Череп Шерлока Холмса

В этом сборнике вниманию читателя представлены разные варианты развития холмсовской темы. Если «Этюд в изумрудных тонах» Нила Геймана — это фэнтези в чистом виде, то «Самоубийство Джорджа Уиплоу» Павла Амнуэля — столь же чистая стилизация в классической манере, пастиш. Повесть Даниэля Клугера и Александра Рыбалки «Череп Шерлока Холмса» несет в себе элементы НФ и мистики, повесть Инны Кублицкой и Сергея Лифанова «Часы доктора Ватсона» представляет то, что здесь названо «альтернативной классикой», а рассказы Леонида Костюкова совмещают в себе пародию и сюрреалистическую притчу.

Бейкер-стрит и ее отражения

Доктор Ватсон вернулся с афганской войны,

У него два раненья пониже спины,

Гиппократова клятва, ланцет и пинцет,

Он певец просвещенной страны.

Холмс уехал в Одессу по тайным делам,

Доктор Ватсон с утра посещает Бедлам,

Вечерами — Британский музей,

Он почти не имеет друзей.

* * * *

Холмс уехал, и некому выйти на бой,

Против древнего мрака с козлиной губой.

Доктор Ватсон вернулся с афганской войны —

Он эксперт по делам сатаны.

Сквозь туман пробивается газовый свет,

Доктор Ватсон сжимает в кармане ланцет.

Возле лондонских доков гнилая вода,

Он не станет спускаться туда.

Там портовые девки хохочут во мрак

Пострашнее любых баскервильских собак,

Там рассадник порока, обитель греха,

Человечья гнилая труха.

Для того ли в Афгане он кровь проливал

И ребятам глаза закрывал?

Сквозь туман пробивается утренний свет —

Миссис Хадсон вздыхает и чистит ланцет,

Нынче столько работы у этих врачей,

Даже вечером отдыха нет!

Мария Галина

После того, как Шерлок Холмс отвесил свой последний поклон и сэр Артур Конан Дойл поставил точку в рассказах о приключениях Великого Сыщика, книги о его приключениях продолжают выходить регулярно. Умные люди подсчитали, что их опубликовано четыре тысячи. Пишут их авторы из разных стран — от соотечественников Холмса и Дойла до тибетцев (Холмс ведь был в Тибете, верно?). Освещаются все фрагменты биографии Великого Сыщика от детства до старости. Не забыты и родственники Холмса — ну, а о брате Майкрофте сам бог велел сочинять. Но есть цикл романов и о бабушке Холмса — едва помянутой в канонических текстах «сестре французского художника Верне» (вполне исторической личности, кстати). И чем дальше, тем больше авторы дают волю воображению. И не только в тех текстах, где Холмс оказывается убийцей-психопатом, а раскрытию преступлений вместо доктора Ватсона способствует совсем другой доктор — Фрейд (заодно излечивший Холмса от наркозависимости и патологического женоненавистничества).

Но вот в романе Роджера Желязны «Ночь в тоскливом октябре» Великий Сыщик в своем умении перевоплощаться доходит в прямом смысле до оборотничества. У Сергея Лукьяненко в романе «Геном» Холмс, генетически модифицированный сыщик будущего, расследует убийство, долженствующее развязать галактическую войну. О Холмсе писали Стивен Кинг, Филип Жозе Фармер, Пол Андерсон, Илья Варшавский, Евгений Войскунский и Исай Лукодьянов. Даже упомянутые выше романы про Майкрофта Холмса и Виктуар Верне под псевдонимом Куин Фоссет пишут двое известных фантастов — Челси Куин Ярбро и Билл Фоссет.

Зачем детективщики пишут о Холмсе — довольно ясно. Как было сказано по этому поводу в одной сетевой дискуссии — «это все равно, как если бы вам, полковник, дали пострелять из пистолета Дзержинского». А вот зачем фантасты пишут о Холмсе?

Конан Дойл сочинял детективные рассказы для журналов, отнюдь не «нетленку». Но создал он нечто большее, чем детектив, даже выдающийся детектив. Это миф. (Ни Эркюль Пуаро, ни мисс Марпл, ни отец Браун, ни Ниро Вульф, при всей свой колоритности, на героев мифа не «тянут».) Или мистерия, как утверждает в своей книге по теории и истории детективного жанра («Баскервильская мистерия») один из авторов данного сборника, Даниэль Клугер. А интерпретации мифа всегда привлекали фантастов.

Заметим также, что в последние годы появляется все больше произведений, написанных в жанре, который по аналогии с «альтернативной историей» можно назвать «альтернативной классикой» — иные варианты классических сюжетов. Если признать это разновидностью фантастики, то необязательно делать Холмса оборотнем или пришельцем. Достаточно рассказать, что «не так это было, совсем не так».

В этом сборнике вниманию читателя представлены разные варианты развития холмсовской темы. Если «Этюд в изумрудных тонах» Нила Геймана — это фэнтези в чистом виде, то «Самоубийство Джорджа Уиплоу» Павла Амнуэля — столь же чистая стилизация в классической манере, пастиш. Повести Даниэля Клугера и Александра Рыбалки «Череп Шерлока Холмса» и «Лето сухих гроз» Василия Щепетнева несут в себе элементы НФ и мистики, повесть Инны Кублицкой и Сергея Лифанова «Часы доктора Ватсона» и рассказ того же Василия Щепетнева «Подлинная история Баскервильского Чудовища» представляют то, что здесь названо «альтернативной классикой», а рассказы Леонида Костюкова совмещают в себе пародию и сюрреалистическую притчу.

А «включенность» холмсианы в разряд мировой классики влечет за собой литературную игру. Холмс Нила Геймана живет и действует в мире, порожденном воображением англо-американских неоромантиков Стовенсона, Стокера, Лавкрафта, а в повести Клугера и Рыбалки Энн разливает растительное масло на трамвайных путях под пристальным взглядом Михаила Афанасьевича из русского посольства и так далее.

Однако не меньше Великого Сыщика писателей интересует личность его биографа. При ближайшем рассмотрении оказывается, что простодушный и добрый доктор не так прост. То имена у него разные, то количество жен не подлежит точному подсчету… Можно, конечно, отнести это за счет ошибок памяти Конан Дойла, но так будет неинтересно. Довольно давно один из главных соперников Конан Дойла на детективном поприще — Рекс Стаут — убедительно доказал, что под псевдонимом «доктор Ватсон» творила миссис Холмс, урожденная Ирэн Адлер.

Но не все с ним согласились.

Так кем же был доктор Ватсон? Тайным преступником? Сотрудником спецслужб? Джеком-Потрошителем? Личиной демиурга? Выбирайте любой вариант, ибо Бейкер-стрит, как Эмбер, отбрасывает бесчисленное множество отражений.

Наталья Резанова

Нил Гейман

Этюд в изумрудных тонах

1. Новый друг

Сразу по возвращении из сногсшибательного Европейского Турне, в ходе которого они показали свое искусство перед несколькими КОРОНОВАННЫМИ ОСОБАМИ ЕВРОПЫ, снискав их одобрение и благоволение великолепными драматическими представлениями, равно сочетающими КОМЕДИЮ и ТРАГЕДИЮ, «Актеры Стрэнда» счастливы объявить о КРАТКОЙ ГАСТРОЛИ в апреле, в Королевском театре на Друри-лейн, где вниманию публики будут представлены три одноактные пьесы — «Мой брат-близнец Том!», «Маленькая торговка фиалками» и «Возвращение Великих Древних» (историко-эпическое зрелище невообразимого размаха!). Билеты можно приобрести в Центральных билетных кассах.

Думаю, все дело в безмерности. Необъятности того, что скрывается под поверхностью. Тьме в наших снах.

Впрочем, я витаю в облаках. Простите. Я писатель неопытный.

Я хотел найти себе жилье. Так я с ним и познакомился. Мне нужен был компаньон, с которым я мог бы разделить квартиру и расходы. Нас представил друг другу один общий знакомый в химической лаборатории при больнице Св. Варфоломея.

— Я вижу, вы были в Афганистане, — тут же сказал он мне. У меня отвисла челюсть, и я уставился на него широко открытыми глазами.

— Поразительно, — пробормотал я.

— Ну, это пустяки, — сказал мне облаченный в белый лабораторный халат незнакомец, которому было суждено стать моим другом. — По тому, как вы держите руку, я могу заключить, что вы были ранены, и довольно необычным образом. У вас загорелое лицо. Военная выправка. В Империи не так уж много мест, где военный может получить такой загар и — принимая во внимание природу вашего ранения и обычаи пещерных жителей Афганистана — перенести такие пытки.

В таком свете все и вправду казалось до смешного простым. Впрочем, так бывало всегда, когда он объяснял свои выводы. Я загорел до черноты, и, как он верно заметил, меня пытали.

Боги и люди Афганистана были дики и непокорны, они не хотели, чтобы ими правили из Уайт-Холла или из Берлина, да что там — даже из Москвы, и не были готовы принять разумный миропорядок. Я был откомандирован в предгорья в составе N-ского полка. Мы были на равных, покуда дрались в горах и на холмах, но когда стычки переместились в кромешную темноту пещер, мы совершенно растерялись и потеряли ориентацию.

Никогда не смогу забыть зеркальную поверхность подземного озера и существо, которое поднялось из вод; глаза его открывались и закрывались, и певучий шепот, сопровождавший его появление, вился над тварью, как жужжание мухи, большей, чем мир.

То, что я выжил, было чудом, но я все же выжил и вернулся в Англию. Мои нервы были до крайности расшатаны. То место на плече, где меня коснулся рот этой гигантской пиявки, осталось навсегда отмеченным мертвенно-белым ореолом, и рука моя иссохла. Когда-то у меня была репутация отличного стрелка. Теперь не осталось ничего, кроме страха перед подземным миром, точнее сказать — панического ужаса, из-за которого я готов был скорее потратить полшиллинга из военной пенсии на кэб, нежели спуститься в подземку за пенни.

Впрочем, тьма и туманы Лондона меня приняли, успокоили. Я лишился прежнего жилья из-за того, что кричал по ночам. Да, я был в Афганистане, но я вернулся.

— Я кричу по ночам, — сказал я ему.

— Мне говорили, что я храплю, — ответил он. — Кроме того, мой образ жизни нельзя назвать размеренным, и я часто стреляю для тренировки по каминной доске. Мне будет нужна гостиная для деловых встреч. Я эгоистичен, скрытен и мне легко наскучить. Это вас смущает?

Я улыбнулся, покачал головой и протянул ему руку. Мы обменялись рукопожатием.

Квартира, которую он нашел для нас на Бейкер-стрит, как нельзя лучше подходила для двух холостяков. Я помнил все, что мой друг говорил о своей склонности к уединению, и потому воздерживался от вопросов о том, чем он зарабатывает на жизнь. Впрочем, многое дразнило мое любопытство. В любое время к нему могли явиться посетители, и тогда я покидал гостиную и удалялся к себе в спальню, гадая, что у них общего с моим другом: у бледной женщины с бельмом на глазу, щуплого человечка, похожего на коммивояжера, представительного денди в бархатном пиджаке и у всех остальных. Некоторые приходили часто, многие появлялись только однажды, говорили с ним и уходили — обеспокоенные или удовлетворенные.

Он был для меня загадкой.

Однажды, когда мы наслаждались одним из превосходных завтраков нашей хозяйки, мой друг позвонил и вызвал эту милую даму.

— Примерно через четыре минуты к нам присоединится еще один джентльмен, — заявил он. — Понадобится еще один прибор.

— Хорошо, — ответила она. — Я поджарю еще несколько сосисок.

Мой друг невозмутимо вернулся к утренней газете. С растущим нетерпением я ожидал объяснений и наконец не сдержался.

— Я в недоумении. Откуда вам известно, что через четыре минуты у нас будет посетитель? Не было ведь ни телеграммы, ни письма, ни записки.

Он слегка улыбнулся.

— Вы не слышали стук колес экипажа на улице несколько минут назад? Он притормозил, когда проезжал мимо, — очевидно, когда кучер заметил нашу дверь. Затем он снова набрал скорость и проехал мимо, в сторону Мэрилебон-роуд. Там полным-полно экипажей и кэбов, которые подвозят пассажиров на железнодорожную станцию и к Музею восковых фигур. Именно там высадится тот, кто не хочет, чтобы его заметили. Дойти оттуда до нас можно приблизительно за четыре минуты…

Он бросил взгляд на карманные часы, и в тот же миг я услышал звук шагов на улице.

— Входите, Лестрейд! — позвал он. — Дверь открыта, и ваши сосиски как раз подоспели.

В комнату вошел человек — видимо, тот самый Лестрейд — и тщательно затворил за собой дверь.

— По правде сказать, — начал он, — я уж решил было, что сегодняшний завтрак отложен на завтра, но паре сосисок точно не скрыться от правосудия в моем лице.

Это был тот самый щуплый человечек, которого я неоднократно видел раньше. Он походил на коммивояжера, торгующего новейшими резиновыми изделиями или патентованными средствами от всех болезней.

Мой друг подождал, пока наша квартирная хозяйка не вышла из комнаты, а затем сказал:

— Итак, насколько я понимаю, это дело государственной важности.

— Черт возьми! — воскликнул Лестрейд, бледнея. — Не может быть, чтобы слух уже разошелся. Не может быть…

Он стал наполнять тарелку сосисками, копченым филе, кеджери[1] и тостами, но руки его слегка дрожали.

— Разумеется, нет, — успокоил его мой друг. — Я не забыл скрип колес вашего экипажа, хотя давненько его не слышал: вибрирующая «соль» на полтона выше «до». А если инспектор из Скотланд-Ярда не может позволить, чтобы видели, как он входит в дом единственного в Лондоне частного детектива-консультанта, но тем не менее является, да к тому же не успев позавтракать, я могу сделать вывод, что это не рядовое дело. Ergo, тут замешаны власти предержащие, и это дело государственной важности.

Лестрейд вытер с подбородка яичный желток салфеткой. Я уставился на него. Он ничуть не походил на тот образ инспектора Скотланд-Ярда, который я всегда себе представлял; впрочем, мой друг тоже не слишком соответствовал моему представлению о частных детективах-консультантах — чем бы они ни занимались.

— Я полагаю, нам следует обсудить это дело наедине, — проговорил Лестрейд, косясь на меня.

Мой друг лукаво усмехнулся и покачал головой, как обычно, когда что-то его веселило.

— Ерунда, — ответил он. — Одна голова хорошо, а две — лучше. К тому же все, что говорится одному из нас, говорится обоим.

— Если я мешаю… — мрачно начал я, но он жестом призвал меня к молчанию.

Лестрейд пожал плечами.

— А, неважно, — сказал он через несколько мгновений, — если вы распутаете это дело, я останусь на своей должности. Если нет, я ее потеряю. Вот что: используйте все ваши методы. Хуже все равно не будет.

— Если история и учит нас чему-нибудь, то лишь тому, что всегда может быть «хуже», — заметил мой друг. — Так когда мы отправляемся в Шордитч?

Лестрейд выронил вилку.

— Проклятье! — воскликнул он. — Так вы все это время делали из меня дурака, а вам уже все известно?! Да как вам не стыдно…

— Никто мне ничего не рассказывал об этом деле. Когда полицейский инспектор входит в мою гостиную, а его ботинки и штанины заляпаны такой характерной горчично-желтой грязью, мне не остается ничего иного, как предположить, что он совсем недавно побывал неподалеку от перекопанной Хоббс-лейн в Шордитче, а это единственное место в Лондоне, где встречается глина такого оттенка.

Инспектор Лестрейд был явно смущен.

— Ну, теперь, когда вы все объяснили, — пробормотал он, — все и вправду кажется очевидным.

Мой друг отодвинул тарелку.

— Разумеется, — несколько раздраженно сказал он.

Мы отправились в Ист-Энд на кэбе. Инспектор Лестрейд вернулся за своим экипажем на Мэрилебон-роуд и оставил нас одних.

— Так вы действительно частный детектив-консультант? — спросил я.

— Единственный в Лондоне и, вероятно, в мире, — ответил мой друг. — Я не веду дел. Вместо этого я даю консультации. Люди приходят ко мне со своими неразрешимыми проблемами, описывают их, и иногда мне удается их разрешить.

— Так те люди, которые приходили к вам…

— Преимущественно полицейские или частные сыщики.

Утро выдалось ясным, но мы тряслись теперь по окраине трущоб в Сент-Джайлсе, этого притона воров и головорезов, который уродует Лондон, как раковая опухоль — лицо миловидной торговки цветами. Свет, пробивавшийся в окна кэба, был мутным и слабым.

— Вы уверены, что хотите, чтобы я вас сопровождал?

В ответ мой друг не мигая уставился на меня.

— У меня такое чувство, — медленно произнес он, — что нам предначертано быть вместе. Что мы уже сражались плечом к плечу, в прошлом или будущем — не знаю. Я человек рациональный, но знаю цену хорошему спутнику и с того момента, как увидел вас, понял, что могу доверять вам как самому себе. Да. Я уверен, что вы должны меня сопровождать.

Я покраснел и пробормотал что-то невразумительное. Впервые со времени возвращения из Афганистана я почувствовал, что чего-то стою.

2. Комната

«Животворный поток» Виктора! Электрический флюид! Вашим членам недостает жизненной энергии? Вы с сожалением оглядываетесь на годы вашей юности? Вы уже поставили крест на плотских утехах? «Животворный поток» Виктора вернет жизнь туда, откуда она уже давно ушла: даже самый старый конь может вновь стать могучим жеребцом! Возвращаем Жизнь Мертвым — при помощи старого семейного рецепта и новейших достижений науки. Чтобы получить заверенные подтверждения эффективности «Животворного потока» Виктора, пишите по адресу: компания «В. фон Ф.», Чип-стрит, 1–б, Лондон.

Это был дом с дешевыми квартирами, сдаваемыми внаем. Перед парадным входом стоял полицейский. Лестрейд окликнул его по имени и приказал пропустить нас внутрь. Я был готов войти, но мой друг задержался на пороге и вынул из кармана увеличительное стекло. Он тщательно изучил грязь, оставшуюся на железной скребнице, потыкав в нее указательным пальцем. Закончив осмотр, он направился внутрь.

Мы поднялись по лестнице. Найти комнату, в которой произошло преступление, было несложно: вход охраняли два крепких констебля.

Лестрейд кивнул им, и они посторонились. Мы вошли внутрь.

Как я уже говорил, по профессии я не писатель и не решаюсь описать это место, понимая, что мои слова все равно не смогут передать того, что мы увидели. Впрочем, если уж я начал повествование, то, боюсь, придется мне его продолжить. Убийство было совершено в маленькой двухместной спальне. Тело, точнее, то, что от него осталось, все еще лежало там, на полу. Я видел его, но сначала как-то его не заметил. Сначала я увидел только то, что вытекло из разрезанного горла и груди жертвы: жидкость была не то желто-зеленой, не то салатовой. Она впиталась в поношенный ковер и забрызгала стены. На мгновение мне показалось, что передо мной работа адского художника, который решил набросать здесь этюд в изумрудных тонах.

Через мгновение, которое показалось мне веком, я посмотрел на тело, вскрытое и выпотрошенное, как кролик на разделочном столе у мясника, и попытался понять, что я вижу. Я снял шляпу, и мой друг сделал то же.

Он опустился на колени и осмотрел тело, изучая порезы и глубокие раны. Затем вынул увеличительное стекло и направился к стене, рассматривая потеки высыхающего ихора.

— Мы это уже делали, — заметил инспектор Лестрейд.

— В самом деле? — откликнулся мой друг. — Тогда что вы думаете об этом? Я полагаю, это слово.

Лестрейд подошел к тому месту, где стоял мой друг, и поднял глаза. Там, на выцветших желтых обоях, чуть выше головы Лестрейда, зеленой кровью было выведено слово.

— R-A-C-H-E…? — прочитал по буквам Лестрейд. — Видимо, он хотел написать имя Рэйчел, но ему помешали. Так что — мы должны найти женщину…

Мой друг промолчал. Он вернулся к мертвецу и приподнял его руки, одну за другой. Крови на пальцах не было.

— Я полагаю, мы можем утверждать, что это слово не было написано Его Королевским Высочеством…

— Да как вы?..

— Мой дорогой Лестрейд. Пожалуйста, поверьте — у меня и вправду есть мозг. Труп, со всей очевидностью, не принадлежит человеку: цвет крови, число суставов, глаза, черты лица — все свидетельствует об аристократическом происхождении. Хотя я и не могу сказать точно, какой это род, но можно предположить, что перед нами наследник… нет, скорее, второй в линии наследования… одного из немецких княжеств.

— Умопомрачительно! — Лестрейд помялся, а затем сказал: — Это принц Франц Драго из Богемии. Он прибыл сюда, в Альбион, в качестве гостя Ее Величества Виктории. Для отдыха и осмотра достопримечательностей…

— Театров, притонов и публичных домов, вы хотели сказать?

— Как угодно, — Лестрейд чувствовал себя не в своей тарелке. — В любом случае вы нам подбросили отличный след этой Рэйчел. Хотя, не сомневаюсь, мы бы и сами нашли ее…

— Несомненно, — согласился мой друг.

Он продолжил осмотр комнаты и несколько раз весьма ядовито упомянул полицейских и их тяжелые ботинки, которые почти уничтожили следы и передвинули все улики, которые могли бы пригодиться тому, кто хочет восстановить всю картину происшествия.

Тем не менее его заинтересовал небольшой комочек грязи, который он нашел за дверью.

Около камина обнаружилось немного пепла или пыли.

— Это вы видели? — спросил он у Лестрейда.

— Полиция Ее Величества, — язвительно усмехнулся Лестрейд, — не испытывает восторгов в связи с обнаружением пепла в камине. Обычно именно там его и находят.

Мой друг взял щепотку пепла и растер его между пальцев, а затем понюхал. Наконец он собрал остатки в небольшой стеклянный сосуд, заткнул его пробкой и спрятал во внутренний карман пальто.

Он встал.

— А тело?

Лестрейд ответил:

— Дворец сам его заберет.

Мой друг кивнул мне, и мы направились к выходу. Мой друг вздохнул.

— Инспектор, ваши поиски мисс Рэйчел могут оказаться безуспешными. Среди прочего «Rache» по-немецки означает «месть». Проверьте по словарю. Там есть и другие значения.

Мы спустились по лестнице и вышли на улицу.

— Вы до сего дня никогда не видели особу королевской крови? — спросил он. Я покачал головой. — Ну, такое зрелище может потрясти любого неподготовленного человека. Что это с вами, друг мой, вы дрожите!

— Прошу прощения. Через несколько минут я успокоюсь.

— Вы не возражаете против пешей прогулки? — спросил он, и я согласился, уверенный, что если бы я остановился, то закричал бы.

— В таком случае направимся на запад, — сказал мой друг, указывая на темные башни Дворца. И мы отправились в путь.

— Итак, — заметил мой друг некоторое время спустя. — Вам никогда прежде не доводилось лично сталкиваться с коронованными особами Европы?

— Нет, — ответил я.

— Я полагаю, можно с уверенностью утверждать, что вам это предстоит, — сказал он мне. — И в самом скором времени.

— Дорогой друг, что заставляет вас думать?..

В ответ он указал на черный экипаж, который остановился в пятидесяти ярдах от нас. Человек в черном цилиндре и пальто стоял подле его открытой двери и молча ждал. Дверь экипажа украшал золотой герб, известный каждому ребенку Альбиона.

— Есть такие приглашения, от которых не отказываются, — заметил мой друг. Он снял шляпу и отдал ее лакею, и мне показалось, что он улыбался, когда забирался в коробку экипажа и усаживался на мягких кожаных подушках.

Я попытался заговорить с ним во время пути ко Дворцу, но он только прижал палец к губам, после чего закрыл глаза и, казалось, погрузился глубоко в свои мысли. Я, со своей стороны, пытался припомнить, что мне известно о германской королевской семье, но не мог вспомнить ничего, кроме того, что консорт Ее Величества, Принц Альберт, был родом из Германии.

Я сунул руку в карман и вытащил пригоршню монет — медных и серебряных, почерневших и позеленевших.

Я всматривался в изображение нашей королевы на них и испытывал, с одной стороны, гордость патриота, а с другой — сильнейший ужас. Я уже говорил вам, что когда-то я был военным и страх был мне неведом. Я даже мог припомнить время, когда это было истинной правдой. На мгновение я припомнил то время, когда я был отличным стрелком, пожалуй, даже лучшим в полку, но моя правая рука обвисла, как парализованная, монеты звякнули, и в душе моей осталась только горечь.

3. Дворец

Наконец, после долгого ожидания, доктор Джекилл с гордостью сообщает о начале массового производства всемирно известного «Порошка Джекилла». «Порошок» больше не принадлежит горстке избранных. Освободите свое Внутреннее «Я»! для Внутренней и Внешней Чистоты! МНОГИЕ ЛЮДИ, как мужчины, так и женщины, страдают от ЗАПОРА ДУШИ! «Порошок Джекилла» — облегчение мгновенно и дешево! С ванильным и оригинальным ментоловым вкусом. Спрашивайте в аптеках!

Консорт Ее Величества Королевы, Принц Альберт, был крепким мужчиной с пышными завивающимися кверху усами и высокими залысинами. Несомненно, он был человеком. Он встретил нас в коридоре и кивнул мне и моему другу, не спрашивая наших имен и не протягивая руки.

— Королева сильно расстроена, — сказал он. Он говорил с акцентом, произнося «ж» вместо «с»: жильно, ражжтроена. — Франц был одним из ее любимцев. У нее столько племянников. Но он так ее веселил. Вы найдете тех, кто сделал с ним это.

— Я сделаю все, что от меня зависит, — сказал мой друг.

— Я читал ваши труды, — заметил Принц Альберт. — Это я посоветовал им обратиться к вам. Надеюсь, я не ошибся.

— И я на это уповаю, — сказал мой друг.

Затем огромные двери распахнулись, и нас ввели в темноту покоев Королевы.

Ее называли Виктория, потому что она одолела нас в битве семь сотен лет тому назад, ее именовали Глориана, ибо ее слава облетела мир, и ее звали Королева, поскольку человеческая гортань не способна воспроизвести звуки ее истинного имени. Она была огромна, невообразимо огромна. Она неподвижно восседала в тенях и смотрела вниз, на нас.

— Его жжжмерть нужжжно ражжжледовать, — принеслись из тени слова.

— Воистину, миледи, — сказал мой друг.

Одна из ее конечностей изогнулась и указала на меня.

— Поджжойди…

Я хотел подойти, но мои ноги отказывались слушаться.

Тогда на помощь пришел мой друг. Он взял меня под локоть и подвел к Ее Величеству.

— Не бойжжжжся. Дожжтойный. Будежжжшь ему товарижжжщем.

Вот что она сказала мне. Ее голос напоминал высокое контральто с жужжащим призвуком. Затем ее «рука» развернулась, вытянулась вперед и коснулась моего плеча. На мгновение (но лишь на мгновение) я испытал столь глубокую и сильную боль, какой не знал никогда, но она сменилась всеохватным чувством счастья и радости. Я почувствовал, как мускулы в моем плече расслабились, и — впервые со времени моего ранения в Афганистане — я больше не чувствовал боли.

Потом мой друг вышел вперед. Виктория говорила с ним, но я не слышал ее слов; и подумал, что они, наверное, как-то отправляются напрямую из ее сознания в его, если это был тот самый Совет Королевы, о котором я читал в исторических хрониках.

Он отвечал вслух.

— Разумеется, миледи. Я могу с уверенностью заключить, что той ночью в Шордитче с вашим племянником были еще два человека. Хотя следы неясны, но спутать их ни с чем нельзя. — На некоторое время он замолк. — Да. Я понимаю… Я полагаю, да… Да.

Он молчал, когда мы покидали Дворец, и ничего мне не сказал, пока мы ехали назад на Бейкер-стрит.

Уже стемнело. Я подивился тому, сколько времени мы провели во Дворце.

Пальцы темного тумана протянулись вдоль дороги к небу.

Вернувшись в свою спальню на Бейкер-стрит, я взглянул в зеркало и увидел, что мертвенно-белая кожа на моем плече порозовела. Я отчаянно надеялся, что мне не показалось, что это не была просто игра лунного света, лившегося через окно.

4. Представление

ПОБАЛИВАЕТ ПЕЧЕНЬ?! ПРИЛИВАЕТ ЖЕЛЧЬ?! НЕВРАСТЕНИЧЕСКИЕ РАССТРОЙСТВА?! ТОНЗИЛЛИТ?! АРТРИТ?! Это лишь малая часть недугов, от которых вас может избавить профессиональное КРОВОПУСКАНИЕ. В нашей конторе лежат пачки БЛАГОДАРСТВЕННЫХ ОТЗЫВОВ, с которыми можно ознакомиться в любое время. Не доверяйте свое здоровье недоучкам-любителям! Положитесь на специалистов с многолетним опытом: ВЛ. ЦЕПЕШ — ПРОФЕССИОНАЛЬНОЕ КРОВОПУСКАНИЕ. Румыния, Париж, Лондон, Уитби. Не впадай в отчаяние — попробуй КРОВОПУСКАНИЕ!!!

То, что мой друг оказался мастером маскировки и переодевания, не должно было меня удивить, но все же я удивился, и сильно. В течение следующих десяти дней через наши двери на Бейкер-стрит прошли десятки различных колоритных личностей — пожилой китаец, молодой повеса, толстая рыжая женщина вполне очевидной профессии и почтенный старик с ногами, опухшими от подагры. Каждый из них входил в комнату моего друга, и со скоростью, которая бы сделала честь любому актеру варьете, оттуда выходил мой друг.

Он ничего не говорил о том, чем занимался в это время, предпочитая отдыхать, устремив невидящий взгляд в пространство и делая иногда заметки на первых попавшихся под руку клочках бумаги, заметки, которые я нашел, откровенно говоря, совершенно невразумительными. Он казался настолько поглощенным своими мыслями, что я даже начал волноваться за его здоровье. А затем однажды вечером он вернулся домой, одетый в свой обычный костюм, с легкой улыбкой на лице, и спросил, как я отношусь к театру.

— Не лучше и не хуже, чем любой другой, — ответил я.

— В таком случае берите бинокль, — заявил он. — Мы отправляемся на Друри-лейн.

Я ожидал, что мы пойдем в оперетты или что-то в этом духе, но вместо этого мы оказались в, наверное, худшем театре на Друри-лейн. Мало того, что этот театрик присвоил себе название «Королевский», так он еще и находился, прямо скажем, не совсем на Друри-лейн, а в конце Шефтсбери-авеню, там, где дорога подходит к трущобам Сент-Джайлса. По совету моего друга я спрятал бумажник и, следуя его примеру, захватил увесистую трость.

Как только мы уселись в партере (я купил трехгрошовый апельсин у милой девушки, которая продавала их зрителям, и посасывал дольки, пока мы ждали третьего звонка), мой друг тихонько сказал мне:

— Считайте себя счастливчиком, что вам не пришлось сопровождать меня в игорные притоны и подпольные бордели. Или в сумасшедшие дома — еще одно место, которое Принц Франц часто одаривал своим вниманием, как мне удалось выяснить. Но он никуда не ходил больше, чем один раз. Никуда, кроме…

Вступил оркестр, и занавес поднялся. Мой друг замолк.

По-своему это было неплохое представление: давали три одноактные пьесы. Между актами публику развлекали комическими куплетами. Главный актер был высок, бледен и отличался прекрасным голосом; прима была элегантна, и ее пение разносилось по всему театру; а комик знал толк в частушках на грубом языке лондонского дна.

Первая пьеса была забавной комедией переодеваний: главный актер играл пару близнецов, которые никогда не встречались, но умудрились благодаря нескольким забавным неурядицам оказаться помолвленными с одной и той же девушкой, которая была наивно уверена, что имеет дело с одним-единственным человеком. Двери распахивались и со стуком закрывались, когда актер менял роли.

Вторая пьеса представляла собой трогательную историю о девочке-сироте, которая умирает от голода в снегу, продавая оранжерейные фиалки, — ее бабушка в конце концов узнала ее и рассказала, что ребенка десять лет тому назад похитили бандиты, но было уже поздно, и маленький замерзший ангел испустил последний вздох. Должен признаться, я не раз утирал глаза своим льняным платком.

Представление завершилось воодушевляющей исторической постановкой: действие происходило семьсот лет тому назад, вся труппа изображала жителей деревни на берегу океана. Они увидели, как вдалеке из океана поднимаются величественные фигуры. Герой радостно провозгласил крестьянам, что это Великие Древние, чей приход был некогда предречен, возвращаются к нам из Р'лайха, и из Туманной Каркозы, и с равнин Ленга, где они спали, или ждали, или коротали время своей смерти. Комик предположил, что селяне съели слишком много пирогов и выпили слишком много эля, раз им чудятся какие-то фигуры в море. Дородный мужчина, играющий жреца Римского Бога, объявил, что эти фигуры — чудовища и демоны, которых необходимо уничтожить.

В кульминационной сцене герой забил жреца до смерти его собственным распятием и приготовился приветствовать Их по Их возвращении. Героиня пела щемящую арию, а за ее спиной на заднике сцены при помощи какого-то хитрого устройства вроде волшебного фонаря пролетали по нарисованному небу Их тени: сама Королева Альбиона, и Черный из Египта (почти похожий на человека), а за ними Древнейший Козел, Отец Тысяч, Император всего Китая, и Царь Безответный, и Властитель Нового Света, и Белая Госпожа Антарктической Твердыни, и все остальные. И как только новая тень пробегала по сцене, изо всех глоток на галерке вырывался одобрительный крик, и, казалось, дрожал самый воздух. Луна поднялась в раскрашенном небе, а когда достигла высшей точки, последним актом театрального волшебства сменила цвет с бледно-желтого, как в старых преданиях, на родной и привычный багровый, каковым она светит нам и ныне.

Актеров несколько раз вызывали на поклон криками и смехом, но вскоре занавес опустился в последний раз и представление завершилось.

— Итак, — спросил мой друг, — как вам это понравилось?

— Превосходно! Просто отлично, — ответил я, потирая зудящие от аплодисментов руки.

— Ах вы, чистая душа, — сказал он с улыбкой. — Давайте пройдем за кулисы.

Мы вышли на улицу, обошли здание театра и оказались у служебного входа, где тощая женщина с большой бородавкой на щеке деловито вязала что-то на спицах. Мой друг показал ей визитную карточку, и она провела нас внутрь здания, по короткой лестнице в маленькую общую гримерную.

Масляные лампы и свечи медленно оплывали перед мутными зеркалами, а мужчины и женщины смывали грим и снимали костюмы, ничуть не беспокоясь о благопристойности. Я отвел глаза. Мой друг выглядел невозмутимым.

— Не могу ли я поговорить с мистером Верне? — громко спросил он.

Молодая женщина, которая играла наперсницу героини в первой пьесе и развязную дочь трактирщика — в последней, указала куда-то в глубину комнаты.

— Шерри! Шерри Верне! — позвала она.

Молодой человек, который поднялся на ее зов, был весьма худощав; на самом деле он не был столь привлекателен, каким казался по другую сторону рампы. Он окинул нас насмешливым взглядом.

— Неужели я имею честь лицезреть?..

— Меня зовут Генри Кэмберли, — произнес мой друг, слегка растягивая слова. — Вы могли обо мне слышать.

— Должен признаться, что такого счастья мне не выпало, — ответил Верне.

Мой друг преподнес актеру тисненую визитную карточку. Тот посмотрел на карточку с неподдельным интересом.

— Антрепренер? Из Нового Света? Бог мой. А это?.. — Он посмотрел на меня.

— Это мой друг, мистер Себастиан. Он не из нашего цеха.

Я пробормотал что-то по поводу того, как мне понравилась постановка, и пожал актеру руку.

Мой друг сказал:

— Вы когда-нибудь бывали в Новом Свете?

— Мне еще не выпадала такая честь, — признался Верне, — хотя это всегда оставалось моей заветной мечтой.

— Ну-с, дорогой вы мой, — сказал мой друг с непосредственностью выходца из Нового Света, — может быть, вам и повезет воплотить вашу мечту в жизнь. Вот эта последняя пьеса. Никогда не видел ничего подобного. Это вы написали?

— Увы, нет. Автор пьесы — мой добрый друг. Впрочем, это я изобрел механизм, который создает движущиеся тени. Лучшего вы на современной сцене не найдете.

— Вы не скажете, как зовут драматурга? Возможно, мне стоит поговорить с этим вашим другом лично.

Верне покачал головой:

— Боюсь, что это невозможно. Он человек с высокой профессиональной репутацией и не хочет делать свою причастность к театру достоянием общественности.

— Вот как, — мой друг вытащил из кармана трубку и сжал зубами мундштук. Затем он похлопал себя по карманам. — Простите великодушно, — начал он, — я, кажется, где-то забыл кисет с табаком.

— Я курю крепкий черный «шэг», — сказал актер, — но если вы не возражаете…

— Отнюдь! — искренне воскликнул мой друг. — Я и сам курю крепкий «шэг».

И он наполнил трубку табаком актера. Оба закурили, а мой друг расписывал перед Верне блистательные перспективы, которые ожидают труппу, когда она поедет с новой пьесой в турне по городам Нового Света, от острова Манхэттен до самой южной оконечности континента. Первым актом станет последняя из виденных нами сегодня пьес. Затем можно поведать, скажем, о власти Древних над человечеством и его богами или показать мир варварства и тьмы, которые неизбежно воцарились бы, если бы не присмотр и забота со стороны Правящих семей.

— Тем не менее автором всей пьесы должен быть этот ваш таинственный друг, и что в ней произойдет — решать только ему, — заметил мой друг. — Наша драма будет создана им. Зато я могу гарантировать вам многочисленную публику и значительную часть прибыли от спектаклей. Скажем, пятьдесят процентов!

— Это просто невообразимо, — откликнулся Верне. — Надеюсь, все эти перспективы не рассеются, как табачный дым!

— О нет, сэр! Ни в коей мере! — сказал мой друг, попыхивая трубкой и усмехаясь шутке актера. — Приходите ко мне в контору на Бейкер-стрит завтра утром, после завтрака, скажем, в десять, и приводите с собой вашего друга-драматурга, а я приготовлю контракты по всей форме.

После этого актер вскарабкался на кресло и захлопал в ладоши, призывая остальных к тишине.

— Дамы и господа! Я должен сделать объявление, — сказал он звучным голосом. — Этот джентльмен — Генри Кэмберли — антрепренер, и он предлагает нам отправиться с ним через Атлантический океан к славе и успеху.

Раздалось несколько радостных возгласов, а комик проворчал:

— Ну что ж, хоть придет конец селедке и квашеной капусте!

Все захохотали.

Провожаемые улыбками актеров, мы вышли из здания театра на окутанные туманом улицы.

— Дорогой друг, — начал я, — что бы вы там ни…

— Ни слова! — сказал он. — В этом городе много ушей.

И ни слова не было произнесено, покуда мы не наняли кэб. Забравшись внутрь, мы потряслись по Чари-Кросс-роуд.

И даже тогда, прежде чем сказать хоть что-нибудь, мой друг вынул трубку изо рта и вытряхнул пепел и остатки табака в небольшую жестянку. Он закрыл ее крышкой и спрятал в карман.

— Итак, — сказал он, — высокий найден, или я голландец! Теперь нам остается только надеяться, что жадность и любопытство Хромого Доктора приведут его к нам завтра утром.

— Хромого Доктора?

Мой друг фыркнул.

— Я его так зову. По следам и другим уликам было очевидно, что той ночью в комнату с Принцем вошли два человека: высокий, с которым, если только я не ошибаюсь, мы сегодня познакомились, и хромой, который распотрошил Принца как профессиональный хирург.

— Доктор?

— Именно. Мне неприятно это говорить, но мой опыт свидетельствует, что, когда врач идет по кривой дорожке, он становится более злобным и ужасным существом, чем даже худшие из обычных головорезов. Был ведь Хьюстон с его кислотными ваннами и Кэмпбелл, который привез в Илинг «прокрустово ложе»… — и в таком духе мой друг продолжал распространяться до самого конца пути.

Кэб остановился у обочины.

— С вас шиллинг десять пенсов, — сказал кучер. Мой друг бросил ему флорин — кучер поймал монету и прикоснулся к своей драной высокой шляпе.

— Премного вам обоим благодарен! — выкрикнул он, когда лошадь уже уносила кэб в туман.

Мы подошли к дверям нашего дома. Пока я отпирал замок, мой друг заметил:

— Странно. Наш кучер не обратил внимания вон на того господина на углу.

— Они иногда не берут пассажиров в конце смены, — сказал я.

— Бывает и так, — согласился мой друг.

Этой ночью мне снились тени, густые тени, которые заслоняли солнце, в отчаянии я взывал к ним, но они не слышали меня.

5. Косточка и кожура

Надоело есть жесткие отбивные? Свинину проще выбросить, чем разделать? Тогда вам пора в МЯСНУЮ ЛАВКУ ДЖЕКА! Работаем в присутствии клиента. Неизменно превосходный результат. Ни единой жалобы за три года! Спешите в МЯСНУЮ ЛАВКУ ДЖЕКА! Забьем, освежуем, распотрошим и разделаем за пятнадцать минут. Для дам — особая скидка в МЯСНОЙ ЛАВКЕ ДЖЕКА В УАЙТЧЕПЛЕ! Скидки действуют с 31 августа по 8 ноября.

Первым прибыл инспектор Лестрейд.

— Вы расставили своих людей на улице? — спросил мой друг.

— Конечно, — ответил Лестрейд. — И дал им строгий приказ пропускать всех, кто входит, но арестовывать всех, кто будет пытаться покинуть дом.

— Наручники при вас?

Вместо ответа Лестрейд сунул руку в карман и мрачно зазвенел парой наручников.

— Ну, сэр, — сказал он, — пока мы тут ждем, может, пришло время рассказать — чего именно мы тут ждем?

Мой друг вынул из кармана трубку и, вместо того, чтобы раскурить ее, положил на стол перед собой. Затем он вытащил давешнюю жестянку и стеклянный сосуд, в котором я узнал тот, что он привез из Шордитча.

— Взгляните, — произнес он, — вот, как я надеюсь, последний гвоздь в гроб нашего мастера Верне.

Мой друг замолчал. Затем достал из кармана часы и осторожно положил их на стол.

— До их прибытия у нас есть еще несколько минут. — Он обернулся ко мне. — Что вы знаете о Реставрационистах?

— Абсолютно ничего, — ответил я.

Лестрейд кашлянул.

— Если вы говорите о том, о чем мне думается, — проворчал он, — то стоит этот разговор прекратить. Хватит об этом.

— Слишком поздно, — сказал мой друг. — Видите ли, не все согласны с тем, что возвращение Великих Древних было столь благоприятно для людей. Эти анархисты хотели бы восстановить старинные порядки, чтобы, так сказать, человечество само выбирало свою судьбу.

— Это уже похоже на подстрекательство к мятежу, — возмутился Лестрейд. — Я вас предупреждаю…

— Я вас предупреждаю — хватит выставлять себя дураком! — отрезал мой друг. — Это Реставрационисты убили Принца Франца Драго. Они убивают в тщетной надежде, что смогут вынудить наших властителей оставить нас одних во тьме. Убийца Принца — Rache. Это старинное немецкое обозначение охотничьего пса, инспектор, о чем вы бы знали, если бы заглянули в словарь. Это слово также значит «месть». И охотник оставил свою подпись на месте убийства, как художник на краю холста. Но разделал Принца не он.

— Хромой Доктор! — воскликнул я.

— Именно. Той ночью в комнате был высокий человек — я могу определить его рост, так как слово написано на уровне глаз. Он курил трубку — об этом говорит пепел и остатки табака в камине. Кстати, он легко выбил трубку о каминную полку, что было бы сложно проделать низкорослому человеку. Табак — довольно необычный сорт «шэга». Следы в комнате были большей частью затоптаны вашими людьми, но несколько четких отпечатков осталось под окном и около двери. Там кто-то ждал: человек меньшего роста, судя по длине шагов, припадавший на правую ногу. На тропинке я нашел несколько отчетливых следов, а разные виды глины на скребнице возле парадного входа дали мне дополнительные сведения: высокий человек проводил Принца в комнату, а затем вышел обратно. Их прибытия ждал человек, который так впечатляюще распотрошил Принца…

Лестрейд издал недовольное ворчание, которое так и не оформилось в слова.

— Я потратил много дней на то, чтобы проследить перемещения Его Высочества. Я был в притонах, борделях и сумасшедших домах, я искал там высокого человека с трубкой и его друга. Искал и не мог напасть на его след, пока не догадался просмотреть богемские газеты в поисках указаний на последние увлечения Принца на родине. Из газет я узнал, что английская театральная труппа побывала в Праге в прошлом месяце и давала представление для Принца Франца Драго…

— Боже мой, — воскликнул я, — так, значит, этот самый Шерри Верне…

— Реставрационист. Именно.

Я качал головой, не уставая поражаться острому уму моего друга и его потрясающей наблюдательности, когда раздался стук в дверь.

— А вот и наша добыча! — вскричал мой друг. — Будьте настороже!

Лестрейд глубоко засунул руку в карман, где, не сомневаюсь, держал пистолет. Он нервно сглотнул.

Мой друг крикнул:

— Входите, пожалуйста!

Дверь открылась.

За дверью был не Верне и не Хромой Доктор. Это был один из уличных беспризорников, которые зарабатывают себе на корку хлеба, бегая с поручениями — «рассыльный в конторе мистера Подай-Принэсси», так их называли в годы моей юности.

— Господа, — спросил он, — кто из вас мистер Генри Кэмберли? Один джентльмен попросил меня доставить ему записку.

— Я здесь, — ответил мой друг. — Получишь шесть пенсов, если сможешь подробно описать того джентльмена, который дал тебе записку.

Паренек сказал, что его зовут Уиггинс. Он попробовал монету на зуб, затем спрятал ее и поведал нам, что тот весельчак, который передал ему записку, был очень высок, темноволос и — добавил он — курил трубку.

Записка лежит сейчас передо мной, и я позволю себе вольность привести здесь ее содержание.

Дорогой сэр!

Не могу обратиться к Вам, как к «Генри Кэмберли», поскольку у Вас нет никаких прав на это имя.

Я был немного удивлен, что Вы не представились Вашим подлинным именем, ибо это имя славное и оно делает Вам честь. Я читал несколько Ваших работ, за которыми я стараюсь следить. Мы даже весьма плодотворно переписывались с Вами два года назад в связи с некоторыми теоретическими противоречиями Вашего труда по динамике движения астероидов.

Вчера вечером я был очень рад, наконец, познакомиться с Вами лично. Позвольте дать несколько небольших советов, которые помогут Вам сэкономить усилия и время, если Вы и дальше будете заниматься той профессией, которую избрали. Во-первых, курильщик может, конечно, носить в кармане абсолютно новую, ни разу не опробованную трубку, да еще и без табака, но выглядит он при этом крайне подозрительно — по крайней мере, столь же подозрительно, как и антрепренер, не имеющий ни малейшего представления об обычных расценках на оплату заграничных турне и которого сопровождает молчаливый военный офицер в отставке (Афганистан, насколько я могу судить). К тому же, поскольку Вы совершенно верно заметили, что у улиц Лондона есть уши, Вам может пригодиться в дальнейшем привычка не садиться в первый же кэб, который проезжает мимо. Кучер в кэбе тоже не лишен ушей, особенно если он решает использовать их по назначению.

Тем не менее Вы, безусловно, правы в одном из Ваших предположений: я действительно заманил мерзкого полукровку в ту комнату в Шордитче.

Если Вас это заинтересует после того, как Вы получили некоторое представление о его вкусах и привычках, я сказал ему, что приготовил для него девушку, похищенную из монастыря в Корнуолле. Она раньше никогда не видела мужчины, так что одно лишь касание и вид его лица повергнут ее в совершенное безумие.

Если бы она существовала на самом деле, он наслаждался бы ее безумием, овладевая ею, как человек, который высасывает мякоть спелого персика, оставляя только сморщенную кожуру и косточку. Я видел, как они это делают. Я видел, как они совершают и куда более ужасные вещи. Мы не должны платить такую цену за мир и процветание. Она слишком высока.

Добрый доктор (он разделяет мои взгляды и действительно написал ту небольшую пьесу, поскольку у него есть некоторый литературный талант) ждал нас со своими ножами.

Эту записку я посылаю не в знак издевки, мол, «поймай меня, если сможешь», — мы с достопочтенным доктором уже отбыли, и Вам нас не найти, — но лишь для того, чтобы сказать: мне было очень приятно хотя бы на мгновение почувствовать, что у меня есть достойный противник. Несравненно более достойный, чем все твари из Бездны.

Боюсь, «Актерам Стрэнда» придется искать себе нового предводителя.

Не могу подписаться Верне, и до тех пор, пока охота не завершена и мир не вернется на пути своя, прошу Вас думать обо мне просто как о

Rache.

Инспектор Лестрейд выбежал из комнаты, громко отдавая приказы своим людям. Они заставили Уиггинса привести их на то место, где странный человек отдал ему записку — будто Верне стал бы их дожидаться, покуривая трубку. Мы с моим другом наблюдали из окна за суетой и качали головами.

— Они остановят и обыщут все поезда, которые отправляются из Лондона, все корабли, которые отбывают из Альбиона в Европу или в Новый Свет, — проговорил мой друг. — Они будут искать высокого человека и его спутника, низкорослого дородного врача, который слегка прихрамывает. Они закроют порты. Все пути из страны будут перекрыты.

— Думаете, они смогут его поймать?

Мой друг покачал головой.

— Возможно, я ошибаюсь, — сказал он, — но я готов биться об заклад, что он с другом находится сейчас примерно в миле отсюда, в трущобах Сент-Джайлса, там, куда полиция не ходит иначе, нежели отрядами в дюжину человек. И они будут прятаться там до тех пор, пока шум и гам не стихнут. А затем отправятся дальше по своим делам.

— Почему вы так думаете?

— Потому что, — ответил мой друг, — на его месте я поступил бы именно так. Кстати, советую вам сжечь записку.

Я нахмурился.

— Но это же улика! — воскликнул я.

— Это опасный бунтарский бред, — отрезал мой друг.

Я должен был сжечь ее. Когда Лестрейд вернулся, я сказал, что сжег ее, и он похвалил меня за здравый смысл. Лестрейд остался в полиции, а Принц Альберт написал моему другу записку, поздравляя с успешным применением его метода, но выражая сожаление о том, что преступник все еще разгуливает на воле.

Они до сих пор не поймали Шерри Верне, или как там его зовут на самом деле. Не удалось напасть и на след его соучастника, который, как выяснилось, оказался отставным военным хирургом по имени Джон (или, возможно, Джеймс) Уотсон. К моему удивлению выяснилось, что он тоже был в Афганистане. Любопытно, встречались ли мы?

Мое плечо, которого коснулась Королева, продолжает оживать, плоть крепнет и рана исцеляется. Скоро я вновь стану смертельно опасным стрелком.

Однажды ночью, несколько месяцев назад, когда мы были одни, я спросил моего друга, помнит ли он переписку, о которой упоминал человек, называвший себя Rache. Мой друг сказал, что отлично ее помнит и что «Сигерсон» (ибо так актер назвал себя в тот раз, притворяясь исландцем), заинтересовавшись одним из уравнений моего друга, выдвинул какую-то дикую теорию о взаимосвязи массы, энергии и гипотетической скорости света.

— Бред, разумеется, — без улыбки заметил мой друг. — Но, тем не менее, бред вдохновенный и опасный.

В конце концов из дворца пришло сообщение, что Королева довольна успехами моего друга в расследовании этого убийства и что дело закрыто.

Впрочем, сомневаюсь, что мой друг оставит его просто так; дело не будет закрыто до тех пор, пока один из них не убьет другого.

Я сохранил записку. В моем повествовании есть слова, которые не следует произносить. Будь я благоразумным человеком, я бы сжег эти страницы, но, как сказал мой друг, даже пепел может открыть свои секреты пытливому оку. Вместо этого я помещаю эти бумаги в сейф в моем банке с указанием не открывать его до времени, когда все ныне живущие уже давно будут мертвы. Хотя в свете последних событий в России я опасаюсь, что этот день может прийти раньше, чем многие из нас того ожидали.

С******** М****, майор в отставке

Бейкер-стрит,

Лондон, Новый Альбион, 1881.

Вместо послесловия

Предлагаемый вашему вниманию рассказ увидел свет в 2003 году в антологии «Тени на Бейкер-стрит» и получил премии «Хьюго» и «Локус».

Вполне вероятно, что читатель разгадал все загадки Нила Геймана и благополучно выбрался из всех ловушек. Однако на случай, если от вас ускользнули намеки автора на суть происходящего, перечислим их.

Вспомните, какой герой Конан Дойла, служивший в Афганистане, имел инициалы С. М. (рассказ «Пустой дом»), кто такие Верне и Сигерсон («Случай с переводчиком», «Пустой дом»), кто был автором монографии «Движение астероидов» («Долина страха»).

И еще несколько заметок на полях:

«Стрэнд» — название журнала, в котором было напечатано большинство рассказов о Холмсе. Конан Дойл однажды ошибочно назвал Джона Г. Уотсона — Джеймсом («Человек с рассеченной губой»). Древние Боги пришли прямиком из произведений Г. Ф. Лавкрафта; в рассказе упоминаются места их обитания — Р'лайх, Каркоза и Ленг (второе название Лавкрафт заимствовал у известного американского писателя Амброза Бирса). «Герои» преамбул к каждой главке рассказа не нуждаются в представлении.

А что произошло в России 1 марта 1881 года, написано в любом учебнике по истории.

Михаил Назаренко

Рассказ был опубликован в журнале «Реальность фантастики», № 9 (25), 2005 г., и любезно предоставлен для данного сборника автором и агентством «Synopsis».

Павел Амнуэль

Самоубийство Джорджа Уиплоу

Я люблю просматривать свои записи о замечательных победах моего друга Шерлока Холмса. К примеру, дело о бриллианте Дентона — блестящее, по моему мнению, расследование, когда Холмсу удалось найти похитителя, воспользовавшись фальшивой драгоценностью. Холмс решительно против того, чтобы я предал гласности эту удивительную историю, и, на мой взгляд, он делает большую ошибку. Впрочем, необыкновенно проницательный во всем, что касается поиска преступников, мой друг становится упрям и недальновиден, когда речь заходит о делах житейских.

Или взять историю Джона Опеншо и загадку трех «К», столь изящно разгаданную Холмсом, но так и не ставшую известной читателю[2].

Вот еще одно дело — о гибели Питера Саммертона. Каждый лондонец помнит эту трагедию, произошедшую осенью 1883 года, и все знают, что убийцу удалось арестовать на седьмой день, когда все надежды, казалось, уже исчезли. Но слава досталась, как обычно, инспектору Лестрейду, а между тем без помощи Холмса Скотланд-Ярд до сих пор не добился бы успеха.

— Холмс, — как-то спросил я, — почему вы не хотите, чтобы я написал, наконец, о деле Саммертона? Это было чудо!

— Именно так, Ватсон, — ответил Холмс, попыхивая трубкой. — Вы справедливо заметили: я показал чудо. Правильная идея пришла мне в голову интуитивно. Я ненавижу интуицию, она противоречит методу. Интуицию обожает Лестрейд, и вам прекрасно известно, как часто она его подводит…

Возможно, Холмс прав. Тогда что сказать о деле Джорджа Уиплоу? Я и сейчас убежден, что именно нелюбимая Холмсом интуиция помогла ему тогда обнаружить преступника. Холмс же полагает, что действовал исключительно по собственной методике. Я не спорил со своим другом, но в результате мои записки о событиях апреля 1884 года пролежали без движения почти десять лет.

В то замечательное время я еще не был женат, и мы с Холмсом вели холостяцкую жизнь на Бейкер-стрит. Мой друг поднимался рано, а я предпочитал понежиться в постели, тем более что промозглая лондонская весна располагала именно к такому времяпрепровождению. Я спускался к завтраку, когда Холмс уже допивал свой утренний кофе, и мой друг каждый раз спрашивал, не попросить ли миссис Хадсон поставить на плиту еще один кофейник.

— Спасибо, Холмс, — отвечал я. — Вы же знаете, я предпочитаю, чтобы кофе не обжигал горло.

Холмс качал головой, ясно давая понять, что он не одобряет столь странной привычки, и углублялся в чтение «Таймс».

В то апрельское утро, с которого началась описанная ниже история, наш диалог был прерван звонком у входной двери. Холмс отложил газету и прислушался. Из холла донесся глухой и низкий бас, но слов разобрать было невозможно. Миссис Хадсон что-то отвечала, и я даже догадывался — что именно, но мужчина продолжал настаивать.

— На вашем месте, Ватсон, — сказал Холмс, — я бы допил эту холодную бурду, которую вы называете кофе. Судя по голосу, клиент не намерен ждать, когда мы закончим завтрак.

На лестнице послышались легкие шаги нашей хозяйки, и миссис Хадсон вошла в столовую, слегка возбужденная от перепалки, которая закончилась явно не в ее пользу.

— Мистер Холмс, — сказала она осуждающе. — Там внизу посетитель, и терпения у него не больше, чем у кэбмена, которому не заплатили за проезд.

Холмс бросил на меня многозначительный взгляд.

— У человека, отправившегося в Лондон из Портсмута первым утренним экспрессом, — сказал он, — должны быть серьезные причины проявлять нетерпение. Скажите, миссис Хадсон, чтобы он поднялся.

Холмс улыбнулся, увидев недоумение на моем лице, но ответить на немой вопрос не успел. Посетитель взбежал по ступенькам и вошел в комнату. Это был молодой человек лет двадцати пяти, с широкоскулым лицом, на котором выделялись длинный и острый, будто с какого-то другого лица перенесенный нос и глаза, черные и беспокойные. На посетителе был широкий дорожный плащ, в правой руке он держал цилиндр и трость. Цилиндр был, пожалуй, из тех, что вышли из моды в Лондоне еще в семидесятых годах, да и манера держаться выдавала в этом человеке провинциала.

— Мистер Холмс? — произнес посетитель, переводя взгляд с Холмса на меня и обратно.

— Рад познакомиться, мистер Говард, — сердечно проговорил Холмс, привстав и делая широкий жест в мою сторону. — А это мистер Ватсон, мой коллега и помощник. Садитесь вон в то кресло. Надеюсь, вы не возражаете, если наш разговор будет происходить в присутствии мистера Ватсона?

На протяжении всей этой фразы посетитель смотрел на Холмса со все возраставшим изумлением. Даже я, давно привыкший к сюрпризам, оказался в полном недоумении: судя по реакции молодого человека, мой друг совершенно правильно назвал его имя. Между тем я точно помнил, что миссис Хадсон не передавала Холмсу никаких визитных карточек.

— Шляпу, — продолжал Холмс, — вы можете повесить на вешалку, а трость прислоните к стене. Как бы вы ни дорожили этой фамильной реликвией, здесь она будет в безопасности.

Наш гость с шумом вздохнул и осторожно, будто опасаясь новых реплик со стороны Холмса, повесил цилиндр, прислонил трость к стене, после чего опустился в кресло, не сводя глаз с моего друга.

— Как вы узнали… — начал он и замолчал.

— Вашу фамилию? — пришел на помощь Холмс. — Ведь вы действительно Патрик Говард, пасынок Джорджа Уиплоу, покончившего с собой прошлой ночью?

— Да, это так, но… — пробормотал Говард и обратил свой взгляд ко мне, надеясь, что я смогу рассеять его недоумение. К сожалению, я был не в силах это сделать.

— Послушайте, Холмс, — сказал я, — судя по всему, у мистера Говарда серьезное дело, и если вы каким-то образом заранее узнали о его посещении…

— Дорогой Ватсон, — добродушно сказал Холмс, — а я-то думал, что вы и сами поняли, кто наш утренний гость, едва он переступил порог. Это же очень просто. Интонации голоса и легкий акцент выдают в нем жителя Южной Англии, причем из портовых районов Саут-Даунса, от Портсмута до Пула. Судя по нетерпению, проявленному этим господином, он вряд ли провел ночь в гостинице. Когда наш гость поднялся наверх, одного взгляда на его плащ и запыленные башмаки было достаточно, чтобы удостовериться в том, что он действительно явился к нам прямо с вокзала. Наверняка он путешествовал не всю ночь, иначе взял бы с собой чемодан или хотя бы саквояж. От Портсмута до Лондона, как вы знаете, два с половиной часа езды, и попасть сюда мистер Говард мог только в том случае, если выехал первым утренним экспрессом.

— Ну хорошо, — воскликнул я. — А имя? Откуда вы узнали имя?

— Это еще проще, — пожал плечами Холмс. — Если молодой человек отправился в Лондон из Портсмута в такую рань, чтобы повидать меня, то у него должны были быть к тому серьезные основания. О чем серьезном, случившемся в Южной Англии, сообщали газеты в последние сутки? Только о неожиданном самоубийстве Джорджа Уиплоу, известного судовладельца. Дорогой Ватсон, вы же сами показывали мне вчера эту заметку в «Экспрессе»…

Я едва удержался от того, чтобы хлопнуть себя по лбу. Действительно, я первым обратил внимание на заметку. Она была короткой, но достаточно содержательной. Судовладелец Джордж Уиплоу свел счеты с жизнью, выстрелив себе в голову из револьвера. В оставленной на столе записке он просил никого не винить в своей смерти. Джордж Уиплоу был вдовцом и жил со своим пасынком Патриком Говардом, сыном покойной жены от ее первого брака.

Судя по всему, именно молодой Говард и сидел сейчас перед нами, глядя на Холмса взглядом, полным суеверного ужаса.

— Вспомнили? — нетерпеливо спросил Холмс.

— Да, — согласился я, — заметку в «Экспрессе» я вспомнил. Но, разрази меня гром, Холмс, с чего вы взяли, что эта старая и, судя по виду, недорогая трость является семейной реликвией?

— Да именно потому, что она старая и недорогая! Уиплоу был одим из самых богатых людей в Южной Англии, и если один из представителей этой семьи не расстается с такой неказистой тростью, наверняка она не куплена в ближайшем магазине. Я прав?

Он обратился к мистеру Говарду, и молодой человек, успевший взять себя в руки, ответил глухим голосом:

— Вы совершенно правы, мистер Холмс. Трость принадлежала еще моему отцу… Я его плохо помню, это был замечательный человек… Впрочем, это неважно… Я приехал потому, что… Мистер Холмс, мне нужен ваш совет!

— Совет сыщика-консультанта? Разве в деле о самоубийстве вашего отчима есть неясности?

— Полиция считает, что нет. Инспектор Харпер вчера очень четко изложил на следствии все обстоятельства. Коронеру ничего не оставалось, как вынести вердикт: «самоубийство»…

Говард замолчал, глядя перед собой неподвижным взглядом.

— Тогда, — мягко сказал Холмс, — какой вам представляется моя роль в этом деле?

— Мой отчим… — хрипло произнес Говард. — У меня не было причин его любить. Но это… это не основание для того, чтобы примириться с неправдой. Мистер Холмс, я хорошо знал отчима. Это был не тот человек, который способен добровольно расстаться с жизнью! Покончил с собой? Ха-ха! Я скорее поверю в то, что Темза впадает в Ирландское море. Его убили, вот что я вам скажу!

Взгляд Холмса стал пронзительным.

— У вас есть основания для такого утверждения? — резко сказал мой друг.

— Основания?.. Одно-единственное: старый Уиплоу скорее уничтожил бы весь мир, но не себя.

— Я хотел бы знать детали, — проговорил Холмс, складывая руки на груди. — Ватсон, — обратился он ко мне, — подайте, пожалуйста, том справочника «Кто есть кто» на букву «У».

Я встал со своего места и, проходя мимо нашего гостя, буквально кожей ощутил исходившие от него волны страха. Говард вздрогнул, когда моя рука случайно коснулась подлокотника его кресла. Открыв справочник на нужной странице, я подал Холмсу толстый том.

— «Уиплоу, Джордж, — прочитал Холмс, — род. 1823. Отец — Уиплоу, Бернард (1798–1863), судовладелец, мать — Уиплоу (в дев. Мейджер), Мария (1821–1876). В 1847 женился на Маргарет Бирн (развелся в 1854), с 1869 женат на Энн Говард (1822–1881). Владелец семнадцати паровых судов (в т. ч. „Марианны“ и „Кентавра“) и трех парусно-паровых, а также ремонтных доков в Портсмуте и Саутгемптоне. Совладелец Южной пароходной компании, одной из крупнейших в Соединенном Королевстве. Состояние оценивается в 700 тысяч ф.с.».

Холмс захлопнул справочник.

— Теперь я припоминаю, — сказал он. — Несколько лет назад Джордж Уиплоу разорил компанию «Южноафриканские линии», неожиданно снизив фрахтовые цены. Потом он перекупил большую часть судов этой компании и, став монополистом, взвинтил цены так, что заработал сотню тысяч фунтов за один-единственный день…

— Да, — кивнул наш гость. — Именно так и было. Теперь вы можете себе представить, насколько мой отчим был далек от мыслей о самоубийстве.

— Вы полагаете, — Холмс, наклонив голову, внимательно посмотрел Говарду в глаза, — что конкуренты и враги, которых у него было немало, могли желать гибели старого Уиплоу, и кто-то из них…

Холмс не закончил фразу и покачал головой, показывая, насколько неправдоподобной представляется ему эта мысль.

— Это слишком солидные люди, — заявил Говард, — чтобы опускаться до убийства. В этом деле вообще много неясного. Я бы даже сказал, что в нем неясно все.

— Как и где было обнаружено тело?

— В его собственном кабинете на первом этаже загородного дома. Это в трех милях от гавани Портсмута, в деревушке Чичестер. Марта, экономка, почувствовала запах газа на первом этаже. Все комнаты были открыты, кроме кабинета, газ мог идти только оттуда, в кабинете недавно установили это новомодное газовое освещение… Дверь была заперта изнутри, и это показалось подозрительным. На стук никто не отвечал. Я был наверху, только поднялся с кровати и приводил себя в порядок. Марта крикнула меня, она была очень взволнована… Я позвал садовника, и мы взломали дверь. Я едва не задохнулся, так сильно в кабинете пахло газом. Отчим сидел за столом и… Сначала мы подумали, что он отравился газом. Но нет — он оказался убит выстрелом в висок. Револьвер лежал тут же, на полу около кресла. На столе мы нашли записку… Но прежде мы раскрыли все окна, иначе моментально задохнулись бы.

— Когда вы вошли в кабинет, окна были закрыты? — спросил Холмс.

— Да, все три. Отчим вообще редко открывал их, он не любил шума, а весна нынче холодная.

— Как же, — сказал Холмс, — убийца, если он существовал, мог войти в кабинет и выйти из него, если окна и дверь были закрыты изнутри? Там был еще один выход?

— Нет, мистер Холмс.

— И вы не слышали выстрела?

— Нет. Но я крепко спал, и к тому же в кабинете очень массивная дверь. Звук выстрела наверняка был приглушенным…

Холмс покачал головой. Признаюсь, услышав рассказ молодого Говарда, я пришел к мнению, что отчим его покончил с собой. Похоже, что и Холмс не нашел иного объяснения услышанному.

— Я не вижу, мистер Говард, чем бы смог вам помочь. Судя по тому, что вы рассказали, случай предельно ясный. Вам кажется, что отчим не мог сделать этого в здравом уме, но вы, возможно, не знаете всех обстоятельств…

— Я?! — вскричал Говард. — Мистер Холмс, я знаю все о финансовых делах компании! Они блестящи! Отчим и мистер Баренбойм, это его компаньон, оба вводили меня в курс дела, потому что полагали, что я со временем займу место одного из них… а может, и обоих… Я — законный наследник, у отчима не осталось других родственников. Нет, мистер Холмс, поверьте мне, я знаю отчима достаточно, чтобы утверждать: если этот человек таким образом свел счеты с жизнью, значит, сам дьявол посетил его в ту ночь!

Холмс едва заметно улыбнулся. Он наверняка вспомнил в этот момент о «деле безумного портного». Тогда тоже казалось, что безумца посетил сам князь тьмы, а в результате выяснилось, что произошла обычная пьяная драка. Холмс справился с тем делом за три часа.

— Я заплачу, — сказал Говард, — и я уверен, что мистер Баренбойм будет со мной согласен… Вы должны расследовать это дело, мистер Холмс.

— Жаль, — сказал Холмс, — что вы не телеграфировали мне вчера утром, сразу после того, как обнаружили тело. Сейчас наверняка большая часть следов уничтожена.

Он обернулся ко мне.

— Ну что, Ватсон, не хотите ли совершить небольшую поездку? Когда ближайший поезд на Портсмут?

— В тринадцать сорок с вокзала Виктория, — сказал я, заглянув в железнодорожный справочник, лежавший на бюро.

— Я поеду с вами, — быстро сказал Говард. — У меня еще есть дела в Лондоне, но я возьму билеты и буду на вокзале за полчаса до отправления.

Холмс упруго поднялся на ноги. Проводив нашего гостя до двери, он обернулся ко мне и сказал:

— Вот весьма странное дело, дорогой Ватсон. С одной стороны — абсолютно ясное. С другой — полный туман. Думаю, нам предстоит интересная работа.

Следующие два часа Холмс провел, просматривая газеты и перелистывая справочники по химии, а я обдумывал, стоит ли брать с собой револьвер. По зрелом размышлении я оставил оружие дома — вряд ли нас ожидало нечто большее, чем осмотр комнаты и разговор с экономкой и слугами. Летом я, пожалуй, спустился бы к докам и на набережную, подышать морским воздухом, но сейчас там наверняка сыро, холодно и ветер пронизывает до костей.

Мы прибыли на вокзал Виктория ровно за полчаса до отправления портсмутского экспресса. Говард уже поджидал нас, нервно прохаживаясь по перрону.

— О, мистер Холмс! — просиял он. — Я уже начал было думать, что вы отказались от поездки.

Холмс молча показал клиенту на большие вокзальные часы.

— О да, — сказал Говард, — но я все равно нервничал.

Мы заняли отдельное купе. Экспресс тронулся точно по расписанию, и мимо замелькали сначала дымные лондонские пригороды, а потом коттеджи, столь характерные для Южной Англии. Мистер Говард несколько раз пытался завязать разговор, начиная его с такой естественной темы, как погода, но Холмс только качал головой, лишь однажды открыв рот для того, чтобы сказать:

— Дорогой мистер Говард, будет лучше, если я составлю мнение об этом деле после того, как увижу все своими глазами. Поглядите, эти коровы будто сошли с полотна Констебля!

Коровы, пасшиеся на сыром лугу, были самыми обыкновенными, и Говард обиженно замолчал, а я отметил про себя, что Холмс, видимо, хотя бы раз посещал Национальную галерею. Произошло это наверняка в мое отсутствие, иначе мой друг не преминул бы высказать мне свое — естественно, отрицательное — мнение о той мазне, которую современные живописцы называют пейзажами.

На привокзальной площади нас ждал экипаж, и мы поспешили скрыться в нем от накрапывавшего дождя.

— Домой, — сказал кучеру Говард, — и поторопись, Сэм.

— В Чичестере, — проговорил Холмс, — полагаю, есть гостиница или хотя бы постоялый двор, где мы с Ватсоном могли бы провести ночь, если это представится необходимым?

— Вы меня обижаете, мистер Холмс! — воскликнул Говард. — В доме есть комнаты для гостей, и они уже наверняка подготовлены к вашему приезду. Вы полагаете, что вам придется задержаться? — спросил он после небольшой паузы.

— Мистер Говард, — сказал Холмс, глядя на голые стволы деревьев, — чем больше я думаю о смерти вашего отчима, тем больше склоняюсь к мысли о том, что вы не правы. Полагаю, что осмотр места происшествия лишь убедит меня в этом. Но я бы хотел встретиться с мистером Баренбоймом, компаньоном вашего отчима, и задать пару вопросов местному инспектору.

— О, разумеется! — сказал Говард. — Сразу же по приезде я пошлю Сэма в Портсмут с запиской.

Чичестер, как я и ожидал, оказался ничем не примечательной деревушкой с единственной улицей, на которой стояло вразброску десятка три коттеджей и церквушка, построенная, скорее всего, еще во времена Вильгельма Завоевателя. Из всех труб валил дым, а собаки сопровождали наш экипаж таким лаем, будто чуяли в нас похитителей хозяйских кур.

К коттеджу Уиплоу вела узкая подъездная аллея, по краям которой тополя стояли, будто солдаты на плацу. Сам дом показался мне весьма неказистым и неприветливым — типичное строение, созданное не для того, чтобы украсить собой пейзаж, а с единственной целью дать кров его обитателям.

Дождь все еще моросил, и, похоже, конца этому не предвиделось. В полутемном холле нас встретила экономка, которую Говард назвал Мартой, и показала нам с Холмсом комнаты на втором этаже, оказавшиеся столь же неприветливыми, как и все в этом странном доме, наводившем на мысли, что хозяин был слишком занят делами, чтобы занимать ум устройством собственного быта.

— Ужин готов, сэр, — сообщила экономка, но Холмс отмахнулся.

— Сначала, — сказал он, — осмотрим кабинет, и я кое о чем вас спрошу, Марта. А потом мы с доктором Ватсоном непременно отдадим должное ужину.

Кабинет находился в левом крыле, массивная дверь с бронзовой ручкой в виде головы льва была чуть приоткрыта, и на ней были ясно видны следы взлома. Марта вошла первой, по указанию Говарда, и зажгла три газовых светильника, рассеявших полумрак. Мы вошли следом, и Холмс направился к большому письменному столу красного дерева, сделав нам знак держаться в отдалении. Марта вышла в коридор, а мы с Говардом остались у двери.

Кресло, в котором, видимо, сидел старый Уиплоу, когда пустил себе пулю в голову, было отодвинуто к книжному стеллажу, занимавшему всю боковую стену кабинета. Три больших окна выходили в сад. Рамы были закрыты, по стеклам снаружи стекали струйки дождя.

Холмс наклонился и что-то долго рассматривал на полу, а потом начал перебирать бумаги, лежавшие на зеленом сукне стола в полном беспорядке. Возможно, беспорядок был создан полицией, а возможно, самим хозяином, для которого в этом нагромождении книг, бумаг и тетрадей была одному ему известная система. Видимо, мысль Холмса совпала с моей, потому что он обратился к Говарду:

— Полиция нарушила порядок, в котором лежали на столе бумаги. Вы не могли бы восстановить его хотя бы приблизительно?

— Почему же приблизительно? — вдохновился Говард возможностью прийти Холмсу на помощь. — Я знаю место каждой бумаги и каждой книги.

Он подошел к столу и в течение трех минут ловко переложил книги в правый угол, тетради, сложив стопкой, в левый, а разбросанные бумаги собрал горкой и водрузил на пюпитр возле большого чернильного прибора.

— Предсмертное письмо, — сказал Холмс, — было написано на одном из этих листов?

— Нет, листок был вырван из синего блокнота, который всегда лежал сверху. Отчим записывал здесь мысли, которые приходили ему в голову, с тем чтобы впоследствии вернуться к ним более основательно.

Холмс перелистал блокнот и спрятал себе в карман. Потом он подошел к среднему окну.

— Окно, — сказал он, — открывали рывком.

— Ну да, — отозвался Говард. — Мы распахнули все окна, хотя и было ужасно холодно. Дышать здесь было невозможно…

— Хорошо, — сказал Холмс после того, как осмотрел остальные окна. Он отошел к двери, знаком попросив нас с Говардом выйти в коридор, и наклонился, чтобы рассмотреть замочную скважину. Ключ — массивный, с огромным кольцом, — все еще торчал изнутри.

Выйдя в коридор, Холмс притворил дверь.

— Я бы хотел, если позволите, — обратился он к Говарду, — поговорить с вашей экономкой. Вы могли бы тем временем послать записку к мистеру Баренбойму с предупреждением, что мы с доктором Ватсоном будем у него завтра в одиннадцать утра.

С Мартой мы разговаривали в столовой, где уже был накрыт ужин на три персоны.

— Итак, дорогая Марта, — сказал Холмс, — начните с того момента, как вы услышали выстрел.

— Но я не слышала никакого выстрела, мистер Холмс! Я очень устала за день и спала без задних ног. Впрочем… во сне мне почудилось, будто что-то упало… или хлопнуло… но ведь это мне могло просто присниться, правда?

— Конечно, — согласился Холмс. — Скажите, Марта, мистер Уиплоу лег раньше вас?

— Нет, он обычно допоздна работал в кабинете.

— А мистер Патрик?

— Мистер Патрик уже спал, он ложится рано.

— Хорошо, Марта, а теперь расскажите, что вы сделали, когда почувствовали запах газа.

