Юрий Перов

ПРЕКРАСНАЯ ТОЛСТУШКА

Книга 2

Часть четвёртая

Пятнадцатый

(1957 г.)

1

Пятнадцатым я обязана Николаю Николаевичу. Никогда ему этого не прощу!

После того как я узнала о том, что все мои муки были не что иное, как инсценировка, поставленная им с изощрённым искусством из… Хотела сказать — из корыстных побуждений, но не могу, потому что он вроде бы хотел сделать меня счастливой.

Но если хорошенько разобраться, то получается, что он таким извилистым путём пытался уйти от своих комплексов.

Когда Евгений Кондратьевич (как оказывается, тоже невинная жертва чьих-то комплексов) показал мне изнанку всего происходящего, я оказалась в сложнейшем положении.

Первым движением души было не поверить этому палачу-расстриге. Предыдущая версия моей жизни была так логична, так уютна. Я к ней уже совсем притерпелась… В ней было место и для тихой грусти по моим родителям, и для справедливой ненависти к вполне персонифицированному и уже (что очень удобно, что особенно грело) униженному, растоптанному врагу.

В новой версии никакой ясности с гибелью родителей не было, лицо врага было по-прежнему размытым и торжествующим. Лицо же человека, с которым я прожила несколько месяцев почти семейной жизни, вполне смирившись и с его внешностью, и с размерами, и с угрюмо-молчаливым характером, сделалось зловещим и почти что ненавистным.

Очень удобно было не поверить Евгению Кондратьевичу. Тем более что для того чтобы проверить справедливость его слов, нужно было обратиться к тому же Николаю Николаевичу, который, естественно, начал бы всё отрицать. Получалось — слово Евгения Кондратьевича против слова Николая Николаевича…

И если бы я по каким-нибудь трудноуловимым признакам всё-таки поняла, что прав первый, то расставание со вторым было бы сильно затруднено. Во-первых, вместо слабого и уже поверженного врага я получала бы более сильного, действующего и прекрасно оснащённого. Ведь, расставаясь со мной, Евгений Кондратьевич погрозил мне своим тонким белым пальчиком и проскрипел:

— Вы не особенно резвитесь, барышня. С оглядочкой живите. Ведь вы виноваты во всём, в чём я вас обвинял. Только доказать мне этого не дали. Если б он мне не помешал, то не сидеть бы нам на этой скамейке… Вы бы сидели в местах не столь отдалённых, а я бы в кабинете немного поболее того, в котором вы у меня были… Да, дело Николаич закрыл. Но ведь не уничтожил! У нас там такого не водится… Я ведь это к тому говорю, что теперь вы у него всю жизнь на крючке будете… И если что не так, то серенькая папочка опять вынырнет, как будто и не пряталась…

Но и оставить совершенно без внимания информацию Евгения Кондратьевича я не могла.

И с Татьяной посоветоваться было нельзя. Тогда нужно было рассказывать ей всё с самого начала… С Наркома… А это было совершенно невозможно. Единственное, о чём я не утаила из этой истории, это о том, что Николай Николаевич мне уже поднадоел, а как отвязаться от него, я не знаю. И о его размерах, чем, разумеется, завела её невероятно. Глаза у неё загорелись, как автомобильные стоп-огни.

Десять раз пожалев, что проболталась, я, естественно, поспешила её успокоить и рассказала о том, как он всю жизнь мучился:

— Там в деревне тоже одна бабёнка полюбопытствовала… Хорошо, что на её вопли люди вовремя сбежались, а то, может, так и умерла бы… А между прочим, покрепче тебя была…

— В общем, когда утомишься окончательно, дай знать… — попросила она.

— Ох и глупая ты, Танька… — сказала я. — Ты лучше скажи, как мне всё это потихонечку прекратить?

— А он тебя сильно любит?

— Ухаживал красиво… А теперь даже не знаю…

— Замуж зовёт?

— Вроде да и вроде нет… Конечно, я его устраиваю во всех отношениях… Ничего от него не требую. Но у него же дочка только что аттестат зрелости получила… Не приведёт же он ей маму, которая всего на четыре года старше дочки… Значит, будет ждать до её замужества.

— А ты, стало быть, и будешь куковать всё это время? А если она никогда замуж не выйдет? Она хоть ничего?

— Так себе… Хотя по фотографии судить трудно.

— А что, уже совсем невмоготу?

— В общем, да. Уже не в радость… — вздохнула я.

— Тогда отдай его мне, — с алчным блеском в глазах сказала Татьяна.

— Я тебя серьёзно спрашиваю! — отмахнулась я.

— И я серьёзно. Пока не найдёшь себе замену, ты от него не отвертишься…

— Как я могу найти? Я что — объявление в газету дам: мол, девочки, кто интересуется тридцатисантиметровым, прошу заглянуть на чашечку кофе?.. И вообще, кто может добровольно заинтересоваться таким?

— Ой, Маня, не лицемерь. Чего же ты в первый день не убежала от него? Сказала бы, что не можешь, и дело с концом. Что, он бы тебя не понял? Ухаживал так красиво, значит, не насильник.

— Да нет, поначалу интересно было…

Татьяна покачала головой и пропела:

На окне стоят цветочки,

Голубой да аленький…

Никогда не променяю

Х… большой на маленький.

Этой частушке она научилась у Тамарки-штукатурщицы, когда навещала меня в больнице. Тамарка её постоянно распевала к месту и не к месту.

Так мы с Татьяной в тот день ничего и не решили…

2

Потом начался Московский фестиваль молодёжи и студентов, и весь наш институт полным составом бросили на переводческую работу.

Мне, к сожалению, достались не французы, а франкоязычные канадцы.

Теперь я подозреваю, что и тут не обошлось без Николая Николаевича. Наверное, он решил подстраховаться и лишить меня возможных контактов с Ивом Монтаном…

Я до сих пор не могу точно сказать, знал он о наших отношениях с Монтаном или нет. Я до сих пор не понимаю, с какого момента после смерти Наркома он вспомнил обо мне и начал следить. А может, это произошло после смерти его жены? Я пыталась в завуалированной форме порасспрашивать его, но это было бесполезно. Он всегда рассказывал только то, что хотел. И ни одним словом больше. Буквально. Школа у него была крепкая.

Встречались мы по-прежнему у меня. В своей новой трёхкомнатной квартире он затеял какой-то невероятный ремонт. Паркет перестилал, вставлял новые рамы. Квартира была старинная и коммунальная, долгое время в ней жили три семьи. Потом все семьи переселили в Новые Черёмушки, а квартиру сперва приспособили под общежитие МВД, потом отдали Николаю Николаевичу.

Правда, встречались мы довольно редко, потому что в связи с подготовкой к фестивалю у него было очень много работы. Но я по-прежнему не позволяла себе и посмотреть в сторону. Отчасти из страха перед его профессиональным всеведением, но больше оттого, что, как идиотка, хранила ему верность, будто он был моим мужем.

Все мы, русские девушки, выросли на примере Татьяны Лариной, которая однажды заявила: «Я вас люблю (к чему лукавить?), но я другому отдана; я буду век ему верна…»

Мы не знаем, сдержала ли она своё слово, но похоже, что сдержала, потому что Пушкин именно на этом месте обрывает свой роман, делая её слова особенно заметными, услышанными… И мы их слышим и следуем им по мере сил и возможностей, забывая, что написал их человек, которого любили столько замужних дам… Впрочем, наверное, поэтому он и придумал свою Татьяну, воплотив в ней свой несбыточный идеал.

А посмотреть в то время мне было на кого. Когда Татьяна увидела моих канадцев, она даже присела от изумления. Трое из них были баскетболисты, двое хоккеисты, а шестой, удивительной красоты негр, был чемпионом Канады по бегу на 100 метров. Сложен он был как забросивший свою лиру и занявшийся спортом Аполлон.

Канадские девчонки — трое студенток-пловчих — были хорошенькие, очень ухоженные, с великолепными, крепкими, как дольки молодого чеснока, зубами, прекрасной кожей и роскошными волосами. От них просто веяло свежестью и здоровьем, но наши девчата могли составить им достойную конкуренцию.

И одеты канадки были безусловно лучше наших, и держались они просто, но с огромной уверенностью в себе, чего нам всем зачастую не хватает, однако проигрывали рядом с нашими. Не было в их глазах того огня надежды на счастье, веры в светлое будущее и готовности без остатка сжечь себя в любовном пламени, который так притягивает всех мужчин мира. Канадки уже жили в своём светлом будущем и своё счастье планировали в рабочем порядке.

Так вот, когда очередной Евгений Кондратьевич — только на этот раз его звали Володя и он был помоложе и понахальнее — представил меня моей франкоязычной группе из многочисленной канадской делегации и сказал, что я буду их переводчицей, то негр выронил из рук огромную спортивную сумку, а остальные ребята начали тихонько подсвистывать, чем немало меня смутили. Я же тогда ещё не знала, что это у них по американской моде признак крайнего восторга.

Их разместили на одном этаже гостиницы «Центральная». Они разошлись по своим номерам, а я их дожидалась в маленьком холле напротив дежурной по этажу. Она смотрела на меня с осуждением, свойственным всем гостиничным дежурным. Я усилием воли заставила себя не обращать на неё внимания.

Через полчаса делегация собралась в холле. Все ребята и девушки вышли с влажными волосами, девушки нимало не стеснялись своих мокрых, повисших плетьми волос, — даже наоборот, веселились над своим забавным видом. Я невольно подумала, что ни за что не показалась бы на людях в таком виде. И даже позавидовала их уверенности в себе и внутренней свободе.

Я прочитала моим подопечным программу их пребывания в Москве (кстати, сохранила её на память как исторический документ). Не откажу себе в удовольствии выборочно процитировать её. Думаю, это будет интересно всем.

27 Июля.

16 ч. 00 мин. Прилёт в Москву.

18 ч. 00 мин. Размещение в гостинице «Центральная» (схема размещения прилагалась).

19 ч. 00 мин. Ознакомление с программой фестиваля.

19 ч. 30 мин. Ужин в ресторане гостиницы «Центральная».

20 ч. 30 мин. Ознакомительная прогулка по Москве. Желательный маршрут: улица Горького, Тверской бульвар, Суворовский бульвар, Арбатская площадь, — посещение электрического фонтана (был там такой во время фестиваля, струился и переливался потоками из электрических лампочек не хуже, а даже лучше настоящего), Дом дружбы с народами зарубежных стран (он был дивно иллюминирован и выглядел волшебным замком из сказок Шарля Перро), Манежная площадь (я помню, она была запружена тысячами москвичей, среди которых по одежде и по особому ошалело радостному виду можно было различить островки иностранных делегаций. В разных её концах играли сразу несколько оркестров, а эстрада, выстроенная около здания Манежа, была в тот вечер пуста) и, наконец, Красная площадь.

28 Июля.

9 ч. 30 мин. — 10 ч. 30 мин. Завтрак.

10 ч. мин. Личное время.

11 ч. 00 мин. Выезд от гостиницы на торжественное открытие фестиваля. Автобус «МО 13–32» (с нами ехала делегация из Коста-Рики. Всю дорогу мы пели «Катюшу» и «Подмосковные вечера». Мы по-французски, а костариканцы по-испански. Других общих песен у нас не нашлось. Получалось на удивление музыкально).

12 ч. 00 мин. Центральный стадион им. В. И. Ленина. Торжественное открытие фестиваля.

Приветственную речь произносил Ворошилов. Голос старческий, дрожащий. Мне показалось, что он болен. Никогда не забуду тучу голубей, внезапно взмывших в небо, треск их крыльев, похожий на аплодисменты. На стоящие аплодисменты, вспыхнувшие тут же, показались тише… Я, проведшая все детство около голубятни, и то была поражена. А мои канадцы, наверное, не только никогда не видели приличной голубиной стаи, но даже и не подозревали о том, что такое возможно. Они колотили в ладони и свистели как оглашенные. На лицах у ребят было самое неподдельное мальчишеское счастье. А девушки выглядели слегка напуганными.

Я из своего укрытия у выхода на поле не выпускала их из вида, пока они проходили в одной из колонн, вышедших в тот день на поле Лужников. Всего колонн было 131. По числу стран-участниц. Я смотрела на них, пока они стояли среди футбольного поля и слушали приветственные речи. И невольно думала, что мне достались самые красивые парни на фестивале.

Негр, его звали Дидье, тоже отыскал меня глазами и то и дело на меня поглядывал. Странное ощущение — переглядываться на стадионе среди стотысячной клокочущей толпы…

17 ч. 00 мин. Московский Государственный Университет на Ленинских Горах. Встреча со студентами. Праздничный ужин. Студенческий бал. Выступление студенческой художественной самодеятельности.

23 ч. 30 мин. Возвращение в гостиницу «Центральная».

29 Июля.

12 ч. 00 мин. Дворец культуры ЗИЛ. Праздник труда.

19 ч. 00 Мин. Дворец «Крылья Советов». Встреча по интересам с хоккейной командой «Крылья Советов». Дружеский Ужин.

Наши ребята-хоккеисты были очень приветливы и безупречно гостеприимны, но у меня невольно сложилось впечатление, что они исподволь приглядываются к своим возможным соперникам.

30 Июля.

12 ч. 00 мин. Бассейн Центрального стадиона им. В. И. Ленина. Соревнования по плаванию. Женщины.

На все соревнования мы ходили всей компанией и шумно болели за соревнующихся. Громче всех мы орали, когда бежал свою стометровку Дидье. Только случайная заминка на старте помешала ему взять первое место и установить новый мировой рекорд. Причем я орала больше всех.

2 Августа.

18 ч. 00 мин. «Бухта радости», Костер солидарности.

3 Августа.

12 ч. 00 мин. ВДНХ. Экскурсия. Встреча с сельской молодежью.

Я пропустила здесь еще дюжину встреч по профессиям, экскурсии на заводы, в подмосковные пионерские лагеря, с печеной картошкой, которую мои подопечные девочки на отрез отказались есть, а на пионеров, аппетитно хрустящих обугленной кожурой, смотрели как на каннибалов. Упомяну лишь поход на кондитерскую фабрику «Красный Октябрь», на которой мои ребята просто обалдели, а одному мальчику неопределенного возраста из Камбоджи стало плохо прямо в шоколадном цеху и он основательно нарушил санитарное состояние этого стерильного помещения.

4–5 Августа.

12 ч. 00 мин. Центральный стадион им. В. И. Ленина. Соревнования по баскетболу.

18 ч. 00 мин. Дом культуры МГУ Конкурс артистов студенческой художественной самодеятельности.

21 ч. 00 мин. Столовая МГУ Дружеский ужин.

22 ч. 00 мин. Дом Культуры МГУ Торжественное награждение лауреатов конкурса студенческой самодеятельности. Студенческий бал. Возвращение в гостиницу. Время свободное.

7 Августа.

День девушек. План мероприятий будет предложен дополнительно.

Мои ребята начали хихикать и перемигиваться по поводу этих мероприятий с первого дня, как только получили на руки свои программки на французском языке. Я уже точно не помню этот суматошный и бестолковый день. Мы были на каком-то текстильном предприятии. По-моему, оно называлось «Красная роза». Потом в клубе этого предприятия был обед. Такого количества шампанского мои ребята в жизни не видели. Местком постарался. Не успела я и глазом моргнуть, как моих спортсменов растащили по всевозможным костюмерным, репетиционным комнатам и прочим укромным уголкам. Наши ткачихи были румяные, возбужденные, разодетые в шелка собственной фабрики, неутомимые в танце. Ну какое канадское сердце устоит перед таким напором. И никакой переводчик им не был нужен. Только печальный Дидье сидел напротив меня за столом, смотрел своими грустными негритянскими глазами, вздыхал и называл меня «русской мадонной».

10 Августа.

21 ч. 00 мин. Парк культуры Сокольники. Большой карнавал.

В тот день с утра было закрытие соревнований и награждение победителей. Мои ребята так ничего и не получили, но это не мешало им радоваться, как детям, и хлопать своим соперникам.

Все эти дни куда можно и куда нельзя я, разумеется, таскала за собой Татьяну, которая была счастлива оказаться в самой гуще фестивального варева и вовсю крутила романчик с хоккейным вратарем Жаком. И хотя романчик — крепко сказано, но именно на том самом карнавале я их увидела целующимися. Впрочем, она-то была лицо неофициальное… А вот я себе не могла ничего позволить, если бы даже мне официально разрешили. Я тупо, с глухим раздражением хранила свою проклятую верность… Еще не знала, что это мой пожизненный крест — страх перед Николаем Николаевичем.

Настала сумасшедшая ночь карнавала, который кипел по всем паркам и садам Москвы — я имею в виду сады им. Баумана, «Эрмитаж», «Аквариум». Повсюду грохотала музыка, сновали мушкетеры в широкополых шляпах с плюмажами из папиросной бумаги, «пиковые дамы» в масках «домино», одноглазые пираты с проволочными серьгами в ушах, нахальные клоуны в оранжевых шароварах. Только в одном парке Сокольники я видела трех Марселей Марсо в обтягивающих черных трикотажных костюмах с белой увядшей розой в руках и с нарисованной грустной миной на белом лице. И все трое очень неплохо двигались. Пантомима в то время была в большой моде.

Часов около одиннадцати, когда мы под маленький оркестрик бразильских студентов, почти не различимый в грохоте военного духового оркестра, танцевали с Дидье румбу, меня кто-то бесцеремонно дернул за рукав. Это был высокий, кудрявый, удивительно знакомый парень в невероятной гавайке, расписанной пальмами и полуобнаженными мулатками. Я с трудом узнала в нем художника Андрюшку Резвицкого, с которым пять лет назад познакомилась в мастерской у Ильи. Он танцевал с какой-то солидной дамой лет тридцати и отчаянно махал мне рукой, так как танцем нас разнесло в стороны. Я успокоила Дидье, который уже было сделал стойку на нахала.

— Привет, Мария! — прокричал Андрей.

— Привет! — прокричала я. — Я тебя сперва не узнала — богатым будешь!

Андрей что-то прокричал мне в ответ, из чего я услышала почему-то «идиот».

— Что, что? — прокричала я, стараясь направлять Дидье поближе к Андрею.

— К этому все идет, — повторил Андрей. — Чувиха, ты колоссально выглядишь!

— Что он сказал? — нахмурился Дидье.

— Он сказал, что я выгляжу колоссально…

— Тебе это идет, — ободряюще улыбнулся Дилье. Очевидно, он слишком буквально понял слово «колоссально». Я всегда именно так и представлял себе русскую мадонну.

Я не стала ему объяснять, что это всего-навсего модное словечко, что Андрюшка с таким же успехом мог сказать «железно» или «на все сто» или «обалдительно»…

Между тем нас снова свело в танце, и Андрей прокричал: — Как живешь, чувиха?

— На все сто!

— У меня к тебе есть деловое предложение. Я тебе звоню всю неделю.

— Я работаю с делегацией. — Осторожно, одними глазами, я показала на Дидье, который все-таки проследил мой взгляд и снова нахмурился.

— Я тоже работаю с делегацией! — крикнул Андрей.

— Позвони попозже или заходи… Ты помнишь, где я живу?

— Железно-о-о… — затухающим голосом прокричал Андрей, так как произошла тектоническая подвижка толпы и его унесло из вида.

Оркестрик наш смяло тем же катаклизмом, и он, подняв гитары, барабаны и маракасы над толпой, рассеялся в ее клокочущей, разгоряченной и вязкой массе. Оказалось, что толпа, повинуясь неслышимой команде, образовывала широкий коридор для парадного шествия масок.

3

В гостиницу мы вернулись в половине первого ночи. Дома я была около двух. На Тверском бульваре веселье было в самом разгаре. Меня чуть не затянули в компанию австралийцев, танцующих под губную гармошку и гитару на детской площадке. Переводчиком у них был парень из нашего института и у них катастрофически не хватало дам для танцев, зато было много пива. Я еле от них отбилась, хотя ребята все были симпатичные. У меня просто уже не было сил. Ведь для меня каждый фестивальный день начинался в половине седьмого утра. Ровно в девять я должна была быть в комнате N 23 Свердловского райкома комсомола, где ждал Володя с отчетом за вчерашний день.

Внимательно выслушав меня, он с умным видом делал пометки в своем блокнотике, потом задавал несколько неожиданных вопросов, из которых видно было, что каждое мое вчерашнее слово или действие давно записано в этом дешевом отрывном блокнотике величиной с четверть ладони.

Для меня до сих пор загадка, кто же это стучал на меня?

Неужели кто-то из делегации? Ведь Володя порой говорил о таких вещах, которых никто из наших не видел и не слышал.

Придя домой, я приняла душ, выпила холодного кефира, рухнула в кровать и поняла, что о сне не может быть и речи. Стоило мне закрыть глаза, как все понеслось и замелькало, будто кто-то закрутил передо мной зонтик, расписанный картинками карнавала. В ушах бухал большой барабан военного оркестра. Впрочем, может, это не казалось, а слышалось из сада Эрмитаж или с Манежной площади.

Промучившись с полчаса, я зажгла свет и поплелась в гостиную выбирать книжку, чудесную вещь Ремарка «На Западном фронте без перемен», которую дала мне Татьяна, я дочитала как раз перед фестивалем. Начиная с 27 июля мне было не до чтения.

Не выбрав ничего на нижних полках, я залезла на стремянку, и тут прозвенел длинный, настойчивый звонок в дверь. Я чуть не свалилась с лестницы от неожиданности. Сердце заколотилось прямо в горле. Звонок повторился. Мне почудились на лестнице сердитые мужские голоса. Я сползла с лестницы, накинула летний халатик на пуговичках и подкралась к двери. И тут снова прямо над головой прогремел звонок.

Дрожащими от страха руками я отперла английский замок и приоткрыла дверь на длину цепочки. И тотчас с жутким криком «пафф» в щель просунулось что-то блестящее… Я в ужасе отпрянула и вгляделась в этот предмет. Это было горлышко бутылки шампанского. За дверью дружно заржали. Я заглянула в щель. Перед дверью в окружении развеселой компании стоял и ржал страшно довольный собой Андрюшка Резвицкий.

4

Их было шесть человек. С Андреем пришли два американских художника-абстракциониста Билл и Сэм, их переводчица Светлана и та самая дама, с которой Андрей танцевал на карнавале, с запавшими глазами, большим ртом, раскрашенным ярко-малиновой помадой, и челкой, падающей на холодные серые глаза, — ее звали Евгения. Как потом выяснилось, она была известным искусствоведом.

Последним вошел какой-то молодой парнишка лет двадцати. На нем была измазанная краской ковбойка и замасленные на коленях хлопчатобумажные китайские брюки защитного цвета. На пухловатом невыразительном лице его выделялись маленькие, круглые насмешливые глазки. Они словно живо участвовали во всем происходящем и одновременно иронично наблюдали за всем этим со стороны. Он был похож на нашего слесаря-сантехника, вечно пьяного Гришку, и на Иванушку-дурачка из русских сказок. Причем на такого дурачка, который потом становится царевичем. Сходство с Гришкой довершала брезентовая сумка из-под противогаза, болтающаяся на плече. Представляя его мне, Андрей сказал:

— Знакомься, это гений. Зовут Толя.

Причем когда он это сказал, девица с малиновыми губами важно кивнула головой, словно без ее подтверждения Андрюшкины слова были недействительны.

У каждого из них было по две бутылки шампанского, которое они только что добыли у швейцара кафе «Арарат» на Неглинке. А Толя достал из своей противогазной сумки бутылку «Айгешата» и бутылку крымского портвейна «Южнобережный». Как выяснилось позже, он ничего кроме портвейна не пил. В этом отношении он был строг.

— Представляешь, — кричал Андрей, словно вокруг еще шумел карнавал и играл военный оркестр, — я предупредил Илюху, что мы едем, железно договорились, подваливаем в мастерскую, а там — тишина. Ну разве не скотина?! Я думаю, что он там, в мастерской, только не захотел открывать. Он знал, что мы ему гения везем, а он гениев страшно не любит. Он в них не верит и всегда злится, когда кого-нибудь при нем называют гением. Евгения, — он повернулся к девице с челкой, — как, ты говорила, называется эта болезнь?

Евгения зябко передернула плечами, постучала длинным мундштуком о край пепельницы, стряхивая пепел с сигареты «Фемина», и снисходительно сказала:

— Синдром Сальери.

— Вот-вот, — прокричал Андрей, — а по-русски это черная зависть! Поэтому он и не открыл. Ну ничего, я ему устроил варфоломеевскую ночку… Я ему кнопку звонка спичкой заклинил. Наверное, он до сих пор звонит, а Илюшенька боится дверь открыть, думает, что мы там с нашими гением стоим.

Андрей выкрикивал всю эту информацию, помогая мне накрывать на стол.

Переводчица Светлана вполголоса переводила все сказанное американцам. Те ей в ответ согласно кивали головами и бормотали: «Йес, йес»..

А Гений тем временем открыл бутылочку «Айгешата», являющегося по сущности своей тем же портвейном, только марочным, налил в чайную чашку, забытую мною на столе, и потягивал, смакуя.

5

Когда мы сели за стол и разлили шампанское по бокалам, Гений, уговоривший уже вторую чашечку портвейна, не обращая внимание на то, что Андрей встал и уже открыл рот чтобы произнести тост, подошел ко мне и, глядя на меня своими птичьими глазками, просительными и насмешливыми одновременно, спросил тихим голосом:

— Слышишь, старуха. У тебя есть бумага?

— Какая бумага? — опешила я.

— Любая, — он махнул своей маленькой грязной ручкой, — только чтобы на ней ничего не было нарисовано.

— Что-нибудь типа ватмана или белого картона, — с почтительной готовностью пояснил Андрей, застывший со своей рюмкой.

Американцы, которым, очевидно, были знакомы эти слова, радостно закивали и воскликнули хором:

— Йес, йес, вэтмэн, плиз!

У меня со школы оставалась еще пачка ватмана листов в двадцать, размером с газетную страницу. Видя такой повальный энтузиазм, я поставила свой бокал с шампанским на стол и принесла бумагу.

— Слышь, старуха, я столько сейчас не накрашу… — тихо пробормотал Гений, но в глазах его мелькнул жадный огонек.

Было похоже, что большая пачка бумаги на него действует так же возбуждающе, как ящик водки на алкоголика.

— Остальное возьмите с собой, — предложила я. — Она мне не нужна.

Я сказала правду. Сперва я пыталась делать из нее вы кройки, но потом убедилась, что лучше всего их вырезать из крафт-бумаги. Она и тоньше и плотнее и не ломается от частых перегибов. И, уж конечно, она была намного дешевле. Я в нашем гастрономе на Никитских воротах попросила у директрисы Ирины Владимировны, которая в свое время консультировалась у моей мамы по женским проблемам, и она мне дала остаток от роля прямо на картонной бобине. Там было, наверное, метров пятьдесят при ширине метр.

— Спасибо, старуха, — глаза у Гения сделались озабоченные. — Только в чем я ее понесу?

— Я скручу ее в трубку, оберну газетой и перевяжу веревочкой так, чтобы вы могли ее повесить на плечо как ружье, — сказала я без тени улыбки.

Мне жутко не нравилась вся эта история, и теперь, когда нужно было изображать радушную хозяйку, мне опять смертельно захотелось спать. Я взглянула на часы. Было уже около трех часов.

Гений улыбнулся и восхищенно сказал:

— Ну ты даешь, старуха!

После этого он подошел к своему стулу, бесцеремонно расчистил там место для бумаги, уложил на скатерть всю пачку, любовно разгладил грязной ладошкой, потом взял висящую на стуле противогазную сумку, вынул из нее бутылку портвейна, а потом вывернул сумку прямо на скатерть. Из нее высыпалась целая куча какого-то невероятного мусора.

Я приглушенно ахнула, мысленно прощаясь со скатертью, на которой громоздились горой скрюченные тюбики с масляной краской, баночки с гуашью, огрызки карандашей, обломок металлической линейки, пастельные мелки, мел обыкновенный, школьный, полусъеденные кирпичики акварельных красок из набора, куски обыкновенного древесного угля, обломанный перочинный нож, грязные слипшиеся тряпочки, несколько несомненно вороньих перьев, пузырек с какой-то прозрачной жидкостью. В гостиной сразу запахло так, словно это была художественная студия.

Между тем Гений, не обращая на нас ни малейшего внимания, аккуратно вылил остатки «Айгешата» в свою чашечку, отхлебнул и в глубочайшей задумчивости уставился на девственный лист ватмана, вопиющая чистота которого, казалось, молила о пощаде…

Только после этого благоговейно застывший в позе тостующего Андрей подал признаки жизни и, подняв свой бокал с уже переставшим пениться шампанским, патетически произнес:

— История вещь беспощадная. Самых благополучных и успешных при жизни творцов она вдруг забывает, а тех, кого и всерьез не воспринимали, возносит на Олимп. Вспомните, вспомните Ван Гога, вспомните Пиросмани. И всегда очень трудно с уверенностью сказать, кто из живущих и творящих сегодня останется навсегда… — Андрей при этом взглянул на Евгению, словно просил утвердить свой тезис. Евгения узаконила его слова кивком головы, и Андрей продолжал: — Но когда появляется гений, то эти вопросы отпадают сами собой. Нам повезло! Мы все свидетели этого редчайшего явления. Ни у кого из нас нет сомнения в том, что если нас и вспомнят через сотню-другую лет, то скажут, к примеру, так: Андрей Резвицкий, середина XX столетия, художник круга…

Он назвал фамилию Гения, которая оказалась самой обыкновенной, весьма распространенной русской фамилией.

Он говорил специально медленно, останавливаясь после каждой фразы, чтобы Светлана успевала переводить его спич американцам. Те дружно кивали на каждую фразу и говорили: «Йес, йес!»

— И что самое интересное: когда видишь гения, он не вызывает у тебя ни ревности, ни зависти, ты просто тихо радуешься за все человечество…

В это время Гений начал выдавливать кое-какие краски из тюбиков прямо на бумагу. Некоторые колбаски краски он размазывал пальцем или металлической линейкой, другие оставлял нетронутыми.

— Давайте выпьем за нашего гения, — закончил Андрей, — и пожелаем ему долгой жизни и яркой творческой судьбы!

Все выпили стоя. Когда мы сели, я склонилась к уху Андрея и прошептала:

— Это что, продолжение карнавала?

— В каком смысле? — удивился Андрей.

— Ну ты же все это не всерьез говорил?

— Да ты что, чувиха! — воскликнул Андрей. — Совершенно всерьез!

— Да разве можно такие слова при живом человеке говорить?

— Да он все равно ничего не слышит, когда рисует, — улыбнулся Андрей.

Я посмотрела на Гения. Тот, казалось, был весь в работе, но на губах блуждала еле заметная улыбка. Я засомневалась в правоте Андрея.

— И он что, действительно гений? — спросила я все-таки шепотом.

— Абсолютный! — воскликнул Андрей и, обращаясь к американцам, крикнул: — Сема, Билл, оказывается, она ничего не знает. — И, повернувшись ко мне, добавил: — Я — то думал, что ты в курсе… В свое время ты интересовалась живописью…

— Я и сейчас интересуюсь…

— Чувиха, ты что, опять сошлась с Ильей? — испугался Андрей.

— Я интересуюсь живописью, а не живописцами…

— Значит, мне не на что надеяться? — кокетливо улыбаясь, прошептал Андрей.

Я удивленно подняла брови.

— Шучу, шучу, — замахал руками Андрей и начал свой, похоже, уже заученный наизусть рассказ: — Вильям Трейси и Самуэль Цукерман, художники-абстракционисты из Нью Йорка…

Светлана перевела все слово в слово.

— Йес, йес! — воскликнули американцы.

— Чувиха, ты хоть знаешь, что такое абстрактное искусство?

— Читала в «Вечерке», в разделе «Их нравы»…

— Я просто спросил, — оправдался Андрей. — Так вот, они приехали на фестиваль.

— Я догадалась, — кивнула я.

— Они приехали для того, чтобы рассказать советским людям, что такое абстрактное искусство.

— О йес, йес! — подтвердили художники.

А Гений отхлебнул портвейна и, аккуратно поставив чашечку рядом с ватманом, разыскал в своей мусорной куче тюбик с зеленой краской, открутил зубами присохшую пробку и, как птичка, два раза капнул из тюбика на чистое место посредине листа…

— Кроме того, они хотели научить молодых советских художников некоторым приемам абстрактной живописи… — продолжал Андрей.

— Йес, офкорс! — воскликнули американцы.

— Их всего приехало четыре человека, но остальные двое душевно травмированы и четвертый день пьют виски и «Столичную», не выходя из гостиницы.

— О йес, — печально подтвердили американцы.

— Для того чтобы они могли знакомить советских людей с абстрактным искусством и обучать советских художников приемам абстрактной живописи, — с замашками профессионального лектора продолжал Андрей, — им выделили специальную площадку в парке Сокольники и огородили ее как боксерский ринг. А у входа в парк и по аллее поставили указатели, что, мол, всякий желающий может ознакомиться с современным американским искусством там-то и там-то.

— Йес, йес, — удовлетворенно кивнули абстракционисты. Гений, чему-то улыбаясь про себя, капнул на зеленые птичьи метки сперва голубым, потом серым, то, что получилось, подправил указательным пальцем и попытался вытереть его об один из ссохшихся тряпочных комочков. У него не очень-то вышло. Он поднял глаза на меня и тихо спросил:

— Старуха, у тебя нет каких-нибудь тряпок ненужных?

Вокруг все смолкли и вопросительно посмотрели на меня.

— Есть, много, — торопливо заверила я Гения.

— Ну так принеси, только помягче, мне руки вытирать.

Я сбегала в спальню, где у меня за швейной машинкой стоял мешок с обрезками, и принесла именно помягче. Гений дружеским кивком поблагодарил меня.

Мы выпили, воспользовавшись паузой, Евгения вставила в свой длинный мундштук новую сигарету «Фемина» с золотым ободком, и Андрей продолжал свой рассказ:

— В первый день народа там было не много, больше все случайные прохожие и зеваки. Они качали головами, отпускали по поводу произведений, создающихся на их глазах, соленые шуточки и задавали глумливые вопросы…

— Йес, йес, — грустно согласились художники.

— Но на второй день уже собралась более подготовленная толпа. Об этом деле пронюхали молодые художники и студенты художественных вузов. Завязывались творческие дискуссии, споры, задавались профессиональные вопросы, советская молодежь под руководством симпатичных американских учителей пробовала свои силы в новом для себя искусстве. В общем, образовалось нечто вроде клуба. Работники Куйбышевского райкома комсомола посмеивались, но не мешали, а даже наоборот — приставили своих активистов для охраны площадки от хулиганствующих элементов из рядов необразованной публики. Они записали это мероприятие в свой актив как постоянно действующий клуб по интересам.

— Йес, йес, — с серьезным видом подтвердили пропагандисты абстрактного искусства.

— И вот четыре дня назад, часов в шесть вечера, шел по аллее наш гений… — Андрей любовно посмотрел на Гения, который что-то деловито подштриховывал на ватмане пастельным мелком. — Шел он усталый, но довольный, так как выкрасил в этот день в дальних пределах парка семь садовых скамеек Выкрасил хорошо, в процессе покраски приласкал бутылочку невинного портвейна «777» и ощущал приятную тяжесть второй бутылочки в своей знаменитой сумке…

Андрей замолчал, открыл очередную бутылку шампанского, разлил по бокалам и, подняв свой, провозгласил:

— Да здравствует божественный случай, который в один день делает человека звездой мировой величины. Чтобы и нас этот случай не обошел стороной.

Все выпили. Даже Гений почти вслепую, не отрывая напряженного взора от листа бумаги с беспорядочными кучками и колбасками краски, штрихами, пятнами, завитками правой рукой налил себе в чашечку «Южнобережного» портвешку, слышно причмокивая, отхлебнул пару раз и затянулся сигаретой «Дукат», которую он не выпускал из левой руки. Я отметила про себя, что он совершенно не закусывал, но приставать к нему с этим делом не стала.

— Значит, шел наш гений по аллеям парка Сокольники по направлению к дому, ни о чем плохом не думал и вдруг слышит — пенином потянуло… Это разбавитель для краски, — пояснил он для меня, потом шлепнул себя ладонью по лбу. — Не мне тебе, чувиха, объяснять! Ты сама все лучше меня знаешь…

— Положим, не лучше, — поправила его я.

— Но и не хуже… Илья при мне тебе все объяснял. Он любит это дело. В нем гибнет талант педагога. Я серьезно. Вот увидишь, он еще придет к преподавательской деятельности…

— Ты поближе к делу, а то до утра не расскажешь… Андрей посмотрел на часы, потом на окно, в котором ночь заметно теряла свою густоту. Была половина четвертого.

— Успею, — улыбнулся Андрей. — Уже немного осталось. Так вот, идет наш гений и видит толпу, посреди которой четыре художника ваяют абстрактную нетленку… — Не поворачиваясь к переводчице, он произнес вполголоса: — Светульчик, ты облегчай, облегчай для творцов, а то не так поймут…

— Соображу как-нибудь… — так же вполголоса ответила переводчица. Американцы с легкой тревогой переглянулись.

Светлана им лучезарно улыбнулась и что-то сказала по-английски, из чего я поняла слово «скорость».

— Значит, подходит наш гений к этой толпе, пробирается поближе к событиям и наблюдает, как эта штатская бригада показательно работает… И так его это дело огорчило, что потянулся было к заветной бутылочке портвейна, но вовремя одумался. Сообразил, что слишком со многими придется делиться… Постоял он так в расстройстве, помолчал, а потом говорит: «Старички, говорит, конечно, Бог вам в помощь, но все это не так делается…» Ну, Светульчик им натурально все переводит, и у них даже кисти из рук от такого нахальства падают…

— Йес, йес, — радостно подтвердили художники.

— Ну, а выглядел наш гений так же, как и сейчас, только похуже. Сейчас на нем четырехдневная ковбойка, а тогда была рубашечка, в которой он половину Сокольников покрасил. Настоящее произведение абстрактного искусства. К слову сказать, ту, что сейчас на нем, подарил ему один из тех, который пьет в гостинице. И правильно сделал. Она ему все равно не нужна. Он ведь из гостиницы не выходит…

Андрей сделал расчетливую паузу и призвал всех наполнить бокалы.

— Кто-то из великих сказал, что самый большой порок в искусстве — это трусость. Я же говорю, что самое главное качество в искусстве — это смелость, даже дерзость. Без этого не бывает открытий, без этого не рождаются великие произ ведения. — Он поднял свой бокал: — За смелых и дерзких в искусстве и в жизни! — При этом он многозначительно посмотрел на меня.

— Йес! — торжественно произнесли художники.

— Значит, на чем мы остановились? На том, что наш гений объявил, что «старички» все не так делают. Ну, «старички», когда пришли в себя, вежливо поинтересовались, не может ли молодой человек показать им, как это делается? И приглашают его через переводчицу к себе на ринг. Наш гений, ничтоже сумняшеся, перелезает к ним за загородку и осматривает их материальную часть. А у них там под навесиком штабель подрамников с загрунтованным холстом и целый малярный склад красок. Он такого богатства отродясь не видел. У него, по свидетельству очевидцев, даже руки затряслись и слюна выступила, как у собаки Павлова. Но гений на то и гений. Он свой восторг поборол, собрался, отобрал четыре холста и положил их в ряд. Потом взял несколько банок всяких там акриловых красок и автомобильных эмалей и по неведомому никому, кроме Всевышнего, замыслу разлил их по холстам. Потом огляделся, скользнул рассеянным взглядом по ироничным лицам заморских учителей, отыскал стертую дворницкую метлу — натуральный голяк, вынул из нее деревянную ручку, подошел к холстам, залитым краской, и несколькими неуловимыми движениями набросал поразительно похожие портреты всей четверки…

— Йес, йес, — испуганно поддакнули американцы.

— Причем каждый портрет был в своей цветовой гамме, соответствующей характеру персонажа. Больше того — потом выяснилось, что наш гений, по наитию свыше, угадал даже любимые цвета своих героев. А сами образы, созданные, между прочим, березовым голяком, отдавшим лучшие годы своей трудовой жизни борьбе за чистоту нашей столицы, были так точны, остроумны и лаконичны, что выглядели гораздо выразительнее прообразов.

— Йес, йес, — мужественно подтвердили поверженные мастера.

А Сэм с искаженным как от внезапной зубной боли лицом обхватил голову руками и простонал:

— Но-о-о-уу!

— За гения! — скомандовал Андрей.

Все дружно сделали движение бокалами в сторону увлеченно что-то размазывающего ребром ладони по бумаге Гения и, даже не пытаясь привлечь его внимание, выпили.

— Вот и вся его история, — грустно сказал Андрей. — Слава на него обрушилась в одно мгновение, как снежная лавина. Он четвертый день с нами. Мы ходим с ним по лучшим мастерским и домам Москвы и рассказываем о чуде, которое произошло на наших глазах… А он пьет свой портвейн и рисует. На чем придется и чем придется… И, когда заканчивает, теряет к картине интерес. Просто забывает о ней. Если не забрать ее, он может бросить ее на пол и, забывшись, наступить на нее. Такое уже бывало, особенно после третьей бутылочки портвешка. Между прочим, поздравляю тебя, чувиха, он твой портрет рисует.

— С чего ты взял? — засомневалась я. Глядя на его работу вверх ногами, с моего места, было решительно невозможно понять, что же он там рисует. — Он же даже не смотрит на меня.

— Он и на художников тогда не смотрел. В этом-то и весь фокус. Стоит гению один только раз взглянуть на человека, как тот навсегда отпечатывается в его гениальной душе со всеми своими явными и тайными страстями. Он, когда захочет, может с абсолютной точностью, в своей непередаваемой манере перенести это изображение на бумагу. Хоть через сто лет. И, пока он это не сделает, образ человека будет храниться в его памяти. Единственный способ стереть его — это перенести на холст, на картон, на бумагу, на тряпку, на ресторанную салфетку — для гения это безразлично.

Андрей грустно допил свое шампанское. А гений, словно специально для того чтобы опровергнуть слова Андрея, выбрал из своей груды мусора коричневый пастельный мелок и где-то в середине рисунка, среди запутанных линий, поставил свои инициалы и дату. Потом, отстранившись от картины, допил последнюю каплю портвейна из чашечки. Он так и не захотел сменить ее на рюмку, как я ни предлагала. После этого он со скрежетом отодвинул стул от стола, поднялся и, отойдя на шаг, посмотрел на картину стоя. За столом все молчали. Гений подошел к столу, взял двумя руками разрисованный лист ватмана, встряхнул его и, встав предо мной, сказал:

— Старуха, это тебе. А винца у тебя не найдется?

Я вгляделась в его мазню и ахнула. По какому-то волшебству из нагромождения пятен, мазков, линий и завитков вдруг проступил мой портрет. Я на нем была живее и похожее, чем в зеркале. Причем в зеркале я вижу только свое лицо, а тут я увидела вдруг всю свою жизнь со всеми проблемами, неудачами, радостями и надеждами… И сколько я ни смотрела на этот портрет, я до сих пор не могу понять, как это сделано. Как три капли краски — зеленая, голубая и серая, выдавленные при мне на бумагу из жеваных тюбиков, могут быть моими глазами, сквозь которые проглядывает моя душа…

Трепеща и недоумевая, я осторожно взяла из его рук свой портрет и пролепетала какие-то слова благодарности, лихорадочно вспоминая, осталась ли в буфете ополовиненная бутылка «Фраги» или мы ее с Татьяной допили.

Я передала портрет в руки Андрея и направилась к буфету. Бутылка, к счастью, была на месте. Она была едва початая. Я передала ее в руки Гения.

— Ты мне сразу понравилась, старуха, — сказал он, чиркнув по моему лицу своими отстраненно-насмешливыми глазками, и налил себе чашечку «Фраги», которую с некоторой натяжкой можно было считать портвейном. Это вино хоть и десертное, но не очень сладкое. Он отхлебнул добрый глоток и, придвинув стул к столу, К своей пачке ватмана, склонился над следующим листом и выключился из событий.

Тут все начали наперебой поздравлять меня, говорить о том, как мне повезло, как прекрасна картина, какую ценность она представляет уже сейчас и сколько она может стоить через несколько лет, как ее нужно оформить, куда повесить… Все чрезвычайно увлеклись этой проблемой. Возникло несколько непримиримых мнений по этому поводу. Один только Гений тихонько сидел над своим листом ватмана.

В спорах незаметно допили шампанское. Потом добрались до неприкосновенных запасов коньяка Николая Николаевича. Он имел обыкновение недопитые бутылки коньяка составлять на нижнюю полку буфета, в дальний угол, за стопку праздничных тарелок. «На черный день», — всякий раз приговаривал он, никак не предполагая, что «черный день» подкрадется серым августовским утром…

6

Ушли все до рассвета. Резвицкий так и не сказал мне, в чем заключалось его деловое предложение.

Я проводила честную компанию, заперла за ними дверь и прямо из прихожей направилась в ванную почистить еще раз зубы. Спать не хотелось совершенно, но нужно было попытаться.

С Володей мы договорились, что в райком на инструктаж я не пойду, а явлюсь в «Центральную» к двенадцати часам, к концу завтрака. Это был последний фестивальный день, и никаких мероприятий, кроме торжественного закрытия в Лужниках в шесть часов вечера, у нас не намечалось. Ребята попросили меня прийти днем, чтобы пройтись по магазинам и купить кое-какие сувениры. Значит, я могла спать до одиннадцати часов.

Размышляя таким образом, я почистила зубы и, вернувшись в гостиную, остолбенела на пороге. Гений сидел за столом на своем месте и как ни в чем не бывало чиркал что-то угольком на чистом листе бумаги. Рядом с ним на полу валялся уже зарисованный лист. Это был еще один мой портрет, который я не люблю, потому что выгляжу на нем осатаневшей от гостей, как оно и было на самом деле…

Я готова была голову дать на отсечение, что проводила Гения вместе со всеми остальными гостями. Не влетел же он в форточку, пока я чистила зубы? Я отчетливо помнила, как закрыла дверь и накинула цепочку.

Прислонившись к косяку, я неотрывно смотрела на Гения и соображала, что же делать дальше. Он продолжал рисовать. На его губах блуждала загадочная отстраненная улыбка. Наверняка он видел, что я стою в дверях и смотрю на него, но не желал в этом признаваться.

Я подошла к столу, встала напротив и уставилась на него в упор. Никакой реакции. Тогда я зашла ему за спину и через плечо взглянула на рисунок. Понять что-то в этом сложном переплетении угольно-черных линий я не смогла.

— Какой тут, на хрен, гений, старуха, когда ничего не получается…

Он с таким ожесточением чиркнул углем по бумаге, что тот раскрошился до основания.

— Я пьяненький и спать хочу, — сказал он совершенно трезвым голосом.

— Почему же вы не ушли со всеми? — раздраженно спросила я.

— А мне некуда идти. Они вели меня ночевать в мастерскую к какому-то Илье, а их туда не пустили…

— А что, дома у вас нет? — спросила я.

— Я ушел из дома, старуха, — сказал он и зевнул.

— Хорошо, я вам постелю здесь на диване. Только вам придется уйти вместе со мной в одиннадцать часов.

— Как скажешь, старуха. А за тряпки и за бумагу спасибо… Ничего, если я руки помою?

Я проводила его в ванную, показала, каким полотенцем можно вытереть руки, зашла в спальню, тщательно прикрыла за собой дверь, пожалев, что не предусмотрено на ней ни замка, ни хотя бы крючка, отвернулась к стенке, укрылась с головой и, вопреки опасениям, в то же мгновение провалилась в глубокий, беспамятный сон…

Очнулась я оттого, что кто-то меня потеребил за плечо.

Я откинула одеяло с головы и повернулась.

— Что, пора? Сколько времени? — ошалело пробормотала я, бессмысленными глазами уставившись на круглые настенные часы, на которых было столько же времени, сколько и тогда, когда я ложилась.

Склонившись надо мной, стоял Гений в черных сатиновых трусах и голубой майке, провисшей в проймах.

— Что тебе надо?

— Подвинься, старуха, а то я не помещусь тут… — как ни в чем не бывало, попросил Гений и приподнял одеяло что бы лечь рядом.

— Ты что — с ума сошел? — обалдела я. — А ну пошел отсюда, пока я тебя с лестницы не спустила! — Никакого страха я не почувствовала. Только веселую злость. Я поняла, что действительно могу встать, взять его за шкирку и вышвырнуть за дверь вместе с его грязными шмотками, красками и гениальными портретами.

— Ну ты что, старуха, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — Холодно же, и я спать хочу…

— Я же тебе постелила на диване, чего ты сюда-то лезешь?

— Я там не засну, старуха, — сказал он дрожащим голосом, и я увидела, как поползли мурашки по его тощим, бледным ногам.

— Ну, хорошо, — проклиная всю живопись на свете и себя за бесхарактерность, сказала я и свесила ноги с кровати, ничуть не смущаясь, что тела моего при этом обнажилось больше, чем всего было у Гения. — Я пойду на диван…

— Старуха, но мы там вообще не поместимся… Ты такая большая, как кариатида на Эрмитаже, — сказал он, с любопытством разглядывая мои голые ляжки.

— А с чего ты взял, что мы там будем вдвоем спать? — сказала я, натягивая ночную сорочку на колени.

— А я один не засну, старуха, — сказал Гений и присел рядом со мной на кровать. — Только можно я буду у стенки, а то всю дорогу буду бояться, что свалюсь. Я в детстве свалился с верхней полки в поезде и с тех пор боюсь спать с краю.

И тут случилось то, чего я объяснить не могу до сих пор. Я встала, задернула щель в плотных шторах на окне, через которую пробился веселый луч солнца и, зевнув, сказала:

— Черт с тобой, лезь к стенке. Но если будешь мешать спать — клянусь всем портвейном на свете — выкину тебя в форточку! К чертовой бабушке! — добавила я для пущей убедительности.

И ведь что самое интересное, — я знала наперед все, что будет. Так оно и произошло, как по-писаному.

Я повернулась к нему спиной, закрыла глаза и решила не открывать их ни под каким предлогом. Сперва он согрелся и перестал дрожать. Потом придвинулся ко мне и я почувствовала, что его интересуют не только живопись и портвейн…

Впрочем, я с самого начала подозревала, что он вовсе не глохнет, как глухарь, когда рисует свои картинки, что, наоборот, он подмечает больше остальных, просто ему удобнее, чтобы все так думали. Ему действительно было интереснее рисовать, чем поддерживать эти дурацкие полупьяные разговоры.

Потом он начал потихоньку задирать мою ночную рубаху.

Задача это была непростая, учитывая мой вес и то, что рубаха у меня была ниже колен. Я решила не вмешиваться в происходящее и делать вид что сплю, тем более что движения его бы ли робкие, осторожные и практически нечувствительные.

Еще когда я сливала армянский коньяк Николая Николаевича из четырех бутылок в одну, я решила рассказать ему о ночной пирушке, не дожидаясь, пока он в своей противной манере даст мне понять, что не только осведомлен о том, что у меня ночью в доме были американцы, но и дословно знает, о чем они говорили. А тут, когда Гений задышал как самый обыкновенный мужик и начал свою возню за моей спиной, меня вдруг пронзила мысль: «Пусть! Зато теперь я точно уйду! И ничто мне не помешает. Вернее, ничто мне не позволит остаться. Еще вернее, я уже ушла. Сейчас, сию минуту, как только сказала „пусть“…»

Я плохо помню, что было дальше… Во-первых, хоть Гений меня и поразил своей гениальностью и необычностью, но вид его, бледноногого, в сатиновых трусах до колен и обвисшей голубой майке, никак меня не вдохновлял. Во-вторых, я постоянно проваливалась в тяжелую дремоту и мне совсем не пришлось делать вид, что я сплю. Мне даже приснился эротический сон, к счастью, Гения в нем не было. Да и эротическим этот сон можно назвать только с большой на тяжкой. Мне снилось, что обнаженный (во всяком случае, до пояса, а ниже я не видела) Дидье несет меня на руках. Я обвиваю его за могучую твердую шею (я почувствовала, какая она твердая, когда танцевала с ним), а он нежно прижимает меня к груди и что-то шепчет на суахили. Я не знаю языка суахили (почему суахили?), но прекрасно понимаю, что он говорит. Его горячее дыхание щекочет мне ухо… Мы идем по бесконечной пустыне. Печет солнце. На мне прозрачные шелковые одежды. Вдалеке виднеются пальмы. Это оазис. Там вода, там вкусная пища. Там в конце пути нас ждет отдых и любовь. Мне так уютно на его груди. Я забыла, что я такая большая и тяжелая и сладостно дремлю, чувствуя, как все тело отзывается на его страстный шепот на суахили. Я жду конца пути и любви, с нетерпением поглядываю на пальмы, но они странным образом не приближаются от нашего движения к ним, а, наоборот, уменьшаются и исчезают. Мускулистая шея Дидье в моих руках истончается и тает. Он исчезает, а я, повиснув в воздухе, медленно переворачиваюсь и становлюсь на ноги… Я оказываюсь одна в бескрайней пустыне. Это не песчаная пустыня, покрытая живописными барханами, — моя пустыня ровная, как стол, и почва под ногами напоминает выбеленную солнцем, растрескавшуюся глину. Мои руки еще ощущают могучую шею Дидье, я полна желания и ужаса. Я проснулась.

Наверное, я произвела какой-то звук или движение, означающее мое просыпание, так как за спиной тоже все замерло и застыло. А ведь я все время, даже во сне, ощущала там какое-то упорное движение. Я попыталась осознать себя всю, и поняла, что рука Гения притаилась на моем бедре уже под рубашкой, значит, ему уже удалось задрать ее до половины бедра. Осталось совсем немного…

Я могла поправить рубашку. Я могла одним движением ног скинуть его с кровати на пол, я могла просто повернуться в его сторону и тем самым прекратить все его нелегальные поползновения, но я не стала этого делать, понимая, что если не пойти на серьезный скандал с вышвыриванием его на улицу, он все равно не даст мне заснуть и вся эта ерунда будет продолжаться бесконечно. Я вновь ровно, как в глубоком сне, за дышала, и произошло все так, как и должно было произойти…

Вскоре он довольно легко проник в меня и начал осторожно двигаться. Это не произвело на меня большого впечатления, но и отвращения я не почувствовала… Даже немножко завелась и стала якобы во сне двигаться ему навстречу…

Вот в такую игру мы с ним играли… Ни на секунду не сомневаюсь, что он прекрасно понимал, что я не сплю. Но так было удобнее и ему и мне. Так это ни его, ни меня ни к чему не обязывало.

Почувствовав, что он приближается к концу, я решила, что несправедливо было бы вот так прагматично использовать его как средство для ухода от Николая Николаевича, и решила ответить ему, тем более что поза для этого была самая подходящая. Я просто слегка сжала бедра, чем безусловно ускорила развязку. Он через мгновение задрожал и вытянулся в струнку вдоль меня, а я, на какое-то мгновение забыв о нем и обо всем на свете, взвилась на свою давно покоренную и обжитую вершину блаженства.

«Вот теперь я в расчете с ними обоими», подумала я и крепко заснула…

7

Когда я проснулась в одиннадцать часов, его в доме уже не было. Он забрал всю пачку ватмана, пустые бутылки из-под портвейна и «Фраги». Два неудачных портрета я нашла в мусорном ведре. Они были порваны в такие мелкие клочки, что напоминали конфетти. Он оставил только первый. Прекрасный.

Я очень люблю этот портрет. Я его оформила, как мне и советовала той сумасшедшей ночью вся честная компания. Вернее, оформлял специалист, знакомый Андрюши Резвицкого, но по моему заказу и за мои деньги. Портрет был наклеен на очень качественный негрунтованный холст, натянутый на подрамник, а уж подрамник вставлен в хорошую старинную раму, купленную у того же специалиста. Рисунок не доходил до краев холста, и получилось что-то вроде паспарту. Очень красиво. По совету Андрея я забрала портрет под стекло, чтобы не облетали пастельные мелки и уголь.

С Гением мы много раз встречались на всевозможных вернисажах, официальных и подпольных квартирных, — в семидесятых годах это было модно. Но никогда не здоровались и вежливо пожимали друг другу руки, когда нас знакомили в очередной раз. Так было удобнее и ему и мне.

Он постепенно спивался и опускался, и мне с каждым разом было все тяжелее и тяжелее пожимать его маленькую, вялую, влажную и обязательно запачканную красками ручку. Когда меня в начале восьмидесятых в который уже раз пожелали познакомить с ним, я сказала, что мне некогда, и ушла с вернисажа раньше, чем собиралась. Это было в знаменитом подвале Комитета художников-графиков на Малой Грузинской улице, в том доме, где тогда жили Владимир Высоцкий и Никита Михалков.

Я не могла себе простить этой ночи. Ведь я тогда изменила человеку (пусть даже уже не любимому) в первый и последний раз в жизни. Все мои уважительные причины, которыми я оправдывала себя, давно уже испарились, а противный привкус на губах (хоть мы с ним не целовались) не прошёл у меня до сих пор.

8

Вскоре после того вернисажа он умер. Мне позвонил Андрей и предложил поехать куда-то на квартиру, где работы Гения продавались по дешевке, буквально по пятнадцать — двадцать рублей за штуку.

Но мне не захотелось туда ехать.

Разумеется, «сладким ежиком» я его не называла, и к таинственному письму он не мог иметь никакого отношения, даже если бы и дожил до наших дней.

Он так и проходил в гениях до самой смерти, становясь год от года чуднее и чуднее. О его проказах на дипломатических приемах и в самых аристократических домах ходили легенды, которые мне не хочется здесь повторять. Разумеется, никаких домов, автомобилей и яхт он не нажил, хотя всю жизнь имел мировую известность.

Почему так произошло? Мне приходит в голову только один ответ: он не хотел быть никем — ни возлюбленным, ни мужем, ни отцом, ни сыном, ни хозяином дома, ни богатым, ни влиятельным, — никем, только гением. Он не хотел иметь ничего — только бумагу, краски и бутылку портвейна. Всю свою жизнь он проскитался по чужим домам, расплачиваясь за трудное, практически мученическое гостеприимство хозяев своими работами.

Да, его работы стоят теперь дорого, но не столько, сколько мне обещал в ту ночь Андрюша Резвицкий. Талант сыграл злую шутку с нашим гением. Он написал слишком много хороших работ. Чересчур много. Они есть почти в каждом московском интеллигентном доме.

Ведь он создал столько работ, сколько было дней его жизни. Может быть, даже эту цифру нужно помножить на два, а то и на три. Его талант был нестерпим, как острая боль. Даже портвейн его не победил.

Шестнадцатый

(1957 г.)

1

С Академиком я познакомилась 4 сентября в Большом театре на генеральной репетиции «Аиды». Это был последний прогон в костюмах, с полным светом, как на премьере, — то, что называется «для пап и мам». Прогон был вечером, так как Большой еще не открыл сезон, и зал был до отказа полон самой настоящей премьерной публикой в изысканных вечерних туалетах.

Партию Аиды пела восходящая звезда из Ленинграда, вернее, из Кронштадта, — Галина Вишневская, покорившая столичную публику в прошлом сезоне своей прекрасной Чио-Чио-Сан.

Там был весь московский бомонд, среди которого настоящие папы и мамы выглядели сиротливо и слегка испуганно.

Меня привел туда Лекочка, который мог достать билеты на что угодно и куда угодно. Я сперва засомневалась, так как боялась встретить там Николая Николаевича, но потом подумала, что это будет лишним доказательством серьезности и непреклонности моего решения.

Когда я Николаю Николаевичу объявила, что твердо решила расстаться с ним, и сообщила, что была уже близка с другим, он долго молчал, потом спросил:

— Ты его любишь?

— Это не имеет значения, — ответила я, несколько смутившись от обычной точности его вопроса.

— Для меня имеет, — сказал он, пристально глядя мне в глаза.

— Может быть… — уклончиво пробормотала я, не решаясь сказать правду и не желая врать. — Пока рано об этом говорить.

— Значит, меня ты больше не любишь?

Я промолчала. Мне почему-то совершенно не хотелось напоминать ему, что я ни разу ему не говорила об этом. А он ни разу не спрашивал.

— Мне будет плохо без тебя. Буквально.

Я снова промолчала. Мне было трудно смотреть ему в глаза.

— Но если тебе придется себя заставлять, чтоб оставаться со мной, мне будет еще хуже. Мои телефоны ты знаешь. Будет трудно — звони.

И ушел, не сказав больше ни одного слова.

В Большом я, слава Богу, его не встретила, хотя, как выяснилось позже, он там был…

2

В буфете во время первого антракта Лекочка, вернувшись с моими любимыми эклерами и шампанским, встал на цыпочки, дотянулся до моего уха (он чуть ниже меня ростом, особенно когда я на каблуках) и прошептал:

— Знаешь, кто это в сером коверкотовом костюме?

— Где? — спросила я.

Он показал одними глазами. Я посмотрела по направлению его взгляда. В углу буфета с бокалом шампанского стоял темноволосый мужчина лет двадцатисеми в расстегнутом пиджаке, безукоризненной сорочке с великолепным шелковым галстуком цвета старинного серебра в изысканную поперечную полоску гранатового цвета. Я имею ввиду тёмно-красный, почти черный гранат, а не темно-зеленый, как у Куприна в «Гранатовом браслете».

Незнакомец стоял с отрешенным видом и рассеяно пригубливал шампанское. Рядом с ним беспокойно крутил головой коренастый крепыш в тесном пиджаке, застегнутом на все пуговицы. Шампанского он не пил и настороженным взглядом прощупывал буфетную публику.

— Кто это?

— Жутко засекреченный тип, — прошептал Лекочка. — Академик. Лауреат, Герой Соцтруда. Скоро весь мир содрогнется от его работы, а его имя будет в тайне до самой его смерти. Знаешь, сколько американцы бы дали за его голову?

— Откуда же ты о нем знаешь, если он такой секретный? — невольно понизив голос, спросила я.

— Видишь, низенький рядом с ним? Его личный телохранитель, — с мальчишеским восторгом продолжал Лекочка, — он за Академиком даже в туалет ходит… К нему просто так и на три метра не подойдешь.

— Весело же ему живется… — пожалела я Академика. — Но ты-то как к нему подошел, если его так охраняют?

— Я случайно со своим приятелем попал к нему на дачку в Серебряном бору. Отец моего приятеля работает там… — Лекочка многозначительно поднял глаза к потолку. — Курирует науку.

— И что же, Академик тебе сразу выложил, чем он занимается? — с сомнением спросила я.

— Нет, я сам догадался, — сказал довольный Лекочка. Пока мы тихо переговаривались, телохранитель не сколько раз стрельнул в нашу сторону беспокойным подозрительным взглядом и что-то шепнул Академику. Тот удивленно посмотрел в нашу сторону и, узнав Лекочку, сдержанно кивнул. Лекочка стал пунцовым от удовольствия и чуть ли не сделал реверанс ему в ответ. Тут прозвенел звонок, и мы пошли в зал.

Мы сидели в боковой ложе второго яруса, и я сразу же увидела Академика в партере в восьмом ряду. Я навела на него бабушкин перламутровый бинокль. И вдруг мы встретились глазами. От неожиданности я чуть не выронила бинокль. Его светло-серые глаза оказались прямо передо мной… Я почему-то подумала, что это судьба. Встретиться глазами среди такого скопища народа — это что-то, да означает.

Во втором антракте Лекочка, разумеется, отыскал лауреата среди гуляющих по вестибюлю и, забыв обо мне, бросился к нему с таким энтузиазмом, что телохранитель чуть не выхватил пистолет. Академик остановил своего цербера одним взглядом и тепло поздоровался с Лекочкой, тот явно хотел покрасоваться передо мной этаким знакомством. Этому нахалу и в голову не пришло нас познакомить. Но воспитанный Академик, глядя через его плечо на меня, сказал тихо, но отчетливо:

— Леонид, представьте, пожалуйста, меня вашей очаровательной даме.

Лекочка, мелко кивая, как китайский болванчик, стал пятиться, пока не допятился до меня и, схватив меня под руку, как муравей гусеницу, потащил к Герою Соцтруда.

— Это Маша. Она переводчик. Работала с Ивом Монтаном.

Этот маменькин сынок сделал все ровно наоборот. Меня даже передернуло от такого хамства и глупости, но я за ставила себя улыбнуться. При этом я чувствовала, что от нестерпимого стыда краснею по самые плечи…

— Очень приятно, Маша, — открыто и просто улыбнулся Академик и протянул мне свою узкую, но, как оказалось, очень крепкую ладонь. Разрешите представиться, меня зовут Игорь Алексеевич.

Я была тронута тем, как легко и естественно он попытался загладить это ужасное положение.

Бабушка много раз говорила, что лучше всегда придерживаться этикета и быть комильфо, хотя иной раз можно и забыть о правилах хорошего тона. Однако бывают случаи, когда нарушение этикета равносильно появлению на официальном приеме в ночной рубашке.

От Макарова я слышала, что подобное бывало в Германии. Наши офицерские жены, которые до войны, кроме набивного ситчика или в крайнем случае крепдешина, ничего не знали, приняли роскошные шелковые пеньюары и ночные рубашки за вечерние платья и явились в них на прием.

Примерно в таком положении оказалась и я, когда, вместо того чтобы по всем правилам спросить у меня разрешения и представить мне Академика, Лекочка торопливо и угодливо назвал мое имя. С таким же успехом он мог сказать: «Игорь Алексеевич, — это Маша, а вот бутерброды с севрюгой горячего копчения. Она очень свежая, только вчера привезли».

Одним словом, хоть он и был мне интересен (не как муж чина, а как таинственный Академик), удовольствия от знакомства с ним я не получила никакого. Даже наоборот — мне хотелось поскорее исчезнуть… А они все говорили и говорили… Но из-за своих переживаний, которые многим сегодня покажутся по меньшей мере смешными, я ничего не понимала из их разговора. Очнулась я только от слов Академика, обращенных непосредственно ко мне:

— Так я увижу вас в четверг?

— Да, да… — смущенно пролепетала я, совершенно не понимая, где и почему должен увидеть меня Академик.

— Буду очень рад, — сказал Игорь Алексеевич, и в его глазах я прочитала немой вопрос о чем-то другом, главном… У меня приятные мурашки поползли по спине от этих слов.

В конце концов, сколько же можно обжигаться на одном и том же молоке?!

Последнего действия я уже просто не видела и не слышала…

3

По дороге домой я аккуратненько, чтобы не выдавать своего волнения, выяснила у Лекочки, что мы званы на тихий дружеский ужин, где кроме нас будет еще несколько приятных и известных людей. Вечеринка устраивается в честь успешного окончания какой-то жутко секретной работы.

— Кажется, он тобой серьезно заинтересовался, — со странной завистью сказал Лекочка. — Я думаю, меня одного он не пригласил бы…

— Да брось ты, — отмахнулась я, — зачем ему такая корова? Он только свистнет, к нему все стройные и миниатюрные сбегутся…

Лекочка с сомнением посмотрел на меня. И, как мне показалось, обиженно отвернулся. Мы долго шли молча по пустынной улице Горького. Моросил не видимый в темноте мелкий скучный дождик. По мокрому асфальту чертили фарами редкие машины. Около Моссовета стоял милиционер в плащ-палатке с капюшоном. Он проводил нас долгим сонным взглядом.

Наконец Лекочка повернулся ко мне и заговорил:

— Я никак не пойму, Мэри, ты на самом деле дура или притворяешься?

— Ты о чем, Лека? — удивилась я.

— Все о том же, — раздраженно буркнул он.

— В каком смысле?

— В прямом! Ты что — действительно цену себе не знаешь? Да на тебя половина улицы оборачивается…

— Ну это известное дело… — попробовала отшутиться я. — «По улицам слона водили, как видно, напоказ…»

— Не думаю, чтобы у половины половозрелых прямоходящих при виде слона текли бы слюни до асфальта…

— Так уж и у половины, — слабо возразила я, хотя, безусловно, мне было очень приятно слышать такие слова. Мне никто таких слов вот так по-свойски не говорил. То есть мужчины делали самые смелые комплименты, но я все это и воспринимала как комплименты, как орудие завоевания. А слова Лекочки звучали по-дружески, будто он был на моей стороне… Впрочем, именно это меня вдруг и насторожило…

— Слушай, — прищурившись, сказала я, — если я такая неотразимая, то чего же ты сам никогда не делал попытки за мной приударить? Или ты из другой половины?

— Я из третьей… — Он изучающе посмотрел на меня. — Ты что, действительно не знаешь или опять придуриваешься?

— А что я должна знать?

— Во всяком случае, могла догадаться…

— Ой, только не говори, что ты в меня много лет безнадежно влюблен. Я такие вещи за версту чувствую.

— Да нет же, — усмехнулся он. — Совсем наоборот…

— Что значит наоборот? Ты меня ненавидишь, что ли?

— Да причем тут ты?

— Как причем? — Я даже остановилась от неожиданности. — Разве мы не обо мне говорим?

— Но в данном случае нужно говорить обо мне… — со своей странной ухмылочкой сказал Лека.

— Почему?

— Потому что женщины меня вообще не интересуют…

— Да ты что?! — обалдела я. — Не ври! Ты меня разыгрываешь!

— Такими вещами не шутят, — печально сказал Лека.

— Ну и дела… — сказала я. — Когда же это случилось?

— Когда я родился, а может, и еще раньше… Ты что же думала, жил, жил человек, горя не знал, потом встретил злого и коварного дядьку, и тот его испортил? Так, что ли, ты думаешь?

— Примерно так, — сказала я, вспомнив свой прошлогодний опыт с Никой.

— Это очень примитивно…

— А как же это происходит?

— В каждом из нас заложено и то и другое… У некоторых этого другого чуть больше… В детстве он об этом даже не догадывается. Он ничем не отличается от остальных детей. Потом в школе, когда начинается пора влюбленностей и все его друзья сходят с ума по девчонкам, он страдает оттого, что никто из одноклассниц ему не нравится… Ведь никто ему не может сказать, кто он. Никто не научит, как с этим жить…

Лека замолчал и, подняв воротник своего светлого плаща, как черепаха в панцирь, втянул в него голову. Я не решилась спросить его о чем-либо, хотя в голове моей вертелись тысячи вопросов.

— У тебя закурить не найдется? — спросил он.

— Ты же бросил? — удивилась я.

— Сейчас бы закурил… Тебе не противно меня слушать?

— Нет.

— Многих бы затошнило от таких разговоров.

— Мне не противно… — я замялась, подыскивая слово. — Мне грустно.

— Конечно, грустно, такой парень пропадает… Для кого пропадает? Для женщин, для тебя? Извини. А кто сказал, что я должен жить для тебя? Для себя я не пропадаю. И для таких же, как я, тоже далеко не пропащий… На отсутствие внимания не жалуюсь…

— И все-таки, как это начинается? — не удержалась я от вопроса. — Когда и как ты узнал, кто ты?

— Это происходит не сразу… Тебе действительно интересно?

— Да, конечно. Иначе бы я не спрашивала.

Лека остановился. Мы уже были в начале Тверского бульвара около магазина «Армения».

— Не хочется идти домой… — сказал Лека. — Если ты не устала, пойдем к тебе… у тебя выпить есть что-нибудь?

— Найдем, — сказала я.

— Тогда пойдем, — сказал Лека, облегченно вздохнув.

— Подожди, — спохватилась я. — Ты что — не собирался проводить меня до дому?

— Да нет, что ты! — испугался Лека. — Просто если б у тебя не было выпивки, я бы сбегал напротив, в «Елисеевский».

— Так он же не работает.

— Сторож торгует до утра.

— И где он сидит?

— Есть одна заветная дверца со стороны Козицкого… — загадочно ухмыльнулся Лека. — И специальный стук, чтобы он знал: идут свои.

— А мне не скажешь?

— Зачем тебе?

— Как зачем? Зачем тебе, затем и мне.

— Тебе поклонники сами принесут.

— Ага, — сказала я, — значит, когда ты идешь… — я засомневалась в правильности слова, но во второй раз с разбегу одолела: — Когда ты идешь на свидание, то выпивку покупаешь ты?

Лека поморщился.

— Опять примитивно мыслишь и, как следствие, дела ешь неправильные выводы.

— Никаких я выводов не делаю…

— Делаешь, делаешь. Ты ведь подумала: «Ага, если он по купает выпивку, значит, он вроде кавалера, а тот, другой, вроде дамы. Этот активный, а тот пассивный». Это расхожее заблуждение. В любви не бывает актива и пассива. В любви все равны. Когда вы, то есть обычные люди, встречаетесь, вы же не думаете, кто из вас активный, а кто пассивный.

— Да разве можно сравнивать?

— Можно. Если я не буду сравнивать с обычными любовными отношениями, ты ничего не поймешь!

— Но когда парень подходит к девушке, чтобы познакомиться, она играет пассивную роль.

— Только не надо лицемерия. А то, что она стреляла в него весь вечер глазками, перешептывалась и хохотала с подругами, разговаривала чуть громче, чем нужно, — это ты в расчет не берешь. Бедному парню только-только одна единственная мыслишка в голову пришла и он подошел, а тут какая предварительная работа была проделана… Да и не всегда парень первый подходит. А если, к примеру, девушка пригласила парня на «белый танец», и они так познакомились и впоследствии поженились, то ты будешь считать этого парня пассивным, а ее активным партнером?

Он замолчал. И я молчала. Для меня это была слишком новая точка зрения.

— Я же тебя спросил?

— А я думала, что это риторический вопрос.

— Никакой риторики. Я тебя прямо в лоб спрашиваю: парень, к которому первой подошла девушка, активный или пассивный?

— Не знаю…

— А если она его всю жизнь будет сильнее любить, ревновать и все такое прочее?

Я пожала плечами.

— То-то и оно! — воскликнул Лека. — Вы все примитивно рассуждаете, что пассивный гомик — это тот, кого имеют, а активный — тот, кто имеет… Стало быть, пассивный — это псевдоженщина, а активный — это все-таки еще мужчина. И так определено природой. При этом к пассивному вы относитесь с презрением, а к активному — с легким непониманием… Нет, Мэри, это не так. Тут дело не в физиологии, а в темпераменте…

Мы подошли к моему дому, и Лека галантно открыл передо мной нашу тяжелую входную дверь.

На лестнице у нас, как обычно, лампочки горели через одну, и Лека бережно подхватил меня под локоть.

— И все-таки ты не рассказал мне, как это начинается…

— Ты хочешь, чтобы я насухую рассказал историю своей жизни?

— Да нет, я просто хотела узнать, как это со всеми бывает, — гнула я свое. Мне не давала покоя моя история с Никой. В какой-то момент разговора я начала опасаться, что я скрытая лесбиянка и сама этого не знаю, но именно поэтому и не нахожу нормального счастья с мужчиной.

— А со всеми это происходит каждый раз по-разному. У каждого своя история. Я могу рассказать только свою. О других у нас рассказывать не принято.

4

У меня дома был коньяк и немножко «Шартреза» для Татьяны. После того случая с неудачной попыткой спровоцировать выкидыш я на него смотреть не могла. А для Таньки он по-прежнему оставался любимым напитком.

Разволнованная своими мыслями, я с удовольствием тяпнула с Лекой рюмочку коньячку. Он выпил сразу вторую, пососал лимонную дольку, налил себе третью, сделал маленький глоток и заговорил:

— Началось, как я уже сказал, еще в школе, в восьмом классе. Все мои друзья ходили смертельно влюбленные и морочили голову своими любовными переживаниями. А я их не понимал. Ну девчонки и девчонки. Ну у одной грудь, у другой ноги, у третьей задница. Ну волосы… Один мой дружок признался, что когда он видит, как сбоку под черным фартуком обтягивается грудь у его соседки по парте, то у него сразу встает. Он даже несколько раз дрочил прямо на уроке. Засунет руку в карман и щиплет за головку до щекотки…

— До чего, до чего?

— Пацаны тогда слово «кончать» еще не знали… Дрались до первой кровянки, а дрочили до первой щекотки. — Какое неприятное слово…

— Зато точно передает ощущение.

— Я не про щекотку…

— Не станет же пацан в пятнадцать лет говорить: я мастурбирую. Он такого слова не знает. А словом «онанизм» нас с пятого класса врачи пугали на внеклассных занятиях. Говорили, будешь онанировать — пропадет память, потеряешь аппетит, покроешься прыщами, не сможешь вести нормальную половую жизнь. Так что это слово самое подходящее.

— Извини, я тебя перебила.

— Ничего, — криво улыбнулся Лека, — я не собьюсь. Это же моя жизнь…

Он налил себе еще коньяка, махнул рюмку залпом и продолжал:

— Так вот они мне рассказывали, а я не знал, верить им или не верить. Со мной ничего подобного не происходило. Я и в Пушкинский музей с пацанами ходил и на самых голых теток смотрел, и на пышных рубенсовских и на худых голландских, и на ренуаровских розовых женщин — ничего. Хоть бы что-нибудь шевельнулось во мне… Потом ребята постоянно приносили порнографические фотографии, знаешь, такие мутные и очень похабные, которыми торгуют в электричках глухонемые. Так вот, пацаны от одного взгляда на эти картины становились малиновыми, начинали пыхтеть, как паровозы, и лезли рукой в карман, а на меня и эти карточки не действовали…

— А у тебя вообще это бывало? — осторожно спросила я.

— Конечно! И в трамвае от тряски, и утром в постели…

Только я при этом никаких баб, извини, себе не представлял… Желания мои были совершенно расплывчатые… Что то такое розовело, манило, а что именно, мне никак не удавалось рассмотреть. Все было как в тумане, и я никак не мог навести фокус моего воображения… Но когда еще в пятом или в шестом классе пацаны собирались у кого-нибудь дома, пока родителей нет, и, насмотревшись карточек, начинали дрочить, то и я, глядя на них, дрочил. У нас было соревнование. Кто первый додрочит до первой щекотки, кто до второй, а кто и до третьей. Выделяться при этом почти ничего не выделялось, так, прозрачная капелька, но этого было достаточно, чтобы зафиксировать победу. Да и ощущение было совершенно не таким, как у взрослых. Резкое, короткое, бесплодное, потому что почти не утоляло. Членчики даже не ложились от него. Так, может быть, мягчали на мгновение, но потом снова твердели. Я от них не отставал. И совершенно не понимал, что возбуждают меня они, а не их дурацкие снимки…

Он снова махнул рюмку коньяку и, посыпав ломтик лимона солью, с аппетитом съел его.

— А знаешь, Мэри, я ведь это никому не рассказывал… Даже странно, что я так разоткровенничался…

— Но ведь мы же с тобою старинные друзья, — сказала я холодея. «Ну, вот оно, панически подумала я. Мы с ним одинаковые. Он не мужчина, а я не женщина. В этом мы и сошлись…»

— Да, наверное… Ведь у меня нет друзей-ребят, так же, как ты, наверное, не можешь дружить с мужчиной. Если он тебе неприятен, то никак не попадет в число твоих друзей, а если нравится, то очень скоро дружба перерастет в нечто большее… А тогда я еще ничего про себя не знал, друзей у меня было много и я очень злился, когда вместо того чтобы идти со мной на каток или в кино, они убегали на свидания с девчонками.

Я тогда еще не знал, что просто ревную их. А их подружек я ненавидел. Меня от них просто тошнило самым натуральным образом, а они это прекрасно чувствовали и отвечали мне тем же.

— От меня тебя тоже поташнивает? — с кривой улыбкой спросила я.

— Да ты чего, Мэри. Сидел бы я здесь, откровенничал. Ты мне очень нравишься…

— В каком смысле? — удивилась я.

— Во всех.

— И ты мог бы со мною поцеловаться?

— Конечно!

— И быть со мною в близких отношениях?

— Может быть.

— Ничего не понимаю. Ты только что говорил, что возненавидел девчонок.

— Не всех, а только подружек моих друзей. А к остальным я был равнодушен.

— А ко мне ты неравнодушен?

— А ты мне нравишься. Ты красивая, добрая, умная. Ты своя. Родная.

— Значит, для тебя еще не все потеряно! — обрадовалась я.

Он досадливо поморщился.

— Вот опять ты рассуждаешь с точки зрения обывательских предрассудков. Ты считаешь, что быть натуралом хорошо, а гомосексуалистом — плохо.

— А ты как считаешь?

— Одинаково. Мне совершенно не мешает мой гомосексуализм. И я стараюсь делать так, чтобы он не мешал окружающим. А то, кроме всего прочего, существует статья Уголовного кодекса, по которой за мужеложство дают до шести лет. Это только за факт. А за изнасилование или совращение малолетних — на полную катушку. Так что теперь я в твоих руках.

— Дурак! — сказала я.

— Шучу, — сказал Лека. — Но, кроме шуток, закон карает за мужеложство, то есть за сексуальные действия мужчины с мужчиной на ложе, а за любовь мужчины к мужчине статьи не предусмотрено.

— А что, бывает и любовь? — простодушно спросила я. Лека нахмурился.

— Обидный и глупый вопрос. А сонеты Шекспира? Разве можно такое написать без любви?

— Какие сонеты? — совершенно обалдела я.

— Ты еще спроси, какой Шекспир; — желчно ухмыльнулся Лека. — Те самые, в переводе Маршака.

— Так что — Шекспир был…?

— Еще как был!

— Не может быть! — убежденно воскликнула я.

— Ты спрашиваешь или отвечаешь? — ехидно поинтересовался Лека.

— Просто очень обидно за Шекспира, — оправдалась я.

— Вот опять! — разозлился Лека. — Ты считаешь, что Шекспир от этого стал хуже. Или я его тем самым пытаюсь принизить. Это никакого отношения к его творчеству не имеет. Хотя что я говорю! Конечно, имеет, но только в положительном смысле. Он тоньше, болезненнее чувствовал. Им владели могучие страсти.

— Да, но сонеты… Я всегда считала, что они посвящены женщине…

— Люди долгое время считали, что Земля плоская… Ты встречала в этих сонетах хоть одно прямое обращение к женщине, чтобы он там писал: как ты прекрасна или как ты ужасна? Он пишет: я тебя обожаю или я тебя ненавижу, и поди скажи, к кому он обращается…

— Я никогда на это не обращала внимания, — виновато сказала я и решила тоже выпить коньяку.

Мы чокнулись с Лекой, и он опять посыпал свой лимон солью.

— Дай и мне попробовать, — попросила я.

— Сделать тебе?

— Нет, я хочу попробовать от твоего.

— Давай я тебе сделаю.

— Не надо.

— Почему?

— А вдруг мне не понравится…

— Сумасшедшая, — пожал плечами Лека и отрезал мне половинку своего ломтика.

Мы выпили. Мне понравилось.

Теперь, когда я пью коньяк, то закусываю, по настроению, иногда лимоном с сахаром и со щепоткой растворимого кофе, а иногда и с солью. Только я еще его посыпаю и черным перцем. Очень вкусно.

А совсем недавно, уже в наше время, один юноша, большой поклонник Булгакова, научил меня закусывать ананасом с солью и перцем. Вот это действительно вкуснее, чем с сахаром. Одно плохо — когда делаешь это в обществе, на тебя косятся, как на клоуна. Лучше всего не замечать этих взглядов и плохо скрываемых усмешек. Но когда кто-то спрашивает, приходится объясняться. Самый короткий способ отвязаться от простодушного зануды — это бросить мимоходом: «Я извращенка. Не обращайте внимания». В любом другом случае вам придется убеждать всех, что это вкусно, и выносить их скептические взгляды. А потом какая-нибудь девица начнет просить вас, чтобы вы отрезали ей маленький кусочек от своего. Почему именно кусочек и именно от вашего? «А может, мне не понравится…» — с милой улыбкой обязательно ответит она.

5

А тогда, много-много лет назад, я похвалила и спросила Леку:

— Кто тебя научил такой прелести?

— Тот, кто научил меня всему… — ответил Лека и замолчал, задумавшись.

Что-то мне подсказало, что сейчас его не нужно ни о чем спрашивать. И действительно, через некоторое время Лека, печально улыбнувшись своим воспоминаниям, спросил:

— Так на чем мы остановились?

— А еще говорил, что не собьешься… — поддразнила его я.

— Ты хочешь, чтобы я начал с начала? — спросил он.

— Мы остановились на том, что ты ненавидел подружек своих товарищей и они отвечали тебе тем же…

— Конечно же, они постарались поссорить меня с моими друзьями… И, надо сказать, им это вполне удалось. По их версии считалось, что я им завидую, потому что у меня самого нет девчонки. Меня перестали приглашать в компашки на праздники и просто так. Я попробовал завести себе подружку. Склеить мне ее удалось легко, но потом все пошло наперекосяк. Она стала жаться ко мне, во время танца все время просовывала свое бедро между моими ногами, чтобы почувствовать мое возбуждение, которого и в помине не было. Меня это страшно злило. Потом она то и дело закрывала глаза и подставляла свои полуоткрытые губы, липкие от леденцов «Театральные», которые она непрерывно сосала. А когда они в один прекрасный день кончились, оказалось, что у нее тяжелое дыхание и она больше смерти боится зубных врачей. К тому же она оказалась круглой дурой и ее невзлюбили в нашей компашке. В общем, продержался я недолго…

— Как же тебе непросто жилось, — посочувствовала я ему.

— Ничего хуже отрочества в моей жизни не было, — сказал он.

— И все-таки, как все началось?

— Он любил, когда его звали Ваня или Иван. На самом деле его имя Хуан. Это был знакомый Виктора Федоровича, отца Марика. Отец Марика работал в протокольном отделе МИДа, а Иван был советником по культуре мексиканского посольства. Мне было тогда шестнадцать лет, и я учился в десятом классе. Мы познакомились на даче у Марика.

Тогда я впервые почувствовал на себе этот взгляд… Скрытный, осторожный, заинтересованный, тайно напряженный… Как у детей, когда они завороженно тянут ручку к неведомому зверьку или к незнакомой собачке. Они готовы отдернуть ее при малейшем проявлении агрессии, сердце замирает от страха, но желание погладить зверька сильнее их… Тогда я подумал, что у него такой взгляд оттого, что он иностранец, дипломат.

Лека поднялся, прошелся по кухне.

— Неужели у тебя нет хотя бы чинарика?

— Конечно нет. Я все пепельницы тут же вытряхиваю и мою с мылом, чтобы запаха не было. Ты лучше выпей рюмочку.

— У одного доктора спросили, что лучше — пить или курить? Знаешь, что он ответил? Оба хуже! Это Ваня научил меня закусывать лимоном с солью. Ему было лет сорок, он был лыс, а на висках и сзади росли черные мелкие курчавые волосы. И пальцы у него были сильно волосатые, и на груди, на спине, на плечах, на ногах — везде росли густые черные волосы. Он весь был как плюшевый. Он был чрезвычайно смешлив, по-русски говорил хорошо, но торопливо. Слова налезали друг на друга, и когда он волновался, его было трудно понять… Глаза у него были черные, быстрые. Зрачок и радужная оболочка были неразличимы…

— Ты все время говоришь «был»…

— Его отозвали в Мексику. По-моему, не без помощи Марика… Вернее, его отца. Он однажды застукал их на даче…

— В каком смысле?

— В самом натуральном. В постели. Отец приехал на дачу тайно со своей молодой любовницей и в своей собственной постели нашел их в самой непринужденной позе. Папаша чуть Ване ухо не оторвал. Оно держалось буквально на ниточке, и его пришивали в больнице. Они не заметили, как он вошел, были очень сильно увлечены, и отец Марика — а он здоровенный бугай — схватил бедного Ваню за ухо и поволок совершенно голого на улицу, бросил в сугроб и стал бить ногами… Потом вернулся и отделал Марика. Правда, тот успел одеться. Самое пикантное было в том, что поднялись они в спальню вместе с любовницей, и все это происходило на ее глазах.

— Подожди, — сказала я. — Когда же это произошло? До того, как он всему тебя научил, или после?

— Конечно, позже, — сказал Лека. — Его сразу же после этого случая и отозвали.

— Так что — он от тебя ушел к Марику? — возмутилась я.

— Он от Марика никогда и не уходил, — горько скривил рот Лека.

— Ничего не понимаю…

— Это все трудно объяснить. Когда я расскажу все по порядку, может быть, ты поймешь…

— Знаешь, а на Марика я иногда думала…

— Что?

— Он больше похож на гомика, чем ты…

— Он больше похож на самую последнюю потаскуху. Когда он пригласил меня на дачу, они с Иваном уже год жили. И при этом он с Ивана брал деньги, как самая настоящая проститутка. Только не открыто, как вокзальные шлюхи, а якобы взаймы или вымогал дорогие подарки, или делал вид, что у него не хватает на какую-то вещь, которую он очень хочет, — например приемник с проигрывателем «Мир» или машину… И когда Иван давал деньги, он соглашался с ним встретиться… Ты думаешь, откуда у него «Москвич»? Иван купил.

— Я думала, что вы с ним спекулируете на пару…

— Что?! — взвился Лека. — Да у него голова не с той стороны затесана, чтобы хоть копейку заработать. Вот просадить тыщу за один раз в ресторане с такими же блядями, как и он сам, — это он может.

— Не поняла… Ты имеешь в виду женщин?

— Вот именно, — с горечью сказал Лека.

— Так что — он может и с теми и с другими?

— Я и сам до сих пор не понимаю… Мне кажется, что самому ему больше хочется женщин, а с мужчинами он спит только из-за денег, хотя иной раз…

Лека замолчал, дернул ртом и отвернулся.

— Так зачем же ты с ним… — Я долго подыскивала слово, так как слово «дружишь» отвергла сразу. — Зачем же ты с ним вожжаешься? — спросила я его в спину.

— Я люблю его… — глухим голосом, не поворачиваясь ко мне, ответил Лека.

Что я могла на это сказать? Мы молча выпили по глотку коньяка и закусили остатками лимона. Конечно, с солью. И тут я вспомнила, что в левой тумбе дедушкиного письменного стола в старинной шкатулке красного дерева, выложенной внутри зеленым сукном, до сих пор хранятся дедушкины приспособления для набивки папирос. После его смерти бабушка не выбросила ни одной его вещи.

Ничего не говоря Леке (мы с ним сидели на кухне), я отправилась в гостиную, выдвинула нижний ящик из левой тумбы, извлекла из него шкатулку. Ключик от нее всегда лежал в бронзовом стаканчике для карандашей. Я отперла шкатулку. Все в ней было на месте: машинка для набивания папирос, картонная коробка с пустыми папиросными гильзами, жестяная, еще дореволюционная, коробка из-под леденцов «монпансье», в которой дедушка хранил табак, и кожаный портсигар с золотым тисненым двуглавым орлом. Я открыла коробку. Она была более чем наполовину наполнена табаком. Я с сомнением понюхала его. Запах, конечно, был не такой сильный, до щекотания в носу, каким он помнился с детства, но пахло нормальным табаком, без всяких посторонних примесей. Я взяла в руки горсть табака. Он был сухой и ломкий, как мох из школьного гербария. Осторожно зарядив машинку, я защелкнула ее и вставила в гильзу. Потом аккуратно вынула ее, выдавив табак в папиросную бумагу гильзы. Папироса получилась ничего себе. Я сделала еще одну и, спрятав их за спиной, вернулась на кухню к изнывающему без табака Леке.

Он так и стоял, глядя в темное стекло. Я выглянула в окно через его плечо. В свете электрических фонарей пожелтевшие листья на липах и вязах Тверского бульвара казались серебряными.

Было уже около часа ночи, и прохожих на улице не было. Проехал пятнадцатый троллейбус с выключенным в салоне светом.

Мне показалось, что глаза у Леки мокрые. Я не стала убеждаться, так это или не так и, отойдя к газовой плите, взяла спички и, прикурив папиросу, набрала полный рот дыма и пустила его струей в Леку.

Видели бы вы, что с ним сделалось. Он повернулся с выпученными глазами, завопил что-то нечленораздельное и бросился меня целовать, вынимая, однако, папироску из моих пальцев. Потом он сильно, с треском горящего табака затянулся, блаженно закрыл глаза и долго-долго не вы пускал из себя дым. Потом сделал несколько быстрых жадных затяжек, спалив папиросу почти до мундштука, аккуратно стряхнул пепел в подставленную мною пепельницу и сказал:

— Никогда в жизни больше не буду бросать курить! Лучше умереть от никотина, чем от тоски.

6

Потом я учила Леку набивать папиросы, а он мне рассказывал про тот день, ставший роковым в его жизни.

Конечно же, он ничего не знал об особых отношениях между Иваном и Мариком. С самого начала предполагалось, что в вечеринке примут участие и три дамы, но приехала только одна. Лека этому обстоятельству был только рад.

Это была обыкновенная дачная вечеринка с экзотическим и страшно острым мясом по-мексикански, которое приготовил Иван, и с огромным количеством разной, в том числе иностранной, выпивки.

— В общем, нормальный дачный бардачок, — подытожил свой рассказ Лека. — В конце концов Люська (так звали девчонку Марика) залезла на стол и начала изображать стриптиз. То есть разделась и осталась в одном атласном лифчике с фиолетовыми разводами под мышками и в розовом поясе поверх голубых трусов. Потом она сняла лифчик, трусы и пояс, и стало еще хуже. Знаешь, бывает такая кожа, как бы все время покрытая мурашками. У нее синюшный оттенок и оживляют ее только прыщи на спине…

— Полегче, Лека, полегче! Не забывайся. Я все-таки женщина… — оборвала его я.

— Сравнила! — возмутился Лека. — Ты — женщина! А та писюшка была чистым недоразумением. Можешь себе представить, что я почувствовал, когда Марик предложил ее мне… Сперва просто так, а потом, когда напился, предложил поставить ее на хор. И еще долго хихикал, что это будет не хор, а трио или квартет…

В то время моей самой страшной тайной было то, что я девственник. Почему-то по этому поводу я переживал больше всего… Все мои друзья уже давно жили с девчонками. Или врали, что живут. Врал и я. И поэтому на предложение Марика я бодро кивнул, а под ложечкой у меня противно засосало от страха и омерзения.

Мы разговаривали с ним на кухне, а когда вернулись в комнату, то Люська в старой ковбойке Марика сидела у Ивана на коленях, и он учил ее пить «текилу». Это меня слегка успокоило. Я очень не любил, когда кто-нибудь из моих близких друзей, особенно Марик, на моих глазах зажимался с девчонкой… А этот коротышка пусть, решил я. В конце концов вечеринка устроена на его деньги…

Потом пошло-поехало, как по нотам. Иван начал и меня учить пить «текилу». Ты когда-нибудь пробовала?

— Нет. Даже не слышала.

— Это самогонка из кактусов. Гадость страшная. Пьют ее так: сыплют между большим и указательным пальцем соль. У нас старики обычно насыпают туда понюшку табака. Потом слизывают эту соль, тут же опрокидывают стопку «текилы» и закусывают долькой лимона.

— А зачем все это?

— Чтобы не чувствовать самогонного запаха и вкуса.

— Тогда зачем они ее пьют?

— Разве этих мексиканцев поймешь? А зачем они перец острейший едят целыми стручками? Я попробовал их соуса «чили», думал, что это томатный, типа нашего «Южного», и чуть рот себе не сжег. А Иван посмеивается и намазывает на хлеб как мармелад.

— Может, она очень дешевая? — предположила я.

— В том-то и дело, что жутко дорогая! Национальный напиток. Как у нас водка или армянский коньяк. Кстати, о коньяке…

Он разлил остатки из бутылки. Получилось каждому на донышке рюмки.

— У тебя ничего больше нет?

— Есть еще немножко «Шартреза», но меня от него тошнит.

— А ты не пей, детка, ты только чокайся, — засмеялся Лека. — Тащи «Шартрез», а сама допивай тогда коньяк. — И он перелил в мою рюмку свою порцию.

Я принесла ему «Шартрез» из буфета. Он обрадовался, как ребенок.

— Одним словом, тогда на даче я очень быстро наклюкался и даже не помню, как отрубился. Дело было в середине сентября, светало уже поздно. И вот ближе к утру я вижу дивный сон: будто лежу я в кровати голый, а Марик ласкает меня… Берет в рот. А во рту у него так горячо и нестерпимо сладко… Мне так хорошо, как никогда еще не было. И стыдно. В нашей компашке уже давно знали слово минет, но ребята отзывались о нем неуважительно, с оттенком брезгливости, и связывали его в основном с вокзальными проститутками, которых называли — сосками. Представить же, что кто-то из своих девчонок занимается этим делом, было для них совершенно невозможно. А уж про наоборот, чтобы они девчонкам делали нечто подобное, и говорить не приходится. Это было самое страшное оскорбление, если кого-то называли — лизами. Сама понимаешь, представить, что такое возможно между школьными товарищами, друзьями, просто не хватало воображения. Поэтому наравне с невероятным блаженством я в этом сне испытывал столь же острое чувство стыда.

Лека внимательно посмотрел на меня, очевидно, отыскивая на моем лице скрытую насмешку. Но ничего кроме внимательного сочувствия он в моих глазах не увидел.

— Сплю я, сплю и чувствую, что подкатывает невероятное блаженство, и каким-то образом начинаю понимать, что это не совсем сон. Я даже начинаю различать характерные чмокающие звуки, которые всегда сопутствуют этому делу. Я начинаю уговаривать себя, что это такой реалистический сон, но тут в него врывается далекий, но совершенно отчетливый звук первой электрички, и мне становится так страшно, что я боюсь открыть глаза. Я, конечно, понимаю, что никакой это не Марик, а эта прыщавая писюшка Люська. От одной этой мысли я чувствую, как все у меня ложится, а она в ответ на это еще энергичнее и нежнее начинает ласкать меня языком, время от времени погружая глубоко в глотку.

Одна рука ее крепко сжимала меня пальцами у основания, а другая осторожно и нежно ласкала мою промежность и все остальное… Это было так невероятно хорошо, что мне стало все равно, кто это делает со мной и зачем… Теперь я боялся только одного — спугнуть ее на полпути и поэтому лежал не шелохнувшись. Я решил во что бы то ни стало дождаться конца, а там уже разбираться, что к чему…

Он еще раз испытующе посмотрел на меня.

— Тебе не смущают эти подробности? Тебе не противно?

— Наоборот, я все так живо представляю… — слегка прокашлявшись, с дурацким смешком сказала я. — При других обстоятельствах я бы решила, что ты специально меня заводишь, чтобы потом соблазнить…

— Поверь, что это не так. Просто ты попросила, и я рассказываю то, что никогда никому не рассказывал. Я даже про себя об этом вот так, по порядку, с начала и до конца никогда не вспоминал…

— Верю, верю, — нетерпеливо сказала я, — продолжай.

— Очень быстро наступила развязка… Меня выпили до дна, и это поразило больше всего… Я еле сдержал стон, и, может быть, так и не открыл бы глаза, чтобы не разочаровываться, но меня поразил сдавленный вздох, который раздался там внизу… Он был не женский… Я осторожно открыл глаза и в утреннем полумраке увидел у себя на животе смуглую лысину, вокруг которой топорщились черные курчавые волосы. Это был советник мексиканского посольства по культуре. В ужасе я снова закрыл глаза. Так, по крайней мере, у меня будет время, чтобы обдумать положение, решил я, но ошибся… Ваня с величайшими предосторожностями поднялся на подушку, укрыл меня и себя одеялом и ненадолго затих, тяжело дыша и прижимаясь ко мне всем телом. Я по чувствовал его волосатую грудь, мягкий пушистый живот и горячий, обжигающий член, который прижимался ко мне и давил на бедро всей своей длиной…

Потом он осторожно взял мою руку, лежащую у меня на груди, и неторопливо потянул вниз. Слегка отодвинувшись, он положил ее на свой член, сжал своей рукой и начал медленно двигаться внутри моей ладони…

К ужасу своему я почувствовал, что, помимо моей воли, мой обмякший член снова встал и напрягся до такой степени, что казалось, вот-вот его разорвет. У меня даже в ушах загудело. Обычно после того как я спускал, он у меня тут же падал и поднять его было невозможно…

Лека понял, что нечаянно проговорился и испуганно взглянул на меня. Я так понимающе покивала ему в ответ, что он с видимым облегчением пояснил:

— Как ты понимаешь, Мэри, жизнь есть жизнь, и это было у меня и с пацанами, как я тебе уже говорил, и в одиночку, когда припирало так, что терпеть уже было невозможно… Ведь у меня не было тогда другого способа удовлетворить свою природу…

— А я тебя не осуждаю вовсе, — сказала я. — И у меня такое бывало в юности. Да и потом… Я же не все время с кем то встречаюсь, чаще всего одна.

У него загорелись глаза:

— Расскажи, как это у вас бывает.

— Потом. Сперва ты закончи свою историю.

— Не знаю, верил он в мой сон или не верил, но делал вид, что верит, и двигался вкрадчиво и как бы исподтишка. И дыхание свое сдерживал, чтобы не сопеть мне прямо в ухо.

Весь хмель у меня, конечно, давно прошел, но я предпочитал думать, что я еще в дымину пьян. Так мне было легче. Я совершенно не понимал, что со мной происходит. Мне было безумно приятно чувствовать, как он ходит туда-сюда в моей ладони и упирается горячей твердой и одновременно мягкой головкой мне в бок. Мой собственный член гудел от напряжения, как телеграфный столб, и я уже готов был спустить второй раз…

Я даже не заметил, как он снял свою руку с моего кулака.

Я уже сам, без его помощи, самозабвенно сжимал его член. И осознав это, не перестал. А, будь что будет, решил я. Все равно дальше уже ехать некуда, а так хорошо мне еще никогда в жизни не было и, наверное, не скоро будет. Разбираться, что к чему, будем позже, подумал я, пока же ясно одно: я боялся открыть глаза, думая, что это Люська, а увидел, что это Иван, и мне хорошо…

Наверное, в азарте я сделал ему больно. Он застонал. Я чуть расслабил ладонь и почувствовал, как его рука тихонь ко потянулась ко мне на живот…

Он взял меня в руку, крепко сжал и начал двигать кулаком вверх и вниз, в такт моим движениям. Теперь оба наши члена двигались в наших ладонях. Я знал, что чувствует он. И ладонью и членом. Он знал, что чувствую я. Он начал убыстрять движения. Я, забыв о том, что якобы сплю, стал выгибаться и поддавать ему навстречу. Его член я сжал с такой силой, что он снова застонал, но тут застонал и я, потому что начало подкатывать во второй раз. Я почувствовал, как его член забился в моей руке и обдал кипятком мое бедро… Это подхлестнуло меня, и я спустил во второй раз… Это было так сильно и из такой глубины, будто из меня выплескивало спинной мозг…

Лека замолчал. Подошел к столу. Налил себе полную рюмку «Шартреза» и одним духом махнул ее, словно это была водка.

Машинально опустив глаза, я заметила, что у него стоит. Честно говоря, и на меня его рассказ сильно подействовал…

— Ты сама просила меня рассказать, — сказал Лека, садясь на стул и закуривая одну из только что набитых папирос.

— Ты очень хорошо рассказал. А что было дальше?

— Дальше он мне объяснил, что как только я вошел, он подумал, что со мной все возможно… Но еще не был в этом уверен. Потом, наблюдая за мной, за моими реакциями на Люську, на шуточки и предложения Марика, за тем, как я смотрю на самого Марика, он понял, что я готов ко всему. Больше, чем Марик, с которым он уже год спал. Только я сам об этом еще не знаю…

— Какой он опытный, — невольно заметила я.

— Мы все такие опытные… — усмехнулся Лека. — Ты не представляешь, как нам сложно жить. Вот если идет обыкновенный парень и провожает взглядом каждую смазливую девчонку, то в голове у него постоянно идет отбор. Про одну он автоматически говорит себе: «Да, неплохо бы…» Про другую: «Да! С такой можно неделю не вставать». Про третью он думает: «А с этой, наверное, возможно и что-то серьезное!» И вдруг встречает четвертую, его внутренний голос вдруг кричит: «Караул!!!» И тогда парень поворачивается и как зачарованный идет за ней, не думая о том, можно это или нет, прилично или неприлично, удастся ему покорить ее или нет… Я это не с потолка взял. Ребята много раз при мне так реагировали на девчат.

А у нас в голове все время происходит колоссальная работа. Допустим, кто-то тебе понравился. Что дальше? А если он обыкновенный? Вот прежде всего и решаешь — свой или не свой? Показалось, что вроде свой… А как проверить? Не подойдешь, не спросишь… Потом засомневаешься — нет, не свой, просто у него манеры такие… Потом решаешь, что все таки свой, а как убедиться? Ведь если ошибешься, можно и по роже получить. А если окажется сволочью и заявит куда следует, то жизни больше не будет… Посадить, если ничего не было, и не посадят, но на заметку поставят. Тогда ходи и оглядывайся… Ну, хорошо, допустим, убедился, что он такой же, как ты, ну и что? А если ты ему не понравишься? И начинается тонкая игра…

— Иван-то с тобой не очень тонко поступил.

— Это все Марик сделал. Он же меня специально для Ивана пригласил.

— Не понимаю, — сказала я, — если они жили тогда с Иваном, как же он мог пригласить тебя?

— Не жили они в твоем смысле, — поморщился Лека. — Просто Марик давал ему за деньги…

— И что же — Марику было все равно, что Иван, с которым они, скажем так, изредка встречаются, будет практически на его глазах спать с другим?

— Абсолютно наплевать! Я же тебе говорил, что он шлюха!

— А Иван? Он знал, что ты приглашен для него?

— Конечно, знал, — невозмутимо ответил Лека.

— Но ведь, если он давал Марику деньги и, судя по всему, немалые, если он долгое время его добивался, значит, он к нему неравнодушен? — не унималась я.

— Иван любил Марика, — спокойно объяснил Лека.

— Так как же он!.. — воскликнула я и замолчала. У меня не было слов.

— Он знал, что Марику все равно. И потом влюбленные, даже безнадежно, все равно надеются на чудо… Когда уже окончательно стало ясно, что Марик вульгарно развлекается с Люськой и Ивану уже ждать нечего, он обратил свое внимание на меня, тем более, что я ему очень понравился и внешне и вообще… Хотя по-настоящему любил он только Марика. На этом мы с ним впоследствии и сошлись. Как друзья по несчастью. Ты бы послушала, какими мы словами этого засранца называли, когда собирались вдвоем, как утешали друг друга… А любили только его.

— Послушай, а как же Марик понял, что у Ивана с тобой получится? Что ты свой?

— Он же, в отличие от остальных ребят из нашей компашки, уже имел гомосексуальный опыт и поэтому замечал больше всех остальных… Иван-то у него далеко не первый. Марика ему передали, что называется, из рук в руки. Больше того он давно уже знал, что я к нему неравнодушен. Не просто как к лучшему другу, а так, по-настоящему.

— А это он как узнал?

— Я все время безумно ревновал его. А это, как сама, наверное, знаешь, скрыть нельзя.

— Тогда почему же он не попытался соблазнить тебя сам?

— Он-то ко мне равнодушен до сих пор, — обыденным голосом сказал Лека.

И столько в этой обыденности было тоски, что у меня сдавило горло.

— И потом, если б он первый подошел ко мне, — продолжал Лека, — то значит, проявил бы заинтересованность. Так за что бы я ему платил? Так он думал своими вывихнутыми мозгами, не понимая, что я готов отдать ему все что у меня есть, лишь бы он был человеком. Если б он относился ко мне хотя бы в одну четверть того, как я к нему отношусь… Но это невозможно. Он шлюха от рождения. Да и не деньги для него в этом деле главное…

— А что?

— Не знаю… — пожал плечами Лека. — Развлечение, может быть… Хотя деньги ему, конечно, постоянно нужны. Он ведь к ним относится как к друзьям — бросает направо и налево не считая… Он ничего не бережет… — На его глазах опять мелькнули слезы, но на этот раз он отворачиваться не стал.

— Как же такого можно любить? — тихо спросила я.

— Любовь зла… — горько усмехнулся он.

У меня в глазах тоже защипало, и я, подойдя к нему, прижала его голову к своему животу и стала поглаживать его по модно подстриженному затылку:

— Ах ты мой бедный, мой несчастный, мой сладкий ежичек… И у тебя ни одной женщины так и не было?

Он помотал головой и потерся носом о мой живот.

И тут мне в голову влетела мысль, стремительно и нежданно, как шальная пуля в форточку. «Я должна его спасти! — пронеслось в моей голове. И с визгом зарикошетило по углам: он ведь не пробовал женщины!.. А если б не Иван? Ему не нравились! Ну и что? Не все нравятся! Никто из-за этого не стреляется… Он сам накрутил себя, что стал бояться женщин. А я ему нравлюсь! Мне он доверяет. Пусть пока не хочет! Захочет! Неужели я не сумею его возбудить! А если получится? Раз, другой… Не обязательно со мной… Я же не для себя. Просто жалко, что человек пропадает. Ведь если не я, то кто? Ведь он от любой убежит. А тут сидит, уткнулся, как котенок мордочкой… Пригрелся… А если вот так потихоньку…»

Все это пронеслось в голове в долю секунды. Не переставая приговаривать всякие ласковые глупости, я опустила руку пониже и стала гладить его по плечам, по спине, потом залезла к нему за ворот рубашки…

Я твердо знала, что делаю это для его будущего счастья, для семьи, детей, для нормальной жизни…

7

И у меня все получилось. Я не буду тут расписывать, чего мне это стоило и к каким уловкам и ухищрениям пришлось прибегать. Я думаю, помогло и то, что он был слегка пьян от коньяка и «Шартреза», и то, что он сам завелся от своих воспоминаний, и то, что я действительно ему нравилась, пусть даже чисто эстетически, но так или иначе, все случилось и было хорошо, даже превосходно.

Тело у него оказалось прекрасным, как у молодого греческого бога. Стройное, совершенной формы, вполне мужское, но без этой грубой мускулатуры. Кожа была изумительна. Он оказался дивным любовником — нежным, чутким, трогательным в своем постоянном удивлении.

Утром, едва проснувшись, он позвонил Марику и долго выяснял с ним отношения. Я вышла из комнаты и даже не стала спрашивать его ни о чем. Он тоже не стал мне ничего объяснять. Все было ясно и так.

Эта ночь была единственной за все время нашей с ним дружбы. А дружим мы и сейчас. У него все хорошо. Его пластиночный бизнес принес в наше время неожиданные плоды. Теперь он один из самых крупных продюсеров в мире шоу-бизнеса. Ворочает невообразимо громадными деньгами. Просто настоящий воротила. Его имя знает вся страна. Времени у него не так уж и много, поэтому мы видимся довольно редко. Но приезжает он всегда на длиннющем «линкольне», и его телохранители несут за ним корзины цветов и шампанского.

Приезжает он каждый раз с новым красавцем. С Мариком он давно порвал. Так что спасти мне его не удалось, о чем ни он, ни я ни капли не жалеем и любим пошутить на эту тему, повспоминать о том, как я бросалась на пулемет и словно Жанна д'Арк всходила на костер во имя нормальной любви. А когда он мне звонит, то представляется все время одинаково:

— Алло! Киска? Это твой сладкий ежик тебе звонит…

Конечно, у него есть и машины, и дома, и яхты, но дарить он мне их не собирается, хотя в тот же день моего шестидесятилетия он подарил мне сережки ничуть не хуже колечка, которое я получила с таинственным письмом.

Не вспомнить я его не могла, так как с Академиком познакомил меня он. И мне все равно пришлось бы объяснять некоторые моменты, необъяснимые, если не знать того, что я только что рассказала…

Семнадцатый

(1957–1958 гг.)

1

Через три дня после той глупой ночи, в четверг ровно в шесть часов вечера мне в дверь позвонил крепыш-охранник Академика.

Я уже была готова. Специально к этому вечеру я сшила черный элегантный костюмчик. Прямая облегающая юбка с небольшим разрезом сзади, и очень сильно приталенный, подчеркивающий фигуру короткий пиджачок с закругленными полами. Придумывая фасон, я почему-то вспомнила Нику, которая на защиту диссертации сшила себе безупречно строгого фасона костюм из кричаще-красной ткани. Я решила поступить наоборот.

К этому костюму я надела тонкую батистовую блузку с закругленным же воротничком и черный шелковый галстук в мельчайший белый горошек. Узел галстука я украсила дедушкиной жемчужной булавкой.

Накинув на плечи свое любимое габардиновое пальто с широким и сильно удлиненным шалевым воротником, я вышла вслед за охранником.

Перед нашим подъездом стоял сверкающий черный ЗиМ, стекла которого были задрапированы серой материей. Охранник предупредительно открыл передо мной заднюю дверцу. В полумраке салона я разглядела Леку. На нем было шикарное верблюжье пальто с огромными плечами и длинный белый шарф. Когда я села рядом с ним и машина тронулась, он сказал мне вполголоса, так, чтобы не слышал шофер:

— Академик мне сегодня уже телефон оборвал. Все спрашивал: сможешь ли ты, не переменилось ли чего? Ты его сразила наповал. Поздравляю! Чтобы не мешать твоему счастью, я сказал ему, что ты моя двоюродная сестра.

— Даже если ты прав и он действительно мной заинтересовался, — так же тихо ответила ему я, — то о моем счастье говорить еще рано.

— Почему? — искренне удивился Лека.

— Для этого нужно, чтобы и он мне понравился…

— Ты что — дура? — горячо прошептал Лека. — Ты посмотри на него, какой шикарный мужчина! Ты же с ним как сыр в масле будешь кататься!

— Я и так не бедствую, — пожала плечами я. Лека даже присвистнул от возмущения:

— Сравнила Божий дар с яичницей!

