Валерия Вербинина

Аквамариновое танго

Пролог

Труп проснулся рано утром. Кряхтя, он выбрался из-под одеяла и отправился приводить себя в порядок.

Собственно говоря, в эти мгновения он еще не являлся трупом. Можно сказать и так, что он был без нескольких часов трупом и его смерть уже вырисовывалась в контурах последнего дня его жизни.

Однако в эти мгновения, когда он чистил зубы, одевался, разворачивал газету, ворчал на дороговизну и на нелепые действия правительства, он менее всего думал о смерти и о том, что всему сущему когда-нибудь приходит конец. Не беспокоили его также и соображения о своем завещании, о том, кому что достанется, когда его не станет. Нельзя сказать, чтобы это совсем его не интересовало – напротив, он никогда не принадлежал к людям, которые считают, что после них хоть потоп. Завещание он написал давно и с тех пор о нем не вспоминал да и не видел смысла в этом, особенно в такой рядовой день, как сегодняшний.

Не было ни единого намека на то, что его существование вскоре оборвется, ни одной зловещей приметы, никакого знака свыше – ничего. Кот, как обычно, подошел к хозяину, прося ласки, и кофе был горячий, именно такой, какой он любил.

Утро прошло, как проходят все утренние часы, и день, который его сменил, тоже оказался самым обыкновенным днем. Все то же самое и все так же, как всегда. Ничего особенного.

Ближе к вечеру труп вспомнил, что ему надо кое-куда съездить, и вышел. В окно жена видела, как он садился на свой велосипед.

– Ты скоро? – крикнула она.

Не отвечая, он только кивнул, сел на велосипед и растворился в дымчатых средиземноморских сумерках. Она видела его сутуловатую спину, когда он уезжал, и даже тень предчувствия не сжала ее сердце. Впоследствии она пыталась вспомнить хоть что-нибудь, что указало бы ей на то, что в то мгновение она видела его живым в последний раз, но тщетно.

Через несколько часов для него все завершилось навсегда; потому что смерть – единственное, о чем можно сказать, что она действительно навсегда. Он лежал на обочине, возле своего велосипеда, и теперь никто не мог отрицать, что это был уже не человек, а просто труп. Бледный мотылек кружил над его лицом.

Из-за поворота выехал автомобиль, один из тех громадных автомобилей, которые были на ходу еще до недавней войны. Желтоватый свет фар осветил застывшее лицо покойника. Мотылек исполнил в воздухе какой-то замысловатый танец и исчез, словно его и вовсе не было.

Из автомобиля вышла женщина, окликнула лежащего, затем подошла ближе. Фары светились за ее спиной, словно глаза какого-то механического чудовища, мотор пыхтел с усилием, как человек, страдающий одышкой.

Женщина подошла ближе, внимательно оглядела труп и то, что лежало возле него. Хотя она понимала, что надежды практически нет, для очистки совести она все же потрогала пульс. Но рука трупа была холодной и застывшей.

Через несколько секунд дверца автомобиля хлопнула, и сумерки съели его – весь, вместе с дамой, которая в нем ехала, и одышливым мотором. Последними тьма проглотила глаза фар, которые были видны еще несколько мгновений, пока автомобиль ехал до следующего поворота.

Глава 1

Королева без трона

– Ваше имя?

– Амалия Корф. Баронесса Амалия Корф.

Молодой полицейский, заполнявший протокол, поднял глаза. Почудилось ли ему или свидетельница упомянула о своем титуле как бы между прочим, но с вполне определенной целью поставить собеседника на место? Однако Амалия ответила ему таким безмятежным взглядом, что инспектор невольно смутился.

– Вы живете в Ницце?

– В основном в Париже, но в здешних краях у меня дом.

– Вы француженка?

– Я русская. Впрочем, паспорт у меня британский.

Теперь Анри Лемье кое-что вспомнил об этой странной русской, у которой действительно была вилла близ Ниццы. Теперь, после революции на ее родине, баронесса устроила на вилле нечто вроде центра для русских беженцев, на что местная полиция смотрела, скажем откровенно, без особого восторга. Им не нравились толпы дурно одетых, измученных людей, нередко прибывавших во Францию без всяких документов – или с такими документами, проверить подлинность которых не было никакой возможности. Однако несколько попыток властей под разными предлогами прикрыть это убежище закончились нешуточными скандалами, которые всегда разрешались в пользу этой непроницаемой светловолосой дамы с золотисто-карими глазами. Анри вспомнил разговоры о том, что у баронессы сохранились связи, которые она без малейшего колебания пускает в ход, и насупился. Он терпеть не мог людей, которые считают, что у них есть какие-то привилегии перед законом. Впрочем, до сих пор баронесса отвечала на его вопросы вполне откровенно, надо отдать ей должное. И все же эта женщина инстинктивно не нравилась ему, хотя он и сам не понимал почему.

– Расскажите, пожалуйста, как вы обнаружили тело, – попросил он.

– Я направлялась из Парижа в Ниццу на своей машине. Подъезжая к Ницце, я увидела на обочине велосипед и рядом с ним лежащего на земле человека. Я подумала, что он мог стать жертвой аварии или сердечного приступа. Я остановила машину и вышла, но беглого осмотра хватило, чтобы понять: здесь не было ни того, ни другого. Кто-то застрелил его, всадив три пули в грудь.

Инспектор Лемье привык к свидетелям, которые выражаются сумбурно, без конца повторяют одно и то же и, не в силах выразить какую-то мысль словами, помогают себе бурной жестикуляцией. Четкость показаний Амалии не то чтобы поразила его, но, скажем прямо, немного озадачила.

…И еще он внезапно понял, кого именно ему напоминает его собеседница. Она была похожа на королеву без трона. Она, возможно, сама не сознавала этого, но манера держаться, речь, посадка головы – все выдавало в ней человека иного круга, даже другого мира, того мира, который с Первой мировой войной канул в небытие.

– Вы полагаете, – спросил Анри, – что этого человека кто-то убил?

– Я думаю, вряд ли он сумел бы совершить самоубийство, выстрелив в себя трижды.

Она язвила и улыбалась – инспектор хоть и заметил колкость, все же поймал себя на том, что его так и тянет улыбнуться в ответ.

– Вы не знаете этого человека? – продолжал он.

– Нет.

– Вы абсолютно в этом уверены?

– Абсолютно.

– Итак, вы увидели тело и отправились в полицию…

– Я думаю, в данных обстоятельствах это было разумнее всего.

– Может быть, вы заметили еще что-нибудь, кроме того, что его застрелили?

– Да. Возле трупа лежал листок, придавленный камнем. Я так понимаю, это было сделано, чтобы листок не улетел от ветра.

– Что за листок?

– Обыкновенный лист бумаги, не очень большой.

Инспектор нахмурился.

– В чем дело? – спросила Амалия, которая ни на секунду не переставала наблюдать за своим собеседником.

– Когда полиция прибыла на место, там не было никакого листка.

В кабинете наступило молчание.

– Очень странно, – медленно проговорила Амалия. – Лично я готова поклясться, что листок был, когда я уезжала оттуда.

– Что это был за листок, вы не запомнили?

– Разумеется, запомнила, потому что это показалось мне необычным. На листке крупно было написано: «№ 3».

– Номер три? – изумился инспектор.

– Да.

– Вы его трогали?

– Разумеется, нет. В наши дни всем, даже школьникам, отлично известно, что на месте преступления ни к чему прикасаться нельзя.

– То есть вы не забирали листок?

– Нет, я же сказала вам.

– Тогда куда же он мог деться?

Амалия пожала плечами.

– Полагаю, инспектор, это уже ваша задача установить – куда.

Конечно, она не брала листок, Анри даже не сомневался в этом. И все-таки она поставила его в тупик. Он подумал, сколько людей, имеющих собственные машины, предпочли бы просто проехать мимо бедняги, лежащего на обочине. Мы ничего не заметили, господин инспектор, мы торопились, и вообще, было уже темно… А вот она остановилась и сразу же обратилась в полицию, когда поняла, что дело неладно. Анри почувствовал, что его неприязнь к этой странной даме начинает ослабевать. Она поступила именно так, как должна была, и почему-то он был уверен, что и в других обстоятельствах она стала бы действовать точно так же.

– Кто он? – спросила Амалия.

– Простите?

– Убитый, он кто?

– Сожалею, но поскольку ведется следствие…

– Полно вам, инспектор. Я же все равно все прочитаю завтра в утренних газетах… Так кто он такой?

– Жозеф Рошар, – сдался инспектор. – Владелец местного кафе «Плющ».

– И только? Сдается мне, вы чего-то недоговариваете.

– Простите?

– Рядовой владелец кафе не слишком тянет на человека, в которого могут всадить три пули, – снисходительно пояснила Амалия. – Чем он занимался?

– Я уже вам сказал, – с неудовольствием ответил инспектор. – Он был хозяином кафе.

– Только и всего?

– Только и всего.

Амалия задумалась.

– Занятно, – проговорила она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Разумеется, если бы он вез при себе большие деньги, это бы объяснило обстоятельства, при которых его нашли. У него было при себе что-нибудь?

– Мы проверяем. Насколько нам известно, все его вещи на месте.

– А что значит пропавший листок с третьим номером? У вас есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

– Никаких, сударыня. Я впервые услышал о нем от вас.

Амалия поглядела на его молодое открытое лицо и подавила вздох. Худощавый темноволосый Анри отчаянно пытался отрастить усы, но, судя по результатам, они не особенно спешили оправдать его надежды. На подбородке у него красовалась ямочка, придававшая ему юный вид. Безмятежный, чистенький, аккуратный юноша с белоснежными манжетами, застегнутый на все пуговицы и в идеально отглаженном костюме. Почему-то он напомнил Амалии детей, которые старательно играют во взрослых, но, что бы они ни делали, в каждом их жесте чувствуется, что это еще дети.

Как же он будет расследовать это дело? Или тут замешано что-то личное? До перехода к Франции Ницца была итальянской территорией, и тут до сих пор кипят итальянские страсти, которые нет-нет да дают о себе знать. Однако практичная Амалия тотчас же вспомнила, что убитому было лет под шестьдесят и, стало быть, он совсем не тянул на донжуана, который соблазнил чью-то жену и нарвался из-за этого на пулю – точнее, даже на три пули.

И при чем тут пропавшая записка с номером? Если это угроза, то кому? Если предостережение, то почему в такой странной форме?

Впрочем, в любом случае все это ее больше не касается. Она лишь свидетель, не более того. Увидела тело и сообщила о нем в полицию.

– Подпишите вот здесь, сударыня.

Очень решительная дама, подумал он, увидев, как она размашисто ставит подпись под протоколом. Порывшись в сумочке, Амалия вынула оттуда визитную карточку.

– Здесь мои телефоны, в Ницце и в Париже. Если выяснится что-то новое, позвоните мне.

Анри не подал виду, однако он был задет. Она что, всерьез верит, что он будет посвящать ее в детали полицейского расследования?

– Вдруг у вас возникнут ко мне еще какие-нибудь вопросы, – пояснила Амалия спокойно. – Ведь это вы будете вести дело?

– Я думаю… то есть почти уверен… да.

– Что ж, желаю успеха. До свидания, инспектор.

Она улыбнулась каким-то своим затаенным мыслям и вышла, оставив после себя тонкий аромат дорогих духов.

* * *

Всего их было семнадцать.

Семнадцать человечков, сложенных из бумаги. Пятнадцать стояли на полке. Двое лежали в стороне без голов, отстриженных ножницами.

За дверями послышались чьи-то шаркающие шаги. Дверь растворилась, и в темном проеме возник силуэт человека.

Он не сразу зажег свет. Полка с ее бумажными жителями и манила его, и отпугивала, но, раз начав, надо было довести дело до конца.

Щелкнул выключатель, и человек расхлябанной походкой двинулся к полке. По пути он взял со стола острые ножницы.

– Ну вот и третий, – проговорил он негромко и, сняв с полки третьего человечка, отстриг ему голову.

На спине у бумажного человечка неровным, прыгающим почерком было написано: «Жозеф Рошар».

Глава 2

Номер два

– Мама, почему ты так поздно? Что-нибудь случилось?

Такими словами встретила Амалию ее дочь Ксения, когда баронесса наконец прибыла на виллу.

– Ничего особенного. Я была в полиции.

– О! Машина подвела?

– Это не из-за машины, никакой аварии не было. Я нашла убитого.

– Где?

– На обочине, в нескольких верстах отсюда. – Почему-то ей было легче сказать русское слово «верста», чем обычный для Европы километр, хотя это почти одно и то же.

Тут появился старший сын Амалии, Михаил, который в последнее время был на вилле за главного, и Амалия повторила детям то, что уже рассказала ранее инспектору.

– Какая-то мутная история, – проворчал сын. – Надеюсь, хоть в этом они не станут обвинять русских беженцев? Недавно у соседей пропала какая-то мелочь, так они сразу же написали на нас жалобу, что, мол, наши жильцы занимаются воровством, а мы их покрываем. В конце концов выяснилось, что украл их же слуга, но хозяева и не подумали извиняться.

Амалия поморщилась.

– Насколько я поняла, пока еще слишком рано делать какие-то выводы. Я имею в виду, кто убил того беднягу.

– И вообще это нас не касается, – добавила Ксения. – Тебе разогреть ужин?

– Нет, уже слишком поздно. Миша, как идут дела на вилле?

И она стала обсуждать с сыном судьбы новых беженцев и возможности их устройства.

Амалия вставала поздно, и на следующее утро первая ее мысль была о вчерашнем происшествии. Как следует все обдумав, она отправилась к сыну.

– Миша, где у нас старые газеты? Мне нужны все выпуски за… постой… хотя бы за последние несколько месяцев.

– Ты что-то ищешь? – спросила Ксения, заглянув в дверь.

– Старые газеты. Хочу найти номера один и два. – Видя непонимающее лицо дочери, Амалия пояснила: – Если убийство хозяина кафе было третьим, должны быть второе и первое. Надо понять, в чем дело.

– Что-то я не припомню никаких номерных убийств, – заметил Михаил, – а ведь я читаю всю местную прессу и парижскую тоже.

– Ты мог просто не обратить внимания. Так где газеты?

…Она устроилась в угловой комнате с ворохом газет и, хмурясь, стала просматривать уголовную хронику. Горничная принесла завтрак и бесшумно удалилась. В дверь заглянула Ксения.

– Тебе помочь?

– Да, если тебе не сложно.

– Как по-твоему, что за этим кроется?

– Не знаю, но мне все это не нравится. И еще не нравится то, что убийство произошло недалеко от нас.

– Думаешь, у них хватит низости обвинить кого-нибудь из наших?

Амалия ответила не сразу.

– С тех пор как революционное правительство отказалось платить по царским займам, с французами стало очень тяжело разговаривать, – наконец проговорила она. – Они все время плачутся, что их обманули, как будто в этом виноваты ты, или я, или белые офицеры, бежавшие от зверств чекистов. Вся беда в том, что французы великодушны ровно до той поры, пока не задет их кошелек. И они никак не могут понять, – прибавила Амалия с ожесточением, – что грешно лезть со своими потерянными франками и сантимами к людям, у которых расстреляли близких, у которых детей живьем сбрасывали в шахты… к беженцам, которые утратили все, что имели, а если и спасли, то жалкие крохи. Франция давно переболела своими революциями, а мы…

Она замолчала, кусая губы.

– Как ты думаешь, – решилась Ксения, переворачивая газетные листы, – это надолго?

– Большевики? Конечно. Не стоит тешить себя иллюзиями, дорогая. Империи Российской больше нет.

– Но будет?

– Если и будет, то уже не та, которую мы помним, – отозвалась Амалия, – и потом, для нас это не имеет никакого значения, потому что до новой империи мы все равно не доживем.

– Я очень ценю твою прямоту, – сказала Ксения после паузы. – Но я еще более пессимистична, чем ты. И я не верю в долговечность зданий, построенных на крови.

– Ну, а я знаю, что люди приходят к власти не для того, чтобы эту власть упустить, – отозвалась Амалия. – Все на самом деле очень просто: они выиграли, мы проиграли. Но это не значит, что они правы, и не значит, что не правы мы. Победа означает только то, что кто-то оказался сильнее. Одна русская смута породила Романовых, другая их уничтожила. От Михаила до Михаила, – она поморщилась, – Николай Второй ведь отрекся в пользу младшего брата, и формально Михаил был последним царем, хоть и всего день, кажется… Истории не откажешь в своеобразном чувстве юмора.

Она была готова развивать эту болезненную для нее тему и далее, но решила остановиться. Ни к чему растравлять старые раны. Умирают люди, умирают государства, умирают целые империи, увлекая за собой миллионы в небытие. Где теперь германская империя и кайзер с лихо торчащими усами? А австрийская? Поглядишь теперь, сколько Австрия занимает места на карте Европы, и смеяться хочется – а ведь была ого-го какая держава!

– Думаешь, их победа – настоящая? – настойчиво спросила Ксения. – Я почему-то не могу отделаться от мысли, что большевики все равно в конце концов потерпят поражение.

– Может быть, и потерпят, – рассеянно ответила Амалия. – Но ты должна понимать, что это вовсе не значит, что мы победим.

Она просмотрела последние листы и отложила ворох газет, ощущая досаду. Ни в одной из них не нашлось того, что она искала.

– Есть, – внезапно сказала Ксения.

– Что?

– Кажется, я нашла. Только там и речи нет об убийстве.

И Ксения подала матери мятый газетный лист, на котором красовалось несколько фотографий.

– Вот, смотри… Оноре Парни, известный импресарио и владелец парижского мюзик-холла «Альгамбра», погиб во время пожара в его новом заведении, театре «Лорьян», который он собирался перестроить в еще один мюзик-холл.

Амалия быстро пробежала глазами строки.

– Тут нет ни слова о номере втором, – заметила она.

– Посмотри на фото сгоревшего «Лорьяна».

На обгоревшей стене и в самом деле было четко выведено, судя по всему, мелом: «№ 2».

– Однако! – вырвалось у Амалии. – А во время пожара больше никто не пострадал?

– В заметке сказано, что погиб только Парни.

– Но какая связь может быть между владельцем парижского мюзик-холла, судя по всему, человеком обеспеченным, и хозяином скромного кафе в Ницце?

– Хотя бы та, что у них обоих были свои заведения. Только, по правде говоря, я не уверена, что нашла то, что тебе нужно. Мало ли кто мог сделать эту надпись… и потом, это было не в Ницце, а в Париже, и Парни погиб в огне, а не был убит.

– А номер один тебе не попадался?

– Нет. Но ты же знаешь, обычно номера ставят, когда предметов больше одного. Я хочу сказать, когда все только начиналось…

– Ты права. – Амалия задумалась. – Дай-ка мне сегодняшние газеты, в которых говорится о владельце кафе «Плющ».

«Курьер Ниццы» превзошел сам себя: статья об убийстве Жозефа Рошара сопровождалась аж тремя фотографиями, на которых были запечатлены место преступления, хмурый инспектор Лемье в шляпе, который держал в руке блокнот и волчьими глазами смотрел в объектив, и кафе погибшего.

– Адрес «Плюща» тут есть, – сказала Амалия. – Кроме того, в заметке упоминается, что у убитого осталась вдова, некая Савини Рошар.

Она поднялась с места.

– Ты хочешь с ней поговорить? – спросила Ксения, которая все схватывала с полуслова. – Об Оноре Парни?

– Я хочу понять, какая связь между этими двумя преступлениями, если она вообще есть.

– Значит, инспектор не внушает тебе доверия?

– Сейчас в полиции очень много молодых, – сказала Амалия, – из-за того, что многие из старшего поколения погибли на фронте. И если хочешь знать мое мнение, то да, для инспектора он слишком молод. А если наши недруги попытаются использовать этот случай и начнут давить на него, он может не устоять. В наших же интересах понять подоплеку этого убийства, и как можно скорее.

– Я могу отвезти тебя, если хочешь, – предложила Ксения.

Она никому не признавалась в этом, но ей становилось не по себе, когда мать уезжала куда-то одна. Казавшаяся такой хрупкой и изящной, Амалия была для своей семьи, в сущности, утесом, за который они все цеплялись – в этом страшном мире, полном бед, утрат и горечи изгнания. И Ксения со страхом думала, что мать уже немолода, хоть и прекрасно выглядит для своих лет, что она может сломаться, может погибнуть, и что будет с ними всеми тогда?

– Нет, – ответила Амалия на слова дочери. – Тут недалеко, я быстро съезжу и вернусь.

Она улыбнулась Ксении, взяла со стола перчатки и вышла, а та, не удержавшись, встала с места и подошла к окну, из которого просматривался почти весь сад. Она видела, как мать вышла из дома. Полковник Добровольческой армии, который жил на вилле, поправляясь после ранения, почтительно поклонился хозяйке. Амалия улыбнулась и сказала ему что-то ободряющее. Несколько беженцев, объявившихся на вилле недавно, сидели на скамье возле ограды, увитой цветущими сиреневыми глициниями. И Амалия, хоть и спешила, все же нашла для вновь прибывших несколько теплых слов.

На дорожке показалась монашка с молитвенником в руках – одна из тех монашек, с которыми Ксения несколько недель назад договорилась, что они будут помогать ухаживать за ранеными. Амалия уже шла к гаражу, но, увидев монашку, свернула в ее сторону. Ксении отчего-то показалось, что монашка немного смутилась. Она обменялась с Амалией несколькими фразами, и та удалилась. Но от Ксении не ускользнуло, что мать разговаривала с девушкой чуть дольше, чем с офицером и остальными беженцами.

Амалия села в машину и выехала за ворота. «Вот так встреча», – мелькнуло у нее в голове, но тут наперерез автомобилю кинулся невысокий малый в кепке, с торчащими из-под козырька вихрами и с фотоаппаратом в руках. Машина едва не сбила его – не сбила, собственно, только потому, что Амалия, опомнившись, затормозила.

– Вы в своем уме? – сердито крикнула она, высовываясь в окно.

– Габриэль Форе, «Курьер Ниццы»! Вас не затруднит уделить мне пару минут?

Он попытался сделать фото, однако рука в перчатке тотчас же закрыла объектив камеры, нахально уставившейся на Амалию.

– Затруднит, – стальным голосом ответила та.

– Полно вам, сударыня! Всем уже известно, что это вы нашли тело бедняги Рошара… Это правда, что возле него лежал какой-то таинственный листок?

– Простите, полиция настоятельно просила меня ничего не сообщать прессе.

Положим, это было неправдой, но выглядело вполне правдоподобно и, главное, служило отличным предлогом, чтобы не общаться с прессой. Однако коротышка оказался на редкость настойчив.

– Кто просил? Инспектор Лемье? Да ладно вам, сударыня!

Габриэль Форе, судя по всему, принадлежал к тому неприятному типу журналистов, которые становятся все развязнее по мере того, как беседа с ними становится все длиннее.

– Ариведерчи, сударь. – Теперь голос Амалии был не только стальным, но и вобрал в себя весь лед с обоих полюсов.

– Сударыня!

Но Амалия уже уезжала. Однако в зеркальце заднего вида она заметила, как Габриэль, не тратя времени даром, кинулся к видавшему виду велосипеду, сел на него и что есть духу припустил за ускользающей машиной.

И тут ожил неприятный, гнусавый, занудный голос здравого смысла, помноженного на знание жизни и отсутствие каких бы то ни было иллюзий.

«Если бы ты вчера проехала мимо, – пробубнил этот голос в мозгу Амалии, – ничего этого не случилось бы…»

«А если бы Рошар был еще жив? – тотчас же возразила она себе. – Как я могла проехать мимо, как?»

Она въехала в центр Ниццы и уже через несколько минут остановилась возле кафе «Плющ», в котором в это время было куда больше народу, чем обычно.

– Я хотела бы побеседовать с мадам Рошар, – сказала Амалия официанту, который весь в поту метался между столиками.

– Ее здесь нет.

– А где она?

– У себя, в квартире над кафе. Но она никого не принимает.

– У меня есть сведения о ее муже, которые могут ее заинтересовать.

Официант затравленно покосился на Амалию и, поразмыслив, кликнул какую-то Сюзанну, которая оказалась молодой, неопрятной, кое-как причесанной женщиной в грязноватом фартуке.

– Сюзанна, мадам говорит, что ей надо к мадам Рошар… Это по поводу мсье Жозефа.

– Ступайте за мной, – бросила Сюзанна, хмуро оглядев Амалию.

На лестнице, которая вела в квартиру хозяев, сидел кот и вылизывал лапку. Завидев постороннюю, он весь подобрался и настороженно уставился на нее.

Пока Сюзанна докладывала о ней мадам Рошар, Амалия осматривалась в гостиной, в которую ее привели. Старая мебель, добротная, но ничего особенного, большое зеркало в красивой раме, на стенах – карточки мужчины и женщины в разные периоды их жизни, поодиночке и вдвоем. На одной из фотографий между ними сидел мальчуган и улыбался в объектив всеми ямочками своего широкого, скуластого лица.

– Что вам угодно?

Амалия повернулась и увидела перед собой немолодую седоватую женщину в темно-коричневом платье. Очевидно, у мадам Рошар не было припасено одежды на случай траура, и она надела эту.

– Ступай, Сюзанна, – тотчас же прибавила она.

И по ее властному тону Амалия сразу же поняла, что если кто и был главным в доме, то, скорее всего, не Жозеф, а его жена.

– Я баронесса Корф, – сказала Амалия, когда дверь за Сюзанной затворилась. – Возможно, вам уже говорили, что это я нашла вашего мужа.

Глаза мадам Рошар были совершенно сухи, и при упоминании убитого в них ничего не дрогнуло. И еще Амалия подумала, что ей не нравится их лихорадочный блеск.

Впрочем, баронесса Корф никогда не полагалась на первое впечатление.

– Это ужасно, – сказала мадам Рошар тусклым голосом. – Просто ужасно…

Она вздохнула. Дверь позади Амалии приотворилась, и в щель просочился тот самый кот, который сидел на лестнице. Мадам Рошар покосилась на него так, словно надеялась, что он сможет избавить ее от общества баронессы, и с некоторым опозданием предложила гостье сесть.

– У вас нет никаких соображений, кто мог это сделать?

Вдова не пожала, а как-то беспомощно передернула плечами.

– Если бы были… Я бы сразу же сообщила полиции.

В ее тоне Амалии почудился оттенок вызова.

– У вашего мужа были враги?

– Какие враги могут быть у хозяина кафе?

– Может быть, он вез в тот день большую сумму денег?

– Нет. Ничего такого не было.

– И при нем не было никаких ценностей?

– Никаких. Я думаю, может быть, это какие-нибудь бандиты…

– Вам сказали, что возле его тела лежал листок, на котором было написано: «№ 3»?

– Да… Этот молодой инспектор… как его… Лонье… упоминал что-то такое.

– И у вас нет никаких соображений по этому поводу?

– Нет.

Она отвечала машинально, почти не задумываясь над содержанием своих ответов. Лихорадочный блеск ее глаз угас, было заметно, что мыслями она где-то далеко. «Думает о траурном платье? О том, во сколько ей обойдутся похороны?»

– Скажите, вам известен человек по имени Оноре Парни?

Зрачки вдовы слегка расширились, в глазах мелькнул – нет, не страх, а какая-то болезненная настороженность.

– Парни?

– Да.

– Никогда о таком не слышала. – Однако она лгала каждой ноткой своего голоса. Рука ее, машинально гладившая кота, устроившегося у нее на коленях, дрожала.

– Вы уверены?

– Да. Да!

– Скажите, в окружении вашего мужа, среди его знакомых не было никаких странных происшествий? Убийств, несчастных случаев?

– Не понимаю, о чем вы спрашиваете, – пробормотала вдова. – Ничего такого не было! Зачем вам все это?

Тон последней фразы был почти умоляющим.

– Если я могу чем-то вам помочь… – начала Амалия.

– Вы не можете мне помочь.

Теперь она говорила с неприкрытой враждебностью. Амалия поднялась с места.

– Все же если вы что-то вспомните… – Она положила на стол визитную карточку. – Здесь мой телефон.

– Это ни к чему.

– Кто знает!

Она испытывала досаду, но ни в коем случае нельзя было ее обнаружить перед этой неуступчивой женщиной с сухими глазами.

– Можете не провожать меня, – добавила Амалия. – Я сама найду дорогу.

И она вышла, но не настолько быстро, чтобы не услышать горячий шепот сникшей мадам Рошар: «О, боже…»

Она что-то знала, в этом Амалия уже не сомневалась. Знала – и боялась проговориться. Но что именно могло объединять хозяина кафе в Ницце и владельца парижского мюзик-холла?

У Амалии возникло тягостное чувство, что она находится только в самом начале расследования, и оно будет вовсе не таким простым, как ей хотелось бы думать, и что оно почти наверняка связано с какой-то липкой тайной прошлого. Если, конечно, ее предположения верны и Оноре Парни – действительно тот самый номер два. Но в этом она уже не сомневалась.

«Вдова не ожидала услышать это имя… Она и растерялась, и испугалась. Чего или кого?»

Через несколько минут после того, как Амалия покинула «Плющ», в нем появился запыхавшийся Габриэль Форе. Перекинувшись парой фраз с официантом Матье, он разузнал о визите странной дамы, о Сюзанне и с присущей ему настырностью взялся за неряху.

– Ну, месье Форе, – жеманничала Сюзанна, хихикая, – откуда мне знать, о чем дама говорила с хозяйкой? Я ж не подслушиваю…

– Но ты же могла услышать случайно, верно? Что именно дама хотела знать?

– Она упоминала о каком-то Оноре, – сдалась Сюзанна. – Оноре Берни или Парни, точно не помню.

Обладавший отличной памятью Габриэль тотчас же вспомнил, в каком контексте ему прежде встречалось это имя.

– А почему она о нем спрашивала?

– Откуда мне знать?

– Скажи, а твой хозяин никогда не упоминал его имени?

– Никогда. А кто это?

В ответ Габриэль поцеловал ее в щеку и шепнул ей на ухо что-то, судя по всему, вовсе не о владельце мюзик-холла, потому что Сюзанна стала хихикать еще громче. Она вся порозовела и смотрела на маленького фотографа сияющими глазами.

Вечером Габриэль как бы случайно столкнулся с хмурым Лемье возле полицейского комиссариата. Завидев его, Анри насупился еще пуще.

– У меня нет для вас ничего нового, – выдавил он из себя.

– У меня только один вопрос, – жизнерадостно парировал Габриэль. – Каким образом с делом Рошара связан Оноре Парни, а?

– Кто-кто? – опешил инспектор.

– Эх вы, полицейские, – с притворным сочувствием вздохнул Габриэль. – Дама, которая нашла тело, приходила к вдове и спрашивала ее об Оноре Парни. Да-да, том самом, который сгорел в Париже месяц тому назад.

– Зачем она это сделала? – начал инспектор, но тут же спохватился. – Вам-то откуда известно, что…

– Ветерок принес, – бодро отрапортовал Габриэль, глядя на него светло-серыми смеющимися глазами. – Ветер иногда нашептывает такие интересные вещи! Если бы вы почаще его слушали, инспектор, вам бы цены не было.

– Послушайте, юный проныра…

– Да ладно вам, древний старец, – хмыкнул Габриэль. – Будьте человеком, угостите меня пивом, и я вам обещаю придержать эту информацию.

– Пивом? А может, еще шампанским?

– Ничего не имею против, старик… Эта дама замешана или как?

– Говорю вам, мне ничего не известно, – с неудовольствием пробурчал Анри. – Мы ищем свидетелей убийства, но их нет. Врагов у Рошара не было, они с женой жили тихо, их сын сейчас во флоте. С баронессой Корф он никак не пересекался, я имею в виду убитого.

