Роберт Хайнлайн

Морин и Клифф

рассказы для девочек (1949–1951)

Предисловие переводчика

Запустив ювенильный конвейер по производству романов, Хайнлайн продолжал экспериментировать с краткой формой. Отчасти ради интереса, отчасти ради заработка. Он сотрудничал с журналом «Boys' Life», пристраивая туда рассказы для мальчиков и нарезая для них сериалы из своих романов.

Его редактор в «Scribner's», Алиса Далглиш, была не только вьедливой старой грымзой. Она также была успешным детским писателем. И однажды оброненные ей слова Хайнлайн принял как вызов. Мужчина не может писать для девочек.

«Ха!» — сказал Хайнлайн. Он был счастлив третьим браком, его горизонт был чист, а перспективы радужны. Он не стал размениваться на мелочи, а взялся за самое сложное. Пубертатный период. От первого лица. И непременно Отношения С Мальчиками (Алиса упадет в обморок!).

Свой первый рассказ, «Poor Daddy» (Бедный папочка), он пристроил в журнал для школьниц «Calling All Girls». Он вышел в августе 1949 и имел успех. Редакции понравились герои, и они потребовали продолжения. Второй рассказ под рабочим названием «Mother and the Balanced Diet» (Мама и Сбалансированная Диета) он начал писать в октябре, но рассказ вышел только через год, в августе 1950-го, под названием «Cliff and Calories» (Клифф и калории).

Третий, «The Bulletin Board» (Доска объявлений), был написан уже в 1951-м. Не слишком впечатляющий темп для автора, по его собственному выражению, прикованного цепями к пишущей машинке. В потенциале этот сериал мог бы тянуться и тянуться, бесконечный, как «Санта-Барбара», но Хайнлайн не любил повторяться.

В нереализованных планах автора остался рассказ «Mother and Animal Kingdom» (Мама и Мир Животных), от которого сохранилось только название. Остальное — только в его голове.

Рассказы о девушке Морин и ее приятеле Клиффе легко написаны, полны солнечного, бестолкового оптимизма (и очень, очень карамельны). Их героиня, активная, деятельная, неунывающая, написанная легкими штрихами, не позволяла о себе забыть, и Хайнлайн был вынужден возвращаться к ней еще и еще раз.

Ее образ вернулся под именем Холли Джоунс в рассказе «The Menace from Earth» (Угроза с Земли), опубликованном в 1957 г.

Это был один из последних рассказов, написанных Хайнлайном. Окончательную трансформацию и финальное воплощение образ пятнадцатилетней девушки обрел в 1962 в романе «Podkayne of Mars» (Марсианка Подкейн).

У Хайнлайна не было своих детей, поэтому его попытки проникнуть во внутренний мир подростка вызывали закономерный скепсис у редакторов. Когда он предложил «Марсианку Подкейн» Джону Кэмпбеллу мл., тот недоуменно спросил, а что Роберт, собственно, понимает в воспитании юных особ? Возможно, Кэмпбелл был прав, и Хайнлайн подсунул нам гибрид мужского и женского начал и собственных фантазий по этому поводу. Но так же поступали многие другие и до, и после него.

Кортасар и Да Винчи — уже неплохая компания, правда? Эта девочка родилась на кончике пера, но она обладала главным — способностью нравиться читателям. Мне кажется, этого вполне достаточно.

«Клифф и калории» уже выходил на русском, но глаз зацепил в переводе И. Гуровой пару неточностей, и я решил — пусть будет.

Худой, да свой, а бог троицу любит.

swgold, 28.03.2013

ПРЕДИСЛОВИЕ

(из сборника «Expanded Universe», Grosset & Dunlap, 1980)

Как-то раз редактор, которая не любила научную фантастику (и меня вместе с ней), но обожала мои большие тиражи, принимая от меня ежегодный роман для мальчиков, проворчала, что на самом-то деле она хотела бы, чтобы кто-нибудь написал рассказы для девочек. «Отлично! — сказал я, — Я напишу рассказ для девочек. Когда он вам нужен?»

Она была поражена. Ее оскорбило и, вместе с тем, позабавило нелепое и самонадеянное предположение, что обычный мужчина может писать рассказы для девочек. Так родилась Падди: я начал писать девчачьи истории от первого лица — но не для той старой ведьмы [1].

Поскольку это не первый рассказ о Падди, позвольте мне представить ее. Ее имя — Морин, ее прозвище порождено ее проблемами с избыточным весом [2]. Она вечная первокурсница и живет в маленьком университетском городке где-то в США. Ее отец преподает антропологию и курит трубку. Еще у Морин есть невыносимый младший брат (все младшие братья невыносимы, уж я-то знаю — я сам был одним из них).

Я так привязался к Морин, что, в конце концов, помог ей избавиться от лишнего веса, переименовал в Подкейн, и перенёс на Марс (вместе с её невыносимым братиком). А время от времени она неожиданно появлялась под другими именами в других научно-фантастических рассказах.

Между тем, Морин по-прежнему ходит на занятия и живет в своем кампусе в Невер-Неверленде. Я намеревался выпустить целую книгу рассказов о Падди под названием «Мужчины невыносимы». У меня хватит историй на один увесистый том, правда я пока ещё не записал ни одной из них.

В этом кампусе не бывает бунтов, а девушки не едят горстями контрацептивы (а даже если и так, о сем предмете громко не распространяются). Там нет проблем с наркотиками. Короче говоря, я описал жизнь колледжа давно прошедших дней.

Только не поймите меня неправильно. Моя юность пришлась на Жаркие Двадцатые, и тогда творились те же вещи, что и сейчас… но не в открытую. Когда я был первокурсником в колледже, ближайшая точка с марихуаной была в аптеке, в ста ярдах от университетского городка; за Г или К нужно было идти в другой квартал. Ну а контрабандный (освобожденный от налогов) ликер можно было достать и в кампусе, и снаружи в любое время суток.

Гадаете, пользовался ли я какими-то из этих благ? А вот не твое дело, приятель.

Что же касается секса, то каждое поколение думает, будто это оно изобрело секс, и каждое поколение глубоко заблуждается. Кое-что из нынешних новинок по этой части было банальностью и в Помпеях, и в Викторианской Англии, различие было только в степени скрытности — если она вообще имела место.

Возможно, я никогда не издам книгу «Мужчины невыносимы». Не уверен, что на нее будет спрос. Кроме того, я уже в таком возрасте, а историй, которые хотелось бы написать (с гарантией публикации), у меня больше, чем я успею завершить прежде, чем чёрный верблюд подогнет свои колени возле моих дверей.

Надеюсь, вам понравится Падди.

1. БЕДНЫЙ ПАПОЧКА

журнал «Calling All Girls», август 1949

Мама всегда занята и у нее вечно нет времени ни для чего, кроме какой-то новой работы. В этом случае она берет и делает ее, даже если это нечто «неподобающее для леди», как сказала бы Бабушка.

Она фактически построила наш новый дом — вот только когда мы в него въехали, он вовсе не был новым. Почти три месяца аромат скипидара обнаруживался в ирисовом пудинге, а Папочка жаловался, что он смирился с тем, что не может пользоваться электробритвой, пока Мама меняет проводку, но он оценил бы, если бы другую его бритву в этот момент не использовали для зачистки изоляции на проводах.

Мама его не услышала: она восстанавливала лестницу, или что-то там еще.

В конце концов, дом был закончен, оставалось только облицевать трубы в новой ванной и очистить от хлама гараж, чтобы в нем поместился автомобиль. Прочие мелочи Мама могла доделать в любой день, дожидаясь, пока в кастрюле закипает вода. Ей стало совершенно нечем себя занять, кроме разных пустяков, как то: вести уроки в воскресной школе, руководить Благотворительным Фондом, следить, чтобы Папочка вовремя менял свои рубашки и продолжать заниматься живописью, а также пьесой, которую она писала.

Папочка предложил ей заняться интеллектуальным развитием, но Мама сказала: ерунда, все мозги, какие были необходимы семье, уже есть у Папочки. Папочка страшный дока в племенных обычаях и культуре Юкатана и других вещах типа того. Кроме того, заявила Мама, она переделала свою подставку для книг так, чтобы пристраивать её на пылесос или на мойку, так что она уже достаточно интеллектуально продвинутая. Теперь ей нужны были физические упражнения.

Папа пригласил ее заняться рыбной ловлей, но Мама сказала, что то, чем он там занимается, не похоже на физические упражнения, и что на самом деле он делает всё, чтобы рыбы оставили его в покое. Папочка возразил, что у рыбы больше опыта, чем у него, и вообще, кто он такой, чтобы настаивать на собственной выгоде? Папочка вечно так говорит, чтобы повеселить первокурсников.

Так или иначе, но именно поэтому мы занялись фигурным катанием.

Без Папы — только Мама, Младший и я. Папочка сказал, что он уже пробовал кататься на коньках, что у него слабые лодыжки, поэтому ступайте себе и наслаждайтесь без меня. Он оформил семейный страховой полис от несчастных случаев и закрыл эту тему.

Я полюбила фигурное катание, всё, кроме падений и промокших штанов. Теперь-то я знаю, почему тот, другой лёд называют «сухим»: лед, по которому катаются на коньках, совсем не сухой. Младшему тоже понравилось, потому что он мог налетать на всех вокруг, врезаясь в людей и доставляя неприятности взрослым.

Ну а Мама ухватилась за фигурное катание, так, будто всю жизнь шла к этой цели. У неё не было способностей к обязательным фигурам: Мамина техника не позволяла ей выписывать «восьмерки» на небольшом пятачке льда. А вот танцы она любила — она танцевала танго и вальсы и уже подбираласьк вещам посложнее, когда наш клуб начал готовиться к ледовому карнавалу. И это в то время как я всё ещё боролась с моухоком[3] в фоуртинстеп. Фоуртинстеп — первый танец, которому вас учат. Мама меня безнадежно превосходила, что было крайне нежелательно. Правда, в результате моих трудностей с моухоком в мою жизнь вошел Клифф.