— Слушай, — шепнула я ему совсем на ухо, — если он тебе так нравится, возьми его себе…

— Не отказался бы, — совершенно серьезно сказал Лека. — Он бы мне перебил Марика и вообще… Но он, к сожалению, совсем не по этому делу…

Между нами с Лекой теперь не было никаких недомолвок. Мы с ним стали вроде как сестричками, а ту ночку вспоминали со смехом, как забавное приключение. В наших веселых разговорах выяснилось, что, в принципе, мы могли бы ее и повторить, только это совершенно не нужно ни мне, ни тем более ему…

2

Надо сказать, что Лекины слова задели меня за живое, хоть я и храбрилась и предлагала ему самому забрать Академика. И Академик мне понравился… Это не был «удар молнии», как говорят французы о любви с первого взгляда.

Такое я испытала в какой-то степени всего два раза в жизни. Первый раз с Лехой, когда мне было пять лет, а второй раз с Ивом Монтаном.

Но в первом случае я не могла даже осознать, что со мной происходит, и об этом смешно говорить, а во втором я долго не могла признаться в этом самой себе, а когда наконец призналась, то это уже было не «с первого взгляда», не «удар молнии».

Академик меня больше заинтересовал, чем понравился.

Он вызвал во такое жгучее любопытство, что оно было сильнее всех остальных чувств. Хотя где-то глубоко внутри я понимала, что внешне он вполне хорош, и что если за вяжутся между нами какие-то отношения, то со временем он может мне очень сильно понравиться. Но пока в его пристальных светло-серых глазах меня привлекала больше загадка, чем красота…

Я прикрыла веки и думала о том, как хорошо было бы стать частью его таинственного и прекрасного мира. Хотя я понимала, что никогда не буду его главной частью, что на первом месте всегда будет его наука. Но я согласна быть его верной помощницей, другом, с которым он может делиться своими удачами и ошибками и не бояться при этом, что эти секреты, в которые он невольно посвятит меня, достанутся врагу…

Я представила долгие зимние вечера, тесный кружок таких же верных жен, которые собрались на нашей даче посидеть у камина (Лека ничего не упоминал о камине, но мне очень хотелось, чтобы на этой даче был камин), чтобы скрасить друг другу одиночество, пока наши таинственные мужья в секретной командировке.

Мы пьем чай с вареньем из крыжовника без косточек и с вишневым листом по бабушкиному рецепту, и все нахваливают варенье и удивляются, как у меня хватило терпения вычищать каждую ягодку, а я с тайной гордостью говорю, что если бы не мои помощницы, старшая Анечка и младшая Лизонька, то я бы ни за что не справилась…

А девочки и озорник Левочка спят наверху… Я вздыхаю и говорю, что скоро нужно будет переводить Левушку в отдельную спальню, так как девочки растут не по дням, а по часам, но, слава Богу, места хватает… «А не поставить ли нам еще чайку?» — спрашиваю я и открываю глаза.

3

Машина остановилась перед воротами в высоченном сплошном деревянном заборе, выкрашенном в темно-зеленую краску. Я даже не сразу поняла, что это явь, а не продолжение моего сна.

И как я умудрилась задремать? Если правду говорят, что перед гибнущим человеком проносится все его прошлое, то у меня в голове перед первым моим свиданием с Академиком промелькнуло все мое будущее… Ах, как дорого я дала бы за то, чтобы оно было таким…

Крепыш-охранник, он же шофер, посигналил, и ворота торжественно растворились. Машина медленно покатила по асфальтовой дорожке к огромной двухэтажной с просторной мансардой даче. Она была сложена из толстенных бревен. Ее широкие окна украшали резные наличники в русском стиле с замысловатыми кокошниками сверху. А просторный балкон на мансарде, увенчанный аркой из двух соединенных полукружий с резной колонной посередине, делал всю постройку похожей на сказочный терем.

Едва шофер открыл мне дверцу, как на крыльцо под шатровой остроконечной крышей, подшитой снизу деревянными кружевами, вышел Академик в строгом, но элегантном черном костюме из тончайшего крепа скорее всего английской выделки, который на сгибах переливался, словно атлас.

Я подумала, что это, наверное, судьба, если уж мы, не сговариваясь, оба надели черное. И еще я подумала про себя — жаль, что неудобно спросить, где материальчик покупали? Я такого ни в одном комиссионном не видела.

Он спустился и, подойдя ко мне, поздоровался с изумительным поклоном одной головой, чуть набок. Поклон был преисполнен необыкновенного достоинства и одновременно аристократической простоты. Тепло поздоровавшись и с Лекочкой, он с неповторимой элегантностью предложил мне руку и повел в дом.

Мы вошли, разделись в прихожей, прошли в просторную, почти на весь этаж гостиную, и я невольно ахнула. По среди гостиной, заставленной низкой мягкой мебелью, обитой темно-вишневой слегка лоснящейся от сидения кожей, пылал камин, материализовавшийся из моих недавних мечтаний. Он был выложен из красивого дикого камня, с черной, грубо кованой решеткой и с каминными инструментами на массивной кованой же стойке. Каминные приспособления — кочерга, совок, щипцы и витая острая пика — были выполнены в том же стиле.

Академик на мой «ах» вопросительно взглянул на меня чуть холодными, ясными глазами.

— Вы знаете, когда я ехала сюда, я почему-то представила себе, что здесь есть камин, — оправдалась я.

— Он был похож на этот? — улыбнулся Академик, и его глаза потеплели.

— Нет, — честно призналась я, — мой был мраморный и гораздо меньше этого. Но этот мне больше нравится, — по спешила добавить я.

— Почему?

— Он больше подходит к этим бревенчатым стенам…

Академик весь просиял от удовольствия. Видимо, мои слова попали в точку.

— Стены мне достались по наследству, — сказал он, — а камин я сам придумал. Он сделан по моему эскизу. Видите, решетки рассчитаны на то, чтобы, когда дрова прогорят, на них можно было класть шпажки с мясом или рыбой. Мы сегодня будем жарить медвежатину, отжатую большими кусками в душистом уксусе, есть ее с грузинской зеленью и запивать прекрасным «саперави» — это молодое вино, которое привез нам из солнечной Грузии наш друг Автандил…

От этого имени я вздрогнула и втянула голову в плечи. Но счастью, Академик этого не заметил и продолжал:

— Позвольте вам представить… — Из глубокого кресла поднялся худощавый грузин. Выдающийся, тонкий и горбатый нос делал его похожим на какую-то экзотическую африканскую птицу. Слава Богу, ничего общего с моим печально знакомым Автандилом в нем не было.

— Очень приятно… — пробормотал Автандил и нос его покраснел от смущения. Он с почтением склонился к моей руке и, разумеется, прежде чем прикоснуться к ней губами, ткнулся носом, от чего покраснел еще больше.

— Кстати, и медведя он сам убил, — добавил Академик.

— Где? — опешила я. — Неужели в Грузии?

— У нас в горах очень много медведей, — важно объяснил Автандил. — Этот, которого мы сегодня будем кушать, очень любил барашков. Он их воровал прямо из овчарен, потому что отары охраняют очень злые и очень сильные собаки. Они называются кавказские овчарки…

— Я только что сообразила, что слово овчарка от слова овца, овчарня… — не удержалась от восклицания я. — Не правда ли, забавно? А в детстве, когда я встречала в книгах слово овчарня, то думала, что это специальная псарня для овчарок.

Автандил внимательно и терпеливо выслушал меня, а когда я закончила, утвердительно кивнул, словно другого и не ожидал услышать, и продолжал с того же места, где прервался.

— А в деревне собак держат на веревке. В деревне маленькие собаки. Большие собаки должны работать, а не сидеть на веревке. Большие собаки очень много едят. Когда собака сидит на привязи одна, она боится медведя. Она знает, что медведь подойдет и задерет ее и утащит с собой вместо барашка. Ему все равно, что собака, что барашек.

Автандил остановился, посмотрел на меня так, словно хотел убедиться, что материал мною усвоен, и продолжал:

— А когда этот медведь начал воровать молоденьких коров, мама написала мне в Тбилиси, я приехал и убил его из ружья.

После этих слов он поклонился, как артист после выступления, отошел к своему креслу и сел. Как я и подумала, он оказался преподавателем, вернее, доцентом Тбилисского университета. Он читал курс истории КПСС.

Академик начал представлять мне остальных гостей. Среди них оказался мой знакомый артист Володя. Он приходил со сценаристом к Додику на тот самый вечер, после которого хозяина дома арестовали.

Володя привел с собой даму. Судя по осанке и особой постановке тренированных ног, она была балериной, но, наверное, еще не известной, потому что о ее профессии не сказали ничего. Ее звали Ксения.

Был известный писатель, самый молодой лауреат еще Сталинской премии, с супругой и молодой высокий парень лет восемнадцати, которого все ласково звали Эдик. Как мне объяснил Лека, Эдик был восходящей звездой отечественного футбола.

К тому времени в футболе я мало разбиралась и поэтому поверила Леке на слово. Держался Эдик чрезвычайно строго. Впрочем, по тому восхищению, с которым на Эдика смотрели и мужчины и женщины, было понятно, что он действительно звезда.

Узнав, что я ни разу в жизни не была на футболе, Эдик пригласил меня на четвертьфинал или на полуфинал чего то, а Академик дал торжественное слово вывезти меня на матч и во время игры посвятить в тайны футбола.

Больше никого не было.

Вскоре крепыш-охранник принес большую кастрюлю с маринованной медвежатиной и длинные плоские шампуры с деревянными ручками и круглыми защитными щитками около ручек (не знаю, как они правильно называются), делающими абсолютным сходство этих гастрономических орудий с настоящими боевыми шпагами.

Я поинтересовалась, для чего эти щитки, и Академик мне с удовольствием и с какой-то мальчишеской гордостью объяснил:

— Это для того чтобы защитить и ручку и руку от огня. Моя конструкция. Я просто задумался над тем, почему мушкетеры порой для жарки мяса предпочитали шпаги обычному вертелу…

Пока он это мне объяснял, Автандил церемонно попросил у дам разрешения снять пиджак, закатал рукава рубашки и с самым серьезным видом взялся за приготовление мяса.

Откуда-то из глубины дачи появился еще один мужчина в малиновом пиджаке с лацканами, обшитыми атласной лентой, и в малиновом галстуке бабочкой. Он накрыл большой круглый стол на массивных ножках белоснежной крахмальной скатертью и начал быстро и ловко его сервировать.

Приборы и посуду он брал в старинном темном резном буфете, который вместе со столом и тяжелыми дубовыми стульями составлял как бы столовую, а камин, окруженный мягкой мебелью, был зоной отдыха.

Тут же были бар с самыми разнообразными напитками и радиокомбайн фирмы «Филипс», состоящий из телевизора, приемника, автоматического проигрывателя, в который заряжаются сразу полтора десятка пластинок, и магнитофона.

Лека восторженно демонстрировавший мне все это, сказал, что таких комбайнов в Союзе только два. Один комбайн есть у известного члена правительства, большого любителя джаза, а второй здесь. В конце он мне шепнул:

— Теперь понимаешь, почему я в машине говорил о твоем счастье?

Я кивнула.

— Теперь он тебе больше нравится? — с хитрой улыбочкой спросил Лека.

— Нравится. Но не из-за этих же дорогих игрушек, — обиделась я. — Просто мне здесь очень интересно.

4

Мясо получилось потрясающее. Необыкновенно ароматное, очень мягкое и сочное. А приправленное грузинским соусом «ткемали» и слегка помазанное аджикой, оно просто таяло во рту. А вот «саперави», которое так расхваливали мужчины, мне сперва показалось чересчур терпким, но я его нахваливала вместе со всеми. Однако когда рот начал гореть от аджики, я поняла, что этот пожар ничем другим затушить нельзя.

Я себя чувствовала настоящей королевой бала. Академик был подчеркнуто внимателен ко мне. Мужчины, за исключением, разумеется, Лекочки исподволь любовались мною. Время от времени я ловила на себе их не совсем скромные взгляды.

Володя, бесконечно что-то рассказывая из театральной и киношной жизни, говорил это только для меня, тем более что я сидела напротив него. Он даже забывал наполнить бокал своей дамы, а она дергала его за рукав и что-то шипела углом рта.

Автандил подкладывал мне лучшие куски, наливал вино, рассказывал, как называется грузинская зелень и как ее нужно есть. Какая лучше подходит к мясу, какая к грузинскому сыру «сулугуни».

Писатель мне рассказывал о своей командировке на строительство Каракумского канала в Среднюю Азию. Говорил он, конечно, для всех, но смотрел при этом только на меня. Наверное, потому что я внимательнее всех слушала и живее всех реагировала на его слова. Я вообще очень люблю, когда мужчины умеют интересно рассказывать…

Даже Лекочка несколько раз удачно выступил, поведав о джазовых новинках. Академик проявил себя в этом вопросе тонким знатоком и поддержал разговор. Они так увлеклись, что вскоре начали говорить на языке, понятном только им двоим… Звучали волшебные имена королей саксофона, великих трубачей, певцов, барабанщиков, английские названия композиций, джазовые термины… Кончилось тем, что Академик как бы небрежно, с плохо скрываемой гордостью коллекционера, поинтересовался у Лекочки:

— Скажите, Леонид, а вы слышали Стратфордский концерт трио Оскара Питерсона?

— Где он играет с Хэрпом Эллисом и Рэем Брауном? — уныло спросил Лекочка.

Академик кивнул.

— Стратфорд, Онтарио, Канада, 8 августа 1956 года? — еще печальнее спросил Лека.

— Именно, именно, — со сдержанным превосходством в голосе подтвердил Академик, и я вдруг увидела, каким он был, когда был мальчишкой.

— Там еще есть «52nd STREET THEME», «SWINGING ON MY STAR», «FLAMINGO», что-то еще, я не помню, а последняя вещь называется «FALLING IN LOVE WITH LOVE». В дословном переводе это означает: «Влюбиться с любовью», а как правильно перевести, я не понимаю.

— Наверное, не нужно такое красивое название переводить правильно, — предположил Академик. — Если я вас верно понял, то вы слышали эту пластинку?

— Если бы пластинку, — трагически вздохнул Лека. — Я слышал магнитофонную запись, наверное, восьмую копию… Половину нот приходилось угадывать. Я даже не стал переписывать ее для себя. А пластинки вообще не видел. Она до нас дойдет, может быть, года через два.

— А хотите посмотреть? — вкрадчиво спросил Академик.

— И вы еще спрашиваете? — укоризненно сказал Лека.

Академик попросил у меня разрешения, поднялся и пошел к своему комбайну, отделанному каким-то замысловатого рисунка светлым деревом, открыл одну из дверец, за которой в специальных отделениях стояли ряды пластинок, и вытащил то, что теперь называется двойным альбомом. Прежде я такого не видела. На обложке был изображен симпатичный круглолицый негр.

— Не может быть!.. — прошептал Лека и, выдираясь из за стола, уронил стул.

Они с бесконечными предосторожностями, протерев и без того чистую пластинку специальной бархоткой, очистив корундовую, как они с гордостью пояснили, иголку маленькой кисточкой, поставили первую из двух долгоиграющих пластинок, которые вообще в ту пору встречались нечасто.

Ужин мы заканчивали под дивную музыку. Пластинка была новехонькой, не заезженной, комбайн давал мощный и чистый звук, а в гостиной была прекрасная акустика. Музыка звучала тихо, не мешая разговорам, но создавалось впечатление, что музыканты играют где-то рядом. Был слышен каждый щипок контрабасиста и даже легкий скрип, который возникает, когда басист передвигает пальцы по грифу, не отрывая от струны. И еще было слышно, как кто-то из музыкантов, скорее всего, сам Оскар Питерсон, тихонько напевает в такт музыке.

Вел застолье, разумеется, Автандил. Он говорил великолепные тосты о каждом из присутствующих. Обо мне он произнес целую поэму. Цитировал классиков грузинской поэзии и даже прочитал собственные стихи. Всякий грузин — поэт, объяснил он в свое оправдание.

Когда дошла очередь до Академика, Автандил с очень серьезным видом, словно отдавал команду своим солдатам приготовиться к бою, велел всем налить вина. Подождал, пока суета закончится, и, сведя брови в переносице, сказал:

— Один мудрец сказал с грустью: «Ах, если бы молодость знала, а старость могла…» А я от себя добавлю: тогда человечество жило бы в раю. Это самое печальное из тысячи противоречий, из которых и состоит жизнь человека. Когда редким людям удается преодолеть это противоречие, то человечество называет их гениями и записывает в золотую книгу истории. Таким был Моцарт, таким был Наполеон, таким был Лермонтов, таков и хозяин этого дома. Мы сейчас не будем подробно останавливаться на том, что именно он сделал, каких именно невероятных успехов он добился и в какой области, но одно могу сказать: самые большие достижения нашей Родины, о которых мы знаем и еще узнаем в ближайшее время, связаны с его именем… Я сейчас хочу сказать о другом. О том, что человека, достигшего всего в ранней молодости, подстерегает большая опасность успокоиться и почить на лаврах. Я хочу, чтобы хозяин этого великолепного дома никогда не успокаивался. Чтобы у него было здоровье исполнить все свои грандиозные планы и чтобы у него по скорее появилась прекрасная муза, которая вдохновляла бы его на научные подвиги, и чтобы у них родились прекрасные дети, которые продолжили бы его род и его дела.

Я непроизвольно покраснела, потому что когда Автандил говорил о музе, все посмотрели в мою сторону.

За этот тост все кроме Эдика выпили до дна. Эдик с самого начала объяснил, что у него строгий режим перед ответственными играми, и к нему по этому поводу никто не приставал.

Футболист Эдик весь вечер молчал. Когда его что-ни спрашивали о футболе, он отвечал коротко, хотя со значением дела и исчерпывающе. Похоже, что и в словах и в действиях он был минималистом.

Двигался он удивительно грациозно. Все движения его были скупы, неторопливы и удивительно точны. И танцевал он так же гармонично и абсолютно музыкально. Он был единственный из мужчин, кто совершенно не смотрел на меня. И это старательное несмотрение было красноречивее любых восхищенных взглядов. Я чувствовала, что очень ему понравилась, с самого первого взгляда. Что, возможно, его и поразил этот пресловутый «удар молнии».

После ужина все перешли в зону отдыха, и пока официант в малиновом пиджаке бесшумно убирал со стола, мужчины с большими пузатыми бокалами, куда на самое донышко был налит коньяк, закурили. Дамам было предложено шампанское. Оно было подано в самом настоящем серебряном ведерке со льдом.

Я, хоть и предпочла бы коньяк, но чтобы преждевременно не напугать Академика своими дурными привычками, пила шампанское из специальных широких бокалов, похожих на вазочки для мороженого или варенья. До сих пор я такое видела только в кино. Как мне объяснил писатель, в таких бокалах не убегает пена при наливании, из вина быстрее уходит газ, и его приятнее и легче пить.

5

Боже мой! Что это был за дом! Что за общество! Что за Академик! Какой фантастический, загадочный человек! Как в нем угадывалась бездонная глубина и мальчишеский азарт к жизни, ко всему, что ему нравится. Какими глазами он смотрел на меня! Как мне было хорошо в тот вечер! Как не хотелось, чтобы он кончался!

Потом хозяин поставил музыку Глена Миллера из фильма «Серенада Солнечной долины» и начались танцы. Я танцевала со всеми, даже с Лекочкой. Все наперебой приглашали меня. Кроме Эдика. Его я сама пригласила, когда Лека по моей тихой просьбе дурашливым голосом объявил «белый танец».

Зачем я это сделала, и сама не знаю… Наверное, из неистребимой бабьей стервозности. Чтобы лишний раз насладиться своей женской властью. И потом нелишне было проявить на глазах у хозяина чуткость и развлечь его любимца, который мрачно сидел в самом углу и чувствовал себя немного не в своей тарелке. Кроме того, я была благодарна этому большому мальчику за те чувства, которые вспыхнули в нем с первой минуты нашего знакомства, и мне хотелось хоть чем-то его вознаградить за них.

Хорошо, что кавалеров было больше, чем дам. Жена писателя и девушка актера тоже не сидели без дела, когда их кавалеры танцевали со мной. Иначе они бы меня в тот вечер отравили из ревности.

Вечеринка начала заметно подтаивать. Сперва писательская жена утащила своего лауреата от греха подальше. Он извинился, объяснив свой ранний уход тем, что через полчаса должна уйти няня, которая сидит с их маленькой дочкой.

Я было засобиралась вслед за ними, заранее зная, что хозяин меня так рано не отпустит. И действительно, он так мило просил не ломать компанию. И даже осторожно пошутил насчет того, что маленькие дети меня не ждут… Я осталась.

Потом уехал Эдик, сказав, что он и так уже нарушил режим и теперь ему придется сочинять какие-то оправдания для тренера.

С ним я, естественно, уйти даже и не попыталась.

Мы посидели еще. Володя, рассказывая свои бесконечные актерские байки, начал повторяться, и всем стало ясно, что вечеринка кончилась и продлить ее невозможно, как бы не хотелось.

Я взглянула на старинные напольные часы, высвеченные наполовину мягким светом торшера. Тяжелый бронзовый маятник беззвучно и неостановимо двигался из тени в свет. Стрелки, погруженные в мягкий полумрак, показывали половину первого.

— Я вызову такси, — сказал Лека, проследив мой взгляд.

— Вам куда? — тут же оживился Володя.

— На Тверской бульвар, — сказала я.

— До Белорусского вокзала добросите?

— Глупости, — решительно сказал Академик. — Василий развезет вас по домам, а Автандила в гостиницу «Москва».

— А мы все поместимся? — забеспокоился Володя.

— В эту машину, кроме водителя, свободно помещается шесть человек, а вас всего пять…

Он замялся, растерянно посмотрев на меня. Я поняла причину его беспокойства. Мы сейчас уйдем, и что дальше? Между нами не было сказано ни одного слова. Ничего не было решено. У него даже не было моего телефона. Конечно, он мог его взять у Леки, но это было бы не то… Как воспитанный человек, он не мог мне позвонить просто так. Видя его замешательство, я решила прийти к нему на помощь.

— А что у вас наверху? — спросила я, указывая на дубовую лестницу с балясинами, напоминающими шахматных ферзей.

— Там мой кабинет, спальня, ванная комната и еще две спальни для гостей…

— Конечно, чтобы попасть в ваш кабинет, нужен специальный допуск? — пошутила я.

— Да нет же, — улыбнулся он. — Не следует меня излишне романтизировать… У меня там ничего нет такого, что нельзя было бы показать общественности.

За его спиной словно из-под земли вырос Василий и что то прошептал ему в ухо.

— Да будет вам… — с досадой отмахнулся Академик. — Вы же прекрасно знаете, что все самое важное я держу на работе…

— Я больше всего боюсь за не самое важное… — многозначительно сказал Василий.

— А это вы сами сегодня запирали в сейф…

— Игорь Алексеевич, вы должны понимать, что после таких слов я умру от любопытства, если хоть одним глазком не взгляну на ваш таинственный кабинет, хоть одним глазком, — сказала я, испытывая возбуждение, близкое к сексуальному.

— Я думаю, это можно устроить… — сказал он, выразительно глядя на Василия.

Тот развел руками с таким видом, будто хотел сказать, что снимает с себя всякую ответственность.

— Может, кто-нибудь хочет присоединиться к нам? — спросил Академик.

— Я уже видел это, — сказал Володя, вопросительно глядя на свою спутницу Ксению.

— А я не настолько любопытна, чтобы интересоваться секретами государственной важности, — ответила Ксения и поджала губы, скрывая торжествующую улыбку.

— Как хотите, — мягко улыбнулся Академик, — но должен заметить, что слова любопытство и любознательность синонимы. Когда о человеке говорят, что он любопытен, это означает, что у него пытливый ум.

Ксения, не найдя, что ответить, пожала плечами и еще сильнее поджала губы.

— Раз других желающих нет, прошу вас следовать за мной, — обратился он ко мне. — Мы скоро, — пообещал он оставшимся.

В который раз я поразилась его такту и воспитанию. Едва задав вопрос о том, что там наверху, я живо представила зрелище, которое откроется глазам Академика, если он из чрезмерной вежливости пропустит меня вперед, и мне придется подниматься по крутой лестнице первой. Но он поступил как должно, поднялся впереди меня.

Я уже не говорю о том, с каким блеском он отбрил эту Ксению, которая, очевидно, привыкла в любой компании быть в центре внимания, а тут на нее никто толком и не посмотрел. Володя три раза приглашал меня на танец и врал мне на ухо о том, что потерял мой телефон, якобы данный ему в тот злополучный вечер, когда забрали бедного Додика — любителя светского общества…

Потом, когда судьба снова свела нас с Ксенией и мы подружились, она оказалась чудной девушкой. Она призналась мне что с Володей у нее в то время ничего серьезного не было, что она к нему была очень строга и не вдруг бы пошла с ним в чужую компанию на дачу. Но он так заинтриговал ее бесконечными рассказами о молодом Академике, что она согласилась.

Правда, она шла на вечеринку с определенным личным интересом, а вышло, что попала на чужие смотрины. Понятно, что такая ситуация не могла ей прибавить хорошего на строения. Она злилась еще и оттого, что чувствовала и вела себя, как стерва, которой наступили грязным сапогом на подол бального платья.

6

Мы поднялись наверх и Академик галантно распахнул передо мной дверь. Я вошла и ахнула во второй раз.

Просторный кабинет был обставлен изумительной старинной мебелью в едином стиле. Это был кабинетный гарнитур, я думаю, конца прошлого века.

Первым в глаза бросался массивный, почти черный письменный стол, ножки которого были выполнены в виде сидящих львов. На львиных же лапах стояли глубокие кресла, обитые чёрной кожей, и диван, на спинке которого была резная полка. Дверцы книжных шкафов были мелкой расстекловки в готическом стиле. Тончайшие стекольные переплеты были в виде затейливых, пересекающихся арок и стилизованных солнц и чем-то напоминали витражи Собора Парижской Богоматери, который я видела только на картинках.

В шкафах я сразу выделила большое количество книг по металловедению.

За письменным столом стоял высокий стальной сейф, выкрашенный в стиле всей мебели под мореный дуб. Его замочную скважину прикрывала золоченая бронзовая накладка в виде оскаленной морды льва, а по углам были накладки поменьше в виде улыбающихся на разный манер безгривых мордочек львят. Как я узнала потом, под двумя из них были тоже замочные скважины, но сдвигались эти накладки каждая в свою сторону и только после поворота строго на 270 градусов, то есть на ¾ полного поворота. Причем нижнюю нужно было крутить по часовой стрелке, а верхнюю против. Когда впоследствии Академик положил передо мной связку изощреннейших стальных ключей от этого сейфа и предложил мне его открыть, я не смогла найти две эти замочные скважины под львятами, так как крутились все четыре накладки, а нужными оказались правая верхняя и левая нижняя.

Но как бы великолепна ни была мебель, поразила меня не она. Кабинет представлял собой настоящий музей. Его стены, полки, книжные шкафы были увешаны и уставлены старинным оружием, предметами старинного быта и церковной утварью.

Чего тут только не было: и стрелецкий бердыш, и абордажная короткая сабля карибских пиратов, и мексиканское мачете, и французский артиллерийский палаш 1812 года, и французская шпага с эфесом, украшенным слоновой костью, золотом и драгоценными камнями, и казацкая шашка, и старинная обоюдоострая рогатина, с которой ходили на медведя, и несколько кавказских кинжалов, и турецкий ятаган, и русская полицейская сабля («селедка»), и несколько кортиков, в том числе и немецкие Второй мировой войны, с витой ручкой и свастикой, и знаменитая сабля «гурда».

Твердость и одновременно пластичность «гурды» потом, не в первый раз, разумеется, демонстрировал Академик, согнув ее в кольцо и легонько ударив ею по полицейской сабле. На «гурде» не осталось и следа, а на лезвии «селедки» виднелась глубокая насечка. Академик уверил меня, что на любом другом оружии остался бы такой же след, только ему жалко портить коллекционные вещи. Потом он развернул свой носовой платок, подбросил и резким, свистящим взмахом разрубил его в воздухе на две части.

— Если князь получал такую саблю в подарок, он себя считал осчастливленным и отдаривал дарителя табуном племенных лошадей с серебряной сбруей.

— Сколько же она может стоить? — не удержалась я от вопроса.

— Ей нет цены, — скромно ответил Академик. — Секрет ее изготовления утерян. Его сейчас пытаются найти несколько оружейников во всех странах мира, но пока безуспешно.

— Это единственный экземпляр?

— Нет, конечно. Она, несомненно, встречается в частных коллекциях, но обладатели этого сокровища предпочитают о нем помалкивать…

Еще там были два самых настоящих, правда сильно под порченных ржавчиной, меча времен Александра Невского. Один прямой и узкий русский меч и широкий, длинный, двуручный — тевтонский.

Кроме того, там было много всевозможных штыков, финок, охотничьих ножей. Все это покоилось в специальных деревянных гнездах.

А на полках и книжных шкафах стояли начищенные до ослепительного блеска серебряные «баташевские» самовары, и попроще из красной меди. Старинные среднеазиатские кумганы, с изящными длинными носиками и изысканно-высокими горлышками, старинные серебряные братины, золоченые кадила в виде храма, огромные, позеленевшие от времени металлические подносы, на которых можно подать целиком зажаренного барана, изумительные чугунные фигурки и целые композиции старинного каслинского литья, много бронзовой кабинетной скульптуры.

На письменном столе стоял невероятно красивый письменный прибор в стиле барокко, выполненный из малахита и позолоченной бронзы.

Все это в подробностях я рассмотрела потом, а в тот вечер просто остолбенела от восторга.

— Как здесь прекрасно! — прошептала я.

— Металл — это моя слабость… — словно бы в оправдание сказал Академик.

— Это же самый настоящий музей, — возмущенно сказала я. — Зачем вы меня сюда привели, когда уже пора ехать? У меня просто глаза разбегаются… Чтобы все внимательно рассмотреть, нужно несколько часов…

— Прекрасно, — тихо сказан Академик, — значит, у вас есть причина сюда вернуться…

— А вы этого хотите? — с глупым кокетством спросила я.

Впрочем, не такое уж оно было и глупое. Что мне еще оставалось? Сразу же с ним согласиться? Без прямого приглашения? Получалось, что я чуть ли не набиваюсь на эту экскурсию.

— Да, очень, — глядя мне прямо в глаза, ответил Академик.

— А хорошо ли использовать в корыстных целях такую женскую слабость, как любопытство? — спросила я не отводя глаз.

— Когда женщина очень нравится — все средства хороши, — раздвинув губы в улыбке, сказал Академик, но глаза его не улыбались. В них был напряженный вопрос.

— Это же совершенно беспринципно, — улыбнулась я.

Мне что-то стало не по себе от его пронзительного взгляда, я поняла, что заигралась, и попыталась свести все на шутку. — У каждого влюбленного собственные принципы, — сказал он.

— А по каким дням музей открыт? — попробовала я продолжить шутку.

— Для вас — в любое время суток, без выходных.

— Неужели у вас так много свободного времени?

— Человек моей профессии имеет маленькие привилегии… Я могу поработать и дома.

Как только он произнес слово «профессия», на пороге кабинета возникла безмолвная фигура Василия.

— Так когда вас ждать с экскурсией? — спросил Академик, всем видом демонстрируя своему церберу, что разговор у нас совершенно безобидный и касается только истории и искусства.

— Позвоните мне как-нибудь, и мы договоримся, — сказала я и, взяв из его малахитовой карандашницы красный карандаш, написала на листке перекидного календаря свой телефон.

Василий развез нас по домам. Едва я переступила порог своей квартиры, как раздался телефонный звонок. Я была уверена, что это Академик, но в трубке голос Лекочки сладко проворковал:

— Киска, это я, твой сладкий ежик. Ну и как тебе Академик?

— Академик как Академик, сказала я нарочито зевая. — Что мы, Академиков не видели?

— Ну и кто ты после этого? — обиженно спросил Лека.

7

Академик позволил только через пять дней. К тому времени я не то чтобы перестала ждать его звонка, но как-то по утихла в своих мечтаниях. А в ту ночь, вернувшись из Серебряного бора, я не спала почти до утра.

«Господи, думала я, неужели это наконец произошло?! Неужели все будет так, как я втайне мечтала, не рассказывая об этом даже Татьяне».

Собственно говоря, ничего такого запретного в моих мечтах не было, там был набор обыкновенных желаний каждой женщины. Я мечтала об умном, тонком, интересном и надежном муже, который снял бы с меня все заботы об этой суматошной жизни. И хоть особых житейских забот я и не испытывала, но по бабьей традиции жаждала от них избавиться, чтобы всю свою энергию, всю душу вкладывать в семью, в любимого мужа и детей.

Бог ты мой! как же мне хотелось иметь детей! Много! Шумных, хулиганистых. Мазать им коленки зеленкой, штопать вечно рваные чулки и носки, потому что новых не напасешься при любых деньгах. Все в этих мечтах было так гладко, так хорошо, что стыдно было в них признаваться даже Татьяне.

И еще мне в ту ночь почему-то мечталось о Париже… Я понимала, что такой засекреченный человек, как Игорь (так я называла Академика в своих мечтах), никогда не попадет в Париж, и я как его жена тоже обречена всю жизнь просидеть в Союзе, но почему-то мечталось именно о Париже… О блестящей жизни, которая меня, возможно, ждет в будущем, о высшем обществе, в котором мне предстоит вращаться…

Я даже как-то подзабыла, что и без того не могла пожаловаться на отсутствие хорошего общества. Да нет же, все правильно я мечтала. Ведь до сих пор я была в этом обществе лишь случайной гостьей. Теперь же мое место в нем будет неоспоримо.

И к тому же я надеялась быть законодательницей мод среди женской его половины. Я такие умопомрачительные туалеты буду шить, что все просто ахнут. Жалко, правда, что для других уже не пошьешь. Положение не позволит. Ну ни чего, дочери подрастут, и на них можно будет отыграться…

8

Когда он позвонил мне через пять дней, то был сдержан и осторожен в разговоре. Он извинился, что не позвонил раньше, сказал, что были напряженные дни на работе, но теперь напряжение спало… Потом он напомнил мне, что Эдик приглашал нас на матч, а он обещал ему доставить меня на стадион. Он спросил, смогу ли я пойти на футбол в эту субботу? Я сказала, что смогу. Потом он деловито и довольно сухо сказал, во сколько мне нужно быть готовой. Они с Василием заедут за мной.

Было видно, что позвонил он сегодня только потому, что нашел для этого вполне законный повод — футбол и свое обещание.

Впрочем, я понимала его. Вечер, романтическая обстановка, медвежий шашлык, «саперави», шампанское — девушка могла наболтать все что угодно из чистого кокетства. И поэтому начинать с того тона, которым мы закончили в кабинете, он не хотел из боязни нарваться на холодное удивление с моей стороны. Меня такая трогательная нерешительность при всей важности его положения безумно растрогала, и я решила ему помочь.

— Никогда не думала, что советские ученые такие коварные и бессердечные… — обиженным голосом сказала я.

— Простите, я не совсем понял вас… — настороженно сказал Академик.

— Ну как же — заманили девушку в свою сокровищницу, заинтриговали, возбудили до крайней степени ее любопытство и бесследно пропали. Мне уже снится Александр Невский, который саблей «гурдой» срубает головы татарским ханам, а головы у них в виде самоваров. И вот в таком сумбуре я живу все это время. И главное, пожаловаться некому…

— Конечно, бессовестно так мучить девушку, — в тон мне ответил он, — но я действительно был занят все эти дни… На меня свалилось слишком много работы… Но если дело с вашим любопытством обстоит так серьезно, если оно вас так мучило, вы могли бы мне позвонить, и я как-нибудь выкроил бы время для экскурсии…

— Как же я могла вам позвонить, если у меня нет вашего телефона? — удивилась я.

— Как? — вскричал он. — Неужели я, болван, его не дал? Простите меня, ради Бога! Просто я в тот вечер потерял голову… Но вы ведь могли взять его у Леонида…

— Это не совсем удобно… — мягко возразила ему я и тут же поправила положение: — впрочем, при очередном остром приступе моего любопытства я бы, наверное, так и поступила…

— Давайте не будем дожидаться осложнений, и я сейчас же пришлю за вами машину, — оживился он.

Была половина седьмого вечера, было почти совсем темно и моросил мелкий, противный дождь. Я целый день провозилась сразу с двумя заказами, от меня только что, покачиваясь от усталости, ушла моя золотая помощница Надя, Татьяна сегодня ускакала на свидание. В «Художке» шел египетский фильм «Любовь и слезы», в «Повторке» — «Процесс о трех миллионах» и «Закройщик из Торжка», в «Центральном» фильм-спектакль «Дон Сезар де Базан» с блистательным Владимиром Чесноковым. Все это я уже видела. Читать было нечего, по телевизору шел нудный концерт оркестра народных инструментов, который разбавляли сестры Федоровы. Мне предстоял унылый вечер в одиночестве и безумно хотелось в его волнующий, загадочный мир, но я сказала:

— Нет. К сожалению, сегодня это невозможно.

Может быть, впервые в жизни я поступила не как хотелось, а как было правильно. Не резон девушке бежать на первый зов, как бы страстно она сама того ни желала. И не ту в этом никакого вранья, никакого наигрыша, как нет вранья в том, что девушка, идя на свидание, мучительно выбирает туалет, завивается, выщипывает брови, красит губы и ресницы, пудрится… Такова игра, и не нами это придумано.

— Тогда запишите, пожалуйста, мой телефон и при малейшем признаке обострения… — сказал он почти шутливо, даже не представляя, чего мне стоило это короткое «нет».

— Но вы же все время на работе…

— Дома всегда кто-то есть. Мне перезвонят, где бы я ни находился.

И он продиктовал обычный телефон, но с трехзначным добавочным. И пояснил:

— У нас там коммутатор. Добавочный легко запомнить — это год начала войны, без тысячи… А как запомнить телефон коммутатора, я вас потом научу…

— Как интересно, — сказала я, записывая номер на полях «Вечерки». — Значит, мне ответят, а я, как в революционном фильме, должна сказать: «Барышня, мне 9–41, пожалуйста».

— Именно, именно, — тихонько засмеялся он, и я подумала, что первый раз слышу, как он смеется. — Вас обязательно соединят, только очень обидятся…

— Почему?

— Потому что у нас на коммутаторе почему-то работают очень строгие дядьки.

— А может, все-таки выберетесь сего дня? — спросил он внезапно. — Хоть на часок…

— Нет. Я была бы очень рада, — совершенно не соврала я. Но это действительно невозможно. — Вот, может быть, после футбола… Он ведь начинается в три? Значит, кончится не позже пяти часов…

— Теперь я буду до воскресенья волноваться не меньше, чем Эдик, — тихим, проникновенным голосом сказал он.

— Я тоже… — вознаградила его за отказ я. И опять-таки сказала чистую правду. Перед вечеринкой я вон сшила новый костюм, а что же со мной будет перед первым свиданием?

Мы попрощались. Я положила трубку и тут же поняла, что, конечно же, невозможно вот так, без подготовки, без суеты и без волнений было бы взять и поехать к человеку, с которым я готова связать всю свою жизнь. Значит, тем более я ему не соврала, когда сказала «нет». И у меня совсем отлегло от сердца. И еще неизвестно, подумала я вдогонку, кому этого больше хотелось…

9

В тот день я полюбила футбол. Эдик был великолепен.

Сначала я решила, что он не совсем хорошо себя чувствует, так как он передвигался по футбольному полю медленнее всех и, по своему обыкновению, как бы скупее. Все вокруг суетились, рубились из-за мяча, а он как-то незаметно перемещался туда, куда в результате этой кровавой рубки откатывался мяч, и сразу же у ворот противника создавалась опаснейшая ситуация. Я имею в виду, когда он в самом начале забил первый мяч. И весь стадион поднимался и начинал реветь, и из этого нечленораздельного рева само собой складывалось: «Эдик! Эдик! Эдик!»

Однажды в зоопарке я наблюдала, как ловит мух обезьяна. Это был крупный шимпанзе. Он сидел в небрежной ленивой позе и одними глазами следил за зигзагообразным, заполошным полетом большой черной мухи. Когда же муха приблизилась к нему на определенное расстояние, шимпанзе несуетливо протянул свою длинную руку, взял двумя пальцами муху из воздуха, словно она, засушенная, лежала на невидимой полке, и съел.

Я еще тогда подумала: каким же глазомером, какой точной реакцией и интуицией нужно обладать, чтобы вот так, одним движением встретиться с мухой в совершенно непредсказуемой точке ее стремительного хаотичного полета?

Я это вспомнила, когда с помощью Игоря (он попросил называть его так, авансом, а на брудершафт выпить потом, после матча) начала постепенно разбираться в происходящем. Мне стало понятно, почему весь стадион восторженно ревел, когда мяч попадал к Эдику. Он делал главную работу. Забивал и помогал забивать своим товарищам. И делал это лучше, чем кто-либо, хотя и незаметно.

Правда, был случай в конце второго тайма, когда счет был один-один и его болельщики начали скисать, а кое-кто даже принялся подсвистывать и кричать: «Эдик, проснись! Эдик, с добрым утром!»

Он отобрал мяч в самом центре поля. Никого из своих рядом не было, перед ним оставались только три защитника, и он неожиданно взорвался стремительной атакой. С необычайной грациозностью и остроумием на непонятно откуда взявшейся скорости он обвел одного за другим двух защитников, третьего, упавшего ему в ноги, на всей скорости перепрыгнул, перекинув через него мяч, ворвался в штрафную площадку и, не обращая внимания на заметавшегося перед воротами вратаря, как из пушки пробил в верхний угол.

Что тут со стадионом сделалось, я и передать не могу. Это уже был не рев, а какой-то сип из сорванных глоток.

Но оказалось, что это далеко не все эмоции, на которые был способен влюбленный в Эдика стадион. Дальше случилось вообще что-то невообразимое. Минуты за три до конца матча, когда команда Эдика, выигрывая с минимальным счетом два-один, из последних сил сдерживала отчаянные атаки нападающих, один из партнеров Эдика в центре поля получил случайно отскочивший от кого-то мяч и устремился к воротам противника. Эдик был немного впереди, ближе к чужим воротам. На его партнера со всех сторон наперерез бросились игроки проигрывающей команды и неизбежно должны были его догнать и отобрать мяч. И тут произошло следующее: перед Эдиком, перекрывая ворота, нервно маячил один единственный защитник, на владеющего мячом со всех сторон надвигались трое или четверо, и тут Эдик совершил абсолютно необъяснимый поступок. Он сорвался с места и с угрожающим видом без мяча устремился прямо на защитника. Тот начал испуганно пятиться, оглядываясь на собственные ворота, потому что Эдик набирал нешуточную скорость, был намного выше и массивнее его и явно шел на таран. Защитник заметался в панике, но тут нападающий, владевший мячом, длинно пробил в сторону Эдика и, освободившись от мяча, прибавил скорости, как на стометровке. Эдик, не оглядываясь, каким-то десятым игроцким чувством ощутил приближение мяча. И когда мяч настиг его, он на полном ходу, даже не оглянувшись и не посмотрев на мяч, мягким движением пятки откатил его в сторону, на набегающего партнера, и тот вколотил мяч в свободный угол, потому что вратарь так же, как и защитник, следил только за Эдиком и перекрывал ближний от него угол. А Эдик в самый последний момент, когда столкновение с защитником казалось неизбежным, каким-то невероятным образом отвернул в сторону и чудом избежал раскрытых объятий защитника. Тот так и остался стоять с растопыренными руками и с глуповатым видом.

Что тут было! Стадион грохнул и закатился от хохота, словно он был в цирке и услышал едкую репризу клоуна Карандаша. Я сама смеялась до слез, так это было смешно.

10

В раздевалку к Эдику мы так и не прорвались. Впрочем, ни Академик, ни я об этом сильно не жалели. Мы отправились сразу в Серебряный бор.

Это был чудный вечер. Кроме нас, на огромной даче никого не было, так как Василий, привезя нас, куда-то уехал, мы хозяйствовали сами. Готовить мне ничего не пришлось всё было приготовлено заранее. А чудное мясо с грибами в горшочках разогревал в камине сам Игорь. Он осторожно брал их каминными щипцами и зарывал наполовину в малиновые угли.

Тогда-то мы и выпили на брудершафт. Он нежно прикоснулся к моим губам своими сухими и горячими. Продолжения этот поцелуй не имел.

Не знаю, что чувствовал он, но я ощущала себя гурманом, который созерцает поданное ему изысканное блюдо, вдыхает его тончайший, головокружительный аромат и не спешит наброситься на него с ножом и вилкой, смакуя само желание…

Все между нами было ясно. Все было решено без слов.

И мне было сладостно купаться и греться в волнах горячей, но робкой и трепетной влюбленности, которые исходили от Игоря.

Может, и он чувствовал то же самое… А может, и нет. Может, ему было не до того. В тот момент он играл в моей судьбе главную роль, а в его жизни было много главного…

Потом он мне показывал свою коллекцию и разрубал саблей «гурда» подброшенный платок, но об этом я уже рассказывала.

В одиннадцать часов за мной приехал непреклонный Василий. В машине я от избытка впечатлений и чувств крепко уснула.

Я была у него еще три раза, и только в последний мы с ним поцеловались настоящим, долгим, горячим поцелуем. Это было кабинете, а внизу в гостиной нас ждал беспощадный Василий. В половине двенадцатого, по его, Василия, расписанию Академик должен уже спать, а я должна быть дома. Я и была.

Потом он ненадолго заехал ко мне. Было уже девять часов вечера, но несмотря на поздний час он попросил сварить кофе — ему еще предстояло поработать. Я угощала его тортом, который испекла по бабушкиному рецепту специально к его приходу.

Ему очень понравились мой дом, мой кофе, мой торт, моя бабушка и мама. Он долго рассматривал их фотографии. И я невольно подумала, что он хочет угадать, как я буду выглядеть с годами.

Ровно в десять в дверь позвонил неумолимый Василий, и я начала его тихо ненавидеть, понимая однако, что он поступает так не только в интересах государства, но и самого Игоря. Что он не только шофер и охранник, но еще и секретарь и нянька, и преданнейший друг. Понимать-то я это понимала, но вот сделать с собой ничего не могла.

11

А через день наступило четвертое октября. Третьего вечером он позвонил мне и сказал таинственным голосом, что завтра мы должны встретиться, что бы ни случилось… Меня его тон даже слегка насторожил, и я долго думала над его словами, пока не вспомнила, что завтра ровно месяц со дня нашего знакомства в Большом театре.

Полночи я придумывала свой туалет, подходящий к этому торжественному дню, пока часам к трем не остановилась на двух вещах, связанных, между прочим, с Никой. Именно поэтому я их почти не надевала. Утром мне предстояло выбрать между светло-шоколадным костюмом в горошек с черными лакировками, черным лаковым поясом, который я решила дополнить темными, почти черными капроновыми чулками с пяткой и стрелкой (на защите диссертации Ники я была в светлых, прозрачных чулках) и малахитовым бархатным платьем.

В какой-то момент я засомневалась, влезу ли в эти вещи, и, встав с кровати, начала их примерять.

Мои опасения оказались не напрасными. Конечно, платье и костюм на меня налезли, но так как я и тогда шила их, что называется, «в облипочку» то сегодня и костюм и платье оказались для меня тесноваты. Внешне все выглядело вроде бы пристойно, но между телом и материей не осталось воздуха. И те из вас, кто сам шьет, да и все остальные понимают, к чему это ведет. В таком одеянии хорошо только стоять как манекену, а двигаться и особенно сидеть совершенно противопоказано, так как повсюду, особенно на талии и на животе, слишком тесная одежда начинает морщить, а главное, демонстрировать то, что мы стремимся скрывать, — различные складочки, толщинки… Материал начинает растягиваться именно на этих местах, и весь силуэт очень быстро теряет задуманную форму.

Одним словом, необходимо было эти вещи чуть-чуть расставить, что было совершенным пустяком, так как швы я предусмотрительно закладывала с приличным запасом.

Вы помните, что именно в тот период, после операции и болезни, нарушившей мою эндокринную систему, я стремительно полнела. И только переживаниями, связанными с Никой, да и с последующими приключениями, этот процесс несколько замедлился. Но, к огромному моему сожалению, не остановился совсем…

Утром я выбрала малахитовое платье. То, что оно длинное, меня не смущало, потому что за мной должен был приехать Василий.

Нас с Надеждой это сообщение застало в самый разгар работы, которой оказалось больше, чем я предполагала. Мы распороли платье по боковым швам, вывернули, накололи прямо на мне булавками по фигуре, и тут выяснилось, что поправилась я неравномерно. Где-то больше, а, скажем, на талии меньше. Меня это и порадовало и огорчило одновременно. Порадовало в том смысле, что появилась перспектива сохранения женственных форм при любом весе. Но я представила себе, что это будет, если бедра и грудь еще увеличатся в объеме, а талия останется в прежних пределах. Я просто стану похожа на соблазнительную барышню из рисунков датского карикатуриста Херлуфа Бидструпа, которые к тому времени уже начали появляться в газетах и журналах.

12

Мы с Надеждой решили сперва все-таки наметать, еще раз примерить на всякий случай, а уж только потом застрочить. А то я собиралась сделать это чуть ли не на глаз, просто отступив от старого шва на полсантиметра.

Едва мы приступили к этой работе, как из репродуктора, который я включила машинально, потому что всегда работаю под радио, зазвучали до дрожи в руках, до мурашек по спине знакомые позывные Всесоюзного радио. «Широка страна моя родная». Еще раз и через томительную паузу еще. Потом глубокий и таинственно-торжественный голос Левитана: «Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза…»

Это потом, в шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годах мы привыкли к этим позывным и слушали их с замиранием сердца, ожидая очередного подарка от советской науки или смерти кого-то из первых лиц государства, что для многих было тоже подарком или по крайней мере развлечением, но тогда в памяти всех эти позывные были еще крепко связаны с началом войны, со смертью Сталина.

Понятно, что мы с Надеждой испугались, побросали работу и, вывернув регулятор звука до предела, уставились на репродуктор.

Это было правительственное сообщение о запуске первого спутника Земли…

Радости нашей не было предела. Забросив шитье, мы бросились обнимать, целовать друг друга, словно это мы лично запустили спутник в виде сферы диаметром 58 сантиметров и весом 83 килограмма 600 граммов. И тут в самый разгар нашего безудержного веселья меня пронзила догадка. Так вот почему он сказал, чтобы я приезжала, «что бы ни случилось». Вот что он имел в виду!

В это время прозвенел телефонный звонок. С замирающим сердцем я сняла трубку.

— Слышала? — без обычного своего предисловия насчет ежика спросил Лека.

— Да, только что… — разочарованно сказала я, потому что надеялась услышать совершенно другой голос.

— Представляешь… — воскликнул Лека и таинственно замолчал. Он любил играть в конспирацию по телефону. По чему-то он был убежден, что его прослушивают. — Ты, конечно, будешь там сегодня?

— Да, — сказала я без удовольствия. Почему-то мне казалось, что мы будем праздновать наш юбилей вдвоем с Игорем.

— Я еще вчера почувствовал, что что-то намечается… Он меня так многозначительно приглашал. Я спросил, в чем дело? Ведь неудобно без подарка, если это день рождения или что-то в таком духе… Но он говорит — ничего особенного, просто маленькое событие, которое необходимо отметить… Ничего себе маленькое эпохальное событие мирового масштаба… — хихикнул Лекочка.

— Ты уверен, что это?.. — начала я, но Лека меня перебил, чтобы я не сказала ничего лишнего.

— Железно! На все сто! Даже на сто пятьдесят. Может, вы заедете за мной?

— Вряд ли это удобно… — сказала я.

— Правильно, — подхватил Лека. Он совершенно в другом смысле меня понял. — Я забегу к тебе, и от тебя вместе поедем. Заодно и поболтаем. Во сколько за тобой приедут?

— Но я совсем другое имела в виду… — растерялась я.

— Не бери в голову, киска! Все будет клевейшим образом!

13

Лека прибежал за полчаса до отъезда, красный, возбужденный, с кучей новеньких американских пластинок.

— Подарок Академику, — радостно пояснил он. — Для такого человека ничего не жалко. Это Бенни Гудмен, Элла Фитцжеральд и молодой Элвис Пресли, музыка из кино фильма «Полюби меня нежно». По нему вся Америка сейчас с ума сходит.

— Поставь, послушаем, — предложила я, докрашивая ресницы.

— Да ты что?! — возмутился он. — Я даже на ребра их не перекатывал (он имел в виду пластинки на рентгеновских пленках), только переписал на магнитофонную ленту для себя.

— А почему ты мне ничего интересного никогда не достаешь? — спросила я.

— Киска, ты же не интересуешься музыкой…

— Как это не интересуюсь? — возмутилась я.

— Ну, я имею в виду, что ты не фанатичка этого дела, как мы с Академиком…

— Так что же мне теперь, и хорошей музыки нельзя послушать, оттого что я не фанатичка?

— А как же ты не будешь ее слушать? — озорно подмигнул Лекочка. — Он же их не загонит по спекулятивной цене. Они же в доме останутся, вот и слушай на здоровье.

И захохотал, повалившись на диван. Потом поднялся и со шкодливой улыбочкой спросил:

— Какого я тебе мужика от сердца оторвал?

Я запустила в него коробочкой с моей любимой ленинградской тушью. Он еле увернулся. Тогда я схватила стоявшую посередине стола большую хрустальную пепельницу. Лекочка пулей выскочил из комнаты, а то бы я, честное слово, запустила ее в его дурную голову.

— Слушай, ты!.. — прошипела я ему вслед. — Если он хоть когда-нибудь узнает о том, что…

— Да ты что, чувиха? — Лекочка высунулся из-за двери. — Я и сам-то об этом не помню!

14

Когда я приехала, в гостиной толпилось человек двадцать.

В углу сразу два официанта накрывали длиннющий стол, а в это время гости с бокалами в руках клубились возле камина, где на журнальных столиках была расставлена всевозможная выпивка и тарелки с маленькими бутербродами.

Кроме Автандила и актера Володи с Ксенией, я никого не знала. У всех гостей вид был приподнято-многозначительный, а у виновника торжества несколько растерянный и усталый. Повсюду стояли свежие цветы.

Игорь был в том же черном костюме. Здоровались мы на глазах у гостей и поэтому единственное, что он позволил себе, это поцеловать мне руку.

— Давай никому не будем говорить о нашем маленьком юбилее, а то это перестанет быть нашим личным праздником… — вполголоса сказал он.

— Конечно, — сказала я, не сдержав улыбки.

Я была совершенно счастлива. На левом лацкане его пиджака я разглядела крошечную, едва заметную дырочку… Он проследил за моим взглядом и прижал палец к губам, показав глазами в ту сторону, где недвижно, как сфинкс, стоял у дверей Василий.

В этот вечер Автандил произносил замысловатые тосты за новую науку космонавтику, за спутник, и при этом даже не смотрел в сторону хозяина дачи. Да и все остальные гости делали вид, что все сказанное к нему не относится. Только одна пергидрольная блондинка средних лет, одетая очень дорого и безвкусно, не выдержала всеобщего молчаливого заговора.

— За Игоря Алексеевича, выдающегося ученого, открывшего человечеству путь к звездам! — простодушно добавила она к тосту Автандила.

Среди гостей воцарилась неловкая тишина и все почему-то посмотрели на дверь, за которой совсем недавно скрылся Василий. Дама, очевидно, впервые была в этом доме, не знала его порядков и, ничего не подозревая, лихо хлопнула свою рюмку коньяку и стала как ни в чем ни бывало закусывать бутербродом с черной икрой. Толстенный мужчина начальственного вида, с которым эта дама пришла, наклонился к ней и что-то злобно прошептал ей в ухо. До всех отчетливо донеслось слово «дура».

— А что такое?! — вздорно передернула плечами блондинка. — Будто никто этого не знает…

Тишина за столом сделалась гуще и тяжелее.

Тогда Игорь слегка прокашлялся и сказал мягким, но непреклонным голосом:

— Очевидно, Клара Андреевна, вы что-то спутали. Я за занимаюсь металлами, а к космосу не имею ни малейшего отношения.

— Ну да, ну да, — тихо, одним углом рта сказал мне Лекочка, — а спутник из чего сделан? А ракета-носитель? А все остальное? Из дерева, что ли?

15

В тот день я у него осталась…

Мы это решили в самом начале праздника, когда, улучив минутку, пока гости были заняты около закусочного стола, он незаметно позвал меня в кабинет. За нами кто-то увязался, но он строго сказал прилипале:

— Одну минуточку, я сейчас спущусь.

Когда мы оказались в кабинете, он усадил меня в свое дубовое кресло с высокой спинкой и сказал, загадочно улыбаясь: — Закрой глаза.

Я послушно закрыла глаза и на всякий случай, чуть подняв голову, слегка приоткрыла губы. Я почему-то решила, что он хочет меня поцеловать, хотя удобнее это было бы сделать стоя…

Прошло некоторое время, что-то прошуршало, потом тихонько щелкнуло, потом он осторожно взял мою правую руку и надел на безымянный палец кольцо.

— Это тебе в честь сегодняшнего дня, — сказал он.

— В честь спутника? — спросила я, честно жмуря глаза.

— В честь месяца со дня нашего знакомства.

Я, с трудом сдерживая любопытство, спросила:

— А когда можно будет открыть глаза?

— Уже можно, — сказал он.

Я открыла глаза. Это было довольно широкое, наподобие обручального, колечко с тремя бриллиантами. Тот, что в центре, как я теперь это точно знаю, был ¾ карата, а два по бокам по ½ карата. Но тогда я сперва ничего не могла понять. В бриллиантах вспыхнули ослепительные огни и полоснули меня по глазам… Я невольно отодвинула руку, по том придвинула ее к самым глазам.

— Тебе нравится? — откуда-то издалека донесся до меня голос Игоря.

— Это неточное слово… — словно в прекрасном полусне промолвила я. Кольцо было потрясающее, но еще большим потрясением для меня был сам факт его дарения. Он, безусловно, означал если не предложение руки и сердца, то что-то очень к этому близкое.

— Скажи точнее, — улыбнулся Игорь.

— Я потрясена… — произнесла я слово, на разные лады крутившееся в моей голове.

— Нельзя сказать, чтобы я именно на это и рассчитывал, но такая реакция меня вполне устраивает… — Он лукавил. Это было видно невооруженным глазом. Конечно, он хотел меня ошеломить и был очень рад тому, что это удалось.

— Даже как-то нелепо говорить спасибо… — пробормотала я.

— Почему? — насторожился он.

— Потому что спасибо тоже неточное слово…

— Не нужно преувеличивать, — довольно вздохнул он.

«Какой он еще мальчишка», с благодарностью судьбе подумала я.

— Мне нужно очень многое сказать тебе. — Он вдруг сделался серьезным.

— Игорь Алексеевич, — раздался снизу чей-то требовательный женский голос, — мы вас ждем.

— Что им надо от меня? Я их сейчас всех выгоню! — прорычал Игорь.

— Наверняка они хотят выпить в очередной раз за успехи советской науки, — сказала я. — И не надо никого выгонять. Они не виноваты, что их праздник совпал с нашим. И вообще мне кажется, что это один праздник… А все, что ты хочешь мне сказать, скажешь, когда они разойдутся…

— Ты умница, — сказал он и поцеловал мне руку.

— А ты граф Монте-Кристо, — сказала я и поцеловала его в губы. И мой поцелуй длился до тех пор, пока нас снизу не позвали еще два раза…

16

Я была права. Когда мы спустились, выяснилось, что по радио только что передали, что спутник совершил какое-то там круглое число оборотов, и общество посчитало себя обязанным выпить за эту цифру. Без Игоря, разумеется, это было невозможно.

Автандил начал провозглашать замысловатую здравицу, в которой долго отмечались заслуги отечественной науки и промышленности, партии и правительства, а также всего народа, потому что каждый из нас на своем скромном посту ковал эту великую победу в космосе, кто больше (быстрый взгляд в сторону Игоря), а кто и меньше (скромно опущенные глаза).

— Но тем не менее, — продолжал он, — мы должны отдавать себе отчет в том, что, сколько бы мы ни запускали искусственных спутников, ничто не может сравниться с естественной спутницей, которая нужна каждому одинокому путнику, чтобы освещать тропу его жизни… — Пауза. — Я имею в виду нашу красавицу… — Снова пауза, почти неуловимый взгляд в мою сторону. — Луну. И не нужно забывать, что, как бы прекрасна и далека от нас она ни была, именно Луна управляет приливами и отливами на всей Земле… Так выпьем же за этот маленький шарик, который сейчас несется в холодном, необозримом космосе, за то тепло наших сердец, которое сейчас согревает его, и за то, чтобы у каждого его создателя была спутница, прекрасная, как Луна. — И он с торжественно-серьезным видом, с которым обычно пьют вино грузины, выпил свой бокал шампанского.

После такого тоста все гости сочли необходимым по очереди подойти к Игорю, чтобы чокнуться с ним. Потом каждый из них чокнулся со мной.

Так счастлива я еще никогда не была. Я была безумно горда за человека, которого я уже ощущала как частицу себя. Вернее, себя я ощущала частицей его грандиозной, имеющей мировое значение жизни.

17

Потом был бесконечный ужин и бесчисленные тосты с самыми изощренными намеками на всем известные обстоятельства.

Потом все постепенно разошлись. Пока официанты торопливо убирали со стола остатки пиршества, Игорь предложил мне подняться в кабинет.

— Надеюсь, больше никаких ошеломительных сюрпризов меня не ждет? — пошутила я, поднимаясь вслед за ним по лестнице и придерживая рукой тяжелый подол платья.

— Это зависит от того, как ты отнесешься к моим словам… — сказал он и вновь осторожность прозвучала в его голосе.

— Я отнесусь к ним положительно.

— Не спеши обещать, — через силу улыбнулся он. Было видно, что он серьезно волнуется.

— А ты меня не запугивай… — сказала я, входя в кабинет. Он, пропустив меня, зачем-то посмотрел через перила вниз в гостиную и только после этого вошел и плотно закрыл за собой дверь.

Я почему-то думала, что он посадит меня на диван, а сам сядет рядом, но он указал мне на глубокое кожаное кресло. Я села. Сам же он принялся молча ходить по кабинету. За чем-то подошел к стенду с оружием, снял и вынул из украшенных чернью серебряных ножен саблю «гурду» и несколько раз согнул ее кольцом.

— Платок подбросить? — улыбнулась я. Мне хотелось хоть как-то снять напряжение, которое явно ощущалось в воздухе.

— Нет, — сказал он, натянуто улыбаясь и пряча саблю в ножны. — Боюсь, что сейчас я промажу… — И добавил по спешно, чтобы я чего не подумала: — Слишком много выпил.

— Ты же практически ничего не пил! Я глаз с тебя не спускала.

— Обычно я пью еще меньше. Но сегодня такой день… — Он опустился в кресло напротив меня.

Я промолчала, потому что не знала, что именно он имел ввиду. На мой взгляд, сегодня уже произошли три грандиозных события и явно готовилось четвертое.

Он долго молчал. Но вот в его глазах сверкнула отчаянная решимость, он судорожно вдохнул и сказал явно не то, что собирался:

— Я хотел, чтобы мы поговорили там, у горящего камина, но там эти официанты… — он снова замолчал.

«Мы можем подождать пока они уйдут», — ответила я про себя, но вслух ничего не сказала, боясь помешать ему приступить к главному.

Он снова набрал воздух, и вновь его отнесло от главного:

— Ты не думай, — вдруг испугался он, — мой подарок тебе ни к чему не обязывает. Это просто знак благодарности за этот чудесный месяц, который ты подарила мне… — Он снова смущенно замолчал, а я невольно подумала: «Что я такое ему подарила? Ведь ничего же не было…»

Он снова встал, зачем-то выглянул за дверь, потом вернулся на диван и забился в самый угол…

Пусть та из вас, мои милые читательницы, которая хоть раз в жизни не испытала упоения своей безраздельной женской властью над сильным, мужественным, умным и гордым мужчиной, бросит в меня камень. Я не скрываю, что наслаждалась его замешательством и не спешила прийти на помощь, хотя могла разрядить ситуацию одним поцелуем, одной фразой: «Дурачок, я все понимаю и хочу того же самого…»

Наконец он, собрав в кулак всю свою волю, произнес внезапно охрипшим голосом:

— Маша! Я очень хотел бы, чтобы мы с тобою были вместе… — Он снова споткнулся, а я, бессовестная, и на этот не помогла ему. Я серьезно и молча смотрела на него.

— Я хочу, чтобы мы никогда не расставались… — с невероятным трудом выдавил из себя он.

«Ну вот оно, наконец-то», — стремительно пронеслось у меня в голове и я приготовилась услышать заключительную, уже известную мне, но совершенно необходимую фразу, без которой подобный разговор был бы просто недействительным, как театральный билет с оторванным контролем. Но вместо того чтобы произнести эти несколько слов, он внезапно с отчаянием закрыл лицо руками и замолчал, качая головой.

— Я не знаю, сможешь ли ты меня правильно понять… И вообще, вправе ли я говорить это, но я не могу молчать. Я люблю тебя! — Все это он говорил, не отнимая рук от лица. — Я полю бил тебя с первой секунды, с первого взгляда… И мне кажется, что ты ко мне тоже хорошо относишься… Я не знаю, любишь ли ты меня, но я уверен, что ты сможешь меня полюбить. Я все для этого сделаю. Я что-то не то говорю, но я говорю такие вещи первый раз в жизни, и меня можно простить…

Он замолчал. Я не знала, что и думать. Ясно было одно — что все не так просто… У него есть другая женщина. Жена. Вот первое, что пришло мне в голову…

Но все оказалось еще сложнее и запутаннее…

Он наконец отнял руки от лица и посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, в котором и следа не было от его обычной холодности.

— Скажи… Ты согласилась бы быть моей женой?

Меня поразила эта частица бы, делающая его вопрос совершенно неопределенным. Что значит «согласилась бы»? Когда? При каких условиях? Я решила промолчать и посмотреть, как будут дальше развиваться события. В том, что все будет не просто, я была уже совершенно уверена.

— Дурацкое положение! — воскликнул он и снова принялся метаться по кабинету. — Просто не знаю, как и сказать…

— А ты скажи, как сказал бы старому другу… — предложила я, представив нас с Татьяной на кухне за рюмочкой ликера во время очередной исповеди.

— Умница! Умница! Я совершенно уверен, что ты меня поймешь. Действительно, надо просто и конструктивно, иначе мы никогда не сдвинемся с мертвой точки. Вот в чем проблема… — Он остановился напротив меня и устало потер глаза. — Я люблю тебя и не собираюсь это скрывать. Я хочу быть с тобой! Постоянно! Неразлучно! Начиная с этой минуты и навсегда! Казалось бы, в чем же дело? Делай предложение и, если его примут, — женись. Но вот именно сейчас это и невозможно. Я подчеркиваю, именно сейчас…

— Ты женат? — помимо моей воли вырвалось у меня.

— Если бы это было так просто! — воскликнул он.

— Разве просто разойтись с человеком, с которым был близок и который, возможно, еще любит тебя?

— Да нет же, не в этом дело… А впрочем, конечно, я сморозил глупость! Наверное, это было бы трудно… Но я не женат и никогда не был. Больше того — я не связан никакими обязательствами ни с одной женщиной…

«Боже мой, с ужасом подумала я, неужели Лека не шутил, когда сказал, что отрывает его от сердца?»

— А в чем же дело? — спросила я, облизав внезапно пересохшие губы.

— В моем образе жизни, в работе, в том, что я не принадлежу самому себе…

— Неужели ты думаешь, я этого не понимаю? — немного обиделась я.

— Ты не все понимаешь. Моя работа связана с риском, с постоянными командировками. Я могу пропадать на работе неделями, месяцами. Могу и пропасть совсем… И, кроме того, сейчас, пока не закончится определенный этап, я категорически не могу на тебе жениться. Категорически… — задумчиво повторил он. — А видеть я тебя хочу каждый день… Вот в этом все и дело.

— А разве нам что-нибудь или кто-нибудь, кроме Василия, мешает видеться? — облегченно вздохнув, улыбнулась я.

— Ты хочешь этого?

— Да, очень…

— И ты согласна подождать со свадьбой?

— Сколько понадобится.

— Я все сделаю, чтобы это произошло скорее… Ты веришь мне?

— Как никому на свете…

Сколько раз безрассудная страсть толкала меня в объятия мужчин, а в эту ночь нас соединила нежность.

Я впервые оказалась в его спальне, которую он до сих пор даже не решался мне показывать. Она была очень светлой, просторной, с огромной кроватью.

Это было удивительное совпадение. Мы оба не спешили.

Я не знаю, почему не спешил он, то ли от робости, то ли от нежности, переполнявшей его. Я же как бы специально задерживала себя на пороге чувств, наслаждаясь предчувствием.

Как трепетны и нежны мы были! Как он восхищался моим телом! Он не шептал мне волнующие слова о том, как я прекрасна, но его руки и губы были красноречивее всяких слов. Впрочем, были и слова. Когда мы после первой, совершенно не утоляющей близости затихли в объятиях друг друга, откинув ставшее ненужным одеяло, он вдруг спросил:

— Знаешь, что у тебя самое потрясающее?

— Что? — не открывая глаз, спросила я, и десяток вариантов ответа пронесся у меня в голове. — Подколенные впадинки…

От удивления я открыла глаза и даже чуть-чуть отодвинулась.

— Когда же ты их разглядел? Я же все время в длинном. — В первый день. На тебе была юбка с разрезом сзади.

— Вот тебе и рассеянный академик…

— А знаешь, я вовсе не академик… — вдруг сказал он.

— А кто же ты? — от удивления я привстала на локте.

Он помедлил с ответом, словно изучая меня, и потом, улыбнувшись, сказал:

— Академиками, строго говоря, называют действительных членов Академии наук, а я еще только член — корреспондент…

— Все равно академик, — облегченно вздохнула я и неожиданно для самой себя схулиганила: — Даже если ты только член-корреспондент, то о-о-чень действительный…

Он польщено улыбнулся, а я, вытянув ногу и пытаясь через плечо рассмотреть свою подколенную впадинку, пробормотала:

— И чего ты в них нашел? Впадинки и впадинки, как у всех…

— Ты ничего не понимаешь! — вскрикнул он и, перекатывая меня на живот, прильнул губами к левой впадинке. Меня словно током пронзило. Я даже вздрогнула и непроизвольно сжала бедра, готовая в каждую секунду взорваться и улететь.

— Целую вечность об этом мечтал… — прорычал он и прильнул к правой.

— Что же ты сегодня так долго терпел? — спросила я, задыхаясь и стараясь расслабить бедра и ягодицы, потому что волна наслаждения подкатывала неудержимо.

Он оторвался на секунду и совершенно серьезно объяснил:

— Некогда было…

И снова впился в меня. На этот раз я почувствовала его зубы и, уже не владея собой, изо всех сил сжала бедра и со стоном содрогнулась всем телом… Это было впервые в эту ночь. Это было так неожиданно, так сильно, это так меня и его возбудило, что мы, позабыв о всякой неторопливости, набросились друг на друга… И с этого момента то мои, то общие стоны оглашали его огромную дачу, а может, и весь Серебряный бор до самого утра.

18

Мы провели с ним вместе целый месяц. Это был самый настоящий медовый месяц. Каждый вечер, когда позже, когда раньше, но строго «в час условленный» раздавался звонок в мою дверь. Я открывала. На пороге стоял непреклонный Василий. Если в его руках ничего не было, я спешно накидывала на плечи пальто и спускалась за ним к машине.

Если же в его руках был большой кожаный портфель, он молча перешагивал порог, оглядывал квартиру и вопросительно смотрел на меня. Я ему утвердительно кивала, это означало, что в квартире посторонних нет, и тогда он выглядывал на лестничную площадку, и в квартиру с огромным букетом цветов входил Игорь.

Василий быстро разгружал портфель, где были разные вкусности к ужину, и исчезал.

Игорь у меня никогда не ночевал. За полчаса до своего ухода он звонил по телефону и говорил в трубку только одно слово: «Выезжай». И потом, даже не посмотрев в окошко, выходил на улицу. И не было случая, чтобы Василий опоздал. Я ко всем этим странностям относилась как к должному, не задавая ни ему, ни себе никаких вопросов.

19

Только один раз мы с ним появились на людях. Ходили в кино. Вместе с Татьяной. Смотрели «Летят журавли» с потрясающей Татьяной Самойловой. Моя Татьяна пошла с нами на фильм во второй раз. Первый раз она его посмотрела со своим женихом Юрой, серьезным, даже несколько мрачноватым аспирантом биофака МГУ.

Он был высок, жилист, играл в баскетбол и в регби. В компании он все больше молчал, чем, собственно, и покорил Татьяну, «Хватит с меня говорунов, хватит!» — как-то в сердцах сказала она.

Танька нас с Игорем и заставила пойти на этот фильм и сама купила билеты. Она мне все уши прожужжала по телефону о том, какая это гениальная картина, какой там гениальный Баталов и все такое. На самом же деле ей не терпелось взглянуть на моего загадочного Академика.

Я ей совсем не много о нем рассказывала. И то после того, как мы стали фактически помолвлены, как говорили в старину, правда, в старину, кажется, при этом вместе не ночевали…

От Игоря она пришла в бешеный, нескрываемый и не передаваемый восторг. Она весь сеанс смотрела не на своего любимого Баталова, а на моего Академика. Притом с таким видом, с каким дети в зоопарке смотрят на слона. С удивлением, восторгом и страхом.

Я не буду описывать, как я была счастлива в этот месяц. Те из вас, кто испытал это на себе, поймут меня и без слов, а тем, у кого ничего подобного не было, объяснять бесполезно. Это все кончилось 4 ноября того же 1957 года…

20

Накануне с утра радио сообщило, что запущен второй спутник. На борту его находилась собака Лайка, и он весил уже 508,3 кг.

Игорь молчал об этом запуске до самого последнего момента, и только когда радио сообщило, что полет проходит нормально, а здоровье Лайки хорошее, он позвонил и сказал, что сегодня вечером мы будем отмечать два месяца со дня нашего знакомства.

Я специально сказала, что два месяца наступят завтра и что не принято отмечать даты заранее, что это плохая примета.

Тогда Игорь засмеялся и сказал, что, во-первых, вечеринка плавно перетечет в завтра, а до двенадцати ночи можно будет пить исключительно за здоровье собаки Лайки.

Были все те же люди, за исключением простодушной блондинки с очень толстым и очень важным спутником.

Опять тосты Автандила искрились виртуозными намеками то на успехи в космосе, то на грядущие перемены в личной жизни будущего лауреата Нобелевской премии.

А потом, оставшись одни, мы как следует отметили наши два месяца. Только отмечали мы не вином и не коньяком, а кое-чем покрепче. От чего сильнее кружится голова и душа отлетает в космос…

Утром как обычно Игорь подвез меня домой, а сам по ехал дальше на работу. Едва я открыла дверь, как в пустой квартире прогремел телефонный звонок.

Я, не раздеваясь, подошла к телефону. В трубке раздался медленный и тяжелый голос Николая Николаевича, о котором я совершенно забыла в последнее время. У меня почему-то оборвалось сердце.

— Здравствуй. Это я. Не раздевайся. Спускайся вниз. Машина 24–15, светлая «Волга». Поедешь ко мне в Московское управление.

— Зачем? — еле слышно вымолвила я и опустилась на стул, потому что ноги перестали меня держать. — Так надо.

— Это обязательно?

— Это в твоих интересах.

— Хорошо, — сказала я. — Я спускаюсь.

21

Шофер серой «Волги» с работающим двигателем даже не посмотрел в мою сторону, когда я подошла к задней дверце его машины. Я села. Сказала «Здравствуйте». В ответ на мое приветствие он взглянул на меня в зеркальце заднего вида и нажал на газ. Машина резко сорвалась с места. Я больше не пыталась с ним общаться.

Его тоненький неприятный голос я услышала, когда машина затормозила около какого-то здания на улице Мархлевского, и я собралась выходить.

— Оставайтесь на своем месте, — не оглядываясь, сказал шофер.

Через несколько минут из неприметного подъезда показался Николай Николаевич. Я его сперва даже не узнала. Он был в военной форме. На его погонах были три полковничьи звезды. Таким я его ни разу не видела. Он сел рядом со мной на заднее сиденье и коротко кинул водителю:

— Поехали.

Мне он не сказал ни слова. Мы долго ехали молча по мокрым и грязным московским улицам. Оказывается, на дворе стояла мерзейшая погода, а я ее и не замечала…

Уже несколько раз выпадал «первый» снег и каждый раз таял, оставляя после себя на улицах черную кашу. Дома стояли облезшие, с затеками от бесконечных дождей. Сизари на Манежной площади ходили нахохленные, мокрые.

— Куда мы едем? — спросила я.

— Лучше тебе самой все увидеть, — сказал, ничего не объясняя, Николай Николаевич.

— Что «все»? — в ужасе спросила я.

На этот вопрос он не ответил. Только посмотрел на меня не то с жалостью, не то с презрением.

Проскочив Большой и Малый Каменные мосты, мы свернули на Якиманку и вскоре оказались на Калужской площади. Проехали мимо больницы, в которой я делала свой первый аборт и чуть не умерла, развернулись на Калужской заставе и выскочили на Старо-Калужское шоссе, которое еще не называлось Профсоюзной улицей.

— Куда мы едем? — снова спросила я.

Шофер, как мне показалось, ухмыльнулся, глянув на меня в зеркальце, а Николай Николаевич даже не посмотрел в мою сторону. Он задумчиво смотрел на убегающие назад строительные заборы, краны, экскаваторы… Полным ходом шло строительство вскоре ставших знаменитыми на всю страну Новых Черемушек.

Мы проехали трамвайное кольцо. Вдоль дороги пошли какие-то склады, сараи, гаражи, среди которых сиротливо ютились одинокие деревенские избы, — все, что осталось от недавно цветущих деревень Черемушки, Зюзино…

Потом машина съехала с асфальта на разбитую грузовыми машинами гравийную дорогу. Впрочем, дорогой это назвать было трудно — сплошные выбоины, наполненные жидкой грязью. В местах, где гравий был особенно глубоко проеден колесами машин, зияли бездонные лужи мутной глиняной воды.

Мы остановились вблизи какого-то небольшого сарайчика, обитого ржавой жестью, и свернули с дороги, потому что сзади уже нетерпеливо сигналили два самосвала, груженых каким-то мусором.

— Приехали, — коротко бросил Николай Николаевич и вышел из машины, смело шагнув начищенным офицерским ботинком прямо в грязь.

«Ну все, промелькнуло в моей непутевой голове, меня сюда привезли на расстрел. Больше здесь делать со мной не чего. Не повалит же он меня в эту грязь…»

Николай Николаевич открыл мою дверцу и протянул мне руку.

— Выходи, — обыденным голосом сказал он.

— Зачем? — Я испуганно вжалась в угол машины. Николай Николаевич, похоже, верно понял причины моего страха и едва заметно усмехнулся:

— Выходи, выходи, — повторил он помягче.

Я вышла и инстинктивно, на ватных от страха ногах отошла в сторону, ближе к дороге, по которой только что проехали идущие за нами машины. «В крайнем случае буду кричать, — панически подумала я, — кто-нибудь да поможет… Не те времена, чтоб без суда и следствия…»

Николай Николаевич быстро подошел ко мне, схватил меня за рукав и отволок в сторону, ближе к сараю.

— Вот здесь стой, — строго приказал он.

Потом он вернулся к машине и молча протянул руку к прикрытому окошку водителя. Тот ему дал нечто кожаное с ремнем. В животном страхе, охватившем меня, я приняла этот предмет за кобуру маузера, который носили матросы в революционных фильмах, но это оказался мощный полевой бинокль.

Придерживая меня одной рукой, чтобы я по горячке не сбежала, Николай Николаевич, слегка высунувшись из-за ржавого сарая, куда-то долго смотрел, приставив к глазам бинокль.

Я невольно посмотрела в ту же сторону. Перед нами расстилалась странная местность. Она вся была испещрена какими-то оврагами, по краям которых высились конусообразные холмы. Приглядевшись повнимательнее, я поняла, что это горы самого разнообразного мусора. Где-то вдалеке, на краю оврага, вздыбили свои кузова те два самосвала, которые обогнали нас. Совсем вдалеке игрушечный бульдозер медленно вползал на мусорную гору. Недалеко от него трудился экскаватор. Над ним и над свежими кучами мусора, оставшимися после самосвалов, которые, возвращаясь, на ходу укладывали свои кузова, вились тучи белоснежных чаек, таких неуместных на фоне грязного мусора. Их пронзительные крики перекрывали шум машин и бульдозера.

Посередине этого апокалиптического пейзажа стояло приземистое сооружение с покосившимся деревянным крыльцом. Домик этот странным образом был похож на сельмаг или деревенскую почту. Над крыльцом виднелась голубоватая вывеска. Возле домика стояла грузовая машина и суетились какие-то люди. Как я потом узнала, это была знаменитая Зюзинкая свалка.

Николай Николаевич, очень похожий в этот момент на полководца, изучающего поле боя, долго рассматривал эту картину в бинокль, потом удовлетворенно кивнул и, передав бинокль мне, сказал:

— Смотри там, около конторы, перед машиной.

Ничего не понимая, я трясущимися руками взяла у него бинокль и приложила к глазам. Сперва я долго не могла найти контору, постоянно утыкаясь в кучи мусора, который теперь видела во всех омерзительных подробностях. Потом, найдя контору, я никак не могла понять, чего же от меня хочет Николай Николаевич. Ну, толкутся два мужика перед машиной. В руках у одного какие-то бумаги… Один мужик в резиновых сапогах, в черном, похоже, морском бушлате и в кепке; другой, тот, что с бумагами, тоже в резиновых сапогах, в синем сатиновом халате, поверх которого натянута замасленная телогрейка, и в серой солдатской ушанке, с поднятыми и торчащими в разные стороны ушами.

— Ну и что? — спросила я, отнимая от глаз бинокль.

— Посмотри повнимательнее на того, что в шапке, — со змеиной улыбкой на тонких бескровных губах сказал Николай Николаевич.

Я снова нашла домик, машину, мужиков. Они размахивали руками и очевидно спорили. Бумаги трепетали на мокром ветру у того, что был в шапке. Я вгляделась в его лицо и чуть не выронила бинокль. Это был Игорь. Мой Игорь.

— Не может быть… — прошептала я.

— Может, может, — злорадно сказал Николай Николаевич.

— Как он сюда попал? — требовательно спросила я, подозревая его в очередной какой-то немыслимой инсценировке.

— А он здесь работает, — не сдержал довольной улыбки Николай Николаевич.

— Кем работает?.. — прошептала я, всматриваясь в лицо того, что в шапке.

— Заведующим главным приемным пунктом артели «Пятое декабря» Горвторсырьепромсоюза, — с готовностью объяснил мне Николай Николаевич.

«Все понятно, пронеслось у меня в голове, он нашел человека, похожего на Игоря, и теперь пытается меня спровоцировать. Не выйдет!» Зачем спровоцировать, на что он может рассчитывать, — об этом я в тот момент не думала.

— А кто это? Как его зовут? — требовательно спросила я.

— Это Игорь Алексеевич Исаев, член-корреспондент Академии наук, практически академик, лауреат всех премий и страшно засекреченный человек. А это… — он обвел мусорный ландшафт широким жестом, — это и есть его страшно секретный космический объект…

Он все врет, утвердилась я в своем мнении. Это точно двойник. А где же Игорь? Боже мой, неужели этот гад с ним что-то сделал?!

— А почему мы смотрим на него издалека, в бинокль? — подозрительно спросила я.

— Если он нас заметит, то тут же уйдет. Там у него такие ходы и выходы заготовлены…

— Я вам не верю! — сказала я, не отнимая от глаз бинокля. — Если это и в самом деле он, то я хочу говорить с ним.

— Разве тебе еще не все ясно? — насмешливо спросил Николай Николаевич.

— Пока я сама с ним не поговорю, мне ничего не ясно, — твердо сказала я.

— Хорошо, — сказал он, — ты с ним поговоришь…

— Сейчас, — уточнила я.

— Хорошо, ты с ним поговоришь сейчас… — раздраженно сказал Николай Николаевич. Он не привык, чтобы ему перечили или на чем-то настаивали.

Он затащил меня за сарай и сказал несколько слов своему водителю. Тот вышел из машины на гравийную дорогу и остановил первый попавшийся самосвал. Переговорив с шофером, он махнул нам рукой.

— Пошли, — сказал мне Николай Иванович.

Он подсадил меня на высокую ступеньку, ведущую в кабину, поднялся сам и снял фуражку. Коротко бросил шоферу:

— Дворники выключи.

— Чего? — не понял шофер и опасливо покосился на полковничьи погоны.

— Я говорю: дворники выключи. Подъедешь к конторе, прямо к самому крыльцу.

— Так точно, товарищ полковник! — повеселел шофер, поняв, что ему лично этот десант ничем не грозит.

Он выключил дворники и прибавил скорость.

— Не гони, — сухо сказал Николай Николаевич.

Через несколько секунд изморозь сделала лобовое стекло матовым. Шофер даже опустил стекло на своей дверце и высунувшись высматривал дорогу. Около конторы машина встала.

— Значит так: быстро выходим и без разговоров прямо в контору. Все ясно?

— Да, — сказала я.

— Пошли, — сказал, надевая фуражку, Николай Николаевич.

Он распахнул дверцу, по-военному молодцевато спрыгнул на землю и протянул мне руку. Я оперлась на его руку и осторожно сошла в немыслимую грязь. Мы быстро поднялись на крыльцо, прошли в полутемный коридор, освещенный одной тусклой лампочкой. Из-за полуоткрытой двери впереди слышался крепкий, сочный, но беззлобный мат. Это был голос Игоря. Откуда-то сбоку выросла безмолвная фигура Василия, тоже в ватнике, но без головного убора. Он, расставив руки, попытался преградить нам дорогу, но Николай Николаевич страшно прошипел:

— Стоять!..

Василий вжался в стенку.

Мы прошли мимо него к полуоткрытой двери, откуда несло табачным дымом, перегаром, потом, килькой и луком.

Я вошла первая. Вокруг обшарпанного письменного стола, застеленного мятой газетой, стояли и сидели человек пять образин, одетых кто в чем, но одинаково безобразно. На начальническом месте лицом к двери сидел Игорь.

На газете стояли две бутылки водки, залапанные стаканы, консервные банки с кильками; одна из них, уже пустая, дымилась окурками, разрезанный на четвертинки прямо с кожурой лук, покрытая омерзительным жиром ливерная колбаса, нарезанный толстыми ломтями черный хлеб. Все это запечатлелось в моем мозгу с фотографической точностью после единственного беглого взгляда.

Мое появление было настолько внезапным, что Игорь в первое мгновение или не узнал меня, или оцепенел от неожиданности. Кто-то из его собутыльников успел уважительно воскликнул:

— Ни хуя струя — одни брызги!

Кто-то засмеялся.

Тут вслед за мной вошел Николай Николаевич, и все замолчали. Игорь (теперь, увидев его вблизи, без шапки, я воочию убедилась, что это он), смертельно побледнев, медленно поднялся и попятился к противоположной стене. В последнюю секунду я разглядела, что там есть оклеенная замасленными обоями, сливающаяся со стеной дверь. Игорь рванул ее на себя и скрылся за дверью.

— Пойдем, — бросил мне на ходу Николай Николаевич и направился к двери, за которой скрылся Игорь.

Мы вышли в какое-то помещение, заваленное мотками толстого медного провода, из него в другое, с полками, забитыми всевозможной тряпичной рухлядью, запакованной в гигантские сетки, напоминающие авоськи. Там отвратительно пахло сыростью и плесенью, из этого помещения мы по пали в коридор, в котором только что были. Дверь на крыльцо была открыта.

— Что я тебе говорил? — спросил Николай Николаевич.

Мы вернулись к кабинету заведующего. Прежде чем в него войти, я прочитала табличку, висевшую сбоку на стене: «Заведующий центральным приемным пунктом Исаев И. A.»

Когда мы вошли в кабинет, все лишнее со стола было убрано. Остался лишь тошнотворный запах. На месте заведующего сидел Василий. Остальные работники почтительно стояли вдоль стены. В рукаве одного из них чадила папироска, Все молчали.

— Когда будет заведующий? — неизвестно для чего вдруг спросила я.

— Его сегодня уже не будет, — ответил мне Василий, и от звука его знакомого голоса ситуация обрела окончательную реальность.

Я повернулась и, стараясь не вдыхать в себя липкий воздух, выбежала на крыльцо. Николай Николаевич, не сказав работникам приемного пункта ни одного слова, вышел вслед за мной.

22

Мы дождались, пока шофер, который подвез нас к конторе, выгрузит свой мусор и поедет обратно. Николай Николаевич подозвал его рукой. Мы сели. Машина тронулась, скрежеща коробкой передач. Только сейчас я заметила, что на солнцезащитном щитке у шофера приклеен портрет министра обороны маршала Жукова. Это была знаменитая фотография. Маршал был на белой лошади. Он принимал парад Победы на Красной площади.

— Дворники-то включи, — добродушно сказал Николай Николаевич шоферу.

Тот послушно включил дворники. От этого не сделалось лучше. Стала больше видна разбитая дорога и горы мусора по обочинам. И мокрые чайки, сидящие на этом мусоре.

— Фронтовик? — коротко спросил Николай Николаевич, показывая на портрет.

— С сорок третьего года на передовой.

— Баранку крутил? — по-свойски спросил Николай Николаевич, и я вспомнила, что он сам тоже из шоферов.

— А как же! — довольно кивнул шофер.

— А маршала лучше сними, — посоветовал Николай Николаевич.

— Это еще почему? — вскинулся шофер.

— Ты что, радио не слушаешь?

— Да когда же мне его слушать, если я с семи часов на работе. А что случилось-то?

— Освободили сегодня твоего маршала от должности… И из Президиума, и из ЦК вывели. Так что с сегодняшнего дня он пенсионер союзного значения…

— Да ты что?! — нажал на тормоза шофер, и я чуть не клюнула в стекло носом. — Кто посмел?

— Пленум Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза посмел, — четко произнес Николай Николаевич и насмешливо взглянул на шофера: мол, «а что ты теперь скажешь?»

— За что же? — растерянно спросил шофер.

— За недостаточную партийность, за раздувание своей роли в войне и насаждение культа личности…

— Чьей личности? — обалдело спросил шофер.

— Своей, чьей же еще? — усмехнулся Николай Николаевич. — Остальные уже на том свете…

Шофер так резко тронул с места, что я слегка ударилась затылком о заднюю стенку кабины.

Дальше мы ехали молча. Около сарая шофер со злостью резко остановил машину.

Николай Николаевич вышел, подал мне руку, помогая сойти, кивком показал шоферу самосвала, что тот может быть свободен, и захлопнул дверцу.

— Поедем ко мне на Мархлевского или к тебе? — спросил он.

— Лучше ко мне, — сказала я.

23

Через час мы сидели у меня на кухне. Я разогревала грибную лапшу, которая была в холодильнике по случаю, и жарила «микояновские» котлеты, — Николай Николаевич почему-то предпочитал их домашним. По дороге мы купили и бутылку армянского коньяка.

Он пил коньяк, закусывая его лимоном, и неторопливо, наслаждаясь и своей абсолютной осведомленностью и той болью, которую причинял мне каждым словом, рассказывал об Игоре.

— Он был, буквально, самый молодой и самый талантливый на курсе… Поступил в школу сразу во второй класс, так как к семи годам умел свободно читать и писать. Родился он в городе Шклове в Белоруссии. Мать работала учительницей литературы в той же школе, поэтому для него сделали исключение.

В Институте стали и сплавов с самого начала был старостой курса. Потом стал председателем студенческого научного общества. За время учебы зарегистрировал четыре авторских свидетельства. Одно изобретение. Что-то там по очистке редкоземельных металлов. Оно успешно внедрено в производство. Принимал участие в научных симпозиумах. Тогда же познакомился с академиком Бреславским, на чьей даче в Серебряном бору ты бывала…

— Значит, и дача не его?

— Это сложный вопрос… Об этом позже. Когда он еще учился на четвертом курсе, Бреславский дал на него заявку в свой академический институт. Его дипломная работа была оценена на уровне кандидатской диссертации. Ему предлагали быстро сдать кандидатский минимум и защититься. Он отказался. Его уже интересовала совершенно другая тема. Он поступил в заочную аспирантуру и начал работать простым лаборантом. Бреславский разрешил ему заниматься исключительно своей темой. Она была новым шагом в металловедении. Речь шла о материалах будущего. Темой заинтересовались военные. Были выделены немалые деньги. Вчерашнего выпускника назначили временно исполняющим обязанности заведующего лаборатории с полным окладом. Бреславский не выходил из его лаборатории… Исаев начал писать диссертацию, которая, по мнению специалистов, спокойно тянула на докторскую…

— Так что же ему помешало? — не утерпела я от вопроса.

— Деньги, — коротко ответил Николай Николаевич и отпил глоток коньяку.

— Не понимаю, — сказала я.

Мне еще казалось, что не все потеряно, что вдруг всплывет какой-нибудь факт, который перечеркнет, закроет ту страшную картину, которая все время стояла перед глазами так отчетливо, что я как наяву чувствовала запах, вернее, непереносимую вонь этой конторы, и начинала натурально задыхаться…

Меня до сих пор тошнит от запаха баночных килек пряного посола. А ведь когда-то я их любила…

— Тут, буквально, нечего понимать, — сказал Николай Николаевич. — Его сгубили деньги. Очень большие деньги. А началось все очень просто… Ему понадобились какие-то детали, из магния, кажется. На складе в институте не нашлось. Нужно было заказывать через отдел снабжения Академии наук, ждать… А он нетерпелив. Кто-то посоветовал съездить на Зюзинскую свалку, мол, там можно найти все, от духов «Красная Москва» и шоколадных наборов до деталей, из которых можно собрать телевизор. Он съездил, покопался в горах металлической стружки, бракованных деталей и прочих производственных отбросах. Нашел то, что было нужно. Даже с избытком.

Приехал еще раз, еще. Посмотрел, как принимаются металлы, почем. Обошел все филиалы артели. Только в Москве артель «Пятое декабря» имеет полтора десятка приемных пунктов вторсырья. И столько же их в области.

Кстати, в области расположены крупнейшие заводы Минсредмаша. К области у него возник особый интерес.

Он все просчитал, придумал и через неделю пришел к председателю артели, инвалиду Отечественной войны, потерявшему на фронте руку, Герою Советского Союза, бывшему летчику, честнейшему человеку, с некоторыми конкретными предложениями.

Тот его выгнал из кабинета. Исаев ушел, но бумажку со своими выкладками и расчетами оставил на столе. Через неделю летчик позвонил ему сам.

Еще через неделю Исаев подал заявление об уходе.

— А что же он сказал академику?

— Академику он сказал, что уходит на три-четыре года в закрытый институт. Что на этом настаивают в компетентных органах. Второго вопроса тот ему не задал. Вопросы у нас задавать не принято. Погоревал, погоревал академик и смирился. Тем более что тему ему Исаев подарил. Просто оставил за ненадобностью. Бреславский ее законсервировал, в надежде, что любимый ученик в скором времени вернется и продолжит… Но не дождался. Умер.

— Значит, он предал академика? — не то спросила, не то ответила я.

— Он предал не только академика, — деловито уточнил Николай Николаевич.

— Откуда вы знаете все подробности? — спросила я.

— А вот это уж к делу не относится.

— И когда же вы за ним начали следить? — вложив в вопрос все свое презрение, спросила я.

— В тот день, когда этот педераст Лекочка познакомил тебя с ним в Большом театре, — ответил Николай Николаевич, никак не реагируя на мой презрительный тон.

«Слава Богу, хоть о моей безумной попытке вернуть Леку в лоно естественной любви он не знает, — с некоторым облегчением подумала я. И все же не зря я тогда опасалась. Он был в тот день в театре. Остается только выяснить, откуда он узнал, что Лека достал контрамарки…»

— А почему? Разве уже никто не может со мной познакомиться, не рискуя попасть под слежку?

— Должен же кто-то за тобой присматривать. А за тобой нужен глаз да глаз. Тебя же так и тянет на всяких проходимцев.

— Что же я теперь, всю жизнь буду под контролем ваших славных органов?

— Все под контролем. Даже сами контролеры. Только одни знают об этом, а другие нет. Хочешь — ты тоже знать не будешь…

— Ладно, — вздохнула я. — Давайте обедать.

— Интересно, — сказал он, выпив рюмку коньяка и закусывая лапшой, — кто твою бабушку учил готовить грибную лапшу? Это же самое деревенское блюдо. Такому в Смольном институте вряд ли учили.

— Обидно чего-то не знать, да? — язвительно спросила я.

— А ты не нарывайся, — благодушно посоветовал он.

Я подумала, что он выглядит вполне удовлетворенным.

Похоже, ему доставило большое удовольствие извозить в дерьме и переломать всю мою жизнь.

— А почему это я не пью коньяк? — с истерическим оживлением спросила я, набухала себе половину фужера и махнула одним духом прежде, чем он успел что-то сказать. — Еще интереснее знать, кто меня научил есть лимон с солью, — сказала я, посыпав дольку солью и перцем и отправив ее в рот.

— Подумаешь, загадка, — равнодушно пожал плечами Николай Николаевич. — Твой педераст и научил. Так любил закусывать один советник мексиканского посольства по культуре. Он, после наших рекомендаций, закусывает теперь свой кактусовый самогон на родине. Вдали от московских педерастов. Говорят, он теперь работает экскурсоводом в каком-то заштатном музее…

— Кто говорит? — спросила я, чувствуя, как теплеет в желудке от коньяка.

— Люди говорят… — улыбнулся Николай Николаевич.

Я вдруг подумала, что он совершенно уверен в том, что я к нему вернусь. Прямо сегодня. «Черта с два!» — сказала я про себя.

— Люди говорят, что он жутко сохнет по старым русским друзьям… Хотя Марика Могилевского я русским бы не назвал. «Черта с два ты меня получишь!» — прокричала я внутри себя и сказала:

— А почему мы не пьем?

Обычно он косо смотрел, когда я пыталась не отставать от него. Я делала это крайне редко, только в последние наши встречи, но сейчас он с охотой налил.

«Ага! Споить хочешь, скотина!» — злорадно подумала я и не стала пить. Потом все-таки выпила, потому что чувствовала, что шок, перенесенный на свалке, проходит, и наваливается непереносимая боль и тоска, с которой нужно что-то делать…

24

Потом он мне рассказал, что около десяти процентов всех цветных и редкоземельных металлов, включая техническое серебро и платину, вращающихся в Москве и области, проходили через руки Игоря и его дружков. Посмаковал фантастические суммы денег, которые клал себе в карман Игорь. Рассказал, что Василий был его первым заместителем и занимался кадрами. Что с людьми, которые начина ли неправильно себя вести, утаивали доходы или пытались отойти от дел, он расправлялся очень жестоко.

Кроме того, контора Игоря занималась антиквариатом, обманывая бедных старушек и ребятишек, которые тащили старьевщикам всякие старинные вещи и продавали их по цене металлолома, не подозревая об их подлинной цене.

Для этого дела Игорь принял на работу специального старичка, которого все звали Егорыч. Он был пенсионер, а до пенсии работал вахтером в министерстве культуры. Во времена НЭПа он держал антикварный магазин на Кузнецком мосту.

Как только в каком-нибудь из приемных пунктов появлялась интересная вещь, за Егорычем присылали машину.

Не брезговал Егорыч и ювелиркой, особенно старинной, и камушками… И мебелью. Постепенно мне стало ясно, откуда у Игоря роскошная коллекция оружия и все остальное.

Потом Николай Николаевич сходил еще раз в магазин за коньяком. Потом меня прорвало.

— Ну зачем, зачем, — кричала я, — вся эта комедия, этот идиотский маскарад?!

— Что же ему при знакомстве говорить? — Со смаком рассуждал Николай Николаевич. — Здравствуйте, я на городской свалке ворую металлы, приходите ко мне в гости, я вас чаем угощу из серебряного самовара. Так, что ли, ему нужно было говорить? А хорошее общество он любит. Ему приятно, когда все пьют за его здоровье и поглядывают на небо, где пикает спутник…

— Но почему он мне все не рассказал?

— А ты осталась бы с ним, если б узнала все? Если б не увидела своими глазами? Если б понюхала, как все это пахнет?

— Не знаю… — я пожала плечами. — Может быть.

— Только не ври самой себе.

— А дача?

— Дача формально принадлежит вдове академика Бреглавского. У него на руках только договор об аренде этой дачи. А фактически он купил ее у вдовы. Заплатил за все сполна, перестроил по своему вкусу. Купил вдове маленький уютный домик в Салтыковке, перевез ее и нанял ей компаньонку. Ей одной все равно прежняя дача была великовата. Она не успевала там убираться. Детей у нее нет, помогать некому. Да и жить она привыкла на широкую ногу, а на пенсию за мужа не разбежишься. Так что денежки твоего мусорщика ей очень пригодились. А за это вдова написала завещание на его имя. Так что теперь и отобрать у него нечего… Он большой хитрец, твой мусорщик… — Николай Николаевич с огромным удовольствием повторил это слово.

— Что же, теперь ты посадишь его в тюрьму?

— За что? — удивился Николай Николаевич.

— За металлы, за все, что ты о нем знаешь…

— Знать — это одна профессия, а доказать в суде его вину — это другая и совершенно не моя.

— Так, значит, ты его отпустишь?

— Если ты за него похлопочешь, может, и отпущу.

— Что значит — похлопочешь?

— А то ты сама не знаешь, что это значит… — ухмыльнулся он.

— А если не похлопочу?

— Тогда я передам ориентировку в ОБХСС. Пусть эти бездельники порастрясут свои толстые жопы. Так что посоветуешь? Передавать?

— Хоть сразу в трибунал! — злобно сказала я.

25

После этого мы снова пили, и он пытался меня поцеловать. Я плакала, хохотала, кидалась в него рюмками. Потом он оттащил меня на руках в спальню и начал раздевать. Я кусалась, царапала его, даже схватила портновские ножницы и пыталась ударить. Он только смеялся. Так отвратительно, так торжествующе. И полосками рвал мою одежду. Было очень больно, когда он своим твердым коленом разжимал мои судорожно стиснутые ноги. У меня две недели после этого вся внутренняя поверхность бедер была сплошным синяком. Потом я локтем разбила ему нос и он залил и меня, и всю кровать кровью, но и не вздумал меня выпускать. Он был всегда жилистый, сухой и страшно здоровый. Силища была в нем нечеловеческая.

В конце концов я смертельно устала и в какой-то момент спросила сама у себя: а что я защищаю? Прекрасную жизнь в блистательном и таинственном мире? Так ее уже нет. И никогда не будет! Что еще? Свое тело? А для чего мне его теперь беречь? Для кого? Свою поруганную душу? А ее, выходит, как ни защищай, все равно в нее плюнут. Так черт с ними со всеми! Пусть будет что будет! Пусть они мной подавятся! Все равно я уже никому принадлежать не буду. Не поверю я теперь никому, решила я и расслабила сведенные судорогой ноги…

От неожиданности он даже опешил и, немного отстранившись от меня, удивленно всмотрелся в мое перепачканное его кровью лицо. Он, по своему разумению, ждал от меня какой-нибудь подлости.

«Пусть, отчаянно решила я, пусть подавится. Мне наплевать. Я даже не буду его рукой придерживать. Пусть он войдет в меня с размаху. Пусть изувечит меня своим дрыном».

Пока шла борьба, я все время ощущала его горячую, каменную тяжесть на своем животе, в самом низу. И еще со злостью подумала, что, видно, застоялся жеребец, что не больно-то ему дают, несмотря на его власть. Видать, не нашлась еще такая дура, как я! И еще я подумала, что пусть он меня проткнет насквозь! «Пусть я истеку кровью и умру, а он останется на всю жизнь убийцей. Пусть он мучается не только из-за жены, которую задолбал до смерти, но и из-за меня! Я ему буду ночами сниться. А по ногам, в его снах, у меня будет медленно течь кровь…»

В общем, с пьяной решимостью постановила я, это будет не половой акт, а скорее акт самоубийства.

Но он не спешил меня убивать, а осторожненько двигался с самого краю. Он даже специально сперва раздвинул мои ноги, вошел, потом сдвинул опять, чтобы таким образом хоть как-то регулировать его длину.

Ну уж нет, гадина, насильник, помирать — так с музыкой, решила я и снова широко расставила ноги, приподняв колени. От неожиданности он провалился в меня глубже, чем намеревался, но никакого ощутимого вреда при этом не причинил. До разрывов было еще явно далеко. Тогда я обхватила его руками за твердый волосатый зад и глубоко вогнала в себя, как он ни сопротивлялся. Кое-какую боль при этом я, безусловно, ощутила, но, стыдно в этом признаться, это была сладкая боль.

Убедившись, что таким образом мы летального исхода не добьемся, я совсем подняла ноги, чуть ли не вывернулась вся наизнанку, и при этом руками вжимала его в себя что есть силы. Сперва он сопротивлялся и был весь зажатый, потом постепенно осмелел и вскоре разошелся не на шутку. Я все ждала смерти и даже сама не заметила этого момента. Опомнилась я от нестерпимого наслаждения, когда он уже молотил меня со всего маха на полную длину и прижимался так, что лобку было больно. Вот уж правильно говорят, что пьяному море по колено…

«Чего же мы раньше, дураки, боялись?» — рассеянно по думала я и в ту же секунду потеряла всякую возможность соображать…

А дальше было что-то невероятное. Смерть подкралась с другого конца. Я вдруг забилась в конвульсиях, но не от боли, а от наслаждения. Я начала кончать. Притом не один раз, а от каждого его удара. Я кричала, кусалась, царапалась, но делала это не от боли, а от страсти. Потом я почувствовала, что и он кончил и пытался выйти из меня. Но не тут-то было. Я оплела его руками и ногами и вдавила в себя с такой силой, что на какое-то мгновение мы превратились в одно целое, в котором все переплелось неразделимо. Моя поруганная плоть и его торжествующая, убийца и его жертва.

26

На другой день у меня все-таки открылось легкое кровотечение. Все болело так, что я целый день провалялась в постели. Кровотечение меня страшно напугало, но к вечеру выяснилось, что это просто начались месячные. На два дня раньше.

Николай Николаевич позвонил в тот же вечер. Он с игривым смешком рассказал, что для объяснения разбитого и опухшего носа сплел на работе целую историю о нападении на какую-то женщину хулиганов и о том, как он ее храбро защищал. Хулиганы, по его версии, обратились в бегство и бесследно скрылись.

Он собирался после работы зайти ко мне «с портфелем», как раньше… Он никак не хотел понять, что между нами ничего, совсем ничего не может быть. Что вчерашний случай только усугубил наш разрыв. Что он вел себя как животное. Что он меня просто изнасиловал и если до этого я к нему ни чего не испытывала, кроме страха, то теперь я его ненавижу.

Игорь мне больше не звонил. Я ему тоже. Лека до тех пор мучил меня расспросами, что я была вынуждена рассказать ему все. Рассказывать мне было очень тяжело. Меня все время преследовал запах килек пряного посола и окурков, раскисших в килечном рассоле…

После этого случая я возненавидела и запах одеколона «Русский лес», которым всегда во время наших встреч благоухал Игорь.

27

Через полгода — это было уже весной 1958 года — мне снова позвонил Николай Николаевич и сообщил, что Игорю дали четырнадцать лет с конфискацией всего имущества. Правда, конфисковывать, как он и предполагал, оказалось особенно нечего.

— Слишком умным оказался твой мусорщик, — с невольным почтением закончил он.

— Для чего вы мне все это рассказываете? — спросила я.

— Просто так, — ответил он и повесил трубку.

А через несколько дней я в своей родной «Вечерке» на последней странице прочитала объявление:

Артель «Пятое декабря» Горвторсырьепромсоюза ликвидируется. Организациям и лицам, имеющим претензии к артели, предъявить их до 10 июня 1958 года по адресу: М. Строченовский пер., дом 7.

После указанною срока претензии приниматься не будут.

Ликвидком.

Лично я в ликвидком с претензиями не обращалась.

Конечно, я называла Академика сладким ежиком, но, вспомнив его в ряду всех остальных, постаралась тут же забыть.

Много в моей жизни было всего — и счастья и страданий, но самым большим разочарованием наградил меня он. За что?

Меня очень долго мучил этот вопрос.

Восемнадцатый

(1957–1958 г.)

1

История с блестящим ученым, практически академиком, который в одну секунду превратился в вонючего мусорщика, повергла меня в пучину трагических размышлений. Что то было не так в моей жизни.

Бесстрашный разведчик, связавшись со мной, застрелился за бочкой с красной икрой из-за страха перед своей скандальной женой.

Нежно и сильно влюбленный Илья, любовь которого была самой романтичной и утонченной, с легкостью отказывается от меня, хотя его к этому никто не понуждает.

Железный Нарком, перед чьими суровыми портретами я трепетала, танцует в серебристом трико адажио из «Лебединого озера». Оказывается, это и было его самой большой мечтой. А до близкого знакомства с ним я была убеждена, что цель его жизни — защитить нашу Родину от врагов. Внутренних и внешних.

Гуляка Сидор оказывается робким влюбленным, но не в меня.

Мальчишка, моя первая и самая чистая любовь с пяти лет, является ко мне среди ночи беглым раненым зеком с шариком в члене и «шкворит» меня, не заглядывая в лицо.

Учитель французского языка, человек, бывший для меня безусловным авторитетом, воплощенная респектабельность и надежность, проигрывает вещи из дома и валяется у меня в ногах, выпрашивая десятку.

Великий (вне всякого сомнения) Певец, мировая знаменитость, роскошный мужчина, не интересующийся, к сожалению, ничем, кроме успеха, один-единственный раз проявив ко мне свое барское расположение, чуть не убивает меня и награждает бесплодием.

Мальчишечка, медбрат, скрасивший мои кошмарно-тоскливые ночи, в больнице признается, что я не в его вкусе…

Возненавидев после всего этого мужиков, я влюбилась в умницу и красавицу Нику. Я преклонялась перед ней как перед старшей подругой или сестрой и была совершенно счастлива оттого, что нашла в своей сиротской жизни духовную опору. А великолепная Ника оказывается лесбиянкой и вульгарно имеет меня, заставляя сомневаться в собственной сущности…

Единственный человек, оказавшийся тем, кем и казался, был Сценарист. Но я с ним не связывала никаких надежд. Эта встреча действительно была яркой и волнующей, как короткий росчерк падающей звезды…

Автандил. Он взялся быть моим рыцарем, охранять меня, а оказался вором, постыдно укравшим то, что охраняет.

И только Ив Монтан дал мне больше, чем я от него ждала. Но где он? Не специально ли кто-то так подстроил, чтобы я влюбилась в человека, которого больше не увижу.

Николай Николаевич — безмолвный и непроницаемый шофер Наркома, большой мастер инсценировок и провокаций, достойный ученик своего великого учителя, как выяснилось был влюблен в меня с первой встречи и терпеливо ждал своего часа… И дождался. И выясняется, что он всю жизнь страдает от величины своего члена, боится женщин, а на самом деле больше всего любит есть с моей груди и пить из моего пупка… И за то, чтобы продлить это удовольствие, готов поставить на службу своим прихотям всю Госбезопасность Москвы.

А Гений? В каком-нибудь кошмарном, больничном бреду мне могло присниться, что я пересплю с таким, несмотря на всю его гениальность и мировую славу? Да никогда в жизни! Но меня заставляют это сделать. И я потом всю жизнь не могу избавиться от сального привкуса на губах после этой вынужденной измены. Хотя от этого случая хоть какая-то польза да есть. Я на всю жизнь зареклась нарушать собственные принципы.

Потом старинный дружок, которого я всю жизнь принимала за тайного поклонника, оказывается гомосексуалистом, и я терплю полное фиаско в деле его обращения на путь истинный…

И вот Академик! Самые пылкие, безудержные мечтания оборачиваются вонючей городской свалкой. Эта последняя шутка, которую сотворила со мной жизнь, была, пожалуй, самой талантливой из всех…

Но почему, почему? За что мне все это? Что я не так делаю в этой жизни? В чем я неправа? В чем мой грех, за который я каждый раз так жестоко наказана?

2

Татьяна, которой я (разумеется, частично) все это выложила, задумчиво сказала:

— Я как только его увидела, так сразу поняла, что он слишком хорош, чтобы быть настоящим.

Мы сидели у меня, но не на кухне, как обычно, а в гостиной у телевизора и монотонно пили рислинг, так как после последнего распития коньяка с полковником у меня появилась на него временная аллергия. Я имею в виду коньяк, а не полковника, на которого у меня аллергия постоянная. Татьяна же не могла пить ничего крепкого, потому что вечером она шла на праздник к своему биологу.

— Что же ты сразу мне об этом не сказала? — обиженно спросила я.

— Боялась спугнуть. А вдруг он все-таки настоящий… Да и бесполезно уже было. Поздно ты мне его показала… И по том ты мне в любом случае не поверила бы.

А в окно било яркое солнце, вышедшее наконец из-за низких свинцовых туч. Из репродукторов неслась музыка. И по Тверскому бульвару шли отбывшие демонстрацию люди с красными бантами на лацканах демисезонных пальто. В их руках были огромные красные гвоздики из жатой папиросной бумаги на длинных проволочных стеблях. Их счастливые дети несли разноцветные шарики, рвущиеся ввысь.

Троллейбусы были украшены красными флажками. С улицы Горького доносилось бодрое буханье барабана из духового оркестра, хотя самого оркестра не было слышно. На дворе было «седьмое ноября — красный день календаря». Сорокалетие Октябрьской Социалистической революции.

Всесоюзное телевидение с самого утра вело праздничный репортаж с Красной площади.