– Жаль, – вздохнул неисправимый Габриэль. – А то я уже приготовил такие заголовки для хроники! «Баронесса-убийца»! Не разгуляешься с вами, полицейскими…

– Вы что, один ведете всю хронику? Я думал, вы только фотограф…

– Я и фотограф, и интервьюер, и мастер на все руки, – пожал плечами Габриэль. – Мы ж не в Париже! В газету дают не так много рекламы, доходы небольшие, поэтому мне и приходится всем заниматься. Так у вас все-таки нет никаких соображений по поводу того, кто ухлопал Рошара?

– Нет. И вообще, – решился инспектор, – дело это какое-то мутное, я нутром чую. Пошли.

– Куда?

– Пить пиво.

– Как скажете, начальник! – развеселился Габриэль. – Только, чур, вы мне дадите знать, как только что-нибудь прояснится?

– Непременно. Если заплатишь за нас обоих.

Габриэль расхохотался.

– За что я люблю нашу полицию, так это за то, что она своего не упустит… Идем в «Сирену», старик, там у меня неограниченный кредит!

Глава 3

Надпись помадой

– Мама, проснись!

Амалия открыла глаза. Встревоженная Ксения трясла ее за плечо.

– Мама, там тебя спрашивают… Срочно.

– Кто?

– Полиция.

– В чем дело? Чего они хотят?

– Это не связано с приютом для беженцев… Произошло еще одно убийство.

– Скажи, я спущусь через пять минут.

Амалия встала, оделась, наскоро причесалась и, подумав, сунула в карман сложенный газетный лист – фото обгоревшей стены «Лорьяна» с выведенным на нем номером два.

Внизу с отсутствующим видом сидел инспектор Лемье в мятом плаще и серой шляпе. Возле стены стоял мрачный блондин, казавшийся старше своих лет – Михаил.

Завидев Амалию, инспектор поднялся с места.

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов, сударыня.

– Да, конечно… Вы можете снять плащ.

– Нет, благодарю вас.

Она покосилась на Михаила. Он понял и вышел. В гостиной остались только Анри и Амалия. Под глазами инспектора лежали темные круги. Шляпу он все-таки снял.

– В чем дело, инспектор?

– Вы не отрицаете, что это ваша карточка?

Он вытащил из кармана свернутый в некое подобие конверта листок бумаги и, повозившись, аккуратно раскрыл его. Внутри лежала визитная карточка баронессы Корф, разодранная на множество мелких кусков.

– Мы нашли ее в доме Рошаров, – пояснил инспектор, испытующе глядя на Амалию.

– Да, я заходила к мадам Рошар и оставила ей свою карточку.

– Зачем?

– Мне показалось, что я знаю, кто был номером вторым.

И Амалия, достав газету, предъявила ее полицейскому.

– Не понимаю, – пробормотал он.

– Взгляните на фото.

Инспектор Лемье увидел нарисованный мелом номер, и его брови поползли вверх.

– Однако… Но…

Больше он ничего не сумел сказать.

– Я подумала: каким образом Оноре Парни мог быть связан с Жозефом Рошаром? Проще всего было спросить об этом у жены убитого.

– И что она вам сказала?

– Она все отрицала. Однако я поняла, что она лжет. Она напряглась, услышав это имя. Видите, как она разорвала мою карточку? На множество мелких кусков, с большим ожесточением… Мой визит оказался для нее крайне неприятным, потому что я спросила ее о том, о чем она, скорее всего, не хотела вспоминать.

– Почему вы не обратились ко мне?

– А что именно я могла вам сказать? Я увидела фото в общедоступной газете, только и всего. Мадам Рошар все отрицала. Я ей не поверила, но какие доказательства у меня были? Выражение ее лица, интонации голоса? Это не улики.

В комнате наступило молчание.

– С ней что-то произошло? – наконец спросила Амалия.

– Да. Ей проломили голову. Тело нашла служанка и сразу же вызвала нас.

– Сюзанна?

– Вы даже имя ее запомнили? Да, это она.

И он добавил, поднимаясь с места:

– Я бы хотел, чтобы вы поехали со мной.

– Вы собираетесь меня задержать? – на всякий случай спросила Амалия.

– Нет. Я бы хотел, чтобы вы взглянули на место преступления. Вы там были вчера, может быть, вам удалось запомнить или заметить что-то ценное.

– Хорошо. У вас нет никаких соображений, какая связь была между Оноре Парни и Рошаром?

– Я только вчера вечером узнал о Парни. То есть…

Он покраснел, сердясь на себя.

– Кто-то подслушал мой разговор с вдовой, – заметила Амалия в пространство. – Так?

Инспектор исподлобья покосился на нее, изо всех сил стараясь сохранить достоинство, и неожиданно Амалии стало смешно.

– Скажите, Анри, только честно: сколько вам лет?

– Двадцать два.

– И сколько убийств вы уже расследовали?

– Дюжину, может, больше, – вздохнул молодой человек. – Но там все было более-менее ясно. А тут я ничего не понимаю.

– Вы на машине?

– Да.

– Тогда едем.

Через несколько минут они уже были возле «Плюща». Стоявший у дверей полицейский пропустил инспектора, с любопытством покосившись на Амалию.

– Сюда…

Кот сверкнул на лестнице желтыми глазами и пропал. Амалия и инспектор Лемье вошли в гостиную. Первое, что увидела Амалия, была надпись алыми буквами на зеркале:

«Номер четыре».

И более ничего. Осмотревшись, Амалия заметила, что дверь забрызгана кровью.

– Ее убили здесь?

– Да. Она пыталась отползти, в коридоре он настиг ее и ударил еще несколько раз.

– Он?

– Убийца.

– Орудие?

– Доктор сказал, скорее всего, кастет.

– Когда это случилось?

– Около пяти утра. Убийца выждал момент, разбил окно и забрался в дом. На жертве была ночная сорочка, предположительно мадам Рошар поднялась с постели, услышав шум. Он ударил ее здесь, потом настиг и ударил снова, на сей раз удар оказался смертельным.

– Свидетели есть?

– Старик Бельо говорит, что видел неподалеку какую-то машину.

– В пять утра?

– У него бессонница.

– Что еще он сказал?

– В машине был один человек.

– Мужчина?

– Он говорит, что да.

– Приметы?

– Он не обратил на него внимания. Кроме того, тот двигался, избегая освещенных мест, а на этой улице горят всего два фонаря…

– Понятно. А что с машиной?

– Темная машина, марку он не знает, номер не заметил. Она тоже стояла вдали от фонарей.

Амалия вздохнула и, подойдя к зеркалу, принялась рассматривать надпись.

– Похоже на помаду, – заметила она.

– Это и есть помада.

– Откуда?

– Простите? – удивился инспектор.

– Я хочу сказать, мадам Рошар была не той женщиной, которая станет использовать помаду такого цвета, – пояснила Амалия. – Так откуда эта помада?

Инспектор поглядел на Амалию, хмурясь, затем быстро вышел. Баронесса Корф еще раз поглядела на надпись и недовольно покачала головой.

Итак, номер один – неизвестен, номер два – Оноре Парни, номер три – Жозеф Рошар и четыре – его жена.

Кто же был номером первым? И главное, мрачно помыслила Амалия, кто станет пятым?

Анри Лемье вернулся и тщательно притворил за собой дверь.

– Я расспросил Сюзанну. Она приходящая прислуга, но держит в доме кое-что из мелких вещей. Так вот, таким цветом помады она не пользуется. Насчет хозяйки вы тоже оказались правы – она вообще не использовала косметику.

– Итак, мы имеем мужчину, приехавшего на автомобиле. Он старательно избегал освещенных мест, залез в окно и убил мадам Рошар – всего через день после того, как был застрелен Жозеф Рошар. Кстати, тот был убит на дороге.

– Я помню, – кивнул инспектор. – Похоже, наш автомобилист времени даром не теряет.

– Мало того, убийца не поленился принести с собой красную помаду и оставить на зеркале известную нам надпись.

– Сумасшедший? – без особого энтузиазма предположил Анри.

– Не думаю, – медленно ответила Амалия. – Между несчастным случаем номер два и убийством номер три прошел месяц. Третье и четвертое убийство сразу же следуют друг за другом…

– А не могла ли смерть Оноре Парни тоже быть убийством? – внезапно спросил инспектор.

– Не знаю. Теоретически – да, но, чтобы узнать это, надо ехать в Париж. Однако меня беспокоит быстрота, с которой были убиты друг за другом супруги Рошар. – Амалия поморщилась. – Скажите, кто еще, кроме вас, мог знать, о чем я говорила с вдовой?

– Думаете, ее убили из-за того, что она не пожелала вам сообщить?

– Я не исключаю, что кто-то узнал содержание нашей с ней беседы. Так как, инспектор?

– Мне сказал о Парни Габриэль Форе, – сдался Анри.

– Репортер? Кому еще он мог сказать об этом?

– Я полагаю, всей Ницце, – проворчал инспектор. – Любому, кто пожелал бы слушать. Хотя сам он, конечно, будет все отрицать.

– Не исключено, что это и было причиной смерти мадам Рошар, – сухо заметила Амалия. – Кстати, не забудьте занести в реестр примет убийцы, что он среднего роста. Где-нибудь 170 сантиметров.

– Потому что человек обычно пишет на уровне своих глаз? – улыбнулся инспектор. – Вы сделали этот вывод на основании высоты надписи?

– Вот видите, инспектор, – сказала Амалия. – Мы мыслим в одном и том же направлении. Рошары были богаты?

– По местным меркам – скорее да, чем нет.

– После них все унаследует сын?

– Полагаю, что да. Детали можно уточнить у нотариуса.

– Конечно, вряд ли это убийство из-за наследства, но лучше всегда все проверять… Сюзанна уже осмотрела вещи? Ничего не пропало?

– По ее словам, ничего.

Амалия огляделась. Взгляд ее упал на маленький столик.

– Вы что-то заметили?

– Когда я была здесь вчера, на углу стола лежало несколько писем. Теперь их нет.

Инспектор Лемье не стал тратить время на дискуссии о том, могут ли письма быть важными или нет, а просто вышел, чтобы поговорить с Сюзанной. Через минуту он вернулся вместе со служанкой. Та была бледна и избегала смотреть в ту сторону, где на двери застыли кровавые брызги.

– Повторите госпоже баронессе то, что вы мне только что сказали, Сюзанна.

– Ну, что… – пробормотала служанка. – Вчера мадам получила почту… Газета, четыре конверта… одно от сына, два от поставщиков…

– Откуда вы знаете?

– Так как же мне не знать почерк ее сына, – обиделась Сюзанна, – я же давно у нее работаю… А про поставщиков она мне сама сказала.

– А четвертое письмо?

Сюзанна боязливо взглянула на Амалию.

– Я не знаю, сударыня… Она как его прочитала, так переменилась в лице.

– Это было уже после моего ухода?

– Да… С утра ее вызвали в полицию, потом она стала искать себе черное платье… не до писем ей было. Потом она вспомнила о них…

– Нам нужно это письмо, Сюзанна, – вмешался Анри. – Где оно может быть?

– Кажется, она унесла все письма в спальню…

Инспектор, баронесса Корф и Сюзанна переместились в спальню. Машинально Амалия отметила, что здесь было куда меньше фотографий супругов и гораздо больше – карточек их сына. Однако, хотя Лемье и обыскал все самым тщательным образом, были найдены только три письма. Четвертое и самое важное из них как сквозь землю провалилось.

– Как оно выглядело, это письмо? – допытывалась баронесса.

– Мне сначала показалось, что оно тоже от поставщиков… Адрес был напечатан на машинке.

– А конверт?

– Обычный конверт, ничего особенного…

– Чья это пепельница? – внезапно спросила Амалия, кивая на пепельницу, стоявшую на столике возле изголовья.

– Месье Рошара…

– Вчера он курить не мог… В ней пепел, который образовался совсем недавно.

Анри с возгласом изумления повернулся к пепельнице.

– Как же я не подумал…

Он стал хлопать себя по карманам и наконец извлек откуда-то маленький пинцет.

– Что-нибудь сохранилось? – спросила Амалия, подходя ближе.

Анри, наморщив лоб, сосредоточенно ковырялся в пепле.

– Вот… Краешек конверта…

– А это, по-моему, уже не конверт…

Рассортировав пепел, Анри тщательно осмотрел те кусочки, которые пощадил огонь.

– Напечатано на машинке… «Скажите»… нет… «скажете…» «Лил» с большой буквы… «прис»… Больше ничего прочесть нельзя.

Амалия оглянулась на Сюзанну.

– Это вряд ли нам что-то даст… Скажите, Сюзанна, ваша хозяйка… как по-вашему, она сильно испугалась, прочитав это письмо?

– Я бы не сказала, что она испугалась, – ответила молодая женщина, подумав. – Мне показалось, что она была… поражена, что ли… Неприятно поражена. Словно получила письмо от призрака… или что-то вроде того.

– Скажите, вы давно знали Рошаров?

– Ну… прилично…

– Сколько лет вы у них работаете?

– С 1916-го… Шесть лет. А что?

– Они местные уроженцы?

– Нет. Они приехали откуда-то из Турени, кажется… Купили кафе…

– В 1916 году? Шла война, это не самое лучшее время для покупок. У них было много денег?

– Мне они не отчитывались, но, я так полагаю, достаточно.

Она оглянулась на молчащего инспектора, словно спрашивая его, имеет ли право посторонняя дама в его присутствии задавать ей вопросы. Но Анри Лемье держался так, словно все происходящее было в порядке вещей.

– Они не упоминали, откуда у них деньги?

– Конечно, упоминали… Мадам получила наследство после смерти своих родителей.

– А что с ними случилось?

– Что могло с ними случиться? Шла война, они погибли, наверное.

– То есть определенно вы ничего не знаете, – спокойно подытожила Амалия. – Можете идти, Сюзанна, если у инспектора больше нет к вам вопросов.

– У меня нет, – ответил Анри, и Сюзанна удалилась шаркающей походкой, всем своим видом выражая недовольство.

Когда она вышла, Лемье приотворил дверь и смотрел, как она удаляется. Затем он закрыл дверь и привалился к ней плечом.

– Вы когда-нибудь работали в полиции? – внезапно спросил он.

– Нет. Я, скажем так, дилетантка. Но кое-какой опыт у меня есть.

– Это я дилетант, – вздохнул инспектор. – Итак, во время войны Рошары появляются здесь с приличной суммой денег и покупают кафе. Через несколько лет мужа убивают, по почте приходит странное письмо, а затем убивают жену. Есть, кроме того, этот владелец мюзик-холла, который как-то был с ними связан и о котором мадам Рошар не пожелала говорить. Возможно, в прошлом существует некая тайна, которая связывала Рошаров с Парни. Не исключено, что благодаря этой тайне Жозеф и Савини сумели обзавестись деньгами, а разговоры о наследстве были только для отвода глаз. Я ничего не упустил?

– Ничего. Постарайтесь навести справки о Рошарах. Кем они были до 1916 года, где жили, откуда у них появились деньги, правда ли, что это наследство, или нет. Что могло их связывать с Оноре Парни, нет ли в смерти Парни чего-либо подозрительного, и так далее. Кроме того, желательно вычислить номер первый. Проверьте, не было ли в окружении Парни странных несчастных случаев или убийств. Один раз мне повезло, потому что в кадр попало то, что нам требуется, но не стоит ожидать, что так везти будет всегда. Вам придется серьезно поработать, инспектор Лемье, и, боюсь, это та область, где я уже никак не смогу вам помочь.

– Однако я буду держать вас в курсе расследования, – заметил молодой инспектор, и его глаза блеснули.

– Это сколько угодно, сударь, – ответила Амалия. – Тут я всегда к вашим услугам.

* * *

Четырнадцать человечков стояли на полке. В соседней комнате, разговаривая сам с собой, бродил, бормотал и жестикулировал человек. Странный, одержимый человек, который сотворил этих человечков – и, собственно говоря, заварил всю кашу.

Наконец он перешагнул порог, но споткнулся обо что-то и едва не упал.

– А, черт побери…

Он зажег свет и, дергая щекой, стал искать на полке человечка, на спине которого было написано: «Савини Рошар».

Страдальчески морщась, он отрезал человечку голову, бросил его в кучу казненных фигурок и оглядел оставшиеся.

– Было семнадцать, минус четыре, – хихикнул он. – Значит, тринадцать?

Лицо его передернула гримаса гнева.

– И кто же теперь покинет их первым, а?

Он обхватил ладонями виски, словно у него невыносимо болела голова, и, шатаясь, побрел прочь из комнаты.

Глава 4

Загадочное самоубийство

– Я навела кое-какие справки об этом инспекторе, который ведет дело, – сказала Ксения на следующее утро.

– Анри Лемье? И кто же тебе о нем рассказал?

– Сестра Анна из местного монастыря. Она возглавляет монахинь, которые помогают нам ухаживать за больными и ранеными.

– Не сомневаюсь, что она предоставила тебе самые точные сведения, – заметила Амалия с улыбкой.

– Не думаю, что это плохо. Итак, наш инспектор родом из Авиньона. В Ниццу он переехал из-за слабых легких. В Авиньоне в полиции прослужил полтора года или около того, вел мелкие дела и заполнял разные бумаги.

– Вот как?

– Да, но в принципе у начальства он был на хорошем счету. В Ницце он находится с начала года. Раскрыл несколько убийств, которые, судя по всему, не представляли особой сложности.

– То есть в общей сложности он меньше двух лет в полиции и уже инспектор?

– Да, но вовсе не за какие-то особые заслуги. Дело в том, что он отыскал потерявшуюся собачку любовницы мэра. Любовница была счастлива заполучить своего Коко обратно, и благодаря своей находке Лемье стал инспектором.

– Передай мне сахар, пожалуйста… Спасибо. Значит, по-твоему, на Лемье рассчитывать нечего?

– Если речь действительно идет о череде убийств, совершаемых с непонятной целью, то – нет. Мы же все-таки не о пропавшей собачке говорим…

– Все зависит от того, насколько он честолюбив, – сказала Амалия. – Вряд ли он желает остановиться на чине инспектора. Впрочем, мы в любом случае договорились действовать совместно.

– То есть ты раскроешь дело, а его произведут в комиссары?

– Сидя на одном месте и читая газеты, дело не раскрыть, – парировала Амалия. – Нужны власть, знания и возможности, которых у меня нет, зато они есть у полиции. Разумеется, я буду давать советы, в каком направлении вести поиски. И, разумеется, в конечном итоге, если убийца будет найден, все лавры достанутся инспектору. Меня это более чем устраивает, потому что для меня самое главное – чтобы этот инцидент не использовали против нас.

Однако вскоре выяснилось, что Ксения недооценивала молодого инспектора. На следующий день он явился на виллу и попросил у Амалии аудиенцию, которую тотчас же получил.

– Я опросил знакомых Рошаров, – начал Анри, едва сев по приглашению хозяйки. – У них сложилось впечатление, что хозяин кафе и его жена не слишком любили распространяться о своей жизни до войны. Впрочем, жене булочника мадам Рошар как-то проговорилась, что находилась в услужении в каком-то замке, где ее муж был дворецким.

– Значит, кое-что уже вырисовывается, – заметила Амалия. – Замок, муж – дворецкий, жена – прислуга… Хотелось бы узнать кое-какие подробности, к примеру, название этого замка.

– Мадам Рошар его не упоминала.

– Вы смотрели их семейные фотографии? Может быть, на какой-нибудь из них запечатлен замок, который нам нужен?

– Я обыскал весь дом, но почти все фотографии сделаны в ателье уже много лет тому назад. Впрочем, одно фото супругов в одежде прислуги я все же нашел.

И в подтверждение своих слов он вытащил карточку и положил ее на стол.

– К сожалению, здесь виден только вход в замок, дорожка и часть стены, увитая плющом. И в кадре, так же, как и на обороте, нет никаких надписей или иных примет, которые позволили бы точно определить, где именно сделано фото.

– Досадно, – вздохнула Амалия, разглядывая снимок. – Но уже то, что до кафе эти двое были слугами, многое нам дает. К примеру, они могли служить у Оноре Парни. Кстати, у него осталась жена или дети, у которых можно навести справки по этому поводу?

– Парни не был женат, и детей у него не было. По крайней мере, официально.

– Это осложняет дело…

– Согласен. Тем не менее я все же послал запрос в парижскую префектуру, нет ли каких-либо признаков того, что Оноре Парни мог погибнуть не своей смертью.

– Этого недостаточно. Нужно узнать, где и когда он пересекался с супругами Рошар. Кстати, они действительно получили наследство в 1916 году?

– Я как раз уточняю этот момент, но так как наследство было получено не в Ницце – если оно вообще имело место, – наведение справок может занять некоторое время.

– Больше вам ничего узнать не удалось?

– Нет. Но мне кажется, что я нащупал связь между Рошарами и Парни.

– Мсье Лемье, с этого и надо было начинать!

– Я не совсем уверен, что я прав, но… Словом, я решил пойти вашим путем.

– Простите?

– Я решил просмотреть газеты за 1916 год и поискать, где в них фигурирует фамилия Рошар. Понимаете, – доверительно прибавил Лемье, – меня не оставляет ощущение, что за происходящим стоит какая-то темная история, а раз так, не исключено, что она могла отразиться в газетах. Полицейские архивы Ниццы мне ничего не дали, ну и… я вспомнил о вашем методе.

– И?

– Я просмотрел уйму газет за 1916 год, но ничего не нашел. Тогда я подумал, что надо расширить круг поисков, и стал изучать прессу за 1915 год.

Он достал блокнот, бросив на Амалию взгляд, которым ученики, ожидающие поощрения, смотрят на учителя, который их кое-чему научил, и это не могло ей не польстить.

– Так что вы нашли, Анри?

– Я сделал все необходимые выписки… нет, это дело о краже шелка из лавки… – он говорил, нетерпеливо листая страницы. – Вот. «Похороны Лили Понс состоялись 27 декабря на местном кладбище, в отсутствие священника. Присутствовали ее слуги, шофер, раненые, которые нашли приют в замке, где жила певица. Трогательную речь произнес ее дворецкий Жерар Рошар, вспоминая добрые качества умершей…» и далее: «Одной из присутствующих, мадам Савини, стало дурно. Франция никогда не забудет чудесный голос…» ну, дальше уже не слишком интересно, сплошные штампы.

– Кажется, я слышала это имя, – заметила Амалия. – Лили Понс была довольно известной певицей, хотя… – Она нахмурилась. – Что значит это многозначительное – «в отсутствие священника»?

– Она покончила с собой в ночь на Рождество. Застрелилась. – И Анри пустился в объяснения: – Мы все знаем, что журналисты нередко грешат неточностями. Он принял имя мадам Рошар – Савини – за ее фамилию, а Жозефа Рошара окрестил Жераром, возможно, из-за рифмы. Кроме того, Лили Понс покончила с собой в замке, расположенном в Турени, а ведь Рошары приехали как раз оттуда… Все сходится.

– А Оноре Парни? Он ведь был владельцем мюзик-холла… Стоп, уж не выступала ли она в этом мюзик-холле?

– Да, и с большим успехом. Я нашел подтверждение этому в газетах… Одно время он был ее импресарио. Кроме того, за несколько дней до самоубийства Лили Понс он приехал к ней в гости.

– Откуда вам это известно?

– Я нашел в библиотеке региональную газету, где с гордостью упоминается, как Лили Понс сняла в их краях замок, чтобы быть подальше от войны, но при этом разрешила разместить в нем нескольких раненых. В десятых-двадцатых числах декабря к ней приехали гости, в числе которых названы прежде всего Оноре Парни, затем «родственники ее мужа» без имен, во множественном числе, и адвокат Сезар Гийо. Возможно, были и другие приглашенные, но в заметке они не отразились. 26-го числа та же газета вышла с сообщением, что Лили Понс покончила с собой, выстрелив себе в висок.

– 26-го? Почему, если она умерла в ночь на 25 декабря? Тогда весть о ее самоубийстве должна была попасть в выпуск 25-го числа. Я не права?

– Так или иначе, газеты – не только «Вся Турень» – сообщили о самоубийстве только 26-го. Возможно, решили сначала, что это утка… или не хотели портить измученным войной людям рождественский праздник.

– Тем не менее такая отсрочка представляется довольно странной, – сухо заметила Амалия. – Почему она застрелилась?

– Она была замужем за преуспевающим промышленником, у них недавно родился сын. Муж и сын погибли, когда Париж бомбили немцы.

– А Лили Понс?

– Она давала концерт в каком-то театре, превращенном в бомбоубежище. Благодаря этому она осталась жива.

– Значит, она очень переживала гибель своих родных?

– Получается, что да, если она покончила с собой.

– А если нет?

Анри распрямился в кресле и недоверчиво покосился на Амалию.

– Судите сами, – продолжала Амалия, – она уехала из Парижа, сняла замок, на Рождество к ней приехали гости…

– Один из очевидцев, не называя себя, сказал, что Лили выглядела очень подавленной, часто плакала, и они ни капли не удивились, когда все закончилось трагедией.

– Погодите, Анри, давайте разберем факты по порядку. Ее хоронят двадцать седьмого числа, и кто приходит на ее похороны? Журналист, который не слишком хорошо запоминал имена, тем не менее должен был довольствоваться только дворецким, его женой и ранеными. Понимаете, куда я веду?

Анри нахмурился.

– Вы хотите сказать, почему никто из гостей не явился на похороны?

– Вот именно. Если это было только самоубийство, произошедшее по трагической, но вполне понятной причине, почему никто не пришел проводить Лили Понс в последний путь? Почему все они бежали, причем все – и родственники мужа, и адвокат, и владелец «Альгамбры», которому Лили Понс наверняка в свое время принесла кучу денег? Нет, тут что-то не так.

– Может быть, журналист и тут оказался неточен? – без особого энтузиазма предположил Анри. – Хотя нет, наверное, вы правы. Он не стал бы обращать внимание на какого-то дворецкого, если бы на похоронах оказались фигуры покрупнее.

– Кроме того, – добавила Амалия, – не забывайте, что Лили Понс умирает в самом конце 1915-го, а в 1916-м чета Рошар с деньгами объявляется в Ницце и покупает здесь кафе. Кстати, слуги часто мечтают о том, чтобы открыть свое дело, какое-нибудь небольшое заведение, чтобы зависеть только от себя. Получается, смерть Лили Понс каким-то образом их обогатила… если только они не получили деньги по ее завещанию.

– Не думаю. Судя по всему, она знала их всего несколько недель. К чему ей упоминать в завещании людей, которые были ей мало знакомы?

– Тем не менее все это хорошо бы проверить, – заявила Амалия. – Самым тщательным образом. Во-первых, вы сказали, что муж певицы был промышленником, и он погиб. Что именно она унаследовала от него? Кому завещала? Во-вторых, в каком настроении она была в последние дни? Откуда взялся револьвер? Мы вправе задать такой вопрос, потому что женщины все-таки стреляются редко, это скорее мужское оружие. В-третьих, свидетели самоубийства, неназванные родственники мужа, возможно, другие лица – ведь вокруг актеров и певцов всегда вертится много людей. Кто они, кто были раненые, оказавшиеся в замке, остальные слуги – ведь в заметке упоминается и шофер? Вероятно, разумнее всего было бы начать с Сезара Гийо, адвоката. Конечно, если он живет в Париже, у вас могут возникнуть сложности с допросом, но ведь телефоны никто не отменял.

– Он не живет в Париже.

– А где?

– К сожалению, он вообще нигде не живет. – Инспектор поморщился. – Дело в том, что в марте этого года он утонул в ванне.

Глава 5

Номер один

– Это дело, – медленно проговорила Амалия, – начинает казаться все более и более интересным. Если в марте погиб Гийо, в апреле сгорел Оноре Парни, а в мае убиты супруги Рошар… и все они каким-то образом связаны с самоубийством Лили Понс… а тут еще эти номера…

– По-вашему, Гийо был номером первым?

– Не исключено. Скажите, как полиция квалифицировала его смерть?

– Никак. Для них это был несчастный случай.

– А если это вовсе не несчастный случай, а убийство? – Амалия нахмурилась, постукивая пальцами по подлокотнику своего кресла. – Но у нас нет никаких оснований ставить вопрос таким образом… я хочу сказать, формальных оснований. Мы можем только говорить, что, возможно, Гийо был убит… и Парни погиб не своей смертью… только на том основании, что они были гостями Лили Понс, а Рошары, скорее всего, работали у нее в момент самоубийства певицы. На данный момент у нас слишком много предположений.

– Однако убийство Рошаров – вовсе не предположение, а факт, – сухо возразил инспектор. – И листок с номером, который вы видели, тоже факт.

– И который таинственным образом исчез, – усмехнулась Амалия.

– Но надпись на зеркале вовсе не исчезла, – упорствовал ее собеседник. – Кроме того, перед смертью мадам Рошар получила странное письмо, которое не на шутку ее встревожило. Скажу вам правду, госпожа баронесса: я вовсе не хочу оказаться в положении человека, на которого обрушатся все упреки, если он не сумеет раскрыть это дело. А то, что происходит, мне крайне не по душе.

– Однако, несмотря на все препятствия, вам уже удалось многого добиться, – возразила Амалия. – Не исключено, что вы нашли номер первый и отправную точку, то, с чего все началось. В гибели Лили Понс явно есть что-то странное. Вот с нее и надо начать.

– Не знаю, что там может быть странного, – проворчал инспектор. – Насколько мне удалось понять, все свидетели показали, что это самоубийство. Наверняка было соответствующее заключение доктора, раз ни у кого не возникло даже тени сомнения. Кроме того, все сходятся в том, что Лили была подавлена после смерти своих близких, особенно ребенка. Понимаете, если бы было хоть что-то, оно бы непременно всплыло. В конце концов, Лили Понс была в то время очень знаменита, и смерть таких людей не проходит незамеченной.

– Револьвер, мой дорогой мсье Лемье, револьвер, – напомнила Амалия. – Вам удалось выяснить, откуда он взялся?

– Насколько я понял, он был в доме, как и ружья, и другое оружие. А что?

– Ну, это еще надо проверить. Нет, чем дальше, тем отчетливее я вижу, что без расследования на месте нам не обойтись.

– Вы имеете в виду замок Поршер?

– Он так называется?

– Да. Только мои полномочия ограничены Приморскими Альпами[1]. Я могу, конечно, посылать запросы, если этого требует здешнее дело, но если вы настаиваете на полном расследовании…

– Боюсь, что именно это нам и предстоит. – Амалия написала на листке бумаги несколько слов и задумалась. – Скажите, вам ничего не кажется странным?

– Все, – честно ответил Лемье.

– Я имела в виду вот это. – И Амалия передала ему листок.

На нем было написано:

«№ 1 – адвокат.

№ 2 – владелец мюзик-холла.

№ 3 – дворецкий.

№ 4 – его жена».

– Почему он начал с адвоката? – спросила Амалия. – И это еще не все. Если мы правы и это и есть последовательность убийств, отчего преступник вначале так заботится о том, чтобы замаскировать убийства под несчастный случай, а затем начинает действовать напролом?

– Зачем вообще убивать людей, которые находились в каком-то доме в момент самоубийства хозяйки? – возразил инспектор. – Что это дает?

– Ну, допустим, некто убил Лили Понс, а кто-то догадался об этом и стал шантажировать преступника. Убийца точно не знает, кто это, и убивает наиболее подходящих кандидатов на роль шантажиста. Это только одна из возможностей, но она нуждается в проверке. Так что без поездки в Турень нам все-таки не обойтись… Скажите, кто ваш начальник?

– Комиссар Оливьери.

– Он не согласится отпустить вас на несколько дней?

– Не думаю. Комиссар – итальянец, – пояснил Анри. – Он с легкостью отпускает меня на два-три дня, чтобы я мог навестить маму в Авиньоне, но ему не понравится, если я стану тратить это время на что-то еще. Кроме того, в последнее время я уже несколько раз навещал маму, и у него могут возникнуть вопросы, если я пожелаю… ну… соврать ему.

Амалия вздохнула.

– Сплошные сложности… Если бы дела не требовали моего присутствия здесь, я бы сама отправилась в Турень. Но…

– Думаете, мы именно там найдем разгадку?