Моухок отнюдь не индеец, да и Клифф тоже. Моухок — это поворот с перетеканием с лезвия одного конька на лезвие другого. Звучит не слишком понятно? Ну, в общем, вы катитесь на коньках так быстро, как можете, а потом внезапно поворачиваетесь и скользите назад. А в это время ваш партнер скрещивает ноги, и вы, тесно обнявшись, поворачиваете под невообразимым углом. Так можно вывихнуть себе оба колена. На самом деле вы едва можете этого избежать. Когда я объяснила это Папочке, он сказал, что всё это звучит как-то глупо, за исключением перспективы покататься в инвалидном кресле.

Вы можете задаться вопросом, почему я упорствовала? Ну ладно, во-первых, мое сражение с моухоком вынудило Клиффа представиться и заняться моим обучением. Это было классно. Во-вторых, говорят, что любовь придает нам силы терпеть едва стоящего на коньках партнера девяносто дней — или даже шесть месяцев, если это истинная любовь. А вот это было нехорошо.

По моим расчетам, у меня были максимум полгода на то, чтобы либо справиться с моухоком, либо изгнать Клиффа из своей жизни и посвятить её благочестивым делам.

Этот моухок чуть меня не уделал, но Клифф был очень терпелив. Он сказал, что проблемы могут быть из-за моих ботинок, и дал мне какие-то вкладыши для пяток[4]. В конце концов, я с грехом пополам ему научилась, и Клифф перешел к другим вещам.

У Мамы не было проблем с моухоком. Она прошла его, изучила элементы фокстрота (который гораздо хитрее), а потом пробежалась ещё по семи или восьми танцевальным схемам. На самом деле Мама никогда хорошо нетанцевала, но она могла танцевать, и она могла при случае поддержать своего партнера. Мама, она такая, маленькая, но крепкая (я-то больше по части величественных манер и неземной красоты). Она разработала собственный живенький стиль. Наш клубный тренер пытался его отшлифовать, но потом бросил это занятие и позволил ей изучать новые вещи с такой скоростью, с какой ей хотелось, и это было к лучшему.

В марте Папочка пришел посмотреть карнавал и последовавшие за ним танцы. Разумеется, он похвалил Маму за костюмы, которые она придумала. Однако танцы заставили его призадуматься. Мама была очень популярна на льду, даже Клифф предпочитал танцевать с нею, а не со мной. Я считала, что Папочка должен гордиться, видя, что мать его потомства пользуется успехом, но вместо этого он выглядел задумчивым. Он мрачно заметил, что исполнение танго должно быть ограничено только женатыми парами, или, по крайней мере, считаться эквивалентом брачного обязательства.

Мама сказала: «фи». И ещё она сказала: «ну-ну».

Пару раз после этого Папа заглядывал на каток и наблюдал танцы. Когда в университете кончились занятия, он надолго уехал на рыбалку и не настаивал, чтобы Мама его сопровождала. Меня это встревожило, но Мама сказала, что он принял Вселенную такой, какая она есть. Это показалось мне странным. Обычно Папочка заставляет Вселенную принять его. Важность стабильного семейного фона для подростка подчеркнута во всех школьных учебниках (так же как в более интересных работах по психологии, которые Папочка пытается держать под замком), так что я решила держать ухо востро.

Папочка прислал открытку с почтовым штемпелем Водопада Зеленых Гор, штат Колорадо, а с ней немного рыбы, упакованной в лёд.

Вернувшись, он выказал интерес к катанию на коньках и позаимствовал у Мамы «Учебник по фигурному катанию для начинающих».

Однажды вечером, когда Мама, Младший и я возвратились с катка, Папочка закрыл книгу и объявил:

— Марта, я пришел к заключению, что фигурное катание в основе своей элементарно.

Маме следовало быть осторожней. Но она сказала только:

— Да, дорогой? Вот и хорошо, — и уплыла, чтобы накрыть стол к ужину.

— Да, — продолжал он, следуя за ней. — Это — элементарная физика, прежде всего закон сохранения момента импульса, плюс законы, касающиеся приобретения определенных навыков; фигурное катание можно быстро освоить, проанализировав все движения, а дальше можно быть уверенным, что повторишь их с первого раза. Любой человек с адекватными умственными способностями может овладеть этим искусством за короткое время.

— Хм, — сказала Мама. — И, очевидно, ты можешь применить на практике открытые тобой принципы?

— Разумеется, — ответил он. — Катанием на коньках обычно занимаются в совсем юном возрасте, когда не сформировались привычки к умственной дисциплине. Или, наоборот, в зрелом — но от случая к случаю, а не систематически. Мне жаль, что у меня нет времени, чтобы продемонстрировать это. Однако, принципы ясно видны из моего анализа…

Вот почему в следующую пятницу мы все пошли на каток. Мама начала выбирать коньки для Папочки в скейтшопе[5]. Но он отмахнулся от её помощи.

— Я должен сам пройти все этапы, — сказал он. — Увидимся на льду.

Я никогда не видела Маму в таком смятении.

— Ваш отец — сущий ребенок! Морин, ты поможешь ему, когда он выйдет на лед — в том настроении, в котором он находится, он не позволит мне помочь ему. О, боже! Надеюсь, я не забыла, как накладывать шины!

— Возможно, это будет его голова, а не нога, — предположила я. Это её почему-то не утешило.

Мне не пришлось никому помогать, потому что Папочку встретила на льду мисс Свенсон, наш клубный тренер.

— Я договорился по телефону о помощи с мисс Свенсон, дорогая, — сказал он Маме. И как пишут в книгах «с этим он удалился на пальцах своих ног». Мисс Свенсон улыбнулась Маме и сказала:

— Не волнуйтесь, я позабочусь о нем.

Мама сказала:

— Кто сказал, что я волнуюсь? — и унеслась прочь. Она выглядела раздраженной.

Мисс Свенсон отбуксировала Папочку в загон, где тренируют молодняк. Потом она сказала мне сладким голосом:

— А теперь, Морин, иди, покатайся где-нибудь в другом месте. Просто притворись, что вашего отца здесь вообще нет.

Я умею понимать намеки; я вернулась на свой участок потренироваться в скольжении на внутренней кромке.

Через некоторое время ко мне присоединилась Мама.

— С ним всё в порядке? — спросила она.

— Вероятно. Мисс Свенсон почти никогда их не калечит.

— Я только прокачусь, чтобы посмотреть, как она справляется.

— Без меня, — ответила я. — Меня уже выгнали. Им не нужны зрители.

Мама сказала:

— Они будут слишком заняты, чтобы заметить меня.

Вскоре она вернулась с пылающими щеками и начала выписывать петли как безумная.

Наконец включили музыку для танцев. Мама спряталась в комнату для девочек, чтобы восстановить макияж и уверенность в себе. Первым танцем был фоуртинстеп.

Папа и мисс Свенсон вышли на танцевальную дорожку. Удивительное дело, но они, похоже, и в самом деле собирались танцевать со всеми остальными!

Я закрыла оба глаза. «Дорогой боженька, — взмолилась я, — не позволяй ему делать это. О, не позволяй ему упасть — ведь они нарежут моего бедного Папочку на ленточки». Дело в том, что фоуртинстеп ужасно быстрый. Если ты падаешь, это всё равно, что вылететь под светофор.

Наконец я открыла глаза, чтобы проверить, не стала ли я сиротой. Подъехал Клифф и спросил, «Скатаемся разок, Падди?» Я ответила, что я не в состоянии кататься на коньках — и снова попыталась отыскать в толпе Папочку. Наконец я увидела его, далеко на льду. Он несся вдоль бортика, выполняя пируэт на четыре такта, и он действительно его выполнял — или что-то типа того. Конечно, я видела цирковых медведей, которые лучше держались на коньках, но он всё ещё стоял на ногах. Я решила, что мисс Свенсон сильнее, чем я думала.

Он приближался к краю поля и развороту. Женский моухок, наверное, навсегда остается моим пугалом, но уж мужской моухок — он точно не для дилетантов, и это хорошо видно на разворотах. Я приготовилась к опознанию тела. И вот он вошел в разворот, и мисс Свенсон сделала финт, компенсируя лишние шаги, готовая его подстраховать. Но он выполнил разворот, даже не сбившись с такта. Я хотела крикнуть «браво», но у меня пересохло в горле.

Тут нарисовалась Мама.

— Где ваш отец, Морин? — потребовала она.

Я показала. Они летели по льду, и папин разворот на этот раз был еще глубже.

Впервые в жизни увидела, что Мама готовится упасть в обморок. Она сумела справиться, но мне пришлось поддержать ее, чтобы она не шлепнулась на мокрый лед. Музыка смолкла, и Папочка подкатился к нам.

— Дорогая, — сказал он Маме, — следующим будет танго. Попробуешь прокатиться со мной?

Мама так и вцепилась в него.

— Чарльз! — взвизгнула она. — Сейчас же уйди со льда! Ты убьешься! Я не понимаю, как могла эта женщина затащить тебя в такую толкучку!

— Ни слова, моя дорогая, — сказал Папочка. — Я цел и невредим. Итак, ты будешь танцевать со мной танго, или я буду танцевать его со своим преподавателем?

— Вы не можете танцевать танго!

— Я тщательно изучил образцы. Полагаю, я смогу воспроизвести эти движения.

И они танцевали танго. Не слишком хорошо, но Папочка и в самом деле не трепался, что заучил образцы. Мое собственное исполнение было не многим лучше, потому что я невпопад менялась местами с Клиффом, пытаясь наблюдать за развитием событий.

На обратной дороге все молчали. Когда мы возвратились домой, я отвела Младшего в сторонку.

— Что ты думаешь о том, что произошло? — спросила я.

— Ха? Папа ужасный конькобежец.

— Разве тебя не поразило, что он вообще мог кататься на коньках?

— Почему? — вот и всё, что я смогла из него вытянуть.

Я не обсуждала этого с Папочкой еще три дня — столько времени у меня ушло на то, чтобы собрать факты. Потом прихватила его в приватной обстановке.

— Папочка, — сказала я, — меня кое-что беспокоит.

— Что, Падди? Я могу тебе помочь?

— Возможно, ведь ты более опытен, чем я.

— Даже не сомневайся! К чему ты клонишь?

— Ладно. Что бы ты сказал о человеке, который обманывает?

— Это зависит от обстоятельств. Например, сюрпризы на Рождество или на День Рождения вполне допустимы.

— О! — я решила это запомнить. — Я не уверена, к какой категории относится данный случай.

— Хорошо, выкладывай.

