Даниил Берг

Проект Каин. Адам

Пролог

Январь, 2014, Горецк

Над городом стояла тишина. Глубокая, завораживающая, она могла бы быть уместна в зимнем лесу или пустыне, но здесь, накрыв бесплотным покрывалом улицы, тишина казалась так же «в тему», как черная вуаль, скрывающая лицо невесты. Где-то вдалеке каркнула ворона, как будто недовольная застывшим, погруженным в сон городом.

Впрочем, город не спал.

Заходящее солнце освещало перекрестки и в беспорядке побросанные на них автомобили. Дома пустыми глазницами окон таращились на заваленные мусором улицы. Асфальт был усыпан осколками стекла, обрывками газет, листовками, пустыми бутылками и прочим хламом. На стене одного из зданий косо висела запылившаяся зеленая вывеска известного банка, разбитая пулями крупного калибра. Стеклянные двери, ведущие в офис, были заляпаны коричневыми пятнами давным-давно засохшей крови. На другой стороне улицы старая красная «тойота» замерла в витрине магазина «Мир меха». Днище машины было неприлично задрано вверх, обнажая проржавевшую выхлопную систему, в некоторые из дыр которой вполне можно было просунуть кулак. Небольшой паучок на секунду выглянул из ржавой щели, огляделся, словно хозяйка, проверяющая температуру на улице, и убрался прочь.

Опять раздалось карканье вороны, недовольное и будто простуженное. Ветерок погнал по пустой мостовой газету, которая, переворачиваясь в воздухе, сверкала заголовком на первой полосе: «…В ТИСКАХ БОЛЕЗНИ! ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ СООБЩАЕТ, ЧТО В ГОРОДЕ ВВОДИТСЯ КОМЕНДАНТСКИЙ…». Сильный порыв ветра подхватил листок и поднял его вверх, словно не желая, чтобы надпись кто-нибудь видел.

Ветер затих, и над пустынными, заваленными хламом улицами и домами снова установилась гнетущая тишина. Она накатывала со всех сторон, давя на этот сюрреалистический пейзаж и желая погрести город под собой, навечно сковать его покоем. Тишина была порождением пустоты, прочно обосновавшейся на скопище мусора, в которое медленно превращался некогда полный людей Горецк. Пустыми были здания, пустыми были брошенные машины, пустыми были улицы. В воздухе не было и намека на городскую гарь, он был чист, словно на берегу большого лесного озера. Пустота поднималась волнами от замерших безжизненных коробок многоэтажных домов, застывших на фоне серого ноябрьского неба. Она изливалась давящим потоком из окон на проспекты города, затапливая его и превращая в то, чем он и был на самом деле… превращая в огромную, старую, забытую всеми свалку хлама, сломанных вещей и никому больше не нужных воспоминаний. Солнце бросило последний взгляд вниз, наступала ночь. В городе было тихо. Очень тихо.

Двумя месяцами раньше.

Все началось не с этого человека, но именно он был одним из первых, кто невольно раздул едва тлеющий уголек эпидемии до размеров степного пожара. Возможно — только возможно! — все, что произошло потом, удалось бы остановить в самом начале. Но произошедшее было только звеном (и далеко не первым) в цепочке событий; звеном, которое потянуло за собой все оставшиеся с все возрастающей скоростью. И последующие «звенья» были много хуже предыдущих. Любой, узнавший все элементы этого ужасного уравнения, почувствовал бы себя как человек, вдруг увидевший в стремительно бегущей реке сначала кепку, потом сломанную бамбуковую удочку и, наконец, детскую курточку, дрейфующую вниз по течению. Этому гипотетическому наблюдателю не пришлось бы разъяснять, что скоро его взгляду предстанет нечто более страшное, чем порванная куртка со значком «Nike» на спине. А реку, как известно, не остановить и уж тем более не повернуть вспять.

Первым его заметил Кирилл.

— Эй, гляди, — он дернул Илью за рукав куртки, отчего тот едва не выронил полупустую бутылку «девятки».

— Что?.. — начал он, но сразу замолчал, увидев, о чем говорит приятель.

Мужчина сидел на мосту, прижавшись спиной к перилам. Тяжелое дыхание судорожными всхлипами вырывалось из груди. Человек, то ли спавший, то ли впавший в алкогольное забытье вдруг застонал, а потом громко чихнул.

— Пойдем, глянем, — предложил Кирилл.

— Думаешь, стоит? — Илья с сомнением посмотрел на безвольно поникшего головой мужика.

— Что, зассал? — пьяно захихикал Кирилл. Он провел рукой по коротким влажным волосам и добавил: — Нет, конечно, ты можешь остаться здесь, на стреме…

— Да пошел ты, — пробурчал Илья и первым пошел к мосту.

Улица была пуста, что, в общем-то, неудивительно, учитывая время и место: они находились далеко от центральных районов города, в секторе частной застройки. На этом берегу реки стояли одноэтажные жилые бараки, смотревшие на бушевавшую реку темными окнами, а на противоположном расположились брошенные дачные участки. Легкая осенняя морось висела в воздухе, окутывая немногочисленные фонари размытым ореолом. Внизу яростно шумела вода, пробиваясь между опор моста; всю прошлую неделю шли дожди, и уровень реки заметно повысился.

Мост едва заметно гудел от их шагов, пока они шли к сидящему у перил мужчине. Снова пошел дождь, и Илья натянул на голову капюшон, по которому тотчас глухо забарабанили капли. Река продолжала реветь под ногами как некое разбуженное и от этого недовольное существо. Парень поежился, сделал глоток пива: на какое-то мгновение ему стало жутко неуютно.

— Похоже, нажрался, — хихикнул Кирилл. Он присел на корточки и стал внимательно разглядывать мужика.

— Думаешь? Больше похоже на то, что он без сознания, а не пьян, — с сомнением сказал Илья. Еще раз огляделся, но улица, подернутая пеленой дождя, была по-прежнему пуста. Парень снова посмотрел на мужчину, и ему опять бросился в глаза синюшный оттенок лица спящего. Конечно, виновником бледности мог быть и неестественный свет фонаря, но Илья в этом почему-то сомневался.

Меж тем Кирилл наклонился к мужику, словно собираясь обнять его.

— Эй, ты чего?

Кирилл зыркнул на приятеля и снова занялся своим делом.

— Не ори, — прошипел он, руки продолжали шарить по карманам. — Или ты хочешь разбудить нашу спящую красавицу?

— Придурок, — прошептал под нос Илья. Он нервно огляделся, опасаясь увидеть либо припозднившегося пешехода, либо свет фар приближающегося автомобиля. Парень глотнул пива, стараясь успокоиться. Нет, он, конечно, знал, что у Кирюхи по пьяни башню сносит, но чтобы вот так ограбить какого-то…

— Эй, помоги, — прохрипел Кирилл.

— Чего?

— Подними этого борова, я в задних карманах посмотрю.

— Может не стоит…

— Давай короче, я тебе говорю! — Кирилл бросил злой взгляд на замершего в нерешительности Илью. — Брось ты свое пиво, сейчас еще ящик купим, если ты, наконец, начнешь шевелить жопой!

Илья поставил бутылку на мокрый асфальт и склонился над мужиком. Вблизи от того шел какой-то неприятный кисловатый запах, похожий на уксус: бедняга и вправду был вусмерть пьян. Илья присел и осторожно просунул руки подмышки мужчины. Голова пьяного безвольно свесилась на левое плечо, послышался тихий стон. Парень видел, как под дрожащими веками метались белки глаз. Напрягшись, он оторвал грузное тело мужчины от земли ровно настолько, чтобы Кирилл мог обшарить задние карманы брюк; при этом лицо парня оказалось в нескольких сантиметрах от рожи пьяного. Запах уксуса стал просто невыносимым, и Илья отвернулся в сторону, задышал ртом.

— Кирилл, быстрее, — просвистел он, стараясь не вдыхать через нос. Слава богу, шел дождь, иначе, как подозревал Илья, он бы уже давно сблевал на мостовую. Четыре бутылки пива забурлили в животе, явно протестуя против вонищи. Господи, да чего этот придурок напился? Протухшей браги? Так ведь и недолго кони двинуть.

Мужчина задышал быстрее и вдруг засопел, как собака, что-то учуявшая. По его телу прошла волна дрожи.

— Что за… — начал Илья, но договорить не успел: голова мужика дернулась, словно он сквозь сон услышал голос, глаза распахнулись и уставились на замершего подростка.

Они смотрели друг на друга какую-то секунду, а потом мужчина издал клокочущий горловой звук и, оскалившись, рванулся к лицу опешившего Ильи, попытавшегося инстинктивно отдернуть голову, отчего зубы вместо носа вонзились в щеку.

— ААААА!!! С-су-у-ука-а! — заорал Илья. Он отступил на шаг, пытаясь оттолкнуть от себя обезумевшего мужика, но тот приподнялся, навалился на парня и тотчас опрокинул его на спину за счет своего веса. Сильные руки сжались на плечах Ильи, прижимая их к мокрому асфальту. Ручейки крови

моей крови!

превращаемые дождем в розовые струйки, стекали по лицу мужчины. В его бесцветных глазах не было и намека на разум.

— Грррах! — рявкнул мужик и нагнулся к лицу трясущего головой парня. До Ильи донеслось горячее кислое дыхание, словно в замедленной съемке он с ужасом смотрел на то, как к нему приближаются зубы сумасшедшего, оскаленные в жуткой усмешке. Раздался странный звенящий звук, голова нападавшего дернулась, глаза закатились, и он рухнул на Илью.

Над ними стоял Кирилл, сжимавший в руках горлышко недопитой пивной бутылки. Он посмотрел на нее и, помедлив, отшвырнул в сторону.

— Вставай, — прохрипел он и оттолкнул обмякшее тело безумца. В свете фонарей лицо парня казалось таким же бескровным, как и у лежащего на асфальте человека.

Илья с трудом поднялся, ноги подкашивались. Он закашлялся, сплюнул на асфальт густую слюну, не сомневаясь, что сейчас-то его точно вырвет. В каком-то смысле это было бы облегчением. Постепенно голова перестала кружиться, и он смог выпрямится.

— С…. спасибо, — выдавил, наконец, он. Губы тряслись.

Кирилл кивнул и присел около тела. Он протянул руку и с опаской прикоснулся к плечу мужчины. Потряс его и тотчас отпрянул, боясь, что сейчас псих вскочит и бросится на него. Ничего, ни намека на движение. Парень снова потянулся к мужику, на этот раз к голове.

— Что с ним? — Илья подошел ближе, хотя, видит Бог, ему этого вовсе не хотелось.

Не ответив, Кирилл показал приятелю запачканную в чем-то руку. Ничего не понимая, Илья тупо заморгал.

— Похоже, я пробил ему башку, — сказал Кирилл и рассеяно обтер руку о штаны мужика.

Пробил башку. Эти слова набатом отдавались в голове, не вызывая никаких эмоций. Они только что убили какого-то психа на улице, когда пытались его ограбить. Боже мой… Илья почувствовал накатывающую панику. Они только что убили человека. Из живота поднялся тяжелый кислый комок, и парень знал, что сейчас или закричит, или заплачет. Он прижал кулак ко рту и тотчас почувствовал резкий укол боли, который подействовал как пощечина. Сморщившись, он прикоснулся к укусу на щеке и без всякого удивления увидел кровь на пальцах.

Меду тем Кирилл перевернул тело на спину, при этом голова бедняги гулко ударилась об асфальт. Все лицо было залито кровью, частично принадлежавшей Илье, но большая часть натекла из рваной раны на голове. Зубы сумасшедшего были по-прежнему оскалены в злобной усмешке, и Илья увидел струйки крови, вытекающие изо рта.

Он отвернулся, борясь с тошнотой.

— Похоже, у нас нет другого выбора, приятель.

Илья посмотрел на Кирилла и спросил:

— О чем ты?

Тот поднялся на ноги и мрачно посмотрел на друга.

— Ты знаешь, о чем. Хочешь пообщаться с ментами и объяснить им, где ты был сегодня ночью и чем занимался?

Илья медленно покачал головой. Конечно же, этого он не хотел.

— Тогда помоги мне, — с этими словами Кирилл наклонился над телом и взял его подмышки.

Илья растерянно взглянул на друга, не зная, что делать.

— Чего вылупился? — зло поинтересовался Кирилл. — Надо убрать эту падаль туда, где его никто не найдет.

Илья взял тело за ноги, стараясь не обращать внимания на грязь, налипшую на ботинки и штаны. Кряхтя, они подтащили тело к перилам моста. Илья бросил мимолетный взгляд на едва видимую внизу бушующую реку и задрожал, словно в ознобе.

— Так, погоди, — тяжело дыша, Кирилл поставил тело на ноги и прислонил его к перилам. Вытер пот со лба и тоже посмотрел вниз. Ухмыльнулся.

— То, что надо. Давай, — с этими словами он взялся за ноги мужика и попытался перекинуть его через бортик. Тело стало съезжать в сторону и Илья, стараясь больше не задумываться о том, что делает, поддержал несчастного за плечо одной рукой, а второй схватился за другую ногу. Рывок и труп, кувыркнувшись, с едва слышным за рокотом реки плеском упал в воду, где тотчас исчез, подхваченный бурным течением. Тяжело дыша, минуту они стояли и смотрели на мутные потоки, поглотившие тело.

— Пошли отсюда, Ильюха, — сказал Кирилл. Он посмотрел на своего приятеля, который до сих пор круглыми глазами таращился вниз. Толкнул его в плечо и повторил: — Пошли, говорю, нечего тут торчать у всех на виду.

Илья вздрогнул и посмотрел на друга. Он до сих пор не мог поверить в только что сделанное. Наверное, он должен чувствовать ужас оттого, что они убили человека и скинули тело в реку, но ощущалась только усталость и тупая апатия. Хотелось домой, лечь спать. Он очень устал, к тому же болела щека, укушенная придурком. Илья прикоснулся к ранке и вздрогнул от боли.

— Болит?

Илья кивнул.

— Ничего, придешь домой, залей перекисью, — Кирилл огляделся, потом снова перевел взгляд на Илью и рассеяно добавил: — Говорят, человеческие укусы самое поганое дело, может воспалиться, если попала какая-нибудь зараза.

— Думаешь? — Илья снова прикоснулся к ноющей щеке и почувствовал злость на того сумасшедшего.

— Ага, где-то слышал. Не дай Бог, какая-нибудь инфекция залезет, намучаешься, — равнодушно ответил Кирилл. — Ну что, пошли отсюда подобру-поздорову?

Илья кивнул, и они пошли в сторону бараков. Быстро шагая по лужам, старались не разговаривать, так, обменивались односложными фразами. На первом же перекрестке коротко попрощались и разошлись в разные стороны.

Илья шел, опустив голову и засунув руки в карманы куртки, изредка прикасался к ноющей как гнилой зуб щеке. Его больше волновало то, что в рану могла попасть какая-нибудь зараза, чем существование скинутого в воду тела, плывущего сейчас куда-то в сторону Челябинска. От выпитого пива болела голова, а в желудке все переворачивалось с ног на голову, как будто он только что прокатился на карусели раз пять подряд. Чертово дешевое пи…

Илья остановился и несколько раз чихнул, вытер рукавом куртки нос. Похоже, ко всему еще и простудился. Этого только и не хватало для полного счастья, осталось слечь с простудой. Илья покачал головой и ускорил шаги, желая как можно скорее попасть домой. Есть уже не хотелось, хотелось только проглотить пару таблеток аспирина и лечь спать. Завтра с утра все будет казаться гораздо лучше, чем сейчас. Он пару раз кашлянул в кулак, сплюнул на дорогу. Да, определенно простудился. Вздохнув, парень поплелся к входной двери своего подъезда, по пути размышляя о том, как же сейчас будет объяснять матери укус на щеке.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НОВАЯ ЧУМА

— Вот что я тебе скажу, — обратился Гарриш к Боджи. — Бог разозлился на Каина, потому что Каин почему-то принимал Бога за вегетарианца. Его брат знал, что это не так. Бог сотворил мир по своему образу и подобию, и, если ты не можешь съесть мир, мир сожрет тебя. Вот Каин и спрашивает у брата: «Почему ты мне этого не сказал?» А брат отвечает: «А почему ты не слушал?» И Каин говорит: «Ладно, теперь слушаю». А потом как звезданет братца и добавляет: «Эй, Бог! Хочешь мяса? Давай сюда! Тебе вырезку, или ребрышки, или авельбургер?» Вот тут Бог и прогнал его. И… что ты думаешь по этому поводу?

«Возвратившийся Каин», С. Кинг, 1968.

Глава первая

1.

Тридцатидвухлетний главный инженер-конструктор частной фирмы «Ахилл» Сергей Одинцов откинулся на спинку кресла и потер виски. Взглянул на часы на руке, вздохнул: до конца рабочего дня оставалось полчаса. Украдкой зевнул и почесал подбородок; да, надо было с утра все-таки побриться. Если бы не проспал… Сергей лениво махнул рукой, отгоняя сонную весеннюю муху от остатка бутерброда, завернутого в листочек. Можно было, конечно, налить кофе и пойти следом за Мишкой в соседний кабинет, в бухгалтерию, поболтать с девчонками, но шевелиться не хотелось совершенно. Назойливая муха опять зажужжала над промасленной бумагой, привлеченная запахом еды. Сергей равнодушно наблюдал за тем, как она ползает по бумажке, потирая лапки и трогая хоботком жир.

На столе задребезжал телефон. Сергей подождал с полминуты, надеясь, что тот, на другом конце провода, передумает. Телефон продолжал звонить, разрывая сонную офисную тишину пронзительным треньканьем. Вздохнув, Одинцов взял трубку.

— Алло?

— Валентиныч, ты?! — заорали в ответ. Поморщившись, Сергей отстранил трубу на пару сантиметров от уха.

— Алле?! Валентиныч, слышь меня?!

— Не ори! — рявкнул Одинцов. — Чего хотел?

— Слушай, Валентиныч, тут такое дело… Окна мы на Советской поставили, на сегодня заказов больше вроде нету. Так мы это, пораньше свалим тогда? Чего тащиться сейчас в офис, а?

Сергей смахнул муху с бутерброда. Водки выпить сегодня, что ли? Пятница как-никак, вон и у Рыжего день рождения, наверняка мужики в цехе соберутся. С тех пор как от него полгода назад ушла жена, он домой особо не стремился.

— Так что, Валентиныч?

— Да конечно, без проблем, езжайте по домам, шефа все равно уже нет. Только бумаги не забудь в понедельник, иначе выдерут обоих.

— О чем речь! — ответил повеселевший собеседник. — Спасибо, тогда все, отбой.

Сергей попрощался, положил трубку и снова откинулся на спинку стула. Взглянул на экран монитора и поморщился: чертеж надо было доделать к понедельнику, к обеду, а он даже половины расчетов не закончил. Да и хрен с ним, настроение все равно не рабочее. Думала ли когда-нибудь его мама, что ее безалаберный сынок, перебивавшийся в школе с троек на четверки, станет, по сути, начальником отдела, в подчинении которого пять человек, не считая нескольких монтажных бригад с постоянно меняющимся составом? Вряд ли, вряд ли, она всегда пророчила ему максимум карьеру дворника в их дворе.

Сергей встал и подошел к забранному решеткой окну. Посмотрел на свою старенькую «короллу», перевел взгляд на ворота цеха, створки которых были открыты: даже сюда долетало жужжание работающих станков. Жужжание, похожее на то, что издает осенняя муха.

Полгода прошло, а он так до сих пор и не смог оправиться от той записки на столе. Даже сейчас, при воспоминании о ней, руки непроизвольно сжались в кулаки. Всего две строчки на бумаге, даже без подписи. Я люблю другого. Не ищи меня. И все. Он тогда стоял, оглушенный, сжимая в руке клочок бумаги. Стоял, не зная, смеяться, плакать, или просто упасть в обморок. Пришел в себя только на кухне, выпив рюмку водки. Глаза заслезились, и он сразу же налил еще одну.

Он не мог понять, как это произошло. Внешне не было никаких предпосылок: они были обычной семьей, прожившей бок о бок семь лет, пил в меру, за юбками не бегал, по половой части тоже вроде жаловаться было не на что. Конечно, за столько лет они несколько поостыли друг к другу, но это вполне естественно и предсказуемо. В конце концов, они ни чем не отличались от миллионов других. Но ведь при всем этом у них были общие друзья, интересы, они по-прежнему занимались сексом (хотя, надо признать, и не так часто, как ему хотелось бы — особенно последние год-полтора). Все было вполне хорошо.

Единственное, что омрачало жизнь, так это отсутствие детей.

Сергей вздохнул, отошел от окна, сел в кресло. Голова пульсировала тяжелой, изматывающей болью, которую его мать всегда называла «зубной». Он взял ручку и небрежными профессиональными штрихами набросал на листочке для записок рисунок младенца в подгузниках, сидящего на полу.

Да, ребенок. Возможно, отчасти проблема была в этом.

Они пытались зачать малыша, но у них ничего не получалось. Даже сходили вместе к врачу — и не к одному! — но после кучи проведенных анализов ответ был один: оба вполне здоровы. Они могли иметь ребенка, но… Но. Это проклятое слово из двух букв. Короче, у них так ничего и не получалось. Нет, конечно, сам процесс был весьма приятен, но у Сергея где-то в подсознании постоянно маячила мысль о рождении маленького мальчонки… ну или девчушки, на это он тоже был согласен.

Однажды даже пошел к одной бабке, объявление которой увидел в местной газете. Все-таки пошел, хоть и не верил во все эти предсказания, гадания и прочую «херомантию», как про себя называл фокусы, предназначенные для вытягивания денег из отчаявшихся людей. Ну, там, если у тебя рак, то иди, попей болотной водицы из черепа единорога с тремя рогами, убитого в полнолуние девственницей. В таком духе. Помнится, пару раз даже останавливался посреди улицы в сомнении, стоит ли идти и делать из себя идиота. Тем не менее, пошел.

Бабулька, закутанная в шаль, усыпанную блестками, встретила его в коридоре. Осмотрела и жестом пригласила пройти в комнату, задрапированную, казалось, от потолка до пола пыльной дерюгой (от которой Сергей тотчас расчихался). В общем, выслушала суть его проблемы, пожевала губами и выдала пузырек с лекарством за скромное вознаграждение в сотню американских рублей, после чего быстренько спровадила прочь: видимо на очереди был следующий клиент. Он до сих пор помнил, как стоял у подъезда, в нерешительности смотрел на зажатый в руке пузырек с мутной белесой жидкостью внутри и думал, успеют ли его довезти до больницы или нет.

В любом случае, это не помогло. Да он особо и не надеялся. Жизнь текла своим чередом, он стабильно поднимался по карьерной лестнице, она работала в книжном магазине, в свободное занималась какими-то кружками и обществами… Все устаканилось, и они все реже вспоминали про детей. Наверное, просто пришли к молчаливому согласию уж если не думать про это, то хотя бы не говорить вслух. Вариант вполне устраивал обоих, хотя Сергей, конечно, не переставал размышлять на эту тему.

Так бы все и продолжалось, если бы не произошло кое-что, в общем-то, вполне обычное… но для них подобное чуду.

Сергей невольно улыбнулся, вспоминая тот день. Когда же это было? Он попытался припомнить дату, но в памяти только всплывал холодный солнечный осенний денек наподобие того, что стоял и сейчас. Он вернулся домой, уставший и голодный. Снял запачканные грязью ботинки, повесил на вешалку куртку и пошел в ванную, сполоснуться. Только успел стянуть штаны, как зашла Верка. Сейчас он вспомнил, что удивился, почему она такая бледная, с кругами под глазами, но при этом улыбающаяся. Он спросил ее, в чем дело, она молча взяла его руки в свои, улыбнулась и сказала, что беременна. А потом заплакала. Он же так и стоял, разинув рот и не веря своим ушам. Это был один из самых лучших моментов в его жизни, как он теперь понимал.

Выкидыш произошел спустя каких-то две недели после того дня, как он почувствовал себя счастливейшим человеком на Земле. Была ли это чья-то злая шутка, или ирония судьбы — что тоже можно рассчитывать как злую шутку самого Господа Бога — только возвращаясь домой с работы, Вера упала. Так сильно, что получила легкое сотрясение мозга. Потом, заливаясь слезами, она рассказывала, что когда выходила на своей остановке из автобуса, кто-то толкнул ее в спину, и она не удержалась, выпала прямо на асфальт. Он успокаивал ее, как мог, утешал, пока она не заснула без сил прямо в кресле, прижимаясь к нему. Он отнес жену в спальню, уложил в кровать, а сам пошел на кухню, где и просидел всю ночь, куря сигареты и размышляя о том, почему же ему — им! — так не везет. И еще он думал о том, что сделал бы с тем козлом, толкнувшим его жену и лишившим ее и его самого дорого. Ему хотелось верить, что это был несчастный случай, а не чья-то злая воля, потому что иначе… Что иначе, он не знал, но кулаки сжимались от злости, и он торопливо закуривал очередную сигарету.

Конечно, они это пережили. В конце концов, ведь их брак не распался после этого, верно? Ну, не сразу. Ей помогли ее подруги в многочисленных кружках по интересам и, конечно, мать (которая, как ни странно, всегда очень хорошо относилась к зятю: прямо антипод тещи из анекдотов). Он же с головой окунулся в работу, стараясь не показывать, как сильно этот не родившийся ребенок повлиял на него. Хотя, несомненно, у них появилась надежда. Если получилось один раз, то могло получиться и второй. Вполне логично. Но, как подозревал Сергей, ее тоже надломила эта неудача, хотя она и старалась этого не показывать. Что-то в их отношениях изменилось, совсем чуть-чуть, немного, но это чувствовалось. А потом она ушла от него, написав всего две строчки. Ни «привет», ни «пока», просто констатация фактов.

Он снова встал и поморщился, услышав, как хрустнули позвонки. Прошелся по светлому кабинету, разминая ноги. Из головы не выходили разбуженные воспоминания. Он вспоминал, как они ездили вдвоем в лес, на пикники; как отдыхали на море, в Турции, отмечая его повышение; как он тащил ее, перебравшую вина, с дня рождения подруги. Сергей опять подошел к окну и посмотрел на свою «короллу». Воспоминания роились, как… как мухи, подумал он, глядя на черную точку, очумело ползающую взад-вперед по стеклу. Он взялся руками за решетку и невидящим взглядом смотрел на насекомое. Он и сам сейчас был похож на эту вот муху. Последние полгода он только «ползал» на работу и обратно, домой, без всякой цели и идеи, просто продолжая жить. Можно ли его было за это винить? Он не знал, да и ему, если честно, было наплевать. Сергей криво ухмыльнулся, глядя на грязный двор, по которому шаталась местная псина по кличке Васька. Вот у кого точно не было никаких проблем: теплое местечко есть и жратва у работяг всегда найдется.

Сергей потер виски, наблюдая за собакой. На самом деле все эти мысли сводились к одной, терзавшей его больше всего, что, впрочем, не удивительно. Волновал ли его ее уход? Конечно, но не в этом суть. Гораздо больше его интересовало, к кому она ушла. Вот вопрос на миллион, дамы и господа!

Он отошел от окна, подошел к чайнику, налил воды. Его не трогало то, что она теперь будет спать с другим (трогает, трогает, ехидно прошептал внутренний голос). Куда больше его интересовало следствие — или предпосылка, с какой стороны посмотреть — этого. Может быть, она трахалась с кем-то на стороне, пока еще была его женой? Хотя бы с тем, к кому ушла? Весьма вероятно, и это просто бесило. Бесило потому, что из всех этих рассуждений вытекал один неприятный для него момент. Если допускать вероятность того, что она спала не только с ним, но и с кем-то еще… Если вдуматься в это, то возможно — только возможно! — что тот не родившийся ребенок, которому он так обрадовался, вовсе не от…

Хлопнула дверь и в кабинет зашел в своей обычной спешной манере Мишка Свердлов. Невысокий, он едва доставал до плеча Сергея, но при этом казалось, что его раза в два раза больше, чем более рослого коллеги. Все, чем бы он не занимался, у него получалось в одном стиле: как будто он вот-вот опоздает на самолет или, что более вероятно, в туалет. Свердлов не мог спокойно стоять на одном месте более минуты, и, как Сергей знал на собственном опыте, переговорить Михаила было практически невозможно. Пожалуй, поэтому он и был одним из лучших менеджеров по продажам готовых конструкций, «сбывал новенькие ворота баранам», как любил выражаться сам Мишка. Справедливости ради стоило отметить, что иногда среди клиентов попадались такие экземпляры, что это выражение во многом соответствовало действительности.

— Здорово, Серега! — бросил на ходу Мишка.

Он подошел к коллеге, зачем-то заглянул в его чашку, взял свою, налил воды и стал жадно пить.

— Ага, привет, давно не виделись.

Мишка шумно допил остатки воды, вытер тыльной стороной ладони рот.

— Целых двадцать минут, — заметил он и подул в кружку. — Слушай, а тебе никогда не казалось, что у воды из нашего чайника какой-то песочный вкус? Вот у девчонок вода как вода.

Он перевернул кружку вверх дном, словно вправду ожидая, что из нее посыплется песок. Сергей открыл рот, чтобы ответить, но Мишка уже затараторил в своем привычном темпе, перескакивая с одного на другое:

— Слыхал, у Шелепова жена машину раздолбала? Говорят, в задницу какой-то иномарке въехала. Она-то утверждает, что это тот виноват, мол, затормозил резко, а она не успела. Андрюхе только что-то в это слабо верится, и я его понимаю. А, девчонки сказали, что зарплату может быть задержат, «МедСтрах» деньги за входную группу до сих пор к нам на счет не перекинул, тянут чего-то. Слушай, точно, в воде пакость какая-то, хлопья белые, ты где набирал, из-под крана?

Сергей посмотрел на кружку, из которой так и не сделал ни единого глотка.

— Да, а где еще? Мы ж воду больше не покупаем, — пожал плечами Одинцов.

— Блин, и все это потом в моих несчастных почках оседает! — Мишка показал Сергею палец, измазанный в каком-то желтовато-белом порошке, оставшемся после кипячения водопроводной воды.

Сергей подошел поближе и заглянул в чайник: в самом деле, на стенках и на фильтре виднелся тончайший налет. Он сунул руку внутрь и провел по стенке чайника, посмотрел на испачканный палец. От накипи шел странный неприятный запах. Сергей поморщился и вытер руки.

— Гадость, — прокомментировал Мишка. — Не буду больше пить чай.

— Ага, верю, — хмыкнул Сергей и сел в свое кресло.

— Наверняка, какая-нибудь авария случилась на водохранилище, — Мишка, подумав, налил себе еще кружку воды. — Смотри, Серег, потом засветятся твои яйца в темноте, напугаешь поклонниц!

Свердлов заржал так, что расплескал воду из кружки себе на рубашку, отчего тотчас заматерился. Теперь уже засмеялся Сергей, наблюдая за пунцовым Мишкой, с матюгами трясущим на себе рубашку. Головная боль понемногу отступала.

Открылась дверь и в нее сунулась косматая голова Рыжего.

— Здорово, мужики, — он поглядел на красного Мишку. — Развлекаетесь?

— О, Санек, здорово. С днем рождения! — Сергей пожал руку именинника.

— Спасибо, Серый. Ну что, приходи после работы к нам в каморку? Выпьем по маленькой, в честь праздника.

Сергей кивнул.

— Само собой, о чем речь. Брать чего с собой?

— А меня не зовешь, значит? — влез Михаил. Он сидел на своем месте и всем своим видом напоминал обиженного нахохлившегося петушка.

— Не выпендривайся, Мишок, ты в меня с самого утра вцепился, «когда», да «когда»! — ухмыльнулся Рыжий. — Серегу я просто со вчерашнего дня и не видел. Короче, приходите оба, не задерживайтесь.

Сергей кивнул и Санька-Рыжий закрыл за собой дверь. Через стеклянную перегородку Одинцов видел, как тот вальяжной походкой прошел по коридору и заглянул в кабинет бухгалтеров, откуда почти сразу же раздался звонкий женский смех. Мишка хмыкнул.

— Чего, и их что ли зовет?

— Угу, сейчас, — ответил Сергей. — Нет, позвать-то может и позвал, только сильно сомневаюсь, что девки пойдут.

— А что, было бы здорово… — протянул Мишка. — Я б с Маринкой на брудершафт выпил…

Маринка была давней страстью Михаила, о чем знали все, включая и предмет обожания.

— Мечтать не вредно.

— Вот чего ты такой, Валентиныч? Нет, чтобы посочувствовать коллеге… Вместо этого сидит и издевается.

Мишка демонстративно вздернул круглую голову и чинно прошел к рабочему месту, уселся за стол и стал перекладывать с места на место какие-то бумажки. Сергей, улыбаясь, наблюдал за ним: он прекрасно знал, что сейчас тот бросит делать занятой вид и заговорит о том, что его волновало в данный момент.

Словно подслушав его мысли, Михаил прекратил возиться с документами и повернулся к Сергею:

— Слушай, может коньяку сходим возьмем? Или водку пить будем?

Сергей засмеялся. Про головную боль он уже и думать забыл.

2.

Сергей был не совсем прав, проблемы у Васьки были, хотя, конечно, и не такие сложные. С другой стороны, они были более насущными: пес очень хотел есть.

Васька заглянул в полумрак цеха, осторожно принюхался. Пахло как обычно: краской, горячим машинным маслом от станков, пластиковыми опилками и сыростью. Все как всегда. Васька еще немного постоял на пороге цеха, а потом проскользнул внутрь, всей шкурой ощущая мягкую теплоту помещения. Он снова набрал полную грудь воздуха, впитывая в себя такие знакомые ароматы, зажмурился от удовольствия и даже чихнул. Теперь помимо краски и масла он уловил и вкусный запах колбасы.

Собака повиляла хвостом и потрусила по песчаному полу к источнику запаха. Он больше двух лет захаживал сюда за едой, поэтому привык и к громкому лязгу работающих станков, и к едким запахам (даже к сигаретному дыму, сильнее которого он ненавидел только вонь горелой резины). Мужчины, занятые своим делом, почти не обращали внимания на пробегавшего мимо пса: все к нему привыкли, как и он привык к тому, что его называют странным именем Васька. Старый подслеповатый сторож в пьяном угаре перепутал тогда еще щенка с котенком, и стал подзывать его, клича Васькой. «Васька» и подошел, но вовсе не в ответ на имя, а попросту привлеченный запахом древней сосиски, которой алкаш закусывал самогонку. Только на утро проспавшийся сторож понял свою ошибку, но довольная псина, пригревшаяся в каморке возле печки, вовсе и не возражала против переименования. Тот старик — никто сейчас и имени то его не вспомнил бы — уже пару лет как помер, а Васька так Васькой и остался.

Пес снова потянул носом теплый воздух, желая удостовериться, что запах никуда не исчез. Не исчез, напротив, стал сильней. Васька склонил голову, в желудке заурчало: сегодня в соседнем цехе, где Люди делали что-то из дерева (там пахло гораздо лучше, чем здесь, стружками и смолой), ему почти ничего не досталось, так, пара кусочков сыра и полпластика колбасы, поэтому аппетит был просто волчий.

Васька потрусил в сторону вкусных запахов, заранее облизываясь. Он быстро сообразил, что сюда приходить надо не тогда, когда все Люди работают на своих шумящих машинах, а в вполне определенное время: днем и вечером, после того, как большинство гудящих штук в цехе замолкает. Лучше всего вечером, чуть попозже. Люди тогда более добрые и голоса у них становятся веселыми, хоть и усталыми.

В другом конце цеха раздался смех, и Васька навострил уши, стараясь уловить настроение Людей. Кажется, все хорошо. Иногда, если он появлялся несколько позже, чем обычно, Люди тоже смеялись, но уже как-то по-другому. Особенно один, от которого всегда пахло злостью (похожей для носа Васьки на багровую ленту, тянувшуюся изо рта мужчины) и ненавистью (темно-фиолетовое, почти черное облако, появляющееся из легких Человека с каждым выдохом). Его Васька не любил больше всего, именно этот Человек однажды забавы ради прижег бычок еще тлеющей сигареты о левую лапу пса. Правда, он получил «втык» от других людей, но Ваське от этого легче не стало. Тогда он пару недель вообще не появлялся, боясь Человека и того, что тот еще может сделать.

Васька пошел на голоса, больше не принюхиваясь. Теперь бояться было нечего. Даже если тот Злой Человек и был там, то он явно не один, а другие пса в обиду не дадут, это Васька знал. К тому же, знал он и кое-что еще: плохому Человеку жить оставалось не больше нескольких месяцев. В последние недели от него явственно (конечно же, для носа собаки) стал исходить густой и неприятный черный запах. Так пахли остатки пищи на свалке и мертвые крысы. Тот Человек каким-то образом заполучил в себя то, от чего умирают, это Васька знал точно. А что именно это было — какая разница? Не то чтобы Васька этому как-то особо радовался, но даже его простой ум понимал, что теперь можно будет заходить к Этим Людям почаще, а значит и получать больше еды, что было весьма даже не плохо.

Голоса становились громче, и теперь Васька отчетливо ощущал запахи Людей. Их было шестеро. Первым он ощутил запах Злого Человека. Не то чтобы его запах был сильней; например, запах одного из тех, кто почти постоянно оставался здесь вечером (как и сегодня) был почти невыносим: смесь застарелого пота, лука и почему-то приторно-сладкой воды, которой обычно пахла Женщина, подметавшая пол в цехе. Просто запах Злого Человека Васька старался уловить в первую очередь. Ну, так, для своей же безопасности.

Помимо этих двоих в комнате, где висела одежда Людей, и стоял большой стол, был еще тот, кого все называли Рыжий. Рыжий был неплохим Человеком, хотя Ваське от него редко чего перепадало. Но, по крайней мере, он не жегся вонючими дымными палочками об лапы, что уже делало его в глазах собаки достойным уважения.

Васька подошел поближе к двери, остановился, снова принюхался (просто на всякий случай) и завилял хвостом, узнав знакомый запах: Старик. Старик был хорошим, и хотя он, похоже, постоянно болел, но умирать явно не собирался, не то что Злой Человек. От Старика всегда можно было ожидать ласки или доброго слова, если уж у того не было при себе ничего вкусненького.

Два последних запаха Васька тоже узнал. Одним был Серый, как иногда его называли Люди. От него и вправду шел иногда какой-то блеклый, едва уловимый запах. Нет, в основном он пах как и все Люди: едой, табаком и сотней всяческих других ароматов, но бывало что этот неуловимый, какой-то даже не серый, а бесцветный запах пробивался через все остальные, заставляя прикорнувшего Ваську поднимать с лап голову и пристально смотреть на Человека. Этот запах был не неприятен… Просто Васька знал, что такой аромат мог перерасти в тот темный густой шлейф, говорящий о скорой смерти Человека, а пес этого вовсе не хотел.

Последним был самый любимый Человек Васьки. Он всегда пах очень вкусно, и был под стать аромату: добродушный и веселый. Пес не часто улавливал его запах среди остальных — только намек на то, что недавно этот Человек здесь проходил — но когда Васька видел его, то всегда радовался. Чем-то он напоминал Старика, но был даже лучше того, по крайней мере, по шкале, выстроенной Васькой.

Пес завилял хвостом и сунул морду в дверной проем. Все верно, шестеро сидели за большим столом, что-то оживленно обсуждали и… Да! Со стола до Васьки долетели запахи колбасы, сыра, копченой рыбы и всяких других вкусностей. Собака облизнулась и потрусила к столу.

— …ему объясняю, что не сделать эту дурацкую дверь до завтра по тому чертежу, что он притащил! Там он такого наворотил!.. Ты бы увидел — сразу же меня подальше послал бы!

Васька с обожанием посмотрел на говорящего Человека. Его собеседник — Рыжий — усмехнулся и ответил:

— Я тебя и так могу послать, Мишка. Авансом.

— Дурак ты. Я тебе же совсем не про то говорю!

— Отстань от человека со своей работой, — улыбающийся Старик подошел к спорящим. — Давай, Сань, наливай, что ли, по третьей?

Рыжий взял бутылку с водой и разлил ее по рюмкам. В который раз Васька подумал, что Люди странные существа. Например, эта их любовь к резко пахнущей воде, постоянно ведь ее пьют. Только неясно, почему так морщатся, будто она им и не нравится, а все равно пьют. Странные, одно слово.

Старик выпил водку, крякнул, потянулся за соленым огурчиком и только сейчас заметил пса. Васька махнул хвостом, приветствуя Человека.

— О, Рыжий, гляди, еще один поздравляющий! — воскликнул дед и засмеялся. Васька снова помахал хвостом и облизнулся.

— Здорово, псина, — Рыжий посмотрел на, казалось, ухмыляющегося пса. — Как жизнь?

Васька вильнул хвостом. Не плохо, мол, весьма не плохо, но может быть и лучше. Он с надеждой посмотрел на Старика, который увлеченно и аппетитно хрумкал огурчиком, слушая спорящих Людей.

— Колбаски хочешь?

Пес, услышав знакомое слово, утвердительно замахал хвостом. Еще бы не хотеть! С превеликой, так сказать, радостью. Он облизнулся, уже предвкушая угощение. Нет, все-таки Рыжий тоже хороший Человек, это точно!

— Слушай, Игорь, передай колбасы, а? — Сашка указал на нарезанную «докторскую».

— Да ладно, чего там! — Игорь — Плохой Человек — ухмыльнулся и снял с бутерброда надкусанный кусок колбасы. — Держи, псина.

Он кинул колбасу и Васька, не задумываясь, ловко поймал ее на лету, даже не подозревая подвоха. Поймал и тут же, жевнув пару раз, проглотил. Первые пару секунд он даже не понял, что произошло, а потом небо и горло обожгло чем-то острым, в нос ударил омерзительный резкий запах. Васька взвизгнул и бухнулся на пол, пытаясь лапами вытащить из себя этот отвратительную жгущую вонь и не менее отвратительный вкус. Из глаз собаки хлынули слезы.

Рыжий вскочил на ноги и кинулся к ржущему Игорю.

— Сука, ты что сделал?!

Он схватил Игоря за грудки и рванул на себя. Тот продолжал смеяться, не отводя взгляда от подвывающего Васьки. Старик подбежал к псу и, гладя его, начал нашептывать что-то ласковое. Собака почти не слушала, воя и стараясь уползти подальше. Теперь этот неприятный огонь перекинулся и на желудок. Васька продолжал выть, царапая лапами морду.

— Гандон! Что ты сделал?

— Ни… ничего, — сквозь смех прохрипел пьяный Игорь. — Дал колбаски, как ты и просил… Я ж не знал, что он не лю… не любит с… с горчицей!

Он снова заржал, довольный своей выходкой, Рыжий же посмотрел на баночку с острой домашней горчицей и выругался. Пес продолжал подвывать, стараясь уползти отсюда. Старик обернулся и беспомощно посмотрел на замерших людей.

— Ну-ка, отойди, — необычно сосредоточенный Михаил подошел к скулящему Ваське с бутылкой воды. Почти не глядя, он сунул ее в руки Старика, а сам присел рядом с псом. Тот поднял на него слезящиеся глаза и умоляюще заскулил, прося избавить от злой боли.

— Тише, парень, тише, — он погладил собаку по голове. — Сейчас.

Свердлов сложил ладони ковшиком и не глядя протянул их в сторону старика.

— Давай.

Старик быстро открутил пробку и налил в подставленную «лодочку» воды, пролив несколько капель на пол.

Мишка осторожно сунул руки под морду псу.

— Пей.

Васька послушно ткнулся в ладони и стал шумно лакать воду.

— Мишка, держи, — Старик протянул глубокую тарелку, наполненную водой.

Мишка кивнул и поставил тарелку на пол. Пес тотчас стал жадно пить, чувствуя, как с каждым глотком жгучий огонь от куска колбасы, который кинул Плохой Человек, слабеет. Он вылакал всю тарелку и, тяжело отдуваясь, умоляюще посмотрел на Мишку. Тот кивнул и снова налил такой сладкой и вкусной воды. Пес благодарно махнул хвостом и снова начал лакать.

Мишка поднялся на ноги и посмотрел на все еще хихикающего Игоря, только что смеявшегося так, что по заросшим щетиной щекам текли слезы. Сергей замер за его спиной, тревожно поглядывая на коллегу, но Мишка почти не видел друга. Перед глазами стоял только этот выродок, который искренне радовался только что сделанной ни в чем не повинной животине гадости.

— Сука ты все-таки.

Игорь перестал смеяться и зло посмотрел на маленького Михаила.

— Что ты сказал, толстячок?

— Сука, — повторил тот, сжимая руки в кулаки. Сергей тревожно переводил взгляд с одного на другого. — Самая настоящая сука. Зачем ты это сделал?

Игорь медленно поднялся, его лицо наливалось кровью.

— А ты не ох…ел ли, жирный? Давно не получал по роже?

— Заткни поддувало, урод, — Рыжий толкнул вставшего Игоря, и тот снова упал на скамейку. Игорь зло и недоуменно посмотрел на Сашку, лицо исказила гримаса неприкрытой ненависти, он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Посмотрел на остальных и, наконец, медленно поднялся, расправил мятую рубашку. Все молча наблюдали за ним.

— Что ж, ладно, — прохрипел он сдавленным от злости голосом. Посмотрел на них и повторил, — Ладно.

Ни сказав больше ни слова, пошел к выходу из комнатушки, по пути сильно толкнув плечом замершего Мишку. Свердлов покачнулся и отступил на шаг в сторону, по его лицу крупными каплями катился пот, который он не решался вытереть.

Игорь вышел, громко хлопнув дверью.

— Вот же придурок, — с чувством сказал Валентин, до этого молча сидевший в уголке и с интересом наблюдавший за представлением. Он взял со стола очередной пучок зеленого лука и стал жевать.

— Именно что придурок, — Рыжий сел и разлил по рюмкам водку. — Давайте мужики, выпьем. Мишка, ты как?

Михаил снова присел возле пса и гладил его по голове. Тот преданно смотрел в ответ, хвост коротко постукивал по полу.

— Я пропущу Сашка, пейте без меня.

Рыжий хотел что-то сказать, но, пожав плечами, протянул свою рюмку к остальным.

— Давайте, за Ваську, чтобы ему больше такой колбасы не попадалось, — сказал он с улыбкой и «чокнулся» с остальными.

3.

Васька лежал на полу и млел, ощущая ласковые поглаживания Хорошего Человека. Во рту до сих пор оставался какой-то неприятный кисловатый привкус, но того отвратительного жгучего зловония больше не было. Вскоре Михаил вернулся за стол, и незамысловатый праздник пошел своим чередом. Пес оставался с ними, с благодарностью принимая щедрые подачки со стола. Ловить на лету даже самые вкусные кусочки он больше не пытался, а дожидался, пока они шлепнутся на пол и — предварительно тщательно их обнюхав — съедал.

Впрочем, это уже не имело никакого значения. Находившийся в водопроводной воде — а до этого в Викторе Коржове, тело которого так до сих пор и не нашли — вирус уже проник в клетки, совершая ту работу, на которую и был запрограммирован. Вирулентность его была настолько высока, что даже тех нескольких частиц, проникнувших через воду в тело собаки, было более чем достаточно для того, чтобы свалить слона, что уж говорить о бедном псе. Вирус, получив в свое распоряжение целую органическую фабрику, начал перестраивать цепочки ДНК, заставляя до этого здоровые клетки производить тысячи и сотни тысяч единиц своего потомства, Своих дорогих деточек, можно сказать… И каждый из этих «новорожденных» нес в себе закодированную в информацию о том, как заражать новые клетки… и желательно не только в организме измученного бродячего пса.

А Васька, буквально за час ставший смертельно опасным для всех вокруг, лежал на выщербленном бетонном полу, умиротворенный, наблюдая за тем, как развеселившиеся Люди играют в карты. Во рту был неприятный кислый привкус, но он весьма хорошо перебивался вкусной колбасой и сыром, кусочки которых ему то и дело перепадали. Можно сказать, он был доволен жизнью, этот несчастный пес, чей организм уже производил такое количество вирусных тел, которого хватило бы для заражения всего города.

Грядущие выходные обещали быть особенно интересными.

4.

…Даже по официальным данным Роспотребнадзора, показатели заболеваемости острыми кишечными инфекциями с января по сентябрь этого года выросли по сравнению с годом прошлым на 16 %. Только к сентябрю 2007 года было зарегистрировано 69 300 заболевших, а в августе заболели около 3000 человек. Осенью медики отмечали и сезонную вспышку заболеваний дифтерией, с августа по сентябрь число подхвативших инфекцию возросло вдвое — носителями инфекции стали шесть тысяч человек. Но главной напастью стали желудочно-кишечные болезни. Самые распространенные из них — сальмонеллез и дизентерия. Кроме того, постоянно фиксировались вспышки заболеваемости гепатитом «A» и серозным менингитом.

Эпидемиологи констатируют, что уровень работы санитарных служб в России очень низок: «Не реже, чем каждые две недели, по стране фиксируется очередная эпидемия, — жалуется „НИ“ бывший президент РАМН, врач-эпидемиолог Валентин Покровский. — Это показатель низкого качества работы санитарных служб в целом. Половина водопроводных коммуникаций давно пришла в негодность, в некоторые обветшалые трубы попадают канализационные отходы». По словам Валентина Покровского, вспышки заболеваний попадают под пристальное внимание чиновников, только когда ситуация с больными уже накалена до предела и появляются первые жертвы эпидемий, то есть отсутствует профилактическая работа. «В число виновных можно записать и коммунальные службы»…

Вырезка из публикации с сайта zdorovje.ru.

Глава вторая

1.

Анна закрыла за собой входную дверь, и устало прислонилась к косяку. К горлу опять подкатил комок слез, слез недоумения и обиды. В сознании назойливо крутился один и тот же риторический вопрос: почему ей так не везет? Ответа на него не было. С одинаковой степенью вероятности можно было предположить как то, что во всем виновата она сама, так и то, что просто луна сегодня не в той фазе своего цикла. Впрочем, вздохнула она, получалось, что вся ее жизнь прошла не в той фазе. Ей хотелось только одного: встать под душ минимум на полчаса и смыть с себя… Что именно хотелось смыть, она и сама не знала, но идея была неплохая, хоть она и сомневалась, что душ поможет.

Девушка прошла в комнату и, привычно нащупав на стене выключатель, щелкнула им. Свет от встроенных в навесной потолок ламп залил помещение, разгоняя предвечерний сумрак. Аня бросила сумочку на диван и огляделась, словно видела квартиру впервые. Что, неужели ей это все было когда-то нужно? Все эти дорогие побрякушки, турецкий ковер, шмотки в шкафу, набор фарфоровых такс… Она криво улыбнулась, сама не осознавая, какой горькой и одновременно злой и усталой вышла эта улыбка. В голову опять полезли воспоминания о произошедшем сегодня. Какое право он вообще имел… Нет, стоп, ни к чему хорошему это не приведет. Либо разозлится, либо разревется, а сил не было ни на то, ни на другое.

Девушка прошла на сверкающую белым кафелем кухню. Достала из шкафа банку кофе, невидящим взглядом посмотрела на этикетку. Может выпить кофе? Нет, не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Почему у нее все так не складно получается? Если бы не испорченный гамбургер, то она бы никогда не услышала тех слов Андрея. С одной стороны ей, можно сказать, повезло… Только почему тогда она чувствовала себя так паршиво?

Аня со злостью стукнула кофейной банкой об стол. Не стоит юлить подружка, ты прекрасно знаешь, почему злишься. Правда ведь? Ты всегда делала все по-своему, не слушая никого, ты всегда была уверена, что знаешь все лучше других. Ну, так как ты себя чувствуешь теперь, а?

— Заткнись, — прошипела Анна. На глаза навернулись слезы, и она сама не знала, были ли это слезы обиды или злости.

Конечно, я заткнусь, нет проблем. Кстати, можем считать, что урок пошел тебе на пользу? Хотя я сомневаюсь в этом. Достаточно вспомнить одного молодого человека из не столь далекого прошлого. Ситуация была не аналогичная, но очень и очень похожая, не находишь? Только виноват тогда был не только…

— Хватит!

Голос в голове замолчал. Анна обхватила плечи руками, словно в комнате похолодало. Ее в самом деле бил легкий озноб, но не от температуры, а от злости и беспомощности. Этот новый голос был абсолютно прав, отчего она начинала злиться еще больше.

Интересно, у всех есть такие голоса? Скорее всего, да, решила девушка, возвращаясь из кухни в комнату. Сняла блузку и, не глядя, бросила ее рядом со своей безумно дорогой, но абсолютно не нравившейся ей сумочкой. В каждом человеке сидит с полдесятка других, наверное для того, чтобы он не чувствовал себя одиноким. «К тому же, — подумала она, — иногда только сам себе и можешь сказать самую нелицеприятную правду». А чтобы не заниматься самоедством, наше сознание говорит с нами голосами тех, кого мы знаем… хотя и не обязательно любим. Взять, к примеру, голос, только что объяснявший ей вещи, которые она прекрасно понимаоа сама (хотя и не хотела признаваться в этом). Что ж, у нее всегда был близкий человек, который с садистским удовольствием готов был указать на все недостатки и ошибки. Пусть голос был бесплотен, она все равно без труда узнала его.

— Спасибо, мам, ты всегда готова меня поддержать, — пробормотала Аня и снова поежилась, словно от сквозняка.

Анна пошла в ванную комнату, надеясь смыть водой усталость и ощущение того, что ее оплевали. Оплевали? Нет, не совсем верно, скорее дали под дых и вываляли в отбросах. Даже не в отбросах, с жутковатой усмешкой поправила она себя, а в сперме этого лживого ублюдка. Он всегда любил кончать ей на лицо или грудь, и сейчас у нее было такое чувство, будто результат всех его оргазмов на протяжении последних двух лет подсыхает и стягивает ее кожу. Она передернулась от отвращения, почувствовав, что пустой желудок снова сжался в комок и рванулся к горлу. Девушка подскочила к раковине и склонилась над ней, ожидая, что сейчас ее вывернет наизнанку. Желудок болезненно дернулся, она склонилась еще ниже, но ничего не произошло. Тошнота медленно отступила.

Аня подняла глаза и взглянула на себя в зеркало. Бледная, с синюшными кругами под глазами сейчас она явно не походила на Королеву-Выпускного-Бала-2008 Горецкской средней образовательной школы №42. Скорее уж на больную гриппом тридцатилетнюю бабу. Она слабо улыбнулась своему отражению, включила воду и смыла с лица тонкую пленку липкого пота. Интересно, почему, когда мутит, пот, выступающий на лице, не похож ни на один другой? Какой-то клейкий, как свежая паутина и похожий на… Аня мотнула головой и сунула голову под кран, стараясь не думать об этом и боясь, что ее снова затошнит. Желудок дернулся, словно напоминая, мол, вот он я, тут, а потом вернулся на место. Девушка сделала несколько глотков воды и снова посмотрела на себя. Да, сейчас лучше. Конечно, лицо было все еще иссиня-белым, но хоть взгляд был не такой измученный и затравленный. Красавица, блин.

Она вздохнула, подошла к ванной, заткнула дно пробкой и открыла краны. Со звонким плеском ударяясь о бортик, вода стала заполнять ванну, над которой тотчас заклубился легкий пар. Ей всегда нравился этот успокаивающий звук падающей воды: он напоминал ей о квартире, где она прожила вместе с родителями с самого рождения… почти двадцать лет. Там у них и ванная комната была не в пример больше и сама ванна была старая, с потрескавшейся эмалью. Аня любила забираться в нее сразу же и наблюдать за тем, как льется из крана вода, ощущая приятное обволакивающее тепло наполняющейся ванны. Она могла так сидеть и полчаса и час, сжимая в руке позабытого пупса, сосредоточенно наблюдая за струей, отвлекаясь только на то, чтобы по мере надобности выдергивать пробку из сливного отверстия на дне. Иногда она так и сидела, пока отец — после двенадцати или тринадцати лет мать — не начинали стучать в дверь и, заходя, спрашивать, не утонула ли она. Мама всегда говорила это с легким неудовольствием, тогда как отец, казалось, подшучивал над ней. При этом он подмигивал и заговорщически улыбался…

Анна вздрогнула и мотнула головой, отгоняя непрошеные воспоминания. Прошло больше трех лет, как она не видела ни отца, ни мать. Да, три с половиной года. Она уехала из города почти сразу после окончания школы, даже и не пытаясь поступить в местный университет, как того хотела мать, истово верующая в силу высшего образования. Хотя, надо признаться в этом хотя бы самой себе, она может и попыталась бы, если бы мамочка не повела себя как отъявленная стерва, узнав, что ее лапочка-дочка беременна от мужика старше на пятнадцать лет.

Здравствуй, мама, точнее, не пройдет и года, бабушка. Что? Нет, это не шутка, я и вправду беременна. А отец ребенка, узнав об этом, тотчас смылся в неизвестном направлении, предоставив все расхлебывать семнадцатилетней девочке, которую и лишил невинности на заднем сиденье своего старого «Вольво». Нет, бабушка, говорю же, это не шутка, все так и было. А ваша дочка просто доверчивая дура, которая влюбилась в сладкоголосого ублюдка, вдохновенно вравшего о том, что уйдет от жены и они с этой малолетней дурочкой — то бишь мной — будут жить долго и счастливо и умрут в один день.

«По-моему скромному мнению, стервой была вовсе не она, а ты, — произнес новый голос в ее сознании. Голос с интонациями матери. — Но, конечно же, ты этого не признаешь, твоя гордость этого не позволит. Или мне будет позволено сказать прямо — гордыня?»

Аня поморщилась и потрогала воду в ванне. Чуть-чуть добавила горячей воды, потом холодной, почти не чувствуя температуры, вся сосредоточившись на воспоминаниях, встающих перед ее внутренним взором.

2.

Конечно, все было не так. Началось с того, что она зашла вечером в общую комнату и замерла в нерешительности на пороге, переводя взгляд с отца на мать.

Папа сидел, закинув ногу на ногу в кресле перед телевизором, и листал газету. Аня с любовью посмотрела на то, как он небрежно болтает в воздухе старым тапком, висящем на пальцах ноги. Его недавно появившаяся лысина поблескивала в свете ламп.

Мать устроилась на диване и что-то обсуждала по телефону с одной из своих многочисленных подруг. Трубка прижата к плечу, при этом она успевала что-то вязать на спицах, которые двигались с завораживающей быстротой. Аня замерла на пороге, не зная, что сказать. Точнее, не зная как это сделать. Наверное, она бы так и простояла в растерянности и нерешительности, а потом бы ушла в свою комнату, не произнеся ни слова, но отец словно почувствовал ее присутствие (а почему бы собственно и нет, думала она после), поднял глаза, посмотрел на дочь и спросил:

— Что случилось, Аня?

Тогда она просто ответила:

— Я беременна, пап.

Он медленно и аккуратно отложил газету и пристально посмотрел на нее. Долгим, изучающим взглядом, словно стараясь понять, не шутит ли она. Она помнила, как чувствовала себя очень неуютно под этим странным, не мигающим холодным взглядом. Ей хотелось разреветься и броситься отцу на шею, чтобы он утешил ее, но, собрав волю в кулак, она осталась на месте.

— Валентина, положи трубку, — сказал отец спокойным голосом. При этом он продолжал смотреть на дочь.

— Валентина!

— Чего? — мать оторвалась от вязания и непонимающе посмотрела на отца, потом перевела взгляд на Аню. — Что случилось?

Отец едва заметно кивнул, и Аня повторила, хотя теперь ей это далось гораздо тяжелей, чем в первый раз.

— Мам, я беременна.

Мать несколько долгих секунд таращилась на девушку, потом бросила в трубку что-то вроде «я перезвоню позже», положила ее на телефон и снова уставилась на свою дочь, словно не веря, что та все еще стоит перед ней. Аня тяжело сглотнула неожиданно появившийся в горле комок; воздух показался каким-то сухим и неприятным, словно в старой-старой кладовой. Валентина открыла рот, закрыла, снова открыла и, наконец, выдавила из себя:

— Что ты сказала?

Голос бы такой же безжизненный, как и воздух в комнате. Аня вздрогнула, но все-таки нашла в себе силы ответить:

— У меня скоро будет ребенок, мам. Я только сегодня об этом узнала и решила сразу же сказать вам.

Это было не совсем правдой — о своем интересном положении она узнала неделю назад, но только сейчас нашла в себе силы поговорить с родителями. Хотя теперь, глядя на наливающееся кровью лицо матери, она не была уверена, что вообще стоило им что-то говорить.

Валентина так же аккуратно, как отец газету, отложила вязание в сторону. Почему-то у девушки мелькнула мысль, что скоро ей придется вязать — как это называется? Пинетки? Манишки? Волна неуместного смеха нахлынула на Аню, и она едва сдержалась, чтобы не захихикать. Она понимала, что это первые признаки приближающейся истерики, но легче от этого не стало.

— Ты беременна, — сказала мать. Она почему-то посмотрела на свои руки и после долгой паузы повторила: — Ты беременна.

— Да, мама.

Та посмотрела на нее диким взглядом и почти простонала:

— Да, мама? Да, мама?

— Валентина, успокойся… — начал отец, но она перебила его.

— Успокойся?! Она приходит домой и говорит, что залетела, едва успев окончить школу, а ты говоришь — успокойся?!

Аня с ужасом смотрела, как на шее матери вздулись толстые веревки вен. Ее вытаращенные глаза перескакивали с отца на дочь, словно она не знала, в кого вцепиться первым. Такой свою мать она никогда не видела, и видеть не хотела.

Наконец взгляд сфокусировался на дочери.

— Кто это был? Один из твоих дружков-кобельков?

Аня поморщилась от этого выражения, но все-таки ответила:

— Нет мам, ты… вы оба его не знаете.

— И где же твой приятель сейчас?

— Он… в общем он… — она замолчала, не зная, как продолжить, но мать вполне справилась сама.

— Бросил тебя, да? — она засмеялась резким истеричным смехом. — Засадил пару раз и смылся? Ну и что он тебе обещал? Выйти замуж? Или просто давал денег, как проститутке за ее работу?

— Валентина! Что ты несешь?! — отец соскочил с кресла, позабытая газета мягко спланировала на пол. Его глаза испуганно поблескивали за стеклами очков.

Она резко повернулась к нему и зашипела:

— А ты вообще не смей лезть в наш разговор! Смотри, что ты воспитал!..

— Я воспитал? То есть ты тут совершенно не при чем? А хотя пусть и так. Я горжусь своей девочкой, и если ты не понимаешь «почему», то…

— Гордишься кем? Вот этой молоденькой шлюшкой?

— Не смей меня так называть, — прошептала Аня.

Мать повернулась к ней:

— Что?

— Я говорю, не смей называть меня так, — тихо повторила дочь.

Валентина несколько долгих секунд смотрела на нее, а потом расхохоталась своим новым омерзительным смехом.

— А как мне тебя называть? Проституткой? Вавилонской блудницей? Ты приходишь к нам в дом и говоришь, что понесла от какого-то неизвестного кобеля как… как кошка, которая притаскивает своих котят на порог. И чего ты ждешь? Надеешься, что я всплесну руками и восхвалю Господа за это счастье! Да я бы тебя…

— Ты бы меня что? — устало спросила Аня. — Задушила бы своими руками, как эту самую кошку? Или просто утопила бы в унитазе?

Ее голос с каждой фразой все повышался и повышался. Она шагнула к матери, та невольно сделала шаг назад и плюхнулась на диван, не отводя взгляда от дочери.

— Так давай, сделай это! Вот она я, стою перед тобой и никуда не собираюсь! Возьми свои спицы и выколи мне глаза, если тебе от этого станет легче! На, возьми!

Валентина посмотрела на протянутые дочерью спицы с болтающимся на них недовязанным шарфом. Перевела взгляд на Анну, ее лицо исказилось, и неожиданно она разрыдалась. Дочь с ужасом смотрела на мать и не знала, что делать, как прекратить этот поток слез. Она растерянно посмотрела на свои руки, до сих пор сжимавшие спицы, пальцы разжались, и они с глухим звоном упали на пол.

— Иди в свою комнату, Аня, — отец прикоснулся к ее плечу.

Анна кивнула и, стараясь не глядеть на мать, вышла. Но даже за закрытой дверью, сжимая в руках подушку, она продолжала слышать безутешные рыдания мамы.

3.

Аня еще раз потрогала воду: горячо, конечно, но как раз то, что ей сейчас было нужно. Надо было расслабиться… хотя бы попробовать. Она поднялась с бортика ванны и стала раздеваться.

Оставшись в одних полупрозрачных белых трусиках, Аня снова посмотрела на себя в зеркало. Она была достаточно высокой девушкой, с хорошей фигурой. Аня провела руками по небольшим грудям, прикоснулась к соскам, которые тотчас затвердели, повернулась боком. Да, неплохо, очень даже неплохо. Подошла ближе к зеркалу и всмотрелась в отражение: короткие, «под мальчишку» остриженные черные волосы, полные губы, большие серые глаза, уголки которых немного вздернуты к вискам. Почти все ее знакомые говорили, что она похоже на одну известную американскую актрису; Аня соглашалась, хотя особого сходства не видела, но в глубине души ей льстило подобное сравнение.

Анна провела пальцем по губам, откинула со лба короткую челку. Она знала, что выглядела очень даже ничего. Недостатка в поклонниках никогда не было. Для нее такое положение вещей было как бы само собой разумеющимся, а потому особого внимания она на них не обращала. Иногда даже позволяла себе сделать вид, что ей нравится тот или иной ухажер, но стоило кому-либо из них попытаться получить нечто большое, чем невинный поцелуй на прощание, как она резко обрывала все отношения. Так было до тех пор, пока она не встретилась с Игорем, тем самым Игорем, который был отцом ее первого, так и не родившегося ребенка.

Аня поморщилась, скинула трусики, обнажив узкую черную полоску волос на лобке, и со вздохом наслаждения погрузилась в обжигающую воду. То, что надо. Она откинулась на спину и задумчиво уставилась на полочку с шампунями, кремами, пенками и прочей женской дребеденью. Первый подарок Игоря, лицо которого она уже и не помнила, был крем для рук. Дорогой крем, точнее, он казался тогда дорогим семнадцатилетней девочке, для которой двести рублей на дискотеку уже были большими деньгами. Любопытно, что и Андрей, ее нынешний — бывший! — бой-френд тоже подарил крем для рук. На этот раз действительно дорогой, но он, в конце концов, мог себе это позволить. Судьба? Аня горько улыбнулась и покачала головой, не соглашаясь сама с собой. Скорее уж не судьба, а очередная ошибка, очень похожая на ту, из-за которой она поссорилась с родителями. Наверное, мать была права, она действительно не умела выбирать себе парней. Как это называется? Неудачница?

Аня глубоко вдохнула и с головой нырнула в воду, стараясь избавиться от ненужных и, если уж быть до конца честным, очень обидных мыслей. Но девушка все равно слышала голос Андрея, который стоял у писсуара, сжимая в руке член, и обсуждал с начальником кредитного отдела вещи, о которых никому, кроме него и Ани, знать не полагалось.

4.

Анна открыла глаза и посмотрела на плавающие в синеватой воде остатки завтрака. Очередной спазм сжал измученный желудок, и она снова склонилась над унитазом. В воздухе стоял тяжелый запах полупереваренной пищи. Дрожащей рукой, не открывая глаз, она нащупала ручку спуска на бачке, нажала. С мягким шелестом поток ароматизированной воды смыл рвоту. Всего девять часов, а день уже обещал быть просто замечательным.

Девушка поднялась с колен и села на унитаз. Слабость накатывала волнами, голова кружилась так, будто она только что полчаса без остановки прокаталась на «русских горках». Аня оторвала кусок туалетной бумаги и промокнула пот, мелкими бисеринками выступивший на лбу. Сколько раз она давала себе зарок не есть эти сосиски в тесте, гамбургеры и прочую сомнительного происхождения дребедень? Раз сто, и это еще по самым скромным подсчетам. Хотя вот такого еще не было — еле успела добежать до туалета.

Хлопнула входная дверь, раздался звук шагов по кафелю. Аня вздохнула, встала, оправила помявшуюся юбку и уже потянулась к ручке двери, когда вошедшие (их было двое) о чем-то зашептались и засмеялись. Точнее, не так. Не засмеялись, а захохотали.

Аня в недоумении нахмурилась. Первая мысль была вполне естественной: какого, собственно, черта, мужики делают в женском туалете? Это какой-то прикол? Не могли же они, в конце концов, перепутать двери и…

Стоп, дорогая. Это ТЫ перепутала, когда неслась с выворачивающимся наизнанку желудком по коридору. Вполне естественно, что ты попросту забежала в первую попавшуюся дверь, потому что иначе этот гамбургер рисковал оказаться не в унитазе, а на твоей новой блузке.

Аня прижала ладонь ко рту, останавливая неуместное хихиканье, забурлившее в ней как пузырьки газа в «пепси». Не хватало еще, чтобы эти двое решили узнать, кто это там истерически ржет, сидя на унитазе. С них станет поинтересоваться причиной, а уж тогда-то она точно не выдержит — рассмеется. Вроде бы ничего такого страшного, но ловить на себе любопытные взгляды в столовой вовсе не хотелось. Уж она-то знала, как быстро по банку распространилась бы такая пикантная новость, что ее застукали в мужском…

— Надолго брали-то? — поинтересовался один из мужчин, и Аня замерла, узнав голос своего любовника, Андрея.

— На два часа, — ответил его собеседник. Послышался звук расстегиваемой «молнии» и следом почти одновременно звон струи, бьющей в фаянс, и облегченный вздох.

Андрей спросил:

— И сколько сейчас стоит час?

Его собеседник невнятно крякнул, потом ответил:

— По полторы штуки взяли. Троих.

По полторы штуки? О чем они?

— Троих? — Андрей засмеялся. — Вас же пятеро было!

— Лыжков уже в жопу пьяный был, — отозвался мужчина. Аня узнала его голос — это был сорокалетний начальник кредитного отдела, Шишкарев Павел… черт, отчества она не помнила. Меж тем он продолжал: — Накачался пивом и отключился задолго до того, как мы решили девочек вызвать.

Они засмеялись, а Аня поморщилась. Теперь она все поняла: два самца обсуждали поход в сауну и проституток. Все-таки мужики порядочные свиньи. У Шишкарева между прочим была симпатичная жена, они с Аней встречались пару раз на корпоративных вечеринках.

Андрей что-то сказал, и мужчины снова засмеялись; Аня же помимо своей воли прислушалась, стараясь уловить о чем шел разговор.

Снова послышался звук «молнии» — вжжжжик! — когда Шишкарев застегнул штаны (у Андрея все застегивалось на пуговицы, о чем Аня прекрасно знала на собственном опыте). Полилась вода, видимо один из них споласкивал руки.

— Так почему все-таки троих? — поинтересовался Андрей, и девушка поморщилась. Ей вовсе не понравился такой интерес своего бой-френда в этом вопросе.

— Да денег мало оставалось, все пропили. Согласились бросить жребий, один бы подождал.

— И кто ждал?

Шишкарев засмеялся своим неприятным влажным смехом:

— Никто не ждал. Мы с Петровым вдвоем одну оприходовали. Я всегда был любителем хорошего отсоса, ты же знаешь. А потом я ее и так трахнул… Чего ухмыляешься? Все-таки не двадцать лет, по две палки за час кидать!

Мужчины засмеялись, а Аня почувствовала возвращающуюся дурноту. Заработала сушилка, и девушка с облегчением поняла, что скоро они уберутся на свои рабочие места. Уроды.

— Слушай, а ты-то чего не пошел? — спросил Павел, и Аня до боли стиснула кулачки, ожидая ответа.

— Зачем мне эти шлюшки нужны? — вопросом на вопрос ответил Андрей и его девушка, сама того не осознавая, благодарно улыбнулась. Нет, все-таки она не зря…

— К тому же у меня своя есть, которая сто очков форы даст любой самой дорогой проститутке.

Они снова заржали, но Аня их не слышала. В пустой голове набатом отдавалась только одна мысль: это он обо мне? Обо мне говорит? Она почувствовала себя так, словно ее ударили по затылку пыльным мешком. Голова закружилась, и Аня прикусила кончик языка, боясь, что сейчас потеряет сознание. Рот наполнился солоноватым привкусом, от чего ее опять затошнило, но, по крайней мере, исчез отвратительный звон в ушах, и голова прояснилась. Может он имеет в виду кого-то еще? Не может же он говорить о ней, ведь так?..

— Это ты про свою подружку из отдела? — поинтересовался Шишкарев. Послышался щелчок зажигалки, в воздухе поплыл запах дорого табака.

Наверное, Андрей кивнул, потому что его собеседник спросил:

— С такой короткой стрижкой? Как же у нее фамилия…

— Семенова.

— Точно, Семенова! — Шишкарев щелкнул пальцами. — Ну и как вы с ней?

— Да никак.

— То есть как — никак?

— Вот так «никак». Секс, ничего больше. Ну, стоит признать, хороший секс. Да по ней же видно, что она между ног не одного моего молодца пропустила, хоть и молодая.

Шишкарев засмеялся.

— Ну, ты даешь, Андрюха! Кобель! — он закашлялся, потом сказал: — Она-то ведь, наверное, серьезно относится… Бабы же они знаешь, такие.

— А мне какая разница? Я ей ничего не обещал.

— Обещал, не обещал… Им иногда и обещать ничего не надо, сами все придумают, а потом хрен докажешь обратное. Залетит, например, и поставит перед фактом.

— Плевать, — равнодушно отозвался Андрей. Аня сидела с бескровным лицом и таращилась на дверь кабинки, не видя ее. Ей хотелось заткнуть уши, чтобы ничего этого не слышать, а еще лучше, если бы ее тогда стошнило прямо на рабочий стол, она бы не оказалась в мужском туалете и не слышала всего того, что говорил этот скот, которого она любила.

— М-да, у тебя нервы прям стальные какие-то, — протянул Павел. — Я бы так не смог.

— Да ладно, чего там. По ней же сразу видно, что это самые настоящие «горячие трусики». Она бы, наверное, и втроем не прочь, как вы в сауне.

Андрей засмеялся, предмет же его насмешек сидел в глубоком шоке буквально в паре метров от него. Сидел на унитазе, пустыми глазами глядя прямо перед собой. Две фразы раз за разом повторялись в ее сознании, жаля, как разъяренные осы.

Горячие трусики? Втроем? Горячие трусики? Втроем? Втроем?!

Они еще о чем-то говорили, докуривая свои дорогие сигареты. Возможно, о ней, возможно о футболе или погоде. Она ничего не слышала, укутанная в туман шока, как в колючее одеяло из верблюжьей шерсти. Хлопнула входная дверь, закрываемая за спинами мужчин, но Аня и этого не услышала. Она сидела так еще около часа, хотя ей казалось, что прошло всего-то несколько минут, несколько долгих минут, заполненных только яростными мыслями об этом выб…дке и его толстом приятеле. В конце концов, она вышла из кабинки, совершенно не заботясь о том, может ли ее кто-нибудь застать в этом неподобающем месте. Сполоснула лицо и вернулась на рабочее место только для того, чтобы забрать свою сумочку, после чего ушла, ни слова не сказав ошарашенным коллегам, смотревшим на ее бледное, мокрое лицо и пустые глаза с удивлением и затаенным, сладким удовольствием.

5.

Она ожидала, что воспоминания об утреннем происшествии разозлят ее, но вместо этого почувствовала только горькую обиду и сильную усталость. Теплая вода обволакивала тело, расслабляла, но Аня чувствовала, что уснуть ей все равно не удастся. Возможно, поможет пара бокалов вина, вот только пить совершенно не хотелось. Если бы у нее была близкая подруга, возможно, было бы легче… Но в этом многомиллионном городе у нее никого не было, кроме самой себя. Даже родителям нельзя позвонить, отношения у них после того разговора были так себе. Да и говорить матери о том, что она опять попалась на ту же удочку, только теперь с другим мужиком… Нет, это было выше всяческих сил. Это был бы удар по гордости, удар по тому единственному, что у нее еще оставалось. Как же было все просто в детстве, когда она забиралась в ванну и смотрела на текущую воду, сжимая в маленькой ладошке потрепанного старого пупса.

Так она и лежала в ванной, грустная девочка с телом взрослой женщины и даже не замечала текущих по щекам слез.

6.

Сергею Одинцову снился сон.

Он медленно брел по поселку, в котором жил с родителями в детстве. С тех пор, как они переехали, прошло больше двадцати лет, но все вокруг было таким же, как и раньше, хотя он и знал, что сейчас поселок был заброшен и полуразрушен. Но во сне все дома были целы, сверкали крашеные заборы, шелестели тополя вдоль дороги. Стоял яркий сентябрьский денек, светило солнце, и легкий ветерок гонял уже начавшую опадать листву.

Сергей шел по асфальту, с любопытством оглядываясь по сторонам. Вот скамейка, на которой любили собираться бабки с окрестных домов, собираться с самого утра, чтобы сидеть до вечера, лузгая семечки и перемывая косточки всем подряд. Вот небольшая полянка, на которой они пацанвой летом гоняли мяч, а зимой играли в хоккей. Дом, в котором жил его дядя, Михаил, блеснул из-за угла оцинкованной крышей. Этот дом сгорел еще до того, как они съехали, сгорел из-за того, что напившийся по поводу получки дядя Миша уснул с зажженной сигаретой в руке. Хоронили его в закрытом гробу и много долгих часов мальчишки провели, рассуждая о том, сгорело ли лицо и «писька» дяди Миши. Во сне Сергей улыбнулся, вспоминая жаркие споры на эту тему, споры, доходившие чуть ли не до драк.

Неожиданно, подчиняясь причудливым законом сновидений, Сергей оказался у калитки своего дома. Он смотрел на старый сруб с щемящим и тревожным чувством. Поднялся ветер и солнечный свет поблек, стал не сентябрьским, а скорее зимним, неуютным. Сергей взглянул на небо, ожидая увидеть набежавшую на солнце тучку, но оно было чистым, только цвет его из пронзительно-голубого сменился на серый, свинцовый: казалось, что вот-вот посыплется снег. Солнце превратилось в тусклый глаз, застывший на неподвижном небосклоне в мрачной апатии. Порыв ветра пронесся по улице, поднимая пыль, больше похожую на мучную взвесь. Во сне Сергей чихнул и почувствовал кисловатый, но почему-то знакомый запах.

Он прикоснулся к подернутой патиной рукоятке калитки, поморщился, почувствовав сырую ржавость металла, с трудом повернул ручку. Скрипнув давно не смазанными петлями, калитка начала открываться, вдруг раздался треск, и она беспомощно повисла на одной петле. Сергей отступил на шаг и каким-то шестым чувством понял, что все вокруг стало не таким, как было.

Крыша дяди Миши больше не блестела, ее и крышей-то назвать можно было с трудом: сейчас дыр в ней было больше, чем листов железа. Раздался сухой неприятный звук и, обернувшись, Одинцов без удивления увидел, как скамейка развалилась на гнилые старые доски, из которых выглядывали кончики изъеденных ржой гвоздей. Заборы, окружавшие приусадебные участки, больше не выглядели такими уж новыми и ухоженными. Во многих из них сияли прорехи, отчего они стали походить на челюсти старика, который медленно, но неуклонно теряет последние зубы. На его глазах один из заборов заскрипел и упал в заросли травы, которой порос когда-то ухоженный огород. Над упавшей секцией поднялось облако невесомой пыли с резким горчичным запахом.

За его спиной раздался тяжелый густой не то вздох, не то стон и Сергей попытался обернуться, но его движения почему-то замедлились, как будто воздух вокруг превратился в воду, сковывающую движения. Он не успел развернуться и на четверть, как снова кто-то вздохнул, и послышались неторопливые шлепки босых ног по холодному бетону садовой дорожки. Сергей задрожал и попытался двигаться быстрее, но, повинуясь не писаным законам сна, его движения стали еще более неторопливыми. Он слышал, как шлепает ступнями тяжело дышащее существо, приближаясь к нему, но не мог ничего поделать. Солнце, зависшее в безвременном небе, изливало на Сергея холодный мертвенный свет, заставляя кожу покрываться мурашками. В воздухе стоял густой запах испортившейся горчицы, от которого свербело в носу, хотелось чихать и пердеть. Нечто за его спиной снова вздохнуло, на этот раз гораздо ближе, и Сергей беспомощно застонал во сне, скованный ужасом, превратившим его из тридцатидвухлетнего мужчины в семилетнего мальчика, увидевшего ночью у себя в шкафу сгорбленный силуэт чудовища.

На его плечо легла изящная рука с аккуратно подстриженными ногтями, и Сергей с мгновенным облегчением понял, что это человек, обычный человек. Более того, он тотчас узнал этот яркий лак.

— Вера? — прохрипел он и тотчас закашлялся от попавшей в горло пыли.

Она не ответила, но вместо этого рука скользнула по его груди ниже и ярко-накрашенные ногти стали ласкать сосок. По телу прошла сладкая судорога. Сергей понимал, что это все не реально, но его «приятель» в штанах явно не ощущал разницы между сном и явью. Рука бывшей жены опустилась ниже, погладила живот, еще ниже…

— Знаешь, дорогой, пришло и мое время.

Голос Веры был странный, пустой и пыльный, как чердак в старом доме.

— О чем ты говоришь? — он старался, чтобы голос не дрожал. Его охватила странная смесь вожделения и страха. Хотелось, чтобы она продолжала ласкать его, пусть это даже было все не реально, но так приятно!.. Но с этим чувством боролось и другое, более сильное: он боялся повернуться и посмотреть на свою бывшую жену. Вроде бы в этом не было никакой логики, но он точно знал: ему не хотелось оборачиваться. Пусть уж лучше она продолжает делать то, что делает, Боже, он больше не может сдерживаться…

Он застонал, сам не понимая, то ли от страсти, то ли от разочарования: словно услышав его мысли, Вера прекратила ласкать вздыбившийся член, рука вернулась на его плечо.

— Я говорю, что готова к тому, о чем ты мечтал.

— Не… — начал он, но она прижала длинный палец к его губам, заставив замолчать. Тусклое солнце продолжало заливать землю призрачным светом, и Сергей без удивления увидел на земле только свою слабую зыбкую тень. В конце концов, это был просто сон.

Рука бывшей жены снова оказалась на его плече, и он вдруг понял, что она была холодна как лед, как этот отвратительный свет, изливаемый подобием солнца. Это ведь сон, а он не подросток, чтобы бояться происходящего во сне, убеждал он себя, но при этом сердце заходилось в бешеном ритме, член обмяк и съежился, словно его опустили в холодную воду.

— Ты понимаешь.

Он хотел помотать головой, но мышцы не слушались, оставались неподвижными, заставляя его смотреть прямо перед собой на мертвый поселок, где он провел детство. Только на самой границе зрения он видел бледную руку жены, по-прежнему лежавшую на его плече. По телу снова прошла дрожь, но уже не похоти, а холода и страха.

— Посмотри на меня.

— Нет, я не…

— Посмотри на меня, — лишенным интонаций голосом повторила она, и Сергей почувствовал, как ногти, покрытые красным лаком, впились в плечо. Вера

нет нет это не может быть твоя жена!

начала неторопливо, как в замедленной съемке разворачивать его лицом к себе. Он попытался сопротивляться, но мышцы безвольно обмякли, словно переваренные макаронины. Он снова сделал попытку остановиться, но ничего не вышло. Тогда попробовал закрыть глаза… с тем же результатом: он продолжал смотреть прямо перед собой, не в силах сделать ни единого движения. И при этом она говорила и говорила страшным, монотонным, бесчувственным голосом слова, которые резали Сергея сильней, чем осколки стекла.

— Ты ведь всегда хотел иметь ребенка. Всегда хотел, я знаю. Что ж, теперь я готова, я готова сделать то, что ты хочешь. Возьми меня и у нас будет прекрасный ребенок, обещаю, ты полюбишь его. Правда, это будет не единственное дитя, которое я произведу на свет. Меня можно назвать Евой, ведь я буду одна из первых, кто выпустит нового Каина в мир. Это совсем не больно, поверь мне, даже в какой-то мере приятно. Кстати, ты знаешь, чье дитя я носила тогда под сердцем? Чье семя дало жизнь тому несчастному, не рожденному мальчику? Да, это был мальчик, хороший мальчуган. Я думаю, ты догадываешься, кто был его отцом. Это знание живет в тебе, где-то там, в глубине твоей души, но ты не хочешь верить в это, правда? Посмотри на меня!

Резким рывком — перед глазами все поплыло — она развернула Сергея, и он застонал от бессилия, отвращения и ужаса. Его жена стояла перед ним с закрытыми глазами, совершено обнаженная, но то, что раньше выглядело соблазнительно и аппетитно, что вызывало в нем вполне определенные и естественные желания, теперь выглядело просто отталкивающе. Груди, которыми он так любил «играться», как они это называли, теперь обвисли, больше похожие на полусдутые воздушные шарики, нежели на два крупных грейпфрута. Кожа стала бледной и выглядела рыхлой, как изнанка шляпки у поганки. Волосы сальной свалявшейся паклей свисали по обеим сторонам лица, которое было словно покрыто кружащейся в воздухе едкой пылью. Сергей почувствовал дурноту, увидев, как из неряшливых грязных волос в промежности женщины выбрался жук и, деловито пробежав по животу, проскользнул за ее спину.

— Люби меня, — прошептала она бескровными губами и потянула его к обнаженной груди с синевато-сизыми опухшими сосками. Он попытался сопротивляться и с несказанным облегчением понял, что ему это удается, что у него есть шанс вырваться из цепких лап жены, которую когда-то любил. Сергей дернулся назад, ногти Веры оставили на плече три длинные царапины, но он не заметил этого. Его переполняло чувство ликования.

— Люби меня… — тихий шепот сорвался с ее губ, она открыла глаза, уставившись на него белесыми, без зрачков буркалами, в которых не было ни грамма человеческого. В них вообще ничего не было, только на матовой белой поверхности отражалось тусклым пятном висящее в небе солнце. Она улыбнулась, обнажив зубы, торчащие из сочащихся кровью десен, и тогда он закричал, вырывая самого себя из оков кошмара.

7.

Он упал с дивана, больно стукнувшись плечом о доски пола. Все еще находясь во власти сна, Сергей широко раскрытыми глазами слепо таращился в темноту. Легкое одеяло перекрученными веревками стягивало ноги, все тело было мокрым от пота, в голове шумело и гудело. Безумными глазами он огляделся кругом, не понимая, где находится; на какое-то долгое, ужасно долгое мгновение ему казалось, что эта женщина затащила его в дом родителей и что скоро она вернется, чтобы закончить начатое. Голова все еще была дурная со сна, и он не мог толком понять, то ли это реальность, то ли всего лишь изощренное продолжение кошмара.

Сергей застонал и попытался подняться, но с первого раза у него ничего не вышло, он только опять бухнулся на ушибленное плечо. Тупая боль немного привела его в чувство, и он, наконец, сообразил, где находится. Немного успокоившись, мужчина смог выпутаться из одеяла и снова улечься на диван. Мокрая от пота простыня неприятно холодила тело, но Сергей не обращал на это внимания. Теперь, когда он более менее успокоился, глаза видели знакомые очертания комнаты, кресло, тумбочку, телевизор… Тут он кое-что вспомнил, приподнялся на локте и стал шарить рукой по тумбочке, стоявшей у изголовья дивана. Да где же она, черт побери… Точно же ставил ее сюда. Наконец, пальцы нащупали немного влажный и еще прохладный стеклянный бок пивной бутылки, Сергей схватил ее и осушил в несколько больших глотков. Откинувшись на спину, он, отдуваясь, стал смотреть в потолок, на котором бледным пятном лежал лунный свет, падающий из окна.

В голове почти сразу же зашумело — в пятницу он весьма неплохо накушался на праздновании дня рождения Рыжего, так что бутылка пива, припасенная на опохмел, пришлась, что называется, «на старые дрожжи». Сердце гулко бухало в груди, хотя и не так, как в первые секунды пробуждения. Боже, ну и кошмар… все было настолько реалистично, что это даже немного пугало. Сергей нервно усмехнулся. Чего уж там, «немного»… Бред какой-то. Верка, старый дом, в котором он жил с родителями, почему-то Каин… Он поморщился, вспомнив жука. Приснится же такое…

Сергей закрыл глаза, снова засыпая, уплывая на мягкой, обволакивающей сознание алкогольной волне. В затуманенном сном и пивом мозгу без всякой видимой связи мелькали обрывки сна, работы, которую надо было сделать в понедельник и вчерашней пьянки. Через две минуты он спал.

Той ночью снов ему больше не снилось.

8.

Васька чувствовал себя очень плохо.

Он лежал в темном, прохладном углу цеха, рядом с лужицей набежавшей дождевой воды. Бока тяжело вздымались и опадали, затрудненное дыхание с хрипом вырывалось из пасти пса. Собака посмотрела слезящимися глазами на воду, но пить больше не хотелось. К тому же он чувствовал неприятный запах, шедший от воды, влажный и горький. Никогда еще обоняние не было так обострено, как сейчас: Васька мог различить мельчайшие нюансы аромата. Нет, раньше он тоже все это мог, но сейчас запахи были более резкими и, можно сказать, болезненными. С каждым новых вздохом сотни ароматов проникали в утомленный мозг пса, заставляя его тихонько повизгивать, как щенка. Запах сырой земли, дождя, асфальта, щепы, мочи… Все это перемешивалось в диких пропорциях в отвратительную смесь, заставляя глаза слезиться. Но это было еще терпимо, не так уж страшно. Пес дрожал не только от сводящей с ума какофонии ароматов. Один запах, выделяющийся из всего многообразия пахнущих штук, был особенно силен и чрезвычайно отвратителен.

Васька почувствовал стыд (собаки тоже умеют стыдиться, и иногда показывают это лучше многих людей), потому что этот запах был хорошо знаком. Не то чтобы это был любимый аромат: иногда он был приятен, иногда нет. Как правило, запах состоял из сонма других, с одной общей, немного вонючей, надо признать, основой. Но в целом Васька любил, как пахли Люди: в конце концов, они в большинстве своем неплохо к нему относились. Сейчас же запах Человека, обостренный до предела, был не просто неприятен… он был мерзок.

Пес едва слышно завыл. Он боялся. Боялся того, что заболел, боялся всей этой вони, окружавшей его. Но больше всего боялся злости, которая проникала в него вместе с запахом. Он помнил, как Плохой Человек сунул ему кусок колбасы с выжигающей язык и желудок гадостью. До сих пор во рту оставался намек на этот жгущий вкус, почему-то смешанный с солоновато-кислым привкусом крови. Пес подозревал, что этот кусок был Плохой (иногда он подбирал Плохую еду у мусорных баков, отчего его потом несколько дней выворачивало наизнанку). А если кусок был Плохой, то можно заболеть.

Васька закрыл глаза и задремал. Вскоре он забылся тяжелым, без сновидений сном, словно провалился в черную яму, где иногда проскальзывали багровые пятна, которые почему-то хотелось укусить как можно сильнее, и лучше не один и не два раза. Лапы едва заметно подергивались во сне, из пасти иногда вырывалось низкое грудное рычание. Спустя примерно час десны пса стали кровоточить, и под мордой собралась маленькая лужица зараженной крови, в которой кишмя кишели микроскопические тела вируса.

Для Васьки наступила последняя ночь.

9.

Около пяти утра, в то самое время, когда Сергей спал на даче и видел во сне выползающего из промежности бывшей жены жука, к «пятиэтажке» №67 по улице Ленина подъехала карета скорой помощи и остановилась около первого подъезда, сверкая проблесковыми огнями. Из машины вышли два санитара в плащах, накинутых поверх белых халатов, и сутулый худой мужчина в очках, постоянно норовивших съехать с носа. В руках сутулый сжимал потертый чемоданчик. Один из санитаров присмотрелся к номеру дома, отпечатанного на едва видимой в скачущем свете «мигалки» табличке, висевшей на углу дома.

— Здесь? — голос врача в очках звучал простужено.

— Здесь, — после небольшой паузы ответил санитар.

— Тогда пошли.

Врач направился ко входу в подъезд.

— Носилки брать? — крикнул второй санитар.

— Берите и дуйте за мной на четвертый, — не оборачиваясь, бросил врач.

В подъезде темнота едва разгонялась тусклыми лампочками, да и то не на всех этажах. Запах мочи и застарелого мусора шибанул в нос, заставив мужчину поморщиться. Шагая через ступеньку, он быстренько добрался до четвертого этажа. Так, 16 квартира… Как назло, ни на одной из дверей не было номеров. Произведя нехитрые вычисления, врач постучал в дверь по правую руку от себя. Послышался неясный шум, и почти сразу же дверь открылась: на пороге стоял мужик внушительных габаритов, но с таким потерянным и испуганным лицом, что Алексей — так звали врача — непременно бы улыбнулся, если бы не видел затравленного взгляда мужчины.

Здоровяк коротко взглянул на халат Алексея и отступил вглубь квартиры.

— Здравствуйте, доктор. Проходите.

— Здравствуйте, дверь не закрывайте, сейчас ребята подойдут.

Тот в ответ коротко кивнул. Алексей посмотрел на мужчину, задавая безмолвный вопрос.

— Ей стало хуже, она там, в комнате, — ответил хозяин квартиры.

Они прошли в комнатушку, заставленную, как и многие однокомнатные квартиры до такой степени, что она казалась в два раза меньше своих реальных размеров. К тому же светил только один торшер, почему-то занавешенный красной тряпкой. На телевизоре Алексей заметил обертку от презерватива и мысленно хмыкнул. Впрочем, он тотчас выбросил это из головы: на разложенном диване лежала закутанная в одеяло девушка. Неподалеку стоял тазик, поблескивающий капельками воды. В комнате стоял стойкий запах рвоты и сигаретного дыма.

— Включите свет, — попросил он и присел около больной.

Вспыхнула люстра и только теперь он смог внимательно осмотреть пациентку. Выглядела девушка плохо: бледная, воскового цвета кожа, запавшие глаза с чуть ли не черными кругами под ними, губы «обметаны». Она тяжело дышала, под веками было явственно видно, как мечутся глазные яблоки. Похоже, она не просто спала, а была в бессознательном состоянии. Алексей пощупал пульс и нахмурился: при всей бледности кожных покровов сердцебиение было минимум в два раза быстрее стандартного, что выглядело… странно, как минимум. Он прикоснулся пальцами ко лбу: температуры не было. Хлопнула дверь, в комнату вошли санитары, Алексей бросил на них быстрый взгляд, кивнул.

— Что с ней? — голос мужчины дрожал, но сейчас Алексей не находил это смешным. С девушкой что-то было не в порядке, но что именно? Симптомы похоже на острое пищевое отравление, но смущал учащенный пульс. Он открыл рот больной, желая посмотреть на состояние ротовой полости, и с удивлением увидел, что десны девушки сильно кровоточат, настолько сильно, что зубы казались розовыми. Такого он вообще не мог припомнить за всю свою пятнадцатилетнюю службу врача, и это не прибавляло уверенности.

— Пока не знаю, — Алексей встал. — Необходима госпитализация, это я могу сказать точно. Миша, Сергей, давайте…

— Э-э… подождите, — парень смущенно взглянул на врача.

— Что такое?

— Она… она не одета, — промямлил он.

Алексей кивнул:

— Одевайте, только быстрее, — он жестом позвал за собой санитаров, на лице которых синхронно, как по команде появились одинаковые масляные улыбки.

Они прошли на малюсенькую кухоньку, Алексей сел за стол, на котором стояла бутылка вина и два бокала. Один из санитаров пристроился на табуретке напротив, второй, встал на пороге, прислушиваясь к пыхтению и ворчанию приятеля девушки. Санитар ухмыльнулся: что-то упало, послышался матерок. Алексей взял один из бокалов, повертел в руке, вытряхнул на палец капельку жидкости: от вина шел едва заметный, но явственный кисловатый запах, напоминающий уксус, только не такой едкий. Он взял бутылку и посмотрел на срок годности. К его удивлению, вино было свежее и не такое уж дешевое, хотя это, конечно, ничего не означало.

— Я… я все, — раздался голос из комнаты.

Девушка лежала на диване, одетая в джинсы и застегнутую не на те пуговицы кофточку. Ее приятель стоял рядом, нервно куря сигарету.

— Отойдите, пожалуйста, — санитар осторожно отстранил мужчину. Ловким, синхронным движением санитары переложили девушку на носилки, подхватили их и заторопились к выходу.

— Поедете с нами, — сказал Алексей.

— Я? Зачем?

Врач недоуменно посмотрел на него.

— Хотя бы за тем, что нам нужны данные о вашей подруге. Фамилия, имя, год рождения, номер медицинского полиса ну и так далее. К тому же я не знаю, может вы тоже отравились.

С усталым удовольствием он наблюдал за тем, как вытянулась физиономия приятеля девушки: похоже, он об этом даже не задумывался. Впрочем, чего ожидать от накачанного балбеса, мелькнула мысль. Наконец, парень обреченно кивнул. Алексей мысленно покачал головой, поражаясь толстокожести данного человеческого экземпляра. Врач смотрел, как здоровяк забирается в кузов «скорой», и подумал, насколько было бы лучше, если бы вот таких бесчувственных чурбанов было поменьше. Если бы Алексей знал, что в скором времени популяция не только чурбанов, но и умных уменьшится в непредставимых масштабах, он не был бы столь категоричен.

10.

Впрочем, это было не столь важно. Алексей уже был заражен вирусом, названный безмозглыми военными гениями «Каин»: несколько кровяных телец девушки просочились через микроскопическую трещинку в коже на указательном пальце врача. Он даже не подозревал, что на следующий день заразит жену и любовницу через поцелуй (первую) и половой акт (вторую). Жена заразит дочь, чихнув во время приготовления завтрака. Та, в свою очередь, передаст болезнь мальчику, который за ней ухаживал, двум лучшим подругам и учителю информатики.

Любовница, которой было тридцать пять лет и которую звали Людмила, поделилась «Каином» со вторым своим «другом». Он пришел к ней буквально через полчаса после того, как она выпроводила Алексея за дверь; пришел довольный, с букетом цветов и бутылкой вина. За это она наградила его не только замечательным, неторопливым минетом, но и вирусом, который был гораздо страшнее СПИДа.

Александр, любитель женщин, пива и спорта, после освежающих постельных упражнений отправился в бассейн. Он с огромным удовольствием провел в нем час, плавая из конца в конец и распространяя вокруг себя заразу, которая, не смотря на хлорированную воду, успела пристать почти ко всем отдыхающим. Военным вирусологам не зря платили зарплату: выведенный штамм был на удивление живуч и заразен.

Одним из посетителей был главный менеджер небольшой фирмы по розливу и доставке молока (и молочных продуктов) в магазины и частным лицам. Субботним вечером он заедет в контору и, проверяя качество продукции, заразит две тысячи литров молока. Молока, которое в понедельник разойдется по городу, и осядет на полках магазинов, в холодильниках детских садов и школ и т. д. и т. п. Кроме этого он умудрится передать болезнь молодому человеку, на свое несчастье спросившего у него, как пробраться к центру города. Этот парень должен будет встретиться со своим другом: они планировали съездить на выходные в соседний город, по полной оторваться на ночных дискотеках и передать болезнь дальше по цепочке.

Виктор Коржов, труп которого двое парней сбросили в реку (Илья, надо отметить, уже находился в областной больнице с диагнозом острое пищевое отравление), был одним из тех, кто первый подцепил эту заразу. Ее он получил вместе с двумя купюрами по сто рублей, которыми с ним расплатился неприметный молодой человек, выглядевший, как тогда подумал «бомбивший» Коржов, немного больным. Зараженные частицы из питьевой воды собрали не такой уж большой «урожай», но, к несчастью, это была лишь первая ступенька на лестнице, которая заканчивалась горящими городами, трупами на улицах, и безумцами, ищущими свои жертвы днями и ночами. Следующей ступенью были вот эти разрозненные, но все ширящиеся случаи непроизвольного, можно сказать случайного заражения. Приближалось время, когда зараженные, охваченные неконтролируемой яростью ко всему, что было еще здоровым, стали бы нападать на всех и вся.

И тому, кто выжил, следовало бы проклинать Бога за то, что он не позволил им умереть.

Глава третья

1.

Сначала появилась боль. Она пульсировала где-то в районе затылка в такт медленным ударам сердца, похожая на огонь в кузне, который то ярко разгорается, то притухает, подчиненный мерным движениям мехов. Где он? Он не помнил. Максим попытался пошевелиться и тотчас застонал: в голове словно лопнул воздушный шарик, наполненный вместо гелия болью. Парень замер на жесткой поверхности (кровать? пол?), стараясь даже дышать пореже.

Наконец, боль отступила, как уходит приливная волна, оставляя после себя коряги, водоросли и пустые ракушки. Только в его случае этими «ракушками» были: а) болевшие пальцы правой руки; б) сломанный, судя по ощущениям, нос; и в) явственная необходимость сходить по маленькому, иначе прибавится еще и пункт г) — обмоченные портки.

Макс осторожно приоткрыл сначала правый глаз, затем левый и уставился на потолок в темных разводах. Рассеянный осенний свет падал из окна на стену, и Макс не удивился, увидев, что правильный четырехугольник светового пятна разбит на ровные части вертикальными тенями. Ему даже не надо было поворачивать голову, чтобы посмотреть в ту сторону. Память, в конце концов, отшибли не до конца, и он вспомнил, что окна в вытрезвителе забраны решеткой. Пахло ссакой, сыростью и нашатырным спиртом.

Максим попытался сесть, но вместо этого только застонал. Головная боль, казалось, только и ждала этой попытки, чтобы с новой силой вцепиться в своего подопечного. Парень схватился руками за голову, словно боясь, что иначе она развалится на куски… и без особого удивления отметил, что левая рука и половина запястья плотно замотаны бинтами. Что же произошло? Он наморщил лоб (еще одна стрела боли вонзилась в голову, но, слава Богу, далеко не такая сильная, как в начале), попытался вспомнить. Нет, ничего — слишком сильно болело все тело, мозг отказывался работать, сосредоточенный только на том, чтобы снова не отключиться.

Он откинулся на подушку, чувствуя противную слабость и тошноту. Болел правый бок, болела грудь… болело вообще все. Потрогал нос, который послушно отозвался уколом боли. В голове проносились бессвязные мысли. Блин, похоже, его неплохо отделали. Но кто, когда? Он даже не знал, сколько провалялся в бессознательном состоянии. Хорошо хоть, вообще живой…

Макс уже начал уплывать на волне беспамятства, но тут о себе снова напомнил мочевой пузырь. Парень скривился: похоже, все-таки придется вставать. Он напрягся, ожидая возвращения боли, и снова попытался сесть. Давай, Максимка, не дрейфь, не такое еще бывало… Застонал, но все-таки сделал над собой усилие и сел на койке, свесив ноги вниз. Накатил новый приступ дурноты, такой сильный, что Максим склонил голову вперед, вытянув шею и ожидая, что сейчас-то его точно вывернет прямо на пол.

Замечательно, братишка, теперь тебя еще и охрана отпинает. Так держать.

Он не помнил, сколько просидел так, борясь с тошнотой и обхватив разламывающуюся голову руками. Перед зажмуренными глазами мелькали разноцветные пятна, вызывая своим мельтешением еще более сильные приступы дурноты и слабости. В ушах стоял противный звон, от которого вибрировали и начинали слезиться глаза. Он, похоже, ко всему прочему набору заработал еще и сотрясение мозга.

Наконец, ощущение, что комната медленно вращается вокруг него, исчезло, и Макс смог открыть глаза. Тошнота осталась, но была уже весьма терпимой… по крайней мере по сравнению с тем, что было совсем недавно. Максим дрожащей рукой вытер со лба пот. М-да, чуть не отключился, сев на кровати, а теперь еще предстояло встать на ноги и доковылять до унитаза в угол камеры: хорошо хоть всего шагов пять, не больше. Хотя в его состоянии это могло быть и пять километров, разницы большой нет; с другой стороны, обсыкаться тоже не хотелось. Максим тяжело вздохнул и, опираясь обеими руками о койку, медленно поднялся. Как Макс и ожидал, сразу же вернулось головокружение и тошнота, но не такие сильные, как он боялся. Парень постоял несколько долгих минут на трясущихся ногах, борясь с желанием упасть на карачки и доползти до толчка, либо просто помочиться на грязный пол и будь что будет. Будь оно все проклято, как же ему хреново! Максим попытался вспомнить, было ли ему хоть раз в жизни так плохо, но почему-то в голову только лезло воспоминание о том, как он вернулся из армии в свой город и в тот же вечер напился до состояния риз, а наутро очнулся на площади возле памятника Ленину в обнимку с ногой вождя. По полу пробежал здоровый рыжий таракан, и Макс искренне позавидовал его бодрости.

Максим чертыхнулся, сейчас его волновали гораздо более насущные проблемы, чем воспоминания прошлого: мочевой пузырь готов был лопнуть. Все, терпеть больше не было сил: охая и ахая, он заковылял к манящему «очку», на ходу стягивая застиранные полосатые «семейники». Со вздохом облегчения парень буквально рухнул на унитаз (в спине что-то подозрительно хрустнуло, но он не обратил на это внимания) и тотчас хлынула мощная струя. Макс застонал от облегчения: на несколько секунд он и думать забыл о боли.

Впрочем, не надолго. Слабость вернулась, и парень беспомощно уперся локтями в колени. Все-таки его здорово отделали, надо признать. Теперь, когда он избавился от одной проблемы, голова стала соображать лучше, и он более или менее отчетливо вспомнил, что с ним произошло. Как его забрали с улицы, эта совершенно неожиданная и непонятная потасовка… Хорошо, его хоть не выкинули на холод: он смутно помнил, как его обследовала фельдшер, сказавшая, что надо отлежаться, а уж потом ехать домой.

Голова болела по-прежнему, но сейчас Максим чувствовал еще и медленно поднимающуюся в нем злость. Нет, даже не на полицию, и не на Сержанта, как он по-прежнему называл того патрульного. Они были виноваты не больше него. Он злился на того идиота, которого привезли в отдел позже. Интересно, почему они не надели на него наручники? Хотя Макс догадывался почему: совсем не часто задержанные сходят с ума и начинают крушить все вокруг.

2.

Максим и не думал, что полиция может привязаться на ровном месте. Когда патрульная «Газель» затормозила, и официально звучащий голос окликнул его, Макс не стал останавливаться, резонно полагая, что обращаются не к нему. В конце концов, с каких это пор полиция начала останавливать немного выпивших людей на улице? Ну и что с того, что сейчас полпервого ночи? Он ведь не буянил, к прохожим не приставал (да и не было в такое время никого).

— Эй, ты, не слышишь что ли? — послышался повторный окрик. Максим остановился и, прикрыв рукой уставшие глаза, посмотрел на два приближающихся к нему силуэта. В горле пересохло, колени предательски дрогнули, и он заранее почувствовал себя виноватым. Черт побери, наверное, у каждого, к кому обращается полицейский, возникает такая реакция.

— Здравствуйте сержнткрков предъявите документы пожалуйста, — оттарабанил подошедший патрульный и Макс с тупым отчаянием увидел на лице полицейского ехидную ухмылку. Черт. Похоже, влип.

— Извините, представьтесь еще раз, я не расслышал, — попросил Максим, стараясь чтобы голос звучал нейтрально.

Полицейский ухмыльнулся и еще более неразборчиво сказал:

— Сержн-тков, — и с удовольствием посмотрел на Макса. Подошедший напарник хмыкнул. — Вы не расслышали? Повторить еще раз?

— Нет, спасибо, — парень устало покачал головой.

— Покажите документы, пожалуйста, — повторил «сержнтков».

— Извините, у меня их нет при себе. Я живу в этом доме, во-он в том подъезде, мы можем пройти и я…

— Значит, документиков не имеем, — протянул первый патрульный и Максим только сейчас понял, что тот, похоже, зол как черт. Из-за чего? Из-за того, что его вытянули среди ночи на патрулирование, и ему сейчас приходилось ездить по улицам в раздолбанной «Газели», вместо того чтобы сидеть в дежурке, попивая чаек и смотря ночные передачи? Или начальство устроило выволочку, и он решил отыграться на ком-нибудь?

Будь осторожней. Не важно, что случилось, но этот парень явно не в духе.

Хороший совет. Макс заставил себя улыбнуться и посмотреть в глаза патрульному. Тень злости проскользнула по лицу Сержанта, как про себя назвал его Макс. Ох, дело и вправду дрянь. Парень огляделся, но улица была пуста.

— Фамилия, имя, отчество, год рождения, где проживаете? — отчеканил полицейский. Он продолжал со злостью смотреть на Максима, отчего улыбка последнего постепенно увяла. Похоже, лучше было не перечить.

— Дробышев Максим Алексеевич, тысяча девятьсот восемьдесят третьего года рождения, — сказал он. Второй патрульный достал рацию и что-то забубнил в нее. Макс переступил с ноги на ногу, во внутреннем кармане куртки звякнули друг о друга две бутылки «Балтики», купленные «на потом». Сержант хмыкнул и с недоброй улыбкой посмотрел на него. Б..яяя…

— Адрес прописки?

— Я же вам сказал, я живу вот в этом доме, в последнем… — начал он, но Сержант перебил его:

— Адрес?

— Витязева, дом шестнадцать, квартира сорок семь.

Второй патрульный снова забормотал в рацию.

— Покажите руки.

Максим послушно вытянул руки ладонями вверх, Сержант-кто-то-там взял их в свои и болезненным движением крутанул. Парень вздрогнул, но промолчал, заметив быстрый взгляд полицейского. Тот, внимательно осмотрел руки Макса в свете ламп автомобиля, особое внимание уделяя «костяшкам» пальцев. Наконец, патрульный закончил осмотр и посмотрел на своего коллегу, тот едва заметно кивнул.

— По нашим данным вы прописаны по другому адресу, — обратился второй полицейский к Максу.

Максим сначала непонимающе захлопал глазами, а потом до него дошло. Господи, как же можно было так стормозить?

— Я прописан у родителей, но снимаю квартиру здесь. Знаете, в центре все-таки удобней жить. Работа рядом, все знакомые…

— Пройдемте в машину, пожалуйста, — прервал его Сержант.

Макс заморгал.

— В машину, я сказал, — повторил первый патрульный. — Или тебе помочь?

Он схватил Максима за плечо.

— Эй, эй, тихо! — голос парня дрогнул. Сколько раз он слышал болтовню о жестокости полиции, да что там, об этом показывали и по телевизору, но никогда не думал, что столкнется с подобным в реальной жизни.

Он вскинул руки вверх, показывая пустые ладони.

— Все, я понял, иду.

Полицейский продолжал сжимать его плечо, и по его глазам Максим видел, что тот ждет только повода, чтобы сорвать свою злость.

«Ну уж нет, не дождешься. Я буду паинькой», — промелькнула мысль.

— Двигай, — Сержант все-таки убрал руку с плеча Максима, который без напоминаний пошел в сторону открытой сбоку «Газели» двери. Подумал было выставить бутылки из кармана на тротуар, но два жлоба шли за ним, и он не решился останавливаться. Они вполне могли расценить это как попытку сопротивления… а почки ему были дороги. Поэтому Макс послушно забрался в машину, изнутри похожую на обычную «маршрутку», молодой полицейский сел напротив, Сержант уселся впереди, рядом с водителем, курившим сигарету. Пощелкивала и шипела рация. Максим открыл рот, собираясь спросить, куда они сейчас, но Сержант его опередил.

— В отдел, — коротко бросил он. Водитель — силуэт в темноте — щелчком отправил недокуренную сигарету в окно и завел сиплый двигатель.

Макс трясся на сидении, сцепив перед собой руки и стараясь не глядеть на рассматривающего его молодого патрульного. Рассматривающего так, будто парень был каким-то неизвестным видом насекомого. За окном пролетали сонные улочки города, освещаемые уличными фонарями, но Максим ничего этого не видел, все еще пытаясь сообразить, как же его угораздило так влипнуть.

3.

— За мной, — Сержант открыл дверь в отделение.

Максим не заставил себя просить дважды, шагнул за порог. Парень знал, где находится здание второго отдела полиции, потому что в детстве не раз проходил мимо него. Ирония судьбы: детский сад, в который он ходил до семи лет, находился через дорогу, во дворах. Ребенком он часто глазел на неприметное двухэтажное здание, около которого постоянно стояли серые патрульные машины и толклись люди в форме. Господи, он так радовался, когда видел их, ему всегда казалось, что эти люди каждый день ловят бандитов и стреляют из пистолетов. «Вот, одного поймали», — грустно подумал Макс.

В отделении царила напряженная атмосфера работы. Мимо них протиснулся здоровый парень, закованный в бронежилет, как странный мрачный рыцарь — в доспехи. Правда, в волосатой лапище полицейский сжимал короткоствольный автомат, а не меч; здоровяк бросил взгляд на Максима, кивнул патрульным и поспешил дальше.

— Здорово, Валентин! — проорал Сержант, подходя к забранной решеткой каморке дежурного. Валентин — дежурный с уставшим, помятым лицом — оторвался от бумаг на столе.

— Кого притащил? — равнодушный взгляд скользнул по Максу.

— Еще один, подходит под описание. Как тут, все спокойно?

— Дурдом. Третье нападение за полчаса. Никогда такого не было.

На столе зазвонил телефон, дежурный поднял трубку и махнул рукой — проходи, мол.

— За мной, — повторил Сержант и заторопился к обитой жестью двери.

Несмотря на свое положение, Максим с любопытством огляделся: ему еще никогда не приходилось бывать во внутренних помещениях отделения, Бог миловал.

Стены коридора были покрашены невзрачной, тошнотворно-зеленой краской, лет которой было, похоже, не меньше, чем ему самому. Пол покрыт драным линолеумом, из под которого проглядывали протертые до белизны доски пола. Все это богатство освещалось слабыми, мерцающими лампочками без абажуров; ни о каком современном, «дневном свете» речи и не шло.

Сержант свернул в одну из дверей и второй патрульный, хвостом следовавший за Максимом, слегка подтолкнул парня между лопаток, когда тот замешкался, не зная, следовать за первым полицейским или нет. Максим послушно шагнул внутрь.

Они оказались в небольшой комнате, самой примечательной частью обстановки которой был длинный, метра два стол, стоящий прямо посередине. Сержант подошел к такой же, в длину стола, скамейке, со вздохом сел, бросив на стол черную папку из кожзаменителя, и махнул рукой Максиму.

— Встаньте сюда, — сказал он, снял форменную фуражку, положил перед собой, вытер со лба пот.

Максим подошел к указанному месту и замер, ощущая в коленках предательскую слабость. Во рту пересохло, Макс сглотнул. Раздался глухой щелчок и парень поморщился: горло было словно выстелено изнутри наждачной бумагой. Сержант между тем невозмутимо достал из папки листок бумаги, обычную шариковую ручку «Бик» неуместного, ярко-желтого цвета и стал что-то писать, старательно выводя буквы.

«Я не удивлюсь, если он сейчас высунет язык от усердия», — подумал Максим и едва сдержал чуть не вырвавшийся изо рта истерический смешок. В этой ситуации не было ничего смешного, ему было страшно, чертовски страшно. Само собой, ни в чем таком он замешан не был — куда уж там обычному клерку.

Макс вдруг вспомнил, как пьяный подрался с кем-то на стоянке у боулинга. Он не здоровяк какой-нибудь, но спортом занимался постоянно, так что того толстяка отделал порядочно. Максим вспомнил пятна крови на асфальте, похожей в ярком свете флуоресцентных ламп на разлитое масло. Неужели тот урод подал заявление об избиении и его именно поэтому задержали?.. Парень почувствовал головокружение, к горлу подкатила тошнота. И что, его сейчас посадят на пятнадцать суток? А потом еще сообщат на работу?

Перед глазами возникла картина: он заходит в кабинет к Андрею Ивановичу, тот сидит за массивным столом, склонив голову над бумажками, лысина вызывающе блестит в свете лампы. Он поднимает голову, некоторое время мрачно смотрит на Максима, потом открывает свой рот, полный золотых зубов и произносит своим сипловатым от многих сигарет, проникновенным голосом…

— …Макс, твою мать, ты уснул что ли?! Веди их сюда!

Максим вздрогнул и снова сглотнул слюну, поморщившись от боли в пересохшем горле. В коридоре раздались шаги, в комнату завели пятерых парней, примерно одной с Максимом комплекции, но явно моложе. Они выстроились рядом с ним вдоль стены, и Макс тотчас почувствовал себя возглавляющим парад придурков. Все эти парни были как один одеты в куртки из кожзаменителя, на головах черные вязанные шапочки. Последним зашел толстый капитан и подозрительно посмотрел на бледного Максима с синими кругами под глазами.

— Это кто такой? — спросил он, кивнув на старавшегося сохранить невозмутимый вид Макса.

Не отрывая глаз от протокола, Сержант пробурчал:

— Это по розыску.

Толстяк подошел к Сержанту и заглянул через плечо в заполняемый тем протокол. Некоторое время читал, шевеля губами, потом спросил:

— По Коржову что ли?

Сержант кивнул. Толстый перевел взгляд своих водянистых, но вовсе не глупых, как теперь понял Максим, глаз на замершего парня. Оценивающе посмотрел и пробурчал:

— Похож.

Стоявшие рядом пацаны как один вздохнули и отодвинулись от Максима подальше, напуганные мрачным словом розыск. Неужели он похож на какого-нибудь вора-рецидивиста? Может и похож, с мысленным вздохом подумал он, если учесть источаемый им аромат пива и небритую с утра… с прошлого утра физиономию. Хотя это его сейчас мало волновало: все мысли были заняты тем, как выпутаться из весьма сомнительной ситуации. Похоже, тот парень, с которым они подрались у боулинга, все-таки накатал заявление. Макс вдруг вспомнил крикливую маленькую сучку, крутившуюся вокруг них и визжавшую, что сейчас вызовет полицию. Наверное, она все-таки убедила своего дружка съездить в травмпункт и снять побои… Снять побои и подать заявление об избиении… или как там это правильно называется, не важно. Надо было все-таки треснуть ей тогда по заднице, не зря же его так и подмывало это сделать.

— Где потерпевший? — спросил Сержант. Он отложил в сторону недописанный протокол и посмотрел на второго полицейского.

«Потерпевший. Все, мне пи…ец», — пронеслось в голове у Максима. Он взглянул на Сержанта, словно желая донести до него мысль, что ни в чем он не виноват.

— Заходите! — зычно крикнул толстый и уселся на скамейку рядом с Сержантом, заставив того невольного подвинуться.

В кабинет вошли еще двое: одним был очередной полицейский, а вторым — потерпевший. Страх Максима был настолько силен, что на какое-то ужасной мгновение он даже увидел полноватого паренька с синяками под глазом и царапинами на лице. Но это был совершенно другой человек: немолодой, худой и довольно высокий, он шел согнувшись и прижимая правую руку к левому боку, словно у него болел желудок. Но что было гораздо более важным, Макс видел его первый раз в жизни.

— Присаживайтесь, гражданин, — сказал Сержант.

«Гражданин» послушно и с видимым облегчением уселся на скамейку, так и не отнимая руки от бока. На изжелта-бледном лице явственно выступали скулы, и не надо было быть врачом, чтобы понять: ему было очень больно.

— Вы узнаете кого-нибудь из этих молодых людей? — поинтересовался толстый полицейский.

«Гражданин» поднял глаза на переминавшихся с ног на ногу парней. «Только не я, только не я», — подумал Максим.

Наконец мужчина покачал головой, и по шеренге пронесся общий вздох облегчения. Мент недовольно посмотрел на них, потом снова обернулся к потерпевшему.

— Вы уверены? Посмотрите еще раз, пожалуйста.

— Я уверен, — тихим голосом ответил мужчина и поморщился от боли. — Здесь его нет.

Толстяк кивнул конвоиру, чтобы тот увел своих подопечных. Максим тоже было развернулся, собираясь последовать за ними, но Сержант поднял взгляд от своей бумажки и сказал:

— Гражданин Дробышев, с вами мы еще не закончили, — он постучал пальцем по протоколу.

Максим чертыхнулся (мысленно), и остался на месте. Радость быстро погасла, уступив место унынию и вновь пробуждающемуся страху. Он начал переступать с ноги на ногу, но заметив быстрый взгляд Сержанта, остановился. Еще не хватало, чтобы этот мент поинтересовался, не хочет ли он в туалет. Между тем мужчина с бледным лицом обессилено откинулся назад, прислонившись к стене. Толстый капитан обернулся к нему и спросил:

— Вам нехорошо? Вы как-то неважно выглядите. Может быть…

Что именно «может быть» он так и не договорил: дальнейшие события развивались с умопомрачительной скоростью, с какой мог бы нестись под откос сорвавшийся с тормозов состав.

4.

В тамбуре, где за решеткой сидел дежурный, раздался грохот, а следом крик.

— Бл… ь! Держите его! Держите этого козлину!

Шлепок, падение чего-то тяжелого, звуки борьбы. Сержант и капитан вскочили на ноги, похоже, собираясь бежать на помощь. Максим с нарастающим ужасом услышал, как кто-то заорал, явно от боли. Неожиданно бледный мужчина, про которого все уже и думать забыли, застонал, согнулся пополам, что-то промычал и упал на пол. Раздался громкий треск, когда его голова ощутимо ударилась о доски. Господи, все это начинало напоминать какой-то дурдом.

Капитан подскочил к упавшему и начал его поднимать, пока Сержант таращился на них, не понимая, что произошло. В тамбуре по-прежнему орали.

— ААААААА!

Сержант и Максим обернулись на громкий вопль и увидели, как в комнату буквально влетел какой-то мужик, размахивающий окровавленными кулаками. Его вытаращенные глаза на мгновение остановились на Максе; долгое, бесконечно долгое мгновение мужчина рассматривал замершего парня и уже сделал было шаг в его сторону, когда кто-то сзади прыгнул на него, стараясь сбить с ног. Мужик шагнул вперед, оперся о стол, сохранив равновесие, обернулся и одним мощным рывком содрал с себя молодого полицейского, словно тот был всего лишь прилипшим банным листком.

— Арррргх! — рыкнул безумец и отшвырнул парня в сторону. Тот отлетел к стене и въехал в нее затылком, не успев сгруппироваться, чтобы смягчить удар.

Полицейский медленно сполз на пол, оставляя на стене кровавый след, как в дешевом боевике.

— Да что… — начал было капитан, поднимаясь с пола, где по-прежнему валялся потерявший сознание «потерпевший», но договорить не успел.

Максим с каким-то тупым оцепенением увидел, что ввалившийся псих словно среагировал на голос полицейского. Его голова дернулась, как у собаки, почуявшей кость, и он, не раздумывая, ударил кулаком в лицо поднимавшемуся с колен капитану. Тот только хрюкнул и завалился на несчастного «потерпевшего». А мужик нагнулся и почти не замахиваясь, словно бы наугад, несколько раз ударил упавшего.

— Т-твою мать!

Сержант вскочил на скамейку и кинулся на согнувшегося мужика, продолжавшего раз за разом ударять бесчувственного уже капитана. Патрульный коротко замахнулся и ударил склонившегося психа, целясь то ли в висок, то ли в ухо. Максим, сам когда-то боксировавший в университете, оценил и меткость, и силу удара, но к его удивлению здоровяк только покачнулся, что-то неразборчиво рявкнул и отпихнул от себя Сержанта. Тот отлетел назад и ударился о скамейку, а псих продолжал месить кулаками бесчувственное тело на полу. Макс почувствовал тошноту, увидев капли крови, которые слетали с кулаков сумасшедшего. Боже, да он же убьет его!..

Эта мысль вырвала Максима из оцепенения, и он бросился к рычавшему психу, надеясь привлечь его внимание. Макс подскочил и ударил мужчину по затылку, даже не почувствовав, как хрустнул палец, на котором была надета дешевая серебряная печатка. Он занес руку, готовясь ударить еще раз, но мужик с невероятной скоростью развернулся и ударил Макса в нос. Мощный кулак со сбитыми «костяшками» показался парню размером с баскетбольный мяч.

Кулак врезался в переносицу, ломая ее. Горячий поток крови хлынул на куртку и в рот. Максим отшвырнуло назад, на стол, больно ударивший парня поперек спины. В голове словно взорвалась россыпь сверхновых звезд. Он упал на пол и мутнеющим взором увидел забегающих в комнату полицейских с дубинками.

Надо защищать почки. Надо защищать почки.

С этой мыслью Максим провалился в омут беспамятства.

5.

Сейчас, сидя на толчке в вытрезвителе, Максим мог припомнить все весьма отчетливо. Настолько отчетливо, что почувствовал, как спазматически сжался желудок, отчего по телу прокатилась волна боли.

Спустя пять минут Макс осторожно поднялся и побрел обратно. С облегчением упал на противно скрипнувшую койку, медленно, морщась, заложил руки за голову и стал смотреть в потолок. Интересно, скрутили они того психа или нет? Наверное, скрутили. Блин, ну и силен же он был! Настоящий здоровяк, а по виду и не скажешь…

Мысли поплыли, и он задремал, укутанный в усталость и боль, как младенец в одеяло.

За окном начиналась суббота.

6.

Майор Рыков стоял у окна своего кабинета, глядя на дремлющий в утренних сумерках город. Он был спокоен, но вовсе не потому, что обладал выдающейся силой воли и стальными нервами. Нет, просто он уже успел выпить довольно много «народного» лекарства: полупустая бутылка водки стояла на столе, и майор даже не думал убирать ее. Его сейчас занимали совершенно другие мысли, а то, что за распитие на рабочем месте могли сделать выговор, его волновало меньше всего.

Они допустили ошибку.

Да, допустили ошибку, пусть даже и не подозревая об этом. И теперь за эту ошибку должны были расплатиться все. Распространение заразы можно было бы остановить, если б они получили данные сразу же, как только первые зараженные появились в городе. Даже тогда было еще не поздно. Но эта неповоротливая и прогнившая насквозь махина, называемая Российской Армией, не позволила вовремя отреагировать на первые признаки опасности. Если бы они поняли сразу, с чем имеют дело, то можно было бы ликвидировать зараженных, совсем как хирург иногда вынужден отсечь пораженные болезнью участки организма пациента ради спасения его жизни.

Ликвидировать. Ему всегда нравилось это слово. По его мнению, была в нем какая-то величественность. Холодная красота. Хотя вскоре вполне могли ликвидировать его.

Он отошел от окна и сел за стол, за которым прошли последние пятнадцать лет службы. Провел грубыми пальцами по местами поцарапанному плексигласовому стеклу, под которым скрывались старые календарики, номера телефонов, фотография жены с двумя дочерьми и прочая подобная ерунда. Минуту просто смотрел на старый календарь за 2001 год. Где он его взял? Он не помнил. Да и какая разница? Вопрос был в том, зачем он вообще оставил этот кусок пластика здесь, а не выбросил его в свое время. Наверное, забыл. Как и все они забыли об объекте ВСО-1554729. Затерянный где-то в болотах полигон, на котором — помимо всего прочего — хранилось вещество, являющееся экспериментальной разработкой под названием «Каин». Нет, на самом деле, ведь так легко забыть о том, что уже больше не нужно, правда?

Майор вздохнул и взял один из множества листов, в беспорядке разбросанных по поверхности стола.

«…нарастание числа копий вирусной РНК в крови…»

«…инкубационного периода, который может длиться от нескольких часов до нескольких дней…»

«…происходит активное подавление ответа организма за счет того, что вирус ингибирует иммунную систему зараженного…»

Он откинул листок в сторону. За всеми этими гладкими учеными фразами на самом деле скрывалось одно: они сами не знали, что делать. В текущей ситуации единственным действенным выходом, подумал он, было только тотальная ликвидация всего города. Абра-кадабра, трах-тибидох, город с четырьмя сотнями тысяч населения исчезает в клубах дыма и волшебных искрах. Вопрос закрыт.

Впрочем, это бы помогло дня два назад. Может быть еще вчера. Сегодня они получили информацию о том, что первые признаки появления Каина замечены в соседней области, в Тюмени. А заставить исчезнуть город-милионник… Извините, это даже Копперфилду не по силам. Никаких вам трах-тибидохов.

Рыков откинулся на спинку стула. Как же они могли забыть об этой разработке? Он не знал. Он затребовал данные по «Каину», и даже получил их, но узнать удалось немного, практически ничего.

Майор взял со стола еще один листок и пробежался взглядом по ровным печатным строкам.

«По вашему запросу можем сообщить следующее.

„Каин“ разрабатывался как сильный стимулятор (на основе корамина) мозговой и физической деятельности солдат. Проект был приостановлен, когда выяснилось, что у разработанного вещества есть ряд серьезных неустранимых побочных действий, среди которых упоминается сонливость, сверхчувствительность к запахам, временное ухудшение зрения, клонические судороги и т. д. Приказом Командования от 15 февраля 1996 г. №745-9122, работы были заморожены на неопределенный срок, вещество надлежало сохранить. Группа ученых, работающих над проектом, расформирована, остатки препарата перевезены на закрытый полигон, объект ВСО-1554729.»

И все, больше никаких данных. Он отправил свои соображения полковнику Маслову, своему непосредственному начальнику, но ответа пока не было. Впрочем, майор догадывался, что там, наверху, тоже мало кто спит. Скорее всего, бегают, как ошпаренные кипятком муравьи и решают, на кого переложить ответственность за такую промашку. Конечно, кое-какие действия уже были предприняты, в Горецк и окружающие поселки посланы патрули солдат, но Рыков понимал — это ничего не решит. Все равно, что закрывать ворота стойла после того, как все лошади разбежались.

Майор налил водки и задумчиво уставился на стакан. Город за окном пока еще спал.

7.

КОМУ: ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ ШИРОКОВ В.Г.

ОТ: полковник Маслов Л.С.

ТЕМА: Ситуация в г. Горецк, Кург. обл.

На данный момент представляется обоснованным возникновение локального очага эпидемии вируса под кодовым названием Каин в г. Горецк. Зафиксировано 36 несомненных случаев заражения в самом городе и прилегающих поселках, больные помещены в карантин для дальнейшего исследования воздействия вируса на организм. наши врачи работают над созданием вакцины, они утверждают, что нужный препарат будет предоставлен не позднее 25 сентября 2013 года.

Предполагаемый источник заражения: воды реки Тобол, в которую неизвестным пока методом попал вирус. судя по числу зараженных объектов, количество тел вируса было минимальным.

Учитывая возможное развитие ситуации, выдвинуто предложение по контролю транспортных узлов города имеющимися в распоряжении силами. по мнению наших специалистов, происшествие не представляет угрозы гражданским лицам, проживающим в вышеуказанном населенном пункте.

Закодировано 130921 №342-19.

Глава четвертая

1.

Телефонный звонок вырвал Аню из тяжелого сна, от которого у нее остались только воспоминания о том, что ее кто-то догонял и пытался схватить. Пронзительное треньканье старого телефонного аппарата противно било по ушам.

Девушка открыла глаза и по привычке потянулась к будильнику, намереваясь выключить его. Черт как неохота было идти на работу! Может позвонить, сказаться больной? Соврать. Хотя она себя и правда чувствовала неважно. Хорошо хоть, ее не догнали…

Телефон замолчал, но спустя несколько секунд снова задребезжал, отгоняя от девушки последние остатки кошмара.

— Ч-черт, — она непослушной рукой схватила трубку.

— Алло? — прохрипела она, кашлянула. — Алло?

В трубке стояла тишина, раздавалось только какое-то невнятное сопение, а на фоне стоял ровный гул, как будто звонивший был в каком-то помещении с кучей народа вокруг. Еще не до конца проснувшаяся Аня взглянула на трубку, потрясла ее, снова приложила к уху и сказала:

— Алло?.. Я вас не слышу.

— А… Аня… — женский голос. Девушка вздрогнула, и села на разворошенной постели, до боли прижимая к уху трубу.

— Кто?.. — начала она, а потом все поняла. Мать. Это звонила мать. Впервые после стольких лет мать сама позвонила своей непутевой дочери. Ее словно обдало холодной водой, в сознании пронеслась безумная мысль: ее дорогая мамаша как-то узнала о произошедшем в пятницу и вот теперь звонит, чтобы позлорадствовать. Нетерпеливым взмахом головы девушка отогнала от себя эту глупую, но при этом горько-сладкую мысль.

— Мама, это ты?

В трубке снова послышалось сопение, и тут до Анны дошло, что мать не стала бы звонить просто так. Не стала бы, если бы только не случилось что-то серьезное.

— Мама… — начала она, но та перебила: — Аня, папа…

На том конце провода замолчали, и девушка почувствовала, что сердце ее упало. Дело было даже не в том, что именно сказала мать, а в том, как она это сказала. Что-то с отцом, и судя по голосу, что-то серьезное. Его сбила машина? Авария на заводе? Сердечный приступ? Боже, врачи сколько раз говорили ему, что курение и пристрастие к жирной пище до добра не доведут, но так скоро, Боже, так скоро… Аня почувствовала, что сознание куда-то уносится, куда-то далеко, и девушка прикусила нижнюю губу. Волна боли разогнала туман, заволакивающий разум, заставила сосредоточиться.

— Что…

— Отец, — наконец смогла выдавить мать.

— Что случилось мама? Что с папой? — она стиснула трубку так, что побелели костяшки пальцев. В голове стучали молоты, как с тяжелейшего похмелья после дешевого джин-тоника.

В трубке раздался вдох, пронесенный по проводам через сотни километров и вырвавшийся из трубки Ани треском и шорохом.

— Он отравился, — кажется, теперь слова ей давались легче. — Я не знаю, где и как, может быть на работе, в столовой… Сколько раз я говорила ему, что не стоит питаться в этом хлеву, но он никогда не слушал меня. Всегда все делал по-своему.

«Как и ты», — мелькнула мысль, но Аня тотчас укорила себя за нее. Это быть может было и правдой, но все-таки не совсем справедливо. Да и не к месту.

— …он пришел в пятницу домой, вроде бы все было нормально. Как обычно выпил пару бутылок пива, поужинал, посмотрел футбол, или бокс, или что там было, не важно, — продолжала мать. В ее голосе звучала растерянность, усталость и, что больше всего не понравилось Ане, обреченность.

— Все было хорошо, но ночью он вдруг соскочил с постели и побежал в ванну, его вырвало. Потом еще и еще. Сначала он предположил, что это попалось плохое пиво, мол, такое бывает… Но на утро ему стало хуже, поднялась температура.

— А сейчас? — быстро спросила Аня. Ее взгляд остановился на маленьком и изящном сотовом телефоне, который на предыдущий день рождения подарил ей этот козел Андрей. Девушка взяла «сотовый» в свободную руку, откинула крышку и зашла в телефонную книгу. Начала быстро перелистывать записи, стараясь найти нужную. Где же, где же…

— Он в больнице.

— В больнице?! — Аня вытаращила глаза и прекратила манипуляции с телефоном не в силах поверить в то, что только что услышала. Отец в больнице? Да он бы никогда не позволил…

Словно подслушав ее мысли, мать сказала:

— Ты же знаешь отца… Аня, — кажется, ей с трудом удалось назвать дочь по имени, но девушка не обратила на это внимания, снова сосредоточившись на «сотовом».

— Он был в полубессознательном состоянии, когда его забрала «скорая». Они вкололи ему что-то прямо в квартире, и, слава Богу, отцу вроде бы полегчало. По-крайней мере он пришел в себя и смог внятно поговорить с приехавшим врачом. Хотя все равно выносили его на носилках, так он был слаб…

— Где ты сейчас? — перебила ее дочь. Она аккуратно положила сотовый на тумбочку, не закрывая его.

— Тоже в больнице, — ответила мать. Теперь понятно, откуда был такой фоновый шум, неразборчивый гул многих голосов. В голосе женщины прорезался неприкрытый страх, когда она сказала: — Господи, Аня, здесь столько народу, и все — слышишь, все! — больны! Я не знаю, что и думать, но некоторые говорят, что это возможно холера, или тиф или еще что-нибудь в этом роде. Я не хочу в это верить, но отец… и все эти люди…

— Мам, прекрати. Я сейчас же сажусь на ближайший рейс и буду у вас к завтрашнему утру.

Эти слова были последней каплей, и мать разрыдалась прямо в трубку, не в силах больше сдерживаться. Аня молчала, пораженная, не зная, что сказать. Плакала ли мать когда-нибудь при ней? Она не могла вспомнить, и это почему-то тревожило ее и даже немного пугало.

Наконец, та смогла справиться со своими рыданиями.

— Хорошо, Аня… Я… Я для этого и звонила. Приезжай к нам, он… мы будем рады тебя видеть, доченька, — она снова замолчала, словно не зная, как продолжить, а потом все-таки произнесла: — Мне очень бы хотелось, чтобы ты была рядом.

— Хорошо, мама, я приеду как можно быстрей. Ты будешь с отцом?

— Да, я останусь тут. Подожду, что скажут врачи, — мать снова заплакала и Аня поняла, что и сама была на грани слез.

— Я скоро приеду, мам. Не расстраивайся, все будет хорошо. У тебя есть мой номер «сотового»?

— Да, да, конечно, — в трубке зашебуршало, мать что-то сказала в сторону, что именно, не понятно. Аня терпеливо ждала.

Наконец, мать вернулась к телефону:

— Мне надо идти, я больше не могу занимать этот телефон.

— Ты позвонишь, если… — Аня прикусила губу. — Когда отцу станет лучше?

— Конечно, доченька, — ответила мать. Кажется, от нее не ускользнула секундная заминка девушки, когда та чуть было не сказала то, чего они обе боялись. — Я сообщу, если что-нибудь измениться в его состоянии.

Она снова замолчала, а потом немного неуверенно сказала:

— Я люблю тебя, Аня.

— Я тоже люблю тебя, мам. Все, я собираюсь.

— Хорошо. Я позвоню тебе попозже, ладно?

— Конечно, пока, — она осторожно положила трубку и уставилась на телефон, не совсем понимая, что произошло. Наконец, стряхнула с себя оцепенение и схватила с тумбочки «сотовый». В голове проносились бессвязные мысли, связанные с внезапной болезнью отца, предательством Андрея и примирением

если это можно назвать примирением

с матерью. Господи, за последние несколько дней произошло больше, чем за полгода, но Аня этому отнюдь не радовалась. Она горько усмехнулась: видит Бог, она прекрасно обошлась бы и без этого.

Наконец, Анна нашла то, что искала, схватила трубку обычного телефона и, глядя на дисплей «сотового», стала набирать номер. Пока в трубке раздавались гудки, девушка нетерпеливо и обеспокоено постукивала закрытым сотовым по обнаженному бедру. Наконец на том конце провода сняли трубку, и приятный женский голос сказал:

— Добрый день, справочная аэропорта «Шереметьево». Чем могу помочь?

— Девушка, здравствуйте, я хотела бы узнать, какие есть ближайшие рейсы до Екатеринбурга, Челябинска или Тюмени.

Аня взяла ручку, листок бумаги, и приготовилась записывать.

2.

Анна вышла из такси, остановившегося около входа в аэропорт, когда в ее сумочке затрезвонил «сотовый». Сердце упало, когда она услышала знакомую мелодию. Это мог звонить только один человек.

— Да.

— Аня, привет, ты где? — голос Андрея лучился счастьем, и девушка тотчас почувствовала тошноту. — Заехал к тебе, думал мы вместе сходим куда-нибудь, пообедаем…

— Мне некогда, — ответила она. Аня посмотрела на ярко-синюю вывеску, стараясь сообразить, в какую сторону ей идти, чтобы попасть к кассам.

— Некогда? А где…

— Слушай, отвали от меня.

В трубке замолчали, и Аня почувствовала мимолетное злорадное удовлетворение. Так ему и надо. Хотя, признаться, сейчас ее мало волновала его реакция на эти грубые слова. Гораздо больше интересовало местонахождение билетных касс.

— Слушай, Ань, это я, Андрей… — теперь в его голосе слышались осторожные нотки.

— Я узнала, — наконец-то увидела то, что искала. Девушка направилась к стойке, прижимая плечом к уху телефон и одновременно роясь в сумочке в поисках паспорта.