– Даже больше: я в этом уверена.

Анри исподлобья покосился на нее.

– Я вижу, вы что-то надумали? – спросила Амалия.

– Да так, – уклончиво ответил инспектор. – Если речь идет о расследовании, нам требуется человек, на вопросы которого люди не откажутся отвечать. Кроме полицейских, есть только одна категория, чье любопытство не вызовет ненужных подозрений. Я имею в виду журналистов.

– Нет, – решительно сказала Амалия, – это исключено.

– Почему? Если ни вы, ни я не можем покинуть Ниццу… Может быть, стоит посвятить в дело Габриэля Форе? Я разговаривал с ним, он вроде неплохой малый, и к тому же сообразительный. Если он согласится нам помочь…

– Он журналист, – отозвалась Амалия, – и если мы расскажем ему, в чем дело, он понапишет в своей газете такого, что волосы станут дыбом. И, поверьте, не только у меня!

– Думаю, я сумею убедить его не торопиться с изданием статьи, пока идет расследование, – заметил Анри. – Он вовсе не глуп и отлично понимает, что прежде всего нужны непреложные факты, не то можно нарваться на какой-нибудь разорительный процесс. А что касается умения выведать все, что можно, то тут он даст сто очков вперед любому полицейскому.

Амалия задумалась. Габриэль Форе был ей не слишком симпатичен, но инспектор Лемье был прав: если направить энергию этого неуемного малого в нужное русло, не исключено, что он действительно сумеет найти что-нибудь полезное.

– Вы можете послать запрос в Париж по поводу смерти Гийо?

– Я уже это сделал.

Амалия одобрительно кивнула.

– Если Форе будет проводить для нас расследование, ему нужен убедительный предлог, – заявила она. – Репортер из Ниццы не может просто так сорваться с места и помчаться в Турень только потому, что там кто-то когда-то покончил с собой. Лили Понс когда-нибудь пела в Ницце? Она как-нибудь связана с этим городом?

– Подождите-ка… – Инспектор вновь открыл блокнот и стал листать записи. – Нет, никаких гастролей я не помню. Хотя… постойте-ка! Она тут родилась!

– Вот вам и предлог, – подытожила Амалия. – Итак, Габриэль Форе будет искать для газеты материал о местной уроженке. Ее хоть кто-нибудь сейчас помнит?

– Простите?

– Обычно, когда знаменитая актриса или певица умирает, все говорят, что ее никогда не забудут, но на самом деле обычно происходит обратное. Так что там с Лили Понс?

– Э… – в замешательстве пробормотал Анри, – конечно, у нее уже нет былой славы… Но я видел ее пластинки, и кое-какие из ее песен теперь поет Мистингетт[2].

– Ее песен? Она сама их сочиняла?

– Насколько я понял, да. И музыку, и тексты.

– То есть в конечном итоге любопытство Форе не должно возбудить подозрений. – Амалия подалась вперед. – Скажите мне, только честно. Вы уверены, что сможете держать его под контролем? Потому что, если он начнет выдавать в прессе наши предположения, да еще разукрасит их своими фантазиями, это принесет колоссальный вред – и мне, и вам, а особенно расследованию.

– Полагаю, я смогу убедить Габриэля не преступать вашей воли, сударыня, – с улыбкой ответил Анри. – Так мы договорились?

– Считайте, что да. Если он согласится, приводите его ко мне. Я дам ему подробные инструкции и объясню, что именно нас интересует.

Вечером Анри Лемье пришел в «Сирену» и, отведя Габриэля в сторону, спросил, не откажется ли тот оказать кое-какую помощь и съездить в одно место, чтобы навести справки.

– И что я получу взамен? – деловито осведомился юный репортер.

– Возможно, сенсацию.

– Настоящую, девятьсот девяносто девятой пробы? На меньшее я не соглашусь.

– Хорош трепаться, – буркнул Анри. – Есть вероятность, что убийство Рошаров связано с одним темным происшествием. Я не могу вести расследование, так как дело давно закрыто и к тому же случилось не в моем департаменте. Но тебе никто не мешает прокатиться куда надо и на месте выяснить подробности.

– Что за дело, убийство?

– Формально это было самоубийство. А так – черт его знает.

Габриэль прищурился.

– Держу пари, это не ты до него докопался, – объявил он. – Это баронесса подала тебе мысль?

– Нет.

– Но ты даже не слышал об Оноре Парни, пока я тебе о нем не проболтался, – покачал головой репортер. – Кого ты пытаешься надуть?

– Будет тебе, Габриэль… Не нужна сенсация – так и скажи. Ты вроде упоминал в прошлый раз, что хотел бы перебраться в Париж. Конечно, проще всего это сделать, когда пишешь о раздавленных собаках и ткани, украденной из лавки.

– Остер, остер, – проворчал юноша в ответ. – Ты же сам вроде как расследуешь, кто стащил этот чертов шелк. Или я не прав? – Он увидел, как сверкнули глаза Анри, и резко сменил тему: – Куда мне надо будет поехать?

– В Турень.

– Не ближний свет.

– А никто и не обещал легкой прогулки. Только одно условие: ничего не публиковать, пока расследование не будет закончено.

– И что я с этого буду иметь, кроме будущей сенсации, которая вполне может обернуться пшиком?

– А что ты хочешь? Назначай свои условия.

– Условия? Пожалуйста. Во-первых, твои чертовы коллеги не пустили меня в дом старухи Рошар.

– И что?

– То, что я жажду сделать фото зеркала в гостиной, на котором, если Сюзанна не врет, красуется весьма примечательная надпись… с номером.

– Хорошо, я пущу тебя в дом. Что еще?

– Мне надо направлять интерес публики в какую-то определенную сторону. Люди терпеть не могут, когда им сулят дело с романтической подкладкой, а потом выясняется, что кто-то кого-то пришил из-за денег. – Габриэль прищурился. – Я не прошу тебя раскрыть все секреты, но в каком ключе мне вести рассказ о Рошарах?

– Возможно, шантаж. Но это только предположение.

– А номера при чем? Тут замешан какой-то псих?

– Пока не очень понятно. Я же говорю, надо прояснить обстоятельства старого дела.

– Ладно. А как быть с сегодняшним убийством? Комиссар сказал, что ты им тоже занимаешься.

Анри не сразу вспомнил, что сегодня был обнаружен труп мадам Ферран, жены учителя биологии, и почтенный комиссар Оливьери, который не выносил вида крови, с готовностью свалил это дело на своего подчиненного.

– Оно никак не связано с Рошарами. И я еще толком не приступил к расследованию.

– Но у тебя уже есть подозрения, кто зарезал беднягу?

– Пока нет. Я жду отчет врача.

– Как ты вообще это делаешь? – с любопытством спросил Габриэль.

– Что – это?

– Ведешь следствие?

– А! Собираю улики, опрашиваю свидетелей. Самое главное – понять мотив, а дальше все идет как по маслу.

Он не стал говорить, что часто, даже слишком часто он полагался на свою интуицию. Иногда ему стоило перекинуться с кем-нибудь всего лишь парой слов, и он сразу видел: вот он, убийца. В деле с женой учителя еще ничего не было ясно, а Лемье уже совершенно был убежден, что ее убил собственный муж.

– Значит, мне придется тоже собирать улики и опрашивать свидетелей? – Габриэль хохотнул. – Занятно будет почувствовать себя полицейским. – Он подался вперед и доверительно взял инспектора за рукав. Лемье, не выносивший фамильярности, поморщился. – Только скажи мне честно, старик. Овчинка стоит выделки?

– Будь уверен, – ответил Анри.

– Тогда я в деле, – бодро заключил Габриэль. – Когда мне надо будет приступать?

Глава 6

Месье Ферран

В ту ночь к Амалии вернулся один из ее старых кошмаров – из тех времен, когда два сына воевали, дочь находилась неизвестно где и в любую минуту баронесса могла получить известие об их гибели. Ей снился не то лес, не то высокая, неопределенного цвета стена, потом звучали вспышки выстрелов, и она видела, как один из ее сыновей (чаще всего это был Михаил) падал в яму, которая каким-то образом возникла возле стены. И хотя во сне Амалия видела, что он еще жив и дышит, кто-то начинал заваливать его, и на его лицо со вздрагивающими веками сыпались комья земли.

Она проснулась со сдавленным стоном и долго, долго лежала, прислушиваясь к воркотне сверчков в саду. Вновь ей удалось задремать только под утро.

В отличие от нее Анри Лемье полночи не спал, но по совершенно другой причине. Инспектора очень тревожило двойное убийство супругов Рошар, случившееся на его территории. Он приложил немало усилий, чтобы узнать об убийце хоть что-нибудь, что поможет выйти на его след, и был крайне раздосадован, что ему не удалось преуспеть в этом. Его гордость была задета. К тому же злосчастное убийство мадам Ферран, случившееся так некстати, спутало ему карты. Во что бы то ни стало надо было поскорее развязаться с ним, чтобы полностью сосредоточиться на деле Рошаров.

Когда Анри утром приехал в полицейское управление, отчет доктора Марли лежал у него на столе. Инспектор внимательно прочитал его и снял трубку с аппарата.

– Алло, мсье Марли, это инспектор Лемье… Я правильно понял, что первый удар оказался смертельным, а остальные наносились как попало уже мертвой?

– Вы абсолютно правы.

– Получается, что убийца – профессионал, который хотел выдать себя за любителя?

– Это уже ваше дело – заниматься выводами и выстраивать теории, – довольно сухо ответил доктор. – Лично я готов ручаться только за то, что первый удар, нанесенный прямо в сердце, оказался смертельным. Если вы не в курсе, в сердце не так просто попасть, потому что его защищают ребра, но тут мы имеем дело именно с таким точным ударом.

– Благодарю вас, доктор, – промолвил Лемье и повесил трубку.

Вслед за тем он отправился к комиссару Оливьери. Этот добродушный, плешивый, полноватый господин считал себя мучеником своей профессии и по мере возможностей сваливал на подчиненных свои обязанности, оставляя себе только заполнение самых важных бумаг и общение с начальством. По-настоящему хорошо он чувствовал себя только на кухне, куда не пускал ни кухарку, ни жену. Он постоянно стряпал какие-то умопомрачительные соусы и уважал Дюма вовсе не за его бессмертные романы, а за поваренную книгу, первую, которая попалась когда-то в детстве будущему комиссару и развила в нем страсть к кулинарии.

– А, Анри! Заходи, заходи! Что это ты чернее тучи, дружок?

Анри слегка поморщился от фамильярности комиссара и сказал, что ему нужен ордер на арест.

– Кого именно?

– Учителя Феррана.

– Хочешь его прищучить? У него же стопроцентное алиби, разве нет?

– Нет у него никакого алиби, – мрачно ответил Анри. – Это он убил жену.

– Но он после нее ничего не наследует, – возразил практичный комиссар. – А мужчина в сорок четыре года не станет убивать из-за какой-то там страсти. Только из-за денег, да, из-за денег!

– Да неважно, из-за чего все случилось, – возразил упрямый Анри. – Это точно он.

Комиссар сдался. По прошлым делам он уже понял, что логика у инспектора Лемье, может быть, и хромает, однако если он счел кого-то виновным, так оно в конце концов и окажется.

– Будет тебе ордер, – объявил Оливьери. – А нож ты еще не нашел?

– Нет, но наши люди его ищут. Хотя Ферран далеко не глуп и наверняка уже успел от него избавиться.

– Но ты уверен, что это учитель?

– Он, даже не сомневайтесь. С ножом или без, я все равно его прижму.

– Как?

– Еще не знаю, но прижму.

Он вернулся к себе, позвонил Габриэлю, объяснил, что поход к баронессе Корф придется отложить на вечер, поставил локти на стол и, соединив ладони, мрачно задумался. Жильбер Ферран – тип на редкость хладнокровный. Чем же его пронять? Как заставить сознаться в содеянном?

Он все еще думал об этом, уже когда получал бумагу, позволявшую ему взяться за Феррана всерьез. На лестнице, ведущей на второй этаж, Анри машинально ответил на приветствие машинистки, мадемуазель Грёз. Ей сравнялось двадцать два, и у нее были темные локоны и рот сердечком. Ей нравился инспектор Лемье, потому что он единственный из всего управления не пытался завести с ней легковесные отношения, а когда она дала ему понять, что вообще-то не имеет ничего против, объяснил, что сначала хотел бы стать на ноги, а потом – жениться на какой-нибудь славной женщине, с которой у него будут общие взгляды и стремления. Поскольку, рассуждая о славной женщине, он посмотрел на ее вздернутый носик, мадемуазель Грёз решила, что он имеет в виду именно ее, и преисполнилась к нему такого уважения, что разорвала отношения со вторым инспектором, Птимоном. Анри спустился еще на несколько ступенек, но затем, очевидно, что-то сообразил и, вернувшись, догнал машинистку.

– Мадемуазель Грёз! Я хотел бы попросить вас об одном очень большом одолжении. Скажу сразу же, что вы имеете полное право мне отказать.

Мадемуазель Грёз приосанилась и, прижимая к груди папки, которые она несла, не без некоторого трепета спросила, что именно инспектор имеет в виду.

– В сущности, это маленький эксперимент, – сказал Лемье. – Суть дела вот в чем: сейчас мы доставим подозреваемого. Я поведу его в мой кабинет. Просьба моя заключается вот в чем: вы сядете в коридоре шагах в десяти от моего кабинета. Будет лучше, если вы наденете темное платье, чтобы не выделяться, и шляпку с вуалеткой, чтобы он не видел вашего лица. Я под каким-нибудь предлогом остановлю Феррана недалеко от вас и затем подойду к вам. Вы должны несколько раз кивнуть, словно узнали его, и указать в его сторону. Нужно, чтобы он это увидел и подумал, что вы его изобличили. Я задам вам шепотом пару вопросов, вы на них ответите, и я уведу Феррана. Вот и все.

Предложение Анри было куда заманчивее перспективы перепечатывать очередные занудные протоколы о находящихся в Ницце нелегалах, и легко понять, что мадемуазель Грёз согласилась, не раздумывая…

– Очень странно, что вам понадобилось меня задерживать, – сказал Ферран, спокойно улыбаясь в лицо инспектору. – Конечно, я самый удобный для вас подозреваемый. Я понимаю, что я муж жертвы, и вам не надо напрягать фантазию…

– Речь идет вовсе не о моих фантазиях, месье, – возразил Лемье, борясь с сильнейшим желанием без всяких околичностей схватить этого самоуверенного интеллигентного червяка за воротник и трясти его, пока он не сознается. – У следствия возникли кое-какие вопросы, и необходимо выполнить определенные формальности.

И, когда они ехали в управление, он был чрезвычайно вежлив, говорил только о погоде и постоянно улыбался к месту и не к месту, так что поневоле у Феррана, внимательно наблюдавшего за полицейским, создалось впечатление, что перед ним самый никчемный сыщик на свете.

– Сюда, месье…

Они поднялись по лестнице и свернули в коридор. Завидев мадемуазель Грёз, Анри неожиданно придержал своего спутника за рукав.

– Стойте. Кажется, я не взял ключ…

Учитель нахмурился, а Анри, не скрываясь, подошел к мадемуазель Грёз и наклонился к ней.

– Это он? – шепнул инспектор.

Добросовестно исполняя свою роль, переодетая машинистка несколько раз энергично кивнула и вдобавок указала на Феррана пальцем (хотя еще мать внушала ей, что тыкать пальцем неприлично и на таких девушках мужчины не женятся). Инспектор наклонился еще ниже.

– Мадемуазель Грёз, знаете что?

– Да, инспектор?

– Вам известно, что вы до неприличия хороши?

Мадемуазель Грёз очаровательно покраснела, и Анри устыдился своего ребячества. Боже мой, как она может быть такой наивной, по несколько часов на дню перепечатывая бумаги об убийствах, насилиях и ограблениях?

– Скажите мне что-нибудь, – попросил Анри.

– Вы очень-очень славный, – шепнула мадемуазель Грёз.

– Благодарю вас, – громко сказал Лемье, распрямляясь. – Конечно, ваши показания будут приобщены к делу, мадемуазель.

Он вернулся к Феррану и, согнав с лица всякое подобие улыбки, повел его в свой кабинет.

Они сели по обе стороны старого канцелярского стола, который был тут, вероятно, еще во времена императора Наполеона, а то и тогда, когда Ницца была частью Пьемонтского королевства. Теперь инспектор Лемье был холоден, непроницаем и сосредоточен. Учитель заметил перемену поведения в своем спутнике и встревожился. Анри вел себя так, словно он знал. «Но что он может знать? – ломал себе голову Ферран. – Боже мой, что? В чем моя ошибка? Где я мог ее допустить?»

Он беспокоился все сильнее и сильнее, несколько раз нервным движением поправил очки, которые почему-то вдруг стали давить на переносицу, а Анри, покачивая в пальцах карандаш, равнодушно смотрел в окно. Он не говорил ни слова, молчал и Ферран, но это странное безмолвие вскоре начало давить учителю на нервы. Он вспомнил, что у французской полиции свои методы, что там не бьют, как в Америке, но могут допрашивать по шестнадцати часов кряду, а если понадобится – и дольше. И даже то, что Анри вовсе не походил на громилу, а скорее уж на прилежного студента, теперь казалось ему подозрительным. Убийства не дают расследовать кому попало, вяло помыслил учитель, они как десерт, достающийся лучшим ученикам. И он вздрогнул, когда услышал тихий, равнодушный голос инспектора.

– Я надеюсь, у вас есть смягчающие обстоятельства, месье.

Он говорил, словно обращаясь к своему карандашу, и все же Ферран закоченел на месте.

– Французские судьи не любят выносить смертные приговоры, это верно, но их коробит, когда мужья убивают своих жен. Хотя… – Анри повел плечами, – в сущности, какая мне разница? Отрубят вам голову или сошлют в Сен-Лоран – это уж ваши проблемы, простите.

– Я не понимаю… – начал Ферран, бледнея.

– Бросьте. Все вы понимаете.

И вновь это удушающее, обволакивающее молчание. Учитель хотел бороться, хотел протестовать: у него алиби, его подтвердят мать и отец, их служанка… Он не убивал свою жену! Да, она была костлявая, сварливая и надоела ему до смерти, но сколько в Ницце таких же сварливых и костлявых жен, вгоняющих в тоску своих мужей, и никто их не трогает…

Лемье повернулся на стуле и взглянул убийце прямо в глаза. В эти мгновения – откроем маленький секрет – инспектор думал только о том, кто убил супругов Рошар, и о том, насколько Амалия права, говоря о подоплеке этого дела. Но Ферран уловил, что хотя он здесь, он полицейского более не интересует. Он был уличенный, менее чем ноль, отработанный материал, и уже неважно, когда именно его заприметила та девка из коридора – тогда ли, когда он убивал свою жену (но как? увидела через окно? неужели он забыл задернуть занавески?), или тогда, когда переносил тело под железнодорожную насыпь, чтобы запутать следы. «Какой у него безжалостный взгляд», – подумал учитель, содрогаясь. Он ехал сюда кремнем, готовым дать бой противнику на его территории, а теперь чувствовал, что превратился в размякшую манную кашу. «Боже, боже… дай мне сил!» Но бог не отвечал.

– Я не мог убить мою жену, я уже говорил вам, – вяло начал учитель. – В это время…

– Да-да, я уже слышал эту историю о визите к родителям. Однако ваш отец упомянул, что радио почему-то было сломано – почему? Потому что вы перевели стрелки всех часов в доме – очень простой, но эффективный трюк. Вы не могли оставить радио, потому что передачи идут по программе, и если бы ваши родители услышали, что новости идут в одинадцать вечера вместо девяти, они бы обо всем догадались. Так что ваше алиби не стоит и ломаного гроша, мсье Ферран.

И снова в кабинете повисло молчание.

– Можно я закурю? – неожиданно попросил учитель, и по его голосу Анри понял, что тот сломлен окончательно.

Инспектор выдвинул ящик, достал из него пачку сигарет, которые он держал специально для задержанных (сам Анри не курил), и протянул ее убийце. Ферран жадно затянулся.

– Я ни о чем не жалею, – сказал он наконец. – Луиза вконец меня измучила.

– Дело ведь не только в Луизе, не так ли? – прищурился инспектор.

– А, так вы уже узнали об Онорине? – Ферран криво улыбнулся. – Быстро работаете, однако…

Онорина была двоюродной сестрой убитой. По правде говоря, Лемье даже не подозревал о ее отношениях с учителем, он задал вопрос, имея в виду материальный интерес преступника. Анри не сомневался, что такие, как Ферран, могут убить из-за денег, и только из-за них. Онорина, конечно, присутствовала, но, так сказать, шла вторым номером.

Через два часа инспектор Лемье докладывал восхищенному комиссару Оливьери:

– У Ферранов не было денег. Муж мог бы прилично зарабатывать, но он все спускал на тотализаторе. Жена его была бесплодной, и из-за отсутствия детей они то и дело ссорились. Впрочем, они ссорились постоянно и по любому поводу… Из экономии они взяли в дом двоюродную сестру Луизы Онорину, чтобы она вела хозяйство. Между Жильбером и Онориной возник роман… Он мне этого не говорил, но я уверен, что она первая подала мысль избавиться от его жены. Впрочем, сначала они позаботились застраховать жизнь мадам Ферран на крупную сумму… без ее ведома, с помощью Онорины, которая выдала себя за нее, когда подписывала страховку. Онорина уже арестована, но ее сообщник настаивает на том, что в убийстве она не принимала участия. Физически, может быть, и не принимала, но то, что она была заинтересована в смерти сестры, совершенно очевидно.

– Как ты понял, что это он? – перебил его экспансивный комиссар.

– Луизу Ферран убили вечером, когда на улице уже темно. Точный удар в сердце, остальные – только для виду, чтобы на насыпи было побольше крови и никто не сомневался, что жена учителя погибла именно здесь… Но в темноте не так-то просто зарезать человека одним ударом. Я расспросил знакомых учителя, и выяснилось, что Жильбер Ферран отлично знает анатомию, а не только ботанику и биологию. Он знал, куда надо нанести удар, и, конечно, убийство случилось при свете, как я предполагаю – в пристройке дома Ферранов. Про его трюк с алиби я вам уже рассказал. Онорина в день убийства уезжала, чтобы ее никто не заподозрил… Когда он понял, что все кончено, он расслабился и стал молоть всякий вздор. Мол, в природе есть львы и леопарды, хищники по самой своей натуре, которые пожирают других, и сам он – такой же хищник, ничем от них не отличается. Мне это надоело, и я ему сказал, что мало убить беззащитную женщину, чтобы стать хищником. Тут он сник окончательно… Я проследил, чтобы у него отобрали шнурки и прочее. Не хватало еще, чтобы он попытался покончить с собой.

– Комиссар! – В дверь просунулась голова инспектора Птимона. – О, пардон, инспектор… Там старуха Вадье бузит.

– Пьянчужка? Чего ей надо?

– Уверяет, что видела, как учитель тащил труп жены на насыпь. Я ей сказал, чтобы она убиралась и проспалась как следует, но она точно описала, во что он был одет, и назвала другие подробности. Что мне с ней делать?

Анри не мог не улыбнуться. Подумать только, он-то так старался устроить маленькое представление при помощи мадемуазель Грёз, подставного свидетеля, потому что у него ровным счетом ничего не было, кроме подозрений… А ведь всего-то надо было подождать несколько часов, чтобы настоящий свидетель объявился сам собой.

– Сними с нее показания, – распорядился комиссар. – Только, умоляю тебя, сделай как-нибудь, чтобы она выглядела прилично. Скоро сюда заявится этот проныра-фотограф, и если она попадет в кадр в непотребном виде, мэру это не понравится, и префекту тоже. Да и нам самим выгоднее иметь свидетеля, который пристойно выглядит, особенно когда дело дойдет до суда…

– Однако быстро ты его расколол! – были первые слова Габриэля, когда он увидел Анри.

Инспектор посмотрел на часы.

– Мы опаздываем… Садись в машину, я поведу.

Дверь им открыла Ксения.

– Привет, красотка! – сказал Габриэль, на которого выразительное лицо девушки произвело самое выгодное впечатление. – Ваше сердце еще свободно?

– Придержи язык, это дочь хозяйки, – одернул его инспектор.

Ксения поглядела на Габриэля сверху вниз (она была на несколько сантиметров выше), и глаза ее сверкнули.

– Подрастите сначала. – И она добавила, обращаясь исключительно к Лемье: – Мама вас ждет.

Габриэль понял, что непоправимо уронил себя в глазах девушки, и насупился. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке и, чтобы отвлечься, смотрел по сторонам, пока они шли по коридорам и лестницам. Из всей виллы Амалия оставила для себя лишь несколько комнат, а остальные были заняты беженцами, многие из которых были больны или ранены и нуждались в уходе. Когда-то дом был роскошно обставлен, но часть обстановки Амалии пришлось продать, а вещи, которые были ей дороги, она перевезла в парижскую квартиру. До войны у нее было состояние, более чем значительное для частного лица, – состояние, которого с лихвой хватило бы на всех членов семьи, но теперь, с утратой всех владений, оставшихся в России, и тех денег, которые она не успела перевести из российских банков, Амалия вряд ли могла считаться богатой. Тем не менее она считала делом чести содержать приют для беженцев, хотя и понимала, что если не случится никаких перемен к лучшему, его придется закрыть, а виллу продать. Покамест она предпочла продать картину Ренуара – один из портретов, которые он написал с нее, – чтобы продолжать содержать приют.

Амалия сидела в гостиной, перелистывая книги. Когда Ксения ввела Анри и Габриэля, баронесса отложила книги и поднялась с места.

– У вас красивый дом, – громко заметил фотограф, пытаясь исподволь загладить впечатление, которое он произвел на Ксению. Но девушка уже удалилась и прикрыла за собой дверь.

– Садитесь, господа, – сказала Амалия, – и давайте поговорим о деле. Мсье Лемье уже рассказал, что от вас требуется?

– Да. Отправиться в некую деревушку и расспросить обитателей о Лили Понс. Так как она родилась в Ницце, редактору хочется, чтобы я написал очерк о ней. Ничего сложного, по-моему.

– Дело не только в Лили Понс, – сказала Амалия. – Нам нужно знать все о тех, кто был в одном замке с певицей, когда она покончила с собой. Если наши предположения верны, двое гостей и двое слуг уже убиты, и все это каким-то образом связано со смертью Лили. О ходе расследования во всех подробностях сообщайте мне, если выясните что-то особенно важное, сразу же телеграфируйте. Сколько вам нужно на расходы?

– Давайте посмотрим, – оживился Габриэль. – Проживание в гостинице, питание, проезд по железной дороге…

– Бросьте, – вмешался инспектор, до того молчавший. – Как у журналиста, у вас есть право бесплатного проезда по железной дороге.

– А писчебумажные принадлежности? – вскинулся Габриэль. – И вообще я должен вам сказать, что ваше поручение не представляется мне безопасным. В деле уже есть четыре трупа, и я вовсе не желаю, чтобы мой стал пятым.

Амалия выдвинула ящик стола, достала деньги и подала их Габриэлю.

– Этого хватит?

– Вполне, – ответил за него Лемье.

Фотограф покосился на инспектора, тяжело вздохнул и засунул деньги в карман.

– Я хотел бы только кое-что понять, – начал Габриэль. – Вы думаете, что Лили Понс была убита и весь сыр-бор из-за этого?

– В ее смерти определенно было что-то странное, – сказала Амалия. – Но у нас нет никаких доказательств, ничего, кроме предположений. Если мы хотим разобраться, нам нужны точные данные.

– Ясно, – кивнул Габриэль. – Я сообщу вам, как только раскопаю что-нибудь. Отпуск в редакции я уже получил.

Когда мужчины прощались с Амалией, он не удержался и, покраснев, проговорил:

– Пожалуйста, попросите за меня извинения у вашей дочери. Я принял ее за горничную, а ей это не понравилось.

Он запнулся и покраснел еще сильнее. Но Анри Лемье, присутствовавший при этом, оказался на редкость чуток и предпочел ничего не заметить.

Глава 7

Первые свидетели

Так как напрямую из Ниццы в замок Поршер было не попасть, Габриэль решил сначала добраться до Тура, главного города региона, и уже оттуда ехать в нужный ему замок.

По натуре невысокий фотограф был домоседом и редко выбирался за пределы Ниццы, так что, когда он наконец вышел из вагона в Туре, он был уверен, что ненавидит железные дороги больше всего на свете. Ему пришлось делать несколько пересадок, один раз он едва не перепутал поезд, и еще у него чуть не увели весь его багаж – чемодан с драгоценной камерой, сменой одежды и прочими вещами, столь необходимыми мужчине в путешествии, даже если этому мужчине всего чуть больше двадцати лет.

Проведя ночь в Туре, он стал выяснять, как ему добраться до Поршера, и тут ему повезло: знакомый хозяина гостиницы, живший в деревне Шансо, которая расположена недалеко от замка, как раз собирался возвращаться туда из города и согласился захватить с собой Габриэля, причем совершенно бесплатно.

Старенькая машина тряслась по шоссе, шофер болтал без умолку, а Габриэль смотрел на поля и виноградники, простирающиеся по обеим сторонам дороги.

– А ты, значит, журналист, да? – спросил шофер в девятый или десятый раз. – Хорошая работа, должно быть! Пишешь себе и пишешь, не то что у нас…

Спутник дал ему понять, что работа прескверная, редактор – тиран, который притесняет его, бедного маленького человека, и вот теперь старику втемяшилось, что надо бы дать материал о Лили Понс, и он погнал Габриэля черт знает куда, искать замок, в котором она покончила с собой, да сделать фотографии на месте. И такое кислое выражение лица было у маленького фотографа, что спутник сразу же ему поверил.

– Значит, ты из-за Лили Понс к нам приехал! А я, скажу тебе честно, ее песен и не слушал никогда. У нас в деревне своих забот по горло, где уж тут развлекаться…

– Но ты ее знал? – спросил Габриэль с любопытством. – Может быть, видел?

– Конечно, видел. Она приехала из Парижа, вся расфуфыренная, сняла замок у кюре…

– У вас что, кюре владеет замком?

– Да нет, что ты! Он был тогда опекун двух сирот, которые и есть владельцы. Конечно, в мирное время он бы не был опекуном, но тогда война шла, а всем в округе известно, что наш кюре – человек честный, хоть и немного занудный. Лили Понс тогда осмотрела несколько замков и сказала, что Поршер ей нравится больше всего. Кюре, очевидно, что-то предчувствовал, потому что ни в какую не хотел сдавать ей замок… Но у нее были деньги, много денег, и в конце концов он уступил.

– Сколько времени она прожила в Поршере?

– Месяц, не больше. Кюре с ней намучился – то ее гости выпили запасы вина, которые не имели права трогать, то затоптали сад, а там какие-то редкие растения росли. И фонтан она устроила без спросу, хотя ничего не имела права переделывать в замке, даже картину перевесить. Кюре стал грозить ей судом, но тут вмешался адвокат…

– Сезар Гийо?

– Во-во, так его и звали. Он прицепился к каким-то закорючкам в договоре и сказал, что скорее уж мадам Понс имеет право подать в суд, потому что по договору замок такой благоустроенный, что дальше некуда, а на самом деле развалюха. Это он перегнул, конечно, – Поршер замок хоть куда, просто законники всегда найдут к чему прицепиться. Наш кюре не горел желанием идти в суд, так что пришлось ему смириться. Только потом он все равно отыгрался – когда певичка покончила с собой, настоял на том, чтобы похоронить ее за оградой, и прочитал пламенную проповедь о самоубийцах, которые-де оскорбляют небо.

– Так что, Лили Понс тут и похоронена?

– Да. Хотя все местные сильно удивились.

– Чему? Что ее не повезли хоронить в Париж?