— Нну-у. В книжке по логике сказано, что, когда очевидные факты приводят к противоречиям, все предлагаемые факты должны подвергнуться проверке. У меня есть основания полагать, что рыбы того вида, что ты прислал домой, не водятся в озере у Водопада Зеленых Гор.

— А кто сказал, что они оттуда? Есть и другие места для рыбной ловли.

— Допустим. Кроме того, мне пришло в голову, что и Водопад Зеленых Гор, и Бродмур являются предместьями Колорадо-Спрингс.

— Продолжай.

— Бродмур напомнил мне о школе фигурного катания, которая каждое лето открывается там в ледяном дворце.

— Ну-ну?

— Из одного вытекало другое. Я припомнила, что мисс Свенсон преподает на катке по утрам в Центрвилле, и что сейчас у тебя по утрам нет никаких лекций.

— Хм… Мисс Свенсон выказывала какой-то интерес к твоим догадкам?

— О, мисс Свенсон была неподкупна! Но Джордж из скейтшопа был более любезен. Клифф заставил его вспомнить, что некие коньки были недавно доставлены ему из Колорадо-Спрингс. И он думает, что за пять долларов он мог бы припомнить, чьи они были.

— Скажи Клиффу, чтобы не тратил зря свои деньги. Какова причина этого шпионажа, юная леди? Какие-то фантазии вашей матери?

— О, нет, Папочка! Мама совершенно сбита с толку.

— Тогда, почему…

— Сначала это было только любопытство. Затем, однако…

— Да?

— После того, как я собрала факты, я так и не увидела причину. Что за тайны, Папочка? Давай начистоту.

Он сделал паузу, чтобы набить свою трубку.

— Попытайся встать на мое место, Падди. Предположим, что за девочкой твоей мечты волочится стадо молодых козлов, которые умеют выделываться на льду. Что бы ты сделала?

— Нну-у… я выучилась бы кататься на коньках, — ответила я машинально. И тут до меня дошло. Я была в шоке. Вообразите только!

Романтическая ревность! В папином возрасте!

— Разумеется, но не у всех на глазах. Чтобы ваша мать всякий раз, когда я споткнусь, порхала вокруг меня и твердила, что я не спортивен, что я посредственность? Ну, нет. Я должен был произвести на нее впечатление.

— О. Я понимаю, что ты хочешь сказать, Папочка.

Я полагала, что с этим вопросом мы разобрались, но у меня была на уме еще одна вещь.

— Послушай, Папочка…

— Да, Падди?

— Я рада, что ты постигаешь, сколь важное символическое значение катание на коньках может иметь в отношениях между полами, потому что тогда ты поймёшь… — я запнулась. Я не могла ему ничего сказать о Клиффе, потому что Клифф всё ещё не знает, что собирается на мне жениться. Мужчины такие сложные.

Папа поднял брови.

— Пойму что, Падди? И, кстати, где ты нахваталась этих умных слов? Надеюсь, не от меня.

— Нет — в смысле, да, — мгновение я колебалась, не решаясь ступить на тонкий лёд. — Хорошо, суть в том, Папочка, что во время расследования я изучила и твои коньки. Они жуть как хороши. Если бы у меня были ботинки «Stanzione» и лезвия «Olympiad» как у тебя, то я и сама могла бы делать удивительно быстрые успехи. Конечно, при этом я хранила бы твою ужасную тайну, — добавила я поспешно…

— Шантаж! — удивленно сказал Папочка. — Падди, многих расстреляли на рассвете за меньшее, чем это.

— Я это предполагала, Папочка.

— Ты уже почти взрослая, чтобы тебя отшлепать.

— Я рада, что ты так думаешь, Папочка. Это упрощает ситуацию, верно?

— Я сказал: «почти». Однако, ты действительно становишься старше, и твои расходы возрастают. Предположим, я увеличу твоё пособие. Тогда, если тебе нужны новые коньки, я выдаю тебе аванс наличными, а затем удерживаю его из общей суммы.

— Это будет конфиденциальным соглашением, да, Папочка?

Он встряхнул головой.

— Говори всё, что хочешь. Свои моральные проблемы ты должна решать сама.

Папочка у нас — сущий ягненок.

2. КЛИФФ И КАЛОРИИ

журнал «Senior Prom», август 1950

По словам Папочки, я ем всё, что лежит и даже то, что движется (но не слишком быстро). А Мама говорит: ерунда, просто у девочки ускоренный метаболизм.

На что Папочка возразил:

— Откуда ты знаешь? Ты его никогда не проверяла. Падди, встань боком и позволь мне тебя осмотреть.

А Младший заявил:

— У нее нет никаких «боков»! — и испустил совершенно мерзкий гогот на манер Дятла Вуди[9], только ещё противнее. На что вообще пригодны особи мужского пола в возрасте от двух до шестнадцати? Которые постарше, тех еще можно терпеть, иногда они даже незаменимы — во всяком случае, мне было бы трудно обойтись без Клиффа, а вот Младший, возможно, так и останется бесполезной обузой.

Вот как я села на диету.

Всё из-за Клиффа — как и многие другие вещи. Я собираюсь выйти за Клиффа, только пока еще не сказала ему об этом. У меня никогда не было причин сомневаться в искренности его чувств, но иногда я задавалась вопросом, что же его во мне привлекает: мой характер, манеры и прочие внутренние достоинства, или мои, скажем так, физические параметры.

Весы в ванной подтверждали первый вариант. Казалось бы, живи да радуйся, но покажите мне девушку, которая согласилась бы обменять талию в двадцать один дюйм и изящную фигуру на высокие добродетели. Не то, чтобы я мечтала быть сногсшибательной красоткой, но немного одобрительного свиста мне бы не повредило и вообще подняло бы мой боевой дух.

Мне только что выпал шанс проверить точку зрения Клиффа. В школе появилась девочка, которая точно (мы сравнивали) соответствовала моим размером. Соль в том, что выглядела эта Клэрис неплохо — излишне фигуристо, местами чуть-чуть изобильно, но — неплохо. Морин, сказала я себе, вот шанс услышать правду от Клиффа.

Я позаботилась, чтобы он хорошенько ее разглядел во время тренировок на теннисном корте. Когда мы уходили, я небрежно заметила:

— А что, у новенькой, Клэрис, прекрасная фигура!

Клифф оглянулся через плечо и ответил:

— О, точно — от лодыжек и ниже.

Я получила свой ответ, и он мне не понравился. Клиффу была безразлична моя фигура, отделенная от моей персоны, она его не привлекала. Я должна была чувствовать душевное тепло, понимая, что это истинная любовь. Вместо этого я чувствовала себя ужасно.

И вот, когда я за ужином отказалась от добавки картошки, тема моего метаболизма поднялась в полный рост.

На следующий день я пошла в библиотеку чтобы исследовать вопрос диеты. Мне и в голову не приходило, что об этом понаписано столько книг. Наконец я нашла что-то осмысленное: «Ешьте и Будьте Стройными». Это показалось мне превосходной идеей.

Я принесла книжку домой, чтобы подробно ее изучить. Прихватила с собой несколько крекеров и немного сыра и рассеянно поедала их, просматривая книгу. В ней нашелся план снижения веса на десять фунтов за десять дней, меню выглядело весьма скудно. Другой план обещал снижение на десять фунтов за месяц. Вот это — для меня, сказала я. И вовсе незачем самоистязаться.

А еще там была глава о калориях. Это очень просто: один рожок мороженного — сто пятьдесят калорий; три финика — восемьдесят четыре калории.

Мой глаз неожиданно натолкнулись на содовые крекеры. Я знала, что они мне дешево обошлись, так и оказалось — всего лишь двадцать калорий за штуку. Тогда я поискала «сыр»…

Арифметика навела шороху в моей голове, и мне стало очень неуютно. Я кинулась в папин кабинет и использовала его почтовые весы, чтобы взвесить тот остаток сыра, который еще не превратился в Морин.

Я повторила вычисления три раза. Учитывая два небольших укуса сливочной помадки, я съела шестьсот семьдесят калорий, больше половины своего суточного пайка, установленного редуцированной диетой! А я ведь всего лишь хотела заморить червячка до обеда.

Морин, сказала я себе, тебе все-таки придется самоистязаться. Десятидневная убойная диета — вот твой удел.

Я планировала держать свои проблемы при себе, подбирая крошки с общего стола, но подобная линия поведения невозможна в семье, соединившей в себе худшие черты сенатской комиссии по расследованию и чуть менее зверские методы допросов третьей степени[10].

Я безнаказанно уклонилась от томатного супа, припозднившись к обеду, но когда я попыталась отказаться от соуса, мне пришлось предъявить им книгу.

Мама сказала, что растущий организм нуждается в пище. Я возразила, что уже прекратила расти по вертикали, а сейчас прекращаю расти по горизонтали. Младший открыл свой рот, и я заткнула егобулочкой. Это дало Папочке шанс высказаться:

— Давайте загрузим этим доктора Эндрюса. Если он дает ей зеленый свет, она может морить себя голодом до измождения. Она — свободный человек.

И вот назавтра мы с Папочкой пошли в офис доктора Эндрюса. У Папочки и так было назначение — у него ужасные простуды каждую весну. Доктор Эндрюс сначала отправил Папочку на другой конец вестибюля к доктору Грибу, который специализируется на аллергиях и тому подобном, а потом осмотрел меня.

Мы знакомы с доктором Эндрюсом давно, начиная с моего первого писка, поэтому я рассказала ему все, даже про Клиффа, и показала ему книгу. Он просмотрел ее, потом взвесил меня, послушал сердце и измерил давление.

— Разрешаю, — сказал он мне, — но только тридцатидневную диету. Я не хочу, чтобы ты падала в обморки в классе.

Наверное, я всё же рассчитывала, что он спасет меня от моей решимости.

— А что насчет физических упражнений? — спросила я с надеждой. — Я ведь очень подвижна. Разве мне не нужно кушать побольше, чтобы скомпенсировать это?

Он заржал как конь.

— Деточка, — сказал он, — ты, знаешь, сколько тебе нужно прошагать, чтобы сжечь одну солодовую шоколадку? Восемь миль! Физические упражнения помогут, но не слишком на это рассчитывай.

— И как долго мне продолжать? — спросила я слабым голосом.

— Пока не достигнешь веса, которого ты хочешь — или насколько хватит характера.