— Ох, мистер Холмс, я просто едва с ума не сошла. Я вышла в коридор, с утра-то я была в кухне, а там свои запахи, а потом отправилась прибраться и сообщить господам, что завтрак готов, и мне так, простите, шибануло в нос, что я подумала, вот сейчас умру… Я сначала решила, что ветер задул светильник в холле, там, знаете, такой сквозняк, когда открывается входная дверь, но вспомнила, что никто из дома не выходил, а свет в холле и не зажигал никто, господа еще не вставали, а я ведь ночую в каморке возле кухни… О чем это я? Да, запах шел из кабинета, точно, из кабинета, и я подергала дверь, но она была заперта изнутри. Я задержала дыхание и наклонилась, чтобы посмотреть в замочную скважину, но ничего не увидела, потому что ключ торчал в замке, и тогда я очень перепугалась… Вы можете себе представить, мистер Холмс, я ведь знала, что старый хозяин засиживается в кабинете допоздна, а теперь этот запах… И я помчалась наверх, чтобы разбудить мистера Патрика, но он уже сам вышел из комнаты — он сказал, что услышал мой крик, я не помню, наверное, я действительно закричала, когда почувствовала запах… Он сразу понял, что могло случиться, и побежал за садовником Генри, а тот принес инструменты, и дверь взломали. Господи, я вообще плохо помню, что было потом…

— Вы первая увидели мистера Уиплоу? — спросил Холмс, делая успокаивающий жест.

— Мы увидели вместе… Хозяин сидел за столом в кресле, но голова была откинута назад… а на полу была кровь и лежал револьвер, он выпал из руки бедного мистера Джорджа… Мистер Патрик и Генри сразу бросились открывать окна, но им пришлось сильно дергать, а я не могла, мистер Холмс, я выбежала в коридор и… По-моему, я упала в обморок, — виновато закончила свой рассказ Марта и развела руками.

— Я понимаю, насколько вы были взволнованы, — сказал Холмс, доставая из кармана синий блокнот, — но, может быть, вы случайно запомнили… Этот блокнот лежал на своем обычном месте?

Марта покачала головой.

— Не помню…

— Марта, — продолжал Холмс, — ваш хозяин, мистер Патрик Говард, утверждает, что Джордж Уиплоу был не из тех, кто может покончить с собой. Вы давно служите в этом доме…

— Тридцать лет, сэр. Тридцать лет и еще полгода. Я знала и жену мистера Уиплоу, упокой Господь ее душу. Мистер Уиплоу был… — Марта всхлипнула, — он всегда знал, чего хотел, и он был хорошим человеком. Он любил жизнь, да, хотя и предпочитал одиночество после смерти жены, но он очень любил по вечерам бродить по саду и… О чем я? Нет, мистер Холмс, я не знаю, почему он сделал то, что сделал. Это ведь противно воле Господней!

— Хорошо, Марта, — сказал Холмс, прервав монолог, который мог бы продолжаться еще долго. — Можете идти и подавать ужин.

Когда Марта вышла, Холмс обернулся ко мне:

— Дорогой Ватсон, я вижу, вы хотите высказать свое мнение.

— Холмс! — воскликнул я. — Вам не кажется, что эти люди попросту пристрастны? Поверьте мне как профессионалу: человек, бывает, сводит счеты с жизнью по таким поводам, которые со стороны кажутся совершенно нелепыми. Я действую вашим методом. Есть факты, которые невозможно отрицать. Первое: рана в виске, второе — револьвер, выпавший из руки мертвеца. Предсмертная записка. Наконец, комната, запертая изнутри. И газ. Скажите, зачем убийце, если на миг допустить, что это было убийство, зачем ему открывать газовый рожок? Между тем, если старый Уиплоу решил покончить с собой, это естественно: он ведь мог опасаться, что рана окажется не смертельной, и тогда газ довершил бы начатое.

На протяжении моей речи Холмс утвердительно кивал, показывая, что он полностью согласен с моими рассуждениями.

— Вы правы, Ватсон, — сказал Холмс. — Я и сам знавал случаи, когда самоубийство выглядело нелепым, помните Крестона, преуспевающего адвоката, который пустил себе пулю в лоб в разгар блестящей карьеры? И лишь спустя год выяснилось, что причиной была любовная история… Вы правы. Но скажите мне, Ватсон, если Уиплоу решил покончить жизнь самоубийством, для чего ему было стреляться — ограничился бы тем, что пустил в комнату газ… При заклеенных запертых окнах и запертой двери это была бы верная смерть.

— А если бы кто-то из домочадцев, почувствовав запах, помешал задуманному?

— Ночью? — с сомнением сказал Холмс. — Впрочем, дорогой Ватсон, я не буду с вами спорить, ибо, вероятнее всего, вы правы. Думаю, что беседа с инспектором и с компаньоном Уиплоу поставит на место недостающие звенья. Похоже, — добавил Холмс и покачал головой, — что мы зря поддались уговорам Патрика Говарда. Сразу же после разговора с мистером Баренбоймом отправимся на вокзал. Дорогой мистер Говард, вы, надеюсь, позаботитесь о билетах?

Я обернулся. Говард, видимо, вошел в столовую при последних словах Холмса и, услышав его просьбу, ответил:

— Да, конечно, если вы полагаете…

Сделав несколько шагов к столу, он поднял руки и воскликнул:

— Но что бы вы ни говорили, мистер Холмс, я не могу поверить! Он так любил жизнь!

Фраза показалась мне произнесенной с излишней театральностью.

— Дорогой мистер Говард, — мягко сказал я, — в жизни вашего отчима наверняка были события, о которых вы ничего не знали.

— Я?! — вскричал Говард, но пыл его неожиданно угас, и он сказал так тихо, что мы с Холмсом едва расслышали: — Впрочем, может быть, может быть…

Ужин прошел в тягостном молчании. Похоже, что Говард был разочарован, но разве можно требовать от сыщика, тем более такого, как Холмс, чтобы он делал выводы вопреки очевидным фактам?

Ночью я спал плохо, дождь за окном усилился, и капли бились о стекло, будто птицы. Были и еще какие-то звуки, кто-то тихо шел по коридору, потом, мне показалась, то ли открылась, то ли закрылась дверь внизу, спросонья я подумал, что только сумасшедший способен гулять под дождем посреди ночи.

Утро решило порадовать нас. Я проснулся от того, что солнечный луч заплясал у меня на переносице. Небо почти очистилось от туч, и, выглянув в окно, я не узнал вчерашнего пейзажа. Дождь всегда делает картину серой и мрачноватой, а сейчас деревья перед домом выглядели молодыми и стройными, а на ветвях я разглядел уже набухшие почки.

Одевшись и приведя себя в порядок, я постучал к Холмсу и, услышав знакомое «Да!», раскрыл дверь.

Холмс сидел в кресле у окна и курил трубку. Похоже было, что он встал уже давно и спозаранку размышлял над странной кончиной старого Уиплоу. Увидев на моем лице вопросительное выражение, Холмс покачал головой, давая понять, что никакие новые соображения не пришли ему на ум.

Когда мы спустились к завтраку, Говард уже доедал свой тост. Он хмуро поздоровался и даже не пытался скрыть того, что чрезвычайно недоволен результатом визита великого сыщика. На его лице так и читалось: «Я-то думал, что вы, мистер Холмс, оправдываете свою репутацию…».

— Если у вас, мистер Говард, есть здесь дела, — вежливо сказал Холмс, когда мы поднялись из-за стола, — то я просил бы не провожать нас. Визиты, которые нам предстоят, — простая формальность. Свое мнение я уже высказал и не думаю, что оно изменится.

Говард прерывисто вздохнул. В глазах его вспыхнул и тут же погас огонек.

Кучер Сэм отвез нас в Портсмут, и всю дорогу Холмс восторгался пейзажами Южной Англии, которые, по моему мнению, были унылой пародией на действительно замечательные виды Уэльса или Нортумберленда. Я понял, что Холмс не желает говорить о деле Уиплоу.

Инспектор Харпер оказался крепким мужчиной лет сорока, с широкими плечами и бычьей шеей. Он не производил впечатления умного человека, маленькие глазки смотрели пристально, но без всякого выражения.

— Мистер Холмс! — воскликнул инспектор, едва мы переступили порог его кабинета. — Я рад вас видеть!

Радость эта, однако, никак не отразилась на лице Харпера, оставшемся столь же бесстрастным, как статуэтка Эдуарда V, стоявшая на столе.

— Вы, конечно, не помните меня, где вам, знаменитостям, помнить простых полицейских, — продолжал Харпер. — Три года назад я работал в Олдершоте, и ваше участие в деле об убийстве девицы Логан было просто неоценимо!

— Припоминаю, — сказал Холмс, — ее удавили бельевой веревкой, верно? Ватсон, это одна из тех историй, которые вами еще не описаны.

Теперь и я вспомнил то дело, но, признаюсь, инспектор Харпер совершенно выпал из памяти. Если бы мне пришлось когда-нибудь приводить в порядок свои записи о деле Логан, я бы так и не вспомнил, кто из полицейских помогал Холмсу в расследовании.

— Вас интересуют обстоятельства смерти мистера Уиплоу? — продолжал между тем инспектор. — Я знаю, в Чичестере поговаривают, будто Уиплоу убили. Но это ведь всегда так — стоит кому-то отправиться в мир иной не в свой срок, и тут же начинаются пересуды. Люди есть люди. Дело-то ясное.

— Я хотел бы, — прервал Холмс речь инспектора, — с вашего разрешения, посмотреть предсмертную записку.

— О, я знаю, вы замечательный психолог, мистер Холмс! Текст может сказать вам многое. Почему Уиплоу решился на этот шаг? Я-то думаю, что он переживал из-за смерти жены, матери молодого мистера Патрика. Она уже три года как в могиле, пора бы прийти в себя, но вам-то известно, как это иногда бывает… Будто и забыл, а вдруг накатывает, и так становится тошно, что хоть в петлю…

Последнюю фразу инспектор произнес неожиданно упавшим голосом, и я подумал, что в его жизни тоже произошла трагедия, позволившая если не с одобрением, то с пониманием отнестись к поступку Уиплоу. Холмс бросил на инспектора быстрый взгляд и склонился над листком, вырванным из блокнота. Четким почерком на листке было написано всего две строчки: «Вина в этом только моя. Мне и отвечать. Всегда ваш, Джордж Уиплоу».

— Что скажете, Ватсон? — повернулся ко мне Холмс.

Он передал мне листок, и я некоторое время изучал текст.

— Джордж Уиплоу был основательным человеком, — сказал я наконец.

— Это верно, — пробормотал инспектор и вздохнул.

— Он, вероятно, долго обдумывал эту фразу, — продолжал я. — Она короткая и, видимо, должна быть понятна близким — молодому Говарду и Баренбойму, компаньону мистера Уиплоу. Они должны бы знать, в чем именно вина Джорджа.

— О, мистер Ватсон, — сказал инспектор, — я уже задавал обоим этот вопрос, и коронер Пейнброк на дознании интересовался этим. Мистер Говард ничего не знает ни о какой вине покойного. А мистер Баренбойм утверждает, что это могло быть только дело о гибели «Святой Моники». Год назад корабль напоролся на рифы у западного берега Африки и затонул вместе с командой. Мистер Уиплоу считал, что в этом была его вина, потому что он поставил на «Монику» капитаном Брэда Толкина, а тот, знаете ли, любил выпить и… Мистер Баренбойм говорит, что старый Уиплоу очень переживал из-за той истории, хотя Ллойд выплатил страховку без разговоров.

— Скажите, инспектор, ведь это вы осматривали место трагедии? — спросил Холмс.

Инспектор наклонил голову.

— И сержант Форбс, — сказал он, чтобы восстановить справедливость.

— Значит, только вы можете сказать мне, где именно лежал этот блокнот.

Холмс положил на стол синий блокнот Уиплоу.

— А! — воскликнул инспектор. — Вы тоже считаете, что листок, на котором Уиплоу оставил предсмертные слова, был вырван из этого блокнота. Рад, что у нас возникли сходные мысли! Где он лежал, спрашиваете вы. На пюпитре, мистер Холмс. Среди бумаг, связанных с деятельностью компании.

— Сверху или снизу?

— Пожалуй, блокнот был между бумагами, — сказал инспектор менее уверенно. — Да, точно, сверху лежал договор о фрахте судов у «Вестерн пасифик».

— Хорошо, — сказал Холмс удовлетворенно. — Рад был встретить вас, инспектор.

— Вы сделали свои выводы, сэр? Я имею в виду, раскрыли ли вы причину самоубийства?

Холмс спрятал в карман блокнот и поднялся.

— После беседы с мистером Баренбоймом, — сказал он, — все станет ясно.

Инспектор проводил нас до двери кабинета, рассыпаясь в комплиментах, адресованных, конечно, Холмсу, но кое-что перепало и мне.

— Ватсон, — сказал Холмс, когда мы с риском для жизни пересекли площадь Нельсона и оказались перед дверью в контору Южной пароходной компании, — как вы думаете, кому адресовал Уиплоу обращение «Всегда ваш»?

— Надо полагать, пасынку и компаньону, — отозвался я. — У старика, видимо, не было более близких людей.

Холмс промолчал, но было ясно, что мой ответ его не удовлетворил. Мы вошли в сумрачный холл, и минуту спустя служащий ввел нас в кабинет мистера Соломона Баренбойма. Совладелец пароходной компании оказался крепким пятидесятилетним мужчиной выше среднего роста с выпяченной челюстью, делавшей его похожим на боксера-профессионала, и горбатым семитским носом. Судя по довольно тщедушному, несмотря на рост, сложению, Баренбойм никогда не выходил на ринг — разве что на деловой, где с противником приходилось боксировать не кулаками, но идеями и контрактами.

— Я потрясен, — сказал хозяин кабинета, когда мы втроем уселись около низкого столика, на котором не было ничего, кроме нескольких проспектов с изображениями парусников и пароходов.

— Мы работали вместе больше двадцати лет, — продолжал мистер Баренбойм. — Смерть Джорджа была… Она была просто невозможна!

— Должна существовать веская причина, — сказал Холмс. — Такой человек, как Джордж Уиплоу, не мог свести счеты с жизнью без чрезвычайных оснований.

— Да, да, — пробормотал Баренбойм, — я не вижу никаких оснований. Никаких, мистер Холмс.

— Смерть жены, которую он любил?

— Прошло три года, мистер Холмс! Джордж был очень подавлен, верно. Но я считал, что он справился. Вот уже год, как Джордж перестал упоминать имя Энн в каждом разговоре… Я просто не могу поверить, мистер Холмс! Я… Когда пришел сержант и сказал, что Джордж найден мертвым, я был уверен, что его убили. Инспектор Харпер утверждает, что Джордж сделал это сам, и коронер присоединился к этому мнению. Они профессионалы, но ведь и профессионал может ошибиться… Мистер Холмс, вы тоже считаете, что… Джордж выстрелил в себя сам?

— Все говорит именно об этом, — кивнул Холмс. — Инспектор Харпер знает свое дело, мистер Баренбойм. Думаю, что, если и существует какая-то иная причина для самоубийства Уиплоу, кроме смерти жены, то знать ее можете или вы, или мистер Говард.

Баренбойм сделал отстраняющий жест рукой.

— Мне иные причины неизвестны, — сказал он резко. — Что касается Патрика…

Он оборвал фразу и принялся нервно перелистывать лежавшие на столе проспекты, будто искал там какое-то изображение.

— Да, — мягко проговорил Холмс, — вы начали говорить о Патрике. Он может знать о причине самоубийства больше вас?

Баренбойм справился с волнением и посмотрел Холмсу в глаза.

— Не думаю, мистер Холмс. Патрик никогда особенно не любил отчима, и я его в этом не обвиняю. У Патрика своя цель в жизни. Жизнь Джорджа проходила здесь, в этих стенах, он не мыслил себя без своих кораблей, без фрахта, без споров с капитанами, без всей этой нервной суеты, что зовется морским бизнесом. А Патрик иной… Он добрый малый, но море для него — просто вода, где плавают пароходы и приносят прибыль, из которой и ему что-то перепадает.

— Что же интересует его на самом деле? — спросил Холмс, разглядывая висевшие на стенах картины с изображением морских пейзажей и старинных галеонов. Похоже, он был совершенно равнодушен к интересам молодого Говарда, и вопрос он задал только для того, чтобы поддержать беседу.

— Лошади, мистер Холмс! — воскликнул Баренбойм.

— У него есть конюшни? — удивился Холмс. — Признаться, я не заметил ни одной в Чичестере.

— Он играет на скачках, мистер Холмс. Ипподром — его стихия. Жокеи — его лучшие друзья. Он честный человек, мистер Холмс, и он, насколько я знаю, никогда не попадал в истории, которые довольно часты в той среде. Но…

Баренбойм помолчал. Молчал и Холмс, не сводя глаз с картины, на которой были изображены, по-моему, сами владельцы Южной пароходной компании, стоявшие на борту какого-то судна.

— Но я плохо представляю, — продолжал Баренбойм, вздохнув, — как пойдут дела компании, когда Патрик сядет вон в то кресло, где всегда сидел Джордж.

— Патрик наследует отчиму? — осведомился Холмс.

— Да, полностью.

— И завещание вступает в силу немедленно? — это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Конечно, — кивнул Баренбойм. — Есть один нюанс, но он несуществен…

— Да, да? Вы сказали о нюансе.

— Патрик должен полностью войти в курс дел компании. Это естественное требование, оно оговорено в завещании Джорджа. Думаю, когда оба мы оправимся от этого страшного события… Патрику придется, конечно, меньше внимания уделять своим былым привязанностям.

— А до того времени, когда вы сочтете, что молодой Говард готов занять место мистера Уиплоу…

— До того времени финансами распоряжаюсь я. Впрочем, не думаю, что это продлится долго. Патрик сказал мне вчера, что с понедельника начнет вникать в дела. Он умный парень, мистер Холмс, и я думаю, что, действительно, занявшись контрактами и спорными проблемами фрахта, со временем он станет хорошим компаньоном.

— Не сомневаюсь, — подтвердил Холмс. — Молодой Говард произвел на меня приятное впечатление. Немного эмоционален, но это привилегия молодости. По-моему, я так и не убедил его, что никто не мог убить мистера Уиплоу. Он остался при своем мнении вопреки очевидным фактам.

Баренбойм нахмурился.

— Вы говорите, что Патрик… — начал он с оттенком недоумения в голосе. — Впрочем, конечно…

— Вы хотели что-то сказать, мистер Баренбойм?

— Нет, мистер Холмс. Я просто думаю, что нам обоим трудно смириться с мыслью, что Джорджа больше нет…

— Вы не возражаете, мистер Баренбойм, — сказал Холмс поднимаясь, — если мы с доктором Ватсоном посетим вас еще раз сегодня вечером? В семь часов, если вы не против.

— О, конечно… У вас есть какие-то вопросы?

— Вопросы, мистер Баренбойм? Нет, но надеюсь, к вечеру у меня будут кое-какие ответы. Я имею в виду причину самоубийства мистера Уиплоу.

Мы оставили Баренбойма в глубокой задумчивости.

— Ватсон, — сказал Холмс, когда мы вышли на шумную площадь, — если не ошибаюсь, вон там видна вывеска почтового отделения? Пойдемте, мне нужно дать телеграмму.

Мой друг быстро набросал текст, и я сумел лишь увидеть, что адресована телеграмма инспектору Лестрейду, Скотланд-Ярд.

— Думаю, что ответ от моего адресата поступит в течение дня, — обратился Холмс к телеграфисту. — Я зайду за ним к шести часам.

— Хорошо, сэр. Мы работаем до семи.

— А теперь, Ватсон, — обратился ко мне Холмс, — мы можем, наконец, исполнить давнюю мою мечту и побродить по набережной. Вам не кажется, что морской воздух благотворен для организма?

— Ваше счастье, Холмс, — заметил я, — что нет обычного для Портсмута южного ветра. Иначе вы были бы иного мнения о достоинствах прогулки.

Холмс рассмеялся и, взяв меня под руку, увлек к каменному парапету, над которым с дикими воплями кружились чайки.

После вчерашнего дождя и довольно прохладного утра погода, пожалуй, действительно разгулялась. Солнце излучало мягкое весеннее тепло, а редкие облака не были способны уронить на землю ни единой капли влаги.

— Чего вы ждете, Холмс? — не выдержал я, когда после Двухчасовой прогулки по набережной мы заняли столик в ресторане. — Если вам все ясно в деле Уиплоу, почему бы не вернуться в Лондон поездом в три сорок?

— Мне все ясно в деле Уиплоу, дорогой Ватсон, — ответил Холмс. — И именно поэтому мы не можем пока вернуться в Лондон.

— Я не понимаю вашей логики!

— Потерпите, Ватсон. Это куриное крылышко, по-моему, слишком жесткое, вы не находите?

Крылышко было даже чересчур разваренным, но вступать в спор мне не хотелось.

Я думал, что после обеда мы продолжим прогулку — надо же было как-то убить время до шести! — но Холмс неожиданно для меня кликнул кэб.

— Сколько возьмешь до Чичестера, приятель? — спросил он кэбмена.

— Три шиллинга, сэр, — ответил громила-кучер и, заметив недовольство на лице Холмса, добавил: — Мне еще обратно возвращаться, сэр, а дорога не близкая.

— Поехали, Ватсон, — сказал Холмс. — Думаю, что другой кэбмен потребует четыре и начнет жаловаться на плохое состояние дорог.

— И будет прав, — пробормотал я, вспоминая вчерашнюю тряску. — Мы возвращаемся в имение Уиплоу, Холмс? Зачем?

— По глупости, дорогой Ватсон. Я должен был еще вчера обо всем догадаться и задать садовнику Генри один-единственный вопрос. Если будете писать об этом деле, Ватсон, упомяните, что Холмс был слеп, как курица.

— К тому же, — добавил он, — я хочу и мистера Говарда пригласить на встречу в конторе Баренбойма. Ему наверняка будет любопытно услышать, о чем мы станем говорить.

— Вы в чем-то подозреваете Баренбойма, Холмс? — наконец догадался я, сложив все прежние недоговорки и вспомнив заданные Холмсом вопросы.

— А кого же еще, Ватсон? Кого же еще? Если бы не славный мистер Баренбойм, нам не довелось бы заняться этим делом!

Произнеся эту загадочную фразу, Холмс погрузился в глубокое раздумье и молчал, пока мы не подъехали к тополиной аллее.

— Любезный, — обратился Холмс к кучеру, — вот ваши три шиллинга, и вы можете заработать еще два, если подождете здесь полчаса. Возможно, нам придется возвращаться в Портсмут.

Глина на аллее не успела подсохнуть, и мои туфли, пока мы добирались до домика садовника, приобрели ужасный вид. Холмс постучал в маленькое окошко и, когда на пороге появился садовник, тихим голосом что-то ему сказал. Генри бросил на Холмса удивленный взгляд и что-то пробормотал. Я не расслышал ни слова, но, видимо, ответ полностью удовлетворил любознательность моего друга.

— Пойдемте, Ватсон, — сказал Холмс и, вместо того чтобы продолжать путь к дому, направился обратно, к поджидавшему нас кэбу.

— Холмс! — воскликнул я. — Вы не заблудились?

— Нет, Ватсон, — ответил Холмс, не оборачиваясь. — На этот раз я не заблуждаюсь, уверяю вас. Не стойте столбом, друг мой, садитесь, у нас еще много дел.

Возвращаясь по аллее, я налепил немного дополнительной грязи на туфли, но, что хуже, запачкал и брюки — было бы совершенно неприлично появляться в таком виде не только в респектабельном кабинете Баренбойма, но даже в полицейском участке, куда мы, судя по словам Холмса, отправились.

— Мистер Холмс! — воскликнул инспектор Харпер, когда мой друг возник на пороге кабинета. — Я уже получил телеграмму от инспектора Лестрейда, все будет сделано в лучшем виде, не сомневайтесь!

— Я и не сомневаюсь, — сдержанно отозвался Холмс. — У меня к вам просьба, инспектор. Я бы хотел, чтобы при нашем разговоре с мистером Баренбоймом присутствовал и молодой Говард. Можно послать курьера с запиской, но не лучше ли будет, если бы этим занялся ваш человек?

— Я отправлю сержанта, — кивнул Харпер. — Я чувствую, у вас есть что-то против Баренбойма? Признаться, этот старый лис обвел меня вокруг пальца. Теперь-то я понимаю: он не ответил толком ни на один мой вопрос.

— До вечера, инспектор, — сказал Холмс, и мы покинули участок.

— Холмс, — заявил я, — если я не почищу обувь, вы не заставите меня войти в кабинет Баренбойма. Да и вам неплохо бы привести себя в порядок. И заодно поделиться своими соображениями. Убейте меня, Холмс, я не понимаю, как вы пришли к мысли, что Баренбойм замешан в этом странном деле! И как, черт побери, можно было убить человека в запертой комнате?

— Зайдем вон в ту гостиницу, с золотым петухом на вывеске, — предложил Холмс. — У нас есть два часа, и коридорный начистит ваши туфли так, что вам не стыдно будет появиться в приемной премьер-министра.

— Что до мистера Баренбойма, — продолжал мой друг, когда мы оказались в тихом двухместном номере с окнами во двор, и коридорный унес наши туфли, утверждая, что ровно через полчаса все будет вычищено до блеска, — что до мистера Баренбойма, то разве вам самому, Ватсон, не ясна его роль в этом убийстве?

— Убийстве, Холмс? Еще час-другой назад вы сами были уверены и уверяли всех в том, что убить Уиплоу было невозможно!

— Убийство, Ватсон, хладнокровное убийство, и я был слеп, когда утверждал обратное.

— Значит, молодой Говард прав? — пробормотал я.

— Безусловно, — подтвердил Холмс. — Потому-то я и хочу, чтобы он непременно присутствовал при нашем разговоре.

— Почему же мы повернули назад от самого порога? — продолжал любопытствовать я.

— Дорогой Ватсон, вы так беспокоились о своей обуви, что я просто не мог заставить вас прошагать еще полсотни метров по этой замечательной грязи!

Ответ не показался мне убедительным, но я не стал настаивать.

Мы покинули гостиницу в половине шестого и явились на почту как раз вовремя, чтобы получить длинную телеграмму из Скотланд-Ярда.

— Только что пришла, мистер Холмс, — сказал знакомый уже нам служащий, окидывая моего друга любопытным взглядом.

Холмс пробежал глазами текст и молча сунул телеграмму в карман, где уже лежал синий блокнот старого Уиплоу.

Когда мы вошли в кабинет Баренбойма, на улице уже стемнело, и мне показалось, что здесь мрачновато — в мерцающем свете газовых рожков изображения кораблей на картинах производили впечатление пиратских галеонов с пушками, направленными вам прямо в глаза.

Мистер Баренбойм усадил нас в те же кресла, в которых мы сидели днем, и я подумал, что Холмс, как всегда, прав: старик был взволнован сверх всякой меры. Он явно боялся предстоявшего разговора.

Доложили о приходе Патрика Говарда, и молодой человек вошел в кабинет с возгласом:

— Приятный вечер, господа, после вчерашней непогоды! Рад вас видеть, мистер Холмс, и вас, доктор Ватсон. Я в долгу перед вами, вы сбросили камень с моей души.

— Дорогой Патрик, — вздохнул Баренбойм, — что бы ни сказал сейчас мистер Холмс, камень с моей души не упадет уже никогда.

— Мистер Холмс, — нетерпеливо сказал Говард. — Вы, наверняка сумели объяснить причину этого загадочного самоубийства!

— Это было не самоубийство, мистер Говард, — сказал Холмс, — Джорджа Уиплоу убили.

Я внимательно следил за реакцией Баренбойма, но даже я не ожидал того, что последовало за словами Холмса. Старик вскочил на ноги, схватился обеими руками за грудь, глаза его закатились, и он непременно упал бы на пол, если бы молодой Говард не успел подхватить его.

— Мистер Холмс, — вскричал Говард, усаживая Баренбойма в кресло, — о чем вы говорите?

Мне было от души жаль старика. Каковы бы ни были цели, которые он преследовал, убивая компаньона, это был человек, который внушал симпатию. Я знал, что Холмс сейчас все объяснит, и мне, как и Говарду, придется смириться с неизбежным, но все же чисто по-человечески я не мог не пожалеть старика, которому придется остаток жизни провести в тюрьме.

Я пощупал у Баренбойма пульс и попросил Говарда открыть окно. Холодный вечерний воздух привел старика в чувство. Пульс был хороший, и я не опасался, что Баренбойма хватит удар. Старик был взволнован чрезвычайно, но уже пришел в себя.

— Я так и думал, — пролепетал он, глядя Холмсу в глаза, — я был уверен, что Джордж не мог…

— Господа, — сказал Холмс несколько минут спустя, когда все вновь заняли свои места, и мистер Баренбойм, хотя и был бледен, но собран и готов внимательно слушать, — это очень странное дело, хотя и очень простое. Я хочу задать вам по одному вопросу, а затем сообщу свое заключение. Мистер Баренбойм, — обратился Холмс к старику, — знал ли Джордж Уиплоу о том, что Патрик Говард тратит большие суммы на скачках?

— Конечно, — прошептал Баренбойм. — Это было постоянной причиной для споров. Патрик много раз давал обещание…

— Мистер Говард, — повернулся Холмс к молодому человеку, — сколько денег вы проиграли в прошлое воскресенье?

Говард нахмурился, и мне показалось, что в глазах его сверкнула молния.

— Мистер Холмс, — сказал он сдержанно, — не думаю, что это имеет какое-то значение.

— Позвольте судить мне, — холодно отозвался Холмс. — Вы проиграли гораздо больше, чем могли заплатить, пользуясь теми суммами, которые выделял вам ваш отчим. И вы знали, что, явившись с просьбой о деньгах, тем более, что речь теперь шла о трехстах фунтах, вы не получите ни пенса!

— У меня были деньги! — вскричал Говард, вскакивая на ноги. — Я не собирался беспокоить Джорджа по такому нелепому поводу!

— Естественно, — согласился Холмс, — ведь вы заранее знали результат.

Он достал из кармана полученную им телеграмму.

— Букмекер по фамилии Стивенс, которому вы оказались должны, дал вам недельный срок, чтобы расплатиться, — сказал Холмс, заглянув в текст. — Срок выплаты истекает через три дня. Будь жив ваш отчим, вам не на что было бы рассчитывать. Но Джордж Уиплоу неожиданно кончает с собой, и вы становитесь наследником. Но вдруг выясняется, что ваше вступление в права оговорено условием. И вам не остается иного выхода, как обратиться с просьбой к компаньону Джорджа Уиплоу. Сколько он у вас просил, мистер Баренбойм?

— Триста фунтов, мистер Холмс…

— И вы отказали.

— Это большая сумма, и я подозревал, для чего она нужна… Мне… Мне показалось подозрительным…

— Вам показалось подозрительным, мистер Баренбойм, что Патрик пришел к вам с просьбой о деньгах, не дождавшись даже похорон. Вы не видели прямой связи, ведь коронер утверждал, что Джордж Уиплоу покончил с собой, и были названы сугубо личные причины, но у вас оставались сомнения…

— Конечно, мистер Холмс, у меня были сомнения! Я не верил, что полиция провела расследование достаточно тщательно. Они могли что-то упустить. Причину, о которой говорил на следствии инспектор Харпер, кто угодно мог бы счесть убедительной, но не я!

— У вас возникли сомнения, и вы отказали Говарду.

— Я не мог ему отказать, мистер Холмс, — покачал головой Баренбойм. — Патрик — законный наследник. Но сомнения у меня действительно были… Я сказал, что готов продолжить разговор через неделю или две…

— Но вам, мистер Патрик, — повернулся Холмс к молодому Говарду, — деньги нужны были немедленно, и оставался единственный способ их получить: убедить мистера Баренбойма в том, что Джордж Уиплоу действительно покончил с собой. Полностью рассеять его сомнения, и тогда он даст вам нужную сумму.

— Мистер Холмс, — воскликнул Патрик, — я приехал к вам, потому что верил в самоубийство отчима еще меньше, чем мистер Баренбойм! Я хотел, чтобы вы разобрались в этом деле…

— Да полно, дорогой мистер Патрик, вы хотели иного! Вы полагали, что мои выводы подтвердят мнение коронера и полиции, а мой авторитет убедит, наконец, мистера Баренбойма в том, что у Джорджа Уиплоу были какие-то свои, не известные ему, причины для такого поступка. Вот чего вы добивались! Вы прекрасно знали, что Джордж Уиплоу не покончил с собой. Ведь это вы застрелили отчима.

Говард вскочил, будто подброшенный пружиной.

— Как вы смеете?!

Он бросился на Холмса, и мне пришлось прийти другу на помощь. Говард оказался сильным малым и сопротивлялся отчаянно. Пожалуй, он смог бы свалить меня с ног, но неожиданно я услышал знакомый голос:

— Ай-ай-ай, мистер Говард, вам все равно не сладить с этими джентльменами.

В дверях кабинета стоял Лестрейд, из-за его плеча выглядывал инспектор Харпер.

— Отпустите-ка доктора Ватсона, молодой человек, — продолжал Лестрейд, — и дайте руки, я надену наручники…

Странные звуки послышались за моей спиной. Я обернулся. Баренбойм опустил голову и обхватил ее руками. Плечи его сотрясались от рыданий.

* * *

— Холмс, — сказал я поздно вечером, когда мы уселись наконец у жарко натопленного камина и мой друг раскурил свою трубку, — Холмс, я не докучал вам вопросами. Я старался сам разобраться в этом деле, но все-таки не понял, как можно было убить человека в совершенно наглухо закрытой комнате! Вы сами утверждали, что это могло быть только самоубийство!

— Утверждал, Ватсон, потому что на какое-то время Говард сумел и меня сбить с толку. О, Ватсон, он очень умен. Он мог бы натворить еще немало, но его сгубила гордыня. Он убил отчима из-за наследства. Но деньги ему нужны были срочно, а старый Баренбойм тянул, он подозревал, что Патрик каким-то образом замешан в смерти Джорджа. Баренбойм сомневался в самоубийстве друга, даже полицейское следствие его не убедило. И Говарду пришла в голову идея — если бы Шерлок Холмс подтвердил заключение коронера, у Баренбойма не было бы больше никаких оснований сомневаться. Он примирился бы с неизбежным.

— Патрик хотел получить деньги, но он не мог убить Джорджа, и вы сами это доказали!

Холмс покачал головой.

— Вы говорите о закрытой комнате, Ватсон? Но откуда мы знаем, что она действительно была закрыта и в нее невозможно было проникнуть? Только со слов самого Патрика! Когда мы вошли в кабинет, все три окна были лишь прикрыты.

— Их распахнули Говард с садовником, а экономка стояла рядом и все видела. Два свидетеля, кроме Говарда, утверждают, что окна были заперты.

— Вот это-то, дорогой Ватсон, и сбило меня с толку вначале! У меня не было причин подозревать молодого Говарда, а свидетельства садовника и экономки придавали его словам еще больший вес. Но вот что мне уже тогда бросилось в глаза. Ватсон, вы помните текст предсмертной записки?

— Конечно, — я пожал плечами. — «Вина в этом только моя. Мне и отвечать. Всегда ваш, Джордж Уиплоу».

— В чем он видел свою вину, Ватсон? В смерти жены, как полагал инспектор Харпер? В трагической гибели команды «Святой Моники»?

— Он мог считать себя в какой-то степени виновным, Холмс. Мне приходилось встречаться со случаями… Помните, я рассказывал вам о самоубийстве капитана Лонга? Это было в Бангалоре, и я сам производил вскрытие…

— Да-да, — нетерпеливо сказал Холмс. — Лонг обвинял себя в том, что якобы по его преступной халатности погибли двое солдат.

— Один из них был его племянником. В действительности вины Лонга в том не было, но он считал иначе и покончил с собой.

— Ватсон, я мог бы согласиться с таким рассуждением, если бы не слова «Всегда ваш». Этими словами заканчивают деловые письма, а не предсмертные записки! Говард подтвердил мою мысль, сказав, что Уиплоу пользовался блокнотом для деловых записей. К кому могли быть на самом деле обращены слова записки? Внимательно прочитав блокнот, я обнаружил, что за неделю до трагедии на пароход «Королева Мэри» были погружены по ошибке триста тонн льна. Пришлось производить перегрузку, фирма потеряла около пятисот фунтов. Виноват был Уиплоу, он отдал неправильное распоряжение. А записку он писал скорее всего капитану «Королевы Мэри» Диккенсу.

— Где же остальной текст, Холмс?

— Записка была на двух листках. Говард вырвал из блокнота оба. Первый унес и, надо полагать, уничтожил. А от второго аккуратно отрезал верхнюю часть, оставив только окончание. У Говарда была причина для убийства. Дорогой Ватсон, он играл на скачках, и ему не везло. Старый Уиплоу знал об этой страсти пасынка и время от времени давал ему денег для покрытия долгов, но давал не всегда и наверняка грозил, что лишит наследства, если Патрик не бросит глупостей. Возможно, он считал, что молодой человек внемлет наконец его увещеваниям и возьмется за ум. На самом деле Джордж Уиплоу сам рыл себе могилу. Однажды он отказал пасынку в деньгах, и тот решил, что настало время. Говард тщательно разработал все детали и наверняка вышел бы сухим из воды, если бы не обратился ко мне.

— Действительно, Холмс, зачем он это сделал, ведь если Говард — убийца, его поступок просто нелеп!

— Вы думаете? Дорогой Ватсон, сам Патрик полагал, что это поступок гения. Говард убил отчима и инсценировал самоубийство. Но старый Баренбойм не поверил. Никакая записка и никакие доказательства инспектора Харпера не могли убедить его в том, что Джордж покончил с собой. Баренбойм предполагал, что дело нечисто и что Говард каким-то образом замешан. Поэтому, когда молодой человек пришел к Баренбойму и попросил денег в счет наследства, старик ему категорически отказал. Что должен был сделать Говард? Убить Баренбойма, как он убил Уиплоу? Этим он не добился бы ничего и лишь возбудил бы подозрения. Он сделал гениальный ход — обратился ко мне. Молодой Говард был уверен, что если я приду к Баренбойму и скажу: «это было самоубийство», старик сменит гнев на милость. Баренбойм мог не доверять полиции, но как он мог не поверить самому Шерлоку Холмсу!

— Это был огромный риск, Холмс, — сказал я. — Неужели Говард всерьез полагал, что вы примете на веру слова инспектора?

— Разумеется, нет, Ватсон, — сухо отозвался Холмс. — Говард был убежден, что не оставил никаких следов, и никто, в том числе Шерлок Холмс, не сумеет найти против него ни одной улики. Я уже говорил вам, Ватсон: Говарда сгубила гордыня.

— Когда мы приехали в имение, — продолжал Холмс, раскурив трубку, — я первым делом осмотрел кабинет. Дорогой Ватсон, я понимал, что, если Говард прав и произошло убийство, найти следы будет почти невозможно, ведь прошло около двух суток, да к тому же непрерывно шел дождь, и искать следы снаружи, если они были, уже поздно. Я и в кабинете не обнаружил ничего странного. Окна были прикрыты, но неплотно, и сквозь щели в комнату попадали капли дождя, на иолу образовались небольшие лужицы. Кресло, в котором сидел старый Уиплоу, полицейские сдвинули с места, но там, где оно раньше стояло, я обнаружил на полу следы смытой крови. Именно на том месте, куда и должна была накапать кровь, если Уиплоу стрелял себе в голову. Следы крови были и на спинке кресла. Все соответствовало описанию Говарда. В момент, когда раздался выстрел, комната была заперта изнутри. Экономка и Говард спали. Утром экономка почувствовала запах газа и бросилась звать на помощь. Говард и садовник взломали дверь — и что они увидели? Мертвого Уиплоу. В кабинете невозможно было дышать, и мужчины открыли окна. Никто, дорогой Ватсон, не мог ни войти в эту комнату, ни выйти из нее!

— Именно это, — заметил я, — представляется мне неразрешимой загадкой.

— Именно это, — отозвался Холмс, — и меня убедило в том, что не могло произойти ничего, кроме самоубийства. Я обнаружил блокнот, из которого был вырван лист с предсмертной запиской. Я внимательно изучил этот блокнот той же ночью и обнаружил записи, связанные с торговыми делами фирмы. Почему Уиплоу написал записку именно на листке из этого блокнота, ведь на столе лежала стопка чистых листов! Утром я встал рано и до завтрака осмотрел землю под окном кабинета. Ничего, Ватсон. Следы, если они были, смыл дождь. Разговор с инспектором Харпером, — продолжал Холмс, — дал мне нить, за которую я вначале не сумел ухватиться, потому что все еще размышлял над проблемой запертой комнаты и не видел никакого решения, хотя оно лежало у меня перед носом. Я отправил телеграмму Лестрейду, в которой уведомил инспектора, что занимаюсь делом Уиплоу и для успешного решения задачи мне срочно нужны сведения о молодом Говарде. Я еще не подозревал его, но странный текст записки говорил, что это могло быть не предсмертное послание, а лишь его имитация. Если так, кто-то должен был находиться в комнате, чтобы положить этот листок на стол! И тогда этот «кто-то» мог и убить Уиплоу. Дорогой Ватсон, вы знаете мой метод. Решая задачу, вы исследуете и отбрасываете все варианты, и если остается один-единственный, то, как бы он ни был неправдоподобен, именно он и окажется разгадкой тайны. Противоречие, Ватсон, было очевидно. Убийства быть не могло, поскольку комната была заперта изнутри. Но не могло быть и самоубийства, поскольку предсмертная записка оказалась подброшена.

Тогда я еще раз обдумал рассказы Говарда, экономки и садовника. И понял наконец, насколько был слеп! Ватсон, вы ведь тоже слышали, что говорили эти люди. Только с их слов мы знаем, что все окна в кабинете были закрыты.

— Вы хотите сказать, Холмс, что они сговорились — все трое? — воскликнул я.

— Конечно нет, Ватсон. Вы еще не поняли? Представьте себе картину: мужчины врываются в комнату, зажимая себе носы, а экономка смотрит на них, стоя на пороге. Говард бросается к одному окну, садовник — к другому. Оба дергают за ручки, и в комнату устремляется холодный воздух. Но если одна из створок в это время была не закрыта, а всего лишь прикрыта, кто в суматохе обратил бы внимание на эту деталь, кроме того человека, который открывал именно эту раму? Никто.

— Вы хотите сказать, Холмс…

— Ватсон, это очевидно, и когда я это понял, то заставил вас еще раз отправиться со мной в Чичестер и всю дорогу мучиться вопросом, зачем мы это делаем. Я хотел задать вопрос садовнику Генри, и в мои планы вовсе не входила встреча с молодым Говардом. Я спросил: «Когда вы вбежали в кабинет, не показал ли вам хозяин, какое именно окно открыть?» Ответ оказался таким, как я ожидал. Патрик бросился к правому окну и знаком показал садовнику открывать левое. Вот и все, Ватсон. Мы вернулись в Портсмут, и я попросил инспектора Харпера прийти на встречу к Баренбойму, захватив с собой констебля и пару наручников. Лестрейд, поняв из моей телеграммы, что дело нечисто, не только прислал ответ, но явился и сам, что делает честь его интуиции.

— Погодите, Холмс, — сказал я, — вы меня окончательно запутали. Допустим, Патрик Говард задумал убийство, вошел в кабинет, когда отчим просматривал бумаги, и выстрелил старику в голову. Потом вырвал из блокнота записку, оторвал конец и положил листок перед покойником. Револьвер он бросил на пол так, чтобы инспектор подумал, что оружие выпало из руки Уиплоу. Это все понятно. Я понимаю даже, как Говард ушел — через окно. Но есть еще две загадки. Одна — зачем он включил газовые рожки? Вторая — шел дождь, убийца наверняка оставил под окном следы, которые смыл дождь, но потом он вошел в дверь и наверняка наследил в холле…

— Ватсон, все это очевидно, подумайте сами. Существовал только один способ убедить свидетелей, что окна были заперты изнутри. Войдя в комнату, нужно было сразу броситься открывать окна, не оставляя свидетелям возможности осмотреться и задуматься. Наполнить комнату газом — великолепная идея. Говард сделал вид, что с трудом открывает раму. На самом деле он открыл то окно, через которое вылез ночью и которое лишь прикрыл снаружи. Вот для чего ему нужно было оставлять включенным газовое освещение. А следы… Никто и не думал искать в холле следы преступления, а потом там натоптали полицейские, экономка после их ухода вымыла пол… К нашему приезду, Ватсон, о следах не могло быть и речи! На это убийца и рассчитывал.

Холмс встал и, подойдя к камину, пошевелил дрова, чтобы предоставить огню больше пищи. Пламя весело взметнулось вверх, и я протянул ноги к теплу.

— Завтра в опере дают «Аиду», — сказал я, переворачивая страницу «Таймс». — Не хотите ли, Холмс, составить мне компанию?

— Пожалуй, — согласился Холмс. — В финале этой оперы есть любопытная загадка. Героев замуровывают в склепе, и я каждый раз думаю: нет ли выхода и из этой запертой комнаты…

Даниэль Клугер, Александр Рыбалка

Череп Шерлока Холмса

(детективная повесть)

«После суда над шайкой Мориарти остались на свободе два самых опасных ее члена, оба — мои смертельные враги. Поэтому я два года пропутешествовал по Тибету, посетил из любопытства Лхасу и провел несколько дней у далай-ламы. Вы, вероятно, читали о нашумевших исследованиях норвежца Сигерсона, но, разумеется, вам и в голову не приходило, что то была весточка от вашего друга».

Артур Конан Дойл. «Пустой дом».

Глава 1

Жертва прогресса

Лондонская осень 1916 года вполне соответствовала настроению, в котором пребывали мы с Холмсом, а еще в большей степени — тому неустойчивому положению дел, которому мир был обязан выстрелу, прозвучавшему два года назад в Сараево и вызвавшему самую кровавую войну во всей истории человечества. Периоды прекрасной погоды — наши американские кузены называют это «индейским летом» — сменялись проливными дождями и таким туманом, что опасно было удаляться от двери нашего дома на Бейкер-стрит более чем на десять ярдов: можно было заблудиться в густом, как гороховый суп, тумане и уже никогда не попасть домой. Впрочем, у нас с Холмсом крайне редко появлялась необходимость покидать дом. Большую часть времени мы проводили на Бейкер-стрит, я — за чтением газет или книг, мой друг — за многократным просматриванием своей картотеки.

Так было и в тот вечер, 5 сентября, когда началась эта удивительная история. За окном клубился туман, делая сумерки густыми и почти осязаемыми. Я сидел у камина с пачкой газет на коленях. Шерлок Холмс, только что убравший ящички со своей картотекой на место, стоял у окна, задумчиво раскуривая трубку. Неожиданно, бросив на меня короткий взгляд, он сказал:

— Вы совершенно правы, Ватсон, не стоит в очередной раз атаковать военное ведомство. Результат будет прежним.

— Боюсь, что так… — я тяжело вздохнул и лишь через мгновение сообразил, что за все время не произносил ни слова. — Черт возьми, Холмс, как вы угадали?

Мой друг пожал плечами.

— Вы меня удивляете, Ватсон. Вот уже несколько часов кряду вы перечитываете газеты за последнюю неделю, причем только первые полосы. Иными словами, вас — и это вполне естественно — интересуют сводки с театра военных действий. Ваши мысли заняты чудовищной бойней, разворачивающейся на континенте. Только что вы перечитали список погибших, помещенный на первой странице сегодняшней «Таймс». После этого погрузились в глубокую задумчивость. Затем ваш взгляд упал на лежащий на столе чистый лист бумаги. Лицо ваше прояснилось, из чего я сделал вывод, что вы приняли решение. Но сразу после этого вы машинально коснулись своей старой раны, полученной в Афганистане, и вновь помрачнели. Сопоставляя это с тем фактом, что вы уже дважды обращались в военное ведомство с просьбой призвать вас на военную службу и оба раза получили вежливый отказ, мотивированный ранением и возрастом, я пришел к тому же выводу, что и вы сами: не стоит зря переводить чернила, — все это Холмс произнес нарочито бесстрастным тоном. — Похоже, дорогой Ватсон, ваши способности не представляют интереса для военных.

— Ваши, похоже, тоже, — заметил я, слегка уязвленный последними словами.

— Увы, это так. Я проклинаю войну не только за те страдания, которые она приносит миллионам людей, но и за то, что это чудовищное по масштабам преступление заслонило собой все прочие и, по сути, оставило меня без работы! Складывается впечатление, что криминальный мир сам ужаснулся той крови, которую ежедневно проливает мир так называемых цивилизованных людей, — Холмс отвернулся к окну. — На самом-то деле все обстоит иначе. И преступления совершаются, возможно, не реже, чем прежде. Просто они никого не интересуют — все эти малые трагедии на фоне великой катастрофы.

В глубине души я был вполне согласен с моим другом, хотя некоторый цинизм его слов меня покоробил.

— Не кажется ли вам, что, столкнувшись с таким количеством смертей, со страданиями миллионов, люди постараются найти новый путь? — спросил я.

— Не кажется, — ответил Холмс. — Человечество нисколько не изменится. Мало того: привыкнув к зрелищу тысяч трупов, люди, не моргнув глазом, примут и миллионы. Нет, друг мой, если что действительно изменится, так это, скорее всего, масштабы преступлений и техническая вооруженность преступников. Обилие изобретений, которые появились в последнее время и которым дала мощный толчок война, непременно окажется взятым на вооружение преступным миром.

— И ваша задача многократно усложнится, — заметил я.

Холмс резко обернулся.

— Усложнится? — удивленно переспросил он. — Многократно? Бог с вами, Ватсон, с чего вы взяли? Во-первых, вместе с ростом технической вооруженности преступников растет и мой технический арсенал. А во-вторых, суть преступлений неизменна, мотивы — да и методы — прежние. Меняются только орудия преступления — та внешняя сторона, которая никогда не заслонит от взора сыщика внутреннюю суть дела… — он прервал сам себя и произнес огорченным тоном: — Боже мой, Ватсон, неужели отвлеченные философствования — это все, что отныне нам осталось?

Я не нашелся, что ответить, и вновь обратился к газете. Правда, на сей раз, памятуя о замечании Холмса, перелистал первые страницы и углубился в сообщения о происшествиях, помещенные на последней полосе.

Мое внимание привлекла маленькая заметка под заголовком: «Смерть на рельсах». Я не мог удержаться и прочел ее вслух: «Сегодня утром на улице Тотенхейм Корт-роуд в результате несчастного случая погиб эмигрант Грегори Раковски. Мистер Раковски переходил улицу в ту самую минуту, когда на Тотенхейм Корт-роуд выехал электрический трамвай. Вагоновожатый не сумел затормозить, и несчастный джентльмен мгновенно оказался буквально смятым многотонной махиной. Полиция пытается определить степень вины вагоновожатого…» — я оторвался о газеты: — Такого напыщенного слога, боюсь, до войны не было. Какой-нибудь провинциальный репортер… — я покачал головой. — Поразительно! Линию электрического трамвая пустили там совсем недавно. Да, воистину этот человек — жертва технического прогресса.

Холмс, молча выслушавший сообщение о несчастном случае и принявшийся вновь мерить шагами нашу крохотную гостиную, при этих словах остановился.

— Жертва прогресса? — он в сомнении покачал головой. — Вряд ли, Ватсон. Вот, например: почему вагоновожатый не сумел остановить свою машину при виде пешехода? Почему сам этот господин — как его звали, Раковски? Скорее всего, русский или болгарин…

— Возможно, поляк, — высказал я предположение.

— Да, возможно. Во всяком случае, славянин… Так вот, почему Раковски не остановился, не сделал шаг назад? Обратите внимание: даже название этой заметки содержит двусмысленность. «Смерть на рельсах», а не «Несчастный случай» или «Уличное происшествие», как, по моему разумению, следовало назвать это событие. Можно, конечно, отнести это на счет напыщенности слога, так вас возмутившей. Но, возможно, были какие-то обстоятельства, о которых репортер не счел возможным сообщить. Обратите внимание: чтобы определить степень вины вагоновожатого, потребовалось вмешательство полиции. Значит, дело не столь уж очевидно… — он подошел к ящичкам, в которых хранил свою картотеку, и принялся быстро просматривать заполненные четким почерком карточки. — Странно… — сказал Холмс вполголоса. — В моей картотеке об этом господине нет никаких сведений. Между тем эмигранты… — мой друг задумался. Я запротестовал:

— Полноте, Холмс, отсутствие его в вашей картотеке означает всего лишь, что в Англии он вел себя вполне законопослушно. Жаль, конечно, что закончилась эта жизнь на трамвайных рельсах.

— Да-да, — чуть рассеянно повторил Холмс. — На трамвайных рельсах, именно. Все-таки кое-что я бы хотел уточнить. Вы же знаете — я никогда не делаю выводов, не имея для этого достаточно фактов… — Холмс с досадой посмотрел в окно. — Сегодня туда идти нет ни смысла, ни возможности. А потому отправимся завтра. Осмотрим место происшествия. Как вы на это смотрите, Ватсон? Я не нарушаю ваших планов? — он улыбнулся и исчез в своей спальне, а через минуту выглянул оттуда уже в теплом шерстяном халате.

— Спать, Ватсон, спать, — сказал он. — Я чувствую, что завтра нам потребуется много сил.

Я облегченно вздохнул. Не то чтобы слова Холмса о каких-то загадочных обстоятельствах показались мне серьезными — на мой взгляд, заметка представляла собою дурно написанное известие о вполне ясном деле. Но меня очень беспокоили взгляды, которые в последнее время мой друг бросал на каминную полку, где когда-то лежал несессер с ампулами кокаина. При этом, погружаясь в глубокую задумчивость, граничившую с оцепенением, он то и дело совершал пальцами движения, будто набирал шприц. Я полагал, что Шерлок Холмс избавился от пагубной привычки, но столь длительный период вынужденного безделья мог вновь вызвать болезненный интерес к наркотикам. Так что — лучше уж расследовать банальный несчастный случай. С этой мыслью я тоже ушел в свою спальню и вскоре заснул, что называется, сном младенца.

Утром Холмс едва дал мне окончить завтрак: «Поторапливайтесь, Ватсон, поторапливайтесь!» — так что на месте происшествия мы оказались не позднее семи часов. Тотенхейм Корт-роуд, где произошел несчастный случай с русским эмигрантом, находилась недалеко от Бейкер-стрит и оказалась вполне заурядной улицей. От большинства прочих она отличалась проложенными посередине мостовой рельсами. Признаюсь, я не принимал всерьез подозрения моего друга, предпочитая просто насладиться последними деньками хорошей погоды, посланными не иначе как по чьему-то недосмотру. Будучи уверен, что и Холмс вскорости убедится в обыденности происшедшего, я молча наблюдал, ожидая, когда он повернется ко мне, разочарованно разведет руками и скажет: «Вы правы, Ватсон, нам здесь делать нечего».

Но вместо этого лицо великого сыщика становилось все более озабоченным. Он внимательно осмотрел весь трамвайной путь — от одного угла до второго, бросая по временам взгляды на трехэтажные дома с фонарями, придававшие Тотенхейм Корт-роуд вид не лондонской, а скорее провинциальной улицы.

Более всего Холмса заинтересовал отрезок пути в пяти-шести футах от угла. Тут трамвай поворачивал. Этот изгиб он обследовал с особой тщательностью, присев на корточки и воспользовавшись лупой.

— Холмс, — сказал я, — вы, видимо, забыли: вчера прошел дождь. Если вы ищете какие-то следы, боюсь, ничего не выйдет.

Мой друг, не отвечая, спрятал лупу, извлек из кармана белый носовой платок, сложил его и осторожно опустил в узкую щель, отделявшую рельс от камней мостовой. После этого рассмотрел платок с помощью лупы.

— Ну-ка, Ватсон, — он протянул мне оба предмета, — взгляните. Что вы на это скажете?

Я, сколько ни старался, не увидел ничего, кроме грязи.

— Ватсон, Ватсон! — Холмс покачал головой. — Обратите внимание: мельчайшие крупинки стекла и крохотные следы какого-то жира. Судя по всему, именно в этом месте все и случилось. Какой вывод можно сделать из этого?

Я молча пожал плечами.

— Хорошо, — терпеливо произнес сыщик. — Обратите внимание: здесь поворот, а потому внешний рельс проложен существенно выше внутреннего. Видите? Кстати говоря, железнодорожные пути прокладывают таким же образом… Так вот, благодаря этой разнице зазор между мостовой и внешним рельсом достаточно велик, а потому, несмотря на прошедший дождь, эти следы говорят о том, что произошло здесь несколько раньше. Например, в день расследуемого нами происшествия.

— И что же произошло? — спросил я, молча проглотив слово «расследуемого».

— Кто-то разбил здесь стеклянный сосуд с маслянистой жидкостью, — объяснил Холмс. — Вот вам и ответ на мой вчерашний вопрос: почему господин Раковски не сделал шаг назад или не попытался перебежать дорогу в виду приближавшегося трамвая. Рельсы были скользкими, он, очевидно, потерял равновесие. И произошла известная нам трагедия… Правда, если мы не ошиблись в определении места гибели, — добавил он, окидывая окрестности цепким взглядом. — Впрочем, сейчас мы это уточним, — и он направился к стайке мальчишек в возрасте от семи до двенадцати лет, с большим интересом наблюдавших за действиями, совершаемыми двумя почтенными джентльменами. Я последовал за Холмсом. Подойдя к ребятам, мой друг серьезным голосом спросил:

— Джентльмены, кто из вас желает заработать шиллинг?

Мальчишки окружили нас плотным кольцом.

— А что нужно делать? — спросил один, напомнивший мне нашего незабвенного Картрайта — предводителя «легкой кавалерии» Бейкер-стрит.

— Рассказать подробности о вчерашнем происшествии.

— А вы из полиции? — спросил Картрайт-второй, бывший, по-видимому, вожаком сорванцов.

— Не совсем, — ответил Холмс максимально вежливым тоном. — Как вас зовут, мистер?

— Гарри, — ответил мальчик.

— Очень приятно. Так вот, Гарри, полиция задает вопросы бесплатно, я же готов оплатить сведения.

Мальчишки переглянулись.

— Что же, мистер, я, можно сказать, видел все собственными глазами, — важно заявил Гарри. — Вот тут он каждый день выходил, читал газету, — он показал на ступени доходного дома.

— Он — это господин Раковски? — уточнил Холмс.

— Что? Ну да, который под трамвай попал.

— Понятно. И что же — каждый день он выходил в одно и то же время?

— Да, сэр. То есть у меня, конечно, нет часов, — Гарри выразительно посмотрел на часы, которые как раз в эту минуту Холмс достал из жилетного кармана. — Но все говорят, что по нему можно было проверять часы. На службу он всегда выходил в одно и то же время. И всегда с газетой в руках.

— Очень интересно. Что же случилось вчера?

— Вчера он дошел вон до того места, — Гарри махнул рукой в направлении угла, — и вдруг поскользнулся. Представляете, сэр? Из-за угла вот-вот выскочит трамвай, а этот джентльмен растянулся на рельсах и не может подняться! И главное — никто не успел бы ему помочь. Пока сообразили, трамвай был уже тут как тут. Вагоновожатый тоже ничего не мог сделать — рельсы-то были ужас какие скользкие. Страшное дело, мистер!

— А вы не знаете, почему он упал? — поинтересовался Холмс.

— Как почему? — удивлению юного джентльмена не было предела. — Ясное дело, из-за масла. Там ведь аккурат перед тем, как тот джентльмен вышел, разбилась целая бутыль оливкового масла!

— Вот как? — Холмс многозначительно взглянул на меня и вновь обратился к своему собеседнику: — И что же — эта бутыль упала с неба?

— Нет, сэр. Там перед тем прошла какая-то леди с большой бутылью, споткнулась, и масло разлилось. Целая лужа получилась, большущая. Он прямо в лужу и наступил, поскользнулся и полетел прямо под трамвай.

— А ты знаком с леди, разлившей масло? — спросил Холмс. — Она живет где-то поблизости?

— Нет, сэр, не думаю. Я ее тут ни разу не видел.

Холмс вручил мальчику честно заработанный шиллинг.

Когда мы отошли на несколько шагов, он сказал:

— Думаю, злосчастное масло было куплено в одной из ближайших лавочек.

Мы начали методично обходить одну за другой местные лавочки (которых, признаться, в этом районе многовато), пока не наткнулись на того, кто продал женщине масло.

— Нет, сэр, — отвечал нам хриплым голосом лавочник. — К сожалению, я видел эту леди первый раз.

— А как она была одета? — поинтересовался Холмс. — Как выглядела?

— Обыкновенно. К сожалению, она не из моих постоянных покупательниц, а то бы я ее запомнил. Уж это точно.

— А почему «к сожалению»? — полюбопытствовал Холмс.

— Ну, как, сэр! Все-таки время такое, знаете ли. Война. С обычным, недорогим маслом туго, так что у меня его сразу раскупают. Осталось только оливковое, очень дорогое. Его редко кто берет. Денежек сейчас у людей маловато. А эта леди пришла с большой бутылью, и когда узнала, что есть только оливковое, взяла, не торгуясь. Каждый день бы такую торговлю, — мечтательно закончил торговец.

— Обратите внимание, — сказал Холмс, когда мы вышли из магазина, — слабая женщина берет тяжелую бутыль дорогого масла далеко от дома — хотя почти наверняка можно найти масло и дешевле, и ближе к дому. И несет эту тяжесть, не пользуясь услугами кэба.

— Дорого? — предположил я.

— Ведь она только что отдала за масло немалую сумму! Неужели в ее кошельке не осталось ни фартинга? Складывается впечатление, что масло купили специально, чтобы разлить… Домой, друг мой, домой! — Холмс возбужденно потер руки. — Мне нужно срочно заглянуть в мою картотеку.

До обеда Холмс копался в своей картотеке (я старался ему не мешать), потом мы плотно пообедали у меня на втором этаже. После обеда я лег вздремнуть. Проснулся от пистолетного грохота — будто целая шайка бандитов атаковала дом.

Я быстро сбежал вниз и застал Холмса с пистолетом в руке. Рядом с выбитым пулями вензелем VR[3] он выбивал на стене вензель GR[4]. При этом мой друг был предельно серьезен.

— Хочу проверить, не утратил ли я твердость руки, — ответил он на мой безмолвный вопрос.

* * *

— Вам письмо, мистер Холмс, — произнесла миссис Хадсон, входя в комнату.

— Благодарю вас, — Холмс привстал со своего кресла, придвинутого вплотную к камину, и взял конверт.

— Проклятая война, — заметил он вскользь. — Самое большое преступление — и я оказался не в силах его предотвратить. А теперь дошло до того, что в лавках начались перебои с продуктами — не так ли, миссис Хадсон? Даже корицы не достать.

— Разве вы с утра выходили, мистер Холмс? — удивилась миссис Хадсон.

— Нет, но у вас на мизинце остались следы сахарной пудры, — рассеянно заметил Холмс, разглядывая письмо. — Сопоставив этот факт с доносящимся из кухни запахом плюшек, я могу заключить, что вы их печете с сахарной пудрой, а отнюдь не с корицей, которую так любим мы с Ватсоном. Вывод — тяготы войны добрались уже и до Бейкер-стрит!

Я про себя усмехнулся. Великий сыщик был не чужд радостям чревоугодия — но при этом оставался неизменно стройным, несмотря на возраст. Я же, хотя и был моложе на целый год, изрядно погрузнел за последнее время. И потом — откуда мой друг мог знать, что такое тяготы войны? Не войны с преступным миром, которую он с неизменным успехом вел в Европе (а иногда и в Азии), а настоящей войны — вроде той, афганской, где я получил пулю…

Тем временем Холмс вскрыл конверт, пробежал глазами короткое письмо и погрузился в глубокую задумчивость. Таким я его видел только во время какого-нибудь сложного расследования.

Однако на этот раз молчание длилось недолго. Холмс взял лист бумаги, написал короткий ответ и, вложив его в конверт и наклеив марки с портретом нашего августейшего монарха, колокольчиком вызвал горничную. — Постарайтесь отправить это как можно скорее, — чрезвычайно серьезно сказал он.

Тем временем я приподнялся со своего кресла и бросил незаметный взгляд на конверт. На нем были норвежские марки!

— Если не секрет, Холмс, что это за письмо, так взволновавшее вас?

— От вас, мой дорогой друг, у меня секретов быть не может. Руководитель тайной службы Его Величества короля Норвегии сообщает мне, что в Христианию прибыли бонские монахи и ищут меня. Я ответил ему, чтобы он сообщил им мой лондонский адрес.

— Какие монахи? — переспросил я.

— Религии «бон», — пояснил Холмс. — Это древнейшая религия Тибета, господствовавшая там задолго до того, как туда пришел буддизм.

История пребывания Шерлока Холмса в Тибете занимала мои мысли в течение долгих лет. В ответ на осторожные расспросы мой друг отмалчивался, а я не смел настаивать, зная, что молчание Холмса всегда имеет под собой серьезные основания. Но на этот раз сдержаться было выше моих сил.

— Кстати, Холмс, — нарочито равнодушным тоном сказал я. — Помнится, в то время, когда вы скрывались от остатков банды профессора Мориарти, вам пришлось побывать в Тибете. Но вы мне никогда не рассказывали, что вас туда привело и чем вы там занимались. Единственное, что я знаю — вы были там с норвежским паспортом.

— Пожалуй, сейчас действительно можно рассказать эту историю, — произнес Холмс задумчиво. — В свое время ее огласка могла изрядно подпортить международные отношения — но теперь, во время войны, она может повредить не больше, чем мертвецу — комариный укус. К тому же сегодня нам абсолютно нечем заняться — частью из-за погоды, частью из-за того, что я жду из Скотланд-Ярда сведений о погибшем Раковски. Погибшем! Следует говорить не «погибшем», а «убитом». Ибо, дорогой Ватсон, мы имеем дело не с несчастным случаем, а с изощренным убийством!

Рассказ Холмса о Тибете

— Помните, мой милый Ватсон, что когда вы оплакивали меня над Рейхенбахским водопадом, я прятался в расщелине, опасаясь раскрытия тайны моего чудесного спасения — и, вследствие этого, мести друзей к тому времени уже покойного профессора Мориарти. Когда вы ушли, я выбрался из расщелины и отправился в шале неподалеку, где меня ждали посланцы моего брата Майкрофта. С дипломатическим паспортом на другую фамилию я уехал в Норвегию, где некоторое время серьезно лечил правую руку, которую мне ранил полковник Моран. Спустя три месяца, когда мои раны уже достаточно зажили, меня в моем скромном убежище навестил Торвальдсен, руководитель норвежской секретной службы.

— Дорогой Холмс! — сказал он мне. — Я бы никогда не осмелился вас потревожить, если бы не получил разрешение на это от вашего брата — и моего близкого друга — Майкрофта Холмса. Вы известны как лучший в Европе детектив-консультант — так не откажете ли мне в небольшом совете?

— С удовольствием! — ответил я. Признаться, мне порядком надоело вынужденное бездействие, а жидкого кокаина в Норвегии не достать ни за какие деньги.

— Полгода назад, — начал Торвальдсен, — в Тибет отправился отпрыск одной из знатнейших семей Норвегии — Торстейн Робю. Незадолго до этого он окончил исторический факультет в Гейдельберге. В университете он специализировался по культуре Тибета. Завершив учебу, он решил — благо средства позволяли — отправиться в путешествие, чтобы наглядно увидеть то, чему его обучали. Его семья обратилась ко мне — а я, соответственно, к вашему брату — чтобы английские власти в тех краях оказали молодому человеку всемерную поддержку. И вот он исчез! Последнее письмо пришло три месяца назад… — Тут Торвальдсен достал из внутреннего кармана сюртука аккуратно сложенный лист бумаги и протянул мне.

— Что здесь написано? — спросил я. — Свободное владение норвежским языком, увы, не входит в число моих достоинств.

— Он сообщает, что был очень любезно принят местной английской администрацией, а сейчас отправляется в один из бонских монастырей.

Так же, как и вам теперь, Ватсон, мне в то время слово «бон» ничего не говорило — хотя я и догадался, что это какая-то из местных религий.

Я попросил разрешения посмотреть письмо. Оно было написано на английской почтовой бумаге довольно плохим пером — из чего я заключил, что молодой человек писал его в каком-то из английских почтовых отделений тамошней ручкой. Почерк крупный, размашистый — я бы сказал, что писавший самоуверен, бесстрашен — и к тому же в прекрасном настроении.

Со вздохом я вернул письмо Торвальдсену:

— Как вы правильно заметили, я сыщик-консультант, но отнюдь не пророк и не ясновидящий. Находясь в Норвегии, трудно расследовать события, произошедшие в Тибете.

Мой собеседник, заметно помрачнев, поднялся со стула.

— Извините за беспокойство, — огорченно произнес он.

— Впрочем, если хотите, я могу отправиться в Тибет и отыскать молодого человека, — предложил я. — Либо узнать, что с ним стряслось.

— Как?! Вы поедете в Тибет?! — Торвальдсен посмотрел на меня так, словно я изъявил готовность отправиться в царство мертвых. Меня же, признаться, в эту далекую горную страну тянуло два обстоятельства — во-первых, желание понадежнее укрыться от сообщников Мориарти, а во-вторых, слухи о чудодейственной тибетской медицине.

Видно, это дело и впрямь было чрезвычайно важно для Торвальдсена, поскольку он не стал мне препятствовать, а напротив — в кратчайшие сроки оформил паспорт и все необходимые документы, превратившие меня в норвежского подданного по фамилии Сигерсон.

Не буду утомлять вас, дорогой Ватсон, рассказом о моем путешествии — оно было хотя и продолжительным, но вполне спокойным. Как-нибудь в другой раз я непременно опишу два прелюбопытных, хотя, в общем, достаточно простых происшествия, одно из которых случилось еще на территории самой Норвегии, а второе — в России. Кстати сказать, путешествуя по России, я немного подучил русский язык, который не настолько сложен, как принято думать. Меня подогревал интерес к русской криминальной литературе, такой как «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Петербургские трущобы». Впрочем, об этом поговорим в другой раз.

Сейчас же перейдем к моему прибытию в крохотный городок Джангдзе — именно оттуда пришло последнее письмо Торстейна Робю. Английский комендант с охотой сообщил мне, что помнит «моего соотечественника» (чтобы подтвердить свое норвежское происхождение, я придавал речи легкий скандинавский акцент). По его словам, Робю решил отправиться в горы — его весьма интересовали бонские монастыри.

— Сколько я ни отговаривал его от этой затеи, все оказалось бесполезным, — сокрушенно вздохнул комендант. — С тех пор молодого норвежца так никто и не видел. Знаете, в Тибете ходят упорные слухи, будто в бонских монастырях совершают человеческие жертвоприношения, — он покачал головой. — Да что там слухи — я сам видел на их празднестве богато украшенные чаши из человеческих черепов!..

Признаюсь, при этих словах мороз прошел у меня по коже. Я представил себе чудовищные кровожадные ритуалы, сходные с описываемыми г-ном Фенимором Купером в романах о краснокожих.

— Мрачные предостережения английского коменданта меня не напугали, — продолжал между тем Холмс, раскурив потухшую было трубку (я заметил, что он сам так увлекся рассказом, что прекратил даже затягиваться). — И через несколько дней я отправился в глубь Тибета с чайным караваном. Кстати, Ватсон, пригодится для ваших заметок — чай в Тибете пьют, добавляя туда масло и немного соли, так что получается нечто вроде бульона. Как я тосковал там по настоящему английскому чаю, заваренному руками миссис Хадсон!

Я уже приготовился было открыть рот, чтобы спросить — а вспоминал ли мой друг обо мне, — но Холмс не дал вставить даже слова.

— Разумеется, Ватсон, вас я там вспоминал особенно часто, — сказал он. — Думал, например, что вы могли бы прекрасно живописать дорогу, которая вела меня в Тибет: темно-синее небо, как обычно, на большой высоте; редкая растительность, а вокруг, куда ни кинешь взгляд, — горы, да такие, рядом с которыми Швейцарские Альпы показались бы унылыми уэльскими холмами. К сожалению, других тем для размышления я не имел, поскольку со вступлением на территорию Тибета лишился своего главного оружия.

— В Тибет запрещено провозить револьверы? — попробовал догадаться я.

— Нет, Ватсон! Мой знаменитый дедуктивный метод в Тибете оказался совершенно бесполезен! Я безошибочно отличу певучий говорок кокни от шотландского выговора — но в Тибете я с трудом понимал, о чем говорят мои попутчики, где уж там разобраться в акцентах. Мне были неизвестны тысячи мелочей — как работает тибетский кузнец, когда приходят караваны, какая в разных районах Тибета почва… Чтобы все это узнать, я должен был прожить там не меньше, чем в Лондоне — однако на это не было времени. Через два дня довольно утомительного пути мы добрались до городка Недонг — именно сюда, по заверениям английского чиновника, собирался Робю. Забравшись так далеко в глубь Тибета, я обратил внимание, что иностранцы здесь составляли исключительную редкость, и я повсюду привлекал внимание своей европейской одеждой, высоким ростом и бледной кожей. Прямо на базаре я купил «чубе» — тибетский халат на меху, довольно удобный в здешнем климате. Это дало мне возможность хотя бы издалека не выделяться из толпы местных жителей. А под палящим тибетским солнцем щеки мои довольно быстро покрылись коричневым загаром. Однако я не обманывался — тибетцев европейцу таким образом не обмануть.

Неподалеку от местного рынка я снял квартирку. Вы будете смеяться, Ватсон, но квартира из трех комнат на втором этаже обошлась мне за год примерно в один фунт. Хотя квартира и считалась со всеми удобствами, ватерклозет находился во дворе (что довольно неудобно, учитывая тибетский климат), а ванной не было вообще. Местные жители, если им вдруг захочется помыться, смачивают полотенца в горячей воде и обтираются. Правда, такое желание возникает у них достаточно редко. По-настоящему же тибетцы моются раз в год… Устроившись на квартире, я отправился на базар порасспросить о появлявшихся здесь европейцах, а заодно попрактиковаться в разговорном тибетском языке, — продолжил Холмс после небольшой паузы. — Подойдя к рынку, я услышал барабанный бой и пронзительный свист флейт. На рыночной площади разыгрывалось какое-то представление. Актеры, изображавшие, как я мог понять по их костюмам, демонов, сталкивались и расходились в танце, а несколько монахов подыгрывало им на маленьких барабанчиках и свирелях. Я знал, что в Тибете господствует секта «гелуг-па», или «желтошапочники», как их называют в Европе. Однако на этих монахах были какие-то высокие темные шапки со свисающими с их верхушек лентами. В представлении наступил перерыв, и монахи стали обходить зрителей, собирая пожертвования. Один из них приблизился ко мне, и я дал ему несколько монет, отсчитывая по одной, чтобы лучше успеть рассмотреть монаха, — лицо моего друга помрачнело. — Мои самые ужасные опасения подтвердились — флейта, зажатая у него в руке, явно была сделана из человеческой кости. Берцовой, — уточнил Холмс.

— А может быть… — хотел предположить я, но мой друг меня перебил.

— Не может быть, любезный Ватсон. Обезьяны таких размеров в Гималаях не водятся…

Глава 2

Квартира аккуратного человека

Наш разговор прервала миссис Хадсон, вошедшая в комнату с запечатанным конвертом в руках:

— Мистер Холмс, вам депеша из Скотланд-Ярда, — сказала она.

Шерлок Холмс живо обернулся.

— А, наконец-то! — воскликнул он, принимая письмо. — Спасибо, миссис Хадсон. Быстро же они управились! Заметьте, Ватсон, я никогда не скрывал, что невысоко оцениваю нашу полицию, но следует признать: за последние годы они научились, по крайней мере, действовать достаточно оперативно, — говоря это, он распечатывал письмо или, вернее, объемистую бандероль с несколькими сургучными печатями. Это оказалась пачка листов, исписанных, как я заметил, четким канцелярским почерком.

Подойдя к окну, Холмс углубился в чтение. Меня снедало любопытство, но я пересилил себя и вместо того, чтобы заглядывать через плечо моего друга, принялся неторопливо раскуривать свою трубку. Холмс тотчас сказал, не отрываясь от чтения:

— Лестрейд был так любезен, что прислал мне копию досье на погибшего. Угадайте, друг мой, кем был в прошлом этот русский?

— Право, затрудняюсь… — пробормотал я. — Князем? Прожигателем жизни?

Холмс бросил бумаги на стол и улыбнулся.

— Не гадайте, Ватсон. Господин Раковски в молодости был одним из тех самых русских революционеров-террористов, чьи предшественники убили царя Александра. Сам он участвовал в нападении на видного чиновника Министерства внутренних дел в окрестностях города… — Холмс прочитал по слогам: — Пол-та-ва… Так вот, наш герой был, что называется, настоящим сорвиголовой. Он верхом настиг чиновника, ехавшего в карете, и, перепрыгнув в карету, заколол его кинжалом. Затем, правда, его деятельность была менее эффектна, хотя по-прежнему связана с движением русских анархистов. Будучи весьма талантливым инженером, он занимался изготовлением адских машин, которыми пользовались террористы. Опасаясь полицейских преследований, по чужому паспорту уехал в Швейцарию, а десять лет назад осел в Лондоне. Ну? Что вы скажете на это?