– Нет, что она вообще умерла. Она веселушка была, день-деньской патефон гремел в комнатах. Помню, как она приехала в Поршер с вещами, так целый автомобиль был забит ее шляпками и юбками. Она потом несколько старых платьев отдала горничной Мари. Та моей жене племянница, – пояснил шофер, – но после этого Мари так загордилась, нос стала задирать…

– Мари, значит? А по фамилии?

– Мари Флато. А на что она тебе?

– Она до сих пор живет в деревне? Можно ее увидеть?

– Не, она давно от нас уехала. Вышла замуж, потом с мужем у нее пошли нелады… Она устроилась в какую-то семью, а они потом уехали в колонии и взяли ее с собой. Да, хуже не бывает, когда человек начинает задаваться…

– А сколько вообще людей тогда было в замке?

– Я ж их не считал… Много. – Шофер хохотнул. – Как они тогда все оттуда дунули…

– Когда?

– Ну, когда она покончила с собой. Мне Жюльен рассказывал, он, значит, там садовником работал и помогал вещи грузить, потому что слуги с ног сбивались. Господа так суетились… Все хотели побыстрее сбежать оттуда.

– А Жюльена этого можно сейчас найти?

– Конечно. Он мой сосед.

– Я в Ницце встречал одного мужика, Рошара. Он говорил, что когда-то был в замке дворецким… Это правда?

– Был, был! – радостно осклабился шофер. – Значит, он и Савини в Ниццу переехали? А мы-то ломали голову, куда они делись. Они же уволились через несколько месяцев и уехали…

– Скажи, а вообще много в замке было слуг?

– При старых хозяевах их было порядочно, но сам понимаешь, когда началась война… Так что слуг осталось не шибко много. Дворецкий Рошар, его жена, которая всем заправляла, потом Мари… Мадам еще, помню, привезла с собой шофера. До войны в замке было три садовника, но потом остался только один. Он хромал, и его не взяли в солдаты, остальных-то забрали без проблем…

– Значит, всего получается пять слуг? Действительно маловато… А как звали шофера, не помнишь?

– Ашиль. Ашиль Герен, во как. Но он уехал сразу после похорон.

– Я читал, что в замке находились раненые. Это правда?

– Да, были несколько бедолаг, которых привезли сюда из тылового госпиталя. Мадам Понс, наверное, хотела сделать доброе дело, но ничего из этого не получилось. Да она и не заходила к раненым, их навещал только доктор.

– Что за доктор?

– Доктор Анрио. Он жил тогда в замке и присматривал за ранеными.

– Где его можно сейчас найти?

– Понятия не имею. Он не местный.

– Не знаешь, на то Рождество к Лили Понс приехало много гостей?

– Да порядочно. Я же говорю, они после ее смерти все сбежали. Машины отъезжали от замка одна за другой.

Габриэль привстал с места. Забавно, подумал он, я приближаюсь к цели моего путешествия, и что же я чувствую? Но он не ощущал ничего, кроме холодного отстраненного любопытства.

Несколько простых домов с серыми стенами стояли вокруг церкви с высокой колокольней. Самая обычная деревня, какие десятками встречаются в Турени.

– Замок в трех километрах отсюда, – заметил шофер. – Поедете туда сразу или сначала промочите горло?

– Мне надо где-то остановиться, – сказал Габриэль, подумав. – Кроме того, для промачивания горла мне нужна компания.

– Идет! Гостиница у нас одна, но места в ней всем хватит. Хозяин – мой кузен.

– А почта у вас где?

– Рядом с гостиницей.

Таким образом, все устраивалось как нельзя лучше. Габриэль договорился о номере, заплатил за пиво и, окончательно став для шофера Луи своим человеком, отправился взглянуть на замок, где разыгрался последний акт жизни знаменитой когда-то певицы.

Габриэль терпеть не мог слово «идиллия», но он был вынужден признать, что местность, на которой располагался замок Поршер, оказалась и в самом деле идиллической. Легко было понять, отчего именно это место так полюбилось Лили Понс. Здесь легко было дышать и приятно – отдыхать. Маленькая речушка, или, вернее, намек на речушку под названием Шуазий, приятно журчала под старыми деревьями. Сам замок оказался небольшим, но симпатичным строением в три этажа с живописными островерхими башенками. Плющ заплетал фасад так густо, что кое-где доходил до самой крыши.

– Я хотел бы сделать несколько фотографий, – сказал Габриэль. – И заглянуть внутрь, если можно. Особенно меня интересует комната, где жила Лили Понс.

Луи почесал нос и сказал, что, если хозяев сейчас нет, можно попробовать договориться с нынешним дворецким, потому что он приятель кузена – того самого, который держит гостиницу. Однако Габриэлю не повезло – Луи вернулся с ответом, что хозяева дома и что они категорически возражают против того, чтобы какие-то репортеры вламывались в их замок, да еще делали фотографии.

– Дай-ка я сам поговорю с ними, – решительно сказал юный проныра и, отодвинув Луи, двинулся по дорожке к замку.

В уютной гостиной, где вещи XVIII века соседствовали с патефоном и старым роялем какого-то странного желтоватого цвета, Габриэля приняла застенчивая барышня с русыми волосами, одетая в светлое платье. Фотограф сразу же сообразил, что это одна из двух сирот, которых некогда опекал неуступчивый кюре. Очень мило порозовев, барышня витиевато извинилась, что она с братом никак не могут исполнить просьбу гостя.

– Мы понимаем, что вы проделали долгий путь, – закончила она, – но эта история была для нас настолько неприятна, что мы предпочли бы лишний раз ее не ворошить.

Габриэль понял, что настала пора идти ва-банк.

– Скажите мне, мадемуазель, только честно: вам нужны деньги? – Барышня открыла рот, и, видя, что вопрос попал прямо в точку, фотограф отважно ринулся в атаку. – Боюсь, вы недооцениваете, какую службу вам может сослужить упоминание вашего замка в нашей газете. Крайне прискорбно, но любой скандал привлекает внимание людей куда быстрее, чем самая изощренная реклама. Уверяю вас, не пройдет и недели после публикации, и в Шансо хлынут толпы любопытных. Не исключено, что кое-кто из них захочет снять замок, и тогда вам останется только определить финансовые условия. Ну так как, мадемуазель?

Но мадемуазель глядела на Форе во все глаза и ничего не говорила.

– В конце концов, – добил ее Габриэль, – никакой вашей вины нет в том, что эта вздорная певичка покончила с собой именно здесь. Почему бы сейчас не использовать это обстоятельство во благо? Вы ведь наверняка мечтаете о Париже, о балах, о компании чутких, умных людей…

Тут барышня, опомнившись, поняла, что оказалась в компании змея-искусителя, с которым у нее так же мало шансов совладать, как и у ее праматери Евы. Трепещущим голосом она сказала, что не может решить все прямо сейчас… в одиночку… но ей надо посоветоваться с братом.

– Собственно говоря, – пролепетала она, – я не совсем понимаю, чего вы хотите… Та комната давно заперта, мы ею не пользуемся, но… даже если я вам ее покажу… что это вам даст?

– Я хочу просто там осмотреться и сделать несколько фотографий, – объяснил Габриэль. – Кстати, если вы не прочь продать замок, я мог бы вставить в статью намек. Люди обожают недвижимость с историей…

Барышня тяжело вздохнула. Она была не то чтобы красавица, но миловидная, с тонкой шеей и длинными ресницами. «Только куда ей до дочери баронессы!» – подумал безжалостный Габриэль.

– Я, право, не могу… Мне надо посоветоваться… – Она с надеждой поглядела на Габриэля. – Может быть, вы придете к нам сегодня на ужин?

…Она прекрасно помнила, что ее бабушка, дочь герцога, не пригласила бы к ужину никого ниже графа, и в те дни, когда делали исключение для кюре и приглашали его за стол, ему давали понять масштабы оказываемой милости, да и он сам отлично ее сознавал. Но времена, когда титул что-то значил, безвозвратно прошли, и теперь Габриэль, прибывший издалека, загорелый, обаятельный и с хорошо подвешенным языком, имел вес если не заморского принца, то уж точно вполне достойного сотрапезника.

– С радостью, – ответил фотограф. – Честно говоря, я ужасно устал с дороги и буду чрезвычайно рад провести вечер в вашем обществе… и обществе вашего брата, – поспешно прибавил он.

– Тогда мы ждем вас, – сказала барышня и объяснила, к какому часу ему следует явиться.

«Ну что ж, – сказал себе Габриэль, спускаясь по ступеням, – если это не победа, то хотя бы ее половина. Комната Лили Понс была заперта вскоре после самоубийства – чего лучшего можно желать для расследования? Главный вопрос теперь – успею ли я до ужина побеседовать с садовником».

* * *

«Баронессе Амалии Корф.

Срочно и весьма секретно.

Многоуважаемая госпожа редактор,

я прибыл в замок Поршер и уже успел навести кое-какие справки, которые не замедляю довести до вашего сведения.

Итак, на момент гибели Лили Понс в замке собралась довольно теплая компания, в которую входили гости в количестве 9 штук, а именно:

1) Сезар Гийо (ныне покойный), адвокат Лили Понс;

2) Оноре Парни (ныне покойный), импресарио и владелец мюзик-холла, в котором она часто выступала;

3) Жан Майен, молодой человек без определенных занятий, сын нынешнего министра Жоржа Майена;

4) Филипп Анрио, доктор, ухаживавший за размещенными в замке ранеными;

5) Антуан Лами, бывший любовник Лили Понс, миллионер;

6) Эрнест Ансельм, его пасынок, азартный игрок;

7) Андре Делотр, брат мужа Лили Понс, с виду чистый сухарь;

8) Жером Делотр, младший брат того же мужа, вполне приличный господин;

9) Люсьенн, жена номера семь. По словам свидетеля, больше всего походит на надутую жабу.

Помимо них, в замке находились пятеро слуг, а именно:

1) Жозеф Рошар (ныне покойный), дворецкий;

2) Савини Рошар (ныне покойная), его жена;

3) Мари Флато, горничная;

4) Ашиль Герен, шофер Лили Понс;

5) Жюльен Кур, садовник, который за порядочную мзду и предоставил мне большую часть этих сведений.

Но это еще не все, так как в замке находились также раненые, которых доставили туда за несколько дней до Рождества. Это были:

1) Стефан Эриа, угрюмый тип, который все время курил, несмотря на запреты доктора;

2) Жак Бросс, калека, которому взрывом оторвало обе ноги;

3) Бернар Клеман, о котором Жюльен помнит только то, что тот не особенно рвался вернуться на фронт и жаловался на болезни, которых у него не было;

4) Лоран Тервиль, который не должен нас интересовать, так как он скончался утром 24 декабря.

В общем, помимо самой Лили Понс, в Поршере находилось ровным счетом семнадцать человек. Раненых поместили в пристройке, откуда не было прямого хода в замок. У садовника есть свой домик на территории сада, но он достаточно часто бывал в главном здании. Полагаю, что выводы из этих обстоятельств вы сумеете сделать гораздо лучше меня.

Спальня Лили Понс, в которой она покончила с собой, находилась на третьем этаже замка. По словам Жюльена, она выбрала эту комнату, потому что ей нравился вид, открывавшийся из окна. Также я выяснил, что по соседству с ней располагалась спальня Жана Майена, который явно был к ней неравнодушен. Однако непохоже, чтобы она относилась к нему всерьез.

Жители деревни, которых я успел опросить, сходятся в одном: Лили Понс ничуть не казалась потрясенной гибелью родных. Однажды Жюльен видел, как она сидела на коленях у своего бывшего любовника Антуана Лами и, смеясь, кормила его виноградом. Вообще за ней многие ухаживали, однако братья ее мужа явно относились к ней более сдержанно, чем остальные. Это объясняется тем, что муж Лили завещал ей большую часть своего состояния, и братья в значительной мере зависели от нее.

Сейчас я отправляюсь на званый ужин, чтобы попытаться выбить из владельцев замка разрешение сделать фотографии на месте преступления. (Покои Лили Понс все это время были закрыты на замок.) Надеюсь, вы будете достаточно снисходительны, чтобы пожелать мне удачи.

Также я собираюсь побеседовать с кюре, с местными кумушками и вообще опросить всех, кого только можно, чтобы попытаться установить истинную картину происшедшего. Пока ясно только одно – что слова о депрессии Лили Понс, напечатанные в газете, совершенно не соответствуют действительности. А раз она так восприняла смерть мужа и сына, совершенно непонятно, с чего ей было кончать с собой.

Кроме того, я полагаю, вам будет небезынтересно узнать, что я оказался не единственным, кто интересуется гибелью Лили Понс. Регулярно в эти края забредают любопытные, которые ходят взглянуть на могилу и задают разные вопросы. Впрочем, судя по всему, это обыкновенные ротозеи, которых привлекает запах драмы.

Преданный вам

Габриэль Форе.

P.S. Передайте мадемуазель Ксении, что я искренне раскаиваюсь».

Глава 8

Ужин на четверых

– Это мсье Габриэль Форе, а это мой брат Эрве. Мы очень рады видеть вас под нашим скромным кровом, мсье Форе.

Сухощавый высокий Эрве протянул журналисту руку и слегка поморщился, когда Габриэль слишком сильно пожал ее. Бланш улыбнулась и незаметно поправила цветок на платье. Брат и сестра были очень похожи друг на друга – русоволосые, с мелкими, аккуратными чертами немного вытянутых лиц, но Эрве казался более замкнутым, а Бланш – более застенчивой. Будь Габриэль Форе наблюдательнее, он бы сразу же отметил, что девушка тщательно готовилась к сегодняшнему вечеру, подвила волосы и наверняка долго выбирала платье, прежде чем остановиться на шелковом наряде персикового цвета, который она освежила, пришив несколько деталей, которые в Париже показались бы чересчур провинциальными, но ей самой были очень к лицу. Она казалась – и была – очень юной и хрупкой, но все это не трогало Габриэля. Длинные волосы Бланш, которые она тщательно уложила в простую, но милую прическу, казались ему старомодными, как и церемонный тон Эрве, которым тот заговорил с журналистом о его газете. Форе отвечал небрежно, но успел рассказать один или два анекдота, когда дверь растворилась, и лакей доложил, что прибыл кюре Моклер.

«Его что, тоже пригласили на ужин?» – удивился про себя Габриэль.

Он увидел седовласого господина с лохматыми бровями, высоко державшего голову, и хотя в облике кюре ничто не намекало на хитрость, низость или упрямство, инстинктивно фотограф сразу же почуял, что со священником придется нелегко. Взгляд серых глубоко посаженных глаз, каким кюре окинул заезжего проныру, не сулил Габриэлю ничего хорошего. Однако покамест были сказаны лишь первые, весьма любезные, слова, и вскоре Бланш пригласила гостей за стол.

По неопытности, а может быть, и от равнодушия Габриэль принял как должное и то, что к ужину было подано лучшее вино, и то, что хозяева постарались с самим ужином. Однако кюре сразу же заметил желание хозяев – по крайней мере, хозяйки – понравиться своему гостю и помрачнел. Историю с Лили Понс, которая благодаря его попустительству вселилась в прекрасный старинный замок и своим самоубийством оскандалила Поршер на всю страну, Моклер считал своим позором, и легко поэтому понять, что он не испытывал к заезжему газетчику никакой симпатии. Более того, узнав о цели путешествия Габриэля, кюре настоятельно советовал Бланш не принимать у себя этого залетного щелкопера, но по непонятной причине девушка заупрямилась. «Что она нашла в этом коротышке?» – неприязненно думал кюре, поглядывая на Габриэля, который как раз углубился в очередной редакционный анекдот. (Справедливости ради следует отметить, что сам кюре был ниже фотографа на два сантиметра.)

А Бланш между тем думала, что Габриэлю куда больше нравится говорить с Эрве, чем с ней, и что, если бы она не пригласила кюре, она бы – о да, она бы осмелилась немножечко накраситься, и тогда фотограф беседовал бы с ней с куда большим удовольствием. Мысль прийти накрашенной туда, где находится кюре Моклер, ей даже в голову не приходила, потому что было совершенно очевидно, что при виде косметики добрейший святой отец остолбенел бы, позеленел, побагровел, посинел, после чего его хватил бы удар, и он скончался бы прямо на полу большой столовой замка Поршер, обшитой дубовыми панелями.

Тут кюре произнес несколько слов, и Бланш, вздрогнув, подняла глаза.

– То, что вы рассказываете тут, подтверждает, что журналист – вовсе не христианская профессия, – назидательно промолвил Моклер.

Габриэль понял, что, дав волю фантазии и языку, чрезмерно увлекся и подал врагу повод для нападения. Тут с маленьким фотографом случилось то, что случалось вообще-то довольно редко, – он обозлился.

– Интересно, а кто решает, какая профессия достойна быть христианской, а какая – нет? – вызывающе спросил он. – Может быть, сам Христос говорил что-нибудь дурное о журналистах? Покажете место в Библии, где он это утверждает?

Отповедь получилась чрезмерно резкой, и Габриэль сразу же понял, что переборщил. С некоторой опаской он покосился на хозяев, но Эрве, который при всем своем уважении к кюре не слишком его жаловал, вовсе не выглядел недовольным, и по его тонким губам скользнуло подобие улыбки. А Бланш, казалось, только сейчас включилась в разговор и смотрела на Габриэля широко распахнутыми глазами.

– Вы, молодежь… – начал кюре, пытаясь сохранить лицо.

– А вот и десерт, – перебил его Эрве, который вовсе не желал перепалки за столом. – Как вы относитесь к грушам, мсье Форе?

– Плохо, – мрачно ответил фотограф. – Я их съедаю.

– Ну, тогда у вас будет повод отдать им должное, – засмеялся хозяин замка. – В этих краях растет видимо-невидимо груш, мы просто не знаем, что с ними делать.

– Ее гости, помнится, сломали самую старую грушу в саду, – сказала Бланш, ковыряя свой десерт ложечкой.

– Чьи гости?

– Лили Понс.

– Я и забыл, – признался брат.

Тут кюре решил перейти в наступление.

– Скажите, – начал он, обращаясь к Габриэлю, – зачем вам все это? Вы являетесь туда, где вас не ждут, тревожите покой почтенной семьи, не даете господину графу заниматься делами…

Господин граф Эрве де Поршер де Нобле де Вивонн нахмурился. Чего он не выносил, так это когда за него начинали говорить, словно он все еще маленький и сам не способен за себя постоять.

– Резонный вопрос, – к удивлению Бланш, заметил Габриэль. – Дело в том, что мой редактор, – он усмехнулся, представив, как баронесса Корф в качестве редактора сидит за огромным столом красного дерева и, куря одну папиросу за другой, правит тексты сотрудников, причем ухитряется одновременно отвечать на дюжины звонков и просьбы посетителей, – так вот, мой редактор считает, что Лили Понс вовсе не покончила с собой.

– Простите? – вытаращил глаза Моклер.

– Редактор думает, что ее убили. И кое-какие основания для этого имеются.

Брат и сестра обменялись ошеломленным взглядом.

– Это одна из ваших выдумок? – недоверчиво спросил кюре. Но в голосе его уже не было прежнего напора.

– Нет, но, согласитесь, все выглядит как-то странно. Дама не слишком горевала, когда потеряла мужа и сына, – об этом в один голос говорят все, кого я успел опросить. И тут ни с того ни с сего она кончает с собой. Кстати, откуда взялся револьвер?

Эрве слегка поморщился.

– Это был револьвер моего отца, – ответил он. – Мы забыли о нем… Он лежал в ящике комода.

– Заряженный?

– Э… Насколько я помню, нет.

– Получается, Лили Понс умела заряжать револьверы, – подытожил Габриэль, – тогда как в ее биографии ничто на это не указывает. Патроны лежали рядом?

– В другом ящике комода.

– Допустим, что в жизни Лили Понс произошло нечто экстраординарное, и поэтому она после сочельника ушла к себе наверх, достала револьвер, нашла патроны, зарядила его и выстрелила себе в голову. Но самое поразительное, что все гости сбежали, не дождавшись похорон. Словно они чего-то испугались.

– Не говорите вздор, молодой человек, – с неудовольствием пробурчал кюре. – Эта распущенная особа покончила с собой. Я понимаю ваше желание любой ценой привлечь внимание к той старой истории, но…

– Я всего лишь скромный журналист, месье, – возразил Габриэль, – и я нахожусь тут только потому, что получил задание. Мои желания совершенно ничего не значат, поверьте. Кроме того, если бы все было так ясно и просто, я бы написал обычный очерк о жизни девушки из Ниццы, которая стала звездой и плохо кончила. Самоубийство, если вы не в курсе, ценится публикой так же высоко, как и убийство, и нам нет нужды ничего выдумывать. Но есть еще одна проблема, – он поколебался, стоит ли выдавать главный козырь, и, поглядев на напряженное лицо Эрве, решился. – Люди, которые в день ее гибели находились в замке, стали умирать один за другим.

– О! – вырвалось у Бланш.

– При загадочных обстоятельствах, – добавил Габриэль, верный себе. – И редактор думает, что это каким-то образом может быть связано с тем, что произошло здесь в 1915 году.

– Это все ваши выдумки, – заявил упрямый кюре.

– А кто умер? – спросил Эрве.

– Адвокат Гийо и Оноре Парни, владелец мюзик-холла.

– Надо же, – пробормотала Бланш, – как странно… Когда я прочитала об их смерти в газетах, я тоже вспомнила, что они были среди гостей.

– А вы знали гостей? Вы были тогда в замке?

– Мы уехали к троюродной тетке, но потом ее дом попал под обстрел. Мы вернулись сюда и какое-то время жили у кюре, – сказал Эрве. – В замок не заходили, но видели издали и мадам, и ее гостей. – В его серых глазах мелькнули непонятные огонечки. – И вы совершенно правы – она ничуть в те дни не убивалась. Только и было слышно, что ее смех и громкий голос. И в трауре она не была – носила светлые наряды и красилась ярко-красной помадой.

– У нее были потрясающие платья, – мечтательно промолвила Бланш. – И шляпки – ах, какие шляпки!

Эрве поглядел на свою сестру с ласковой насмешкой.

– Похоже, моя сестра придерживается вашего мнения, – объявил он. – Дама, у которой такие платья, не стала бы сводить счеты с жизнью.

– Глупости ты говоришь, – решительно ответила Бланш, краснея. – Она могла бы наложить на себя руки от отчаяния, не знаю, или если бы ее предал кто-то, кому она доверяла. Но стреляться… – она поежилась. – Мне кажется, если бы это было самоубийство, Лили Понс не стала бы так себя уродовать. Выстрел в голову, брр! Можно было отравиться, в конце концов… чтобы… ну… все выглядело не так ужасно…

Она спохватилась, что позволяет себе говорить совершенно немыслимые вещи, покраснела еще гуще и уставилась в тарелку.

– Мне кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, – заметил Эрве. – Я помню еще ее фотографии в журналах. Она была не красавица, конечно, но с хорошей фигурой, с выразительными глазами…

– Очень элегантно носила самые простые вещи, – подхватила Бланш. – По-моему, она первая ввела в моду короткие волосы.

– Нет, – ответил Габриэль, – первой была актриса Ева Ларжильер.

– Ну, неважно. Словом… с таким стилем… с таким вкусом… Я хочу сказать, такое самоубийство как-то не в стиле Лили Понс. Вы не находите? Вся кровать была залита кровью…

Эрве деликатно кашлянул, словно напоминая, что они как-никак ужинают, а за едой о таких вещах говорить не принято.

– Откуда вам это известно? – спросил Габриэль.

– Савини говорила.

– Жена Жозефа Рошара?

– Хм, – сказал Эрве с неподражаемой интонацией. – Скорее уж он был ее муж. Савини заправляла всем хозяйством и делала это прекрасно. Не скрою, нам до сих пор ее не хватает.

– Рошары ушли от вас вскоре после того, как…

– Нет, не сразу. Где-то полгода прошло, по-моему.

– Меньше, – вставил кюре. – Месяца четыре.

– И как они обосновали свой уход?

– Сказали, что им тяжело находиться в доме, где произошло такое.

– Вы хорошо им заплатили?

– Только то, что им причиталось. – В голосе кюре прозвенели металлические нотки, и Габриэль понял, что тот определенно не имел привычки баловать слуг.

– Этих денег хватило бы на покупку кафе в Ницце, к примеру?

– Вероятно. Если бы кафе было для зябликов и соответствующих размеров. – Судя по всему, кюре Моклеру было не чуждо чувство юмора.

– Однако в Ниццу они приехали с большими деньгами, – настаивал Габриэль. – Может быть, кто-нибудь из них незадолго до увольнения получил наследство?

– От кого? Их родители давно умерли, а если бы речь шла о других родственниках, я бы знал. Да и не было у них близких родственников, только совсем дальние, которым они даже открыток на Рождество не посылали. А почему вы спрашиваете? – подозрительно осведомился Моклер.

– Так, – уклончиво ответил Габриэль. – Значит, Лили Понс любила ярко-красную помаду?

– Да, – ответила Бланш. – Обычно женщины выглядят довольно вульгарно, когда используют такой цвет, но у нее было интересное лицо, и ей шло. Я в те дни даже немножко ей завидовала…

Кюре открыл рот, хотел что-то сказать, но посмотрел на Эрве и, насупившись, стал шумно мешать ложкой кофе в чашке – так, словно напиток был его злейшим врагом.

* * *

Телеграмма Габриэля, посланная Амалии Корф.

ЛИЛИ ПОНС ЛЮБИЛА КРАСНУЮ ПОМАДУ ТЧК РОШАРЫ НЕ ПОЛУЧАЛИ НИКАКОГО НАСЛЕДСТВА ТЧК ХОЗЯЕВА РАЗРЕШИЛИ СДЕЛАТЬ ФОТО МЕСТА ТЧК ГАБРИЭЛЬ

Глава 9

Место преступления

– Честно говоря, я немного волнуюсь, – призналась Бланш.

Держа в руках ключи, она стояла возле двери в ту самую спальню, в которой семь лет назад произошло самоубийство, а может быть, и куда более серьезное преступление. И хотя Эрве находился совсем рядом с ней, девушка обращалась преимущественно не к нему, а к Габриэлю Форе, который явился со своим фотоаппаратом и прочими приспособлениями для съемки.

Откроем маленький секрет – Бланш волновалась не только из-за того, что ей предстоит переступить порог комнаты, которая – выражаясь языком бульварных романов – хранила зловещую тайну. Куда больше девушка переживала из-за своего бледно-розового платья, которое еще вчера числилось среди выходных нарядов, а уже сегодня казалось ей старомодным, непритязательным и уж, во всяком случае, недостойным того, чтобы привлечь внимание гостя, который занимал ее мысли. И еще она, набравшись смелости, немножко напудрилась и теперь переживала, что пудра может осыпаться.

Габриэль заметил, что Бланш не торопится открыть дверь, и у него вырвался нетерпеливый жест. «Черт побери, зря я намекал им на деньги… Наверняка они захотят что-нибудь с меня содрать за право съемки. Как будто мало мне Жюльена Кура, который согласился поделиться сведениями о Лили Понс и ее гостях лишь после того, как я посулил ему вознаграждение…»

Бланш вставила ключ и попыталась повернуть его, но замок, очевидно, был старый, и у нее не получалось открыть дверь. Эрве мягко отстранил сестру.

– Дай-ка я.

Скрежет ключа, скрип петель, дверь открывается и…

– Тут всегда так темно? – удивился Габриэль.

– Так окна завешены, – пояснила Бланш, краснея.

Фотограф переступил порог и сразу же увидел, что дело не только в наглухо зашторенных окнах. Люстра была закрыта кисеей, на многие предметы мебели натянули какое-то подобие чехлов. «Похоже, эту комнату собирались держать запертой до страшного суда», – мелькнуло у него в голове.

– Это жена Рошара так распорядилась? – догадался он.

Эрве молча кивнул. Габриэль отложил фотоаппарат и сумку с фотографическими принадлежностями и первым делом распахнул шторы, а затем стал снимать чехлы.

– Вся мебель на своих местах? Кровать там же, где стояла при Лили Понс?

В окна хлынул яркий солнечный свет, и в его беспощадно ослепительных лучах брат и сестра сразу же как-то потускнели, съежились и поблекли. И Габриэль поймал себя на том, что он, круглый сирота, человек без прошлого и с туманным будущим, смотрит на хозяев замка с жалостью. А ведь они носили гордые титулы, и хотя они не являлись богачами, денег у них в любом случае было больше, чем у него. По всем статьям именно он должен был им завидовать, но фотограф не ощущал ничего, даже отдаленно похожего на зависть. Он видел, что перед ним неплохие люди, но они словно пропахли нафталином, да что там нафталин – порой ему казалось, что перед ним какие-то доисторические животные, чудом уцелевшие ископаемые. Конечно, им было известно, к примеру, о существовании самолетов, но Габриэль не сомневался, что одна мысль о полете на аэроплане привела бы их в ужас. Зато Эрве, наверное, неплохой наездник, и если сестра уступает ему, то только из природной робости.

– Да, вся мебель на месте, – ответила Бланш на вопрос фотографа. – Там же, где и была.

Габриэль посмотрел себе под ноги. Так оно и есть, не зря он учуял что-то неладное. Пол был голый.

– Ковер пришлось выбросить, – объяснил Эрве. – На нем осталась ее кровь. И постельное белье, конечно, тоже.

– Больше ничего не изменилось? – спросил Габриэль скорбным голосом.

Бланш осмотрелась.

– Кажется, ничего.

Будь эта спальня чуть побольше, она уже казалась бы громадной и неуютной, помыслил Габриэль. Но архитектор – или тот, кто перестраивал замок – сумел вовремя остановиться, и в результате получилась просторная, красивая комната, где стоят кровать с балдахином, множество затейливых изящных шкафчиков, пара столиков и в углу – черные лаковые ширмы с птицами и цветами.

– Это дядя привез, – пояснила Бланш. – Из Китая. Тогда такие вещи были редкостью. Бабушка даже сочла, что ширма выглядит неуместно…

Эрве поморщился. Он не любил воспоминаний о бабушке, которая неожиданно, в одночасье сошла с ума и до полусмерти перепугала слуг и близких дикими криками и жестами. И ведь никакой видимой причины для этого не было, все случилось еще до войны, до эпохи великих потрясений; и он не забыл, что безумие бабушки сократило дни его отца, который приходился ей сыном. Мать умерла давно, когда Бланш было всего два года, отец кое-как дотянул до 1915-го, а потом – похороны, дождь, кюре Моклер, нехватка денег и явление Лили Понс предопределили все остальное, в том числе и этого коротышку, который, потирая руки, ходит по комнате с видом тигра – маленького, впрочем, тигра, – который выслеживает невидимую добычу.

– Тело лежало на кровати? – деловито спросил Габриэль, который даже не догадывался о том, какие мысли в это время роились в голове владельца замка.

– Нас же здесь не было, – ответила Бланш, косясь на брата, который упорно хранил молчание. – Мы обо всем знаем только со слов слуг… Я так поняла, что она лежала на кровати.

– Почему тогда пришлось выбросить ковер?

– На него тоже попала кровь, наверное… Я не знаю.

– Вы могли бы навести справки у Рошаров, – заметил Эрве. – Раз уж они живут в Ницце.

– Боюсь, у меня ничего не получится, – усмехнулся Габриэль. – Разве я не сказал вам вчера? Рошаров больше нет.

Бланш ахнула.

– Какой ужас!

– Хотите сказать, что с ними тоже произошел несчастный случай? – недоверчиво спросил Эрве.

– Гм, – рассеянно ответил Габриэль, – убийство, конечно, можно считать несчастным случаем, но мой редактор так не думает. Здесь есть балкон? – задавая вопрос, он показал на высокую стеклянную дверь рядом с окнами.

– Да.

– Можно поглядеть? – Габриэль уже открывал дверь, горя от нетерпения.

Однако за ней обнаружился лишь небольшой балкон, с которого открывался поистине восхитительный вид. Сад, деревья, река, окружающий пейзаж, многочисленные беседки в саду – достаточно было Габриэлю увидеть все это, и он окончательно утвердился в мысли, что, раз Лили Понс жила здесь и любовалась на все это великолепие, ей не было абсолютно никакого резона умирать.