Снова пауза, на это раз длиннее. Наконец, Андрей сказал:

— Я не понимаю, что случилось. Где ты? Может, мы встретимся и все обсудим? Я могу заехать за…

Неожиданно Аня разозлилась:

— Слушай, козел, — она повысила голос и несколько человек, изучавших табло с расписанием рейсов, оглянулись. Аня бросила на любопытствующих быстрый взгляд, но с отстраненным удивлением поняла — ей совершенно плевать на то, что подумают окружавшие ее люди. У нее были более важные дела, а ее телефонный собеседник мешал ими заняться, поэтому Анна повторила: — Еще раз: отвали от меня, понял?

— Аня, я не понимаю…

— Да, ты не понимаешь. Вали вместе со своим Шишкаревым к проституткам, а можете не мучаться и сами себя трахнуть.

Теперь в голосе Андрея слышалась растерянность:

— О чем ты говоришь?

— О том что надо следить за своим языком, общаясь с людьми. Кстати, можешь не напрягаться, я прекрасно знаю, как ты ко мне относишься, двуличная тварь. Найди себе другие «горячие трусики»!

— Аня, я… — но она не стала слушать его лепет: просто отключила телефон. Ей не хотелось тратить времени на выяснение отношений со своим бывшим бой-френдом, когда отец лежал в больнице. Она снова целеустремленно направилась к кассам, сжимая в вспотевшем кулачке трубку. Не успела Аня сделать и нескольких шагов, как телефон опять затренькал. Ругнувшись под нос, девушка отключила звук и сунула «сотовый» в сумочку. Она знала, что рано или поздно он позвонит, и даже в какой-то мере готовилась к этому разговору, обдумывала, что скажет… Но сейчас, едва закончив разговор, Аня с горечью поняла, что ей абсолютно наплевать на человека, которого, как раньше считала, она любила.

— Чем я могу вам помочь? — симпатичная блондинка в форме «Аэрофлота» вопросительно улыбнулась.

— Здравствуйте. Девушка, я бы хотела купить билет на рейс Москва-Екатеринбург. На 12:25, если это возможно.

— Сейчас уточню, — прощебетала служащая и защелкала клавишами компьютера.

Аня устало прислонилась к стойке. День только начинался, а она уже чувствовала себя вымотанной до предела.

3.

В тот момент, когда Анна разговаривала по телефону со своей матерью, Одинцов — в тысяче километров от нее — открыл глаза и несколько минут просто лежал, глядя на пустой экран телевизора. Надо было вставать, но просто лежать было так приятно…

Вздохнув, он поднялся, перекинул ноги на пол, нашел носки, подумал, мысленно плюнул и побрел в кухню босиком. Гостей он сегодня не ожидал, так что никто не будет шокирован видом его семейных трусов и голых пяток.

По пути на кухню завернул в ванную комнату, щелкнул выключателем, поморщился от яркого света и подошел к раковине. Сергей взглянул на себя в почерневшее по краям зеркало и сквозь зубы выругался. На него смотрел небритый мужик с налившимися кровью глазами (вчерашние именины давали о себе знать); на подбородке сияла свежая, покрытая коркой крови царапина. Мда, красавчик, нечего сказать. Вздохнул, крутанул кран, но оттуда раздалось только знакомое шипение и утробное бульканье.

— Великолепно, — буркнул он и на всякий случай открутил кран посильней. Ничего. Снова взглянул на себя в зеркало, провел рукой по небритым щекам. И что теперь ему прикажете делать? Хорошо хоть сегодня суббота, завтра не на работу.

Сергей сходил на кухню, принес полупустое ведро колодезной воды. В дачном поселке водопровод частенько не работал, поэтому он привык запасаться впрок на такой вот случай.

Холодная вода привела его в чувство лучше всякой зарядки. Фыркая, вытерся и пошел на кухню. Заглянул в холодильник, минуту с сомнение смотрел на сиротливо скрючившийся на тарелке кусочек сыра, закрыл дверцу. Надо было идти в магазин, жрать совсем нечего, но сейчас ему позарез была нужна кружка крепкого травяного чая.

Поставив чайник на огонь и не зная, чем себя занять в ожидании, Сергей прошел в комнату. Пинком «убрал» валявшиеся носки под кресло, взял с телевизора «ленивчик» и сел на диван. В голове потихоньку прояснялось. Щелкнул кнопкой включения телевизора, бездумно уставился на экран. По первому шла какая-то очередная воскресная бредятина, по второму что-то про животных… Здесь, на даче, вдали от города старенький «Панасоник» ловил больше каналов, чем навороченная плазменная панель в квартире, но, к неудовольствию Сергея, показывали только четыре или пять основных телеканала. Два местных не вышли в эфир, а еще на одном почему-то показывали вчерашний фильм — во всяком случае, если судить по программе. Похоже, кто-то тоже порядком перебрал вчера. Всей конторой перебрали. Сергей хмыкнул, и тут на кухне засвистел закипающий чайник. Не выключив телевизор, который что-то бубнил о поведениях самцов резус-макак, Сергей пошел на кухню заваривать чай.

4.

У ларька, где отоваривались все без исключения дачники, стоял сосед Сергея по участку, Николай и на что-то таращился.

— Привет, Колян.

— А, Серега, здорово, — ответил тот с совершенно обалдевшим выражением лица.

От мужика за метр несло перегаром, но Сергей не обратил особого внимания — к этому уже все привыкли. Было бы удивительно, если бы от него пахло какой-нибудь туалетной водой или одеколоном; тогда в мире произошло бы событие, по сравнению с которым обрушение Великой Китайской Стены было бы не больше чем смытый волной песочный замок пятилетнего ребенка. Во всяком случае, многие постоянные дачники расценили бы это так.

— Гляди, что творится, — сказал Николай, когда Одинцов подошел ближе.

Сергей сначала не понял, о чем речь, а потом вдруг сообразил, что круглосуточный ларек не работал. На покрашенном синей краской железном листе была приклеена бумажка:

«ЗАКРЫТО. УЧЕТ».

— Учет? — спросил Сергей скорее у самого себя. Он попытался вспомнить, видел ли за последние пару лет, чтобы железные ставни были опушены вниз и не смог. Мимо проехала «шестерка» и Одинцов рассеяно помахал рукой в ответ на приветственное бибиканье.

— Угу, учет… Какой к фигам учет? Сколько здесь живу, не помню такого.

— Вчера же открыт был, — сказал Одинцов.

Николай кивнул:

— Был. И ночью был. Я тут… э-э… хлеб покупал.

— Мда, — неопределенно протянул Сергей.

Он посмотрел на часы: было без четверти одиннадцать. Мимо прогрохотала еще одна машина, битком набитая молодежью. Из приоткрытых окон лился современный мотив, раздавался смех. Николай проводил их взглядом и снова повернулся к Сергею.

— Пошли что ли к остановке, чего тут торчать?

Сергей кивнул, и они неторопливо побрели по обочине дороги в сторону остановки автобусов, где был небольшой магазинчик, в котором вполне можно было бы затариться всем необходим. Солнце стояло довольно-таки высоко и сейчас немилосердно припекало: казалось, что сейчас не сентябрь, а начало августа. Сергей вытер выступивший на лбу пот и мрачно подумал о том, что сейчас бы не отказался от чего-нибудь холодненького. Например, от бутылки «Туборга».

Колян что-то рассказывал, но Сергей не обращал на него внимания, лишь изредка поддакивая и кивая головой. Мысли его были заняты другим: с чего бы вдруг хозяину закрывать ларек, который, надо думать, приносил неплохую прибыль? Почти все окрестное садоводство отоваривалось здесь: хлеб, консервы, всякая мелочевка, прохладительные напитки… и конечно же пиво, вино и водка. К тому же Сергей немного знал общительного хозяина ларька — то ли грузина, то ли армянина, который сам иногда был не прочь посидеть за прилавком, продавая товары и попутно с удовольствием болтая с покупателями. И хотя они общались всего пару-тройку раз, у Одинцова вовсе не сложилось впечатление, что этот радушный грузин-армянин смог бы спокойно принять решение потерять выручку даже за день. «С другой стороны, — подумал Сергей, — всякое бывает. Может, один из наемных продавцов решил смыться, прихватив деньги, а для отвода глаз написал это бредовое сообщение об учете». Сергей вздохнул. Как бы там ни было, но результат один: приходилось топать на своих двоих добрый километр, вместо того, чтобы отовариться в знакомой лавчонке.

Они поднялись по пологой насыпи на дорогу, дугой огибавшей садоводство. По весне местная речушка частенько разливалась от таявших снегов и дождей, затапливая участки, так что мера предосторожности в пять метров высотой была отнюдь не лишней.

Минуту постояли, покурили и когда собрались идти в сторону магазинчика, скрывавшегося в тени тополей, до них донесся звук мощного, но порядком раздолбанного мотора, Сергей предусмотрительно сошел подальше на обочину: поворот здесь был довольно-таки крутой, мало ли… Через несколько секунд показался военный Урал и погрохотал куда-то в сторону конечной остановки. Кузов был битком набит молодыми солдатами с автоматами в руках.

— Видел?

— Чего? — Коля посмотрел на остановившегося Сергея.

— Грузовик видел?

Тот оглянулся и посмотрел на клубы пыли, оставленные автомобилем.

— Видел, и чо?

— Там было полно солдат с автоматами!

Николай пожал плечами:

— Ну и что с того?

Сергей вытаращился на него:

— Ты что, часто тут видишь грузовик с вооруженными людьми?

— Тут рядом карьер есть, может, они на стрельбы поехали. Или еще там куда…

Сергей покачал головой. Похоже, что сейчас Николаю все было до лампочки.

Магазин был открыт. На остановке почти никого не было: сидел на скамейке какой-то старик с тросточкой, да немолодая женщина с уставшим лицом, вокруг которой бегал пацан лет пяти. Сергей подмигнул ему и зашел следом за Николаем в магазин.

Здесь было еще жарче, чем на улице, и к тому же душно. Несколько человек стояли в небольшой очереди — туда же успел пристроиться и Николай. Около пивного охладителя Сергей увидел двух молодых парней, одетых в камуфляж. Они о чем-то негромко переговаривались.

— Привет, — он достал из холодильника две бутылки пива. Подумал, добавил еще две — бегать сюда снова не хотелось.

Парни в камуфляже замолчали и с явным подозрением посмотрели на Одинцова. Может быть оценивали, представляет ли этот небритый субъект, набирающий в котомку пиво, какую-нибудь опасность для страны. Сергей заметил, что они были совсем молодыми, из недавнего призыва не иначе. Один, белобрысый, так вообще похоже и бриться еще не начал — так, легкий пушок на губах и подбородке. Солдаты переглянулись и направились к кассе. Сергей мысленно пожал плечами.

Взяв булку хлеба и пакет молока, Сергей пристроился к очереди. Между ним и солдатами оказалось два дачника, мужчина и женщина, из приезжих. По курткам было видно, что они сюда не в огороде копаться приехали, а отдохнуть. Забавно, лениво думал Сергей, как быстро начинаешь отличать приезжих от местных. Хотя, если вдуматься, то ничего такого в этом и нет: в конце концов, не так уж и много здесь тех, кто живет на даче до наступления серьезных холодов. Их сразу видно, и не только по одежде. Вот, к примеру, Николай, трясущимися руками расплачивающийся за бутылку дешевой водки. Видно, что…

— Слушай, я себя не важно чувствую, — пожаловался впереди стоящий мужчина своей спутнице. Отвлекшийся от праздных размышлений Сергей без особого интереса посмотрел на говорившего. Лицо немолодого, но еще симпатичного мужчины пылало багрово-красным: похоже, что у него была температура. Его спутница, видимо, подумала тоже самое. Она приложила ладонь ко лбу мужчины и сказала:

— Да ты весь горишь! Я же тебе говорила, не выходи курить голым ночью!

Она ойкнула, обернулась и смущенно поглядела на Сергея, который изобразил на лице нейтральную улыбку.

— Это тут при чем… мутит просто и голова жутко болит, — сказал муж.

Женщина начала рыться в сумочке, а Сергей, по-прежнему улыбаясь, отвел глаза, не желая смущать пару. Оба рядовых, не сговариваясь, вышли из очереди, и быстро зашагали к выходу из магазина. Один из солдат — тот, что помоложе, белобрысый — у самого входа оглянулся и бросил короткий взгляд на мужа с женой. Тогда Сергей не обратил на это особого внимания, но потом, недели две спустя, когда уже все полетело к чертям, он вспомнил этот взгляд и пожалел, что не придал ему значения.

5.

Из выпуска новостей на одном из региональных каналов:

«…А теперь последняя новость.

Как нам стало известно в Горецке и области за последние несколько дней зафиксировано более 50 случаев острого пищевого отравления. Все пострадавшие доставлены в больницы города. Врачи утверждают, что это просто небольшая вспышка дизентерии, и что источник болезни уже найден и ликвидирован. На данный момент жизни ни одного из заболевших ничего не угрожает. Перейдем к прогнозу погоды. Спонсор прогноза…»

6.

Аня откинулась назад в кресле самолета и закрыла глаза, стараясь избавиться от головной боли, которая, прочно обосновалась еще с пятницы где-то в районе затылка. Мимо проходили люди, но девушка не обращала на них внимания; все ее мысли были заняты только отцом. Она всегда любила отца больше чем мать, как говориться была «папиной дочкой», но ее это не смущало. Вообще, она полагала, что так и должно быть: матери больше любят сыновей, а отцы — дочерей. Таков закон природы, детка, ха-ха.

Ей вдруг вспомнился Игорь, тот парень, от которого она забеременела. Интересно, где он сейчас? Несмотря ни на что, он все-таки был чертовски милым, хоть потом и повел себя как последний подонок. Сколько раз они с Игорем сидели на скамейке в городском парке и обсуждали планы на будущее? Сотню? Даже, пожалуй, больше. И Андрей был поразительно похож на Игоря, как она поняла сейчас. Такой же сладкоголосый мерзавец.

Аня знала, что многие на работе догадываются о связи с парнем из соседнего отдела. Да и как можно было укрыть что-то от сотни с лишком людей, с которыми постоянно общаешься, обедаешь за одним столом, сидишь на летучках? Люди склонны сплетничать, а еще более склонны замечать что-то необычное в поведении других. И стоило Игорю раз подать ей руку при выходе из автобуса, а на следующей неделе подойти поболтать о ни о чем не значащих пустяках… Все, игра окончена, все уже шепчутся за твоей спиной, обсуждая то, что, дескать, видела Марфа Семеновна, когда убирала ведра и швабру в подсобку.

Анна горько усмехнулась, открыла сумочку, достала сигареты, повертела их в руках и сунула обратно. Ей хотелось закурить, глубоко затянуться, и выпустить в потолок горький, по вкусу похожий на слезы дым. Хотелось плакать, или выть от обиды, только это все было пройдено не раз.

Любила ли она Андрея? Наверное, все-таки любила. В начале. Ей двадцать три, ему около тридцати… К тому же он был такой веселый и обходительный. Не удивительно, что спустя пару месяцев после знакомства она уже делала неумелый минет в его квартире, хотя до этого и подумать не могла о чем-то таком. Воспитание, понимаете ли.

Да, до сих пор она не могла заниматься сексом с таким же удовольствием, как это делала с ним. Почему? Интересный вопрос. Все вроде бы было то же самое, и, надо признать, у некоторых был даже чуток побольше (ладно, не ври уж хоть самой себе — заметно больше, заметно). И все равно это было не то, не было… Она щелкнула пальцами, стараясь подобрать верное слово. Не было возбуждения? Удовольствия? Пожалуй, но тоже не верно. Скорее не было осознания того, что она это делает не ради себя, но и ради кого-то. С остальными это было обязанностью, на уровне «постирать носки и приготовить суп на ужин». Супружеский долг, хотя она и не была замужем (и видит Бог, пока не собиралась). Да, в ее случае долг — это самое верное слово. С Андреем же все было с точностью до наоборот.

В общем, они встречались, болтали и трахались как кролики через день и каждый день (Аня почувствовала, как щеки заливает краска стыда). Она могла признаваться в этом только самой себе, но ей нравилось заниматься сексом с Андреем. Просто это было не так как с остальными, не было «надо», а было «хочу». И она хотела, еще как хотела.

Аня и раньше чувствовала, что Андрей не до конца искренен с ней. Обычно такие мысли лезли в голову, когда она выпивала, или ее что-то расстраивало на работе. «Он попросту использует тебя как объект для сексуальных утех, девочка, а ты и рада стараться» — что-то в этом роде. «Ему плевать на тебя, бла-бла-бла»… Глупо? Раньше она думала «да, глупо». Успокаивала себя, как могла, но этот вредный голосок, звучащий, когда она оставалась одна, был прав. Аня видела усмешки мужчин, когда проходила мимо, косые взгляды женщин из соседних отделов… Ничего конкретного, но все вместе это заставляло ее нервничать. Нервничать и — что гораздо хуже — испытывать стыд. Днем она бегала за ним, заглядывая в глаза, словно нашкодившая собачонка, а ночью сжимала подушку, ее душили слезы стыда и унижения, но при этом она ощущала жар, поднимающийся от маленькой «пипки» внизу живота; жар, который заставлял расслабляться мышцы бедер; жар, от которого можно было избавиться только одним способом. Аня ненавидела себя за это, но ничего не могла поделать. Как наркоман, она давала себе обещание все закончить, прямо завтра, но на следующий день видела его, слышала его голос, ощущала горячее дыхание на шее и все начиналась по новой. Это был какой-то безумный карнавал похоти и вожделения, затягивающий ее все больше и больше. Но самое плохое, что в глубине души она соглашалась с тем голоском, звучащим в тишине одиночества. Ее коробило от этого, она спорила сама с собой, но… Тело говорило само за себя, и ей было очень стыдно за это. Стыдно и сладко.

Теперь она вспоминала искорки легкого превосходства и затаившуюся усмешку в глазах женщин и девушек отдела. Мол, мы-то все про тебя знаем, кто ты есть на самом деле. Наверное, паранойя, но легче от этого не становилось. Самое для нее ужасное, что где-то глубоко в своем сердце и разуме она соглашалась с этим презрением и считала его вполне заслуженным. Все началось с Игоря и закончилось Андреем, круг сделан, можно попробовать сойти с этой проклятой карусели.

Вот только закончилось ли?

Девушка вздохнула. Она не знала, да и не хотела знать. Какая, в конце концов, разница? Сейчас было главным добраться до больницы, увидеться с отцом. Она ведь «папина дочка», а значит должна быть с ним… Всегда с ним…

Мысли поплыли, и Аня задремала, слишком уставшая, да к тому же убаюканная гулом двигателей. Самолет взлетел, но Анна не проснулась: ей снилось, что она снова маленькая девочка, и сегодня они с папой едут на дачу, где можно будет есть клубнику и загорать, лежа на старом стеганом одеяле, сшитом еще ее бабушкой. Впереди был целый выходной, который можно провести в свое удовольствие, и еще не было никаких Андреев и Игорев, был только запах яблок, свежей травы, дыма костра, готовящейся картошки и яркое летнее солнце, висевшее в небе как расплавленное оранжевое стеклышко.

7.

Майор Вооруженных Сил РФ Малышев аккуратно положил на стол последнюю шифровку, полученную час назад. Шифровка предназначалась не ему, но он все-таки смог ее перехватить. За такой проступок грозил трибунал, но Константин не без оснований полагал, что сейчас внутренним службам было не до него, командующего пехотной частью захолустного городка на границе Горецкской и Челябинской областей. У них у всех и без того хлопот полон рот, что, в принципе, не могло не радовать. К тому же, судя по косвенным признакам, ситуация начинала выходить из под контроля. Странно, но вместо злости или недоумения, майор чувствовал только странное, немного болезненное возбуждение.

Он встал из-за стола и прошелся по кабинету. Невысокий, полноватый, он отбрасывал на стену странную изломанную тень. В душе вскипала застарелая, настоявшаяся за долгие годы злость. Похоже на то, что они все-таки доигрались в своих солдатиков.

С поблескивающей в свете ламп лысиной и солидным брюшком он вовсе не напоминал боевого офицера, каким, по сути, являлся. Афган, Южная Осетия, Чечня первая, Чечня вторая… Да уж, послужной список внушителен, и, казалось бы — он и сам так считал — что быть ему рано или поздно генералом. Но тут вставала одна такая небольшая проблема, не относившаяся к тому, сколько медалей или ранений он получил. Понимаете, у генералов были свои дети, и пускать кого-то в штаб, к кормушке… Извините, это моветон, сыновья генералов тоже хотят вкусно кушать и сбивать бабушек на дорогах, сидя в своих новеньких БМВ.

Малышев привычным жестом провел ладонью по лысине. Да, они предпочли засунуть его в эту «жопу мира». Единственное занятие, которое здесь можно было придумать — это охота. Но за пять долгих лет существования гарнизона все окрестное зверье (то, что еще осталось после пьяных вылазок офицерского состава) разбежалось куда подальше… Следовательно, оставалось только пить, чем, надо заметить, большинство и занималось.

Но не о том речь, одернул он себя. Его, боевого офицера засунули к черту на рога, лишь бы он не мозолил своим присутствием нежные взоры большого начальства. И сейчас ему приходилось раз в неделю разнимать пьяные драки да периодически ловить дезертиров. Сам он не пил, потому что знал: начав, притормозить не сможет, а одурманив себя алкоголем, он становился… ну, становился не таким спокойным, скажем так. Малышев зло ухмыльнулся, вспоминая как год назад в честь приезда своего давнего сослуживца напился до поросячьего визга и пьяный заставил всю часть подняться по тревоге и бежать десять километров по грязи и слякоти за тремя бутылками водки в соседнее село. Хоть сейчас в этот фильм, как его, «ДМБ», посылай письмо с предложением снять такой сюжет.

Майор вернулся к столу, взял в руки листок и еще раз внимательно прочитал.

КОМУ: ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ ШИРОКОВ В.Г.

ОТ: ПОЛКОВНИК МАСЛОВ Л.С.

ТЕМА: ГОРЕЦК, КАИН.

СИТУАЦИЯ В Г. ГОРЕЦК УХУДШАЕТСЯ. ЗАФИКСИРОВАНЫ ЕЩЕ 57 СЛУЧАЕВ ЗАРАЖЕНИЯ ВИРУСОМ. ВАКЦИНА ПОКА ОТСУТСТВУЕТ, НАШИ СПЕЦИАЛИСТЫ ВСЕ ЕЩЕ РАБОТАЮТ НАД ЭТИМ.

НА ТЕКУЩИЙ МОМЕНТ ПЕРВАЯ ГРУППА ИНФИЦИРОВАННЫХ ЛИКВИДИРОВАНА, РАБОТА С РОДСТВЕННИКАМИ ВЕДЕТСЯ. ВОЗНИКЛА ПРОБЛЕМА С БУРНАШЕВОЙ О.К., ЕСТЬ БОЛЬШАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ, ЧТО ОНА ОБРАТИТЬСЯ В МЕСТНЫЕ СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ — ТРЕБУЕТСЯ РАЗРЕШЕНИЕ НА ВМЕШАТЕЛЬСТВО.

ВСЕ ВЫЕЗДЫ ИЗ ГОРОДА ПАТРУЛИРУЮТСЯ ВОЕННОСЛУЖАЩИМИ. ИНЦИДЕНТОВ НЕТ.

закодировано 090926 №507-19.

Малышев вернул шифровку на стол, подумал, убрал ее в ящик стола. Вовсе ни к чему, чтобы кто-то видел не предназначавшееся для чужих — в смысле, его — глаз. Майор сел, положил руки на стол, сцепил пальцы и задумчиво уставился на их костяшки.

Ситуация с этим веществом, «Каином», становилась все хуже и хуже. Пока еще не было сообщений о появлении болезни в других городах, но Малышев, чувствовал, что ждать осталось недолго. У него не было в этих делах никакого опыта, возможно, он выдавал желание за действительное, но… Он чувствовал, что прав. Если судить по скорости распространения эпидемии в Горецке, то через неделю — если только не произойдет чуда — первые заболевшие появятся в соседних областях. А тогда… Что именно тогда, майор не знал, но почему-то чувствовал, что у него появится шанс. Для чего? Ну, как-то изменить свое положение.

В конце концов, честолюбие не порок.

8.

Игорь Чугаев, один из сотрудников фирмы «Ахилл» (где работал Сергей Одинцов, проводящий воскресенье на даче, смотря телевизор и попивая пиво), вышел из раздолбанного ПАЗика и закурил «балканку».

Сегодня Игорь чувствовал себя еще хуже, чем обычно. Болело сердце, ныли почки, но самые большие страдания доставляла печень. Словно бесформенный горячий комок ворочался в правом боку, с каждым вдохом посылая в ответ пучок раскаленных добела искр в измученное тело Игоря. Он еще раз затянулся и побрел в сторону работы. Конечно, он догадывался, отчего так сильно болит чертов ливер, но думать об этом не хотел.

Игорь зло сплюнул и выкинул едва начатую сигарету в лужу. Черт побери, он же говорил себе — не думать об этом! Мужчина зло хлопнул себя по бедру, и правый бок послушно отозвался вспышкой боли, заставив его болезненно-желтое лицо скривиться в гримасе. Приступ был настолько сильным, что ему пришлось остановиться и постоять с минуту. Он стоял, держась за распухшую печень, словно боясь, что она в любой момент может вывалиться, в висках стучало.

«Может, однажды это и произойдет», мелькнула равнодушная мысль. Пару недель назад, принимая душ (что Игорь, надо заметить, делал не так уж и часто), он обнаружил на правом боку две подозрительных шишки. Два плотных бугорка размером с десятирублевую монету на расстоянии пары сантиметров друг от друга. Он прикоснулся к одному и почувствовал укол боли. Несмотря на теплую воду, лившуюся из раструба душа, его прошиб холодный пот. Даже сейчас он помнил то ощущение, как будто земля уходит из под ног, ощущение, что его сейчас засосет раструб слива. Звук льющейся воды отдалился, стал далеким и невнятным, а он стоял и тупо смотрел на два болезненных вздутия, пытаясь убедить себя, что это всего лишь укусы какого-нибудь насекомого, или бородавки или еще что-нибудь столь же неприятное, но не опасное. И ему даже удалось обмануть самого себя, внушить, что это ерунда, мол, пройдет, но страх, вернее ужас так и не отпускал его с того дня. С тех пор Игорь старался пореже глядеть на себя в зеркало, но он не мог не ощущать те два вздутия, которые вовсе не собирались проходить, а становились вроде бы больше.

Он не хотел верить, что у него могло быть что-то серьезное. Как-то неприятно задумываться о собственной смерти, это и пьяному ежику понятно. Но эти постоянные, сводящие с ума боли и изжелта-бледный цвет кожи… Плохая экология, мрачно убеждал он себя, сидя в холостяцкой квартире и наливая очередную — и не последнюю — за вечер рюмку. Плохая экология, в этом все дело. Не даром же по этому проклятому ящику постоянно трындят о возрастающем в области количестве заболеваний легких, почек, сердца и печени? Да еще додумались построить этот чертов завод по уничтожению химического оружия — и ладно бы нашего, так еще и американское берут! Понятно, что америкосы не желают выкидывать игрушки с вышедшим сроком годности в океан… Нет, сэр, для этого есть такие страны, как Бразилия, Россия и мать-его-за-ногу Уругвай. Дай нам побольше денег, и мы будем согласны купаться в этом дерьме. Неудивительно, думал Игорь, заглатывая водку, что люди болеют. Правительству наплевать на свой народ, именно так!

Так он сидел, наливался спиртным и желчью, разговаривая сам с собой или с телевизором, пока не напивался до потери сознания и не падал на давно не менянные простыни, где забывался беспокойным, без сновидений сном.

А вчера вечером он увидел в унитазе кровь.

Игорь достал ключ и открыл дверь в цех. Он сам толком не знал, зачем сюда приехал, но раз уж...

Да ладно, признайся хоть самому себе: просто ты был так напуган, что не захотел оставаться в своей грязной, пропахшей сигаретами квартире. Кстати, ты заметил вчера запах? Грязный запах разложения и болезни? Может, ты думаешь, что это тараканы заболели? Нет, дружок, послушай, что я тебе скажу...

— Заткнись, — буркнул Игорь под нос. Ему вовсе не хотелось слушать эту брехню. В раздевалке у него была припрятана початая бутылка «Смирнова», которую он незаметно экспроприировал на одной из гулянок. Ладно, пусть стащил, велика разница. Он оставил ее, как говориться, «на всякий пожарный случай», а сейчас, по мнению Игоря, был именно тот случай. Пожарней не бывает.

Он зашел в цех, прикрыл за собой дверь и направился вглубь здания, в сторону каморки, где они все переодевались. Шаги гулко разносились по цеху, возвращаясь в виде неясного эха; где-то капала вода — ночью прошел дождь, а крыша местами подтекала. Игорь шагал по дорожке, размышляя о припасенной водке. Он немного посидит здесь, выпьет, а потом, быть может, направится домой. Хотя это, наверное, не такая уж хорошая идея. Пожалуй, лучше куда-нибудь сходить. Вроде бы недавно открылся круглосуточный кинотеатр, как бишь его…

Неясный звук заставил Игоря споткнуться и остановиться на месте. Он оглянулся, но вокруг громоздились станки, прячущиеся в тенях и похожие на сгорбленных троллей. Где-то по-прежнему капала вода: медленно и размеренно. Почему-то теперь этот звук показался Игорю неприятным, на память тотчас пришел подтекающий душ, плеск, с каким капли ударялись о дно ванны… Игорь качнул головой, отгоняя неприятные мысли. До обоняния донесся неприятный кисловатый запах, похожий на уксусный. Игорь поморщился, и тут снова раздался ворчащий звук, из-за которого он и остановился.

— Эй? — он чуть было не спросил «есть тут кто-нибудь», но почему-то вспомнились американские фильмы, в которых герои все как один заходя в заброшенный дом, интересовались, есть ли тут кто. Как правило, отвечали им маньяки. Глупо, конечно, подумал он, но все-таки смог только повторить: — Эй?

Опять послышалось глухое ворчание, и Чугаеву показалось, что одна из теней под огромным станком чуть-чуть двинулась. Игорь непроизвольно сделал шаг назад: ему не нравился этот звук.

— Кто здесь? — прохрипел он, кашлянул, сплюнул на пол и повторил: — Кто здесь есть?

В ответ снова кто-то заворчал и смутный силуэт — теперь Игорь мог выделить его на фоне остальных теней — пошевелился.

Что за ерунда? Замок же на воротах был закрыт.

И тут до него дошло. Он улыбнулся неприятной улыбкой. Естественно, кто здесь еще мог быть кроме этого выб…дка пса?

— Хороший песик, — хриплым голосом промурлыкал он. Оглядевшись, мужчина заметил прислоненную к ведру доску и, сделав пару шагов, наклонился, взял ее в руки. Посмотрел на замершую тень, усмехнулся.

— Хорошая собачка, иди ко мне, у меня есть для тебя кое-что, — руку с доской Игорь спрятал за спину. Где-то он слышал, что собаки вовсе не глупы, а этот был к тому же бродячий, так что наверняка знал, что означает доска в руке человека. Зачем нервировать псину раньше времени? Нет, это вовсе ни к чему, доложу я вам!

Он прищурился, вглядываясь в неподвижный силуэт собаки. Снова позвал ее:

— Иди сюда, песик, папочка припас тебе пожрать.

Собака не двигалась. Что ж, мы не гордые, мы и сами подойдем. Осторожно боясь спугнуть настороженное животное, Игорь медленно пошел в сторону станка, продолжая говорить успокаивающим голосом:

— Ну что ты… эээ… Васька, иди же ко мне. У меня есть вкусный кусочек колбаски для тебя. Нет-нет, не бойся, совсем не такой, как я дал тебе в прошлый раз — на этот раз действительно вкусный и полезный, мешок с блохами… Я специально выбирал его для тебя, надеюсь, ты оценишь…

Он подходил все ближе и ближе. Смутная тень не двигалась, и Игорь с мрачным удовольствием понял, что его слова, кажется, действует. Наверное, точнее будет сказать тон, а не слова. Таким тоном он вполне мог бы рассказывать, как он сейчас врежет этому кобелю по башке, а то все равно бы вилял хвостом и послушно ждал. Собаки они ведь все равно глупее…

Глаза мужчины округлились, когда он осознал две вещи. Первое: то, по чему он так хотел вдарить со всей дури доской оказалось вовсе не проклятым псом, а всего лишь забытой кем-то из работяг рваной курткой, брошенной на деревянный ящик.

Второй вещью, дошедшей до его сознания сквозь пелену злости, был глухой и неприятно влажный звук рычания, доносящегося откуда-то справа.

— Твою… — но собака не дала ему договорить, бросившись из темноты на начавшего поворачиваться человека.

Чугаев вскрикнул и инстинктивно вскинул руку, стараясь отбить напавшего в сторону, как отбивают мячик в лапте. Рычавший Васька натолкнулся на руку Игоря и тотчас вогнал в нее окровавленные клыки по самые десна.

— ААААА!

Игорь выронил доску и закрутился на месте, стараясь сбросить с себя обезумевшего пса, повисшего на руке человека. Вытаращенными глазами Игорь с ужасом уставился в блеклые, словно поддернутые молочной пленкой буркала собаки. Они смотрели прямо на человека, и он готов был поклясться, что в них не было ни грамма разума. В нос шибанул противный запах крови, гниющего мяса и уксуса.

Господи да он же бешеный твою мать он же бешеный!

Игорь размахнулся свободной рукой и из всех сил шибанул пса по морде между глаз, надеясь стряхнуть его с себя. Собака заворчала, но продолжала сжимать челюсти с тупой безразличностью зомби.

Нос! Нос!

Игорь ткнул кулаком в нос Васьки и тот, взвизгнув, наконец-то разжал челюсти. Кровь хлынула из рваной раны на предплечье, заливая морду пса и рукав куртки. Рыкнув, Игорь отшвырнул собаку прочь, сделал шаг назад, оступился и упал на пол.

Он бешеный твою мать он взбесился.

Игорь откатился в сторону, почти не ощущая боли в прокушенной руке. Человек быстро встал на четвереньки и замер, уставившись на замершего в пяти шагах от него пса. Кровь стекала по морде Васьки и Игорь почувствовал дурноту, когда собака медленно, словно нарочно не торопясь, слизнула ее длинным языком. Белесые глаза уставились на человека, верхняя губа задралась, и перепуганный Игорь снова услышал булькающее рычание, как будто горло собаки было забито густой слизью. Пылинки танцевали в неярком свете, падающем из грязного окна, создавая вокруг взбесившейся собаки призрачный ореол.

— Тварь… — прошептал Чугаев обескровленными губами. Васька, услышав голос человека, снова заворчал как плохо отлаженный дизельный двигатель.

Мысли судорожно метались в мозгу. Что сейчас делать, что? Зараза, которая свела пса с ума, наверняка попала ему в кровь, но об этом можно было подумать и потом. Если эта уродина отгрызет ему голову, то никакие уколы уже не понадобятся. Пес склонил голову на бок, на морде появилась усмешка, словно он слышал мысли человека и находил их забавными.

Пошел ты, урод, мелькнула мысль. Надо было тебе колбасу мышьяком сдобрить, а не горчицей!..

Васька заворчал и сделал шаг вперед на негнущихся, напряженных лапах. Игорь отступил, зная, что этого делать нельзя, нельзя показывать свой страх, но не в силах преодолеть себя.

— Что, хочешь откусить от меня кусочек? — прошептал Чугаев. — Давай, попробуй, сука.

Пес, услышав голос человека, склонил голову к земле, не спуская с него страшных белесых глаз, и зарычал. Свалявшаяся грязная шерсть на загривке встала дыбом, он сделал еще один шаг вперед, подбираясь к добыче.

Игорь тоже оскалил зубы:

— Давай, иди ко мне, меховой выб…док, посмотрим, кто…

Глухо рявкнув, Васька одним неуловимым движением взвился вверх. На бесконечное мгновение он застыл, распластавшись в воздухе.

Здравствуй Игорек как приятно тебя видеть дай же мне обнять тебя.

вокруг головы повис ореол капель слюны вперемешку с кровью. А потом худое тело обрушилось всем своим весом на едва успевшего вскинуть руки человека.

Игорь вскрикнул, прокушенная рука подломилась, и горячая морда пса ткнулась ему в плечо около ключицы. Щелкнули челюсти, и мужчина уже заорал по-настоящему. Теперь собака не просто сжимала челюсти, она орудовала ими как какая-то жуткая швейная машинка, быстро дробя хрупкие кости и желая добраться до шеи человека, чтобы прекратилась жуткий запах, идущий от него. Когда Васька перекусил какую-то жилу, на лицо и в рот Игоря хлынула его собственная, еще горячая кровь.

Крича, Игорь сунул руку в пасть собаке, челюсти животного сжались, ломая два пальца с таким звуком, будто где-то рядом ребенок разгрыз «Чупа-чупс», желая поскорее добраться до жвачки. Мужчина уже не орал — он выл. Его прокушенная рука беспомощно скребла по телу пса, выдирая целые клоки шерсти, но обезумевший Васька не обращал на это ровно никакого внимания: он был слишком занят. Судорожно дергающиеся пальцы Игоря нащупали кожаный мешочек в паху пса, и он, не раздумывая, со всей оставшейся силой, утроенной адской болью, сжал яйца животного в кулаке. Игорь почувствовал, как что-то перекатилось в руке, наподобие мраморного шарика, а потом лопнуло, как переспевшая виноградина. По руке потекло горячее. Игорь не желал знать, что именно это было: кровь или не только она; он продолжал до боли сжимать кулак.

Пес визжал.

Человек орал.

Васька завопил громче Игоря и попытался оторваться от человека. Он задрал морду кверху и издавал раз за разом горестные вопли, отражавшиеся от высоко потолка и возвращавшиеся обратно усиленными настолько, что казалось, будто здесь мучают целый выводок собак. Из пасти срывались крупные капли розовой пены, заливая бледное лицо человека. Игорь, уже почти ничего не соображая от боли, ужаса и потери крови дернул рукой в сторону, выдирая причиндалы пса с корнем, а потом оттолкнул обмякшее животное прочь. Пес взвизгнул и скатился с человека, желая убраться от него подальше.

Чувствуя головокружение, Игорь с трудом привстал, опершись на уцелевшую руку. Посмотрел на зажатые в ней окровавленные ошметки и, покачнувшись, с воплем омерзения отшвырнул то, что осталось от мужского достоинства кобеля, в темноту. Словно сквозь туманную дымку человек увидел, как пес пытается отползти куда-то в тень, оставляя за собой неровный кровавый след в пыли.

— С-стой, сука, — прохрипел мужчина и попробовал подняться. Стрела боли пронзила руку, когда он оперся на перекушенные пальцы, Игорь закричал, но, как ни странно, это прочистило ему мозги. Он встал на ноги и, пошатываясь, направился к медленно ползущему прочь псу. Словно почувствовав приближение человека, пес стал повизгивать.

— Стой. Я еще не закончил, — прохрипел Чугаев.

Едва переставляя ноги, Игорь подошел к собаке. Она задрожала всем телом, обернула окровавленную морду к человеку и, не смотря на боль, оскалила зубы и зарычала. Игорь даже отступил на шаг, боясь, как бы она снова не кинулась на него, но рычание почти тотчас перешло в глухие повизгивания, в которых слышалась боль, а не ярость.

— Достал тебя, да? — прошептал Игорь. Пес дернул головой, словно отгоняя рой мух, а потом снова пополз прочь. Человек наблюдал за этими жалкими потугами со странной кривой улыбкой на окровавленном лице. — Вырвал твои бл…ские яйца, сука.

Размахнувшись, он пнул пса в правый бок, отчего тот подпрыгнул на месте. Собака завизжала, клацнули челюсти, когда Васька инстинктивно попытался укусить человека. Это привело Игоря в бешенство, и он принялся пинать визжащего пса ногами, с каждым пинком отбрасывая его на полметра от себя, подходя и снова пиная. Едкая пыль поднялась с пола, превращаясь в облако, скрывавшее это отвратительное зрелище. Из облака доносились ругательства, визг собаки и короткие, влажные удары, как будто кто-то шлепал скалкой по куску теста. Потом повизгивания смолкли, но звуки ударов не утихали еще довольно долго.

9.

Игорь ввалился в раздевалку, прижимая к груди прокушенную руку. Кровь пропитала куртку насквозь, и теперь капала на пол, оставляя на бетоне темные блямбы. Чугаев пошатнулся, ударился бедром о стол, но даже не заметил этого. Все его мысли были заняты только одним: пол-литровой бутылкой «Смирнова», которая стояла на шкафу, упрятанная от любопытных глаз. Надо было промыть рану — он подозревал, что какая-то зараза непременно должна была попасть в кровь — но еще больше надо было промыть организм изнутри. О да! О мысли об этом у него затряслись руки и заслезились глаза. Никогда раньше он так не нуждался в хорошем глотке, как сейчас.

Проходя, он подхватил стул и поставил его около шкафа. Осторожно, почти нежно встал на сидение и потянулся наверх. Стул пошатнулся. Осторожней, придурок! Если ты сейчас упадешь, то точно больше не встанешь но устоял. Изо рта вырвался плаксивый всхлип, когда он поднял руку, и боль пронзила плечо. Наконец пальцы нащупали теплый бок бутылки и Игорь, прижимая ее к груди, как пират свое сокровище, слез с угрожающе поскрипывающего стула.

Уселся на него и слезящимися от вожделения глазами уставился на водку. Господи, едва початая, и не пол-литра, а ноль семь!

— Все-таки ты есть на свете! — прохрипел Игорь, задрав бледное лицо к потолку.

Но позже, позже он поговорит хоть с Богом, хоть с чертом, хоть со своими ботинками. А сейчас надо принять лекарство, сделать то, что доктор прописал. Игорь хихикнул, хотя ему вовсе не было смешно. Он осознавал, что мысли начинали путаться и недалек тот момент, когда он свалится на пол от, шока или от потери крови… или от той заразы, что могла попасть в кровь. Но он подумает об этом после того, как успокоится.

Ловким, отточенным за многие годы практики движением он содрал с горлышка пробку и приложился к бутылке. Булькая, он глотал водку как обычную воду, кадык ходил ходуном, в нетерпении проталкивая «лекарство» в желудок хозяина. Печень недовольно «взвизгнула», но Игорь не обратил на это внимание. Наконец, он оторвался от бутылки, закашлялся, вытер рот рукой. Блаженное тепло разливалось по нутру, заглушая боль. Дело даже было не столько в алкоголе, сколько в самом факте его наличия. Игорь откинулся на спинку стула и застонал от облегчения.

Спустя пару минут, к нему стала возвращаться способность мыслить. В голове зашумело, и он сделал еще один порядочный глоток, чтобы подбодрить себя.

«Проклятая псина, — подумал Игорь. — Как будто меня ждала. Дернули же меня черти притащиться в воскресенье на работу… сидел бы себе дома и в ус не дул, нет, поперся. Пришел бы в понедельник, и ничего бы этого не было: бешеная тварь покусала бы кого-нибудь другого».

Игорь посмотрел на свои залитые кровью руки. Черт, а ведь собаченция и вправду выглядела нездоровой. Эти ее белесые, как у вареной рыбы, глаза и клохтанье, когда она рычала… Да и если бы у нее был порядок с мозгами, то стала бы она нападать на человека? Сомнительно.

Осторожно, морщась от боли, он стянул с себя куртку.

Мда, малопривлекательное зрелище… На предплечье отчетливо виднелись следы от зубов, аккуратные, с уже запекшейся кровью. Тут вроде ничего страшного, но все же… С жалостью посмотрев на бутылку, Игорь все же взял ее и от души плеснул на рану. Стиснул зубы, но не смог удержаться от стона: всю руку словно обожгло огнем. Чугаев снова приложился к горлышку, но ограничился только одним маленьким глотком. Он потерял много крови и уже, судя по всему, был пьян. А надо было закончить еще одно дело, пока он не вырубился окончательно.

Он поднес к лицу левую руку: указательный и средний палец опухли и посинели. От этого движения острая боль пронзила плечо, которое пережевывала скотина. Игорь поморщился и скосил глаза, стараясь разглядеть, что там с его несчастной ключицей. Ничего кроме запекшейся крови толком видно не было. Может оно и к лучшему, мрачно подумал он, никогда не переносил вид текущей крови.

Хихикнув, он, тем не менее, смог взять себя в руки. Надо было на что-то решаться, прямо сейчас. Лучше всего было вызвать скорую, конечно, но… но он этого пока не хотел. И дело было даже не в том, что ему не хотелось знать, насколько серьезно его покусала собака и чем умудрилась заразить. Даже в теперешнем состоянии он понимал, что у него перекушено несколько сухожилий, сломана ключицы и пальцы; а уж в том, что в кровь попала какая-то зараза, можно было и не сомневаться. Только полный идиот стал бы утверждать обратное: достаточно только взглянуть на эту уродскую собаку, чтобы понять, насколько она больна. Это был уже совершившийся факт, и ничего тут не изменить. Конечно же, он обязательно вызовет скорую, благо телефон вот он, висит на стене всего в десятке шагов от него. Он же не враг своему здоровью, надо будет поехать в больницу. Но не сейчас. Потом.

Уже абсолютно, бесповоротно пьяный, он задрал окровавленную футболку и с ненавистью посмотрел на две шишки, набухших на правом боку. Вот что его пугало: ему вовсе не хотелось слышать, как доктора говорят ему о том, что у него рак печени в последней стадии. Нет уж, спасибочки огромные. Сейчас ему надо просто поспать, совсем чуть-чуть, с полчасика, а после он позвонит. В конце концов, сейчас он чувствовал себя очень даже ничего. Немного пьяным, конечно, но это пройдет. Все пройдет…

Он сполз на пол и, свернувшись калачиком, почти сразу же уснул. Спустя два часа изо рта потянулась струйка крови — вирус начал разрушать десна — но Игорь не просыпался.

Глава пятая

1.

Воскресенье, 27 сентября 2013 года стало переломной точкой в распространении эпидемии по южно-уральскому региону. На территории Горецка уже было заражено около полутора тысяч человек. Казалось бы, не такое уж это и большое число, если учесть, что в самом городе проживало триста тысяч, а во всей области — более миллиона. Но если вдуматься в эту цифру, то становилось понятным, что аналогов ей в истории человечества еще не было. Из полутора тысяч более 90 % были заражены только за последний день. Клетки их тел еще только готовились к воспроизводству вируса и дальнейшего распространения заразы. Конечно, даже тысяча с лишним человек казалась каплей в море, но если прибавить к этому диких и домашних животных, которые так же стали жертвами «Каина», то общее число жертв приближалось к десятку тысяч тел-вирусоносителей.

Правительство пыталось предотвратить распространение вируса, но нужные шаги были сделаны слишком поздно. Первые зараженные уже появились в соседних областях, неся с собой не только приветы друзьям и родным, но и семена болезни. «Каин» готовился собрать ужасный урожай с провинившихся людей. Если все-таки существовал Бог, то он, наверное, смеялся до колик, наблюдая за тем, как маленький вирус, названный в честь первого братоубийцы, готовился уничтожить человечество.

Инкубационный период вируса, как потом смогут (весьма недолго) утверждать врачи, варьировался от 4-х до 48-и часов. Все зависело от количества попавшей в кровь заразы, от общего состояния иммунной системы организма, и тэдэ и тэпэ. Но хотя бы это, (в отличие от всего остального) врачи могли установить точно: еще бы, за несколько коротких дней они получили кучу материала для исследования, вот только вскоре заниматься этим уже было не кому. Но не в этом суть.

Как гласит теория вероятности, если у вас есть стогранный кубик, и вы делаете сто бросков, то большинство из них будет где-то в районе пятидесяти.

Вот и 27 сентября оказалось для самых ранних зараженных той самой «пятидесяткой», когда вместо одного, двух случаев явного проявления вируса началась первая вспышка активного распространения болезни. Одним из происшествий было нападение несчастного Васьки на Игоря Чугаева. Но только одним из сотни.

Карнавал начинался, аттракционы открывались.

2.

Он сидел на скамейке в парке, тяжелое дыхание судорожными всхлипами вырывалось из груди, под дрожащими веками метались белки глаз. Легкий ветерок гонял опавшую листву, в наступающих сумерках напоминающую в своем мельтешении крупный снег.

Мужчина, то ли спавший, то ли впавший в забытье вдруг застонал, а потом громко чихнул. Он открыл глаза и непонимающе осмотрелся, в нечетком свете разгорающихся уличных фонарей блеснули его глаза. Мужчина опять чихнул, а потом провел рукой по губам, вытирая их; снова огляделся. Он не мог вспомнить, как попал сюда и что это вообще за место. Да чего уж там, он не мог вспомнить даже собственного имени.

«Я умираю», — пронеслась в уставшем мозгу мысль и тут же затихла, поглощенная странным равномерным жужжанием. Как будто где-то совсем рядом рой пчел засунули в хрустальный графин. Легкий, серебряный звон и жужжание, от которого начинала болеть голова.

«Наверное, они в моей голове. Это и есть графин. Бедный мой графин», — промелькнула еще одна невнятная мысль. Мужчина притронулся рукой к влажному лбу и почувствовал жар. Черт, похоже, он заболел. Надо немедленно собираться домой, выпить аспирина или чая с малиновым вареньем и тотчас забираться под одеяло. Это должно помочь, мама его всегда так учила.

Мужчина попытался встать, но правый бок и затылок пронзила острая боль, так что он смог только застонать и без сил откинуться на спинку скамейки. Пошел легкий дождик, принесший небольшое облегчение и, мужчина почувствовал прилив сил. Холодные капли немного прочистили мозги, помогли собраться с мыслями. Осторожно, сморщившись, Олег (меня так зовут, промелькнула мысль) прикоснулся к огромной шишке на затылке. Похоже, он порядочно хрястнулся об асфальт, пока добирался сюда.

Олег криво усмехнулся и почувствовал, что зубы непривычно болят. Сплюнул на ладонь и в свете фонаря без особого удивления увидел, что слюна была красной от крови. Похоже, ударился при падении лицом. Десна и губы наверняка разбиты, хотя он ничего и не чувствовал. Наверное, шок. Олег равнодушно отшвырнул плевок в сторону.

Мерными, убаюкивающими волнами возвращалась слабость, укачивая, унося в гудящую пучину бреда. Он что-то забормотал, глаза закрылись. Ему виделось, что он на берегу Черного моря: большое, горячее солнце припекает, слизывает с кожи зимнюю белизну, а в паре метров от него шумит море, накатывая на берег и снова отступая. Такая теплая, мягкая вода — он сейчас встанет и обязательно войдет в нее, она укроет его от этого немилосердно жарящего южного солнца, спасет от жары. Олег поднялся, стряхнул с плавок забавно, у меня такие же были в детстве, с якорем песок, и направился, с каждым шагов увязая в раскаленном песке, к воде, ласково шелестящей неподалеку. Где-то невдалеке жужжали пчелы. Олег испуганно обернулся: он всегда боялся пчел, с того самого момента, как однажды его укусила огромная пчела (на самом деле это был шмель, но для ребенка разницы никакой). Звук нарастал, приближался, заглушая даже шум волн. Неожиданно до обоняния Олега донеслась такая невообразимая вонь, будто где-то рядом прорвало канализацию. Он согнулся пополам, зажимая нос, и увидел — скорее даже почувствовал — огромное облако насекомых, приближающееся к нему; облако, закрывающее солнце. Запах тухлятины, от которого заслезились глаза, приближался вместе с мерным гулом множества маленьких крылышек. Только это были не пчелы, о нет, это были…

— …Мухи, мухи!

Олег застонал и открыл воспаленные глаза. Он непонимающе огляделся: только что собирался искупаться, а теперь стоял в каком-то парке прямо посреди бетонированной дорожки, полностью одетый. Его бросило в озноб, он задрожал всем телом, вспоминая фрагменты своего бреда: полуденное июльское солнце, море и мухи, туча мух, которых он сначала принял за пчел. Мухи и омерзительное зловоние, словно они только что оторвались от какой-то падали для того, чтобы немного перекусить несчастным маленьким мальчиком…

Мужчина вздрогнул, услышав приближающееся гудение. Звук шел откуда-то из-за поворота. В изъеденном болезнью и жаром мозгу тотчас возник образ тысяч мух, летящих они пришли за мной пришли чтобы обглодать мои косточки и унести то что останется на потом к нему. Он застонал и заковылял к скамейке, надеясь спрятаться за ней от вездесущих насекомых. Перед внутренним взором всплывали образы один страшнее другого. Тучи мух нападают на него, впиваясь своими хоботками в кожу, и пьют, пьют, пока он не иссыхает настолько, что…

Совсем рядом раздалось слабое треньканье, а следом, словно по сигналу, затаившегося за скамейкой Олега настигла волна смрада. Невероятный, сводящий с ума запах, настолько густой, что его, казалось, можно было резать ножом на кусочки. Мужчина заткнул нос и вытаращил глаза, стараясь дышать как можно реже и не понимая, что может издавать такое жуткое зловоние. Жужжание нарастало и Олег, едва соображающий от серебряного звона, вибрирующего в самом центре мозга, застонал и затрясся от ужаса и озноба. Они приближались, они хотели забрать его с собой, мамочка, мамочка, что же мне?.. Его безумный, блуждающий взгляд остановился на толстой сухой ветке, закатившейся под лавочку.

Одной рукой — второй он по-прежнему зажимал нос — Олег дотянулся до ветки и схватил ее, как утопающий хватается за кинутую веревку. Сухое шершавое дерево удобно легло в ладонь. Выпученными глазами посмотрел в сторону поворота, из-за которого раздавалось приближающееся жужжание (точнее, шуршание, но его воспаленное сознание не видело разницы). И волны отвратительного запаха, запаха гниющего мяса и протухшей крови шли из сгущающихся сумерек.

«Я им покажу, я не дамся просто так», — Олег покрепче сжал свою дубинку и приготовился. — «Пусть попробуют, я их всех разгоню к херам собачьим».

Он замер, не замечая, что дрожит: темный, сгорбленный силуэт гоблина, притаившегося за лавочкой. Звук нарастал, приближался вместе со смрадом, и от этих двух ингредиентов у Олега градом катились горячие слезы. В голове метрономом билась только одна мысль:

Я им покажу, просто так они меня не возьмут. Я им покажу, просто так они меня не возьмут. Я им…

Он уже с трудом различал что-либо из-за лившихся слез, и когда два черных силуэта быстро вылетели из-за поворота, мужчина с диким, первобытным ревом выскочил из-за скамейки и ударил бесформенную, воняющую тучу мух, надвигающуюся на него. Удар был настолько хорош — двумя руками, от плеча! — что Олег увидел, как сгусток насекомых буквально порвало пополам: одна его часть отлетела назад, а вторая, нижняя, словно ничего и не замечая, по инерции пронеслась вперед и только потом упала. Олег завопил от радости. Алая волна бреда и ярости к этим гнилостным созданиям окатила его, и он начал бить вопящие и пищащие комки темноты. Мужчина отшвырнул толстую ветку в сторону и накинулся на тучи мух, которые видел перед собой. Ему было без разницы: он кусал, рвал ногтями, пинал и махал руками, охваченный ненавистью к этим отвратительным, проклятым Богом созданиям.

Спустя пять минут, когда все было закончено, Олег, обессиленный, упал на скамейку, почти сразу же провалившись в забытье. Он показал им, он разогнал их как самый настоящий герой. И теперь от них не шел этот отвратительный запах, он избавился от него… Голова упала на грудь, и мужчина засопел, пуская кровавые слюни на грязную рубашку.

У его ног бесформенными силуэтами лежало два маленьких комочка, а рядом, на боку, застыли дорогие детские велосипеды «Трэк Джет», залитые казавшейся черной в свете фонарей кровью.

3.

Женька Левин чертыхнулся и недовольно посмотрел на влажное пятно, растекавшееся у ног. Он поставил исходящий паром стальной 20-ти литровый бидон на землю, и ногой, обутой в старый резиновый сапог, спихнул в сторону серую кашицу. Вздохнул — надо потом не забыть окатить дорожку водой из шланга — подхватил бидон, в котором плескалась заваренная бодяга, и, держа его на вытянутой руке, зашагал к приземистому свинарнику.

Его жена лежала в кровати, с высокой температурой и резями в желудке. Похоже, чем-то траванулась на работе, по крайней мере, она была в этом убеждена. Ей даже пришлось брать больничный: обычно, даже с температурой под сорок она продолжала работать, не желая пропускать ни одного дня. Ведь, как известно, за дни, проведенные дома, много денег не получишь. Но сейчас ей было действительно худо, Женька видел это. К тому же ее постоянно рвало, а уж это не в какие ворота не лезло, дамы и господа. Мужчина усмехнулся, представляя, как его жена, работавшая в супермаркете уборщицей, будет блевать на пол, а потом сама же убирать собою наделанное. Да, так можно будет работать до второго пришествия, это точно!

Женька подошел к свинарнику, осторожно поставил бидон у ног, принюхался и поморщился: черт, как же он ненавидел эту вонь! Была б его воля, давно бы перерезал всех свиней и завел бы какую-нибудь другую живность, не такую ароматную. Он вздохнул, прекрасно зная, что никогда такого не сделает. Достал сигареты, прикурил: аромат табака хоть как-то отгонял это невозможное амбре. Свиньи нетерпеливо хрюкали за дверью, требуя вкусной наваристой похлебки из отрубей. Женька взглянул на часы. Мда, полшестого, и так задержался на полчаса. Надо было идти, все равно никто за него этого не сделает.

— Иду, иду, не вопите! — заорал он и навалился на разбухшую от тепла и влаги дверь. Аромат навоза ударил по обонянию, опять заставив поморщиться. Нет, все-таки не его это, совсем не его. Он глубоко затянулся сигаретой, стараясь перебить вонь. Не очень-то и помогло. Вздохнув, затащил бидон внутрь и закрыл дверь.

— Привет, хрюшки.

«Хрюшки» ответили дружным хрюканьем. Две яркие лампы освещали загон, разделенный толстыми перегородками. В одном отделении вместе с поросятами лежала свиноматка, еще в одном — самом большом — толклись в нетерпении четыре годовалых свиньи, и в последнем, в самом дальнем от двери закутке расположился боров, Борька. Оригинальное имя, но чего еще ожидать от женщины, подумал Женька. Вздохнул, подхватил бидон и поплелся к кормушке, в которой уже лежал сухой комбикорм.

Женька крякнул, поднимая бидон, и стал выливать дымящуюся кашицу в деревянное корыто. Свиньи захрюкали, почувствовав запах еды. Господи, ну и вонища! Даже струйка дыма от сигареты не глушила запах, а больше заставляла слезиться глаза. Блин, одевать в следующий раз респиратор, что ли? Или хотя бы обматывать лицо какой-нибудь мокрой тряпкой. Может, пропитать самогонкой? Мужчина усмехнулся, переходя к следующему загону: если он пропитает тряпку самогоном, то, вероятней всего, свалится пьяным еще до того, как дойдет до свинарника. Нет, это, конечно, ничего, но вот бидон в таком случае…

Два годовалых поросенка из четырех лежали на боку в самом углу загона. В ярком свете лампочек Женька видел, как вздымаются их бока, но чтобы эти вечные обжоры не пришли на запах еды… Что-то он не мог такого припомнить, сколько не напрягал свою, не важную, в общем-то, память.

— Эй, что еще за хрень? Что случилось?

Его питомцы хрюкнули, ожидая жратвы.

— Ну-ка, в сторону, рыла… — он открыл засов и протиснулся внутрь. Свиньи послушно разошлись, наблюдая за человеком тупыми, заплывшими глазенками. На секунду Алексею стало неуютно, и он толкнул ногой одно из животных, которое возмущенно хрюкнуло, но все же сочло за благо убраться подальше. Женька подошел к лежащим, и присел на корточки.

— Что это с вами, приятели? Жрать не хотите?

Бока свиней тяжело поднимались и опускались. Женька схватил одного из них за грязное ухо и, сморщившись, приподнял морду от пола.

— Твою мать! — он выпустил ухо, и голова свиньи глухо ударилась о пол.

Не сознавая, что делает, Женька обтер руку о штаны. Все свиное рыло было залито кровью, как будто какой-то придурок со всей мочи ударил по пяточку несчастной животине. От души причем ударил. Свинья всхрапнула, из ноздрей потекла свежая кровь. Женька в недоумении уставился на эту картину. Что, черт возьми, это вообще значило? Какая-то ерунда…

Неожиданно за его спиной раздался глухой удар, от которого Женька подпрыгнул на месте. На какое-то дурацкое мгновение ему представился здоровый мужик, стоящий за спиной с занесенным над головой молотком, готовый ударить по башке ничего не подозревающему ему, Женьке Левину. Ударить совсем как хрюшку. Женька резко развернулся, чуть не упав в навоз, и вскочил на ноги. За спиной никого не было, если только не считать двух свиней, жавшихся к деревянным бортам загородки. Их глаза ярко поблескивали в свете ламп.

— Что… — начал мужчина, но тут снова раздался глухой удар. Противоположная от него загородка затряслась, с нее посыпались щепки. Похоже, Борька был не в духе… Но теперь хотя бы понятно, что это был за звук.

Женька тяжело вздохнул, стараясь унять дрожь в коленях.

— Эй, Борька, ты чего творишь? Жрать хочешь? Сейчас принесу, подожди немного, — он где-то слышал, что запах крови может разозлить свиней. А злить такого кабанчика вовсе не хотелось. Женька оглянулся на двух тяжело дышавших животин и поморщился: надо было вытаскивать их отсюда… Блин, и чего с ними делать? Жалко Маришка болеет — она у них спец по…

Снова раздался мощный удар, от которого, казалось, затряслись стены. С потолка посыпалась пыль.

— Эй, эй! Тише, приятель, — Алексею не понравилось, как дрожал голос. Наверное, будет самым разумным убраться отсюда пода…

Хряк снова всем весом налетел на перегородку и, к ужасу Алексея, одна из досок с сухим треском лопнула. На мгновение в образовавшуюся щель сунулся пятак хряка… пятак размером с кулак взрослого мужика. Втянул ноздрями воздух, исчез и сразу же за этим последовал еще один удар.

Он что там, с ума сошел?! Пожалуй, убраться отсюда было самой лучшей идеей. Интересно, свиньи болеют бешенством? Женька не знал, да и знать не хотел. Он подхватил заметно полегчавший бидон и направился к выходу из загона, поминутно скользя в слое свиного навоза. Раздался еще один могучий удар, Женька подпрыгнул от страха и чуть не растянулся в вязкой жиже. Из-за перегородки раздавалось тяжелое дыхание кабана. Кажется, он отошел к самой дальней стене для того, чтобы как следует разбежаться. На секунду все звуки затихли, и Женька отчетливо услышал хрипение разъяренного животного. А следом — тяжелые шлепки копыт по жидкой грязи свинарника.

— Ты что удумал, Бо…

Хлипкая перегородка разлетелась фонтаном щепок, когда Борька пробил своим двухсоткилограммовым телом доски. Женька закричал и сделал шаг назад, поднимая одну руку, чтобы защититься от брызг навоза и щепок, летящих прямо в глаза. Туша кабана вломилась в загон, но, к счастью, по инерции его занесло в сторону. Лапы разъехались и он с жутким грохотом, как Голиаф, сраженный Давидом, грохнулся на пол, разбрызгивая вокруг себя комки навоза вперемешку с опилками. Хряк тут же стал подниматься, не сводя тупых, налитых кровью глаз с замершего с открытым ртом мужчину. Евгений стоял и смотрел на огромного борова, не в силах оторвать взгляда от кровоточащего рыла и медленных, словно нарочито неторопливых движений животного. Борька громко рыкнул — звук, совсем не похожий на те, которые издают свиньи — и, наконец, поднялся в полный рост.

Женька завопил и, размахнувшись, кинул бидоном прямо в морду свиньи. Железная чушка, перевернувшись в воздухе, с грохотом ударилась между глаз Борьки, выплескивая горячее содержимое ему на рыло. Кабан завизжал, затряс башкой и заметался на месте, стараясь стряхнуть с себя жгущую мерзость. Женька, понимая, что это его единственный шанс убраться отсюда живым и не покалеченным, рванул к выходу из свинарника, громко вопя. Он слышал, как кабан за его спиной яростно рыкнул и пол затрясся, когда Борька побежал вслед за своей жертвой. Но у него был шанс, был, слава Богу, что он был в относительно хорошей форме. Он успеет, успеет, успеет…

Женька всем телом врезался в тяжелую дверь и только тогда сообразил, что она открывается не наружу, а внутрь. Они сделали это для того, чтобы не выпускать случайно выбравшихся из загона свиней в огород. А сейчас, о Боже, он забыл, забыл про это!.. Мужчина схватился за ручку скользкими от пота руками и попытался открыть дверь. Медленно, словно нехотя, она заскрипела на давно не смазываемых петлях. Он просунул вторую руку, желая рывком открыть непослушную дверь.

Именно в этот момент два с половиной центнера мяса и сала врезались в него со спины, ломая ребра и позвоночник, закрывая приоткрытую дверь, которая ребром буквально перерубила просунутую руку пополам. Оторванная конечность упала снаружи свинарника, пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно еще пытались что-то нащупать. Мощные клыки кабана вонзились в поясницу Алексея, но он, к счастью, уже этого не чувствовал: первый же милосердный и смертельный удар переломил его позвоночник сразу в трех местах. Поэтому ему было без разницы, когда кабан, превратив тело в кашу, начал жадно пожирать сочащиеся кровью остатки.

Новый день вступал в свои права.

4.

Из эфира радиоканала «Эхо Горецка», 102,3 FM, 15:46.

«…Наверное, многие из вас слышали об эпидемии дизентерии, которая распространяется по городу. Насколько нам стало известно, на данный момент в больницы города с жалобами на плохое самочувствие уже обратилось больше сотни горожан. Похоже, это не просто небольшая вспышка болезни, поэтому советуем нашим радиослушателям внимательней относится к тому, что вы употребляете в пищу, а особенно пьете. Мы рекомендуем прекратить — если вы все еще это делаете — использовать в качестве питья водопроводную воду. В крайнем случае, если выбора у вас нет, очень рекомендуется предварительно кипятить ее. Поверьте, лучше потратить несколько лишних минут на дезинфекцию воды, чем проваляться месяц в больнице!

Так что, друзья, будьте предельно внимательны и передайте своим друзьям и родным наши советы, а так же, если мы не успели их уберечь, пожелания скорейшего выздоровления.

А сейчас мы послушаем последний летний хит Рикки Мартина. Надеюсь, он напомнит вам о теплых летних деньках, проведенных подальше от работы и…»

Сообщение о перемещении войсковых подразделений на границах города и в окружающих поселках не вышло в эфир, так как редактор радиостанции не посчитал «учения придурков в форме» сколько-нибудь интересным для постоянных слушателей. Между тем войска по приказу Президента продолжали охватывать город в плотное кольцо, готовясь ввести Горецк в полную блокаду.

5.

В Ракушино, одном из поселков Горецкской области, взорвался частный дом под номером пятнадцать. Свидетели утверждали, что перед этим из дома доносились громкие крики, грохот падающих вещей и звон бьющейся посуды. Соседи почти сразу же позвонили в полицию, резонно полагая, что житель «пятнашки» Василий Головин опять пришел домой пьяный «в дупель» и начал избивать свою жену. Слава богу, как потом говорили некоторые, что дети — восьмилетний Саша и десятилетняя Света — были в этот момент у бабушки, на другом конце поселка.

Как бы то ни было, высланный патруль полиции не успел проехать и полпути до места трагедии, как дом взлетел на воздух, разбрызгивая вокруг горящие остатки мебели, материи и, предположительно, кусков тел хозяев. Кто-то выдвинул версию о самопроизвольном взрыве газового баллона, с чем, в принципе, трудно было не согласиться. Больше в тот день происшествий замечено не было.

6.

Двое неизвестных средь белого дня напали на группу мужчин, возвращающихся с воскресной рыбалки домой. В результате один из потерпевших скончался, еще трое были найдены со следами ударов и, почему-то, укусов. Пострадавших доставили в ближайший травмпункт, где им оказали первую помощь. Свидетелей, к сожалению, не оказалось, так что найти виновных «по горячим следам» не представлялось возможным.

7.

Преподаватель, дававший факультативные уроки по математике ученикам десятых и одиннадцатых классов, по пути на занятия подвергся нападению на задворках школы. Три старшеклассника напали на него без всякой видимой причины и, нанеся многочисленные ушибы, скрылись с места преступления, оставив немолодого уже человека истекать кровью во дворе школы. Впрочем, раны были не опасны, поэтому спустя полчаса преподаватель смог самостоятельно встать на ноги и отправиться домой, к жене, дабы немного отлежаться. Он намеревался пойти в школу в понедельник, с самого утра, и доложить директору о произошедшем, но, к несчастью, иммунная система его организма была сильно ослаблена курением и хроническим бронхитом. Уже этой же ночью он напал на жену, заразив ее вирусом «Каин».

8.

— Эй, глянь, какая цыпочка, — Ахмет локтем толкнул Зураба в бок. Тот заворчал, затянулся «косячком», выглянул в окно. Ахмет нетерпеливо заерзал на сиденье, ожидая реакции старшего брата.

— Ну да, ничего так, — кивнул старший и снова затянулся. Ахмет захохотал.

Черные, с виду сонные глаза Зураба сузились в две щелочки, когда он оценивающе пригляделся к молодой девушке, качающейся походкой идущей по обочине трассы. Да, вполне себе ничего, можно позабавиться. Внутри него стал разгораться темный огонь похоти, вызванный «дурью» и злостью непонятно на кого. Он перегнулся через переднее сиденье «Паджеро» и похлопал сидящего за рулем по плечу.

— Притормози, Ренат.

Не оборачиваясь, водитель кивнул. Он тоже увидел поддатую, судя по всему, русскую девку, идущую по дороге в сторону города. Зураб заметил в зеркальце заднего вида, как блеснули в черной бороде зубы Рената, оскаленные в улыбке. Похоже, что он тоже был не прочь повеселиться.

Автомобиль сбавил скорость, и медленно покатил следом за девушкой. Она по-прежнему шла, покачиваясь и не обращая внимания на черный джип. Зураб огляделся: впереди и позади до самого горизонта дорога была чиста. Он кивнул внимательно наблюдавшему за ним в зеркальце заднего вида Ренату, и тот послушно прибавил скорость ровно настолько, чтобы джип поравнялся с девушкой.

Ахмет опустил стекло и, щерясь в благодушной, как он думал, улыбке, заговорил:

— Эй, красавица, здравствуй! Садись, подвезем тебя.

Девушка дернулась на голос, посмотрела на ухмыляющуюся бородатую рожу кавказца без всякого интереса и пошла дальше, по-прежнему слегка покачиваясь. Легкий ветерок трепал ее длинные, пшеничного цвета волосы. Зурабу всегда нравились такие волосы, точнее, нравилось наматывать их на руку. Он почувствовал, как пониже живота у него зашевелилось.

— Слушай, Наташа, — за это Ахмет тотчас получил подзатыльник от старшего брата. — Я хотел сказать, девушка, не стесняйся, садись, подвезем тебя. Много за дорогу не возьмем, обещаю!

Он заржал, довольный собственным остроумием. Зураб облизнул пересохшие губы и снова осмотрелся. Дорога по-прежнему оставалась пустынной, лишь где-то вдалеке, в паре километров от них поблескивало на солнце ветровое стекло приближающегося автомобиля. Что ж, самое время.

— Давай.

Джип резко затормозил и Ахмет с Ренатом синхронно выскочили из машины и накинулись на девушку. Один сразу же закрыл ей рот ладонью, Ахмет заломил руки, и они потащили ее к распахнутой дверце.

Младший снова нервно заржал:

— Ну что же ты, сейчас проедемся с ветерком, обещаю, заодно и развлечемся в дороге. Скучно не будет, поверь!

— Быстро, быстро, — Зураб насторожено смотрел на приближающуюся машину.

Они запихнули ее на заднее сиденье, Ахмет запрыгнул следом, все еще смеясь, и захлопнул дверцу. Ренат заскочил на водительское место, завел двигатель, и джип рванул с места. В этот момент мимо них пронесся крытый военный грузовик, старший и младший братья проводили его взглядами. Ахмет по-прежнему зажимал рот девушке, хотя она, похоже, от страха лишилась дара речи, только поблескивали в темноте глаза.

— Езжай куда-нибудь в лесок, Ренат, — бросил старший и достал из кармана нож. Щелкнул механизм и у носа девушки появился длинный язык блестящего металла.

— Давай ты не будешь кричать, ладно? — промурлыкал Зураб. Он слегка поворачивал нож так, чтобы свет свободно стекал по лезвию. Его черные, как у зверя, глаза, не отрывались от апатично застывшего лица девушки. Похоже было, что она и впрямь или «обдолбанная» или пьяная. Вообще никакой видимой реакции. Зураб почувствовал мимолетный укол раздражения, но он тут же был сметен волной разгоравшейся похоти, член стоял в полной боевой готовности. Что ж, пожалуй, он первый ее и попробует, по старшинству.

— Не кричи, не сопротивляйся и все будут живы, да? — он протянул руку, свободную от ножа, и резким движением разорвал платье.

Она была без лифчика и одна небольшая грудь с темным соском выглядывала из прорехи. Ахмет уставился на нее и снова захихикал, только теперь не нервно, а возбужденно; он стал двигать тазом, натирая свой член о тело девушки. Зураб осторожно провел пальцем по груди, потом ущипнул сосок, не спуская при этом взгляда с лица русской. И снова его кольнуло какое-то смутное ощущение беспокойства: ни малейшей реакции, абсолютно апатичное, равнодушное лицо. Как будто она не понимала, что ее сейчас будут насиловать три здоровых мужика, а потом, скорее всего, убьют и бросят тело в лесу. Она безучастно, немигающим взглядом пялилась куда-то за плечо Зураба. Может, умственно отсталая? Что ж, тем лучше для них и хуже для нее.

— Держи ее, брат, — бросил он и ножом взрезал платье девушки.

Две льняных половинки свободно съехали по телу вниз, на сиденье, обнажая загорелую и чистую девичью кожу. Зураб снова облизал губы: да, этим русским кое в чем можно было позавидовать. Вон какие красивые суки у них вырастают. А они, воины Аллаха, будут насиловать их дочерей и матерей, русские все равно никогда не возражают, ни мужчины, ни женщины.

Зураб тяжело задышал, приспустил штаны, доставая свой короткий, но толстый детородный орган, и навалился на нее сверху, пытаясь всунуть член в смазливую русскую сучку. Он поднес нож к самому носу девушки и повторил, на всякий случай:

— Будешь орать, я тебя порежу вот этим, а потом все равно трахну, поняла, сука?

Он ожидал, конечно, хоть какой-то реакции, но не был готов к тому, что вместо слов девушка вдруг змеей кинулась вперед и укусила его за руку. Нож сразу же выпал, а Зураб заорал, одновременно отталкивая ее от себя. Его член как по мановению волшебной палочки сжался в несчастный, испуганный отросток.

— ЧТО?! Эй Зураб, что?.. — девушка развернулась на звук голоса и укусила Ахмета за нижнюю губу, вырывая приличный кусок. Ошеломленный Зураб увидел, что вместо того, чтобы выплюнуть часть губы, она проглотила ее. Ахмет заорал и попытался отстраниться от сумасшедшей фурии, в которую превратилась эта сука. Аллах, а он-то подумал, что она под наркотой! Твою мать! Зураб нырнул под сиденье, пытаясь нащупать упавший нож, и ему на руку тотчас наступила маленькая ножка в туфельке на каблуке. Мужик завопил и попытался выдернуть руку, одновременно отпихивая в сторону сумасшедшую суку.

— Мое лифо, она укушила мия за лифо!.. — Ахмет старался вжаться в дверцу машины, с его обезображенной физиономии потоками текла кровь. Зураб мельком увидел нижние зубы брата, которые теперь, когда их не прикрывала губа, казались невероятно, гротескно длинными. А эта сучка, между тем, явно нацелилась на глаза Зураба — в ее же глазах не было и намека на апатию, которую он видел до этого. О нет, это были глаза дикого зверя, готового рвать на части и убивать.

— РЕНАТ, ТОРМОЗИ! ТОРМОЗИ, Б…ДЬ!! — заорал старший, и водитель послушно ударил по тормозам.

Джип чуть-чуть занесло, девушка повалилась вперед, ее согнутые на манер когтей пальцы чуть-чуть разминулись с выпученными глазами Зураба, разодрав правую щеку в кровь. А потом он двумя руками, сцепленными в замок, со всей силы ударил по незащищенной шее суки, еще раз, и еще, пока она, наконец, не прекратила дрыгаться.

Зураб замер, по-прежнему со спущенными штанами, не в силах поверить в то, что только что произошло. Рядом жалобно поскуливал Ахмет, прижимая руки к порванной губе.

По щеке теплыми струйками текла кровь, уже зараженная вирусом, хотя он, этого, конечно же, не знал. Чернобородый Ренат обернулся к ним и что-то орал, но Зураб не слышал его, он глядел на голую спину девушки у себя на коленях. Он только что убил какую-то сучку, а до этого она откусила пол-лица младшему брату и чуть не вырвала глаза ему самому. А ведь он ее собирался трахнуть…

Зураб, этот бесстрашный воин Аллаха, изящно вытянул шею вперед, и его вырвало прямо на спинку переднего сиденья джипа.

9.

Тот самый врач, что встретился с одной из первых жертв вируса в виде девушки и ее бугая-приятеля, сейчас сам был едва в сознании. Похоже, что он умирал. Его мысли метались от жара, болели, казалось, все внутренние органы, но он еще мог мыслить, мог анализировать происшедшее.

Он подозревал — да черт с ним! — был уверен, что это какой-то новый, неизвестный науке вирус. Начиналась болезнь как обычное кишечное расстройство, сопровождаемое острыми головными болями. Потом начинали распухать суставы, от чего походка приобретала странную неуклюжесть. Температура тела была абсолютно непостоянной, тут определить какую-либо закономерность казалось невозможным. Сначала могла быть почти нормальной, потом в течении минуты подняться до 39, а следом упасть до 34. Такие перепады Алексею как лечащему врачу видеть еще не приходилось. И что самое непонятное, сердце при этом работало так, будто человек только что пробежал километр. Пульс был учащен в два раза, но температура продолжала скакать как лягушка на болоте — и это не вязалось ни с чем, что Алексей знал о человеческом организме.

Врач вздохнул и попытался повернуться на другой бок, чтобы хоть как-то унять ноющую боль в районе сердца. Наконец он устроился поудобней, и снова мог более менее связанно мыслить.

Он догадывался, откуда могла взяться эта болезнь. Нет, конечно, он не мог знать, откуда конкретно она появилась, но предположить, кто за этим стоит было не трудно. Все факты были, что называется, на лицо.

Он не сомневался, что подхватил ту же самую болячку, что была и у той девушки, поэтому сейчас мог размышлять обо всем случившемся, как ни странно, более-менее спокойно. Тогда же он чуть не закатил истерику, увидев их. Кстати говоря, и та девушка и ее здоровяк-бойфренд уже были, скорее всего, мертвы. Точнее не так: его первых пациентов со странными симптомами… как бы это сказать… просто пристрелили и все. Алексей не мог быть в этом уверен — всех почти сразу же перевезли в какой-то специализированное карантинное учреждение, но… Но забирали их четыре амбала в военной форме, в противогазах, за которыми не было видно лиц. Они молча зашли в палату, где Алексей как раз осматривал девушку и трое из них наставили на него и находящуюся в бессознательном состоянии пациентку автоматы. Алексей помнил, что его это напугало настолько, что он даже не стал возражать, когда один из них бескомпромиссным тоном потребовал все документы на этих двух больных. Он, врач, даже и не вспомнил про клятву Гиппократа, а безропотно сходил в свой кабинет и передал карты болезней военным. Он отчетливо помнил, как в мозгу билась только одна мысль: если ты начнешь им перечить, то они тебя пристрелят. А он все-таки предпочитал быть живым, хоть и перетрусившим до усрачки врачом. И вы еще спрашиваете, дамы и господа, кто за всем этим стоял? Вы уверены, что не догадаетесь сами, с трех попыток? Первые две, кстати, не в счет.

Впрочем, вяло подумал он, лучше было бы, если б они его все-таки пристрелили. Хотя бы не пришлось испытывать эту сводящую с ума боль. А еще запах. Вот что даже страшнее. Непонятный, очень насыщенный смрад гниющих помидоров. Он, казалось, волнами накатывал отовсюду, вызывая не только раздражение, но и непонятную самому Алексею злость. Если бы он нашел источник этой вони, он бы собственными руками…

Что ты бы «собственными руками»?

Мысль была настолько четкой и холодной, что ему показалось, будто его окатили ведром колодезной воды. Что бы он сделал? Задушил бы? Убил?

Он замер, пораженный этими мыслями, так не вяжущимися с его собственным представлением о себе. Как будто кто-то другой говорил за него его же голосом. «Влез в твои мозги», вроде так говорили в каком-то дешевом фантастическом фильме, который он видел, казалось, в прошлом тысячелетии. В той жизни, которая была до. До того, как он встретил ту больную женщину, до того, как в больницу с каждым днем стало поступать все больше и больше пациентов с одним и тем же диагнозом: острое пищевое отравление, подозрение на дизентерию. До того, как четверо военных наставили на него свои автоматы и отобрали двух больных, увезли их не понятно куда и зачем, ничего не объясняя и не спрашивая… До того, как все было хорошо.

Через пару секунд он задремал, слишком уставший от всех этих размышлений.

10.

За десять минут до полуночи к нему зашла медсестра, чтобы взять анализ крови, и бывший врач проснулся от невыносимого запаха, как ему казалось, тухлых помидоров. Поглощенный багряной волной ярости, мужчина напал на молоденькую девушку, сломал ей запястье и два ребра. Ей удалось вырваться, а завывавшего, потерявшего последние остатки разума Алексея забрали с собой люди в военной форме, которые (Алексей этого не знал, так как в последние двадцать четыре часа весьма плохо соображал) дежурили прямо здесь же, на каждом этаже, именно на случай таких вот происшествий. Возможно, это были те же самые солдаты, что приходили и за его пациентами до этого, но для Алексея это уже не имело значения.

Следующий день, а с ним и неделя вступали в свои права.

Колесо раскручивалось, с каждым часом все быстрее и быстрее набирая обороты.

11.

Константин Малышев сидел в своем кабинете со стаканом чая в руке. Майор то и дело брал в руки маленький листочек бумаги, на котором была отпечатана очередная шифровка. Перечитывал ее, и почти сразу же по лицу начинала блуждать неприятная, задумчиво-ехидная улыбка. Похоже, дела шли гораздо хуже, чем он смел надеяться.

КОМУ: ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ ШИРОКОВ В.Г.

ОТ: ПОЛКОВНИК МАСЛОВ Л.С.

ТЕМА: КАИН. ГОРЕЦК.

СИТУАЦИЯ ОСЛОЖНИЛАСЬ.

ЛИКВИДИРОВАНО 75 ГРАЖДАНСКИХ, ПОДВЕРГШИХСЯ ЗАРАЖЕНИЮ. В 40 % СЛУЧАЯХ ЭТО МОЖНО НАЗВАТЬ САМОУБИЙСТВОМ ПРИ ПОПЫТКЕ ДОБРАТЬСЯ ДО ОБСЛУЖИВАЮЩЕГО ПЕРСОНАЛА. 157 ЧЕЛОВЕК НАХОДЯТСЯ В КАРАНТИННОМ БЛОКЕ НА ТЕРРИТОРИИ ЧАСТИ №1242. ПОД НАБЛЮДЕНИЕМ В БОЛЬНИЦАХ ОСТАЕТСЯ ЕЩЕ 419 ЧЕЛОВЕК.

ВЗЯТ ПОД СТРАЖУ ЛЕЙТЕНАНТ КРАСИЛОВ И.С… ПОДОЗРЕНИЕ: ИЗМЕНА РОДИНЕ И РАЗГЛАШЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ ПОД ГРИФОМ СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ: НЕОБХОДИМА ПОЛНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ ГОРОДА; ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ ПРОВЕРКА ВСЕХ ВЪЕЗЖАЮЩИХ В СОСЕДНИЕ ОБЛАСТИ НА ПРЕДМЕТ ЗАРАЖЕНИЯ ВИРУСОМ.

ТРЕБУЕТСЯ: РАЗРЕШЕНИЕ НА КОНТРОЛЬ СРЕДСТВ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ В ВЫШЕУКАЗАННОМ РЕГИОНЕ. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ МОГУТ ВОЗНИКНУТЬ НЕПРЕДВИДЕННЫЕ И НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ С ГРАЖДАНСКИМ НАСЕЛЕНИЕМ.

Закодировано 090927 №611-19.

Просто великолепно. Они все-таки не смогли загасить инфекцию в зародыше и значит… Значит, у него будет шанс. Для чего именно ему нужен шанс, Константин толком не знал, но не сомневался, что когда этот самый шанс представится, он, майор, его не упустит.

Малышев отпил чаю и задумчиво уставился на свои руки. Он ждал.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СОРОК ДНЕЙ

Первоначально слово «карантин» означало «время, из сорока дней состоящее» («кранта» — по-итальянски — «сорок»). И только в конце XVIII века появилось второе значение этого слова — «самой дом, в котором приезжающие из заразительных мест должны иметь пребывание своё». А карантин чаще всего при многих инфекционных болезнях и длился сорок дней.

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Человек-трясучка захлебнулся тут же, одеревенелый джентльмен выплыл из своего гроба, а победоносный Дылда, обхватив за талию могучую леди в саване, ринулся с нею на улицу, беря прямой курс на «Независимую»; следом за ним, чихнув три или четыре раза, пыхтя и задыхаясь, под легкими парусами несся Хью Смоленый, прихватив с собою ее высочество Чумную Язву.

Эдгар Аллан По. Король Чума.

Глава шестая

1.

Ночь. Она опустилась на город, убаюкивая его, принося с собой сны. Сны о начинающейся завтра новой рабочей неделе, когда надо переделать кучу дел, но не хотелось даже шевелиться — только пить литрами растворимый кофе. Сны о проблемах, сны о мечтах… Точнее, так было раньше, но этой ночью людей по большей части мучили кошмары.

Человек проснулся с наступлением темноты, и теперь сидел в углу одной из комнат недостроенного многоквартирного дома, дожидаясь, пока город уснет. Он, казалось, совсем не чувствовал леденящего холода бетона, на котором сидел. Он не ежился от резких порывов осеннего ветра, залетавшего в пустые проемы окон. Все это было для него не важно, он ждал, когда же можно будет, наконец, покинуть свое убежище и выйти на улицу. Очень хотелось есть, знаете ли.

Человек встал, потянулся и направился к проему двери, которая, по логике, должна была вести на балкон. Хотя, мелькнула мысль, вряд ли здесь появиться какая-нибудь молодая семья, купившая эту квартиру в ипотеку и жутко радующаяся ярму, которое взвалили себе на плечи. Скоро не будет ни ипотек, ни, как он полагал, молодых семей. Точнее, не только молодых, а вообще семей. Все катилось к черту, он чувствовал это по ночному запаху города, который поднимался подобно дымному шлейфу от всех, без малейшего исключения, домов. Человек вздохнул и оперся плечом о косяк дверного проема, чувствуя себя усталым и несчастным, хотя, по сути, не имел никакого права испытывать подобные чувства. В конце концов, во многом виноват был он, даже не смотря на то, что…

Мужчина мысленно одернул себя, заставляя прекратить эти терзания. Надо было что-то предпринимать, а не винить себя в том, что уже произошло. У него была одна идея как хотя бы попытаться загладить вину. Вроде бы неплохая задумка, но пока что он не готов. Конечно, он это сделает, но не сейчас, попозже. А потом можно будет — слава Иисусу! — положить конец своим мучениям одним пистолетным выстрелом. Пиф-паф, всем спасибо, все свободны.

Человек невесело усмехнулся и вернулся к своей лежанке в глубине серого бетонного куба. Он подождет, посмотрит, что смогут сделать военные (а он отчетливо ощущал их серовато-стальной запах в окружающем воздухе: запах пороха и металлических игрушек, которые они так боготворили). Если у них не получится, то он подкинет им информацию к размышлению, даже целую тонну информации. Это вряд ли чем-то поможет, но хотя бы очистит его совесть — он на это рассчитывал. А пока можно и вздремнуть.

Человек улегся на кучу тряпья в углу, засунул руки подмышки и замер. В свете фонарей и полной луны поблескивали его глаза, внимательно наблюдавшие за звездами, загорающимися в небе. Наконец, мужчина задремал. Слава Богу, сегодня кошмары ему не снились.

2.

Майор Малышев потер переносицу: за последние двое суток удалось перехватить от силы часов пять на сон. События набирали оборот, и ему не хотелось оставаться в стороне, когда поступит приказ, которого он ждал: выдвигаться со своими ребятами в сторону Горецка. В том, что такой приказ рано или поздно — скорее рано, чем поздно — прозвучит, он не сомневался. И для осознания сего факта не надо читать шифровки, с завидной регулярностью попадавшие на его стол. Он просто чуял это в воздухе, вот и все дела.

А пока надо успеть произвести кое-какие приготовления.

— Дежурный!

Раздался топот сапог, открылась дверь, и в комнату влетел перепуганный рядовой, из новеньких. Господи, неужели он сам когда-то был вот таким безусым пареньком, и так же трясся от страха, когда капитан вызывал его к себе? Как летит время!

— Сообщи старшему командному составу, что я жду их в шесть часов утра. Свободен.

— Так точно, товарищ майор!

Паренек лихо отдал честь, крутанулся на каблуках и ретировался за дверь, благодаря Бога за то, что сегодня не он попался на съедение Малышу, как многие называли майора за глаза.

Малышев усмехнулся, снова потер переносицу, взглянул на часы. До шести оставалось больше четырех часов, есть время немного вздремнуть. Скоро ему понадобятся все силы, что у него были. Он выключил лампу, устроил голову на руках, и тотчас заснул сном младенца.

3.

Аня в нерешительности топталась перед дверью, не зная как лучше поступить: позвонить, или открыть своим ключом? Непонятно почему, но эта проблема ввела ее в полнейший ступор.

Наверное, слишком устала. Путешествие из Москвы в родной город и вправду выдалось не простым. Самолет приземлился с опозданием — вот уж неожиданность, верно? — поэтому она не успела на последнюю электричку. Черт, звучит как припев в популярной песне, но ей было вовсе не смешно, когда толстая тетка, пренебрежительно глядя на нее поверх очков в роговой оправе, голосом смертельно уставшего родителя, объясняющего тупому ребенку прописные истины, объясняла Ане, что электричка ушла полчаса назад. Девушка почувствовала тогда такую же растерянность, как и сейчас, не зная, то ли разреветься, то ли обматерить тупую суку. Конечно, Анна не сделала ни того, ни другого: вместо этого вышла из пропитанного застарелой масляной вонью здания вокзала и, подойдя к первому же мужичку, оттиравшемуся неподалеку, спросила, сколько будет стоить такси до Горецка. Сговорились за три тысячи, и — вуаля! — спустя пять часов тряски в раздолбанной «Волге» она в родном городе.

И вот сейчас она стоит перед такой знакомой дверью своего бывшего дома, не в силах принять простое решение, тогда как ее отец, больной, лежит в постели (она созванивалась с матерью несколько раз и в один из разговоров узнала, что отцу стало лучше, и что его отпустили домой) и ждет приезда дочурки.

Мысль об отце привела ее в себя, и девушка решительно потянулась к кнопке звонка. Но не успела она коснуться истертой оранжевой «пипки» — не то что нажать на нее — как дверь скрипнула и открылась. На пороге стояла мать. Аня плотно сжала губы: первые слова, которые у нее чуть не вырвались, были не «привет» или «вот и я», а «мам, как же ты постарела». Учитывая ситуацию, идея не из лучших.

Валентина взглянула на дочь и чуть посторонилась.

— Привет, Аня. Проходи, — с этими словами она отступила еще на шаг. Аня зашла в коридор и закрыла за собой дверь. Лязг защелкнувшегося замка показался ей слишком громким в тишине квартиры.

4.

— Привет, мам. Ты… хорошо выглядишь.

Ее мать бледно улыбнулась и кивнула.

— Я видела, как ты подъехала, но что-то уж больно долго не поднималась. Я уж подумала было, что ты забыла, на каком этаже мы живем.

— Нет, просто я… Задумалась, — Аня пожала плечами. Под пристальным взглядом матери она чувствовала себя неуютно. Чтобы как-то прервать затянувшуюся паузу, она быстро спросила: — Как отец?

От этого вопроса глаза женщины напротив, казалось, чуть прояснились, и Аня почувствовала мимолетное облегчение.

— Лучше. Лежит в спальне, читает.

Валентина неопределенно помахала рукой и снова слабо улыбнулась, как будто говоря: ты же знаешь, дочка, своего отца.

— Он… мы ждали тебя, но не думали, что ты приедешь так быстро.

В голосе не было вопроса, простая констатация факта, но Аня почему-то почувствовала себя виноватой, как будто мать спрашивала ее, почему же она так задержалась в школе, хотя все занятия кончились еще два часа назад. Знакомое чувство вины на миг овладело девушкой, но она усилием воли прогнала его. В конце концов, ей не двенадцать лет.

— Пришлось добираться на машине, на электричку я не успела, — она увидела по мимолетно скользнувшей по лицу матери тени, что тон слишком сухой, а поэтому добавила, чуть мягче, чем собиралась: — Я торопилась, как могла, мам.

Мать кивнула, открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут со стороны спальни раздался слабый голос отца:

— Валя, кто там? Аня приехала?

Мать улыбнулась:

— Пойдем, он очень хочет увидеть тебя.

— Я тоже, — эти слова вырвались у нее помимо воли, но, произнеся их в слух, она поняла, что сказал правду. Она ехала сюда не ради матери, которая, похоже, не смотря на все произошедшее, так и не простила дочь.

— Я тоже, — повторила Аня, и они пошли к отцу.

5.

Первое, что почувствовала Анна, зайдя в спальню родителей (запретная для нее, когда-то маленькой девочки, территория), был запах. Странный, немного напоминающий аромат рассола, только не такой резкий. Скорее, даже напоминание о запахе. Как будто когда-то давно в комнате разлили бутылочку уксуса, настолько давно, что все уже выветрилось, но остался легкий — и не очень-то приятный — привкус в воздухе. А потом она увидела отца, лежавшего в кровати и читавшего «Мизери» Кинга, и, неожиданно даже для себя самой, расплакалась.

6.

— Спасибо, мам, — девушка взяла несколько протянутых салфеток и аккуратными, привычными движениями промокнула уголки глаз. — Ну вот, маленькая рева-корова снова дала волю слезам.

Отец улыбнулся сухими губами:

— Да, я уже начал скучать по этому. Настолько, что, похоже, и сам того не подозревал.

— Как ты себя чувствуешь, папа?

— Гораздо лучше, чем пару дней назад, — уклончиво ответил он.

— У него была сильная температура, настолько сильная, что пришлось ставить уколы, — вмешалась в разговор мать. Она стояла у самой двери и с легкой улыбкой смотрела на мужа и дочь. — Я даже испугалась: не припомню, чтобы за все годы у тебя был такой жар.

— Да, я бы и не согласился отправиться в больницу, если бы не чувствовал себя настолько худо. Ты же знаешь, дочка, что я… м-м… не большой поклонник всех этих коновалов в белых халатах.

Аня улыбнулась: да уж, она знала.

— Хорошо, что ты приехала, — он сжал ее руку своей, и Аня подивилась, какая же та легкая, слабая и сухая. Похоже, отец и вправду серьезно болел. Она почувствовала подступающие слезы, но смогла сдержать их, только тяжело сглотнула вставший поперек горла ком.

— Да, пап, я тоже рада. Наверное, стоило приехать раньше…

Отец слабо взмахнул рукой.

— Если бы да кабы, да во рту росли грибы бы… Ты приехала, и мы рады тебя видеть. Конечно, не то чтобы очень приятный повод для встречи, особенно с моей стороны, но… Ты понимаешь.

Аня засмеялась, впервые за много часов чувствуя себя хорошо… ну или близко к этому. С отцом, судя по всему, все было в порядке, и это была самая лучшая новость за последнюю неделю.

— Чем занимаешься, пап?

— Да вот, читаю Кинга, смотрю телевизор… Кстати, о телевизоре. Ну-ка, Аня, прибавь звук.

Аня, вновь ставшая послушной девочкой, взяла с тумбочки серый прямоугольник пульта, и, немного покопавшись, добавила звук. Показывали какую-то смутно знакомую улицу, и Аня с любопытством прислушалась к репортажу. В кадре было видно небольшую толпу, пару полицейских машин и «скорую». Любопытно. Она еще чуть-чуть прибавила звук, чтобы не упустить ничего.

7.

— …На данный момент о происшествии каких-либо сведений нет, но вот то, что нам стало известно.

Камера показала какую-то беззубую старуху древнее самого Ноя. Она испуганно таращилась в камеру, явно с трудом соображая, чего от нее хотят.

— Вы видели, как все произошло? — репортер допустил ошибку, сунув микрофон прямо под нос старухе. Та испуганно ойкнула и прикрыла рот руками. Судя по надписи внизу экрана, шел прямой эфир. Тогда все понятно, подумала Аня. Нашим провинциальным телевизионщикам еще все-таки далековато до своих столичных коллег, хотя бы в выборе индивидуумов, к которым стоит подходить с микрофоном. Достаточно посмотреть на лицо этой старушке, чтобы понять, что ее вообще не стоит подпускать к камере ближе, чем на десять метров. Наверное, так же шарахался бы неандерталец от включенного на полную катушку магнитофона.

— Уважаемая, вы видели, как это случилось? — в голосе берущего интервью уже слышались нотки обреченности.

— Возможно, лучше… — начала ведущая в студии, но тут со старушки, кажется, спало оцепенение, и она произнесла:

— Да, — помолчала, потом, решила, что этого недостаточно и добавила: — Видела.

Пауза секунд в пять, потом терпеливый голос за кадром:

— Не могли бы вы рассказать нам подробней?

— Могла бы, отчего же, — и снова замолчала. Аня уже улыбалась.

— Тогда…

Но старушка его опередила:

— Этот бесноватый выскочил во-он оттуда, — жест в сторону небольшого скопления деревьев. Теперь, когда камера проследила за рукой старушки, Анна смогла узнать место, где происходили съемки.

— Черт, это же совсем рядом, у «Геббельса»! — воскликнул отец. «Геббельсом» все без исключения жители района называли большой и старый продуктовый магазин в пяти минутах ходьбы от дома, где жили родители Ани. — Какого лешего там случилось, хотел бы я знать?

— Тсс, тихо, — привычно цыкнула мать, и Аня снова улыбнулась от возникшего чувства дежа-вю.

— … не знаю уж, чего с ним было такое, только он, выскочив из кустов, особо не раздумывал, чего дальше-то делать, — старушка снова махнула рукой, на этот раз в сторону собравшейся толпы. — Кинулся с матюками на проходящего мимо мужи… мужчину и стал его бить. Может, они и не поделили чего, но только когда еще кто-то попытался вмешаться, на орехи досталось и ему. Сколько раз говорила, не надо лезть…

— Огромное вам спасибо, — рука с микрофоном поспешно исчезла, и камера сфокусировалась на молодом симпатичном пареньке в ярко-желтой стеганой куртке. — Как вы сами видите, неожиданное происшествие произошло прямо в центре города. Пострадавший в скором времени будет доставлен в больницу, где ему окажут…

Репортер прервался и оглянулся через плечо. Около машины «скорой» остановился военный «уазик», из которого тотчас выскочили два солдата, а следом дюжий доктор с чемоданчиком в руках. Вновь прибывшие быстрым, почти строевым шагом подошли к небольшой группке полицейских, доктор отдал честь, и они что-то начали обсуждать.

— Это еще что за ерунда? Коля, снимаешь? — репортер заторопился к группке людей, о чем-то жарко спорящих. Кажется, доктор что-то сказал полицейским, отчего те как-то сникли, а военные забрались в свой автомобиль, который тотчас заурчал старым изношенным двигателем. Когда репортер вместе с Колей-оператором добрались до места, «скорая» и одна из патрульных машин уже отъезжали, судя по всему отправляясь следом за военными.

— Извините, что вы можете сказать о произошедшем?

Один из «копов» кисло посмотрел в камеру и ответил:

— Никаких комментариев.

— Но, судя по всему, это был военный врач. С каких пор вооруженные силы…

— Я сказал, никаких комментариев. Выключайте свою балалайку, — патрульный забрался на передней сиденье автомобиля и захлопнул дверь.

— Вот так вот, уважаемые зрители. Судя по всему, и задержанного, и пострадавших повезли под охраной представителей армии, вы сами все видели. Возможно, один из участников инцидента является кадровым военным. Смотрите новости на нашем канале. С вами был…

8.

Аня убавила звук.

— Любопытно, — отец рассеяно провел исхудавшими пальцами по корешку книги, лежащей под рукой. Впрочем, он не выглядел особенно впечатленным, скорее уставшим.

— Кстати, Валь, помнишь, в больнице тоже было полно военных.

Она в ответ пожала плечами:

— Вроде бы видела несколько человек в форме, но не обратила особого внимания. Мысли, знаешь ли, были заняты несколько другим. Может они навещали сослуживцев: говорят, полно народу в городе отравилось неизвестно чем.

Отец рассеяно кивнул.

— Да-да. Аня, ты надолго приехала?

— Ой, пап, я еще не знаю. Я даже не сказала, что уехала, если честно, — только теперь она вспомнила, что улетела из города, никого не предупредив. — Наверное, пару деньков побуду, может быть и на дольше задержусь. Если вы не против.

— Конечно нет, дочка, — отец устало улыбнулся ей. На миг блеснули зубы, и Ане показалось, что они выпачканы в чем-то. Хотя вечерний свет, падающий из окна, не позволял быть уверенной в увиденном. Может, отец недавно поужинал, что ж такого?

— Так, Саш, тебе надо отдохнуть, — мать подошла к мужу и решительно отобрала книгу. — Ты перенервничал, ожидая Анечку, а доктор велел не волноваться. Так что давай, ложись.

— Слушаю и повинуюсь, моя госпожа, — сказал отец.

— Тебе что-нибудь принести?

— Нет-нет, ничего не надо.

— Папочка, ты и вправду выглядишь уставшим. Отдыхай, завтра поговорим, хорошо?

— Конечно, Аня, конечно. Я, пожалуй, в самом деле посплю, — он убрал руки под одеяло и Аня, непонятно почему, почувствовала мимолетное облегчение. — В мои годы болеть уже не так легко, как раньше.

— Спокойной ночи, пап, — Аня встала с его кровати, а потом нагнулась и поцеловала его в небритую щеку. Вблизи запах уксуса был отчетливей, и она поняла, что пахло вовсе не лекарствами, а его кожей.

Она отстранилась и сказала:

— Выздоравливай быстрей, папочка.

— Всенепременно, золотце, — она видела, что его глаза уже закрывались. Он почти дремал, и Аня снова удивилась тому, каким же истощенным выглядел отец. Наверное, похудел килограммов на десять, не меньше.

Выходя, Аня бросила на него последний взгляд, полный любви и нежности. А потом тихонько прикрыла за собой дверь, чтобы не разбудить уже начавшего посапывать отца.

9.

— Выпьешь кофе? — спросила мать.

— Да, но лучше чаю, если можно, — ответила Аня. Господи, они говорили, как будто не стояли в коридоре квартиры, а находились на великосветском рауте у королевы Англии.

— Только я сначала умоюсь… Немного устала.

— Конечно, иди. Думаю, ты еще помнишь, где что находится?

Аня кивнула.

— Ну и хорошо. Я пока поставлю чайник.

Девушка зашла в ванную комнату, и устало оперлась на раковину. Весь день в волнении и беготне, но, слава Богу, с отцом все хорошо. Она взглянула на себя в зеркало и попыталась улыбнуться. А чего ты ожидала, дурочка? Что отец будет лежать, сложив на груди руки, а вокруг кровати будут стоять коллеги и родственники в черном? Очень смешно, просто обхохочешься, мадмуазель. Аня вздохнула и открыла кран. На самом деле очень не смешно: именно так она себе все и представляла. И сейчас, когда она увидела его, вполне здорового, только немного уставшего… только тогда она смогла убедить себя, что все в порядке.

Аня умылась, несколькими небрежными движениями поправила прическу и прошла на кухню. Мать стояла у стола и что-то резала. Тот же самый старый чайник, что и пять лет назад стоял на конфорке… Отец почему-то всегда был против кипячения воды в электрочайниках. Аня однажды пыталась убедить его, что это, по меньшей мере глупо и непрактично, но тот твердо стоял на своем. «Я никогда не буду пить чай из электрического чайника и никогда не стану есть всякую дерьмовую лапшу из остатков бумаги». Сказано это было не терпящим возражения тоном при матери, за что отец тотчас подвергся пятиминутной лекции о сквернословии в доме. Анна же, тогда пятнадцатилетний подросток, только смеялась, думая о том, что она бы могла и сама сказать что-нибудь похлеще (иногда и говорила, но только не в присутствии родителей, нет-нет). Сейчас же от этого воспоминания она только улыбнулась. Те хорошие времена закончились вместе с ее сообщением о том, что они скоро станут бабушкой и дедушкой. Бах, и все разлетелось на кусочки.

Аня осторожно поднырнула под слишком низко висящий плафон лампы и села за стол. Валентина обернулась, странно посмотрела на нее, но промолчала. Аня сначала ничего не поняла, но потом сообразила, что уселась на то место, где всегда сидела мать. Мимолетное чувство смущения охватило ее, но тотчас погасло — ей было, в общем-то, плевать. Уже не маленькая.

Вода закипела — Валентина предусмотрительно сняла свисток, чтобы ненароком не разбудить мужа. Женщина сняла чайник с огня, наполнила маленький изящный «заварник» из тонкого фарфора. Отец подарил его матери на один из день рождений, только Аня не могла вспомнить на какой. Раньше чайничек с узором из бледных, но четко очерченных роз стоял в серванте, в большой комнате среди десятка других безделушек: набора серебряных приборов на три персоны в обитой бархатом деревянной коробочке; какого-то особенного, жутко дорогого штопора для вин; маленьких пиал для саке… Что ж это, подумала Аня, мама для нее достала такую ценную игрушку? Из-за того, что она приехала?

Мать подошла к обеденному столику и выставила пару тарелочек с нарезанным сервелатом и сыром. Мама вернулась за хлебом, а Аня быстро, чтобы та не увидела, схватила кусочек колбасы, сжевала его… и снова почувствовала себя маленькой девочкой, которая вернулась домой из школы, и, дожидаясь, пока мать разогреет суп, по мере возможностей таскает со стола все, до чего может дотянуться.

— Чему улыбаешься? — мама поставила перед ней вазочку с печеньем и корзинку с нарезанным хлебом.

— Да так, вспомнила кое-что, — сказала Аня. Взяла кусок хлеба и быстренько соорудила себе простой, но от этого не менее вкусный бутерброд из двух пластиков колбасы и сыра.

— Подождала бы, пока чай заварится.

— Кушать хочется, мам, — с набитым ртом ответила дочь. Она и сама не знала, что так проголодалась. Мать вернулась к чайнику и забренчала кружками.

— В дороге наверняка питалась какой-нибудь ерундой из этих мерзких привокзальных ларьков?

Аня помахала в воздухе бутербродом: фифти-фифти, мол. Только потом сообразила, что мать стоит к ней спиной, поэтому, с трудом проглотив кусок, сказала:

— Так, мам. Взяла пару пакетиков чипсов, да сухариков.

— Ну конечно, как всегда. Я сколько раз тебе говорила, чтобы ты не ела эту ерунду?

Мать поставила на стол две дымящиеся кружки с ароматным чаем и посмотрела на дочь.

— Доведешь себя до язвы, как твой отец. Он вот был большим поклонником всяких пирожков из буфета еще в институте. За что и поплатился.

— Я не знала, что у отца язва, — сказала Аня.

— К тому времени, как ты родилась, она уже года два как была залечена. Ничего серьезного, я заставила его вовремя показаться врачу. Помнится, стоило ему не перехватить хотя бы булочку раз в два-три часа, так начиналась свистопляска…

Мать говорила что-то еще, и Аня кивала в нужных местах, слишком увлеченная едой. На самом деле, отец говорил ей про свою язву давным-давно, лет десять назад. Просто он пообещал Валентине, что никому ничего не будет рассказывать. Жена, как он думал, считала себя немного виновной в том, что он не питался в то время как следует. С учебой в институте, с обязанностями старосты, и с двумя-тремя вечерними кружками «по интересам» у нее не всегда находилось время приготовить ужин (не говоря уж про завтрак) своему мужу. Отец не обижался, все понимал, просто, как он говорил, «твоя мама такой человек, который сначала что-то сделает, не подумав, а потом уже начинает чувствовать себя виноватой». Тогда Аня его не поняла, но потом, когда пришла с одной забавной новостью домой, то сообразила, о чем именно говорил отец. Еще как сообразила.

— Как у тебя дела, Ань? Как работа? Как живется на новом месте?

— Все хорошо, мам. Получаю не плохо. Ну и вообще…

Она пожала плечами.

— Одна живешь?

Аня коротко взглянула на маму.

— Одна.

Женщина вздохнула, долила себе еще чаю.

— Аня, у тебя что-то случилось?

Девушка медленно отложила половинку бутерброда в сторону. Валентина смотрела на дочь, не говоря больше ни слова.

— Мама, я не знаю, с чего ты взяла, но у меня на самом деле все в порядке. Все очень хорошо. Честно.

Несколько секунд женщина смотрела на Анну, а потом улыбнулась и сказала::

— Аня, я твоя мать. Мы долго не виделись, так уж получилось… Но от этого ты не перестала быть моей дочерью. Я вижу, что у тебя не все в порядке, вижу по тому, как ты поправляешь волосы, по тому, как ты ешь. Я увидела это сразу же, как только открыла дверь.

— Мама я… я не знаю. Я разошлась со своим молодым человеком буквально вчера из-за того, что он оказался подлецом, — Аня снова взяла бутерброд, посмотрела на него, и положила обратно. Аппетит пропал. Она взглянула на свою мать, и почувствовала, что глаза опять защипало. Ну уж нет, хватит на сегодня слез. — В общем, я порвала с ним. Наверное, к лучшему. А потом позвонила ты и…

Девушка беспомощно развела руками, мать молча налила ей еще чаю.

— Хорошо, Аня, как скажешь, — сказала Валентина. — Я знаю, что ты на меня обижена за то, что произошло тогда…

— Мама, я не…

— …и возможно ты отчасти права. Но все-таки ты наша дочь, Аня, и мы с отцом очень любим тебя. Если что-то — не дай Бог, конечно! — случится, мы будем первыми, кто поможет тебе.

Аня растерянно смотрела на мать. Впервые она заговорила о том, что случилось несколько лет назад, о той отвратительной сцене в гостиной. И сейчас девушка чувствовала странную растерянность, хотя, по логике, должна была бы ощущать радость… Но ее не было, и Ане стало стыдно, будто она обманула кого-то и, кроме всего прочего, еще и попалась на лжи. Наверное, все-таки слишком устала, хотя где-то в глубине души шевельнулся червячок злорадства: дескать, она-таки признала свою вину, пусть косвенно, но все-таки. Аня попыталась заглушить этот голос, пожелала ему скорейшей и, желательно, мучительной смерти, но все равно, все равно…

— Спасибо мам, — наконец, произнесла она. Надо было что-то добавить, что-то сказать, но после паузы девушка смогла лишь повторить. — Спасибо.

Мать кивнула, встала, взяла кружку и пошла к раковине. Зашумела вода. Аня взяла надкусанный бутерброд, стала жевать, но без охоты, через силу.

— Я пока пойду постелю тебе, — мать вытерла руки о полотенце, обернулась к дочери, улыбнулась. — Будешь спать в своей комнате. Она немного уменьшилась с тех пор, как ты уехала — отец сделал там небольшую гардеробную для меня — но места для твоего старого дивана еще хватает.

Аня тоже улыбнулась в ответ:

— Было бы здорово, мам. Думаю, буду спать, как убитая. Спасибо… за все.

Валентина кивнула, понимая, что хочет сказать дочь, и вышла из кухни. Девушка проводила ее взглядом, зачем-то взглянула на свои руки и тихонько заплакала.

10.

Мать как раз заправляла простынь, когда Аня вошла в свою бывшую комнату. По пути она успела заглянуть в ванну, поэтому выглядела вполне прилично, даже не сказать, что плакала. Ну, она очень на это надеялась.

— Ну вот, вроде все готово, — мать расправила простынь, положила в изголовье разобранного дивана подушку, уже облаченную в наволочку с выцветшими от многих стирок героями диснеевских мультфильмов на ней. Аня почувствовала мгновенное, но не то чтобы неприятное чувство дежа-вю. Это была ее любимая наволочка в те времена, когда по земле еще ходили динозавры.

— Я включила нагреватель, — мать указала на древний электрообогреватель у окна. — Сама помнишь, сторона северная, ветер выдувает тепло быстро… Здесь еще одно одеяло, на всякий случай. Надо будет подушку, они тут, на верхней полке, где обычно. Ну, в общем, сама разберешься.

— Конечно, мам, — Аня подошла и села на расстеленную постель, от которой приятно пахло свежим бельем. Интересно, что за средство использовала мать: наволочки и простыни всегда отдавали свежестью не смотря на то, что на дворе могла стоять тридцатиградусная жара.

— Ладно, ложись, отдыхай. Завтра мне работать, придется тебе поухаживать за отцом. Ты не забудь, позвони в офис — не хорошо просто так все бросать, никого не предупредив.

— Да, мам. Обязательно позвоню. Возьму неделю, а то и две отпуска за свой счет.

Аня как раз вешала джинсы на спинку стула, поэтому не видела, как по лицу матери промелькнула тень неудовольствия: то ли от сказанных дочерью слов, то ли от кружевных, похожих на паутинку, черных трусиков Ани.

Девушка забралась под одеяло и посмотрела на маму.

— Хорошо, что с папой все в порядке, — помолчав, сказала Аня.

Валентина кивнула, подошла к дочери и наклонилась над ней. На какое-то мгновение Ане показалось, что мать собирается поцеловать ее, но нет, та просто поправила выбившуюся из-под диванной подушки простыню.

— Спокойно ночи.

— Спокойной ночи, мам. Приятного сна, — по инерции сказала Аня и только потом сообразила, что последний раз говорила так в далеком детстве, еще до того, как пошла в школу. Она всегда желала родителям сначала спокойной ночи, а потом добавляла, словно первого было мало, пожелание «приятного сна». На всякий случай, чтобы не снилось ничего плохого.

— Приятного сна, Ань, — в голосе матери послышалась улыбка, щелкнул выключатель, и комната погрузилась в темноту.

Женщина тихонько закрыла дверь, а Аня лежала, глядя на ярко-оранжевые раскаленные нити электрообогревателя на полу, и прислушивалась к осторожным шагам матери, когда та ходила по квартире, проверяя, закрыты ли краны, выключен ли газ и погашен ли везде свет. Это было неизменным ритуалом на протяжении многих лет, и почему-то именно благодаря тихому поскрипыванию знакомых половиц Аня, наконец, поняла, что она дома.

Девушка улыбнулась, закрыла глаза и почти тотчас уснула. Спустя полчаса за окном, где-то совсем близко раздались отчетливые пистолетные выстрелы, затем крики, но Аня только что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок.

И уж тем более она не проснулась, когда, едва слышно скрипнув, приоткрылась дверь в комнату.

Глава седьмая

1.

На следующей неделе город был блокирован частями регулярной армии, которые продолжали стягиваться к Горецку со всей области по приказу Президента. К сожалению, эти действия несколько запоздали — из соседних районов начали поступать сообщения о первых признаках появления Каина. Конечно, введенный в городе карантин мог бы приостановить и даже обратить вспять запущенный механизм заражения, но для этого надо было либо уничтожить весь город целиком (на это не пошел бы Президент, до сих получающий информацию, что ситуация под контролем); либо карантин должен был быть действительно эффективным… вот только многие жители, уже зараженные или имеющие больных родственников, начали разбегаться во все стороны наподобие тараканов, попавших под струю инсектицида. Их тормозили на блокпостах, грозно рявкали и заворачивали назад, но как всегда деньги решали все, в том числе выезд из якобы блокированного города.

Понедельник, как всем известно, тот еще подарочек. И наступивший понедельник оказался очень тяжелым днем для Горецка. Можно сказать, именно тогда город начал биться в предсмертной агонии.

2.

Сергей Одинцов собирался на работу, когда по телевизору передали нечто, заставившее его прекратить завязывать галстук и вернуться в комнату. Ему показалось, что он ослышался, но спустя несколько минут понял: лучше бы действительно показалось. Шли новости и голос диктора, срывавшийся от волнения, комментировал происходящее на экране.

3.

— На данный момент стало известно, что в огне погибло более двадцати человек. Предположительно возгорание началось с подвала больницы. Как вы сами можете наблюдать на экранах телевизоров, пожарным расчетам помогают люди в военной форме.

Камера показала укутанное клубами черного дыма здание первой городской больницы, находящейся в центре города. Сергей присел на краешек дивана. Как, черт побери, могла загореться больница чуть ли не на центральной площади? По улице метались какие-то оборванцы в больничных халатах, из облаков дыма то появлялся, то исчезал алый бок пожарной машины. Рядом застыло два болотного цвета Урала. Какого, спрашивается, черта, там делают военные? Других дел нет?

Между тем ведущая новостей продолжала:

— На данный момент огонь удалось локализовать, но ущерб, нанесенный больнице, не известен. Хуже того, в здании находились больные на стационаре, и о их судьбе мы, к несчастью, пока ничего не можем сообщить. Военные просят родственников не появляться около горящего здания, дабы избежать травм и ненужной паники. Вместо этого вы можете позвонить по следующему телефону, где вам предоставят всю интересующую вас информацию: 40-42-15. Повторяю…

Сергей выключил телевизор и откинулся на спинку дивана. Военные? С каких пор армия стала советовать гражданским, что делать? Насколько он знал, прав у всех этих «оловянных солдатиков» с лампасами на штанах не было никаких… если только кто-то, обличенный властью, не озвучивал соответствующие распоряжения.

— Интересно девки пляшут, — пробормотал Сергей. Взглянул на часы: оставалось полчаса до начала рабочего дня, где его ожидал недоделанный проект. Но почему-то сейчас Одинцова не волновали комиссионные, которые он мог бы получить.

Когда Сергей запирал дверь, в голове по-прежнему металась мысль о том, какого лешего понадобилось армии лезть в дела города… и что за всем этим может последовать.

4.

По понедельникам Сергей машину не брал, так как имел плохую привычку накануне вечером выпивать немного пива. Нет, похмельем по утру не маялся, дрожи в руках не было, но давать «гайцам» малейший повод заработать на себе не хотелось. Так что, шагая к остановке автобуса, Одинцов продолжал размышлять о только что увиденном. И чем больше он об этом думал, тем сильнее росло недоумение. Слишком уж много кругом военных. Слишком.

На остановке пришлось простоять почти двадцать минут и Сергей уже начал нервничать, боясь, что опоздает на работу, когда подъехал автобус. Усевшись на свободное место, он услышал, как за спиной две старушки брюзжат, дескать, частники совсем обнаглели: за полчаса не прошло ни одной маршрутки. То их по пять штук одна за другой едут, то не дождаться, как манны небесной. Одинцов про себя с ними согласился, но мысли тотчас перескочили на другое. Почему-то его одолевала непонятная и от этого еще более неприятная тревога. Пустыми глазами он смотрел на проносящийся за окном солнечный пейзаж; смотрел, погруженный в свои мысли, не замечая никого и ничего вокруг; смотрел, пытаясь понять, откуда у него возникло — и становилось все сильнее — ощущение, словно на него надвигается шторм, а он, маленький и несчастный Сергей Одинцов, не знает, куда бежать и где прятаться.

5.

Удивительно, но опоздал он не один, хотя и пришел на добрых двадцать минут позже. Через проходную прошли вместе с Петром Васильевым, рабочим из цеха, который выглядел явно чем-то недовольным. Директор конторы строго относился к «опоздунам», как он называл опоздавших: за пять минут задержки вычитал часовую зарплату. По логике, если уж опаздывал на пять минут, то лучше и не торопиться, прийти к девяти, верно? Верно, только многие по опыту знали, что в таком случае вполне можно было лишиться четверти месячной премии. А если шеф был не в духе — то и половины.

Петр — здоровый мужик, собирающий стеклопакеты — кисло ответил на приветствие Одинцова и сказал:

— Б…дь, ну вот как объяснить шефу, что задержался не по своей вине?

— А что такое?

— Ждал, пока автобус придет — не поверишь! — почти полчаса.

Сергей задумчиво посмотрел на него и сказал:

— Верю, я тоже проторчал на остановке двадцать минут.

— Может, у них там авария какая-нибудь, — Петр пожал плечами. — Всякое бывает… Только мне как-то от этого не легче.

— Это точно, — сказал Сергей только для того, чтобы что-нибудь сказать.

Они махнули друг другу, и пошли в разные стороны: Сергей побрел в офис, Петр направился к зданию цеха. Одинцов видел, что на крыльце кто-то стоит, вроде бы Мишка, не разобрать. Что ж, все равно влетит от шефа, отчего бы и не покурить пять минут — хуже не будет.

— Привет, — Одинцов пожал протянутую пухлую руку, достал сигареты, закурил. Мишка кивнул, он выглядел непривычно задумчивым и слегка рассеянным.

— Повезло тебе, шеф все еще не приехал, — сказал Свердлов.

Сергей почувствовал мимолетный прилив радости, который тут же исчез, как будто и не появлялся. Что-то было не так. Одинцов внимательно присмотрелся к другу и спросил:

— А чего грустный тогда такой?

Мишка помолчал, потом ответил:

— У меня сестру в больницу положили. На стационар.

Сначала Одинцов не понял, а потом перед глазами встала картина горящего здания. Картина, которую он видел по телевизору не далее как час назад.

— Боже, неужели…

Михаил непонимающе посмотрел на него, а потом слабо улыбнулся. Только сейчас Одинцов заметил, каким бледным был его коллега.

— Нет, не в первую. Я тоже видел новости, — он затянулся сигаретой. — Положили в областную поликлинику, у нее какой-то знакомый на работе нашелся, помог с этим. Там, говорят, врачи получше, да и лекарства под рукой, к тому же не так дорого, как в «городской». Хотя сам понимаешь, цена была не так уж и важна, но ты не представляешь, как я рад, что она настояла на своем, и не дала себя уговорить лечь в «городскую».

Он замолчал и тяжело сглотнул, будто в горле стоял комок. Сергей ничего не сказал, только кивнул. Он знал, как коллега любит свою старшую сестру, любит просто до безумия. Нет, не то что бы было что-то такое (хотя некоторые недалекие личности из «цеховых» и позволяли себе пошутить на эту скользкую — по их мнению — тему). Просто мать у Свердловых умерла, когда Мишке было не больше семи, во всяком случае, он как-то упоминал, что только в школу ходить начал. А отца он и не видел никогда, тот бросил семью после того, как Мишке исполнился год. Говорят, сбежал с какой-то шлюшкой, но ключевое слово тут «говорят». Так и получилось, что семи-восьми летний Мишка и его четырнадцатилетняя сестра оказались на попечении у каких-то дальних родственников. Естественно, поневоле сестре пришлось заботиться о Мишке: от родственников, которые раньше видели брата и сестру в лучшем случае пару раз в год, сложно ожидать особой любви. Так и получилось, что сначала она заботилась о Михаиле, а потом и он начал отвечать тем же.

— Что-нибудь серьезное? — спросил Сергей.

— Да нет, ничего такого, просто острое отравление. Я ей говорил, что это могла быть дизентерия — я вроде бы слышал, что у нас сейчас в городе эпидемия, около сотни заболевших. Хотя, если вдуматься, где она могла ее подхватить?

— Не знаю, — Сергей вдруг подумал о недавнем инциденте в магазине. Но тот человек в очереди выглядел простуженным, а не мучающимся животом.

— Как бы там ни было, вчера увез ее в поликлинику. Знаешь, смешно, но там тоже куча народу с подобными симптомами. Может, это и вправду какая-то эпидемия?

— Ты имеешь в виду что-то типа холеры? — спросил Сергей.

— Нет, конечно, — сказал Михаил. Он рассеяно водил пальцем по лужице воды, собравшейся во впадинке на железной ограде крыльца. — Не те времена, знаешь ли: нет, некоторые из homo sapiens по-прежнему испражняются в канавах, но все-таки мы стали более цивилизованными.

Сергей улыбнулся:

— Тогда дизентерия? Знаешь, звучит немного глупо.

— Помнишь, в прошлом году говорили о сотнях людей, заболевших краснухой где-то на юге страны?

Ухмыляясь, Сергей кивнул.

— Заболеть детской болезнью — вот это действительно глупо, а дизентерия, к твоему сведению…

Договорить Мишка не успел — из цеха раздался пронзительный вопль, следом еще несколько, а потом разноголосые крики. Сигарета выпала из пальцев, но Сергей этого не заметил.

— Что случилось? Кто-то попал в станок? — Мишка испуганно посмотрел на коллегу.

— Я не… — начал тот, но в этот момент ворота цеха распахнулись и на улицу, шлепая по лужам, выбежал один из «цеховых», Старик, тот самый, который помогал Мишке напоить умершего уже Ваську. Рот Старика был приоткрыт, глаза выпучены. Сергей вдруг поймал себя на том, повторяет одно и тоже: только бы он их не увидел, только бы он их не увидел, только бы…. Словно услышав его мысли, Старик побежал в их с Мишкой сторону, что-то выкрикивая и размахивая руками.

Сердце у Сергея упало, но он начал спускаться с крыльца, уже зная, что случилась какая-то пакость и ему придется иметь с ней дело, хочет он того или нет.

6.

Сашке Рыжему, отпраздновавшему день рождения в прошлую пятницу, не повезло. Вообще-то он всегда считал, что леди Фортуна благоволит к нему: частенько без всяких проблем списывал на экзаменах в институте, гулял с лучшими девчонками, пару раз выкручивался из переделок, в которые умудрялся попадать по молодости в «девяностые»… как-то так получалось, что все получалось. Когда говорили, что он везунчик, Сашка в ответ только смеялся, а в глубине души злился на этих людей. Они ведь вполне могли спугнуть его удачу, в которую он, между прочим, искренне верил.

Они вчетвером — Рыжий, Валентин, Старик и Петр — перешучиваясь, шли к раздевалке. Петр рассказывал какую-то очередную байку о своих приключениях на любовном фронте. Рыжий почти не слушал, он улыбался своим мыслям, точнее, воспоминаниям о проведенной с однокашницей ночи. Они не виделись уже… Боже, почти десять лет! А в пятницу он, вместо того, чтобы пойти домой, зачем-то набрал ее домашний номер и… Часа в три утра они уже занимались всем тем, чем могут заниматься взрослые люди, которых когда-то связывали близкие отношения.

Васильев сказал что-то, отчего Старик и Валентин покатились со смеху, Рыжий, привлеченный хохотом, обернулся, тем самым совершая самый неудачный поступок за свою жизнь. Именно в этот момент нечто прыгнуло на него из полумрака комнаты, дверь в которую он не глядя открыл. Рыжий успел услышать животный рык, успел увидеть, как медленно сползают с лиц ухмылки его приятелей и округляются их глаза. Он успел почувствовать волну кислой вони, накатившей на него как густой туман. Он даже начал поворачиваться к тому, что было за дверью, что ждало его всю ночь, наливаясь дорогой водкой и пожираемое болезнью. Сашка знал, что ему непременно повезет, что все будет в порядке, все будет хорошо, не может же с ним здесь произойти что-то плохое, он же счастливчик, ему всегда…

Мощный удар в лоб на секунду оглоушил Рыжего, а затем две руки вдернули его в комнату, раздирая рубашку до самого пояса. Во все стороны, как маленькие пульки, брызнули металлические пуговицы, с серебряным звоном отскакивая от стенок и закатываясь в углы. Сашка попытался закричать, но тут чьи-то зубы вонзились в его руку, и он тотчас передумал — он заорал, с легкостью перекрывая крики своих приятелей. А следом из темноты вылетел кулак, ноги Рыжего подогнулись, и он бы упал на пол, если бы некто — нечто — не подхватило его и не швырнуло через всю комнату, словно он, стокилограммовый мужик, вдруг стал не тяжелей пуховой подушки. Ударившись головой о шкаф, Рыжий тотчас отключился.

Можно сказать, что свою удачу он и вправду исчерпал.

7.

Игорь Чугаев сидел на скамейке, опустив руки и свесив голову, как будто его внезапно сморил сон. Запястья, предплечья и большая часть одежды на нем была покрыта бурыми засохшими пятнами. «Да уж, — подумал Сергей, — бедняга явно не тарелку борща на себя опрокинул». Склоненная голова Игоря изредка подергивалась, словно во сне отгонял окруживших его мух.

Сергей повернулся к работягам, столпившимся за его спиной. В полумраке их лица показались Одинцову нездорово возбужденными и при этом неестественно бледными.

— Вроде спит, — сказал он.

— Ага, спит, жди, — один из рабочих, Валентин, подошел к стеклу, прижался к прохладной поверхности лбом.

— Рыжего видишь? — спросил Мишка.

Валентин кивнул:

— Вон, у шкафа валяется… Господи, да что за х…ня тут происходит?!

— Не ори, вдруг и вправду спит, — подошедший Петр крутил в руках кусок арматуры. — Нельзя их там так оставлять. Не дай Бог, Рыжий себе башку пробил, или еще чего. Надо помочь, короче.

Валентин обернулся:

— И что ты делать будешь, когда этот сумасшедший гандон на тебя кинется?

— Найду я, что сделать, — невозмутимо ответил Васильев.

— Может, все-таки ментов дождемся? — Валентин растерянно посмотрел на Сергея и молчаливого бледного Мишку, словно ища у них поддержки.

Сергей покачал головой и сказал:

— Нет, Петька прав. Черт его знает, что там с Рыжим, надо хотя бы убедиться, что он жив. Ты только это… железкой своей особо не маши, ага?

Петр кивнул и повернул ручку двери.

8.

Петр сунул голову в дверной проем и прошептал:

— Эй, Игореха, ты как?

Мужчина продолжал сидеть, не обращая никакого внимания на вопрос. Петр огляделся, приоткрыл дверь пошире и осторожно зашел в комнату. В воздухе стоял противный запах подгнивающей кислой капусты. Слабый свет сочился через маленькое окошко, играя на прозрачном боку бутылки. Следом проскользнул Мишка, потом зашел Сергей. Валентин маячил за их спинами, не решаясь переступить порог, но и не желая оставаться в стороне.

— Игорь?.. Сашка?.. Эй, Рыжий, если ты в порядке — отзовись.

Тишина в ответ: сидящий на скамейке мужчина все так же сидел, опустив голову и изредка ей подергивая, а валявшийся в дальнем углу Рыжий все так же продолжал валяться. «Сонное царство, да и только», — подумал Сергей.

— Оба в отключке, — прошептал Мишка и нервно хихикнул.

— Ну, чего там? — так же шепотом поинтересовался Валентин.

— Да похоже он и вправду… — договорить кто именно «он» и что «вправду» Петр не успел.

Сергей, как и все остальные (кроме Валентина), придерживался мнения, что Чугаев спит, нажравшись водки (пустая бутылка стояла на столе). Поэтому, когда Игорь резко поднял голову и уставился на вошедших пустыми, подернутыми пеленой глазами, Одинцов почувствовал, как у него подгибаются колени.

Валентин, стоящий последним, вытаращил глаза и захрипел, будто в горло ему попала косточка от вишни. Игорь дернул головой и вдруг с места кинулся к ним.

«Боже, да он быстрее нас всех вместе взятых!..» — успел подумать Сергей, а потом думать стало некогда, остались одни инстинкты.

Сергей видел, что Петр готовиться ударить приближающегося на всех парах Чугаева, но им втроем (Валентин уже довольно-таки резво скрылся за дверью) было никак не развернуться в узком «предбаннике» раздевалки. Поэтому Одинцов принял единственно возможное решение: просто упал на колени. Что-то неприятно хрустнуло, стрела острой боли пронзила левую ногу.

Васильев коротко «хекнул», и спустя секунду железная «бита» пронеслась над головой Одинцова, заставляя волосы на макушке пошевелится от теплой волны воздуха.

От удара арматурой по плечу Игорь отлетел к стенке и завизжал, как поросенок, которому режут яйца. При этом он умудрился каким-то чудом сгруппироваться и отскочить от стенки как каучуковый мячик. Петр коротко размахнулся и нанес еще один удар, сверху, но на этот раз Игорь отклонился в сторону, и тяжелая арматурина прошла совсем рядом с плечом.

— Твою… — изумленно выдохнул Петр, по инерции делая шаг вперед, только чтобы удержаться на ногах. Этого оказалось достаточно.

Игорь коротко не то гавкнул, не то взвизгнул, и врезался в пытающегося сохранить равновесие здоровяка. Они кубарем вылетели из комнаты, оттолкнув по-прежнему стоящего на коленях Сергея в сторону. Вскрикнув от острой боли в левом колене, он неуклюже упал на бок, стараясь откатиться подальше. За его спиной раздавалось пыхтение и звуки ударов. Время стало каким-то вязким, воздух с трудом проталкивался в глотку.

Мишка подскочил было к замершему на полу Сергею, его посиневшие губы тряслись, широко раскрытые глаза были пусты. Он уже протянул руки, собираясь помочь Одинцову подняться, но тут завопил Васильев:

— АААА, БЛ…Ь! СУУУУУКАААА!

Михаил дернулся как от пощечины и выскочил в коридор. Сергей застонал и на четвереньках, как побитый пес, пополз к выходу, ощущая, что опаздывает, понимая, что Игорь сошел с ума, и сейчас он поубивает их всех, как убил, похоже, и Рыжего. Он торопился, как мог, слыша вскрикивания, глухие шлепки и стоны, но ноги не слушались. Из-за двери послышался протяжный крик, а потом ритмичные звуки, похожие на глухие удары по барабану. Он полз как младенец, с разъезжающимися ногами, мысленно подгоняя самого себя.

Одинцов добрался до двери, выглянул из-за косяка и замер с открытым от увиденной картины ртом: Мишка, толстый Мишка Свердлов сидел верхом на Игоре, держа того за волосы, и долбал об пол его башкой. При каждом соприкосновении окровавленной головы с песочным полом и возникало то самое глухое барабанное «бумканье». Немного в стороне, валялся на животе Петр, видимо без сознания. В воздухе клубилась пыль, в голове у Сергея промелькнула дурацкая мысль: прям, б…я, вестерн какой-то. Он нервно засмеялся и тут же закашлялся.

— Ми… — захрипел он и снова закашлял. — Мишка… Прекрати.

Сергей с трудом встал на ноги, держась за косяк, и поковылял к Свердлову.

— Хватит, Миш. Хватит.

Свердлов обернулся, посмотрел на него, перевел взгляд на свою руку. Медленно разжал пальцы, голова Игоря «бумкнула» последний раз об пол. Толстый, несчастный, а сейчас еще и мертвенно бледный Михаил снова посмотрел на Сергея большими, пустыми глазами, словно спрашивая его, как же это могло произойти.

9.

Сергей жадно выпил второй стакан воды и звучно рыгнул.

Втроем они затащили отключившегося Игоря в раздевалку и равнодушно бросили тело на пол. Сергей сразу же уселся на скамейку и стал, морщась, массировать колено. За его спиной раздалось какое-то бурчание, он обернулся и увидел, как мужики поднимают с пола пришедшего в себя Сашку.

— Фух, Рыжий, ты чего отъелся так, а?

— Отвали, Мишка… — слабый голос осунувшегося Сашки был едва слышен.

— Я сейчас отвалю, сам пойдешь. Ну-ка, аккуратно. Оп-па!

Они посадили его на скамейку рядом с Серегой. Рыжий коротко вскрикнул от боли и откинулся назад, положив локти на стол.

— Хреново выглядишь, — сказал Сергей.

— Пошел бы ты следом за своим приятелем, — вяло откликнулся Рыжий, все рассмеялись. Напряжение постепенно спадало.

— Что с коленом? — Мишка уселся рядом. Он вытер вспотевший лоб грязной рукой, оставив разводы, похожие на маскировочную краску каких-нибудь «коммандос».

— Вроде более-менее. Выбил, похоже.

— Я смотрю, у вас тут весело было, — усмехнулся Рыжий. Он начинал приходить в себя.

— Очень, жалко, тебя не было, — беззлобно огрызнулся Сергей.

— Нет уж, спасибо. С этим придурком-то что?

— Щас посмотрим, — Петр встал и подошел к лежащему как куль с картошкой Игорю.

— Осторожно! — вырвалось у Сергея, когда Васильев перевернул Игоря на бок.

Петр коротко взглянул на Одинцова, затем внимательно оглядел испачканное кровью и песком лицо Чугаева и произнес:

— Жив, сука, — в голосе Петра слышалась странная смесь недоумения, злости и жалости.

Мишка шумно выдохнул и сказал:

— Я думал, что того… все.

— Не, нифига подобного. Видимо, крепкая у него черепушка. Жалко только мозги мягковатыми оказались.

Петр вернулся к приятелям и сел рядом. По правому бицепсу из-под разорванной рубахи тонкой струйкой текла кровь.

— Рыжик, ты как? — спросил Васильев.

Сашка открыл глаза, осмотрелся, словно не совсем понимая, где он:

— Хреново.

— Ничего не сломано?

— Не… Врезал мне хорошенько, да еще, прикиньте, покусал кое-где. Бугай психованный.

Мишка хохотнул, но как-то неуверенно, как будто ему на самом деле вовсе не было смешно. Петр задумчиво посмотрел на свою руку.

— Меня тоже цапнул в плечо, когда мы с ним боролись. Видать, наш дружок последние мозги пропил, не иначе.

— Похоже на то, — согласился Сергей. Подумал и добавил: — Надо вызывать скорую и ментов. Не дай бог очнется.

Петр мрачно ухмыльнулся:

— Тогда мы на него Мишку спустим. Ты как, хочешь докончить начатое?

— Очень, б…я, смешно, — но Свердлов и сам не удержался от улыбки. Несмотря на многочисленные ушибы, он чувствовал себя на удивление хорошо.

Распахнулась дверь, Петр привстал, сжимая кулаки, в комнату забежал Старик. Он замер на пороге, оглядывая четырех сидящих на скамейке побитых мужиков. Его взгляд метнулся к лежащему на полу Чугаеву, рот раскрылся в комичной гримасе изумления.

— Привет, Старик, как твое ничего? — поинтересовался Рыжий. Старик посмотрел на них вытаращенными глазами и выдавил:

— Ни фига себе, чем вы тут без меня занимались, ребятишки?

10.

— Старик, ты что, шутишь?! — в голосе Петра явно слышалась злость.

— Я тебе говорю как есть. Ментов я вызвал, они обещали подъехать, как только смогут. Первый раз слышу такую ахинею — как будто у них забот полон рот. А по ноль-три вообще дозвониться не смог — все время занято. Я наказал Светке, чтобы она постоянно набирала номер, пока не дозвонится, а сам пошел к вам.

— Когда подъедет полиция? — спросил Мишка.

Старик пожал плечами:

— Я не знаю, сказал же. И они не знают, как я понял. Может, в городе что-то произошло — по крайней мере, когда я разговаривал, на фоне у них там слышалась целая какофония дребезжащих телефонов.