Прежде чем ответить, я взял в руки досье, присланное маленьким инспектором.

— Я бы считал весьма вероятным мотивом преступления месть, — осторожно ответил я (в том, что имело место именно преступление, но никак не несчастный случай, Холмс вполне меня убедил). — Либо со стороны русской секретной службы, либо со стороны бывших сообщников по террористической организации.

— Что же, вполне логично, — заметил Холмс. Ободренный этим, как мне показалось, согласием, я продолжил уже более уверенно:

— Тем более что за то самое убийство чиновника он был заочно приговорен к смертной казни! Видимо, русские сочли необходимым в конце концов привести приговор в исполнение. Разумеется, они не хотели, чтобы кто-либо заподозрил убийство. И постарались представить дело так, будто произошел несчастный случай.

Пока я говорил, Холмс расхаживал по комнате, заложив руки за спину и поощрительно покачивая головой.

Я отложил пакет в сторону и закончил:

— Думаю, исчерпывающие сведения об этом деле хранятся в русском консульстве.

При этих словах Холмс прекратил мерить шагами комнату и хлопнул в ладоши:

— Великолепно, Ватсон! Последняя фраза свидетельствует, что, при всей ложности вашей версии, вы понимаете необходимость консультации с русскими дипломатами!

— Ложности? — смущенно пробормотал я. — Но почему — ложности?

— Потому, дорогой мой, что вы приписываете правительству великой державы действия, более подходящие какой-нибудь разбойничьей шайке, — ответил Холмс. — Впрочем, иной раз случается и такое. Но главная ваша ошибка в том, что вы не потрудились дочитать сведения, присланные Лестрейдом, до конца. А там говорится, что господин Раковски, с началом войны, движимый патриотизмом, раскаялся, самолично явился в консульство и через короткое время получил прощение российского правительства, а также разрешение вернуться на родину. И то сказать — последние годы он вел спокойную и вполне добропорядочную жизнь, был сотрудником Британского музея… — Холмс улыбнулся: — Жаль, у меня не хватило терпения выслушать вторую вашу версию — месть со стороны сообщников. Поэтому сразу же скажу: прежние сподвижники господина Раковски тоже стали вполне респектабельными гражданами, а некоторые даже получили видные посты в государственных учреждениях. В том числе и в полиции.

— Погодите! — воскликнул я. — Вы сказали — он получил разрешение вернуться на родину?

— Именно так.

— Почему же он им не воспользовался?

— Видимо, у него были на то веские причины, — ответил Шерлок Холмс.

Я хотел спросить, какие причины он имеет в виду, но тут в комнату вошла миссис Хадсон. Вид у нее был весьма обиженный. Она молча водрузила заварочный чайник на наш стол, после чего обратилась к моему другу с неожиданной горячностью:

— Мистер Холмс, неужели вы собираетесь покинуть мой дом на старости лет — дом, который столько лет служил вам?..

Честно признаюсь, я онемел от такого заявления. Холмс был удивлен не меньше моего:

— С чего вы взяли, миссис Хадсон?

— Ну как же! — обвиняющим тоном сказала наша хозяйка. — Сегодня вы попросили посыльного, кроме «Таймс» принести вам «Санди Кроникл» и еще несколько газет, в которых даются объявления о сдаче квартир внаем. И каждый раз, входя в гостиную, я застаю вас за просмотром этих объявлений. Даже сейчас вы их читаете! — и миссис Хадсон указала на газету, которую Холмс действительно просматривал перед ее приходом.

Тот искренне расхохотался.

— Дорогая миссис Хадсон, — проникновенно сказал он. — Уверяю вас, ничего подобного ни у меня, ни у доктора и в мыслях не было. Разве мы могли бы найти где-нибудь в другом месте столь уютное жилище и столь очаровательную хозяйку? Нет-нет, вы идете по пути моего друга Ватсона — его предпосылки всегда точны, но выводы довольно часто оказываются ложными. Я действительно просматриваю списки сдающихся внаем квартир, но это необходимо для дела, которым мы с доктором заняты в настоящее время.

Когда успокоенная миссис Хадсон вышла, я спросил у Холмса:

— В самом деле, зачем вы просматриваете списки сдающихся внаем квартир?

— Коль скоро мы имеем дело с убийством, — ответил Холмс, — причем рассчитанным очень точно, кто-то должен был изучить расписание передвижений жертвы. Значит, за Раковски следили, и отнюдь не в течение одного дня. Стоя на улице, преступник рисковал привлечь к себе внимание.

— Может быть, из кафе? — высказал я предположение.

Холмс покачал головой.

— Никаких кафе я там не заметил. Что же остается? Съемная квартира. Цели своей преступники достигли, квартира ими, скорее всего, уже оставлена и сейчас снова сдается, — великий сыщик чуть поморщился. — Да, я знаю, предположение слабенькое, но за неимением лучшего его следует проверить. Кроме того, — он продемонстрировал мне связку отмычек, — нам необходимо осмотреть и квартиру покойного Раковски. Вы согласны?

* * *

Ливень, обещанный с утра, так и не пролился. Наняв на Бейкер-стрит кэб, мы вновь отправились на Тотенхейм Корт-роуд — проверить адреса, найденные Холмсом в газете. Один из них он отверг сразу же — в этом месте улица делала небольшой изгиб, и из окон квартиры нельзя было видеть выход из квартиры Раковски. Вторая квартира пустовала уже давно, но хозяйка решила ее сдавать лишь недавно, в связи с материальными трудностями.

В третьей квартире забрезжила надежда. Домохозяйка сообщила, что у нее до недавнего времени проживал одинокий мужчина средних лет. Съехал он буквально несколько дней назад.

— Такой предупредительный, вежливый, — сказала хозяйка. — Работает где-то коммивояжером. Квартира была оплачена еще на неделю вперед, но он вынужден был оставить Лондон раньше, чем предполагалось. А о возврате денег даже не заикнулся.

— Очень благородно и щедро с его стороны, — пробормотал Холмс. — Квартира в хорошем состоянии? Мы с другом хотели бы снять ее.

— О да, — подтвердила хозяйка. — Предыдущий жилец был очень аккуратным и оставил все в идеальном порядке. Да вы и сами можете убедиться!

Хозяйка провела нас на второй этаж, где располагалась квартира.

— Обратите внимание, — вполголоса сказал Холмс, — отсюда имеется второй выход.

Квартира действительно была в идеальном состоянии. По еле слышному недовольному хмыканью Холмса я понял, что мой друг не может найти никаких следов, которые рассказали бы ему что-нибудь о предыдущем жильце.

— Либо этот человек аккуратен сверх всякой разумной меры… — разочарованно сказал великий сыщик.

— Либо он специально уничтожил все следы своего пребывания, — торжествующе закончил я.

— Блестящий вывод, Ватсон! — сказал Холмс. — Практически, это дело ведете вы один. Вы его обнаружили, вы и делаете все основные выводы.

— Что же, в таком случае вам останется лишь написать рассказ — по окончании расследования, — парировал я.

— О нет, Ватсон, — отверг эту идею Холмс. — Вы вполне способны стать сыщиком — но я-то, увы, напрочь лишен литературного таланта… — он развел руками. — Однако давайте осмотрим место, откуда наш жилец наблюдал за ежедневными перемещениями господина Раковски.

С этими словами мой друг подошел к малюсенькой лоджии, где с трудом мог поместиться один стул. Отсюда место происшествия было видно, как на ладони.

— И здесь ничего! — раздосадованно сказал Холмс. — Поистине невероятно, — повторил он. — Ни следов пепла, ни царапин… Между тем мой опыт подсказывает, что неотрывно наблюдающий за кем-нибудь человек должен что-нибудь делать руками, чтобы компенсировать вынужденную неподвижность.

— Может быть, он просто перебирал пальцами? Или вертел в руках что-нибудь, что впоследствии унес с собой? — предположил я. — Четки, например?

— Возможно, — неохотно согласился Холмс. Такой вариант развития событий лишал нас последней возможности обнаружить какие-либо следы. Холмс вышел из лоджии с разочарованным видом. Рассеянный взгляд его упал на портьеру, отделявшую лоджию от комнаты. Вдруг он хлопнул себя по лбу.

— Конечно! — он быстро склонился к портьере. — Как я сразу не догадался! Обратите внимание, Ватсон, бахрома помята. Он сидел в лоджии в кресле, выглядывая из-за портьеры и нервно теребя бахрому.

С этими словами Холмс поднял портьеру:

— По тому, как человек мнет платок или другой попавший к нему в руки кусок ткани, я могу сказать многое…

Холмс осмотрел портьеру. Его лицо становилось все более и более озабоченным.

— Очень странно, — наконец произнес он. — Более, чем странно…

Он вынул маленький перочинный ножик, который всегда носил с собой, и отрезал от бахромы одну нитку.

Вернувшись в комнату, Холмс еще раз окинул ее внимательным взглядом, от которого, казалось, ничто не могло укрыться (к сожалению, укрываться здесь было нечему), и подошел к единственному оставшемуся от бывшего жильца материальному объекту — небольшой пачке газет на этажерке. Холмс взял их и быстро просмотрел, после чего протянул мне. Я ничего интересного в этих газетах не увидел — по большей части старые выпуски «Таймс» и «Файнэншл Таймс», без вырезок и пометок на полях. Однако Холмс, похоже, просмотром остался доволен.

— Идемте, Ватсон! — наконец сказал он. — Небольшая прогулка на свежем воздухе даст достаточно кислорода, чтобы активизировать наши мозги.

Когда мы вышли, Холмс спросил у меня:

— Вы не нашли ничего интересного в этих газетах?

— Ничего, — вынужден был признаться я. — Но что же вы там рассматривали?

— Мой друг, — сказал мне великий сыщик. — Преступники становятся все более искушенными и потому оставляют все меньше следов. Все же совершенно бесплотным может быть только славное английское привидение. А человек, например, когда читает газету — обязательно складывает ее. Для того, чтобы по сгибам газеты мы смогли установить, какими статьями в ней он интересовался.

— И какими же? — недоверчиво спросил я.

— А вот это любопытно, Ватсон, весьма любопытно! Представьте себе, бывшего обитателя квартиры более всего привлекали статьи, касающиеся технических новинок… Однако я не буду делать преждевременных выводов, а обращусь к несомненным фактам.

— Я заметил, что вы срезали кусочек бахромы, — мне не терпелось узнать, что же за след обнаружил Холмс в этой почти стерильной квартире.

— Пускай хозяйка отнесет это к издержкам военного времени, — усмехнулся сыщик. — Как мне представляется, жилец этой квартиры сидел в лоджии, пристально наблюдал за домом Раковски… и крутил в руках портьеру, машинально завязывая бахрому в узелки. Потом, естественно, развязывал, но один шнурочек ускользнул от его внимания. Вы вряд ли читали мою статью о видах узлов — она вышла из печати во время вашего медового месяца, сразу же после дела, которое вы назвали «Знак четырех». Помнится, Смолл завязал на веревке довольно редкий узел, используемый лишь моряками Индийского океана. Умение вязать узлы присуще людям разных профессий, Ватсон, но если моряк завяжет какой-нибудь из морских узлов, а рыбак — так называемый рыбацкий узел, то профессиональный палач — тот узел, который оказывается за ухом висельника…

— И какой же узел вы увидели здесь? — не утерпел я, прервав рассуждения моего друга.

— Весьма редкий, — задумчиво ответил Холмс. — Во всяком случае, для наших широт. Нечто подобное мне пришлось наблюдать лишь в одном месте. В Тибете. Там такой узел называют «охранным». Проще говоря — узел-амулет.

Окинув взглядом улицу, Холмс неторопливо двинулся по Тотенхейм-роуд.

— Разве квартира Раковски в той стороне? — спросил я, последовав за ним в некоторой растерянности.

— Мы имеем дело с весьма необычным преступником, — сказал он негромко. — У меня нет уверенности, что он или кто-нибудь из его помощников не наблюдает за нами… Нет-нет, не надо оглядываться, Ватсон, лучше пройдемся не спеша по Тотенхейм-роуд. Чудесная погода, вы не находите? Потратим чуть больше времени, зато, возможно, обезопасим себя от подозрений…

Некоторое время мы шли молча. Похоже, Шерлок Холмс погрузился в воспоминания о своем давнем путешествии, я же пытался связать воедино все услышанное — газетные статьи о технических новинках, тибетский узел-амулет…

Неожиданно Холмс сказал:

— Впервые мне довелось увидеть такой узел при обстоятельствах весьма пикантных…

Рассказ Холмса о Тибете (продолжение)

— Как я уже говорил, Ватсон, в какой-то момент моего экзотического путешествия я почувствовал себя беспомощным, как младенец! Мое оружие, мой дедуктивный метод не срабатывал в стране, жившей по своим правилам, непонятным европейцу. Но однажды я нашел ему применение. И весьма удачное!

Как-то раз, прогуливаясь по базару, я вдруг обратил внимание на группу людей, возбужденно шумевших и явно собиравшихся перейти к выяснению отношений на кулаках. Мне стало любопытно, я приблизился и попытался понять, что происходит.

Из объяснения одного зеваки следовало, что конфликт произошел между двумя группами монахов: из монастыря Галдан и монастыря Дасилхунбо. Один располагался в горах, второй — в низине. Началось все со спора, кому принадлежит ритуальный барабан. Монахи Галдана утверждали, что соперники одолжили его для какой-то церемонии, а теперь доказывают, что в действительности спорный предмет принадлежал Дасилхунбо. Представители же последнего, в знак своей правоты, демонстрировали надпись на боку барабана. Они уверяли, что первоначально барабан принадлежал Дасилхунбо, но монахи Галдана похитили его. Монахи же Дасилхунбо уверяли, что надпись слишком свежая и, следовательно, фальшивая, нанесена поверх затертого клейма истинного владельца.

Самым же любопытным для меня было то, что следы норвежца вели именно в монастырь Галдан. Теперь вы понимаете, Ватсон: если бы мне удалось установить истинную принадлежность ценного предмета, возможно, проблема посещения монастыря была бы решена! Я подумал тогда: вот он, мой единственный шанс! Если мне удастся решить этот небольшой ребус — возможно, передо мною откроются ворота монастыря, того самого, в котором побывал разыскиваемый мною Торстейн Робю. Ну, а если я потерплю фиаско, — Холмс развел руками, — что же, это никак не скажется на моей репутации детектива-консультанта. В Тибете, к счастью, не было ни Мэлоуна с Флит-стрит, ни нашего друга Лестрейда из Скотланд-Ярда. Словом, я начал действовать. Пробравшись сквозь толпу зевак, я попросил разрешения осмотреть барабан. Должен сказать, Ватсон, что я к тому времени вполне прилично изъяснялся на местном наречии и даже писал и читал. Монахи, хоть и неохотно, дали мне предмет, ставший яблоком раздора. Я внимательно его осмотрел и пришел к нескольким важным выводам. Несомненно, надпись была недавнего происхождения. Таким образом, можно было предположить, что обвинители правы. На барабане написано Галдан, но ведь монахи из Дасилхунбо утверждали, что надпись — фальшивая, сделанная поверх счищенной подлинной. А подлинная свидетельствовала о том, что реликвия принадлежит их монастырю. Краска, насколько я мог судить, имела растительное происхождение. Вот тут меня осенило! — в радостном возбуждении Холмс потер руки.

Можно было подумать, что все это происходит сейчас, здесь, на лондонской улице, а вовсе не в загадочной горной стране добрых два десятка лет назад. Я и сам был захвачен живописным рассказом моего друга и нетерпеливо спросил:

— Что же за мысль пришла вам в голову, Холмс?

— Вы знаете, милый Ватсон, что в поездках меня всегда сопровождает мой саквояж, — ответил он. — Среди прочего там находится набор реактивов, которые могут пригодиться для некоторых точных проверок. Например, имеются ли на внешне чистой поверхности предмета частицы некогда нанесенного туда красителя растительного происхождения. Я спросил у спорящих, можно ли соскоблить надпись. Один из монахов тут же категорически запретил. И я обратил внимание, что им оказался один из тех, кто обвинял монахов Галдана в мошенничестве. «Это доказательство! — сказал он. — Мы не позволим его уничтожить!» Пришлось мне объяснить, что если они счистят свежую надпись, то я берусь восстановить ту, которая была ранее… Так и произошло. Когда я нанес нужные реактивы на очищенную от краски грань ритуального барабана, на поверхности тут же проступила надпись «Галдан» — такая же, как только что счищенная. И значит, барабан и ранее принадлежал тому же монастырю, — тут Холмс весело рассмеялся. — Попытка посрамленных спорщиков обвинить меня в колдовстве и помощи заморских демонов не сработала. Монахи Дасилхунбо поспешно удалились, а ко мне обратился монах из Галдана: «Римпоче (то есть драгоценный, — пояснил Холмс), вы спасли нашу реликвию! Откуда вы, как вас зовут и не откажетесь ли вы разделить с нами скромную монастырскую трапезу?» Я объяснил, что я житель далекой северной страны, именуемой Норвегия, что зовут меня Сигерсон и что прибыл я в Тибет в связи с работой над книгой о нравах и обычаях этой любимой богами страны. И, разумеется, с удовольствием принял приглашение разделить с монахами трапезу…

Между тем мы сделали довольно приличный крюк, пройдя два квартала от дома, в котором, по предположению Холмса, еще недавно обитал преступник, а затем вернулись по другой стороне почти на то же место.

— Вот в этом доме, насколько мне известно, снимал квартиру убитый, — сказал Холмс, прервав рассказ. Подойдя к двери квартиры, где проживал покойный Раковски, он оглянулся, быстро осмотрел улицу, после чего молниеносно срезал печати, которыми была опломбирована квартира, и отмычкой открыл дверь. Пройдя вслед за Холмсом внутрь, я лишь подумал, что давно уже не удивляюсь столь вольному отношению моего друга к закону. Напротив — меня удивило то, что я вообще вспомнил об этом.

Холмс нащупал у двери выключатель, зажег электрическое освещение и приступил к осмотру. Едва я двинулся на помощь, как он повернулся и с улыбкой сказал:

— Ватсон, оставайтесь, пожалуйста, в центре и следите за тем, чтобы я ничего не пропустил. Вы же знаете мою рассеянность!

Я молча подчинился, хотя и прекрасно понимал: Холмса смущала не его рассеянность, а моя неловкость. Таким деликатным способом он решил обезопасить себя от помех с моей стороны. Прежде чем приступить к настоящему обыску, Холмс окинул комнату цепким взглядом.

— Обратите внимание, Ватсон, — сказал он, — в этой квартире тоже царит идеальный порядок. Не хуже, чем в той, что мы осмотрели ранее.

Я вынужден был согласиться. Действительно, комната покойного Раковски выглядела гак, словно ее убирали не раз в день, а, по меньшей мере, раз в час. Ни одного случайно оставленного предмета, мебель расставлена прямо-таки с математической аккуратностью.

— Да, порядок, — повторил Холмс. — Потому тем более странно, что кое-что не соответствует общему представлению.

— Например?

— Например, корешки книг на полках. Обратите внимание, Ватсон, линия, по которой они стоят, не очень ровная. Некоторые выступают больше, некоторые — меньше… Такой аккуратный и пунктуальный человек, каким представляется мне обитатель этого жилища, обязательно бы их подровнял. Впрочем, пока это всего лишь предположение. Но оно может свидетельствовать о том, что здесь после смерти хозяина кто-то побывал и что-то искал. Вот только что именно?

Я молча пожал плечами. Впрочем, великий сыщик и не ожидал от меня ответа. Он приступил к детальному обыску, начав с кабинета. Тут находились только письменный стол, украшенный чернильным прибором с медным двуглавым орлом, да множество книжных шкафов. Я пробежал взглядом по книжным полкам. Здесь стояли книги на английском, французском, немецком и русском языках. Русского я не знаю, но остальная библиотека представляла собой причудливую смесь исторических исследований с самыми современными работами по физике и химии.

— Ну, точно! — вдруг воскликнул Шерлок Холмс. — Здесь был кто-то не менее тщательный, чем мы, Ватсон.

На мой безмолвный вопрос великий сыщик продолжил:

— Смотрите, что я нашел в корзине для бумаг!

И он потряс листком отрывного календаря, на котором было написано «31 августа».

— Что же здесь удивительного, Холмс? — спросил я.

— Этот листок лежал сверху! А под ним — листок за 1 сентября. Значит, кто-то не поленился заглянуть даже в мусорную корзину. Какие выводы можно сделать? Искомой вещью, скорее всего, являются какие-то бумаги. Или бумага. Документы, письма… — Холмс бросил календарный листок в корзину и покачал головой. — Боюсь, пока мы не поймем, что именно искал здесь убийца, нам ни за что не раскрыть причину этого преступления.

Покинув квартиру Раковски, мы направились домой. Стоял короткий период «индейского лета», и мы решили не брать кэб, а насладиться ласковым теплым солнцем и свежим воздухом. Я надеялся услышать продолжение рассказа о приключениях в Тибете. Главное, что меня интересовало, — это связь между узлом в квартире преступника и тибетским амулетом.

Но Холмс молчал. Казалось, он погружен в глубокое раздумье. Я же не рисковал нарушить ход его мыслей — тем более что это, скорее всего, было бы невозможно. По-моему, его не смог отвлечь даже появившийся на улице и увязавшийся за нами нищий — китаец в лохмотьях с безумным выражением в раскосых блестящих глазах. Он явно был сумасшедшим обитателем заброшенных доков. Я бросил ему мелкую монетку, но он не отставал, что-то лопоча на ломаном английском, приплясывая на ходу и постоянно ухмыляясь. От его выкрашенных черной краской зубов мне стало не по себе. Я сказал:

— Бедняга, жаль, что нет с нами моего старого друга Уитфорда Кемпа. Прекрасный был психиатр, его помощь пришлась бы этому несчастному весьма кстати…

Не замедляя шага и даже не взглянув на нищего, шедшего за нами в двух-трех шагах, Холмс процедил сквозь зубы:

— Этот малый скорее нуждается во вмешательстве другого вашего друга — и моего тоже. Инспектора Лестрейда. Идите прежним шагом, пусть бестия думает, что мы ничего не заметили…

Поравнявшись с кэбом, одиноко стоявшим на углу, Холмс вдруг резко втолкнул меня в него, впрыгнул сам и крикнул кэбмену: «Гони!»

Выглянув из окошка, я увидел, что лженищий стоит посреди улицы и смотрит нам вслед.

— Кто он такой? — спросил я сыщика.

— Один из мерзавцев, обитающих в китайском квартале, — ответил Шерлок Холмс. — Хозяин опиумной курильни в доках. Я несколько раз встречал его там. Скупщик краденого, торговец живым товаром. Я уверен, по крайней мере, в трех убийствах, совершенных этим негодяем. Интересно было бы узнать: кто и почему нанял его следить за нами?

— Вы уверены в том, что он следил? — недоверчиво переспросил я. — Но ведь это нелепо: отправлять на слежку человека, настолько привлекающего к себе внимание! Я полагал, для слежки выбирают менее заметных…

— Именно на это общепринятое мнение и рассчитывал наш противник! — перебил меня Холмс. — Такая экзотическая личность, как сумасшедший нищий китаец, легко пройдет куда угодно и за кем угодно! После первого интереса на него перестают обращать внимание, а любой его шаг, даже самый эксцентричный, воспринимается как проявление расстройства психики! Нет, дорогой друг, вызывающая внешность и странные манеры — весьма удачная маскировка. Кого-то очень встревожили наши действия. А ведь мы только начали расследование!

Когда мы вернулись на Бейкер-стрит, я напомнил моему другу о прерванном рассказе. Устроившись в кресле с рюмкой портвейна, Холмс вернулся к тибетским приключениям.

— Должен вам сказать, Ватсон, что почет, оказанный мне в монастыре Галдан, поразил меня явным несоответствием той роли скромного исследователя, которую я исполнял, — начал он. — Знаки преувеличенного внимания со стороны монахов не могли быть объяснены и решением элементарной логической задачи. Я спросил у сопровождавшего меня монаха по имени Тулку, чем это вызвано. Он ответил: «Мы надеемся, что ваш череп, почтенный господин, станет подлинным украшением нашего монастыря», — и указал на стоявшие вдоль стены богато украшенные чаши, сделанные из человеческих черепов…

Бросив взгляд на мое вытянувшееся лицо, Шерлок Холмс усмехнулся.

— Признаться, Ватсон, планы монахов относительно моего черепа резко расходились с моими. Я надеялся, что он еще послужит мне… и Англии, конечно, — он шутливо вскинул руки. — Успокаивало другое — если бы монахи таили какие-то кровожадные замыслы, вряд ли они стали бы признаваться в них столь откровенно. Эта мысль меня немного успокоила, я принялся осматриваться — ведь мне впервые довелось оказаться в самом сердце подобной святыни. Непередаваемое впечатление, дорогой Ватсон, до сих пор вспоминаю, как я сожалел о вашем отсутствии. Описать увиденное — для этого нужен ваш литературный талант, а не сухой язык частного детектива. Представьте себе полумрак каменных келий, в котором угадывается тяжелый блеск позолоченных статуй, представьте себе искусно нарисованные на полу мандалы — картины Вселенной. А прекрасные шелковые полотна, украшенные переливающимися всеми цветами радуги образами божеств и демонов — ими гордились бы самые знаменитые музеи мира!

Меня несколько удивило восхищение, звучавшее в голосе Холмса — мой друг был вполне равнодушен к искусству — кроме тех случаев, когда творение оказывалось в круге его интересов. Иными словами, становилось объектом преступления. Поймав мой недоверчивый взгляд, Холмс сказал:

— Представьте себе, я действительно был поражен сокровищами монахов. Но куда больше меня занимала судьба Торстейна Робю, — он нахмурился. — Рассматривая украшенные драгоценностями чаши, изготовленные из человеческих черепов, я невольно задавался вопросом — нет ли среди них тщательно отделанного и украшенного черепа несчастного норвежца. Мысль эта меня настолько заботила, что я даже забыл о том, что и собственная моя жизнь, возможно, тоже находится в опасности. Впрочем, забыл лишь на мгновение. Дело в том, что меня представили настоятелю — Дагпо Лходже. Худощавый старик с приветливым лицом и умными проницательными глазами сидел на некоем подобии трона — деревянном сундуке с высокой резной спинкой. Он благосклонно принял мой дар — длинный узкий шарф, который называется «хадак». Такие шарфы — наиболее характерный вид подарков, в Тибете их приходится раздавать на каждом шагу… — Холмс, словно в ознобе, потер руки. — В ответ на это лама благословил меня — положил правую руку мне на темя. От моих глаз не укрылась его довольная улыбка, которая относилась к строению моего черепа, вызвавшему столь откровенное восхищение монахов! На какой-то миг я забыл о судьбе Робю, но зато вспомнил, монастырь принадлежит приверженцам бон — которые, в отличие от буддистов, отнюдь не являются убежденными противниками лишения жизни различных существ. Мало того — до недавнего времени они практиковали кровавые жертвоприношения. Правда, не человеческие, но в данной ситуации это было весьма слабым утешением. Я призвал на помощь все свое самообладание и вежливо поблагодарил ламу за его подарок — Дагпо Лходже подали шнурок из шелка, он завязал на нем узел и, дунув на него, возложил мне на шею. Этот шнурок с узлом по-тибетски называется «сун-дуд», он считается талисманом, предохраняющим от несчастий. С точно таким же узлом, как этот, — и Холмс протянул мне шнурочек, срезанный сегодня с портьеры в квартире на Тотенхейм Корт-роуд.

Я осторожно взял его в руки. Узел действительно выглядел необычно. Между тем Холмс продолжал:

— Ну-с, а во время трапезы мне продолжали оказывать знаки весьма уважительного внимания — в том числе и настоятель. Он живо интересовался моими наблюдениями, а я по мере сил старался его любопытство удовлетворить. Странным было, что и жизнью европейцев он интересовался не в меньшей степени. Мне удалось перевести разговор на варварский обычай использования человеческих черепов и на особенности анатомического строения. Старик охотно поддержал предложенную тему. Мало того, ничуть не смущаясь, он повторил то же, что сказал мой проводник — насчет того, как они будут счастливы присоединить чашу из моего выдающегося черепа к уже существующим. Я сделал вид, что ничуть этим не обескуражен, и, словно невзначай, упомянул норвежца Торстейна Робю. «Да, я помню его, — тотчас отозвался лама. — К сожалению, его череп не представляет собою ничего особенного. Ваш соотечественник пробыл у нас недолго и сразу же отбыл к перевалу с очередным караваном…» Как вы помните, Ватсон, я представлялся норвежцем, — пояснил Холмс. — Далее он сообщил, что на том перевале в хижине обитает весьма почитаемый местными жителями отшельник и что о Торстейне Робю они более ничего не слышали, — Холмс допил портвейн, остававшийся в рюмке, взглянул на часы и торопливо поднялся. — Ватсон, я собираюсь лечь спать и советую вам последовать моему примеру. Завтра нам предстоит нанести еще несколько визитов.

Он ушел к себе, а я еще некоторое время сидел, задумчиво разглядывая шнурок с узлом и безуспешно пытаясь связать давние тибетские приключения моего друга с загадочным убийством русского эмигранта.

Глава 3

Тайна русского эмигранта

Холмс разбудил меня раньше обычного. Наскоро позавтракав, мы вышли из дома. Великий сыщик был сосредоточен и малоразговорчив. Я не стал расспрашивать о наших планах на сегодня, но он сам сказал мне — когда мы сели в кэб:

— Настало время нанести визит в русское консульство. Я хочу задать там несколько вопросов.

— Вы полагаете, вам на них ответят? — усомнился я.

— Мы прежде заедем к Майкрофту. У него прекрасные отношения с сотрудниками консульства… конфиденциальные, — добавил Холмс после небольшой паузы.

Последнее замечание вскоре подтвердилось. От клуба «Диоген», фактически превращенного Майкрофтом Холмсом в резиденцию, мы прибыли в русское консульство. Оно располагалось в двухэтажном особняке и не отличалось от прочих домов на улице ничем, кроме трехцветного флага, украшавшего подъезд. Ни о чем не спрашивая, нас проводили на второй этаж. Здесь, в просторном кабинете уже ожидали. Одного джентльмена нам представили как вице-консула графа В., второй — молодой человек лет двадцати с неброской внешностью оказался секретарем по имени Михаил. Он скромно стоял в слабоосвещенном углу, держа в руках папку из тисненой кожи.

— Счастлив познакомиться с вами, господа, — сказал граф после обмена приветствиями. — Мне всегда доставляло удовольствие следить за вашими блестящими расследованиями, но я и не предполагал, что когда-нибудь лично пожму вашу руку.

Его английский был безукоризненным, да и сам граф походил скорее на типичного английского джентльмена, нежели на иностранного дипломата.

— Итак, мистер Холмс, чем могу служить? — спросил он после того, как мы расселись по предложенным стульям. Граф занял место за массивным письменным столом.

— Ваше сиятельство, — начал Холмс, — мы с доктором в настоящее время расследуем обстоятельства гибели некоего господина Раковски, русского гражданина.

— Да, это печальное событие, — вице-консул кивнул головой, — но ведь газеты писали о несчастном случае?

— Увы, нет. Мы пришли к выводу, что тут имело место тщательно спланированное убийство, — и Холмс поведал ему о нашем расследовании. Единственное, о чем он умолчал, был «тибетский след» — злосчастный узел, найденный в осмотренной квартире.

После небольшой паузы граф сказал:

— Это, безусловно, важная информация. Но какова цель вашего посещения? Чем можем помочь мы?

— Я уверен, — ответил Холмс, — что убийство господина Раковски связано с какими-то его занятиями последнего времени. И мне кажется, ваше сиятельство, что вам об этих занятиях известно.

Граф коротко засмеялся.

— Если бы вы не были братом господина Майкрофта Холмса… — он взмахнул рукой, посерьезнел. — Что же, действительно, занятия господина Раковски, как вы выразились, действительно чрезвычайно важны — именно сейчас, во время войны. Как вам известно, Раковски был эмигрантом, государственным преступником. Однако после начала войны он сам явился в консульство, заявил о своем патриотическом долге. Учитывая все обстоятельства, ему было возвращено российское подданство. Он горел желанием оказать действенную помощь своей родине в тяжелой борьбе с германскими варварами. Вскоре господин Раковски сообщил, что химические исследования, над которыми он столь долго трудился, близки к завершению, что его изобретение имеет колоссальное военное значение и что он желает передать его российскому правительству.

— И что это за изобретение? Он говорил? — Холмс чуть подался вперед.

— Разумеется. Господин Раковски сообщил, что раскрыл секрет изготовления так называемого греческого огня.

Холмс откинулся на спинку стула. Судя по виду, он был весьма разочарован.

— Греческий огонь? — великий сыщик пожал плечами. — Что же в нем тайного? Если я не ошибаюсь, впервые его состав был описан в трактате некоего Марка Грека, относящемся к IX веку и известном всем европейским химикам. Помнится, я интересовался этим вопросом несколько лет назад, — пояснил он, обращаясь ко мне и Майкрофту. Повернувшись вновь к вице-консулу, он добавил: — Ничего нового в составе греческого огня нет. Смесь ископаемой серы, древесного угля и селитры в хорошо известных пропорциях. Примитивная взрывчатка.

Вице-консул вскинул руки:

— Вы совершенно правы, мистер Холмс! Именно так я и ответил Раковски. Но он сказал, что состав Марка Грека ничего общего с подлинным греческим огнем не имеет, что секрет его гораздо глубже. И предложил убедиться в ходе испытаний, которые намеревался произвести в присутствии нашего представителя и, — граф перевел взгляд на Майкрофта, — представителя британской стороны.

Майкрофт кивнул. Вице-консул сделал нетерпеливый жест в сторону секретаря: «Прошу вас, Михаил Афанасьевич». Молодой человек тотчас вышел из тени, раскрыл свою папку и зачитал ровным, лишенным эмоциональной окраски голосом:

— Отчет об испытании установки, именуемой установкой сгущенного огня, разработанной и построенной господином Раковски, подданным Его Императорского Величества. Дата проведения — 6 июля 1916 года. Место — Лондон…

— Вы не могли бы точнее указать место? — перебил Холмс.

— В интересах соблюдения секретности мы не указали его в документе, — объяснил вице-консул. — Испытания проводились в старых доках. С разрешения британского правительства, разумеется.

Секретарь продолжил:

— Присутствовали: автор изобретения господин Раковски, помощник военного атташе России подполковник Муромцев, представитель Адмиралтейства капитан первого ранга Чандлер…

На этот раз секретаря перебил сам вице-консул:

— По просьбе вашего брата мы приготовили копию этого отчета. Прошу вас, — он протянул Холмсу лист бумаги.

Мой друг быстро пробежал глазами отчет, спрятал лист в карман и поспешно поднялся.

— Мы вам очень признательны, ваша светлость, — сказал он. — Нам пора. Время крайне ограниченно.

Граф тоже поднялся.

— Напротив, это мы признательны вам. Господин Раковски был русским подданным. Надеюсь, вы будете держать нас в курсе расследования, мистер Холмс.

Покинув консульство, мы с Холмсом (Майкрофт остался в кабинете вице-консула) наняли кэб и отправились в сторону старых доков. Но добраться нам не удалось. На одном из поворотов я вдруг услышал неясное восклицание, донесшееся с козел, и кэб остановился. Не успев сообразить, в чем дело, я почувствовал, как чьи-то сильные руки пытаются вытащить меня наружу. Мне удалось освободиться и выхватить револьвер.

Нападавшие — несколько отталкивающего вида китайцев в лохмотьях, вооруженные мощными дубинками, при виде револьвера остановились. Тут я услышал шум с другой стороны и, обернувшись, увидел, как такие же китайцы, но в большем количестве напали на моего друга. Один из них, подкравшись сзади, уже заносил дубинку. Я выстрелил в негодяя, но тут страшной силы удар обрушился на меня, и все погрузилось в темноту.

Я пришел в себя в нашей квартире на Бейкер-стрит. Вскоре сознание вернулось ко мне настолько, что я узнал свою спальню, расположенную во втором этаже, письменный стол, уставленный рукописями и медицинскими инструментами. На голове моей лежал пузырь со льдом, а рядом хлопотала верная миссис Хадсон, подсовывая под нос флакончик с нюхательной солью. Я осторожно, но решительно отвел ее руку и сказал:

— Миссис Хадсон, нюхательная соль больше подходит для нервных барышень, симулирующих обмороки…

Вышло не очень убедительно, потому что я едва ворочал языком, голос мой был слаб и голова болела, но во всем остальном я чувствовал себя не так плохо для человека, получившего хороший удар дубинкой по затылку.

Наша добрая хозяйка помогла мне приподняться и сесть на кровати. Глядя на озабоченное лицо миссис Хадсон, я улыбнулся и сказал — на этот раз почти нормальным голосом:

— А для мужчины, дорогая миссис Хадсон, лучше всякой нюхательной соли подойдет стаканчик вашего доброго виски! Или бренди.

Лицо миссис Хадсон прояснилось. Нюхательная соль тотчас была отставлена в сторону, пузырь со льдом тоже, и наша замечательная хозяйка почти бегом отправилась выполнять мою просьбу.

— Вам принести в спальню, доктор? — крикнула она снизу. — Или вы спуститесь?

— Спущусь, конечно, спущусь! — откликнулся я. — Я прекрасно себя чувствую!

В действительности мои слова были некоторым преувеличением — головокружение заставляло меня двигаться медленнее и осторожнее, а в области затылочной опухоли пульсировала тупая ноющая боль. Но мне совсем не улыбалось валяться в постели в такое время.

— Мистер Холмс очень беспокоился о вашем состоянии, — сообщила миссис Хадсон, когда я появился на лестнице. — Только убедившись, что с вашей головой все в порядке и никаких следов, кроме большой шишки, не осталось, он отправился по своим делам.

«Это расследование такое же сумасшедшее, как погода нынешней осенью, — подумал я. — Холмсу уже приходится брать на себя роль врача и оценивать мое состояние».

На улице становилось пасмурно, от окон тянуло сыростью — явный признак очередного изменения погоды. Я устроился в кресле у камина. Миссис Хадсон поставила на столике рядом крохотный поднос с большой рюмкой, до половины наполненной золотистой жидкостью, и удалилась к себе.

Первый же глоток маслянистой жидкости окончательно вернул мне нормальное самочувствие. Я задумался о своем друге и об этом расследовании, нарушившем размеренный ритм нашей жизни последних лет.

На лестнице послышались шаги, и в комнату не вошел, а буквально ворвался Шерлок Холмс. Его костюм превратился в какие-то невообразимые лохмотья, на щеке красовался свежий кровоподтек, но он даже не замечал этого.

— А, вы уже пришли в себя, Ватсон! — воскликнул он. — Слава Богу, мой друг, я очень рад, что ничего серьезного не случилось… — заметив мой удивленный взгляд, он на минуту остановился и быстро осмотрел свой наряд. — Ерунда, Ватсон, небольшой обмен любезностями со старым знакомым… Но вы совершенно правы: следует переодеться. Тем более что сейчас нам предстоит нанести визит даме, — он быстро прошел к себе и уже оттуда крикнул:

— Вы хорошо запомнили того типа, который неосторожно подставил себя под ваш выстрел? Между прочим, я очень благодарен, мерзавец раскроил бы мне голову, а я, признаться, дорожу ее содержимым.

— Этого китайца? — откликнулся я. — Конечно, помню! Если хотя бы раз взглянешь на человека через прицел, то уж запомнишь его на всю жизнь.

— Не китайца, дорогой друг, в том-то и дело, что не китайца! — Холмс вышел в гостиную и остановился в центре, возбужденно потирая руки. — Это ошибка, Ватсон, впрочем, весьма простительная для европейца.

— Не китайца? — видимо, от удара я все еще плохо соображал. — Кем же он был, в таком случае?

Холмс нахмурился.

— Помните о несчастном Торстейне Робю? — неожиданно спросил он. — В монастыре мне сообщили, что он ушел с караваном к перевалу Шанг-Шунг и больше ни его, ни каравана никто не видел.

Я кивнул.

— Как вы понимаете, Ватсон, мне также пришлось отправиться в Шанг-Шунг. И там я познакомился с этим негодяем. Если бы вы чуть лучше разбирались в антропологии, Ватсон, то сразу поняли, что это был не китаец, а тибетец.

Пока я переваривал услышанное (честно признаюсь, мне это давалось с трудом), Холмс налил себе немного портвейна. Сделав несколько глотков, он сказал:

— Черт возьми, я почти раскрыл это дело. Осталось несколько штрихов.

— А где это вас так недружелюбно встретили? — спросил я, имея в виду превратившийся в лохмотья костюм и ссадины, украсившие лицо и, как я успел заметить, руки моего друга.

— Старые знакомые, Ватсон, старые знакомые. Вы же знаете, в Лондоне не так мало мест, где мне не рекомендуется появляться. — Он пренебрежительно махнул рукой. — Пустяки, несколько царапин… Убедившись, что с вами все в порядке, я отправился в доки один — сам факт нападения свидетельствовал о том, что времени у нас в обрез, — Холмс сел в соседнее кресло, предварительно бросив взгляд на часы. — В доках я встретился со сторожем, который присутствовал там во время испытаний. Помните?

— Испытаний установки, построенной покойным Раковски? — переспросил я.

— Да-да. Так вот, меня интересовал вопрос: не присутствовал ли там кто-нибудь еще? Если вы вспомните газеты, найденные в квартире организатора этого убийства (теперь мы можем называть его именно так), то убедитесь, что за несчастным изобретателем начали следить через день после испытания. Более того: именно это испытание и вызвало внезапный интерес к персоне русского эмигранта…

— Вы сказали: организатор. Но кто он? Вы уже знаете? — нетерпеливо спросил я.

— Не торопитесь, Ватсон, скоро все узнаете, — Холмс улыбнулся. — Так вот, сторож вспомнил, что в тот день недалеко от места испытаний ошивалось двое китайцев. Сторож принял их за посетителей опиумокурильни, находящейся неподалеку от доков. Я тотчас отправился туда…

— Холмс! — воскликнул я. — Но ведь хозяин опиумокурильни, если не ошибаюсь, — тот самый китаец, который на днях следил за нами! Вы сказали, что он вас хорошо знает. Отправляться туда в одиночку было, по меньшей мере, опрометчиво.

— Ну что вы, доктор, я, разумеется, тщательно загримировался — у меня ведь всегда с собой необходимый комплект театрального грима. Да не так уж много и требовалось — тени под глазами, желтизна кожи, темные очки, лихорадочный румянец. Словом, я выглядел как один из опустившихся несчастных, которых не интересует ничего, кроме опиумных видений…

Я покачал головой. Мой друг смущенно кашлянул и продолжил:

— Да-да, вы правы, Ватсон, хозяин меня узнал. До сих пор не могу понять, чем я себя выдал. Во всяком случае, мне не удалось найти того, кого искал. Зато я нашел совершенно другого человека, весьма нам полезного! Вырвавшись от проклятого китайца и его подручных, я постарался пробраться наружу черным ходом. И тут, Ватсон, глазам моим предстала запертая дверь!

Холмс вскочил с места и нервно забегал по нашей маленькой гостиной.

— По состоянию замка было ясно, что заперли ее совсем недавно, и при этом очень торопились. А судя по следам, за эту дверь втащили какой-то тяжелый груз, — Холмс остановился напротив меня. — Нечего и говорить, что я мгновенно забыл и о погоне, и о хозяине курильни, который с удовольствием отправил бы меня на дно Темзы с парой кирпичей в ногах… С помощью отмычки я вскрыл дверь и обнаружил там…

— Что? — в нетерпении спросил я. — Что вы там обнаружили?

— Женщину, — ответил Холмс неожиданно спокойным голосом. — Очаровательное создание лет двадцати трех. Она была без сознания, к тому же тщательно связанная. Мне удалось привести ее в чувство и без особого шума вынести из этой трущобы.

Тут уж я окончательно перестал понимать что бы то ни было. Тибет… Монастырь… Тибетец, которого я принял за китайца, и китаец, который держал под замком женщину… Опиумокурильня неподалеку от доков…

— Да, вы говорили о визите к даме, — вспомнил я.

— Именно так, дорогой Ватсон. Эта женщина — назовем ее Энн, хотя я не уверен, что это ее настоящее имя, — была сообщницей преступника.

— Бутыль с оливковым маслом! — воскликнул я.

— Совершенно верно. Но у них произошел конфликт, она пригрозила преступнику разоблачением и в итоге оказалась запертой в каморке старого китайца, — Холмс вновь посмотрел на часы.

— Вы ожидаете кого-то? — спросил я.

— Я доставил Энн в полицию — по крайней мере, под присмотром Скотланд-Ярда она будет в безопасности, — объяснил Холмс. — Она указала адрес, по которому обычно встречалась с преступником. По моей просьбе Лестрейд (надеюсь, вы не забыли старину Лестрейда?) организовал там засаду… Должен вам сказать, что маленький инспектор помолодел прямо на глазах: война и его заставила сидеть в углу и читать хронику вместо того, чтобы, как встарь, охотиться за опытными и опасными преступниками, — Холмс подошел к окну. — По-моему, самое время… — пробормотал сыщик. Лицо его прояснилось, и он воскликнул: — Ага, Ватсон, а вот и Лестрейд со своим молодым помощником! Что скажете? Состояние позволит вам принять участие в развязке?

— Даже если бы я был разбит параличом, и то не упустил бы такого момента! — я резво поднялся на ноги. — Разумеется, я с вами, Холмс!

Выйдя на улицу, мы едва не столкнулись с инспектором Лестрейдом, вышедшим из кэба и направлявшимся навстречу нам.

— А, наконец-то, мистер Холмс! Здравствуйте, доктор Ватсон! Очень рад, что с вами все в порядке, мистер Холмс мне кое-что рассказал, — от возбуждения маленький инспектор едва не подпрыгивал на месте. — Ну что, доктор? Как в старые добрые времена, верно? Я, мистер Холмс и вы!

Тут за его спиной раздалось негромкое покашливание.

— Ах да, — вспомнил он. — И мой помощник сержант Питерс. Что вы стоите столбом, сержант? Садитесь в кэб, время не ждет!

Лестрейд почти не изменился — чувствовалось, что маленький инспектор полон азарта, словно скотчтерьер. Он никогда не страдал недостатком энергии, а тут ему пришлось долгое время оставаться в вынужденном бездействии.

— Все в порядке, инспектор? — спросил Холмс.

— Конечно, мистер Холмс, как же иначе! Наши люди окружили дом, оттуда не выберется даже мышь! — хвастливо заявил Лестрейд. — Право же, беспокоиться не о чем, мне просто очень хочется поскорее закончить это дело.

Мы погрузились в кэб, кэбмен стегнул лошадей.

— Ах, мистер Холмс, — укоризненно заметил Лестрейд. — Вы не удосужились привлечь меня к расследованию с самого начала, но для финала вам все-таки оказалась необходима старая ищейка! — при этом он многозначительно подмигнул Питерсу. Думаю, тот не заметил этого, ибо во все глаза рассматривал знаменитого сыщика, о котором в Скотланд-Ярде ходили легенды.

— Дорогой Лестрейд, я очень ценю вашу помощь, в этом вы могли убедиться неоднократно, — возразил Холмс, — но поверьте: вначале у меня и мыслей не было, что дело примет серьезный оборот. Доктор может подтвердить — я всего лишь заинтересовался жертвой несчастного случая. Все остальное произошло совсем недавно! И уж никак я не ожидал, что столкнусь в Лондоне с некоторыми делами, начавшимися двадцать лет назад в Тибете.

— В Тибете? — спросил Лестрейд изумленно. — При чем здесь Тибет?

— Узнаете, дорогой инспектор. Все узнаете. Ехать нам не менее сорока минут, я посвящу вас во все детали, а заодно и закончу рассказ для доктора.

Шерлок Холмс вкратце поведал полицейским об исчезновении норвежского путешественника и о некоторых странностях, раскрывшихся при расследовании последнего дела. Упоминание о тибетском узле, обнаруженном в квартире предполагаемого убийцы, заставило инспектора недоверчиво пожать плечами; зато испытание русского изобретения заставило его задуматься.

— Ну, а сейчас я перейду к тому, о чем и вы, друг мой, еще не знаете, — произнес Холмс. — Итак, мне предстояло отправиться в небольшой городок, расположенный за перевалом Шанг-Шунг — туда же, куда отправился Торстейн Робю. Вперед меня монахи послали скорохода — так называемого «лунггом-па». Это одно из чудес Тибета, Ватсон. Монаха особым образом вводят в транс, после чего он в таком состоянии преодолевает десятки миль в лютую стужу, через горы и ущелья, в условиях отчаянного недостатка кислорода! Кстати, Ватсон, в Тибете очень тяжело спится — сказывается нехватка кислорода…

Я покосился на инспектора. Лестрейд дремал, чуть похрапывая. Его рука с револьвером свесилась почти до пола. Похоже, инспектор прекрасно спал бы и при нехватке кислорода. Питерс же слушал, что называется, во все уши.

Холмс между тем продолжил:

— Собирался я, учитывая необходимые покупки, два дня — за это время скороход успел добраться до перевала и вернуться обратно! Он сообщил, что часть дороги испорчена лавиной, поэтому идти придется очень осторожно. «Не стоило посылать лунггом-па из-за таких пустяков, — вмешался присутствовавший при разговоре старый монах, — о лавине мне и так было известно от местных крестьян, она сошла уже полгода назад. Еще они рассказывали, что духи гор гневались». — «В чем это выражалось?» — спросил я. Как вы знаете, Ватсон, нашим английским привидениям тоже случается гневаться, и мне хотелось по возвращении поделиться информацией с некоторыми знакомыми спиритами. «Шумели, — коротко ответил монах. — Вроде как гром — только в это время грома не бывает…» — Холмс покачал головой и, чуть понизив голос, прибавил: — Не буду перед вами разыгрывать комедию, Ватсон, — признаться, меня эти слова сразу насторожили, и я заподозрил, что лавина была вызвана искусственно. Чтобы разобраться в этом, я нанял нескольких шерпов — жителей Непала, подрабатывающих в этом городке. Надо сказать, что коренные тибетцы не слишком любят утруждать себя работой… До места схода лавины мы добрались только через три дня. Конечно, мы ехали на яках, а это животное медлительное, но все-таки нельзя не поразиться быстроте тибетских скороходов — лунггом-па проделал этот путь за один день. Лавину — точнее, это была смесь щебня, камней и снега — мы раскапывали два дня. К исходу второго из-под месива показались трупы людей и яков… Среди трупов я нашел несчастного Торстейна Робю — опознать тело удалось только по личным бумагам, хранившимся в сумке… — Холмс нахмурился. — Таким образом, я мог считать свою миссию выполненной. Оставалось известить родных и близких о том, что путешественник никогда не вернется домой и что причиной его кончины стало стихийное бедствие, природный катаклизм, — он некоторое время молчал, глядя в окошко на малолюдные улицы. Судя по всему, мы уже миновали центр Лондона, и теперь наш кэб направлялся в сторону доков.

После небольшой паузы я сказал:

— Насколько я могу понять, Холмс, вас такое объяснение не удовлетворило.

— Совершенно верно, Ватсон, совершенно верно. Не удовлетворило! — ответил Холмс мрачно. — Хотя никаких оснований считать происшедшее чем-то иным у меня не было. Собственно, только одно обстоятельство было несколько странным — обилие каменной крошки, слетевшей со склона горы, нависшей как раз над перевалом. Вы ведь помните, Ватсон, я никогда не пренебрегал занятиями альпинизмом.

Я утвердительно кивнул, а жадно слушавший Питерс восхищенно вздохнул.

— С помощью шерпов, — продолжил Шерлок Холмс, — я начал исследовать гору, с которой сошла лавина, и обнаружил… Угадайте что?

Мы с Питерсом одновременно пожали плечами.

— Глубокие выбоины, дорогой Ватсон, вот что! Как будто над перевалом был взорван динамитный заряд.

Мне это показалось немыслимым. У Питерса тоже выражение восхищения сменилось скептическим, хотя он и не произнес ни слова.

— Извините, Холмс, — сказал я. — Но подготовка взрыва требует времени. То есть человек должен был абсолютно точно рассчитать, когда вышел караван, да еще и взорвать заряды с таким расчетом, чтобы люди, услышав взрыв, не успели повернуть обратно. Мне это кажется слишком сложным замыслом для примитивного населения Тибета — даже если учесть, что они могли похитить динамитные заряды у какой-то экспедиции, да еще и научиться ими пользоваться.

— Именно так, сэр, — робко заметил сержант. — Это ведь не Европа. Да и зачем этим горцам понадобилось уничтожать караван?

— Ну, население Тибета я бы не рискнул назвать примитивным, — возразил великий сыщик. — Они создали высочайшую культуру — правда, весьма своеобразную. Впрочем, я и сам был озадачен собственными выводами. Нет-нет, никаких сомнений относительно искусственности лавины у меня не было. Но кому понадобилось совершить столь ужасное преступление? Буддисты никогда не проливают крови. Но убийство людей, тем более массовое? Кто мог это сделать? В Тибете — только приверженец религии бон.

— Или какой-нибудь иностранец, — подсказал я.

— Ватсон, иностранцы в Тибете такая же редкость, как тибетцы на улицах Лондона.

При этих словах я вспомнил не так давно застреленного мною мерзавца, которого сам Холмс именовал тибетцем.

— Я опросил местных жителей, и все в один голос говорили — кроме меня и ныне покойного Торстейна Робю в этой местности уже много лет не видели иностранцев. Потом учтите: если иностранцы все на виду, а загримироваться под тибетца белому человеку никогда не удастся в силу совершенно неподходящей внешности, то кто еще мог совершить это преступление, кроме аборигена? Хотя, возможно, и наущаемого кем-то со стороны (при этом учтите, что пока я не находил никаких причин, чтобы кто-то желал смерти норвежского студента).

У меня никаких предположений не было. У сержанта Питерса тоже, что до инспектора Лестрейда, то он по-прежнему сладко спал, уткнувшись в угол.

— Я предположил, что, возможно, что-то произошло ЗА перевалом, — сказал Холмс. — Я ведь вам не сказал сразу, Ватсон, что это был не тот караван, с которым Робю УШЕЛ из монастыря. Этот караван шел ОБРАТНО, из-за перевала… Раскопав завал и отправив гонца в монастырь, чтобы оттуда прибыли люди позаботиться о трупах, мы отправились дальше, к перевалу Шанг-Шунг. Здесь уже точно не ступала нога белого человека — кроме разве Торстейна Робю…

— Постойте! — воскликнул я. — Вы ведь недавно сказали, что одного из напавших сегодня на нас вы встречали именно на перевале Шанг-Шунг!

— Верно. И, кстати, появившись там, я почти сразу нашел кое-что весьма любопытное. На самом перевале, где такая высота, что почти нечем дышать, стоит огромный чор-тен — ступа, возле которой приносят подарки духам перевала. Религия бон считает, что все вещи на Земле полны духов — добрых или злых, и главная забота человека — не раздражать этих духов без нужды. Кусты и специально воткнутые в землю палки возле чортена увешаны шарфами, кусками ткани, просто веревочками… Все это должно привести в хорошее настроение духов перевала. Я же сразу заметил кое-что подозрительное. Одна из веревок была не местного производства. Это был особый, прочный шпагат, которым перевязывают в Европе ящики с динамитом…

При этих словах Лестрейд открыл глаза.

— Динамит? — спросил он. — Где динамит?

— Успокойтесь, инспектор, этот динамит уже был использован. Двадцать лет назад, — невозмутимо ответил Холмс.

Лестрейд некоторое время смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого, потом махнул рукой. В эту минуту кэб остановился.

— Мы на месте, — шепнул инспектор. — Выходим. И как можно тише.

Выбравшись из кэба, мы оказались в относительной близости от большого старого дома, казавшегося совершенно безжизненным. Лишь вглядевшись, можно было заметить слабый свет в одном из окон. На мой вопросительный взгляд инспектор Лестрейд утвердительно кивнул и шепнул еле слышно: «Он там».

Дом стоял на пустыре, так что приблизиться к нему незаметно было трудно. Только справа росли достаточно высокие кусты, почти в рост человека. При нашем появлении от них отделилось несколько фигур и неслышно приблизилось к нам. Это оказались констебли, следившие за домом по распоряжению инспектора Лестрейда. Вряд ли кто-нибудь мог выскользнуть из одиноко стоявшего у дороги старого дома, не обратив на себя внимания.

Среди полицейских я заметил женскую фигуру и вспомнил о некоей мисс Энн, освобожденной моим другом из тайной комнаты в китайской опиумокурильне.

— Надеюсь, вы не забыли револьвер, доктор? — вполголоса спросил Лестрейд. — Если верить мистеру Холмсу, нам предстоит иметь дело с весьма опасным противником.

По совету Холмса двое констеблей перекрыли второй выход, еще четверо держали под прицелом окна. Мы же с Лестрейдом, Питерсом и мисс Энн, ведомые самим Холмсом, поднялись по ступеням к входной двери. Лицо мисс Энн было прикрыто темной вуалью, хотя на какое-то мгновение ее тонкая фигура напомнила мне о безвременно ушедшей жене. Впрочем, я тут же вспомнил, что эта женщина совсем недавно участвовала в жестоком убийстве.

— Он всегда ночует в доме один? — тихо спросил Холмс.

Мисс Энн утвердительно кивнула.

— Иногда с ним остается один из двух слуг-тибетцев, но сегодня… — Она запнулась. Холмс многозначительно взглянул на меня, и я вспомнил о человеке, которого уложил при недавнем нападении. Второй был обезврежен Холмсом в опиумокурильне.

По знаку Холмса женщина постучала в дверь, а мы с Лестрейдом и Питерсом приготовили револьверы. Послышались шаги, потом низкий мужской голос настороженно спросил:

— Кто там?

— Это я, — ответила женщина. — Я, Энн Грин. Откройте скорее, Вернер, меня преследуют, я чудом вырвалась.

Человек за дверью некоторое время медлил. Потом раздался звук отодвигаемого засова, и дверь распахнулась. В то же мгновение хозяин оказался перед направленными на него тремя револьверами.

Следует отдать ему должное: он быстро оценил ситуацию и, отступив на шаг, пригласил незваных пришельцев в дом легким ироничным полупоклоном.

Питерс ловко застегнул на его руках наручники, а инспектор Лестрейд заявил официальным тоном:

— Вернер фон Бокк, я арестовываю вас по обвинению в шпионаже и убийстве Григория Раковски.

Фон Бокк еле заметно пожал плечами. Ни одна черточка не дрогнула на его суровом бесстрастном лице. Неторопливо пройдя в глубь комнаты, он опустился в глубокое кожаное кресло, стоявшее у письменного стола.

Питерс последовал за ним, продолжая держать его под прицелом, а Лестрейд вышел на крыльцо и вскоре вернулся с тремя полицейскими, которые тотчас принялись за тщательный обыск всех помещений. Идеальный порядок, напомнивший мне о квартире на Тотенхейм Корт-роуд, был немедленно нарушен.

Я с вполне естественным любопытством разглядывал того, за кем мы с Холмсом гонялись последние дни.

Ему было около шестидесяти, он обладал спортивной фигурой и, несмотря на невысокий рост, производил впечатление человека огромной физической силы. Обыск, похоже, ничуть его не беспокоил. Попросив разрешения закурить, он с насмешливым интересом наблюдал за полицейскими, выдвигавшими ящики стола и шкафов, просматривавшими клочки бумаги в корзинах. Только однажды фон Бокк чуть нахмурился. Это случилось, когда толстый констебль с рыжими усами обнаружил в самом низу платяного шкафа маленькую записную книжку. Констебль вручил ее Лестрейду, а инспектор передал Холмсу. Мой друг быстро пролистал ее.

— Обратите внимание, Ватсон. Видите эту запись?

Заглянув в книжку, я увидел столбик цифр и какие-то сокращения.

— Ваши расходы в последнее время? — спросил Холмс наклоняясь к фон Бокку. — Вот это «Т.К.Р.» — не что иное, как Тотенхейм Корт-роуд, улица, на которой был убит Раковски. Номер дома, в котором снимал квартиру убитый. Номер дома, в котором снимали квартиру вы. И стоимость, разумеется… — он выпрямился, вернул книжку Лестрейду. — Важная улика, Лестрейд, очень важная. Здесь вы найдете немало интересного. В том числе, на последней странице: «Э.Г., 8.09.16». И крестик. Энн Грин, — Холмс взглянул на соучастницу немецкого разведчика. — Сегодняшнее число. Ну, а крестик — это ведь Requiet in расе? Покойся с миром?

Вернер фон Бокк улыбнулся.

— Таковы жестокие законы разведки… Я, право же, польщен тем, что сам Шерлок Холмс счел меня достойным своего внимания, — сказал он безмятежно. — Мы ведь с вами встречались однажды. Не так ли?

— Если это можно назвать встречей, — сухо заметил мой друг. Остановившись напротив фон Бокка, он неожиданно спросил: — Кстати, о той давней встрече… Все-таки за что вы убили Торстейна Робю — тогда, в Тибете, двадцать лет назад?

Фон Бокк удивленно поднял брови:

— Вас все еще интересует древняя история? Извольте, отвечу. Я полагал, что вы и сами все поняли, мистер Холмс! Молодой человек узнал меня. Правда, я сам виноват. Тем не менее инкогнито было раскрыто, а этого я ни в коем случае допустить не мог. Пришлось принять надлежащие меры.

— Устроить искусственный камнепад, — закончил Холмс. — С помощью направленного взрыва.

— Именно. Никто и не заметил подвоха — вплоть до вашего появления на перевале Шанг-Шунг, — с самодовольной улыбкой сказал фон Бокк.

— Каким же образом Торстейн Робю раскрыл ваше инкогнито? — поинтересовался Холмс.

Фон Бокк коротко рассмеялся.

— Увы, мистер Холмс, сколько бы ни прожил европеец среди дикарей, он никогда не избавится от некоторых привычек. Меня подвело пристрастие к чистоте. Я приучил своих помощников регулярно собирать мусор вокруг моей пещеры, тщательно его запаковывать и уносить подальше. Робю обратил на это внимание и пожелал со мной встретиться. Я навел о нем справки и выяснил, что он путешествует под покровительством английских властей. Что бы вы подумали на моем месте?

Шерлок Холмс молча пожал плечами.

— А я решил, что норвежец — агент британской разведки, появившийся на Шанг-Шунг не случайно, а из-за моей скромной особы. Проверять не было времени. Я воспользовался запасом динамита. И обезопасил себя.

— Убив ни в чем не повинного путешественника и еще несколько человек, — сказал Холмс.

Вернер фон Бокк попытался сделать пренебрежительный жест скованными руками.

— Неужели эта старая история вызвала ваш внезапный интерес к моей персоне?

— Разумеется, нет, — ответил Холмс. — Мое внимание привлекла смерть Раковски, которую вы попытались представить как несчастный случай.

Фон Бокк кивнул головой, словно принимая это объяснение, и вдруг спросил:

— А как вам удалось раскрыть меня в Тибете? Неужели Торстейн Робю успел что-то сообщить?

Великий сыщик улыбнулся.

— Вовсе нет. Я просто обратил внимание на то, что покупали ваши помощники на рынке. Из тех снадобий получались превосходные симпатические чернила.

Немецкий разведчик откинул голову и громко захохотал:

— Ах, вот оно что!

— К сожалению, мне не удалось схватить вас тогда. Я не подумал, что такой осторожный человек непременно предусмотрит второй ход из пещеры…

Лестрейд, нетерпеливо ожидавший окончания этого разговора, вмешался:

— Мистер Холмс, все это произошло давно и к делу не относится, — он повернулся к Вернеру фон Бокку: — Думаю, вам следовало бы самому выдать нам бумаги, похищенные у русского изобретателя. Ваша участь…

— Участь моя решена, — бесцеремонно перебил инспектора немец. — Законы военного времени мне хорошо известны. Так что не стоит терять времени на то, чтобы склонить меня к сотрудничеству, — и, обращаясь к Холмсу, сообщил: — В знак уважения к вам, мистер Холмс, как противнику достойному и благородному, я бы, возможно, сказал, где находятся интересующие вас документы. Если бы…

— Если бы что? — требовательно спросил инспектор Лестрейд.

— Если бы знал это, — он поднялся из кресла. — Честно говоря, я и сам не уверен в том, что они вообще существуют… Инспектор, я в вашем распоряжении, — бросил он через плечо и направился к двери, у которой его ждали четыре констебля. На бывшую сообщницу, приговоренную им к смерти и ставшую орудием его врагов, он так ни разу и не взглянул. Инспектор махнул рукой, и Энн Грин вывели следом. Мы остались втроем.

— Я все-таки прикажу обыскать дом, — неуверенно предложил Лестрейд. Холмс медленно покачал головой.

— Нет, — задумчиво сказал он. — Думаю, он сказал правду. Документов Раковски здесь нет.

Маленький инспектор растерянно посмотрел на сыщика.

— Что же нам делать? — спросил он.

— Думать, инспектор, думать, — ответил Холмс. — Именно этим мы и займемся с доктором. Вы ведь не откажетесь отвезти нас домой? Мне кажется, тут задача на две трубки.

Полагаю, читатель поймет, если я скажу, что, едва добравшись до кресла в нашей гостиной, я уснул — сказались бурные события нескольких последних часов. Последнее, что мне запомнилось прежде, чем Морфей принял меня в свои объятия, была неподвижная фигура Холмса, погруженного в глубокую задумчивость.

Глава 4

Тайник русского эмигранта

Мне показалось, что я лишь на мгновение сомкнул глаза, но, проснувшись, обнаружил струившийся из окна пасмурный свет. Комната была окутана ядовитыми клубами табачного дыма, от которого першило в горле и резало глаза.

— Холмс, вы всю ночь провели в кресле! — я поднялся, подошел к окну и распахнул его. — Это и есть ваши две трубки?

Влажный свежий воздух ворвался в комнату, и Холмс наконец соизволил взглянуть на меня — не выпуская, впрочем, изо рта дымящуюся трубку.

— Ватсон, — сказал он. — Задача оказалась еще проще. Но вы так сладко спали, друг мой, что я не решился вас будить. Именно поэтому две трубки превратились в четыре… — он с хрустом потянулся, подошел ко мне, выглянул в окно. — Прекрасная погода для прогулки, не правда ли?

Я не разделял его мнения — тяжелые тучи, висевшие над Лондоном, грозили вот-вот пролиться сильнейшим ливнем — что, кстати говоря, подтверждал и наш старый барометр. Впрочем, я прекрасно понимал, что Холмс имеет в виду отнюдь не обычную прогулку. Поэтому вместо возражений я молча удалился к себе, быстро переоделся и вернулся в гостиную. Шерлок Холмс одобрительно кивнул, и мы молча вышли на Бейкер-стрит. По-прежнему ничего не объясняя, Холмс подозвал кэб и коротко приказал: «В Британский музей».

Только после этого он наконец соизволил обратиться ко мне:

— Полагаю, вы уже поняли, где хранятся бумаги погибшего?

— Поскольку вы только что назвали адрес, — ответил я, — постольку я могу предположить — в Британском музее. Но каким образом…

— Ватсон, Ватсон! — нетерпеливо перебил меня Холмс. — Вы же помните, что именно в Британском музее в последние годы работал господин Раковски. Если документы, за которыми охотилась германская разведка, не обнаружены ни дома, ни в русском консульстве, они могут быть только на работе. К тому же Британский музей, при том количестве документов и предметов, чье назначение непонятно постороннему, — идеальный тайник… К тому же он химик, — добавил он, как мне показалось, вне всякой связи с предыдущими словами.

В музее Холмс быстро прошел в отдел Ассирии и Вавилона, где до самой смерти работал в качестве смотрителя покойный Раковски. Подойдя к витрине с глиняными табличками, мой друг принялся внимательно рассматривать темные квадраты, покрытые причудливой клинописью и изображениями фигурок.

— Холмс, — удивленно спросил я, — вы полагаете…

Великий сыщик сделал нетерпеливый жест. Пройдя несколько раз вдоль застекленного стенда, он задумался. Неожиданно лицо его прояснилось.

— Ага, вот!

Оглянувшись по сторонам, он нашел нового смотрителя — пожилого джентльмена в пенсне, давно уже наблюдавшего за нами с подозрением. Увидев, что Холмс смотрит на него, он поспешно приблизился к нам:

— Чем могу служить, господа?

— Не могли бы вы отпереть эту витрину? — Холмс указал на стенд с табличками. — Мне кажется, тут не все в порядке с экспонатами.

Изумлению смотрителя не было границ.

— Открыть витрину?! Господа, вы, наверное, шутите! Разумеется, я не могу!

— У вас нет ключа?

— Есть, но…

— В таком случае отпирайте! — решительно потребовал Холмс. Смотритель, после мучительных колебаний, склонился над маленьким замочком. Видимо, грозный вид моего друга убедил его в необходимости подчиниться.

— Обратите внимание, Ватсон, и вы, мистер, — сказал Холмс, — вот на эти три таблички, — мой друг кончиком трости указал на таблички в первом ряду. — Неужели вы не видите, что они отличаются от остальных?

Смотритель поправил пенсне.

— Но… — он вдруг замолчал, потом растерянно повернулся к нам. — Действительно, такое впечатление, что кто-то перевернул их вверх ногами… И на них отсутствуют регистрационные номера.

— То есть никакого отношения к подлинным древностям они не имеют? — подхватил мой друг торжествующе. — Очень хорошо. В таком случае… — он снял со стенда подозрительные таблички и разломил их с такой легкостью, словно это были обыкновенные сухари.

— Что вы делаете?! — с ужасом вскричал смотритель. Но тут же замолк, увидев среди глиняных обломков мелко исписанные листки тонкой бумаги.

— Вот, дорогой Ватсон, позвольте вручить вам исчезнувшие бумаги господина Раковски, — с некоторой торжественностью в голосе заявил Холмс.

— Как вы догадались? — спросил я уже после того, как мы покинули музей. — Как вам пришло в голову искать среди табличек? И почему вы решили, что именно эти три — фальшивые?

— Все очень просто, — ответил мой друг. — Как я уже объяснял, музей, в котором работал смотрителем покойный изобретатель, — идеальное место для сокрытия документов от чужих глаз. Спрятать же документы можно было лишь там, где существует достаточно много предметов, похожих друг на друга. В данном случае такими предметами явились клинописные таблички ассирийских царей — на стенде их несколько десятков. Я обратил внимание, что в первом ряду табличек больше, чем в остальных четырех. Кто-то чуть сдвинул бывшие там ранее и поместил еще три таблички, чуть отличавшиеся по цвету от прочих. К тому же Раковски повесил их вверх ногами — это видно по рисункам, на них нацарапанным. Как видите, мое предположение оказалось верным. Теперь осталось завезти документы Майкрофту.

* * *

Мы с Холмсом уютно устроились у камина, и я приготовился дослушать, наконец, окончание рассказа о его давних приключениях, так неожиданно напомнивших о себе сейчас, двадцать лет спустя. Однако, похоже, Холмс чего-то ждал. Он неторопливо раскурил трубку, потом принес мне и себе по стаканчику бренди. Чтобы начать разговор, я завел беседу на тему, которая, как знал Холмс, интересовала меня больше всего — о медицине.

— После вашего путешествия в Тибет прошло уже более двадцати лет, — сказал я, — однако последствия тяжелого ранения в руку, нанесенного вам полковником Мораном, совершенно не сказываются. Насколько оправданны слухи о чудодейственной тибетской медицине, которые доходят до наших краев?

Холмс усмехнулся:

— И правда, Ватсон, руку мне чудесно вылечили. А тибетская медицина — это настоящее чудо природы. Средний монах, окончивший врачебный факультет в монастыре, может по пульсу определять сотни болезней, знает правила использования тысяч веществ, которые имеются у него под рукой. Впрочем, среди них есть и достаточно экзотические, которые даже для Тибета представляют большую редкость. Только учтите, мой дорогой доктор, опыт тибетского врача не всегда применим к среднему англичанину. Организм тибетского жителя сформирован при вечном холоде и постоянной нехватке кислорода. Кстати, Ватсон, тамошние врачи всегда затруднялись определять проблемы моего здоровья по пульсу — ведь сердце мое в условиях высокогорья работало с непривычной для него нагрузкой. К тому же действие трав, составляющих основу тибетской медицины, зависит даже от того, где именно эти травы собраны. Ведь они произрастают на определенных видах почвы, а минеральный состав почвы Тибета не таков, как в остальных уголках земли. Я думаю, Ватсон, что все дело в микроскопических добавках. Что уже говорить об уникальных животных, части которых также использует тибетский врач!

— Так что же, — разочарованно спросил я, — от вековой мудрости тибетской медицины нет нам никакой пользы?

— Пока у нас нет надежного сообщения с Тибетом, пока мы не можем доставлять оттуда подлинные тибетские лекарства, — нет, — решительно ответил Холмс. — Но даже в таком случае мы не уверены, что они всегда будут помогать.

Внизу настойчиво зазвенел дверной колокольчик.

— Кого это несет в такую погоду? — раздраженно спросил я. Мне не хотелось вылезать из-под теплого пледа. — Не иначе, молодому инспектору из Скотланд-Ярда не терпится закрыть это дело, и он явился оформить все бумаги.

— Мистер Холмс, к вам какие-то восточные монахи! — как громом поразил меня голос вошедшей в комнату миссис Хадсон.

Значит, далекие тибетские тени пришли за черепом моего друга! Я выскользнул из-под пледа и рванулся к себе в комнату на второй этаж за верным армейским револьвером. Однако, спустившись, я услышал в гостиной спокойный разговор. Пригнувшись на лестнице, я заметил в комнате трех азиатов (тибетцев, как я сейчас понимал). С их ряс текло, а высокие шапки они сняли и поставили прямо на ковер, обнажив выбритые головы.

— Знакомьтесь, господа, это мой друг доктор Ватсон, — представил меня Холмс. Монахи пробормотали что-то в знак приветствия на ломаном английском. Разумеется, никто не сказал, что читал мои рассказы и восхищен ими.

Повисла тягостная пауза. Видимо, монахи не так хорошо знали английский, а говорить по-тибетски при мне Холмс не хотел, зная, что я ничего не пойму. Молчание прервал раздавшийся снизу звук дверного колокольчика.

— Что-то многовато у нас гостей для такой погоды, — заметил я. На мое счастье, миссис Хадсон впустила еще одного посетителя — невысокого человечка в черном пальто (которое вымокло только снизу) и сухом черном цилиндре. Из этого я заключил, что зонт он оставил внизу. Под мышкой маленький джентльмен держал тонкую папку.

— Все готово, мистер Холмс, — сказал он. — Признаться, документ весьма необычен. Я не совсем уверен…

Холмс остановил его жестом.

— К делу, господин нотариус, к делу!

— Да-да, — заторопился нотариус, раскрывая папку. — Я, разумеется, составил бумагу, о которой вы просили, — он вынул из папки лист, поднес его к глазам и зачитал: «Я, Шерлок Холмс, находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю мой череп после моей смерти тибетскому монастырю Галдан. Череп будет вручен уполномоченному представителю монастыря. С момента смерти до вручения череп будет отделен и надлежащим образом обработан на медицинском факультете Оксфордского университета, после чего должен храниться в нотариальной конторе „Ноттингхилл и сыновья“». — Окончив чтение, он вопросительно взглянул на Холмса: — Все верно?

Холмс кивнул. Нотариус протянул мне бумагу и произнес:

— Подпишитесь, пожалуйста, как свидетель.

Я был в некоторой растерянности. Никогда еще мне не приходилось иметь дело с документами столь странного содержания, к тому же подписывать их.

— Подпишитесь, Ватсон, я всегда выполняю свои обещания, — нетерпеливо заявил Холмс.

Ничего другого не оставалось, как поставить свою подпись. Закончив формальности, нотариус удалился, после чего Холмс протянул монахам один экземпляр завещания, сказав при этом что-то по-тибетски. Самый старый монах взял бумагу и спрятал ее в складках своей рясы. Затем они поднялись, молча поклонились и вышли, я услышал только, как они топают по лестнице… и вот уже за посланцами Тибета закрылась дверь.

— Хватит теребить в кармане пистолет, Ватсон, — весело сказал Холмс. — Неужели вы подумали, что монахи собираются воспользоваться моим черепом без моего согласия? Это запрещено правилами! Религия бон учит добру — впрочем, как и любая другая, и я не вижу, чем она хуже нашей родной англиканской церкви, усердным прихожанином которой вы являетесь. А после смерти череп мне все равно не понадобится — настолько, насколько он нужен мне сейчас.