У Татьяны дома телевизора не было, и поэтому она прибежала ко мне без пятнадцати девять, чтобы не пропустить военный парад на Красной площади.

Парад принимал новоиспеченный, назначенный всего три дня назад министр обороны Родион Яковлевич Малиновский.

Мы с Татьяной пожалели о маршале Жукове. Он нам очень нравился. Особенно его необыкновенно прямая кавалеристская посадка и то, как он невидимо, но точно управлял своею белой лошадью. И лошадь нам очень нравилась…

В тот день впервые по Красной площади провезли ракеты. Наверное, такими ракетами и были запущены оба спутника земли. Мне стало совсем грустно. Ведь по экрану проплывала моя несбывшаяся судьба. Ведь это я могла стоять сейчас на гостевых трибунах возле мавзолея и с тайной гордостью слушать испуганно-изумленные возгласы заморских военных атташе, торопливо щелкающих своими фотоаппаратами. И чувствовать себя причастной к этой могущественной и грозной технике.

На трибунах мавзолея цвет мирового коммунистического движения: Янош Кадар, Пальмиро Тольятти, Антонин Новотный, Тодор Живков, Жак Дюкло, Хо Ши Мин, Отто Гротеволь, Вальтер Ульбрихт, Климент Ефремович Ворошилов, Никита Сергеевич Хрущев, Родион Яковлевич Малиновский, Мао Цзедун (самый почетный иностранный гость), Николай Александрович Булганин, Анастас Иванович Микоян, Михаил Андреевич Суслов, Ким Ир Сен, Вильям Широкий, Энвер Ходжа, Леонид Ильич Брежнев, Екатерина Алексеевна Фурцева, Владислав Гомулка, Юзеф Циранкевич, Александр Завадский (председатель Государственного совета Польской Народной Республики), Алексей Николаевич Косыгин, Николай Михайлович Шверник, Аверкий Борисович Аристов, Михаил Георгиевич Первухин, Отто Вильгельмович Куусинен, Юмжагийн Цеденбал.[1]

3

Когда Юрий Левитан назвал имя Мао Цзедуна, я толкнула Татьяну локтем.

— Смотри, твой.

— Боже мой! — сказала Татьяна. — Тут столько всего прошло, а он совсем не изменился.

Мы выпили за его здоровье.

— А хорошо бы встретиться с ним, напомнить ему о былом и напроситься к нему в гости… — задумчиво сказала Татьяна. — А как же Юрик, твой биолог? — спросила я.

— Ты с ума сошла? Я же с познавательными целями. Конечно, я поехала бы только с Юриком. Знаешь, что я подумала… — Татьяна замолчала и изучающе посмотрела на меня, словно не решаясь продолжать.

Я подождала немного, но так как она упорно молчала и отводила глаза, я подбодрила ее:

— Давай-давай, говори! После того что случилось, мне ничего не страшно.

— Понимаешь, Маня, мне очень жалко…

— Чего тебе жалко?

— Мне жалко, что я не девушка…

— В каком смысле? — весело удивилась я.

— В самом обыкновенном. Мне жалко, что я не подарю свою невинность и чистоту Юрику на свадьбу…

На ее глаза вдруг навернулись самые неподдельные слезы.

— Да Господь с тобой, девочка моя, ты же сама мне говорила, что внушила Юрику, будто именно он лишил тебя невинности! — возмутилась такому ханжеству я.

— Но ведь это неправда, — всхлипнула Татьяна, — ты же знаешь…

— Но я ему никогда не скажу.

— Ну и что? Я-то сама это знаю. И Бог знает…

— Это что-то новенькое…

— Я вчера в церкви была, — сказала Татьяна и заревела в голос.

— Ну, ладно, ладно… — Я подошла к ней и прижала к себе ее бедовую кудрявую головку. — Как же ты там оказалась?

— К нам бабушка из Мытищ приехала.

— Ну и что?

— Она пошла в церковь на улице Неждановой, а я за ней увязалась. Сперва думала, что просто так иду, из любопытства, а как пришла туда, так страшно стало…

— Ну чего ты испугалась, глупенькая? — улыбнулась я, поглаживая ее по головке. — Разве в церкви страшно?

— Я испугалась потерять Юрика… — Татьяна заревела с новой силой, и я почувствовала, как от ее слез промокает платье на моем животе.

— А ну-ка, выкладывай, — приказала я, вытирая ей слезы чистой салфеткой, которой накрывала хлеб.

— Ну, когда мы пришли, там шла служба… Бабушка тихонечко подала записочки, купила и поставила кому на до свечки…

— Я не о церкви, я о Юрике тебя спрашиваю, — перебила ее я.

— А я о ком? — удивилась Татьяна. — И я о нем же. Значит, поставила бабуля свечки и начала молиться… И тут я подумала, что раньше, до революции, прежде чем парень девку поцелует, он ходит за ней месяцами и любуется ею издалека. Потом они знакомятся, потом объявляют помолвку. Он дарит ей колечко, и все люди знают, что они теперь жених и невеста. Им теперь прилично появляться везде вдвоем. На них все смотрят и улыбаются, потому что всем приятно видеть жениха и невесту. Потом они венчаются в церкви. Над ними держат венцы, я в «Огоньке» на картинке видела… Красиво. Потом живут, деток воспитывают… А сейчас что? Бабы как взбесились. Сами к мужикам пристают. Невинность никому не нужна… Знаешь, что Юрик сказал, когда якобы лишил меня невинности?

— Что? — рассеяно спросила я. До меня начало доходить, что Танькины слова относятся больше ко мне, чем к ней самой. — Он спросил, и чего ты до сих пор терпела?

— В каком смысле?

— В том самом. В том смысле, что ему всегда достается черная работа.

— Так что — он был бы рад, если б ты уже была не девочкой?

— Выходит, так. Он еще сказал, что с биологической точки зрения невинность абсурд, шутка природы, и не несет ни одной полезной функции, даже наоборот — случаются заражения после дефлорации, потому что прежде всего это травма. Не столько душевная, сколько физическая. Он сказал, что девственная плева есть только у людей. Ни у одного из многих миллионов видов животных ее нет. И заметь, говорит, никто от этого не страдает. Он сказал, что в Америке девочек при рождении хирургическим путем лишают невинности и вырезают аппендицит…

— А ты что?

— А я, как дура, заревела…

— Из-за чего? У тебя же ее давно не было?

— А я представила, что было бы со мной, если б я действительно ее сберегла для него, а он бы мне заявил такое… И потом, было обидно… Я так долго подгадывала, чтобы был самый конец месячных… Все время не получалось, не совпадало. То он не мог, то я…

— Ничего не понимаю. Так чего же ты испугалась в церкви?

— Я подумала, что не зря все это придумано…

— Что?

— Ну там помолвка, венчание, белая фата, невинность… А мы все нарушаем с самого конца и до самого начала… Вот мне и страшно стало. А что если я его потеряю за то, что не соблюла себя…

— А что, уже есть какие-то признаки? — встревожилась я.

— Пока нет… — снова зарыдала Татьяна.

— Так что же ты плачешь?

— А у тебя были признаки? И все в одну минуту развалилось?

— Ну ладно, прекрати хныкать. Значит, у вас все нормально?

— Ага… — сказала Татьяна, вытирая слезы и делая над собой усилие. — Весной, когда он защитит диплом, пойдем расписываться. И то это я оттягиваю, а то пошли бы завтра…

Татьяна снова заревела в голос.

— Ну слушай, это уже черт знает что! — возмутилась я и сделала телевизор на полную громкость. — Чего ты теперь-то ревешь белугой, если все так хорошо.

— А ему, паразиту, все равно, что завтра пойти расписываться, что через год, что никогда… Он считает все эти расписки пережитками феодального общества и вообще мещанством… Он говорит, что если люди любят друг друга, то им не обязательно расписываться в этом на казенных бумагах…

— Ну, твой Юрик и дает! — сказала я.

4

Через полчаса Татьяна, вся в волнении, убежала к своему Юрику на семейный праздник знакомиться с его родителями, а я осталась одна со своими грустными мыслями.

Танька, сама того не подозревая, была у меня чем-то вроде локатора, как у летучей мыши… Даже не так. Она была скорее предметом, отражающим мои мысли. Вот, например, летит совершенно слепая летучая мышка в кромешной темноте, очень хочет кушать и посылает в ночь свой неслышимый звуковой сигнал. А получает его уже принявшим очертания или съедобного мотылька, или ветки дерева, о которую можно поломать крылья.

Так же и я посылала вперед свои неясные сомнения, а она их чутко улавливала и возвращала в виде вполне оформленных проблем. Она всегда говорила вслух то, в чем я боялась себе признаться… Она первая назвала грехом то, что я в лицемерии своем называла искренностью, естественностью, отсутствием кокетства и расчета.

Все, решила я, с прошлым покончено! Теперь все будет правильно. Как это было у бабушки, у ее бабушки, как это было положено на Руси.

Я — разведенная женщина, соломенная вдова, значит, мне не нужно будет подгадывать, притворяться и изображать из себя невинность, но никто на свете теперь не получит меня до замужества. Как бы ему этого ни хотелось. Как бы мне этого ни хотелось!

Ничего! Можно перетерпеть! Больше внимания уделять учебе, работе. Взять новые заказы, заработать много денег и купить нового «Москвича». А еще лучше «Волгу». Сдать на права, путешествовать, заниматься спортом. Нужно быть самостоятельной женщиной и не рыскать по этой жизни, как по глухому лесу, в поисках жалкого бабьего счастья. Если оно мне суждено, оно само меня найдет! А я буду гордой и независимой.

И тут раздался телефонный звонок. Это был Эдик. Футболист.

— С праздником вас, Маша, — сказал он.

— Спасибо, — растерялась я. Вот уж чьего звонка я не ждала… Честно говоря, за последними событиями я совсем забыла о его существовании.

— Вы меня простите, но я ваш телефон взял у Леонида…

— Ничего, ничего… — сказала я, с трудом догадываясь, что он имеет в виду Лекочку.

— Я несколько дней звоню на дачу к Игорю Алексеевичу, но там никто не подходит…

— Игорь Алексеевич, возможно, уехал в очень длительную командировку… — осторожно сказала я.

— Жалко… — вздохнул Эдик.

— А в чем дело?

— У нас завтра решающая игра… Я бы хотел, чтобы он пришел посмотреть… Вместе с вами, — добавил он. — Кстати, вы были на той игре?

— Да, была.

— Вам понравилось?

— Я первый раз была на футболе и не все поняла в игре, но под конец очень смеялась…

— Это когда Валька забил последний гол?

— Да.

— Значит, вы все поняли в футболе, — серьезно сказал Эдик.

— А часто бывает так смешно?

— Нет, что вы… Футбол — тяжелая игра…

— Почему?

— Играть умеют единицы, а бегают и суетятся все. Это очень мешает… Может быть, придете завтра? С Леонидом? Я думаю, Игорь Алексеевич не обидится. Когда он приедет, вы ему расскажете, как все было. А я постараюсь еще раз вас рассмешить…

— Я не смогу ему все рассказать… — вдруг сказала я. Мне вдруг показалось несправедливым, что я одна несу всю тяжесть разочарования.

— Почему? — насторожился он, сразу уловив странность в моем ответе.

— Потому что он вернется через несколько лет, а через сколько — определит суд.

Эдик помолчал. Потом, осторожно подыскивая слова, спросил:

— А что произошло?

— Его накрыли… — со всей злостью, скопившейся во мне за эти дни, сказала я, и из моих глаз побежали горячие непрерывные слезы…

Эдик, словно увидев мои слезы, выждал паузу, пока я справлюсь с голосом, и тихо спросил:

— Вы можете рассказать, в чем его обвиняют?

— В спекуляции цветными и редкоземельными металлами в особо крупных размерах… Очевидно, скоро на него будет заведено уголовное дело…

— Я слышал, что он занимается металлами…

— Вот именно! Только не в Академии наук, а на Зюзинской свалке. Вы что думаете, он действительно академик? Он заведующий приемным пунктом вторсырья на свалке…

Эдик долго молчал, укладывая в голове эту ошеломительную новость, потом спросил: — Вы в этом уверены?

— В чем?

— Во всем.

— Собственными глазами видела его на рабочем месте…

— А он казался таким хорошим парнем… — с сожалением сказал Эдик.

— Он казался тем, кем хотел казаться, — жестко сказала я. — А хорошим парнем можно быть и без карнавала.

— Я понимаю, что сейчас вам не до футбола… — грустно сказал Эдик.

«Нет, отчего же?» — хотела назло судьбе ответить я, но, вспомнив о своей последней доктрине, промолчала.

— Знаете что, — сказал Эдик. — Если вы вдруг решите пойти, то два билета на лучшие места будут вас ждать около метро.

— Они будут стоять у выхода, а я их узнаю по номеру серии? — невесело пошутила я.

— Они будут у моего приятеля Леши… — сказал Эдик.

— А как я узнаю вашего приятеля? Как я найду его в толпе?

— Очень просто… — Мне показалось, что он улыбнулся, — у него рост два метра семь сантиметров, а на голове клетчатая шотландская шапочка с красным помпоном. Он баскетболист. Его будет далеко видно… — Эдик помолчал и сказал проникновенным голосом: — Приходите, пожалуйста… А я для вас по стараюсь что-нибудь смешное сделать… Например, гол забью…

— А если я не приду, то стараться не будете? — спросила я.

— Все равно буду, — вздохнул Эдик.

— А как же вы меня увидите среди семидесяти тысяч зрителей?

— Во-первых, я знаю, где вы будете сидеть, а во-вторых, третий билет будет у Леши и он будет сидеть рядом с вами, а его видно с любой точки поля. Проверено на практике. Вы придете?

— Пока еще не знаю… — сказала я.

5

Я пришла. Лека с удовольствием вызвался меня сопровождать. Я заметила, что он любит мужские игры.

Эдик заметил меня и даже умудрился незаметно помахать рукой. В тот день он был просто великолепен. Стадион как будто сошел с ума. Даже Лека свистел и вопил до хрипа. Эдик забил решающий гол и, как мне объяснил его друг баскетболист Леша, отвлекал на себя троих игроков противника, так что его команда своей победой обязана прежде всего ему. Я, правда, не заметила, как он их отвлекал, но поверила Леше на слово.

После матча мы с Лекой направились в раздевалку к футболистам, но, увидев огромную толпу перед дверью, даже не попытались туда прорваться. Поздравлять Эдика остался один Леша.

Поздно вечером Эдик позвонил мне домой.

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — Я этот гол посвятил вам…

— Это как же? — спросила я. — Написали посвящение на мяче?

— Да нет, просто я ребятам показал вас еще до начала игры и сказал, что первый же гол, который я забью, посвящаю этой девушке…

— А что сказали на это ваши товарищи?

— Они сказали, кому хочешь посвящай, только забей… А я все равно задумал, что если забью, то все будет хорошо.

— Так все и получилось, — сказала я. — Вы забили, и все хорошо. Вас все поздравляют. Ваш друг баскетболист предположил, что вам за это подарят легковушку.

— Да нет же, все совсем не так… — сказал Эдик, и мне по казалось, что он улыбнулся, прекрасно понимая мое якобы непонимание. Скорее наоборот…

— Что наоборот?

— Сезон кончается, и больше ни одной игры у нас в Москве не будет…

— Что же в этом плохого? — продолжала не понимать я. — Будете играть в тепле, на зеленой травке…

— Но там не будет вас… Кому я буду посвящать свои голы?

— А кому вы их посвящали до сих пор?

— Никому.

— Это странно… — сказала я, почему-то не сомневаясь в искренности его ответа.

— Я вообще мало думал о девушках. Футбол — это очень серьезный спорт, если им заниматься по-настоящему. Он отнимает слишком много времени. Почти ничего не остается на личную жизнь…

— И что же — все футболисты монахи?

— А кто вам сказал, что все занимаются футболом всерьез?

В этот раз он так и не решился назначить мне свидание.

А я ему решила не помогать.

Он позвонил мне через день.

— Мне почему-то кажется, что вам грустно, — сказал он.

— И вы знаете, как меня развеселить? — спросила я.

— Как развеселить — не знаю, а немного отвлечь, наверное, смог бы.

— Каким образом?

— У меня есть два билета в «Ударник» на «Тихий Дон».

Он удивительно умел попадать в самую точку. И на поле и в жизни. «Тихий Дон» я как раз не смотрела. Премьера была перед самыми праздниками, Татьянин жених Юра отстоял в очереди и купил билеты и на мою долю. Но это было, как на грех, пятого ноября. Я тогда не пошла с ними. Мне, как вы уже знаете, было совсем не до кино…

— Попробуем отвлечься… — сказала я.

6

Мы встретились около кинотеатра за полчаса до сеанса.

Зрителей только-только начали пускать, и мы спустились в нижнее кафе, где странное двойное эхо повторяет каждый шаг. Я с детства люблю это кафе и всегда хожу в «Ударник» заранее, чтобы посидеть в нем.

Эдик был очень внимателен и предупредителен. Мы пили пиво «Двойное золотое» и ели бутерброды с семгой, всегда свежие и вкусные в этом кафе. Он не задал мне ни одного вопроса об Игоре. С одной стороны я, конечно, оценила его такт, но с другой — мне самой было необходимо высказать все, что у меня накопилось за эти дни. Тем более что передо мной сидел не посредственный участник событий. Наконец, я не выдержала и без всяких предисловий спросила его прямо в лоб:

— А как вы с Игорем познакомились?

— К нему на дачу меня привез мой товарищ по сборной Союза Миша. Меня как раз только-только включили в основной состав. Миша сказал, что Игорь Алексеевич мой большой поклонник, не пропускает ни одной моей игры и очень просил как-нибудь меня привезти. У нас были сборы на базе под Москвой, и нам дали выходной. Я согласился. Мишка долго уговаривал меня, говорил, что там интересно, что Игорь Алексеевич засекреченный крупный ученый, что у него на даче бывает много известных людей, что там отлично кормят. Я согласился. Миша позвонил, и за нами прислали ЗиМ. Это было приятно. Мы доехали с ветерком минут за двадцать…

— Василий хорошо водит, — кивнула я. — И вам тоже сказали, что он личный телохранитель академика?

— Да, Миша сообщил под страшным секретом. Я до сих пор не понимаю, кто он на самом деле, потому что вел он себя как настоящий телохранитель.

— Он и был его телохранителем. Только не от органов, а вольнонаемный. Заодно и заместителем заведующего приемным пунктом вторсырья… Он был как Малюта Скуратов при Иване Грозном. Карал отступников, выбивал долги, нанимал на работу…

— И много они зарабатывали? — спросил Эдик.

— Деньги там были бешеные. Он зарабатывал в день столько, сколько настоящий академик в месяц.

— А как вы об этом узнали?

— Нашлись доброхоты. Открыли глаза…

— И все-таки я не понимаю, зачем ему понадобилось ломать всю эту комедию?

— Скажите, Эдик, только честно, вы бы поехали в гости, скажем, к директору артели «Пятое декабря»?

— Не знаю… — пожал плечами Эдик.

— А к засекреченному академику поехали. Ведь это так романтично! Космос, атомная энергия, новое оружие. Я сама поддалась на эту удочку.

— Неужели он не боялся разоблачения? А если бы кто нибудь увидел его на рабочем месте?

— Знаменитости по свалкам не ходят, — сказала я, сама поражаясь своей сообразительности. — Он был гарантирован от случайной встречи. К тому же он всегда мог уклониться от любых расспросов. Даже его научный руководитель, настоящий академик, не решился выяснять подробности его новой работы. А знаете, в чем самое печальное?

— В чем? — серьезно спросил Эдик.

— В том, что он действительно талантливый ученый и мог бы быть если не академиком, то доктором наук спокойно. И был бы жутко засекречен. Его работой в области новых материалов очень интересовались военные… Но он предал свое призвание и свое будущее ради денег. Ради грязных денег…

Мы помолчали. Эдик покачал в раздумье головой.

— Он действительно оказался моим поклонником, сказал Эдик. — Он помнил все мои голы еще с юношеской сборной. Меня это страшно подкупило… Не то, что он именно мои голы помнит, а то, что так любит и знает футбол. Тут мы с ним сошлись…

— Этот хамелеон мог казаться кем угодно! — раздраженно перебила его я. Вовсе не для того я затевала этот разговор, чтобы петь дифирамбы этому лгуну.

Больше мы к этой теме не возвращались.

7

Фильм мне очень понравился. Особенно Быстрицкая в роли Аксиньи. Эдику тоже.

Домой мы возвращались пешком. Эдик рассказывал об истории футбола, о великих игроках, о разных странах и городах, в которых ему уже приходилось играть. Оказывается, этот мальчик уже объездил полмира сперва с юношеской сборной, потом уже со взрослой.

— Вот здесь я живу, — сказала я, указывая на свои темные окна.

Он выжидательно взглянул на меня. Я протянула ему руку.

— Спасибо вам. Вы действительно меня отвлекли…

— Вы позволите еще как-нибудь позвонить вам? Когда вам снова будет грустно…

— А как вы об этом узнаете?

— Почувствую. Так же, как и сегодня…

— Звоните, — безразлично сказала я и попыталась освободить свою ладонь, которую он удерживал в своей руке.

— Если вам будет плохо, позвоните мне, — сказал он и достал из кармана пальто заранее приготовленную, сложенную вчетверо бумажку. После этого он отпустил мою руку и ушел не оглядываясь…

8

Домой я вернулась чрезвычайно гордая собой. Тем, что даже не пригласила его на чашку чая, тем, что даже не позволила поцеловать мне руку, не говоря уже о поцелуе в щечку. Впрочем, он даже и не пытался.

Первое, что я сделала, когда разделась, — это прошла в гостиную и набрала заветный помер. Суровый дядька профессионально неразборчиво буркнул: «Коммутатор». Я назвала номер Игоря.

— Вас слушают, — радостно ответил сладкий, совершенно не знакомый мне мужской голос.

Это было совсем не то, на что я настроилась, и поэтому я чуть помедлила, прежде чем ответить.

— Будьте добры Игоря Алексеевича.

— Вы знаете, а его сейчас нет, — сокрушенно ответил мужчина. — А что ему передать, когда он придет?

— Спасибо, ничего… — сказала я и собралась уже повесить трубку, но мужчина на том конце провода в самое последнее мгновение каким-то чудом смог удержать меня от этого, зацепив за бабушкино воспитание. Она всегда учила меня быть вежливой по телефону.

— А кто говорит? — услужливо заторопился мужчина. — Назовите, пожалуйста, ваше имя. У вас что-нибудь срочное? Давайте я запишу ваш номер телефона, и, как только Игорь Алексеевич появится, он вам тут же перезвонит.

По инерции я уже было открыла рот, чтобы назвать себя, но в последний момент у меня мелькнула озорная мысль, и вместо ответа я спросила самым строгим голосом:

— Простите, а с кем я разговариваю?

— Это его знакомый… — с совсем крошечной заминкой ответил незнакомец, но елея из его голоса слегка поубавилось.

— Как вас зовут? — спросила я еще строже и добавила: — я всех его товарищей знаю.

Заминка была еще дольше.

— Меня зовут Олег Иванович. Я его товарищ по работе… — Мёд в его голосе начал уступать место раздражению.

— По какой работе? — подозрительно спросила я.

— Вы разве не знаете, где он работает? — почти зло спросил он.

— Я — то знаю, я у вас об этом спрашиваю… Потому что он ни о каких Олегах Ивановичах мне не говорил.

— Кто вы, почему я должен вам все докладывать?

— Хорошенькое дело, — возмутилась я. — Он сидит на чужой даче, называется мифическим товарищем по работе и не может ответить ни на один вопрос. Немедленно называйте место работы или позовите кого-нибудь из домашних Игоря Алексеевича! В противном случае я вызываю милицию. Может быть, вы жулик какой-нибудь!

Все это я произносила с несвойственными мне базарными интонациями, с удовольствием подражая Зинаиде, Танькиной сестре. И он не выдержал моего напора (спасибо Зинаиде), дал слабину и затараторил, делая вид, что произошло какое-то повреждение на линии:

— Алло! Алло! Говорите! — Для вящей убедительности он даже подул в трубку. — Девушка, вас не слышно, перезвоните, — сказал он и повесил трубку.

— Ну, хорошо, паразит, я сейчас тебе перезвоню!.. — бормотала я в бешенстве. — Я тебе все скажу!

Но когда дядька на коммутаторе соединил меня с дачей, там уже никто не брал трубку. Я упорно слушала длинные гудки до тех пор, пока телефонист мне не сказал:

— Абонент не отвечает.

— Товарищ, товарищ, — заторопилась теперь я, но он уже повесил трубку.

Я еще раз набрала коммутатор, назвала номер тому же сонному дядьке.

— Я же сказал — не отвечает, — недовольно буркнул он.

— Товарищ, минуточку, товарищ! Вы позвоните подольше. Я только что разговаривала с абонентом.

— Ну и что? Значит, вышел, — сказал телефонист и отключился.

Сама не зная для чего, я набрала номер Николая Николаевича. Он подошел сразу. Я тут же повесила трубку.

А что, собственно говоря, я надеялась услышать от Николая Николаевича? Арестован Игорь или нет? А какое это имеет теперь значение. Разве можно что-нибудь вернуть, если он не арестован? А этот Олег Иванович? Чего я обозлилась на несчастного лейтенанта или кто он там? Он ведь только выполнял свой профессиональный долг. Ради чего я запиралась с ним, как партизанка? Если уж Игоря арестовали, то знают и обо мне. На верняка я есть в «ориентировке», которую полковник передал в милицию. Значит, они знают, что к махинациям с металлами я не имею никакого отношения.

Да и что я хотела услышать от Игоря? Объяснение? Мотивы его поступков? Они мне не нужны. И без того я все знаю. Извинения? Они бесполезны. Мало того что он причинил мне боль, он смертельно оскорбил меня своим враньем. Этого я простить не могла.

Я так и постановила, что была увлечена другим, честным, талантливым, великодушным человеком, бескорыстно служащим науке и нашей Родине. И вот его не стало… Его убил из шкурных интересов лживый негодяй, трус, человек с мелкой, грязной душонкой. Мало того, что убил, он еще и пытается занять его место в моем сердце! Ну уж нет! Этого не будет никогда! И все! И хватит об этом! Хватит! Все!

Эдик? Пусть будет Эдик. Ничего, что он моложе меня. Выглядим мы с ним отлично! Пусть звонит. Пусть добьется своего! Пусть завоюет меня. Сопротивляться я, конечно, не буду, но и навстречу не сделаю ни шагу.

Да, он хорош собой, сложен, как Бог, знаменит (по-настоящему, а не как этот лжеакадемик) и, безусловно, талантлив в своей области. Совсем не глуп, порой даже глубок и тонок. Но это все еще не поводы для чего-то большего, чем просто дружба.

Конечно, если он разбудит мое сердце, выведет меня из глубокого шока, в котором я пребывала последние дни, можно будет пересмотреть мое к нему отношение, но все равно — первый поцелуй — только после официальной помолвки, хотя я ее совершенно себе не представляла. А первая брачная ночь, как это и положено, после свадьбы. И никаких исключений! Хватит Бога гневить!

Так все и случилось. Только свадьбы не было…

9

Мы встречались нечасто, потому что Эдик действительно очень серьезно относился к футболу.

Всю зиму мы с ним ходили в кино или гуляли по улицам. Эдику очень понравилось наше любимое с Татьяной кафе мороженое на Арбате. То самое, где происходили наши исторические встречи с бедолагой Митечкой.

Эдику я, разумеется, об этом не рассказывала. Он знал, что я была замужем, и этого было достаточно.

Публика там сидела не такая пижонистая, как в коктейль-холле на улице Горького. Стиляг почти не было. Там он чувствовал себя спокойно. Тем более что в этом кафе его почти не узнавали и не приставали с пьяными разговорами. Он этого очень не любил. Поэтому и избегал ресторанов.

Татьяна вышла замуж за своего Юрика. Свадьбу они справляли в «Праге». Народа было немного, только родственники и мы с Эдиком. Всего набралось человек пятнадцать. Эдик был свидетелем со стороны жениха, а я — со стороны невесты. Эдик и Юра очень быстро сошлись. Оба были спортсмены и отлично понимали друг друга.

Внезапно выяснилось, что наш скромный биолог в свободное от аспирантуры время играет в регби за одну из самых известных московских команд.

Несмотря на то что сидели мы в отдельном ореховом зале, по всему ресторану мгновенно разнесся слух об Эдике, и в наш зал начали заглядывать разные подвыпившие личности.

Кончилось дело тем, что Юре и Эдику пришлось выносить на руках одного футбольного болельщика, который пришел с целью пригласить Эдика за свой столик в соседний зал, обещая порядочное общество, веселых девушек и море коньяка, но в процессе долгой и бессмысленно-настойчивой дискуссии выпал в осадок за нашим столом и начал делать Татьяне недвусмысленные предложения.

Только его ребята вынесли, как в зал прокрался другой поклонник, лысеющий брюнет с тоненькими усиками, назвавшийся Гогой, и начал мучительно вспоминать какого-то Митяя, у которого на Шаболовке они встречались в одной компании в 1955 году. Причем встреча эта носила явно не протокольный характер, на что и намекал Гога, подмигивая всем лицом.

Вскоре мы ушли, чтобы не портить ребятам свадьбу…

10

Так продолжалось всю зиму. За это время я к нему привязалась. Таких слов, как люблю, жить без него не могу, я не произносила даже про себя, но скучала, когда он уезжал на свои бесконечные сборы или выездные игры.

Конечно, он мне нравился как мужчина, но интуитивно я никак не связывала с ним свое будущее даже в самых отдаленных планах.

Сезон набирал силу. Ему все труднее было выбраться на свидание, и наши встречи сделались чуточку потеплее… Он начал захаживать ко мне домой…

Все произошло из-за танцев. Я уже говорила, что он великолепно танцевал. У него было абсолютное чувство партнера, я очень любила с ним танцевать.

Однажды мы с ним, спасаясь от весеннего дождя, который застал нас в ЦПКиО имени Горького, забежали в танцевальный зал «Шестигранник». Там играл неплохой эстрадный оркестр и народу в связи с дождем набилось как сельдей в бочке. Поневоле приходилось потеснее прижиматься к партнеру…

И тут я впервые задумалась, а правильно ли я с ним поступаю? Эдик был так возбужден, что я это чувствовала даже на расстоянии, отстраняясь от него настолько, насколько это позволяла теснота в зале. Больше того, его возбуждение распространялось по всему телу. Каждая его частичка была возбуждена и напряжена до звона. Я чувствовала это, чем бы он меня ни касался — рукой, коленом, грудью. Надо ли говорить, что все это передалось и мне, и буквально через несколько танцев мы были с ним наэлектризованы, как две пластмассовые расчески, которыми сильно потерли о шерсть. В какой-то момент мне показалось, что между нами с треском проскакивают искры, несмотря на то что мы еще не просохли после дождя.

Хорошо еще, что оркестр гремел так, что разговаривать не было никакой возможности, а то я бы своим хриплым, как у старого курильщика, голосом выдала бы все что со мной происходит. Я все время пыталась проглотить взбухший в горле ком, но у меня ничего не получалось.

Наконец в музыке настал перерыв, мы протиснулись в какой-то угол, за квадратную колонну, и я, понимая, что от моего лица можно прикуривать, сказала, стараясь брать тоном повыше:

— Здесь жутко душно, может быть, пойдем отсюда?

— Боюсь, что дождь еще не кончился, — сказал он, изучающе взглянув на меня. Голову могу дать на отсечение, что он все прекрасно понял. Я еще гуще покраснела. Даже уши начали гореть.

— Уж лучше промокнуть, чем задохнуться, — сказала я и решительно начала пробиваться к выходу. Тем более со спины он не мог видеть моего нездорового румянца. А уши у меня были прикрыты волосами.

Дождь сделался тише, но, как оказалось, временно. Стоило нам немного отойти от «Шестигранника», как он припустил с новой силой. Мы еле добежали до ближайшей телефонной будки, которая стояла на пересечении двух аллей.

Заскочив в стеклянную будку, мы прикрыли за собой дверь, такие разгоряченные, что окна моментально запотели, и вжались каждый в свой угол, но все равно расстояние между нами было близко к критическому. Я открытой грудью (у меня был довольно низкий вырез) явственно чувствовала тепло, исходившее от Эдика. Даже не тепло, а какой-то обжигающий огонь. Кожа горела, как под солнцем, когда перезагораешь. Плюс ко всему меня вдруг начало трясти.

— К-кому бы п-позвонить? — с жалкой улыбочкой произнесла я. Меня била такая крупная дрожь, что зуб на зуб не попадал. Колотило меня вовсе не от холода.

— Д-давай в бюро п-прогнозов… У т-тебя есть п-пятнашка?

— Ты же п-простудишься, — притворно испугалась я, — а у тебя п-послезавтра игра.

Я прекрасно понимала, что он, так же как и я, дрожит не от холода.

— А ты? Ты тоже вся дрожишь, — включился в игру Эдик.

Он был в шелковой тенниске с короткими рукавами, а на мне поверх открытого летнего платья с расклешенной юбочкой была тонкая шерстяная кофта на пуговичках. Вечера еще были прохладные. Только-только отцвела черемуха, и поэтому без кофты я не выходила. Быстро расстегнув все пуговицы, я распахнула ее, как наседка растопыривает крылья, подзывая к себе цыплят.

— А ну-ка, быстро иди сюда. Не хватало еще, чтобы ты воспаление легких схватил.

Его качнуло ко мне, и я обхватила его полами кофты… «Не надолго же тебя хватило…», — с вялой усмешкой подумала я о себе, проваливаясь в какую-то горячую, сладко обволакивающую трясину…

Надо ли говорить, что дрожь наша от этого вовсе не прошла, а, наоборот, только усилилась. Он нежно и сильно обнял меня. Я закрыла глаза и потянулась к нему губами…

11

Вокруг нас бушевал усилившийся ливень и озлобленно лупил по крыше будки, плыли по асфальтовым рекам отражения фонарей, в треснутое стекло неслась водяная пыль, где-то был парк, «Шестигранник», Москва, а мы целовались в самом чреве дождя, отделенные от него четырьмя миллиметрами стекла, запотевшего от нашего любовного жара.

Грешна! Дважды грешна. До сих пор стыдно об этом вспоминать…

Эдик каким-то звериным чутьем понял мое состояние.

Правда, он целовал мои плечи, грудь — то, что было открыто, но когда его голова опустилась ниже, чем было дозволено, и он попытался спустить с плеча платье, я так резко его отстранила, что он посмотрел на меня с удивлением и тревогой. Я прямо и серьезно глядя в его глаза помотала голо вой. «Почему?» — спросили его глаза. Я еще раз умоляюще мотнула головой, и он мне грустно кивнул в ответ.

После этого он не предпринял ни одной попытки нарушить наш безмолвный уговор. Его руки ни разу даже не спустились ниже талии… Словом, мы целовались, как школьники, хотя лично я, будучи школьницей, целовалась уже совсем не так…

Но как он это делал! Убедившись, что он будет скромным, доверившись ему, я окончательно отпустила себя и забыла обо всем на свете.

Наша будка, словно подводная лодка, погрузилась в грохочущие волны дождя. Где-то рядом сверкнула молния, увиденная мною сквозь закрытые веки, и почти тут же раздался резкий оглушительный гром. Мы инстинктивно отпрянули друг от друга, открыли глаза и дышали так, словно поднялись на поверхность воды после затяжного нырка.

Сообразив, в чем дело, мы засмеялись и снова приникли друг к другу. И тут началось. Молнии с грохотом лупили, словно целили в нас, отвечая на каждый наш поцелуй, а мы целовались между вспышками молний и смеялись в перерывах между поцелуями и ловили открытыми ртами воздух. Но вскоре нам сделалось не до смеха… Эдик возбудился до такой степени, что, когда он прижимался, мне было больно, словно у него там все было из кости.

Когда мы еще только начали целоваться, я слегка расставила ноги, чтобы не было соблазна их свести, и мужественно сопротивлялась этому желанию до самого конца. И не нарушила запрета, но… Со мной это произошло впервые в жизни. Я вдруг почувствовала, что волна наслаждения, зародившись где-то вверху от его настойчивого сильного языка, жадных упругих губ, водопадом обвалилась вниз, и я, ничего не понимая, вдруг ощутила, что улетаю, туда, где нет дождя, нет ничего кроме острого, непереносимого наслаждения. Очевидно, я застонала и содрогнулась всем телом, потому что, очнувшись и открыв глаза, я встретилась с вопросительным взглядом Эдика и от стыда тут же смежила веки.

Впрочем, стыдно мне было недолго. Вскоре я снова забылась и со мной произошло то же самое. Я согрешила и во второй раз…

Конечно, большого греха в этом не было, но Эдику не до сталось ничего из того, что испытала я, и это было несправедливо. Я чувствовала себя виноватой перед ним. У меня, конечно, возникали мысли как-то помочь и ему, но я с гневом эти мысли отгоняла.

Наверное, будь мы в более подходящей обстановке, скажем, у меня дома, давно рухнули бы мои принципы, но в телефонной будке я устояла. К тому же после двух моих внезапных оргазмов для меня это уже было не так актуально, как для него. Я еще невесело подумала, что люди вспоминают о нравственности, когда грешить уже не хочется…

Почему я говорю, что это случилось со мной впервые в жизни? Да потому, что в этот раз я не сжимала в блаженной истоме бедра и ягодицы. Это произошло помимо моей воли, почти без моего участия, так, как это происходит во время самой настоящей близости.

12

Таким образом, мы промучились с ним еще целый месяц. Правда, я уже старалась не попадать под дождь и не позволяла себе забываться так глубоко, как в телефонной будке, а потом вдруг он перестал звонить, и по Москве по ползли скандальные слухи о том, что его арестовали за изнасилование.

Лека, который обычно был в курсе всех последних сплетен, не знал ничего, и я скрепя сердце была вынуждена позвонить Николаю Николаевичу.

Мой звонок доставил ему большое удовольствие.

— С приличными людьми ты принципиально не знакомишься… — злорадно сказал он.

— Я сейчас повешу трубку, — предупредила я его.

— Вешай, — хладнокровно отозвался полковник. — Это ведь, ты звонишь…

— Он очень хороший парень, и я убеждена, что произошло какое-то недоразумение… Ты в курсе дела?

— А почему ты мне звонишь по этому вопросу? Неужели ты думаешь, что Госбезопасность стережет чужие целки?

— Ну, я посчитала, что вы там все знаете… — промямлила я, понимая, что разговор предстоит трудный, что полковник, пользуясь моментом и моим положением, отыграется за все… В какой-то момент мне даже показалось, что и эта ситуация спланирована и организована им, но впоследствии мне пришлось отказаться от этих мыслей.

— Это ты правильно посчитала, — самодовольно заметил он. — Мы действительно знаем все. Знаем, где ты с ним познакомилась, при каких обстоятельствах, знаем, где ты с ним встречалась, сколько раз, знаем даже, что ты с ним не спала… Знаем, что у вас с ним были серьезные отношения, но вот кавалер-то тебе опять попался несерьезный. Подвел тебя твой кавалер. И не только тебя, но и Родину, весь народ, который на него надеялся…

Я хотела возразить, но не стала, чтобы не нарываться на еще большее злорадство и хамство. Что-что, а тонко прочувствовать ситуацию Николай Николаевич мог всегда. Он понимал, что наконец он мне нужен, и я стерплю от него все.

— Как все произошло? — по возможности мягче спросила я.

— Ты же сама знаешь, что все последнее время сборная СССР была на сборах под Москвой…

— Да, они готовились к чемпионату мира в Швеции.

— Вот именно! Родина, партия и правительство оказали ему и его дружкам самое высокое доверие, а как он им распорядился? Он поступил как предатель. И если бы я его судил, то судил бы не только за изнасилование, но и за предательство…

Он замолчал, явно ожидая моей реакции. Так конферансье делает паузу после удачной остроты, чтобы дать людям отсмеяться. Но я решила нести этот крест до конца и не под даваться ни на какие провокации. Он даже не поверил в мою выдержку и спросил:

— Алло? Ты здесь?

— Да, да, я слушаю, — покорно сказала я.

— Мне показалось, что нас разъединили, — пояснил он. — Так вот, в самом разгаре тренировок, когда до чемпионата остаются считаные недели, когда государство уже потратило на них кучу денег, когда налажены уже все игровые связи, разработан план и рисунок игры, тренер дает им как приличным людям выходной. Пусть, мол, ребята побывают дома, повидают родителей, отдохнут… И специально предупреждает, чтобы они ни в коем случае не нарушали режим… Ты слушаешь меня?

— Да, да, конечно, слушаю, — торопливо сказала я и по думала, вот оно, где вранье начинается. Эдик ведь почти не пьет. На моих глазах он ни разу не выпил больше бокала сухого вина или бутылки пива. Да и то никогда не допивал до конца.

— Значит, всю команду развезли по домам, к папам и мамам, а всего через пару часов на улице Горького около магазина «Российские вина» твой ухажер якобы совершенно случайно встречает своих закадычных дружков по сборной Андрюшу и Мишу. Ты можешь этому поверить? Причем живут они все в разных концах.

— Да, я знаю и того и другого, — осторожно сказала я, чтобы не провоцировать его на новый ушат грязи. — Они могли случайно встретиться, могли и не случайно, какая разница. В чем тут преступление?

— Разница в том, что у них все было намечено заранее, и никакой случайности в их встрече не было. А это значит, что они, наплевав на тренера, на режим, на ответственность, решили поразвлечься вечерком и совсем не с родителями. Ладно, допустим, это были девчонки тех двоих, но куда твой-то поперся? Зачем? Мог бы позвонить тебе и сходили бы вы с ним в кино, допустим, или в цирк. Посидели бы в кафе «Мороженое» на Арбате… И ничего бы не было — ни следствия, ни суда, ни очень возможного срока… Ты здесь?

— Да, я здесь… — сказала я, проглотив вдруг ставшую вязкой слюну. До меня только что дошло, что грязные слухи эти имеют под собой какую-то реальную почву, а это значит, что он мне изменил… Или пытался изменить… От таких мыслей меня бросило в жар.

— Так вот. Они встретились, набрали вина, коньяка и поехали на самый настоящий бардачок на дачу, где их ждали три девицы. Заметь, тоже совершенно случайно там собравшиеся…

Я просто увидела, как он растягивает в ехидной улыбке свои сухие и жесткие губы.

— Правда, оказалось, что твой действительно не был раньше знаком ни с одной из этих трех девиц. Но что это меняет? Как это говорит в его пользу? Это отрицательно говорит в его пользу. Ты здесь?

— Да, — сказала я.

— Ну а дальше все произошло как по-писаному. Все напиваются, потом разбредаются по комнатам и… Парень с девкой — музыки не надо, сама понимаешь. В общем, как я понимаю, дело для них для всех привычное… И все бы кончилось как всегда, то есть ничем, но вдруг оказалось, что хозяйка дачи, та, которая досталась твоему Эдику, не совершеннолетняя. Ей восемнадцать будет только через полгода. К тому же она дочка влиятельного генерала, работающего в Министерстве обороны. К тому же папаша намеревался выдать ее замуж за сынка своего начальника… В общем, все осложнилось и запуталось…

— Ну и что же между ними было? — спросила я. — Не мог же Эдик действительно ее изнасиловать. Это не тот человек. И вообще, он не мог с ней лечь… — непроизвольно вырвалось у меня, и я тут же об этом пожалела.

— Да? Ты так думаешь? — весело переспросил Николай Николаевич. — Ну, ну. Блажен, кто верует… А зачем же он, по-твоему, туда ехал? Воздухом подышать? Соловьев послушать? Так воздуха и соловьев у них на базе достаточно… Лег. Как миленький лег. И девица ему с большим удовольствием дала. А утром, поразмыслив на трезвую голову, забрала обратно…

— Но почему?

— По моим данным, несмотря на ее юный возраст, на девице буквально пробу ставить негде. Но тут она решила убить сразу трех зайцев… — И Николай Николаевич тихонько хохотнул, довольный своей прозорливостью.

— Ничего не понимаю, — сказала я.

— А все очень просто, — с готовностью принялся разъяснять ситуацию он. — Во-первых, Эдик, наверное, ей больше понравился, чем жених. Вы липнете на славу, как мухи на дерьмо. И, по моим данным, ее будущий муженек — рахитичный недоносок. А Эдик — сама знаешь… Во вторых, если ничего не получится с Эдиком, у нее возникает железное алиби перед женихом. Тот наверняка поинтересовался бы в первую брачную ночь, где его молодая жена потеряла свою невинность. Тем более что молва о ее поведении до него наверняка докатилась. А тут все складывается. Стала, буквально, жертвой насилия. И в-треть их, если в крайнем случае не получится ни с тем, ни с другим, всякое бывает в этой жизни, то она становится героиней всесоюзного скандала. Причем невинной героиней. А это не может не привлечь к ней массу новых соискателей ее руки. Потому что, с одной стороны, дело, конечно, щекотливое, но с другой стороны, если такой красавец и молодец как Эдик, за которым увиваются толпы поклонниц, обратил на нее свое внимание, значит, в ней есть что-то стоящее… Правильно я рассуждаю? Как говорят наши враги: «Реклама — двигатель торговли». Алле, ты здесь?

— Да… И что же теперь будет? — спросила я, изо всех сил стараясь не выдавать ему своих чувств.

— Теперь у него только один выход — жениться на генеральской дочке. Тем более что пострадавшая сама спит и видит, как бы с ним снова в постель завалиться… Наверное, он ей очень в постели понравился. И потом, как честный человек, он просто обязан это сделать. Я бы на его месте женился не задумываясь, тем более что девчонка что надо! Все при ней… — Он снова хохотнул, довольный на этот раз тем, что сделал мне побольнее.

— А если он не женится?

— То загремит под суд. Дело заведено. Его закрыть может только сама пострадавшая, забрав свое заявление. Ничего сделать нельзя. Уже пробовали. Генерал закусил удила и не допустит никакого послабления.

— И что он? — еле слышно спросила я.

— Кто он? Генерал? — переспросил, чтобы продлить удовольствие, Николай Николаевич.

— Эдик, — сухо уточнила я.

— Да уперся твой Эдик. Ни в какую. Лучше, говорит, в тюрьму, чем под венец…

— Я серьезно спрашиваю.

— И я серьезно, — в его голосе послышалось раздражение, и я поняла, что он говорит правду. — Тренер, не из сборной, а тот, что ему как отец родной, из той команды, где он вырос, говорит: женись, дурак, она заявление заберет, а ты через две недели разведешься, и кончено будет. А он ни в какую. Это, говорит, все ложь. Я, говорит, не люблю ее и жениться не буду. А что же ты к ней, дурак, в постель лез, раз не любишь? Что ж, говорит, если б я взял на вокзале проститутку, а она наутро на меня заявление написала, то меня то же судили бы? Твой Эдик мало того что дурак, он еще и правдоискатель… Ты здесь?

— Куда я денусь, — с тяжелым вздохом сказала я. Картина для меня окончательно прояснилась, но легче мне от этого не стало. Мне от этого стало еще хуже. — И что, действительно ничего нельзя сделать?

— В каком смысле? — насторожился Николай Николаевич, потому что, паразит, расслышал-таки в моем вопросе кое-какие для себя перспективы.

— Ну ты же такой всемогущий… — неопределенно промурлыкала я тем самым тоном, каким мы с ним разговаривали в постели во время наших долгих ужинов.

— Можно было бы подумать… — ответил он, и я почувствовала, как у него участилось дыхание.

— Ну так подумай…

— А какой мне резон? — почти игриво спросил он.

— А честь страны? — спросила я низким приглушенным голосом, от которого, думаю, у него мурашки по спине побежали.

— Так его уже все равно в сборную не возьмут…

— Это почему же? — промурлыкала я.

— Да потому, что если его, дурака, и не посадят, то все равно режим-то они нарушили, и это теперь известно на всю страну. Хороши спортсмены, которые накануне ответственнейших соревнований устраивают бардачок с пьянкой и девицами. Нет, такое общественность не прощает. И начальство тоже. Ведь если они проиграют, что скажут тренеру? Конечно, скажут, как может выиграть команда, в которой отсутствует элементарная дисциплина. Так что честь страны тут ни причем… — Его голос замаслился: — Вот если бы речь шла о твоей чести или о чем-нибудь другом… Тогда можно было бы подумать…

— Ну так подумай… — хрипло выдохнула я.

— А какой мне смысл выручать твоего ухажера, моего прямого конкурента? — внезапно деловым тоном спросил он.

— Какой же он мне ухажер после того, как изменил мне, растоптал мою честь. Я такого не прощаю. И потом, как я могу теперь с ним на людях появиться? Это с кем она, спросят люди, не с тем ли Эдиком, который генеральскую дочку изнасиловал?

— Тогда чего же ты за него хлопочешь?

— Да жалко дурака. И уж лучше иметь в своей биографии изменника, чем насильника.

— Ну хорошо, с этим ясно, но для себя лично я все равно не вижу никакого смысла ввязываться в эту историю.

— Может, мы его вместе поищем? — многозначительно спросила я.

— Как в прошлый раз?

— Ты, Коленька, не должен на меня обижаться… — Я впервые назвала его так и сделала это от полного отчаяния. — Ты же видел, в каком я была состоянии? У нас с Игорем были серьезные отношения, он практически сделал мне предложение… А с этим мы просто в кино ходили…

— А ты не врешь? — вдруг жестко спросил он.

— Зачем? — в моем голосе прозвучало неподдельное удивление. — Ведь я же не говорю, что все у нас с тобой все будет по-прежнему… Битые горшки долго не живут и в одну реку нельзя войти дважды. Я совсем другая, да и ты изменился… Но разве старые друзья не могут хоть изредка скоротать вечерок?. Особенно если кому-то грустно и одиноко… Ведь если ты вдруг женишься, а я буду в очередной трагедии и позвоню тебе, разве ты не приедешь меня утешить?

— Приеду… — ошеломленно сказал он и наверняка при этом подумал: ничего, коготок увязнет, а там и всей птичке пропасть…

— Ведь не зря говорится: «Старый друг — лучше новых двух». — Я решила добить его народной мудростью. — Ведь когда ты со старым другом, из чистого человеколюбия — это и изменой-то не считается… Как ты думаешь?

— Конечно! — воскликнул он, явно уже прикидывая самые радужные перспективы. — И если ты выйдешь замуж, а мне будет плохо, ты тоже придешь мне на помощь…

— Разумеется, — убежденно соврала я, — хотя ты сам всегда говорил, что это совершенно различные вещи.

— А что я такого говорил?

— Когда муж изменяет — это мы… говорил, а когда жена изменяет, то это нас… Помнишь?

— Ну это шутка была, буквально…

— С любовью не шутят… — с идиотской многозначительностью сказала я. — Так поможешь этому дурачку?

— Там видно будет… — осторожно сказал он. — Нужно будет посмотреть, что у нас на этого генерала есть… А когда мы увидимся?

— Когда покончим с этим делом, — твердо сказала я. — А до этого у меня не то настроение.

— Я сегодня же прикину, что можно сделать, — сказал он и повесил трубку.

Я закрыла глаза, откинулась в своем любимом кресле и тоскливо подумала, что судьба раз от раза становится все изощреннее и изощреннее… Я понимала, что Эдик влип в эту историю из-за меня. Не должна была я его мариновать столько времени. Он же взрослый мужчина. Не должна я была его держать в таком постоянном напряжении. Сама-то вон устраивалась несколько раз, спускала пар, а ему что оставалось? Онанировать? Или идти к другой женщине, более сговорчивой. Что он и сделал.

Если уж я решила терпеть до свадьбы, то не нужно было позволять ничего. Даже поцелуев.

И все-таки, как бы там ни было, но он мне изменил. Уж лучше бы действительно взял девку на вокзале, мне бы не было обидно, а то хорошенькая, все при ней и к тому же генеральская дочь…

Не рвалась бы она за него замуж, если он действительно взял ее силой, вопреки ее желанию. Значит, как-то любезничал с ней, ухаживал, покорял, рассказывал ей о футболе теми же словами, что и мне… Это было очень противно. Невыносимо.

Уверяю вас, девочки, что мы, бабы, переносим измену куда тяжелее, чем мужики. Я просто бесилась, несмотря на то, что считала себя виновной в этой истории. Вот такое женское противоречие. И с этим ничего нельзя сделать…

13

Странно устроен человек, особенно женщина. Еще совсем недавно, вспоминая о Николае Николаевиче, я называла его скотиной, насильником, извращенцем. Но тут, когда я поняла, что за его услуги придется действительно расплачиваться, эта мысль не вызвала у меня содрогания… И размеры его мне не представлялись уже такими ужасными, и странные его привычки не выглядели отвратительными. В конце концов я ведь получала удовольствие от всего этого. Особенно сначала, когда все было на новенького, когда я к нему хорошо относилась… Это потом все пошло наперекосяк, и все в нем начало меня раздражать, а поначалу я включилась в эти игры с большой охотой. И ждала его прихода, и с нетерпением заглядывала в его портфель… Да и потом, когда мы расстались, иной раз проскальзывала шальная мыслишка, что хорошо бы еще с кем-нибудь попробовать… Я ее, конечно, сразу же отгоняла, понимая, что никогда в жизни не решусь кому-нибудь предложить такое… Но все же, но все же…

Вот тогда-то я и поняла: что бы ни вытворяли любящие друг друга люди в постели с обоюдного согласия — все хорошо и здорово. А извращение — это когда один человек использует другого для удовлетворения своих страстей.

Сегодня мы все ужасно продвинутые в сексе, а в 1958 году, когда даже минет считался страшным извращением, а за мужеложство давали срок, согласитесь, это была смелая, можно сказать, революционная идея. Настолько смелая, что я даже Татьяне ее не высказала. Мы с ней вообще не обменивались чересчур пикантными подробностями, хотя, конечно, делились многим…

Николай Николаевич ничего не смог сделать. Даже он.

Генерал уперся как бык. И оказалось, что на него в органах практически ничего нет. Чистым, как младенец, оказался старый служака.

Николай Николаевич долго рассказывал мне, какие шаги он предпринял, какую огромную проделал работу. Как я понимаю, говорил он это, чтобы набить себе цену и подчеркнуть, что со своей стороны он условия договора выполнил. Под конец разговора он осторожно спросил:

— А когда мы увидимся?

— До суда, сам понимаешь, у меня не то настроение, — вероломно сказала я. — Мы все-таки с Эдиком встречались, а я была в него влюблена. Давай подождем, пока я остыну от него окончательно…

— Давай подождем… — вздохнул он.

Я даже не предполагала, как долго он сможет ждать…

14

Эдик так и не женился на генеральской дочке. Его судили. Я точно не помню, какой ему дали срок. Помню, что от сидел он года три или четыре… Рассказывали, что и на зоне он играл в футбол, что все его там очень любили и уважали, несмотря на то, что на зоне насильников не любят. Мне это рассказывал непосредственный свидетель Леха, который у меня появился как обычно в самый неожиданный момент, уже после того, как Эдика выпустили…

Писем мы с Эдиком друг другу не писали.

Мы с ним встречались несколько раз. Не в известном смысле, а просто случайно. Один раз в «Пльзеньском», пивном ресторане в Парке Горького, один раз в одной компании, один — просто на улице. Он вызвался меня проводить.

Как сейчас помню — была солнечная красивая осень, Тверской бульвар весь устлан багряно-золотой листвой. Играли дети, радуясь листьям и солнышку…

— Ты меня прости за ту историю, — вдруг ни с того ни с сего сказал он.

— Это ты меня прости, — сказала я. — Я не должна была тебя так долго мариновать…

— В драке всегда виноват тот, кто сильнее… — грустно улыбнулся Эдик.

Больше мы с ним не встречались. Разумеется, я много раз видела его по телевизору. Он много и хорошо играл. Но подлинным гением он был до суда. Если б не эта история, то наверняка его имя для футбольного мира звучало бы не тише, чем имя Пеле. Но в свои самые звездные годы он носил не футбольную форму, а телогрейку зека…

На стадион я с тех пор больше ни разу не ходила. А по телевизору ничего смешного в футболе не видела…

Эдик, пожалуй, единственный, кого я не называла сладким ежиком. Да и не мог он написать этого письма, потому что к 1995 году его уже не стало.

Но и не вспомнить его я не могла. Вернее, как и миллионы его поклонников, я его никогда не забывала.

Часть пятая

Девятнадцатый

(1958–1960 гг.)

1

Была середина сентября 1958 года. Эдика уже посадили.

Я отбила три настойчивые атаки Николая Николаевича, а перед четвертой не устояла… В конце концов, решила я, он действительно хлопотал, а от меня не убудет. Да и тоскливо мне было одной. Конечно, он был сукиным сыном, но, как говорят в подобных случаях американцы, — он был свой сукин сын.

Татьяна, как вы уже знаете, вышла замуж за своего Юрика и с головой погрузилась в семейную жизнь, а я в очередной раз решила взяться за себя и похудеть на семь килограммов, как мне порекомендовал мой личный диетолог — жена Славки, которую он называл галчонком.

Почему-то она настаивала именно на семикилограммовом цикле. Это было последнее слово ее диетологической науки.

После жесткой месячной диеты и сброса семи килограммов шел стабилизационный период, который и был самым главным, но самым трудным. Мне предстояло целый месяц безо всякой диеты, а только за счет уменьшения количества потребляемых продуктов и за счет усиленного движения сохранять достигнутый результат и не прибавить ни одного грамма. Потом я должна была браться за следующие семь килограммов.

Я решила избавиться от двадцати одного килограмма. А это означало, что на полгода я была обеспечена головной болью. И притом я себе не представляла, что со мной сделается после потери этих килограммов.

Татьяна считала, что это будет ужасно. Она сбегала на свою коммунальную кухню (мы разговаривали на эту тему у нее дома) и принесла два полных ведра воды. Одно ведро было эмалированное, другое обычное, оцинкованное. Расплескивая воду, она поставила ведра передо мной.

— Вот! — сказала она.

— Что вот? — не поняла я.

— Вот столько ты хочешь убрать из своей фигуры. Покажи, из какого места? И учти — это вода. А у тебя жир, который легче воды, значит, его будет больше по объему. Может быть, даже два ведра и еще трехлитровая стеклянная банка.

Но худеть я все-таки начала. Кроме того, стала делать гимнастику и начала больше ходить пешком.

2

Погода стояла ясная, свежая. В полдень солнце припекало так, что вспоминалось лето. Юрика его однокурсник Алик, живущий в подмосковном поселке Алабино, пригласил пойти за грибами.

Я думаю, это все Татьяна подстроила, так как в последнее время она была помешана на моем жизнеустройстве. Ей, видите ли, было стыдно, что у нее все хорошо, а у меня все плохо, не смотря на то, что я заслуживаю счастья не меньше, чем она.

Мы поехали туда ни свет ни заря на электричке. Алик встретил нас на станции.

У него дома мы переоделись в какие-то немыслимо заношенные тренировочные костюмы, глухо повязали головы косынками, вооружились корзинами, обломанными столовыми ножами и пошли в лес.

Через час я потерялась. Потерялась серьезно. Несмотря на строжайший уговор не отходить друг от друга больше чем на крик.

Грибов было пропасть. Среди светлого, без малейшего подлеска, соснового леса, устланного, словно блестящим коричневым ковром, хвоей, мне попалась длиннющая дорожка очаровательных лисичек. Крепких, хрустящих, чистеньких, словно они растут не из земли, а из ваты. А главное — они не бывают червивыми, что для меня самое основное достоинство гриба. Я не могу есть гриб, если в нем хоть одна дырочка от червяка. Во всем остальном я не такая брезгливая…

Я как встала на коленки, как начала их резать, так и проползла по этой рыжей дорожке метров сто, а то и все двести. Я сперва слышала крики Татьяны и Алика. Он кричал тонким и очень звонким тенорком, был маленький, худенький, с большим тяжелым носом и в очках в толстой черной оправе. Глазки у него под очками казались маленькими и беспомощными.

Я азартно резала грибы и радовалась каждой новой стайке, которая всякий раз обнаруживалась в нескольких метрах от последнего гриба. Поначалу я регулярно отвечала на крики ребят. Потом увлеклась лисичками и позабыла отвечать. Я все думала, что вот срежу последний грибок и побегу их догонять. Но за последним появлялся еще один, потом еще, еще… Постепенно их голоса, прежде звучавшие из одного места стали раздваиваться и отдаляться друг от друга. Потом стали звучать с совершенно разных сторон. Я опомнилась, когда уже не было слышно ни одного, ни другого.

Я поднялась с колен и заорала как резаная. Ответом мне было только мое эхо и мерный шум ветра в сосновых вершинах.

Главная беда была в том, что я совершенно не представляла, куда идти. Небо уже час назад заволокло плотными непроницаемыми облаками, так что ориентироваться по солнцу было невозможно. И потом я столько раз перевернулась на триста шестьдесят градусов вокруг собственной оси, пока резала бедные лисички, что лучше сбиться с правильного пути не смог бы даже сам Иван Сусанин…

Надо сказать, что я почему-то не испугалась. Недаром же нас на бесконечных пионерско-туристских сборах обучали походной премудрости. Я вспомнила, что с северной стороны крона у деревьев гуще, а мох на стволах растет с южной стороны. Что муравейник с южной стороны имеет более пологий спуск, чем с северной.

Потом я припомнила, в какой глаз светило солнце, когда мы входили в лес, а это было утром, около десяти часов, и определила, что мы шли в северо-западном направлении. Значит, для того чтобы попасть домой, в поселок, нужно двигаться в противоположном, юго-восточном направлении. На том и порешила. Подобрала с земли поувесистее палку для самообороны и направилась, как мне казалось, домой.

Ерунда, думала я, в Подмосковье не бывает дремучих лесов. Нужно только не крутиться на одном месте, а придерживаться одного направления, и все равно куда-нибудь выйдешь. И я пошла прямо по заданному маршруту, сверяя его со мхом на соснах и на елях и по муравейникам.

3

Сосновый бор постепенно перешел в смешанный лес с густым подлеском, в котором трава стояла по пояс. Потом я попала на какие-то вырубки в густой малинник, на котором еще кое-где виднелись перезрелые, почти черные ягоды. Это было очень кстати, потому что мне очень хотелось пить. Я слишком много кричала, и у меня совершенно пересохло во рту.

Вырубки меня порадовали и огорчили одновременно. С одной стороны, они безусловно свидетельствовали о человеческой жизнедеятельности, но с другой стороны, мы с ребятами никаких вырубок не проходили, и это меня настораживало. Хорошо, что это не болото, утешала я сама себя. Болот я боялась панически. Мне всегда казалось, что при моем весе я провалюсь в трясину с первого же шага…

Я уже давно не кричала, рассудив, что ребята напуганы сейчас больше моего и орут беспрерывно в три глотки, если, конечно, в свою очередь, не потерялись. Так что лучше уж слушать их, решила я. А когда кричишь сама, то можно не услышать чужой далекий голос.

Утоляя жажду сладчайшими ягодами, я вдруг сообразила, что если люди рубили здесь лес, то значит, они его и вывозили отсюда. Значит, должна быть дорога. Пусть старая, заросшая, но все равно ее будет заметно. Я залезла на самый высокий пенек и огляделась. Так и есть. Недалеко от себя я обнаружила дорогу, идущую в том направлении, куда я и двигалась. Вернее, это был намек на дорогу. Когда-то разбитые тракторами колеи густо заросли травой и малинником, но были отчетливо видны.

Я рванулась к дороге, и тут посыпал мелкий густой дождик. Трава мгновенно намокла, и вместе с ней вымокла по пояс и я.

На случай дождя мне был выдан кусок старой клеенки в синюю клеточку. Я вынула его из-под грибов и накинула на голову и плечи, как темно-вишневую шаль из одноименного романса. Видок у меня был тот еще.

Через некоторое время старая заброшенная дорога влилась в действующую, накатанную грунтовую дорогу, блестевшую бесконечными лужами. Я прибавила шагу, и тут за моей спиной раздался характерный конский топот.

Я оглянулась. Прямо на меня несся огромный вороной конь с белой продолговатой звездой на лбу. На коне сидел какой-то оборванец. На нем была застиранная кепочка-восьмиклинка, хлопчатобумажная гимнастерка, такие же треники, как и на мне, и рваные китайские кеды.

Я бросила на землю корзину и палку и замахала одной рукой, так как второй придерживала клеенку на груди.

— Товарищ, товарищ, — завопила я с такой силой, что конь захрапел и шарахнулся в сторону. — Я заблудилась, товарищ! Как мне попасть в Алабино?

Ездок остановил коня, с виноватой улыбкой посмотрел на меня и ничего не ответил.

Что он — глухой, что ли, растерянно подумала я и повторила, стараясь говорить медленнее и выразительнее артикулируя:

— Товарищ, я отстала от своих друзей и заблудилась. Мне нужно в Алабино. Я правильно иду?

Он молчал. На лице его отразилась мука.

Я решила упростить свой вопрос и спросила преувеличенно жестикулируя.

— Алабино туда? — И ткнула пальцем вперед.

Он печально помахал головой и показал пальцем в обратном направлении.

Я ему не поверила и переспросила, выговаривая по слогам:

— Ала-би-но. Туда?

Он снова покачал головой.

— Туда? — спросила я, показывая в противоположную сторону.

Он радостно закивал.

— Сколько ки-ло-метров? — заторопилась я, боясь потерять установившийся контакт. — Один? Два? Три? Четыре? Пять? — спрашивала я выставляя пальцы.

Он печально качал головой мне в ответ.

— Вот болван! — пробурчала я про себя на всякий случай по-французски. — Он не только нем, но еще и глуп… Сколько же мне идти до этого чертова поселка? А-ла-би-но, — прокричала я по-русски, изобразила пальцами ходьбу. — Ки-ло-мет-ров сколько? — И снова начала выставлять пальцы.

В его глазах загорелись озорные огоньки и он, обреченно вздохнув, ответил мне на чистейшем французском языке:

— Увы, мадам, вы действительно здорово заблудились. Боюсь, что отсюда до Алабино больше десяти километров. Вы сделали слишком большой крюк. Полагаю, что вам будет лучше сесть сзади меня на лошадь, иначе вы доберетесь туда только к вечеру… И я очень рассчитываю на вашу скромность. Никто не должен знать о нашей встрече.

Жалкая, потертая клеенка выскользнула у меня из рук и бесшумно съехала на дорогу. На какое-то время я потеряла дар речи.

4

Он оказался принцем. Не сказочным, а самым настоящим. Очень тренированным, стройным, кареглазым. Любил лошадей. У себя на родине, в своем королевстве держал конюшню и играл в поло. Был капитаном команды и старостой клуба. Еще он любил хорошие спортивные машины и в свое время выступал как профессиональный гонщик. Зато собственной яхтой он пользовался нечасто. Не любил морских путешествий. На прогулочной яхте ему не хватало скорости.

Общались мы с ним на французском языке, и он утверждал, что я знаю этот язык лучше, чем он. Но, по-моему, это была любезность с его стороны. Он был красив грубоватой мужской красотой. Его лицо было резкой, совсем не аристократической лепки. На мой взгляд, его черты были скорее не вылеплены, а вырублены из какого-то очень твердого и грубого камня, может быть, даже из гранита.

Знаете, такие высокие, крепкие скулы, эти продольные складки на впалых щеках, крупные, богатые усы, похожие на те, которые много лет спустя начал носить Никита Михалков, и тяжеловатый подбородок с глубокой круглой ямочкой, которая меня сводила с ума… Но порода в нем была видна невооруженным глазом. Она проступала в манере держать голову, смотреть, говорить. В уверенном, спокойном и доброжелательном голосе, в каждом сдержанном и отточенном жесте.

Он был принцем по крови и долго мне объяснял разницу между ним и наследным принцем. Королевский трон мог ему достаться только после длинной цепочки внезапных смертей тех, кто стоял к престолу ближе, чем он. Что-то вроде живой очереди за властью, которая продвигается, лишь когда впереди кто-то умирает.

Теперь мне стали более понятны все дворцовые интриги, о которых я читала у Дюма. Какое счастье, что мой принц в этой очереди не стоял. А то бы и ему кто-то дышал в спину.

Разумеется, я не укажу ни его имени, ни его страны. Я буду его называть просто Принц, словно это не титул его, а имя. Тем более что и в жизни я обращалась к нему именно так. Мне это ужасно нравилось. Еще я называла его мой Принц или мой бедный Принц. Потому что он постоянно говорил о себе, что он самый бедный из всех ему знакомых принцев и поэтому вынужден работать.

В довершение всего он исповедовал социалистические убеждения. Быть ярым противником монархии ему не позволяло врожденное благородство. Зато он был горячим сторонником социальной справедливости.

В Москве он работал в качестве собственного корреспондента одной из самых известных в мире газет. Опять же я не на зову ее, дабы никто не смог его вычислить, перелистав подшивку этой газеты за конец пятидесятых годов.

Мало того — чтобы еще больше запутать въедливого читателя, который помимо моей воли задастся целью его разоблачения, я намекну, что только в Европе на сегодняшний день шесть монархий. Правда, в те годы их было чуть меньше. А количество лиц европейских королевских фамилий может быть выражено трехзначной цифрой. Кроме того, не нужно забывать, что Нородом Сианук был тоже принцем, и в остальных частях света королевских домов хватает, хотя их числа я точно назвать не могу, так как не очень сильна в политической географии.

5

В Алабино Принц оказался из-за своего авантюрного характера и чрезмерной (на мой взгляд) любви к лошадям. Однажды по долгу профессии он оказался на съемках какого-то революционного фильма на одной из пресненских улиц. Была зима. Снимался эпизод из первой русской революции 1905 года. На глазах у довольных зевак, скопившихся, несмотря на мороз, за милицейским оцеплением, лихие казачки разгоняли нагайками и шашками восставший московский пролетариат. Вот тогда-то мой Принц и влюбился в рослого норовистого вороного коня с продолговатой звездой на гордом лбу.

Пользуясь удостоверением прессы, Принц прошел за милицейский кордон, познакомился с режиссером-постановщиком. Посулив ему чуть ли не репортаж со съемок в одной из самых престижных газет мира, он тут же познакомился с постановщиком трюков и с рыжекудрым парнишкой, который изображал казачка на вороном жеребце. Его звали Петя. Он был рядовой Советской Армии и служил в Алабино в кавалерийском или, как его еще называли, «кинополку». Потому что лошадей там держали в основном для съемок фильмов.

Принц говорил по-русски довольно свободно, хоть и с очень заметным акцентом. Он стал просить Петю, чтобы тот разрешил ему сесть на коня, которого звали Алмаз. Петя долго отговаривал Принца от этой затеи и объяснял, что конь непременно скинет чужака, что сам он полгода приручал его.

Но Принц оказался настойчивым и, быстро уладив дело и с режиссером и с Петиным непосредственным командиром, скинул свою роскошную светло-коричневую дубленку с белым воротником и вскочил на коня.

Алмаз, конечно же, взвился на дыбы, потом начал крутиться на одном месте и взбрыкивать задом, пытаясь немедленно сбросить нахала. Но не тут-то было. Незнакомец оказался опытным наездником. Посерьезнее даже Пети, которого он снисходительно терпел полтора года. И приемы укрощения он применил такие, о которых предыдущие солдатики даже и не слышали. И твердость руки Алмаз почувствовал необыкновенную…

Одним словом, не прошло и пяти минут, как Принц скакал по площади вдоль милицейского оцепления перед восторженной публикой, которая с самого начала принимала во всем происходящем живейшее участие, испуганно ахала, когда жеребец бунтовал, а теперь начала аплодировать.

И Алмаз скакал с удовольствием и с особой молодцеватостью, слегка красуясь и перед наездником и перед публикой. Лошади обожают сильных и умелых наездников. Не хотелось бы проводить здесь напрашивающиеся параллели…

Принц просто заболел Алмазом. Он добился согласия своего газетного руководства на развернутый репортаж из экзотического военного подразделения. Затем начал пробивать эту идею в Главпуре (Главное политическое управление Советской Армии и ВМФ) и внушать военному начальству на самых высоких уровнях, что статья эта принесет неисчислимую пользу Советской Армии и вообще СССР, другом которого он является. Что было абсолютной правдой, Он говорил, что войска, служащие такому мирному и гуманному делу, как кино, — это хорошо. Он даже придумал хлесткий за головок для своей статьи. Что-то вроде «Победы Советской Армии… на Каннском кинофестивале».

6

Через месяц каждодневного хождения по инстанциям ему удалось добиться приема у начальника Главпура и убедить его, что эта статья послужит установлению мира во всем мире и поднятию авторитета Советской Армии в глазах прогрессивной мировой общественности.

Ему дали в сопровождение двух полковников, «Волгу» и повезли в Алабино, где за неделю до дня его появления начали драить и красить все, что могло попасться на глаза иностранному корреспонденту.

В кавполку его принимали на самом высоком уровне. Добросовестно показали все свое хозяйство. Провели в конюшни, где, по словам Принца, они с Алмазом узнали друг друга.

К неожиданной просьбе корреспондента прокатиться верхом отцы-командиры отнеслись с пониманием и приготовили для дорогого гостя покладистую кобылку, на которой обычно катали захмелевшее начальство. Кобылка, кроме покладистости, отличалась еще и необыкновенной мягкостью хода.

Принц решительно запротестовал и попросил для прогулки Алмаза. Полковое начальство усомнилось в целесообразности этой просьбы, вызванный для переговоров прикрепленный к Алмазу Петя высказался неопределенно, но положительно, в том смысле, дескать, пусть попробует… Мол, мы его предупреждали… О том, что иностранец уже ездил на жеребце, он благоразумно умолчал.

Привели Алмаза, заседлали, Принц легко вскочил в седло.

Сделал несколько кругов по полковому ипподрому и совершенно счастливый, на ликующем жеребце, вернулся к начальству.

— Я буду писать о судьбе Пети и о его подопечном, — сказал Принц.

Начальство уважительно покивало.

Потом, конечно же, не обошлось и без традиционной русской бани и без обильного возлияния после парной. Потом был дружеский ужин, где первыми отрубились сопровождающие.

Если небольшая заметка о съемках революционного фильма в центре Москвы появилась на страницах известной зарубежной газеты очень скоро и была тут же перепечатана почти всеми нашими газетами и еженедельниками, то очерк о «кинополке» писался долго…

Несмотря на то что каждый раз требовался новый пропуск, Принц еще четыре раза ездил в Алабино и терпел наше чудовищное гостеприимство. С третьего раза с ним ездил уже один сопровождающий.

В конце концов Принц, прикинув, во что обходится командирам их гостеприимство, начал туда возить ящиками дорогое выдержанное виски, которое воспринималось доблестными воинами как ординарный самогон. И не было случая, чтобы кто-то, махнув залпом стакан черного «Джонни Уокера», не заметил сочувственно:

— А вот моя тетка в Донецке гонит такую «буряковку», что нипочем не отличишь от казенки. Даже лучше, потому что крепче!

С Петей они подружились, а с Алмазом по-настоящему полюбили друг друга. Конь издалека чуял его и встречал каждый раз приветственным ржанием. Петя даже начал почтительно ревновать, сетуя сослуживцам, что его — настоящего хозяина — коняга так никогда не встречал.

Наконец очерк был закончен и дан на прочтение начальнику Главпура. Тот очерк одобрил, и Принц раз и навсегда был официально записан в друзья СССР. Даже два топтуна из наружки, которые были намертво пришиты к Принцу невидимой нитью, как пуговица к драповому пальто руками холостяка, начали чуть ли не здороваться с ним.

За Принцем, как и за каждым иностранным корреспондентом в СССР, конечно, следили. Он об этом знал. Он был к этому готов, когда впервые пересекал границу нашей страны. Со временем он так к этому привык, что перестал обращать на топтунов внимание, а когда, выходя из дома и направляясь к своей машине, случайно натыкался взглядом на их серую «Волгу», то машинально кивал им, как старым друзьям. Они же при этом безразлично отворачивались. Но после очерка, который тоже перепечатали несколько наших га зет и еженедельник «За рубежом», механизированные топтуны уже не отворачивались, что для них было равносильно самому горячему дружескому приветствию.

7

Последний пропуск в Алабино Принцу выписали весной, для того чтобы он отвез туда несколько экземпляров своей пухлой цветной газеты.

В эту поездку Принц и договорился с Петей, что будет приезжать в Алабино инкогнито.

Петя пошел на это должностное преступление совершенно бескорыстно. Он даже от жвачки отказался, объясняя это тем, что ребята начнут подозревать неладное… Однако против шоколадки он устоять не мог. Он был, как все дети, сладкоежкой, этот двадцатилетний рыжий солдатик.

В первый свой приезд Принц привез целую сумку спортивной одежды. Когда он в кустах переоделся и вышел к Пете, тот растерянно выматерился. На Принце были щегольские галифе с кожаным подбоем, твидовый английский френч с карманами, зеленый шелковый шарф и фетровая жокейская шапочка с козырьком. В руках у него был изящный хлыст. На ногах высокие сапоги из лоснящейся кожи цвета корочки нарезного батона.

Петя велел ему немедленно снять с себя это. Он сбегал в казарму и принес ему свою старую гимнастерку, линялые тренировочные штаны, сильно ношеные китайские кеды и кепку-восьмиклинку, которую одолжил у Терентьича, ветеринара из вольнонаемных.

С трудом заставив Принца напялить на себя все это немыслимое барахло и критически его оглядев, он удовлетворенно кивнул и сказал, что в таком виде ездить можно. Что так он похож на хулигана и пьяницу колхозного пастуха из соседней деревни. Их даже можно спутать.

Кроме того, он выставил еще одно непременное условие. Принц должен был и приезжать из Москвы в чем-нибудь попроще, чтобы не привлекать внимание местного населения.

Во время прогулок он приказал Принцу молчать, с кем бы он ни встретился. Молчать во что бы то ни стало. Просто изображать из себя глухонемого. А если уж его попытаются поймать и прояснить, то отрываться во весь аллюр. На лошадях, при его выучке и при резвости Алмаза, их не догонят.

Если же будут догонять на машине, то сворачивать в лес, где машина не пройдет, а оторвавшись окончательно, бросать Алмаза, выходить на условное место, где будет спрятана одежда, переодеваться и просачиваться на станцию. Алмаз сам дорогу домой в конюшню найдет.

Если же — в самом крайнем случае — Принца поймают, то он должен взять всю вину на себя. Мол, увел лошадь без спроса, но без злого умысла, а чтобы просто покататься. Принцу ничего не будет, а Петя будет спасен. Принц согласился на все условия.

Таким образом, в Алабино все было улажено: осталось как-то преодолеть московские трудности. Дело в том, что любому иностранцу, будь он дипломатический работник, корреспондент, коммерсант или просто турист, не разрешалось выезжать из Москвы более чем на тридцать километров без особого на то разрешения соответствующих органов.

8

Теперь, много лет спустя и уже обретя «новое мышление», я полагаю, что Принц мог бы добиться такого разрешения, если бы объяснил товарищам из органов все как есть.

Да и полковые командиры с удовольствием пошли бы ему навстречу, особенно если бы он стал обучать солдатиков новым приемам выездки. Но Принцу хотелось романтики.

Прекрасно относясь к СССР и не делая для страны ничего плохого, он решил поиграть с органами в «казаки-разбойники». Чтобы потом было что рассказывать детям и внукам в длинные зимние вечера…

Дело в том, что он подружился в Москве с одним журналистом-международником, которого мы назовем условно Герасимом или, как звали его друзья, Герой. Этот журналист был одного роста и примерно одной комплекции с Принцем, и в лепке лица у них было что-то общее.

Принц был человек известный в московских журналистских кругах, и в новогоднем «капустнике» был сюжет с пародией на него. На роль исполнителя вызвался Гера как его ближайший приятель. Он специально для этого дела купил в магазине ВТО шикарные усы. Сходство было настолько поразительное, что когда он проделал это в родной редакции да еще надел шляпу Принца и надвинул ее на лоб и начал разговаривать с акцентом, то машинистки приняли его за Принца. Даже та, которой он продиктовал заметку, не заметила подвоха.

Нечего и говорить, что зрители на «капустнике» были в восторге. Громче всех смеялся сам Принц.

Когда возникла необходимость в неразрешенных поездках в Алабино, Принц вспомнил о Гере.

Они встречались в условленном месте, чаще всего это был Дом журналистов. Гера уже сидел там внизу, в пивном баре. Принц приходил туда, передавал Гере ключи от своей машины, права, ключи от квартиры и свою неизменную шляпу. Они некоторое время сидели и пили вместе пиво. По том Гера прощался со знакомыми, заходил на минуточку в туалет, приклеивал усы, надвигал на лоб шляпу Принца и выходил из Дома журналистов.

Вахтерши, стоящие на входе, были всегда настроены на входящих в дом, на их темно-красные книжечки Союза журналистов, а на выходящих не обращали никакого внимания. Если бы мимо них вышли десять совершенно одинаковых Принцев, они бы и бровью не повели. На этом и строился весь расчет.

На улице Гера спокойно садился в машину Принца и ехал к нему домой, заранее предвкушая удовольствие. Дело в том, что в эти карнавальные дни он использовал квартиру Принца для свиданий со своими бесчисленными любовницами. Жена же его была убеждена, что он находится в это время на работе.

Топтуны на серой «Волге» пристраивались ему в хвост и вели его до самого дома. Гера поднимался на седьмой этаж, открывал квартиру Принца и располагался там с немыслимым комфортом, так как Принц предоставлял в таких случаях свой бар и свой холодильник в полное распоряжение двойника.

Вскоре раздавался контрольный звонок Принца, Гера выглядывал на улицу и если видел серую «Волгу» на ее обычном месте, то отвечал на молчание Принца:

— Алло, алло, вас не слышно, перезвоните.

Если же машины не оказалось бы на месте, он должен был бы возмущаться в трубку:

— Что за хулиганство! Перестаньте, пожалуйста, звонить или я заявлю в милицию.

Впрочем, этот текст он так ни разу и не произнес. Машина была всегда на месте.

Потом к Гере приходила его очередная любовница. Потом он ее выпроваживал. Потом откуда-нибудь с вокзала звонил Принц, и Гера, выждав определенную паузу, снова отправлялся в Дом журналистов, где его уже ждал в том же пивном баре Принц. Но усы он отклеивал в машине и шляпу снимал в вестибюле, не доходя до вахтерш.

Топтуны заметить этих перемен не могли, так как останавливали свою машину всегда сзади, на почтительном рас стоянии. Таким образом, он заходил в Дом журналистов уже в виде самого себя. Они с Принцем отмечали удачную операцию и выходили из Дома журналистов уже вдвоем, каждый в своем обличье.

Гера знал, с какой целью ездит в Алабино Принц, и все же рисковал, помогая в его игре с органами. Он знал, что в случае разоблачения ему это ничем серьезным не грозит, но вместе с тем и понимал, что неприятностей ему не избежать.

Ссориться с органами журналисту-международнику не следовало. Рассерженные чекисты могли легко закрыть для него границу и сделать его невыездным. А для международника — это конец карьеры. И все равно Гера шел на риск. В те времена найти пристанище для любовных свиданий было очень тяжело. Но не только в этом было дело. Я предполагала, что по характеру Гера не меньше авантюрист, чем Принц.

Так подробно технологию его поездок в Алабино я описываю только потому, что и для свиданий со мной он пользовался тем же самым методом. Студентке иняза, да еще пользующейся особым вниманием со стороны Московского Управления Госбезопасности, связь с иностранным корреспондентом не сулила ничего хорошего. Принц это понимал. А мне уже было все равно. Лишь бы свиданий этих было бы побольше. Но сколько бы их ни было, их казалось так мало, так мало…

Вот так мы с ним и встретились на лесной дороге под моросящим осенним дождиком… Поэтому он поначалу и молчал, как партизан. Меня, укрытую вытертой клеенкой в бесформенной лыжной фуфайке и в точно таких же, как и у него, синих хлопчатобумажных трениках с вытянутыми коленками, он в сумраке лесной дороги принял за местную бабулю-грибницу, и по тому мой французский поразил его не меньше, чем меня его.

Поэтому он и заговорил со мной, несмотря на строжайший запрет друга Пети.

9

Как я уже говорила, от неожиданности я лишилась дара речи, а придя в себя, пробормотала ему в ответ что-то совершенно невразумительное и, жутко краснея, извинилась за «болвана».

— Что вы, сударыня, — галантно возразил он. — Я поражен необыкновенной мягкостью вашего определения. Мое поведение заслуживало куда более резких выражений.

Он спешился, снял кепочку-восьмиклинку, преобразившись при этом совершенно и с необыкновенным достоинством представился. Разумеется, он не назвал своего титула.

— Очень приятно… — промямлила я. — Маша. — И от полного обалдения чуть ли не сделала книксен. В самый последний момент мне удалось себя остановить, и от собственной глупости я чуть не заплакала.

И вдруг с необыкновенной ясностью осознала, что со мной случился тот самый «удар молнии», которого я ждала все это время, о котором мечтала. Я влюбилась с первого взгляда. Это было так ощутимо физически, так сильно, что я даже испугалась. Я вдруг совершенно отчетливо поняла, что за этим человеком по одному только мановению его руки я пойду куда угодно. Что теперь не будет мне жизни без этих слегка насмешливых ласковых глаз, без этой белозубой, открытой улыбки…

Он словно понял мое состояние, всю важность момента, перестал улыбаться и озабоченно нахмурившись спросил: — Маша, вам доводилось ездить верхом на лошади?

— Что? — переспросила я, слыша только звук его речи и не разбирая слов.

— Вам придется сесть в седло…

— Что? — переспросила я, краем сознания понимая, что выгляжу круглой дурой. Но я ничего не могла с собой поделать. Его голос никак не фокусировался. Я неотрывно смотрела, как двигаются его губы и совершенно не понимала слов.

— Это не страшно… Я буду сидеть сзади и держать вас.

— В крайнем случае упадем вдвоем… — Он улыбнулся. — Но я надеюсь, этого не произойдет.

Скорее догадавшись, чем услышав то, что он говорит, я спросила внезапно севшим голосом:

— А это обязательно?

— Вы чего-то боитесь?

— Не знаю…

— Много вы встречали в пригороде Москвы разбойников, говорящих по-французски?

Он подсадил меня. Я плюхнулась всей своей тяжестью в седло, и мне показалось, что конь присел подо мной. Во всяком случае он, повернув голову, покосился на меня с изумлением. По спине его прошла волна нервной дрожи. Я ее почувствовала внутренними сторонами бедер.

Потом Принц, которого я еще не называла так, подал мне мою корзину с грибами и клеенку, попросил меня освободить левое стремя и, вставив в него свою ногу, легко опустился на лошадиный круп за моей спиной. Конь тревожно заржал. Принц погладил его ладонью, просунув руки под моими, забрал поводья и слегка тряхнул ими. Конь словно нехотя тронулся с места…

— Только если нам кто-нибудь встретится по дороге, — сказал Принц, и я почувствовала не шее его горячее дыхание, — разговаривать будете вы. А я опять буду глухонемым болваном.

— Почему?

— Так надо для конспирации… — Он засмеялся. — Я здесь нахожусь на нелегальном положении, как Ленин в Разливе. Вы, конечно, бывали в Разливе?

— Нет, — помотала головой я.

— Почему?

— Еще не успела.

— Ленин гений, — сказал Принц.

— Конечно, — ответила я.

— Откуда вы так хорошо знаете французский язык?

— Бабушка научила.

— Она была француженка?

— Нет, она училась в Александровском институте благородных девиц. Это было такое же заведение, как и Смольный институт, где во время революции был ленинский штаб.

— Да, — извиняющимся тоном сказал он, — революция всегда дело болезненное и, пожалуй, жестокое… Но так же жесток хирург, который режет человека, чтобы излечить его. У революции свои законы, и я готов с ними считаться даже тогда, когда приходится прибегать к конспирации, чтобы повидаться с другом.

И он мне рассказал историю своего знакомства с Алмазом. Рассказал, к каким ухищрениям прибегает, чтобы пробраться в Алабино. Только Геру он тогда не назвал. Потом он стал рассказывать про статью о кинополке, о своей работе, о том, как ему нравится в СССР и о том, что, к сожалению, он должен покинуть страну ровно через месяц.

— Почему? — деревянным языком спросила я и почувствовала, как от моей шеи и щек повалил пар, потому что вся кровь бросилась мне в голову.

— Моя мама неважно себя чувствует, я хотел бы быть с ней рядом… И потом мой контракт кончается. Я бы мог его продлить, но беспокоюсь за маму. Кстати, а как по-русски звучит «болван»? — Он произнес «la andouille». Мы разговаривали по-французски.

— Болван, — машинально ответила я. — По-русски это слово имеет еще два смысла, кроме бранного. Болван это и деревянная форма для шляп и несуществующий третий игрок, который всегда пасует при игре в гусарский преферанс.

— Надо же… — задумчиво сказал Принц. — А во французском языке это три различных слова…

Некоторое время мы молчали. «Что же такое получается? — с невыразимой тоской думала я. — Специально, что ли, судьба мне все так подстраивает? Издевается, что ли, она надо мной? Сколько же ей надо было потрудиться, чтобы, сведя нас на этой лесной дороге, тут же разлучить навсегда… Да, она на свои шутки усилий не жалеет… Но как же я смогу жить когда он уедет? Как же я жила до этого?»

На меня внезапно снизошло озарение. Я поняла, что такое любовь. Любовь — это острая, болезненная необходимость непрерывного смотрения, слушания или ощущения дыхания, как это было в тот момент. Или ощущение присутствия человека в одном с тобой городе, или на одном континенте, или на одной Земле…

— Ваши друзья, наверное, очень беспокоятся? — осторожно спросил он.

— Наверное… — пожала плечами я. И усмехнулась тому, что совсем забыла о них. Забыла обо всем на свете. — Я приехала сюда со своей самой близкой подругой и ее мужем. У него, у мужа, здесь живет однокурсник, — объяснила я, по своему отреагировав на его осторожность в вопросе.

— Так вы живете в Москве? — внезапно оживился он.

— Да.

— Вы работаете или учитесь?

— Я учусь в институте, — сказала я.

— Что же вы там изучаете?

— Французский язык.

— Зачем? Вы же прекрасно его знаете.

— У нас недостаточно что-то знать для того, чтобы работать по специальности. Нужно еще иметь диплом.

— Да, да, — сказал он. — Это везде так. Мир переполнен бюрократами. — И добавил, тяжело вздохнув: — Мне жаль, что я уезжаю.

Потом он меня учил, как нужно привставать на стременах, когда лошадь идет рысью.

— Не будем испытывать терпение ваших друзей, — сказал он и подстегнул Алмаза. Тот перешел на тряскую ленивую рысь.

Метров за двести до опушки Принц остановил коня, спрыгнул на землю и помог мне спешится.

— Пожалуйста, не рассказывайте никому о нашей встрече, а то меня выдворят из СССР раньше срока, — попросил он.

— Торжественно клянусь, — сказала я, вскинув руку в пионерском салюте. И подумала при этом: «Какое счастье, что идет дождь и лицо у меня и без того мокрое…»

— Вам можно куда-нибудь позвонить?

— Да, — сказала я. — У меня дома есть телефон… — И зачем-то прибавила: — Я живу одна, так что звоните в любое время…

— Я вам обязательно позвоню, — сказал он.

— Я буду рада, — сказала я.

— Я очень скоро позвоню, — сказал он.

— Я буду ждать, — сказала я.

— Я вам сегодня позвоню, по мне нужен номер вашего телефона, — сказал он.

— Конечно, — сказала я. — Но на чем же мы его запишем?

— Я запомню, — сказал он. — У меня очень хорошая память.

— Нет, — испугалась я, — я не могу его доверить памяти, даже очень хорошей. А вдруг ваш конь понесет, вы упадете и все забудете?

— Ничего этого не будет, — улыбнулся он, и у меня защемило сердце от предчувствия разлуки.

— Нет, я не могу так рисковать! — решительно возразила я, и тут мой взгляд наткнулся на отполированную кожаную поверхность седла. — Придется слегка подпортить армейское имущество, — сказала я, доставая из корзины с грибами обломок столового ножика. — Нацарапаем телефон на седле.

— И вам начнет названивать целый кавалерийский полк.

— А вы, когда перепишете телефон в свою записную книжку, исправьте единицу на четверку, — предложила я.

— Вы очень предусмотрительны, — улыбнулся он. И тут меня пронзило: ведь на мне этот дурацкий платок, в котором я похожа на колхозницу тридцатых годов, эта дурацкая бесформенная кофта и треники, которые хоть на коленях и обвисли, но сзади меня обтягивают совершенно неприлично…

— Была бы я была предусмотрительной, то, предвидя на шу встречу, захватила бы в лес расческу и кое-что из косметики… — сказала я, стаскивая с головы косынку.

Помотав головой, чтобы расправить прилежавшиеся под мокрой косынкой волосы, я поправила прическу и взглянула на него.

— Прекрасно! — воскликнул он, отвечая на вопрос, который он, видимо, прочитал в моих глазах. — Вам не нужна косметика.

Еще раз довольно встряхнув головой, я подошла к Алмазу. Он приложил уши и с тревогой скосил на меня свой прекрасный фиолетовый глаз.

Выцарапывая на гладкой, усыпанной бисеринками дождя коже седла свой телефон, я внезапно оглянулась на Принца и поймала его слегка удивленный взгляд чуть пониже моей спины. Он тут же поднял глаза и виновато улыбнулся.

Ну все, холодея, подумала я. Он любезничал, еще не видя меня всю! Теперь увидел! Это конец! Утонченный европеец, занимающиеся конным спортом, не может полюбить кариатиду… И ничего не надо придумывать. Если и был «удар молний», то им поражена я одна…

— Вот мой телефон, — чуть ли не сухо сказала я. — Если будет свободное время — позвоните…

Он удивленно поднял брови, не понимая моей перемены.

— Даже если я буду очень занят, то освобожу время для звонка…

— Ну хорошо, — сказала я. И понимая, что наскочила на него напрасно (кто бы на его месте удержался от удивленного выражения глаз, впервые увидев такое, да еще так вызывающе обтянутое), постаралась как-то смягчить ситуацию. — Там видно будет… Меня действительно уже обыскались… Подружка, наверное, в истерике… Езжайте сперва вы, а я пойду не спеша.

Он молча подошел ко мне, взял мою руку в свою горячую и твердую и, низко склонившись, поцеловал. Потом, не касаясь стремени, взлетел в седло и прямо с места пустил Алмаза в бешеный галоп.

Я смотрела ему вслед и видела, как летят комья мокрой земли из-под копыт Алмаза и сверкают его подковы.

10

Когда смолкла частая и тяжелая дробь копыт, которую я ощущала даже ногами, из глубины леса до меня донесся еле различимый крик и тут же за ним еще один. Голоса бы ли мужские. В одном я кажется узнала голос Юрика. Я сложила руки рупором и что было силы закричала им в ответ, чувствуя, что тугая пружина, сжавшая меня изнутри за последний час, распрямляется с этим криком, отпускает.

И тут впереди, оттуда, где сквозь деревья уже светлело поле, раздался отчаянный крик Татьяны.

— Э-э-й, эй! Маня! Я здесь! Я здесь, Маня!

Через минуту я увидела ее. Она бежала навстречу мне, не разбирая дороги и поднимая тучи прозрачных брызг из старой колеи, заросшей мелкой курчавой травой.

Мы обнялись и заревели в голос.

— Тут какой-то хмырь проскакал на черной лошади, — причитала сквозь слезы облегчения Татьяна. — Ну чистый бандюга… я чуть не описалась со страха, когда он мне навстречу выскочил… Я ведь тебя на опушке ждала, со всеми грибами, а ребята налегке пошли в лес тебя искать…

Она сдержала плач и прислушалась. Услышав далекий голос мужа, завопила тонким и пронзительный, как разбойничий свист, голосом:

— Ю-ю-ю-ри-ик. Мы зде-есь! Ю-юрик…

— Ого-го-го! — раздалось из леса уже более отчетливо.

Татьяну услышали.

— Все, они сейчас вернутся. Мы так и договорились, что я закричу, если ты найдешься.

Она снова обняла меня обеими руками за талию, так как выше ей не позволял ее рост, и сказала, уткнувшись лицом в мою грудь:

— Я так волновалась… А потом еще этот Алик рассказал, что в их районе есть лагерь, и оттуда убежали два зека и что их пока не нашли… Засранец, не мог рассказать с самого начала. Фиг бы мы к нему сюда приехали. Все-таки он противный, этот Алик, да? — в ее глазах мелькнул озорной огонек.

— Это же твоя кандидатура, — улыбнулась я ей в ответ.

— Я же его не видела раньше. А Юрик все время твердил, что он самый положительный на курсе…

— Ну и пусть он его положит подальше с его положительностью, — сказала я.

И мы захохотали как сумасшедшие. Мы не могли остановиться до тех пор, пока на глазах у Татьяны снова не появились слезы. Она кинулась мне на грудь.

— Знаешь, как я испугалась, когда ты потерялась, — всхлипнула она. — Бедная Маня… Ты тоже испугалась?

Чтобы ее не разочаровывать, я согласно потрясла головой.

— Тебе плохо было?

— Мне хорошо… — не удержалась я.

— Чего тебе хорошо? — Татьяна отодвинулась от меня и подозрительно посмотрела в глаза.

— Мне хорошо, что мы с тобой нашлись! — сказала я. — Мне хорошо, что ты у меня есть и будешь и никуда не исчезнешь ни через месяц, ни через всю жизнь…

— Да ладно тебе, Маня… — довольно промурлыкала Танька и снова прижалась ко мне щекой.

11

Мы потом еще заходили к Алику, где нас ждал обед.

Алик проводил нас до станции и остался ждать поезда, до которого было еще пятнадцать минут. Танька с Юриком как-то незаметно отодвинулись в тень, под свесившуюся над платформой иву, и начали целоваться. Они этим занимались каждую свободную минуту.

Алик посмотрел на часы, потом на ребят, потом на рельсы в ту сторону, откуда должен был прийти поезд, и сказал как бы между прочим:

— Ну так я позвоню вам как-нибудь.

— Ну, так как-нибудь позвоните, — пожав плечами, в тон ему ответила я. — А почему вы не спрашиваете мой телефон?

— Я возьму у Юрки, когда понадобится…

— А если Юрки не окажется под рукой, когда вам понадобится? — усмехнулась я.

— У меня уже есть ваш телефон, — слегка смутился Алик.

— Вот это мило, — сказала я. — Может, у вас уже есть и ключ от моей квартиры?

— Я давно вас знаю… — оправдывался Алик. — Мы вместе гуляли на их свадьбе, в нашем общежитии… — Он кивнул в сторону целующейся парочки. — Только вы меня не помните…

Я вспомнила эту вечеринку, которую после официальной свадьбы устроили ребята в аспирантском общежитии. Алика я действительно не помнила.

— Теперь я вас никогда не забуду, — пообещала я.

12

В Москве я оказалась около семи часов вечера.

Принц позвонил, как только я вошла в свою квартиру. — Как вы долго ехали, — сказал он. — Я уже начал думать, что вы снова потерялись…

Оказалось, что он уже побывал дома, освободил Геру и приехал в Дом журналистов, откуда и названивал мне каждые десять минут из автомата в фойе.

— А вы знаете, что вы находитесь от меня в семи минутах ходьбы пешком? — спросила я.

— Но Гера уже ушел домой… — растерянно произнес он.

— Какой Гера? — Я еще не знала особенностей его конспиративного метода.

— Неважно… — озабоченно сказал Принц. — Мне показалось, что вы меня приглашаете в гости… Это так?

— У нас так мало времени… — вырвалось у меня.

— Я уже думал об этом… — сказал он. — Но мне нужен один человек, чтобы заменить меня…

— На работе?

— Нет… — Мне показалось, что он засмеялся, — я потом объясню… Но без него я не могу никуда поехать…

— Я, кажется, поняла… — сказала я. — Вы не хотите встречаться со своими друзьями?

— Вы очень догадливы.

— Где вы сидите?

— В пивном баре.

— Хорошо. Я минут через двадцать за вами приду. Только никуда не уходите.

— А как же мои друзья?

— Мы их не побеспокоим…

Тем, что он позвонил, было все сказано. Больше в отношениях с ним я не сомневалась ни одного мгновения. Мне было совершенно ясно, что я безраздельно принадлежу ему, что я желанна, что он хочет того же, что и я, и так же сильно. Его желание передалось мне с его дыханием, которое я чувствовала шеей, пока мы ехали по разбитой лесной дороге.

Никакой политики в наших отношениях не было, никаких правил, никаких препятствий. Я до сих пор поражаюсь сама себе в те далекие времена, своей отчаянной смелости и предприимчивости.

13

План действий возник у меня мгновенно. Дело в том, что заведующей цехом холодных закусок ресторана Центрального дома журналистов, очаровательной женщине Зинаиде Михайловне, я года три или четыре шила. Мы с ней подружились. По ее рекомендации ко мне время от времени обращались и официантки.

Для того чтобы я могла каждый раз спокойно проходить к ней, минуя въедливых вахтерш на входе, Зинаида Михайловна показала мне черный ход, через который доставляли продукты в ресторан и ходили повара и официанты. Он выходил в Калашный переулок.

Мы с Татьяной частенько пользовались им, так как любили выпить по чашечке замечательного кофе с коньяком в маленьком кафе на первом этаже. В ресторане нас уже хорошо знали, и наше появление не вызывало ни у кого удивления. Раздевались мы обычно в гардеробе, а выходили через главный вход.

Надев свой любимый черный костюм, в котором я впервые появилась на даче у «академика», я наспех привела в порядок лицо и побежала в Дом журналистов. Я специально пошла по Суворовскому бульвару и довольно легко вычислила серую «Волгу» с «друзьями» Принца. Один из них — тот, что сидел за рулем, читал книжку, а второй сзади мирно спал, запрокинув голову на сиденье и прикрыв лицо серой плоской кепкой. Они неловко поставили свою «Волгу», и свет уличного фонаря бил прямо в салон машины. Впрочем, они и не скрывались.

Обогнув парикмахерскую, расположенную на углу дома, я свернула налево в Калашный переулок, открыла заветную дверь, поздоровалась со знакомыми официантками, разделась, повесила плащ через руку, прошла через ресторан в гардероб и сдала одежду.

Потом я спустилась в пивной бар.

Принц был в просторном твидовом пиджаке, в голубой рубашке и в темно-синем шелковом галстуке тонкой диагональной полоской ярко-желтого цвета. В середине галстука красовался крошечный герб какого-то клуба. Перед ним на столике стояли несколько пустых кружек, блюдечки с остатками черных соленых сухариков и большая тарелка, полная красной раковой шелухи.

Он сидел лицом к лестнице, увидел и узнал меня сразу, но словно не поверил своим глазам. Медленно поднимаясь ко мне навстречу, он даже помотал головой, словно хотел отогнать наваждение. Один из его знакомых, которого я знала только в лицо, потому что встречала его каждый раз, когда приходила сюда, прищурился сквозь толстые очки и сказал:

— Слушай, принц, это чересчур…

Как я узнала позже, он назвал его именно титулом.

— Я сразу понял, что вы красивы, но даже не предполагал, что до такой степени, — сказал Принц по-французски, подойдя ко мне и целуя мне руку, но тут же перешел на русский. — Я не решаюсь вам предлагать это пиво… Вы наверняка еще не ужинали…

— Это хорошая идея, Ваше Высочество, — воскликнул очкастый, и я поняла, что он пьяный. — Девушка, безусловно, только твоя, но ужин ты можешь со мной разделить по-братски.

— Это плохая идея, Серж, — мягко, но непреклонно сказал Принц. — Я угощу тебя ужином в другой раз, а сегодня нам нужно побыть вдвоем.

— Ты всегда прав, принц, — неожиданно согласился пьяный Серж. — Это у тебя от правильного воспитания. На твоем месте я поступил бы так же. Но в порядке компенсации я могу поцеловать ручку прекрасной незнакомке? — спросил он и, не дожидаясь моего ответа, потянулся к моей руке, уронив при этом стул.

Я невольно отступила на шаг, но чтобы как-то сгладить обстановку, дружески помахала ему ускользнувшей из-под самого носа рукой.

— Поцелуете в другой раз — заодно, когда мы будем вместе ужинать…

— Умница, — пробормотал Серж. — Береги ее, принц, это тебе не ваши аристократические мумии. Эта красавица коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Такие водятся только в России.

— Коня на скаку она уже остановила, — улыбнулся Принц.

14

Когда мы сели за столиком в ресторане, я попросила официантку Любочку, чтобы она обслужила нас побыстрее, так как через час мы должны будем уйти, а потом я спросила у него:

— А почему Серж называет вас принцем?

— О, это долгая и скучная история. Сегодня у нас на нее нет времени.

— А на что у нас есть время? — спросила я.

Мы действительно быстро поужинали. Говорили о разных посторонних вещах. Зачем-то о пьяном Серже. Принц утверждал, что он один из самых талантливых советских журналистов. Я с радостью согласилась. Мне не было до Сержа никакого дела. Он меня совершенно не интересовал. И вообще меня мало интересовало все происходящее вокруг. Все это было как бы скучной, но, к сожалению, необходимой подготовкой к тому главному, чему еще пред стояло свершиться. И все мои мысли и чувства были там, в следующем времени.

И он как-то машинально и торопливо ел, будто уже все знал о моем плане, хотя я не сказала ему еще ни одного слова. Я видела, что он очень волнуется.

Он расплатился с Любочкой. Она удивленно поблагодарила и покраснела от удовольствия. Наверное, чаевые были непомерные.

— На улице нет дождя? — зачем-то спросила я у Любочки, будто та могла это знать.

— Кажется, нет.

— Ваши друзья не имеют привычки греться в вестибюле? — спросила я у Принца.

— До сих пор не имели.

— Но все равно не хочется рисковать… — сказала я и, взяв его за руку, повела через ресторан к черному ходу.

Мы вышли в Калашный переулок. Дождя, слава Богу, не было. Очевидно, он иссяк за целый день непрерывной работы. Я взяла Принца под руку, и мы быстро пошли по переулку. Он так меня ни о чем и не спросил, а я ничего ему не сказала до самого дома.

Когда мы вошли в мою квартиру, была уже половина десятого. Едва закрылась дверь, нас с непреодолимой силой кинуло друг к другу, и мы перестали дышать, соединившись в одно целое в долгом исступленном поцелуе…

Дальнейшее я помню смутно, вернее, почти совсем не помню. Каким-то образом мы очутились в гостиной на диване… Я не знаю, как исчезла с меня одежда, как мы переместились в спальню… Я не понимаю, что он делал со мной, и совсем не отдаю отчета в своих действиях…

Мы опомнились, когда часы в гостиной пробили двенадцать.

— Если я в течение тридцати минут не окажусь в Доме журналистов, мои «друзья» войдут туда и начнут меня искать. Им скажут, что я ушел с женщиной через черный ход. Они узнают у официантки, что это была за женщина, и у вас начнутся неприятности. И потом мой плащ… Он остался у гардеробщика.

— Плевать, — сказала я, зябко кутаясь в простыню. — Я сошью вам новый, еще лучше прежнего…

— Не плевать, — сказал он. — Я уеду, а вам они могут испортить жизнь.

— Когда вы уедете, моя жизнь и без того будет испорчена…

— Я еще ничего не знаю… Я еще ничего не успел сообразить, но мой отъезд уже предрешен. Я должен быть с мамой. Человек, который приедет на будущей неделе и займет мое место, уже подписал контракт. Но это не значит, что мы больше никогда не увидимся…

— Я знаю — мы не увидимся… — дрожащим голосом сказала я.

— Это неправильно так думать. — Он положил горячую руку на мое плечо. — Я непременно найду формальный повод приехать сюда. В крайнем случае, приеду в качестве туриста. Тем более не нужно раздражать моих «друзей», что бы они не мешали моему возвращению…

Он быстро оделся и, поцеловав меня на прощание, вышел из квартиры.

15

Мы встречались почти каждый день. Или я его выкрадывала из Дома журналистов через черный ход, или он прибегал к помощи Геры, семейная жизнь которого за этот месяц серьезно пошатнулась.

Далеко не в первые дни я узнала, почему Серж, Гера и еще несколько человек называли его принцем. Он рассказал о своем происхождении. Показал фотографии своих монарших родственников, своего дома, конюшни, яхты. Я поняла, что он не то чтобы стесняется своего происхождения, но считает его каким-то несправедливым.

Он был твердо убежден, что социализм, отменивший неравенство по рождению, — это будущее человечества. Он не мог не признавать, что пока социализм несовершенен, но горячо верил в то, что когда социализм разовьется и победит на всей земле, то у каждого будет и своя машина, и хороший дом, и яхта, если он того пожелает…

— И собственная конюшня породистых лошадей? — спросила я.

— Нет, — печально покачал головой Принц. — На всех породистых лошадей не хватит. — И тут же нашелся: — Но ведь и не все их любят. И потом, их дорого содержать… Так что лошади будут только у тех, кто их очень сильно любит.

Я не считаю нужным и даже возможным описывать наши встречи. Толстой сказал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Только одна особенность была в нашем счастье, отличающая его от счастья других. Оно с каждым днем уменьшалось, как шагреневая кожа. Я с ужасом считала фатально убывающие дни.

Он успокаивал меня, но от его слов мне становилось только хуже. Я понимала, что всю остальную жизнь мне придется обходиться без этих слов.

Он был совершенно убежден, что мы не только встретимся, но и соединимся, что впереди у нас бескрайняя счастливая жизнь. Он рассказывал, как увезет меня отсюда, если не найдет достойную работу в СССР.

Восхищаясь моими моделями, он говорил, что откроет для меня где-нибудь в самом центре Европы модное ателье, при котором будет магазин. Он ни секунды не сомневался в том, что через несколько лет мое имя будет известно не меньше, чем имена Коко Шанель или Тэда Лапидуса.

Он совершенно искренне верил в то, что говорил. Он был уверен, что все у него получится, как получалось до сих пор. Вот только бы мама была здорова.

Мое же неверие основывалось только на интуиции.

Чем ближе был день его отъезда, тем горше и отчаяннее были наши встречи. Мы выкраивали У судьбы каждую минуту. И, как назло, в последние дни на него свалилась гора хлопот. Он должен был закончить все начатые и уже обещанные материалы, ввести в курс дела своего преемника, познакомить его с Москвой и со всеми нужными людьми.

Необходимо было придумать систему нашей связи. О том, чтоб посылать письма обычной почтой, и разговора не было. В посольство его страны я тоже не могла относить письма. Своему преемнику, которого он знал еще с Сорбонны, он полностью доверял, но встречаться с ним — означало подвергать ненужному риску и меня и его, потому что за новеньким будут смотреть не в четыре, а в восемь глаз. И так будет до тех пор, пока он, как и Принц, не зарекомендует себя верным другом СССР. А на это могли уйти годы.

Наконец мы решили, что я буду отдавать свои письма Гере, тот их будет каким-то образом передавать преемнику Принца, а тот пересылать через дипломатическую почту Принцу. Его письма будут проделывать точно такой же путь, только в обратном порядке.

16

За три дня до отъезда Принца мы вдвоем отправились на электричке в Алабино. Ведь он с того дня ни разу там не был и не мог уехать, не попрощавшись с Петей и Алмазом.

Кроме нас, в вагоне ехала только бригада каких-то ремонтных рабочих в спецовках. Они сидели все вместе и всю дорогу резались в карты, положив на колени между собой какой-то жестяной дорожный знак. При этом они деликатно матерились вполголоса и, воровато поглядывая на нас, покуривали, держа папироски в рукаве. Окошко над ними было приоткрыто, и дым вытягивало на улицу.

Мы забились в угол на двухместное сиденье подальше от веселой компании. Принц всю дорогу храбрился, пытался шутить, но я видела, что он грустен.

— Ты знаешь, когда я тебя полюбил? — спросил он.

— Нет, но догадываюсь… Наверное, когда я пришла в пивной бар?

— Нет. — Он помотал головой. — Раньше.

— Когда я сняла косынку на дороге?

— Нет, еще раньше, — засмеялся он.

Мы говорили по-русски, чтобы не привлекать к себе внимания. В крайнем случае Принца можно было выдать за эстонца. Кто разберется, решила я, эстонский это акцент или какой-нибудь другой. Особенно издалека.

— Неужели тогда, когда я записывала телефон на седле? — с возмущением спросила я.

— Нет. Тогда я тебя полюбил еще больше…

— Ну, тогда я не знаю.

— Я полюбил тебя с самого первого взгляда, когда ты только показалась из-за поворота на дороге.

— Как же ты меня разглядел под этой клеенкой?

— Я увидел твой силуэт. Ты была в Третьяковской галерее?

— Конечно, была… — удивилась я вопросу.

— Конечно, была! — воскликнул он. — Я дурак, что спросил. — Ты помнишь картину Кустодиева «Красавица»? — Он сделал ударение на букве «и».

— Помню.

— У тебя был такой силуэт, как на этой картине…

— Оказывается, у меня есть соперница?

— Нет! Это у меня есть соперник! Кустодиев рисовал картину с тебя.

— А ты посмотрел на табличку под картиной? Там указано, когда она написана. Тогда меня еще и на свете не было, а моей маме было всего семь лет.

— Тогда он рисовал ее с твоей бабушки! Ты же говорила, что очень похожа на нее.

— А вот это не исключено… Хотя нет. Бабушка к тому времени, когда была написана картина, вышла замуж за дедушку и не могла позировать в обнаженном виде. А вообще то ты прав. Самой мне это не приходило в голову, но сейчас я вспоминаю бабушкины фотографии, и действительно есть что-то общее… Неужели тебе всегда нравились такие большие женщины? Странный вкус для человека твоего происхождения и утонченного европейского воспитания.