– Савини говорила, Лили Понс любила здесь сидеть, – подала голос Бланш.

– Одна? Вряд ли тут поместится много народу. – Говоря, он свесился через перила.

«Интересно, мог бы кто-нибудь забраться сюда? – Он поглядел на сад внизу и покачал головой. – Разве только если он летает по воздуху. Третий этаж, потолки здесь высоченные… нет, это исключено».

Он вернулся в комнату, взял фотоаппарат и на всякий случай сделал снимок с балкона – для «редактора».

– А где лежал револьвер?

Брат и сестра обменялись быстрыми взглядами.

– Он был вовсе не здесь… В малой гостиной.

– В малой?..

– Да, на втором этаже.

Габриэль нахмурился. Итак, револьвер мало того что был в другой комнате, но еще и этажом ниже… Ну и что с того? Разве Лили Понс не могла принести револьвер из другой комнаты?

– Патроны тоже лежали в малой гостиной?

– Да, только в другом ящике. Я вам уже говорил.

Получается, Лили Понс проявила прямо-таки сверхъестественное упорство, чтобы отыскать оружие и покончить с собой. Но зачем? Зачем ей вообще понадобилось стреляться?

Нет, Амалия определенно права, и в этой истории что-то не так… что-то, если не все. Однако Габриэль не стал углубляться в эти мысли, а принялся за работу.

Он делал снимки, измерял шагами размеры помещения, все потрогал, всюду заглянул и занес в блокнот множество заметок, расшифровать которые не сумел бы даже лучший специалист по шифрам – настолько причудливые сокращения Габриэль привык использовать. У него была своя собственная система стенографии, которую ему пришлось выработать лишь потому, что не было средств закончить настоящие стенографические курсы.

– Слуги не упоминали о каких-нибудь конфликтах между Лили Понс и ее гостями? Нет? Ну что ж… то есть очень хорошо, я хотел сказать… Эта трещина давно на ширме?

Он только что заметил ее, а также отбитый кусочек уголка.

– Я не знаю, – ответил Эрве. – Вообще это старая вещь, мало ли когда ее могли повредить…

– Да, конечно, конечно… – кивал Габриэль и фотографировал, фотографировал…

– Вы и правда думаете, что ее убили? – спросила Бланш, томясь любопытством.

– Если даже и так, мы не имеем к происшедшему никакого касательства, – сухо заметил ее брат.

– Разумеется, разумеется, кто же спорит! – успокоил его Габриэль.

– Вообще это как-то странно, – начала Бланш. – Я имею в виду, если бы было, к примеру, ограбление и произошло убийство… Ведь никто не стал бы этого скрывать, верно? Было бы следствие, все как полагается… И Савини… она никогда даже не намекала, что мадам могла умереть не своей смертью.

– Тем не менее в Ниццу Савини и ее муж перебрались со значительными деньгами, – веско уронил Габриэль, – и я советую вам подумать над этим обстоятельством.

– Думаете, им заплатил убийца?

– Если Лили Понс ничего не оставила им по завещанию, такой вариант весьма правдоподобен. Или все-таки мы ошибаемся, потому что шла война, какой-нибудь их родственник мог умереть, и они оказались единственными наследниками.

Бланш зябко поежилась и обхватила себя руками.

– А тут совсем не страшно, – сказала она внезапно. – Я-то думала… – она осеклась и не закончила фразу.

– Вы думали, тут до сих пор бродит привидение Лили Понс? Я протестую! Такому очаровательному замку, как ваш, привидение совсем не пойдет.

Эрве улыбнулся.

– Если бы вы знали, сколько стоит содержать все это…

Пиши пропало, подумал Габриэль, сейчас они начнут жаловаться мне на жизнь и просить войти в их положение. Он оглянулся, проверяя, все ли он сфотографировал, и тут его взгляд упал на Бланш.

– До чего же я недогадлив! Мне бы следовало прежде всего сфотографировать вас, мадемуазель, с братом…

– А потом нас пропечатают в вашей газете, и на фото я буду похож на налетчика, если не на кого похуже, – рассмеялся Эрве. – Нет, мсье Форе, не стоит.

– Даю вам честное слово, что без вашего согласия ни одно фото не появится в нашей газете, – торжественно объявил Габриэль. – Мадемуазель! Мне обидно, что вы ставите под сомнение мое мастерство фотографа.

– Нет, нет, конечно, – воскликнула Бланш, – только… Только не в этой комнате, пожалуйста.

– Да где вам будет угодно!

– Можно в саду у фонтана, – заметил Эрве, от острого взгляда которого ничуть не укрылась симпатия, которую сестра испытывала к их гостю. – Там красиво, и сейчас отличная погода.

Габриэль согласился и проследовал за хозяевами в сад, где заснял Бланш отдельно у фонтана, Бланш с братом, Бланш на скамейке, Бланш возле беседки, возле другой беседки и просто на фоне пейзажа. Он видел, что на фото девушка получится пугливой и слишком провинциальной, но эти фотографии, лишние для дела, которым занимались они с Амалией, он расценивал как маленькую моральную взятку, как средство еще больше расположить к себе хозяев. Он наконец-то понял, кого они ему напоминают – тепличные растения, слишком хрупкие, чтобы выжить за пределами своего крошечного мирка. «А кто же я? – спросил он себя, перезаряжая фотоаппарат. – Живучий сорняк, вот кто! Везде проберусь, везде пущу корни…» И он задумался, какому растению можно уподобить Амалию и особенно – ее дочь.

– Вы не останетесь на обед? – спросила Бланш, заискивающе заглядывая ему в глаза.

Габриэль хотел отказаться, но вовремя вспомнил, что хозяева замка могут еще пригодиться в расследовании, и объявил, что он не смел надеяться на такую честь и почтет за счастье принять их приглашение. Все эти избитые штампы он выдал одним махом, даже не задумываясь об их содержании, но Бланш восприняла их так, словно услышала что-то очень важное и нужное для себя.

За обедом Габриэль превзошел сам себя – не потому, чтобы придавал какое-то значение графу и его сестре, а потому, что застоявшаяся, затхлая атмосфера этого места действовала ему на нервы, а в такие моменты он становился особенно разговорчив. И он очень удивился, когда вернулся в гостиницу и обнаружил, что уже наступил вечер.

Он написал Амалии подробное донесение и, разобрав свои заметки, нарисовал точный план спальни Лили Понс. Утром Габриэль собирался отправиться в архив и заняться поисками документов, но ему пришлось пересмотреть свои планы. Совершенно неожиданно к нему явился гость.

– Надеюсь, я не побеспокоил вас, мсье Форе, – сказал кюре, входя в комнату.

Габриэль буркнул, что рад его видеть, но про себя отметил, что святой отец выглядит неважно – так, словно не спал ночь или даже две.

– Вы по-прежнему занимаетесь расследованием? – спросил Моклер, уставив на собеседника пытливый взор.

– Поскольку меня прислали сюда для этого, – пожал плечами Габриэль.

– Кто именно? – осведомился священник.

Фотограф удивленно поднял брови, и кюре пояснил:

– Вы действительно числитесь в «Курьере Ниццы», но никто не посылал вас в Турень и не просил писать о Лили Понс… Так почему же вы здесь, мсье Форе?

С некоторым опозданием Габриэль вспомнил, что у церкви есть свои методы вызнать все, что им нужно, и почувствовал глухое неудовольствие – оттого, что его подловил человек, которого он склонен был считать не более чем деревенским простофилей. А простофиля меж тем подошел к нему вплотную, буравя молодого человека взглядом.

– Вы ее родственник? – спросил кюре.

– Я? – изумился Габриэль. Почему-то в это мгновение он подумал об Амалии.

– Вы не родственник Лили Понс? Если нет, почему вас так интересует это дело?

– Мне его поручили.

– Кто? Вы частный сыщик?

– Да нет же, нет! – воскликнул Габриэль, выведенный из себя. – Я никакой не сыщик, я журналист. Одна дама… один человек хочет разобраться в том, что тут произошло.

– Зачем? – безжалостно спросил кюре.

– Эта история косвенно ее задела. К сожалению, я не могу рассказать вам подробности, но это связано с Рошарами и их гибелью.

Кюре вздохнул. Его острые плечи опустились.

– Кажется, вы наводили справки о местных архивах? Для чего?

– Я хочу своими глазами увидеть заключение о смерти Лили Понс. Что в нем говорится, кто его подписал… ну и так далее.

– Его подписал доктор Анрио.

– Который жил в замке?

– Именно. В свое время я видел эту бумагу своими глазами, но вы можете не утруждать себя поисками. Все документы по делу Лили Понс исчезли.

– Откуда вам это известно?

– Я тоже умею наводить справки. – Кюре сухо улыбнулся. – Так вот, этих бумаг в архиве больше нет, и похоже на то, что они пропали довольно давно.

– Да, – пробормотал Габриэль, почесывая висок, – трудно будет добиться правды, когда кто-то так заметает следы.

– Это могла быть и простая случайность, – мягко заметил кюре. – Шла война, не забывайте. Поэтому я прежде всего позаботился найти сестру Марту.

– Кого-кого?

– Тело для похорон приводили в порядок две монахини, Аньес и Марта. Аньес уже умерла, но Марта, к счастью, жива-здорова. И вчера я ее навестил.

– Зачем?

Лицо кюре потемнело.

– Меня там не было, я хочу сказать, ни в замке, ни на похоронах. Я не видел тело этой… этой несчастной. Поэтому я и подумал о сестре Марте.

– Я слушаю вас, мсье Моклер. Э… Может быть, вы присядете? А то мы говорим стоя. Сидя все-таки удобнее беседовать. – Почувствовав, что кюре может оказаться ему полезен, Габриэль сделался любезен, как никогда. – Может быть, вы хотите что-нибудь? Я могу попросить принести кофе, или вино…

– Не люблю вино, – проворчал Моклер, усаживаясь на тот из гостиничных стульев, который показался ему наиболее внушающим доверие. – И вообще предпочитаю пиво, когда жарко.

– Какое совпадение, я тоже, – пробормотал Габриэль. Достав припасенную вчера бутылочку, он высунулся в коридор и попросил служанку принести два стакана. – Так что там насчет сестры Марты? – бодро спросил он, затворив дверь номера.

– За время войны она перевидала множество ранений. Она же еще помогала при госпитале… Ну, вы понимаете.

– Понимаю. Она рассказала что-нибудь ценное?

– Вот именно. – Кюре горько усмехнулся. – Сестра Марта видела немало огнестрельных ран. Одним словом, она настаивает на том, что эта женщина, Лили Понс, вовсе не застрелилась.

– То есть ее застрелили?

– То-то и оно, что нет. По словам сестры Марты, все указывало на то, что несчастной проломили голову.

Габриэль так изумился, что чуть не выронил бутылку.

– Не может быть!

– Я повторяю вам то, что сказала мне женщина, заслуживающая безусловного доверия. – Говоря, кюре нервно сплетал и расплетал узловатые пальцы. – Она никогда не стала бы выдумывать. Если она говорит, что Лили Понс проломили голову, значит, так оно и есть.

– Но ведь на похоронах были люди… Как же никто из них не заметил?..

– Сестры все очень хорошо устроили. Голову несчастной покрыли белым покрывалом, тщательно стерли все следы крови… ну, вы сами понимаете. Поэтому никто и не стал сомневаться, что произошло именно самоубийство и она застрелилась. И главное, я сам, своими глазами видел заключение доктора. Но если сестра Марта говорит…

– Да, – пробормотал Габриэль, – конечно… Ну конечно! Пару месяцев назад я делал репортаж о самоубийстве… там человек тоже застрелился, выстрелил себе в голову, но крови было совсем немного! А ведь мадемуазель Поршер сказала, что вся кровать Лили была в крови, да еще ковер… То, что ей проломили голову, все объясняет! Это точно убийство!

Служанка принесла стаканы, и он разлил пиво.

– Жаль, что теплое, – вздохнул Габриэль. – Надо было мне попросить у хозяина немного льда… Я вам очень благодарен, мсье Моклер. Вы и не представляете, как вы мне помогли.

Кюре метнул на него странный взгляд.

– Вы напишете об этом статью?

– Еще не знаю. Я связан словом ничего не публиковать, пока мне не позволят.

Даже не пригубив пиво, священник поставил стакан на стол.

– Мы очень привязаны к господину графу и его сестре, – тихо проговорил он, глядя куда-то в сторону. – Для этих краев будет большим несчастьем, если они продадут замок и уедут. Хотя, может быть, они только об этом и мечтают… Но пока честь и память о предках удерживают их здесь. Никогда себя не прощу, – добавил он изменившимся голосом.

– О чем это вы? – встревожился Габриэль.

Кюре поднял голову.

– Я поддался злому чувству… велел похоронить несчастную за оградой, поверив наветам. Ведь я должен был понять… Я видел ее на мессе незадолго до рождества, я помню ее лицо. Она не могла покончить с собой – просто не могла. Но даже если бы я забыл… Я должен был догадаться, когда ее гости покидали Поршер. Ведь я видел, как они спешили… и в глазах у них стоял страх. Вы понимаете, о чем я говорю? – Кюре взволнованно подался вперед. – У них у всех был такой вид, словно они бежали с места преступления.

Глава 10

Недостающая часть

– Он прямо так и сказал? – спросила Амалия.

Габриэль кивнул.

– По его словам, он осмыслил это только сейчас. Тогда, в 1915-м, он был настолько оскорблен одной мыслью о том, что кто-то посмел покончить с собой в Рождество, в такой праздник, что возненавидел бедную Лили Понс всеми фибрами души. Вообще я должен сказать, что он человек своеобразный, я имею в виду, суровый, но справедливый. Он мне много интересного рассказал…

– О чем, к примеру?

– Вы заметили, что почти все гости Лили Понс были мужчинами? Не считая Люсьенн, которая приходилась женой брату мужа.

– Вряд ли в этом есть что-то особенное, – заметил инспектор, пожимая плечами.

– Погодите. Была еще жена второго брата, Одетта. Но она жила не в замке – она поселилась в гостинице. И приехала она за два дня до убийства Лили.

– Какие отношения были между Лили и братьями ее мужа? – спросила Амалия. – Кюре что-нибудь об этом известно?

– Он сначала сказал, что она вела себя вызывающе, а потом пояснил, что она играла с ними, как кошка с мышками.

– В смысле, заигрывала? – уточнил Лемье.

– В том числе и это. Как я понял, когда Робер Делотр, муж Лили, погиб, его братья из-за условий завещания оказались в полной зависимости от вдовы. Старший брат – делец, но не слишком удачливый. Младший, похоже, вообще ничем по жизни не занимается, только и умеет, что тратить деньги. Что? – обиженно спросил Габриэль, заметив, как Амалия и инспектор многозначительно переглядываются.

– Я думаю, можно ему сказать, – заметила Амалия. – Дело в том, что после гибели Лили наследство отошло братьям ее мужа.

– Не понял, – медленно проговорил Габриэль. – Если она умерла, все должны были получить ее родственники. Она что, написала завещание в пользу Делотров? Да она их терпела только для того, чтобы потешаться над ними!

– Не все так просто, Габриэль, – усмехнулся инспектор Лемье. – Внешне все выглядит так: когда Лили Понс была убита, вдруг выяснилось, что она не успела вступить в наследство законным путем. То ли не подписала какую-то бумажку, то ли еще что-то. Вдобавок с завещанием мужа Лили произошел конфуз – случился пожар, что-то там с проводкой, и часть документов сгорела, в том числе и завещание. Одним словом…

– Минуточку, минуточку, – перебил Габриэль, воинственно распрямляясь. – Только давайте не будем ходить вокруг да около, хорошо? Терпеть этого не могу! Короче, Лили Понс убили, а как только она стала трупом, вдруг выяснилось, что она не так вступила в права наследства, да еще на всякий случай уничтожили бумаги, чтобы никто не мог ничего доказать. Раз она не наследница, состояние Робера Делотра должно отойти к ближайшим родственникам, которыми являются – та-дааам! – два его брата: Андре и Жером. Так? У кого хранилось завещание – уж не у покойного ли адвоката Сезара Гийо, а?

– Именно у него, – подтвердила Амалия.

– Черт! – тоскливо вздохнул Габриэль. – А я-то надеялся, что там хоть каким-то боком окажутся замешаны чувства. Нет – опять убийство из-за денег. – Он горестно покачал головой, состроив уморительную гримасу. – А что родственники Лили? Раз все бумаги заблаговременно уничтожили, значит, ее родичи все-таки претендовали на наследство?

– У Лили Понс была сводная сестра Жанна, – сказала Амалия. – Других родственников у певицы не имелось. Само собой, Жанна Понс пыталась отсудить наследство Лили, но потерпела поражение. Ей не хватило денег на хорошего адвоката, и, кроме того, Гийо и все члены семейства Делотр сплотились против нее.

– Ей надо было поднять вопрос об убийстве, вот что, – объявил Габриэль. – Если бы правда вышла наружу…

– У них было заключение доктора, в котором говорилось о самоубийстве, – напомнил Лемье. – Она бы все равно ничего не добилась.

– Ха, – усмехнулся Габриэль, – вряд ли они считают свои позиции такими неуязвимыми, если позаботились уничтожить все документы. Понимаете, я не стал полагаться на слова кюре и сам отправился в местный архив. Так вот, отец Моклер не солгал – бумаги действительно исчезли, причем бесследно.

– Это ничего не значит, – спокойно ответила Амалия. – В крайнем случае можно добиться эксгумации тела. Тогда сразу же станет ясно, что Лили Понс проломили голову и что никакого выстрела не было и в помине.

– Как по-вашему, что там произошло? – спросил Габриэль. – Я имею в виду, на самом деле?

– Пока самое правдоподобное предположение выглядит так: Лили Понс в какой-то момент перегнула палку, и один из братьев мужа ее убил. Разумеется, гости испугались до смерти, что последует скандал, и договорились с доктором, что он поможет замять дело – отсюда поспешное и неубедительное заключение о самоубийстве. Далее Делотры договариваются с адвокатом Гийо, чтобы он помог им завладеть наследством. Возможно, адвокат сначала поломался, потребовал свою долю… но в конце концов согласился. Рошарам тоже пришлось заплатить, потому что жена, как видно, была в курсе всего, что происходило в замке. Всем более или менее выгодно, чтобы преступление сошло убийце с рук, но проходит около семи лет, и кто-то начинает убивать тех, кто находился в замке Поршер той ночью. Либо это месть за Лили Понс – но к чему тогда ждать семь лет? – либо что-то еще. Допустим, перед убийцей замаячила угроза разоблачения, или его стали шантажировать, и он решил избавиться от всех, кто мог сболтнуть лишнее. Ведь Лили Понс проломили голову, и точно так же была убита Савини Рошар… Но пока мы можем только гадать, а гадания к делу не пришьешь. Нам нужны свидетели.

Габриэль надулся.

– Если вы думаете, что я пропустил кого-то в деревне Шансо… – начал он.

– Нет, нет, вы справились со своей работой замечательно, – успокоила его Амалия. – Но мы все время говорим о гостях, а ведь в замке были не только они. Что нам известно о раненых? Что с ними стало после смерти Лили Понс?

– Раненые помещались в пристройке, – сказал Габриэль, листая свой блокнот. – Им строго-настрого было запрещено заходить в замок и вообще попадаться на глаза хозяйке и ее гостям. Впрочем, беднягам было не до того, чтобы разгуливать по дому, потому что они поправлялись после ранений и чувствовали себя не лучшим образом. Присматривал за ними доктор, ему время от времени помогала горничная. Правда, доктора нередко видели в компании Лили, так что нет ничего удивительного в том, что один из пациентов в конце концов отдал богу душу. Вскоре после похорон Лили Понс раненых – тех, которые остались в живых – перевезли обратно в больницу. Учитывая все обстоятельства, не думаю, чтобы кто-то из них мог что-то знать об интересующем нас деле. Да и горничная Мари Флато ни разу даже не намекала своим родным, что в смерти Лили могло быть что-то странное.

– Конечно, если бы Мари что-то знала, она бы не поехала простой служанкой в колонии, а выторговала бы кругленькую сумму за свое молчание, – усмехнулся Лемье. – Тем не менее мы в полицейской работе привыкли опрашивать всех свидетелей. Жаль, что она уехала так далеко, это осложняет дело.

– Но вы же можете найти раненых и расспросить их, – предложил Габриэль. – Если они живы до сих пор, конечно.

– Мы уже выяснили, что Стефан Эриа погиб на войне, – сказала Амалия. – Но есть, по правде говоря, еще одно обстоятельство. Это касается шофера Лили, Ашиля Герена. Вскоре после окончания войны он бесследно исчез в Париже и числится пропавшим до сих пор.

– О-о! – протянул Габриэль. – А его исчезновение не может быть связано с нашим делом? Вообще получается, что из 17 человек, которые находились тогда в замке, выбыло уже 6, а не 4. Многовато, честно говоря!

– Не забывайте еще Одетту, которой не было в замке, но она находилась поблизости и могла как-то туда пробраться, – подал голос инспектор.

– И убить Лили Понс? – спросила Амалия.

– Я бы не счел это невероятным. Почему мы решили, что убийцей был мужчина? Единственный свидетель, который у нас есть, видел только общие очертания фигуры вдали от света фонарей. Ему показалось, что это был мужчина, но что, если он ошибся? Ведь Люсьенн и Одетта были не меньше своих мужей заинтересованы в том, чтобы Лили не стало.

– Я еще не сказал вам одну вещь, – внезапно проговорил Габриэль. Морща лоб, он перечитывал одну из страниц своего блокнота. – Нам ведь известно, что человек, который убивает гостей Лили Понс, перемещался на машине, верно? Так вот, кюре уверяет, что несколько раз на ее могилу приезжал какой-то мужчина, и он тоже был на машине.

– Мне нужны их приметы, – потребовал Лемье. – И мужчины, и машины.

– Если бы все было так просто! – вздохнул Габриэль. – Но тот человек упорно избегал свидетелей. Как только он замечал священника, сразу же поворачивался и быстро уходил. Кюре только запомнил, что машина у него была черная и довольно дорогая.

Амалия и инспектор обменялись тревожными взглядами.

– Ненормальный поклонник? – пробормотал Лемье, ни к кому конкретно не обращаясь. – Не хочу драматизировать, но лично мне это не нравится.

– Ну наконец-то в этой истории, пропитанной кровью и деньгами, появилось хоть какое-то подобие чувств! – патетически вскричал Габриэль. – Правда, публика не любит психов. Мой редактор будет недоволен и станет ворчать, что такие дела не поднимут тираж газеты…

Амалия укоризненно покосилась на фотографа.

– Вы плохо знаете наши нравы, – вздохнул Габриэль. – Все, что происходит в мире, расценивается только с одной точки зрения: станут газету покупать больше или меньше. С этой точки зрения тайфун где-нибудь в Гватемале и раздавленная на Английской набережной собака котируются одинаково невысоко. А вот, скажем, сенсационный процесс или звездный скандал у нас, во Франции…

– Незадолго до своей смерти Савини Рошар получила письмо, которое ее встревожило, – сказал Амалии инспектор, не слушая журналиста. – Среди тех обрывков, которые мы расшифровали, был и фрагмент со словом «Лил». Конечно, в письме упоминалась Лили Понс… и, скорее всего, была какая-то угроза…

– Хорошо бы достать полный текст письма, – заметила Амалия. – И попытаться определить, откуда оно написано. Из всех, кто был в замке в ту ночь, остаются Андре Делотр и его жена Люсьенн, затем Жером Делотр и его жена Одетта, которая тоже может быть причастна к убийству… Еще Антуан Лами и его пасынок Эрнест Ансельм, а также Жан Майен, который нас интересует особо, потому что его спальня находилась как раз рядом со спальней Лили, где все и случилось. Кроме гостей, не будем забывать доктора Анрио и горничную, которая пока слишком далеко, но как знать… И еще есть двое раненых, которые поправлялись в замке, – Жак Бросс и Бернар Клеман.

– И садовник Жюльен Кур, – напомнил Лемье. – Думаете, кто-нибудь из этих людей может получить послание от нашего ненормального?

– Жюльен Кур ничего такого не получал, – вмешался Габриэль. – Уж мне-то он бы точно сказал.

– Беда в том, что большинство этих людей живут в Париже, – сказал Лемье. – Делотры, Майен, Ансельм и Лами – уж точно.

– Да, ситуация сложная, – согласилась Амалия. – Вы не можете их допрашивать, поскольку они не имеют отношения к Ницце. Значит, придется искать другие пути.

– Я могу поехать в Париж, – тотчас же вызвался Габриэль.

– Дорогой мсье Форе, – вздохнула Амалия, – умоляю вас, не обижайтесь, пожалуйста, но я почти уверена, что Делотры и особенно Майен даже на порог вас не пустят. Тут понадобится совершенно иной подход. Кроме того, не забывайте, что эти люди семь лет замалчивали убийство вовсе не для того, чтобы в один прекрасный день поведать о нем всему свету.

– У вас есть какой-то план? – с любопытством спросил инспектор.

– Я пока думаю над ним, – с расстановкой ответила Амалия. – Самое обидное, что у нас до сих пор нет представления о главной части головоломки.

– О том, кто всех убивает? – загорелся Габриэль.

– Нет. Я говорю о жертве. Что она была за человек? Какой ее видели окружающие? Мы же ничего о ней не знаем. Знаменитая певица, родилась в Ницце, прожила тридцать два года, вышла замуж за Робера Делотра, который был на одиннадцать лет старше… ну и что нам это дает? Да ровным счетом ничего.

– Госпожа баронесса, – с притворным смирением промолвил Габриэль, – умоляю вас, не обижайтесь, но, по-моему, мы знаем самое главное. Эта дама получила большое наследство, и оно ее погубило. А танцевала она танго или кек-уок, любила собак или кошек, розы или ирисы, простите, совершенно к делу не относится. Конечно, публика захочет узнать такие подробности, но…

Тут он увидел Ксению, которая вошла в комнату, и прикусил язык.

– Что случилось? – спросила Амалия по-русски.

– Феоктистов опять напился, – ответила Ксения с неудовольствием. – Я не знаю, что с ним делать. Откуда он достает выпивку, просто уму непостижимо… Его жена устроила истерику, ломает руки и валяется у Михаила в ногах, чтобы их не выставили на улицу. У них же нет документов…

Амалия извинилась перед своими собеседниками и поднялась с места.

– Полагаю, нам придется встретиться еще раз, позже, чтобы обсудить дальнейшие действия…

– Да, конечно, – сказал Габриэль.

Ему хотелось остаться и поглядеть на девушку, которая сердито, с горящими глазами втолковывала что-то матери. Однако он понимал, что ему и инспектору Лемье пора уходить.

Глава 11

Вечер у комиссара

Анри Лемье считал заполнение бумаг не то чтобы самой неприятной, но определенно самой скучной частью своей работы. Поэтому, когда мадемуазель Грёз сказала ему, что его ждет комиссар Оливьери, он в глубине души даже обрадовался, что можно хоть на полчаса отложить возню с чертовым рапортом.

Поблескивая черными глазами, комиссар похвалил подчиненного за то, как ловко тот расколол учителя, и спросил, удалось ли найти нож.

– Да, я позавчера нырял в реку раз двадцать, но в конце концов все же его нашел… Ферран бросил нож в воду после убийства, он приблизительно описал, где именно…

– Следов крови, конечно, не осталось?

– Осталось. На деревянной ручке, кровь въелась, поэтому вода ее не смыла.

– А ты молодец, – снисходительно одобрил комиссар. – Я всегда говорил, что ты далеко пойдешь… Сегодня я устраиваю ужин и буду рад видеть тебя у себя.

– Комиссар…

– Отличный ужин, – объявил Оливьери, в предвкушении потирая свои маленькие ручки. – Будет рыба, паста… с настоящим соусом, понимаешь ли, а не то, что эти шаромыжники подают под видом итальянского соуса. Так что я тебя жду. Часам к семи…

Анри терпеть не мог рыбу – его мутило от одного запаха любых морепродуктов, да и перспектива провести вечер с Оливьери его не слишком радовала. Инспектор Лемье принадлежал к людям, которые не любят сокращать дистанцию, даже с начальством, от которого зависит их карьера. Он поймал себя на мысли, что с Амалией ему было куда легче. Она не вносила в общение излишние эмоции, в ней не было ни высокомерия, ни фамильярности; говорила она всегда по делу и готова была уважать чужую точку зрения, если та представлялась разумной и обоснованной.

– Значит, договорились? – бодро заключил комиссар.

…Анри явился ровно к семи. Он заранее настроился на то, что ему предстоит шумный вечер в крикливом итальянском семействе – Оливьери поздно женился, и у него по всему дому бегали пятеро маленьких черноволосых детишек. Однако, к его удивлению, комиссар оказался один и увлеченно колдовал на кухне, нацепив фартук. Служанка провела Анри в гостиную и удалилась расставлять посуду.

– Любишь рыбу? – спросил комиссар, появляясь в дверях. – Нет? Ну, ты тогда настоящей рыбы не пробовал! Вот я тебе сейчас покажу, что такое настоящее рыбное блюдо!

Инспектор понял, что ему никуда не деться от гостеприимства начальника, и смирился. Однако, когда они оказались за столом, Лемье с удивлением констатировал про себя, что от рыбы почти не пахло и что все было на самом деле очень, очень вкусно.

– А где все ваши, господин комиссар?

Оливьери промычал с набитым ртом несколько слов, из которых можно было разобрать только то, что у родственницы жены какой-то праздник, и жена ушла туда вместе с детьми, а комиссар остался дома, потому что раньше уже пригласил коллегу к себе.

– Мне неловко, что я разлучаю вас с семьей, – пробормотал Анри. – Вы могли просто позвонить мне и объяснить ситуацию…

Тут он увидел, как блеснули глаза комиссара, и насторожился. Все это вздор, внезапно сказал себе инспектор. Черта с два такой зацикленный на семье итальянец станет разлучаться с женой и детьми только потому, что пригласил на ужин незначительного сослуживца. Нет, он нарочно устроил так, чтобы он и Анри были за столом только одни. Зачем? Неужели из-за расследования, которое проводит Лемье?

– Мария! – рявкнул комиссар. – Вино закончилось… Где тебя носит?

Старая Мария с ворчаньем внесла новую бутылку, а Оливьери сорвался с места и побежал на кухню, где томилось в ожидании своего часа очередное блюдо. И хотя Анри был уверен, что ему кусок не полезет в горло, молодость все же взяла свое, и в конце ужина он поблагодарил Оливьери вполне искренне.

– Не за что, – радушно ответил комиссар. – Ты куришь? Если хочешь курить – кури, мне жена ни слова не говорит…

За полгода, кажется, он мог бы запомнить, что я не курю, мелькнуло в голове у Лемье. Он улыбнулся и вежливо отказался.

– Как твоя мама? Все еще болеет? – спросил комиссар.

Инспектор ненавидел вопросы, задаваемые лишь из вежливости, и вообще все окольные пути, которыми к сути дела пробираются неловкие собеседники.

– Мне кажется, она преувеличивает свои болезни, – проговорил он. – Чтобы я чаще приезжал к ней.

– Ну что ты хочешь, ты же у нее единственный сын, – заметил комиссар.

Хм. Что я не курю, он не помнит, но что единственный сын, он запомнил. Типичный итальянец. Сколько бы поколений его предки ни жили во Франции, он не изменится.

– Вы хотели о чем-то со мной поговорить? – в лоб спросил Анри.

Оливьери неопределенно улыбнулся, потирая висок, и достал из ящика чудовищных размеров сигару.

– Гм… Поговорить, поговорить! В самом деле, мальчик мой, нам надо поговорить…

Прежде комиссар никогда, даже находясь в наилучшем расположении духа, не называл Анри «мой мальчик». Мысленно инспектор приготовился к тому, что беседа будет не из легких.