Я вынул револьвер из кармана своего шерстяного халата и положил на конторку, после чего вернулся к камину и своему бренди — мне требовалось какое-то средство, чтобы прийти в себя.

— Но, Холмс, все-таки почему вы завещали им свой череп? И к тому же — пока ваш рассказ захватил только полгода вашего пребывания в Тибете. А что вы делали еще полтора года? И самое главное — как вы попали к далай-ламе?

— Об этом, мой дорогой Ватсон, я расскажу в следующий раз… — ответил Холмс, подойдя к тому месту, где только что сидели монахи. Кроме луж на ковре, они оставили после себя еще что-то — маленькую бронзовую статую.

— Смотрите, Ватсон, это Ньюрва — небесный лекарь. Наши гости оставили его как пожелание здоровья и долгой жизни. А это значит, что они совсем не торопятся вступить во владение своим законным наследством!

И Шерлок Холмс легонько постучал себя кончиками пальцев по лбу.

Леонид Костюков

Друг мой Шерлок

Если вы читаете эти строки… что я говорю! конечно же, вы их читаете, иначе как они явятся из небытия? Так вот, стало быть, ни меня, ни моего друга Шерлока Холмса по меньшей мере полвека нету на этой планете. Такого уж горького и неутешительного в этом немного: вероятнее всего, нашлись и новые сыщики, и новые методы сыска. Ну а племя лекарей, без сомнения, легко обошлось без доктора Ватсона, тем более что не так уж много он залечил болячек на своем веку. Если бы продленные мной жизни вытянуть в одну, то отвоеванная у смерти дистанция составила бы лет сто — двести умеренного существования на овсянке с беконом некоего обобщенного человеческого существа.

Впрочем, пора переходить к делу.

В ночь с… на… марта 1911 года очередной мой сон завершился тяжелым удушьем. Мне удалось проснуться, как будто вынырнуть из глубины. По-прежнему темно, и не получается как следует вдохнуть — моя рука инстинктивным движением сбрасывает с лица толстую газету.

— Сегодняшняя «Таймс», Ватсон. Откройте вторую страницу.

Я открыл и прочитал.

— Что скажете, дружище?

— Что мы с вами, милейший Шерлок, поставлены этой историей в совершенно идентичные позиции.

— Поясните, пожалуйста.

— Сыщику, пусть и гениальному, расследовать дело о смерти от удара молнией так же нелепо, как врачу пытаться оживить покойного.

Холмс усмехнулся, набивая трубку.

— Остроумно, остроумно, мой друг. Но вряд ли так уж бронебойно верно для нашего беспокойного столетия.

Мне оставалось пожать плечами — я и пожал, чувствуя себя идиотом.

— Посудите сами, — Холмс зашагал взад-вперед по комнате, пуская из трубки небольшие клубы дыма, — допустим, допотопные дикари находят обугленный труп своего соплеменника. Им и в головы не придет мысль о злом умысле, поскольку огонь лишь боги насылают с высоты. Но что, если их хитрый сородич уже нашел способ укротить пламя и прячет под травяным настилом кресало и кремень?

Холмс резко обернулся ко мне и вытряхнул пепел из трубки в специальное блюдце. Внутри трубки мелькнул красноватый отблеск укрощенного огня.

— Что мы знаем о природе молнии? Это мощный электрический разряд…

— Вы полагаете, злоумные ученые нашли способ управлять грозовой тучей? Холмс, это абсурд. Но кабы даже было так, это явно военная технология. Чего ради отрабатывать ее на каком-то несчастном Клиренсе?

— Кларенсе, Ватсон. Личность покойного в высшей мере примечательна, и мы к ней через минуту вернемся. Но я, конечно, имел в виду не управление тучей, а элементарное убийство разрядом в лаборатории, а потом — доставку трупа в грозовой лес. Трупа Кларенса — в безлюдный глухой лес, того самого Кларенса, который и в личный ватерклозет не ходил без охранника. Послушайте, друг мой, вы действительно не слыхали о Готлибе Кларенсе или снова валяете со мной дурака?

— Впервые слышу это имя… Хотя — позвольте, позвольте… Готлиб Кларенс, гнусный ростовщик?

— Превосходно, Ватсон. Напрягитесь раз в жизни. Отожмите память, как губку.

— Кларенс разоряет вдов и сирот. Не верьте финансовым пирамидам. Темное индийское прошлое банковского магната. Синдикат воров и убийц. «Кларенс, Перселл, Джойс и Вордуорт». Среди излюбленных методов «КПДВ» следующая, к сожалению, не подпадающая под уголовное законодательство стратегия: в наспех зарегистрированной газете дается как бы достоверная информация о…

— Довольно, довольно, мой друг. Знаете, я склоняюсь к модной теории насчет того, что человек действительно помнит все, что видел и слышал в своей жизни, и надо лишь нащупать способ вскрытия этого бесценного багажа. Согласитесь, немало народу хотело бы оседлать тучу и направить пресловутую молнию.

Он затянулся.

— Я не верю в совпадения, Ватсон. Кларенс противопоставил себя миру остальных людей. Зло, причиненное им, скопилось, как статический заряд. Он ожидал возмездия ежедневно. И вот, — Холмс потряс газетой. — А вы будете убеждать меня, что этого негодяя поразила слепая молния лишь оттого, что он оказался на два фута выше соседнего куста?! Уверяю вас, это убийство, и мы еще вернемся к его расследованию.

Прошло четверо суток. Я уже успел забыть о Готлибе Кларенсе — мало ли мерзавцев живет и умирает в одном со мной городе? Я прожил очередной день, точнее, это очередной день прожил, пережевал, переварил меня — и вываренного, лишенного свойств, передал во владение ночи.

Я стоял у окна и смотрел на вечерний Лондон, бесцельно вертя в руках ночной колпак. Потом мой взгляд случайно упал на этот заурядный предмет.

В непривычном ракурсе и в мертвенном вечернем свете ночной колпак показался мне странной деталью бытия. Зачем напяливать на голову эту вещь, собираясь уснуть в теплом помещении? Нас окружает множество предметов — подтяжки, подвязки, футляры для усов. Их право на существование кажется нам несомненным. Но пойди история чуть иначе — их бы не было. То же можно сказать и о каждом из нас…

Чуть качались на ветру фонари Эдисона. Скрипел масляный фонарь. Казалось бы, им не суждено встретиться в одну эпоху, но нет, вот они в мирном соседстве на одной, затерянной в просторах Вселенной, Бейкер-стрит, которой предстоит кануть в безвестность, как и мне, и вам.

Тут меня посетила важная мысль: наверное, безвестность — и есть та самая вечность, которую взыскует бравурный человеческий ум. Ибо всякая слава имеет границу во времени, как и каждый свет ограничен в пространстве, а далее наступает тьма — навсегда и повсюду, где и удастся нам отдохнуть.

Мне приснился сон настолько спокойный и тягучий, что я умудрился уснуть посреди собственного сна, а проснулся в собственной постели, в полумраке ночи. За окном громко шелестел дождь, там и сям вспыхивали белые молнии. Равномерно стучал гром. Потом я понял, что гром стучит в мою дверь.

— Открывайте, Ватсон! — донеслось оттуда. — Отоспитесь потом.

Я машинально стянул с головы ночной колпак и вновь уставился на него, как давеча вечером. Он вновь поразил меня своей условностью. Я наскоро оделся и впустил гостей — Холмса и еще двух, мне неизвестных.

— Биррел, Маггат, — кратко рекомендовал их мой друг. — Вы готовы? Едем!

Мы мчались сквозь грозу в закрытом кабриолете. Неуютно было вознице — а нам вполне хорошо.

Холмс мрачно молчал. Я вдохнул свежего воздуха, идущего сквозь щель в окошке, и подумал чуть-чуть.

— Кого-то убило молнией? — спросил я.

Маггат (так, кажется) кивнул.

— Перселла?

— Как вы поняли? — оживился Биррел.

— Он именовался вторым.

— Доктор Ватсон — мой друг, — добавил Холмс, — и сносно владеет дедуктивным методом.

Этого двойного пояснения хватило, но с грехом пополам. Биррел и Маггат, сидящие напротив нас с Холмсом, бросили на меня по меньшей мере по четыре пристальных взгляда за оставшееся время пути. Выражение этих взглядов варьировалось: то меня как бы подозревали в пособничестве неизвестно кому, то в их глазах светилось суеверное почтение, словно им явился сатана.

Мы — как я, впрочем, и думал — приехали на место преступления. То есть на место смерти. От Ллойда Перселла, еще вчера тягавшегося в могуществе с парламентом, остался лишь меловой контур на асфальте, похожий на детский рисунок. Холмс присел и ощупал асфальт.

— Можно узнать, что вы ищете? — поинтересовался Маггат.

— След от молнии.

— Тогда вам лучше проехать в морг.

— Это я понимаю, господин хороший, — раздраженно ответил Холмс. — Мне нужны свидетельства, что молния ударила в тело именно здесь.

Подошли еще двое — Лестрейд и мужчина с внешностью профессора.

— Удар молнии, — отчего-то радостно заговорил профессор, — хорошо нацелен. Вряд ли можно ожидать улик… извините, свидетельств по соседству. Конечно, обугленное тело слегка нагрело асфальт, но потом он снова промок под дождем.

— Бросьте, Холмс, — устало сказал Лестрейд. — Перселл вышел из дому за десять минут до смерти.

— За десять минут до обнаружения тела?

— За полчаса, но к моменту обнаружения тело уже успело слегка остыть.

— Или его остудили.

Лестрейд покачал головой.

— Говорю вам, его убило молнией и убило здесь — в полумиле от собственного дома. Охранник на всякий случай сопровождал его на расстоянии…

— И видел… сам удар?

— Нет. Он стоял там — за углом. Потом покурил и подошел сюда. Но молнию видели из вон того окна. Миссис — как бишь ее, сержант?

— Имя неважно. Она видела, как Перселла убило молнией?

— Она видела молнию. И слышала гром.

Холмс покачал головой.

— Бросьте, Холмс. Перселл сворачивает за угол в грозу — и через шесть минут его находят обугленным на асфальте.

Холмс разогнулся и посмотрел на окна верхних этажей.

— Что вы ищете? — спросил Лестрейд.

— Кто и откуда направил молнию.

— Полагаю, что Господь с небес.

— Вы часто ошибаетесь, инспектор. Боюсь, что сейчас один из подобных случаев, хотя статистически ваша гипотеза более чем оправдана.

— Бросьте, Холмс. Если даже существует такая установка, кто бы догадался поместить ее именно тут?

— Тот, кто знал о маршруте Перселла.

Лестрейд вздохнул — причем не напоказ, а очень искренне, махнул рукой и ушел не прощаясь. Холмс в глубокой задумчивости направился к кабриолету, я — за ним. Мы вздрогнули и тронулись сквозь лондонскую ночь.

— Так кто все-таки расследует дело? — спросил я минут через семь угрюмого молчания. — Биррел или Маггат?

— Десять минут назад его расследовал Лестрейд. Сейчас — по официальной версии — никто. Оно закрыто. Скотланд-Ярд верит в совпадения.

— Так кто же такие Биррел и Маггат?

— Начальники личных охран.

— Вот это да! Кларенса и Перселла?

— Нет, Ватсон. Им теперь нужна другая охрана. Джойса и Вордуорта.

Далее мы молчали. Профиль Холмса еле виднелся в темноте. Но знание частично заменяет зрение — я понимал, что в мозгу моего друга зреет разгадка этого ужасного дела.

И тут мне показалось, что и в моем мозгу тоже вызревает ответ, буквально набухает, как опухоль. Я прикрыл глаза — и на мгновение обстоятельства и детали сложились в ясную картину. Так, вероятно, археолог вдруг выкладывает вазу из черепков. Я попробовал удержать вазу в голове — но осталась лишь память о ней.

Назавтра мне удалось отоспаться без снов. А проснулся я от того, что кто-то довольно бесцеремонно тряс меня за плечо. Впрочем, что значит «кто-то»? Конечно, Холмс.

— Одевайтесь. В три часа нас ждут в «Альбионе».

— Шерлок, с каких пор мы с вами завтракаем в «Альбионе»?

— С тех пор, как постоянных клиентов вышибает молнией, — ответил Холмс с кривой улыбкой.

За столом нас оказалось восьмеро. Кроме смутно знакомых Биррела и Маггата, как-то осевших и посеревших, и, разумеется, нас с Холмсом, по периметру стола располагались четыре весьма занятных персонажа.

Начнем со священника в полном облачении, с круглым ухоженным лицом. Среди мрамора и хрусталя «Альбиона» он выглядел элементарным ряженым, но держался вполне вальяжно. Рядом с ним сидел мужчина лет тридцати, одетый дорого и неброско, с лицом красивым, но как бы с неуловимым дефектом. Присмотревшись, я понял: это составленное из правильных черт лицо было лишено всяческого выражения, как у манекена. Оставшиеся двое были еще диковиннее.

Первый (иначе — седьмой) был огромен и избыточен. Он сидел неподвижно, но казалось, что он бурно жестикулирует; волосы его были причесаны, но казались растрепаны; цвет их был невыразительно каштановым, но по странной аберрации зрения представлялся рыжим. В общем, этот человек походил на мощно пенящуюся жидкость, чудом загнанную в опрятный сосуд и ежеминутно готовую вырваться наружу.

Последний, восьмой, был худощав и бледен. Скажем точнее — он был костляв и бел, как сама смерть. Глубоко посаженные глаза светились тускловатым светом, выражая нечеловеческую, дикую по силе волю. Сперва, при беглом взгляде, этот человек казался очень молодым, но чем пристальнее на него смотреть, тем старше он становился — и уже через минуту он выглядел древним и ветхим, практически мертвецом, удерживающимся в теле лишь пресловутой волей.

Подали паштет из дичи, бекасов в соусе из шампиньонов, фрикассе из яблок с бересклетом и анжуйское 1863 года.

— Перейдем к делу, — сказал гигант, в два счета управившись с паштетом и вытирая губы сафьяновой салфеткой. — Я Джойс, это (он кивнул на мертвеца) мой коллега и компаньон Вордуорт. Биррела и Маггата вы уже знаете. Отец Дженкинс представляет здесь интересы Ватикана — все же в борьбе с сатаной католики преуспели поболее лютеран. Всё. Ах да… Мистер Грей — так, кажется? — служащий нашей компании по особым поручениям.

— Частный детектив? — со всей учтивостью переспросил я. Джойс затруднился с ответом, но его выручил Холмс.

— Наемный убийца, — пояснил он с очаровательной улыбкой.

— С чего вы это взяли, любезнейший? — сомкнул брови великан.

— Что ж, — безмятежно отвечал Холмс, разделывая тем временем бекаса, — если вам это действительно интересно: характерная мозоль на указательном пальце правой руки…

Громко звякнул нож о тарелку.

— Достаточно! — негромко, но необыкновенно внятно сказал Вордуорт. — Грей — наемный убийца, да и мы с тобой, Гарри, не ангелы. Но сейчас речь не о наших грехах, а о смертельной опасности, в которой мы находимся. Мы готовы принять любые действенные меры, в том числе выходящие за рамки закона. Для обсуждения этих мер мы тут и собрались. Итак, начнем.

Тарелки его стояли на столе чистые, словно этот скелет не нуждался в еде. Бросив, однако, взгляд на общие блюда, я понял, что Вордуорт успел сожрать свою долю, включая фрикассе. Сам я, между тем, все держал возле рта вилку с одним и тем же кусочком паштета. Обозлившись на себя, я направил паштет в рот.

Вкус у него оказался грандиозный.

— Кем бы ни был наш враг, — продолжал живой мертвец, — он изощрен и могуч. Наша цель — спастись. Найти и обезвредить его — лишь средство, но самое радикальное. Ваша задача, господин Холмс, — найти. Вы нуждаетесь в стимуле — что ж, я понимаю: деньги вы презираете, а наши жизни вам глубоко безразличны.

Холмс с непроницаемым лицом разделывал бекаса.

— У каждого из нас есть, однако, своя ахиллесова пята, господин Холмс. Ваша — честолюбие. И если одного лишь вызова тайны вам недостаточно, то… — он метнул через стол в направлении моего друга вчетверо сложенную газету. Я успел заметить весьма узнаваемый силуэтный профиль Холмса и фрагмент заголовка «…ОБУЗДАЕТ ЛИ…».

Нож в руке Шерлока дрогнул. Он — вроде бы небрежно — развернул газету и пробежал глазами небольшую статью. Я видел, как бешенство борется в душе Холмса с обыкновенным его стоицизмом. Наконец он отодвинул от себя газету воистину царственным жестом.

— Конечно же, мистер Вордуорт, вы не знаете этого развязного газетчика.

— Конечно нет. У меня другой круг общения. Но получилось так, что у вас, как и у нас, нет дороги назад.

— Я живу сорок восемь лет, — размеренно ответил Холмс, — и ни разу еще не видел дороги назад. Что же касается нашей с вами ситуации, мне хватает самого вызова тайны.

— Вот и славно, — подытожил Вордуорт. — Итак, вам предстоит найти. Обезвредить — это мы возьмем на себя. — Все посмотрели на Грея — тот чинно жевал фрикассе. — Теперь остается еще одна неприятная версия. Отец Дженкинс…

Священник зачем-то встал, смущенно хихикнул и сел.

— Дорогие господа, — сказал он. — Дорогие мои господа, — вновь глуповатое хихиканье. — Вы поставили меня в весьма двойственное положение. Весьма двойственное, дорогие господа. Если бы не тайна исповеди, я должен был бы уже сейчас давать показания в Скотланд-Ярде, безбожно насилуя свою посредственную память. — Он посерьезнел. — Думаю, что не нарушу пресловутую тайну, если сообщу оставшимся, что эти господа сегодня утром исповедались мне и совокупное время их исповедей составило два часа пятнадцать минут. Замечу, что речь не шла о разорении птичьих гнезд или юношеском рукоблудии. Без сомнения, Господь может преследовать вас за ваши грехи.

— Но ведь вы нам их отпустили! — вскричал Джойс, покраснев. — Иначе какой смысл…

— Священник лишь ходатайствует перед…

— Так ходатайствуйте, дьявол вас дери!

— Если вы не против, — сказал Холмс, — мы с Ватсоном пойдем. Не люблю мракобесия. Доедайте, дружище, и пошли. А вы, Джойс и Вордуорт, не покидайте своих домов. Ни под каким видом. По меньшей мере дней десять. Иначе я снимаю с себя всякую ответственность.

Я кивнул — и мы действительно ушли минуты через три. Но и в эти три минуты состоялось некое представление.

Преподобный Дженкинс сунул банкирам по чеку. Вордуорт мгновенно подписал — Джойс же налился кровью.

— Что-то я не понимаю, святой отец, — прорычал он, — кто нас карает: дьявол, церковь или Господь?

— Раз уж вы сами подняли этот вопрос, — с достоинством отвечал пастор, — у дьявола к вам, по-видимому, нет особых претензий. Церковь (он выразительно посмотрел на Грея) не пользуется подобными методами. Ваших компаньонов покарал Господь — непосредственно или человечьей дланью.

— Так если Господь, то какого черта мы платим церкви?! Или вы занимаетесь почтовыми переводами? И на небесах в ходу шиллинги и фунты?

Священник начал отвечать, но мы с Холмсом уже закрывали величественную дубовую дверь «Альбиона».

На вечер у меня было запланировано несколько визитов. Холмс же посетил Королевскую Академию Наук, лабораторию электричества. Вернулся мрачный, как — извините за навязчивую ассоциацию — грозовая туча.

— Ну что, Холмс?

— Что-что. Ничего. Они говорят, наука еще не дошла до искусственной молнии. А с другой стороны, если бы и дошла, это направление все равно было бы засекречено. Майкрофт ничего не знает. Мне приходится опираться на пустоту, Ватсон! Громобойный аппарат есть. Мы видели итоги его работы. Но кто им владеет? Зачем он убивает этих подлецов? Мой человек проверил счета — один профессор-электронщик потерял двести фунтов на махинациях «КПДВ». Но чтобы из-за двухсот фунтов…

— Мы в тупике?

— Почти. На выходе из лаборатории меня поймал Биррел, кое-что рассказал. Найджет, начальник личной охраны Кларенса, первого убитого…

— Да-да.

— Найджет, выпив, сообщил Биррелу о некоей записке, которую его хозяин оставил на столе перед последним своим выходом из дому. Какая-то невнятица: «Он призывает меня», а потом вдруг отчетливо и ясно — новое завещание. Кларенс отписал все сиротам и вдовам.

— Через какой-то конкретный фонд?

— В том-то и загвоздка, что нет. В таких случаях делопроизводителя назначает суд, и кто-то, конечно, нагреет руки, но кто именно — заранее определить нельзя. Так что — ни мотива, ни подозреваемого.

— И где теперь записка?

— Найджет уничтожил ее. По первому завещанию ему выходила небольшая рента.

— Еще одна погибшая душа, Холмс.

— Что? Ах, да. Наверное, Ватсон. Вы знаете, я не люблю выходить за пределы своей компетенции. Я пробую определить значение этого самого он. К кому Готлиб Кларенс потащился бы на ночь глядя в лес, да к тому же без охраны? Министр? Лорд парламента? Или подымай выше…

— Я думаю, много выше.

— Да ну вас, Ватсон. В ваши годы ловиться на антураж. Если уж вы так набожны, так признайте: если даже в нужнике мистера Честера хватит удар, то и это Божий произвол. Молния — это как раз театральщина для маловерных. Не так?

— Вроде бы так. Вроде бы, Холмс.

Холмс вытащил из футляра скрипку и довольно сносно исполнил этюд Паганини.

— Что-то складывается, Ватсон, — прошептал он, — что-то складывается.

Я ушел в спальню. За окном в чистом темно-синем небе сияла луна. На ее фоне дважды взмахнула крыльями черная птица — и я провалился в сон. И вдруг вывалился обратно.

Ночь стояла тихая и нежная, дверь же моя тряслась.

— Не спится, Холмс? — спросил я, подойдя к двери и натягивая брюки. — Нужен доктор?

— Доктор, — угрюмо отвечал мой друг, — уже не нужен.

— Кто из двух?

— Начинайте с левой ноги, Ватсон. А насчет покойника — загляните в карман пижамы.

Я засунул туда руку, нащупал клочок бумаги и при свете луны прочитал: «ДЖОЙС».

— Ну, Холмс, это все-таки дешевый эффект. Убили бы Вордуорта, вы бы таким образом «угадали», кто остался в живых.

— Переверните листок.

Я перевернул и на обороте прочитал в свете все той же луны:

НЕ ВАЛЯЙТЕ ДУРАКА, ВАТСОН. УБИТ ДЖОЙС. ЯКОБЫ МОЛНИЕЙ.

Я задумался.

— Как брюки?

— Я уже завязываю галстук, Холмс.

— Этим вашим дурацким альпийским узлом… Ладно, ладно, дружище. Открывайте — и поедем.

В особняке Джойса во всех окнах горело электричество. Внутри я увидел знакомые лица: Биррел, белый как смерть или вчерашний Вордуорт; хмурый и заспанный Лестрейд; жизнерадостный профессор-электронщик.

— Где труп? — мрачно спросил Холмс.

Нас провели к телу. На левой стороне груди обгорел пижамный халат; ужасный ожог обезобразил кожу банкира. Неправдоподобно белело ребро.

— Что скажете, Ватсон? — сквозь зубы спросил Холмс.

— Сильнейший ожог.

— Это я и сам вижу. Чем?

— Медленно — чем угодно. Но если мгновенно…

— Ну!

— Шаровая молния, — сказал я, вздохнув. Подошедший профессор радостно хохотнул.

Холмс прошел в угол комнаты и взял бильярдный кий.

— Биррел! Этот кий был очень дорог покойнику?

— Покойник, — ответил подошедший начальник охраны, — никаких предметов не ценил выше их нарицательной стоимости.

Холмс кивнул, сломал кий в двух местах и вышел в другую комнату. Кто-то аккуратно взял меня под локоть. Я оглянулся — Лестрейд.

— Знаете, Ватсон, я только сейчас начал понимать, зачем служу в Скотланд-Ярде.

— Что вы имеете в виду, инспектор?

— Видите ли, мой друг, я немного туповат, и редко какое дело мне удается раскрыть. Но есть такие дела, которые надо закрывать, а не раскрывать. Для этого я здесь и нахожусь.

Он пожал мне локоть, подмигнул и вышел. Тут же вернулся Холмс.

— Есть ли в доме телефонный аппарат Белла?

— Есть. Даже два.

— Хватит одного. Свяжитесь с вашим коллегой Маггатом.

Через долгие гудки соединение произошло, Биррел открыл было рот, потом осекся, слегка послушал и поднял на нас изумленное лицо.

— Они все уехали в дом на побережье.

— Все? Кто же тогда с вами говорил?

— Луиза, глухая горничная. Она не слушает, а просто наговаривает в трубку одно и то же.

— Адрес дома на побережье у вас есть?

Мы мчались сквозь темноту в сторону моря. Лихой кэбмен подрядился довезти нас за две цены. Холмс согласился с таким выражением лица, будто намеревался оглушить беднягу по приезде. Что ж, алчность наказуема, как и всякий порок.

— Мы едем защитить мистера Вордуорта?

— Мы едем арестовать его, Ватсон. Этот бледный паук имел мотив — завладеть фирмой. Имел деньги, чтобы нанять ученых. Наконец, имел выходы на личную охрану своих компаньонов — через того же Маггата.

— Маловато для ареста.

— Он превосходно обставил три убийства под Господень гнев. И вспомните, Ватсон, когда этот длиннорясый обратился к ним за пожертвованиями, Джойс прояснил картину, доказав всем и себе, что ему незачем платить папе римскому — и не заплатил. А Вордуорт тихо раскошелился. Но почему?! Вы ведь, наверное, заметили, что покорность и слабоволие не входят в сонм его пороков.

— Почему же?

— Потому что Джойс все принял всерьез, за чистую монету, действительно сражаясь за свою ничтожную жизнь. А Вордуорт принял участие в фарсе. Обеспечил себе косвенное алиби: зачем бы он, мол, стал платить, если бы не боялся? И объяснение для обывателей: почему остался жив? — потому что откупился у Бога. Белыми нитками шито, Ватсон!

— Этого хватит для прибрежного прокурора?

— Этого хватит для меня. Уверяю вас, мерзавец сам себя выдаст.

На очередном подъеме нам встретился пешеход в капюшоне. Мы взбирались в гору медленно — так что он успел заглянуть в окно — и вдруг вскочил на подножку. Я узнал Грея, наемного убийцу.

— Как дела, милейший? — спросил его Холмс.

— Отвратительно, — ответил сотрудник по особым поручениям. Сейчас его лицо выражало досаду и было более похоже на человеческое. — Если так пойдут дела, наши услуги более не понадобятся.

— Вы можете заниматься любимым делом, для души, — съязвил Холмс.

Грей невесело усмехнулся.

— Уверяю вас, я никогда не убиваю для забавы. Нехорошо сбивать расценки.

На этом он соскочил и ушел.

— Вот вам английская мораль, Ватсон, — задумчиво произнес Холмс после длинной паузы. А потом поправился: — Вот вам людская мораль.

Занимался розовый рассвет. За скалами мелькало море. Из-под копыт коня вертикально взлетел зимородок — кэбмен ругнулся вполголоса.

Я взглянул на Холмса — он сидел неподвижно, сжимая трость в кулаках. Глубоко посаженные глаза тускло сияли — парадоксальным образом Холмс напомнил мне сейчас Вордуорта.

Едва мы доехали до виллы, Холмс выскочил и побежал туда, не потрудившись ни расплатиться с кэбменом, ни хотя бы оглушить его. Мне пришлось всучить негодяю часы на цепочке. Порядком рассерженный, я влетел в дом и застал Холмса в перепалке с охраной.

— Так-то вы, Маггат, охраняете вашего патрона?! Двое проходимцев безо всяких государственных предписаний проникают внутрь помещения, а вы тут трете глаза?! Хотите лишиться работы, как ваши дружки?!

Я различил в голосе своего друга визгливые нотки — так он изъяснялся каждый раз, когда хотел, чтобы его слышали. Слова Холмса, готов поклясться, были адресованы Вордуорту.

— Осмелюсь заметить, но вы выломали дверь.

— Ну и что?! Ну и что, бездельники? А убийца церемонился бы с дверью?

— Прикажете палить в каждого встречного? Я вам не мистер Грей.

— А я вам вот что скажу на это, — Холмс перешел на вполне комнатный и задушевный тон, — вашему нанимателю нечего бояться, и вам это прекрасно известно.

— Пожалуй, сударь. Окна закрыты, и грозы вроде бы нет.

Холмс усмехнулся и воздел очи горе.

— Может быть, отвлечемся от этой доморощенной мистики? — и, повышая голос: — Как бы мне потолковать с мистером Вордуортом?!

— Он на своей половине.

— Так позовите его сюда.

— Извольте.

Маггат ушел по коридору. Два оставшихся охранника тупо пялились на нас, как каменные львы.

— Вордуорта тут нет, — сказал Холмс, хитро улыбаясь. — Прошу, Ватсон.

Мы пробежали по коридору и наткнулись на Маггата. Он пытался заглянуть в замочную скважину, потом повернул к нам порядком озадаченное лицо.

— Он не отвечает.

— Он не ответит.

— Он мертв?

— Он сбежал.

— Но это невозможно.

— Интересно узнать почему.

— Тут склон. С дороги — первый этаж, со стороны моря — второй. У мистера Вордуорта больные колени. Он еле ходит. Ему не выскочить в окно.

— Значит, есть дверь.

— Нет.

— Есть!

Энергичным ударом ноги Холмс высадил входную дверь — и мы вбежали в две смежные комнаты. Они — не считая шикарной мебели — были пусты. Окна были закрыты и даже зашторены.

— Он собрал вещи?

— Нет. Но куда, спаси Господи…

Холмс огляделся. Ноздри его раздувались и опадали, как у крупного хищника.

— Ватсон, помогите, — мы с Холмсом отодвинули огромную «Данаю под золотым дождем» и нашли за ней дверцу. Холмс приоткрыл ее — там оказалась узкая винтовая лестница.

И тут издалека донесся громовой раскат.

Маггат сел на хозяйскую кровать.

— Пускай его покарает Господь, — произнес он раздельно и внятно. — Считайте, что я уволился.

Холмс подошел к Маггату и влепил ему пару пощечин — тот лишь слегка повел туда-сюда головой.

— Опомнитесь, Маггат. Ваш хозяин избавился от компаньонов, а сейчас сядет в лодочку и отчалит в сторону Швейцарии, где находятся капиталы фирмы. И если случайно мы с вами услышали какое-то невнятное кишечное урчание…

На этих словах новоявленный безработный осенил себя крестом — за окном снова громыхнуло, но уже ближе, — и Маггат мягко завалился на бок.

— Что, Ватсон, настоящий обморок у этого шута?

Я взял вялое запястье, оттянул веко, заглянул в зрачок.

— Настоящий.

— Тогда бросайте его и вперед. Ублюдок на своих слабых коленях не мог уйти далеко. Через десять минут мы раскроем дело о Божьем гневе. — Он попробовал улыбнуться.

И тут вновь прогремел гром.

Винтовая лестница привела нас в погреб, где мы довольно долго пробирались между винных бочек, а потом сквозь пологий подземный ход вылезли на пляж. Моря, впрочем, не было видно — нам предстояло перевалить через невысокий склон. Мы кинулись туда, по щиколотку утопая в песке. Я оглянулся — вилла маячила ярдах в двустах, выход же из погреба совершенно исчез в высокой траве. Я нагнал Холмса.

— Хорошо, — проскрипел он сквозь зубы.

— Что?

— Что нам так трудно идти. Представьте теперь, насколько трудно мерзавцу Вордуорту. Мы отыгрываем у него добрую секунду на каждом десятке ярдов.

Прогремел гром — впрочем, здесь, в акустике открытого пространства, относительно негромко. Молнии я не видел. Гром закончился неким небесным шорохом, а потом наступила — нет, не тишина. Ровный гул моря, незаметный раньше.

Мы взобрались на склон.

— Вон он! — тихо воскликнул Холмс, указывая вниз.

Хромой банкир брел по песку, потом оглянулся — лица отсюда не было видно, но сама фигура выражала ужас.

— Он видит нас! — шепнул я Холмсу, но тот, наделенный от природы более острым зрением, проследил за взглядом Вордуорта. Я, в свою очередь, посмотрел куда и Холмс — и увидел посреди ясного неба крохотную фиолетовую тучу. Она неслась невысоко над землей в направлении моря.

Холмс больно стиснул мне локоть.

— Вы оказались правы, Ватсон. Установка для управления тучей — не больше, не меньше. Посмотрите, довольно юркая. Та-ак. Есть!

Не знаю, как нам с Холмсом хватило смелости подбежать к обугленному телу Вордуорта. Впрочем, тучка рассеялась, и теперь вовсю палило солнце.

— Немного неуютно, Ватсон. Сейчас мы пойдем искать технику — и у оператора возникнет искушение нас подпалить. Но как только он это сделает, миф о Божьем гневе рассеется, потому что мы с вами, дружище, все-таки не настолько прогневили Бога. За пультом исполнитель, и он не станет стрелять без инструкции. Да и тучи нет. Что ж, вы налево… Да, ошибся я в Вордуорте. Интересно, кому отойдет фирма после смерти четырех директоров? Очевидно, прямым наследникам Вордуорта. Где тот гад, который перегадил гадину? Что это там? Нет, заурядное бревно. Черт! Может быть, устройство в паре миль — и сейчас его уже сворачивают. Будь проклята связь науки с капиталом!

И тут раздался голос с небес.

И тут раздался голос с небес.

— РАБ МОЙ ШЕРЛОК! ПОШТО ТЫ ГОНИШЬ И НЕ ПРИНИМАЕШЬ МЕНЯ?

— Вот тут хитроумные бестии прокололись, — прошептал Холмс, счастливо улыбаясь. — Рупор, Ватсон. Рупор должен быть поблизости. И причешитесь — а то ваши волосы стоят дыбом.

— КАКИЕ БЕСТИИ?! КАКОЙ РУПОР?! РАСТВОРИ ГЛАЗА, СЫН МОЙ!

— Что за балаган! — пробормотал Холмс, вставая во весь рост. Он огляделся, повернувшись на носках, пожал плечами и крикнул в направлении Норфолка:

— Ты преступник и еретик! Тебе не напугать меня! Хоть даже небеса станут оранжевыми!

Мне показалось, что небо содрогнулось в космическом смешке.

Мне показалось, что небо содрогнулось в космическом смешке. А потом оно стало оранжевым, а солнце — для разнообразия — синим. А потом — в самой сердцевине — небеса раскололись, и там возник гигантский сад, его объемная зелень дико смотрелась там, где обыкновенно все плоско. Потом зелень раздвинула человеческая рука — и на нас взглянуло лицо, похожее на лицо Шерлока, но добрее и с большими усами.

— Шерлок, — мягко спросил великан с небес, — Шерлок, ты потерял кораблик?

— Отец, — прошептал мой друг — слезы лились по его лицу, — Ватсон, вы видите?

— Вижу…

— Так подыми его.

Небо вновь стало синим, а солнце — слепяще-белым. Холмс опустился на колени и пошарил в песке. Почти сразу он нашел, что искал, и посмотрел на меня ошарашенно.

— Невероятно, — сказал он, словно остальное было еще кое-как вероятно. — Ватсон!

На его ладони лежал детский кораблик из сосновой коры, с бумажным парусом и мачтой из длинной спички. На борту было выцарапано: «капуцин».

Холмс вдохнул раз, другой, словно ему не хватало воздуха, — и вновь слезы хлынули из его глаз.

Отчего-то мы прошли назад тем же путем — долго искали лаз в траве, потом одолели пологий спуск и погреб, поднялись по винтовой лестнице. Холмс нес игрушечный кораблик так бережно, как… впрочем, я ни разу не видел подобной осторожности — и сравнить ее мне не с чем.

Маггат все так же сидел на кровати, качаясь из стороны в сторону, как китайский болван.

— Как там? — спросил он без особого интереса.

Холмс ничего не ответил, баюкая кораблик.

— Нормально, — ответил я за двоих. — Вордуорта убило молнией.

Маггат кивнул.

— Может быть, кофе? — предложил он.

— Может быть, — сказал Холмс. — А еще раздобудьте нам, голубчик, прочный саквояж и пошлите человека за экипажем.

— Сейчас. А это что у вас, улика? Можно взглянуть?

— Только из моих рук.

— Симпатичная вещь. Ну, я пошел.

— Да, Маггат…

— Сэр?

— Я был груб с вами. Простите меня ради Бога.

— Конечно. Конечно.

На обратном пути Холмс мгновенно уснул — сказалось нервное напряжение. Через час экипаж тряхнуло на очередном булыжнике — и Холмс дернулся, зашарил рукой.

— Здесь, Шерлок, в саквояже.

— Да-да. Интересное дело.

— Не говорите, друг мой. Не то слово.

— Ватсон, только не сердитесь, мне сейчас пришло в голову… ведь в определенном смысле мы с вами нашли… как бы сказать… Того, Кто убивал — и он сам признался…

— Бросьте, Холмс, — ответил я словами Лестрейда. Он покорно замолчал и не проронил ни слова до самого Лондона. И лишь когда в окне замелькали родные дома, Холмс вновь заговорил.

— Дайте слово, Ватсон, что вы опишете это дело, но не будете публиковать очерк до нашей смерти. Не ранее чем через пятьдесят лет после смерти того, кто умрет вторым. Дайте слово.

— Конечно, Холмс.

— Примите надлежащие меры. Не мне вас учить.

— Конечно.

Он вышел на Бейкер-стрит, ссутулившись и держа саквояж обеими руками.

Леонид Костюков

Дело о пяти предметах

Эта история произошла через четыре года после смерти собаки Баскервилей. У нас родился малыш, и я был вынужден искать дополнительный заработок. Очень кстати Издательство Британской Энциклопедии заказало мне статью про аппендикс. К сожалению, планировка нашей квартиры не позволяла оборудовать два рабочих кабинета: один для врачебной практики, а другой для библиотечных занятий, — писать же серьезную статью среди скальпелей и стетоскопов, да еще под приглушенные крики ребенка, к несчастью, очень беспокойного, вовсе не представлялось возможным. Меня — в который уже раз — выручила наша любезнейшая миссис Хадсон, предоставив — в любое время суток и на любой срок — хорошо знакомую комнату на Бейкер-стрит.

Здесь ничего не изменилось. Холмс, по-прежнему перемежая скрипку и трубку, истреблял лондонскую преступность, но скорее машинально, нежели от души. Мне показалось, что какая-то часть этого замечательного человека умерла вместе с ужасным профессором Мориарти — так, к примеру, пуля, пробив уготованную ей грудь и пройдя навылет через лопатку, может еще лететь по инерции и даже ужалить очередного храбреца, но уже лишена смертельной силы. Впрочем, мое впечатление могло быть поверхностным.

Наша дружба с Холмсом легко восстановилась, а по сути, и не прерывалась, но отношения теперь не выходили за рамки так называемой «сердечности», то есть, говоря яснее, изысканной вежливости. Видимо, в глубине души Холмс так и не сумел простить мне мою женитьбу, трактуя ее как «малое предательство», хотя я не могу об этом судить с уверенностью профессионального психолога.

В то утро я достаточно бодро и успешно продвигал вперед свою статью, обильно уснащая ее латынью, Холмс же просматривал свежую газету. Вдруг он резко поднялся, подошел ко мне и положил газету поверх моих записей. Я без труда обнаружил заметку, которая привлекла внимание моего друга: ЗАГАДОЧНОЕ УБИЙСТВО В СОХО. Автор, по всей вероятности, начинающий журналист, поспешил воспользоваться плодами своей шустрости, отчего заметка получилась едва ли не более загадочной, чем само убийство. Из эмоциональных, но сбивчивых откровений можно было твердо судить об одном: обилии абсурдных улик, оставленных преступником.

— Что вы собираетесь предпринимать, Холмс? — спросил я его.

Холмс пожал плечами.

— Дело, без сомнения, поручено Лестрейду, а он после часового раздумья всегда находит верный дебютный ход.

— Приходит сюда?

— Именно, Ватсон. Учитывая молниеносность нашего Скотланд-Ярда и то, что убийство совершено вчера вечером, я жду его сегодня, с часу на час.

Не успел я посвятить аппендиксу еще пару страниц, как действительно явился Лестрейд. Годы никого не щадят — но из каждого правила бывают исключения. Виски инспектора тронула благородная седина, новый котелок сиял чернотой, даже собака была крупнее и породистее прежней. Впрочем, минут через двадцать, когда солнце поднялось выше и в комнате стало светлее, обозначились жесткие морщинки вокруг глаз, да и сами глаза стали умнее и грустней, чем прежде.

Лестрейд неподдельно обрадовался встрече со мной, да и мне было приятно. Как будто вернулись старые добрые времена. Инспектор ознакомил Холмса с протоколами, составленными каким-то тугодумом-сержантом. Насколько я помнил, Холмс любил такие протоколы — безыскусные, фактографически точные, не испорченные «собственным видением» ситуации, характерным для средних чинов. Из вежливости Холмс протянул протокол и мне — я просмотрел его, признаюсь, весьма бегло. Убийство в Сохо беспокоило меня так же мало, как аппендикс, но за аппендикс хотя бы причитался гонорар. Однако набор предметов, перечисленных сержантом, буквально врезался в мою память.

1. Сувенирная шкатулка в форме небольшого гроба с ручкой на верхней крышке.

2. Золотой перстень с украшением в виде косого креста; само кольцо разрезано и разогнуто.

3. Веревочная петля.

4. Железный тазик с пробитыми по бокам двумя неровными отверстиями.

5. Ключ с припаянным к нему лезвием ножа — или нож с рукоятью в форме ключа.

Мне показалось, что Холмс намеревался спросить меня о чем-то, но Лестрейд отвлек его каким-то брюзжанием по поводу лондонских мостовых, а его собака принялась ни с того ни с сего гавкать; на том мы и расстались. Я продолжил свою статью, Холмс взялся за скрипку. Так прошло двое суток.

Через двое суток Лестрейд явился к утреннему бекону с сияющим лицом. Его буквально распирало изнутри.

— Не томите нас, инспектор, — сказал Холмс, наливая ему кофе. — Я же вижу, вам есть что сказать.

— Как вы думаете, Холмс, нашел я преступника?

— Я думаю, что да, но откуда у вас такие еврейские интонации?

— Неважно, — махнул рукой Лестрейд, — не сейчас. А вы, Холмс, вы нашли его?

— Нет, Лестрейд, — равнодушно отозвался мой друг. — Я, признаться, начинаю терять хватку — сказывается непрофессионализм. Например, в этом деле от меня совершенно ускользнули две подробности: личность убитого и точно ли он был убит.

Лестрейд посмотрел на меня так, словно только что увидел дьявола во плоти или понял, что ошибся квартирой. Я, думая исключительно об аппендиксе, да к тому же по-латыни, ответил ему взглядом, пустоте которого позавидовала бы слепая кишка.

Мало-помалу хорошее настроение вернулось к инспектору.

— Ну, вы даете… — пробормотал он. — Извольте, личность убитого так и не установлена. Он появился в дешевой гостинице в Сохо, из числа тех, где не принято спрашивать имя, документы, ну, вы меня понимаете, и прожил там три дня. Каждую ночь кричал, соседи слышали одну фразу, повторявшуюся много раз.

— Какую? — спросил я машинально.

— Я не хочу умирать! — торжествующе выкрикнул Лестрейд.

— Подумать только, — произнес Холмс, — покойник, вероятно, был оригиналом.

— Э… эта ваша ирония, — уважение Лестрейда к Холмсу таяло на глазах. — Ну, а что касается факта убийства, то извините, милейший господин Холмс. Покойник был найден в своей комнате наутро, разрезанный сверху донизу, как пара страниц в новенькой книге. Но я вижу, вы всецело ушли в музыку и медицину, и вам вовсе не интересно…

— Что вы, дорогой Лестрейд, — мягко прервал его Холмс, — мы с Ватсоном действительно превратились в обывателей, но обыватели любят детективы. Изложите нам, пожалуйста, ход ваших рассуждений, по возможности, ничего не упуская.

Положительно, Лестрейду немного было нужно, чтобы утешиться.

— Что вы думаете, господа, о наборе предметов, найденных вокруг трупа?

— Теряемся в догадках, — кратко ответил Холмс за двоих.

— Именно! — вскричал Лестрейд. — Это и стало для меня отправной точкой. Сыщик, даже самый высоколобый, типа вас, теряется в догадках по крайней мере неделю, а преступник тем временем оказывается вне досягаемости Скотланд-Ярда.

— То есть на небесах? — невинно уточнил Холмс.

— Почти! — нервно воскликнул Лестрейд. — В океане. Не правда ли, неплохая задумка преступления — разрезать жертву, словно утку, вокруг накидать всякого барахла, а через пару дней преспокойно отплыть ко всем чертям!

— Дальше все было просто, — подтолкнул его Холмс.

— Дальше все было просто, — подтвердил Лестрейд, отхлебывая кофе и успокаиваясь. — Единственное судно в лондонском порту, отходившее вчера в непогоду, было из Бразилии — «Ювента». Если бы вы видели, господа, если бы вы видели, как всполошился их капитан (вы бы, Ватсон, назвали его жгучим брюнетом), как он заквохтал, затараторил!..

— И что же он сказал? — оживился Холмс.

— Неужели вы думаете, — гордо отозвался Лестрейд, — что я понимаю по-испански?

— По-португальски.

— Тем более.

— Действительно. Продолжайте, извините, пожалуйста.

— Да… эта обезьяна даже пыталась не пустить нас на судно. Но мы прорвались и за пять минут нашли запертую каюту, а в ней нашего клиента.

— Он сопротивлялся? — снова спросил Холмс.

— Нет. Он не такой болван, чтобы сопротивляться моей бригаде.

— Но, собственно, Лестрейд, — я с усилием вспомнил ключевые слова, — каковы мотивы, улики?

Лестрейд, как я уже упоминал, с самого начала сиял, а тут он засиял сильнее, словно в лампочке Эдисона увеличили накал.

— Вы упадете со стула, господа, — произнес он так веско, что я непроизвольно схватился за стул, — ОН САМ ПРИЗНАЛСЯ.

— Личное признание как царица улик, — пробормотал Холмс. — Ново, неплохо для начала. Открывается простор для творчества.

— Что вы там бормочете, Холмс? — произнес Лестрейд спокойно и почти брезгливо. — Слава Богу, в отделении нашелся переводчик с испанского.

— С португальского.

— Все равно. Вот так-то, господин Холмс, действовать надо, а не думать, понимаете ли. — Он покрутил рукой около котелка, видимо, обозначая процесс мышления.

— Да, — безмятежно отозвался Холмс, — исторический опыт подтверждает ваши слова.

Лестрейд посидел еще немного, допил кофе, доел бекон и ушел.

До вечера мы с Холмсом занимались своими делами и не перемолвились и дюжиной слов. Несколько раз он принимался за игру на скрипке, и даже я, при всем своем невежестве в музыке, не мог не отметить, как возрос его уровень. Моцарт в преломлении Холмса струился и дышал, Паганини же как бы восставал из могилы во всей своей ярости, тяжести, нежности, не покоренный ни временем, ни физической смертью. Это было так превосходно, что почти немыслимо.

Миссис Хадсон куда-то подевалась, а мы с Холмсом, оба прошедшие военную службу, были равнодушны к бытовым неудобствам. Таким образом, на следующее утро пустая чашка из-под кофе напомнила нам об инспекторе Лестрейде, и мы переглянулись и улыбнулись.

— Молодец все-таки Лестрейд, — сказал я, — всегда бодр, всегда оптимистичен. И смотрите, добился-таки своего: раскрыл, наконец, уголовное дело.

— Молодец, — отозвался Холмс. — Ну, насчет дела вы, положим, загнули; на этот раз все обошлось, но до пенсии ему еще далеко, так что бодрость и оптимизм, я думаю…

— Минуточку, минуточку, — намек моего друга настолько заинтересовал меня, что я оторвался от аппендикса. — То есть вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, дорогой Ватсон, что матрос с «Ювенты» так же чист в этом деле, как папа римский.

— Говорите, Холмс. Вы знаете, как я это люблю.

— Лестрейд — оперативник. Он превосходно чует преступника, нанюхавшись их в следственном изоляторе, но никогда не понимает, что к чему. Подумайте сами, Ватсон, экипаж держит матроса взаперти, пытается не выдать его, сам же матрос легко и охотно идет за полицейскими, еще не зная, в чем его обвиняют, — вспомните: переводчик нашелся только в участке…

— Постойте, постойте, Холмс, кажется, я начинаю что-то понимать. Этот матрос — действительно преступник, но преступление совершено в Бразилии или на борту. Экипаж арестовал его, а Лестрейд освободил. Признавшись в убийстве, матрос обеспечил себе пансион в лондонской тюрьме, по крайней мере, до отхода судна. Но все же признание в убийстве — чересчур рискованная игра.

— Да, личное признание — что-то вроде козырного короля. Но в колоде есть еще козырной туз.

— Алиби?

— Чрезвычайно веское алиби. Ну-ну, Ватсон, учтите, что Лестрейд всякое дело делает наполовину.

— Неужели в день убийства «Ювента» еще была в океане?

— Именно, мой друг. Боюсь, правда, что это обстоятельство откроется только на суде.

— Может быть, предупредить инспектора?

— Зачем, Ватсон? Стоит ли расстраивать раньше времени хорошего человека?

Холмс затянулся со вкусом несколько раз, а я вернулся было к статье, но он вдруг резко выдохнул дым и спросил меня:

— А вы, Ватсон, как бы вы начали расследование?

— Я?.. Для начала, пожалуй, осмотрел бы пальцы убитого, чтобы понять, не с него ли срезали золотое кольцо.

— Понятно, понятно. Мой Бог! Конечно, Ватсон, пальцы совершенно целы — откуда у бродяги золотое кольцо? Более того, друг мой, если палец поцарапан, это значит только то, что преступник имитирует ложную улику.

— Тогда, — годы, проведенные с Холмсом, не пропали даром, странное вдохновение овладело мной, — тогда… Тогда, Холмс, это похоже на ритуальное убийство. Сама техника… напоминает харакири у японцев, то есть убийство со смыслом. И посмотрите, как складываются детали: гроб, нож, петля, то есть символы разных родов смерти.

— Отлично, Ватсон! А золотой перстень?

— Но ведь он разрезан. Идея насилия…

— Ах да. А тазик?

— Тазик сам по себе, Холмс, связывается с мореплаванием. А продырявленный тазик…

— С утоплением?

— Ну да.

— Что ж, Ватсон, — печально и устало сказал Холмс, — вот это и произошло.

— Что произошло, Холмс?

— Вы впитали мои уроки и нашли логику там, где Скотланд-Ярд увидел только кучу хлама и судно «Ювента».

— Но ведь это только начало. Там дальше, насколько я помню, мотивы, наконец, сам преступник.

Холмс поморщился и отмахнулся как-то совершенно по-стариковски.

— Пустое, пустое, мой друг. Поверьте мне, это дело техники.

Мы допили кофе, обменявшись еще парой незначительных фраз, и вернулись каждый к своему занятию. Незаметно, сквозь дождь и туман, подступил долгий вечер, а за ним — ночь, какая-то неполная, мерцающая, что ли. Последнее, о чем я успел подумать перед сном, был все тот же аппендикс, может быть, аппендикс того самого несчастного, убитого в Сохо, аппендикс, каким-то образом ощетинившийся во все стороны латынью. Потом мелькнули трубка и скрипка, потом я погрузился в сон.

Следующее утро выдалось солнечным; свет падал из окна каким-то косым кубом. Холмс выглядел старым и больным.

— А что, Холмс, — спросил я, думая его расшевелить, — что, если нам с вами раскрутить наше вчерашнее начало? Найдем убийцу…

— …посадим пожизненно, — без энтузиазма подхватил Холмс. — Может быть, это удастся, может быть, нет.

— А от чего это зависит, если не секрет?

— Не секрет. Найти можно всегда. А припереть к стенке в суде — в зависимости от адвоката. Если будет Томкинс или Джильберт, вы сумеете настоять на своем, а вот если Митчел или, не приведи Бог, Голдуайт, вашего клиента вынесут из зала суда на руках, а вас проводят с черного хода.

Не скрою, меня огорчило настроение Холмса и его несколько циничный ответ.

— А истина, Холмс?

— Истина? — он взглянул на меня коротко и почему-то недоверчиво. — Вас действительно интересует истина, Ватсон?

— Да, отчего же нет?

— Что ж, милейший Ватсон, должен вас немного расстроить. Ваша версия много изящнее, чем собачьи ходки нашего друга Лестрейда, но к истине она имеет такое же отдаленное отношение, как матрос с «Ювенты».

— А если я не поверю вам на слово, Холмс? — спросил я, уже предвкушая то интеллектуальное наслаждение особого рода, которое испытывал каждый раз, слушая моего друга. — У вас есть доказательства?

— Есть наблюдения, — точно и немного сухо ответил Холмс, — доказательства — в Скотланд-Ярде.

Он затянулся пару раз и начал говорить. Его надтреснутый негромкий голос оказывал на меня почти наркотическое воздействие — да еще постоянно падающая световая масса от окна наискось через всю комнату… Я снова был счастлив.

— Вы, Ватсон, ухватываете главное, но откидываете мелочи. Например, почему гроб с ручкой?

— Другого не было в магазине сувениров.

— Это изделие штучное. Но допустим даже, вы этого не знали. Но если сувенир призван, по-вашему, просто «передать идею гроба», чего проще — оторвать ручку?

Я пожал плечами. Аргумент показался мне спорным.

— Неужели, Ватсон, туманную и размытую «идею насилия» надо передавать, коверкая и оставляя на месте преступления дорогой золотой перстень? Если тазик должен тонуть, отчего не сделать одну дыру в середине дна вместо двух дырочек по бокам? Зачем рукоять в форме ключа?

— Зачем, Холмс, зачем?

Холмс встал и прошелся по комнате.

— Начнем все-таки с убийства. Если бы вы внимательно прочитали протокол, вы бы поняли, что разрез представляет собой не харакири, а вскрытие. Ну а если так, то почему не допустить такую картину: вскрытие есть действительно вскрытие, смерть была естественной, страх смерти связан со знанием убитого о какой-то страшной болезни, да и сам приезд в Лондон можно связать с надеждой на лечение. Возникает несколько инфернальная фигура врача на заднем плане, нарушающего некоторые пункты медицинской этики. Но ничего криминального.

— А как вы докажете эту гипотезу?

— Дорогой мой Ватсон, ее не надо доказывать. Она есть допущение невиновности, и согласно презумпции ее надо опровергать. А опровергнуть ее нельзя.

— Значит, прокол репортера? Нет никакого ЗАГАДОЧНОГО УБИЙСТВА В СОХО?

— Не совсем, Ватсон, — сказал Холмс так, что у меня по спине поползли мурашки. — Убийства нет, но загадка осталась.

Он стоял против солнечного света, и я не видел его лица.

— Начнем с гроба, Ватсон? Давайте возьмемся за ручку. Ящик с крышкой и ручкой — сундук. Гроб-сундук — сундук мертвеца. Вам что-нибудь говорит это словосочетание?

— Признаться…

— Вы читали Стивенсона?

— «Айвенго»?

— Помилуйте, Ватсон. «Айвенго» написал Майн Рид[5]. Стивенсон написал «Остров сокровищ». Там есть такая песня «Пятнадцать человек на сундук мертвеца»…

Раньше, когда Холмс излагал свои версии, у меня как бы прояснялся мозг, теперь же, честно говоря, я подумал о раннем маразме моего бедного друга, настолько отдаленной ассоциацией он воспользовался. Он, однако, продолжал:

— У Стивенсона персонифицировано зло. Перейдем к перстню. Сколько ног у насекомых?

— Шесть.

— Косой крест — четыре ноги. Да еще — разогнутое кольцо.

— Золотое насекомое?

— Золотой жук.

— Эдгар По?

— Да, Ватсон. Первый детектив.

Кажется, я начинал ему верить.

— Ну, а петля?

— Как вы относитесь к России, Ватсон?

— Это где-то в Сибири?

— Да. Там был такой Достоевский. «Преступление и наказание» — очень полезная вещь.

— Я не знал, Холмс, что вы так много читаете.

— Честно говоря, из Достоевского я почерпнул только конструкцию петли, в которой убийца нес топор под курткой.

— А таз?

— А дырки для ремня?

— Шлем? Дон-Кихот?

— Вы уже начали схватывать с лету, Ватсон.

— Но ключ с лезвием…

— Смотрите, — Холмс схватил со стола клочок бумаги и быстро нарисовал ключ рукояткой кверху, а бороздкой влево, и, перечеркивая рукоятку, «припаял» вверх лезвие.

— Скрипичный ключ!

— Именно, Ватсон. Демон зла, расследование, преступление, рыцарь, наконец, скрипка — явный намек на меня. Этакий ребус — что-то вроде рождественского подарка старику Холмсу.

— Странный подарок.

— Более чем странный. Добавим к этому принципиальную неопознанность этого субъекта. Догадайтесь, как обзовут его наши газетчики.

— Учитывая их экстравагантность, — «Мистер Икс»?

— Естественно, Ватсон. А уж если мы с вами поневоле оказались в мире литературы, почему не воспользоваться аллитерацией и символом: «мистер»[6] — «тайна», а вскрытие мистера — открытие тайны?

— Само по себе не слишком убедительно, но в русле остального…

— Добавьте к этому судно «Ювента». Это латинский корень — юность, молодость. Последний — или предпоследний — печальный символ во всей этой истории: молодость, которая вернулась на несколько дней и уплыла безвозвратно.

Возможно, это прозвучит смешно и нелепо, но из моих глаз полились слезы. Холмс схватил скрипку, неловко и не сразу уместил ее около лица. Слезы текли легко и свободно, принося мне странное облегчение.

— Но позвольте, — неожиданно сообразил я, — как же мог убийца, м-м… злоумышленник включить в свою систему судно «Ювента»?

— Ничего невозможного здесь нет. Вся цепочка: газета — Скотланд-Ярд — Лестрейд — его тупая гипотеза — матрос с «Ювенты» — просчитывается с самого начала. Здесь можно было бы уцепиться за то, что реальный преступник знал о существовании мнимого, но, Ватсон, Бог свидетель, я не хочу этим заниматься!

Я подошел к окну и посмотрел вниз. Два кэба столкнулись на углу, и кэбмены переругивались неохотно и громко. Ласточка прошила небо наискось.

— Что же это за человек, Холмс?! — спросил я, не выдержав. — Эту цепочку могли бы рассчитать вы, ну, еще, может быть, Мориарти…

— Мориарти?!! — вскричал он с такой силой и яростью, что я выронил из рук яйцо всмятку. — Да неужели вы поверили в эту туфту?! Итальянец, написавший трактат о биноме Ньютона. Профессор математики, владеющий восточными единоборствами. Добропорядочный горожанин, заказывающий личный экспресс. Эта фигура, Ватсон, так хорошо легла на бумагу только потому, что была бумажной с самого начала.

— Признаться, — сказал я, — у меня вызвал сомнение тот случай, когда он лично явился к вам. Это театральщина, недостойная гения преступного мира. Кроме того, чистое зло и чистое добро не должны приближаться друг к другу — чтобы не истребить себя окончательно.

— Интересный довод, — пробормотал Холмс, отодвинулся от окна и посмотрел мне в глаза долгим изучающим взглядом. — Вы, я вижу, становитесь философом. А как же Армагеддон?

— Мне никогда не нравился Армагеддон, — ответил я, прямо глядя ему в глаза, — плоха та битва, итог которой предрешен.

— Возможно… Но я далек от того, чтобы воплощать чистое добро. Однако, так или иначе, я с самого начала догадывался об истинном кукольнике, для которого и Мориарти был всего лишь марионеткой. Он не совсем преступник, Ватсон. Он — организатор преступности, связывающий ее кровеносной системой с государственной машиной и полицией…

— Кровь — это кровь, Холмс?

— Кровь — это деньги, Ватсон. И немного крови. Этот незаурядный человек нашел мощный рычаг, с помощью которого сумел устранить конкурентов сперва вне своей организации, а потом и внутри ее, того же Мориарти, например.

— Какой рычаг, Холмс?

— Меня, Ватсон.

— Кто же это?

— А вы еще не догадываетесь? Тогда я сделаю вам еще одну подсказку: этот человек поселился в моей квартире и восемь лет жил со мной бок о бок, помогая мне делать то, что я делал, и добровольно взял на себя миссию летописца моих приключений, зная, что страшная истина в будущем придаст этим записям притягательный двойной смысл и обессмертит их автора… и меня.

Свой ответ я обдумывал добрых две минуты, и он прозвучал, как мне хотелось:

— Вы знаете, Холмс, что можете убедить меня в чем вам угодно.

Он стоял у окна спиной ко мне, скрадываемый светом; маленькое облачко дыма из его трубки время от времени поднималось над его левым плечом и растворялось в свете и тумане моего любимого города. Слезы застилали мне глаза. Сквозь слезы я увидел на столе большой пистолет, видимо, заряженный, — это почти рассмешило меня. Мне нечего было ему сказать; в конце концов, я сам этого хотел.

— Колитесь, Ватсон, — произнес Холмс почти безразлично, — я ведь не такой дурак, как вам кажется, и сумел навести справки. Мне известно, КЕМ вы были до Индии… — Ему, слава Богу, не могло быть известно, КЕМ я был в Индии. — … оттого и беспокоен ваш малыш, Ватсон, что он отвечает за грехи отца. Покайтесь, пока не поздно.

Это желание уколоть меня отразило, как в зеркале, застарелую обиду Холмса, и я не смог дальше молчать.

— Шерлок… что я могу вам сказать… все так и не так. Это было истиной десять лет назад, а потом истина вытекла, осталась только так называемая правда, факты, лишенные внутреннего смысла. Вы разгадали мой замысел, но воплощение всегда богаче замысла. Я клянусь вам в том, что моя симпатия и восхищение вами искренни и всегда были такими. Люди меняются, не меняются только персонажи… Ну, а сын за отца не отвечает, я буду давать ему магнезию, и он придет в норму.

Он стоял у окна и молчал — так долго, что дневной свет начал тускнеть.

— Скажите, Ватсон, — спросил он, наконец, ворчливо, но с нотками примирения в голосе, — чем болел этот оборванец из Сохо?

— Очень редкая болезнь, — ответил я с готовностью, — разрушение иммунитета. Мне кажется, эта болезнь разовьется к концу столетия. И чтобы расставить точки над «i», Холмс, вы говорили о «Ювенте» как о последнем или предпоследнем символе в этой истории. Я как малый демиург могу поручиться, что ничего больше не имел в виду. А о чем говорили вы?

— Вы не учитываете работу подсознания, Ватсон. Вы ведь знатный автор в Британской Энциклопедии и сами выбираете темы для своих статей. Так что и аппендикс в этой истории совсем не случаен. Загляните внутрь себя, Ватсон, и вы увидите, что преступник и сыщик никому, кроме друг друга, не нужны, и их можно удалять из нормального организма, как…

Я махнул рукой в знак понимания и подумал немного.

— Всё — часть Божьего замысла, Холмс, — сказал я ему наконец, — я почти уверен, что и в аппендиксе есть какой-то смысл, и если бы можно было, например, несколько лет подряд вырезать аппендикс у всех новорожденных младенцев, то статистика дала бы некоторые отрицательные сдвиги.

— Возможно, — отозвался Холмс.

Вечером я окончил свою статью, но идти домой было уже поздно, а утром явился Лестрейд со свежей газетой.

Инна Кублицкая, Сергей Лифанов

Часы доктора Ватсона, или тайна «MWM»

Этот фильм основан на романе «Знак четырех» Артура Конан Дойла, творчество которого является народным достоянием и поэтому не ущемляет ничьих имущественных прав.

Титры сериала «Знак четырех», производство Канада, 2001 год, (записано с голоса переводчика)

Предуведомление

История этой рукописи сама могла бы послужить сюжетом для приключенческого романа.

Ее автор — человек, чье имя на слуху и в наше время. Время написания: лето 1902 — весна 1903 г.

Сразу после того, как автор поставил последнюю точку, он проверил страницы, прошил их, скрепив в большую тетрадь, поместил в желтый конверт плотной шелковой бумаги, запечатал сургучом, положил в другой конверт вместе с часами и небольшой запиской, запечатал уже этот конверт и написал там, где должен был бы находиться адрес:

«Тому, кому это будет интересно. Вскрыть не ранее 2003 года»,

после чего отнес конверт в адвокатскую контору «Дреббер, Стэнджерсон и Хоуп».

Мистер Хоуп, в то время очень молодой и весьма добросовестный человек, упаковал желтый конверт в белый и еще более плотный, поставил свои печати и свою подпись и отнес его в ближайшее отделение «Объединенного банка центральных графств», где поместил в железный ящик, предназначенный для подобных вложений.

Так бы этот конверт и пролежал без особых приключений предназначенные ему сто лет, однако двадцатый век оказался щедрым на потрясения.

Первую мировую войну конверт не заметил, зато Вторая почтила его прямым попаданием в банк. Конверту повезло: железный ящик, в котором он находился, был лишь помят, и его отнесли в контору «Хоуп и Хоуп» (старшие компаньоны к тому времени уже отошли в мир иной). Старший Хоуп поручил младшему отнести конверт в другой банк, и молодой Хоуп сдул с конверта пыль, засунул в другой конверт, на этот раз голубой, запечатал сургучом, подписал… но в это время позвонила будущая миссис Хоуп, и молодой человек в припадке вполне простительного восторга метко запулил конверт на большой шкаф, стоящий в конторе еще с тех времен, когда Дреббер был младшим партнером.

Под предлогом того, что он несет конверт в банк, молодой Хоуп удрал из конторы на полтора часа раньше, а следующим утром на вопрос старшего Хоупа невинно ответил, что все исполнено. Конверт он решил отнести в банк завтра… но потом как-то повалило все одно к одному, и про конверт он уже не вспоминал. Разумеется, не через неделю, так через месяц молодой Хоуп о конверте бы вспомнил, однако свидания… женитьба… медовый месяц длиной в три дня… наконец, отбытие в действующую армию помешало конверту попасть в банк. Понятно, что по возвращении с театра военных действий воспоминаний о поручении в голове молодого Хоупа не осталось.

Стараниями уборщика конверт однажды свалился за шкаф и благополучно пролежал там более полувека, обрастая пушистой серой шкуркой из пыли. В самом конце XX века младший партнер фирмы «Хоуп, Ферье и Ферье», дорвавшись до власти, затеяла грандиозный ремонт. Шкафы времен Джонатана Свифта отправились в мастерскую по реставрации антиквариата. Скопившийся за ними хлам подлежал, разумеется, отправке в мусорные баки, но за первым же шкафом в углу блеснула бриллиантовая серьга, и весь персонал фирмы с восторгом неофитов от археологии начал разбирать мусор в надежде отыскать что-либо если не такое ценное, то столь же интересное. В числе находок оказалось изрядное количество монет, в основном фартинги, полупенни, пенни и двухпенсовики, причем некоторые вызвали бы сердцебиение у нумизмата, уйма пустых конвертов с марками, при виде которых дрогнула бы душа у филателиста, целая коллекция огрызков карандашей и сломанных ручек и много еще чего.

Всеобщее оживление вызвала стопка так называемых французских открыток примерно столетней давности. Пышнотелые красотки в кружевном белье принимали томные позы, но уже не воспринимались как порнография, а умиляли какой-то старомодной невинностью. Находка старого засургученного конверта прошла на этом фоне незамеченной. То есть, конечно, мисс Ферье отерла с него пыль, внимательно рассмотрела, пожала плечами и положила на подоконник. Два часа спустя один из рабочих, деликатно держа мокрый конверт двумя пальцами за уголок, протянул его мисс Ферье со словами:

— Тут… это… упало, словом…

Мисс Ферье переложила многострадальный конверт на другой подоконник и вспомнила о нем только перед уходом домой. Оставлять конверт на произвол ремонтникам было, конечно, нельзя. Тащить в хранилище, куда эвакуировали мало-мальски важные бумаги, мисс Ферье было лень — она слишком устала, координируя эвакуацию, археологические раскопки, уборку и начинающийся ремонт. Поэтому она сунула конверт в пластиковый пакет с рекламой «Хэрродз» и отправилась домой. Два дня конверт пролежал в кухне на холодильнике, куда мисс Ферье выгрузила сделанные по дороге домой покупки. Два дня на пакет подозрительно косился русский голубой кот по имени Модус Операнди.

В субботу, наводя на кухне уют, мисс Ферье наткнулась на пакет и вздохнула. Но конверт вполне мог потерпеть до 2003 года, и мисс Ферье переложила его на системный блок своего компьютера, думая, что на этом месте она его не забудет.

Модус Операнди был иного мнения о подходящем месте для конверта, столь восхитительно пахнущего мышами. Он сбросил конверт на пол, загнал под кровать хозяйки и еще неделю или две единолично наслаждался своим сокровищем.

Очередная находка все того же конверта повергла мисс Ферье в смятение. Это следовало прекратить, и она бросила конверт в свою объемистую сумку деловой женщины, решив-таки непременно завезти его в банк, чтобы не мозолил глаза. Увы, она о нем забыла и вспомнила только тогда, когда, заехав навестить старшего партнера, доставала из сумки коробочку конфет, чтобы подсластить жизнь старичку. Мистер Хоуп, который когда-то был тем самым молодым Хоупом, воззрился на конверт без тени узнавания.

— Найдено перед ремонтом за шкафом, — проинформировала мисс Ферье.

Мистер Хоуп внимательно рассмотрел свою подпись и дату под ней.

— О, — сказал он, — вы знаете, что этот день — один из самых счастливых в моей жизни? — собираясь было пуститься в воспоминания, но прервав себя где-то на третьем слове. — Да, я пренебрег, но все же не каюсь… Ох, молодость, — растроганно добавил он. — Право же, стоит разок в жизни пренебречь обязанностями, чтобы в старости получить такое напоминание. Оставьте конверт мне, дорогая. Я сам о нем позабочусь.

Он позаботился. Добавил к своей подписи фразу:

«Вскрыть после моей смерти, но не ранее 2003 года», —

и положил рукопись в домашний сейф.

И если вы думаете, что рукопись наконец-то увидела свет, потому что мистер Хоуп умер, вы ошибаетесь.

Его обуяло любопытство, и он сам вскрыл конверт.

Пролог

Сегодня я видел, как Лондон празднует коронацию.

Сегодня Англия и вместе с ней вся Империя приветствует Эдуарда, сына Виктории, и с этим событием для Англии начинается новый век.

Я оглядываюсь назад, я, еще не старый человек, смотрю на свою жизнь, которая вся прошла при правлении нашей славной королевы, и вижу, что и взгляды мои, и привычки, и самые понятия о жизни — все это осталось в прошлом веке. Я вглядываюсь в молодых людей, но не вижу в них себя и друзей моей юности; мы жили почти так же, как наши отцы, а вот они, не представляющие жизни без электричества, телефона и автомобилей, — люди другого века. Можно, конечно, засадить их за учебники, и они узнают, как расцветала наша страна под сенью великой королевы, и какие войны вели мы во имя короны, и какая была политика внутри страны и за ее пределами; обо всем этом они прочтут в книгах, где точно указаны даты того или иного договора, той или иной битвы — но откуда они узнают о нас самих, о том, что мы были за люди, как жили, каким представлялся нам мир, когда мы были так же молоды, как они сегодня? Они возьмут романы, написанные в наше время, прочтут и будут думать, что мы были такими же гротескными персонажами, как те, кто описан в пухлых томах, и мы будем представляться им людьми причудливыми и смешными, как нам в наше время казались причудливыми и смешными герои пьес Шеридана.

Что ж тут сетовать? Я и сам не чужд литературы и могу без особого хвастовства утверждать, что никто лучше меня не описал еще моего друга, с которым в иные времена я делил кров, а в иные — опасности. Что же, я старался по мере сил, но, перечитывая иногда свои очерки, вижу, что там я упустил нечто важное, некую черточку, а там по некоторым соображениям личного характера слукавил — и вместо красочного и полного портрета маслом перед читателями оказалась блеклая олеографическая репродукция. Дух жизни так легко ускользает, когда пытаешься перенести его на бумагу. И все же стараться стоит.

Я размышлял об этом сегодня, наблюдая из окна Юнион-клуба за многокрасочным действом на Трафальгарской площади. «Первая по красоте площадь в Европе», как ее называют, была сегодня прекрасна как ни в какой другой день; тысячи людей пришли сюда, чтобы увидеть процессию, от которой зрителей отделяла двойная стена солдат. Подножие колонны Нельсона окаймляли три ряда синих мундиров; восточнее, у входа на площадь, выстроилась королевская морская артиллерия. На скрещении Пэлл-Мэлл и Кокспер-стрит уланы и гусары подпирали со всех сторон памятник Георгу III. В западной части алели мундиры моряков королевского флота, а от Юнион-клуба до самой Уайт-холл-стрит выстроился плотным сверкающим полукольцом первый лейб-гвардейский полк — великаны верхом на гигантских конях, стальные панцири, стальные каски, стальные чепраки — бравые ребята, кровь с молоком! И я подумал: как будут выглядеть эти красивые статные молодцы в глазах людей еще не родившихся, на которых теперешняя молодежь, достигнув зрелости, будет смотреть с тем же старомодным сожалением, как я сейчас смотрю на румяных юношей, одетых по-спортивному, по последней моде, с автомобильными очками-консервами на кепи и кожаными крагами, небрежно рассованными по просторным карманам замшевых курток? Я видел фотографов, нацелившихся на площадь хищными глазами своих объективов — однако во что превратятся все эти живые, брызжущие в глаза краски, запечатлевшись серыми пятнами на фотопластинках? А потом и эти фотографии поблекнут, померкнут, бумага станет желтеть, ломаться и крошиться, — на сохранившихся карточках пурпур и индиго парадных мундиров превратятся в линялые тряпки, и непонятны будут восторг и воодушевление, которые охватывали нас — от джентльменов из Олбани до оборванцев из Уайтчепеля, — когда со стороны Уайтхолла прокатилось многоголосое «Ура!».

Разумеется, я не мог попасть в Вестминстерское аббатство, где при коронации и миропомазании присутствовало шесть с половиной тысяч прелатов, священников, видных государственных деятелей, принцев и военных; и я не видел, как под звуки фанфар и гром военных оркестров, окруженный блестящей толпой лордов и иностранных владык, король в великолепной золотой мантии торжественно принимал атрибуты королевской власти. Лорд-камергер возложил к ногам короля шпоры, а архиепископ Кентерберийский вручил ему меч в красных ножнах, сопровождая это речью: «Прими сей королевский меч с престола Господня. Вручают его тебе священники, недостойные слуги Господни. Твори мечом этим справедливость, искореняй зло, охраняй Святую церковь Господню, защищай вдов и сирот и помогай им. Восстанавливай то, что пришло в упадок, береги то, что восстановлено, карай и исправляй дурное и поддерживай хорошее…»

Однако же я видел, как на Трафальгарской площади показались королевские гребцы в средневековых одеяниях красного цвета, а за ними дворцовая карета, в которой сидели придворные дамы и кавалеры, с ливрейными лакеями в пудреных париках на запятках и пышноодетыми кучерами, за ней другие кареты — ив каждой лорды и камергеры, виконты и фрейлины. А следом — королевский эскорт: генералы со следами ратных трудов на бронзовых лицах, прибывшие в Лондон со всех концов света; офицеры волонтерских войск, офицеры милиции и кадровые офицеры; Спенс и Палмер, Броквуд и Купер, который сменил Укипа, Малтияс, отличившийся при Даргае, Диксон, командовавший при Флакфонтейне, генерал Гейзли и адмирал Сеймур, только что из Китая, Китченер — герой Хартума, и лорд Робертс, воевавший в Индии и не только там, — военачальники Великобритании, слава и опора Империи! И я подумал: сколько из этих имен вспомнят те, кто еще не родился, без того чтобы рыться в книгах, освещающих историю наших дней?..

А по площади все движутся и движутся люди, составляющие цвет великой Империи: пэры, члены палаты общин, принцы, махараджи, шталмейстеры короля и дворцовые стражи. Появились колониальные солдаты, стройные, худощавые, закаленные — и войска всех племен и народов: из Канады, Австралии и Новой Зеландии, с Бермудских островов и с Борнео, с островов Фиджи и Золотого Берега, из Родезии, Капской колонии, Наталя, Сьерра-Леоне и Гамбии; из Нигерии и Уганды, с Цейлона, Ямайки, Кипра, из Гонконга и Вей-Хай-Вея, из Лагоса, с Мальты и с Санта-Лючии, из Сингапура и Тринидада… Скачут верхом покоренные племена с Инда — смуглые наездники с саблями, во всей своей дикой первобытности — сикхи, раджпуты, бирманцы; провинция за провинцией, каста за кастой; глаза слепит от малинового и алого — какой фотоаппарат передаст все это великолепие?