Я вышла от него, решительно стиснув зубы. Если у девушки нет ни фигуры, ни характера, то что же у нее вообще есть?

Когда мы вернулись, Мама была дома. Папочка подхватил ее и поцеловал, а потом сказал:

— Теперь у тебя двое на диете!

— Двое? — повторила Мама.

— Смотри. — Папочка снял свою рубашку. Его руки были покрыты маленькими красными булавочными уколами, расположенными ровными рядами: от бледных, до ярко-красных. — Я являюсь аллергиком, — объявил он гордо. — У меня была не настоящая простуда. На самомделе у меня аллергия, практически на всё. Вот это, — он указал на красную полоску, — бананы. Это — зерно. Это — протеины в коровьем молоке. А это цветочная пыльца из меда. Подожди, я сейчас…

Он вытащил из кармана список:

— А также ревень, тапиока, спаржа, лимская фасоль, кокосовый орех, горчица, коровье молоко, абрикос, свекла, морковь, мясо ягнёнка, хлопковое масло, салат, устрицы, шоколад — вот, читай. Теперь это твоя проблема.

— Хорошо, что я сегодня сходила в университет и записалась на вечерние курсы по домашней диетологии, — сказала Мама. — С этого момента данная семья будет питаться строго по-научному.

Казалось бы, хуже некуда, но не тут-то было. Младший объявил, что у него хоккейные тренировки, и поэтому у него должна быть тренировочная диета, в которую входят бифштексы с кровью, тосты из непросеянной муки — и больше ничего. В прошлом сезоне он обнаружил, что, даже со свинцовыми грузиками в карманах, он не набирает нужного веса для проведения силовых приемов. В следующий сезон он планировал стать чем-то между Полом Баньяном и Великолепным Джорджем[11]. И потому — диета.

А потом и Мама села на диету, тоже научно-обоснованную, основанную на том, что она узнала за две недели на своих курсах. Мама детально изучала диаграммы, и у каждого из нас был отдельный поднос, как в больнице, где я лежала, когда сломала лодыжку во время перебежки в бейсболе, играя за юниоров Вест-Сайдских Доджеров. Мама считает, что девочка с моей фигурой не должна быть девчонкой-сорванцом, а я считаю, что девчонка-сорванец не должна иметь моей фигуры. Вообще-то, я больше не девчонка-сорванец, с тех пор как Клифф вошёл в мою жизнь.

Так или иначе, Мама нашла вещи, которых не было в папином запретном списке — тушенка из яка, маринованные пальмовые веточки, осьминог под соусом карри и тому подобное. Я поинтересовалась у Папочки, проверялся ли Папочка и на эти блюда? На что он ответил:

— Займись лучше своим делом, Падди, — и положил в свою тарелку гигантский кусок мясного пирога из оленины. Я попыталась не обращать на него внимания.

Собственная диета Мамы была столь же экзотична, но менее привлекательна. Она пробовала соблазнить меня и Младшего своим супом из морских водорослей, дробленой пшеницей или сырым ревенем, но мы предпочли придерживаться своих собственных диет. Вообще-то есть прикольно, но только когда ешь настоящую пищу.

С завтраком было проще всего: Папочка завтракал позже, чем я — в этом семестре до десяти у него не было лекций.

Я дремала в постели, в то время как наш подающий надежды атлет с жадностью пожирал свой Завтрак Чемпионов, затем выскакивала в последнюю минуту, проглатывала свой стакан томатного сока (двадцать восемь калорий), и окончательно просыпалась уже на полпути к школе. А к тому времени было уже слишком поздно облизываться.

Я приносила мой жалкий маленький завтрак в школу. Клифф тоже стал упаковывать свои завтраки, и мы с ним устраивали совместные пикнички. Он никогда не обращал внимания на то, что или сколько я ем.

И я не хотела, чтобы Клифф что-то заметил. Пока не хотела. Я планировала сразить его тем, как я буду выглядеть в моем новом вечернем платье на выпускном балу.

Ничего из этого не вышло. Клифф досрочно сдал два заключительных экзамена и уехал в Калифорнию на всё лето, а я провела ночь школьного бала в своей комнате, грызя сельдерей (четыре калории стебель) и думая о жизни.

А вслед за тем мы начали собираться в отпуск. Папа голосовал за Новый Орлеан. В ответ Мама покачала головой.

— Там невероятно жарко. Кроме того, я не хочу вас дразнить креольскими ресторанами.

— Их-то я и имел в виду, — ответил Папочка. — Лучшие рестораны для гурманов в стране. Ты не можешь держать нас на диете во время поездки, это не практично. Жди нас, «Антуан»!

— Нет, — сказала Мама.

— Да, — сказал Папочка.

В результате мы отправились в Калифорнию. Я уже была готова бросить мой вес (который всё ещё был слишком велик) на сторону Папочки, когда прозвучало слово «Калифорния». Я-то и не надеялась увидеться с Клиффом до осени! И тогда я выкинула мысли о рыбе в белом вине и королевских креветках из головы, Клифф победил, но с таким незначительным перевесом, что мне не хотелось об этом думать.

Поездка вышла не слишком веселой.

Младший дулся, потому что ему не разрешали взять с собой его дурацкие гирьки, а Мама была перегружена диаграммами, справочниками и меню. Каждый раз, когда мы останавливались перекусить, она вступала в длинные переговоры, включавшие личный брифинг с поваром, в то время как мы становились всё голоднее и голоднее.

Мы приехали в Кингман, штат Аризона, когда Мама объявила:

— Не думаю, что здесь найдется ресторан, который нам подходит.

— Почему нет? — спросил Папочка. — Аборигены должны где-то питаться.

Мама перетасовала свои списки и предложила, ехать прямо до Лас Вегаса. Папа сказал, что, если бы он знал, что эта поездка превратит нас в еще одну партию Доннера[12], то он загодя подучил бы, как нужно готовить человеческую плоть.

В то время как они обсуждали это, мы проехали через Кингман и повернули на север к Боулдер Дам.

Мама встревоженно оглядела неприютные холмы по сторонам дороги и сказала:

— Мне кажется, ты должен повернуть назад, Чарльз. До Вегаса еще несколько часов, а по карте здесь сплошная пустыня.

Папочка нахмурился и только крепче стиснул рулевое колесо. Его мог заставить повернуть назад разве что горный обвал, и Маме следовало бы это знать.

Меня всё это уже не волновало. Я уже видела свои беленькие косточки, лежащими на обочине, а над ними табличку с эпитафией: «Она попыталась, она умерла».

Мы выбрались из холмов в самую суровую пустыню, какую только можно себе представить, и тут Мама сказала:

— Тебе всё же придется вернуться, Чарльз. Посмотри на счетчик бензина.

Папочка стиснул зубы и нажал на газ.

— Чарльз! — сказала Мама.

— Ни звука! — ответил Папочка. — Я вижу впереди бензоколонку.

Дорожный указатель гласил: «Санта Клаус, штат Аризона». Меня она не удивила, я сочла ее предсмертной галлюцинацией.

Ну ладно, там и в самом деле была бензоколонка, но не только она.

Вы знаете, на что похоже большинство бензоколонок в пустыне — на конструктор из всякой всячины. А здесь был чудесный сказочный домик с разноцветной черепичной крышей. У него была широкая кирпичная дымовая труба — и Санта Клаус собирался влезть в дымоход!

Морин, сказала я себе, ты переборщила с голоданием. Теперь ты окончательно спятила.

Между стоянкой и настоящим домиком стояли два игрушечных. Один назывался «Домик Золушки», там Мэри-Наоборот разбивала сад. Другому не нужна была никакая вывеска, потому что там были Три Поросенка, а в дымоходе застрял Злой и Страшный Серый Волк.

— Детские игрушки! — фыркнул Младший, и добавил, — Эй, Папаша, мы здесь поедим, а?

— Нет, только зальем бензин, — ответил Папочка. — Побеги, найди себе камешек повкуснее и погрызи. Ваша мать объявила нам голодовку.

Мама не снизошла до ответа и молча проследовала к домику. Мы вошли внутрь, звякнул колокольчик, и чей-то голос сладким контральто возгласил: «Входите! Обед готов!»

Внутри домик выглядел в два раза больше чем снаружи, и оказался самой симпатичной столовой, какую только можно себе представить: свежей, новой и чистой. Небесные ароматы дрейфовали из кухни.

Оттуда вышла обладательница контральто и улыбнулась нам.

Мы знали, с кем имеем дело, потому что на ее фартуке было вышито «Миссис Санта Клаус». Рядом с ней я почувствовала себя стройняшечкой, но она и сама выглядела превосходно. Нельзя же представить себе тощую миссис Санта Клаус, верно?

— Сколько вас? — спросила она.

— Четверо, — ответила Мама, — но…

Миссис Санта Клаус исчезла на кухне.

Мама села за столик и стала знакомиться с меню. Я сделала то же самое и у меня потекли слюнки. И вот по каким причинам:

Мятно-фруктовый десерт в красном вине

Говядина тушеная по-креольски

Суп-пюре из цыпленка

Жареная телятина с пряностями

Окорок в суфле

Жаркое в горшочках по-коннектикутски

Барашек по-гавайски

Жареный картофель с луком по-лионски

Картофельная соломка

Бататы по-мэрилендски

Маринованный лук

Спаржа с зеленым горошком

Салат из листьев цикория под сыром Рокфор

Артишоки с авокадо

Заливное из свеклы

Сырные палочки

Маленькие булочки с корицей

Кексы с пряностями

Миндальное мороженое под хересом

Ромовая баба

Обжаренные персики по-королевски

Пирог Облако мяты

Шоколадный торт

Черничный пирог[14]

Кофе. Чай. Молоко

(Воду нам привозят за пятнадцать миль.

Пожалуйста, помогите нам ее экономить)

Спасибо. Миссис Санта Клаус.

У меня закружилась голова, поэтому я посмотрела в окно. Мы всё ещё находились в центре самой мрачной пустыни в мире.

Я начала подсчитывать калории в этой подрывной листовке. Я дошла до трёх тысяч и сбилась со счета, потому что перед нами поставили фруктовые салатики. Я едва попробовала свой, как мой желудок подпрыгнул и начал вгрызаться в мое дыхательное горло.