Старик беспомощно пожал плечами. Петр хмуро смотрел на лежащего у ног Игоря, остальные переглядывались, не зная, как реагировать на неожиданную проблему…

— Может быть, это из-за больницы? — Сергей по-прежнему массировал ногу, сидя на скамейке. Когда все повернулись к нему, он пояснил:

— Утром сгорела первая городская, дотла. Может, поэтому и не дозвониться до скорой, а менты слишком заняты…

— И при чем тут, интересно, менты? Это же дело пожарных, — не очень уверенно сказал Петр.

— Не знаю, может те одни не справляются, — Сергей задумался, а потом, вспомнив, добавил: — Там вообще два, а может и больше, военных грузовика стояли. Видать, пожар серьезный.

— Тогда не знаю, — Петр отступил на шаг и покачал головой.

Все молчали, Сергей лихорадочно соображал, что предпринять. Рыжего надо было в больницу, это ежу понятно. Да и ему самому не плохо бы показаться врачу: он чувствовал, что нога начинает распухать. Надо же было так неудачно шлепнуться на коленки!.. А тут еще этот псих на полу, и не известно, когда приедут полицейские, чтобы его забрать. Черт!

— Надо его связать, — сказал Мишка.

— Интересно чем? — спросил Петр. Они стояли рядом и смотрели на мерно дышащего Чугаева.

— Я не знаю, — Свердлов беспомощно огляделся. — Нельзя же его оставлять так. Если он очнется…

Он не договорил и пожал плечами. Все было понятно и так. Сергей встал и подошел, хромая, к ним. Да, Игоря нельзя было оставлять так, это точно.

— Эх, всему вас надо учить, — прохрипел Рыжий. Выглядел он плохо: кожа приобрела какой-то синюшный оттенок и вся блестела от маслянистого пота. Он дрожащими пальцами стал расстегивать ремень. Мишка и Петр непонимающе переглянулись.

— Ты что, предлагаешь связать его твоими портками? — спросил Васильев.

— Придурок, — беззлобно отозвался Рыжий. Он медленно вытащил ремень и бросил его на пол. — Пояснять надо?

11.

Петр встал с колена, вытер пот. В комнате было душно, и мерзкий запах прокисшей капусты вызывал дурноту.

Мишка оглядел связанного по рукам и ногам Игоря. Он по-прежнему валялся без сознания, но теперь, когда Чугаев выглядел как спеленатый младенец, Мишке стало гораздо спокойней. Свердлов почувствовал мимолетную радость, когда увидел свернутый набок, умазанный в крови и прилипшем песке нос Игоря. Но злорадство почти тотчас уступило место ощущению вины: зря он его так, конечно. Но когда он увидел, как этот псих сидит на Петьке и пытается задушить его, словно черная пелена опустилась на глаза Михаила. Он ни когда не был особенно смелым, но в тот момент не раздумывая хорошим пинком скинул Игоря с потерявшего сознание приятеля, а потом, пока Чугаев не успел опомниться, начала долбать его о песок головой.

Мишка почувствовал, что краснеет, и посмотрел на Петра. Тот растолковал взгляд по-своему и пожал в ответ плечами:

— Вроде нормально. Затянул я крепко, когда проснется, сразу не выберется. Конечно, лучше бы веревку какую, но сойдет и так, если будет кому за ним приглядеть.

Сергей, стоявший рядом, сказал:

— Надо отвезти Сашку в больницу, чтобы его осмотрели. Он плохо выглядит, и вроде опять без сознания. Как бы этот придурок ему не отбил чего.

Петька посмотрел на Рыжего: тот прилег на скамейку и сейчас лежал на ней, тяжело и быстро дыша. Бледная, с желтоватым оттенком кожа Сашки натянулась на скулах. Старик сидел около него, изредка вытирая со лба пот куском рубахи, оторванным от лохмотьев Рыжего. Петр вздохнул:

— Да, ждать больше нельзя. Ты сегодня на машине, Серый?

— Нет, я по понедельникам безлошадный, — покачал головой Сергей.

— Я на своей, — откликнулся Мишка. — Ты, Серег, все равно не смог бы со своей ногой на педали жать.

Сергей кивнул — об этом он как-то не подумал.

— Хорошо, тогда берите Рыжего и езжайте в ближайший травмпункт. Мы со Стариком останемся здесь, дождемся ментов и присмотрим за этим красавчиком, чтобы он, не дай Бог, чего-нибудь не начудил… Кстати, а шеф-то приехал?

Старик покачал головой:

— Не-а. Я попросил девчонок сразу отправить шефа сюда, но чего-то я его тут не наблюдаю.

— Понятно. Б…ь, отлично день начинается, что ни говори! — выругался Петр. Он почесал коротко стриженый затылок. — Так, ладно… Мишка, иди заводи мотор… Хотя не, погоди, Серега же один его не дотащит со своей ногой! Черт!

— Помоги Мишке, мы подождем здесь, ага? — Одинцов взглянул на Старика. Тот в ответ пожал плечами, мол, как скажете.

— Ага, хорошо. Миха, давай. Только осторожней.

Они склонились над лежащим Рыжим, просунули руки под мышки. Петр посмотрел на потного Мишку.

— Готов?

Мишка кивнул.

— Тогда взяли. На счет три… Раз. Два. ТРИ!

Мужчины рывком поставили Сашку на ноги. Тот только булькнул что-то, но не пришел в себя. Тяжело отдуваясь, они потащили Рыжего к выходу.

— Мы быстро, — бросил через плечо Петр, и троица скрылась в полумраке цеха.

Сергей и Старик переглянулись.

— Ох, надеюсь, что и вправду быстро. Интересно, чем это тут так воняет? — пробормотал Старик, вытирая бисеринки пота со лба. Сергей не ответил: он сидел, массируя колено, и прислушивался к непривычной тишине цеха за дверью. Взглянул на часы и удивился: было всего лишь десять минут десятого. М-да, быстро же бежит время, когда занят. Или когда тобой заняты.

12.

Петр Васильев вернулся через пять минут, один.

— Все, упаковали Рыжего в тачку. Он вроде в себя пришел, говорит, нормально все с ним, но мне что-то не верится: выглядит хреново, иначе и не скажешь.

Васильев посмотрел на морщащегося Сергея.

— Ты сам-то доберешься?

— Да, все нормально.

— Ну-ка, постой, — Петька вышел за дверь, через секунду послышались матерки. Петр вернулся через минуту и протянул Сереге знакомый кусок арматуры. Одинцов с сомнением посмотрел на железяку, но все-таки взял.

Петр усмехнулся и сказал:

— А хорошо все-таки я его долбанул разок, ага?

— Ага, — Сергей перенес вес с ушибленной ноги на импровизированную трость. Так и вправду было лучше. Он посмотрел на Старика и Петьку, на лежащего около их ног мужчину, связанного ремнями.

— Ладно, мужики, бывайте. Увидимся.

Он вышел из маленькой комнаты и поковылял к выходу из цеха, оставляя за спиной троих людей, двоим из которых так опрометчиво пообещал увидеться позже, и которых больше никогда не увидит.

13.

Сергей с трудом дошел до «шестерки» Мишки, стоявшей около ворот цеха. Нога выводила Аве Марию, с каждым шагом боль пронзала тело до самого затылка. Слава Богу, передняя дверца была открыта: он доковылял до нее и, отбросив в сторону железяку, влез в автомобиль.

— К «Спартаку»? — спросил Михаил.

— Да, — кивнул Сергей. Он оглянулся на сопевшего позади Рыжего. — Как он.

— Опять отключился. Видать, ему и вправду хреново. Пристегнись.

Сергей взглянул на Мишку и не смог сдержать улыбки:

— У тебя на заднем сиденье избитый мужик, на переднем человек с выбитым нафиг коленом, а ты говоришь — «пристегнись»?

Михаил посмотрел на друга и вымученно улыбнулся:

— Если хочешь вылететь из лобового стекла, когда я дрожащими от испуга руками крутану руль и врежусь в столб… — Мишка не договорил и пожал плечами.

Сергей засмеялся и, с трудом дотянувшись до ремня безопасности, вытянул его и защелкнул в замке.

Они выехали со стоянки и направились в сторону города, над которым собирались осенние тучки. Сергей откинулся на спинку сиденья, и устало наблюдал за проносящимися мимо старыми бревенчатыми домами, чувствуя себя совершенно опустошенным и смертельно усталым. Хотелось спать.

Было полдесятого утра понедельника.

Глава восьмая

1.

Максим Дробышев, тот самый, которого забрали в отделение в ночь с субботы на воскресенье, стоял ранним утром понедельника перед конторкой дежурного, терпеливо дожидаясь, когда тот, наконец, закончит писать свою бумажку и отпустит его домой. Хотелось жрать, выпить чего-нибудь, помыться и завалиться в постель. Он чувствовал, что готов проспать пару суток подряд.

— Где проживаете? — дежурный поднял красные от недосыпа глаза на маявшегося Макса.

— Витязева, дом шестнадцать, квартира сорок семь, — заученно повторил Максим и вздохнул. Этот вопрос ему за последние пару суток раз двадцать. Наверное, даже если ему суждено будет растерять последние мозги из-за старческого маразма, этот адрес он будет помнить назубок.

— Распишитесь, — дежурный протянул Максиму бумагу и ручку. Парень быстро пробежал ее глазами: доставлен тогда-то, теми-то, причина задержания такая-то, произошло то-то… Все понятно. Он быстро подмахнул протокол и вернул его полицейскому.

— А с парнем тем что стало?

— С каким парнем? — дежурный устало посмотрел на Максима.

— Который мне вот это сделал, — он ткнул пальцем в заклеенный лейкопластырем нос.

— А… Да ничего, заперли его в одиночке, на сутки, надеялись, что успокоится. А через пару часов приехали солдаты с врачом, вкатили ему полный шприц какой-то муры и отвалили вместе с ним. Так что, Дробышев Максим Алексеевич, претензий вам предъявить не к кому. Только что разве к нам, — и заржал, довольный шуткой.

Открылась дверь и в комнату вошли двое патрульных. Одним из них оказался тот самый Сержант, который забрал Макса с ночной улицы в отделение.

— Все, на сегодня хватит, — Сержант вытер пот со лба. — Пора домой, Андрюха, сил моих больше нету. Так и не нашли придурков, словно сквозь землю провалились. Должно быть, живут где-то рядом: надо передать ориентировку участковым, пусть пройдутся по домам. Ладно, бывай.

Сказав все это, он отвернулся от дежурного и чуть не натолкнулся на наблюдающего за ним Макса. Сержант мазнул по нему взглядом и пошел дальше, не узнав. «Вот же сучонок, а! — закипая, подумал Макс. — Из-за него попал в ментовку, здесь меня чуть не зашиб какой-то псих, и все из-за этого урода!» Парень покачал головой. Да и хрен на него, в самом деле. Было бы из-за чего…

Сержант пошел к двери, ведущей к кабинетам, но вдруг остановился, обернулся и снова посмотрел на Дробышева.

— Утро доброе. Как самочувствие? — спроси он.

Максим, уже направлявшийся к выходу, замер и после паузы ответил:

— Да потихоньку, помаленьку. Вот, отпускают наконец-то.

Сержант кивнул, поправил ремешок автомата, сползший с плеча. Задумчиво посмотрел на Макса и сказал.

— Вы, я помню, на Витязево живете?

Максим молча кивнул, ожидая подвоха. Сейчас еще окажется, будто бы Сержант только что вернулся от его дома, где произошло убийство, а подозреваемый, конечно же, он, Макс. Ну или еще что-нибудь столь же бредовое. Он ведь не забыл, как обращался с ним этот мент той ночью, когда они остановили его на улице в трех шагах от подъезда.

— Если хотите, могу вас подвезти. Мне в ту же сторону.

Краем глаза Максим видел, как вытаращил глаза дежурный, услышал, как «хекнул» второй патрульный. Дробышев же только кивнул, ничего не понимая.

— Я сейчас подойду, — с этими словами Сержант открыл дверь и исчез в недрах отделения.

Максим повернулся к дежурному, который до сих пор таращился вслед ушедшему патрульному: вся сонливость с него, похоже, мигом слетела. Он перевел взгляд на Макса и сказал всего лишь одну сакраментальную фразу, вкладывая в нее все свое удивление поступком Сержанта:

— Ох…еть.

— Это точно подмечено, — согласился Макс и пошел к выходу из порядком надоевшего ему здания.

Дверь мягко «чпокнула», закрываясь за ним, дежурный покачал головой и снова принялся что-то писать. До восьми часов утра понедельника оставалось еще полтора часа, работы было невпроворот. Когда сержант прошел мимо конторки дежурного, тот не обратил на патрульного внимания: он принимал очередной звонок от жертвы уличного нападения.

2.

Макс стоял около древней, советских времен вазы, в которой должны были расти цветы, и курил. Пепел он стряхивал прямо в клумбу, все равно там, судя по слою всякого мусора, не росло ничего со времен Горбачева. Было чертовски приятно после двух дней взаперти глотнуть свежего воздуха и выкурить сигаретку. «Теперь я понимаю, — подумал он, — людей, вернувшихся с зоны». Усмехнулся, сплюнул, снова глубоко затянулся.

Его не держали насильно в отделении, вовсе нет. Фельдшер пришел на следующее же утро, в воскресенье. Здоровый, мрачный мужик с волосатыми ручищами и закатанными рукавами халата, он скорее походил на заплечных дел мастера. Фельдшер осмотрел ушибы Макса, сменил повязку на руке и посоветовал остаться еще на одну ночь: все-таки легкое сотрясение мозга, лучше всего полежать в покое и «не тревожить больную головушку». Макс с ним не спорил, слишком уж плохо ему было, чтобы куда-то идти. Мучительная тошнота накатывала волнами, и больше всего хотелось лежать и дремать… Чем он, по сути, целый день и занимался.

Сейчас он чувствовал себя гораздо лучше. Нет, конечно, тошнота иногда возвращалась, но тут же и проходила. С этим как-то можно было мириться… Чего там, это было не так уж и сложно.

За спиной хлопнула дверь, Макс оглянулся и увидел Сержанта, одетого в штатское. «Совсем другой человек, — подумал Максим. — Усталый работяга возвращается домой после ночной смены с одним желанием: выпить баночку пива и отключиться». Хотя нет, все равно в его лице было что-то такое, никак не вязавшееся с образом рабочего класса. Может, слишком упитанные щеки? Короткая стрижка ершиком? Или просто во взгляде было нечто, что сразу выделявшее его из толпы, буквально крича: я мент, мент, неужели вы не видите? «Тьфу, ересь какая-то», — мысленно сплюнул Макс, глядя, как подходит Сержант. Он кого-то напоминал Максу, какого-то не то известного актера, не то телеведущего… Черт, не вспомнить, а жаль.

— Ну что, пойдем?

Максим кивнул и послушно пошел за Сержантом к небольшой автостоянке неподалеку. Они прошли мимо будки сторожа — полицейский махнул рукой, приветствуя человека в ней — и остановились у старенькой, потрепанной «копейки». Минута — и они уже катили прочь от серой двухэтажки отдела.

— Я довезу тебя до перекрестка с Савельева. Мне потом в другую сторону, — немного извиняющимся голосом сказал Сержант.

— Ага, нормально, спасибо, — от перекрестка до дома была минута ходьбы. Можно будет заскочить за пивком в «Венеру» по пути.

— Ну и отлично… — Сержант свернул на улицу Коли Мяготина и теперь крутил руль, стараясь объехать максимально возможное число рытвин в асфальте. Машину ощутимо потряхивало — похоже, она как раз была ровесником Максу.

Сержант громко чихнул, помолчал, а потом сказал:

— Помнишь капитана, которого избивал тот здоровый урод?

Сержант на мгновение оторвался от дороги и посмотрел на Макса. Машина тотчас влетела в какую-то колдобину, и полицейский снова перевел взгляд на дорогу. На какое-то неприятное мгновение Максиму показалось, что глаза у Сержанта какие-то тусклые, словно не живые.

— Да, помню. Ему крепко досталось, — Макс говорил медленно, осторожно подбирая слова. Сложно было забыть удары, которые наносил псих толстому полицейскому. Макс еще тогда подумал, что такими темпами он капитана убьет.

— Крепко… Можно сказать и крепко, — Сержант помолчал, а потом сказал: — Эдик сейчас в больнице, под капельницей. Его лицо похоже на одну большую бугристую шишку.

— Мне жаль, — Макс не знал, что можно сказать еще. Он действительно жалел, но только о том, что вообще согласился на эту поездку.

— Мне тоже жаль, — в голосе Сержанта слышалась едва сдерживаемая злость. — Но еще больше мне жаль, что того гада забрали от нас так быстро. Я даже не успел переговорить с ним… по душам.

«Господи, здорово, спасибо тебе. Он, похоже, полный псих» — подумал Макс, но вслух спокойно спросил:

— Зачем вы мне все это говорите?

Мимо промелькнуло здание «Академии» — слава Богу, ехать оставалось минут пять, не больше. Что-то было не так с этим Сержантом, но что именно — непонятно. Максим глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, и почувствовал слабый, едва различимый запах, который, как ни странно, показался ему смутно знакомым. Будто разбавленный чем-то уксус.

— Я бы хотел поболтать с тем парнем, совсем недолго, всего-то полчасика… Я бы объяснил ему, почему нельзя так себя вести. Он бы меня точно понял, а если нет, то я бы попросил Казаха с ним побеседовать. Казах парень такой, все что надо кому хочешь объяснит…

Сержант снова чихнул и Максим вдруг с ужасом увидел на стекле вперемешку со слюной мелкие пятнышки крови. Перед глазами все поплыло, его снова затошнило, как будто по голове кто-то вдарил подушкой. Мент что-то говорил, но Макс едва его слышал: ему вдруг показалось, что он задыхается от вони уксуса в машине. С этим парнем явно что-то было не в порядке, и дело было не только в крови на лобовом стекле, которую он выхаркнул из себя. На уровне какой-то примитивной телепатии Макс вдруг совершенно отчетливо понял, как будто некто шепнул ему это на ухо: этот мужик, похожий на какого-то киноактера или телеведущего, сумасшедший. А находиться в обществе сумасшедшего Максу не очень-то и хотелось.

Парень неловко поерзал на сиденье, кашлянул.

— Слушайте, я неважно себя чувствую, — сказал он, нащупывая ручку двери. — Вы не могли бы остановиться?

Сержант снова повернулся к нему, пристально глядя своими блеклыми, словно выцветшими глазами на бледное лицо пассажира.

— Конечно парень, нет проблем, сейчас остановимся. Прямо сейчас.

И он улыбнулся во все тридцать два запачканных кровью зуба, улыбнулся улыбкой вампира, только что оторвавшегося от шеи своей жертвы. Максим инстинктивно откинулся назад и мотнул головой, чувствуя дурноту. Возможно, именно это, как он думал потом, спасло ему жизнь.

3.

«Копейка» шла на скорости километров шестьдесят в час по практически пустой улице. Машин почти не было, не говоря уж о пешеходах: так, ранние пташки, которым не спалось, или те невезучие, которым приходилось вставать пораньше, чтобы добраться до работы. Когда Сержант — Максим позже понял, что так и не узнал его имени — улыбнулся улыбкой позавтракавшего людоеда, парень в отвращении отвернулся. Поэтому из них двоих только Макс увидел человека, закутанного в какую-то белую хламиду, метнувшегося из переулка прямо на дорогу.

— БЕРЕГИСЬ! — крикнул он и бессознательным движением вскинул замотанную в бинт руку, прикрывая глаза.

Сержант, по-прежнему улыбаясь, перевел взгляд на дорогу, и его лицо вытянулось в комичной гримасе ужаса. Рот открылся, когда он попытался закричать, руки крутанули руль вправо. Машину стало заносить, но скорость была слишком велика, а человек выскочил на проезжую часть слишком неожиданно. Максим успел увидеть пустые глаза женщины, стоявшей на пути автомобиля и бездумно наблюдающей за тонной металла, надвигающейся на нее. Какие-то короткие мгновения Макс отчетливо видел седые волосы, космами спадающие на плечо, чистый, как вытертая тряпкой школьная доска взгляд, и больничный халат, развевающийся вокруг сухого тела, как будто она была неприкаянным призраком.

(Господи, она ведь даже не шелохнется она просто стоит!)

Макс вжался в сиденье, а потом машина наскочила на женщину правой стороной капота. Раздался протяжный звук сминаемого металла, женщину кинуло на лобовое стекло, и она влетела в салон прямо на Сержанта как ужасная белая пуля, ломая себе шею и сворачивая голову мужчины на бок. Осколки осыпали водителя и пассажира как конфетти на праздновании день рождения. Максим закричал, когда в левую щеку вонзился острый кусок стекла, и теплая струйка крови потекла за шиворот рубашки. Раздался короткий гудок клаксона, «копейку» развернуло боком, и она проскользнула с пару метров вперед в таком положении, быстро теряя скорость. Наконец, последний толчок, и машина замерла посреди улицы, с вмятиной на правой стороне и салоном, похожим на кадр из фильма ужаса.

4.

Максим то ли слышал, то ли читал одну вещь: в критической ситуации люди могут забыть, что с ними произошло. Это, как утверждали ученые, было вроде защитной реакции человеческого сознания на потрясения. Мозг не то чтобы отключался, продолжал функционировать, но при этом предпочитал по окончании уничтожить воспоминания о произошедшем, дабы человек не просыпался среди ночи от кошмаров, в которых случившийся с ним несчастный случай происходил бы снова и снова. Человеческий разум как бы отрубал воспоминания до и после травмы. Неудивительно, что многие, пришедшие в себя после тех же ужасных автомобильных аварий или чудом выжившие в какой-нибудь катастрофе, открывая глаза на больничной койке, спрашивали, где они, черт побери, находятся, и вообще, какого лешего тут забыли. Последнее, что они могли помнить, это то, как, к примеру, вышли в магазин за пивом, а потом вдруг очнулись в палате с капельницей над головой. Когда же им рассказывали о произошедшем, они, в большинстве своем, только таращили глаза, не в силах поверить, что такое могло случиться именно с ними. Позже Макс думал, что с радостью забыл бы удар, когда машина сбила женщину и уж тем более горячие капли крови, текущие за воротник рубашки. Видит Бог, от подобного Максим бы с радостью отказался, но, к сожалению, он помнил все отчетливо и ясно.

5.

Макс открыл глаза и огляделся. Осеннее солнышко заглядывало в салон машины, теперь его свет казался более ярким, когда не проходил через грязное ветровое стекло. Максим посмотрел налево: там, как любовники, сплетшиеся в страстных объятиях, лежал Сержант и женщина, которую он сбил. Без особого удивления Максим увидел, что длинные седые несчастной волосы запачканы кровью. Похоже, ей не повезло.

— С-сука, — выдавил Максим, не обращаясь, впрочем, ни к кому конкретно.

Парень попробовал открыть дверь: сначала та сопротивлялась, а потом резко распахнулась, так резко, что он чуть было не вывалился на асфальт. С трудом передвигая трясущимися ногами, Макс кое-как выбрался из машины и замер, опершись на крышу и пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Голова чуть-чуть кружилась, но все-таки это было лучше, чем сидеть в забрызганном кровью салоне. Гораздо лучше, это уж точно.

— Эй, парень, ты как?

Максим дернулся и чуть не подпрыгнул на месте. Он испуганно оглянулся: к нему подошел какой-то немолодой мужчина, сжимавший в руке старый, потрепанный портфель. Его глаза поблескивали из-за толстых стекол простеньких очков в пластиковой оправе.

— Я… — Максим закашлялся, сплюнул на асфальт. — Я нормально. Надо посмотреть… посмотреть, что с Сержантом…

На лице мужчины отразилось непонимание, а Максим вдруг сообразил, что для него что Сержант, что Лысый Питекантроп — все едино.

— Сержант, за рулем, — пояснил парень и снова тяжело оперся о крышу машины: казалось, эти слова отобрали оставшиеся силы. Он склонил голову на руки, стараясь унять бешеное сердцебиение.

Подошло еще несколько человек, привлеченные видом разбитой машины и торчавшими из лобового стекла ногами женщины. Максим увидел, что на одной ее ноге все еще одет оранжевый резиновый шлепанец. Поискал взглядом второй и нашел его в добрых десяти метрах впереди. Он лежал почти прямо посреди проезжей части, около белой разделительной линии. Почему-то от вида этого несчастного шлепанца Максим стало еще хуже, и он снова глубоко задышал, стараясь отогнать тошноту. Ноги подкосились, и Макс уселся на асфальт, чувствуя, что еще немного, и потеряет сознание. Люди, собравшиеся вокруг, что-то говорили, но он слышал лишь отдаленное жужжание: его взгляд снова и снова возвращался к оранжевому пятну, замершему на середине дороги.

6.

Максим встал, и, пошатываясь, обошел машину, не обращая внимания на нескольких зевак неподалеку. Тот самый немолодой мужчина, что первым подошел к Дробышеву, теперь стоял со стороны водительского места, склонившись и высматривая что-то в салоне. Максим подошел ближе и спросил:

— Они живы?

Мужчина выпрямился и ответил.

— Женщина мертва, а водитель, похоже, живой.

— Может, нам стоит… — начал Макс, но мужчина только покачал головой.

— Не надо. Пусть лучше сидит, как сидит. Опасности для него нет, в том смысле, что машина не может, например, загореться, а вот если мы его пошевелим, то можем сделать только хуже.

Максим непонимающе посмотрел на него.

— У него может быть поврежден позвоночник, — пояснил мужчина. Он огляделся вокруг, снова повернулся к Максиму. В утреннем свете его лицо казалось осунувшимся. Впрочем, удивляться этому не приходилось.

— У вас есть с собой сотовый? — спросил мужчина.

— Нет.

— Что ж, может у кого-нибудь из них есть, — мужчина кивком указал на трех зевак, стоявших на тротуаре. — Надо позвонить в скорую, да и в милицию не помешает. Жаль, что я свой оставил дома, забыл снять с подзарядки.

— Я пойду, спрошу, — поспешно сказал Максим. Он почувствовал прилив благодарности к этому незнакомцу — в конце концов, тот вовсе не обязан был все это делать. Мог бы остаться в стороне, как все остальные.

Максим повернулся, чтобы подойти к настороженно наблюдавшей за ним кучке людей, когда одновременно произошло несколько событий, из-за которых ему уже стало не до сотового телефона.

7.

Максим сделал первый шаг, когда включилась городская сирена оповещения о чрезвычайных ситуациях. Он остановился и недоуменно оглянулся. Зеваки подняли головы в небо, словно ожидали увидеть приближающиеся бомбардировщики. Сирена пронзительно завывала, звук волнами расходился по сонным улицам. В домах стали открываться окна, послышались недовольные голоса разбуженных жильцов.

— Что еще за… — начал мужчина в очках, но тут раздался гулкий хлопок, как будто где-то вдалеке громыхнул гром. Макс почувствовал легкий толчок в ногах, припаркованные вокруг машины завопили на разные голоса сигнализацией. Гомон голосов усилился, заспанные люди выглядывали из окон, стараясь разглядеть, что произошло.

— Эй-эй, смотрите! — вдруг закричал один из парней, стоящий среди зевак. Он указывал куда-то поверх крыш. Максим посмотрел туда, в глубине души и вправду готовый увидеть приближающиеся самолеты со свастикой на крыльях. Ничего такого там, конечно же, не было, но то, что предстало его глазам, в каком-то смысле было не многим лучше. Над пятиэтажкой поднимались густые клубы черного дыма, похоже, что-то горело, причем не так уж и далеко.

Народ зашумел, некоторые пошли в ту сторону, желая посмотреть, что же произошло. Один из них, проходя мимо Максима, обронил:

— Где-то в центре. Хорошо горит.

Люди шагали, привлеченные видом дыма и звуком сирен, пробивающихся сквозь заунывные гудки городской системы оповещения. Несколько машин еще трезвонили сигнализацией, но большинство уже замолкло.

— Как-то не весело начинается понедельник, не находите?

Максим посмотрел на мужчину с портфелем, который по-прежнему стоял около «копейки».

— Да уж. Совсем не весело.

Неожиданно к какофонии добавился новый звук, вполне ожидаемый… Максим оглянулся и увидел, как из-за угла пятиэтажки вывернула машина скорой, следом еще одна, а потом милицейский «газик».

— Ни фига себе, — протянул один из подростков неподалеку, наблюдая за этой кавалькадой. Машины приближались на большой скорости, и народ предусмотрительно отошел на тротуар. Вот они ближе, еще ближе, еще… Что за?.. Даже не притормозив, все три автомобиля промчались мимо, словно ничего необычного в стоящей посреди улицы разбитой машине не было. Максим очумело проводил их взглядом, не веря собственным глазам, потом повернулся к такому же ошарашенному мужчине с портфелем, чтобы поделиться своими мыслями об этих безалаберных засранцах, но в этот момент со стороны группы людей, успевших пройти полквартала в сторону пожара, раздались крики, а следом и вопли о помощи.

8.

Максим испуганно посмотрел в ту сторону. Мелькнула мысль, что это был взрыв газа, и теперь волна огня добралась до них. Группа людей бросилась врассыпную от чего-то, что ему, стоящему в сотне метров от происходящего, было не разглядеть. А потом на улицу, казалось, выплеснулась молочная река. Максим смотрел, не веря самому себе: на них бежала толпа людей все, как один, в белых больничных халатах наподобие того, который был на сбитой Сержантом женщине. И эта толпа вопила.

Люди в белом бежали по улице, прямо по проезжей части, сметая в стороны небольшую группку зевак, так опрометчиво направившихся в сторону дыма. Максим видел, как одну женщину толкнули в грудь, и она с криком упала, буквально тотчас проглоченная лесом ног бегущих. Один из мужчин попытался растолкать людей в стороны, но сам тотчас получил удар в лицо, следом еще несколько, и его, казалось, засосала в себя белая трясина. Бегущих было сотня, а то и больше. Почему то в голову пришло сравнение со спасающимися от пожара животными, которые несутся, не разбирая дороги, подгоняемые жаркими языками пламени и запахом гари. Густые черные клубы дыма за спиной толпы только усиливали это впечатление.

— Слушайте, молодой человек, по-моему, нам лучше убраться отсюда подобру-поздорову, — мужчина с портфелем сделал несколько шагов назад, испуганно оглянулся. — Мне почему-то кажется, что это не врачи, желающие оказать первую помощь вам и этому вашему Сержанту.

Еще не договорив, он с необычайной прытью бросился прочь, в направлении узкого прохода между домами. Максим растерянно смотрел на бегущую толпу, ощущая, как паника волнами поднимается и охватывает тело. Боже, может быть это все бред? Может быть, он все еще лежит на продавленной железной койке в полицейской «больничке», и ему снится кошмар? Сначала кровавая улыбка Сержанта, как будто он на завтрак съел пару мышей, потом эта женщина, влетевшая в лобовое стекло машины как снаряд, выпущенные из катапульты, теперь толпа безумцев в белых халатах… Нет, это точно сон, такого просто не может быть на самом деле.

Кто-то завопил от боли, и это подействовало на замершего в растерянности Макса, как пощечина действует на впавшую в истерику женщину. Он чуть ли не подпрыгнул на месте от протяжного, какого-то нечеловеческого вопля, а потом развернулся и побежал следом за уже успевшим скрыться в подворотне мужчиной. Раздался еще один пронзительный крик, мелькнула мысль, что его заметили и сейчас бросились следом, как стая голодных собак. Он прибавил скорости и буквально влетел в узкий, пахнущий мочой проулок, едва не сбив с ног замешкавшегося со своим портфелем мужчину. Тот охнул и сделал несколько семенящих шагов вперед.

— Осторожней! — мужчина чуть ли не кубарем влетел в маленький дворик. Максим, не обратив на это никакого внимания, протиснулся следом и сразу же обернулся, напряженно вглядываясь в темный проулок. Он провел рукой по губам: заметили ли они его? Что тогда? С улицы, которую они в такой спешке покинули, доносились крики. Странно, но топота ног слышно не было, только какой-то отдаленный шорох, похожий на шелест гоняемых ветром листьев.

— Что? Что происходит?

Максим вздрогнул: он совсем забыл про мужчину с портфелем. Тот стоял за его спиной, глаза испуганно смотрели из-за толстых стекол очков. Да приятель, вот тебе и урок — не надо останавливаться и помогать незнакомцам. Максим почувствовал прилив жалости к нему. Мужчина едва заметно дрожал, как будто ему было холодно.

— Пока ничего, — наконец, ответил Макс. — Похоже, эти психи куда-то свернули… Возможно, нам стоит выйти… Эй, потише!

Мужчина схватил его за плечо и сильно сжал. Он отчаянно замотал головой, испуг на лице проступил еще сильнее, на лице поблескивали капельки пота. Только сейчас Макс заметил седину в волосах мужчины, он был уже не молод, это точно.

— Нет, нет, молодой человек, я не думаю, что это хорошая идея! Мне кажется, нам лучше убраться отсюда, желательно дворами. До моего дома минут пять ходьбы, мы можем пойти ко мне.

— Но там же люди…

— Вы видели, как они сбили женщину с ног?

Максим медленно кивнул.

— Мне не нравится, что здесь происходит, — сказал мужчина. — Знаете ли, напоминает мне кадры из фильма ужасов, может вы его смотрели — «Рассвет Мертвецов».

Макс засмеялся, но даже для него самого смех звучал неестественно. Где-то вдалеке послышался крик, эхом раскатившийся по дворику. Городская система оповещения затихла, но звуки сирен скорых, пожарных и милиции множились и росли. Рассвет мертвецов?

— Я знаю, знаю, как это звучит, поверьте! — горячо заговорил мужчина, наклоняясь к Максиму еще ближе. Его глаза блестели, капельки слюны слетали с губ. — Все это, конечно, глупости, мне всегда говорили, что у меня слишком богатое воображение. Эти люди в белых больничных халатах… не знаю почему, но они вызвали у меня именно такую ассоциацию. По-моему, они несколько… не в себе.

Макс невольно усмехнулся: этот дядька явно умел находить точные слова для описания возникшей ситуации. Немного не в себе, каково? «Впрочем, ничего смешного тут нет, — подумал он, вслушиваясь в вой сирен. — Эта женщина с пустыми глазами мертвой рыбы, которую сбил Сержант, толпа бегущих куда-то людей, сносящих все на своем пути… И вправду, такое ощущение, будто мы попали в дешевый боевичок, или в какую-то книгу». Максим нервно взъерошил волосы на голове. Что же, черт побери, теперь делать?

— Слушайте, молодой человек…

— Максим.

— Что? А, конечно… Максим, нам надо убраться отсюда и добраться до ближайшего телефона. Позвонить в милицию, в скорую, черт да куда-нибудь! Явно произошло что-то нехорошее, неужели вы этого не видите?!

— Знаете, я… — он не успел договорить, за спиной мужчины в очках мелькнул какой-то белый силуэт. Горло сжало от страха. Макс что-то прохрипел и попытался оттолкнуть мужчину в сторону. Тот непонимающе смотрел на вытянувшееся лицо парня, потом вдруг в глазах его вспыхнуло понимание, и он быстро обернулся.

К ним быстрой, но нетвердой походкой шел человек, едва различимый в сумерках дворика. Ярким пятном выделялась свободная белая одежда. Мужчины замерли. Некто вдруг споткнулся и упал на землю, послышался стон и тихий, горький плач. Они переглянулись.

— Эй… эй, послушайте, — начал мужчина в очках. Силуэт вскинул голову, и Максим кожей почувствовал взгляд, скользнувший по нему. Мужчина шагнул вперед, по-прежнему сжимая в руках свой дурацкий портфель.

— Пожалуйста, помогите мне! — вдруг закричала девушка и побежала к ним. Она снова споткнулась и непременно бы упала, если бы гражданин Портфель не сделал шаг вперед и не подхватил ее на руки. Только сейчас Макс сообразил, что девушка была в легкой белой ночной рубашке, едва прикрывающей черные трусики.

Девушка подняла заплаканные глаза, посмотрела на по-прежнему поддерживающего ее растерянного мужчину, потом перевела взгляд на Максима.

— Парень, у тебя вся щека в крови, — неожиданно сказала она, попыталась улыбнуться и потеряла сознание.

Глава девятая

1.

Проснувшись, Аня не сразу поняла, где находится. Тусклый предутренний свет очерчивал незнакомые очертания предметов вокруг. Чувство полной дезориентации охватило девушку, и она испуганно подтянула одеяло к подбородку, не в силах сообразить, почему ее комната вдруг так изменилась, стала совсем маленькой и вытянутой. Ее взгляд упал на зеленые цифры электронных часов, висящих на стене напротив и Аня, наконец, вспомнила, где находится. Она снова откинулась на подушку, сердце замедляло бег с галопа на привычный ритм. Вспомнилось, как она любила забираться зимой под два одеяла и оставлять при этом открытой форточку. В комнате было холодно, чуть ли не пар изо рта шел, а под одеялом тепло и уютно… Девушка снова начала уплывать в сон, успокоенная этими воспоминаниями.

Скрипнула дверь, и Аня опять проснулась, приподнялась на одном локте, широко открытыми глазами всматриваясь в полумрак. В голову полезли дурацкие мысли про Буку, Ведьму из Шкафа и прочую подобную белиберду, которой бояться дети. Хотя сейчас, в темноте, это вовсе не казалось таким уж смешным… скорей уж наоборот. Дверь снова едва-едва слышно скрипнула и теперь Аня увидела, как та приоткрылась. Может быть, сквозняк?

Аня вдруг почувствовала неприятный запах в комнате, который напомнил ей «аромат» пота Андрея после полового акта: резкий и кислый. Не то чтобы он не следил за своей гигиеной (как раз напротив — он иногда бесил своими получасовыми «заплывами» в ванной), но почему-то этот запах был неистребим. И, само собой, Аня была от него отнюдь не в восторге. Душок, проникший в комнату, был не совсем такой, как пот ее любовника, но очень к нему близок — и столь же неприятен.

Где-то за окном раздался едва слышный крик, дверь прекратила свое медленное, почти невидимое движение. Анна почувствовала, что дрожит. «А что если она сейчас спросит, кто там, а ей ответит Андрей? Что она тогда будет делать?» — мелькнула дурацкая мысль.

Девушка облизала пересохшие губы, и прошептала:

— Эй, кто там?

Звук вышел едва слышным вздохом. Аня кашлянула, прочищая горло, и спросила погромче:

— Пап? Это ты?

Дверь прекратила свое движение, замерла, словно бы ничего и не было. Аня напряженно вглядывалась в темноту. Почему ей так страшно? Господи, она же у себя дома, и здесь не может быть никого, кроме нее и родителей — чего бояться? «Успокойся, хватит, возьми себя в руки, ты же уже взрослая девочка», — укорила она себя. Попыталась улыбнуться, но смогла выдавить из себя лишь жалкое подобие улыбки.

В темноте, за дверью раздался странный сдавленный звук: не то вздох, не то стон.

— Кто… — начала она, и в этот момент дверь распахнулась, впуская в комнату волну кислой вони и согнутую худую фигуру. Человек в проходе громко потянул носом воздух.

(Вот что это был за звук!)

а потом шагнул вперед. Аня смотрела на вошедшего, закрыв рот руками, чтобы не закричать. Человек повернул голову: у девушки на миг возникло жуткое чувство, что, не смотря на темноту, он все прекрасно видит. Он (оно?) сделал еще один шаг и оказался в полоске тусклого света, падающего из окна.

Аня с изумлением смотрела на еще более исхудавшее, чем накануне вечером лицо, на запавшие скулы и глаза: гость выглядел так, будто находился на грани истощения. Девушка прикрыла рукой рот, боясь, что сейчас закричит. Ночной визитер, казалось, с любопытством наблюдал за ней несколько секунд, а потом медленно пошел к Анне. Точнее, пошла.

— Нам надо многое обсудить, доченька.

— Что?.. Мама, о чем ты говоришь?

Но та продолжала, словно и не слышала:

— Надо обсудить твое поведение несколько лет назад, и то, что ты носишь вульгарные трусики, которые больше бы подошли шлюхе, и то, есть ли Снежный Человек, или это всего лишь выдумка, и то, имела ли ты право покидать нас и делать аборт. Есть о чем поговорить с мамой, правда, Ань?

Аня стояла и как зачарованная наблюдала за приближением женщины, похожей на высохшую осеннюю веточку. Валентина подошла еще ближе, не переставая говорить:

— Мы можем с тобой поговорить о том, что случилось с твоим отцом, когда ты в своем фирменном эгоистичном стиле на всех наплевала и уехала в Москву, испугавшись ответственности. Знаешь, что с ним произошло? Ладно, мы оставим в стороне то, что он начал прилично закладывать за воротник, хотя до этого не прикасался к спиртному почти пять лет. Но, думаю, ты, как член семьи, все-таки обязана знать: у него был — как же они это назвали? — а, да, микроинсульт! После этого в постели от него можно было ждать только одного — храпа.

Аня зажала уши руками и замотала головой, не в силах слышать эти обвиняющие слова. Мать подошла ближе, продолжая монотонно говорить:

— После этого мне пришлось завести любовника… Не знаю, догадывается ли об этом твой любимый папочка, но думаю все-таки догадывается. В конце концов, он никогда не был глупцом, этого у него не отнимешь, хотя он так и не сказал на эту тему ни слова, даже намека не сделал. И как ты думаешь, кого в этом всем нужно винить?

— Замолчи! — крикнула Аня.

— Замолчать? — вкрадчиво спросила Валентина. — Ты говоришь это мне? Ты когда-нибудь молчала? Стоило тебе натворить что-то, или чего-то пожелать — разве ты молчала?

Уже не контролируя себя, Аня размахнулась и попыталась ударить мать по щеке, но та на удивление ловко перехватила ее руку. Девушка тихонько вскрикнула, когда Валентина чуть усилила давление — не смотря на свою явную истощенность, сил у нее было с лихвой. Аня видела, как мать задумчиво уставилась на руку дочери, потом перевела свои тускло поблескивающие в неверном свете глаза на лицо девушки.

— Признаю, я думала, ты сделаешь это куда раньше, — она картинно поджала губы. — Честно говоря, полагала, что выдержки у тебя поменьше. Хоть что-то дельное в тебе есть.

Аня в ужасе смотрела на ожесточенное лицо матери. Даже в полумраке было видно, как на виске Валентины бьется жилка. Анна всхлипнула, когда пальцы матери сжались еще сильней: девушке показалось, что кости запястья трутся друг о друга с едва слышным скрежетом. Где-то за окном раздался протяжный крик, но они этого не слышали — просто смотрели друг на друга, мать и дочь.

Неожиданно Валентина резко обернулась, выпуская руку Ани, которая тотчас попятилась назад, всхлипывая и потирая запястье другой рукой. Она забилась в угол дивана, из глаз катились слезы унижения и боли. Снова скрипнула, открываясь, дверь.

— Что тут у вас происходит, девочки? Небольшой междусобойчик?

— Папочка! — крикнула Аня. Ее папа пришел, пришел помочь ей, как всегда помогал в детстве. Она почувствовала волну радости и такого острого облегчения, что чуть не упала без сил на диван.

Отец странной, дерганной походкой зашел в комнату. Аня вспомнила свою любимую игрушку: на шестилетие бабушка подарила ей деревянную куклу с привязанными к рукам и ногам веревочками. Она, помнится, провела многие часы, зачарованно наблюдая, как конечности марионетки послушно дергаются, подчиняемые воле ее руки, в которой был зажат крест с прибитыми к нему веревками. Вот и ее отец — сейчас всего лишь смутно различимая фигура в темной комнате — походил на ту куклу. Движения были такими же рваными и неровными — как будто кто-то чересчур усердно дергал за нитки.

— Папа, пожалуйста, включи свет. Мне страшно.

Отец засмеялся, и Аня почувствовала, как по коже побежали мурашки. Что-то ей не нравилось в его смехе, но понять, что именно она не могла: слишком была испугана поведением своей матери.

— Папа, ну пожалуйста…

Силуэт отца махнул рукой, и Аня сразу же замолчала. Это произошло автоматически: такой жест отца означал, что стоит помолчать и послушать, что скажет он.

— Что ты успела ей наговорить? — спросил он, обращаясь к жене. В голосе отца слышалась строгость, и Аня улыбнулась сквозь слезы.

А потом так и застыла с улыбкой на лице, услышав ответ матери:

— Все, о чем ты просил ей сказать.

2.

Аня стояла в темноте с открытым ртом и смотрела на два темных силуэта на фоне двери. Дыхание с хрипом вырывалось изо рта, в висках стучало. Удушливая вонь распространялась по комнате и с тошнотворным чувством девушка поняла, что источником запаха были они. Аня поежилась и безотчетным движением обхватила себя за плечи.

— Зря ты так, Валь, я же пошутил, — в бесплотном голосе слышался мягкий и добродушный укор. — Она ведь, в конце концов, поступала как лучше. Как лучше для нее, конечно, но она ведь пока не знает, что это далеко не главное.

— Папа, пожалуйста, прекрати, ты меня пугаешь, — она отступила еще на шаг вдоль дивана к окну, подальше от фигур родителей.

— Доченька, я вовсе не хочу тебя пугать, — в глухом голосе отца проскальзывали нотки сожаления. Он потряс руками, словно стряхивая с пальцев воду. — Я просто хочу тебе помочь, хочу, чтобы ты всегда была со мной. С нами. Это вовсе не так уж плохо.

Аня покачала головой, не отводя глаз от призрачного силуэта отца.

— Пожалуйста, выйдите из моей комнаты, — она постаралась придать своему голосу твердости, но вышло только хуже. — Выйдите, прошу вас. Я… я не одета.

Отец снова засмеялся своим новым, тягучим смехом, а потом к нему присоединилась и мать.

— Ты не знаешь, Аня. Ты…

— Хватит, она все равно не поймет, — сказала мать. — Сейчас что-то объяснять ей бесполезно.

Отец протяжно вздохнул, Аня задрожала еще сильней. Ее буквально колотило, как в ознобе. Она слушала их голоса, обсуждающие ее, и видела только смутные силуэты. Наверное, она сошла с ума — это было самым простым объяснением. У девушки было такое чувство, будто она Алиса на чаепитии у Безумного Шляпника… Сейчас из угла выпрыгнет Мартовский заяц и Соня: тогда ее можно будет со спокойной совестью везти в психушку. Но ужас, охвативший ее, был слишком реальным. И ее родители, стоящие напротив, тоже не были приснившимся кошмаром. Хотя в каком-то смысле это и было бы облегчением.

— Пожалуй ты права, Валя, — наконец, сказал отец. В голосе слышалось сожаление. — Но мы можем сделать это мягче, так как я сделал это с тобой. Грубые меры ни к чему.

— Папа, не надо…

— Да пошел ты! — вдруг крикнула мать и, толкнув отца в сторону, метнулась к вжавшейся в угол кровати девушке.

Аня закричала и соскочила на пол, в диком ужасе уже совершенно не соображая, что происходит. Она видела только, как иссушенный силуэт матери надвигается на нее, вытянув вперед руки. Отец был едва различим в темноте, но вдруг он шагнул вперед и…

— НЕ НАДО! — крикнула Аня, но отец уже рванул женщину на себя. В пятне света Аня увидела, что на худом лице Валентины застыло ошеломленное выражение, когда она потеряла равновесие, и он притянул ее к себе одним ленивым движением. Она взмахнула руками, стараясь удержаться на ногах, и упала прямо в объятия мужа. Аня увидела, как он отклонил голову немного назад, а потом резко опустил ее с глухим рычанием. Мать закричала, брызнула струйка крови.

Завизжав, Аня подбежала к ним. Она не думала, что делать: она только видела, как отец треплет мать, словно собака кость. Девушка вцепилась ему в волосы, почувствовала, что выдирает целый клок, но продолжала тянуть голову назад, стараясь оттащить отца от матери. Валентина снова закричала, отец засопел и отпустил мать, которая медленно осела на пол, побелевшими от боли глазами глядя прямо перед собой и зажимая руками кровоточащую рану на плече около шеи. Отец дернул головой, вскрикнул, когда комок волос остался в руках Ани и отступил на шаг. Аня в ужасе отбросила от себя пучок и отступила назад, не сводя с отца взгляда испуганных глаз. Тошнота волнами накатывала на нее. Она чувствовала, что еще немного и потеряет сознание.

— Доченька, это… больно, — сказал отец и провел рукой по затылку. Задумчиво уставился на пальцы, снова посмотрел на отступающую к окну девушку.

Он ухмыльнулся и добавил:

— Я же хотел как лучше для тебя. А теперь придется тебя выпороть. Ты же знаешь, я не люблю такие меры, но плохие девочки должны отвечать за свои поступки.

Он шагнул к ней, переступив через безвольно протянутые ноги матери. Аня смотрела на то, как он приближается, и не чувствовала ничего, кроме усталости. Это был просто сон, конечно же сон. Такого не бывает на самом деле, это всем известно, даже маленьким детям. Его лицо ничего не выражало, он продолжал пялиться на нее, скалясь своей отвратительной улыбкой. Конечно же, это был не ее отец, думала она, продолжая отступать к окну, от которого веяло холодом. Просто кошмар приснился, вот и все. Вот и…

Она вскрикнула, когда обнаженные ноги коснулись раскаленного нагревателя у окна. Это обжигающее прикосновение развеяло апатию, прогоняя прочь мысли о нереальности происходящего. Все это было более чем реально, это ее мать сидела сейчас около двери в комнату и зажимала рукой прокушенное отцом плечо. Аня чуть не заплакала от ужаса, когда это понимание прорвалось к ней сквозь пелену шока. Чудовище, в которое превратился отец, понимающе ухмыльнулось и пошло к ней с вытянутыми вперед руками, словно желая обнять дочь после долгой разлуки.

3.

Когда он кинулся на нее, Аня безотчетно шагнула в сторону, не думая, что и зачем делает. В этот самый момент мать, которая до этого сидела с закатившимися глазами, казалось, обессилев от шока и боли, вдруг приподнялась и ударила подходящего к дочери Александра ногой в лодыжку. Он покачнулся и, недоуменно вскрикнув, упал вперед, чуть не сбив с ног отступившую в сторону Аню. Вместо того, чтобы подставить руки, он попытался схватить вскочившую на диван девушку, но ему это не удалось и мужчина с глухим воплем упал на раскаленный обогреватель. Послышалось шипение, похожее на то, когда на раскаленную сковороду выливают пару яиц. А спустя секунду он закричал.

— ТВОЮ МАТЬ! — он оторвался от обогревателя и сбил его руками на пол. К кислой вони добавился аромат жарящегося мяса.

Аня завизжала и, спрыгнув на пол, побежала к двери. Отец упал на диван, от чего тот заскрипел, одна ножка подломилась, и мужчина скатился на пол, задев плечом несчастный обогреватель. Александр снова завопил, отдернулся прочь. Аня пробежала мимо того, что когда-то было ее матерью, увернувшись от протянутой руки, которая попыталась схватить ее за ноги. Позади глухо матерился и стонал отец.

За спиной раздался шум, она обернулась и увидела, как отец поднялся на ноги и, пошатываясь, пошел к ней. Аня закричала: правая сторона его лица была сморщена и вздулась пузырями. Однажды она решила разгладить горячим утюгом измявшийся вкладыш от жвачки, и стоило ей только прикоснуться к нему, как тот скукожился до размеров спичечного коробка. Лицо ее отца справа теперь очень походило на этот вкладыш. И он улыбался, пялясь на нее безумными глазами.

— Папа, пожалуйста, не надо… — застонала Аня. Она пятилась, не в силах отвести глаз от отца. Он медленно шел к ней, ухмылка не сходила с обезображенного лица. Мать, до сих пор лежащая на полу, захрипела, приподнялась и схватила его за ноги, увлекая на пол. Он недоуменно хрюкнул и упал.

Аня завизжала и, не раздумывая, шагнула вперед. Валентина сжимала ноги отца, зажмурив глаза, а он колотил ее кулаками по лицу и голове.

— Прекрати, прекрати! — закричала Аня, женщина вдруг открыла глаза и посмотрела на нее.

Самым страшным было то, что в глазах матери не было и намека на безумие: только боль, страх и слезы. Она смотрела на свою дочь, и во взгляде метался ужас от содеянного.

— Уходи, Ань… пожалуйста.

Кулак отца вонзился в зубы, выбивая их. Валентина закричала, разжала руки, он извернулся, схватил ее одной рукой за подбородок, второй за голову…

А потом резко повернул в сторону.

4.

Аня не помнила, как выскочила из квартиры на улицу, как бежала по лестнице вниз, к выходу. Она почти ничего не видела перед собой, из глаз текли слезы. В голове было абсолютно пусто, девушка просто бежала по каким-то дворикам, совершенно не соображая и не помня, кто она и куда бежит. Несколько раз падала и снова поднималась, вытирая слезы, размазывая по лицу грязь. На улице в столь ранний час было прохладно, но ей было плевать на то, что она выбежала в одной короткой ночной рубашке и трусиках. Ей это было, как они говорили в детстве, глубоко пофигу.

Она не слышала, как взорвался котел в первой городской больнице, она не слышала криков и воя толпы, один из которых — бывший кадровый военный сапер, а теперь всего лишь еще один одержимый жаждой убийства безумец — и заложил небольшое устройство в подвал. В ее голове снова и снова раздавался сухой щелчок, с каким ломается ветка — и этот звук заглушал все другие, заставляя слезы катиться по щекам бесконечным горьким потоком. Девушка полагала, что сошла с ума, но ее радовала эта мысль, и тогда она начинала смеяться. Но потом слышала звук, с которым сломались шейные позвонки матери, и Аня снова плакала.

Она бежала так, не разбирая дороги, минут десять. В конце концов, ее занесло в тот дворик, где, спрятавшись от толпы и решая, что делать дальше, укрылись Максим и Николай Гладышев, которого Макс называл про себя Гражданин Портфель.

Глава десятая

1.

Рыжий пришел в себя, когда они уже почти добрались до больницы. Ехать пришлось почти час: на центральной улице произошла авария, прямо посреди дороги сцепилось между собой полдесятка авто. Ехали вокруг, по односторонним улицам, из-за чего частенько приходилось петлять, да и ко всему прочему качество дорожного полотна оставляло желать лучшего. Когда «шестерка» жалобно скрипнула рессорами на пятой (если не на десятой) кочке, Мишка волей-неволей сбросил скорость. Сергей то и дело оглядывался назад, где развалился Рыжий. Выглядел тот не важно, и Сергею казалось, что с каждой минутой состояние ухудшалось.

— Б…ь! — ругнулся Мишка, когда машина подскочила на очередной выбоине.

Сергей посмотрел на него — бледное лицо, желваки на щеках, взгляд, напряженно всматривающийся в дорогу перед машиной — и сказал:

— Потише, Мишка. Почти приехали.

— Я знаю. Как Рыжий?

Одинцов посмотрел через плечо на тяжело дышавшего приятеля и покачал головой.

— Так же. Не могу понять, что с ним такое. Вроде все кости целы, а лежит будто в обмороке. Или как там это называется, когда долго в себя не приходят?..

— В коме, — подсказал Михаил. — Нет, я не думаю…

— Кто тут у вас в коме? — поинтересовался сзади хриплый голос.

Мишка от неожиданности крутанул руль, выскочил на встречную полосу, но быстро вернул автомобиль на место.

— Сашка, мудак!

— Сам мудак, — вяло огрызнулся Рыжий. Он с трудом сел на сиденье и поинтересовался: — Мы куда?

— В больницу, — Одинцов посмотрел на Сашку. Тот выглядел не только больным, но еще и очень слабым. Казалось, он и сидит-то с трудом.

— Ты как?

Александр посмотрел на него измученным взглядом, вытер рукой рот, потом, как будто через силу, ответил:

— Пить хочу.

— Мишка? — Сергей встретился взглядом с приятелем в зеркальце заднего вида.

— Нет ничего. Почти приехали, там попьешь.

— Добрый ты… — Сашка снова откинулся на спинку сиденье, будто он потратил на разговор последние силы. Прикрыл глаза и просто сидел, тяжело дыша.

— Что там произошло-то? — спросил Сергей. Ему не хотелось, чтобы Рыжий снова отключался. Не нравились ему эти обмороки: где-то он слышал, что с человеком в тяжелом состоянии надо много говорить, чтобы тот всегда оставался в сознании до оказания квалифицированной помощи. Сашка же, не смотря на то, что с виду был вполне цел, выглядел так, будто одной ногой уже стоял в могиле… Ну или, по крайней мере, серьезно раздумывал над тем, чтобы туда ступить.

Наконец, к облегчению Сергея, Рыжий открыл глаза, закашлялся и ответил:

— Да я сам толком ничего не понял, — он провел рукой по лбу, вытирая выступивший пот. — Черт, как пить хочется… Мы шли в раздевалку, я шел первым. Немного задумался, открыл дверь и тогда он кинулся на меня. Воняло от него, скажу я вам, премерзко!

Мишка неопределенно хмыкнул, Сергей кивнул.

— Ну, вот… Он меня затащил в комнатушку, пару раз дал по сопатке, да еще зачем-то укусил в руку, идиот, — Рыжий ткнул пальцем в почти идеально ровную круглую рану на предплечье со следами запекшейся крови. — А потом уж извиняйте, вам лучше знать: я в себя пришел, когда меня уже грузили в этот катафалк…

— Ты почти час без сознания пролежал.

Сашка пожал плечами. Его лицо казалось уже не просто бледным, а каким-то мертвенно-серым, и Сергею это не нравилось.

— Приехали, — сказал Михаил, останавливая машину перед больничным крыльцом, на котором курили какие-то мрачные личности.

— Я пойду, найду врача — вдвоем, с моей ногой, мы его не дотащим, — сказал Сергей.

Мишка кивнул и ничего не сказал.

— Я быстро, — добавил Сергей и выбрался из машины. Когда он почти дошел до дверей больницы, начал накрапывать мелкий дождь.

2.

В больнице царил хаос.

Весь приемный покой оказался забит людьми, около справочной образовалась плотная толпа, что-то галдящая и добавляющая к гулу голосов истерический и злой оттенок. Мимо прошел мужчина, поддерживаемый под локоть молодой симпатичной девушкой. Он прижимал к щеке что-то вроде носового платка, насквозь пропитавшегося кровью, и, шагая с пустыми глазами (направляемый толи дочерью толи подругой), оставлял за собой на истоптанном полу ровные кругляши крови. Один из посетителей прошел за его спиной, наступив на каплю, даже не заметив ее, и на следующем следе оставив смазанный отпечаток кроссовки. Сергея замутило.

— Смотри куда прешь, образина, — здоровый мужик наступил на ногу Одинцову и, словно виноват был он, выпучил разгневанные глазки упитанного борова. От мужика разило как от пивного бочонка, простоявшего открытым на солнце этак с недельку.

— Извините, — пробормотал Сергей и отступил в сторону.

Ему сейчас было не до этого. Рыжему явно не становилось лучше, а тут еще это столпотворение… Непонятно, с чего это все? Что случилось? Сергей почувствовал, как где-то в животе зарождается неприятный, липкий страх. Что-то непонятное творилось, и эта толпа в больнице только усиливала ощущение странности происходящего. Он попытался припомнить, видел ли когда-нибудь такую кучу народа в приемном отделении и не смог. На ум все время приходила сцена из какого-то американского мультика, где толпа людей в белых халатах терпеливо ожидала перед огромными воротами, когда их, наконец, впустят в рай. Только эти люди вовсе не походили на тех, в мультике: в них было слишком много злости и недоумения. А доминировал над всем страх.

Сергей подошел к кучке людей, осаждавших регистратуру. Одна старушка что-то втолковывала уставшей женщине за окошком, которая выглядела так, будто сейчас десять вечера пятницы, а не утро понедельника. Очередь возмущенно гудела, но пока не решалась отстранить бабульку прочь, хотя, как чувствовал, Сергей, до этого оставалось совсем ничего. Воздух был пропитан нервозностью, злостью и страхом. За окном раздался вой сирены, скрип шин — похоже, к поликлинике подъехала очередная скорая. Несколько людей обернулось на звук, но никто не проявил особого любопытства — у всех, похоже, хватало и своих проблем.

Неожиданно послышался рокот приближающихся мощных моторов. Сергей — да и многие другие, повернулись к окнам, выходящим на стоянку перед больницей. Звук нарастал, превращаясь в рев двигателей десятка автомобилей… больших, судя по всему.

— Это что еще за хрень? — риторически поинтересовался паренек в черной футболке без рукавов с наклейкой «Нирвана» на груди. Он пошел в сторону двери, явно намереваясь узнать, что происходит. За ним потянулось еще человек пять-десять, Сергей тоже пошел следом, чувствуя непонятную тревогу. Ему не нравился этот рокот, приближавшийся со стороны центра. Очень не нравился.

— Как думаешь, что это? — спросил один из мужчин у своего приятеля.

— Понятия не имею, — сказал он и замолчал, сосредоточенно ковыряя в ухе.

Сергей оглянулся, и увидел, что многие тоже подошли к окну, всматриваясь в осеннюю хмарь, надеясь увидеть, кто или что приближается с ревом стада обиженных мастодонтов.

Звук стал ближе, казалось, его источник был за ближайшим поворотом. Сергей напряженно всматривался в давно не мытое окно, ожидая увидеть все что угодно, начиная от толпы викингов и заканчивая инопланетным треножником из «Войны Миров» Уэлса.

— Матерь божья! — воскликнул тот самый мужик, ковырявшийся в ухе, увидев, что выруливает из-за угла дома. Его челюсть комично отвалилась вниз, щеки побелели. — Я что, вправду это вижу?

— Похоже, третья мировая уже началась, — сказал паренек, поклонник «Нирваны».

На стоянку впереди колонны грузовиков степенно въезжал казавшийся просто огромным по сравнению с окружавшими его легковушками БТР-80.

3.

Рыча дизельным двигателем, бронетранспортер остановился в пятнадцати метрах от входа в больницу и замер. На несколько секунд повисла ошеломленная тишина, а потом железное чудище словно взорвалось изнутри: из открывшихся люков стали выскакивать люди в военной форме с автоматами наперевес.

— Эй, что здесь происходит?! — крикнул кто-то, и это словно сняло невидимые оковы: все загалдели наперебой, спрашивая друг друга и одновременно выдвигая догадки.

Следом за БТРом из-за поворота выехало около десятка болотного цвета «Уралов» в сопровождении второго бронетранспортера. Замыкали колонну новенький «Тигр» и БРДМ-2. Машины останавливались одна за другой, из кузовов выпрыгивали солдаты, сразу же выстраивающиеся в цепочку. Сергей сначала не понял, что с ними не так, но когда до него дошло, то он снова почувствовал тревожный холодок, пробежавший по спине: все до одного были в черных респираторных масках.

— Интересно, где это немцы высадились? — пробурчал кто-то рядом с Сергеем, но тот не обратил на говорившего никакого внимания, да и сами слова прошли мимо ушей. Он таращился через стекло на солдат, отцеплявших здание. На солдат, чьи лица прикрывали респираторные маски. Что тут, черт побери, произошло? Неужели какая-то химическая атака, или еще что похлеще? Неожиданно он вспомнил про завод по переработке химического оружия, который строился неподалеку… Могла ли там произойти авария? Сейчас эта мысль не казалась такой уж нелепой. Страх, поселившийся в нем, теперь превращался в нечто гораздо худшее — он чувствовал на языке медный вкус просыпающейся паники.

Сергей быстро прошел к двери, выскочил на улицу, огляделся и быстро пошел в сторону сиротливо замершей невдалеке «шестерки» Мишки.

4.

Запыхавшись, он распахнул дверцу машины и чуть ли не упал в салон.

— Какого хрена? Что происходит? — спросил Мишка.

— Думаешь, я знаю? Я видел не больше твоего. По-моему, нам надо дергать отсюда — мне это все не нравится.

— А как же Рыжий?

— Поехали до травмпункта на Блюхера. В больнице полно народу, дальше регистратуры не пробиться, — ответил Сергей.

Мишка молча завел мотор, за что Одинцов мысленно благословил его. Движок кашлянул пару раз, машина завелась, и Михаил задним ходом отъехал вглубь улицы, наплевав на одностороннее движение.

— Давай, давай, — прошептал Сергей. Он слышал рев двигателей бронетранспортеров за спиной, короткие, отрывистые крики — похоже, кто-то отдавал приказы. Господи, это напоминало высадку десанта на оккупированной территории. Дождик усилился, капли барабанили по капоту и крыше машины, длинными полосами стекая по лобовому стеклу.

— Видел их? — спросил Мишка. Сергею не надо было пояснять, о ком идет речь. — Как думаешь, что происходит?

Сергей открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент на дорогу шагнули три фигуры. Мишка автоматически затормозил: эти трое вышли прямо на середину проезжей части.

— А мы сейчас, похоже, все сами и узнаем, — сказал Одинцов.

Мишка посмотрел на двух солдат, подошедших к машине с разных сторон, третий остался на дороге.

— Выйдите из машины, пожалуйста, — сказал один из военнослужащих и направил ствол автомата на Михаила.

5.

Солдаты отконвоировали автомобиль обратно: двое шли по бокам, один позади, при этом ни на секунду не выпуская оружия из рук. Сергей почувствовал, что у него начали неметь руки и ноги.

Стоянка перед второй городской больницей была забита военными машинами. Солдаты в легких респираторных масках с автоматами в руках грузили в кузова защитного цвета грузовиков перепуганных до смерти людей. Сергей увидел, как одна женщина в не по сезону легком халате споткнулась и упала, серьезно ударившись ногой об асфальт, но не один из четырех стоящих неподалеку солдат даже и не подумал помочь. Они равнодушно наблюдали за тем, как она, плача от боли, встала на ноги, и, прихрамывая, пошла к грузовику. Более того, ни один из них не помог ей взобраться, предоставив это какому-то крупному мужчине, который влез в кузов одним из первых.

Мимо прогрохотал БТР, направляясь в сторону центра. Из небольшой башенки, как любопытный ребенок, выглядывал молодой солдат… и низ его лица тоже прикрывал черный респиратор.

— Что здесь происходит? — прошептал Мишка.

Один из мужчин в паре десятков метров от них начал говорить, размахивая руками и пытаясь доказать что-то солдату. Наверное, качал права. Сергею казалось, что он почти слышит говорившего: мол, негоже так обращаться, я гражданин своей страны, и вообще я банкир-юрист-бизнесмен и вы за это ответите… Солдат не стал слушать больше пяти секунд:: он поднял автомат и прицелился в толстый живот гражданина Банкира, отчего тот немедленно заткнулся и с изумленным выражением на откормленной физиономии пошел к грузовику. Сергей решил, что это очень мудрое решение с его стороны, наверное, самое мудрое за всю несомненно приятную во всех отношениях жизнь. Вот только сейчас тот мужик был прав, а солдат… а у солдата была прекрасная игрушка под названием АК-74.

— Выходите из автомобиля, — приказал один из солдат, открывая дверь. Сергей и Михаил переглянулись и покорно выбрались под холодный ноябрьский дождик.

— Я сказал, всем выйти из машины, — военнослужащий ткнул стволом автомата в заднее стекло.

Вдвоем друзья вытащили из машины Александра. Несмотря на то, что Сергей заметно прихрамывал, а Мишка пыхтел, напрягаясь изо всех сил, ни один из солдат и не вздумал помочь им, что, впрочем, не особенно удивляло. Достаточно было вспомнить упавшую женщину. Они просто отступили на пару шагов назад и замерли, держа автоматы наперевес.

— По… помогите, — прохрипел Мишка. Рыжий безвольным кульком повис на его плече, Сергей как мог, старался помочь другу.

— Идите к машинам, — на всякий случай, словно они не понимали по-русски, солдат мотнул стволом автомата в сторону грузовиков, в которые по-прежнему продолжали загружать людей. В воздухе чувствовался легкий запах гари.

— Нам надо к врачу.

— Вся необходимая помощь будет оказана, — безэмоционально ответил второй солдат.

Мишка уставился на него, словно не понимая, о чем тот говорит. Рыжий висел на плече, едва воспринимая происходящее.

— Вы, наверное, не расслышали, — медленно проговорил Свердлов. — Ему нужна срочная медицинская помощь…

— Мы прекрасно вас слышали, гражданин. Повторяю еще раз: помощь будет оказана в самое ближайшее время. А теперь прошу вас, проследуйте в направлении грузовиков и будьте добры…

— Слушай молокосос, ты что, не понимаешь! — закричал Мишка. Сергей видел, как некоторые из «пассажиров» обернулись, чтобы посмотреть на них, но тотчас пошли дальше, направляемые солдатами в респираторных масках.

— Прошу вас…

— Нет, это я прошу! — голос Мишки взвился до крика. Сергей положил ему руку на плечо, но тот нетерпеливым движением скинул ее. — Вы будете указывать мне, что делать? Этому парню нужно к врачу, он серьезно пострадал в драке… Эй-эй!

Солдаты как по команде отступили на шаг, вскинули автоматы и направили их на замерших мужчин. Сергей почувствовал холодок, пробежавший по спине — не очень-то приятно было смотреть на два ствола, направленных на тебя. Но хуже всего были глаза солдат: до этого похожие на пустые стеклянные шарики, они вдруг наполнились чувством, которое Сергею видеть совсем не хотелось. Они боялись.

— Немедленно к машине, — бросил один из солдат и поднял ствол автомата еще выше, целясь теперь в лицо Мишке.

— Эй, парень, это не…

— Я сказал — к машине! — крикнул солдатик, чуть не срываясь на визг. Он таращился на Михаила, по-прежнему не опуская автомат. Сергей стоял рядом, ощущая холодный пот, текущий по спине между лопаток. Этот парень выглядел так, словно готов был обмочиться от страха, но из-за чего, что случилось? Слава Богу, кажется, до Мишки тоже наконец-то дошло, что шутки кончились.

— Тихо, парень, тихо, — он поднял свободную руку вверх. — Не нервничай так. Я просто сказал, что нам надо помочь, вот и все. Для этого мы сюда и приехали.

6.

Сергей видел, что со стороны больницы к ним идет группа людей, и искренне надеялся, что этот парнишка не начнет с испугу палить во все стороны. Он слышал, как гражданских по-прежнему запихивают в кузова машин, но теперь его это мало волновало. Точнее, стало абсолютно пофигу.

— Парень, расслабься, — сказал Сергей. Он подошел поближе и теперь стоял, почти соприкасаясь плечами с Мишкой. — Знаешь, я как-то неуютно чувствую себя под…

— Опусти оружие, рядовой, — раздался уверенный голос невысокого крепыша в военной форме, подошедшего к ним.

Солдат быстро взглянул на говорившего и чуть-чуть опустил ствол автомата.

— Что здесь происходит?

Сергей посмотрел на вновь прибывшего: невысокий, полноватый человек, судя по знакам различия — майор. Фигурой он чем-то напоминал Михаила, примерно такой же рост и живот весьма похожий… Может быть, он разберется в этой нелепой ситуации, точнее даже, не может быть, а совершенно точно! Но, взглянув тому в лицо, Сергей понял, что ошибся. В глазах майора, смотревших поверх респиратора, не было и намека на какие-то эмоции: холодные, блеклые, цветом они походили на поверхность старого болота. «От такого ждать чего-то хорошего бессмысленно», — обреченно подумал Сергей. Все это напоминало глупую комедию положений, в которой несчастные герои попали вместо светского раута на пикник людоедов. Только ничего смешного в их ситуации не было. Где-то за спинами, ослабленный расстоянием, послышался протяжный крик, несомненно человеческий.

— Солдат, я, кажется, задал вопрос, — сказал офицер, искривив губы в подобии улыбки. Сергей непроизвольно вздрогнул: каждого, кто так улыбался, стоило отвести к психиатру на проверку. Как минимум.

— Товарищ майор, этот человек, — ствол автомата качнулся в сторону Рыжего, — пострадал в стычке с другим.

Майор коротко взглянул на Сашку, Сергей же сказал:

— Послушайте, все это так, но нашему другу нужна…

— В машину, — прервал его военный и, развернувшись, пошел прочь.

— Эй, вы не посмеете! Ему нужен врач! — закричал Мишка. Он сделал шаг в сторону майора, но лязг передергиваемого затвора заставил его замереть на месте. Он беспомощно посмотрел на бледного Сергея.

— Быстро, в грузовик, — скомандовал солдат. — Даю вам минуту.

— Ах ты… — начал Мишка, но Сергей положил руку ему на плечо и слегка сжал. Свердлов взглянул на друга, вздохнул и потащил Рыжего к стоянке, на которой по-прежнему паковали людей в большие военные грузовики. Сергей, прихрамывая, поплелся следом. Сначала это безумие на работе, потом военные, погружающие обычных горожан в кузова машин, словно свиней на бойню… Он вытер мокрый лоб и понял, что еще никогда в жизни он не испытывал такого страха, как сейчас. Никогда.

7.

Константин Малышев пружинистым, не смотря на комплекцию, шагом шел в сторону главного входа в поликлинику. Пока все шло просто отлично.

Он спрятался от дождя под козырьком крыльца и стал наблюдать, как солдаты пакуют гражданских. Хорошие ребята, слаженно действуют, хотя в большинстве своем — салаги. Так они, пожалуй, успеют закончить до полудня. Конечно, надо было довезти «живой груз» до карантинной зоны, и желательно в целости и сохранности, но это сущий пустяк. А дальше не его забота.

Майор потер переносицу, которая уже побаливала от пластиковой маски респиратора. Он терпеть не мог всю эту защитную хрень, но вместе с этим Малышев был прекрасно осведомлен о том, с чем они имели дело. Военные медики утверждали, что вирус не передается по воздуху, но Малышев им не верил. Почему? Потому что он сейчас стоял здесь именно благодаря уверенности высоколобых в своей непогрешимости. Они ведь «точно знали», что «Каин» не опасен, а даже если и опасен — то все равно надежно запрятан где-то на позабытом всеми полигоне. И посмотрите, к чему привела эта их спесивость? Так что лучше перестраховаться, хотя майор понимал, что респираторы вряд ли могут защитить от вируса, вздумай тот поближе познакомиться, скажем, с ним, Константином Малышевым. И все же какую-то защиту они давали: к примеру, уже был инцидент, когда один из «объектов», женщина, плюнула рядовому в лицо. И хорошо, что он не снимал респиратор, иначе неизвестно, чем бы все закончилось. Майор вздохнул. Он и так, можно сказать, пошел на уступки этому козлу Маслову, согласившись взять только респираторы, а не противогазы с Р-фильтрами, как хотел с самого начала. Нет же, этот баран уперся и не выдал личному составу требуемое. Возможно, он их уже просто-напросто пропил. С него станется.

Издалека донеслись крики и следом два сухих хлопка, в котором опытный человек — такой как он — легко узнал пистолетные выстрелы. Скорее всего «макар». Похоже, местные мусора начали применять более серьезные меры, чем просто разгонять зараженных дубинками. Впрочем, это ожидалось: именно поэтому они сейчас вывозили больных из всех поликлиник и травмпунктов. Умные люди — возможно даже те же самые, что изобрели эту заразу, рассеянно подумал майор — предсказали, что в больницах будет находится около 80–90 процентов зараженных вирусом. Почему? Потому что болезнь начиналась как обычное отравление, и многие шли в больницу в надежде, что им помогут. Все просто, дорогой Ватсон. Весь персонал больницы и пациентов требовалось доставить в карантинную зону, расположенную на территории пехотной части, которой командовал Маслов. Понимаете ли, было бы просто негуманно и довольно-таки опасно для Имиджа Власти пристрелить их всех прямо в кабинетах и палатах. Хотя майор полагал, что это было бы наиболее эффективным и быстрым решением проблемы. Но командовал не он. К сожалению.

Малышев взглянул на затянутое тучками небо, снова потер переносицу. Погрузка заканчивалась — оставалось всего человек двадцать гражданских. Снова послышался треск выстрела, но майор едва обратил на него внимание. На сегодня запланировано много дел, а ведь еще далеко не вечер. Он сунул руки в карман и побежал под дождем к ожидавшему его «Тигру».

Да, многое предстояло сделать, но занятые руки — счастливые руки. По крайней мере так всегда говорила его мать, а он полагал почти все ее слова за истину в последней инстанции.

К тому же он никогда не бегал от своего долга.

8.

Объявление, вышедшее по центральному каналу телевидения ровно в 12:00 в этот же понедельник, 28 сентября 2013 года:

«…Сограждане, пожалуйста, будьте внимательны. В связи с распространением эпидемии сибирской язвы в городе Горецке и на прилегающих территориях с двадцати ноль-ноль и до пяти ноль-ноль по местному времени вводится комендантский час. В вышеуказанный период запрещается выходить на улицы, задержанные будут немедленно переданы в соответствующие органы.

Полицейские наряды усилены служащими внутренних войск, которые с сегодняшнего дня начнут совместное патрулирование улиц города. О прекращении действия комендантского часа будет сообщено отдельно во всех средствах массовой информации, следите за нашими новостями. Для тех, кто только что оказался с нами, повторяю…»

Глава одиннадцатая

1.

Те несчастные, что сбежали из первой городской, охваченной пламенем по вине одного психа, натолкнулись на патруль полиции буквально через пару кварталов от больницы. Полицейские, конечно, были в курсе ситуации, но все-таки если сказать, что для них появлении бегущих непонятно куда людей в белых одеждах было шоком, все равно что сказать «Байкал не самое маленькое озеро». Все шестеро патрульных просто замерли с открытыми ртами, глядя на сотню человек, катящихся вниз по улице как волна. И все шестеро проявили недюжинную смекалку и попросту убрались по сторонам, даже и не подумав задержать этих «оголтелых варваров», как говорил потом один из них во время устного отчета начальнику отделения. Те три выстрела, которые слышал майор Малышев, были сделаны Николаем Здоренко, старшим сержантом милиции. Стрелял он в воздух, словно надеялся остановить толпу этим предупреждением — его почти тотчас оттащили в сторону сослуживцы, матерясь и чертыхаясь сквозь зубы. Впрочем, Здоренко никогда не отличался большим умом, так что никто особо удивлен не был.

Через десять минут информация о сбежавших больных — среди которых, надо отметить, не было ни одного не зараженного «Каином» — дошла до полковника Маслова. Решение было принято простое и эффективное: район был оцеплен военнослужащими, толпу окружили и забросали гранатами со слезоточивым газом. К этому времени это уже не было превышением полномочий. В новости ничего не попало, все средства массовой информации контролировались безукоризненно: к подобному на территории собственного государства готовились давно. Поэтому все проходило более-менее гладко… хотя, с другой стороны, было плохо уже то, что вообще возникла такая ситуация.

Но сейчас это было не важно, просто делались попытки спасти то, что еще можно было спасти. Попытки бесплодные, но этого еще не поняли… возможно некоторые догадывались, но знать всех масштабов происходящего не мог никто.

Естественно, что полностью скрыть произошедшее не получилось, маленькие города больше похожи на большие деревни: все знают обо всем, непонятно как — но факт. Кто-то сказал кому-то, этот поделился с тем… Всем известно как оно бывает. Результатом же было то, что люди предпочитали оставаться дома, когда им становилось совсем худо, не желая идти в больницы. Возможно, в какой-то степени такое поведение затормозило распространение эпидемии, но так незначительно, что этот факт можно было и не учитывать. Все равно с заболевшими общались родственники, друзья, коллеги по работе… И так далее и так далее.

В общем-то, даже тогда ситуация не выглядела критичной. Да, были поводы для беспокойства (и довольно серьезные поводы), но все, казалось бы, полностью контролировалось.

Вирус был чрезвычайно заразен, все верно, но у военных медиков оставалась надежда на то, что зараза не сможет распространиться очень быстро. Основание для такой уверенности было простое: несмотря на всю свою вирулентность, болезнь не могла передаваться по воздуху, как, скажем, грипп. У них было достаточно данных, чтобы утверждать это со стопроцентной вероятностью — так, во всяком случае, они сами говорили. И действительно, вирус не передавался по воздуху — пожалуй, это было его единственное слабое место из всех.

Раньше не передавался.

Как говориться, возможность всегда найдется, было бы желание.

2.

КОМУ: ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ ШИРОКОВ В.Г.

ОТ: ПОЛКОВНИК ВЕРПУЛЬ С.Н.

ТЕМА: СИТУАЦИЯ В Г. ТЮМЕНЬ.

ПОДТВЕРЖДАЮ, В ТЮМЕНИ ЗАФИКСИРОВАНО 23 СЛУЧАЯ ЗАРАЖЕНИЯ ВИРУСОМ ПОД КОДОВЫМ НАЗВАНИЕМ КАИН. В ДАННЫЙ МОМЕНТ ТРОЕ (3) МЕРТВЫ, ОСТАЛЬНЫЕ НАХОДЯТСЯ В КАРАНТИННОЙ ЗОНЕ НА ТЕРРИТОРИИ ПОДЧИНЕННОЙ МНЕ ЧАСТИ.

НЕОБХОДИМО ОКАЗАНИЕ ПОМОЩИ В КОНТРОЛЕ ТРАНСПОРТНЫХ УЗЛОВ ГОРОДА. НА ДАННЫЙ МОМЕНТ С ТЕКУЩИМ КОЛ-ОМ ЛИЧНОГО СОСТАВА НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ВОЗМОЖНЫМ ВВЕСТИ ПОЛНУЮ БЛОКАДУ ТЮМЕНИ.

СИТУАЦИЯ КОНТРОЛИРУЕТСЯ, НО НАЧИНАЮТ ХОДИТЬ НЕБЛАГОПРИЯТНЫЕ ДЛЯ НАС СЛУХИ О комменданстком часе, ВВЕДЕННОМ В Г.ГОРЕЦК. ТРЕБУЕТСЯ РАЗРЕШЕНИЕ НА ВМЕШАТЕЛЬСТВО В ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ СРЕДСТВ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ.

закодировано 091004 №420-31.

3.

Владимир Большаков, студент второго курса экономического факультета Горецкого Государственного Университета уставился на большую кастрюлю борща, стоявшую на столе.

Он был один в большой университетской столовой, рассчитанной на сотню человек. За его спиной громыхала посуда, шумела вода, доносились хриплые женские голоса. Парень не обращал на это внимание, пустым взглядом глядя куда-то в дымящиеся недра кастрюли, словно старался найти смысл жизни в плавающей там картошке и капусте. Точнее даже предугадать будущее, которое его ждало. Хотя он и так знал, что оно очень даже незавидное.

Володя вздохнул, ухватился за ручки, крякнул и потащил кастрюлю на кухню. Борщ был вчерашний, надо его разогреть и, быть может, добавить немного водички. Ну, чтобы на всех хватило: через двадцать минут должна была закончиться третья пара и в столовую повалят студенты и преподаватели, равные друг перед другом в желании перекусить чего-нибудь горяченького.

Студент зашел на кухню, вдыхая аромат пара и запахов еды. В животе заурчало: не то чтобы он хотел есть, но так было всегда, стоило ему зайти в это большое, пышущее жаром помещение. Он даже улыбнулся, но снова помрачнел, подумав, что из-за лысого козла он, вполне возможно, находится здесь чуть ли не последний раз.

«Почему же мне так не везет?», — мрачно размышлял Володька, пристраивая кастрюлю на плите. Вот если бы на переэкзаменовке ему попался другой билет… так нет же, выпало именно однородное дифференциальное уравнение второго порядка. Он никогда особо не был с ними в ладах… ну ладно, надо быть честным хотя бы с самим собой — он понятия не имел, как это решать. Почему? Да потому что предпочитал не ходить на пары по «вышке», а просиживать штаны в компьютерном зале через дорогу. А старый козел видимо запомнил его фамилию… хотя чего тут удивительного, раз он у него на парах бывал от силы раз десять за весь прошлый семестр? И надо еще учесть, что у них высшая математика являлась чуть ли не профилирующим предметом на втором курсе, а потому занятия занимали по половине часов в неделю. Стоило ожидать, что он завалится на переэкзаменовке, очень даже стоило.

Он кашлянул, помассировал лоб — сильно болела голова. Парень отставил кастрюлю и снова пустым взглядом уставился на нее. Интересно, что он скажет матери? Это была последняя попытка сдать проклятую вышку. И он ее успешно провалил. А что это означало? А означало это одно: скоро его вызовут в деканат и попрут отсюда к чертовой матери. Мама этого не перенесет — и дело даже не в том, что он не получит высшего образования… Дело было в другом. Как бы это сказать… В общем, очень скоро бывшему студенту предстояло примерить кирзовые сапоги. И гимнастерку.

Володька тяжело вздохнул и вытер со лба пот. Мать предупреждала, что этим может кончиться, но он, как и всякий девятнадцатилетний оболтус, полагал, что ему все сойдет с рук. Дополагался. В груди зашевелилась злость. Эта старая козлина специально сунула ему такой билет, он был в этом уверен. Уверен? Ну, пожалуй, не совсем уверен, все-таки тянул-то билет он сам… А тот сидел и гаденько ухмылялся своей поганой улыбкой, глядя на то, как он, несчастный, потеет и старается выбрать билет полегче.

Володька ругнулся и ударил ребром ладони о железный стол, который тотчас глухо загудел. Голова разболелась еще сильней, воздух, казалось, стал гуще и теперь парень различал в нем не только запахи готовящейся еды, но и едкую вонь хлорки и аромат давно не мытых подмышек поварих. Парень со злостью посмотрел на притащенную кастрюлю. Интересно, а что будет, если он ее сейчас опрокинет? Идея была настолько заманчивой, что он даже зажмурился, слабо улыбаясь. Вот он берет ее, поднимает и со всей силы плюхает об пол. Трам-барабам, повсюду разлетающиеся куски овощей! Красота!

Он открыл глаза и посмотрел на кастрюлю. В голове гудело, прилившая кровь, отдаваясь в висках барабанным боем. А что если вправду бухнуть эту сраную кастрюлю на пол? Просто так? Ему все равно здесь уже делать нечего, и плевать на все. Какая теперь разница. Можно уйти не то чтобы красиво, но, хотя бы с помпой!

И в чем тут помпа? — поинтересовался тихий голос в его голове. — К тому же, я смотрю, ты уже все решил и на всем поставил крест. А как же академ?

Володька замер с открытым ртом. Как же он об этом не подумал, это ведь так просто! Он почувствовал прилив надежды, но подавил его, не желая обольщаться раньше времени. «Академ»… Мать, конечно, будет расстроена, чего уж там, но если рассмотреть альтернативу, то она, пожалуй, ему даже поможет сделать справки, что он во время сессии как раз сильно расхворался.

Студент — возможно, что даже и не бывший — неуверенно улыбнулся. Он посмотрел на кастрюлю и захихикал. Господи, чуть не сделал идиотский поступок, после которого его точно бы выперли взашей. Скорее всего, пинками. Он снова потер лоб, стараясь отогнать угнездившуюся там головную боль. Да уж, едва не совершил глупость.

А ты помнишь, как он смотрел на тебя? Смотрел, прикрыв глаза и улыбаясь своей гаденькой улыбкой всезнайки? Разве тебе не хотелось бы с ним поквитаться?

Новый голос был не громче предыдущего, но вместе с тем совершенно другой: какой-то пустой, пыльный. Владимир вдруг вспомнил небольшую кладовку в спальне дедушки, заваленную всяким забавным — на взгляд восьмилетнего тогда мальчишки — хламом. Старые семейные альбомы с пожелтевшими фотографиями, древние газеты, металлический мусор и несколько бамбуковых удочек, высохших до такой степени, что если бы какой-то глупец попробовал с помощью них что-то поймать, то они бы непременно разломились на несколько частей с сухим треском. Там же, занимая почти все свободное пространство, стояла кушетка, на которой громоздились старые, битые молью шубы. В них он иногда закутывался с головой, ощущая, как по спине бежит пот, и чувствуя густой и вместе с тем пыльный запах меха. Иногда ему казалось, что он находится в объятьях какого-то странного, воняющего махоркой зверя и если бы у него был голос, то был бы он именно такой, как он только что услышал в голове. Пыльный и пустой. Мертвый.

Вспомни свой любимый фильм, приятель. Разве тебе не нравилось то, как Тайлер поступал со всеми этими снобами и жирными денежными мешками в ресторанах?

Голова снова заболела, наверное, от влажной духоты, наполняющей помещение. Неожиданно лязг тарелок и гул текущей воды стали какими-то неуютными, неприятными и угрожающими. Володя несколько раз глубоко вздохнул пахнувший хлоркой воздух, надеясь отогнать головокружение, уперся руками в колени. Вроде помогло, во всяком случае, дурнота отступила, хотя головная боль и осталась.

Он выпрямился и с отвращением посмотрел на кастрюлю с борщом. Дурацкая идея, конечно, как она вообще могла прийти ему в голову. Он бы никогда на такое не пошел. Что там Тайлер, ссал в супы и… ммм… добавлял пикантной начинки в жюльен? Володька весьма смутно представлял себе, что такое жульен, но полагал, что подрочить в борщ он не осмелится.

Он невесело усмехнулся и огляделся: никого. Дурость какая-то… Вздохнув, парень оттащил кастрюлю в сторону и устало вытер со лба обильный пот. Хотелось пить, от этой вони першило в горле. Его взгляд упал на кастрюльку поменьше — в ней обычно был компот. Он схватил стоявший рядом стакан и поварешку, открыл крышку и нацедил себе компота, стараясь чтобы было поменьше сухофруктов. Допив, вытер рот тыльной стороной ладони и задумчиво уставился на открытую кастрюлю. Если он не ошибался, козлина-препод всегда брал два стакана компота к еде. Всегда, не зависимо от того, брал ли первое и второе, или только пару булочек, но компот был неизменным, что-то вроде странной традиции. Володька задумчиво вертел в руках стакан.

И что ты намереваешься сделать? Нассать туда? Боюсь, приятель, вкус изменится и явно не в лучшую сторону. Полагаешь, никто не заметит?

Глупость какая. Дело даже не в том, заметят или нет (он был на 99 процентов уверен, что толпа голодных троглодитов, которая прибудет сюда с минуту на минуту, выпьет все, и еще добавки будут просить). Просто… Ну, он же не хулиган какой-то, чтобы так делать, правильно?

Правильно, приятель! Это верно.

Точно, верно. Головная боль немного отпустила. Он возьмет академический отпуск по болезни, за год подучит вышку и утрет нос этому старому уроду, пересдав в следующем году экзамен на отлично… Даже можно будет представить, какое у того будет лицо от удивления…

Перед глазами возникло старое, морщинистое лицо преподавателя по высшей математике и парень почувствовал прилив злости, фактически ярости. Он никогда не думал, что способен так злиться (одним из эффектов Каина была стимуляция отдельных участков коры головного мозга, чтобы вызывать у солдат чувство ярости; ученые вполне логично рассудили, что злой солдат не испытывает страха). Как же его бесил этот старый козел, чтоб ему пусто было, чтоб он провалился, чтоб он сдох!

Владимир, безнадежно больной военной заразой, наклонился к кастрюле с компотом и смачно, от души, несколько раз харкнул туда. Потом тщательно перемешал слюни и сопли поварешкой, и, довольный, посвистывая, понес кастрюлю к поварихам, чтобы они делали свое дело — он-то свое, в конце концов, сделал.

Через десять минут вниз спустились студенты и преподаватели, и, хотя его не пускали на раздачу, Владимир увидел, как преподаватель высшей математики взял два стакана компота. Головная боль почти прошла, так что все было в полном порядке, все в ажуре! Он даже хотел подойти к столику «препода» и пожелать тому приятного аппетита, но передумал и вместо этого пошел в компьютерный зал, чтобы забыться на несколько часов в цветном дурмане игр. Чувствовал он себя просто прекрасно, можно сказать, напоил старого козла соплями. Разве не забавно?

То, что помимо преподавателя из-за этой выходки так же заразилось еще около двух тысяч человек, студентов и всяческих менеджеров, бухгалтеров и маркетологов (в университетскую столовую с удовольствием забредали мелкие служащие окрестных контор) Владимир знать не мог. Ну разве не хорошую шутку он сыграл, а?

Как считаете?

4.

— Вы внятно можете мне объяснить, как это произошло?

Торопов пожал плечами и ответил:

— Мы точно не знаем, но, похоже, взорвался бак с соляркой в подвале больницы. Как именно это случилось — пока не ясно, но…

— Так выясняйте быстрей, черт вас дери, кто из нас глава пожарного управления! — заорал Корюкин и стукнул кулаком по столу. — Мне надо объяснить людям, что произошло, если я хочу переизбраться на второй срок! Кстати, как думаете, каковы шансы, что вас оставит у кормушки новый мэр, а?

Ему не ответили, Торопов еще раз пожал плечами и сел.

Иван Корюкин достал белый платок и вытер вспотевшее лицо. Он был крупным человеком (многие бы сказали — толстым, но он так не считал), и за свои пристрастия к пиву и острым свиным ребрышкам приходилось расплачиваться необъятным животом и тяжелой отдышкой. Ему было 46, но он прекрасно знал, что если не следить за собой, то может не дотянуть и до следующего юбилея. Иногда он даже пытался что-то сделать, но все заканчивалось как всегда: бокалом холодного пива после трех отжиманий и еще одним, после пяти приседаний… В общем, силы воли на то, чтобы как никак управлять городом у него хватало, а вот победить собственный живот, который уже грозил задушить его… Увы и ах. А когда его злили придурки подчиненные становилось еще хуже: в такие моменты мелькала мысль, что он однажды так и свалится на стол с инфарктом, инсультом или еще каким-нибудь дерьмом.

— Что там с потерпевшими? — он сел и покосился на новую систему кондиционирования, которую установили совсем недавно. Она исправно гнала свежий воздух в помещение, но он все равно потел. Впрочем, он всегда потел, даже зимой, когда за окном было минус тридцать. Сколько он себя помнил, он потел, потел, потел. Когда-то он комплексовал по этому поводу, но теперь, имея в своем распоряжении всю городскую казну, собственный дом, пятикомнатную квартиру и три машины ему было наплевать, потеет он или нет. Его жену и — тем более! — любовницу, вовсе не интересовали темные пятна под мышками рубашки. Он был неглуп и понимал, что их так же не интересовал ни его ум, ни средних размеров «игрунчик» — им обеим нужны были деньги. Что ж, он с этим мирился: на самом деле это было не так уж сложно, он с четырнадцати лет считал всех женщин бл… ями и вопрос всегда стоял только в цене. А деньги были — еще бы их не было у мэра хоть и занюханного, но все-таки города.

А сейчас здесь, в его владениях происходило какое-то непонятное дерьмо: больницы переполнены, одна взорвалась, по телевизору показывают черт знает что. Если так пойдет и дальше, то хрен ему на постном масле, а не второй срок.

— Всех потерпевших эвакуировали военные, Иван Сергеевич, — ответил немолодой, с красным лицом мужчина. Он поправил очки в тонкой оправе и продолжил: — Кроме этого из второй городской больницы забрали весь персонал и больных. Тоже военные.

— Чего? — вытаращился на него мэр.

Мужчина в очках сглотнул и пояснил:

— Мне сообщили об этом буквально несколько минут назад, Иван Сергеевич. По словам некоторых очевидцев, к больнице подъехали грузовые машины в сопровождении БТРов и всех просто запихали в кузова и увезли неизвестно…

— БТРы?! — заорал мэр. — БТРы?! Да е… вашу мать, кто-нибудь может мне объяснить, что творится в этом городе?!

Словно в ответ на его вопрос дверь в кабинет распахнулась, и в комнату вошли три человека в военной форме. Торопов присвистнул, увидев на лицах всех троих черные респираторные маски. Мэр перевел на вошедших налитые кровью глаза и нехорошо улыбнулся.

— А, господа солдаты… Вас-то мне и хотелось бы видеть, уважаемые. Не будете ли столь любезны сообщить мне, какого черта вы вывозите граждан моего города из больниц, где им оказывается необходимая помощь? — он сел за стол, взял в руки ручку и уставился на них злыми глазами. — Надеюсь, вы понимаете, что такое самоуправство…

— Прочтите, — холодным, лязгающим голосом сказал майор и положил на стол листок бумаги, вынутый из дешевой черной папки.

— Что это?

— Прочтите, — взгляд карих глаз военного скользнул по собравшимся людям, словно оценивая каждого, снова вернулся к мэру. — Я думаю, вопросы пропадут.

— Лучше бы это было правдой, — мэр снова криво ухмыльнулся и взял листок бумаги в руки. Достал очки для чтения и начал читать документ. По мере прочтения с лица его сходила краска, оставив как напоминание о себе только два ярко-красных пятна на щеках и одно, багровое, между бровями, как будто кто-то, расшалившись, ударил его промеж глаз.

Дочитав, он осторожно, словно это было какое-то ядовитое растение, отложил листок в сторону. На лице Торопова застыло недоумение.

— Это что, шутка? Комендантский час?

Майор посмотрел на него и ответил:

— Необходимо, чтобы вы оказали сотрудничество вооруженным силам своей страны. Требуется полный контроль над средствами массовой информации, контроль над всеми городскими коммуникациями. Введение комендантского часа необходимая мера для обеспечения безопасности жителей города. К тому же…

Слушая эту речь, Торопов снова начал закипать. Какой-то говнюк в форме пришел к нему и смеет указывать, что и как делать? Увольте.

— Хорошо, хорошо, я вас понял, — мэр махнул рукой, перебивая майора. Он снова посмотрел на листок и поэтому не заметил, как в глазах военного мелькнуло что-то, а по лицу (по той его части, что виднелась из-за респиратора) пробежала тень. Один из солдат сопровождения приглушенно кашлянул в респиратор.

— Что такое этот «Каин»? — поинтересовался мэр. Он исподлобья взглянул на майора, который стоял перед столом чуть ли не по стойке смирно.

— Это секретная информация, — ответил военный, в голосе не было ни грана эмоций.

— Простите, что вы сказали?

— Повторяю: это секретная информация. Вы не имеет права ее знать.

Торопов медленно встал и угрожающе завис над столом. К лицу прилила кровь.

— Ах, значит, не положено? То есть я достаточно хорош, чтобы слушать приказы солдафонов, но недостаточно хорош, чтобы знать, из-за чего весь этот сыр-бор? Получается так, да? Знаешь что? Да пошел ты нахер отсюда, понял?! Я немедленно звоню губернатору и посмотрим, что вы скажете, когда…

Движение майора было настолько быстрым, что собравшиеся за столом не успели ничего понять. Сначала мэр отчитывал солдата, тряся перед его носом пальцем, а в следующую секунду вдруг навалился всем весом на стол и что-то орал. Чиновники вскочили со своих мест, ошеломленные внезапностью произошедшего. Майор медленно, словно бы ленивым жестом стянул с лица респиратор, обнажая тонкие губы, кривящиеся в неприятной, холодной усмешке. Увидев ее, Торопов отвел взгляд: вечером он говорил жене, что так мог улыбаться — если эту гримасу можно было назвать улыбкой — только полный псих.

— Слушай меня, жирная свинья. Я скажу это только один раз, и поэтому советую тебе заткнуть пасть и послушать, потому что я не люблю, когда меня перебивают. Мы берем ситуацию в свои руки, хочешь ты этого или нет. И ты должен благодарить Бога, что мы вообще помогаем тебе в решении возникшей проблемы, потому что если судить по твоему виду, то ты не сможешь даже вытереть собственную задницу, если неожиданно обделаешься. Поэтому отойди в сторону и не мешай нам делать нашу работу, понял? Я спрашиваю, понял?

Он ткнул уголком папки из кожзаменителя в лицо мэра.

— Да, да, я понял, понял! — крикнул тот и упал в кресло, прижимая к груди правую руку.

— Молодец. Поэтому делай все в точности, как написано на этой бумажке, и у нас все будет в порядке. Если же ты решишь, что слишком умный, то я снова приду к тебе, и на этот раз не вывихну палец, а сломаю. Мы друг друга поняли?

— Да, да, да, я понял, я понял… — простонал мертвенно-бледный мэр. Он не отводил взгляда от холодных карих глаз майора и от его тонкой улыбки.

Военный кивнул, натянул на лицо респиратор, развернулся на каблуках и пошел к выходу из кабинета. Чиновники отошли в стороны, стараясь не попадаться на пути этого несомненно сумасшедшего человека. Неожиданно майор остановился почти на самом пороге кабинета и сказал, не оборачиваясь.

— Да, еще одно. У всех здесь собравшихся может возникнуть вполне естественное желание рассказать о произошедшем… м-м… инциденте кому-либо. Так вот, не стоит этого делать, поверьте мне. Слухи имеют свойство распространяться совсем как зараза, а вам бы, я думаю, не хотелось, чтобы кто-нибудь рассказал об этом мне. Полагаю, вы понимаете, о чем я говорю?

Он подождал несколько секунд, потом кивнул, вполне удовлетворенный тишиной за спиной и вышел за дверь.

— Да, и прими душ, толстяк, ты явно пахнешь не розами, — раздался уже откуда-то из коридора голос майора.

Чиновники переглянулись. Торопов подошел к замершему с открытым ртом мэру.

— С вами все в порядке, Иван Сергеевич, быть может стоит вызвать…

— Заткнись, — мэр пустыми глазами смотрел на приоткрытую дверь кабинета. — Заткнись, возьми листок и начинайте делать все, что там написано.

5.

Во вторник промелькнуло всего несколько сообщений о распространении «кишечной эпидемии» в городе: вооруженные силы взяли под контроль средства массовой информации. Сейчас главным было не допустить распространения паники среди людей, но, что еще более важно, нельзя было, чтобы кто-то заподозрил в этом свое собственное правительство. Это было приоритетной задачей и основным, на что упирал президент, отдавая приказы. Но мало кого интересовали новости о какой-то болезни. Гораздо больше людей беспокоило происходящее на улицах. А происходило много чего интересного.

Нападения на людей участились, но местные власти не связывали это с эпидемией, да и не было для того причин. Кому бы пришло в голову связать воедино больных и агрессивных психов на улице? Да никому: скорее уж их принимали за алкашей и наркоманов, либо просто хулиганов, а между тем все пострадавшие становились вирусоносителями. Больных теперь отвозили в карантинный блок на территории местной войсковой части за городом, где им оказывали необходимую помощь… какую могли. Многих, кто только подозревался на возможность контакта с больными, изолировали в нескольких корпусах Санатория (так в городе называли закрытый военный городок) под круглосуточной охраной военных.

Сгоревшая больница послужила причиной долгих споров и бредовых слухов, но конкретно никто ничего не знал. Информация о том, что произошло с полусотней зараженных, с которыми одними из первых встретились Макс и Николай, не дошла до гражданских лиц. Сейчас эти вирусоносители были надежно спрятаны на территории уже упоминавшегося Санатория, где за ними пристально наблюдали и, по мере необходимости, ставили эксперименты, надеясь найти вакцину. В результате этих экспериментов большинство умерло во благо своей родины, но это было не важно. Все равно родственникам было сообщено, что несчастные скоропостижно скончались во время пожара.

С введением комендантского часа на улицы были высланы патрули солдат, что позволило контролировать нарастающую напряженность в городе. Все подозрительные или сопротивляющиеся без лишних слов отвозились в Санаторий. В результате этих стычек, несколько граждан было убито, еще больше покалечено. Но опять же, все это прошло мимо средств массовой информации: хотя бы это у военных получалось. Родственников задержанных извлекали из квартир и опять же транспортировали за пределы города, в карантинную зону.

Все выезды из города были перекрыты регулярными частями вооруженных сил. По приказу президента, были отключены линии междугородней связи и Интернет. Город оказался практически в полной блокаде.

В общем-то, армия худо-бедно, но контролировала ситуацию. К сожалению, вирус уже проник в Тюмень, Екатеринбург и другие соседние города. А там он получил возможность распространяться не менее (а может даже и более) быстро, чем в небольшом городке на юге Урала. Не смотря на все потуги военных, что-то изменить было уже слишком поздно.

Глава двенадцатая

1.

Макс сидел на кухне, дожидаясь, пока закипит чайник, и смотрел в окно. Сегодня была среда, около десяти утра. То есть прошло всего сорок восемь часов с того момента, как Сержант насмерть сбил ту женщину в халате и как они встретили Аню. Всего лишь двое суток, но в городе все, похоже, разваливалось на куски.

Где-то кварталах в пяти от дома Николая Гладышева в небо поднимался столб дыма. Там что-то горело, горело с прошлого вечера, но никто не торопился тушить пожар. Максима это не удивляло — достаточно было посмотреть новости, чтобы понять: городским властям сейчас не до этого. Под окном прогрохотала машина, Максим вытянул шею и привстал с табуретки, но это был всего лишь военный «Урал». Сейчас кроме солдат на улицах почти никто не показывался. Максим вздохнул, встал со стула и налил себе кипятка, добавил растворимого кофе, снова сел.

Он бросил взгляд на маленький телевизор, примостившийся на холодильнике. Может, посмотреть новости? Нет, никакого желания. Он и так знал, что там говорят: эпидемия сибирской язвы в городе, просьба всех оставаться в своих квартирах, комендантский час продлен до 12 пополудни, делается все возможное, чтобы остановить болезнь, ля-ля-ля.

На улице раздался звон разбитого стекла, завыла сигнализация. Максим снова посмотрел в окно, покрутил головой, но ничего не увидел. Милиции на улицах становилось все меньше, а придурки, хоть и больные, все равно оставались придурками. Он вздохнул, сделал глоток мерзкого кофе, скривился.

Скрипнула дверь, на кухню вошел хозяин квартиры в своем дурацком — на взгляд Макса — бордовом халате. Под мышкой виднелась солидная дыра, но Николая, видимо, это нисколько не смущало.

— Доброе утро, — буркнул Николай. Открыл холодильник, достал пакет молока.

— Доброе. Как спалось?

Николай налил молока, сделал глоток.

— Не очень. Под окнами… ну, ты знаешь.

Максим кивнул и ничего не сказал. На улицах города постоянно слышались крики, но кто кричал и почему? Они не знали.

— Дозвонился куда-нибудь?

— Нет. Пытаешься выбраться на междугороднюю линию, а в ответ как и вчера, только «ту-ту-ту». Едва дозвонился до «Связьинформа», но там автоответчик, повторяет только, что у них технические проблемы, просят извинить за доставленное беспокойство.

— У сотовых компаний, похоже, тоже технические проблемы. Сети нет.

— Похоже, у всего города технические проблемы, — вздохнул Николай.

Максим не ответил, да никакого ответа и не требовалось. Он чувствовал себя как загнанный в клетку кролик. Они сидели здесь второй день, изредка выходя за продуктами в ближайший магазин. На улице же творилось черт знает что. Повсюду военные патрули, солдаты в респираторах и противогазах… И никакой информации. Междугородняя связь отключена, а вчера, судя по всему, «отключили» и сотовые компании. Все разом. Макс слышал ночью несколько глухих «бумов», похожих на отдаленный гром. В свете вновь услышанного, он почему-то подумал, что «технические проблемы» местных сотовых компаний вполне могли заключаться в том, что их ретрансляционные вышки просто-напросто взорвали. Случайно, конечно же.

За окном кто-то заорал в мегафон о несоблюдении комендантского часа, мужчины переглянулись, но не сказали ни слова.

— Как она? — спросил, наконец, Макс.

— Спит. Судя по всему, ей крепко досталось. Хотя она и не говорит, что произошло, но… в общем, сам все видишь.

Максим кивнул. Да, не слепой, все видел. И слышал. В конце концов, стенки в этом старом панельном доме тонкие.

— Знаешь, Максим, по-моему, нам стоит обсудить, что делать дальше, — после долгой паузы сказал Николай.

Макс бросил на хозяина квартиры короткий взгляд, а потом медленно сказал:

— Пожалуй. Да, наверное. Но… — он замолчал.

— Но?

— Давай подождем, когда проснется Аня.

— Она сейчас не в том состоянии, чтобы говорить… о происходящем. И я могу ее понять. Так какой смысл ждать?

— Принимать какое-то решение без нее будет по меньшей мере нечестно.

Николай пожал плечами и ничего не сказал. Разговор затух как-то сам собой, они сидели и молча пили кофе, прислушиваясь к городу за окном.

2.

Аня проснулась и рывком села на кушетке, стараясь сдержать крик. Каким-то чудом ей это удалось, и она без сил упала обратно. Подушка была мокрой от пота, но она этого не заметила, все еще находясь в цепких объятиях кошмара. Девушка несколько раз глубоко вздохнула, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, прикрыла глаза.

Ее снова начало клонить в сон. Так хотелось спать, она чувствовала себя совершенно разбитой и очень уставшей. Может быть, чуть-чуть подремать…

Девушка открыла глаза и снова села. Взглянула направо, на серую осеннюю хмарь за окном. Опустила ноги с кушетки, поморщилась, почувствовав холодные доски пола, стала медленно одеваться. Судя по всему, было уже позднее утро, а она до сих пор в постели. Обленилась, ха-ха.

Одеваясь, Аня не переставала думать о вчерашнем звонке в полицию. Она позвонила, чтобы рассказать о произошедшем в квартире родителей. И то, как именно состоялся этот разговор, напугало ее до истерики.

Во-первых, ей пришлось ждать двадцать минут, прежде чем смогла пробиться через занятый телефон. Двадцать минут. И это при том, что звонила она не на простой городской номер, а на 02. Когда же трубку, наконец, сняли, ее продержали на телефоне еще несколько минут, прежде чем уставшая женщина спросила, что случилось. Аня стала объяснять ситуацию (изо всех сил стараясь не разреветься прямо в трубку, хотя по щекам все равно текли слезы), но на том конце провода ее просто-напросто перебили и спросили только адрес, где произошло происшествие, а так же контактный телефон, куда надо будет перезвонить. Записав информацию, усталая женщина, даже не прощаясь, просто оборвала связь. И все. Аня сидела еще несколько минут, ошарашено глядя на трубку, из которой раздавались короткие гудки, не в силах поверить и даже понять, что случилось. Когда же она снова набрала номер полиции, то вообще не смогла дозвониться. В сердцах бросив трубку, Аня, разрыдавшись, выбежала из комнаты и заперлась в ванной, где и просидела больше часа. На работу звонить не стала — если честно, то она об этом даже и не вспомнила.

Никто ей, естественно, так и не перезвонил.

Больше к телефону Аня не подходила, ее охватила апатия. Она предпочитала только спать, спать и спать. Вот и все, что ей хотелось. Иногда она думала, не сошла ли она с ума, но это, конечно, было не правдой. Весь город вокруг действительно сошел с ума, но не она. Хотя, именно так должен, наверное, думать настоящий сумасшедший.

Ей повезло, что она наткнулась на Максима и Николая Васильевича. Девушке, по сути, некуда было пойти, поэтому она нисколько не сопротивлялась, когда они привели ее в квартиру Николая. Она смутно помнила, как они шли дворами, опасаясь — черт знает почему — выходить на тротуары улиц. Она была тогда в полубессознательном состоянии, только могла переставлять ноги, да и то, если бы ей не помогали тот или другой, вряд ли она ушла бы далеко. И сейчас Аня до сих пор была в «гостях». Ей просто не хотелось возвращаться домой, вот и все. Просто не хотелось — лучше уж сразу улететь в Москву. Впрочем, она сомневалась, что у нее была такая возможность, если судить по новостям. Из города никого не выпускали.

Она зашла в ванную, умылась, почистила зубы любезно предоставленной хозяином старой зубной щеткой. На ней была старая, длинная рубашка с короткими рукавами и вытертые джинсы из гардероба Николая. Аня вспомнила, в каком виде предстала перед ними в первый раз и покраснела.

Закрыв кран, девушка вышла в коридор. Из кухни доносились приглушенные голоса: похоже, оба ее новых знакомых были там и что-то вполголоса обсуждали, наверное, боясь ее разбудить. Возможно, ей тоже стоило послушать, о чем они говорят. В конце концов, они все оказались в одинаковом положении. Не задумываясь, Аня поправила волосы и, постучав, зашла на кухню.

3.

Дверь открылась и на кухню вошла Аня: бледная, с мокрыми волосами, она все равно выглядела привлекательно. Максим поспешно загасил только раскуренную сигарету в пепельнице.

— Доброе утро, — поздоровалась Аня и спросила: — Сколько сейчас?

— Доброе утро. Без четверти одиннадцать, — ответил Николай. Он встал с табуретки и предложил ее Ане. — Присаживайтесь. Кофе будете?

— Да, не откажусь, — девушка слабо улыбнулась. Николай поставил на плиту чайник, чиркнул спичкой и прислонился к холодильнику, ожидая, пока закипит вода.

— Какие-нибудь новости есть?

Максим пожал плечами.

— Ничего, — он закурил новую сигарету, с видимым удовольствием выпустил струйку дыма в потолок. — По телевизору все тоже, на улицах одни военные, отлавливают тех, кто нарушает комендантский час.

— Понятно. Спасибо, — Аня взяла кружку, протянутую Николаем, сделала глоток, снова улыбнулась.

— В общем, сидим тут взаперти и ждем непонятно чего, — неопределенно произнес Макс, чтобы поддержать разговор.

— Ну так давайте обсудим, что делать дальше, — сказал Николай.

Максим бросил на Аню быстрый взгляд, но та смотрела в окно, словно не слыша их. Он пожал плечами и взглянул на Николая, мол, как скажешь. Тот вздохнул и поправил очки.

— Аня, что вы думаете обо всем этом?

Максим удивленно взглянул на хозяина. Уж чего-чего, а такого он не ожидал. Девушка вздрогнула, отрываясь от своих мыслей, и посмотрела на Николая.

— О чем — об этом?

— Ну, о том, что происходит в городе.

Аня молчала, задумчиво водила кружкой по столу, оставляя темные кофейные разводы на поверхности. Пауза затягивалась.

— Может, будет лучше… — начал Максим, но тут Аня заговорила, и он замолчал.

4.

— Это какая-то болезнь, — начала она. — И военные здесь потому, что зараза распространяется слишком быстро. Если я не ошибаюсь, начиналось все с предположения, что это обычная кишечная инфекция?

— Ну да, — кивнул Николай. — По-моему, первое сообщение было про то, что в одной из местных школ дети отравились. Я не обратил особого внимания, потому как, к сожалению, такие новости не редкость.

Аня посмотрела на него и сказала:

— Но почему армия пытается остановить эпидемию? Казалось бы, ничего необычного в кишечной инфекции нет и быть не может…

Макс перебил ее:

— Это сибирская язва, передавали же по новостям. Из-за опасности заражения остальных и введен комендантский час.

— Почему тогда этим занимается не СЭС, а военные? — спросил Николай.

— Кто?

— Санитарно эпидемиологическая служба, — пояснил мужчина. — Это находится в их введении, насколько я знаю. Даже сибирская язва.

— Как ты можешь быть уверен? — спросил Макс.

— Я и не говорю, что уверен. Мой старый приятель работает в местном СЭС, поэтому кое о чем я могу говорить более менее опираясь на факты. Но уверенности у меня, конечно, нет.

Макс задумался, потом спросил:

— Может, стоит позвонить ему?

Николай покачал головой:

— Я пробовал. Никто не берет трубку.

Они помолчали.

— Как бы то ни было, в ведении это СЭС или нет, но факт остается фактом — этим занимаются военные. Вы ведь не будете спорить, что этот комендантский час, по сути, карантин? — Аня посмотрела на них.

Максим медленно сказал:

— Да, это карантин. И судя по тому, что междугородняя связь не работает, сотовые отключены — полагаю, Интернет тоже недоступен — можно сделать вывод, что…

— Мы в блокаде, — закончила за него Аня, и Максим кивнул.

Николай сказал:

— Может быть, это просто утечка какой-то химической гадости? Все-таки в Ракушино строят этот завод по переработке отходов. Какая-то авария, что-то пролили… Такое ведь возможно.

Максим задумался, потом покачал головой.

— Возможно. Но я сомневаюсь, что им бы тогда так просто удалось замять это дело, да еще и так, что никто даже об этом не слышал.

— Почему? — спросила Аня.

— Этот завод строят американцы, — пояснил Макс. — Нет, наверняка, работают там наши, русские, но контролируют американцы. Так что если бы там что-то произошло, то сомневаюсь, что наше правительство упустило бы такую возможность охаять США. Мы же сейчас имеем изолированный от внешнего мира город, набитый федеральными войсками и якобы эпидемию сибирской язвы.

— Тогда что? — спросила Аня.

Мужчины переглянулись, Макс пожал плечами и сказал:

— Вариантов море, гадать можно сколько угодно: утечка отходов, атака террористов, падение отравленного метеорита… да что угодно.

Николай кашлянул и сказал:

— Согласен, и, мне кажется, для нас это не имеет большого значения Это уже произошло, и нам надо предпринять какие-то меры, чтобы избежать… этого, чем бы оно ни было.

Аня недоуменно посмотрела на него, Максим же просто кивнул. Он уже понял, к чему ведет Николай.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Аня.

— Все просто. Нам надо уходить из города, — ответил Николай.

5.

Максим встал и подошел к окну. Он не ошибся в своих предположениях.

— Я не поняла… — в голосе девушки слышалось недоумение. — Зачем нам уходить отсюда? Мы вроде как в безопасности, рано или поздно положение исправится.

Николай поправил свои учительские очки:

— Я в этом сомневаюсь. Похоже, ситуация гораздо серьезней, чем мы себе представляем. Вмешательство военных уже само по себе наводит на эту мысль. Вы не согласны?

— Что-то я не вижу трупов на улице, приятель, — пробурчал Максим.

— Их и не будет, — пожал плечами Николай. — Армия — вот уж странно — оказалась здесь вовремя. Уж если они способны перекрыть все средства связи, то убрать тела для них точно не будет проблемой.

— А родственники? Неужели ты думаешь, что их близкие будут равнодушно наблюдать и молчать?

— Родственников можно поместить в карантин, чтобы они никому ничего не сказали. К тому же, если болезнь передается от человека к человеку, то у военных будет повод запереть слишком громкоголосых в отдельные маленькие палатки. На благо остальных, сам понимаешь.

— И куда идти? — спросила Аня.

Минуту помолчав, Николай начал отвечать:

— Я думаю, нам надо выбираться из города. Как можно быстрее. Взять еды, я не знаю, одежды, что ли… Наверное, все центральные выезды заблокированы, но можно попробовать выбраться по проселочным дорогам. Во всяком случае, я прямо сейчас, не задумываясь, могу назвать две дороги, которые почти наверняка не закрыты: о них мало кто знает, только местные, да, быть может, дачники. Уж на картах их точно нет. Мы можем попробовать выбраться из города в восточном направлении, а там, кто знает, поймать попутку и добраться до ближайшего города… Ну, хотя бы до Челябинска. Что скажете?

Он замолчал, глядя на них. Максим задумчиво водил сигаретой в воздухе, оставляя дымные колечки, поднимающиеся к потолку. Аня опустила глаза и теребила кружку с наверняка уже остывшим кофе.

— Коль я… я не пойду, извини, — наконец, сказал Макс. Услышав эти слова, Николай как-то съежился, взгляд, казалось, потух. — Во многом я с тобой согласен, но не думаю, что все так уж плохо, как ты говоришь. Все равно они не смогут держать весь город в карантине вечно. Рано или поздно это кончится.

Он помолчал, и мягко добавил:

— Мне, пожалуй, пора домой — я и так у тебя загостился. Спасибо за гостеприимство.

Аня бросила на него быстрый, испуганный взгляд, закусила губу, но промолчала.

— Ладно… Ладно, Макс, я тебя понял, — Николай снял очки, его лицо сразу стало каким-то беззащитным. — Когда?

— Не знаю. Если ты не против, я еще немного подожду — уж во всяком случае мне надо дождаться окончания комендантского часа — а потом… Потом пойду.

— Конечно, — кивнул Николай, подумал, словно хотел сказать что-то еще, пожал плечами и вышел из кухни, оставив двух молодых людей одних. Они так и сидели, не глядя друг на друга, занятые своими мыслями и пили кофе. За окном пошел дождь, вскоре по асфальту побежали ручьи, разнося заразу. В городе пока что было тихо.

6.

Сергей Одинцов внимательно следил за новостями. Они находились в Санатории вторые сутки, и он старался не пропускать ни одного выпуска новостей, потому что знал: рано или поздно увидит то, что ожидал и боялся услышать. Не то чтобы это должно было быть что-то конкретное, но он не сомневался: когда он это услышит, то поймет. И в среду, в вечернем выпуске новостей он, наконец-то, дождался.

Одинцов сидел в комнате отдыха на втором этаже Санатория, куда их поместили военные. По телевизору шел какой-то очередной сериал, он смотрел на экран, но не видел, что там происходит. Гораздо больше его волновало происходящее здесь.

Санаторий находился на территории военного городка и состоял из пяти трехэтажных корпусов, покрашенных в унылый серый цвет. Сам городок был огорожен стенами с натянутой поверху «колючкой», по углам стояли вышки, так что Санаторий скорее напоминал тюрьму ослабленного режима, нежели место отдыха. Он еще тогда подумал: какими же должны быть неприхотливыми военнослужащие и их семьи, чтобы жить здесь. Впрочем, теперь здесь находились они, в карантине.

Территория Санатория постоянно патрулировалась солдатами в респираторах, у него — как и у всех других — периодически брали анализы, но результатов не сообщали. Вопросы попросту игнорировались, и он быстро понял: спрашивать что-то бесполезно… да и не безопасно. Это его пугало, потому что… Ну, потому что он был гражданином своей страны, а это тупое равнодушие солдат и отношение к нему, как будто он был подопытной свинкой, наталкивало на мысли, что произошло что-то серьезное. Настолько серьезное, что если он об этом каким-то образом узнает, то, вполне возможно, он попросту… ну, исчезнет. Как в старых шпионских фильмах. Это, знаете ли, не та мысль, осознание которой позволяет спокойно спать по ночам.

Поэтому он молчал, внимательно за всем наблюдал и смотрел новости, ожидая чего-то, что может проскочить в эфире. И сегодня дождался.

7.

Когда началась заставка новостей, он тряхнул головой, отгоняя назойливые мысли, и стал внимательно смотреть. Как обычно, показывали какую-то ерунду: нарастание напряженности в Северной Корее, Америка продолжает нанесение серии высокоточных бомбовых ударов в Иране, сборная России по хоккею проиграла очередной отборочный матч… Как всегда, ничего. Он разочарованно откинулся на спинку стула и прикрыл рукой глаза. Пойти что ли, пораньше лечь спать? Все равно больше делать нечего. Было бы неплохо повидаться с Рыжим и Мишкой, но их, похоже, поселили в другом здании, а выходить на улицу запрещалось. Да, пожалуй, действительно стоило пораньше лечь спать. Хоть какое-то занятие.

Он уже привстал со стула, когда миловидная дикторша произнесла:

«К нам поступила информация о распространяющейся на юге Зауралья эпидемии сибирской язвы. На данный момент сообщается о десятках заболевших, сведений о умерших нет. Пока известно, что центром эпидемии стал небольшой городок Горецк. О появлении первых заболевших сообщают из Тюмени и Екатеринбурга, что находятся в нескольких сотнях километрах от охваченного эпидемией города. Правительственные чиновники и представитель СЭС утверждают, что ситуация находится под полным контролем и всем заболевшим делаются инъекции антибиотиков и необходимых лекарств. Если вы чувствуете ухудшение самочувствия, пожалуйста, пройдите в ближайшую аптеку, где вам подскажут, куда обратится за помощью. А теперь о приятном: в Московском Зоопарке родилась первая…»

Сергей замер. Вот оно. Сибирская язва. И не только в Горецке — зараза уже добралась до соседних областей. Похоже, все действительно очень и очень серьезно. А насчет количества заболевших они, конечно, врут. Только с ним ехало в кузове человек тридцать, а машин было больше десятка. К тому же это наверняка была не первая и не последняя ходка. Десятках заболевших? Ну да, ну да, а он — королева Англии. Они врали… а врут обычно тогда, когда боятся сказать правду. И представить, какова могла быть эта правда не так уж и сложно.

Он сидел на стуле, сложив на груди руки, и размышлял.

8.

Малышев стоял перед полковником Масловым по стойке смирно и едва сдерживался, чтобы не начать орать в ответ. Он знал, что стоит только открыть рот, как его понесет. Поэтому лучше было молчать. Пока что.

Маслов, красный от крика, отошел к своему стулу налил себе из графина воды, выпил в несколько глотков. Шумно выдохнул и снова уставился на невозмутимо глядящего в стену за его плечом Малышева. Чем-то его раздражал этот маленького роста офицер с блеклыми карими глазами. Пауза затягивалась, но Малышев, кажется, не чувствовал себя неуютно. Где-то на улице раздавались отрывистые и неразборчивые команды, а в остальном стояла полная тишина, слышно было, как на столе тикают часы. Маслов не выдержал и спросил грубее, чем собирался:

— Ну и чего молчишь? Язык проглотил?

Константин сказал:

— Никак нет, товарищ полковник.

Кровь опять начала приливать к лицу Маслова.

— Что — нет? — рыкнул он.

— Нет, язык не проглотил, — а потом, всего на секунду, в его глазах что-то мелькнуло, не мысль, что-то за ней: — Что вы хотите от меня услышать, я не понимаю?

Маслов вздохнул:

— Хорошо, еще раз… Какого черта ты отдаешь приказания применять силу к гражданским?

— Товарищ полковник, было приказано сопровождать патрули и оказывать содействие милиции в задержании тех, кто нарушает комендантский час. Мы это и делаем.

— Да? По твоему приказу гражданину, э-э… — Маслов взял со стола листок и пробежался по нему взглядом, — Симонову сломали руку. Это вы так помогаете?

Малышев едва заметно пожал плечами:

— Он был заражен.

Щеки полковника покраснели еще больше:

— И что? Ты это сразу, на глаз определил? Может, тебе стоит пойти и помочь нашим умным докторам разобраться с этим вирусом? С такой проницательностью мы уже к концу недели получим вакцину.

Малышев молча стоял, глядя прямо перед собой. Маслов посмотрел на него, потом вздохнул и сказал:

— Вольно.

Стоявший перед ним майор расслабился. Но совсем чуть-чуть.

— Разрешите вопрос?

Маслов вяло махнул рукой: давай, мол.

— Что с вакциной?

— А ничего. У этих умников нет идей, как побороть чертову пакость. Единственное, что они пока могут предложить — это эльпозетам.

— Что?

— Какой-то экспериментальный антибиотик. Очень сильный, уничтожает почти все известные вирусы и бактерии. К сожалению, в девяносто пяти процентах случаев заодно умирает и пациент. Так что, сам понимаешь, это не выход. Они просто на говно исходят по этому поводу.

— Уменьшить дозу?

Маслов с любопытством посмотрел на него:

— Они рассчитали порог, после которого антибиотик почти не действует на «Каина». То есть для того, чтобы уничтожить вирус, нужно определенное — я не помню какое, да это и не важно — количество лекарства. Забавно, но именно этого в подавляющем большинстве случаев и бывает достаточно. Я имею ввиду, для человека, не для вируса.

Малышев кивнул, точнее, сделал намек на кивок.

— Через день прибывает три вертолета с десантниками. Вроде бы, ты знаком с их командиром, как бишь его…

Он ожидал, что Малышев подскажет, но тот молчал. Мысленно хмыкнув, Маслов сделал вид, что смотрит в какую-то бумажку и продолжил:

— Вот, капитан Вепрев. Кхм-кхм… «Вепрь». Господи, что за бред…

И снова в глазах майора мелькнуло что-то непонятное, какой-то проблеск мысли или эмоции.

— Ты его знаешь?

— Да, — после небольшой паузы ответил Малышев. Маслов помолчал, ожидая продолжения, но его не последовало.

— Хорошо. Он будет здесь через 30 часов. Встреть его и его людей, размести их… В общем, сам все знаешь.

Вместо ответа короткий кивок. Нет, определенно это не тот человек, который мог бы вызвать симпатию. Маслов снова вздохнул, сказал:

— Надеюсь, этого больше не повторится. Ты понял, о чем я, — он почувствовал, что сказал банальность, добавил: — Можешь идти.

— Так точно, — Малышев отдал честь, развернулся и вышел из кабинета.

Маслов вздохнул, вытер пот со лба и задумчиво уставился на свои руки. Ему не нравился этот майор, он не мог понять, что у него на уме. Спокойный, вроде бы вежливый… но что-то заставляло морщиться, эквивалент звука, который издает нож, если им медленно провести по школьной доске. Да и хрен с ним. У него и без того полно дел — с этим «Каином» все шло на удивление гладко. Если им повезет, то они вполне способны будут остановить эпидемию, задавить ее в зародыше. Маслов усмехнулся, но он не знал, что в усмешке не было веселья. Хотя, это его бы нисколечко не удивило. Он взял со стола очередной доклад и углубился в чтение.

9.

Малышев быстрым шагом вышел из кабинета и чуть ли не бегом спустился по лестнице на первый этаж. Он смотрел прямо перед собой, челюсти были плотно сжаты, на скулах играли желваки. Никогда еще он не был так взбешен, как сейчас.

Выходя из здания, он толкнул кого-то, но даже не обернулся на возмущенный оклик: ему нельзя было сейчас останавливаться, он это прекрасно знал. Стоило остановиться, и… что именно бы произошло неизвестно, но догадаться было не сложно.

— Значит, язык проглотил, говоришь? — промурлыкал себе под нос майор. Проходивший мимо сержант бросил на него быстрый взгляд, отдал честь и поспешно пошел дальше. Малышев не обратил на него никакого внимания.

— Язык проглотил… Хорошо. Хорошо, — его глаза превратились в узкие щелки, губы кривились в неприятной усмешке. Сейчас он действительно походил на сумасшедшего. В висках глухо стучало от злости, начинала болеть голова. Господи, как же он ненавидел эту головную боль! Стоило ему чуть-чуть разозлиться, как нате, пожалуйста — голова разламывается, как будто по ней проехали трактором. Черт, надо бы успокоиться, иначе к вечеру станет совсем худо, он это знал.

Малышев глубоко вдохнул, выдохнул, усилием воли разжал сведенные судорогой челюсти. Головная боль потихоньку начинала отступать, и он даже слегка улыбнулся. Константин знал, что его выдержки надолго не хватало, он, как говориться, был человеком с коротким запалом. Но ему удавалось держать себя в руках почти всегда. Хотя иногда очень хотелось плюнуть на все и гори оно огнем. Как, к примеру, каких-то пять минут назад.

Майор снова улыбнулся одними губами, посмотрел на затянутое облаками свинцово-серое небо. Боль проходила, оставляя после себя легкое неприятное чувство, как напоминание о том, что она только затаилась, но готова вернуться в любой момент. Малышев качнул головой, словно проверяя, как она на это отреагирует, оправил форму и пошел в сторону группы солдат, которые как раз устанавливали невдалеке какое-то подобие временного барака или свинарника. Пока это был всего лишь каркас из перекрещивающихся стальных труб, но уже можно было видеть, что это будет приземистое одноэтажное строение длинной метров в пятнадцать. Свинарник, точно. «Свинарник — это хорошо, — подумал Малышев, — сюда мы как раз будем помещать наших подопытных свинок. Наших подопытных Не-морских Свинок. Или они живут не в свинарниках? А, какая к черту разница — у нас будут жить где скажут! Кстати говоря…»

Он улыбнулся еще шире и пошел к молодому лейтенанту, лениво наблюдавшему за возведением сооружения с сигареткой в зубах.

10.

— Добрый день.

Лейтенант подпрыгнул на месте и чуть не выронил сигарету. Он обернулся, и лицо его еще больше побледнело, когда он увидел, кто подошел.

— Здравжлаю, товарищ майор! — он так резво козырнул, что чуть не попал себе в глаз — просто каким-то чудом, ей-Богу, с восхищением подумал Малышев.

— Что здесь происходит? — поинтересовался он и бросил замершим по стойке смирно солдатам. — Вольно, продолжайте.

Они послушно засуетились, как показалось майору с утроенной энергией. Лейтенант обернулся через плечо — словно не знал, что они тут делают, баран, с проснувшимся раздражением подумал Малышев, — снова повернулся к майору и доложил:

— По приказу полковника Маслова возводим временный карантинный блок для тех, кто, гипотетически, подвергся воздействию вируса.

— Гипотетически, — почти пропел Малышев. Головная боль снова дала знать о себе легкими тупыми ударами в районе затылка: тук-тук-тук, я-снова-здесь.

— Так точно, товарищ майор! — ответил лейтенант, приняв бормотание офицера за вопрос.

— Я не спрашиваю, — сказал Малышев. Он подошел поближе к солдатам, не обращая внимания на замершего лейтенанта. Как же его бесили все эти молоденькие засранцы, пришедшие из ВУЗов, в которых была военная кафедра. Ни черта не умеют, а только ходят с умным видом и помыкают парнишками, говоря такие слова как «гипотетически» и «образно выражаясь». Как будто здесь не армия, а очередная лекция по философии, или еще какой-нибудь похожей никому не нужной хрени. Наверняка, этот Маслов был из того же теста. Майор потер висок, головная боль набирала обороты.

Один из солдатиков — молодой, сутулый паренек — с трудом поднял несколько железных перекладин и потащил их парням, собиравшим что-то похожее на противотанкового ежа. Солдат тащил эти палки пошатываясь, едва переставляя ноги. Малышев наблюдал за его потугами со смешанным чувством отвращения и брезгливости. «Половина армии состоит из таких вот болезных и инвалидов, — подумал он. — А вторая половина — из шибко умных, которые считают армию чем-то вроде наказания.»

— Лейтенант, — вкрадчиво обратился Малышев к пареньку.

— Слушаю, товарищ майор, — он снова вытянулся по стойке смирно.

— За мной, — бросил Малышев и пошел в сторону небольшой котельной в десятке метров от них. Солдаты прекратили работу и теперь наблюдали за ними, о чем-то переговариваясь и тщетно пытаясь уловить хоть слово. Но майору сейчас было не до них — ему надо было разобраться с этим умником.

Они зашли за угол, майор огляделся, чтобы убедиться, что до них никому нет дела. Ни души. Черт, голова ныла, как будто была полна гнилых зубов, но он, кажется, знал, как это уладить.

— Лейтенант, я не знаю, где вас этому научили, но, кажется, мне придется заполнить пробел в вашем образовании.

— Простите, я…

— Не перебивай меня, сынок, — Малышев потер виски, голова просто разламывалась на кусочки. Он глядел на серую стену котельной, потому что знал, что может не выдержать вида этого блеющего сосунка. — Так вот, ты, я так понимаю, с высшим образованием? Или не доучился? Выперли за неуспеваемость или какие-то проделки?

— Товарищ майор, я…

— Я задал вопрос, сынок.

— Сэр, я окончил ГГУ на факультете… — начал паренек, но Малышев вдруг резко повернулся к нему и уставился на лейтенанта. Тот замолк, подавившись концом предложения.

— Что ты сказал?

Лейтенант непонимающе заморгал.

— Товарищ майор, я сказал, что…

— Как ты меня назвал?

Паренек сглотнул — он, кажется, сообразил, о чем говорил Малышев.

— Товарищ майор, я не…

— Как. Ты. Меня. Назвал. Отвечать! — рявкнул Малышев. Побледневший лейтенант отступил на шаг.

— Повтори немедленно. Это приказ, — в голосе Малышева слышалась едва прикрытая угроза.

Парень сглотнул, еще раз и еще. Он не решался произнести то, что ляпнул на автомате.

— С… сэр, — наконец, выдавил он.

Малышев опустил взгляд, и лейтенант почувствовал мгновенное облегчение… А потом кулак майора вонзился ему в печень, лейтенант вскрикнул и упал на бетон. Малышев тряхнул рукой и склонился над скулящим пареньком. В его глазах не было никаких эмоций, равнодушный взгляд человека, который видел и делал и не такое.

— Да, сынок, твое образование и вправду слишком запущено. Или, можно даже сказать, ты знаешь слишком много лишнего, и это лишнее не умещается у тебя в голове, а потому вываливается изо рта в виде словечек, которые не к месту и не ко времени. Ты понимаешь, что только что обратился к офицеру Российской Армии «сэр»?

Парень собрался ответить и вдруг с ужасом понял, что чуть снова не повторил то, из-за чего сейчас валялся на земле. Он успел захлопнуть рот за мгновение до того, как совершил эту ошибку.

— Сынок? — в голосе Малышева слышалась забота отца о несмышленом ребенке.

— Д-д… да, товарищ майор, — прохрипел он и добавил: — Я… я приношу извинения.

— Извинения… Хорошо, я могу принять твои извинения. С легкостью — в конце концов, не думаю, что ты хотел меня обидеть, — Малышев ощерился в крокодильей улыбке. — Только боюсь, как бы ты не сделал такой ошибки по отношению к другому офицеру. Поэтому мы сделаем так: ты будешь в течении двух месяцев делать три наряда вне очереди каждую неделю, ясно, солдат?

— Да, — прошептал лейтенант непослушными губами. Он не верил, что отделался так легко.

— Не слышу.

— Да, — громче сказал паренек. Глаза Малышева угрожающе сузились, и лейтенант выпалил: — Есть, товарищ майор!

— Так-то лучше. Забудем об этом инциденте во избежание… во избежание… Мы поняли друг друга?

— Так точно, товарищ майор.

Малышев распрямился и протянул руку лежащему солдату. Тот недоверчиво посмотрел на нее, но все-таки протянул свою, в глубине души полагая, что сейчас тот схватит ее и откусит по локоть. Малышев крепко схватил парня за запястье и легко поднял на ноги. Тот слегка пошатнулся, но майор заботливо поддержал его.

— Я думаю, тебе надо сходить в лазарет. Как же ты так неаккуратно?

Парень взглянул на него с неприкрытым ужасом в глазах.

— Как это случилось, солдат? — ровным голосом спросил Малышев. Слава Богу, до этого барана вроде дошло.

— Я… я упал. Когда мы монтировали временный изолятор, — поспешно ответил лейтенант. Его начало трясти, как в ознобе.

— Ну, пожалуй, не упал, а просто кто-то неудачно приложил тебя одной из тех железных штук, правда?

— Так точно, товарищ майор. Так все и было.

Малышев хлопнул лейтенанта по плечу (тот испуганно сжался) и снова улыбнулся своей улыбкой, обнажив больше зубов, чем положено иметь человеку. По крайней мере, выглядело это именно так.

— Давай, парень, вперед. Не заставляй меня провожать тебя до лазарета.

— Никак нет, товарищ майор! Разрешите идти? — паренек трясся как лист на ветру. Нет, с сожалением подумал майор, из такого говна не выйдет ничего стоящего.

— Иди, — он махнул рукой. Лейтенантик быстро развернулся и бросился из-за котельной чуть ли не бегом, прижимая одну руку к правому боку. Малышев прислонился к стене, чувствуя, как в висках гудит прилившая к голове кровь.

Он растерянно посмотрел на свой кулак. Господи, зачем он врезал этому сосунку? Что на него опять нашло? Твою мать. Он зло сплюнул на кучу кирпичей, шифера, досок и прочего мусора. Ну, один плюс, хоть голова теперь не ныла так сильно. Вздохнув, он оправил китель и вышел из-за котельной, остановился, подумал и направился к казармам. Возможно, стоит скататься на патрулирование вместе со своими ребятами. По крайней мере среди них не было ни одного засранца наподобие того, которому он только что преподал наглядный урок, как не стоит обращаться к вышестоящему офицеру.

Спустя пять минут он, насвистывая популярную мелодию, забирался на пассажирское место в «Тигре». Про головную боль Малышев и думать забыл — впереди была работа, которую он очень любил делать. Осеннее небо опять затянуло тучками и начал накрапывать уже привычный мелкий дождик.

11.

Около семи часов вечера этого же числа два полицейских в сопровождении солдата патрулировали южный район города на старом УАЗике Второго Отдела. Один из полицейских был за рулем, второй внимательно вглядывался в медленно проплывающие мимо пустые проулки, освещенные заходящим солнцем. Солдатик дремал на заднем сиденье.

Район был так себе, и это еще мягко сказано. Одноэтажные бараки, старые, блеклые и местами покосившиеся дома, вид которых не способствовал поднятию настроения. Заходящее солнце выглядело больным, проливая слабый желчно-желтый свет на улочки «Южного поселка», как называли этот район в городе. Здесь всегда было полно наркоманов и алкашей, сводки происшествий с удручающей периодичностью пополнялись протоколами о жертвах поножовщины, ограблений и изнасилований. Местная шпана не отличалась добродушием, и двоим патрульным это было хорошо известно. Хорошо хоть сейчас улицы были пусты, спасибо комендантскому часу и добропорядочным гражданам, соблюдавшим его. Аллилуйя, аминь.