Сверкая золочеными доспехами, по площади промчались конногвардейцы.

И сразу же: «Король! Король! Боже, храни короля!» — настоящий ураган приветствий. И многие со слезами на глазах — и я в их числе — готовы кричать вместе с толпой на улице «Боже, храни короля!» при виде золотой кареты, в которой едут мужчина в королевской мантии, а рядом — женщина в белом платье, и на головах их сияют драгоценными камнями короны, символы власти, славы, силы Великой Британской империи.

И снова процессия, где в роскошных одеждах мы видели и знатных дам, и пудреных лакеев, и солдат — вся эта разряженная череда самых разных людей казалась мишурной и театральной по сравнению со сказочным обаянием только что проехавшего монарха.

И только тут люди вдруг замечают, что идет дождь.

Однако праздник не прекращается, более того — он распространяется по городу, по улицам, на которых сверкают разноцветные гирлянды и вензели «ER». И простой народ веселится, чтобы не упустить такой возможности отпраздновать — шутка ли, первая коронация за столько лет! Со всех сторон слышна песенка:

Эге-гей! Теперь пришла коронации пора,

Так начнем гулять, плясать и кричать: «Гип-гип-ура!»

То-то вволю мы попьем виски, херес, джин и ром…

Веселимся мы: пришла коронации пора!

Возвращаясь из клуба, я смотрел на украшенный огнями город и размышлял: придет время, и сегодняшняя молодежь будет вспоминать этот великолепный праздник с тем же умилением, с каким я вспоминаю порой празднества былых дней…

Я хотел взглянуть на часы, но, запустив пальцы в жилетный кармашек, вдруг обнаружил грустно покачивающийся огрызок цепочки. Кошелек, слава Богу, был на месте. Что ж, так мне и надо. Не следовало предаваться философским размышлениям и ностальгии по прошедшим дням на улицах. Ведь хотел же я, покинув клуб, сразу поехать домой, да вот решил прогуляться, полюбоваться праздником, вдохнуть атмосферу всеобщего веселья, тем более что кэбмены, не в пример карманникам, в праздники отличаются большей, чем в обычные дни, нерадивостью. Интересно, подумалось мне, а наведут ли когда-нибудь среди них порядок? Или даже тогда, когда по улицам будут, пыхтя и дымя, ездить стаи автокэбов, их мрачные водители в кожаных одеждах будут точно так же презирать несчастных пассажиров, игнорируя их призывы?

Однако опять я впал в меланхолическое настроение, а до Бейкер-стрит было еще далеко. И мне не следовало отдаваться на волю моих мыслей, прежде чем войду в знакомый дом, поднимусь в знакомую гостиную, увижу своего друга в облаке табачного дыма и услышу его голос:

— Я вижу, Ватсон, с вами только что случилась небольшая неприятность…

Глава 1

Д-р Джон Ватсон

В 1878 году я окончил Лондонский университет, получил звание врача и тут же отправился в Нетли, где прошел специальный курс для военных хирургов. По окончании занятий я был назначен ассистентом хирурга в пятый Нортумберлендский стрелковый полк.

…Впрочем, об этом я уже писал в свое время, и, помнится, в тех моих рассказах немало лукавства, от которого я решил избавиться в нынешних мемуарах. Записки, которые я сейчас пишу, не предназначены для посторонних глаз, поэтому здесь я могу позволить себе быть откровенным если не до конца, то все же в большей степени, чем в тех рассказах, которые я писал и которые, пожалуй, еще буду писать для печати.

Итак, я — доктор Джон Г. Ватсон. Вы можете прочитать в справочнике, когда и где я родился, когда и где учился, какие работы написал — справочники в Великобритании издают очень хорошие. Только должен вам сообщить, что далеко не все эти данные являются истинными.

Начнем с того, что родился я двумя годами раньше, чем отмечено в справочнике, да и имя при рождении мне дали совсем другое — Джеймс. Своим собственным братом Джоном (умершим, к несчастью, так рано, но для меня удивительно вовремя) я стал после некоторой весьма неприятной для меня истории, произошедшей в первый год моего обучения в Эдинбургском университете, — о которой я не хочу распространяться, потому что она не делает чести ни моей добропорядочности, ни моему уму; действительно, должен признаться, что я вел себя тогда как молодой и весьма самоуверенный идиот. Добавлю только, что при обнародовании этой истории я потерял бы всякую возможность оставаться в обществе приличных людей, и спасло меня только то, что ко мне снисходительно отнесся декан моего факультета, замявший мое дело и давший мне возможность отбыть в Австралию в качестве помощника судового врача на большом пассажирском судне. Может быть, добрый старик предполагал, что меня соблазнит золотая лихорадка и я предпочту навсегда остаться там, однако осторожность уберегла меня от того, чтобы искать сомнительного счастья в тех краях. Кто знает, если бы я не имел должности на судне, а был просто пассажиром, совершающим невесть в каких целях круиз, смог бы я тогда противиться искушению? Однако меня поддерживала мысль, что я не какой-то там молодой человек из приличной семьи, которого за сомнительное поведение отправили подальше от Англии, а начинающий медик, имеющий возможность посмотреть мир да еще получать за это скромное жалованье. Я вернулся, хотя на пути домой мне и снились золотые самородки, наваленные кучами, будто отвалы простой щебенки.

Джон встречал меня в Саутгемптоне. Мы всегда были привязаны друг к другу, тем более что разница в возрасте была не такой уж и большой. Мы собирались двинуться в Лондон, чтобы продолжить там образование. Мое поведение в Эдинбурге бросало неясную тень и на брата, он, впрочем, не видел в том большой вины, ибо его такие вещи отродясь не тревожили, но он хотел учиться рядом со мной, а я хотел учиться рядом с ним.

Но до начала семестра было еще время, а погода была отличная, и мы решили пару недель провести на море. Поселились мы в небольшом городке, жители которого промышляли в основном рыболовством. Морские купания еще не вошли тогда в моду, сейчас, вероятно, в том городе летом роятся курортники, а тогда было тихо, спокойно, жители были заняты своими делами, а мы бродили по пустынному берегу, купались в свое удовольствие и мечтали о тех временах, когда станем знаменитыми — учеными, писателями, изобретателями — ах, нам совершенно все равно было, кем, одного лишь хотелось — славы. И тень провинности не мешала мне предаваться мечтам наравне с моим братом.

В городке нас почти с самого первого дня прозвали братьями Джи-Джи. «Джи», — с нежностью обращался я к Джону. «Джи», — ласково обращался он ко мне.

Десять дней спустя он заболел.

Он разбудил меня ночью, плача от сильной головной боли, видимо, терпел, пока мог. Я тут же послал хозяйского мальчишку за доктором, а сам принялся делать какие-то компрессы, лихорадочно вспоминая все, что знал из всей нехитрой врачебной практики. Доктор все не ехал, а моя суета причиняла Джону, кажется, почти столько страданий, как и головная боль, и он умолил меня просто посидеть рядом. Когда на рассвете наконец прибыл доктор, измученный Джон лежал в моих объятьях, уже не имея сил плакать, и жаром от него веяло, как от печки.

Джон сгорел в три дня. Кто бы мог подумать, что у юного, полного сил регбиста не выдержит сердце.

Я был потрясен горем. Видимо, я негодяй по самой своей природе, и расчетливость у меня в печенках, если, плача над моим несчастным братом, я назвал доктору для свидетельства о смерти имя Джеймс.

Я никогда не перестану печалиться о моем дорогом брате.

Однако без малейших сомнений я вступил в новую жизнь под его чистым, неопороченным именем. Угрызения совести у меня были. Но они никогда не терзали меня, как гарпии.

Я поступил в Лондонский университет, я в нем учился, я его закончил. Денег у меня было мало, близких родственников, которые пожелали бы помочь мне с покупкой практики, у меня не было, и потому получение специальности военного хирурга было для меня лучшим выходом.

Должность военного хирурга казалась мне весьма удобной для дальнейшей деятельности, только вот афганская война и ранение совершенно не вписывались в мои планы. Тем более в них не укладывался брюшной тиф, который чуть не свел меня в могилу в Пешаваре: в иные минуты мне так и казалось, что я навсегда останусь в Азии. Однако же мне каким-то чудом удалось выжить, и врачи, решив, что в гнилом индийском климате мне не выздороветь, отправили меня в Англию.

И вот на военном транспорте «Оронтас» я снова встретился с полковником М., которого встречал ранее в Афганистане и знал как отличного охотника; он тоже возвращался в Англию и пользовался вынужденным бездельем, чтобы писать книгу об охоте в Гималаях; по деятельности натуры он не умел долго сидеть без дела. В те часы, когда полковник отдыхал от работы, мы сидели рядом на палубе, курили и разговаривали. Сначала наши разговоры касались лишь отвлеченных тем; общих знакомых в Англии, событий в Индии и Афганистане; потом он как-то нечаянно упомянул недавно опубликованную в «Нейчур» статью чиновника, долгое время работавшего в Индии, с которым он был не то мельком знаком, не то обменялся парой писем — я уж не помню; помню только, что разговор о заметке этого чиновника относительно идентификации людей по отпечаткам пальцев навел нас на разговор о преступлениях вообще и о нераскрытых в частности. Я, находясь в несколько благодушном и расслабленном состоянии, позволил себе несколько высказываний, которые полковник М. развил и дополнил; в заключение той беседы мы посмотрели друг другу в глаза и безмолвно, по одним только лукавым взглядам поняли, что являемся родственными душами. Потом мы имели еще несколько бесед, и наши цели и планы обрели четкость и получили определенное направление; перед тем, как судно бросило якорь в Плимуте, мы договорились о способе связи друг с другом, решив в дальнейшем не очень афишировать знакомство и не обмениваться никакими собственноручно написанными документами. Сейчас, вспоминая об этом, я вижу, что тогда ведущую роль в нашем дуомвирате играл полковник М.: он был лет на пятнадцать старше, опытнее, причем его опыт имел несколько специфическое направление; для него ничего не стоило передернуть в карты, причем не ради каких-то финансовых выгод, а просто для удовольствия выиграть; неудивительно, что наше затеянное товарищество на первых порах выглядело — не побоюсь этих слов — как шайка шулеров. Не буду скрывать, что в подобной организации не все устраивало меня: я по натуре не игрок, играть в карты по четко ограниченным правилам мне скучно, а для подтасовок я никогда не считал себя достаточно ловким. (Иное дело бильярд: в условиях большого города это прекрасное занятие, сочетающее в себе физические упражнения с умственными; в деревне же я предпочитаю гольф.)

Я перебрался в Лондон и жил какое-то время в гостинице на Стрэнде, не занимаясь ничем особенным, а просто болтаясь по этому огромному городу, присматриваясь с новым, несколько специальным интересом. М. оставил меня на это время, и мы практически не встречались; однажды в преддверии грядущих доходов он предложил мне в долг небольшую сумму, искренне недоумевая, как можно жить на одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в день, однако я отказался; денежные средства мои, разумеется, были весьма скромными, но все же не настолько, чтобы делать долги; я начал подумывать приискать себе жилье более удобное, чем гостиница, и куда более дешевое.

В тот день, когда М. предложил мне кредит, а я пришел к мысли о необходимости переезда, мы встречались с ним в баре «Критерион»: выпили портвейну и перебросились несколькими словами, что со стороны казалось встречей двух едва знакомых людей, потом полковник рассчитался и ушел, а я чуть задержался, чтобы не показываться на улице вместе. Тут кто-то хлопнул меня по плечу; это оказался молодой Стэмфорд, который когда-то работал вместе со мной в одной лондонской больнице; надо признаться, я несколько растерялся и потому приветствовал его с куда большим воодушевлением, чем следовало бы. Мне казалось, что Стэмфорд слышал мой разговор с полковником и сможет впоследствии сделать неблагоприятные для меня выводы. Однако Стэмфорд, поощренный теплым приветствием, поздоровался со мной столь же радостно, хотя в прежние времена я несколько пренебрегал им, считая его простодушным и скучным малым, и я подумал, что он и сейчас не обзавелся друзьями. Он сказал немного возбужденно, что был приятно удивлен, войдя в бар и сразу увидев меня, и я, улыбнувшись, предложил ему позавтракать вместе.

Наш разговор я достаточно подробно описал в других моих записках, с которыми уже знакома читающая публика, однако могу заметить, что, предлагая в качестве компаньона своего знакомого, весьма усердно занимавшегося в лаборатории при больнице, Стэмфорд намекнул, что сам он воздержался бы от соседства с этим человеком: не то, чтобы у него возникали сомнения в порядочности мистера Холмса, однако же оставались некоторые предубеждения по поводу его увлеченности наукой. Стэмфорду казалось, что в своей естественнонаучной одержимости Холмс может дойти до преступления.

Стэмфорд даже не мог предположить, что именно эти его слова еще более, чем все остальные причины, заставили меня желать более близкого знакомства с мистером Шерлоком Холмсом. Богатая фантазия — мой самый большой недостаток, и я уже начал соображать, что увлеченный химик может оказать неоценимую помощь в наших не вполне законных делах. Еще не видев мистера Холмса, я уже составил о нем впечатление как о дилетанте-фанатике, который не видит дальше колб и пробирок, демонстрирующих его завиральные идеи, и который может стать неплохим орудием в наших с М. руках. И факт, что он колотил палкой трупы, чтобы узнать, могут ли синяки появиться после смерти, чрезвычайно меня заинтересовал: было похоже, что придать его исследованиям определенное направление удастся без особого труда.

Увы, а может быть, и к счастью, действительность оказалась совсем не похожей на мои скороспелые измышления. Я полагал увидеть ученого червя, по самые глаза заросшего неухоженной бородой, а увидел высокого подтянутого, спортивного сложения молодого человека примерно моих лет, и во взгляде его, остром и пронзительном, не было и следа той рассеянности, которую я предполагал найти в описанном Стэмфордом фанатике от науки. Напротив, я увидел человека, внешность которого выдавала живой и решительный характер; его энергичность еще более подчеркивала необычайную худобу, при его росте это могло бы показаться признаком болезненности. Я бы не назвал его, как пишут порой в романах, человеком приятным или симпатичным, однако, сразу же почувствовал к нему своеобразное тяготение; после первых же минут знакомства мне захотелось стать его другом. Не буду лукавить: я сразу понял, с каким невероятно интересным человеком столкнула меня судьба, и я не собирался упускать возможность разглядеть его поближе.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что уже на следующее утро мы с мистером Шерлоком Холмсом отправились смотреть квартиру на Бейкер-стрит, которую я из вполне понятных соображений в своих опубликованных записках обозначил номером 221–б. Квартира показалась нам удобной, хозяйка — приятной и добросовестной особой, и мы тут же договорились о найме.

Глава 2

Мой друг Холмс

Я неоднократно описывал Шерлока Холмса и все же должен признаться, что до сих пор не был точен в своих описаниях. Эта недобросовестность имела достаточно серьезные основания. Прежде всего надо учитывать, что впечатление, которое я производил в глазах публики, всегда имело для нас обоих большое значение. В не меньшей степени, чем на его невероятных способностях, авторитет Холмса основан и на моих рассказах, где я выставлял его, если вы можете вспомнить, только в самом выгодном свете. Бывало, конечно, что я показывал его в ситуациях, когда его ум оказывался бессильным перед обстоятельствами, однако и в этих случаях он представал перед читателем во всем своем великолепии.

В этих записках, которые вряд ли когда увидят свет, я могу быть откровенным; здесь я могу высказать то, что не хотел делать достоянием общественности из личных соображений, и, одновременно, попробовать несколько исправить то впечатление о себе и о Холмсе, которое создал в глазах публики из-за соображений рекламного характера. Не надо забывать, что были моменты, когда наше благосостояние зависело от того, какие клиенты заходили в скромную квартиру на Бейкер-стрит: некоторое время, особенно на первых порах, мои побочные доходы были весьма невелики и почти полностью уходили на расширение дела. Впрочем, Холмс имел уже сложившуюся репутацию профессионала задолго до того, как я начал издавать свои рассказы, правда, эта репутация была у него лишь в узких кругах.

Я неоднократно подчеркивал умение Шерлока Холмса делать выводы из мелких, иной раз незаметных фактов; это умение — буквально дар Божий, хотя он утверждал, что его можно достичь каждодневной тренировкой наблюдательности. Холмс гордился этой своей особенностью, и я порой подыгрывал ему, делая вид, что не понимаю, из каких фактов он делает свои блестящие выводы. Между тем, пожив с ним некоторое время, я научился — нет, не делать умозаключения относительно мелочей, но замечать, после подведения итога, те детали, на основе которых он сделал такие выводы. Увы, к моему стыду, я так и не научился делать подобные умозаключения самостоятельно; без острого взгляда Холмса очевидные, по его мнению, вещи часто ускользали от меня.

Безусловно, методы Шерлока Холмса заслуживают самого пристального внимания и требуют куда больших трудов для их описания, чем это делаю я. Иногда он кокетничал своим дедуктивным методом, утверждая, что им может овладеть любой, обладающий мало-мальской наблюдательностью и склонным к теоретическим размышлениям умом; однако в иные дни он признавал, что для этого следует иметь своеобразный талант. Я, что уж тут говорить, подобным талантом не обладал; наоборот, тесно пообщавшись с моим другом, я привык как-то принижать свои способности, подыгрывая ему, когда в процессе расследования ему требовалось поразмышлять вслух. Я прекрасно понимаю эту его привычку: и сам, бывало, иной раз размышлял, работая над очередным рассказом, обращаясь к моей милой Мэри. Постепенно я так научился подыгрывать Холмсу, чтобы его не сбивала с мыслей моя явная недогадливость, и в то же время оставалась возможность покрасоваться передо мной блестящими логическими выводами.

Мне приходилось учитывать его потрясающую наблюдательность и быть тщательным в мелочах; постоянное присутствие рядом пары столь острых глаз являлось для меня огромной дисциплинирующей силой и поводом для каждодневной тренировки в умении заметать следы. Холмс чуть ли не с первых дней знакомства начал демонстрировать мне свои практические знания геологии, когда после моих прогулок по Лондону мог без труда указать по пятнам грязи на башмаках и брюках, в каких районах города я побывал. Естественно, что мне пришлось иметь это в виду и в дальнейшем не говорить, что я весь день гулял по Гайд-парку, если мои брюки прямо-таки кричали о том, что я только что с вокзала Ватерлоо.

Другим предметом его гордости — и, на мой взгляд, несколько преувеличенной — было умение перевоплощаться с помощью грима и костюмов в каких-то подозрительных типов. Иной раз это получалось у него хорошо, отрицать не стану; однако же уверенность, что со своим более чем шестифутовым ростом он может переодеваться в кого угодно, казалась мне немного смешной. Как сейчас помню день, когда он вырядился старухой. Бывают, разумеется, старухи гренадерского роста, но знали бы вы, как они выделяются в уличной толпе, пусть даже и в Лондоне, где ко всяким зрелищам привыкли! Что же до способности превращаться в кэбменов или вокзальных носильщиков, тут я не могу не отметить его успехов: он часто оставался для меня неузнаваемым — но до той минуты, пока не открывал рот; после нашего многолетнего соседства ему достаточно было кашлянуть в битком набитой комнате, чтобы я знал, что мой друг здесь.

Признаться, я и сам иной раз не брезговал переодеваниями. Это полезное искусство в нашем огромном городе: стоит надеть потертый костюм и потерять вид джентльмена, как на улицах тебя никто не замечает; самое приятное, что перестают надоедать всякие оборванцы, от которых в наше время нет прохода приличному человеку.

Однако и это имело свои дурные стороны: шатаясь по докам и портовым районам, Холмс всегда рисковал подцепить какую-нибудь опасную болезнь, и, я полагаю, именно его изыскания, связанные с перевоплощениями, которые он проводил на самом дне общества, привели к тому, что милейшая миссис Хадсон, наша долготерпеливая хозяйка, заболела сыпным тифом. Я еще помню случай, когда Холмсу пришлось лечиться от чесотки, которую он подцепил, общаясь с какими-то подозрительными типами.

Глава 3

Линдсей

Прошло несколько лет с тех пор, как я познакомился и стал жить в одном доме с Шерлоком Холмсом; все это время наши дела практически не пересекались; я могу лишь отметить, что для человека того сорта, каким полагал себя Холмс, его ненаблюдательность по отношению ко мне была поистине невероятной.

Его доходы росли по мере распространения его славы, и он, похоже, считал, что и мои доходы тоже увеличиваются пропорционально. Так, в принципе, оно и было, хотя объяснить, откуда у меня берутся деньги, я бы не смог. Однако меня никто не спрашивал, и я делал вид, что как-то ухитряюсь прожить на свою пенсию и выигрыши в бильярд. Должен признаться, что с 1883 года у меня появился еще один источник дохода — в тот год приняли мой первый рассказ, между прочим, имевший несколько скандальный резонанс, и с той поры я не то чтобы привык к чекам в своей скромной почте, но, по крайней мере, не впадал уже на несколько дней в очарованно-бестолковое состояние, когда обнаруживал столь приятное вложение. К слову сказать, первые мои рассказы совершенно не относились к Холмсу и его расследованиям, и первое из его приключений, которое я несколько претенциозно назвал «Этюдом в багровых тонах», издательство обещало опубликовать в 1887 году. О нем я и хочу сейчас рассказать.

В этом году я вновь встретил мисс Верити Линдсей.

Произошло это так: я шел по Оксфорд-стрит, направляясь домой, и увидел, что в нескольких шагах от меня молодая дама, увлеченно разглядывавшая витрину магазина, уронила зонтик. О, если бы я не был таким джентльменом и прошел мимо, сделав вид, что не заметил этого! Впрочем, зная теперь Верити, могу уверить вас, что я бы все равно не минул ее сетей: уж если она чего-то страстно желала, то добивалась этого с упорством, достойным лучшего применения.

Меня горячо поблагодарили за услугу, восторженно узнали, отвели в тихий уголок и закидали вопросами об общих знакомых. Что делать? Я был обречен. Я проводил Верити до дому, познакомился с ее квартирной хозяйкой и не успел опомниться, как после чая и кексов оказалось, что я просто обязан сопровождать Верити и ее подругу — довольно милую девушку, надо признать, но тихую, как мышка, — в театр. Чувство самосохранения настоятельно советовало бежать куда-нибудь на край земли, в Йоркшир или Корнуолл, но, к сожалению, Верити это предвосхитила.

О, Верити была шантажисткой, а меня, увы, было чем шантажировать. Я уже упоминал о неприятной истории в Эдинбурге — оказалось, Верити в курсе нее и даже владеет некоторыми доказательствами, которые я так опрометчиво оставил на месте преступления. Главной уликой были мои часы — вернее, часы моего отца. Верити показала мне их издали, но когда я попытался их отобрать, выкинула в окно, под которым стояла подруга — Серая Мышка. Мышка вскочила в поджидавший ее кэб и мигом исчезла. Итак, не имея другого выхода, я сдался на милость победителя.

Верити нужен был я. Я не подозревал у себя никаких романтических черт, однако же оказалось, что в глазах Верити обладаю их полным набором. Она страстно желала заполучить меня в мужья — и тогда, в Эдинбурге, и сейчас, случайно встретив меня в Лондоне, она не поверила глазам, так как считала меня умершим, но все же выследила меня до самого дома, а потом подстроила случайную встречу. При этом ее не смущали мои уверения, что жить нам придется на какие-то жалкие двести фунтов в год — мою пенсию; она была весьма высокого мнения о моих способностях и пребывала в уверенности, что нищенствовать мы не будем.

Что ж, мы поженились. Холмс на нашей свадьбе не присутствовал, у него были какие-то дела на континенте, впрочем, он не забыл поздравить нас телеграммой.

Как я и ожидал, семейная жизнь не принесла мне удовлетворения, однако же я не предполагал, что она окажется совсем нестерпимой.

Верити совершенно не умела управлять прислугой, служанка была настоящей неряхой, кухарка ничуть не лучше и вдобавок с постыдной регулярностью прикладывалась к бутылке, а готовить хоть мало-мальски пригодную пищу не умела: вся ее стряпня была удивительно безвкусной и жирной, и разве что в кофе я не находил кусков жареного бараньего сала. Верити, к слову сказать, обладала отменным аппетитом, хотя и оставалась стройной, несмотря на количество поглощаемой еды; при этом ее не очень беспокоило качество приготовленного. Мне же после перенесенного в Индии брюшного тифа домашние обеды представлялись чистейшим ядом, поэтому я был вынужден постоянно питаться в клубе. Видит Бог, я бы там и ночевал…

Верити курила. У нее имелась маленькая трубочка — примерно на одну-две затяжки — и с очень длинным мундштуком. Ее табак благоухал духами и французским вином, но никак не табаком: когда она курила, мне казалось, что я нахожусь в индийском храме. Поймите меня правильно, я не против того, чтобы женщина курила; когда я был еще студентом, я проходил практику у одного врача, жена которого после обеда оставалась с нами и, пока мы под портвейн выкуривали по трубке, сама курила сигару. Однако должен признаться, что у Верити манера курить была неимоверно раздражающей: она размахивала своей трубкой, чубук мотался перед моими глазами, и я порой всерьез жалел, что так и не обзавелся очками — впрочем, спасли бы мои глаза эти очки!

К тому же Верити занималась теософией, и вот этого я понять не мог. Женщина-теософ для меня нечто более противоестественное, чем черный свет или горячий лед. Слушать разглагольствования о высоких материях было поистине невыносимо. Я сам человек не без образования, и то, что излагала Верити, начитавшись сомнительных брошюрок, представлялось мне такой чушью, что постоянно хотелось начать возражать, но приходилось удерживаться: при малейшей попытке противоречить в столь важных для нее вопросах Верити теряла самообладание и готова была чуть ли не плеваться. Увы, должен признать, моя жена далеко не всегда вела себя как настоящая леди.

В довершение ко всему Верити клеветала на свою мать, намекая знакомым, что является дочерью русского Великого князя. Когда она начала требовать от меня, чтобы я называл ее изысканным именем Вера, моему терпению пришел конец.

По счастью, у нее имелась тетка, которую Верити обожала до такой степени, что стоило той чихнуть, как моя жена срывалась с места и ехала ее проведать. Я человек не мелочный, однако же должен заметить, что любящая племянница, выходя замуж, не получила от тетки в подарок даже грошовой ложки. Я заподозрил было, что эта старая скряга обещала Верити щедрое наследство, но после проведенного мою расследования выяснилось, что старая леди живет весьма скромно на небольшою ренту и никакими сокровищами не обладает. Я благословлял старушку и ее слабое здоровье: они стали причиной многих счастливых деньков, которые я встречал с такой радостью, как школьник каникулы; к примеру, после свадьбы жена подарила мне три недели свободы, которые я использовал самым лучшим образом: съездил в Лион, чтобы забрать оттуда заболевшего Холмса, изнурившего себя очередным расследованием, доставил его в Лондон, еле живого от нервного и физического истощения — уверен, что за два месяца он вряд ли более пяти раз как следует поел, — а потом напросился в гости вместе с ним к полковнику Уэйтеру, моему бывшему афганскому пациенту, который снял дом в Суррее. Это была восхитительная неделя, и даже то, что Холмс и здесь нашел преступление по своему вкусу, не испортило эти дни.

Глава 4

Я совершаю убийство

Естественно предположить, что подобное положение вещей не могло меня устраивать, однако же Верити не оставляла мне иного выхода, кроме как терпеть и смиряться. В мечтах я лелеял жутчайшие способы казни, которым предавал Верити; можете поверить, многие из этих способов сделали бы честь фантазии любого из писак, сочиняющего бульварные романы, настолько они были изощренны и кровожадны. Однако что толку было предаваться мечтам? Верити прочно держала меня на крючке.

Так я промучился год, лишь изредка благословляя тетку, болезненность которой доставляла мне такую приятную и — увы! — такую быстротечную возможность снова пожить на Бейкер-стрит, ощущая себя холостяком, не обремененным ни женой, ни домом, ни практикой.

Кстати, о практике. В одном из своих рассказов, относящихся к тому периоду моей жизни, я писал, что купил практику задешево, воспользовавшись тем, что преклонные года и слабое здоровье моего предшественника свели ее почти на нет; на самом же деле хитрый старикашка отнюдь не был слабоумным и не желал уступить ни единого шиллинга; в конце концов пришлось согласиться на его цену, поставив все-таки условие — плачу я ему одну сумму, а звучать везде будет другая, в несколько раз меньшая. Почтенный старикан и сам был женат, обладал многочисленной родней и понял меня с полуслова. Он хитро и, надо признать, довольно мерзко подмигнул мне, когда мы ударили по рукам, и сделка наконец была заключена. И, слава Богу, мне не пришлось объяснять ни Холмсу, ни Верити, откуда у меня деньги на то, чтобы сделать эту покупку.

Доходы с практики были невелики. Верити, как я уже упоминал, оказалась хозяйкой довольно бестолковой, денег постоянно не хватало, но я был тверд и не трогал поступлений со стороны — от полковника М., даже когда Верити, размахивая своей трубкой, начинала укорять меня нашей нищетой. Оберегая глаза от мечущегося в воздухе чубука, я укрывался в кабинете и, если у меня не было в тот момент пациентов, просто писал рассказы. К моей литературной деятельности Верити относилась терпимо, потому что это начинало приносить вполне материальные плоды. К слову сказать, писать мне вообще-то хотелось о чем угодно, только не о Холмсе, тем более что и «Этюд в багровых тонах» прошел как-то не замеченным публикой. Однако когда я запирался в кабинете, прячась от летающего чубука и высокого, чтобы не сказать визгливого, голоса своей супруги, все замыслы неуловимо выскальзывали из головы и единственное, на что я был способен — это скучно и без всякой фантазии пересказывать то, чему был свидетелем, когда проживал на Бейкер-стрит с моим незаурядным другом. Даже странно, что эти рассказы стали пользоваться таким успехом у читающей публики.

Холмсу, надо заметить, мои рассказы не нравились так же, как и мне, хотя и по другой причине. Оставаясь равнодушным к литературным достоинствам, он отмечал, что я вновь и вновь концентрирую внимание читателя на второстепенных мелочах, опуская в своем повествовании детали чрезвычайно важные.

Моей же супруге эти рассказы представлялись чем-то неправдоподобным, насквозь вымышленным, и она порой упрекала меня — мол, что я пишу скучные новеллы о среднем классе, вместо того чтобы выдумывать скандальные анекдоты об аристократах. Деньги, однако, которые высылали издатели, она проматывала в одно мгновение.

Возможно, именно очередной чек привел Верити в столь хорошее расположение духа, что однажды весной она испугала меня непривычной игривостью. Я успел вовремя вспомнить, что сегодня нашему супружеству исполнился ровно год. Я попросил ее минуточку подождать, вышел в кабинет и вернулся с припасенным на подобный случай подарком — колечком с рубином. Верити пришла в еще больший восторг и — то ли под влиянием чувств, то ли с заранее обдуманным намерением преподнесла мне сверточек, кокетливо перевязанный золотистой ленточкой.

Этим подарком она подписала себе смертный приговор.

В нарядной обертке под золотистой ленточкой были мои часы — те самые, которыми Верити держала меня на крючке.

Она была уверена, что теперь я никуда от нее не денусь.

Зато я теперь твердо знал, что скоро освобожусь.

Когда речь идет об убийствах, совершаемых врачами, чаще всего вспоминают об отравлениях, а когда вспоминают об отравлениях, чаще всего вспоминают о мышьяке. Мне пришлось тут же оставить мысль о мышьяке именно потому, что этот яд у всех на слуху и симптомы отравления способен распознать любой врач. К тому же Верити принимала в малых дозах мышьяк для лечения модных болезней — анемии и неврастении, и в случае ее внезапной смерти в первую очередь было бы заподозрено отравление мышьяком.

Однако я недаром грезил о смерти Верити целый год. Более того, в моем кабинете в шкафчике с медикаментами стояла небольшая бутылочка с белым порошком, снабженная этикеткой: «Глистогонное. Применять строго по рецепту».

Я мог быть уверен, что этот яд мало кому известен: в литературе я упоминаний о нем не встречал, досужих разговоров о нем тем более не слышал да и сам-то узнал о нем, когда один мой пациент, борясь с глистами у своего сенбернара, несколько переусердствовал. Жаль сенбернара, красивая была собака, для ее хозяина так и осталось тайной, почему пес сначала облысел, а потом сдох; а я взял порошок на заметку и произвел несколько опытов над бездомными собаками. Эффект был поразительный! Все они, от болонок до догов, в зависимости от дозировки и веса, в течение одной-двух недель умирали, потеряв при этом изрядную долю шерсти. При этом при вскрытии никаких патологических изменений в организме я не обнаруживал. Все эти эксперименты я производил в лаборатории той самой больницы, где познакомился с моим другом Холмсом.

На основе своих опытов я пришел к соответствующим выводам, но, порывшись в картотеке ядов Холмса, не обнаружил ни одного упоминания о подобных прецедентах в криминалистической практике.

А посему коварный план, вопреки моему желанию, к моменту возвращения часов созрел в моем мозгу полностью.

Теперь следовало подождать пробного момента. Я выбрал день, когда Верити получила очередное послание от любимой тетушки с призывом о помощи. Она мигом собралась, и я уже было испугался, что она уедет не пообедав, но расписание поездов позволяло, а ее аппетит на том настаивал, и содержимое заветной бутылочки перекочевало в суп и баранье рагу. Потом Верити уехала, а я перебрался на Бейкер-стрит и стал ожидать вестей.

Первым пришло письмо, в котором Верити сообщала о простуде, которую, очевидно, подхватила в поезде: весна выдалась холодной, с резким ветром, в этом не было ничего удивительного. Я немедленно выслал ей ответ, в котором давал несколько медицинских советов и настаивал на том, чтобы Верити берегла себя от сквозняков. Следующее письмо было более оптимистичным: Верити сообщала, что простуда почти прошла и она скоро вернется домой. Она действительно скоро вернулась, но еще в дороге ей стало хуже, и домой она прибыла совершенно разбитой. Я немедленно вызвал врача-соседа, который нередко подменял меня, когда я переселялся к Холмсу, и мы вдвоем пришли к выводу, что недолеченная простуда перешла в воспаление легких.

Мы долго и усердно лечили пневмонию, однако чем дальше, тем больше силы оставляли Верити, и не прошло и восемнадцати суток, как я стал вдовцом.

У моего коллеги не возникло и тени сомнений в том, что смерть Верити была совершенно естественной; в должный срок ее похоронили, и с чувством большого облегчения я начал расставаться с семейной жизнью. Прежде всего я рассчитал кухарку. Потом продал практику — ниже той цены, которую я уплатил старому доктору, но все же много выше той, которая была номинально объявлена. В конце концов я рассчитал служанку и вернулся на Бейкер-стрит в свою старую комнату.

Какое-то время — месяц или два — я еще опасался, что Верити оставила где-нибудь — у адвоката или у своей подруги, Серой Мышки, — компрометирующие меня бумаги. Но время шло, все было тихо, и я осмелел до такой степени, что однажды показал часы Холмсу. Началось с того, что в тот день Холмс, демонстрируя умение наблюдать и логически мыслить, сделал вывод, что я сегодня заходил на почту на Уинмор-стрит посылать телеграмму. Поскольку на почту я заходил, чтобы послать телеграмму полковнику М., мне это замечание не очень понравилось, сразу показалось, что я сделал оплошность, чем-то выдал себя. Чувство опасности, похожее на холодок между лопатками, подстегнуло меня вынуть из кармана часы и протянуть Холмсу:

— У меня есть часы, они попали ко мне недавно. Будьте так добры, скажите, пожалуйста, каковы были привычки и характер их последнего хозяина?

Возможно, вы помните, каков был ответ моего друга, этот эпизод я описал в одной из своих историй о нем. Надо заметить, что в повести я пощадил Холмса; на самом же деле его выводы были далеки от истины.

Он предположил, что ранее часы принадлежали моему отцу — в этом он не ошибся, а потом перешли к моему старшему брату — вот здесь логика ему изменила, так как моим старшим братом был я сам. Было неприятно услышать о самом себе такое:

— Ваш брат был человек очень беспорядочный, легкомысленный и неаккуратный. Он унаследовал приличное состояние, перед ним открывалось хорошее будущее. Но он все промотал, жил в бедности, хотя порой ему и улыбалась фортуна. В конце концов он спился и умер…

Не надо было обладать талантами моего друга, чтобы заметить, как на меня подействовало подобное умозаключение. С присущей ему мягкой деликатностью Холмс извинился, добавив, что он ничего не знал о существовании моего брата.

Его извинения позволили мне собраться с духом и подтвердить его выводы; если бы я ответил, что он попал пальцем в небо, Холмс из самолюбия стал бы доискиваться, в чем ошибка; вместе с тем я попросил его объяснить, на основе каких фактов он пришел к таким выводам.

— Если вы внимательно рассмотрите тыльную сторону часов…

Мы рассмотрели.

Я вынужден был признать, что все очень просто. И, разумеется, не стал говорить, что неаккуратностью отличалась Верити, у которой в сумочке разве что булыжники не водились. В ломбард часы относила тоже она, считая это вполне надежным местом, чтобы прятать их от меня, и не забывала их вовремя выкупать и перезакладывать. Что же касается царапин вокруг отверстия для ключа, то их оставила подружка Верити, Серая Мышка, в те времена, когда Верити доверяла ей хранение часов и, естественно, право заводить их вечерами. Серая Мышка вовсе не была алкоголичкой — она просто была ужасно близорукой и не носила ни очков, ни пенсне, у нее не тряслись руки — она просто толком не видела, куда должен попасть ключ.

Я, разумеется, не мог ему об этом сказать.

А он, поскольку по своему обыкновению хандрил в дни безделья, потянулся за несессером со шприцем и ампулами, однако же тут появилась наша хозяйка, неся на медном подносе визитную карточку.

И несколько минут спустя я впервые увидел Мэри.

Глава 5

Сокровища моей Мэри

Эта история начиналась обыкновенно: клиентка, которой понадобилось сопровождение на этот вечер, несколько таинственное письмо и довольно странный рассказ об исчезновении отца.

Встреча с Тадеушем Шолто как будто бы все объяснила. Однако убийство его брата и пропажа сундука с сокровищами придали делу совсем иной оборот, события начали развертываться с ошеломляющей быстротой. Пожалуй, за последние годы у меня не было столь суматошных ночи и утра. Я помогал Холмсу, когда он исследовал путь, которым злоумышленник проник в дом, я отвозил домой мисс Морстен, я ездил за собакой, мы продолжали вместе с Холмсом преследование до самой реки, и только где-то около девяти утра, совершенно разбитый и утомленный бурно проведенной ночью, я вернулся вместе с Холмсом домой и смог позавтракать и — о блаженство! — принять ванну. Вскоре я заснул, убаюканный тихой дремотной мелодией, которую для меня сыграл на скрипке мой друг, и проснулся только к вечеру; меня не разбудил даже визит предводителя команды беспризорников и его разговор с Холмсом.

Я ничем не мог помочь моему другу; расследование на данном этапе притормозилось, оставалось только ждать. Поэтому я решил навестить пока мисс Морстен и заодно по просьбе Холмса отвез обратно собаку, которая сослужила нам такую большую службу.

Мэри уже ночью понравилась мне, но сейчас просто покорила сердце тем, что, ничуть не заботясь, будут ли найдены сокровища, беспокоилась о судьбе арестованного нашей доблестной полицией Тадеуша Шолто.

Когда я покинул мисс Морстен, уже сильно смеркалось. Я вышел на улицу и оглянулся, нет ли поблизости кэба. Неподалеку как раз стоял один экипаж. Подозвав его, я открыл дверцу и обнаружил, что кэб вовсе не пуст. Однако сидевший внутри человек проговорил знакомым голосом:

— Садитесь, доктор, садитесь.

Я узнал голос полковника М.

Я сел в экипаж, удивляясь столь необычной встрече.

— Прошлой ночью вы были в доме Бартоломью Шолто, — сказал полковник.

Я был неприятно поражен.

— Вы следили за мной?

— Нет, — досадливо ответил М. — Мои люди следили за Тадеушем Шолто. Я… я уже лет девять имею интерес к этому семейству.

— Из-за сундука с сокровищами?

— Ах так? Вам известна эта история?

Мне пришло в голову вполне логичное соображение.

— Помилуйте, полковник, — вскричал я. — Уж не вы ли…

— Я не убивал Бартоломью Шолто, если вы это имеете в виду, — сказал полковник. Смешно сказать, но последние лет пять я был уверен, что сокровища у Тадеуша.

— Так вы знаете о сокровищах? Тоже пять лет? Пятнадцать?

— Пожалуй, все двадцать, — невозмутимо ответил полковник. — Что вы так смотрите на меня? Я имею такое же право на эти сокровища, как и старик Шолто. Джонатан Смолл доверил тайну клада нам обоим. Наивный глупец надеялся, что мы взамен поможем ему бежать с каторги. Шолто вывез сокровища в Англию, а я тем временем придумал, как мне казалось, хитрый ход, чтобы прибрать к рукам весь клад целиком. Я подкупил слугу-индуса, договорился с ним о плане действий и однажды явился к Шолто якобы делить клад. Я хорошо знал характер майора Шолто; мне ничего не стоило вызвать у него вспышку гнева — кончилось тем, что Шолто счел меня мертвым, а индус превратил мою мнимую смерть в повод, чтобы обвинить хозяина в совершении преступления…

— Но послушайте! — воскликнул я. — В том рассказе, который передал нам Тадеуш Шолто со слов своего отца, речь шла вовсе не о вас!

— А вы никогда не пробовали жить двойной жизнью? — спросил М. — В некоторых случаях это довольно удобно.

— Но, полковник, получается, что мисс Морстен — ваша дочь.

Он пожал плечами.

— Она получила неплохое воспитание, сейчас находится под присмотром благонравной дамы, ведет скромную и незаметную жизнь, приличную для молодой девушки, — сказал полковник. — Девушек вовсе не следует баловать большими деньгами, деньги лишь приманивают к ним охотников за приданым, а то и вовсе безнравственных хлыщей. Разумеется, будь у меня сын, мне пришлось бы дать ему приличное содержание и позаботиться о его карьере.

Подобный взгляд на воспитание детей вовсе не удивил меня; я уже слышал ранее, как полковник высказывался в таком духе. Однако были еще вопросы, которые мне хотелось задать полковнику М.

— Я так и не узнал, где старик Шолто прятал сундук, — отвечая на мой вопрос, сказал М. — Если бы я знал, все было бы куда проще. А так через посредство моего сообщника мне перепадали жалкие крохи. Четыре года я пытался выследить, откуда Шолто достает драгоценности, чтобы откупаться от слуги. Между тем стало известно, что Смолл все-таки бежал с каторги и тоже выслеживает сокровища. Потом майор Шолто умер, и за поиски с азартом взялись его сыновья. Некоторое время я наблюдал за этим с большим интересом, потом во мне зародились некоторые сомнения. Что касается Бартоломью, его поведение казалось мне вполне добросовестным, а вот что касается его брата… Почему Тадеуш, еще не найдя сокровищ, прямо-таки настоял, чтобы Мэри ежегодно посылали по большой, отличного качества жемчужине, если они ничего не нашли? Потом это его странное обиталище в трущобах Лондона — не все с этим чисто, поверьте мне. И привычки у него э-э… весьма экзотические — с чего бы это? Я бы понял их где-нибудь в Индии. В Англии это несколько накладно. Поэтому я и решил, что Тадеуш втайне от брата нашел сундук, однако же тратить сокровища не очень спешит, чтобы не афишировать находку. События прошлой ночи заставляют смотреть на происходящее иначе. Следовало не упускать из виду Пондишери-Лодж. Смолл же продолжал следить — и сундук достался ему.

Мне все еще было непонятно, кто такой этот беглый каторжник Смолл, но выяснить это не удалось, хотя я догадывался, что именно его Холмс назвал человеком на деревяшке; полковник между тем был не в настроении давать пространные объяснения, а, наоборот, склонен был как можно подробнее расспросить меня о действиях и выводах Холмса.

Он услышал, что Смолл скрывается где-то на Темзе на катере «Аврора», и, усмехнувшись, сказал, что катер найти легче, чем человека. Я понял, что он собирается предпринять собственные поиски, однако подумал, что у команды полковника куда меньше шансов найти «Аврору», чем у «нерегулярных частей с Бейкер-стрит». Мальчишки есть мальчишки: они проникнут туда, куда взрослый не сунется, да и азарта и энергии у них куда больше, чем у взрослых. Я мог бы заключить пари, что Холмс опередит полковника, тем более что Холмс уже имел полсуток форы; так оно и получилось.

Впрочем, хотя Холмс и настиг Смолла, сокровища не достались ни ему, ни полковнику М. — Смолл успел выбросить все в реку. Полковник был вне себя, когда узнал об этом. Я же внимательно изучил карты этого участка реки, поразмышлял несколько дней и предложил полковнику организовать компанию по расчистке дна Темзы. Полковник какое-то время сомневался, будет ли от этого толк: все-таки огромные расходы на землечерпалку, на сита, через которые следовало просеивать речную грязь; также проблемы с людьми, которые должны были исполнять эти работы.

Тем не менее компания была организована. Она называлась «Крафт и сыновья», но Крафт, сам, к слову, сыщик Скотланд-Ярда в отставке, ничего не знал о главной ее задаче. Было приобретено необходимое оборудование, был взят подряд на расчистку речного дна и углубление фарватера. Разумеется, накладные расходы были велики, разумеется, со дна реки нам удалось поднять далеко не все, что выкинул Джонатан Смолл, однако затея себя оправдала; цена сокровищ была слишком велика, и выгоды были значительны. К тому же, надо заметить, помимо индийских драгоценностей со дна Темзы были подняты предметы, которых заведомо не могло оказаться в сундуке майора Шолто, например сверток из полусгнившей клеенки, все содержимое которого составляли в основном кроны и полусоверены на общую сумму в сто тридцать пять фунтов, или же грязное пальто, все карманы которого оказались набиты столовым серебром.

Глава 6

Я — Джек Потрошитель?

Затея с землечерпалкой, естественно, не могла оправдать себя в одну-две недели, и если в предыдущей главе я пересказываю события в двух торопливых абзацах, то только потому, что когда этот мой план начал претворяться в жизнь, все мысли мои были заняты совсем другим делом. Под вопросом стояла не только моя честь и репутация, но также свобода и сама жизнь.

Началось все шестого августа, около полуночи, хотя непосредственно меня эти события коснулись лишь десятого сентября. Вероятно, начнись эта нелепая суматоха раньше, я бы сошел с ума.

В тот хмурый сентябрьский день я был дома на Бейкер-стрит один, собираясь пойти на два-три часа в клуб, а потом заехать за мисс Морстен, чтобы отправиться вместе с ней в театр. Холмса уже несколько дней не было в Англии — у него снова были дела на континенте.

Поэтому я сильно удивился, когда наверх поднялась миссис Хадсон — наша квартирная хозяйка — и сказала, что пришел Лестрейд.

Я удивился:

— Вы сказали ему, что мистера Холмса нет дома?

— Инспектор Лестрейд желает видеть именно вас, доктор, — ответила миссис Хадсон.

Я удивился еще больше, но попросил хозяйку пригласить инспектора.

Лестрейд вежливо осведомился, нет ли новостей от Холмса, но я видел, что пришел он вовсе не за этим.

У меня было возникла мысль, что Лестрейд каким-то образом узнал о моих незаконных делишках, но он почему-то спросил, не был ли я позавчера вечером в Сити?

— В Сити? — переспросил я. — Скорее в Ист-Энде. Я навещал университетского приятеля, которому не очень повезло в жизни. Вышел от него довольно поздно, уже за полночь, пешком дошел до Финсбери-Серкус — только там нашел кэб — и вернулся домой.

Лестрейд выслушал меня, а потом спросил:

— Вы что-нибудь тогда видели?

Я пожал плечами.

— Разумеется, что-то я видел. Вопрос только, что именно вас интересует?

— Разве вы не читали газет? — спросил Лестрейд.

Я застыл. Газеты я читал, но смерть Энни Чэпмен воспринимал как-то отдельно от своего визита в Ист-Энд.

— Вы хотите сказать, — спросил я, — что я был где-то рядом с местом убийства? Это ведь произошло где-то там, на границе Сити и Ист-Энда?

— Совершенно верно, — подтвердил Лестрейд. — Не могли бы вы дать имя и адрес вашего друга?

Я, разумеется, не стал отказываться, назвал и имя, и адрес и объяснил, что мой приятель, находясь в крайне стесненных обстоятельствах, повредил ногу и, не имея в Лондоне никого из родственников, обратился за помощью ко мне. Он подозревал перелом — боль была сильнейшая, ступить на ногу он не мог, однако я, приехав, установил, что тут всего лишь вывих. Я еще посидел у него часа два, уговаривал отправиться в больницу, где за ним, по крайней мере, будет уход — его квартирная хозяйка казалась мне в этом отношении совершенно ненадежной — явно приверженной к спиртному, очень неряшливой. Кончилось тем, что я уговорил его принять якобы в долг пять фунтов и поспешил домой.

— О вас сообщил кэбмен, — сказал Лестрейд.

Я не удивился, уже зная, в чем, собственно, дело. После того как 31 августа там же, у Финсбери-Серкус, было найдено тело проститутки Мэри Энн Николз, дело неожиданно попало под правительственный контроль. Оказалось, что это преступление уже не первое — менее четырех недель назад, 6 августа, в Ист-Энде уже было обнаружено тело тридцатипятилетней проститутки Марты Тернер, изувеченной подобным же образом. Все указывало на то, что действовал тот же преступник. Поэтому после второго убийства начальник полиции Джеймс Монро объявил о премии в сто фунтов за сведения, которые могли бы способствовать поимке убийцы. Неудивительно, что, узнав о третьем убийстве, кэбмен поспешил донести полиции о подозрительном ночном пассажире.

— Бог мой, инспектор, — проговорил я. — Неужели вы могли подумать, что я замешан в этом ужасном преступлении?

Лестрейд пожал плечами.

— Такова моя работа, — сказал он. — Я обязан проверять все поступившие сообщения. Наоборот, я бы получил взыскание, если бы не зашел к вам.

— Но… послушайте, ведь в сегодняшней газете мистер Монро заявил, что убийца скрывается в Уайтчепеле!

Лестрейд снова пожал плечами и сказал недовольно:

— Наш начальник может заявлять что угодно. А мы бегаем, как легавые собаки.

После его ухода я еще раз, более внимательно, просмотрел вчерашние и сегодняшние газеты. Огромные заголовки, отчеты о всех трех убийствах, сообщения сотрудников Скотланд-Ярда и — много, слишком много — очевидных домыслов журналистов.

Я посвятил газетам в тот день весь досуг, в клуб так и не попал, сразу поехал к моей Мэри и отправился с ней в театр.

Неделю спустя с континента прибыл Холмс, но история с убийствами проституток его не заинтересовала. Свежих следов преступлений уже не было, их давным-давно затоптали полицейские и журналисты, черпать же сведения из газет было бессмысленно — ознакомившись с ними, Холмс с раздражением заявил, что с тем же успехом можно составить себе мнение об этих убийствах, прочитав, скажем, Ветхий Завет.

Потом разговоры о них начали затихать, пока однажды утром, читая газеты, Холмс в раздражении не воскликнул, отбросив «Таймс» в сторону:

— Наша полиция впадает в маразм!

Я поднял газету и посмотрел, что могло вызвать раздражение Холмса. Тот между тем, просматривая «Дейли газет», с отвращением проговорил:

— И здесь то же самое. Положительно, наша полиция представляет собой пример вопиющей некомпетентности!

— О чем вы? — спросил я.

Холмс ткнул в факсимильную копию какого-то письма, опубликованную в «Дейли газет». В «Таймс» было точно такое факсимиле.

«Я, как и прежде, занимаюсь разборкой со шлюхами и не остановлюсь, пока не сяду. Последнее дельце выгорело просто великолепно. Я не дал этой бабе даже пикнуть. Как, интересно, вы сможете меня поймать? Я люблю свою работу и перейду к новым делам. Вы скоро обо мне услышите. Когда пойду на следующее дело, отрежу бабе уши и пришлю в полицию. Мой нож остер. Всего хорошего. Преданный вам Джек Потрошитель».

— Монро надеется, что кто-нибудь опознает почерк! — с сарказмом сказал Холмс. — Да, конечно, если этот самый Джек Потрошитель все время пишет левой рукой.

Я внимательно изучил образец почерка.

— А на мой взгляд, это нацарапал какой-то субъект, едва ли часто упражняющийся в каллиграфии. Вряд ли он долго посещал школу. И этот жаргон…

— Эту записку написал человек, который имеет привычку нанизывать слова в предложения — держу пари, что это профессиональный газетчик. Обратите внимание, что все фразы выстроены в соответствии с определенной логической схемой. И обратите внимание на буквы «эм» и «дабл-ю». Они прямо-таки выдают человека, знакомого со стенографией, даже если он и пишет левой рукой, — сказал Холмс. — Эта записка — подлог самого дурного вкуса, Ватсон. Разве не отвратительно сочинять подобные опусы для того, чтобы разогреть погасший интерес к нераскрытому преступлению?

— Вот вы бы и взялись его раскрыть, — заметил я.

Холмс негодующе фыркнул:

— Я достаточно высоко себя ценю, чтобы тратить время на поиски опьяневшего от крови сутенера.

— Но это же настоящий сумасшедший!

Холмс покачал головой:

— Этот субъект, без сомнения, с патологическими сдвигами в психике, но все же вполне вменяемый. Без сомнения, он знает, чего хочет.

Наш разговор происходил двадцать девятого сентябри утром, в девятом часу. Когда Холмс ушел по своим делам — он вел в то время не очень, в общем-то, интересное дело об установлении личности — на Бейкер-стрит неожиданно приехала Мэри Морстен. Я был рад ее видеть, но она была огорчена отсутствием Холмса, потому что ее школьная подруга срочно нуждалась в помощи. Я все же уговорил дам выпить чаю с кексом, который испекла миссис Хадсон, наша заботливая хозяйка, и изложить свое дело мне — возможно, я сумею справиться с ним не хуже Холмса. Дело, собственно, оказалось пустяковым — Холмс взялся бы за такое разве что из любезности к мисс Морстен, к которой, он знал, я питаю нежные чувства. Подругу Мэри, миссис Уитни, беспокоило исчезновение мужа, однако ничего таинственного в его исчезновении не было. Мистер Уитни — весьма приятный и вполне достойный молодой человек — начитавшись кое-каких книг, увлекся, как экспериментом, курением опиума и, к сожалению, так и не смог прекратить это занятие раньше, чем оно превратилось в пагубную привычку. Он начал пропадать в низкопробных притонах Ист-Энда — миссис Уитни даже знала, какой именно притон он посещает чаще других, но появиться там порядочной женщине было попросту невозможно, и ей была необходима помощь мужчины.

— Зачем же вам ждать Холмса? — спросил я. — Я сейчас же поеду в Ист-Энд и разыщу вашего мужа.

Тут обнаружилось, что я, разумеется, не знаю, как выглядит мистер Уитни, а миссис Уитни в волнении не додумалась привезти с собой фотографию супруга. Пришлось съездить за фотографией к ней в Челси, потом завезти домой мисс Морстен, и было уже очень поздно, когда кэб доставил меня в тот подозрительный район, где находилась опиумокурильня. К моему облегчению, я увидел, что здесь довольно часто попадаются полицейские — видимо, после этого наглого письма, признанного Холмсом подложным, Скотланд-Ярд счел необходимым увеличить количество патрульных. Я с трудом нашел притон, довольно долго, угрожая полицией, толковал с хозяйкой — старухой самого зловещего вида, однако старая карга делала вид, что не понимает, о ком я толкую, и твердила, что изображенного на фотографии человека в жизни не видала. Мне пришлось учинить чуть ли не обыск, чтобы убедиться, что, по крайней мере, сейчас мистера Уитни в притоне нет. Естественно, что на это ушло очень много времени, и когда я вышел на улицу к ожидавшему меня кэбу — кэбмен, кстати сказать, был очень недоволен, что его заставили ждать так долго, — ночь пошла уже на третий час.

Я велел ехать на Бейкер-стрит, но едва мы успели свернуть на ближайшем перекрестке, как нас остановили.

Совпадение было почти невероятным, однако для меня оно оказалось прямо-таки ужасающим: в эту самую ночь произошли еще два убийства, явно совершенные тем, кого уже весь город называл Джеком Потрошителем. Вторую жертву обнаружили совсем недалеко отсюда не более двадцати минут назад.

Остаток ночи и я, и кэбмен провели в полиции. Лестрейд смотрел на меня с неприкрытым подозрением. Я отчетливо понимал, что в его мозгу уже складывается картина: доктор Джон Ватсон — Джек Потрошитель, кэбмен — пособник; осталось только понять, зачем нужно убивать проституток таким жестоким образом.

Холмс, приехавший за мной утром и привезший меня домой, был встревожен.

— Ватсон, — сказал он, когда мы наконец сели за довольно поздний завтрак, — вы попали в очень неприятную ситуацию. Мне так и хочется спросить, где вы были и что делали шестого и тридцать первого августа.

— Холмс, — сказал я укоризненно, — уж вы-то…

— Боюсь, чтобы доказать вашу невиновность, — продолжал он, — мне придется все-таки найти этого убийцу.

— Тогда почему бы вам не посетить Ист-Энд? — вяло спросил я. Только что принятая ванна не придала мне бодрости. Хотелось спать; вместе с тем тревожили мысли о том, что мне всерьез угрожает суд и бесчестие.

— Я уже там был, — ответил Холмс, с аппетитом поглощая яичницу с беконом. — Посыльный Лестрейда поднял меня в четвертом часу ночи. Правда, о том, что он арестовал вас, он удосужился мне сообщить только в семь. Лестрейд совсем не был склонен вас отпускать; по его мнению, подозрительнее вас во всем Лондоне не найдешь. Вы, оказывается, попадаетесь на месте преступления уже не в первый раз?

— Это все дичайшее совпадение, — мрачно буркнул я.

Холмс просматривал газеты.

— Как и следовало ожидать, сплошная ложь, — заметил он. — Впрочем, что и ожидать от газетчиков. Они ничем не лучше полиции. Стоило ли ни свет ни заря тащить меня на другой конец города, чтобы показать два основательно затоптанных остолопами-полицейскими места преступления.

— Так вы ничего не обнаружили?

Холмс покачал головой.

— Вы уже поели? — спросил он, вставая из-за стола. — Поедете со мной? Возможно, мне понадобится ваша помощь.

— Брать с собой револьвер? — я встал с готовностью.

— Револьвер вам пока не понадобится, — ответил Холмс. — Мы едем в морг.

Мы стояли над столом, где лежали накрытые простынями тела. Мистер Бэкстер, коронер, который показывал нам убитых женщин, откинул ткань и сказал:

— Преступник, как вы видите, разбирается в медицине и обладает навыками хирурга.

Я посмотрел на жертв Джека Потрошителя с содроганием и отвращением, хотя сам был медиком и видал в анатомических театрах много расчлененных трупов. И мне сразу стало понятно, почему мистер Бэкстер сделал такие выводы: органы нижней части живота были разделены уверенными разрезами явно тренированным человеком — ни один из органов не был поврежден. Мне трудно было представить, чтобы такие разрезы мог нанести непрофессионал или хотя бы мясник, как предполагалось в газетах; убийца явно был знаком с анатомией человеческого тела.

— Преступник — левша, — сказал Холмс. — На это указывает направление разрезов. Орудием убийства может быть как большой анатомический скальпель, так и хорошо отточенный нож, да даже и солдатский штык.

— Вы правы, однозначно на что-то указать нельзя, — согласился Бэкстер. — Позвольте обратить ваше внимание, что внизу живота отсутствует один орган.

Холмс опять склонился над трупами.

— Очень интересно, — заметил он. — В трех предыдущих случаях было так же?

— Все совершенно так же, — подтвердил мистер Бэкстер.

— Очень интересно, — снова повторил Холмс. Он тщательно вымыл руки, и мы вышли из пропахшего дезинфекцией помещения на свежий воздух.

— Я был не прав, решив сначала, что убийца — обычный сутенер, — сказал Холмс. — Боюсь, тут дело много серьезнее. Отвратительное преступление. Право же, я должен был заняться им гораздо раньше. Да еще это дурацкое подложное письмо. Может быть, именно оно спровоцировало преступника на двойное убийство.

Он потерял аппетит и сон, однако в ближайшие дни результатов не было. Полиция тоже зашла в тупик. Из всех районов города в Скотланд-Ярд поступали многочисленные сообщения о Джеке Потрошителе, однако проверка этих сообщений заканчивалась ничем. Надо ли говорить, что на проверку ложных сигналов полиция зря теряла время и силы.

Впрочем, чтобы следить за мной, в полиции люди нашлись. Я избегал выходить из дома — за мной, даже особенно не скрываясь, всюду, как хвост, следовал бравый молодец с выправкой бывалого солдата. Естественно, я резко сократил число прогулок, хотя погода стояла весьма соблазнительная: солнечные теплые дни, деревья в парках позолотили кроны, такое удовольствие гулять по дорожкам и дышать прозрачным как никогда свежим воздухом.

Я читал газеты. Порой у меня возникала мысль, что убийства подстроили сами газетчики: кровавые события вызывали нездоровый интерес, и тиражи резко увеличились. Чего только не писали! Доходило даже до намеков, что Джеком Потрошителем является некое лицо из августейшей семьи, и именно поэтому полиция якобы не торопится с раскрытием череды преступлений. Некоторые члены парламента, находящиеся в оппозиции, сделали запросы по делу о Джеке Потрошителе министру внутренних дел. «Сегодня убивают проституток, а завтра доберутся до наших жен. Что вы собираетесь предпринять, чтобы восстановить порядок в Лондоне?» — спрашивали они.

Министр внутренних дел повысил вознаграждение за поимку со ста до тысячи фунтов. Мало того, сообщникам убийцы, если они выдадут Потрошителя, была обещана полная амнистия по всем их делам.

Шума добавили газеты, в которых появилось еще одно письмо Джека Потрошителя:

«На этот раз их было двое. Первая чуточку покричала — не смог ее кончить сразу. Не нашлось времени, чтобы отрезать уши для полиции. Дошлю в следующий раз. С наилучшими пожеланиями — ваш преданный Джек Потрошитель».

Увидев это послание, Холмс в сердцах скомкал газету и запустил ее в угол.

— Самодовольство и наглость этих писак переходит всякие границы, — заявил он.

Холмс только что появился дома после бессонной ночи, проведенной в Уайтчепеле, похоже, без каких-либо результатов, принял ванну, переоделся и курил в кресле у окна. Накануне утром он получил от мистера Бэкстера письмо, в котором тот предлагал встретиться; Холмс пропал на полдня, а вернувшись, переоделся в истрепанный костюм и заношенное пальто, отчего стал похож на безработного спившегося клерка, и исчез до утра. Теперь я ждал от него новостей. Он, однако, не торопился рассказывать, предпочитая сначала ознакомиться с газетами.

— Вы все же считаете эти письма подложными? — спросил я.

— Безусловно. — Он встал и прошелся по комнате. — Эти письма пахнут дешевым водевилем, а перед нами на улицах Лондона разворачивается настоящая драма. Вчера я вместе с Бэкстером был в Патологическом институте. Оказывается, несколько месяцев назад у них был один американец и просил обеспечить его определенным числом экземпляров органа, который отсутствовал у убитых. За каждый экземпляр он предлагал по двадцать фунтов.

— Но, Холмс, зачем они ему?! Разве что он занимается какой-то научной работой…

— Да, он так и объяснил, причем настаивал, чтобы органы консервировались не в спирту, как обычно, а в глицерине, чтобы они сохранялись в мягком состоянии. Он просил высылать их прямо в Америку. Ему отказали, однако он повторял свои предложения еще в нескольких местах.

— Боже мой, Холмс, но ведь какой-нибудь опустившийся субъект мог узнать об этих предложениях и таким образом пришел к мысли заработать столь диким способом!

— Да, это возможно! — согласился Холмс. — До 1832 года, пока врачи были лишены возможности работать с трупами, как известно, существовали настоящие банды, которые не только похищали с кладбищ свежезахороненные трупы, но даже совершали убийства, чтобы доставить заказанное тело, когда другой возможности не было.

— Это ужасно, — сказал я. — Сколько же экземпляров требовалось американцу?

Холмс невесело усмехнулся.

— В том-то и дело! Если органы извлекаются по его заказу, убийства будут продолжаться.

— Холмс!

— Да-да, мой дорогой Ватсон, так что будьте поосторожнее и заботьтесь о своем алиби.

Я и без его совета заботился о том, чтобы по крайней мере первую половину ночи, когда, как правило, и действовал Джек Потрошитель, бывать на виду. Если Холмса не было дома и он не мог составить мне компанию, я отправлялся в клуб и засиживался там допоздна.

Ночью 9 ноября я был разбужен почти сразу, как заснул, в начале двенадцатого ночи. У моей постели стоял Холмс, а в приоткрытую дверь заглядывало лисье лицо Лестрейда. Помимо воли я взглянул на часы, но было уже более десяти часов вечера, и я мог не опасаться, по крайней мере, того, что Лестрейд пришел меня арестовать.

— Простите, что побеспокоил, — извинился Холмс. — Я сказал инспектору, что весь вечер провел с вами, но он хотел лично убедиться, что вы здесь.

Я сел в постели и снова посмотрел на часы; появление Лестрейда в такое время слишком красноречиво говорило о том, что где-то в Лондоне Джек Потрошитель нашел еще одну жертву.

— Вы едете со мной? — спросил Холмс. Он был бодр и готов действовать.

— Да, — с некоторым усилием сказал я. — Дайте мне только несколько минут, чтобы прийти в себя.

По дороге я узнал, куда мы направляемся — на Дорсет-стрит, что рядом с Департаментом Восточной Индии, и когда мы прибыли, было уже известно, что на сей раз Потрошитель не остался незамеченным.

Новая жертва Потрошителя была найдена не на улице, а в одной из комнат грязной гостиницы. Мы поднялись наверх вместе с прибывшим почти одновременно с нами мистером Бэкстером. Столь жестоко изрезанного тела я еще никогда не видел. Мистер Бэкстер, человек, казалось бы, привычный к виду ран и увечий, тоже был потрясен. Холмс между тем осматривал комнату, стараясь найти следы преступника.

Лестрейд, как обычно, был настроен скептически.

— Ну и что вы можете сказать, мистер Холмс? — спросил он позже, когда Холмс, сочтя, что осмотрел все, что возможно, присоединился к остальным, собравшимся в расположенной в первом этаже пивной. — Теперь-то вы не станете утверждать, что место происшествия затоптано констеблями или что вас позвали слишком поздно? Сейчас вы имеете в своем распоряжении самые горячие следы. Вот только смогли ли вы их прочитать?

— Кое-что прочитать мне удалось, — невозмутимо сказал Холмс, присаживаясь за стол. — Хотя и в этой комнате все же успели порядочно натоптать. Убийца — человек среднего роста, темноволосый, в возрасте от тридцати до сорока лет.

Лестрейд, как было видно по его усмешке, не очень-то поверил в выводы Холмса, однако утром, когда были допрошены все посетители, накануне побывавшие в пивной и гостинице, нашелся человек, который видел погибшую женщину незадолго до смерти с каким-то мужчиной.

Женщина, которую звали Мэри Джейн Келли, привела некоего человека к дверям сомнительной гостиницы, рядом находилась дверь в пивную. Один из посетителей пивной, выходивший в это время на Дорсет-стрит, увидел в полосе света, падавшего из двери, Мэри Джейн и ее спутника, когда они входили в гостиницу.

Некоторое время спустя хозяин опустевшей пивной убирал на столах, когда на руку ему капнуло что-то теплое. С ужасом он увидел на потолке кровавое пятно. В смятении он выскочил на улицу и принялся кричать: «Констебль! Убийство! На помощь!»

Свидетель, который смог описать спутника Мэри Джейн, жил на этой же улице и преспокойно спал до шести утра, пока, наконец, не был разбужен шумом на улице и не вышел поглядеть, что случилось. Узнав о происшедшем, он тут же явился в полицию и подробно, со множеством ненужных деталей, поведал, что делал накануне вечером; когда же допрашивающий его Грегсон решил, что этот человек, как и все прочие, ровно ничего не знает, свидетель наконец проговорился, что видел Мэри Джейн Келли с каким-то человеком.

Спустя четверть часа свидетель повторял показания перед куда большим числом слушателей. Полицейские, коронер мистер Бэкстер и мы с Холмсом смогли наконец узнать, как выглядел человек, наводящий ужас на весь Лондон.

— Ну, не скажу, что рассмотрел его хорошо — все-таки свет был не дневной, однако возраст этого типа я оценил бы лет в тридцать пять. Он среднего роста и при ходьбе чуть сутулится.

— А лицо? — спросил Лестрейд, бросив на меня испытующий взгляд. Он продолжал меня подозревать, насколько я понимаю; к тому же, по крайней мере, под это описание я мог подойти — я был приблизительно того же возраста, среднего роста и мог маскировать свою приобретенную на военной службе осанку нарочитой сутулостью.

— Лицо у него такое продолговатое, что называется, лошадиное, — охотливо рассказал свидетель. — Нос и рот прямо в глаза бросаются — великоваты, знаете.

— Вы заметили цвет волос? — спросил коронер.

— Темный, — сказал свидетель и добавил чуть неуверенно: — Может быть, черный.

— Усы или борода?

— Усы. Кончики подкручены вверх.

Лестрейду не понадобилось много времени, чтобы подыскать новую версию. Уже через час я услышал, как он разглагольствует:

— Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что преступник — опаснейший сексуальный маньяк и живет в непосредственной близости от мест, где совершил убийства. А если он не живет совсем один, его окружение знает о преступлениях, но не желает передавать его в руки полиции.

Когда мы с Холмсом уезжали, Лестрейд распорядился произвести в округе обыски, осматривая один дом за другим. Таким образом он собирался найти квартиру, из которой можно было приходить и уходить незамеченным и в которой можно было смыть кровь.

Газеты снова вышли с огромными броскими заголовками, кое-кто из журналистов имел свои догадки.

Так, например, в одной газете высказывалось мнение, что Джек Потрошитель — сумасшедший студент-медик, заразившийся от проституток венерической болезнью и мстивший им теперь столь жестоким образом.

Другие косвенно обвиняли мистера Стивенсона, который два года назад опубликовал рассказ «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда». С его легкой руки «раздвоение личности» стало едва ли не самым популярным выражением. Предполагалось, что этот рассказ произвел глубокое впечатление на какого-то психически неустойчивого человека и его стало обуревать неудержимое желание подражать Хайду.

С неудовольствием я обнаружил, что в прессу все-таки просочились слухи, что убийства якобы совершает некий врач из Вест-Энда. Слава богу, хоть фамилия не называлась.

В вечерних газетах приводились слова Лестрейда. Тот уже вовсю разрабатывал новую версию и высказывал предположение, что убийца и его окружение — проживающие в Уайтчепеле польские евреи. Он утверждал как факт, что эти люди никогда не выдают своих полиции.

Газеты с охотой подхватили эту версию. Казалось совершенно невероятным, чтобы подобные преступления мог совершить англичанин. Пусть убийца будет евреем, поляком или, быть может, индусом, но англичанин, пусть даже из самых низов общества, вряд ли способен на такие зверства.

— Какая чушь! — воскликнул Холмс, ознакомившись на другой день с газетами. — Я могу привести не менее десятка примеров, когда англичане совершали не менее кровавые преступления. Однако, знаете ли, Ватсон, в этом конкретном случае газеты, как ни странно, не очень ошибаются.

— Все-таки убийца — иностранец? — спросил я удивленно.

— Совершенно верно. Мистер Бэкстер обратил мое внимание на то, каким образом произведены разрезы. Вы же не будете отрицать, что в разных странах существуют разные э-э… методы проведения хирургических операций? Может быть, убийца и англичанин, однако медицине он учился не в Англии.

— Но я не помню, чтобы мистер Бэкстер говорил об этом раньше.

— Он и сам не сразу обратил на это внимание. Конечно, различия были бы наглядней, если бы преступник вздумал накладывать швы. Но это, разумеется, не входило в его намерения.

— Но тогда, — сказал я, — нам остается только найти человека, который работал в одном из тех учреждений, где тот американец предлагал по двадцать фунтов за экземпляр органа, человека, который в то же время получил медицинское образование не в нашей стране.

— Если бы все было так просто! — сказал Холмс. — Неужели вы думаете, что я не догадался проверить служащих этих учреждений еще тогда, когда в Патологическом институте нам сообщили о предложении американца? Среди них есть люди, которые были способны соблазниться подобным предложением в силу материальных или иных соображений, однако все они имеют алиби если не на все пять ночей, когда были совершены убийства, то хотя бы на одну из этих ночей. Кроме того, у многих была возможность раздобыть эти органы если и не вполне законным, то отнюдь не столь ужасным путем: в анатомических театрах при этих учреждениях попадаются подходящие женские трупы, и украсть оттуда требуемый орган легче легкого, если вы там служите или имеете доступ к мертвым телам. Нет, человек, который совершил все эти убийства, имеет к этим учреждениям косвенное отношение. Скорее всего, он просто знаком с кем-то из служащих. А проверить всех знакомых… — Холмс пожал плечами. — Боюсь, это не по плечу Скотланд-Ярду.

— А вам?

— Для моих способностей тоже есть какие-то пределы. Проверить алиби сотен человек мне не под силу.

Мне было трудно поверить, что Холмс готов отступиться, и я оказался прав. Холмс не оставил дело Джека Потрошителя, хотя его усилия еще неделю казались совершенно бесплодными. Однако восемнадцатого ноября Холмс вернулся домой к ужину и попросил миссис Хадсон приготовить для него большой бифштекс. После многодневного пренебрежения пищей и сном Холмс осунулся, и черты его лица еще более заострились; все эти дни он питался лишь бы чем и спал, когда придется, так что в появившемся аппетите моего друга я увидел обнадеживающие признаки.

— Вы его нашли?

— Нет, — ответил Холмс. — Но я знаю, кто он.

С моих губ посыпались вопросы, однако мой друг лишь покачивал головой и твердил, что рано еще говорить о том, что Джек Потрошитель найден.

— Кто знает, может быть, на этот раз я ошибаюсь.

— Вы никогда не ошибаетесь!

Холмс улыбнулся.

— Вы слишком лестного мнения о моих способностях. Я тоже, бывает, ошибаюсь, и, более того, вы сами были свидетелем некоторых моих ошибок.

Мы уже заканчивали ужин, когда вошла миссис Хадсон с письмом на подносе.

— А, вот оно! — Холмс подхватил конверт с подноса так, как если бы ждал это письмо с нетерпением. Я заметал на конверте гербовую печать с двуглавым орлом.

— Кто это вам пишет? — поинтересовался я.

— Русский посол, — сказал Холмс. — Я должен идти!

— Это связано с делом Джека Потрошителя?

— Возможно.

Я с нетерпением ждал его возвращения, и оказалось, посещение русского посла еще более благотворно подействовало на Холмса. Он вернулся, насвистывая какой-то бодрый мотивчик.

— Еще не спите? — удивился он. Был третий час ночи — время для делового визита уже явно неподходящее.

— Вы же знаете, мне очень хочется знать, как продвигается дело Джека Потрошителя.

— Оно продвигается, — туманно сказал Холмс. — Завтра я еду на континент.

— В Россию?

— Пока в Париж.

— Я еду с вами! — решительно сказал я.

— На этот раз нет. Подумайте, что подумает Лестрейд, если где-то на континенте Джек Потрошитель совершит еще одно преступление и рядом окажетесь вы?

— Но с таким же успехом он может совершить убийство и здесь.

— Да, но здесь вам будет куда проще найти свидетелей для своего алиби.

Он уехал, и я еще долго не мог узнать, где и как Холмс хочет разыскать убийцу. Изредка от него приходили телеграммы — одна из Парижа, другая из Лодзи, третья из Петербурга. Я тщательно просматривал газеты, надеясь найти хоть какие-то новости из этих городов, но лишь пришел к выводу, что англичане весьма нелюбопытный народ и их мало интересует то, что происходит в других странах.

В начале декабря Холмс вернулся.

Он был не очень многословен, и я с большим трудом узнал от него некоторые подробности этого дела.