Вошел Папочка, сказал «Отлично!» и тоже сел. За ним последовал Младший.

Мама сказала:

— Чарльз, едва ли здесь есть что-то, чего ты можешь коснуться. Полагаю, что лучше мне… — она направилась в сторону кухни.

Папочка начал читать меню. Он сказал:

— Подожди, Марта! Присядь.

Мама присела.

Некоторое время спустя он сказал:

— У меня еще много чистых носовых платков?

Мама сказала:

— Да, конечно. А зачем…

— Прекрасно! Я чувствую, что скоро у меня начнутся приступы… Я начну с тушеной говядины по…

Мама сказала:

— Чарльз!

— Спокойно, женщина! Человеческий род прожил пяти миллионов лет, поедая всё, что можно было бы разжевать и проглотить.

Миссис Санта Клаус возвратилась, и Папочка сделал щедрый заказ, и каждое его слово разило меня прямо в сердце.

— А теперь, — сказал он в завершение, — если у вас есть восемь нубийских рабынь, чтобы принести всё это…

— Если что, мы используем джип, — пообещала миссис Санта Клаус и повернулась к Маме.

Мама начала что-то говорить о протертой травке и витаминном супчике, но Папочка ее прервал:

— Это было для нас двоих. Дети закажут себе сами.

Мама проглотила это молча.

Младший никогда не заморачивался с меню.

— Мне двойной каннибальский бутерброд, — объявил он.

Миссис Санта Клаус вздрогнула.

— Что такое, — грозно спросила она, — «каннибальский бутерброд»?

Младший объяснил. Миссис Санта Клаус смотрела на него так, как будто надеялась, что он сейчас уползет туда, откуда приполз. Наконец она сказала:

— Миссис Санта Клаус всегда дает людям то, что они хотят. Но тебе придется съесть это на кухне, сюда приходят другие люди обедать.

— Лады, — согласился Младший.

— Ну а ты, сладкая моя, что бы хотела ты? — спросила она у меня.

— Я бы хотела всё, — ответила я несчастным голосом, — но я нахожусь на редуцированной диете.

Она сочувственно закудахтала.

— Тебе нельзя есть что-то особенное?

— Ничего специфического — только пищу. Мне нельзя есть еду.

— Тебе будет нелегко найти здесь низкокалорийную пищу. Подобная кулинария никогда не вызывала моего интереса. Я подам тебе то же самое, что и твоим родителям, а ты можешь съесть что пожелаешь, и так мало, как пожелаешь.

— Хорошо, — сказала я слабым голосом.

Честно, я пыталась. Я считала до десяти между кусочками, но вскоре заметила, что считаю всё быстрее и быстрее, стремясь покончить с блюдом прежде, чем подадут следующее.

Потом я поняла, что стала опустившейся женщиной, но меня это не заботило. Я была окружена теплым туманом калорий. Едва моя совесть выглянула из-за края моей тарелки, как я пообещала всё восполнить завтра. И она опять уснула.

Младший вышел из кухни со следами розового кондитерского крема на лице.

— Это твой каннибальский бутерброд? — спросила я.

— Ха? — ответил он. — Ты бы видела, что у нее там творится. Ей стоит заняться тренировочной диетой.

Много времени спустя Папочка сказал:

— Как ни прискорбно, но нам пора в путь.

Миссис Санта Клаус сказала:

— Оставайтесь здесь, если хотите. Мы можем вас разместить.

Таким образом, мы остались, и это было прекрасно.

Я проснулась, решительно настроенная пропустить свои двадцать восемь калорий томатного сока, но я не учла миссис Санта Клаус. Не было никаких меню; крошечные чашечки кофе появлялись, едва вы садились за стол, а за ними незаметно, одно за другим и прочие блюда. А именно: грейпфрут, молоко, овсянка со сливками, яичница с сосиской и тостики с маслом и джемом, бананы в сливках — а когда вы были уверены, что всё закончилось, прибывала самая воздушная вафля в мире, и ещё масло, и еще земляничный джем и сироп, а потом снова кофе.

Я ела всё это, и моя личность безнадежно разрывалась между отчаянием и экстазом. Мы уезжали оттуда, чувствуя себя великолепно.

— Завтрак, — провозгласил Папочка, — должен быть обязательным, как образование. Я выдвигаю гипотезу, что между современной тенденцией манкировать завтраком и ростом преступности у несовершеннолетних существует прямая зависимость.

Я не сказала ничего. Мужчины — моя слабость, еда — моя погибель, но мне было всё равно.

Завтракали мы в Барстоу[15], только я осталась в автомобиле и пыталась подремать.

Клифф встретил нас в отеле, и мы с ним тут же извинились и ушли, потому что Клифф хотел свозить меня и показать университет. Когда мы пришли на автостоянку, он сказал:

— Что случилось? Ты выглядишь так, будто потеряла своего последнего друга — и ты определенно истощена.

— О, Клифф! — сказала я, и разрыдалась у него на плече. Некоторое время спустя он вытер мне нос и включил зажигание.

Пока мы ехали, я рассказал ему обо всем. Он ничего не сказал, но вскоре сделал левый поворот.

— Разве это дорога к университетскому городку? — удивилась я.

— Не бери в голову.

— Клифф, тебе противно со мной?

Не говоря ни слова, он припарковался около большого общественного здания и провел меня внутрь. Здание оказалось художественным музеем. Всё так же молча он отвел меня в зал старых мастеров. Там Клифф указал на одно из полотен.

— Вот, — сказал он, — вот мой идеал женской красоты.

Я посмотрела. Это был Рубенс, «Суд Париса».

— И вот… и вот… — продолжал Клифф. Все картины, на которые он показывал, были Рубенса, и, готова поклясться, его модели никогда не слышали о диетах.

— Что нужно этой стране, — провозгласил Клифф, — так это побольше пухленьких девочек — и побольше парней вроде меня, которые способны оценить их достоинства.

Я не сказала ни слова, пока мы не выбрались наружу: я была очень занята, перестраивая свои планы. Кое-что не складывалось, поэтому я напомнила ему о своем вопросе по поводу Клэрис, девочки моего роста и моих объемов. Он ухитрился её вспомнить.

— О, да! Очень красивая девочка, отпад!

— Но, Клифф, ты же сказал…

Он обнял меня за плечи.

— Послушай, глупышка, думаешь, я рехнулся? И сказал бы что-то, что дало тебе повод для ревности?

— Но я же не ревнива!

— Как же, рассказывай! Ладно, где поедим? «Романофф»? «Бичкомбер»? Я сегодня при деньгах.

Я тонула в теплых волнах счастья.

— Клифф?

— Да, малышка?

— Я слышала о сливочном мороженом с фруктами, которое называется «Восхищение Идиота». Берется огромная ваза, сначала туда кладут два банана и шесть сортов мороженого, а потом…

— Отстой. Ты когда-нибудь пробовала «Эверест»?

— Что?

— Берут большое блюдо и возводят гору из двадцати сортов мороженого, используя четыре банана, карамельный сироп и орехи, чтобы укрепить её. Потом покрывают шоколадным сиропом, посыпают порошком из солодового молока и еще орехами, чтобы походило на скалы, вершину заливают зефирным сиропом и взбитыми сливками, чтобы изображали снег, у подножия втыкают пучки петрушки вместо деревьев, а на снежном склоне устанавливают маленького пластмассового лыжника. Его потом забираешь на память об этом приключении.

— Вот это да! — выдохнула я.

— Каждому клиенту — по одной порции, причем я могу не платить, если ты прикончишь всё.

Я расправила плечи и потребовала:

— Веди меня!

— Я ставлю на тебя, Падди.

Клифф — он просто замечательный.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

из сборника «Expanded Universe», Grosset & Dunlap, 1980

Санта Клаус, штат Аризона, всё ещё там. Немного проедьте от Кингмана к Боулдер Дам по 93-й, и вы найдете его. Но миссис Санта Клаус (госпожи Дуглас) там больше нет, а её ресторан для гурманов теперь один из пунктов в сети быстрого питания. Если она жива, ей сейчас за восемьдесят. Мне не хочется это выяснять. В своем деле она была художником, равным Рембрандту, Микеланджело или Шекспиру. Я предпочитаю представлять ее в том дивном краю, куда уходит всё лучшее, что есть на свете, сидящей в своей кухне, окруженной своими гномами, готовящей свою чудную амброзию для Марка Твена, Гомера, Праксителя и прочим гениям, равным её таланту.

3. ДОСКА ОБЪЯВЛЕНИЙ

из сборника «Requiem», TOR Books, 1992

Наш университетский городок не гигант промышленного масштаба с ускорителем заряженных частиц и двумя сотнями футболистов, зато душевный. Самая душевная вещь в нём — доска объявлений в Старом Главном Корпусе. Здесь вы можете найти беспризорную перчатку, прикнопленную чертежной кнопкой, или отхватить работу бэби-ситтера, если вас не опередят женатые старожилы. Или вы можете купить дешевый автомобиль, если сумеете отбуксировать его оттуда, где его бросили. Здесь попадаются и такие перлы как: «Неизвестный, забравший ветровку из Библиотеки, пожалуйста, верните то же самое и получите по носу».

Но самое интересное находится в четырех секциях, промаркированных «A-G», «H-L», «M-T», и «U-Z». Мы используем их вместо Почтовой Службы США с огромной экономией на стоимости пересылки. Каждый инспектирует свою секцию утром перед занятиями. Даже если для вас на доске ничего нет, по крайней мере, вы сможете увидеть, кто действительно получает почту, а иногда и от кого. Вы снова проверите почту во время ленча и перед возвращением домой.

Человек с активной общественной жизнью проверяет доску объявлений шесть или семь раз на дню. Я не то чтобы активна, но я часто нахожу там письма от Клиффа. Он знает, что мне это нравится, и потому потворствует мне. Получать письма через доску объявлений прикольно.

Была одна девочка, на которую я имела обыкновение натыкаться, поскольку мы обе были в секции «H-L». Ее звали Габриэлла Ламонт. Я говорила ей: привет, и она говорила: привет, и этим всё наше общение ограничивалось. Габриэлла представляла собой унылое зрелище — не полная развалина, но слегка покосившееся строение. У нее были обычные черты лица, но она позволяла им жить своей собственной жизнью, даже не пользовалась помадой. Она зачесывала волосы назад, а её одежда выглядела так, будто она была куплена во Франции. Не в Париже, а просто во Франции. Тут есть некоторая разница. Вероятно, так оно и было. Ее отец работал на факультете современных языков, и он посылал её на три года учиться во Франции. Ну, и еще кое-что: не думаю, что у ней в жизни было хоть одно свидание.