Полицейский, сидящий рядом с шофером, оглянулся назад и посмотрел на рядового, развалившегося на заднем сиденье. Тот спал, обхватив свой автомат как любимую игрушку. Черная респираторная маска уютно устроилась на груди.

— Эй, глянь-ка на него, — шепотом сказал патрульный и пихнул в бок своего приятеля. Тот обернулся, бросил быстрый взгляд на прикорнувшего солдатика и хмыкнул, первый патрульный — Иван — кивнул, соглашаясь с невысказанной мыслью. Они знали друг друга с детства, жили в одном дворе, в Восточном (дыра еще похуже этого Южного), вместе учились, вместе служили, а теперь еще и вместе работали. Неудивительно, что парни понимали друг друга без слов.

— Притомился, — сказал водила и отвернулся: дорога была вся в ямах, отвлекаться не стоило.

— А то, — согласился второй. — Себя вспомни, ближе к дембелю вечно норовил в каптерку смыться, подремать.

— Помнится мне, идея «подремать» исходила в первую очередь не от меня. Интересно, кто бы это мог быть?

Они засмеялись, но не очень громко — действительно, память о службе была еще свежа, и оба прекрасно знали, как хочется спать на «военке».

«С вероятностью сто десять процентов, — подумал водитель, — я бы тоже уже дрых, окажись на месте этого парнишки. К тому же такая халява: за тобой никто не присматривает, сидишь в машине, так что все в…»

— Ну-ка, тормози, — неожиданно сказал напарник. Машина остановилась, скрипнув изношенными тормозами, облачко пыли поднялось из под колес, но тут же растворилось, будто его и не было.

Иван всматривался в боковое стекло.

— Что там? — спросил водитель.

— Я не… — начал Иван, а потом вдруг снова увидел намек на движение в заваленном хламом проходе между двумя бараками. — Кажись, нам с тобой нашлась работка. Выходим.

Они вышли из машины, остановились, вглядываясь в темноту проулка.

— Ни хрена не вижу, — пробурчал водитель.

— Так пошли, посмотрим, — ухмыльнувшись, Иван хлопнул резиновой дубинкой о ладонь.

— Этого возьмем? — кивок в сторону машины.

— Зачем? Пусть дрыхнет. Или ты боишься пары алкашей?

— Пошел ты, — пробурчал водила и первым зашагал в сторону проулка, укутанного в тень. Солнце опускалось все ниже, день умирал. Патрульные остановились на границе тени и света, пристально вглядываясь в темноту улицы. Никого.

— Эй! — крикнул водила. Иван посмотрел на него, но ничего не сказал. На мгновение по его спине пробежали мурашки, как будто откуда-то подул холодный ветерок. Он нервно оглянулся, но не увидел ничего, кроме пустой улицы и тихо ворчавшего старым двигателем УАЗика.

— Слушай, тебе, похоже, показалось, — сказал водитель.

Иван вдруг захотел ответить, да, мол, показалось, поехали отсюда, но он усилием воли подавил неуместное желание и сказал:

— Нет, я точно видел. Там кто-то был.

— Может быть, собака, или, я не знаю, корова. Как думаешь, у них тут есть коровы?

Иван понимал, что приятель просто подкалывает его, но неуютное ощущение, как будто по спине ползают мурашки, не пропадало. Парень передернул плечами, желая отогнать наваждение.

— Надо посмотреть, может… — начал он, но тут в проулке послышался неопределенный звук, то ли шлепок, то ли легкий удар. Патрульные переглянулись и, не сговариваясь, шагнули в темноту, оставляя за спиной истекающее бледным светом солнце.

В переулке стояла отвратительная вонь гниющих овощей, застарелых фекалий и мочи, но милиционеры не обратили особого внимания: и не такое нюхали, как говориться. Гораздо важнее было то, что они увидели: в дальнем конце переулка оказалось трое молодых парней;. они сидели на корточках и что-то рассматривали под ногами. Полицейским были видны только их спины, не раздавалось ни единого звука, и почему-то Иван почувствовал прилив иррационального, ничем не объяснимого страха. Неожиданно ему захотелось убраться из этого проулка как можно быстрей и как можно дальше.

— Здрасьте, граждане, — сказал водитель. — Пожалуйста, встаньте и подойдите к нам. В городе введен комендантский час, и вы его нарушаете. Нехорошо.

Иван тяжело сглотнул, но промолчал. Ему здесь не нравилось, а еще его нервировал запах: нет, конечно, вонь тут была та еще, но сквозь аромат этой клоаки пробивался какой-то немного неприятный острый запах, похожий на прокисшую капусту… Но не совсем: этот был мягче и вместе с тем почему-то противней.

— Ребятки, вы меня слышите, нет? — повысил голос первый полицейский. Он нетерпеливо постукивал резиновой дубинкой по бедру. — Я с вами разговариваю… граждане.

Они снова не отреагировали, продолжая сидеть на корточках.

— Вашу мать, вы что, оглохли?!

С этими словами водитель шагнул вперед, угрожающе поднимая дубинку к плечу. Все трое парней как по команде встали и повернулись к полицейским. Их движения казались неестественно синхронными, как будто это были не люди, а механизмы, управляемые одной рукой. Теперь патрульные смогли разглядеть, что было у ног подростков. Иван шумно вздохнул: на замусоренном асфальте лежал мужчина, неестественно подломив под себя левую руку.

— Стоять! Застыли, суки! — заорал водитель, замахиваясь дубинкой. Парни продолжали идти вперед, наклонив головы и не обращая на окрик ровным счетом никакого внимания. Иван сделал несколько быстрых шагов назад. Похоже, сосунки обкололись до полной потери связи с реальностью — им сейчас все нипочем. Он уже видел таких, их можно было лупцевать дубинками по почкам, по голове, по яйцам — без толку, боли они все равно не чувствовали.

Кажется, водила тоже это понял: он поспешно отступил, стараясь держаться от надвигающихся парней как можно дальше. Иван нервно посмотрел на своего напарника, не зная, что делать. Что-то ему не нравилось в этих придурках, что-то было не так, иначе он бы давно пустил в ход дубинку — как и собирался его друг. Но злости на них не было, был только страх — ему не хотелось подходить к этим молчаливым фигурам, неспешной походкой идущим к ним.

— Стоять, иначе стреляю, — раздался из-за спины полицейских голос и следом металлический лязг передергиваемого затвора.

Молодой паренек-военный стоял в центре светового квадрата, обозначавшего границу проулка. Он снова натянул на лицо респиратор и теперь не казался таким уж молодым. Наверное, из-за глаз, промелькнула мысль у одного из патрульных, его глаза казались двумя ледяными буравчиками, сверлящими людей с абсолютным равнодушием.

12.

Солдат сделал несколько шагов вперед, не опуская автомата, по-прежнему нацеленного на паренька, стоявшего посередине страной троицы.

— Отошли назад, быстро. Второй раз повторять не буду.

Повисла пауза, а потом они послушно отступили вглубь проулка. Солдат кивнул и сказал, обращаясь к патрульным:

— Посмотрите, что с этим.

Полицейские переглянулись и каждый прочитал в глазах другого, что подходить ближе к этим троим никому из них не хотелось. Но выбора не было: они медленно, осторожно приблизились к лежащему на асфальте мужчине. Рядовой держался позади, настороженно глядя на замерших, как манекены в витрине магазина, парнишек. Те просто стояли, словно странные обесточенные бытовые приборы, опустив головы и руки. Лиц в сумраке видно не было, но почему-то солдату казалось, что они безвольны, а глаза пусты, как чистый лист бумаги.

Один из патрульных охнул, и отшатнулся назад, чуть не упав. Второй сквозь зубы выругался, отстранившись… но потом снова нагнулся к телу.

— Что с ним? — солдат не спускал глаз с замерших парней. Тишина, стоявшая в проулке, была почти неестественной, и это нервировало: палец буквально прилип к спусковому крючку. Стоило любому из этих троих пошевелиться, и он бы всадил в них очередь (то, что при этом он наверняка подстрелил бы одного — а то и обоих — полицейских, солдата не волновало).

— Жив, но без сознания, — наконец, отозвался второй патрульный, тот, что был за рулем. Он поднялся, отряхнул руки и злобно взглянул на троих пацанов в нескольких метрах от него. — Похоже, парнишки, вы влипли… Так, по одному, медленно идем туда, куда скажет этот дяденька с автоматом. Понятно?

Никакой реакции. Иван снова почувствовал холодок, пробежавший по спине и заставивший волоски на руках и затылке встать дыбом. Его вывел из прострации голос приятеля:

— Эй, Ванька, короче давай! — водитель уже склонился над телом пострадавшего, взял его под руки и теперь нетерпеливо смотрел на приятеля. Иван вздрогнул и, осторожно, не выпуская из поля зрения шпану, зашел с другой стороны и подхватил мужика за ноги. Он оказался спиной к тем троим, тотчас испуганно оглянулся, но они стояли в прежней позе, не поднимая голов. Закатное солнце зависло где-то за домами, изливая тяжелый и почему-то мрачный свет. Вдалеке залаяла собака, но этот звук тотчас перешел в короткий визг и затих.

Полицейские осторожно, медленно понесли тяжелое тело пострадавшего в сторону машины. Мужчина сипло и прерывисто дышал, но он хотя бы дышал, и это уже было хорошо. Они приблизились к солдату, который стоял, как каменное изваяние, не спуская глаз с троих подростков напротив. Поравнявшись с ним, Иван заметил, как побелел палец на спусковом крючке и подумал, что если те парни шевельнутся то им… Мужчина вдруг дернул ногами и от неожиданности Иван их выпустил. Полуботинки мужика с тупым треском ударились об асфальт.

— Какого?… — начал Иван и инстинктивно нагнулся, чтобы подхватить ноги.

Мужчина, до этого казавшийся без сознания, вдруг рванулся из рук первого патрульного, одновременно ударяя склонившегося словно бы в полупоклоне над его ногами Ивана в лицо. Тот отлетел назад на пару метров и без сознания упал в грязь. Одновременно трое парней, до этого безучастно смотрящие куда-то на свои ноги, вдруг как один метнулись к ошарашенному солдату и замершему с открытым ртом ошалевшему полицейскому-водителю. Рядовой не стал предупреждать — он просто нажал на курок.

Автомат заплясал в его руках, грохот выстрелов в узком переулке отскакивал от стен, возвращаясь усиленной звуковой волной. Один из парней вскрикнул, его развернуло в сторону и отбросило на стенку дома. Он упал лицом вперед, зажимая развороченный пулями бок.

Мужчина, вырубивший Ивана, вырвался из рук полицейского и с глухим, не слышимым за грохотом выстрелов рычанием, ударил рукой под колени солдата. Тот охнул и упал на спину, по-прежнему не отпуская спускового крючка. Он повернул голову на бок, удивленно посмотрел в глаза мужику, сбившему его, а тот в ответ коротко усмехнулся и ударил парня костяшками кулака в висок. В этот же момент над ними промелькнули два силуэта: парнишки синхронно врезались в водителя, сбивая его с ног. Послышались тупые звуки ударов, вскрик, а потом все затихло. После грохота выстрелов тишина казалась неестественной и звенящей. В переулке остро пахло порохом, кислятиной и кровью.

13.

Мужчина медленно поднялся, стряхнул с колен налипшие кусочки мусора. Он обернулся и посмотрел на двух парней, склонившихся над бесчувственным телом патрульного. Они обшаривали его карманы, видимо, ища документы или деньги. Мужчина прикоснулся к ране на шее, поморщился. Парни продолжали молча копошиться — ни один из них, похоже, даже и не вспомнил о своем приятеле, валявшемся с простреленным боком в десятке метров от них и тихонько поскуливавшим, как давешняя собака. Мужчина поджал губы и неодобрительно посмотрел на шпану. У него под ногами что-то тускло блеснуло, он взглянул вниз, наклонился и поднял автомат. Внимательно осмотрел его, вспоминая, что к чему, передернул затвор и снова взглянул на парней. Нахмурился, словно пытаясь что-то вспомнить.

А потом что-то произошло.

Воздух на какое-то мгновение изменился, словно бы загустел, и по проулку проплыла волна кислой вони.

Плечи парней вздрогнули, они медленно обернулись к стоявшему с автоматом в руках мужику. Он приподнял оружие, внимательно глядя на них и ожидая, что они предпримут. Двоица переглянулись, а потом они встали и подошли ближе. Мужчина одобрительно кивнул, наморщил лоб и снова — на этот раз едва-едва уловимое — изменение в воздухе. Один из парней склонил голову на бок, словно прислушиваясь к чему-то, прозвучавшему на грани слышимости, и кивнул, соглашаясь.

Мужчина наблюдал, как эти щенки склоняются над телами патрульных и ногтями оставляют на запястьях лежащих крошечные, едва видимые ранки. Он улыбнулся и посмотрел на тускнеющее вечернее небо. Потом перевел взгляд на автомат в руках и кивнул, словно бы соглашаясь с чем-то, слышимым только ему. Передернул затвор, наслаждаясь щелчком металла. И снова улыбнулся кривой, неприятной улыбкой, сделавшей его бледное лицо в свете заходящего солнца похожим на лицо мертвеца.

Глава тринадцатая

1.

Пятница. Конец недели. Все всегда дожидаются пятницы с вожделением, зная, что после тяжелой (или не очень) рабочей недели наконец-то придут выходные. Но эта пятница отличалась от всех, что были раньше. Улицы были пусты, если не считать многочисленных патрулей: комендантский час никто не отменял. Люди беспокойно ворочались в постелях, не подозревая, что на работу многим из них идти сегодня не придется. Больных в городе было около семидесяти процентов… но об этом никто не знал, как не знали и те, кому было поручено следить за распространением болезни и контролировать ее. В пятницу они уже ничего не могли контролировать.

Будь у армии и ученых больше времени, может что-то бы и удалось сделать. Но вирус как будто понимал, что время не его союзник, поэтому он постоянно видоизменялся, становясь все более опасным и заразным. Самое интересное, что попав в организм человека, он получил новый, качественный толчок в своем развитии. Тело человека, наполненное прекрасной пищей для вируса, принесло ему и еще кое-что — неисчислимый материал для развития и мутаций.

Неделя подходила к концу, но все еще только начиналось.

2.

Юго-восток города. В шесть утра семнадцать минут в диспетчерскую службу Второго Отдела поступил сигнал от одного из патрулей. Нижеследующее представляет собой запись разговора:

Мужской голос: — Диспетчерская, это двенадцатый, как слышно? Прием.

Диспетчер: — Слышу вас хорошо, Двенадцатый. Игорь, что там у вас?

Игорь: — Кажется, мы нашли Седьмого. Вижу его автомобиль на обочине дороги, улица Карла Маркса… э-э… напротив пятнадцатого дома, если не ошибаюсь. Отсюда не разобрать. Как поняли? Прием.

Диспетчер: — Приняла, Двенадцатый. Ребята в пути. Наши в машине? Прием.

Игорь: — Э-э… Не могу сказать. Секунду (рация не отключается, слышно, как на заднем фоне о чем-то спорят несколько мужчин, слов не разобрать, сильный фон). Мы выйдем, проверим, что с ними. Слишком темно, на проклятой улице нет ни одного рабочего фонаря. Прием.

Диспетчер: — Хорошо, будьте осторожны. Прием. И не отключайте рацию! Прием.

Игорь: — Принято. Мы выходим.

Треск помех, шум, голоса доносятся издалека, они не четкие, но разобрать о чем речь можно.

Мужской голос, предположительно Игорь: — Ну-ка, поглядим, что тут у нас… (пауза) Ясно.

Игорь (говорит в рацию): — Диспетчер, это Двенадцатый. Их нет в машине. Никого. Прием.

Диспетчер: Ясно. Парни, дождитесь наших, я выслала две…

Мужской голос, едва слышен из-за расстояния: — Ты, ну-ка стой! Вы находитесь на улице во время комендантского часа и тем самым нарушаете… Эй, эй, что это у тебя? Парень, не вздумай с этим…

Эфир заполняет грохот автоматического оружия, слышится пронзительный крик. Кто-то орет, слышится громкий хлопок двери, заводится мотор автомобиля. От близости к микрофону звуки искажены.

Диспетчер: — Двенадцатый! Двенадцатый! Что там у вас происходит?! Отвечайте, черт побери!

Мужской голос: — Они пристрелили Игоря. Рядового, что был с нами, тоже прикончили. Суки! Они просто взяли и…

Диспетчер: — Сашка, о чем ты, черт возьми, говоришь?! Кого и кто пристрелил?!

Мужской голос: — Я не знаю, б…дь, кто это был, но они просто без всякого предупреждения выстрелили в Игоря! Я видел, как его кишки выплеснулись на асфальт за его спиной, понимаете?! Где эти патрульные?! Я…

Глухой звук стрельбы из автоматического оружия, треск разбитого стекла, крик человека где-то рядом, оглушительный хлопок и треск помех на линии.

Диспетчер: — Двенадцатый? Двенадцатый? Сашка, где ты? Они уже рядом с тобой, ты их должен видеть! Отвечай, черт тебя побери!

Прибывшие на место происшествия были убиты неизвестными. С места преступления пропало все огнестрельное оружие и боеприпасы.

3.

Десять часов. Пятница.

Позднее пресса — со слов представителя военных — объяснила, что произошедшее в Горецком Государственном Университете началось с того, что несколько студентов протащили в аудиторию на экзамен холодное оружие.

Утверждалось, что группа молодых людей, находясь под воздействием наркотиков или алкоголя, решила повторить один из «подвигов» своих американских сверстников, которые с удручающей периодичностью расстреливали детей и преподавателей в школах, колледжах и университетах. Это было вполне логичное объяснение, к тому же в аудитории после инцидента произошел сильный пожар, а затем и вовсе начался настоящий кавардак по всему городу, так что военным не пришлось объяснять, почему в телах многих подростков оказалось так много пуль, выпущенных от автоматов военного образца.

4.

— Сегодня мы будем проводить экзамен по новой методике. Каждый из вас будет проходить быстрый тест один на один со мной в кабинете. Я не имею возможности тратить время на выслушивание каждого, так как сегодня не очень хорошо себя чувствую.

Сказав все это, профессор сел за стол и попытался улыбнуться как можно искренней и добродушней. Он надеялся, что никто из студентов, пришедших на переэкзаменовку, не заметит той злости, которую он к ним испытывал. Почти все они сейчас в удивлении перешептывались, стараясь разобраться, что еще такое придумал преподаватель. Профессор ухмыльнулся, но тотчас прикрыл рот рукой, сделав вид, что закашлялся. О да, они были правы, он действительно приготовил для них сюрприз, но какой — они и подумать не могли, хо-хо!

Он открыл трясущейся от возбуждения рукой журнал, где в алфавитном порядке выстроились фамилии пришедших на экзамен. Перед глазами все плыло от странного, горячего возбуждения, и он с трудом смог различить первую строчку в списке.

— Ну что ж, пожалуй, начнем, — профессор поднялся на ноги, надеясь, что они не видят, как его слегка потрясывает, словно в ознобе. — Прошу… э-э, — он взглянул в журнал, — госпожа Астраханцева, пойдемте со мной.

Он спустился с кафедры и подошел к двери в кабинет. Невысокая и симпатичная девушка спустилась с третьего ряда. На ее лице было написано недоумение перемешанное со страхом от того, что ей первой придется сдавать экзамен.

— Прошу, — профессор придержал дверь, пропуская ее вперед. Он обернулся к оставшимся в аудитории студентам. — Все пока готовьтесь, я буду вызывать вас по алфавиту. Пожалуйста, не заставляйте себя ждать, — с этими словами он аккуратно закрыл дверь, отсекая недоуменный гул голосов.

Девушка остановилась неподалеку от стола, заваленного бумагами, которые напоминали причудливые белые горы. Профессор ободряюще улыбнулся девушке, надеясь успокоить ее и расслабить. Та тоже робко и вместе с тем с непонятной надеждой улыбнулась в ответ.

«Интересно, — мелькнула мысль, — она поди решила, будто он позвал ее для того, чтобы решить вопрос с экзаменом иначе, чем пересдачей? Нет, дорогая моя, мой дружок уже не в том состоянии, чтобы встать на тебя. Извини».

— Присаживайтесь… ну, хотя бы вот сюда, на мое место, — он указал на стул. Девушка послушно подошла к столу, напряженно покосилась на кучи бумаги, и, наконец, села.

— Берите листок, ручку и напишите мне все, что знаете о… ну, предположим, о Марии Стюарт и про роль, которую сыграли кальвинисты в ее судьбе. У вас есть десять минут, — он демонстративно взглянул на часы, якобы чтобы засечь время, но на самом деле пряча от нее возбужденный взгляд.

Лицо девушки прояснилось, она начала быстро-быстро заполнять страницу убористым подчерком. Профессор едва заметно усмехнулся: он знал, что она знала эту тему. Помнил, что на одном из немногих занятий, которое почтила своим присутствием эта шлюшка, было именно то, где он рассказывал о восстании кальвинистов 1567 года.

Он с любовью смотрел на ее тонкую, красивую шею, в штанах у него зашевелилось, и мужчина с удивлением и некоторой долей злой иронии понял, что, пожалуй, он бы мог с ней сделать то, на что она надеялась. Мог бы, если бы не волны отвратительного запаха, которые, казалось, исторгались из всех ее пор, наполняя комнату жутким смрадом. Кровь застучала в висках профессора, горло мгновенно пересохло и сжалось, оставив только узенькую дырочку, через которую он с трудом мог дышать. Она была симпатичной, но не настолько. Твердой рукой он взял в руки тяжелое пресс-папье, подаренное ему кафедрой на шестидесятилетии и, не раздумывая, опустил его на затылок Астраханцевой. Раздался глухой чпок, и девушка, даже не пискнув, упала лицом на свою работу.

Профессор торопливо, но аккуратно оттащил тело в освобожденную от хлама кладовку и положил его в дальнем углу. Места было предостаточно. Он заботливо поправил выбившуюся из-за пояса футболку девушки.

Вернулся в кабинет, все осмотрел, заглянул в недописанную работу Астраханцевой (пробормотав себе под нос: «регентом стал Мюррей, а не Кюррей») и, удовлетворенный, вышел в аудиторию.

— Следующий, пожалуйста, — прохрипел он и закашлялся. Еще одна девушка — на этот раз толстая, все лицо в прыщах, опасливо пошла к нему. На разом побледневшем лице каждый прыщ выделялся особенно отчетливо. «Они похожи на стоп-сигналы», — подумал он, закрывая за ней дверь. Даже немножко ее пожалел.

Неприятность случилась на шестом студенте. Этот молодой, быкоподобный и чрезвычайно тупой парень не вырубился сразу: не смотря даже на то, что профессор специально замахнулся посильней, рассчитывая, что такой толстый череп выдержит обычный удар. А может, этот здоровяк просто качнул головой. Как бы то ни было, вместо того чтобы пробить ему голову, пресс-папье скользнуло по затылку, вырывая кусок скальпа. Парень заорал и вскочил со стула, закрывая руками рану, из которой потоками хлестала кровь. Он посмотрел на свои руки, залитые кровью, снова заорал, а потом непонимающе уставился на профессора, не в силах сообразить своим скудным умом, что произошло. Профессор улыбнулся, зачем-то кивнул и ударил парня окровавленным пресс-папье в переносицу, ломая ее в щепки. Глаза студента закатились, он грузно упал на пол так, что, казалось, затрясся пол. За дверью, в аудитории поднялся и начала нарастать возбужденный гомон.

— Эй, с вами все в порядке? Что случилось? — голос из-за двери был неподдельно встревоженным и вместе с тем почему-то радостным. Профессор устало прислонился на мгновение к столу, пытаясь сообразить, что же делать Дальше. Теперь тихо избавиться от этих вонючих тварей не получится. Неожиданно в голову пришла занятная мысль; спеша ее проверить, он начал рыться в ящиках стола пока, наконец, не нашел, что искал. По его лицу блуждала странная, неприятная улыбка сумасшедшего.

— С вами все хорошо? — снова спросили за дверью, а потом кто-то сказал, обращаясь, видимо, к стоящим рядом. — Там что-то случилось, по-моему, надо ломать дверь.

— Не надо ничего ломать! — крикнул профессор. Он спрятал за спиной правую руку, пошел к двери, открыл ее. На него во все глаза уставились испуганные студенты. Одна девушка взвизгнула и тотчас прикрыла рот рукой.

— Профессор… — тихо начал паренек, долбившийся в дверь. Он громко сглотнул, потом продолжил: — Профессор, у вас на лице кровь.

— А? Это пустяки! Вы должны помочь своему товарищу. Он упал на пол, ударился о край стола и, кажется, что-то себе разбил. Он слишком большой, я не могу перевернуть его и помочь. Быстрее, пожалуйста, — он отошел в сторону, впуская в кабинет гурьбу студентов. Некоторые не пошли, настороженно и испуганно глядя на забрызганное кровью лицо профессора. Этими засранцами он займется позже, сначала надо было разобраться с теми, кто зашел. За его спиной раздался испуганный крик и следом гомон возбужденных голосов. Профессор улыбнулся оставшимся в аудитории и чуть прикрыл дверь, по-прежнему пряча за спиной то, что он достал из ящика стола.

— Ну, что с ним? — спросил он, подходя к склонившимся над мертвецом студентам. Он буквально видел волны зловония, поднимающегося от тел этих испорченных детей. О да, он видел, и он должен был это исправить.

— Пожалуй, я смогу чем-то вам помочь, — озвучил он свою мысль и вытащил из-за спины руку со сжатым в ней длинным охотничьим ножом, который ему давным-давно подарил уже умерший отец.

— Пожалуй, я смогу, — повторил он и вонзил нож по самую рукоять в чью-то спину.

5.

Волна насилия начинала набирать силу, охватывая все новые районы города. Люди слышали звуки стрельбы и боялись выходить на улицы, резонно опасаясь за свою жизнь. Зараженные в большинстве своем были слишком безумны, чтобы оказывать какое-либо сопротивление регулярным частям армии, но их было столь много, что иногда патрулям попросту приходилось уносить ноги прочь с места преступления, спасая свою жизнь. Если они, конечно, успевали. Впрочем, преследовали их редко: на текущей стадии своего развития вирус сжигал последние остатки разума в мозгах людей, превращая их в одержимых яростью психов с горящими глазами, готовых убивать по какой-то одной им ведомой прихоти.

Ко всему прочему некоторые темные личности решили, что это их шанс: на улицах творилось форменное безобразие, полиция и армия была слишком малочисленна, чтобы поспеть во все места разом. Начались погромы и ограбления, разбивались витрины магазинов, и из них вытаскивалось все сколько-нибудь ценное. Люди в масках вламывались в квартиры жителей, горя жаждой наживы и насилия. Забавно, но многие из грабителей после таких налетов сами оказывались заражены от своих жертв, и, следовательно, все дальше разносили семена опасной болезни по городу и даже умудряясь протащить вирус в соседние районы. Выстрелы и крики на улицах звучали все чаще.

Впервые на экранах телевизоров россиян стала появляться информация о происходящем на юге Урала. Сообщения были отрывочны и часто противоречивы, но все как одно тревожны. Утверждалось, что помимо вспышки эпидемии сибирской язвы (кстати, делались тонкие намеки, что это могут быть происки недоброжелателей, например, злобных американцев, или НАТО) город подвергся нападению хорошо вооруженных и скоординировано действовавших групп людей. Тут сразу общественное мнение мягко направляли в другую сторону: дескать, ФСБ подозревает, что в этом замешены террористы из какой-нибудь Аль-Каиды. Это привело к тому, что в некоторых маленьких городках на территории страны произошло несколько «несчастных случаев» с представителями населения южных республик. Подогретые речами дикторов, намеками представителей власти по ТВ и водкой необразованные в большинстве своем колхозники насмерть забили нескольких «чернозадых», не разбирая, был ли это чеченец, армянин, абхазец или ингуш. Рассуждения этих скудоумных защитников отечества были просты: все они были врагами, которые осмеливались совершать грязные террористические акции на территории нашей страны, а, значит, должны были расплатиться за свои действия. Ну, или действия своих родичей: ведь всем известно, что каждый из этих обезьянок повязан друг с другом кровными узами и чуть ли не инцестом (хотя такого слова большинство из них попросту не знало). То, что творили эти «русские патриоты» — попросту тупые ублюдки — с ни в чем не повинными, мирными, обычными жителями страны не лезло ни в какие ворота.

На текущий момент ситуация была обострена до предела: еще бы, в современной истории было сложно вспомнить такое, чтобы целый город огромной страны буквально разваливался на глазах. За рубежом с любопытством следили за развивающимися событиями, находя свои источники информации. К счастью или сожалению, но материалы по «Каину» были либо уничтожены либо настолько засекречены, что никто, кроме самых высокопоставленных чинов и непосредственных участников событий не мог знать, что вся эта ситуация искусственно создана Россией. И этот секрет охранялся так, как мог бы дракон чахнуть над своим золотом. В понятиях элиты Российского правительства было неприемлемо показать потенциальным противникам свою слабость и раздолбайство. Самое смешное (хотя это и не было таким уж смешным), информация скрывалась, конечно же, ради сохранения престижа страны и правительства, но подоплека была глубже и прозаичней: если показать слабость страны, то кто знает, может быть в следующий раз Евросоюз решит, что можно попросить Русского Медведя немножко сбросить цены на свои соты с газом и бочонки с нефтью. А это бы сильно ударило по карманам простых парней в пиджаках от кутюр, неустанно, не смыкая глаз работавших на благо страны в своих уютных кабинетах с портретами Президента над головой. Такая ситуация казалась просто недопустимой, и предотвратить ее было необходимо всеми доступными средствами.

Фактически, город был блокирован частями регулярной армии, которые делали бесплодные попытки остановить то, что там происходило. Вирус был не смертелен, и многие там, наверху, думали что в таком случае, мол, ничего страшного и нет. Все равно, равно или поздно вакцина будет найдена. Никто — кроме нескольких знающих людей — не могли связать воедино вспышки насилия и распространяющуюся болезнь. Для этого надо было более-менее точно знать, для чего первоначально разрабатывался препарат «Каин». А это знание было уделом немногих, да и то среди них людей, сумевших сложить два и два можно, было пересчитать по пальцам рук.

Ко всему прочему вирус продолжал распространяться по стране, уже мутировавший и приспособленный к новым, комфортным условиям обитания в человеческом теле. Пока что он еще не активировал свою биологическую программу так, как это происходило в Горецке, но до этого оставалось совсем немного времени, всего ничего, и с каждым часом и днем его становилось все меньше.

6.

КОМУ: ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ РФ.

ОТ: ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ ШИРОКОВ В.Г.

ТЕМА: ПРОЕКТ КАИН.

В Г.ГОРЕЦК НЕОБХОДИМО ВВЕДЕНИЕ глобального карантина. НА ДАННЫЙ МОМЕНТ ОПРЕДЕЛИТЬ ТОЧНОЕ ЧИСЛО ЗАРАЖЕННЫХ В ГОРОДЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ВОЗМОЖНЫМ. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО: 60 %.

ЗАФИКСИРОВАНЫ ПЕРВЫЕ СЛУЧАИ МАРАДЕРСТВА И ПОГРОМОВ В ГОРОДЕ. Многие граждане действуют слишком агрессивно, в большинстве своем они заражены. ВОЕНОСЛУЖАЩИМ РАЗРЕШЕНО ОТКРЫВАТЬ ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ ПРИ УГРОЗЕ ЖИЗНИ. ПОЛКОВНИК ВС МАСЛОВ Л.С. СООБЩАЕТ О СМЕРТИ двадцати ПЯТИ ЧЛЕНОВ ЛИЧНОГО СОСТАВА В РЕЗУЛЬТАТЕ СТЫЧЕК С ТОЛПОЙ.

ЗАФИКСИРОВАНЫ ПЕРВЫЕ ЯВНЫЕ СЛУЧАИ ПОЯВЛЕНИЯ ВИРУСА В ТЮМЕНСКОЙ, СВЕРДЛОВСКОЙ, ЧЕЛЯБИНСКОЙ ОБЛ. И В РЕСПУБЛИКЕ БАШКОРТОСТАН. СООТВЕТСТВУЮЩИЕ ОТЧЕТЫ ПРИЛОЖЕНЫ.

В ТЕКУЩЕЙ СИТУАЦИИ НЕОБХОДИМО ВВЕДЕНИЕ КАРантина ВО ВСЕХ НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТАХ ВЫШЕУКАЗАНЫХ ОБЛАСТЕЙ, А ТАК ЖЕ РАЗРЕШЕНИЕ ВЗЯТЬ ПОД КОНТРОЛЬ СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ НА ТЕРРИТОРИИ СТРАНЫ.

закодировано 091003 №507-19.

7.

Субботним утром Малышев стоял на посадочной площадке под дождем, ожидая прибытия вертолетов. Холодный ветер задувал под одежду, бросал горсти дождя за шиворот, но майор, казалось, совсем этого не замечал. Он ждал и думал.

В городе ситуация становилась все хуже. Зараженные — это одна проблема, но ко всему прочему на улицах появились и всяческие отбросы, решившие, что у них появилась возможность поживиться в царившем хаосе. Отчасти они, конечно, были правы, но только отчасти: вряд ли кто-то из солдат будет смотреть на беспредел, творившийся на улице. Именно поэтому со стороны города частенько доносились звуки выстрелов. Все это начинало напоминать Чечню. Он бы никогда не подумал, что такое будет происходить на территории страны, которую он поклялся защищать, но это происходило, и приходилось вертеться, как уж на сковородке, чтобы хоть как-то прикрыть чужую промашку.

Майор взглянул на затянутое облаками небо, подставив лицо дождю. Холодные капли немного прогнали усталость. Он уже толком не спал черт знает сколько, и это начинало сказываться на способности соображать и анализировать ситуацию. Хотя, усмехнулся он, некоторых он и сейчас вполне способен дать фору.

«Интересно, — подумал Константин, возвращаясь к своим мыслям, — кто-нибудь вообще догадывался сопоставить заражение „Каином“ и то, что больные начинали проявлять необычную агрессию ко всем, кроме таких же больных?»

Наверное, кто-нибудь и догадывался — в конце концов, его сложно причислить к гигантам мысли. Вообще-то, все было не так уж и сложно: «Каин» ведь и разрабатывался как стимулятор для солдат. Дескать, кратковременное усиление физических способностей, бодрость, возможность не спать в течении нескольких суток… Неплохая идея, в общем-то, хотя и не новая. И, конечно же, вряд ли слишком уж полезная для организма вещь. Хотя это дело десятое — в боевой ситуации надо пользоваться всяческим преимуществом, ценой была жизнь. Он-то знал это не понаслышке и всегда использовал для своего выживания все, что попадалось под руку. Не исключая и всяческие запрещенные стимуляторы и даже наркотики.

Он отмахнулся от мыслей, начавших уползать не в ту сторону. Это все лирика, суть была в другом: между нарастанием насилия в городе и вирусом была явственная связь. Но какая — не понять. И в чем причина такой агрессии именно против людей? Почему не нападают на таких же зараженных? То есть, вопрос в том, как они отличают одних от других? Это было, пожалуй, самым любопытным: поняв, как им подобное удается, можно было бы найти что-то, что помогло бы взять под контроль ситуацию в Горецке. Это была бы хорошая козырная карта в его колоде.

В шелест дождя ворвался другой звук, пока еще тихий, но вполне узнаваемый. Малышев поднял голову и стал вглядываться в осеннюю морось. Звук нарастал — глухой рокот сменился более понятным ПЛЮХ-ПЛЮХ-ПЛЮХ. Из-за группы деревьев в полукилометре от посадочной площадки лениво вывалился МИ-24, следом еще один, и еще. Константин улыбнулся, глядя на то, как первый вертолет на мгновение завис, словно оценивая ситуацию, а потом стал быстро приближаться к одинокой фигурке майора. Он немного пригнулся, защищая лицо от нараставшего ветра и брызг, но при этом не переставал улыбаться. Вот и еще один козырь для него.

8.

Капитан Евгений Вепрев первым спрыгнул на мокрый бетон посадочной площадки еще до того, как колеса вертолета коснулись земли. Пригнувшись, он побежал к ожидавшему его майору, замершему на краю серого квадрата.

— Приветствую, майор, — мужчины обменялись крепкими рукопожатиями. На его глыбистом, но вовсе не глупом лице появилась улыбка. — Как ваше ничего?

— Ничего, — ответил Малышев. Он тоже улыбнулся, но его фирменная акулья улыбка выглядела куда как менее дружелюбной, чем здоровяка-спецназовца.

Евгений подумал, что этот старый крокодил так никогда и не научится нормально улыбаться. Так и будет лыбиться, словно ему яйца дверью прижали. Он уважал Малышева, знал, на что он способен как солдат, но никогда не испытывал к нему каких-то особо теплых чувств. Слишком уж он был… себе на уме, что ли. Поэтому и сейчас десантник не был особенно рад встрече, хотя и старался этого не показать. Кто его знает, этого майора, что ему еще в голову взбредет.

— Как добрались? — спросил Малышев. Он с любопытством, словно ребенок, наблюдал за тем, как из брюха вертолетов выпрыгивают остальные десантники.

— Нормально. Произошла небольшая задержка в Тюмени, на дозаправке, что-то у них там случилось: то ли один из механиков заболел, то ли еще чего, я не вникал. Поэтому немного задержались.

При словах о болезни механика, Малышев бросил на капитана быстрый взгляд, но тот ничего не заметил. Любопытно, конечно, но мало ли почему мог заболеть тот парень. Всякое бывает.

— Понятно, — кивнул Малышев. Он снова посмотрел на небо, словно удивляясь тому, что все еще идет дождь.

— Пойдемте, я думаю, вы хотите отдохнуть, да и вообще, стоять на холоде неблагодарное дело. Еще подумаете, что я не радушный хозяин.

Он засмеялся, довольный своей шуткой, капитан же лишь бледно, одними губами улыбнулся. Они пошли в сторону едва видимых за пеленой дождя бараков. Вепрев хотел только одного — выпить чашку чего-нибудь горячего, сжевать бутерброд и немного поспать, прежде чем приступить к своей работе. Но он полагал, что сначала придется выслушать майора, что не способствовало поднятию настроения. Десантник вздохнул и ускорил шаг: хотя бы убраться с холодного дождя. Должно же быть во всем этом хоть что-то хорошее?

9.

— Чаю? — Малышев протянул севшему напротив него капитану чашку.

— Спасибо, — с искренней благодарностью ответил тот и взял чай. Сделал глоток и одобрительно изогнул бровь. — Неплохо.

— Люблю зеленый чай. Полезен для сердца и хорошо прочищает кишечник, если вы понимаете, о чем я, — Малышев снова засмеялся, капитан лишь неопределенно улыбнулся, делая очередной глоток и в самом деле вкусного чая.

Малышев сел за стол и с едва заметной улыбкой посмотрел на Евгения. Тот снова отхлебнул из кружки и отставил ее в сторону.

— Я так понимаю, это ваша идея была вызвать меня?

— Нет, не моя. Я удивился не больше вашего, хотя не скрою, что буду рад снова работать с вами.

Капитан кивнул, ничего не сказав, потому что врать не хотелось.

— Помните Чинау, капитан? Впрочем, тогда я был капитаном, а вы всего лишь старшиной… Мы тогда неплохо поработали с этими духами, а? — и он подмигнул замершему Вепреву.

Повисла короткая, но неприятная пауза. Наконец, Евгений кивнул.

— Да, товарищ майор. Мы… операция была проведена успешно. В целом.

Малышев с любопытством наблюдал за капитаном. Господи, неужели он в нем ошибся? Будем надеется, что нет, потому что на него возлагались… особые планы. Сказать ему об этом сейчас? Посмотрим.

Константин Малышев потер руки, словно в нетерпении, и сказал:

— Вы знаете, какая у нас тут ситуация?

— В общих чертах, товарищ майор.

— Продолжайте, продолжайте, я хочу услышать то, что вам известно. А потом добавлю то, о чем вы не знаете.

Вепрев на несколько секунд задумался, потом начал:

— Насколько я знаю, у вас беспорядки в городе. Именно поэтому местный батальон был сначала усилен вашими людьми, а потом еще вызвали и меня с ребятами. Судя по всему, силовики не справляется, поэтому и необходимо наше присутствие для… урегулирования проблемы. Плюс ко всему еще и эпидемия сибирской язвы в районе. Вроде бы все выглядит достаточно просто.

Капитан замолчал, но Малышев не нарушал тишину. Он знал этого солдата и ждал, когда же тот продолжит. А в том, что продолжение последует, майор не сомневался ни секунды.

— Нет, не сходится, товарищ майор. Эпидемия сибирской язвы и одновременно вспышка насилия в городе, да такая, что требуется наша помощь? Чушь. Не сомневаюсь, у нас все пробирки наперечет, к тому же сибирская язва уже давно… не особо эффективное средство, — он задумался, потом продолжил. — Атака со стороны? Очень сомнительно — это же дыра дырой, тут нет ничего интересного или заслуживающего хоть малейшего внимания. Террористическая акция? Слишком сложно, проще взорвать школу, вокзал или больницу. К тому же есть — повторюсь — гораздо более интересные разработки, чем сибирская язва, — он вдруг пристально посмотрел на майора. — В этом все дело, да? И проблемы в городе и эпидемия связаны между собой?

Майор улыбнулся, встал и налил себе и Вепреву еще чаю.

— Вы, в принципе, верно мыслите, и если бы я вас не знал, то подумал бы, что вам попали в руки документы, не предназначенные для людей с вашим уровнем доступа…

Вепрев качнул рукой, мол, не говорите ерунды.

— Да, я понимаю, вы бы не полезли куда не следует. Точнее, я это знаю. Слышали про «Каина»? — неожиданно спросил он.

— При чем тут Каин? — наморщил лоб капитан. — Я, конечно, знаю, кто это такой, но не вижу никакой связи со всем тем, что я говорил.

— Нет, вы меня не поняли. «Каин» — это экспериментальная разработка нашей армии. Сильный стимулятор, предназначенный для усиления боеспособности солдат. В общих чертах: нет чувства голода, пропадает сон — в том плане, что можно не спать больше суток без утери боеспособности — исчезает чувства страха… Ну, вот в таком духе.

— Звучит как фантастика в стиле дешевых книжек в бумажном переплете, — заметил Вепрев. — Либо как замена метамфетамину.

— Замена чему? — Малышев с любопытством посмотрел на капитана.

— Наркотик, — пояснил Вепрев. — Сильный наркотик практически со всеми эффектами, которые вы описали.

— Вызывает привыкание?

— Да, насколько я знаю. Причем очень быстро.

— Понятно, — кивнул Малышев. — Ну, могу сказать, что этого у «Каина» нет. Я имею ввиду привыкания.

— То есть вы ведете к тому, что вся ситуация, которая здесь сложилась, вызвана этим самым препаратом?

Малышев кивнул, еще раз поздравив себя с удачным выбором. Нет, этот капитан и в самом деле был далеко не глуп, чего не скажешь, глядя на его комплекцию.

— Да, это уже достоверно известно. Если точнее, то не самим веществом, а мутировавшим вирусом, который первоначально возник в бактериях, активно развившихся в препарате. Я сам не знаю, как это возможно, но яйцеголовые утверждают, что такой вариант наиболее вероятен. То, что я вам сейчас говорю, сами понимаете, не должен больше услышать никто, — он увидел, что Вепрев снова махнул рукой в своем привычном жесте, и продолжил: — Мы подозреваем, что в городе зараженных примерно пятьдесят-шестьдесят процентов. И это еще по самым скромным подсчетам — лично я полагаю, что эта цифра близка к семидесяти, если не к восьмидесяти процентам. Мы пока контролируем ситуацию, но сделать это становится все сложнее. Слава Богу, никто и не догадывается, что во всем виноваты мы… Хотя если хоть один из зараженных попадет к толковому врачу, то огласки не избежать, но лично я полагаю, будь он самым растолковым в мире, и то вряд ли поймет, с чем столкнулся, пока ему не скажут, где искать. А мы не скажем, и в этом должны помочь вы и ваши люди.

Вепрев задумался, потом медленно, подбирая слова, сказал:

— Я не совсем вас понял. Что от меня ожидают? Что я пойду отстреливать гражданских? Вы знаете, что я на это не пойду.

Глаза Малышева сверкнули.

— Я знаю, что не пойдете, но вполне возможно, что отстрелить попытаются вас. Тогда вам придется защищаться, не думаете?

Вепрев кивнул, но как-то с неохотой. Малышев некоторое время смотрел на него, о чем-то раздумывая, словно решаясь, сказать еще что-то или нет.

— Можете идти. Я думаю, вашим людям не стоит знать, о чем мы с вами говорили. Пока отдыхайте, скоро мне может понадобиться ваша помощь. Это все.

Вепрев встал, отдал честь и тяжелыми шагами вышел из кабинета. Малышев задумчиво смотрел ему вслед, мелкими глотками попивая уже остывший чай.

— Значит, не будешь стрелять в гражданских? Опять начинается та же история? Ну что ж, посмотрим, посмотрим, — он допил чай и откинулся на спинку стула, сосредоточенно размышляя о том, что же делать дальше.

10.

Евгений Вепрев быстрым, чуть ли не строевым шагом шел по коридорам. Он был зол на себя, а еще больше злился на Малышева. Он сказал, что это не его идея была вызвать капитана сюда, но Евгений в этом почему-то сомневался. Не даром же тот напомнил про Чинау. Была ли это карательная экспедиция против моджахедов, или просто очередной бзик Малышева Евгений не знал, но помнил о произошедшем очень хорошо. Конечно, тогда он был молод и без оглядки подчинялся приказам вышестоящих офицеров… Но то, что они сделали в кишлаке, не обнаружив там моджахедов, Вепрев не забывал. Позже он слышал, что один из тех, кто погиб в апреле 1985-го в Мараварском ущелье был близким другом Малышева… В какой-то степени это объясняло его одержимость, но все равно, оправданию убийства гражданских не было. И не могло быть, как считал сам Вепрев. Хотя он подозревал, что Малышев нисколько не страдал от сделанного ночью в кишлаке.

Капитан остановился около выхода из здания и провел рукой по коротким волосам, словно стараясь стряхнуть сомнения. Ему не нравилось то, что предстояло снова работать с Малышевым. Очень не нравилось. Но выбора не было. Или все-таки был? Тогда он тоже слепо следовал приказам, и это привело к тому, что он до сих пор ощущал вину, хотя прошло уже больше двадцати лет. Хотел ли он снова ввязаться в дела майора? Опять, все по новой? Он не знал. Пока что не знал.

Капитан открыл дверь и вышел в дождь. Потом он подумает обо всем этом, сейчас же были более насущные проблемы, требующие решения. И все равно, шагая к баракам, где должны были разместить его ребят, он не переставал думать о том, в какое же очередное дерьмо, подложенное Малышевым предстояло вляпаться.

11.

Андрей Самарин стоял в темном переулке и смотрел на пустую центральную улицу Горецка. Работало лишь несколько фонарей, а окна домов и вовсе были темны: то ли оттого, что там не было людей, то ли они просто боялись зажигать огни, дабы не привлекать лишнего внимания. Сейчас была самая середина комендантского часа, но Андрей все равно слышал, как по закоулкам скребутся темные тени человеческих фигур, пока что не желающих выходить на свет. Пока что.

Парень поправил капюшон своей крутки, надвинув его на глаза так, чтобы неяркий свет фонарей их не раздражал. Покрутил головой, осмотрев улицу в оба конца и, осторожно, медленно, вышел на тротуар. В центре улицы, на мостовой, он был бы слишком заметен, поэтому Андрей быстрым шагом пошел вдоль стен домов, зыркая из-под капюшона по сторонам. Сейчас он мог видеть в темноте намного лучше и, в общем-то, не сомневался, чему был обязан за этот сомнительный подарок. Глаза становились слишком чувствительными к свету, но вот ночью… «Может, — подумал он, — не такая уж плохая идея найти темные очки». Нет, конечно, он собирался идти только по ночам, а днем отсыпаться, но… Никогда не знаешь, что может произойти, а оставаться совершенно беспомощным под ярким дневным светом ему не хотелось. Даже не смотря на его положение и состояние.

Он усмехнулся своей последней мысли и тотчас огляделся, опасаясь, не привлек ли этот смешок ненужного внимания. Нет, улица была пуста. Андрей хрипло вздохнул и снова зашагал по улице, стараясь прошмыгивать освещенные места как можно быстрее. Сейчас он был изгоем, и ему вовсе не улыбалось встречаться с кем бы то ни было. Вообще ни с кем. Возможно, самое лучшее для него было просто убраться из города как можно скорее — ему не нравилось происходящее здесь, но не это было самое главное. Он чувствовал: здесь затаилось что-то, готовящееся вырваться на свободу, готовящееся показать свое скрытое в темноте лицо, которое, как он подозревал, на проверку окажется маской зверя. И он ничего не мог с этим поделать, даже если бы и захотел.

За углом дома впереди послышался какой-то невнятный шум, пауза, а следом треск разбитого стекла. Громко заорала сигнализация, и Андрей вжался в стену, жалея, что не может раствориться на ее поверхности, слиться с ней, как хамелеон. Он инстинктивно огляделся, ожидая, что сейчас, с минуты на минуту из-за ближайшего угла выскочит патрульный УАЗик, но улица была все так же пуста и безмолвна — в полу-квартале от него какая-то сгорбленная темная фигура перебежала улицу и исчезла в подъезде дома: Андрею показалось, что человек что-то алчно прижимал к груди.

Послышались голоса, следом пьяный смех. Андрей медленно, не спеша, пошел в сторону звуков. Он добрался до угла и осторожно выглянул из-за него. Слава Богу, фонари не горели, только светофоры мигали желтым болезненным светом.

Все было ясно с первого взгляда. Двое мужчин грузили автомобиль чем-то, что им подавал (или подавали) через разбитую витрину магазина. Мародеры быстро кидали картонные коробки в багажник и на заднее сиденье большого джипа, торопясь закончить грабеж как можно быстрее, до прибытия полицейских или — что хуже — военных патрулей. Андрей сощурил глаза, пытаясь разобрать, что они грузят, но было слишком темно, даже для него. Где-то вдалеке послышался звук автомобиля, грузившие коробки замерли, прислушиваясь. Звук приближался.

— Витек, все, завязывай! — крикнул один из грабителей и, не дожидаясь ответа, подбежал к двери со стороны водителя, уселся за руль. Почти тотчас взревел мощный дизельный движок. Из витрины магазина показался еще один мужчина, тащивший две коробки одну на другой.

— Да брось ты их, нам и так хватит! — крикнул водитель и нетерпеливо газанул.

— Ах тыж б…дь такая, — в сердцах бросил мужик и коробки полетели в сторону.

Мужчина подбежал к джипу и быстренько забрался на заднее сиденье. Машина рванула с места, дверь он уже захлопывал на ходу. Визжа шинами, джип исчез за поворотом, оставив после себя хрипло воющую сирену и запах сожженной резины.

Андрей торопливо отступил назад, соображая, что сейчас делать. Звук автомобиля, спугнувшего мародеров, приближался, нарастал. Что с ним будет, если его поймают рядом с ограбленным магазином? И так понятно, к маме не ходи. Надо было убираться отсюда подобру-поздорову, пока была — если еще была! — такая возможность. Самарин уже повернулся, собираясь рвануть по улице обратно, когда сообразил, что звук автомобиля удаляется. Быть может, он проехал по соседней, параллельной этой улице. А может и вовсе это были простые обыватели, которым дела не было до того, чья сигнализация сработала посреди ночи. В течение дня он частенько видел уезжающие машины, набитые всяческим скарбом, так что такая идея вполне имела право на жизнь. Андрей вздохнул, стараясь успокоиться. Надо же, даже не смотря на все то, что он пережил и что сделал, все равно какие-то частички самосохранения у него остались. Впору удивиться.

Он еще постоял некоторое время, ежась на холодном осеннем воздухе. «Сигналка» замолкла, на улицу опустилась тишина. Самарин огляделся — по-прежнему ничего, улицы были пусты. Заморосил легкий дождь, отчего настроение Андрея окончательно упало. Неплохо было бы сейчас забраться в ту недостроенную комнату, где он провел последние две недели. Спрятаться от дождя, закутаться в старое одеяло… Он тряхнул головой: надо было идти, если он хотел выбраться отсюда как можно скорее и не попасться в лапы военных. Парень с сомнением посмотрел на разбитую витрину магазина, в мокрых осколках стекла призрачно вспыхивал желтый свет светофора. Черт побери, у тебя нет на это времени, к тому же это глупо, укорил он себя. Но любопытство взяло вверх, и Самарин крадучись подошел к витрине, стараясь не наступать на стекло.

— Любопытно, — пробормотал парень себе под нос глухим невыразительным голосом.

Это был магазин электроники, или как там это сейчас называлось, он не мог вспомнить. Слишком многое стало забываться, а такая ерунда и подавно. Тем не менее, по товару в витрине — фотоаппараты, видеокамеры, какие-то небольшие штучки, похожие на зажигалки, наборы аккумуляторов — было понятно, что здесь продавали. Похоже, парни решили воспользоваться возможностью поживиться и вытащили из магазина все что могли. М-да, скоро такое станет происходить повсеместно. Если, конечно, у кого-то еще останется желание и необходимость это делать. Для него же это был хлам. Если бы здесь была еда, он бы, пожалуй, что-нибудь прихватил. Даже наверняка. А так… безделушки, до которых ему нет никакого дела.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг его взгляд зацепился за одну вещь, лежащую на полочке. Несколько секунд он просто смотрел, а потом шагнул в витрину, нагнулся и взял привлекшую его внимание вещицу. Проверил зарядное устройство — оно было на месте. Немного поискал взглядом и нашел пачку DVD-дисков, подхватил и ее. Пожалуй, все. На один раз хватит, а больше и не нужно. Он сунул вещь в карман и быстрым шагом пошел прочь от раскуроченной витрины, стараясь как можно быстрее раствориться в темноте. В его кармане, постукивая по бедру на каждом шаге, лежала миниатюрная видеокамера «Сони».

Глава четырнадцатая

1.

Одинцов стоял у окна и смотрел на город, неясной тенью вырисовывавшийся в наступающих сумерках. Легкая морось висела в воздухе, но он знал: не это было причиной того, что город был едва виден. Точнее, не только это. Дым от многочисленных пожаров густой пеленой поднимался в небо, создавая над Горецком темный мрачный купол. Город горел. Он умирал.

Сергей стоял так уже около часа и просто смотрел, не думая ни о чем. Пожары начались три дня назад, и, насколько он мог судить, никто не торопился их гасить. Возможно, что несколько молний попало в здания без громоотводов — тогда над городом прошла сильная гроза — но Сергей сомневался в этом. Слишком уж часто с той стороны ветер доносил глухие звуки взрывов. Он вспомнил парнишку в больнице, того самого, что сказал, мол, Третья Мировая уже началась, наблюдая за тем, как к больнице подъезжает бронетранспортер. Фанат «Нирваны». Интересно, он еще жив?

Одинцов вздохнул, отошел от окна и уселся на постель. Простынь не меняли уже несколько дней, и она начала приобретать мерзкий сероватый оттенок. Видимо, у военных были дела поважней, чем стирать белье. Анализы теперь тоже брали нерегулярно, но Сергей в какой-то степени был даже этому рад. Понятно, что тут происходило что-то непонятное. «Каламбур», — подумал он, и бледно улыбнулся. На самом деле ему было совсем не весело — он испытывал страх, жуткий, не дающий спать по ночам страх.

Что происходило в городе? Он не знал. Никто не знал, насколько он мог судить из разговоров с другими «отдыхающими». Телевизор отключили и вынесли вчера: просто пришли два солдата в респираторах и молча, ничего не говоря, выдернули шнур из розетки, подняли «ящик» и утащили его. Никто не сказал ни слова. Да и что можно было сказать, если у этих милых парней на плечах висели короткоствольные автоматы? Кому хотелось получить пулю в лоб (или в живот) за то, что не вовремя открыл рот? Никому. Они посидели еще немного в сумраке ставшей какой-то пустой комнаты и, так и не сказав друг другу ни слова, разошлись по своим «номерам». Впрочем, Одинцов особо об этом не жалел: по новостям показывали какую-то чушь, а то, что иногда проскальзывало в вечерних сводках, вряд ли можно было назвать утешительным.

Сергей вздохнул и перевернулся на бок. Наверное, он малодушничал, но ему не хотелось знать, что происходит. Точнее, не так — знать то хотелось, любопытство, как известно, не порок… Но то, что он слышал, наводило на неприятные размышления. Когда в вечерних новостях говорили о вспышке эпидемии в очередном городе, руки сжимались на подлокотниках, и он напряженно вслушивался в слова диктора, чувствуя себя так, словно его насильно запихнули в чрезвычайно маленькую кабинку русских горок и что вот сейчас, через короткое, но казавшееся бесконечным мгновение, его отправят вниз, навстречу темноте. И что ждало там? Очередной подъем на еще более высокую горку? Или болото с крокодилами? Он не знал и, уж поверьте, знать не хотел.

Новости были не очень разнообразными. Теперь уже дикторы не могли скрывать правды, слишком много сообщений о распространяющейся по стране инфекции, но все равно, как думал Сергей, новости были искажены. Если верить словам ведущих новостей, то это было что-то наподобие вспышки атипичной пневмонии, занесенной из Китая или другой подобной азиатской страны, жители которой, в понимании обычных людей, не моют руки и гадят там, где едят. Про Горецк больше не было сказано ни слова, и от этого создавалось ощущение, будто тут ситуация уже наладилась. Многие — если не все — так бы и подумали. Похоже, никого не удивляло, что Горецк не самый близкий город к восточным границам страны. Хотя на это тут же нашелся бы ответ, что зараза могла прийти через Казахстан — благо до него-то рукой подать. Да и вообще, чтобы знать, как на самом деле обстоят дела, нужно либо иметь доступ к документам с пометкой «Секретно»… либо находится в непосредственной близости от города, как, например, он. Конечно же, здесь все было в порядке — достаточно было поглядеть на густые клубы дыма, рваными клочьями поднимающиеся к свинцовому октябрьскому небу. Или, чтобы уж быть совсем уверенным, что все хорошо, встать ночью и поглядеть на вспышки пожаров и услышать в темноте звуки выстрелов. Куда уж лучше. Хотя, если в новостях подразумевали, что в городе все хорошо, потому что он уже не был городом, то да, они были правы.

Сергей лег на спину и посмотрел на едва видимый в сумерках потолок. Где-то за окном ревели двигатели тяжелой техники, кричали люди, изредка в эту какофонию встревал ленивый звук хлопанья вертолетных винтов. Лагерь никогда не спал, он бурлил энергией круглые сутки, показывая, что люди работают, стараются… Только от этого не становилось легче, потому что было ясно, что все эти усилия пока ни к чему не приводили.

Он уже засыпал, когда одна мысль вдруг пронзила его, заставив сесть на кровати. Интересно, а где сейчас Вера? Что с ней? Может быть она тоже больна, как многие другие, и сейчас находится где-то здесь, в Санатории? Возможно ли такое? Вполне. Он снова лег, широко открытыми глазами глядя в темноту. Можно ли это как-то узнать? Вряд ли. Он вдруг почувствовал острую горечь. Несмотря на то, что она ушла от него, он все-таки любил ее, он понял это сейчас, вот так вот просто, лежа в темноте. Он вспомнил свой сон, всего-то чуть больше недели назад приснившийся на даче. Сергей вздрогнул и поплотнее закутался в легкое верблюжье одеяло. Глаза снова стали закрываться, он задремал, поплыл по теплым волнам сна, и последняя его мысль была о том, что надо выбираться отсюда и попытаться найти Веру. Хотя бы попытаться. Он провалился в темноту и, слава Богу, проспал без сновидений до самого утра.

2.

Во вторник, на следующий день, после того как Сергей начал подумывать о том, чтобы выбираться из лап военных, в городе наступил полный бедлам. Командование пыталось хоть как-то координировать действия подчиненных, но со всей страны катились истеричные сообщения о распространении инфекции и насилии на улицах. Вышестоящие чины почувствовали некоторое облегчение, когда стало известно, что в странах Евросоюза, непосредственно граничивших с Россией, и бывших странах СНГ обеспокоены возникновением небольших очагов странной болезни по признакам очень похожей на то, что в Европе уже прозвали Русской Заразой. Представители Евросоюза утверждали, что у них все под контролем, но не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, как они обеспокоены. Если бы они знали, что некоторые в правительстве России серьезно подумывали о том, чтобы распылить над городами некоторых стран любопытную взвесь из вещества, взятого с полигона ВСО-1554729, то их вопли насчет распространения Русской Заразы были бы куда громче. Но вирус теперь распространялся как степной пожар, поглощая все новые и новые территории, не разбирая полов, рас и возрастов своих жертв. Все было одинаково подходящим и, можно сказать, вкусными. Карнавал набирал свою силу и подходил к решающей стадии. И на него было приглашено все человечество — еще бы, сложно не пожать плоды того, что сам же и сделал.

3.

Элла Павлова хватило одного взгляда, чтобы понять: с этим парнем что-то не в порядке.

Она опустила глаза, и стала пересчитывать пачку двадцатидолларовых купюр, которые ей сунул парень. Сбилась, начала по новой, чувствуя нарастающую тревогу. Что было не так, понять она не могла, но неприятное щекочущее чувство похожее на то, как если вдруг хочется чихнуть, и не можешь, поднималось откуда-то из живота.

Элла подняла голову и бросила быстрый взгляд на охранника, сидевшего за столиком консультанта около входной двери в банк. Люди в небольшой очереди терпеливо ожидали, когда их обслужат. Скоро начинался комендантский час, и всем хотелось побыстрее убраться с улицы, где в последнее время стало весьма небезопасно.

Девушка снова вернулась к пересчету купюр, чувствуя на себе взгляд парня, стоявшего перед окошком. Ей вдруг захотелось закрыть окно, сославшись на дела, желание было таким сильным, что она чуть не потянулась вперед, но все-таки взяла себя в руки. Просто нервы, успокаивала она себя. Просто нервы вот и все. Все последнее время в этом чертовом городе стали немного психованными, и она не исключение. Чего так взвилась? Парень даже можно сказать симпатичный, ему бы только побриться, подзагореть, да чуток поправиться — и будет хоть куда. Но почему же тогда она так неуютно себя чувствует? Что-то здесь все-таки…

Раздался резкий стук, и Элла чуть не подпрыгнула на месте от неожиданности. Быстро подняла глаза и посмотрела на парня. Тот улыбнулся и все его очарование — если оно вообще было — тотчас пропало: зубы были кривыми и подгнившими, девушка почувствовала мгновенное отвращение. Ей даже показалось, что она услышала кислый гниловатый запах, донесшийся до ее обоняния, хотя это, конечно же, было невозможно.

— Привет, — сказал парень, по-прежнему улыбаясь своей мерзкой улыбкой. Элла почувствовала, как в желудке зарождается тошнотворное чувство, не только от этой ухмылки, но от предчувствия чего-то, что сейчас должно произойти. Она открыла рот, и в этот момент закричал охранник.

Люди в очереди заволновались и отступили назад от еще одного молодого человека, который, направив на охранника руку с баллончиком, брызгал ему что-то в лицо. Тот, по-прежнему крича и закрывая лицо руками, попытался встать и тогда грабитель, размахнувшись, ударил его в лоб кулаком, на костяшках которого блеснул металл. Раздался неприятный звук лопнувшего арбуза и охранник откинулся назад, споткнулся о стул и упал на пол. Кто-то завизжал, одного мужчину вырвало прямо на пол.

Элла вскочила со своего места, прижав ладони ко рту, но тут парень, стоящий перед ней, достал пистолет и направил ствол, похожий на трубу парохода, на нее. Она взвизгнула и безвольно осела на стул. Ее широко открытые глаза не отрывались от казавшегося огромным дула пистолета.

— Девочка, насыпь-ка мне шуршунчиков, — сказал парень и вдруг заржал захлебывающимся, сумасшедшим смехом. — Б…я, Жека, веришь-нет, я всю жизнь мечтал сказать эту фразу! Я прям Джим Ди Гриз, нах!

— Долба…б ты! — крикнул в ответ парень, вырубивший охранника, и тоже заржал.

Элла почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Ограбление, Боже мой, их грабили!.. Она испуганно посмотрела на ухмыляющегося гоблина за стеклом и заметила, что глаза того неестественно блестят: то ли от возбуждения, то ли от наркотиков. Пожалуй, последнее было более…

— Чего глазеешь? Давай, набивай сумочку, и мы отчалим. Если все будут вести себя спокойно, то ни с кем ничего не случится и все будут довольны.

Элла словно очнулась от транса и стала поспешно набивать деньгами протянутую через окошко спортивную сумку. Мысли ее метались без всякого порядка, не останавливаясь ни на чем конкретном. Она чувствовала, что ее мочевой пузырь сжался, и она бы не удивилась, если после всего этого обнаружит свое белье мокрым. Но это будет малой платой, если они уберутся отсюда, никого не тронув.

Неожиданно до нее снова долетел этот неприятный, кислый запах, напомнивший ей перебродившие и уже начавшие гнить малосольные огурцы. Такой же запах шел иногда от старых банок, которые пылились на полках в подвале деда. Только сейчас аромат был густой, почти осязаемый и неприятно теплый, как будто в лицо дыхнуло какое-то умирающее животное. Элла испугано взглянула на парня по ту сторону окна, но он смотрел куда-то в сторону, не обращая на нее внимания. Неожиданно его подельник закричал истеричным голосом:

— Эй, вы, двое, чего это вы переглядывайтесь? Если вы, выбл…дки, задумали чего, то советую вам подумать еще раз. Я не шучу, я вас… ЭЙ!

— Твою мать! — крикнул парень перед ней и рванулся назад, видимо позабыв и про деньги и про Эллу. Та испуганно отшатнулась, когда пистолет качнулся, направляясь ей куда-то в сторону груди.

Она увидела, как женщина и мужчина, бывшие почти крайними в очереди, одновременно шагнули к грабителю, вырубившему охранника. Лицо мужчины пылало нездоровым румянцем, он морщился словно бы от боли, женщина же напротив была мертвенно бледна и абсолютно спокойна. Они сделали несколько шагов в сторону парня, женщина подняла руку, и тогда нервы мальчишки не выдержали.

В замкнутом помещении хлопки выстрелов прозвучали необычайно громко. Мужчина схватился за живот, согнулся пополам, что-то пробурчал и упал лицом вперед, сначала на колени, как будто хотел помолиться перед смертью, а потом просто ткнулся лбом в плитки пола, в лужу собственной крови. Женщине разворотило плечо, ее развернуло на сто восемьдесят градусов, она сделала еще один шажок и следующая пуля ударила ее в затылок. Ее мозги вперемешку с осколками костей выплеснулись на замерших в ужасе людей. Парень шагнул вперед, продолжая в исступлении давить на спуск, одна женщина в толпе схватилась за пробитое горло и упала на пол, люди бросились в разные стороны, как стайка испуганных перепелов, а что-то выкрикивающий пацан продолжал палить в них без разбора. Кто-то пронзительно кричал, так громко, что у Эллы звенело в ушах и только когда вдруг грудь сдавило от недостатка воздуха, девушка поняла, что кричала она сама.

Элла вскочила со стула, ни о чем не думая, охваченная одной мыслью: убраться подальше. Первый парень, тот самый, который показался ей симпатичным, заметил краем глаза движение, развернулся и увидел, как девушка отступает вглубь кабинки, вытаращенными глазами глядя на разбегающихся людей. Не думая, что делает, он сунул руку с пистолетом в окошко для выдачи и нажал на курок.

Что-то тяжелое ударило девушке в грудь, потом еще раз. Ноги разом ослабели, подогнулись и она медленно, как во сне, опустилась на пол. Что-то теплое потекло по животу, пробираясь под юбку к тотчас намокшим трусикам. Она смотрела прямо в глаза больше не улыбающемуся парню-грабителю, открыла рот, чтобы сказать ему что-то, но тут из его глаз выплеснулась темнота и поглотила ее.

4.

Патруль из пяти солдат во главе с младшим сержантом прибыл на место происшествия как раз тогда, когда двое парней бежали к ярко-красной старой «тойоте», припаркованной прямо напротив входа в банк. Один из солдатиков — молодой, восемнадцатилетний призывник — не долго думая открыл огонь из АК, первой же короткой очередью практически разорвав одного из парней пополам и сбив на бок зеленую вывеску банка. Второй грабитель, даже и не подумав остановиться, прыгнул за руль автомобиля, завел мотор и рванулся прочь, но вторая очередь — на этот раз из автомата сержанта — пробила капот и взорвала правую заднюю шину, отчего машину занесло и бросило в витрину закрытого на комендантский час магазина на противоположной стороне улицы. Автомобиль не взорвался, и когда окровавленный грабитель выбрался из нее и поднял руки, его, не долго думая, пристрелили как мародера, оставив тело там, где оно и упало.

Разобравшись с проблемой, патрульные чуть ли не бегом покинули район, направляясь в сторону центра, откуда отчетливо звучали звуки автоматных выстрелов. Рация постоянно трещала, выплевывая в горячий от дыма воздух сообщения о все новых и новых происшествиях на улицах города.

5.

КОМУ: ПОЛКОВНИК МАСЛОВ Л.С.

ОТ: ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ ШИРОКОВ В.Г.

ТЕМА: КАИН. ГОРЕЦК.

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИМ ВС РФ РАЗРЕШЕНО ПРИМЕНЕНИЕ СИЛЫ В ОТНОШЕНИИ ВСЕХ, КТО НЕ СОБЛЮДАЕТ ПРИКАЗЫ АРМЕЙСКИХ ПОДРАЗДЕЛЕНИЙ, СОВЕРШАЕТ АКТЫ ВАНДАЛИЗМА И МАРОДЕРСТВА.

ПРИОРЕТЕТНОЙ ЗАДАЧЕЙ ПО-ПРЕЖНЕМУ ОСТАЕТСЯ КОНТРОЛЬ ЗА СОБЛЮДЕНИЕМ ПОРЯДКА В ГОРОДЕ, ПОЭТОМУ ВАМ ПЕРЕДАЮТСЯ ВСЕ ПОЛНОМОЧИЯ, ДЕЙСТВУЙТЕ НА ВАШЕ УСМОТРЕНИЕ. ПО ВОЗМОЖНОСТИ МАКСИМАЛЬНО ДОЛГО ИЗБЕГАЙТЕ ПОТЕРЬ СРЕДИ ЛИЧНОГО СОСТАВА. ЕСЛИ ВАШИМ ПОДЧИНЕННЫМ ОКАЗЫВАЕТСЯ СОПРОТИВЛЕНИЯ ИЛИ ЕСТЬ УГРОЗА ЖИЗНИ И ЗДОРОВЬЮ МИРНЫМ ГРАЖДАНСКИМ, ПОВТОРЯЮ: РАЗРЕШЕНО ПРИМЕНЕНИЕ ВСЕХ СРЕДСТВ, КОТОРЫЕ СОЧТЕТЕ НУЖНЫМИ.

ПОДТВЕРЖДАЕТСЯ ОБОСНОВАННЫМ, СООТВЕТСТВУЮЩИЙ ПРИКАЗ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО №313.

закодировано 091007 №5719-01.

6.

Радиоперехват переговоров по рации, личности не установлены, предположительно военизированные формирования. Говорят двое мужчин, первый голос довольно-таки молодой, второй, судя по всему, в годах.

— Говорит «Ласточка», вызываю Центр, прием.

— Центр на связи. Что у вас, «Ласточка»?

— Прямо перед нами толпа людей грабит ювелирный магазин. Какие приказания? Прием.

Короткая пауза на линии.

— Привести в исполнение приказ №313, прием.

Тишина на линии, снова голос Центра:

— «Ласточка», как слышите меня? Прием.

— Э, я кажется не расслышал, командир, повторите пожалуйста. Прием.

— Повторяю: привести в исполнение приказ №313. Солдат, ты принял? Прием.

— Так точно, привести в исполнение приказ №313… Но командир, тут гражданские…

— Солдат, исполняй приказ, ясно? Прием.

— Принял, Центр. Отбой.

Неразборчивые крики на фоне, следом звуки выстрелов. Связь обрывается.

7.

Среда. 7 октября 2012 года.

В полдень по российскому телевидению среди множества прочей шелухи было объявлено о приостановке работы третьего энергоблока Белоярской АЭС. По сообщения «Ростехнадзора» данная мера была вызвана небольшой неисправностью в техническом оборудовании станции, поэтому руководство приняло решение о кратковременном замораживании энергоблока для проведения всех необходимых работ. Представитель «Ростехнадзора» с обаятельной улыбкой уверял, что вся нагрузка будет распределена между обычными электростанциями и населению, электроснабжение которого зависело от Белоярской АЭС, не придется испытывать перебоев в снабжении энергией. Сама же станция вернется в эксплуатацию не позднее чем через двадцать четыре часа после ее остановки. Тем не менее уже этим же вечером окрестные села были отключены от питания электроэнергией, что, вкупе с напряженной обстановкой на улицах привело к распространения паники среди людей.

Не смотря на уверения «Ростехнадзора», на следующий день АЭС так и не была запущена, ее единственный рабочий энергоблок оставался в состоянии «заморозки». Впрочем, не была она запущена и на следующий день, и на следующей неделе. Многие жилые поселки, деревни и небольшие городки остались без источника энергии. У правительства просто не было времени обращать внимания на такие мелочи.

8.

Вооруженные формирования в срочном порядке стягивались к городам Урала, но, как это обычно и бывает, все происходило недостаточно быстро и согласованно. К тому времени, как войска занимали город, многие успевали покинуть его, направляясь в разные уголки страны. Кто-то ехал к родственникам, испуганный слухами, что рассказывали на улицах, кто-то просто стремился убраться подальше от источника заразы, не подозревая, что, не смотря на хорошее самочувствие, они сами были больны.

С ростом числа зараженных болезнь начинала распространяться все быстрее, захватывая новые города и поселки. Единственное, что еще как-то сдерживало натиск вируса — это большие расстояния между городами. Но это было всего лишь временной отсрочкой, так как болезнь, как уже говорилось, далеко не всегда была смертельной и тот, кто выезжал в другой город, как правило, мог добраться до него — пусть и с небольшими задержками по пути. Если бы все зараженные умирали, то множество из них попросту бы не сумело закончить свое путешествие, погибнув где-нибудь по дороге. Самым предпочтительным способом путешествия для многих оставался автомобиль, а шоссе были длинными, и контролировать их было не так просто, как ту же железную дорогу и воздушное сообщение.

Вирус продолжал свое движение по стране, забираясь все дальше и дальше, как клещ забирается в тело своей жертвы.

9.

Человек зашел в темный дворик и остановился. Его лица не было видно в сумерках, к тому же вся нижняя половина была скрыта испачканным шарфом, но, судя по наклону головы, он прислушивался. Вечерний воздух был сырым от постоянно идущего дождя, серебристой кисеей повисшим над городом, улицы пахли гарью и чем-то еще, едва уловимым: может быть дождем, а может быть сырыми углями.

Человек глухо чихнул в шарф, добавляя к темным пятнам на нем еще несколько. В темноте дворика послышался шелест, как будто этот едва слышный звук разбудил кого-то. Человек в шарфе посмотрел в ту сторону, едва заметно пожал плечами и пошел вперед. Он сделал несколько шагов, как снова послышался тот же призрачный звук — даже скорее намек на него. Человек снова остановился и кивнул, словно соглашаясь с чем-то, слышимым только ему одному.

— Присядь, приятель, — раздался сиплый голос.

Человек в шарфе подошел и посмотрел на развалившегося на скамейке немолодого мужчину в легкой брезентовой курточке. Не смотря на сумерки, на бледном лице человека чернильными пятнами выделялись солнцезащитные очки. Он насмешливо кривил тонкие губы, глядя снизу вверх на подошедшего.

— Присядь. В ногах правды нет, — он похлопал ладонью по влажному дереву скамейки, снова раздался тот же призрачный шелестящий звук, издаваемый курткой.

— Зачем ты говоришь? — поинтересовался вновь прибывший. Он по-прежнему стоял, глядя в темные линзы очков.

— А что мне, молчать?

Человек в шарфе покачал головой и тот, что сидел на скамейке вдруг поморщился и выпрямился. Он закашлялся, а потом громко чихнул.

— Не люблю это. Может и удобно, но я никогда не любил подобных штук.

— Никогда? Подобных? — переспросил собеседник. По его голосу было слышно, что он удивлен.

— Я имел ввиду, у меня всегда голова болела от этого, — сидящий на скамейке выразительным жестом указал на искривленный в двух местах нос.

— Ясно, — кивнул мужчина.

— Может, все-таки присядешь? — его лицо снова сморщилось. — Ну, нет так нет. Дело твое.

Он замолчал, поглядывая на человека в шарфе. Тот невозмутимо стоял перед ним, наклонив голову о чем-то размышляя. Мужчина на скамейке поерзал, устраиваясь поудобней, снова раздался шелест ползущей по песку змеи. Прошла минута, две, дождь пошел сильнее.

— Меня Василий зовут. Вася, — наконец не выдержал сидящий.

— Хорошо, — ответил человек в шарфе.

Василий с любопытством посмотрел на него.

— А зачем мы здесь, не знаешь?

Шарф склонил голову, раздумывая, стоит ли говорить, а потом все-таки, явно через силу, произнес:

— Надо решить, — он знал, что его собеседник непременно поинтересуется, что именно надо решить, поэтому неохотно добавил: — Решить, как нам быть дальше.

— Нам?

Шарф кивнул:

— Нам всем.

— Э-э… — Василий даже привстал от удивления. — Кому это — нам? Сюда что?..

Он не договорил, товарищ Шарф нетерпеливо покачал головой:

— Нет, все не нужны. Сейчас от них толку мало, сам знаешь. Хватит нас, первых, остальные просто пойдут следом.

Мужчина в очках откинулся назад.

— Жалко, что я не могу толком ничего разобрать… Ну, ты понимаешь.

— Да, жалко. Но мы будем говорить, если так надо. Нас слишком мало, чтобы позволить себе роскошь ошибиться.

— Это правильно, это… — он снова не договорил, в темноту двора зашел еще кто-то. Этот некто медленно шел по асфальту, стуча каблуками туфель. Василий встал со скамейки и замер рядом с гражданином Шарфом, прислушивающимся к клацающим звукам шагов. Звуки были неровными, рваными, как будто человек прихрамывал, и прихрамывал сильно. Василий снял очки, стараясь разобрать, кто еще к ним пожаловал, кто присоединился к их маленькому обществу тех, кто должен решить.

— Приветствую, друзья. Рад вас видеть.

Человек подошел к стоящим плечом к плечу Гражданину Очки и Гражданину Шарфу. Он вступил в круг бледного света, падающего от забранной сеткой лампы над подъездом. Василий судорожно втянул в себя воздух, когда взглянул на обезображенное лицо подошедшего.

— Что ж, я думаю, нас троих для начала хватит. Нам предстоит решить, как быть дальше с этим городом, друзья мои. В конце концов, кто, если не мы должны избавиться от этой заразы под названием люди?

И отец Ани ухмыльнулся обожженными губами.

10.

Они начали действовать той же ночью, точнее, уже утром, около четырех часов 4 октября. Разговор и принятия решения заняли немного времени: все трое и так знали, что надо делать, необходимо было только обговорить мелкие детали и, по возможности, предусмотреть все, что могут предпринять против них военные. Но это мелочи, основное было понятно с самого начала.

Они разошлись в разные стороны из того дворика, направляясь от центра города к районам, расположившимся на окраинах. Они шли по улицам, пробирались по узким переулкам и дворам, отдавая безмолвные приказы всем, лежащим в своих постелях, мучающимся лихорадкой под названием «Каин». Дождь поутих, поднялся легкий, прохладный ветерок и это было им на руку. Лучшего утра для их целей и желать было нельзя.

Спустя четверть часа в одном из домов, что окружали маленький двор, где состоялась странная встреча, послышался шум, а затем дверь единственного подъезда скрипнула и приоткрылась. В темном проеме кто-то пошевелился, мгновение — и на улицу вывалился молодой человек. Он неуклюже взмахнул руками, удерживая равновесие: на какую-то короткую секунду показалось, что он все-таки упадет, но нет, ему далось удержаться на ногах. Парень шагнул вперед, равнодушно ступил в лужу босыми ногами, казалось, даже не заметив этого факта. Он остановился и, задрав голову, стал смотреть в небо, будто ожидая какого-то знака. Из подъезда за его спиной выходили все новые и новые люди, большинство из них были одеты явно не по погоде: создавалось ощущение, что многие вышли на улицу прямо из своих постелей. Ночные рубашки, майки, семейные трусы, пижамы сразу же намокали под дождем, но вышедшие этого не замечали — они все смотрели в небо пустыми глазами.

В каждом доме, в каждой подворотне, мимо которой проходили те трое, начиналось шевеление, и зараженные, повинуясь команде, которую давал им охваченный болезнью мозг, выходили на улицы, щуря свои белесые глаза на сумрачный утренний свет. Они собирались в группы, похожие в своих рваных, неровных из-за опухших суставов движениях на зомби из дешевых фильмов ужасов. Многие кашляли, отхаркивая на свою и чужую одежду капли больной крови, из-за чего их изможденный вид становился и вовсе жутким и неприглядным. Они толкались рядом друг с другом, ожидая, когда придет время выйти на улицы и начать делать все то, что им сказали. Почти все понимали (а если точнее, то им объяснили), что дальше продолжаться так не могло. Слишком невыносимым для них было соседство с теми, кем они больше не являлись. И кем никогда больше не станут.

Бывшие горожане собирались в стаи как своры голодных псов и стояли под дождем, ожидая, когда придет их время. Те немногие, кто еще не был болен, выглядывали из окон и тотчас прятались, пораженные и испуганные до глубины души зрелищем, что представало глазам. Они запирали двери на все замки (если еще не сделали этого раньше), забирались под одеяла с головами, как маленькие дети, и гадали, что же произойдет на улицах утром.

Время шло, солнце поднималось над горизонтом, где-то там, за тучами, а над городом разгоралась серая мрачная заря. Три фигуры шли по городу странным, петляющим маршрутом, стремясь охватить как можно большую площадь на своем пути. Они были бледными вестниками Апокалипсиса, и хотя их было всего трое, четвертый ожидал совсем неподалеку, сжимая в костлявых руках косу и готовясь собрать свою долю урожая с людей, как раньше, во время средневековых эпидемий. И что, что жертвы этой болезни будут убиты не только вирусом или бактерией, но и руками других? Какая разница, кто приготовил блюда на ужин, если они сделаны со вкусом и от них исходит сладкий аромат свежего мяса?

Наступало время, когда живот этого всадника будет набит сверх всякой меры.

Глава пятнадцатая

1.

Человек вышел в зал международного аэропорта О'Хара в Чикаго. Одет он был не броско, можно даже сказать, нарочито просто и только знающий смог бы понять, что легкий, спортивного покроя костюм и солнцезащитные очки стоили не меньше пятисот долларов. В холеной, ухоженной руке мужчина сжимал ручку черного дипломата дорогой кожи.

Он посмотрел на стойки таможенного контроля, где уже собралась очередь. Поморщился, но все-таки встал следом за каким-то мужиком, от которого ощутимо и недвусмысленно несло вискарем. Наверняка напился на халяву в самолете, ничего удивительного. Большинство тех, кто первый раз летит в другую страну трансатлантическим рейсом, резонно полагают, что раз уж дают, то бери. И бери как можно больше.

Мужчина вздохнул и посмотрел на большой экран, по которому шла реклама какого-то не то шампуня, не то моющего средства, не разобрать. Ему было тошно находится среди этих воняющих потом, дешевым дезодорантом и алкоголем людей, хотелось поскорее добраться до гостиницы, выпить чего-нибудь успокоительного и завалиться спать. Мужчина вдохнул прохладный кондиционированный воздух и попытался расслабиться. Все равно ничего не изменишь.

На экране над их головами кончилась реклама, и начался выпуск новостей. Пробежала знакомая заставка CNN и почти сразу появилась улыбающаяся белозубой улыбкой дикторша. Она начала лопотать на английском, рассказывая новости, произошедшие за последний час. Мужчина лениво поглядывал на экран, почти не прислушиваясь к новостям. Очередь двигалась медленно, он чувствовал, как усталость обволакивает его, голос диктора монотонно звучал в ушах, навевая сонливость. Начался новый сюжет, и человек с портфелем встрепенулся: на экране появилась фотография Кремля. Он прислушался.

— «…На сегодняшний день стало достоверно известно, что в России произошла вспышка неизвестной болезни, которую ученые окрестили Русской Заразой (мужчина хмыкнул). Мы располагаем данными, что это, по сути, крупномасштабная эпидемия, охватившая центр страны и с большой скоростью распространяющаяся по ее территории. Ученые утверждают: болезнь смертельна только для глубоких стариков и детей до трех лет. К счастью, похоже, хоть эта информация, предоставленная МИДом России, является достоверной.

Во многих городах Российской Федерации происходят перебои с подачей электроэнергии. Власти утверждают, что это всего лишь небольшие неполадки в работе линий электропередач, но многие в этом сомневаются. Школы и детские сады закрываются в массовом порядке на карантин.

В одном из городов Сибири ситуация обострена настолько, что туда введены войска для обеспечения правопорядка.

Помимо этого совсем недавно стало известно: вспышки Русской Заразы обнаружены в некоторых странах Евросоюза и Красном Китае. Правительства стран, где появились больные, пока никак не комментируют произошедшее. Но, дорогие сограждане, есть и хорошие новости: на территории нашей страны не обнаружены ни малейшие признаки болезни. Представитель Белого Дома Альберт Карнштайн заявил, что сейчас разрабатывается чрезвычайная программа по обеспечению должного уровня контроля за всеми прибывающими из иностранных государств. По его уверениям, наше правительство не допустит появления вируса Русской Заразы в США.

А теперь новости…»

Человек с портфелем в руке пожал плечами и рассеяно посмотрел вперед. Он уже видел тучную чернокожую женщину за столом таможенного контроля, которая что-то проверяла в документах нервного мужчины в очках. Рядом с ней застыл компьютерный терминал, через который, женщина должна будет занести в банки данных информацию о прибывших и их фотографии, которые делались тут же, миниатюрной камерой. Быстрей бы все это кончилось, он вдруг почувствовал себя страшно усталым. В носу запершило, мужчина вынул из кармана платок и громко чихнул в него. Черт, не хватало еще простуды. По приезду в гостиницу надо будет обязательно выпить чего-нибудь горячительного, прежде чем забираться под одеяло. В идеале бы достать свежего меда, но тащиться ради этого в супермаркет не хотелось. К тому же не факт, что там удастся найти нормальный мед, а не суррогат из подсластителей, загустителей и прочих химикатов. Он вздохнул и, не глядя, убрал платок, на котором расплывались небольшие пятнышки крови, в карман.

Наконец он подошел к негритянке, улыбнулся ей, поставил на пол чемодан.

— Будьте добры, сэр, ваши документы и таможенную декларацию.

Он протянул бумажки, одновременно с этим передавая вирус Русской Заразы, как американцы, склонные к громким словам, назвали «Каина». Она неискренне улыбнулась в ответ и застучала по клавиатуре, изредка сверяясь с паспортом.

Наконец, процедура закончилась, женщина с громким щелчком поставила штамп на необходимую страницу паспорта и протянула его мужчине.

— Добро пожаловать в Соединенные Штаты Америки, сэр.

— Спасибо, мэм, приятного вам дня, — ответил мужчина, подхватил чемодан и вышел в общий зал аэропорта О'Хара, помимо своей воли разнося вокруг вирус «Каин».

В конце-то концов, если дают, то надо брать, верно?

2.

Капитан Вепрев недовольно фыркнул, когда вертолет тряхнуло на очередной воздушной яме. Одной рукой он держался за скобу, чтобы не упасть, второй сжимал «Калашников». И — по общеизвестному закону подлости — у него жутко чесалась переносица. Может быть из-за этих треклятых респираторных зажимов, сделанных из пластика. Сорвать бы это респиратор к чертям собачьим, но Вепрев знал, что не сделает этого. Уж лучше пусть чешется переносица.

Вертолет опять ухнул вниз, капитан плотнее сжал зубы. Он сосредоточился на том, что рассказал ему и другим начальникам подразделений на инструктаже майор.

На улицах города слишком много «нежелательных элементов», которые без всяческого разбора применяют оружие и грабят магазины. Короче говоря, везде полно мародеров и просто тех, кто решил отстреливать все, что движется в их направлении. В общем, задача состояла в том, чтобы по возможности без жертв контролировать толпу, не давая при этом себя в обиду. Один из капитанов поинтересовался, а что же им делать, если на них пойдет толпа гражданских, угрожающая оружием, пусть даже и самым примитивным? В конце концов, бейсбольной битой череп упавшему солдату можно проломить ничуть не хуже, чем прикладом автомата. Малышев только ухмыльнулся своей крокодильей улыбкой и посоветовал не беспокоится об этом. Мол, когда — если — настанет такой момент, то он сам решит, что делать.

Вепрев вытер об плечо вспотевший лоб. Контролируй толпу, применяй силу к тем, кто угрожает тебе или гражданским. Вроде все просто, казалось, задание яйца выеденного не стоит, верно? Так оно и было, если не знать, кто командовал операцией. А руководил-то Малышев, умный — чертовски умный! — но при этом абсолютно безжалостный Малышев. В понимании Вепрева у бревна можно было выпросить глоток воды с большей вероятностью, чем у этого человека. Не самая лучшая характеристика и явно не та личность, с которой приятно сходить в бар и выпить за здоровье.

Капитан мотнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Сейчас было не время предаваться размышлениям о том, утаил от него майор какую-то информацию или нет. Капитану по должности, в конце концов, положено знать только то, что необходимо в данный момент. Но от этого ему, Вепреву, будет отнюдь не проще помочь своим парням.

Он взглянул на ребят: пять десантников, со многими из которых провел не один год в «учебке», а с некоторыми и участвовал в необъявленных силовых операциях. Один из новеньких, сидел, втиснутый между дюжими десантниками, сжимая в руках автомат. Его глаза выглядывали из под каски, как два зверька из норки. Капитан ухмыльнулся: интересно, сам он в начале своего первого срока службы выглядел так же? Наверное, да.

Пилот обернулся и заорал, стараясь перекричать стрекот винтов:

— Мы прибываем, будьте готовы!

Вепрев поднял большой палец, показывая, что понял. Он посмотрел на ребят: все как один были настолько сосредоточены, что выглядели как братья. А может виной тому были респираторные маски, скрывающие половину лица.

— Скиба! — крикнул Вепрев. Один из десантников вопросительно взглянул на командира.

— Открывай! — капитан ткнул стволом автомата в сторону боковой двери.

Скиба согласно кивнул, передал автомат своему товарищу, поднялся, взялся за ручку двери и одним мощным рывком распахнул ее. Порыв свежего воздуха ворвался в салон, выгоняя запах пота. Капитан ухмыльнулся под маской: любил он это дело. Звук винтов стал настолько силен, что давил на барабанные перепонки.

Вепрев жестами показал, чтобы десантник отошел, и когда тот уселся на место, подобрался к открытому проему. Ветер бил в лицо, но он не обращал на это внимание — к этому ощущению он привык уже давным-давно.

Город лежал под ногами. Окраины пустынны, не двигались машины, не было людей. Капитан вглядывался прищуренными глазами в улочки, стараясь увидеть хоть что-нибудь, но нет, ничего.

Вертолет стал быстро снижаться — они приближались к зоне своего патрулирования в одном из центральных районов города.

— Капитан, мы приближаемся к квадрату А-3! — прокричал за его спиной второй пилот. — Готовы вас высадить в любой точке, только скажите, где именно вы…

— Эй, это что еще такое! — неожиданно воскликнул первый пилот. Вертолет слегка качнуло, но он тут же справился с управлением.

— Что там? — прокричал Вепрев. Ему никто не ответил, но вертолет стал заваливаться на бок.

Поворачивают, тотчас сообразил капитан. Хотят сделать круг. Что ж, может и к лучшему, хотя ему и не нравилось изменение плана.

Под ними под углом проплывали улочки города, но Вепрев не видел ничего необычного. Нет, конечно, пустой в одиннадцать часов дня город — это очень даже необычно, но они знали в общих чертах, как тут обстоят дела, поэтому ничего удиви…

Он забыл, о чем думал, увидев то, что уже успели заметить пилоты. Одна из улиц была запружена людьми, которые шли в центр города прямо по мостовой.

3.

Человек сто, сто пятьдесят — на глаз оценил Вепрев. Удивительно, но никто из них, казалось, не обращал внимания на военный вертолет, кружащий над головами: во всяком случае, капитан не видел ни одной поднятой головы. Люди продолжали идти, но теперь капитан заметил, как некоторые заходят в подъезды. Для чего — непонятно.

— Ниже! — крикнул он, не оборачиваясь.

Вертолет послушно клюнул носом и пошел на снижение. Это непонятное шествие по пустому городу выглядело полным идиотизмом.

Теперь, когда капитан смог разглядеть людей в толпе получше, его брови удивленно поползли вверх.

— Капитан, вас вызывает майор, — крикнул пилот.

Вепрев обернулся и принял из рук десантника наушники, снял каску и натянул их на голову. Шум винтов сразу же утих.

— Слушаю, товарищ майор.

Раздался треск статики, а следом металлический, но вполне различимый голос Малышева.

— Что у вас происходит, капитан?

— Не знаю. Что-то непонятное — по улице движется большая группа гражданских в сторону центра города. Они вроде бы не вооружены, но на нас не обращают никакого внимания.

Вепрев замолчал, ожидая, что на это скажет Малышев. Наконец, в наушниках раздался его голос, пробивающийся через помехи:

— Патрулирование в секторе А-3 отменяется. У вас новая задача — попробуйте остановить продвижение гражданских. Все ясно?

— Так точно. Отбой.

Вепрев обратился к пилотам.

— Ребята, вы все слышали?

Второй пилот, не оборачиваясь, поднял большой палец.

— Отлично, высадите нас где-нибудь вверх по этой улице, рассчитывайте так, чтобы в запасе было не менее двух минут до их прибытия.

— Принято, капитан. Держитесь.

Вертолет клюнул носом и пошел вперед, загребая воздух винтами. Вепрев вцепился в перекладину, не сводя глаз с проплывающей внизу толпы людей. Он чувствовал прилив адреналина, но вместе с тем в живот заползал липкий страх. Он знал его источник, прекрасно знал: ему очень не понравился приказ майора.

Вепрев увидел, как один из идущих упал, но никто и не подумал ему помочь — все продолжали шагать вперед, как лемминги в море. Чувства страха от этого переросло в нечто большее — в приближающийся ужас. Вертолет продолжал быстро лететь вперед.

4.

Они высадились на перекрестке в нескольких кварталах от толпы. Как только последний десантник спрыгнул на асфальт, вертолет сразу же поднялся вверх и медленно поплыл в ту сторону, откуда они только что прилетели.

Вепрев быстро расставил людей по местам, а сам замер в центре улицы вместе со Скибой и тем молодым парнишкой. Они встали чуть позади капитана, держа наготове автоматы. Вепрев ждал, вдыхая сырой, пахнущий дымом воздух и стараясь избавиться от неприятного предчувствия, терзающего низ живота. В левой руке он держал мегафон, правая прижимала к телу приятно тяжелый «калаш», ремень которого был перекинут через плечо. Метрах в пятидесяти перед ними три машины сцепились в смертельных объятиях прямо посреди мостовой. Одна из них еще едва заметно дымилась, воняя тлеющей обивкой.

Затрещала рация. На пустой улице ее звук показался слишком громким.

— «Вепрь», говорит «Синичка», — голос пилота едва прорывался сквозь треск помех и близкое хлопанье вертолетных винтов. — Они сделали небольшой крюк, но теперь идут к вам, расчетное время прибытия — минута. Как поняли, прием?

— Принял, спасибо.

— Возвращаемся. Отбой.

Вепрев не ответил, сунул рацию в карман. Поднял мегафон и с сомнением посмотрел на него. Оставалось надеяться, что он работает. Проверять было некогда.

Над крышами здания показался вертолет: он ненадолго завис над пятиэтажкой, а потом плавно двинулся за спины десантников, занимая позицию. Пока все шло по плану. «Интересно, — подумал капитан, — а что они будут делать вшестером против толпы в сотню с лишком человек?» Конечно, вертолет вылетел с полным боезапасом, но не будут же они применять свои пулеметы против гражданских… Хотя наличие такой огневой мощи за спиной не могло не радовать.

Стрекот винтов царил над пустой улицей, но вдруг в эти звуки вкрался еще один. Глухой звук сотен ног, шлепающих по асфальту. Вепрев напрягся, бросил короткие взгляды на невозмутимо стоящих рядом парней, снова посмотрел на уходящую под небольшим углом вниз мостовую.

Звук нарастал, и неожиданно толпа вышла из-за угла дома с улицы, перпендикулярной той, на которой замерли военные. Они шли прямо на них, но, казалось, не замечали шестерых десантников. Паренек рядом с капитаном шумно втянул воздух. Вепрев медленно поднес мегафон ко рту.

— ВНИМАНИЕ! — голос, усиленный электроникой мегафона гулким эхом покатился вниз, к толпе. — ВНИМАНИЕ! С ВАМИ ГОВОРИТ КАПИТАН ДЕСАНТНЫХ ВОЙСК ВООРУЖЕННЫХ СИЛ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ! ВЫ НАРУШАЕТЕ КОММЕНДАНТСКИЙ ЧАС! НЕМЕДЛЕННО ПОКИНЬТЕ УЛИЦУ И ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ПО ДОМАМ! ПОВТОРЯЮ: НЕМЕДЛЕННО ПОКИНЬТЕ УЛИЦУ И ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В СВОИ КВАРТИРЫ!

Толпа замерла, впереди идущие сделали несколько шагов назад, ошеломленные усиленным голосом десантника, и у Вепрева на короткий момент появилась надежда, что они послушаются, что вот сейчас все, как один, развернутся и разбредутся кто куда, вернутся туда, откуда и пришли.

А потом, спустя короткие пять секунд, толпа в едином порыве, все так же безмолвно понеслась прямо на ошеломленных военных.

5.

Малышев сидел в своем кабинете за столом. Перед ним стояла рация, сейчас молчавшая, но, как резонно полагал майор, это было ненадолго. Вепрев первый встретился с теми, о ком с самого утра доставляли информацию разведчики и беженцы (последних, в большинстве своем, тут же отправляли в отстроенный карантинный блок). Если судить по рассказам, то эти группы людей были агрессивно настроены ко всем… кроме таких же, как они. Поначалу майор надеялся, что при стычке они поубивают друг друга, но ничего подобного не произошло — они просто пошли вместе в том направлении, в котором шла другая толпа… как будто подчинившись большинству. Любопытный факт. Оставалось только выяснить…

Рация затрещала статическими помехами, и почти сразу же заговорил Вепрев. Даже не смотря на то, что качество связи было отвратительным, Малышев расслышал в голосе капитана напряженность.

— Майор! У нас чрезвычайная ситуация! — в рации раздался какой-то шум, кто-то крикнул, Вепрев заорал: — ОГОНЬ! СТРЕЛЯЙ ПОВЕРХ ГОЛОВ! — глухой стрекот автоматных очередей был едва слышен. Вепрев снова закричал совсем близко: — Мы не сможем удержать их, они продолжают движение в нашу сторону! Просим разрешение на эвакуацию!

Сейчас мы посмотрим, чего ты стоишь на самом деле. Малышев взял рацию.

6.

— Назад! Отходите!

Солдаты быстро отступали, оставляя свои позиции. Стрельба поверх голов наступающей толпы не принесла никаких результатов — те продолжали переть вперед, не обращая внимания на свист пуль.

Капитан замахал зависшему над ними вертолету, показывая, чтобы он спустился. Парящая машина качнулась и медленно пошла вниз. В этот момент рация захрипела и раздался голос майора:

— «Вепрь», приказываю открыть огонь на поражение в соответствии с приказом Главнокомандующего №313. Как поняли? Прием.

Евгений замер. Боже, опять, пронеслась мысль. Вертолет замер в десятке метров над землей, прекратив спуск — видимо, они слышали, что сказал Малышев.

— Майор, вы приказываете открыть огонь на поражение, я правильно понял? Прием.

Без паузы в ответ:

— Так точно. Выполняйте. Отбой.

Вепрев словно в замедленной съемке обернулся к надвигающейся к ним толпе, увидел тупые, бесстрастные лица людей, бегущих к ним. Губы одной из женщин постоянно шевелились, словно она что-то шептала или молилась. Он с трудом оторвал от нее взгляд и посмотрел вверх, на парящий над ними вертолет, чьи лопасти поднимали клубы пыли вокруг. Господи, неужели опять стрелять в гражданских? Это был прямой приказ майора, мог ли он его ослушаться? Один раз он уже сделал то, что приказал этот ублюдок и вот опять, снова то же самое? Капитан чувствовал, как холодный пот струйками стекает между лопаток.

Вепрев медленно поднял микрофон к губам и произнес:

— «Ласточка», прикройте нас… — он запнулся, а потом, сделав выбор, добавил. — По гражданским не стрелять, откройте огонь по мостовой, остановите их.

— Принято, капитан.

И следом разверзся ад.

7.

Мощные пулеметы заработали почти сразу же после подтверждения приказа, накрыв волной свинца асфальт. Вертолет слегка покачнулся, но не сдвинулся с места: стрелок продолжал давить на гашетку, превращая в пыль проезжую часть в десятке метрах перед остановившимися людьми. Вой крупнокалиберных пуль разорвал тишину пустого города, они вгрызались в асфальт как жуткие осы, откалывая целые куски поверхности. Кто-то в толпе закричал, когда то ли рикошет, то ли кусок асфальта влетел в толпу. От повисшего в воздухе сизого порохового дыма першило в горле.

— СПУСКАЙТЕСЬ! — заорал Вепрев. Его парни стояли рядом, направив автоматы в сторону толпы, скрытой поднявшейся пылью.

Вертолет снова качнулся, и поток свинца прекратился так же неожиданно, как и начался. Огромная машина стала быстро опускаться на мостовую, готовая забрать солдат.

— Вперед! Не стоять! — закричал Вепрев и толкнул в плечо замершего мальчишку, который широко раскрытыми глазами смотрел на тучи осколков, поднятых пулеметными выстрелами. Паренек вздрогнул, развернулся и побежал к вертолету.

— Давай, давай! — капитан махнул солдатам, а сам, отбросив в сторону бесполезный мегафон, снял с плеча автомат и направил его на рассеивающийся пыльный туман. Вепрев чувствовал в горле противный привкус крови: он не сомневался, что своим приказом все равно умудрился убить нескольких гражданских.

Дым медленно рассеивался, и сквозь эту кисейную пелену десантник смог различить смутные силуэты людей, замерших на той стороне улицы, усеянной обломками асфальта и выбоинами, оставшимися после пуль. Некоторые присели на корточки, закрывая голову руками, некоторые лежали ничком, и Вепрев не мог понять, то ли они попадали на землю от ужаса, то ли были ранены или мертвы. Горечь поднималась откуда-то из желудка, заполняя рот.

— Капитан, мы готовы, ждем только вас, — раздался в рации спокойный голос пилота.

Не спуская глаз с людей, которые уже начали шевелиться и подниматься на ноги, Вепрев сделал несколько шагов назад, а потом сильные руки десантников подхватили его и помогли забраться в салон. Вертолет захлопал винтами и, оторвавшись от земли, стал набирать высоту. Капитан замер у проема, вглядываясь в толпу, которая теперь провожала взглядом сотен глаз ускользнувшую добычу.

— Что теперь, капитан? — поинтересовался второй пилот.

Вепрев бросил на него короткий взгляд и ответил:

— Возвращаемся.

— Хозяин — барин, — хмыкнул пилот, вертолет заложил крутой вираж и неторопливо поплыл в сторону расположения части.

Вепрев не отрывал взгляда от проплывающих снизу улочек города, на которых теперь то тут то там были видны группки людей, бесцельно шатающихся в разных направлениях. Как мертвецы. Мертвецы, которые не нашли покоя в своих могилах и выбрались наружу, чтобы не дать покоя живым.

Капитан сплюнул за борт и совсем не удивился, ощутив во рту горячий привкус кордита, смешанный с медным вкусом чего-то знакомого и жутко неприятного.

8.

Андрей Самарин осторожно заглянул в дверной проем магазина, над которым висела большая вывеска со стилизованной ягодой, извещавшая всех, что здесь находится самый лучший магазин современной мебели «Калинка».

Фойе пустовало, что было, в общем-то, неудивительно, если учесть валявшуюся тут же, на полу, дверь, выломанную каким-то любителем «современной мебели». Андрей осторожно шагнул внутрь, стараясь не наступать на осколки стекла, хрустящие под ногами как печенье. В одной руке у него поблескивала стащенная видеокамера, вторую он не вынимал из кармана.

Магазин был пуст. Кто бы не вломился сюда он, видимо, взял что нужно (скорее всего, деньги), а потом исчез в неизвестном направлении. Во мраке были видны только силуэты кресел, диванов, трюмо и комодов.

Андрей покрутил головой, и, наконец, прошел внутрь. Надо было немного отдохнуть, может быть даже поспать, перед тем как он снова тронется в путь. Но сначала у него было одно небольшое дело. Вполне возможно, вся затея была всего лишь пустой тратой времени, и чтобы удостовериться в этом, достаточно было лишь взглянуть на улицу… да что там, этот магазин был живым доказательством того, что время что-то исправлять уже ушло. Но он обещал самому себе хотя бы попробовать.

Самарин вздохнул, достал из куртки пистолет, рукоятку которого сжимал в кармане. Вот еще одно доказательство того, что все полетело в ад. Пистолет он подобрал вчера, около мертвого полицейского, лежащего мешком у стены в одном из дворов. Его убили — все лицо было исполосовано чем-то острым: толи бритвой, толи ножом. Один глаз лежал на щеке мертвеца, похожий на застывший полусдувшийся пузырь из жевательной резинки. Андрей тогда равнодушно посмотрел на него, а потом наклонился и обшарил карманы в неясной надежде, что, быть может, ему удастся чем-нибудь поживиться. В этом прекрасном новом мире надо было пользоваться любой возможностью для того, чтобы выжить. Пистолет он нашел, когда перевернул мертвеца на спину. К сожалению, запасной обоймы не оказалось, но он был рад и тому, что теперь у него есть оружие. А значит, он сможет защитить себя и, следовательно, подохнуть тогда, когда сам того захочет.

Самарин снова взглянул на темнеющее в руке оружие, и в его глазах металось нечто, что бывает у детей тогда, когда перед ними ставят большой праздничный торт.

Он с трудом отвел взгляд от манящей игрушки и глубоко, успокаиваясь, вздохнул. Сначала дело, потом веселье, мрачно усмехнувшись, подумал он. Да, сначала дело.

Андрей сунул пистолет в карман, огляделся. Его взгляд упал на трюмо. Вполне подойдет. Он перетащил приглянувшийся предмет интерьера ближе к двери, прихватил с собой стул, поставил его напротив трюмо, оглядел свою работу, удовлетворенно кивнул. Подходяще. Осталось только развести небольшой костерок, чтобы света для съемки было побольше, и все будет в ажуре. Слава Богу, недостатка в дровах не предвидится.

Он снова криво ухмыльнулся и пошел вглубь магазина за подходящей для костерка мебелью, но перед этим поставил на гладкую поверхность трюмо видеокамеру.

— Надеюсь, я разберусь, как пользоваться этой штукой, — пробурчал он, прикоснулся к кнопке включения, покачал головой и отошел. Линзы объектива смотрели в темноте на стул прямо перед ними.

9.

В тоже время, в другом районе города.

— Центр, это третий взвод. У нас неприятная ситуация, требуется помощь. Прием.

— Слушаю, что случилось? Прием.

— Центр, у нас проблема: двое раненых, пришлось укрыться в здании какого-то строительного магазина. Помимо этого с нами пятеро гражданских. Сейчас в нашу сторону направляется толпа людей, похоже все они в той или иной степени больны. Необходима поддержка огнем и эвакуация. Прием.

— Лейтенант, сколько вы сможете продержаться до подхода подкреплений? Прием.

— Э-э… Центр, вы наверное не поняли…

— Я все понял, сынок. Я задал тебе вопрос. Прием.

— Минут десять, не больше.

— С кем я говорю?

— Лейтенант Крышкин, третий взвод 1242 части.

— Это капитан Круглов. Сынок, продержитесь как можно дольше. Во всем городе одинаковое положение… да черт побери, это война, понимаешь?

— Командир, я…

— Мы пошлем к вам кого-нибудь, а пока держитесь. Раздайте свободное оружие гражданским, забаррикадируйтесь в здании. За вами придут.

— Так точно, товарищ капитан. А когда…

— Все, сынок, отбой, и да поможет вам Бог.

10.

Бог уже давно устал помогать.

Глава шестнадцатая

1.

Максим Дробышев подал руку Ане, помогая спуститься с обгоревшего остова машины, через капот которой она аккуратно перебиралась. Николай стоял чуть впереди, осматривая в неверном вечернем свете улицу, раскинувшуюся перед ними.

Девушка кивнула Максу и подошла к Гладышеву. Небрежным и совершенно бессознательным жестом она поправила короткую прическу и спросила у Николая:

— Что-нибудь есть?

Он покачал головой:

— Нет, все тихо вроде бы. Больше я никого не видел, — он виновато обернулся к Максиму. — Может быть, мне и вправду показалось, что там кто-то был.

— Даже если показалось, проверять на своей шкуре как-то не хочется, — отозвался Дробышев.

Он поправил лямки походного рюкзака, в котором лежало одеяло, смена белья, кое-какие мелочи и еда, состоящая, в основном, из всяческих быстрорастворимых «Ролтонов», «Дошираков» и прочих подобных гастрономических изысков. Впрочем, у такой еды одно несомненное преимущество: она занимала мало места, и ее легко нести. А чем легче рюкзак, тем проще убегать. Если, конечно, это понадобится.

— Что, идем дальше?

Николай взглянул на часы, посмотрел на Аню и пожал плечами.

— Можно еще часик пройти. Только я думаю, все-таки не умно будет идти по улице. Мы тут… у всех на виду. Как считаешь, Макс?

— Пожалуй, — он подошел к ним и тоже взглянул на часы. Полвосьмого. — Пойдемте, попробуем пройти через этот дворик. Вроде бы он сквозной, можно будет выйти на Лермонтова — она не такая… широкая как эта. Пойдешь первым? Или пустишь меня?

Николай слабо улыбнулся и приподнял монтировку.

— У меня есть мой поводырь, — он снова взглянул на пустую улицу, на застывшие машины, похожие в сумерках на горбящиеся тени троллей, поджидающих своих жертв. Город казался пустым, но на самом деле таким не был. Они все еще шатались где-то здесь, ожидая тех, кто был достаточно смел или глуп, чтобы показаться на улице. Например, таких, как они. И Николай не знал, были ли они смелыми, или все-таки глупыми.

— Идем? — Аня вопросительно взглянула на него.

Николай вздрогнул и вымучено улыбнулся.

— Да. Идем, — он повернулся и осторожно двинулся к темному зеву проулка.

Максим посмотрел на заваленную хламом улицу, на не горевшие лампы и пустые, поблескивающие стеклом окна и вздохнул. Весь его мир рухнул всего за несколько дней, и теперь приходилось тащиться по городу, который он знал с детства, каждую минуту ожидая, что из-за угла покажется очередная кучка безумцев, неустанно рыскающих по улицам. Господи, как же все так разом развалилось? И кто был в этом виноват?

Он взглянул на затянутое облаками небо, словно ожидая ответа. Вздохнул, поправил рюкзак и пошел следом за своими спутниками, уже почти подошедшим к арке, ведущей во двор. Когда они вышли в путь? Позавчера вечером? А он так устал, что казалось, будто это произошло пару месяцев назад, и с тех пор они ходят по мрачному городу как неприкаянные призраки и до сих пор не могут выбраться из его бетонных лап. А надо было торопиться, чем дальше тем становилось только хуже. И никакая кавалерия, никакая королевская конница и прочая рать не примчится, чтобы собрать осколки Шалтай-болтая, в который превратился этот город. Все это уже в прошлом. И, похоже, начало конца — настоящего конца — было неизбежно и произошло три дня назад. Именно тогда, когда у них уже не осталось выбора: оставаться или уходить.

Максим поплотнее запахнул легкую курточку, которую ему одолжил Николай и задумался, стараясь вспомнить, с чего все началось. Он продолжал шагать следом за своими спутниками, ступая туда, куда ступали они, но мысли его были далеко. Он вспоминал.

2.

Максим посмотрел на старые часы, висевшие на стене. Время его не интересовало — его бесило постоянное монотонное тиканье. Он спал в этой комнате, на диване, который сейчас был занят Аней, и за неделю бессонных ночей тиканье часов успело надоесть до чертиков. Порой, лежа без сна на спине, с заложенными за голову руками и смотря в слепое окно, он думал, не встать ли ему и не раздолбать эти часы первым попавшимся под руку предметом. А еще лучше, сорвать их, бросить об пол и растоптать, чтобы проклятое тиканье прекратилось раз и навсегда.

Он снова поерзал, устраиваясь поудобней. Телепередача на экране сменилась рекламой «Тайда», но он едва обратил внимание на сей факт. Макс прекрасно понимал: все это нервы. Черт побери, еще бы ему не понимать — он столько проработал охранником, ему было знакомо это выматывающее чувство ничего не деланья и скуки. Такое было просто не по нему. Возможно, отчасти виной тому был и возраст — он, все-таки, не намного старше Ани — но не только. Макса напрягало подвешенное состояние, когда он не знал, что делать и чего ожидать.

Хорошо хоть, он смог узнать, что с матерью. Домой не дозвонился, но, слава Богу, сумел застать дома соседку, жившую напротив квартиры родителей. Она очень торопилась, но успела рассказать, что мать забрал ее старший брат, дядя Олег: они собирались уехать вместе с семьей Олега из города к сестре, которая жила в Челябинске. Когда уехали? Да вчера, с утра, на какой-то развалюхе, набитой вещами. Что? Да, просила передать: очень волнуется за Максима, они будут у тети Светы. Он вежливо попрощался с соседкой, которая явно куда-то торопилась, и положил трубку. Что ж, хоть одна хорошая новость. На Олега можно было смело положиться: он мать не оставит. Жаль, конечно, что он сам не может позвонить в Челябинск (междугородняя связь так и не работала), но все равно, словно камень с души свалился. Уж лучше пусть мать едет отсюда, в городе оставаться было явной глупостью…

А какого тогда ты сидишь тут, спрашивается? — поинтересовался ехидный голос в его голове. Максим отрешенно покачал головой. Действительно, почему он все еще здесь? Неужели боится выходить на улицу? Боже мой, да что…

— Максим, все в порядке?

Парень чуть не подпрыгнул и взглянул на Николая. Тот склонился к нему через маленький журнальный столик и участливо смотрел на Дробышева. Краем глаза Макс увидел, как Аня пошевелилась — кажется, она тоже обернулась к нему, выйдя хоть на какое-то время из своей апатии, что не могло не радовать.

— С тобой все в порядке? — повторил Николай.

— А что, так плохо выгляжу? — хрипло ответил Макс.

Мужчина пожал плечами и немного смущенно поправил свои большие очки.

— Ну, ты выглядишь так, будто тебя осенила какая-то идея, — сказал он, подумал и добавил: — Только вот не могу понять — хорошая или плохая.

Максим откинулся на спинку кресла, бросил быстрый взгляд на Аню; девушка смотрела на него. Она напомнила ему ребенка, который потерялся в большом магазине и теперь стоит, с мольбой глядя снизу вверх на проходящих взрослых, еще держа себя в руках, но уже готовая расплакаться в любой момент. Он почувствовал к ней ничем не обоснованный прилив нежности и смутился.

— Так что?

Николай по-прежнему смотрел на него, поблескивая пляшущим светом телеэкрана в линзах больших очков.

— Ничего, — наконец, ответил Макс. — Наверное, пора ложиться. Спать хочется.

Аня выдохнула и откинулась на спинку дивана — Максим почувствовал ее разочарование. Николай некоторое время смотрел на него, а потом, едва заметно покачав головой, встал и, пожелав всем спокойной ночи, вышел из комнаты.

Максим сидел и невидящим взглядом продолжал таращиться в телевизор, не видя того, что происходило на телеэкране.

3.

Он проснулся ночью от острого позыва облегчить мочевой пузырь.

Максим встал, поморщился, ощущая почти непреодолимое желание помочиться. Видимо, ночевка в холодном помещение милицейского лазарета не прошло для него даром: он постоянно хотел, простите за грубость, ссать как скаковая лошадь. Может, застудил мочевой пузырь, подумал он, выбираясь из кровати и на всякий случай придерживая низ живота. Хорошо еще, не разу не доходило дело до позора, мрачно подумал он, стараясь в темноте нащупать ногами тапочки — пол был неприятно холодным, отопление, судя по всему, никто и не думал включать.

Неожиданно за окном раздался шум, похожий на шелест волн, накатывающих на берег. Макс повернул голову в ту сторону, не понимая, что это, но чувствуя нарастающую слабость. Ничего хорошего от этого звука ждать не приходилось. В это время вообще ничего хорошего ждать было нечего. Почему-то вспомнилось, как кто-то из приятелей детства рассказывал, будто бы в полночь покойники поднимаются из своих могил, чтобы найти живых и… Он помотал головой, отгоняя дурацкие мысли.

Макс снова посмотрел на окно, из которого лился неяркий свет редких уличных фонарей. Что там могло быть? Почему-то этот безобидный, в общем-то, звук, внушал смутный ужас. Ну его на хрен. Он лучше пойдет отольет, не хочется ему знать, что там происходит. Хватит с него. Наверняка, какая-то собаченция роется в мусоре под окном, или очередные мародеры ищут приключений на свою задницу. Он глубоко вздохнул, стараясь успокоиться.

Какой-то шорох послышался из кухни. Максим замер с одной поднятой ногой, как гротескная цапля, тараща в темноту глаза. Холодный пот липкой испариной выступил на лбу, заструился между лопаток. Что еще за хе…ня? Неужели кто-то пролез на кухню, пока они спали и теперь…

Снова послышался шорох, а следом приглушенный дверью и расстоянием удивленный женский возглас. Он опустил ногу, утер лоб, про мочевой пузырь он уже и думать забыл. «Полуночница, блин, — зло подумал он, осторожно шагая к двери. — Какого хрена ей понадобилось на кухне? Решила выпить чайку, мать ее?»

Максим открыл дверь, и быстрым шагом пошел на кухню. Он уже готов был сказать все, что думает, страх вытеснялся злостью. Он распахнул дверь на кухню и замер: Аня была не одна, рядом с ней, прилипнув к оконному стеклу, стоял Николай. Они смотрели на что-то на улице. Аня обернулась и шепотом сказала:

— Макс, тебе надо на это посмотреть. Это… — она не договорила, только покачала головой и снова уставилась в окно.

Максим подошел к ним (Николай даже не повернулся, поглощенный каким-то зрелищем на улице) и взглянул вниз. Его сердце ухнуло куда-то в желудок, рот наполнился неприятным металлическим вкусом. Он в испуге отстранился от окна… но спустя короткую секунду снова приник к нему, на этот раз с искренним удивлением и любопытством.

— Что же это такое? — прошептал он. Никто не ответил, да ему и не надо было ответа, он и так все прекрасно видел.

4.

Они шли по улице целой толпой. Сначала Максиму показалось, что их не меньше сотни, но потом, приглядевшись, он понял: их было раза в два меньше. Хотя от этого зрелище не становилось менее странным и… пугающим.

Прямо под окном, из которого они смотрели на улицу, горел один из немногих работающих на улице фонарей. Лампочка в нем мерцала, предавая картине еще большую ирреальность. На какое-то короткое мгновение Максиму даже показалось, что он все еще спит, но тут Николай едва слышно выдохнул и негромко кашлянул.

Люди в «спальной» одежде шли по улице, шлепая по асфальту босыми ногами. Не смотря на осенний промозглый холод и моросящий дождь, многие были одеты всего лишь в ночные пижамы. Максим увидел, как прямо под ними по тротуару прошла молодая девушка в одних трусиках — ее небольшие груди вызывающе покачивались в такт ходьбе. Она спокойно шла, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на то, что вокруг полно людей. Макс растерянно покачал головой, глядя на нее, но тут же увидел абсолютно голого мужчину, так же невозмутимо шлепающего по лужам босыми ногами. Николай кашлянул и смущенно посмотрел на Аню, которая не сводила глаз с двигающейся по улице процессии.

— Господи, что это такое? Что происходит? — прошептал Макс.

— Глядите! — Николай вдруг указал вниз. — Видите?

Три человека отделились от отряда, сошли с проезжей части и направились в сторону дома. Максим несколько секунд наблюдал за ними, а потом вдруг как-то сразу сообразил, что происходит.

— Быстро, прочь от окна, — прошептал он.

— Что?..

— Отойдите от окна, я говорю. Они идут к подъезду, — Максим метнулся к выходу из кухни.

Та троица исчезла из виду и где-то внизу хлопнула дверь.

5.

Максим стоял у двери и прислушивался к тому, что происходит за ней. Его лицо было бесстрастно, губы сжаты в тонкую полоску.

— Максим? — прошептал Николай. Аня стояла за его спиной, нервно обхватив себя руками.

— Они зашли в подъезд.

— О чем ты… — но Макс вдруг приложил палец к губам, глаза его расширились.

Из-за двери раздался приглушенный звук ударов по чему-то железному. Похоже, кто-то настойчиво стучал во входную дверь этажом ниже. Девушка испуганно взглянула на замершего Николая, открыла рот, чтобы что-то сказать, но промолчала. В коридоре повисла тяжелая, гнетущая тишина.

Звуки ударов затихли, прошло не более десяти секунд и снова глухие удары в дверь — уже в другую. Снова тишина. Максим чувствовал, как на лбу выступила испарина. Он догадывался, что они делали. Парень напряг слух, стараясь различить звуки шагов, приближающихся к двери квартиры Николая.

От громкого удара в дверь он подпрыгнул на месте и чуть не заорал. Кто-то стоял по ту сторону двери и методично бил в нее. Максиму представился огромный гоблин, дубиной колошматящий в железо двери, терпеливый и необратимый, как судьба. Аня зажмурила глаза и с силой прижала ладони к ушам. Коридор заполнил неприятный кислый запах подтухшей капусты, залитой уксусом.

Максиму казалось, что это будет продолжаться вечно. Каждый удар заставлял его вздрагивать и плотнее сжимать зубы, словно от зубной боли. Боже, и что они будут делать, если эти ненормальные так и будут стоять и долбиться в дверь? Просто откроют и скажут: проходите, не желаете ли чашечку кофе? Почему-то Максим не сомневался: они вряд ли оценят такую доброту. На какое-то ужасное мгновение показалось, что он слышит громкое сопение, будто те, за дверью, принюхивались, стараясь уловить запах людей.

Удары прекратились так же внезапно, как и начались, тишина пустого дома снова повисла в воздухе, смешанная с противным запахом. Максим в темноте широко раскрыл глаза, по-прежнему тщательно прислушиваясь. Вот послышались шлепки босых ног по бетону, слава Богу, удаляющиеся от них. Снова раздался звук ударов, но на этот раз слабее: стучали в соседнюю дверь. Максим услышал, как облегченно выдохнула Аня, но даже не повернулся к ней, прилипнув к двери. В голове билась только одна мысль: какого черта эти психи делают, и найдется ли такой идиот, который все-таки откроет дверь?

Спустя пять минут, которые каждому показались вечностью, он понял: идиот все-таки нашелся.

6.

Они так и не узнали, кто это был, а на улице было слишком темно, чтобы что-то разобрать — за это, если честно, Макс истово благодарил Бога. В противном случае, как он подозревал, ему бы до конца жизни являлась эта картина во снах. Но того, что они слышали из-за двери, хватило с лихвой.

Кто-то этажом выше, разбуженный долбежкой в двери, открыл свою квартиру и хриплым то ли спросонья, то ли от многих сигарет голосом поинтересовался, какого черта тут происходит, и пояснил, что если безобразие не прекратится, то он кое-кому надерет задницу. Удары в двери сразу же оборвались, и Максим расслышал, как те, в подъезде, быстро зашлепали ногами по лестнице.

— Какого х…я вы тут забыли посреди ночи?! — мужчина был зол, это чувствовалось по голосу. — Немедленно убирайтесь, иначе я вызову полицию! Вы, бл…ь, не знаете, что сейчас комендантский… — вдруг его голос изменился. — Эй, девочка, чего это ты так разгуливаешь? Сейчас не май месяц… Постойте, эй!..

А потом он закричал. Громкий, баритональный рев раскатился по подъезду, Максим в ужасе отошел от двери, споткнулся, чуть не упал, но его вовремя подхватил под руку Николай. Аня застонала и медленно осела вдоль стены, по-прежнему с силой прижимая ладошки к ушам. И все равно она слышала, слышала как орал тот человек, орал, словно смертельно раненый лось. Вдруг крик резко оборвался, но Максим был готов поспорить, что перед этим он расслышал неприятный булькающий звук.

Замерев, прижавшись друг к другу, словно испуганные дети, они слышали, как та троица что-то стаскивает вниз, глухо ударяющееся каждый раз о ступени. Максим закрыл глаза, не в силах больше выдерживать этого, но стало только хуже: он вдруг четко увидел, как двое мужчин и полуобнаженная девица с отсутствующим выражением на лицах тащат вниз за ноги здорового, с пивным брюхом мужика. Воображение послушно нарисовало окровавленный рот человека и почему-то его выдавленный глаза. Макс глухо застонал, но тут же резко прижал кулак к губам, опасаясь, что они могут услышать этот звук. Он чувствовал, что его стошнит, прямо сейчас, на ноги, но невероятным усилием справился с тошнотой. Не из-за того, что для него самым противным всегда была тошнота. Просто этот звук они бы точно услышали.

Так они и стояли в темноте, держа друг друга за плечи, ощущая дрожь тел и боясь даже громко вздохнуть. Максим слышал, как тихо, беззвучно плакала Аня, не отнимая от ушей рук, чувствовал, как ее слезы капают на руку, но не мог утешить ее, поэтому только стоял и тихонько гладил девушку по плечу, успокаивая, как мог.

7.

— Знаете, кого они мне напоминают? — поинтересовался Николай.

Они сидели на кухне, в темноте. Максим и Николай курили сигареты, Аня сжимала в руках чашку чая, обхватив ее так, словно боялась выронить. Того мужчину давно куда-то утащили, они с Николаем только видели фигуру, когда трое волокли несчастного по земле к толпе. Что с ним случилось, они не разглядели, чему Максим был рад. Не хотелось смотреть на человека после того, как он так вопил.

Макс взглянул на Николая и кивнул:

— Знаю. Ты уже говорил.

— О чем вы? — прошептала Аня.

Николай пожал плечами, его лицо было странно неподвижно и напряженно, как будто он изо всех сил боролся с тошнотой. Может, и боролся, подумал Дробышев, глядя в окно на неторопливо бредущих куда-то в сторону центральной площади людей.

— О чем вы говорите, черт побери? — снова спросила Аня.

— Они напоминают мне зомби, — ответил Николай и поправил очки нервным жестом. — Смотрела «Рассвет Мертвецов»? Вот именно на них они и похожи, хотя вроде бы выглядят они вполне живыми, но кто может…

— Чушь, — отрезала Аня, и Николай удивленно посмотрел на нее, услышав в голосе девушки нотки злости. Максим с любопытством обернулся.

— Может и чушь, — согласился Николай. Он снова взглянул вниз, на поток полуодетых людей, идущих ночью по улице, на поток, который уже иссякал. Его лицо в мертвенном свете фонаря выглядело старым и усталым. — Я и не утверждаю, что я прав. Но взгляни на них, Аня. Посмотри.

Он кивнул в сторону мостовой. Одна женщина споткнулась и упала прямо в лужу, разбрызгав грязную воду во все стороны. Остальные равнодушно обходили ее, даже не пытаясь помочь. Они напоминали лунатиков, всем скопом решивших прогуляться ночью по улицам в честь какого-то своего странного праздника. Смотрели прямо перед собой, не глядя на копошившуюся в грязи женщину, как будто ее тут и не было. Но при этом все строго обходили ее вокруг. Наконец, она смогла подняться и, прихрамывая, продолжила свой путь, почти сразу растворившись в ночной темноте. Николай вздохнул и отошел от окна. На кухне повисла гнетущая тишина.

— Этого не может быть, — едва слышно сказала Аня. Она растерянно и вместе с тем умоляюще посмотрела на Максима. — Что здесь происходит? Неужели… неужели они и вправду?..

Она не договорила, в отвращение передернув плечами.

— Нет, это не зомби. Такая вещь как живой мертвец не может существовать в природе. Это бы противоречило всем законам физики и биологии.

— Тогда что? — Аня повернулась к Николаю.

— Откуда я могу знать? — впервые в голосе хозяина квартиры прорезалась раздражение. — Я видел не больше вашего и понятия не имею, что это все значит. Я только высказал даже не догадку, а то, что мне это напомнило, вот и все. Не надо думать, будто я могу дать ответы на все вопросы.

Аня уже открыла рот, чтобы возразить, но тут вмешался Максим.

— Хватит вам, — он отошел от запотевшего окна и уселся на табуретку. Мелькнула мысль о сигарете, хотя он и знал, что если сейчас выкурить еще одну, то бессонница на час обеспечена. Хотя какой тут может быть сон, мрачно подумал он, после только что увиденного? И услышанного?

— Хватит, — повторил он и после короткой паузы добавил: — Нам надо решать, что делать дальше.

Максим видел, что Николай заинтересованно смотрит на него, сложив на груди руки. Вздохнув, парень сказал:

— Наверное, Коля был прав. Надо уходить отсюда. Как угодно и куда угодно, но мне вовсе не улыбается сидеть в доме, вокруг которого ходит толпа полуголых людей, всем своим видом вызывая только одну — и далеко не самую приятную — ассоциацию с живыми мертвецами. А кто знает, не придут ли они следующей ночью еще раз. И еще. И еще.

— Но мы здесь в безопасности, разве нет? — Аня посмотрела на Николая, ища у него поддержки.

Мужчина вздохнул и подошел к ним поближе.

— Анечка… я не хочу тебя пугать, но я не думаю, что теперь где-то в этом городе может быть безопасно. Ты сама все знаешь и соображаешь не хуже нас: что-то произошло, что-то чертовски поганое, и армия всего лишь следствие этого «чего-то». А то, что мы сейчас видели на улице, я с большой долей вероятности могу приписать еще к одному следствию. Называй это как хочешь — болезнь, эпидемия, катастрофа, но факт остается фактом: мы оказались в весьма паршивой ситуации. У нас есть вода, есть еда, мы в относительной безопасности в моей квартире… Но надолго ли?

Он замолчал и развел руками в стороны, подчеркивая, что и у него нет ответа на этот вопрос.

— То есть, ты тоже согласен за уход, — сказала Аня, не спрашивая, а словно подводя итог всему сказанному.

— Да, я сразу говорил, что надо выбираться из Горецка. Вся эта катавасия с комендантским часом попахивает… и вовсе не розами.

Он надеялся вызвать улыбку у девушки этой незамысловатой шуткой, но та только кивнула, сосредоточенно о чем-то думая.

— И куда мы пойдем? — наконец, спросила она. Максим мысленно выдохнул: он даже думать не хотел, чтобы бы было, если бы она решила остаться.

Николай улыбнулся:

— Чем плох Челябинск, как я и предлагал с самого начала? Что скажете?

Максим кивнул. Челябинск… почему бы и нет? Это больше всего соответствовало его плану. Он хотел повидать мать, хотя бы для того, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке. Не то что бы он как-то сильно волновался за нее, но… нет, волновался, не стоило себя обманывать. Если эта непонятная болезнь распространяется так быстро, то неизвестно, может она тоже больна. И кто знает, что произойдет с ней: в конце концов, она уже не девочка. А теперь еще и это… происшествие. Поводов для тревоги более чем достаточно, не так ли?

— Хорошо, — Аня подняла вверх руки, показывая, что сдается, и слабо улыбнулась. — Наверное, вы оба правы, а Челябинск ничем не хуже другого места. Нам нечего здесь делать. Сегодня они шли по улицам в таком виде, будто собираются на пляж нудистов, а завтра могут вполне начать вламываться в квартиры. А не просто… — она замолчала, в ее глазах мелькнул страх. Помолчав, она закончила: — Надо выбираться отсюда, пока мы все здоровы. И живы.

Николай кивнул и улыбнулся Ане.

— Ладно, вы как хотите, а я спать, — девушка встала с табуретки. — Хотя, подозреваю, что усну не скоро. Обсудим все завтра, если никто не против. Спокойной ночи еще раз.

Она вышла с кухни, оставив мужчин вдвоем. Николай некоторое время смотрел ей вслед, думая о чем-то, потом вздохнул, взял со стола пачку «Бонда», достал сигарету, прикурил. Глубоко затянулся и медленно, с наслаждением выпустил сладковатый дым.

— Ты решил пойти из-за них? — спросил Николай.

— Что?

— Ты решил уходить из-за этих людей на улицах? — пояснил мужчина. Он снова глубоко затянулся, выпустил дым, поправил очки и сказал: — Или у тебя какая-то другая причина?

Максим помолчал, любуясь колечками дыма.

— Знаешь, я ведь звонил домой, — Николай кивнул, услышав это, но ничего не сказал.

— В общем, моя мать должна была отправиться со своим старшим братом и его семьей в Челябинск. Возможно, мы сумеем остановиться у нее. Передохнуть.

Николай затушил недокуренную сигарету в пепельнице и задумчиво посмотрел на парня:

— Максим, я знаю, это не мое дело, но… — он помолчал, подбирая слова, а потом все-таки сказал: — В общем, я бы не особо рассчитывал на это, понимаешь?

Дробышев взглянул в глаза Николая и ответил:

— На что-то я все-таки должен надеяться?

Не дожидаясь ответа, он встал и вышел из кухни, тихонько притворив за собой дверь. Николай сидел еще около часа, куря сигареты и посматривая на пустую теперь улицу. Наконец, когда уже затеплился рассвет, он, тяжело вздохнув, поднялся и пошел к себе. Он не стал говорить Максиму, что, если судить по происходящему, то особо надеяться уже не на что. Но Макс прав — во что-то верить было жизненно необходимо. Иначе проще взять веревку, привязать ее к крюку, на котором крепилась люстра и подставить табурет — по крайней мере лучше, чем если тебя стянет по лестнице вниз группа голых горожан.

8.

И вот сейчас они с подачи Максима оказались на улице под противным осенним дождем, вместо того чтобы в тепле сидеть дома и смотреть телевизор.

— Темнеет, — Николай посмотрел на небо, затянутое тучками. — Мне кажется, лучше уйти с улиц на ночь. Днем мы их не видели, но ночью — кто знает?

Они стояли в небольшом, уютном дворике, со всех сторон окруженном пятиэтажками. Выход за их спинами был единственным — через узкую темную арку в одном из домов.

— И что ты предлагаешь? — спросила девушка у Гладышева.

— Надо найти место, где можно переночевать.

Аня посмотрела на Николая:

— То есть? Имеешь в виду подъезд или что-то типа того?

— Зачем обязательно подъезд? — Николай улыбнулся, но улыбка вышла неуверенной и напряженной.

— Тогда что? — не отставала от него Аня.

Николай помолчал, а потом все-таки ответил:

— Мы могли бы найти пустую квартиру и заночевать там, — он неуверенно посмотрел на лица своих спутников и с облегчением увидел, что они, кажется, не возражали.

— Квартиру… — протянула Аня и оглянулась, словно опасаясь, что ее кто-нибудь может услышать. — Ты предлагаешь вломиться в чужой дом и остановиться на ночь в нем?

— Ну… если так говорить… то, в принципе, да.

Они замолчали, обдумывая идею. Максиму вдруг вспомнилось, как давным-давно он читал «День Триффидов» какого-то зарубежного автора. Почему-то ему больше всего запомнилось то, как герои мучились насчет того, что им придется преступить свои моральные нормы ради получения пропитания и убежища. Разбить витрину магазина, взломать замок, угнать автомобиль… Он же не чувствовал сейчас ничего, кроме усталости и не желания спать в холодном подъезде, как какой-то бомж. Уж лучше в относительно теплой квартире, и хрен с ней, с моралью.

— Так что скажете? — прервал молчание Николай. Максим со смутной тревогой заметил, что темнело все быстрей и быстрей — он уже едва мог различить лицо спутников.

— Я — «за», — просто ответил он.

Аня вздохнула и поежилась:

— Ладно, я тоже «за». Не хочется торчать на лестничной площадке как незнамо кто. К тому же это может быть… небезопасно, если понимаете, про что я.

Мужчины не ответили, только кивнули: они прекрасно знали, о чем говорит их спутница. И не один не забыл, как выглядели те люди ночью, идущие неизвестно куда.

— Тогда выбирайте, какой дом вам больше по душе, — Николай взмахнул монтировкой, — и мы с моей подругой постараемся открыть его для вас.

9.

Сделать это оказалось не так-то просто, как они думали.

Прежде всего, в подавляющем числе квартир стояли мощные стальные двери, вскрыть которые с помощью монтировки нечего было и думать. Тут бы больше подошла плазменная горелка, а не металлическая палка.

Второй проблемой был страх. Они нашли несколько квартир со старыми, деревянными дверями, но им постоянно казалось, что в квартире кто-то есть. Было бы весьма сложно объяснить ошалевшим хозяевам, какого черта они втроем сделали с их дверью. Но еще больше пугала возможность столкнуться с любителем ночных прогулок, вроде той, что они видели прошлой ночью, поэтому отойдя от одной квартиры — шли к следующей, в надежде, что в ней-то точно никого не будет.

Они стояли у очередной двери, обитой старым облезлым дерматином, и старались различить за ней шаги, или звук работающего телевизора, или еще что-то, указывающее, что квартира не пуста. Максим наморщил лоб, Аня зябко поеживалась, обхватив плечи руками, стараясь согреться. Дождик продолжал шуршать за пыльным, заросшим паутиной окном подъезда.

— Слышишь что-нибудь? — прошептал Николай.

— Не-а. Вроде бы никого.

— Пробовать?

— Не, подожди, давай… — начал Максим, но тут Аня подошла к двери и сильно двинула несколько раз ногой по дерматину. Дверь глухо, но весьма отчетливо загудела.

— Скажу, что за солью пришла, — буркнула она в ответ на недоуменный взгляд Максима. Николай хмыкнул и тотчас прикрыл рот рукой, сделав вид, что закашлялся.

Они постояли с минуту, но никто не торопился открывать дверь. Аня посмотрела на мужчин и отступила назад, освобождая место.

— Вроде никого.

— Кто? Ты или я? — спросил Николай.

— Давай ты. Я еще не уверен в своей руке, — Макс сжал и разжал правый кулак, на костяшках которого все еще оставались следы стычки в отделении полиции.

— А, точно, забыл, — Николай виновато улыбнулся и подошел к двери.

Полминуты он смотрел на нее, решая, куда лучше всего пристроить монтировку. Потом покачал головой, глубоко вздохнул, сунул плоский конец между косяком и дверью где-то в районе замка и, резко выдохнув, с силой дернул на себя. Что-то заскрипело, затрещало, полетели щепки и дверь, заскрипев несмазанными петлями, открылась в темный коридор.

— Добро пожаловать, чувствуйте себя как дома, — Николай перехватил поудобней свою железяку и первым зашел в квартиру, шаря рукой по стене в поисках выключателя.