Он взял след в Париже, потерял его в Лодзи, хотя русская полиция оказывала ему содействие. Потом Джек Потрошитель совершил очередное убийство в Петербурге, и Холмс направился туда. Русская пресса не связала это преступление с совершенными в Лондоне, поэтому убийство петербургской проститутки прошло практически незамеченным; русская полиция, известная своей хваткой, выследила его в городе с непроизносимым названием, и русский сыщик, фамилия которого тоже трудно выговаривается — что-то вроде Шчэрбайнайн — застрелил преступника за секунду до того, как тот попытался в яростной схватке перерезать горло Холмсу.

Джека Потрошителя на самом деле звали Иван Коновалоу, он был отставным военным фельдшером. В его комнате было обнаружено девять банок, заполненных глицерином, где плавали зловещие трофеи. Русская полиция предпочла не предавать это дело огласке, дабы не вызвать к действию столь же жестоких подражателей, и Холмс, рассказывая о Коновалоу, предупредил меня, что все это не должно предаваться огласке еще, по крайней мере, пятнадцать лет. Признаться, мне не очень-то и хотелось писать о событиях, где я сыграл далеко не самую лучшую роль. Я и сейчас-то пишу об этом только потому, что эти мои записки вряд ли когда-нибудь будут опубликованы.

Глава 7

Профессор Джеймс Мориарти

Теперь я должен рассказать о том, как в моей жизни появился профессор Джеймс Мориарти.

Контакты с полковником М. по-прежнему оставались тесными. Здесь не место рассказывать о затеянных нами делах, могу лишь сказать, что в результате этих дел в моих карманах оседали довольно значительные суммы. Никто во всем Лондоне и подумать не мог, какую гигантскую паутину раскинули мы с полковником М. над этим городом. Общение с Холмсом помогало мне выявлять слабые стороны нашей организации; надо ли говорить, что до некоторых пор Холмс и не подозревал, что в Лондоне существуют подобные преступные силы. Надо отдать ему должное, он почти сразу понял, с чем столкнулся, другое дело, что столкнулся он с нашей организацией достаточно поздно — лишь летом 1888 года. До этого ему просто не попадались дела, связанные с нашей деятельностью: я говорил уже, что Холмс в основном расследовал преступления, совершенные в среде среднего класса и, как правило, представителями среднего класса — то есть дилетантами.

А летом же 1888 года Холмсу довелось расследовать дело Пикрофта, которое я превратил в рассказ о приключениях клерка. Ограбление банкирского дома «Мейсон и Уильямсы» стало, пожалуй, первым случаем, когда он столкнулся с чем-то совершенно иным. Надо ли говорить, что план ограбления был задуман мною, а полковник М. нашел для него исполнителей — братьев Беддингтон. Увы, не обошлось без неприятных накладок, которые можно назвать «эксцесс исполнителя». Беддингтоны исказили мою идею, зачем-то введя идиотскую выдумку о братьях-близнецах, Пикрофт насторожился и кинулся за советом к Холмсу, а во время самого ограбления старший Беддингтон презрел мои указания о хлороформе и убил сторожа.

Холмс столкнулся с нами, но пока еще не разобрался, с чем имеет дело.

Прошло время, я избавился от Верити и снова стал свободным человеком. Вновь поселившись на Бейкер-стрит, я познакомился с Мэри и продолжал писать рассказы. Между прочим, везде, где в рассказах я упоминал первую жену, я не называл ее вообще, придерживаясь этого правила с упорным постоянством, или, после того, как женился на Мэри Морстен, употреблял ее милое имя вместо имени Верити.

В это самое время, когда я еще оставался вдовцом, Холмсу попалось дело Блессингтона с Брук-стрит, которое я в своих заметках назвал делом о постоянном пациенте. Наша организация имела к этому случаю самое косвенное отношение — мы просто помогли господам Биддлу, Хэйуорду и Моффату исчезнуть из поля зрения британской полиции. При этом очень кстати исчез пароход «Норма Крейн», который шел в Опорто, а объявился перекрашенный и под другим именем в Роттердаме.

Как раз это дело и заставило Холмса задуматься. Он ничего не говорил мне, но я замечал, что он озабочен, а его знаменитая картотека начала пополняться с невероятной быстротой; «иррегулярная полиция» в лице то одного, то другого представителя появлялась в доме чуть не каждый день. Я заглядывал порой в его бумаги — якобы в поисках интересных сюжетов — и видел, что его подозрения постепенно переходят в уверенность. Однако он был все еще далек от правильного решения.

Приблизительно в это время полковник М. обнаружил чрезвычайно полезного для нас человека. Это был профессор Ирвинг Джеймс Мориарти (Джеймс Мориарти — в данном случае двойная фамилия, а не имя и фамилия, как чаще всего думают читатели моих рассказов). Человек это был весьма одаренный, однако же с невероятно дурным характером и экстравагантными наклонностями, доходившими до психической неуравновешенности; право же, это совсем не тот человек, с которым я хотел бы общаться. Из-за пристрастия к скандальным развлечениям он был вынужден оставить кафедру Дарэмского университета и перебраться в Лондон, навсегда потеряв надежду на блестящую будущность. Сломанная карьера еще больше озлобила его, и, когда полковник М. предложил ему присоединиться к нам, он ни секунды не колебался.

Его острый математический ум был как раз тем, чего нам не хватало. Мои идеи, подсказанные пылким воображением, все же нуждались в детальной проработке и критическом анализе; полковник М. для этой роли совершенно не подходил — это был человек сугубо практический, я бы даже сказал, прагматичный. Надо признаться, что период с 1888 по 1891 год, когда с нами сотрудничал профессор Мориарти, был наиболее плодотворным для нашей организации.

Шли дни, я снова женился и жил с моей милой Мэри счастливо, ничто не омрачало наш медовый месяц, изрядно затянувшийся, вопреки названию. Однако характер профессора был настолько непереносим, что между ним, полковником М. и мною начались трения, не переходившие еще в открытую ссору, но уже сильно осложнявшие наши отношения. Я до сих пор подозреваю, что полковник М. намеренно через кого-то из своих агентов подсунул Холмсу сведения о профессоре. Из других источников такие сведения просочиться не могли. В начале апреля мы почувствовали, что Холмс занялся Мориарти вплотную.

Внимание Холмса будто подстегнуло Мориарти, он словно с цепи сорвался. Мало того, что он начал затевать дела, к которым ни я, ни М. не имели никакого отношения, он еще начал помечать места преступления черными визитными карточками с золотыми буквами MWM. Не говоря уже о том, что это фатовство самого дурного вкуса, достойное только бульварных писак, но к тому же и в некотором роде самозванство, ибо я никогда не соглашался на использование моего инициала «W». Полковник М. так и вовсе выходил из себя, когда видел эту монограмму:

— Наглость какая, доктор! Надо полагать, первое М — это наш дорогой профессор. А я, выходит, так просто болтаюсь сзади, вроде как на хвосте у ишака!

Однако было поздно. Мы выпустили из сосуда джинна, которого не могли загнать обратно.

Я предупреждал профессора, чтобы он на время прекратил свою деятельность, но говорить с ним об этом было, по крайней мере, неосторожно; после одного из моих предупреждений (разумеется, через шифрованную телеграмму, я избегал общаться с ним лично) он отправился прямиком к Холмсу и продемонстрировал ему весь блеск своих дурных манер. Это произошло утром 24 апреля 1891 года. Вечером того же дня Холмс, против обыкновения несколько возбужденный, был у меня.

Он предложил вместе с ним завтра же утром уехать на континент, и я принял его предложение, потому что, честно говоря, опасался того оборота, который принимали события. Холмс дал мне указания, как добраться до вокзала, и я выполнил их почти дословно, если не считать того, что, когда я утром спустился к кэбу, чтобы ехать на Стрэнд, в экипаже уже сидел полковник М.

— Далеко собрались, доктор? — спросил он после приветствия.

— На континент, — ответил я. — Только, пожалуйста, не говорите об этом нашему дорогому профессору. Кэбмен, к Лоусерскому пассажу, — приказал я.

— Вы едете с мистером Холмсом, — понял полковник. — Лоусерский пассаж — это вовсе не вокзал Виктория, и поезда в Европу оттуда не идут.

— Полковник, — сказал я. — Могут быть у меня личные дела?

— Разумеется, — ответил он. — Но если вы намекаете на связь с женщиной, то это, по крайней мере, глупо. Не забывайте, что я ваш тесть.

— Благодарю за напоминание, — холодно отвечал я. — Я лично предпочитаю думать, что взял в жены сироту. Мэри бы не понравился такой отец. В вас совершенно нет никаких теплых чувств.

— Я предпочитаю обходиться без них, — раздраженно сказал полковник. — Все эти сантименты сильно мешают в жизни. Посмотрите только на профессора! Всегда думал, что математики не склонны к открытому проявлению эмоций. А тут прямо-таки шекспировские страсти! Куда там Яго! Если бы он смотрел на жизнь холодными глазами, и мы и он избавились бы от множества неприятностей. Вчера Мориарти без моего ведома задействовал нескольких человек. Желая разделаться с вашим приятелем Холмсом, он устроил поджог, ожидая, что тот выскочит прямо под прицел. Какая глупость! Холмс, разумеется, не ночевал дома, и единственный результат этой, с позволения сказать, акции — изрядно потрепанные нервы квартирной хозяйки.

— Боже мой, полковник!

— Успокойтесь, доктор, ваше любимое гнездышко на Бейкер-стрит почти не пострадало. Потребуется разве что побелка.

— С этим надо что-то делать!

— Разумеется, — сказал полковник. — Поэтому я и решил вам сказать, что мы, вероятно, в скором времени лишимся мистера Холмса, которого убьет профессор Мориарти, и профессора Мориарти, которого убьет мистер Холмс. А вам лучше держаться от них обоих подальше. Я не хотел бы лишиться еще и вас. Мне нужен не столько зять, сколько надежный компаньон. Так что прошу вас поменьше общаться с вашим другом.

— Видите ли, полковник! — сказал я с чувством. — Я совсем не против, если этот маньяк Мориарти провалится в преисподнюю, но дружбой с Холмсом я дорожу. У нас с ним, конечно, несколько разные жизненные цели, однако как человек он мне нравится.

— Ладно, ладно, — ответил полковник М. с усмешкой. — Как-нибудь мы продолжим этот разговор. А пока до свиданья. Вот ваш Лоусерский пассаж.

Я мельком глянул на часы над входом в здание. О боже, да мне бежать придется, чтобы успеть к другому выходу ровно к четверти десятого. Где те деньки, когда я играл в регби!

Карета ждала меня, как было условлено. Я и отдышаться не успел после пробежки по пассажу, как она доставила меня к вокзалу Виктория. Здесь не обошлось без традиционного холмсовского маскарада, а также присутствия профессора Мориарти. Он, правда, не попал на поезд, потому что выскочил на перрон тогда, когда наш поезд уже отправился.

Холмс рассмеялся:

— Вот видите, несмотря на все предосторожности, нам еле-еле удалось отделаться от этого человека.

Я хмыкнул. Мне казалось, что здесь не обошлось без полковника М. Однако он не успел бы за то короткое время, что прошло от нашего расставания у пассажа, известить профессора о поездке Холмса в Европу.

Не буду повторяться, описывая наше путешествие. Могу только добавить, что, покинув Британию, Холмс впал в состояние меланхолии более тяжелое, чем бывало ранее в промежутках между делами. Сказывалась изнурительная жизнь последних месяцев, усталость, недосыпание и отсутствие нормального питания. Нервное возбуждение, в котором он пребывал неделями, теперь сменилось глубочайшей депрессией. По-моему, он постоянно думал о смерти, и даже величественные альпийские пейзажи не отвлекали его от мрачных мыслей. Я не хочу сказать, что он подумывал о самоубийстве; нет, скорее он пребывал в оцепенении, когда вконец измученному человеку уже в тягость любое действие, любая перемена, и смерть кажется лучшим лекарством от всех бед, лекарством, несущим долгожданный покой. Его меланхолия мало напоминала болезненное уныние, которое часто подозревают под этим словом: внешне он был бодр и казался вполне жизнерадостным, однако его юмор, что было заметно только мне, принял особое направление вслед за его мыслями.

Я помню его слова, которые он повторял, с некоторыми вариациями, снова и снова: «Моя жизнь прожита не совсем уж бесполезно, Ватсон. Благодаря мне воздух Лондона стал чище. А в тот день, когда я уничтожу Мориарти, я смогу с чистой совестью прекратить свою карьеру».

Если бы я не знал, в каком расстройстве находились сейчас его нервы, я бы удивлялся таким речам, исходящим от человека в возрасте, который принято называть цветущим. Холмсу не исполнилось еще и сорока лет, а он представлялся себе развалиной, годной лишь на то, чтобы выращивать розы где-нибудь в Суссексе.

Мне бы не хотелось повторять и мой рассказ о том, как меня убрали от Холмса у Рейхенбахского водопада. Никогда не казался себе легковерным человеком, однако меня до сих пор раздражает воспоминание о легкости, с которой я поддался на подложное письмо. Помню, на спуске к гостинице я оглянулся и увидел на тропе долговязую фигуру, спешащую к водопаду. У меня мелькнула мысль, что это Мориарти идет разделаться с Холмсом, но я мысленно отметил, что, кажется, начинаю заражаться от Холмса его параноидальным настроением, и выбранил себя за это. Мне казалось немыслимым, чтобы кто-то сумел выследить нас после всех тех предосторожностей, которые мы приняли в Британии и на континенте.

Признаю, я оказался не прав. Я бы написал — «с горечью», если бы результат встречи с Мориарти был таков, каким я представлял его, отправляя в печать рассказ, который назвал «Последним делом Холмса». К счастью, все обернулось не так трагично, но моей заслуги в том нет. О присутствии у водопада полковника М. я узнал много месяцев спустя. Однако об этом я расскажу ниже.

Еще долгие три года я оставался в убеждении, что навсегда потерял своего друга Холмса. Хотя тела в пучине водопада найти было невозможно, все поверили в смерть Холмса и профессора Мориарти. Лестрейд выражал мне соболезнования, однако, мне кажется, в глубине души был доволен, что кто-то более умный перестанет совать нос в дела, которые он ведет, и смеяться над его методами расследования. Лондон, возможно, еще помнит тот громкий процесс, на котором, как писали газеты, «была подведена черта злодеяниям большой, хорошо организованной шайки преступников, во главе которой стоял известный ученый». О Мориарти в зале суда говорили глухо, ввиду его смерти судьи не вдавались в подробности его деятельности. Газеты, правда, смаковали три заветные буквы MWM, однако никто так и не догадался, что скрыто за двумя оставшимися литерами. Одно время я даже коллекционировал досужие догадки нашей прессы, но газетчики переключились на другие сенсации раньше, чем это успело мне надоесть.

Надо ли говорить, что большая часть нашей организации осталась вне поля зрения полиции, а наша с полковником М. роль так и осталась неизвестной.

Глава 8

Собака Баскервилей

Исчезновение Холмса поставило под угрозу мою писательскую карьеру. Я написал два исторических романа, которые, без сомнения, имели куда большую литературную ценность, чем мои детективные поделки, но в редакции их приняли с большим сомнением, и публика встретила их без интереса.

— Вот если бы вы продолжили писать о мистере Холмсе… — мягко посоветовал издатель.

— Мой друг умер, — отвечал я. — А кроме того, я никогда не хотел быть криминальным репортером.

— Тем не менее именно ваши криминальные репортажи пользуются успехом и все время переиздаются, а ваша повестушка о боксерах времен регентства не распродана даже на четверть, — хладнокровно ответил редактор. — Кого интересует описание старинного мордобития, когда можно пойти в любой спортивный зал и посмотреть бокс на деле. Если уж беретесь писать исторический роман, то хотя бы вводите любовную линию.

— Я ввел, — хмуро сказал я.

— Это называется «ввел»! — издатель возмущенно шлепнул по столу томиком моего второго романа. — Герой встречает героиню в девятой главе, потом в одиннадцатой и двенадцатой как-то знакомится с ней и проникается благоговейной любовью, после чего в тринадцатой отправляется на войну и выбрасывает свою даму из головы до самой последней, тридцать восьмой! Это что — любовная линия? А остальные тридцать четыре главы вы со смаком описываете постоялые дворы, бродяг разного звания и гербы всех без исключения друзей и недругов Черного принца! Да какое дело нашим читателям, что там было на гербе Чандоса? Если им приспичит это узнать, они могут взять справочник по геральдике. Сперва поучитесь писать исторические романы у сэра Вальтера Скотта, а уж потом… Сэр Вальтер о любовной линии не забывал!

— Взять хотя бы «Айвенго»… — вставил я.

— Да-да, «Айвенго»! Две красавицы — прелестная англичанка и колоритная еврейка, таинственный романтический герой, рыцарь без страха и упрека. А у вас кто? Какой-то полумонашек, не знающий, с какого конца браться за меч. Да что это за мода сейчас среди писателей? Вот возьмите мистера Стивенсона. Талантливый писатель. Талантливейший! А на что расходует свой талант? Как он с ним обращается, я вас спрашиваю? Вот «Остров сокровищ». Богатейший материал. Сокровища, пираты, бунт на корабле… И что он из него делает? Приключения школьника на каникулах. Пресное описание морской прогулки и бесцельные перемещения по острову. Начало хорошее, бодрое, энергичное — но где сюжет? Надо было ввести любовную линию, и роман был бы спасен.

— Между кем — любовную линию? — с оторопью спросил я.

— О Боже! — издатель посмотрел на меня, как на идиота. — Ну могли же они наткнуться на шлюпку, в которой спаслись от кораблекрушения две прекрасные девушки. Или вот еще лучше — вместо Джима Хокинса ввести Джейн Хокинс, тайно влюбленную в доктора Ливси. Пусть бы она переоделась мальчиком…

Я подумал, что эту самую Джейн разоблачили бы в самом прямом смысле и изнасиловали через минуту после того, как она ступила бы на палубу «Испаньолы», в результате чего мистеру Стивенсону пришлось бы писать не приключенческий роман, а порнографический. А лавры маркиза де Сада вряд ли нужны автору «Острова».

— В «Похищенном» он, правда, во второй части спохватился и попробовал исправиться, — продолжал издатель. — Фигура Катрионы вполне колоритна. Но кто герой? Заметьте, не яркий великолепный Алан Брэк, появления которого всегда ждешь с интересом. У него, конечно, не все в порядке с моралью, но чего ждать от шотландского горца? А мистер Стивенсон зачем-то вводит простоватого деревенского паренька, старательно попадающегося во все встречающиеся ловушки. Нет уж, доктор Ватсон, вы лучше и не пытайтесь писать исторические романы. Криминальные репортажи о делах мистера Холмса получаются у вас гораздо лучше.

— Мой дорогой друг погиб от рук профессора Мориарти, — скорбно возразил я.

— Возьмите его старые дела, — посоветовал издатель.

Я вернулся домой и целый час сидел, тупо уставившись на чистый лист бумаги. Криминальные репортажи! Любовные истории! Романтические героини! И что было хуже всего, я не имел никакого доступа к бумагам моего друга, их забрал Майкрофт Холмс. Я не мог припомнить ни одного достаточно интересного дела.

В полном расстройстве я вышел погулять и на Оксфорд-стрит наткнулся на стремительно мчавшегося Лестрейда.

— А, доктор! — полицейский, похоже, считал, что длительное знакомство с Холмсом дает ему право обращаться ко мне фамильярно.

Я суховато поздоровался.

— Газеты читаете? — самодовольно обратился ко мне Лестрейд. — Я раскрутил дело Симпсона. И без всякого Шерлока Холмса, заметьте, без мистера Холмса.

— Поздравляю, — сказал я. — И кто преступник?

— Вы не поверите, доктор, — ответил Лестрейд. — Там, можно сказать, целая шайка. Младший брат Симпсона, женщина, на которой он был тайно женат, и женщина, на которой он обещал жениться, когда получит наследство.

— Вот как? Настоящий любовный треугольник, — вежливо заметил я.

— Какое там! — воскликнул Лестрейд. — Настоящий любовный квадрат! Он поощрял ухаживания брата за обеими женщинами, а брат по этой части был далеко не промах. Да что там! Он, — Лестрейд воровато оглянулся, — он, можно сказать, прямо подкладывал своих дам под брата. Ничего себе нравы в почтенном семействе! — Сыщик кипел возмущением. Я бы не назвал его ханжой, но распущенность, которую он считал простительной у простонародья, казалась ему непозволительной для среднего класса, а тем более для аристократии.

Лестрейд пригласил меня в Скотланд-Ярд и показал «героев» этой драмы. Женщины были хороши собой и все валили на обоих Симпсонов. Младший Симпсон казался слабовольным субъектом, молол чушь о ревности и валил все на брата и обеих дам.

— Обратите внимание на миссис Симпсон, — тихо сказал Лестрейд. — Формально она чиста перед законом — что там, я даже не буду передавать ее дело в суд, ее все равно ни один судья не осудит: мышьяк в кофе Симпсону сыпал не она. А между тем сливки с этого молока снимет она. Ее сынок получит денежки покойного дяди и повешенного папочки. А ведь это она и придумала всю историю, только доказать невозможно. Даже ваш мистер Холмс не смог бы этого доказать.

«Вот и тема для рассказа, — с грустью думал я, вернувшись домой и одиноко сидя в кресле возле камина. — Или даже повести. Только, извините, если я начну описывать удачи Лестрейда, меня не так поймут. Английский читатель традиционно относится к полиции без сочувствия. Полицейский — герой романа? Нет, в этой стране это невозможно».

Я гулял по Гайд-парку, перед моими глазами стояли лица преступников, и я уже начал прикидывать, как мне изложить эту историю на бумаге, но всюду мысленно натыкался на Лестрейда и останавливался. Нет, надо попробовать обойтись без Лестрейда. А если обходиться без него, то в настоящем виде эту историю использовать нельзя. Любовный квадрат следовало воссоздавать по-иному. Да и семейка Симпсонов, галантерейщиков из Кройдона, не вызовет у читателей особого интереса. Вот если бы они были хотя бы сквайрами и жили в большом поместье… Я мысленно присвоил покойному Симпсону рыцарское звание и стал подумывать, как поярче описать его родственничка. Его физиономия вызывала в моем сознании скорее представление о белесой лоснящейся гусенице, а нудный голос напоминал о школьных учителях. Я подумал — и сделал преступника школьным учителем и страстным любителем энтомологии. Следовало также изменить ему внешность, потому что до меня никак не могло дойти, что нашли в нем две необычайно привлекательные женщины.

— Он живет под другой фамилией неподалеку от поместья своего брата — нет, дяди, который никогда в жизни его не видал, — сказал я себе. — Его жена живет с ним, но он выдает ее за сестру. (Это для того, чтобы было удобнее соблазнять ею почтенного сэра Чарльза, подумал я как бы в скобках).

Кто расследует это дело? Разумеется, я. Не покойный же Холмс и не — упаси Боже! — Лестрейд. Меня попросил коллега, переехавший в деревню из Лондона. Господи, а ему-то что от этой истории? Он влюблен в миссис Симпсон или в ту, другую женщину? Ой нет, только не это. Жалко коллегу, пусть даже совершенно незнакомого, если влюбится в одну из этих стерв. Он был другом покойного сэра Чарльза. Ладно, пусть будет так.

Да, но если преступление успешно завершено и не раскрыто полицией, почему младший Симпсон все еще живет недалеко от поместья, а не действует через поверенных, чтобы получить наследство? Значит, есть еще какой-то промежуточный наследник, которого тоже надлежит убрать. Ха! Вот это номер! Откуда же взялся этот совершенно посторонний наследник, которого младший Симпсон не принял в расчет? А откуда они все берутся? Из Америки, конечно. И мой коллега-доктор принимает участие в дикаре-американце. И этот американец не на шутку влюбится в миссис Симпсон. Это уже не любовный квадрат получается, а любовный пятиугольник. И я, как последний дурак, буду слоняться за ним, чтобы он не слопал мышьяка из рук своей прелестницы. Это не детектив, это какая-то диккенсиана получается. Да и мышьяк… Это только в жизни преступники пользуются мышьяком, а в литературе это уже дурной вкус. Сейчас в моду входит синильная кислота. Только сэр Чарльз, получается, страдал полной потерей обоняния, если по доброй воле выпил эту гадость. Или он любил какой-нибудь ликер с запахом горького миндаля? А как потом травить американца? Никто не поверит, что американец пьет ликер. Они там хлещут виски или ром. Тоже отрава в своем роде, но я же затеваю не нравоучительную повестушку для квакеров. Да и вообще — как-то это плоско. Попробовать обойтись без яда?

Несчастный случай? Какие-нибудь каменоломни, куда миссис Симпсон вызвала сэра Чарльза на свидание, а муженек сбросил дядюшку с обрыва? Сломанная шея и несчастный случай — что-то в этом есть. Да, но чего встревожился мой коллега-доктор?

Я мерил Гайд-парк шагами, ломая голову над тем, что могло заставить моего коллегу обратиться за советом ко мне. Неудачное покушение, и кто-то сломал шею в каменоломне вместо американца? Что же, они не видели, кого с обрыва сталкивают? Разве что ночью… Да и ночью, знаете, надо сильно постараться, чтобы перепутать. Или там была одинаковая одежда? Или мистер Симпсон у меня подслеповат? Это энтомолог-то? Ну нет, шею мы пока никому ломать не будем. Несчастный случай, пустынная местность… Жаль, что это не готический роман. Там можно было бы приплести какое-нибудь проклятие. Проклятие рода Симпсонов…

Я хмыкнул. И без того было ясно, что фамилию Симпсонам придется менять, но сейчас это стало очевидным.

Ночью прекрасная миссис Симпсон приглашала меня в каменоломню полюбоваться орхидеями при лунном свете. Мы устроили небольшой пикничок на краю обрыва, пили горький ликер и обменивались замечаниями о погоде с вышедшими сюда же на прогулку мистером Симпсоном и его любовницей. Дамы сидели под белыми кружевными зонтиками, мистер Симпсон украдкой показывал мне флягу с виски и многозначительно подмигивал. Неся на руках кокер-спаниеля, сам похожий лицом на свою собаку, прошел мимо мой коллега-доктор. Он любезно раскланялся с нашей компанией и сообщил, что к аптекарю поступил свежий стрихнин.

— Ах спасибо, — ответила миссис Симпсон. — Я недавно купила три унции очень хорошего стрихнина и думаю, на этот месяц нам хватит.

В наряде Буффало Билла появился Лестрейд с сачком для ловли бабочек.

— Я только что поймал замечательный экземпляр Cyclopides, — сообщил он таинственным шепотом. — И без вашего мистера Холмса, доктор! Без мистера Холмса!

Любовница мистера Симпсона, которая только что была в светлом скромном платье, вдруг оказалась в вызывающем черном белье, как будто сошла с французских откровенных открыток. Куря трубку моей покойной Верити, она подошла ко мне и сказала:

— Вам пора ломать шею, сэр Джон. Прыгайте с обрыва, прошу вас…

— Ах нет, — вскричала прекрасная миссис Симпсон. — Ему еще рано. Ведь орхидеи еще не зацвели!

— У нас нет времени, дорогая, — ответил мистер Симпсон. — Сэр Джон торопится. У него свидание с мистером Холмсом.

— Да-да, — сказал я и обратился к мистеру Симпсону: — Вы не поможете?

Мистер Симпсон сильно толкнул меня, и я полетел с обрыва в полном блаженстве, наслаждаясь мягкостью окружающего меня воздуха. Прозвучали несколько выстрелов, и Лестрейд, сдирая шкуру с кокер-спаниеля, закричал:

— Вот оно, проклятие рода Симпсонов!

Под шкуркой оказалась другая собака, огромная, страшная, настоящее чудовище…

Я проснулся, полежал в постели, приводя мысли в порядок. Лестрейд был прав, ни один присяжный никогда бы не осудил ангельски прекрасную миссис Симпсон. Да и в литературе… В литературе как-то сложилось, что блондинки не могут быть злодейками. Вот если бы она была яркой брюнеткой… Хорошо, будет яркая брюнетка. Эсмеральда. Испанское имя. Она — испанка. Или нет — креолка! Злой гений бесцветного мистера Симпсона.

И пора им уже поменять фамилию. Они будут называть себя… мистером и миссис — нет, мисс, он же выдает ее за свою сестру — ох, как же их назвать? Я вспомнил своего старого знакомого, довольно неприятного малого, у которого была очень привлекательная сестра. Они были мистер и мисс Меррипит из Стэплтон-хауза. Решено: наши преступники будут мистер и мисс Стэплтон из Меррипит-хауза. А имя сердечника-дядюшки, которого они свели в могилу, испугав до смерти чудовищной собакой, пусть будет… я заглянул в выходные данные книги, которую читал перед сном, как делал всегда, когда мне надо было заменить подлинные имена персонажей. Однако ни одна фамилия не показалась мне приемлемой для вынесения в заглавие. «Проклятие рода Джонсов» — или Смитов — это, скорее, для юмористического рассказа. Фамилия Макдональд была гораздо лучше, но она сразу переносила действие в романтическую Шотландию, а я уже решил, что оно будет развиваться в скучной английской глубинке. Взгляд мой упал на строчку: «Гарнитура Баскервиль», и все было решено. Конечно же, «Проклятие рода Баскервилей»!

Я писал этот роман с вдохновением, которого никогда не испытывал, описывая дела Холмса. Отдавая долг Лестрейду, именно ему я подарил славу убийцы зловещего чудовища. Но вся слава раскрытия этого преступления оставалась за мной — до того дня, когда я пришел к издателю, только что прочитавшему мою рукопись.

— Это совершенно ни на что не похоже! — сказал он мне устало. — Доктор Ватсон, вы упорно не внемлете моим настоятельным просьбам. Я до предпоследней страницы ждал, когда с континента, или из Америки, или откуда-нибудь еще приедет мистер Холмс и блестяще раскроет это дело. И что? Вы, кажется, хотите, чтобы со всей Англии собралась рассерженная толпа читателей и устроила тут суд по-американски? Как это… э-э-э… «суд Ленча», кажется. Я ведь показывал вам письма. Народ Британии желает читать о мистере Холмсе! Почему вы всюду выпячиваете свою персону? Мы уже знаем, где вы учились, и что вы позорно бежали из-под Майванда, и историю вашей женитьбы, и кое-кого из ваших пациентов и коллег. Но, извините, кому интересны ваши семейные обстоятельства? Холмс, мистер Шерлок Холмс — вот фигура, которую можно назвать героем нашего времени. Он ведет войну с хаосом не где-нибудь на окраинах империи, а в ее сердце… — издатель перешел на язык газетных передовиц «Таймс».

— Вы не видели, какой хаос он ухитрялся учинять на Бейкер-стрит, — возразил я. — Наша почтенная миссис Хадсон не раз грозилась выселить его через суд.

— Короче, я говорю вам: не пойдет! — объявил издатель. — Или вы приносите роман, где действует мистер Холмс, или я более с вами не разговариваю. Да, и зачем вы изобразили миссис Стэплтон такой фурией? Что за чушь — креолка, Эсмеральда? От всяких этих знойных креолок можно ожидать только преступление по страсти: пылкая душа, ревность, кинжал в сердце. «Да, это я убила его! Но и после смерти он мой!..» А тут она у вас хладнокровно плетет паутину, будто какая-нибудь Екатерина Медичи, всего лишь ради наследства. Нет уж, доктор, никаких Эсмеральд!

И вы еще будете говорить о гордости творца? Предрекаю вам, что не пройдет и сотни лет, и литературой будут править деляги-издатели, а не писатели-творцы!

Увы!

Две ночи я бессильно боролся с сомнениями, но здравый смысл победил. Я сдался и послушно переписал несколько глав в начале и в конце, рассыпал упоминания о Холмсе по остальному тексту и бестрепетной рукой превратил Эсмеральду Стэплтон в забитую слабовольную женщину, из последних сил сопротивляющуюся преступному мужу. Ее слугу Антонио, который был ее преданным помощником и одним из колоритнейших персонажей, я почти везде повычеркивал. О том, что я должен ее переименовать, я вспомнил в самый последний момент. Как бы ее назвать? Мария, Анна, Элвира? И зачем я ее сделал креолкой? Эсмеральда — это значит «изумруд». Изумруд, подумал я, это тот же берилл, только цветом поярче да ценою подороже. Вот так и назову ее — Бэрил. Даже лучше, что имя не испанское.

Я отнес свое истерзанное детище издателю, услышал его горячее одобрение и в конце концов получил рецензию от Лестрейда:

— Ну, доктор, спасибо! Весь Скотланд-Ярд спрашивает, нет ли у меня щенка от баскервильской собаки. А кое-кто считает, что я не должен был расстреливать несчастное животное, и так страдающее от фосфорной мази. Удружили, доктор, что и сказать!..

Глава 9

Диссертация

Кое-кого из моих читателей в свое время посещала мысль, что это доктор Ватсон до Великого Исчезновения Холмса был вроде бы женатым человеком, а после вроде бы как стал холостым? Что случилось с милейшей миссис Ватсон? Неужели доктор овдовел?

Нет, все было гораздо хуже.

То есть, благодарение Богу, милая моя Мэри жива и сию минуту, когда я пишу эти строки. Однако же случилось так, что ее ясные глаза взглянули на меня с невыразимым укором и родной голос произнес:

— Ты для меня умер.

Меня как громом поразило.

День начинался так хорошо.

Я только что вернулся от издателя в отличном настроении, ибо уговорил его принять к публикации сборник моих юмористических рассказов о приключениях французского офицера наполеоновских времен, и чек с авансом приятно грел мой карман.

— Бог мой, Мэри, что случилось? — с испугом спросил я.

Она молча указала мне на стол, и я увидел там обычную толстую папку из зеленого дерматина. Поверх папки лежал небольшой листок бумаги. Рядом — разорванный плотный серый конверт под размер папки.

Я подошел и посмотрел. «М-с Дж. Ватсон в собственные руки», — было написано на конверте.

«Дорогая м-с Ватсон, — значилось в записке. — Пожалуйста, не сочтите за труд ознакомиться с этим плодом моих трудов, который я в шутку иногда именую своей диссертацией. Полагаю, что вы узнаете много нового о д-ре Ватсоне. С уважением, О. М.»

Я открыл папку и увидел свой фотопортрет, один из тех, что я сделал недавно по просьбе редактора. Скорее всего, его купили у фотографа, который напечатал несколько лишних снимков, чтобы продавать желающим изображения автора шерлокианы, как продавал изображения государственных и общественных деятелей, признанных красавиц света и полусвета, а также преступников, известных громкими злодеяниями.

«Д-р Дж. Ватсон», — вывела на широком нижнем поле рука, знакомая с каллиграфией не понаслышке.

Фотография была наклеена точно на середину листа, и больше здесь ничего не было.

Я перевернул страницу.

«Предлагаемая Вашему вниманию диссертация ставит своей целью раскрыть некоторые стороны жизни известного своими литературными опытами доктора Ватсона…» — начиналась рукопись. Строго говоря, сей труд был напечатан на машинке и действительно был оформлен как диссертация, фотографии были аккуратно подклеены, пронумерованы и подписаны, приводились какие-то схемы, таблицы и графики, щедро цитировались самые разные источники.

Мой идиотизм университетских времен был расписан даже более живо, чем это вставало в моих воспоминаниях; в другой момент меня бы это умилило, но сейчас я был зол: Мэри пришлось читать о моей тайной жизни.

Причем все факты трактовались весьма тенденциозно. Из диссертации явно следовало: что бы я ни совершил в своей жизни, хорошее или плохое, все это я делал только потому, что я негодяй и преступник.

Меня обвинили даже в смерти Джона: слишком уж своевременной она оказалась. Что же касается моей службы в качестве помощника врача на пассажирском судне — оказывается, ничего подобного, я просто совершил кругосветный круиз, причем ухитрился влипнуть в какую-то темную историю в Сан-Франциско. Автор задался вопросом, откуда у меня взялись деньги на такой круиз. Ответа на этот вопрос у него не нашлось, однако из обтекаемых формулировок следовал вполне отчетливый вывод, что честным путем я получить деньги не мог.

Моя истинная роль в смерти Верити осталась для автора диссертации неясной, хотя как уличающий косвенный факт отмечалось, что моя жена прожила слишком короткое время после своего опрометчивого подарка. Однако каким же я был описан негодяем в семейном быту: грубый, нечуткий, я только что не бил Верити смертным боем после бутылки-другой бренди. Да-да, рюмочка на сон грядущий значительно увеличилась в объемах! Прекрасно понимаю, кто был источником сведений обо мне, мне даже не пришлось смотреть, кто дал свидетельские показания — разумеется, наша искусная кухарка, обожающая баранье сало. И у аккуратнейшей из горничных нашлось для меня доброе слово: я разбрасывал свои туфли по всему дому, стрелял из револьвера в гостиной, шлялся ночи напролет по притонам и возвращался из своих походов в таком виде, что оставалось удивляться, как это я умудрялся принимать пациентов да еще писать рассказы. Кстати, о рассказах! Мне приписали пошлейший порнографический романчик, который был анонимно опубликован в 1886 году. Ну, в студенческие годы я был бы польщен, если бы узнал, что меня обвиняют в подобном авторстве, дело молодое, сами понимаете. Сейчас мне было противно. Я посмотрел, кто свидетельствовал об этой мерзости. Два однокашника из Лондонского университета, в те времена прыщавые ничтожества, истекавшие слюной при виде любой низкопробной девки. Судя по приведенным показаниям, они ничуть не изменились.

Дружба моя с полковником М. как-то прошла мимо внимания диссертанта. Зато — совершенно неожиданно — я обнаружил выдержку из письма профессора Мориарти его брату, где упоминалось мое имя, причем в таком контексте, что спутать меня с каким-нибудь иным доктором Ватсоном не представлялось возможным. «Доктор Ватсон, который, как марионеткой, управляет фигляром с Бейкер-стрит, который выдает себя за непревзойденного сыщика, который…» Покойный профессор, может быть, и владел математической логикой, но логикой английского языка или не владел вообще или совершенно вышел из себя, потому что у него не нашлось сил закончить фразу. Диссертант закончил за него скромненькими квадратными скобками, заключающими в себе слово «клякса». Тут, вероятно, профессор сделал значительный перерыв, ибо с ремаркой «другими чернилами» цитирование письма было продолжено, и Мориарти в более сдержанных выражениях описал следующую схему:

1. Доктор Ватсон задумывает и подготавливает десятки, а то и сотни преступлений в неделю.

2. Преступления осуществляют люди, которые абсолютно ничего не знают о том, кто ими управляет.

3. Какой-то ничтожный процент исполнителей — людей, которые неугодны ему, либо же таких, услуги которых больше не понадобятся, — доктор сдает полиции через посредство так называемого гениального сыщика. Сыщик этот просто наемный статист, хорошо стреляющий и неплохо боксирующий, но не более. Поскольку внятно объяснить, каким образом он раскрывает преступления, сыщик не может, он затуманивает головы окружающим смехотворной сказочкой о «дедуктивном методе» (тут профессор со свойственной математикам педантичностью разъяснил брату, что означают термины «дедукция» и «индукция», а заодно еще, что такое «синтез» и «анализ»).

4. После чего доктор Ватсон создает рекламу своей марионетке ловко состряпанными рассказиками.

На первом этапе у доктора заметные проблемы, ибо фантазией он, мягко говоря, не блещет, для того и понадобилась ему дружеская помощь профессора. А на последнем этапе возникли проблемы у самого профессора, ибо «гениальный сыщик», привыкший читать о себе только хвалебные отзывы, понемногу спятил и возомнил себя настоящим сыщиком. И, возомнив, решил засадить профессора за решетку (понятно, что доктора, который пел ему дифирамбы, «сыщик» трогать не собирался).

Я читал письмо, холодея от запоздалого ужаса. Становилось понятным, почему Мориарти относился к Холмсу без должной серьезности. Мне вспомнился случай в Индии, когда молодому офицеру, недавно прибывшему из Англии, подарили на дружеской вечеринке полоза — сначала желая испугать, потом с хохотом объяснили, что полоз не ядовит. Ночью полоз удрал в сад, а в комнату приползла гадюка — случай в том климате обычный. Утром молодой офицер нашел змею и начал забавляться так же, как накануне — таская ее за хвост или обматывая вокруг шеи. Зашедший несколько часов спустя приятель окаменел, застав эту сцену. У него все же достало выдержки попросить молодого человека снять с себя змею и отбросить ее в сторону, только после того он схватил саблю и зарубил гадину.

Мориарти полагал Холмса безобидным полозом и забавлялся, дергая его за хвост.

«Эта сумасшедшая мартышка Холмс начинает мне надоедать, — писал профессор брату, — пора уже заканчивать эту игру. Думаю, дорогому доктору Ватсону будет его сильно недоставать. Я еще порядком развлекусь, когда буду наблюдать, как уважаемый доктор будет подыскивать нового „гениального сыщика“. Надеюсь, в следующий раз он придумает что-нибудь правдоподобнее, чем пресловутый дедуктивный метод».

Я поднял голову. Мэри стояла у окна. Мне не было видно ее лица.

— Я должен оправдываться по всем пунктам? — спросил я.

— Нет, — голос Мэри был спокоен и не внушал надежды. — Это анонимка, хотя и странного вида. Нагромождение чудовищной лжи и чудовищной правды. Я не собираюсь их разделять.

— Мэри…

— Я получила это четыре дня назад. Читала и забавлялась. А потом задумалась.

— О чем?

— Откуда у нас деньги.

— Но, Мэри…

— Джон, у нас три источника дохода. Твоя пенсия, твои литературные заработки и твоя практика. Джон, на этой неделе я догадалась взять в руки карандаш и сложить некоторые цифры. По самым скромным подсчетам, мы тратим в год в два-три раза больше, чем ты получаешь. Это в основном незаметные траты, и создается впечатление, что мы живем по средствам. Только не говори, что ты столько выигрываешь на бильярде. Эта мерзость, — она ткнула пальцем в папку, — права по крайней мере в одном. У тебя есть еще один источник дохода. Вероятно, незаконный, раз ты предпочитаешь помалкивать о нем даже наедине со мной. И тогда я отнесла ювелиру свои драгоценности.

Она помолчала, выжидая, не скажу ли я чего-нибудь.

— Ты ведь любишь дарить мне подарки, Джон, — наконец сказала она. — Всякие брошки с самоцветами, колечки, сережки… Та брошь с огромным солитером, несомненным стразом, потому что бриллианты такого размера по карману лишь герцогам да королям. Мои знакомые всерьез уверяли, что будь камень поправдоподобнее, брошь не выглядела бы так эффектно. Этот страз, Джон… он не страз. Он настоящий. И серьги индийской работы с гранатами, которые ты подарил мне в сочельник… Это тоже не гранаты, Джон. Это красные алмазы староиндийской огранки. Серьги работы двенадцатого века, Джон. Им место в Британском музее, а я постоянно забываю их в ванной на полочке. А бусы, которые ты подарил мне на годовщину свадьбы? Горный хрусталь, яшма, нефрит. Ничего особенного, Джон, вполне нам по карману. Яшма и хрусталь — ладно, ничего особенного, но нефрит, Джон! Эти резные бусины были изготовлены в Китае еще до рождества Христова. Им более двух тысяч лет, Джон. Или Джеймс? — вдруг спросила она резко. — Откуда у тебя деньги, Джон-Джеймс? Откуда у тебя такие деньги?

— Это твое приданое, Мэри, — сказал я глухо.

— Мое приданое? — переспросила она. — Тот самый сундук майора Шолто?

— Ну, сундук… — протянул я. — Крохи, которые удалось поднять со дна Темзы. Крохи.

— И много этих крох?

— Примерно сто тысяч.

— Фунтов стерлингов? — уточнила она, и тон ее не предвещал ничего хорошего.

— Разумеется.

— Тадеуш Шолто получил хоть гинею?

— Чего ради? Не он же нанимал землечерпалку.

— Великолепно, — отметила она. — Ладно, Джеймс, — ядовито выделила она, — я вполне допускаю, что женился ты на мне по любви — собственно, раньше у меня не было в том сомнений. Но, Джон, почему ты мне ни слова не сказал? Почему я не имею права знать, что мы, оказывается, такие богачи?

— Мэри, я был уверен, что ты… Разве тебе не нравится наша жизнь? Мы живем так уютно, так мирно. У нас есть все, что нам нужно: дом, друзья, книги. Разве была бы ты более счастлива, если бы мы устраивали пышные приемы? Я уверен, такие развлечения не по тебе.

— Да, — сказала она, — Джеймс. Пышных приемов мне не надо. Тихая мирная жизнь меня вполне устраивает. Я вполне могу позволить себе отдых, Джеймс. У меня ведь была такая бурная молодость. Я бывала в Африке и Австралии, Индии и Афганистане, была хирургом, получила рану на войне, а потом еще ассистировала великому Шерлоку Холмсу, подставляя себя под пули и отравленные стрелы преступников. О да, мне есть о чем вспомнить и от чего отдохнуть, Джеймс. Господи, Джон, у нас есть сто тысяч фунтов, а я не могу позволить себе нанять вторую горничную, чтобы было кому принимать пальто у твоих пациентов и убирать в приемной и кабинете. И я постоянно не укладываюсь в те суммы, что ты выделяешь на хозяйство, и вынуждена идти к тебе просить еще. Это так унизительно, Джон, признаваться, что я плохая хозяйка, и просить у тебя твои деньги. Я экономила три месяца, чтобы купить себе хорошие ботинки. Я перелицовываю старые юбки. Я гордо отворачиваю нос в сторону, когда иду мимо фруктовой лавки, чтобы не смотреть не персики. Джон, я с детства мечтала съесть корзину персиков. Я их обожаю. Но персики пробивают такую дыру в семейном бюджете.

— Мэри… — пробормотал я растерянно.

— Я таскаю из библиотеки стопки книг о самых невообразимых приключениях. Живут же люди! А у меня каждый день штопка, стирка, глажка, проверка грошовых счетов, неисправная канализация, кухарка, за которой нужен глаз да глаз, сопливая горничная, которую пинками надо отрывать от бесед с посыльными, и пыль, постоянная пыль, от которой я начинаю чувствовать себя диким зверем. И если я встречаюсь с подругами, то разговор у нас идет все о том же: о нерадивой прислуге и проблемах с канализацией. Джон, я отдыхаю только вечером, когда ты с книгой садишься у камина. Тогда и я могу присесть и почитать. И то только потому, что у нас пока нет детей. Джон, зачем мне неправдоподобный бриллиант и красные алмазы, если я ощущаю себя загнанной ломовой клячей? Так вот, Джон, я от тебя ухожу. Я тебя люблю, но ты для меня умер. Я продала солитер и купила билет на пароход. Теперь моя очередь путешествовать по всяким Австралиям. И я намерена совершать все глупости, на которые смогу решиться. Миссис Форестьер составит мне компанию. Надеюсь, ты будешь вести себя благоразумно. Давай расстанемся по-хорошему. Лично мне скандал не нужен, но если ты захочешь, я на него пойду со спокойной душой, Джон. Ты меня очень обидел. Прощай.

Потрясенный и подавленный, я слушал ее речь и ужасался. Господи, каким самодовольным слепцом я был!

— Мэри, — сказал я поспешно. — Эти сто тысяч — они, разумеется, твои. Пожалуйста, Мэри. Я не прошу тебя остаться — но позволь мне поехать вместе с тобой.

— Джон Ватсон, — сказала она. — Я видеть вас больше не хочу и слышать вас больше не желаю. Если у меня когда-либо появится желание общаться с вами — я вам сообщу. А пока позвольте пройти. Меня ожидает кэб.

И я, дурак, позволил ей уйти. Конечно же, я не мог позволить, чтобы она оставалась без присмотра, и пустил за ней неких мистера и миссис Джонс. Уж в них я был уверен, что они проследят и оберегут мою жену на пути приключений. Они отправились вслед за ней в путешествие и присылали мне подробные донесения из всякого места, где только могли найти почтовый ящик. Краткие сообщения о передвижениях я получал по телеграфу.

Восемь месяцев спустя я узнал, что у Мэри родился сын. В Стокгольме. Узнал я об этом от мистера и миссис Джонс. Мэри не прислала мне ни строчки.

Глава 10

Старая знакомая

Но пока вернемся в тот период, когда Мэри покинула меня.

Бренди перестало утешать меня через неделю. Я привел себя в порядок и послал шпионов полковника М. по следу автора диссертации. Несколько дней спустя М. встретил меня в Гайд-парке.

— У вас неприятности, доктор? — спросил он. — Поскандалили с женой?

— Не ваше дело, — огрызнулся я. — Мы уже установили, что мы с вами не родственники.

— Ничего, — проговорил он. — Побегает и вернется. А что за особу вы просили найти? Старая любовь не ржавеет?

— Старая сплетница, а не старая любовь, — ответил я. — Вы бы только знали, что за документ она прислала Мэри.

— А, — протянул полковник М. — Так вы желаете с ней посчитаться? Подарить вам хлыст?

Я искоса посмотрел на него. Полковник, кажется, не шутил.

— Обойдусь без вашей помощи. Помогите только ее разыскать.

— Отель «Бертрам». Мистер и мисс Милвертон занимают там двадцать первый и двадцать второй номера.

— Вот как, есть и мистер?

— Он ей не отец и не брат, если вас это интересует. И даже не Милвертон.

На следующий вечер около полуночи я сидел в кэбе. На другой стороне улицы один за другим гасли окна отеля. В нужной мне спальне было уже давно темно. Я выждал еще немного и наконец покинул кэб в сопровождении одного из агентов полковника М. В пустынном темном холле меня ожидала экономка, аккуратная до неправдоподобия, подтянутая, напряженная как струна дама лет тридцати. Что-то в ней напомнило мне покойную Верити. Она вопросительно глянула на моего спутника и перевела взгляд на меня.

— Меня заверили, что никакого шума не будет, — сказала она вполголоса.

— Я это подтверждаю, — ответил я холодно. — Ключ от двадцать второго номера?

Она протянула мне ключ с тяжелой деревянной биркой.

— Второй этаж, — добавила она ненужно мне в спину: я уже поднимался по лестнице.

Перед дверью двадцать второго номера я остановился и прислушался. Было тихо, лишь легонько сопел насморочным носом агент полковника. Я осторожно вставил ключ в скважину и повернул. В номере было темно. Я закрыл за собой дверь, оставив агента в коридоре, чиркнул спичкой и зажег неяркий свет. Мисс Милвертон не проснулась. Я минуту или две рассматривал знакомое лицо, такое беззащитное в полутьме. Во мне шевельнулась жалость, и я поспешно подавил это неуместное чувство, шагнув к кровати и бесцеремонно схватив молодую женщину за плечо.

Она вскочила и уставилась на меня испуганными круглыми глазами. Я любую секунду был готов зажать ей ладонью рот, но она резко выдохнула несколько раз, пытаясь выдавить из себя крик, после чего замерла и сипло спросила:

— Кто вы?

Я молчал.

Она высвободила руку из-под одеяла, которым инстинктивно закрылась, нашарила на столике очки и нацепила на нос. Взгляд ее приобрел более осмысленное выражение.

— Ах, это вы, — проговорила она.

— Вы ожидали кого-нибудь иного?

— Я сейчас закричу, — поспешно сказала она.

— Действуйте, — предложил я и, отступив, сел в кресло. — Я с удовольствием понаблюдаю.

Она открыла рот, но не издала ни звука. Не знаю, что там она вообразила, но, кажется, ее мнение обо мне полностью отражала написанная диссертация. Какие мерзости на мой счет представились ее воображению, неизвестно, но рот она закрыла и уставилась на меня с такой ненавистью, что мне опять захотелось ее пожалеть.

— Одевайтесь, — предложил я, старательно игнорируя это чувство.

— Что вы задумали?

— Одевайтесь, или я выволоку вас на улицу в ночной сорочке. Сегодня холодная ночь, вы рискуете простудиться.

Она смотрела на меня, не веря ушам.

— Может быть, вы все же на несколько минут выйдете? — наконец спросила она.

— Нет, — ответил я. — Можете не стесняться. Я врач, и мне часто приходится видеть раздетых женщин. Вряд ли вы сумеете поразить меня своим прекрасным телом.

Она покраснела и поправила очки.

— Даю вам десять минут, — сказал я и достал часы из кармана.

Мисс Милвертон побелела так, будто увидела револьвер. Мои часы явно напоминали ей о неприятностях. Она нерешительно вылезла из постели и начала лихорадочно одеваться, то и дело украдкой посматривая на меня. Право же, если бы она так не спешила, она бы оделась гораздо быстрее. Наконец она зашнуровала ботинки и выпрямилась. Одежда прибавила ей уверенности в себе, она, уже не боясь меня и моих часов, подошла к туалетному столику и взяла щетку для волос.

— Что вы хотите от меня? — спросила она, приводя в порядок волосы. — Ночью вломиться в спальню к даме…

— Вы не дама, — сказал я. — Вы собирательница гнусных слухов и распространительница клеветы. Вас, дорогая моя, надо бы вымазать дегтем да обвалять в перьях, только я, к сожалению, не такое чудовище, каким вы пытаетесь меня вообразить. Ну чего вы добились своей мерзкой диссертацией? Рассказать моей жене, что я швыряюсь ботинками в горничных и гоняюсь с ножом за кухаркой? Можно подумать, моя жена три года жила в кошмаре и не видела его, а вы любезно открыли ей глаза!

— Ваша жена вас бросила!

— Не радуйтесь, дорогуша. Мою жену позабавил ваш пасквиль, и она не поверила ни единому слову.

— Но она уехала!

— Зная вас, я удивляюсь, что вы не начали утверждать, будто я убил жену и закопал ее в подвале. Впрочем, вы додумались бы до этого примерно через месяц. Когда миссис Ватсон вернется из путешествия, мы с ней над этим посмеемся.

Мисс Милвертон глядела в зеркало, поправляя выбившуюся прядь. Потом она очень эффектно повернулась, и я увидел в ее руке сверкнувший серебром пистолетик — одну из любимых нашими дамами безделушек.

— Довольно разговоров! — звонко проговорила она. — Извольте выйти из моей комнаты!

— Не изволю, — отозвался я и намеренно презрительно похлопал в ладоши: — Браво, моя дорогая, в вас пропадает великая актриса. Пожалуйста, произнесите какой-нибудь монолог.

Она надеялась, что я испугаюсь ее хлопушки, и заметно смутилась. «А ведь она заметно похорошела с той поры, когда я впервые увидел ее, — подумал я. Теперь ее не назовешь серой мышкой. Почему она не влюбится в какого-нибудь молодого идиота, забыв о Верити, которая в свое время помыкала ею как рабыней? Или моя скромная персона ныне и присно будет служить ей великолепной иллюстрацией того, что все мужчины — подлецы и мерзавцы?»

— Ваша игрушка хотя бы стреляет? — осведомился я.

Ее рука дрогнула. Я не такой уж проворный человек, однако же пострадать пусть даже от крохотной пульки мне не улыбалось, и я успел поймать женщину за руку и выбить пистолет раньше, чем она вспомнила о предохранителе.

На шум дверь приоткрылась, и в небольшую щель просунулся покрасневший нос моего сопровождающего. Крепко держа мисс Милвертон за руку и намеренно причиняя ей боль, я потащил ее к выходу.

— Я буду кричать, — процедила она сквозь зубы.

— Только попробуйте. — Я показал ей свой старый армейский револьвер, который только что вытащил из кармана, и ткнул ствол ей в бок. — Только вздумайте выкинуть какую-нибудь глупость.

Теперь она испугалась по-настоящему и безропотно пошла вместе со мной вниз.

В кэбе она забилась в угол и затравленно поглядывала, куда мы едем. Вряд ли она узнавала улицы, по которым мы ехали, я не предполагаю в ней такое знание ночного Лондона, однако район, куда мы в конце концов прибыли, испугал ее невероятно. Я ее вполне понимаю. Если бы я был таким мерзавцем, каким она меня воображала, эта улочка, где на каждом шагу были непотребные матросские кабаки и притоны, стала бы для нее преддверием преисподней. Однако я не собирался причинять ей зла. Я даже не сердился на нее. Она раздражала меня, эта серая мышка, но мстить ей за то, что меня бросила Мэри, — зачем? Мисс Милвертон совсем не была виновата в этой беде. Она послужила катализатором, это правда, но могло бы произойти что-то иное, что открыло бы Мэри глаза на мою самодовольную тупость.

Тем не менее мисс Милвертон следовало бы проучить. Она шествовала по жизни, руководствуясь сюжетами романов, где героини проносили свои принципы и свою непорочность нетронутыми сквозь самые невероятные приключения, где в конце концов торжествовало и процветало добро, а зло неизменно наказывалось. Такое понимание жизни рано или поздно должно было завести ее в большую беду. И так как я почему-то воспринимал ее как шкодливую юную родственницу, я должен был о ней позаботиться. Прежде всего ее следовало как следует напугать, чтобы она ощутила цену жизни и свободы, а уж потом показать ей новые цели, ради которых стоило жить.

Страшный грязный дом, куда я ее привез, наполнил ее таким ужасом, что по узкой скрипучей лестнице мне пришлось тянуть ее на руках. Вульгарная, но нищая обстановка уже не могла ничем дополнить ее состояние, но она не упала в обморок, хотя и была очень близка к нему. Ужас парализовал ее, и только глаза жили на белеющем лице.

— Пожалуйста… не надо, — выдавила она из себя шепотом, и это могло тронуть даже бессердечного негодяя.

К сожалению, бессердечным негодяем я не был. Я ушел, оставив ее на растерзание ужасу и моим помощникам. Помощниками были трое актеров из прогоревшей труппы одного провинциального театра: мистер и миссис Джордж Вильерс (Вильямс, на самом деле, но кого это волнует?), а также брат миссис Вильерс Питер Кейн. Самым ценным в них было то, что они обладали отличным чувством юмора, а также, что немаловажно, чувством меры. Я объяснил им, что фактически они участвуют в преступлении — похищении женщины, но они согласились за солидное вознаграждение, частью которого стали оплаченные билеты в Америку. Для успокоения их совести мне пришлось полностью посвятить их в мои планы.

Мисс Милвертон предстояло провести в этом доме сутки, после чего сопящий агент полковника М. переправил всех четверых на небольшое судно «Грета Г.». На судне мисс Милвертон должны были вручить мое письмо, в котором я объявлял ей о своем нежелании хоть когда-либо снова встретиться с ней.

Мистер Вильерс на всем протяжении пути должен был изображать тупого и жестокого негодяя. Миссис Вильерс — жадную, но не потерявшую остатков совести падшую женщину (она обещала мне не улыбаться, чтобы не показывать очаровательные ямочки на щеках). Мистер Кейн — обаятельного молодого подонка. В его обязанности входило поддерживать в сознании мисс Вильерс опасность физического насилия. В трезвом виде он должен был выказывать пленнице брезгливое презрение, а в подпитии — приставать с непристойными предложениями и объятиями. Супруги Вильерс поклялись строжайше следить, чтобы он не слишком увлекался, да и сам мистер Кейн, положив руку на сердце, рыцарски пообещал мне не обижать несчастную девушку.

— Она шантажистка, — поправил его я, — а вовсе не несчастная девушка. Все же я надеюсь, что ее случай не безнадежен. Думаю, прописанное мною лечение ей поможет.

Мистер Кейн улыбнулся.

— А если она по приезде заявит в полицию? — спросил он.

— Если вы будете надлежащим образом выполнять мои инструкции, не заявит. Смотрите, не потеряйте мои письма.

Кэб ждал меня у дверей дома. Поскольку это был особый кэб, я мог не опасаться, что у кучера сдадут нервы и он погонит прочь от этих негостеприимных улиц.

— Домой, — велел я и, усевшись поудобнее, начал думать о проблемах мисс Милвертон. Вильерс и компания доставят ее в Нью-Йорк и передадут с рук на руки мистеру Майклу Паркеру, который пару лет назад приезжал в Лондон разыскивать одного мошенника, в связи с чем довольно близко познакомился с Холмсом и со мной. После событий у Рейхенбахского водопада я получил от него соболезнующее письмо, а три дня назад мы с ним обменялись каблограммами по поводу мисс Милвертон. Мистер Паркер работал в бюро Пинкертона и согласился принять помощницей английскую даму со вздорным характером. Я предупредил его, что мисс Милвертон обладает большой работоспособностью и поистине научной методичностью в области изложения информации, так как в свое время помогала оформлять монографии отцу, известному английскому палеонтологу, однако обладает избыточной способностью к фантазированию, отчего может быть слишком пристрастна, в результате чего за ней необходим глаз да глаз. «Ее неприязнь ко мне, — пи сал я мистеру Паркеру, — настолько велика, что она будет рассказывать вам обо мне самые невероятные вещи. Если бы все то, что вы обо мне услышите, соответствовало истине, мне бы следовало немедля придушить ее и утопить в Темзе». Его ответ был краток: «К черту подробности! Красивая? Высылайте!»

Я задумался о похищении — все-таки преступление, как ни посмотри, но мысли мои постепенно приняли совсем иное направление, и к тому времени, когда кэб доставил меня домой, у меня в голове уже строился план романа о похищении девушки — богатой наследницы. Ее должен был спасать молодой человек — студент-медик из Эдинбургского университета, регбист, боксер — короче, славный малый, которым мне нравилось воображать себя, но которым я, увы, не был. Он примчался выручать ее в мрачное аббатство, где ее содержали похитители, выдавая за сумасшедшую… Ну, как он там ее выручал, мы додумаем потом, а пока отметим в памяти, что раз у нас аббатство, надо бы применить привидение — призрак монаха или монашенки, это очень к месту и вдобавок создаст в нужных местах напряженную атмосферу.

— Прибыли, сэр, — гаркнул сверху кучер. Я вышел и по привычке полез в карман за мелочью, но он презрительно фыркнул сверху, щелкнул кнутом и укатил по пустынной ночной улице по направлению к Кавендиш-стрит, где то одним, то двумя свистками почти безнадежно пытался высвистать себе транспортное средство какой-то не то сильно запоздавший, не то слишком ранний — это как посмотреть — прохожий.

Дома я сразу прошел в кабинет, чтобы не потерять вдохновения и не позабыть найденных уже деталей нового романа. Взял лист бумаги и сначала набросал что-то вроде довольно бессвязного плана, потом тут же, задумавшись, нарисовал прелестную девушку с книжкой в руке, рядом рослого парня в шляпе набекрень, он с дурацким видом держал девушку за другую ручку. Как-то незаметно вокруг них образовалась улица — фонарный столб, задок кэба справа, лошадиная морда слева, так что в конце концов я пририсовал полицейского, чтобы было кому предложить погруженным в любовь юнцам покинуть мостовую и дойти хотя бы до тротуара.

К утру я уже знал все о молодом человеке — увы, из университета его вышибли, как и меня, но всего лишь за пренебрежение учеными занятиями. И он стал младшим партнером в фирме, которой руководили злодеи. Те самые, что задумали завладеть наследством девушки. Ну, злодеями мы займемся попозже, а пока… Вспомнить, что ли, молодость да описать лихие нравы школяров Эдинбурга?

Я поискал стопку бумаги, проверил, сколько чернил в чернильнице, и взгляд мой упал на папку, где лежал мой неоконченный роман о молодоженах. Написанный в форме дневника, он не содержал в себе никаких сенсационных тайн, а просто повествовал о незатейливом семейном счастье. Счастье, которое не омрачали проблемы с канализацией и неправдоподобными красными алмазами. Я подержал папку в руке, чувствуя сожаление. Следовало бросить ее в огонь, но мне было лень растапливать камин. Отослать издателю — пусть найдет кого-нибудь, кто завершит сей труд, к которому я сейчас испытывал глубочайшее отвращение. А если не найдет — не велика потеря. Я колебался: камин пли издатель? Распустил завязки папки, прикинул рукопись на руке — пожалуй, камин. На последней странице увидел солидное буровато-желтое пятно, удивился, потому что не помнил его, и посмотрел. Не веря глазам, пролистал несколько страниц от конца. Роман, оказывается, был закончен. Память, целую неделю отягощенная алкоголем, не сохранила подробностей, но, как выяснилось, в порыве отвращения я уже закончил роман, разом убив героев да еще и уйму народу в придачу, устроив железнодорожную катастрофу. С самодовольным счастьем было покончено. Что интересно, у меня даже почерк не изменился. А еще говорят, что алкоголь влияет на крепость руки. Ладно, отправлю издателю. Пусть делает, что хочет.

Чтобы закончить рассказ о мисс Милвертон, добавлю, что тот, кого она выдавала за брата, был человеком вялым и нерешительным. Пока она платила ему за то, что он сопровождал ее в розысках всевозможных субъектов, которые могли охарактеризовать меня с дурной стороны, это его устраивало, но как только «сестра» исчезла, это повергло его в смятение. Несколько дней он ждал ее возвращения в отеле «Бертрам», а потом тихо исчез в неизвестном направлении, даже не подумав известить полицию. Когда через несколько лет мне понадобилось в одном из рассказов о Холмсе имя для шантажиста, я создал его из имен Чарльза и Огасты Милвертон.

А! Чтобы уж окончательно закрыть эту тему, добавлю, что мисс Милвертон неплохо прижилась в бюро Пинкертона и оказалась там на своем месте. По моим сведениям, лет пять назад она вышла замуж. Нет, не за мистера Паркера, как вы могли подумать. Теперь ее зовут миссис Питер Кейн.

Глава 11

Проблемы литературы

Характер полковника М. портился прямо на глазах, и я был склонен приписать это возрастным явлениям. Правда, ему только недавно перевалило за пятьдесят, это не возраст для мужчины, согласен, но жизнь, которую он вел, и излишества, которым предавался, действовали на него разрушающе. С тревогой медика я наблюдал за его здоровьем — перемены были тем нагляднее, что виделись мы с ним не очень часто. В начале 1894 года при одной встрече меня поразил его голос — полковник как будто взял в рот камешек, и этот камешек, перекатываясь между языком и небом, мешал ему отчетливо, как прежде, выговаривать звуки. Особенно пострадали окончания слов. Его лицо, раньше вполне благообразное, как-то неуловимо изменилось.

— Что смотрите, доктор? — злобно спросил он. — Думаете, не взять ли меня в пациенты?

— Избави меня Боже от такого пациента, — искренне ответил я. — Мы с вами и так слишком часто встречаемся. Но знаете, оставьте вы в покое вашего шарлатана с Харли-стрит, а пойдите к хорошему врачу. Хотите, порекомендую?

— Еще порекомендуйте мне спокойную сельскую жизнь и переделайте меня в сквайры, — ответил он. — И сказочку расскажите о целебном морском воздухе.

— А! Так вы только что от врача! — понял я.

— Дурацкая у вас профессия, доктор. Человек просит пилюль от головной боли, а вы устраиваете целый консилиум.

— Что, сильно голова болит?

— Ну… — неопределенно ответил он. — Терпимо. Только раньше рюмки бренди хватало, а теперь уж скоро бутылки хватать не будет. Морфий, что ли, попробовать?

Я встревожился. Вспомнилось, что при прошлой нашей встрече я почувствовал какой-то слабый запах, исходящий от полковника — знакомый, но почему-то неуместный. Опознать-то я его опознал, опиумный запашок легко узнаваем, но вот только сейчас до меня дошло, что прицепился этот запах к полковнику совсем не случайно. Решение было спонтанным, но настоятельно необходимым. Я сказал, изображая нерешительность:

— Ну, не знал, что у вас проблемы. Хотел своими поделиться.

— Что там у вас?

— Ладно, это пустяки. Поговорим в следующий раз.

— Сейчас, — твердо сказал полковник.

— Видите ли, я хотел поговорить о своей отставке, — сказал я. — Не то чтобы мне надоела наша с вами деятельность — поймите меня правильно, я вовсе не хочу создавать для нас обоих проблемы, — но мне стало как-то неинтересно. У меня в банке есть кругленькая сумма, и мне не надо в поте лица добывать свой хлеб. Я хочу заниматься тем, чем всегда хотел заниматься, и мне не хочется ни на что отвлекаться.

— Литература, — с отвращением произнес полковник. — Впрочем, говорят, вы делаете успехи. Только уж вы не забывайте, доктор, откуда черпали сюжеты. Помните наш провал с корнером на алмазах? Описали в книжке и компенсировали потери гонораром.

— Этот роман не только о корнере, — процедил я. — Он о любви. Я только что сдал издателю одну книгу и обязался в сжатые сроки написать продолжение. А тут вы со своими криминальными глупостями. Да и то, честно сказать, что-то у нас с вами последнее время плохо получается. Каких-то остолопов набираете. Это же было надо сапфир графини Бэдфорт в зоб гусю засунуть. Да когда — в канун Рождества! Интересно, в какой помойке теперь этот зоб искать?

— Вы, однако, не растерялись и тиснули сапфир в рассказец о Холмсе. Только обозвали по-медицински. Голубой фурункул.

— Вы что, ссориться со мной хотите? — спросил я. — Мне что, надо начинать вас бояться? Вы придете как-нибудь вечерком под мои окна да пальнете в меня из вашей паровой пукалки? Так у меня на этот счет конвертик хранится в надежном месте. На случай непредвиденной смерти.

— Воображаю, что вы там понаписали! — фыркнул полковник. — Ладно уж, идите в отставку, доктор, только дела сдайте, не хочу я с вами ссориться. И насчет конвертика — ну, доктор, как не стыдно. Родственники, как-никак.

Поскольку родственные чувства у полковника были весьма своеобразные, конверт, о котором я ему ненароком приврал, я все-таки приготовил и припрятал понадежнее. Однако полковник оказался верен своему слову, и мы разошлись если не как друзья, то все же без взаимных обид и недоразумений. Первое время мне порой не хватало этого рода деятельности, и я иной раз, читая газеты, ловил себя на мысли, как можно было бы использовать то или иное событие.

Однако, к счастью, литературная моя карьера требовала все больше времени, ибо в этот период я работал плодотворно, как никогда. Роман о похищенной невесте пришелся издателю ко двору, и он даже не потребовал, чтобы я вставил туда Холмса.

— Любовная линия — один из важнейших компонентов романа! — вещал издатель. — Вы исправились, дорогой доктор, у вас тут даже две пары — очень, очень хорошо. И эти негодяи-коммерсанты — колоритно, весьма колоритно! И моряки — тоже неплохо. Антураж замечательный, дорогой доктор. А не подумать ли вам еще об одном романе, где бы действовал майор Клаттербек?

Я едва вырвался, обещав обязательно подумать. Думал же я в ту пору больше о монографии доктора Милвертона, которая как раз в те дни появилась в книжных магазинах и привлекла внимание читающей публики. Всякие динозавры, игуанодоны, птеродактили заполняли мое воображение. И я собрал на бумаге еще одну колоритную компанию, которую своею волей отправил в амазонскую сельву на поиски затерянного мира, где все эти милые зверушки сохранились живьем с допотопных времен. Вместо любовной линии в романе был опять любовный пунктир. Роман тем не менее издателю понравился.

— Да, — заметил он, — это хорошо. Это сильно. Вам, дорогой доктор, следует немедленно писать еще один роман с этими же героями.

— Куда ж мне их теперь посылать? — тупо спросил я. — Опять к динозаврам? Зачем?

— В Африку пошлите или в Индию.

— Там затерянных миров не откроешь, — ответил я. — Вы знаете, какая там плотность населения? Если бы там динозавры и были, их бы уже давно сожрали.

— Ну знаете, вашему профессору Челленджеру, чтобы сделать открытие, вовсе не обязательно из дому уезжать. Он и на чердаке собственного дома затерянный мир найдет. Вы думайте, доктор, думайте.

Я подумал, что бы такое профессор Челленджер мог найти, не покидая страны. Ночью мне приснился кошмар. Я брел запутанными пещерами, где добывали минерал с забавным названием «Голубой Джон» (я бывал там на экскурсии в бытность мою школьником), и на меня нападал пещерный медведь. Явь не принесла заметного облегчения. Медведь, правда, в спальню не ломился, но издатель взял за обыкновение каждое утро посылать телеграмму с вопросом: «Где второе путешествие Челленджера?»

Кошмар с медведем не мог меня выручить — что там Челленджеру медведь? Он его хуком в челюсть, и нокаут медведю полнейший — до десяти можно не считать. Анекдот на полстранички.

Вот если обыкновенного человека, да ночью, да в шахту… Ох, я негодяй, каюсь, но как еще написать рассказ про медведя? Я написал и отослал.

«Вы издеваетесь, доктор?» — гневно ответил издатель.

Я не издевался. Я действительно не знал, что писать. Просто конец света какой-то — ну не могу я придумывать сюжет по заказу. Конец света… Я попробовал выражение на вкус. Ну что же, устроим конец света. По крайней мере, тогда издатель не будет требовать продолжения. И из Англии никуда не надо уезжать. Где там я поселил профессора? Вот у него на квартире все и произойдет. Погодите, друг мой, мысленно пообещал я издателю, смерть ваша будет тиха и незаметна.

Я написал роман на едином дыхании. Картины опустошенного мира вставали передо мною в величественной тишине. Прекрасная Британия в сиянии чудесного летнего дня лежала бездыханным памятником самой себе.

Я отсылал главы издателю по мере написания — пусть подавится и заткнется. Он и впрямь несколько глав подряд помалкивал, но однажды вдруг прислал телеграмму, полную нелепых восторгов и неожиданных вопросов: «Где вы найдете дам для Мелоуна и лорда Рокстона? Как они будут возрождать человечество?»

Сейчас смешно в этом признаться, но тогда я впал в истерику. Как же, устроишь светопреставление с такими людьми. Все опошлят, решительно все! Я сел с бутылкой бренди у камина и за несколько минут создал мисс Мегги Хантер, медицинскую сестру, которая в минуту опасности схватилась за кислородную подушку, и леди Оливию Бреннел, которая в пруду родового поместья испытывала на герметичность собственноручно сконструированную подводную лодку. Потом, заливаясь истерическими слезами, заставил их возрождать человечество с Мелоуном и Рокстоном. Мегги Хантер подошла к делу со всей серьезностью, как и подобает квалифицированной медсестре, зато леди Оливия проявила незаурядные задатки естественнонаучного мышления — отправилась собирать евгенический материал у представителей профессорской элиты. Мне пришлось прекратить мысленный эксперимент, когда леди Оливия начала избивать миссис Челленджер зонтиком.

«Нет, — сказал я себе, — только не это. Три Евы — это для возрождения человечества слишком много. Мы пойдем другим путем».

И я отменил конец света. Человечество проснулось от невероятно глубокого сна и с недоумением огляделось.

— Очень хорошо, — сказал издатель, — оптимизм! Вера в грядущее! Да, великолепно. Но где у вас любовная линия?

Глава 12

Матильда Бриггс

Я навсегда, вероятно, запомнил день, который начался для меня с каблограммы из Пирея: «Необходимо ваше присутствие Матильде Бриггс тчк здесь дьявольски опасно Джонс».

Я уже знал к тому времени, что «Матильда Бриггс» — это не имя женщины, а название судна суматранской линии. Мэри села на него в Александрии, после непродолжительной остановки в Египте. Мой сын, как доносила миссис Джонс, был прирожденным путешественником. Во всяком случае, Мэри полагала, что частые переезды не вредят его здоровью.

Но что такое могло произойти на судне, что показалось дьявольски опасным Джонсу?

Выяснить это, находясь в Лондоне, не представлялось возможным, и я отправился в бюро Кука разузнать маршрут, как я мог попасть на «Матильду Бриггс» самым быстрым способом.

Несколько часов спустя я был уже в поезде, направляющемся на континент. Я почти не терял времени в дороге, лишь небольшая заминка при пересечении канала и короткая пересадка на марсельский поезд в Париже немного задерживали меня. Что бы там ни говорили наши соотечественники о французских дорогах, поезда на них все же стараются придерживаться расписания, и в Марселе даже пришлось ждать около часа в порту, пока начнется посадка на пароход, следующий в Неаполь. В дороге я очень устал, а тут приходилось ожидать на жаре, грузчики таскали туда-сюда чемоданы и ящики, так что я был вынужден то и дело перемещаться с их пути и никак не мог дождаться момента, когда наконец займу свою каюту и смогу прилечь.

Хотя у Кука меня заверили, что каюта будет одноместной, я получил неприятный сюрприз. Когда я вошел, на нижней полке уже спал какой-то субъект, а помощник капитана, к которому я обратился за разъяснениями, заверил меня на ужасающем английском, что у меня есть выбор: или ехать в каюте на двоих, или вообще не ехать. Делать было нечего, я смирился.

Несмотря на все это, сон мой был настолько приятен, что не хотелось просыпаться. Давно мне уже не доводилось видеть в сновидениях Холмса, а тут мне приснилось, что я подремываю в кресле у камина, и мой друг сидит рядом, курит свою трубку и читает газеты. Я открыл глаза, увидел в ярде от себя газетный лист, закрывающий моего нежданного спутника, и ощутил легкий приступ раздражения: неизвестный мсье или синьор мог бы хотя бы поинтересоваться, так ли уж мне нравится запах дыма. Впрочем, умиротворение и безмятежность, в которых я пребывал, просыпаясь, не позволили мне впасть в несправедливое негодование: табак был хорош и напоминал одну из тех смесей, которые мы с Холмсом раскуривали в свое время на Бейкер-стрит.