— Происхождение вашего Питера Первого было более высокое, чем мое, а он полюбил простую женщину, которая стала царицей Екатериной Первой. Она была очень крупная женщина.

— Так он же воспитывался в дремучей России, а ты в Сорбонне…

— Это не имеет большого значения. Я все время любил русских женщин.

— Где же ты их видел? — насторожилась я.

— На картинах. Я очень любил русское искусство и русских женщин. Но когда увидел их в Москве, немножко разочаровался… Они были не совсем похожи на тех, кого я любил…

— Нужно было интересоваться современным искусством, — усмехнулась я.

— И когда я только увидел твой силуэт и то, как ты оглянулась, я подумал, что вот первая русская женщина, которую я встретил. Наверное, они водятся только на лесных дорогах… — Он засмеялся. — А когда ты полюбила меня?

— Я полюбила тебя значительно позже, — серьезно сказала я. — Минут через пять после тебя. Когда ты слез с коня и снял кепку. А до этого я тебя немножко боялась и злилась на твою тупость…

— Да, я был большой болван, — с удовольствием вспомнил Принц.

И Алмаз был в этот день грустный. Он понял, что Принц приехал с ним прощаться. Он смотрел на меня своими темно — фиолетовыми бездонными глазами, и мне чудился в них укор, словно он безмолвно кричал мне: «Да сделай ты хоть что-нибудь! Разве ты не понимаешь, что он уезжает навсегда!»

«Я понимаю, — отвечала я ему тоже одними глазами. — Но сделать ничего нельзя…»

Мы проехались немного на нем вдвоем, как в тот раз, по той же лесной дороге. И Алмаз все время с укоризной оглядывался на меня.

Принц не стал переодеваться в треники. Но кепочку восьмиклинку натянул на нос, как тогда.

Петька, поджидая нас, прикорнул, привалившись к тол стой березе на опушке. Когда мы стали с ним прощаться, Петька шмыгнул носом и отвернулся.

— А я смотрю — вас нет и нет… — сказал он куда-то в сторону. Он, наверное, хотел обнять Принца, но застеснялся и неловко сунул ему руку для прощания.

Принц улыбнулся, привлек его к себе и обнял за плечи.

— Ничего! Увидимся. Напиши как-нибудь… Тебе можно. Ты герой моего очерка, — сказал он, похлопывая его по плечу. — Вот мой постоянный адрес. — Он протянул ему визитную карточку с маленькой золотой короной. — Пиши туда, а мне перешлют, где бы я ни был. А это тебе, чтобы было чем писать…

Он достал из кармана свою роскошную авторучку «Монблан» с золотым пером. На ней была выгравирована точно такая же золотая корона, как и на визитной карточке.

Мы расстались на вокзале. Он поехал по делам, а я домой. Было девятое октября. Уехать он должен был одиннадцатого. Я зашла в квартиру, заперла за собой дверь, села на галошницу и заплакала. Проплакала я все три дня. Просто ничего не могла с собой поделать.

18

Татьяна десятого октября просидела у меня целый день и не могла меня успокоить…

После ее замужества мы редко виделись. А в этот последний месяц и подавно. Она забегала только один раз, дней через десять после памятной поездки за грибами. Я, конечно, рассказала ей все.

— Неужели это тот самый хмырь на лошади? — недоверчиво сказала она, рассматривая фотографии принца, вырезки из газет и журналов, которые он принес по моей настоя тельной просьбе. На одних он был в форме автогонщика с различными кубками в руках, а на других верхом на лошади, замахивающийся или бьющий по мячу странной клюшкой для игры в поло.

— Тот самый. Ты прочитай, как о нем пишут. Видишь, везде перед именем стоит титул.

— А это нельзя самому напечатать? — вдруг спросила Татьяна.

— Какая же дура ты, Танька, — обиделась я. — Дай сюда вырезки.

Но Татьяна вырезки не отдала, а начала их рассматривать по новой… Изучив самым внимательнейшим образом, она отложила их в сторону и сказала со вздохом.

— Ну хорошо, допустим, он принц, но ты-то у нас далеко не Золушка.

— Ты имеешь в виду мои размеры? — холодно спросила я. В нашем любимом с нею фильме, который мы смотрели не менее десятка раз начиная с первого класса, Золушку играла миниатюрная, очаровательная Янина Жеймо.

— Я имею в виду все, — многозначительно сказала Татьяна. — И прежде всего то, что мы живем не в сказке… Это только в сказках бывают счастливые концы.

— А как же у вас с Юриком?

— Он не принц, — сказала Татьяна и добавила: — Хоть и очень хороший.

С тех пор как она вышла замуж, она держалась со мной как старшая подруга, хотя я была старше ее почти на полгода.

В тот вечер, за день до его отъезда, когда он не позвонил в назначенный срок, не позвонил и через час, я ревела белугой, а Татьяна ходила вокруг меня кругами, тыкала мне в стучащие зубы стакан с водой и ругала меня последними словами.

— Дура! — кричала она. — Как ты могла надеяться на что то? Идиотка, распустила губы. Скажи спасибо, что вас еще не засекли. А то бы твой полковник всю твою жизнь выкрутил бы, как половую тряпку. Размечталась… Захотела стать принцессой! — издевательски кричала она мне. — На что ты надеялась, кретинка?

— Ни на что я не надеялась — сквозь слезы соврала я. — Я думала — хоть месяц, да мой.

И действительно, ведь не было у меня никаких конкретных планов на будущее, но где-то в глубине души теплился неясный, еле различимый огонек надежды… Ничего конкретного. И все же…

Наконец он позвонил и сказал, что он в Доме журналистов дает прощальную вечеринку, что меня встретит у главного входа Гера. И во время вечеринки, где будет много посторонних людей и не исключено, что заглянет и кое-кто из самых близких «друзей», мне придется весь вечер изображать девушку Геры.

— Но ведь это ничего? — спросил он.

— Ничего… — сказала я, стараясь не всхлипнуть.

— Тебе ведь с ним придется и дальше встречаться… — Он намекнул на наш договор по поводу писем…

— Да, я знаю… — сказала я.

— Приди, пожалуйста, в том черном костюме, — попросил он.

Танька идти со мной не захотела.

— Что я там как дура буду сидеть! — сказала она. — И Юрик будет переживать… А вдруг я погляжу на тебя и сама зареву… Нет. Иди одна!

19

Я так привыкла к «топтунам» Принца, что чуть не поздоровалась с ними, проходя мимо их машины.

Гера ждал у входа. Он был нарядный и взволнованный.

— Я сижу рядом с ним. Ты будешь сидеть от него через человека, то есть через меня… — бормотал он мне по дороге в ресторан.

За длинным столом сидели человек двенадцать, и среди них была только одна женщина. Красивая и рослая. Мы были с ней немного похожи, только она покрепче и в ее фигу ре ощущалось нечто мужское. Ее звали Марина, и я знала, что она очень известный фотокорреспондент. Больше никого из присутствующих, кроме Сержа, я не знала. Он был уже пьян и, наверное, предупрежден Принцем, потому что когда мы с Герой вошли и все мужчины поднялись, чтобы приветствовать меня, он остался сидеть и вместо приветствия приложил палец к губам.

Я сразу оказалась в центре внимания. Мужчины стали наперебой предлагать мне напитки и закуски. Это немного отвлекло меня от грустных мыслей.

Преемником Принца оказался высокий парень в белой вязаной толстой кофте свободного фасона с шалевым воротником, под которой была белая рубашка с цветастым галстуком. Он носил короткую хемингуэевскую бородку и курил трубку. В общем, был настоящий иностранный корреспондент, каким я его представляла себе до встречи с Принцем. Как же я его ненавидела в тот вечер, хотя он оказался хорошим и очень добросовестным парнем. Для меня он был персонифицированной причиной нашей разлуки. Ведь если б не он, может быть, Принц и не уехал бы… Во всяком случае, так рано.

Самым большим своим достижением в тот вечер я считаю то, что мне удалось ни разу не расплакаться прямо за столом.

Было очень много тостов, из которых следовало, что Принц отличный журналист, прекрасный товарищ, великолепный спортсмен и что всем присутствующим его будет очень не хватать…

Серж в своем уже маловразумительном тосте пытался намекнуть, что и Принцу будет кое-кого из присутствующих не хватать, строил таинственную физиономию и пронзительно шипел, прижимая палец к губам — к самому уголку, так как он уже не попадал на середину. Но, к счастью, смотрел при этом не на меня, а на Марину. Та смущалась и недоуменно пожимала плечами.

Всю вечеринку я была словно под легким наркозом. Я почти не пила, а уж о том, чтобы проглотить что-либо твердое, и речи быть не могло — я подавилась бы первым же куском. Я мечтала только об одном, чтоб скорее вся эта пытка закончилась.

В какой-то момент я почувствовала, что это выше моих сил. Что если я немедленно не уйду, то начну орать, рыдать, бить посуду, швыряться бутылками. Выждав удобный момент, я склонилась к Гере и сказала тихо, но так, чтобы услышал Принц:

— Прости, дорогой, но я должна уйти. Я очень плохо себя чувствую…

— Что с тобой, дорогая? — тут же подыграл он мне, делая преувеличенно участливое лицо. При этом я заметила, как он незаметно ущипнул Принца за ногу.

— У меня невыносимая мигрень, — сказала я еще тише, убедившись, что Принц меня слышит.

— Может быть, ты выпьешь какую-нибудь таблетку, растерянно пробормотал Гера и вопросительно посмотрел на Принца. — У администратора должен быть анальгин…

— Спасибо, дорогой, — решительно сказала я, — это не поможет. Мне нужно лечь.

— Тогда я провожу тебя — неуверенно сказал Гера и панически посмотрел на Принца. Он не знал, что я живу совсем рядом, и перспектива покинуть вечеринку на самом интересном месте его явно не устраивала.

Принц вопросительно и озабоченно посмотрел на меня.

— Не беспокойся, дорогой, — сказала я, быстро взглянув на Принца, — это пройдет. Просто мне нужно прилечь… И не надо меня провожать, не ломай компанию… На свежем воздухе мне станет легче, а через семь минут я буду уже дома.

— Может, я все же провожу? — запетушился Гера, поняв, что опасность миновала.

— Ни в коем случае. Когда все кончится, загляни ко мне на минутку, — сказала я для Принца, глядя при этом на Геру. Принц незаметно кивнул в ответ. — Если не получится зайти, то обязательно позвони…

Принц снова кивнул.

Я ушла по-английски, ни с кем не прощаясь. На улице я посмотрела в стекло серой «Волги». Топтун, сидящий на заднем сиденье, читал газету, повернув ее к свету фонаря, а водитель спал, положив руки на руль, а на них голову.

Когда я отошла от них метров на десять, меня прорвало плачем, который я до боли в горле сдерживала весь последний час.

20

Он позвонил как тогда, месяц назад, едва я вошла в свою квартиру.

— Что-то случилось? — тревожно спросил он.

— Ты разве не знаешь, что случилось? Ты уезжаешь — вот что случилось, — сквозь слезы сказала я.

— Я испугался. Я подумал, что-нибудь еще…

— Этого тебе мало? — всхлипнула я. — Знаешь французскую пословицу? Разлучаться — это умирать по частям. Ты думаешь, это не больно — умирать по частям? Уж лучше бы сразу…

— Пожалуйста, не плачь, — сказал он.

— Я не плачу, — сказала я.

— Хочешь, я их брошу?

— Они-то здесь причем? Они любят тебя, пришли проститься… Не порть людям праздник.

— Я приду как только смогу… — сказал он.

«Боже мой, — думала я, — как много можно прожить и пережить всего за один месяц! Целую счастливую жизнь с трагическим концом…»

Я знала, что мы никогда больше не увидимся, что бы он ни говорил и ни думал. Я знала цену командировочным и курортным романам, знала, чем они, как правило, кончаются. Права, права была Татьяна… Все было слишком хорошо, что бы быть настоящим. Хотя и Принц был не поддельным. И влюблен он был по-настоящему. Но он даже сам не понимал, что огонь его чувства раздувает ветерок предстоящей неминуемой разлуки. Это было чем-то вроде острой приправы…

Я чувствовала себя нянечкой с заигравшимся ребенком. Он сидит на стуле и изображает из себя самолет. Он гудит, планирует руками, изображая серебристые крылья, а я стою сзади с ложкой рыбьего жира, который ему пришла пора принимать… Еще минута, и он спустится на землю и будет глотать противный рыбий жир, без которого никак не обойдешься в этой жизни, и со слезами ляжет спать, потому что не доиграл…

Впрочем, может, в своей жизни он обходится без трудностей и огорчений? Тогда это еще хуже, потому что, проснувшись поутру, он увлечется новой игрой… И еще сильнее.

21

Он пришел около двенадцати часов, и мы впервые провели с ним целую ночь. Гера сумел отпроситься у своей жены по случаю отъезда принца. Наверное, его любовница тоже радовалась…

Я не помню, как мы провели эту ночь, как не помню и нашей первой близости. Когда так сильно любишь, подробности исчезают, ведь запоминаешь лишь то, что наблюдаешь хоть немножко, но со стороны. А когда любишь без памяти, душа слишком занята, заполнена другим человеком.

Для меня это, кроме всего, еще была и попытка «надышаться перед смертью». Но не зря же пословица говорит, что перед смертью не надышишься. Ибо… не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Всю ночь я тщетно пыталась это сделать. Но единственное, что у меня осталось, — это его запах на подушке и ощущение его рук на коже…

Никогда прежде не думала, что можно плакать во время любовных ласк…

Почему я так решительно не верила в нашу встречу?

Он должен был уезжать с Белорусского вокзала в девятнадцать часов. Я твердо пообещала ему не приходить на вокзал, чтобы не создавать излишнего напряжения и не подвергать себя дополнительному риску. Ему стоило большого труда убедить меня в этом. Но меня словно заклинило. Я каждый раз согласно кивала головой на каждый его разумный довод, а когда он умолкал, тихо спрашивала:

— Можно я приду на вокзал? Я только постою в сторонке. Меня никто не заметит в толпе.

Он начинал все сначала.

22

Около пяти вечера я позвонила Татьяне и попросила ее поехать со мной на Белорусский вокзал.

— Я тебе там очень нужна? — спросила Татьяна, объяснив что-то в сторону Юрику.

— Если у тебя дела, то извини за беспокойство, обойдусь…

— Какого черта, Маня?! Что, уже и спросить нельзя? У тебя к старости портится характер. Просто мы с Юриком давно хотели посмотреть «Фанфары любви». Я и так вчера с тобой полвечера просидела…

— Я же сказала, что обойдусь.

— Да причем здесь «обойдусь» — вспылила Татьяна. — Просто я вот что подумала: после того как поезд отойдет, там уже делать совсем нечего будет, так ведь?

— Ну так…

— Вот я и пошлю Юрика за билетами на восемь часов в «Центральный». Мы же успеваем, правильно?

— Не думаю, что у меня будет настроение идти после этого в кино…

— Да ты что, Маня! Это же потрясная немецкая комедия. Там два парня переодеваются в теток, чтобы играть в женском оркестре! Ты хоть отвлечешься немножко…

— Ну хорошо…

— Во сколько выходим?

— Поезд отходит в семь ровно, значит, нам надо быть там в шесть.

— Ты что — совсем уже умом тронулась? Что мы там будем делать целый час?

— Ждать.

— Ни один нормальный человек не приезжает на вокзал раньше чем за полчаса. Он что — примчится заранее занимать места на крыше вагона? У нас сейчас что — гражданская война на дворе? Да и поезд раньше чем за полчаса не подают. Ты что молчишь?

— Если не хочешь — не ходи… — тупо сказала я.

— Ты точно тронутая, — горестно вздохнула Татьяна. — Во сколько выходим?

— Прямо сейчас…

В ответ Татьяна только застонала и заскрежетала зубами.

Мы встретились у ее дома. Она убедила меня пойти на вокзал пешком. Я же намеревалась поймать такси.

— Ты хочешь быть там в половине шестого? — издевательски поинтересовалась Татьяна. — Я знала, что от любви глупеют, но даже и не предполагала, что до такой степени…

23

На вокзале мы оказались в четверть седьмого. Разумеется, никто еще и не думал подавать наш (вернее, его) поезд. Мы расположились на площади перед платформами около бюста В. И. Ленина.

Около семи часов отходили сразу несколько поездов, и на площади было много народу. К нам очень скоро привыкли отъезжающие, и какой-то мужик в колючем драповом полупальто попросил нас присмотреть за кучей его перевязанных бельевой веревкой чемоданов, а сам побежал за пивом. Я предупредила его, что мы можем в любой момент отойти, и его вещи сопрут. Он лукаво погрозил нам пальцем с отбитым черным ногтем и сказал:

— Котенок в людях понимает! Котенок знает, кому оставить… — И убежал.

— При чем здесь котенок? — спросила я, вглядываясь в поток идущих к платформам людей.

— А фиг его знает, — пожала плечами Татьяна. — Может, фамилия такая…

Он вернулся быстро с авоськой, полной бутылок «Жигулевского». Одну открытую он на ходу то и дело прикладывал к губам, как пионер горн. Подойдя к нам, он обтер рукавом горлышко бутылки и протянул ее мне.

— Хошь глотнуть?

Я даже попятилась от такого предложения.

Тогда он повернулся к Татьяне.

— А ты, малявка?

— Пошел ты, дядя, со своим пивом… — беззлобно огрызнулась Татьяна.

24

Наш поезд подали ровно за полчаса. У меня оборвалось и застучало сердце. Я знала, что у него одиннадцатый вагон.

— Может, пройдем дальше и будем ждать со стороны десятого вагона… Я буду делать вид, что провожаю тебя…

— Ну да, — сказала Татьяна. — А когда поезд тронется, я должна буду вскочить в вагон и махать тебе оттуда ручкой? Мы так не договаривались.

— Тогда мы обе будем махать кому-нибудь из десятого вагона. Кто там чего разберет в суете… Зато «топтуны», если пойдут за ним, то останутся по ту сторону его вагона.

— А ты не так глупа, как кажешься, — сказала Татьяна. Постоянно оглядываясь, мы прошли к десятому вагону, который оказался вагоном-рестораном. Тогда мы прошли в самую голову девятого, потому что пассажиров запускали через переднюю дверь.

— Ну и хорошо, — сказала я. — Он здесь меня не увидит…

Сперва вдалеке показалась тележка с целой горой чемоданов, потом я увидела Принца. Он шел в своем светлом коротком плаще в окружении целой толпы провожающих, среди которых я узнала его преемника, Сержа, Геру и еще парочку друзей, которых видела вчера на проводах в ресторане.

— Не пускай меня к нему, — прошептала я Татьяне.

— Как же! Удержишь тебя, — ворчливо сказала она, намертво вцепляясь в мою руку.

Толпа провожающих Принца остановилась около вагона.

Кто-то из друзей попытался снять с тележки чемодан, но Принц движением руки остановил его. Он что-то сказал носильщику, и тот с видимым удовольствием принялся заносить чемоданы в вагон. Серж достал из портфеля бутылку шампанского и открутил проволочную оплетку. Шампанское громко хлопнуло, обдав пенной струей проводницу и стенку вагона. Все, включая и проводницу, засмеялись и начали по очереди прикладываться к горлышку бутылки. Только проводница отказалась, что вызвало новый взрыв хохота.

Острое чувство тоски и одиночества сдавило мое сердце. Я почувствовала себя выброшенной из этой праздничной настоящей жизни. Глаза мои наполнились слезами. Татьяна, внимательно наблюдающая за мной, протянула мне носовой платок и попыталась развернуть спиной к Принцу. Но не тут-то было… Я не скрываясь смотрела в его сторону.

Он стоял ко мне спиной и все время оглядывался в сторону площади, туда, откуда я могла появиться. Может быть, он и ждал, что я, несмотря на все запреты и клятвы, все-таки приду… А я стояла здесь и смотрела, как улыбаются люди, которые видят его лицо. Гера, очевидно, понял состояние Принца и, оглянувшись, тоже посмотрел в сторону площади.

Подбежала к компании опоздавшая Марина с букетом белых хризантем и с большим фотоаппаратом на груди. Она тут же получила свой глоток шампанского и начала компоноватъ бесформенную толпу провожающих с Принцем посередине. Она развернула группу таким образом, что все оказались лицом к нам.

По команде Марины все замерли с застывшими улыбками, и вдруг улыбка медленно сползла с лица Принца. Он увидел меня и непроизвольно дернулся в мою сторону. И столько в его глазах было тоски, мольбы, вины, что я, завороженная его взглядом, медленно, как лунатичка, шагнула к нему навстречу, даже не замечая, что на моей руке висит Татьяна и отчаянно пытается до меня докричаться.

Я ничего не слышала в этот момент. Я просто шла, не отрываясь от его глаз, боясь оборвать этот взгляд — последнее, что нас связывало…

Где-то на полдороге Татьяна, убедившись в тщетности своих слов и усилий, отцепилась от меня. Марина, заметив через видоискатель аппарата странный взгляд Принца, отняла аппарат от глаз и оглянулась. Провожающие, невольно проследив ее взгляд, все с дружным недоумением уставились на меня. Принц, высвободившись из чьих-то объятий, тоже медленно и как во сне, почти не касаясь асфальта, двинулся ко мне навстречу.

Мы бесконечно долго сближались, но это было и не столь важно. Мы уже соединились взглядами…

Мы сошлись где-то посередине вагона-ресторана и слились в долгом, мучительном, горьком от слез, нерасторжимом объятии… Он что-то горячо шептал мне в шею, иссушал губами слезы, снимал поцелуями стон с губ…

Не знаю, сколько мы так простояли… Опомнились лишь тогда, когда нас начали силой растаскивать. Меня Татьяна, а его Гера и Серж. Его буквально на руках, как мертвецки пьяного, отнесли к вагону и запихнули в двери, и в ту же секунду поезд тронулся…

Через несколько секунд его вагон, из которого он чуть не вываливался, перевесившись через руку проводницы, намертво вцепившейся в поручень, проплыл мимо меня. Я не побежала вслед за ним. Мои ноги вросли в платформу. Я словно окаменела…

Последнее, что я помню, — это удивленно-внимательные взгляды «топтунов» которыми они проводили меня, когда Татьяна волокла меня, почти бесчувственную, мимо них по платформе.

Они все-таки пришли проводить Принца. Но мне это было уже все равно. Мне многое с того вечера стало все равно.

Мы с ней до сих пор не понимаем, каким образом Татьяна доперла меня до кинотеатра «Центральный». Вся штука в том, что она сама этого не помнит, потому что мое горячечное, бредовое состояние передалось в какой-то степени и ей.

Верный Юрик нас ждал с билетами у входа.

Я совсем не помню ни содержания этой комедии, ни лиц актеров, ни музыки… В память врезалось лишь одно. Зрители почти непрерывно и очень громко хохотали, и это давало мне возможность плакать, не боясь, что меня услышат…

Должна сказать, что с тех пор я словно разучилась плакать. Изредка подкатывает комок к горлу, и то лишь в случаях умиления. Но я очень быстро с ним справляюсь. Во всех остальных случаях (обида, огорчение, жалость к себе) я злюсь. А когда уж очень припирает жизнь, то просто свирепею. И тогда лучше не подворачиваться мне под руку.

Наверное, в те дни я выплакала все слезы, отпущенные мне на целую жизнь.

25

Через десять дней после отъезда Принца мне неожиданно позвонил Гера и сказал, что хорошо бы повидаться… Я сдуру не сообразила, о чем это он, и начала тоскливо объяснять что в последнее время совсем не выхожу из дома, что настроение у меня сейчас совсем не для встреч…

— Ну вот я и попытаюсь вам его исправить… — многозначительно произнес он.

Я хотела было возмутиться таким предательским поведением, но подумала, что раз уж я сама не верю в возвращение Принца и в продолжение всей этой истории, то ему-то сам Бог велел.

— Нет, Гера, спасибо за участие, но как-нибудь в другой раз, позже, когда немножко успокоюсь… А пока все еще очень… — Я замолчала и хотела уже повесить трубку, как он, очевидно, почувствовав это, закричал:

— Минуточку, минуточку! Как же так?! Нам именно сей час нужно встретиться… Как же вы успокоитесь, если мы сегодня не встретимся? Ну в крайнем случае завтра… А потом я всю неделю буду занят. Я же не могу…

И тут по его благородному возмущению я начала догадываться, что он звонит не просто так, чтобы склеить девочку на вечер… Я пригласила его немедленно зайти ко мне.

Гера привез мне письмо от Принца. Я угостила его кофе и не могла дождаться, пока он уйдет. При нем я читать не могла. Наконец он попрощался, я закрыла за ним дверь и распечатала конверт.

Письмо было помечено четырнадцатым октября. Стало быть, он написал его буквально на другой день по приезде. Я это поняла, правда, только на третьем прочтении письма.

Боже мой! Какое это было письмо! Он подробно описал, как мучился в своем купе, которое он, разумеется, занимал один, так как у него было слишком много вещей, как он не сомкнул глаз ни в первую ночь, ни во вторую, уже в Европе… Там были такие слова о любви, что у меня внутри стало тепло, как после стакана водки натощак (такое однажды было со мной), и даже слегка закружилась голова…

Потом шло нечто более существенное. То, что позволило мне глубоко вздохнуть первый раз за последнее время. Он писал о своих планах. О том, что мама сейчас лежит в очень хорошей клинике и есть надежда если не на полное выздоровление, то на то, что положение стабилизируется, и это позволит ему месяца через два снова приехать в СССР, и тогда мы сможем пожениться… Если, конечно, я не буду возражать.

— Я не буду возражать! — прошептала я и начала читать сначала… И еще раз. И еще… И еще… И еще несколько раз до возникновения его голоса, до ощущения его рук на своей коже.

Радость, внезапная надежда, любовь переполнили меня и требовали немедленного выхода. Я позвонила Татьяне и прочитала ей некоторые куски письма по телефону.

— И это все? — подозрительно спросила Татьяна.

— Нет… Там еще много…

— А чего же ты то не читаешь?

— Это я читать не могу, — сказала я и покраснела от удовольствия.

— Да ладно, Маня, мне-то можно. Я же твое второе я. Между прочим, и третье и четвертое тоже…

— Нет, — сказала я, закрывая глаза от счастья, — приходи, сама прочтешь, а я это вслух произнести не могу…

— Может, тогда и мне нельзя читать? — испугалась она.

— Можно, — сказала я. И села за ответное письмо. Но начать я его в тот день не смогла. Слишком много слов стремились из меня вырваться одновременно…

26

Письма от него приходили через каждые два-три дня.

Накал страстей в них повышался от письма к письму.

Разумеется, он тоже видел на вокзале своих «топтунов». И даже попрощался с ними, приподняв шляпу и раскланявшись, когда они вышли из своей «Волги». Он хотел было по дарить им что-то, но Гера убедил его не будить лихо, пока оно тихо…

Конечно, они не могли не видеть наших прощальных объятий, и потому Принц в каждом письме спрашивал у меня, не беспокоят ли меня наши общие «друзья»?

Я и сама думала об этом и ждала, что Николай Николаевич как-нибудь проявится, но он молчал. Из этого можно было сделать два вывода. Или он успокоился, или копил информацию и злобу. Надеяться на то, что он не в курсе дела, было нелепо.

Гера начал шутить, что он рассчитывал на легкую дружескую услугу, а это оказалось тяжелой работой, и поэтому пора назначить ему зарплату. Я согласилась и сшила ему две пары модных узеньких брюк. Ширина брючины у официальной пары была двадцать сантиметров, а у другой — он ее называл «кобеляжной» — восемнадцать.

Потом в одном из писем внезапно возникла дата его приезда. Пока приблизительная — «на Рождество». Потом, в следующем письме, конкретная, — 21 декабря.

Я стала считать дни, как считает их отсидевший пятнадцать лет заключенный, когда ему остается всего полтора месяца до выхода на свободу. Моих дней до счастья было 42.

Принц просил меня проконсультироваться у опытных адвокатов, чтобы не было никаких накладок во время его краткосрочного приезда. Он попросил узнать, как можно будет переправить через границу те вещи и книги, с которыми я не захочу расстаться.

Я была рада этим поручениям. Мне нужно было чем-то заняться, чтобы не сидеть и не смотреть на календарь.

27

Через «сырную» команду Певца, которую я продолжала обшивать, несмотря на все переживания, я познакомилась с известным в то время адвокатом Иосифом Борисовичем Братманом, специалистом по гражданским и бракоразводным делам.

Мы встретились у меня дома, так как в консультации для нашего разговора обстановка была мало подходящая.

Это был невысокий, плотный, с красивыми седыми баками человек лет пятидесяти. Он носил очки в тонкой золотой оправе и во время разговора не выпускал из рук слегка потертый портфель из тисненой под крокодиловую кожи. Со дна его быстрых и внимательных светлых глаз, когда он забывался, всплывала печаль, слегка приперченная цинизмом.

Когда я ему коротко изложила суть моего вопроса, он внимательно вгляделся в мое лицо и, думая о чем-то своем, машинально проговорил:

— Мария, Мария… А как вас по батюшке величать?

— Мария Львовна.

— Вот как, — удовлетворенно сказал он. — А чем занимается ваш батюшка?

— Занимался… — поправила его я. — Он был главврач Кремлевской больницы… — сказала я. — Его посадили по «делу врачей»…

— Понимаю, — сочувственно кивнул Братман. — А как была его фамилия?

— Грингауз, — сказала я и зачем-то прибавила: — Мама звала его сокращенно Грин…

— Я так и думал, — сказал Братман. — Кровь чувствуется. Хотя на первый взгляд не скажешь… А как ваша фамилия?

Я назвала свою фамилию, которая была у меня мамина, бабушкина, на самом деле дедушкина.

— Это, с одной стороны, хорошо… — задумчиво сказал Братман. — А с другой стороны… Ваш жених еврей?

— Нет… — удивилась я.

— А с другой стороны плохо, — закончил свою предыдущую мысль Братман. — Будь он еврей, было бы тяжелее вообще, но некоторые частные проблемы снимались бы. Но на нет и туда нет и сюда нет… — он довольно хохотнул собственной шутке.

Я не стала объяснять, что мой папа только наполовину еврей. Не хотела его разочаровывать.

Братман подробно рассказал, какие понадобятся документы для регистрации нашего брака и для моего выезда из СССР на постоянное место жительства в капиталистическую (хоть и дружественную к СССР) страну. Предупредил, какие сложности могут возникнуть.

— С того момента как вы подадите заявление в загс, будь те готовы к самым неожиданным осложнениям, — понизив голос и округлив глаза, сказал он. — А как только подадите заявление на выезд, эти осложнения все сразу и возникнут… Мне говорили, что вы работаете по патенту?

— Да.

— Патент у вас заберут, — твердо пообещал он. — Так что советую отложить на этот черный день немножко денег. Вы комсомолка?

— Да.

— Очень плохо, — нахмурился Братман. — Учитесь?

— В будущем году в марте должна кончить институт.

— Какой?

— Иностранных языков.

— Вы понимаете, что никто вам не даст его закончить?

— Язык я и без того знаю, а диплом… Плевать.

— Совсем не плевать! — возмутился Братман. — Диплом — это очень важно! Очень! Вы потом это поймете! А кто по профессии ваш жених?

— По профессии… — Я замялась. — Даже не знаю… Здесь он работал корреспондентом (я назвала газету). Раньше был автогонщиком, еще раньше путешествовал и писал туристский справочник, был председателем клуба любителей игры в поло. Профессионально занимается лошадьми…

— Странный образ жизни у вашего жениха… — задумчиво сказал Братман и изучающе посмотрел на меня. — А вы уверены, что он может заработать на жизнь?

— Думаю, что с голоду мы не помрем, — с тайной гордостью улыбнулась я, — вообще-то он принц…

— В каком смысле? — Братман поднял брови выше очков.

— В самом прямом. В генеалогическом.

— То есть как принц?

— Обычный принц крови. Член царствующей фамилии (я назвала ее), по-моему, далеко не бедный человек. Работает из чистого интереса.

— Что же вы мне голову морочите, дорогая Мария Львовна? Если он на самом деле принц, то вопрос будет решаться совершенно на другом уровне. Хотя… — он почесал мизинцем затылок. — Хотя кто их разберет, что у них в данную минуту на уме. Политические интересы — самые запутанные и скрытые интересы в мире. Может, им выгоднее, наоборот, помешать, прибегнуть к шантажу… В общем, Мария Львовна, легкой жизни не ждите.

— Я и не жду, — сказала я.

— Одно только хорошо, что никого из родных у вас нет, ни на кого они не смогут оказать давление…

— Да, с родными, можно сказать, повезло… — усмехнулась я.

Когда он уже оделся и совсем собрался уходить, я, жутко смущаясь, — терпеть не могу этих разговоров — спросила, покраснев при этом:

— Простите, Иосиф Борисович, сколько я вам должна?

— Ох, девочка, не все измеряется деньгами. Меня хорошие люди по-дружески попросили — я пришел. Мне было приятно с вами познакомиться. При чем здесь деньги? Может, когда и встретимся? Может, на свадьбу пригласите посмотреть на живого принца?

— Конечно, — зарделась от удовольствия я. — Считайте, что уже пригласила. Только бы она была, эта свадьба.

— А куда он денется?! — воскликнул Братман. — Да я бы за такой невестой на край света приехал бы, не то что в Москву… Кстати, Машенька… — Он снова понизил голос и почему то оглянулся на дверь. — Мне говорили, что вы замечательная портниха и понимаете в стильных вещах. У меня есть одна… — Он на секунду запнулся, подбирая слово, — одна дальняя родственница… Она из провинции, а здесь учится на юрфаке МГУ. Ее зовут Оля. Я ее немножко, по-родственному, опекаю… Она славная девочка и очень хорошенькая, но совершенно не чувствует современного стиля… Если вы позволите, я пришлю ее к вам на выучку… Сошьете ей что-нибудь, присоветуете… Насчет денег не беспокойтесь, сколько нужно, столько и заплатим… Просто ей самой еще трудно ориентироваться… — с виноватой улыбкой закончил он.

— Я буду рада вам помочь, — сказала я.

— А я — вам, — серьезно ответил он, — хотя лучше будет, если моя помощь вам в этом деле больше не понадобится.

28

К приезду Принца я решила пошить себе новый костюмчик, который на первый взгляд смотрелся бы как его любимый черный, но был совершенно другой. Такой же облегающий, но другого фасона и совершенно из другого материла. Для этого я прикупила темно-синюю английскую шерсть с красной редкой полоской. Из этого же материала сделала и галстук.

А для свадьбы я решила сшить белое прямое платье с узким рукавом «до перчаток», со строгим узким, но довольно глубоким вырезом.

К платью я присмотрела маленькую белую шляпку типа «таблетка», расшитую перламутром. К этой шляпке приложила кусочек тонкого тюля, украсив его искусственными жемчужинами, и получилась изящная вуалетка, отдаленно напоминающая свадебную фату.

На шею я решила повесить бабушкино ожерелье из нашего, северного, речного жемчуга. Дедушка купил его на Нижегородской ярмарке и заплатил совсем недорого, чем и гордился всю жизнь. Правда, и жемчужины были не очень крупные и не идеальной формы, но все равно смотрелось ожерелье очень красиво.

Белые длинные перчатки, белая лаковая сумочка и белые туфли довершали свадебный туалет.

Он прилетал во Внуково-2. Тогда международного аэропорта Шереметьево еще не было. В письмах мы уговорились, что я буду его встречать открыто, не скрываясь. Какой смысл был прятаться, если на другой день мы пойдем подавать заявление в загс?

В аэропорт я приехала на такси. Войдя в здание, я развернула газету, в которой привезла букет ярко-красных гвоздик на длинных ножках. Они тогда еще только-только начали появляться в продаже и считались последним криком моды.

Самолет прилетел минута в минуту. Вскоре показались его первые респектабельные пассажиры. Я не ждала Принца в первых рядах, как, впрочем, не ждала и в последних. Не станет он проталкиваться вперед, даже если очень, очень надо — не в его это характере. И в последних он не окажется. Тут уж он постарается не оказаться…

Я улыбнулась этим своим мыслям. Может, это и правильно, что нам пришлось разлучиться на эти семь-десять дней, — решила вдруг я. — Мы из писем смогли лучше узнать друг друга. А то во время наших встреч нам вечно не хватало времени на разговоры… Мы только и поговорили, что по дороге в Алабино. Но тогда мне уже было ни до чего… Я только и думала что о разлуке. Притом я готовилась к разлуке навсегда. Даже тогда подумала: «Если он мне не напишет и не приедет, я не буду думать, что он плохой. Я буду думать, что его поезд потерпел крушение…» Я даже хотела сказать ему об этом, но вовремя одумалась…

Пассажиры шли поодиночке и не очень густо. Очевидно, всякие пограничные и таможенные формальности отнимали немало времени…

Когда прошла примерно половина пассажиров, случилась заминка минут на тридцать. Встречающие — я была там, естественно, не одна — заволновались и начали выдвигать различные версии. Одна из них была неприятная. Дама с чернобуркой на плечах, стоявшая передо мной с букетом белых калл, оглянулась ко мне и с видом знатока сказала:

— Ясное дело, кого-то на контрабанде поймали… — и снова повернулась к проходу, по которому почему-то перестали выходить пассажиры.

Черно-бурая лисица с ее плеча посмотрела на меня своими печальными стеклянными глазами.

Еще минут через двадцать мучительного ожидания в проходе появился потный, растерзанный толстяк в расстегнутом тяжелом пальто, под которым виднелась белая рубашка с галстуком бабочкой.

— Вова! Наконец-то! — крикнула дама с чернобуркой, бросаясь к нему навстречу. — Что случилось, Вова? Мы тут все изнервничались…

— Да там зайца поймали… Летел без билета, без документов и пытался нелегально перейти границу… — хихикнул толстяк, довольный, что для него лично все неприятности уже позади. — Ну здравствуй, мамуля! — крикнул он, бросив на пол чемоданы и расставив руки.

Дама бросилась к нему в объятия, и зал ожидания огласился сочными поцелуями.

Потом вышли еще несколько пассажиров, и я немного успокоилась. Вернее, приятное волнение перед встречей достигло апогея. По глупой детской привычке я даже загадала, что если он выйдет третьим после этой старушки, то все будет хорошо… Я даже не додумала до конца, что именно будет хорошо. И будет ли хорошо, если он выйдет раньше…

Третьей вышла девушка в военной форме и в погонах. Только на ногах у нее были туфли вместо сапог. В руках была табличка, на которой синим карандашом была написана моя фамилия с инициалами. Что-то дрогнуло у меня в груди. Я шагнула к ней навстречу:

— Это я, — сказал я, называя свою фамилию.

— Мария Львовна, у вас есть с собой какие-нибудь документы, удостоверяющие вашу личность?

— Только паспорт, — сказала я.

— Разрешите, — протянула руку она.

Я достала из сумочки паспорт. Она внимательно его перелистала с первой страницы до последней. Протянула мне. — Этого достаточно, — сказала она. — Пройдемте со мной.

— А что случилось? — испуганно спросила я.

— Вы там все узнаете… Товарищи, пропустите, — начальственно окрикнула она встречающих, которые загородили проход.

Мы прошли за какую-то металлическую стойку, потом в узкий проход, через который таможенники выпускали пассажиров, потом еще через один проход, потом мимо стеклянной будки, к которой стояла терпеливая очередь. Офицер в фуражке пограничника, сидящий в этой будке, проводил меня долгим бдительным взглядом.

Пройдя узким коридором, мы вошли в какую-то неприметную дверь и очутились в глухой комнате без окон. За письменным столом сидел пограничник без фуражки с погонами майора. Около двери стоял, привалившись к стене, лейтенант, а перед столом посередине комнаты на зеленой табуретке сидел Принц. Он сидел спиной к двери. Когда мы вошли, он оглянулся и стал подниматься, уронив при этом табуретку.

Наше объятие напомнило мне то, на перроне, под десятками взглядов. Только в этот раз я не плакала, так как разучилась…

Он молча покрывал мое лицо поцелуями, я делала то же самое…

Понятия не имею, сколько мы так простояли, не произнеся ни слова, но через какое-то время майор-пограничник начал нервно покашливать. Потом начал покашливать и лейтенант. Потом майор надел фуражку и сказал официальным голосом:

— Товарищи! У вас на все про все не более пятнадцати минут. И то я ради вас иду на должностное преступление.

— Что случилось? — спросила я, не выпуская его из объятий.

— У меня пропал бумажник… — виновато улыбнулся он и еще крепче прижал меня к себе.

— Ну и пусть… — сказала я, целуя его губы.

— Но там все мои документы и деньги…

— Ерунда, — сказала я. — У меня есть деньги.

— Но я не могу выйти из этой комнаты. Меня не пустят в СССР. Мы не сможем с тобой пожениться и я не увезу тебя…

— Что значит «пропал»? — сказала я, разомкнув объятия и слегка отступив от Принца, чтобы лучше его видеть. Я еще ничему не верила, я еще улыбалась. — Ты его, наверное, обронил в самолете. Нужно посмотреть под сиденьями.

— Уже смотрели… — развел руками он.

— Наверное, плохо смотрели, — упрямо сказала я. — Он не может пропасть.

— Я сам смотрел.

— Нужно еще раз посмотреть.

— Я еще раз смотрел.

— А может, он остался там, в твоем аэропорту? Нужно позвонить туда, и тебе его вышлют… — Я уже верила в то, что бумажник с документами пропал, но все еще упорно не хотела поверить, что судьба сыграла со мной свою очередную шутку.

— Нет, это невозможно. Я, когда вошел в самолет, положил билет в бумажник, а бумажник — во внутренний карман пиджака…

— Ты вставал с места?

— Да, несколько раз… В бизнес-классе летел мой клубный знакомый. Я два раза подходил к нему и один раз ходил в туалет…

— Ты был в пиджаке?

— Не все время. Только сначала. Потом я его снял, потому что в самолете стало очень тепло.

— Ты оставлял пиджак?

— Один раз, на кресле, когда ходил в туалет…

— У тебя украли бумажник. Товарищ майор, у него украли бумажник! — строго сказала я, поворачиваясь к пограничнику. — Нужно немедленно всех обыскать.

— С какой это стати? — весело удивился майор. Его эта ситуация немножко забавляла.

— Ведь ясно, что украли, и вы сами это прекрасно понимаете. — Я подошла к его столу. — Вы же слышали, как все было. Товарищ на минутку оставил на кресле пиджак, и у него вытащили бумажник с деньгами и документами. Неужели вы не понимаете, что это международный скандал. Меня вдруг осенило. — Товарищ — журналист. Представляете, что он может после этого написать про нашу страну? — Я уже почти кричала, навалившись на его стол.

— Успокойтесь, гражданочка, успокойтесь… — нахмурился майор. — Не надо давить мне на психику. Во-первых, неизвестно, украли или не украли. Может, гражданин сам его как-нибудь выбросил. Спустил в туалет, к примеру…

— Для чего?! — возмутилась я.

— Мало ли для чего? — пожал плечами майор. — Может, захотел сменить фамилию и биографию. Может, он на родине у себя чего-нибудь натворил и теперь следы заметает…

— Но это же чушь!

— Может, еще какая причина у него была, — продолжал рассуждать майор, не обращая внимания на мою реплику. — Допустим, не хочет человек жениться, а уже обещал… Тогда очень удобно потерять документы… Вроде и готов жениться, да не может… Очень удобно…

— Простите, товарищ… — вмешался Принц, — но за такие слова даже в экстерриториальном помещении бьют морду…

— Простите, товарищ, — миролюбиво пояснил майор, — но я обязан проработать все версии. Лично против вас я ничего не имею… Хорошо, приступим к следующей версии. Допустим, что украли. Только допустим. Тогда не известно, кто украл. В самолете было больше половины иностранцев. Но мы пограничники и никого, кроме нарушителей границы, обыскивать не можем. Наше дело охранять государственную границу, а не имущество иностранных граждан. Это дело милиции — обыскивать. Но и милиция не сможет этого сделать. Она даже появиться здесь не может, потому что мы находимся в экстерриториальном помещении. Здесь, — он постучал по столу, — не Советский Союз. Допустим, мы всех выведем на территорию СССР и пригласим милицию, но и тогда для того чтобы устроить повальный обыск, нужна санкция прокурора. А он ее не даст без веских на то оснований…

Он замолчал и посмотрел на меня с удовлетворением, я бы даже сказала, с некоторой гордостью, словно в его задачу входило любой ценой оставить Принца без документов, и он с этой задачей блистательно справился.

— Кроме того, — радостно спохватился майор, — а как мы обыщем тех, кто уже прошел паспортный и таможенный контроль и спокойно уехал в Москву. Вор мог выйти из аэропорта и передать бумажник своим сообщникам. А тут уж ищи ветра в поле… Так что, гражданочка, у вас уже осталось десять минут… Употребите их правильно…

Он кивнул лейтенанту у двери, и тот вышел из комнаты, а сам демонстративно углубился в какие-то бумаги.

Мы с Принцем отошли в дальний от майора угол.

Что мы могли сказать друг другу в утешение? Все слова казались глупыми… И потом этот майор…

— Не нужно мне было приходить тогда на вокзал… — сказала я. — Мы думали, что обошлось, а оно, видишь, как обернулось…

— Ты думаешь, это проделки наших друзей? — спросил Принц по-французски.

— Я в этом уверена… — сказала я.

Майор озабоченно поднял голову от документов. Очевидно, с французским языком у него были проблемы.

— Товарищи, — улыбаясь, с ласковой угрозой в голосе сказал он, — если можно, говорите, пожалуйста, по-русски, а то я могу что угодно подумать… Например, что вы шпионы…

— Извините, товарищ майор, от волнения сорвалось с языка… — ответил ему такой же улыбкой Принц.

— Когда мы теперь увидимся? — Я дернула за рукав Принца, заставляя его повернуться ко мне. Ведь этот самодовольный жлоб мог в любую секунду прервать наше свидание.

— Я думаю, очень скоро… Если с мамой будет все в порядке…

— Как она?

— Ничего… Плохо… Но пока ничего… Это «ничего» может кончиться в любой момент. Это, к сожалению, не лечится…

— Это то самое?

— К несчастью…

Мы с ним еще до его отъезда больше всего боялись, что это рак… Так оно и оказалось.

— Боже мой! — вздохнула я.

— Она прекрасно держится, — печально сказал Принц. — Она шлет тебе привет…

Он повернулся к майору совсем спиной и вынул из жилетного кармана белое колечко с розочкой посредине. Лепестки цветка были усыпаны крошечными бриллиантиками, и поэтому розочка вся светилась.

Я с трудом сдержала восторженный возглас.

— Это еще и от нашей бабушки привет… — улыбнулся Принц, надевая кольцо мне на безымянный палец правой руки.

— Простите, гражданин, — раздался над ухом противно вежливый голос майора. Мы и не услышали, как он подошел. — Вы это колечко задекларировали?

— Вы же знаете, что я не проходил таможенный контроль, — досадливо поморщился Принц. Ему надоела эта игра в кошки-мышки.

— Тогда гражданочке придется вернуть колечко.

— Но это же свадебный подарок от моей мамы… — сказал Принц.

— Вот на свадьбу и подарите, — улыбнулся довольный своим остроумием майор.

29

На этот Новый год я даже елку не ставила и встречала его в одиночестве перед телевизором, обложившись старыми и новыми письмами Принца. Даже к Татьяне я не пошла, хоть она звала меня по телефону каждые полчаса до без пятнадцати двенадцать…

Они с Юриком завалились ко мне сами в половине третьего, с шампанским, с мандаринами, пахучей елочной веткой с шариком и конфеткой «Белочка» и с алюминиевой миской холодца, приготовленного тетей Клавой.

Я уже спала. Вернее, не спала, а лежала и повторяла про себя его письма. Горькие. Страстные. Полные любви и новых планов. Он уже договорился о новой визе и готовился к повторному приезду.

«Я буду ездить до тех пор, пока нашим „друзьям“ не на доест строить нам козни, — писал он. — Они в конце концов поймут, что стоят на пути у великой любви, и раскаются в своих дурных поступках…»

Он еще не потерял чувства юмора. Это больше всего вселяло в меня надежду.

В конце января состояние мамы Принца резко ухудшилось. Было ясно, что она умирает. Она очень страдала от болей, но отказывалась от больших доз обезболивающих лекарств. Мужественная женщина хотела остаток жизни прожить в полном сознании. Это я узнала из писем Принца, которые стали щемяще грустными. Он их писал по ночам, дежуря около ее кровати. Последние два месяца он практически не отходил от нее. Он был потрясающим сыном…

Она умерла в начале марта. Письма от Принца сделались короче и грустнее. Я чувствовала, что он в подавленном состоянии, и бесилась от того, что не могла ему помочь.

Наша свадьба отодвинулась, таким образом, больше чем на год. Она была невозможна во время траура по матери, который длился для него двенадцать месяцев. Все это время он не появлялся ни в клубе, ни в других увеселительных заведениях. Так он мне писал, и я ему верю. Он нигде не работал. Принимался несколько раз за книгу о своей жизни в СССР.

Книга сперва задумывалась как документальная. Потом замысел перерос в художественное произведение, в основе которого должны были лежать подлинные факты из его жизни. Стало быть, и наша с ним история… Но дальше нескольких первых глав дело не пошло.

После его приезда в декабре я свято поверила в то, что мы будем в конце концов вместе. Наперекор всей госбезопасности…

Кстати, Николай Николаевич с весны 1959 года, очевидно, сочтя, что я успокоилась и отказалась от своих надежд, начал потихоньку позванивать…

Сперва он позвонил и предложил билеты в «Ударник» на все фильмы Недели французского кино, которая проходила, как сейчас помню, в начале апреля. Там показывали замечательные картины: «Мари Октябрь» с изумительной Даниэль Даррье, «Сильные мира сего» с Жаном Габеном, «Монпарнас, 19» с Жераром Филиппом, «Собор Парижской Богоматери» с Джиной Лоллобриджидой и Энтони Куином.

Татьяна чуть меня не убила, когда узнала, что я отказалась.

— Дура, — кричала она мне по телефону. — Ну хорошо, у тебя траур, а у меня же — наоборот. Или ты не знаешь, как я люблю Жерара Филиппа?

— Ты думаешь, он не заметил бы подмены? — спросила я.

— А что, он тоже собирался ходить?

— А как же?

— Об этом я и не подумала… — разочарованно сказала Татьяна. — Слушай, Маня, — она резко переменила тон, — хочешь не хочешь, а с этим долбо… ом тебе надо что-то делать. Иначе он тебе житья не даст.

— Убить его, что ли?

— Ну вот еще! Будешь ты из-за какого-то говна в тюрьме сидеть… Была бы я помоложе и незамужем, так, честное слово, взяла бы его на себя…

— Ты хочешь, чтоб он тебя насквозь проткнул? Посмотри на себя. Ты вся ростом с его прибор…

— Не надо меня идеализировать, Маня, — невозмутимо ответила эта оторва. — Ты сильно преувеличиваешь мою миниатюрность. — А что касается насквозь, то еще неизвестно… Может, и действительно чего-то не хватит, но не у меня… Ты думаешь, у Юрика там мизинчик… Ого-го у Юрика! И ничего, между прочим. Иной раз как раззадоришься, то и подумаешь, что пара лишних сантиметров совсем не помешало бы… Вот послушалась бы меня тогда, когда я тебе предлагала, жила бы сейчас спокойно. Ты слишком порядочная, Маня. Тебя губит бабкино воспитание, а уж я бы скрутила его в бараний рог. Он бы за мной бегал, как слон на веревочке…

— Не говори ерунды, — строго одернула ее я. — Ты можешь себе представить, что такое тридцать сантиметров?

— Один момент, сбегаю за линейкой…

Она положила трубку рядом с аппаратом, и я слышала, как она стучит ящиками своего школьного письменного столика, покрытого сверху черным дерматином. Она подбежала и взволновано сказала:

— Ты знаешь, Маня, линейки не хватает. Тут только двадцать пять сантиметров и два миллиметра…

— Ну и что? Такой у твоего Юрика.

— Подожди, дай я руками прикину… — пробормотала она явно зажав трубку плечом. Ее взволновал этот разговор. — Значит, так, — сказала она, громко дыша в трубку, — когда я его беру в два кулака, от самого основания, то Наверху остается верхушка головки… А это, значит, еще, я думаю, сантиметра два-три… Так что у нас получилось? Ага, так и получилось — двадцать три сантиметра…

— Поздравляю, — сказала я. — А теперь ты к этой линейке прибавь еще пять сантиметров и учти: мы пока говорим только о длине, а там еще и соответственная толщина имеется…

— Я уж нарисовала в пропорции… — сказала Татьяна. — Да, прав мой батяня… У него есть любимая пословица: вершок на версту — это хуйня, а вершок на хую — это верста! — Она вздохнула. — Бедная Маня. Такой кукурузиной он тебя, паразит, и терзал? Я таких и на ВСХВ не видела.

— Что-то вы, мамаша, в последнее время слишком много материться стали… — сказала я.

— А жизнь-то какая, Маня? Сплошной мат!

— И чем же это твоя жизнь тебе не нравится?

— Что же я, по-твоему, эгоистка, что ли?! Я за тебя переживаю. И потом — давно ли вы сами перестали употреблять известные выражения?

— Да вот перестала… — вздохнула я. — Другой раз, думаешь, выматерилась бы от души, может, от сердца и отлегло бы, но как-то не матерится…

— Ты влюблена, Маня… — с завистью в голосе сказала Татьяна.

— А ты? — удивилась я.

— У меня семья, а это совсем другое дело… Когда мы с Юриком только начинали, у меня на языке тоже были одни розы-мимозы, а теперь чуть что не так — матерком его припустишь — сразу шелковым становится… А что делать, Маня, если добрых слов они не понимают?

— А мы понимаем? — спросила я.

30

Как-то постепенно у нас с Принцем сложился план его приезда. На этот раз он должен был явиться неожиданно, без объявления даты приезда. Даже я не буду ее знать. То есть буду, конечно, знать, но приблизительно, в начале или конце месяца… Мы решили, что это будет начало апреля. Это, по нашему мнению, должно было создать для наших, теперь уже общих, «друзей» из МВД дополнительные трудности.

Здесь, по эту сторону границы, мы им помешать уже ничем не могли, но ведь в прошлый раз Принцу даже границу пересечь не удалось… Мало ли что они могли придумать на этот раз…

И потянулось бесконечное ожидание писем. Сам же приезд представлялся смутно и неопределенно, как загробная жизнь.

Первые три месяца я прожила в каком-то сомнамбулическом состоянии. Это была поразительная реакция психики, которая погрузила меня на время ожидания в подобие анабиоза, из которого меня вывело неожиданное событие…

На дворе стоял слякотный, серый и грязный март. Ночной туман разъедал ноздреватый снег, из-под которого бесстыже выступал весь накопленный за зиму мусор: конфетные фантики, пустые папиросные пачки, синяя сахарная бумага, ржавые консервные банки, окурки, собачье дерьмо, водочные и пивные пробки, завязанные узелком использованные презервативы. Порой скалилась неожиданно крупными зубами дохлая кошка…

Было около трех часов пополудни. Я возвращалась домой из института, где досрочно сдавала последние зачеты.

На Тверском бульваре аллеи были покрыты серым снежным месивом, и поэтому я шла по тротуару от Никитских ворот, погруженная в свои невеселые размышления.

Около самого моего подъезда дорогу мне преградил какой-то мужчина. Я вздрогнула от неожиданности и попыталась его обогнуть, но он подался в ту же сторону.

— Мария Львовна? — вполголоса спросил он.

Я взглянула на него. Он был в темно-сером драповом пальто и в серой шляпе с сильно загнутыми на глаза полями.

— В чем дело, товарищ? — как можно строже спросила я, хотя уже поняла, в чем дело. Через его плечо я увидела серую «Волгу» с характерными номерами и с человеком за рулем в точно такой шляпе.

— Вы должны поехать с нами…

— Куда это я должна с вами поехать?! — Я повысила голос, зная, как они не любят привлекать с себе внимание. Никуда я с вами не поеду! — почти крикнула я, стряхивая его руку, которую он положил на мой рукав.

На нас начали оглядываться прохожие.

— В ваших интересах не поднимать шума, — злобно прошипел он, тыча мне под нос свою красную книжечку.

Я решила больше не дразнить гусей и сама, не дожидаясь его указания, молча прошла к серой «Волге». Он еле поспел за мной, чтобы отворить заднюю дверцу.

Садясь со мной на заднее сиденье, он почти добродушно проворчал:

— Все такие умные стали, просто беда…

— Могли бы позвонить и предупредить, а не хватать человека на улице! — огрызнулась я.

— Да ладно, — отмахнулся от меня «топтун», — это все вы начальству скажите. А наше дело служивое — как приказано, так и доставлено…

Всю остальную дорогу они не проронили ни слова. А я сидела и ломала голову: те это «топтуны», которые за Принцем ходили, или другие. Очень хотелось бы, чтоб это были те… Это было бы равносильно встрече с его тенью…

Я так пристально в них вглядывалась, что водитель поправил зеркальце заднего обзора так, что я перестала его видеть, а тот, что сидел рядом, недовольно отвернулся и стал смотреть в окно. А по его мохнатому уху я, к сожалению, узнать его не смогла…

31

Мы приехали не на улицу Мархлевского, где сидел Николай Николаевич, а на улицу Дзержинского, к известному старинному особняку за знаменитым сороковым гастрономом. Это меня насторожило.

Тот, что ехал рядом, выписав пропуск, повел меня по на стоящему лабиринту коридоров, то поднимаясь на два этажа выше, то спускаясь на этаж. Остановившись перед дверью, на которой никакой таблички, кроме номера, не было, он постучался, приоткрыв дверь, заглянул в кабинет и, очевидно, получив разрешение, открыл дверь пошире и кивнул мне, приглашая войти. Сам же остался в коридоре и почтительно прикрыл за мной дверь.

Из-за стола навстречу мне поднялся молодой стройный человек с модной короткой прической, как у инженера из фильма «Колдунья». На нем были узкие, прекрасно сшитые серые брюки, темно-вишневая безрукавка с косым вырезом поверх голубой рубашки с изящным маленьким воротничком и красный в диагональную темно-синюю клетку галстук. Пиджак его висел на стуле.

Подойдя ко мне энергичной походкой, он протянул руку.

— Очень рад, Мария Львовна, что вы выбрали время к нам зайти… Можете раздеться… Долго мы вас не задержим, но у нас тепло. Зачем же париться в шубе? — Он ослепительно улыбнулся, показывая ряд безукоризненных зубов. — Разрешите, я вам помогу…

Он принял у меня шубу и повесил в шкаф на деревянные плечики. Я заметила, что там висит его черное однобортное пальто с широким воротником, большими накладными карманами и поясом. На полочке лежала черная цигейковая шапка пирожком.

— Присаживайтесь, располагайтесь, — снова улыбнулся он, галантно пододвигая мне стул. Потом шлепнул себя ладонью по лбу.

— Да, я же забыл представиться! — весело воскликнул он и дружески протянул мне руку. — Меня зовут Кирилл Львович. По отчеству мы с вами тезки… — рассмеялся он, энергично встряхивая мою руку.

Он сел не на свое место, а напротив меня за маленький столик, приставленный к письменному столу.

— Чай или кофе? — доброжелательно спросил он.

Я в нерешительности пожала плечами. Все мое раздражение на «топтунов» прошло. Кирилл Львович чем-то располагал к себе, и было невозможно выдерживать строго официальный тон, как я намеревалась по дороге.

— А может, рюмочку коньяку для разговора? — неожиданно подмигнул мне Кирилл Львович.

Не дожидаясь моего согласия, он быстро поднялся, открыл встроенный в стенку шкаф и достал початую бутылку армянского коньяка «Юбилейный», тарелочку со слегка подсохшей половинкой лимона и два чистых стакана.

— Мы тут вчера мой день рождения слегка отмечали… — заговорщицки понизил голос он и опасливо взглянул на дверь. — У нас за это дело не то что бы ругают, но и не поощряют… — Он подошел к двери и, повернув торчащий ключ замка, спрятал его в карман. — А нас здесь нет… — пробормотал он как бы про себя…

Я понимала, что это все декорации, что он играет отведенную ему начальством роль, но сопротивляться его радушию и открытой доверчивой улыбке не могла и не хотела. Я молча смотрела на его приготовления. На то, как он достал из кармана маленький изящный перочинный, явно импортный, ножик и неуклюже кромсал лимон.

— Давайте я нарежу, — не выдержала я.

— Очень выручите, — беспомощно улыбнулся он.

Я тоненько нарезала лимон. Он разлил коньяк. Мы выпили. Закусили лимоном. Он вдруг сделал озабоченное лицо и спросил:

— Надеюсь, вы догадываетесь, почему вас сюда привезли?

— Еще бы… — вздохнула я.

Он печально покачал головой.

— Мало кто на такое может решиться… Я уважаю вас! И верю вам. Верю, что вы идете на это во имя любви. Ведь это так? — уточнил он, пристально глядя мне в глаза.

Я только вздохнула в ответ.

— Нам приходилось сталкиваться и с другими… Которые ради шмоток, жвачки и сладкой жизни продают Родину. Да да, бывают и такие… И к ним мы относимся со всей строгостью. Вы же другое дело… Слушайте, Мария Львовна, — в голосе его прозвучала неподдельная дружеская озабоченность, — а не может так случиться, что ваш принц передумает на вас жениться?

— Я полагаю — это моя забота, — сухо ответила я. Не хватало еще в этом кабинете обсуждать наши с Принцем отношения.

— Не совсем, не совсем… — мягко возразил Кирилл Львович. — Предположим, вы понадеетесь на полную перемену участи, сожжете все корабли, а в последний момент все переменится. Каково вам будет? Не все вас поймут, как я. Вы думаете, мне легко было вас отстоять перед руководством? Совсем не легко. Я поверил в вас, а руководство — нет. Мне пришлось долго всех убеждать, что вы не предаете Родину, что вы навсегда останетесь советской патриоткой. Тем более что и ваш будущий муж друг СССР…

— Что же вы его тогда не пустили, если он друг? — не удержалась от упрека я.

— Но никто не имеет права пропускать через государственную границу человека без единого документа. — Он беспомощно развел руками. — Поверьте, меня самого не пропустили бы, окажись я в подобном положении…

Я усмехнулась и не стала ему объяснять, что имела в виду совсем другое.

Он озабоченно нахмурился.

— Я вижу, вы думаете, что это мы причастны к пропаже его документов? Честное слово чекиста, — он положил руку на сердце, — мы тут ни причем.

Я ему не поверила. Он это почувствовал.

— Вашей темой с самого начала занимался я. Мы голову сломали, но так и не смогли разобраться в этой странной ситуации… Видите — я с вами предельно откровенен, — проникновенным голосом сказал он, наливая еще по капле коньяка в стаканы. — И вообще мне хотелось бы, чтобы между нами установились доверительные, дружеские отношения…

«Только таких друзей мне не хватало», — подумала я и даже не сдержала желчной ухмылки.

Он заметил мою гримасу, поднял свой стакан, звякнул им о мой, стоящий на столе, к которому я и не подумала притронуться, и укоризненно сказал:

— За то, чтобы у вас все было хорошо, за вашу свадьбу…

За это я не могла не выпить.

— На вашем месте я не пренебрегал бы нашей дружбой… — сказал он, неторопливо прожевав лимон. — Вы же окажетесь за границей в полном одиночестве. Тут вас защищает вся наша могучая держава, а там кто вас будет защищать? Муж? Допустим. А если вы разойдетесь? Всякое ведь бывает в жизни… Или с ним, не дай Бог, что-то случится. Он человек рисковый, любит серьезные мужские игры. А если вдруг с лошади упадет и разобьется или во время автогонок… — Он постучал о край стола. — Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не накаркать… И что вы будете там одна делать? К кому пойдете со своими проблемами? В королевский дом? Кому вы там будете нужны? Ведь, женившись на вас, он нарушит существующие правила и автоматически станет для своих родных изгоем. Отрезанным ломтем, так сказать. Смотрите, смотрите, Мария Львовна, как бы вам не пробросаться нашей дружбой. А если вы там горя помыкаете и захотите вернуться? Кто, кроме нас, за вас словечко перед Верховным Советом замолвит? Да и выехать без нашего на то согласия вам будет довольно сложно…

— Что вы от меня хотите? — спросила я, чувствуя, как холодеет все внутри.

— Вы не будете возражать, если я закурю? — вежливо поинтересовался он.

— Вы у себя в кабинете, — пожала плечами я.

— Нет-нет, если вам это будет неприятно, я потерплю, — сказал он.

— Курите, — сказала я. — Все кругом курят. Я привыкла.

— Никогда в жизни, — он поднял палец к потолку, — я не позволил бы себе закурить в присутствии женщины без ее согласия. Это мое кредо!

Он достал из кармана щеголеватый янтарный мундштучок, сделанный в виде маленькой трубочки, вставил в него короткую сигарету «Новую» и с наслаждением затянулся. — Со вчерашнего дня не курил.

— Почему? — спросила я, так как он явно ожидал этого вопроса.

— Мы вчера с друзьями в «Арагви» все-таки слегка перебрали… А с похмелья я не могу курить…

— Зачем же вы столько терпели? — я кивнула на коньяк.

— Ждал, пока вы зачеты в институте сдадите…

— Как трогательно… — усмехнулась я.

Он не поддержал моего ироничного тона.

— На каждой работе надо оставаться прежде всего чело веком. Так нас учит партия, — на полном серьезе ответил он.

— Так все-таки — что же вы от меня хотите?

— Прежде всего чтобы и вы оставались человеком. Настоящим советским человеком, и помнили о Родине, которая вас взрастила и воспитала…

— Я не собираюсь о ней забывать, — сказала я. Улыбка сама по себе сползла с моего лица.

— Вот и хорошо, — оживился он. — Значит, мы договоримся. — О чем?

— О дружбе, только о дружбе, — лучезарно улыбнулся Кирилл Львович.

— Но как же мы будем дружить? Я буду там, а вы здесь…

— Что мне всегда в вас нравилось — это ваш острый живой ум. Вы сразу ухватили быка за рога. — Он даже прищелкнул пальцами от удовольствия. — Конечно, расстояние — это будет самая большая проблема в наших отношениях. Когда вы здесь, то чего проще — сняли трубочку, и вот он я, а там это будет проблема. Большая. Но решаемая. Когда дружба настоящая, то для нее не существует расстояний… Вы же по себе знаете. И потом «на все есть манера», как говаривал Грушницкий в «Герое нашего времени». Вы должны быть уверены только в одном — я всегда найду способ передать вам дружеский привет. К примеру, вам позвонит или к вам подойдет человек и буквально так и скажет: «Вам привет от Кирилла Львовича». И вы будете знать, что перед вами друг, которому можно полностью довериться.

— И что я должна буду сделать для вашего друга? — безрадостно спросила я.

— Для вашего, для вашего, — поправил меня Кирилл Львович. — И ничего специального делать вам не придется. Ответите на пару-тройку вопросов, и все… Уверяю вас, переползать на животе границу, воровать чертежи секретного оружия, соблазнять адмиралов от вас никто не потребует. Это все книжная романтика. Работа настоящего разведчика скучна и рутинна…

Кровь бросилась мне в лицо. Я поднялась и, задыхаясь от волнения, чужим, сдавленным голосом просипела:

— За любимым человеком я шпионить не стану!

— Да что с вами, Мария Львовна?! — испуганно вскочил со своего места Кирилл Львович и замахал руками, отгоняя от меня сигаретный дым. — Что вы такое говорите? Да садитесь вы, садитесь!

Он, перегнувшись через столик, взял меня за плечи и чуть ли не силой усадил на стул.

— О каком таком шпионстве может идти речь, если люди для этого готовятся десятилетиями? Надо же, чего надумали… — недовольно проворчал он. — Кто бы вам мог такое доверить? Просто нас могут интересовать ответы на некоторые вопросы. Уверяю вас, они не будут касаться вашего мужа. И даже его семьи они не будут касаться. Больше того — если вы заведете себе там подругу, то будете обсуждать с ней эти вопросы с утра до вечера по телефону или при встрече. Вас будут интересовать обычные светские сплетни. Не те, что просачиваются в светскую хронику, а те, которые передаются из уст в уста. Кто с кем сошелся? Кто разошелся? Кто влез в долги? Кто приобрел виллу на Капри? Кому жена не верна? Кто спит с дворецким, а кто с женой родного начальника. Кто любит охоту, а кто рыбалку? Притом вам специально ничем не придется интересоваться. Вы будете купаться в этой информации. Вам нужно будет только вспомнить. И рассказать…

— Нет, — прошептала я.

— Что значит «нет»? — нахмурился Кирилл Львович. — Что нет? Вы не хотите замуж? Не хотите уехать со своим мужем? Не хотите с ним жить? Вы не любите свою Родину? Вы отказываетесь помогать органам государственной безопасности? Что именно означает ваше нет? Или все сразу?

«Все пропало, панически подумала я, из-под такого мне не вывернуться. Он раздавит, как асфальтовый каток, и даже не остановится, чтобы поглядеть, что от меня осталось…»

— Нет, — сказала я, — мне с этим не справиться.

— А с чем же тут справляться? — искренне удивился Кирилл Львович.

— Я страшная путанница. И потом с памятью у меня неважно. Я не помню ни одного анекдота. А что если я напутаю что-нибудь, а из-за этого провалится целая операция?

— Да никакой операции на вашей информации мы строить не собираемся. Просто нам интересно, чем дышит так называемое высшее общество. Какие там настроения. И потом, мы же не с одной вами дружим. У нас всегда найдется способ проверить вашу информацию… И вот еще что… — Он слегка замялся и в задумчивости поскреб подбородок. — Вы можете легкомысленно подумать про себя: вот пристал. Соглашусь я, чтоб отвязался, а там дальше видно будет… Где, мол, Кура, а где гора? Можно будет и отпереться. Мол, я — не я и хата не моя. Так вот. Любить Родину мы вас заставить не можем, но если вы ее любите и согласны нам помогать, то мы составим с вами стандартную бумажку, где вы черным по белому напишете, что я, такая-то и такая-то, согласна добро вольно сотрудничать с органами государственной безопасности. И подпишетесь. И в случае чего (о чем я даже и думать не хочу) ваш муж, его родственники и друзья ознакомятся с этой бумажкой. Если же все будет хорошо, в чем я почти уверен, то эту бумажку никто в целом мире не увидит. Это я вам гарантирую. Если же я в вас крупно ошибаюсь и вы не любите свою великую Родину, то, согласитесь, и Родине вас любить не за что.

— Я могу немного подумать, или нужно сегодня подписывать?

— Конечно, можете подумать! — радостно воскликнул Кирилл Львович. — Такие решения с бухты-барахты не принимают. А как надумаете, так сразу и позвоните вот по этому телефону.

Он оторвал от маленького блокнотика листик и записал номер телефона.

— Это не мой номер, но мне сразу передадут. Вы скажите, что хотели бы повидать Кирилла Львовича, и я с вами сам свяжусь.

Я поднялась.

— А посошок на дорожку? — весело спросил Кирилл Львович и схватился за бутылку. Я согласно кивнула, он подлил мне и вылил остатки себе. Если до этого я едва пригубливала, то тут выпила коньяк одним духом.

В тот же вечер я позвонила Николаю Николаевичу и рассказала ему все.

— Что за самодеятельность! — пробурчал он в трубку. Каждый в свою дуду дудит, не то что раньше… Не нужно ничего этого… Как, ты говоришь, его зовут?

— Кирилл Львович.

— Такой коротко стриженный, энергичный, на комсомольского вождя похож?

— Точно, — сказала я.

— Забудь о нем, — сказал Николай Николаевич.

Больше Кирилл Львович меня не беспокоил, и я вздохнула с облегчением. Я не знала, что из этих двух зол Николай Николаевич большее.

32

Неожиданно оказалось, что ожидание и воздержание полезны для девушки. За этот год я много чего успела. Во-первых, закончила институт на одни пятерки. Пустячок, а приятно. Во-вторых, закончила шоферские курсы и получила права, В-третьих, много работала и собрала деньги на «Волгу». Правда, пришлось подзанять немного. Я бы с удовольствием купила «Москвич», — это было гораздо легче, — но когда я представляла себе, как из маленькой машинки вылезает этакая бабища, то понимала, что это совершенно невозможно. Я вынуждена была купить «Волгу».

Это была на самом деле вынужденная покупка. Вдруг стало ясно, что Ильф и Петров были абсолютно правы, когда сказали, что машина не роскошь, а средство передвижения. А для меня, пожалуй, единственное…

Раньше я как-то меньше ездила. Больше ходила пешком.

Жила в центре — все рядом. Но с каждым годом Москва все больше расползалась по окраинам, и там, хочешь ты или не хочешь, находились какие-то дела. А ездить в общественном транспорте лично для меня особенно в часы пик становилось все труднее и труднее. Летом это было просто мучение…

Шел пятьдесят девятый год — начало «оттепели». Народ потихонечку распрямлялся, поднимал голову. Мужики, особенно дурные, осмелели до такой степени, что нельзя было войти в автобус, чтобы к тебе тут же не пристроился кто-нибудь сзади или сбоку… И через секунду слышишь, засопел в сторону. И морда при этом самая индифферентная, а через минуту чувствуешь, как там внизу зашевелился его зверек. Зазеваешься, схватишься за поручень ниже положенного и тут же тебе в руку чуть ли не вкладывают прибор, который уже не мягче самого поручня. Или притиснут тебя к сиденью, а там уже на поручне чья-то волосатая рука, в которую ты упираешься самым лобком и деваться при этом тебе совершенно некуда. Выгибаешься самым неестественным образом, чудом отодвигаешься, но потом, после поездки в такой нелепой позе, спина отваливается. А стоит сесть в метро или в автобусе на заднем сиденье, как тут же между твоих колен норовит просунуться чья-то твердая, костлявая нога в заношенной брючине… Правда, со мной у них, как правило, этот номер не проходит, — кишка тонка, но пытаются регулярно. Вернее, пытались, пока я ездила в метро и в автобусах.

Однажды вошел тип с женой и дочкой. И, естественно, «совершенно случайно» оказался напротив меня. Дело было зимой, и он, нависнув надо мной и как бы занавесив мои ноги полами своего широкого пальто, попытался было просунуть свою коленку между моими. Но не тут-то было! Я уже не раз говорила о том, что бедра у меня очень сильные. Он попытался еще раз… Не выходит! Точнее, не входит коленка… Он снова предпринимает попытку. Настроение у меня было в тот день хорошее и в голове блеснула игривая мыслишка. Дай-ка, думаю, проучу наглеца. И чуть-чуть, словно поддаваясь его желанию, расставила ноги. Он просунул меж ними половинку коленки и не успокаивается, негодник, прет дальше. Я закрыла глаза, вроде как сплю или, что для него еще заманчивее, делаю вид, что сплю, и постепенно, якобы непроизвольно, а может быть, и со сладострастным умыслом, еще больше раздвигаю ноги. Сквозь опущенные ресницы вижу, что лицо его поворачивается в сторону, каменеет и покрывается красными пятнами. Он, якобы вынужденно, якобы подчиняясь давлению толпы и даже досадливо скривив при этом рот, еще больше наклоняется надо мной и тем самым еще больше закрывает мои ноги полами своего пальто. А коленка вместе с тем уже нетерпеливо, уже уверенно пробирается чуть ли не к самой моей промежности… Я немножко сдавливаю его ногу и в ответ получаю еще толчок вперед. Я еще уже с явной страстью сдавливаю, и лицо его полностью багровеет. Наверное, он ощутил тепло моих бедер. Я чуть-чуть расслабляю и еще слегка раздвигаю ноги, как бы приглашая его пробираться поглубже, что он незамедлительно и делает. Слышу, как жена его зовет:

— Павлик, мы на следующей выходим.

— Я знаю… — треснутым голосом отвечает Павлик и на верняка рассчитывает продраться к выходу, который совсем недалеко, в самый последний момент, до самого конца испив это неожиданное приключение.

А я между тем мягко и ритмично сжимаю его ногу, приведя его тем самым в состояние полного забвения.

Автобус остановился, он дернулся было, чтоб выскочить на улицу вслед за своей законной, но не тут-то было. Я сжала его как клещами. Он дернулся посильнее — ничего не получается… А народ за его спиной выходит, и жена снизу видит, что он может уже спокойно сойти, но почему-то этого не делает. Я при этом глаз не открываю. Наблюдаю всю эту замечательную картину сквозь полусомкнутые веки…

Павлик в панике начинает дергаться всерьез, но вырваться из капкана не может. Жена снизу кричит:

— Павлик, Павлик!

А у Павлика внезапно пот по вискам потек… Люди на него начинают поглядывать с любопытством, а он ничего не может сделать и сказать что-нибудь боится… Они все, кроме сумасшедших, конечно, в такие моменты очень трусливы, и это особенно в них противно.

Автобус закрывает двери и трогается. Кондукторша объявляет следующую остановку. Мой тайный поклонник, очевидно, убедившись, что это бесполезно, дергаться перестает. Когда мы отъезжаем метров на двести, я разжимаю ноги, и мой страдалец пулей отскакивает от меня. Я открываю глаза, демонстративно поправляю юбку и больше не сдерживаю улыбки. Двое молодых ребят, по виду студенты, понимают суть происходящего и начинают дико ржать. Лицо страдальца, который не может отойти от задней двери, потому что к передней опять не пробиться, из багрового становится бурым. И в довершение всего, выпрыгивая из автобуса на следующей остановке, он, поскользнувшись, падает…

Но шутить подобным образом не всегда есть настроение, и поэтому подобные тайные домогательства чаще всего вызывают гадливое чувство.

А уж о «случайных» прикосновениях рукой к заднице или к бедру, или плечом к груди я и не говорю. Это происходит почти ежеминутно. На такие невинные посягательства способны почти все мужики… Это у них приравнивается к заинтересованному взгляду, которым они провожают каждую попку.

Я понимаю, что мои чересчур явные выпуклости притягивают их как магнитом, понимаю, что по большому счету это все равно знаки внимания, пусть даже не от самых воспитанных и сдержанных мужчин, я готова понять, что половина из них не получают никаких любовных радостей от своих измученных жизнью жен, но все равно неприятно.

33

С покупкой машины все эти проблемы исчезли, но появились новые. В первый же месяц я умудрилась два раза побить свою «Волгу». Один раз при парковке. Потери были небольшие. А в другой раз задумалась, не успела затормозить на красном свете и «поцеловалась» со старым «виллисом» еще армейских времен. И что интересно — «виллису» ничего, а мне пришлось менять правое крыло и фару. Потом возникла проблема — где ставить машину. Прямо перед домом было неудобно, так как рядом было здание ТАСС и днем стоянка для служебных машин протягивалась до нашего дома.

Конечно, щелку для моей «Волги» там можно было найти, но вот попасть в нее было гораздо труднее… После первой неудачи мне пришлось от этого отказаться.

Выход нашелся неожиданно. Увидев однажды, как я мучаюсь, мама Лехи Екатерина Михайловна предложила ставить машину во дворе под их окнами, около гаража дяди Кости, в котором он держит свой бессмертный «бьюик». Места там много и под присмотром будет. Я тут же так и сделала…

Екатерина Михайловна пригласила меня домой. С волнением я поднялась по открытой лестнице, где каждая истертая белокаменная ступенька была мне хорошо знакома на ощупь. Сколько раз мы с Лешей скалывали с них лед. Он старым зазубренным топором, а я железной лопаткой. Крупные куски льда сбрасывали прямо на землю, а мелкую крошку я сгребала варежкой.

Пока Екатерина Михайловна ставила чай на кухне, я огляделась и вздохнула с облегчением. Никаких признаков бедности и тяжкого существования, вопреки своим тайным опасениям, я там не увидела. Даже наоборот — стоял большой телевизор, современный холодильник «Юрюзань» (раньше холодильники держали в основном в комнатах, так как жили в коммунальных квартирах), обновилась мебель — появился полированный румынский буфет с резными дверцами и инкрустациями. В комнате было стерильно чисто и очень правильно, как это обычно бывает у аккуратных одиноких людей.

На стенах висели большие рамки, каждая из которых была заполнена десятком разных фотографий. Тут была вся история жизни Екатерины Михайловны — ее многочисленные родственники, друзья по работе. Несколько вырезок из газет. На одной Екатерина Михайловна была снята в своем рабочем коллективе на фоне переходящего Красного Знамени. На других одна. На рабочем месте около вальцовочно-брошюровальной машины, на другой в кабинете, на третьей на какой-то представительной трибуне на фоне размытого президиума.

Меня поразило то, что в этих рамках не было ни одной Лешиной фотографии. Похоже, он был начисто вычеркнут из ее жизни…

Мы пили чай с покупными пирожными, и Екатерина Михайловна сетовала на то, что совершенно нет времени что-нибудь испечь. Она вскользь упомянула, что за это время стала сперва начальником брошюровочного цеха, а теперь вот освобожденный председатель месткома.

Она подробно расспрашивала о моей жизни. Но что я ей могла рассказать? Только внешнюю сторону. То, что побывала неудачно замужем, что закончила институт, теперь изредка подрабатываю переводчиком, а живу в основном с того, что шью по патенту. Мы договорились, что она как-нибудь зайдет ко мне, чтобы пошить официально-выходной костюм, а то на ее фигуру готовый подобрать трудно, а в ателье только материал испортят, да и времени туда ходить нет. А тут по соседству можно забежать вечерком, после работы…

Разговор наш часто замолкал, как бы натыкаясь на невидимую преграду и медленно осторожно обходил ее. Я решила не спрашивать об Алеше, а она ни разу о нем не вспомнила… В какой-то момент мне показалось, что она ждет, что я сама о нем заговорю, но я не стала этого делать. Мне было обидно за Лешку. Принципы — принципами, а сын есть сын. Детей нужно любить такими, какие они есть. Этим они и отличаются от всех остальных.

Про потраченные мною деньги она, разумеется, тоже не вспомнила. Уходила я от нее с тяжелым чувством.

Но проблема со стоянкой машины была решена.

За всеми этими хлопотами незаметно подошел апрель нового, 1960 года.

34

Первого апреля, в известный день дружеских розыгрышей и надувательств, в три часа дня раздался самый обычный телефонный звонок. Я сняла трубку, готовая к любым розыгрышам, и услышала голос Принца:

— Здравствуй, это я… — сказал он по-русски.

— Здравствуй… — ответила я машинально.

— Я тут близко. Можно зайти к тебе в гости? — спросил он с чудовищным акцентом.

— Ты совсем забыл русский язык, — почему-то сказала я.

— Это препятствие, чтобы видеть тебя? — спросил он.

— Нет, это не препятствие…

— Тогда я приду?

— Я жду тебя, — сказала я и повесила трубку.

Когда я вошла в бывшую бабушкину спальную, где работала моя бесценная помощница Надежда Ивановна, на мне, очевидно, лица не было, так как она испугалась, остановила машинку и поднялась мне навстречу.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Да, — наконец улыбнулась я, — но ничего плохого. На сегодня мы работу заканчиваем.

— Но я еще не сделала… — начала было она, но я ее обняла и прошептала: — Все, Наденька, на сегодня все. Мой Принц приехал…

Едва я это произнесла, как раздался звонок в дверь. Чертыхаясь про себя, я пошла открывать. Сейчас мне только не хватало кого-нибудь из заказчиц, которые, несмотря на строжайшие договоренности, порой заходили и без звонка, каждый раз оправдываясь с их точки зрения уважительной причиной: «Я проходила мимо и думаю: дай загляну на минуточку узнать, как дела…»

Я открыла дверь. С огромным букетом цветов на пороге стоял Принц…

Дальнейшее происходило словно в тумане. Я только помню, как с испуганным возгласом «Ой, здравствуйте!» из комнаты выскользнула Надежда Ивановна…

Потом я зачем-то пыталась налить воду в кофейник…

Он так и остался стоять в раковине и вода лилась через верх, пока я, заглянув через неизвестное время на кухню, не выключила ее… Потом вдруг в прихожей залаяла собака… Я сказала:

— У нас собака…

— Ты мне об этом не написала… — прошептал он мне прямо в ухо.

— Ее до сих пор не было… — так же шепотом ответила я.

— Значит, у нас гости… — сказал он, и мы пошли в прихожую.

Странную картину застали мы там. Дверь распахнута настежь, а на площадке перед квартирой стоял соседский припадочный мопс и заливался возмущенным лаем.

— Такие у вас полицейские собаки? — улыбнулся Принц.

Я наконец закрыла дверь.

— Я не ожидала тебя так быстро… Откуда ты звонил? — спросила я.

— Около соседнего дома таксофон… — Он удивленно поднял брови. — Я не вовремя?

— Ты очень вовремя! Еще бы минута, и я умерла от ожидания…

Не могу и не хочу подробно описывать ни это свидание, ни все остальные. Не хочу. И не смогу, наверное…

В тот же день мы решили подать заявление в загс. Тогда еще не было ни очереди, ни обязательного двухмесячного испытательного срока, но оказалось, что различных бумаг и разрешений для нашего бракосочетания требуется в десять раз больше, чем простым гражданам СССР.

Мы сделали все необходимое. Бракосочетание нам было назначено за четыре дня до его отъезда.

Виза у Принца была всего на две недели. Я уже точно не помню, какой у него был формальный повод. По-моему, он мне и не рассказывал об этом подробно.

Мы понимали, что оформление моего выезда на постоянное место жительства за границу в капиталистическую страну потребует много времени и нервов, и поэтому даже не планировали мой отъезд. Мы решили, что когда все это уляжется, Принц приедет уже надолго, мы поживем месяц-другой здесь как законные супруги, все не спеша обдумаем, подготовим кое-какие вещи и книги к вывозу, оформим на все соответствующие таможенные документы и поедем. А отправкой вещей и всеми остальными хлопотами будет заниматься доверенное лицо из числа друзей Принца или из моего окружения.

Можете представить мое состояние в эти дни? Я носилась по Москве и ног под собой не чуяла от счастья. Кроме неприятных бюрократических хлопот, были и приятные. Наконец-то я могла всем открыть ту жгучую тайну, наедине с которой жила в течение этих долгих месяцев.

Собственно говоря, после неудачного прилета Принца и предложения Кирилла Львовича скрывать было особенно нечего, но я продолжала хранить нашу тайну уже из суеверных соображений и из глупой бабьей трусости. Я боялась, что если расскажу всем, а свадьба не состоится, то все решат, что я просто сошла с ума.

Ну подумайте сами — кто поверит, что в меня был влюблен и собирался на мне жениться самый настоящий принц крови. Ведь с точки зрения нашей социалистической действительности это чистый бред. И Таньке не поверят. В КГБ могли бы подтвердить, что это правда, но туда за справкой не пойдешь.

А тут отпрыск королевской фамилии был налицо, и я наконец дала волю своему задавленному самолюбию. Я перезнакомила Принца со всеми своими друзьями и просто знакомыми.

Формально он остановился в «Национале», но фактически жил у меня. И каждый вечер у меня собиралась целая толпа гостей, жаждущих познакомиться с Принцем. Каждый вечер мы закатывали королевские пиры.

Стол ломился от экзотических напитков и продуктов из «Березки». Жвачка стояла в углу коробками. Каждый подходил и брал сколько хотел. И не было ни одного человека, который с виноватой улыбкой не попросил бы еще пачечку другую для детей или для племянников.

— Как просто сделать советского человека счастливым, — сказал однажды Принц. — Должно быть, очень легко управлять таким непритязательным народом…

Чем ближе был день свадьбы, тем он становился задумчивее и внутренне напряженнее. Ловя на себе мой внимательный изучающий взгляд, он спешил улыбнуться, но я чувствовала, что его что-то мучает. Мне уже начало казаться, что он раскаивается в том, что приехал. Как-то вечером, когда очередная партия гостей разошлась по домам, я, преодолев неловкость, спросила его об этом.

Он улыбнулся и, крепко обняв меня, прошептал:

— Глупенькая! Как ты можешь сомневаться? Не смей думать об этом.

— Но я же чувствую, что тебя что-то тревожит, — сказала я, пытаясь вырваться из его объятий.

— Да, ты права, — сказал он, делая страшные глаза. — Меня что-то тревожит…

— Что? — у меня подкосились ноги от страха.

— Я боюсь, что в самый последний момент ты передумаешь выходить за меня замуж…

Я набросилась на него с кулаками, а он захохотал, довольный.

— Нет, — сказала я. — Ты так просто не отделаешься. Говори, что тебя тревожит на самом деле?

Он сделался серьезным.

— Меня тревожит то, что мы совсем забыли о «наших друзьях» с Лубянки…

— Если ты уже без них не можешь, то давай пригласим их всех на свадьбу, — усмехнулась я. — И «топтунов» твоих, и их начальство, и того майора-пограничника, который пошел на должностное преступление и подарил нам пятнадцать минут. Не больше, но и не меньше…

— Меня больше тревожит не то, что мы их, а то, что они нас забыли… — задумчиво сказал Принц.

— Радоваться надо, что нас оставили в покое, — сказала я. — Насколько я знаю, они никогда никого не оставляют в покое. Я очень уважаю советское органы безопасности, — без тени юмора сказал Принц. — Дома, много думая о своей жизни в Москве, я пришел к выводу, что мои побеги в Алабино и к тебе были исключением. Просто мой ход с двойником оказался слишком литературным. Им и в голову не могло прийти, что я могу воспользоваться таким романтическим приемом. Понимаешь, не может такого быть, чтобы они не знали о моем приезде… А если они знают, то почему не прикрепили ко мне «топтунов»? Ты замечала что-нибудь в этом роде?

— Нет.

— И я нет. Хотя смотрел очень внимательно…

— И что же это, по-твоему, означает? — Его тревога вдруг передалась мне.

— Я боюсь, что они готовят что-то серьезное под конец, а пока усыпляют нашу бдительность… И потом, зачем им за ними следить? Они и так знают, где мы и что делаем… А впрочем, может, они и следят, но делают это не так явно, как раньше…

— Господи! — воскликнула я. — Когда же все это кончится? Ну что я им плохого сделала?

35

Свадьбу мы решили справлять в ресторане «Прага». В том же зале, где гуляли Татьяна с Юриком. Их брак оказался удачным. Мне страстно хотелось того же…

Гостей было приглашено человек пятьдесят. Кроме моих друзей, еще много журналистов со стороны жениха. Свидетелем с моей стороны была, разумеется, Татьяна, а со стороны жениха — Гера.

Я долго не могла добиться от Принца, в чем он собирается быть на бракосочетании. Он отмахивался и говорил, что у него есть вполне сносный черный костюм. Когда же он утром в день свадьбы приехал ко мне из гостиницы, я потеряла дар речи. На нем был потрясающий черный смокинг, белоснежная сверкающая рубашка и шелковый галстук-бабочка.

На улицу Грибоедова во Дворец бракосочетаний от моего дома направился целый кортеж автомобилей.

В первом черном ЗиМе ехал Принц. Вместе с ним в машину сели Гера, Серж, уже перехвативший где-то с утра рюмочку-другую и оттого весьма благодушный и расслабленный, преемник Принца по корпункту и фотокорреспондентка Марина с расчехленным фотоаппаратом через плечо.

Во втором ЗиМе ехала я с Татьяной, Юриком и тетей Клавой, Танькиной мамой. Василий Герасимович, Танькин папа, во Дворец ехать постеснялся. Мы его еле уговорили прийти в «Прагу».

Для меня было очень важно, чтобы на свадьбе был кто-то из взрослых. У меня же по маминой линии никаких родственников к тому времени не осталось. А папиных я не знала. Тетя Клава и дядя Вася были для меня как родные.

В третьем ЗиМе сидели гости Принца и мои вперемешку.

За ЗиМами следовала «Волга», набитая журналистами, друзьями Принца, и «Москвич» Лекочки.

По дороге тетя Клава всплакнула и, прижавшись ко мне мокрой щекой, прошептала, косясь на шофера:

— Я так счастлива за тебя, Машенька… Только зря вы с рестораном связались. Как я своих-то уговаривала дома справлять! А как их тогда ободрали! Что твою липку! Страшно вспомнить. А у вас народу не в пример больше. С вас-то небось тысячи три сдерут…

— Берите выше, тетя Клава, — больше пяти, — прошептала я ей в ответ.

Она испуганно отмахнулась от меня двумя руками:

— Разве ж я б вам дома не наготовила? Холодцу б наварила, рыбки под маринадом поставила, винегретику намешала, колбаски языковой подкупили, сырку, шпротиков, селедочку разделали, пирогов бы напекли и не хуже, чем в ресторане, накрыли бы. Только дешевле в сто раз. А квартира у тебя большая. Столы составить — все рассядутся.

— Да ладно тебе, мам! — вмешалась Татьяна. — Знаем мы твою философию: «Дави гостя пирогами»! Что мы, принца стали бы студнем кормить? Да он к этому трясущемуся и прикоснуться побоялся бы, не то что съесть. Он такого и в глаза не видел…

— Кто же теперь мне холодца наварит? — с грустью сказала я, обнимая тетю Клаву за плечи.

— Теперь ты про холодец забудь, — сказала тетя Клава и вдруг, озорно улыбнувшись, добавила: — Теперь ты будешь питаться сплошным бляманже…

И мы все втроем так захохотали, что Юрик, ехавший на первом сиденье, оглянулся на нас с тревогой. Только шофер бровью не повел.

Бракосочетание было назначено на двенадцать часов. Мы подъехали к Дворцу без двадцати. Оказалось, что все нас обогнали, даже Лекочка на своем «Москвиче», и стояли теперь нарядной толпой около Дворца, поджидая нас.

Для конца апреля держалась небывалая теплынь. Когда мы выезжали из дома, было пасмурно и вроде собирался дождь, но пока ехали, небо очистилось, засияло по-весеннему яркое солнце и сделалось жарко. Все поснимали свои плащи и держали их, перекинув через руку.

Едва наш ЗиМ подкатил к Дворцу, как раздался «Свадебный марш» Мендельсона. Кто-то из журналистов принес портативный магнитофон. К дверце бросился невероятно элегантный Гера и, открыв ее, с большим почтением протянул руку сперва Татьяне, которая величественно оперлась на нее, потом мне, а потом и тете Клаве, которая со страху стала ее отпихивать.

Непрерывно клацал затвор фотоаппарата. Марина снимала каждое наше движение, неожиданно возникая сразу со всех сторон.

Принц направился было ко мне, но дорогу ему преградил уже тепленький Серж.

— Пардон со страшной силой, ваше высочество, — пробормотал он, цепляясь за его рукав. — Не положено. Традиция. Встретитесь с невестой только в зале бракосочетания, а пока в жениховские покои, плиз.

Его увели в одну комнату, меня — в другую. Татьяна в который раз придирчиво оглядела мой свадебный наряд и поправила вуалетку, играющую роль фаты.

— Ну, все! — вздохнула она. — Ждем.

Тетя Клава с тревожным вздохом устроилась в кресле, обитом кожзаменителем. Марина закурила длинную сигарету «Фемина» с золотым ободком и предложила мне открытую пачку: — Хочешь?

Я молча покачала головой.

— А я закурю, — сказала Татьяна.

— Это еще что? — проворчала тетя Клава, поднимаясь из кресла.

— Только не делай вид, что ты не знаешь, что я курю, — сказала Татьяна, одним взглядом усадив ее на место.

Пришла молоденькая служащая, одетая в официальный черный костюм и, отчего-то смущаясь, попросила у меня паспорт.

Он был у Татьяны в сумочке, так как мы решили, что к свадебному платью сумочки не полагается…

— Скоро? — строго спросила Татьяна, взглянув на часы. — Уже четыре минуты первого.

— Вас позовут, не беспокойтесь, пожалуйста, — еще больше смутилась служащая. — Еще не кончилась предыдущая церемония…

Татьяна взмахнула руками и, не заботясь о своем бирюзовом шифоновом платье, с размаху плюхнулась в кресло, широко расставив ноги.

— С такими работниками мы коммунизма не построим, — сказала она.

— Машенька теперь капитализм будет строить, — сказала Марина, наводя на меня объектив фотоаппарата и щуря левый глаз. — Ну, а где ритуальные слезы перед свадьбой?

— Я свои слезы раньше выплакала, — нервно улыбнулась я.

— Очень нерасчетливо, — деловито заметила Марина, приседая. — Репортажу будет не хватать эмоциональности.

— А вы что — его опубликовать, что ли, собираетесь? — усмехнулась Татьяна.

— А почему нет? — спросила Марина, переводя пленку рукой с зажатой между пальцами сигаретой. — Любая европейская газета с руками отхватит репортаж о свадьбе принца и комсомолки.

— Ну вы даете! — воскликнула Татьяна. — А кто же вам разрешит?

— А кто запретит? — спросила Марина, направляя объектив на Татьяну.

— Ох, Маня, прославимся мы с тобой на весь мир! — сказала Татьяна, поправляя волосы и принимая выгодную позу.

В комнату вошла окончательно расстроенная служащая и поманила меня рукой:

— Можно вас на минутку?

— Ну наконец-то! — воскликнула Татьяна поднимаясь из кресла.

— Нет, нет, — испугалась служащая. — Только невеста…

— Я же свидетельница! — возмутилась Татьяна. — Что вы — ее расписывать собрались без свидетельницы?

— Пожалуйста, не беспокойтесь… — пробормотала служащая, заливаясь краской, — мы вас обязательно пригласим, когда все будет готово…

— Но у меня же все ее вещи, — сказала Татьяна, тряся для убедительности сумочкой.

— Пока ничего не понадобится, не волнуйтесь, гражданочка.

Меня привели в торжественный зал, украшенный позолоченным гербом РСФСР. Под гербом, склонившись над роскошным полированным столом с гнутыми ножками, стояли белокурая женщина с высокой торжественной прической и с голубой муаровой лентой через плечо и Принц. Женщина была пунцовая от долгого стояния согнувшись. Принц мертвенно-бледный. Когда я вошла, они подняли на меня головы. Девушка, приведшая меня в зал, исчезла.

— Что? — одними губами спросила я.

— Катастрофа, — тоже одними губами прошептал он, но его шепот был оглушителен, как гром.

— Уверяю вас, гражданин… — Женщина в ленте по слогам назвала фамилию Принца, — виновные будут примерно наказаны! Ничего страшного, в сущности, не произошло. Вам надлежит только переоформить все ваши документы, и мы в тот же день вас зарегистрируем…

— Что такое зарегистрируем? — рассеяно спросил Принц.

— Распишем… — недоуменно пожала плечами регистраторша. — Оформим ваш законный брак.

— Но я через два дня должен улететь…

— А вы постарайтесь.

— Но у нас на оформление всех документов ушло две недели, — сказал Принц, и я увидела, что говорит он из чистой вежливости, что выяснять с этой женщиной ему ничего не надо, что ему и так все безнадежно ясно.

— Правда, послезавтра у нас санитарный день… — спохватилась женщина, — но приходите после-послезавтра…

И только тут у меня хватило сил вымолвить слово. До этого картина мира была размыта перед моими глазами, как в кино, когда пьяный киномеханик пускает картину не резко.

— Что случилось? — спросила я у Принца, стараясь не смотреть на свекольное лицо регистраторши, на ее нагло бегающие глазки, заранее не веря ни одному ее слову. Но ответила мне все равно она.

— У нас на приеме заявлений новый сотрудник, — заученно затараторила регистраторша. — Она изучала в школе немецкий язык. Она прочла фамилию жениха на заявлении по-немецки и записала в регистрационной книге, как поняла, а это совсем не немецкий язык. У нас ни в одной школе не проходят этого языка…

— Ну и что? — деревянным, словно замороженным языком спросила я.

— А то, что нужно было продиктовать ей по буквам. Теперь нужно подавать новое заявление и начинать все сначала.

— А почему нельзя переправить запись в книге?

— Да вы что, девушка? — благороднейшее возмущение прозвенело в голосе регистраторши. — Да вы представляете, какая это морока? Это же государственный документ. Его придется актировать, посылать в соответствующие инстанции, писать объяснительные записки и у специальной комиссии получать разрешение на оформление дубля… На это уйдет не один месяц. А в этой книге мы не имеем права даже запятую исправить. Это же не школьный дневник, гражданочка. Так что давайте тихо-мирно пишите новое, правильное заявление, а это мы спишем в «неявку». Это можно. Это предусмотрено инструкцией. Такое у нас случается: подадут люди заявление, а потом передумают или кто-нибудь из брачующихся под трамвай попадет… В конце концов, вы же сами…

На этом месте ее монолога я упала в обморок. Не выдержала пытки лживым голосом.

Очнулась я в комнате невесты на составленных стульях.

Платье мое было расстегнуто. В комнате воняло нашатырем.

— Где он? — спросила я, открыв глаза и вспомнив все что случилось.

— Он тут за дверью, — ответила Татьяна.

— Позовите его.

— Сейчас, — Татьяна бросилась к двери.

— Подожди, — остановила ее я, — помоги мне подняться и застегни платье.

Я встала, привела себя в порядок, поправила волосы и только тогда разрешила Татьяне позвать Принца.

Он вошел. Мы обнялись.

— Я так испугался за тебя… — прошептал Принц мне в ухо.

— Мы ведь все равно уже муж и жена? — спросила я, отстраняясь и глядя ему в лицо.

— Да, любимая.

— Мы ведь не дадимся им, правда?

— Правда, — сказал он, шевельнув желваками скул.

— Тогда пусть сегодня будет свадьба.

— Да, — сказал он, — пусть сегодня будет свадьба.

Когда мы покидали Дворец бракосочетаний,[2] я заметила в ближайшем переулке серую «Волгу». За рулем сидел и скучал шофер Николая Николаевича. Я его запомнила на всю жизнь за время нашей поездки в Зюзино, на городскую свалку.

Мне и не нужно было его видеть. Я и без того знала, чьих это рук дело.

Я не хочу описывать эту свадьбу в ореховом зале ресторана «Прага». Она была похожа на поминки, хотя журналисты и пытались шутить. Я громко хохотала на их шутки. Уж лучше я бы плакала, как Татьяна. Она поминутно по каждому поводу шмыгала носом и терла глаза мокрым скомканным платком.

Впрочем, часа через два и эта пытка закончилась. Ни у кого не было настроения гулять. Один Серж мог бы, пожалуй, потребовать продолжения пирушки, но к тому времени уже был погружен в приятельскую «Волгу».

Тетя Клава на свадьбу не пошла. Она дождалась около ресторана Василия Герасимовича и завернула его домой.

Вскоре мы остались вчетвером. Мы с Принцем и Татьяна с Юриком.

Официанты начали дружно и весело убирать со стола почти не тронутые закуски и вина. Рассчитываясь за стол с метрдотелем, я услышала, как кто-то из официантов довольно сказал, что в жизни не видел такой приятной свадьбы.

36

Через два дня Принц улетел. Продлить визу ему не удалось. Он собирался вернуться, как только сможет оформить новую визу, так как дома его ничего не держало.

Теперь, как бы став моим официальным женихом, он звонил мне ежедневно, а иногда и по несколько раз на дню. Даже не представляю, сколько денег у него на это ушло.

В первый месяц нашей разлуки я ничего кроме злости не испытывала. Я еще до конца не осознавала всю безысходность своего положения. Мне все еще казалось, что это временная преграда, досадные трудности, которые только оттягивают наше счастье, но мы их все равно преодолеем. Любой ценой. Причиной всех неприятностей я видела Николая Николаевича и ненавидела его.

Я много раз порывалась ему позвонить и высказать все, что я о нем думаю, но его домашний телефон молчал, а на работе мне каждый раз говорили, что он в длительной командировке и когда вернется, неизвестно. Наверное, это и спасло меня. Разумеется, если можно считать спасением все, что произошло со мной дальше…

Звонки от Принца с каждым днем становились все грустнее. Он храбрился, шутил, но я по его голосу чувствовала, что что-то неладно.

Однажды я на него насела как следует, и он признался, что испытывает неожиданные затруднения с получением визы. Больше того — королевской семье стало откуда-то известно о его намерениях жениться на русской девушке, не принадлежащей к числу знатных фамилий.

Принц сознательно не сообщил своим высочайшим родственникам о своих намерениях, дабы избежать с их стороны давления и бессмысленных попыток отговорить его. Он решил поставить королевскую фамилию перед фактом, когда уже будет невозможно что-либо изменить.

Такой мезальянс лишал его не только теоретического права на престол, но и покровительства королевской семьи. Теперь он не мог обратиться к ним за помощью и хлопотал о получении визы как рядовой гражданин своей страны. Больше того — в какой-то момент ему показалось, что чиновникам советского посольства как бы доставляет особенное удовольствие отказывать именно отпрыску королевской фамилии.

Впрочем, он так же, как и я, был убежден, что это временные трудности, которые он в конце концов преодолеет, и мы соединимся.

Татьяна же придерживалась на этот счет совершенно другой точки зрения…

Присутствуя однажды при моей бесплодной попытке дозвониться до Николая Николаевича, она задумчиво сказала:

— Нет, Маня, это все бесполезно, поверь мне… Ты ничего ему не докажешь. Только еще хуже сделаешь.

— Так что же мне теперь — умереть и не жить? — с неудовлетворенной злобой спросила я.

— Зачем же умирать?! — с неподражаемой наглостью воскликнула Татьяна. — Безвыходных ситуаций не бывает. Бывают лишь ситуации, требующие нового взгляда на вещи и нетрадиционного подхода.

Мы сочиняли ей легкое муслиновое платьице с рукавами фонариком и с юбочкой колокольчиком по последней парижской моде.

Она стояла у меня посреди гостиной в одних трусах и лифчике, с руками, поднятыми на уровень плеч, а я пыталась обмерить объем ее груди, так как она утверждала, что грудь у нее внезапно выросла так, что ей стали малы все бюстгальтеры.

Грудью своей она чрезвычайно гордилась с пятого класса при ее маленьком росте и миниатюрном сложении грудь таких же размеров, как и у более крупных девочек (не говоря уже обо мне), была более заметна и привлекала повышенное внимание мальчишек.

Поймав наконец кончик все время ускользающего портновского метра, я убедилась, что действительно объем ее груди оказался на целых три сантиметра больше, чем полгода назад. Я исправила старую запись и стала перемерять ее всю.

— Все остальное у меня не увеличилось, — сказала Татьяна, надменно вильнув своей круглой крепкой задницей.

— Стой спокойно! — прикрикнула на нее я, натягивая метр на ее играющие ягодицы. — И в чем же ты видишь выход?

— Нет, он ни за что от тебя не отстанет! — подлила масла в огонь моего нетерпения Татьяна, явно имея уже готовый рецепт в своей кудрявой головке и наслаждаясь своим превосходством. — Давай будем рассуждать логично, — предложила Татьяна.

— Давай, — согласилась я, разгибаясь и сматывая метр. — Можешь одеваться.

— Ну, что я говорила? — победоносно спросила Татьяна.

— Да, ты права, все сантиметры на месте. И на талии и на бедрах.

— Вот видишь! Я всегда права, — с восхитительным нахальством констатировала Танька и стала через голову надевать свой голубенький сарафанчик из набивного ситца, сшитый, между прочим, тоже мной.

И вообще внезапно пришло мне в голову, все хорошее, кроме Юрика, у нее от меня. И всегда я руководила в нашем маленьком дружном коллективе, но в последнее время в Таньке появилось этакое снисходительное превосходство. Я чаще и чаще стала обращаться к ней за советом и, что самое удивительное, беспрекословно исполняла все ее дурацкие рекомендации. Очевидно, влюбленный человек становится совершенно беззащитным и чересчур легковерным. Вот в чем причина трагедии Отелло, а не в ревности совсем…

— Ну давай, рассуждай логично, — тяжело вздохнув, сказала я, так как знала, что Танька и логика — две вещи несовместные.

— Итак, — с важным видом начала Татьяна, — мы остановились на том, что Николай Николаевич тебя в покое не оставит. Возникает вопрос: почему? — Она замолчала, уставившись на меня в упор и явно ожидая ответа.

— Что «почему»?

— Почему он не оставит тебя в покое?

— А черт его знает… — Я пожала плечами. — Потому что сволочь.

— Нет, — решительно перебила меня Татьяна. — Это не научный подход. Давай раз и навсегда определим главную причину его преследований. Скажи, ты его чем-нибудь обидела?

— Может, и обидела… — я снова пожала плечами.

— Чем?

— Тем, что отказалась от него… — я решила не рассказывать Татьяне подробности моей чисто символической измены с Гением.

— Этим обидеть нельзя! — категорически заявила Татьяна. — Этим можно только огорчить. Причинить боль. Может быть ты его как-нибудь унизительно бросила. Оскорбила?

— Какого черта, Танька?! — возмутилась я. — Бросила и бросила. Что ты — сама никого не бросала? Их как деликатно ни бросай — все равно им обидно.

— А разве с нами по-другому? — философски заметила Татьяна. — Но не будем отвлекаться. Мы выяснили самое главное — причин для мести у него нет…

— А по-моему, именно есть. Я просто чувствую, как он рассуждает: «раз не мне — значит, никому»!

— Это не месть. Это просто злость. Отчаяние. Как ты думаешь, если ты к нему вернешься, он успокоится?

— Думаю, да…

— Значит, это не месть. Если бы он решил тебе отомстить, то, добившись твоего возвращения, сам бы тебя как-нибудь унизительно бросил. Или еще какую-нибудь пакость пристроил бы, чтоб потешить свое самолюбие.

— Ну нет, для этого он недостаточно тонок. Вернись я к нему, он бы тут же со мной расписался и запер меня на замок, чтобы я никого не видела и меня никто не видел.

— Прекрасно, — с видом профессора, читающего лекцию по логике, сказала Татьяна. — Теперь рассмотрим проблему с другой точки зрения. Ты, кажется, говорила, что он говорил, что был влюблен в тебя с первого взгляда.

— Допустим, говорил. — Меня начал слегка раздражать его менторский тон.

— А через сколько лет он сказал тебе об этом? В каком году он начал тебя добиваться своими иезуитскими методами?

— В пятьдесят седьмом году, через пять лет, — растерянно пробормотала я, не понимая, куда она клонит.

— Значит, целых пять лет он терпел. А почему? Разумеется, он до смерти боялся своего начальника. Мы его осуждать за это не будем, потому что его боялись все…

Я похолодела. Ведь я ей ни одного слова не говорила о Наркоме, потому что и сама его до смерти боялась. И вот вдруг она говорит о нем как о само собой разумеющемся… Вот это новость.

Заметив, как я переменилась в лице, Татьяна небрежно бросила:

— А ты что думаешь, я не знала? Да с первого же дня. Когда тебя с портфелем вызвали с урока, я подумала, что это как-то связано с твоими родителями, и страшно перепугалась за тебя. Я отпросилась у географички в туалет. По мнишь, какие там высокие окна? Я подставила урну, вскарабкалась на подоконник и стала смотреть в окно. Мне почему-то казалось, что за тобой пришел «воронок». Когда ты вышла с высоким человеком в шляпе, а он подвел тебя к длиннющей черной машине и открыл дверцу, я просто обалдела. Это же была машина Наркома. Мне ее однажды папка показал на улице… Потом я тебя еще пару раз видела в этой машине… Вы ведь ездили по Большой Бронной мимо нашего дома… И шофера я запомнила. А когда увидела Николая Николаевича, то сразу его узнала.

— И ты все это время молчала?

— Но ведь и ты молчала.

— Мне было нельзя даже заикнуться об этом, — виновато сказала я.

— А мне, думаешь, было можно? — усмехнулась Татьяна. — Я ни грамма на тебя не обижалась. Я только думала — лишь бы пронесло. Я спокойно вздохнула только когда его того… И только очень удивилась, когда ты на соседского мальца Гришку взъелась за невинную песенку. Не все так просто, подумала я тогда… Ну ладно, не будем отвлекаться. Итак, бояться своего страшного начальника Николай Николаевич мог только до лета пятьдесят третьего. А дальше он кого боялся? Жены? Трудно в это поверить. Неужели он, при его положении и опыте, не смог бы установить с тобой тайных отношений? Да запросто! И ни одна живая душа не узнала бы. И повод сблизиться с тобой он бы нашел. Не боялся он ничего, но все-таки нечто его сдерживало… И этим «нечто» была, несомненно, его жена. Значит, пока была жива его жена, он не домогался тебя, хотя, безусловно, ты произвела на него неизгладимое впечатление. Тем более что тобой всерьез заинтересовался его начальник. А в чужих руках всегда хуй толще, как гласит народная мудрость.

— Ты не могла бы в своей лекции обойтись без мата? — поморщилась я.

— Если ты знаешь другую столь же точную пословицу, то я с удовольствием буду пользоваться ею, — невозмутимо парировала Татьяна. — Молчишь? Значит, оставляем эту. Что же у нас получается? Пока он имел жену, то о тебе только мечтал и ничего не предпринимал. Я логично рассуждаю?

— Допустим… — сказала я, все еще не понимая, куда она клонит.

— Следовательно, чтобы он оставил тебя в покое, его нужно женить! — победоносно заключила Татьяна.

— Легко сказать…

— Гораздо легче, чем ты думаешь. Будем продолжать рассуждать логично. Что в тебе ему понравилось больше всего?

Я промолчала, пожав плечами и расценив этот вопрос как риторический, но Татьяна строго переспросила:

— Что? Ты думаешь, твои прекрасные зеленые глаза? Дудки. Его больше всего поразили твои размеры. Они внушили ему определенные надежды… Ты понимаешь, на что я намекаю?

— Мало ли здоровенных баб на свете? Вон у нас дворничиха — на кривой козе за три дня не объедешь. Я рядом с ней дюймовочка.