— Прошу, — Максим пропустил вперед Аню и, постояв немного в подъезде, ожидая, не зашумят ли открываемые замки на дверях соседей, зашел следом, прикрывая за собой раскуроченную дверь.

10.

Квартире требовался порядочный ремонт, но, судя по захламленности единственной комнаты, хозяев это волновало меньше всего. На грязном полу в беспорядке лежала одежда, детские игрушки потасканного вида, женское нижнее белье (которое Николай не преминул тотчас запихнуть ногой под диван, пока не зашла Аня) и прочий хлам.

— М-да, — только и смогла произнести Анна, глядя на разбитую вдребезги тарелку с малопривлекательными остатками пищи на ней. Девушка успела заметить жирного рыжего таракана, который резво шмыгнул под плинтус.

— Поищем другую квартиру? — спросил Николай.

— Зачем? Полагаю, тут все равно лучше, чем ночевать в подъезде. Все-таки, какие никакие, а стены. Мало ли кто решит среди ночи… хм-м… прогуляться.

Николай кивнул, понимая, о чем она. Искать другое прибежище сейчас было не с руки. И поздновато.

— Это ведь всего на одну ночь, завтра мы пойдем дальше, — Аня с брезгливой гримасой смахнула с табуретки застиранный чуть ли не до дыр лифчик. — Хотя тут, пожалуй, все равно стоит прибраться. Хотя бы чуток.

В комнату зашел Максим.

— Понятно, почему такие хлипкие замки на двери и срач. На кухне пол стены обгорело, хотя пожар был давненько.

— И? — непонимающе спросила Аня.

— Наркоманы, — коротко пояснил Максим. Он подошел к окну, отодвинул штору и осторожно выглянул на улицу. — Варили ханку или что там они делают, и, видать, порядочно подкоптились. На столе полно шприцов, большей частью использованных.

— Удачное место выбрали, — вздохнул Николай. — Ну что ж, давайте, что ли, приберемся и перекусим… Прямо здесь. Хозяева, думаю, не обидятся.

Аня бросила на него странный и немного диковатый взгляд, усмехнулась, сняла со спины рюкзак и сказала:

— Да уж, не обидятся, это точно.

11.

Они распихали мусор по углам, под диван и кресла, приведя комнату хоть в какое-то подобие жилого помещения. Вскипятили воду в кастрюльке, которую перед этим Аня тщательно несколько раз вымыла, использовав на благое дело чуть ли не половину бутылки «Доси». После короткого совещания, решили, что воду из под крана набирать не стоит: вирус вполне мог находиться в водопроводной системе. Аня распаковала несколько пачек «Доширака» и закинула лапшу в кипящую кастрюлю на пару минут, добавила специи. В холодильнике, к их удивлению, нашлась запечатанные банки с медом и ореховым маслом, которые они, не долго думая, добавили к ужину. Есть решили прямо в комнате — оставаться в ужасной кухне дольше необходимого никому не хотелось.

Наконец, около девяти вечера они расселись прямо на полу и перекусили лапшой с хлебом; на второе были бутерброды с ореховым маслом и медом. За окном шумел усилившийся дождь, стуча каплями по жестяному подоконнику.

— Уфх, хорошо! — Николай откинулся на спинку кресла, потер живот. — Спасибо, Ань, вкусно.

— Не за что, — ответила девушка. Она сидела на диване, скрестив ноги, и жевала бутерброд, запивая его «пепси». Максим расположился неподалеку и рассеяно ковырял зубочисткой в зубах, о чем-то задумавшись. Неожиданно неподалеку раздались приглушенные расстоянием крики, а следом несколько автоматных очередей. Они как один посмотрели в сторону окна, но оттуда не доносилось больше не звука. В течение всего дня они слышали, как кто-то стрелял, но — хорошо это или плохо — пока никого не повстречали. Аня посмотрела на свой бутерброд и отложила его в сторону, не доев.

Николай встал, подошел к своему рюкзаку и стал в нем копаться, чем-то шурша.

— Давайте посмотрим, как пойдем завтра, — он достал карту города, повозился, разворачивая ее, и, не долго думая, расстелил прямо на голом полу.

Максим присел на корточки и стал смотреть, как мужчина водит пальцем по карте, что-то бормоча себе под нос.

— Ты знаешь, где мы? — спросил он.

— А? Что? — Николай оторвался от карты и посмотрел на жующего зубочистку парня.

— Ты знаешь, где мы сейчас? Я имею ввиду, в каком доме.

— Нет, да и не зачем. Мы где-то вот в этом районе, — палец Николая ткнулся в один из кварталов на западе города. — Нам надо на восток, если хотим попасть к разъезду. Оттуда километров четыреста до Челябинска.

— Поедем на машине? — спросила Аня.

— Наверное, нет.

— Почему это, хотелось бы знать? — Аня нахмурилась.

— Ну-у… — Николай неуверенно кашлянул.

— Дороги забиты всяким хламом, — подсказал Максим.

— К тому же машины привлекают слишком много внимания, — сказал Николай. — А мне как-то не хочется привлекать к себе внимания. То есть, совсем не хочется.

Они помолчали.

— Тогда почему бы нам не найти еще людей и не пойти всем вместе? — она заметила, как Максим и Николай быстро переглянулись. — Что? Что не так?

— Понимаешь, Аня, мы оба согласились, что в такой группе у нас больше шансов выбраться из города, — медленно ответил Николай, смущенно теребя свои очки. — Конечно, если мы встретим кого-то, кто захочет пойти с нами — отказывать не будем, но чтобы специально кого-то искать… Это бессмысленно и, что не менее важно, небезопасно.

— К тому же чем больше народу, тем ниже мобильность, — Максим поднялся на ноги. — Если мы повстречаем какую-нибудь старушку с тросточкой, то всем нам придется подстраиваться под нее. А мне бы не хотелось встречаться с кем-то, кто имеет привычку разгуливать нагишом по улицам ночью под дождем. Или с теми, кто стреляет на этих же улицах.

С этими словами он кивнул на окно, пожал плечами и отошел к дивану. Аня задумалась:

— Ладно, это я могу понять. А как насчет армии? — она посмотрела на Николая. — Мы могли бы попросить у них помощи. В конце концов, они представители властей.

Николай поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза:

— Ань, лично мое мнение, что именно военные и стреляют на улицах. И не известно, делают ли они какое-то различие между теми, кто болен и кто нет.

— Кстати говоря, в этом я согласен с Николаем, — Максим отошел к окну, выглянул в дождливую темноту ночи. — Сейчас не самое лучшее время встречаться с военными. Если судить по состоянию дел в Горецке, не удивлюсь, если у них есть весьма четкие приказы насчет того, что именно делать с нарушающими комендантский час.

— Не хочешь же ты сказать… — начала Аня, но не договорила, а только в изумлении покачала головой.

— Не хочу сказать что? — он повернулся к ней. — Что они будут стрелять в нас? Лично я полагаю это очень даже вероятным. На их месте я бы делал то же самое, как не противно это звучит. Это простой инстинкт самосохранения. Лично я думаю, что вчерашней ночью мы видели именно больных. И не скажу, что их поведение показалось мне хоть в какой-то степени разумным.

Он достал сигарету, закурил.

— Ладно, я пошел спать, — Николай со вздохом поднялся на ноги. — Лягу в коридоре… Так, на всякий случай. Спокойной ночи.

Они пожелали ему спокойной ночи, и он ушел, прикрыв за собой дверь в комнату. Парень и девушка остались одни, Максим курил, стоя у окна и изредка поглядывая в него. Аня некоторое время молчала, задумчиво глядя на него, а потом подошла.

— Можно мне тоже? — она попыталась улыбнуться, но Максим видел, что ей это дается с трудом. Она была напугана, а тут еще он, идиот, несет всякую чушь.

— Конечно, — он дал ей сигарету, чиркнул зажигалкой, дождался, пока она подкурит.

— Я не хочу тебя пугать, Аня, — мягко сказал Макс, глядя на то, как пляшет огонек сигареты. Она посмотрела на него, но ничего не сказала. — Я понимаю: все, что я говорю, звучит скверно, может быть даже излишне жестко… Но мы вообще попали в скверную ситуацию.

Она кивнула:

— Я знаю. Просто… — девушка запнулась, подбирая слова, а потом все-таки продолжила: — Я просто до сих пор не могу поверить, что все это происходит на самом деле. И я боюсь. Очень боюсь.

— Я тоже, — ответил Максим. Ему хотелось обнять девушку, которая, наверное, еще совсем недавно играла в куклы, а теперь оказалась в квартире неизвестных наркоманов, а вокруг рушилось то, что когда-то составляло ее мир.

— Так холодно… — пробормотала Аня и обхватила руками плечи. Максим посмотрел на девушку, ничего не сказал, но шагнул поближе и, все-таки решившись, обнял ее. Он ощутил ее дрожь и странным образом почувствовал, что его это возбуждает. Усталость отступила, и он мог только видеть ее профиль в слабом лунном свете, пробивающемся из окна. Словно почувствовав его взгляд, она обернулась и посмотрела прямо в глаза. Некоторое время она пристально, сосредоточено что-то разглядывала в них, а потом слабо улыбнулась, и едва-едва заметно кивнула.

— Я… — начал Максим пересохшим ртом, но она покачала головой и приложила тонкий палец к губам, не давая ничего говорить.

— Не надо. Пойдем, — и она взяла его за холодную руку и отвела от окна вглубь темной комнаты, куда не проникал свет от окна.

Луна показалась в окне, глянула на их обнаженные тела, но почти сразу же исчезла, словно смутившись. А потом — естественно или противоестественно — произошло то, что и должно было произойти.

12.

Они вышли рано, около восьми утра, прикрыв разломанную дверь как сумев. Только спускаясь по лестнице Максим подумал: было довольно глупо ломать дверь и не оставить никого хотя бы приглядывать за ней ночью. Да, хорошо, все обошлось, но никто из них даже не подумал о том, что этот дом могли посетить те бродячие ночные визитеры. Надо будет поговорить об этом на сегодняшнем ночлеге, подумал он, перешагивая через мусор, наваленный у подъезда.

Они медленно пробирались по городу по-прежнему держа путь на восток. Конечно, они бы могли давно выйти за черту города, если бы шли прямым путем, по центральным улицам, но после недолгого совещания было решено не испытывать судьбу и двигаться только по узким переулкам и дворам. Из-за этого иногда приходилось делать солидный круг, только чтобы не оказаться на открытом пространстве. Хотя, в общем-то, никто из них не возражал.

Город казался пустым, покинутым, но на самом деле таковым не был. Иногда они слышали выстрелы, изредка крики. Один раз что-то бухнуло, над зданиями в паре кварталах от них поднялся столб дыма и они поспешили скрыться в ближайшем подъезде, пережидая, пока это — что бы там ни было — закончится.

Иногда они встречали людей, но не торопились к ним подходить. Встреченные выглядели настороженно, словно опасаясь, что их маленькая группа может напасть. Один мужчина в длинном коричневом плаще даже достал карабин и направил на них. Они благоразумно свернули в ближайший закуток, а мужчина продолжал стоять, не опуская ружья и глядя в их сторону. Наконец он опустил оружие, подхватил рюкзак и побрел дальше. Окликать его не решились.

К полудню обогнули центр города. Оттуда постоянно раздавались звуки выстрелов, гремели машины, изредка кто-то кричал в мегафон, отдавая команды. Посовещавшись, пришли к мнению, что делать там совершенно нечего и лучше продолжать движение туда, куда и решили. Аня пыталась спорить, но Николай просто напомнил, что их, вероятней всего, могли попросту пристрелить, не разбираясь, кто они такие, откуда пришли и какого черта здесь делают. Она насупилась, молча собрала вещи и пошла впереди мужчин, явно обидевшись. Николай виновато взглянул на Макса, но тот только пожал плечами: в конце концов, они все знали, что мужчина был прав.

Они петляли по знакомым улочкам города, приближаясь к его восточной границе. День был на удивление ясным, что не могло не радовать после всех этих дождей. Наконец, солнце стало медленно катиться к горизонту, дневной свет гас, на город опускались сумерки. Николай закрутил головой, видимо, подыскивая подходящее для ночлега место. Максим потер уставшую шею, поправил лямки рюкзака. Да, надо было искать убежище, он тоже устал. Интересно, а как же тогда чувствует себя Аня, мелькнула мысль. Он обернулся и посмотрел на девушку, которая шагала теперь позади, опираясь на алюминиевую лыжную палку, которую она неизвестно где подобрала и теперь использовала в качестве посоха. Он улыбнулся, глядя на ее сосредоточенное выражение лица.

«Господи, какая же она красивая», — мелькнула мысль, и он почувствовал, как краска заливает лицо.

— Ань, ты как? Устала?

Она посмотрела на него, пожала плечами. Максим окликнул Николая, тот остановился, крутя в руках ломик.

— Наверное, надо устраиваться на ночлег, Коль, — сказал Максим. Он взглянул на краснеющее небо, прикрыв глаза ладонью. — Только в этот раз надо будет кому-то остаться на дежурстве ночью. Не хотелось бы незваных гостей.

— Да, пожалуй, — Николай с сожалением взглянул на широкую улицу, которая шла перпендикулярно той, по которой они шагали. — Это проспект Пушкина, по нему мы бы могли дойти до Молотова, а там и рукой подать до шоссе. Хотя сегодня мы не дойдем, если только ни у кого нет желания идти в темноте.

Он слабо улыбнулся, показывая, что это, конечно же, шутка.

— Хорошо, значит, завтра с утра мы будем уже в пути.

Аня вдруг склонила голову на бок.

— Слышите? — спросила она. Девушка широко открытыми глазами смотрела на перекресток, до которого оставалось шагов сто.

— О чем ты? — Николай недоуменно посмотрел на нее.

— Мне кажется, это машина. Сюда кто-то едет, — в голосе Ани слышалось напряжение.

Теперь и Максим расслышал рокот мотора. Мощного мотора. Сумерки очень быстро опускались на город, окутывая его серой пеленой, и Макс чертыхнулся.

— Он едет по проспекту, — сказал Николай. Рокот мотора становился все ближе с каждой секундой, а они стояли тут, не зная, что делать. — Я думаю, нам лучше уйти отсюда. Не знаю, кто это и куда они так спешат и не уверен, что мне хочется это знать. Мне кажется…

Они так и не успели узнать, что ему кажется. На перекресток вылетел огромный военный грузовик. Он несся со страшной скоростью, и когда водитель попытался повернуть на ту улицу, где стояли путники, машину занесло, она пошла юзом, и со страшным грохотом, боком сбив один столб, врезалась в стену жилого здания, разбросав вокруг себя куски кирпичей и осколки бампера. Мотор протяжно взревел, словно раненный тореадором бык, а потом заглох. Над кабиной поднимались едва заметные в сумерках сизые струйки дыма.

— Вот же ж твою мать, — выдавил Николай, глядя на это. — Парень, похоже, полный идиот. Надо же умудриться…

— Назад! — вдруг закричал Максим. Он стоял ближе всех к потерпевшему аварию грузовику, поэтому первый услышал — а потом и увидел — из-за чего водитель так отчаянно крутил руль. — Назад! Быстрей!

— Макс, я думаю нам надо помочь… — начала говорить Аня и вдруг глаза ее расширились, она испуганно взвизгнула.

По улице неслось около двух десятков полуголых людей, они явно направлялись к замершему на обочине грузовику. И если судить по их лицам и сжатым в руках разнообразным импровизированным дубинкам, явно не для того, чтобы помочь пострадавшим.

Глава семнадцатая

1.

Они замерли, не зная, что предпринять, пораженные видом толпы, молча бегущей к поврежденной машине. Картина казалась нереальной, сюрреалистичной, возможно потому, что помимо кашляющего звука пытающегося завестись двигателя и шороха многих ног по асфальту не было слышно ничего. Они не кричали, не вопили, не ругались — они просто бежали к своей цели.

Неожиданно раздался резкий, отдавшийся эхом хлопок пистолетного выстрела, один из бегущих упал. Сухой, неприятный звук выдернул Макса из шока, в котором он находился с того момента, как этих людей. Не раздумывая, что будет делать дальше, он скинул с плеч рюкзак и побежал к грузовику, водитель которого по-прежнему пытался завести грузовик.

Застрекотал автомат, но, то ли стрелок был неопытен, то ли просто испуган, потому что длинная очередь прошла над головами людей, сбив с ног всего троих, причем один почти сразу же поднялся. Услышав автоматные очереди до сих пор молчавшие люди вдруг бросились врассыпную, как муравьи от кипятка, но вместо того, чтобы убегать прочь, они просто перестроились в подобие полукруга и снова побежали вперед — хотя некоторые скрылись за углом ближайшего дома, видимо испугавшись. И на этот раз они не просто бежали, а петляли, пригибались, отпрыгивали в стороны — в общем, делали все, чтобы те, кто стрелял в них из кузова автомобиля, имели как можно меньше шансов попасть.

«Зомби?» — мрачно подумал Максим, глядя на то, как мужчина с огромным пузом, обтянутым советских времен майкой, вдруг ловко прыгнул вперед, перекувыркнулся через голову, встал на ноги и петляющим шагом побежал к «Уралу», до которого оставалось не более десяти метров. — «Очень, очень похоже на зомби».

Макс подбежал к кабине и рванул на себя дверцу: молодой парнишка с окровавленным лбом заверещал и попытался отстраниться от него, видимо, приняв за одного из преследователей.

— Заводи мотор! — закричал Макс, в сердцах выругался и захлопнул дверь.

Снова раздалась автоматная очередь, кто-то вскрикнул. Разворачиваясь, он увидел краем глаза, как в его сторону бегут Аня и Николай, при этом девушка уже порядочно обогнала немолодого Гладышева. Она по прежнему сжимала в руке лыжную палку. Максим побежал вдоль борта грузовика, сам не зная зачем, но и не думая остановиться. И едва не налетел на того самого здоровяка, который так ловко, несмотря на свою комплекцию, кувыркался по земле. Толстяк уставился на парня свиными глазками, пожевал губами, словно уже пробуя на вкус Максима, а потом молча шагнул к нему, поднимая окорокоподобные ручищи.

2.

Это просто кошмар, это просто кошмар, это просто кошмар.

Мысль билась в голове Ани, уже потеряв всякий смысл. Она бежала к застывшему грузовику, торопясь вслед за Максимом, который уже прилично оторвался от нее и Николая. Когда раздалась первая автоматная очередь, она от испуга споткнулась и чуть не полетела на мостовую, но каким-то чудом удержалась на ногах, сделав несколько спотыкающихся шагов.

«Я, наверное, сейчас похожа на поддатую Аньку», — мелькнула глупая мысль. Снова раздалась автоматная очередь, но какая-то короткая, неуверенная. Кто-то громко закричал: звук разнесся по пустой улице, эхом отражаясь от стен домов.

Аня увидела, как на Максима надвигается здоровенный мужик с тупыми, горящими яростью глазками: Макс при своем, в общем-то, не маленьком росте казался по сравнению с психом чуть ли не карликом. Давид и Голиаф. Вот только у Макса не было пращи, у него вообще ничего не было и, кажется, он это тоже понял, потому что сделал несколько шагов назад, отступая от гиганта. А тот словно только этого и ждал: с невероятной скоростью он шагнул — нет, скорее даже прыгнул! — вперед и навалился руками на плечи опешившего парня.

Сначала даже показалось, что Макс выдержит: он вцепился в руки здоровяка, сделал еще один шаг назад… Но потом ноги Дробышева подломились, и мужчины тяжело упали на асфальт, прямо в лужу, оставшуюся после вчерашнего дождя.

Аня закричала и побежала еще быстрей, чувствуя, как вопреки всему в груди поднимается злость. Боковым зрением она видела какое-то движение, но решила не обращать на него внимания. Раздались глухие, размеренные звуки выстрелов, где-то сбоку от нее, в стороне, но и на это она наплевала. Девушка занесла над головой лыжную палку, направляя ее нижний — острый — конец на навалившегося сверху Максима мужика.

3.

Андрей даже не успел выключить камеру, которая стояла перед ним. Самарин сначала услышал грохот, когда грузовик врезался в стену, а следом раздались и выстрелы.

Он выскочил из двери разграбленного мебельного магазина, сжимая в руке пистолет, подобранный им накануне около тела мертвого полицейского. В обойме было пять патронов, Андрей это хорошо знал, пересчитывал не раз. Он замер в сумерках на пороге магазина, пытаясь определить, где стреляли. Неожиданно тишину разрезала долгая автоматная очередь, Андрей развернулся и побежал в ту сторону — это было где-то совсем рядом, судя по звуку. Про камеру он и не вспомнил, она продолжала жужжать над небольшим костерком, послушно записывая трепыхание пламени, новенький стул, на котором сидел Самарин, отдаленные звуки стрельбы, изредка крик. Через пятнадцать с небольшим минут она отключилась, но к тому моменту все уже было кончено.

4.

Всю стычку он увидел буквально через несколько секунд после того, как выбежал из магазина. Его глаза — теперь более привычные к сумраку, чем раньше — тотчас уловили движение: к поверженному грузовику с другой стороны приближалось еще четверо. Их никто не видел, да и видеть не мог: те, кто в кузове, были слишком заняты, отстреливаясь от наступающих, а девушка, бежавшая с каким-то копьем на перевес, смотрела в другую сторону и явно не обращала ни на что внимания.

Андрей не стал долго раздумывать, он просто поднял пистолет и начал стрелять.

Первая же пуля попала в голову оторвавшемуся от всех на пару метров «бегуну». Калибр у пистолета, конечно, был не ахти какой, но и расстояние пустяковое. К тому же Андрей последний год проваландался на околовоенной службе (кося от армии), и стрелять его, спасибо сборам и Семяренко, научили. Мужчина взмахнул руками, его кинуло вбок, на стену дома, он отскочил от нее и плюхнулся в смесь собственных мозгов и осколков черепа.

Остальные даже и не думали тормозить, что, впрочем, Самарина нисколько не удивило: он прекрасно знал, кто они такие и какие ощущения ими движут, поэтому не питал ложных иллюзий насчет того, что они вдруг остановятся. «С другой стороны, — рассеяно подумал он, плавно нажимая на курок, — можно и не бояться, что на тебя обратят внимания». Да и угрызений совести нет и не будет — он им, можно сказать, делал одолжение.

Вторая пуля попала в бок старику лет пятидесяти, бежавшему в сторону грузовика в грязных семейных трусах, вся задняя часть которых тотчас приобрела недвусмысленно коричневый цвет, когда пуля, срикошетив от бедренной кости, разорвала кишечник, и мужчина непроизвольно обделался. Он крутанулся на месте, разбрызгивая экскременты во все стороны, что-то взвизгнул и упал.

Женщине в рваной комбинации, которой предназначалась третья пуля, можно сказать, повезло: испачканный старик ударил ее по ногам, и она упала лицом вниз, сломав себе нос. Выстрел отбил кусок кирпича на том месте, где только что была ее голова. Самарин чертыхнулся и перевел пистолет на последнего, тощего подростка с россыпью прыщей на лице, одетый в ярко-желтую футболку на голое тело. Но тот, видимо, сообразил, что к чему, поэтому счел за благо ретироваться отсюда куда подальше.

— Умница какой, — пробормотал Андрей, наблюдая за тем, как желтое пятно стремительно растворяется в темноте.

Сбоку от него раздался женский крик, он быстро обернулся, поднимая пистолет, и поэтому успел заметить, как девушка заносит копье (лыжную палку, поправил он себя) над головой.

5.

При падении у Максима сбилось дыхание; иначе бы он заорал, а получилось только глухо кашлянуть в лицо психа, навалившегося на него. Когда эти добрых сто пятьдесят кило рухнули сверху, Макс вдруг остро почувствовал недостаток воздуха. Легкие, придавленные тушей мужчины, просто отказывались расшириться, чтобы впустить в себя хоть глоток живительного воздуха. Максим захрипел и встретился взглядом с мужиком, в глазах которого не было злости, скорее интерес ученого, наблюдающего за смертью очередной белой мышки, только что проглотившей кусочек мяса, щедро сдобренный экспериментальной отравой. Максим инстинктивно схватился за ручищи, которые по прежнему сдавливали ему плечи, не давая пошевелиться, но расцепить их было все равно что разорвать крепкий канат. Перед глазами замелькали черные мушки, горло горело.

Кто-то закричал, а следом нечто промелькнуло и с громким металлическим звоном легло поперек лба склонившегося над ним мужика. Глаза амбала сразу закатились и он чуть ли не слетел с Макса, отброшенный силой удара вбок. Поток воздуха хлынул в горло Дробышева, и он скрючился, кашляя и сплевывая на асфальт.

— Вставай! Макс, вставай! — он взглянул вверх и увидел Аню, которая стояла над ним, глядя куда-то вперед, одной рукой сжимая погнутую лыжную палку. Вторую она протягивала Максиму. Макс схватился за нее и с огромным трудом встал сначала на четвереньки, а потом и, с помощью подошедшего Николая, на ноги.

На улице стояла тишина, лишь кто-то едва слышно плакал.

— Боже мой… — прошептал Николай. Его лицо было смертельно бледным. Он осматривался по сторонам, теребя очки. — Боже мой. Боже мой.

Тела лежали вокруг грузовика, Максим насчитал двенадцать человек, плюс здоровяк, которого так ловко вырубила Аня. Он неожиданно почувствовал слабость и тошноту: над местом этого побоища густой пеленой стояла вонь порохового дыма и неприятный кислый запах.

«Наверное, именно так пахнет мертвечина», — отрешенно подумал Макс, он отвернулся, и его вырвало под грузовик.

6.

Аня отошла в сторону, и Максим почувствовал смущение, хотя и очень слабое — слишком уж он обессилел. Николай склонился над ним, прикоснулся к плечу.

— Я в порядке, — просипел Макс, сплюнул.

— Стоять на месте, иначе буду стрелять! — молодой голос говорившего заметно вздрагивал.

Николай медленно, неторопливо повернулся, стараясь не делать резких движений. Перед ним стоял солдат лет восемнадцати, даже в сумерках было видно, насколько он бледен. Дрожащие руки сжимали «Калашников», направленный Гладышеву куда-то в живот. Глаза солдатика были пусты, в них только поблескивали слезы. Максим отрешенно подумал, что, наверное, этот и ревел там, в кузове.

— Спокойней, парень, спокойней, — Николай поднял руки, показывая, что в них ничего нет. — Мы помогли вам. У вас там все в порядке?

— Стоять! — завопил пацаненок. Похоже, он даже и не услышал, о чем говорил Николай. Максим только повернул голову, глядя на него, но не решаясь встать с корточек, боясь, как бы это не спровоцировало мальчишку нажать на курок.

«Ох, великолепная ситуация, — подумал он. — Стоило помочь и в награду есть немалая вероятность получить металлическую безделушку. Только не такую, которой награждали короли своих рыцарей, а поскромнее в плане ценности. И диаметром эта награда будет 7.62 миллиметра».

Максим уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут сзади к солдату подошел кто-то и положил руку на плечо, успокаивая.

— Опусти оружие. Ты все сделал хорошо, но они не те, — говоривший посмотрел на Николая, ища подтверждения своим словам.

— Конечно не те, — поспешно ответил Николай. — Мы помогли вам… как могли.

Он смущенно замолк, потому что сам-то ничего и не сделал — если честно, то он был слишком ошарашен всем тем, что происходило на его глазах. Ошарашен и более чем испуган. Поэтому когда Аня побежала на помощь к Максиму, он только беспомощно тащился следом, и в его душе страх боролся со стыдом. «Хорошо, что все кончилось раньше, чем я драпанул оттуда со всех ног», — подумал он. По лицу катился пот, но он не решался вытереть его.

— Вот видишь, Клементьев, — лысый сержант посмотрел на солдата. — Опусти оружие.

Клементьев быстро посмотрел на сержанта, потом снова перевел взгляд на троих людей, замерших перед ним. Из его глаз неожиданно покатились слезы, и он беспомощно опустил оружие (автомат тотчас мягко подхватил сержант), сел на землю и заревел.

— М-да, — только и смог выдавить Николай. Он опустил руки и растерянно, не зная, что делать, посмотрел на своих спутников, которые не менее изумленно смотрели на ревущего белугой солдата.

Неожиданно Аня пошла к нему, не глядя, сунула Коле в руки погнутую лыжную палку и присела рядом с плачущим мальчишкой. На ее лице застыло выражение жалости и изумления, она осторожно, словно солдат был диким животным, обняла его и стала гладить по голове.

7.

Сержант стоял над тем самым здоровым мужиком, который как медведь пытался задавить Максима своими «дружескими» объятиями. В густых сумерках было видно, как из сломанного носа здоровяка течет струйкой кровь.

— Неплохо. Это ты его так? — сержант посмотрел на привалившегося к борту грузовика Максима.

Парень покачал головой и, поморщившись от боли в горле, ответил:

— А… кхек… Аня, — он закашлялся, сплюнул.

— Кто бы мог подумать, — военный покачал головой.

Подошел Николай. На его узком лице был явно написан страх.

— Сержант, мне кажется, лучше убраться отсюда побыстрей. Ни вы, ни я не знаем, может в данный момент сюда идут еще эти… — он замялся, — придурки.

— Черт, верно, — сержант подошел к двери и открыл ее. — За…бись… Варнаков! Слышишь меня?

Ему никто не ответил, сержант, еще раз матюгнувшись, полез в кабину. Максим подошел поближе и заглянул внутрь. Солдат был без сознания, его тело удерживалось только ремнями безопасности, благодаря чему он остался жив в момент удара о стену. Сержант пытался перелезть через него, чтобы отстегнуть ремень. Наконец ему это удалось, и водитель безвольным кульком упал на сиденье пассажира. Сержант, пыхтя, выбрался из кабины.

— Помоги, — бросил он Максу и потянул солдата за ноги.

Вместе они кое-как вытащили паренька и устроили его около переднего колеса. Максим склонился над ним, чтобы проверить пульс — сердце билось глубоко и ровно. Похоже, солдатик просто перетрухал настолько, что отрубился.

— Что тут у нас… Сейчас глянем… — сержант забрался на водительское сиденье, наклонился, повернул ключ зажигания.

Мотор кашлянул, закряхтел, но не завелся.

— Так, так, что ж ты, а… — военный снова повернул ключ зажигания.

Двигатель снова кашлянул, неожиданно рыкнул, заведясь, а потом снова заглох. Максим тревожно посмотрел на почти черное небо, затянутое облаками: стремительно темнело, но хуже всего было чувство, будто за ним кто-то наблюдает.

Тем временем сержант, пыхтя, вылез из кабины, подошел к капоту и открыл его. Матюгнулся себе под нос, что-то пробормотал, чихнул. Через минуту выглянул из-за поднятой крышки и обратился к мужчинам:

— Ну-ка, попробуйте кто-нибудь, крутаните.

Николай послушно залез в кабину и повернул ключ зажигания. Грузовик затрясся, движок запыхтел, а потом вдруг с ревом завелся. Максим чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности.

— Так, все в машину, — скомандовал сержант. Он тревожно огляделся, и у Максима мелькнула мысль, что не он один ощущает присутствие кого-то или чего-то, пристально наблюдающего за ними.

Сержант наклонился над так и не пришедшим в себя Варнаковым, подхватил его под мышки и, охнув, поднял на ноги. Максим схватил безвольное тело солдата под вторую руку, помогая сержанту. Тот повернул к нему свое круглое лицо, и Максим с нарастающей тревогой понял, что уже едва различает его в сгущающейся темноте.

— Потащили, — пропыхтел сержант.

Они быстренько отнесли солдата к кузову, где уже сидели Клементьев с Аней, и те помогли поднять потерявшего сознание паренька в машину.

— Залазь, — сержант кивнул на темный зев кузова.

Максим посмотрел на него.

— Нам надо идти в… — начала он.

— Никуда вам не надо сейчас идти, — неожиданно зло прервал его военный. Максим прищурился, но ничего не сказал — да сержант бы ему этого и не дал.

— Залазь, парень. Я вижу, что ты не полный идиот, как, впрочем, и я. Вы собирались выйти из города? Дык поверь мне, хрен бы у вас это вышло, если только не додумаетесь переплыть реку, а это сейчас равносильно самоубийству. Либо бы потонули — река как сбесилась из-за всех этих дождей — либо бы вас сцапал кто-нибудь из этих красавцев, — он кивнул на раскиданные вокруг тела, — и поверь мне, не знаю, что выбрать, если дадут выбирать. Влезай в кузов, я отвезу вас туда, где безопасно.

— И где же сейчас безопасно?

Сержант посмотрел на него, словно думая, что Макс шутит.

— Мы едем на базу. Возвращаемся… — он пожевал губами, — с удачного задания, скажем так.

Максим молча смотрел на него.

— Мальчик, послушай, я знаю, что говорю. Поверь мне, лучше вам будет ехать с нами. Маслов отдал приказ принимать всех беженцев. Город разрушен практически полностью, в других местах не намного лучше… — он замолчал, снова с тревогой огляделся, словно ожидая увидеть приближающихся психов.

— Давай, Макс, — Аня с тревогой смотрела на них. Она протянула руку. — Нам надо ехать отсюда. Мне здесь не нравится.

Максим посмотрел на нее, потом снова обернулся к сержанту. Вдруг ему показалось, что он услышал чей-то смешок. Макс бросил быстрый взгляд на угол дома прямо напротив него, но ничего не увидел кроме густой тени. Впрочем, ему стало неуютно, ощущение, что за ним наблюдают, усилилось.

— Мне надо в Челябинск, сержант. К матери. Понимаете?

— Я все понимаю сынок, — он кивнул на кузов. — Забирайся в машину, и мы поедем. Кстати, тебе вдвойне повезло — наша база на востоке, около Лососево. Считай, докину тебя до трассы — а там дуй куда хочешь.

Сержант подмигнул ему в темноте. Максим молчал, раздумывая.

— Макс?

Он не обратил на нее внимания.

— Сержант, вы обещаете, что высадите нас, не доезжая до базы?

Военный несколько секунд смотрел на него, а потом сказал:

— Черт с тобой, парень. Не знаю, чего я с вами вожусь — мог бы убраться отсюда сразу же и не убалтывать тебя, как какую-то девку, — он сплюнул в темноту. — Высажу я вас, если еще будет такое желание. Перед поворотом к части высажу. Доволен?

Максим кивнул, схватился за края кузова и рывком влез в него. Сержант покачал головой, словно бы недоумевая, какого, действительно, лешего, он стоял тут и спорил, снова сплюнул и рысцой помчался к открытой двери грузовика, из которой уже выглядывал Николай. Не очень-то деликатно оттолкнув его в сторону, сержант забрался в кабину, погонял мотор вхолостую и осторожно, неторопливо стал отъезжать от стены. Завершив эту кропотливую операцию, он по возможности быстро развернул машину и, включив фару (именно фару: вторая оказалась разбита вдребезги), поехал прочь от места, где произошла стычка.

8.

Самарин наблюдал за сценой, разыгравшейся у кузова грузовика, скрывшись в тени дома неподалеку.

Невысокий, но крепкий с виду паренек — тот самый, которого спасла симпатичная девчонка — спорил о чем-то с коренастым лысым мужиком. Андрей с любопытством прислушался, но разобрать ничего не мог. Надо было подобраться поближе и он, скрипя сердцем, гусиным шагом прошлепал вдоль стены, и замер на самой границе тени.

Андрей с любопытством прислушивался к тому, как сержант убеждает парня садиться в машину (Самарин понял, что того зовут Максим — во всяком случае, именно так позвала его девушка, выглянув из кузова). Макс явно не желал никуда ехать. «Что ж, криво ухмыльнувшись, — подумал Андрей, — паренек-то не дурак, не хочет связываться с вояками».

Неожиданно Самарин выпрямился и чуть ли не хлопнул себя по лбу. Как же он мог так опростоволоситься?! Он судорожно стал шарить по карманам. Твою мать, да что ж он такой дуралей — он же оставил все в магазине, черт бы его побрал! Андрей беззвучно застонал, по-прежнему глядя на то, как перепираются те двое. Ради чего, спрашивается, было затевать всю эту возню с видеокамерой и съемкой, если он забыл диск с записью в магазине?! Парень даже привстал, намереваясь рвануть за оставленным диском, но потом передумал.

«Какого хрена будет толку от диска, если ты все равно ничего с ним не сможешь сделать? — холодно подумал он. — Или, быть может, ты хочешь выйти к ним и попросить сержанта, чтобы он передал эту запись начальству?»

Андрей покачал головой, сам удивляясь своей глупости. Что ж, действительно, соображать он стал похуже, чем до того Происшествия. Стоило бы ему сейчас выйти к ним, и — с вероятностью 99,99 % — его бы пристрелили. Или дали бы по лбу лыжной палкой.

Самарин хмыкнул — на самом деле ему было вовсе не смешно. Надо что-то решать с той записью. В конце-то концов, ради того, чтобы передать диск военным он его и записывал! А вот о том, как его передать — не подумал. Парень лихорадочно соображал, что теперь делать. До магазина метров пятьдесят, но он сомневался, что успеет до того, как они уедут. Да и что толку, даже если диск будет у него? Кинуть его, как «фрисби», в сержанта? Он представил, как сержант подпрыгивает, наподобие собаки и ловит диск зубами. Андрей хихикнул, но тотчас закрыл рот себе рукой, и все-таки Максим посмотрел в ту сторону, будто что-то услышал.

— Мне надо в Челябинск, сержант. К матери. Понимаете? — донесся до него голоса Максима, снова повернувшегося к сержанту. Андрей прислушался.

Сержант стоял спиной к Самарину, но он почему-то знал, что военный начинает злиться.

— Не шутил бы ты с ним, Макс, — пробормотал себе под нос Андрей машинально, сам не осознавая, что и зачем говорит.

— Я все понимаю сынок. Забирайся в машину, и мы поедем. Кстати, тебе вдвойне повезло — наша база на востоке, около Лососево. Считай, докину тебя до трассы — а там дуй куда хочешь.

Словно подтверждая свои слова, сержант махнул рукой, но Андрей уже не смотрел на них: он и так услышал все, что ему было надо. «Спасибо, Максимка, дай бог тебе здоровья, не хворай», — подумал он, вставая.

Медленно, стараясь не шуметь, он пошел в сторону оставленной в магазине камеры. Теперь можно было особо не торопиться: где находится ближайшая база военных, он знал. Лососево. Небольшой поселок километрах в пятнадцати-семнадцати от города, рядом с элеватором. Он даже припомнил, что слышал об этой части раньше, хотя и не был в этом уверен — с мозгами в этом смысле у него в последние дни стало совсем худо, то, что было до Происшествия забывалось, как будто память превратилась в нечто написанное карандашом на листе бумаги, и сейчас кто-то методично стирал все написанное неким мистическим ластиком.

Взревел мотор грузовика, забренчали упавшие на асфальт кусочки стекла из фары. Андрей посмотрел через плечо в ту сторону и пожелал им удачи. «Жалко, что я не могу пойти с ними», — с неожиданной горечью подумал он, рука его непроизвольно сжала рукоять пистолета. Он вынул его из кармана и с жадностью взглянул на оружие. В одиночестве не было ничего хорошего. Хотя у него, конечно, есть лекарство от одиночества. Но сначала надо сделать то, что задумал.

Он тряхнул головой, натянул на голову капюшон куртки и пошел к магазину. Надо поспать перед тем, как он пойдет искать эту чертову часть, чтобы передать военным свое послание, записанное на диск. Остается только надеется, что оно им пригодится.

«Ну, — подумал он, — во всяком случае, я хоть очищу свою совесть».

9.

Они тряслись по дороге на приличной скорости вот уже десять минут. Максим иногда отдергивал брезентовый полог и выглядывал в темноту: ничего, кроме пролетающих мимо домов и асфальта видно не было, и Макс не знал, то ли радоваться этому, то ли огорчаться. Ему надоели эти мрачные здания, стоявшие вдоль дороги. Ни в одном окне не горел свет. Дома были пусты и безмолвны, как мертвец, закутанный в саван. Макс опустил прошнурованный брезент и тот сухо зашелестел, возвращаясь на место.

Аня сидела на одном из ящиков, которыми были заставлен кузов грузовика. Напротив примостился солдатик, этот, как его… Клементьев. Максим с любопытством взглянул на него, но тот не обращал ни на кого внимания — он был слишком занят поддерживанием своего приятеля. Автомат стоял на полу, сжатый между колен и Максим лениво подумал, что если, не дай Бог, «Калашников» выстрелит, то этот «рёва» останется без своего хозяйства, и это еще в лучшем случае. В худшем ему просто снесет скальп вместе с большей частью черепа.

Паренек в военной форме посмотрел на него, и в тусклом свете слабой лампочки, освещавшей кузов, Макс увидел, что он смущен, но одновременно и зол. «Наверное, из-за того, что мы видели, как он ревел», — мелькнула мысль. Максим растянул губы в улыбке, парнишка настороженно уставился на него исподлобья.

— Я Максим, — Макс улыбнулся еще усердней.

— Александр, — враждебно ответил солдат.

— Очень приятно, Саша. Слушай, а куда это вы ездили? Сержант говорил, что на какое-то задание.

— Вот у него и спросишь… Максим, — он снова повернулся к своему приятелю.

Макс и Аня быстро переглянулись. Все понятно, что уж там. Максим откинулся на брезентовую стенку и прикрыл глаза. Хорошо хоть, горло больше не болело, спасибо и за маленькие радости.

— А что в ящиках? — вдруг спросила Аня.

Максим приоткрыл один глаз и быстро глянул на девушку. Чего это она, интересно?

Клементьев нехотя повернулся к ней. По лицу было видно, что отвечать ему не хочется, но вместе с тем, он был в какой-то мере благодарен ей ну… и смущен, пожалуй.

— Там… это… консервы, — выдавил он, в конце концов, и покраснел.

— Консервы? — на лице Ани читалось непонимание.

— Ну да. Какие-то рыбные и овощные. Я не знаю, сержант выбирал.

Он снова отвернулся, красный как лампасы генерала.

— За этим вы ездили? За консервами? — в голосе Ани Максиму послышалась напряженность.

Солдатик вроде бы тоже уловил ее и неуверенно кивнул, не решаясь заговорить.

— Ясно, — Аня тоже откинулась спиной на брезентовый полог и повторила: — Ясно.

Чего это она? Макс мысленно пожал плечами. Ну, консервы и консервы, хрен с ними, что она, консервы не видала. Может, ее поразило такое количество? Так это, понятно, все в часть…

Его прошиб холодный пот, Максим выпрямился, уставившись на солдата. Он взглянул на Аню и увидел, как она горько усмехнулась и едва заметно покачала головой, давая ему знак молчать.

Максим буквально заставил себя сидеть спокойно и расслабиться. Он с ненавистью посмотрел на Клементьева, хотя, в общем-то, понимал, что тот ни в чем не виноват. Максим со злостью пнул ближайший ящик, который и не подумал сдвинуться от удара. «Надеюсь, вы ими подавитесь, суки», — зло подумал он.

Ради этих проклятых банок было убито больше десятка человек.

10.

КОМУ: ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ ШИРОКОВ В.Г.

ОТ: ПОЛКОВНИК МАСЛОВ Л.С.

ТЕМА: КАИН. ГОРЕЦК.

СИТУАЦИЯ БЛИЗКА К КРИТИЧЕСКОЙ.

КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС НЕ СОБЛЮДАЕТСЯ, ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО 95 % НАСЕЛЕНИЯ ЛИБО ИНФИЦИРОВАННЫ, ЛИБО МЕРТВЫ. НА ТЕРРИТОРИИ ЧАСТИ СФОРМИРОВАН ВРЕМЕННЫЙ ЛАГЕРЬ БЕЖЕНЦЕВ.

ЗАФИКСИРОВАНЫ ПЕРЕБОИ В ПОДАЧЕ ЭЛЕКТРОЭНЕРГИИ. НА ДАННЫЙ МОМЕНТ ЛЮДИ ОБЕСПЕЧЕНЫ ПРОДОВОЛЬСТВИЕМ НА 2 МЕСЯЦА. НЕОБХОДИМА СРОЧНАЯ ЭВАКУАЦИЯ ГРАЖДАНСКИХ ЛИЦ С ТЕРРИТОРИИ ЧАСТИ.

ПРОСЬБА ПРИСЛАТЬ В Г.ГОРЕЦК ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ВОЕНИЗИРОВАННЫЕ ФОРМИРОВАНИЯ.

закодировано 091012 №1306-19.

Глава восемнадцатая

1.

Одинцову опять снился тот же сон про свой старый дом.

Он шел по дорожке, чувствуя нарастающее напряжение в груди. Снова вспыхнуло отраженным светом железо на крыше выглядывающего из-за угла дома дяди Миши. Ветерок шелестел в ветках яблонь, разнося вокруг приятный запах, но Сергей знал, что с минуты на минуту аромат сменится кислой вонью. Он захотел остановиться, прекратить движение по этому уголку мира, который, как он теперь знал, уже давным-давно умер, но это было не в его силах. Одинцов продолжал плавно не то идти, не то плыть к дому своих родителей, который, казалось, вырастал из земли как мрачный склеп. Старый бревенчатый дом сверху вниз взирал на приближающегося к нему человека, он ожидал, когда же Сергей вступит в его зыбкую тень, раскинувшуюся на земле, несмотря на полуденное солнце. И когда это произойдет, то снова скрипнет дверь и, мягко шлепая босыми и совершенно мертвыми ногами по бетону, к нему выйдет…

2.

…— Вера, — сказал он, открыл глаза и невидящим взглядом уставился на расцвеченный слабым светом фонарей потолок. Сердце гулко колотилось в груди.

Он протянул руку, взял с прикроватной тумбочки пластиковый стакан, в несколько глотков осушил его, снова откинулся на промокшую от пота подушку. По телу пробегала нервная дрожь.

Сергей сел на кровати, вытер лоб. Свет из-за окна косо падал в комнату, отчего в ней получался чуть ли не интимный полумрак. И вместе с тем было в нем что-то мрачное, неприятное, будто это были лучи прожекторов с танков, которые медленно курсируют по улицам захваченного города и направляют плотные потоки рукотворного света в окна, чтобы увидеть, живет ли здесь кто-нибудь или нет. Кто-нибудь, кого следовало бы схватить и, возможно, сожрать. Сергей покачал головой, встал, натянул штаны и задумчиво уставился на свои ступни.

Третью неделю он находился в Санатории, и до сих пор ничего не изменилось. Никаких новостей, никаких событий, ничего. У него брали анализы, приносили еду, он срал, спал, ел и апатия все сильней охватывала его, подчиняла и убаюкивала размеренным бегом времени. Иногда его это пугало. Но чаще было безразлично. А вот это пугало, на самом деле, еще больше.

Сергей потянулся, встал, взглянул на часы: без четверти пять. Самое лучшее время для сна, только вот еще бы эти сны отличались разнообразием. Лучше уж он поспит днем, все равно больше делать нечего. Да и сны в послеобеденную дрему почему-то не снились, что он только приветствовал.

Одинцов подошел к окну. Как всегда, все то же самое: пустырь, столбы вдоль стены с яркими лампами на них, краешек ворот с огромной красной звездой на каждой створке, караулка и замерший около нее солдат с автоматом на плече. Вдоль стены прогуливались патрули, и Сергею в который раз стало любопытно: от чего это их с таким усердием охраняют? Или охраняют от них? В том смысле, чтобы они не вылезли из уютного Санатория и не натворили дел там, снаружи? Обе версии имели право на жизнь, и Одинцов не знал, какая из них лучше. С одной стороны либо он представлял опасность для мира, либо мир с некоторых пор стал опасен для всех, кто находился здесь. Неплохо было бы найти третий вариант — эти были малопривлекательными, как не крути.

Мужчина подпер голову рукой и стал смотреть в окно, ни о чем особом не думая, спя наяву. Он уже привык проводить так часы до рассвета, сидя на стуле и уставившись в окно. Слишком уж часто в последнее время снился этот проклятый сон про Веру, слишком часто, чтобы он мог спокойно ложиться ночью спать. Что это было — какое-то предостережение? Он не верил в это. Скорее полагал, что его мозг, в отсутствии новой информации зациклился на картине из прошлого (которого, конечно же, не было на самом деле). Вроде он где-то читал что-то подобное или слышал: если слишком долго не давать мозгу пищу для размышлений, то он начинает сам себя «переваривать». Отдает каннибализмом, но какой-то смысл в этом был: он бы сейчас многое отдал за то, чтобы посмотреть телевизор или прочитать газету.

Ему не нравилось то, что он видел. Дело даже не в том, что их грубо и бесцеремонно засунули сюда и не давали никакой информации, как будто они не были гражданами своей страны, а какими-то изгоями или заключенными террористами; Сергей прекрасно понимал — их в какой-то степени хотят защитить. Чтобы там не говорили про нашу армию и правительство, но люди и там и там тупыми отнюдь не были, это-то он знал. И если их заперли здесь, ничего не говоря и ничего не объясняя, значит, на это была какая-то причина. Их кормили, за ними наблюдали и — что больше всего убеждало Сергея в том, что о них в какой-то мере заботятся — брали анализы. То есть, они что-то искали, что-то, что могло помочь с эпидемией «сибирской язвы» (конечно, никакая это была не сибирская язва). Хотя возникала и другая мысль: если они до сих пор сидят здесь взаперти, значит, дела снаружи так и не поправились. А если это так, то, продолжая рассуждать логически, можно сделать вывод, что там стало только хуже. Сергей видел, как привозят гражданских на грузовиках, бронетранспортерах, а один раз даже на вертолете. Привозят постоянно. Всех их поселяли в других корпусах Санатория — слава Богу, места еще хватало. Впрочем, он предполагал, что вскоре это изменится и, например, к нему кого-нибудь подселят. И хорошо если только одного человека; очень уж большим был поток беженцев.

Одинцов водил пальцем по пыли на подоконнике, думая о том, что он называет их всех не иначе как беженцы. Символично, если бы только это не было правдой. Похоже, что они были беженцами, сбежавшими из зоны бедствия под названием Горецк. Точнее, даже не сбежавшие, а спасенные. Интересно, что же все-таки там происходит, в городе? Вот что его волновало больше всего, вот что он хотел знать.

«А как же Вера? Разве ты не хочешь знать, что с ней?» — спросил тихий голос у него в голове.

Сергей замер, прекратив рисовать в пыли завитушки. Хотел ли он знать что-то о своей бывшей жене? О той, с которой прожил столько лет, которую знал так, как не могли знать даже ее мать с отцом? Хотел ли он?

Он вздохнул, резким движением стер все то, что нарисовал, положил голову на сложенные перед собой на подоконнике руки. Он не хотел, но не потому, что ему это было безразлично… Вовсе нет. Он и так знал, что с ней. Не мог знать, конечно, но знал. Может быть, виной тому были повторяющиеся сны, может предчувствие, но он просто знал. Она уже никогда не сможет обнять его, или… или родить ребенка ему или кому-нибудь еще.

Сергей плотнее уткнулся в изгиб руки, словно стараясь укрыться от неприятных мыслей.

3.

Евгений Вепрев прислонился лбом к прохладному боку старого чайника, стоявшего на колченогом столе. Спать хотелось ужас как, к тому же голова просто разламывалась от боли.

Сколько он интересно спал за последние трое суток? Часов десять? Хорошо если столько, хотя он в этом сильно сомневался. Майор устроил ему и его парням веселенькую недельку, чего уж там… Хотя Евгений и знал, что Малышев ничего не устраивал, просто дела шли из рук вон плохо, а Вепрев, хотел он того или нет, стал как бы заместителем майора. Черти его побери.

Капитан открыл глаза, с явной неохотой оторвался от чайника и откинулся на жесткую спинку жалобно скрипнувшего стула. Потер воспалившиеся, покрасневшие глаза, под которые какая-то садистская душонка насыпала по полкило песка. Господи, как спать-то охота! Ладно, он как-нибудь продержится, не в первой. Хорошо хоть, его парни могут немного вздремнуть: они сейчас сопели за стенкой, уже — Вепрев взглянул на часы — третий час пошел. Если что, он перехватит часок во время патрулирования, парни прикроют, сами все понимают. Тоже умотались дай Бог, все эти ночные дозоры, постоянные патрулирования, незапланированные выезды… Хорошо сейчас им под одеялом, отдыхать…

Вепрев встряхнулся, широко открыл глаза. Надо же, чуть не задремал, мать его! Он со злостью ударил кулаком по столу, от чего тот загудел и покачнулся. Десантник вскочил на ноги, прошелся несколько раз из угла в угол, махая руками, словно стараясь прогнать сонливость, кружившую вокруг.

Наконец, он снова сел за стол, включил чайник, который тотчас уютно забулькал. Капитан с тоской посмотрел на пакетики чая «Липтон», который запахом напоминал несвежие портянки нерадивого рядового. От чего бы он сейчас не отказался, так это от большой чашки крепкого кофе. И хрен с ним, можно даже растворимой гадости, какого-нибудь «Нескафе», или другой отравы, но лишь бы с большим содержанием кофеина. А то он скоро ссать будет «Липтоном». Вепрев подумал о большой кружке свежесваренного кофе, который ему иногда готовила одна из его подружек, оставшаяся в Перми. Не то чтобы она как-то особо мастерски умела его делать, но он бы сейчас отдал этот дурацкий автомат за такую кружку, поданную в мягкую постель. И за то, чтобы Маринка сама «подалась» бы под одеяло после того, как он выпьет эту кружку.

— Мечты, мечты, — пробормотал он себе под нос. Чайник щелкнул, выключаясь. Евгений достал пакетик чая, бросил в кружку, налил кипятка.

— Чем богаты, то и пьем, — с этими словами он посмотрел на медленно коричневевшую воду, лицо само собой скривилось, когда от кружки волнами стал подниматься слабый аромат рыбьей чешуи. Никакого сравнения с зеленым чаем Малышева. Хотя с другой стороны, нафиг он не нужен, этот зеленый чай вместе с самим Малышевым.

Вепрев криво ухмыльнулся и стал мелкими глотками пить. Мысли его помимо воли вернулись к Малышеву и тому, как он пришел к майору взбешенный из-за отданного приказа. Приказа стрелять по гражданским. Первый приказ в карьере капитана ВС РФ Евгения Николаевича Вепрева, которого он ослушался вполне сознательно.

4.

Кипя от злости, Вепрев чуть не снес дверь с петель, когда ворвался в кабинет Малышева. Тот сидел за старым, советских времен столом, за спиной висела фотография президента. На столе расположилось три телефонных аппарата, один без наборного диска, рация, небольшой ноутбук, выглядевший, по меньшей мере, неуместно на фоне всего остального. Экран компьютера мягко светился, отбрасывая голубой отсвет на очки майора, замершие на крупном носу. Он спокойно посмотрел на десантника, оторвав взгляд от какого-то листочка, который до этого изучал. В глазах Константина Малышева ничего нельзя было прочитать — они были такими же непроницаемыми, как и обычно, словно зыбкая поверхность болота, под которым скрывалась бездонная топь.

— Капитан! Проходите, — произнес он, как будто Вепрев не стоял уже на пороге, исподлобья глядя на него. — Чаю?

— Зачем вы отдали такой приказ?

Малышев чуть склонил голову на бок, словно не совсем понимая, о чем говорит гигант в форме десантных войск. Улыбка майора стала шире.

— Да не стойте вы на пороге, проходите, поговорим.

Не ответив, капитан шагнул вперед, развернулся, чтобы закрыть дверь. В этот самый улыбка Малышева притухла, а в сощурившихся глазах вспыхнул безумный огонек, похожий на тот, с которого иногда разгораются степные пожары. Но до того как капитан повернулся, чтобы подойти к стулу перед столом Малышева, улыбка вернулась на его лицо, огонек погас, а если точнее, то спрятался туда, где он и был до этого. Не смотря на то, что этот бугай ослышался прямого приказа — его, Малышева, приказа! — он все еще был нужен. Пока что. А потом — посмотрим.

Евгений уселся на стул и мрачно посмотрел на улыбающегося, как крокодил, Малышева. Тот же с любопытством наблюдал за тем, как едва заметно трепещут крылья носа у Вепрева.

«Чистый бык! — с восторгом подумал майор. — Грех будет выкинуть такой экземпляр. В данный момент, вот что я хочу сказать».

— Капитан, у меня бумага, подписанная Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами, что для меня — да и для вас — должно быть расценено как распоряжение самого Госпо…

— Это были гражданские… товарищ майор, — перебил его Вепрев.

Малышев ничем не выдал своего неудовольствия, только улыбка стала еще на сантиметр шире.

— Капитан, я вас прекрасно слышал, не надо повторять одно и то же каждый раз. В приказе №313 даны четкие указания по усмирению толпы любыми методами. Любыми. Понимаете?

— Это вовсе не значит, что необходимо стрелять по обычным горожанам. Они, в конце концов, ничего не сделали.

— Вы, кажется, не совсем понимаете, с чем мы имеем дело, капитан, — вздохнул Малышев. Он на мгновение прикоснулся ко лбу, поморщился, словно от приступа головной боли.

— Ну так объясните мне, черт побери!

Малышев откинулся назад, заложил за голову сцепленные руки. На его тонких губах по-прежнему играла легкая улыбка, словно бы все, что сейчас происходило, доставляло ему удовольствие. В каком-то смысле и доставляло.

— Я не думаю, что стоит повышать голос на вышестоящего офицера, а, капитан?

Вепрев глубоко вздохнул, медленно выдохнул, расслабляясь.

— Я… извините, майор. Просто… — он махнул рукой своим привычным жестом, на этот раз выражая сомнение и усталость.

Малышев кивнул, в его глазах и на лице промелькнуло сочувствие.

— Все понимаю. Забыли.

После небольшой паузы, Евгений сказал:

— Товарищ майор, понимаю, я нарушил приказ, — Малышев оторвался от листка, который читал и с явным любопытством посмотрел на капитана, — но я говорил вам, что не буду стрелять в гражданских, если только…

— Если только это не будет угрожать вам или вашим людям, — закончил за него Малышев. — Я помню. Я же сказал, забыли об этом. Быльем поросло, смоем все это в сортир, договорились? Признаюсь, я тоже не подумал, отдавая вам такой приказ. Mea culpa, признаю, я ведь прекрасно знаю, как вы относитесь к… м-м… таким неоднозначным мерам по отношению к штатским. Не надо думать, будто я бесчувственная скотина, которая только и думает о том, чтобы положить как можно больше людей себе в угоду. То, что было в Чинау… Я не собираюсь оправдываться, но это были вынужденные меры, хотя меня от этого воротило не меньше вашего. Мне они до сих пор снятся.

Малышев покачал головой, словно бы расстроено, исподтишка наблюдая, как на лице Вепрева проступает изумление. Хороший ход, очень хороший. Кажется, сработало, но надо бы дожать, как говорил его покойный папаша.

— К тому же, что ни говори, там могли быть «духи», и — хотя это не умоляет того, что мы сделали — это в какой-то мере оправдывает нас, согласитесь? — он дождался неуверенного кивка капитана и продолжил: — А тут была совершенно иная ситуация: это все-таки россияне, как не крути. Не уверен, что я бы и сам открыл огонь по этим людям, окажись на вашем месте. Так что вину тут можно возложить только на меня, на мою глупость. Забыли?

Он сказал это все на одном дыхании, а потом замолчал, якобы смущенный, но при этом не переставая наблюдать за тем, как отреагирует капитан. Вепрев задумался, а потом кивнул, уже более уверенно. Ноздри перестали раздуваться, как у разъяренного быка.

Малышев удовлетворенно хмыкнул.

— Так все-таки, как насчет чашки свежего чая? Будете?

5.

— Расскажите, что вы видели там, на улице, — спросил Малышев, как только они сделали по нескольку первых глотков ароматного напитка. — Я понял, это была толпа людей, которая, судя по всему, собиралась на вас напасть?

Вепрев сделал еще глоток, отставил кружку и обстоятельно, чуть ли не поминутно рассказал о произошедшем. Сейчас, когда он успокоился и выслушал майора, ему стало как-то проще относиться к этому человеку с акульей улыбкой на лице. Казалось, майор был искренен, и лишь на какое-то мгновение капитану почудилось, что это только маска, которую хитрожопый сукин сын натянул для того, чтобы успокоить его, Вепрева. Впрочем, мысль мелькнула и исчезла: он сосредоточился на том, чтобы как можно детально рассказать о том, что произошло.

Малышев слушал молча, с легкой улыбкой на лице и искренней заинтересованностью, не перебивая. Когда десантник рассказал о том, как отдал приказ вертолетному стрелку открыть огонь по земле перед приближающимися гражданскими, одобрительно хмыкнул и кивнул, хотя на месте этого самоуверенного амбала он бы не раздумывая расстрелял из пулеметов все это стадо.

Вепрев закончил свой рассказ, умолчав только о том, как он разозлился на майора. Ему было немного стыдно. В комнате повисла тишина, изредка нарушаемая писком ноутбука. Пока Евгений пил чай, Малышев думал, обрабатывал все то, что рассказал капитан.

— Забавно, — сказал он наконец.

Вепрев изогнул бровь, не понимая, что тут может быть забавного. Малышев кашлянул, отпил чая, потом пристально посмотрел на собеседника.

— Я уже говорил, Евгений, вся ситуация вызвана препаратом, разработанным для военных нужд.

— Да, «Каин». И вы упоминали, что эпидемия в городе вызвана именно им. Во всяком случае, я так понял.

— Им, им, — кивнул майор. Он встал, потянулся. — Этот вирус и есть наша самая большая проблема и забота. Он уже появился во многих городах. И не только у нас, но и в Европе и в Китае. Кажется, я говорил и об этом?

Вепрев пожал плечами: говорил или нет, какая разница? Он в общих чертах знал ситуацию, а кто именно его просветил, или он додумался до этого сам — сейчас не важно. Гораздо больше его интересовало то, что собирался рассказать старый лис.

— Не понимаю только одного…

— Зачем я завел об это речь? — поинтересовался майор. — Это напрямую связано с тем, что вы… хм… отказались выполнять приказ.

Вепрев выпрямился на стуле.

— Не понял, товарищ майор.

— Те, по кому вы отказались стрелять, судя по всему, заражены этим самым Каином… А, к черту! Нечего ходить вокруг да около: они и есть инфицированные и наша самая большая проблема.

Евгений непонимающе махнул рукой.

— О чем вы, черт побери? При чем тут та толпа психов и вирус?

— Я же вам объяснял: препарат был предназначен для армии, и использоваться он должен был для вполне определенных целей: усиливать способности солдат к ведению боевых действий. Знаю, все это звучит как строчки из какого-нибудь дешевого фантастического романа, но, будь я проклят, если могу объяснить как-то иначе!

Малышев уселся за стол, сцепил перед собой руки. Вепрев подумал, что впервые майор выглядит так, будто содрал все маски. Злой, ничего не понимающий и от этого злящийся еще больше человек.

После минутной паузы майор заговорил:

— Я многого не понимаю сам, но они, наши умники, говорят, что зараженные вирусом либо умирают, либо… да, либо в какой-то мере сходят с ума. Подозреваю, что именно с этими, последними, вы и столкнулись. Я уже давно раздумывал о том, что это все взаимосвязано, а не далее как вчера у нас появился и отчет, подтверждающий мою догадку… Не знаю, что было бы лучше — если бы они дохли, как мухи или становились теми, кем становятся.

Вепрев сидел ошарашенный. В это невозможно было поверить. Это не могло быть правдой… или могло?

— Они нападают на всех? — несмотря на легкий шок, который он испытал от слов майора, «соображалка» у капитана по-прежнему работала. — Нападают на всех, до кого могут добраться?

— Нет, конечно. Своих не трогают. В смысле, таких же зараженных, как и они.

Капитан кивнул: до этого он мог бы дойти и сам. В конце концов, целая толпа шла на него и они не собирались драться между собой, решая, кому достанется самый вкусный кусочек.

— Иногда возникает чувство, что те, кто работают с вирусом, сами толком ничего не могут понять: они только пишут свои бумажки, набивая их кучей маловразумительных для обычного человека слов, словно стараются, чтобы никто не понял, о чем идет речь, — Малышев пожал плечами: — Может и вправду стараются. Хотя речь сейчас не о том.

— А о чем же?

Майор задумался, а потом медленно начал говорить, тщательно подбирая слова:

— У нас у всех большие проблемы, солдат, думаю, ты это понял. Проблемы не только здесь, в Горецке — на самом деле это все мелочи, не стоящие внимания (он не заметил, как скривилось лицо Вепрева при сравнении города с «мелочью»), проблема гораздо шире и объемней, чем мы себе представляли. В Екатеринбурге, Челябинске, Тюмени, Перми, Новосибирске тоже обнаружен «Каин». Мы не можем остановить его, во всяком случае, пока не можем. Это просто не в наших силах, хотя каждый из нас делает все возможное.

Он бросил быстрый взгляд на капитана, но тот ничего не заметил, погруженный в какие-то мысли. Малышев продолжил:

— Это даже не проблема нашей страны, это касается всего мира: достаточно посмотреть новости, чтобы понять, как все обеспокоены. Конечно, многого не говорят — на то они и политики — но я подозреваю, что вирус успел добраться до Штатов. В каком-то смысле это облегчение. В противном случае, кому-то бы пришлось позаботиться о том, чтобы они, наши вечные соперники и поборники демократии по всему миру, получили бы свою долю от общего пирога. И, думается мне, кусочек был бы побольше, чем кто-либо в силах проглотить.

Он замолчал, давая время капитану осмыслить услышанное.

— У нас тут тоже есть зараженные, — наконец, сказал Вепрев. Он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Малышеву. — Что будет с ними, если они будут… агрессивны?

Майор помолчал, не отводя взгляда, и ответил:

— Это не в моей компетенции, тут всем, по большому счету, заведует Маслов, но, думаю, их будут ликвидировать.

Повисшая пауза была тяжелее всех предыдущих.

— Это только один из вариантов развития событий, — мягко, насколько мог, сказал Малышев. — Вполне может быть, что наши умники придумают, как истребить заразу.

— А если нет? Мы будем убивать тех, кто сидит сейчас в этих запечатанных наглухо палатах, больше похожих на тюремные камеры?

Майор пожал плечами, ничего не ответив. Все было понятно и так.

— Не это самое худшее, солдат.

— Что может быть хуже? — зло поинтересовался капитан.

Малышев взглянул на экран ноутбука.

— Примерно через три, три с половиной часа президент будет выступать по всем каналам. Прямое включение. Сам понимаешь, говорить он будет не о том, как славно съездил недавно в Германию и о чем они там трепались с тем толстым придурком. Ситуация близка к катастрофе. Страна в тисках болезни, которую никто — и он в том числе — не может объяснить. Это, сам понимаешь, не лучшим образом скажется на его рейтинге. Кризис доверия. И поэтому, я думаю, он попытается представить все происходящее как серьезную, возможно даже опасную, эпидемию, но…

— Но не то, что могло бы пошатнуть его положение в стране, — закончил Вепрев. Он почувствовал, как на лбу выступил холодный пот.

— Именно, — кивнул майор, довольный, как может быть доволен учитель своим любимым учеником, только что решившим сложную математическую задачку. — Все будет представлено в таком свете, будто ситуация контролируется — с помощью армии или еще кого-то, не важно! — но контролируется. И что вскоре будет найдено решение проблемы. Ослаблять сейчас вожжи непозволительно, иначе все то, что мы стремимся сохранить, превратится в кучу навоза, а мы станем не больше чем червями, копошащимися в этой куче.

— Зачем вы мне все это говорите, майор? — после минутной паузы спросил Вепрев.

— Я просто хочу, чтобы ты исполнял свои обязанности солдат, — медленно ответил тот. В его глазах снова возник тот безумный, пляшущий огонек, но теперь он и не думал исчезать. Тонкие губы растянулись в акульей улыбке. — Я хочу быть уверен, что ты, получив приказ, выполнишь его, не сомневаясь в том, что я отдаю его не ради себя, или тебя, или еще кого-то, а ради этой проклятой страны, которую мы оба поклялись защищать. Понимаешь?

Вепрев долго, очень долго молчал. Ноутбук изредка попискивал, Малышев продолжал глядеть на десантника, слегка наклонившись на стол.

— Я понял, товарищ майор, — ответил капитан. — Можете рассчитывать на меня. То, что произошло сегодня, больше не повторится.

— Я и не сомневался в тебе, солдат. Ни секунды не сомневался, — майор протянул руку и потрепал замершего Вепрева по плечу.

Капитан кивнул, ничего не сказав. Он чувствовал себя так, будто кто-то заставил его нанюхаться низкопробного отравляющего газа, от которого жутко заболела голова и все вокруг стало немного нереальным. В какой-то момент ему показалось, будто он спит, а не сидит напротив ухмыляющегося майора, который вот сейчас рассказал ему, что вся страна может рухнуть, охваченная эпидемией вируса под названием «Каин». Это просто не могло быть реальностью, но было, было, черт побери, на самом деле! Евгений почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и вяло удивился: он-то уже решил, что давным-давно избавился от таких проявлений эмоций. Видимо ошибался. Как и во всем остальном.

— Идите, отдыхайте, — проворчал Малышев. Он откинулся на спинку стула и уставился в экран ноутбука, больше похожий в своих маленьких очках, устроившихся на кончике носа, на уставшего главу семейства, а не на ветерана множества военных конфликтов. — У вас сегодня был тяжелый день, капитан Вепрев. Вам и вашим людям надо как следует отдохнуть. Подозреваю, в ближайшее время всем нам будет не хватать времени даже на то, чтобы сходить спокойно облегчиться.

Вепрев кивнул, снова ничего не сказал — он просто боялся, что голос подведет его — встал, отдал честь и на негнущихся ногах вышел из кабинета майора, который, казалось, с головой погрузился в то, что показывала ему эта умненькая машинка, ноутбук.

6.

Как только за капитаном закрылась дверь, Малышев стер с лица выражение умной сосредоточенности. Теперь на нем явственно читалась задумчивость, смешанная с неприятной жестокостью, которая, казалось, въелась в его кожу, как загар. Он рассеяно отодвинул ноутбук, на экране которого мерцал незаконченный пасьянс «Паук», откинулся на спинку стула.

Интересно, что себе навоображал этот сосунок? Поверил ли капитан тому, что он тут наговорил? Похоже, что поверил, хотя и не всему, конечно же. Что ж, тем будет проще. Его папка всегда говорил: сначала обмани их, отвлеки, а потом делай все, что захочешь. Это вообще-то, относилось к свиньям, которым папаня, перед тем как убить, сначала засыпал отрубей, и после того, как они начинали жрать, подходил и перерезал глотки. Но Малышев — достойный сын своего отца — уже давно понял, что такие фокусы применимы к людям не меньше, чем к свиньям. Не в том смысле, чтобы перерезать им глотки (хотя кому-то приходилось и пускать кровь), и не в том, чтобы обязательно их кормить (хотя некоторым для отвлечения хватало и этого). Нет, смысл в том, чтобы отвлечь тех, кто мешал, от основной задумки, а потом… Ну, потом сделать так, чтобы он больше никогда не мешал. Не зря же фокусники всюду ходят с большегрудыми помощницами, чтобы зрители больше смотрели на ее сиськи, а не на то, как он вытягивает из рукава очередного беспрерывно гадящего кролика?

— Неужели, малыш, ты подумал, будто я простил тебя за то, что ты сделал сегодня? — промурлыкал себе под нос майор. — Неужели ты и вправду так подумал? Ай-я-яй.

Он покачал головой в веселом недоумении, снова придвинул к себе ноутбук и продолжил раскладывать полусобранный пасьянс. Кажется, у него все получалось. Не только с «Пауком», он хотел сказать… но и с ним тоже.

Все шло так, как и было задумано.

7.

Евгений зашипел и затряс рукой, обжегшись о кружку с кипятком. Черт побери, надо же было так задуматься! Он со злостью посмотрел на красное пятно на руке, лизнул его, стараясь унять боль. Вот же блин! Несколькими большими глотками допил мерзкий чай, отставил кружку в сторону.

М-да, ситуация, которую обрисовал майор, казалась весьма неприятной. Но что гораздо хуже, по всему выходило, что он был прав. Все шло, как тот и говорил — начиная с выступления президента по ТВ и заканчивая последними приказами начальства, четкими и недвусмысленными приказами: ликвидировать всех, кто оказывал на улицах города сопротивление, и забирать с собой тех, кто просил о помощи. Хорошо хоть насчет больных, оказавшихся на территории части, майор ошибся; вроде бы никто и не подумывал насчет того, что их надо тоже отправить на тот свет. Пока, во всяком случае. Хотя на улицах больше не церемонились.

Многие из тех, кто постоянно патрулировал город, упоминали о том, что им, защищаясь, приходилось убивать гражданских. И ни один от этого не был в восторге — во всяком случае, так казалось Вепреву. Всех их, в независимости от звания и возраста объединяло одно: шокированный, даже испуганный взгляд и ошеломленное выражение лица. Впрочем, были и такие, которым было начихать. Выполнить приказ, получить похвалу от начальства и отправиться отдыхать — вот и все что их волновало.

Евгений встал, подошел к окну и посмотрел на залитый ярким светом прожекторов плац. До него донесся запах табака — похоже, часовой у ворот курил — но капитан не стал выходить и одергивать его. Бог с ним, они не на войне, чтобы там не думали некоторые.

Сквозь гул генераторов, послышался звук приближающегося мотора, похоже, одного из их грузовиков. Вепрев прислушался и нахмурился: звук был неправильный, ровный рокот сменялся чиханием и кашляньем. Похоже, несколько цилиндров отправились отдыхать, мрачно подумал капитан. Этого еще не хватало — возиться с поврежденным движком, когда каждая деталь была на вес золота. Оставалось надеяться, что…

Его мысли прервал хриплый звук клаксона. Грузовик, похоже, находился прямо за воротами и сейчас водитель нетерпеливо давил на гудок, требуя, чтобы его быстрее пропустили. Евгений поморщился от резкого, неприятного звука, бьющего по нервам. Он увидел, как часовой подскочил к воротам и начал их открывать. Действительно, там стоял «Урал», нетерпеливо пофыркивающий поврежденным двигателем. Капитан нахмурился: что-то в облике этой машины было не так, что-то неправильно. Он смотрел на въезжавший в ворота грузовик с полминуты, когда до него, наконец, дошло: одна фара не горела. Чувствуя нарастающую тревогу, Вепрев метнулся к выходу, по пути прихватив со стола автомат.

Он уже выходил за дверь, когда затрещала рация, и взволнованный голос дежурного доложил:

— Капитан, это первый пост. Похоже, тут у нас проблема.

Вепрев перешел с быстрого шага на бег.

Глава девятнадцатая

1.

Максим проснулся от толчка. Машина остановилась, и он чуть не полетел кубарем с ящика, на котором задремал, убаюканный мерной тряской кузова и рокотом двигателя.

Парень непонимающе огляделся, первые несколько секунд не в силах сообразить, где оказался. Тусклый свет освещал штабеля ящиков, в беспорядке наставленных друг на друга, прямо напротив него спали два каких-то паренька в форме. Он захлопал глазами, глядя на них и на автомат, зажатый у одного между колен. А потом разом вспомнил все произошедшее.

Он прищурился и огляделся, пока, наконец, не нашел взглядом Аню. Свернувшись калачиком, она устроилась на двух составленных торцами ящиках и спала, укутавшись в свою курточку. Максим улыбнулся, заметив, что одной рукой она сжимает погнутую лыжную палку, мягко поблескивающую в свете лампочки алюминиевыми боками.

Раздался громкий гудок, и Максим подпрыгнул на месте. Аня зашевелилась и что-то пробормотала, закутываясь в куртку плотнее. Макс бросил на нее еще один взгляд, потом встал и пробрался к задернутому брезенту, обозначающему заднюю стенку кузова. Может быть, они уже приехали, и пора было выбираться? Ночь, конечно, но выбора-то нет. Он начал расстегивать застежки, желая побыстрее выглянуть наружу. Непонятно почему, но он вдруг ощутил тревогу. Парень отдернул полог и выглянул в темноту.

Они стояли где-то на дороге, с одной стороны поднимался густой, шумящий в ночи лес, с другой было то ли поле, то ли одно из болот, которыми изобиловали окрестности города, толком не разобрать. Странно, но в воздухе чувствовался слабый запах бензина. Максим посмотрел вверх, желая определить, сколько сейчас времени, но ничего не вышло: небо опять затянуло облаками, низко нависшими над землей. Хорошо еще хоть дождя не было, хотя, судя по влажности воздуха, он вполне мог пойти в скором времени.

Послышался хлопок закрываемой двери, следом еще один и шаги по асфальту. С разных сторон грузовика выскользнули две фигуры, одна тотчас достала сигарету, чиркнула зажигалка, и Макс с некоторым облегчением увидел узкое лицо Николая. Слабый аромат дыма донесся до носа парня, и он вдруг понял, что ему жутко хочется курить. Хоть ты тресни, как говорила его мама.

— Коль… — он прокашлялся — горло еще немного болело — и повторил: — Коль, дай мне тоже.

Николай молча протянул Максиму зажигалку и пачку сигарет, из которой тот сразу же выудил одну и с блаженным выражением на лице прикурил.

— Ну все, приехали, — в голосе Сержанта не чувствовалось дружелюбия.

— Где мы? — спросил Макс.

Сержант махнул рукой в ту сторону, куда смотрел зад грузовика и сказал:

— Там Горецк. Километров пять до него, может чуть больше или меньше, не знаю. В десяти метрах впереди развилка… ну, это, кольцо, — он махнул рукой налево, — в той стороне Челябинск, а мне в другую сторону, на базу. Так что если все-таки не хотите ехать в безопасное место, то выбирайтесь из кузова.

Он сложил руки на груди, всем своим видом показывая, что умывает руки. Николай смотрел на Макса, ожидая, что тот скажет. Снова подал голос сержант:

— Решайте быстрее. Не хочу торчать посреди дороги ночью у всех на виду.

— Сейчас. Секунду.

Максим отпустил брезент и вернулся к Ане. Некоторое время смотрел на нее, а потом тихонечко потряс за плечо. Она открыла глаза и испуганно посмотрела на склонившегося над ней парня.

— Макс? Что такое? Мы приехали?

— Да, приехали. Вставай, надо идти.

Аня послушно встала, по-прежнему не выпуская из рук свою дурацкую палку, подхватила рюкзачок и пошла за Максимом.

Он спрыгнул на асфальт, потом помог спуститься Ане. Девушка зябко поежилась: было прохладно, изо рта шел пар. «Скоро зима, — непонятно к чему подумал Максим, глядя на девушку. — Зима, а у нас даже нет места, где можно укрыться от нее». Эта мысль настолько поразила его, что он на какие-то секунды замер, раздумывая над этими простыми словами, которые вдруг разом обрисовали всю безысходность ситуации. Подчеркнули все то, что произошло.

— Спасибо вам, — сказал Николай и протянул руку сержанту. Тот ухмыльнулся и пожал ее.

— Не за что. Это я должен благодарить вас. Не думаю, что мы бы с этими сопляками сейчас возвращались домой, если бы не вы.

— Да, спасибо, — Максим протянул руку с гораздо меньшей охотой, но все-таки протянул. В конце концов, этот вояка был не виноват, он просто исполнял приказ.

Сержант снова улыбнулся.

— Вот и все. Удачи. Вы точно не хотите погостить у нас? Там горячая еда, мягкая постель и все такое. Ну и, что немаловажно, люди с автоматами, которые смогут вас защитить.

«Вот уж кого точно я не хочу видеть, так это людей с автоматами», — мрачно подумал Макс, но ничего не сказал, только покачал головой. Он стал застегивать куртку, но так и замер с рукой, по прежнему тянущей «язычок» молнии, когда за его спиной раздался тихий голос:

— Я поеду.

2.

Максиму показалось, что он ослышался. Парень медленно повернулся и посмотрел на Аню, по-прежнему сжимая в руке застежку. Девушка бросила на него быстрый взгляд, тотчас отвела глаза, снова посмотрела на сержанта и повторила:

— Я поеду в этот ваш лагерь для беженцев.

— Ань, но зачем? — первым это спросил Николай и Максим был ему благодарен. У него у самого сжало горло, и он не был уверен, что смог бы выдавить из себя хоть что-то.

Девушка провела рукой по коротким волосам, а потом все так же тихо, но более уверенно ответила:

— Вполне может быть, что там мои родители. Хотя бы… хотя бы кто-то из них.

Снова возникла пауза. Максим почувствовал в груди какое-то давящее чувство. Он кашлянул, стараясь от него избавиться. Не получилось. Где-то неподалеку ухнула сова, звук вышел одиноким и мрачным.

— Ань, ты уверена, что они будут там? — как можно мягче спросил Николай.

— Нет. Но где их точно не будет, так это в Челябинске. В этом я уверена.

Аня повернулась к Максиму и на этот раз твердо посмотрела ему в глаза:

— Максим, не обижайся. Я… я понимаю, зачем ты хочешь туда, но тогда и ты должен понять, — она замялась, а потом сказала, опустив глаза: — Я буду рада, если ты пойдешь со мной. В смысле, если вы оба пойдете.

Макс долго смотрел на нее, а потом сказал:

— Сержант?

— А?

— Эта ваша база… лагерь беженцев… Это ведь карантинная зона, да?

Он перевел взгляд на замешкавшегося военного. Тот пожевал губами, глядя куда-то в сторону болота и спустя долгую, долгую минуту ответил.

— Да. Там карантин, по большому счету, — он покачал головой. — Ты все правильно понял парень.

Максим снова повернулся к Ане.

— Ты понимаешь, что это означает, Ань?

— Я… нет, не совсем.

— Тебе придется там остаться. Это в двух словах.

— Это правда? — она посмотрела на сержанта, который тотчас пожал плечами.

— Правда, насколько я знаю. Не слышал, чтобы оттуда кто-то уходил. И вряд ли кто-то выйдет, пока все не кончится.

Аня задумалась, а потом все-таки медленно, но решительно кивнула.

— Все равно я должна знать… — она запнулась, словно хотела сказать что-то другое, но вместо этого произнесла: — Хочу знать, там они или нет. Вы пойдете со мной? Коля?.. Максим?

Макс смотрел на нее и не мог понять ту смесь чувств, что кипела в нем. Он чувствовал и злость, и, наверное, любовь, глядя в ее лицо. Наконец он медленно покачал головой.

— Нет. Я иду к своей матери, — и он отвернулся, боясь того, что она увидит его лицо. Но все-таки успел заметить боль, промелькнувшую на ее лице, отчего почувствовал себя еще хуже.

— Коля, а ты?

Николай снял очки, зачем-то протер их, снова одел.

— Я с Максом. Просто мы… я… Не знаю. Извини, Аня.

Она кивнула, словно ничего другого и не ожидала. Наверное, и вправду не ожидала.

— Хорошо. Тогда удачи вам. Пока, Николай. Пока, Макс… Я… Нет, ничего.

Максим посмотрел на нее, сам не зная, что творится в его душе. Ему хотелось спросить у нее, а что же было тогда прошлой ночью? К чему это все? Какой смысл? Но он промолчал и вместо этого сказал:

— Счастливо, Ань. Удачи, — и снова отвернулся.

Некоторое время они стояли, выдыхая морозные облачка пара. Двигатель грузовика тихо урчал, выбрасывая в воздух и свой сизый «выдох».

— Пойдемте, Анна, — нарушил молчание сержант. Судя по его виду, ему было неловко, он переминался с ноги на ногу. А может, просто хотел убраться отсюда подобру-поздорову. — Счастливо парни. Удачно вам добраться, куда бы вы там не направлялись.

Он махнул им рукой и торопливо пошел к кабине. Аня некоторое время смотрела на них, прикусив губу и о чем-то раздумывая. Николай растеряно теребил очки на носу, Максим уставился на свои ботинки. Девушка открыла было рот, собираясь что-то сказать, но потом покачала головой и пошла, не оборачиваясь, к кабине. Максим посмотрел ей вслед. На душе было пусто, как будто все выжжено напалмом.

Двигатель заурчал, набирая обороты, плюнул в их сторону голубым дымком из выхлопной трубы, зажглись тормозные огни. Мужчины отступили назад, глядя, как машина медленно катится к уже видимому в свете зарождающейся зари асфальтовому кольцу с пятиметровой стелой в центре. Машина притормозила, мигнула на прощание красными огоньками и покатилась направо.

Они еще минут пять постояли, глядя ей вслед и куря сигареты. Николай взглянул на вырисовывающийся за спиной город, который они более или менее удачно смогли покинуть и, кашлянув, сказал:

— Пошли что ли? Может, поймаем какую-нибудь попутку, чем черт не шутит. Холодно стоять.

Максим кивнул, не оборачиваясь, и первым пошел к развилке. Николай вздохнул — он прекрасно понимал, что сейчас происходит с парнем, но помочь ему, естественно, ничем не мог. Поэтому просто поежился, поплотнее укутываясь в свою куртку, поудобней пристроил рюкзак и зашагал следом за отошедшим уже на десяток метров Максимом.

На востоке зарождались первые солнечные лучи, пробиваясь сквозь низкие облака, медленно бегущие в сторону практически мертвого города, который спутники оставляли за спиной.

3.

Аня держалась изо всех сил, садясь в теплую кабину грузовика, пахнувшую табаком, маслом и немытыми ногами. Она держалась, пока они притормозили около поворота, а затем покатились по ухабистой дороге в сторону, противоположную той, куда отправлялись Максим и Николай. Она держалась еще минут пять, а потом не выдержала и разревелась.

Она сидела, размазывая слезы по лицу, чувствуя себя неловко, как будто ее застали за чем-то непривычным. Двадцать три года, а она все хнычет без всякого повода. Хотя чего уж там, на этот раз повод был. Надо же, а ведь и понятия не имела, как сильно привыкла к этим двоим. К высокому и нескладному Николаю, всегда немного смущенному; к неразговорчивому Максу, жесткому — может быть даже излишне — но только снаружи, но не в глубине души. На какое-то мгновение она даже хотела попросить сержанта, чтобы он остановил машину, развернулся и вернул ее к двум людям, которые всего за несколько дней стали ей очень близки. Или хотя бы просто высадил ее — она бы сама их догнала. Желание было такое сильное, что она даже на короткое мгновение перестала плакать.

— На, девочка, держи, — в голосе сержанта не чувствовалось смущения, только легкий намек на сочувствие. Он протягивал ей какую-то белую тряпицу.

Аня посмотрела на нее, потом взяла и стала вытирать лицо.

— Хочешь, я верну тебя обратно? — неожиданно спросил водитель и бросил на нее быстрый взгляд, а потом снова стал смотреть на дорогу. Свет одной фары прыгал по шоссе, больше запутывая, чем освещая. — Мы пока еще недалеко отъехали, можем вернуться, хрен с ним.

Аня покачала головой, промокая глаза. Она начала потихоньку успокаиваться, но слезы все еще текли.

— Нет, не надо. Я не думаю, что это хорошая идея. Мне действительно надо узнать, может мои родители там.

— Ну, раз уж ты это сказала, то я тоже думаю, что это не самая лучшая идея, — согласился сержант. — Надо удирать отсюда сломя голову, и не важно, в Челябинск, к нам, или черт знает куда. Все лучше, чем в этом проклятом городе. А родителей ты может и найдешь, почему нет? Там у нас сейчас сотен пять гражда… э-э… людей. Так что все может быть, вот что я тебе скажу.

Аня всхлипнул последний раз, вытирая глаза. Она постепенно успокаивалась. «Хорошо хоть, — подумала Аня, — не сделала макияж. А то выглядела бы сейчас как какой-нибудь американский спецназовец, перемазанный этой их специальной сажей». Аня усмехнулась — все как всегда, она думает только о том, как выглядит.

— Вот это уже лучше! Вон, возьми термос, там должно было немного кофе остаться… Нет-нет, не там, он где-то под твоим сиденьем должен быть. Если конечно от удара не укатился куда-нибудь или вообще не кокнулся, так что смотри, поаккуратней.

Аня нашла ярко-красный термос, отвинтила крышку и налила в нее еще теплый кофе. Сделала глоток и с благодарностью улыбнулась по прежнему не отрывающему от дороги взгляда водителю: в кофе было столько сахара, что он казался чуть ли не загустевшим.

— Спасибо вам.

— Не за что, девочка. Иногда не может быть ничего лучше хорошего глотка крепкого сладкого кофе, правильно? — и он подмигнул ей, довольный тем, что она, кажется, успокоилась. — Ты, если хочешь, подремли немножко, ехать еще с полчаса, торопиться с таким освещением, — он мотнул головой в сторону беспорядочного прыгающего по дороге пятна света, — не хочу. Вторую стычку с каким-нибудь столбом эта развалюха не переживет. Эх, знал бы я, что так все выйдет, так хрен бы пустил молокососа за руль. Он еще и вырубился к тому же, ну не засранец?..

Аня уже задремывала, слушая недовольное бормотание водителя. Тряска на кочках, тепло и урчание двигателя убаюкивали ее, унося в страну сновидений. Спустя минуту она спала, уткнувшись носом в воротник съехавшей почти до глаз курточки.

4.

Резкий звук клаксона вырвал ее из непонятного и тревожного сна, в котором было темно, и постоянно капала вода с неприятным тягучим всплеском. Она открыла глаза и тут же прикрыла их рукой от нестерпимо яркого света, бившего, казалось, прямо по нервам не хуже лезвия бритвы. Сидящий рядом сержант монотонно матерился, наполовину высунувшись из кабины.

— Что случилось? Где мы? — спросила она, ничего не в силах понять.

— ОТКРЫВАЙ, ТВОЮ МАТЬ! — заорал сержант, и Аня подпрыгнула на сиденье. — ВЫ ТАМ СОВСЕМ ОХ…ЕЛИ ЧТО ЛИ?! Я ЭТО, Я, СТРЕКАЛОВ!

Сержант сел прямо и со злостью хлопнул дверью.

— Пи…дец, они там все с ума посходили! Наверняка придурок Малыш, чтоб ему пусто было… Нах…ра, спрашивается, полковник доверил ему охрану части? Заставь дурака Богу молиться — так лоб расшибет… ОТКРЫВАЙ, Б…ДЬ!

Аня сжалась на водительском месте, наблюдая за тем, как беснуется сержант. Она чувствовала недоумение: военного как будто подменили. Был спокойный уравновешенный мужик, а сейчас из-за какой-то ерунды орал как четырнадцатилетний подросток.

Ворота скрипнули и стали открываться.

— Наконец-то, не прошло и года, — буркнул мужчина. Он нажал на газ и машина, недовольно ворча поврежденным движком, стала медленно заползать в открытый зев двора.

Аня с любопытством рассматривала открывшуюся перед ними картину. Около небольшой будки дежурного стоял солдат и что-то быстро говорил в рацию. Вся площадь оказалась залита ярким, молочно-белым светом от множества дневных ламп, натыканных тут и там. Метрах в ста она разглядела небольшое строение барачного типа, окруженное высоким забором из сетки и колючей проволоки. Девушка содрогнулась: вид этого мрачного здания, каждый квадратный сантиметр которого освещался мощными прожекторами, ей очень не понравился.

Между тем сержант снова высунулся из окна и теперь хаял по чем зря рядового, замершего по стойке смирно около водительской двери. Аня покачала головой — такой отборной брани она ни разу в жизни не слышала; похоже, что сержант уже и позабыл о том, что рядом с ним сидит девушка.

— Отставить, — раздался новый голос. В пятно света вышел огромный мужик. «Калашников», который он сжимал в руках, казался пластиковой игрушкой, отобранной у ребенка в песочнице.

— Что тут? — поинтересовался подошедший у дежурного.

— Машина прибыла позже расчетного часа, — паренек кивнул в сторону пыхтящего грузовика, — к тому же… в общем, сами видите, товарищ капитан.

— Вижу. Сержант, что произошло? Почему автомобиль в таком непотребном виде?

— Товарищ капитан, да кто ж знал, что так получится? Врезались в стену в городе, еле-еле добрался до базы, а тут этот…

— Авария? — Вепрев нахмурился.

— Так точно. Столкнулись с психами, прямо в городе. Попытались удрать, а они… — сержант вдруг резко захлопнул рот, да так, что Аня услышала, как клацнули зубы. Она удивленно посмотрела на него, а потом взглянула в окно и все поняла. Капитан и солдат как один вскинули автоматы и направили их на кабину грузовика.

— Выйти из машины, — льда в голосе капитана хватило бы заморозить и раскаленную сковородку.

Аня смотрела на огромный, как ей казалось, ствол автомата и в первый — но не последний — раз пожалела, что не пошла с Максимом и Николаем.

— Выходи, сержант. Я не шучу.

5.

— Капитан… Что вы такое…

— Вышел. Из. Машины, — в голосе глыбоподобного офицера не было и намека на жалость. Аня почувствовала, как зашевелились волосы на затылке — у нормального человека такого голоса быть не может, скорее, так мог бы говорить автомат по продаже «Кока-Колы».

Сержант, кажется, тоже понял, что дело пахнет керосином: он медленно, можно даже сказать изящно открыл дверцу и спрыгнул на бетон, подняв руки над головой. Повисла тяжелая пауза, пока Вепрев рассматривал замершего сержанта с любопытством орнитолога, только что поймавшего новый экземпляр в свою коллекцию. Дежурный что-то быстро говорил в рацию через респираторную маску, словно по мановению волшебной палочки появившейся на лице.

— Кто еще в машине? — тон капитана не изменился ни на йоту.

— Там… — сержант закашлялся, — там, в кузове, двое рядовых.

Аня замерла, по-детски глупо надеясь, что про нее он не скажет, и она сможет остаться в безопасном тепле кабины грузовика, казавшейся теперь не менее уютной, чем родная комната в далекой Москве.

— И еще девушка. Беженец, — сказал сержант. Аня почувствовала, как в ней поднимается волна злости, которая тут же исчезла, оставив после себя только смущение.

Капитан перевел взгляд на темную кабину и посмотрел, казалось, прямо в глаза Ане.

— Выходите, — и добавил, — пожалуйста.

Аня открыла дверь, обошла грузовик спереди и встала рядом с сержантом. Капитан оценивающе смотрел на нее, словно решая, пристрелить сейчас, или попозже, а потом махнул рукой замершему за спиной солдату.

— Приведи тех двоих.

Дежурный кивнул и отошел к заднему борту грузовика. Сержант, стоящий рядом с ней, прокашлялся.

— Капитан… Товарищ капитан. В чем проблема?

Вепрев перевел взгляд с девушки на говорившего, и Аня ощутила облегчение. Она бы никогда не подумала, что взгляд может иметь вес. Оказывается, может. И еще какой.

— Вы не хуже меня знаете, — ответил Вепрев.

— Не думаете же вы, что я… — начал сержант, но тут из темноты из-за спины Вепрева вынырнули три фигуры в противогазах, с автоматами наперевес, и он замолчал. Силуэты подошедших выглядели странно, что-то было с ними не в порядке. Они молча отсалютовали капитану и замерли у его правого плеча, ожидая приказов. Аня сначала не поняла, что с ними было не так, а когда до нее дошло, то почувствовала, будто чьи-то холодные пальцы прошлись по позвоночнику: все трое были одеты в серые костюмы химзащиты. Девушка услышала, как в горле сержанта что-то хрустнуло, когда он попытался сглотнуть слюну. Сама она чувствовала себя так, словно сейчас грохнется в обморок.

Вепрев холодно смотрел на замерших перед ним людей, размышляя, что предпринять. Дежурный привел двух ничего не понимающих рядовых, спросонья моргающих глазами. И что с этой четверкой делать? Хотя, если вдуматься, особого выбора не было.

— Увести, — коротко приказал он солдатам за спиной. Скрипя прорезиненной тканью, они вышли вперед, поднимая короткоствольные «Калашниковы».

Сержант заорал:

— Да что здесь творится! Какого черта вы!..

То, что произошло дальше навсегда осталось в памяти Ани. Один из «резиновых человечков» шагнул вперед и, коротко размахнувшись, ударил прикладом автомата орущего сержанта в лицо. Аня отчетливо услышала хруст, похожий на тот, который раздается если разгрызть леденец. Сержант завопил, но тотчас захлебнулся кровью и осколками зубов. Девушка вскрикнула и дернулась в сторону, но замерла, услышав металлический щелчок взведенного затвора; один из солдат наставил на нее автомат, яркий свет прожекторов отразился от линз противогаза, превратив их в пылающие глаза. Аня хотела инстинктивно прикрыть лицо руками, но мысль о том, как они воспримут этот жест, остановила ее. Она только тяжело сглотнула ставшую неприятно густой и кислой слюну. Рядом, упав на корточки, стонал сержант, прижимая к искореженному лицу ту самую тряпицу, которой Аня вытирала слезы. Увидев это, она почувствовала иррациональный страх. Девушка широко открытыми глазами посмотрела на Вепрева, который наблюдал за этой сценой с непроницаемым выражением лица, чуть склонив голову на бок. Клементьев, стоящий неподалеку, всхлипнул.

— Хватит, — в голосе Вепрева не было эмоций: ни злости, ни удивления, ни радости, вообще ничего. — Увести.

Солдат ткнул сержанта в склоненный затылок автоматом. Он пронзительно вскрикнул и попытался отстраниться, но заметив направленный в лицо ствол «калаша», замер.

— Встать, — голос говорившего был едва слышен из-за противогаза, но Аня с ужасом поняла, что солдату происходящее, похоже, доставляло немалое удовольствие. В интонациях слышалась едва прикрытая насмешка.

Сержант медленно, с трудом встал, покачнулся (Аня испуганно вздохнула, боясь, что он упадет). Он по-прежнему прижимал к лицу руки, из под пальцев сочилась нереально алая в свете прожекторов кровь. Выпученные глаза таращились на равнодушную маску противогаза замершего перед ним солдата. Капли крови стекали по руке и шлепались на бетон. В голове Ани возник образ плачущего обиженного мальчика, только вот слезы у него были не прозрачные, а кровавые. Нервный смешок чуть не вырвался изо рта, но взгляд, брошенный на замершего перед ней солдата, мгновенно остудил этот идиотский порыв.

— Шагай, — ударивший сержанта солдат качнул стволом, показывая, чтобы тот шел впереди. Сержант снова пошатнулся, но все-таки сделал шаг, за ним еще один. Солдат дождался, пока мужчина пройдет мимо, потом пошел следом.

— Рядовой, — в голосе Вепрева по-прежнему не было никакого намека на эмоции. Солдат, конвоирующий покачивающегося, словно спьяну, сержанта, остановился и обернулся. Вепрев без улыбки смотрел в резиновое «лицо» рядового.

— Зайдете ко мне после окончания дежурства. Вопросы есть?

Ане показалось, что солдат напрягся, но сказать точно из-за дурацкого костюма химзащиты было не возможно. Похоже, что он, как и все остальные, понял, к чему это было сказано: причина продолжала шагать вперед, не обращая никакого внимания на окружающих и роняя на бетон капли крови. Солдат некоторое время таращился на капитана выпученными линзами противогаза, потом произнес глухим, лишенным выражения голосом:

— Так точно, товарищ капитан.

Вепрев кивнул, словно не ожидал ничего другого.

— Проводите… остальных, — сказал он, развернулся и исчез в предрассветной темноте.

Аня проводила его взглядом, дрожа на холодном утреннем ветерке. Снова стал накрапывать дождик, смывая с бетона капли крови. Аня смотрела на розовые струйки, стекающие в трещины под ногами, и ощущала пустоту. Надо же было так глупо влипнуть, вместо того, чтобы идти спокойно со своими друзьями… с Максимом. Она почувствовала, как в ней поднимается волна горечи, жалости к себе и усилием воли, сжав ладони в тугие кулачки, подавила ее. Сейчас было не место и уж точно не время, чтобы разреветься в своем коронном стиле.

— Пожалуйста, пройдемте в карантинную зону, — один из двоих оставшихся «резиновых» солдат указал на строение, так не понравившееся Ане. — Прошу.

Аня кивнула, и, так и не сказав ни слова, пошла в ту же сторону, что и невезучий сержант. Она шагала, глядя под ноги на капельки крови, поблескивающие в свете прожекторов, чувствуя себя странным охотником на крупную дичь, следующим за подранком. Анна пыталась отогнать от себя эти мысли, но ее взгляд то и дело возвращался к темным пятнышкам, и она снова начинала смотреть на них, раздумывая, где и когда сержант остановится. Остановится ли вообще. И сделает ли он это по своей воле.

6.

Они догнали сержанта и его конвоира метрах в двадцати от входа на территорию баракоподобного строения, огороженного высоким сетчатым забором. Глядя на длинное, мрачное строение Аня поняла, что это и есть та самая карантинная зона, куда их вели. Один раз она обернулась и увидела, как за ними так же под прицелом автомата следуют те два солдатика из кузова грузовика. Аня попыталась вспомнить их имена, и без особого удивления поняла, что это бесполезно. Она отвернулась, боясь сбиться с шага, и стала смотреть только вперед.

Сержант по-прежнему прижимал к правой щеке руку, из-под которой сочилась кровь. Но теперь его глаза смотрели более осмысленно: он постоянно косился на своего конвоира, и Аня видела, как во взгляде сержанта вспыхивает злость. Впрочем, он тотчас начинал смотреть себе под ноги, словно боялся, что человек в противогазе увидит это и снова ударит. «Наверное, действительно боялся, и пожалуй что не зря», — подумала девушка.

Подошли остальные, встали рядом с сержантом и Аней. Солдатики жались друг к другу как испуганные грозой овцы, жалобно глядя на равнодушные маски противогазов конвоиров. Один из них бросил непонимающий взгляд на сержанта, но тотчас тихонько охнул, увидев, что с ним. Двое «резиновых человечков» не опускали автоматы, третий подошел к двойным воротам, точнее, к прямоугольнику кодового замка. Неловкими движениями защелкал по кнопкам, раздался пронзительный писк, ворота, дребезжа, откатились в сторону и замерли, едва заметно подрагивая. Набиравший код солдат прошел первым и кивнул остальным.

— Проходите, — приказал один из тех, что не опускал автомат. — Не задерживайтесь.

Нестройной кучкой они прошли ворота, первый солдат вышел вперед и сейчас что-то говорил в миниатюрное устройство на стене.

Дверь, перед которой они сгрудились, мягко зашипела и отъехала в сторону. Один из конвоиров махнул автоматом. Сержант зашел первым, следом Анна, замыкали два солдата, имена которых девушка позабыла. От яркого света, бьющего из многочисленных ламп под потолком, Аня зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела, что все они стоят перед металлическим столом, за которым сидел санитар с изъеденным оспинами скучающим лицом.

— Что здесь?

— Контакт с больными, — ответил один из конвоиров. Аня почувствовала холодок от этих слов.

Санитар лениво кивнул:

— Девушку в третью, там сейчас Лена, остальных во вторую, пятую и шестую.

— Кого куда?

— Без разницы… Хотя нет, этого, с лицом, отведите в шестую. Там слегка… напачкано, так что хуже не будет.

И санитар зашелся противным кашляющим смехом. От этого звука — а скорее от всех событий, что происходили с такой невероятной быстротой — Аня почувствовала дурноту. И пока она шла, сопровождаемая одним из солдат в резиновом костюме, к двери карантинной камеры с ярко-красной тройкой на притолоке, она боялась только одного: как бы ее не вырвало прямо в коридоре. Потому что тогда могла бы оказаться запачкана и третья комната.

7.

Они остановились в придорожной шашлычке около 8 утра: надо было перекусить и решать, как быть дальше. Всю дорогу, пока шли от кольца, где расстались с Аней, мужчины почти не разговаривали, лишь изредка обмениваясь односложными фразами. Погода была под стать настроению: холодное, промозглое утро и легкая морось, повисшая в воздухе как кисея.

Кафе было заброшено, судя по всему больше недели: один из столов на площадке слева от входа лежал кверху ножками, как странное мертвое животное; мангал валялся неподалеку, глядя на мир пустым глазом покореженной трубы из-под разорванных пакетов с древесным углем; входная дверь была распахнута, впуская в заброшенное помещение сырость. Максим с Николаем некоторое время постояли, оглядывая двор и здание, переглянулись и, не сказав друг другу ни слова, пошли к дверям.

Макс равнодушно перешагнул через поваленный мангал, зашелестел никем не убираемой листвой около крыльца. Николай приоткрыл дверь, держа наготове монтировку, осмотрелся, кивнул парню и зашел в кафе. В шашлычке неприятно пахло сырым горелым деревом, грязью и почему-то сахарной ватой. Утренний свет — и без того довольно-таки тусклый из-за набежавших облаков — проникал слабыми лучами сквозь заляпанные грязью и листьями окна, расплываясь по полу едва видимыми серыми пятнами. Перевернутые стулья стояли на столах, зеркало за барной стойкой переливалось в темноте, отражая слабый уличный свет. Николай медленно прошелся по залу, половицы скрипели под ногами.

— Вроде никого, — он зачем-то перегнулся через стойку, заглянул под нее.

Максим прикрыл дверь, подошел к ближайшему столику, снял один из стульев и приладил к двери.

— Перекусим? — Николай освободил один из столиков и сейчас копался в рюкзаке. — Что будешь? С курицей или грибами?

Максим равнодушно взглянул на пакетики с лапшой, пожал плечами:

— Без разницы, — ответил он.

— Тогда с курицей, — после паузы сказал Николай.

Максим кивнул, ничего не ответив. Есть не хотелось.

— Пойду, поищу какую-нибудь кастрюлю на кухне. Не могли же все растащить, в конце концов?

Николай отставил рюкзак, зашел за стойку и исчез за дверью, ведущей в подсобные помещения. Максим некоторое время смотрел в полумрак, прислушиваясь, как Николай чем-то гремит и изредка матерится себе под нос. Звуки в пустом зале разносились далеко, порождая странное, глухое эхо. Эхо, которое как будто не желающее, чтобы его тревожили. Максим достал пачку сигарет, вытянул одну, закурил. Ему тоже не хотелось, чтобы его тревожили.

Николай вынырнул из темноты, сжимая в руках блестящую изящную сковородку. Максим смотрел на нее некоторое время, потом перевел взгляд на смущенного Колю.

— Да я знаю, что вроде бы ни к чему… — Николай покрутил в руках сковородку, словно бы недоумевая, как она к нему попала. Посмотрел на Макса и неловко пожал плечами: — Просто понравилась. В руке удобно сидит, а я всегда любил готовить.

Максим вымученно улыбнулся:

— Сейчас ты можешь взять, что тебе нравится. По крайней мере в Горецке и здесь… — он обвел взглядом пустой зал. — Непохоже, чтобы хозяин был против.

— Да… наверное.

Николай осторожно, как не Бог весть какую реликвию, положил сковороду на стол и снова стал рыться в своем рюкзаке. Он достал пакет с хлебом, колбасу, банку с медом… Максим смотрел на банку, сам не в силах понять, какие чувства она у него вызывает. Николай заметил взгляд парня, по лицу мужчины пробежала тень, но он промолчал.

Они неторопливо перекусили бутербродами, а потом сидели в полумраке кафе, курили сигареты, думая каждый о своем. Николай крутил в руках сковороду, изредка бросая быстрые взгляды на молчаливого Максима, рассеяно глядящего на бледное пятно окна. Дождь зарядил с новой силой, барабаня по крыше и листве. Этот звук вызывал не чувство уюта — как это обычно бывает, когда ты укрылся в тепле и относительном комфорте от непогоды — а изматывающее ощущение тревоги.

— Отвратительная погода, — сказал Николай.

— Да. Придется идти прямо по асфальту — обочины превратятся в черт знает что.

— Наверное, — Николай помолчал и спросил: — Все по-прежнему? Идем в Челябинск?

Максим посмотрел на Николая.

— Да. Как и решили.

— Ну и хорошо, — Николай кивнул, стал собирать пакеты в рюкзак.

Максим некоторое время смотрел на его аккуратные движения, а потом спросил:

— Почему ты идешь со мной?

Николай прекратил собирать вещи, отложил в сторону рюкзак и присел на стул. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине души он почувствовал что-то сродни облегчению: ему не нравилось то, что Максим молчал с самого утра, наливаясь то ли злостью, то ли обидой. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, из-за чего у него такое отвратительное настроение, вернее, из-за кого. Как можно было и не гадать, что между ними было… хотя это уже не мое дело, подумал Николай, глядя на Макса и собираясь с мыслями. Ему нравился этот парень, нравилась его целеустремленность, но этот налет жесткости, иногда переходящей в жестокость… Не то чтобы это было плохо — это было и было — но с другой стороны человек с таким характером в определенной ситуации мог быть не очень приятным в общении. И то, что он первым упомянул Аню, было хорошим признаком; тащиться несколько сотен километров с обидевшимся на всех и вся мужчиной удовольствие гораздо ниже среднего. Все это пролетело в голове Николая за пару, секунд.

— Не оставаться же мне в городе, полном этих… людей. Надо выбираться из Горецка, а Челябинск ничем не хуже других мест. Можно даже сказать, что и получше. Суровые челябинские мужики могут помочь в решении нашей проблемы.

Максим не улыбнулся, он снова смотрел в пыльное окно.

— Не думаю, что они нам чем-нибудь помогут. Сильно подозреваю, что там ситуация не лучше нашей.

— Ты так думаешь? То есть, действительно?

— Да. Наверное, — Максим пожал плечами, взял недоеденный бутерброд, откусил кусок и стал жевать без всякого удовольствия.

Николай несколько минут молчал, раздумывая.

— Все равно в Горецке оставаться было неразумно. После стычки с теми психами, что напали на грузовик, у меня вообще никаких сомнений не осталось.

— А зачем в Челябинск? — Макс пристально посмотрел на Николая. — Почему не куда-нибудь еще?

Николай вздохнул, отложил рюкзак в сторону.

— Макс, если ты спрашиваешь меня, почему я пошел с тобой, а не с Аней, то так и скажи. Во-первых, мне претит сама мысль оказаться в лагере военных, к тому же в карантинной зоне. Я практически не сомневаюсь, что это их рук дело, я уже говорил. Во-вторых, не думаю, что они там могут что-то сделать. Хотя шанс, конечно, есть. И вообще, мы с тобой решили идти в Челябинск, и первоначально идея была, если помнишь, моя, — он ухмыльнулся, разом сбросив десяток лет. — К тому же одному тащится чертовски скучно, не находишь?

Максим некоторое время смотрел на него, потом кивнул и слабо улыбнулся.

— Тогда больше не задавай дурацких вопросов, в дурацкие игры я не играю, — Николай подмигнул, улыбаясь, и снова начал собирать рюкзак.

— Спасибо, — Максим сам не знал, что хотел этим сказать, но Николай, кажется, понял и кивнул, ничего не ответив.

8.

Они вышли на дорогу через пару часов, оставив шашлычку за спиной. Облака низко нависли над землей, похожие на бурдюки, наполненные грязной водой. Максим оглянулся назад, но города не было видно из-за редкого лесочка неподалеку. Странно, но он почувствовал не облегчение, как должен был бы, а грусть, почти тоску. Все-таки это был его город, а сейчас он убегал из Горецка как лиса из курятника, услышавшая приближающийся лай собак.

— Идем? — спросил Николай.

— Ага.

Максим застегнул куртку под горло и подхватил рюкзак (в нем теперь поверх всего лежал пакет с древесным углем и бутылка горючей жидкости для растопки). Они постояли с полминуты, вдыхая чистый после прошедшего дождя воздух, а потом неторопливо пошли по шоссе вдоль обочины на восток. Солнце ненадолго выглянуло из-за туч, бросило на них сонный взгляд и снова спряталось в своей пушистой колыбели из облаков. Было 10 часов утра, 14 октября 2012 года.

Глава двадцатая

1.

Вирус «Каин» оказался неуязвимым при текущем уровне знаний ученых. Начавшись с небольшой вспышки, эпидемия распространилась по всей стране с той же скоростью, с какой капля крови пропитывает клочок хлопковой ткани. Теперь правительство не могло отрицать, что ситуация сложилась катастрофическая; волей-неволей, но президенту пришлось выступать по телевидению с новым обращением к гражданам и признать сложившуюся чрезвычайную ситуацию близкой к критической. Его речь изобиловала призывами сплотиться перед лицом новой угрозы, как всегда делала русская нация в момент кризиса. Выступление было прочувствованным и пламенным, но, к сожалению, многие его не услышали: электростанции пустели с ужасающей быстротой, служащие местных телевизионных и радио станции были либо больны, либо мертвы, а у оставшихся в живых и еще здоровых были проблемы понасущней, чем слушать очередное вранье. В конце концов, многие и без бубнящего президента знали, что происходит на улицах городов.

Вирус косил всех без разбора. Часть умирала: в основном ослабленные хроническими заболеваниями, старики и очень молодые люди. Не от «Каина», нет, а от того, что постоянно меняющийся вирус изнашивал иммунную систему организма; в этом, надо сказать, «Каин» был похож на СПИД, только действовал немного иначе. Если человек не умирал, то становился безумным (но не безмозглым) существом, одержимым страстью убивать и заражать все живое.

Толпы этих не-людей бродили по городам, в которых раньше жили, и искали новые жертвы. Они разоряли магазины с продовольствием, когда хотели есть; взламывали дорогие бутики наравне с магазинами «секонд-хенд», если им требовалось одеться или переночевать; вваливались в квартиры (если удавалось) и тащили все, что попадало под руку. Мародеры не отставали от зараженных, грабя все подряд и частенько поджигая места своих грабежей. По улицам поползли пожары, некоторые кварталы выгорели дотла, даже не смотря на влажную, холодную погоду. Иногда грабители сталкивались с группами зараженных, и тогда в ход шло оружие. Бывало, побеждали мародеры. Бывало — нет.

Армия металась в разные стороны, не зная, за что схватится. Приказы, поступавшие к исполнителям на месте, часто были противоречивы, а иногда и вовсе бессмысленны. Ничего не понимающие солдаты дезертировали сотнями, а потом и тысячами, охваченные страхом и беспокойством за своих родных. Некоторые умирали или заражались, некоторые, узнав, что в городах не осталось тех, кто мог бы применить закон, становились оголтелыми ублюдками, убивающими всех подряд только из-за того, что в их руках появилась власть, которую они так желали. Перестрелки на улицах городов стали таким же привычным делом, как идущий по утрам дождь.

Назревающий на юге страны конфликт, который, казалось, неминуемо должен был перерасти в полномасштабную войну, затих как-то сам собой из-за того, что ряды солдат и с той и с другой стороны косила болезнь. Рядовые, напуганные неверными, но ужасными новостями, приходящими из России, разбегались кто куда. Горячие горцы сначала заявили, что русские применили против них новый, неизвестный вид бактериологического оружия, но узнав, какова ситуация в России, тотчас заткнулась.

Страна распадалась на глазах, умирали все принципы, которые делали государство государством. Анархия, царившая на территории страны, превзошла все мыслимые пределы. В данный момент любое государство, имеющее войска, могло напасть на корчащегося в агонии Медведя и сделать с ним все, что заблагорассудится. Да только это никому было не интересно — у всех без исключения хватало проблем дома.

Вирус распространялся по всему миру, перекинувшись на США, где, благодаря развитой инфраструктуре, «Каин» появлялся во все новых городах с просто ошеломляющей быстротой. Конечно, правительство Соединенных Штатов, знавшая из своих источников, что происходит в России, сразу же ввело в стране чрезвычайное положение. В города были посланы солдаты Национальной Гвардии, применялись жесткие карантинные меры, но вирус продолжал распространяться, пусть и с гораздо меньшей скоростью, чем вначале. Страна боролась с болезнью, как здоровый организм борется с инфекцией, но шансов победить аналог вируса иммунодефицита не было. Но у них хотя бы была надежда, которой уже не было у России: та оказалась ввергнута в анархию, раздираемая изнутри болезнью, мародерами, паникой, страхом.

29 октября Российская Федерация как государство в том смысле, в котором это понимает человек, перестала существовать.

2.

КОМУ: ВСЕМ КОМАНДУЮЩИМ ВС.

ОТ: ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ РФ.

ТЕМА: КАИН.

ВНИМАНИЕ! НА ТЕРРИТОРИИ СТРАНЫ ВВОДИТСЯ ВОЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. РАЗРЕШЕНО ПРИМЕНЕНИЕ СИЛЫ КО ВСЕМ, КТО ОКАЗЫВАЕТ СОПРОТИВЛЕНИЕ. ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ ВВЕРЯЮТСЯ В КОМАНДОВАНИЕ СТАРШИМ ПО ЗВАНИЮ ОФИЦЕРАМ.

ДА ПОМОЖЕТ НАМ БОГ.

закодировано 091030 №5719-01.

3.

Константин Малышев стоял в своем кабинете, перед картой Российской Федерации, сцепив за спиной руки. Его губы кривились в ироничной холодной улыбке. Все шло в ад. Все. А он был в самом центре того, что еще, возможно, удастся спасти.

Майор покачал круглой головой, вздохнул, сел за стол. Поглядел на ноутбук, даже притянул его к себе, но потом плюнул и оставил на месте. Не было никакого желания возиться со всеми этими докладами, отчетами, мнениями. И так было понятно, что все развалилось, причем развалилось именно тогда и именно так, как он и ожидал. Подтверждением этому была недавняя телеграмма, полученная от президента, этого надутого индюка.

Малышев прищелкнул пальцами и оттолкнул ноутбук в сторону. Нет, нечего терять время на всю эту ерунду. Надо было подумать, обмозговать все то, что сейчас — ну, вскоре — станет происходить здесь. От того, как точно он предугадает дальнейшее развитие событий зависит многое… Да что там многое — все! Поэтому нельзя ошибиться даже в малейшей ерунде. Игра должна была пойти по крупному, и надо знать, какие козыри на руках у тех, кто вскоре соберется за столом.

Он в нетерпении встал, снова подошел к карте, уставился на нее. Что же ему предпринять? Сейчас, когда получено последнее сообщение, открывались широкие горизонты, но, к сожалению не перед ним. Маслов, именно Маслов получал все полномочия по управлению маленьким лагерем беженцев. А он со старым сукиным сыном не в лучших отношениях, надо признать. «Как бы не получилось так, — мрачно подумал майор, — что я окажусь за бортом, на утлом плоту и даже без гребаных весел». С этим определенно что-то надо было делать, но что именно? Малышев со злостью хлопнул по карте. Самое поганое во всем происходящем, что он пока не видел возможности сделать задуманное. Абсолютно никакой возможности. Все шло своим чередом, и помешать этому было никак нельзя. Поэтому оставалось только одно — ждать. Чего ждать? Подходящего момента, конечно же. Как он делал всегда. Единственное, что ему может надоесть ждать, но такое можно понять. И так ждал дольше всяких разумных пределом.

— Но пока что я подожду. Пока что подожду, — промурлыкал Малышев и ухмыльнулся своей фирменной улыбкой. Да, если уж он ждал столько лет, то сможет подождать и еще чуток. Еще как сможет.

— А то как же, — прошептал майор и провел пальцем по карте, сначала снизу вверх, потом слева направо, рисуя крест.

4.

Первое ноября, суббота, осталось в памяти Сергея Одинцова как один из самых радостных дней в жизни.

Похудевший килограмм на пять от скудной еды, он бродил по коридору корпуса, в котором жил, не зная, чем бы заняться. Сейчас он бы душу продал вместе с мизинцем на каждой руке за телевизор или за хорошую книгу. Что угодно, но только не бесцельное существование овоща, существование, от которого начинал цепенеть разум. Бесконечное ничегонеделание было самой тяжелой пыткой, какую он только испытывал за всю свою жизнь.

Друзей, даже просто приятелей, с кем можно поговорить, Одинцов так и не нашел. Все ходили либо своими сплоченными кучками, либо поодиночке, зыркая на любого, подходящего ближе, чем на метр, такими глазами, будто готовы были либо убить, либо убежать без оглядки. Сергей (и без того с трудом заводивший друзей), глядя на них и вовсе терял всякое желание общаться. Лучше уж бродить одному по коридорам или сидеть в своей комнате, чем разговаривать с такими.

Поэтому весь его день состоял из шатания туда-сюда по корпусу, еды и сна. Казалось бы, от такого времяпрепровождения он должен был поправиться, но он наоборот похудел, а принудительный отказ от спиртного и сигарет (ни тем ни другим он не злоупотреблял и раньше) привел к тому, что Сергей чувствовал себя не смотря ни на что лучше, чем за многие последние годы.

Он много думал о том, что происходило там, снаружи, и это в какой-то степени помогало ему не впасть в состояние, в котором, похоже, оказались многие из вынужденных пациентов Санатория. Эту болезнь Сергей называл про себя «синдром шизика» — не очень умно и изящно, зато верно. Симптомы у «шизиков» были просты: бормотание под нос, поглощение пищи в неимоверных количествах и, самое главное, абсолютно пустой, ничего не выражающий взгляд. Эти люди либо стояли поодиночке около стен, либо сидели на стульях и смотрели на то место, где раньше стоял телевизор. Они никому не мешали, но все равно заканчивалось все одним и тем же: рано или поздно очередной «шизик» исчезал, как будто его и не было. Приходили ли к ним по ночам «зубные феи» в образе вооруженных солдат, Сергей не знал, но полагал, что что-то в таком духе и происходило.

Он и сам иногда ловил себя на мысли, что смотрит на какую-нибудь точку на стене, а когда очухивается, то не может вспомнить, о чем думал последний час или полтора. Его это пугало, и пугало сильно, поэтому он всегда старался о чем-то размышлять, спорить сам с собой… про себя, конечно, не в слух. А ночью приходили мысли о том, что как только он начнет разговаривать вслух, то и к нему придут добрые дяденьки и уведут туда, куда уводили всех «шизиков» до него.

А потом, 1 ноября, в субботу, размеренное, сонное течение его жизни в «Санатории» изменилось к лучшему, и он всегда вспоминал то событие, как одно из лучших, что когда либо происходило с ним.

5.

Сергей сидел за столом около стены и с отвращением смотрел на плавающий в тарелке то ли борщ, то ли щи, не разберешь. Повар в этой столовой отличался особым равнодушием к выходящей из его рук пище. Мало того, что выглядело неаппетитно, так еще и на вкус, как правило, отвратительно. Бывало конечно, и… Нет, лучше попробовать.

Одинцов осторожно, словно это была отрава, а не еда, зачерпнул ложку супа, посмотрел на нее несколько секунд (в памяти мелькнул эпизод из старого мультика про Тома и Джерри, в котором ложка, опущенная в приготовленную миску с какой-то гадостью, превращалась в головешку). Посидев так с полминуты, он мысленно плюнул и быстро проглотил суп. Сморщился, но, к своему удивлению, понял, что сегодня, похоже, у повара был удачный день: «борщещи» были вовсе не отвратительными, а просто безвкусными.

Сергей взял солонку, заляпанную чем-то от прошлых трапез, и стал на глаз сыпать соль. Кашу маслом не испортишь, так что хрен с ним, этот суп все равно уже испортить нельзя. Поэтому со спокойной совестью…

— Вот он, красавец, трескает! Здорова, Серый!

Сергей выронил солонку из разжавшихся пальцев, оборачиваясь на звук до боли знакомого голоса. Он даже не обратил внимания на то, что брызги супа разлетелись во все стороны; он глядел только на Мишку, бледного Мишку Свердлова, с широкой улыбкой стоящего напротив.

6.

Когда они наобнимались и, немного смущенные, сели за стол, к Сергею, наконец, вернулся дар речи.

— Слушай, Миха, не представляешь, как я рад тебя видеть!..

— Не представляю? Еще как представляю. Я тут чуть с ума не сбрендил, пока они надо мной тряслись, как наседка над яйцами.

— Кто — они?

— Военные, кто ж еще, — Мишка замолчал и прикоснулся к кончику носа указательным пальцем. — Ты думал, я на пляже отдыхал что ли?

Сергей покачал головой:

— Нет, конечно. Если уж начистоту, то я думал… ну…

— Знаю, — перебил Мишка. — Если бы они нашли то, что искали, я бы тут и не сидел.

— Ясно, — после паузы сказал Сергей и улыбнулся. — Хорошо, что не нашли. Не знаю, правда, о чем ты.

— И не надо, — Мишка тоже улыбнулся. — Не представляешь, как мне надоели эти бесконечные анализы и проверки. Наверное, литра два крови из меня выкачали, не меньше. Глянь, какие синяки! На улицы менты если бы остановили, так сразу утащили б к себе как заядлого наркомана.

— Ты особо-то не радуйся, здесь тоже этого никто не отменял, — усмехнулся Сергей, глядя, как Михаил закатывает рукава рубашки. — Хоть и не в таком количестве, но…

Неожиданно Мишка привстал и помахал кому-то рукой. Одинцов обернулся и посмотрел через плечо на небольшую группу растерянно осматривающихся людей.

— Эй! Эй, Степаныч, Аня, идите сюда! — Мишка энергично махал рукой, словно пытался остановить такси в час пик. Сергей украдкой улыбнулся: все тот же никогда не унывающий и шумный Свердлов.

— Надеюсь, дружище, ты не против, если за твой богатый стол сядут мои приятели по несчастью? — Мишка с улыбкой посмотрел на Сергея.

Одинцов ничего не успел ответить, как к столику подошли двое: коренастый, лысый мужик, выглядевший так, словно совсем недавно сбросил килограмм двадцать веса, и симпатичная девушка в легком свитере и джинсах, довольно высокая, с хорошей фигурой и лицом, отдалено напоминающим какую-то известную актрису. Даже неровно отросшие почти до плеч волосы придавали ей странный шарм, и, не взирая на заострившееся бледное лицо и темные круги под глазами, она все равно выглядела неплохо. «Даже очень неплохо», — подумал Сергей, с трудом отводя от нее взгляд.

— Серег, познакомься… Это Вячеслав Степаныч, сержант из местных.

Мужчина протянул широкую ладонь и сказал:

— Здорово. Мишка много говорил о тебе. Вячеслав Крохин, сержант… бывший сержант этой проклятой части.

Сергей неловко встал, зацепившись коленом за стол, отчего задребезжала ложка. Рукопожатие у сержанта было под стать облику, Сергею даже показалось, что у него затрещали косточки пальцев.

— Сергей. Очень рад. Присаживайтесь, можете взять перекусить чего-нибудь, пока еще не все растащили.

— Знаю я, как тут кормят, — вздохнул сержант, бросая мрачный взгляд на рядового на раздаче. — Ладно, пойду, возьму чего-нибудь. Аня? Миха?

— Возьми мне тарелку супа, Слав, если не сложно, — ответил Мишка, девушка отрицательно качнула головой.

— Тебе? — сержант посмотрел на Сергея, тот покачал головой.

— Не, ничего не надо, я уже.

Сержант с мрачной ухмылкой пожал плечами.

— Как скажешь. Хотя, я бы не стал это есть, — он пошел к раздаточной стойке, ловко, не смотря на свой рост, лавируя между столиками с апатично жующими старожилами Санатория.

— О чем это он? Нет, суп, конечно, не ахти какой, но… — Сергей в недоумении посмотрел на свою тарелку и почувствовал, как краска стыда заливает лицо. В тарелке лежала солонка, которую он выронил пять минут назад.

— Ох, да и хрен с ним, — пробормотал он себе под нос и отодвинул суп в сторону. Исподлобья взглянул на хихикающего Мишку, проворчал:

— Завязывай, Миха.

— Ла… ох… ладно, ладно, извини. Это Анна Семенова, познакомься. Не знаю, к сожалению, чем занималась до того, как попала в это славное место.

Аня кивнула Сергею:

— Работала в Москве, в одной крупной компании менеджером среднего звена. Не думаю, что вам так уж важны детали, правда?

Сергей рассмеялся:

— Вы правы. Рад познакомиться. Все мы здесь не по своей воле и еще неизвестно, сколько проторчим пока… пока это все не кончится.

— Хорошо, что хоть ты не добавил «так или иначе» в конце, — проворчал Михаил. — Мне все-таки хотелось убраться отсюда до того, как случится это «иначе», чем бы там оно ни было. От этого слова просто за версту несет неприятностями, если вы понимаете, о чем я. Присаживайся, Ань.

Он пропустил девушку, севшую на стул около стены напротив Сергея. Тот смущенно посмотрел на солонку, плавающую в остывшем супе, чувствуя себя полным идиотом.

— Миха, держи, — Вячеслав Крохин подошел к столу с подносом и стал выставлять тарелки на стол. — Еле-еле отбился от орд голодных пациентов. Надеюсь, оно того стоило.

Михаил с явным удовольствием зачерпнул ложку супа, отправил ее в рот и тут же, сморщившись, чуть не выплюнул все обратно.

— Зря надеялся, — пробормотал он, с трудом проглотив суп. — Теперь я понимаю, Серый, почему ты утопил в своей тарелке солонку. Хотя с твоей стороны это явное свинство — о том, что мы тоже захотим ей воспользоваться, ты, видимо, не подумал.

Сергей засмеялся и с удивлением осознал, что так он не смеялся уже долгое-долгое время. В груди у него разливалось странное, теплое чувство, чувство, о котором он уже забыл за дни, что провел здесь. Он попытался понять — что это, а когда до него дошло, нисколько не удивился.

Это чувство было ощущением покоя.

7.

Закончив обед, они пошли в общую комнату на этаже Сергея. Анна и Мишка устроились на потрепанном красном диване, сержант и Сергей взяли по стулу и сели напротив. Девушка с любопытством оглядывала комнату, потолок в разводах протекшей воды, голые стены бледно-серого цвета.

— Фух… — Мишка поерзал, устраиваясь в продавленном диване поудобней. — Повар здесь явно учился у самого Гимлера: чтобы такое приготовить, надо иметь особый талант.

— Ага, — отозвался Сергей, — ты еще должен радоваться, что попал на суп, а не на какие-нибудь макароны. Иногда кажется, что он кидает их в холодную воду, пару минут ждет и только потом включает конфорку.

Аня покачала головой, улыбаясь, Мишка хмыкнул.

— Как получилось, что ты оказался в нашей компании, Слав? — осторожно спросил Сергей.

— Близко познакомился с толпой зараженных, из-за чего загремел в карантин, — коротко ответил сержант.

Одинцов бросил короткий взгляд на Мишку, тот едва заметно покачал головой.

— Давно? — спросил Сергей.

Сержант взглянул прямо в глаза Одинцову, и тот вдруг понял, что этот мужик вовсе не так глуп, как выглядит со своей блестящей лысиной, мускулами чернорабочего и нижней челюстью гориллы.

— Давай я сразу отвечу на все твои вопросы и больше не будем к этому возвращаться, идет? — сержант кивнул, соглашаясь сам с собой и не давая возможности Одинцову возразить. Впрочем, тот и не собирался. — Первое: я действительно раньше служил в этой части, по контракту. Несколько недель назад вместе со своими людьми был в рейде, попали в переделку, и нам помогла вот эта вот красавица — вместе со своими друзьями, конечно. По возвращении в часть нас поместили в карантинный блок, а спустя две недели отпустили. Так что мы с ней — ну и Мишка тоже — не больны, согласен?

— Слушай, я ведь не… — начал Сергей, но сержант перебил его.

— Второе: даже если бы я знал что-то о болезни в городе — я бы все равно тебе ничего не сказал, не смотря даже на то, что больше не… — он покачал головой, по его гладкому лицу скользнула тень. — В общем, ты меня понял. И третье: называть меня можно по фамилии, но лучше всего просто Степаныч или Сержант, так проще, ага?

— Ага, — после короткой паузы сказал Сергей, едва подавив дурацкое желание вскочить и отдать честь.

— Ответил на все вопросы? — спокойно поинтересовался Сержант.

Сергей только кивнул. Действительно, что еще можно было добавить?

— Слушай, а что с Рыжим, а? — спросил он, обращаясь к Свердлову.

— Не знаю, — ответил разом помрачневший Свердлов. — Я его не видел.

— Он был с вами? — спросил Крохин.

Сергей кивнул, не отвечая.

— Тогда, если Мишка не видел его в «карантинке», то, скорее всего, он в особой зоне, для зараженных… Он болен?

Ответил Михаил:

— Да. Из-за этого меня, наверное, так долго и продержали там. Пытались выяснить, что со мной.

— Раз выпустили, значит все в порядке, — заметил Вячеслав без особого интереса.

— Твоими бы устами… — Мишка криво усмехнулся.

— Забудь ты это, Миха, — Сергей похлопал приятеля по коленке. — Радуйся что ты здесь. Сла… Степаныч прав — если бы они что-то нашли, то вряд ли бы сидел сейчас с нами, не думаешь?

— Наверное. Только от этого все равно легче не становится, — он помолчал, а потом вдруг вздохнул и сказал: — Хотелось бы мне знать, что там происходит, снаружи. Чувствую себя как заключенный в тюрьме, а от этих вояк хрен чего добьешься. Извини, Степаныч.

Крохин равнодушно пожал плечами, видимо, нисколько не задетый словами Свердлова.

День двигался к вечеру, солнце, скрытое где-то за тучами, еще освещало слабым светом комнату, проникая через два больших пыльных окна на западе. Сергей устало потер переносицу. Слишком много впечатлений за один день, но сегодня он будет спать лучше, чем за все последние недели. Одно только осознание того, что Мишка в порядке, и они смогут поговорить завтра, уже было не хуже любого снотворного.

— Степаныч, ты можешь хотя бы рассказать, что там, снаружи происходит? — спросил, наконец, Сергей.

— Могу. Но не буду, — ответил с ухмылкой сержант и кивнул на до сей поры молчавшую Аню. — Вон, пусть Аня расскажет, у нее лучше получится, чем у старого вояки, от которого хрен чего добьешься.

— Я же извинился…

— Расслабься, Мишка. Считай, это я так изящно отмазался. Я не любитель чесать языком, знаешь же.

«Ну да, заметно», — мысленно хмыкнул Одинцов, но вместо этого с улыбкой посмотрел на девушку и спросил:

— Аня? Расскажете? Жутко интересно.

Аня посмотрела на него странным взглядом, который он не мог понять, пока она не сказала:

— Жутко, говорите? — она помолчала и добавила: — Думаю, вам не понравятся новости оттуда.

8.

Мужчины молчали, глядя на Аню. Наконец она нервно засмеялась и через силу сказала:

— Не таращьтесь на меня, я чувствую себя так, будто забыла надеть лифчик, или вышла на улицу в ночной пижаме.

Сергей улыбнулся, Мишка только хмыкнул. Аня, по-прежнему улыбаясь, откинула со лба прядь волос и Сергей отметил в который раз, какая она симпатичная. «Интересно, — мелькнула мысль, — сколько же ей лет?» С виду не больше двадцати пяти, но надо учесть, что досталось ей не меньше, чем всем им. Может даже и больше. Аня вдруг взглянула ему прямо в глаза, и он почувствовал как между ними проскочила что-то наподобие электрического разряда. Сергей смутился и опустил взгляд, чувствуя себя так, словно он пятиклассник, и на него только что посмотрела девчонка, в которую он был тайно влюблен. Ему хотелось сказать что-нибудь умное, наподобие «Да неужели?», но Мишка спас его от подобного конфуза. Господи, благослови Мишку с его неуемной натурой.

— Ань, не томи, выкладывай. Нас тут новостями не балуют, сама знаешь.

Девушка покачала головой.

— Знаю. Не знаю только, как это сказать…

— Скажи как есть, — подсказал Крохин, Сергей кивнул.

— Как есть?.. — она задумчиво покачала головой. — Я и сама толком не знаю, как есть теперь. Но то, что было две недели назад, было… плохо. Очень плохо.

— В каком смысле? — спросил Михаил.

Аня бросила быстрый взгляд на зашедших в комнату «клиентов» Санатория, снова стала смотреть на свои руки, нервно мнущие свитер. Наконец, поминутно останавливаясь, чтобы подобрать слова, она рассказала все то, что происходило в Горецке и мире с тех пор, как по телевидению объявили о введении комендантского часа и, следом, карантина. Она рассказывала о пожарах в городе; о стрельбе и более подробно, сама не зная почему, о ночном происшествии, когда полуобнаженная троица психов, схватила кого-то и выволокла на улицу. В этом месте Михаил впервые заговорил.

— Это очень интересно.

— О чем ты? — спросил Сергей.

— Потом объясню. Пусть Аня закончит.

И она снова говорила, говорила, пока в комнате не зажегся свет и не разогнал тени по углам, а на улице снова пошел дождь. Наконец, слова иссякли, она замолчала, и некоторое время они просто сидели. Сергей подумал, что он был прав в своем предположении: она повидала больше чем все они. Молчание прервал Степаныч.

— Значит, все оказалось еще хуже, чем можно было предположить, — он помолчал, а потом спросил (окончательно убедив Одинцова в том, что далеко не так глуп, как выглядит): — Кто-нибудь читал романы о мировых катастрофах и всякой такой ерунде?

— Я читал. Только какое это имеет значение? — вопросом на вопрос ответил Михаил. — Хотя нет, понимаю, куда ты клонишь.

Спустя пару минут Аня спросила у Михаила:

— Что ты имел в виду, когда говорил, мол, это интересно? Ну, насчет того, что они напали на человека и потом, на машину? Я не вижу в этом ничего интересного.

— Интересно? Я так сказал, да? — он рассеяно посмотрел на нее, потирая переносицу. — Может быть только для меня, но… — он кашлянул. — Прежде всего, хочу заметить: это какая-то болезнь, и вполне логично предположить, что она не естественного свойства. Сумасшедшие на улицах, напавшие на человека и потом, на грузовик…

— Что в этом такого? — спросил Сергей. — Обычные мародеры. На мой взгляд, вся ситуация есть огромный кусок говна, который очень дурно пахнет, а проблемы некоторых идиотов с улицы — так это их проблемы. Извини, Ань.

Мишка вздохнул.

— Все это так, но… Не знаю, поймете ли вы меня… я и сам не вижу в этом особой логики. Просто я подумал о том, что эта вспышка насилия и, как выразился Сергей, идиотизма не случайна…

Он помолчал, затем тихонько спросил, не обращаясь ни к кому конкретно:

— А если предположить, что все те, кого видела Аня со своими спутниками, и есть зараженные?

Первой заговорила Аня:

— Кажется, то ли Николай, то ли Макс предполагал что-то такое, — в ее голосе слышалась неуверенность, — только я не могу понять, что это меняет.

— Я и не говорю, что что-то меняет, но лично мне любопытно, что это за такая болезнь, которая превращает людей в безмозглых психов. И может ли существовать такой вирус в том смысле, что создала ли его природа. Лично я в этом очень сомневаюсь, скорее уж это работа военных…

Он замолчал и посмотрел на Сержанта; тот в ответ пожал плечами и сказал:

— Думаю, мы все согласны, что это проделки каких-то особо умных ученых, и не важно, военных или нет. Ты объясни, в чем разница между тем, естественно происходящее, или же виноват человек?

Михаил посмотрел на Аню, его губы кривила тонкая улыбка.

— Разница в том, что началось все с болезни, и, будь это обычная зараза, то на этом бы и закончилось. Если мы все согласились, что это проделки людей, то представляется вполне логичным: следующая стадия — не смертельной, прошу заметить! — болезни — это шатание ночью по улицам и нападение на тех, кто, как надо думать, не болен. Я прав?

— Не понимаю, к чему ты ведешь, — не очень уверенно сказал Сергей, но Аня выпрямилась на своем месте и не спускала взгляда с лица Михаила. Сергей посмотрел на нее, и у него мелькнула мысль, что она-то как раз понимает, о чем идет речь. Понимает и жалеет об этом.

— Я веду к тому, что мы уже видели две стадии, и, друзья, вдумайтесь: не одна из них не является настолько опасной, чтобы угрожать людям. Болезнь не смертельна, — он загнул один палец. — Толпы ублюдков на улицах вполне можно обуздать, хотя бы с помощью грубой силы, для чего, собственного, и нужна всеми нами горячо любимая армия, — Мишка загнул второй палец. — Вроде бы все хорошо и рано или поздно мы сможем покинуть эти гостеприимные стены, искренне благодаря наших спасителей. Верно? Но у этой болезни две стадии. А что если, — он вдруг огляделся, словно боясь, что его услышат, — что если это не последняя стадия? Что будет дальше, а?