Я посмотрел на газету. Она была французской.

— Бонжур, мсье, — сказал я, решив попробовать наладить с соседом хорошие отношения.

Газетный лист зашелестел, складываясь.

— А, Ватсон, уже проснулись? — услышал я знакомый голос и, кажется, на несколько секунд потерял сознание. Когда мир вновь обрел четкость, Холмс посматривал на меня озабоченно и несколько смущенно.

— Я жив, Ватсон, — сказал он. — Я не призрак.

Я смотрел на него, все еще не веря глазам.

— Бог мой, какое счастье! Какое счастье, — пролепетал я.

Никогда не подозревал, что воскрешение Холмса вызовет в моей душе такой телячий восторг, но так оно и было: я, опытный врач, военный хирург, известный литератор, семейный человек, в конце концов (как бы там у нас с Мэри ни складывалось), держался за руку друга как маленький ребенок, боящийся, что его оставят одного в темной комнате, бормотал какие-то глупости и испытывал огромное облегчение. Да-да, облегчение, ибо где-то в глубине души уже бродила мыслишка: Холмс рядом, он разберется, что там за дьявольщина творится на «Матильде Бриггс».

Холмс чуть растерянно — его смущала моя радость — рассказал мне более полную версию происшествия у Рейхенбахского водопада, эту историю я уже пересказывал и сейчас повторять не намерен. Разница с опубликованной версией состояла в том, что воскреснуть он решил, когда ступил на землю с судна, пришедшего из Леванта, и увидел на марсельском причале отягощенного думами доктора Ватсона.

— Зная вас как человека не то чтобы тяжелого на подъем, но предпочитающего домашний комфорт, я предположил, что без важной причины вы в дальний путь не двинетесь. Вот я и подумал, что вам понадобится помощь друга. Что стряслось, Ватсон? Надеюсь, с миссис Ватсон все в порядке?

Я понял, что кто-то, вероятно, его брат, уже ознакомил Холмса с неладами в моей семейной жизни и с тем, что теперь мы живем раздельно. Все же до конца посвящать его в мои обстоятельства я не стал и коротко описал роль четы Джонс в странствованиях моей Мэри. После этого я показал телеграмму.

— Да, — проговорил Холмс задумчиво. — Понять из телеграммы решительно нечего. Я довольно внимательно просмотрел все газеты, которые смог достать в марсельском порту, и никакого упоминания о «Матильде Бриггс» не заметил. Что ж, подождем до Неаполя.

В Неаполе ожидать прибытия судна пришлось еще сутки, в течение которых я молча сходил с ума в гостинице, а Холмс совершенствовал свой и без того недурной итальянский, бродя по улицам. Кажется, он понимал, что сейчас из меня никудышный собеседник. Наконец шустрый мальчишка известил меня, что «Матильда Бриггс» подходит к причалу, одновременно появился Холмс, мы захватили свой легковесный багаж и перешли на судно, куда заранее уже были куплены билеты.

Ничто на «Матильде Бриггс» не указывало на нечто зловещее. Холмс, правда, отметил некоторую напряженность помощника капитана, когда осведомился у него, как проходит рейс, но молодой человек улыбнулся, как мог, непринужденно и ответил, что всю дорогу погода была замечательная. В поисках дьявольщины мы, прежде чем повидаться с Мэри, встретились с Джонсами.

— Я видел труп, — почти сразу заявила миссис Джонс, а она не производила впечатления женщины хрупкой и склонной к галлюцинациям. — Доктор, я видела труп стюарда — это было ужасно. Вы представьте только, белый костюм весь пропитался кровью, он лежал в луже крови, а на горле у него была страшная рана. А на следующий день нам сказали, что стюард заболел.

— В этом нет ничего необычного, — заметил Холмс. — То есть, я хочу сказать, нет ничего необычного в том, что капитан решил скрыть от пассажиров столь печальное происшествие. Вас попросили молчать?

— Нет. Дело в том, что я наткнулась на мертвеца в коридоре поздно ночью и никого звать не стала, а просто ушла в свою каюту. Мне было просто необходимо принять успокоительное. А минут пять спустя труп уже обнаружил другой стюард. Я оставила дверь слегка приоткрытой, и мистер Джонс наблюдал за тем, как труп спешно убрали и уничтожили все следы.

— Вот как, — проговорил Холмс. — Но что же заставило вас считать, что на судне дьявольски опасно? Убийство могло быть случайным и произойти в результате сведения личных счетов. Вы же знаете моряков — чуть что, хватаются за нож.

— Это не первое убийство, — сказал Джонс. — То есть убийство человека как таковое — первое, но до того, на протяжении рейса от Суматры, уже был убит судовой кот и две собаки. Я выяснил это у матросов. И еще, мистер Холмс, — добавил он. — Рана на горле… Видал я перерезанные глотки, а эту рану явно не ножом нанесли. Такое увидишь и поверишь в россказни о вампирах.

Мы взглянули на место происшествия — исключительно из добросовестности, как заметил Холмс, — и отправились наносить визит Мэри. Я заметно трусил. В памяти еще были свежи воспоминания о том, как я, узнав о рождении сына, помчался в Стокгольм и встретил неласковый прием. Мэри вызвала полицию и заявила, что я самозванец, который выдает себя за ее мужа и пристает с гнусными домогательствами. Пока я доказывал свою личность туповатым скандинавским полицейским, Мэри с сыном, нянькой и Джонсами на хвосте уже успела добраться до Карлсбада. Мне бы не хотелось, чтобы повторилось что-то похожее.

К чести моей жены, воскрешение Холмса хоть и потрясло ее, однако самообладания не лишило.

— Я вижу, Джон достал вас и с того света, — весело сказала она, придя в себя от невольного испуга.

Холмсу еще раз пришлось повторить те же басни, что он изложил мне, и он осторожно попробовал узнать, не хочет ли она покинуть судно.

— Нет, не желаю, — ответила она. — Я соскучилась по Лондону и хочу туда… — и, глянув на меня, поспешно добавила: — И не надейся, Джон. Я подыщу себе другое жилье.

— Зачем же, — буркнул я. — Можешь спокойно ехать домой. Я переселюсь на Бейкер-стрит.

— Я вижу, у вас вышла размолвка… — Холмс не закончил, потому что Мэри сказала:

— Мы с Джоном разошлись во мнениях, каким должен быть домашний уют. И если вам дорог ваш друг, старайтесь, чтобы он пореже со мною встречался, потому что при каждой встрече мне хочется стукнуть его по голове сковородкой.

Холмс расхохотался. Право же, с его стороны это было очень невежливо.

— Могу я познакомиться с юным Ватсоном? — спросил он.

Мэри, возможно, желая уязвить меня еще больше, позвала няню, и я наконец увидел моего сына. Крохотное создание сидело в колясочке и внимательно рассматривало нас, сосредоточенно грызя погремушку.

— Ваша точная копия, доктор, — сказал Холмс. — Как же зовут этого джентльмена?

— Эрнест Холмс Ватсон, — сказала Мэри. — Уж извините, не спросила вашего разрешения при крещении.

— Я польщен, дорогая миссис Ватсон, — Холмс выглядел растроганным.

Мы откланялись, хотя я не хотел расставаться с сыном, и отправились к капитану. Мое имя — имя литератора, который пишет о Холмсе, — открыло к нему дорогу, а уж когда капитан узнал, что на его судне находится сам Холмс, его радушию не было предела.

— Я слышал, — проговорил Холмс, раскуривая предложенную сигару, — что у вас есть задачка для меня.

Любезный моряк смутился, но тут же всплеснул руками:

— Уже донесли! Вот народ, ничего скрыть нельзя. Впрочем, задачка эта не для вас, а для моего грузового помощника.

— Вы полагаете?

— Я полагаю, мистер Холмс, что у меня на борту нелегальный пассажир. Несколько необычный, но не сверхъестественный. Мы видели около трупа следы. Вы бы знали, сколько всяких тварей попадают на борт в тропических портах! Крысы, змеи, ящерицы всякие. Я думаю, какой-то небольшой хищник, вроде хорька или дикой кошки, забрался на судно. Это неприятно, но в конце концов мы его отловим.

— Вы готовы пожертвовать пассажирами? — спросил Холмс. — Стюард был убит у кают второго класса, а, насколько я понимаю, ваш зверь может спокойно проникнуть и в вашу каюту.

— Не думаю, что зверь очень кровожаден, — возразил капитан. — Заметьте, зверь напал на стюарда, потому что оказался загнанным в угол. Да и собаки, которых он убил ранее, скорее всего, они, руководствуясь своими инстинктами, стали на него охотиться, только дичь оказалась не по зубам. Хотя, знаете ли, зверь, который запросто может уложить мастифа, безусловно опасен.

— Помимо всего прочего, — сказал Холмс, — он должен быть не таких уж малых размеров.

— Ну нет, — ответил капитан. — Следы небольшие, похожие на кошачьи. Ничего общего с вашей баскервильской собакой.

Холмс бросил взгляд на меня и покачал головой.

— И все же следовало бы предупредить пассажиров, — сказал он, вставая из кресла.

— Компания не погладит меня за это по головке, — ответил капитан. — Буду молить Бога, чтобы до самого Саутгемптона ничего не случилось.

Мы еще переговорили с грузовым помощником, чтобы узнать, каким образом он пытается отловить таинственного зверя. Тот не придумал ничего более остроумного, чем крысиные ловушки и отравленная приманка. Кроме того, он еще додумался обмотать себе шею плотным шарфом в надежде, что это его спасет, если зверь вдруг набросится на него.

— Он прыгает и вцепляется точно в горло, — объяснил он. — И бедняге Макферсону сонную артерию перегрыз, да и собачкам. А уж что с котом сделал — смотреть было страшно…

— Мысль неплохая, — задумчиво проговорил Холмс, когда мы с ним стояли на палубе и смотрели на удаляющийся Везувий. За вершину вулкана зацепилось облако, и казалось, что вулкан зловеще курится. — Мысль неплохая, но завязывать шею шарфом и лезть в трюм я не буду. Во-первых, я все-таки сыщик, а не охотник. Во-вторых, зверь прячется не в трюме. Вы же слышали, где находили жертв. Стюард, собаки и кот погибли недалеко от пассажирских кают. Не удивлюсь, если окажется, что он прячется у кого-нибудь в багаже.

— Я не удивлюсь, — сказал я мрачно, — если окажется, что кто-то прячет его в своем багаже.

— Ну, Ватсон, это у вас воображение разыгралось. Идите-ка лучше напишите какой-нибудь рассказ. И вы успокоитесь, и читателям удовольствие.

Я покачал головой. Я не собирался далеко отходить от Холмса. С еще большей охотой я бы не отходил от Мэри, но Мэри, не желая меня видеть, заперлась в каюте.

Холмс бродил по палубе, присматриваясь к пассажирам, я, чтобы не таскаться за ним хвостом, сидел в шезлонге и наблюдал за ним издали, но скоро об этом пожалел. Шезлонг рядом со мной заняла довольно болтливая старая леди, которая навещала в Австралии сына, а теперь, обзаведясь кой-какими туземными сувенирами, возвращалась обратно. Первым по важности был невзрачный серый котенок, которого она подобрала где-то в Мельбурне и который, на мой взгляд, ничем не отличался от множества своих собратьев, обитающих на помойках от Лондона до Киото: свернувшийся пушистый комочек, из которого торчал тощий хвостик. «Моя Бижу», — именовала она это создание, и мне вскоре довелось узнать, что Бижу не любит того, но обожает это, что от чего-то ее тошнит, а что-то она ест с таким удовольствием, что хвостик трясется… Короче, я узнал много разных подробностей о совершенно неинтересном мне предмете и вяло раздумывал, не напугать ли мне ее историей о нелегальном пассажире.

Холмс, которому наскучила прогулка, остановился рядом со мной и несколько минут слушал нескончаемый монолог старой леди о ее ненаглядном сокровище.

— Ватсон, — обратился он ко мне, когда дама удалилась в салон пить чай. — Вас не затруднит найти грузового помощника? Передайте ему, что мне нужна надежная клетка.

— Вы поймали зверя? — поразился я. — Но где?..

— Пока не поймал. Но я знаю, где он.

Грузовой помощник с видом, выражающим глубочайшее сомнение, поправил свой шарф и нашел крепкую клетку из стальных прутьев. Когда мы вернулись, Холмс сидел в моем шезлонге, а старая леди повторяла специально для него свой рассказ.

Помощник капитана подошел и демонстративно раскрыл клетку, как бы предлагая Холмсу немедленно засунуть туда животное.

Холмс проговорил:

— Прошу прощения, — осторожно взял с колен дамы пушистый комочек и перенес в клетку. Мы все онемели от неожиданности, а Холмс, запирая дверцу, объявил: — Позвольте представить вам тасманийскую сумчатую крысу.

Зверек, который казался кошкой, встал на задние лапки, ухватился передними за прутики клетки и попробовал укусить Холмса за руку.

— Крыса? Крыса? — потрясенная старая дама завизжала, а я рассматривал существо в клетке и удивлялся капризу природы. Эта крыса была похожа на кошку больше, чем на крысу. Прежде всего, такую крупную крысу встретишь нечасто. Хвост был не голый, а покрытый редкой шерстью. Немного смущали уши, но ведь и кошки не всегда держат их торчком, отводя иной раз назад. Глаз видел несоответствия в строении тела — однако, когда существо сворачивалось в клубочек, они пропадали. Пальцы на лапах были безусловно не кошачьи, но люди редко присматриваются к кошачьим пальцам. И только когда тварь открывала пасть, становились видны зубы, мощные белые резцы, способные прогрызть доску из самой прочной древесины… или разорвать глотку неосторожному человеку.

Чтобы завершить эту историю, скажу, что Британское зоологическое общество ухватилось за крысу обеими руками и предложило триста пятьдесят фунтов тому, кто добудет пару. Я собирался было написать рассказ на эту тему, но, поскольку не хотел вмешивать сюда Мэри, приписал это приключение исключительно Холмсу. Что же касается старой леди, то, мне кажется, она не излечилась от привычки подбирать беспризорных кошечек. Боже, храни то судно, на котором она будет возвращаться из Австралии в следующий раз.

Мэри? Нет, Мэри сдержала слово и не пускала меня в свою жизнь до самого последнего момента. Правда, она разрешала мне видеться с сыном, и иной раз по субботам мы проводили дни, как обычная семья, но стоило мне хоть на мгновенье забыться — и она в гневе указывала мне на дверь. Я так и не сказал ей, кем был ее отец. Может быть, напрасно. Но тогда бы пришлось рассказать ей и всю неприглядную правду обо мне. А к чести полковника М., он так и не раскрыл обществу моей истинной роли в деле Мориарти. Правда, он выходил из себя, когда покойного профессора именовали гением преступного мира, и его больше устраивало, когда газетчики перекладывали на него мои лавры. Что ни говори, а полковник Себастьян Моран был чертовски честолюбивым человеком.

Эпилог

Разлука

И вот наконец мое повествование возвращается к тому, с чего началось: коронация, всеобщее празднество, украденные часы и возвращение на Бейкер-стрит. Холмс незадолго до того провел небольшое расследование забавного дельца о трех Гаридебах — дельца, как я сказал, небольшого, но весьма значимого для состояния британских финансов. В высших кругах сочли, что мой друг достоин рыцарского звания, но он с почтением отверг эту честь. Однако от приглашения в день коронации в Вестминстерское аббатство он отказываться не стал и, как он с улыбкой рассказал, почти всю церемонию проболтал о спиритизме с каким-то моим коллегой, не помню его фамилии. В общем, день он провел с не меньшим удовольствием, чем я, и, поскольку часов все-таки не лишился, — с большей выгодой. Перед тем, как разойтись по спальням, мы подняли по бокалу за короля — и в это время в открытую форточку влетел небольшой, но увесистый сверточек, заброшенный опытной рукой.

Холмс с некоторой опаской приблизился: можно было ожидать от столь нежданной посылки и того, что она окажется бомбой, но, внимательно осмотрев упаковку, он рассмеялся и протянул мне мятый и замызганный клочок бумаги.

— Кажется, это послание для вас.

Я взглянул на записку. Неуверенная и малограмотная рука начертала следующее: «Звиняйце дохтар Втсон пацны не узнали вс». В куске пенистой резины, обвязанной не очень чистым носовым платком, лежали мои часы, не пострадавшие, кажется, от столь непривычного способа перемещения. Юные джентльмены из «иррегулярной полиции» и ранее практиковали шуточки с содержимым моих карманов, но все обычно происходило исключительно в стенах нашего дома и с неизменным почтительным поклоном возвращалось мне после ухода.

— Как видите, все закончилось благополучно, — сказал мой друг, — и мы наконец можем отправляться отдыхать. Честно говоря, я немного устал. Все эти разговоры о призраках… Ватсон, как вы отнесетесь к тому, что сейчас к нам ворвется очаровательное привидение? Я горю желанием расследовать похищение чьей-нибудь эктоплазмы. — Он ушел к себе в спальню, напевая на мотив «God Save the King» «God save the ghosts».

Я задержался ради еще одной рюмочки, чтобы успокоить нервы, и уже поднимался в спальню, как вдруг в дверь нашего дома нетерпеливо забарабанили. Пришлось спуститься, крикнув по дороге миссис Хадсон, что я открою. Наверняка к нам ломился запоздалый клиент Холмса. Но в такой день… вернее, уже ночь… Или это Лестрейд спешит сообщить о пропаже коронационных сокровищ? Но даже если и так, с этим можно подождать. До следующей коронации, да хранит Боже короля еще годы и годы.

Я отворил дверь, и меня снес с дороги ураган. Ураган шелков, мехов, духов и запаха бензина отшвырнул меня в сторону, как соломинку, и пронесся по лестнице наверх в гостиную.

Я закрыл дверь и пошел вслед. Сверху уже слышался треск разлетающейся мебели. Я поспешил в гостиную, как только мог, и поспел как раз в тот момент, когда ураган, замедлив свое стремительное движение, приземлился на ковре перед камином среди осколков (другое слово мне трудно подобрать) стула. (Войдя в гостиную и увидев на полу обломки, я понял, почему тропическим ураганам принято давать ласковые женские имена.)

— У вас чертовски хрупкая мебель, — заявил мне ураган в образе женщины, вскакивая на ноги без моей помощи. — Доктор Ватсон, я полагаю? Рада наконец с вами познакомиться. — Она энергично тряхнула мою руку и хищно огляделась: — А где этот лентяй? Эдвард! — Закричала она пронзительно. — Эдвард! Выходи, подлый трус!

— Миледи, — сказал я почтительно, ибо узнал эту даму. Нашу гостиную почтила своим посещением леди Тория Секкер, дочь графа Ормонда, в газетах в скобочках указывалось «миссис Эдвард Шерингфорд». — Миледи, позвольте мне…

— Дайте мне огня, — оборвала она меня, доставая из сумочки портсигар. — Чертовски трудно бросить курить, доктор, не посоветуете ли чего?

Я понял, что мне с моим флегматичным темпераментом не суждено противостоять ей, и подумал с некоторым злорадством, что эту проблему, как и многие другие, решит Холмс. Оставаясь в прежнем своем заблуждении, что искомый Эдвард (вероятно, Шеррингфорд?) находится у нас, леди Тория прошла по гостиной, без малейшего стеснения критикуя детали нашего быта.

— Натуральный бардак, — подвела она итог. — Хотя что я говорю, в настоящих борделях куда больше порядка, не правда ли, доктор? Миссис Хадсон — святая женщина, поистине святая! Посмотрите на эти следы от пуль! Вензель покойной королевы, надо же! Теперь, надо полагать, эту стену украсит и вензель короля? Бог мой, доктор, это что, дикий Запад? А что это вы храните в ведерке для угля? Где же вы держите уголь? Право же, доктор, по моим наблюдениям, мужчины действительно стоят на лестнице развития на ступеньку, а то и две ближе к животным…

Я скромно помалкивал. Противоречить леди Тории не имело смысла. В свете ее называли Мейфэрской амазонкой, потому что обозвать ее суфражисткой ни у кого не поворачивался язык. Суфражистка? Это те уродливые существа, что приковывают себя в самых неподходящих местах? Что вы! Леди Тория, разумеется, такими глупостями не занимается. В юности она была прелестна, в молодости прекрасна, в зрелости… Впрочем, едва ей исполнилось тридцать, она решила засчитывать себе пять лет как один год и тридцати пяти еще не достигла — а можно ли считать зрелым человеком того, кому нет еще тридцати пяти? С самых юных лет она отличалась неуемной энергией и большой изобретательностью. Участвовала в каких-то немыслимых безрассудствах, путешествиях, экспедициях, позволяла себе такие знакомства, что великосветские сплетницы колебались, стоит ли приглашать ее на очередной прием. В юности она была «безусловно леди», потому что была дочерью графа, став старше, она была «безусловно леди», потому что была леди Торией — единственной и неповторимой. В какой-то момент ее общественное положение зашаталось, когда обнаружилось ее интересное положение, однако же выяснилось, что перед тем, как завести ребенка, она позаботилась обзавестись и мужем. Вот этим самым никому не известным Эдвардом Шеррингфордом, которого с той поры предъявляла обществу по мере необходимости.

— Эдвард! — воззвала леди Тория, повысив голос. — Сколько я должна тебя ждать?

Мой друг выступил из двери своей спальни, застегивая последнюю пуговицу.

— Извини, дорогая, — сказал он голосом самого примерного из мужей, — я счел необходимым побриться.

Я почувствовал, что мне срочно надо сесть. Холмс, которого я считал убежденным женоненавистником, — муж леди Тории!

— Прошу прощения, миледи, — пробормотал я, опускаясь на стул.

— Что это с ним? — озабоченно спросила леди Тория и тут же перешла к следующему вопросу: — Послушай, Эдвард, почему ты упорно игнорируешь мои телеграммы?

— Ты уверена, что посылала мне их? Я не получал ни одной за последний год, — ответил Холмс. — Кофе, дорогая?

— Лучше рюмочку шерри. И, наверно, глоток джина доктору… Кажется, он склонен к апоплексии, при его комплекции это неудивительно. Я несколько раз напоминала об этом Энн, — продолжила она как будто без всякой связи с предыдущим высказыванием. — Правда, девочка стала так рассеянна…

— Случилось что-то важное? — спросил мой друг, подавая шерри даме и бренди мне.

— Разве ты не читаешь газет? Завтра Энн выходит замуж.

— Я обычно не читаю объявлений о свадьбах. Кто жених?

— Бобби Вульф, ты его вряд ли знаешь, милый юноша, преподает в Дарэмском университете историю и пишет какую-то книжку о Нероне, — ответила леди Тория.

Мой друг перелистал справочник и вдобавок заглянул в свою картотеку.

— Вот, одна дурная мысль портит всю твою гениальную голову! — с негодованием вскричала леди Тория и пнула картотечный шкаф. — Бобби — чудесный мальчик!

— Мне уже приходилось иметь дело с чудесным профессором математики из Дарэмского университета, — флегматично ответил Холмс.

— Господи, так это же было так давно! Лет десять назад?

— Двенадцать.

— Вот видишь. Надеюсь, я не отрываю тебя от дел? Утром ты мне очень понадобишься. Надень ту бороду, в которой был в позапрошлый раз — та, в которой ты был в прошлый раз, ужасна. Ты походил в ней на карикатуру янки — мне пришлось выдумать, что ты только что приехал из Сан-Франциско и не успел привести себя в порядок.

— Хорошо, — мой друг наклонил голову и взял железнодорожный справочник. — Где и когда состоится венчание?

— Эдвард, я приехала в автомобиле — поездом ты уже не успеешь.

— Боже мой, Тау! Если ты проведешь всю ночь за рулем, ты будешь плохо выглядеть!

— Я приехала с шофером. Машина стоит на Кавендиш-сквер — я все-таки не дура, чтобы подъезжать к самому твоему дому. Иди собирайся, Эдвард, надеюсь, тебе получаса хватит?

— Эдвард… — пробормотал я в полном смятении. — Эдвард…

— Ватсон, — сказал мой друг. — Мое полное имя — Эдвард Шерлок Шеррингфорд-Холмс. — И скрылся в своей комнате.

— Когда я говорю знакомым, что мой муж — умнейший человек в Англии, — заявила леди Тория, — мне почему-то не верят. Правда, я не сообщаю, что мой муж — тот самый Шерлок Холмс. Слава Богу, мы в свое время не стали широко афишировать наш брак: из-за ваших рассказов, доктор, может сложиться мнение, что Шерлок Холмс — кастрат или педераст. — Она посмотрела на меня сурово. — Вы, конечно, не знаете всех его личных обстоятельств, но зачем подчеркивать так навязчиво его мизогинию? И нет у него никакой мизогинии! А что это вы выдумали об этой подлой авантюристке Ирен Адлер? Адлер, как же! Рахиль Кац, визгливая толстуха из Варшавы, выдававшая себя за сопрано. Внешность у нее, конечно, романтическая — сверкающие глаза, сочные губы — да мозгов только на то и хватало, чтобы выманивать у любовников подарки побогаче. Вульгарная шантажистка! Эдварду никогда не нравились брюнетки!

Я нашел в себе силы добраться до буфета и налил еще рюмочку бренди.

Леди Тория возникла рядом со мной и налила себе шерри.

— Позволю себе спросить, вы давно женаты? — сипло осведомился я.

— О, целую вечность! Лет, наверно, тридцать. Надо спросить у Эдварда, он знает точно. Ах, доктор, как мы были тогда молоды! Юноша и девушка, почти дети, Шотландия, вереск цветет… Ах, волшебная пора! Все было так невинно, так свежо — какие мы были тогда глупенькие. Эдвард сказал, что, как честный человек, должен жениться — я согласилась, дурочка. Тайный брак… Нас обвенчал сельский священник — в Шотландии, знаете, не так следят за формальностями. И мы на следующий же день разъехались — он в Кембридж, я в Италию. Я очень переживала потом, что вышла замуж — влюбленность в Эдварда прошла, а в Италии я встретила Марио. Какое счастье, что я так вовремя вышла за Эдварда! Марио этот был, конечно, сущим авантюристом, жиголо, как сейчас говорят, я бы доставила с этим Марио уйму хлопот моим родителям — если бы не брак с Эдвардом. Я ведь тогда думала, что брак — это нечто святое и нерушимое. И страшно мучилась, юная идиотка, что испортила себе жизнь.

С саквояжем в руке вышел Холмс. Он переменил костюм и, кроме того, обзавелся усами, бородкой и очками.

— Ватсон, если будет докучать Лестрейд, я уехал на континент. Выдумайте там что-нибудь правдоподобное, вы же умеете.

Они уже давно ушли, оживленно переговариваясь, а я сидел, пил бренди и тупо смотрел перед собой, пытаясь привести в порядок рухнувшую вселенную. Вот так живешь бок о бок с человеком, знаешь, казалось бы, его досконально — и в конце концов получаешь подобный сюрприз.

Я внимательно изучил газеты, нашел скромное сообщение о венчании Роберта Вульфа и Энн Шеррингфорд, которое должно было состояться в небольшой деревенской церкви. Наверняка оно не было бы таким скромным, если бы кто-нибудь узнал, что безликий мистер Шеррингфорд и знаменитый моими усилиями Шерлок Холмс — одно и то же лицо. Я представил себе заголовок в «Дейли телеграф»: «Великий женоненавистник показывает свое истинное лицо! Человек-машина и его семья!..»

Получили объяснение все его таинственные отлучки якобы на континент и Великое Исчезновение, из-за которого так взъелись на меня издатели и читатели!

Поистине то была ночь моего великого позора! Если бы скандальная женитьба Холмса выплыла наружу, я стал бы посмешищем, на меня бы показывали пальцами. Муж леди Тории! Я вполне понимаю, почему они жили раздельно: Холмс явно не смог бы ужиться под одной крышей с ураганом, леди Тория не смогла бы вытерпеть в своем доме вопиющую безалаберность Холмса. Ни ей, ни ему не нужен был тот домашний уют у камина, который я так ценил в нашей совместной жизни с моей милой Мэри. Две незаурядные натуры должны были существовать отдельно друг от друга, и они прекрасно существовали врозь, уважая интересы каждого и сохраняя взаимную привязанность, а может быть, даже и любовь. Во всяком случае Энн Шеррингфорд было не тридцать лет, а всего двадцать два.

И не в силах терпеть потрясение в одиночку, я вышел на улицу и побрел по празднично освещенным улицам, среди возбужденных гуляющих людей. Ноги сами понесли меня в направлении южного Кенсингтона, и с первыми лучами солнца я обнаружил себя у дома, где жила моя Мэри. Было, конечно, еще слишком рано, и мне пришлось подождать до того часа, когда сонная служанка, возвращаясь с праздника, открыла дверь своим ключом. Я не стал ожидать, когда проснется моя милая Мэри, и поднялся к ней в спальню. Сел на низкую скамеечку у ее ног и стал смотреть на родное лицо. Она почувствовала, наверное, сквозь сон мой взгляд и открыла глаза.

— Мэри! Боже мой, Мэри, как я люблю тебя!

Она вздохнула, но в ее взгляде не было раздражения.

— Доброе утро, Джон. Ты, вероятно, выпил бочку бренди, — сказала она. — Тебя можно использовать вместо спиртовки.

Что я мог ответить?

— Мэри, — попросил я. — Прости меня, старого дурака. Я не могу жить без тебя!

И что там еще я мог бормотать, склонив поседевшую голову ей на плечо…

P.S.

Как ни странно, именно эта история и примирила меня с Мэри. Когда я рассказал о леди Тории, моя жена расхохоталась и, целуя меня, заявила, что если Холмс вел двойную жизнь, то такому выдумщику, как я, сам Бог велел.

Мы снова стали жить одним домом, одной семьей, душа в душу. Леди Тория заочно стала чем-то вроде родственницы, и я часто слышал за завтраком от Мэри, листающей газеты: «Леди Тория основала женский автомобильный клуб… Леди Тория учредила приз для женщин-яхтсменов… Леди Тория провела показ разработанных ею женских брючных костюмов»…

Роберт и Энн Вульф вскоре одарили мир ребенком, и, еще не рожденное, это дитя стало объектом душераздирающих ссор. Мистер Вульф мечтал назвать своего сына Нероном в честь незаслуженно обиженного историками римского императора. Миссис Вульф предпочитала простое имя Томас. Леди Тория никаких имен не называла, но возражала как против Томаса, утверждая, что Томасы сплошь зануды, так и против Нерона, так как ей были противны исторические и географические аллюзии: «Меня саму назвали в честь Таврии и всю жизнь донимали шуточками, что мой муж вынужден заниматься тавромахией. Эдвард дразнил меня Кримией и объяснял, что именно поэтому любит криминалистику. А если бы в год моего рождения шла не Крымская война, а война с папуасами, меня назвали бы Папуассией — разве не ужасно?»

Родилась, однако, девочка, которую почему-то никто не ожидал.

Холмс в 1903 году отошел от дел и стал разводить пчел в Суссексе — так я писал в рассказах, оправдывая то обстоятельство, что он перестал заниматься расследованием как громких, так и особо деликатных случаев. На самом же деле он поселился недалеко от Дарэма, разводил розы и умилялся — на мой взгляд, отвратительно умилялся и сюсюкал! — качая в колясочке свою первую внучку. Он, правда, не забывал обо мне и время от времени подкидывал мне какую-нибудь историю из своего архива, но внучка и розы стали для него дороже криминалистики. Я старался навещать его пореже, потому что он буквально терзал меня вопросами из области педиатрии. К прежней работе его могло вернуть разве что-нибудь экстраординарное, угрожающее его ненаглядной малышке Вирджинии.

Послесловие и комментарии авторов

Эта книга не ставит перед собой целью описать одно или несколько дел Шерлока Холмса, которые не счел нужным осветить доктор Ватсон. Скорее, это попытка ответить на некоторые вопросы, которые возникают у внимательного читателя произведений Артура Конан Дойла. К примеру, как получилось, что Шерлок Холмс не занимался расследованием дела Джека Потрошителя? Или же, если он им занимался, почему доктор Ватсон не стал его описывать? По какой причине в одном из рассказов жена именует доктора Ватсона Джеймсом? И вообще, сколько у него было жен? Он женился, если сравнивать даты, примерно за год до встречи с Мэри Морстен, потом женился уже на ней, к возвращению Холмса из небытия уже был холостяком, ибо без проблем перебрался снова жить на Бейкер-стрит, а в двадцатом веке у него уже опять есть жена.

Основными материалами, которые послужили фундаментом для повести, были, разумеется, первые три тома из знаменитого «огоньковского» собрания сочинений Артура Конан Дойла (М.: Правда, 1966), а также не менее знаменитый сериал с Василием Ливановым и Виталием Соломиным в главных ролях. Имя уважаемого доктора в этих двух источниках звучит по-разному, причем оба варианта не передают точно английское произношение. Мы выбрали имя Ватсон как наиболее утвердившееся в русской традиции, особенно после телесериала. Честь убийцы собаки Баскервилей в повести отдана Лестрейду, как это соответствует сериалу, а не первоисточнику, — в память о заслугах Бронислава Брондукова.

Авторы без зазрения совести приписывают доктору Ватсону книги, написанные Артуром Конан Дойлом. Время и обстоятельства их написания, описанные в повести, не имеют ничего общего с действительными фактами.

Авторы надеются, что читатели не будут подходить к повести со всей серьезностью, и заранее отметают все возмущенные реплики.

…вторая почтила его прямым попаданием в банк… — Немцы бомбили Лондон весьма тщательно. Страшно подумать, что рукопись доктора Ватсона могла погибнуть.

…русский голубой кот по имени Модус Операнди… — «русский голубой» — порода, а отнюдь не намек на сексуальные предпочтения. Что же касается характера кота, то Модусом Операнди за хорошие дела не назовут.

Сегодня я видел, как Лондон празднует коронацию… — При написании данной главы использован отрывок из «Людей бездны» Джека Лондона.

…снова встретился с полковником М. — Мы тоже будем с ним неоднократно встречаться в романах Яна Флеминга и фильмах о Джеймсе Бонде (правда, кажется, это совсем другой полковник М.).

…опубликованную в «Нейчур» статью… — 28 октября 1880 года журнал «Нейчур» опубликовал статью доктора Генри Фолдса о дактилоскопии.

…назвал «Этюдом в багровых тонах»… — Здесь мы хотели дать английское написание, но решили не напрягать читателя.

…полковнику Уэйтеру… — См. рассказ А. Конан Дойла «Рейгетские сквайры».

…небольшая бутылочка с белым порошком… — «Я читал однажды статью о таллиевом отравлении. Массовые отравления рабочих на каком-то заводе, люди умирали один за другим. И врачи устанавливали, я помню, самые разные причины: тиф и паратиф, и апоплексические удары, паралич, эпилепсия, желудочные заболевания, что угодно. Симптомы самые различные: начинается со рвоты или с того, что человека всего ломит, болят суставы — врачи определяют полиартрит, ревматизм, полиомиелит. Иногда наблюдается сильная пигментация кожи… Есть симптом общий для всех случаев, выпадают волосы. Таллий одно время прописывали детям от глистов. Но потом признали это опасным. Иногда его прописывают как лекарство, но тщательно выясняют дозу, она зависит от веса пациента. Теперь им травят крыс. Этот яд не имеет вкуса, легко растворим, всюду продается» (Агата Кристи. «Вилла „Белый конь“»).

К слову, таллий был открыт примерно за двадцать лет до описываемых в повести событий. Авторам неизвестно, производили ли тогда уже глистогонные препараты на его основе, однако — почему бы и нет?

Кроме того, авторам хотелось бы оправдать бедного доктора Ватсона. Как там было сказано в «Кентервильском привидении» О. Уайлда? — «Она была дурна собой и не умела готовить».

…«Крафт и сыновья»… — Да, да, тот самый сыщик Крафт из фильма «Приключения принца Флоризеля», который организовал водолазную компанию для поиска «Ока света».

Я — Джек Потрошитель? — В главе использована статья Г. А. Александрова «Мастер детективной интриги», предисловие к сборнику романов Эллери Куина «Повенчанная со смертью» (Минск: Унiверсiтэцкае, 1994).

Дело, собственно, оказалось пустяковым… — См. рассказ «Человек с рассеченной губой».

…было уже более десяти часов вечера… — с десяти вечера и до восьми утра английская полиция не имела права вторгнуться в частное владение с целью ареста. Что поделаешь, «мой дом — моя крепость».

…Джеймс Мориарти… — Брат профессора тоже именуется у Конан Дойла Джеймсом. Вывод: Джеймс Мориарти — двойная фамилия.

…кафедру Дарэмского университета… — Название взято из книги Дика Френсиса. Авторы не интересовались, есть ли в Англии такой университет.

…повестушка о боксерах времен регентства… — имеется в виду роман «Родни Стоун».

Герой встречает героиню в девятой главе… — По крайней мере в «огоньковском» издании «Белого отряда» (т. 5 собрания сочинений) любовная линия распределена именно так.

…Джейн Хокинс, тайно влюбленную в доктора Ливси… — Так оно и было в довоенном советском фильме «Остров сокровищ». Песня «Если ранили друга, перевяжет подруга…» — оттуда.

…«Да, это я убила его!»… — Цитата из прелестного фильма «Мой нежно любимый детектив». Авторы настоятельно рекомендуют его к просмотру не только для почитателей А. Конан Дойла.

…рассказов о приключениях французского офицера… — Разумеется, речь идет о бригадире Жераре.

…темную историю в Сан-Франциско… — по утверждению Джона Диксона Карра, существует не опубликованная А. Конан Дойлом пьеса «Ангелы тьмы», где прямо указывается, что Ватсон работал врачом в Сан-Франциско. И — «либо он уже был женат, когда женился на Мэри Морстен, либо бессердечно предал бедную девушку, которую держал в объятиях под занавес в „Ангелах тьмы“», — утверждает Карр в «Жизни сэра Артура Конан Дойла». Отсюда возвращаемся к вопросу: сколько жен было у доктора Ватсона?

…просто наемный статист… — Вы, может быть, смотрели английский фильм «Без улик» с Майклом Кейном в роли Холмса, где излагается примерно такая версия.

Отель «Бертрам»… — А его авторы стащили, разумеется, у Агаты Кристи. Почему бы и нет?

…план романа о похищении молодой девушки… — Имеется в виду роман «Торговый дом Гердлстон».

…неоконченный роман о молодоженах… — Роман «Дневник Старка Монро», пользовавшийся в свое время большой популярностью.

…имя для шантажиста… — см. «Конец Чарльза Огастеса Милвертона».

…провал с корнером на алмазах… — См. роман «Торговый дом Гердлстон».

…в зоб гусю засунуть… — См., разумеется, «Голубой карбункул».

…на поиски затерянного мира… — Вы, конечно же, читали.

…«Голубой Джон»… — См. рассказ «Ужас расщелины „Голубого Джона“». Между прочим, минерал под названием «блуджон» существует в действительности.

…устроим конец света… — Это уже роман «Отравленный пояс». Авторы еще раз подчеркивают, что на самом деле история написания этого романа была совсем иной.

…дельца о трех Гаридебах… — Что бы там ни утверждал Шерлок Холмс, а звание сэра ему предлагали именно за арест фальшивомонетчиков.

…не помню его фамилии… — Зато все мы помним: сэр Артур Конан Дойл. И в отличие от Шерлока Холмса, он отказываться от приставочки «сэр» не стал.

…это дитя стало объектом душераздирающих ссор… — Вопрос, какое имя ребенку выбрать, вовсе не так уж прост: «Как вы судно назовете, так оно и поплывет…» И, понятно, Томас Вульф — это одно, а Нерон (Ниро) Вульф — совсем другое. Не говоря уже о Вирджинии Вульф, которую почему-то надо бояться.

Что же касается леди Тории, то ей действительно надоели насмешки. Tauria — эго то же самое, что и Crimea. Ужасно, когда тебя называют по имени полуострова!

…мизогинию… — Неприязнь к женщинам, ср. «мизантропия». Фрейд в случае Холмса сказал бы о сублимации, но злым людям все надо опошлить. Тут один договорился до того, что Ватсон был женщиной — это при его-то количестве жен! Воистину, злые языки страшнее пистолета.

…что-нибудь экстраординарное… — Конечно, мы еще встретимся, мистер Холмс!

Василий Щепетнёв

Подлинная история Баскервильского чудовища

— Интересно, идут ли слонопотамы на свист, и если идут, то ЗАЧЕМ?

А. А. Милн. «Винни Пух и все-все-все»

Я хочу, пусть и с запозданием, восстановить доброе имя оклеветанного человека и обелить репутацию его злосчастной собаки. Речь идет о мистере Стэплтоне, которого герой Конан Дойла, частный сыщик Шерлок Холмс обвинил в убийстве Чарльза Баскервиля и подготовке покушения на Генри Баскервиля.

Более века длится вопиющее заблуждение. Пришло время покончить с ним, раз и навсегда разобраться в подлинной подоплеке событий, произошедших сто лет назад в далеком Девоншире посреди торфяных болот.

Невиновность мистера Стэплтона (будем называть его именем, которое он сам выбрал) я намерен доказать, основываясь исключительно на тексте произведения сэра Артура. Следует лишь внимательно прочитать его, без пристрастий и предубеждений, в случае сомнения истолковывая факты в пользу обвиняемого, как и предписывает Закон. Шаг за шагом пройдем мы по повести — и узнаем Истину.

Начнем с собаки.

Доктор Ватсон описывает ее как злобного монстра, сеющего смерть на торфяных болотах: «Ни в чьем воспаленном мозгу не могло бы возникнуть видение более страшное, более омерзительное, чем это адское существо, выскочившее на нас из тумана»; «Чудовище, лежавшее перед нами, поистине могло кого угодно испугать своими размерами и мощью». Да и Шерлок Холмс ее не жалует: «Собака была совершенно дикая…»

Знаменитый сыщик утверждает, что в смерти сэра Чарльза повинна именно она: «Собака, натравленная хозяином, перемахнула через калитку и помчалась за несчастным баронетом». Она же стала причиной смерти злодея каторжника, и уж что совершенно несомненно — она бежала за сэром Генри.

Но вспомните — ни на одной из предполагаемых жертв не было следов нападения собаки! Сэр Чарльз умер от декомпенсации хронического порока сердца, каторжник свалился со скалы, сэр Генри остался невредим: «Холмс возблагодарил судьбу, убедившись, что он не ранен». Три случая — и ни одного укуса! А ведь Шерлок Холмс говорит, что хозяин специально натравливал собаку на жертвы. Что ж это за злобное чудовище: его натравливают, а оно не кусает? «Мы с вами опять-таки знаем, что собаки не кусают мертвых», — объясняет Ватсону сей парадокс сыщик, но я-то знаю, что по команде «фас» злобная собака укусит кого угодно, хоть тряпичную куклу. К тому же пса неоднократно видели фермеры (свидетельство доктора Мортимера: «Все они рассказывают о чудовищном привидении, почти слово в слово повторяя описание того пса, о котором говорится в легенде»), он забредает на аллеи Баскервиль-Холла, но ни одного случая агрессивного поведения не отмечается. Вот тебе и дикая злобная псина.

Большие размеры? Это не преступление. Страшная внешность? Субъективное мнение. Воет? А что еще делать собаке, целыми днями сидящей на цепи?

Но ведь она бежала за сэром Генри? Бежала. Потому что тот бежал от нее. Спросите любого собаковладельца, как он подманивает непослушного заигравшегося щенка? Он делает вид, что уходит. Или даже убегает. И пес непременно устремится за ним — отнюдь не с целью загрызть хозяина, а поиграть. Даже мой Шерлок, собака вежливая, ученая и вполне взрослая, обожает гоняться за мной, притворно щелкая зубами у самых щиколоток или наскакивая на грудь и норовя облизать лицо. Да и другие веселые собачки не прочь оставить отпечатки своих лапок на моей куртке. Ничего, для того они и существуют, прогулочные куртки…

Умные родители внушают ребенку: никогда не бегай от собаки. А почему бежали оба Баскервиля? Об этом позднее, но совершенно очевидно, что, с точки зрения собаки, они приглашали ее к веселой игре.

Но когда бегущий падает, Баскервильский Монстр немедленно прекращает погоню и в смятении убегает, не причинив упавшему ни малейшего вреда.

Самый дотошный читатель вспомнит о скелете спаниеля, найденного в логове Баскервильской Собаки. Подлинное значение этой находки я раскрою ниже, сейчас лишь отмечу, что внутрисобачьи отношения человеческому суду неподсудны.

Итак, мерзкое жестокое чудовище исчезло. Осталась здоровенная псина, скучающая дни напролет на цепи, а в краткие часы свободы охотно принимающая предложения побегать взапуски, но никогда, никогда, НИКОГДА не укусившая ни одного человека. Просто кому-то было выгодно, чтобы ее считали кошмарным созданием.

Кому?

Вспомним историю прародителя Баскервильской Собаки, изложенную в известном манускрипте. Чудовище не бесчинствует — оно карает бесчестного негодяя и насильника Гуго Баскервиля (любопытно, что и в славянской мифологии присутствует Полкан, существо с песьей головой, мстящее насильникам за поруганную девичью честь). И боятся его лишь те, чья совесть нечиста. Сам автор манускрипта предостерегает сыновей, но призывает ничего не сообщать о чудовище сестре Элизабет — очевидно, что для нее собака Баскервилей угрозы не представляет.

Запомним это и перейдем к главной жертве клеветы — бедному мистеру Стэплтону.

Гадкий утенок Баскервилей

«Нам еще не приходилось скрещивать рапиры с более достойным противником», — пугает Холмс. Но что действительно известно о Стэплтоне? Он — племянник сэра Чарльза, кузен Генри Баскервиля. Женат на красавице костариканке. Под фамилией Ванделер вернулся на родину отца, в Англию, где открыл школу — предприятие общественно полезное и отнюдь не предосудительное.

Работу любил: «что меня привлекало в ней, так это тесная близость с молодежью. Какое счастье передавать им что-то от себя самого, от своих идей, видеть, как у тебя на глазах формируются юные умы!» Эпидемия в школе (возможно, брюшной тиф) перечеркнула педагогическую карьеру Стэплтона. Он меняет фамилию и поселяется около родового гнезда, отдаваясь другой страсти — энтомологии, в чем и преуспевает («…он считался признанным авторитетом в своей области, имя его было присвоено одной ночной бабочке, описанной им еще в Йоркшире»).

Сам факт смены фамилии — не преступление. Не исключено, что Ванделер хочет дистанцироваться от родственников аристократов, изгнавших его отца в Южную Америку, где тот и умер от болезни. Скромная жизнь неподалеку от родовой резиденции доставляет ему своеобразное удовлетворение. Старшая ветвь Баскервилей получила деньги, землю, титул. Ему же достается в наследство одна Собака.

Каковы мотивы убийства, приписываемого Стэплтону? Холмс уверяет: «его цель была получить поместье; ради этого он не стеснялся в средствах и шел на любой риск». Но сэр Чарльз стар и болен, а Стэплтон считает себя единственным наследником («очень возможно, что сначала Стэплтон даже не подозревал о существовании наследника в Канаде»). Так стоит ли рисковать, тем более что он «знал, что у старика больное сердце»? Разумней подождать естественного развития событий, а пока объявиться дядюшке и призанять, буде в том нужда, денег. «Сэр Чарльз… своим радушием и щедростью успел снискать себе любовь и уважение всех, кому приходилось иметь с ним дело… Будучи бездетным, он не раз выражал намерение еще при жизни облагодетельствовать своих земляков» и уж родному-то племяннику на достойное дело денег бы дал наверное. А что может быть достойнее научных исследований или создания школы?

Но — не раскрывает Стэплтон дядюшке тайну собственного происхождения и денег не просит. Причина проста — Стэплтон горд и не корыстен. Сачок у него есть, бабочки летают рядом, что еще нужно энтомологу?

Хорошо, положим, чужая душа — потемки, и он все-таки хочет заполучить поместье непременно злодейским путем. Но почему же делать это столь нелепо, даже глупо? Сама идея напугать — просто мальчишество. Испугается сэр Чарльз, но отчего ж обязательно умирать?

И зачем привлекать Лауру Лайонс? Стэплтон якобы заставил ее назначить свидание сэру Чарльзу ночью в парке. С какой такой подлой целью? Выманить из дому? Но «сэр Чарльз Баскервиль имел обыкновение гулять перед сном по знаменитой тисовой аллее Баскервиль-Холла. Чета Бэрриморов показывает, что он никогда не изменял этой привычке». Зачем же вмешивать в злодейство чужих, если баронет и без того в тот злополучный вечер «как обычно, отправился на прогулку»? И потом, каким образом заботящаяся о своей репутации женщина рассчитывала ночью добраться из Кумб Трэси (не ближний свет) в парк Баскервиль-Холла, да еще незаметно? Не на помеле же прилететь? Нет, если Лаура Лайонс и планировала встречу с сэром Чарльзом, то именно затем, чтобы быть скомпрометированной, скомпрометировать сэра Чарльза и получить на него некоторые права. Мистер Стэплтон как наперсник баронета («сэр Чарльз проникся дружескими чувствами к Стэплтону и послал его в качестве своего посредника к миссис Лауре Лайонс») воспротивился тому. Тем не менее письмо Лауры Лайонс — очень важная улика, если ее растолковать правильно. Но об этом после.

Еще нелепее представляется попытка запугать до смерти Генри Баскервиля. Канадские фермеры со страху не умирают. Да, к финалу истории нервы сэра Генри изрядно расшатались, что привело к срыву, но надеяться на это было бы крайне легкомысленно. Куда проще убить молодого баронета холодным или огнестрельным оружием, а хоть и камнем — все подозрения пали бы на лютого каторжника Селдона, который сбежал из тюрьмы и обретался поблизости. Надежно, эффективно, безопасно. Но этого не произошло. Не произошло именно потому, что мистер Стэплтон не имел намерения убивать сэра Генри — впрочем, как и сэра Чарльза.

Он не чурается знакомства с другом Холмса, доктором Ватсоном. Зная, что каждое его слово будет передано сыщику («если вы появились здесь, значит, мистер Шерлок Холмс заинтересовался этим делом»), Стэплтон тем не менее рассказывает примечательный эпизод своей биографии — неудачу со школой в одном из северных графств. «А ведь отыскать учителя — самое простое дело. На этот предмет существуют школьные агентства, которые дадут вам сведения о любом лице, связанном с этой профессией».

Гениальные преступники так себя не ведут. А невинные люди — сплошь и рядом.

Леди Баскервиль

Если Стэплтона жизнь на болотах более чем устраивает — он натуралист, над трясиной порхают неведомые бабочки, — то для его красавицы жены подобная жизнь должна казаться прозябанием:

«— Странное мы выбрали место, где поселиться, — сказал Стэплтон, будто отвечая на мои мысли. — И все-таки нам здесь хорошо. Правда, Бэрил?

— Да, очень хорошо, — ответила она, но ее слова прозвучали как-то неубедительно».

Бэрил тяготит захолустье.

Единственная надежда — наследство. Сэр Чарльз стар и болен, следует только подождать, и она станет леди Баскервиль де-юре и де-факто. Опасность одна — вдруг баронет женится, пойдут дети, — прощай деньги, прощай титул. Лаура Лайонс, «дама с весьма сомнительной репутацией», но «очень красивая женщина», определенно интересуется сэром Чарльзом, да и сам баронет проявляет к ней внимание.

От мужа Бэрил узнает, что Лаура назначила свидание баронету. Бэрил хочет проучить баронета, показав тому Баскервильское Чудовище. Баронет мнителен, появление страшного пса, грозы блудодеев, поможет отвратить его от замужней дамы. Возможно, она не натравливает собаку, просто приказывает ей побежать в сторону сэра Чарльза — бросает палочку и т. п. Увы, потрясение оказалось слишком тяжелым, сердце старика не выдержало.

Вдруг объявляется Генри Баскервиль. Что ж, это еще лучше — за него можно выйти замуж!

Прежде всего необходимо, чтобы наследник приехал в Баскервиль-Холл. Для этого Бэрил пишет подметное письмо. Нет более верного способа заставить мужчину поступить неразумно, чем обвинить его в трусости.

Знаменитое «если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот» — типичный пример ловли на «слабо». Генри Баскервилю не остается выбора — он отправляется в Девоншир («как бы там ни было, но ответ мой будет таков: ни адские силы, ни людские козни не удержат меня здесь. Я поеду в дом своих предков»).

Теперь Бэрил должна привлечь его внимание к себе, красивой загадочной девушке, живущей с недотепой братцем. Первую атаку она повела на Ватсона, приняв того за нового баронета. «Уезжайте отсюда! — сказала она. — Немедленно уезжайте в Лондон!.. — Она сверкнула глазами и нетерпеливо топнула ногой. — Не требуйте объяснений… Неужели вы не понимаете, что я желаю вам добра?»

Атака проведена мастерски. Тут и таинственная загадка, и участие, и ножка (времена-то викторианские), и нарочно надетое «нарядное платье» (химчисток в глуши нет, а платье после прогулок по болотам очень скоро перестает быть нарядным). Правда, поражена ложная цель, но не беда. Сэр Генри покорен. «Он увлекся ею с первой же встречи, и вряд ли я ошибусь, если скажу, что это чувство взаимное», — отмечает доктор Ватсон. Если бы Стэплтон действительно хотел любой ценой заполучить поместье, то должен был бы всячески поощрять увлечение Генри Баскервиля. Но он ведет себя совершенно иначе. «Стэплтон явно не желает, чтобы эта дружба перешла в любовь, и, по моим наблюдениям, он всячески старается не оставлять их наедине», — пишет в отчете доктор Ватсон. «Этот субъект даже близко меня к ней не хочет подпускать», — вторит сэр Генри.

Это не поведение расчетливого негодяя, который именно для подобного случая и представил жену сестрой. Это поведение ревнующего мужа, чувствующего, что жена готова покинуть его ради богатого соперника. Именно Бэрил выгодно быть не женой Стэплтона, а сестрой.

Стэплтон пытается отвадить сэра Генри. Как? С помощью собаки. Сэр Генри здоров, молод, и потому вид адского пса лишь отпугнет его, не нанеся физического вреда.

Но Бэрил против. Гораздо лучше иметь мужем богача баронета, чем романтика энтомолога. Она не хочет ни учить детей в школе, ни жить в болотах. Лондон, Париж, Нью-Йорк — вот города, достойные леди Баскервиль.

Бэрил готова сказать сэру Генри «да!». «Ей было хорошо со мной», — радуется сэр Генри. А муж… Пусть заблудится в Гримпенской трясине: «туда-то он найдет дорогу, а обратно не выберется! Разве в такую ночь разглядишь вехи? Мы ставили их вместе, чтобы наметить тропу через трясину. Ах, почему я не догадалась убрать их сегодня!»

Догадалась Бэрил, догадалась! И догадалась откреститься от этого деяния.

Стэплтон пытается любым способом предотвратить уход жены. Он связывает ее (Холмс представляет это действо пыткой, но как знать, может, это была особенность супружеских отношений четы Стэплтонов, этакие игры), а затем, отделавшись от назойливого гостя, пускает по следу собаку. Пусть как следует попугает охотника до чужих жен! Но затем он почему-то направляется в сердце трясины. Объяснения Бэрил «там у него все приготовлено на тот случай, если придется бежать» совершенно неубедительны. Что значит «все приготовлено»? Прорыт тоннель в Париж или ждет ковер-самолет? Нет, это не бегство. На отрезанный от мира островок его ведет иное чувство — отчаяние. Жена предала, собака — убита, мир опостылел. Островок — то место, где можно побыть одному, наедине с природой, где нет измен, докучливых баронетов и врагов, притворяющихся друзьями.

Но миссис Стэплтон — отнюдь не главный злодей, нет!

Милый друг Баскервилей

«Собака Баскервилей» — воистину гениальный детектив. Главный злодей предстает перед нами с первых страниц, а читатель остается в неведении и поныне.

Но день настал!

Итак, «что понадобилось человеку науки, доктору Джеймсу Мортимеру, от сыщика Шерлока Холмса?».

На наших глазах Мортимер создает Дело Баскервилей. Сельский врач относится к легенде о собаке очень серьезно — мало того, он ее пылкий проповедник! Именно от него узнают о причастности чудовища к смерти Чарльза Баскервиля и Холмс с Ватсоном, и сэр Генри. Странно, что, будучи не только близким другом, но и пациентом Мортимера, сэр Чарльз лишь за три недели до смерти поведал тому о своих страхах. Еще более странно, что доктор Мортимер сам не догадался о них: в Гримпенском приходе он практикует пять лет, за это время даже нелюбопытный врач выучит местные легенды назубок.

До знакомства с Мортимером Генри Баскервиль тоже знал о легенде, да «не придавал ей никакого значения». Но «научное использование силы воображения» привело к тому, что к финалу повествования сэр Генри из «очень живого, здорового человека» становится неврастеником.

Движущая сила Дела Баскервилей — не собака, а страх: чудовища обретают силу, лишь населив человеческое сознание. Роль квартирмейстера берет на себя Мортимер, погружая жертву в атмосферу ужаса. «Мороз пробежал у меня по коже» — таково впечатление от слов «человека науки» у приземленного, здравомыслящего Ватсона. А каково было сэру Чарльзу?

Присмотримся к доктору Мортимеру.

Внешне он «весьма симпатичный человек», «нечестолюбивый, рассеянный», но так ли это? «У меня нет докторской степени, я всего лишь скромный член Королевского хирургического общества», — говорит он, и в словах слышится горечь. Научные публикации прекращаются с переездом Мортимера в Гримпен — «Прогрессируем ли мы?», «Вестник психологии» (sic!!!), март 1883. «Я женился и оставил лечебницу, а вместе с ней и все надежды на должность консультанта», — здесь явно проскальзывает недовольство женитьбой. Жена Мортимера замечательна именно своим отсутствием, «жена, о которой нам ничего не известно». Очевидно, что брак Мортимера неудачен: «близкие соседи стараются почаще встречаться друг с другом», но он ходит по гостям один, без жены, в Лондоне он опять один, жена на болотах. Да и то, что Мортимер забывает свою трость, «подарок от друзей ко дню свадьбы», в свете бессмертного учения Фрейда говорит о многом.

Жене муж тоже безразличен: «одет он был… с некоторой неряшливостью: сильно поношенный пиджак, обтрепанные брюки», — за гардеробом Мортимера она явно не следит.

Мортимер обладает счастливой способностью уметь нравиться, он по душе Холмсу и Ватсону, коллегам и сэру Чарльзу. Несмотря на большую разницу в возрасте и общественном положении, он быстро становится столь близким другом старого баронета, что тот назначает его своим душеприказчиком, завещает тысячу фунтов — сумму по тем временам изрядную.

Но гораздо перспективнее представляется разработка сэра Генри. Стать для него ближайшим другом — вот задача, поставленная Мортимером. Друзья познаются в беде — значит, нужна беда. На болотах разыгрывается трагедия, а Мортимер — автор сценария, актер и режиссер одновременно. Козлом отпущения он избрал Стэплтона.

Холмс сразу распознает в Стэплтоне Баскервиля. Мортимер, антрополог («это мой конек: надбровные дуги, лицевой угол, строение челюсти»), еще при первом визите подсказавший Холмсу, что младший брат сэра Чарльза Роджер «как две капли воды похож на фамильный портрет Гуго», должен увидеть это задолго до Холмса. Несомненно и то, что он, пять лет изучавший стоянки первобытных людей, знает Гримпенскую трясину куда лучше новичка Стэплтона. Вероятно, Мортимер показал путь к островку (на котором есть неолитическое поселение!) Бэрил, а уж она показала его Стэплтону: «мы ставили вехи вместе». Есть неопровержимое доказательство того, что Мортимер знал о логове Собаки. Это останки пропавшего пса Мортимера. Как сумел спаниель пробраться в сердце трясины? И, главное, зачем? Зов пола можно исключить — Собака наверняка была стерилизована, иначе все овчарки («на болотах много овчарок») бродили бы за ней толпами, какое уж тут чудовище, смех… Спаниель сопровождал хозяина, но цепная собака к вторжению на свою территорию отнеслась крайне болезненно…

Никто не поинтересовался, где был Мортимер в ночь смерти сэра Чарльза и в ночь смерти Стэплтона. Такова сила обаяния доктора Мортимера.

В финале книги Мортимер — любимый друг сэра Генри. Вместе с ним он отправляется в кругосветное путешествие, в те времена весьма и весьма длительное, бросив и больных «приходов Гримпен, Торсли и Хай Бэрроу», и свою невидимую жену. Я не могу настаивать на том, что он склонит сэра Генри к гм… нетрадиционным отношениям, но именно это объясняет многое, включая неудачный брак Мортимера.

Интересно, кому откажет сэр Генри свое состояние?

Конец дела Баскервилей

Утверждают, что книги для писателя — дети, всех он одинаково любит, каждая ему дорога по-своему. Не дети, но духи! Писатель — ученик чародея, причем зачастую даже не ведающий о своем ученичестве. Мнит, будто он мастер, демиург, повелитель мух и вселенных, что все пойманное в чернильнице целиком и полностью принадлежит ему одному. «Захочу — помилую, а захочу — растопчу!» — так, кажется, говаривал купчина у Островского.

Но это верно в отношении духов самого низшего порядка, не духов скорее, а зомби, мертвых телесных оболочек, которыми, действительно, хоть тын подпирай. «Взвейся да развейся!»

Но если некая искра, уж не знаю, голубая, красная, коснется пера писателя в момент творения — всё! Теперь неведомо, кто — чей. Как ни пытайся загнать вызванного духа в чернильницу, пустое. День ото дня дух матереет, обрастает плотью, того и глядишь, засунет в чернильницу самого автора.

— Писателев таперича нет! — горько рыдал мой коллега, когда ни друзья, ни приятели, ни даже враги не захотели признать в нем творца некоего опуса в черной обложке. Фамилия не твоя, личность не твоя, а девичья, очень симпатичная, и вообще, она за границею на ярмарке была, а ты дальше Борисоглебска никуда и не выезжал.

— П-проект, — рыдал коллега, — коллективный труд.

— Тогда утри сопли и пиши что-нибудь свое. Нетленное.

— Не могу. Он не пускает.

— Кто?

— Ратник… — и коллега пошел дописывать двадцать восьмую главу серийного детектива «Ратник во тьме».

Бороться с недотыкомкою сложно. Можно взять и сжечь рукопись, а чернильницу — о стену вдребезги! Можно просто поселиться в особняке на берегу тихой великой реки и всю оставшуюся жизнь тайком (но чтобы все знали!) писать великий роман о великом человеке (Кому Нужно, поймут!), можно заколоть героя на глазах почтенной публики, но куда надежнее разделаться с ним по-свойски, по-писательски. Пусть знает, кто в чернильнице хозяин.

Артур Конан Дойл так и поступил — причем с присущим англичанину тактом и юмором. Он публично высмеял своего демона — но увидели это лишь посвященные зелаторы (может, и вовсе один из них).

Действительно, быть известным лишь благодаря Шерлоку Холмсу довольно унизительно. Простенькие рассказы, поначалу воспринимавшиеся как подспорье, «джентльмен в поисках гинеи», взяли автора в полон. Мистер Холмс постепенно вытеснял Артура Конан Дойла, и со временем победа доктора Хайда казалась неизбежной.

А что мистер Холмс был скорее Хайдом, нежели Джекилом, кажется мне вполне вероятным. Кто вы, мистер Холмс? Какая причина заставляет вас тосковать в безмятежные дни и расцветать, оживая, при виде трупов и человеческого горя? Почему из всех профессий вы, человек недюжинного ума, имеющий влиятельного брата, выбрали именно ту, которая… Впрочем, остановлюсь, а то размахнусь еще на дюжину страниц.

Важно другое — Конан Дойл стал тяготиться своей тенью. Он, автор множества романов, спирит-эксперт, воспринимался как создатель дешевенького бульварного чтива (дешевенького в переносном смысле: Холмс по-своему был щедр с доктором Конан Дойлом).

Тарас Бульба, человек прямой, сказал: «Я тебя породил, я тебя и убью!»

Пробовали. Не получилось (мне и сейчас Андрий понятней Остапа). Холмс вынырнул со дна Рейхенбахского водопада еще более могучий, чем до падения. Договор подписан не кровью — чернилами!

Нет, дуэль с тенью должна быть иной, публичной, а выбор оружия — не духовое ружье, а интеллект и юмор.

И она случилась!

«Собака Баскервилей» и есть знаменитая дуэль писателя с тенью. Конан Дойл «идет на вы», предупреждая Холмса словами д-ра Мортимера: «Слепок с вашего черепа, сэр, мог бы служить украшением любого антропологического музея до тех пор, пока не удастся получить самый оригинал». Мортимер явно начинает охоту на Холмса! Все перипетии честно разыгрываются перед глазами читателя. И Холмс бессилен! В своем расследовании я не ответил на ряд вопросов: кто следил за Холмсом в Лондоне? кто украл ботинок сэра Генри? кого ждал Селдон, кружа у Баскервиль-Холла? — но зачем лишать читателя удовольствия собственного расследования…

В отчаянии Холмс вешает на несчастного Стэплтона всех собак в округе, облыжно обвиняет во всех нераскрытых кражах и грабежах («он уже давно был опасным преступником»), не приводя, разумеется, ни единого доказательства.

Да он и сам знает о шаткости собственных позиций: «Все это одни догадки и предположения. Нас поднимут на смех в суде, если мы явимся туда с такой фантастической историей и подкрепим ее такими уликами».

Преследуя невинного Стэплтона, Холмс пляшет под дудочку Мортимера (тот, безусловно, ехидствуя в душе, сообщает Холмсу о привезенных из Южной Америки сэром Чарльзом научных материалах, на основании которых они долго спорили с баронетом о сравнительной анатомии бушменов и готтентотов). Увы, итог дела — ноль. В суд представить Холмсу нечего, разве труп убитой собаки. Но публика кричит «ура!» великому Холмсу. Пусть ее. Зато Конан Дойл свободен! Он показал истинную цену своему герою, и теперь Холмс будет прыгать через барьер столько раз, сколько ему прикажет Хозяин.

Василий Щепетнёв

Лето сухих гроз (Хроники Черной Земли, 1913 г.)

— Определенно, Лондон уснул. Весь мир спит. Всеобщее царство сна, — Холмс педантично присоединил «Таймс» к стопке других сегодняшних газет.

Все это мне не понравилось: аккуратное обращение с газетами предвещало Большую Хандру со всеми ее атрибутами — раздражительностью, револьверной стрельбой в комнатах и ночным музицированием под кокаин.

— Холмс, вы немилосердны к бедным обывателям. Могут же они хоть недолго пожить без сенсационных убийств, грабежей, краж и исчезновений?

— Могут, дорогой Ватсон, разумеется, могут. Я не могу. А я — не меньше лондонец, нежели остальные, — он внезапно смолк, дотянулся до кочерги и начал бесцельно вертеть ее в руках.

Сказать мне было нечего. Отсутствие громких дел означало отсутствие клиентов, а нет клиента — нет и гонорара.

Мои читатели, боюсь, получили превратное впечатление о мотивах деятельности Холмса. Некий скучающий джентльмен в поисках острых ощущений. Отчасти вина лежит на мне, отчасти — на условностях: воспитанные люди не обсуждают на публике денежные вопросы, а джентльмену и вообще не к лицу зарабатывать на жизнь сыском. Детектив-любитель — так характеризуют Холмса и отдел криминальных новостей, и литературная критика. И характеризуют неверно. Холмс — профессионал до мозга костей. Ни одно значительное преступление, совершись оно в Королевстве или на континенте, не прошло мимо его внимания; новейшие труды по криминалистике проштудированы им от корки до корки, внимательно, въедливо, с пристрастием; наконец, сложнейшие, запутаннейшие дела, раскрытые им самим, — разве это не доказательство высочайшего профессионализма?

Но Холмс — профессионал и в ином, обыденном смысле. Расследованием преступлений он зарабатывал себе на жизнь. И, констатирую с горечью, состояния себе не сделал. Он даже не имел своего дома и по-прежнему квартировал у миссис Хадсон — «недорогое жилье для джентльмена» нашей молодости. Значительная часть посетителей приходила на Бейкер-стрит в полной уверенности, что не только не придется платить гонорара, но и все издержки по ведению дела мистер Шерлок Холмс возьмет на себя. Изредка так и выходило — если случай выдавался особенно загадочный, интригующий, бросающий вызов гениальному уму моего друга. Но зачастую, сталкиваясь с необходимостью вознаградить услуги Холмса, посетитель мялся, говорил, что подумает, и исчезал навсегда.

Когда работы было много, Холмс являл собой образчик деятельного, бодрого, активного человека, но стоило наступить паузе, и настроение его в корне менялось. Он страшился оказаться ненужным: это влекло за собой нужду, нищету. И с годами беспокойство росло.

Это чувство знакомо и мне. Чего скрывать, преуспевающего врача из меня не получилось. Люди с удовольствием (надеюсь!) читают мои рассказы, но лечиться предпочитают у других, не отвлекающихся на посторонние дела, врачей.

Купленную практику я растерял моментально — что это за доктор, постоянно оставляющий пациентов ради участия в расследовании жутких преступлений?

Не застав меня на месте раз и другой, они быстренько перебежали к моим коллегам. Но я ничего не мог поделать — литература требовала все больше и больше времени, а писательские гонорары я находил слаще врачебных.

Мое участие в расследованиях Холмса объясняется не только связывавшей нас дружбой. Подлинные случаи служили основой моих рассказов, питали фактами мою фантазию и воображение; в свою очередь, благодаря этим рассказам известность Шерлока Холмса распространилась далеко за пределы Королевства, что обеспечивало более-менее постоянный приток клиентов. Но порой, увы, выпадали и дни штиля, как сейчас. Десять дней — и ни одного стоящего дела.

— К вам посетитель, мистер Холмс, — заглянула в гостиную Мэри, племянница миссис Хадсон, помогавшая ей по хозяйству — годы брали свое.

— Хорошо, — Холмс не выказал особой радости. — Дело о пропаже любимого кота.

— Полноте, Холмс, — укорил я его.

— Здравствуйте! — перед нами предстал молодой румяный человек, средний класс, таких в нашем районе двенадцать на дюжину. Пожалуй, спортсмен, — я попробовал на посетителе методу Холмса.

— Позвольте… Позвольте мне самому… — молодой человек напряженно переводил взгляд с Холмса на меня.

Холмс молчал. Я тоже.

— Вы — мистер Шерлок Холмс, — наконец решил вошедший, шагнул к Холмсу и затряс его руку. — А вы — доктор Ватсон.

— Совершенно верно. Так что же привело к двум английским детективам… — о, Холмс! Он знал, что званием детектива я гордился еще больше, чем званием литератора, и никогда не упускал случая польстить мне, — …к двум детективам проницательного студента-химика? Вероятно, выполняете поручение родных? Получили телеграмму из России?

— Как… Как вам это удается? — студент выглядел скорее восхищенным, чем озадаченным. — Я, конечно, много читал о вас, но… Это непостижимо!

— Всего лишь умение видеть и делать выводы, — Холмс порозовел от удовольствия. — Россия — у вас определенно славянский тип лица, затем произношение — слишком безупречное, академичное. Наконец, шнурки не заправлены в туфли. Студент — галстук и возраст; химик — пятна от реактивов на руках, в свое время у меня было довольно таких отметин.

— А родственники? Телеграмма?

— Вы не производите впечатление человека, у которого случилось несчастье, значит, вы выполняете чье-то поручение. Вы не юрист, следовательно, поручение скорее всего от родственников. Срочные поручения обыкновенно передают телеграфом, и порез на вашем указательном пальце свидетельствует о том, что вы недавно распечатывали депешу — с некоторых пор их очень неудачно заклеивают липкой лентой с острыми, как бритва, краями. Шотландское изобретение. Кстати, рекомендую впредь пользоваться ножом. Порез, конечно, пустячный, но если на края ленты нанести культуру бацилл азиатской лихорадки…

— Да? — студент осмотрел свой палец, затем поспешно опустил руку. — Позвольте представиться: Фадеев, Константин Фадеев.

— Так что же привело вас сюда?

— Вы абсолютно правы — телеграмма, — и он достал из кармана лист бумаги. — Я получил ее сегодня от дяди. То есть он мне не дядя, а крестный, но… Впрочем, это неважно. Разрешите, я зачитаю?

— Сделайте одолжение, — Холмс откинулся в кресле, прикрыл глаза. Старый конь чуял битву.

— «Константин, постарайтесь убедить мистера Шерлока Холмса приехать в наш летний замок по весьма важному вопросу. Дело крайне срочное. Браун уполномочен оплатить расходы. Подпись — П.» Браун — представитель дядиной фирмы в Лондоне. Конфеты и сахар.

— А сам дядя?

— О, дядя… Он — принц Ольденбургский, Петр Александрович.

— Принц?

— Самый настоящий. И праправнук императора Павла.

— Высшие сферы.

— Еще бы. Его жена, принцесса Ольга — Великая княжна, — русский выдержал паузу, — сестра ныне царствующего Императора Николая Второго.

— Бывает, — Холмс не был склонен восторгаться или выражать какие-либо иные чувства. Принц, ну и принц. — Что именно послужило причиной обращения ко мне, вы, полагаю, не знаете?

— Совершенно нет. Ничего. Телеграмма — единственное, чем я располагаю, за исключением чека. Он — ваш, если вы согласитесь ехать. Само собой, дорожные и прочие расходы оплачиваются отдельно.

Холмс, проглядев чек, положил его на столик. Я скосил глаза. Сумма была не безумная, но более чем удовлетворительная.

— Следовательно, принц ждет, что я поеду в Россию, не имея представления о сути дела?

— Получается, так. Вы и доктор Ватсон.

— Обо мне в телеграмме нет ни слова, — мне казалось, что парень знает больше, чем говорит.

— В этой — нет, но дядин поверенный Браун получил указания оплачивать расходы двух человек.

— Ваш дядя предусмотрителен, — что еще оставалось сказать?

— Где вы остановились? Я… Мы дадим ответ завтра, — Холмс вернул чек посетителю.

— Очень хорошо. Вот мой адрес. Мы могли бы отправиться, если вы, конечно, примете предложение, завтра вечером.

— Вы тоже едете в Россию?

— Да. Вакации. К тому же вам потребуется переводчик, не так ли? Я и буду этим переводчиком.

Константин Фадеев откланялся.

— Боюсь, в моей картотеке Россия остается белым пятном.

— Самое время вывести его, Холмс, — я видел, что мой друг колеблется.

— Ватсон, Ватсон… Десять лет назад я бы без раздумий тронулся в путь, — он взял кочергу, отложенную на время беседы с клиентом. — Я, как эта кочерга, еще годная в дело, но далеко не новая. Помните, нам ее попортил доктор Ройлотт? Тогда я выправил ее довольно небрежно, а сейчас… — он напрягся, и едва заметное искривление исчезло.

— Вот видите, Холмс!

— Пустое, — но видно было, что Холмс доволен.

— Так мы отправляемся, Холмс?

— Ватсон! Я не решался вас просить. Россия далековата, это не Ливерпуль.

— Пустое, — вернул я словцо Холмсу. — Если едете вы, еду и я.

— Тогда собирайте чемодан, Ватсон. Едем туда, где мы нужны! — хандра исчезла. Холмс вновь был заряжен бодростью, лучшим видом энергии. Он нужен! Его позвали на помощь!

Я радовался вместе с другом. Господи, если бы его пригласили на Южный полюс искать пропавшего Скотта, пришлось бы покупать шубу.

* * *

Описывать дорогу подробно я не стану. Поезда двадцатого столетия променяли романтику на комфорт. С точностью хороших часов пролетали мимо города и страны, пролетали и уходили в прошлое, во вчера.

Холмс, верный своему правилу не ставить телегу впереди лошади, не строил предположений, не имея фактов по делу, а отдыхал — спал, с аппетитом ел, опять спал, а, бодрствуя, отказывался от газет, предпочитая оттачивать дедуктивные способности на незнакомцах, гуляющих на остановках по перрону. Я скучал — газеты были одни и те же, мы везли их с собой, а континентальные, особенно после того, как нас миновала Франция, вернее, мы ее миновали, прочесть мог разве полиглот. Поэтому я немного писал, а оставшееся время пытался подражать Холмсу.