Татьяна покачала головой:

— Это тебе они в глаза бросаются, потому что ты каждую с собой сравниваешь. На самом деле их не так уж и много. А красивых, таких, как ты, я вообще не видела. Поэтому он на тебя и клюнул. Поэтому они все на тебя клюют…

Мне показалось, что она произнесла последнюю фразу с некоторой обидой.

— Таких, как ты, тоже немного.

— Таких, как я, навалом, — отмахнулась Татьяна. — Но не во мне сейчас дело. Ты говорила, что он очень стесняется своих размеров… Говорила или мне показалось?

— Говорила.

— Значит, для него главным в тебе были его надежды, связанные с твоими размерами. Логично?

— Логично.

— Что и требовалось доказать! — вскричала Татьяна.

— Ну и в чем тут открытие? Я все это знаю. Ты от меня же это и услышала.

— Одно дело знать, а другое дело уметь применить свои знания на деле, — подмигнула мне Татьяна.

— Да говори наконец, чего ты придумала! — не выдержала я. — Сколько же можно морочить голову?

— Хорошо! — обиделась Татьяна. — Раз ты не выдерживаешь логики, я скажу тебе по-простому: его нужно женить. А для этого ему нужно подыскать бабу, для которой его размеры будут подарком судьбы. Если мы с тобой найдем ему такую — она его на сантиметр от себя не отпустит. Он тогда не то что тебя, он мать родную забудет. Такие бабы есть. Они так же стесняются своих особенностей и страдают. Наша задача — найти такую и подсунуть под него. Сам он на такую может наскочить только при очень большом везении. Но мы же не можем ждать милостей от природы, как говорил дедушка Мичурин, взять их — вот наша задача! — Она замолчала и победоносно посмотрела на меня. — Ну, что скажешь? Как тебе мой план?

— План неплохой, — вынуждена была признать я.

— Тогда приступаем к первой части. Начинаем поиски подходящей кандидатуры. Я отпадаю. Ты тоже. Давай вспоминай, кто из твоих заказчиц жаловался на то, что ей мужика не хватает… С портнихой бабы откровеннее, чем с доктором.

— Да почти что все… — сказала я. — Я еще не встречала абсолютно довольной женщины. Кроме тебя, разумеется, — поправилась я. — Хотя и ты очень интересовалась Николаем Николаевичем…

— Я отпадаю, — перебила меня Татьяна. — Ты вспоминай, вспоминай.

Мы начали вспоминать. Перебрали практически всех наших знакомых. И оказалось, что неудовлетворенных среди них оказалось много, но каждая была не удовлетворена по своему. Одним не хватало человеческого внимания. Они жаловались, что мужу от них нужно только одно… А им это как раз и не нужно, и потому они уворачивались от скупых мужских ласк сколько хватало сил и выдумки. Другие обижались на отсутствие именно мужского внимания. Третьи обижались на то, что мужики слабосильные пошли. Кончит за полминуты, отвернется носом к стенке и захрапит. И никакими силами его не раскачаешь на повторные ласки. Четвертым не хватало любви. Пятые задыхались без романтики. Шестые мечтали только о крепкой семье. Седьмым был не обходим статус замужней женщины. У восьмых все вроде было хорошо, но не хватало зарплаты, и от этого жизнь была не в радость. У девятых мужики пили. У десятых гуляли. У одиннадцатых, наоборот, были пресными: не пили, не курили, на женщин не глядели, зарабатывали и каждую копейку в семью несли, ходили на родительские собрания к детям в школу, дарили цветы по праздникам и в дни рождения, продвигались по службе, но жизнь с ними была серой и беспросветной, как осенний дождь. И только тех, кому не хватало размеров, не было среди наших знакомых.

— Слушай, а дело оказалось серьезнее, чем я думала… — удивленно сказала Татьяна. — Может, они все хотят большого, но не говорят об этом?

— Может, и хотят, — согласилась я. — Только размеры в этом деле не главное.

— Но ведь есть же такие, для которых это главное. Вон Екатерина Вторая по размерам себе фаворитов отбирала.

— Может, такие и есть, только как их найдешь? Не пойдем же мы спрашивать у каждой, какого бы размера она хотела. При мне только одна вслух мечтала о большом, да и то в шутку…

— Кто такая? — деловито спросила Татьяна.

— Тамарка-штукатурщица. Да ты ее видела. Худая такая, оголтелая, лет тридцати. Она со мной в больнице в одной палате лежала… Хулиганка страшная. Она все время распевала: «На окне стоят цветочки, голубой да аленький. Ни за что не променяю хуй большой на маленький». А одна суровая бабешка — мы ее звали тетя Броня — как-то возразила ей: «He имей большой, а имей веселый». «Он же мне не для смеха нужен… — ответила эта оторва, — если я захочу посмеяться, я на Мирова и Новицкого в Эрмитаж пойду». Тетя Броня обиделась и говорит: «Жеребца бы тебе натурального, чтоб до горла достал… Может, тогда не будешь всякую хренотень пороть…» — «А что, — засмеялась Тамарка, — и жеребца приму — не перну. Еще такой солоп не родился, чтоб мою шахну удивить… Доктор говорит, когда аборт делал, чуть с головой в нее не ушел…» Тетя Броня только на нее рукой махнула. «Я, — говорит, — вижу, что у тебя рот побольше всего будет…»

Я замолчала. Татьяна в сильном возбуждении подскочила ко мне и с размаху шлепнула ладонью по плечу.

— Ну вот! А ты говоришь — где мы их искать будем! Она замужем?

— Тогда вроде не была…

— Значит, и сейчас не вышла, если действительно жеребца себе не нашла. Давай ее сюда!

— Да где же я ее возьму?

— Ты что — и телефона у нее не взяла?

— Смешная ты, Танька. Я что, заранее знала, что она мне для таких дел может понадобиться? Я даже фамилии ее не знаю.

Татьяна в отчаянии махнула на меня рукой.

— Хотя постой… — спохватилась я. — Может, Славка знает?

— Какой Славка? — оживилась Татьяна.

— Ну мой Славка — доктор.

— А он-то откуда?

— Он с ней мне изменял… — усмехнулась я.

— Отлично! — сказала Татьяна. — У него мы заодно узнаем о ее калибре…

37

Славку мы отловили только поздно вечером, когда я уже закончила платье для Татьяны. Я впрямую спросила у него о Тамарке.

— Да, да, я помню такого товарища… — многозначительно хмыкнув, ответил он, и я поняла, что его жена дома.

— Тебе неудобно сейчас говорить? — осторожно спросила я.

— Да, она дома, тебе ее позвать?

— У тебя есть ее телефон?

— У него нет телефона…

— Но адрес же ты знаешь?

— Я, помню, забегал к нему…

— Ладно, давай мне своего галчонка, а ты мне позвони, когда сможешь разговаривать.

С галчонком мы долго трепались о наших диетологических делах, а Татьяна все это время красовалась перед зеркалом в новом платье.

Славка мне позвонил на следующий день. Он долго расспрашивал меня, зачем мне понадобилась Тамарка, и с большим сомнением выслушал мою неуклюжую версию о том, что у моей заказчицы ремонт и ей требуется опытная штукатурщица.

Славка нехотя дал мне телефон.

— Неужели ты боишься, что я из ревности серной кислотой ей плесну? — со смехом спросила я.

— А кто вас, баб, знает, — угрюмо заметил он.

— Ну, дело прошлое, тебе хоть хорошо с ней было? — осторожненько спросила я.

— В каком смысле? — опешил Славка.

— В постели, — уточнила я.

— Да вроде ничего… Она заводная… А чего ты вдруг заинтересовалась?

— Все-таки интересно, с кем ты мне изменял, — шутливо сказала я.

— Так уж и изменял… У нас с тобой это так было… По-дружески…

— Вроде как чайку попить?

— Не надо так упрощать. Только, насколько я помню, в вечной верности мы друг другу не клялись.

— Шучу я, шучу. Просто мне интересно, какие они — разлучницы…

— Что-то слишком настойчиво ты шутишь… — проворчал Славка. — Ну что тебя интересует?

— Я же тебе сказала: меня интересует, какая она.

— Ненасытная — вот какая. Я каждый раз еле ноги от нее уносил.

— Надо же… — задумчиво сказала я. — А на вид она такая хрупкая.

— Ты хочешь сказать — жилистая? — уточнил он. — Ты меня немножко знаешь… — Он замялся. — Я вроде ничего… Грех жаловаться… А с ней я себя как в том анекдоте про кобылу и воробушка чувствовал…

— Я не поняла, кем ты себя чувствовал в этом анекдоте? — переспросила я.

— Ну не кобылой же… — печально ответил Славка.

Я тут же отзвонила Татьяне, и через день мы отправились к Тамарке на Шаболовку в Дровяной переулок. Она жила в отдельной комнате в деревянном бараке, бывшем общежитии завода «Красный Пролетарий».

Никакого благовидного повода нам выдумать не удалось. Не затевать же настоящий ремонт только для того, чтобы разговор завязать! Да никакого повода и не понадобилось. Увидев нас на пороге своей чистенькой ухоженной комнатки с двумя бутылками портвейна «777», она закричала хриплым прокуренным голосом:

— Манька! А это кого ты привела? После меня с тобой, что ли, лежала? Давайте к столу, а я картошки молодой как раз нажарила. Сейчас мы ее укропчиком посыпем, «Камбалу в томате» откроем…

Мы с Татьяной с облегчением переглянулись.

Как-то не сговариваясь, мы решили не врать Тамарке и выложили ей всю мою историю с Николаем Николаевичем. Рассказали также о Принце, о том, какие препятствия чинил нам Николай Николаевич.

Под разговоры мы незаметно усидели обе бутылки и Тамарка сбегала в соседний магазин за третьей. Закончив свою исповедь, я замолчала, в ожидании глядя на Тамару.

Та сидела и напряженно смолила свой вонючий «Прибой», гоняя папироску из угла в угол рта. Докурив ее, как раньше говорили «до фабрики», то есть до картонной гильзы на которой была указана марка папирос и фабрика, Тамара с силой раздавила окурок в пепельнице, посмотрела поочередно на меня и на Татьяну и тихо сказала:

— Всю жизнь мечтала стать генеральшей!

— Но он пока еще полковник, — несмело возразила Татьяна.

— Со мной он быстро генералом станет, — убежденно сказала Тамара.

38

Это была сложнейшая многоходовая комбинация. Для начала я все-таки дозвонилась до Николая Николаевича и попросила его приехать ко мне. Он очень удивился моему звонку, но тут же приехал. Я обращалась с ним тепло, по дружески, и рассказала ему свою историю с Принцем. Не всю, разумеется, а только ее видимую часть. Причем исповедовалась я ему с таким видом, будто он слышит об этом впервые. Временами я внутренне себе аплодировала, на столько искренен был мой рассказ. Поначалу он смотрел на меня подозрительно и настороженно, ожидая от меня любых неожиданностей, вплоть до вилки в горло, но постепенно успокоился и расслабился.

Мне удалось убедить его в том, что я не связываю все свои неудачи с ним. Напротив, я так активно привлекала его в сторонники и в помощники, что в конце концов он начал поддакивать и раздумчиво гмыкать, приговаривая: «Да, черт возьми, ввязалась ты в историю… Даже не знаю, что тут делать… Нужно будет хорошенько подумать».

Дошло до того, что, когда я его спросила, а как он сам — не как государственный служащий, а как человек — относится к этому, он сделал проникновенное лицо и сказал:

— Ты знаешь, Маша, как я к тебе относился, отношусь и буду относиться, какие бы ты глупости ни делала. Мне, конечно, больно потерять надежду когда-нибудь вновь обрести тебя, но счастью твоему я препятствовать не буду никогда. Настоящему счастью, а не какой-нибудь дурости, как было с твоим академиком…

— Спасибо… — сказала я, потупив повлажневшие от благодарности глаза, и подумала про себя: «Черта лысого ты расстанешься со своей надеждой, враль несчастный. Теперь посмотрим, кто кого переврет…»

Мы с девчонками все рассчитали. Мы знали наверняка, что, направляясь ко мне, он освободит вечерок именно в надежде, что ему вдруг обломится. По пьяному делу или еще как — неважно, лишь бы обломилось…

За разговором я ему по-дружески предложила поужинать. Он согласился и побежал в магазин за коньяком. Я попросила его взять для меня какого-нибудь марочного портвейна. Тамара больше ничего не пила.

Едва он вышел, я позвонила Татьяне и, соблюдая строжайшую конспирацию, сказала:

— Ты знаешь, Танюша, я к тебе сегодня не смогу прийти…

— Ты плохо себя чувствуешь? — озабоченно спросила Татьяна.

— Нет, просто у меня сегодня гости…

— Ну хорошо, я тогда тебе завтра позвоню, — весело ответила Татьяна и дала команду сидящей у нее Тамаре.

Ровно через полчаса, как мы и условились, раздался звонок в дверь, явилась Тамара и сказала то, что обычно говорят мои заказчицы, заваливающиеся без предупреждения, будто я принадлежу им и у меня нет и не может быть никакой личной жизни:

— Ой, — пискнула она в коридоре, увидев в гостиной Николая Николаевича с куском лососины на вилке, — я, наверное, не вовремя? Извините, что без звонка… Я просто шла мимо, увидела свет в окне и думаю, дай зайду примерю сарафанчик. А то мне специально в центр надо ехать… Но если я не вовремя, я зайду в другой раз…

И она добросовестно взялась за ручку двери, но я ее, разумеется, оттащила, раздела и усадила за стол…

Мы с Татьяной долго выбирали ей стиль и остановились на образе Греты Гарбо. Это было чуточку старомодно, но за то эффектно и больше всего подходило Тамаре. Мы сводили ее к моей парикмахерше и объяснили, чего хотим. Потом выщипали чересчур густые и тяжелые брови, придав им этакий романтический изгиб, подобрали помаду и научили красить губы. Научили пудриться, а не штукатуриться, что она делала до сих пор, накладывать легкий румянец, красить и загибать чуть кверху ресницы. Загнутые ресницы делали взгляд этой лихой оторвы наивно-вопросительным.

В довершение всего я ей сшила шелковое серебристое платье, которое ниспадающими складками романтически драпировало ее довольно тощую грудь.

Самое трудное было заставить ее перейти с вонючего «Прибоя» на элегантные сигареты «Фемина». Поначалу она от них дико кашляла и кричала, что в рот больше не возьмет эту «сраную кислятину», но Танька непреклонно объявила, что генеральши «Прибой» не курят.

Сначала мы начали было ей как разведчице придумывать «легенду» и убрать ее со стройки в какое-нибудь интеллигентное место, но вовремя опомнились. Ведь он, если заинтересуется Тамарой всерьез, все равно узнает всю ее подноготную. И тогда мы решили остановиться на загадочном образе девушки сложной судьбы, которая вышла из народа (это обстоятельство должно было ему особенно импонировать), вынуждена в силу жизненных обстоятельств работать на стройке, но мечтает об институте и о другой, культурной жизни.

Пока мы с Татьяной увлеченно разрабатывали эту версию, Тамара смотрела на нас со странной усмешкой. Внимательно нас выслушав, она спросила:

— А может, мне ему правду рассказать?

К нашему удивлению оказалось, что Тамара неплохо закончила школу. И приехала в Москву поступать в медицинский институт. В институт она не поступила, а возвращаться в свой райцентр к забитой матери, терпящей бесконечные измывательства от вечно пьяного однорукого самодура-отчима, она не захотела. Тем более что отчим — его звали Андриян — по пьяному делу несколько раз приставал к ней, когда матери не было дома.

Он потерял руку в первую неделю войны. И всю войну, пока не вернулись те, кто уцелел, на своей улице был «первым парнем на деревне».

Избаловавшись избыточным бабским вниманием, он возомнил себя настоящим героем и красавцем, забыв, что до войны его и всерьез никто не принимал.

Когда на отца Тамары пришла похоронка с фронта, он стал настойчиво добиваться ее матери, по которой безответно сох со школьных лет. Через три года непрерывной настойчивой осады он все-таки принудил ее выйти за себя замуж.

Провалившись на экзаменах, Тамара, жившая в студенческом общежитии как абитуриентка, оказалась на улице и разыскала свою дальнюю родственницу, которую никогда и в глаза не видела, так как уехала из райцентра, когда Тамара еще не родилась.

Та, недоверчиво выслушав ее и проверив документы, ночевать ее оставила, но сразу предупредила, что через два возвращается из рейса ее муж, работавший проводником на Ярославской дороге. Она посоветовала устроиться дворником в жилконтору. Дворникам дают служебную жилплощадь.

Так Тамара и сделала. Но вскоре поняла, что ей либо нужно оставаться дворником на всю жизнь, либо выходить замуж за человека с площадью. Она вышла замуж. Прописалась в его шестиметровой комнатке, где вмещался только однодверный шкаф, стол, три стула и полуторная кровать. Между кроватью и шкафом был проход ровно на ширину двери. Но из дворников Тамара уволилась и пошла работать на кондитерскую фабрику «Красный Октябрь» в карамельный цех. Муж работал там же электриком.

Муж Тамару не удовлетворял ни как мужчина, ни как человек. Одна из ее новых подружек после стаканчика портвейна очень расхваливала своего мужа именно как мужчину. Только для того чтобы убедиться, что оно бывает на свете, это хваленное женское счастье, она соблазнила мужа по дружки. Он оказался побольше и поэнергичнее, чем собственный муж, но и его Тамаре вскоре перестало хватать — потребность в счастье сделалась еще острее.

Тогда Тамара, чтобы не заниматься поисками счастья за спиной своего несчастного мужа, развелась с ним. К тому же, чувствуя свою никчемность, он начал к тому времени слегка попивать, пользуясь дармовым коньячком и спиртиком на складе сырья.

Оказавшись в очередной раз у своей родственницы, благо муж ее только что ушел в рейс на Владивосток, она призадумалась о своей судьбе. Работать на фабрике и снимать где-нибудь угол было невозможно — не хватило бы шестисот рублей, которые она получала как ученица. Пойти опекуншей к какому-то старику, как предлагала ее родственница, она не смогла. Те несколько старичков, которых она посмотрела, узнав их адреса через райисполкомы, показались ей очень противными. А один из них начал поглядывать на нее совсем не по-стариковски…

Потом она узнала, что в строительном управлении, которое строит Новые Черемушки, дают общежитие и прописку, и не задумываясь пошла туда.

Работницей она оказалась очень хорошей и когда две ее соседки по общежитской комнате вышли замуж, к ней никого не подселили. А когда она стала бригадиром штукатуров и про ее бригаду, как завоевавшую переходное знамя победителя соцсоревнования, написали в «Вечерней Москве», то начальник управления на торжественном собрании, где ей вручали это самое знамя, торжественно пообещал дать ей настоящую комнату в новой малонаселенной квартире. Об отдельной квартире одиночке в ту пору и мечтать нельзя было.

Когда Тамара уселась с нами ужинать, я глазам своим не поверила. Это была аристократка с изысканными манерами. Она скромно и умно поддержала общий разговор. Оказалось, что и в кино она разбирается, и книгу Дудинцева «Не хлебом единым» прочла. И вообще много читает, потому что вечерами порой заняться нечем… Хороших фильмов мало выходит, в драматических театрах одни и те же пьесы идут годами, а в Большой театр билетов не достанешь… Не ходить же на танцы в ее возрасте…

Николай Николаевич не выдержал и поинтересовался, что же она имеет в виду под словом возраст, и Тамара с известной отвагой ответила:

— Тридцать два года. Кому не нравится — может перейти на другую сторону улицы.

Николай Николаевич одобрительно кивнул на такой боевой ответ, высказал свое глубочайшее сомнение по по воду цифр, заставив Тамару благодарно потупиться, и тут же предложил свои услуги насчет билетов в любой театр столицы.

— Неужели в любой? — как Золушка, восхищенно взмахнула своими загнутыми ресницами Тамара.

— Не только Москвы, но и области, — расплылся в самодовольной улыбке Николай Николаевич.

«Какие же вы все, мужики, в сущности, дураки, подумала я, только ленивый из вас веревки не вьет».

— Как только дадите сигнал, — он повернулся ко мне, — так на другой день пойдем все вместе в любой театр, включая и Большой. В Большом предлагаю на выбор или любой ряд партера или правительственную ложу.

«Как же, разбежался», хихикнула я про себя.

— Какой вы всемогущий! Вы, случайно, не волшебник? — еще шире распахнула ресницы наша Золушка.

— Нет, я только учусь, — процитировал он известный фильм и покраснел от удовольствия…

«Немного же ты женской ласки в жизни видел, подумала я, если от такой малости таешь как воск…» Я впервые наблюдала его в подобной ситуации как бы со стороны. Мне его даже немножко жалко стало.

Потом мы примеряли якобы только что сметанный сарафанчик, и Николай Николаевич высоко оценил наш фасон. По его глазам было видно, что оценил и фигурку. Эта хулиганка, как бы желая получше рассмотреть себя со всех сторон в зеркале, принимала такие немыслимые позы, что Николай Николаевич аж взопрел, заерзал и не знал куда глаза девать. А Тамарка, прекрасно это чувствуя, приспустила сарафан на плечах и с самым невинным видом спросила у меня:

— Может, плечи чуть-чуть опустим?

— Пожалуй, — глубокомысленно согласилась я, еле сдерживая предательский смешок.

Я поправила ей плечи, распустила пару стежков на спине и подогнула края. «A ведь она права, — подумала я, — грех скрывать такую спину». У нее была красивая спина, сухая, но без единой косточки, без этого женского горба под шеей. Довольно высокая шея мягко переходила в плечи. Глядя на эту спину, трудно было себе представить те тысячи ведер с раствором, которые Тамара перетаскала на стройке.

Но самым большим ее сокровищем была кожа, идеально гладкая, смуглая, несколько даже оливкового оттенка, делающая ее фигуру похожей на статуэтку из бивня мамонта.

Тамара завертелась еще отчаяннее, стараясь заглянуть себе за спину. И все это с самым невинно-озорным видом, словно девчонка-подросток в кругу своих сверстниц, как бы не замечая Николая Николаевича. Я заметила, как тот, бедняга, украдкой вытер пот со лба.

Потом она удалилась в мою спальню, переоделась в серебряное платье и вернулась прежней Золушкой, скромной и застенчивой. И с этого момента (это было видно невооруженным взглядом) она словно приобрела над Николаем Николаевичем некую магическую власть.

Весь остаток вечера он не отрывал от нее глаз, как завороженный. Не пропускал ни одного слова. Расцветал под ее простодушно-восхищенными взглядами. Принялся рассказывать о своих военных подвигах, сыпал анекдотами, смешными историями. Я его ни разу таким не видела… Даже было немножко неприятно… Я, может быть, даже и расстроилась бы, если б не понимала, как жалка его роль в этом спектакле, который придумала и поставила я. Разумеется, с Татьяной.

Под конец вечера, когда пришло время прощаться, он робко вызвался проводить Тамару. По тому, как он обрадовался, когда Тамара согласилась, я окончательно убедилась, что наш план начинал удаваться.

Машину, как мы с Татьяной и предполагали, Николай Николаевич, направляясь ко мне, на всякий случай отпустил, и потому они с Тамарой пошли пешком, благо теплый и светлый июньский вечер к этому располагал.

Тамара объявилась только через неделю. Она позвонила уже из квартиры Николая Николаевича и сказала с хриплым довольным смешком:

— Девчонки, с меня причитается…

Так мы нейтрализовали Николая Николаевича. Это была первая идея Татьяны, которая оправдала себя.

39

Но оказалось, что мы старались напрасно. В ежедневных звонках Принца вдруг сделался перерыв на целых пять дней. Я не знала, что и думать, пока он наконец не позвонил.

По его голосу я сразу поняла, что случилось что-то не поправимое… Он долго спрашивал о моем здоровье, о том, как я живу, не беспокоят ли меня наши общие «друзья». Я отвечала односложно, напряженно ожидая, когда же он заговорит о главном — о визе, но он увлеченно рассказывал о том, что его любимая лошадь взяла большой приз в Англии…

— Случилось что-то плохое? — перебила я его.

— Да, — после томительной паузы ответил Принц. — Только я не знаю, насколько…

— Что? — прошептала я.

— В советском посольстве мне сказали, что по представлению компетентных органов вопрос о моей визе откладывается ровно на год…

— Это окончательно? — я закрыла глаза и откинулась на спинку стула, так как стены комнаты поплыли кругом передо мной.

— Я записался на прием во дворец. Этого не стоило делать по очень многим соображениям, но я пошел на это.

— Там могут помочь?

— Если захотят. Но там очень недовольны моим поведением…

— Тебе придется извиняться за свое поведение?

— Нет. Это означало бы отказаться от тебя…

— На что же ты надеешься?

— На человеколюбие. Я иду как простой смертный. И если и в канцелярии записали меня на прием, то я вправе надеяться на чисто человеческое участие и монаршую любовь к своим подданным…

— Когда ты туда идешь?

— В среду.

— Я буду молиться за тебя…

— Ты же комсомолка…

— Наверное, уже бывшая, — сказала я. — Никак не соберусь съездить и заплатить членские взносы. Наверное, меня уже давно исключили из комсомола. По представлению тех же органов… — я говорила чтобы не закричать, не завыть по-звериному.

— А я бывший принц, — попробовал пошутить он.

— Бывших принцев не бывает, — печально сказала я. — Бывшими они становятся только тогда, когда из Вашего Высочества превращаются в Ваше Величество… Но о короле не принято говорить — бывший принц.

— Наверное, ты права… — задумчиво сказал он.

— Еще как права, — сказала я.

Его просто не приняли во дворце. Впрочем, причины бы ли самые уважительные: сперва болезнь, а потом срочный отъезд королевской семьи на отдых для восстановления королевского здоровья.

Кто-то из приближенных ко двору посоветовал Принцу последовать за королевской семьей на курорт и подойти во время отдыха по-родственному. Принц совету не последовал, так как это уже был вопрос чести. Если бы он подошел к царствующей особе по-родственному, то автоматически потерял бы право на свою просьбу.

В бешенстве я позвонила Николаю Николаевичу домой и прямо по телефону, не считаясь с тем, что наш разговор наверняка записывают, обрушилась на него с бессмысленными обвинениями в том, что он испортил мне всю жизнь.

Он долго не мог от меня добиться, в чем же, собственно, дело, но когда я ему наконец рассказала, он, как мне показалось, погрустнел:

— Надо же… — растерянно сказал он. — Среагировали… Тогда действительно плохо… Представление ушло очень давно и никто не надеялся на то, что МИД на него среагирует как надо…

— И что же теперь прикажешь мне делать? — прорычала я. — Боюсь, что придется год ждать… Даже если мы отзовем свое представление, то в какое положение мы поставим посла? Он что, должен будет извиниться перед ним? Мол, простите наши органы, которые оказались не столь компетентными, как мы рассчитывали… А мы сами в каком положении окажемся перед МИДом?

— Это и есть твоя благодарность за все хорошее? — печально сказала я.

— Ты жива, ты на свободе, ты живешь в своей квартире и ни в чем не нуждаешься — вот это и есть моя благодарность. Жди, как ждала. И не делай глупостей, чтобы еще хуже не было… Я не один там работаю. Там много разных людей, которым не все объяснишь… Но все равно я посмотрю, что можно сделать… Поняла?

Я промолчала. Мне было нечего ему возразить. Он, конечно же, был прав.

— Ты поняла меня? — с нажимом переспросил он.

— Поняла, — сказала я. — Извини меня… Просто нервы не выдерживают…

— Ладно, ладно, — усмехнулся он, — пей на ночь валерьянку. Кстати, тебе большой привет от Тамары. Она спрашивает, когда в гости зайдешь?

— Как-нибудь зайду, — вздохнула я.

— Позвони, как соберешься, я за тобой машину пришлю.

Пушкин однажды в письме к своей жене Наталье Николаевне писал: «На сердце каждого мужчины написано: принадлежит доступной».

Как он был прав! Слегка поманили мужика, пощекотали его самолюбие — он и пошел, как слон на веревочке… Так я думала, повесив трубку.

Впрочем, может быть, я была неправа… Может быть, у них возникли настоящие чувства. А то, что они — совершенно очевидно — очень нуждались друг в друге (в сексуальном смысле), ни в коем случае не делало их чувства менее возвышенными чем мои…

40

А вот моим чувствам выпали серьезные испытания. До самого последнего времени я слепо, вопреки всем доводам разума верила, что все у нас получится, что наша любовь преодолеет все преграды, но после того как Принцу отказали в визе и наша свадьба отодвинулась в лучшем случае еще на год, я потеряла веру в то, что мы когда-нибудь встретимся.

Когда я безоглядно верила в наше счастливое будущее, то не задавала себе никаких вопросов. А теперь, когда утратила веру, тысячи вопросов кружились в моей голове, и ни на один из них я не находила утешительного ответа.

Первый и самый главный вопрос был в том, как он там обходится без меня? Без женщины вообще? В прошлой долгой разлуке он был в трауре и, судя по его письмам, вел замкнутый и аскетический образ жизни. Но теперь траур кончился. Он мне говорил по телефону, что подумывает о работе в качестве собственного корреспондента той же газеты в какой-нибудь крупной европейской стране.

Он возобновил свое председательство в клубе любителей поло. Лошади из его конюшни постоянно участвуют в крупнейших европейских дерби и берут призы. А это слава, успех. А где слава, там и женщины…

Мне было безумно трудно без него во время нашей разлуки. И хоть в моем сердце не было места ни для кого, кроме Принца, хоть я и запрещала себе даже смотреть в чью-либо сторону, тело мое настойчиво требовало своего.

Временами мне снились безумные эротические сны, где я предавалась самому немыслимому разгулу. После таких снов я просыпалась в прекрасном настроении, облегченная, словно действительно побывала ночью в какой-то сексуальной самоволке, убежав от собственного рассудка. И то, что после таких ночей у меня целый день побаливали мышцы бедер и ягодиц, а на простынях я находила пятна неизвестного происхождения, позволяло мне думать, что не так уж и нереальны были мои сны, героем которых был не обязательно Принц…

Я очень переживала на другой день, словно и вправду изменила ему. Но так или иначе, а этот ночной механизм самоспуска избыточного сексуального давления меня здорово выручал.

Как я теперь понимаю, именно он и придавал моей психике определенную устойчивость и позволял контролировать свои желания наяву.

Теперь меня мучил вопрос, существовал ли подобный механизм у Принца? Он был в самом расцвете сил, богат, знаменит, красив или, скажем так, достаточно привлекателен для женщин и темпераментен… У юношей до обретения ими достаточного сексуального опыта подобный механизм, как я знала, существует и называется поллюцией. Но работает ли он у взрослых мужчин?

Разумеется, я и подумать не могла, что мой Принц удовлетворяет свои сексуальные потребности каким-нибудь противоестественным путем.

Я даже позвонила Славке и нескольким его бывшим сокурсникам, с которыми в силу их профессии мы всегда бы ли достаточно откровенны в известных аспектах человеческого бытия. Я задавала им всем один и тот же вопрос: сколько они могут обходиться без женщин?

Ответ у всех был совершенно одинаков: «Не знаю». Тогда я стала спрашивать по-другому: «Сколько им приходилось обходиться без женщин?» Самый большой срок был у Славки, что-то около трех месяцев — все время учебки, когда его забрали в армию.

Потом, когда перевели в часть с лычками младшего сержанта на погонах, все постепенно наладилось. Сперва он познакомился с разведенкой средних лет, потом завел себе одну девчонку, потом другую, но разведенку вместе с тем не забывал, так как она вкусно готовила и у нее всегда была самогонка.

Остальные ребята называли сроки в месяц, в полтора, не больше. И то эти перерывы были вызваны всякий раз какими-то чрезвычайными обстоятельствами. Чаще всего просто физическим отсутствием женщин.

Больше того, вдруг выяснилась одна странная вещь — что мужчинам в их постоянных поисках сексуальной партнерши зачастую не мешает то, что у них где-то там в другой жизни уже есть возлюбленная, невеста или даже любимая жена. Эти жизни, та и эта, у них до поры до времени как-то не пересекаются.

А уж как они обходятся, когда совершенно невозможно найти партнершу, я выяснять не стала, чтобы не разочароваться в жизни окончательно…

Из литературы и из кино я знала, что на Западе много доступных женщин. Были они и у нас. Лека однажды показы вал мне двух раскрашенных пожилых девиц, спокойно прогуливающихся от гостиницы «Гранд-отель» до центрального входа в гостиницу «Москва». Помню, они произвели на меня ужасное впечатление.

— Если б они занимались этим бесплатно, я еще могла бы их понять, но за деньги… Бр-р-рр! — сказала я Леке.

— Те, которые бесплатно, блядьми называются… Да и они не бесплатно, а за выпивку, за гулянку… Только они по панели не гуляют, а сидят по ресторанам. Да ты их сама, наверное, много раз видела: сидят две интеллигентные девушки за столиком, распивают бутылочку сухого вина и якобы очень заняты разговором, будто десять лет не виделись. На окружающих ноль внимания. На приглашение потанцевать презрительный взгляд и гордый отказ… Потом к ним подсаживают двух солидных мужчин, чаше всего командировочных. Таких за версту видно по их голодному взгляду на баб… Мужики, разумеется, начинают с ними заговаривать. Те ноль внимания, мол, извините, мы со школьной скамьи не виделись, нам надо поговорить… А расстались, они после очередной пирушки только сегодня под утро… Мужики проявляют настойчивость… Те постепенно уступают, наконец позволяют угостить себя шампанским, шоколадом. Происходит знакомство… Одна из них, как правило, оказывается инженером-конструктором, а вторая человеком творческой профессии. Или музыкантшей, или артисткой. Театра своего она как бы из скромности не называет. Ну и пошло-поехало. Если мужики совсем никудышные, девочки под самый конец идут в уборную попудрить носики и пропадают во мраке. Если мужики ничего себе и при деньгах, следует продолжение… Едут продолжать во Внуково или пробираются к мужикам в гостиницу. Хотят — ложатся с мужиками в постель, хотят — и из гостиницы линяют. Но чаще всего спаивают несчастных мужиков и обчищают их до нитки. А те, бедные, и в милицию заявить боятся… Все ведь примерные семьянины, ответственные работники. А тут нарушение гостиничного режима, супружеской верности, партийной дисциплины… Да за такие дела партбилет на стол можно положить в два счета.

— А ты-то откуда их так хорошо знаешь? Неужели пользовался их услугами?

— Да ты с ума сошла! — Лека весь передернулся от отвращения. — Среди наших все то же самое… Есть и панельные, есть и такие… Вот Марик — типичная блядь… — печально закончил он.

Представить себе, что Принц имеет дело с проститутками, я не могла. Про то, существуют ли за границей бляди в нашем понимании, я не знала. Оставались только честные женщины, что было еще страшнее. Или, скажем так, — женщины веселого нрава, но не профессионалки. От таких мыслей меня словно кипятком всю обваривали. Сердце начинало стучать в горле, а в ногах делалась слабость, словно они отнимались.

Однажды подобное видение посетило меня на кухне, и я не сумела даже опуститься на стул. Промахнулась самым натуральным образом и грохнулась всем своим весом на пол.

Плакать я разучилась и потому начала дико хохотать. До слез, до горькой икоты…

Утратив веру в будущее, я впала в апатию. Эта истерика на кухне была последней каплей. Мне вдруг все стало безразлично. Принц продолжал деликатно звонить по утрам каждый день, храбрился, пытался меня подбодрить, но я чувствовала, что ему с каждым днем становится все труднее и труднее это делать.

А почему он звонит непременно по утрам — задала я однажды себе вопрос. Неужели только из-за того, что не хочет привязывать меня вечерами к дому? А может быть, он сам не хочет быть связанным по вечерам этим обязательным звонком? Притом мы не договаривались твердо, что он будет звонить каждый день, но когда он вдруг пропускал звонок, я начинала беспокоиться и думать, не случилось ли с ним что-нибудь плохое. Так я думала в первую очередь. А во вторую я думала, не произошло ли с ним что-нибудь хорошее… Тогда я сама попросила его звонить мне не чаще раза в неделю. Я подумала, что воскресное утро — самое удобное время для него.

Первые звонки я ждала с волнением, а потом перестала ждать… Я похоронила надежду на счастье и всеми силами души старалась похоронить и свою любовь. Потому что любить того, кого нет и, может быть, никогда не будет, невыносимо больно…

Я преуспела в этом настолько, что забыла его взгляды и прикосновения.

Потом мне стало казаться, что я сделалась равнодушной и к нему. Что все мои страдания — это просто досада по утраченным возможностям переменить свою обыкновенную жизнь на великосветскую роскошную жизнь в собственном особняке.

Это безразличие я считала самой настоящей изменой ему. Мне стало стыдно встречаться с ним взглядом, и я убрала все его фотографии и вырезки из газет, которыми была увешана вся моя квартира.

Я целыми днями не выходила из дома, разогнала постоянными отказами всех заказчиц. Отказалась от услуг Надежды Ивановны. Собственно говоря, ей и работы не стало, так как я перестала шить даже себе. А это уже была последняя стадия падения.

Мне никого не хотелось видеть, даже Татьяну. Целыми днями я лежала со старой книжкой в руках, перечитывая в который раз Толстого или Диккенса, которого не любила никогда, и что-нибудь меланхолично жевала при этом.

Я начала жутко толстеть, но мне было на это наплевать.

Порой я даже думала со злостью: «Ну и пусть я стану как бочка, перестану вообще выходить на улицу, не буду помещаться в машине и в конце концов умру от обжорства».

Это была самая оригинальная попытка самоубийства на свете.

Татьяна пыталась как-то повлиять на меня. Когда ей удавалось ко мне прорваться — а я никому не открывала и не подходила к телефону — она орала на меня и ругалась матом.

Однажды она подвела меня к зеркалу и попыталась натянуть на меня платье, которое еще совсем недавно было мне впору. Все ее усилия были тщетны. Платье на меня не лезло ни под каким видом.

— Ты что делаешь, дура?! — орала она на меня. — Ты хочешь, чтобы он приехал и вдруг понял, что предлагал руку совершенно другой женщине? Возьми себя в руки! Посмотри, на кого ты стала похожа! Волосы висят сосульками, как шерсть под хвостом у шелудивой собаки. Посмотри, какой срач у тебя в квартире. У тебя в ванной скоро мокрицы заведутся. Почему не вызовешь слесаря, чтобы он тебе кран починил?

— Он никогда больше не приедет, — бесцветным голосом сказала я, не отрываясь от передачи, посвященной почину какой-то ткачихи, обслуживающей не пятнадцать, а двадцать четыре станка.

— Он что — сам тебе об этом сказал? — насторожилась Татьяна.

— Нет. Я знаю.

— Ну и черт с ним в таком случае! Ведь жизнь не кончится на твоем прекрасном принце. И кроме него есть приличные люди. Вон даже Тамарка свое счастье нашла. А у нее был случай посерьезнее твоего…

Она попыталась меня рассмешить, но я, наверное, так вымученно улыбнулась ей в ответ, что она осеклась и замолчала…

— И что же ты теперь будешь делать в этой жизни?

— Ничего.

— То есть как ничего? Совсем ничего нельзя… Помрешь от голода.

— При моих внутренних запасах это произойдет не скоро…

— А почему ты ничего не будешь делать? — подозрительно сощурилась Татьяна.

— Не хочется, — ответила я.

Она обиделась и ушла. И не звонила мне целый месяц. Может быть, мне этого месяца вполне хватило бы для осуществления моего безумного плана по самоистреблению, но судьба распорядилась иначе…

41

Дня через три после ее ухода, в один из бессмысленных тягостных вечеров я лежала на диване в гостиной, укрывшись дедушкиным шотландским пледом в черно-красную клетку, с «Фрегатом „Паллада“» в руках.

Было около двенадцати ночи, но мне было лень идти в спальню и стелить себе постель. Около дивана на стуле стояла глубокая глиняная обливная миска с горой подогретых в духовке сушек с маком и масленка. На нервной почве я ела не останавливаясь.

Рискуя сломать зубы, я с хрустом, оглушительным в тишине уснувшего дома, разгрызала очередную сушку на три или четыре части, цепляла острым концом четвертинки кусочек масла и отправляла в рот.

Внезапно раздался осторожный звонок в дверь, Я почему-то подумала что это Татьяна пришла мириться, и даже не пошевелилась, чтобы открыть дверь. Через некоторое время звонок повторился.

«Ну, нет, — решила я. Только не сегодня. Сегодня у меня нет сил на душещипательные разговоры. В конце концов, могла позвонить… В крайнем случае скажу, что выпила целый пузырек валерьянки и спала как убитая».

Звонки прекратились. Потом мне показался какой-то шорох в прихожей, который потонул во внутричерепном грохоте разгрызаемой сушки. Потом, когда я прожевала кусочек и проглотила, все было тихо, только с характерным шумом проехала уборочно-поливальная машина за окном.

Я перевернула страницу, зацепила маслица новым кусочком и машинально отправила в рот. Но почему-то не читалось. Внимание мое рассеялось и взгляд соскальзывал с книжных строчек.

Смутная тревога вкрадчиво вползала в мою душу. Мне сделалось зябко, я натянула плед до подбородка, подняла глаза над книгой и конвульсивно вздрогнула всем телом, словно через меня пропустили сильный электрический разряд. Из моего открытого рта раздался не крик, как положено в подобных случаях, а какой-то придушенный писк. В двери, ведущей в прихожую, стоял Принц, глубоко надвинув на лоб свою неизменную шляпу… Свет начал медленно гаснуть в моих глазах, как в кинотеатре перед началом сеанса.

Очнулась я от того, что мне брызнули в лицо водой. Открыв глаза, я, как в тумане, увидела склоненное надо мной незнакомое мужское лицо, только уже без шляпы. Я чуть было снова не отключилась, но лицо начало проясняться, и я узнала, вернее, догадалась, что это Леха.

Узнать его было практически невозможно. Лицо раздалось в скулах, потяжелело, стало резче и грубее. Глубокие носогубные складки делали его властным и суровым.

— Я думал, что тебя опять нет, как в прошлый раз… — Он криво усмехнулся, выпрямился, поставил стакан с водой на стол и, придвинув к себе стул, сел. — А окликать — так ты все равно испугалась бы…

— А позвонить нельзя было? — разозлилась за свой испуг я.

— Я звонил.

— По телефону, как люди…

— Кто знает, что у тебя с телефоном… Может, его слушают круглосуточно…

Я села на диване, подняла выпавшую из рук книгу, вытерла рукавом халата мокрое лицо и оглядела его целиком. Если в прошлый раз он явился ко мне худющим, взъерошенным, напряженным, как туго скрученная пружина, подростком, то теперь передо мной был огромный плечистый мужик со здоровенными руками, мощной шеей, буграми мышц, угадывающимися под рукавами добротного твидового костюма. На нем была шелковая тенниска. Темно-серую велюровую шляпу, из-за которой я в первое мгновенье приняла его за Принца, он положил на стол. И смотрел теперь не исподлобья, как загнанный волчонок, а как матерый волк, прямо, спокойно и тяжело, так что хотелось поскорее отвести взгляд.

— Бери сушки, пока теплые, — сказала я в растерянности, придвигая к нему миску. — Ты опять в бегах?

— Я всю жизнь в бегах… — неопределенно ответил он.

— Есть хочешь? — спросила я.

— Спать хочу, — сказал он. — Трое суток не спал. Положи где-нибудь.

Не говоря больше ни слова, я прошла в спальню и перестелила ему мою кровать.

Он, не обращая на меня внимания, разделся. На большом загорелом его теле татуировка казалась теперь маленькой и бледной и не так бросалась в глаза.

Он лег и сказал, закрывая глаза:

— Не буди меня, даже если придут менты…

Он проспал до вечера следующего дня. Потом принял душ и переоделся в свежее белье. Он достал его из шикарного кожаного чемодана, который я даже и не заметила в прихожей.

Пока он спал, я выбежала в магазин и купила кое-какой еды, правда, не слишком изысканной и всего понемножку. У меня в то время было совсем мало денег.

Когда он проснулся, я сварила супчик из пельменей и поджарила яичницу с колбасой. Он ел аккуратно, совсем не жадно, и съел мало. Я и то съела больше него.

Во время завтрака, который для меня уже был ужином, он время от времени бросал на меня быстрые изучающие взгляды.

Поев и отодвинув от себя аккуратно подчищенную корочкой тарелку, он спросил, глядя мне прямо в глаза:

— Что с тобой?

— Я гибну, — сказала я.

— Давай рассказывай, — сказал он.

Я рассказала ему все…

42

Как я теперь понимаю, Леха действительно спас меня от неминуемой гибели. Я не знаю, каким именно способом я бы погибла, может быть, вовсе и не от обжорства, а наоборот, от пьянства, но уж как-нибудь умудрилась бы. К его приходу во мне уже почти ничего человеческого не оставалось.

Рассказывая ему свою историю, я словно пережила ее заново во всех подробностях. У меня даже голос стал другим. Мне показалось, что я даже похудела за время рассказа.

Несколько раз я прерывалась и шла за Алексеем на кухню, где он, достав из шкафчика маленький алюминиевый ковшик, в котором я варила яйца по утрам, готовил себе дегтярный чифирь, благо запасы чая у меня всегда были фундаментальные. Никаких других напитков, в том числе и алкогольных, он не пил.

Закончила я далеко за полночь. Он сложил в стопку фотографии Принца, вырезки из газет и засунул обратно в мой школьный портфель, где я их и хранила. Поставил портфель на пол около ножки стула.

— Он точно не передумал жениться? — спросил он.

— Пока нет, но время идет, — сказала я. — А он взрослый здоровый мужчина… Я не уверена, что он выдержит оставшиеся девять месяцев…

— На зоне люди, у которых нет денег на баб, и побольше выдерживают…

— Он не на зоне, — сказала я. — И не на войне. И женщин вокруг него толпы. И все красивые, образованные, прекрасно одетые и без проблем…

— Плохо твое дело… — усмехнулся он.

— И это все, что ты можешь мне сказать? — с горькой иронией спросила я.

— Если его сюда не пускают, то надо тебе отправляться к нему, — отпив крошечный глоточек чифиря и не замечая моей иронии, сказал он.

— Я согласна, — в ироническом же духе продолжила я. — Когда можно ехать? Завтра? Послезавтра? Сегодня? Я могу собраться за полчаса.

Он задумался и покачал головой.

— Нет, послезавтра нельзя. Можно будет недели через три…

— Ничего, — согласилась я, просто истекая сарказмом, — я жду уже без малого два года, подожду и три недели.

Алексей между тем, не обращая внимания на мою иронию, которую не мог не заметить, деловито спросил:

— Ты сможешь ему послать письмо в обход конторы?

— В обход чего? — переспросила я, даже не давая себе труда вдуматься в его слава.

— В обход твоих друзей из КГБ.

— Ты что это — серьезно? — До меня наконец дошло, что он и не думает поддерживать мой дурацкий тон.

— Так можешь или нет?

— Могу. Мы до последнего времени пользовались дипломатической почтой.

— Напиши ему письмо и спроси, сможет ли он встретить тебя в Швеции и заплатить три тысячи долларов за твою переправку?

— Ты это серьезно? — снова спросила я.

Он даже не ответил на этот вопрос и продолжал спокойно и вопросительно смотреть на меня.

— А как я окажусь в Швеции? — спросила я.

Алексей одобрительно кивнул. Это уже был деловой вопрос.

— Ты доедешь поездом до Таллина, пересядешь на местный поезд и доедешь до маленькой станции. Там ты пересядешь в молоковоз и доедешь до хутора. На хуторе тебя встретят и на лошади довезут до моря. Там ты сядешь на лодку, и тебя перевезут на остров. Там тебя опять встретят и на мотоцикле повезут на другой конец острова. Там на хуторе ты дождешься ночи, а ночью доберешься пешком до моря, там недалеко — всего пять километров — и сядешь на лодку, которая тебя переправит в Финляндию. Там тебя встретят в условленном месте и в машине перевезут в Швецию. Там проводник встретит твоего Принца или человека, которого тот пошлет вместо себя, получит с него три тысячи долларов или эквивалент в любой европейской валюте и отдаст тебя.

— А если не встретит и не получит, что мне делать?

— Тебе делать ничего не придется, — дернул губой Алексей. — Если за тебя не заплатят, проводник сдаст тебя местной полиции, которая скажет, что задержала тебя при попытке перейти финско-шведскую границу, и выдаст пограничникам СССР. А что будет с тобой здесь — ты сама знаешь.

— А как я найду всех этих людей в Эстонии? — спросила я.

— Они сами тебя найдут. Единственное, что тебе придется сделать самой, — это доехать до станции, которую я тебе назову.

— А сколько мне придется платить этим людям?

— Тебе не придется этого делать. Их оплата входит в три тысячи долларов.

Я помолчала, пораженная услышанным. Потом спросила:

— Ты кто?

— Вор, — ответил Алексей, и мне в его словах послышалась гордость.

— А как я найду тебя, чтобы сообщить его ответ?

— Ты скажешь об этом Толяну. Только не по телефону. Помнишь Толяна?

Я кивнула.

— Только когда будешь писать, попроси своего принца, чтобы он ответил по телефону какой-нибудь условной фразой. Например: я купил тебе в подарок… Ну, что-нибудь такое женское… — Алексей задумался, мучительно наморщив лоб. В его суровом лице появилось почти беспомощное выражение. Я подумала, что, наверное, мало в этой жизни ему выпало счастья делать подарки любимой женщине…

— Например браслет, — сказала я.

— Пусть будет браслет. А насчет даты, когда тебя встречать, скажешь ему по телефону, что, мол, такого-то числа, такого-то месяца собралась идти в театр…

— А время?

— Время и дату узнаешь, когда получишь подтверждение.

— А что мне взять с собой?

Он равнодушно пожал плечами.

— Золото, камешки, все что тебе дорого, ведь ты сюда не вернешься… Но не больше, чем один чемодан чуть поменьше среднего размера. Учти: тебе придется самой с ним всюду таскаться…

— А если меня поймают?

— Если тебя поймают, то это все — он жестом руки обвел комнату, — тебе не понадобится. Ты выйдешь из тюрьмы без квартиры, без московской прописки и без права проживания в больших городах и прежде всего в Москве, потому что пойдешь по статье, приравненной к измене Родине, и, в общем-то, правильно… — Он снова дернул губами, что, как я догадалась, теперь означало у него улыбку. — Разве ты ей не собираешься изменить со своим Принцем? Мне хотелось бы, чтобы ты понимала, на что идешь.

— А много шансов, что меня поймают?

— Есть шансы, — сказал он. — Но до сих пор не ловили. Если ты сама где-нибудь не трепанешь и все сделаешь правильно, то, может быть, и проскочишь… Так что у тебя есть над чем подумать… С ответом не торопись, прикинь все как следует. Свой ответ тоже сообщишь Толяну.

— Я могу ответить и тебе, — сказала я. — Прямо сейчас.

— Любовь? — дернул ртом Алексей.

Я кивнула, потупив голову.

Он ушел рано утром следующего дня, не попив даже кофе. Перед уходом, уже в передней, он сказал:

— Ты знала такого Исаева Игоря?

— Да, знала, — ответила я и замолчала, хотя мне и хотелось задать ему сто вопросов.

— Я на зоне случайно увидел у него твою фотографию…

— И что он тебе обо мне говорил?

— Я о тебе с ним не разговаривал…

— Что с ним? — все-таки спросила я.

— У него была прободная язва двенадцатиперстной кишки. Его без сознания увезли в областную тюремную больницу. Больше я его не видел. Потом, вроде, говорили, что он, так не приходя в сознание, отбросил коньки…

Он помолчал, подхватил свой чемодан, надвинул шляпу на глаза и, протянув, мне руку, сказал:

— Ну пока. До встречи…

— До встречи где? — спросила я. — Здесь? Там? Или на зоне?

— Где придется… — сказал он и вышел из квартиры. — Если решишь остаться — смени замок, — закончил он уже на лестнице.

Весть о смерти Академика не прибавила мне хорошего настроения. Что бы там ни было, а мне его по-человечески стало жалко… Ведь если вдуматься, то он же не хотел сделать мне больно.

Он искренне верил, что в конце концов сможет выйти из своего преступного промысла. И если б его план удался и мы с ним поженились, то, может быть, жили бы сейчас припеваючи… Он бы опять занялся своей наукой, и, кто знает, может, действительно стал бы академиком. Без всяких кавычек.

Потом я подумала, что, возможно, именно я явилась причиной его гибели. Ведь очень может быть, что именно я привлекла к нему внимание органов в лице Николая Николаевича. Стало быть, из-за меня он попал в лагерь, где и погиб…

43

Целую неделю я провела в страшном смятении. Шутка ли! Мне предстояло попрощаться со всей своей прошлой жизнью.

Прежде, думая о своем переезде к Принцу, я почему-то представляла, что я и в его доме окружу себя своими любимыми вещами. По вечерам я буду сидеть в дедушкином кресле и при свете того же самого торшера с накинутой сверху вязаной шалью читать свои любимые книги. И пить чай из многострадального дедушкиного подстаканника. Теперь же получалось, что ничего этого со мной не будет…

Вы можете себе представить, что выходите из своего родного дома, закрываете за собой дверь, чтобы никогда, никогда в жизни туда не вернуться… От одной этой мысли мне делалось дурно…

Все усугублялось еще тем, что я расставалась навсегда и со всеми своими друзьями и знакомыми. С Татьяной… И при этом не имела права даже намекнуть ей о своих намерениях.

Если бы я уехала легально, как и собиралась, то великое множество вещей отошло бы ей по наследству. Кроме того, уезжая, я бы оформила на квартиру бронь, и они с Юриком жили бы там до моего возвращения за вещами. Потому что я сперва уехала бы налегке, а за вещами вернулась специально, окончательно решив на новом месте, без чего я не смогу обойтись.

Теперь же все это было невозможно. Я даже не могла от дать что-то Татьяне. Она начала бы меня расспрашивать, зачем да почему я раздаю все заранее, хотя и сама не верю, что Принц за мной приедет. Я бы сперва отмахивалась от нее, но в конце концов все рассказала бы. А вот этого делать было категорически нельзя.

И потом мне было страшно! Очень! Шутка ли — перейти границу. Переползти ее на животе, как в шпионском фильме! А если меня застрелят? Да если и просто поймают — ничего хорошего. Измена Родине — вот и весь разговор…

Я думала, сомневалась, металась, но уже не гибла… Все таки Алексей, мой милый Леха, как в далеком детстве, подошел к плачущей девочке, взял ее за руку и спас… Только горе у меня было совсем не детское…

Через неделю я села за письмо к Принцу. Разумеется, я не призналась в том, что предпринимаю эту отчаянную попытку, потому что боюсь за него. Я писала о том, как мучаюсь я. Как сомневаюсь в нашем счастье. Как боюсь того, что люди, мешавшие нам до сих пор, не оставят нас в покое никогда. И это была чистая правда. Я написала, что «окно» это надежное, что многие люди ушли через него. Что если он согласится и соберет нужную сумму, то встречать меня он должен в маленьком шведском городке Эвертурнео на самой границе с Финляндией.

Письмо я передала Гере и предупредила, что его ни в коем случае нельзя пересылать обычной почтой. Только дипломатической. Он заверил меня, что все будет в порядке, как и было до сих пор.

На другой день он мне позвонил и сказал, что предупредил Сему — так он называл своего нового приятеля, преемника Принца, которого на самом деле звали Самуэль.

Принц позвонил мне через три дня. Наверное, дипломатическая оказия случилась быстро. Голос у него был взволнованный, если не сказать испуганный. Мы говорили с ним на эзоповом языке.

Он сказал, что, узнав от знакомых о том, что я нездорова, очень переволновался за меня. Спросил, не опасная ли у меня болезнь и точно ли мне помогут те лекарства, которые я собираюсь применить?

Я его без лишней бодрости, чтобы не вызвать обратной реакции, заверила, что лекарство опробованное многими людьми, что все, кто принимал его, вылечились окончательно и другого способа справиться с этой болезнью нет.

Он сказал, что опасался только за то, чтобы мне не стало хуже от этого лекарства… Это единственное, что его смущало, а так он очень рад и просто счастлив, что я скоро избавлюсь от своей, конечно же, не смертельной, но не приятной болезни, и на радостях купил мне замечательный браслет. Что браслет золотой в виде змейки с изумрудными глазами и замечательным рисунком на коже, потому что она сплетена из разных сортов золота: красного, белого и зеленого.

Тут до меня дошло, что он не просто выражает согласие с моим планом. Похоже, что он описывает реально существующий браслет.

— Ты что — действительно купил мне этот браслет? — как дура переспросила я.

— Я бы никогда не решился тебе сказать о нем просто так, для красного словца, — очень серьезно объяснил он. — Он ждет тебя. Как только мы увидимся, я надену его тебе на руку. Я очень надеюсь, что эти девять месяцев пролетят незаметно… Как одна неделя…

— Как две, — сказала я. — Ты знаешь, а мне обещали достать билеты в Большой театр… На самое ближайшее время…

— Еще не известно, на какое число?

— Будет известно дня через два-три… — сказала я.

— Не забудь мне сообщить, — весело сказал он. — А то я позвоню тебе в этот вечер, а тебя не будет. Я буду волноваться и думать, что ты где-то гуляешь в ресторане с красивым кавалером.

— Даже и не мечтай об этом! — сказала я.

44

Все сработало как швейцарские часы. Конспирация была безупречной. Я позвонила Толяну и сказала, что достала книжку, которую обещала ему. Мы с ним встретились на бульваре. Предполагая его вкус, я для пущей достоверности действительно захватила два тома «Графа Монте-Кристо» Александра Дюма. Он просто обалдел от счастья. Оказывается, он давно мечтал об этой книге. Я сказала, что получила подтверждение по телефону на полное согласие с нашим планом. Что деньги гарантированы, потому что я расписала Принцу, что будет со мной, если при нем не окажется необходимой суммы. В те годы это были очень приличные деньги.

Через два дня Толян позвонил и сказал, что прочитал книгу. Когда мы снова встретились на Тверском бульваре, он назвал мне дату моего появления в маленьком шведском городке Эвертурнео. И передал мне двухтомник.

— Прочитал? — из вежливости, машинально спросила я думая совершенно о другом.

— Честно говоря, нет… — он смущенно улыбнулся. — А не могли бы вы мне ее еще дней на пять дать. Очень интересная вещь, а в библиотеке нет…

Принц позвонил в тот же вечер. Я сказала, что билеты в Большой театр мне достали на 5 октября. Он сказал, что постарается не забыть эту торжественную дату и в этот вечер тоже пойдет в оперный театр, чтобы душою быть рядом со мной…

Через две недели, 3 октября, в легком демисезонном пальто табачного цвета, с небольшим кожаным чемоданчиком, купленным специально для этого путешествия, я села в поезд «Москва — Таллин». Билет у меня был в двухместное купе спального вагона, и на мое счастье соседкой оказалась тщедушная бесцветная женщина в очках.

Мы разговорились. Выяснилось, что она актриса Таллинского русского драматического театра и приезжала в Москву на двухдневные съемки. Я сказала, что еду к тетке в город Хаапсалу. Она сказала, что бывала там со спектаклями.

Впрочем, разговор у нас получился короткий. Вскоре она извинилась, сказала, что ей необходимо учить роль, и углубилась в потрепанные машинописные страницы.

Я была рада, что никто мне не мешает упиваться моими переживаниями. Однако несмотря на переживания, я вскоре заснула под еле слышный шепот артистки. Должно быть, сказалась лошадиная доза валерьянки. Я ее проглотила тайком в туалете, чтобы избежать ненужных вопросов о моем здоровье.

Артистка меня разбудила за полчаса до прибытия. Она была уже одета, причесана и накрашена. Я с трудом ее узнала. Теперь это была красивая женщина с ярко-голубыми сияющими глазами и без очков. Заметив мою реакцию, она, улыбнувшись, сказала:

— Меня встречает жених…

«Меня тоже» — чуть ни крикнула я, но сдержалась и только понимающе улыбнулась ей в ответ.

Местный поезд на Хаапсалу отходил через час пятнадцать минут. Купив билет, я неторопливо позавтракала в кафе-молочном на соседней с вокзалом улице. Приветливая официантка обратилась ко мне по-эстонски и очень удивилась, услышав мою русскую речь.

— Я была уверена, что вы эстонка, — сказала она с таким видом, будто быть эстонкой большое счастье.

Тем не менее она принесла мне замечательной сметаны, сочный и пышный, еще вздыхающий омлет с ветчиной и зеленым горошком и большую чашку кофе со сливками. Все это было очень вкусно.

Прощаясь со мной, официантка в сомнении покачала головой и сказала:

— Все-таки вы очень похожи на эстонку.

— Ну и хорошо, — вздохнула я.

До Хаапсалу короткий, всего из шести голубых вагонов поезд, влекомый закопченным тепловозом, плелся около трех часов. В вагонах с сидячими местами, как в подмосковных электричках, было малолюдно.

Все эти три часа я ерзала в нетерпении на скользком деревянном сиденье. Ведь если меня не встретят на вокзале, то я так и останусь стоять, как фонарный столб посреди перрона. Никаких адресов, явок и паролей мне не дали. Кроме того, я и сама не знала даже приблизительно, кто меня будет встречать.

Это был высоченный рыжеволосый парень в брезентовой туристской куртке с капюшоном. Он стоял прямо у двери моего второго вагона и безошибочно протянул мне руку, помогая сойти с поезда, так как платформа в Хаапсалу была очень низкой. Вернее, ее совсем не было.

— Здравствуйте, Мария Львовна, — произнес он при этом с сильным акцентом без тени улыбки на лице. — Давайте ваш чемодан.

— Здравствуйте, — сказала я, облегченно вздохнув и без колебаний вручая ему свой легкий багаж. — Как вы меня так быстро угадали?

— Мне сказали, в каком вы вагоне едете, и очень хорошо описали.

— Славно у вас поставлено дело, — сказала я.

Он промолчал.

Мы пошли каким-то тесным переулком между приземистыми одноэтажными домиками, которые изо всех сил изображали из себя особняки. Их стены темно-красного кирпича и черепичные крыши были мокры.

— У вас дожди? — спросила я.

— Туманы, — ответил он.

Мы подошли к одному из таких домиков, и он открыл аккуратно покрашенные железные ворота. В игрушечном дворике, занимая все его пространство, стояла серая «Победа».

— Вам ничего не нужно? — спросил он.

— Если можно, я хотела бы зайти в туалет, — сказала я.

— Пойдемте — это в помещении.

Мы прошли в дом. Похоже, что кроме нас там никого не было. Я сняла свое пальто и мимоходом заглянула в комнату. Меня поразил какой-то не московский порядок и обилие цветов. В доме была и ванная с расписной фаянсовой раковиной. Я помыла руки. Он, все с тем же серьезно-сосредоточенным видом, подал мне чистое полотенце.

— Может быть, выпьете кофе? — спросил он. — У нас в запасе есть минут двадцать.

— Спасибо, я уже завтракала и пила кофе в Таллине, — сказала я. — Я смотрю, у вас строгий график?..

— Тогда нам лучше ехать.

Подведя меня к «Победе», он открыл заднюю дверцу и сказал:

— Не выглядывайте в окошко, пожалуйста. Лучше, чтобы вас меньше видели…

— Я сама в этом заинтересована, — сказала я.

Какими-то унылыми улицами мы приехали в порт. Долго плутали там между штабелями леса, пирамидами бочек, воняющих ржавой селедкой. Наконец он подвел машину вплотную к какому-то высокому дощатому сараю. Отпер большой висячий замок, открыл дверь и только после этого распахнул дверцу машины.

— Выходите, — сказал он.

Сарай был увешан сетями, которые висели по всем стенам и живописно спускались из-под самой крыши до земляного пола. Кое-где в мелких ячейках поблескивали засохшие серебряные рыбки. Только один уголок был свободен от сетей. Там стоял бачок с водой, деревянный сундук, грубо сколоченный стол и три табуретки. По стенам висела пропахшая водорослями и рыбой одежда.

Рыжий рыбак протянул мне необъятный брезентовый плащ с капюшоном.

— Вот, наденьте…

Я попыталась снять пальто, но он остановил меня.

— Наденьте сверху. В море будет не жарко.

Плащ оказался мне велик и на пальто. Рыжий посмотрел на мои ноги в довольно изящных осенних туфлях на среднем каблуке, покачал головой и поставил передо мной высокие резиновые сапоги. Открыл деревянный сундук. Внутренняя сторона его крышки была оклеена голыми женщинами явно из западных журналов. Из сундука он достал мне белые толстые носки, связанные из домашней пряжи. Я их надела прямо поверх капроновых чулок. Они были приятно колючими. В этих носках сапоги мне оказались почти впору — к тому времени у меня был сороковой размер.

Туфли я завернула в обрывок старой эстонской газеты и положила в свой не слишком полный чемодан. Рыбак положил его в старый мешок, оглядел меня со всех сторон, накрыл мне голову капюшоном, надвинув его поглубже на глаза и, удовлетворенно пробормотав что-то на эстонском языке, сказал по-русски:

— Порядок в танковых войсках. Пойдемте, Мария Львовна.

— Как вас зовут? — спросила я.

— А зачем вам? — спросил он.

«A действительно, зачем? — подумала я. — Ведь мы с ним больше не увидимся. При любом исходе предприятия…»

На причале мы погрузились на одну из больших рыбацких лодок, стоящих в ряд. Было пасмурно, сыро. Дул несильный, но сырой, пронизывающий до костей ветер.

На лодке была закрытая каюта с двумя лежаками, обитыми дерматином, и столиком посередине. Под потолком висела керосиновая лампа «летучая мышь».

Рыбак достал из настенного шкафчика какую-то толстую тетрадку в черном коленкоре и, сказав, что вернется через десять минут, ушел.

Я присела на лежак и задумалась о своей горемычной жизни. Надо сказать, что, совершая этот безумный по своей сути поступок, я никакой храбрости в себе не ощущала. Напротив — я испытывала постоянный страх до слабости в ногах и ощущения неуверенности в желудке. Ко всему прочему, я постоянно боялась, что желудок меня в самый ответственный момент подведет. Я молила Бога, чтобы это произошло не на лодке…

Рыбак вернулся, как и обещал, через десять минут, завел мотор, и мы отчалили. Когда мы отошли от причала метров на сто, он заглянул в каюту и поманил меня пальцем:

— Лучше, если вы будете сверху, — крикнул он.

— Почему? — крикнула я.

— В судовой роли два человека.

Я вышла, и меня сразу до костей прохватило встречным ветром. Я повернулась спиной к носу.

— Лучше, если вы повернетесь, — крикнул он.

— Почему? — возмутилась я.

— Пограничники! — крикнул он. — Возможно, они смотрят в трубу.

Я повернулась спиной к пограничникам и лицом к морю.

Ветер тут же попытался скинуть с моей головы капюшон. Я зажала его рукой под горлом. Рыбак улыбнулся первый раз за все это время.

— Завяжите шнурок, — крикнул он. — Хотите быть рыбаком?

— Ни за какие деньги, — улыбнулась я ему в ответ.

— Ничего, — крикнул он. — Сейчас отойдем, и вы спрячетесь в каюте.

— А вы?

— У меня другой жизни нет… Хотите, я вместо вас пойду через границу? — И он засмеялся, обнажая испорченные зубы.

Мы бесконечно долго плыли. Меня несколько раз стошнило. Под конец я, обессилев, валялась на одном из лежаков.

Рыбак пристегнул меня специальным ремнем, сделанным из брезентового пожарного шланга, иначе бы я скатилась при очередном крене, когда здоровенная волна била лодку в крутую скулу.

— Мы бы скорее дошли, — извиняющимся тоном крикнул рыбак, — но сегодня все четыре балла, и мы теряем скорость от бокового волнения.

Часа через три с половиной мы вошли в уютную бухточку острова Хийумаа. Ветер сразу стих. Волны улеглись, и вскоре мы мягко коснулись боком упругих автомобильных покрышек, которыми была увешана деревянная пристань рыбацкого поселка Кяйна.

Когда я вышла на берег, земля под моими ногами поплыла, и я невольно уцепилась за рукав моего спутника.

— Хотите быть рыбаком? — повторил он свою шутку.

В ответ я только помотала головой. Не было сил открыть рот.

Мы зашли в сарай — родной брат того, в котором уже были. Рыбак велел мне подождать.

— Уборная за углом, — сказал он уходя.

— Спасибо, уже не нужно, — проворчала я, стуча зубами.

Мне вдруг стало холодно в этом продуваемом темном сарае и так остро захотелось домой, в свое любимое кресло… Или на кухоньку, где так уютно поет чайник на газу и пахнет вишневым вареньем из только что открытой банки… Я усилием воли отогнала это видение и сосредоточилась на оставшемся пути.

Как мне объяснил по дороге рыбак, нам с ним осталось преодолеть на мотоцикле с коляской около тридцати километров до поселка Кардла, а оттуда семь километров до хутора, расположенного на самом конце мыса Тахкуна.

На берег моря к лодке, которая повезет меня в Финляндию, мы должны будем выйти ровно в девять часов вечера. Не раньше и не позже, потому что с восьми до половины девятого по берегу обычно проходит пограничный патруль.

Лодка еще затемно, часам к пяти утра, должна была до ставить меня в окрестности финского портового городка Ханко. Оттуда, как я знала, мне предстояло путешествие в машине по шоссе, идущему вдоль границы. Как меня собирались переправлять через финско-шведскую границу, я и сама еще не знала.

За стеной сарая раздался шум мотоциклетного мотора.

Мой рыбак оказался не один. С ним был такой же рыжий и чем-то похожий на него мужчина, одетый так же по-рыбацки. Только он был старше, и на голове у него была маленькая эстонская фуражка с лакированным козырьком и с якорьком на тулье.

— Здравствуйте, — сказал он с еще большим акцентом, чем первый. — Поехали, пожалуйста.

Он протянул мне клетчатый шерстяной платок.

— Повяжите, пожалуйста, пониже… — И он приставил к бровям ладонь, показывая как низко нужно повязать платок. Я повязала платок по-монашески, по самые брови.

— Теперь это, пожалуйста, — сказал он, протягивая мне авиационные очки-консервы.

Я послушно надела. Он надвинул на мою закутанную голову капюшон, посмотрел, одобрительно покачал головой и сказал:

— Очень хорошо, — посмотрел на первого рыбака и что то спросил у него по-эстонски. Тот кивнул ему и засмеялся.

Это был мощный мотоцикл «Урал» с широкой коляской, затянутой прорезиненным пологом, с запасным колесом на задней части. Меня посадили в коляску, укрыв до подбородка пологом. Мой рыбак сел на заднее сиденье. Рыбак постарше уселся на водительское место. Чемодан я пристроила между коленями.

Дорога была на удивление хорошая — ровный асфальт.

Мы ехали не спеша. Пожилой рыбак приветствовал всех встречных шоферов поднятием руки в широкой кожаной краге. Те отвечали ему кто автомобильным гудком, кто веселым криком. И все улыбались, глядя на меня. В конце концов я догадалась, что меня принимают за кого-то — скорее всего, за жену этого рыбака.

Когда мы, по моим подсчетам, уже почти добрались до места, внезапно впереди показался армейский «козел», притулившийся к обочине. Рядом с ним стоял военный в развевающейся плащ-палатке. Молодой рыбак повернулся ко мне и незаметно прижал палец к губам.

Мотоцикл остановился. Молоденький военный в фуражке с зеленым околышем подбежал и сделал рукой под козырек:

— Привет, Мяги! Опять всем семейством к куму?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Вот передай Анне, пожалуйста, — робко попросил лейтенант, извлекая из-под плаща коробку зефира в шоколаде. — И вот еще записку…

— А чего сам не передашь? — хитро улыбнулся Мяги.

— Ты же знаешь, что твой кум обещал застрелить меня, если увидит ближе чем на сто метров от своего дома.

— У тебя, лейтенант, тоже оружие есть, — сказал Мяги и снова улыбнулся.

— На что ты меня толкаешь, Мяги?! — улыбнулся лейтенант и подмигнул мне. — Такие дела оружием не решаются…

Потом мы свернули и некоторое время ехали по размытой лесной дороге. Несколько раз забирались в такие лужи, что коляска шлепала брюхом по воде.

Уже начало заметно смеркаться, когда впереди показался огонек. Наконец мы добрались до хутора.

Кум Мяги молча поздоровался со всеми за руку и кивнул на стол, возле которого хлопотала молодая веснушчатая девушка с толстой и короткой косой светлых волос. Когда кум вышел из комнаты, Мяги быстро передал девушке коробку с зефиром и записку. Та, спрятав подарок под передником, выскользнула в другую комнату.

Мы ели картошку, политую растопленным салом со шкварками и луком и копченую салаку. Было очень вкусно. Мяги запивал еду яблочной самогонкой, которую он гордо именовал кальвадосом. Поев, он завалился вздремнуть тут же на диване. Широко зевая, он сказал нам:

— Георг, сынок, поторопись, пожалуйста. Вам нельзя опоздать…

Мы с Георгом вышли из хутора в восьмом часу. Нам предстояло пройти километров семь до моря.

Дорога сперва шла лесом, потом через болото. Я поражалась тому, как почти в кромешной темноте Георг находит дорогу. Ему и в голову не пришло взять у меня чемодан. Правда, когда мы зашли на болото, в его руках оказалась длинная палка, которой он постоянно ощупывал землю вокруг едва заметной тропинки. Порой палка проваливалась глубоко, и он с противным чавканьем вытаскивал ее из невидимой топи.

— Идите только за мной, — повторял в таких случаях он. Мы шли по мокрой осоке, и очень скоро подол моего негнущегося плаща набряк от воды. Промокло и пальто. Мокрые коленки ломило от холода, но сама я, к счастью, не замерзла. Даже наоборот — вскоре мне, должно быть, от страха, стало жарко, и я распустила узел платка.

К счастью, вскоре стали попадаться кривые одиночные сосны, утонувшие стволами в густеющем с каждым шагом тумане. Потом мы вошли в лес. Сделалось совсем темно, но вскоре послышался шум прибоя.

На опушке мы замерли и прислушались. Внезапно по глазам полоснул луч света. Георг, закрыв мне ладонью рот, прошептал прямо в ухо:

— Ложись!

Я неуклюже упала ничком и прижалась лицом к земле, усеянной сплошным ковром сухих иголок. Прямо под скулой оказался жесткий сосновый корень, от которого, как в далеком детстве на даче, остро запахло сосновой смолой.

Луч мощного фонаря, скользнув по опушке леса, перескочил на береговую линию, с набегающими черными вол нами. Осветил уткнувшуюся носом в прибрежный песок рыбацкую лодку чуть побольше той, в которой я переправлялась на остров, прощупал стены какой-то постройки и уткнулся в землю. Пограничный патруль пошел дальше, подсвечивая себе дорогу.

Мы лежали на земле, пока свет фонаря не скрылся за выступающим мысом, и только потом поднялись.

— Это наша лодка? — шепнула я на ухо Георгу.

— Да, — так же шепотом ответил он.

— Почему мы не идем туда?

— Нет сигнала.

Прошло еще минут пятнадцать, и вот в недрах лодки мелькнул и погас огонек. Потом еще раз, еще.

— Вот теперь мы пойдем, — весело в голос сказал Георг. Он, очевидно, радовался тому, что его миссия через минуту-другую заканчивалась. А для меня начиналось самое главное.

Мы подошли к лодке. Человек с невидимым под капюшоном плаща лицом зажег фонарь и на мгновение осветил мое лицо, потом лицо Георга.

— Это вы? — сказал человек и, приняв у меня чемодан, помог мне вскарабкаться через высокий борт. Георг махнул в лодку без посторонней помощи.

— Это мы, — сказал Георг. — А это кто? — изумленно спросил он, увидев появившуюся из каюты вторую фигуру в точно таком же плаще с капюшоном.

— А это я… — раздался мучительно знакомый голос. Человек скинул капюшон и зажег фонарь. Я увидела перед собой Николая Николаевича.

— Вот видишь, на что я вынужден тратить свой законный отпуск, — укоризненно сказал он.

45

Представьте себе, что вы в зрелом возрасте впервые в жизни читаете сказку Шарля Перро «Золушка». Книжка у вас старинная, растрепанная, половины листов нет и действие сказки прерывается в тот момент, когда во дворце часы бьют полночь и Золушка, стремительно совпадая со своим именем, то есть превращаясь из принцессы в прежнюю замарашку, бежит по дворцовой лестнице и теряет последнюю обувь…

Наверняка вы бы сами стали придумывать конец. И мало у кого он вышел бы сказочным и прекрасным, как у Шарля Перро… Дальнейшие события в этой истории развивались бы в соответствии с вашим личным жизненным опытом. А тут уж благополучных концов нам ждать не приходится.

Таким образом, сказка со светлым концом неизбежно превратилась бы в поучительную притчу, мораль которой сводилась бы к тому, что не стоит молодым девушкам поддаваться на соблазны, которые расставляет на жизненном пути насмешница-судьба. И не следует слишком высоко залетать в своих мечтах, ибо, упав с этих поднебесных высот, можно разбиться насмерть в самом прямом смысле этого слова.

Разве не могла моя история с Принцем закончиться моей смертью? Разве не могла я утонуть в бушующем море, уходя от пограничников? Разве не могла я умереть в тюремной больнице, как несчастный Академик?

В сказках бывает счастливое продолжение после рокового боя часов, а в жизни, чаще всего, нет…

Поэтому все, что я еще могу написать о Принце — это будет послесловие и авторский комментарий, а сама история закончилась тогда в лодке запомнившейся на всю жизнь фразой Николая Николаевича:

— Вот видишь, на что я вынужден тратить свой законный отпуск, — укоризненно сказал он.

Боковым зрением я увидела, как метнулась вон из лодки тень Георга.

— Между прочим, в нейтральных водах тебя ждут сторожевики. Если хочешь до Таллина добраться на них, то я тебя не задерживаю…

Возвращалась я в Москву с Николаем Николаевичем.

Только не в «черном воронке», как мне казалось в первые минуты, а в том же спальном вагоне того же поезда. Правда, в другом купе…

Самые необыкновенные и загадочные вещи порой разъясняются довольно просто. Так было и в моем случае. Оказалось, что Гера «стучал» с первой минуты его знакомства с Принцем. Он «стучал» и до него, на других.

Поэтому никто не трогал девиц, которые приходили к нему на квартиру Принца, когда он там дежурил, играя роль двойника. Поэтому легко удавались все фокусы с переодеваниями. Он просто был профессиональный стукач. Его еще в институте приловили на какой-то неблаговидной истории с девчонками. Тогда с этим делом было строго. Ему грозило исключение из института, а заодно и из комсомола.

Выручил его хороший парень из комитета комсомола, свел со своим старшим другом, который и завербовал его, заставил подписать «стандартную бумажку» в обмен на институт, комсомол и, в общем, на всю дальнейшую благополучную карьеру. Какое счастье, что мне в свое время удалось увильнуть от подобной «стандартной бумажки»…

Все наши свидания с Принцем были заранее известны, все письма были прочитаны, сфотографированы и копии хранились в отдельной толстой папке. Можете себе представить, что они там прочли! Долгое время от этой мысли у меня вся кровь бросалась в лицо.

А те два «топтуна» на серой «Волге» были просто для отвода глаз и чтобы Принцу жизнь медом не казалась. К тому же было прекрасно известно, что все иностранные корреспонденты имеют обязательное сопровождение. Если бы у Принца его не было, он начал бы проявлять ненужное беспокойство по этому поводу.

Обычно все донесения Геры так или иначе попадали на стол к Николаю Николаевичу. Когда в них впервые промелькнуло мое имя, Николай Николаевич замкнул всю информацию на себя. То есть Гера звонил и приносил нашу почту лично ему.

Когда же мы после печального похода во Дворец бракосочетаний как бы перешли в разряд официальных жениха и невесты, Николай Николаевич слегка расслабился и позволил Гере в случае своего отсутствия докладывать заместителю. То роковое письмо с планом перехода через границу попало в руки заместителя.

Разрабатывая операцию по предотвращению моего бегства, Николай Николаевич предложил не беспокоить перебежчицу до последнего момента и задержать ее в нейтральных водах, чтобы она (то есть я) не могла отвертеться, так как трудно обвинять человека в переходе государственной границы СССР, пока он эту границу не перешел.

Зачем вести нашу подопечную от самого дома, сказал он, если мы и без того прекрасно знаем, в какой точке Финского залива она окажется в известное время.

Его план был принят. Пограничникам было дано указание беспрепятственно пропускать меня с проводником на всем пути следования до нейтральных вод. А там меня ждали три сторожевых катера. Акустики и локаторщики внимательно ловили каждую тень, каждый шорох на море. Мимо них и утка бы не проплыла незамеченной.

Осенний туман, которым, как обычно, хотели воспользоваться рыбаки, в данном случае сыграл бы на руку пограничникам. Они стояли бы в нужном месте с выключенными двигателями и, невидимые и неслышимые в тумане, на экранах своих локаторов видели бы все наши маневры.

Утвердив план операции, Николай Николаевич спокойно ушел в отпуск. Тамара тем временем ждала его в санатории «Россия» в Сочи.

Все это он рассказал мне в поезде «Таллин — Москва».

Выслушав его, я спросила:

— А что же теперь со мной будет?

— Ничего. Придумай на всякий случай, где ты была эти три дня…

— Что я скажу Принцу? Ведь он до сих пор ждет меня в Эвертурнео.

— Он совсем не глупый человек, значит, наверняка уже названивает тебе из этого шведского Мухосранска. Когда ты приедешь — первый звонок будет его. Скажи ему правду… Только не всю. Скажи, например, что человек, который тебе обещал принести билет к Большому театру, в последний момент тяжело заболел и попал в больницу. Что теперь во можности пойти в Большой у тебя нет. Так что на «Лебединое озеро» ты пойдешь только с ним, когда он за тобой приедет. Он все поймет.

— А что будет с теми людьми, которые хотели мне помочь?

— А кто это такие? — удивленно поднял свои густые брови Николай Николаевич. — Я их не знаю. И никто не знает. Мало ли рыбацких лодок на мысе Тахкуна, которые могли бы перевезти тебя через Финский залив… Вот если б тебя поймали, то размотали бы всю цепочку…

— А мое письмо? Оно ведь было. От него я отказаться не могу.

— А что письмо? Бумага терпит. Мало ли что ты могла написать. Государственных секретов ты никому этим письмом не передавала, заведомо клеветнических измышлений не распространяла, за что же тебя наказывать? Да, у тебя были какие-то туманные намерения, но ты от них решительно отказалась. И можешь даже заявить об этом своему Принцу. Ты так и скажи ему по телефону, что, мол, отказываешься от всех попыток пойти в Большой театр без него. Мол, мне будет приятнее смотреть балет по билетам, приобретенным официально на валюту в Интуристе, а не по купленным у какого-то криминального элемента. Он тебя поймет. Да и мне будет что сказать начальству в свое оправдание. Мол, она сама передумала. Буквально в последнюю минуту.

— Спасибо, — сказала я.

— Пожалуйста, — усмехнулся он. — Только не говори больше, что именно я тебе испортил всю жизнь. Ты ее портишь сама… Скажи, пожалуйста, — он покосился на мой чемодан, лежащий на верхней полке, — а что у тебя там? Если не хочешь — можешь не показывать… Мне просто интересно, что берут с собой люди, уезжающие навсегда.

— Достань, — сказала я без лишних разговоров.

Он достал чемодан. Я открыла его и стала извлекать все, что там было, предмет за предметом: свадебное платье, которое я решила взять вопреки всему, шкатулку с бабушкиными и своими украшениями, дедушкин подстаканник, конверт с документами, альбом с семейными фотографиями, пачку писем от Принца, мою театральную сумочку с косметикой и прочими женскими мелочами. Больше в чемоданчике ничего не было. Ключи от дома лежали у меня в кармане пальто.

— Ну, ничего, — вздохнул Николай Николаевич. — Твой Принц обязательно за тобой приедет…

Никто в Москве моего отсутствия не заметил… Было даже обидно, когда я позвонила Татьяне и она со мной разговаривала как будто ничего и не произошло.

«Замужняя подруга — отрезанный ломоть», с горечью подумала я.

46

Через два месяца, в начале зимы, Николай Николаевич принес мне международную бандероль от Принца.

Она пришла, как и прежде, с дипломатической почтой и попала к Сэму, который передал ее Гере для меня. Тот ее, как обычно, принес Николаю Николаевичу для досмотра и принятия решений. Они встречались где-то в центре на конспиративной квартире.

Николай Николаевич бандероль забрал и сказал Гере, что найдет возможность передать ее мне. А самому Гере он посоветовал некоторое время не попадаться мне на глаза.

И очень вовремя он ему посоветовал… Наверное, я бы его убила. И села бы в тюрьму.

При Николае Николаевиче я не стала открывать бандероль. К счастью он, выпив чаю, быстро ушел — спешил к Тамаре.

С нетерпением я разорвала оберточную бумагу и открыла картонную коробку, в которой сверху лежал бархатный футляр с браслетом-змейкой из витого разноцветного золота и изумрудными глазами, конверт с письмом и две пачки моих писем, перевязанные красивыми золотыми тесемками. Когда я сожгла свои письма, то этими тесемками перевязала новогодние подарки Татьяне и Надежде Ивановне.

В письме на семи страницах машинописного текста он мне долго рассказывал, как полюбил меня с первого взгляда, как продолжает любить до сих пор, но судьба распорядилась его жизнью по-другому и поэтому он вынужден пожертвовать своей любовью во имя долга перед своим народом и страной. Дело в том, что недавно произошла страшная автомобильная катастрофа, в которой погибли два его родственника-принца. Они оба были претендентами на престол. И вот в результате этой трагедии, образно говоря, его очередь на престол внезапно решительно продвинулась. И теперь он стал первым претендентом на престол и утратил право распоряжаться своей жизнью… Теперь ему можно жениться только на девушке достаточно высокого происхождения, чтобы брак не считался неравным…

Эта история, от самого ее начала в осеннем лесу до последней точки, которой явилось это письмо, мучила меня всю жизнь. Теперь же, изложив ее на бумаге во всех печальных и прекрасных подробностях, я страстно надеюсь, что наконец освобожусь от нее, и она перестанет терзать мое сердце. А впрочем, что у нас есть кроме наших воспоминаний?

Часть шестая

Двадцатый

(1960–1961 гг.)

1

А двадцатый был король!

— Правильно, — сказала мне по телефону Татьяна, когда узнала об этом. — Не вышло стать принцессой — стань королевой. Всем назло!

Я промолчала ей в ответ, потому что она отгадала мои тайные мысли, которыми я, мягко говоря, совсем не гордилась.

Думаю, стоит объяснить то состояние, в котором я долгое время находилась, получив бандероль от Принца… Я не стала тосковать, убиваться и плакать. Очевидно, девичья тоска вместе со слезами иссякла во мне еще после его первого приезда. Я отчаялась.

Эта проклятая бандероль словно навела на меня порчу.

Прежняя я, трепетная, в чем-то наивная, чувствительная, полная надежд, умерла. Родилась другая. Циничная, желчная, капризная, без всяких надежд на счастливое будущее и оттого живущая одним днем, почти без всяких правил.

Если раньше я многое прощала мужикам, оправдывала все их слабости и недостатки, окутывала их романтическим флером, то теперь словно пелена спала с моих глаз. Я стала смотреть на них как на животных мужского пола, чьи потребности весьма ограничены, давно известны и понятны мне с полувзгляда. И если б в один прекрасный день они все заговорили на языке австралийских аборигенов, то мне для общения с ними не понадобился бы переводчик. Я их вообще перестала слышать. Мне их лживые слова были совсем не нужны.

Если раньше, встречаясь с мужчиной, я невольно прикидывала, каким он будет мужем, то теперь думала лишь о том, что можно получить от него сейчас. И, если он мне хоть чуточку нравился как мужчина, я выжимала из него все, что было можно и чего нельзя… Разуверившись в возможности счастья с мужчинами, я совсем не отказалась от удовольствия, которое при правильном подходе к делу можно извлечь практически из каждого мужика.

Беда была только в том, что никто не нравился мне настолько, чтобы лечь с ним в постель. А ведь к началу описываемых в этой главе событий прошло больше семи месяцев, как у меня никого не было. Последний раз я была близка с Принцем в апреле, а сейчас уже кончался ноябрь, но по прежнему мне никто не нравился.

Я мужественно предпринимала попытки сблизиться с некоторыми соискателями, но в самый последний момент передо мной вставало лицо Принца, и все летело к черту. Душа их не принимала, что, впрочем, не мешало мне принимать их ухаживания.

Не задумываясь, я позволяла им водить меня в ресторан, в театр, покупать цветы, шоколад, всякие красивые безделицы, и когда они мне окончательно надоедали, я не задумываясь, с легкостью необыкновенной посылала их ко всем чертям собачьим.

Кончилось это тем, что мне приснилась Ника. Притом в этом бесконечном и сладостном сне активной стороной была я. Мне снилось, что именно Ника была предметом моей тоски, что какой-то негодяй увел ее от меня, насильно на ней женился и спрятал где-то в дальнем своем имении. Мне снилось, что я повсюду ее ищу, всех расспрашиваю про нее…

Потом мне снилось, что я где-то на великосветском балу пушкинских времен. Гремит мазурка, звякают гусарские шпоры, звучит смех, и только я печальна и гордо отвергаю ухаживания бесчисленных кавалеров с закрученными усами и с зачесанными вперед височками.

Вдруг за какой-то колонной я вижу Нику. Мраморная грудь ее, обнаженная почти до самых сосков, трепетно вздымается, глаза умоляюще смотрят на меня. «Я люблю тебя! — шепчет она. — Никому не верь…» И тут за моей спиной раздается сочный хохот, и здоровенный усач в генеральском мундире (с чего я взяла, что он генеральский?) подходит к нам, неся в руках, затянутых в белые лайковые перчатки, две серебряные вазочки с мороженым.

Меня пронзает мысль, что это же Арбенин в исполнении Мордвинова из лермонтовского «Маскарада», что в мороженом яд, что нужно что-то делать… А он протягивает нам по вазочке и говорит перекрывая музыку: «Угош-щ-шайтесь, mes cheries, угощщайтесь…» И хохочет.

Ника протягивает свою изящную руку к вазочке, и тут я выбиваю мороженое из его рук. Вазочки катятся по полу, оставляя за собой жирные белые следы…

Потом мы с Никой ночью пробираемся каким-то садом.

Гроза, молнии, чьи-то грубые крики, лай собак, мы бежим, взявшись за руки. И меня пронзает мучительное наслаждение от ощущения ее руки…

Потом морской берег с высокими пальмами и белым, как в песочных часах, чистым песком. Почему-то я знаю, что это остров. Мы совершенно обнаженные выходим из воды. Ника вдруг срывается с места и бежит по твердой прибрежной кромке, высоко поднимая свои точеные колени. Я бегу за ней, и налитая моя грудь тяжело бьется на бегу, но я знаю, что это хорошо, что эта грудь для Ники… Я догоняю ее. Уворачиваясь от меня, она выбегает на сухой песок и, потеряв равновесие, падает. Я падаю вслед за ней.

Заливаясь счастливым смехом, мы барахтаемся в песке, который покрывает нас с головы до ног… Наконец я за плечи прижимаю Нику к земле. Она смеется и дразнится, показывая мне острый язычок… Вдруг я испытываю такое непреодолимое желание, что у меня все внутри переворачивается… Медленно сползаю вниз по ее крепко сжатым ногам, пытаюсь раздвинуть колени. Сильно давить я не могу, чтобы не причинить ей боль, потому что на моих руках и на ее нежной коже песок. Но вот ноги ее поддаются моим робким усилиям и медленно раздвигаются. Между ногами она также сплошь покрыта белым крупным песком. Я начинаю бережно, дрожащими от желания пальцами счищать песок с ее промежности. Складочку за складочкой, до песчинки. Я вижу, как от моих прикосновений набухают от страсти ее слипшиеся, озябшие в прохладной морской воде губы. В какой-то момент они сами по себе, словно живые, открываются передо мной. Я вижу очень близко их алую, влажную изнанку и спелую черешенку сверху под их сводом. Прямо на моих глазах черешенка эта растет, вытягивается, становится величиной с большой палец и на конце ее сверкает прозрачная тяжелая капля… Я медленно тянусь к этой медовой капле, уже представляя ее вкус на языке, представляя, как буду мучительно медленно продвигаться губами по этой удлинившейся черешенке, чтобы погрузить ее в рот до основания, и в этот момент оглушительно звенит мерзкий будильник…

Я еле удержалась, чтобы не швырнуть его об стену. Все тело ныло и гудело, наполненное нерастраченным желанием. Во рту ощущение потери… Пребывая еще в полусознательном со стоянии, я подняла руку и дотронулась до горящих губ. Мой рот, переполненный слюной, приоткрылся и медленно втянул в себя палец… Бедра мои конвульсивно сжались, и я забилась в сладких судорогах…

За завтраком, заметив на указательном пальце левой руки отметины от зубов, я решила, что необходимо срочно за вести мужика, чтобы не свихнуться окончательно. Мало ли, что никто не нравится, что с души воротит, — надо терпеть! Для здоровья. Лекарство пьют не для удовольствия. И я бесстрашно бросилась на поиски лекарства. Вышла на тропу войны с мужиками.

Той беспросветной апатии, в которой я пребывала, тоскуя о поруганной разбитой любви, теперь и в помине не было. Я обернула всю свою нерастраченную любовь и энергию на себя.

Для того чтобы быть в отличной боевой форме, я начала ежедневно заниматься гимнастикой, ограничила себя в сладком и мучном, набрала много заказов, и, стало быть, у меня опять появились деньги. Сшила бархатные чехлы на сиденья для своей «Волги», стала больше следить за своей внешностью, не выходила на улицу ненакрашенной и с неуложенной головой, что частенько позволяла во время любовного томления…

Одним словом, без любви мне жилось гораздо лучше, чем в самый разгар страстей роковых. Оставалось только найти подходящего мужика. Но вот тут-то словно заклинило… Мне по-прежнему никто не нравился.

От полного отчаяния я сделалась страшной модницей. Если раньше я себе каких-то фасонов просто не позволяла, немножко стесняясь своих форм, то теперь я все это с неслыханной дерзостью выставляла напоказ.

Самой моей любимой одеждой в ту пору был тонкий черный облегающий свитерок, узкая, сильно обтягивающая юбка до половины колена с небольшим разрезом сзади для ходьбы и шпильки высотой 12 сантиметров. Очень любила капрон со швом и черной пяткой.

Можете представить себе картину, открывающуюся алчущим взорам мужиков, если учесть, что объем бедер у меня в то время был сто восемнадцать сантиметров, талия восемьдесят, а грудь сто семнадцать…

Раньше женатые мужчины для меня просто не существовали, а теперь мне доставляло удовольствие морочить им голову. Я тем самым словно говорила их женам: «Ну и где ваше безмятежное счастье, к которому вы стремились всю жизнь… Вот сейчас дуну, и разлетится ваша жизнь, как одуванчик…» Нарочно до скандала я не доводила, но если скандал все же образовывался, не сильно тому огорчалась…

В общем, я стала самой настоящей стервой, если не сказать хуже.

2

На слово «король» я случайно натолкнулась в своей родной «Вечерке». Какой-то восторженный журналист назвал его «королем современных шахмат». Он недавно стал самым молодым за всю историю шахмат чемпионом мира.

Я всмотрелась в него повнимательнее. Он как раз участвовал в какой-то телепередаче. А его величество ничего, решила я. А раз так, то я стану королевой раньше, чем мой Принц королем!

А чемпион между тем что-то увлеченно рассказывал, поглядывая на красивую дикторшу с нескрываемым мужским интересом. «Бедняга, — подумала я, — он и не подозревает, что в самом ближайшем будущем ему придется разделить свой трон… Пусть даже на время».

Дело оставалось за малым — найти его, познакомиться, а остальное дело техники, как уже тогда говорил по телевизору спортивный комментатор Озеров, тоже, между прочим, Николай Николаевич.

Прежде всего я пошла в «Некрасовку» и просмотрела все спортивные и прочие газеты времен его матча за звание чем пиона мира с Ботвинником. Из газет выяснилось, что он на год моложе меня, родом из Риги. В 1958 году окончил Латвийский университет, факультет журналистики, с 1959 года международный гроссмейстер, победитель всесоюзных, межзональных и международных турниров.

Потом я позвонила Леке, который подвизался в отделах культуры нескольких московских и центральных газет, давая туда статейки в основном по балету… Я без обиняков спросила у него, сможет ли он мне достать в любой из газет удостоверение внештатного сотрудника. Его удивила моя просьба и он по интересовался, для чего мне понадобилось удостоверение.

Чтобы не вдаваться в излишние подробности, я сказала ему, что влюбилась в чемпиона и хочу познакомиться с ним под видом корреспондента все равно какой газеты. Леку мой план позабавил, и он с удовольствием взялся мне помочь.

Для этого мне пришлось идти с ним в отдел культуры одной весьма солидной московской газеты и беседовать с очень важным заведующим отделом. Он был молодой мужчина, и удостоверение я получила очень быстро, пообещав всего лишь интервью или творческий портрет Певца, доступ к которому рядовых журналистов был весьма затруднен.

Забегая вперед, скажу, что портрет этот я между делом написала. Певец был не очень удивлен тем, что я занялась творческой деятельностью, и отнесся к этой идее благосклонно. Он, безусловно, приписал это своему благотворному влиянию. Как мне потом сообщил Лека, на редакционной летучке мой материал был признан лучшим и целую неделю висел на какой-то там доске.

Следующим моим шагом был звонок в шахматную федерацию. Там я выяснила, в каком номере гостиницы «Москва» остановился чемпион.

Потом, позвонив в гостиницу, я строгим голосом представилась ответственным секретарем газеты и узнала номер его телефона.

Условиться об интервью было довольно нелегко. Чемпион с нескрываемым раздражением в голосе заявил, что у него нет ни секунды времени, что у него напряженный график жизни, и, к сожалению, он не может уделить мне ни одной минуты.

Я едва не бросила трубку, но в последний момент отчетливо услышала, как женский голос на другом конце провода вульгарно промяукал: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня?» Тут какой-то упрямый бес вселился в меня, и я решила добиться этого интервью во что бы то ни стало. Я начала его умолять. Он предложил мне позвонить через недельку, когда он более или менее освободится… Я выругалась про себя. В федерации мне точно сказали, что он через пять дней уезжает. Тогда я решила пустить в ход главную артиллерию:

— Очень жаль, — смиренно сказала я и горестно вздохнула.

— Какое имеет значение — сейчас или через неделю? — сказал он и, прикрыв трубку рукой, кому-то сказал вполголоса: — Подожди, неудобно, пресса…

— Для меня имеет значение, — сказала я и еще горестнее вздохнула. — Теперь у меня будут неприятности… Ваше интервью запланировано в воскресный номер. Меня теперь еще полгода не возьмут в штат. Это третье задание, которое я проваливаю… И все три по независящим от меня причинам… Просто я не умею настоять на своем… — под конец я чуть не рыдала взаправду, поражаясь своей сообразительности.

Он дал мне полчаса. Мы договорились встретиться внизу в вестибюле гостиницы.

— Только как я вас узнаю? — забеспокоился он.

— Не беспокойтесь, я сама вас узнаю, — сказала я.

— Ах, да! — рассмеялся он, и я поняла, что он еще не привык к своей славе.

3

Тем же вечером ровно в шесть часов я была в подъезде гостиницы. На мне было светло-кремовое пальтецо, сильно перетянутое поясом, а под ним моя любимая униформа — черный свитерок, черная же юбка в обтяжку и двенадцати сантиметровые шпильки.

Некоторое время я наблюдала, как он метался по вестибюлю между газетным киоском и рядом кресел, на которых менее темпераментные граждане, очевидно, ждущие своих дам, спокойно читали газеты, лишь изредка поглядывая на дверь. Я улыбнулась такому мальчишеству и смело шагнула мимо тучного швейцара в вестибюль. Швейцар что-то пробубнил за моей спиной, но я, не обращая на него внимания, вполголоса окликнула чемпиона:

— Михаил!

Он оглянулся, с удивлением и явным сожалением скользнул по мне взглядом и стал всматриваться в дверь за моей спиной, ища там журналистку, окликнувшую его.

— Это я вам звонила насчет интервью, — улыбаясь его промаху, сказала я.

— Вы? — округлил глаза он.

— А что вас так удивляет? — спросила я.

— Ничего-ничего, я просто думал… А, ерунда! — Он рассмеялся. — Я почему-то совершенно не такой вас представлял. Здравствуйте!

И он протянул мне руку, видимо, только для того, чтоб удостовериться, что я не видение, а настоящая журналистка.

— Какой же вы меня представляли? — спросила я, крепко отвечая на его рукопожатие.

— Ну, такой маленькой, в очках… — он снова рассмеялся.

— Это что-нибудь меняет? — усмехнулась я.

— Даже наоборот! — воскликнул он.

— Что наоборот? — удивилась я.

— Неважно, — смущенно отмахнулся он. — Пойдемте, пойдемте, — заторопился он и, подхватив меня под руку, энергично повел к лифту.

Он жил в двухкомнатном люксе с белым роялем, как Марион Диксон в моем любимом кинофильме «Цирк», Даже хрустальная ваза с фруктами стояла на большом круглом столе.

Когда я с его помощью сняла пальто, энтузиазм чемпиона перешел в нескрываемый восторг. Я же, прилежно играя роль корреспондента, села в глубокое кресло, закинув ногу на ногу, вынула из сумочки специально купленный по этому случаю блокнот и авторучку, устремила на него пытливый взгляд и сказала:

— Очков, к сожалению у меня нет, а в остальном я готова.

— Вот, угощайтесь, — сказал он, придвигая ко мне вазу с яблоками и апельсинами. — Может быть, рюмку вина? — Он бросился к инкрустированному буфету и достал бутылку легендарного муската «Прасковейский», дефицитного даже по тем временам.

— Нет, сначала работа… — решительно сказала я. Он мгновенно отреагировал на слово «сначала».

— Отлично! А потом мы с вами поужинаем! — воскликнул он. — Давайте быстрее ваши вопросы! Вы, надеюсь, их подготовили?

Я не успела открыть рот, как он бросился к письменному столу, с грохотом выдвинул ящик, вынул оттуда какую-то папку и положил мне на колени, словно случайно прикоснувшись к ним.

— Зачем мы будем терять время? — сказал он, ласково заглядывая в глаза. — Вот тут все, что обо мне написано…

Он присел передо мной на корточки и, развязав тесемочки на папке, раскрыл ее на моих коленях. В ней оказалась целая куча вырезок из газет.

— Ничего нового из своей биографии я сообщить не могу. Потому что другой, запасной жизни у меня нет. А про прошлую здесь все сказано и пересказано… Вы возьмите эту папочку домой и настригите из нее свое интервью, а сейчас мы пойдем ужинать. Договорились?

И он быстро снизу взглянул на меня своими черными глазами, в которых так и плясали чертенята… Свои руки он якобы по рассеянности забыл у меня на коленях.

— Не договорились, — покачала головой я. — Об ужине мы поговорим после того как вы ответите мне на пару вопросов. А это… — Я закрыла папку, завязала тесемочки, положила ее на стол и легким движением, словно крошки со скатерти, смахнула его руки со своих колен. — Если вы не возражаете, я возьму с собой. Собственно говоря, вопрос у меня только один…

— Валяйте! — воскликнул он, весело плюхаясь в кресло напротив меня и заранее улыбаясь глупости моего вопроса.

— Вы еще совсем молодой человек, — начала я, открывая блокнот и краем глаза видя, как он весь напрягся, — у вас впереди вся жизнь… — Я взглянула на него. Глаза у него из игривых сделались настороженными.

— Скажите, пожалуйста, — продолжала я, — собираетесь ли всю свою жизнь посвятить шахматам?

В глазах его мелькнуло удовлетворение. Он даже кивнул мне в ответ, как бы принимая вызов. В одно мгновение он понял, что легкой победы, на которую он рассчитывал минуту назад, не будет, и приготовился к серьезному штурму. Реакция у него была отменной.

— Уточните, пожалуйста, — быстро сказал он, — вы этот вопрос задаете для статьи или для себя лично?

— Если у вас есть два ответа, я с удовольствием выслушаю оба, — сказала я.

Он опять довольно кивнул.

— Первый ответ — для вас… — Он на секунду замолчал, с легкой улыбкой погрузился во все возможные варианты ответа и выбрал, я думаю, самый безобидный. — Очевидно, вы, как и все люди, мало разбирающиеся в шахматах, думаете, что взрослому здоровому мужику не пристало всю жизнь играть в игры, даже такие сложные. Человек должен сеять разумное, доброе, вечное, что-то производить. Но на свете почти все — игра. Или, по-вашему, играть в политику, науку, искусство более прилично? Я так не считаю. А шахматы настолько серьезнее всего перечисленного, что на постижение этой игры и одной жизни мало. Знаете, что такое шахматный чемпион?

Я пожала плечами.

— Это человек, который в данное время сильнее всех своих соперников. В прыжках, например, все по-другому. Брумель недавно взял 2 метра 24 сантиметра. Он чемпион и рекордсмен. Допустим, что на будущий год он будет не в форме и возьмет только третье место, но рекорд его не будет по бит. Там достижение фиксируется. В шахматах рекордов не бывает… Там каждый талантливый гроссмейстер открывает новую страницу шахматной науки, и конца у этой книги нет. Я не знаю, чему учится человечество, изучая шахматы. Но я убежден, что очень многому. Значит, польза от них есть. Значит, для них и всей жизни не жалко. Это первый вариант ответа лично для вас. Вы удовлетворены?

— Почти… Я жду второго ответа для печати.

— Но так как профессионального спорта в СССР нет и я не могу заниматься только шахматами, то приступаем ко второму ответу. Как вы уже наверняка знаете, по образованию и по второму призванию я журналист… Этим делом я и хочу заниматься параллельно с шахматами. Скорее всего, это будет спортивная журналистика… Чтобы быть поближе к шахматам. Тренера из меня все равно не получится. Я нетерпелив и вспыльчив. Никого ничему не могу научить, сразу начинаю кричать и ругаться. А спорт мне придется в свое время бросить. Я слишком рано начал. Есть вероятность, что конец наступит быстрее, чем хотелось бы. И тогда в один прекрасный день я вдруг стану не только слабее всех претендентов на шахматную корону, но и молодых, агрессивных перворазрядников. Конечно, с годами приходит мудрость, — он усмехнулся, — но с ними же она и уходит… Нужно не пропустить этот момент… А проигрыш журналиста не так заметен, как в шахматах. В журналистике ты сражаешься с собой и с начальством, а в шахматах с противником. Вот так-то, коллега… Надеюсь, я исчерпывающе ответил на ваши спецвопросы?

— Да, спасибо, — сказала я, закрывая блокнот. — Все остальное я действительно возьму из этой папки.

— Ну и прекрасно! — воскликнул он, вскакивая и потирая руки. — Теперь — ужинать!

Я взглянула на часы.

— Мы поужинаем как-нибудь в другой раз, а сейчас мне, к сожалению, пора идти…

— Как идти? Вы же сказали, что после того как я отвечу…

— Мы обсудим вопрос об ужине, — закончила я за него. — Вот мы его и обсуждаем…

— Но мы же всего тридцать пять минут беседуем…

— Это уже на пять минут больше, чем вы мне дали.

— Но обстоятельства переменились. У меня весь вечер свободен.

— Да, но я, согласно нашим договоренностям, запланировала уйти от вас ровно через полчаса. Теперь меня ждут…

— Как!? Вы шли брать интервью у самого молодого чемпиона мира и рассчитывали уложиться в полчаса?

— Я знала, что у вас прекрасная реакция и вы умеете сконцентрироваться когда надо… И к тому же вопрос у меня был подготовлен.

— Вы случайно не играете блиц?

— Во что?

— В быстрые шахматы.

— Я и в простые не играю, — сказала я, забирая папку с вырезками и направляясь в маленькую прихожую, где висело мое пальто.

— А когда же мы с вами увидимся? — растерянно спросил чемпион.

— Подержите, пожалуйста. — Я протянула ему сумку и папку и достала из шкафа свое пальто.

— Ох, простите, пожалуйста. — Он бросил папку и сумку на подзеркальную полку, выхватил у меня из рук пальто и подал так, что я никак не могла попасть в рукав. А может, не очень и хотела…

— Так когда же мы увидимся?

— Когда я напишу интервью, то обязательно принесу вам завизировать…

— Но я всего пять дней буду в Москве…

— Я думаю, что успею…

— Может, встретимся раньше?

— Боюсь, что у меня совсем не будет времени… — соврала я.

— Но ведь вы же не все время работаете? Вы еще обедаете, ужинаете… Давайте сделаем это вместе. Я заеду за вами на машине и привезу обратно. Столик нам накроют заранее. У вас это займет совсем немного времени… — с напором говорил он, схватив меня за руку и умоляюще заглядывая в глаза. Очевидно, он очень не любил проигрывать.

— Нет, нет, — засмеялась я. — Нет ничего хуже, чем ужин вдвоем на скорую руку, — я вам позвоню, как только напишу.

— Когда?

— Я же сказала — как только напишу…

— Давайте я вам позвоню, — тут же предложил он.

— Не хочу причинять вам лишние хлопоты… В конце концов, это моя работа… — сказала я и притворно вздохнула. «А вот телефона ты у меня не получишь, подумала я, как и легкой победы. Побудь, голубчик, в неуверенности. Повздрагивай от каждого звонка… Тебе же ведь, наверное, самому надоели легкие победы. Ведь при такой внешности, молодости и славе у тебя должна быть куча поклонниц, которые бегут за тобой по первому зову… Меня в их команду ты не запишешь. Все это мы уже проходили с Певцом…»

— Может быть, вы отдадите мне мою сумочку и папку? — насмешливо спросила я, так как он загородил зеркало спиной.

— Да, да, простите… — смущенно пробормотал он, явно не понимая, что происходит. Вернее, почему все происходит не так как обычно…

Чтобы совсем его добить, я сказала с плохо скрытой насмешкой:

— А вы такой доверчивый…

— Что вы имеете в виду? — тут же собрался он.

— Вы даже не спросили у меня журналистского удостоверения… А вдруг я какая-нибудь авантюристка…

— Зачем же я буду спрашивать, если я и так знаю, что никакого удостоверения у вас нет… — проницательно улыбнулся он.

«Осторожнее, Маня, осторожнее! — приказала я себе. — Чемпионами мира просто так не становятся».

— А почему вы догадались? — Я сделала квадратные глаза.

— Иначе бы вам этот вопрос и в голову не пришел, — снисходительно объяснил он.

— Скажите, — самым невинным голосом начала я, — самоуверенность — это ваше врожденное качество или вы стали таким, получив чемпионский титул?

Пока он искал, что ответить, я достала из сумочки и протянула ему редакционное удостоверение. Он схватил его, хмуря брови, прочитал от корки до корки и, возвращая мне, пробурчал:

— Не может быть, чтобы вы не умели играть в шахматы… — Может быть, и умею… — пожала плечами я, — но ни разу не пробовала… Надеюсь, вы мне расскажете, как ходят фигуры?

Я ушла от него с полной уверенностью, что дебют мой.

Теперь нужно было готовиться к миттельшпилю. Значение этого слова я уже знала из газет.

4

Я позвонила ему в день отъезда. Мы встретились за четыре часа до поезда. Он снова поджидал меня в вестибюле. Было заметно, как он обрадовался, как загорелись его глаза. Он подбежал ко мне, поцеловал руку и, запинаясь от волнения, предложил сразу пойти в ресторан и поужинать.

— Поверите, целый день во рту крошки не было… — приложив руку к сердцу, сказал он.

«Понятно, — решила я, — это у них называется цейтнот, у него нет времени тащить меня в номер, потом в ресторан, потом снова в номер… Да и нелогично это… Ладно, посмотрим, что он придумает дальше». Во всяком случае, общая схема сегодняшнего вечера мне была ясна. И она нисколько не противоречила моему замыслу, который весь сводился к тому, чтобы не дать ему сегодня ни шанса, поэтому я и назначила ему встречу на самый последний момент…

Он мне нравился, я ничего не имела против близости с ним, но не сегодня… Пусть он уедет в свою Ригу, полный желания и надежд.

Я решила резко выделиться из толпы его поклонниц. Он должен был завоевать меня, приложив к этому определенные усилия. Я чувствовала, что он готов к этому, и не хотела его лишать сладости трудной победы…

— Я, безусловно, не позволю умереть от голода чемпиону мира, — улыбнулась я, — но сможем ли мы в ресторане поработать над статьей?

— А почему нет?! — воскликнул он. — Сколько у вас там страниц?

— Пять.

— Неужели я такой умный, что наговорил пять страниц?

— Нет, это я такая глупая, что не могла коротко написать заход, концовку и собственные вопросы. А ваших мыслей там ровно вполовину меньше…

— Ну, выправить две с половиной страницы — это пять минут. Это я вам как журналист журналисту говорю, — уверенно заявил он.

— А чьи страницы вы собираетесь править? — невинным голосом спросила я.

Он весело взглянул на меня.

— А вы штучка!

— Вы тоже! — сказала я, даже не представляя себе, насколько я права.

Столик был изысканно и очень дорого сервирован.

Шампанское в серебряном ведерке со льдом, армянский коньяк «Отборный», черная и красная икра, янтарный севрюжий балык, слезящаяся ветчина, закрученная кольцами, салат из крабов, чаша с фруктами на длинной граненой ноге, цветы в узкой квадратной вазе топазового цвета…

Дело не в том, что я подобных столиков не видела в своей жизни, — видела и не такие, но этот был особенный, на крытый с особым тщанием и смыслом. Этот стол был рассчитан не столько на ужин, сколько на то, чтобы произвести на меня впечатление.