Мы обе приходили к восьми, и она проверяла «H-L» каждое утро, одновременно со мной, а затем беззвучно исчезала. Для неё никогда не было писем.

До этого утра… Джорджия Ламмерс, которая была настоящая хищница, как раз отрывала записку от доски, когда подошла Габриэлла. Я услышал, как её мягкий слабый голосок сказал: «Простите. Это мое».

Джорджия сказала:

— Ха? Не будь дурой!

Габриэлла выглядела испуганной, но она протянула руку к записке.

— Прочитайте имя, пожалуйста. Вы ошиблись.

Джорджия вцепилась в записку. Она — старшекурсница, и она не потрудилась бы говорить со мной, если бы Папочка не был штатным сотрудником Университета — но я её не боюсь.

— Давай, — сказала я. — Прочитай, чье имя там написано.

Джорджия сунула конверт мне прямо в лицо:

— Прочитай сама, Любопытная Варвара!

— Габриэлла Ламонт, — прочла я вслух. — Отдай его, Джорджия.

— Чего? — завизжала она и посмотрела на конверт. Ее щеки стали пунцовыми.

— Отдай его, — повторила я.

— Хорошо! — сказала Джорджия. — Любой может ошибиться! — она швырнула письмо в Габриэллу и умчалась прочь.

Габриэлла спрятала письмо.

— Спасибо, — прошептала она.

— Обычная служба Желтого Такси, — сказала я.

«Удовольствие» — вот что это было. Джорджия Ламмерс была популярна — той дешевой популярностью, что зарабатывается с помощью низкого декольте — но не у меня. Она вела себя так, как будто это она изобрела секс.

Габриэлла начала получать письма каждый день — в конвертах, или просто свернутые листочки, приколотые чертежной кнопкой. Я задавалась вопросом, кто бы это мог быть; но каждый раз, когда я видела Габриэллу, она была одна. Я решила, что это должно быть кто-то, кто не нравится ее отцу, и они вынуждены использовать записки, чтобы устроить тайные свидания. Я поделилась своими мыслями с Клиффом, но он сказал, что у меня безудержное романтичное воображение…

Габриэлла получила одиннадцать писем на этой неделе — а я только четыре, все от Клиффа. Я указала ему на это, а он сказал, что я не способна оценить ниспосланную мне благодать, и потому он собирается уменьшить мою квоту до трех штук в неделю. Мужчины бывают просто невыносимы.

Однажды утром я подошла к доске, когда Габриэлла снимала с нее письмо; на сей раз Джорджия Ламмерс снова была там. Когда Габриэлла ушла, я спросила Джорджию самым сладким голосом:

— А для вас, Джорджия, ничего? Совсем плохо. Или на этот раз очередь Габриэллы стащить ваше письмо?

Джорджия фыркнула и вошла в офис Регистратора, где работала временным клерком. Я больше об этом не вспоминала вплоть до пяти часов. В это время я дожидалась Папочку в Старом Главном Корпусе, намереваясь поехать с ним домой.

В секции «H-L» ничего не было ни для меня, ни для Габриэллы, ни для Джорджии. Никого не было вокруг, поэтому я села на Скамью Для Старшекурсников, чтобы дать отдых ногам.

И тут же с нее соскочила, когда услышала кого-то позади себя, но это была всего лишь Габриэлла. Она — тоже новичок в Университете, и, во всяком случае, она бы никому ничего не сказала. Но я не стала садиться снова — наш Комитет Старшекурсников любит придумывать фантастические наказания для тех, кто игнорирует их священные привилегии.

И хорошо, что я этого не сделала — Джорджия как раз вышла из офиса. Правда, она меня не заметила, она пошла прямо к секции «H-L» и сняла с неё письмо. Я сказала себе: Морин, наша память пробуксовывает, минуту назад на доске для нее ничего не было.

Джорджия повернулась и увидела меня. Она вспыхнула и сказала:

— Чего ты уставилась?

— Извини, — сказала я. — Не думала, что тут было письмо для тебя. Я только что смотрела на доску.

Кровь прилила к ее лицу, затем она надела на себя ехидную улыбку.

— Хочешь его прочитать?

— О, Небеса, конечно нет!

— Давай! — она сунула его мне. — Это очень интересно.

Озадаченная, я взяла письмо. Это был чистый лист бумаги, ничего кроме складок и отверстия от чертёжной кнопки.

— Кто-то сыграл с тобой шутку — сказала я.

— Не со мной.

Я перевернула письмо. Адрес гласил: «мисс Габриэлла Ламонт».

До меня наконец-то дошло, что адрес должен был звучать как «Джорджия Ламмерс», чтобы Джорджия могла хотя бы прикоснуться к нему. Я сказала:

— Это не твоё письмо. Ты не имеешь никакого права его…

— Какое письмо?

— Вот это письмо.

— Я не вижу никакого письма. Я вижу чистый лист бумаги.

— Но… Слушай, ты думала, что это письмо Габриэлле. И, тем не менее, сняла его с доски.

Ее улыбка стала еще более противной.

— Нет, я знала, что это не было письмом. И в этом вся суть.

— Ха?

Она объясняла, а мне хотелось расцарапать ей рожу. Бедная маленькая Габриэлла посылала письма сама себе, только чтобы получать почту, как все другие — и Джорджия это обнаружила. У обеих девочек была работа в кампусе, которая держала их допоздна. Джорджия видела, как в конце прошлой недели Габриэлла подошла к доске, оглянулась по сторонам, и прикрепила письмо. Она стащила записку и уволокла её, чтобы узнать, кому писала Габриэлла — и обнаружила, что она адресована самой Габриэлле.

Бедная Гэбби! Неудивительно, что я никогда ни с кем её не видела. У неё никого не было.

Джорджия облизнула губы.

— Разве не прелестно? Вот умора! Этот огрызок пытается убедить нас, что она у кого-то имеет успех. Пожалуй, я напишу ей здесь настоящее письмо — пусть знает, что никого не одурачила.

— Ты не посмеешь!

— Ой, не будь занудой! — Она прикрепила листок обратно, воткнув гвоздь в старое отверстие. — Впрочем, я придержу этот вариант, пока не придумаю кое-что получше.

Я схватила ее за руку.

— Только тронь ее письма еще раз, и я…

Она стряхнула мою руку.

— И ты что? Скажешь ей, что знаешь, что её письма — фальшивка? Хотела бы я посмотреть на это!

— Я скажу Декану — вот что! Я скажу Декану, что ты вскрыла письмо Габриэллы.

— Вот как? Ты тоже в него заглянула!

— Но это ты мне его вручила!

— Я? Мое слово против твоего, сладкая булочка.

— Сс…

— А будешь трепаться, весь кампус узнает о поддельных письмах Габриэллы. Подумай над этим, — и она ушла.

Я была столь тиха на пути домой, что Папочка спросил:

— Неприятности, Падди? Завалила тесты?

Я заверила его в обратном — мой академический статус был вполне удовлетворителен.

— Тогда почему траур?

Прежде чем я ответила, Папочка предупредил меня, что согласно Первому Закону Джунглей у профессорского детеныша нет автоматического доступа к профессорско-преподавательскому составу.

— Но, Папочка, ты же — профессор!

— Студенческий материал, да? Лучше попотей над ним самостоятельно. Удачи!

Маме я тоже ничего не сказала, потому что с Мамой свободный разговор невозможен даже чисто теоретически. Я ничего не сделала, и только молча переживала. Бедная Габриэлла! На следующее утро она сняла свое «письмо» с доски объявлений, и при этом выглядела радостной — а мне хотелось плакать. А когда я увидела ухмылку на лице Джорджии Ламмерс, я почувствовала в себе неодолимое стремление к убийству с нанесением тяжких увечий. Следующее «письмо» пришло в пятницу, и мне хотелось крикнуть ей, чтобы она не трогала его. Но я не смела.

Всё это походило на бомбу замедленного действия — наблюдать жалкое притворство Габриэллы и знать, что Джорджия собирается его разрушить, как только придумает что-нибудь достаточно мерзкое.

Я посетила офис Регистратора в понедельник, не для того чтобы повстречаться с Джорджией — хотя я и не могла избежать ее — а потому что я — репортер от первокурсников для нашего «Глашатая». Одна из моих обязанностей — вести колонку «С днем рождения». Я просматривала файлы, отмечая даты от этой пятницы до следующего четверга. Имя Габриэллы обнаружилось в пятницу, и я решила послать ей поздравительную открытку через доску объявлений, пусть хоть на этот раз она получит настоящее письмо. Следующей я внесла в список имя Бан (Булочки) Петерсон. Ее день рождения совпадал с днем рождения Габриэллы. Булочка — президент Студенческого Совета, капитан команды болельщиц и почетный капитан футбольной команды. По-моему, с ее стороны просто позорно захапать себе еще и день рождения Габриэллы. Я решила, что Габриэлла получит настоящую хорошую открытку.

Когда я закончила, Джорджия схватила мой список и спросила:

— Ну, и кто у нас состарился?

Я ответила:

— Ты, — и забрала список обратно.

Она сказала:

— Не становись слишком большой для своей круглой шапочки, первокурсница! — а потом спросила — Идешь на вечеринку Бан Петерсон? — и тут же добавила, — Ох, я и забыла — она же только для старшекурсников.

Я посмотрела ей прямо в глаза:

— Двойной коктейль против обсосанного леденца, что ты тоже не идёшь!

Она не ответила, и я с достоинством удалилась.

Я была страшно загружена на этой неделе. Младший растянул себе руку, Мама отбыла на два дня, и дом держался на мне, кот подцепил паразитов, а я печатала курсовую для Клиффа. Я не вспоминала о Габриэлле до самого пятничного вечера, пока не остановилась у доски на случай, если появится письмо от Клиффа.

Такового не оказалось, но зато было еще одно из писем Габриэллы, в конверте с ее напечатанным именем. И я вдруг с ужасом осознала, что забыла её поздравительную открытку.