Повисла тяжелая пауза, Мишка смотрел на свою руку с двумя загнутыми пальцами. Потом поднял голову и криво улыбнулся, словно извиняясь.

— Да уж, друг, — вздохнул Сергей. — Ты обеспечил спокойную ночь, спасибо тебе.

9.

Они посидели еще пару часов, обмениваясь ничего не значащими фразами. По единогласному молчаливому договору к неприятной теме больше не возвращались, предпочитая говорить о чем угодно другом. За окном наступили ранние осенние сумерки, которые незаметно перешли в вечернюю темноту. Яркий свет, лившийся с потолка, иногда подрагивал и тускнел: тогда все, кто находился в комнате, поднимали головы и с одинаково тревожным выражением лиц, делающим их похожими на братьев и сестер, смотрели на искрящиеся лампочки. Спустя несколько долгих секунд, когда свет начинал гореть ровно, все снова возвращались к своим тихим, в полголоса разговорам.

Аня украдкой зевнула, прикрывая рот ладошкой. Михаил и Слава тихо обсуждали что-то, щедро сдабривая разговор названиями марок автомобилей и наименованиями запчастей. Сергей прислушивался, но, кажется, без особого интереса, чаще поглядывая в темноту за окном.

— Сергей, — тихонько позвала девушка. Одинцов обернулся к ней и улыбнулся. Аня улыбнулась в ответ.

— Сергей… Вы… — она запнулась. — Где вы работали до того, как это все произошло?

— В одной небольшой компании, занимающейся сборкой и установкой всяческих окон, входных групп… Ну, знаете, все эти «евроокна» из пластика или алюминия, белые двери в магазинах. Был начальником отдела по монтажу. А вы?

— Менеджер среднего звена в отделе продаж. Ничего особенного, обычная работа.

— Вы местная?

— Да. Уехала почти сразу после школы в Москву. Хотелось найти место получше, чем в Горецке, побольше зарабатывать, завести контакты и прочая подобная чушь.

— Почему же чушь? Горецк это ведь один большой колхоз и ловить здесь, как говорится, нечего, — он улыбнулся.

— На самом деле, разницы большой нет, что Москва, что Горецк. Если только в размерах, а люди везде одинаковые. И проблемы те же самые. Так что не известно, приобрела ли я что-то, уехав отсюда, но вот потеряла — точно.

Он некоторое время смотрел на нее, не зная, что на это сказать. Наконец, произнес:

— Может и так, только жить здесь все равно, что медленно тонуть в болоте. Все одно и то же, всегда и везде. Теряешь ощущение времени: вроде бы только снял зимнюю дубленку, убрал ее в шкаф, а вот уже снова октябрь и надо начинать подумывать о том, что ты будешь покупать друзьям и родителям на Новый Год.

— Да. Наверное, так и есть. Только… Это не всегда так уж плохо. Я знаю, — она непроизвольно зевнула.

— Наверное, пора расходиться, — Сергей встал и хлопнул Мишку по плечу.

— А? Чего?

— Вас сюда определили? В этот корпус?

— Ага. А что? — он непонимающе посмотрел на приятеля.

— Да нет, ничего. Я лично пошел спать, уже поздно.

Степаныч взглянул на часы, тоже встал, потянулся.

— Действительно, полдевятого, — он огляделся. — Никогда бы не подумал, что окажусь здесь в качестве гостя, а не хозяина.

— У вас какие номера? — спросил Сергей.

— Звучит как будто здесь хорошая гостиница, — хмыкнул Мишка.

— Я бы на твоем месте радовался, если окажешься один в комнате. Полагаю, скоро это будет неслыханной роскошью — народ потихоньку прибывает.

Михаил некоторое время смотрел на него, видимо, пытаясь понять, шутка это или нет. Затем вздохнул, неопределенно пожал плечами.

— У нас с Степанычем 409 и 416. Я так понимаю это четвертый этаж?

— Ага, правильно понимаешь. Пошли, покажу, где лестница, — Сергей пошел по коридору первым, следом мужчины, в хвосте шагала Аня.

— Я здесь, на третьем, в 327, почти в самом конце коридора, — он махнул рукой в противоположную сторону от той, в которую они шли. — Анна, а вы в какой комнате?

— Сейчас, — он порылась в карманах джинсов, достала бумажку, всмотрелась в нее. — 205 номер.

— Ну, это второй. Там у нас женский мир, можно сказать, — Сергей улыбнулся. Они подошли к лестнице, едва освещенной слабым светом лампочек на сорок ватт. — Завтрак в семь, не проспите, обед только в час.

— Ты прям гид в отеле, — Михаил улыбнулся и тут же зевнул. — Ох, и вправду, пора на боковую. Длинный был денек.

— Еще бы, — Сергей понимающе улыбнулся. — Ладно, пока всем.

Мужчины пожали друг другу руки, попрощались с Аней и стали подниматься наверх, оставив девушку и Сергея на лестничной площадке. Одинцов проводил их взглядом, прислушиваясь к недовольному пыхтению Мишки и улыбаясь, даже сам не осознавая этого. Он и не думал, что так соскучился по Михаилу. Хотя, что тут удивительного? Да ничего, если вспомнить, сколько он…

— Ну, я пойду, — Аня прервала размышления Сергея, он посмотрел на нее, кивнул. — Спокойно ночи.

— И вам спокойной ночи, — сказал он и неожиданно для самого себя добавил: — Приятных снов.

Она посмотрела на него с легкой полуулыбкой, кивнула, но ничего не сказала, стала спускаться по лестнице. Аня уже прошла первый пролет, стала спускаться по второму, когда, сама не зная почему, взглянула на Сергея, по-прежнему стоявшего на лестничной площадке. Этот быстрый взгляд, брошенный невзначай, искоса, заставил Сергея непроизвольно вздрогнуть. Он моргнул, не в силах понять, почему это так на него подействовало, недоуменно покачал головой и неспешной походкой пошел к своей комнате. Полчаса спустя, засыпая, он все еще видел внутренним взором этот быстрый, и, наверное, ничего не значащий взгляд. Сергей заснул с легкой улыбкой на лице.

Впервые за последние несколько недель ему не снились кошмары.

10.

В эту ночь температура впервые опустилась ниже нуля.

Часовой на юго-восточной вышке кутался в шинель, жалея, что нельзя выпить чего-нибудь согревающего. Не в смысле алкоголя, а хотя бы чаю. А еще лучше вообще лежать в относительно теплой казарме под одеялом, а не торчать на ветру, вглядываясь в ночную темноту. Конечно, мало приятного лежать под тонким одеялом, скрючившись так, будто тебе дали ногой в живот, но все, как известно, познается в сравнении.

Паренек глубоко вдохнул морозный воздух, выдохнул клуб пара, напоминающий сигаретный дым. Эх, покурить бы сейчас… Но, само собой, нельзя. Если увидит Вепрев — а он увидит, этот тип, такое чувство, никогда не спит — то доложит начальству. А если точнее, то майору Малышеву. Часовой поежился, не столько от холода, сколько от одной этой мысли: лучше уж потом накуриться хоть до потери сознания, чем смотреть в коричневые буркала майора. Благодарствуем, жуйте сами с волосами!

Солдат нервно хихикнул, снова поежился. Попрыгал минуту на месте, стараясь согреться — не особо-то помогло. Взглянул на часы; почти пять, оставалось сидеть на верхотуре еще чуть больше часа, что не могло не радовать. Он шмыгнул носом, перегнулся через бортик, плюнул вниз. «Харчок» исчез в густом тумане, клубившемся на обширном пустом пространстве перед территорией части. Парень некоторое время смотрел вниз, завороженный причудливыми извивами белесых рукавов. Самое тихое время, предутренний час, когда все крепко спят в своих постелях, обнимая теплые бока подруг. Солдат вздохнул, бросил последний взгляд на медленно перемешивающийся как густое варево ведьмы туман. Господи, какая скукотища! Кому вообще взбрело в голову, что надо охранять часть? От кого? Насколько он понимал, то в городе поблизости никого не осталось — все вымерли от странной болезни, что, говорят, бушевала по стране. Кого он тут тогда должен был ловить? Зайцев, бродячих кошек и собак? Бредовая идея. Хотя понятно, кому она пришла в голову, можно было даже не сомневаться.

В белом море, колышущемся на открытом пространстве, вдруг возник звук, похожий на утробное хрюканье. Часовой почувствовал, как по коже побежал сонм мурашек, заставляя встать волоски на шее. Он схватил автомат, стоявший до этого прислоненным к бортику, направил его в ту сторону, откуда раздавался звук. Волны тумана лениво перекатывались в предутренних сумерках, словно играя в свою странную, непонятную человеку игру. Местами туман темнел, но разобрать, была ли это какая-нибудь засохшая коряга, ствол дерева или просто камень было невозможно. Широкая полоса яркого света, очерчивающая границу части, в десяти метрах от стен быстро тускнела, свет терял свою силу, словно поглощенный белыми космами, распространяющими вокруг сырость и запах болота.

Раздался сухой шелест, солдат стиснул цевье автомата, пристально вглядываясь в темноту. На короткое мгновение — настолько короткое, что он даже не был уверен, было ли это на самом деле или это лишь игра напуганного воображения — одна часть клубящегося облака потемнела в виде изломанного и сгорбленного человеческого силуэта, но туман почти тотчас снова стал однородным. Сейчас он почему-то вызывал образ огромного, безразмерного тела таинственной твари, сонно играющей белесыми веревками могучих мускул. Снова раздался тихий, рокочущий не то хрип, не то глубокий вздох, словно некто глубоко втягивал сырой воздух огромными ноздрями. Холодный пот, выступивший на лбу часового, мгновенно высох, он облизнул дрожащие губы, таращась в белое марево. Ничего. Тишина, словно всю землю внизу облили загустевшим молоком. Ни шороха. Ни звука. Ни намека на движение.

Он стоял так еще около часа, не выпуская из напряженных рук автомата, придававшего хотя бы намек на уверенность. Прищурившись, рядовой всматривался в клубящийся туман, пока тот постепенно не начал редеть, прогоняемый теплыми лучами восходящего солнца. И даже после этого солдат все равно вновь и вновь, как снайпер, обшаривал глазами постепенно открывающийся безмолвный ландшафт, островками всплывающий из рассеивающегося марева, как мертвая земля, поднимающаяся из моря. Сдав пост, он никому ничего не сказал о том, что видел и слышал, так как к тому времени и сам не был уверен, произошло ли что-то, заслуживающее внимания, на самом деле.

11.

Человек в рваной и чертовски грязной куртке, которого солдат так и не смог заметить, быстрым, петляющим шагом уходил в сторону темнеющего на горизонте города.

Глава двадцать первая

1.

Он следовал за ними как мог быстро, но, конечно же, тягаться в скорости с пусть и сломанной, но машиной, не было никакой возможности. В конце концов, он никакой не супермен из комиксов, умеющий летать, ломать стены и все такое прочее, поэтому тот момент у развилки шоссе, когда группа Максима распалась Андрей не застал.

Самарин добрался до стелы, отмечающей центр кольца дорог, почти в тот же момент, когда Аня плакала, сидя в комнатушке, похожей на тюремный карцер, после унизительных процедур проверки на заражение «Каином», а Николай Гладышев в полумраке шашлычной показывал Максиму свое новое приобретение — изящную «цептеровскую» сковородку. То есть приблизительно около девяти утра 14 октября.

Он некоторое время стоял на обочине кольца, глубоко вдыхая холодный утренний воздух. Солнце скрывалось где-то в вышине, за облаками. Андрей поднял лицо вверх, наслаждаясь омывающими бледную кожу лучами и не обращая внимания на легкие уколы боли, идущие от плотно зажмуренных глаз. Да, может быть найти хорошие солнечные очки и вправду не такая уж плохая идея, иначе сложно себе представить, как он будет идти днем. С другой стороны (он мрачно усмехнулся), если ему удастся сделать то, что он задумал, то очки и не понадобятся. Безотчетным движением парень опустил руку в карман куртки, пробежался пальцами по холодному металлу пистолета. Одно ощущение мягкого тепла солнца было достаточной наградой за ночное путешествие, но еще большей наградой будет то, что он сделает, когда все закончится. Самарин вздохнул, вынул из кармана руку, опустил лицо и натянул на голову капюшон. Еще было не время думать об этом, иначе — как ему прекрасно известно — ни о чем другом он думать уже не сможет. А надо еще решить, куда идти дальше.

Андрей открыл глаза и рассеяно оглядел две одинаково пустынные серые дорожные линии, расходящиеся в противоположные от стелы стороны. Полотно асфальта поблескивало пятнами луж, похожее на слежавшуюся тюленью шкуру. Право и лево. Восток и запад. Куда же ему идти? Он подошел поближе к перекрестку, бросил мимолетный взгляд на стрелу стелы, и задумчиво посмотрел по сторонам. Вроде бы, решение было вполне логичным: идти надо на восток, не даром же сержант упоминал в разговоре с Максимом Лососево. До поселка несколько километров, и, как полагал Андрей, найти военную часть в том районе особого труда не составит. А куда надо отдать диск с записью? Правильно, военным, молодец! Он задумчиво посмотрел направо, ощущая непонятную тревогу, как будто что-то было неправильно. Но что именно? Он еще некоторое время постоял, раздумывая. Чувство неправильности никуда не уходило (как он в тайне надеялся), поэтому, похоже, выбор оставался только один.

Самарин тяжело вздохнул, склонил голову. Как же ему не хотелось этого делать! Но надо было разобраться, идти вот так, ожидая неизвестно чего, ему вовсе не хотелось. Тогда уж лучше все бросить и вернуться в мертвый город, лежащий на горизонте. Так что если он хотел это сделать, то надо делать быстро, пока вся его решимость не ушла, как вода уходит в песок. Парень сцепил руки, плотно зажмурил глаза, сосредотачиваясь, а потом глубоко, полной грудью, вдохнул.

Андрей застонал, хрустнули костяшки побелевших пальцев, а глаза, такие убийственно чувствительные к свету, широко распахнулись. Ослабевшие ноги подкосились, и он упал на колени, содрав с них кожу (Андрей заметил сей факт только спустя час, во время привала). Он стал падать вперед, но инстинктивно успел подставить руки и так замер посреди дороги, похожий на странного, содрогающегося от боли мула. Широко раскрытые глаза уставились на стелу, возвышавшуюся над ним как карающая длань самого Господа Бога, но человек не видел ничего. Боль вгрызалась в сознание, затуманивая его, однако не закрывая увиденное. Самарин застонал, и с усилием, показавшимся ему титаническим, закрыл глаза. Боль стала ослабевать, и он благодарно всхлипнул, ощущая, как вместе с выдыхаемым воздухом уходят последние багровые всполохи, охватившие мозг. Андрей плюхнулся на пятую точку, прикрывая трясущимися руками слезящиеся глаза.

— Оно явно того не стоило, — прохрипел он и закашлялся. Теперь он знал, хотя прекрасно мог бы обойтись без этого.

Некоторое — довольно продолжительное — время он сидел на заднице, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце и размышляя, какой толк от уверенности в том, что та девушка ушла на восток, а двое мужчин — на запад. Что с того? Какая разница, пусть даже бы они друг друга поубивали, закопались в землю или вовсе улетели на небеса, как райские птички? Он слабо засмеялся, но почти тотчас снова зашелся в приступе глубокого кашля заядлого курильщика. Приоткрыл глаза, ожидая увидеть на ладони, прикрывающей рот, капельки крови, но ничего не заметил кроме грязи с асфальта и нескольких мелких камешков, вдавившихся в кожу. Андрей рассеяно обтер руку об штанину и медленно, осторожно, поднялся на ноги.

Самарин поднял голову и прищурился, глядя в ту сторону, куда ушли Максим и еще один, неизвестный ему мужчина. Они были в нескольких километрах от него, в каком-то здании. Андрей, конечно, мог узнать точнее, но как-то не очень хотелось. Да и не к чему; теперь, когда неприятное тревожащее чувство прошло, он понял: его волновало именно то, что группа, за которой он шел, разделилась. «Не то чтобы это как-то меняло мои планы, — мрачно подумал он, — так что не стоило и тратить силы». Девушка же добралась до места назначения на автомобиле, вместе с сержантом — теперь он знал и это. «Впрочем, — подумал Андрей, — хоть какая-то польза от идиотского поступка есть». Теперь он точно знал, где находится часть. Хотя было и еще кое-что, гораздо менее приятное и почему-то напоминающее о Горецке. Намек, засевший в голове как заезженная популярная мелодия. Он покачал головой, не понимая, что не так. В конце концов, Андрей принял единственное решение, доступное на данный момент: дойти до места и разобраться что к чему уже там. Действительно, какой еще мог быть выбор кроме как повторить недавний эксперимент, на память о котором осталось пятно грязи на заднице и пульсирующая в висках головная боль? Нет уж, благодарим покорно, лучше не стоит.

Вздохнув, он натянул спавший капюшон на голову, и, сгорбившись под лучами солнца, зашагал по обочине шоссе в ту сторону, куда ехала Аня. Зыбкая тень как будто в нерешительности следовала за ним, приклеившись к подошвам ботинок как грязная, застиранная тряпка. Спустя полчаса солнце за облаками поднялось выше, и человек сошел с дороги, почти сразу исчезнув в густом подлеске, обильно росшем вдоль обочины. Исчез, оставив после себя пустынное шоссе, по которому за этот день так и не проехало ни одного автомобиля.

2.

Как Андрей и ожидал, часть нашлась довольно быстро. В этом не было ничего удивительного — благодаря Ане (хотя она этого и не знала) Самарин теперь точно знал, где надо искать. К вечеру того же дня, как он покинул перекресток, Андрей уже смотрел на ярко освещенные ворота, в которые то и дело въезжали грузовики военных. Другое дело, что за две недели ему так и не удалось придумать, как передать диск по назначению. Это угнетало… и очень злило.

Самарин сидел на небольшом пригорке на опушке леса и жевал кусок колбасы, раздобытый в одном из продуктовых в Лососево. Колбаса недвусмысленно попахивала (электричество в поселке отключили давненько, поэтому на сохранность продуктов надеяться было нечего). Андрей нашел ее на складе, в куче подобного неудобоваримого мусора… Но, как известно, нищие не выбирают. Все-таки желание пожрать преобладало над страхом потом проблеваться. Хотя он полагал, его желудок мог вынести и не такое издевательство, поэтому у него не возникло ни малейшей толики сомнения, набивать ли рюкзак такой сомнительной едой или нет.

Он откусил еще кусок, прожевал, сплюнул хрящик в пожелтевшую траву, едва заметно колышущуюся на ветру. Посмотрел на колбасу, вздохнул, спрятал ее в стоящий рядом рюкзак. От чего бы он сейчас не отказался, так это от булочки свежего хлеба. Или даже не очень свежего. Но, к сожалению, пока ему ничего такого не попадалось: похоже, военные тщательно подчистили все окрестности. В этом не было ничего удивительного — как он подозревал, спустя недельку они бы не побрезговали и той колбасой, которую ему удалось утащить. Нищие, как известно… впрочем, и так понятно.

Андрей отложил рюкзак и посмотрел на звездное небо. Сегодня хоть, слава Богу, не было дождя — приятно оставаться сухим, а не насквозь мокрым, как все последние дни на протяжении недели, когда он чувствовал себя так, словно только что вылез из ближайшего озерца. Как, однако, мало надо человеку для счастья… Он встал, расстегнул ремень, начал мочиться со склона пригорка, наблюдая за тем, как струя серебристо мерцает в лунном свете.

Дела в части, похоже, были не ахти. Он не знал, так ли это на самом деле, но… нет, знал, чего там, конечно знал. Вроде не было никаких причин так думать: солдаты ходили с заряженными автоматами, спокойные, сытые; грузовики постоянно разъезжались в разные стороны за продовольствием, топливом, одеждой и бог знает, чем еще; с территории части круглые сутки раздавались голоса людей, занятых своим делом, шумели многочисленные генераторы и двигатели тяжелой техники… Все было правильно, все было так как и должно быть. Но только Андрей за эти две недели понял, что на самом деле часть была островком в бушующем океане, причем островком, который вот-вот могли поглотить беспощадные волны.

Прежде всего, количество людей. Он не знал, понимали ли это главный, но он-то прекрасно видел, что их было слишком много. Слишком много для такого маленького пространства, на котором им приходилось ютиться. Человек, конечно, существо стадное… но не до такой степени. Самарин догадывался, почему до сих пор не повыгоняли всех гражданских: во-первых, у военных еще была надежда на то, что ситуация во внешнем мире как-нибудь разрешится, а во-вторых… во-вторых кто-то думал, что все эти люди — потенциальная рабочая сила. Андрей и сам не знал, откуда ему пришла в голову эта идея, но в том, что она верна он даже не сомневался. Вот только этот кто-то ошибался, оставляя за безопасными стенами военного городка всех подряд: менеджеры по продажам и торговцы сотовыми телефонами вряд ли могли предоставить за еду и кров хоть что-то взамен.

Второй причиной было присутствие тех, других, что прятались в лесах и полях вокруг обнесенной бетонной стеной части. Они приходили из города небольшими группами и оставались здесь, скрываясь от военных, прячась, как прячутся в траве змеи. Он видел их, грязных, оборванных, с ранами как старыми, так и свежими, видел, как они приходили со стороны покинутого Горецка. Они приходили ночью и оставались на почтительном расстоянии от людей… но они были и их становилось все больше. Самарин не знал, что влекло их сюда, но факт оставался фактом: с каждым ночным часом зараженные прибывали сюда и чего-то ждали. Одна только мысль о том, что леса, поля, холмы вокруг кишели больными, уже была достаточно веским доводом, чтобы уйти как можно дальше. Но он должен был передать диск с записью. Мысль о том, что толку от этого уже не было, Самарин гнал от себя как мог бы прогонять прилипчивую муху. Безуспешно, но со всем старанием.

Андрей застегнул ширинку и уселся рядом со своим рюкзаком. Надо было убираться отсюда. Возможно, он мог бы попытать счастья в каком-нибудь другом месте, но что-то его останавливало. Наверное, неуверенность в том, что ему представится еще один такой же шанс: вероятность того, что где-то в ближайшей округе были представители вооруженных сил исчезающее мала. А ему нужны были именно военные; раз уж они заварили эту кашу, так пусть и попытаются ее расхлебать.

Самарин лег на спину, заложив за голову руки. Он и сам не мог толком понять, что его держало здесь. Иногда ему почти удавалось убедить себя в необходимости убраться прочь от греха подальше, но нечто останавливало его… нечто непонятное даже ему самому. Надо было подождать. Подождать и тогда все само собой решится. Некоторое время он лежал, глядя на звездное небо. Темное полотно прочертил росчерк падающей звезды, и он совсем как в детстве загадал желание. Улыбнувшись иссушенными губами, парень закрыл глаза, задремал, а спустя несколько минут провалился в сон.

Два часа спустя на пригорок, где спал человек, забралась собака, ободранный пудель, привлеченный запахом колбасы. Некоторое время он осторожно принюхивался к странному существу, размеренно дышащему во сне, не в силах разобрать, кто или что это такое. Наконец, решив, что пища, как бы вкусно она не пахла, не стоила того, чтобы связываться с ее хозяином, собака развернулась и, поскуливая, спустилась вниз, надеясь раздобыть еще чего-нибудь. В паре километров от спящего Андрея пуделя поймал один из зараженных и с удовольствием сожрал, при этом чуть насмерть не подавившись густой шерстью.

В безоблачном небе ярко сияла Большая Медведица, заливая своим холодным светом спящую землю.

3.

Малышев сидел за столом, перебирая бумаги. Отчеты, отчеты, отчеты и снова отчеты. Все как один хуже предыдущего.

Майор в раздражении оттолкнул от себя кипу листков, несколько бумаг спланировало на пол, да так и остались там лежать. Он лишь равнодушно взглянул на них, но даже и не подумал поднимать. Хрен с ними, как говорил один из его бывших офицеров, теперь сидевший в уютной комнатушке два на два метра, расположенной в карантинном блоке, куда пихали всех неизлечимых пациентов.

Дела шли не важно. Плохо другое: становилось все хуже. Запасы всего чего только можно, начиная спичками и заканчивая портянками, неминуемо двигались к концу. А эта самовлюбленная скотина Маслов до сих пор был уверен, что рано или поздно им помогут. Угу, держи карман шире.

Малышев искренне недоумевал, как толстый боров до сих пор сохранял веру в то, что все еще может обернуться к лучшему. Они держали связь с несколькими военными формированиями из ближайших областей, но везде было одно и то же: болезнь, анархия, мародеры, толпы больных безумцев на улицах городов… Как можно было верить, что кто-то сможет навести порядок? От главнокомандующего уже неделю не поступало никаких приказов, и Малышев практически не сомневался: президент либо мертв, либо шатается по улицам вместе с остальными больными. Он, конечно, предпочел бы второй вариант, но суть дела от этого не менялась. Так или иначе, они остались предоставленными сами себе, а то, как вел дела Маслов, могло привести только к одному: всем им светил если не скорый, то уж точно мучительный конец. Что нисколько не устраивает вашего покорного слугу, майора Константина Малышева. И, самое поганое, полковник всего этого, кажется, не понимает. Или просто не хочет понимать. Вместо того, чтобы подумать, как быть дальше, он приказывает отстреливать мародеров и обирать магазины с необходимыми товарами… А, да, еще каждый вечер проводит получасовые совещания с офицерским составом, чтобы, как он выражается, «выработать дальнейшую стратегию выживания». Идиот.

Малышев нагнулся, поднял с пола упавшие листки, мельком пробежался по ним взглядом. Солярки было столько-то, осталось столько-то, макарон столько-то и столько-то… Удручающе однообразные столбцы цифр, которые, надо заметить, неумолимо уменьшались с каждым днем, не смотря на все потуги Маслова как-то восполнить тающие припасы. Он просто не понимал, в чем проблема.

Майор пробурчал нелицеприятный эпитет, потер лоб. К нему вернулось воспоминание, когда он не далее как неделю назад предложил простой и действенный способ решения этой проблемы. Если это и не помогло бы полностью, то хотя бы реально позволило сократить расходы на всем. Когда Маслов обрисовал ситуацию и предложил всем высказаться с предложениями (если они, конечно, имелись), майор выдвинул идею, простую, как сваренное вкрутую яйцо. Заключалась она в следующем: всех тех, кто сидел в карантинном блоке, и у кого уже точно было подтверждено наличие в крови вируса, взять и скопом выгнать за ворота — пусть разбираются сами как хотят. Свои слова он подкрепил простой мыслью: толку от них никакого, а жрать они не прекращали.

Эта сука Маслов взвился так, как будто Малышев как минимум предложил каждого из несчастных расстрелять. Он орал и брызгал слюной, называя майора попеременно то эсесовцем, то маньяком, то, почему-то, татарином. В конце концов, его лицо приобрело насыщенный кирпичный цвет, и Малышев даже начал надеяться на то, что у старого пердуна случится инфаркт, но, к счастью или не счастью, все обошлось. В общем, Константин и сам признал (хотя и не сказал этого в слух), что идея не из лучших. Слишком велик шанс, что выгнанные за ворота останутся стоять на месте и молить, чтобы их впустили обратно. Тогда и правда пришлось бы их всех расстрелять, а это не лучшим образом подействует на моральное состояние солдат, которое было и без того отвратительным.

Малышев встал из-за стола, прошелся по кабинету, разминая затекшие мышцы. Нет, конечно, сам его поступок и предложение на том совещании — не более чем попытка как-то спровоцировать Маслова. Он чувствовал, что рано или поздно ему надоест выслушивать бредовые приказы полковника, который, похоже, до сих пор искренне верил в Армию, Президента и прочую ерунду. Конечно, он мог дезертировать — вряд ли бы его стали искать и пытаться поймать. Только оставаться в одиночку ему не хотелось. Он осознавал, что его, как акулу кровь, тянула к себе власть, ее насыщенный, соленый запах. Остальное ему не особо нужно, да и, в общем-то, бесполезно, как разбитые елочные игрушки.

Майор взглянул на часы — до очередного никому не нужного, но изображающего деятельность совещания оставалось двадцать минут. Он провел тыльной стороной ладони по щеке, прислушиваясь к неприятному треску щетины. Побриться? Нет, может, увидев его небритым, полковник выйдет из себя и тогда его точно хватит удар. Кто знает? В жизни всякое бывает, кому-кому, а уж ему это известно получше многих.

Майор криво ухмыльнулся, снова сел за стол, взял со стола бумагу и погрузился в пространный отчет о последней поездке в город за припасами. Часы за спиной показывали двенадцать минут десятого.

4.

Аня укрылась до подбородка одеялом, прислушиваясь к сопящей в темноте соседке по комнате — Ольге. Она улыбнулась, когда Ольга сказала во сне что-то похожее на «комесь», перевернулась на другой бок и снова ровно задышала.

Анна провела здесь, в Санатории, как называл его Сергей, около недели и чувствовала себя вполне даже неплохо. Девушка понимала, что это чувство вызвано размеренной жизнью — даже лучше назвать это существованием — но было и еще кое-что, в чем она не хотела себе признаваться. Пока что не хотела, потому что боялась ошибиться.

«Да ладно, чего там, — подумала она и перевернулась на другой бок, невидящими глазами глядя в окно, на котором мягко мерцали отраженным светом фонарей потеки дождя. — Не надо лгать хотя бы самой себе, подружка. Ты прекрасно знаешь, из-за чего у тебя такое восхитительное чувство, будто ты недавно выпила пару бокалов хорошего вина. Сколько раз было одно и то же, так что мы-то с тобой знаем, к чему и отчего все это. Не будем вилять и юлить, признаем как есть: ты снова…»

Нет! Не надо думать об этом. Она перевернулась на спину, сцепила руки в замок, надеясь усмирить тот огонек, что вспыхнул в ней. Знакомый до боли и очень приятный огонек. Только вел он опять к одному и тому же: вспышке, безумной вспышке и горечи в конце. Спасибо, уже проходили, можете оставить этот кусочек себе. Она съела довольно, больше, чем многие за всю жизнь. Еще раз наступать на те же грабли? Благодарю покорно.

Она вздохнула, снова перевернулась на бок, стала смотреть на капли дождя. Они напомнили ей слезы, все те слезы, что она пролила из-за мужчин, встречавшихся ей на пути. Звучит напыщенно, но гораздо хуже то, что это было правдой. Еще раз влетать в одно и то же — Господи, она, конечно, не блещет интуицией, но… Но и не полная дура.

— Как всегда, — прошептала она едва слышно. Да, как всегда.

Разве она была виновата в том, что влюблялась? Разве виновата? Кто-то бы сказал — да, конечно, как же иначе. Но было ли это правдой? Или, если хотите, было ли это всей правдой? Она знала, как называют таких как она мужчины (еще бы не знала — вспомни милый разговор, подслушанный тобой в туалете, и больше никаких объяснений не потребуется). Она не понимала другого: почему то, что в ней потребность любить и быть любимой была сильней всего остального, делало ее отличной от других. Разве из-за этого она становилось хуже? В понятии мужчин они должны были перетрахать как можно больше девок до свадьбы, а потом жениться на девственнице. Идеальный вариант, прекрасно согласовывавшийся с их логикой. Самое смешное, многие женщины, не смотря ни на что, соглашались с этим. Будто бы сразу же после свадьбы кто-то переключал в их мозгах тумблер, отчего они начинали яростно поддерживать мужчин в их шовинизме. Имели ли они такое право? Наверное, имели, как попугай в клетке имеет право с пренебрежением посматривать на голубей, клюющих мусор на мостовой в поисках чего-нибудь съедобного.

Аня мысленно пожала плечами, прекрасно понимая, что все ее рассуждения ни к чему не приведут. Она просто была такой, вот и все. И то, что некоторые пользовались таким ее мировоззрением, вовсе не доказывало, что она плохая. Как раз наоборот: это выставляло напоказ то, какими являлись они.

Девушка на мгновение широко открыла глаза: такая простая и вместе с тем логичная мысль впервые пришла ей в голову. Разве она была виновата? Она делала что-то не так? Да ведь на самом деле нет. Они просто пользовались ей и при этом умудрялись внушить чувство вины за то, что она была с ними, будто она всего лишь проститутка, снятая за гроши на вокзале. Какое право они имели обращаться с ней как с вещью? Абсолютно никакого. Все дело в том, что она сама позволяла обращаться с собой так, вести себя с ней как с женщиной, которой можно заплатить дорогим кремом для рук, потом трахнуть, а потом, когда все будет кончено — равнодушно указать на дверь. Она впервые с горечью подумала, что те две ее неудачи с парнями в прошлом были не столько из-за них, сколько из-за нее. Это было неприятно осознавать, но она чувствовала, что так оно и есть. Но это не меняло одного: она, похоже, медленно, но верно влюблялась в Сергея. Да ладно, чего уж там, начала говорить честно так уж надо продолжать. Она не влюблялась. Она уже по уши в него втрескалась.

«Ну вот, ты и призналась в этом хотя бы самой себе, — подумала она. — Поздравляю, подруга, класс. Мало того, что ты оказалась непонятно где на правах то ли пациента то ли — что более вероятно — пленницы, так умудрилась еще больше усложнить свою жизнь. Это у тебя неплохо получается».

С другой стороны, говорить об этом ему она не собиралась. Ни к чему, и без того хлопот хватает. Она справиться со своими чувствами как-нибудь сама, без посторонней помощи. Пора, в конце концов, становиться взрослой.

Она едва слышно вздохнула. Был еще Макс. Они были… близки, той ночью, в пустой квартире. Меняло ли это что-то? Она не знала, но боялась, что да. Это был ее третий мужчина, но первый, с которым она была близка не по любви, а… Что именно «а» девушка не знала и от этого чувствовала свою вину. Она понимала, что для него это могло что-то значить, но любила ли она Максима? Некоторое время Аня напряженно думала, стараясь разобраться в чувствах, и, в конце концов, с облегчением (хотя сама этого и не осознавала) поняла, что нет, не любила. Теперь она это понимала, но Макс-то не знал. Конечно, был шанс, что он «сунул, вынул и забыл» (на щеках девушки выступил румянец), но почему-то Аня сомневалась, что так и было на самом деле. Достаточно вспомнить то, как он был ошарашен ее решением ехать в военную часть вместе с сержантом. Да, все так, но по большей части дело в том, что она просто знала. Была ли это женская интуиция, просто предчувствие или что-то совсем другое, но факт оставался фактом: для него это значило больше чем для нее. Возможно, много больше. Он был не плохим парнем, но…

За окном раздался громкий окрик, кто-то заорал, отдавая какие-то команды. Аня тряхнула головой, выныривая из омута своих непростых размышлений, откинула одеяло, встала и босиком подошла к окну. Из-за идущего дождя разобрать что-то толком не получалось, но снаружи явно что-то происходило. Девушка вздрогнула, когда взревел мощный двигатель машины. Кто-то отдавал команды, голос показался знакомым, но вспомнить, где она его слышала, не удавалось. По спине пробежала дрожь, но была ли она вызвана холодом или внезапным неприятным предчувствием — не разобрать. Девушка обхватила плечи руками и мелко задрожала, вглядываясь в яркую круговерть огней за окном. Там что-то происходило. И она твердо знала, что это «что-то» не сулило ничего хорошего.

Абсолютно ничего хорошего.

5.

Девять часов, двадцать две минуты.

Первым на это обратил внимания часовой на северо-западной башне периметра.

Он совсем недавно заступил на свой пост, поэтому оглядывал окружающие часть пространства что называется «не замыленным» взглядом. Часовой сидел, спрятавшись за бортик вышки, и поеживался на усилившемся ветерке. Он поминутно оглядывал скрытую темнотой землю под ним, мысленно благодаря Бога за то, что сегодня не его очередь дежурить на юго-западном посту. Там протекала крыша, и никто пока не удосужился ее подлатать. Сидеть под постоянно льющейся сверху холодной водой удовольствие гораздо ниже среднего, уж он-то знал. А в такую погоду, когда дул порывистый ветер, да еще и шел дождь, ночь превращалась в настоящую пытку, когда ты больше думал о том, как согреть промерзшие кости, чем наблюдал за…

Паренек вдруг привстал на месте, сжимая в руках разом потяжелевший АК. Его взгляд уперся в одну точку, в небольшой, едва различимый в темноте холмик, почти на самой границе с освещенным пространством. Несколько минут рядовой, прищурившись, вглядывался, стараясь разобрать, померещилось ли ему или нет. Прошла минута, вторая. Нет, наверное, показалось. Проклятый дождь, ничего больше. Расслабившись, он уже почти уселся обратно, как глаз снова уловил движение. Нет, даже не движение, а всего лишь намек на него. Только след движения. Рядовой почувствовал, как почему-то напряглись мышцы плеч. Там что-то было? Или нет? Может быть…

Он вздрогнул и схватился за рацию, потянул ее из нагрудного кармана. Никаких сомнений больше не было. Часовой вдавил маленькую кнопку и быстро сказал в трещавшую статикой коробочку:

— Северо-запад, второй пост. У меня движение.

Не дожидаясь ответа, чувствуя болезненное возбуждение, он, не глядя, сунул рацию обратно, подхватил стоящий под рукой автомат и, не думая, что делает, мягко снял АК с предохранителя.

6.

— Капитан, у нас проблема.

Вепрев поднял голову и посмотрел налитыми кровью глазами на лейтенанта, стоявшего перед ним навытяжку. Десантник шаркнул рукой по щеке, ощущая покалывание щетинок. Господи, как же он устал. Просто вымотан до предела.

— Что случилось? — голос Евгения Вепрева прозвучал хрипло, будто у простуженного.

— Не знаю точно. Северо-западная башня. Часовой засек движение.

— Движение? Что это значит, черт побери? Собака? Лисица? Леший?

— Никак нет, товарищ капитан. Похоже, там человек.

Вепрев некоторое время просто смотрел на лейтенанта, с трудом соображая, что сие означает. Человек. Какого черта кому-то делать за территорией части ночью? Это было глупо и опасно. Если только, конечно, это был их человек.

Капитан встал, усилием воли отгоняя сонливость. Он провел ладонью по лицу, словно стараясь стянуть с него маску усталости, повел плечами, выпрямился. Взял со стола автомат и пошел к выходу из комнаты.

— Дай Бог, чтобы твой дежурный не ошибся. Иначе ему будет не отделаться тремя нарядами вне очереди. Пошли.

Быстрым шагом офицеры вышли в дождь. Они направлялись к северо-западному углу стены с твердым намерением взобраться наверх и посмотреть самим на то, что увидел солдат. Было 9:31.

7.

9:32.

Малышев зашел в кабинет полковника и мысленно вздохнул: конечно же, все уже здесь, он последний. Иногда у него возникала мысль, что они специально сговорились приходить пораньше, чтобы выставлять его идиотом. Он привычным жестом потер виски, где зарождалась головная боль. Этого еще не хватало…

Майор молча прошел на свободное место, сел почти на самом углу длинного стола. Все это время Маслов не спускал с него тяжелого взгляда. Константин Малышев невозмутимо положил перед собой папку, достал несколько листочков с отчетами и посмотрел прямо в глаза набычившемуся полковнику. Головная боль разрасталась от висков, уходя к затылку, но он не опускал взгляда. Наконец, Маслов пожевал губами, словно пробуя на вкус что-то неприятное, открыл свой широкий рыбий рот и сказал:

— Что ж… Все здесь. Наконец-то, — быстрый взгляд в сторону Малышева. — Начнем. Прежде всего, как у нас обстоят дела с ГСМ. Василий Петрович, будьте добры.

Василий Петрович — сержант, который сидел на должности заведующего горюче-смазочными уже более пятнадцати лет — поднялся, провел черной от въевшегося мазута рукой по лысине, и начал, спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, рассказывать о том, сколько за два дня удалось экспроприировать (то есть стащить) бензина, керосина, солярки и прочего нужного в хозяйстве горючего и смазывающего добра.

Малышев с отсутствующим видом поглядывал на костистого Петровича, вертя в руках дешевую авторучку «Бик». Господи, зачем это все? Чертовы сборища были никому не нужной тратой времени. Неужели они не понимали, что надо было что-то срочно решать, что-то делать, а не сидеть здесь за стенами как свора поджавших хвосты псов? Вместо этого они, как какие-то сумасшедшие белки, тащат к себе все, попавшееся под руку.

Он качнулся на задних ножках стула, ощущая, как боль ввинчивается в виски наподобие раскаленных болтов. Хотелось встать и уйти — и хрен с ними со всеми. Пусть сидят тут дальше и занимаются своей болтологией хоть до посинения. А он лучше…

За окном взревел двигатель бронетранспортера, Василий Петрович, только что со вкусом перечислявший количество бочек с соляркой, споткнулся, замолчал. Офицеры повернулись к единственному окну, послышался шепоток, похожий на шелест упавшей листвы.

— Что еще такое? — Маслов тяжело поднялся со своего места. — Какого черта там происходит, кто-нибудь может мне объяснить?

Малышев прислушивался к звукам за окном, ощущая, как головная боль уходит. Неожиданно у него возникло острое чувство: сейчас что-то должно произойти. Не особо раздумывая, что и зачем делает, подчиняясь только интуиции, он выронил ручку из рук. Брякнув по столу, она отскочила и скатилась куда-то вниз, под ноги. Кряхтя, майор нагнулся, желая ее поднять, и в этот момент ожила рация, стоявшая на столе.

— Это Вепрев. Товарищ полковник, у нас что-то происходит на периметре. Повторяю…(небольшая пауза в несколько секунд) Что случилось? Эй?.. Не… НЕ СТРЕЛЯТЬ СТОЙ ТВОЮ МАТЬ!

Словно в ответ раздалась короткая очередь, следом чей-то крик, а потом ночь взорвалась грохотом выстрелов.

«Они пришли, — мелькнула мысль в сознании Малышева. — Они долго ждали, но теперь пришли».

Действительно, они пришли.

8.

Самарин услышал их во сне. Конечно, не то чтобы услышал, но объяснить лучше он не мог. Андрей понимал общую природу того, что происходило, но выразить словами не получалось. Да и не перед кем было упражняться в словесной эквилибристике.

Его белесый, лишенный сновидений сон подернулся дымкой, когда до него дошли первые слова/чувства. Некоторое время он боролся с этими непрошенными образами, не желая просыпаться, но белый туман, окутывающий сознание поредел, пошел прорехами и он открыл глаза, просыпаясь. Они были где-то рядом. И они к чему-то готовились.

(Не согласен. Рано. Мы не готовы).

(Мы готовы. Зачем ждать? Самое время. Если нас станет еще больше, то будем мешать друг другу. Я считаю)

Андрей затряс головой, прогоняя последние остатки сна. Он привстал на своем неудобном лежбище, оттолкнул в сторону рюкзак и посмотрел в сторону, откуда доносился этот разговор. Он прислушался, но тотчас понял — бесполезно. Ничего, кроме бормочущего дремотного леса вокруг. Они не говорили. Они обменивались.

Парень присел на корточки, снял капюшон и неосознанно приподнял подбородок, вдыхая промозглый ночной воздух. Легкий ветерок дул в иссушенное лицо. Где-то рядом, но где именно… А потом как удар, вонзившийся в открытый разум:

(Пойдет с той стороны. Никаких обманных маневров — у нас преимущество в внезапности, плюс мы точно знаем где они и сколько их.)

(А остальные? Те. Несут оружие.)

Оружие?

(В основном, пойдут с нами. Двое на каждую вышку с противоположной стороны. Пятеро — вместе с теми, кто идет к воротам. Там самое слабое место — во всяком случае, они подумают так. Но нас интересуют бочки.)

Трое. Общалось — другого слова не подобрать — трое. Он чувствовал их, вдыхал их обостренный адреналином запах, пропитанный кислым ароматом болезни. Теперь, окончательно проснувшись, Самарии почувствовал скопившуюся неподалеку массу больных людей. Безмозглых игрушек, подчиняющихся приказам. Но эти трое не были безмозглыми. Отнюдь.

(Мы пойдем следом и поддержим тех, у ворот, чем сможем, но еще раз повторяю — это не главное. До утра мы должны проникнуть на территорию. Там еда и тот, кто мне нужен.)

Андрей сморщился и сжал пальцами нос, из которого заструилась кровь. Он почувствовал, как во всех тех тысячах, что молчаливо ждали вокруг окончания совещания своих лидеров, поднялось одно и то же чувство: голод. Дикий, ненасытный, пронизывающий до костей голод, напоминающий запахом и вкусом заледеневшую свернувшуюся кровь. Рот наполнила горечь, и он покачнулся, по-прежнему не отнимая от кровоточащего носа пальцев. Но ему надо было знать. Он медленно, нехотя опустил руки.

(Хорошо. Я не вижу другого пути. Когда?)

Все затихло, ожидая решения. Андрей напрягся, «вслушиваясь» в окружающую его темноту, страстно желая знать когда.

(Сегодня ночью, до рассвета. Дождя нет, это нам на руку. Начнем за пятнадцать минут до восхода. В этот момент они наиболее уязвимы.)

Андрей выдохнул. Значит сегодня… Он замер, ощущая, как по скрытым от глаз рядам зараженных прокатилась волна недоумения и настороженности.

(Кто-то рядом. Чувствуете? Это не наш.)

Люди в лесах, полях, за холмами, в оврагах заволновались, ощущая, как их Пастухи передают безмолвную команду, расплывающуюся в воздухе едва уловимым облаком. Найти. Схватить. Доставить. Если не выйдет — убить.

Андрей вскочил на ноги, подхватил рюкзак и, не обращая внимания на льющуюся из носа кровь, побежал вниз с холма в сторону мерцавших неясным светом фонарей.

Ночь за его спиной оживала, выпуская из своего чрева молчаливые фигуры зараженных и измененных вирусом человеческих тел.

9.

— Что здесь?

Солдат, стоявший на посту около ворот, вытянулся по стойке смирно и отдал честь. Вепрев почувствовал легкий запах табака в воздухе, но сейчас его это не интересовало. Все его инстинкты вопили об опасности. Он не мог понять, в чем дело, но руки сами, сняли автомат с предохранителя — он даже не заметил, когда именно. В голове металась одна мысль, даже не мысль, а намек на нее: что-то должно произойти. Даже сам воздух казался не таким, каким он должен был быть ноябрьским вечером: какой-то загустевший, холодный, но при этом вялый, как рука мертвеца. Что-то не так. Капитан прислушался, но до него доносился только едва слышный шорох: вроде шелест дождя о брезент. Неприятный, шуршащий и едва уловимый звук. Ничего больше.

— Товарищ капитан, докладываю, на вверенном мне участке…

— Тихо, — Вепрев махнул рукой, останавливая солдата. На это просто не было времени, он четко ощущал, как секунды уходят одна за другой. Евгений бросил взгляд на вышку, к которой они шли вместе с лейтенантом, и подумал, что она, пожалуй, может подождать. Не до того.

— Заводите БТР.

— Товарищ капитан? — в голосе дежурного явственно слышалось удивление. Вепрев же не удостоил его и взглядом. Он посмотрел вверх, на небо, медленно очищавшееся от туч. Дождь поредел, но сейчас сей факт почему-то не радовал. Евгений отчетливо понимал, что это плохо, хотя и не мог сказать — почему. Просто понимал и все.

Что с тобой? Приступ мандража? Перепил дрянного чая? Почему ты дергаешься как кошка, которой прижали хвост? Что не так?

Он не знал, что именно не так, но нервы были натянуты до предела… и время. Время уходило. Вот что самое поганое.

— БТР. Немедленно подгони БТР к воротам. Исполнять!

Больше не переспрашивая, лейтенант бросился назад и через минуту до слуха Евгения донесся рык заведшегося двигателя, но капитан едва обратил на это внимание.

— Что за воротами?

Часовой заморгал, но довольно быстро понял, что от него хотят, поэтому быстрым шагом, чуть ли не бегом подскочил к смотровой щели, поднял ее и выглянул в темноту.

— Ничего, товарищ капитан. Пусто.

Вепрев кивнул, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Нет, напряжение не отпускало. Что-то все-таки было не так. Он отошел в сторону, пропуская бронетранспортер, достал рацию и, подумав, нажал на кнопку вызова. Лучше пусть его потом вздрючат за ложную тревогу. Он как-нибудь переживет.

— Это Вепрев, — он перевел взгляд на солдата, до сих пор что-то высматривающего в чернильной темноте за воротами. Туша БТР влажно блестела рядом пластинами брони. — Товарищ полковник, у нас что-то происходит на периметре. Повторяю…

Именно в этот момент солдат, пялящийся в темноту, вдруг поднял автомат, высунул дуло наружу и громким, визгливым голосом закричал:

— Стоять! Кто там? Стой немедленно или я стреляю!

Вот оно! Вот чего ты ждал. Оно пришло оно совсем рядом.

— Что случилось? — капитан сделал шаг в сторону солдата, застывшему в ярком свете мощных ламп с поднятым оружием. Пять шагов. Пять коротких шагов. Он успел сделать один, успел шагнуть, одновременно спрашивая:

— Эй?.. — а потом каким-то шестым чувством, по тому, как напряглись узкие плечи паренька, он понял, что сейчас должно произойти. Понял буквально за доли секунды до того, как часовой нажал на спусковой крючок. Евгений начал говорить, желая остановить, но понимая, что уже слишком поздно:

— Не…

Время. Время всегда было против него.

— НЕ СТРЕЛЯТЬ СТОЙ ТВОЮ МАТЬ!

Ответил не человек. Автомат коротко кашлянул, выплевывая россыпь огненных росчерков в темноту. Сначала, несколько долгих секунд стояла тишина, и Вепрев уже понадеялся, что засранец промазал, но раздался вскрик и цепенеющим сознанием капитан осознал: звук, который он слышит, был вовсе не шорохом дождя, а приглушенным топотом многих ног. Босых ног.

— Есть! Я достал… — ликующий солдат не успел договорить. В следующую секунду его голова исчезла в вихре костей и крови, прозвучал хлопок выстрела. Что-то с неприятным хлюпающим звуком шлепнулось на броню БТРа, и Вепрев с отвращением увидел, как вниз сполз скальп часового. Волосы можно было отжимать от пропитавшей их крови. Евгений закричал:

— ТРЕВОГА! НАС АТАКУЮТ!

И, словно подтверждая его слова, ночь расцвела вспышками выстрелов, осветивших приближающиеся к стенам толпы грязных оборванцев, с тупым безразличием бегущих к своей цели.

Они пришли.

10.

Андрей бежал изо всех сил, ощущая на затылке горячее дыхание зараженных. Кровь из носа стекала по лицу, капала с подбородка, и он стирал ее одной рукой, не замедляя бега. Рюкзак с порванной лямкой бился о бедро, но Самарин не обращал на него внимания. Были вещи и поважнее. Например, остаться в живых.

Камень ударил в плечо, и парень сбился с шага, споткнулся, едва не упал. Благодаря слепому везению ему удалось удержаться на ногах, он согнулся, словно живот скрутила боль, и побежал еще быстрей. Бросил быстрый взгляд на рюкзак и без сожаления швырнул его назад, надеясь, что может кто-нибудь об него споткнется. Рюкзак канул в темноту, будто проглоченный невидимой рыбиной, таящейся там. Ни звука позади, но он знал, знал, что они бегут за ним. Он чувствовал их дыхание, наполненное кислым зловонием и сладостью гниющих в погребе овощей.

В боку закололо, он сплюнул вязкую слюну, нисколько не удивляясь солоноватому привкусу во рту. Он боялся поднять голову, боялся увидеть, сколько осталось до ворот. Боялся того, что ему не добежать.

Мимо просвистело еще что-то, Андрей инстинктивно отклонился в сторону. Ноги поехали по мокрой от дождя листвы, и Самарин замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Боже, неужели вот так вот все и закончится? Если он упадет, то подняться уже не сумеет, и тогда они растопчут его, как муравья.

Все это пролетело в сознании в мгновение ока, пока он размахивал руками как сошедшая с ума мельница. Самарин попытался подтянуть правую ногу, но она заскользила еще больше, утягивая его в сторону. Наверное, он бы все-таки упал, и тогда вся история покатилась бы по другому пути, но в этот момент один из тех, кто преследовал его, невольно оказал Андрею услугу.

Палка — обычная сосновая ветка — влетела Андрею как раз между лопаток. Удар оказался довольно силен: помимо воли его кинуло вперед на несколько заплетающихся шагов. По-прежнему маша руками, с вытаращенными глазами он буквально пролетел пару метров, едва касаясь ногами земли. Впрочем, это сослужило ему хорошую службу; ступни снова нашли опору, и он побежал, сначала покачиваясь, как пьяный, но потом все быстрее и быстрее. Сердце заходилось в груди как испуганный зверек, пока он наращивал скорость, стремясь оторваться от преследователей. До слуха доносились шлепки их ног по грязи и шуршание травы, но гораздо четче он ощущал их запах. Пахло так, будто за ним бежали животные, вырвавшиеся из какого-то адского зоопарка; густая волна вони немытых человеческих тел, застаревшего пота, крови, экскрементов и мочи смешивалась в чудовищную смесь. Но поверх всего этого амбре чувствовался еще один запах — неприятный, но знакомый: кислый аромат испорченного вина.

Андрей поднял болтающуюся из стороны в сторону голову и бросил затуманенный усталостью взгляд вперед. От увиденного у него перехватило дыхание, и он захрипел что-то неразборчивое запекшимися губами. Ярко освещенное пятно ворот было всего в паре десятков метров от него.

Чудовищным усилием он заставил себя бежать еще быстрее. Теперь он видел алые в свете ламп звезды на створках ворот, видел дверцу, через которую входили люди, видел темное пятно обзорного окошка… Ему показалось какое-то движение там, в темноте, и спустя короткую секунду Андрей почувствовал настороженность часового, смотрящего на него. Шум бегущих позади утих, отдалился, как будто они решили, что их жертва не стоит того.

Самарин замахал руками, захрипел пересохшим ртом, пытаясь объяснить, предупредить. Он ощутил, как настороженность человека сменилась сначала изумлением, потом страхом, который почти мгновенно сменило отвращение вперемешку с азартом. Часовой что-то крикнул, но громко хрипящий Самарин не смог разобрать слов. Он бежал, рвался вперед. И когда до ворот оставалось метров десять, когда он уже ступил в свет слепящего прожектора, Андрей почувствовал, как отвращение солдата вытесняется холодным расчетом, замешанным на странном удовлетворении. Самарин неожиданно понял, каким его видит безликий часовой, направляя ствол автомата. Бледные на фоне пылающих фонарей вспышки заплясали в проеме смотрового окна, и Самарин охнул, когда нечто ударило его в плечо, опрокидывая назад и в сторону, на груду прелой листвы.

Адрей Самарин скатился с дороги вниз, в канаву, плюхнулся в вязкую и холодную грязь. Он слышал крик часового, слышал автоматную стрельбу, но ему вдруг стало наплевать — единственное, его сейчас волнующее — это убраться подальше от того, что сейчас станет, как он предполагал, полем боя.

Он пополз в темноте, хлюпая грязью и стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в простреленном навылет плече.

11.

Аня стояла вместе с Ольгой у окна, наблюдая, как к воротам подъезжает БТР. Поэтому все последующее девушки видели достаточно четко, и это до конца дней осталось в их памяти, чтобы потом являться в кошмарных снах, снова и снова.

Ольга взвизгнула, когда солдат выстрелил в бегущего к воротам Самарина. Они не могли видеть, что произошло — будка часового закрывала обзор, и все-таки каждая из них распознала звуки стрельбы. Они успели только переглянуться в страхе, а затем тишина разорвалась треском автоматных очередей. Женщины прижались друг к другу дрожа будто на холодном ветру.

Солдаты что-то кричали, БТР окутался пороховым дымом, делавшим его похожим на странного сгорбленного дракона. Одна из человеческих фигурок вдруг дернулась, вскинула руки, отбрасывая автомат в сторону, а потом упала на бетон и затихла. Аня закрыла глаза. Она не хотела этого видеть.

Неожиданно раздался грохот ударов в дверь комнаты, и вот тогда Аня закричала.

12.

Вепрев осознавал происходящее, но не мог поверить, что такое возможно. Это было невероятно, абсолютно невероятно. Люди не могли поступать так хотя бы из-за одной только боли, не говоря уж об инстинкте самосохранения. Но глаза его не обманывали — он видел то, что видел.

Ворота были закрыты и все они — Вепрев, лейтенант, трое рядовых — прекрасно слышали, как подбегавшие с той стороны люди ударяются о створки, которые с каждым таким ударом подрагивали, и тогда капитан сильнее сжимал цевье автомата. Удары становились все глуше и глуше.

Ворота протяжно застонали, и один из рядовых испугано вскрикнул. Огромные петли, на которых были подвешены створки, заскрипели и стали гнуться. Евгений заморгал, не веря своим глазам. Что происходит? Как?.. А потом он понял и впервые за долгие годы почувствовал головокружение от увиденного.

Они бежали к воротам и просто наваливались на них своим весом. Те, кто был впереди, оказались раздавленными в лепешки давлением все бегущих и бегущих людей. Они хрипели, пускали кровавые слюни, их глаза выскакивали из орбит и лопались, когда невероятная масса набегающих сзади наваливалась на них. Они умирали десятками в стремлении вырвать ворота с корнем. И, похоже, им это удавалось.

Одна из петель треснула и улетела куда-то за спины солдат. Створка накренилась, и с содроганием капитан увидел мертвецов, вдавливаемых в образовавшуюся дыру. Выглядели они так, будто какой-то старик взял их, пожевал беззубыми деснами, а потом выплюнул обратно, решив, что на вкус не очень. За спиной кто-то сдавлено закричал, а потом раздался недвусмысленный звук рвоты.

Не особо раздумывая, что делает, Вепрев поднял автомат и прицелился в ширившуюся дыру, в которую вдавливались человеческие тела. На секунду он засомневался, правильно ли поступает, а потом, как обычно, отбросил все в сторону и нажал на спуск. Автомат запрыгал в руке, посылая рой пуль в ужасное месиво. Кто-то закричал, ворота накренились еще больше. А потом заработал пулемет БТРа и крики перешли в вопли.

13.

Их было по-прежнему трое. Тех, чья болезнь текла не так, как у остальных. Они стояли на небольшом холме, прислушиваясь к выстрелам и агонизирующим крикам умирающих. Они ждали.

Человек с грязным, забрызганном кровью шарфом, обмотанным вокруг лица; второй, чуть повыше ростом, в неприятно шуршащей ветровке и темных очках на переломанном давным-давно носу; и еще один, с изуродованным лицом. Этот последний постоянно облизывал обожженные и словно бы расплывшиеся от огня губы, будто чувствуя непереносимую жажду. Он стоял чуть впереди тех двоих, закрыв глаза и подняв к небу свое ужасное лицо. Он ждал.

(Уже скоро.)

Шарф и Очки переглянулись.

(С чего ты взял?)

(С того. Скоро. Все готовы? Не забывайте про бочки и цистерну.)

Они синхронно пожали плечами, ни слова не говоря. Человек в очках обернулся и посмотрел на замерших у подножия холма, людей. Да, они были готовы. Он напрягся, лицо сморщилось — ему еще не просто давался этот новый метод общения.

(Мы. Готовы.)

Обожженный кивнул, не оборачиваясь. Он по-прежнему стоял, подняв голову, и глубоко вдыхал прохладный ночной воздух. До них донеслись вопли атакующих, смешанных со стрекотом тяжелого пулемета. Он опустил голову, его белесые глаза широко открылись. Человек ухмыльнулся.

Люди у подножия холма заволновались, а потом, словно подтолкнутые невидимыми руками, побежали в сторону ярко-освещенной стены. Почти каждый из них сжимал в грязных руках какое-нибудь оружие, собранное со всех уголков города: охотничьи ружья, карабины, газовые и травматические пистолеты, даже электрошокеры. Некоторые несли короткоствольные автоматы, отобранные у милиционеров и военных. Несколько бережно прижимали к груди бутылки с горючей смесью. Обожженный улыбался, глядя на поток его солдат. Их время пришло.

Он задрал голову и закричал, выплескивая свой гнев и радость в темное небо.

14.

Капитан Вепрев не без основания полагал, что благодаря бронетранспортеру и подошедшим подкреплениям им удастся отбить сумасшедшую атаку на ворота. Поэтому когда толпа отхлынула от раскуроченных створок, он ничуть не удивился. Так и должно было быть: сколько бы их там не перло, но сдерживать узкий проход с помощью туши бронетранспортера и десятка стволов было не так уж и…

Взрыв раздался неподалеку, где-то справа от ворот. Капитан обернулся, понимая, что что-то пошло не так. Метрах в ста от них кто-то кричал, слышалась возобновившаяся с новой силой стрельба, но теперь к треску автоматных очередей примешивались хлопки гладкоствольного оружия. Снова что-то взорвалось, и в небо рванулся язык пламени.

Бочки с горючим, Боже, откуда они знают про...

Додумать он не успел: взрывная волна опрокинула его и кричащих солдат на землю. Десантник упал на колени, ощущая, как выкатываются глаза от обжигающего глотку раскаленного воздуха, пропитанного вонью бензина. Капитан уткнулся в рукав и тяжело задышал ртом, чувствуя, как голова начинает кружиться от высокой температуры и насыщенного химического запаха горящего топлива.

А потом взорвалась цистерна, едва заполненная дизтопливом, и воздух вокруг взревел в огненной агонии.

15.

Цистерна разлетелась с оглушающим звуком, разбрасывая во все стороны раскаленные куски металла. Склад ГСМ, расположенный в непосредственной близости, был буквально сметен в сторону; несколько ближайших грузовиков оказались раскиданы как детские игрушки, некоторые загорелись. Огненный смерч пронесся по территории радиусом в полсотни метров, выжигая все, что попадалось на его пути. Окна в Санатории вылетели со страшным треском, убив нескольких любопытствующих «постояльцев» на месте.

Расположение бочек с бензином и самой цистерны было выбрано довольно бестолково, и винить в этом можно было только того самого Василия Петровича, сержанта, заведующего складом ГСМ. Впрочем, претензий ему никто не высказал — раскаленный добела кусок металла превратил тело бегущего к своему месту службы сержанта выше диафрагмы в подобие дымящегося малинового желе. В какой-то мере, думал потом Малышев, этот болван расплатился за свою безалаберность и тупость.

16.

Аня и Ольга завизжали, когда дверь в их комнату оказалась выбита мощным ударом. В голове Семеновой пролетела мысль о пилочке для ногтей, она даже дернулась в сторону тумбочки, но тут темная фигура в дверном проеме закричала, что им надо выбираться отсюда и девушка с облегчением узнала Одинцова. Из-за его плеча выглядывало круглое и испуганное лицо Мишки.

— Аня! Быстрей сюда! Надо… — он не договорил, раздался оглушающий грохот взрыва, и стоящих в метре от окна девушек окатило осколками стекла. Пол покачнулся, Ольга упала на колени и пронзительно взвизгнула. Аня почувствовала, как осколок стекла скользнул по щеке, взрезая кожу. Она шагнула вперед, споткнулась о хнычущую на полу Ольгу и тоже упала, едва успев подставить руки. Горячий поток воздуха взъерошил волосы, но она едва это почувствовала. Сознание начало медленно уплывать, она стиснула челюсти, стараясь прогнать серые тени, затрепыхавшиеся перед глазами. Чьи-то руки подхватили ее подмышками и рванули вверх.

— Аня! Ты в порядке?! — Сергей с тревогой заглянул в ее бескровное лицо с ярким пятном крови на правой щеке, широко открытые глаза были пусты. За окном что-то полыхало, и скачущие тени придавали ее лицу жутковатое бессознательное и вместе с тем жестокое выражение. Ему вдруг показалось, что она теряет сознание, поэтому он поднял руку и ударил ее по щеке.

Голова девушки дернулась, она вскрикнула, протестующе замотала головой, видя, как Одинцов заносит руку для очередного удара. Аня что-то неразборчиво промычала и неожиданно чихнула: нос был забит запахом горящего металла и бензина.

— Серый! Надо мотать отсюда! Огонь!.. — Мишка, поддерживающий стонущую Ольгу, закашлялся.

Сергей подхватил едва стоявшую на ногах Аню и потянул к двери. Пламя за окном расходился все сильнее, превращая ночь в багровые сумерки. Они выскочили в коридор, по которому бежали люди, толкая друг друга в стремлении выбраться из заполняющегося дымом здания.

Они направились к лестнице: первым широко шагал Сержант, расталкивая в стороны бегущих людей. Когда до сутпенек оставалось десяток метров, Аня оттолкнула Сергея и пошла сама. Он недоуменно взглянул на нее, но ничего не сказал. На это просто не было времени.

— Ах ты ж мать твою… — выдохнул Михаил.

На лестнице было настоящее столпотворение. Паника охватила людей, все стремились выбраться из этого ада, не считаясь с остальными. Аня увидела, как какой-то мужик в футболке с желтой улыбающейся рожицей на ней размахнулся и ударил в лицо старушку, брызнула кровь, несчастная упала вниз и исчезла под ногами обезумевших людей. Аня почувствовала тошноту, голова закружилась и она оперлась на плечо замершего Сергея. По полу стелился дым, похоже, в здании что-то горело. Одинцов закашлялся, чувствуя растерянность, плавно переходящую в панику.

Господи, и что сейчас? Лезть на лестницу со всеми этими психами на ней? Да они же разорвут нас как стая взбесившихся псов!

— За мной, быстро, — рыкнул Сержант.

Он дернул стоящего рядом Михаила за рукав, развернулся и стал проталкиваться назад, в ту сторону, откуда они и пришли. Свердлов диким взглядом посмотрел на Сергея и потянул все еще хнычущую Ольгу за собой. Сергей, по-прежнему поддерживая Аню, потащился за ними, не понимая, что они делают. Стрельба не умолкала, кто-то кричал, тянуло бензином и сладковатой гарью. Сергей услышал очередной взрыв, следом отчаянные крики откуда-то снизу, от подножия здания, кажется, со стороны главного входа. Похоже, что они все-таки выбрались наружу.

Одинцов пошел еще быстрее, отталкивая спешащих навстречу испуганных людей.

17.

Самарин поднял измазанное грязью лицо и, прищурившись, посмотрел на поднимающийся столб пламени. Ему показалось, что он увидел верхнюю часть цистерны, взмывающую в небо как ракета, опирающаяся на огненный хвост. Пару секунд смотрел на опасное и красивое зрелище, а потом снова пополз вперед, изредка скрипя зубами, когда задевал кровоточащую рану на плече.

Он замер, ощутив присутствие тех троих, из-за которых его, по большому счету, и подстрелили. Они были где-то неподалеку и явно подходили ближе. Он почувствовал прилив гнева, но постарался погасить его. Не зная толком, зачем это делает, Самарин как можно глубже зарылся в размокшую землю, пахнувшую перегноем, влажной листвой и бензином.

Андрей затих, чувствуя непонятное даже ему самому отвращение. Теперь, когда троица стала ближе, он ощущал их гораздо лучше… к сожалению. Он чувствовал их жажду, их равнодушную, холодную злость и восторг происходящим. Но не было безумия. Они были настолько же «нормальны» насколько и он сам. Почему-то именно это пугало больше всего.

(Быстрее, все пока идет хорошо, но надо действовать аккуратно.)

(К счастью, потери не так велики, как мы думали.)

(Как удачно была поставлена эта цистерна. Это просто подарок, согласитесь?)

(Они глупы и самонадеянны. Нам надо продолжать, достигнуть успеха, иначе.)

На какое-то мгновение их мысли/образы стали невыносимо, невероятно сильными, настолько сильными, что Андрей застонал, еще сильнее вжимаясь в землю. Его разум поплыл, охваченный странными видениями и чужими мыслями. Этот поток словно промыл его мозги, как вода вымывает песок, оставляя после себя крупинки золота. Его же золотом оказалось понимание. Простое и логичное, как все совершенное, знание наполнило его и осело в сознании, как драгоценный металл оседает в сите старателя. Он понял. Он знал. Будь они прокляты. И он будь проклят вместе с ними.

Через минуту Андрей осторожно поднял голову и посмотрел в ту сторону, куда они ушли, ощущая облегчение и вместе с тем злость. Теперь он понял, как ему удавалось их слышать, но давало ли ему это хоть что-нибудь — неизвестно. Сейчас его куда больше волновала собственная шкура, чем абстрактное знание об их и своей природе.

Он издал звук, похожий на болезненное хрюканье, выбираясь из продавленного в земле холодного ложа, и снова пополз вперед, стараясь держаться как можно дальше от света огненных сполохов, взмывающих в небо. Надо уходить отсюда как можно скорее. Судя по тому, что он сумел перехватить из «разговора» той троицы, обитателей части ничего хорошего не ожидало. Впрочем, сейчас, осознав, что ими движет, его это и не удивляло. Скорее, он не понимал, чего они так долго ждали.

— Терпеливые сукины дети, — пробормотал он под нос, сплюнул в сторону и пополз быстрее.

Пламя разгоралось все сильней, посылая в прокопченный воздух новые и новые, невидимые в ночи порции сажи.

18.

Они чуть ли не кубарем выкатились наружу, когда дверь черного хода распахнулась. Сержант все-таки не удержался и упал на одно колено. Сергей помог ему подняться, Аня стояла рядом, не выпуская его руку, и глубоко дышала горячим воздухом, который, не смотря ни на что, был гораздо лучше того, оставленного за спиной, пахнущего грязью, паникой и безумием.

Стрельба и крики, доносящиеся из-за угла, не умолкали, но никто из них даже не посмотрел в ту сторону. На это просто не было времени, вот и все. Ольга, уже пришедшая в себя, обернулась, когда какой-то человек закричал неподалеку, испуганно сжалась, но это было и все. Сергей рассеяно подумал, что слишком много впечатлений делают невосприимчивым человека к все новым потрясением. В каком-то смысле, это было огромным благом, иначе все они уже давно бы в панике бегали вокруг словно курицы с отрубленными головами. Хотя до отрубленных голов, фигурально выражаясь, еще могло дойти дело. Если они не уберутся куда-нибудь подальше.

— Спасибо, — Сержант закашлялся. Он бросил дикий взгляд на захлопнувшуюся дверь черного хода. — Черт, я и забыл, когда последний раз бегал так быстро.

— А придется побегать еще быстрее, — заметил Мишка, тяжело дыша.

— О чем ты?

— Сейчас самое время сматываться из этого б…ского дома отдыха, раз уж все заняты своими делами.

Сергей посмотрел на него, понимая, о чем идет речь, и медленно кивнул.

— Есть какие-то идеи?

Мишка усмехнулся невеселой улыбкой.

— Есть одна или две. Да, есть, — он пристально посмотрел на бывшего сержанта. — Степаныч, ты вроде как-то упоминал, что тут полно грузовиков…

19.

— ДЕРЖИТЕСЬ!

Аня испугано вцепилась в ручку «бардачка», когда Сергей влетел в кучу ящиков, выросших перед капотом «Урала» из густого сизого дыма, окутывающего все вокруг. Ольга прикрыла лицо ладошками и повалилась на таращившуюся в лобовое стекло Анну.

— Твою мать!

Машина подпрыгнула, из кузова раздался приглушенный крик, зубы Сергея клацнули. Он крутанул руль, стараясь увернуться от темного силуэта, возникшего на пути. Крыло автомобиля чиркнуло человек это был человек господи!

по темной тени, она завопила и была отброшена куда-то в темноту, как кукла. Одинцов застонал от усилий, налегая на руль, но даже не думая отпускать педаль газа. Что-то ударило в дверь с его стороны с противным скрежетом, пробило железо навылет и упало мужчине на колене. Он бросил быстрый взгляд на эту штуку, но снова перевел взгляд на дорогу, щерясь в испуганной и ошалевшей улыбке. Сплющенная пуля, еще теплая, упала на пол и куда-то укатилась.

Машина летела по бетону, разбрасывая во все стороны мусор. Сергей склонился почти к самому рулю, стараясь хоть что-то разглядеть в вонючем дыму. Всполохи пожара мелькали где-то совсем рядом, кричали люди, стрельба не умолкала. Господи, куда же ехать, куда?! Ему вдруг показалось, что они будут мотаться тут до тех пор, пока не кончится бензин, и тогда…

— Там! Гляди, там! — закричала Аня, возбужденно указывая на что-то рукой.

Из дыма как мираж вынырнула стена с огромной горящей пробоиной в ней. Неподалеку жарко шаяли останки цистерны, освещая все вокруг дьявольским оранжевым пламенем. Решение пришло тотчас: Сергей развернул грузовик в стороны дыры и утопил педаль газа в пол.

— Прикрой глаза, Ань. Просто на всякий случай. И держись крепко.

Девушка испугано посмотрела на него и закрыла глаза ладонью, но все равно она будто видела, как грузовик несется к очерченному огненным ореолом пролому.

Сергей ухмыльнулся, отчего его лицо стало похоже на череп, и склонился еще ниже.

20.

Андрей Самарин стоял на коленях перед небольшой насыпью метрах в ста от горящей стены, раздумывая, каким же хреном он будет взбираться наверх, учитывая одну не действующую руку и землю, консистенцией похожую на размякшее дерьмо, когда до него донесся приближающийся рев мотора. Он посмотрел в сторону пролома, и его лицо вытянулось в комичном изумлении.

— Мать моя женщина! — воскликнул парень, взмахнул руками и чуть не упал на спину. И при всем при этом он не сводил взгляда с огромного армейского грузовика, вылетевшего из дыры в стене. С грузовика, окруженного пламенем и искрами словно феникс. Машина грузно припала к земле, перескочив через груду обломков, двигатель протестующе взревел, но не заглох, и грузовик стал быстро удаляться от огня, подпрыгивая на кочках.

— ЭЙ! ЭЙ! ПОДОЖДИТЕ! — завопил Самарин, вскочил на ноги и замахал одной рукой. Вторая, пробитая пулей, безвольной тряпкой болталась у тела. — СТОЙТЕ!

Грузовик удалялся в темноту, но вдруг вспыхнули тормозные огни, и он остановился, разбрызгивая вокруг комья грязи. Самарин побежал, по-прежнему маша рукой, словно боялся, что водитель передумает и нажмет на педаль газа.

Господи, а что будет, если они увидят его и решат не брать с собой? Что тогда? Надо что-то придумать, что-то сказать… Запыхавшись, он подбежал к дверце пассажира, распахнул и уставился на испуганно таращившуюся на него девушку. Слова сами пришли к нему, он открыл рот и невозмутимо сказал:

— Здравствуйте Аня. Ну как, подвезете меня?

Девушка изумленно заморгала.

— В кузов, приятель, лезь в кузов! — крикнул водитель. — И не тяни кота за яйца, мы убираемся отсюда как можно быстрее. Давай, давай!

Андрей кивнул, захлопнул дверцу перед ошеломленной Аней и побежал назад. Мишка и Степаныч помогли Самарину забраться, машина взревела и покатила по раздолбанной дороге, оставляя за собой разоренную часть, на территории которой до сих пор слышались выстрелы и крики.

21.

До тех пор, пока не застрекотал пулемет, все, кто собрались в кабинете Маслова, стояли, разинув рты от удивления. За окнами творилось черте пойми что: неразборчивые крики, стрельба, кто-то вопил, пронзительно и протяжно. Один из молодых офицеров выронил планшетку и заткнул руками уши, зажмурив глаза. Малышев бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал. Он по-прежнему находилось в полусогнутом состоянии, нащупывая упавшую ручку.

— Какого… — начал один из офицеров, но тут раздался грохот взрыва и следом сухой треск пулеметного огня.

Рация на столе заорала голосом Вепрева:

— НАС АТАКУЮТ! НЕМЕДЛЕННО!.. А, ЧЧЧЧЕРТ! — глухие ухающие звуки заполнили эфир. Малышев, наверное, единственный из собравшихся понял, что капитан стрелял из АКМ слишком близко от рации. Кто-то завопил, связь прервалась.

Это словно выдернуло всех из шока. Первым бросился к выходу один из лейтенантов, на ходу доставая рацию и что-то крича в нее.

Маслов смотрел на толкотню в дверях, похоже, до сих пор не в силах осмыслить происходящее. Спустя минуту он так и стоял, разевая свой рыбий рот и бессмысленно таращась на опустевший дверной проем. Малышев, наконец, поднял ручку, посмотрел на нее, не понимая, зачем она нужна, положил на стол. Он слышал, как полковник что-то бормочет себе под нос. Константин встал и взглянул на грузную фигуру с поникшими плечами, не чувствуя ничего, кроме отвращения и злости. Кровь пульсировала в висках, отдаваясь в затылок головной болью с каждым ударом сердца. Майор поморщился, оперся о стол, сделал шаг к двери и неожиданно понял одну интересную вещь.

Он и полковник были наедине. На улице кричали, вопили, отдавали приказы и, самое главное, стреляли.

Стрельба, Господи, СТРЕЛЬБА!

Малышев разом все понял. Головная боль неожиданно отступила, оставив после себя ясное сознание и четкое понимание того, что надо делать.

Константин сделал еще один осторожный шаг в сторону полковника, пристально наблюдая за всеми его движениями, точнее, отсутствием таковых. Медленно, стараясь не производить лишнего шума еще чуток совсем чуток.

Малышев вытянул из кобуры пистолет и тихонько свистнул, будто подзывая собаку.

— А? Что? — полковник вздрогнул, словно просыпаясь от тяжелого сна, и стал поворачиваться на звук.

Константин Малышев, бывший офицер Вооруженных Сил бывшей Российской Федерации поднял пистолет, подождал, пока в прицел не попадет щека полковника вот оно!

и нажал на курок.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДЕТИ КАИНА

Но звезды мерцают, как встарь, и небрежно составленный план творения будет осуществляться, сколько бы вечностей не потребовалось для этого.

Банальная концовка одного из многих эпизодов вселенской истории не возмутила спокойствия далеких туманностей и рождающихся, пылающих и остывающих солнц.

А что до рода человеческого, так его как будто никогда и не было. Слишком уж жалок он и преходящ, чтобы иметь истинные цели и предназначение. Длившийся тысячелетия и получивший название эволюции фарс пришел к закономерной развязке.

«Переживший человечество», Г.Ф. Лавкрафт, 1935 г.

Глава двадцать вторая

1.

Одинцов притормозил, аккуратно объехал брошенную «хонду», снова нажал на газ, разгоняя машину до привычных тридцати километров в час. Ехать быстрее было равносильно игре в русскую рулетку: конечно, могло и повезти, но с равной долей вероятности можно за следующим поворотом присоединиться к очередной груде искореженного металла, раньше бывшего железками на колесах. Поэтому путь до Челябинска, обычно занимавший около пяти часов, тянулся уже третий день.

Мужчина вздохнул, потер переносицу. Приходилось внимательно наблюдать за дорогой, которая без должного ухода превратилась за последний месяц в набор ям и колдобин, залитых водой. Иногда ему приходила в голову мысль, что эта трасса являлась лучшим доказательством развала страны. Днем это казалось забавным. Ночью — не очень.

Он сбросил скорость, аккуратно вписывая тяжелую машину в поворот, стараясь держаться поближе к середине шоссе. Слава Богу, ничего, дорога пуста. Сергей прибавил газу, и грузовик покатился по неровной поверхности шоссе, слегка раскачиваясь.

Одинцов взглянул направо, потом налево, покачал головой. Как же ему надоел этот однообразный пейзаж за окном! Березовые леса, хвойные леса, поля, снова леса, болотца и опять леса, в которых не было и намека на движение. Все это в сером ноябрьском свете казалось покинутым и никому не нужным… Впрочем, так оно и было, разве нет? Страна пуста, белки и воронье стали хозяевами всего вокруг. Сейчас, когда на дорогах никого не было и некому поднимать пыль, налипавшую на ветки, они поблескивали чистой от дождя листвой, которая, надо заметить, уже почти полностью облетела. Еще немного и пойдет снег. Удивительно то, что он еще не пошел: обычно к середине ноября на обочинах высились сугробы. Хотя осень была на редкость богата дождями… может в этом причина? Он не знал, да и какая разница? Ленивые размышления от ничего не деланья. Интересно, а что будет твориться в городах, когда наступит зима?

Машина подпрыгнула на ухабине, Сергей вздрогнул, очнувшись от дремотного состояния, в которое он частенько впадал в последнее время. «Просто ты устал приятель», — подумал он. Плохо, что вести машину может только он да, с грехом пополам, Мишка. От Степаныча пользы не было никакой — во время того сумасшедшего прыжка через пролом в стене он кувыркнулся в кузове и умудрился сломать запястье правой руки. Само собой, вести машину он при чрезвычайных обстоятельствах смог бы (переключать передачи и рулить можно и одной рукой, гаишников, которым бы это не понравилось, больше не было), но какой смысл? К тому же и без того отвратительная дорога была так заставлена машинами, что иногда за десять минут мужику и с двумя руками хватало накрутиться баранкой до ломоты в плечах. Поэтому Степаныч ехал с недовольным видом в кузове, ворча на всех вокруг, словно они были виноваты в том, что он не держался хоть за что-нибудь во время злополучного прыжка.

Оставались еще девушки, но, как оказалось, ни та, ни другая, ни разу не сидела за рулем простой «легковушки», что уж говорить о вождение такого специфического автомобиля, как этот. Был еще Самарин, но, как понял Сергей, его просто никто не хотел пускать за руль. Они не спрашивали, умеет ли он водить, а тот и не думал заговаривать на эту тему: просто ехал, забившись в один из углов кузова, и то ли спал всю дорогу, то ли просто делал вид, что спит. В общем, приходилось меняться только с Михаилом, и эти четыре-пять часов в сутки за рулем выматывали почище тяжелого рабочего дня. Ночью, по молчаливому уговору, не ехали, предпочитая останавливаться и ночевать в относительном удобстве и комфорте, а не на голом полу кузова («кафешек», «шашлычниц» и прочих «обжираловок» по пути хватало). Все единодушно сходились во мнении, что ехать по шоссе ночью опасно из-за аварий, но, как Сергей предполагал, им просто не хотелось тащиться в темноте… в темноте, где могло скрываться что-нибудь похуже перевернутого посреди дороги «лэндкрузера». В общем, что-нибудь. Или кто-нибудь.

Сергей покачал головой. Да уж, кто-нибудь. Достаточно было посмотреть на их нового приятеля, Самарина. Если бы он тогда не поздоровался с Аней — она, как потом выяснилось, видела его в первый раз — так вот, если бы он тогда не поздоровался, открыв дверь, то хрен бы Сергей предложил ему «прокатится» вместе с ними. Достаточно было посмотреть на его лицо, чтобы понять, что с парнем не все в порядке… но что сделано то сделано. Не выгонять же его, в конце концов. Сейчас это равносильно убийству. Пусть уж едет, не мешает, к тому же и от него была определенная польза: Самарин знал окрестные места как свои пять пальцев. Проблем с ночлегом и едой у них не было, он всегда мог привести их туда, где было безопасно… или, во всяком случае, создавалось впечатление безопасности, что, в общем-то, тоже не малого стоило.

Сергей нахмурился, машинально кусая нижнюю губу. С Самариным было не в порядке, только дурак бы этого не понял. Достаточно поглядеть на его иссушенное, болезненно худое лицо. Именно болезненно. Самарин был болен… но вот чем — неизвестно. Если это была та самая зараза, то… Нет, лучше об этом не думать, такие мысли точно не дадут заснуть до полуночи, если не до самого утра.

«С другой стороны, — с мрачной усмешкой подумал Сергей, — каждый из них может быть болен, и сейчас, к примеру, в твоих теплых кишках, печени или легких разрастается какая-нибудь забавная штуковина. Как тебе такая идея? Поможет уснуть?»

— Твою-то мать, — пробормотал Сергей. Если некому тебя напугать, то всегда можешь рассчитывать на самого себя. Это, можно сказать, закон.

Одинцов объехал замерший у обочины рейсовый автобус, проводил его взглядом в зеркале заднего вида, но тот был молчалив и темен, как старый чулан. Если в нем кто-то и был, то выходить наружу и знакомиться они не спешили. Хотя, конечно же, автобус был пуст. Пуст, как все вокруг, пуст, как никому не нужная обертка от жвачки. Похоже, всю страну превратили в одну гигантскую обертку и выбросили за ненадобностью. А они как тараканы, скользящие по поверхности этого мусора в поисках чего-нибудь, что помогло бы им выжить.

— Слушай, приятель, ты сегодня явно в ударе, — со злостью прошептал Одинцов. — Решил, что самое время понагнать жути? Молодец, продолжай в том же духе и тогда единственным выходом будет крутануть руль на каком-нибудь мосту и сигануть всем вместе в реку. Как тебе такая перспектива? Не нравится? Тогда заткнись и веди машину!

Он и сам не заметил, как повысил голос, а когда до него дошло, то смущенно замолчал. Пожалуй, действительно дельный совет, как сказал бы Мишка — лучше помолчи, раз не можешь сказать ничего толкового. Сергей слабо улыбнулся, снова сосредотачиваясь на дороге, но в голове все равно мелькнула мысль, неприятная мысль… о том, что, может быть, вариант с мостом оказался бы и не самым худшим. Все зависит от того, что они найдут (или не найдут) в Челябинске.

Грузовик продолжал неторопливо катить по шоссе, обгоняя стелющуюся за ним тень. Было два часа дня. До Челябинска оставалось чуть больше ста километров.

2.

Сергей выпрыгнул из кабины, помог спуститься Ольге. Она недоуменно оглядывалась кругом, словно еще не совсем проснувшись.

— Где это мы?

— Не знаю. До города ехать часа три, в лучшем случае — многие могли застрять на пути туда, если у них творилось что-то наподобие нашего.

— О чем ты?

— Военные, — коротко ответил Сергей.

— А… ясно.

Действительно, по большому счету других объяснений и не требовалось.

Из кузова выбрались Мишка и Вячеслав, помогли Ане. Все они выглядели не важно; еще бы, трястись сотню километров в кузове «Урала» мало приятного. Анна потянулась, ойкнула, потерла поясницу.

— Следующая очередь моя, — пробурчала она. — Такое чувство, что вся спина превратилась в одну сплошную мозоль.

На землю спрыгнул Самарин, и Аня отступила на шаг, не желая этого делать, но не в силах пересилить себя. Парень даже не взглянул на девушку, отошел чуть в сторону и уставился на землю. Сергей некоторое время смотрел на него, подумывая что-нибудь сказать, но в голову ничего не шло. Точнее, ничего цензурного.

— Нашел очередное прибежище для наших измученных тел? — поинтересовался Мишка. Он подошел к Сергею, не отводя взгляда от невзрачного деревянного строения с гордой надписью «У Тани» на вывеске. Метровый плакат рекламировал горячие горшочки с тушеным мясом по-домашнему, на пустой стоянке застыл древний «КамАЗ», припав на переднее колесо, словно раненый зверь.

— Я бы не отказался от мяса по-домашнему, — заметил Мишка. — Можно даже и в горшочках.

— Мечтай, это еще никому не вредило.

— Слушай, Серый, ты становишься занудой, не замечал? Скоро начнешь брюзжать по поводу и без, — Свердлов на мгновение задумался, потом добавил. — Ладно, беру свои слова обратно. Ты уже стал занудой.

— Отвали, — беззлобно отозвался Сергей.

— Охо-хо, я-то отвалю, — прокряхтел Мишка, — только попомни мои слова. Не я последний это говорю.

— Да ни у кого, кроме тебя на такое хамство наглости не хватит.

— Ну-ну, время нас рассудит, правда? — и Свердлов демонстративно задрал нос, отходя в сторону.

— Это все очень мило, — пробурчал Степаныч, — но, может быть, мы все-таки пойдем?

— Как скажешь, — вздохнул Одинцов и первым пошел в сторону закрытой на навесной замок двери. Остальные потянулись следом, замыкал шествие Самарин.

3.

Они расположились за один из самых больших столов, Самарин сел отдельно, неподалеку. Не то чтобы места не хватало, просто он как будто сам чувствовал, что остальным его общество неприятно. Сергей бросил в его сторону косой взгляд, но промолчал; парень, кажется, неплохо соображает, что к чему, поэтому зачем без толку нагнетать обстановку? Некоторое время Одинцов думал, не позвать ли его поближе, но потом отказался от этой мысли. Ну его, не маленький, пускай сам решает, что делать.

Они перекусили хлебом с сыром из своих скудных запасов (Самарин жевал что-то, вынутое из замызганного рюкзака, выглядевшего так, будто его тащили за лямки от самого Горецка). Хорошо хоть, недостатка в питьевой воде не было: Мишка сходил куда-то с флягами, бурча себе под нос, и вскоре вернулся, булькая холодной водой. Закончив трапезу, они убрали пожитки обратно в разномастные сумки, Аня достала сигареты, прикурила и сейчас пускала колечки в затхлый пыльный воздух. Самарин сидел на своем месте, кажется, задремав, Степаныч смотрел в окно, думая о чем-то своем, Ольга и Мишка тихонько переговаривались.

— Скоро мы будем в Челябинске, — голос Сергея прозвучал неожиданно громко в пустом помещении. Он смущенно прокашлялся, и этот звук вернулся к ним раздробленным глухим эхом.

— Я так понимаю, осталось немного? — спросила Ольга.

Ответил сержант:

— Если не ошибаюсь, то не больше сотни километров. Часа три езды. Хотя не думаю, что получится так быстро, как нам бы хотелось. Я не удивлюсь, если на подъездах к городу пробки.

— С чего бы им там быть? — поинтересовалась Аня.

— С того, что, возможно, город находится в подобии карантинной зоны, как было с Горецком., —  ответил Сергей. — Если так и есть — а скорей всего так и есть — то там будет блокпост, где дежурят военные с одной целью: никого не впускать и уж тем более никого не выпускать.

Повисла небольшая пауза.

— К чему ты клонишь? — спросил Михаил.

— К тому, что нам надо решить, как быть дальше. Мы все единогласно, — быстрый взгляд в сторону Самарина, но тот по-прежнему дремал, скрыв лицо капюшоном и было непонятно, то ли он слушает, то ли спит, — так вот, мы единогласно решили ехать в Челябинск. Вполне логично предположить, что там ситуация лучше, чем в нашем городе. Все-таки мегаполис, хоть и карманного масштаба, а значит и меры по задержанию болезни должны были быть приняты соответствующие…

— Ни хрена, — отозвался Степаныч. Он оторвался от созерцания пейзажа за окном и теперь смотрел на Сергея. — Ты вроде бы правильно рассуждаешь, исходишь из верных посылок, но выводы не те. Если у них случилось то же самое — если вспомнить рассказ нашей дорогой Ани, то так и было, а у меня нет причин сомневаться в ее словах — то шансов на то, что в этом городе остался кто-нибудь кроме больных и мародеров исчезающе малы. В том-то все и дело, что это не Горецк, а гораздо больший город, в два, три раза крупнее, чем наш клоповник. А если уж мы не смогли остановить распространение заразы, то…

Сержант не договорил, только развел руками и откинулся на спинку стула.

Сергей некоторое время молчал, потом неохотно кивнул:

— Ты прав, я об этом не подумал. К тому же стоит посмотреть на шоссе, где за все время мы не встретили ни одного человека. Такого просто не может быть.

— Нам надо свыкнуться с этим, вот и все, — подал голос Михаил.

— Свыкнуться с чем? — спросила Ольга.

— С тем, что вполне вероятно весь мир, каким мы его знали, развалился на мелкие куски, — тихо ответил Свердлов. Он сидел на своем месте, как-то съежившись, став меньше в этом пыльном воздухе. Но глаз он при этом не опускал, медленно обводил взглядом каждого из них, словно подчеркивая весомость сказанного. — Мы оказались на заре того, что называли цивилизацией. И сейчас этот мир в большей мере принадлежит крысам, кошкам и тараканам, нежели нам.

Он затих, словно сам пораженный своими же словами, они сидели, не глядя друг на друга, и никто не решался заговорить первым.

Эта была долгая, бесконечно долгая минута молчания на поминках по всему миру.

4.

Аня кашлянула, этот звук разогнал гнетущую тишину.

— Мы все равно должны куда-то идти, разве нет? — девушка говорила так, будто оправдывалась. — Если мы должны куда-то двигаться, то почему бы этим «куда-то» не быть Челябинском?

Одинцов кивнул, и Аня заторопилась, продолжая свою мысль:

— Возможно, Вячеслав и Миша правы… Но может быть и нет, может там кто-то есть. Может какая-то карантинная зона (упаси меня боже от карантинных зон, пробормотал в сторону Михаил, но Семенова не услышала), может там есть люди, которые смогут нам чем-то помочь. Да хотя бы дадут приют и горячую еду, мне на первое время и этого будет достаточно!

Ольга возбужденно закивала: похоже, она думала о том же.

— Это все конечно хорошо, Ань, — начал Сергей, тщательно подбирая слова, — но что если мы опять попадем в лапы очередным воякам, которые запрут нас в уютных камерах, и будут кормить с ложечки?.. Это-то ладно, но что если мы встретимся с теми, кто напал на Санаторий? Не обязательно именно с ними, но ты понимаешь, о чем я говорю.

— Не надо разговаривать со мной как с маленькой, — нахмурившись, ответила Аня, но задумалась. После небольшой паузы она ответила: — Даже если ты и прав, то посмотреть-то мы все равно можем, верно? Для этого вовсе необязательно подъезжать вплотную к городской черте… Я не знаю, найти какой-нибудь хороший холмик и осмотреться, что ли… Можно ведь что-нибудь придумать?

Она с посмотрела на остальных, задумчиво уставившихся кто на свои руки, кто на поверхность стола. Первым заговорил Степаныч:

— Аня права, — он рассеяно затушил окурок о столешницу (Мишка поморщился, но промолчал). — Раз уж мы движемся в эту сторону, то почему бы и нет? Хуже не будет. Если, конечно, будем предельно осторожными.

— Что ж, двое «за». Точнее, даже «трое», — Михаил демонстративно поднял свою пухлую руку. — Кто еще желает высказаться?

— Если все едут, то я тоже, — ответила Ольга. Она захлопнула сумочку, словно подчеркивая сказанное.

— Пожалуй, у меня нет выбора, — кивнул Сергей и, решившись, повернулся к Самарину:

— А… — начал Мишка, поворачиваясь к вроде бы задремавшему Самарину, но тот, не дожидаясь вопроса выпростал одну руку (замотанную в какие-то грязные тряпки) из подмышки и показал большой палец, поднятый вверх.

— М-м, — Мишка пожевал губами, не зная, как на это реагировать. В конце-концов, решил просто не придавать значения. — Тогда все решено. Едем, что ли?

Никто не ответил, но все встали со своих мест, и пошли к выходу. Самарин шел последним, по-прежнему не поднимая укрытой капюшоном головы.

5.

— Ух-х, хорошо! — Аня с наслаждением вытянулась на относительно мягком сиденье в кабине грузовика. — Тех, кто придумал идиотские скамейки в кузове, следовало бы расстрелять на месте. Это же сплошное издевательство над… — она запнулась, легкий румянец выступил на щеках, — над спиной.

Сергей посмотрел на нее, улыбнулся.

— Это точно. Ладно, поехали.

Он повернул ключ зажигания, мотор чихнул, поскрежетал, рывком завелся. Одинцов несколько минут погонял движок вхолостую, разогревая его, потом включил первую передачу и медленно, аккуратно вывел грузовик со стоянки. Аня некоторое время смотрела в зеркальце заднего вида на удаляющийся мертвый «КамАЗ». Почему-то она почувствовала облегчение, смешанное с горечью. Непонятно отчего, но ей вдруг стало очень жалко несчастный автомобиль, который, похоже, был обречен гнить на своем месте неизвестно сколько. Может быть до тех пор, пока не превратится в металлический скелет, медленно погружающийся в землю. Эта «фура» была живым воплощением всего того, о чем только что говорил Мишка. Все умерло. И без должного ухода начинает медленно разваливаться на куски…

— Странный он, правда?

Аня вздрогнула, оторванная от своих неприятных мыслей.

— Кто?

— Самарин. Странный какой-то. Неразговорчивый. Зачем мы его вообще взяли с собой?

— Кажется из-за того, что он знал меня… Непонятно, правда, откуда.

Сергей качнул головой.

— Это-то как раз понятно — я в том смысле почему мы его взяли — но я не про то. Он назвал тебя по имени и я подумал что это какой-то твой знакомый, а парни в кузове и спрашивать не стали — не до того было… Только зачем мы сейчас тащим его с собой?

— Ну не знаю, — подумав, выдавила из себя Аня. А действительно, зачем?

— Вот и я не знаю. А еще не знаю, как к нему относится.

— Но мы же не могли его просто выкинуть на дорогу. Это было бы… — он замялась, подыскивая подходящее слово. — Несправедливо. Не по человечески.

— Может да, а может — нет.

— И что это значит?

Он коротко взглянул на нее, снова уставился на дорогу.

— Я и сам не знаю. Просто я ему не доверяю, что ли, — он помолчал, потом неожиданно спросил: — Помнишь, когда мы его подбирали, нам обоим показалось, что он ранен?

Аня покопалась в памяти. Помнила ли она? Вроде бы да, что-то такое было, но девушка не была уверена. События того утра как бы покрывались туманной дымкой, исчезали в тени.

— Вроде бы, хотя я и не уверена…

— В том то и дело, сейчас и я в этом не уверен. По нему вовсе не скажешь, что он был ранен. А прошло-то всего три дня.

Аня молчала, обдумывая сказанное.

— Да ладно, Бог с ним, в конце-то концов… Пусть едет, — Сергей улыбнулся, но как-то вымучено, словно бы сам не веря в свои слова. — Даже кормится сам. Интересно, откуда он еду берет…

— А мне вот совсем неинтересно, — отрезала Аня. Ей было не по себе от этого разговора. Почему-то казалось, Самарин может их как-то подслушать. Ей никогда не нравилось обсуждать других за спиной, она и сама не знала почему, но не нравилось и все тут. Некрасиво, что ли… А может просто хотелось верить, что благодаря этому ей не будут перемалывать косточки. («Горячие трусики» — прошептал в голове голос, и она поморщилась).

— Извини, — Сергей посмотрел на нее и на этот раз улыбнулся более естественно. — Сам не знаю, что на меня нашло.

— Да ладно… — Аня поспешила сменить тему разговора. — Радио слушал сегодня?

— Да, утром, — Одинцов с неодобрением посмотрел на простенькую магнитолу. — Все одно и то же.

— Ты не против, если я…

— Конечно, — он пожал плечами.

Аня склонилась над радиоприемником, включила его, прибавила звук. На минуту замерла, чувствуя странную смесь возбуждения, надежды и отчаяния, а потом нажала кнопку поиска сигнала. Девушка напряженно прислушивалась к треску атмосферных помех, надеясь уловить хоть что-нибудь, хоть малейший намек на передачу, но эфир был пуст. Некоторое время она сидела, зажав похолодевшие ладошки между колен, чувствуя горечь во рту. Снова ничего. Пусто.

— Попробуй УКВ, — мягко предложил Сергей. Он взглянул на девушку, прекрасно понимая, что она сейчас чувствует.

Аня выпрямилась, откинула со лба челку и слабо улыбнулась.

— Нет, не стоит. И так понятно, что там тоже самое. В смысле, ничего.

Она замолчала, Сергей следил за дорогой. Мимо неспешно проплывали леса, подернутые туманной дымкой осени. Аня некоторое время смотрела в окно, но видела только слабое отражение своего бледного лица. Над деревьями поднялась стая птиц и безмолвно взмыла в воздух. Девушка проводила их взглядом, чувствуя, как в груди нарастает тоска. Она тяжело сглотнула комок, вставший в горле, потерла глаза, опасаясь, что опять плачет. Вроде нет. Хотя, быть может, и стоило бы.

— Неужели Мишка прав? — спросила Аня.

Сергей сначала хотел спросить, о чем она, но передумал. Было и так все ясно.

— Не знаю.

Ему самому не понравился этот ответ, и он неохотно добавил.

— Наверное, прав. Скорее всего.

— Я до сих пор не могу в это поверить, пусть и видела все своими глазами, — она вздрогнула, вспоминая здоровяка, чуть не задушившего Макса. Здоровяка, которому она с такой силой ударила по голове лыжной палкой, что тот сразу отключился.

Сергей заговорил, медленно, с трудом подбирая слова:

— Мы все в это не верили, хотя и знали правду. Но посмотри вокруг Ань, просто посмотри… и прислушайся. Слышишь? Ничего нет. Тишина. И знаешь что? Именно она меня и убеждает в том, что все происходит на самом деле. Никакой третье мировой, никаких метеоритов или, упаси Боже, пришельцев на своих летающих соусниках. Просто болезнь, убивающая не людей, но все то, что они создавали на протяжении столетий, хотя убивающая с помощью наших же рук. Может быть, это пугает больше всего: столько усилий было приложено для созидания, а разрушить все созданное оказалось не сложнее чем сломать песочный замок…

Сергей замолчал.

— И что теперь? Что дальше?

— Дальше… посмотрим, — ответил Сергей. Он задумчиво взглянул на девушку. — Не знаю, Ань. Вероятней всего, мы встретим еще людей… А может, будем жить отдельными небольшими группками, как, например, наша сейчас. Женщины есть, мужчины… О Господи, что я говорю, ради Бога, извини!

Сергей так покраснел, что у него заалели даже уши. Аня рассмеялась, чувствуя нежность к этому большому ребенку.

— Все в порядке, — она легонько прикоснулась к его плечу, все еще смеясь. Он смущенно поглядел на нее и тоже улыбнулся. — Я поняла, что ты говоришь это гипотетически, — девушка снова хихикнула. — Продолжай, у тебя хорошо получается.

— Ну… вот, — он на мгновение потерял нить рассуждений, она это видела, но потом снова нашел и продолжил: — Скорее всего, у нас будет кучка этаких кланов, в каждом из них, что очень даже вероятно, к власти придет самый сильный и хитрый мужик. Заметь, я не говорю умный. Ум сейчас будет стоить немного — гораздо важнее безопасность, которую сможет обеспечить только сила. А умного сильному подчинить легче легкого, но вот наоборот — почти невозможно. Это как возвращение к истокам, только у нас есть небольшое преимущество перед первобытными людьми: вокруг полно всяческих нужных и не очень штук, которые мы можем использовать для того, чтобы сделать нашу жизнь лучше.

— Например, включить свет в доме, — заметила Аня.

— Ага, ты уловила. Но… — он задумался, потом продолжил, уже тише. — Есть еще и куча штук, гораздо менее полезных.

Аня почувствовала холодок, пробежавший по спине.

— Ты про оружие?

— Да. Это ведь по большому счету всего лишь вопрос выживания — обзавестись или нет одной или даже несколькими — на всякий случай — подобными игрушками. И ответ на этот вопрос вполне логичен для каждого разумного человека. Проблема только в одном: многие из оставшихся при своем уме не отличаются наличием разума.

— Ты клонишь к тому, что некоторые из них могут попытаться использовать оружие против обычных людей вроде нас? — спросила Аня. Она испуганно посмотрела на мрачного Одинцова. — Но ведь это… глупо!

— Не глупее чем то, что привело ко всему этому, — заметил он.

Они помолчали, думая каждый о своем, но об одном и том же по сути. После пары минут тишины Аня спросила.

— Но я не понимаю, почему все должно быть так, как ты описал? — она пожала плечами. — Это ведь не конец света, ты сам только что говорил об этом… Тогда почему бы нам не вернуть все как было? Разве это плохо?

— Возможно, и не плохо, — Сергей вздохнул. — Многие говорили о глобальном потеплении, загрязнении окружающей среды и всяком таком… только разговоры как-то забывались, когда доходило дело до того, чтобы вечером горел свет в комнате, работал телевизор, а стиральная машинка полоскала портки этих защитников природы. Сейчас вроде бы все проблемы решены, но… я не думаю, что они этому так уж рады. Как, впрочем, и мы сами. Но основная причина невозможности вернуть все на круги своя в другом. Боюсь, у всех, кто еще не болен вскоре возникнет проблема другого плана: нас будет гораздо больше волновать, как бы нам выжить — читай — избежать встречи с зараженными. А они, как мне кажется, не питают к нам особой любви.

— Да уж, это точно. Интересно, почему?

— Не знаю, — Сергей пожал плечами. — И сомневаюсь, что в ближайшем будущем мы узнаем.

Аня кивнула. Действительно, они могли только предполагать, а предположения в полном отсутствии каких-нибудь знаний были так же ценны как засохшая коровья лепешка. Девушка вздохнула.

— Неизвестно, что будет впереди, — мягко сказал Сергей. — Возможно, все действительно так, как ты говоришь: нас встретят люди в белых халатах, накормят горячей едой и уложат спать в настоящие кровати с ярко горящими ночниками у изголовья. Нам не дано предвидеть будущее.

— Грядущее сокрыто… — пробормотала Аня скорее самой себе, чем Сергею.

— Что-что? — он с любопытством взглянул на нее.

— Был такой мультик, старый. «Кунг-Фу Панда», — Аня улыбнулась улыбкой сделавшей ее похожей на девочку. — Там был учитель… не помню как его звали, помню только что он был черепахой. Так вот эта черепашка сказала такую фразу: «Прошлое забыто, грядущее сокрыто, настоящее даровано».

— Забавно, — Сергей усмехнулся и повторил: — Прошлое забыто, грядущее сокрыто, а настоящее даровано. Мне нравится.

— Ага. Вот эти слова мне сейчас и вспомнились. Наверное, они принадлежали какому-нибудь знаменитому восточному философу или мудрецу, хотя какая сейчас разница?

— Наверное, никакой, — Сергей улыбнулся. — Слушай, ты мне напомнила! Открой-ка бардачок, я там нашел кое-что.

— И что же? — Аня щелкнула замком, подняла крышку и ей на колени упала кассета для магнитолы. Она с любопытством посмотрела на выцветшую от времени обложку и звонко рассмеялась.

— Господи, ну и вкусы были у водителя этой колымаги! — смеясь, она показала ухмыляющемуся Одинцову картинку с нарисованными на ней героями мультфильмов. — Мультики!.. Песни из мультиков, Боже мой!.. Смотри, Бременские Музыканты, Кот в Сапогах… Буратино…

— Включай, послушаем, хоть какое-то веселье, — тоже смеясь, ответил Сергей. Впервые с тех пор как они впопыхах убежали из Санатория, он чувствовал, как темный полог тоски, накрывший сердце, поредел, пропуская солнечные лучи.

Аня вставила кассету, нажала на кнопку воспроизведения и замерла.

— Слушай, может он не… — но тут заиграла музыка и она замолчала, завороженная чарующими звуками. Девушка сидела, глядя на бегущую под колеса дорогу, и улыбалась, слушая веселые песни из мультфильмов своего детства. Несколько минут спустя Сергей взглянул на нее, собираясь что-то сказать, но тотчас закрыл рот и снова уставился на дорогу, смущенный.

Аня улыбалась и плакала, вслушиваясь в музыку мертвого мира.

6.

Сергей остановил машину на небольшом холме и вздохнул. Все так, как он и думал. Черт побери! Мужчина в сердцах хлопнул себя по колену, задремавшая Аня вздрогнула и открыла глаза.

— Что случилось? Почему мы остановились? Ох… — воздух вышел из ее груди протяжным выдохом. Она прижала пальцы к открывшемуся рту, словно боясь закричать. Ее широко открытые глаза, не моргая, смотрели вперед, на то, что лежало под ними в гаснущих лучах солнца.

Сергей открыл дверь, спрыгнул на землю и пошел к кузову, постоянно оглядываясь через плечо на картину, открывающуюся с холма. Он подошел к заднему борту и нетерпеливо ударил по нему несколько раз.

— Что такое? Почему стоим? — Мишка щурился на неяркий вечерний свет.

— Спускайтесь. Вам надо на это посмотреть.

Ничего больше не говоря, он отошел обратно, к кабине. Аня тоже выбралась наружу и теперь стояла метрах в пяти перед машиной и смотрела вниз, обхватив себя руками и едва заметно дрожа. Одинцов подошел к ней и, не особо задумываясь над тем, что делает, просто повинуясь импульсу, обнял ее за плечи. Девушка благодарно взглянула на него, попыталась улыбнуться, но ничего не вышло — губы тряслись так, будто она стояла на ледяном зимнем ветру.

— Господи… неужели… неужели и здесь то же самое?

Сергей не ответил — какой смысл отвечать раз и так ясно? Позади раздался изумленный возглас Мишки, но они не обернулись. Мужчина и девушка продолжали смотреть вниз с холма на блестящую в свете солнца реку машин, реку, замершую навсегда на фоне кутающегося в дымку сумерек мертвого города впереди.

7.

Сергей отогнал грузовик на обочину — скорее по инерции, чем из опасения, что тот кому-то может помешать — и присоединился к стоящим кучкой людям. Они укрылись от ветра под навесом почти у самого спуска с холма. Там оказалась спрятана старая складная табуретка и доска, видимо, использующаяся вместо стола, на который можно выложить что-нибудь вроде ягод, грибов, орехов или чего-нибудь еще, по сезону. Аня и Михаил курили, Ольга рассеяно вертела в руках свою сумочку, Степаныч ковырял носком ботинка землю, а Самарин стоял, прислонившись к стволу дерева, сложив на груди руки и опустив голову.

— Миш, есть курить? — спросил Одинцов.

— Держи, — Мишка достал пачку «L&M», выщелкнул одну сигарету, протянул ее вместе с зажигалкой.

Сергей подкурил, глубоко затянулся, выпустил в холодный воздух клуб дыма. Голова слегка поплыла, но это было даже приятно.

— Что теперь?

Одинцов посмотрел на Ольгу, не спускающую с него взгляда темных глаз.

— Да, чего делать будем? — Мишка шагнул ближе.

— А почему вы меня спрашиваете?! — Сергей неожиданно разозлился. — Почему к Степанычу не престанете? Я вам что, мелкий божок, обязанный указывать путь? Пи…дец!

Ольга часто-часто заморгала, ошеломленная неожиданной вспышкой гнева, сержант хмыкнул и закурил, не сказав ни слова.

— Тихо, Серый… — Мишка схватил за рукав Одинцова, тот попытался вырваться. — Остынь, говорю!

Сергей перевел взгляд на Михаила, спокойно глядящего на него, глубоко вздохнул, медленно выдохнул, отбросил в сторону недокуренную сигарету.

— Ладно, я… А ч-черт, — он снова набрал полную грудь воздуха, прикоснулся к виску, словно стараясь унять головную боль.

— Просто это все… — он махнул рукой в сторону дороги, — видимо, нервы уже стали ни к черту.

— Все-таки, у кого-нибудь есть идеи насчет того, что делать дальше? — спросила Ольга.

За Сергея ответил Мишка.

— Мне кажется, ехать вперед смысла нет. Надо возвращаться. Думаю, нам всем ясно, как обстоят дела там, в городе. Похоже, за то время, которое мы провели на казенных харчах, — он криво улыбнулся, — эта болезнь успела пройтись не только по нашему городу. Не хочу упоминать свои же слова, но у меня есть стойкое подозрение, что так… везде.

— И как быть?

Ольга не спускала глаз с мнущегося Михаила. Тот неуверенно пожал плечами, но все-таки ответил:

— Надо найти какое-нибудь спокойное место и остановится там. Набить его припасами, раздобыть газовый или бензиновый генератор, свечки, спальники, в общем, все, что нам может понадобится, пока мы…

Он замялся, замолчал. Сергей вспомнил свои слова, сказанные Ане буквально час-полтора назад. О небольших сообществах людей, вынужденных как-то обходится тем, что есть в наличии.

— Пока мы не найдем кого-нибудь еще, — закончил за друга Одинцов.

На симпатичном лице Ольги застыла маска недоверия и страха. Порыв ветра ворвался под навес, и Сергей вдруг почувствовал одиночество, наравне с пронизывающим холодом охватившим не только тело, но и душу.

— О чем вы, черт побери, говорите? — спросила девушка.

— Оль, нам надо искать место, где мы сможем спокойно перезимовать. Хотя бы подготовиться к зиме. Скоро конец ноября и вот-вот может пойти снег, а у нас кроме этого грузовика нет ничего. Совсем ничего. Нам надо решать, как быть дальше. Если кого-то интересует мое мнение, то мне кажется Мишка прав. Надо искать дом, убежище, где мы сможем выжить.

Ну вот, это и сказано. Тишина сгустилась под навесом, заморосил дождик, зашелестел по крыше, ласково и успокаивающе. Мишка молча протянул сигарету Одинцову, тот так же молча взял, закурил.

— Почему вы не хотите ехать в Челябинск?

Сергей с удивлением взглянул на Аню. Она стояла, скрестив на груди руки, и исподлобья смотрела в ответ.

— Анна, мы же, кажется, только что об этом говорили… — начал не менее удивленный Михаил, но девушка резко взмахнула рукой, останавливая его.

— Я все слышала, и как я поняла, вы собираетесь возвращаться обратно, в Горецк?

— Я знаю одно местечко, куда бы могли направиться, — вступил в разговор сержант. — Мой дядька, он… В общем, он лесник, или егерь или как там их теперь называют. Я бывал у него пару раз — мы вполне можем остановиться там, сомневаюсь, что он будет против. Печь, колодец, неподалеку речушка. Да и места полно, всем хватит.

— Вот! Отлично! — Мишка даже хлопнул в ладоши. — Это самое лучшее, что только можно себе представить!

Сергей заметил, как Аня бросила на Свердлова злой взгляд. Господи, да что это с ней такое? Между тем Михаил продолжал говорить, все быстрее и быстрее, увлеченный идеей о домике лесника. Он предлагал набрать бензина и газовых баллонов, кажется, он знает, где имеется генератор, а то и парочка, так что они смогут провести электричество; черт побери, да они даже смогут смотреть телевизор и слушать радио постоянно, а значит будут в курсе, когда это все закончится; Горецк рядом, можно запастись всем необходимым, начиная с одежды и еды и заканчивая туалетной бумагой. Кроме этого, не такой уж плохой идеей будет…

— Хватит, — прошептала Аня, но ее, кажется, никто не услышал, кроме Сергея. Да и он скорее догадался, потому как смотрел на нее и видел, как шевельнулись губы девушки.

— Хватит. Хватит!

Михаил замолчал. Аня обхватила плечи руками.

— Я поняла. Нет проблем. Но мне надо идти туда. Надо, понимаете?

Они молча смотрели на нее.

— Слушай, Ань, я не думаю, что это такая уж хорошая идея… — начал Свердлов, но осекся, натолкнувшись на ее яростный взгляд.

— Я тоже так не думаю, Мишка. Но я должна, ясно?

Михаил беспомощно посмотрел на Сергея: мол, и что теперь? «Если бы я знал», — подумал Одинцов, но все-таки сказал:

— Аня, там нечего делать. В городе почти наверняка никого нет, кроме зараженных и, вероятно, мародеров и прочего сброда. Бессмысленно соваться в пасть зверю, понимаешь?

— Все я понимаю, — она откинула со лба челку. — Мне нужно попасть туда.

— Но зачем?

Она некоторое время молчала, потом сказала:

— Мне надо найти двух людей. Они должны быть там. Если их там нет — то они оставят мне какой-нибудь знак. Не знаю, плакат, или нарисуют краской на асфальте, но что-нибудь обязательно будет, — она внимательно оглядела всех. — Я знаю, звучит глупо, но я обещала. Когда-то же надо начинать выполнять свои обещания, а?

Она замолчала, горько улыбнулась, опустила руки, словно внезапно обессилев. Ольга хотела что-то сказать, даже открыла рот, но тут же закрыла его, прикусила губу. Сержант с любопытством смотрел на Аню, прекрасно понимая, о ком она говорила.

— Блин, тогда я не знаю, — пожал плечами Михаил. В этом жесте и в его голосе не было злости, а только недоумение и растерянность.

— Я не зову вас с собой. Но что бы вы не решили, я иду в Челябинск. Возможно, если не найду их, то вернусь к вам. Наверное.

Сергей покачал головой; он не хуже остальных понимал, что шансы на это равны нулю. Черт побери, очень удачно, нечего сказать! Но отговаривать Аню было бессмысленно — кажется, это понимал не только он, но и все остальные. Почему-то Сергею показалось, как и всем остальным, наверное, что расставаться сейчас это… ну, дурной знак, что ли. Разрыв магического круга, который составляли все они, даже этот странный тип, Самарин. К тому же ему просто не хотелось, чтобы Аня уходила. Не хотелось и все тут.

Надо было что-то решать, небо темнело, приближалась ночь. Дождь усиливался, в воздухе от их дыхания стояли облачка пара.

— Так, ладно, — Сергей поднял обе руки, привлекая к себе внимание.

Что он там говорил? Не хочет быть начальником? Ага, ага, парнишка, мы все тебе верим, конечно, о чем речь!

— Ладно, — повторил он, отгоняя непрошенный голос прочь. — Предлагаю найти какое-нибудь убежище на ночь, сейчас ехать уже небезопасно: дорога скользкая, да и темнеет быстро, а зажигать фары так близко от города… не хочется. Отдохнем, а завтра, с утра, решим, как поступить? Что скажете?

Ответ пришел с неожиданной стороны:

— Мне кажется, кое-кто может быть с этим не согласен, — Самарин отлип от дерева, зачем-то сунул правую руку в карман куртки.

— О чем ты?..

— Здравствуйте, ребятишки, — раздался мужской голос откуда-то из сгущающегося сумрака.

Сергей быстро развернулся, прищурившись, стараясь рассмотреть, кто говорит.

— Тихо, здоровяк! Спокойней, — в голосе слышалась легкая насмешка. — Не думаю, что тебе понравится мой небольшой подарочек двенадцатого калибра в животе. Кто вы и что здесь… Эй, ты чего?!

Из-за ствола дерева, стоявшего неподалеку, вынырнула высокая, сутулая фигура. Человек зашлепал по грязи в их сторону.

— Аня? Аня, это ты? — мужчина споткнулся и чуть не упал. В свете заходящего солнца блеснули линзы больших очков.

— Коля? Боже, Коль!

Аня побежала навстречу что-то бормочущего себе под нос человека, поскользнулась, но все-таки устояла на ногах. Она подлетела к мужчине, обняла его, плача и что-то бессвязно говоря. Он неуклюже обнял ее в ответ, шепча успокоительные слова.

— Похоже, нам придется задержаться здесь несколько дольше, чем мы рассчитывали, — пробурчал Мишка. Впрочем, если судить по голосу, расстроен он не был.

Сергей кивнул. Из-за того же дерева, где прятался Николай, вынырнул еще один мужчина, кругленький и невысокий. Сергей напрягся, заметив в его руке карабин, но тот тут же закинул его на плечо и неторопливо, вразвалочку, пошел к ним.

— Эх, Коля, Коля… Доведешь ты однажды до инфаркта одного из тех несчастных, кого мы встречаем. Или меня доведешь — что гораздо более вероятностней, — мужчина с оружием на плече посмотрел на них. — Мужики, скажите мне, только честно, не обманывайте несчастного старого человека…

Он помолчал, словно не решаясь задать мучавший его вопрос, но, наконец, спросил с ноткой обреченности в голосе:

— Ребят, у вас с собой случайно сала нету, а?

Глава двадцать третья

1.

Когда утихла радость встречи, они, посовещавшись, решили поехать с Николаем и Антоном. Возникло минутное сомнение, сможет ли пробраться по запруженным дорогам машина, но толстячок с карабином критически осмотрел военный грузовик, что-то хмыкая себе под нос, а потом сказал, мол, порядок, пройдет. Сергей, Аня и Николай забрались в кабину грузовика, остальные залезли в кузов.

— Колька покажет дорогу, — сказал Антон. Он перекладывал «Сайгу» из руки в руку, словно она ему уже порядком надоела. — Он тут дольше обитается, с дороги не собьетесь. К тому же мне совесть не позволит посадить такую красивую девушку в кузов после того, как она нашла своего друга.

И он с преувеличенной любезностью поклонился покрасневшей Ане.

2.

Сергей подозревал, конечно, что пробраться по запруженной дороге будет непросто, но даже не догадывался до какой степени.

Во-первых, по «своей» полосе ехать нечего было и думать: она вся оказалась плотно забита покинутыми машинами, влажно блестевшими от дождя в ярком свете фар. И это бы ладно, Бог с ним, есть ведь и «встречка»… но примерно через километр и на ней стали встречаться брошенные автомобили. Хорошо хоть многие водители по инерции прижимались к обочине, оставляя какое-то — пусть и весьма маленькое — пространство для маневра.

Другой проблемой оказался проклятый дождь. На обочину для объезда лучше было не выезжать по простой причине: она превратилась в аналог одной большой глинистой лужи. Пару раз чуть не завязнув в мяше, образовавшейся по бокам шоссе, Сергей решил больше не рисковать и теперь предпочитал объезжать встречные машины справа, либо сталкивать их в кювет.

Они медленно двигались вперед, мотор надсадно ревел, когда Одинцов на первой передаче спихивал очередной железный труп в сторону. Вскоре от скрежета металла и постоянного напряжения начала болеть голова.

— Долго еще?

Николай взглянул на мрачного Сергея, поправил очки и ответил:

— Километра четыре, может чуть больше, — он посмотрел в боковое окно, но в темноте, естественно, ничего не увидел.

— А куда мы вообще едем? — спросила Аня. Она сидела между мужчинами, кутаясь в курточку.

— Неподалеку от города есть поселок, не знаю даже, как его правильно назвать… Наверное, спальный район? — кажется вопрос это был задан самому себе. — Пару десятков частных домов, короче говоря. Богатых домов. Место безопасное… в том смысле, что там никого нет. К тому же, удобное: вокруг каждого участка высокие заборы, пробиты свои скважины с водой, да и вообще…

Николай пожал плечами.

— Звучит заманчиво, — заметила Аня. — Как же вы его отыскали?

Мужчина улыбнулся:

— Макс нашел. По рекламному буклету, предлагающему купить домишко по сходной цене. Я таких сумм за квадратный метр не видел никогда в жизни.

Аня на мгновение опустила глаза, кашлянула, потом спросила:

— Максим нашел своих?

— Да, мы встретили их, — Николай задумчиво барабанил по передней панели длинными пальцами. — Мы были в городе через пару дней после того как расстались там, у Горецка — спасибо мужику, подбросившему нас — и власти еще как-то пытались справиться с потоком беженцев и просто напуганных людей. Дороги были перекрыты, стояли военные блокпосты, но, все-таки, они пропускали тех, кто не выглядел больным. Во всяком случае, в город попасть было реально — в обратную сторону выбраться оказалось весьма проблематично…

— Это из-за этого такой затор? — спросил Сергей.

— Да. В конце они уже никого не впускали. Полагаю, им приходилось стрелять в тех, кто считал себя достаточно ловким для того, чтобы пробраться в город на свой страх и риск. Во всяком случае, до нас доносились выстрелы. Довольно часто.

Сергей покачал головой, но ничего не сказал. Эти новости его не удивляли. Николай между тем продолжал все тем же размеренным голосом:

— В городе тоже было не ахти как хорошо, но власти пытались сделать все возможное, чтобы не повторилась ситуация с Горецком. Военные, милиция, добровольцы… Они пытались наводить порядок на улицах, контролировать растущую панику и напряженность, но… В общем, мы решили выбираться из Челябинска, потому что только дурак не мог бы понять, к чему все идет. А у нас с Максимом уже был опыт по этой части.

У Олега — это дядя Максима — был автомобиль, и мы вместе с Максом смогли убедить остальных загрузить его продуктами и смыться из города. Дольше всего уговаривали мать, ни в какую не хотевшую уезжать. В конце концов, мы чуть ли не силой запихали ее в машину, — Николай горько улыбнулся. — Тетка Макса ехать отказалась, мотивируя это тем, что у нее тут трехкомнатная квартира и всяческие ценности. Ее мы больше не видели.

Он помолчал, по-прежнему барабаня пальцами по пластику. О чем еще рассказать? О том, какую истерику закатила мать Максима, когда они запихивали ее на заднее сиденье «жигулей»? О том, как собственному сыну пришлось ударить ее по щеке, чтобы прекратить истерику? Или о том, что, выбираясь из города, они чуть было не влипли еще круче чем тогда, с грузовиком? Если бы Макс не заорал на Олега, чтобы тот не останавливался, когда на перекресток выбежал десяток зараженных, то, вполне возможно, он бы сейчас не сидел тут и не рассказывал Ане обо всем этом. Вероятней всего, его история закончилась бы прямо там, на перекрестке… но на асфальте лежать остался не он, а несколько тех несчастных, сбитых автомобилем. Стоило ли это упоминать? Впрочем, ответ легко читался на лице девушки, бледном, с темными кругами под глазами.

— Окольными путями выбрались из города… Не знаю, наверное, нам просто повезло, а может мы точно выбрали время, когда пришла пора сматывать удочки. Ни армия, ни милиция не обращали на нас внимания: они были слишком заняты отстрелом мародеров, больных, а так же друг друга. Мы ехали несколько часов, лавируя с улицы на улицу, в дыму и пыли, и, наконец, выбрались на какую-то Богом позабытую дорогу… Помню, как я открыл окно, пока машина неслась прочь от умирающего города, и дышал полной грудью, не в силах насытиться чистым воздухом. Наверное, выглядел я как собака, только что язык до плеча не доставал, — он рассмеялся, но в смехе звучали неприятные резкие нотки. Аня с тревогой взглянула на Николая и сжала его руку, лежащую на коленях.

Он некоторое время смотрел на ее маленькую ладошку, потом улыбнулся и закончил рассказ:

— Мы нашли этот поселок, или спальный район или как его там правильно. Нашли почти с наступлением ночи. Не знаю, как остальные, но я почему-то ожидал, что нас встретят выстрелами из дорогих охотничьих ружей и лаем огромных косматых псов… Глупо, конечно, но мне почему-то казалось именно так, — он снял очки, потер переносицу, вернул «стекляшки» на место. — Как бы там ни было, ничего подобного не произошло: из десятка домов занятыми оказались всего-то парочка. В одном жил какой-то новый русский — или как их сейчас правильно называть? — он постоянно что-то орал и, кажется, пил не просыхая. Во втором поселились мы. Вот, собственно, и вся история.

Голос его затих, он задумчиво смотрел в дождливую темноту за окном.

3.

Сергей приглушенно чертыхнулся, грузовик боком слегка зацепил какой-то автомобиль в темноте. Неприятный скрежет вывел Николая из состояния мрачной задумчивости, он покачал головой, посмотрел на молчащую Аню, улыбнулся ей.

— В общем-то, мы не так уж плохо устроились, как видишь. Еды полно, от города достаточно далеко, чтобы нас не беспокоили, и достаточно близко, чтобы делать периодические вылазки туда за всякими необходимыми вещами.

Аня тоже улыбнулась в ответ.

— Это хорошо. Я уже и забыла, когда спала в нормальной постели.

— Что ж, спешу обрадовать — сегодня тебе это удастся. И если захочешь, у нас даже есть ванна… с нагревателем в комплекте.

Аня засмеялась, Сергей тоже не мог не улыбнутся, даже не смотря на головную боль.

— Об этом я и мечтать не смела! Я, наверное, пахну, как свинья! — она смущено закрыла лицо руками, все еще смеясь.

— Нет, мадам, с вами все в порядке, — улыбнулся Николай. — Что было с тобой, я пока не спрашиваю — есть и еще люди, который с удовольствием послушают ваш рассказ. По-крайней мере один — точно.

Аня смущенно посмотрела на Николая и, к его удивлению, как-то виновато взглянула на Одинцова. «Забавно, — мелькнула у Коли мысль, — очень даже забавно, если не сказать больше».

— Да, мы, конечно, расскажем, — Аня вздохнула. — Но только после того, как доберемся до места, поедим и смоем с себя всю грязь. Два последних можно поменять местами, я уже и сама не знаю, чего хочу больше.

Сергей утвердительно хмыкнул, потом спросил после короткой паузы:

— Сколько вас там?

— Семеро. Не так уж много, но не так уж мало. И никто не болен.

— Надеюсь, остальные не будут против, если мы присоединимся? Хотя бы на время.

— Нет. Чем больше народу тем… безопасней, — Николай с явной неохотой сказал это слово, но все-таки сказал. — К тому же там есть пустые дома, на тот случай, если кому-то захочется уединения.

— Они беспокоили вас? — спросил Сергей, не поясняя, кого имеет ввиду. Впрочем, Николай понял.

— Не особо. Пару раз за последнюю неделю мы видели их шатающихся неподалеку, но не один не подходил… Что? Что не так? — он заметил, как Аня и Сергей переглянулись. — Я сказал что-то не то?

Аня некоторое время молчала, затем ответила. В ее голосе слышалась неуверенность.

— Не знаю. Просто… вас не напрягло то, что они ходят так близко рядом с вами?

Николай пожал плечами:

— Не вижу в этом ничего такого особенного. Кто его знает, как их занесло к нам. Скорее всего, они просто бродили по округе — мозгов у них, похоже, не хватит на то, чтобы сообразить, где мы прячемся.

— Возможно… возможно, — но в голосе Сергея не была уверенности.

— Вы знаете что-то такое, чего не знаю я?

— Да нет, в общем-то… А они… м-м… не проявляли агрессивности?

— Не припомню такого… Конечно, завидев кого-нибудь, они кидаются на него, но к нашей небольшой крепости никто и не думал подходить, — Николай с тревогой посмотрел на Одинцова. — К чему все эти вопросы?

— Ни к чему, приятель. Мы расскажем свою историю, и тогда решайте, стоит ли беспокоится или нет. Мы и сами толком ничего не знаем, — он взглянул на Николая и, наверное, принял удивление на его лице за скепсис. — Нет, на самом деле ничего.

— Вам видней… — Коля увидел, как вспыхнул отраженным светом знакомый рекламный щит справа от дороги. — Так, здесь налево, метрах в десяти от этого щита должен быть съезд. Притормози.

— Ты босс, — хмыкнул Одинцов и сбавил скорость.

Некоторое время они тащились в дожде со скоростью быстро идущего пешехода, а потом свернули налево, на небольшую асфальтированную дорогу, убегавшую от основного шоссе на север. Грузовик покатился в темноту, рассекая ее двумя снопами света мощных фар.

4.

Дома выросли из темноты неожиданно, будто выдернутые светом из своей дремоты. Симпатичные двухэтажные домишки из красного кирпича, стоявшие вдоль широкой бетонированной проезжей полосы сейчас выглядели неуютно и мрачно. Они скорее походили на заселенные призраками особняки, чем на жилища для состоятельных горожан. «Наверное, — подумал Сергей, выруливая на бетон, — это из-за того, что в них не видно ни огонька». Здания выглядели пустыми и покинутыми, как «Мария Целеста», дрейфующая в океане темноты. Осталось только убедиться, что в одном из домов лежит еще дымящаяся трубка.

Одинцов покачал головой. Надо же, какая чушь иногда в голову лезет. Он посмотрел на таращившийся темными глазницами окон ближайший дом, мимо которого они медленно проезжали, и решил, что не такая уж это и чушь. Из-за потоков дождевой воды, стекающей по стеклам окон, казалось, что дом плакал. Может быть, по своим отсутствующих хозяев. Сергей поежился, стараясь отогнать от себя неприятную мысль.

— Дом того самого нового русского, о котором я говорил, — Сергей посмотрел на осунувшегося Николая. — Пару недель назад он укатил куда-то на своем огромном джипе и с тех так и не вернулся.

Он замолчал, а Сергей и не спешил ничего говорить, не зная, что можно ответить на это. Точнее, даже не зная, надо ли что-то отвечать.

— Останови здесь, — Николай откинулся на спинку сиденья. — Все равно такую громадину не загнать во двор, там и так уже три машины. Мы ее потом перегоним куда-нибудь по соседству, нечего привлекать лишнее внимание… особенно после ваших слов.

Не дожидаясь ответа, он открыл дверцу, впуская в прогретую кабину поток ледяных капель, спрыгнул на землю и отбежал куда-то назад, в сторону кузова.

— Ох, там, похоже, жутко холодно, — Аня жалобно посмотрела в темноту, еще раз вздохнула и торопливо выбралась из грузовика.

Сергей некоторое время смотрел ей вслед, кусая нижнюю губу, потом заглушил двигатель. Он обессилено откинулся назад, прикрыл глаза, размышляя. Пару минут спустя встряхнулся, выдернул ключ из замка зажигания и выпрыгнул на мокрый бетон. С трудом захлопнул мятую дверцу в свежих царапинах и побежал к приоткрытым воротам, где его ждал, переминаясь с ноги на ногу и придерживая створку, чтобы не захлопнулась от ветра, Николай.

5.

Первое, что он почувствовал, заходя в прихожую — это тепло. Сергей прислонился к закрытой двери, раздумывая о том, как приятно находится внутри, когда снаружи непогода. И только спустя минуту до него дошло, что весь дом ярко освещен. И не просто освещен — он был залит светом, как будто кто-то решил включить все лампочки разом.

— Впечатляет, правда? — со смешком сказал Николай. Он как раз закончил снимать сапоги и сейчас пристраивал их рядом с кучкой разномастной обуви в углу. — Я как-то забыл сказать, но все эти дома, ко всему прочему, еще и генераторами снабжаются. На всякий случай, как я понимаю.

Сергей только покачал головой. Вроде бы, что тут такого, он же не из пещеры вылез, где не видел лампочки десять лет. В том же Санатории света было полным-полно, но… но тот был другой, холодный, что ли, казенный, если так можно сказать, а этот казался очень домашним и уютным. Где-то в комнатах раздался звук голоса Осла из Шрека, засмеялся ребенок и Сергей почувствовал, как в груди разливается чувство покоя и тепла.

«Дома», — подумал он, хотя это и не было правдой, но… Возможно, в какой-то мере все-таки было.

Он начал стягивать свои ботинки, даже сам не осознавая, что улыбается.

6.

Им дали время на то, чтобы привести себя в порядок. В доме оказалось множество комнат, в одну из них Николай проводил мужчин (он с неодобрением посмотрел на Самарина, который так и не подумал снять свою грязную куртку, но промолчал).

Сергей с облегчением стянул свитер и футболку, чувствуя себя уставшим, но не той, выматывающей усталостью, от которой даже уснуть толком не можешь, а вполне приятной, будто проработал на свежем воздухе целый день, и сейчас впереди будет обильный ужин, но прежде — горячий душ.

— Так, кто первый? — деловито осведомился Мишка с обмотанным вокруг талии полотенцем. Он уже умудрился обшарить комнату и сейчас с довольным выражением на лице выглядывал из-за двери небольшой ванной комнаты.

— Чего спрашиваешь-то, раз уже успел туда залезть? Иди быстрей, не тяни кота за яйца.

— Серый, ты разговариваешь, как сапожник. Необразованный сапожник, хочу заметить. Но, надо признать, благородство твое не знает границ. Раз никто не против…

Мишка закрыл дверь, послышался шум воды и его довольный взвизг.

— Господи, как баба… — пробормотал под нос Одинцов, но все равно улыбнулся. Прислушался. Кажется, Мишка что-то напевал весьма немузыкальным голосом, зато громко.

Одинцов стянул джинсы и с сомнением посмотрел на исподнее. М-да. Интересно, может тут чего найдется? Он пошарился по многочисленным ящикам солидно выглядевшего шифоньера и нашел с десяток упаковок семейных трусов.

— Степаныч, надо?

— Чо там?

— На, держи, — Одинцов кинул один из запаянных пакетов сержанту, тот попытался поймать его поврежденной рукой, выронил, матюкнулся, поднял.

— А… труселя.

— Ага. Тебе… — Сергей повернулся к Самарину, но тот спал в кресле, надвинув на лицо капюшон. Доносилось только едва слышимое, но почему-то неприятное сопение. — Ладно, проехали.

Себе он выбрал «семейники» «DoReMi», усыпанные изображениями стилизованных скелетов в весьма недвусмысленных позах. Он все еще с любопытством разглядывал распакованные трусы, когда из душа вышел распаренный Мишка и подошел к нему, довольно отдуваясь.

— Это у тебя что? — он близоруко прищурился, на губах тотчас заиграла ехидная улыбка. — Тво-ою ма-ать… Одинцов, только ты мог найти трусы со скелетами, начитавшимися Камасутры. Нафига они тебе? Опыта набираешься? Чтобы не ударить, как говориться, в грязь лицом? Или во что-то другое?

— Слушай, заткнись, а? Еще слово и я тебе дам в зубы, — беззлобно отозвался Сергей, идя к ванной.

— Ой, да ладно, какие мы нервные… Смотри, не увлекайся там разглядыванием своего нового приобретения, руки заболят! — бросил он последнюю шпильку в закрывающуюся дверь.

— Иди в жопу, Свердлов, — донесся приглушенный дверью голос Сергея.

— Как всегда. Не, ну вот чо он?..

Пауза.

— Слушай, Степаныч, погляди, там нет еще таких же?

7.

Пока Степаныч принимал душ, Мишка одевался, а Самарин спал в кресле, Сергей уже собрался и, подумав, решил спуститься вниз, в общую комнату, чтобы познакомится с теми, кто здесь жил. Ощущая приятную расслабленность и ни с чем не сравнимое чувство чистоты, он открыл дверь, сделал шаг вперед и чуть не сбил с ног кого-то спешащего по коридору.

— Ой! — девушка в белом халате взмахнула руками. Полотенце, обернутое вокруг головы наподобие чалмы, сползло на глаза. Сергей сделал быстрый шаг к ней, и подхватил за талию. На пару секунд они застыли в подобии изящного танцевального па: красивая дама откинулась назад, элегантный кавалер придерживает ее, склонившись в полупоклоне.

— Ох, прошу прощения, я не хотел… — начал извиняться Сергей, его «жертва» подняла руку и поправила сползшее на глаза полотенца. Испуганные большие серые глаза взглянули на Сергея.

Он смущенно кашлянул, чувствуя, что краснеет, и осторожно поставил Аню на ноги. Девушка приладила полотенце, поплотнее запахнулась в белоснежный халат, но Сергей успел заметить полоску чистой кожи, вид которой подействовал на него как разряд тока.

— Ань… — он кашлянул. — Извини, задумался.

Анна наиграно строго взглянула на него, но он видел, что в уголках ее губ играет улыбка.

— Все в порядке. Сама виновата — надо быть внимательней.

— Хорошо, — он улыбнулся, не зная, что еще сказать и чувствуя себя полным идиотом. Лицо пылало, он чувствовал, что еще немного, и на ушах можно будет кипятить воду.

Словно прочитав его мысли, Аня взглянула куда-то чуть в сторону, слегка улыбаясь.

— Ты вниз? — спросила она.

— Да. Хочу познакомиться с нашими новыми приятелями.

— Надеюсь, у них есть чем нас накормить, — Аня мечтательно зажмурилась. — Я готова съесть быка. Ну или хотя бы половинку.

— Думаю, с этим проблем не будет, — Сергей улыбнулся. — Судя по всему, твои друзья не так уж и плохо устроились.

— Ага, — Аня с непонятным выражение на лице посмотрела на Сергея. Он моргнул, не понимая, чем могло быть вызвано это неприкрытое выражение вины, смущения и растерянности. Что он такого сказал?

— Ладно, я пойду, — она отступила на шаг, пряча руки в широкие рукава халата.

Он кивнул, девушка шутливо отсалютовала ему, по-прежнему улыбаясь виноватой улыбкой, и пошла по коридору дальше, туда, где, как предположил Сергей, была их с Ольгой комната.

Он проводил ее взглядом, потом покачал головой, ничегошеньки не в силах понять. Взглянул на свои руки, которые все еще ощущали тепло ее тела, разгоряченного душем. Забытое ощущение скользящей по женской коже ткани халата, а, Одинцов?..

Сергей с легкой улыбкой посмотрел в тот конец коридора, где скрылась Аня, пожал плечами, словно сам себе удивляясь, и пошел к лестнице.

8.

Мужчина спустился и замер, не зная, куда пойти дальше. Он стоял в небольшой, два на два метра, каморке с дверью санузла напротив лестницы. Слева, из-под арки, доносился волнующий аромат — кажется, там тушилось мясо. Яркий свет из кухни падал на деревянные пол, создавая — вот уж странно — ощущение уюта и покоя.