Михаил осмотрел его с авторской гордостью, и я поняла, что он принимал непосредственное участие в его сооружении. Что ж, я оценила его старания.

Но, как бы я ни была тронута его вниманием, прежде чем официант взялся за бутылку шампанского, я протянула чемпиону свои жалкие листочки. Он сделал официанту знак, чтобы тот повременил, и, сдвинув свои густые, сросшиеся на переносице брови, погрузился в чтение.

Глаза его с неправдоподобной скоростью пробегали по строчкам, и я, признаться, решила, что он читает по диагонали. Но когда он, передав мне листочки, сделал свои точные и толковые замечания, называя страницу и строку, то я про себя поаплодировала ему и снова напомнила себе, что чемпионами мира просто так не становятся…

Впрочем, замечания были столь несущественны, что я тут же за пару минут все исправила и снова протянула текст ему.

Он бегло просмотрел мои поправки, достал из кармана пиджака роскошную толстенную перламутровую ручку с золотым пером и размашисто написал в конце текста: «Маша, вы просто умница! Подписываюсь под каждым Вашим словом». И залихватски расписался.

— А вот теперь спрячьте это и никому не показывайте, — весело сказал он, протянув мне интервью.

— Почему? — опешила я.

— Да потому, что мы с вами тут въезжаем в проблему профессионального спорта, а это абсолютное табу. Об этом не то что нельзя говорить впрямую, это не должно следовать из статьи даже в пятнадцатом знаке после запятой. Спорт — это один из самых охраняемых наших идеологических заповедников. Браконьеру — смерть.

— И что же мне теперь делать? — растерянно спросила я.

— Ужинать! Что же еще?!

И он сделал знак официанту.

Когда шампанское, налитое умелой рукой официанта, отпенилось в высоких хрустальных бокалах, он поднял свой и сказал, проникновенно заглядывая мне в глаза:

— За вашу красоту, женственность и обаяние пили на верняка бесчисленное количество тостов, поэтому я хочу выпить за ваше великое литературное будущее! Я очень рад, что не ошибся в вас, коллега!

Наши бокалы, нежно соприкоснувшись, мелодично зазвенели. Он выпил свой до дна. Я сделала несколько глотков. В мой план не входила утрата контроля над собой.

За ужином он был весел, беззаботен и, вопреки моим ожиданиям, совсем не тороплив, если такое можно сказать о человеке подвижном, как ртуть.

Он спешил жить. Даже наливать шампанское или делать бутерброд с икрой он бросался с такой решимостью и быстротой, будто кто-то мог унести бутылку и икру. Другими словами, он очень быстро и порывисто делал все, что должен делать человек за столом, но заканчивать сам ужин он совсем не спешил.

Мне в голову начали даже закрадываться некоторые сомнения относительно моих расчетов. Неужели он вовсе и не собирается предпринять хотя бы попытку соблазнить меня? А если да, то насколько же нужно быть самоуверенным и не уважать противника, если на все про все он отводит какие-то жалкие полчаса?

Он вел себя совершенно беспечно, весело пил, провозглашая в мою честь замысловатые, остроумные здравицы, с печальным юмором рассказывал о своем тяжелом еврейском детстве, как он отстаивал в неравных битвах свою мальчишескую честь. Рассказал грустную и смешную историю о первой любви, которая подстерегла его в первом классе. Но страсти там полыхали самые взрослые…

Я даже начала беспокоиться за него и, когда нам принес ли еще шкворчащие котлеты по-киевски, спросила, не забыл ли он, что у него в половине двенадцатого отходит поезд?

— Я все прекрасно помню! — беззаботно отмахнулся он. — У меня все рассчитано по минутам…

— Но ведь вам еще нужно собраться, — сказала я, — поймать такси…

— Вещи все собраны, такси заказано, ни о чем не волнуйтесь, все будет хорошо! — сказал он со значением и поднял свою рюмку. — Давайте выпьем за то, чтобы все было хорошо!

Мы выпили. Я посмотрела на часы и с сомнением покачала головой. Было уже без пяти десять.

— Да не смотрите вы все время на часы! — засмеялся он. — Мы действительно никуда не опаздываем… Знаете, что? Если вы уж так переживаете, то возьмите мою отправку в свои руки! Идет?

Он же не знал, что я качала головой вслед своим тающим с каждой минутой шансам. Ведь если он не потащит меня в номер хотя бы за полчаса, значит, он даже не собирается соблазнить меня. Значит, я ему не так уж и нравлюсь. А все его комплименты, здравицы, пламенные взгляды — это просто его обычная манера вести себя с существами противоположного пола…

— Идет! — с трудом подавив вздох разочарования, ответила я. — Только вы должны меня слушаться. — Согласен!

— На сколько у вас заказано такси?

— На двадцать три ноль-ноль.

— Но почему так поздно? — испугалась я. — А если машина задержится? А светофоры?

— Ерунда! До Рижского вокзала езды пятнадцать минут. Со всеми светофорами от силы двадцать. Десять минут на посадку. Я успею даже ползком… Только обещайте запихнуть меня в мой поезд, а то еще пару рюмок, и я могу действительно что-то перепутать! Мне почему-то рядом с вами очень хочется пить… Просто нестерпимая жажда какая-то…

— Попробуйте утолить ее «боржоми», — предложила я. Только не хватало мне возиться с пьяным. И на себе тащить его к поезду. К сожалению, оказалось, что он не бабник, как я думала раньше, а алкоголик…

— Вам это совсем не составит труда, — сказал он. — Машина подождет вас у вокзала и доставит прямо домой. Мне так не хочется расставаться с вами… — Он накрыл своей рукой мою руку и слегка сжал, просительно глядя мне в глаза. Когда у него появлялось такое выражение, он сразу становился похож на ребенка. — Мне будет очень приятно, если вы меня проводите. Поверьте, так неуютно и грустно уезжать, когда тебя никто не провожает…

— Конечно, я провожу вас, — сказала я.

— И посадите в мой поезд? — уточнил он.

— Ну конечно! — я пожала плечами, не понимая, чего же он так хлопочет.

— Поклянитесь!

— Чем? — натянуто улыбнулась я. Меня начала слегка раздражать его пьяная настойчивость. — Вашим литературным будущим.

— Ну, этим-то — пожалуйста, этим — сколько угодно. А руку я, очевидно, должна при клятве положить на статью? — Это было бы замечательно.

Я достала из сумочки сложенные пополам листочки, положила на них левую руку, правую прижала к сердцу и торжественно произнесла:

— Клянусь своим великим литературным будущим, что провожу вас до вокзала, посажу в поезд, доведу до вашего места и уйду, только убедившись, что у вас приличные соседи по купе.

— Сразу стало легче на душе. Я не могу не выпить за такое редкое великодушие!

— Я сказала — доведу, а не донесу, — предупредила его я.

— Вы даже не представляете, насколько я трезв! — Он многозначительно поднял вверх палец. — Кстати, а соседей по купе у меня не будет, — заметил он как бы ненароком, наливая мне шампанское, а себе коньяк. — Я еду в спальном вагоне и выкупил второе место… — Он быстро взглянул на меня и тут же отвел взгляд.

«Ах вот оно в чем дело, — с облегчением подумала я. — Вот, значит, какой у вас план, ваше величество… Значит, вы меня хотите каким-то образом уломать поехать с вами… Браво, чемпион! Но ничего не выйдет. Нельзя же все время думать только об атаке. Нужно и планы противника принимать в расчет».

— Зачем же нужно было так тратиться? — еле скрывая насмешку, спросила я.

— Не люблю спать в одном помещении с чужими людьми…

— Да, это уважительная причина, — рассмеялась я.

Уже под самый конец ужина он как бы вскользь спросил:

— Вы бывали в Риге?

— Пока не довелось…

— Хотите поехать?

— Прямо сейчас? — усмехнулась я.

— А что? — пожал плечами он.

— Я легка на подъем, но не настолько…

— А что вам мешает?

— Очень и очень много вещей мне мешают, — сказала я на этот раз серьезно. — И давайте не будем больше об этом говорить… — Я посмотрела на часы. — Вам через пятнадцать минут нужно сесть в машину, а вы еще не расплатились с официантом.

— Ну, это быстро, — беззаботно ответил он. — Вы позволите покинуть вас на две минуты?

Меня неприятно царапнуло, что он так легко отказался от своих тайных намерений. А сколько слов я прочитала в газетах о его невероятной целеустремленности… Вот и верь после этого газетам.

Его не было минут семь. Он вернулся, неся в обеих руках большую картонную коробку, перевязанную шпагатом.

— Мы опаздываем, — тревожно сказала я, поднимаясь к нему навстречу. — Сейчас без пяти одиннадцать.

— Без семи, — уточнил он, взглянув на свои часы. — Мы идем в графике. У шахматистов, особенно тех, кто любит блиц, хорошо развито чувство времени.

5

А дальше пошло нагромождение нелепиц, как в кошмарном сне. Сперва мы ждали целую минуту гардеробщика, что бы получить мое пальто. Потом очень долго не было лифта. Мы его так и не дождались и бросились к лестнице. Благо, бежать нужно было вниз.

По дороге у него характерно звякнуло в коробке.

— Что у вас там? — спросила я.

— Мое утешение в дороге и завтрак. У меня дома еды никакой нет.

Около его номера мы были уже без одной минуты одиннадцать. Разумеется, по закону жанра замок не открывался! Он бессмысленно пытался повернуть его то в одну, то в другую сторону. Я чувствовала, как от волнения мой лоб покрылся испариной.

— Может, у вас рука легкая? — в отчаянии спросил он и протянул мне ключ. Я нежно вставила его в скважину и, затаив дыхание, осторожно повернула. Потом еще раз. И не почувствовала никакого сопротивления.

— С замками, как с женщинами, нужно обращаться ласково, — произнесла я много раз слышанную фразу и, легонько нажав на ручку, открыла тяжелую дубовую дверь. — Вы мой ангел-спаситель! — вскричал он. — Дайте я вас поцелую!

И не успела я опомниться, как он запечатлел на моих губах сочный, звонкий поцелуй, который только быстротечностью отличался от настоящего…

— Теперь я буду делать добро с оглядкой… — сказала я, помотав головой.

— Люди всю жизнь тяжело расплачивались за свои добрые дела, — прокричал он уже из ванной.

Оказалось, что ничего у него не собрано. Его открытый кожаный чемодан лежал на белом рояле, пижама висела рядом на стуле, на другом стуле висела белая рубашка и два галстука. На столе стояла черная лакированная шахматная доска с белыми клетками из перламутра, на которой были расставлены замысловатые шахматные фигуры, искусно выточенные из почти белого со слабым зеленоватым оттенком и темного буро-зеленого нефрита.

— Давайте я сложу вещи в чемодан, — крикнула я.

— Вы рискуете нарваться на еще один благодарный поцелуй! — отозвался он из ванной. — Только чемодан не закрывайте. Здесь еще куча вещей…

— Где наша не пропадала, — пробурчала я, складывая пижаму.

Он прибежал из ванной с целой охапкой туалетных принадлежностей и прямо навалом высыпал их в чемодан.

— Да не складывайте вы эти тряпки, кидайте так… — Он вырвал у меня из рук недосложенную пижаму и, скомкав ее, сунул в чемодан. Такая же участь ожидала рубашку вместе с галстуками, потом он одним движением руки сгреб шахматные фигурки с доски на стол и, перевернув доску, начал их засыпать в бархатное темно-вишневое нутро доски пригоршнями, точно орехи.

Я посмотрела на часы.

— Мы уже на четыре минуты опаздываем…

— Ничего, у нас еще шесть минут резерва! — беспечно отозвался он и, захлопнув доску, швырнул ее в чемодан и закрыл крышку. Потом он надел пальто, черный берет, оглядел номер и облегченно вздохнул. — Ну вот, вроде все! Присядем на дорожку.

Он плюхнулся в кресло, я присела на край стула. Через секунду вскочил с криком:

— По коням!

И дернул за ручку лежащий на столе чемодан. И тут я, словно в замедленном кино, увидела, как распахивается плохо закрытая крышка и по всему номеру веером разлетаются его вещи: рубашки, галстуки, тапочки, трусы, бритвенные и туалетные принадлежности, как падает на угол шахматная доска, мягко подпрыгивает на ковре, ударяется другим углом и, распахнувшись, изрыгает из себя водопад фигурок, которые, распавшись, шустро разбегаются в разные стороны, прячась под диваном, креслами, стульями как мыши, застигнутые хозяйкой в кладовке за веселой пирушкой.

Он на мгновение оцепенел, потом театральным жестом сорвал с головы берет, швырнул его об пол и разразился бранью, которая хоть и состояла из цензурных слов, но по выразительности не уступала самому отборному мату.

Я же тем временем опустилась на колени и стала собирать его вещи. Он тоже принялся ползать, собирать шахматные фигуры, расставляя их на доске так, будто собирался играть.

— Вы что делаете? — испуганно спросила я.

— Нет, я не сошел с ума, — криво усмехнулся он. — Это чтобы знать, чего не хватает… Ну вот, не хватает белого ферзя, — горестно закончил он.

— Королевы? — уточнила я.

— Ее, — чуть не рыдая, кивнул он и сдвинул с места тяжелое кресло. Под ним ничего, кроме грецкого ореха, не было.

— Под диваном смотрели? — спросила я.

Он лег и, прижавшись щекой к полу, попытался заглянуть в узкую темную щель под диваном.

— Ни черта не видно… — плачущим голосом сказал он.

— Надо отодвигать, — решительно приказала я. — Поднимайтесь и беритесь за другой конец…

С диким скрежетом, безбожно царапая паркет, мы отодвинули диван. Белая королева валялась в куче вековой пыли.

Когда мы наконец спустились в вестибюль, большие гостиничные часы показывали пятнадцать минут двенадцатого…

6

Едва мы выскочили из гостиницы, как раздался низкий мощный гудок, и из огромного, серого, сверкающего хромом и промытыми стеклами ЗиСа-110 навстречу нам выскочил пожилой шофер в кожаной летной куртке и в форменной фуражке. Он выхватил из правой руки чемпиона злополучный чемодан и, задрав крышку багажника, швырнул чемодан в его бездонную черноту.

— Опаздываем, опаздываем, старина, — торопливо сказал Михаил ему как хорошему знакомому.

— Не сомневайтесь, дорогой товарищ, мухой домчим! — скороговорочкой пробормотал шофер и рванул из левой руки чемпиона коробку.

— Это в кабину, в кабину, там стекло! — сказал Михаил и, как мне показалось, подмигнул шоферу.

Когда мы сели сзади на мягчайшие бархатные сиденья и массивная дверца с приятным хлопком затворилась, я спросила:

— Вас все московские шоферы знают?

— Нет-нет, не все, — пробормотал Михаил, вглядываясь в часы и хмурясь. — Но этот знает. Мы с ним уже ездили… Сергеич, поезд через двенадцать минут.

— Поспеем, но штраф с тебя!

— Гони в мою голову! — отчаянно крикнул чемпион.

Как мы с ним совпадали в этом. Только мое отчаяние было безысходным, а его веселым. Он жил отчаянно!

С непрерывным гудком и включенными фарами мы пронеслись на три красных светофора, а на четвертом, затормозив перед непрерывным потоком машин, заглохли. Несколько раз с истошным воем, сотрясая машину, прокрутился вхолостую стартер. Сергеич, чертыхаясь, вывалился на улицу и под насмешливые гудки застрявших по его милости машин забежал спереди и вздернул на дыбы капот…

— Что там?! — крикнул, высунувшись из окна, чемпион.

— Сейчас! Не может быть! Сей момент! Мухой домчим! — кричал из-за капота Сергеич.

Когда он, вытирая на ходу черные руки носовым плат ком, плюхнулся на водительское место и сполоборота завел двигатель, я сказала ровным голосом:

— Можете не спешить. Поезд отходит через сорок пять секунд.

— Ничего, Михаил, не боись! Догоним!

Он оглянулся через высокую спинку переднего сидения и подмигнул чемпиону.

— Где догоним, где? Он же до Волоколамска не останавливается…

— В Волоколамске, может, и не догоним, а вот в Великих Луках обязательно догоним. Никуда он не денется в Великих Луках, — весело пообещал шофер и заложил крутой поворот.

— Сколько же ехать до Великих Лук? — растерянно спросила я.

— А черт его знает! — бесшабашно воскликнул чемпион. — Вам-то что беспокоиться? Вас в любом случае доставят до дома… Конечно, мы можем вас завезти прямо сейчас… — осторожно сказал он.

— Я же поклялась! — возмущенно ответила я.

— Ну тогда все в порядке! — весело воскликнул он. — Гони, Сергеич.

7

Это было восхитительное путешествие. Как только мы вырвались из Москвы и за окнами установилась кромешная темнота, Михаил включил приемник, вделанный в спинку передних кресел. Просторный салон наполнился уютной музыкой. Транслировали концерт Утесова.

Михаил открыл коробку, в которой оказалось замороженное шампанское, заботливо укутанное в ресторанные салфетки, два хрустальных стакана, пакеты со всевозможными бутербродами, пирожными, шоколадный набор, виноград, мандарины… Один пакет с бутербродами, бутылку «боржоми» и несколько мандаринов он передал водителю и нажал на неприметную кнопочку. Из спинки переднего сиденья плавно выросло толстое стекло, разделившее водительское место с пассажирским салоном. Михаил задернул занавески из серой плотной материи. Они ходили по специальному пазу в потолке салона.

— Это чтобы наш свет не мешал водителю, — объяснил он мне.

— Это очень разумно, — саркастически улыбнулась я и подумала в который раз: «… Чемпионами мира просто так не становятся…»

Я наконец поняла весь его, надо признать, довольно тонкий замысел. Отметила его актерские способности, вспомнив, как он разыгрывал сцену отчаяния в гостинице. Отдала должное его мастерству, с которым он вытянул из меня клятвенное обещание посадить его в вагон, и знанию психологии, когда он громоздил нелепицу на нелепицу, идя от смешных мелочей к полному обвалу и катастрофе. Оценила его ход с купленным вторым местом в купе… и вторым стаканом в коробке с шампанским. Впрочем, эти деньги были не совсем выброшенными… В конце концов, я ведь могла согласиться доехать с ним и до Риги…

И это все было тщательно подготовлено, рассчитано по минутам и, может быть, даже отрепетировано. И все это делалось для меня! Нет, я явно не была для него одной из толпы его обожательниц. Меня эти доводы вполне удовлетворили… Я решила миттельшпиль отдать ему. В конце концов, это не было легкой победой, что и требовалось доказать…

Теперь главное было не проиграть эндшпиль.

Он был очень нежен, что казалось совершенно неправдоподобным при его совершенно бешеном темпераменте и нетерпеливости, жертвой которой пали мои любимые чулки со швом и черной пяткой… Других потерь, к счастью, не было.

Он попробовал было заговорить о любви, но я так нешуточно зажала ему рот ладонью, что объяснять ничего не пришлось… Он об этом больше не заикнулся, зато столько комплиментов моей груди вообще и соскам в отдельности я не слышала за всю жизнь.

И еще ему очень нравились мои ноги. Оказывается, с самого первого мгновения там, в вестибюле гостиницы, когда он впервые увидел меня, его поразили мои тонкие лодыжки, которые, как он горячо объяснил, являются несомненным признаком породы…

— Я то же самое слышала и о лошадях, — сказала на это я.

— Вот видишь, значит, я прав! — воскликнул он.

И он очень смеялся, когда я называла его сладким ежиком…

Несколько раз мне приходила в голову шальная мысль действительно воспользоваться его вторым билетом и по ехать с ним в Ригу. Но я этого не сделала. По двум соображениям: во-первых, не хотела выглядеть перед ним трепушкой. Ведь я же сказала, что в Москве у меня много серьезных дел. Тогда получится, что я врала. А во-вторых, я очень боялась его в Риге. Боялась, что он станет совершенно другим, и это яркое и необычное путешествие начнет превращаться в рутинную, никому, по чести сказать, не нужную связь. И закачусь я в его жизни под какой-нибудь дальний диван, в пыль, как та нефритовая королева…

Всю обратную дорогу я безмятежно спала, благо ширина и длина сиденья спокойно это позволяли. Сергеич подвез меня к дому утром в половине одиннадцатого. Я могла бы вернуться и раньше, но мы больше часа ждали поезд в Великих Луках.

8

За эту зиму он несколько раз внезапно обрушивался на меня, как ураган, как цунами, как смерч. Всегда был щедр, стремителен, безрассуден. Все время тащил меня куда-то… Все время спешил. Он был очень занят в своей жизни.

В конце февраля 1961 года за две недели до матча-реванша с Ботвинником он, вместо того чтобы готовиться, увез меня на три дня в Сочи.

Он утверждал, что для него самое страшное — перетренироваться и перегореть до начала матча. Наверное, сочинил это на ходу, чтобы уговорить меня.

В Сочи мы остановились в шикарном закрытом санатории, где был бассейн с морской водой. В это время там тренировались прыгуны в воду. Он заспорил с кем-то из новых знакомых (а он обрастал ими моментально, где бы ни был), что прыгнет с десятиметровой вышки не хуже этих мастеров.

Я его отговаривала изо всех сил, но он прыгнул. Первый раз в жизни. Совершенно трезвый. И сломал себе ребро. И еще неизвестно, что он там внутри себе отбил.

Как он просил санаторского врача и меня, чтобы мы никому не рассказывали…

А 14 марта начался матч-реванш, который он проиграл.

И никто не знал, в каком состоянии он играл.

Он жутко переживал, но был молод и считал, что жизнь на этом проигрыше не кончается…

Я, конечно, понимала, что я не одна у него, что где-то далеко бурлит и пенится его другая жизнь, но он никогда ни чем этого не показывал. Рядом с ним я всегда чувствовала себя королевой.

Постепенно его приезды и звонки сделались реже, а по том как-то незаметно наши отношения переросли в дружеские.

Эндшпиль и всю партию я свела вничью. Не проиграла, как в прошлый раз…

9

Он умер не так давно. Хотелось бы верить, что тот роковой прыжок, от которого я его так и не смогла отговорить, не был причиной его смерти…

Двадцать Первый

(1961 г.)

1

Это было в ЦПКиО имени Горького.

Я его заметила еще в аллее, ведущей от розария к «Зеленому театру». Был жаркий июльский вечер. В центре было совсем душно, а здесь в парке еще можно было дышать, и по этому народу в тот вечер там было больше обыкновенного.

Я пришла сюда специально чтобы посмотреть в «Зеленом театре» фильм «Алые паруса» с Лановым и Анастасией Вертинской. Татьяна мне все уши прожужжала о том, как она хороша в этой картине. А в Ланового она просто влюбилась и пошла бы еще раз, но ей не с кем было оставить дочку Женю.

Билеты у меня были куплены, до начала сеанса достаточно времени, и я не спеша прогуливалась по аллее. В какой-то момент, вероятно, почувствовав его взгляд, я безотчетно оглянулась. Он, наверное, не был к этому готов и потому быстро отвел глаза. Мне же было совершенно очевидно, что он шел и специально глазел на меня сзади… Я к такому привыкла и почти научилась не обращать на это внимание. Его я запомнила потому, что он был очень молод… Да нет же, о нем нельзя было так сказать. Он был просто мальчишкой. Это меня и возмутило.

Я резко замедлила шаги, давая ему возможность обогнать меня. Он обогнал. Теперь я разглядывала его со спины. Он был невысокого роста, широк в плечах и тонок в талии.

На нем была черная рубашка с закатанными рукавами, узкие черные же брючки и остроносые черные ботинки. Очень короткие волосы зачесаны назад.

Я видела, что ему неудобно идти под моим взглядом. Он даже слегка втянул голову в плечи и, прибавив еще шагу, вскоре скрылся в густеющей перед «Зеленым театром» толпе.

Отыскав свое место, я случайно посмотрела вверх и снова увидела его. Он сидел тремя рядами выше. Мне показалось, что он еле заметно улыбнулся. Я не придала значения этому совпадению…

Фильм мне не понравился. В сказки с благополучным концом я уже не верила. Вертинская действительно была хороша, а Лановой просто красавец — глаз не оторвешь. Но мне как раз такие никогда и не нравились. На мой вкус его лицу не хватало своеобразия.

Пока шел фильм, сделалось чуточку прохладнее, и я решила пройтись пешком, пока не устану, а там взять такси. На мне были удобные босоножки на низком каблуке, идти в которых одно удовольствие.

По парку и дальше по Крымскому мосту я шла в густой толпе, вывалившейся из «Зеленого театра», а когда свернула с Садового кольца на свою любимую Кропоткинскую улицу, то, услышав шаги за спиной, невольно оглянулась.

Это был он, тот самый из парка.

На этот раз я не замедлила ход и не прибавила шагу.

«Черт с тобой, решила я, нравится тебе любоваться моей задницей — любуйся». В тот день я была в легком цветастом платьице, сильно приталенном и расклешенном книзу. Уж чем он мог там любоваться? Все что можно я скрыла в свободных складках. Да и не очень толстая я в то время была.

До самого Дома ученых я шла не оглядываясь, но все время слыша в паузах между проезжающими машинами его отчетливые шаги.

Ни тени страха не закралось мне в душу. Большое — дело юнец преследует. Подумаешь… Мне еще со школьных времен было это знакомо. Они обычно и сами толком не знают зачем это делают. Плетутся следом, словно зачарованные, а спроси — зачем, на что надеются? — ни за что не ответят. Конечно, в мечтах им видится, как предмет их внезапной любви ломает ногу или на нее нападают хулиганы, а они тут как тут — спасители… Это когда они идут за девчонкой-ровесницей, а когда впереди взрослая женщина, то тут уж им мерещится вообще черт знает что. Наверное, они мечтают о том, как женщина, покоренная их… А чем, собственно говоря, покоренная? Ну, не важно, — предположим, покоренная их дурацкой назойливой преданностью, вдруг оглядывается и делает им тайный знак рукой… И тут начинается такая романтика… Впрочем, и в том и в другом случае они безопасны.

Я решила ничего не предпринимать. К тому же была возможность, что это действительно совпадение и он, дойдя до нужного переулка, свернет к своему дому. Да и что сделаешь в таком случае? Ну, замедлю я шаг, и он замедлит. Или пройдет мимо и будет маячить впереди. Легче от этого не станет. А если я заскочу в первый попавшийся подъезд, то он, чего доброго, зайдет вслед за мной, чтобы проследить, в какой квартире я живу. Или догадается подождать на улице, пока я выйду снова. Остается, конечно, обратиться к милиционеру, но это уж в самом крайнем случае. А что мне это даст? Он как ни в чем не бывало пройдет мимо. А если его задержат, то скажет, что просто гуляет, а до меня ему нет никакого дела. И вообще, он после фильма замечтался и меня только что заметил…

В общем, положение было хоть и слегка дурацкое, но вполне терпимое. Я решила, что, когда сверну на Гоголевский бульвар, все станет ясно.

Естественно, он свернул следом за мной. Когда рассеялись последние сомнения, я выбрала место поосвещеннее и такое, чтобы все близлежащие скамейки были заняты влюбленными парочками, и резко остановилась. Я увидела, что он, не готовый к такому открытому маневру, запнулся, поколебался мгновенье и деревянной походкой стал приближаться ко мне. Свернуть-то все равно было некуда… Очевидно, он надеялся проскочить мимо и занять хоть и не столь выгодную, но вполне приемлемую позицию впереди шагов за двадцать…

И вот пока он тащился эти двадцать метров, цепляя землю своими остроносыми туфлями, в моей голове возник план: «А какого черта?! — вдруг весело и бесшабашно подумала я. — В моей жизни ничего не сбывается, так пусть у него хоть одна мечта сбудется…»

Когда он, глядя себе под ноги, проходил мимо, я внезапно шагнула к нему и взяла его под руку так, словно пришла на свидание к своему парню. Он вздрогнул всем телом и испуганно взглянул на меня. Я почувствовала, как напряглась и сделалась каменной его рука. Клянусь, если б я не улыбнулась ему в ответ, он задал бы стрекача.

Некоторое время мы шли молча.

— Ну и чего же ты хочешь? — вполголоса спросила я. Он пожал плечами, не решаясь даже посмотреть в мою сторону.

— Ты думаешь, приятно, когда кто-то тебе в затылок дышит?

Он опять промолчал, а я подумала, что, наверное, погорячилась выступить в роли доброй феи… Если он так и собирается молчать, то мне будет трудно подавать реплики и за себя и за него…

— С чего ты вздумал тащиться за мной? — задала я ему наводящий вопрос.

— Вы мне очень нравитесь, — сказал он и смело, даже с некоторым вызовом посмотрел мне в глаза.

«Hy, это совсем другое дело», — с облегчением подумала я и стала осторожно развивать успех.

— И что же ты все-таки хотел, когда пошел за мной?

— Хотел с вами познакомиться…

— А почему просто не подошел?

— И что бы я сказал? — слабо усмехнулся он, и я подумала что мальчик оживает потихоньку.

— А если б я сама не взяла тебя под руку?

— Я бы узнал, где вы живете, и как-нибудь с вами познакомился бы.

— Познакомился бы… — передразнила я его. — Уже примелькавшись, намозолив глаза, надоев своими преследованиями? Эх ты, чудо морское!

Я заметила, как упрямо шевельнулись желваки на его крепких скулах. Он самолюбиво промолчал. — И потом я гораздо старше тебя…

— Для меня это не имеет значения.

— Но для меня имеет. Ты об этом не подумал? Сколько тебе лет?

Он опять шевельнул желваками, но все-таки ответил:

— Восемнадцать… Но мне дают гораздо больше. А через несколько лет разница вообще не будет заметна…

— Как раз наоборот, — весомо сказала я. — Ладно, проводи меня до дома, поболтаем… — Я усмехнулась, — заодно и адрес узнаешь.

— А где вы живете? — встревожился он.

— На Тверском бульваре.

— Так близко!

И столько в его возгласе было мальчишеского разочарования, что я рассмеялась. Он же не знал, что я его сбывающаяся мечта. Будущее для него было по-прежнему скрыто романтическим туманом. Это для меня его будущее было яснее ясного, хотя… Я повнимательнее пригляделась к нему, тем более что из тенистой аллеи бульвара мы вышли к новому памятнику Гоголю, вокруг которого горели большие, якобы старинные фонари.

У него был высокий лоб, прорезанный не глубокими, но вполне заметными, взрослыми морщинами, греческий нос почти без переносицы, густые брови, которые он постоянно сурово хмурил, чтобы казаться старше, большие глаза с чуть опущенными книзу внешними уголками, высокие скулы и по-юношески впалые нежные щеки с едва заметным пушком; небольшой, но крепкий подбородок он явно уже брил. Губы его были крепко сжаты, но их мягкий рисунок выдавал слабость характера. — «Если он отрастит бороду, — подумала я, — то в профиль будет очень похож на Фиделя Кастро». Нечего и говорить, что это сравнение свидетельствовало в его пользу. Фидель мне, как и всем женщинам СССР, в то время очень нравился.

Он тоже воспользовался светом фонарей, чтобы рассмотреть меня повнимательнее.

— Ну и как? — спросила я улыбаясь.

— До вас я был влюблен в Аллу Ларионову. Вы прекраснее!

— Ого, какие мы слова знаем! — весело сказала я.

2

Он оказался очаровательным мальчиком. Очень начитанным, остроумным, порой до дерзости… Но это оттого, что еще не четко ощущал границы хорошего тона.

Вдруг выяснилось, что он знает наизусть моих любимых Хайяма и Катулла. Кроме того, он прочитал мне незнакомые стихи Максимилиана Волошина, Гумилева, поразил словом «акмеисты». Он мне рассказал, что еще в школе он спас из сетки с макулатурой толстенную книгу «Антология русской поэзии XX века» 1924-го года издания.

Я предположила, что он, наверное, и сам пишет стихи, но он стал смущенно отнекиваться… Потом признался, что писал, но давно уже бросил, потому что стихи были очень плохие. А писать он собирается прозу. Что любимый писатель у него Хемингуэй… Черная одежда на нем — это не просто так. Он носит траур по «папе Хему» который неделю назад застрелился… А раньше его любимый писатель был Ремарк… Лучшая его книга «На Западном фронте без перемен» хотя «Три товарища» конечно, тоже неплохая вещь.

Он жил где-то на Шаболовке, в самом конце. Когда я озаботилась, как же он будет добираться до дома, он на полном серьезе сказал:

— Дойду пешком. Я очень сильный и выносливый, — добавил он совершенно серьезно.

— А как же родители? Они же будут беспокоиться.

— Они спят. Мне не впервой так поздно приходить.

Мне показалось, что он неохотно говорит о родителях.

Я стала его осторожно выспрашивать, и оказалось, что и вправду он не очень с ними ладит и практически только ночует дома.

Он с большим юмором рассказал, как его за хулиганство выгнали из школы, из восьмого класса, как он четырнадцати лет пошел на работу учеником электрика, как учился в вечерней школе, из которой его отчислили за прогулы. Потом отчим, работавший директором типографии в подмосковном Реутове, посоветовал ему поступить в полиграфический техникум имени первопечатника Ивана Федорова.

Он не хотел туда поступать и решил завалить первый же экзамен по литературе, но учительница раскусила его намерения и хитростью вытянула из него блестящий ответ.

Техникум он бросил. Просто перестал туда ходить. И теперь у нет на руках нет никакого документа об образовании…

Когда мы дошли до моего дома, он с такой щенячьей грустью посмотрел на меня, что я сжалилась над ним и сказала, что теперь я его немножко провожу…

Мы спустились по улице Герцена до Манежной площади, оттуда прошли к Библиотеке имени Ленина, постояли там. Уличные часы на углу показывали половину второго. Прошла колонна поливальных машин.

— Мое такси уехало… — вслед колонне усмехнулся он.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Юра… — слегка запнувшись, ответил он. — Дурацкое имя. Юра как-то по-детсадовски, как Вова… А Юрий — слишком официально… А как вас?

— Маша. У тебя есть деньги на такси?

— Конечно, — сказал он. — Только сперва я должен проводить вас, Маша. — Ему было приятно назвать меня по имени. Это означало более высокую степень знакомства.

Около своего подъезда я спросила его:

— Ты есть хочешь, Юра?

— Есть я всегда хочу, — ответил он с усмешкой.

— Голодное военное детство? — спросила я тоже шутливым тоном.

— Нет, в детстве, как мне рассказывают, я лопал черную икру. Жалко, что не помню. А вот сейчас… Я деньги отдаю матери, а она мне выдает на дорогу и на обед, но я эти деньги трачу на сигареты, на кино… Я очень люблю кино… Конечно, дома меня сейчас ждет на столе под салфеткой ужин. Мы живем втроем в одной комнате, и поэтому я съедаю его на кухне, пока соседи спят. Потом я там пью чай, курю, читаю. И обед меня каждый день ждет, но если после работы вернуться сразу домой, то порой бывает сложно уйти…

— Мама тебя не отпускает?

— Нет, что вы! Но она каждый раз спрашивает, куда я иду. Врать я не хочу, а каждый раз отвечать, что идешь гулять с товарищами — постепенно начинаешь чувствовать себя идиотом…

— А на самом деле куда ты ходишь?

— Гулять с товарищами. У меня есть два очень близких друга. Один пишет стихи, а с другим мы три года вместе работаем… Вот с ними я шляюсь каждый вечер… Сейчас их просто нет в Москве.

— А почему ты при мне ни разу не закурил?

— Мои сигареты кончились еще в «Зеленом театре».

— И ты столько терпишь?

— А что делать? — развел руками он. — Был бы один, давно уже полпачки настрелял бы…

— Надо же, какая жертва, — покачала головой я. — Она должна быть вознаграждена. А что ты куришь?

— Днем «Приму», а вечером «KKД».

— А это что за сорт? Я таких не знаю.

— Это Кто Какую Даст, — ответил он, довольный, что хоть чем-то меня удивил.

— Значит, не будешь возражать против «Фемины»?

— Не знаю, ни разу не пробовал… — сказал он. Мне послышался в его голосе какой-то скрытый смысл, но докапываться до истины я не стала.

— Ладно, пошли за куревом, — сказала я.

Он и не подумал отказаться.

3

У меня было в морозильнике мясо, курица, но размораживать их можно было до утра. Я сварила макароны и заправила их на скорую руку тушенкой. Получилось нечто вроде макарон по-флотски.

Пока я возилась на кухне, он сперва прилип к моим книжным шкафам, а потом, наткнувшись на полку с пластинками, даже забыл о сигарете, которая так и догорала в одиночестве в пепельнице.

— Можно, я что-нибудь поставлю? — крикнул он мне в кухню. — У меня дома радиолы нет…

— Поставь, только потише, а то соседям завтра на работу… — сказала я и загадала, что если он поставит что-нибудь из моих любимых вещей, то тогда… Я не успела додумать, что будет «тогда», как заиграл оркестр Эдди Рознера. Он по ставил пластинку с пятой вещи. Это был «Караван» Стефана Граппелли в обработке Дюка Эллингтона. Я вышла в гостиную.

— А как ты догадался, что это моя самая любимая мелодия из всей джазовой музыки? — спросила я.

— Это моя любимая вещь, — сказал он, пожимая плечами.

Он съел две полные суповые тарелки с верхом макарон по-флотски, которые я накладывала с горкой. Ел он быстро и аппетитно, пристанывая от наслаждения. Я еле сдержалась, чтобы тоже не налопаться, глядя на него. И при этом он успевал сыпать анекдотами и забавными рассказами о своих недавних приключениях с друзьями на пляже в Серебряном бору. Из этих рассказов я поняла, что друзья его такие же беспутные, как и он.

После макарон он выпил две огромные чашки чая со свежим вишневым вареньем. Он намазывал его на белый хлеб. Варенье все время стекало, и он подлизывал его то с одной стороны, то с другой. Я поймала себя на том, что слишком внимательно слежу за его красным от варенья языком, и отвернулась.

Насытившись, он начал маяться. Он боялся, что теперь я выставлю его за дверь. Я была совершенно уверена, что он и представления еще не имел, что будет делать, если останется, но уходить ему явно не хотелось.

— Можно, я еще что-нибудь поставлю? — робко спросил он, кивнув на радиолу.

— Поставь, — сказала я.

Он выбрал сборник танцевальной музыки. И опять попал, хоть я и ничего не загадывала. Он поставил «Маленький цветок». Была такая грустная вещица, которую я тоже очень любила. Увидев по моим глазам, что снова попал, он подошел ко мне и, неловко поклонившись, сказал:

— Разрешите пригласить вас на танец.

— Но я значительно выше вас, — улыбнулась я.

— Это не имеет значения. И потом совсем не значительно, — сказал он без тени улыбки.

— Не думаете же вы, что я буду танцевать в домашних тапочках? — сказала я и вышла в прихожую переобуться. Там, надевая свои шпильки, я подумала: «Боже мой, зачем это тебе? Ведь ты как минимум на восемь лет его старше и теперь будешь на все двенадцать сантиметров выше… Что ты делаешь, старая дура? А, ерунда! Не имеет значения!» — ответила я его словами.

Он танцевал плохо. Вернее, даже не танцевал, а так — топтался на одном месте под музыку, прижимая меня к себе. Обе руки он по последней моде держал на моей талии. Они сквозь платье жгли мне поясницу, такие были горячие.

С первых же шагов я почувствовала, как он возбудился.

Он отстранился, стесняясь собственного возбуждения, и даже слегка покраснел. Меня все это страшно забавляло. Я нарочно прижималась к нему и даже слегка выставляла вперед колено, чтобы почувствовать его возбуждение… Надо сказать, что и сама я начала потихоньку заводиться, так что шалость моя была не совсем невинна…

— Тебя действительно не смущает, что я такая большая? — спросила я внезапно осипшим голосом и даже прокашлялась, чтобы вернуть ему нормальное звучание.

— Нет, не смущает, — ответил он точно таким же сиплым голосом. — Наоборот…

— Что наоборот, чудо морское? — хрипло рассмеялась я и подумала с досадой: «Вот прилипло ко мне это „чудо“! Ни кого так раньше не называла!»

— Мне хочется носить вас на руках! — сказал он, глядя мне прямо в глаза, хоть и густо покраснел при этом.

— Хотела бы я на это посмотреть…

Я, наверное, зря хихикнула. Не успела я сообразить что к чему, как он нырнул куда-то вниз, и я взмыла в воздух…

Те из вас, кто смотрел замечательно-трогательный фильм Федерико Феллини «Амаркорд» («Я вспоминаю»), наверное, помнят эпизод, в котором герой фильма, подросток, несколько раз отрывает от пола гигантскую хозяйку табачной лавки, подхватив ее под зад. У него там, у бедняги, чуть глаза не вылезают из орбит, а хозяйку это так распаляет, что она извлекает из кофты свою циклопическую грудь и требует от подростка, что бы тот ее сосал, что он и делает, находясь еще в шоковом состоянии от перенапряжения. Великаншу это, кажется, вполне удовлетворяет…

Я очень люблю «Амаркорд». Мне нравится и этот эпизод, но должна сказать, что наши юноши могут дать итальянским сто очков форы.

Безусловно, Юра был даже на вид крепче героя Феллини, и я тогда еще была поменьше хозяйки табачной лавки, но сделал он все совершенно по-другому…

Он просто взял меня на руки, как ребенка, как муж молодую жену, когда вносит ее после бракосочетания в свой дом, и закружил по гостиной, приговаривая при этом совершенно не натужно:

— И вовсе вы не большая. Не надо себя преувеличивать…

— Отпусти, сумасшедший, у тебя пупок развяжется… — заверещала я, обвивая его шею руками, чтобы хоть чуть-чуть облегчить ему ношу.

— Да вы же совсем не тяжелая, — сказал он, улыбаясь все же с некоторым напряжением, и слегка подбросил меня, чтобы ловчее перехватить…

У меня сердце оборвалось. Я успела испугаться, что он меня не поймает, я грохнусь и проломлю пол.

— Отпусти, надорвешься, сумасшедший… — Я боялась пошевелиться, чтобы не сделать еще хуже, и следила лишь за тем, чтобы своей ножищей, парящей в воздухе, не сбить любимый торшер или хрустальную вазу с флоксами со стола…

Совершенно не представляю, как хозяйка табачной лавки могла завестись от того, что мальчик надрывается…

Он внял моим просьбам и бережно опустил меня на диван. Я сняла руки с его шеи, но он не торопился отстраниться. Он опустился перед диваном на одно колено и оперся руками на диванный валик, как бы заблокировав меня. Его глаза медленно и внимательно скользили по моему лицу.

Я знала, что он ни за что не предпримет прямой атаки, постесняется, а повода обнимать меня и прижимать к себе, как в танце, у него больше не было. Да и сказать в таком положении ему было особенно нечего, а встать и лишиться столь выгодной позиции он не хотел. Положение его было довольно щекотливое, а я не спешила прийти на помощь. В конце концов, если я и фея, то вполне современная, со стервозинкой…

— Ну и что дальше? — наконец спросила я с некоторым раздражением в голосе.

— А что дальше? — улыбнулся он.

— А дальше детям пора домой, баиньки, — сказала я.

— А кто же здесь ребенок? — притворно удивился он.

— Известно, кто здесь ребенок.

— Конечно, — воскликнул он радостно, — как же я забыл! Ребенка нужно было отнести в спаленку, в кроватку… — И он начал просовывать одну руку мне под голову, а другую под бедра… я поняла, что на этот раз, поднимая меня с дивана в таком неудобном положении, он точно надорвется. И, кроме того, я понимала, что от неловкости, от незнания, как приступить к делу, он может натворить таких глупостей, что отобьет у меня охоту навсегда.

— Подожди, — серьезным, строгим голосом сказала я, поднимаясь с дивана. — Подожди, давай разберемся в ситуации…

Я знала, что самый надежный способ охладить любой пыл — это назвать вещи своими именами.

Я поднялась с дивана, одернула задравшееся платье, поправила волосы, села на стул и закурила.

— Что ты от меня хочешь? — спросила я его, как старая усталая учительница спрашивает нерадивого ученика.

Он сел напротив, тоже закурил и, гася спичку, как бы между делом уточнил:

— Вы хотите, чтобы я это сказал?

— Да. Я хочу, чтобы ты это сказал, — произнесла я, прибавив еще стали в голосе.

— Я безумно хочу вас… Вы мне так нравитесь, что у меня даже голова временами кружится…

— И по этому случаю ты собираешься таскать меня на руках по всей квартире? — усмехнулась я.

— Но мне этого очень хотелось…

— А чего тебе еще хочется?

— Чуть слышно целовать ваши руки, шею, глаза, губы…

— А что же тебе мешает? — тихо спросила я. Меня поразило это «чуть слышно»…

4

Он меня просто истерзал своими «чуть слышными» поцелуями. Они были так нежны, так трепетны, так вездесущи и язвительны, что через какое-то время я почувствовала, как у меня течет по ногам…

— Нет, я так не могу, — прохрипела я в отчаянии и убежала в ванную.

Как оказалось, он, дурачок, меня неправильно понял.

Когда я вернулась чистая, слегка влажная, душистая и совершенно голая под небрежно запахнутым халатом, он успел привести себя в порядок и сидел в застегнутой на все пуговицы рубашке, причесанный, с сигаретой в руке и круто заложив ногу на ногу, чтобы не было видно, как у него лопаются штаны.

Я присела перед ним на корточки, отчего полы халата разошлись чуть ли не до пояса.

— Ты что, ежик, обиделся?

— Вы же сами сказали, что не можете, — пожал плечами он.

— И ты из-за этих слов мог отказаться от меня? — изумилась я.

— Почему отказаться… Но раз вы не можете…

— Ах ты, мой сладкий ежик, — сказала я и растрепала его тщательно уложенные короткие и жесткие волосы. — Конечно, я так больше не могу… — шептала я, расстегивая маленькие юркие пуговки на его рубашке и покрывая его гладкую, твердую, горячую грудь поцелуями. — Ты же меня чуть с ума не свел своими губами и руками… Иди же ко мне — что ты сидишь как деревянный…

Он бросил сигарету в пепельницу и поднялся со стула.

Это было волнующее зрелище. Он стоял с растерянной физиономией, все еще боясь поверить, что вот оно все уже происходит, и с оттопыренными спереди брюками.

Я содрала с него рубашку и, зацепив пальцем за ремень, повела в спальню. Там я одним движением плеч скинула халат, юркнула под одеяло и закрыла глаза, щадя его целомудрие. Но в щелочку между веками я все же видела, как он дрожащими руками расстегивал ширинку, потом, путаясь в штанинах, стаскивал с себя узкие брюки вместе с носками. Оставшись в одних семейных сатиновых трусах он, прежде чем их снять, на мгновение запнулся и посмотрел на меня. Я по-правдашнему плотно сожмурила веки…

Он лег рядом со мной и вытянулся в струнку. Ему опять нужно было что-то преодолевать, как перед первым поцелуем…

Мне надоело быть стервой, и я прошептала:

— Где же ты? Иди ко мне.

Медленно, неловко он повернулся, чиркнув меня по бедру чем-то огненным, и лег на меня. Я медленно развела ноги и слегка приподняла колени, удивляясь, как легко и уютно помещается он у меня между бедер.

Я уже открыла глаза, увидела его ошеломленно-счастливое лицо и закрыла их, готовясь улететь далеко-далеко, но через несколько мгновений снова их открыла… Он, не прибегая к помощи рук, пытался войти в меня, но при этом метил гораздо выше, чем следовало. И при этом был так настойчив и силен, что даже причинял мне боль.

И хоть я была уже в полусознательном состоянии, у меня хватило самообладания понять, что у него совершенно нет опыта в этом деле, что он толком не представляет себе, где что находится, и, скорее всего, не делал этого ни разу в жизни…

Волна необыкновенной нежности прошлась по всему моему телу, я благодарно поцеловала его в шею, прямо в бьющуюся жилку И, опустив руку, которой обнимала его за спину, просунула ее между нашими животами и помогла ему войти. И при этом убедилась, что совершенно напрасно называла его ребенком. Говорить о нем такое нельзя было даже в шутку… Разумеется, у него он был не таких габаритов, как у Николая Николаевича, но даже самая строгая женщина не могла бы предъявить к нему ни одной претензии…

Входил он в меня медленно, чуть слышно, как и целовал. И это было не от боязни, а от нежности. Когда он через сладкую, мучительную бесконечность вошел в меня весь и прижался ко мне что есть силы, я невольно застонала от нестерпимого блаженства… Он резко отстранился, замер и испуганно прошептал:

— Что? Тебе больно?

Сердце мое просто растаяло. Он ни разу не слышал, как стонет женщина в страсти.

— Мне так хорошо, что я схожу с ума… — прошептала я, обхватив ладонями его окаменевшие ягодицы и вжимая его в себя…

Он был совершенно неутомим. В какой-то момент я полностью потеряла контроль и над собой и над ситуацией… Я уже несколько раз и взлетала в поднебесье, и проваливалась в бездну наслаждения, а он все так же молча и упорно, не меняя ни темпа, ни положения, наверное, больше часа продолжал свою работу, которая из безумно приятной сделалась сперва просто приятной, потом чуточку чрезмерной и в конце концов уже почти нестерпимой… Я понимала, что у него могут быть естественные для первого раза затруднения, и потому молчала… Наконец он вытянулся в струнку и надолго затих, не покидая меня. Выждав довольно долго, я осторожно выбралась из-под него и побежала в ванную.

Там меня слегка удивило его обилие… Обычно из меня мало что вытекает, и я даже шучу, что ничего мужского мы с ней не отдаем, но тут из меня просто полилось… И так много. В этом была некая загадка, которая чуть позже объяснилась самым неожиданным образом…

Когда я, естественно, совершенно голая — чего уж тут скрывать — вернулась из ванной и подошла к трюмо, чтобы поправить волосы и вообще поинтересоваться, во что в моем возрасте обходятся такие бессонные ночки, он вдруг сорвался с постели, подскочил ко мне и стал покрывать мои ягодицы пылкими, жадными поцелуями. Я с удивлением посмотрела на него через плечо.

— Ты что, ежик?

— Просто я еще ни разу не видел вас сзади, — сказал он, на секунду оторвавшись от своего занятия, и снова прижался губами к тому месту, где ягодицы начинают раздваиваться.

— Ну и как? — улыбнулась я и с удивлением заметила, что у него стоит. Да так мощно, словно это только начало любовных игр, самые первые поцелуи.

— Великолепно! — воскликнул он и поцеловал половинку в самую макушку. — Превосходно! — оторвался он от меня, чтобы тут же припасть к складочке под ягодицей. — Потрясающе! — и я ощутила крепкие звучные поцелуи в ямочки на крестце, сперва в левую, потом в правую…

— Может, мы все-таки ляжем?

— Н-нет, — пробурчал он прямо в меня, не отрывая рта от моей кожи.

— Почему? — удивилась я.

— Там вы на все это великолепие ляжете, и оно будет недоступно…

— Глупый… — улыбнулась я. — Как ты скажешь, так я и лягу…

— Почему?

— Ведь я же отдалась тебе…

Он поднялся и требовательно заглянул мне в глаза.

— Навсегда?

— Навсегда бывает только смерть…

Он вздрогнул, и морщины на его лбу стали заметно глубже. Чтобы окончательно не погружать его в философские размышления, я опустила руку и нежно погладила его дружка. Тот вздрогнул и зазвенел от напряжения…

— Я смотрю, ты уже совсем готов?

— Я давно готов, — сказал он, помотав головой, словно стряхивая с себя наваждение. Я не придала значения слову «давно»…

— Так как же мне лечь? Приказывай, мой господин!

— На живот, — сказал он, делая свирепые глаза.

Я легла, как он хотел, замирая от предвкушения, так как не только он, но и я уже была снова готова…

Никто ни до ни после него не относился так к моей заднице. Она для него была не просто источником удовольствия. С одной стороны, он ей поклонялся, как поклонялись древние греки Афродите, а с другой, она вызывала в нем совершенно неутолимые желания и страсти.

— Самое лучшее было бы ее съесть, — сказал он однажды. — Но и это не выход, потому что через полчаса я умру без нее…

Он мог часами целовать ее, гладить, покусывать, похлопывать, порой весьма чувствительно, разговаривать с ней, играть. Вкладывая член или нос между двух половинок, он просил меня неожиданно сжать их. Он назвал это путешествием Одиссея между Сциллой и Харибдой.

Потом, двумя днями позже, он придумал другую игру: я вставала спиной к нему, а он брал новенькую рублевку или пятерку и держал ее двумя пальцами так, что часть бумажки находилась между расслабленных половинок я же внимательно следила за его рукой в зеркало трюмо, поставленное под специальным углом. В какой-то момент он разжимал пальцы, а моя задача была сжать ягодицы и поймать ускользающую рублевку. Иногда мне это удавалось. Чаще всего нет. Но это было очень мило, и мы хохотали вовсю…

Я не считаю, что грудь у меня менее привлекательна и сексуальна, но к груди он относился совершенно по-другому — с бесконечной нежностью и сыновней почтительностью. Из этого я невольно сделала вывод, что в детстве ему не хватало материнской ласки. Немного позже я начала думать, что не хватает и сейчас…

После долгой и весьма продолжительной атаки с тыла в течение которой он так и не позволил мне повернуться на спину, он скатился с меня, тяжело дыша и вздрагивая всем телом, а я так и осталась лежать на животе, проваливаясь в сладостную дремоту. Когда я очнулась (не думаю, чтобы я отключилась больше чем на пять минут) и повернулась на бок, он лежал рядом на спине, вытянувшись в струнку поверх одеяла, совершенно голый, закинув обе руки за голову и не мигая смотрел в потолок.

— Что с тобой? — слегка даже испугалась я.

— Выходи за меня замуж, — сказал он не моргнув.

— Прямо сейчас? — поинтересовалась я и, невольно покосившись вниз, чуть не ойкнула вслух. У него стоял, как в самом начале, будто ничего и не было… И меня это нисколько не испугало… — Ну что ж… Я совсем не против…

Много позже, когда он до конца доверился мне, оказалось, что действительно в этом не было ничего страшного, никакой патологии… Он не был сексуальным маньяком. Тем ранним утром, когда он лежал и, глядя в потолок, переживал свое счастье, он уже не так сильно хотел меня — просто, как у других мужчин, бывает, не сразу и трудно встает, так у него долго ложился, причиняя ему тем самым множество неудобств. Особенно когда ему вдруг остро хотелось помочиться, а дружок, не поддаваясь никаким уговорам, не желал ложиться… И чем больше Юра уделял ему внимания, тем дольше и мучительнее был этот процесс. Его дружок благодарно отзывался непроизвольным содроганием на каждую мысль о себе. Получался заколдованный круг.

В этом и была отгадка его обилия. Оказывается, что в самую первую нашу близость он кончил три раза кряду, не останавливаясь, и во мне скопились три его порции… Поэтому я и протекла.

Как он мне потом признался, это было действительно впервые в жизни и потому сперва, как я и почувствовала, у него были некоторые затруднения с завершением, но когда все наконец произошло, ему стало жаль меня покидать… Он подумал, что побудет еще немножко… Просто так… И вдруг снова завелся, почувствовал, что на этот раз кончить ему будет гораздо легче, и решил закрепить успех… Потом все повторилось еще раз. В принципе, он мог бы каждый раз делать это по два-три раза, не покидая меня, но потом в этом для него уже не было столь острой необходимости… Да и мне всего хватало, и он выходил из меня практически таким же, каким и входил.

Зато у него очень быстро и порой совершенно некстати вставал, порой от одного только слова или мысли, не говоря уж о прикосновении к женщине.

За то время, которое мы провели с ним вместе, у него ложился по-настоящему только тогда, когда он начинал говорить о литературе. А о литературе он говорил много. Он еще ничего толком не написал, не считая уничтоженных им самим детских стихов, но в нем уже роились тысячи образов, сюжетов, замыслов. Он, рассказав мне очередную историю, со спокойной уверенностью говорил:

— Но эту вещь я буду писать, когда у меня уже будет имя.

— Почему? — спрашивала я.

— Кому интересны откровения какого-то Тютькина? А вот что думает по этому поводу известный писатель, властитель дум, интересно знать всем.

— Но сперва ты должен кончить Литературный институт.

— Когда Горький приносил рукопись в редакцию, то у него никто не спрашивал диплома. Рукопись говорила сама за себя… А Хемингуэй вместо университета поехал санитаром в Европу на Первую мировую войну и писал репортажи с фронта в маленькие газеты…

Но все это выяснилось гораздо позже, а тогда утром, в ответ на его предложение, я пробормотала: «Я совсем не против…» И стала медленно сползать по его груди вниз, чтобы наконец познакомиться с таким молодцом поближе.

5

Мы не расставались с ним ни на одну минуту целых пять суток. Это было какое-то сумасшествие. Мы почти не спали и расхаживали по квартире голыми. На телефонные звонки я просто не отвечала… Дверь открыла только Надежде Ивановне, накинув наспех халат. Но дальше прихожей я ее не пустила. Наплела ей что-то невразумительное, всучила сумку кроя и наметанных полуготовых вещей и стала потихоньку вытеснять из квартиры… Но она почему-то не шла и пыталась хоть одним глазком заглянуть в гостиную. Когда я на конец выдавила ее из квартиры, она сделала укоризненные глаза и со значением показала пальцем мне на грудь.

— Что? — спросила я почему-то шепотом.

— Ты надела халат наизнанку… Смотри, быть тебе битой…

Я только распутно хихикнула ей в ответ, заперла дверь на все замки и цепочки и осторожно заглянула в гостиную. Его нигде не было видно. Я шагнула по направлению к спальне и тут же почувствовала, как в мои ягодицы уперлось нечто твердое, как пистолет, только огненно-горячее и желанное.

— Руки вверх! — раздался у меня над ухом шепот.

— А может быть, лучше ноги?

— Все вверх! — приказал он.

На вторые сутки у нас начисто кончились продукты. Мы с ним пошли в соседний магазин на Никитских воротах. Знакомый мясник выволок для меня из своей подсобки заднюю баранью ногу.

— У вас день рождения? — с улыбкой спросил он.

— С чего вы взяли?

— Видно, когда у человека праздник, — довольный своей догадливостью, сказал мясник и, легонько хукнув, отсек и отбросил голяшку.

В очереди заволновались и потребовали тоже заднюю ногу.

— Больше задних ног нет, — хмуро сказал мясник.

— Это был баран-инвалид, — серьезно подтвердил Юра.

Эту трехкилограммовую ногу, нашпигованную молодым чесноком и зажаренную целиком в духовке, мы съели в два приема, запивая ее «мукузани». Надо ли объяснять, чем мы занимались в перерывах между едой?

Все продукты и вино этот упрямец покупал сам. Хоть я ему и не поверила тогда ночью, но у него действительно были деньги на такси. В тот день он получил зарплату на стройке, где работал электромонтажником. Правда, он их ни за что бы не потратил на такси, предпочтя добираться до дому пешком, но это уже совсем другой разговор.

Мы с ним встретились в четверг, а в субботу, часов в одиннадцать, он предложил пойти на Маяковку.

— И что же мы там будем делать? — спросила я.

— А ты не знаешь? — удивился он.

Мы пошли. Я очень удивилась, увидев у недавно открытого памятника Маяковскому толпу народа. Мы подошли. Какой-то симпатичный молодой человек, встав за спиной Владимира Владимировича на цоколь памятника, сердито читал стихи. Человек двести народа, в основном молодежи, толпились перед памятником почти до театра «Современник», который тогда находился еще там.

Молодой человек кончил читать и, не дожидаясь аплодисментов, которые все же прозвучали, спустился с цоколя, а его место тут же занял другой чтец.

— Они читают свои стихи? — шепотом спросила я.

— Не обязательно… — так же шепотом ответил Юра и вдруг начал пробираться к гранитной трибуне и добрался до нее как раз когда сошел предыдущий поэт.

Юра прочитал что-то очень грустное и практически безысходное о невозможности любви в этом лживом и бездушном мире. Ему хлопали. И в основном юноши-одиночки. Влюбленные парочки реагировали на его горькие признания гораздо сдержаннее…

— Ты что — и теперь не веришь в любовь? — спросила я его, когда он вернулся ко мне.

— Это стихи моего друга Женьки, — сказал он.

А на Юрином месте уже был другой оратор и кричал на всю площадь о том, как он «сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана…».

С другой, лицевой стороны памятника, ближе к улице Горького народ не теснился общей толпой, а группировался небольшими кучками. В середине каждой такой кучки стояли два или три человека, один из которых был непременно бородат, и что то яростно доказывали друг другу… Оттуда доносились слова «Бердяев… Экзистенциализм… Диалектика… Гегель… Отрицание отрицания… Гаради… Жан-Поль Сартр».

Потом со стороны Белорусского вокзала показалась небольшая, но сплоченная группа молодых людей с короткой стрижкой и маленькими значками с изображением Ф. Э. Дзержинского на лацканах аккуратных серых пиджаков. Молодые люди смело вклинились в толпу, произведя в ней некоторое замешательство, и потом стали по одному выдирать из нее самых активных спорщиков и чтецов и быстро уводить их куда-то за угол здания, в котором располагался кинотеатр «Москва».

Юра хотел вмешаться на стороне любителей поэзии и философии, но мне удалось оттащить от толпы и увести домой.

На третьи сутки нашего заточения в квартиру начала ломиться Татьяна — я узнала ее по звонку, но в это время мы были в дедушкином кресле в совершенно немыслимой позе, и открыть не было никакой возможности. Выждав некоторое время, я сама позвонила ей и сказала, что я дома, что у меня все в порядке — и даже больше того — и что я перезвоню ей сама как только освобожусь, но не сегодня и не завтра…

— А чем же ты там так долго занята? — блудливо хихикнула Танька. У нее на эти вещи всегда была нечеловеческая интуиция.

— Пытаюсь не выйти замуж… — усмехнулась я.

— Да ладно, я же серьезно спрашиваю.

— А я серьезно отвечаю, — сказала я.

Дело в том, что когда он в первый раз предложил мне выйти за него замуж, я отнеслась к его предложению несерьезно, но с таким жаром, что он тут же забыл об ответе… Но все оказалось не так просто. Едва придя в себя от столь новых и необычных ощущений, он прикрылся одеялом, закурил и спросил:

— Ты действительно согласна?

— С чем? — томно потягиваясь, спросила я.

— Выйти за меня замуж.

— Ах ты, ежик мой сладкий… Тебе уже давно домой пора, а ты жениться собрался…

— Пожалуйста, — нахмурился он, — не зови меня больше ежиком, тем более сладким.

— А кто же ты… — еще раз сладко потянулась я и задремала.

Я проснулась от запаха кофе. Он в одном переднике стоял около кровати. Передник смешно оттопыривался впереди. В руках его был поднос с дымящейся чашкой кофе.

— Ты осуществил самую главную мечту моей жизни! — воскликнула я, принимая чашку.

— Теперь эта сказка станет для тебя былью. Ты будешь получать кофе в постель каждый день…

— А не надоест? — с сомнением спросила я.

— Кому?

— Всем, — тактично ответила я.

— Говори только за себя, — сказал он. — В себе я уверен!

И с этого момента наше общение сделалось чередой не прерывных атак с его стороны и все ослабевающей обороной — с моей.

Он был совершенно уверен, что убедит меня стать его женой, и вопрос только во времени. Причем это время он считал не годами, не месяцами, а сутками. Он считал, что такая гармония, как у нас — это чудо, дар богов, и пренебрегать им грех.

Я не решалась ему объяснить, что не очень сильно отличаюсь от всех остальных женщин на свете и что, возможно, он встретит чудо еще чудеснее, что все зависит от любви, а вот полюбить-то по-настоящему ему было просто некогда. Когда бушуют такие мавританские страсти, любовь сиротливо жмется в передней… И уж тем более я не могла ему рассказать, что испытывала гармонию и до него. А без этого главного аргумента все остальные не были убедительны. Я, например, говорила:

— Тебе же через полгода идти в армию!

— Я закошу! — невозмутимо отвечал он. — Притворюсь сумасшедшим.

— Ты не патриот.

— Я патриот тебя. Нельзя быть патриотом всего.

— А твои родители? Они наверняка будут против. Я ведь старше тебя на восемь лет.

— Молодость — это недостаток, который с годами проходит, — беззаботно отвечал он. — Угадай, кто это сказал?

— Но тебе нужно идти на работу. Тебя же уволят.

— Меня уже уволили.

— Зачем же мне безработный муж?

— Каждая следующая работа бывает более высокооплачиваемой, чем предыдущая. Это закон природы… Я не понимаю, почему ты сопротивляешься? Это доставляет тебе удовольствие? Ведь все равно в конце концов ты согласишься. Мы только зря время теряем.

— Но я же еще плохо тебя знаю, — внезапно спохватывалась я. — А вдруг ты скрытый алкоголик.

— Во мне есть и другие недостатки…

— Тем более.

— Людей без недостатков не бывает. Но у меня их значительно меньше, чем достоинств.

— Какие же у тебя достоинства?

— Я молод, а это значит, что у меня все еще впереди. Я силен, смел, умен, талантлив и очень сильно люблю тебя. Скажи, у тебя много знакомых с таким набором достоинств?

— Но для того чтобы быть мужем, этого мало.

— А что же еще нужно?

— Ответственность, надежность, способность прокормить семью…

— Ты рассуждаешь как самая обыкновенная мещанка. Неужели для тебя все упирается в деньги?

— Для меня деньги вообще не имеют значения, я их сама прекрасно зарабатываю, но если я все время буду зарабатывать больше тебя, — это испортит тебе жизнь.

— Ошибаешься, — снисходительно возразил он. — Вот если бы ты стала писать прозу лучше, чем я — это действительно могло бы испортить мне жизнь…

— А если вдруг стану?

— Ты что — уже пробовала? — подозрительно спросил он.

— Пока нет, но кто знает, что нас ждет в будущем?

— А чего там неясного? — небрежно, как о само собой разумеющемся, сказал он. — Меня ждет Нобелевская премия по литературе, а тебя — приятная поездка в Швецию на церемонию вручения премии, в качестве жены лауреата.

— Нет уж, спасибо, — сказала я. — В Швецию я никогда в жизни не поеду.

— А что ты имеешь против Швеции?

— У меня к ней врожденная неприязнь… — сказала я. Не станешь же ему рассказывать о том, как я уже однажды пыталась попасть в эту страну.

— Мы ее сообща преодолеем, — заверил меня он.

— Ты странный тип, — сказала я. — Мужчины обычно обещают жениться для того, чтобы соблазнить женщину, а ты соблазнил, чтоб жениться…

— Я вообще оригинальный тип.

— Нет, ты все-таки скажи, чего тебе так приспичило жениться? Мы что — не можем, как все влюбленные, назначать свидания, встречаться, ходить в кино, в кафе. Мы получше узнаем друг друга. Ты будешь иногда оставаться у меня…

— Ага, — подхватил он, — потом я заведу здесь собственные домашние тапочки и зубную щетку, потом однажды мне будет лень ехать домой и я останусь только по этой причине, потом мне не захочется уезжать, и через некоторое время окажется, что мы живем нормальной семейной жизнью, вот только в загс заглянуть никак не соберемся. Раз мы все равно к этому придем, то я предпочитаю действовать сознательно.

— Но большинство мужчин на земле берегут свою холостяцкую свободу, а ты так рвешься ее потерять. Почему?

Это походило на навязчивую идею. Мы целыми днями думали только об этом и спорили так, словно от того, кто победит в этом странном споре, зависит, будем или не будем мы женаты. Когда все его аргументы и все мои возражения иссякали, мы ненадолго замолкали на эту тему. Но стоило кому-то из нас наткнуться на новые соображения, как тут же все начиналось сначала:

— Но ведь ты хочешь стать писателем. Это самое трудное дело на свете, как сказал твой любимый Хемингуэй. Тебе предстоят долгие годы ученичества, борьбы. Я тебе буду обузой.

— Ты будешь мне помощницей, моей музой! Ведь ты же не из тех, кто любит приходить на все готовенькое?

Мне нечего было ему возразить, и он, торжествуя, принимался меня целовать или, присев передо мной на корточки с хитрющим видом, крался горячей чуткой рукой под подол платья или халата…

Потом мы с ним куда-то ехали в троллейбусе. Мы проезжали мимо Дома журналистов, и меня кольнули воспоминания, связанные с этим домом…

Юра в это время увлеченно говорил о чем-то. Скорее всего, о литературе, о своем будущем…

«Хороший мальчик… — грустно подумала я. — Он же ничегошеньки про меня не знает… А если узнает хотя бы часть? Что с ним будет? Где его искать?»

— Ты же ничего обо мне не знаешь… — сказала я, когда через остановку мы вышли из троллейбуса.

— Ты добрая, умная, тонкая, красивая. Что мне еще нужно о тебе знать?

— А вдруг я какая-нибудь воровка или шпионка… Или распутная женщина?

— Еще более распутная? — с надеждой переспросил он.

— Перестань дурачиться. Ты знаешь, о чем я говорю.

— Мартти Ларни в «Четвертом позвонке» сказал, что мужчина интересен, когда у него есть будущее, а женщина, когда у нее есть прошлое…

— А если это прошлое нас догонит?

— Я буду к этому готов.

— И не будешь ревновать?

— Я и сейчас ревную… Так когда мы пойдем подавать заявление? Ты знаешь, я не хочу пышной свадьбы… Давай распишемся и тут же уедем в свадебное путешествие…

Временами на меня словно затмение находило. Я начинала думать, что так пылко меня больше никто не по любит, что он хороший парень, что разница в возрасте не так уж и заметна, а если ему, скажем, отпустить усы или бородку, как у Хемингуэя, то вообще он будет выглядеть старше меня.

Характером мы с ним сходимся: оба с чувством юмора и умеем вовремя посмеяться над собой. А на людскую молву наплевать, да и где она, эта молва. Я же не работаю на швейной фабрике, где меня обсуждали бы всем цехом… Друзья поймут. Татьяне он понравится. Тоже Юрик… А от добра добра не ищут… И я действительно сделаю из него великого писателя. У него есть для этого все задатки. Важно, чтобы он не промотал свой талант…

Так мало-помалу я начала склоняться к мысли, что не так уж он и неправ… И совершенно неизвестно, чем бы все кончилось, если бы он сам не перечеркнул все свои старания…

Как-то в постели, разомлев после очередной любовной схватки, он как обычно заговорил о литературе, о том, что слова обладают необыкновенной, таинственной силой…

— Вот представляешь, я год назад шуткой сказал ребятам, что верю в судьбу настолько, что с сегодняшнего дня каждой девушке, с которой познакомлюсь, в первый же день буду делать предложение… И женюсь на первой же, которая согласится… Я уже давно забыл об этом, да и новых девушек за это время почти что не было, но вот видишь, как вернулось выпущенное наугад слово…

«Боже мой! — в ужасе подумала я. — Я чуть не стала жертвой дурацкого мальчишеского эксперимента…»

В эту ночь я не заснула ни на секунду. Я смотрела на него, безмятежно спящего, и проживала всю нашу будущую жизнь до самого обязательно печального конца. На другой день утром я ему сказала:

— Мне очень хорошо с тобой! Так хорошо, что я не хочу это терять. Пусть навсегда наша встреча останется сказкой, а я буду в твоей памяти доброй феей… Ведь все, что произойдет с нами дальше, хорошо известно: я крепко-накрепко, по-бабьи привяжусь к тебе, а ты ко мне охладеешь. Я буду бешено ревновать тебя к каждой юбке и держать взаперти, а ты будешь убегать от меня, как убегаешь от матери, которую пытаешься заменить мною. Потом ты начнешь тихо ненавидеть меня и будешь продолжать жить со мной из жалости… Потом, когда ты действительно станешь знаменитым — в этом я ни секунды не сомневаюсь, — то уйдешь за первой же восторженной поклонницей твоего таланта. Я не хочу, чтобы ты хоть одну секунду ненавидел меня.

Он выслушал меня очень серьезно.

— Неужели в этой жизни нет выхода? — отрешенно спросил он.

— С этой жизнью нельзя экспериментировать. А выход для тебя есть. Найди девушку, к которой ты будешь относиться, как к дочери — опекать, оберегать ее, заботиться о ней. Вот она будет прекрасной женой. Но это произойдет нескоро.

— Когда?

— Когда ты повзрослеешь…

— Но я люблю тебя.

— И я люблю тебя. На этом давай и остановимся.

Он мне поверил. В то же утро он ушел и больше ни разу мне не позвонил. Я тоже его не искала. Постепенно в журналах начали появляться его рассказы. Потом я видела фильмы по его сценариям. Все было вполне пристойно, местами даже талантливо. Но лауреатом Нобелевской премии он пока не стал.

Разыскать его оказалось совсем легко. Его телефон был в справочнике Союза писателей СССР. Я зашла в Центральный дом литераторов, попросила у администратора справочник, и в тот же день мы с ним увиделись.

Он женат, я видела фотографию его жены и дочки. У него все хорошо. Вот только материально… Все писатели, кроме бульварных, сейчас бедствуют. Но я думаю, у него в конце концов все наладится. Он этого вполне заслуживает.

Двадцать Второй

(1962 г.)

1

Встреча с Юрой тогда, в июле 1961 года, не прошла для меня бесследно. Остался после нее какой-то горький осадок и сознание своей неправоты. Меня начали мучить сомнения, правильно ли я живу. Чтобы поделиться ими, я приехала к Татьяне в Валентиновку. Не помню, говорила ли я, но их дача была в поселке политкаторжан рядом с дачей знаменитой народоволки Веры Фигнер.

Мы положили Женьку в коляску со скрипучими колесами и пошли ее прогуливать.

— Ну давай выкладывай… — с жадным предвкушением приказала Татьяна.

И я выложила ей всю историю с Юрой. Даже подробнее, чем хотела. Татьяна вытянула из меня гораздо больше, чем я собиралась ей рассказать…

— Ну и правильно сделала… — сказала Татьяна.

— Что ты имеешь в виду? Начало или конец?

— И то и другое.

— Ты так думаешь?

— А в чем ты сомневаешься? В начале или в конце?

— Мне начинает казаться, что я должна была выйти за него замуж…

— Ага — и дожидаться, пока он сам сбежит, а потом рыдать на моей слабой груди…

— Нет, что-то не так… — вздохнула я. — Как-то неправильно я живу, безыдейно, по-мещански…

Я горестно замолчала. Татьяна, прищурившись, подозрительно посмотрела на меня.

— Ну, ну, продолжай… — с ласковой угрозой в голосе поощрила она меня.

— Я все время думаю только о своем счастье…

— А о чем же ты должна думать? — от удивления Татьяна даже остановилась. Женька, утратив ощущение блаженной тряски, заворочалась в коляске и закряхтела. Татьяна снова покатила коляску, мелко покачивая на ходу.

— Я, как и каждый человек, должна думать о счастье всего человечества…

— Ты это серьезно? — Танька посмотрела на меня подозрительно.

— Вполне.

— Это он тебе объяснил? — деловито уточнила она.

— Это и без него давно известно… Все писатели и философы об этом говорят.

— Ну, хорошо, — сказала Татьяна, — а кто же подумает о твоем личном счастье?

— Как кто? — возмутилась я ее непонятливости. — Оно и подумает…

— Кто оно-то?

— Человечество, вот кто! Общество! Страна! Родина, наконец!

— Когда же она подумает? Когда станет сама счастливой? А если не станет? Смотри, сколько прогрессивных умов непрерывно думают о ее счастье, а она все так и остается великой и многострадальной… А пока она многострадальная, ей совсем не до тебя…

— По-твоему, человек должен жить только для себя? По закону джунглей: сильный пожирает слабого, слабый пожирает более слабого, более слабый пожирает еще более слабого и так до бесконечности…

— Заумь все это! — решительно перебила меня Татьяна. — На самом деле все давно известно. Как говорит моя матушка, Иисус Христос учил: «Возлюби ближнего, как самого себя». Вот тебе и вся наука. Ближнего, а не человечество…

— Ты же знаешь, что каждого из них я любила по-своему… — вздохнула я. — А что в результате? Опять одна…

— Да не в любовном же смысле Христос учил!

— И всех остальных я любила… Только и их уже никого нет… Кроме тебя…

Я подумала, что хорошо бы сейчас заплакать и отвернуться, скрывая непрошеные слезы, чтобы Татьяна обняла меня за талию, уткнулась мне в грудь и стала бы утешать, ругаясь и плача вместе со мной одновременно. Но глаза мои были сухи, желанный и комок к горлу не подступал и только что-то ощутимо щемило под сердцем.

— Так что же ты хочешь? — спросила ни о чем не подозревающая Татьяна.

— Я и сама толком не знаю… Но раз личной жизни у меня все равно не получается, как я ни стараюсь, значит, нужно заняться каким-нибудь общественно-полезным трудом…

— А ты чем занимаешься, дуреха? Разве быть отличной портнихой — это не полезное для общества дело?

— Это совсем не то… — поморщилась я ее непониманию. — Мне хочется на люди, в коллектив, где жизнь бы кипела… Мне надоело жить затворницей.

— Ну хорошо, — сказала Татьяна, — иди в ателье. А еще лучше на швейную фабрику. Вот где тебе будет не скучно…

— Тебе легко издеваться, — обиделась я. — У тебя все в порядке. Муж, ребенок, на кооператив собираете… Жизнь! А я ничего, кроме вздорных заказчиц, не вижу…

— Ну, Маня, не гневи Бога… Живешь в трехкомнатной квартире, ездишь на машине «Волга», одеваешься лучше всех в Москве, любовников было больше, чем у меня… — Она запнулась, посчитала про себя и продолжала: — в три раза. И сейчас очередь, только выбирай, а ты еще жалуешься…

— А счастья-то нет, как и не было… — печально сказала я.

— Неужели тебе ни с кем не было хорошо?! — искренне возмутилась Татьяна. — Ни за что не поверю!

— Я говорю не о любовных утехах, а о счастье.

— А разве это не одно и то же? — хихикнула Татьяна.

Ну что я могла ответить этой дурочке, которая даже сама не осознавала, насколько она счастлива?

2

Вернувшись от Татьяны в Москву, я в тот же вечер по звонила Николаю Николаевичу и сказала ему, что хотела бы работать переводчицей…

— Но ты же не согласишься водить иностранные экскурсии, — сказал он. — И что тебе дома не сидится? Ни начальства над головой, ни графика, ни дисциплины, — красота.

— Надоела мне эта красота, — сказала я.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — сказал он. — Вот тут Томуська спрашивает, когда в гости придешь?

— Как на работу устроишь, так и приду, — сказала я.

Николай Николаевич направил меня к своему старому подопечному, который не без помощи органов дослужился до больших комсомольских чинов и теперь имел некоторое отношение к Бюро международного молодежного туризма «Спутник». Но тогда я всего этого не знала. Мне просто было сказано записаться на прием к такому-то, и я записалась… Это был один из секретарей ЦК ВЛКСМ.

Но прежде чем попасть к нему, мне пришлось съездить в иняз, где до сих пор лежала моя учетная карточка члена ВЛКСМ, и заплатить членские взносы за последние два года. Хорошо, что хоть с меня взяли там всего по 20 копеек на новые деньги… И то пришлось выложить пятерку — это целых полсотни на старые. Раньше я платила секретарю первичной организации, а теперь пришлось платить секретарю института.

Новым освобожденным секретарем комсомольской организации иняза был незнакомый мне молодой человек с идеальным пробором и в безукоризненном темно-сером костюме, на лацкане которого скромно поблескивал комсомольский значок.

Когда я вошла в его довольно просторный кабинет с длинным столом для совещаний, устеленным зеленым сукном, он сидел, погрузившись в какие-то бумаги. Он кивнул мне, буркнул: «Садись» и снова углубился в изучение бумаг.

Я села с края стола для совещаний, метрах в пяти от секретаря.

Минуты через две он поднял голову от бумаг и сделал удивленное лицо, точно не видел, куда я сажусь.

— Ты что там приютилась, как казанская сирота? Давай сюда. — Он энергично махнул рукой.

Я передвинулась поближе, к самому его столу. За его спиной под большим портретом Ленина висели несколько больших фотографий, отображающих кипучую жизнь комсомольцев иняза. Тут были ребята и девчонки в телогрейках на фоне какой-то недостроенной плотины, другая группа студентов, одетая полегче и понаряднее, на фоне Эйфелевой башни, третья группа с совершенно восторженными лицами окружила Юрия Гагарина. Ближе всех к улыбающемуся герою космоса стоял секретарь. Гагарин по-дружески обнимал его за плечо. Это была великолепная жизнь, которая вся прошла мимо меня. Мне стало грустно…

Выждав, пока я рассмотрю фото и узнаю его в объятиях национального героя, секретарь сурово, по-товарищески сдвинул брови и сказал:

— Нехорошо!

Он так долго и укоризненно молчал после этих слов, что я начала поеживаться от неловкости и стыда неизвестно за что…

Чтобы окончательно сровнять меня с землей, секретарь через целую вечность добавил:

— Не по-комсомольски, — сокрушенно покачал головой он. — Я знаю, что у тебя были большие сложности в личной жизни, но вот как раз в эти моменты и нужно приходить к своим товарищам. Неужели мы бы не поняли? Не поддержали бы в трудную минуту?

Он вопросительно смотрел на меня, и я печально кивнула ему в ответ. Выяснять, что он знает о моей личной жизни и в какую именно минуту он мог бы меня поддержать, я не стала.

— А уж заплатить членские взносы можно в любом со стоянии, я думаю… — вдруг обиделся он. — Это вообще твой долг… Люди, прикованные к постели, умудряются платить. Ты что, была прикована к постели?

— Совсем наоборот… — брякнула я.

— Что «наоборот»? — сдвинул брови секретарь.

— Я была здорова.

— Вот то-то и оно — с упреком сказал он. — Могла бы выбрать минутку… Тебе до двадцати семи лет осталось почти полгода полноценной комсомольской жизни, а ты на грани автоматического выбытия по неуплате членских взносов… Вот от нас требуется дать тебе характеристику… — Он помахал тоненькой папочкой, на которой я разглядела свою фамилию. — Да, ты прекрасно закончила институт, выполняла ответственные поручения… Даже с Ивом Монтаном работала… Во время фестиваля проявила себя с лучшей стороны… Это все хорошо! Но как я могу не отразить этого печального факта? Раньше за такие дела комсомольский билет на стол клали!

— А вы не отражайте — и все, — робко предложила я.

— Во-первых, не вы, а ты. Ты же еще в комсомоле! А во-вторых, почему я должен брать на себя такую ответственность? Случись что с тобой, мне это неотражение так припомнят…

— Тогда отражайте, — обреченно вздохнула я.

— И как же будет выглядеть наша организация? Выходит, что мы даем положительную характеристику злостному неплательщику?

— Тогда вы не давайте положительную характеристику, — смиренно предложила я.

— Как же я могу не дать, когда с меня ее требуют, — снова обиделся секретарь.

— Вы дайте неположительную.

— Неположительных мы не даем.

— А как же вы поступаете, когда не можете рекомендовать человека?

— Мы не даем ему положительной характеристики.

— А кто от вас требует характеристики на меня? — догадалась спросить я.

Секретарь многозначительно поднял указательный палец вверх.

Положительную характеристику он мне все-таки дал.

Не знаю уж, как он там выкручивался. Я ее не видела. Она пошла сразу наверх, туда, куда он указывал почтительно пальцем.

3

В приемной того самого начальника, к которому меня направил Николай Николаевич, я сидела минут сорок. «Hy вот, ты этого сама хотела, — грустно размышляла я, разглядывая картинки в журнале „Смена“. — Другой общественной жизни, наверное, не бывает…»

Сорокалетняя секретарша с черненными карандашом тонкими бровями и пергидрольными волосами, начесанными в высоченную «бабетту», поглядывала на меня с любопытством, словно давно обо мне все знала, а увидела впервые.

Наконец из его кабинета выскочили два распаренных и взъерошенных комсомольца и по селектору раздался раздраженно-усталый голос:

— Ольга Дмитриевна, зайдите.

Секретарша зашла к нему и плотно притворила за собой дверь. Ее не было минут пять.

— Прошу вас, — сказала она, вернувшись. — У вас есть пять минут.

Его огромный кабинет был обшит дубом. Старинный массивный письменный стол, украшенный малахитовым письменным прибором, был пуст. На нем, кроме перекидного календаря на малахитовой же подставке, не было ни одной бумажки. За столом никого не было. Хозяин кабинета стоял в стороне у окна, засунув руки в карманы брюк, и внимательно глядел вниз на улицу.

Не решаясь его окликнуть, я тихонько кашлянула. Он вздрогнул и резко оглянулся.

— Да, да, — сказал он, шагнув мне навстречу, — здравствуй, Мария. Мне звонили… Садись.

Он обошел вокруг меня и пододвинул мне тяжелый дубовый стул. Потом сам устало рухнул в свое рабочее кресло, вынул из малахитовой карандашницы толстый красный, остро отточенный карандаш и начал медленно крутить его в пальцах.

— В твоих профессиональных качествах никто не сомневается, — весомо сказал он, пристукивая тупым концом карандаша по зеленому сукну стола, — но этого мало. Нужна самоотверженность! Готовность отдать себя всю! Мы тут находимся на самом переднем крае идеологического фронта. Мы — интернациональные борцы за светлое коммунистическое будущее всего человечества! Надеюсь, ты это понимаешь?

Я кивнула. Он посмотрел на меня с сомнением.

— У нас здесь работают лучшие из лучших. Мы, в определенном смысле, лицо нашей великой страны. И лицо это должно быть идеологически выдержанным и достойным. Это ты понимаешь?

Я заверила его, что готова отдать себя всю за дело коммунизма и не жалеть ни сил, ни знаний. Он величественно покивал мне в ответ и предложил мне на выбор преподавание русского языка для зарубежной молодежи, приезжающей к нам для учебы по обмену, или сопровождение молодежных зарубежных делегаций на общеознакомительных и специализированных маршрутах. Я остановилась на работе с делегациями…

Он удовлетворенно кивнул, одобрив мой выбор, и начал рассказывать мне о моей будущей работе.

Пять минут, отведенные мне секретаршей, прошли, но комсомольский вождь — назовем его Геной — и не думал заканчивать свою устало-снисходительную лекцию. Он заученно перечислял мне, сколько за три года существования осуществлено туристских поездок по нашей стране для зарубежной молодежи, сколько сотен тысяч наших юношей и девушек совершили поездки за рубеж и по нашей стране. Сколько построено международных молодежных лагерей на Черноморском побережье, на Кавказе и на Волге…

При этом он так странно разглядывал меня, что я даже начала теряться. При явно неслужебной заинтересованности это не был восхищенный взгляд. Не похож он был и на похотливый, таких я много видела и уже привыкла не реагировать на них. Не был он и деланно-презрительным, как у лисицы из басни, которая смотрит на недоступный для нее виноград и сама себя уговаривает, что ей совсем не хочется этого незрелого и кислого винограда, и ужасно злится при этом на весь белый свет. И к таким взглядам я за свою жизнь притерпелась. Он смотрел на меня оценивающе. Так, словно меня ему продавали, причем продавали на мясо. Для за боя. Так, должно быть, каннибалы осматривали своих пленных, решая, кого зажарить целиком, кого пустить на похлебку, а кого следует еще подкормить до кондиции… Он даже вышел во время лекции из-за стола и несколько раз обошел меня вокруг, оглядывая с ног до головы.

Когда мы прощались, он крепко, не как даме, пожал мою ладонь, а левой рукой неожиданно помял мою руку повыше локтя, словно проверяя ее силу.

— Ты поняла, какая от тебя потребуется самоотдача? — спросил он, в последний раз окидывая меня с ног до головы. — Надеюсь, что мы с тобой еще поборемся за наше светлое будущее… — сказал он и скверно улыбнулся при этом.

«Но вот это уж дудки! — весело подумала я. — Черта с два ты меня получишь! Ни за какое светлое будущее я с тобой в постель не лягу, хоть ты и уверен в противоположном…»

Уж очень он мне не понравился. Я еще не знала, что не в постели тут дело…

4

Так я начала свою бурную общественную деятельность.

Несколько франкоязычных групп я сопровождала в поездках по Союзу в качестве переводчицы, а потом мне как оправдавшей доверие дали самостоятельные маршруты. Там я была и руководительницей и переводчицей одновременно.

Так продолжалось полгода. Работа мне нравилась. Я благополучно по возрасту выбыла из рядов ВЛКСМ, но тут меня вдруг перевели в аппарат ЦК комсомола для приема все возможных делегаций по линии Всемирной федерации демократической молодежи и Международной конференции студенческого туризма.

Это было значительное повышение, но работа мне нравилась меньше, потому что приходилось иметь дело со сплошными молодежными вождями. А они все были на одно лицо. Вернее, на два. Одни — рангом пониже — были похожи на секретаря комитета комсомола иняза, а те, что повыше рангом, ничем не отличались от Гены.

И к тому же секретарь нашей первичной партийной организации начал обхаживать меня с предложением подать заявление в партию. Иначе следующего повышения мне придется ждать до самой пенсии. Я ему объяснила, что еще не совсем готова к такому ответственному шагу, но в ближайшее время все же, наверное, решусь и подам заявление. На этом он и успокоился.

Однако при всем хорошем ко мне отношении за границу меня не пускали. Когда я попыталась поговорить на эту тему с Николаем Николаевичем, он мне посоветовал сходить в церковь и поставить благодарственную свечу Николаю Угоднику за ту работу, которую имею.

Комсомольский вождь Гена меня, вопреки моим ожиданиям, не преследовал и не домогался, что было даже слегка обидно. Получалось, что я ошиблась в своих умозаключениях. Мы с ним частенько встречались по работе, и всегда он был со мной сдержанно-приветлив. Похваливая мою работу и напоминая об ответственности перед мировым молодежным движением, он всякий раз окидывал меня с ног до головы хозяйским взглядом, и глаза его на мгновения затуманивались, словно он решал, пора меня в печку или нужно еще немного откормить, как рождественскую индейку.

Мои коллеги-переводчицы были все как на подбор рослые и дородные, будто их подбирали по упитанности. Они посматривали на меня с каким-то тайным интересом. Мы редко виделись, потому что все время были в разъездах, а когда случалось собраться всем вместе, то придумывали различные поводы, чтобы устроить в нашем бюро дружеское чаепитие с тортом, принесенными из дома пирогами и вареньем, с бутылочкой коньячку или ликера, которую прятали в стенном шкафу и разливали прямо в чайные чашки…

На одной из таких посиделок я как-то спросила, почему наш шеф (так все звали Гену) до сих пор холостой? Неужели он не попытался завести романчик хоть с одной из переводчиц? Как он, окруженный такими красавицами, не влюбился ни в одну?

В ответ на мои вопросы возникла странная тишина. Все засуетились, стали собирать чашки, конфетные фантики. А самая боевая из всех, высокая яркая брюнетка с профилем Нефертити, переводчица с испанского Алла Лосева, усмехнулась своим чувственным ртом, над которым пробивался нежнейший темный пушок, и сказала:

— Только этого нам еще и не хватало…

В ее словах определенно был какой-то скрытый для меня смысл. Девочки при этом многозначительно переглянулись. Раздались сдавленные смешки, но выяснять, что Алла имела в виду, я не стала. Время покажет, о чем они хихикают, решила я. Так оно все и получилось…

5

Вскоре после того памятного чаепития состоялся Международный молодежный форум «За мир во всем мире», куда съехались делегации со всего мира.

Сам форум проходил в Москве, а культурная программа была разбросана по городам «Золотого кольца», хотя такого названия тогда еще, пожалуй, не было.

Нашу группу, в которой были французы, кубинцы, болгары и венгры, неожиданно возглавил сам шеф.

Отправились мы пароходом по Волге. Был конец августа, погода стояла отличная, и путешествовать на пароходе было одно удовольствие. Посетив несколько живописнейших волжских городков, мы высадились в Костроме, в которой должны были провести два дня и две ночи, совершая автобусные экскурсии по окрестностям и встречаясь с костромской молодежью.

Мы остановились в лучшей костромской гостинице. Меня поселили в одном номере с Аллой Лосевой. Я была этому рада, потому что мы с ней явно симпатизировали друг другу.

В первый же вечер после нескольких митингов, на которых молодежь овациями сопровождала пламенные и яркие речи шефа о мире, после торжественного обеда с отцами города и посещения села Красного, знаменитого своими ювелирами, когда мы, смертельно уставшие, вернулись в свой номер и я замертво рухнула на свою кровать прямо в одежде, Алла сказала:

— Ты не очень-то разлеживайся. Через полчаса выезжаем. Нас ждет еще культурная программа…

— А что мы делали целый день? — удивилась я.

— Это была официальная программа… Ты купальник не забыла?

О купальнике она меня настойчиво предупреждала перед отъездом. Я взяла его, но пока он еще не пригодился.

— А мы что — ночью купаться будем?

— Будем и купаться… — неопределенно сказала Алла.

На трех черных «Волгах» мы долго куда-то ехали. Мы — это шеф, три местных комсомольских вождя, Алла, Лера — переводчица с венгерского, и я.

Мы с Аллой ехали в одной машине. Шеф сидел впереди.

— Куда мы едем? — шепотом спросила я.

— В охотничий домик, — так же шепотом ответила Алла. — Все будет хорошо, не переживай. Я там уже была…

Машины остановились. На берегу большого озера, окруженный стеной глухого высокого леса с остальных трех сторон, стоял двухэтажный, показавшийся мне огромным островерхий дом. Перед домом полыхал костер и пахло шашлыком. Сновали люди. Окна дома, задернутые сплошными оранжевыми занавесками, приветливо светились.

Шеф вышел первым, открыл нам дверцу и сказал, потирая руки:

— С прибытием, девочки.

У меня почему-то мороз пробежал по коже от его оживленного тона.

Но в дом нас не повели. Мы гуськом прошли к приземистой постройке с маленькими окошками, стоящей несколько в стороне на самом берегу. Прямо от постройки в озеро уходил деревянный помост. Я поняла, что это баня. Из ее высокой трубы вылетали тучи искр и отражались в черной воде.

На пороге бани нас встретила необъятных размеров тетка в белоснежном халате. Рядом с ней я сама себе показалась девочкой. Ее разрумянившееся от банного жара лицо было приветливо и красиво. Толстенная русая коса была уложена вокруг головы и походила на золотую корону…

— Здорова, Никитична? — приветствовал ее шеф.

— Здорова, батюшка! — нараспев ответила Никитична, кланяясь в пояс. — Пожалуйте, гости дорогие. Парок сегодня знаменитый…

Никитична провела нас в женскую раздевалку. Показала нам высокую стопку свежих теплых простынок.

— Мы что — вместе будем париться? — поинтересовалась я.

— А тебя это смущает? — спросила Алла и изучающе посмотрела на меня.

— Нисколько! — ответила я. Меня действительно это не смущало. В то время я была в хорошей форме. Гимнастика и диета делали свое дело. На талии у меня ничего не висело, живот подтянулся, сколько это было возможно, а за все остальное я не беспокоилась…

— Мы будем в купальниках, — пояснила Алла.

— Почему?

— Шеф не любит раздеваться.

Парная была великолепна. Поддавали и кваском, и пивком, и настоем эвкалипта. Под потолком и на стенах висели для духа пучки полыни. Печка была так раскалена, что, когда поддавали, вода, попадая на камни, не шипела, а взрывалась…

Местные комсомольские вожди были все как один упитанные, с намечающимися брюшками. Наш шеф был весьма субтилен и безволос, как юноша. Незаметно покосившись на его мужские достоинства, выступающие еле заметным бугорком, я, кажется, догадалась, почему он предпочитает париться в плавках…

Прямо из парной мы веселой компанией побежали по деревянным мосткам в озеро и с визгом и гуканьем посыпались в гладкую черную воду, разбив на тысячи кусков лунную дорожку… Вода была прохладная от ключей, и это было очень приятно.

В комнате отдыха хлопотала Никитична, шумел самовар, пахло чаем и мятой, на деревянном столе стояли запотевшие стеклянные кувшины с золотистой медовухой и темным квасом, большие глиняные миски с яблоками и грушами.

Мы сидели за этим столом, закутавшись в промокающие простыни, как древнеримские аристократы в тоги.

— Медовушки, медовушки, гости дорогие, — пропела Никитична, наливая пенной медовухи в большие стеклянные кружки.

Я залпом выпила почти полкружки этого божественного, слегка газированного напитка. Алла предпочла квас. Расслабившиеся мужики начали травить безобидные анекдоты…

Потом мы пошли еще раз в парную, а когда вернулись в свою раздевалку, чтобы сбросить простыни, Алла сказала мне вполголоса:

— Медовухой не увлекайся…

— Она же как ситро, — сказала я.

— Кружечку-другую выпьешь — и с места не сойдешь, — усмехнулась Алла.

— А мне кажется, там вообще нет градусов.

— Смотри, я тебя предупредила.

И снова после парной мы плавали в черной, приятно обжигающей воде. И снова я пила медовуху. И ничего мне не делалось, только вдруг заметила за собой, что стала громче смеяться над анекдотами и байками. Ну и пусть, отмахнулась я сама от себя. Можно раз в жизни и повеселиться! Хорошо!

Потом вдруг шеф заговорил о своей бурной молодости, о том, как он занимался греко-римской или, как ее еще называют, классической борьбой. Потом всей гурьбой мы вошли в какую-то дверь, за которой оказался небольшой тренировочный зал, устланный гимнастическими матами. Там висели подвязанные к потолку кольца, выступала из стены на специальных кронштейнах перекладина, лежала в углу штанга, с одной стороны была «шведская стенка».

Мужики, тоже хлебнувшие медовушки по кружечке-другой, затеялись хвалиться силой и ловкостью. А главный местный вождь очень уж хотел показаться мне. Он такими печальными глазами смотрел на меня все время, что я даже ободрительно ему подмигнула, но он поспешил отвести глаза и опасливо покосился на шефа. Я еще подумала про шефа: «Вот змей! Ни себе ни людям!»

Шеф начал показывать борцовские приемы. Он вызвал на ковер самого крупного мужика, кажется, второго секретаря обкома комсомола, и несколько раз лихо, со страшным шумом бросил его на маты. Потом заставил встать в партер, то есть в нижнюю стойку, когда один борец становится на колени и на локти, а другой пытается его из этого положения уложить на лопатки или просто провести несколько эффектных приемов, чтобы заработать очки. Все это так легко и ловко у него получалось, что я не сдержала восхищенного возгласа.

Шеф, будто только и ждал моей реакции, сразу же предложил мне:

— Хочешь, научу? Никакой силы тут не требуется. Только знание и некоторый навык. Я такие приемы знаю, что ты через десять минут научишься и сможешь бросить любого, кто на тебя нападет. Девушке совершенно необходимо знать эти приемы. Давай, давай, не бойся, здесь мягко. Да сбрось ты эту дурацкую простыню! Она же тебе мешает.

Он за руку вытащил меня на середину матов и уже показывал, как делать правильный захват, как перемещать центр тяжести при броске через бедро, как делать «мельницу».

— «Мельница» — это уже не из классической борьбы, это из самбо. Секретный прием! — часто дыша, пояснял он. Я заметила, что он при этом сильно возбудился… Мне стало неудобно, и я оглянулась… В тренировочном зале никого не было… Я даже не заметила, когда все ушли. «Ага, вот оно как задумано! — пронеслось у меня в голове. — Ну ничего, насильно ты меня не возьмешь, даже и с помощью своих приемчиков…»

А он продолжал увлеченно показывать мне приемы борьбы и, когда я повторяла за ним, от восторга бил в ладоши. Мы оба были распаренные, скользкие от пота, тела наши скользили, и создавалось совершенно необычное ощущение, довольно приятное…

На то, что у него встал, я старалась не обращать внимания. А он, похоже, даже не замечал этого, так увлекла его борьба. Во всяком случае, он ни разу не прижался ко мне специально этим местом…

— Ну, все! Ты теперь просто мастер спорта! — дрожащим голосом сказал он. — Тебя можно заявлять на соревнования. Ты такая сильная… И ноги и руки…

И он с восхищением ощупал мою руку, как тогда, при знакомстве в кабинете.

— Ну, все! Теперь проводим одну схватку по всем правилам…

— Я устала, — сказала я и сделала шаг к двери.

— Ничего, — сказал он умоляюще и преградил мне дорогу, — только одну схватку… Только одну! Это быстро…

— Но там нас ждут… — сказала я. — Что они подумают?..

— Подождут, подождут… Ничего они не подумают! Кто они такие, чтобы думать! Давай, давай, вставай в стойку… Я тебя все равно не выпущу без схватки…

Его глаза лихорадочно блестели, руки тряслись от напряжения. «A черт с ним, — весело решила я. — Когда еще мне удастся побороться с мужиком».

— Ну держись, Геночка! — сказала я и неожиданным движением обхватила его рукой за шею и сделала, как он учил, бросок через бедро… От неожиданности он рухнул как подкошенный, Навалившись на него всем телом, я попыталась перевернуть его на лопатки, но он ужом выскользнул из моих объятий.

— Умница, умница, давай, еще немножко давай… — бормотал он. Рот у него прыгал. В глазах было нечто такое, что бывает у ошалевших от страсти мужиков, которые, не видя ничего перед собой, прут напропалую и которым лучше не сопротивляться… Я видела такие глаза всего лишь раз, когда Николай Николаевич практически изнасиловал меня, но это выражение запомнила на всю жизнь…

А между тем он стремительно подныривал под мои не такие уж расторопные руки и пытался обхватить за талию. Наконец ему это удалось, и он, с трудом оторвав меня от пола, бросил на маты. В запальчивости я даже не почувствовала удара и, быстро перевернувшись, встала в партерную стойку, как он и учил. Навалившись на меня сверху, он сделал под ряд два переворота, после чего я вырвалась из его объятий… Мне бы не удалось сделать это, не будь я такая скользкая.

Мы схватились снова. На меня напал азарт борьбы, тем более что я чувствовала, что могу его повалить. Он, безусловно, в сто раз лучше меня владел приемами, но я была явно сильнее и килограммов на тридцать тяжелее…

Теперь мне удалось удачно обхватить его двумя руками за талию и я, легко приподняв, перевернула его в воздухе, после чего мы вместе рухнули на маты. Причем я сверху. До чистой победы мне оставалось только додавить одно его плечо и прижать к матам, но тут в его глазах я увидела такой ужас и отчаяние, что невольно ослабила нажим и позволила ему выскользнуть из-под меня…

Пусть он победит и отвяжется от меня, решила я. Мне это было совершенно безразлично, а для него, очевидно, эта победа значила больше, чем победа. Я подумала, что если он проиграет женщине, то ужасно пострадает его мужское самолюбие…

И я оказалась права, но только отчасти…

Сопротивляясь только для вида, я ему позволила чисто провести бросок через бедро и прижать мои лопатки к мату. Сколько восторга и удовлетворения было в его глазах в этот миг. Он даже вскрикнул, как кричат мужики от любви, и, расслабив объятия, некоторое время лежал на мне пластом, мелко подергиваясь всем телом. Потом медленно сполз с меня и протянул мне неверную руку, чтобы помочь встать. И сам чуть снова не упал, когда я на нее оперлась, поднимаясь с пола.

Мы были такие извозюканные в пыли, что отправились сразу в душевую. Потом так же вместе пошли в парную. Он заметно пошатывался…

Случайно взглянув на его плавки, я увидела, что там снова маленький бугорок. Даже меньше, чем был сначала. И еле заметное мокрое пятнышко… На меня он смотреть почему то избегал.

Потом в парной собрался весь народ, и мы снова всей гурьбой побежали купаться в озере. Алла подплыла ко мне вплотную и со значением спросила:

— Ну, что, поборолись?

— Поборолись… — смущенно сказала я. Мне почему-то стало стыдно своего внезапно проснувшегося спортивного азарта.

— Он положил тебя на лопатки?

— Положил, но только потому, что я сама поддалась… не сдержалась и похвалилась я.

— Значит, он и тебя выеб, — удовлетворенно ухмыльнулась Алла. — Я почему-то была уверена, что с тобой у него этот номер не пройдет… — Она повернулась и поплыла к берегу.

— Постой, постой… — я двумя сильными гребками догнала ее. — Я что-то не поняла.

— А чего тут понимать Он в детстве, еще в Доме пионеров, занимался борьбой, и что-то у него там произошло… С тех пор он возбуждается исключительно от борьбы, а кончает только когда кладет кого-нибудь на лопатки…

— И с тобой это было?

— Со всеми это было, даже с Никитичной… Он как-то по пьянке мне признался, что самая большая его мечта — положить на лопатки колхозницу из мухинской скульптуры «Рабочий и колхозница». Он и переводчиц подбирает по весу…

— Но я же не знала этого! — вырвалось у меня.

— Поначалу никто этого не знает…

— А что же ты не предупредила? Подруга называется…

— Если бы ты знала, то не стала бы с ним вообще бороться, и он понял бы, что тебя предупредили… И тогда все мы пошли бы под увольнение… А если б ты знала и согласилась бы бороться, то тебе самой было бы противнее…

— Значит, он меня просто изнасиловал?

— Выходит, так, — сказала Алла.

— Ладно, поплыли к берегу… — сказала я.

И видно, что-то такое прозвучало в моем голосе, что Алла с тревогой спросила:

— Машка, что ты задумала?

— Ничего, ничего… — успокоила ее я.

— Смотри, он всех уволит!

— Никого он не уволит, — сказала я и улыбнулась. Но в темноте Алла не увидела моей улыбки.

6

После этого купания мы еще разок сходили в парную, но купаться больше не стали, а сразу заглянули в душ. После этого вся компания, не сговариваясь, начала торопливо одеваться. Уже не в шутку захотелось есть.

Ориентируясь больше по запаху шашлыка, мы прошли в дом. Там было весело, празднично, играла музыка, хлопотали девушки, которых я до этого момента не видела, и все хором приветствовали вошедших:

— С легким паром!

Внутри стены дома были обиты деревом и увешены разнокалиберными рогами, кабаньими мордами, медвежьими и волчьими шкурами. Посередине большой гостиной с камином и купеческим резным буфетом стоял огромный стол из гладко оструганных светлых досок, уставленный всевозможными бутылками и разными кушаньями. Вокруг стола стояли светлые деревянные стулья с высокими спинками. С торца стола под головой лося с массивными рогами стояло председательское кресло, похожее на трон.

Шеф прошел сразу к председательскому креслу, сел, жестом указал остальным на стулья, без всякой паузы, без раскачки, налил себе большую рюмку коньяку и встал.

Все последовали его примеру, но не так расторопно, по тому что главный местный комсомольский вождь открывал шампанское для дам.

Шеф дождался, пока всем нальют, и торжественно, без тени юмора, произнес:

— За мир во всем мире!

И хлопнул свою рюмку. Его примеру последовали все остальные.

А дальше началась безудержная и безрадостная попойка, которыми так прославился комсомол позже, в семидесятые и восьмидесятые годы. Но тогда я о таком еще и не слыхала. Тогда впервые я присутствовала на «отдыхе» — так застенчиво называли эту вакханалию сами ее участники.

Нет никакой охоты расписывать, что там ели и пили… Запомнились только отличные шашлыки и соленые крошечные рыжики, которые готовила сама Никитична.

В середине пирушки, пока шеф не дошел до кондиции, что с ним, как я знала, происходило довольно быстро, я пересела к нему на соседний стул и распутно шепнула на ушко:

— Мне так понравилось бороться…

Глазки у него замаслились.

— Я готов быть твоим тренером… — сказал он и несколько раз сжал расставленные ноги.

— Нужно вообще ввести женскую борьбу, — сказала я. — Я в «Иностранной кинохронике» видела, как на прогнившем Западе продажные женщины борются в какой-то специальной грязи… Очень сексуальное зрелище, между прочим… Ну, а у нас это будет чистый спорт! Без всякого секса…

— Зачем же женская борьба… — непроизвольно хихикнул он, — лучше смешанная. Брать большую женщину, как ты, и среднего веса мужчину.

— Как ты, — продолжила я. — Это даже интереснее, — как бы слегка задыхаясь от возбуждения, прерывистым голосом сказала я.

— Решено, — сказал он, ощупывая под столом мою ляжку. Я поиграла ею под его рукой — несколько раз напрягла и расслабила мышцы… — Какая ты сильная, — натурально задыхаясь, прохрипел он. — Когда начнем тренировки?

— Да хоть сейчас… Только неудобно уходить…

— Со мной все удобно…

Никитична встретила нас удивленным взглядом, но ничего не сказала.

— Иди, иди, Никитична, покушай, — торопливо сказал шеф, — потом уберешься, потом…

Мы прошли сразу в тренировочный зал и молча разделись. У него так тряслись руки, что смотреть было неудобно…

— А во времена древних греков и римлян были плавки? — с той еще улыбочкой спросила я.

— Нет… — просипел он и облизал пересохшие губы. — Не было тогда плавок. Они боролись голыми…

— А чем мы хуже? — спросила я, поворачиваясь к нему спиной. — Расстегни, Геночка…

Он холодными руками долго возился, прежде чем рас стегнуть крючки. Я скинула лифчик и растерла ладонями следы от косточек. Потом медленно, глядя прямо ему в глаза, спустила с себя трусы…

— Ну а ты что стоишь?

В его глазах была паника. Наверное, он смущался того, что у него уже стоял…

— Смелей, смелей, Геночка! Девку хуем не напугаешь… — Я нагнулась и сдернула с него трусы. Он словно оцепенел. Он никак не ожидал от меня такой прыти. Пользуясь его замешательством, я взяла его за руку и потянула на середину мата; он послушно шагнул за мной… Потом я потянула его резче и, присев, глубоко просунула руку между его ног резко встала на своих сильных ногах и швырнула его через плечо.

Не знаю уж, какой прием применила я к нему в своем гневе и насколько правильно, только рухнул он со страшным стуком, головой вниз на пыльный мат. Как львица, я кинулась на него и, оседлав, схватила правой рукой за горло, а левой, нащупав его все еще стоящий член, со всего маху села на него…

Наверное, я сделала ему больно. Он вскрикнул и попытался отстраниться. Но я крепче сжала его горло и надвинулась на него до основания, испытав при этом ни на что не похожее сладостное чувство, в котором мести было больше, чем секса.

Я размашисто двигалась, не щадя его. Несколько раз он выскакивал, но я безжалостно ловила его и наезжала на него снова и снова, пока не кончила два раза… Один раз — это была бы только ничья…

После этого я поднялась и постояла, глядя на него, жалко ворочающегося у меня между ног. Я вспомнила, как у Апулея в «Золотом осле» две ведьмы мочатся на лицо бедному Аристомену…

Надо признаться, что я с трудом отогнала от себя эту игривую мыслишку и, перешагнув через него, стала спокойно одеваться.

Вам никогда не угадать, как на все это среагировал этот засранец. Когда я оделась и взялась за ручку двери, он сел на мате и, глядя на свой болезненно и неудовлетворенно стоячий, красный, ободранный член, сказал растерянно:

— А как же я?

— А ты в другой раз, Геночка, — с облегчением вздохнув, сказала я.

7

Я никому ничего не сказала. Он никого не уволил. Я сама подала заявление об уходе, как только мы вернулись в Москву.

Алла все время меня утешала, говорила, что это произошло и происходит со всеми, и совершенно не понимала почему я веселюсь в ответ на ее утешения.

С тех пор я ни разу даже не попыталась обрести счастье в общественной деятельности. В этом смысле Гена оказал на меня определенное влияние.

Он жив и сейчас. И даже всплыл не так давно в мутном политическом водовороте последних лет. Так порой неожиданно всплывает дерьмо по весне…

Разумеется, этого засранца я ни разу не назвала сладким ежиком, а вспомнила только для того, чтобы не сбиться со счета.

Не зря говорится: «Из песни слова не выкинешь».

Двадцать Третий

(1963 г.)

1

Я встретила его в начале января 1963 года, совершенно пьяного, в кафе «Молодежное» на улице Горького, между площадью Маяковского и Белорусским вокзалом, напротив моего любимого антикварного магазина.

Это кафе было открыто года два назад по инициативе молодежи Академии наук СССР. Тогда как раз пошла мода на разговоры о физиках и лириках, и вот физикам пришло в голову, что не мешало бы им почаще общаться с лириками.

«Молодежное» отличалось от всех остальных точек московского общепита тем, что там существовал общественный совет кафе во главе с председателем и вход был в основном по пригласительным билетам, которые распространялись совершенно неведомым способом среди московской центровой молодежи. Был такой термин. Сейчас эту категорию молодежи назвали бы модной тусовкой.

Кафе часто снимали всевозможные НИИ и КБ. Если же вечер был открытый, то дежурный член совета организовывал какую-то художественную программу. Приглашал известных поэтов, студентов театральных вузов, молодых певцов, чтецов… Почти каждый вечер в кафе играл джаз, причем состав оркестра порой менялся в вечер по нескольку раз. Кроме того, там подавали замечательные легкие коктейли. Самый знаменитый и дешевый был «молодежный».

Я очень любила джаз и ходила туда специально послушать знакомых ребят. До сих пор сохранились в памяти имена: Боря Рычков, Леша Козлов, Толя Кащеев, Боря Фрумкин (каким пай-мальчиком он тогда выглядел, а как играл!), Игорь Кантюков, Костя-тромбонист… О Косте я расскажу попозже…

Само собой разумеется, что каждый член совета, пользуясь случаем, на свой вечер приглашал всех своих знакомых и кучу нужных людей. Попасть тогда в «Молодежное» было так же трудно, как в соседний «Современник» на новый спектакль.

Перед кафе каждый день допоздна томилась терпеливая очередь. И с пригласительным билетом приходилось пробиваться через подозрительных активистов из очереди, долго стучаться в стеклянную дверь, подзывая дежурного члена совета или кого-нибудь из его помощников, распластывать билет по стеклу и ждать, пока там, внутри, в тепле, убедятся, что подпись дежурного подлинная, и пропустят тебя, грудью преграждая дорогу очереди.