Я размышляла над тем, стоит ли надписать другую, чтобы она получила ее в понедельник, когда услышала: «пссст!» Это была Джорджия Ламмерс. Она жестами показала, чтобы я прошла в офис. Мной овладело любопытство. Я подошла, и она утянула меня внутрь. Во внешнем офисе кроме нас никого не было.

— Спрячься, — прошептала она. — Если она кого-то увидит, то пройдёт мимо. Она вот-вот должна быть. Уже пять часов.

Я отстранилась от неё.

— Кто?

— Габриэлла, конечно. Заткнись!

— Ха? — сказала я. — Она там уже была. Её «письмо» к понедельнику уже висит.

— Много ты знаешь! Тише! — она втиснула меня в угол, затем выглянула наружу.

— Прекрати толкаться! — сказала я и тоже выглянула.

Габриэлла прикрепляла что-то к доске, стоя к нам спиной. Она увидела конверт со своим именем, сняла его, и поспешно ушла.

Я повернулась к Джорджии.

— Если ты напроказила с одним из её писем, то я пойду к Декану.

— Ну так вперёд — посмотрим, далеко ли ты уйдешь.

— Ты прикасалась к тому письму?

— Разумеется, прикасалась — это я его написала. И что в этом плохого?

Тут она меня сделала: любой имеет право послать письмо кому угодно.

— Хорошо, что ты написала?

— Какое твоё дело? Впрочем, — продолжила она, — я скажу тебе. Это слишком хорошо, чтобы ни с кем не поделиться.

Она покопалась в своем кошельке и достала из него бумагу. Это был машинописный черновик, полный пометок и исправлений. Вот что там было написано:

Дорогая Габриэлла,

Сегодня — день рождения Бан Петерсон — и мы устраиваем для нее самую прекрасную вечеринку, какую эта школа когда-либо видела. Мы хотели бы пригласить каждого, но мы не можем — и Вы были выбраны как одна из девочек, представляющих младшие курсы. Мы собираемся группами, а потом встречаемся все вместе. Ваша группа встречается в семь часов в «Закусочной». Наденьте ваш лучший прикид — и смотрите, никому ни слова!

Комитет

— Это — мерзкая шутка, — сказала я, — пригласить её на вечеринку другой девочки в её собственный день рождения. Ты знала, что это её день рождения!

— И что с того?

— Это низко — впрочем, как и ты сама. Как ты заставила их пригласить её? Ты же не в комитете?

Она молча смотрела на меня, потом принялась ржать.

— А её никуда и не приглашали!

— Ха? Ты хочешь сказать, что нет никакой вечеринки? Но ведь…

— О, я уверена, что вечеринка для Бан Петерсон состоится. Но этого огрызка там не будет. В этом-то вся шутка.

Тут до меня наконец-то дошло. Габриэлла пошла бы в «Закусочную» и ждала бы… ждала… ждала… — в то время как вечеринка, на которую, как она думала, приглашена, продолжалась бы без неё.

— По-твоему, это забавно? — спросила я.

— Это — только начало, — ответило существо по имени Ламмерс. — Приблизительно в восемь тридцать, когда она начнет задаваться вопросом «Что случилось?», посыльный принесет ей другое письмо. Это будет чистый лист бумаги, точно такой же, как те, которые она посылает себе сама — и тут-то она всё поймет. — Она захихикала и облизнула губы, — Маленькая фальшивка получит по заслугам.

Я двинулась на неё, но Джорджия спряталась за стойкой.

— Тебе нельзя здесь находиться! — завизжала она.

Я остановилась.

— Рано или поздно ты отсюда выйдешь. И тогда мы найдём Габриэллу, и ты скажешь ей правду — всю, полностью!

— Скажи ей сама! — огрызнулась она. Подошли двое парней, из внутреннего офиса вышел Регистратор, и Джорджия тут же приобрела официальный вид. Я ушла.

Клифф поджидал меня возле «H-L», и я никогда не была так рада видеть его.

— Хорошо, — сказал Клифф некоторое время спустя, — позвони ей. Скажи ей, что ее поимели и пусть она не ходит в «Закусочную».

— Но, Клифф, я так не могу! Это было бы почти столь же жестоко, как то, что планировала Джорджия. Слушай! А ты не можешь сделать так, чтобы кто-то пригласил её на вечеринку Петерсон?

Клифф, наморщил лоб.

— Я не вижу, каким образом мог бы сделать это.

— Клифф, ты должен!

— Падди, сегодня ведь и день рождения Габриэллы, правильно?

— Да, да — вот почему всё это очень важно…

— Тебе не нужно пристраивать её на вечеринку Бан Петерсон. Вот что мы сделаем: устроим для неё собственную вечеринку. Просто-напросто.

Я с обожанием смотрела на него, не забыв открыть от удивления рот.

— Клифф, ты — гений.

— Нет, — сказал он скромно, — просто очень интеллектуальный и с сердцем из чистого золота. Пора действовать, цыпа.

Сначала я позвонила Маме. Она сказала:

— Сегодня вечером, Морин? Я люблю развлекать твоих друзей, но…

Я прервала ее, быстро описав положение вещей. После чего она сказала:

— Я проверю морозильную камеру. А «Соммерс», наверное, всё ещё открыт. Что насчет ножек индейки и тостов с грибами?

— И мороженое, — добавила я. — Вечеринки по случаю дня рождения обычно нуждаются в мороженом.

— Но торт? У меня нет времени его приготовить.

— Мм… у нас будет торт.

Когда я вешала трубку, Клифф вышел из соседней кабинки.

— Я заполучил «Downbeat Campus Combo», — объявил он.

— О, Клифф — оркестр!

— Если так можно называть этих беженцев из музыкального автомата.

— Но как мы заплатим за это?

— Не спрашивай — для них это отличный промоушен. Они набивались на вечеринку Петерсон, но не прошли. Так что они поступают благоразумно. Но я не преуспел с гостями, детка.

— Ты звонил к себе?

— Да. У многих парней совсем другие планы на вечер.

— Позвони снова и скажи этим лоботрясам, что они никогда больше не съедят ни одного «дагвуда»[22] в моем доме, если они не будут там, вовремя, и каждый с подарком. Никакие оправдания не принимаются.

— Но это объявление тотальной войны!

— Так точно, сэр!

Мы пошли в магазинчик Хелен Хант «Вкусное Печенье». Мистер Хелен Хант уже закрывался, но впустил нас. Нет, мисс, никаких тортов ко дню рождения… нет, пекарь придет только завтра в четыре утра — мне очень жаль… И тут я обнаружила трехэтажный свадебный торт.

— Это — образец?

— Откровенно говоря, это — накладка. Моя жена и я дважды обработали один и тот же заказ.

— И он у вас застрял?

— О, мы всегда можем неожиданно получить заказ на свадебный торт…

— Восемь долларов, — сказала я.

Он посмотрел на торт.

— Десять долларов, — сказал он и добавил: — Наличными.

Я посмотрела на Клиффа. Клифф посмотрел на меня. Я открыла мой кошелек, а он вынул свой бумажник. У нас было шесть пятьдесят семь. Мистер Хелен Хант разглядывал потолок. Клифф вздохнул, открепил свой символ братства от моей блузки и протянул его хозяину. Мистер Хелен Хант без слов бросил его в кассовый аппарат.

Он удалил с торта фигурки новобрачных, воткнул свечи на каждом ряду, затем принес кремовый рожок.

— Каким будет имя?

— Габриэлла, — ответила я. — Нет, сделайте «Гэбби»: G, A, двойное B, Y.

Я позвонила Мадам О'Тул прямо оттуда. Мадам укладывает волосы половине девочек в кампусе. Она жила рядом со своим салоном красоты и согласилась поработать сверхурочно. Она ждала нас в семь пятнадцать.

Клифф быстро домчал меня до дому и высадил у дверей в шесть десять. Младший натягивал поперек парадного въезда гирлянды от рождественской елки, а Папочка передвигал мебель. Мама носилась туда-сюда со свистом, как беспокойный торнадо. Я поцеловала Папочку, а Мама не могла замереть ни на секунду.

Я сделала три звонка пока ванная наполнялась водой, затем окунулась, нарисовала себе лицо, и поместила себя в мое фирменное почти-без-бретелек. Без пяти семь просигналил Клифф. Он выглядел слегка разбухшим в своем тесноватом смокинге, зато принес два букета гардений, один для меня, а другой для Габриэллы. В отличном настроении мы покатили в «Закусочную».

Мы добрались туда в семь пятнадцать. Я заглянула внутрь и увидела Габриэллу за дальним столиком, она нянчила полупустую бутылку колы и выглядела несчастной. Она была в длинном платье, которое выглядело само по себе неплохо, но она попыталась накраситься — совершенно не умея этого делать. Ее помада размазалась, лежала криво, и была неправильного оттенка, кроме того, она сотворила жуткие вещи с помощью румян и пудры. Под всем этим скрывался маленький испуганный птенчик.

Я вошла.

— Привет, Гэбби.

Она пробовала улыбнуться.

— О, привет, Морин.

— Готова идти? Мы из комитета.

— Мм… Я не знаю. Я себя нехорошо чувствую. Наверное, мне лучше вернуться домой.

— Ерунда! Пошли — мы опаздываем.

Мы подхватили ее с обеих сторон и потащили в машину Клиффа (специальная, с открытым верхом).

— Где будет вечеринка? — нервно спросила Габриэлла.

— Не будь так любопытна. Это же вечеринка-сюрприз.

Так оно и было на самом деле.

Клифф доставил нас к Мадам О'Тул прежде, чем она смогла задать еще вопросы. Габриэлла выглядела озадаченной, но ее желание сопротивляться уже прошло. Когда мы вошли внутрь, я сказала Мадам О'Тул:

— У вас есть семнадцать минут.

Мадам осмотрела ее, как гончар оглядывает груду влажной глины.

— Два часа — вот то, в чем я нуждаюсь.

— Двадцать минут, — уступила я. — Вы можете сделать это?

По телефону я ей сказала, что она должна будет буквально сотворить Клеопатру, полностью с нуля, начиная с почтового индекса.

Она поджала губы и снова осмотрела нашу овечку.

— Посмотрим. Подойди ко мне, дитя.

Габриэлла выглядела ошеломленной.