– Дело Феррана ты закончил, верно?

– Да, месье.

– А эти, как их, Рошары? Что с ними?

– Работаю.

– Это по ним ты посылал запросы в Париж?

– Да.

– И что ты думаешь об этом деле? – Комиссар устремил на подчиненного пытливый взор.

– У меня пока нет никаких доказательств, – помедлив, признался Анри. – Но я уверен, что их смерть как-то связана с их прошлым.

– А конкретнее?

– С убийством Лили Понс.

– Лили Понс, Лили Понс… Это певица, что ли? Так она же покончила с собой, разве нет?

– Нет. Это было убийство. То есть, – он едва не сказал «мы так полагаем», но вовремя одернул себя, – я так полагаю.

– На основании чего, можно узнать?

Анри пустился в объяснения. Он постарался скрыть роль Амалии в расследовании, но содействие Габриэля Форе ему утаить не удалось.

– Ясно, – буркнул комиссар, когда Анри закончил. Сигара Оливьери давно потухла, но он не пытался курить ее даже для виду. – И при чем же тут Рошары?

– Я не исключаю, что какой-то сумасшедший решил отомстить за Лили Понс и теперь убивает всех, кто был в замке в ночь ее гибели. Поначалу он скрывался, но затем ему захотелось славы, и он стал действовать почти открыто… да еще и писать порядковые номера, кого и когда он убил.

– О господи, – вздохнул комиссар. Следующий вопрос его казался абсолютно нелогичным. – Как по-твоему, в каком мире мы живем?

Анри вытаращил глаза.

– Простите?

– В убийстве замешан сын министра, богачи Делотры, этот Антуан Лами, у которого денег еще больше, и его пасынок, который то и дело мелькает в иллюстрированных журналах, – безнадежно перечислил комиссар. – Ты всерьез думаешь, что тебе позволят это расследовать?

– Но… но…

– И никаких но, – осадил его Ольвьери. – Потому что мы живем в сволочном мире. Как только ты начал посылать свои запросы, сразу же стало ясно, куда ты клонишь. Ты моей смерти хочешь? Или, может быть, своей? Объясни.

Анри распрямился, весь бледный.

– Мсье комиссар, я полагал…

– Ты полагал, что это очередная Луиза Ферран, которую пристукнул паршивый учителишка, – безжалостно перебил его комиссар. – Ты полагал, что ты придешь весь в белом, задашь умные вопросы, найдешь свидетелей и все поймешь. Ты хоть понимаешь, какое осиное гнездо ты разворошил? Ты же умный парень, Анри, я имел возможность в этом убедиться. Неужели ты так ничего и не понял?

Анри молчал.

– В нашем деле, – устало, с каким-то отвращением промолвил Оливьери, – нужно быть осторожным. Потому что, кроме закона, есть еще другие законы, неписаные, и преступать их никому не позволяется. Понимаешь? Надо быть политиком… и уметь закрывать глаза на то, на что надо закрывать глаза.

– Но убийство…

– Плевать на убийство, людей убивают во все времена, какие законы ни принимай и что ни делай. Мой мальчик, пойми: у тебя талант, я же вижу. Ты далеко пойдешь, а когда Оливьери говорит, что ты далеко пойдешь, можешь считать, что ты уже сидишь на набережной Орфевр с бригадой инспекторов в личном подчинении. Но только если ты научишься останавливаться, когда следует… и не будешь дразнить гусей. Это дело дурно пахнет, слишком дурно. Мне уже негласно дали по шее, и я по-дружески тебя предупреждаю. Не лезь туда, понимаешь? Остынь. Отступи. Плевать на певичку, она уже умерла, ее ничто не воскресит. Зачем тебе портить из-за нее жизнь? Найди убийцу Рошаров, закрой дело и работай дальше. А о Лили Понс забудь, не то пожалеешь, помяни мое слово, горько пожалеешь.

– Вы хотите сказать, – мрачно спросил Анри, – что, если я буду копать дальше, меня самого закопают?

– Ну зачем же так сурово, – хмыкнул комиссар. – Может, тебя и не убьют, но ведь есть и другие способы избавиться от человека. К примеру, ты пытал подозреваемого Феррана…

– Никого я не пытал! – возмутился Анри.

– А он скажет, что пытал, и предъявит следы пыток. И люди, которых ты считал своими друзьями, первые подтвердят, что ты садист и мерзавец. Тебя ославят во всех газетах, осудят и посадят в тюрьму, да еще в такую, куда попасть для полицейского – верная смерть. И что потом будет делать твоя мать? Носить цветочки тебе на могилку? Ты хоть понимаешь, чем все может для тебя обернуться?

Анри отвел глаза.

– Они вам угрожали? – каким-то бесцветным, почти равнодушным голосом спросил он.

– Они дали мне понять, чтобы я тебя притормозил. Ты не должен заниматься делом Лили Понс, ясно? Даже упоминать ее имени не должен. Ни в коем случае.

Анри сидел, кусая губы. Лицо его пошло пятнами, жилка на шее нервно подергивалась. Комиссар смотрел на него с жалостью. «Нет, он хороший парень… Поупрямится немного, может быть, покричит, но отступит. Он не дурак, далеко не дурак. И потом, у него просто нет другого выхода».

– Как я могу найти убийцу Рошаров, если все указывает на то, что их смерть напрямую связана с Лили Понс? – наконец спросил Анри.

И, услышав его голос – голос человека, готового смириться, комиссар Оливьери почти успокоился.

– Кто нашел труп Жозефа Рошара?

– Русская. Баронесса Корф.

– Вот и обвини ее, раз уж она нашла тело.

– Вы в своем уме? – вскинулся Анри. – Это абсурд! Зачем ей убивать хозяина кафе?

– Не знаю. При желании всегда можно придумать. Положим, она не давала ему проходу, а он ее знать не хотел.

– Чушь какая-то, – сдавленно проговорил Анри. – Ему было шестьдесят два года! Что значит «не давала проходу»? Кто в это поверит?

– Или он знал какую-то тайну и шантажировал ее… Ну ладно, ладно, я уже понял, что баронессу притянуть не удастся. Рошар в тот вечер ехал требовать долг со своего знакомого? Посади его. Так гораздо проще, в самом деле. Тот не захотел отдавать деньги и убил Рошара…

– Он отдал деньги, – с ненавистью ответил Анри. – Они были найдены при убитом.

– Значит, положил их для отвода глаз, – безмятежно констатировал Оливьери.

– Слушайте, это была вовсе не та сумма, из-за которой можно всадить в человека три пули!

– Сплошные сложности, – проворчал комиссар, растирая пальцами лоб, который начал ныть. – Тогда вот тебе самое простое решение. Обвини кого-нибудь из сброда, который ютится на вилле баронессы. С ними присяжные церемониться не будут и вникать в обстоятельства дела особо не станут. Кроме того, наш префект очень заинтересован в закрытии приюта.

– Потому что дружит с мэром, а тот давно хотел купить виллу баронессы Корф для своей любовницы, – огрызнулся Анри. – За кого вы меня принимаете?

– Я подсказываю тебе, как с наименьшими потерями выбраться из этой ситуации, – парировал Оливьери. Заметив, наконец, что сигара давно потухла, он с отвращением отшвырнул ее. – Не хочешь – не надо, твое дело. Напиши, что имело место убийство, совершенное неустановленным лицом или лицами, и все. Потом, когда при очередной облаве пристрелим какого-нибудь бандита, можно будет все свалить на него.

– А номер на зеркале? Как его объяснить?

– Может, он вообще не связан с убийством? К примеру, мадам Рошар сама его написала, чтобы не забыть что-то важное.

– А листок возле тела ее мужа?

– Так ведь он исчез – наверное, ветром унесло. Какая разница?

И он безмятежно улыбнулся в ответ на взгляд Анри, полный немой ярости.

– Если не хочешь вести дело, я вообще могу его забрать и передать Птимону. Тебе же будет проще.

При мысли о том, что этот лощеный злобный тип будет ходить к Амалии Корф и допрашивать ее, да еще, может, постарается исполнить желание префекта и повесит убийства на кого-нибудь из русских беженцев, Анри почувствовал сердцебиение.

– Не нужно… Я думаю, вариант с облавой вполне подойдет.

Комиссар важно кивнул.

– Заурядное убийство с целью ограбления, и ни к чему тут огород городить, – подытожил Оливьери, поднимаясь с места. – Я очень рад, что мы нашли общий язык, – добавил он, протягивая руку Анри.

И, презирая себя, инспектор все же пожал протянутую руку, пропахшую рыбой, которую он ненавидел.

* * *

Покачивая в пальцах бокал, человек, на полке у которого жили бумажные человечки, сидел и слушал старую пластинку, которая крутилась на патефоне.

На улице дождь со снегом

Идут третий час подряд,

Укрывшись старым пледом,

Дремлет старый пират.

Снятся ему ураганы,

Снится девятый вал,

Команды кричат капитаны,

Идут корабли в Порт-Ройял.

Сегодня на рассвете

Тонули в пучине морской

Купцы, их жены и дети —

Жесток абордажный бой.

Дележ добычи закончен,

Золотом трюмы полны,

В старых дубовых бочках

Вино из далекой страны…

Над морем дождь со снегом

Идут третий час подряд…

Тонут пиратские бриги,

Стонет во сне пират.

Какой великолепный голос, подумал человек. Какое богатство интонаций… Самые простые слова произносятся так, что каждая строка западает в память, каждое слово доходит до потаенного донышка души. И из-за какого-то мерзавца… подлеца… ничтожества…

Но он найдет убийцу Лили Понс. Найдет, будьте благонадежны. А если понадобится, перебьет всех, кто находился тогда в замке… Хоть один из них да окажется тем, который ему нужен.

А пока… За кого ему пока приняться?

Есть, к примеру, Андре Делотр. Было ли ему выгодно убийство Лили? Конечно, было. И его братцу, увлекающемуся искусством, тоже.

Или взять Антуана Лами. О-хо-хо, до чего скверная репутация у этого господина. И ведь нельзя сказать, что сам он лучше своей репутации…

Человек поднялся с места и, поставив на стол бокал, бережно снял пластинку с патефона.

– Кажется, пора отправить очередное послание, – сказал он себе.

Фотография Лили Понс, снятой в блестящем платье, с эгретом в темных волосах, томно улыбалась ему со стены.

Глава 12

Японская книга

– Это дело, – сказала Амалия на следующее утро, – может обернуться большими неприятностями.

– Для нас? – быстро спросила Ксения.

– Нет. Но для моих помощников – почти наверняка. Честно говоря, я почти жалею, что подала им мысль начать расследование. С другой стороны…

– Ты просто сделала то, что должна была сделать, мама.

– Так или иначе, – Амалия поморщилась, – я уже подала объявление в газеты. Не исключено, что оно поможет кое-что прояснить… а может быть, и нет. Но попытаться стоит.

– Что за объявление? – заинтересовалась Ксения.

– О том, что Мари Флато в Ницце ждет небольшое наследство от дальнего родственника. Если она вдруг объявится, немедленно зови меня. Я назвала в объявлении наш адрес.

– Флато – та, которая была горничной в замке Поршер? Думаешь, ей что-то известно?

– Не знаю, но сама посуди: из прислуги в живых остались только горничная и садовник, непосредственно с господами не связанный. Он описал присутствовавших в замке, так сказать, издали. А чтобы увидеть их вблизи, мне нужно знать, что о них думала горничная. Понимаешь, слуги на самом деле все примечают, и они всегда чуть-чуть критично настроены по отношению к господам. Для расследования это может быть как раз то, что нужно.

– А остальные свидетели? Ты не будешь их расспрашивать?

– О-о, – протянула Амалия, и ее глаза зажглись золотом, – только представь, как я заявлюсь в бюро Андре Делотра и с порога огорошу его вопросом: «Скажите, месье, это случаем не вы проломили голову Лили Понс?»

– Мама!

– Что мама? Что бы я у него ни спросила, даже подробности о каких-нибудь акциях, суть вопроса все равно останется той же. Кто убил Лили Понс? И не надо строить иллюзий, что он не поймет, о чем идет речь.

– Но ты ведь не оставишь это дело? – спросила Ксения почти с мольбой, которая была совершенно для нее непривычна.

– Я вижу, тебя заинтересовала эта история… Куда подевалась соль?

– Вот, возьми. – Ксения покусала губы, но потом решилась: – Я считаю, что эти люди поступили подло. Они веселились у Лили Понс в гостях, а потом предали ее… И стали соучастниками убийцы, которого покрывали. По-моему, они все обыкновенные мерзавцы.

– Думаю, все будет не так драматично, – спокойно ответила Амалия. Она отставила тарелку и стала рассматривать фото, которые для нее сделал Габриэль. – Большинство из них, вероятно, окажутся обычными людьми. Может быть, малодушными, может быть, эгоистами…

– Ты так спокойно говоришь об умышленном убийстве?

– А я пока не знаю, насколько оно умышленное, – парировала Амалия. – Из рассказа Габриэля вроде бы следует, что общество проводило время весело и безмятежно. Замок стоит в живописном месте…

– Это кто? – спросила Ксения, поглядывая на фото, где были запечатлены Эрве и Бланш.

– Нынешний владелец замка и его сестра. Так вот, я говорила о настроении гостей. Оно пока никак не вяжется с убийством, которое произошло среди сочельника. Поэтому у меня возникают разные вопросы, и я вовсе не уверена, что получу на них правдивые ответы. Пока я хочу выяснить, что представляла собой сама Лили Понс. Кстати, почему я больше не вижу у нас Еву Ларжильер?

– Кого? – изумилась Ксения.

– Это одна из монахинь, которая ходит сюда ухаживать за больными. Сестра Ева, она же бывшая актриса Ева Ларжильер. Она уже помогла мне в другом деле[3], и я хочу расспросить ее о Лили Понс. Не знаешь, где она сейчас?

– По правде говоря, от нее не было особой помощи, – помедлив, призналась Ксения. – Она сама серьезно больна, кажется, у нее была малярия, и она до конца так и не оправилась. Она приходила раза два или три… Если она тебе нужна, я могу навести справки у сестры Анны.

– Нужна, и очень. Только придумай какой-нибудь подходящий предлог – что она помогла мне когда-то в прошлом и я хочу ее отблагодарить, к примеру. Не нужно, чтобы посторонние знали, что я собираюсь говорить с ней о Лили Понс.

…Ступени, которые вели на третий этаж, оказались крутыми и высокими – и так как Амалия привыкла делать свои собственные выводы из любых мелочей, она подумала, что монахини не слишком жалуют больную. Если бы дело обстояло иначе, конечно, Еве выделили бы комнату на первом этаже, чтобы ей не пришлось подниматься по лестницам.

«Хотя, может быть, я зря драматизирую… Просто у них нет свободного помещения, к примеру, или она сама попросила эту комнату…»

– Сюда, – вполголоса сказала молодая монахиня, сопровождавшая Амалию. – Только постарайтесь не задерживаться… Она не слишком хорошо себя чувствует, хотя…

Она замолчала. Амалия вопросительно взглянула на нее, приглашая не обрывать фразу многоточием.

– По правде говоря, – пробормотала монахиня, – мать-настоятельница полагает, что Ева просто пытается привлечь к себе внимание… ну, знаете, как актрисы… – Она покраснела.

Однако, когда Амалия увидела лицо Евы, у нее поневоле мелькнула мысль, что надо сильно недолюбливать человека, находящегося в таком состоянии, чтобы обвинять его в симуляции. На лице этом, казалось, жили только огромные черные глаза, и хотя Ева, лежащая на кровати, прикрылась одеялом, Амалия сразу же заметила, до чего та исхудала. В коротко стриженных, слегка вьющихся темных волосах поблескивали седые нити, губы истончились и потеряли цвет. Над кроватью Евы висело распятие и картинка, изображавшая одного из боттичеллиевских ангелов.

– Я так и думала, что еще раз увижу вас, – сказала Ева с подобием улыбки.

Она попыталась сесть на постели, но Амалия знаком попросила ее не двигаться. Придвинув к изголовью стул, баронесса опустилась на него.

– Мне очень жаль, что вы больны, – сказала Амалия.

Ева несколько мгновений пристально смотрела ей в лицо своими черными обжигающими глазами, затем отвернулась и машинально подтянула одеяло повыше. В этой комнате пахнет несчастьем, мелькнуло в голове у Амалии; другие, может быть, увидели бы здесь только идеальную чистоту накрахмаленного белья и эту строгую стену с распятием и ангелом, но я-то чувствую, что дело вовсе не в них. На столике возле кровати лежала Библия с многочисленными закладками и маленькая записная книжка – должно быть, с какими-то личными заметками. Ближе к стене стояло несколько пузырьков с какими-то лекарствами.

– Что это? – вяло спросила Ева, кивая на книги, которые Амалия принесла с собой.

– Я подумала, что они, может быть, пригодятся кому-нибудь в вашем ордене. В приюте недавно умер один профессор… он был знатоком японского, это его книги. Наследники сказали, что им книги на японском ни к чему, а я вспомнила, что у вашего ордена есть миссия в Японии…

– И вы пришли сюда ради этого? – Бледные губы Евы вновь исказило подобие улыбки.

– Не только. Я хотела поговорить с вами об одной женщине, которую вы, может быть, знали. – Амалия увидела, как колюче блеснули глаза Евы, и, не давая ей времени возразить, быстро сказала: – Речь идет о Лили Понс.

– Ах, – сказала Ева с совершенно неподражаемой интонацией. Только актриса – очень хорошая актриса, подумала Амалия, могла вложить в этот коротенький возглас столько оттенков: иронию и грусть, разочарование и жалость. – Боюсь, сударыня, что вы зря потратили свое драгоценное время. Я плохо знала Лили Понс… и потом, я последний человек, к которому вам стоило бы обратиться.

– Почему?

Ева вздохнула, и Амалия увидела, как на бледные щеки ее собеседницы вернулось некое подобие румянца.

– Потому что я терпеть ее не могла. Я знаю, это не по-христиански – говорить такие вещи, но… – Она повела худым плечом. – Это правда.

Амалия поняла, что ее задача осложняется. Безусловно, тут было замешано что-то личное, поэтому следовало действовать особенно осторожно. Конечно, можно было найти еще кого-нибудь, кто знал Лили Понс и мог рассказать, что за человек она была, но это заняло бы некоторое время, а Амалию томило предчувствие, что как раз времени ей может и не хватить.

– Вы знаете, как она умерла?

– Ну… да.

– Скажите, вас не удивило, что она покончила с собой?

В черных глазах впервые с начала разговора блеснули искорки интереса.

– Собственно говоря… А почему вы спрашиваете?

– Судя по всему, некто сейчас избавляется от людей, которые находились с ней в одном доме, когда она умерла. И мне хотелось бы разобраться, в чем там дело.

– Думаете, ее убили?

– Не исключено.

Ева тяжело вздохнула и прикрыла глаза рукой.

– Скажите мне, только честно, – внезапно проговорила она, убирая руку. – Что вы станете думать обо мне, если я вам скажу, что когда я узнала о смерти Лили Понс, то пошла и купила шампанского?

– Я подумаю, что она, наверное, причинила вам большое зло, которое вы не смогли простить.

– И вы не станете меня осуждать?

– Нет, если вы не участвовали в ее убийстве.

– Этого не было, – медленно проговорила Ева. – Но если вам интересно, никто из тех, кто близко знал Лили, не поверил в официальную версию.

– Что она покончила с собой?

– Да. Понимаете, она была из тех людей, которые пойдут по чужим головам ради достижения своих целей. Но покончить с собой – никогда. Для этого она слишком себя любила.

– Однако у нее все же была весомая причина: смерть сына, гибель мужа…

– Это не ее сын.

– То есть как? – изумилась Амалия.

– Обыкновенно. Муж Лили хотел ребенка, но у нее ничего не получилось. Тогда она взяла в дом свою сводную сестру, напоила ее однажды и подложила мужу в постель. Да еще потом хвасталась, как ловко все устроила…

– Сестра – это Жанна Понс?

– Да, по-моему, так ее звали. Когда она родила сына, Робер и Лили сразу же его забрали, а Жанну выставили из дома. Как они оформили бумаги, я не знаю, но мне говорили, что ребенка представили сыном Лили, чтобы Жанне ничего не светило, если бы она пошла в суд…

– Скажите, Ева, я правильно понимаю, что поступки вроде этого были вполне в духе Лили?

Ева мрачно посмотрела на нее.

– Боюсь, что вы понимаете все совершенно правильно, сударыня. – В ее голосе зазвенели дерзкие нотки. – Видите ли, Лили считала, что имеет право делать что угодно, если это каким-то образом приносит ей пользу. С ней никто не дружил – я хочу сказать, из женщин, а кто по глупости подружился, потом сильно об этом сожалел.

– Как вы?

– Нет, мы никогда не были подругами. Но…

– Она помешала вам быть с кем-то счастливой?

– Можете не подбирать слова, – уже холодно промолвила Ева. – Она уводила у меня любовников, несколько раз. Она меня ненавидела, потому что была в те годы всего лишь начинающей певичкой. Весь ее репертуар тогда – несколько дурацких песенок: «Фиалки под снегом», «Мой Париж», «Габриэль в лесу», «История одной любви»… негусто, да? Она пыталась играть в театре, а я тогда была уже звездой, и меня называли «королевой бульваров»[4]. Чтобы отомстить, Лили стала распускать сплетни, что я уже старуха и у меня выпадают зубы… что у меня вставная челюсть, что я облысела и ношу парик… и все в таком же духе. А однажды…

– Продолжайте, – попросила Амалия, видя, что Ева умолкла.

– Я никогда не смогу этого доказать, – ответила та, горько кривя рот. – Но я уверена, что это ее рук дело. Однажды на репетиции на меня упала часть декорации. Я получила серьезную травму головы и некоторое время находилась между жизнью и смертью. До этого у меня были длинные волосы, но после травмы причесывать их стало невыносимо тяжело, голова все время болела… И я остригла волосы.

– Так появилась знаменитая короткая прическа Евы Ларжильер?

– Да, вот так возникает мода, – усмехнулась Ева. – Лили в той оперетте была моей дублершей. Если бы со мной что-нибудь случилось, она бы получила мою роль… и я помню, что видела, как она нежничала с одним из рабочих, которые устанавливали декорации. И это не мои фантазии, поверьте. Директор театра был моим другом, и когда со мной случилось несчастье, он сразу же выгнал Лили и ее приятеля. Сам выгнал, я его ни о чем не просила – мне было в те дни слишком плохо. Значит, он получил какие-то доказательства того, что все случилось неспроста, он был не из тех, кто довольствуется слухами…

– Словом, Лили была скорее из тех людей, которые готовы убить ради своих целей кого-нибудь другого, но не себя?

– Нет, – решительно сказала Ева, – сама она не стала бы мараться. А вот подбить кого-нибудь на убийство, а потом отойти в сторону и делать изумленное лицо – это вполне в ее духе. Уверена, если бы я умерла тогда, она бы пришла на мои похороны с самыми дорогими цветами и лила бы слезы больше всех. – В ее голосе зазвенело ожесточение. – А теперь у меня постоянно болит голова, особенно когда меняется погода. И еще в Тунисе я заболела лихорадкой, которая мучает меня до сих пор.

– Я уверена, вы поправитесь, – мягко сказала Амалия. – Просто нужно время.

– Никогда у меня ничего не выходило, – пробормотала Ева, не слушая ее. – Ничего, ничего! Я была плохой актрисой и стала плохой монахиней. Хотите знать правду, почему меня приняли в орден? Потому что им были нужны мои деньги, чтобы строить школы, чтобы сделать ремонт в монастыре… А еще – это ведь такая реклама! Сама Ева Ларжильер, грешница, пришла к ним каяться… Объясните мне, почему актриса должна быть большей грешницей, чем жена чиновника? И их лица… Они все время говорят о любви, но сами никого не любят. Несколько дней назад мне было так плохо, я думала, что вот-вот умру, а мать-настоятельница стояла и смотрела на меня так, словно я была на сцене… и на лице у нее было написано, что она мне не верит. Доктор сказал, что я словно из тюля сделана и могу умереть… та травма головы может в любой момент закончиться кровоизлиянием в мозг… и я молю бога, чтобы смерть наступила быстро. Это же ужасно, если я буду парализована и останусь жить, как растение, сколько мучений… боже мой, сколько мучений…

Она плакала, уже не таясь, и слезы градом катились по ее лицу. Амалия понимала, что надо сделать или сказать что-нибудь ободряющее, но у нее язык не поворачивался обещать Еве, что все каким-то волшебным образом изменится и ее жизнь наладится. Внезапно лицо монахини исказилось от боли, она бурно закашлялась и стала ворочаться на постели.

– Пожалуйста… Вон то лекарство… и воды… Графин на другом столе.

Амалия поспешила помочь, но руки у нее дрожали, и она едва не разбила стакан. Ева проглотила лекарство, запила его водой и с измученным видом откинулась на подушки. Ей было стыдно, что она дала волю чувствам при Амалии, которая была все-таки посторонним человеком – и, кроме того, пришла сюда вовсе не ради нее самой, а чтобы расспросить о женщине, которая в свое время причинила Еве столько зла. При одной мысли об этом бывшая актриса почувствовала глухую враждебность.

– Как по-вашему, кто мог убить Лили Понс? – спросила Амалия.

– Никто, – сухо ответила Ева. – Я хочу сказать, я плохо представляю, чтобы она могла стать чьей-то жертвой. В свое время болтали всякое, но я не слишком верила слухам.

– И что же говорили?

– Среди ее гостей был некий Антуан Лами. Я его знала, потому что однажды он написал пьесу – крайне убогую – и хотел, чтобы я играла главную роль. Но я видела, что это бесполезная трата времени. Ну и сам Лами, честно говоря, был мне не по душе. Он увлекался групповыми оргиями, – Ева поморщилась, – а в ту пору еще и нюхал кокаин. Про его времяпровождение такое рассказывали… В общем, когда Лили не стало, пошел слух, что Лами переборщил с… ну, сами понимаете… и нечаянно убил ее. Ведь Лили была его любовницей, еще до того, как Робер Делотр увидел ее в каком-то представлении и потерял голову настолько, что решил на ней жениться…

– Лили Понс нашли в постели, – медленно проговорила Амалия. – В ее спальне. Скажите, а ничего неизвестно о тех, кто еще принимал участие в этих оргиях? Может быть, его пасынок Эрнест Ансельм или братья мужа Лили?

– Эрнест терпеть не может своего отчима, – тотчас же ответила Ева. – Виду, конечно, не подает и старается с ним не ссориться, но тем не менее. Насчет Делотров я ничего не знаю. Один из моих друзей утверждал, что они буржуазны, добродетельны и скучны, и все их семейство такое. Но я, сами понимаете, ими не интересовалась.

– А как насчет Оноре Парни?

– Ну… Если ему представлялась возможность развлечься, да еще за бесплатно, он никогда ее не упускал. Кстати, я тут вспомнила кое-что, но не знаю, насколько вам будет интересно…

– Скажите, и тогда увидим.

– Ну что ж… Одним словом, Парни в тот год не собирался уезжать из Парижа, но тут всплыло крайне некрасивое дело. Короче, он совратил несовершеннолетнюю. Есть, правда, маленький нюанс – я видела эту девицу, ей на вид можно дать двадцать пять лет, а то и все тридцать. Словом, Оноре попался. В итоге ему пришлось заплатить кучу денег, и до суда, конечно, не дошло. Говорили, кстати, что все замять ему помог Лами – будто бы он собаку съел на таких делах…

– А что вы можете сказать об адвокате Гийо?

– О-о, это тот еще тип… В суде он всегда был на высоте. Ему ничего не стоило доказать, что дважды два – пять и даже двадцать пять… Он умел вытаскивать самые неприглядные факты прошлого и уничтожать любого человека, который стал бы свидетельствовать против его клиента. В обычной обстановке он, кстати, был мил, очень приветлив… но я никогда ему не верила. Было в его сердечности что-то, знаете, от гадюки, которая притворяется милой и хорошей, но в любой момент может укусить.

– Скажите, мог бы он участвовать в подлоге, к примеру, или уничтожить важные бумаги?

– Вполне. Но при одном условии – если бы совершенно был уверен, что это сойдет ему с рук. В этом смысле он был очень щепетилен.

Амалия задала еще несколько вопросов по поводу Жана Майена, шофера Лили и других, кто присутствовал в замке, но о них Ева почти ничего не знала.

– Вам известно, что после смерти Лили все состояние, которое она унаследовала от мужа, на довольно-таки шатких основаниях отошло его братьям?

– Да, я слышала об этом от Леона.

– Кто это?

– Леон Жерве, знаменитый актер. Он и Лили собирались пожениться, но не успели, потому что ее не стало.

– Так у нее имелся еще и жених? А почему его не было в замке?

– Потому что его призвали на войну, – ответила Ева, пожимая плечами. – Лили, конечно, ему как-то помогла устроиться… я хочу сказать, не на передовой. Леон еще смеялся, что его назначили при каком-то штабе переводчиком с английского, а он по-английски знал только «I love you» и «Goodbye»[5]. Когда Лили погибла, Леон был вне себя. Он считал, что ее прикончил Лами, и понятно, почему ему удалось замять дело – у него же куча денег. Но потом, когда стало известно, кому досталось наследство Лили, Леон сказал, что, наверное, это Делотры постарались…

– А вы сами что думаете?

– Я уже сказала вам, – тихо проговорила Ева. – Я ее терпеть не могла, но в одном я уверена – она в любых обстоятельствах сумела бы за себя постоять. Может быть, она допустила какую-то ошибку, которая ее погубила, – не знаю…

Ангел Боттичелли двусмысленно улыбался со стены. Ева страдальчески поморщилась и отвернулась. «Поскорее бы она ушла, – мелькнуло у нее в голове, – и я выброшусь из окна». Именно об окне были все ее мысли до того, как на пороге появилась Амалия.

– Что это могла быть за ошибка? – Ева даже вздрогнула, когда услышала голос собеседницы.

– Не знаю, говорю я вам. Не знаю…

Сестра Франсуаза вернется только в два часа, я хорошо ее изучила. Сейчас эта странная дама встанет и уйдет, значит, у меня будет достаточно времени, чтобы добраться до окна и броситься вниз…

– Спасибо, – сказала Амалия, – вы мне очень помогли. Так вы договоритесь насчет книг? Некоторые из них довольно красивые, и мне не хотелось бы, чтобы они пропали.

Из вежливости Ева взяла книгу, лежавшую сверху, и раскрыла ее, но увидела только ряды непонятных иероглифов, возле которых кое-где были карандашом аккуратно приписаны пометки на другом языке.

– Это конец книги, – пришла ей на помощь Амалия. – Она открывается не так, как наши, а с другой стороны.

Морщась, Ева раскрыла непонятную книгу как надо и почти сразу же увидела вклеенные в нее цветные иллюстрации, нарисованные с редким изяществом.

– Что это? – машинально спросила Ева, хлюпая носом. – Какие-то цветы…

– Кажется, это книга об икебане, – сказала Амалия. – Это японское искусство составлять цветочные композиции, если я правильно поняла.

– По-моему, любой умеет делать букеты…

– Не букеты, а композиции. Смысл в том, чтобы все детали сочетались между собой, и…

Однако Ева уже и сама догадалась, что икебана – это не просто букет, то есть обыкновенный набор обыкновенных цветов, а нечто большее. Заинтригованная, она стала рассматривать рисунки. Здесь были вазы и горшочки самых причудливых форм и раскрасок, керамические, деревянные, стеклянные, плетеные, а растения – цветы вишни, веточки абрикосового или персикового дерева, камелии, ирисы, кленовые листья, сосновые и кедровые ветви, папоротник, репейник, бутон кувшинки с листочками – каждый раз представали в новом качестве, образуя композицию, похожую на произведение искусства. Особенно Еве понравилось сочетание тонких веточек с ягодами, похожими на калину, и ирисов в приземистой бледно-голубой вазе. Она сморщила лоб, читая пометку латинскими буквами, сделанную предыдущим владельцем книги.