Некоторые хитрые дежурные, чтобы не воевать каждый раз с очередью, выпускали посетителей через кухню и служебный вход во двор. Самые же хитрые — к ним относился и Лекочка, состоявший в совете с самого открытия кафе, — и впускали знакомых через двор.

Человек подходил к центральной двери, стучал, его видели, незаметно ему кивали, и он спокойно шел во двор, под арку на улице Фучика.

В «Молодежном» у меня было два любимых места. Это первая оконная ниша справа от низенькой эстрады, где стоял столик, за которым сидели музыканты. Он был всегда переполнен, так как в кафе постоянно находились два-три состава оркестра и музыканты порой менялись даже во время исполнения одной композиции… Одним словом, там шел бесконечный, растянутый на месяцы, прелестный сейшен. Но мне всегда там находилось место, потому что считалось, что я девушка Кости Бахолдина.

Любила я сидеть и в следующей нише. Это было удивительное ощущение. Плотные кремовые занавески всегда немножко расходились, и через узкую щель в кафе проникала улица Горького бесконечной вереницей красных огоньков, убегающих к Маяковке…

В тот вечер я сидела с музыкантами. В глубине кафе слева от эстрады бушевала компания каких-то уже крепко поддатых мужиков, по виду художников, — во всяком случае, у половины из них были бороды… Один, кстати, безбородый привлек мое внимание. Его плотная круглая голова, особенно манера держать ее слегка набыченно, показалась мне знакомой. А когда я встретилась с его колючим цепким взглядом, то сразу вспомнила.

Это был скульптор — тот самый, у которого я много лет назад была в мастерской с Ильей и который собирался лепить меня. Он еще говорил, что я больше женщина, чем Илья мужчина. Мне это тогда очень не понравилось. Надо признать, что он оказался прав…

— Я тебя еще не вылепил! — крикнул он через все кафе, перекрывая оркестр.

Я пожала плечами и произнесла беззвучно, одними губами:

— Не судьба…

— Херня все это! Все равно я тебя вылеплю!

Эта фраза попала на соло контрабаса и была услышана Лекочкиными мальчиками в вестибюле. Нечего говорить, что вся интеллигентная публика возмущенно оглянулась на эту реплику. Дежурные мальчики устремились к столику скульптора. Музыканты переглянулись. Они ничего не имели против гульбы и мата, но очень не любили, когда им мешают играть.

Скульптор при виде подбегающего сердитого мальчика с повязкой с самой дружеской улыбкой, как старому знакомому, протянул короткопалую руку с толстым медным браслетом на запястье.

Мальчик поддался на эту уловку, доверчиво протянул свою хрупкую длинную ладонь, но тут же без всякого перехода присел от боли и заверещал, как раненый заяц. Никогда не слышала, как верещат зайцы, но тогда именно это сравнение пришло мне в голову.

Рослый пышноволосый красавец контрабасист Игорюшка Кантюков, игравший, как всегда во время исполнения соло, с закрытыми глазами, открыл их. Оркестр, по-моему, раньше времени свел композицию на ходу и смолк. В зале был слышен лишь визг извивающегося на полусогнутых ногах бедного мальчика.

— Чувачок, ты отпусти его… — слегка побледнев, но еще спокойно сказал Игорек. — Если тебе так приспичило здороваться, то иди сюда, поручкаемся…

В оркестре довольно гмыкнули. Музыканты знали, что у Игорька очень сильные, как у всех басистов, кисти.

— Ты лабай, лабай на своей балалайке, сынок, — беззлобно посоветовал ему скульптор через весь зал, отпуская, впрочем, дежурного. — Тебе еще руки пригодятся…

— Ты, папаша, за меня не переживай… — сказал Игорек, весьма иронично оглядывая скульптора, его завернутые во круг ножек стула коротенькие ноги. — А то разволнуешься, ручки начнут трястись, браслетик соскочит…

Я видела, как скульптор весь напружинился, готовый в следующую секунду кинуться в драку, как развернулись к оркестру его друзья. Взгляды их не предвещали ничего хорошего…

Тогда я встала и подошла к его столику, внеся определенное волнение в ряды изготовившихся к атаке художников. Один из них тут же освободил и подвинул мне свой стул.

— Ну и когда же вы будете меня лепить? — спросила я, садясь и улыбаясь скульптору своей самой лучезарной улыбкой.

— Сегодня, — хмуро сказал скульптор, продолжая с пьяным упорством сверлить Игорька своими круглыми желтыми глазами.

— Эй, лабух, — крикнул он отвернувшемуся Игорьку и взял в руку тяжелый, тупой столовский нож с толстым лезвием и плоской ручкой, сделанный из одного куска нержавеющей стали.

Посетители, с опасливым интересом наблюдавшие за перебранкой, перестали греметь приборами. В кафе сделалась тревожная тишина. Игорек оглянулся…

— Я вижу, ты моему браслету позавидовал… — С этими словами скульптор взял нож двумя руками и без видимых усилий согнул его вместе с ручкой в кольцо. По кафе пронесся вздох облегчения, смешанного с удивлением и восторгом. Я была потрясена.

— Держи браслетик, — сказал скульптор и кинул нож Кантюкову. Тот ловко поймал его. — Носи и помни, на кого можно прыгать, а на кого нельзя…

Тут появилась милиция — два молоденьких сержанта, часто заходивших в кафе погреться и помогавших справляться с очередью в особо напряженные дни.

С помощью Лекочки я уладила конфликт и заплатила за испорченный нож. Мне удалось увести скульптора из кафе, твердо пообещав ему, что он немедленно начнет меня лепить. К счастью, он крепко стоял на ногах, так что особых неудобств я с ним не испытывала.

Честно говоря, я не придала никакого значения этому обещанию. И уж меньше всего я собиралась немедленно идти к нему в мастерскую и позировать. У него, похоже, были совершенно противоположные намерения.

Было тепло. Шел неправдоподобно крупный, липкий снег. До моего дома было не больше получаса ходьбы. Мы медленно шли по направлению к центру, а стало быть, и к моему дому, и поэтому я пока не поднимала вопроса о лепке. Я надеялась, что он сам забудет об этом. Но мои надежды оказались напрасными…

— А ты изменилась, — мрачно сказал он.

— В худшую сторону?

— В лучшую. Раньше у тебя было только тело, а теперь появилось лицо. Ты страдала?

Я внимательно посмотрела ему в глаза. Они были совершенно трезвые.

— А вы? — спросила я.

— А у меня все хорошо… — совсем невесело ответил он.

— Насколько хорошо?

— Я на днях с хозяином сцепился…

— С хозяином чего?

— Хозяином всего! — усмехнулся он.

— Я не понимаю… — пожала плечами я.

— Счастливая, — с завистью сказал он, — газет не читаешь… Он мне рассказал, что на днях на открытие выставки МОСХа в Манеже пришел Хрущев и, увидев там несколько полотен, выполненных не в близком его сердцу реалистическом стиле, устроил жуткий разнос, плевался, топал ногами, ругался… Вот с ним-то скульптор и сцепился. Они крупно поскандалили, сказали друг другу непрощаемые слова… Скульптор ожидал, что его возьмут прямо там, в Манеже, но пронесло. Очевидно, охрана была в шоке от такой наглости.

Теперь он в ожидании неминуемого ареста ночевал по друзьям. Жизнь потеряла для него всякий смысл, так как явиться в мастерскую или домой он не мог, а значит, не мог и работать. Он с утра до вечера пил водку и уговаривал себя, что пьян. Но ничего кроме свинцовой тяжести в голове и черного безысходного бешенства он от водки не получал. Он боялся, что сердце его лопнет от такого количества алкоголя и злости.

Выяснилось, что лепить меня он собирался у меня же дома, раз уж я разлучила его с друзьями, обещавшими ему ночлег. «Из пластилина, что ли, он собирается меня лепить? — подумала я. — Это же сколько пластилина потребуется?»

2

Дома, пока я варила ему кофе, он выгреб из карманов кучу газетных вырезок с гневными статьями о художниках-абстракционистах. Вернее, я даже не знаю, как правильно на звать эти мятые бумажные клочки, небрежно вырванные из газет. Он тогда забыл их у меня, а я сохранила как память о том вечере.

— Слушай, — читал он мне, перебирая эти газетные портянки, — вот что пишет некто И. Адов (ничего себе фамилия, да?) в статье под названием «Картина должна радовать»:

«Вот результаты поисков собственных путей в искусстве: полностью утрачен колорит, композиция и рисунок…» И это он о лучших вещах, которые там были — об «Обнаженной» Фалька, о «Парашютистах» Древина и о штеренберговской «Аниське». Нежнее, трогательнее я давно ничего не видел… Ну разве не сука?

Он взял другой клочок.

— А вот как наш классик, великий исторический писатель Лев Никулин старается половчее подлизнуть хозяйскую задницу: «… болезненный вывих, лженоваторство, увлекшее некоторых молодых. Доморощенные абстракционисты погнались за дешевой славой, выдавая бессмыслицу и уродство за новаторство, за искания в искусстве. Люди, вставшие на путь абстракционизма, должны понимать, что он забудется, исчезнет, как кубизм, супрематизм и прочие измы. Единственно верный путь — служение народу — строителю коммунизма и Партии, которая ведет нас к счастливому будущему!» Как тебе?

Он сверкнул на меня глазами и машинально отхлебнул огненного кофе, которой я подала ему в большой чайной чашке.

— А вот мнение большого знатока искусства, крановщицы чугунолитейного завода имени Войкова, ударницы коммунистического труда Таисии Никифоровой: «Когда художник воплощает в картине подлинную жизнь, это хорошо, а вся абстракционистская мазня, по-моему, никому не нужна и просто чужда нам», во, какие она слова там на своем кране употребляет. Это тебе не ебена мать!

А фрезеровщик Ю. Захаров, тоже, между прочим, ударник кому-нести-чего-куда, со свойственной простому народу мудростью и с лукавым прищуром по-доброму журит горе-художников: «Никита Сергеевич сказал о некоторых абстракционистах, что смотришь на их картины — и кажется, что это осел хвостом намалевал. Правильно сказано! Неужели художники-формалисты не видят, как прекрасна наша жизнь, люди, окружающая нас природа? Неужели все это не просится на полотно? И зачем же замечательных советских людей изображать как не что бесформенное, уродливое и мрачное?»

А ведь они с дорогим Никитой Сергеевичем совершен о правы! Зачем? Зачем все это? — Он замолчал, глядя сквозь меня.

— Но ведь то, что я видела у вас в мастерской, все это понятно и, по-моему, совершенно не абстрактно… Чего он к вам-то прицепился…

— Мало реализма! Народу не нужно то, что я делаю.

— Мне нужно. Что я — не народ?

— Ты гнилая интеллигенция! Художник не может равняться на таких, как ты…

Столько горького сарказма было в его словах, что у меня просто сердце сжалось, хоть я и зареклась в последнее время жалеть мужиков…

— Ну ничего, вот вылеплю тебя, и ты всех примиришь! И правых и левых, и верхних, и нижних. Только вот вылепить будет трудновато…

— Почему?

— В тебе слишком много женского. Тут не на что намекать! Все слишком явно и сильно, а искусство любит намеки… Но ничего! Попробовать, я думаю, стоит? Попробуем?

— Попробуем! — отважно согласилась я.

— Тогда раздевайся.

— Прямо сейчас? — мне стало немножко не по себе.

— А чего время зря терять? — удивился он.

— Прямо здесь? — осторожно спросила я, напряженно соображая, где же он прячет нужное количество пластилина или глины?

— Мне твой стриптиз не нужен, раздевайся где хочешь. Только дай мне бумаги. У тебя есть бумага?

— Только оберточная.

Весь ватман, если вы помните, использовал Гений, и у меня в доме остался только довольно толстый рулон крафт бумаги цвета луковой шелухи, подаренной мне директором магазина. Я ее использовала для моделирования и кройки одежды.

— Покажи, — приказал он.

Я отвела его в прихожую, где за вешалкой в углу стоял рулон.

— Пойдет, — деловито сказал он. Было заметно, что его настроение улучшается с каждой минутой. — Дай нож.

— А вы из него браслет делать не будете? — улыбнулась я.

— И есть же охота острить, — нахмурился он. — Дай нож.

Я принесла ему длинный кухонный нож. Он стал разматывать бумагу и точными уверенными ударами ножа отсекать нужные куски. Я невольно залюбовалась его работой. Обожаю, когда кто-то красиво работает!

— Чего тянешь резину? — буркнул он, быстро взглянув на меня. — Иди раздевайся.

3

Я приняла душ и сперва хотела выйти к нему в халате, а уж при нем сбросить, но подумала; что в этом все-таки будет какой-то элемент стриптиза, и отказалась от халата. Я вспомнила натурщиц, которых видела в мастерской у Ильи, и скрепя сердце вышла из ванной.

Оказалось, что, пока я мылась, он углядел на кухне за столиком бабушкину большую фанерную доску с бортиками, на которой она разделывала тесто на пироги, и превратил ее в импровизированный планшет, заложив внутрь стопку нарезанной крафт-бумаги шершавой стороной вверх. Теперь он сидел в гостиной, поставив доску на колени и придерживая ее левой рукой, правой уже что-то чиркал по бумаге толстенным цанговым карандашом.

Не успела я перешагнуть порог в гостиную, как он остановил меня:

— Подожди. Встань в дверях. Прислонись правым плечом к косяку, задумайся.

Я выполнила. Через несколько секунд он бросил на пол первый эскиз, на котором я увидела себя, изображенную несколькими точными меткими и сильными линиями.

— Хорошо, прислонись левым плечом, руки скрести на груди.

Я сделала и это. И новый эскиз полетел на пол.

— Теперь возьмись двумя руками за косяки… Нет, нет, повыше руки, а сама немного назад… Так, словно ты на вершине горы и собираешься оттолкнуться от двери и полететь, Вот так, хорошо. — Он кивнул на полку с пластинками. — У тебя Скрябин есть?

— Только одна пластинка.

— Что?

— «Поэма экстаза».

— Пойдет! — кивнул он, не отрываясь от рисунка. — Хорошо! — Эскиз полетел на пол. — Поставь Скрябина, — сказал он, хищно сощурив глаза и ловя каждое мое движение, пока я ставила.

— Прекрасно! — воскликнул он при первых звуках музыки. — Теперь сядь на стул.

Я неловко села, положив руки на колени.

— Не так, не так! — словно от зубной боли, весь перекосился он. Верхом на него сядь, лицом к спинке, а ко мне задом.

Представив картину, которая при этом откроется его взору, я немного замешкалась.

— Да что ты жмешься! Поворачивайся! Ты прекрасна со всех сторон! — сердито крикнул он.

Я села как он велел. Потом он заставил меня перевернуться вместе со стулом лицом к нему. Я засмущалась еще больше, ведь ноги у меня были сильно разведены, а спинка стула не была сплошной… Но его, казалось, ничего не смущало в моих позах. Он делал эскиз за эскизом со скоростью фотоаппарата. Его толстый карандаш порой не шуршал, а как то подвизгивал от скорости штрихов.

Потом он велел мне сесть на корточки.

— Как? — не поняла я.

— Как будто мочишься в кустах у дороги, — усмехнулся моей непонятливости он.

— Лицом к вам?

— Сперва лицом, потом боком, потом спиной… Не бойся, я долго не буду, ноги не затекут…

— А я и не боюсь, — неверным голосом ответила я. Меня начинала бить мелкая дрожь…

— А мне кажется, немножко побаиваешься… Ты раньше-то позировала?

— Да, Илье. Но это уже было после…

— После того как вы переспали?

— Да.

— Это не интересно. Не тот накал! Не та энергетика! Первый раз надо до. Только тогда видишь истину! Истина в желании. Ну все, вставай и подойди ко мне. Ты щекотки боишься?

— Нет, а впрочем, не знаю. А почему вы спрашиваете?

— Я сейчас буду тебя щупать.

У меня округлились глаза.

— Да ты не бойся, я чисто профессионально.

— А я и не боюсь, — сказала я и с замирающим сердцем шагнула к нему.

Он поставил свой планшет на пол и положил обе руки мне на бедра, там где кончалась талия. Я невольно вздрогнула всем телом.

— Да не дергайся ты! — проворчал он. — Я же должен тебя почувствовать, узнать, как у тебя там внутри все устроено… Где косточки проходят, где они крепятся…

Приговаривая таким образом, он скользил своими могучими руками по моему телу. Он ни в коем случае не ласкал меня, не гладил, — он знакомился с моим телом, пытался увидеть его на ощупь, как слепой. Прощупывал его, действительно, будто доставая, будто прикасаясь к косточкам… Местами он крепко мял его и словно лепил, как воск, а я под его огненными, такими чуткими и умными руками таяла как воск. Потом он мне велел лечь на диван.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы твои мышцы на ногах, на пояснице и на спине расслабились…

— А художник должен хотеть свою модель, когда работает? — спросила я прерывающимся голосом.

— А как же! — воскликнул он. — Еще как! И чем больше хочет, тем гениальнее будет произведение. Все изобразительное искусство — это воплощенная эротика.

— А «Черный квадрат» Малевича? — спросила я, чтобы, закрыв глаза, не сжать бедра и не застонать под его руками.

— «Черный квадрат» — это просто крик души! Весенний рев марала, призывающего самку! Это мольба о любви, которой нет.

— А модель должна хотеть художника? — спросила я, уже сама не соображая, что говорю.

— Лучше чтоб хотела. Только так раскрывается ее суть. А ты хочешь? — спросил он, положив руку на внутреннюю поверхность моего расслабленного изо всех сил бедра. И, не дожидаясь моего ответа, скользнул рукой туда, где я давно уже истекала желанием.

— Хочешь — хрипло сказал он и потянулся губами к моим коленям…

4

Он ушел рано утром, даже не позавтракав. Только выпил большую чашку кофе. Все свои эскизы он, к моему огромному сожалению, унес с собой. Они мне так нравились!

Больше я ему не позировала.

Через несколько лет он уехал в Америку, где живет и до сих пор, приезжая и подолгу работая в России. В некоторых работах я узнаю свои черты. Но полностью он меня еще не вылепил… Я жду. Мы с ним друзья, правда, не очень близкие. Изредка он мне звонит и просит сохранять себя для его будущей гениальной скульптуры, которая, как он говорит, должна примирить и правых и левых, и черных и белых, и богатых и бедных, и старых и молодых.

Автором письма, подтолкнувшего меня к этим воспоминаниям, он, конечно же, не был. При его нетерпении он не стал бы ждать так долго и давно бы уже украл меня.

Но сладким ежиком я его, помнится, называла. Он еще смеялся и спрашивал:

— Что же во мне, круглом, ты нашла колючее?

— Глаза, — отвечала я.

Двадцать Четвертый

(1963 г.)

1

После истории с комсомольским вождем Геной я снова плотно вернулась к шитью. По сути дела, я его и не бросала совсем. Во время моей переводческой одиссеи Надежда Ивановна продолжала шить по моим старым выкройкам, которые для ее круга заказчиц были последним писком моды. Я помогала ей, когда было время. Иной раз спихивала ей своих старых заказчиц — тех, кто был попокладистее и для кого было важно само платье, а не возможность сказать своим подругам, что она сшила его у портнихи, которая обшивает тех-то и тех-то…

Раз и навсегда распростившись с государственной службой, я организовала нечто вроде цеха швей-надомниц. Это произошло как-то помимо моей воли. Когда я вернулась к шитью, мои старые заказчицы, узнав об этом, на радостях словно с цепи сорвались. Каждая из них вдруг собралась полностью обновить свой гардероб.

Да и мода стала динамичнее и начала радикально меняться чуть ли не каждые полгода, к тому же появились новые, более дешевые и практичные ткани с синтетическими добавками. Лавсан произвел самую настоящую революцию в моде. И вот в результате всех этих совпадений я начала вдруг задыхаться от заказов.

Моя верная Надежда Ивановна сидела у меня в бабушкиной спальне, не разгибаясь с утра и до вечера, лишая меня тем самым личной жизни. Мы перестали справляться. Постепенно четверть полезного времени у меня начала уходить на телефонные переговоры. Я стала настоящим дипломатом и научилась назначать первую примерку через два месяца, и чтобы клиентка при этом была счастлива.

Конечно, такой ажиотаж вокруг нас и длиннющая очередь создавали нам определенное реноме, но было трудно. И вот однажды мы заперлись с Надеждой Ивановной у меня на кухне, отключили телефон и хорошенько наклюкались. В результате этих сладких бабьих посиделок мы решили расширяться.

У Надежды Ивановны были на примете две хорошие девочки из ателье. Мы решили уволить их с работы, оформить им с помощью Николая Николаевича патенты на индивидуальную трудовую деятельность и взять оплату этих патентов на себя.

Они, по нашей задумке, должны быть чистыми исполнительницами. Не думать ни о заказчицах, ни о примерках, ни о материале. У нас они должны были получать зарплату, которая была ровно в два раза больше, чем в их заштатном ателье на Большой Грузинской.

Девочек звали Валя и Галя. Им было лет по тридцать.

Но, говоря о них, мы с Надеждой Ивановной еще лет двадцать называли их девочками. Теперь половина рабочего времени у Надежды Ивановны уходила на развозку заказов, материалов, приклада и прочего… Но все равно это было выгодно. Мы значительно увеличили нашу производительность.

Теперь у меня в квартире вообще никогда не стрекотала машинка. Все, что я даже себе придумывала нового, шила Надежда Ивановна. Я только принимала клиенток. То есть исполняла роль модельера, приемщицы, директора, бухгалтера и начальника отдела снабжения. Надо сказать, что я и зарабатывала столько, сколько все перечисленные мною люди вместе взятые. Я была очень дорогая портниха. Иначе было нельзя — сбавь я цену, сразу уменьшилось бы число заказов, потому что отпали бы самые важные клиентки.

Моя квартира превратилась в нечто вроде закрытого дамского клуба. Иногда у меня одновременно сталкивались по три-четыре клиентки. Они все равно друг друга знали и потому никаких конфликтов не возникало. Даже наоборот — все под чашечку кофе, а то и под рюмочку коньячка принимали живейшее участие в подборе фасонов и в изобретении новых, еще не виданных моделей. Ни одна из них не повторила бы фасон подруги даже под страхом смертной казни. И притом каждая, обсуждая платье подруги, втайне считала, что у нее будет не в пример лучше, так как у нее-то со вкусом все в порядке…

2

Весна в том году была очень неровная и долгая, и я в конце концов заболела, хотя времени на это совершенно не было. Я пробовала лечиться самостоятельно, но, услышав мой глухой лающий кашель по телефону, Славка, который к этому времени уже защитил кандидатскую диссертацию и руководил целым отделением в клинике, немедленно приехал ко мне со своим галчонком. Они в два стетоскопа прослушали меня, обнаружили бронхит и сами отвели в нашу районную поликлинику, так как меня, по их словам, было необходимо «проколоть пенициллином».

Там я его впервые и увидела. Мы сидели вместе в одной очереди в процедурный кабинет к знаменитой на всю округу процедурной сестре Лере, которая делала уколы так виртуозно, что ее не боялись даже дети.

Сперва он сидел через стул от меня, и я, честно говоря, его не видела. Потом подошла какая-то бабуля, он с готовностью уступил ей место и встал около стенки почти напротив меня. Я чувствовала, что он смотрит на меня во все глаза, но якобы не замечала этого, занятая разговором о погоде и ревматизме с бабулей. Потом бабуля начала на него как-то странно посматривать и спросила на весь коридор, нимало не смущаясь:

— Дочк, ктой-то там стоит, вроде знакомый, а никак не признаю? Артист, что ли?

Я была вынуждена на него посмотреть и встретилась с ним взглядом. И столько в его взгляде было затаенного восторга, грусти, сожаления о том, чему уже не суждено никогда сбыться… Я его узнала и поняла. Да, он был артист. Исполнитель цыганских песен, входивший в ту пору в большую моду. Неизменный участник всех «голубых огоньков» и «правительственных» концертов. Он был цыган, но мало похож на цыгана. И, кажется, стремился быть еще менее похожим. На нем был прилично сшитый коричневый костюм, со вкусом подобранный галстук, дорогие ботинки. Прическа была не по-цыгански короткая.

Я тихонько сказала бабульке его фамилию. Она же опять на весь коридор объяснила:

— А я смотрю — знакомая личность, а кто — не припомню. Памяти-то уж совсем нет.

Я посмотрела на него с извиняющейся улыбкой. Он улыбнулся мне в ответ… Улыбка у него была просто обворожительная. Навстречу его улыбке открывалась душа. Тут из процедурного вышла тетка с перевязанной шалью поясницей и настала моя очередь.

Когда я вышла после укола, он встретил меня как знакомую и даже слегка кивнул головой. И я ему кивнула и пошла в гардероб. Прежде чем завернуть на лестницу, я оглянулась. Какая печальная была у него улыбка. Я прощально кивнула ему и скрылась за поворотом.

Мне было понятно его состояние. Не мог же он, известный на весь Союз артист, броситься за мной и на глазах у томящейся от болезней и безделья очереди пытаться со мной познакомиться. «Ну что ж, не судьба, — подумала я. — А жаль…»

Из всех, кто в последнее время бросал на меня такие не двусмысленные взгляды, он был самый привлекательный. И к тому же цыган…

А через две недели я вдруг увидела его у себя дома…

3

Хоть это и не поощрялось, но бывало, что заказчицы приходили ко мне с мужьями. Так получилось и в этот раз…

О ней я знала только ее имя. Мне ее порекомендовала одна из моих постоянных клиенток. То ли специально, то ли по забывчивости она не сказала мне, кто она. Вернее, чья она жена, потому что, кто она сама, особого значения не имело.

У нее был срочный заказ. Платье ей нужно было сделать за два дня, к двадцать девятому апреля. Она должна была в нем пойти в Кремль на прием в честь приезда в Москву Фиделя Кастро. Я решила, что она жена какого-то большого начальника или дипломата.

Она позвонила мне двадцать девятого около пяти часов и попросила разрешения зайти за платьем вместе с мужем, так как на прием они отправятся прямо от меня…

Открыла им Надежда Ивановна. Когда он вслед за своей женой вошел в гостиную, где я уже отпускала другую клиентку, то потерял дар речи. Ему потребовалось много времени, чтобы сказать: «Здравствуйте».

Я тоже была удивлена и взволнована, чего уж тут скрывать… Наверное, с каждой из вас случались «эскалаторные» романы, когда издалека заметишь чей-то горящий взгляд, ответишь на него загадочной полуулыбкой, повернешься и посмотришь вниз на то, как он задирает голову, высматривая тебя в высоте. Целая бурная жизнь проживается в эти мгновения… А теперь представьте себе, что герой вашего мимолетного романа заявляется прямо к вам домой…

Жена представила его мне. Мы пожали друг другу руки так, словно виделись впервые. Так, не успев еще толком познакомиться, мы уже заимели нашу общую тайну.

Все разъяснилось довольно просто. Он должен был петь на этом приеме для Фиделя Кастро. Как известно, для таких мероприятий собирали целые бригады артистов — приглашали, естественно, самых популярных.

4

Он мне позвонил через три или четыре дня, в один из этих майских сумасшедших праздников. Он сказал, что украл мой телефон у жены.

— Зачем? — спросила я, отчетливо понимая, что таких вопросов задавать не следует…

Раньше у меня были принципы, от которых я, после и вестных событий, старалась освободиться, но, очевидно, все же безуспешно. Остатки этих принципов, вдолбленных в мою голову еще бабулечкой, основательно портили мне жизнь… Я ждала его звонка и не знала, что ему ответить. Ведь он был женат, и я была знакома с его женой. Причем так близко, как может быть знакома с женщиной ее портниха. А при моем воображении я все это время видела их в постели. Честно говоря, его жена мне активно не понравилась. На мой взгляд, она была слишком худа и невзрачна для мужика с такой ослепляющей улыбкой.

В общем, во мне проснулась самая настоящая стерва, чего уж тут греха таить.

— Не знаю зачем — честно ответил он. Потом вдруг нашелся и с надеждой сказал: — Можно вас пригласить на концерт? Правда, у меня там один выход…

— Очень не люблю праздничных концертов… — безжалостно сказала я. Принципы на время победили, но стерва во мне тут же прибавила: — Когда будет у вас сольный концерт — позвоните, я с удовольствием вас послушаю…

Он начал названивать мне каждый день. У нас начался странный, совершенно безысходный телефонный роман. Мы жили с ним в семи минутах ходу друг от друга, но встретились только через несколько месяцев.

Для того чтобы иметь возможность звонить мне, он за вел себе чудную собачку — длинношерстного такса по имени Рыжик, и каждый вечер, иногда поздно, уже после спектакля или концерта, выходил с ним гулять. Другого повода выйти из дома у него не было. Жена его была болезненно ревнива.

Рыжик изучил углы всех телефонных будок, а его хозяин — особенности всех автоматов в округе, узнал по именам всех газетных и табачных киоскеров, у которых постоянно менял двушки.

В конце концов я подумала, что у него никогда уже не будет такой здоровенной русской бабы, а у меня — самого настоящего цыгана, и сдалась.

Встречались мы с ним у меня и очень редко. Это было действительно трудно при его занятости, полной подконтрольности и невероятной популярности. Его каждый человек узнавал на улице и риск, что кто-то что-то расскажет о наших встречах его жене, был очень велик. А причинять ей боль мы не хотели.

Чего только он не изобретал, чтобы заскочить ко мне хоть на минутку. Иной раз прибегал даже с Рыжиком, за счет его прогулки…

Это тянулось месяца полтора. Потом его жена уехала на неделю к матери в другой город, и было решено, что вечером я приду к нему в гости.

Он очень любил свой дом и гордился им, преодолевая тем самым комплекс цыгана; недавно сделал ремонт в квартире, все переоборудовал на свой лад и много рассказывал мне об этом. Ему не терпелось похвастаться новым домом, показать, какой он настоящий европеец и как далеко ушел от своих соплеменников, промышляющих по вокзалам и поездам…

Когда стемнело, предупредив его по телефону, что выхожу, я поднялась к нему на лифте и без звонка открыла дверь.

Рыжик встретил меня приветственным лаем и бросился целоваться. Цыган, прежде чем закрыть за мной дверь, выглянул на лестничную клетку и убедился, что меня никто не видел. Дома он был совершенно другим человеком, каким-то суетливым, неловким, напуганным и надутым одновременно. Он с невероятной гордостью показывал мне свою квартиру, модную мебель, бесконечные статуи лошадей, новый паркет с плинтусами, выкрашенными золотой краской…

Эти золотые плинтуса меня добили… Потом он по-семейному хлопотал насчет ужина, уговаривая меня остаться ночевать, но я, посмотрев на их новенькое семейное ложе, наотрез отказалась даже на время прилечь на него и вскоре с чувством большого облегчения ушла домой.

После этого как-то само собой получилось, что мы больше не виделись. Но он еще долго по инерции мне звонил, гуляя с Рыжиком по вечерам. Наверное, до сих пор, пока не кончились двушки, настрелянные им впрок в самом разгаре телефонного романа.

Может, и называла я его сладким ежиком, может, и нет, я не помню. Как не помню никаких подробностей наших встреч…

Вряд ли он был автором того письма. Случись что, он не стал бы писать, а, скорее всего, позвонил бы по старой привычке…

Двадцать Пятый

(1963 г.)

Его звали Виктором, ему было тридцать три года, и он ни разу не был женат.

Татьяна считала, что лучшего мужа мне не найти. Это был человек без недостатков. Он не курил, не пил, занимался горными лыжами, был заботлив и нежен. При этом он очень неплохо зарабатывал и был согласен усыновить ребенка, так как я по-прежнему была бесплодна, хоть и регулярно проходила курсы лечения в специальных санаториях. Я очень хотела ребенка. И не нужен мне был никакой муж при этом, но одинокой женщине ребеночка никто не дал бы…

Чтобы лучше узнать друг друга, мы решили сойтись и пожить немного вместе до свадьбы. Он был готов к немедленному бракосочетанию, но я с некоторых пор побаивалась замужества и оттягивала этот момент как могла…

И все бы было ничего, но я вдруг стала замечать, что мы с ним никуда не ходим и проводим все вечера или в постели, или около телевизора. Мне это показалось странным, и я попыталась несколько раз вытащить его в кино, в театр, в гости… Это оказалось не так-то просто… Он не шел ни в какую, изобретая тысячи предлогов, чтобы остаться…

Да и к нам перестали ходить все, кроме клиенток и Татьяны. Даже когда она приходила со своим Юриком, Виктор мрачнел и чернее тучи сидел за столом, не произнося ни слова и следя за Юриком настороженными глазами.

Такое положение дел меня совершенно не устраивало, и я вызвала его на откровенный разговор. И выяснилось, что он дико ревнует меня. Впрочем, обычной человеческой ревностью назвать те чувства, что испытывал он, было бы несправедливо.

Он, например, утверждал, что не может со мной даже по улице идти, потому что на меня смотрят…

— Ну и что? И на тебя смотрят.

— А тебе это приятно.

— Каждой женщине приятно, когда на нее смотрят.

— Но мне это неприятно.

— Почему?

— Представь себе, что ты где-то принимаешь душ, я стою рядом, а мимо идут мужики и на тебя смотрят…

— Постой, постой, но в душе я, наверное, голая стою, а хожу-то одетая.

— Когда ты идешь даже в шубе, то сзади все так колышется и ходит, будто ты совсем голая или еще даже хуже… — упрямо сказал он.

— Почему же хуже? — возопила я.

— Потому что видно не все, а представить себе можно еще ярче, чем есть на самом деле…

Вот тут-то я и вспомнила слова скульптора, что искусство живет намеками…

— А когда ты в платье, — угрюмо продолжил он, — или в костюме, то вообще вся видна, как будто материя прозрачная.

— Хорошо, я сошью себе платья и костюмы свободного покроя.

— Да тебя по одним кистям рук можно представить всю.

А уж когда ты в вечернем платье без рукавов, то вообще караул! У тебя рука, как у другой ляжка… И это большое, белое, прохладное движется на глазах у всех мужиков… С ума сойти можно. А уж про подмышки я вообще молчу…

И что вы про это скажете? Я не знала, как ноги унести! Он оказался просто маньяком. И если я его и называла сладким ежиком, что называется, по запарке, то решительно беру все свои слова обратно.

Даже если на мгновение представить себе, что это он на писал, и то дрожь охватывает. Из письма выходит, что этот маньяк всю жизнь тайно наблюдал за мной? Брр-ррр! Мурашки с палец величиной по спине бегут. За все сокровища мира не соглашусь еще хотя бы раз с ним встретиться…

Двадцать Шестой

(1963–1964 гг.)

1

Его жену я помню лучше, чем его самого. Она была в темно-синем бостоновом костюме с белой блузкой, заколотой огромной камеей, изображающей женскую головку. Камея была из слоновой кости и оправлена в тонкое червонное золото. Вещица старинная — из тех, что передаются по наследству от бабушки к матери, от матери к дочери.

Мы столкнулись с ней на новогоднем балу для молодежи и студентов, в гардеробе Большого Кремлевского дворца — одновременно протянули наши шубы, но маленький седенький гардеробщик взял мою.

— Хоть здесь-то могли бы не лезть без очереди!.. — углом рта прошипела она, гневно сверкнув на меня очками в тяжелой роговой оправе.

— Но ведь никакой очереди нет, — машинально ответила я. И действительно, к этому гардеробщику нас было только двое.

— Тем более, — голосом нелюбимой учительницы отчеканила она. И оглянулась за поддержкой. Я оглянулась вслед за ней. От группы военных, стоящих в сторонке, отделился офицер в расстегнутой светлой шинели летчика и рысцой потрусил к стойке.

В это время гардеробщик, вернувшись с номерком для меня, забрал ее шубу.

— Ну, зачем же ты сама, — вполголоса виновато пробор мотал он, одной рукой принимая номерок у гардеробщика, а другой стряхивая с себя рукав шинели. — Ты извини, мы там с ребятами договаривались, кто первым будет выступать, кто вторым.

Я вгляделась в его лицо. Это был космонавт. Ни имени, ни номера его я, естественно, не назову, так как встреча наша была случайна, быстротечна и он в ней виноват меньше всего. Я допускаю, что он вскоре или тут же пожалел о том, что произошло, но очень уж она меня разозлила…

2

На этот бал меня пригласили мои друзья — джазовые музыканты. Они должны были играть в фойе, в дальнем конце, потому что ближе к центру, где стояла великолепная елка, играл оркестр русских народных инструментов. Все оркестранты были в вышитых рубахах.

Всю эту осень и начало зимы я прокрутилась с моими любимыми лабухами. Они и сами себя так называли, но не очень любили, когда кто-нибудь посторонний так к ним обращался. Право называть их так, даже в шутку, нужно было заслужить…

Джаз я любила всегда. Благодаря верному Лекочке, для которого я в последнее время сделалась кем-то вроде матери, старшей сестры и закадычного дружка одновременно, у меня собралась достаточно внушительная коллекция джазовых пластинок, в основном импортных.

А когда настоящий импровизационный джаз начал в Москве выходить из подполья, то, конечно же, он обрел в моем лице самую преданную и горячую поклонницу. Я люблю и большие оркестры, биг-бенды, но по-настоящему мое сердце принадлежит джазовым трио, квартетам, секстетам… До сих пор обожаю «Модерн джаз-квартет». Полюбила его с первой же пластинки. С первых звуков их волшебного виброфона…

Кстати, именно этому и удивлялись во мне лабухи. Даже самые умные из них были совершенно уверенны, что джаз — это дело в основном мужское, а девочки, которые вокруг них крутятся, любят больше самих джазистов, чем то, что они играют…

— А как же Элла Фицджеральд, Билли Холидей, Мехалия Джексон? — как-то возразила им я.

— Вокал — это другое дело… — парировал мои доводы контрабасист и композитор Игорь Кантюков, большой балагур и умница. — Вокал — дело чувственное… Рот, губы, глотка — это все инструменты для получения сексуального удовольствия… А музыка — это удовольствие другого порядка.

— А я, в конце концов? — возмущалась я.

— С тобой другая история. Ты большая и чувствительная, как женщина…

— Ну и что?

— У тебя большая поверхность. А кожа нежная и тонкая, она играет роль своеобразной мембраны и передает акустические вибрации, особенно басовые, внутрь на все остальные органы, на их нервные окончания. А как мы знаем, любовь — в ее конечном проявлении — есть ничто иное, как сочетание вибраций с различными амплитудами колебания…

— Дурак! — сказала я, а довольные лабухи заржали, как табун диких жеребцов.

Обижаться всерьез на них было невозможно. Они были как дети. Смешливые, хулиганистые, ежесекундно готовые на розыгрыш, на едкую подначку, на дурацкий спор…

Однажды где-то на гастролях, после концерта, крепко и весело поддавши, что они делали аккуратно каждый вечер, эти хулиганы заспорили, кто из них дольше пронесет чайник с водой на своем стоячем дружке…

Они пробрались на черный ход и таскали этот чайник вверх по лестнице. Совершенно не представляю, чем или кем они при этом вдохновлялись… Впрочем, может быть, предмет вдохновения, и даже не один, присутствовал при этом соревновании, а может быть, даже входил в состав судейской коллегии, но мне об этом рассказано не было…

Кстати, выиграл тот самый Костя, о котором я собиралась рассказать вам попозже. По преданию, он отнес чайник на пятый этаж. Ближайший соперник — только до третьего… В это трудно поверить…

Можете представить себе, насколько они считали меня за свою, если позволяли себе при мне травить подобные байки.

И простодушны они были как дети… Например, один из них — классный, между прочим, трубач, один из лучших и до сих пор — мог с самым серьезным видом рассказывать, что его жена утверждает, будто никто лучше него ее не любил… и при этом не понимать, почему эти коблы катаются от хохота…

Всерьез они относились только к музыке. Многие из них работали в больших государственных оркестрах, но когда представлялась возможность устроить сейшн в «Молодежном» или где-нибудь в «Птичке», то есть в «Синей птице», джазовом кафе на улице Чехова, или в «Аэлите», потом в кафе на Миусской площади, потом, много позже, в ДК «Москворечье» или в каком-нибудь ведомственном клубе, где директор был любителем джаза, они съезжались туда со всей Москвы.

Сейчас они собираются в двух шагах от меня, в Доме медработника на Большой Никитской, бывшей улице Герцена. Я там часто бываю.

Тогда в их компании я почему-то считалась подружкой Кости. Наверное, потому, что он был самым отчаянным ходоком из всей джазовой братии. Но между нами до определенного момента ничего, кроме очень теплой и веселой дружбы, не было. Да и после этого момента тоже.

Он не возражал против звания моего кавалера, чаще всех провожал меня до дома и частенько забегал днем. Но интересовала его не я, а мои бесчисленные заказчицы…

Он был чрезвычайно остроумным и каким-то очень живым, притом глубоко образованным человеком. И при всем внешнем легкомыслии имел достаточно твердые принципы, которым никогда не изменял. Свои легендарные бачки он начал носить задолго до того, как на них пошла мода, и не сбривал до самой смерти…

Я увлеклась… Вернемся в гардероб Большого Кремлевского дворца.

3

— У тебя всегда найдется причина… — прошипела жена космонавта в ответ на его извинения. — Пошли, наконец! Или ты хочешь весь вечер продержать меня в гардеробе? Она повернулась и пошла, не глядя на мужа, торопливо засовывающего скользкий белый шелковый шарфик в карман шинели. Два раза шарфик падал на пол, и тот принимался складывать его заново. Гардеробщик сочувственно и терпеливо поджидал с протянутой рукой.

Я наблюдала эту сценку в зеркало, поправляя прическу и подкрашивая губы.

Космонавт, наконец справившись с шарфиком, пихнул шинель гардеробщику, схватил номерок, достал на ходу расческу, поискал глазами зеркало и, естественно, уперся взглядом в мою спину…

Это был молодежный бал, и я была в закрытом платье.

Даже наоборот — воротник я сделала стоечкой. Зато руки и плечи были совершенно открыты. Платье было в талию и слегка зауженное книзу. На мысль о таком платье навел меня увиденный в комиссионке кусок французской черной материи с нашитыми на него черными же блестками.

Конструируя это платье, я вспомнила высказывания моего неудачного кандидата в мужья Виктора насчет моих рук и решила похулиганить… Судя по реакции жены Космонавта, у меня это вполне получилось.

Увидев меня, Космонавт слегка остолбенел. А встретившись со мной взглядом в зеркале, попытался вымученно улыбнуться и набрал было воздуха, чтобы что-то сказать, как раздался тяжелый, как шаги командора в «Каменном госте», стук каблуков. Это его супруга, вовремя спохватившись и преодолев собственную вспыльчивость, решила не оставлять его один на один с этой… Не знаю уж, как она меня про себя назвала.

Космонавт отвел глаза в сторону, втянул голову в плечи, пару раз провел по ней расческой и поспешил к супруге, на ходу делая руку крендельком. Она смерила меня с ног до головы победным взглядом, который говорил: мол, какая бы ты ни была, а он все равно по одному только моему взгляду бежит за мной как собачонка…

Перед тем как свернуть за угол, он умудрился незаметно оглянуться. Мы снова встретились с ним взглядом. И черт меня дернул улыбнуться ему…

4

После концерта в отдельном зале был банкет для почетных гостей и артистов. Наши места оказались напротив, только за разными столами. Причем мы сидели так, что его супруга меня не видела. Меня загораживал плечистый генерал.

И начался наш безмолвный диалог. Сколько же всего он мне сказал глазами. И даже спросил, где же я была раньше? И почему мы не встретились, когда он был свободен? Значит, не судьба, ответила глазами я. Еще он спросил, кто это рядом со мной, и покосился на Костю. Это просто друг, ответила я. Неужели мы так никогда больше и не увидимся, спросил он. Кто знает, загадочно ответила я.

— Кажется, космонавт тебя кадрит, — сообщил мне Костя.

— Кажется, успешно, — сказала я.

— Но он же с женой, — сказал Костя. С его места прекрасно просматривалась супруга космонавта.

— В том-то и дело, — сказала я. — Возьми супругу на себя…

— Да ты что? Это же политическое дело!

— А еще друг называется…

— Но мы же, как только выйдем из-за стола, сразу начнем играть.

— Тем более. С тромбоном ты совершенно неотразим. Ты его так сексуально двигаешь туда-сюда…

— Отвлечь попытаюсь, но всерьез на эту лажу не пойду… И потом, я не люблю очкастых…

— Не ври, ты всех любишь, — сказала я.

— Это правда, — ухмыльнулся Костя и, посмотрев на нее призывным взглядом, поднял свой бокал как бы в честь нее. — Так, крючок заброшен, — весело прошептал он. — У нее чуть очки не упали от удивления… Теперь нужно сделать так, чтобы они мне морду не набили всем отрядом.

— Отряд я беру на себя, — сказала я и, приподняв свой бокал с шампанским, как бы чокнулась с обалдевшим от счастья Космонавтом.

— Вы где раздевались, Константин? — спросила я, не отводя загадочного взгляда от Космонавта.

— Ну, ты бандитка! — восхищенно сказал Костя.

— Там, кроме вас, кто-то раздевался?

— Нет. Только мы.

— Комната закрывается?

— Конечно! Там же инструменты!

— Когда возьмете инструменты, дашь мне ключ?

— А еще что? — с издевкой спросил Костя.

— А еще пригласи ее танцевать…

— Но я же играть буду…

— Что они — один танец без тебя не сыграют?

— Ну ты даешь, чувиха! Я, конечно, все сделаю, но при одном условии: следующим буду я.

— А как же наша дружба? — удивилась я.

— Любовь дружбе не помеха, — довольно осклабился Костя.

— Запиши этот афоризм, — сказала я.

5

Все вышло, как мы и рассчитывали. Когда заметно повеселевшая публика вышла из-за столов, отряд космонавтов, конечно же, оказался в том месте фойе, где играл джаз. Костя так явно кокетничал с его супругой, так заманчиво двигал тромбоном туда-сюда, что она раскраснелась, помолодела и даже забыла время от времени окатывать меня презрительным взглядом.

Потом все снова вернулись к столам. Тогда-то Костя и показал мне комнату, где они переодевались. Когда все снова вышли танцевать, Костя пригласил супругу Космонавта на медленный танец. Сделал он это так безупречно вежливо и так церемонно, что она не смогла ему отказать. Ручаюсь, что она этого и не хотела, но прежде чем согласиться, несколько раз вопросительно посмотрела на супруга. Тот великодушно разрешил…

Едва она положила руку на плечо Косте, как Космонавт начал искать взглядом меня. Я стояла около колонны и отбивалась от здоровенного парня, который с упорством пьяного муравья тащил меня танцевать. Космонавт, воровато оглянувшись на супругу, проскользнул между танцующими парами ко мне.

— Извините, товарищ, но дама обещала этот танец мне! — строго сказал Космонавт.

Парень тут же узнал его и, по-дурацки отдав честь, втянулся в струнку, расплываясь в обожающей улыбке.

— Вы меня спасли, как Печорин княжну Мэри от пьяного капитана, — улыбнулась я.

— Это была моя любимая книга в детстве, — сказал Космонавт. — А вас, случайно, зовут не Мэри? — спросил он, с беспокойством поглядывая на танцующую супругу, которую хитрован Костя постоянно разворачивал спиной к нам.

— Именно так меня и зовут…

— Значит, это судьба… Мы обязательно должны снова увидеться. Когда, где? Вам можно позвонить? Скажите ваш номер, и я запомню его на всю жизнь. Говорите же, говорите, пока танец не кончился…

— Этот танец не скоро кончится, — улыбнулась я. Костя предупредил, что ребята будут играть минут двадцать нон стоп, танец за танцем без передышки.

— Так когда мы встретимся?

— Хотите сейчас?

— То есть?

— Прямо сейчас. Здесь.

— Не понимаю… Что вы имеете в виду? — смутился Космонавт. Я его понимаю — должно быть, я выглядела сумасшедшей…

— Ни о чем не спрашивайте. Только «да» или «нет»? Он украдкой посмотрел на спину своей жены и, облизав губы, сказал:

— Да.

— Я сейчас выйду в ту дверь, — сказала я, показывая ему на неприметную дверь, — а вы через пару минут идите туда же. За дверью я буду вас ждать.

— Да, но… — Он снова посмотрел на супругу.

— Никто и не заметит… — усмехнулась я. — В крайнем случае скажете, что вам стало плохо и вы выходили в туалет…

6

В коридоре он было набросился на меня с торопливыми, жадными поцелуями, но я прошептала:

— Не здесь… Пойдемте!

Вот тут-то он по-настоящему удивился и даже слегка испугался. Он понял, что дело гораздо серьезнее, чем то, на которое он сгоряча согласился.

— Куда? — не удержался от вопроса он.

— В космос… — улыбнулась я. — Ну что, поехали?

Отступать ему было некуда.

По дороге мы, к счастью, никого не встретили. Когда я открыла комнатку ключом, в глазах его снова мелькнул страх. Думаю, что перед настоящим полетом в космос он боялся меньше. Впрочем, он быстро взял себя в руки. Но когда я заперла за нами дверь, первый поцелуй мне пришлось сделать самой. И тут он словно с цепи сорвался.

Все было молча, быстро, яростно и восхитительно…

Прежде чем выпустить его из комнаты, я поправила ему галстук, пригладила взъерошенные волосы и сказала ласково: — Храбрый, сладкий ежик…

— Почему сладкий? — спросил он.

— Потому что с елки. Сверху блестящий, а внутри шоколадный…

— Забавно, — сказал он.

Он выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, и вышел из комнаты, забыв взять у меня телефон. А я ему не напомнила…

С тех пор я его видела только в киножурналах и по телевизору.

Смешно было бы думать, что это он написал то загадочное письмо, Какие сегодня у космонавтов дома, яхты? Их звездное время прошло. Мне думается, что это несправедливо.

Но кто сказал, что Россия — родина справедливости?

Двадцать Седьмой

(1964 г.)

Двадцать седьмым был Костя. Он так долго в шутку напоминал мне, что я ему должна разок, что когда однажды после концерта и дружеской пирушки мы оказались у меня дома, все и состоялось.

И как бы мы с ним ни храбрились, и ему и мне пришлось преодолевать некоторую неловкость. Все-таки нельзя это делать с друзьями, которых слишком хорошо знаешь.

Костю я сладким ежиком называла еще задолго до этой ночи. Но оттуда, где он вот уже несколько печальных лет, письма не доходят, даже если кому-то и вздумается порадовать друга весточкой…

Двадцать Восьмой

(1964 г.)

1

Я даже толком не помнила, кто из ребят привел его ко мне на день рождения. То ли это были лабухи, то ли медики, то ли мои девочки-переводчицы. Или он работал вместе с Танькиным Юриком. Помню точно, что гитару принес не он, потому что кто-то радостно завопил: «A вот и гитара. Кто заказывал гитару?» К этому времени он уже был.

Он был в светло-сером тонком пуловере, надетом прямо на голое тело. Это было ужасно модно после фильма «Девушка из банка». Там так ходил Збигнев Цыбульский. Больше ничего в нем выдающегося не было, пока он не запел… До этого я даже не помнила, как его зовут.

Народу набежало человек тридцать. Наш фамильный круглый стол, приобретенный еще дедушкой, по мере пребывания незапланированных гостей пришлось два раза расставлять, и он удлинился на все шесть секций, которые мирно пылились за буфетом последние двадцать лет.

В то время было принято ходить в гости без приглашения и тащить за собой большую компанию. Люди не особенно озадачивались подарками, и пластинка за 1 рубль 45 копеек или книга считались хорошим подарком. Но и гости, в свою очередь, не очень-то переживали, если на столе не было икры и рябчиков с брусничным вареньем…

Незнакомых в этот раз было трое — две девушки и один мужчина. Девушек, понятно, привели заядлые холостяки Костя и Андрюшка Резвицкий, а вот кто привел этого незнакомца, я как-то пропустила. Получилось так, что одновременно ввалилась огромная толпа гостей, среди которой и был он. Он, естественно, вручил мне какие-то цветы, коробку конфет, как-то назвался, но его имени я не за помнила.

Я почему-то подумала, что он пришел с Лекочкой. Как вы понимаете, это характеризовало его определенным образом. Но свитерок на голое, загорелое тело я отметила и тут же забыла о незнакомце… Попробуйте принять дома тридцать человек. Хорошо, что Татьяна и Надежда Ивановна помогали мне готовить и накрывать.

Мы накупили на Палашевском рынке свежих огурцов, помидоров, редиски, много листового салата, свежей зелени. И все это лежало грудами на широких блюдах и подносах.

Тетя Клава, Танькина мама, приготовила свою коронную треску под маринадом. От студня я категорически отказалась. Было много сыра, в том числе армянский с травками, рокфор, швейцарский. Вместо хлеба я в магазине «Армения» купила тонкого лаваша и, разумеется, бастурмы, которую так хорошо заворачивать вместе с зеленью в этот самый лаваш.

Девчонки приготовили салат оливье, помогли нарезать окорок, колбасу, разделали дунайскую селедочку. Конечно же, не обошлось без маленькой, величиной с грецкий орех, молодой картошки со сливочным маслом, укропом и чесноком, поданной горкой в специальной глиняной обливной миске. На горячее у нас жарились с самого утра две бараньи ноги, нашпигованные чесноком, морковью и зеленой петрушкой. В общем, стол был неплохой. А главное, что все тридцать человек вместо пятнадцати, которых я ожидала, были сыты и пьяны.

Когда пошла обычная застольная чересполосица, полови на гостей вышла на лестничную клетку курить, а другая половина, расчистив от стульев площадку, начала твистовать под радиолу. Потом все опять уселись и принялись выпивать и закусывать. Потом Костя с Игорем начали хулиганить на пианино, то есть составлять самые немыслимые композиции из известных мелодий, например, из «Лунной сонаты» переходить в похоронный марш, из похоронного марша — в самый развязный канкан, потом в сороковую симфонию Моцарта, а из нее в «Мурку»… Или они играли сразу две вещи, одновременно. Например, Костя играл на левой стороне клавиатуры отрывок из «Маленькой ночной серенады» Моцарта, а Игорек справа смешно подчирикивал бессмертным «Чижиком — Пыжиком»…

Я обожаю подобное озорство. Но когда ребята вдруг перешли на «Подмосковные вечера» в сочетании с 6-й симфонией Бетховена, то публика сломалась и запела хором: «Не слышны в саду даже шорохи…»

После этого запели «Если я заболею», потом «Последний троллейбус» Окуджавы, потом его же «Ваньку Морозова», потом натуральную, без всякого хулиганства «Мурку» и как-то сразу, без перехода, «Геолога». Костя виртуозно подыгрывал. Незнакомец в свитере пел вместе со всеми, но, как я ни прислушивалась, отличить его голос от всех остальных я не могла.

Он, наверное, геолог, почему-то решила я. Улучшив момент, я спросила у Лекочки.

— А как зовут этого мужика в свитере?

— Не знаю, — пожал плечами Лека.

— Разве не ты его привел?

— Да ты что? — обиженно сказал Лека. — Он же законченный натурал — это за версту видно.

— Извини, — сказала я и больше ни у кого не спрашивала. Мне пришло в голову, что этого человека привели специально для меня, так как у меня в тот вечер кавалера не было. Если не считать, конечно, Костю, который пришел с девушкой и с которым мы по молчаливому договору не вспоминали наш грешок. Как-то так получилось, что в то лето у меня никого не было. Наверное, после Виктора я остерегалась мужчин, особенно положительных.

Я невольно начала наблюдать за незнакомцем и отметила про себя, что он посматривает в мою сторону более чем заинтересованно. Впрочем, когда мы встречались взглядами, он почему-то тут же отводил глаза и никаких шагов для развития нашего знакомства не предпринимал.

Потом кто-то из медиков вспомнил о гитаре, и все за пели туристкие и студенческие песни. Потом незнакомец в свитере попросил гитару, слегка подстроив, дождался относительной тишины и заиграл. После первых же изящных переборов разговоры за столом окончательно смолкли, и он запел…

Сказать, что он хорошо пел, — ничего не сказать. Ни до ни после него я не слышала, чтобы так пели. У него был негромкий, но очень глубокий и, я бы даже сказала, тяжелый баритон, которым он владел виртуозно. С музыкальной фразой он обращался как хотел. Где хотел, ломал ритм, где хотел — отставал, где хотел — догонял, и все получалось замечательно складно. Он был воплощенной музыкальностью. Слова он выговаривал с особым молодечеством, очень по московски. Спел он сперва булаховский романс «И нет в мире очей», написанный, как известно, для женского голоса. Тогда этот романс был основательно забыт и прозвучал как открытие…

Он спел еще несколько романсов, потом какую-то шутливую песенку, потом еще… Потом замолчал и отложил гитару и, сколько его ни просили, только улыбался и качал головой, приговаривая:

— Ребята, честное слово, больше ничего не умею…

— Родион, ну пожалуйста, я прошу тебя! — взмолилась Татьяна. — Ну хоть что-нибудь!

— Что-нибудь я не пою, — впервые за весь вечер улыбнулся Родион.

Значит, его зовут Родион и пришел он с Танькиным Юриком, решила я. Они, наверное, вместе работают. Татьяна крутилась у меня с утра, а Юрка заявился как раз с этой толпой гостей. Стало быть, это Танькины происки. Она спала и видела, как быстрее выдать меня замуж.

Я повнимательнее к нему пригляделась. На вид ему было лет тридцать пять — тридцать семь. У него была крепкая, начинающая лысеть голова, но прическу он носил короткую, не скрывающую лысину. Терпеть не могу эти стыдливые зачесы сбоку через всю голову.

Лицо у него было с правильными чертами, но маловыразительное… Мимо таких проходишь, не обращая внимания. Но когда он говорил или пел, лицо преображалось и ос вещалось каким-то внутренним огнем. Когда он смеялся — а делал он это довольно редко, то становился похож на большого озорного ребенка. В его темно-серых глазах начинали прыгать чертенята.

Он был чуть повыше меня, но высоким почему-то не казался. Он не выглядел и здоровяком, но был широк в плечах, крепок и надежен.

2

Когда я закрыла за последней компанией дверь, то услышала на кухне характерное позвякивание посуды. Я подумала, что это Надежда Ивановна осталась, и собралась сделать ей выговор, но на кухне у раковины стоял Родион и, засучив свой свитерок по локоть, ловко мыл посуду. Через плечо у него висело кухонное полотенце.

— Вы?

— Так точно! — улыбнулся он. — Не беспокойтесь, я сейчас домою и уйду.

— Зачем вы? Я бы утром все прекрасно помыла…

— Я слышал, вы это говорили своей подруге… Но когда я представил, как вы проснетесь утром и увидите этот бардак, мне стало нехорошо…

— Вы и дома сами моете посуду? — спросила я.

— Когда бываю дома, то да, — улыбнулся он.

— Из этого следует, что дома вы бываете нечасто?

— Да, довольно редко, — согласился он.

Я оказалась права — он геолог, решила я и вдруг ни с того ни с сего брякнула:

— А почему вы за весь вечер ни разу ко мне не подошли?

— Простите, не понял? — Он замер с намыленной тарелкой в руках.

— Я ведь вам понравилась…

— Бессмысленно скрывать, — сказал он, споласкивая тарелку. Он стряхнул ее, поставил в сушку и принялся за следующую.

— Так почему же вы ничего не предприняли?

— Я не очень предприимчив в этом смысле… — глядя на тарелку, сказал он. — И потом — не люблю что-либо делать наспех…

— Почему наспех?

— Я завтра уезжаю.

— Далеко?

— Очень… — усмехнулся он.

— Навсегда?

— Не навсегда, но надолго, — сказал он.

— Но до завтра бездна времени… Я хочу, чтобы вы мне еще раз спели «И нет в мире очей»…

Зачем я это сказала? До сих пор не понимаю. Ведь я смертельно устала и мечтала только о кровати. Будто кто меня за язык дернул…

Он поставил тарелку в сушку, внимательно посмотрел на меня. Я удачно скрыла зевок.

— Я обязательно вам спою как только домою посуду — он улыбнулся, — если вы к тому времени не заснете.

«Неужели он заметил, как я зевнула?» — вяло подумала я. — Тогда я пока приму душ, — сказала я, — это меня взбодрит.

И никакой романтики…

Стоя под горячим душем, я сонно подумала: «Да ладно… Он, в общем-то, ничего… И, похоже, не маньяк. Пусть он будет мне личным подарком на день рождения. В конце концов его специально для этого и привели… Надо будет Юрику спасибо сказать. Не засыпать же мне, такой красивой, одной в холодной постели…»

После горячего душа я разомлела еще больше. Когда я в купальном халате вышла на кухню, там все сияло. В гостиной был собран стол.

— Приборка закончена, — сказал он, пристально посмотрев на меня. — Теперь вам будет не так противно просыпаться. Спокойной ночи… Я ухожу…

— Но ведь вы обещали мне спеть, — зевая в открытую, сказала я.

— Но вы же еле на ногах стоите, — сказал он.

— Тогда я лягу, и это будет моя колыбельная…

Он в сомнении покачал головой…

— Стоит ли?

— Я просто не засну без колыбельной — сказала я. — Подождите здесь, я вас позову, когда лягу.

Он снова покачал головой, но ничего не сказал.

Я ушла в спальню, скинула халат, взяла было ночную сорочку, но, повесив ее на стул, юркнула под одеяло и крикнула ему:

— Заходите.

Он пришел с гитарой.

«Вот дурачок», — подумала я и, блаженно потянувшись, зажмурила глаза.

Он действительно запел. От неожиданности я открыла глаза. Как же он пел… У меня внутри что-то отзывалось на этот голос… И все же, когда он снова заиграл какое-то бравурное вступление, я положила ладонь на гриф гитары.

— Ну что вы дурака валяете? Идите сюда…

Он был очень мил. Впрочем, я отчетливо помню только самое начало. Кажется, я потом позорно заснула на самом интересном месте…

Утром на грифе гитары я нашла записку, засунутую под струны.

«Вы так прекрасны во сне!.. Мы встретимся, как только я вернусь…»

— Конечно… — зевая, сказала я. — Обязательно встретимся.

Двадцать Девятый

(1964 г.)

1

Первое, что я сделала наутро после своего дня рождения — это позвонила Татьяне.

— Юрик дома? — спросила я.

— Нет, конечно, а зачем он тебе? — насторожилась Татьяна.

— Хотела поблагодарить его за подарок…

— Тебе действительно баба понравилась?

Они с Юриком подарили мне роскошную румяную бабу накрывать заварной чайник. Она была в красной необъятной юбке на вате и в белой расшитой сорочке.

— Мне и мужик понравился… Всю посуду мне перемыл…

— Какой мужик?

— Ваш. Родион.

— Тот, что на гитаре играл? — деловито уточнила Татьяна.

— И пел… — подтвердила я.

— А почему он наш?

— Это ведь Юрик его привел?

— Юрик? — удивилась Татьяна. — А почему же он мне ничего не сказал?

— Ты же сама ему кричала: Родион, Родион…

— Ну и что? Мы у тебя и познакомились… А у Юрика ни одного знакомого с таким именем отродясь не было. Уж я бы запомнила… А что, ты его оставила?

— Но кто-то должен был помыть посуду.

— Ну ты, Маня, даешь! — восхищенно сказала Татьяна.

— И поблагодари еще раз тетю Клаву за треску под маринадом. Скажи, что ее смели в первые полчаса…

— Уже сказала, — задумчиво ответила Татьяна. — Кто же его привел?

— Вот и я об этом думаю… — сказала я.

Правда, думала об этом я недолго. Позвонив медикам, я выяснила, что и они видели Родиона впервые. Игорь Кантюков и Костя уехали с оркестром на гастроли, но это были явно не они. Игорек был с женой, а Костя с девушкой. Он даже отводил меня в сторону и тихонько спрашивал, нельзя ли ему с ней у меня остаться? Я сказала: «Костя, пожалей меня. Я с утра кручусь…» «Ладно, чувиха, отдыхай. Мы где-нибудь пристроимся…»

Девочкам-переводчицам я и звонить не стала. Они все были парами — кто с мужем, кто с кавалером. И ушли тем же составом, это я отчетливо помнила. К тому же и пришли они позже, когда он уже был.

Закончив свои бесплодные поиски, я сказала Татьяне:

— А что я, собственно говоря, переживаю? Ну пришел и пришел. Ну остался! Мало ли кто у меня оставался… Посуду помыл! Спасибо! Ну так и я к нему по-человечески отнеслась… Еще неизвестно, кому большее спасибо… Если ему у меня понравилось, то напишет, где бы он ни был… Или по звонит. Везде есть почта и телефон. Даже с Северного полюса письма доходят. У одной моей клиентки муж полярник, на льдине дрейфует, так она от него раз в месяц регулярно письма получает…

Татьяна, прилежно склонившись над машинкой, строчила летнее платьице для Женьки и хотела непременно все сделать сама, с начала и до конца, только под моим руководством. Она оторвалась от шитья и, задумчиво посмотрев на меня, осторожно спросила:

— А телефон он у тебя взял?

— Когда? Ночью вроде не до того было, а утром он ушел, когда я еще спала…

— Ты мне об этом не говорила… — еще осторожнее и вкрадчивее сказала Татьяна, впиваясь в меня глазами.

— А чего тут говорить?! — возмутилась я.

— О том, что он ушел не попрощавшись…

— Слушай, перестань накручивать! Он записку оставил…

— Можно взглянуть? — с преувеличенной вежливостью, противным следовательским говорком попросила она.

— Да я уж не помню, куда ее дела… — отмахнулась я.

— А ты вспомни, пожалуйста…

Я швырнула ей записку, которая была у меня в кармане моего любимого китайского шелкового халата, багрово-красного в золотых драконах.

Татьяна внимательно прочитала записку, зачем-то посмотрела ее на свет.

— Болтуном его не назовешь… — вздохнула она.

— Краткость — сестра таланта, — невесело пошутила я.

— Слушай… — начала Татьяна и запнулась. — А когда он ушел… Ты все проверила? У тебя все на месте?

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась я.

— Ходют здесь всякие, — дурачась, голосом тети Клавы проворчала она, — а потом вещички пропадают! Пустили тут намедни старушку воды напиться, хватились — пианина нет!

— Думай, что говоришь!

— А что — есть люди, которые только тем и промышляют…

— Чем? Горе ты мое!

— Они из домовых книг узнают, у кого день рождения, и втираются потихоньку с гостями… А спросить, кто он такой, никто не решается… Вот они и гужуются на дармовщинку, да еще и с собой прихватывают…

— Только что придумала?

— Только про домовую книгу. А в ресторанах на больших свадьбах такие пасутся, я точно знаю… Хорошо, что у тебя ничего не пропало.

— Дура ты, Танька!

— Посмотрим, какой ты умной окажешься…

Честно говоря, первые недели две-три я ждала какой-то весточки от Родиона. Было что-то оскорбительное в этой ситуации. Мог бы хоть открыточку чиркнуть, в самом деле, или позвонить… Не на Северный же полюс он уехал…

«И поделом тебе, старой корове, решила я. Теперь десять раз подумаешь, прежде чем тащить незнакомого человека к себе в постель. Хорошо, что действительно ничего не пропало и ничем не наградил…»

2

С Олжасом я встретилась в «Пльзеньском» — был такой очень популярный среди молодежи пивной ресторан на на бережной в ЦПКиО имени Горького. Меня туда затащили мои ребята-медики. Они все давно закончили институт и работали по разным лечебным и научным учреждениям, но студенческая их компания не распалась.

Когда они объявляли «плановый пивной путч», то народу в «Пльзене» набиралось человек до пятнадцати. Сдвигались столы. Знакомый официант бегом носил подносы, в три этажа уставленные запотевшими кружками золотистого «праздроя» или дегтярно-черного «сенатора» с твердой, долго не гаснущей пеной, в которую какой-нибудь эксперт обязательно вставлял обглоданный воблиный хвост, и тот, на радость пытливому и пытателю, не тонул добрые десять минут.

Кроме обязательных шкворчащих шпикачек, крестообразно разрезанных по концам, с зеленым горошком, пахучих, слегка раскисших креветок, сваренных, по пльзеньской легенде, с добавлением пива, и соленых сушек, ребята приносили с собой кто чем был богат.

А так как съехались они в свое время со всех концов необьятной нашей родины, то на столе появлялось все: и вяленая сахалинская корюшка, пахнущая огурцом, и камчатская крупная икра домашнего посола, и байкальский омуль, чудом довезенный до Москвы, и вяленая оленина из Заполярья, красная на просвет, и перченый суджук из солнечной Армении, и соленые абрикосовые косточки, запеченные в золе, из Узбекистана. Янтарные балыки и твердая паюсная икра, которую нарезали, как колбасу, из Астрахани, и уже упомянутая вобла. Я же на общий стол всегда готовила тонкие и длинные сухарики из «бородинского» хлеба, натертые чесноком и посыпанные солью.

Пива под такую роскошную закуску выпивалось страшное количество. Даже я осиливала три-четыре кружки. Рекордсмены же выпивали до двадцати кружек. За показателями следили строго. Существовал даже некий судейский ли сток, куда заносились показатели каждого соревнующегося. Правда, происходило это в течение почти целого дня, но все равно цифры впечатляли.

В тот день мы с Танькой и Юриком были около «Пльзеньского» ровно в двенадцать. Юрик, большой любитель пива и к тому же микробиолог, был безоговорочно принят в эту пивную компанию.

Был обыкновенный рабочий день, но все равно хвост около ресторана был метров на пятнадцать. Когда мы проходили вдоль томящейся на июльской жаре очереди, она пришла в некоторое волнение, понимая, что мы-то идем без очереди.

Вслед нам послышались какие-то выкрики. А один из страждущих даже приподнял соломенную шляпу и вежливо, но с некоторой иронией поклонился мне. Я пожала плечами — мол, сама буду прорываться с боем… Но у меня осталось ощущение, что этого человека я где-то видела…

Основная компания медиков пришла сюда в половине одиннадцатого и вошла в ресторан с открытием, в числе первой сотни жаждущих. А нас встречать отправили Мишку Галкина как самого представительного. Он перешел служить в армию и ходил в капитанской форме.

— Мужики! — басил он, обращаясь к волнующейся очереди, — на них уже заказано, шпикачки стынут, пиво выдыхается…

Очередь недоверчиво утеснилась и пропустила нас.

Швейцар, как следует задобренный Галкиным, гостеприимно улыбался, обнажая ряд крепких стальных зубов. Чем-то он мне напомнил Евгения Кондратьевича.

Уже проходя мимо швейцара, я вспомнила, где видела человека в соломенной шляпе, как его зовут, и даже сама удивилась своей памяти. Это был Наум, поэт-переводчик, которого я только один раз больше десяти лет назад видела в мастерской у Ильи.

— Слушай, Галкин, — я отвела Мишу в сторону. — Там, в очереди, ты увидишь человека в шляпе. Это мой хороший знакомый, зовут его Наум, попроси швейцара пропустить его.

— Чего?! — взревел уже махнувший с полдюжины кружек Галкин. — Да я его так зарядил, что всю очередь можно без очереди пропустить!

Он выглянул за дверь.

— Наум! Чего вы там стоите, мы без вас не начинаем… — зычно соврал Галкин. — Давай, Нема, быстрее. — И, обращаясь к очереди: — Да ладно, ребята, все пройдете! На них же заказано! Вы же видите: гнилая интеллигенция — себя не помнит! — осклабился Мишка и, вызвав этой немудрящей шуткой сочувствие очереди, погасил ее возмущение.

Вместе с Наумом в ресторан вошел высокий красавец восточного типа.

— Здравствуйте. Спасибо вам огромное… — Наум галантно наклонился к моей руке. — Совершенно не рассчитывал, что вы меня узнаете… А я вот, к своему стыду, совершенно не помню, как вас зовут…

— Меня зовут Маша.

— Маша, позвольте вам представить моего друга Олжаса… — Он назвал его фамилию. — Олжас блистательный поэт, и если вы его еще не читали, то вам предстоит открытие…

— Очень приятно, — сказала я, протягивая руку Олжасу. Тот не поцеловал ее, как Наум, а крепко пожал. — Галкин, у нас найдется еще два места для двух поэтов?

— Это Олжас поэт, а я переводчик, — скромно сказал Наум. Так я познакомилась с Олжасом.

3

Тот день мы закончили в пестром зале Центрального дома литераторов, куда не без труда, в несколько приемов, провел нас Олжас. Правда, до ЦДЛа добрались самые стойкие бойцы во главе с несгибаемым Мишкой Галкиным. Татьяна с Юриком давно ушли домой. Славку вслед за ними утащила его законная, Нему мы потеряли где-то по дороге, но все равно народу набралось столько, что пришлось сдвигать два столика.

Пили почему-то «Фетяску» и закусывали бутербродами с сыром, и это после — Пльзеньского с его пивным и рыбным великолепием… Но все равно было весело и за соседним столиком сидел Окуджава.

— Хотите, я вам покажу самое любимое место в Москве? — шепнул мне Олжас.

— А это далеко?

— Нет. Совсем рядом.

— Тогда хочу.

Он привел меня на Тверской бульвар.

— Вот место, с которым у меня связано очень много… — сказал он и пристально посмотрел на меня, не понимая, почему я улыбаюсь…

— Вам это неинтересно?

— Что вы, совсем наоборот…

— Но вы так иронично улыбаетесь…

— Это я о своем, продолжайте, пожалуйста.

С некоторой неуверенностью в голосе он рассказал о Литературном институте, который закончил недавно, о студенческих проделках, о знаменитых руководителях семинаров. Показал, на каких лавочках выпито особенно много портвейна. Назвал имена известных молодых литераторов, которые учились вместе с ним…

Потом он читал свои стихи. Они поразили меня своей необычностью, совершенно незнакомыми ритмами, экспрессией и каким-то мальчишеским хулиганством, соседствующим со взрослой восточной мудростью, от которой веяло тысячелетиями…

Потом рассказал о себе, об Алма-Ате, где жил постоянно, о бесконечных казахских степях, о ночной охоте на сайгаков, о своих московских друзьях, которым он не дает забывать о себе частыми набегами.

Оказывается, он был только наполовину казах, а на другую половину русский…

Потом мы с ним снова прошли по всему бульвару от Пушкинской площади до памятника Тимирязеву, и он увлеченно рассказывал мне о местных достопримечательностях, показывал «эффект Тимирязева», заключающийся в том, что если подойти под определенным углом, то будет казаться, что великий ученый мочится…

— Но почему вы все время улыбаетесь? — снова подозрительно спросил он.

— Вы сами рассказываете забавные вещи и спрашиваете, почему я улыбаюсь…

— Нет, вы не так улыбаетесь… Вы с тайным смыслом улыбаетесь.

— Ну хорошо, — сказала я. — Хотите, я тоже покажу вам свое любимое место?

— Конечно, хочу! — с пылкостью поэта воскликнул он.

— Тогда смотрите…

— Не понял, — нахмурился поэт.

— Смотрите, — я обвела рукой окрестности, — это и есть мое самое любимое место в Москве. Я здесь живу. Вон видите серый дом с узкими окнами в эркерах?

— Вижу, — растерянно сказал поэт.

— Видите, на третьем этаже четыре окна не горят? — Вижу.

— Это моя квартира…

— А я-то, дурак, распинался, про Тимирязева рассказывал… И с кем же вы там живете? — осторожно спросил Олжас.

— Одна.

— Тогда пойдемте к вам, и я сварю вам кофе, — оживился он, и в его раскосых глазах сверкнули хищные огоньки.

— Только не сегодня, — мягко сказала я.

— Но почему?

— Нет, нет, — сказала я. — Сегодня ко мне нельзя.

— Да вы не бойтесь, это только с виду я дикий кочевник, а на самом деле я смирный и воспитанный.

— Это особенно заметно по вашим хулиганским стихам. И вообще, где вы видели благовоспитанного поэта? — рассмеялась я.

— Честное слово — я исключение. Меня даже в детском садике всем в пример ставили… Хотите, я вам на деле докажу…

— Нет, серьезно, как-нибудь в другой раз, — твердо сказала я. — Спасибо, что проводили.

— Но почему, почему? — взмолился он.

— Потому, — усмехнулась своим мыслям я. Не могла же я ему в самом деле сказать, что кто-то подорвал мою веру в мужскую половину человечества тем, что, переспав со мной, ушел, даже не разбудив и не взяв у меня ни адреса, ни телефона и до сих пор, вот уже целый месяц, не дает о себе знать…

4

Олжас телефон у меня взял, на другой же день позвонил и вообще устроил правильную осаду: приглашал в театры, водил по творческим домам, по друзьям. Один из них — прозаик Боря, его земляк, был удивительно похож на Ленина времен Цюриха. Ему только бородки не хватало…

Забегая вперед, скажу, что в зрелом возрасте Боря бородку — именно ленинскую, клинышком — отпустил. А так как он прожил намного дольше вождя мирового пролетариата и бородка у него стала сплошь седая, то теперь очень странно смотреть на него и видеть состарившегося Ленина…

Олжас был настойчив и последователен, но я сопротивлялась с несвойственной мне стойкостью. Мы с ним даже не целовались… Ну, может быть, всего пару раз… Домой он ко мне, правда, приходил, но ночевать я его не оставляла.

Я сама не понимала, в чем тут дело. Ладно бы он мне не нравился. Но ведь нравился. И восточная загадочность его меня не пугала, а влекла, но что-то в моей душе не складывалось поначалу… Какая-то неопределенность затаилась в самом дальнем ее уголке. Чего-то мне не хватало… Вернее, от чего-то хотелось избавиться… Как сказала бы умная Ника, у меня был синдром незавершенного действия… И виновником его был Родион. Не так уж часто меня бросали в этой жизни, чтобы это скоро забылось.

А потом мне стало ни до кого — у меня начались серьезные неприятности со здоровьем…

5

После неудачного аборта и болезни я постоянно страдала от дисфункции яичников. Сколько несбывшихся надежд, сколько разочарований принесла мне эта коварная болезнь. Каждый раз, когда случалась задержка, я горячо надеялась, что она по настоящей, желанной причине, что небо услышало мои мольбы и я беременна… Все мои знакомые женщины всегда пугались задержек, а я им робко радовалась. Потом, когда у них начинались месячные, они радовались, а я, когда они у меня начинались, впадала в глухое отчаяние. Все у меня было наоборот…

Так вот, летом 1964 года у меня случилась самая серьезная задержка. Первые две недели я не обращала на нее внимания, чтобы не бередить лишний раз душу. Две недели было делом обычным. Потом, когда закончилась третья неделя, я позвонила Татьяне и пожаловалась.

— Значит, тебе пора на курорт, — сказала деловая Татьяна. — Это тебе предупредительный звонок. А кроме задержки, никаких неприятных ощущений нет?

— Вроде нет, — прислушавшись к себе, сказала я.

— Как бы нового обострения не было…

— С чего? Я не переохлаждалась, давно не ем острого, не предаюсь излишествам, веду примерный образ жизни…

— А может, это у тебя от примерного образа жизни? — предположила Татьяна.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Мужика тебе надо! — отрезала Татьяна. — Постоянного. Сразу все расстройства и дисфункции пройдут… И может, еще и ребеночка ему родишь… Может, он тебя пробьет, если регулярно… Капля камень долбит.

— Хорошо, — разозлилась я. — Я не против. Давай. Только не такого маньяка, как ваш Виктор…

— Причем тут Виктор?

— Это была твоя кандидатура.

— И на старуху бывает проруха, — сказала Татьяна.

— Только хорошо бы не за мой счет…

— Слушай, Маня, а ты помнишь Алика?

— Какого?

— К которому мы за грибами в Алабино ездили, когда ты с Принцем в лесу познакомилась?

— Разве такое можно забыть? — усмехнулась я.

— Он еще не женат…

— На тебе, Боже, что нам негоже, — сказала я.

— И чем тебе Алик не нравится?

— Тем же, чем и тебе.

На это ей возразить было нечего.

— И что же ты собираешься делать?

— Подожду пока, а потом действительно поеду или в Куяльник, или в Саки…

— А может, тебе сперва поехать, а потом подождать? — спросила Татьяна.

— Я посоветуюсь с Ольгой Николаевной, а потом решу, как быть. Но все это очень некстати. Мы с Надеждой Ивановной расширяться задумали и нахватали заказов выше головы…

Ольга Николаевна была, если вы помните, заведующей гинекологическим отделением во Второй градской больнице, где мне сделали тот проклятый аборт, после которого я чуть не загнулась…

6

Так прошла еще неделя. Каждое утро Татьяна мне звонила и спрашивала:

— Ну и где твои месячные?

— Где, где… Сама знаешь где! — раздраженно отвечала я.

— Надо что-то делать! — твердила Татьяна. — Это не шутки. Что-то у тебя не так… Хочешь опять с воспалением свалиться?

— Не каркай, — обрывала ее я.

На пятой неделе задержки я позвонила Ольге Николаевне. Она оказалась в отпуске.

— Иди в свою консультацию, — сказала Татьяна, когда я ей пожаловалась на судьбу.

— Ну и что это даст? Мне скажут, что у меня дисфункция. Я знаю, что у меня дисфункция. Мне скажут, что мне нужно грязелечение. Я знаю, что мне нужно грязелечение. Мне нужен врач, который наблюдает меня постоянно, который может определить динамику болезни.

— Иди в районную консультацию, — упрямо повторила Татьяна.

— У тебя тяжелый характер. Там у меня даже истории болезни нет.

— Иди в консультацию…

Я пошла в консультацию. Только для того чтобы доставить удовольствие Татьяне. Там очень удивились, узнав о моем существовании. По их разумению, я должна была у них появиться лет десять назад.

Молодая врачиха, не старше меня, посмотрела меня, раз решила мне одеться, сняла перчатки, что-то глубокомысленно написала на листочке и протянула его мне.

— Что это?

— Направление на анализы. Получите результаты анализов и приходите. А так я пока ничего сказать не могу… Может, и действительно у вас дисфункция, хотя… Нет, ничего пока не могу сказать.

— Я так и думала… — не удержалась от реплики я.

— Что вы так и думали? — насторожилась врачиха…

— Что придется сдавать анализы… — сказала я.

Странно устроены эти врачи. Я ей минут двадцать наизусть рассказывала историю моей болезни, называла фамилию Ольги Николаевны, которую она прекрасно знала, так как та вела у них в институте гинекологию, и все равно, все выслушав и записав, она направила меня на анализы…

На следующее утро я добросовестно сдала анализы. Это было в субботу. А в понедельник я пришла на прием к врачихе. Кстати, ее звали, как следовало из таблички на двери, Роза Андреевна.

Когда я, отсидев положенную очередь, вошла к ней в кабинет, она встретила меня озабоченным взглядом и, даже не предложив присесть, попросила раздеться…

Осматривала она меня дольше, чем в прошлый раз. Я вообще-то не очень люблю эту процедуру, а тут у меня даже сердце защемило от тяжелого предчувствия. Значит, действительно плохи мои дела, решила я.

Когда я оделась, она пригласила меня присесть к своему рабочему столу и, нервно покрутив авторучку, наконец сообщила:

— У вас, Мария Львовна, восьмая неделя беременности… Я бы это могла сказать и в прошлый раз, но вы мне заморочили голову своим бесплодием и своей дисфункцией…

— Так что — мне через месяц рожать? — ничего не соображая, спросила я.

— У вас не восемь месяцев, а восемь недель. А рожать, если все будет хорошо, вам придется через семь месяцев…

Мы некоторое время посидели молча… В голове у меня был полный сумбур, мысли мелькали с такой скоростью, что я не могла из себя извлечь ни одного слова. Но вдруг меня точно ледяной водой окатили.

— Роза Андреевна, — сказала я, взяв ее за руку и глядя ей в глаза, — вы представляете, что будет со мной, если это окажется ошибкой?

Она положила свою руку поверх моей, слегка сжала и ободряюще улыбнулась:

— Я думала об этом перед тем, как сказать вам о беременности. Я отвечаю за свои слова… Теперь все зависит от нас… Мы не должны потерять этого ребенка.

— Девочку! — сказала я.

— Хорошо, — сказала Роза Андреевна, — пусть будет девочка.

7

Прямо из консультации я пошла к Татьяне.

— А кто тебя, дуру, послал в консультацию?!!! — завопила она и повисла у меня на шее.

Я осторожно разжала ее руки.

— Полегче, полегче, а то рожу раньше времени…

— Да ты что, ты знаешь, какой он сейчас? — замахала на меня руками Татьяна.

— Не он, а она. Девочка.

— Это в консультации определили? — удивилась Татьяна. — В восемь недель?

— Это я определила.

— Почему?

— Потому что я так хочу!

Танькино лицо скривилось и она заревела, уткнувшись в мою грудь.

— Манька, дура, я так рада за тебя, так рада…

— А почему меня не тошнит? — спохватилась я.

— Еще натошнишься… — блаженно улыбаясь, пообещала Татьяна. — Коляску и кроватку не покупай… А что мы с отцом будем делать? — вдруг озабоченно спросила она, отстраняясь от меня.

— А ничего… — махнула рукой я. — Да и при чем тут отец? Он же не виноват… Я сама его в кровать затащила…

— Ты думаешь, это тот самый гитарист?

— А кому же еще быть? После него у меня никого не было. С Олжасом у нас до этого не дошло…

— Это не дело, — нахмурилась Татьяна. — Надо найти отца!

— Если сам не объявится, то где его найдешь? — вздохнула я.

— Да я его из-под земли достану! — сурово сдвинула свои круглые бровки Татьяна. — Ты же и не искала его как следует. Если он не профессионал, то мы его найдем!

— В каком смысле «профессионал»?

— Ну, если он не зарабатывает таким образом… — слегка смутившись под моим взглядом, пояснила Татьяна. — Кто-то же из твоих друзей его привел…

Мы взялись за телефон. На этот раз позвонили даже моим переводчицам. Именно этот звонок и оказался продуктивным. Алла Лосева, вникнув в суть дела, сказала, что видела, как этот Родион о чем-то очень по-свойски разговаривал со вторым музыкантом — не с тем, у которого бачки, а с другим, пышноволосым красавчиком. И, кажется, кто-то кому-то передал ключи. Понятно, что она говорила об Игоре Кантюкове.

Найти того было сложно. Он был из Тулы, жил в Москве недавно и еще не имел собственный квартиры. Постоянно снимал. И, как правило, без телефона. Обычно он сам мне звонил.

Мы подумали, что Костя наверняка знает, где тот живет, и стали искать Костю. Его мама нам сказала, что после гастролей он улетел в Сочи в дом отдыха «Актер». Через полчаса мы узнали сочинский телефон и разговаривали с дежурным администратором. Вернее, разговаривала Татьяна. Она взяла дело поисков в свои руки, дабы мне лишний раз не волноваться в моем положении…

Кости, разумеется, на месте не оказалось. Да и какой дурак будет сидеть в номере в одиннадцать часов? Татьяна сказала, что позвонит в половине третьего, когда Костя закончит обедать, и попросила, чтобы он подождал у телефона.

Автоматической связи по коду еще не было и мы звони ли через телефонистку. Когда нас соединили, было уже пятнадцать минут четвертого.

Трубку схватил сразу Костя.

— Алло, Костя, — сказала Татьяна, — это Таня… Машина знакомая… Маши… — Она назвала мою фамилию. — Сейчас с вами будет говорить Маша…

Она передала мне трубку. — Костя!

— Алло! Алло! — испуганно кричал в трубке Костя. — Кто говорит?

— Ну это я, Маша.

Он наконец меня узнал.

— А кто говорил до этого?

— Это моя подруга, Татьяна… Маленькая такая, ты ее знаешь…

— Что случилось? — замогильным голосом спросил Костя.

— Ты случайно не знаешь последний адрес Игоря Кантюкова?

— А что случилось, что?

— Ничего не случилось, просто нам нужен адрес Игоря Кантюкова.

— И только из-за этого весь хипеш?

— Ну да…

— Ну вы, блядь, девки, даете! — в сердцах сказал Костя и повесил трубку.

Правда, вечером он позвонил сам и, подробно обо всем выспросив, сказал, что Родион — двоюродный брат жены Игоря. Он морской офицер и служит где-то на Севере. В Москве он был проездом. Игорь же снимает квартиру в Тринадцатом проезде Марьиной рощи, третий или четвертый дом от конца, по правой стороне. Точного адреса Костя не помнил, но подробно объяснил, что в глубине двора у них дощатый туалет, на котором нарисована мелом Спасская башня Кремля, а на ее курантах пятнадцать минут первого. Справа от этого Кремля железная лестница на второй этаж. Там и живет Кантюков.

В тот же день мы нашли и Кремль, и лестницу. Не нашли только Кантюкова. Словоохотливая хозяйка нам объяснила, что они вместе с женой два дня назад уехали отдыхать на Байкал, потому что Ирина, жена Игоря Васильевича, родом из Иркутска. Когда они приедут, она не знает, но заплачено у них до Нового года.

Когда мы покинули этот двор, Танька упрямо сказала:

— Штаб Военно-морского флота находится в Большом Козловском переулке.

— А ты откуда знаешь?

— Там Павлик, Зинкин хахаль, работает завстоловой.

— Ты с ума сошла, — сказала я. — Мы ведь даже фамилии его не знаем.

— Зато у него редкое имя — Родион.

— Кто тебе по имени будет его искать?

— Павлик и будет…

— Позорище-то какое! Мать-одноночка разыскивает отца своему ребенку. Да ни за что!

— Ты не о себе думай, ты о ребенке думай! Вырастет ребенок, протянет к тебе свои тонкие ручонки и спросит: где мой папа? Что ты ему ответишь?

— Не ему, а ей, — автоматически поправила ее я. — Тем более девочке, ранимой и беззащитной. — Что-нибудь отвечу… — сказала я.

8

Не знаю, предпринимала ли Татьяна, вопреки моему категорическому запрету, какие-либо шаги для отыскания Родиона, но мне она ничего по этому поводу не говорила. Но даже если и предпринимала, У нее, судя по всему, ничего не получилось. Хотя я готова с ней согласиться, что не так уж и много среди флотских офицеров Родионов.

Надо ли говорить, что я была самой прилежной и исполнительной пациенткой у Розы Андреевны. Я выполняла все ее предписания. Соблюдала специальную диету, делала гимнастику для беременных, много гуляла, ходила по музеям, слушала прекрасную музыку, старалась не нервничать…

Мы с ней быстро подружились. Я, конечно же, пошила ей пару вещичек и стала называть ее Розочкой. Она была старше меня только на два года. Оказалось, что она прекрасно знает Славкину жену. Они учились на параллельных потоках. Она даже знала некоторые работы моего деда.

Она была замужем, и мы несколько раз собирались впятером. Они пили коньячок, а я яблочный сок, потому что от виноградного может пучить, объясняла мне Розочка.

Я решила назвать девочку в честь бабушки Аней. И очень мучилась по этому поводу. Конечно, если б у меня были две дочери, то я назвала бы одну в честь бабушки, а другую в честь мамы Лизой.

Я так далеко уносилась в своих мечтаниях… Ведь если я рожу один раз, значит, он действительно меня пробил… Значит, я смогу родить и еще… Много детей я не хотела, но два, а еще лучше три ребенка — это было бы полным счастьем.

К Родиону я чувствовала огромную благодарность и даже нежность… Я с удовольствием вспоминала, как чарующе он поет, какой он весь из себя складный, крепкий, надежный, какие правильные у него черты лица. Девочка должна получиться красивая. То, что он слегка лысоват, — это неважно. Волосы Анечка возьмет у меня… А то, что он так ушел, почти не попрощавшись, и не дал о себе знать — это я сама виновата. Не надо искушать человека без любви, из пустого каприза, чтобы скрасить одиночество…

И правильно сделал, что убежал от меня, как от огня. Кому нужна такая жена, которая сама тянет мужика в постель в первый же вечер. Может, он вовсе не такой. Может, он, как настоящий советский морской офицер, имеет высокие моральные принципы. А то, что согласился лечь… Не отбиваться же ему от пьяной бабы, тем более от именинницы…

То, что я была немножко пьяна в тот вечер, сильно меня беспокоило. Я очень долго не могла заговорить с Розочкой на эту тему, но наконец решилась и высказала ей свои сомнения.

— А много ты выпила? — озабоченно спросила она.

— Не помню, но прилично… Бокала три или четыре вина…

— Какого?

— «Мукузани».

— А он… — она запнулась, не решаясь назвать Родиона по имени.

— Я за ним не следила.

— Но он был пьяный?

— По-моему, нет… Всю посуду мне перемыл…

— Тогда ничего страшного. Вы же с ним не алкоголики во втором поколении. А случайная выпивка большого значения не имеет. Ты даже не представляешь, какая у тебя в организме защита от подобных случайностей…

У меня просто руки чесались пошить Анечке всякие там распашонки, ползунки, пинеточки, связать рукавички… Но Розочка и Танька в один голос запретили мне это делать. Нельзя, сказали они, что-то заранее готовить, пока ребенок не родился.

Но мечтать-то было можно. Сколько ночей я провела в сладких грезах о том, как я буду учить Анечку всему, что знаю и умею. С грудного возраста обязательно французский язык. Обязательно шитье. Нужно будет купить ей игрушечную прямострочную машинку. Пусть одевает своих кукол. Так с игрой и научится. А я ей все покажу.

Научу ее играть на фортепьяно. Это нетрудно. Всегда будет себя легко чувствовать в любой компании. И пусть с детства много рисует. Это развивает воображение и вкус. Мы будем ходить с ней по музеям. Я буду ей все рассказывать, объяснять. Она будет воспитанной девочкой и мне будет не стыдно пойти с ней в любую компанию.

Я научу ее хорошим манерам, и она будет чувствовать себя свободно на людях.

А книги! Господи, сколько ей предстоит прочитать прекрасных книг. Сперва я буду ей читать, потом вместе, потом она начнет читать сама…

Какое счастье, что у меня сохранились все мои детские книги. Хорошо бы, чтобы первая ее книжка была, как и у меня, «Кукла». Это дивная история из «Отверженных» Виктора Гюго, изданная отдельной книжкой. Там Жан Вальжан дарит сиротке Козетте куклу и забирает ее от злых приемных родителей, которые обращались с ней как с маленькой рабыней… я помню, как я плакала от жалости и от счастья одновременно, когда читала эту тоненькую книжку… Я научу ее готовить и вести домашнее хозяйство. Я научу ее всему, чему научила меня бабушка…

9

В жизни каждого человека бывают какие-то роковые числа, дни недели, месяцы… Для меня таким роковым месяцем всегда был октябрь. 4 октября 1957 года, в день запуска первого спутника, я впервые осталась у «академика», и вы знаете к чему это привело…

В октябре в первый раз уехал Принц, и я валялась две недели в слезах. В октябре же в туманную холодную ночь я пыталась переплыть Финский залив на рыбацкой лодке…

21 октября 1964 года я получила заказную бандероль с уведомлением о вручении.

Она и внешне была похожа на ту, что я получила от Принца со своими письмами. Только адрес на ней стоял другой, совершенно незнакомый:

«Мурманская обл. Пос. Полярный, Зарубину Р. М.»

С замирающим сердцем я содрала оберточную бумагу, под которой оказалась картонная коробка из-под ботинок ленинградской фабрики «Скороход». В коробке лежали перевязанные шпагатом три пачки писем. На каждом был аккуратно выведен мой адрес, имя и фамилия.

Конверты были заклеены. Они были без марок и почтовых штемпелей. Зато в том месте, где обычно клеют марку, в правом верхнем углу стоял номер в кружке. От 1-го до 98-го. Под тремя перевязанными шпагатом пачками писем лежал сложенный пополам листок бумаги, на котором значилось: № 0.

Прежде всего я развернула его.

«ДОРОГАЯ МАШЕНЬКА!

Простите, что я так панибратски обращаюсь к Вам, но за эти четыре месяца бесконечных разговоров с Вами я так свыкся с мыслью, что Вы есть в моей жизни… Вы мне так дороги и близки, что я позволю себе называть Вас именно так…

Все эти четыре месяца я находился там, откуда нельзя ни написать, ни позвонить, ни даже дать радиограмму.

Но не разговаривать с Вами я не мог. Я начал писать Вам. Я понимал, что, возможно, вы эти письма получите слишком поздно… Но я не мог молчать. Чувство, которое вы посеяли во мне, бурно росло и требовало выхода. Оно как та трава, что весной пробивает асфальт. Простите мою высокопарность, но точнее не скажешь…»

В первом письме он писал:

«Простите, что не разбудил Вас. Было жалко и побоялся. Вы были так очаровательно безрассудны ночью, что мне стало страшно увидеть в ваших глазах сожаление о том, что случилось…

…Я понимаю: то, что произошло, — это „еще не повод для знакомства“, как говорится в известном анекдоте, но я очень хотел бы, чтобы наше знакомство продолжилось. Может быть, узнав меня получше из этих писем, вы захотите меня снова увидеть…

…С вами что-то происходит. Я понимаю, что вовсе не я причина вашего безрассудства… Как бы мне хотелось успокоить Вас, убаюкать, заставить улыбаться не нервно, а радостно…»

Он меня дважды пробил. Я читала все его девяносто восемь писем и ревела… Сладостно, успокоенно, облегченно…

Как раз в это время позвонила Татьяна, а я не могла ей толком слова сказать по телефону.

Она тут же вихрем примчалась. Единственное, что я ей смогла сказать:

— Читай…

Она читала и тоже ревела… Потом она высморкалась, подняла свои глаза с размазанными ресницами к потолку и, крепко сжав маленькие кулачки, сказала:

— Бог есть!

В последнем, девяносто восьмом письме он писал:

«Возможно, у меня никогда в жизни не будет столько времени, чтобы высказать все это вслух — глаза в глаза — но бумага все же имеет некоторое преимущество перед устной речью. Пишешь медленнее, чем говоришь, а, значит, успеваешь обдумать каждое слово… Я прошу Вас стать моей женой. Это самое обдуманное предложение в моей жизни. Я люблю Вас. Я хочу, чтобы Вы были счастливы. Я хочу, что бы Вы были матерью моих детей.

Страшно подумать, через несколько дней Вы получите мою посылку и узнаете все…

Судьба поставила нас в жесткие условия. Я не смог объясниться с Вами в то утро, хотя уже провидел все, что произойдет с моим сердцем. Я побоялся и не захотел Вас будить. Да и бесполезно было это. Вы бы не поверили ни одному моему слову… Может быть, из-за этого я уже потерял Вас. Но это означает, что Вы нашли свое счастье… Не хочу сказать, что меня это утешит, но все же…

Я еще некоторое время по долгу службы должен оставаться в расположении своей части. Но я смогу позвонить Вам. Ваш телефон мне дал без Вашего разрешения Игорь, Вы уж не сердитось на него за это. А также за то, что он привел меня. Ему просто было некуда девать меня в мой последний вечер в Москве… В конце концов, это может стать моим единственным звонком… Если, как говорится, поезд ушел… или вообще по этой дороге поезда не ходят, я Вас не буду беспокоить ни звонками, ни письмами.

Надеюсь, что к тому времени Вы уже прочтете все, что я Вам написал, а я буду уверен, что вы получили посылки, так как мне уже вернется уведомление о вручении…

Я буду звонить из нашей тъмутаракани, связь, как обычно, будет плохая, я буду вынужден разговаривать под прицельными взглядами телефонистки и целой очереди ждущих своего звонка людей. Будет очень трудно говорить о чем-то важном, главном, да мне и не нужно от Вас много слов. Вы мне скажите — да или нет? Все остальное не имеет значения. Если Вы скажете да, то у нас еще будет время посмотреть друг другу в глаза. Я смогу вырваться в Москву суток через двадцать пять. Если нет, то причины отказа мне лучше не знать. Значит, ДА или НЕТ. Эти два слова я отличу при самой плохой связи…»

Всегда Ваш Сладкий Ежик.

P. S. «Мне очень понравилось, как Вы называли меня в ту ночь, хотя до сих пор не могу понять, как Вам пришло это в голову при моей лысине. Будет очень грустно, если я никогда больше этого не услышу».

Я считаю, что это Бог не допустил никакого двадцать девятого. Какое счастье! Я слышала, что люди, попадая в беду, начинают верить в Бога. Я же поверила в Него, когда стала счастливой.

Не было у меня двадцать девятого, а был только единственный…

Двадцать Восьмой

(1964–1985 гг.)

1

Он позвонил через несколько дней. Я чуть не сорвала голос.

— Алло, алло, — исступленно кричала я, — ты меня слышишь?

— Слышу. Хорошо слышу! — отвечал он таким испуганным, таким родным голосом.

— Я говорю ДА. Ты слышишь меня? Почему ты молчишь?

— Я слышу тебя.

— Ты понял, что я сказала?

— Да.

— Повтори, что ты понял.

— Я понял, что ты говоришь ДА. Я правильно тебя понял?

— Да, да, да! Очень правильно! Приезжай скорее! Как только сможешь!

— Как только смогу… — ответил он. Вот и весь разговор.

2

Он прилетел в Москву через месяц после этого звонка.

Он еще много раз звонил. Наши разговоры по телефону мало отличались от первого. Но главное мы слышали…

Когда он пришел ко мне, то живота у меня еще почти не было видно… И вообще я мало изменилась. У меня на лице не было характерных пигментных пятен, губы и нос не опухли, как это бывает у беременных.

Он пришел в форме капитана первого ранга, совершенно не похожий на того Родиона в свитерке на голое тело, которого я помнила. В форме он выглядел старше, монументальнее и еще надежнее…

Мы не бросились друг другу в объятия в первое же мгновение. Мы не были к этому готовы. Хоть у нас и было ощущение, что мы знаем друг друга всю жизнь, кое в чем нам пришлось начинать заново, с нуля…

Мы пообедали вдвоем по-семейному, словно это уже мой муж вернулся из дальнего похода, и я уложила его отдыхать и села на стул рядом с ним, и мы молчали, молчали, никак не могли намолчаться друг с другом…

Потом я взяла его руку, положила себе на живот и сказала:

— Там твоя дочь. Она вчера шевелилась… Как знала, что ты прилетишь… Странное ощущение… Ты когда-нибудь держал в руках цыпленка, когда он еще золотой, пушистый… Он сперва замирает от страха, потом так робко шевелит крылышками и головкой…

— Когда она появится? — встревоженно спросил он.

— Посчитай сам, — сказала я.

Он стал считать, загибая пальцы.

— В середине марта — сказал он и блаженно улыбнулся. — Я еще буду на острове…

— Где?

— На земле, на земле, — поспешил успокоить меня он. — Это мы так называем любую сушу.

— Почему?

— Так кругом же вода…

3

Как это выяснилось постепенно, Родион был командиром атомной подводной лодки, капитаном первого ранга, одним из самых блестящих офицеров советского Военно-морского флота. Служба его была страшно засекречена, и он о многом не имел права говорить даже жене… Единственное, что я узнала о нем сразу, — это его чин и то, что служит он недалеко от Мурманска на Северном флоте.

Только некоторое время спустя я узнала, что наутро после моего дня рождения он улетел в Мурманск и через день ушел на четыре месяца в «автономку», то есть в автономное плавание. Задача его атомного ракетоносца была нести боевое дежурство «в любой точке мирового океана». В каких местах они несли это боевое дежурство, я не знаю до сих пор.

Когда я возмущенно говорила, что и с дрейфующей льдины регулярно приходят письма и радиограммы, то и подумать не могла, что Родя может находиться не на этих пресловутых льдинах, а под ними…

Первым условием автономного плавания была его анонимность. Сами подплавы могли время от времени принимать короткие шифрованные радиограммы, но ответить на них не могли даже комариным писком, чтобы не обнаружить себя.

И не могли вернуться домой раньше строго обозначенного времени… В их служебных инструкциях не была предусмотрена ситуация, в которой они могли бы прекратить боевое дежурство. А получить на это особое разрешение командования они не могли, потому что не могли выйти с ним на связь и запросить разрешение на возвращение.

Их, правда, могли по каким-либо причинам отозвать, но история автономных плаваний не помнит такого случая.

После возвращения в родной порт командир корабля должен был составить подробнейший отчет о плавании. Поэтому Родион не мог прилететь сразу же по возвращении.

После того как командир сдавал отчет, его помещали на месяц-полтора в закрытый санаторий, расположенный где-нибудь подальше от моря.

В день моего рождения он утром как снег на голову свалился на Игоря и Ирину. Это была уже традиция. Каждый раз, возвращаясь из подмосковного санатория в свою часть, он на день или два заезжал к двоюродной сестре.

Я потому так подробно описываю сложные обстоятельства его жизни, что буквально с того момента, как он позвонил ко мне в дверь, они стали моими обстоятельствами.

В тот месяц, что Родион обязан был провести в специализированном санатории ВМФ, мы сумели расписаться и почти весь этот месяц провели у меня. Родион сумел уговорить главврача санатория, и тот отпускал его, требуя только, чтобы Родя прошел обязательные процедуры и обследования.

Вот когда по-настоящему пригодилась моя «Волга». Мы ездили в санаторий через день как на работу. Вел машину обычно Родион. Там в поселке Полярный у него был «Москвич», на котором там некуда было ездить, а Родион очень любил водить машину и скучал по рулю.

— Неужели тебе на море не надоело рулить на своем корабле? — как-то спросила его я. Тогда я еще не знала, что это подводная лодка.

Он рассмеялся:

— Неужели ты думаешь, что командовать кораблем — это крутить штурвал? Там мне в руки ничего кроме микрофона и авторучки брать не приходится…

После этого плавания его корабль, как я это поняла, становился на ремонт. Может быть, я поняла все неправильно. Одно лишь было точно — в следующее плавание он должен был уйти лишь в апреле будущего года. Поэтому он облегченно вздохнул, когда подсчитал сроки рождения ребенка.

Но после санатория он, естественно, должен был вернуться в свою часть. Служба его не останавливалась, пока корабль был в порту…

Разумеется, я решила ехать с ним.

Даже практичная и скептическая Татьяна, узнав о моем решении, тяжело вздохнула и сказала:

— Конечно! За таким и я бы поехала… Княгиня ты наша Волконская… Кстати, она тоже была Мария.

— Не стоит над всем на свете смеяться, — обиделась я. — Но, если разобраться, там не так уж и холодно. Это не Забайкалье — Гольфстрим греет. Да и Родя не каторжанин на Петровском заводе, а капитан первого ранга.

— Да, — мечтательно сказала Татьяна. — Родя у тебя сказка! Но все равно это не Сочи…

И действительно, климат в поселке Полярный меньше всего был похож на сочинский. Там и в самом деле было теплее, чем это можно было ожидать, и Кольский залив, как и все Баренцево море, зимой не замерзал, но ветры, снежные бури…

Поселок Полярный (наверное, сейчас это уже город) тогда, в 1964 году был в основном деревянный. Сотни серых от мокрых ветров домишек, окруженные слепленными из чего Бог пошлет кособокими заборчиками, карабкались по сопкам верх, и потому пологие склоны сопок, обращенные к проливу, были словно укрыты лоскутным одеялом. Только одеяло это было составлено не из разноцветных, а из серых лоскутков самых различных оттенков.

Вообще серый и белый цвета в Заполярье, как я заметила, были преобладающими…

Военный городок располагался несколько на отшибе и был огорожен бетонным забором с большими железными воротами, на которых были приварены металлические якоря со звездами. По якорю на каждую створку.

В центре городка стояли несколько трехэтажных домов из серого силикатного кирпича. В одном доме был штаб, в остальных жил высший комсостав. В этом доме и была одно комнатная квартирка Родиона.

Когда я ехала, то немножко опасалась застать обычный холостяцкий беспорядок, прикрытый торопливой уборкой и оттого еще более вопиющий, но его жилище меня поразило своей основательной, уютной приспособленностью к житью. Все было разумно, все было под рукой…

Меня порадовало количество моих любимых книг, уместившихся в этом скромном пространстве. Открытые книжные стеллажи шли по всем стенам. В них были оставлено углубление для двух кресел и треугольного журнального столика на изящных стройных ножках.

Письменный стол украшала бронзовая лампа под зеленым стеклянным абажуром и два бронзовых же подсвечника. Платяной шкаф стоял в углу и был совершенно незаметен. На отдельной тумбочке — радиола «Эстония», мечта радиолюбителя, а вся тумбочка была забита пластинками, среди которых я тоже встретила много старых знакомых.

Перед просторной софой стоял так же вписанный в книжную стенку телевизор «Рубин» самой последней модели.

На кухне был образцовый, «флотский» порядок, которому могла позавидовать любая рачительная хозяйка. Я даже задним числом постыдилась за свою кухню.

Так что мой переезд мало чем походил на подвиг княгини Марии Волконской. Я попала в почти привычную среду. Не было в его квартире только швейной машинки, которую он строжайшим образом запретил мне брать. Он вслед за Розочкой говорил, что беременным сидеть, согнувшись за швейной машинкой, вредно. А у девочки от постоянного стрекота может развиться нервный тик.

Так что дело мне пришлось передать в надежные руки Надежды Ивановны. Она в голос плакала, расставаясь со мной, и обещала откладывать мою долю прибыли от нашего швейного предприятия. «Машины, оверлоки — наши общие, — говорила она, — модели и лекала ваши, клиентки ваши, голова и имя ваши, только ноги мои. Я как бегала, так и буду бегать… А если что, то вы в письме мне все напишете и ваши новые модели пришлете. А я их выполню. Вы же доверяете мне?»

Да, я доверяла ей. У нас уже выработалось такое взаимопонимание, что я могла ей на ресторанной салфетке набросать общую идею платья, и она была способна самостоятельно довести ее до ума.

В общем, я ей сказала, что деньги пусть она откладывает, они не портятся (счастливые времена, когда можно было сказать такое), в крайнем случае пустим их на развитие. Я же в деньгах совершенно не нуждалась. Родион зарабатывал более чем достаточно.

Квартиру я временно оставила на Надежду Ивановну. То есть квартира оставалась моей, я и не думала оттуда выписываться, но пока меня не было в Москве, в ней жила и работала Надежда Ивановна, так как у нее с жильем тогда еще было туго.

Сперва я думала поселить в квартире Татьяну с Юриком и Женькой, но у них весной 1965 года достраивалась кооперативная квартира в Кузьминках.

Мужское общество военного городка приняло меня с восторгом, а женщины — сперва настороженно… Но потом, когда я с помощью Тасиного «веригаса» внесла большое разнообразие в гардероб всего городка и они убедились, что, кроме Родиона, для меня никого не существует, они горячо меня полюбили.

Тася работала заведующей офицерской столовой и была вольнонаемной. Она развелась со спившимся и уволенным по этой причине мужем мичманом и три года жила одна. Мы с ней сошлись в первые же дни. Она была миниатюрная и чем-то напоминала Татьяну. Только слишком много курила, причем папиросы «Беломорканал», и обесцвечивала волосы перекисью водорода.

Жила она в собственном крошечном домике рядом с военным городком. Она была лихая деваха. Бывало, потянется, выгнется всей спиной, как кошка, сладко зажмурится и скажет:

— Ох, скорее бы Первое мая…

— А я больше Новый Год люблю, — в первый раз простодушно возразила ей я.

— Нет, Маруся, Первомай — мой праздник. В мае все жены с детьми на юг отправляются… А мужики все — мои. Я все лето живу как в гареме… Могу хоть каждый день нового выбирать…

Увидев округлившиеся мои глаза, она тут же заверила меня:

— Твой не в счет. Он был круглый год свободен… — и, ломая папиросный окурок в пепельнице, закашлялась сочным мужицким кашлем.

В первый раз я прожила в Полярном всего три месяца, но самых тяжелых, темных, зимних.

Потом, случалось, я жила там и по полгода. Это зависело от того, где был Родион. Когда он уходил в «автономку», я уезжала в Москву или куда-нибудь на юг.

В последних числах февраля Родион привез меня рожать в Москву.

4

Спустя ровно девять месяцев, после моего дня рождения и, стало быть, зачатия, день в день, 14 марта 1965 года я родила мальчика. Мы назвали его Львом в честь моего папы.

Так решил Родион.

— У тебя так мало сохранилось материальных свидетельств его существования, — сказал он. — Пусть сын каждый день напоминает тебе о нем.

Когда в родильном доме Второй градской больницы Ольга Николаевна, лично принимавшая у меня роды, показала мне мальчика, я чуть не лишилась сознания.

Если вся жизнь с девочкой, ее воспитание были десять раз мною спланированы и уже пережиты в уме, то с мальчиком я решительно не знала, что делать… Чему его учить? Ведь не шитью же и кулинарии?

Положим, французский язык и мальчику не повредит знать, а заниматься музыкой ему сам Бог велел, имея такого потрясающе музыкального отца. А все остальное? Таким образом почти все мои планы на будущее рухнули.

Зато планы Родиона осуществились. Как потом он мне по неосторожности признался, ему всегда хотелось мальчика, с той первой минуты, когда я положила его руку на мой живот. Он только виду не подавал, зная, как я мечтаю о дочери.

Ну и я виду не подала, что разочарована… Да и какое там разочарование! Когда его в первый раз поднесли к моей груди, когда он розовыми крошечными губками поймал мой лопающийся от молока сосок, такое огромное, ослепительное счастье переполнило меня, что слезы брызнули из глаз и я испытала нестерпимое блаженство, сравнимое лишь с самыми яркими мгновениями любви. В одну секунду Левушка стал самым близким, самым неотъемлемым существом. Самой лучшей, большей и радостной частью меня.

Вы наверняка знаете термин «сумасшедшая мать». Так вот, в эту первую же секунду я стала целым сумасшедшим домом.