По правую руку шумел телевизор: он заглянул туда и увидел большую гостиную, с дорогой мебелью по углам, камином у северной стены и большой «плазмой» прямо напротив него. На экране шел мультфильм, и Сергей без особого удивления увидел толстого панду, выделывающего какие-то умопомрачительные трюки на островке посреди воды. Перед телевизором, на светло-коричневом ковролине сидел мальчишка лет шести, заворожено следивший за ужимками черно-белого медведя. В кресле, спиной к Сергею, сидел Николай, над спинкой торчал только седая макушка. Кажется, он что-то читал — во всяком случае, изредка слышался шелест страниц. Перед глазами возникла картина: хозяин дома сидит, отдыхая после тяжелого рабочего дня, и читает свежую газету… Господи, какие газеты? Свежие газеты исчезли вместе с продолжениями мультфильмов.

— А!.. Сергей, да?

Одинцов обернулся и встретился взглядом с улыбающимся во весь рот Антоном. Странно, но он все еще был одет и до сих пор сжимал в руке карабин.

Кажется, Антон заметил недоумение Одинцова и пояснил:

— Это? — он посмотрел на «Сайгу». — Надо выйти, встретить наших добытчиков. Скоро должны подъехать. Да и машину вашу отогнать, она тут светится как чирей на заднице.

— Добытчиков?

— Ну да. Максим — слышали про него, небось? — видел в пригороде какой-то склад, как ему показалось никем не тронутый. Они с Олегом решили съездить, посмотреть, может, найдут чего. С продуктами проблем нет, но кое-что нам бы не помешало. Например, еще парочка таких вот штучек как эта, — он приподнял карабин.

— Понятно, — Сергей кивнул. — А как вообще…

В этот момент в дверь постучали, Николай выглянул из-за спинки кресла. На приятном, интеллигентном лице отразилась тревога.

— Вот так… Надеюсь, это они, — Антон поудобней перехватил «Сайгу» и пошел в сторону входной двери.

Сергей прошел следом, но остановился на приличном расстоянии, не решаясь подходить ближе.

Антон взглянул в глазок (естественно, ничего не увидев в темноте), крякнул и спросил:

— Кто там?

— Дед Пихто. Открывай, — в глухом голосе, доносящемся из-за двери, слышалась усталость.

— Макс, ты?

— Я, я. Открывай, дождь льет, мы промокли насквозь.

Антон защелкал замками (при этом, как заметил Сергей, не выпуская из руки карабин), открыл дверь и отступил на пару шагов, поднимая оружие. В прихожую вместе с порывами холодного ветра и каплями дождя вошли две сгорбленные фигуры в длинных дождевиках.

— Убери ты это, Тоша, — сказал первый вошедший, снимая большой рюкзак и сбрасывая с головы капюшон. — Держи.

С этими словами молодой парень с мрачным лицом протянул рюкзак. Второй человек закрыл за собой дверь и облегченно вздохнул, стаскивая с плеч свою ношу.

— Что это за военный грузовик перед домом? — парень стаскивал тяжелые ботинки. — Нашли кого-то?

— Можно сказать, и нашли. Приехали с той стороны, откуда ты и говорил. Мы их встретили.

— Правда? — глаза парня сверкнули. Он поднял голову и заметил Сергея. Максим медленно поднялся на ноги, хмурясь больше обычного.

— Вечер добрый, — он шагнул вперед, протянул руку.

— Добрый, — Сергей улыбнулся, они обменялись рукопожатиями. — Я так понимаю, вы Максим.

Парень бледно улыбнулся, кивнул.

— Мое имя Сергей. Много слышал о вас, — с широкой улыбкой сказал Сергей, предвкушая реакцию Макса.

— Очень приятно. Этот мой дядя Олег… — тут на лице парня отразилось недоумение. — Слышали обо мне? Откуда это вы, интересно, могли…

— Макс!

На лице парня было написано такое искренне изумление, что Сергей не удержался — рассмеялся. Мимо Сергея пробежала Аня и буквально упала на руки опешившего Максима.

— Максимка, ты не представляешь, как я рада тебя видеть! Какая же я была дура, уйдя тогда! А ты знаешь, нас посадили в карантинный блок и брали сотню анализов в день!.. — тут поток слов прервался и Аня просто заплакала, крепко обнимая поглаживающего ее по мокрым волосам Максима.

Антон с Олегом обменялись дикими взглядами, а Сергей просто стоял, по-прежнему прислоняясь к углу плечом и, не мог понять, что же за чувство гложет его. Неприятное и очень едкое. Только когда они все прошли на кухню-столовую, где уже был накрыт стол к ужину, Сергей, наконец, осознал, что с ним такое. Давным-давно он не испытывал ничего подобного, поэтому не смог сразу же распознать вновь возникшее чувство.

С той поры, как он прочел записку ушедшей от него жены, прошло, казалось, уже как минимум два столетия… может, поэтому он не сразу и узнал ревность, поднявшуюся в нем при виде плачущей на плече Максима Ани.

9.

Самарин широко открыл глаза, выпрямился в кресле, где, как все думали, он уснул. Нет, он не спал, хотя и не стал говорить об этом остальным — зачем? Так было проще. Ему надо было дождаться, когда они дадут знать о себе. В том, что рано или поздно это случится — он даже не сомневался. Округа просто кишела ими.

Андрей сосредоточился, стараясь уловить тонкий, едва заметный сигнал, висящий в воздухе. Да, все верно, это они.

(Чувствуешь нас? Мы знаем, что ты здесь. Ты чувствуешь нас? Мы знаем.)

Я здесь. Что вы хотели?

Пауза в несколько секунд, потом холодный поток образов изменился.

(Сколько их?)

Зачем вам это?

(Мы хотим сделать как лучше.)

Лучше для кого?

(Для всех. Ты слушаешь? Ты слушаешь внимательно? Мы объясним.)

Я слушаю.

Образы нахлынули на него, сметая сознание. Он застонал, дернулся, с такой силой сжав подлокотники кресла, что хрустнули костяшки пальцев. Самарин откинулся на спинку кресла, впитывая знание о том, что они предлагали. Из его носа потоком хлестнула кровь, но он не почувствовал этого.

Он внимал.

10.

Ужин был прост, но весьма и весьма неплох. Возможно, это все потому, что они просто давно не ели горячей еды, но Сергей заметил, что все, кто собрались за столом, ели «макароны по-флотски» с не меньшим удовольствием, чем он. В столовой Санатория тоже давали что-то подобное, но те не шли ни в какое сравнение с приготовленными здесь. Он один съел две порции (Мишка от него не отставал), и только когда на тарелке оставалось пара ложек, почувствовал приятное насыщение. Выпил полный стакан сока и едва подавил звучную отрыжку.

— Ох, спасибо, давно я так вкусно не ел, — сказал Одинцов, откидываясь на спинку стула.

Женщина лет сорока-сорока пяти улыбнулась ему.

— Пожалуйста, рада, что вам понравилось. На десерт у нас вафельный торт с вареньем и медом.

Сергей застонал, поднимая руки, женщина засмеялась.

— Ох! Боюсь, если я съем еще немного, то попросту лопну!

— Да? Жаль, я думала, что он вам понравится. Только вчера Максимка нашел несколько банок малинового варенья, — на лице женщины отразилось разочарование.

— Звучит заманчиво. Раз ты не будешь, то я, пожалуй, съем твою долю, — сказал Свердлов.

— Ну уж нет, не могу же я обидеть нашу хозяйку. С удовольствием съем кусочек.

— Хороший мальчик. Сейчас налью кофе, — женщина поднялась, налила большую чашку ароматного кофе и передала ее Одинцову вместе с бумажной тарелочкой, на которой истекал малиновым вареньем слоеный торт.

— Спасибо, мам, — Максим поднялся из-за стола. — Очень вкусно.

Мам? Сергей посмотрел на женщину, мило улыбающуюся парню.

— Ты будешь кофе?

— Нет, не сегодня. Я, пожалуй, выпью пару баночек пива, — он посмотрел на Сергея. — Думаю, нам надо будет поговорить с нашими новыми друзьями: им есть что рассказать нам, да и у нас есть чем поделиться, — он помолчал, а потом кивнул, словно услышав ответ: — Я в гостиную.

Он открыл холодильник, подхватил две упаковки пива и вышел из столовой. Все проводили его взглядом и снова принялись за еду, но уже без прежнего энтузиазма. Мишка пробормотал себе под нос «бука какая», Сергей недовольно взглянул на приятеля, но, кроме него, похоже, Свердлова никто не услышал.

Одинцов задумчиво поковырял ложечкой торт, отпил глоток обжигающего язык кофе. Весь аппетит куда-то улетучился.

11.

Самарин рассеяно вытер кровь с лица, встал, пошатнулся, оперся о кресло. Голова раскалывалась просто жуть. Но это не надолго — он уже знал. Как знал и то, что должно было произойти. Они дали ему время… спасибо хоть на этом. Он постарается сделать все как можно быстрее и лучше.

Андрей достал из кармана пистолет, задумчиво посмотрел на него, щелкнул кнопкой на рукояти. В ладонь выпала приятно холодная обойма. Некоторое время он смотрел на нее, потом защелкнул обратно. Надо было идти… скоро. Да, он постарается побыстрей закончить с этим. Очень постарается.

12.

Они собрались в гостиной, глядя на огонь электрического камина, отбрасывающего на стены странные пляшущие тени. Максим сидел на одном из двуместных диванов и размеренно пил пиво. К удивлению Сергея, Аня не села рядом с Максом, предпочтя кресло, стоявшее у противоположной стены. Сейчас она сидела в нем, подобрав под себя ноги, и рассеяно накручивала на указательный палец правой руки длинный локон. Мишка устроился рядом с Одинцовым на другом диванчике, блаженно прикрыв глаза и сложив на пухлом животе расслабленные руки. Степаныч (Максим, кстати, весьма обрадовался, увидев Сержанта) пристроился на одном из кухонных стульев, развернув его наоборот и сложив на спинку руки — замотанную поверх здоровой. Олег со своей женой — симпатичной блондинкой Марией лет тридцати на вид — расположились в кресле, держа друг друга за руки, словно самые старые в мире дети, напуганные грозой. Их сын Сашка уже спал, как, впрочем, и Ольга. Николай стоял у окна, изредка выглядывая в дождливую ночь, словно надеясь что-то разглядеть. Где-то там, в темноте, был Антон, дежуривший… на всякий случай, как выразился он сам с легкой улыбкой. На всякий же случай у него был с собой и единственный на весь дом карабин. Изредка включался мотор насоса, качавшего воду из подземной скважины, и тогда со стороны кухни слышался легкий рокот и плеск.

— Вот, в общем-то, и все, — Сергей повертел в руке банку пива. — Мы как раз решали, что делать дальше, когда нас встретили Антон и Николай.

В комнате повисло молчание, только едва слышно шумела вода на кухне и дождь за окном. Сергей вдруг почувствовал страшную усталость. Хотелось спать. Он сделал еще один глоток пива и без особого удивления понял, что банка пуста. Разговоры всегда пробуждают страшную жажду.

Максим перегнулся через спинку кресла, не глядя, достал еще одну баночку, и кинул ее Одинцову. Мужчина отсалютовал пойманным пивом Максу, тот только кивнул.

— Получается, они напали на этот ваш Санаторий просто так, без всякой причины? — Николай отвернулся от окна и посмотрел на Сергея.

— Я не знаю, была ли у них какая-то причина или нет, да мне и по большому счету без разницы. Просто есть факт, который не оспоришь: они напали и все.

— И у них было оружие, — заметил Макс.

Мишка зашевелился, рядом с Сергеем, что-то пробурчав себе под нос, но Одинцов не обратил на него внимания.

— Да, было. Если только, конечно, солдаты не стали стрелять друг в друга, в чем я сомневаюсь. С чем-чем, а вот с дисциплиной у них проблем не было.

— Спасибо и на этом, — кисло ухмыльнулся Степаныч, но в тоне его не было обиды или злости.

— Значит, они умеют пользоваться оружием… — в голосе Максима слышалась задумчивость. Он посмотрел на Николая. — Это противоречит всей твоей теории, знаешь ли. Я же тебе говорил.

— Теории? Какой теории? — спросил Сергей.

Николай вздохнул, отошел от окна и, подхватив по пути пиво, уселся на стул, притащенный им из кухни. Он открыл банку с громким щелчком, сделал несколько глотков, и только после этого заговорил.

— Мы… я выдвинул что-то наподобие теории о том, кто такие и чего хотят эти зараженные, — Николай кашлянул. — Мне с самого начала показалось, что они напоминают этаких зомби из низкопробных американских ужастиков. По большому счету они и вели себя так, как и ожидалось от живых мертвецов… Хотя не думайте, я понимаю, что ничего общего нет, но все-таки надо было от чего-то отталкиваться.

Как бы то ни было, эта пандемия поначалу выглядела как классический зомби-апокалипсис. Болезнь, превращающая людей в сумасшедших. Бесцельное шатание по улицам городов. Нападение на незараженных. Но теперь… — он покачал головой, посмотрел на Сергея. — Ваш рассказ не вписывается ни в какие рамки. Высокоорганизованное нападение на военную часть, использование оружия… это скорее похоже на действие обычных людей. Вы уверены, что напали именно они?

— Нет, не уверен, — после небольшой паузы сказал Одинцов. Он поочередно посмотрел на Мишку, Степаныча, Аню и каждый из них отрицательно покачал головой. — Но предположение вполне логичное, нет? Насколько я понимаю, обычные люди бы не стали нападать на часть. Не вижу в этом никакого смысла. Даже если это была армия мародеров и их как-то проглядели, то идти самим в пещеру дракона… в городах полно добра, которое просто лежит и ждет нового хозяина, зачем дергать этого самого дракона за хвост?

Николай кивнул.

— В том-то и дело, поэтому ваша история и не вписывается в мою «теорию зомби». Они чересчур организованы для безмозглых созданий и явно предпочитают находится среди себе подобных.

— Челябинск полон зараженных, — заметил Макс. — И они действительно ходят этакими стаями.

— Они до сих пор настроены агрессивно по отношению к другим? Я имею ввиду, к тем, кто не болен? — после короткой паузы спросил Сергей.

— Да, похоже. В городе постоянные стычки между мародерами и больными, — кивнул Максим и пробормотал под нос: — Хотел бы я знать, где те и другие берут оружие… Нам бы не помешала пара карабинов.

— Какая разница, — неожиданно сказала Аня.

— Извини? — Максим рассеяно посмотрел на нее.

— Ты помнишь, как они напали на кого-то там, в доме Николая?

Максим поморщился, но кивнул.

— Это едва ли можно было назвать нормальным поведением, — продолжила девушка. — Да не было в этом ничего человеческого — стоит только вспомнить, как они полуголые шли ночью под дождем! Может это прозвучит цинично, но мне кажется, что вы считаете их почти людьми, но это ведь не так! Так какая разница, кто они, если они угрожают нам?

— И это опять возвращает нас к моему предложению, — на удивление мягко сказал Николай. Обращался он не к Ане, а к мрачному Максу.

— О чем ты? — не поняла девушка.

— Я считаю, что нам всем надо как можно дальше уйти от городов. Знаю, вам это может показаться глупостью, но меня нервирует столь близкое соседство с больными. Я понимаю и прекрасно помню все твои возражения, Макс, но мне кажется надо подумать о том, чтобы уйти отсюда как можно дальше. Даже не смотря на пять с лишним километром, отделяющих нас от Челябинска, этого может оказаться мало. Если они сейчас вздумают прийти к нам в гости толпой хотя бы человек в пятьдесят, то что мы будем делать? Закидывать их продуктами? Швыряться тарелками?

— Коля, мне кажется, ты все усложняешь…

— Нет, Макс, мне кажется, это ты все упрощаешь! — Николай наклонился чуть вперед, пристально глядя на Максима. — Эти люди вполне конкретно описали случившееся с ними. Где гарантия, что такое же не произойдет здесь? Где? Господи, да даже если не придут эти больные ублюдки к нам могут пожаловать те же самые мародеры, увешанные оружием и — видит Бог! — я не знаю, кто из них лучше.

— У нас нет ничего такого, чтобы они не могли найти у себя под носом…

— Макс, ты ошибаешься. У нас есть кое-что, чего им никогда не будет достаточно.

— Он прав, — Мишка открыл свои вовсе не сонные глаза и осмотрел всех собравшихся. — Мужик понимает, о чем говорит, и я с ним полностью согласен. Надо убираться отсюда, пока они не заполучили то, что скоро будет цениться выше золота.

— Черт побери, о чем вы оба бормочите! — взорвался Максим. Он с такой силой ударил банкой о подлокотник кресла, что пиво выплеснулось на руку.

— Макс, я говорю об Ане… О Маше… Об этой девушке, Ольге… Господи, даже о твоей матери! Ты что, не понимаешь? Как скоро эти скоты, убивающие больных и здоровых, поймут, что все дорогие побрякушки не более чем бижутерия? Деньги стали дешевле туалетной бумаги, и использовать их будут так же. Останется только еда, патроны, бензин и… и женщины, Макс.

Николай откинулся на спинку стула, опустошенный. Гнев ушел, уступив место усталости.

— Это прозвучало грубо, Коль, но, пожалуй, ты прав, — медленно сказала Аня. Она зябко поежилась. — Мне не хочется верить, но звучит вполне логично. Очень… по-человечески.

— Логично или нет — не в этом дело. Они пользоваться логикой не будут. Их будет интересовать, прошу прощения, только траханье, не больше. А кто-нибудь из вас вообще задумывался о том, смогут ли женщины иметь детей сейчас, после всего случившегося, а? Сколько осталось нас, не зараженных странной болезнью? Один процент от всего человечества? Одна десятая? Одна сотая?

Николай покачал опущенной головой, закрыл лицо руками.

— Это все хорошо и правильно: готовить припасы, собирать всякие полезные и не очень штуки, следить за генератором, искать оружие в городе… Но неужели вы все думаете, что мы так и будем сидеть здесь до тех пор, пока в дверь к нам не постучится добрый дяденька в белом халате и не сообщит, мол, все в порядке, можете возвращаться к себе домой, проблема улажена?

— Коль, мы уже говорили об этом, — Максим устало провел рукой по лицу. — Я пока не вижу причины убегать отсюда сломя голову. Мы вполне можем перезимовать здесь, продуктов навалом, есть свет, тепло, чистая вода… Что еще надо? Оружие мы рано или поздно найдем — это всего лишь вопрос времени.

Николай медленно поднял голову и посмотрел прямо в глаза другу.

— Я считаю, нужно проголосовать и решить, кто хочет остаться, а кто нет.

— Думаю, глупо покидать такое хорошее место только потому, что ты боишься абстрактных угроз…

— Макс, они не…

— … и это вовсе не причина бежать неизвестно куда и неизвестно от чего! Будет просто замечательно, если мы застрянем где-нибудь посреди леса в паре сотен километров от ближайшего населенного пункта.

— Ты утрируешь.

— Может да. А может — нет. Но общий смысл, думаю, понятен?

— Ты все время говоришь одно и то же. Ладно, я понял тебя, но все равно считаю — надо голосовать. Ты не имеешь…

Николай замолчал, когда из арки, ведущей к лестнице и на кухню, раздался отчетливый стук. Все посмотрели в ту сторону, Максим даже привстал на своем месте, всматриваясь в темноту. Там кто-то стоял, просто темный силуэт, и разобрать, кто именно это был, казалось невозможным.

— Кто вы? — облизнув губы, спросил Николай.

— Извините, друзья мои, что прерываю беседу, но мне кажется, пора внести некоторую ясность в ваши мысли, — фигура прошла вперед, и Сергей с некоторым облегчением и недоумением узнал Самарина, о котором все как-то забыли. Тот по-прежнему был одет в свою грязную куртку, и капюшон был по-прежнему натянут на голову, скрывая лицо.

— Кто вы такой? — Максим уже поднялся на ноги.

— Меня не представили, Максим, старый добрый Макс, но я не удивлен. Дело в том, что я и сам не хотел быть представленным. Надо было сначала послушать вас, а уж потом решать, как быть дальше. Предупреждая вопрос, отвечу: я прибыл вместе с остальными вашими новыми друзьями. Они обо мне как-то позабыли в кутерьме новых впечатлений… но я не в обиде, отнюдь!

Самарин засмеялся сухим смехом, подошел к камину и уставился на пляшущие искусственные огоньки.

— Вы забыли добавить, Николай: в ваших привязках зараженных к ожившим мертвецам немаловажную роль сыграло то, что и внешний вид у них в чем-то схож, да?

— Да, но не думаю, что это играет какую-то роль, — Николай выглядел ошеломленным.

— Ну да, ну да, — Андрей покивал, по-прежнему глядя на огонь, словно наслаждаясь искусственным теплом. — Бледная — я бы даже сказал мертвенно-бледная кожа, глаза, как будто затянутые молочной пленкой катаракты, рваные и не всегда уверенные движения… Я нигде не ошибся?

Николай молча покачал головой, но Самарин кивнул, будто увидел этот жест.

— Кстати говоря, именно поэтому больные предпочитают выходить на улицы ночью. Из-за глаз, я имею ввиду. Они, знаете ли, очень уж чувствительны к яркому свету. Нет, не к солнечному, а даже к вот такому, искусственному, — он указал рукой в бинтах на камин. — Впрочем, скоро это изменится, я думаю. Темных очков полным полно, да и вообще — днем достаточно просто завязывать глаза какой-нибудь плотной тканью и все.

Сергей недоуменно посмотрел на Михаила, который прислушивался ко всей это абракадабре с непонятным выражением на лице. Сначала Одинцов не распознал его, но потом до него как-то разом дошло. Страх. Неприкрытый страх, переходящий в ужас. «Господи, да что тут происходит!» — завопил у него кто-то в голове, но Сергей не произнес ни слова. В горле было сухо, будто в пустыне в полдень.

— Слушай, парень, мы, конечно, благодарны за информацию, но не мог бы ты… — начал Максим, но тут же замолчал, когда Самарин, не оборачиваясь, поднял руку.

— Господа… — голос Андрея был тих. — Вы не понимаете, к чему все идет. К сожалению. А для выживания вам необходимо понимать.

Никто не говорил ни слова, все напряженно вслушивались в тишину, подчеркиваемую шелестом дождя за окном.

— Возможно, я пожалею о том, что сейчас сделаю. Но вы должны знать. Может быть, если вы поверите, то спасете свои жизни. Может быть нет. Но я должен, я обещал самому себе, а потом я наконец-то смогу… а, черт с ним, хватит тянуть!

Так и не повернувшись, Самарин поднял руки, собираясь сдернуть капюшон. Сергею захотелось крикнуть, чтобы он этого не делал, не надо, если он снимет капюшон, то случится что-то плохое, обязательно случится, но Одинцов лишь облизнул пересохшие губы. Самарин медленно опустил капюшон с головы, обнажая почти лысый, покрытый скудными островками волос череп. Мишка громко втянул в себя воздух, Мария ойкнула и прижала ко рту ладони, словно сама испугавшись этого звука.

— Да, я ожидал худшей реакции, — заметил Самарин, так и не оборачиваясь. — Может быть, у нас что-то и получится. А теперь — главный фокус, — и с этими словами он обернулся к ним.

Сергей выронил банку пива, которая укатилась куда-то под кресло, безнадежно портя своим содержимым дорогой ковер. Аня взвизгнула, Мишка не то икнул, не то подавился вдыхаемым воздухом.

— Ах ты б…ь! — вскрикнул Макс, отступая на шаг. На его лице было написано отвращение, рука непроизвольно шарила по боку, пытаясь схватить карабин.

— Ну не надо так, друзья!.. Поговорим?

И Самарин улыбнулся потрескавшимися тонкими губами, блики камина играли на сощуренных глазах без зрачков. Глазах, цветом напоминающих яичную скорлупу.

Глава двадцать четвертая

1.

Малышев был зол как черт. Вроде получил что хотел — и даже больше! — но полученное обернулось большой воняющей кучей, причем явно не золота. Как будто кто-то сглазил, ей-Богу! Надо же, начиналось как нельзя лучше, но только это нападение, которое и предоставило уникальный шанс получить все, что он хотел, вместе с тем это же все и разрушило. Вместо отличной, отлаженной, хорошо работающей военной машины ему в наследство остались обгорающие остовы зданий и испускающие смрад горелого мяса трупы. Трупы его солдат, между прочим.

Константин Малышев в бессильной ярости ударил кулаком по столу, графин с остатками воды подпрыгнул и задребезжал. Майор налитыми кровью глазами пару секунд смотрел на графин, словно не понимая, что это, потом нечленораздельно зарычал, схватил его за горлышко и с размаху швырнул в стену. Емкость разлетелось тысячью стеклянных осколков, но удовлетворения не было, головная боль не отпускала. Малышев уставился на свой пистолет, раздумывая, стоит ли достать его, выйти наружу и пристрелить кого-нибудь. Может, тогда отпустит.

В дверь постучали, майор поднял голову и прорычал:

— Войдите!

В комнату шагнул Вепрев. Он посмотрел на осколки стекла рядом с дверью, взглянул на майора, но на лице, однако, не дрогнул ни один мускул. «Вот если бы все солдаты были такие — он бы смог горы свернуть», — подумал Малышев, растягивая губы в привычной ухмылке.

— Ну что, капитан, порадуйте меня отличными новостями. Да не стойте вы в дверях, проходите, присаживайтесь!

Вепрев кивнул, прошел вперед, положил на стол автомат и уселся. От него остро пахло бензином, потом, гарью и еще чем-то сладковатым, похожим на запах свежезажаренной свинины. «Ха, в каком-то смысле, — подумал Малышев, — это и был запах поджаренных свиней. Даже приятно. Напоминает о лете и шашлыках на свежем воздухе».

Евгений посмотрел на ухмыляющегося майора, приподняв одну бровь, словно спрашивая, что во всем этом может быть такого забавного. Может рассказать? Нет, не поймет и не оценит.

— Ничего, капитан, просто вспомнил кое-что. Ну, так что у нас там, говорите, не томите меня, — Малышев опять ощерился в своей неподражаемой улыбке.

— У нас куча трупов, товарищ майор. Пока еще всех не идентифицировали, но, похоже, дело дрянь. Многие гражданские задохнулись в своих комнатах, когда загорелись корпуса Санатория. Помимо этого на лестничных площадках произошла давка…

— Хрен с ними, с гражданскими, — прервал майор. Он наклонился вперед, в нетерпении навалившись на стол. — Что с моими ребятами? Что с солдатами? Сколько из них готовы к несению службы?

Вепрев посмотрел в эти горящие глаза и не в первый раз подумал, что Малышев безумен. А спорить с безумцем — опасно для здоровья.

— У нас серьезные потери. Этот взрыв… В общем, солдат, готовых успешно исполнять свои служебные обязанности всего пятьдесят шесть.

Он ожидал неминуемой вспышки гнева, но Малышев только кивнул с прежней улыбкой на лице, которая, к удивлению капитана, стала еще шире.

— Помимо этого столько же раненых и десятков пять тех, кому, похоже, не повезло.

— Не повезло? — Малышев изогнул одну бровь, подражая Евгению.

— Вирус. Мы поместили их в карантинный блок… Ну, в то, что от него осталось.

Малышев покачал головой.

— Нет.

— Простите?..

— Нет, им не «не повезло». Они проявили халатность и небрежность. Первая заповедь того, кто хочет выжить — всегда контролируй ситуацию. Они же облажались и поплатились за это. Я бы на их месте покончил с собой, но, видимо, и для этого у них кишка тонка. Лучше умереть достойным человеком, чем превратится в одно из этих Богом проклятых созданий. Вы согласны со мной, капитан?

Вепрев кивнул, не кривя душой. Тут Малышев был прав — ему вовсе не хотелось становиться таким, как те, что вдавливали сами себя в ворота, стремясь добраться до жертв. Лучше уж пулю в лоб. Капитана передернуло.

Малышев улыбнулся, глядя на реакцию Вепрева.

— Хорошо, я надеюсь, их надежно охраняют?

— Так точно, товарищ майор. Днем и ночью.

— Отлично, другого я от вас и не ожидал, капитан! — Малышев снова ощерился в дружеской улыбке. — Что у нас с техникой?

— Все три вертолета в порядке. БТРы — тоже, эти гады не смогли им ничего сделать. А, да, странная вещь… Мы не можем найти один грузовик.

— Грузовик? — на лице Малышева отразилось недоумение.

— Ну да. Один из грузовиков пропал. Если только его, конечно, не разметало по округе так, что и винтика не найти… но я в этом сомневаюсь.

— Любопытно, — протянул майор, но тотчас выбросил это из головы. Был еще один вопрос, который его очень интересовал. — Как с горючкой?

Вепрев облизнул сухие губы.

— Извините, капитан, воды предложить не могу. Графин вон он, у двери, — Малышев пожал плечами с прежней ухмылкой. — Так что с топливом?

— Топлива почти не осталось. Все уничтожено. Все запасы.

На лицо майора набежала тень. Минуту он молчал, глядя в пустоту, в потом процедил:

— Жаль, этот пи…р-сержант помер. Я бы его за яйца подвесил за такую промашку со складом.

— Мы можем пополнить наши запасы.

— Интересно, каким это образом? Все вокруг выбрано и высосано дочиста.

— Мы можем слить горючку со всех БТРов в бак одного… И то же самое сделать с грузовиками. Один БТР и пара-тройка грузовиков — этого вполне хватит для того, чтобы без проблем добраться до города и найти подходящий склад.

— А вы что, знаете местный городишко, капитан?

— Никак нет, но единственное, что нам надо найти — это сортировочную станцию. Там наверняка осталась куча составов с цистернами полными нужного нам. Проблем быть не должно.

Малышев рассеяно крутил в руках ручку, казалось, не слыша десантника.

— Майор?

— Что? А, да, хорошая идея капитан, на самом деле хорошая. Займитесь этим. Мне надо подумать, что мы будем делать дальше.

— Дальше?

— Ну да, дальше. У меня есть идея или две насчет того, куда податься после того, как вы добудете все необходимое для техники. У нас же есть авиационный керосин?

Вепрев кивнул, уже ничего не понимая.

— Отлично. Надо заправить вертолеты — парочки хватит — и отправить их в патрулирование.

— Но зачем?

Малышев, наконец, оторвал взгляд от ручки и уставился своими налитыми кровью глазами на Вепрева.

— Зачем? Затем, мой дорогой капитан, что мне надо найти тех козлов, которые раздолбали к чертям собачьим мою базу и убили моих людей, — он скривился словно от зубной боли. — Надо найти их и объяснить, что не стоит так поступать со мной, майором Малышевым. Разве это не достаточная причина?

Вепрев встал, отдал честь.

— Разрешите идти?

— Идите, — Малышев, казалось, опять потерял интерес к десантнику, словно завороженный играя с ручкой.

Капитан перехватил поудобнее автомат и вышел. Как только за ним закрылась дверь, Малышев тотчас оторвался от своего идиотского занятия и некоторое время смотрел на закрытую дверь, о чем-то напряженно размышляя.

— Интересно, дорогой мой капитан, на сколько тебя еще хватит? — спросил он у пустой комнаты. Естественно, никто ему не ответил, да он и не ждал ответа. Малышев покосился на свой пистолет, из которого убил полковника Маслова. Забавно будет пристрелить и Вепрева. Но потом, когда в нем отпадет необходимость. Капитан как хорошая лошадь, которую можно загнать и только после этого… ну, избавить от мучений.

— Пиф-паф, — майор направил на закрытую дверь указательный палец и сымитировал выстрел. Потом снова взял ручку и стал крутить ее в пальцах, зачарованный игрой света на пластиковой поверхности.

2.

Они втроем возглавляли группу из сорока человек. За их спинами остался город, подернутый неясной дымкой на фоне серого осеннего неба, затянутого облаками. Впереди было еще много времени, которое надо было использовать с толком: Обожженный хотел попасть в Челябинск как можно быстрее.

Они старались держаться подальше от трассы, предпочитая обходные дороги, поля даже леса асфальту. Конечно, на шоссе никого не было и быть не могло, но каждый чувствовал — знал — что их ищут. Обожженный не нашел необходимое ему в той военной части (санатории, они называли это санаторий) поэтому сейчас они шли как ищейки по следу. Куда? Обожженный сказал, что найдут нужное в Челябинске.

Шарф и Очки тащились позади Обожженного, почти не разговаривая. Нет, они уже давно отучились от такого примитивного средства общения, как речь, но сейчас даже не общались тем новым способом, превосходящим несовершенные человеческие методы. Каждый отгородился от другого своеобразным и уникальным щитом, поэтому они знали, кто идет рядом, но не знали чувства соседа. Их это устраивало. Пока что.

Эта троица составляла авангард колонны. Позади шли те, кого они теперь называли людьми. Каждый нес в руках какое-нибудь оружие — запас этих железок и боеприпасов к ним значительно пополнился после визита к военным. В основном за счет снятых с тел убитых автоматов. Воевать они, по словам Обожженного, не собирались, но оружие с собой тащили. Для чего? Отбиваться от диких и от тех, кто был бы настолько глуп, чтобы заинтересоваться, чего это они шатаются по лесам.

Шарф оглянулся, когда почувствовал, что кто-то из людей упал. Действительно, один из тащившихся позади споткнулся о какую-то ветку, и сейчас лежал, растянувшись на сыром мху и что-то бормотал недовольно под нос.

(Помогите ему.)

Двое подошли и помогли упавшему подняться, один даже заботливо отряхнул штаны от прилипших кусочков мха. Шарф одобрительно кивнул, отвернулся, и пошел к ожидавшему его «гражданину Очки». Тот до сих пор был одет в свою противно шелестящую от малейшего движения куртку, но Шарф больше не обращал на это внимания.

(Они все лучше.)

Шарф кивнул. Действительно, все лучше. Во всяком случае, явно не скатывались к деградации, как дикие. Скорее наоборот — становились более самостоятельными. Хотя какая разница? Всегда рядом будет кто-то из них троих, чтобы подсказать, что делать сейчас, а что потом. Им нечего волноваться.

Очки и Шарф пошли рядом, перебираясь через наваленные ветки. «Вроде всего несколько километров от города, а ощущение такое, будто в тайгу забрался», — рассеяно подумал Шарф. Очки споткнулся, вытянул руку, чтобы удержать равновесие, и влез ладонью в паутину. Он с отвращением посмотрел на липкие нити, свисающие с пальцев, потряс рукой, стараясь их стряхнуть.

(Гадость.)

Шарф уловил этот образ и хмыкнул. Мда уж, действительно гадость. Не очень-то это…

(Тихо.)

Они остановились, напряженно ожидая, что скажет Обожженный. Тот медленно обернулся, глядя своими белесыми глазами куда-то за плечо Шарфа.

(Что там? Что случилось?)

Обожженный поднял руку, качнул ей, показывая, что сейчас надо помолчать. Они стояли так с минуту, был слышен только звук дыхания и шелест падающих с веток капель. Где-то неподалеку каркнула ворона, но никто не обратил на нее внимания. Они ждали.

(В городе. И нас ищут с воздуха. Больше мы не выходим на открытые пространства. Только лес.)

(Что там?)

(Я пока не знаю. Хотя подожди…)

Вместо ответа ветер донес со стороны Горецка едва слышимые звуки автоматной стрельбы.

3.

Все было хорошо до того момента, пока один из часовых не сообщил о приближении зараженных. Слава Богу, что заметили их за два квартала до «железки», иначе ситуация могла бы приобрести совсем другой оборот.

Вепрев сидел в кабине грузовика и смотрел, как его парни карабкаются на одну из цистерн с куском трубы, найденным сержантом Красиловым. Серое небо с низко висящими облаками, раскинувшееся над этими казавшимися бесконечными железнодорожными составами, придавало пейзажу мрачную сюрреалистичность. Все выглядело таким… брошенным. Да, именно так. Неприглядным и оставленным здесь навсегда — вот какое впечатление оставалось от пейзажа вокруг. Выброшенные на свалку вещи.

Проблем с нахождением сортировочной у Вепрева не возникло. Он просто нашел одного из местных, который мог сообразить, о чем говорит капитан и, ко всему прочему, примерно знал, что надо искать. Через час они уже нашли тупиковый путь, на котором стоял состав цистерн, наполненных высококлассным бензином. Неподалеку нашлось и дизтопливо.

Они как раз закончили загружать бочки в один из грузовиков и принялись за второй. Вепрев размышлял о том, что надо бы найти подходящий бензовоз — тогда не нужно будет этой возни с бочками. Если поискать, то тут, наверное, можно будет найти и авиационный керосин. Чем черт не шутит, в конце концов? Но, опять же, валандаться с бочками — гиблое дело. Проще подогнать пару цистерн и перекачать в них все что надо.

— Капитан, это второй, как слышите? Прием.

Вепрев достал из нагрудного кармана рацию.

— Говори.

— Капитан, в вашу сторону движется группа гражданских, примерно человек пятьдесят-шестьдесят. Ориентировочно будут через пять минут. Какие приказания? Прием.

Евгений сжал рацию, раздумывая, что делать. Решение, основанное в большей степени на интуиции, чем на логике, пришло быстро — как и всегда в таких ситуациях. «Наверное, благодаря этому я все еще жив», — мелькнула мысль.

— Принял, пропусти их вперед, потом иди следом.

— Есть, капитан. Отбой.

Вепрев выпрыгнул из кабины грузовика на потрескавшийся бетон. Он быстрым профессиональным взглядом осматривался вокруг, оценивая обстановку и решая, как будет лучше расположить парней, если идущие к ним окажутся не очень добродушными. А они окажутся.

— Заканчивайте! Через три минуты ожидаются гости!

Солдаты, прилаживающие бочки к концу трубы, побросали все (маслянистая лужа тотчас растеклась по асфальту) и поспешили к капитану. Он уже успел наметить место, где будет лучше всего организовать встречу. Два здания — наверное, какие-то мастерские, или еще что-то. Два здания и проход между ними, по которому как раз с трудом мог протиснуться грузовик. Или БТР.

Он обернулся к уже заведенному броневику, из люка торчала голова водителя.

— Видишь тот проезд? — крикнул Вепрев.

Водила кивнул.

— Пояснения нужны?

Солдат показал большой палец, поднятый вверх, и исчез в чреве бронированного чудовища. Двигатель взревел, как рассерженный медведь, и БТР покатил к указанной точке. Семеро бойцов и Вепрев побежали следом, на ходу снимая автоматы с предохранителей.

— Из-за брони не высовываться, Абрамов, Безменов — вы с левого фланга, Лыжин и Васильев — направо! Скиба — следи за шестеркой! Всем приготовится!

БТР замер в проходе, полностью перегородив его. Ствол тяжелого пулемета смотрел на пустой проем, в котором вот-вот должны были возникнуть цели — Вепрев уже слышал знакомый надвигающийся звук множества шлепающих ног. Капитан ухмыльнулся улыбкой, очень похожей на ту, какой улыбался Малышев (и если бы кто-то ему сказал об этом — он бы не поверил). Десантник поднял автомат и прищурился, ожидая появления целей и раздумывая, будет ли он стрелять или все-таки нет. Огня БТРа, конечно, должно было хватить с лихвой, но…

Когда появился первый бегущий к ним сумасшедший, размахивающий над головой чем-то напоминающим ножку от стола, Вепрев больше не гадал — он первым нажал на спусковой курок.

4.

Они замерли, прислушиваясь к треску очередей, доносящихся из города. Стреляли из чего-то крупнокалиберного, наверное, пулемета, но что именно это было… да какая разница? Важно было, что там умирали почти такие же, как и они. И пусть те всего лишь дикие, но факт оставался фактом — это были их дикие.

Все стояли, подняв головы вверх и закрыв глаза. Первым очнулся Очки. Он качнул головой и посмотрел на Обожженного, глубоко вдыхающего сырой воздух. Очки снял свою защиту и задал вопрос. Остальные опустили головы и посмотрели на своего лидера, ожидая, что он ответит.

(Нет, мы не пойдем обратно.)

На лице Очков отразилось недоумение, зараженные позади него забормотали, взволнованные этими словами.

(Я сказал — мы не пойдем. Это дикие — мне без разницы, что с ними будет.)

Очки напрягся.

(Они все равно… наши. Мы бросим их?)

(Им уже ничем не помочь, но вот погубить себя мы можем легко. Если вернемся. Нас ищут, не забывайте.)

Очки посмотрел на невозмутимого Шарфа, которого, казалось, не интересовала вся эта кутерьма.

(Мы не можем оставить их. Это. Неправильно.)

Обожженный сделал шаг к Очкам, сузив свои неприятные белесые глаза в две узкие щелки. Очки отступил, понимая, что не стоит показывать свою слабость, но ничего не в силах с собой поделать. Его крутка по-змеиному зашуршала.

(Мы. Идем. Дальше. Понятно?)

Обожженный угрожающе ощерился своими бесформенными губами. Очки некоторое время смотрел на него, потом кивнул. Лидер чуть расслабился.

(Отлично. Нам надо пройти еще много до заката. Потом отдохнем.)

Он спокойно повернулся и снова стал пробираться вперед, равнодушно отшвыривая в сторону попадающиеся на пути ветки. Остальные тоже зашевелились и потянулись следом. Очки взглянул назад, на город, откуда все еще долетали редкие звуки выстрелов, потом взглянул на Шарфа, словно спрашивая его о чем-то. Шарф заметил его взгляд и пожал плечами, так и не опуская свою защиту. Он кивнул в спину Обожженному и пошел следом, не вынимая рук из карманов плаща. Очки некоторое время стоял, чувствуя себя маленьким и никому не нужным и впервые на самом деле задумавшись о том, что и зачем они делают. Он качнул головой и зашагал следом за теми двумя, уже почти исчезнувшими в полумраке леса.

5.

— Это последний, командир, — Скиба — один из десантников, прибывших вместе с Вепревым на вертолетах — подошел к капитану. — Всего сорок семь. Пятеро ушли, но не думаю, что они вернуться.

Скиба осклабился, демонстрируя два отсутствующих с левой стороны зуба.

— Будешь? — Вепрев протянул рядовому пачку сигарет.

— Спасибо, капитан, — Скиба грязными пальцами неуклюже вытянул «гвоздик».

— Ничего любопытного не заметил в наших гостях?

Солдат непонимающе посмотрел на Евгения, оглянулся на усыпанный телами проход. Там еще ходили двое рядовых, носками «берц» переворачивая тела, проверяя, есть ли кто живой. Скиба снова посмотрел на задумчивого Вепрева, покачал головой.

— Не, командир, ничо такого. Такие же чудики, как и той ночью. По мне так никакой особой разницы.

Он помолчал, что-то соображая и покуривая сигарету, затем спросил:

— А что не так? Не тех постреляли?

Вепрев откинул в сторону бычок, перехватил автомат.

— Да нет, тех, — он посмотрел на скрытое тучами солнце. — Просто мне вот стало любопытно, почему это ни у одного нету огнестрельного оружия?

Скиба открыл рот, закрыл, моргнул пару раз.

— Хрен его знает… — он с сомнением снова посмотрел через плечо. — Может все-таки не те?

— Может и не те, — согласился капитан. — Сколько еще времени надо, чтобы заполнить бочки?

— Часа два, капитан. Вряд ли больше.

— Хорошо, скажи бойцам, чтобы заканчивали тормошить тела. Надо управится с этим побыстрей и возвращаться на базу.

— Так точно, товарищ капитан! — Скиба отдал честь и пошел к своим пружинистым шагом на грани бега.

Вепрев достал еще одну сигарету, закурил, не спуская глаз с тел, лежащих неподалеку. Что-то было не так, неправильно, но что именно? Он не знал. Его напрягало то, что у этих психов не было оружия. Вообще никакого, если только, конечно, не брать в счет самодельные дубинки. И это порождало одну любопытную мысль — каким же тогда хреном эти засранцы умудрились напасть на базу, взорвать цистерну и пошуровать на территории? Точнее не так: они ли это вообще были?

Капитан мрачно сплюнул, отбросил едва начатую сигарету в сторону и пошел к ребятам. Его даже не столько терзало то, что нападавшие были безоружны. Просто это наводило на мысль, настолько же простую, насколько и неприятную: Малышев врал насчет больных, они не могли оказать никакого сопротивления, а уж тем более напасть на военную часть. Майор врал все это время, вешал лапшу на уши, а он слушал и поддакивал. И, логично рассуждая, можно задаться вопросом — а правда ли Маслова убила шальная пуля? Действительно ли было все так, как говорил этот псих с улыбкой голодного аллигатора?

Вепрев зло выругался, ударив себя ребром ладони по бедру. Хотел он сейчас только одного: откинуть в сторону терзающие его мысли с той же легкостью, с какой он сделал это с сигаретой.

Если бы он только мог.

6.

К тому времени, как они вернулись на базу с двумя грузовиками, полными бочек с горючим, Малышев уже получил те данные разведки, которых так страстно желал. Один из патрулирующих вертолетов заметил группу людей, двигающихся в сторону Челябинска. Майор в нетерпении метался по кабинету, ожидая только прибытия Вепрева с новостями о том, нашел ли тот топливо или нет. Если нет — то тогда придется придумать что-то еще. Если да… О, у него были большие планы насчет этих сволочей, убегающих прочь. Один или два плана, все так. Он их догонит и вернет им все, что задолжал. С процентами. С большими процентами — в конце концов, жадничать не стоит, жадность — это смертный грех, не так ли?

Глава двадцать пятая

1.

Самарин отступил на шаг, поднимая руку, словно успокаивая Макса, схватившего ближайший стул и уже замахивающегося им на Андрея. Сергей, Олег и Мишка встали со своих мест почти одновременно, Аня наоборот забилась вглубь кресла, прикрыв рот рукой. Сергей чувствовал толчки крови в висках, в мозгу билась одна и та же мысль, вспыхивая, как неоновая вывеска и крутясь как фейерверк: «он болен, к нему нельзя прикасаться, он болен к нему нельзя прикасаться, он болен…»

Максим шагнул вперед, поднимая над плечом стул, но Самарин, естественно, не стал дожидаться — он изящно скользнул в сторону, уходя с траектории удара. Стул врезался в кирпичную кладку над камином, разлетаясь деревянными осколками. Макс пошатнулся, но тотчас развернулся к Андрею, сжимая в одной руке ножку с зазубренным концом. Максим взмахнул ей в сторону больного, как ножом, тот отступил еще на шаг… и упал, споткнувшись об подставленную Николаем ногу. Самарин плюхнулся на спину, гулко ударившись головой об пол и едва не расколов себе череп — если бы не ковровое покрытие, то, быть может, на этом бы все и закончилось.

Андрей застонал, поднял голову и уставился своими страшными глазами на Максима, стоявшего над ним с вытянутой вперед наподобие короткой пики ножкой стула.

— Ох, ребят, вы даете, — простонал Самарин. — Я же только хотел поговорить…

— Заткнись, с…ка, — голос Макса едва заметно дрожал, но скорее не от испуга, а от напряжения. — Поговорили, хватит с тебя.

2.

Самарин осторожно, стараясь не нервировать окружающих, сел. Волна тошноты накрыла его, он наклонился вперед, положив локти на колени, оставив кисти рук свободно болтаться в воздухе. Максим сделал маленький шажок назад, не спуская настороженного взгляда с тяжело дышащего Андрея.

— Моя голова, — простонал Самарин, прикоснулся рукой к набухающей на плешивом затылке шишке, зашипел от боли. — Ей-богу, нельзя же так…

— Заткнись. Кто-нибудь, позовите Антона.

Олег кивнул, быстрым шагом вышел из комнаты, спустя минуту хлопнула входная дверь. Самарин поочередно посмотрел на всех поблескивающими в свете камина глазами, вымученно улыбнулся.

— Может, все-таки поговорим?

— Говори, кто тебе не дает? — пожал плечами Максим. — Только не думай, что кто-то из нас поверит в твой бред.

— Ты всегда такой самоуверенный, Макс? — с искренним любопытством поинтересовался Андрей. — Я же знаю тебя как облупленного.

— Чушь, — коротко отреагировал Максим.

Странные глаза Самарина блеснули.

— Ну, например, я знаю, как на тебя, Анну и Николая напали дикие в Горецке. О том, как вы расстались возле стелы на развилке шоссе, о том, что вы сидели потом в шашлычнице вместе с…

Максим зло махнул своим импровизированным оружием.

— Ты следил за нами, урод? Зачем? — тут на лице парня упрямое выражение сменилось пониманием. — Ты навел на нас остальных, да? Как скоро они будут здесь?! Говори!

Он шагнул вперед и ткнул Самарина ножкой в плечо. Ткнул так сильно, что тот чуть не упал.

— Макс, не стоит так… — начал Николай, но Дробышев повернулся и со злостью посмотрел на него.

— Ты что, не слышишь, что он говорит? Вы все не слышите? Он следил за нами и теперь знает, где наше укрытие! Не удивлюсь, если сюда уже…

— Заткнись, а? — спокойно сказал Самарин.

Лицо Макса вытянулось от удивления.

— Что? Что ты сказал? Да я…

— Заткнись, прошу тебя, — в голосе Самарина не было ничего, кроме усталости. — Я знаю, что ты хочешь со мной сделать. Хочешь — делай, я этому буду, если честно, только рад. Но сейчас помолчи.

Пару секунд Максим просто смотрел на Самарина, тяжело дыша. Наконец, он каким-то чудом взял себя в руки и обманчиво спокойно спросил:

— Почему это я должен молчать и слушать тебя, а? Назови хоть одну причину.

Неуловимым для глаза движением Самарин вынул из кармана руку и направил пистолет в лицо замершего Максима. Металл оружия тускло поблескивал в неярком свете. Андрей чуть склонил голову, как будто прислушиваясь к чему-то… а может ожидая, что предпримет Макс.

— Как насчет этой причины? — мягко поинтересовался Самарин. — Сядь, нам надо поговорить. Потом решим, как нам быть дальше. Сядь.

Максим на негнущихся ногах отошел назад и плюхнулся в кресло. Взгляд широко открытых глаз не отрывался от пистолета в руке Самарина.

— Молодец, хороший мальчик, — Андрей поднялся одним движением, словно и не ударялся пару минут назад головой об пол. — А теперь слушайте меня и постарайтесь понять, о чем я буду говорить.

3.

Андрей минуту молчал, затем вздохнул, провел рукой по лбу. Усмехнулся, но смех вышел скорее похожим на кашель.

— Да… сказать есть чего, но начать не просто, — он криво улыбнулся, обнажая кажущиеся в неверном свете необычайно длинными зубы. — Как всегда — начинать сложнее всего.

Он покачал головой, словно сам себе удивляясь.

— Ладно. Времени мало, — Самарин бросил быстрый взгляд на закрытое шторами окно. — Я хочу сказать, что Николай и Михаил правы.

По лицу Максима пробежала тень, он хотел что-то возразить, но Самарин махнул рукой, останавливая его.

— Да, правы, — с нажимом повторил Самарин. — Я… вы видите, какой я. Думаю, все поняли, что я заражен?

Он замолчал, ожидая, что кто-нибудь как-нибудь прокомментирует его слова, но все продолжали настороженно смотреть на него, ничего не говоря. Самарин вздохнул.

— Ладно… В общем, я болен. Давно. Но, как видите, не зомби и не псих…

— Я бы с этим поспорил, — прошептал Михаил себе под нос, но слова в полной тишине прозвучали неожиданно громко.

Самарин посмотрел на него, потом снова перевел взгляд на Макса.

— Вирус живет во мне, но я не превратился в тварь, каких вы тут описываете… Да, конечно, вид неприглядный, но чего-то подобного следовало ожидать. Я не смогу сказать, что это за болезнь, но я знаю, откуда она появилась…

— Что? Ты знаешь? — в голосе шагнувшего вперед Николая было неприкрытое изумление.

Самарин кивнул.

— Сейчас не время об этом говорить… точнее, его, времени, попросту нет. У меня тут одна вещь, — он нерешительно достал из кармана DVD-диск. Посмотрел на него, потом положил на каминную полку, смахнув на пол деревянные щепки. — Если хотите, то можете посмотреть… потом. Я думаю, вы все поймете. Может быть, даже больше, чем хотите. Не знаю, будет ли это иметь какое-то значение для вас, но для меня…

Он помолчал, потом продолжил:

— Не важно. Как я уже говорил, я болен. По мне это видно, не правда ли? Но только знаете ли вы, сколько из вас носит заразу в себе?

По комнате прошелестел возмущенный шепоток. Мария закрыла уши руками и зажмурила глаза, словно это могло помочь.

— Что ты несешь, черт тебя дери! — Максим поднялся со своего места, сжимая кулаки. — Ты думаешь, мы поверим тебе? Да с какого хрена?!

— Тихо… Тихо! — Макс сел, Сергей и Михаил переглянулись. Самарин посмотрел на притихших людей, его тонкие губы кривила неприятная улыбка. — Вы действительно думали, что все вы тут здоровы? Вот уж нет. Вирус везде и он очень прилипчив. Пожалуй, даже слишком. Большинство было заражено в первые дни. Но вы ведь не чувствуете себя больными, не так ли? Естественно нет, потому что вы… кто-нибудь слышал о тифозной Мэри?

Он по очереди посмотрел на всех, но никто не желал встречаться с ним взглядом.

— Вы являетесь переносчиками, но сами не заражены. Должно быть, ваш организм как-то научился справляться с этим. Есть ли разница — как именно? Не знаю и не думаю, что на данном этапе это имеет какое-то значение. Что на самом деле важно — это то, что вы вроде как здоровы. Для них это представляет наибольший интерес.

— Для кого это — для них? — тихо спросил бледный Николай.

— Да, логичный вопрос… Не знаю, как это объяснить толком, но я постараюсь, как смогу.

Вы все видели, что вирус делает с теми, до кого смог добраться. Я в какой-то мере яркий представитель. Но вы не замечали одной забавной особенности: не все больные одинаковы? Разве вы не обратили внимания, что некоторые больше похожи на зверей, чем на людей, а другие вполне себе нормальные, разве что только немного заторможенные и не отличаются особым интеллектом. Есть еще вы — те, кто остался внешне людьми и при этом является носителями болезни. Есть ли те, кто вообще не заражен? — он, кажется, спрашивал сам себя. — Наверное, есть. Где-нибудь в Африке или какие-нибудь эскимосы. Нам нет до них дел, как и им до нас. Я полагаю, вирус постоянно видоизменялся и в зависимости от того, каким штаммом заражен человек, он становился… ну, тем кем стал. Я был один из первых, из тех, кого не очень-то много.

О ком я говорю? Есть еще один тип зараженных, не похожих ни на вас, ни на диких — так мы называем тех, кто опустился до уровня зверей — мы скорее гибрид вас и зараженных. Даже те из диких, кто остался по умственному развитию похож на обычных людей не совсем сильны в наших новых… мм… способностях.

— Я не понимаю, что ты лопочешь, — устало сказал Максим.

Самарин холодно взглянул на него.

— Конечно, не понимаешь. Вам не было интересно, зачем они нападают на здоровых и не трогают своих? Неужели никто из вас не обратил внимания?

— Я думал об этом, — неохотно ответил Николай. Максим посмотрел на него, будто желая передать мысль, что не стоит разговаривать с этим психом, но Коля не заметил этого взгляда. Или сделал вид, что не заметил.

— Это вполне очевидно, если начнешь размышлять над фактами. В последнюю ночь в моей квартире в Горецке — помнишь Ань? — произошло событие, которое, если учесть, что все сказанное о вирусе и о нас как о Тифозных Мери справедливо — вполне объяснимо.

— Что за событие? — Самарин с интересом смотрел на Николая.

— На одного мужчину напали. Зараженные, я имею ввиду. Нас почему-то не тронули. Мы старались не выдать себя, конечно, но…

— Но вам все равно показалось, что они прекрасно знают о вас, — закончил за него Андрей.

— Ну да. У меня было такое чувство, будто они стоят под другую сторону двери и прислушиваются. Неприятное ощущение.

Самарин кивнул.

— Это вполне логично. Они действительно были там. Но не стали нападать на вас, потому что знали, что вы заражены.

— Мы все? Максим, я, Николай? — тихо спросила Аня. Самарин долгое, бесконечно долгое мгновение смотрел на нее, потом все-таки качнул головой.

— Я не буду отвечать на этот вопрос. Это ничего не изменит.

Побледневшая Аня как-то съежилась в своем кресле.

— Откуда они это могли знать, интересно? — голос Максима сочился ядом. — Прочитали наши мысли что ли?

Самарин спокойно кивнул.

— Что-то вроде того.

4.

На минуту повисла тишина. Все сидели на своих местах, словно застывшие восковые фигуры, не в силах произнести ни слова. Макс таращился на Андрея, потом засмеялся резким неестественным смехом.

— Ну конечно! — он всплеснул руками. — Как же мы сами не догадались! Телепатия, что же еще! Как раз для фильма ужасов — болезнь дает людям телепатические способности. Какая отборная чушь!

— Я не говорил, что это телепатия, — спокойно ответил Самарин. — Это нечто большее, чем такое примитивное чувство, как телепатия.

— Говори, говори, и так уже все понятно, — Максим махнул рукой в его сторону.

— Макс, тебе двадцать шесть лет, твоей матери — пятьдесят один. У тебя нет ни брата ни сестры, тот мужик, которого ты послал за Антоном — твой дядя. У тебя совсем недавно были повреждены почки, и они все еще побаливают. На твоем месте я бы не увлекался пивом — боль от этого не уменьшится, но почки будут болеть вдвое дольше, чем если бы ты не мучил их этим дешевым дерьмом. Кстати говоря, помимо прочего не дурно бы принять антибиотиков, иначе может быть серьезное воспаление…

— Заткнись, — голос Макса был не громче шелеста. У парня было такое выражение лица, будто ему только что крепко врезали по яйцам.

— Я знаю, что ты хочешь убить меня, — мягко заметил Самарин. — И вместе с тем — ты мне веришь.

Снова повисла тяжелая тишина. Андрей взглянул в окно, переложил пистолет в другую руку — правая начала уставать.

— Откуда ты все знаешь про него? — тихо спросил Сергей.

— Я знаю, потому что могу знать. Хоть я и не люблю лезть в чужие дела, но надо было чем-то доказать свои слова.

— Если это не телепатия — то что же? — лицо Николая осунулось, словно он разом сбросил пару килограмм.

Самарин вздохнул, едва заметно пожал плечами.

— Я могу объяснить только в самых общих чертах, но, думаю, вы меня поймете, — он на мгновение задумался, видимо, решая, как лучше начать, а потом сказал:

— Все дело, как это ни глупо звучит, в запахе.

5.

— Понимаете, запах он… очень индивидуален и всегда оставляет после себя напоминание. Вы можете взять медную монетку в руку и ее аромат — влажный и металлический — останется на ладони еще долго после того, как вы вымоете руки с мылом. Для нас это неощутимо, но вот, например, для собаки — очень даже.

Тело человека — это просто источник ароматов. Основа, конечно, это всяческие феромоны. Человек постоянно пахнет, но не всегда этот запах заметен для него и других. Я не говорю, например, о запахе пота (хотя даже он может быть приятен и едва заметен). Я имею ввиду все те химические вещества, что вырабатывает наш организм. У каждого из них есть свой запах. И иногда мы его ощущаем… Если не ошибаюсь, есть даже духи с этими самыми феромонами, возбуждающе действующие на мужчин и женщин. Довольно просто, верно?

А теперь вообразите людей, которые могли бы создавать эти «химические духи» по своему желанию и плюс ко всему были бы способны обонять и дешифровать результат подобного смешения запахов.

Они молча смотрели на него, не зная, что сказать. Самарин смущенно кашлянул и продолжил:

— Я понимаю, что поверить сложно. Не знаю, было ли изменение вызвано вирусом или в нас просто проснулось то, что раньше крепко спало и досталось нам от предков, охотившихся на мамонтов, но факт остается фактом. Болезнь изменяет своего носителя, делая его особенно восприимчивым к мельчайшим нюансам запахов. Можно назвать это чтением мыслей, но на самом деле все гораздо глубже — в какой-то степени это не просто обмен информацией с тем, кто способен на такое… скорее похоже на то, будто оппонент посылает тебе не слова, но цельные образы — не картинки, а именно образы, которые, тем не менее, не могут быть интерпретированы иначе, чем задумывал посылающий.

— Химическая беседа, — пробормотал Николай.

— Что вы сказали? — на лице зараженного проснулся интерес и впервые он стал выглядеть почти как обычный человек.

— Давным-давно я читал какую-то статью о том, как ученые проводили эксперименты на хомяках или мышах — не важно. Они — я имею ввиду ученых — поместили в клетку двух хомяков мужского пола. Одного предварительно усыпили и второй либо не обращал на него внимания, либо начинал таскать за уши по клетке. Потом первого хомяка смазали… м-м… вагинальным секретом самки. На этот раз реакция у второго была совсем другая: он попытался спариться с несчастным спящим хомячком.

Мария нервно хихикнула, Николай пожал плечами.

— Как бы то ни было, ученым вроде бы удалось доказать воздействие феромонов на низших животных. Но я никогда ничего подобного не слышал касательно людей.

— Во время рыбалки нельзя класть садок с пораненной рыбой в воду близко от себя, — неожиданно громко сказал Михаил.

— О чем ты? — спросил Сергей.

— Я в детстве частенько рыбачил с отцом, и он как-то сказал мне, что ни в коем случае нельзя опускать в воду садок, если одна из рыб там ранена — неважно, как и почему. Он не понимал, из-за чего это, но по опыту знал, что если в воду попадет раненая рыба, то клева не будет. С другой стороны, если хочешь ловить кого-нибудь типа ротанов или щук — то самое милое дело сунуть в воду подранка.

— Запах крови, — кивнул Сергей.

— Не совсем, хотя в чем-то ты прав, — ответил Мишка. Он выглядел болезненно возбужденным. — Позже ради любопытства я нашел в интернете статью об этом. Пугает не сама кровь — в крови находится феромон, которые отпугивает особей одного или близких видов, но при этом привлекает хищников.

— Все верно, — кивнул Самарин. Он снова посмотрел в сторону окна. — Что-то подобное делает и вирус с человеком. Он изменяет нашу обонятельную систему — и, как я полагаю, определенные участки мозга — так, что мы приобретаем способность общаться с помощью не только речи, но и запахов.

— Антинаучный бред, — хмуро прокомментировал Максим.

— Возможно, — Самарин пожал плечами. — Только факт остается фактом: я могу рассказать о любом из вас много такого, чего вы и сами о себе не знаете. Я говорю не только и не столько о ваших болезнях, но и, в большей степени, что вы чувствуете. Я не могу читать ваши мысли в том понимании, в котором вы себе это представляете, но я могу понять, о чем вы думаете или только собираетесь подумать.

Он замолчал, никто не торопился прерывать эту тишину.

— То есть ты хочешь сказать, что можешь общаться с… — Николай запнулся, — с другими такими же как ты?

— Да, могу. И с каждым разом у меня получается все лучше и лучше. Возможно, во мне все еще что-то меняется.

— С помощью запахов? — уточнил Николай.

— Да. Мы получили способность сознательно менять химический аромат своего тела. Я не могу это объяснить — у меня просто нет слов для описания этого ощущения… — он задумался. — В чем-то это, пожалуй, похоже на то, как если стараться расслышать что-то в тумане. Звуки вроде бы нечеткие и иногда невозможно определить, рядом их источник или нет, но между тем вы прекрасно понимаете, кто или что издало такой звук. И можете ответить, если захотите. Только все это усилено многократно — не сомневаюсь, если бы ученые смогли докопаться до того, как ощущают мир собаки со своим сверхчувствительным обонянием, они могли бы объяснить то, что происходит с нами намного лучше.

Самарин взглянул на свой пистолет.

— Теперь вы, надеюсь, немного больше понимаете о том, что именно происходит с теми, кто заражен. Не знаю, насколько хорошо я объяснил — у меня никогда не было таланта рассказчика и уж тем более учителя — но, во всяком случае, я постарался сделать все, что в моих силах.

— Постой, я не совсем понял… — Сергей посмотрел на Самарина. — Если все мы заражены, то как… то почему мы тогда остаемся обычными людьми?

Самарин улыбнулся одними губами, прищурив глаза.

— Именно к этому я и веду. К этому, а так же к тому, почему вам стоит уходить отсюда как можно быстрее, но только не куда-то, а в самый центр Челябинска.

6.

В комнате установилась тяжелая тишина. Самарин иронично улыбнулся, показывая, что прекрасно понимает состояние людей.

— У тех, кто сейчас контролирует диких, возникает с этим все больше и больше проблем, — Самарии вздохнул. — Понимаете, дикие… их слишком много, а таких как я — слишком мало. Мы еще помним и понимаем, что значит быть людьми, но дикие — нет. И их уже не останавливают запреты похожих на меня. Знаете, они… голодны, а когда ты голоден к разуму начинаешь прислушиваться в последнюю очередь.

Те, кто похож на меня — их можно расценивать как пастухов. Да, это ближе всего к истине. Они понимают, что движет дикими, но они так же понимают и вас… не все, конечно, хорошо относятся к таким зараженным, как вы, но пока что большинство на вашей стороне. И они вовсе не хотят вашей смерти, что бы вы там не думали. Вы нам не враги, можете считать нас новым витком эволюции… Но мы ведь уже не кроманьонцы и неандертальцы, нам вовсе незачем вышибать друг другу мозги с помощью дубин.

— Чего они хотят? — спросил Сергей.

Андрей перевел взгляд на него, ответил:

— Помочь.

— Пусть оставят нас в покое — это будет самая лучшая помощь, на которую можно рассчитывать, — Максим демонстративно сложил на груди руки.

— Макс, они-то оставят вас в покое, без проблем, — Самарин выдержал паузу. — Только дикие вскоре могут решить, что вы не такой уж плохой источник жратвы.

Максим побледнел, Самарин кивнул.

— Именно про это я и толкую. Пастухи хотят помочь — во всяком случае те, кто говорили со мной совсем недавно. Николай правильно предлагает уходить. Я полностью поддерживаю и одобряю это решение; единственное уточнение: вы считаете, что вас рано или поздно могут найти, но это не так. О вас уже прекрасно всем известно. Поэтому примите помощь, пока они ее еще предлагают.

— А что… — Михаил облизнул губы, — а что если они врут? И стоит нам выйти, как нас тут же растерзают на миллион кусочков эти ваши дикие?

Самарин холодно взглянул на него.

— Они не лгали. Если бы это было так — я бы почувствовал. Это не слова, обмануть тут не выйдет.

— Что конкретно они предлагают? — спросил Николай.

Самарин минуту молчал, затем начал медленно говорить:

— У них есть группа людей, которым они хотят помочь. Сейчас люди находятся почти в самом центре города, на автобусном вокзале. Завтра в десять они собираются покинуть город с помощью Пастухов и отправиться… ну, куда-то в безопасное место, об этом я как-то не спросил, — невероятно, но на впалых щеках Самарина появился слабый румянец. — Если хотите, то можете присоединиться к группе, вас проведут до центра города и доставят на вокзал в полной безопасности.

Он помолчал, потом добавил:

— Думайте. У вас есть время до завтра, до десяти утра. После надо будет принять решение — идете ли вы с ними или уходите прочь. Как мне объяснили, концентрация диких вокруг слишком велика, а Пастухов недостаточно для того, чтобы сдерживать тех и около вашего убежища и в центре города. Поэтому, если придется, то они сделают выбор — и он вряд ли будет в вашу пользу. Как я понял там, на вокзале, собралось уже около сотни людей, если не больше.

При фразе о сотне человек всех словно обухом по голове ударило. Сотня или даже больше живых, нормальных людей… Господи, целая куча народу!

Самарин с легкой улыбкой наблюдал за ними, потом сказал:

— Да, таких как вы уже много. Хотя до сегодняшнего вечера я и сам об этом не знал. Пастухи искренне хотят помочь… и они не лгут.

Он замолчал, глядя на ошеломленных людей. Все произошло настолько быстро, оказалось настолько неожиданным, что они просто не знали, как реагировать. И он их прекрасно понимал.

— Ну вот, я сказал все, что хотел, — Самарин посмотрел на свою руку, сжимающую пистолет. — Вам надо принять решение, и я понимаю, что оно вряд ли будет простым. Кажется, нас сейчас прервут весьма неприятным образом. Так что… Лови!

Он вдруг кинул пистолет Максиму, тот неловко поймал его, чуть не уронил, а потом уставился на оружие, словно не в силах понять, что это такое. Хлопнула входная дверь, и спустя несколько секунд в комнату вбежали Олег и Антон. Последний сразу же наставил карабин на уже успевшего поднять руки Самарина. Максим посмотрел ошалевшим взглядом сначала на мрачного Антона, потом на спокойного Андрея.

Максим Дробышев медленно поднялся на ноги, навел пистолет на Самарина и глухим, невыразительным голосом сказал:

— Пошли. На выход. Надо покончить с этим делом.

— Максим, ты же не собираешься… — начал Николай, но Макс так взглянул на него, что мужчина сразу же замолк.

— Пошли, говорю, — повторил парень, не глядя на Андрея.

Самарин направился к выходу. Максим толкнул его в плечо, тот покачнулся, но рук не опустил, и на лице по-прежнему было все тоже невозмутимое выражение. Когда они проходили мимо Ани, та отодвинулась как можно дальше, и даже было не понять от кого: то ли от Самарина, то ли от Макса. Они вышли, оставив смущенных и ошарашенных людей размышлять о том, что сейчас произойдет.

Когда хлопнула входная дверь, Мария расплакалась, спрятав лицо на плече у мужа.

7.

Самарин покачнулся, погода разошлась не на шутку: ветер хлестал не хуже пощечин, мелкий дождь неприятно сек лицо. Андрей натянул капюшон и шагнул в промозглую темноту, подталкиваемый сзади стволом карабина.

— Куда… Куда мы идем?! — крикнул Антон, прикрывая лицо от ветра.

— К тому холму! До туда метров двести-двести пятьдесят, нам хватит! — Макс махнул рукой направо.

Антон собирался спросить — хватит для чего? — но не решился, только кивнул.

Они медленно побрели в ту сторону, впереди шел, полусогнувшись, Самарин, за ним Макс с карабином, последним Антон. Через пять минут мужчины покинули территорию поселка и ступили на едва заметную тропинку, ведущую прочь, к невысокому холмику, за которым покачивались деревья небольшой рощи.

— Стой! — крикнул Макс и ткнул в спину Самарину. Тот покорно замер на месте, не поднимая головы.

— Оставайся здесь, — Макс посмотрел на бледного Антона. — Я сейчас вернусь.

— Максим, что ты задумал? Может не стоит…

— Стой здесь, — жестко оборвал его Дробышев и уже Андрею: — Пошли.

Он подтолкнул Самарина, и они начали взбираться по едва заметной тропинке наверх. Антон смотрел, как парни поднялись на вершину, потом стали спускаться вниз и исчезли за гребнем холма. Он стоял и ждал, ждал только одного звука, который должен был вскоре раздаться. В том, что он его дождется — сомнений не было. Для этого не нужно было обладать какими-то телепатическими способностями, достаточно оказалось просто посмотреть в глаза Максу.

8.

— Стой.

Самарин замер на полушаге, спиной к Максиму.

— Повернись.

Андрей повиновался. От ветра его капюшон слетел, бледное лицо словно едва заметно светилось. Легкая улыбка пробежала по губам Самарина, но тотчас исчезла.

— Не хочешь помолиться? — Максим кивнул на участок земли под деревьями, где было более-менее сухо.

— Нет, спасибо. Я атеист.

— Зря. Вставай на колени.

Самарин продолжал смотреть на него, не говоря ни слова. Дождь стекал по лицу, словно слезы.

— На колени, — повторил Макс и передернул затвор направленного в грудь карабина.

Самарин снова улыбнулся — едва-едва заметно — и медленно опустился в грязь, сунув руки в карманы. Ветер притих, словно желая посмотреть, что сейчас произойдет.

— Я не знаю, говорил ли ты правду, — медленно начал Максим. Он не сводил взгляда прищуренных глаз с такого спокойного и такого страшного лица Самарина. — Мне это без разницы, по большому счету. Кое в чем я тебе верю. Если ты этого и хотел — то можешь радоваться. Одного понять не могу… Зачем тебе все это? И… и зачем ты отдал пистолет?

— Я не хочу причинять вам вреда, — Самарин вздохнул. — Я был когда-то таким же как ты. Как Сергей. Михаил. Николай. Человеком. Почему ты считаешь, что я должен убивать себе подобных? По большому счету, мы ничем не отличаемся.

— Не отличаемся?! Посмотри на себя! Ты же… ты же урод!

— Урод? Возможно. Ты думаешь, я этого не понимаю? — Самарин усмехнулся. — Но это ведь не значит, что я отказываюсь быть хоть сколько-нибудь человечным.

Щека Макса дернулась, словно на язык неожиданно попало что-то кислое.

— Макс, хватит глупых разговоров… Мы оба знаем, зачем пришли сюда, — Самарин выпростал руки и вытянул их вперед, ладонями наружу. — Мне что, кинутся на тебя, чтобы ты выстрелил?

Максим Дробышев медленно, словно бы нехотя поднял карабин, прицелился в лицо улыбающемуся Самарину. Видя это, тот закрыл глаза и едва заметно кивнул.

— Не тяни.

9.

Антон спрятался с подветренной стороны холмы; это убежище хоть как-то защищало от ветра и водяных брызг. Он стоял, покуривая сигаретку, крепко сжимая ее дрожащими от холода пальцами. Мужчина выдыхал облачка пара и сигаретного дыма, задумчиво поглядывая на вершину холма, за которой скрылись Макс и тот странный тип. Господи, как же…

Выстрел прозвучал неожиданно громко. Антон ойкнул и выронил сигарету, тотчас зашипевшую в грязи под ногами. Он некоторое время смотрел на окурок, потом поднял глаза и увидел темную фигуру, спускающуюся с холма. На какое-то ужасное мгновение, ему показалось, что это тот, кого они вели сюда… но нет, он почти тотчас узнал Макса. Антон вышел из своего убежища и пошел Дробышеву на встречу.

Максим взглянул на подошедшего Антона, вытер трясущейся рукой губы.

— Я… — прохрипел он, закашлялся, сплюнул в сторону. — Пошли отсюда.

Не дожидаясь ответа, парень пошел в сторону дома, сжимая в руках карабин. Антон некоторое время стоял, глядя на вершину холма. Ему было холодно… так холодно, что, казалось, больше никогда не согреться. Откуда-то со стороны деревьев донесся непонятный звук, как будто кто-то не то смеялся, не то стонал от боли. Мужчина передернул плечами и поплелся следом за Максом, который уже успел отойти метров на двадцать.

Ветер мерно раскачивал верхушки деревьев, успокоившийся дождь продолжал моросить, словно истратив все свои силы.

10.

Максим зашел в комнату, где ничего не изменилось за те двадцать минут, что их не было. Все сидели на своих местах, и, похоже, никто не произнес ни слова. Когда Макс появился на пороге, все, как один, обернулись к нему. Он поежился от этих одинаковых вопрошающих взглядов, но все-таки нашел в себе силы сказать:

— Мне кажется, нам лучше завтра уйти. Как можно раньше, — он смотрел на них, а они смотрели в ответ, задавая немой вопрос, на который он мог, но не хотел отвечать. — Собираться начнем с самого утра. Возьмем только самое необходимое.

Он помолчал, потом закончил:

— Кто хочет, те могут идти в Челябинск. Я думаю, если вы подождете здесь, то они заберут вас с собой.

— Что… — прохрипел Николай, кашлянул и закончил: — Что с ним?

Максим некоторое время смотрел на него, потом тихо, но твердо ответил:

— Я его отпустил.

Антон бросил на парня быстрый взгляд, но ничего не сказал.

— Еще вопросы?

Все молчали. Он кивнул, развернулся и вышел их комнаты. Вскоре его шаги гулко застучали по лестнице вверх, на второй этаж.

Они так и не сказали ни слова, продолжая сидеть в тяжелом молчании. Отблески камина играли на бледных лицах людей, превращая их в странные, искаженные маски.

11.

Самарин открыл глаза. Сначала все троилось и двоилось, и он мог только различить смутную фигуру человека, поднимающуюся по тропинке вверх, на холм. Звук выстрела все еще звоном отдавался в ушах.

— Что… что за… — он непонимающе посмотрел на свои дрожащие руки. В воздухе остро пахло кордитом, но дождь и ветер постепенно рассеивали едкую вонь. Когда его взгляд опустился ниже, он понял.

Прямо перед ним, между ногами, в грязи образовалась небольшая воронка, из которой поднимался слабый, уже почти не различимый запах пороха. Не совсем понимая, что делает, Самарин сунул палец в дыру и вывернул наружу пулю из карабина. Некоторое время он непонимающим взглядом смотрел на этот маленький подарок, а потом начал смеяться, все громче и громче, размазывая по лицу брызги грязи и капли дождя.

(Он ведь мог убить тебя.)

Все еще смеясь, он кивнул.

(И ты этого хотел?..)

Он снова кивнул.

(Я не понимаю. Зачем?)

(Это не важно. Сейчас не важно. Возможно, теперь, после того, что он сделал, я у него в долгу.)

За его спиной хрустнула ветка под чьей-то ногой, но он не оборачивался, он по-прежнему с огромным интересом разглядывал пулю, которая всего полминуты назад должна была оборвать его жизнь.

(Как скажешь. Они согласны? Мы больше не можем ждать.)

(Они подумают. До завтра. До десяти.)

(Мы можем не успеть. Если они примут другое решение — мы уйдем, и пусть разбираются сами.)

Самарин кивнул, бросив короткий взгляд на невидимого собеседника, скрывающегося в густых тенях деревьев. Он это понимал. Как понимал и то, каким будет решение. Но пусть его, время еще есть.

Он покачал головой, снова перевел взгляд на пулю, а потом положил ее в карман. Поднялся, равнодушно отряхнул штанины и руки, посмотрел на вершину холма. Андрей вдруг понял, что с ним произошла одна забавная штука, очень забавная и, по меньшей мере, странная. Такое бы рассказать тем, кто раньше сидел на телефоне доверия — они бы, наверное, ему поверили. Его приятель-в-лесу правильно заметил, что в какой-то степени он и сам хотел смерти. Искал ее. Но сейчас… Самарин сжал в кармане еще теплый кусочек свинца.

Сейчас он, пожалуй, может подождать.

Глава двадцать шестая

1.

Раннее утро. Холодный воздух приятно холодил разгоряченную после долгой ходьбы кожу. Сейчас все отдыхали, но он решил еще немножко подумать, прежде чем ложиться спать. Да, он устал не меньше их всех — если не больше — но отдыхать можно и на ходу. Если знаешь как.

Александр Семенов, отец Ани, вздохнул, поерзал на неудобном пеньке, облюбованным им для сидения. Впереди, прямо перед ним, открывался прекрасный вид на шоссе; на самом горизонте смутной в предрассветной дымке тенью вырисовывался силуэт города. Челябинск. Именно там была его дочь.

Обожженный — он же Александр Семенов — покачал головой, улыбнулся бесформенными губами. Доченька, доченька, где же ты? Ничего, скоро она найдет ее, знакомый запах никуда не денется. И тогда они поговорят и решат, что делать с такой плохой девочкой. Ругаться он не собирается, но кое-что сделать с ней придется непременно. Капелька крови, или легкий, нежный укус. Надо быть глупцом, чтобы отказаться от такого подарка, как это сделала ее мать.

Обожженный сморщился, от чего его лицо — и без того отвратительное — превратилось в неприятную маску Фредди Крюгера. Он не помнил, что случилось с матерью Анны; если честно, то с трудом вспоминал даже ее имя. Оля? Валя? Маня? Черт, какая разница. Она отказалась быть с ними, пошла против его воли и за это поплатилась. Она… Что с ней произошло? Он нахмурился, пытаясь вспомнить, но перед внутренним взором мелькали только невнятные обрывки, скорее осколки воспоминаний, чем нечто цельное. Самым четким был сухой звук треснувшей ветки, но к чему это относилось — он не помнил. Да какая, в общем-то, разница? Главное, что она пошла против него и… Ну, и все. Он ее, наверное, прогнал. Ее не было с дочерью в той военной части, которую они частично разорили, но, вполне возможно, мать и дочь встретились позже. Так было бы даже лучше. Он смог бы попросить у них обеих прощения. Он, конечно, виноват, сказал бы Александр с улыбкой, но кто старое помянет — тому глаз вон, как говорится, а? Прошлое оно ведь прошлое и есть, нечего его тормошить, лучше все простить и начать жить по-новому. Иначе оно будет давить и давить на тебя, пока ты, в конце концов, не сломаешься под этой тяжестью и не упадешь на землю, задыхаясь и харкая кровью.

Отец Ани улыбнулся, восхищенный такими выразительными словами, пришедшими на ум. Надо их обязательно запомнить — именно так он и скажет жене и своей дочери перед тем, как примет их в свою новую семью. Он объяснит, что все не так уж плохо здесь, у них, и покажет, как можно управляться с тем стадом, что тащилось следом. Это было не сложнее, чем дергать за ниточки марионеток: пара часов практики и если у тебя все в порядке с координацией движений, то ты можешь заставить несчастную куклу выделывать пируэты под твою дудочку. Так же и с этими болванами, зараженными. Всего лишь практика и чуточку терпения. Да, именно так он им и скажет!

Он хихикнул, хлопнул в ладоши, и некоторое время размышлял о том, как можно с наибольшей выгодой использовать своих людей.

Все его мысли и наказы о том, как стоит поговорить со своей семьей при встрече, почти сразу же вылетели прочь из головы, позабытые, как и тот факт, что он сделал с собственной женой.

Через пять минут Александр Семенов крепко спал, сидя на пеньке и капая зараженной слюной вперемешку с кровью из десен на свою куртку и подстилку из хвои. На востоке зарождался новый день.

2.

Капитан Вепрев стоял около головного БТРа колонны и курил. В воздухе стоял шум и гам, звучали приказы, кто-то что-то спрашивал резким визгливым голосом. Над всем этим висела пелена выхлопных газов и запах беспокойства. Они готовились выступать в сторону Челябинска по приказу Малышева.

Евгений глубоко затянулся, выдохнул ароматный дым. С сожалением посмотрел на докуренную почти до фильтра сигарету, откинул ее в сторону. Может, еще одну? Он покачал головой, не соглашаясь сам с собой. Нет, вроде и хотелось, но это ни к чему. Просто и у него в крови, помимо воли, кипела странная смесь нервозности, возбуждения и азарта. Он клял себя за это, но чувствовал, что готов кинуться в преследование, не смотря ни на что. Черт дери и его и Малышева.

Вепрев посмотрел на часы: Десять минут шестого, через пять минут колонна двинется туда, где, как говорил Малышев, они поквитаются за нападение на его часть.

Евгений уже почти не сомневался, что с головой у майора не все в порядке. Какое там: мужик, похоже, окончательно и бесповоротно слетел с катушек. Когда пилоты вертолетов доложили о том, что вроде бы заметили людей, двигающихся на восток, Малышев ни секунды не сомневался: это именно те, кто ему нужен. Он был уверен на сто процентов… и даже более того, каким-то чертом майор сумел убедить всех остальных, что это правда.

Капитан прикрыл глаза и перед ним как живой встал майор Константин Малышев, вешавший толпе лживый бред про случившееся накануне.

3.

— Парни, я не умею говорить красивые слова, но я должен вам кое-что объяснить, — майор стоял на небольшом возвышении, отчего его маленький рост не казался таким уж и маленьким. — Вы все знаете, как я отношусь к тем, кто мешает нам выполнять нашу работу. Даже не смотря на то, что в этой стране не осталось людей, которые могли бы отдавать приказы, нас от службы никто не избавлял. Я понимаю — многим из вас хотелось бы узнать, как их родственники и близкие… Но сейчас у нас есть более важная цель — отомстить тем, из-за кого погибли наши ребята, наши с вами боевые товарищи, — он наклонился немного вперед, на лице появилось выражение искренней скорби, и вместе с тем едва сдерживаемого гнева. — Разве мы должны оставить безнаказанным сделанное ими? Я спрашиваю вас, разве мы можем просто сказать: «а, пусть идут с миром, они не ведали, что творят»? Вы верите в это? Те, кто напал на нас ночью и ворвался на территорию нашей части, убивая всех, кто попался под руку, «не ведали, что творят»? Расстреливали безоружных и не знали — зачем? А что сказать тем несчастным, которые сейчас медленно гниют от страшной болезни, притащенной ублюдками сюда, к нам? Кто из нас, в конце концов, может быть уверен, что не один из них и послужил причиной всему тому, что мы сейчас имеем? Может быть, они как раз и виноваты в развале страны — нашей страны, смею заметить!

Вепрев стоял за спиной майора, с невозмутимым лицом слушая весь этот бред. Боже, как они могли верить подобной галиматье? Но они верили — он это видел по их загорающимся на усталых лицах глазам, по нервно сжимающимся кулакам, он слышал ропот, растущий над толпой, ропот, доказывающий: они верят каждому слову майора.

Между тем Малышев продолжал:

— Мы можем отступить. Можем помахать на прощание белым платочком, — Малышев все больше распалялся, он чуть не подпрыгивал на месте от возбуждения. — Но они пришли сами, и пришли не с дарами, верно? Так не должны ли мы сейчас сделать с ними то же, что они хотели сделать с нами? Хотели сделать с вами? Скажите мне!

«Господи, — подумал Вепрев, наблюдая как солдаты, не отрываясь, смотрят на майора в каком-то странном возбуждении, — если он сейчас попросит у них сказать „аминь“, то они скажут, как пить дать».

— Я не слышу, солдаты. Что вы скажете на мое предложение?

— Да! — крикнул кто-то из толпы, поднимая над головой автомат. — Да, давайте порвем им задницы!

Одобрительный ропот показал, что все они вполне согласны с такой формулировкой. Другие тоже поднимали автоматы, выказывая свое одобрение и Вепрев с ужасом ожидал, что сейчас кто-нибудь начнет палить в воздух, как это частенько показывали по телевизору, когда собирались вот такие вот сборища «духов» и «чеченов» на полянке где-нибудь в горах. Это было бы прекрасным окончательным штрихом к полному безумию, царившему здесь. За его спиной едва слышно выругался Скиба, но капитан не обернулся, продолжая всматриваться в ожесточенные лица молодых солдатиков.

— Отлично, парни! — Малышев вскинул обе руки вверх. — У нас уже есть информация о том, куда двинулись эти ублюдки, и когда мы догоним их… тогда и посмотрим, чего они стоят на самом деле!

Ответом ему был одобрительный рев трясущих оружием сосунков. Майор кивнул, улыбаясь фирменной крокодильей улыбкой, легко спрыгнул на землю и пружинистой походкой пошел в сторону штаба.

— Кажется, они готовы к тому, чтобы… м-м… порвать задницы, — тихо заметил Малышев, проходя мимо Вепрева.

Капитан переглянулся со Скибой, пожал плечами и зашагал следом за майором. Уже входя в здание, он подумал: а чьи именно задницы имел ввиду майор? Тех, кого солдатики хотели догнать или же их, солдатиков, собственные?

4.

Вепрев моргнул, вырываясь из воспоминания. Надо же, задремал наяву… ни разу с ним такого не было. Наверное, это все от усталости — он уже и забыл, когда удавалось поспать больше пяти часов подряд. Да еще этот Малышев… Черт, он так и не мог понять, чего добивается майор, какие цели преследует. Тот всегда вел себя немного эксцентрично, но сейчас явно перегибал палку… Это уже попахивало не эксцентричностью, а чем-то гораздо большим.

Двигатель БТРа, возле которого стоял капитан, взревел, как разбуженный зверь. Вепрев поморщился, отошел подальше. Бронетранспортер стал медленно разворачиваться в сторону разбитых и до сих пор не отмытых от крови ворот. Часть больше не выглядела такой уж уютной — скорее, она напоминала брошенный нерадивым хозяином участок, где недавно произошел пожар. В каком-то мрачном смысле так и было — Вепрев почему-то сомневался, что Малышев вернется сюда.

— А, капитан, вот вы где!

Евгений вытянулся по стойке смирно. Из легкого, пахнувшего сыростью и бензином тумана, вынырнула невысокая фигура майора. Он подошел к капитану настолько близко, что у того возникло естественное желание отступить назад. Малышев стоял буквально вплотную, его живот едва не касался бронежилета Вепрева. Что-то в фигуре майора было не то, но что именно — Евгений понять не мог.

— Все готово? — Малышев посмотрел сверху вниз на капитана. В его глазах искрилось возбуждение и неуместное веселье.

— Колонна построена, если вы об этом, товарищ майор.

— Полковник.

— Простите? — Вепреву показалось, что он ослышался.

Малышев ухмыльнулся, щелкнул себя по погону на правом плече. Там красовалось три звезды. Вепреву стоило огромных усилий, чтобы ни чем не высказать изумления.

— «Товарищ полковник», если угодно, — Малышев кивнул, словно соглашаясь сам с собой. С его круглого лица не сходила эта странная широкая улыбка. — Полночи вкручивал эти бл…дские звездочки. Но надо, надо, дружище! Иначе могли бы возникнуть неприятные вопросы от других офицеров — по какому это праву я назначил себя командующим. Верно?

Вепрев закашлялся, делая вид, что ему попал в горло выхлопные газы от бронетранспортера. Малышев участливо хлопнул капитана по плечу.

— Ну что же вы, — он снова ухмыльнулся. — Глядишь, и вам выхлопочу внеочередное повышение звания… Если мы, конечно, по-прежнему вместе, а?

Вепрев кивнул, не доверяя своему голосу. Все это походило скорее на сон: маленький сумасшедший, собственноручно произведший себя в звание полковника, его обещание помочь с новым званием, рев двигателей бронетранспортеров, готовых отправиться на охоту непонятно за кем. Господи, он ведь, похоже, абсолютно серьезно считает, что остался еще кто-то, способный присваивать звания? Боже…

— Все готово, товарищ… — подошедший Скиба споткнулся на полуслове, но все-таки закончил, — полковник. Можем выдвигаться.

Малышев с довольным видом поглядел на солдата, кивнул.

— Отлично рядовой?..

— Скиба, товарищ полковник.

— Рядовой Скиба, — улыбка новоиспеченного полковника стала еще шире. — Просто прекрасно. Вы останетесь за капитана, рядовой, а вы, Евгений, идемте со мной, полетим на одном из вертолетов. Нечего трястись по этим дорогам, если есть более удобный транспорт, верно?

— Так точно, товарищ полковник, — Вепрев козырнул. — Разрешите, я введу рядового Скибу в курс дела и тотчас же присоединюсь к вам?

Малышев вяло махнул рукой, копируя жест капитана (Вепрева внутренне передернуло).

— Конечно, конечно. У вас пять минут.

Не дожидаясь ответа, Малышев пошел в сторону летной площадки.

— Какого х…я здесь твориться, капитан? — на мрачном лице Скибы было написано удивление. — Полковник? Что за хе…ня?..

— Закрой рот, Скиба, — прошипел Вепрев. — Я не знаю, что здесь происходит, и знать не хочу.

— Но капитан, этот Малышев…

— Я сказал, закрой рот! — на щеках капитана выступил румянец. Он помолчал, потом еще тише сказал: — Сообщи нашим парням, пусть будут готовы.

— Готовы к чему?

— Ко всему, чему угодно, — Вепрев мрачно посмотрел на Скибу. — Тебе не кажется, что нашей службе в ВС пришел конец?

Скиба некоторое время обдумывал эту новость, потом кивнул.

— Как скажешь, капитан. Я с тобой, если что. И остальные парни, думаю, тоже.

Вепрев улыбнулся. Впервые за много дней он чувствовал уверенность в том, что собирается сделать. Как и всегда, впрочем: стоило только принять решение… а воплотить его в жизнь — это уже другой вопрос.

5.

Спустя семь минут они поднимались в воздух на МИ-8 — на том самом, который доставил сюда Вепрева. Малышев — новоиспеченный полковник — что-то напевал себе под нос, глядя вниз на колонну из двух БТРов, двух «Тигров» и трех грузовиков. В кузове одной из машин сидели зараженные солдаты, из-за страха едва соображающие, что происходит, и куда их везут. В двух других тряслись рядовые, воодушевленные речью бывшего майора. Они сжимали в потных ладонях заряженные и готовые к бою автоматы. Все шло как надо.

Малышев взглянул на сидящего напротив Вепрева, кивнул ему, по-прежнему напевая себе под нос мелодию без слов. Интересно, долго ли с ним будет «Вепрь»? Он этого не знал, но собирался выяснить в самом ближайшем будущем.

Майор… полковник, снова посмотрел вниз, на начавшую движение колонну. В его груди поднималась гордость за своих парней, готовых умереть по его первому слову. Возможно, до этого дело и не дойдет, но в любом случае они должны будут выполнять его приказы. Как и этот Вепрев, хотя бы до поры до времени. А потом… Потом найдем кого-нибудь еще. Тот же Скиба вроде неплохой парень и башка варит. А что, не такая уж и плохая идея! Надо же будет заменить этого нахала, глядящего на него с совершенно невозмутимым видом?

Малышев прищелкнул языком и весело улыбнулся погруженному в собственные мысли капитану.

6.

Отец Ани проснулся около семи часов. Пробуждение было резким и не очень-то приятным. Он открыл глаза, зашипел от боли, когда солнечные лучи резанули по ним.

(Надо идти.)

Обожженный повернулся и посмотрел на стоящих за спиной Пастухов. Они выглядели помятыми и еще до конца не проснувшимися, но на лицах обоих была явно видна тревога. Вроде бы ничем не обоснованная, но все же…

(Что случилось?)

(Ничего. Вроде бы. Но нам как-то неспокойно.)

Обожженный некоторое время думал, затем кивнул, поднялся с пенька, на котором уснул, равнодушным жестом протер образовавшееся на куртке кровавое пятно. Да, теперь он тоже чувствовал. Там, впереди, что-то происходило. Что именно — не понять, слишком далеко — но оно было. Надо идти.

(Все готовы?)

(Да, все.)

(Тогда идем.)

Обожженный пошел вперед, после секундной заминки дикие разом зашевелились и зашагали за ним следом.

7.

Сергей проснулся и несколько минут лежал в темноте, стараясь унять бешено колотящееся сердце, искренне надеясь, что он не кричал. Где-то рядом посапывал Мишка и (Одинцов привстал с кровати и взглянул вниз) на полу виднелся силуэт спящего Степаныча. Словно почувствовав, что на него смотрят, Сержант всхрапнул и перевернулся на другой бок, кутаясь в одеяло. Вроде бы все хорошо. Если, конечно, не считать того, что Сергей был весь мокрый от пота. Настолько мокрый, что простынь под ним хоть выжимай.

Одинцов лег на подушку, успокоенный ночной тишиной. Опять тот же самый сон, про бывшую жену и про бывший дом, в котором он когда-то жил. Черт побери, почему-то этот сон пугал его до чертиков, но почему? Мертвая жена, какой-то бессвязный лепет про Каина… Господи, это все нервы и еще Самарин со своим идиотским рассказом. Господи.

Сергей еще некоторое время покрутился на кровати, но сон не шел. Да чего там, он просто не хотел засыпать, боясь возвращения тревожного сновидения, которое буквально выбивало его из колеи. Вздохнув, он осторожно встал с кровати и начал одеваться, стараясь не шуметь. В детстве уснуть помогал стакан теплого молока, но теперь, наверное, такой роскоши уже не найти. Все молоко в отсутствии электричества давным-давно скисло, а коровы он тут что-то не заметил. Оставалось надеяться, что в холодильнике найдется что-нибудь на замену.

Мужчина хмыкнул, натянул рубашку и, осторожно перешагнув в темноте через смутный силуэт спящего Сержанта, пробрался к двери. Выскользнул в коридор, подумал, стоит ли включать свет, плюнул и на цыпочках пошел к лестнице, мысленно ойкая и матерясь из-за ледяного пола.

Сергей спустился вниз, проскользнул на кухню, прикрыл за собой дверь и щелкнув выключателем на стене. Зажмурился на мгновение от ярких потоков света, давая глазам время привыкнуть, прошел к холодильнику, открыл его, некоторое время с сомнением смотрел на бутылки пива, потом вытащил початую коробку апельсинового сока и захлопнул дверцу, мягко «чпокнувшую» с таким знакомым звуком из прошлого.

Он покачал головой, не понимая толком, что на него нашло, подхватил из сушки один стакан, налил сок и сел за стол. Холодный сок был именно тем, что надо и Одинцов улыбнулся. Хоть какая-то несомненная польза от наличия электроэнергии есть, это точно.

Сергей задумчиво сидел, глядя на стакан и размышляя о том, что же они будут делать дальше. Не прошло и суток, а им, похоже, уже предстоит покинуть этот райский уголок. С одной стороны, может оно и к лучшему, но тут было так… по-домашнему. Одинцов вздохнул, отпил еще соку. Да, именно по-домашнему. «По-домашнему уютно», если уж быть совсем точным. И зачем они подсадили тогда Самарина? С другой стороны, не известно, чем бы все закончилось, если бы не Самарин. Сергей поморщился, вспоминая слова парня о том, что некоторые из них заражены. Верил ли он в это? Пожалуй, да. Не хотел, но верил. Интересно, а вот он сам…

— Привет.

Сергей подпрыгнул на месте, неловко дергая рукой. Задетый стакан упал на стол, недопитый сок разлился по белоснежной поверхности кричаще оранжевым пятном.

— Сиди, я сейчас! — Аня метнулась мимо него, взяла тряпку, стала вытирать сок.

— Извини, если напугала, — она с красным от смущения лицом посмотрела на него, встретилась взглядом, покраснела еще больше, опустила глаза.

— Ничего. Я немного задумался. Сам виноват, — Сергей улыбнулся.

— Ага, — Аня закончила убирать со стола, унесла тряпку в раковину, побежала вода.

— Тебе чего не спится?

Девушка запястьем поправила падающие на лоб волосы, отжала тряпку, обернулась к Сергею.

— Да так… сон плохой приснился, — она неуверенно улыбнулась в ответ. — А тебе?

— То же самое, — он пожал плечами. — Спать больше не хочется. Будешь сок?

— Давай, — Аня села на табуретку, положила подбородок на руки и наблюдала за тем, как Сергей наливает сок. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Они помолчали, думая каждый о своем. Из крана капала вода, почему-то создавая ощущение уюта и покоя.

— Как думаешь, Самарин правду говорил о том что мы… ну, некоторые из нас тоже больны?

Сергей вздрогнул: Аня как будто прочитала его мысли. Хотя, что тут удивительного? Не каждый день человек с отталкивающей внешностью рассказывает тебе, что ты теоретически являешься носителем болезни, уничтожившей страну, из-за чего можешь стать похожим на него, плюс к этому получишь возможность вынюхивать все как собака. Нет, не факт, конечно, но где вероятность, тебе повезет?

— Да, думаю правду, — наконец, ответил Сергей. Он отпил еще сока, но теперь вкус был не таким уж приятным, отдавал кислятиной. Одинцов отставил стакан в сторону. — А ты что думаешь?

— Он не врал. Ни в чем не врал, я имею ввиду. Не знаю, как можно так уверенно говорить, но я просто… знаю и все. Может, потому что я заражена, как он и говорил. Ха-ха, — но в ее голосе не было веселья, скорее страх. Она допила сок несколькими большими глотками, встала, отошла к раковине, снова полилась вода.

Сергей смотрел на нее, не в силах разобраться в своих чувствах. Сделал еще глоток сока, чтобы хоть как-то успокоиться. Сморщился, опять отставил стакан в сторону.

— Как думаешь, что с ним произошло?

Сергей хотел спросить, о ком она говорит, но понял, что делать этого не надо. Непонятно как, но понял.

— Макс же сказал, что отпустил его… — начал Сергей, но Аня перебила его.

— Ты веришь в это?

Одинцов помолчал, словно раздумывая… а потом солгал, сам не зная почему. Может, потому что помнил, как она обрадовалась, увидев Макса. Он не имел на нее никакого права, в конце концов.

— Да, верю.

Она обернулась и пристально смотрела на него примерно с минуту.

— Конечно, — она едва-едва заметно улыбнулась, слегка кивнула и снова отвернулась к окну над раковиной.

На кухне повисла тишина, но почему-то она не казалась неуютной.

— Снег… — тихо, словно говоря сама с собой, прошептала Аня.

— Что?

— Снег пошел, — Аня тихо засмеялась.

Сергей поднялся, подошел к девушке, встал за ее плечом. На улице действительно кружили белые хлопья, завихряясь в своем вечном завораживающем танце.

— Я уже и позабыла, что скоро зима, — сказала Аня.

Сергей кивнул, глядя на отражение ее лица в стекле. Она была очень красивой в этом приглушенном свете, ее не портили даже тени под глазами и бледная кожа. Сергею так захотелось прикоснуться к ее черным волосам, он даже поднял руку, но в последний момент сдержался, сомневаясь, стоит ли продолжать.

Его хватило ровно до того момента, как она подняла глаза и встретилась с ним взглядом в зыбком, неярком отражении, за которым танцевали снежинки. Он увидел в этом взгляде все, что хотел увидеть и понял все, что хотел понять. Аня медленно, словно боясь сама себя, отклонилась назад и прислонилась затылком к плечу замершего Сергея. Он вздрогнул, но ничего не сказал, боясь разрушить мгновение, мгновение, которое бы он, будь его воля, продлил бы на целую вечность. Он обнял Аню за талию, поднял одну ладонь чуть выше, ощущая, как колотится ее сердце, и стук этот отдавался сладкой дрожью в его руках. Он осторожно, словно не веря в то, что это не сон, наклонился и поцеловал ее в нежную ямочку у ключицы. Она едва слышно вздохнула. Он чувствовал ее возбуждение, и странным образом это привело его в чувство. Сергей отстранился от нее, отступил на шаг, она повернулась и взглянула ему в глаза.

— Аня, я не знаю… Максим…

— Что Максим? — она терпеливо ждала.

— Я думал, что ты… вы… — он смущенно замолк, не зная, что сказать.

— Ты хочешь знать, было ли у нас с ним что-то?

Сергей облизнул губы, жалея, что начал этот разговор. Хотя с другой стороны, он не мог промолчать.

— Если даже и было — это что-то меняет? — спросила она, вглядываясь в его глаза, словно ища там ответ.

— Знаешь, мне не просто это сказать… мне кажется, я люблю тебя, — выдавил Сергей, краснея еще сильнее.

По ее губам пробежала улыбка, но тут же лицо приняло преувеличенно серьезное выражение.

— Я понимаю. Если тебе от этого станет легче, то мне кажется, что я тоже люблю тебя.

Сергей улыбнулся, отчего сразу же помолодел на пять лет.

— Я… я боялся сказать. Господи, как будто мне снова четырнадцать лет, — он едва слышно рассмеялся.

— Прекрасно тебя понимаю, — она встала на цыпочки и нежно поцеловала Сергея в кончик носа, отчего по его телу пробежали мурашки.

Он подумал и спросил:

— А Максим? Надо ему сказать… по-моему он… ну…

— Влюблен в меня? — взгляд Ани потух. — Наверное. Просто тогда мне было так страшно и…

— Стой, не надо ничего говорить, — прервал он ее. — Однажды ты сказала фразу, которая мне очень понравилось.

Она вопросительно посмотрела на него. Он улыбнулся:

— Прошлое забыто. Грядущее сокрыто…

— Настоящее даровано, — закончила она, и когда он поцеловал ее, все посторонние мысли растворились в тепле их тел.

Когда погас свет на кухне, их отражение на покрытом замерзающими капельками дождя стекле исчезло, оставляя Сергея и Аню наедине.

Глава двадцать седьмая

1.

Максим спустился на кухню, около шести утра. Он не без оснований полагал, что будет первым, кто встал в такую рань… если только не считать часового на улице. Кто там сегодня? Вроде бы этот… как его… Мишка, что ли? Короче, один из тех, кто приехал на том здоровом военном грузовике. «Вполне может быть, — подумал Максим, почесывая задницу, — что именно на том же самом, на каком ехали и они с Сержантом».

Парень зашел на кухню, насвистывая себе под нос мелодию из какого-то фильма и вдруг остановился: за столом сидел Сергей, попивая кофе. Макс почувствовал мимолетный укол раздражения, но тотчас подавил его. Что такого, в конце концов, в том, что не он один ранняя пташка?

— Привет, — сказал он, проходя к кофейнику.

Сергей поднял голову, посмотрел немного покрасневшими глазами на Максима, кивнул, улыбнулся:

— Привет.

— Не спится?

— Ну да. Плохой сон приснился. А ты чего в такую рань?

— Не знаю. Сегодня дел много, вот, решил встать пораньше, — Максим присел за стол, напротив Сергея. Отхлебнул кофе, кивнул: — Неплохо, даже очень неплохо.

— Жена научила. Она хорошо готовит… готовила кофе.

Максим кивнул, но уточнять не стал, почему его собеседник говорит в прошедшем времени. Он, можно сказать, везунчик, если учесть, что его мать жива-здорова и сейчас они вместе. Теперь еще и Аня… Макс ухмыльнулся и сделал глоток действительно вкусного кофе.

Сергей несколько секунд смотрел на него, чувствуя себя неуютно, хотел что-то сказать, но тут в кухню вошел Мишка.

— Всем доброго утречка, — он потер глаза, все еще опухшие со сна. — Чего это вы в такую рань?

— Да так… — неопределенно ответил Сергей.

— Ты всегда «да так», — Мишка полез в холодильник, достал сок и слегка подсохшие бутерброды, поставил все это на стол. — Будете?

— Спасибо, — Максим взял один, с колбасой, стал жевать.

— Охо-хо… Как давно я не ночевал в нормальной постели, отвык уже. В кузове грузовика как-то не очень разоспишься, — Мишка поморщился.

— Долго сюда добирались?

— Три дня. Опасно с большой скоростью ехать было, сам понимаешь, а ночью — так просто безумие. К тому же оказалось, что из всех нас с таким грузовиком могут управляться только я да Серый, Степаныч со своей рукой не в счет, — Мишка пожал плечами.

— Кто-нибудь здесь ездил на такой машине? — спросил Сергей у Максима.

Тот дожевал бутерброд, запил кофе, задумчиво посмотрел в кружку.

— Я — точно нет. Мой дядя, Олег, кажется, в армии был водителем, наверное, и на таких бандурах умеет, но надо у него спрашивать.

— А остальные?

— Не знаю. Можно у Николая и Антона интересоваться, но не думаю… — Максим посмотрел на Сергея. — Кажется, я догадываюсь, почему тебе не спалось.

Сергей почувствовал, как краска начинает заливать лицо — первая мысль была, что он знает о нем и Ане… Но нет, нет, конечно же, Максим имел ввиду другое. Словно подтверждая его слова, парень спросил:

— Когда, думаешь, стоит уходить?

— Они же нам вроде дали время до десяти, нет? — спросил Михаил. На его круглом лице не было и намека на улыбку.

— Да. Со слов Самарина, — ответил Макс.

— Ты ему не веришь?

Парень пожал плечами, но ничего не ответил.

— Я думаю, собираться надо как можно быстрей, — Сергей бросил взгляд на запорошенное снегом окно. — Ждать до десяти смысла нет, если только мы не собираемся идти в самый центр города, как они хотят. Мы же не собираемся?

Мишка и Макс синхронно качнули головами.

— Вот и я так думаю. Поэтому дожидаться, когда они явятся, бессмысленно. Следовательно — надо начать собираться, желательно прямо сейчас: чем большая фора у нас будет, тем лучше, ага? — они кивнули. Сергей продолжил: — У нас есть грузовик, туда много чего можно напихать, да и народу будет где сидеть — хоть и не в комфорте, но лучше так, чем пешком. У вас наверняка тоже есть машина, — Сергей вопросительно посмотрел на Макса.

— Да, есть «крузер» — видимо, принадлежал хозяину дома — и две «хонды» в гараже. Фаерблейды.

— Файерблейды? — Сергей непонимающе посмотрел на парня.

— Ну да, — Максим взглянул на Сергея, в свою очередь не понимая, что тут удивительного, потом улыбнулся и пояснил: — Мотоциклы.

— И что, кто-нибудь умеет их водить? — Сергей с неподдельным интересом ожидал ответа.

— Я умею. Кольку учил, но тот не слишком-то доверчиво относится к подобной технике. Боится, что мотоцикл его скинет, будто это конь какой-нибудь, — Макс ухмыльнулся.

— И я с ним полностью согласен, — пробурчал Мишка, но на него никто не обратил внимания.

— Неплохо. Значит, есть грузовик, джип и два мотоцикла. По-моему, более чем достаточно, — Сергей на мгновение задумался. — У вас много вещей?

— По большому счету нет, так, обычное барахло, — Максим огляделся вокруг, словно уже прикидывая, что можно забрать. — Я бы, конечно, взял с собой один из генераторов, но разбираться, как его отключать… не думаю, что на это будет время.

— Да, наверное, — Сергей кивнул, допил кофе. — Надо будить остальных, раз уж все решено. Судя по всему, они не будут против — вряд ли кто захочет идти туда, в центр, слишком уж это похоже…

— На ловушку, — закончил за него Максим.

Мужчины некоторое время смотрели друг на друга, потом Сергей кивнул. Они больше не сказали ни слова, молча заканчивая завтрак. На улице сыпал снег, разгоняемый во все стороны порывами ветра.

2.

Они дошли. Практически дошли.

Три фигуры стояли на небольшом холме, глядя вниз на автостраду. Белые мухи плясали в воздухе, подгоняемые порывами ветра, и двое кутались в легкие курточки, стараясь хоть как-то защититься от холода. Но один стоял на самом ветру, чуть согнувшись и, казалось, совершенно не обращал внимания на режущие холодные порывы. Он вдыхал ледяной воздух, стараясь уловить намек на запах, который привел их всех сюда. Хоть что-то, хотя бы самый маленький гран аромата.

Под их ногами как на картинке расположилась автострада с разбросанными тут и там вдоль нее закусочными и автозаправочными станциями. Они видели поток машин, навеки застывший, словно скованный неожиданно наступившими холодами; поток, устремленный к городу, до которого сейчас было не больше пяти-шести километров. Отсюда можно было различить здания офисов, заводы, склады и приземистые постройки, похожие на потрепанные временем и непогодой бараки. Над одним складским помещением (или офисом?) раскачивалась огромная вывеска, трепещущая на ветру. Симпатичная девушка на вывеске выглядела уставшей и больной — полотнище было порвано и голова на картинке изредка дергалась, то пропадая из поля зрения, то снова появляясь. Вывеска сообщала, что скоро откроется еще один филиал «Гипер-Сити» и что они ждут всех-всех-всех на это знаменательное событие. Впрочем, все-все-все были либо мертвы, либо им явно было не до гипермаркета.

«Хотя, — подумал Шарф, — может кто-нибудь из диких и оценил открытие. Должны же были туда завести какие-нибудь полуфабрикаты?»

Хотя для того, чтобы забраться в наверняка крепко запертые склады гипермаркета, надо было приложить определенные — возможно немалые — усилия. Гораздо проще найти съестное в брошеных квартирах. К тому же многие дикие уже не особо разбирались в источниках протеина.

Гражданин Шарф вздрогнул, когда кто-то прикоснулся к его плечу. Он оглянулся и посмотрел на черные пятна солнцезащитных очков на бледном лице. Черт, а как же его зовут? Шарф удивленно замер, пораженный этой мыслью. Они никак не обращались друг к другу, просто общались… и так было понятно, кто говорит и когда. Но как-то же этого гражданина Очки зовут? Он же называл свое имя, точно называл, в ту, первую встречу в Горецке. Ваня? Женя?..

Очки чуть склонил голову на бок, словно слыша, что думает Шарф. Тот же в ответ еще более усилил свою защиту, состоявшую из легкого аромата мяты. Ему всегда нравился этот запах, когда он жил у бабушки в деревне. У нее перед домом росли маленькие, чуть голубоватые листочки и он любил… Гражданин Шарф мотнул головой, отгоняя странное видение. Что, черт побери, это было такое?!

Очки приложил палец к губам, покачал головой и кивнул на сгорбленную спину Обожженного. Шарф посмотрел в ту сторону и в этот момент Александр Семенов опустил голову, прекратив поиск.

— Здесь, неподалеку, кто-то есть. Идем туда.

Шарф вздрогнул, услышав этот хриплый, сухой голос, больше похожий на кашель, чем на нормальную речь. Говорил ли когда-нибудь с ними этот странный человек, умеющий гораздо больше, чем все они? Он не мог вспомнить.

— Скажите остальным, чтобы не шумели и были готовы ко всему, — сказал Обожженный, так и не оборачиваясь. Сейчас слова звучали чуть разборчивей. — Там впереди кто-то есть. Надо выяснить — кто, но о себе заявлять необязательно. Поэтому будь добр, убавь эту мятную вонь, меня от нее мутит.

Шарф почувствовал злость, запахом похожую на воняющий серой огонь и отступил на шаг назад. Очки положил ему руку на плечо, словно удерживая, и снова покачал головой, как бы прося, чтобы тот ничего не говорил.

(Молчи.)

Шарф некоторое время смотрел в светонепроницаемые пятна стекол, потом кивнул и пошел туда, где отдыхали их люди. Он шел, спотыкаясь, но не оглядываясь назад.

— Наконец-то я нашел тебя, Ань… наконец-то, доча, — пробормотал себе под нос Обожженный, так, чтобы его никто не услышал.

Но Очки услышал.

3.

Они начали собираться около восьми часов, после того, как все позавтракали. За столом Максим, Сергей и Михаил рассказали о том, что они предлагают и все согласились без долгих обсуждений. Видимо, никому не хотелось идти в центр города, как просил Самарин, хотя странно было то, что все, похоже, безоговорочно ему поверили. Они и сами могли вполне не плохо позаботиться о себе.

— И куда, как вы думаете, мы сможем податься? — спросила Ольга. Сейчас, поутру, она выглядела совсем даже неплохо, хотя на ее лице и не было улыбки, только едва заметное — но все-таки заметное — напряжение. Аня, сидевшая рядом с ней и задумчиво попивавшая остывший чай, успела рассказать подруге обо всем, пусть и в общих чертах.

— Не знаю, — Максим посмотрел на Сергея, на Мишку, но те только пожали плечами. — Мы об этом как-то не думали.

— Логично, что надо найти какое-нибудь место в максимально возможном удалении от больших городов, — заметил Михаил. — Не думаю, что нам нужно такое же соседство, как здесь.

— И вместе с тем, не надо забираться так уж глубоко, в какую-нибудь тайгу, — сказал Николай. — Вряд ли мы будем очень обрадованы, когда кто-то, не дай Бог, заболеет, и окажется, что у нас кончились антибиотики. Сомневаюсь, что кто-нибудь из нас умеет готовить лечебные отвары из коры деревьев и кореньев.

— Да, если так подумать, то такое место, как этот коттедж, самое идеальное для нас, — сказал Макс.

— Оно не выглядит таким уж идеальным в свете вчерашних событий.

— Коль, я понимаю. Поэтому, собственно, мы сейчас тут и сидим, обсуждаем, куда податься.

— Как насчет какой-нибудь небольшой деревеньки?

Все с любопытством посмотрели на покрасневшего Антона, того самого мужчину, что вместе с Николаем встретил группу Сергея на дороге и спрашивал про сало.

— Ну, я просто подумал… Строить свои дома нам не с руки — да и вряд ли это кто-то из нас умеет, нет? А в палатках жить — упаси Боже! Да и зима скоро, опять же, тогда точно, как Коля говорит, аспирин жрать устанем. Поэтому, если найти небольшую деревеньку, домов этак на десяток…

— А что, неплохая идея, — сказал Сергей. Он задумчиво потер заросший щетиной подбородок. — Это, по сути, все, что нам надо. Дома, печки, колодцы…

— Вот я и говорю! — воодушевился Антон. — Там все одно спокойней, да и найти можно местечко подальше от городов этих. К тому же, скотинку завести можно там, коров, куриц, хрюшек к примеру…

Антон вдруг покраснел, уселся на свое место. Мишка хмыкнул, глядя на что-то все еще бормочущего мужика.

— Ладно, мы можем решить, куда ехать после того, как уберемся от Челябинска километров хотя бы на сто, — подвел итог Макс. Он посмотрел на всех, улыбнулся Ане. — Карта у нас есть, потом сможем спокойно обсудить этот вопрос. Сейчас же надо собраться и подготовиться к долгому пути. Что нам нужно? Еда, постельные принадлежности, медикаменты, какие есть… Что еще?

— Надо взять теплую одежду, — сказал Мишка. — Посмотрите, на улице почти зима.

— Одежду, — Макс загнул еще один палец. — Я тут подумывал о генераторе, хотя бы одном… Как думаете, возможно его снять? Олег, Коль?

— Надо смотреть, — пробурчал немногословный Олег. Он потер шею, кивнул: — Думаю, можно попробовать. Не вижу ничего такого сложного.

— Надо еще взять питьевой воды, — впервые за утро подала голос Аня. — Я не уверена, что стоит пользоваться водопроводной, а искать минералку некогда. Лучше уж набрать эту, местную… несмотря ни на что.

— Хорошо, это правильно, — кивнул Макс. — У нас есть час — надо успеть собраться и уматывать отсюда. Встречаться с делегацией, которую, я думаю, они пошлют сюда, не хочется. Поэтому стоит поторопиться.

— Да уж, это точно подмечено, — сказал Сергей себе под нос.

Никто ему не ответил, все и так понимали, что времени в обрез.

4.

У полковника опять начинала болеть голова. Конечно, еще бы она не заболела — столько всего произошло за последние дни, а он даже толком отдохнуть не мог. Такова судьба всех, кто печется о своих людях.

Малышев вздохнул, потер переносицу. Посмотрел в иллюминатор — или как это в вертолетах называется? — на землю, стелющуюся под ними. Колонна была едва видна за мельтешащими снежинками. Черт, как же медленно. Нет, он понимал, что двигаться быстро не получится, но колонна тащилась как безногая черепаха. Блин.

Малышев посмотрел на кажущегося спящим Вепрева.

«Вот сила воли, а?» — с восторгом подумал полковник.

Дрыхнет как ни в чем не бывало! Интересно, он догадывается о том, что его ждет? Вряд ли. Иначе бы не сопел себе в две дырочки. Вертолет тряхнуло, Вепрев что-то пробормотал себе под нос, но не проснулся.

Полковник снова взглянул вниз, на ползущую змею, состоящую из трех грузовиков и двух бронетранспортеров. Господи, да такими темпами они будут добираться три дня! Надо было что-то делать. Например…

— Скиба! — крикнул он в микрофон своей рации. Капитан дернулся, открыл глаза и посмотрел на ухмыляющегося полковника.

— С добрым утром, — кивнул Малышев десантнику и снова заорал: — СКИБА!

— Да… това… полковник, — ответ был слабым и едва различимым, но Константин Малышев ухмыльнулся еще шире.

— Скиба, так мы будем тащиться целую вечность. Сколько до цели? — это уже пилоту.

— Ориентировочно с такой скоростью — девять — одиннадцать часов. Непонятно еще, что с погодой дальше будет, так что можем и дольше. Если вообще не придется садиться.

Малышев несколько секунд смотрел в затылок пилота, и Вепрев почувствовал холодок, пробежавший по спине.

— Слышал, рядовой? — прокричал полковник. — Нас это не устраивает, если ты понимаешь, конечно, о чем я!

Пауза, потом пришел ответ — на этот раз более четкий.

— Так точно, товарищ полковник. Приказы?

Малышев усмехнулся и сказал в сторону капитана.

— Хороший боец, определенно.

Десантник кивнул, не зная, что на это можно ответить и нужно ли вообще отвечать.

— Слушай меня внимательно, солдат…

5.

Скиба опустил рацию и посмотрел на такого же ошарашенного Васильева, сидевшего за рулем одного из грузовиков.

— Похоже, он и вправду спятил, — сказал Скиба.

— Что ж ты это ему не сказал?

Скиба посмотрел на водителя как на сумасшедшего.

— Я сказал, что он спятил, но я-то пока вроде в своем уме, — и, не дожидаясь ответа, снова взял рацию в руки.

— Хочу послушать, как ты сейчас будешь объяснять эту замечательную идею парням, — сказал Васильев. — Они ж тебя отматерят как пить дать.

— Спасибо, Толстый, на тебя всегда можно рассчитывать, — заметил Скиба и нажал кнопку передачи. — Броня-Один, слушайте приказ. Нам надо поторопиться, поэтому…

6.

Малышев с каким-то детским любопытством смотрел на замершую колонну. Вертолет завис в сотне метров над ними, покачиваясь в невидимых холодных струях воздуха.

— О, кажись поехали, — Малышев хихикнул. — Точно, поехали. Капитан, идите, взгляните, оно того стоит.

Вепрев медленно поднялся, подошел к посторонившемуся полковнику. Ему вовсе не хотелось этого делать, но и ослушаться он не мог. Пока что.

Внизу один из БТРов — тот, что шел до этого впереди — медленно покатился вперед, даже и не думая объезжать застывший прямо на дороге автомобиль. Вместо этого он врезался прямо в него и оттолкнул в сторону, освобождая дорогу для остальных автомобилей колонны. Вепрев готов был поклясться, что, не смотря на ветер и расстояние, до него донесся скрежет сминаемого металла. Броневик оттолкнул машину и покатился дальше, постепенно наращивая скорость. Вертолет качнулся и полетел следом.

— Видите, все отлично, — сказал Малышев, потирая свои маленькие руки. — Надо было давно так сделать.

Вепрев хотел спросить, а что будет, если от случайной искры вспыхнет бензобак одного из автомобилей, но Малышев вдруг достал свой пистолет и подмигнул отшатнувшемуся десантнику.

— Надо уладить еще одно дело, дружище, — и с этими словами он вдруг приставил пистолет к затылку пилота, у которого до этого спрашивал, сколько еще лететь.

— Эй, в чем!.. — начал пилот, но замолчал, когда Малышев сильно ткнул его в затылок стволом. Так сильно, что вертолет качнуло вниз, когда пилот дернулся вперед. Константин одним движением перегнулся через сиденье, навалился на плечо замершего человека.

— Мальчик, у тебя совершенно нет никакой вежливости к вышестоящим офицерам, — мягко заметил Малышев прямо в ухо летчику. — Я не знаю, кто твоя мать — подозреваю, что тупая сука, раз не могла научить тебя отвечать так, как подобает, своему командиру. Или ты считаешь, что раз я сам себя назначил полковником, то можно и обращаться со мной, как с самозванцем? Отвечай!

— Товарищ полковник, я…

— Ого, ты, оказывается, быстро учишься! — широкая ухмылка по-прежнему не сходила с лица Малышева. — Был один паренек в той сраной части, которую мы оставили за спиной… я уже преподал ему подобный урок. Кажется, у него оторвало голову во время атаки. Или оторвали, не знаю. Не о том речь: он смог сообразить, о чем я толковал со второй попытки, что ровно на одну больше, чем следовало. Ты же гораздо умнее, понял все с первого раза. Не хотелось бы терять такого замечательного солдата, как ты. Мне будет искренне жаль, если это произойдет. Мы поняли друг друга?

— Так точно, товарищ полковник, — в голосе пилота явственно слышался испуг, даже не испуг — ужас. Его вытаращенные глаза косились на нависшего над плечом сумасшедшего, тыкавшего в затылок пистолетом.

— Молодец, мальчик, — Малышев хохотнул и потрепал бледного пилота за щеку свободной рукой. — Так держать и все у нас будет хорошо. А теперь скажи-ка мне, сколько нам добираться с такой скоростью?

Пилот тяжело сглотнул и на какое-то ужасное мгновение понял, что не может сообразить, что ответить. Но потом рот его открылся, и он с облегчением услышал собственные слова:

— При текущей скорости, товарищ полковник, до цели около пяти часов.

— Замечательно! — проорал ему на ухо Малышев, отчего тот едва не дернулся, но каким-то чудом сдержался. Неожиданно пистолет исчез, а вместе с ним — что было едва ли не лучше — исчезла и давящая на плечи тяжесть, пахнущая травяным чаем.

— Молодец, солдат, молодец, — Малышев похлопал пилота по плечу и сел на место.

Он встретился взглядом с Вепревым, пожал плечами, словно бы извиняясь:

— Молодежь. Никакого понятия о субординации, верно?

Капитан медленно кивнул и снова закрыл глаза, делая вид, что спит. Малышев с улыбкой смотрел на него еще некоторое время, потом снова начал насвистывать популярную мелодию.

7.

— Неплохо.

Они вдвоем зашли в гараж, и Сергей остановился, глядя на занимающий большую часть пространства автомобиль: огромный, размером с «Газель», «Лэнд-крузер» горчично-желтого цвета. Машина выглядела совсем новой, если только не считать чуть-чуть запачканные шины.

— Ты о чем? — Максим обернулся и посмотрел на Сергея.

— Неплохой джипик, говорю.

— А-а… Ну да. Сейчас каждый себе может позволить что-нибудь такое. Кто захочет, конечно.

Макс похлопал по блестящему боку машины и посмотрел на Одинцова.

— Так, ладно. У нас тут три бочки с горючкой, плюс всякая ерунда типа масла, тосола и прочего. Что будем брать?

— Наверное, все, — после паузы ответил Сергей. — Может оказаться так, что у нас просто не будет возможности дозаправляться на какой-нибудь АЗС.

— Я подумал о том же самом, — кивнул Макс. — Мотоциклы я бы тоже забрал, если никто не против — они очень даже не помешают.

— Как скажешь, — Сергей развел руками.

— Ну и хорошо, пойду гляну, что там можно еще прибрать нужного, — Максим обогнул желтый бок джипа и направился вглубь гаража, к верстакам у дальней стены.

Сергей смотрел в ту сторону, слушая, как Макс чем-то шуршит, и не знал, стоит ли начинать разговор. Точнее, вопрос был не в том — «стоит ли», а в том, как именно его начать. Ему вовсе не хотелось, чтобы было какое-то недопонимание между ними тремя и вместе с тем не хотелось портить и без того хлипкие отношения с Максом. Так что он прекрасно понимал, что разговора не избежать, и разговор этот как бы его обязанность. Наверное. Но как его начать? Блин! Это вовсе не так просто, как казалось.

— Слушай, Макс… — неуверенно начал Сергей.

— А? Ты что-то сказал? — голос Максима гулким эхом отразился от стен.

— Максим, мне надо с тобой поговорить, — чуть громче произнес Одинцов, чувствуя, как на лбу выступил горячий и какой-то болезненный пот.

— Я ничего не слышу, сейчас, погоди…

Макс снова чем-то загремел, пробираясь к Сергею, чертыхнулся, видимо, обо что-то споткнувшись. Одинцов же чувствовал себя так, будто сейчас упадет в обморок. Господи, а что если Максим начнет его бить? Он же не будет с ним драться?

— Оттуда ничего не разобрать, — недовольно сказал Макс, выбираясь откуда-то сбоку от джипа. — Ты что-то…

Из-за двери за спиной Сергея послышался топот ног, мужчины как по команде посмотрели в ту сторону. Из дверного проема вывалился тяжело дышащий Антон, на шапке все еще поблескивали кристаллы снега. Он широко раскрытыми испуганными глазами уставился на Макса и Сергея, попытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь какие-то невнятные звуки. Одинцов почувствовал холод, распространяющийся в груди. Что-то произошло, что-то явно произошло. Он, не раздумывая, взглянул на часы — пять минут десятого — и подумал, что еще слишком рано.

— Там… Там кто-то идет, — наконец, выдохнул Антон. — Человек сорок. В нашу сторону… Кажется, больные.

Сергей и Макс переглянулись и пошли к двери. Когда кто-то в доме закричал, они побежали.

Глава двадцать восьмая

1.

Странно, но первым этих людей заметил не Обожженный, а как раз таки Очки, который вроде как не отличался особой чувствительностью. Хотя и произошло-то все, надо сказать, случайно.

Они сплоченно двигались вдоль узкой полосы леса, протянувшейся на расстоянии полутора километров вдоль шоссе. Обожженный не говорил, почему избрали такой странный метод движения — хотя чего там, и так все было понятно. Каждый из них, даже самые тупоголовые, ощущали потребность торопиться и нежелание дольше необходимого оставаться на открытом пространстве.

Их группа как раз проходила мимо двухэтажного здания, когда-то бывшего придорожным отелем. Красный кирпич стен ярким пятном выделялся на фоне медленно падающего снега, и то один, то другой постоянно поглядывал на гладкие стены. Именно Очки услышал легкий треск ломаемого дерева где-то в глубине, за слепыми окнами гостиницы.

(Стойте.)

Обожженный остановился, за ним следом, как по команде, встали и все остальные. (Что случилось?)

Очки кивнул на здание.

(Там кто-то есть.)

Обожженный вернулся назад, встал рядом с мужчиной в шуршащей куртке, демонстративно принюхался, вдыхая и выдыхая воздух короткими толчками.

(Ничего нет. Что ты почувствовал?)

Очки пожал плечами, и указал на свои уши, намекая на то, что он не унюхал, а услышал. Обожженный некоторое время смотрел на него, словно оценивая, велики ли шансы, что его дурачат. Потом качнул головой, обернулся к Шарфу.

(Пойдем, посмотрим.)

Шарф нехотя кивнул и подошел ближе. Они втроем обошли здание, ища вход. Наконец (как назло, с противоположного торца) обнаружилась некогда застекленная — а теперь разбитая — двустворчатая дверь. Обожженный некоторое время смотрел на присыпанные снегом осколки стекла, потом осторожно переступил через них и вошел внутрь.

Очки подошел к стоящему в темном холле гостиницы отцу Ани. Слабый солнечный свет почти не разгонял сумрак, но им это было и не нужно.

(Чувствуешь?)

Семенов кивнул. Легкий запах дыма, который был бы незаметен для обычного человека, для них казался густым, наполненным ароматом горящей древесины шлейфом. Кто-то жег костер там, в глубине этого покинутого здания. Жег не для еды — в дыме не было и намека на готовящуюся пищу, только едкий запах горящей обивки и мебельного лака; просто некто хотел согреться, вот и все. Обожженный уверено направился к лестнице, едва заметной в падающем из пыльного окна косом луче света. Очки и Шарф пошли следом. Теперь каждый из них чувствовал, что костер горит где-то на втором этаже. А вокруг него собралось около двух десятков диких.

(Осторожней, не порежьтесь.)

(Спасибо.)

Очки перешагнул через груду битых стекол, поблескивающих на верхней лестничной площадке как древние и жутко грязные драгоценные камни. Небольшой пожарный щит лежал тут же, раскуроченный до неузнаваемости. В разбитое окно с легким свистом ветер задувал ворох снежинок, оседавших на истоптанный ковер белым пушистым слоем.

Они зашли в коридор: здесь запах дыма чувствовался гораздо острее и был довольно неприятен из-за наполняющих его химических соединений горящей пластмассы, лака и краски. Обожженный сморщил лицо, обнажая кривые зубы и пошел вперед, в дальнюю по правой стороне комнату. Ему не надо было оглядывать все вокруг, чтобы понять, где именно собрались дикие. Запах безошибочно вел к их лежбищу.

Они дошли до места, где коридор расходился в разные стороны под прямым углом. Справа дверь одного из номеров была открыта, на стену напротив падали странные пляшущие тени, очерченные багровым отблеском огня. Обожженный несколько долгих секунд смотрел на этот завораживающий танец, потом пошел вперед, не особо скрываясь. В конце концов, дикие уже знали, что они тут, никто из троих в этом не сомневался. Семенов первым подошел к порогу комнаты, через плечо заглянул Очки, и его лицо тотчас скривилось в гримасе брезгливости.

Комната выглядела как свалка — другого определения просто не подобрать. По углам громоздились кучи мусора, в основном состоящего из объедков разной стадии гниения. Воздух дрожал не только от потоков горячего воздуха над костерком в центре комнаты, но и от жужжания мух, которых были сотни, если не тысячи. Благодаря своему странно искаженному обонянию вновь пришедшие не чувствовали вони (их мозг просто отсекал отвратительные миазмы, поднимающиеся от разлагающихся объедков), но догадаться каково было жить здесь труда не составляло.

Зараженные сломали перегородки между двумя номерами; унитаз в центре получившейся большой комнаты выглядел весьма импозантно. На раздавленной голубого цвета душевой кабинке спали два существа неопределенного пола. Сами дикие — выглядевшие действительно как завшивевшие обезьяны, вытащенные из самого сердца непроходимых джунглей — валялись то тут, то там, по возможности как можно ближе к живительному огню костерка. Троица сидела лицом к двери, один (точнее одна, Очки увидел, что это женщина с провалившимся то ли от сифилиса, то ли от мощного удара носом) жарила на костерке какой-то неприглядного вида кусок мяса. Он видел, как кусок странно шевелится, но решил не заострять на этом внимания — и без того съеденный утром хлеб с сыром стоял где-то в районе гланд.

Один из сидящих мужчин в рваном полицейском тулупе на голое тело, поднял косматую голову и посмотрел на стоящих в дверном проеме людей. Свет костерка трепещущими извивами пламени отражался на его белых глазах.

(Вы пойдете с нами.)

Шарф взглянул на Обожженного, но промолчал. Даже не смотря на отсутствие в его глазах зрачков по ним легко можно было прочитать изумление. Мужчина на корточках протянул руку, его пальцы легли на рукоять топора, который раньше висел в пожарном щитке. Здоровяк слегка приподнял топор, свет тускло блеснул на лезвии, покрытом чем-то бурым.

(Вы. Пойдете. С нами.)

Волна кислого запаха наполнила помещение, перемешиваясь с чудовищной вонью отбросов. Некоторые спящие на полу дикие заворочались, просыпаясь. Мужчина в тулупе склонил голову набок, на его грязном лице отразилось усилие, когда он ответил.

(Зачем?)

Очки и Шарф сморщились: ответ, составленный телом дикого был наполнен звериным любопытством и не менее звериным ароматом давно не чищенной клетки больного смертельной болезнью зверя. Обожженный с любопытством смотрел на создание, деградировавшее почти до неузнаваемости, но ставшее от этого не менее — а то и более — опасным. Как раз то, что нужно.

(Мы дадим вам еду.)

По комнате словно пронесся невидимый поток, пробуждающий всех остальных от зыбкого, больше похожего на смерть сна. Они зашевелились, послышался шорох сползающих газет, шлепнули чьи-то босые ноги, кто-то приглушенно не то застонал, не то зарычал. Кажется, ему удалось привлечь толику их внимания.

Пастух огляделся кругом, глядя на встающих со своих мест подобия человеческих существ. Наконец он снова посмотрел на ждущего Обожженного, ухмыльнулся, обнажая гнилые зубы людоеда.

(Еда. Мы пойдем.)

Со всех сторон накатывали волны вонючего одобрения остальных полуголодных дикарей, живущих в этой искусственной пещере. Женщина, которая, казалось, позабыла про свой кусок мяса, издала гортанный звук одобрения и победоносно впилась в мягкую плоть желтыми зубами. Что-то с неприятным звуком чавкнуло, влажно хлюпнуло и из открывшейся на боку куска прорехи выпало несколько жирных личинок. Женщина равнодушно подобрала их с пола грязными пальцами, затолкала в рот и улыбнулась широкой довольной улыбкой. Обожженный развернулся, собираясь выходить и посмотрел на остолбеневших Очки и Шарфа; странная желчная ухмылка исказила изуродованное лицо.

Милые парни. Особенно эта безносая лапочка. А ведь они с ней еще и спят.

Очки успел отойти на пару шагов вглубь коридора и уже там выблевал свой завтрак на грязный пол.

2.

Сейчас Обожженный, Очки и Шарф стояли на дне небольшого, промытого дождями оврага, и с любопытством наблюдали за тем, как их нежданно найденные союзники идут в сторону коттеджного поселка из полу-десятка дорогих домов. Точнее, любопытство было только на лице Семенова, да и союзниками диких назвать было нельзя — так, пушечное мясо. От воспоминания о мясе желудок Очков скрутило судорогой, рот наполнился кислятиной, он сплюнул на свежий снег желтоватую клейкую слюну. Шарф невозмутимо посмотрел на него, ничего не сказав.

(Интересно, там кто-нибудь есть?)

Обожженный кивнул.

(Есть.)

(Те, кого… мы ищем?)

(Не знаю.)

(Почему мы ждем?)

(Я хочу посмотреть, кто там. Если это не те, кто мне нужен, то пусть их.)

Обожженный обернулся, посмотрел на Пастухов, усмехнулся.

(В конце концов, я обещал им еду.)

3.

— Что они, черт побери, делают? — спросил Николай. Он расположился около окна, слегка приподнял одну из шторок. Рядом, нервно покусывая губы, стояла Аня, уже одетая в ярко-красную «аляску». Ольга широко раскрытыми глазами смотрела на вроде бы бесцельно шатающихся туда-сюда оборванцев.

— По-моему, и так ясно, — заметил Олег. — Достаточно только посмотреть на них.

— Где Антон? — нервно спросила Аня.

Ответил Мишка:

— Он пошел вниз, там Макс и Сергей в гараже. И если кого-нибудь интересует мое мнение, то надо брать ноги в руки и сматываться отсюда как можно скорее. С одним пистолетом и карабином мы их только разве что разозлить сумеем.

— Я согласен, — кивнул Николай. Его лицо было бледным, только на щеках алели два неправильной формы пятна румянца. — Надо…

Ольга завопила так громко, что Аня отшатнулась от нее в испуге, но потом наклонилась и зажала ей рот рукой, отчего визг перешел в сипение. Девушка билась в руках у Семеновой, пытаясь вырваться, убежать отсюда как можно скорее и как можно дальше.

— Господи! Да что с ней такое! Помогите мне кто-нибудь! — крикнула Аня, едва удерживая бьющуюся, словно в агонии, Ольгу на месте.

Олег подскочил к девушкам и одним движением сграбастал впавшую в истерику женщину в медвежьи объятия. Она некоторое время трепыхалась, но постепенно затихла. Ошарашенная Аня обернулась к Коле, чтобы что-то сказать, но тот вдруг заорал во всю глотку:

— Быстрей, прочь, все прочь!

— О чем… — Аня обернулась к окну и почувствовала, как земля пошатнулась у нее под ногами. Господи, самое худшее, что могло произойти, уже происходило.

Люди на улице бежали в их сторону.

4.

Максим взлетел по лестнице первым и поэтому именно он, а не Сергей, полетел на пол в обнимку с удивленно вскрикнувшей Аней. Макс упал, больно ударившись об пол локтем левой руки, которую выставил, стремясь не навалиться всем весом на девушку. Парень откатился с нее в сторону, держась правой рукой за локоть левой. Глаза Макса были плотно зажмурены, он крепко стиснул зубы, стараясь не закричать от резкой боли, пульсирующей в руке.

— Господи! Вы в порядке? — Сергей подбежал к Максу и Ане, помог им подняться.

— С…спасибо, Сереж, — выдавила девушка, пытаясь восстановить дыхание.

— Макс, ты как? — Одинцов отпустил руку Ани и посмотрел на парня.

— Нормально. Локоть ушиб… А, черт! — вскрикнул Макс, попытавшись пошевелить левой рукой.

— Насколько серьезно?

— Вроде не очень. Сейчас отпустит, — он взглянул на Аню. — С тобой все хорошо?

Аня кивнула, но не успела ответить: снизу, по ступенькам взбежал Антон и едва не врезался в Сергея. Тот успел подхватить его, иначе оба опять бы полетели кубарем на пол.

— Кто… кто кричал? — задыхаясь, спросил Антон.

Ответом ему был пронзительный вопль, доносящийся с кухни. К своему ужасу, Сергей не мог понять, кто кричит: мужчина или женщина. Просто крик без слов, в котором слышался ужас.

— Боже мой… — прошептала Аня, и первая рванулась в кухню. Остальные поспешили следом, чуть не наступая друг другу на пятки.

Им навстречу выбежали Николай, следом Мишка и последним вывалился Олег, прижимая к груди обвисшую, как тряпичная кукла, Ольгу.