Наш Вергилий, Константин Фадеев, рассказывал о работодателе. Мы действительно направлялись к самому цвету русской аристократии. Итак, «дядя» — принц Ольденбургский Петр усердно занимается свекловодством и сахароварением в поместье матери, Евгении Максимилиановны, Великой княгини, племянницы Александра Первого, принцессы по мужу. Муж ее, отец нашего клиента, принц Александр Ольденбургский — любитель и покровитель наук, известен в ученом мире как археолог, химик и оптик. Жена «дяди», принцесса Ольга — сестра ныне царствующего Императора Николая Второго. Имение Рамонь — это семь тысяч десятин пахоты, около пятнадцати тысяч акров; лес, замок, сахарный завод, кондитерская фабрика. Ольденбургские-старшие живут в замке, Ольденбургские-младшие — неподалеку в имении Ольгино. Разумеется, помимо Рамони семья владеет огромными угодьями, дворцами и многим, многим и многим во всех уголках громадной России.

На Холмса перечисление титулов, земель и богатств впечатления не произвело — до отъезда он внимательно просмотрел Готский Альманах.

Тогда Константин перенес внимание на меня: несколько раз он робко намекал на то, что ощущает непреодолимую тягу к сочинительству, пробует себя в литературе, не мог бы я дать какой-нибудь совет начинающему автору. Я не люблю давать советы, даже медицинские, и отговорился тем, что русская литература мне, как иностранцу, недоступна. Пусть Константин обратится к своим великим соотечественникам.

— Великие умерли, — вздохнул студент, но более мне не докучал.

На четвертые сутки мы добрались до места. Почти добрались. На небольшой станции мы покинули экспресс.

— До имения десять миль, — Константин огляделся. К нам спешили двое. — Это за нами.

Встречающие подхватили наш багаж.

— Как же мы будем добираться? — от долгой езды мне казалось, что все вокруг так и норовит сорваться с места — вокзальчик, деревья, сомнительное строение, пахнущее лизолом.

Холмс поддержал меня за локоть.

— Кружится голова?

— Спасибо, Холмс. Проходит.

Мы шли вслед за Константином.

— Надеюсь, идти не десять миль?

— Что вы. Уже пришли, — он подвел нас к небольшому составу, паровозик и вагон. — Дядя построил ветку до Рамони.

Вагон оказался роскошным салоном — специально для встреч дорогих гостей, пояснил Константин. Его одного бы так не встречали.

— Как-то будут провожать? — рассмеялся Холмс.

Лес подступал прямо к полотну, еще немного, и ветви деревьев заколотят по вагону.

В салон вошел слуга.

— Он спрашивает, не угодно ли чего господам, — перевел Константин.

— В каком смысле — не угодно? — поинтересовался я.

— Чаю, водки, закуски.

— Но ведь имение рядом.

— Точно так-с.

— Мы, пожалуй, обойдемся.

Лес отступил, посветлело.

— Еще минут пятнадцать, — Константин глянул в окно.

Потянуло дымом, гарью.

— Никак, пожар, — я тоже выглянул наружу. Невдалеке горел подлесок — трава, кустарник, а несколько мужиков пытались сбить огонь ветками.

Константин поговорил со слугой.

— Засуха. С Мокия нет дождя.

— С Мокия?

— Наш православный святой. Другими словами — с середины мая. Если в скором времени не приударит дождик, плакала свеколка. Сухие грозы землю жгут, говорят мужики.

Пожар казался невелик, я предположил, что с ним управятся.

— Потушат, барин, не впервой, — переводом своим Константин доказывал, что литература так просто от него не отделается.

Поезд замедлил ход.

— Вот и приехали.

Экипаж стоял напротив вагона. Нам не пришлось даже касаться багажа: все сделали слуги.

— Где же завод, замок? — я сел рядом с Холмсом, Константин — напротив.

— На правом берегу реки. Туда идет узкоколейка, уголь, серу, известь возят, свеклу, а обратно — сахарок, конфеты.

Кучер тряхнул вожжами, и мы тронулись. Меж деревьев голубела река.

— Это наша речка, Воронеж. Проблемы с мостом — надо строить каменный, под тяжелый состав.

Мост и вправду был неказист: деревянный, на сваях, выкрашенный в темно-зеленый цвет, он напоминал замшелого дракона, притворявшегося спящим, в надежде на рассеянного путника, который примет его за настоящий добропорядочный мост.

А дальше, дальше и выше, стоял замок детских снов — с кокетливыми зубчатыми башенками, стрельчатыми окошками и всеми прочими финтифлюшками времен Короля Артура.

— Замок Ольденбургских, — сообщил Константин деланно равнодушно, даже не поворачиваясь к замку лицом. У нас-де этих замков — девать некуда.

Нам удалось миновать непроснувшийся мост. Деревья правого берега быстро надвинулись, заслоняя собой добрую старую Англию, на смену видению пришел аромат — тоже из детства, аромат сластей, рождественских даров, счастья.

— Конфетная фабрика. Видите, между ветлами, трехэтажная. А дальше — завод. Завод осенью заработает, а фабрике круглый год нет роздыху. Золотые медали Парижской и Лондонской выставок имеет.

Мы с Холмсом переглянулись, улыбаясь — столько чувствовалось в этой небрежной фразе затаенного хвастовства.

У развилки экипаж повернул налево, в гору. Направо — это к фабрике, к сластям. Увы, нам не туда.

Лошади с рыси перешли на шаг, кучер для вида покрикивал на них, легонько стегал, но путь был крут, а лошади — мудры.

Дорога серпантином взбиралась вверх, огибая замок, и когда мы, в конце концов, выехали на ровное место, пришлось еще катить по аллее, тенистой, прохладной, вдоль каменной ограды.

Широко распахнутые ворота стерегли башенки, одна пониже, а другая — высокая, с курантами, которые как раз вызвенели музычку, а потом ударили трижды. Местное время.

Экипаж въехал во двор. Фонтан перед замком бодро шипел водяными струями, а сам замок вблизи обретал объем, вес, сущность, и уже ненастоящим, сказочным не казался.

* * *

Нас поселили не во дворце, а рядом, в большом флигеле, называвшемся «Уютное». И действительно, жилище наше было весьма милым, более того — роскошным, но роскошью не броской, а добротной и скромной — если такая роскошь возможна вообще. Дубовые панели, ковры, красное дерево. Ничего удивительного, объяснил Константин, дом строился и обставлялся для молодых, но принцесса Ольга купила имение неподалеку и построила усадьбу по своему вкусу, проще, но просторнее. «Уютное» же осталось для дорогих гостей. Великого князя Михаила, например. Или вот для Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Тем лучше для нас. Самого Константина поселили в третьем доме, тоже рядом, сорок шагов от флигеля, в «свитских номерах». Ничего, очень даже неплохо.

Свитские номера — значит, для лиц, сопровождающих высоких гостей, для свиты. «Хоть в печь клади, лишь горшком не зови», — привел русскую пословицу Константин.

Мажордом передал, что принц Петр ждет нас через три часа, желая, чтобы мы сначала отдохнули и обвыкли с дороги. Ужин в семь пополудни, по случаю лета одеваться без формальностей.

— Дачная пора, сельский отдых, — комментировал Константин. В Петербурге — куда, шалишь. Строго. А здесь, средь мурав и дубрав, попроще. И с мужиком в поле принц Петр за руку может поздоровкаться. Не со всяким, понятно, а с работящим, справным.

Смывая в ванной дорожную пыль, я гадал о характере дела, ради которого нас пригласили сюда. Пригласили Холмса, если быть точным. Сильные мира сего не часто прибегают к его услугам. Но — прибегают. Что-то будет на сей раз?

Я раздумывал над тем, что надеть, когда в дверь постучали.

— Ватсон, вы в нерешительности, — Холмс был в светлом полотняном костюме.

— Да, Холмс. Смокинг?

— Нет, нет, ни в коем случае. Во-первых, вы слышали: «без формальностей». Во-вторых, облачаясь в смокинг или во фрак, вы претендуете, хотя бы чисто внешне, встать с хозяином на одну ступень, в простой же одежде вы даете ему возможность снизойти до вас. И в-третьих, в России от иностранцев ожидают экстравагантности, она придает больший вес. Будь у вас костюм для игры в гольф…

— У меня нет костюма для игры в гольф.

— Тогда наденьте вот этот, клетчатый.

Я по-прежнему колебался, но решил довериться Холмсу. В конце концов, его принимали в Виндзоре.

— Не в этом дело, — словно прочитав мои мысли, рассмеялся Холмс. — Вызывая водопроводчика, вы ведь не ждете, что тот заявится во фраке, достаточно, если его одежда опрятна. Так вот, мы — те же водопроводчики.

Довод ошеломил меня, и я поспешил с переодеванием согласно рекомендации моего друга.

И вовремя — Константин стоял на пороге.

— Господа, вы готовы?

Студент был в белой фрачной паре. Однако.

Заходящее солнце било прямо в фасад замка; струи фонтана казались игристым розовым вином, а сам замок светился огненно.

— Сколько лет замку? — спросил я студента.

— О, много. Двадцать пять, кажется.

— Двадцать пять?

— Да.

Мелкие водяные брызги настигли нас у ступеней парадного хода. На миг стало зябко. Холмс поежился, но жаркое континентальное лето поспешило вернуться.

— Вода — артезианская, — сообщил Константин, — водонапорная башня скрыта деревьями, но она под стать замку. Красивая. И высокая. С обратной стороны дворца — каскад, вода идет вниз, на сахарный завод и фабрику. Не зря тратится.

Лакей — ливрейный, в парике, повел нас внутрь замка, к принцу Петру. Константин остался у фонтана коротать время до ужина.

Несколько переходов по мрачноватым коридорам, и мы оказались в кабинете Его Высочества.

Принц встретил нас радушно.

— Располагайтесь, пожалуйста, — он указал на кресла.

Мы сели, а Его Высочество зашагал по ковру, большому, но изрядно вытертому.

— Благодарю вас, господа, что смогли откликнуться на мою просьбу и приехать. Дело, которое заставило прибегнуть к вашей помощи, на первый взгляд может показаться мелким и пустячным, но, поверьте, для меня, для всей нашей семьи оно имеет исключительно важное значение. Сигару? — спохватился принц Петр.

— Я предпочитаю трубку, — Холмс полез в карман.

Сигару взял я, уж не знаю зачем. Последнее время я отвратился от курения, а сигары вообще пробовал редко. Однажды, если мне не изменяет память. Наверное, действовала атмосфера: принцы, замки, Россия.

— Здесь, в этом кабинете — наш рабочий сейф. Неделю назад я заметил, что из него исчезли драгоценности моей жены — кольцо с бриллиантом и пара рубинов. Пропажа неприятна и сама по себе, но особенно из-за некоторых обстоятельств, связанных с камнями.

— Каких же? — Холмс наслаждался своей трубкой, а я безо всякого удовольствия пускал дым в потолок — тоже не простой, обшитый деревом, по которому были выжжены десятки миниатюр. Просто Шахразада, тысяча и одна ночь.

— Камни — приданое жены, и весьма редки. Бриллиант — шестнадцать карат, а рубины просто уникальны — они светятся в темноте. По преданию, это очень древние камни, из сокровищницы египетских фараонов, и их потеря крайне огорчительна.

— В сейфе хранились только эти драгоценности?

— Да. Собственно, жена держит свои украшения в нашем имении Ольгино, а эти камни я принес исследовать на радиоактивность. Я предполагаю, что свечение является следствием содержания в рубинах примеси радия, и хотел повторить опыт доктора Беккереля — положить на фотопластинку, обернутую черной светонепроницаемой бумагой. Так вот, я их принес, а на следующий день, когда я вознамерился провести эксперимент, они пропали.

— А почему вы решили поставить опыт здесь, а не в своем имении?

— Хотел воспользоваться лабораторией отца. Да и ему было любопытно проделать с камнями некоторые эксперименты из области оптики. Собственно, это была его идея — насчет радия.

— Следовательно, о том, что драгоценности были здесь, в сейфе, знали вы и ваш отец, принц Александр. Кто-нибудь еще?

— Жена. Я, разумеется, взял драгоценности с ее согласия.

— Позвольте взглянуть на сейф.

Принц подвел Холмса к стене.

— А, сейф Майера. Солидный ящик. — Холмс осмотрел дверцу. — Сколько ключей от этого сейфа?

— Один. Потеряйся он, пришлось бы обращаться в фирму.

— Где он хранится?

— Здесь, в конторке, — принц открыл ящичек. — Вот он.

— Вам не кажется бессмысленным заводить отличный сейф, а ключ держать там, где его способен отыскать и ребенок?

— В сейфе обычно не хранится ничего ценного. Ключ же лежит в секретном отделении. К тому же в наше отсутствие кабинет всегда заперт.

— Заперт? Но ведь его когда-то убирают?

— Да. Разумеется, да. Но в доме никогда не было краж.

— Позвольте ключ.

Холмс подошел к окну, под увеличительным стеклом рассмотрел бородку.

— Сложная работа. Откройте, пожалуйста, сейф, — он вернул ключ принцу.

Дверца, толстая, огнестойкая, бесшумно открылась. В глубине виднелись бумаги, конверты, папки.

— Где находились драгоценности?

— В дополнительном отделении с шифром.

Действительно, в правом верхнем углу был еще один ящичек, сейф в сейфе, с четырьмя рукоятками.

— Камни хранились в нем?

— Да. Как видите, опасаться чего-либо причины не было.

Холмс рассмотрел рукоятки.

— Буквенный шифр. Свыше двухсот тысяч комбинаций. Кому известно слово?

— Мне. И отцу.

— Оно где-либо записано, слово?

— Нет, мы его помним, оно простое: «зеро».

— Бумаги представляют ценность?

— Не для воров. Семейные документы, письма, старые рукописи.

— Ничего не пропало?

— Кроме драгоценностей — ничего.

— Они застрахованы?

— Драгоценности? Рубины — нет.

Холмс несколько минут внимательно изучал сейф.

— Видите ли, мистер Холмс… — принц положил в пепельницу сигару, не искуренную и наполовину. Нервничает. Годы, проведенные рядом с Холмсом, не прошли впустую: я подмечал и беспокойное шевеление пальцев, и бледность лица. Пульс, наверное, под восемьдесят. — Главная неприятность заключается в том, что камни — рубины — просит на время Александра Федоровна.

— Простите, кто?

— Это я должен извиниться. Снобизм — называть запросто Ее Императорское Величество. Но она — жена шурина. К тому же произносить титул — верный способ привлекать внимание посторонних. Мы стараемся этого не делать.

— Зачем Императрице понадобились камни вашей жены?

— Видите ли… Сейчас при дворе увлекаются оккультными науками. Спиритизм, месмеризм, что там еще. А рубины якобы упоминаются в «Книге Мертвых», древнеегипетском папирусе. Возможно, это действительно те самые камни. Императрице они понадобились для спиритических сеансов. Ольга, конечно, согласилась исполнить просьбу. Поэтому я и поспешил с опытами, кто знает, на какой срок рубины понадобятся Александре Федоровне. И вот они пропали. Очень неудобно, неловко.

— Когда вы получили просьбу Императрицы?

— Письмо от нее передал полковник Гаусгоффер, близкий к… к определенным кругам при дворе. Полковник и должен был отвезти камни.

— Гаусгоффер? Я где-то слышал это имя.

— Он полковник германской армии, сейчас в длительном отпуске. Известен путешествиями в Гималаи.

— Да, да, вспомнил. Экспедиция восьмого и одиннадцатого годов, — Холмс прикрыл дверцу сейфа. — Когда полковник прибыл в имение?

— Неделю назад.

— А камни пропали…

— На следующий день.

— Полковнику известно о пропаже?

— Нет. Никому не известно, кроме нас с отцом. Я очень рассчитываю на вашу помощь.

— Я приложу все силы.

— Только… Дело предельно деликатное, вы понимаете?

— Я приложу все силы, — повторил Холмс. — Кстати, почему вы решили обратиться именно ко мне?

— Мистер Холмс, даже здесь, вдали от Англии, вы известны как крупнейший эксперт в своей области. О вашем таланте много рассказывал доктор Мортимер.

— Вы знакомы с доктором Мортимером?

— Да. Год назад отец пригласил доктора Мортимера на раскопки захоронений древнего человека. Неолитического, кажется, так. Отец страстный поклонник науки, и когда оказалось, что в меловых пещерах нашей реки тысячелетия назад жили первобытные люди, он пригласил доктора Мортимера, которого давно знает по публикациям.

— Верно, Холмс, — подтвердил и я. — Помнится, я получил письмо от Мортимера. Благодаря поддержке сэра Генри он оставил врачебную практику и полностью посвятил себя любимой науке.

— Любопытно, любопытно, — пробормотал Холмс. — Мне необходимо поговорить с принцем Александром, а возможно, и с другими людьми, проживающими в замке.

— Разумеется, — принц посмотрел на часы, напольный «Анхейм». — Сейчас будет ужин, и вы познакомитесь со всей семьей и полковником Гаусгоффером.

* * *

Ужин, верно, по случаю лета, имел место быть на террасе, откуда виднелись река, станция, лес и невесть какая даль за лесом.

Все проходило довольно мило — нас представили их высочествам — Ее Императорскому Высочеству принцессе Евгении, Ее Императорскому Высочеству принцессе Ольге, принцу Ольденбургскому Александру (без титулов, без титулов, у нас в Рамони запросто), молоденькой девушке Лизе, воспитаннице принца Александра, и полковнику Гаусгофферу. С Константином мы уже были знакомы. Разговор завязался оживленный — о ланкастерской системе взаимообучения, о сравнительных достоинствах немецкой и французской метод извлечения сахара из свеклы, о полифонических мотетах (по-моему, реверанс в сторону Холмса) и еще, еще и еще. Беседа шла на очень недурном английском, и Константин мог не утруждаться. Он и манкировал обязанностями, ведя приватную беседу с молоденькой, лет семнадцати, воспитанницей. Остальные относились к этой парочке благосклонно — я продолжал совершенствоваться в искусстве наблюдать и делать выводы.

Признаться, я был несколько разочарован, не найдя роскоши арабских сказок — золотой посуды, гор икры, танцующих невольниц, гуляющих павлинов и медведей на вертеле. Довольствоваться пришлось мейсенским фарфором, стерлядью по-казацки (среда, пояснил Константин, а причем здесь среда?) и игристыми донскими винами. Где-то неподалеку слышались препротивные крики, и студент уверял, что это павлины.

Время шло плавно, похоже, все чувствовали себя прекрасно, даже Холмс оживленно объяснял принцессам особенности исполнения кельтских напевов. Пытались вовлечь в разговор и меня, я потел, отвечал невпопад, поперхивался вином, отменным, нужно признать.

Когда дамы покинули нас, стало полегче. На смену игристому пришел серьезный портвейн. Холмс раскурил трубку.

Я не замечал в нем никаких признаков погруженности в раздумья, казалось, мой друг просто отдыхал, наслаждался вечером. Впрочем, порой я замечал признаки неудовольствия, легкие, едва заметные даже для меня, проведшего бок о бок с Холмсом многие (и лучшие!) годы. Я бы сравнил настроение Холмса с настроением хирурга, которого спешно пригласили к августейшей особе удалить бородавку.

Журчала вода каскада, бежавшая вниз, я, благодушный, умиренный вином, следил за прихотливым разговором.

— Материализм, идеализм — слова, ярлыки. Наука отличается от суеверия прежде всего терминологией, — старший принц вел главную тему, остальные подыгрывали ему, впрочем, не без изящества. — Возьмем открытия медицины. Материалисты, если не ошибаюсь, объясняли раньше природу холерины дурными испарениями, миазмами. Не так ли, доктор Ватсон?

— Э… Совершенно верно.

— Колдуны же и знахари считали, что дело в демонах. Теперь, после открытий профессора Коха, наука установила: причина холерины — микроб, невидимое глазу существо, вселяющееся в человека и доводящее его до болезни. Чем отличается, в таком случае, микроб от демона? И где они, миазмы?

— Но, Ваше Высочество, — полковник не забывал титуловать принца. Наверное, и потому, что обращаться по имени и отчеству, как это принято у русских, гораздо труднее. — Вы не станете отрицать — наука являет собой могучую силу.

— Именно. Именно, Herr Oberst. А у нашего народа есть поговорка: «Сила есть — ума не надо». Ученые все более используют руки, а не голову, наука бьет тараном там, где нужно найти ключик, вставить в скважину и провернуть.

— Найти! То-то и оно! Они, ключики, под ногами не валяются.

— И не должны валяться, Herr Oberst. Ибо втопчут их во грязь. Или того хуже, откроют дверь.

— Почему же хуже?

— Дверь пропускает в обе стороны.

Я сидел и слушал знаменитую русскую беседу. Солнце успело закатиться, принесли лампы, на свет которых летели мотыльки, летели и кружились, не в силах одолеть стекло, не пускавшее к огню.

— К счастью или к несчастью, дверь эта потаенная, непостоянная, покажется и исчезнет надолго, на всю жизнь, превращая ключик в безделицу, в ничто — до следующего раза в другое время, другое поколение.

Длинная дорога, незнакомое место, новые люди, вино — все это вместе создало во мне странное состояние — благости, восторженного покоя. Я потягивал портвейн, постепенно пьянея, но ничуть не тревожился этим. Такие милые люди, такой спокойный, уверенный Холмс, да и дело выходило хоть и загадочным на мой искушенный взгляд, но не страшным, не кровавым. Приятное дело, приятное место, приятные люди.

— Ах, что это я разболтался, — перебил сам себя принц Александр. — Время позднее, а вы с дороги. Доброй ночи, доброй ночи всем. А завтра, мистер Шерлок Холмс, я уверен, все трудности разрешатся.

Холмс вежливо поклонился. Все поднялись.

— Всего… Всего восьмой час! — запротестовал я.

— В Лондоне, Ватсон, в Лондоне, — Холмс взял меня под локоть и настойчиво повлек по дорожке вокруг замка.

Яркая полная луна светила лучше дюжины фонарей.

— Я… Я вполне трезв, Холмс.

— Не сомневаюсь.

— Но я действительно трезв. А вот вы, Холмс, не пили почти ничего. Ни вы, ни остальные, — сейчас я осознал, что стаканы, кроме моего, оказались лишь пригубленными.

— Отдаю должное вашей наблюдательности, Ватсон.

— Тогда почему мы ушли?

— Потому, что с нами попрощался хозяин.

— Ах, да. Водопроводчики, верно? — мы успели дойти до нашего пристанища, когда Холмс наконец отпустил мою руку.

В холле нас встретил слуга. На странном французском он объяснил, что предоставлен в наше распоряжение и не будет ли чего угодно. Холмс отправил его отдыхать, и слуга ушел, оставив колокольчик: только позвоните, и он тут как тут. Очень удобно.

Мы сели в кресла около столика времен Людовика Шестнадцатого.

— Наши хозяева заботливы, — Холмс указал на бутылку. — Столь любезный вашему вкусу портвейн. Желаете?

— Нет, — хмель потихоньку таял, искушение росло, но я удержался.

— Отлично, — он вернул бутылку на стол. — Ну, каково ваше впечатление, Ватсон?

— Просто загадка. Сейф с шифром, а драгоценности исчезли. Невообразимо!

— Да, — Холмс грустно улыбнулся.

— Вы… У вас есть гипотеза?

— Полагаю, мне известно, кто взял драгоценности.

— Неужели?

— Полагаю, это известно и принцу Петру.

— Тогда зачем…

— Полагаю, и похититель знает, что я знаю и что знает принц Петр.

— Погодите, Холмс, погодите. Он знает, что вы знаете, что знает… Нет, это чересчур запутано. Зачем вообще было звать вас, если всем все известно?

— Грязная работа, Ватсон. Грязная работа. Вы тоже способны мыть полы в приемной после визитов больных, но держите для этого уборщицу, не так ли?

— Держал, — я вздохнул. — Держал, когда практиковал. Но все же…

— Семья Ольденбургских может себе позволить пригласить экспертов из Англии. Это богатая семья, Ватсон, очень богатая.

— Кто же похититель?

— Завтра, Ватсон, все завтра. Вы ведь помните — самым деликатным образом. И переведите часы или лучше дайте их мне. Вот, Ватсон, теперь вы окончательно в России.

Мы разошлись по спальням. Кровать была застелена, пахло свежестью, толстая ночная свеча едва горела, но мне хватало света и из окна, от луны.

Я выглянул наружу. Окна моей комнаты выходили в парк. Кроме луны, нигде не виднелось ни огонька. И тишина, полная, почти абсолютная тишина.

Безмятежный, убаюканный покоем, я засыпал с мыслью, что более легкого и приятного дела я не знал за все годы знакомства с Холмсом.

Как человек может ошибаться!

* * *

Стук в дверь разбудил меня, стук и настойчивый зов:

— Ватсон, Ватсон, просыпайтесь!

— Холмс, это вы? — я посмотрел на часы. Господи, даже здесь четверть шестого, а в Лондоне?

— Быстрее одевайтесь, Ватсон, я жду вас.

Если Холмс будит гак рано, значит, не без оснований. Я пренебрег бритьем, ограничась умыванием. В холл я спустился через десять минут, но Холмс уже ушел — на столе лежала записка: «Идите к левому крылу замка». Видно, дело не терпело отлагательств. Странно. Я-то думал, что Холмсу осталось положить руку на плечо похитителя и сказать: «верните драгоценности!», а это совсем не обязательно делать столь рано.

Росы не было, и туфли мои оставались сухими после шагов по высокой траве. Холмса я нашел сразу, Холмса и еще несколько человек — принца Петра, полковника Гаусгоффера и Константина.

— Доктор, взгляните. Может быть… — принц выглядел растерянным, смятенным. Подойдя ближе, я понял причину волнения: за кустами в траве лежала мисс Лиза, воспитанница старшего принца. Восковая бледность ее лица настораживала, а когда я попытался отыскать пульс, холодное тело подтвердило — девушка мертва. Рука ее вывернулась под немыслимым углом, а приподняв туловище, я понял окончательно — сломана шея.

— Она мертва, — сообщил я присутствующим очевидное.

Холмс кивнул.

— Ее нашел садовник — вот его следы. Садовник сообщил мажордому, тот — принцу Петру, а затем подошла и моя очередь. Какова, по-вашему, причина смерти, Ватсон?

— Ну… Необходим детальный осмотр тела.

— Но первое впечатление?

— Возможно, падение с высоты, — я задрал голову, и все остальные — тоже. Там, наверху, на высоте пятидесяти футов, виднелось открытое окно башни.

— Выпала оттуда, — предположил полковник.

— Ваше Высочество, вы, я думаю, должны сообщить о случившемся властям? — Холмс вопросительно посмотрел на принца.

— Да. Я телеграфирую в город. В замке есть связь с железнодорожной станцией, а уж оттуда…

— Мы можем перенести тело в более подходящее место?

— Я пошлю человека в больницу. Это совсем рядом.

— Хорошо. Ватсон, я попрошу вас провести подробный осмотр.

Больница, действительно, находилась рядом. Через четверть часа к замку подъехала телега, пара служителей осторожно переложила на нее тело бедной девушки, укрыв особой накидкой. Пришел и доктор. К сожалению, он не знал английского, а Константин был настолько потрясен, что использовать его в качестве переводчика, да еще в столь специфическом деле, не представлялось возможным.

Пришлось объясняться на дурном французском и скверной латыни.

Секционный зал в больнице отсутствовал; осмотр велся в хирургическом кабинете.

Я опущу подробности — в работе врача хватает малопривлекательных моментов. Окончив обследование, мы передали тело санитарам обряжать в одежды, доставленные из замка. Доктора поджидали пациенты, около дюжины окрестных крестьян. Пожелав коллеге успехов, я направился по пыльной дороге назад, к замку. Вернулась жара, тянуло дымом, опять, наверное, горел лес. Гуси, одуревшие от зноя, провожали меня змеиным шипом, хозяйка в живописной рванине заголосила: «тега-тега», и тогда птицы, потеряв интерес к незнакомцу, с гоготом кинулись на зов. Кормежка. Я вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего ужина. И не хотелось.

Холмс был в «Уютном», в холле, успев выкурить несколько (судя по плотности табачного дыма) трубок. В кресле напротив Холмса сидел Константин.

— Располагайтесь, Ватсон. Сейчас нам принесут бутерброды. Или желаете чего-нибудь поосновательнее?

— Нет, — я и бутербродов не хотел.

— Итак, Константин, вы виделись с мисс Лизой после ужина?

— Да, мистер Холмс. Недолго. Она… Она должна была помочь принцу Александру в приготовлениях к какому-то эксперименту.

— Ночью?

— Да. Что-то связанное с лунным затмением. У принца Александра разносторонние интересы, а к этому затмению он готовился особенно тщательно. Лиза говорила, что принц очень волнуется, и поэтому она должна немедленно идти в лабораторию.

— Лабораторию?

— В замке под нее отведено несколько комнат, в башне и в нижних этажах. Химические и оптические опыты, фотография… Точно не знаю.

— И мисс Лиза помогала ему?

— Иногда. Это было знаком особого расположения принца Александра.

— Должен ли был еще кто-либо присутствовать при этом эксперименте?

— Нет, кажется. Лиза об этом ничего не говорила.

— Спасибо, Константин. Ваша помощь ценна для нас.

Студент что-то пробормотал и, задевая по дороге мебель, вышел.

— Ну, Ватсон, что скажете вы?

— Смерть девушки наступила после падения с высоты. Определяются переломы костей, вероятны разрывы органов.

— Вероятны?

— Мы не проводили вскрытия. Это не принято здесь по религиозным мотивам. Я исхожу из того, что на груди и шее имелись значительные раны — она упала на куст, сучки, а крови, как вы сами видели, возле тела практически не было. Следовательно, кровотечение происходило вовнутрь.

— Спасибо, Ватсон.

— Холмс, — я откусил-таки бутерброд, — а что говорит старший принц?

— Его не могут найти.

— Принца?

— Принца Александра.

— Он исчез?

— Вы совершенно точно охарактеризовали ситуацию.

— Но почему вы сидите здесь?

— Ватсон, мы с вами находимся в России, стране со своими законами и обычаями. Я не могу действовать без ведома властей. Кража драгоценностей — частное дело. Смерть — нет. С минуты на минуту ожидают следователя из губернского города.

Я посмотрел на часы. Ого! С момента пробуждения минуло три часа.

Слуга на своем странном французском передал, что нас просят в замок.

— Идемте, Ватсон, — Холмс поднялся чуть медленнее, чуть тяжелее прежнего.

Ставшая привычной дорога мимо фонтана, гулкая прохлада замкового холла, паркет, массивные двери — все воспринималось ясно и резко, отпечатываясь в памяти высококлассным дагеротипом.

В кабинете нас ждали принц Петр и незнакомец — мужчина средних лет в свободном чесучовом костюме, с усами и бородой.

— Мистер Холмс, доктор Ватсон — Свиридов Олег Юрьевич, следователь, — принц прибавил какой-то сложный и длинный чин.

— Весьма, весьма рад! — усердно затряс руку Холмса следователь. Похоже, в России все говорят по-английски. Необычайно удобно. Или семья Ольденбургских жалует англоманов. — Какое же дело привело вас в наши Палестины, мистер Холмс?

— Мне поручено отыскать некую… пропажу.

— Пропажу? — следователь был невысок и, скорее, тщедушен, но голос, басовитый, глубокий, невольно заставлял относиться к его владельцу со всей серьезностью. — Ох, уж эти пропажи. Мой совет, если не побрезгуете, — ищите среди прислуги. Девяносто шансов из ста. Девяносто девять. В романах, конечно, прислуга вне подозрений, все, как один, верны и преданны, но в жизни часто наоборот. По крайней мере, в России.

— Я приму ваш совет к сведению.

— Осмотрим место происшествия, господа! — следователь энергично повел нас наружу. Ничего не оставалось, как идти за ним.

— Значит, тело обнаружили здесь? Вы, мистер Холмс, вероятно, все тщательно обследовали?

— Да, — и Холмс подробно рассказал об утренних событиях, а я — о результатах осмотра тела.

— Падение с высоты, да… Бывает. Кто последним видел мисс Лизу?

— Вероятно, отец, — принц Петр выглядел наиболее уставшим из нас, хотя был тщательно выбрит, причесан и одет.

— Принц Александр? Тогда мне нужно переговорить с ним.

— Его… Его нет.

— Нет? Он что, в отъезде?

— Все лошади в конюшне, а на станции он не появлялся.

— У него в привычке вот так… уходить?

— Нет.

— И вы не знаете, где бы он мог находиться?

— Нет. Не знаю, — с каждым «нет» принц старел на несколько лет.

— Тогда, быть может, вам известно, чем именно собирались заняться ваш отец и мисс Лиза?

— Лиза ассистировала… помогала отцу в его опытах. Один из них отец собирался провести этой ночью — сфотографировать лунное затмение каким-то совершенно новым способом.

— Где же проводился этот опыт?

— В лаборатории. Я покажу.

Мы вернулись в замок боковым, неглавным ходом и поднялись в башню.

— Это верхняя лаборатория, — проговорил принц, открывая дверь.

Мы вошли. Следователь сразу направился к полураскрытому окну.

— Ага! — он выглянул, посмотрел вниз. — Понятненько. Из этого окна и выпала мисс Лиза, — он начал изучать подоконник.

Комната напоминала мастерскую оптика — зеркала, линзы, призмы были аккуратно разложены на столе.

— Любопытно, — Холмс обратил внимание на большую футовую линзу, закрепленную на массивном штативе.

— Осторожно! Бога ради, не сдвиньте! Здесь очень чувствительный часовой механизм, — шагнул к Холмсу принц Петр.

Холмс встал перед линзой, заглянул в нее. — Луч из окна, пройдя сквозь линзу, попадает сюда, — он указал на призму, укрепленную в нише стены. — Судя по всему, дальше сфокусированный луч преломится и пойдет вниз. Видите?

Действительно, в нише под призмой начиналась небольшая, около квадратного фута, шахта.

— А это что?

Прямо под призмой, еще на одном штативе было закреплено серебряное кольцо. Похоже, в кольцо вставлялась маленькая линзочка, нечто вроде окуляра.

— Вы считаете, эта оптическая, хм, система имеет отношение к случившемуся? — следователь скептически смотрел на Холмса. Вот, мол, за какие турусы на колесах получают некоторые гонорары.

— Я просто пытаюсь понять, что происходило здесь ночью. Каково ваше мнение?

Следователь встал на низкий, около полуярда от пола, подоконник.

— Я без труда достаю верхнюю задвижку, но мисс Лизе пришлось бы подняться на цыпочки.

— Зачем? Зачем ей подниматься на цыпочки? — меня задел отход Холмса на задний план.

— Чтобы запереть окно. Думаю, когда принц Александр закончил фотографировать небесные светила, он ушел, а мисс Лиза привела в порядок свои записи или что она там вела, захотела закрыть окно, потеряла равновесие и вывалилась наружу. Кто-нибудь слышал крик? Надо порасспрашивать людей.

Тут я вспомнил:

— В три часа ночи я просыпался. Что-то, не знаю точно, что, меня разбудило, знаете, как это бывает со сна. Не исключено, что это был крик или шум падения.

— В три пятнадцать, Ватсон, — Холмс встал рядом со мной.

— Возможно. Я лишь мельком взглянул на часы.

— И вы слышали крик, мистер Холмс?

— Нет. Как и доктор Ватсон, я не могу сказать точно, что именно меня разбудило.

— Подобное пробуждение было и у меня, — признался принц. — Я ночевал здесь, а не в Ольгино.

— Понятно. Значит, время нам известно, — следователь походил на ученика, успешно решившего у доски первое действие сложной задачи.

— Ваше Высочество, — обратился к принцу Холмс, — вы упомянули, что это — верхняя лаборатория. Мне думается, стоит осмотреть и нижнюю. Ведь она есть, нижняя лаборатория?

— Да, — нехотя признал принц. — Наверное, мы обязаны ее осмотреть. Отец категорически возражает против проникновения в нее посторонних, но в сложившейся ситуации… — он подошел к стене. — Причуда архитектора, — принц утопил декоративный выступ, и часть стены превратилась в невысокую узенькую дверь. — Прошу, господа. Осторожно, винтовая лестница.

Ступени круто уходили вниз, ход едва освещался откуда-то сверху. Становилось все темнее, все глуше.

— Сколько, Ватсон? — спросил Холмс, когда мы остановились на площадке в самом низу.

— Сто шестьдесят четыре ступени, — с давних пор у меня вошло в привычку измерять лестницы.

— Совершенно верно. Следовательно, мы ниже уровня почвы, в подземелье.

В сгустившемся мраке с шипением разгорелась спичка.

Принц Петр взял с подставки трехсвечный канделябр.

— Сейчас, господа.

Подземелье меня не удивляло. Если человек, богатый человек, построил в канун двадцатого века средневековый замок, значит, он романтик, и в замке обязательно будут и «норка священника», и подземелье, и потайные ходы — словом, все, о чем мечталось в детстве.

Тяжелая дверь раскрылась бесшумно. Строили хорошо: воздух свеж и сух.

Мы оказались в зале: высокий, футов в пятнадцать свод поддерживался колоннами, толстыми и грубыми.

— Нижняя лаборатория, господа, — принц зажег еще несколько свечей, расставленных в пристенных подсвечниках, и они отразились многократно: большую часть стен зала занимали огромные зеркала, создавая иллюзию бесконечного пространства. Зал оказался не столь уж велик: пятиугольной формы (еще одна прихоть архитектора?), он в поперечнике составлял не более двадцати футов. И он был пуст, лишь в центре стояло возвышение, постамент, формой повторяющий зал.

— Поверхность серебряная, — Холмс склонился над постаментом. Я присмотрелся. Выглядит, действительно, как серебро. А в центре возвышения виднелась небольшая, около дюйма, выемка.

— Похоже, и сюда вставлялась маленькая линзочка. Или что-то еще.

— Какое это имеет значение? — следователь, дюжинами повторенный в зеркалах, не мог скрыть раздражения.

— Возможно, никакого.

— Темна вода во облацех, — пробурчал следователь.

— Отец разрабатывает способ многомерной фотографии и не хочет преждевременной огласки.

— Скажите, есть здесь другой выход, прямо наружу? — следователя охватила новая идея.

— Да, — после секундной заминки ответил принц. — Им почти не пользуются.

— Все-таки позвольте его осмотреть.

— Пожалуйста, — согласился не без досады принц. Лаборатория производила вид прихоти чудака, сумасброда, и демонстрировать ее посторонним вряд ли нравилось Его Высочеству. Их Высочествам.

Рядом с одним из зеркал оказалась еще одна дверь. Принц толкнул ее.

— Не заперто. Странно.

— Позвольте! — следователь взял канделябр из рук принца и, наклонясь, шагнул в темный проем.

— Берегите голову! — Холмс поспешил за ним. Я вынул из подсвечника свечу и тоже прошел в дверь. Сзади, в арьергарде, слышались шаги принца. Ход оказался низким тоннелем (приходилось пригибаться), выложенным известняком. Прихотливый архитектор, да уж. Футов через двести ход заканчивался другой дверью, тоже массивной, прочной, и тоже незапертой. Дверь открывалась в каменное пустое помещение.

Холмс со следователем поджидали нас.

— Эту дверь обычно не оставляют открытой? — спросил следователь.

— Да. Это амбар. Мы его давно держим пустым.

Следователь пошел к выходу из амбара.

— Третья дверь и опять только притворена, — он распахнул ее, и солнечный свет загасил свечи. — Смотрите, мистер Холмс! Это, несомненно, следы! — следователь не скрывал торжества. Я заглянул через плечо Холмса. Перед нами была река. Амбар располагался на высоком склоне, к реке вел каменный спуск, но между спуском и дверью оставалось несколько футов земли, поросшей сорной травой.

— Поломанные стебли указывают на то, что здесь кто-то проходил.

На спуске след терялся, зато у реки, на песке…

— Какие четкие следы! Прямо со страниц учебника!

На песке виднелись две бороздки. Неглубокие, они тянулись параллельно друг другу.

— Здесь явно волокли тело. По характеру следов ясно, что направление движения — к реке.

— Смелое предположение, — холодно сказал Холмс.

— Это очевидно, мистер Холмс. Некто дотащил тело до данного места, затем достал лодку, подогнал сюда, погрузил в нее тело, отплыл, вероятно, ниже по течению и утопил в каком-нибудь омуте.

— Чье тело вы имеете в виду? — так же холодно спросил Холмс.

Следователь замялся.

— Учитывая, что следы ведут от лаборатории, и принца Александра никто не видел со вчерашнего вечера, можно сделать определенные выводы. Впрочем, давайте пройдем к причалу.

Ярдах в ста выше по течению на воде качалось несколько лодок; крестьяне возились вокруг одной, вытащенной на сушу, верно, конопатили.

Мы подошли. Мужики, оторвавшись от дела, поклонились, ломая картузы. Следователь о чем-то спросил. Один из мужиков, бородатый старик, степенно ответил.

— Он говорит, что действительно пропала лодка, Фрола Щеглеватых. Сроду не бывало такого. Разве из озорства?

— А весла? Уключины? — Холмсу, похоже, не нравилась версия следователя.

— В шалаше, рядышком, шест был. Без присмотра. Фрол — мужик легкомысленный. Да и не думал, что на его лодку кто позарится. Дрянь лодчонка, если честно. Коли по глупости угнали, озоруя, то найдется. Куда ей деться.

Следователь кончил переводить, поговорил с мужиком еще, затем повернулся к нам.

— Я распорядился, чтобы они прошли вниз по реке. Может быть, и отыщут лодку. Тело-то вряд ли. Наверное, притопили, придется прочесывать реку баграми, — и, спохватясь, добавил:

— А ваше мнение, мистер Холмс?

— Я восхищен вашей энергией, — сухо ответил мой друг.

Мы вернулись к амбару.

— Ищите женщину, говорят французы. Женщина у нас есть. Был ли у нее друг сердца?

— Она находилась в определенных, впрочем, вполне невинных отношениях с Константином Фадеевым, моим крестником, — принц Петр устал. Все мы устали — за исключением следователя. А тот бодро продолжил:

— Когда его видели в последний раз?

— Утром. Утром у тела. Потом он пошел к себе. Константин тяжело переживает случившееся, — принц, которому было лет сорок, теперь выглядел старше своего отца.

— Я должен видеть его.

— Господа… Господа, вы проводите? Мне требуется побыть одному.

— Разумеется, — кивнул Холмс.

Принц остался у входа в подземелье, мы же, не сговариваясь, предпочли идти верхом. Тропа привела нас к широкой гранитной лестнице, поднимавшейся прямо к замку, водяной каскад освежал путь, но я заливался потом, и следователь непрерывно утирался огромным клетчатым платком. Один Холмс бесстрастно поднимался выше и выше.

— Константин живет в «свитских номерах», — на середине подъема мы остановились перевести дух. — Я разговаривал с ним незадолго до вашего приезда. Он утверждает, что виделся с мисс Лизой вечером, коротко, всего несколько минут. И все.

— Ну, мистер Холмс, люди иногда говорят правду, а иногда и лгут, — сказал следователь, когда к нему вернулся голос. — Он живет один? Я имею в виду, кто-нибудь может подтвердить, что он ночью не покидал своей комнаты?

— Там же живет и полковник Гаусгоффер. Здание довольно велико, рассчитано на десяток гостей.

Из вежливости следователь не торопил нас, но видно было его нетерпение. Он походил на фокстерьера у норы, охваченного ожиданием предстоящей схватки.

Мы одолели оставшиеся ступени — признаться, на сей раз я пренебрег счетом — и, обогнув замок, подошли к «номерам».

У входа нас нагнал полковник.

— Я только что разговаривал с Ее Императорским Высочеством Евгенией Максимилиановной, исключительно волевая женщина.

— Знакомьтесь, — я представил следователя полковнику.

— О принце Александре нет известий? — следователь стремительно вцепился в Гаусгоффера.

— Нет, и это тревожит.

— Вы ночью… не слышали ничего необычного?

— Нет. Я сплю крепко. Вернее… Сквозь сон… Нет, ничего не могу сказать наверное.

— А Константин Фадеев? Он всю ночь провел в доме?

— Вероятно. Пришел минут на двадцать после меня. Мы выпили по бокалу вина в гостиной, а потом разошлись.

— Вы слышали, он лег спать?

— Помилуйте, каким образом? Даже если Константин печатал на машинке, стоило ему плотно прикрыть дверь, как треск проклятого механизма пропадал напрочь. Это отлично построенный дом, превосходно!

— Печатал на машинке?

— Ну да. Он признался, что пробует себя в литературе, но много времени отнимает учеба, предстоит написать рефераты… Хочет побыстрее с ними разделаться, чтобы потом целиком отдаться сочинительству. Мы с ним вчера немного поговорили, перед сном.

— Замечательно, — нетерпение следователя гнало его дальше. — Вы не покажете комнату господина Фадеева?

По лестнице, покрытой ковровой дорожкой (не такой добротной, как в «Уютном»), мы поднялись на второй этаж.

— Пожалуйста. Это — комната Константина.

Следователь постучал — громче, громче и громче.

— Не отвечает.

— Дверь не заперта, — Холмс потянул ее на себя. — Проходите.

Можете назвать это предчувствием, можете — дедуктивным выводом, но то, что я увидел, меня не удивило. Похоже, каждый был к этому готов, кроме, быть может, полковника Гаусгоффера.

Пока я поддерживал тело за ноги, следователь поставил опрокинутый стул, влез на него и ножом перерезал веревку у крюка люстры.

Я ослабил петлю и освободил шею. Тело было теплым, но это уже было именно тело, а не Константин.

— Доктор, можно что-нибудь сделать? — без надежды спросил следователь.

Я покачал головой.

— Он мертв не менее получаса. Скажем так: от двадцати минут до получаса.

Дежа вю. Все это уже было. Совсем недавно.

— Самоубийство?

— Борозда удавления показывает, что он был жив, когда затягивалась петля. Но… — я колебался.

— Но, Ватсон? — глаза Холмса блестели, старая ищейка чуяла горячий след.

Я потрогал голову Константина.

— Определенно, имел место ушиб. Он ударился — или его ударили — довольно основательно. Череп не проломили, но оглушить могли.

— Но не обязательно? — следователь тоже едва не дрожал от возбуждения.

— Наверное сказать невозможно. Удар был сильным — и только.

— Ага, ага… — следователь отчаянно теребил бороду. — Ага, — он прошелся по комнате.

— Ну, конечно. Это все решает, — казалось, следователь разочарован. — Признание студента.

— Признание? — полковник Гаусгоффер оправился от неожиданности.

Мы подошли к следователю. На письменном столе стояли рядышком два «ремингтона», один с обычным шрифтом, другой, похоже, с кириллицей. Рядом с пишущими машинками лежала стопка бумаги.

Следователь вытащил лист из машинки.

— «Мистер Холмс, — напечатано было на нем, — я совершил непоправимое. Узнав о связи принца Александра и Лизы, я убил обоих. Сейчас, когда гнев оставил меня, я понял безумие поступка. Жить с этим невозможно. Прощайте».

— Какой ужас! — полковник, военный человек, был потрясен.

— Все указывало на это, — следователь обращался прежде всего к Холмсу. — Молодой человек, студент, возвращается после длительной отлучки и узнает, что девушка ему неверна — соответствует это действительности или нет, не имеет значения. В припадке гнева он убивает ее, выбрасывает из окна башни — дело происходит ночью во время опытов принца. Затем ревнивец спускается в нижнюю лабораторию, и та же участь постигает принца Александра. В борьбе с ним убийца получает удар по голове, но это, увы, его не останавливает. Потайным ходом он выносит тело и топит в реке, украв для этого лодку, в надежде запутать следствие, после чего возвращается к себе. Утром состояние аффекта проходит, он видит убитую им девушку, страх и раскаяние охватывают его, и студент вешается. Вы согласны с такой версией, мистер Холмс?

— Звучит убедительно, — смиренно согласился Холмс.

Следователь полистал другие бумаги.

— Литературные опусы. О! Мистер Холмс, доктор Ватсон, он писал о вас, — с этими словами следователь поднял один из листков. Что-то скатилось с него и со стуком упало на паркет.

— Недурно, — следователь поднял предмет. — Такой бриллиантище у студента? Скорее… — он замолк, но сдержаться не смог, — скорее, это подарок принца девушке. Залог, знаете ли, благорасположения. Надо будет спросить Петра Александровича, не знаком ли ему сей перстень.

Мы с Холмсом переглянулись. Пропажа драгоценностей!

— Мне предстоит тяжелая обязанность — уведомить о случившемся семью принца. Мистер Холмс, вы не составите компанию?

— Заслуга в столь скором и энергичном расследовании принадлежит исключительно вам, — поклонился Холмс. — Я вынужден воздержаться.

— Я пойду с вами, — вызвался полковник.

Из окна мы видели, как они шли к замку.

— Быстро, Ватсон, быстро. Зарядите в машинку чистый лист.

— Зачем, Холмс?

— Быстрее!

Я повиновался.

— Печатайте! — он продиктовал текст, несколько строк. — А теперь дайте сюда! — он сложил лист вчетверо и спрятал в карман.

— Вернемся в «Уютное».

В недоумении я шел за Холмсом.

— Задайте себе вопрос, Ватсон, почему письмо написано не от руки, а на «ремингтоне», причем по-английски, а не на родном Константину языке?

— Потому, что адресовано вам.

— Именно, Ватсон, именно! Адресовано мне! Вы уловили суть!

Трапезничали мы в «Уютном» — происшедшие события отменили общий обед. Холмс, не переставая, курил, а я отдыхал в удобном кресле, положив ноги на пуф. Дремы лениво навещали меня, кружили рядом, заглядывали в лицо; из открытого окна вплетались шумы летнего дня — птицы прилетели к фонтану попить, негромко переговаривались работники, вдали орали павлины. Так прошел не один час.

Следователь заскочил поделиться новостями, покрасоваться.

— Видите, мистер Холмс, и мы в нашей глухомани иногда не лаптем щи хлебаем. Кое-что умеем. Но какой удар семье! Полковник Гаусгоффер готовится к отъезду. Родным нужен покой.

— Он уезжает? Когда?

— Прямо сейчас. Уже переносит багаж в коляску.

Холмс достал из кармана лист бумаги.

— Вот что я нашел под дверью своей комнаты. Послание Константина.

Следователь развернул лист и начал читать вслух:

— «Мистер Холмс! Пытаясь отвести от себя подозрения и запутать следствие, я спрятал драгоценности среди вещей полковника Гаусгоффера. Сейчас, когда я решил, что не стоит жить после содеянного, мне бы не хотелось бросать тень на честного человека. Константин».

Он перечитал во второй раз, молча, затем обратился к Холмсу.

— И вы только сейчас показываете это письмо?

— Я поднялся в свою комнату буквально десять минут назад. Нашел письмо. Решил подумать.

— Нужно торопиться, — следователь не серчал. Англичане! Опять мы шли к «свитским номерам», бесконечное дежа вю. У порога кучер хлопотал около коляски. В дверях показался слуга. Следователь что-то ему сказал, и тот остановился, поставив чемодан на крыльцо.

— Вы ко мне? — окликнул сверху полковник.

— На минуту.

Мы поднялись.

— Открылись новые обстоятельства, — следователь подал полковнику письмо. — Прочтите.

Полковник, сдерживая нетерпение спешащего человека, начал читать, держа лист в вытянутой — дальнозоркость! — руке.

— Чушь! В моих вещах ничего нет.

— Видите ли, полковник, — мягко, сочувственно проговорил Холмс, — камушки настолько малы, что их легко проглядеть.

— Но я все укладывал лично и очень тщательно.

— Тем не менее бедняга сознался, что подбросил драгоценности вам. К чему ему лгать перед смертью?

— Неслыханно!

— Совершенно с вами согласен! — следователь осмотрел комнату. — Один чемодан внизу и два здесь. Это все?

— Все.

— Придется искать.

— Позвольте несессер, — Холмс снял несессер со стола, раскрыл его, начал выкладывать флакончики и коробочки. Одну, квадратную, серебряную, он предпочел другим.

— Что в ней?

— Порошок для чистки зубов. Осторожно, не рассыпьте, он маркий.

— Постараюсь, — Холмс поднял крышечку. — В самом деле, маркий, — он запустил в порошок пальцы и через мгновение извлек нечто вроде карамельки. — Вот один! — он обтер карамельку платком, и мы увидели, что это красный прозрачный камень. Рубин. — А вот и второй!

— Замечательно, — следователь даже прищелкнул языком.

— Как вы догадались, что именно сюда студент спрятал драгоценности?

— Психология преступника. Будь у меня талант доктора Ватсона, я бы написал совершенно новый учебник криминалистики.

— Про дедуктивную методу?

— Не только. Побудительные мотивы преступления, страх преступника перед разоблачением или, наоборот, чувство неуязвимости… Видите, полковник, мы вас задержали ненадолго, — Холмс вернул вещицы в несессер.

— Благодарю, — поклонился Холмсу полковник, поклонился строго и чопорно. — Я едва не увез краденую вещь. Теперь я ваш должник.

— Поскольку заявления о пропаже драгоценностей не было, они не будет фигурировать в деле. Это самое малое, что можно сделать для семьи. Потому — никаких протоколов! — следователь затем прокричал что-то вниз, и слуга вернулся за чемоданами.

— Я могу отправляться?

— Конечно, Herr Oberst.

Через несколько минут экипаж выехал за ворота, увозя полковника Гаусгоффера и его багаж. Но без рубинов.

Расставшись со следователем («Мне над рапортом вечер коротать. Писанина. Не люблю, страсть»), мы направились в замок.

— Я доложу Его Высочеству, — лакей оставил нас в холле, прохладном даже в этот душный вечер. — Его Высочество ждет вас в кабинете.

Ждет — сказано слишком сильно. Принц едва шевельнулся в кресле.

— Узнали что-нибудь?

Холмс пересек комнату и положил на стол камни.

— Это они?

— Где? Где они были? — никогда не думал, что пара рубинов может так взволновать.

— В несессере полковника Гаусгоффера. В серебряной коробочке среди зубного порошка.

Принц кивнул, словно ожидая услышать нечто подобное.

— Но полковник намеревался уехать.

— Он и уехал.

— Пусть так. Пусть так, — принц осторожно, нежно поместил камни в маленькую полированную шкатулку; глаза его блестели, он суетился, потирал руки, ходил по кабинету из угла в угол. Наконец он остановился перед нами.

— Мистер Холмс, вы блестяще подтвердили репутацию лучшего частного сыщика. Здесь, в чужой вам стране, вы вернули пропажу спустя двадцать четыре часа после того, как взялись за дело, и это несмотря на события, которые так внезапно вторглись в нашу жизнь. Безусловно, вы заслужили дополнительное вознаграждение. Предпочитаете наличные?

— Удобнее через мой банк.

— Как вам будет угодно. Я телеграфирую своему поверенному в Лондоне. Вы когда отправляетесь?

— Вашему Высочеству не угодно, чтобы мы…

— Занялись сегодняшними событиями? О, нет. Такие дела в России находятся в ведении государственных служб. У нас с этим строго. Закон!

— Тогда завтра мы покинем замок.

— Надеюсь, мы увидимся утром. Увы, обстоятельства сделали меня не самым гостеприимным хозяином.

Нам оставалось откланяться. Ни я, ни Холмс не сказали ни слова до тех пор, пока не очутились в холле «Уютного». Более того, Холмс успел выкурить трубку, а я — выкушать чашку чаю (слуга принес шумящий samovar и блюдо разных сластей), прежде чем молчание было нарушено.

— Итак, Ватсон, нас рассчитали.

— Можно подумать, вы мечтали стать придворным детективом и поселиться здесь навечно, — признаться, я был немного задет невниманием принца. — Тайна раскрыта, порок наказан, добродетель торжествует, чего же боле?

— Нет, Ватсон, нет! Раскрыт самый поверхностный, очевидный слой дела! Господи, судить о сложнейших событиях лишь на основании отпечатка ботинка или по сломанной ветке — само по себе преступление!

— Какой ветки?

— Это я так, к примеру.

— А ваша знаменитая метода? «Капли грязи на плаще свидетельствуют, что вы вчера читали Мильтона».

— Не утрируйте, Ватсон. Метода помогает голове, поставляет ей факты, иначе оставшиеся бы незамеченными, но она не заменяет дальнейшую работу этой самой головы. Кто-то находит пуговицу в траве и считает, что он работает, как Шерлок Холмс, а если пуговиц две, то он превосходит Шерлока Холмса! Скакать по явным, бросающимся в глаза уликам и не дать себе труда заглянуть в суть явления — нет ничего более далекого от моей методы, Ватсон.

— Но, Холмс, этот русский следователь нашел убийцу и обнаружил мотив. Преступление раскрыто по всем статьям.

Холмс не ответил.

— Полноте, друг мой. Случившееся никоим образом не умаляет вашей славы. Молодой щенок ухватил кость лишь потому, что она была ближе к нему, да еще на виду. Помните дело о баскервильской собаке? Так вот, представьте, что до вашего приезда в Баскервиль-Холл чудовище подстрелил какой-нибудь местный охотник.

Холмс наконец рассмеялся.

— Право, в этом что-то есть. Скажите, Ватсон, а почему вообще вам пришел на ум случай с баскервильской собакой?

— Ну… Неосознанные воспоминания… Нынешний случай чем-то схож с тогдашним: замок, старый вельможа, молодой вельможа, ночные кошмары, удаленность от города… Согласитесь, сходство немалое, словно зеркальное отражение.

— Вы совершенно правы, — серьезно, даже торжественно произнес Холмс. — В который раз я убеждаюсь в проницательности ваших суждений. Вы спать хотите? — неожиданно спросил он.

— Я все время хочу спать. С самого утра. Но вот так, чтобы лечь в постель — нет. В Лондоне сейчас пьют пятичасовой чай.

— А мы будем вечерять.

Я знал — бесполезно расспрашивать Холмса о чем-либо. Он не любил незавершенности, торопливой, неряшливой работы. Преждевременный вывод может подмять под себя новые факты, порой дающие делу совершенно иной поворот. Нет, Холмс ждал последнего факта, каким бы незначительным он ни казался, и только тогда, трижды, четырежды проверив цепь умозаключений, он ошеломлял блестящим феерическим финалом.

Сейчас он выжидал. И ему, возможно, понадобится моя помощь.

Поэтому я заказал слуге побольше крепкого кофе и приготовился бодрствовать.

Не в первый раз нам с Холмсом приходилось коротать ночь вдвоем, но я не помню, чтобы это происходило в столь комфортных условиях. И тем не менее я не находил себе места. Полистав несколько французских романов, я понял, что беллетристика меня не занимает вовсе. Холмс подсел к чудесному кабинетному роялю и начал извлекать из него звуки настолько дисгармоничные, что надолго меня не хватило.

— Извольте, Ватсон, — в ответ на мой протест он начал играть вальсы Штрауса-сына. Прекрасная музыка, прекрасное исполнение на прекрасном инструменте, но с того вечера я невзлюбил вальс и вряд ли переменюсь к нему до конца ниспосланного срока бренной жизни. Да и Холмс, судя по всему, удовольствия не получил. Внезапно, на середине фразы он бросил музицировать.

— Который час, Ватсон? — вопрос выдавал его напряжение.

Часы, большие напольные часы стояли позади него, стоило лишь обернуться, но он предпочел — подсознательно, разумеется, — переложить ответственность за время на меня.

— Четверть одиннадцатого.

— Рано, Ватсон. Как рано.

На наше счастье, в холле нашелся шахматный столик и фигуры.

Признаюсь без лишней скромности, в клубе меня считают сильным игроком. Я основательно изучил теорию, неплохо знаю дебюты, и сыграть со мной вничью почетно. Холмс же относился к шахматной игре, как к утомительному времяпрепровождению, и обычно избегал играть. Запас нервной энергии ограничен, утверждает он, и лучше его потратить на более серьезные занятия. Садился за доску он редко, в случаях вынужденного бездействия, партию начинал ходом королевского коня и в дальнейшем вел борьбу так, словно никаких руководств не существовало вообще. Это, однако, не помешало ему выиграть партию у чемпиона Лондона, которого привел к Холмсу его брат Майкрофт — дело касалось пари. Но, к трагедии шахмат, карьера игрока не прельщала моего друга.

Сегодня ни Холмс, ни я не вкладывали страсти в игру. К полуночи мы только-только сделали по дюжине ходов, и на доске сохранилось зыбкое равновесие, равновесие европейских держав этого жаркого лета.

Пробило полночь, давно ушел отосланный слуга; samovar остыл; уснули, кажется, обязательные шорохи деревенской жизни; редкий стук передвигаемых фигур являл гармоничное сопровождение наступившей ночи.

Выпитый кофе заставлял мое сердце стучать быстрее обыкновенного. Холмс то и дело стирал бисеринки пота с висков. Раскрытые окна плохо спасали от духоты, а ночные мотыльки если и залетали в холл, то лишь затем, чтобы броситься под потолок и, распластав крылышки, притвориться листочками. Пламя наших свечей их не влекло.

Пока Холмс раздумывал над ходом, я, кажется, задремал, поскольку слышал и вой баскервильского чудовища, и тяжелое дыхание трясины, и рыдания миссис Стэплтон, и мои слова утешения, жалкие и нелепые.

— Ватсон, проснитесь! — Холмс тряс меня за плечо.

Я взглянул на часы — пять минут второго — и, наверное, покраснел.

— Сам не знаю, как заснул.

— Ничего, Ватсон, зато отдохнули.

Случайно я поднял глаза. Комната была задрапирована живой тканью. Сотни, тысячи мотыльков усыпали потолок и верхнюю часть стен.

— Любопытно, не правда ли? Я нарочно не закрывал окно, — ни следа сонливости не было на бодром лице Холмса. — А теперь, Ватсон, готовы ли вы сопровождать меня?

— Я вам понадоблюсь?

— Наверняка.

— Тогда я готов.

Холмс загасил свечи. Мы осторожно, стараясь не шуметь, покинули «Уютное».

— К замку, Ватсон, — вполголоса позвал меня Холмс.

На фоне белесого от луны неба замок высился черной громадой.

Холмс подвел меня к малозаметной дверке.

— Ход для прислуги — горничных, водопроводчиков, частных сыщиков. Запирается на замок, но не на засов, — Холмс несколько минут колдовал отмычками. — Заходите. Я взял свечу, но постараемся обойтись, — он вел меня по темным переходам. Ковры делали наше продвижение бесшумным, призрачным.

— Осторожно, ступени.

Мы поднимались.

— Узнаете, Ватсон?

Я шагнул за Холмсом и огляделся. Без сомнения, мы находились в лаборатории принца Александра, верхней лаборатории. Окно, то самое, было раскрыто настежь. Я выглянул. Ночь оставалась по-прежнему светлой, но у горизонта, куда ни глянь, скапливалась тьма, плотная, густая, и тьму эту на мгновения рассекали багровые зарницы.

— Гроза идет, — сказал я Холмсу, и, подтверждая правоту моих слов, низкий раскат грома донесся, нет, скорее, докатился до нас, коротко дрогнули оконные стекла, словно дыхнул огромный зверь, обдав волной тяжкого воздуха.

— Обратите внимание на оптическую систему, — прошептал Холмс.

Лунный свет из окна собирался линзой в пучок и, преломленный призмой, падал на светящийся камень в серебряном зажиме.

— Вот он, рубин! Концентратор!

Луч, тонкий и яркий, уходил от камня в нишу стены и исчезал в шахте.

— Идемте вниз.

Дверь в нижнюю лабораторию оказалась открытой.

— Часовой механизм компенсирует движение луны, но все равно это рискованно, — Холмс почти бежал по крутым железным ступеням; я, как мог, поспевал за ним.

Нижняя лаборатория была освещена, но настолько слабо, что я едва видел силуэт моего друга.

— Осторожно, господа! — резкий голос молодого принца заставил меня вздрогнуть. — Не подходите к зеркалам!

Я наконец разглядел его. Принц стоял рядом, всего в трех шагах от входа.

— Вижу, мистер Холмс, вы стремитесь расставить точки над «i». Что ж, смотрите.

Луч из верхней лаборатории пронзал воздух, нисколько не рассеиваясь, не расходясь, и упирался во второй рубин, в центре пятиугольного пьедестала, где и исчезал. Зеркала светились едва заметно, пепельным светом темной стороны луны, зато над постаментом клубился туман, фосфоресцирующий, малиновый, искры костра, разложенного неведомо где.

Прошло, наверное, несколько минут. Туманное свечение начало нарастать, усиливаться, словно ветер раздувал тот самый костер. Теперь это было бурное, меняющее форму облачко. На миг оно вспыхнуло по-настоящему ярко.

— О, Господи! — принц отшатнулся, но свет начал меркнуть, быстро и неудержимо. До нас опять донесся раскат грома, по странной особенности архитектуры мы его не столько слышали, сколько чувствовали, ощущали почти осязаемо; и вместе с этим раскатом исчезла огненная струна, соединявшая рубины.

— Но луна еще не зашла! — принц робко, как к старшему, обратился к Холмсу.

— Вероятно, существуют и другие необходимые факторы.

Холмс зажег свечу. Зал обрел знакомый, прежний вид. Никакого тумана. Ничего.

— Поднимемся, — предложил Холмс.

Принц обвел взглядом зал, ища что-то, но без уверенности, без надежды.

— Поднимемся, — повторил Холмс.

Свет луны действительно по-прежнему падал на линзу, механизм работал исправно, но этот свет больше не оживлял рубин, не порождал огненную струну.

Зато за пределами башни огня было предостаточно. Горели крестьянские жилища, на глазах пожар расползался шире и шире, стремясь охватить замок в кольцо. Слышались крики — людей и еще более страшные — животных.

Забил колокол.

— Замку ничего не грозит, но завод в опасности, — прокричал принц. Дальнейшие события ночи смешались и спутались в моей памяти. Мы с Холмсом ничем не могли быть полезны, два пожилых человека, два старика. Пожарные насосы не пустили огонь к замку, но завод, конфетная фабрика, крестьянские постройки выгорели дотла, выгорели быстро, жарко. Гроза оказалась сухой, дождь и не думал начинаться.

Больница тоже сгорела. Принц отвел под госпиталь «свитские номера», и я с местным доктором перевязывал ужасные раны от ожогов крестьянам, которые получили их, спасая свое добро. К полудню прибыло подкрепление из губернского города, и я, пьяный от напряжения и бессонной ночи, вернулся к Холмсу в «Уютное». По пути меня окончательно расстроил вид несчастной скотины: ее, пожженную огнем, хозяева пригнали на барский двор в надежде на ветеринарную помощь, и в глазах животных страдание читалось еще явственнее, чем в людских. Лишь изредка подавали они голос и затем опять умолкали, стараясь сохранить капли иссякающей жизни.

С тяжелым чувством покидали мы замок. Дым и зола кружили в воздухе, проникая в одежду, волосы, казалось, в саму нашу плоть. В купе пульмановского вагона я извел не один флакон ароматической воды, пока Холмс не отсоветовал:

— Запах, Ватсон, преследует вас изнутри.

— Изнутри? — поезд мчался по Франции, и тысячи миль отделяли нас от замка, где, возможно, еще тлели угли.

— Да, Ватсон. И все одеколоны мира не помогут, пока вы не изгоните его прочь из головы.

Я удивленно посмотрел на друга:

— Холмс, похоже, вы знакомы с психоанализом?

— Дорогой Ватсон, я давно уже не тот самовлюбленный и самоуверенный тип, которого вы встретили Бог знает сколько лет назад. У меня было время, много времени после схватки с профессором Мориарти, и в своем вынужденном изгнании я потратил его не зря. С тех пор следить за достижениями человеческого разума стало моей обязанностью — ведь и преступный мир все более широко пользуется плодами науки. — Некая высокопарность, торжественность тона Холмса свидетельствовала, что дело подошло к концу. Следует финал.

— Итак, Ватсон, раскройте свой блокнот. Задача, поставленная принцем Петром, из тех, что принято считать щекотливыми. Пропали некие фамильные драгоценности, и требуется их вернуть. Доступ к сейфу, обратите внимание, Ватсон, к сейфу с шифрованным замком, кроме принца Петра, имеет только один человек — его отец. То, что он и есть искомый похититель — очевидно. Сыну неудобно уличать отца в воровстве, и он достаточно состоятелен, чтобы призвать на помощь эксперта, то есть меня. Сын знает, что вор — отец, отец знает, что это знает сын, и для обоих очевидна моя роль: вернуть камни, не разоблачая виновного. Такие случаи уже встречались в нашей практике, Ватсон.

— Но зачем отцу красть драгоценности?

— Полагаю, не для того, чтобы дарить их мисс Лизе. Конечно нет. Камни, особенно рубины, необходимы в некоем эксперименте, который проводил принц Александр, и ему не хотелось, чтобы этот эксперимент проводили другие — вспомните разговор во время ужина. А камни — не его собственность, кстати, — требовались не кому-нибудь, а императрице! Мне ничего не оставалось, как дожидаться утра, когда принц Александр, закончив опыт, вернул бы камни. Не так думал убийца. Ночью он проникает в лабораторию. Наверху ход эксперимента контролирует мисс Лиза — часовой механизм нужно страховать, вероятно, были и другие обязанности. Убийца безжалостно выбрасывает бедную девушку из окна и вмешивается в работу оптической системы. Извлекает первый рубин. Затем спускается в нижнюю лабораторию и довершает дело.

— Убивает принца Александра?

— Ватсон, вы совершенно точно подметили, что этот случай — зеркальное отражение дела в Баскервиль-Холле. Помните? Там убийство маскировалось вмешательством неких потусторонних сил, инфернального монстра. Здесь же — поверьте, друг мой, мне нелегко было прийти к подобному заключению, — здесь же убийства совершались во имя того, чтобы отвлечь нас от проявления сил потустороннего мира.

— Холмс!

— Ватсон, если вас смущает сочетание «потусторонний мир», я придумаю какой-нибудь наукообразный термин, например «параллельный мир». Суть от этого не изменится.

Мы находим трупы — Лизы, Константина, и само собой подразумевается, что принц Александр тоже мертв, убит. Все развивалось настолько стремительно, что никому и в голову не приходило узнать достоверно, чем же действительно занимался в ту ночь принц-отец.

— Фотографированием затмения?

— Может быть, он начинал именно с этого. Знаете, Ватсон, когда я путешествовал по Тибету, тамошние жители не хотели фотографироваться: по их понятиям, при этом терялась часть души. Но! Не успевают остыть трупы, как мы узнаем разгадку. Я имею в виду письмо-признание Константина.

— Вот видите, Холмс.

— К счастью, Ватсон, я не считаю признание подозреваемого царицей доказательств. Да и было ли признание? Вы в который раз сделали удивительный по верности вывод: письмо написано — напечатано! — по-английски, потому что адресовано мне. Или, как предположил, развивая вашу мысль, я, письмо адресовано мне потому, что напечатано по-английски. Человек, писавший его, не владел русским, во всяком случае, не владел, как родным.

— Но Константин…

— Константин был убит. Убит человеком, знакомым ему, человеком, которого он не опасался. Убийца сначала оглушил его, а затем повесил.

— Но с какой целью?

— Поскорее закрыть дело, предлагая нам виновного, признание и мотив. Он умен, убийца!

— Кто же он?

— Это человек, знакомый Лизе и Константину, желающий завладеть камнями и не русский по национальности. Кроме меня и вас, Ватсон — уж позвольте исключить нас из списка подозреваемых, — остается один человек.

— Полковник Гаусгоффер!

— Совершенно верно. Тут мы с вами, Ватсон, используем его же трюк — мнимое признание Константина. Только на этот раз — о камнях. Если считать правдивым первое признание, то правдиво и второе. И мы находим рубины в багаже полковника.

— Но почему вы отпустили его? Не арестовали, не предали суду?

— Ватсон, я всего лишь частный сыщик. Иностранный эксперт. Система моих доказательств не убедит присяжных, не убедит следственные органы. Более того, она с трудом убеждает меня самого.

— Но почему?

— Эксперимент, Ватсон, эксперимент принца Александра! Он — главное звено в дедуктивной цепи. Мы никогда не сможем оставить эксперимент в стороне. Принц говорил о «ключиках к двери». Ключики — рубины. Дверь — сложная оптическая система. Но куда ведет эта дверь? Я думаю, в пресловутый параллельный мир. И когда принц Александр открыл эту дверь и шагнул за порог, полковник Гаусгоффер захлопнул ее и вытащил ключ из замочной скважины.

— Но мы видели следы! У реки! Волокли тело!

— Прекрасные следы. Как в учебнике — помните замечание русского следователя? Полковник Гаусгоффер умело сотворил их, хотя и слишком педантично. Он же угнал лодку, чтобы объяснить отсутствие тела.

— А на самом деле….

— А на самом деле принц Александр остался там. И вы это знаете не хуже меня, просто не хотите — или не можете — признаться в этом.

Я ничего не ответил.

— Помните, на следующую ночь сын повторил опыт отца. Накануне было полнолуние, Ватсон, истинное, то есть лунное затмение. Луна, Земля и Солнце выстраиваются на одной прямой, и, помимо света, вероятно, здесь играют роль силы тяготения. На следующую ночь взаиморасположение планет изменилось, и опыт удался лишь частично. Вы видели, Ватсон… А что вы видели?

— Мне… Я до сих пор считаю, что это была иллюзия, кошмарное видение усталого мозга.

— Говорите, Ватсон.

— Ну… В том клубящемся малиновом тумане мне привиделся принц Александр и… Я даже не знаю… Казалось, его опутывают лианы… или гигантские гусеницы… щупальца…

— Я видел то же самое, Ватсон, и, уверен, принц Петр — также. Вы знаете мою методу: если все объяснения, кроме одного, исключаются, оставшееся, каким бы невероятным оно ни казалось, и есть истина. Принц Александр нашел дверь в параллельный мир, прошел в нее и остался там. Кажется, это не слишком уютное место. Но сейчас меня тревожит другое.

— Другое? — Холмс высказал то, в чем я боялся признаться самому себе.

— Боюсь, что нечто из того мира проникло в наш. Дай Бог, чтобы пожар, спаливший селение, был следствием обычной молнии, и дай Бог, чтобы за селением не занялось что-нибудь еще.

— Вы считаете?…

— Не знаю, Ватсон, не знаю.

Я перебирал листки.

— А бриллиант? Зачем принцу понадобилось похищать бриллиантовое кольцо?

— Остается только гадать. Возможно, бриллианту отводилась своя роль в оптической системе. Или принц это сделал для того, чтобы придать краже вид банального воровства. Или он действительно нуждался в деньгах, личных деньгах? Для догадок простора достаточно.

* * *

По возвращении в Лондон Холмс оставил практику детектива. Небольшое наследство после смерти бедного Майкрофта позволило моему другу купить усадебку в захолустье Сассекса, и он живет там довольно уединенно. Впрочем, изредка он выбирается в Лондон, где встречается с людьми науки — этнографами, физиками, археологами; несколько раз он посещал сеансы самых известных медиумов. Война помешала ему организовать экспедицию в Египет, но терпения Холмсу не занимать. Избегая публичности, он уговорил весьма известного лорда возглавить экспедицию.

Я отошел от детективной темы, пишу романы — авантюрные, бытовые, фантастические — и жду, когда Холмс позовет меня закончить дело, начавшееся в лето тринадцатого года, в лето сухих гроз.

Мой дорожный саквояж всегда наготове.

Примечания

1

Жаркое из рыбы, мяса и соуса карри.

2

Впоследствии это расследование было описано Конан Дойлом в рассказе «Пять зернышек апельсина». — Примеч. авт.

3

Victoria Regina — королева Виктория.

4

Georgius Rex — король Георг.

5

«Айвенго» написал Дюма-отец. — Примеч. пер.

6

Mystery (англ.) — тайна.

Content

Череп Шерлока Холмса

Бейкер-стрит и ее отражения

Нил Гейман Этюд в изумрудных тонах

1. Новый друг

2. Комната

3. Дворец

4. Представление

5. Косточка и кожура

Вместо послесловия

Павел Амнуэль Самоубийство Джорджа Уиплоу

Даниэль Клугер, Александр Рыбалка Череп Шерлока Холмса (детективная повесть)

Глава 1 Жертва прогресса

Глава 2 Квартира аккуратного человека

Глава 3 Тайна русского эмигранта

Глава 4 Тайник русского эмигранта

Леонид Костюков Друг мой Шерлок

Леонид Костюков Дело о пяти предметах

Инна Кублицкая, Сергей Лифанов Часы доктора Ватсона, или тайна «MWM»

Предуведомление

Пролог

Глава 1 Д-р Джон Ватсон

Глава 2 Мой друг Холмс

Глава 3 Линдсей

Глава 4 Я совершаю убийство

Глава 5 Сокровища моей Мэри

Глава 6 Я — Джек Потрошитель?

Глава 7 Профессор Джеймс Мориарти

Глава 8 Собака Баскервилей

Глава 9 Диссертация

Глава 10 Старая знакомая

Глава 11 Проблемы литературы

Глава 12 Матильда Бриггс

Эпилог Разлука

Послесловие и комментарии авторов

Василий Щепетнёв Подлинная история Баскервильского чудовища

Василий Щепетнёв Лето сухих гроз (Хроники Черной Земли, 1913 г.)

Примечания