– Суибан… Что такое суибан?

– Наверное, разновидность вазы, – предположила Амалия, заглянув на страницу.

– А это что за цветок? – Ева показала ей другой рисунок, где веточки туи соседствовали с ярко-алыми цветами необычной формы.

– Петуший гребешок, – прочитала перевод Амалия. – Я даже не знала, что есть такое растение.

Лилии, каллы, тюльпаны и подсолнухи Ева, конечно, узнала без всякого перевода, но желтые, похожие на розы, цветы с розовой сердцевинкой и зелеными краями поставили ее в тупик, и она даже отказалась верить, когда Амалия сказала, что это капуста.

– Разве капуста цветет?

– Я, к сожалению, не знаю японского, – призналась Амалия, – но вот тут сбоку профессор карандашиком приписал, что это именно она.

Черно-белые схемы в тексте показывали, как закреплять стебли и другие элементы композиции внутри вазы. Ева мельком взглянула на них и снова стала рассматривать цветные картинки.

– Это я узнала, это гранат с высохшими плодами… мрачновато, по-моему! А здесь что за цветок? Где-то я его видела…

– Это душистый горошек.

– А тут что за веточки с красными цветами? Немного похоже на вишню…

– Японская айва, по крайней мере, такой перевод.

– Айва, ну надо же!

Покинув Еву, которая казалась совершенно поглощенной книгой, Амалия отыскала молодую монашку и настоятельно попросила ее не оставлять больную без внимания.

– Конечно, я присматриваю за ней, – успокоила ее сестра Франсуаза, краснея. – Но она почти никогда не жалуется… только уж когда ей совсем плохо.

Амалия вспомнила глаза Евы, взрыв отчаяния, которому она только что была свидетельницей, и нахмурилась. Ее не оставляло ощущение, что Ева находится на пределе своих сил, и Амалия сомневалась, что книга об икебане сумеет надолго ее отвлечь.

– Я все же очень прошу вас не оставлять ее одну, – сказала Амалия. – Если понадобится какая-то помощь, вызвать дорогого врача, к примеру, обязательно позвоните мне.

Выйдя из дома, она машинально поглядела на окна Евы, но не увидела ничего, кроме светлых занавесок и солнечных бликов на стеклах. А та, с которой Амалия недавно рассталась, допила лекарство и, поглядев на пузырек темного стекла, решила, что если его расписать, получится неплохая ваза для ее собственной икебаны. Еще Ева вспомнила, что в саду как раз зацвели камелии, и воспрянула духом настолько, что у нее даже перестала болеть голова.

Глава 13

Человек, который знал слишком мало

Стоя под деревом в саду, Ксения быстро оглянулась, не видит ли кто, достала пачку сигарет и закурила.

В сущности, маленький перекур, который она себе позволила, был лишь предлогом для того, чтобы хорошенько все обдумать. Если мама решила вплотную заняться расследованием, нужно ей помочь, но Ксения пока не очень хорошо представляла, как можно это осуществить.

Она не знала ни одного из фигурантов дела и подозревала, что у нее с ними вообще нет никаких общих знакомых. А впрочем, если бы они и были, с какой стати интересующие Амалию люди стали бы откровенничать с ее дочерью?

Тут Ксения уловила чьи-то приближающиеся шаги и, швырнув сигарету на землю, яростно растоптала ее. Хотя Амалия и была человеком достаточно широких взглядов, ей вряд ли пришлось бы по душе, что ее дочь курит.

Однако это оказалась вовсе не Амалия, а молодой человек, хорошо одетый, аккуратно причесанный, с идеальным боковым пробором. Заметив Ксению, он, как показалось девушке, остановился, немного озадаченный.

Граф Эрве де Поршер и в самом деле был озадачен той стремительностью, с какой эта молодая особа при его приближении расправилась с ни в чем не повинной сигаретой. Тут он увидел устремленные на него пытливые темные глаза с золотистыми искорками – и смешался окончательно.

– Вам кого? – насупилась Ксения.

На всякий случай Эрве успел заготовить объяснение, каким образом он оказался в Ницце, вдали от прекрасных туренских земель. Дело в том, что кюре Моклер не стал держать язык за зубами и вскоре после отъезда Габриэля рассказал хозяевам Поршера все, что успел узнать о его миссии. Не то чтобы граф встревожился или стал нервничать – он понимал, что никоим образом не мог повлиять на то, что случилось в его отсутствие в замке, однако Эрве все же был не прочь получить некоторые объяснения. Бланш вроде бы тоже была не против небольшого путешествия, и брат с сестрой сели в старенький автомобиль «Дион-Бутон», который и отвез их на ближайшую железнодорожную станцию.

Итак, Эрве мог бы предложить вполне убедительную версию своего появления, но беда в том, что версия, очевидно, испугавшись искорок в глазах Ксении, позорно капитулировала и начисто стерлась из его памяти. Тут, впрочем, сама девушка поспешила прийти ему на помощь.

– А! – протянула она, вспомнив, где недавно видела его лицо. – Вы владелец замка, верно?

Уличенный владелец очень учтиво поклонился и объявил, что он, в сущности, не хотел никого беспокоить, но его появление вполне понятно и даже извинительно, потому что некая особа то ли покончила с собой, то ли была убита в его замке, а такие вещи все же случаются далеко не каждый день.

– Не было там никакого самоубийства, – ответила безжалостная Ксения. – Ей проломили голову.

Тут на дорожке показалась Бланш, и Эрве поспешил представить девушек друг другу. И хотя на Ксении было очень простое платье, Бланш сразу же решила, что ее новая знакомая прекрасно одевается и обладает безупречным вкусом. Сестре графа было невдомек, что Ксения по большому счету была к одежде равнодушна – но, как и ее мать, она обладала даром любое, даже самое заурядное платье носить так, словно оно было сшито для принцессы, не меньше.

– Нам ужасно неловко, что мы вас потревожили, – сказала Бланш, – но наш кюре сказал, что баронесса Корф может иметь некоторое отношение к расследованию…

– Вот как? – Ксения прищурилась. – А откуда ваш кюре об этом узнал?

– Он знает сестру Анну, которая живет в Ницце… А она видела, как к вам приходил полицейский и… и журналист, мсье Форе.

И она густо покраснела, услышав смех Ксении. Но, как оказалось, девушка смеялась вовсе не над ней.

– От вашего кюре ничего не скроешь, как я погляжу… Может быть, вы зайдете в дом?

Что касается Эрве, то он пошел бы за Ксенией не только в дом, но и гораздо дальше; а Бланш последовала бы за братом куда угодно, так что через минуту трое молодых людей сидели в гостиной и разговаривали.

– Мама думает, что из расследования ничего не выйдет. В это преступление оказались замешаны люди, которые стоят слишком высоко, и вряд ли они захотят ворошить прошлое.

Положим, Амалия вовсе не думала, что из ее расследования ничего не выйдет, но Ксения не собиралась открывать все карты, не убедившись окончательно, друзья перед ней или враги.

– Для нас, разумеется, эта история крайне неприятна, – промолвил Эрве, – но если вы правы и действительно имело место убийство, я считаю, что его должны расследовать и найти преступника.

Бланш задумчиво кивнула – хотя не далее как несколько часов тому назад слышала, как брат говорил ей совершенно обратное: мол, если все согласились, что имело место самоубийство, на что будет похоже, если его заново начнут расследовать как убийство?

– А где сейчас госпожа баронесса? – спросил Эрве.

Ксения собиралась ответить, что мама отправилась навестить старую знакомую – и, в сущности, ничуть не погрешила бы против истины, – но тут на пороге показалось новое лицо, и принадлежало это лицо не кому иному, как Габриэлю Форе. За спиной фотографа маячил инспектор Лемье, как всегда, сосредоточенный и застегнутый на все пуговицы.

По правде говоря, Габриэль рассчитывал застать Ксению одну и был вовсе не рад, когда полицейский увязался за ним. Однако появление на вилле владельцев замка не лезло уже ни в какие рамки, и юркий фотограф вновь недобрым словом помянул про себя кюре и его чрезмерную сообразительность (Габриэль даже не сомневался в том, что именно Моклер навел брата и сестру на верный след).

– Здравствуйте, Габриэль, – сказала Ксения. – Кажется, вас разоблачили.

– Мое сердце разбито! – пылко объявил фотограф, хотя и сам, собственно, не знал, что он хотел сказать этой избитой фразой. Однако Бланш, разумеется, показалось, что он произнес эти слова не без скрытого смысла, который мог иметь прямое отношение к ней одной.

– Может быть, вы представите нас? – предложил инспектор.

– С радостью, – ответил Габриэль. – Граф Эрве, хозяин Поршера. А это мадемуазель Бланш, его великолепная сестра.

Девушка слегка наклонила голову и порозовела.

– Инспектор Анри Лемье, – продолжал Габриэль, оборачиваясь к своему спутнику. – Что касается мадемуазель Ксении, то, кажется, вы ее уже знаете… Про меня и говорить нечего – я бывший фотограф или скоро им стану.

– Это почему? – удивилась Ксения.

– Потому что старик Дезе – это наш редактор – вызвал меня вчера и выбранил такими словами, которые у меня не хватит духу повторить при дамах, – жизнерадостно отозвался Габриэль. Он хотел сесть рядом с Ксенией, но инспектор его опередил, и фотографу пришлось довольствоваться местом возле сестры графа. – А все из-за мадемуазель, которая распевала про фиалки под снегом и старого пирата…

– Про пирата довольно грустная песня, по-моему, – заметил Эрве.

– А вам какая песня Лили Понс нравится? – спросил Габриэль у Ксении.

– Не знаю.

– Но все-таки? – настаивал фотограф.

– Мне нравится «Королева волн», – объявила Бланш.

– Хорошая песня, – заметил инспектор, и девушка поглядела на него с благодарностью.

– «Королева волн» – это про «Летучего Голландца»? – вспомнила Ксения.

– Да, да! – подтвердила Бланш. И, не удержавшись, она пропела:

Над морем к Амстердаму

Таинственная дама

Летит, как дух из храма,

С вуалью на лице.

С «Летучего Голландца»

Ей нужно капитана,

С «Летучего Голландца»

Давно уж нет вестей.

Она летит над морем,

Летит над океаном,

И кличет капитана

Небесная жена…

Ее не видят люди,

Не тронут ураганы…

С «Летучего Голландца»

Ей весточка нужна…

Но дамы не видали

Ни разу мореходы,

И капитан «Голландца»

О ней давно забыл.

– Значит, у вас неприятности из-за Лили Понс? – спросил Эрве, обращаясь к Габриэлю. – Кто-то пытается давить на вас?

– Они не пытаются, – с раздражением проговорил Анри. – Они прямо дали понять, что свернут нам шеи, если мы публично коснемся этой темы.

– Одним словом, никакого дела Лили Понс нет и не должно быть, – подытожил Габриэль. – Там случилось что-то настолько скверное, что я даже боюсь предположить что.

– Мне кажется, – заметил Эрве, поглядывая на Ксению, – всему виной деньги.

– А я думаю, что-то личное, – возразила его сестра.

– Но вам ничего определенного не известно? – спросила Ксения, переводя внимательный взгляд с брата на сестру.

Эрве развел руками.

– Я был бы счастлив вам помочь, но боюсь, что мне известно слишком мало. То, что я помню, я уже рассказал. Савини и ее муж даже не пустили нас на место преступления, когда мы вернулись в замок, комната уже была вычищена и заперта на ключ… Да и, по правде говоря, у нас не возникло особого желания туда заглядывать.

– А Мари Флато помогала при уборке?

– Мари? Кажется, да.

– Она помогала сжигать ковер, – подала голос Бланш. – Я помню, что она об этом упоминала.

– Сжигала? – встрепенулся Габриэль. – Они что, сожгли все улики?

– Э-э… – в некотором замешательстве пробормотал Эрве, – когда ты сказала об этом, Бланш, я тоже вспомнил, что эта мера показалась мне излишней… Но Савини даже не стала спрашивать нашего мнения. Она всегда делала то, что считала нужным… Да, ковер сожгли и постельное белье тоже.

Ксения подняла голову, и ее лицо просияло. В дверях стояла Амалия.

– О, я вижу, все в сборе, – заметила баронесса. – Господин граф, не так ли? Я узнала вас по фотографии… Мадемуазель Бланш, я очень рада с вами познакомиться. – Она всмотрелась в мрачное лицо Анри и нахмурилась. – Что-то случилось, дети мои?

– Случилось, – горестно ответил Габриэль. – Нам перекрывают кислород.

– Ну что ж, этого и следовало ожидать, – заметила баронесса. – Ксения, распорядись насчет кофе, пожалуйста. Думаю, нам надо обсудить создавшееся положение.

В соседней комнате задребезжал телефон.

– Я подойду, – сказала Амалия.

В коридоре к ней присоединилась Ксения.

– Ну, что ты о них думаешь? – поинтересовалась Амалия.

– Кажется, они на нашей стороне, – шепотом ответила дочь. – Но я не вижу, как это сможет нам помочь.

– То, что они не против нас, уже хорошо, – отозвалась Амалия и, подойдя к телефону, сняла трубку. – Алло! Да, я слушаю… Да, соединяйте. Не забудь насчет кофе, – вполголоса добавила она, поворачиваясь к Ксении.

Великолепный ароматный кофе был сварен и подан, но Амалия все еще разговаривала в соседней комнате по телефону. Ксения нахмурилась: такие долгие переговоры были предвестником того, что на приют для беженцев вскоре обрушатся очередные неприятности. «Интересно, в чем еще они собираются нас обвинить?»

Однако едва Амалия вернулась в гостиную, Ксении было достаточно увидеть выражение ее лица, чтобы успокоиться.

– Что-нибудь случилось? – спросил инспектор. – Я надеюсь, они не угрожали вам?

У Габриэля мелькнуло в голове, что, если кто-нибудь попробует угрожать такой непредсказуемой даме, как баронесса Корф, он вскоре горько об этом пожалеет. Как видите, маленький фотограф неплохо разбирался в людях.

– Пока они ограничиваются словами, на них можно наплевать, – решительно объявил он. – Меня, к примеру, обещали уволить, инспектору – устроить неприятности…

– Нет, – задумчиво проговорила Амалия, – мне никто не угрожал. Хотя я, признаться, предполагала нечто подобное. Но дело в том, что обстоятельства переменились.

– В каком смысле? – спросил Эрве.

– Я только что разговаривала по телефону с Парижем, – объяснила Амалия. – Вы ведь посылали туда запросы, мсье Лемье, и им стало известно о том, в какую сторону вы ведете расследование. До сегодняшнего дня они не придавали этому особого значения, но теперь… Понимаете, в деле появился пятый.

– Пятый кто? – Бланш смотрела на Амалию широко распахнутыми глазами.

– Пятый труп. Утром обслуга номеров обнаружила его в дешевой гостинице вблизи вокзала Сен-Лазар. Это Антуан Лами, миллионер и любитель, хм, развлечений. Кто-то ударил его ножом раз двадцать, не меньше, после чего красной помадой написал на зеркале: «номер пять».

Глава 14

Старый знакомый

Шесть человек, находящиеся в комнате, в молчании смотрели друг на друга. Первым опомнился Габриэль.

– Значит, номер пятый не заставил себя ждать! Интересно, а что миллионер делал в дешевой гостинице?

– Да понятно что, учитывая его вкусы, – усмехнулся Анри. – Меня только одно интересует: если налицо явное убийство и жертва – не какой-то там Рошар и не его жена, что будет делать парижская полиция? Тоже попытается спустить все на тормозах?

– Их убивает какой-то маньяк? – с тревогой допытывалась Бланш. – Это так?

– Мы не знаем, – сказала Амалия. – Но из надежного источника мне известно, что ни один из тех, кто близко знал Лили Понс, не поверил в ее самоубийство. Что, если об этом узнал какой-то не слишком уравновешенный поклонник? Теоретически такое вполне может быть.

Инспектор задумался. Между его бровями пролегли тонкие морщинки, придававшие этому сдержанному молодому человеку необыкновенно взрослый вид.

– Знаете, – проговорил он наконец, – я как-то не очень верю в версию об одержимости. По моему опыту, если люди идут на убийство, то исключительно из-за денег. Они могут присутствовать второстепенным мотивом, но они всегда есть.

– Так что же, никто не убивает из-за любви? – несмело спросила Бланш.

Лемье покачал головой.

– Только в романах, мадемуазель.

– А кто ведет дело в Париже? – спросила до того молчавшая Ксения.

– Комиссар Бюсси. Он раньше работал с моим другом, комиссаром Папийоном. Теперь Папийон на пенсии, и Бюсси его заменяет. Как говорят, не без успеха.

– Он всерьез собирается раскрыть это дело? – настойчиво спросил Анри. – Да или нет?

Амалия улыбнулась.

– Полагаю, мы с вами скоро сумеем это выяснить… Комиссар хочет увидеться с нами в Париже.

– А как же я? – обиженно протянул Габриэль. – Если вы запамятовали, мы договорились вести расследование вместе!

– А вы не боитесь остаться без работы? – спросила Амалия. – Мне бы вовсе не хотелось, чтобы вас выставили на улицу. Не исключено, что вы еще понадобитесь нам в качестве журналиста.

Габриэль заколебался.

– Договоримся так, – продолжала Амалия, – мы с инспектором едем в Париж ночным экспрессом, а вы пока остаетесь в Ницце. Если понадобится ваша помощь, я позвоню или пришлю телеграмму.

– Вы можете рассчитывать на нас тоже, – сказал Эрве. – Если мы можем чем-нибудь помочь…

– Меня очень интересует роль Рошаров в этом деле, – сказала Амалия.

– Но их, к сожалению, уже не допросить, – заметил инспектор.

– Да, но у них остался взрослый сын. Не исключено, что он был в курсе дел своих родителей. Полагаю, он должен знать, к примеру, откуда у них появились деньги в 1916 году.

– Я тоже об этом подумал, – признался Анри. – Завтра его корабль возвращается из плавания, но если я буду в Париже, я не сумею допросить молодого Рошара.

– Я могу этим заняться, – вызвался Габриэль.

– Он ничего вам не скажет, – усмехнулся Эрве. – Не станет же этот моряк откровенничать с журналистом, который растрезвонит на весь свет, что его родители взяли деньги за то, что помогли замять какое-то темное дело.

– Очень разумное возражение, – согласилась Амалия. – Поэтому разговаривать с младшим Рошаром будет Ксения, а вы, Габриэль, на всякий случай будете где-нибудь поблизости. Я могу на вас положиться?

Габриэль, обрадованный, что ему придется работать в паре с девушкой, которая ему понравилась, кивнул несколько раз подряд и так энергично, что другой человек на его месте неминуемо повредил бы шею.

– Полагаю, что мое присутствие тоже может понадобиться, – заметил Эрве. – Если Симон станет запираться, я напомню, что его родители служили у нас и не видели от нашей семьи ничего, кроме хорошего.

– Ваше присутствие, господин граф, вовсе не необходимо, – воинственно заявил Габриэль.

– Не думаю, что оно повредит, – вмешалась Амалия. – Нам во что бы то ни стало нужно узнать, от кого Рошары получили деньги. Скорее всего, этот человек и есть убийца Лили Понс. Конечно, по понятным причинам Симон Рошар будет всячески изворачиваться и уходить от ответа, и тогда придется постараться, чтобы заставить его сказать правду.

– А если он ничего не знает? – спросила Бланш.

– Как можно ничего не знать, если твоя семья вдруг разбогатела? – возразил Эрве.

– Итак, мы договорились, – подытожила Амалия. – Я и мсье Лемье едем в Париж, а вы остаетесь здесь и расспросите Симона Рошара. Как только узнаете то, что нас интересует, сразу же звоните.

Вечером Амалия и Анри выехали в Париж и уже утром следующего дня встретились с комиссаром Бюсси. Это был подтянутый господин средних лет, большой щеголь, из-за чего подозреваемые порой склонны были его недооценивать – ведь человек, чрезмерно заботящийся о своей внешности, почему-то по умолчанию считается не слишком сообразительным. Что касается комиссара, то он как раз был умен, проницателен и обладал всеми качествами хорошего сыщика, включая хватку, без которой в расследовании тяжких преступлений делать нечего.

Бюсси сказал Амалии изысканный комплимент и, пожав руку инспектору Лемье, пристально посмотрел ему в лицо. Этот взгляд словно означал: ну-ка, насколько ты свой, действительно ли ты один из нас или так, случайный человек, затесавшийся в ряды полиции?

– Что насчет свидетелей? – спросил Лемье. – Хоть кто-нибудь видел убийцу?

– Один из постояльцев видел незнакомого человека возле двери убитого, – ответил Бюсси. – Но, к сожалению, свидетель был навеселе и к тому же видел незнакомца только со спины. Если верить словам постояльца, в этой спине не было ровным счетом ничего примечательного.

– Надеюсь, что наш преступник все же не сумасшедший, – сказал Анри с неудовольствием. – Просто такие дела тяжелее всего расследовать.

– Боюсь, он не станет спрашивать у нас, считать его ненормальным или нет, – усмехнулся Бюсси. – А теперь я хотел бы услышать в мельчайших подробностях все, что произошло в Ницце.

Во время рассказа, который вел в основном инспектор, а Амалия лишь дополняла некоторыми подробностями, комиссар постоянно делал заметки в своей записной книжке.

– Итак, пять человек из тех, которые находились в ту роковую ночь в одном доме с Лили Понс, отправились на небеса… и это не считая пропавшего без вести шофера и одного из раненых, который впоследствии погиб на Западном фронте. – Бюсси поморщился. – Буду с вами откровенен: я разговаривал с врачами, которые осматривали тела адвоката Гийо и Оноре Парни. Оба врача заверили меня, что на телах не было никаких признаков насильственной смерти. Один захлебнулся в собственной ванне, другой погиб во время пожара. Правда, Парни умер не от огня и не задохнулся в дыму – у него приключился сердечный приступ, но он был уже немолодой человек, и в такой смерти нет ничего удивительного.

– Но кто-то же написал «№ 2» на руинах сгоревшего театра, – заметила Амалия, – и я не думаю, что это было сделано просто так.

– Нет, разумеется, – кивнул Бюсси. – Я тут поговорил с одним психиатром по поводу нашего дела, и он выдвинул такую теорию. Эти две неожиданные смерти, Гийо и Парни, могли внушить кому-то мысль, что их покарало провидение. Стало быть, оно должно было покарать и остальных – но когда наш ненормальный понял, что ничего такого не происходит, он решил взять роль провидения на себя. Само собой, это он поставил мелом номер на сгоревшей стене, но не потому, что убил Парни, а чтобы другие люди тоже поняли то, что для одержимого абсолютно очевидно.

– Значит, все-таки маньяк. – Анри скривился. – Но кто он? Какой-нибудь поклонник Лили Понс, чье восхищение переросло в манию?

– Пока такая версия представляется наиболее правдоподобной.

– А это не может быть кто-то из ее круга? – поинтересовалась Амалия.

– Кто? Леон Жерве, ее бывший жених? У него несокрушимое алиби, причем не только на последнее убийство, но и на те, что произошли в Ницце. И потом, он человек совершенно иного склада. Поначалу, конечно, он кажется артистической личностью со своими заскоками, но если копнуть поглубже, это просто хваткий месье, который считает каждый сантим прибыли.

– Все равно, мне надо будет с ним побеседовать, – сказала Амалия. – А теперь расскажите нам об Антуане Лами. Что он делал в гостинице возле Сен-Лазара?

– У него там было свидание, – буркнул комиссар.

– С женщиной или с женщинами? – с тонкой улыбкой уточнил инспектор.

– Не знаю даже, как вам ответить, – вздохнул Бюсси, косясь на невозмутимую Амалию. – Это Долли и Дэйзи, сиамские близнецы из цирка Брентано.

И он, не удержавшись, расхохотался, когда увидел ошеломленное выражение лица своего молодого коллеги.

– Простите меня, инспектор, – тотчас извинился комиссар. – Но в нашей работе встречаются и не такие, гм, обстоятельства.

– А эти близнецы не могли его убить? – спросила Амалия.

– Кое-кому очень хочется, чтобы я расследовал дело именно в этом направлении, – медленно ответил Бюсси. – Должен сразу же вам сказать, что на меня оказывают чудовищное давление.

– Кто? Министр Майен?

– Ну, братья Делотр тоже ребята не промах, – усмехнулся Бюсси. – По большому счету никому не хочется ворошить дело Лили Понс. Проблема не в том, что это убийство и вам вдвоем удалось раскопать это обстоятельство, а в том, что там замешаны большие деньги. Поэтому единственное, на что мы можем надеяться, – что в конечном итоге языки развяжет страх. Еще позавчера Антуан Лами был богат, здоров, пользовался уважением и даже, прости господи, интересовался цирком. Но в третьем часу ночи циркачки удалились, после их ухода свидетель видел возле номера таинственного незнакомца, и этот незнакомец, судя по всему, ножом искромсал в решето уважаемого человека и поклонника цирка, да еще начертил алой помадой номерок на зеркале.

– Интересно, как скоро появится шестой номер, – хмыкнул Анри. – Если Делотры пока молчат, я предлагаю заняться свидетелями, которые ничего или почти ничего не выиграли от смерти Лили Понс. Вам удалось что-нибудь узнать о них?

– У меня есть адрес Жака Бросса, калеки, который поправлялся в замке, – сказал Бюсси. – Я нашел также доктора Анрио, он сейчас в Дижоне. Лучших инспекторов и осведомителей я бросил на поиски пропавшего шофера.

– Думаете, это что-то вам даст? – спросила Амалия. – Если он пропал, то его, скорее всего, уже нет в живых.

– Если мы найдем труп, то не исключено, что это даст нам какую-то зацепку, – возразил Бюсси. – Кстати, я видел ваше объявление насчет Мари Флато. Если она откликнется, возможно, мы тоже узнаем что-то ценное. Но пока, по правде говоря, меня больше всего интересует Бернар Клеман.

– Один из раненых? – поднял брови Анри. – Почему именно он?

– Поскольку речь идет об убийстве, я стал проверять прошлое всех, кто в тот момент находился в замке, – объяснил комиссар. – Сезар Гийо вроде как не был замешан ни в каких темных делах, кроме нескольких случаев подкупа свидетелей, да и те не доказаны. Делотры чисты, как слезы младенца. Лами – извращенец, но вроде как не убийца. Оноре Парни некстати связался с малолеткой, но это опять не то, что нам нужно. Эрнест Ансельм пару раз бил шулеров за игрой в карты, и только. За тихоней Жаном Майеном не числится даже превышения скорости. Доктор Анрио всегда был на хорошем счету, имеет награду за работу в полевом госпитале… Жак Бросс и Стефан Эриа – ничего, садовник – аналогично, горничная – то же самое. Рошары – слуги без страха и упрека, если можно так выразиться. У шофера было в молодости несколько приводов за драки, но это абсолютно ничего не значит.

– А Бернар Клеман? – спросила Амалия.

– О-о, Бернар Клеман всего лишь убил свою мачеху. То есть ходили такие слухи, но единственный свидетель оказался несовершеннолетним, и полиция не смогла ничего доказать. У Бернара были с мачехой не самые лучшие отношения, но, очевидно, до открытой войны дело не дошло, раз она согласилась как-то покататься с ним на лодке. Свидетель утверждал, что Бернар столкнул ее в воду, а плавать она не умела и сразу же пошла на дно. Бернар, само собой, все отрицал и божился, что его оклеветали, просто дама сама оказалась неосторожной и свалилась за борт. Однако его отец после смерти жены получил недурную ренту, да и сам Бернар внакладе не остался.

– То есть налицо убийство из-за денег, убийство без всяких изысков, простое по замыслу и исполнению, – подытожила Амалия. – Что ж, если после смерти Лили Понс пропали ее вещи, к примеру, драгоценности, нам стоит всерьез подумать о причастности Клемана.

– Нет, – отрезал инспектор. – Никакого Клемана гости Лили покрывать бы не стали. Они бы просто сдали его полиции, и дело с концом.

– Или кто-то из Делотров, зная о его прошлом, уговорил его совершить еще одно убийство в обмен на вознаграждение, – прищурился комиссар. – Как вам такой вариант?

– Как версия, он вполне имеет право на существование, – сказала Амалия. – Но требуются доказательства. Нужно во что бы то ни стало разыскать этого Клемана и допросить его. Где он живет?

– Он родом из Ла-Рошели, – ответил Бюсси, – но уже давно уехал оттуда. В Париже он сменил три или четыре адреса, но пока мои люди его не нашли. Его сестра живет в Марселе, возможно, он перебрался к ней, но это только гипотеза. Пока мы его негласно ищем, но если понадобится, объявим в розыск.

– А чем мы займемся сейчас? – спросил Анри.

– Поговорим с пасынком убитого. Кроме того, я хочу взглянуть на почту Антуана Лами. Если наш одержимый отправляет будущим жертвам письма с угрозами, не исключено, что Лами тоже получил нечто подобное. Что касается вас, инспектор, то я назначаю вас моим помощником. А вы, сударыня…

– Я буду стенографисткой, если вы не возражаете.

– Никаких возражений, – объявил Бюсси. – Хоть я и недостоин такой служащей, сударыня, – добавил он, галантно поклонившись. – Это скорее уж я должен быть у вас в подчинении.

– Будет вам, комиссар, – заметила Амалия. – В конечном итоге все мы работаем на одно дело, не так ли?

Глава 15

Эрнест Ансельм

Антуан Лами и его семья – жена и взрослый пасынок – жили в просторном особняке, расположенном в восьмом округе Парижа. Елисейские Поля, сад Тюильри и Лувр – до всего этого великолепия было рукой подать, как, впрочем, и до вокзала Сен-Лазар, недалеко от которого миллионер нашел свою смерть – или, скорее, она нашла его, потому что он-то уж точно ее не искал.

В гостиной, куда лакей проводил гостей, Амалии сразу же бросилась в глаза великолепная резная мебель и дорогие старинные веера в застекленных рамах. Пожалуй, единственной диссонирующей ноткой был портрет самодовольного господина, губастого и несколько пучеглазого, который снисходительно взирал со стены на посетителей.

– Это Лами, – пояснил комиссар.

Но тут дверь растворилась, и на пороге показался блондин лет тридцати или чуть более того. У него был срезанный подбородок, фигура человека, который занимается спортом, и светлые, довольно близко поставленные глаза. Взгляд их обежал комнату, на мгновение задержавшись на Амалии, которая скромно держалась позади своих спутников.

– Мсье Ансельм, я комиссар Бюсси. Это инспектор Лемье и моя помощница. Она будет записывать наш разговор.

– Рад познакомиться с вами, баронесса Корф, – спокойно промолвил Эрнест, обращаясь только к Амалии, – хотя мне жаль, что нам приходится встречаться при таких обстоятельствах. – По его губам скользнула легкая улыбка.

…Когда они ехали сюда, комиссар успел кое-что рассказать об Ансельме, представив его как игрока, прожигателя жизни и довольно никчемного малого. Однако по всему выходило, что Бюсси сильно недооценил Эрнеста. Такие люди, подумала Амалия, только с виду ничего из себя не представляют, а на самом деле… На самом деле будет чудом, если им удастся вытянуть из него больше, чем он изначально вознамерился им рассказать.

– Прошу вас, присаживайтесь, – сказал Эрнест. – Насколько я понимаю, наш разговор будет долгим, – и он снова улыбнулся, обнажив безупречно ровные зубы.

Бюсси так и подмывало спросить, кто сообщил Ансельму о том, что в деле участвует баронесса Корф, но тот наверняка ушел бы от ответа. Впрочем, был это Майен или кто-то из Делотров, какая разница?

– Полагаю, вам известно, о чем я хочу с вами говорить, – начал Бюсси.

– Пока – нет, – спокойно ответил Эрнест, и в его голосе прозвенела насмешка, которую он даже не дал себе туда скрыть.