— Потеряла сознание. Идемте, надо уходить, они почти…

Его слова были прерваны громким ударом во входную дверь. Кто-то ломился в нее, и не надо быть гением, чтобы догадаться, кто именно.

— К черному входу! Быстрее! — Максим махнул рукой в сторону коридора, идущего за лестницей на второй этаж. Сам же он развернулся и побежал вверх.

— Да что он… — тут лицо Олега исказилось, он почти что кинул безвольную Ольгу на руки ошеломленному Михаилу и побежал к лестнице, выкрикивая имена жены и сына.

— Черт, они же наверху! — Николай на секунду замер в растерянности, но тут же получил толчок в бок от Сергея.

— Бегите на улицу, мы справимся.

— И что ты собираешься делать, а? — в голосе Ани слышалась злость.

— Я помогу им. Бегите, — и Сергей слегка подтолкнул Мишку вперед.

— Слушай, почему ты…

— Некогда спорить! Заводите грузовик и ждите нас, — Аня открыла рот, чтобы возразить, но Сергей закричал: — Бегите же, вашу мать!

Она отшатнулась, как от пощечины, несколько долгих секунд смотрела на него, потом развернулась и побежала к двери черного хода. Мужчины последовали за ней, таща с собой Ольгу.

Сергей отвернулся, встал на нижней ступеньке лестницы, сжимая кулаки и чувствуя, как в груди шевелится холодный ужас. В дверь по-прежнему колотились с не меньшей яростью, но она пока держалась. Когда зазвенело разбитое стекло где-то в гостиной, Одинцов только сильнее стиснул кулаки, но остался стоять на месте, всем существом ощущая, что ему осталось жить не больше пары минут. В голове билась одна мысль, вспыхивала неоновым огнем: вот и закончен мой рассказ, вот и закончен мой рассказ, вот и… Интересно, откуда это? Не вспомнить сейчас, а жаль…

Когда первый зараженный, похожий на выбравшегося из ада узника концлагеря, выскочил из гостиной и посмотрел пустыми буркалами на замершего человека, Сергей криво ухмыльнулся и шагнул к нему:

— Вот и закончен мой рассказ, сука.

Он поднял кулаки, готовясь ударить.

5.

Они смотрели на то, как дикие вламываются в дом, в полном молчании. Отсюда, с опушки леса все было как на ладони: дома и фигуры бегущих к одному из зданий зараженных на фоне белого снега выглядели будто вырезанные из бумаги. Когда дикие начали ломиться в дверь, Обожженный хмыкнул, но ничего не сказал. Он наблюдал за их бесплодными попытками с любопытством естествоиспытателя, заложив за спину руки и слегка покачиваясь с носка на пятку. Когда Пастух с топором разбил одно из окон на первом этаже, отец Ани ухмыльнулся.

(Смотри-ка, догадались. И что дальше?)

Он с искренним восхищением наблюдал за тем, как мужчина, разбивший топором окно, отступает на шаг назад и толкает одного из своих приспешников в сторону поблескивающего стеклом проема. Видимо, не хотел лезть первым. Весьма не глупо, надо заметить. Этот бородатый дядька в милицейской форме явно не был таким уж тупым. К лучшему или к худшему — решить можно будет потом, а пока посмотрим, что будет дальше. Своих людей, нетерпеливо переминающихся за его спиной, он пока не хотел вводить в игру. Почему? Просто что-то подсказывало: все могло оказаться не так просто, как выглядело сейчас. Что-то было не так в морозном воздухе… что-то не совсем правильно. Лучше подождать.

Когда раздался первый пистолетный выстрел, Обоженный почти не вздрогнул. Подобного он ожидал, но все равно, ощущения чего-то до сих пор скрытого и тревожащего не покидало его. Это было еще не все и будь он проклят, если сам понимал, отчего так медлит.

Обожженный прикусил губу, не замечая, как по подбородку заструилась кровь, и, прищурившись, продолжал наблюдать за темными фигурками, метавшиеся около здания.

6.

Зараженный бесконечно долгие секунды смотрел на мужчину, замершего перед ним с поднятыми руками. От него шел отвратительный запах человека. Отвратительный и невероятно, ошеломляюще вонючий. Дикий почувствовал отвращение к существу, смотрящему на него с брезгливой миной на лице. Господи, как же они сами не ощущали этот мерзкий запах, исходивший от них? Как они могли терпеть? А ведь он когда-то сам пах — вонял! — как вот этот урод, стоящий перед ним!..

Зараженный захрипел, не в силах больше переносить подобную пытку, и кинулся на смердящего — по его мнению — Одинцова.

7.

Сергей видел, что больная тварь готовится броситься на него, но не ощущал ничего, кроме апатичного спокойствия. Странная реакция, но ему было плевать и на это тоже. Он просто знал, что с вероятностью 99 %, даже если ему удастся отбиться от этого существа, остальные не преминут закончить начатое. Он слышал недовольное бормотание остальных там, в гостиной. В дверь еще долбились, но уже не так усердно — похоже, они сообразили, что забраться в дом через окно гораздо проще.

Зараженный как-то странно мотнул головой и неожиданно, пригнувшись, бросился на Сергея. Тот отступил на шаг в сторону — единственное, что он успел сделать, настолько молниеносной была атака — и ударил сверху вниз в незащищенное ухо дикого. Кулак пронзила боль, отдавшаяся в плече, зараженный же удивленно хрюкнул, взмахнул руками и отлетел в сторону, сбив на пол маленький столик.

— Получил? Еще хочешь?

Дикий вскочил на ноги, мотая головой, не в силах понять, что произошло, потом оскалил зубы, запачканные кровью и чем-то желтым, сочащимся из десен, снова кинулся на Сергея, на этот раз расставив в разные стороны руки, словно намереваясь дружески обнять мужчину. Одинцов снова замахнулся, готовый ударить приближающуюся к нему пародию на человека, но в этот момент где-то наверху раздался шорох они уже там, они уже прокрались на второй этаж?

За спиной что-то грохнуло, а зараженный вдруг пронзительно взвизгнул и отлетел назад, с по-прежнему раскинутыми в стороны руками. На обои брызнула кровь.

Сергей обернулся назад и очумевшими глазами посмотрел на замершего на верхней ступеньке Макса с пистолетом в руке. Из-за его плеча выглядывал Олег, прижимавший к себе сына, Сашку. Максим секунду смотрел на лежавшего дикого, потом начал быстро спускаться по лестнице.

— Глупо было оставаться один на один без оружия, — заметил Максим, — но спасибо.

Сергей только кивнул, все еще чувствуя пульсацию крови в ушах.

Словно подтверждая слова Макса, в коридор из гостиной сунулся еще один зараженный, и Макс — почти не глядя — всадил в гротескно исхудавшее лицо пулю. Тело упало где-то в гостиной, и оттуда раздался разъяренный рык.

— Пошли, — Макс дернул Сергея за рукав и потянул его следом за остальными, спешащими к двери.

Одинцов повернулся (на кухне разбилось окно, что-то или кто-то тяжело упал на пол, послышался взвизг и — вот уж странно — звук открываемого холодильника), и побежал следом за Максимом. Дверь черного хода была открыта, ее придерживал как-то разом похудевший Мишка. Он что-то кричал, но Сергей не мог разобрать ни слова — перед глазами все еще стоял падавший навзничь зараженный с простреленной навылет головой. В ушах шумело: то ли от грохота выстрела, то ли от циркулирующей крови. Он чувствовал себя так, будто попал в страшный сон, сон, снившийся ему когда-то раньше. Поэтому когда шум превратился в рокот двигателя огромного рейсового автобуса, замершего на подъездной дорожке за домом, Сергей особо не удивился. Как и не удивился стоящему в дверях и машущему им человеку, одетому в идиотскую куртку пристреленного Максимом Самарина. Чего только не бывает во сне, правда?

8.

Первым катящийся к поселку автобус заметил Шарф. Он услышал едва различимый гул двигателя, а следом донесся и горячий запах выхлопных газов. Автобус ярко поблескивал синими боками в кружащемся вокруг легком снегопаде. Машина ехала со стороны города, то есть поднималась на холм, поэтому они не могли ее видеть до того момента, как она вынырнула из-за зданий всего лишь в жалкой сотне метров от спасающихся бегством людей.

(Смотрите! Автобус!)

Обожженный уже смотрел в ту сторону, откуда накатывал гул мощного двигателя. Его белые, как идущий снег, глаза, сузились в две щелочки. Теперь он понял, что было не так: кто-то спешил помочь засевшим в доме. Неизвестно, было ли это преднамеренно, или всего лишь свинское стечение обстоятельств, но факт оставался фактом — они получили шанс уйти от диких, а значит и от него. Он еще не знал, была ли там Аня и ее мать, но упускать загнанных людей прямо сейчас, когда все, казалось бы, было на мази… Нет, он, конечно же, не мог этого позволить.

(Вперед. Не дайте им уйти.)

Команда, отданная измененным телом Александра Семенова, была четкой, сильной и недвусмысленной. За его спиной зашевелилась небольшая, но неплохо вооруженная армия. Послышался звук снимаемых с предохранителя пистолетов и нескольких автоматов. А потом они вырвались из леса и побежали туда, где люди садились в автобус, побежали безмолвно, горячо дыша, словно предвкушая кровавую расправу над теми, кто посмел перечить их Пастухам.

Обожженный вдруг вздрогнул, увидев фигуру девушки в легкой красной «аляске», поддерживающей и помогающей какой-то немолодой женщине забираться в автобус. Он почувствовал легкий знакомый аромат, даже, пожалуй, намек на аромат. Запах, чем-то напоминавший фиалки и карамель. Обожженный замотал головой, словно стараясь стряхнуть наваждение… а потом побежал следом, нисколько не скрываясь и не дожидаясь замерших в изумлении Шарфа и Очки. Он, если честно, забыл про них; сейчас его интересовала только одно — узнать, кто были те двое, девушка и женщина, бегущие прочь.

9.

Аня увидела приближающийся на бешеной скорости автобус почти одновременно с Шарфом. Если бы не ее испуг и не беспокойство за Сергея, она, конечно же, услышала бы шум двигателя раньше.

— Автобус! Смотрите, там автобус!

Аня быстро обернулась и посмотрела на Антона, тыкавшего куда-то пальцем за ее плечо. Первая мысль была о том, что он сошел с ума от всего происходящего, но потом до нее донесся гул работающего двигателя, она крутанулась на месте и, не веря своим глазам, смотрела на приближающийся к ним синего рейсового гиганта. Она заморгала, не понимая, что происходит. Машина затормозила, ее чуть повело на засыпанном снегом асфальте, и замерла, возвышаясь перед ними как какое-то мифическое существо древности. Мягко сработала пневматика, дверь открылась, и из двери высунулся тот, кого она меньше всего ожидала увидеть.

Самарин, прикрывая лицо от снега, закричал:

— Забирайтесь, быстрее! — и замахал рукой, призывая всех внутрь.

За спиной, в доме, раздались выстрелы. Аня вздрогнула от резких звуков, похожих на хлопки, но вместе с тем почувствовала и облегчение. Если кто-то стрелял, значит, как бы ужасно это не звучало, все еще могло быть в порядке. А потом из двери, которую придерживал Мишка, вывалился сначала Олег со своим сыном, а следом и все остальные. Последними бежали Максим и Сергей, и Аня почувствовала радость, смешанную с каким-то горьким, неприятным чувством. Она сама не могла определить, что это за чувство — на это просто не было времени, все вертелось как в гигантском калейдоскопе со все ускоряющейся скоростью.

— Забирайтесь, не мешкайте! — крик Самарина, похожий на карканье ворона, разрезал густой воздух.

Максим на мгновение замер, не в силах понять, что происходит, а потом закричал Олег.

— Там еще бегут! Смотрите, кто-то еще бежит!

Все обернулись и увидели быстро приближающихся толпу человек в тридцать, бегущих со стороны леса. Неожиданно раздались выстрелы, и это словно сдернуло со всех пелену шока. Мария, жена Олега, закричала и потянула своего мужа с ничего непонимающим ребенком в сторону автобуса.

— Давайте, в машину! — крикнул Макс и поспешил вперед. Сергей бежал следом, постоянно поскальзываясь на снегу.

Пробегавшая мимо Ани мать Макса вдруг поскользнулась и чуть не упала: девушка каким-то чудом успела подхватить ее под локоть и помочь удержать равновесие.

— Спасибо, девочка, мне кажется, я чуть было… — над ее головой что-то пронеслось с пронзительным свистом, и она испуганно ойкнула.

— Я вам помогу, давайте, — Аня повела женщину в сторону Самарина. Мать Максима мелкими птичьими шагами зашебуршала по снегу, торопясь изо всех сил.

— Мама, быстрей! — Максим подскочил с другого боку и стал помогать Ане. Они чуть ли не волоком дотащили женщину до дверей автобуса, Самарин, так и стоящий на нижней ступеньке, протянул руку, желая помочь. Максим поднял на него горящий взгляд и некоторое время они смотрели друг на друга. Что-то с шипением пронеслось мимо, взвизгнуло, чиркнув по снегу в паре шагов от них.

— Давай, мам, забирайся, — сказал Макс и протянул руку женщины ожидавшему Самарину. Тот без улыбки помог старушке, потом буквально втянул внутрь Аню.

— Не знаю как ты, но я рад тебя видеть, — сказал Самарин. Он посмотрел в сторону бегущих, и лицо исказила кривая улыбка. — Никогда еще я так не радовался тому, что прибыл на свидание раньше назначенного срока.

Максим не ответил, молча заскочил в автобус, пахнувший внутри новой обивкой и страхом.

— Здорово, Серый, давай, забирайся, и мы двинем подобру-поздорову, — Самарин буквально втолкнул ошалевшего Одинцова в салон, еще раз выглянул наружу и закричал водителю: — Поехали на хрен отсюда!

Мотор взревел, автобус — удивительно маневренный для своих размеров — сделал полукруг и, набирая скорость, поехал по своим же следам прочь от бегущих людей, по-прежнему стреляющих из разномастного оружия. С мягким шипением закрылась дверь, и в салоне автобуса повисла напряженная тишина, нарушаемая только удаляющимися хлопками выстрелов и мерным гулом мощного двигателя, набиравшего обороты. Самарин устало поднялся по ступенькам в салон, посмотрел на вытаращившихся на него людей, схватился за поручень над головой и, широко ухмыльнувшись, сказал:

— Добро пожаловать на наш рейс «Опасность — тире — Челябинск». Мы будем находиться в пути около часа, дорога обещает быть комфортной, но все же рекомендуем для вашей же безопасности пристегнуть ремни. Прохладительных напитков предложить не могу, но взамен есть возможность посмотреть какой-нибудь фильм, — он кивнул на подвешенную к потолку жидкокристаллическую панель телевизора. — Что скажете?

Глава двадцать девятая

1.

Обожженный рывком распахнул дверь и вошел в дом. Он равнодушно взглянул на труп дикого, лежащий в коридоре; чьи-то ноги в драных ботинках торчали справа, из гостиной. Некоторое время смотрел на них, на лице не отражалось никаких эмоций: ни удивления, ни любопытства, ни злости, ничего. Слева от входной двери слышались какие-то звуки, не то мычание, не то чавканье голодной коровы, жующей сочную весеннюю траву.

(Они ушли.)

Обожженный взглянул на стоящего за его спиной Шарфа. Кивнул, ничего не говоря. Все было ясно и так. Он бросил еще один взгляд на тело и пошел на кухню. Шарф и Очки последовали за ним вместе с двумя зараженными, которые сжимали в руках автоматы, подобранные в разоренной военной части.

Они сидели на кухне, большинство прямо на полу и жрали. Нет, они не кушали, не утоляли голод, они именно жрали: иначе назвать эту оргию было нельзя. На полу валялись разбитые банки, из которых дикие доставали оливки, горошек, куски жирного мяса, варенье прямо руками, не обращая внимания на порезы. Неподалеку от разоренного холодильника распластались остатки вчерашнего торта с явственным следом чьего-то грязного ботинка прямо посередине. Впрочем, это не мешало одному из оборванцев периодически отрываться от поедания сырой, судя по хрусту, картошки, и запускать руку в месиво на полу, сочащееся малиновым вареньем, словно кровью. Обожженный некоторое время смотрел на это, и вдруг по кухне словно пронесся порыв ледяного ветра. Дикие перестали жевать и посмотрели на стоящих в дверях с любопытством и ожиданием. Косматый мужчина, сидящий за столом и пожиравший палку колбасы, поднял голову и взглянул на мрачного Обожженного.

(Вы упустили их.)

Мужчина выплюнул кусок сервелата на стол, склонил голову на бок, на его губах появилась легкая улыбка.

(И что? Мы нашли еду. Как ты и обещал. И спасибо тебе, конечно же.)

Женщина — та самая, что с удовольствием уплетала гнилое мясо не далее как несколько часов назад — хихикнула диковатым смехом, продолжая пережевывать маслины. На ее изуродованном лице читалась хитрость вперемешку с ехидным превосходством.

(Мы договаривались, что вы поймаете тех, кто был здесь. Потом — еда.)

Мужчина в милицейской форме ухмыльнулся.

(Мы не умеем бегать быстрее автобуса. К тому же я не заметил, чтобы твои люди смогли как-то их задержать. Видимо, стрелки они еще те.)

Женщина опять хихикнула. Обожженный бросил на нее взгляд и смех тотчас прервался. Она беспокойно заерзала на табуретке и неуверенно взглянула на своего главного, своего Пастуха.

(Собирайтесь. Я знаю, куда они едут. С ними был похожий на нас, я почуял его. Мы должны их догнать, времени очень мало.)

Лохматый мужик нахмурился, его рука словно бы невзначай погладила рукоять топора, прислоненного к столу.

(Нам вроде как и здесь не плохо. Еды много. Тепло.)

За его спиной согласно забормотали остальные, он осклабился еще шире.

(Поэтому мы останемся, пожалуй. Нет, спасибо за предложение, но я…)

Движение Аниного отца было настолько быстрым, что никто толком ничего не уловил. Он развернулся вполоборота, выхватил у одного из ошеломленных зараженных из рук автомат и выстрелил от бедра, почти не целясь. По комнате прошелестел изумленный шепоток, все замерли, не в силах понять, что произошло. Бородатый мужик вытаращился на дымящийся ствол автомата.

(Что ты…)

Женщина, сидевшая рядом с ним, булькнула невнятно, из ее рта и того, что оставалось от носа, хлынула кровь, и она вдруг упала лицом вперед, судорожным движением руки сбив банку маслин. Маленькие зеленоватые плоды раскатились по столу и попадали на пол в абсолютной тишине. На спине женщины расплывалось кровавое пятно.

(Вставайте. Пожрете по дороге. Не заставляйте меня повторять.)

Бородач перевел взгляд белесых глаз на Обожженного, потом на автомат.

(Пожалуйста.)

И отец Ани оскалился в отвратительной улыбке.

2.

(И что дальше?)

Обожженный взглянул на Шарфа, задавшего этот вопрос. Они стояли на улице, глядя, как вокруг бородача собираются его ублюдки. Со свинцово-серого неба сыпал снег, все сильней и сильней.

(Дальше?)

(Да, что дальше?)

Обожженный поднял голову и посмотрел на небо, сыплющее на землю свои замершие слезы. Закрыл глаза, не торопясь с ответом. Спустя несколько минут он посмотрел на Шарфа и ухмыльнулся.

(А дальше мы побежим.)

3.

Вепрев дернулся от ощутимого толчка в плечо. Он открыл глаза, инстинктивно отклоняясь в сторону и поднимая сжатую в кулак руку, готовый ударить того, кто угрожал ему. И едва не ударил, только каким-то чудом сдержавшись, хотя первая мысль, которая пришла в тяжелую со сна голову была — врежь ему, а потом скажи, что нечаянно, спросонья. Остановило капитана то, что этот псих, ухмыляющийся как сатир, скорее всего в ответ достанет пистолет и выстрелит ему в лоб.

— С пробуждением, капитан, — Малышев улыбался открыто и дружелюбно, только нездоровый блеск глаз говорил о каком-то странном, мрачном веселье. — Мы скоро будем в Челябинске. Каково, а?

Вепрев кивнул, приходя в себя, потянулся, поморщившись от хруста выпрямляющихся позвонков. «Вот уж не думал, что смогу уснуть», — мелькнула мысль. Хотя чего удивительного? Организм требовал свое. Может, оно и к лучшему — он чувствовал себя на удивление отдохнувшим.

— Хорошо поспали, капитан? — полковник с искренним любопытством смотрел на моргающего Евгения.

— Да, спасибо, товарищ полковник, — Вепрев спохватился и поспешно добавил: — Извините, что я вот так…

— Ничего, ерунда, со всяким может быть, верно? — Малышев махнул рукой, опять повторяй жест капитана. Евгений Вепрев дал себе зарок, что раз и навсегда отучится от этой привычки.

— Солдат, сколько до города?

Пилот кашлянул и доложил едва заметно подрагивающим голосом:

— Оценочное время прибытия — тридцать пять минут, — он замолчал, потом неуверенно добавил. — Погода ухудшается, товарищ полковник.

— Хм-м… — Малышев вроде бы в задумчивости пожевал губами, но Евгений видел, что тот странный блеск никуда не исчез, а стал еще заметней. — И что ты предлагаешь, парень? Садиться и переждать этот легкий снежок?

«Господи, соври ему, не говори, что нам надо остановиться», — подумал Вепрев. Он видел блеск глаз самозваного полковника, а этот пилот нет. Черт.

— Никак нет, товарищ полковник. Я просто предлагаю чуть-чуть снизиться, на всякий случай… возможно, мы даже сможем увеличить скорость.

Вепрев едва заметно выдохнул, полковник засмеялся:

— Отлично, солдат. Выполняй.

— Так точно, товарищ полковник!

Вертолет качнуло, и он плавно пошел вниз, борясь с порывистым ветром, который все крепчал. Где-то под ними продолжала ползти вперед колонна из пяти машин и двух бронетранспортеров.

— Вам неинтересно знать, что я задумал?

Вепрев вздрогнул и посмотрел на улыбающегося Малышева. Потом, кое-как справившись с собой, Евгений по возможности невозмутимо пожал плечами и ответил:

— Я думал, что когда придет время, вы мне сами все скажете.

— Да, точно, — Константин хохотнул, и Вепрева внутренне передернуло: в смехе звенели странные серебряные нотки.

— Можно сказать, что время пришло, — Малышев зачем-то взглянул на часы. — В общем, наша задача добраться до тех, кто в городе и… м-м… разобраться в причинах, почему они напали на нас.

— И как же мы это сможем сделать?

Малышев как-то странно взглянул на него.

— Как-нибудь сможем. Если у нас не получится, то тогда мы разберемся с ними.

Вепрев похолодел, но не удивился. Чего-то такого он, в общем-то, и ожидал.

— Откуда вы можете знать, что они вообще там… товарищ полковник?

Малышев прищелкнул пальцами так громко, что звук вышел похожим на пистолетный выстрел. Вертолет качнуло, полковник недовольно посмотрел на напряженную спину пилота.

— Я просто знаю, дружище, просто знаю. Для вас этого должно быть вполне достаточно.

Евгений кивнул, не доверяя своему голосу. Малышев несколько секунд смотрел на него, потом тоже кивнул, словно удовлетворившись увиденным. Неожиданно его лицо исказила гримаса, и он оглушительно чихнул. Вертолет снова качнуло, но на этот раз едва заметно.

— Вот же черт, не хватало еще простыть. Никогда не любил «вертушки», — доверительно сообщил Малышев, доставая платок из нагрудного кармана. Он трубно высморкался, Вепрев наблюдал за этой пантомимой со смесью отвращения и удивления. Малышев аккуратно свернул платок, сунул его обратно и широко улыбнулся. — Если что, я же всегда могу положиться на вас, правда, дружище?

Вепрев снова кивнул, по-прежнему не доверяя самому себе.

— Отлично! Я в вас не сомневаюсь ни минуты! Кроме того, на кого мне еще рассчитывать, верно?

— Товарищ полковник, — голос пилота звучал неуверенно.

— Что?

— Кажется… — пилот сглотнул, — кажется, мы добрались до цели, товарищ полковник.

Перед носом вертолета, в нескольких десятках километрах от них вставал мертвый город, возносящий свои высотки к серому небу.

4.

Он видел, как она обняла Сергея, когда он подошел и сел рядом с ней. Обняла, а потом поцеловала. Для Макса это было подобие удара Майка Тайсона под дых. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, мозг беззвучно завопил, дергаясь в агонии. Его руки сжались на подлокотнике кресла, впиваясь в них, словно они были сделаны не из пластика, а из мягкой глины.

Как она могла? Как она могла? Почему?

Эта мысль билась в его мозгу с силой пули, разрывающей ткани. Он склонился вперед, словно от боли в животе, едва слышно застонал. Макс слышал, как его мать что-то спрашивает, положив на плечо руку, он слышал тревогу в ее голосе, но не мог ничего ответить. Просто не мог, горло сжало, будто какой-то невидимый душитель решил поиграть с ним.

— Мам… со мной… все в порядке, — прохрипел он. — Сейчас пройдет.

Мать с тревогой смотрела на сына, не понимая, что произошло. Но вот он выпрямился, с трудом улыбнулся бледными губами, вытер их, словно попробовал что-то горькое.

— Все в порядке, мам. Все в порядке, да.

Она кивнула, встревоженная, но уже чуть успокоившаяся. Она всегда верила своему единственному сыну. У нее, в конце концов, не было причин не верить. Он улыбнулся ей чуть более уверенно, она улыбнулась в ответ, не зная, какая ярость бушует в сознании Макса. Ярость и горькая обида.

5.

Город выглядел покинутым и мертвым, на улицах не было людей — вообще никого, ни единого движения. Пустой, тихий, никому не нужный, Челябинск лежал, засыпаемый снегом. Они смотрели из окон медленно движущегося автобуса на брошенные машины, разбитые витрины магазинов, перевернутые тумбы и лавочки, редкие тела людей, ощущая, как страх заползает в душу вместе с запахом сырого подвала, исходящего от мостовой. И каждый из них чувствовал подспудную вибрацию сокрытой силы, наполнявшей улицы. Как будто кто-то наблюдал за ними, спрятавшись за слепыми окнами домов, в тенях узких проулков, в вихрящемся снежном танце. Сам город, казалось, замер, ожидая, что же будет дальше.

Автобус продолжал ползти по улицам, огибая редкие машины и кучи хлама. Почему-то Николай подумал, что они приближаются к точке, откуда не будет возврата. Ольга — уже пришедшая в себя — испуганно заплакала, прижавшись к мертвенно-бледному Антону. Мишка судорожными движениями тер виски, ощущая словно бы накатывавшую с улиц тяжесть, которая вызывала ноющую головную боль. Вячеслав Степаныч, он же Сержант, держался лучше остальных, но и его загорелое лицо было мрачно, взгляд перебегал с одного на другое, словно военный пытался выследить спрятавшихся от него людей. Они все были напряжены, даже Самарин, согнувшись, вглядывался в лобовое стекло автобуса, стараясь увидеть что там, впереди.

Город ждал их, неотвратимый и мрачный, и, кажется, дождался.

6.

Они добрались до Северного Автовокзала около одиннадцати часов.

— Все, приехали, — Самарин выдохнул, хлопнул водителя по плечу.

Пассажиры тревожно зашевелились, привставая со своих мест. Все видели четыре автобуса, терпеливо ожидавших прямо напротив того, на котором приехали они. Самарин, словно почувствовав их волнение, обернулся и сказал:

— Нет, нет, вы сидите. Я сейчас.

Дверь с шипением открылась, впуская в салон клубы холодного воздуха и снега, Андрей натянул на голову капюшон куртки и спрыгнул на асфальт. Дверь тотчас встала на место, все дружно выдохнули, не зная, радоваться им или огорчаться. Тревога становилась все ощутимей, она пропитывала воздух своим тяжелым ароматом.

— Как думаешь, что происходит? — тихо спросила Аня у Сергея.

— Не знаю, — он покачал головой, наблюдая за тем, как Самарин бежит к группке людей, стоявшей неподалеку от тех четырех автобусов. Андрей стал что-то говорить высокому человеку в длинном плаще с капюшоном, махнул в их сторону. Сергей оглядел салон, не замечая злого взгляда Макса.

— Не знаю, но мне это что-то не очень нравится.

7.

(Привет.)

Самарин кивнул Пастуху, ожидавшему его прибытия.

(Ты чуть не опоздал.)

(Я знаю. Там были… непредвиденные обстоятельства.)

(О чем ты?)

Самарин сосредоточился, стараясь как можно короче передать информацию о нападении зараженных на дом, где скрывались люди. Пастух нахмурился.

(Это странно. Там никого не должно было быть.)

Самарин с любопытством посмотрел на него.

(Я думал, это кто-то из вас.)

(Нет. Мы все здесь.)

Он не врал. Тогда кто же это мог быть? Вот еще один вопрос, на который, пожалуй, нет ответа. Самарин качнул головой, отбрасывая лишние мысли в сторону. Потом, потом он будет думать об этом — он тоже чувствовал напряженность, повисшую в воздухе. Время стремительно уходило, утекало, как вода в песок., а сделать надо было еще очень многое. Андрей нетерпеливо махнул в сторону урчавшего позади автобуса.

(Как бы то ни было, мы здесь.)

(Они согласны ехать?)

(У них нет выбора. Да, они согласны.)

Пастух кивнул.

(Хорошо. Мы выведем их из города. Обеспечим безопасность. Дальше уже не наша забота.)

(Я знаю. Я постараюсь сделать все, что смогу.)

(Главное, доставь их до места назначения, помоги им. Ты знаешь, почему мы это делаем.)

(Знаю. Если бы не знал или если бы вы мне врали — я бы не стал помогать.)

Пастух едва заметно улыбнулся.

(Все мы хотим искупить грехи прошлого, правда ведь, Андрей?)

Самарин вздрогнул и пристально посмотрел в эти невозмутимые белесые глаза. Мужчина кивнул, подтверждая невысказанную парнем мысль.

(Просто сделай так, чтобы дальше было все хорошо. Мы ведь тоже люди, хоть и отличаемся от них. Мы сможем обезопасить их от диких хотя бы здесь. Дальше — не наша забота, хотя мы искренне надеемся на хороший конец.)

(Вы понимаете, что они могут не оценить этот жест, когда все закончится? Они ведь могут… начать охоту на таких, как вы.)

(Мы все понимаем. Время — вот единственное что нам всем сейчас надо. Время лечит.)

Самарин кивнул. Он это понял на собственном опыте.

(Вот и отлично. Ты хороший парень… не смотря на все, что сделал.)

Он задержал на поникшем Самарине взгляд, потом кивнул.

(Вам пора выдвигаться.)

Повинуясь его безмолвной команде, люди, вооруженные автоматами, жестами стали показывать сбившейся испуганной кучке людей на автобус. Те довольно быстро поняли, чего от них хотят и, подхватив узелки с вещами, чуть ли не бегом кинулись к открывшимся дверям.

8.

Пастух смотрел на то, как они забираются в автобус, торопливо, но без намека на панику. Они, конечно, не понимали, для чего все это делается, но объяснять… объяснять слишком долго, а времени нет. Самарин знал — но ему и положено. Он ведь тоже был Пастухом, только выбрал себе старых людей для опеки. Они же заботятся о новых. И о старых, конечно, потому что все они, в конце концов, были одним и тем же. Многие из тех, кто сейчас считает себя здоровым, очень скоро присоединятся к ним. В роли ли Пастухов или людей, как они называли обычных больных — без разницы. Главное они будут вместе.

Пастух меланхолично качнул головой, глядя на отъезжающие со стоянки автобусы. Здесь еще нечего было бояться, но дальше… Дальше о них позаботятся. Сейчас самое главное, чтобы они покинули город, в котором для становилось все более и более опасно. Дикие дичали — Пастух хмыкнул — с поражающей скоростью. Отсутствие еды, тепла и хоть какой-то организации сказывалось на их отношении ко всем остальным, способным обеспечивать себя минимальными благами, необходимыми для выживания. У них такого не было — у нас было. А это порождало гнев. Гнев, направленный пока что на обычных людей, но, как он думал, вскоре могло достаться и им, Пастухам. Тогда они тоже уйдут. Но пока будут помогать, чем смогут. И сколько смогут.

Пастух вздрогнул и посмотрел на серое небо. Затянутое облаками, оно зависло над городом, сыпля снегом. Что-то было не так. Пастух задумчиво провел рукой по лицу, не в силах понять неожиданную тревогу, охватившую его. Что-то случилось? Или должно случиться? Тишина впервые показалась ему неприятной и какой-то напряженной. Что-то двигалось сюда, а значит надо торопиться, торопиться, чтобы не опоздать…

Пастух покачал головой, ощущая смутное беспокойство, и посмотрел вслед последнему исчезающему за поворотом автобусу. Мигнули красные тормозные огоньки, потом погасли, и автобус повернул направо, углубляясь в лабиринт улочек, который должен был вывести беженцев за границу мертвого города. Некоторое время мужчина стоял в одиночестве, не обращая внимания на падающий снег, и боролся с желанием приказать им остановиться. Подождать. Отдохнуть и решить, как быть дальше.

Пастух — в бывшем водитель такси — покачал головой и пошел в сторону автовокзала. Спустя пять минут, после того как он скрылся в своем убежище, над покинутой всеми стоянкой промелькнули силуэты двух вертолетов, сопровождаемые тяжелым плюханьем винтов.

9.

Когда все вновь прибывшие расселись по местам, и автобус тронулся, Николай почувствовал укол беспокойства. Он не мог понять, что не так, но чувство было сильным… чересчур сильным. Это было даже не легкое предчувствие, а полномасштабное и неприятное ощущение надвигающейся беды. Он огляделся, не в силах понять, что с ним, и встретился взглядом с Самариным. Тот внимательно смотрел на взволнованного Николая и вдруг покачал головой, словно отвечая на не высказанный вопрос. «Он тоже чувствует, — понял Николай, — но не знает, что это. Просто чувствует».

Николай Гладышев некоторое время смотрел на Андрея, потом отвел взгляд. Что-то было не так, они оказались вовлечены в эту свистопляску помимо своей воли. Все это походило на сумасшедший аттракцион, когда ты уже не можешь понять, где верх, а где низ, а единственное, что делаешь по своей воле — вопишь, но не от удовольствия, а от растерянности и страха. Сейчас у него было именно такое чувство. Он сгорбился на своем месте, рассматривая руки и пытаясь убедить самого себя не паниковать, успокоится, не волноваться, все будет хорошо. Николай поднял небольшой рюкзачок, раскрыл и вынул то, что всегда его, почему-то, успокаивало — маленькую «цепторовскую» сковороду, подобранную, казалось, сотню лет назад в той брошенной шашлычке. Он поворачивал блестящую поверхность то так, то этак, ловя неяркий свет и посылая бледные солнечные зайчики себе на лицо. Это помогало ему, как ни странно, сосредоточиться. Гладышев задумчиво глядел на блестящую поверхность, краем сознания ощущая, что входит в странное состояние транса, самогипноза.

Когда они повернули на центральную улицу и вокруг него раздались приглушенные крики отвращения и ужаса, он не обратил на это внимания, по-прежнему как зачарованный вертя в руках сковороду.

10.

Мишка смотрел в окно на проносящиеся мимо пустые улицы. Он ощущал странное тревожащее чувство, смешанное с горечью. Город был мертв, пуст, но в то же время была в нем напряженность, словно он жадно смотрел на человека и чего-то ждал. Ждал того, что в скором времени должно было случиться. Была в этих брошенных домах какая-то… предопределенность, что ли.

Неожиданно он подумал, что, по сути, они едут по огромному кладбищу, кладбищу всего человечества. Он вздрогнул, пытаясь отмахнуться от этой мысли, выкинуть ее из своего сознания, но следом за ней пришел еще более ужасный образ, от которого лоб покрылся испариной, а руки задрожали. Если это было кладбище, то они сейчас находились в странном подобии синего металлического гроба, катившего по пустым улицам. Огромного гроба, как раз под стать этому гигантскому месту упокоения человеческой гордости. Мишка помотал головой, ощущая, как щупальца ужаса шевелятся в грудной клетке, ледяными нитями сжимая сердце. Он уже потянулся рукой к аляповато раскрашенной ромашками шторке, желая задернуть ее, когда автобус выкатился на одну из широких улиц города. Его рука замерла, потом безвольно упала, воздух вышел из легких одним протяжным выдохом. Он не мог поверить тому, что видел, но оно было. Это выглядело как картина какого-нибудь сумасшедшего художника, решившего создать извращенную эпитафию всему умершему человечеству на своем снежно-белом холсте.

Он смотрел в окно, чувствуя отвращение и дикий страх, но не в силах оторваться от гротескной картины, открывающейся перед ним.

«В конце концов, — пронеслась испуганная и бессвязная мысль, — они пришли для того, чтобы мы их видели, поэтому нельзя быть невежливым и отвернуться».

11.

Они стояли вдоль всей улицы на обочинах, некоторые прямо на проезжей части и глядели пустыми белыми глазами на медленно двигающиеся мимо них автобусы. Их были тысячи, десятки тысяч, они пришли со всего города, чтобы посмотреть на тех, кого так ненавидели.

Орды людей — нет, уже не людей — стояли, не шевелясь, и смотрели. Их одинаковые белесые глаза придавали всем лицам — мужским и женским, старым и молодым, красивым и уродливым — дикую, неприятную схожесть. Словно все они были рождены от одного и того же… существа. В каком-то извращенном смысле так и было: каждый из них представлял собой наглядное пособие болезни, вызванной вирусом «Каин». Зараженные безмолвно стояли на улицах, одетые в лохмотья, которые трепыхались на ветру словно натянутые на ужасные вешалки. Они стояли и смотрели, и от этого становились еще ужасней: словно толпы восковых фигур наблюдали нарисованными глазами за медленно движущейся колонной. Восковых фигур или мертвецов. Многие были одеты явно не по сезону — некоторые полуобнажены — но их, казалось, не смущал ни холодный ветер, ни мелкий снег. Они просто смотрели и… словно ждали чего-то. Аня видела, как одна женщина, чью голую грудь едва прикрывала рваная футболку, покачнулась и осела на землю, теряя сознание то ли от холода, то ли от усталости или голода, но ей никто и не вздумал помогать: все продолжали стоять на местах, глядя на замедляющие движение автобусы. Девушке казалось, что она видит только тысячи глаз, наблюдавших за ней с терпеливостью охотника на опасную дичь. Белые, без зрачков глаза, буравящие кожу своим мертвенным пристальным вниманием. Они ждали. И смотрели.

12.

— Твою мать, — прошептал водитель — обычный человек — глядя на зараженных. Они заполняли все свободное место, оставляя только узкий проезд для автобусов.

— Они идут за нами, если тебе интересно, — сказал Самарин.

Водитель взглянул в зеркало заднего вида и тяжело сглотнул. Действительно, дикие, мимо которых они проехали, замыкались в толпу, и медленно шли следом.

— Какого черта они делают, как думаешь? — водитель старался, чтобы вопрос звучал спокойно, но у него не получилось: голос дрогнул и вопрос вышел скорее жалобным.

— Понятия не имею, — Самарин пристально смотрел в боковое окно на диких. — Но если тебя волнует, нападут ли они, то ответ — нет.

— Нет?

— Нет. Не решатся. Нас пока еще ведут вперед.

Они несколько минут молчали, как и все глядя на толпы диких за окнами. Самарин нервно кусал губу — ему не нравилось такое огромное число зараженных… и притом так близко. Ему-то они, конечно, ничего не сделают, но остальные… Он покачал головой, не спуская взгляда с одинаковых лиц за стеклом.

— Эй, что они делают?

Самарин пристально посмотрел на водителя: он чувствовал запах паники, исходящий от человека. Это было не кстати, хоть и вполне объяснимо.

— О чем ты, приятель? — спокойно спросил Андрей.

— Гляди, они останавливаются!

Подтверждая его слова ехавший впереди автобус моргнул красными глазами стоп-сигналов и замер на месте, выдыхая облачка отработанного топлива в холодный воздух. В салоне послышался ропот людей, но Андрею не надо было оборачиваться, чтобы знать, как они обеспокоены и испуганы. Удушливые волны страха накатывали из-за спины, заставляя кружиться голову. Это было плохо, очень плохо — если он чувствовал запах то те, на улице, и подавно. А для них подобное все равно, что красная тряпка для быка. Он взглянул налево и увидел, что дикие подбираются ближе к автобусам, их лица по-прежнему бесстрастны, но вместе с тем появилось что-то новое, неприятное. Выражение голода, вот что это было, спустя секунду сообразил Самарин. Он почувствовал шевеление липкого страха где-то в животе, но усилием воли подавил его.

— Что происходит? Почему мы остановились?

Самарин бросил короткий взгляд на подошедшего Сергея и ответил:

— Полагаю, что-то там впереди не дает нам двигаться дальше.

— Что-то? Или кто-то?

Самарин нехотя пожал плечами, не зная, что на это можно ответить.

— Гляди, они выходят! — в голосе водителя слышалось изумление.

Двери стоявшего перед ними автобуса открылись и на мостовую, всего в каких-то трех метрах от диких, спрыгнули несколько человек с автоматами наперевес. Толпа зараженных как-то разочарованно выдохнула и подалась назад, стараясь держаться подальше от этих четверых. Сергей заметил еще несколько подобных фигур, выходящих из других автобусов. Все они были вооружены и все одинаково действовали на диких: те просто отступали в сторону, словно их что-то отталкивало прочь.

— Что происходит? — Сергей нахмурившись смотрел на то, как вооруженные люди перестраиваются в подобие редкой цепи вдоль бортов автобусов. Они не поднимали оружия, они просто становились рядом с машинами, и этого оказывалось вполне достаточно, чтобы вокруг них образовывалось пустое пространство. — Что это значит?

— Если бы я знал, — ответил Самарин. Но он, кажется, начинал понимать.

Один из тех вооруженных людей подошел к их автобусу и крутанул рукой, показывая, чтобы ему открыли. Зашипела пневматика, дверь откатилась в сторону, человек быстро поднялся по ступенькам и Самарин без особого удивления увидел, что это один из тех, Пастухов. Его белые глаза холодно поблескивали над шарфом, намотанным вокруг лица.

— Самарин? — голос человека был глух и как-то бесцветен.

Андрей кивнул.

(Пошли со мной. Нужна помощь, дикие волнуются.)

Самарин снова кивнул, чувствуя, как страх внутри превращается во что-то другое, более сильное.

— Я выхожу, — Андрей посмотрел на водителя и Сергея, потом повернулся к гостю. — У тебя есть еще оружие?

— Возьми мое, — он протянул Калашников. — Мне оно не нужно по большому счету.

Андрей взял автомат, передернул затвор, проверяя механизм, потом протянул его остолбеневшему Одинцову.

— Держи. Мне оно тоже ни к чему. Особенно по большому счету. Толку от него все равно много не будет, а вам… вам может пригодиться.

— Я бы не стал этого делать, — в голосе зараженного слышалось раздражение. Он холодно смотрел на Самарина.

— Я знаю, что ты бы не стал, — он криво ухмыльнулся. — Пошли, чем дольше мы стоим, тем… Пошли.

Зараженный кивнул, развернулся и быстро спустился по ступенькам вниз. Дикие, уже успевшие подобраться поближе, отшатнулись от него как от огня.

— Заводи двигатель, — сказал Андрей и тоже спустился по ступенькам на мостовую. Шипение и мягкое чмоканье двери за спиной показалось ему неприятно громким. Он натянул на голову капюшон, защищая лицо от ветра и посмотрел на терпеливо глядящих на него диких.

— Здрасьте, мальчики и девочки. Ну что, прогуляемся? — пробормотал Андрей.

И пошел рядом с медленно покатившимся вперед автобусом. Дикие пропускали машины мимо себя, отталкиваемые присутствием тех, кого им нельзя было трогать ни в коем случае, и смыкались за колонной. В воздухе не было ни единого звука кроме призрачного шарканья множества ног по асфальту. Самарин поплотнее закутался в куртку, гадая, ощущает ли он холод только из-за ухудшающейся погоды, или это следствие чего-то еще.

Колонна продолжала медленно двигаться вперед, окруженная со всех сторон огромной толпой зараженных, терпеливо шагающих следом.

13.

Аня прижалась к Сергею, не в силах больше смотреть на то, что происходило снаружи. Это было настолько же ужасно, насколько и отвратительно. И еще запах. Этот невероятный запах, липнущий к ней, заполнявший, казалось, каждую пору тела. Ее тошнило от кислой невообразимой вони, накатывавшей со всех сторон. Их запах. Тех тысяч, что стояли на тротуарах, забивали перекрестки и смотрели, просто смотрели своими белесыми, лишенными всего человеческого глазами. Но она знала, что будь их воля — они бы перевернули автобусы и выковыряли всех людей, как нетерпеливый ребенок выковыривает сардинки из банки. Они бы растерзали всех и каждого. Разорвали на куски. Она судорожно сглотнула и слабым голосом сказала:

— Сереж. Сереж, пожалуйста, задерни штору. Я… я больше не могу.

Бледный Сергей послушно задернул штору, избавляя их от этого зрелища.

— И обними меня.

Его не надо было просить дважды, она спрятала лицо у него на груди и беззвучно заплакала.

Максим, сидящий почти в самом конце салона, хмуро посмотрел на них, его руки стиснулись в кулаки с такой силой, что побелели кончики пальцев.

— Это еще что такое?

Сергей обернулся и вопросительно посмотрел на Мишку. Тот сидел прямой, как шпала и прислушивался к чему-то. Он заметил, что Одинцов повернулся к нему и спросил:

— Серый, слышишь?

Тот качнул головой, чувствуя непонятную даже для самого себя тревогу.

— Прислушайся, мне кажется это вертолет, или еще что-то… — на лице Михаила было написано болезненное возбуждение. — Не знаю, но…

На секунду все, казалось, замерло, и Сергей действительно услышал далекое шлепанье вертолетных винтов. Он даже привстал со своего места, пораженный до глубины души, и в этот момент море зараженных заволновалось, они поднимали головы и смотрели вверх, на небо, сыпавшее им в лицо снегом.

— Там что-то происходит, — медленно сказал Михаил, вставая со своего кресла. — Мне кажется, нам лучше остановится и узнать.

Звук приближающегося вертолета нарастал, он был где-то совсем рядом, может, за ближайшим зданием.

— Я не… — начал Сергей.

Именно в этот момент словно волна агонии прошлась по диким, а следом появилась и ее причина.

Из-за ближайшего девятиэтажного здания вынырнули два военных вертолета, на полминуты зависли в нескольких сотнях метров от едва ползущих автобусов (и в паре десятков над головами глядящих вверх зараженных), а потом резко наклонились мордами вниз, устремляясь к автобусной колонне.

Глава тридцатая

1.

— Боже… боже… боже…

— Заткнись, или я выкину тебя из кабины, — в голосе Малышева не было и тени злости, он даже не посмотрел на бормотавшего пилота, его взгляд был прикован к тому, что творилось под вертолетом.

Пилот послушно замолчал, вытаращенными глазами глядя на море людей внизу, его губы шевелились, словно он читал молитву.

— Опустись ниже. Я хочу посмотреть.

Вертолет скользнул на десяток метров вниз, теперь Малышев видел поднятые вверх лица, видел пустые, белые, как круживший в воздухе снег, глаза. Странно, но он не чувствовал к ним отвращения — скорее его охватило странное возбуждение и… да, даже восхищение.

— Гляньте на них… вы только гляньте, — прошептал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Вепрев вцепился в свой автомат, словно от этого зависела его жизнь. Он никогда не чувствовал себя таким уставшим и старым. Эти, внизу… они были отвратительны. Он чувствовал их взгляды, словно они могли видеть его через весь этот металл. Цепкие, словно бы изучающие взгляды. Он помотал головой, убеждая себя, что этого не может быть, что они не могут его видеть, но все равно чувствовал… практически знал: они смотрят на него.

Малышев поднес рацию к губам, не сводя жадного взгляда с толпы.

— Скиба, ты меня слышишь?

— Так точно, товарищ полковник.

— Где вы?

— Въехали в город семь минут назад. Двигаемся в указанном направлении.

— Хорошо. Будьте осторожны, в городе зараженные.

— Как много, товарищ полковник и где именно?

Малышев диковато хихикнул.

— Вы их скоро увидите, не сомневайтесь. Их тут тысячи, если не десятки тысяч.

В рации несколько секунд стояла ошеломленная тишина, потом Скиба сказал:

— Принято, товарищ полковник, — небольшая пауза. — Какие будут приказания?

— Продолжайте движение к нам, в квадрат Р-5,— Малышев замолчал, обдумывая свои следующие слова, а может, просто наблюдая за толпами там, внизу. — При столкновении с зараженными — стрелять на поражение.

— Принято, отбой.

Вепрев с болезненным любопытством посмотрел на Малышева, ожидая, какова будет его реакция на то, что Скиба закончил разговор первым, да еще и без «товарищ полковник». Но Малышев только отставил рацию сторону, по-прежнему глядя вниз, на зараженных. Похоже, сейчас его больше ничего не интересовало, на губах наверняка играла легкая улыбка, и Вепрев с содроганием подумал, какие же мысли могли сейчас быть в этом сумасшедшем мозгу.

— Какие будут приказания, товарищ полковник? — спросил пилот. Они уже некоторое время висели просто так в воздухе, над образовавшими круг зараженными.

— А? А, да. Продолжайте движение. Мне кажется, эти идут в северо-восточном направлении. Посмотрим, что у них там.

— Так точно, товарищ полковник.

Вертолет клюнул носом вниз, пилот повел его в ту сторону, куда медленно двигалось море тел. Второй вертолет, полетел следом на безопасном расстоянии от ведущего. Зараженные провожали их взглядами, а затем шли следом.

2.

Группа зараженных во главе с Обожженным в молчании наблюдали за толпами диких, огибающих магазин, где они остановились. Когда-то здесь торговали ювелирными изделиями, но сейчас в комнатушке сверкали разве что разбитые стекла витрин: все драгоценности были вынесены мародерами. Но место было просто идеальным для плана Обожженного. Оставалось подождать совсем немного и тогда он поймает-таки свою раздолбайку-дочку и помогающую ей мамашу.

Семенов стоял около двери, глядя на то, как мимо идут и идут исхудавшие дикие, идут туда, куда их вел самый ненавистный ими запах: запах людей. «По ним вполне можно ориентироваться. Использовать вместо собак-ищеек», — лениво подумал Обожженный. Если бы он сам не ощущал той же вони, то ему помогли бы добрые жители этого прекрасного города. А почему нет? С них бы ни убыло, в конце-то концов.

Обожженный хихикнул своим мыслям; стоящие за его спиной Шарф и Очки переглянулись. Им обоим порядком надоела эта беготня и охота на непонятно кого. Они бы уже давно ушли от этого ненормального, если бы не понимали, что тому действительно надо закончить это дело. Он был самым лучшим из них, вирус изменил его сильнее всех, и они нуждались в его умениях так же, как он нуждался в их. Но это начинало утомлять. Радовало только то, что все должно было скоро кончиться. Так или иначе.

(Сюда приближаются те, из Горецка.)

Зараженные, отдыхавшие в глубине магазина после титанического марш-броска, заволновались. Им не надо было объяснять, кто такие те — каждый из них почувствовал призрачный запах пороха и военной формы, составленный Обожженным с помощью своего тела. Те. Из Санатория. Шарф с тревогой посмотрел на невозмутимого Семенова.

(Насколько близко?)

После небольшой паузы, в течении которой Обожженный принюхивался к холодному воздуху, пришел ответ.

(Очень близко. И с каждой секундой все ближе. Они летят на чем-то, на самолете или вертолете, не важно. Другая группа, побольше, движется по земле — но они далеко.)

(Далеко до чего?)

(Далеко до нас и до своих подельников. К тому же на их пути тысячи диких.)

(Это хорошо?)

Обожженный задумчиво посмотрел на встревоженного Шарфа и пожал плечами.

(Во всяком случае, теперь у нас есть шанс. Присутствие военных нам на руку. Конечно, они ищут нас, но пусть попробуют, разберут, кто есть кто среди нескольких десятков тысяч таких же, как мы.)

Обожженный ухмыльнулся отвратительной улыбкой, снова поворачиваясь к окну, за которым медленно колыхалось море диких. Он знал, что автобусы будут здесь, прямо напротив их убежища через три-четыре минуты. Чувствовал запах их выхлопных газов, чувствовал аромат страха людей, сидящих в этих металлических коробках, но еще острее он ощущал злобу диких, которым кто-то не давал приблизиться к их жертвам. Отпугивал бедняг, как воронье с посевов. Но если все пройдет хорошо, он, пожалуй, поделится с ними добычей.

Он снова засмеялся, не обращая внимания на молчаливое изумление Шарфа и Пастуха в очках.

3.

— Товарищ полковник, там впереди что-то движется.

Малышев оторвался от созерцания пейзажа внизу и посмотрел на затылок первого пилота. Вепрев мысленно застонал.

— Здесь все движется, солдат, — голос полковника был холоден, как жидкий азот. — Ты не мог бы выражаться поконкретней?

— Мне кажется… — пилот неуверенно замялся, потом сказал: — Да, точно, это автобусы, товарищ полковник.

— Какие еще автобусы?

— Рейсовые, командир. Они движутся на северо-восток. Как вы и говорили, — в голосе пилота явственно слышалось изумление.

— Любопытно, — промурлыкал Малышев, одним движением снова оказываясь у плеча вздрогнувшего пилота. Полковник не обратил на него внимания, он смотрел вперед, на четыре синих автобуса, яркими пятнами выделяющиеся на фоне оборванцев, окружавших их. — Капитан, подойдите сюда, будьте так любезны.

Вепрев подошел и встал за плечом майора, занявшего почти весь узкий проход между кабиной пилотов и транспортным отсеком. Действительно, рейсовые автобусы, окруженные тысячами уродов, похожих на оживших мертвецов.

— Что скажете, капитан?

— Не знаю, товарищ полковник. Выглядит странно.

— Еще бы. Видите тех людей? По бокам автобусов?

Вепрев прищурился, стараясь понять, видит он что либо или нет. Да, похоже около машин действительно кто-то был. И если ему не изменяет зрение, то эти люди были все как один вооружены.

— Забавно, правда? — почти промурлыкал Малышев. На его лице было написано удовольствие. — Они похожи на конвой в тюрьме, не находите?

— Я не думаю…

В этот момент пилот увидел, как одно из боковых окон во втором с начала автобусе открывается и оттуда высовывается человек. И этот человек начинает махать, что-то крича.

— Товарищ полковник, смотрите!

Малышев впился взглядом в кричащую фигуру, его мозг усиленно работал, просчитывая варианты и пытаясь решить, что делать дальше. Впрочем, едва увидев этого человека, он понял: вот тот самый шанс, который ему был нужен.

— Слушай мой приказ и слушай внимательно. Дважды повторять я не намерен. Там, внизу, находятся гражданские, которым, очевидно, необходима наша помощь. Поэтому приказываю…

4.

Они собрались вдоль правых окон едва двигающегося вперед автобуса, глядя на приближающиеся вертолеты. Люди молчали, чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. Зараженные все как один поворачивали головы и смотрели на «вертушки», медленно плывущие в сумрачном снежном небе. Аня до боли стиснула руку Сергея, беззвучно что-то шепча.

— Что они собираются делать? — спросила Ольга у Сержанта, некоторые обернулись и посмотрели на них.

— Не знаю, но мне это не нравится, — мрачно отозвался Степаныч.

Неожиданно водитель, напряженно вглядывающийся в дорогу, крикнул:

— Глядите, кто-то открывает окно!

Сергей медленно повернул голову, чувствуя себя так, будто опять попал в кошмар, где все движения замедленны и тебе никогда не удается убежать от того, что преследует тебя. Он увидел, как медленно откатывается в сторону боковая «форточка» одного из окон в автобусе через один от того, в котором едут они. Кто-то — кажется женщина — высовывается наружу и начинает кричать, размахивая руками. Звуки тягучие, глухие, вроде бы она просит людей в вертолете о чем-то, наверное, о помощи. Сергей хотел заорать, попросить, чтобы ее остановили, он чувствовал, что не надо этого делать, не надо привлекать внимания, он даже видел руки других в салоне того автобуса, руки, хватающие кричащую женщину за свитер и пытающиеся втянуть ее обратно. Она отбивалась, отталкивала их, по-прежнему что-то крича, зараженные смотрели на нее снизу вверх, словно на какое-то диковинное животное. Некоторые из них медленно, все еще находясь в том же тягучем пространстве-времени, что и Одинцов, подняли руки, то ли желая ее подхватить, если она вдруг выпадет, то ли тоже прося о чем-то. Один из идущих неподалеку «охранников» пялился на женщину, аже сбился с шага, наверное, пораженный этой картиной не меньше остальных.

Все вокруг замерло, словно прислушиваясь к крикам женщины, вертолеты на периферии зрения Сергея качнулись, наверняка ошеломленные силой этого вопля, а потом лениво наклонили «морды» в сторону автобусной цепи и все вокруг превратилось в ад.

5.

Обожженный уже видел первый автобус. Он чувствовал приятное возбуждение, разгонявшее кровь по жилам ускоряющимся биением сердца. Скоро, скоро он воссоединится со своей семьей и тогда… и тогда все будет хорошо. Так, как и должно быть.

(Что-то не так.)

Обожженный посмотрел на Шарфа. Тот выглядел не на шутку встревоженным… нет, даже напуганным.

(О чем это ты? Они скоро будут здесь, прямо напротив нас и тогда…)

Впервые Шарф перебил Обожженного, и тот почувствовал злобу, но и удивление, перераставшее в страх.

(Ты не чувствуешь? Что-то не так. Те, в вертолете — они собираются что-то делать.)

(Пусть их, как они могут нам помешать?)

Это не было криком в прямом смысле слова, это было гораздо более мощным эквивалентом ему, от которого Обожженный скривился, а дикие, замершие напротив витрины магазина, спотыкаясь, отскочили подальше.

(ДА ОЧНИСЬ ЖЕ ТЫ! НЕУЖЕЛИ ТЫ НЕ СЛЫШИШЬ! НАМ НАДО УБИРАТЬСЯ ОТСЮДА КАК МОЖНО БЫСТРЕЙ, ИНАЧЕ ОНИ СОМНУТ НАС!)

Обожженный сосредоточился, собирая все свои новые способности в один сконцентрированный «кулак», и попытался понять, о чем говорит Шарф. Автобусы, Пастухи рядом с ними, дикие… Потом он мягко коснулся запаха вертолета, тяжелого, но вместе с тем необъяснимого легкого.

Глаза Обожженного, до этого сосредоточенно зажмуренные, вдруг широко распахнулись, когда он понял, что задумали военные. Один из них хотел только резни, крови, мести. Это был запах безумия и вместе с тем тот псих был такой же, как и они!

Он закричал, затыкая руками уши, когда стали взрываться первые ракеты и застрекотали тяжелые военные пулеметы.

6.

Вепрев сидел на своем месте и обливался потом, чувствуя себя так, будто сейчас обделается или его вырвет. Никогда он не ощущал такого волнения, но, с другой стороны, он никогда и не ослушивался приказа вышестоящего офицера. Даже более того, он никогда не собирался…

Капитан сделал вид, что прислушивается к приказам этого без сомнения сумасшедшего человека, который что-то втирал пилотам про необходимость спасти гражданских, которые, якобы, были захвачены и увезены с их базы. Господи, он нес такую чушь, но нес весьма убедительно. И было понятно, к чему он ведет — открыть огонь по толпе внизу, чтобы очистить площадку для приземления или хотя бы дать возможность автобусам убраться в безопасное место и соединится с приближающейся колонной Скибы. Что-то в таком вот духе.

Вепрев вытер холодный пот со лба, поудобней перехватил автомат, положил его на колени. Некоторое время смотрел на тускло блестящий металл, а потом щелкнул рычажком предохранителя.

7.

Оба вертолета начали стрелять почти одновременно, превращая толпу в кровавое вопящее стадо. Пули из трех пулеметов резали диких как горячий нож масло, отрывая конечности, головы, разрывая тела пополам. Неуправляемые ракеты из ПТУРов взорвались в гуще зараженных, превращая их в некое подобие обгорелого фарша, взлетевшего вверх, а потом упавшего на головы уцелевших вместе со снегом. Пулеметы продолжали выплевывать смертоносный дождь из свинца, пытаясь очистить улицу от людей, чтобы дать возможность якобы захваченным автобусам уехать, освободиться от своих якобы тюремщиков. Стрелки в исступлении давили на гашетки, уничтожая диких.

Пыль смешалась со снегом, падая на землю серым пеплом. Малышев смотрел на эту картину, с жадностью вдыхая запах порохового дыма. Внизу все было окутано дымом и асфальтовой крошкой, ничего толком не разглядеть, только неясными силуэтами вырисовывались синие бока замерших в испуге автобусов. Они убили многих, может пару сотен, может и полтысячи. Полтысячи! Это захватывало дух, о да! Они просто стояли рядом друг с другом как кукурузные стебли, и их можно было косить, косить так же легко, как эту самую кукурузу.

— Товарищ полковник! Кажется, у нас проблемы! — крикнул пилот и ткнул указательным пальцем куда-то вниз, в сторону автобусов.

— О чем ты говоришь, черт тебя дери!..

Но тут Константин Малышев увидел. Они все увидели. Зараженные прекратили топтаться на месте и одной мощной волной покатились в сторону автобусов, поскальзываясь на красном от крови асфальте.

8.

Аня расширившимися от шока глазами смотрела на то, как умирали люди всего в нескольких метрах от нее. Когда раздался первый взрыв, раскидавший во все стороны что-то похожее на красное конфетти, она только моргнула, не в силах осознать, что происходит. Она слышала, как некто рядом кричит, кричит бесконечно долго и монотонно. Господи, неужели никто не может заткнуть эту дуру? Неужели… Только когда она почувствовала, что горло схватил спазм, а легкие начали гореть от недостатка воздуха, до нее дошло, что кричала-то она. Этот крик эхом звенел где-то в середине мозга, отчего вибрировала переносица и слезились глаза.

Когда кто-то схватил ее за плечо, она испуганно отшатнулась и издала приглушенный взвизг, как будто придушили щенка. Она попыталась вырваться из лап создания, таращившегося на нее глазами, занимающими пол-лица, похожего на залитую кровью маску.

— Аня, Аня! Ты слышишь меня?!

Сергей. Сергей.

— Аня, склони голову и закрой руками! — он дернул за правую руку, резкая боль в предплечье заставила ее вскрикнуть, но вместе с тем это прочистило мозги, как волна свежего воздуха прочищает задымленную комнату.

— Что? Я…

— Сиди и не двигайся! — прокричал Сергей и, покачиваясь, поспешил в голову автобуса, спотыкаясь о вещи, попадавшие с полок. Пассажиры лежали на полу, зажав уши руками, защищаясь от осколков стекла.

— Заводи эту колымагу!

— Что? — на лице мужчины за рулем застыло ошеломленное выражение, словно он не совсем понимал, где находится и что происходит.

— ЗАВОДИ СВОЮ Е…НУЮ РАЗВАЛЮХУ И ВЫВОЗИ НАС ОТСЮДА! — взревел Одинцов, хватая водителя за шею и тыча в руль как нашкодившего котенка.

Мужчина испуганно закивал, завел двигатель автобуса и закрутил рулем, собираясь объехать замершую перед ними машину. Одинцов вцепился в поручень над головой, налившимися кровью глазами стараясь глядеть на все разом и стараясь не обращать внимания на истошные вопли и стоны за спиной.

Автобус слегка качнулся, перевалив через какой-то предмет (Одинцов и думать не хотел, что это было), развернулся и, набирая скорость, поехал мимо остальных, тоже заводивших свои двигатели.

— Давай, давай, жми, — шептал себе под нос Сергей, глядя вправо, на ошеломленных зараженных, расстреливаемых с вертолетов. Именно поэтому, он сначала услышал крик водителя, а только потом, обернувшись, увидел возникших прямо перед носом автобуса мужчину и женщину, держащихся за руки, словно испуганные дети. Когда водитель крутанул руль влево, инстинктивно уходя от столкновения, эти двое все еще стояли перед его глазами. Как дети, ей-богу, как…

Автобус влетел в огромную витрину какого-то магазина, пальцы Сергея разжались, его бросило в темноту, и, теряя сознание, он все думал о том, почему они держались за руки.

9.

— Они… они вламываются в автобусы, о Боже! Один перевернулся и, кажется, горит. Остальные… Го-осподи, они вытащили кого-то из окна автобуса и… я не могу на это смотреть, это отвратительно. Я… Боже, я видел, как они вырвали несчастному руку. Как будто это была куриная ножка. Глядите! Один автобус пытается выбраться, они хотят обогнуть стоящий впереди… Что… Эй, эй!

— Заткнись, солдат.

Радио замолчало.

— И что бы это могло означать? — водитель в изумление посмотрел на мрачного Скибу.

— Понятия не имею, — он высунулся из окна грузовика и посмотрел на медленно тащившийся впереди броневик.

— Знаешь что?

Водитель вопросительно взглянул на Скибу.

— Поворачивай направо. Нам надо быстрее попасть туда, а за этими болванами мы будем тащиться еще сорок лет.

— Держись, командир, — водитель крутанул руль, уводя грузовик на боковую улочку.

Скиба не обращал внимания на возмущенные гудки остальных водителей, он прислушивался к звукам пулеметных выстрелов и взрывов.

И к нарастающим впереди крикам.

10.

Аня застонала и с трудом приподнялась на одной руке, стараясь понять, что произошло. Автобус… автобус стоял как-то странно, накренился на один бок, и воздух… Аня закашлялась, когда дым, наполняющий салон, попал в горло. Что-то горело, совсем рядом.

— А… Аня, ты в порядке? — Николай смотрел на нее, согнувшись в три погибели и держась рукой за бок. По его лицу пробегала гримаса боли всякий раз, когда он шевелился.

— Да… — девушка закашлялась. — Где… как остальные?

— Никто не пострадал… вроде бы. Мы врезались во что-то, — Николай помог подняться ей на ноги.

— Нам надо выбираться наружу… Тут что-то горит.

— Да, пожалуй, — Николай согнулся в приступе кашля, его лицо скривилось от боли.

Девушка быстро взглянула в окно и увидела, как в их сторону бежит с десяток зараженных… и она готова была поклясться, что некоторых она уже видела раньше. Позади бегущих шел еще кто-то, три фигуры, торопливо пробирающиеся следом, отталкивающим в стороны стоящих на пути. Впереди шагал немолодой человек, она не могла толком разглядеть его, но что-то в нем было такое знакомое, отчего у Ани неожиданно сжалось сердце. Кто он, кто это был? Эта походка, то, как он помахивал одной рукой, торопясь к автобусу…

Аня открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент автобус покачнулся, когда кто-то прыгнул на его крышу, кто-то весьма и весьма тяжелый, если судить по грохоту шагов сверху.

11.

Обожженный видел все, что происходило на улице, собственными глазами и, помимо этого, ощущениями остальных диких, собравшихся вокруг.

Когда начали стрелять вертолеты, убивая диких десятками, он, по возможности, отгородился от тех болезненных запахов, которые издавали погибающие. Это было, конечно, терпимо, но весьма и весьма неприятно. Да и роли особой не играло — для того, чтобы наблюдать за всем происходящим ему хватало и собственных глаз. Поэтому он видел автобус, собирающийся убраться из опасной зоны, но сие было непозволительно, и он поставил на его пути двух диких, из толпы. План сработал: водитель, как и ожидалось, попытался обогнуть людей — скорее по инерции, чем на самом деле соображая, что делает — и автобус с грохотом влетел в стену и витрину магазина в половине квартала от них. Он видел, как люди в салоне приходят в себя, их тени мелькали на фоне стекол, и ему казалось… да, кажется, это именно то, что нужно.

(Ко мне. Иди ко мне.)

За его спиной кто-то недовольно зашевелился, топая по полу тяжелыми ботинками. Густой запах немытого тела накрыл Обожженного, он обернулся и посмотрел на мрачного мужика с топором.

(Вы готовы?)

Тот кивнул, ничего не говоря, но красноречивым жестом поднял топор и тряхнул его.

(Хорошо. Видите тот автобус? Посмотрите, может найдете там себе что-нибудь интересное.)

Мрачная улыбка появилась на потрескавшихся губах здоровяка.

(Там могут быть две женщины. Вот они (он передал образы-запахи матери и дочери). Их не трогать. Они мои.)

Здоровяк в милицейской форме снова кивнул, соглашаясь. Он пока не собирался спорить с этим Пастухом.

(Тогда идите.)

Обожженный махнул рукой, указывая на выход. Бородач коротко рыкнул (его запах изменился, когда он позвал своих диких), а затем быстрым шагом подошел к стеклянной двери. Несколько секунд он напряженно смотрел на автобус и мечущихся в нем людей, потом открыл дверь и побежал в ту сторону, стараясь держаться стены. Остальные дикие, повинуясь его команде, побежали прямо, не думая как-то скрываться. Им надо было только отвлечь внимание тех, кто внутри. Большего от них не требовалось.

Обожженный кивнул, тоже пошел к двери. Шарф и Очки последовали за ним, понимая, что, все, кажется, подходило к концу. Они вышли на улицу и торопливо пошли следом за бегущими.

12.

Самарин видел, как к автобусу бегут больные, видел огромную фигуру сверху, широкими шагами идущую по крыше и сжимающую в руках что-то наподобие топора дровосека. И чтобы догадаться, к чему все идет большого ума не требовалось.

Андрей огляделся вокруг, стараясь разобраться в царящем хаосе. Один из вертолетов продолжал беспорядочно палить в разные стороны из пулеметов, второй завис, слегка покачиваясь в холодном воздухе, словно пилот решал, что делать дальше.

Самарин крутил головой, не зная, что предпринять и чувствуя, как время стремительно уходит, убегает, растворяется. Он снова посмотрел на бегущих в сторону автобуса диких — они уже преодолели половину пути — и сейчас заметил следующих за ними еще троих. Он сосредоточился, отсекая надоедливые запахи дыма и крови. Пастухи! Наверное, они хотели остановить атаку. Слава Богу!

Самарин побежал, надеясь помочь тем троим обуздать диких, еще не успевших натворить бед.

13.

Сергей с трудом поднялся на ноги, голова кружилась, что-то липкое текло по правой щеке. Он рассеяно провел по ней, посмотрел на руку, словно одетую в блестящую красную перчатку, вытер ее о штаны. Он слышал выстрелы, но они как-то ослабели, стали более разрозненными, неуверенными. Одинцов с трудом сфокусировал взгляд, качнул головой, послушно отозвавшейся приступом боли. Сморщился, посмотрел туда, где стояла Аня, Мишка и Николай, они помогали подняться Максу, который, похоже, только начал приходить в себя. Аня что-то кричала, показывая рукой в сторону лобового стекла. Сергей выглянул на улицу и понял, почему она кричит: к ним бежали зараженные. Бежали на всех парах, даже и не думая останавливаться.

Сергей заметил тусклый блеск металла на полу, нагнулся (едва не упав от волны дурноты, охватившей его), подхватил автомат — тот самый, который дал ему Самарин — передернул затвор и прицелился в сторону бегущих. Прицел плясал в его дрожащих руках, он глубоко вздохнул, стараясь успокоиться.

Неожиданно откуда-то сбоку вынырнула знакомая фигура Самарина. Тот бежал прямо на зараженных, словно прося их остановиться и, к удивлению Одинцова, они действительно вдруг притормозили, а затем и вовсе остановились. Самарин обернулся и посмотрел через стекло на Сергея, что-то крича. Из его носа текла кровь двумя тоненькими струйками, и мужчина даже не услышал, а скорее почувствовал, что Самарин велит им убираться из этого автобуса, убираться как можно скорее.

— Эй! — крикнул Сергей.

Все обернулись и посмотрели на него, Мишка поддерживал Макса, кажется, пришедшего в себя.

— Я открою дверь, выходите отсюда! Не медлите!

Сергей перегнулся через плечо мертвого водителя и нажал на кнопку открывания двери. Что-то заскрежетало, захрустело, дверь медленно, рывками, открылась, впуская в салон холодный воздух. Одинцов первый спрыгнул со ступенек, не опуская автомата, по-прежнему направленного на безмозглых тварей. Самарин посмотрел на Сергея, его истощенное лицо сморщилось в гримасе крайнего напряжения. По подбородку струилась кровь, вытекающая из носа двумя ярко-алыми лентами. Андрей открыл рот и прохрипел:

— Быстрее… я не смогу их долго держать, мне мешают. Уходите к автобусу, они, кажется, собираются уезжать. Там есть Пастухи, они не дают диким… — он закашлялся, из носа потекли новые струйки крови. — Вы успеете.

Самарин мотнул головой в сторону шедшего первым автобуса в паре десятков метрах от них, на котором не было ни одного дикого… и который уже начинал катиться вперед, все набирая скорость. Ольга и Сержант побежали к нему, крича и маша руками, прося, чтобы они остановились. Автобус затормозил, открылась дверь.

— Бегите! — крикнул Сергей остальным, подходя ближе к Самарину, по-прежнему не опуская автомата. — Быстрее, в автобус!

Они побежали, слава Богу, они побежали. Николай и Мишка, потащили Макса к открытой двери, следом остальные, торопясь быстрее оказаться в относительной безопасности автобуса. Слабая улыбка пробежала по залитым кровью губам Самарина. Он видел, как один из Пастухов шагнул вперед, видел его странное, искаженное зажившими шрамами лицо, но не мог понять, что ему надо, чего тот добивается. Этот Пастух не сводил глаз с кого-то, стоящего у автобуса.

Обожженный оттолкнул в сторону какого-то дикого, по-прежнему глядя жадными глазами на дочь.

— Привет, Ань! — голос его был сух, невыразителен и очень тих, но, тем не менее, она услышала и испуганно обернулась. Ее глаза — красивые, надо признать, глаза, подумал он — широко распахнулись, когда она узнала отца.

— Иди ко мне, дочка, нам надо поговорить. Я так скучал по тебе, — он попытался улыбнуться искаженными губами, старался придать улыбке теплоту и не выдать своей злости. — Иди ко мне, мы поговорим, все обсудим, разрешим недоразумения… Твои друзья могут уходить — они мне не нужны. Иди сюда.

Аня как зачарованная шагнула вперед, Сергей протянул руку, чтобы остановить ее.

В этот момент какой-то человек спрыгнул с крыши и обхватил визжащую Аню медвежьими объятиями. Одновременно он оттолкнул в сторону Сергея, который не удержался на ногах и упал на асфальт, выпуская автомат из рук.

14.

Отец Ани видел все своими глазами, но не мог этому поверить. Это было… просто невозможно. Сначала Пастух — даже скорее недо-Пастух! — умудрялся противиться приказам их троих, а потом, когда он уже видел свою дочь, эту сучку, с крыши спрыгнул тот самый мент-дровосек, дожидавшийся, похоже, именно этого момента. Хотя, в каком-то смысле, все не так уж плохо. Упрощало дело. Он сосредоточился, глядя на ухмыляющегося бородача, приставившего лезвие топора к горлу Ани.

(Неплохо. Веди ее сюда.)

Глаза «дровосека» сузились в две смертоносные щелки, поблескивая своей белизной.

(А что, если я не отдам ее?)

Обожженный сначала даже не понял, о чем говорит здоровяк, а когда до него дошло, он почувствовал ужас. Дикий ужас и растерянность. Бородач ухмыльнулся, сжимая хрипевшую Аню одной рукой, а второй приставляя к горлу топор.

(Нехер было стрелять в мою женщину, ублюдок. Я знаю, почему она тебе нужна. Я понял это даже до того, как ты заговорил. Вы одинаково мерзко воняете.)

«Дровосек» захохотал.

15.

Сергей понимал только одно — Ане угрожает какой-то урод. Он дотянулся до автомата, поднял его, встал на ноги и посмотрел на замершего напротив отца (кажется) Ани. Тот выглядел растерянным и даже более того — ошеломленным. Хотя хрен с ним. Сейчас важно одно.

Сергей поднял автомат и прицелился в косматую башку зараженного.

— Эй, козлина. Отпусти ее.

Бородач посмотрел на него и спокойно спросил:

— А иначе — что?

16.

Малышев с легким удивлением смотрел на наушники, которые только что содрал с головы пилота. Он чувствовал нарастающую в висках головную боль, вызванную выходкой придурка.

— Объясни мне, дружок, за каким хреном ты это сделал? — голос был мягок, на удивлением мягок.

— Товарищ полковник, я не понимаю…

— Не сметь мне ВРАТЬ! — заорал полковник, брызгая слюной на обомлевшего пилота. На щеках Малышева выступил яркий румянец, болезненно контрастирующий с остальной кожей, похожей цветом на лежалый сыр.

— Не смей врать, тупая сука! Ты болтал в общий эфир всякую херню! Зачем ты это сделал?! ОТВЕЧАЙ!

— Товарищ полковник, я просто…

— ПРОСТО! ТЫ ПРОСТО! Б…ДЬ! — он со злостью ударил пилота по затылку.

— Слушайте, полковник… — начал второй пилот и тут же подавился своими же словами, когда в лицо ему уставилось дуло пистолета. Малышев хихикнул.

— А ты заткнись, — он глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Кровь билась в висках с силой цунами. — Так. Так. Так.

— Слушай меня, сынок, — Малышев наклонился над пилотом, держа пистолет около его шеи. — Опиши-ка мне, что там происходит, будь добр.

— Я… Они забираются в автобусы. Мне кажется, они… они…

— Ну, давай же, смелее, мамка не учила тебя заканчивать мысль?

— Они убивают их, товарищ полковник.

— Бинго! — Малышев ткнул пилота в шею холодным стволом пистолета, но тот не решился уклониться, опасаясь получить пулю. — Бинго, мой мальчик! А знаешь, что еще они делают?

— Я… Нет, я не знаю, товарищ полковник.

— Они заражают, — доверительно сообщил Малышев. — Они заражают их и делают такими же, как они сами. Вирусоносителями. Больными. А что мы делаем с больными?

Пилот тяжело сглотнул, понимая, к чему клонит психопат рядом с ним.

— Видишь тех людей у автобуса? Видишь? Они окружены… Понимаешь? — Малышев помолчал и после паузы очень мягко, почти нежно закончил: — Открывай огонь, парень. Не дай им мучится, — Малышев усмехнулся. — Я бы использовал ПТУРы, если понимаешь, про что я. Хотя можно и пулеметом — кто знает, вдруг ты такой хороший стрелок, что сможешь кого-нибудь из них спасти? Почему нет, в конце-то концов!

— Так точно, товарищ полковник, — помертвевшими губами ответил пилот.

Вертолет склонился носом к автобусам, казалось, погребенными под копошащимися телами зараженных. Дрожащий палец замер над кнопкой запуска ракет.

— Жми, сынок. Давай, — шепнул Малышев, с каждым словом тыкая пистолетом пилота в шею.

Палец опустился на кнопку, вдавливая ее в рукоять.

17.

— Я иду к ним.

Михаил испуганно взглянул на Николая, стоящего рядом, кусающего губы и вертящего в руках что-то наподобие миниатюрной сковороды.

— Слушай, Макс, ты ничего не сможешь…

— Мне срать! — закричал он, отталкивая в сторону Мишку. — Им надо помочь, вы что, не видите? Там же твой друг, толстяк, разве нет?

— Да пошел ты, мальчишка. Не смей называть меня толстяком и указывать мне, что делать, — Михаил вдруг развернулся и быстрым шагом пошел к дымящемуся автобусу.

— Ах ты ж срань такая, — прошептал Николай и побежал следом, торопясь нагнать все быстрее идущих вперед мужчин.

18.

Самарин смотрел на патовую ситуацию, не зная, что можно предпринять. Он видел, как вокруг собираются дикие, образуя плотный круг, но не решаясь подойти к Пастухам, распространяющим вокруг эманацию гнева. Андрей чувствовал, как нарастает злость того Пастуха, который назвался отцом Ани. Он не врал, это было ясно — хотя бы по реакции девушки. И он что-то делал. Отдавал какой-то приказ, но тот был так легок, почти неуловим (и, к тому же, замаскирован другими посторонними запахами), что разобрать его было среди прочего практически невозможно. Но он был.

Андрей шагнул вперед, подходя ближе к Сергею, по-прежнему не опускающему автомата, когда из-за спин троих Пастухов во главе с Обожженным выступили с десяток человек, сжимавших самое разнообразное оружие. Они направили оружие на замершего бородача, который сразу как-то съежился, стараясь спрятаться за спиной Ани.

— Отдай ее мне, — прохрипел Обожженный. — Отдай ее мне, а потом я заберу мать.

— Что?! — в голосе Ани слышался страх пополам с надеждой. — Папа! Мама жива?! Она ЖИВА?!

— О чем ты говоришь? — со странным выражением на лице спросил Обожженный. — Конечно же, она жива. Вы… — из его голоса уходила уверенность, медленно, по капле, вытесняемая удивлением и… и страхом. — Вы же были вместе. Там, в доме. Да?

Он смотрел на свою дочь с испугом… и мольбой.

Некоторое время она не спускала с него горящего взгляда, а потом просто, спокойным голосом сказала:

— Папа, ты не помнишь? Ты убил ее там, в квартире. Убил ее и пытался убить меня.

Отец Ани смотрел на нее, широко открыв глаза и беззвучно шевеля расплывшимися губами, а потом вдруг застонал, падая на колени и зажимая уши, не в силах смириться с тем, что сказала дочь. Она не врала, он чувствовал это носом, своим проклятым носом, но хуже того: он вспомнил. Этот звук ломаемой палки, который преследовал его в снах — это был звук свернутой набок шеи его жены, когда она помешала ему добраться до дочери. Бородач захохотал, задирая к небу медвежью голову. Его рука, сжимающая топор, чуть опустилась.

— Господи, которого нет на небесах! Эта лучшая новость, на которую я только мог надеяться! Ты убил свою женщину и пытался убить дочь! Да ты же полный ублюдок! Ты же…

Отец Ани поднял свое лицо вверх и завопил без слов.

(Прости меня, Аня! Я так виноват! Я ТАК ВИНОВАТ!)

Обожженный, Александр Семенов, отец Ани, одним движением вскочил на ноги и прыгнул вперед на все еще смеющегося Пастуха. Девушка успела только взвизгнуть, когда отец схватил ее за шею, одновременно вонзая зубы в руку «дровосека», сжимающую топор. Бородач взревел, пытаясь оттолкнуть от себя Пастуха, превратившегося в сумасшедшего рычащего зверя. Обожженный потянул дочь (ей показалось, что ее чуть-чуть — и ее шея треснет с тем же звуком, что и шея матери), выдергивая ее из объятий зараженного, а потом оттолкнул Анну прочь с такой силой, что она пролетела несколько метров, прежде чем упасть об асфальт. Она с испугом глядела на борющихся людей, терзающих друг друга в звериной ярости.

— Папа! — она вскочила на ноги, намереваясь помочь отцу, но подоспевший Самарин перехватил ее поперек живота, не давая бежать вперед. Дикие взволновано сжимали круг, подходя все ближе, два Пастуха и их зараженные, замершие неподалеку в полной растерянности, почему-то испуганно смотрели куда-то вверх, в серое небо.

— ПАПА!

Пулеметный огонь с вертолета накрыл небольшую площадку перед автобусом свинцовым дождем.

А потом автобус взорвался, разбрасывая в стороны куски металла и втягивая в огненный вихрь два сцепившихся в единое целое человеческих силуэта.

19.

— Прекратить огонь!

Крик был исполнен такой силы, что стрелок, не задумываясь, снял палец с кнопки, пулемет затихли.

Сначала Малышев не понял, что произошло, но когда ему в поясницу ткнулся ствол автомата, до него дошло. Он увлекся, а этот сучонок все-таки сделал свой ход.

Полковник покачал головой и, не оборачиваясь, с холодной улыбкой сказал:

— Опусти оружие, сынок, и мы поговорим.

— Не собираюсь я с тобой разговаривать, псих, — голос Вепрева был спокоен. — Отдай мне пистолет и…

Малышев не стал дослушивать — он просто нажал на курок.

20.

Вертолет, открывший огонь, покачнулся, резко завалился на бок и пошел вниз по все снижающейся спирали, бесцельно загребая винтами воздух. На какое-то — весьма короткое — мгновение казалось, что второй пилот сможет справиться с управлением, но нет, огромная машина качнулась и, завалившись на бок, упала вниз, винты превращали в месиво толпы терпеливо ждущих диких. Во все стороны летели остатки винтов и зараженное человеческое мясо. Вертолет несколько раз подпрыгнул и замер неподалеку от полыхающего автобуса, которому нанес удар милосердия за минуту до своего падения. Зараженные, сначала подавшиеся назад, теперь нерешительно начали стягивать кольцо вокруг погибшей «вертушки», от которой поднимался горячий, маслянистый запах горящего топлива.

21.

Аня кричала, пытаясь вырваться из рук прикрывающего ее своим телом Самарина. Он чувствовал, как горячие куски барабанят по спине, ощущал жар пожара, но еще сильнее он ощущал запах отчаяния и ужаса, волнами исходивший от рыдавшей Ани. Прямо над ним кто-то стрелял из автомата, запах кордита и раскаленного металла был практически благословением.

— Вставай! Вставай, е… твою мать!

Самарин осторожно взглянул через плечо, зашипел от боли, когда яркий свет пожара резанул по лишенным зрачков глазам. Рядом с ним стоял Сергей Одинцов, залитый кровью, сочившейся из множества порезов и стрелявший одиночными выстрелами из автомата куда-то над их головами. Самарин бросил быстрый взгляд в ту сторону и успел увидеть, как падает один из диких, получивший пулю прямо в лицо.

— Андрей! Уводи ее! Уводи к автобусу! Быстрее, пока они не уехали!

Самарин кивнул, встал, с трудом поднял сопротивляющуюся Аню и чуть ли не волоком потащил ее в сторону моргающего фарами автобуса. К ним кто-то бежал, бежал на помощь, три человека, и он потянул девушку в ту сторону, но она продолжала вырываться, она смотрела в пылающее чрево пожара, где исчез ее отец, исчез навсегда, и кричала, кричала, надеясь таким образом заглушить его слова, надеясь, что это поможет ей не слышать, как он просил у нее прощения, как говорил, что виноват, виноват, ВИНОВАТ!

Она кричала и кричала, когда ее буквально на руках заносили в автобус, когда Сергей падал на сиденье рядом, тяжело дышащий, пахнущий кровью и потом, когда они уносились на бешеной скорости от улицы, превратившейся в филиал ада на земле.

Иногда, в своих снах, она слышала этот крик, и его эхо блуждало в мозгу девушки до конца жизни.

22.

(Мне кажется, надо сматываться отсюда.)

Шарф посмотрел на испуганного Гражданина Очки.

(Знаешь, мне в голову пришла точно та же самая идея. Здесь нас больше ничего не держит.)

(Это точно. Давай, я за тобой.)

Шарф кивнул и, петляя, побежал прочь от горящего автобуса. Их дикие, в большинстве своем мертвые, валялись вокруг. Очки обернулся и посмотрел на огонь, жадно пожиравший остатки машины и тела двух Пастухов. Он снял темные очки, прищурился, глядя на ярко пылавшее пламя. Его карие глаза странно поблескивали, по ним иногда пробегали пятнышки белизны, словно молочная пенка по поверхности кофе.

— В конце концов, ты поступил верно. Прощай, приятель.

Человек надел очки на нос, пряча за ними свою тайну, и побежал следом за Шарфом.

23.

Просыпайся.

Что? Кто это? Я устал, отстаньте от меня. Не хочу.

Просыпайся, Жень. Хватит, просыпайся.

Отстань, говорю. Надоело. Я хочу спать.

Просыпайся. Быстрей.

Вепрев открыл глаза, застонал от резкой боли, огненными спицами вонзившимися в мозг. Перед глазами все плыло, он почувствовал дурноту, снова закрыл их и стал планировать в такое приятное состояние сна. Ему казалось, что он лежит под теплым одеялом, в своей кровати, что завтра не надо идти в школу, потому как ее отменили из-за низкой температуры, а значит, он может спать хоть до полудня, наслаждаясь теплом своего тела и холодом воздуха в доме. Он с улыбкой на губах пошевелился, стараясь поглубже забраться под одеяло, и стрела острой боли пронзил поясницу, выдергивая его из бреда. Он едва слышно застонал, с трудом открыл глаза, теперь, кажется, соображая, где он и что произошло.

Капитан лежал в пассажирском отсеке вертолета, куда его откинуло в тот момент, когда мертвый пилот отправил «вертушку» в ее последний полет. Вепрев приподнял голову и посмотрел вперед, в кабину, где виднелась только спина, наверное, Малышева, навалившегося на панель управления. Майор не шевелился. Как и сам Вепрев.

Он попытался подняться, но боль тотчас скрутила его, заставив закашляться. Кажется, вертолет горел. Вепрев закрутил головой, пытаясь понять, что с ним, почему он не может двигаться, но ему удалось только слегка пошевелить шеей. Он не мог взглянуть вниз, на свои ноги, но чувствовал… что ничего не чувствовал. Кажется, меня придавило, мелькнула холодная мысль. Черт, неприятно.

Евгений как мог извернулся, его лица коснулся холодный ветер, задувавший через рваную дыру в фюзеляже. Некоторое время капитан равнодушно смотрел на толпу зараженных, стоящих шагах в тридцати от упавшего вертолета и пока что не решающихся подойти. «Может, их отпугивает огонь», — подумал Вепрев, вдыхая воздух с легким привкусом дыма. Надо выбираться отсюда, как можно быстрей. Он снова попытался вывернуть голову, чтобы взглянуть на свои ноги, и в этот момент услышал покашливание впереди.

Капитан посмотрел в ту сторону, ощущая, как холодный пот выступает на лбу и висках. Он не мог поверить в то, что слышал, наверное, ему просто показалось, конечно, показалось… Когда спина в форменной гимнастерке вздрогнула, и человек стал подниматься, Вепрев прикусил до крови губу, сдерживая крик. Этого просто не могло быть. Неужели все, что он сделал и пережил, напрасно? Полковник Малышев медленно выпрямился и обернулся, поднимая пистолет. Правая щека была разорвана, кровь стекала на китель потоком, глаз вытек и теперь отвратительным беловатым гноем сочился из прищуренной глазницы.

И он ухмылялся, показывая зубы в дыре на месте щеки.

— Ты… — Малышев закашлялся, кровь потекла толчками, он сплюнул. — Ты… испортил все… все веселье.

Малышев шагнул вперед, покачиваясь, как зомби. И по-прежнему скалясь, здоровый глаз мерцал каким-то безумным весельем.

— Зачем вы так, дру… дружище? Все ведь было хорошо — но вы решили испортить весь карнавал. К тому же… к-хаа… сломали мой вертолет и убили пилота…

— Не я стрелял в него, — прохрипел капитан, чувствуя, как последние силы уходят вместе со словами.

— Не вы? Да, нажимал на курок я, но если бы не ваше предательство — ничего бы не… кхек… ничего… не произошло. Вы наставили оружие… оружие на вышестоящего офицера. Знаете, что за это бывает?

Малышев остановился, склонив голову на бок, словно действительно ожидая ответа. Вепрев молчал, он сосредоточено нащупывал что-то под правой, почти бесчувственной рукой. Что-то, напоминающее курок автомата. Он чувствовал, ладонь была почти раздавлена навалившимся железом, но все же… все же…

— Молчите? — Малышев подошел еще ближе, пистолет в руке направлен в лицо капитана. — Я отвечу, если вдруг случайно вам отшибло память. Полагаю, это из-за того, что ваши ноги превратились в кашу, как и то, что находилось между ними, — Малышев засмеялся. — Я догадывался, что вы думаете не тем местом, да догадывался… Так вот, во время чрезвычайного положения за такое полагается только одно…

Вепрев, наконец, нащупал курок, в голове было пусто, он весь сосредоточился на пальце, ощупывающем холодный металл.

Ноги. Мои ноги. Господи, мои ноги.

— Так вот, дружище, мне, конечно, очень жаль, но я должен осуществить приговор. Потому что ты мне помешал. Потому что ты поломал мой вертолет. Потому что ты, сука, решил, будто имеешь право…

Вепрев потянул за курок, молясь про себя, чтобы автомат сработал. Если переклинило затвор, если погнут ствол, если… Плевать. Просто — плевать.

Автомат оглушительно грохнул, выплюнув одну пулю, а затем что-то — быть может из-за отдачи — чуть сдвинулось, раздавив руку капитана. Он заорал, но продолжал смотреть вперед, на зараженных, замерших при звуке выстрела.

— И что это, мать твою, было? — обезображенная физиономия Малышева скривилась от изумления.

Один из зараженных в первых рядах вдруг вздрогнул и упал лицом в снег: под ним растекалась кровавая лужа. Остальные опустили головы и безучастно посмотрели на него, словно не понимая, что случилось.

Давайте же, болваны, давайте! Это был я, я!

Они синхронно подняли свои изможденные лица, их глаза встретились с глазами капитана. Один из них шагнул вперед.

Потом другой.

Еще несколько.

— Что ты хотел сделать, сука? Ты пытался пристрелить меня?! ОТВЕЧАЙ! — Малышев поднял пистолет и выстрелил в распростертого Вепрева, пуля скользнула по шее, но боли не было — только тепло. Он захрипел, переводя взгляд на Константина.

— По… — он закашлялся, выплескивая кровь на грудь.

— Что ты говоришь? Что? — Малышев подошел еще на шаг.

— Пошел… на хер, товарищ майор, — выплюнул Вепрев и ухмыльнулся запачканными красным губами.

— Сука, — холодно прокомментировал Малышев и несколько раз выстрелил в искалеченного человека.

Голова Евгения откинулась, и до того момента, как темный полог опустился на него, он смотрел на бегущих в сторону вертолета зараженных. Он слышал крики Малышева, когда тот понял, что его ждет, но они были едва слышны и к тому же быстро растворялись в шуме, который, наоборот, все нарастал и нарастал.

Это моя печка, около кровати. От нее так тепло. А мама, кажется, жарит блины. Как хорошо, что сегодня не надо никуда идти…

Капитан Вооруженных Сил Российской Федерации Евгений Николаевич Вепрев умер, видя перед собой окно в старом доме родителей, бушевавшую за ним снежную вьюгу, ощущая тепло от одеяла и вдыхая запах блинов, которые готовила его мама на завтрак.

ЭПИЛОГ

Декабрь, 2012, где-то в Охотском море, неподалеку от Камчатки.

Аня стояла на берегу и смотрела, как серые волны накатывают на берег. Полузатонувшая нефтяная баржа не портила общей картины, скорее, она отлично вписывалась в этот хмурый, но вместе с тем такой спокойный пейзаж. Да, это было подходящие слова. От открывающейся картины веяло покоем и предопределенностью… что было даже и не плохо. Совсем не плохо.

Ей понравился остров, понравилось бушующее, неспокойное море, крики птиц, холодная красота скал, чистое ночное небо, усыпанное звездами, которые тут почему-то казались намного ближе, чем там, на материке. Это место дышало покоем, здесь можно было отдохнуть, освоится, привыкнуть и получать от этого немалое удовольствие. Может быть потому, что природа здесь казалась как-то чище, не тронутой человеком и его разрушающей деятельностью. Сейчас никто не копался в земле и прибрежном шельфе, машины молчали, в воздухе чувствовалась не гарь, а только терпкая соль океана, и крики чаек не заглушались лязганьем железа.

— Привет, Ань.

Он встал рядом с ней, тоже глядя на перекатывающиеся волны.

— Привет, Андрей.

— Ты как, в порядке? — Самарин неловко улыбнулся.

— Ага, — Аня тоже улыбнулась, прикоснулась к его руке.

— Как Сергей?

— Ничего. Перелом срастается, он все бурчит, чтобы его побыстрее отпустили из этой камеры пыток под названием физическая терапия.

— Понятно, — Самарин снова улыбнулся, не решаясь смотреть на нее, но то и дело бросая короткие взгляды, не в силах удержаться.

Они помолчали, глядя на то, как чайки пикируют вниз и с плеском вылавливают рыбешку из серых волн.

— Как думаешь, все закончилось?

Самарин взглянул на нее, думая, стоит ли переспрашивать, о чем она спрашивала. Потом вздохнул и ответил:

— Не знаю, Ань. Может быть, — он задумчиво посмотрел на океан. — Города полны диких, но, боюсь, скоро ситуация изменится. Они… они ведь не знают, как позаботится о себе. А Пастухов очень мало. Очень.

— Поэтому нам и помогли, да?

Он некоторое время молчал, потом заговорил, старательно подбирая слова:

— Наверное. Я говорил, что многие из вас больны. Я был не совсем прав…

— Мы все больны, правда?

Он ошеломленно взглянул на нее. Она мягко улыбнулась.

— Я знаю. Я слышала своего отца, и теперь кое-что понимаю.

— Да… конечно. Они не хотели, чтобы такие как вы погибали. Пастухи понимают: их слишком мало, чтобы поддерживать тех, кому нужна помощь. Дикие… они же как дети. Они ничего не могут сделать сами. Им просто…

— Они просто не помнят, как это делать.

— Да. Пожалуй. Поэтому им — нам — нужны те, кто сможет позаботиться об этих детях. Нам нужны Пастухи, взрослые, которые направят и подскажут маленьким неразумным людям, что и как делать, чтобы остаться в живых. Но дети могут быть опасны — не со зла, конечно, но все-таки иногда они причиняют боль. Поэтому вас надо было оградить от тех, кто еще не понимает, что делает… И дать вам время повзрослеть.

Аня кивнула, Андрей внимательно посмотрел на нее, потом тоже кивнул. Она понимала и это радовало. Взросление не всегда проходит безболезненно — всех детей и особенно подростков ждут травмы на этом нелегком пути.

— Когда вы выходите? — Аня взглянула на Андрея. Он присоединился к небольшому отряду, который собирался отправиться на материк. Им еще нужны были кое-какие вещи здесь, на острове, чтобы максимально безопасно перезимовать — но главное, конечно, топливо для местной электростанции.

— Через неделю, наверное, — Андрей, прищурившись, посмотрел на небо. — Максим и Колька не могут решить, брать с собой снегоходы или нет. Они, конечно, влезут в нашу посудину, но я не вижу смысла таскать их с собой. Мы ведь вполне можем найти нужное и там, на месте. Займет какое-то время, но у нас его вроде как в избытке теперь.

Аня кивнула:

— Да, чего-чего, а времени у нас много. Я никогда не задумывалась, но ведь всю свою жизнь пронеслась как угорелая. А теперь… теперь я рада.

«Может быть даже счастлива», — подумала она, но не сказала этого вслух. Это было ее, только ее. Вместо этого сказала:

— Это красивое место. У меня есть человек, которого я люблю, и который любит меня.

— Самое важное, верно? — улыбнулся Самарин.

— Конечно. Важнее ничего не может быть на всем свете. Есть только еще одно… — Аня с легкой улыбкой прикоснулась к талии. Глаза Самарина распахнулись, когда он почувствовал ее неумелую попытку без слов объяснить, о чем она говорит.

Он покачнулся, отступил на шаг, глядя на нее очумелым взглядом.

— Ты… Господи, ты… — он не мог найти слов.

Аня все с той же спокойной улыбкой кивнула, подтверждая невысказанную мысль.

— Да. Я думаю, это будет июнь. Может чуть раньше. Хорошее время, самая середина лета. Как считаешь?

Самарин кивнул, не доверяя своему голосу, смущенно пряча глаза. Аня засмеялась.

— Бедный Андрюшка! — она взяла его руку в свою, слегка сжала. Он неуверенно улыбнулся в ответ.

— Я… я поздравляю, — выдавил, наконец, он.

— Спасибо.

Они снова замолчали.

— Сергей знает?

Аня взглянула на него, кивнула.

— Да. Я и сама не была уверена… раньше. Но теперь уверена.

Самарин некоторое время смотрел на нее своими странными белыми глазами, потом тихо спросил.

— А Максим?

Аня едва заметно вздрогнула, вымученно улыбнулась.

— Ты считаешь, он должен знать? — она пристально посмотрела на него, словно спрашивая совсем о другом.

Андрей замолчал, не зная, что ответить. Он мог бы при желании узнать, чей это ребенок, но…

— Это не мне решать, в конце концов.

Аня кивнула, ее лицо просветлело. Она тихо, едва слышно сказала:

— Спасибо… — она споткнулась, но все-таки закончила. — Спасибо, что не сказал. Я не хочу знать. Прошлое забыто.

— Да. Прошлое забыто. Уж кто-то, а я это прекрасно знаю.

— О чем ты? — Аня с неуверенной улыбкой посмотрела на Андрея.

— Ни о чем, Анечка. Ни о чем.

Самарин улыбнулся Ане и на этот раз сам взял ее за руку.

Они молча смотрели на игру чаек в воздухе, прислушивались к плеску волн. Аня ощущала на губах и щеках соленый привкус влаги, но было ли это море, или что-то другое — она не знала. И ей было без разницы. Она нашла мир сама с собой, и скоро у нее должен был родиться мальчик, которого она так ждала.

Они стояли так до самого захода солнца, держась за руки, просто любуясь закатным океаном и наслаждаясь тишиной.

Нижеследующее представляет собой запись, сделанную Андреем Самариным. Диск так и остался лежать на каминной полке в спешно покинутом доме. Данное видео так никто никогда и не увидел.

(Сначала не видно ничего, экран темный. Появляется звук хриплого дыхания. Звук искажен, похоже, человек стоит очень близко к микрофону камеры. Неожиданно возникает изображение, рука человека просто закрывала объектив.

Картинка не в фокусе, разглядеть лицо не удается. Человек отходит от камеры, садится на стул и протягивает руки к небольшому костерку, горящему перед ним. Капюшон куртки скрывает лицо, рук тоже почти не видно. На улице ночь, за спиной человека практически ничего не разглядеть, виден только открытый дверной проем и пляшущая из-за вспышек огня сгорбленная тень на стене.

Мужчина — теперь можно с долей уверенности определить его половую принадлежность — молчит некоторое время, разглядывая замотанные бинтами руки. Затем кашляет и, не поднимая головы, начинает говорить. Голос хриплый и не совсем четкий, некоторые слова неразличимы).

— Я оказался виновен в смерти человечества.

Звучит как начало научно-фантастического романа, правда? Но тут нет ничего научного или фантастического: просто стечение обстоятельств, приведшие к гибели всего… Хотя, беру свои слова обратно, все-таки фантастического тут более чем достаточно. Вы ведь в курсе всего того, что произошло за последний месяц, если живы и смотрите это. Впрочем, есть у меня подозрение, что виноват в этом не только и не столько я; я ведь тоже жертва случайных совпадений. Стоп, я все постараюсь рассказать по порядку, насколько еще способен в своем тухлом виде.

С чего же начать?

Само собой с начала, но кто сейчас может определить, где начало у этой истории? Я вот точно не смогу. Хотя каков будет конец — знаю прекрасно. Надо успеть все рассказать, пока рядом нет людей. Они, знаете ли, пахнут…

Ну, так с чего же мы начнем, Шеф?

Ладно, начну с себя, любимого. За качество извините, говорить все сложнее…

(Говорящий пожимает плечами, кашляет).

Меня зовут Андрей Иванович Самарин. Живу — жил! — в маленьком городке на юге Урала. Название не имеет значения, сейчас, когда вы смотрите эту запись, здесь вероятней всего остались одни обгорелые руины: чего-чего, а недостатка в нефти или газе мы не испытывали, все так. Другое дело, что деньги с этого как-то все больше имели местные воротилы и шишки, и дай бог тратили бы их тут же, так нет — Москва, Куршавель, или что там у них еще модно?..

Да, прошу простить вашего покорного слугу, было модно. Сейчас Москва вряд ли чем разительно отличается от нашего городка. Разве что наше новообразованное общественное кладбище размерами поменьше.

Так, что-то меня несет не в ту сторону. Мне и учителя говорили, что я никогда не могу сосредоточиться, вечно не в ту степь забредаю.

(Молодой мужчина смеется, смех переходит в приступ кашля).

Смешно, если бы не было так похоже на правду. Черт, как голова болит!.

(Человек поднимает руку, трет висок. Снова кашляет, сплевывает куда-то в сторону.)

Вроде отпустило. Рядом кто-то есть, мысли путаются, не могу сосредоточиться.

Так вот, я родился и прожил все свои двадцать шесть лет в маленьком городке. Ездил, конечно, в Ебург отдохнуть да за шмотками, а так — все на малой родине.

Учился не так чтобы хорошо, но и не особо плохо: четверок больше, чем пятерок, ну да мои предки и этому были рады. Не спился, клей не нюхал и даже не пробовал. Пиво, конечно, было, и травку покуривал, но так, не увлекаясь. Хотя «пивинский» последнее время потягивал порядочно. Вечера не проходило, чтобы не купил три-четыре баночки… Впрочем, сейчас это не важно.

Школу закончил с тремя пятерками, поступил в местный университет, благо, с деньгами родители помогли. Поступил не абы куда, а на один из самых престижных факультетов, на информатику, две из трех школьных пятерки были за алгебру и геометрию. Третья, правда, за рисование. В общем, неплохо поступил: родителей гордость брала — просто жуть.

Короче, тут я тоже успехами не блистал. Первый курс еще что-то пыжился, учился, «лабы» делал, а потом плюнул и спустил все на тормозах. Доучился каким-то чудом до конца, даже «академ» не брал ни разу. Повезло, наверное.

После получения диплома, по знакомству устроился в военкомат. Денег почти не платили, но альтернативой была наша Красная-и-Непобедимая. Либо копай два года от этого столба и до обеда, либо до двадцати семи годков изволь помогать в меру сил бабушкам в бухгалтерии, которые компьютера боялись как огня. Понимаете, что я выбрал, да? Мне год оставался, и я стал бы свободным взрослым человеком, который никому ничего не должен: даже долг Родине — и тот выплачен. Но тут случилась одна неприятность, которая и привела ко всей этой мерзости.

Так вот, я работал в военкомате, иногда перебивался всяческой халтуркой: денег, в общем, хватало на нехитрые радости холостой жизни. Квартиру снимал почти в центре города, все-таки и так четверть века на шее у родителей просидел, пора бы и честь, как говориться, знать. Когда я объявил о своем решении, мне показалось, что мать отнеслась к этой новости с едва скрываемым облегчением. Что ж, я ее понимаю, она меня, конечно, любила, но все-таки за одним мужиком проще прибирать, чем за двумя. Я мать не осуждаю. Я ее очень люблю. Любил… черт…

(Мужчина замолкает.)

Не знаю, если бы мог, я бы заплакал, честное слово.

Ладно, прочь лирику. Скоро светает.

В общем, я стал с двадцати пяти жить самостоятельно. И сразу же оценил преимущества пусть маленькой, но все-таки отдельной квартирки. Пиво дуть можно хоть целый день, курить на кухне, а не в подъезде, ну и, само собой, стало гораздо проще общаться с противоположным полом. Теперь не приходилось запирать комнату на хлипкий замок, убедив перед этим мать, что мы с подругой собираемся «делать курсовую», а во время процесса напрягать не только нижние «конечности», но и уши: иначе можно прозевать момент, когда мать решала принести пару чашек чая. Не объяснять же ей, что девушка приходила не чай пить… Хотя, я полагаю, мама и сама все прекрасно понимала.

В общем и целом, жить одному мне нравилось. Преимуществ много, а стирать носки и трусы можно было и в маминой стиральной машине, раз в неделю. Заодно и повод в гости зайти, стариков повидать, правда?

(Говорящий ненадолго задумывается, глядя в огонь.)

Чуть меньше полугода назад на одной вечеринке у однокашника я повстречал Свету. Умная девочка, в меру скромная, но веселая, без напускной стеснительности. Родители не бедные. Но главное — сись… м-м… в общем, фигура — закачаешься! Само собой, что я решил за ней приударить.

Спустя месяц она уже переехала жить ко мне — я был не против. Наверное, влюбился. По-настоящему, я имею ввиду. Собирался даже предложение сделать, но попозже.

А затем, как обычно и бывает, все пошло наперекосяк.

(Короткая пауза.)

Меня отправили на военные сборы, на месяц. Уж не знаю, каким «макаром» я попал в списки несчастных, только в известность меня поставили перед самым отъездом. Я не шучу — пришел наш полковник Семяренко и сказал, чтобы я дул собирать вещи. За час.

Я дунул.

Была, конечно, мысль убежать… Да только останавливало то, что мне было меньше года до вожделенного билета, а значит велики были шансы оказаться в армии не на месяц, а на все двенадцать. Сами видите, выбора особого не было.

Собрался я быстро, взял сколько-то белья, носков (это зря, конечно — портянки еще никто не отменял), зачем-то бутылку кетчупа и несколько банок перловки, завалявшейся в шкафу бог знает с каких времен. Светки дома не было, укатила куда-то к подружке. Задним-то числом я дошел, что это была за подружка, но обо всем по порядку.

Через час курсант Самарин предстал пред ясны очи господина полковника и еще через двадцать минут новоиспеченный боец загружался в вагон поезда. Познакомились с ребятами, поиграли в карты, учились мотать портянки… Было довольно весело, признаю.

Приехали часов через семь, вышли на полустанке непонятно где: тут нас уже ожидали крытые УРАЛы. Быстро загрузились и поехали дальше.

Я трясся в кузове грузовика среди таких же мрачных и угрюмых пацанов. Один плюс: я оказался самым старшим среди всех, остальные оказались студентами-очниками из моего alma mater. Какие понты, а?

(Человек горько смеется, кашляет.)

Добрались мы часа через полтора, темнеть начало, значит проехали километров пятьдесят, семьдесят. Уж не знаю, за каким хреном было устраивать лагерь так далеко от «железки», военным видней. Еще минут пять тряслись по бетону, что, надо сказать, воспринято было с энтузиазмом большинством «солдат-поневоле»: до сего момента дорога была, мягко скажем, в колдобинах.

Выгрузились затемно, нам раздали сапоги, портянки, какие-то дерюги, в темноте не разобрать. Помню ужин: такого говна, прости господи, не ел со времен детсада; холодные несоленые макароны и то ли рыба твердая, то ли мясо мягкое, я так и не понял. Почему-то подумалось, что у портянок, наверное, похожий вкус.

После… хм… приема пищи раздали одеяла и местный «прапор» прочел небольшую лекцию на тему как правильно застилать постель. Спустя пять минут все завалились спать. Я думал, что проворочаюсь пару часов в раздумьях о том, каких же богов я разозлил, раз они решили меня так наказать. Конечно, я вырубился едва голова коснулась подушки. Хотя нет, подозреваю, даже несколько раньше.

(Молчание около пятнадцати секунд, слышен только шорох ветра и отдаленное потрескивание огня. Судя по позе говорящего, он о чем-то размышляет.)

Утром подняли в пять. Холодно было — жуть, пар изо рта шел, и это конец августа. Помню, надел холодную футболку и понял, что вот сейчас действительно холодно. Мрачные личности вокруг, сквозь зубы матерясь, натягивали футболки, майки, при этом не переставая дрожать. Видимо, старшина вошел в наше положение, так что после построения мы совершили легкую пробежку в три километра. Весело, м?

На завтрак я пришел — точнее доковылял — в самом хвосте колонны. Перед этим, само собой, раз десять дал себе зарок, что брошу пить и курить: брюшко и отдышка ничуть не помогали сохранять ровное дыхание во время бега. Позавтракали остатками вчерашнего — все-таки рыба, как мне показалось. Съел я все с отменным аппетитом, сам удивился.

Потом поход в магазин, болтовня в курилке, обед, плац (на все оставшиеся дни запомню эти хреновы марши), опять курилка, ужин, отбой. Вы можете спросить, как я, такой, все помню? Да те десять дней, проведенные там, ничем не отличались один от другого, разве что только менялись места, где мы в середине дня «занимались общественно-полезным трудом, таким образом укрепляя обороноспособность страны». Я, конечно, многое начинаю забывать, но такое вряд ли кто забудет.

Привык быстро — выбора не было, либо привыкаешь, либо тебя выгоняют. Мне же, сами понимаете, последнее было не с руки. Да и втянуться в подобную жизнь было не так уж сложно: тебе всегда скажут, когда вставать, когда есть, когда ложиться спать. При этом не думаешь, чем бы этаким поужинать, что дали — то и жуй.

(Небольшая пауза.)

На десятый день меня и еще двух парней — не помню имен, да и не важно — отправили таскать шпалы на отдаленный объект. Ехали долго, часа два. Сначала была более-менее накатанная колея, но километров через пятнадцать «дорога» кончилась, и наш «УАЗик» стало трясти дай бог. Помнится, я чуть не сблевал, сильно уж укачало.

Выгрузили нас троих и старшину около небольшого военного полигона, заставленного здоровенными цистернами. Вокруг были сплошные топи: похоже, единственная дорога сюда была той, по которой мы приехали.

Мы выбрались из душного «козла», и к нам тотчас подошел «летеха» едва ли старше меня в отутюженной форме. Старшина показал пропуск молодому лейтенанту и, как я помню, поинтересовался, «какого, собственно, х…я, его и троих „салаг“ притащили сюда?», на что последний ответил, не его, сержанта, мол, дело. При этом выражение морды у него было минимум полковничье.

«Лейтековник» приказал нам следовать за ним, и мы послушно потопали в сторону палаток, разбитых метрах в двадцати от пропускного пункта. Там нам выдали противогазы и объяснили задачу: мы должны растаскать железнодорожные шпалы, тут и там валяющиеся между цистерн. Один из нас вполне справедливо поинтересовался: что в цистернах, если им выдают противогазы, и не опасно ли будет там работать, на что получил ответ: «В цистернах ракетное топливо. Еще вопросы есть, боец?». Вопросов не было, а должны были бы возникнуть, если бы я вдумался — какого хрена здесь делать ракетному топливу да еще в таких бочках? Извините…

(Затяжной влажный кашель, человек сплевывает.)

Так о чем бишь я? А, ну да, цистерны…

Цистерны стояли не очень плотно друг к другу и были порядком ржавые. Между ними в желтой траве торчали шпалы, похожие на ребра какого-то динозавра. Выглядело все как-то удручающе и заброшено. Сержант — старый говнюк — приказал начинать, а сам закурил. Ну, мы начали.

(Мужчина ненадолго умолкает.)

Тяжело было, помню. Даже втроем тяжело. Воздух из-за болот влажный, дерево отсырело, и каждая шпала весила, наверное, раза в два больше. Мы стаскивали их на свободный пятачок и складывали кучей. Ужей в траве была тьма, и у меня замирало сердце, когда они резво выскальзывали из-под шпал и сапог — не люблю я змей с детства. Дышать в противогазах уже через пять минут стало невозможно, мы их сняли. Следом сняли и все остальное, остались голыми по пояс, слишком уж пекло солнце — и плевать нам было, ракетное топливо в цистернах или газ «зарин».

(Короткая пауза.)

Лучше бы там был зарин.

(Снова пауза.)

Погода начала портиться где-то часа через три после того, как мы начали работать. Поднялся ветерок, который быстро свежел, откуда-то нагнало облаков, и солнце почти полностью скрылось за ними. Похолодало, и мы снова напялили «хэбэ», хотя уже почти не работали, так, вяло таскали по шпале раз в десять минут, постоянно глядя на наливающиеся тучки. Налетела мошкара, но почти так же быстро как появилась и исчезла.

Час спустя пошли чего-нибудь перекусить: все равно было ясно понятно, что сегодня работать больше не придется. Сержант притащил по банке тушенки на брата и по два ломтя хлеба. Пока ели, погода окончательно испортилась. Небо затянуло, ветерок стал не просто свежим, а уже, казалось, примораживал. Упали первые капли дождя, и вдруг все затихло. Мы даже посмеялись немного, мол, готовилось, готовилось, да ничего не выкакалось. Впрочем, каждый, наверное, понимал, что «выкакается», да еще как.

Я первым увидел пелену дождя, накатывающуюся с севера, с топей. Это было похоже на сплошную свинцовую завесу, и я, всю жизнь проживший в городе, даже не сразу понял, что к чему. Как завороженные мы смотрели на стену воды, обманчиво медленно катившуюся на нас. Выглядело впечатляюще, как будто мир вдалеке растворился в серой мути. А потом долбануло так, что я аж подпрыгнул на месте и чуть не наложил в штаны.

Сержант заорал, чтобы мы бежали в палатку, и сам тотчас рванул к ней. Мимо нас пробежали солдаты и начали натягивать брезент на какие-то ящики. Первый настоящий порыв ветра ударил нам в спину, и на миг возникло чувство, будто летишь. А потом нас догнала пелена дождя.

Промок я мгновенно. Нет, вы, наверное, думаете, что это такая фигура речи, да? Как в книжках? Так вот, ни черта подобного: только что я был сухой — ну, чуток потный — и вдруг стал мокрым. Абсолютно, я имею в виду, хоть выжимай.

(Снова пауза. Человек поднимает с земли что-то, подозрительно похожее на ножку стула, кидает в огонь. Сноп искр на мгновение «ослепляет» оптику камеры.)

К вечеру разыгралось не на шутку. Я таких гроз не видел за всю жизнь — думал палатки вокруг сдует нафиг. Молнии били прямо вокруг лагеря. Выбегал поссать и думал о том, как бы тебя не смыло по пути, до того сильный ливень шел. Ну и ветер на открытом пространстве — сами понимаете, бежал и чуть ли не взлетал.

За ночь дождь поутих, но молнии сверкали все так же, если не сильнее. Вся палатка озарялась этим голубовато-белым светом, будто боженька решил сфотографировать всех нас и использовал по случаю самую мощную вспышку из своего арсенала. Спать было некомфортно, холодно и сыро, но выбора особого не было. Где-то около двух вырубился свет: похоже, что одна из молнии все-таки долбанула в какой-то щиток или подстанцию. В темноте вспышки казались еще яростней. Уснул я ближе к утру, когда вся феерия пошла на убыль.

Часов в семь вылезли наружу. Все вокруг — палатки, трава, бетон, люди — мокрое и от этого еще более неприглядное. В дальнем от нас конце площадки с цистернами я увидел обгоревший обломок столба, неподалеку от которого толклись люди. Мимо прошли два солдата с противогазами в руках. Старшина матюгнулся сквозь зубы и пошел в ту же сторону; мы, естественно, следом.

Военные стояли полукругом рядом с одной из цистерн и что-то обсуждали. Еще издали мы заметил, что все были в противогазах, поэтому решили за благо натянуть свои. Встречавший нас вчера лейтенант что-то втолковывал одному из рядовых, махая рукой в желтых резиновых перчатках в сторону столба. Подойдя поближе, я понял, что произошло.

Ночью молния ударила в столб, и его верхний конец упал на ближайшую цистерну, ржавый бок которой не выдержал и треснул. Мутно-желтый поток похожей на гной жидкости вяло сочился через трещину и, стекая по железу, исчезал где-то в мокрой траве. Я, хотя и был в противогазе, невольно задержал дыхание — от того места, куда стекала жидкость, поднимался легкий парок.

Лейтенант сказал:

«Надо оттащить в стороны шпалы. Иначе…»

Я понял, что он имеет ввиду: жижа не могла спокойно перелиться за границу площадки, этому мешали три подгнивших бревна.

Лейтенант заметил нас с сержантом.

«А, это ты. Видишь, как оно вышло, не убрали вчера твои „орлы“ все деревяшки…»

Сержант ответил в духе того, что, мол, никому это не было надо, и вообще начался дождь.

Лейтенант кивнул и сказал что-то вроде:

«Давай, сержант, бери перчатки и оттаскивайте эту хрень в сторону, а я…».

Сержант прервал его:

«А с какого мы должны лезть в ваши дела? У вас тут вообще-то ЧП, надо бы сообщить».

«Сообщить мы не можем, гроза повредила телефонную линию, а атмосферные помехи еще слишком сильные, рации только трещат впустую. И вообще, ты меня не дослушал: первое, это был приказ, а второе — я вам помогу».

Не знаю, какой именно довод из двух повлиял на нашего старшину. Он поиграл желваками и приказал нам одеть перчатки. Когда мы были готовы, лейтенант повернулся к нам и сказал:

«Испарения не опасны, краткосрочный контакт с кожей тоже. Хотя неприятных ощущений на следующий день поимеете, уж поверьте, я знаю, так что лучше не снимайте перчаток».

У меня на языке вертелся вопрос, для чего же нужны перчатки, если это всего лишь ракетное топливо?

Двое курсантов, наш старшина, лейтенант, один местный солдат и я подошли к шпалам. Теперь я видел вязкий гнойный блеск жидкости, собиравшейся у основания шпал. Лейтенант вышел вперед, присел на корточки и указательным пальцем прикоснулся к тоненькому ручейку, который уже тек в сторону жилого комплекса.

«Эй, может не стоит…» — начал старшина, но лейтенант перебил его.

«Я же сказал, вещество не опасно».

Не знаю как остальным, но мне чуть полегчало: если уж мужик, работающий здесь, не боится лезть руками в эту гадость… В общем, вы меня понимаете.

Нехотя мы подошли к шпалам. Сердце бухало, казалось, где-то возле горла: что ни говори, а страшно было так, что яйца превратились в два маленьких мраморных шарика. Я посмотрел на одного из парней, тот стоял, обняв себя руками, и смотрел на лейтенанта, стряхивавшего в траву густые желтые капли.

«Так, таскать будем все вместе, главное, не мешайтесь друг другу», — голос лейтенанта звучал глухо из-за противогаза. «Ты и ты» — он указал на меня и стоявшего рядом со мной курсанта, — «возьметесь за дальний конец. Мы с сержантом — за ближний. Остальные — посередине, помогайте как можете. Всем все ясно?»

Неразборчивое бурчание в ответ. Я только кивнул, в горле пересохло.

«Пошли!» — лейтенант махнул рукой.

Мы с парнишкой — черт, не помню имени! — прошли вперед. Дошли до края лужи и я, признаюсь, задержался, боясь сделать первый шаг. Сомнение длилось не больше нескольких секунд, но оно было. Я вдруг отчетливо понял, что добром это не кончится. Паренек прошел мимо меня и первым ступил в едва видимую лужу жидкости. Я сожмурил глаза и напрягся, ожидая, что сейчас он заорет и запрыгает на месте, стараясь стряхнуть с себя сапоги. В голове всплыл образ сыщика-мульта из я таю, таю!.. фильма «Кто подставил кролика Роджера», когда пераого залили «рассолом». Мысленно плюнув и немного повеселев, я осторожно ступил в растекающуюся лужу. Наверное, слишком расслабился, признаю, но кто бы на моем месте поступил иначе?

(Человек на экране замолкает, о чем-то задумавшись. Слышен только треск огня.)

Первую шпалу оттащили легко, без всяких проблем. Нашим концом она лежала не на земле, а на двух других деревяшках, так что все было просто. Мы отнесли ее метра на полтора и бросили в траву так, чтобы она не могла помешать. Потом направились за второй.

(Человек снова прекращает говорить, молчание длится с минуту.)

Я хорошо помню этот момент, не знаю почему, но он врезался мне в память. Я вряд ли скажу вам, что ел вчера на ужин, иногда я забываю свое отчество, но те пятнадцать-двадцать секунд помню весьма отчетливо. Даже слишком.

Я нагибаюсь за второй шпалой, лежащей на земле. Жидкость еще не дотекла до нашего края, я отмечаю ее блеск краем глаза сантиметрах в десяти от того места, где касаюсь подгнившей древесины. Паренек встает с другой стороны бревна и пытается просунуть руки в резиновых перчатках под шпалу. Я вижу, что его рука беспомощно скользит, шпала слишком глубоко вошла в землю, ее не ухватить с той стороны. Паренек дрожит, стеклянные «глаза» противогаза запотели, он, похоже, почти ничего не видит. Я толкаю его в плечо и качаю головой, мол, так ничего не выйдет. Он смотрит на меня, кивает — вроде бы понял. Хватает торец шпалы и делает попытку расшатать ее, выдернуть, как выдергивают гнилой зуб. Я хочу помочь, поэтому переступаю с ноги на ногу, хватаюсь за бревно и резко дергаю его на себя.

Далее все происходит настолько быстро, что я едва осознаю это. Шпала издевательски легко выходит из земли, конец скользит по мокрой траве в мою сторону. С правой руки срывается перчатка, обнажая мертвенно-бледную потную руку — я с некоторым недоумением и любопытством отмечаю, как посинела кожа вокруг ногтей. Теряю равновесие и, чтобы не упасть, инстинктивно опираюсь руками о землю. Мгновение — и в мягкую ткань между средним и безымянным пальцам вонзаются чьи-то зубы.

(Человек на секунду умолкает.)

Я заорал так, что у меня заложило уши. Вскочил на ноги и увидел, что на моей руке висит какая-то черная извивающаяся веревка. Затряс рукой, пытаясь стряхнуть нечто, но оно только извивалось и продолжало кусать меня. Я, не переставая, вопил — в ушах зазвенело — и неожиданно понял, что на моей руке.

Обыкновенный уж.

(Небольшая пауза, человек перед костром передергивает плечами.)

Видит бог, я не вру. Меня укусил самый обыкновенный болотный уж… Да что там укусил, он намертво впился своими между пальцев и не думал разжимать свою маленькую гадкую пасть. Я прыгал на месте, ослепший и оглохший, не замечая никого и ничего вокруг — для меня существовала только сводящая с ума боль. Я бросил взгляд на вцепившуюся в меня тварь и всего лишь на короткое мгновение увидел ее глаза. Не знаю, может это и сломило меня… только я никогда не видел у змей абсолютно белых, как вареное яйцо, глаз. Эти зенки напугали меня больше, чем все остальное… Надо было что-то предпринять, поэтому я сделал лучшее, что мог — потерял сознание.

(Человек ворошит угли в костерке, взлетает сноп искр.)

Я пришел в сознание спустя минуту, и немало удивился, обнаружив себя лежащим на бетоне в окружении толпы мужиков в противогазах. Попытался приподняться на локте, но голова закружилась, и я лег обратно.

«Лежи парень, не дергайся» — кажется, это был сержант. — «Все уже».

«Никогда не видел, чтобы уж вытворял такое! С чего бы ему…» — начал один из стоящих надо мной, но сержант — все-таки, я думаю, это был он — хлопнул говорившего по затылку и сказал «заткнись», что тот и сделал.

В общем, мне уже после рассказали о произошедшем в красках: и то, как я орал и то, как прыгал на месте. Тогда мне было на это плевать, чувствовал я себя отвратительно. Парни, что приехали со мной, помогли дойти до палатки, где я благополучно вырубился и проспал до самого вечера.

(Небольшая пауза.)

Я бы, наверное, проспали до утра, но меня растолкали и велели собираться — за нами приехала машина. Голова болела жутко, да еще очень, просто безумно хотелось спать. Странное сочетание, я знаю, но так оно и было. Мы погрузились в знакомый УАЗ и отбыли с того полигона… Не знаю, остался ли там кто-то живой; у них, пожалуй, шансов было больше всех — далеко от городов, все-таки.

На следующее утро я пошел в санчасть, показать руку. Укусы не заживали, края ранки приобрели странный лиловый оттенок. Я, помнится, подумал, что у меня заражение крови. В общем, был не так уж не прав.

Врач осмотрела меня, обработала рану йодом и отправила обратно, в казарму. Единственный плюс — меня освободили от строевой подготовки и работ. Я вернулся в расположение и сразу же завалился спать.

(Человек вдруг поворачивает голову, словно бы услышал что-то. С полминуты сидит в напряженной позе, прислушивается.)

Вроде бы совсем рядом проехала машина. Сомневаюсь, что кто-то настолько глуп, но все же… Ладно, надо закругляться.

Ранка не заживала, напротив, внешне становилась все хуже. Боли не было, вообще никаких неприятных ощущений, но доктор не хуже меня видела, что йодом тут много не налечишь. Короче говоря, военные сборы кончились для меня на пару недель раньше, чем я планировал… хотя неожиданностью это не было: чувствовал я себя паршиво и сам прекрасно понимал, что мне надо показаться врачу, а не местной «мадам».

За пару дней до этого я бы испытывал радость от того, что мои мучения кончились раньше. Тогда же, ожидая попутки, которая добросила бы меня до вокзала, я не ощущал ничего, кроме отупляющей усталости. Да еще болела голова, какой-то пульсирующей болью, накатывающей в такт сердцебиению.

Меня подобрал местный рейсовый автобус, я уселся сзади и продремал всю полуторачасовую дорогу до вокзала, укачивая больную руку. Помнится, именно тогда мне показалось, что я чувствую слабый кисловатый запах, идущий от замотанной в бинты конечности — рукой ее уже было не назвать.

(Человек усмехается.)

Тогда я подумал, что мне просто показалось, но уже в поезде понял, что не прав. Я мог учуять, как человек курит в тамбуре или туалете соседнего вагона, не говоря уж про запахи пота, пирожков и похмельного «выхлопа», витающих в воздухе. Не знаю, почему так обострилось обоняние, но это было… забавно. Наверное, то же самое чувствуют собаки: все запахи стали какими-то объемными и почти осязаемыми. Хотя вонь немытых тел была просто одуряющей и невероятно противной. Мне почему-то представлялась гора грязных, мокрых простыней — не могу найти лучшего сравнения… Неприятно, поверьте. Тогда я не задумывался о том, откуда появилась чувствительность к запахам — слишком уж болела голова. Я, конечно, понимал, что болен, но не осознавал причины болезни.

(Мужчина задумывается, потом кивает, словно придя к какому-то решению.)

Нет, вру. Я понимал, что скорее всего в мою кровь попала та гадость, в которой искупался укусивший меня уж. Но в тот момент более важным казалось попасть домой, к Светке, пожаловаться ей на все злоключения, произошедшие со мной. А потом выпить пригоршню таблеток аспирина и лечь спать.

Могу предупредить: нифига у меня не вышло.

В город вернулся часов в девять вечера. Голову не отпускало, и запахи просто сводили с ума; к тому же опять напала сонливость, но я еще кое-как с ней боролся. Теперь я четко чувствовал неприятный кисловатый запах, идущий от руки — тут уж и дурак бы понял, «подгнило что-то в датском королевстве».

(Человек хихикает.)

Но мне было плевать, хотелось одного — очутиться дома и уснуть в своей кровати. Мышцы ломило от усталости, голова раскалывалась, все до одного, казалось, смердели — в общем, можете примерно представить мое состояние, да?

Я поймал тачку и сказал куда ехать. Голова кружилась и запахи были невыносимыми: я замотал лицо купленным на вокзале синтетическим шарфом, что хоть как-то отсекало вонь. Водила, здоровый мужик, как-то с опаской косился на меня, и я его понимаю, видок у меня был еще тот: худой, бледный, с намотанным на морду зеленым шарфом и с забинтованной правой рукой.

Доехали быстро, я расплатился и с вялой радостью посмотрел на окна своей квартиры, светившиеся приглушенным светом. Еще, помнится, подумал, что Светка торшер купила… мягкий рассеянный свет не мог идти от восьми лампочек люстры. Как мог быстро поднялся на третий этаж, предвкушая радость Светки. Сам я хотел только одного — спать, спать, спать.

Помню, подошел к двери, посмотрел на нее, испытывая непонятное беспокойство. Что-то было не совсем привычно, но понять, что именно, не мог. Достал ключ, вставил его, и тут дошло: из-за двери раздавалась знакомая мелодия, что-то из «Энигмы». Я прислушался, не понимая, с чего бы Светке вздумалось послушать такую… м-м… специфическую музыку. Пожал плечами — мол, всяко бывает — повернул ключ и открыл дверь. И сразу же все понял.

(Человек кашляет, плюет в костер.)

Самое смешное, даже ничего не увидев, я почувствовал запах. Представляете, каково это, зайти в собственную квартиру, едва успеть окинуть взглядом родную прихожую и тут же понять все.

Я знал этот запах, прекрасно знал. Легкий, приятный аромат, который вряд ли с чем-то спутаешь, смешивался с резким запахом пота. Аромат, исходил от возбужденной Светки, а запах пота явно принадлежал мужику, который сейчас трахал ее под нашу музыку на моем диване. Она стонали, она извивалась под ним, подмахивая бедрами, умоляя его не останавливаться, еще, еще, еще…

(Человек на экране сжимает кулаки и ударяет себя по коленям.)

Скажите, разве не сука, а? Жила у меня дома, а стоило мне уехать, сразу нашла какого-то трахаля! И я сильно подозреваю, что все те «подружки», к которым она частенько ездила по вечерам, имели член, совсем как я.

(Говорящий видимым усилием старается взять себя в руки.)

Ладно, не о том речь. Я стоял в коридоре с закрытыми глазами и вдыхал запах трахающихся Светки и ее мужика. Теперь я слышал легкий, ритмичный скрип дивана, учащенное дыхание и постанывания бл…ди.

Не знаю, сколько я простоял, сжимая кулаки, скрипя зубами и невидящими глазами уставившись на черную «аляску» не моего размера, висящую на вешалке. Голову словно сдавило раскаленным обручем, мысли путались от злости и боли. Мне даже показалось, что я сейчас потеряю сознание от запаха совокупления, иначе не скажешь. Для меня они были потными трахающимися животными, которых хотелось бить, бить и бить, а особенно ту суку, которая клялась мне в вечной любви, целовала меня, а сама, наверное, полчаса назад отсасывала у «подружки»…

(Неожиданно человек умолкает и как-то весь обмякает, словно из него резко выпускают воздух. Около минуты он сидит неподвижно, потом вздыхает, кашляет в кулак и продолжает уже более спокойным тоном.)

Черт. Прошло столько времени, она наверняка мертва, а я все равно безумно злюсь на нее. Это все равно, как если бы тебя публично оплевали, понимаете?

Короче, я стоял и против воли вслушивался в ее стоны и его пыхтение. В голове абсолютно пусто, только в ушах стоял противный серебряный звон, будто я задыхался или мне по башке дали огромной такой резиновой дубиной.

В себя меня привела резкая боль в правой руке. Я с некоторым изумлением опустил глаза и увидел: от злости я так сильно сжал руку, что ранки от укусов открылись и на бинте выступили пятна крови. Я просто стоял и смотрел на них, а потом… Не знаю, как объяснить, но меня накрыла волна злости на них, такая сильная, что голова перестала болеть: все просто растворилось в красном тумане бешенства. Я хотел убить их обоих, просто вцепиться в глотку и рвать, рвать…

Не помню, что было дальше; все как-то смутно видится, словно приснилось. Помню точно, что в комнату я не вломился, вместо этого снял ботинки — чтобы не шуметь — и прошел на кухню. Как и ожидал, на столике стояла открытая бутылка красного вина и два бокала. Сам не зная, зачем это делаю, стянул бинт и просто… ну, отжал кровь прямо в горлышко бутылки. Тогда мне это показалось ужасно забавным, дескать, кровь в красном вине, они ничего и не поймут, хотя голова разрывалась от боли и злости на эту сучку. Если он или она зашли в тот момент на кухню, я, не раздумывая, убил бы.

В общем, выцедив свою кровь — несколько капель упали на стол, но я решил не вытирать их, все равно похоже на вино — я, особо не таясь, вернулся в коридор, одел ботинки и вышел. Они меня так и не услышали, представляете? Он ее трахал, играла «Энигма», она стонала, а ее парень, который хотел сделать ей вскоре предложение, стоял на улице, под окнами, не желая возвращаться в свою собственную квартиру. Я не знал, что мне делать и куда идти.

(Человек в который раз останавливается, трет виски.)

Я вернулся домой на следующий день и соседка, сидевшая у подъезда, рассказала мне про то, что Светку увезли в больницу с острым случаем какого-то пищевого отравления. Помню, она еще так ехидно улыбалась, уточняя, что увезли не только ее, но еще и какого-то мужика, который, похоже, был у нее в гостях. Я вяло поинтересовался, куда именно их увезли, кивнул и тотчас выбросил из головы название больницы: мне было в высшей степени наплевать и на нее и на ее дружка. Мне хотелось только замотать лицо смоченным в холодной воде полотенцем, чтобы не чувствовать вони человеческих тел, и лечь спать. Короче, я не дослушал старушенцию и поплелся домой, где и завалился на неубранную постель почти в обморочном состоянии. А на следующее утро — или все-таки это было через день? — по местному телеканалу уже рассказывали о сгоревшей дотла больнице и куче сумасшедших, разбегающихся от развалин, как тараканы.

(Человек усмехается, лицо по-прежнему скрыто капюшоном.)

Думаю, вы уже поняли, к чему я веду, правда? Все эти истории про новый вирус имеют в своей основе зерно правды, только предпосылки не те. Виноваты не какие-то раздолбаи из местного медцентра — им бы никогда до такого не додуматься. Не было и террористов, а болезнь эта — не сибирская язва. Нет, виноват я, и, как я думаю, военные, благодаря которым я и заразился чем-то через укус ужа. А первыми, кому я передал эту заразу, оказалась Светлана и ее приятель. Ну а дальше вы все и без меня знаете: сумасшествие, нападающие друг на друга люди, убийства на улице, стрельба военных по толпе зараженных студентов…

(Говорящий умолкает, словно сбиваясь с мысли, снова трет виски.)

К чему я это все рассказал? Просто хочу чтобы вы поняли: я не сделал все это сознательно. Точнее не так. Да, я отдавал отчет в своих действиях, но разве был у меня выбор? Как бы вы поступили на моем месте, придя домой, больной и уставший, а ваша женщина стонет и просит какого-то мужика, чтобы он не останавливался и продолжал ее трахать? Слабое оправдание, скажете вы. Возможно, слабое, но я бы не поступил так, как поступил тогда, если бы знал, к чему это приведет. Видит Бог, не поступил бы. Это будет всегда со мной, и я буду раскаиваться до конца своих дней.

(Человек смотрит на свои замотанные в бинты руки.)

Я одного не могу понять, знаете ли. Я ведь тоже заражен, и я один из первых, если, конечно, считать того треклятого ужа. Если вы заметили, то зараженные не нападают друг на друга, хотя могли бы. Но и это не главное, во всяком случае для меня. Зараженные больше похожи на каких-то безмозглых зомби, чем на нормальных людей…

(Андрей Самарин умолкает, словно собираясь с силами, а потом едва слышно говорит.)

Я не жалею себя, но… Почему же я не могу все забыть и стать одним из них? Это было бы не то чтобы справедливо — хотя возможно так оно и есть. Я зараженный, но я все помню и осознаю, понимаете? И мне приходится жить с этим, еще не среди них, но уже и не среди людей. И бог с ним, я живу, но знать, что во всем этом виноват только я — и даже уже не человек… Иногда я подумываю, что мне, наверное, будет проще покончить с этим одним…

(Неожиданно раздается звук мощного мотора, слышится визг шин. Самарин вскакивает на ноги и выхватывает из кармана куртки пистолет.

Микрофоны камеры улавливают глухой удар, звон разбитого стекла, раздается чей-то крик, а следом торжествующий разноголосый вопль толпы. Самарин неуверенно шагает к камере, словно не зная, выключить ее или нет, но тут с улицы доносится звук выстрела, и Самарин рывком поворачивает голову. От резкого движения спадает капюшон и на какие-то несколько секунд можно разглядеть лицо: полуоблезлый череп, из которого редкими клочками торчат длинные волосы, иссохшие губы и ввалившиеся щеки, но самое странное — это глаза, похожие на два сваренных вкрутую яйца. Белесые, как у трупа, глаза без зрачков. Самарин мгновение медлит, затем выскакивает на улицу, оставляя камеру включенной.

Несколько минут слышен треск выстрелов, крики, протяжный вой, потом звуки удаляются. Камера продолжает снимать пустой стул и догорающий у его подножия костерок. Спустя 15 минут, 36 секунд в камере садится батарея, экран гаснет).

Content

Даниил Берг
Проект Каин. Адам

Пролог Январь, 2014, Горецк

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НОВАЯ ЧУМА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ СОРОК ДНЕЙ

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДЕТИ КАИНА

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

ЭПИЛОГ