— Но Морин…

— Тише, — сказала я твердо. — В точности выполняй все, что скажет тебе Мадам.

Мадам увела ее. Пока мы ждали, Клифф позвонил к себе и в общежитие старшекурсников и расшевелил еще пятерых мужчин и две парочки. Прошло почти тридцать минут, прежде чем они появились вновь — и я чуть не упала в обморок.

Мадам попусту тратила здесь своё время — она была рождена для двора Луи Куинз.

И Габриэлла — также.

Сначала я подумала, что на ней нет никакой косметики. Потом я увидела, что она есть, но нанесена так умело, что вы бы подумали, что она с ней родилась. Ее глаза стали в восемь раз больше, чем были полчаса назад, и походили на озера, полные затаенной печали — как у женщины, которая повидала в жизни многое. Ее волосы всё ещё торчали назад, но Мадам это подправила: то, что раньше было неопрятным пучком волос, теперь стало чем-то вроде шиньона — слова вроде «пучок» или «узел» теперь к ним никак не подходили. Ее скулы тоже стали выше. И Мадам сделала кое-что с ее платьем — оно стало более облегающим и даже более декольтированным. Букет примостился высоко на ее плече и цвет ее кожи плавно переходил в цвет его лепестков. Вместо бус она теперь носила единственную нитку жемчуга, покоящуюся именно там, где жемчуг любит отдыхать. Это, должно быть, было личной собственностью Мадам. Жемчужины выглядели натуральными.

Клифф, как рыба, начал хватать ртом воздух, так что мне пришлось потыкать его в ребра, и напомнить, чтобы он ни к чему не вздумал прикасаться. Габриэлла робко улыбнулась.

— Я нормально выгляжу?

Я сказала:

— Сестра, Коновер пристрелит Пауэрса чтобы заполучить твой контракт. Мадам, вы великолепны! Пойдемте, ребята. Мы опаздываем.

Невозможно разговаривать, когда Клифф ведет машину, и это было хорошо. Мы добрались до дому в восемь двадцать. Наш квартал был забит машинами, а наш дом стоял весь в разноцветных огнях. Младший был на страже, он тут же нырнул внутрь дома.

Клифф взял наши пальто, я подтолкнула Габриэллу и сказала:

— Заходи.

Когда она появилась в гостиной, мальчики из «Downbeat» врубились, и все хором запели:

С днем рождения, дорогая Гэбби!

С днём рождения тебя!

А затем я почти пожалела об этом, поскольку бедный ребенок уткнулся в ладошки и зарыдал.

И я — следом за ней. Все принялись смеяться, говорить, кричать, и «Downbeat Combo» врубили танцевальную мелодию, не слишком хорошую, но надежную, и я поняла, что вечеринка удалась. Мама и я незаметно утащили Гэбби наверх, я подкрасилась, а Мама слегка встряхнула Гэбби и сказала ей, чтобы та прекращала реветь. Гэбби остановились, и Мама проделала прекрасную работу, исправив весь нанесенный слезами ущерб. Я не узнала собственную мамину тушь, впрочем, я все время узнаю что-то новое о Маме.

Итак, мы возвратились вниз. Объявился Клифф со странным мужчиной и сказал:

— Mademoiselle Lamont, permettez-moi de vous presenter M'sieur Jean Allard.

Это было намного больше его словарного запаса по-французски, насколько мне было известно.

Жан Оллард был студентом по обмену, его привел один из парней. Он был смугл и строен, и он закрепил себя за Гэбби — его английский язык страдал пробелами, а здесь была женщина, которая говорила на его языке… всё это, ну и, конечно же, ручная работа Мадам О'Тул. У него обнаружились конкуренты: большинство свободных кавалеров, казалось, хотели быть рядом с Гэбби нового образца.

Я облегченно вздохнула и ускользнула на кухню, внезапно почувствовав, что я пропустила обед, сущее бедствие для одного из моих метаболизмов. Там был Папочка в переднике: он дал мне ножку индейки. Я съела ее и несколько других пустячков, которые не помещались на блюдо.

После чего я возвратилась и танцевала с Клиффом и некоторыми из кавалеров, которых оттеснили от Гэбби. Когда оркестр взял десятиминутный тайм-аут, оказалось, что Джонни Оллард умеет играть на фортепьяно, они с Гэбби пели французские песенки — того сорта, что кажутся шаловливыми — но, вероятно, совершенно невинными. Потом мы все спели «Alouette», быстрее, чем я могла.

Гэбби обрела репутацию женщины мира. Я услышала, как один экс-бойскаут спросил:

— Вы действительно видели Folies Bergere?

Гэбби выглядела озадаченной и ответила:

— Почему нет?

Он сказал:

— Ну и дела! — в то время как его брови теснили его скальп.

Наконец мы вынесли именинный торт, и все снова пели «С днем рождения», и Маме пришлось во второй раз восстанавливать Гэбби лицо. Но к этому времени Гэбби, возможно, его вымыла, и это не имело значения.

Профессор Ламонт прибыл в тот момент, когда мы прикончили мороженое и торт — это было Папочкиных рук дело. Он поговорил с Жаном Оллардом по-французски, потом я услышала, как Жан, на школьном английском, попросил у него разрешения позвонить его дочери. Доктор Ламонт согласился — таким же неестественным способом.

Я удивилась — Клифф никогда не спрашивал моего Папочку. Он просто начал обедать в нашем доме, вот и все.

Около полуночи Доктор Ламонт отвел свою дочь, доверху груженную добычей, домой. В последнюю минуту я не забыла сбегать наверх за новой парой нейлоновых чулок, которые Гэбби не подходили, но она могла их обменять. Поэтому Гэбби снова плакала, цеплялась за меня и путалась в двух языках, и я тоже немного всплакнула. Наконец все разъехались, а Клифф, Папочка и я прибрались, или что-то вроде того. Когда я добралась до своей кровати, я свалилась в нее и умерла.

Клифф обнаружился следующим утром. Мы позлословили по поводу вечеринки, по крайней мере, я это сделала. Некоторое время спустя он спросил:

— Что насчет Джорджии?

Я сказала:

— Ха?

Он сказал:

— Ты же не можешь ей так это оставить. Это должны быть отравленные иглы, или кипящая лава, однако нужно учитывать и то, что у полиции есть некоторые предрассудки.

— Есть какие-нибудь идеи?

Он вытащил счет за торт.

— Я хотел бы увидеть, как она его оплатит.

— Я тоже! Но каким образом?

Клифф объяснил, и мы вместе с ним составили письмо, вот такое:

Дорогая Джорджия,

Вчера был день рождения Габриэллы Ламонт — и мы устроили ей самую прекрасную вечеринку, какую когда-либо видела эта школа. Жаль, что Вы бродили вокруг «Закусочной», в то время как продолжалось веселье. Но мы знаем, что Вы так или иначе хотели бы преподнести ей подарок — и Вы всё ещё можете заплатить за именинный торт!

Наденьте ваш лучший прикид и неситесь во весь опор к Хелен Хант. Это была вечеринка-сюрприз, так что смотрите, никому ни слова! (И мы тоже никому ничего не скажем)

Комитет

P.S. Вообще-то, если задуматься, будет очень забавно, если Вы не заплатите за торт!

Это не было анонимкой: на счете имелись наши имена, и мы вложили его в письмо. Я держала пари с Клиффом на два гамбургера, что она не согласится. Я была неправа. Через полчаса после того, как письмо было доставлено, позвонил Хелен Хант, чтобы сказать, что заклад оплачен, и Клифф может забрать свою булавку.

В понедельник утром я была у доски объявлений раньше чем Клифф или Гэбби. Маленькое жалкое «письмо» Гэбби всё ещё висело там, где она его повесила в пятницу. Я задалась вопросом, что она будет делать дальше: начнёт притворяться снова и снова?

Я услышала звук её шагов, она шла одна, одинокая, как всегда — и снова я задалась вопросом, был ли хоть какой-то прок от наших стараний. И в этот момент кто-то крикнул: «Эй, Гэбби! Подожди минутку!» Она остановилась, и к ней присоединились два мальчика.

Я наблюдала за ними, когда услышала позади ворчание Клиффа:

— Почему ты хлюпаешь носом? Подхватила простуду?

Я сказала:

— О, Клиффи! Дай мне свой носовой платок и не задавай глупых вопросов.

Примечания

1

Старая ведьма. Несомненно, Алиса Далглиш (Alice Dalgliesh 1893–1979), детская писательница и редактор Хайнлайна в издательстве Scribner's.

2

Падди, в оригинале Puddin' от англ. Pudding — пудинг

3

Моухок, англ. Mohawk — название индейского племени. Элемент фигурного катания, в котором одну из сторон конька приставляют к той же стороне другого конька, развернувшись в противоположном направлении.

4

Вкладыши для пяток, англ. heel liners — на самом деле удобная и полезная штука, если вы неудачно выбрали размер обуви. В русском языке у нее нет названия, а вместо нее обычно используют лейкопластырь.

5

Скейтшоп, англ. scateshop — нет эквивалента в русском языке. Есть только спорттовары, магазин, прокат

9

Дятел Вуди Woody Woodpecker. Герой мультфильмов Уолтера Ланца с характерным идиотским смехом.

10

Допрос третьей степени — допрос с применением интенсивного психологического давления или физических мер воздействия.

11

Пол Баньян — лесоруб, легенда американского Севера. Славился фантастической силой, аппетитом, изобретательностью и неунывающим характером.

Великолепный Джордж — псевдоним боксера-тяжеловеса

12

Партия Доннера — группа поселенцев, вынужденная заняться людоедством.

14

В оригинале непереводимая игра слов: Шоколадный торт и Черничный пирог звучат как Devil's Food (дьявольский тортик) и Angel Berry Pie (ангельский пирожок)

15

Барстоу — городок в округе Сан-Бернардино, штат Калифорния

22

Дагвуд англ. Dagwood — Большой многослойный бутерброд, в состав которого входят случайные и часто несовместимые продукты. Назван по имени героя комиксов Дагвуда Бамстеда.

Content

Роберт Хайнлайн
Морин и Клифф

Предисловие переводчика

ПРЕДИСЛОВИЕ

1. БЕДНЫЙ ПАПОЧКА

2. КЛИФФ И КАЛОРИИ

3. ДОСКА ОБЪЯВЛЕНИЙ

Примечания