Когда мы с ним были уже дома, я ежесекундно подбегала к кроватке. При малейшем шорохе, вздохе или кряхтении. Когда, скажем, у него не сразу получалось пукнуть и он по этому поводу ревел, как пароходная труба, басом, то меня только силой можно было удержать от вызова врача.

А когда все было тихо, то я с замирающим от страха сердцем на цыпочках подкрадывалась к нему и подолгу вглядывалась в его блаженную мордочку, чтобы определить, дышит ли он…

5

Левушка рос замечательный, ласковый, улыбчивый, спокойный, но при этом тихо упрямый. Когда он чего-то хотел, он не требовал, не кричал, не закатывал истерик, падая на пол и дрыгая ногами, как некоторые дети, он молча этого добивался… Чаще всего он добивался свободы.

Он всегда выглядел старше своего возраста. В полтора месяца я относилась к нему как к трехмесячному. В три месяца я начала заглядывать ему в ротик, высматривая зубки, хотя до них было еще никак не меньше полугода.

Он раньше других детей начал держать головку, переворачиваться на живот, сидеть, ползать, потом стоять, держась за мои указательные пальцы. И все он делал старательно, как будто выполнял ответственное жизненное задание. Он был очень похож на Родиона…

Боже! Как же я любила их! Какой радостной, спокойной, счастливой любовью! Как мне было приятно любить их, заботиться о них, прощать их… Да-да, они оба были не такими, как я. Они оба были упрямы, сосредоточены на чем-то своем, куда мне доступа не было. И хоть я не особенно и рвалась в их мужские дела и тайны, но мне было порой неприятно на какой-нибудь обычный, самый простой вопрос вдруг видеть виноватую улыбку и знать, что он на этот вопрос не ответит никогда, даже под пыткой. Чувство долга было в них превыше всего.

Все, что я узнала о его службе, о его подлодке, о режиме дежурства, об условиях плавания, это я узнала от словоохотливой Таськи. А она — понятно от кого… Информаторов у нее, судя по всему, был полон городок. Особенно летом.

Однажды я не выдержала и рассказала Родиону все, что знала о его службе. Судя по каменному выражению его лица, я знала довольно много. Молча выслушав меня, он сказал только одну фразу:

— Чьи-то чужие недостатки не должны служить нам оправданием собственных.

Больше я с ним на эту тему не заговаривала. Я довольствовалась лишь тем, что сообщал он сам. А сообщал он немного: дату выхода в плавание и дату возвращения. Впрочем, последняя была всегда приблизительной.

Из разговоров в городке я уяснила, что подводные атомные ракетоносцы — основная ударная сила страны, но легче мне от этого не было…

Но, в конце концов, я умудрялась любить его даже за это.

А уж гордилась я им безмерно. Правда, любовь моя вызывала во мне противоречивые желания. С одной стороны, мне хотелось прижаться к нему, как к скале, как к могучему дубу, а с другой стороны, мне хотелось прижать его к груди, как Левушку… Взять одного на правую руку, другого на левую и баюкать, баюкать… Из этого я сделала вывод, что мое настоящее земное предназначение — быть матерью!

Кстати, я с такой жалостью отрывала Левушку от груди…

Будь моя воля, я бы его кормила до школы. Благо, молока хватало еще на двоих детей. Я с утра до вечера сцеживалась и ко мне за молоком ходили две женщины. Одна, совсем молоденькая девочка лет девятнадцати, пришла всего один раз, потом приходил ее муж, а вторая — одинокая женщина, которая вдруг в тридцать восемь лет надумала родить первого ребенка. Она всегда приходила сама, оставляла коляску внизу и поднималась со своей малышкой на руках. Ее дочку звали Маргарита.

Восхищаясь ее мужеством, я невольно примеривала ее судьбу на себя… Ведь это было именно то, к чему я себя готовила, то, что должно было со мной быть, не будь на свете Родиона.

Я была ему так благодарна за то, что он такой, какой есть, появился в моей жизни. В роддоме я как молитву, как заклинание, бесконечно повторяла его имя. Родион, Родион, Роди-он, Родил-он… И именно из этой благодарности и выросла моя любовь.

Странно… В моей жизни были две бандероли. Одна чуть не убила меня, а вторая возродила… Первая была от человека, которого я бесконечно любила, а вторая… Конечно же, я не любила Родиона так, как Принца. Там была романтическая любовь, яркая, сжигающая, может быть, чуть-чуть придуманная, чуть-чуть книжная, а эта… Та была самым главным в моей жизни, ее целью, а эта была самой жизнью. Одновременно и ее целью и ее способом… Та была ударом молнии извне, а эта была продуктом моей души. Она зародилась во мне. Я ее вырастила и сберегла сама…

Наверное, я что-то не так объясняю. Из меня плохой философ. Женщины-математики есть, физики, химики, биологи, поэты, драматурги, живописцы, скульпторы, пилоты, министры, асфальтоукладчицы, грузчицы, снайперы, даже космонавты уже есть, а вот женщины-философа я не помню. Татьяне я по-нашему, по-бабьи пыталась объяснить это так:

— Понимаешь, он для меня и отец, и мать, и сын, и муж, и любовник, и возлюбленный, и поклонник, и начальник, и друг…

— Скажи еще — и подруга… — обиженно проворчала Татьяна.

— В каком-то смысле да… Но не такая, как ты, — подольстила ей я. — Я все же не могу с ним быть настолько откровенной, как с тобой. Я ему почти ничего из своей прежней жизни не рассказала…

— Ну и правильно, — решительно одобрила Татьяна, — как моя матушка говорит: мужу-псу не заголяй жопу всю! В том смысле, что вовсе не обязательно ему знать все! Ему же самому от этого хуже будет…

— Так-то оно так, но это меня угнетает… Я не хотела бы, чтоб у меня от него были тайны…

— У него же они есть?

— Это не его, это военные тайны. Хранить их — его офицерский и гражданский долг.

— Ну ладно, Бог с ними, с его тайнами, — заторопилась Татьяна, — но если ты со мной такая уж откровенная, то скажи, как он?

— Что «как»?

— Да ладно тебе придуриваться. Как он в постели?

— Он неисчерпаем!

— В каком смысле?

— Во всех! — с гордостью сказала я.

С Татьяной мы теперь виделись редко. Ей очень далеко было ко мне ездить. От Павелецкого вокзала до своей Жигулевской улицы она добиралась на 145-м автобусе около часа. И притом в жуткой толкучке. Но зато телефон им поставили довольно быстро, примерно через год после новоселья. И вот таким образом мы отводили душу по телефону…

6

Образ жизни я теперь вела полуоседлый, если можно так выразится. Когда Родя был на берегу, я с Левушкой приезжала в Полярный, когда он уходил в поход, я жила или в Москве, или на юге.

На таком образе жизни настоял сам Родион. Я хотела постоянно, даже во время его «автономок» жить в Полярном. Когда мы об этом заговорили, он подошел к карте мира, которая висела у нас на кухне, постоял около нее, покачиваясь с носка на пятку и засунув руки в карманы, и спросил:

— Для тебя существенно быть ко мне на 15 процентов ближе?

— Что ты имеешь в виду? — не поняла я.

— Если ты будешь здесь, в Полярном, а не в Москве, то ты будешь ближе ко мне примерно на 15 процентов. По-моему, это никак не меняет сути дела.

У него было замечательное чувство юмора. Оно так помогало нам, особенно потом, когда настали тяжелые времена…

7

Левушке уже было полных пять лет, когда вся моя налаженная, абсолютно счастливая жизнь в один день сделалась адом…

Лева очень сильно любил отца, буквально бредил им.

Все его игрушки были связаны с морем. Это были бесконечные модели кораблей, подводных лодок, катеров, яхт. Он еще не знал, что папа подводник. Это еще была тайна… Когда Родион был дома, они могли часами возиться со своими игрушками, клеить, строгать, пилить. В Левушкиной комнате (бывшей бабушкиной) постоянно стоял запах клея и дерева…

Обычно мы ехали в Полярный после звонка Родиона, зная, что он уже вернулся из плавания. На этот раз Левушка настоял на том, чтобы мы встретили его там. Он особенно и не настаивал, но примерно за месяц до возвращения отца (дату, как я и говорила, мы всегда знали приблизительно) он начал рассказывать, как было бы хорошо, если б папа подошел к дому, посмотрел на свои окна, а там везде горит теплый свет. Он так и говорил — теплый… Или: как хорошо бы, если б папка открыл дверь своим ключом, а там мы, с цветами и с пирогами с капустой… Или: идет папка по улице, ничего не думает, и вдруг навстречу я один… А ты спрячешься за углом и потом как выскочишь, и мы как засмеемся на всю улицу…

Разумеется, после такой правильной и упорной осады мы оказались в Полярном за неделю до его предполагаемого прихода…

Я узнала, что пришла его лодка, наверное, через полчаса после ее швартовки в порту. Сам он появился только через сутки.

Мы устали его ждать. Я несколько раз порывалась бежать в штаб, но меня остановила Таська. Она сказала, что его видели живым и здоровым, только очень мрачным… И вообще, по поселку поползли тревожащие душу слова: авария, радиация, трупы…

Родион явился на другой день утром. Ему уже, конечно, успели сообщить, что мы приехали, и никакого сюрприза у нас не получилось. Пироги остыли.

Когда он позвонил в дверь, я даже не сразу решилась броситься к нему с объятиями… У него ввалились и как-то потемнели глаза, на лбу появились незнакомые морщины, резче прорезались носогубные складки… А главное, изменился его взгляд, словно он заглянул туда, куда людям заглядывать не следует.

Он, подхватив одной рукой вырвавшегося из-за меня Левушку, другой рукой обнял меня, прижал к себе и слегка похлопал по плечу, словно успокаивал, словно хотел сказать: ничего, ничего, и не такое случается… Переживем.

Встреча у нас была безрадостная. Впрочем, Родион взял себя в руки и улыбался настолько естественно, что Левушка почти ничего не заметил. Он только спросил:

— Папка, ты чего такой?

— Какой?

— Грустный.

— Устал очень, — ответил Родион.

— Почему?

— Был трудный поход.

— Почему?

— Корабль в море сломался… — Он быстро взглянул на меня, понимая, что до меня уже дошли слухи.

— Насовсем? — сдвинул бровки Левушка.

— К счастью, нет. Починили…

— А если б не починили?

— Тогда было бы очень плохо…

— А вы починили?

— Да, починили, — улыбнулся Родион. Я видела, чего ему стоила эта улыбка.

— А вы бы утонули, если б не починили? — вдруг спросил Лева.

— Мы же моряки! Мы же все умеем плавать! — воскликнул Родион. — Как же мы могли утонуть?

— А если до родного берега далеко? — серьезно спросил Лева.

— Далеко от родных берегов мы не плаваем, — сказал Родион.

— Это хорошо! — облегченно вздохнул Левушка.

В этом месте я выскочила на кухню, потому что не могла сдержать слез. И это я еще ничего не знала…

Ночью я осторожно спросила Родю:

— Ты можешь рассказать, что произошло?

— Я уже все рассказал, — ответил он.

Больше я его не спрашивала.

Весь месяц он уходил на службу рано утром, а возвращался около двенадцати ночи, измотанный до предела. Они с Левушкой почти не виделись. Я, как могла, стремилась облегчить ему жизнь. Но трудно помочь больному, если не знаешь, от чего его нужно лечить.

Вечером 22 декабря 1970 года ко мне прибежала залепленная снегом Тася и сказала, что Родя в госпитале…

8

В госпиталь я побежала одна, Тася осталась с Левушкой.

На улице был ад кромешный. Я пробиралась вслепую, держась за стены домов. Пурга была такая, что горящие фонари были едва видны, как бледные пятна, но никакого света вокруг себя не распространяли.

К нему меня не пустили. У него был тяжелейший инсульт. Обширное кровоизлияние в области темени и затылка. Он был в бессознательном состоянии.

То, что произошло на самом деле, я узнала от Таси через несколько дней. От кого она сама это узнала, мне не известно, но много лет спустя оказалось, что ее информаторы были точны.

На втором месяце «автономки», когда лодка находилась в режиме боевого дежурства и лежала на грунте на глубине двухсот метров в территориальных водах некого государства, случилось серьезное ЧП, произошел заброс температуры реактора и нарушение в системе охлаждения.

Мало того что они, находясь в водах предполагаемого противника, лишались силовой установки, но и промедление грозило взрывом типа того, что шестнадцать лет спустя прогремел в Чернобыле. Там от взрыва и от борьбы с его по следствиями пострадало много людей, а здесь погибли бы все. Кроме того, неизвестно как среагировали бы на взрыв ракеты, начиненные ядерным оружием. Трагедия под водой могла бы обернуться чем угодно, а при определенном стечении обстоятельств и третьей мировой войной.

Командиру предстояло принять решение. Собственно, у него и альтернативы не было. Он вынужден был послать людей в реакторный отсек на верную гибель. Нужны были добровольцы.

Это только в фильмах в таких обстоятельствах вся команда дружно делает шаг вперед. Вызвались идти в ядерный отсек не так уж и много, но гораздо больше, чем было нужно… Командиру самому пришлось отбирать троих. Он выбрал самых лучших.

Они провели в реакторном отсеке 12 часов и исправили систему охлаждения. Когда они вышли оттуда, то светились, как стрелки командирских часов. Через неделю не стало двоих, а спустя еще четыре дня умер третий.

Корабль свое задание выполнил. Пролежали на грунте еще два месяца. Изредка, когда акустики гарантировали, что в зоне видимости нет кораблей, высовывали кончик антенны, чтобы принять короткую шифровку с возможной корректировкой первоначального задания. Корректировка не поступила. Они вернулись в порт день в день, как и было намечено.

И все эти два с половиной месяца в холодильнике у них лежали три трупа.

В штабе о трагедии узнали, только когда лодка отдала швартовы.

Месяц шла разборка ситуации. Приехала высокая ко миссия из Москвы. Действия командира были признаны правильными и единственно возможными. И весь этот месяц Родион приходил домой, молча ужинал, если Левушка, который его подстерегал и изо всех сил старался не заснуть, все же засыпал. Если же нет, то он возился с сыном, шутил, смеялся. А у меня от его смеха мурашки бежали по коже. Я чувствовала, что над ним и над всеми нами висит беда…

Тела погибших все это время лежали в холодильнике, но уже на берегу. Дав заключение по аварии, комиссия ни как не могла решить, что же делать с телами. Высказывалось предположение сообщить родственникам, что матросы и руководивший ими старший лейтенант утонули при выполнении специального задания, чтобы не выдавать родственникам облученные трупы и чтобы те не везли их через всю страну…

Но от этой идеи отказались. Тогда решили провести похороны со всеми воинскими почестями в специальных освинцованных запаянных гробах и вызвать на похороны родственников, объяснив им все, что можно объяснить. Разговаривать с родственниками должен был Родион.

Они приехали не одновременно, так как одни добирались из Минска, другие из Пензы, третьи из Душанбе. Поселили их в гостинице. Родители одного из матросов, самого молоденького из них, весельчака и общего любимца, нашли Родиона в штабе. Отец накануне выпивал с кем-то из подплавов и, очевидно, от него узнал подробности трагедии. Он, и когда пришел в штаб, был выпивши. Он поймал Родиона в коридоре.

— Я все понимаю, каперанг! — сказал он, до скрипа стискивая зубы после каждого слова. — Ты поступил правильно, и Валька поступил правильно… Ты хоть знаешь, что его звали Валькой? Знаешь! Мне сказали, что ты хороший командир. И ты поступил как должен был поступить… А Валька поступил как герой… Но ты мне скажи, каперанг, почему ты из всех выбрал именно его?

Мать Валентина не сказала ни одного слова. Она стояла и смотрела на Родиона сухими безумными глазами.

— Потому, что никто лучше его не сделал бы… — ответил Родион и прошел в кабинет к командиру соединения. В приемной он вдруг замер и упал, обрушив на себя круглую вешалку с тяжелыми черными шинелями…

Когда звучали залпы салюта на похоронах, Родион их не слышал. Он был без сознания. Их слышала я…

9

В течение десяти дней он был на грани жизни и смерти. На третий день меня пустили к нему. Всю эту страшную неделю я просидела около него. Я сидела и держала его за руку. Я боялась упустить момент, когда он откроет глаза… Я почему-то верила, что если он откроет глаза и увидит меня, то все с ним будет хорошо… Я сама себя назначила ему как лекарство.

Когда я начинала валиться со стула, врачи уводили меня в дежурку, где я засыпала часа на два-три. Потом, словно у меня над ухом гремел похоронный залп, внезапно просыпалась и бежала в его палату.

Не знаю почему, но меня еще долго преследовали эти залпы. Это была самая настоящая звуковая галлюцинация. Возникала она обычно по ночам. Я вздрагивала, просыпалась и после этого уже не спала до утра.

Заботу о Левушке в эти дни полностью взяла на себя Тася. Он все время спрашивал, когда папа придет. Мы ему сказали, что папа опять ушел в плавание. Он привык к этому слову за пять лет своей жизни. Мы не стали пугать его словом болезнь…

Потом, когда я начала ходить в госпиталь как на работу, каждый день, я была вынуждена отдать его в детский садик. И сказала, что устроилась на работу. Он пошел в садик без всякой охоты, но и не высказывал своего неудовольствия.

Словно все чувствовал…

Родион открыл глаза на одиннадцатый день и не узнал меня. Единственное слово, которое он начал выговаривать месяц спустя, было слово: «вода». И врачи не знали, то ли он хочет пить, то ли имеет в виду ту воду, которая окружает всю сушу и делает ее островом. Но ему всегда давали пить из кружки с носиком. Если он не хотел пить, то сжимал губы. Это единственное, что он умел в первый месяц.

Я приходила в госпиталь каждый день. Это была моя работа. Я помогала ему облегчиться, мыла его, каждый день меняла под ним простыни, кормила его с ложечки, слегка приподняв верхнюю половину кровати.

Много раз я вспоминала свои пророческие слова, сказанные Татьяне, что Родя для меня все: и отец, и мать, и сын, и муж, и любовник, и возлюбленный, и поклонник, и начальник, и друг… Да, теперь он для меня был месячным сынком, только очень тяжелым…

И как самой большой наградой любой матери служит первая осмысленная улыбка этого маленького комочка живой, дорогой, но еще бессмысленной плоти, так же и я ждала себе в награду его первый осмысленный взгляд. Но он еще долго не узнавал меня… Вернее, узнавал и даже выражал глазами радость и нетерпение. Но я для него была только источником питания.

Когда же соседи по палате говорили ему: «Родион, твоя жена пришла, посмотри, какая она сегодня красивая», он не реагировал. Но на слово «обед» он обязательно скашивал зрачки в сторону двери. Ему было все равно, кто принес пищу, я или матросик-санитар.

Кормить его было трудно. Это был мучительно долгий процесс. Он очень медленно жевал, несмотря на то, что вся пища, которую я ему давала, была тщательно перемолота и протерта. Сперва я мучилась с ситом, часами протирая разваренное и перемолотое два раза куриное мясо, но потом Тася надоумила меня купить гедеэровский кухонный комбайн, в котором был мощный миксер, и одной проблемой у меня стало меньше…

Отсутствием аппетита он, слава Богу, не страдал, и кормление иной раз растягивалось на целый час. Это в обычные дни, а когда ему становилось хуже, то он забывал глотать… Наберет пищи в рот, пожует, пожует ее несколько раз и замирает с полным ртом… Уж как я его уговаривала: «Родечка, миленький, ну проглоти, ну нельзя же так, ты заснешь и подавишься…» Иной раз до слез… Доходило до того, что я маленькой ложечкой аккуратно начинала выковыривать из его рта все обратно… А что поделаешь?

Зато когда он был в нормальном состоянии, то насытившись, сжимал губы. В первые два месяца единственное, что он умел делать — это открывать рот, жевать, глотать и закрывать рот. Единственное слово, на которое он реагировал, было слово «обед», единственное слово, которое он выговаривал, было слово «вода».

10

Через два месяца он меня узнал. Когда я пришла, чтобы покормить его в обед, он еще спал. Я не стала его будить.

Обед у меня все равно был в термосах и остыть не мог.

Я сидела на своем обычном месте около его кровати и смотрела на него. Какое счастье, что у него не было пареза, то есть наполовину парализованного лица с отвисшей, мокрой губой. Лицо его, если не считать выражения глаз, осталось прежним. Это единственное, что мне осталось. А когда он спал его ничего не выражающие глаза были закрыты, то это был мой прежний, только похудевший и побледневший Родя…

Когда он открыл веки, я была далеко в своих мыслях и не сразу заметила перемены в его глазах. Когда я очнулась от своих мечтаний, то увидела в его глазах смятение… Зрачки быстро бегали, обшаривая потолок, стены, штатив капельницы, окно со свинцовым мартовским небом… Кажется, он силился понять, где он. Потом я заметила, как дрогнули и еле заметно шевельнулись пальцы на его правой руке. Потом его глаза остановились и сфокусировались на мне. Снова дрогнула правая рука, словно он хотел потянуться ко мне. Губы сомкнулись, и он отчетливо произнес:

— Ма… Ма-а… Ма-ха…

Я разревелась. Это была первая моя победа. Я добилась того, чего хотела. Все вышло как я загадала. Первым человеком, которого он узнал по-настоящему, была я.

Забегая вперед, скажу, что вся моя остальная жизнь с ним была борьба. С его отчаянием, с пролежнями, с запорами, с анемией, с простудой, с собственной физиологией, которая не хотела считаться ни с какими обстоятельствами жизни. И не так уж много было побед в этой борьбе… А прибавьте сюда Левушку… Со всеми его неизбежными детскими проблемами… Но отчаяннее всего я боролась с судьбой. За себя, за свою женскую долю и достоинство…

11

Месяца через три к себе в кабинет для разговора меня пригласил главврач госпиталя Марк Ефимович Улицкий, которого мы все на наших веселых пирушках звали просто Мариком.

— Все, что мы могли сделать, мы сделали, — сказал он. — Уколы и массаж может делать и приходящая сестра… Давайте подумаем, как быть дальше…

Ему было лет тридцать с небольшим, он был блестящим хирургом, удачлив в чинах и недурен собой. Разговаривал он со мной не только как главврач флотского госпиталя, но и как молодой мужчина с молодой женщиной, притом хорошо и давно знакомой.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Я хоть и патриот своего госпиталя, но должен признать, что дома ему будет гораздо лучше… И вы перестанете разрываться между сыном и мужем…

— Но вы же знаете, что у нас однокомнатная квартира…

Дело в том, что с возвращением памяти к Родиону ему не стало легче. Даже наоборот, это усугубило его положение. Он болезненно стеснялся тех процедур, которые мне, а в мое отсутствие медсестре или медбрату, приходилось с ним проделывать. Ведь он по-прежнему оставался недвижим. Ему удавалось уже выговаривать некоторые слова и шевелить пальцами правой руки, но все остальное ему было не под силу…

— Понимаю, — сказал Марк Ефимович и побарабанил пальцами по стеклу своего стола. — Да, это усложняет ситуацию… При ребенке многие процедуры просто нельзя делать, чтобы не травмировать его психику… Но нужно как-то выходить из положения… Может, как-то отгородить его кровать, сделать какую-то временную перегородку? — Он с тоской посмотрел на меня, прекрасно понимая, что именно он мне предлагает. — Можно попросить командование, и вам пришлют плотников, дадут пиломатериалы… — Без всякой уверенности предложил он.

— А что я скажу Левушке? Ведь он до сих пор думает, что папа в плавании…

— Но ведь когда-нибудь ему придется это сказать… Или вы думаете, что ваш муж скоро поправится?

— А что, это полностью исключено?

— История медицины знает подобные случаи… Но при таком обширном кровоизлиянии… Вы хоть понимаете, что вам предстоит?

— Догадываюсь, — сказала я.

— Боюсь, что даже не догадываетесь… Инсульт инсульту рознь. Бывают более легкие случаи, а бывают такие, как ваш… Тут возможны лишь некоторые улучшения…

Он изучающе посмотрел на меня и отрицательно покачал головой.

— Вряд ли они вас устроят… Например, он сможет сидеть, потом, может быть, вставать и делать несколько шагов по дому… Но при этом скорее всего он будет приволакивать левую ногу. Левая рука у него, вероятнее всего, так и останется обездвиженной… Разумеется, и речи никакой не может быть, чтобы он вернулся на флот. Инвалидом первой группы он останется на всю жизнь при любом раскладе… А это значит, что вам предстоит жить только на его пенсию, которая не будет столь велика, как этого хотелось бы…

— И что вы мне предлагаете? — спросила я.

— Я не могу вам ничего предлагать — это ваша жизнь и вы вольны распоряжаться ею как захотите… Я понимаю, что могу вас обидеть, но мой врачебный долг проинформировать вас, что существуют специальные лечебные заведения, где такие больные, как ваш муж, могут находиться до самого конца…

— Это значит, что вы ему отказываете в малейшем шансе на выздоровление? — спросила я, стараясь не повышать тона.

— Я не Господь Бог, чтобы кому-то что-то давать или в чем-то отказывать. Я делаю что могу. В данном случае я говорю только о вас.

— Что обо мне говорить, я здорова, — перебила его я.

— Это сейчас вы здоровы! — Он повысил тон. — Сейчас вам кажется, что вы справитесь. И сына вырастите и мужа на ноги поставите. Дай вам Бог. А если не поставите? Если промучаетесь несколько лет, а он не поднимется? Вы подумали, что с вами будет? Если он не оправдает ни одной вашей надежды? А если вы на нервной почве свалитесь? Кто будет вас кормить? Левушка?

— Зачем вы меня запугиваете?

— Я просто хочу, чтоб вы знали, на что идете…

— И все-таки — есть у него шанс или нет?

— То есть сможет ли он в один прекрасный день встать, отряхнуться и стать прежним Родькой, блестящим офицером, великолепным гитаристом и душой компании? Такого шанса у него нет, если, конечно, Господь не явит чуда…

— А если чудо произойдет?

— Это уже не по моему ведомству, Мария Львовна, — развел руками главврач.

Так мы с ним в тот день ничего не решили. Родион оставался в госпитале. Я не знала, что предпринять…

12

Через несколько дней я позвонила в Москву, Татьяне.

Больше посоветоваться мне было не с кем. Она была в курсе моих печальных дел. Я ей часто писала письма.

— Возвращайся, — сказала Татьяна, выслушав меня. — Перевози его в Москву. Врачи, я думаю, здесь не хуже…

— Танька, — всхлипнула я. — Ты одна меня понимаешь…

Дело в том, что за день до этого мы поссорились с Тасей.

Мы сидели у меня на кухне, пили коньяк, принесенный ею из офицерского буфета, и обсуждали мою безрадостную жизнь…

— Да я по себе знаю, как это быть при муже и без мужика, — сочувственно сказала Тася, выпуская тугую струю дыма в приоткрытую форточку.

— Откуда же ты знаешь? — удивилась я.

— Да когда мой начал хорошо пить, ты думаешь, он хоть на что-нибудь был способен?

— Ну и как же ты обходилась?

— Да вот обходилась… — усмехнулась Тася. — Перешла на самообслуживание… Целый год так жила…

Она с вызовом посмотрела на меня, готовая дать отпор на любую мою неправильную реакцию. Я в ответ понимающе покачала головой.

— Что же ты его раньше не бросила?

— А что ты своего не бросаешь? — недобро прищурилась Тася. — Дурой была, потому и не бросила. Все надеялась, что он завяжет… Он ведь каждое утро обещал, что все, в последний раз, вот только здоровье поправит — и шабаш, на всю жизнь… Только здоровье. Ведь если не опохмелиться, то и умереть можно… А я, как девочка, каждый раз ему верила… Дура, просто дура! Но все-таки была надежда…

— А у тебя?..

Мы печально выпили еще по одной. Тася, достав из трех литровой банки, принесенной ею же, соленый огурец и, смачно откусив половину, с громким хрустом принялась жевать. Остатки огурца она плюхнула обратно в банку.

— Знаешь медицинские частушки? — спросила она с набитым ртом.

— Таська… — осуждающе покачала головой я.

— А чего? Жизнь есть жизнь! Что же нам теперь, и рта раскрыть нельзя? Что, твоему Родечке — дай Бог ему поправиться — легче станет, если мы будем молчать, как рыбы об лед?..

Похоже было, что Тася клюкнула где-то и до меня. Я не стала с ней препираться. В конце концов, она не со зла, решила я. А без нее мне было бы во сто раз тяжелее…

— Ты слушай, слушай. Частушки прямо про нас с тобой:

Подружка моя,

передай по рации,

третий месяц у меня

нету менструации…

Она икнула.

— Ой это еще не про нас. А вот про нас. Значит, одна поет:

Подружка моя,

не снесу я факта,

мой миленочек вчера

умер от инфаркта!

— Ой!

Таська снова икнула, глотнула огуречного рассола прямо из банки и продолжила:

— А другая ей отвечает:

Подружка, из беды

ты не делай культа,

твой миленок от — инфаркта,

а мой — от инсульта…

Очевидно, по моему лицу она все же поняла, что не то сморозила, и пробормотала, как бы извиняясь:

— Не бери в голову, Маруся. Жизнь есть жизнь, а из песни слова не выкинешь! Давай еще по граммулечке!

Она налила, выпила, не дожидаясь меня, и зажевала своим надкушенным огурцом, выловив его из банки.

— А вот у нас в деревне, — сказала она, — у одной боевой бабочки тоже мужика парализовало…

— Ну и что?

— А ничего? Жила в свое удовольствие. Ни одного не пропускала…

— Да… Да как же она могла? — от возмущения у меня перехватило дыхание.

— А вот так и могла! — с неожиданной злостью отрезала Тася. — С него, говорит, хватит того, что я его кормлю да каждый день из-под него убираю… А мою молодую жизнь заедать я ему не позволю. И потом, говорит, ему же все равно не нужно… Не пропадать же добру!

— Знаешь что, — по возможности спокойно сказала я, — чтобы я об этой суке больше не слышала!

— Понимаю, мы чистенькие и благородненькие! — скривила в пьяной ухмылке рот Таська. — Знаем мы эти песни, в школе проходили: «Но я другому отдана и буду век ему верна!» Ну и застрелись со своей верностью. А я этим кобелям изменяла, изменяю и изменять буду!

— Уходи! — тихо сказала я и испугалась, что Таська затеет сейчас скандал с визгом и битьем посуды и разбудит Левушку.

Но она вдруг молча поднялась и пошла к двери. Потом вернулась, взяла свои папиросы, допила прямо из горлышка коньяк, схватила в охапку свою цигейковую шубку и ушла, сильно хлопнув дверью.

Через некоторое время с улицы донеслось ее пьяное пение:

Я, бывало, всем давала

По четыре раза в день,

А теперь моя давалка

Запросила бюллетень.

Я горько заплакала. Я ведь тоже была немножко пьяненькая.

13

Через неделю я перевезла его в Москву. Командование Северного флота очень мне помогло. Нам подарили новенькую шведскую инвалидную коляску, посадили на поезд, выделили отдельное купе и дали сопровождающего, медбрата из госпиталя, хорошего доброго паренька, который обеспечивал меня по дороге всем необходимым и гулял с Левушкой по поезду или по перрону в то время, когда я обрабатывала Родю. Господи, какие у него каждый раз были при этом глаза. Как много в них было всего! И благодарность, и стыд, и отчаяние…

Я же пыталась быть бодрой и во время этих процедур говорила, говорила:

— Ты скоро поднимешься на ноги и мы будем ходить гулять на Тверской бульвар, по улице Горького… К тому времени уже, наверное, достроят новый МХАТ, и мы будем смотреть все спектакли подряд, а в «Пушкинский» ходить только на самые хорошие… Ты будешь работать при штабе, — говорила я, — это совсем недалеко от дома, у Красных ворот. В море я тебя теперь ни за что не пущу… Но с твоим опытом ты будешь в штабе незаменим… Правильно я говорю?

Он моргал. Так мы с ним договорились. Когда он моргает один раз это означает да, когда два раза — нет.

Самым трудным для меня было рассказать все Левушке… Я оттягивала этот разговор сколько было можно. Когда же я ему, мучительно подбирая слова, рассказала все, он сосредоточенно, по-родионовски сдвинув свои еще прозрачные бровки, кивнул:

— Я знаю, — сказал он.

— Откуда?

— Пацаны во дворе рассказали. И когда вы с Тасей на кухне говорили, я слышал…

— А почему ты молчал?

— Я боялся…

— Чего ты боялся?

— Я боялся, что ты заплачешь, когда я скажу, и мне тоже захочется плакать… А моряки не плачут.

Я прижала его к груди. Один Бог знает, чего мне стоило самой не разреветься в эту минуту…

В Москве нас встретили военврач и два матросика. Они внесли Родиона прямо в коляске в специальный автобус и потом занесли в квартиру, которую Надежда Ивановна, как всегда перед моим приездом, вылизала до полной стерильности.

Моряки привезли мне из своего госпиталя так называемую функциональную кровать. Ей можно было придать практически любое положение, поднять верхнюю половину туловища лежащего человека и сделать из нее полукресло или, наоборот, поднять ноги, хотя именно это нам было категорически не нужно.

Теперь я могла сделать так, что Родион полусидел в кровати. Это было очень важно для борьбы с пролежнями в первые полгода, когда сам он не мог еще садиться. И потом, сидя ему было гораздо легче облегчаться. Борьба с запорами — это был наш второй фронт, как и предсказывал Марик Улицкий.

14

Комиссовался из армии Родя по инвалидности, но выслуга лет у него была с большим запасом… Когда с ним случилось это несчастье, ему было сорок два года. В армии он был с девятнадцати лет. Служба на Крайнем Севере засчитывалась как полтора года за год, а когда он находился в своих «автономках», то там вообще один день шел за три. Так что любой из его четырехмесячных походов считался за год службы. Поэтому он получал полную военную пенсию 250 рублей.

Но этих денег, вполне приличных по тем временам, все равно не хватило бы, потому что я стремилась кормить моих мальчиков только с Палашевского или с Центрального рынков, всем свеженьким и самым лучшим…

Поэтому я снова включилась в работу. Тем более что для этого мне практически не требовалось выходить из дома. Больше того — мы на отложенные Надеждой Ивановной деньги купили еще швейного оборудования и решительно расширили производство. Буквально через полгода после моего возвращения в нашей системе работало одиннадцать надомниц.

Это позволяло мне заказывать через знакомых дипломатов и гастролирующих артистов самые дорогие и эффективные лекарства за границей.

Бесплатная массажистка из специальной поликлиники ВМФ была положена Роде один раз в год, но в его состоянии для того чтобы содержать мышцы в тонусе, массаж был необходим постоянно.

Сперва я выучилась массажу по книгам и делала ему массаж сама, но потом пришла к выводу, что если я то же самое время, которое трачу на свой дилетантский, в сущности, массаж, буду уделять своей работе, где я уже стала профессионалкой высокого класса, то на деньги, заработанные за тот же час, смогу нанять четырех самых лучших массажисток.

Так я и сделала.

15

Не зря говорят, что чем больше беда, тем больше надежды… Я только этими надеждами и жила.

Но лет через шесть-семь я поняла, что надеждам моим не суждено сбыться. Состояние его медленно, почти незаметно для глаза, как движение часовой стрелки, улучшалось, пока не остановилось на определенном уровне.

Он начал подниматься с постели, с палочкой, приволакивая левую ногу, доходить до туалета… Для меня это было огромным облегчением. Но для него это было еще важнее… Он ведь очень комплексовал от своей беспомощности, от того, что я была вынуждена ухаживать за ним как за грудным младенцем…

Ведь согласитесь — одно дело, когда это маленький живой комочек, который и ходит-то твоим молоком и манной кашкой, а другое дело, когда это взрослый мужчина со взрослыми потребностями в пище, со взрослым пищеварением…

Я долго думала, что он не осознает жалкости своего положения, но потом оказалось, что осознает он многое, если не все, и только не может выразить своих чувств или что-то изменить. Убедилась я в этом так…

Он плохо спал по ночам, потому что днем от усталости часто проваливался в короткий, болезненный, не дающий бодрости сон. А может, горестные мысли не давали ему спать.

Его лечащий врач выписал ему снотворное. Кажется, это был «элениум» который я давала ему по одной таблетке в день. До сих пор не знаю, куда он их прятал и как умудрился сохранять так, что я не заметила…

Я тогда уже спала в гостиной на диване — перешла туда по его просьбе, потому что он стеснялся звуков, сопутствующих пищеварению, которые издавал по ночам. А когда он пытался сдерживать эти звуки, у него начинались сильные колики, и он очень страдал.

Так вот, когда однажды утром я вошла к нему, он как-то странно спал, неловко подвернув голову, а изо рта у него стекала странно белесая слюна. Перед его кроватью на полу я заметила несколько зелененьких таблеток «элениума». Тут же около кровати валялся темный аптечный пузырек из-под витаминов. На дне пузырька я обнаружила прилипшую зеленую таблетку…

Я кинулась к нему, попыталась нащупать пульс и от волнения не нашла его. Тогда я приложила голову к его груди. Сердце билось еле слышно, с какими-то перебоями…

В центре отравлений Института имени Склифосовского мне сказали, что он принял больше сорока таблеток…

Его еле откачали. Эта попытка покончить с собой отбросила его далеко назад. Из центра отравлений его прямым ходом перевели в госпиталь ВМФ, где начали заново учить есть, говорить, ходить… Он очень медленно восстанавливался. Боже мой, что я тогда пережила…

Я обмывала и обтирала его тело, которое когда-то было предметом неизбывного желания и источником неиссякаемого наслаждения, и сердце мое сжималось словно тисками от жалости и боли, когда я видела, как становятся дряблыми его великолепные мышцы, как заплывает жиром и становится рыхлым живот. И лишь щетина и ногти на руках и ногах росли неудержимо, еще быстрее, чем прежде… А может быть, мне это казалось — ведь прежде, когда он был здоров, я ему их не стригла.

Так что когда он впервые смог самостоятельно добраться до туалета, то это было его огромной победой. Потом он приспособился даже мыться одной правой рукой. Не в ванной, конечно. Ванная комната у нас, слава Богу, была просторной, еще старинной постройки, и поэтому я там оборудовала душевую кабину и поставила биде. Его для меня наши сантехники уперли со строительства какой-то гостиницы.

А с каким упорством он учился заново разговаривать.

Иной раз я неслышно входила в комнату и видела, как он напряженно шевелит губами. Особенно трудно почему-то ему давались шипящие. Он очень долго, года два или три, выговаривал не Маша, а Маха. Причем буква «х» у него звучала не отчетливо, а как какой-то горловой клекот.

Разговаривал он короткими фразами. С трудом подбирал несколько слов из тех, что выучил заново… Это нельзя было назвать разговором.

16

Судьба отняла у него все, кроме мужества и воли.

Трудно себе представить, но он научился даже мыть посуду и подметать. И делал это с таким серьезным видом, словно от этих его действий и вправду зависела чистота в нашем доме.

Это уже было в конце семидесятых, и я сама почти не убиралась, потому что было много работы. Каждый день ровно в десять часов, пока еще не было клиенток, которые к тому времени начинали только просыпаться, ко мне приходила Евдокия Степановна, подруга Таниной мамы тети Клавы.

Она обладала удивительным свойством: после нее ничего не нужно было искать. Все вещи оставались на своих местах, только становились чистыми и аккуратно сложенными. Единственное, что она не умела делать, это управляться с «Эврикой», полуавтоматической стиральной машиной, и поэтому все время норовила устроить ручную стирку с кипячением. Я боролась с ней как могла.

С Родионом у них отношения не заладились сразу. Он мрачнел, когда появлялась она, и запирался в своей комнате. Я долго не могла понять, в чем дело.

Мы все вставали по-разному. Левушка рос очень самостоятельным мальчиком. Он просыпался без будильника ровно в семь, застилал свою кровать, умывался, сам варил себе яйцо всмятку или сосиски, делал бутерброды с сыром, собирал портфель и в десять минут девятого уходил в школу.

После той попытки отравления никаких снотворных таблеток я в доме больше не держала. Родион теперь на ночь пил успокаивающий травяной чай с настоем валерианы или специальную микстуру для сна, которую под язык не спрячешь. Но, несмотря на это, он все равно просыпался раньше всех в доме, и старался не выходить из своей комнаты до того как Левушка уйдет в школу. Не хотел путаться под ногами. И вообще не мешать нашему существованию, не быть обузой ни в чем было теперь его центральной жизненной задачей.

Я же вставала около десяти в обычный рабочий день, а в выходные и в праздники любила поваляться в постели подольше. Я понимала, что это разврат, но ничего не могла с собой поделать. Единственное, что могло меня оправдать, — это то, что я часов до двух-трех сидела над моими выкройками и над новыми моделями. Днем же этой своей основной работой я заниматься не могла, потому что принимала клиенток. Они все без исключения считали, что за такие деньги (я помнила заветы бабушки и всегда была очень дорогой портнихой) они имеют полное право всласть поморочить голову модельеру.

Однажды, проснувшись раньше обычного, часов в семь, я застала Родиона на кухне с веником в руках. Он, передвигаясь как-то боком, медленно, но очень тщательно подметал пол. От напряжения на лбу его выступил пот.

У меня перехватило дыхание и в горле взбух комок. Едва справившись с ним и усилием воли удержав слезы, я сказала дрогнувшим все-таки голосом:

— Родечка, дорогой, тебе же трудно… Не надо этого делать. Ты же знаешь, что все равно придет Евдокия Степановна и начнет заново подметать…

— А ты скажи: уже…

— Ты же ее знаешь — ее не преупрямить, она все равно будет подметать…

— Маха, — медленно сказал он, — я очень прошу, по-ха-лста, не забирай у меня эту работу…

Наверное, все эти слова он выучил специально для этого разговора — раньше я их от него не слышала, да они и не требовались. И такие глаза у него были при этом…

— По-хал-ста… — умоляюще повторил он.

Я молча кивнула и убежала к себе, чтобы отреветься…

В тот же день я серьезно поговорила с Евдокией Степановной, она в конце концов поняла, о чем идет речь, и с трудом согласилась оставить подметание полов и мытье посуды Родиону.

Мы вместе с ней торжественно ему об этом объявили. В его глазах была гордость.

Но упрямая Евдокия Степановна каждый раз, улучив минутку, когда Родя спал или смотрел телевизор и не слышал, быстро перемывала всю посуду с горчичным порошком и ставила на место.

Когда он заставал ее за этим занятием, она, не моргнув глазом, заявляла:

— Это я за собой, Родион Михалыч, за собой…

17

Но ни читать, ни писать он не мог. Единственное, что он мог и любил делать — это смотреть телевизор, хотя врачи и не разрешали смотреть подолгу… Это его однажды чуть не сгубило…

Не стоит и говорить о том, что с тех пор как он заболел, мы с ним ни разу не были на море. Может быть, я как-нибудь и умудрилась бы вывезти его на юг, но врачи не разрешили ему покидать среднюю полосу. И потом я, по известным причинам, была совершенно не уверена, что вид моря, пусть даже теплого, Черного, благотворно скажется на его психическом состоянии…

Но Родиону тем не менее был совершенно необходим свежий воздух. Может быть, я находила бы время и в Москве, чтобы вывозить его на прогулку в инвалидной коляске, но, во-первых, она не входила в лифт, а во-вторых, от входной двери к лифту вел целый лестничный пролет в одиннадцать довольно крутых ступеней, по которым спустить коляску с Родей я, естественно, не могла. Сам же он категорически не умел ни спускаться, ни подниматься по лестнице. Нанимать специально для этого сильного мужчину было как-то нелепо…

Купить дачу я не могла. Собственная дача, чтобы содержать ее в порядке, требует постоянного внимания и огромного времени… У меня его просто не было. Работа, и не просто работа, а как теперь принято говорить, собственное дело съедало его дочиста.

Поэтому мы постоянно снимали дачу в Салтыковке по Горьковскому направлению железной дороги.

Это было в шести километрах от кольцевой дороги. В хорошие дни мне удавалось доехать туда на машине за тридцать пять минут.

Мы снимали уютный трехкомнатный флигелек с просторной верандой и пристроенной кухонькой, где уютно пахло керосинкой, хоть мы и давно готовили на электроплитке. Видно, этот запах навсегда въелся в ее стены от прежних хозяев из прежней жизни.

Почти все окна на веранде открывались. Родя сидел там в удобном плетеном кресле, купленном мною по случаю, и, опершись на свою палочку, поставленную между ног, смотрел в открытые окна на сосны, по которым деловито сновали синички, и на бледных щеках его появлялся румянец.

Когда он уставал сидеть на веранде, то шел в гостиную и смотрел телевизор. Я перевозила туда на лето наш большой цветной «Рубин», а сама смотрела в Москве маленькую черно-белую «Юность», которая стояла у нас на кухне. Собственно говоря, смотрела ее больше Евдокия Степановна, пока мыла посуду и готовила обед, а я целый день работала.

На даче за Родионом присматривала Шура, наша хозяйка, замечательная женщина, разговаривающая со всеми с напускной строгостью, но очень добрая и участливая. Заядлая банщица, она не пропускала ни одной банной пятницы и обливалась холодной водой и зимой и летом. Она потеряла мужа на войне и с тех пор жила одна. Мы за эти несколько лет стали для нее практически родственниками.

Собственно говоря, и присматривать ей особенно было нечего. Обеды, приготовленные Евдокией Степановной, я привозила из Москвы в термосах с широким горлом. Шуре оставалось только проследить, на всякий случай, как Родион перельет суп в маленькую кастрюльку с длинной ручкой, подогреет и нальет в тарелку. Мыл за собой посуду он сам. Я видела, как он радуется тому, что может полностью себя обслужить.

А ужином его кормила я. Как бы я ни задерживалась, он никогда не садился ужинать без меня. Правда, я старалась не задерживаться.

Левушку я каждое лето отправляла в пионерские лагеря на море. Или в «Артек», или в «Орленок», или в ведомственный лагерь в Анапу. У него были слабые легкие, и если он за лето не прожаривался как следует на солнышке и не просаливался в целебной морской воде, то всю зиму кашлял и сопливился.

Это случилось в 1980 году во время Московской Олимпиады. Родион целыми днями просиживал перед телевизором. Он очень любил смотреть спорт.

Еще подъезжая к нашей даче на Садовой улице, я почувствовала характерный запах дыма. Так пахнет горящая изоляция. С тяжелым предчувствием, не открывая ворот и не заезжая во двор, бросив незапертую машину прямо на улице, я побежала в наш флигель. Шурино жилье было закрыто, так как была пятница и она еще не вернулась из бани.

На веранде запах усилился. Я рванула на себя дверь, и в лицо мне полыхнуло дымом и пламенем. Источая удушающий, ядовитый запах, горел наш «Рубин». По счастью, он стоял на ножках посередине комнаты напротив дивана, так чтобы Роде было удобнее смотреть и сидя и лежа. Рядом с ним не было ни занавесок, ни обоев, и поэтому он горел в одиночестве, но высокое, грязное от копоти пламя уже лизало обитый фанерой и оклеенный белой бумагой потолок.

Двери двух других комнат выходили в гостиную. Я, стараясь не дышать, бросилась в комнату Родиона. Там было пусто. Я рванула на себя дверь в мою спальню, и у меня по холодела спина — она была заперта… Сперва я как сумасшедшая заколотила в нее кулаками и тут увидела, что черное пятно на потолке подернулось по краям голубыми огоньками…

Двумя руками с нечеловеческой силой я рванула на себя дверную ручку, и она осталась у меня в руках. Я отчетливо увидела старинный, еще кованый засов, на который испокон веков запиралась эта дверь. С Родиной двери я на всякий случай точно такой же засов сняла много лет назад, как только мы сюда приехали в первый раз, а вот про свой не сообразила…

Никогда в жизни не подозревала в себе такой холодной рассудочности. В одну секунду осознав всю катастрофичность положения, я схватила в Родиной комнате шерстяной плед и набросила его на телевизор, выиграв тем самым не сколько мгновений. Одеяло было нетолстое и должно было прогореть. Но пламя перестало бить в потолок.

Я выбежала на улицу, прихватив с веранды табуретку, и подбежала к своему окну, которое было наглухо закрыто, хотя я помнила, что не закрывала его. Я схватила валявшуюся неподалеку железную садовую лейку и разбила окно.

Табуретка никак не хотела становиться. Тонкие ее ножки проваливались в землю, и два раза я падала. На третий раз мне удалось просунуть руку сквозь разбитое стекло и открыть нижний шпингалет. Если б был закрыт и верхний, то не знаю, чем кончилось бы дело. Но, на мое счастье, он плохо запирался, и окно на него не закрывали. Я распахнула створки рамы.

Сбросив с подоконника крупные стекла, я кое-как подтянулась на руках и, чувствуя, как острый осколок несильно впивается в меня, навалилась животом на подоконник, перевесилась внутрь и нелепо, перебирая по полу руками, вползла в комнату.

Родя лежал без чувств лицом вниз около запертой на засов двери. Около его головы расплылось по полу кровавое пятно.

В гостиной раздался громкий хлопок. Я поняла, что это взорвалась трубка телевизора. Когда я осторожно открыла дверь и выглянула в гостиную, там горело под стеной отброшенное взрывом одеяло и занимались обои. Отвратительно пахло паленой шерстью. Но пройти через гостиную на веранду и дальше на улицу было еще можно.

Я перевернула Родиона и, не размышляя над тем, что с ним, подхватила его под мышки и поволокла в гостиную. Вернее, хотела поволочь, но это у меня не очень-то получилось. Располневший Родя, я думаю, весил к тому времени не меньше ста килограммов, и тащить бесчувственное тело согнувшись было невозможно. В моих руках не хватало силы, и они все время выскальзывали…

На какое-то время меня охватила паника. Я поняла, что не вытащу его из огня и не успею позвать на помощь, потому что через минуту-другую обитые фанерой под обоями стены вспыхнут, как береста… И тут меня словно осенило… Я схватила с кровати простыню, скрутила ее жгутом, подсунула ему под спину, вывела концы под мышки, намотала их на руку и потянула его волоком по полу, не разбирая дороги, опрокидывая стулья.

С деревянной в три ступеньки лесенки, ведущей на крыльцо, он съехал легко… Я успокоилась, только оттащив его на безопасное расстояние от дома.

Не знаю, что было бы с нами, если б не эта простыня. Конечно же, я бы его не бросила и пыталась вытащить до тех пор, пока сама не потеряла сознание от удушья… Так оба и сгорели бы…

Это моя заступница, Божественная тезка моя, Пресвятая Богородица меня надоумила и спасла. Самой бы мне это и в голову не пришло…

18

Флигель удалось потушить по счастливой случайности.

Увидев дым, прибежал сосед с огнетушителем и сбил огонь с потолка и стен, а костер на полу залили водой.

Родион был без сознания, но жив. Кровь на полу была из носа. Он разбил его, когда упал плашмя, потеряв сознание. В себя он пришел очень не скоро… Он открыл глаза только после уколов врача скорой помощи, но еще долго не мог произнести ни слова.

После пережитого шока у него опять наступило резкое ухудшение. Он снова не узнавал меня и не выговаривал даже слово «вода».

Судьба погнала меня по второму кругу… Родион опять лежал в госпитале, а я снова каждый день ходила к нему, как на работу. Опять кормила его с ложечки, помогала облегчаться, обмывала, боролась с пролежнями… В общем, как говорится в детской поговорке: «Лыко — мочало, начинаем игру сначала…»

С той лишь разницей, что на этот раз я таила в своем сердце обиду на Родю. За то, что он повторил попытку покончить с собой… Допустим, телевизор загорелся сам по себе, я о таких случаях слышала, но зачем он заперся в моей комнате? Зачем закрыл на щеколду окно? Во всех этих действиях был явный умысел. Ведь если допустить, что он сделал это бессознательно, от страха, спасаясь от огня, то не логичнее ли ему было спасаться на веранде или в своей комнате, к которой он привык за много лет. Но там не было запоров, и потому он заперся в моей. Чтобы уже наверняка его не смогли спасти…

То, что все было не так, объяснил мне Марик Утицкий. Он возвращался через Москву из отпуска, который провел на юге, в Североморск, куда перебрался из Полярного, став главным хирургом всего Северного флота.

У него было свободных три дня, и я предложила остановиться у меня, тем более, что жила в тот момент одна. Левушка должен был приехать из пионерского лагеря только через неделю, Родион лежал в госпитале, и я проводила там по полдня…

В первый же вечер, когда мы по-свойски сидели на кухне за бутылочкой коньяка, Марик, выслушав историю с пожаром, снял камень с моей души.

— Нет, это была не попытка самоубийства, — решительно сказал он. — Просто память и подсознание сыграли с ним злую шутку. Этот пожар, дым и особенно характерный запах горящей изоляции ввели его в состояние шока и снова перенесли на подводную лодку. Ведь и там неполадки в системе охлаждения реактора возникли в результате короткого замыкания электропроводки и пожара… И он, как старый подплав, сделал то, что необходимо делать на лодке в подобной ситуации — задраил все переборки, ведущие в горящий отсек. А на всплытие он не имел права ни при каких обстоятельствах…

У меня отлегло от сердца после таких слов.

Мы славно поболтали за бутылочкой. Марик рассказал об общих знакомых, о том, кого повысили, кто ушел на пенсию, кого перевели в другое место. Оказывается, Тася вышла замуж за штатского — прораба на строительстве Дома культуры. Военный городок в последнее время начал бурно расти и развиваться, и поэтому в него понаехало много строителей, в основном вербованных.

Потом Марик стал сетовать на свою одинокую жизнь, на то, что даже в Североморске трудно найти достойную девушку.

— Если и есть стоящие, то они давно разобраны, — сказал он, со значением глядя мне в глаза. — Ты же сама знаешь, что хорошенькие и умненькие сами по себе до нас не доплывают, их расхватывают по пути… А к нашему острову, как говорится, если что и прибьет, то не дерьмо, так щепку…

— А ты бы привез себе жену с юга, — смеясь, предложила я. — Там невест — пруд пруди.

— Если б нашел такую, как ты, то ни на секунду не задумывался бы… — глаза его затуманились. — Ты же знаешь, что ты мне всегда нравилась…

— Да ладно тебе, — отмахнулась я. — Мы же с тобой друзья…

Однажды в Полярном на какой-то вечеринке, не обращая внимания на Родиона и на остальных гостей, крепко поддавший Марик вдруг начал признаваться мне в любви: «Я такую ждал всю жизнь, — кричал он, — и буду ждать! Что бы ни случилось — знай, что я тебя жду…» Его быстренько увели дюжие офицеры и даже собирались поколотить, «чтоб не каркал», и не сделали это только из уважения к нему как к специалисту.

Присутствующие на вечеринке дамы знали Марика как выдающегося ходока, и поэтому его пьяное признание (а известно — что у трезвого на уме, то у пьяного на языке) произвело большое впечатление…

— А чему мешает наша дружба? — спросил он, положив руку мне на плечо.

— Ну, ладно, ладно… — Я осторожно сняла его руку с плеча и поднялась, — так хорошо говорили… Не стоит перескакивать в другую тональность…

Я подошла к раковине, куда сгрузила всю грязную посуду от нашего ужина, и начала ее мыть.

Он неслышно приблизился и обнял меня сзади, прижимаясь всем телом.

— Чувствуешь, как я хочу тебя? — жарко прошептал он, касаясь моей шеи губами. Я дернулась, словно ко мне прикоснулись горящей сигаретой. Он еще крепче прижался, припирая меня к раковине с грязной посудой. Одна его рука скользнула в вырез моей кофточки и стала нежно сжимать и обшаривать грудь, нащупывая сосок… Горячая волна пробежала у меня от груди вниз…

— Пожалуйста, отпусти меня… — почему-то хриплым шепотом попросила я.

Очевидно, он неправильно истолковал мой шепот и впился в мою шею горячими губами.

На какое-то мгновение я словно потеряла сознание, провалившись в какую-то блаженную нирвану. Очевидно, нечто подобное испытывают курильщики опиума, сделав первую хорошую затяжку после очень долгого перерыва. Ведь у меня почти десять лет никого не было…

Очнулась я, когда он, развернув меня к себе лицом, целовал в губы… Я легко оттолкнула его.

— Не заставляй меня жалеть о том, что я тебя пригласила, — сказала я, злясь на себя больше, чем на него.

— Но почему? Я тебе не нравлюсь?

— Да, не нравишься.

— Почему?

— Потому что пытаешься быть скотиной. Родион твой товарищ…

— Был, был мой товарищ! — горячо перебил меня Марк. — Был у меня замечательный друг Родя Зарубин. Мы с ним славно выпивали, пели песни под гитару, философствовали, говорили о литературе, о музыке, играли в преферанс по три копейки за вист, ходили по девочкам задолго до тебя, но его больше нет. Я страшно переживал и переживаю этот горестный факт, но изменить я его не могу. Его нет! А то существо, которое на него уже и внешне, наверное, мало похоже, меня даже не помнит. Я его просто не интересую, если его хоть что-то интересует… И не надо меня презирать за эти слова. Это правда, с которой ты не хочешь считаться. Не ужели ты думаешь, что если отвернуться от правды, то она исчезнет?

— Только не надо под самый примитивный кобеляж подводить философскую базу, — сказала я.

— Но ты не нужна ему ни как женщина, ни как жена! По думай сама, кто ты при нем.

— Но он мне нужен как муж. И он останется моим мужем до самого конца… Если я с тобой или еще с кем пересплю, то превращусь в простую сиделку при нем, и моя жизнь станет адом…

— Слушай… — в глубокой растерянности сказал Марк. — Ты хочешь сказать, что с тех самых пор ты ни-ни?..

Я смущенно кивнула.

— Выходит, что ты уже десять лет живешь без мужика? Как же ты смогла?

— Да вот смогла… — Я чуть ли не виновато пожала плечами.

— Но это же черт знает что! — воскликнул Марик. — Господь так оснастил тебя для жизни и любви, а ты себя закопала. Это же грех! Читала притчу о закопанном таланте?

— А что делать? — вздохнула я. — Из двух грехов этот мне показался меньшим…

— Я не знал, что ты сумасшедшая, а то и близко бы не по дошел… — попытался пошутить Марик. — И все-таки я не понимаю, как ты это выдержала?

Что я могла ему ответить? Я и сама не знала — как… Поначалу, когда жизнь Роди висела на волоске, и потом, когда я каждый день надеялась, что завтра, ну в крайнем случае послезавтра Родя, назло всем пророкам в белых халатах, поднимется, мне, естественно, было ни до чего, но когда надежды умерли…

Сколько раз по ночам лукавый мне нашептывал: «Ну, что ты мучаешься? Разве от этого ему станет хуже? Ты не сделаешь ему больно, потому что он ничего не почувствует. У него давно уже нет этих чувств. Для него слова „честь“, „гордость“, „достоинство“ — такой же пустой звук, как слово „экзистенциализм“ для грудного младенца. Ты любишь его — ну и люби нормальной материнской любовью. Он сыт, сух, поспал хорошо — ты и довольна. Вот твои материнские радости. Но ведь матери не перестают быть женщинами… Сколько любви, ласки, нежности ты сжигаешь внутри себя совершенно впустую… Еще несколько лет, и тебе самой уже будет ничего не нужно… Не проклянешь ли ты его за это?»

«Но он дал мне счастье, сделал меня полноценной женщиной, поймал меня буквально на лету в моем падении на самое дно», — отвечала я лукавому.

«А разве твое самоотверженное служение ему не есть уже достаточная расплата за это? Почему ты должна отказываться от того, что ему недоступно и совершено не нужно?»

И я уже почти склонялась согласиться с ним, но как представляла себе кучу вранья и грязи, которая непременно будет сопутствовать даже самой легкой интрижке, то с омерзением содрогалась и успокаивалась на какое-то время.

Но над снами я была не властна… Порой мне снилось такое, что я потом целый день краснела и поеживалась… Наутро после такого сна я обычно чувствовала значительное облегчение и легкую боль в мышцах… Предохранительный клапан срабатывал, не спросясь у меня…

19

От этого последнего удара в 1980 году Родион так и не оправился. Он уже практически не разговаривал, не мыл посуду и не подметал, так как правая рука у него работала теперь значительно хуже, а левая по-прежнему не двигалась совсем. Он теперь с большим трудом доходил до туалета…

Но больше всего я огорчалась тому, что насовсем погасла его тихая улыбка, с которой он меня встречал всякий раз, когда я входила к нему по утрам. Это была последняя ниточка, связывающая меня с прежним Родей…

Он тихо умер 21 июня 1985 года. Я зашла к нему, проводив последнюю заказчицу, в шесть часов вечера. Он лежал на спине с открытыми светлыми глазами, глядящими куда-то вверх, сквозь потолок… По выражению его глаз я и поняла, что что-то не так. Оно было осмысленным, освобожденным, удовлетворенным. Я положила руку ему на лоб. Он был уже почти холодный. Я закрыла ему глаза. Плакать мне не хотелось…

Левушка, учившийся в Ленинграде в военно-морском училище, приехал на похороны в морской форме.

После смерти Роди у меня были мужчины, но никого из них сладким ежиком я не называла.

Расчет окончен, как любил говорить Родион, завершив какое-нибудь дело…

Часть седьмая

1

Итак, до последнего претендента на авторство известного письма я дошла с нулевым, можно сказать, результатом. По прежнему было неясно, кто прислал мне письмо, кольцо и розы.

Если б не стоимость кольца, я вполне могла бы подумать, что содержимое письма — дружеский розыгрыш, но сумма, в которую оценил кольцо мой знакомый ювелир, исключала шутку… И потому можете себе представить, как мне хотелось найти человека, который мне его подарил…

Мне были не нужны его деньги, дома, машины, яхты. Меня интересовал он сам.

Честно говоря, когда я получила это письмо, сердце мое забилось… Кого не взволнуют такие слова: «Вся моя жизнь была для тебя, во имя твое!» Кому не хочется счастья? И с возрастом желание это меньше не становится. Только лопаются одна за другой надежды…

И потом, все было так таинственно, хоть он явно на это не рассчитывал. Но так получилось…

Вспоминая всех по порядку, я, чтобы не путаться, составила список всех «подозреваемых» и, безуспешно дойдя до его конца, пошла по второму кругу. На этот раз я стала анализировать. Прежде всего я исключила тех, кто физически не мог написать этого письма, кого уже не было на этом свете…

Таких набралось двенадцать душ, включая последнего мужа. Цифра ужасная, даже если учитывать, что я далеко не девочка, а эти мужчины были почти все намного старше меня. Но все равно — пережить двенадцать любовников совсем не весело…

Вот эти двенадцать:

Федя Макаров, лихой разведчик, прошедший войну без единой царапины и не прижившийся на гражданке.

Нарком, которого его бывшие соратники сделали козлом отпущения, свалив на него все свои грехи.

Певец, ставший, сам того не подозревая, орудием в руках провидения и роковым образом повлиявший на мою судьбу.

Сценарист, добившийся своего. Ведь страна стала такой, какой он хотел ее видеть. Только вряд ли бы у него сейчас иссякли темы для песен…

Автандил, погибший от рук человека, которого он считал своим братом. Я уже давно его простила…

Ив Монтан…

Гений, работу которого я наконец оформила. В рамке из итальянского багета она смотрится великолепно. «Академик». Да будь он и жив, едва ли осмелился бы вновь возникнуть в моей жизни…

Эдик. Он открыл мою «королевскую» серию, а сам умер некоронованным королем.

Король. Всегда живший по-королевски, хоть шахматная корона принадлежала ему всего лишь год.

Костя… Наша единственная любовная встреча не помешала нам оставаться друзьями до самой его смерти.

Родион. Расчет окончен…

2

Потом я стала исключать из списка претендентов, в чьей непричастности к письму была уверена. Таких набралось тоже двенадцать. Вот эти люди и причины, по которым я их вычеркнула из списка:

Илья добровольно отказался от меня еще сорок пять лет тому назад и ни разу о том не пожалел.

Сидор. Он не мог посвятить мне всю жизнь, потому что посвятил ее Бэле.

Француз, мой первый муженек, недавно подловил меня на Тверском бульваре и занял немножко денег на игру.

Славка лично мне поклялся, что не писал этого письма. Хотя с деньгами, дачами и яхтами у него все в порядке, не говоря уже о машинах. До меня дошли слухи, что он собирается оборудовать при своей клинике вертолетную площадку для доставки больных… Дай Бог ему удачи!

Ника. Писал-то все-таки мужчина…

Николаю Николаевичу, кроме Тамары, никто не нужен.

Лекочка. Для него это письмо было бы противоестественным в прямом смысле этого слова. Но разве он виноват, что родился с другим естеством?

Принц. Вот, казалось бы, самая подходящая кандидатура. У него есть и яхты, и машины, и дома, и деньги. И расстались мы в конечном счете по его вине, но он не посвятил, как сказано в письме, свою жизнь мне, он ее провел в очереди на престол, где стоит и до сих пор, оправдывая это национальными интересами. Может быть, он и счастлив, хотя я лично не представляю, как можно быть счастливым, находясь в постоянном ожидании… У кого-то из древних авторов я прочитала, что надежды и ожидания превращают мудрецов в идиотов.

Юрик. Славное воспоминание… Но он просто не смог бы написать, что вся его жизнь «во имя твое», потому что он посвятил ее литературе. Только ей он был по-настоящему предан… И нельзя сказать, что эта любовь была без взаимности… Но богатеют, как правило, не от любви, а от браков по расчету…

Геночка, комсомольский босс и борец, не выигравший ни одной схватки… Его я вообще не брала в расчет, а вспомнила, как уже было сказано, только для того, чтобы не сбиться со счета. Хотя вполне могу допустить, что он мог сколотить приличное состояние, даже ни разу не победив в честном бою.

Цыган. Где вы видели у цыгана яхты и дворцы, даже у самого сладкоголосого? Кроме того, я о нем знаю, что с возрастом он стал большим семьянином. И это, на мой взгляд, совершенно правильно.

Космонавт. Расчет окончен.

Был в моей жизни человек, которого я не отнесла бы ни к первой, ни ко второй, ни к третьей категории, о которой пойдет речь ниже. Это маниакальный ревнивец Виктор. Он бесследно исчез из моей жизни. Но чтобы исключить малейшую вероятность его нового появления, я осторожно через общих знакомых узнала, что с ним. Оказалось, что он давно лежит в больнице. Я не стала выяснять, в какой именно, но мне думается, что это психушка.

3

В третью, самую малочисленную категорию вошли люди, в чьей непричастности к письму я не была стопроцентно уверена. Таких набралось всего трое. И во главе этого списка стоял мой самый первый возлюбленный…

Леха. Где он, что он? Я давно ничего о нем не слышала.

Мама его умерла. Дом снесли. От него остался только след на соседнем доме, к которому он был пристроен. В последнее время в средствах массовой информации было очень много довольно романтической информации о различных бандитах, шикующих на Канарских островах, о ворах в законе, скупающих виллы по Лазурному берегу в окрестностях Ниццы. И я было подумала…

Да и несколько брутальный и вместе с тем экзальтированный тон письма был в его стиле… И то, что он давно за мной наблюдает и многое обо мне знает, вроде сходилось…

Конечно, его предложения были для меня совершенно не приемлемы. Мне только не хватало связаться со всякой уголовщиной и стать крестной мамой. Но бабье любопытство жгло меня, и я все-таки предприняла попытку отыскать его.

В старой записной книжке я нашла телефон его дружка Толяна, который в прежние времена служил для нас связным. По этому номеру его, как и следовало ожидать, не оказалось. Бывшую коммунальную квартиру вот уже полгода занимал какой-то не очень воспитанный молодой человек. В ответ на все мои вопросы он послал меня в риэлторскую контору, которая занималась расселением квартиры. Сам он в эти подробности не вдавался. Когда я попыталась все-таки выяснить, был ли среди бывших жильцов некий Анатолий, он меня проникновенно попросил:

— Мамаша, не загружай…

И я пошла в риэлторскую контору. Там поначалу ко мне отнеслись с подозрением, но все-таки мне удалось их убедить, что я не из бригады рэкетиров, и они, поковырявшись в своем компьютере, нашли мне адрес Гришина Анатолия Валерьевича, 1934 года рождения. Он теперь проживал в Митино и телефона не имел.

Мне пришлось садиться в машину — теперь у меня был небольшой уютный «форд-эскорт» цвета «мокрый асфальт», сменивший целый выводок «жигулей», пришедших в свое время на смену «Волге», и поехать в Митино.

Дом его я отыскала без труда. Дверь мне открыл совершенно лысый, какой-то весь потертый мужичонка в майке и в мятых шароварах «адидас». Плечи и руки его были богато орнаментированы татуировкой.

С трудом узнав в нем прежнего Толяна, я подумала, что последние тридцать пять лет уголовной деятельности ему явно не пошли на пользу…

А вот он узнал меня сразу и засуетился, забормотал что то непонятное:

— Маша… Мария, простите, не знаю, как вас по батюшке, кем буду, хотел занести. Вот, думал, только добью до корки… Только собрался, и тут меня замели… Пока срок мотал, мамаша откинулась, а сестры-шалавы все вещички порастащили на портвешок… Ну все, думаю, — с концами. А тут в ларьке увидел и взял. Хотел сразу позвонить, телефон забыл. Весь срок помнил, а тут забыл… Я сейчас, а вы присядьте пока…

Он указал мне на продавленный детский раздвижной диванчик. Я решила не вдаваться в смысл его бормотания и с величайшей предосторожностью присела.

Толян, отставив свой тощий зад, с головой нырнул в нижнее отделение не старинного, а просто старого буфета, долго там звенел пустой посудой, а когда вынырнул, в руках его были два ядовито-зеленых тома с золотым тиснением. Это был «Граф Монте-Кристо». Я вспомнила, как сама для конспирации давала ему эту книгу, и поняла, что он решил, будто я пришла за ней.

— Вот, — сказал он, протягивая мне оба тома. — Эти даже красивше, с золотом…

— А вы их прочли? — улыбнулась я.

— Не-а, — сказал он. — Те прочел, а эти не хотел пачкать…

— Ну так прочтите…

— В смысле?

— В смысле оставьте себе… Вам же нравится.

— Очень.

— А об Алексее вам ничего не известно?

— А что? — насторожился он. — Уже был суд?

— Какой суд?

— А-а… — сказал он. — Так вы не курсе… Я думал, вы что-то новенькое знаете.

— Я вообще ничего о нем не знаю, а в последний раз видела в 1960 году.

— Так он там, за бугром, вот уж скоро год как чалится в предварилке… Камера с телевизором, душ, футбол, хавка с воли, газ, чифирь, шалавы, все что хочешь, — демократия! Чего так не сидеть? Я бы и не выходил!

— А в чем его обвиняют?

— Они бы на него все висяки сбросили, да доказать ничего не могут. Зацепились за ксиву, вроде незаконно он к ним свалил… По этому делу срок до года, а он уже отсидел, вот они и роют землю, чтоб еще чего наскрести. С понтом, им вроде все известно, а на него никто не показывает даже из тех, кого он прижучил, потому что по справедливости…

— А где же он сидит? — спросила я. Он назвал мне страну.

— С ним можно как-нибудь связаться?

— А как же! — воскликнул Толян. — Черкни пару слов, а я передам…

— А может, ему что-то нужно? Деньги, продукты, вещи?

— Не-а, — помотал головой Толян. — Ему ничего не надо. Он в полном порядке! — в голосе Толяна прозвучала гордость за кореша. — Он же в законе! — пояснил Толян, прочитав сомнение в моих глазах. — В его руках общак…

Леха явно отпадал. Я написала ему коротенькую записочку. Подбодрила, пожелала удачи… Хотя чего его подбодрять, если он в полном порядке?

4

Вторым в этом списке был скульптор. У него были обещанные в письме дома, машины и деньги. Насчет яхты я точно не знала. К тому же он мог, при определенной точке зрения, считать себя виноватым в том, что наша случайная близость не получила продолжения…

При очень больших допусках можно было предположить, что его чувство развивалось по следующему сценарию: в то время, когда мы с ним встретились во второй раз, ему было не до меня. Потом, когда жизнь его немножко успокоилась, он вспомнил обо мне, но я была уже замужем. Потом он уехал. Потом вернулся, потом случайно узнал, что я свободна, долго сомневался и вот наконец решился… Местом нашей первой встречи была его мастерская, которую он вполне мог выкупить и привести в соответствие со своим теперешним положением мировой знаменитости…

Все могло быть, хотя я сильно в этом сомневалась. Что бы окончательно разрешить все мои сомнения, я позвонила ему в Америку и нашла его в мастерской, где, судя по звукам в трубке, было какое-то парти.

Он ничуть не удивился моему звонку.

— Ты где? — кричал он в трубку, чтобы перекричать гвалт. — Приезжай, у нас тут весело.

— Я не успею… — невольно крикнула я ему в ответ, хотя знала, что с Америкой связь такая, словно ты разговариваешь с человеком из соседней комнаты. — Мне до тебя лету больше восьми часов.

— Так ты в Москве?

— Да.

— Что-нибудь случилось? — встревожился он.

— Нет, все в порядке… Просто захотелось услышать твой голос… — поспешила успокоить его я. — Судя по шуму в трубке, у тебя все в порядке?

— Да вроде ничего… — озабоченно пробормотал он. — А как у тебя дела?

— Все хорошо. Готовлю очередной показ. Ты через месяц будешь в Москве?

— Вряд ли… — Он, кажется, начал успокаиваться… — А почему бы тебе действительно не приехать?

— Ты же не приглашаешь…

— Ты с ума сошла! Я буду просто счастлив! Попозируешь…

— Приеду, обязательно приеду! — пообещала я. — Веселись дальше.

Со скульптора я подозрения сняла окончательно.

Чтобы исключить абсолютно все случайности, я поместила в этот список и Олжаса, который и вовсе не был моим любовником.

Я допускала, что когда-нибудь, будучи слегка подшофе, назвала его сладким ежиком. Я готова была допустить, правда, с очень большой натяжкой, что его чувства ко мне были гораздо глубже, чем мне тогда казалось… Возможно, он и обвинял себя в том, что не проявил должной настойчивости в свое время… А по поводу его материального положения, то тут, насколько я слышала, все совпадало. В своей республике он был главным…

Я позвонила ему. Он долго, очень долго вспоминал, кто я такая, а потом обреченно спросил, чего мне нужно. Чтобы не оставлять его в тревожном недоумении, я сказала, что мне нужен телефон его друга Бори, того самого, который похож на Ленина. Он с таким облегчением дал мне этот телефон, что на радостях даже забыл спросить, зачем он мне нужен…

5

На этом все и закончилось. Я отнесла это письмо, розы и перстень к разряду необъяснимых явлений. Трезво поразмыслив, спросила себя, какого еще счастья я жду? Разве мое неудержимое стремление к счастью не было частью самого счастья, выпавшего мне в жизни? Разве влюбляться, трепетать от предчувствия, страдать, сомневаться, надеяться, каждую секунду жить наполненно и упоенно — это не есть счастье?

Раньше, когда я только только вышла замуж за Родиона и родила Левушку, в задушевном разговоре с Татьяной я сказала:

— Я потерпела двадцать шесть любовных неудач…

— Почему? — спросила она, — разве тебе не было хорошо?

— Было, — сказала я. — Но удачная любовь всегда завершается браком.

— Ага, — съехидничала Татьяна, — и самая крупная удача была, когда ты вышла замуж за Митеньку…

— Это было неудачное замужество, — возразила я, — а это совершенно другая история.

Теперь, еще раз окинув взглядом свой любовный список, я поняла, что мне повезло в любви больше чем кому-либо. Потому что быть столько раз влюбленной, это и есть невероятная удача. Ведь живем-то мы каждый день, а не для какого-то результата. Чаще всего придуманного…

Подобные рассуждения и привели меня к мысли записать все эти истории в назидание, так сказать, грядущим поколениям таких же, как я, толстушек и посвятить Светочке Воробьевской, одной из моих приятельниц, тоже, между прочим, толстушке и совершенно прелестной, у которой судьба во многом схожа с моей.

Когда-то у меня неплохо получились две газетные статьи — о короле (которую, как он и предсказывал, не опубликовали) и о Певце. К тому же я, поклявшись королю своим литературным будущим, не нарушила клятвы.

Вспомнив об этом, я с большим нетерпением открыла новый файл в своем ноутбуке, который до того использовала лишь для разработки новых моделей, для бухгалтерского учета и для хранения огромного количества документации. На этом и успокоилась, но, как известно, «покой нам только снится…»

Дело в том, что моя маленькая надомная фирма сразу же после закона о кооперации превратилась в довольно крепкий кооператив, ставший, в свою очередь, после первого путча и окончательной победы демократии Домом моделей. Владели им мы пополам с Надеждой Ивановной. Она была главным технологом и директором, а я главным модельером и лицом фирмы. Очень крупным, надо сказать, лицом…

Как раз в ту пору мы перестраивали и готовили к открытию свой новый демонстрационный зал и составляли осеннюю коллекцию одежды.

Кроме того, раз уж я связалась со строителями, то заодно решила сделать ремонт и в своей квартире. Потому что в конце августа приезжал Левушка со своей женой Ольгой и внучкой Анечкой. Ее назвали так в честь моей бабушки, но, я думаю, сделано это было для меня…

Когда Оленька была беременна, я приезжала к ним в Севастополь и я, ни о чем таком не думая, рассказала, как носила Левушку, называя его Анечкой, как мечтала о дочке, о том, как буду ее воспитывать… Оля, видимо, эти мои разговоры намотала на ус.

Левушка, в отличие от отца, служил на Черноморском флоте. Место службы, как известно, не выбирают, а вот флотскую профессию он выбрал добровольно. Он служил на противолодочном корабле. После смерти отца в его отношении к подводным лодкам появилось много личного…

Оля была родом из Севастополя. Ее мама была директором школы, а папа, капитан первого ранга, был большим начальником и очень влиятельным человеком на Черноморском флоте и помог Левушке, когда у него родилась дочка, получить уютную двухкомнатную квартиру.

Анечке уже исполнилось шесть лет и мы с ней были большими подружками. Каждым летом я сколько могла жила в Севастополе. Чтобы не стеснять молодых, я всякий раз снимала там однокомнатную квартиру в соседнем подъезде их дома. На время моего отпуска Анечка фактически переселялась ко мне. Мы шили ей чудесные платьица и сарафанчики, плавали, валялись на пляже, лакомились мороженым со свежими фруктами и разговаривали только по-французски…

Теперь же, полностью обновляя квартиру, я с нетерпением ждала ее приезда… Пока у меня на Тверском шел ремонт, сама я жила в офисе нашей фирмы. Не следует думать, что я терпела там неудобства. Наше помещение для отдыха и деловых приемов было оборудовано не хуже, чем номер люкс в пятизвездочной гостинице, и жила я там с немыслимым комфортом.

Что же касается моей личной жизни, то она была уже не такой интенсивной, как в молодости… Правда, лет десять назад наблюдался некоторый всплеск, но он объяснялся тем, что целый ряд поклонников (Татьяна называла их скамейкой запасных), убедившихся в свое время, что пока жив муж, им рассчитывать не на что, после его смерти начали проявлять невиданную активность, и я, можно сказать, пережила вторую молодость. Правда, очень короткую, так как все это меня очень быстро утомило и я поняла, что нельзя дважды войти в одну реку…

Теперь у меня постоянно кто-то был, как сказала бы Татьяна, «для здоровья», но воображения моего они не занимали… Я больше внимания уделяла работе.

В июне 1995 года, в день моего шестидесятилетия, как вы уже знаете, у меня был очаровательный мальчик Денис. Собственно говоря, мальчиком он был только по отношению ко мне. Ему уже стукнуло тридцать и он был начальником отдела одного из крупнейших российских банков. Мы с ним познакомились, когда я пришла в этот банк за кредитом.

Это была странная связь. Он, понимая ее очевидную бесперспективность, тем не менее был готов на мне жениться. Но об этом не могло быть и речи, потому что он был ровесником Левушки… Однако как любовник он меня вполне устраивал. Правда, показывать его своим знакомым я все же стеснялась, и поэтому для выходов у меня имелся другой поклонник, который был вполне респектабелен и совершенно не настойчив… Но в последнее время я все чаше и чаще скрывалась от них обоих в своем офисе и погружалась в эти записки…

Надо признаться, что это новое мое увлечение было посильнее любовного… Я начала понимать Юрика…

6

В один из таких вечеров — это было в конце июля, когда я уже отчаялась найти автора письма и приступила ко второй части этих хроник, в офисе раздался телефонный звонок. Я взяла трубку. Это был Лека.

— Быстро включи телевизор на первую программу, — даже не поздоровавшись, выпалил он.

— А в чем дело? — почему-то испугалась я.

— Включай без разговоров и не клади трубку, — крикнул он.

Я, не вставая с места, нажала кнопку на пульте. Большой телевизор и видеомагнитофон стояли прямо в моем кабинете. Мы часто смотрели здесь репортажи с показов высокой моды, демонстрировали собственные модели.

Медленно, слишком медленно нагревался экран… За эти несколько мгновений чего только я ни передумала. Первым пришло в голову слово «война». Потом: «Левушка, закрытая граница, беженцы, голод…» «Потом выскочили слова: „Путч… национализация… погромы… обыски… голод и опять война, правда, на этот раз гражданская…“».

Наконец появилось изображение. Это была публицистическая передача. Одна из тех, что в народе называют «говорящие головы». Известный ведущий беседовал с каким-то человеком… Судорожно переведя дыхание, я крикнула в трубку:

— Ну что, что?

— Как «что»? — восторженно вскричал Лека. — Ты разве не узнаешь?

— Кого? — спросила я, вглядываясь в лицо мужчины, которое начало казаться мне знакомым.

— Неужели не узнаешь? Это же «академик»!

— Какой академик? — спросила я и тут до меня дошло, на кого похож собеседник ведущего. — Не может быть… — сказала я, чувствуя, как мурашки поднимаются со спины на затылок. — Он же умер.

— Значит, не умер! — крикнул Лека. — Я и раньше слышал его фамилию и даже состоял с ним в деловой переписке по поводу одного проекта… Только мне и в голову не приходило, что он — это он. А тут диктор объявляет, что в передаче участвует Игорь Алексеевич Исаев, председатель совета директоров акционерного общества…

Лека назвал известное АО, в которое входили несколько крупнейших металлургических комбинатов.

— Представляешь! Он уже и в самом деле академик и один из самых богатых людей страны…

— Ты уверен, что это он? — спросила я, уже видя, что это и в самом деле «академик»…

— А кто же?! — весело вскричал Лека. — Тут сейчас показывали картинки из его жизни… Ты знаешь, меня трудно удивить, я не нищий, но когда показали его яхту…

— Так значит, это он написал… — пробормотала я.

— Что написал?

— Неважно… — сказала я, чувствуя, что заливаюсь краской, как девушка.

— Ох, киска, что-то ты темнишь… Расскажи все своему сладкому ежику, — проворковал Лека.

— Подожди, дай посмотреть, — сказала я. — Ты дома? Когда кончится передача, я тебе перезвоню…

Я повесила трубку и уставилась на экран. Несомненно, это был Игорь. Только теперь он был совершенно сед и как-то по особенному прямо держал спину, словно был закован в железный корсет. У него появилась новая привычка — разговаривая, после каждой фразы плотно сжимать губы. Улыбался он теперь только уголками рта. Но постепенно я начала узнавать в этом серьезном, властно-спокойном человеке того самого Игоря, который с юношеским огнем в глазах рубил драгоценной шашкой мой носовой платок…

Значит, он жив. Значит, это он прислал букет, кольцо и написал письмо, в котором зовет меня и надеется, что его положение и богатство дают ему право на этот шаг и даже могут служить оправданием…

Интересно, какой же рубеж он наметил для себя, какой уровень богатства, достигнув которого, он разрешил себе написать это письмо? Я передернула плечами от возмущения и выключила телевизор, не досмотрев до конца передачу.

Через некоторое время мне позвонил Лека.

— Ну как, убедилась?

— Убедилась, — сказала я.

— Не слышу энтузиазма.

— А чего мне радоваться? — спросила я.

— Все-таки не чужой человек… — осторожно сказал Лека. — И очень богатый…

— Я тоже не бедная, — сказала я.

— Ты не бедная, а он богатый. Улавливаешь разницу? Представляешь, как бы ты развернулась с его капиталами? Ты могла бы создать новую империю высокой моды, как Версаче, Ив Сен-Лоран, Кристиан Диор…

— Я не империалистка… — усмехнулась я. — Кроме того, с меня и моих хлопот хватает…

— А я бы развернулся… — вздохнул Лекочка.

— Попытай счастья, — невинно предложила я. — Ты ведь его знал и до меня…

— Шутишь? — спросил Лека.

— Исключительно над собой, — ответила я. — Ситуация гораздо смешнее, чем ты себе представляешь…

— Слушай, киска, я тебя не понимаю… Неужели ты еще обижаешься на него за эту историю со свалкой? Да ты по смотри вокруг! С кем мы живем? Нет ни одного человека на свете, который бы меня не кинул или хотя бы не подвел! Кроме тебя, разумеется! За что я тебя и ценю! Мне должны пол-Москвы! Я уже не могу появляться в общественных местах, потому что всюду встречаю своих должников, которые портят мне настроение! Заметь, что при этом сами они не расстраиваются! Некоторые даже возмущаются тем, что я им дышать не даю и повсюду преследую! А тут человек для тебя же зарабатывал копейку, а ты на него обижаешься! Ну так не академик он был, ну и что? Стал академиком! Не кинул тебя на деньги, не подставил, не продал конторе, не изменил… Да он же святой! Слушай, киска, давай вместе к нему завалимся, по старой дружбе… Как будто ничего и не было, а? Да он наверняка рад будет тебя увидеть… Может, он и в мой последний проект немножко вложится… Я такой проект затеял, а свободных денежек нет… Если мы этот проект раскрутим, то все трое будем в шоколаде, как эскимо!

— Я-то тут причем?

— Нет, киска, ты тут очень причем! Он тебя любил по-настоящему! Такое не проходит.

— А если любил, то чего же он раньше меня не нашел?

— Всякие бывают случаи… — ответил Лека.

— Ладно, — сказала я, — если соберусь к нему — позвоню.

7

«А ведь он прав, подумала я, повесив трубку. В чем он провинился передо мной? Тем, что врал? А может, он так ощущал свою жизнь в перспективе? А к свалке и сам относился как к временному отклонению от основной линии. Он же не зря говорил мне тогда, что не имеет права на мне жениться, пока не закончит важную работу… Все так и было. Кто отважится сказать, что работа, которая в день приносит столько, сколько академик зарабатывает в месяц, неважная? Он же оберегал меня! Страшно представить, что было бы, если б мы поженились! Ведь его осудили с конфискацией имущества. А это значит, что судебный исполнитель и дедушкино кресло забрал бы, и библиотеку…

И секретной эта работа была на самом деле. Дважды секретной! Он был вынужден скрывать ее и от своих знакомых и от органов одновременно.

В чем его еще можно упрекнуть? В том, что не сказал правду сразу? Представляю, знакомит нас Лека и говорит: „А это заведующий Зюзинской свалкой…“

В конечном счете, если человек доходит до своей цели, значит, дорога была выбрана правильно… И потом, даже такое суровое государство, как наше, амнистировало всех осужденных за экономические преступления. К тому же с сегодняшней точки зрения это и не преступления вовсе… Сегодня у нас до семидесяти процентов экономики является теневой, а остальные тридцать процентов виновны в злостном укрывательстве доходов… И вообще, даже настоящих преступников не осуждают через двадцать лет после преступления, а с тех пор прошло почти тридцать…»

Я решила, что должна его простить. И тут же в душу закралось сомнение. А если это все-таки не он написал письмо?

— Есть только один способ это проверить! — сказала я вслух. — Позвонить ему. Если он живет там же, в Серебряном бору, значит, все сходится. Ведь в письме говорится о месте нашей первой встречи. Ведь не имеет же он в виду Большой театр.

Я сняла трубку. Номер его коммутатора я помнила до сих пор: 199–33–11. Он сам научил меня его не забывать, сказав, что если вспоминать его с конца, то нужно два раза по множить на три, а с начала — два раза разделить. А запомнить добавочный было еще проще. 941 — год начала войны без тысячи…

В глубине души я на сто процентов была уверена, что у меня ничего не получится: то ли у него телефон сменился, то ли будет занято, то ли его не окажется дома… Иначе прежде чем звонить я подумала бы, а что я ему скажу?..

На коммутаторе теперь вместо мрачного мужчины отвечала приветливая девушка.

— Соединяю, — лучезарно пропела она.

На даче трубку сняли так быстро, будто сидели у аппарата. Мне ответил тяжелый густой баритон:

— Я слушаю.

— Здравствуйте… — сказала я, еще сама не зная, что говорить дальше.

— Здравствуй, Маша… — сказал он, — почему так долго не звонила?

Я опешила.

— А как ты меня узнал? — не нашла ничего лучше сказать я.

— По этому телефону можешь позвонить только ты…

— Почему? — не удержалась я от дурацкого вопроса.

— Этот номер мне удалось вернуть только полгода назад, и я больше никому его не давал… Ты не сердишься на меня за мое письмо?

— Почему я должна сердиться?

— Оно слишком эмоционально… Прости, я был немножко не в себе, когда его писал…

— Ты хотел бы в нем что-то исправить?

— Нет, нет, что ты?! — испугался он. — По смыслу — ни строчки… Просто оно могло бы быть чуть менее романтичным… Мне было очень трудно решиться написать тебе…

— Женщину не может огорчить избыток романтики… Скорее наоборот. Ты женат?

— Нет. И не был. Разве это не ясно из письма?

— Всякое может быть…

— Ты не хочешь ко мне приехать? — осторожно спросил он.

— Когда?

— Прямо сейчас… — торопливо ответил он.

Я посмотрела на часы. Было около одиннадцати.

Мне было очень понятно его состояние. Он боялся оборвать ту тоненькую ниточку, даже не ниточку, а невесомую осеннюю паутинку, вновь протянувшуюся между нами с этим звонком, которого он ждал почти месяц. Не объяснять же ему, в самом деле, почему я так долго его искала…

— Хорошо, — сказала я… — Только объясни, как проехать, а то боюсь, что в темноте я тебя не найду…

— Тебе не придется искать. За тобой приедет машина.

— Тогда записывай мой адрес…

— Разве ты не дома?

— Я в офисе, а дома у меня ремонт…

8

Ровно через полчаса за мной на роскошном лимузине приехал Василий. Увидев его, я, не вполне осознавая, что делаю, бросилась к нему, как к родному, и расцеловала.

То, что шофером у него, как и прежде, был Василий, сказало мне об Игоре, о его характере очень много… Больше, чем он сам мог бы рассказать о себе.

Василий почти совсем не изменился. Только морщины на лице стали глубже и резче, а на голове появилась лысина, которую он стыдливо прикрывал зачесом от уха.

Я ему сказала, что годы на него не действуют.

— Последние тридцать лет я держу вес 83 килограмма, — в ответ на мои комплименты с гордостью сказал он. — Правда, в тюрьме сперва похудел на пять килограммов, но потом в лагере, когда все наладилось, набрал норму…

— Я этим похвастаться не могу, — сказала я.

Вскоре мы свернули в дачный массив, и я стала узнавать места. К даче теперь вела прекрасно асфальтированная дорога, которую тепло-охристым светом заливали часто стоящие фонари.

Едва машина приблизилась к высокому деревянному за бору, как створки массивных железных ворот стали беззвучно разъезжаться… Не снижая скорости, мы подъехали к даче, и в ту же секунду на крыльцо вышел Игорь.

Я не могу описать чувства, охватившие меня в тот момент. Если при встрече с Василием я, не задумываясь, бросилась к нему на шею, то тут замерла, не доходя до Игоря, и мы долго стояли, молча глядя в глаза друг другу и не решаясь ни на слово, ни на жест…

Мне показалось, что Игорь стал еще выше и сухощавее. Сеть мелких морщинок, невидимых по телевизору, при верхнем свете уличного фонаря обозначилась резче. Глубже стали впадины на щеках…

В конце концов я сделала шаг к нему навстречу и протянула руку.

— Может быть, ты предложишь даме чашку чая? — Сказала я.

Он пожал мою руку. Его ладонь была лихорадочно горяча.

Внутри дача была совершенно другой. От прежней обстановки не осталось ничего, кроме камина. Дорогая, невероятно удобная и мягкая мебель была обтянута тончайшей кожей цвета слегка топленых сливок, почти белой. Каминная решетка, набор каминных приспособлений раньше, сколько я помню, был из черного кованого металла, теперь все это сверкало хромом и имело самые современные, изысканные формы.

Здесь было заменено все — рамы, полы, потолки, отделка стен, мебель, не говоря уже о радиоаппаратуре. Она была какая-то невиданная и своими непривычными очертаниями напоминала оборудование космического корабля из фантастического фильма. Она наполняла тишайшими и сладчайшими звуками Моцарта всю огромную гостиную до самых дальних уголков. Создавалось впечатление, что ты купаешься в музыке, которая при этом дает возможность разговаривать не повышая голоса…

В ответ на мои восторженные охи и ахи Игорь сдержанно кивал. Очевидно, он ждал от меня других реакций, других слов.

— Хочешь посмотреть второй этаж? — спросил он.

— Неужели и коллекция сохранилась? — удивилась я.

— Не вся. Только самое для меня дорогое…

Его кабинет тоже преобразился до неузнаваемости. Вся мебель была современная, но, как и прежняя, из мореного дуба, а вдоль светлых, почти белых стен какой-то невероятной прямизны и ровности стояли на тонких блестящих ножках стеклянные саркофаги, в которых покоились на специальных подставках предметы из его коллекции, подсвеченные невидимыми светильниками. На самом видном месте матово светилась знаменитая «гурда».

Кабинет от этого был чрезвычайно похож на дорогой европейский музей.

— А где же книги? — вырвалось у меня.

— Здесь, — улыбнулся Игорь и нажал на стене какую-то невидимую кнопочку.

Стена за письменным столом неторопливо разъехалась и обнажила книжные стеллажи, плотно заставленные книгами. Игорь нажал еще какую-то кнопку, и книжные полки, совершив какой-то замысловатый пируэт, утонули в глубине, уступив место другим полкам с другими книгами. Еще нажатие кнопки, еще один пируэт — и следующие полки заменили место предыдущих.

— И сколько раз их можно менять? — слегка обалдело спросила я.

— Пять раз. Тебе нравится?

— По-моему, слишком функционально… Честно говоря, старый кабинет мне нравился больше… Правда, я была тогда чуточку моложе… Может быть, все дело в этом? Ведь, как сказал однажды известный писатель Николай Климонтович, «единственно неизменный критерий в нашей жизни — наша молодость…»

— Мне тоже старый нравился больше, — улыбнулся он. — Но дизайнер меня переубедил. Он сказал, что я буду принимать в нем не только старых друзей, связанных с прежней обстановкой воспоминаниями…

Он нажатием кнопки убрал стеллажи и сдвинул половинки стены на место.

— И потом, когда дачу перестраивали, я даже не мечтал, что ты когда-нибудь увидишь ее снова…

— Что же изменилось с тех пор? — спросила я, пристально посмотрев на него.

— От отчаяния я сделался храбрым… — ответил он, не отводя взгляда. — Ты простила меня?

— Да, — твердо сказала я. — Вернее, я поняла, что ты невиновен и тебя не за что прощать…

— Когда это произошло?

— Сегодня…

— Ты видела меня по телевизору?

— Да, но не в этом дело… Просто я раньше думала… — Я замялась, решая, сказать или нет… Решила сказать. — Просто я не думала о тебе как о живом. Мне сказали, что ты умер.

— Так оно и было… — ответил он. — Давай спустимся…

— И растопим камин, и ты расскажешь мне все… Все, что сочтешь нужным… Ведь ты, как это следует из письма, знаешь обо мне много, а я, как и раньше, не знаю о тебе ничего…

Он бросил на меня короткий изучающий взгляд.

— Нет-нет, — сказала я, — это совсем не упрек… И потом, никогда еще ореол тайны не портил мужчину в глазах женщины…

9

Мы спустились в гостиную. Он растопил камин. Я приготовила изысканный зеленый жасминовый чай. Он было попытался угостить меня коллекционным коньяком, ужином, но мне действительно ничего, кроме чая, не хотелось. В последнее время у меня было столько приемов, презентаций, деловых ланчей, обедов и ужинов, что о еде и алкоголе даже думать было тяжело. А Игорю, как я понимаю, было совсем не до еды…

Погасив хлопком ладоней свет, Игорь подкатил стеклянный сервировочный столик на изящных стеклянных же колесиках к самому камину и придвинул к нему кресла.

Разливая чай в прозрачные и невесомые от тонкости фарфора китайские пиалы, он сказал:

— Конечно, я должен быть благодарен этому письму, по тому что именно оно привело тебя сюда… — Я не стала его переубеждать. — Но я им недоволен…

— Почему?

— Я в нем не сказал самого главного… Того, что всем этим, — он обвел рукой гостиную, — и своей жизнью я обязан тебе…

— Не надо меня романтизировать, а то потом ты начнешь стесняться своих слов, так же, как и письма…

— Никакой романтики, голые факты… Когда ты появилась у меня там… — Он все же не решился назвать свалку свалкой. — Василий тут же после вашего отъезда кратчайшим путем полетел сюда, на дачу… Пока вы нас там искали, добирались обратно, он успел вывезти отсюда всю коллекцию, деньги и ценности… Когда сюда явились с Петровки, здесь уже ничего не было… Ты предупредила меня, и именно это впоследствии спасло мне жизнь…

— Каким образом? — удивилась я.

— Они так ничего и не нашли… И не могли ничего от меня узнать, потому что я до сих пор не знаю, где Василий прятал все это…

— А если бы с ним что-то случилось?

— Я задавал ему этот вопрос. Он мне объяснил, что меня нашли бы и вернули все спрятанное… Он специально не говорил мне, где спрятал, чтобы я не мог расколоться под пытками, в бессознательном состоянии…

— Но ведь его тоже могли пытать, — сказала я.

— Его и пытали. Но в себе он был уверен. Он всегда считал, что хороший человек — это не обязательно сильный человек. Точно так же, как сильный человек может быть большим негодяем…

Убедившись, что наскоком они от нас ничего не добьются, ребята из ОБХСС рассудили так: кто-то же посылки им будет слать, а от посылок, на которые требуются немалые деньги, можно будет проследить до самой кубышки. Короче говоря, они не теряли надежды найти наши деньги и ценности. Но больше всего их интересовала наша коллекция…

— Почему?

— Если взять, к примеру, мою «гурду», заменить ее на обыкновенную полицейскую «селедку», а в протоколе (или в акте) изъятия, написать: «сабля с ножнами, XIX век», то так оно и будет… Любой из моих серебряных баташевских самоваров тоже можно было записать как самовар белого металла, прошлого века, каких в любом комиссионном целые полки. Не говоря уже о камнях, украшениях… Они прекрасно понимали, что если им удастся выйти на хранителя нашей коллекции, то он скорее всего не будет возникать и настаивать на немедленной экспертизе… Таким образом, все коллекционные, особенно ценные вещи можно заменить похожим ширпотребом… И разница в стоимости будет в сотни, если не в тысячи раз… Поэтому я им нужен был живой. И когда у меня в тюремной больнице произошло прободение язвы двенадцатиперстной кишки, начался перитонит, и я уже был одной ногой на том свете, то они вызвали ко мне хирурга, который в это время гулял на свадьбе…

Игорь замолчал, взял каминные щипцы, похожие на спаренные клюшки для гольфа, и поправил в камине березовое поленце, которое откатилось от костровища в дальний угол. Оно весело запылало. Он налил чаю в мою пиалу и продолжил свой рассказ:

— Из того, что было дальше, я, разумеется, ничего не помню, так как сперва был без сознания, а потом под наркозом. Мне это рассказал сам хирург, с которым мы потом очень по дружились. Его зовут Дима, а фамилия Безруков… Смешно, правда? — он взглянул на меня.

Я покачала головой.

— Очень смешно… — сказала я. — У меня по всему телу мурашки от страха, хоть я и знаю, что все хорошо кончилось… У меня ведь тоже был перитонит…

— Он совершенно не соответствовал своей фамилии, — продолжал Игорь. — Руки у него были. И не простые, а гениальные. А в тот вечер ему, наверное, помогал бог пьяниц… Потом Безруков признался, что, приступая к операции, он бы не дал мне ни одного шанса на выживание. Просто он знал, что с него спросят, сделал ли он все, что было необходимо сделать в моем случае, и он сделал… По его словам, это было похоже на учебную операцию в патологоанатомическом театре. Он с полной безответственностью разрезал меня, удалил кусок дырявой кишки, промыл все мои внутренности и зашил, красуясь перед операционными сестрами своей ловкостью. Операцию он сделал в рекордно короткое время. И первое, что сделал, когда снял перчатки, — выпил больничную мензурку чистого спирта. Он даже забыл спросить, дышу ли я. Прямо из больницы он со спокойной душой снова отправился на свадьбу. Он знал, что теперь любой патологоанатом при вскрытии не сможет его ни в чем упрекнуть. Когда на другой день ему сказали, что у меня температура упала до тридцати восьми, а давление и пульс стабилизировались, он долго не мог понять, о ком идет речь… Так что ты самым реальным способом спасла мне жизнь…

— Если не считать того, что именно из-за меня к тебе прицепился Николай Николаевич и потом передал дело на Петровку.

— Ты имеешь в виду того полковника, с которым приезжала?

— Да.

— Почему из-за тебя?

— В свое время я отказалась выйти за него замуж… С тех пор он очень ревниво относился ко всем моим поклонникам…

— Вот оно в чем дело! — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — А мы-то с Василием чуть головы не сломали, пытаясь понять, как на нас вышла госбезопасность… Ну, теперь все ясно…

— Так что, можно сказать, что я тебя чуть не погубила, а ты говоришь — спасла.

— Спасла, спасла, — замахал на меня руками Игорь. — Мы потом узнали, что ОБХСС начал нас разрабатывать на много раньше. И делал это настолько тонко, что мы ни о чем не подозревали. Но у оперативников с Петровки не хватало информации для полной картины. А вмешательство госбезопасности невольно ускорило процесс. Так что, если б не ты со своим полковником, они тихонечко подошли бы к нам и взяли тепленькими со всем барахлишком… и не с чего мне было бы начинать все сначала…

— Это Василий тебя спас, — сказала я. — А почему он у тебя все еще в шоферах да охранниках ходит?

— Он никогда у меня не был ни шофером, ни охранником…

— А кем же он был?

— Другом и компаньоном.

— Но он же постоянно тебя возил и охранял.

— А я за него вел всю документацию, считал.

— Извини, — сказала я и почему-то с облегчением вздохнула. Мне было приятно, что Василий не просто шофер.

— Он к тебе тоже очень хорошо относится, — улыбнулся Игорь. — Если б не он, то я бы и десятой доли не смог сделать из того, что сделано… А если б не ты, то, может, и вовсе не начинал… Так что сама видишь, что я не преувеличивал, когда писал, что все, чего я добился, я сделал во имя твое…

Он замолчал и испытующе взглянул на меня.

Я понимала, что промолчать в ответ на такие слова просто невозможно.

— У меня все было по-другому… — сказала я.

— Я знаю! — горячо перебил меня он. — Я не жду никакого ответа… Может быть, позже, когда… Ведь я только из — за того хлопочу, чтобы иметь возможность делать тебе что-то приятное… Кроме этого, мне ничего не нужно… — Он осекся, покраснел. — То есть я не в том смысле… Просто мне стало мало того, что ты есть на свете… Мне нужно, чтобы ты была в моей жизни. В качестве друга, просто старой знакомой, в любом качестве… Это твой выбор.

— Очень много всего произошло за эти двадцать восемь лет… — Я покачала головой. — Я устала от событий…

— Нет, — засмеялся он. — На усталую ты совсем не похожа… Разве усталые люди затевают ремонт?

10

Василий повез меня в офис только под утро. Игорь, разумеется, предлагал мне остаться и предоставлял в мое распоряжение роскошную спальню с примыкающей к ней ванной, шелковую пижаму и купальный халат, купленный специально для меня, но мне захотелось побыть одной, пусть не дома, но у себя…

Мне хотелось осмыслить все, что свалилось на меня буквально в последний день. Ведь пресловутое письмо до тех пор, пока был не найден его автор, было как бы недействительным, как незакрытый бюллетень. А с этого момента вступало в силу. Мне предлагалось полностью переменить судьбу…

«Хотя почему полностью, — думала я в полудреме, уютно устроившись на заднем сиденье „линкольна“, — что изменится в моей жизни, прими я предложение Игоря? Работать я не перестану. Внучку воспитывать не перестану. Писать эти воспоминания тоже не перестану, и ему с этим придется смириться. Представляю, каково ему будет читать некоторые эпизоды… Ведь, как я ни скрывайся за чужой фамилией, он все равно узнает себя и меня… Но идея сделать свой опыт достоянием моих подружек по несчастью перевешивает все сомнения на этот счет…

Что же еще изменится в моей жизни? Питаться я лучше не стану. Как и прежде, я буду постоянно ограничивать себя во всем и постоянно нарушать собственные запреты и страдать от этого… Только соблазнов появится больше, что не хорошо… А впрочем, с чего это я взяла? Я и сейчас могу питаться одними лобстерами и черной икрой, но люблю-то я жареную картошку, эклеры с заварным кремом, пористый шоколад „Слава“ и бывший „Гвардейский“.

Одеваться я тоже лучше не стану, по, надеюсь, понятным причинам…

Драгоценностей нормальной женщине слишком много не надо. А того, что у меня уже есть, хватит и мне и Анечке за глаза.

Поездить по миру я и сейчас имею материальную возможность, но не имею времени. Так ведь с переменой участи времени у меня не прибавится, потому что ко всему перечисленному прибавятся еще и Игорь, и этот дом, и еще какие-то дома в России, в Испании, на Лазурном берегу, о которых он говорил.

Конечно, подметать комнаты и мыть окна мне там не придется, но хозяйка есть хозяйка. И мне легко себе представить, как можно быть недовольной своими горничными, поварами и садовниками и всерьез из-за этого расстраиваться. Так зачем же мне искать лишние поводы для расстройства?

Статус замужней дамы, за который извечно борется большинство женщин, меня как-то не волнует и никогда не волновал.

Любовников мне хватает и, надеюсь, так будет и впредь…

Кавалеры для официальных выходов тоже есть. Что же еще остается? Да, пресловутое чувство защищенности. Как говорят женщины, возможность опереться на крепкое мужское плечо…

Как это ни странно, но это чувство не покидало меня во время всего моего замужества. И чем тяжелее болел Родион, тем сильнее и увереннее в себе и в своем будущем я была. И сейчас я не чувствую себя беззащитной.

А прими я предложение Игоря, все будет с точностью до на оборот, потому что стреляют… И притом в самых успешных, самых предприимчивых, самых богатых, самых заметных.

Невозможно заработать большие деньги, не перейдя кому-то дорогу, не обогнав кого-то. И совершенно не имеет значения, честно ты это сделал или нечестно… А от терпеливого профессионала не спасет никакой Василий… Значит, я каждый день буду вздрагивать от любого телефонного звонка, ожидая страшных вестей…

Но ведь когда любишь, то разделяешь судьбу любимого, укорила я саму себя. Вспомни, как ты пыталась переплыть бушующее море на утлом рыбацком челне… Вспомни, как ты не задумываясь поехала за Полярный круг.

Так то когда любишь, возразила я сама себе.

А разве ты не готова была полюбить Игоря? Разве твоя душа не раскрывалась ему навстречу, как подсолнух навстречу солнцу? Он ведь и сейчас поразил твое воображение настолько, что ты почти готова полюбить его заново. Неужели в тебе еще осталась потребность любви?

Вот это вопрос!

Но он, по крайней мере, отвечает на все предыдущие. Без любви мне все, что предлагает Игорь, не нужно!»

11

Машина остановилась у дверей моего офиса. Василий вышел, неторопливо обошел машину спереди и открыл мою дверцу. Я вышла. Он мягко захлопнул дверцу и кивнул мне, прощаясь. Видно было, что он чего-то ждет. Может, того, что я протяну ему руку… Раньше этого никогда не было, потому что он, открыв дверцу и пропустив меня вперед, быстро ретировался, кивая на ходу.

Я протянула ему руку, крепко, как могла, пожала его твердую широкую ладонь, потом шагнула к нему и, обняв левой рукой за шею, поцеловала в щеку:

— Спасибо вам за Игоря, — сказала я.

— Не за что, — ответил он.

Я разложила и застелила наш офисный диван, помылась, легла на прохладные, скользкие от крахмала простыни и как пай-девочка закрыла глаза. Но сна, как говорится, не было ни в одном глазу. Было такое впечатление, что я легла не после бессонной ночи, а наоборот — хорошо выспавшись, только что проснулась на рассвете.

Мне было от чего возбудиться. Раньше я думала, что воспоминания — это самая твердая валюта в мире. Что, как говорили древние, «даже Боги не в силах сделать бывшее не бывшим», а это значит, что отнять или девальвировать честно нажитые воспоминания никто не может. Что от времени воспоминания становятся только лучше, настаиваясь на годах, как хороший коньяк. Но, вероятно, это справедливо только для хороших воспоминаний. А плохие воспоминания можно изменить…

Сегодня одной обидой в моей жизни стало меньше. Есть от чего поворочаться в постели…

12

Чтобы хоть как-то успокоиться, я встала, достала из секретера плитку шоколада «Слава», отломила добрую половину и снова легла.

«Вот интересно, — думала я, чувствуя, как нежно и быстро растворяется во рту кусочек пористого шоколада, — что же хотел сказать Господь моим появлением на свет? Что он имел в виду, так туго закручивая мою судьбу? Почему он меня так испытывал? И зачем он при этом дал мне такое большое, сильное и любвеобильное тело? Что-то же он при этом имел в виду?

А может, это и было моей главной задачей — как можно полнее реализовать себя как женщину, несмотря ни на что, использовать до конца, на полную мощность такой щедрой рукой отпущенные мне дары?

Ну что ж, с этой задачей я, можно сказать, справилась…

Я была любящей дочкой, послушной и ласковой внучкой, пылкой любовницей, верной и самоотверженной, терпеливой и немножко сумасшедшей матерью…

Теперь мне предстоит по-настоящему проявить себя бабушкой…» Улыбаясь этой мысли, я неожиданно заснула…

13

Проснулась я в два часа дня от голосов в соседнем помещении. Рабочий день был в самом разгаре. Раньше я бы моментально включилась в гонку, но тут мне почему-то захотелось поваляться в постели. Приоткрыв дверь, я тихонько позвала Надежду Ивановну и сказала ей, что до четырех часов меня не будет.

— Ни для кого! — со значением добавила я.

— Вообще ни для кого? — с любопытством уточнила Надежда Ивановна.

— Вообще.

После этого я взяла из секретера вторую половинку шоколадки и снова завалилась в постель, прихватив с собой трубку радиотелефона.

Татьяну мне удалось отыскать только на работе. Она теперь работала директором процветающей частной телекомпании. Как это с ней произошло при ее славном строительном прошлом — тема отдельной книги. С первых же слов она напустилась на меня:

— Куда ты пропала с самого вечера? Я обыскалась тебя. Предупреждать же нужно! Кому я только не звонила, — даже Николаю Николаевичу… Вот Тамарка удивилась…

— Ты сидишь или стоишь? — положив в рот кусочек шоколада, спросила я.

— Что случилось? — насторожилась Татьяна.

— Я нашла его…

— Кого еще ты?.. — начала спрашивать Татьяна, но тут, очевидно, до нее дошло, и она, переменив тон, быстро проговорила: — Подожди, я сейчас наберу тебя с другого аппарата…

Улыбаясь, я положила трубку на живот и отломила еще кусочек шоколада.

Телефон запиликал. Я поднесла трубку к уху.

— Ну все! Я в кабинете президента. Давай все по порядку.

14

Когда я ей все в мельчайших деталях, с подробнейшими комментариями рассказала, она долго молчала. Потом осторожно спросила:

— Ты что-нибудь решила?

— Пока нет, — беззаботно сказала я. — А куда торопиться? Ведь время еще есть…

— Так что же теперь будет? — ошарашенно спросила Татьяна.

— Понятия не имею! — сказала я, улыбаясь и сладко потягиваясь под одеялом. — Я знаю только одно — из меня получится отличная бабушка!

Примечания

1

Без сомнения, она пользовалась справочной литературой. Список имен документально точен. (Прим. ред.).

2

В 35 главе автор этих записок допустила неточность: Дворец бракосочетаний на улице Грибоедова открылся 21 февраля 1961 года. Вносить исправления в текст мы не стали, опасаясь за его художественную цельность и полагая, что ничего, по существу, не меняет, происходили эти события во Дворце бракосочетаний или в любом районном загсе. (Прим. ред.).

Content

Юрий Перов
ПРЕКРАСНАЯ ТОЛСТУШКА
Книга 2

Часть четвёртая

Пятнадцатый (1957 г.)

Шестнадцатый (1957 г.)

Семнадцатый (1957–1958 гг.)

Восемнадцатый (1957–1958 г.)

Часть пятая

Девятнадцатый (1958–1960 гг.)

Часть шестая

Двадцатый (1960–1961 гг.)

Двадцать Первый (1961 г.)

Двадцать Второй (1962 г.)

Двадцать Третий (1963 г.)

Двадцать Четвертый (1963 г.)

Двадцать Пятый (1963 г.)

Двадцать Шестой (1963–1964 гг.)

Двадцать Седьмой (1964 г.)

Двадцать Восьмой (1964 г.)

Двадцать Девятый (1964 г.)

Двадцать Восьмой (1964–1985 гг.)

Часть седьмая

Примечания