Комиссар нахмурился, и Амалия решила, что настала пора взять дело в свои руки.

– Вам известно, как был убит ваш отчим? – спросила она.

– Разумеется. Все подробности были в газетах, кроме того, вчера месье комиссар любезно просветил нас. – В словах Эрнеста не было и намека на иронию, но тем не менее каждая его фраза воспринималась как утонченное издевательство.

– Нас?

– Меня и маму. У нее случился нервный срыв, пришлось вызывать врача… – Эрнест дернул углом рта.

– Случившееся было для нее большим ударом?

– Да. Это вас удивляет?

– Значит, Антуан Лами был хорошим мужем?

– До некоторой степени – да. Щедрый, неглупый, вполне привлекательный мужчина…

– И богатый, – не удержался от колкости Бюсси.

– Полагаю, вам неизвестно, что по-настоящему он разбогател уже после того, как женился на моей матери, – холодно ответил Эрнест.

– Когда они поженились, кстати? – спросила Амалия.

– В 1908 году.

– То есть вы были еще ребенком? И как вы приняли своего нового отца?

– Ничего против него я не имел.

– Вот как? А мне доводилось слышать обратное.

– Тогда я ничего против него не имел, – с нажимом проговорил Эрнест, и его глаза колюче блеснули. – Позже я, разумеется, понял, что он далеко не ангел.

– Вам было известно о его пристрастиях?

– Он их и не скрывал.

– И от вашей матери тоже?

Эрнест Ансельм вздохнул.

– По правде говоря, я делал все, чтобы ей как можно меньше было известно, – наконец проговорил он. – Но…

– Она все узнавала от других, не так ли?

– Я пытался убедить ее, что это сплетни.

– Одним словом, отчим сильно осложнял вашу жизнь?

– Если вы ведете к тому, что моя мать могла его убить, то зря, – ледяным тоном промолвил Эрнест. – Поначалу, конечно, она страдала от его выходок, но потом привыкла.

– Вашу мать никто не обвиняет, – вмешался Бюсси. – Мы полагаем, что убийство вашего отчима связано с совершенно другим делом.

– Тогда с него и надо было начинать. Разве нет?

Теперь он глядел на гостей уже с нескрываемым вызовом.

– Хорошо, будь по-вашему, – сказала Амалия. – Расскажите нам о смерти Лили Понс.

– Что именно вас интересует? – Тон Ансельма стал на несколько градусов холоднее.

– Вы находились в замке Поршер, когда она умерла. Как вы узнали о ее смерти?

– Утром Савини не могла до нее достучаться. Дверь была заперта, мадам не отзывалась. В конце концов Савини вызвала мужа, и он взломал дверь.

– Вы присутствовали при этом?

– Разумеется. Мы все встревожились, хотя никто из нас не верил, что произошло что-то серьезное. Но когда мы вошли, то сразу увидели Лили. Она лежала на постели мертвая. В ее руке был револьвер.

– Она оставила какую-нибудь записку?

– Мы ничего не нашли.

– Спальня Жана Майена находилась рядом со спальней Лили. Как получилось, что он не слышал выстрела?

– Кажется, он крепко спал в ту ночь. Так или иначе, он сказал, что ничего не слышал.

Инспектор Лемье не говорил ни слова. Он сидел, сцепив руки, и размышлял, кем надо быть, чтобы лгать так просто, так легко, так вдохновенно. Эрнест Ансельм определенно мог дать сто очков вперед лжецам, с которыми Анри уже имел дело прежде. Этот молодой человек нравился инспектору все меньше и меньше.

Бюсси, который уже некоторое время ерзал на месте, не выдержал.

– Боюсь, вы не сказали нам того, что мы хотели услышать.

– Мне искренне жаль, что я разочаровал вас, комиссар.

– Бросьте, мсье Ансельм. Ваши увертки не приведут ни к чему хорошему. Нам известно, что имело место убийство. Так кто это сделал? Кто убил Лили Понс?

– Она сама, насколько я помню, – хладнокровно ответил Эрнест.

– Я думаю, что вы помните совсем другое, – мягко заметила Амалия. – Но вас связывает заговор молчания, в котором вы вынуждены участвовать. А может быть, у вас просто не хватает духу сказать правду.

– Даже если на мгновение предположить, что вы правы, – усмехнулся Эрнест, – должен вас разочаровать. Я ее не убивал.

– А ваш отчим?

Молодой человек поморщился.

– Если бы он пошел на убийство, то только по глупости. Или по какому-то роковому стечению обстоятельств. Нет, я не думаю, что он вообще мог кого-то убить.

– Какие отношения у него были с Лили?

– Хорошие, и даже очень.

– Вопрос стоял не об этом, мсье Ансельм, – тихо заметил Лемье. Эрнест повернулся к нему, словно только сейчас заметил его присутствие.

– Вы слишком много от меня требуете. Я не держал там свечку, если вы это имеете в виду.

– Да бросьте, – вмешался Бюсси. – Когда женатый мужчина в разгар войны уезжает из Парижа в гости к известной певице…

– Вы забываете, что он захватил с собой и меня, а значит, у него были вполне пристойные намерения. – Эрнест увидел, как сверкнули глаза Амалии, и выставил вперед ладонь. – Хорошо, хорошо, сударыня. Я готов признать, что Лили одно время была его любовницей, и никто из них этого не скрывал. Но прошу вас заметить, из этого вовсе не следует, что мой отчим должен был ее убить.

– Скажите, Лили Понс случаем не собиралась за него замуж?

– Он бы никогда на ней не женился, – без малейшего колебания ответил Эрнест.

– Почему?

– Большое удовольствие иметь жену, которая путалась с половиной Парижа, – пожал плечами молодой человек. – Понимаете, мой отчим был в определенном смысле чертовски консервативен. Если бы он женился, то только на честной женщине. Кроме того, вы почему-то запамятовали, что в то время он уже был женат.

– Он мог и развестись.

– Ради Лили? Никогда.

– Если Лили не собиралась замуж за вашего отчима, может быть, у нее были виды на кого-нибудь еще?

– Насколько я помню, у нее действительно был какой-то актер.

– Леон Жерве?

– Он самый. Кажется, она действительно была им увлечена, но все закончилось еще до того, как мы приехали в замок.

– Они что, расстались?

– Не совсем. Кажется, Лили обнаружила, что Леон ей изменяет.

– Да? И с кем же?

– С Евой Ларжильер, которая когда-то его вывела в звезды. Для Лили было крайне неприятно узнать, что ее обманывают с женщиной на двадцать лет старше, чем она сама.

– Ну что ж, – усмехнулась Амалия, – это доказывает, что либо та, которая старше, лучше, либо та, которая моложе, никуда не годится. Скажите, а какое впечатление Лили Понс вообще на вас производила?

– Она, конечно, не была красавицей, – помедлив, признался Эрнест. – Но она прямо-таки излучала обаяние. Она могла сказать немыслимую гадость, но таким милым тоном, что вы даже не думали на нее сердиться.

– Можно пример? – попросил Бюсси.

– Пример? Ну что ж… Однажды, когда мы сидели в столовой, зашел – не помню по какому поводу – разговор о детях. И Лили сказала, что терпеть их не может и что она даже рада, что ее сын умер и больше не докучает ей своим писком. Она, мол, так от него устала… – Он увидел выражение лица Амалии и поторопился объяснить: – Поймите, если бы я не слышал это своими ушами, я бы сам не поверил. И все же никто из тех, кто был тогда за столом, даже не подумал ей возразить, наоборот, кто-то даже улыбнулся…

– Собственно говоря, это был не ее сын, а ребенок сводной сестры, – сухо сказала Амалия. – И все же такие вещи нельзя говорить – даже в качестве шутки.

– В том-то и дело, что Лили было можно все, – спокойно ответил Эрнест. – Она всегда говорила, что ей вздумается, но таким тоном, с такими очаровательными ужимками, что никто на нее не обижался. По крайней мере, никто из мужчин.

– А женщины?

– Женщины? Гм… Боюсь, что они все дружно ее ненавидели.

– Потому что она нравилась мужчинам?

– Не только. По-моему, ей нравилось злить представительниц своего пола. Она просто наслаждалась, когда выводила их из себя.

– Из ваших слов вроде бы следует, что характер у нее был крайне непривлекательный, – заметил инспектор.

– Я уже говорил, что эта женщина была сплошное обаяние, – терпеливо проговорил Эрнест Ансельм. – И кто испытал это обаяние на себе, тот уже не обращал внимания на ее характер.

– Скажите, вы сами были в нее влюблены?

– Боюсь, я не был готов забыть, что она принадлежала к числу тех девиц, которые причиняли неприятности моей матери, – парировал молодой человек.

– То есть она вам не нравилась?

– Как может не нравится человек, в котором столько огня? Если бы она не покончила с собой и если бы я застрял в замке еще ненадолго, боюсь, мне пришлось бы послать свои принципы к черту.

– Она вас завлекала?

– Я бы сказал, она завлекала всех мужчин вокруг. Это нечто вроде привычки или рефлекса, называйте как хотите.

– Я хотел бы уточнить кое-что, – вмешался Анри. – Зачем отчим вообще взял вас с собой в гости к Лили?

– Он считал, что мне необходимо развеяться. В Париже во время войны было не слишком весело.

– Или он хотел возобновить отношения с Лили, а вы должны были в случае чего подтвердить матери, что между ними ничего не было?

– До чего же вы въедливы, – вздохнул Эрнест. – Вы так спрашиваете меня, словно я знаю, что у моего отчима было в голове. По-моему, его забавляла мысль свести меня с Лили. Он лелеял мысль воспитать меня по своему вкусу… сделать из меня некое подобие себя самого. Только вот такие щенки, как я, Лили никогда по-настоящему не интересовали. Она называла щенками слишком молодых людей, – пояснил Эрнест, – вроде меня или Жана Майена. Этот дурачок вообще был от нее без ума…

– Он сильно ее ревновал?

Замечательная постановка вопроса, помыслил Анри, с уважением глядя на Амалию. Не ревновал ли вообще, а сильно ли ревновал – чувствуете разницу?

– Он даже не пытался ее ревновать, – без малейшего колебания ответил Эрнест. – Жан, знаете ли, такой книжный юноша. Он в детстве болел, постоянно лежал в постели и только и делал, что читал книжки. По-моему, он вообразил, что встретил Прекрасную Даму, только вот на эту роль он избрал совершенно неподходящую особу – я говорю о Лили, конечно. Вряд ли Жан это понимал, хотя я не исключаю, что он просто не обращал на реальность внимания – ему вполне достаточно было его фантазий.

– Если бы Лили Понс убили и вам пришлось бы указать на убийцу, о ком вы бы подумали в первую очередь? – спросила Амалия.

– Умно, – пробормотал Эрнест, потирая рукой подбородок и пристально глядя на Амалию, – очень умно. Думаю, я бы поставил на Андре Делотра.

– Почему?

– Потому что он такой сухарь и такой правильный – даже жене не изменяет. Человек не может быть настолько правильным. Это во-первых, а во-вторых, после смерти Лили они с братцем и адвокатом Гийо провернули славную штуку с завещанием.

– Тогда, может быть, ее убил Жером Делотр? – поинтересовался Анри.

– Жером? – Эрнест задумался. – Нет. Этот человек не на своем месте и не в своей тарелке. Он с детства мечтал стать художником, но родители настояли, чтобы он занялся бизнесом. В результате в мире стало одним плохим художником меньше и одним плохим дельцом больше. Тем не менее он понемногу продолжает рисовать и, как и всякий художник, способен убить лишь того, кто скажет, что его картина никуда не годится. Кроме того, он без ума от импрессионистов и тратит кучу денег на покупку их работ. Впрочем, вам, наверное, все это неинтересно…

– Почему его жена Одетта поселилась тогда не в замке, а в деревне? – спросил Бюсси.

– Потому что Лили не пожелала ее видеть. Одетта считала ее потаскухой и не скрывала, что именно о ней думает.

– Тогда зачем Жером принял приглашение и поехал без жены?

– В то время они с братом серьезно зависели от Лили. Робер оказывал поддержку их бизнесу, а безутешная вдова… Словом, она дала им понять, что поможет братьям, но только если они будут ее уважать. Кажется, именно так она и выразилась. Одним словом, Жером никак не мог позволить себе ссору с ней.

– Мне почему-то кажется, что Лили была не из тех людей, которые не станут лишний раз злоупотреблять своей властью, – заметил Бюсси.

– Вам кажется совершенно правильно, комиссар. Только учтите, что, если сейчас вы и баронесса станете расспрашивать меня, не было ли в замке Поршер душераздирающих сцен, не топал ли кто ногами и не грозился ли лишить мадам жизни, я отвечу только одно: ничего такого не было. Лили действительно выставляла Делотров на посмешище, но делала это очень артистически, даже театрально. Словно они были актерами, а мы – зрителями.

– Она играла с ними, как кошка с мышью?

– Она была очаровательна и безжалостна. Боюсь, это все, что я могу сказать. Такое у меня осталось общее впечатление.

Амалия пристально посмотрела на него.

– Вы, конечно, не скажете нам правду о том, что произошло в замке той ночью.

– Не вижу смысла этого делать, – спокойно промолвил Эрнест, стряхивая с рукава какую-то невесомую пылинку. – И дело тут вовсе не во мне, а в отце Жана Майена. У министра хватает врагов, и он никогда не даст им в руки такое оружие против себя, как убийство, в котором оказался замешан его сын.

– Тем не менее вам, вероятно, будет небезынтересно узнать, что некий одержимый одного за другим устраняет тех, кто был той ночью в замке, – сказал комиссар Бюсси. – Этот же человек, как мы считаем, убил вашего отчима.

– И мы должны предупредить вас, – добавил Анри, – что он может явиться и за вами.

– За мной? – изумился Эрнест. – С какой стати?

– Потому что вы тоже были там и тоже солгали. Вы покрываете убийцу, мсье Ансельм, значит, вы все равно что соучастник.

Эрнест надменно распрямился.

– Я никого не боюсь, – заявил он.

– Никто в этом не сомневается, – заметил Бюсси с показным добродушием, – но все же постарайтесь быть осторожнее. Нам вовсе не улыбается найти вас однажды в виде трупа, когда на зеркале поблизости будет красоваться номер шесть, выведенный красной помадой.

– Кстати о номерах, – вмешался Лемье. – Скажите, мсье Ансельм, вы в последнее время не получали никаких писем странного или угрожающего содержания?

– Нет.

– А ваш отчим?

– Он ни о чем таком не упоминал. Впрочем, можно спросить у его секретаря. Отчим читал далеко не все письма, которые ему приходили.

Секретарь – подвижный малый с физиономией бонвивана, тщетно пытавшийся придать своему лицу выражение скорби, – вскоре явился и объяснил, что последние дни он был занят, поэтому не успел разобрать недавнюю почту.

– Чем вы были заняты, любезный, – устраивали ему свидания в гостинице? – желчно спросил Эрнест. – Несите сюда письма, мы сами их просмотрим.

Оказалось, что каждый день к миллионеру приходило по несколько сотен самых разных посланий. Здесь были деловые письма, приглашения, многочисленные письма с просьбами о деньгах и пожертвованиях и поистине душераздирающая история о том, как женщина родила четырнадцать детей, после чего обнаружила, что ей нечем их кормить. Если великодушный Антуан Лами не поможет ей, причем немедленно, несчастной матери только и остается, что броситься с моста вниз головой.

– Не думаю, что вы найдете то, что вас интересует, – сказал Эрнест, глядя на полицейских и Амалию, которые разрезали конверты и знакомились с их содержимым. – К чему загодя слать угрозы, ведь это наверняка спугнет жертву?

Бюсси распрямился на своем стуле. Глаза комиссара сверкнули.

– Можете больше не искать… Я нашел.

– Письмо? – изумился Эрнест. – Это что, правда?

– А вы полагали, что мы выдумываем? – задорно парировал Анри. – Что там, комиссар?

– Отправлено из Ниццы, вскоре после убийства Рошаров. – Бюсси нахмурился. – Текст напечатан на машинке, как и адрес. Простой лист бумаги без всяких знаков… Н-да. Будем надеяться на отпечатки пальцев, хотя в последнее время о них столько пишут… Конечно, если убийца не совсем глуп, он позаботился о том, чтобы не оставить никаких следов.

Эрнест Ансельм заерзал на стуле. Молодой человек как-то разом утратил свою самоуверенность.

– Может быть, вы все же прочтете, что там написано? – не выдержав, потребовал он.

– Тут всего несколько строк, – усмехнулся Бюсси. – Но тон чертовски решительный. – И он прочитал, выразительно подчеркивая голосом каждое слово: – «Если вы не скажете правду о том, кто убил Лили Понс, то вскоре присоединитесь к ней».

Глава 16

Женщина с веером

Когда полицейские и Амалия садились в машину, Анри не удержался и спросил:

– Вы еще не отказались от мысли расследовать убийство Лили Понс? По-моему, это была на редкость омерзительная особа.

– Не путайте понятия, Анри, – сказала Амалия. – Она была бы омерзительной, если бы убивала детей. А так – она была просто глупа и молола всякий вздор, упиваясь тем, что ни у кого не хватает смелости одернуть ее и поставить на место. Когда цинизм входит в моду, даже зяблики начинают корчить из себя бывалых коршунов. В конечном итоге все это вздор и чепуха… хотя я не удивлюсь, если причина ее смерти окажется такой же глупой, как она сама.

– Должен сказать, что я не считаю деньги такой уж глупой причиной, – заметил Бюсси. – Да, коллега, я придерживаюсь вашей точки зрения: если Лили Понс убили, то только из-за денег.

– Доведем расследование до конца – увидим, – заметила Амалия. – А пока едем к Делотрам. Полагаю, удобнее всего будет начать с Андре Делотра, по старшинству.

– Я уже встречался с этим сухарем вчера, – поморщился инспектор. – На редкость упертый малый. Ничего нового он вам не скажет, это пустая трата времени.

– А вы и не будете разговаривать с ним, – отозвалась Амалия. – Разговаривать буду только я, а вы подождете меня в машине. Да, и мне понадобится это замечательное письмо. Судя по всему, жертвам рассылается один и тот же текст – помните обгорелые кусочки, которые мы нашли у Савини Рошар?

– Я уже обратил на это внимание, – кивнул Анри. – И тут и там слово «скажете», «Лил» – начало имени Лили, «прис» – начало «присоединитесь»… Очень лаконично и, я бы сказал, угрожающе. – Он усмехнулся.

– Как по-вашему, есть хотя бы слово правды в том, что Эрнест Ансельм рассказал о гибели Лили Понс? – спросил Бюсси. – Я имею в виду, как они ее обнаружили и прочее.

– Возможно, что убийство действительно имело место в спальне, а не где-нибудь еще, – сказала Амалия. – И еще вы заметили, что из слуг он упомянул только чету Рошаров? Скорее всего, они действительно появились на месте вскоре после убийства. Но насчет всего остального я вовсе не уверена.

– А вот и дом старшего Делотра, – сказал комиссар, выруливая на узкую улочку. – Обратите внимание, как снаружи все скромно.

– Зато внутри роскошь и ничего, кроме роскоши? – предположил Анри.

– О-о, тут вы не угадали, – улыбнулся Бюсси. – Делотры богаты, но обстановка у них достаточно скромная. Только одна комната обставлена в стиле модерн, со всеми этими изгибами и цветочными орнаментами – наверное, жена дала себе поблажку. Кроме того, сударыня, должен вас предупредить, что у них презлющий кот, который на всех кидается. Такой черный лохматый паршивец – будьте с ним осторожнее. У меня после вчерашнего визита возникло подозрение, что Делотры держат его вместо собаки.

В гостиной, где через несколько минут оказалась Амалия, не было никакого намека на модерн. Зато кот действительно имелся – черный, как уголь, здоровенный и с невероятными желтыми глазами. Лежа на кресле, он злобно покосился на Амалию, фыркнул и отвернулся.

Прошло пять минут. Большие часы мерно тикали. Наконец за дверями послышались чьи-то неторопливые шаги – нарочито неторопливые, мелькнуло в голове у Амалии, и Андре Делотр переступил порог.

Хозяин дома носил очки, а еще он был лыс, морщинист и скучен, как таблица умножения, напечатанная мелким шрифтом на серой бумаге. Войдя в комнату, он первым делом покосился на кота, словно тот обязан быть проявить все свои таланты и выгнать незваную гостью, но не справился с заданием.

– Полагаю, вам уже все известно обо мне, – начала Амалия, – и мы можем перейти прямо к делу. Вы не получали в последние дни ничего подобного?

И она поднесла листок с письмом прямо к лицу Андре Делотра.

– Бо… боже мой! – вырвалось у хозяина, когда он дочитал текст до конца. – Я так и знал… так и знал! Эта женщина всю жизнь причиняла нам одни неприятности! – Он повысил голос. – Люсьенн! Люсьенн! Подойди сюда, пожалуйста…

В дверь проскользнула худая настороженная дама с выщипанными бровями. Войдя, она метнула на Амалию типично женский оценивающий взгляд, однако Люсьенн, очевидно, пришлось признать, что и одежда, и сумочка гостьи были выше всяких похвал, потому что лицо хозяйки сделалось еще более кислым.

– Это письмо было отправлено Антуану Лами незадолго до того, как его убили, – сказала Амалия. – И у нас есть все основания полагать, что оно не последнее.

В следующее мгновение она увидела устремленные на нее злые женские глаза.

– Мы не имеем никакого отношения к смерти этой мерзавки, – проговорила Люсьенн, чеканя слова.

– Я искренне рада за вас, но, боюсь, нам все же придется разобраться, что там произошло, – заметила Амалия. Кот зашипел и замотал головой, злобно скалясь. – Вы показывали его ветеринару?

Брови Андре Делотра поползли вверх.

– Э… да, разумеется.

– Покажите еще одному, – посоветовала Амалия. – Кажется, у него болит зуб, причем сильно.

Теперь хозяева смотрели на нее так, словно ожидали увидеть в своем жилище вождя племени людоедов, а вместо этого столкнулись с особой, приятной во всех отношениях. Впрочем, хозяин дома вскоре опомнился.

– Разумеется, мы отвезем Уголька к врачу, хотя я не думаю… Может быть, нам лучше сесть? – спохватился он.

И они устроились за столом – Амалия с одной стороны, супруги напротив. Они явно готовы были выступить против нее объединенным фронтом. Еще очевиднее было то, что эти люди никогда никому не нравились с первого взгляда, и даже более того – вероятно, они не нравились никому вообще. Они шли по жизни, крепко поддерживая друг друга, без большой любви, даже без особой неприязни, питаясь лишь нелюбовью, которую испытывал к ним остальной мир. Но не все было так просто с Делотром и его женой, раз в доме скрывалась комната, обставленная в прихотливом стиле модерн, и раз у них имелся кот с таким прелестным прозвищем, как Уголек.

– Мы вас слушаем, – сказала Люсьенн.

Амалия сказала то, что, как она считала, им было необходимо знать, – что какой-то маньяк убивает тех, кто находился в одном доме с Лили Понс в ночь ее самоубийства, и поэтому следствию придется еще раз вернуться к обстоятельствам ее смерти.

– Да ничего особенного в них нет, – сказал Делотр с явным раздражением. – Утром Савини не смогла достучаться до хозяйки, вызвала мужа, он взломал дверь… Мы вошли и увидели Лили. Она лежала на кровати с револьвером в руке. Голова у нее была прострелена…

– А что вы запомнили? – спросила Амалия, обращаясь к хозяйке.

Та повторила рассказ мужа, и почти в тех же выражениях.

– Странно, что вы все рассказываете одно и то же, – задумчиво заметила Амалия. – И вы, и Эрнест Ансельм…

– Я не понимаю вас, – сказал Делотр после легкой паузы.

– Видите ли, это как читать книгу – один и тот же текст разные люди воспринимают по-разному и запоминают разные подробности. То же самое и с событиями, каждый свидетель передает их по-своему… Один скажет, что преступник был блондином высокого роста, другой будет настаивать, что он низенький брюнет, хотя речь идет об одном и том же человеке. А вы все повторяете одно и то же. – Амалия пристально посмотрела на своих собеседников. – Буду откровенна – я не верю ни одному слову из того, что вы мне сказали.

Муж и жена переглянулись. Какую-то долю мгновения Амалия была склонна верить, что они все же расскажут ей правду или хотя бы намекнут, в чем там было дело. Но вот Андре Делотр повернулся к ней, и она увидела все то же непроницаемое лицо, сжатые губы и упрямые глаза за тяжелыми стеклами очков.

– Мы чрезвычайно сожалеем, госпожа баронесса… Но нам нечего добавить.

Амалии было нечего терять, и она пустила стрелу наугад.

– Лили Понс убил Жан Майен?

От нее не укрылось, что Люсьенн вздрогнула и оглянулась на мужа, словно ища у него защиты.

– Боюсь, что…

– Поэтому министр предпринимает колоссальные усилия, чтобы помешать расследованию? Полно, мсье Делотр. Я пришла к вам одна, я не официальное лицо, мне можно сказать…

– Мы не можем отвечать за то, что сделал Жан, – хрипло проговорила Люсьенн.

Амалия все-таки вырвала у них признание. Другой вопрос, насколько ему можно было верить, учитывая все обстоятельства. Хотя, если бы кто-то из Делотров убил Лили Понс, вряд ли могущественный министр стал бы так рьяно их покрывать.

И, конечно, муж и жена сразу же отказались бы от своих слов, если бы тот же вопрос задал комиссар Бюсси или кто-то из полиции.

– У меня будут к вам две просьбы, – сказала Амалия. – Во-первых, я прошу вас тщательно просматривать почту и в случае, если вы обнаружите там схожее послание, немедленно дайте нам знать. От этого может зависеть ваша жизнь, потому что этот месье, кем бы он ни был, вовсе не шутит. И во-вторых, – она оглянулась на кота, который снова зашипел, как продырявленный огнетушитель, – пожалейте Уголька и отведите его к ветеринару. Он же просто мучается, бедняжка.

И, попрощавшись с хозяевами, она удалилась.

– Я же сказал – они не будут долго с вами беседовать, – проворчал Бюсси, когда Амалия села в машину.

– То, что я хотела узнать, я узнала, – ответила Амалия, возвращая ему письмо. – Лили Понс убил Жан Майен. По крайней мере, Андре Делотр и его жена в этом уверены.

– Они так вам сказали? – полюбопытствовал Анри.

– Нет. Они боятся. Но косвенно они подтвердили, что это был он.

– Я им не верю, – заявил инспектор. – Жан Майен ничего не выиграл от убийства Лили Понс, в то время как Делотры провернули аферу и вернули себе деньги брата. Андре Делотр лжет, чтобы скрыть свое участие в этом деле – или участие кого-то из близких: жены или Жерома.

– Вот как раз Жером сейчас меня и интересует, – заметила Амалия. – Едем к нему. Чрезвычайно удачно, что у нас в руках оказалось письмо нашего одержимого – страх как нельзя лучше развязывает языки, и грех будет этим не воспользоваться.

– Вы тоже заметили, как занервничал Ансельм, едва увидел текст? – спросил Бюсси. – А ведь за несколько минут до этого он едва снисходил до ответов на ваши вопросы, сударыня.

– Сейчас меня интересует не Ансельм, а Жан Майен. Скажите, комиссар, возможно ли вызвать его для допроса?

Бюсси метнул на Амалию хмурый взгляд.

– Боюсь, что министр твердо намерен не дать нам даже увидеться с его сыном. Вчера меня даже не пустили на порог под тем предлогом, что Жан тяжело болен и не может сейчас ни с кем разговаривать. Если я стану настаивать, будьте благонадежны, они принесут официальную справку, подписанную лучшим врачом, о том, что Жан находится при последнем издыхании. И к тому же не исключено, что меня заодно попытаются обвинить в превышении полномочий.

– Больше вопросов не имею, – промолвила Амалия так вежливо, что оба полицейских покосились на нее с невольным подозрением.

– У вас есть какая-то мысль, как разговорить Майена? – не выдержал Анри.

– У меня много разных мыслей, – уклончиво ответила Амалия. – Пока посмотрим, что скажет Жером Делотр.

Младший брат принял ее в кабинете, где стояла поникшая пальма, а на стене висел портрет молодой золотоволосой женщины. Голова ее была повернута так, что лица почти не было видно. В руке у дамы был красный веер с красными маками, на каркасе эбенового дерева, и это черно-красное пятно притягивало взгляд всякого, кто оказывался в комнате. Манеру художника безошибочно узнал бы всякий, кто мало-мальски интересуется искусством.

– Да, это Ренуар, – самодовольно подтвердил хозяин, заметив, что Амалия смотрит на портрет.

Жером Делотр был ниже своего брата, плешив, склонен к полноте и чрезвычайно улыбчив. Никому и никогда не пришло бы в голову, что такого добродушного месье можно опасаться. Он располагал к себе с первого взгляда – но Амалия по опыту знала, как могут быть опасны люди, которые вовсе не производят впечатления преступников.

– Скажите, – начала Амалия, – в последнее время вы не получали таких писем?

И она показала Жерому листок с напечатанным на нем текстом. Улыбка тотчас же исчезла с лица ее собеседника, глаза стали настороженными.

– Боже мой… – удрученно проговорил Жером, качая головой. – Поверите ли, в последние годы не было ни дня, когда бы я не жалел, что вообще познакомился с Лили Понс!

– Не поверю, – спокойно отозвалась Амалия. – Я думаю, вы забыли про нее, как только она умерла. Люди вообще очень легко забывают зло, которое причинили другим.

– Да? И какое же зло я причинил этой особе?

– Вам это известно лучше, чем мне, месье. Вы согласились замолчать обстоятельства ее смерти, потому что были уверены, что за нее никто не вступится. А может быть, тут не только умалчивание, ведь вам ее исчезновение было только на руку.

Жером Делотр тихо вздохнул и оглянулся на портрет, словно ища у него поддержки.

– Пытаетесь обвинить меня в убийстве? У вас ничего не выйдет.

– Потому что все доказательства уничтожены?

– Нет. Потому что я ее не убивал.

– Тогда кто это сделал?

– Понятия не имею. Может быть, покойный Лами, может быть, Жан Майен.

– Я вам не помешаю?

С этими словами в дверь вошла дама средних лет, с хищным профилем, прекрасно одетая, с множеством браслетов на руках, которые шелестели при каждом ее движении. Она не улыбалась, а скорее скалила зубы. Ее голубые глаза горели любопытством, к которому примешивался легкий вызов. Жером шевельнулся в кресле.

– Одетта, к нам баронесса Корф, которая занимается этим делом… Кажется, наша полиция уже ни на что не годится, – добавил он со слабой улыбкой. – Это моя жена, Одетта.

– Я очень рада, что вы пришли, – вмешалась Амалия, пресекая поток неискренних любезностей, готовый сорваться с губ хозяйки. – Мы как раз говорили о Лили Понс.

– Какой-то сумасшедший всех убивает, – кисло промолвил Жером. – Шлет совершенно безумные письма…

Одетта поглядела на Амалию так, словно та была виной всему происходящему. Тонкие накрашенные губы мадам Делотр сжались. Гремучие браслеты соскользнули к локтю, когда хозяйка, очевидно, машинально поправила бриллиантовую сережку в ухе.

– Все это чрезвычайно неприятно, – сказала Одетта. – А его нельзя поймать и казнить?

– Комиссар Бюсси как раз этим занимается, – сказала Амалия. – Но ему приходится нелегко, потому что все что-то скрывают.

– Ну, мне-то скрывать нечего, – со злым смешком промолвила Одетта. – Бедный Робер совершенно потерял голову от этой девки и переписал завещание на нее и сына. Когда сын погиб, мадам оказалась единственной наследницей, и тут она решила, что может делать с нами все, что угодно. Она вела себя, как зарвавшаяся хамка, но, к счастью, это скоро закончилось.

– Одетта… – пробормотал смущенный муж.

– Вы ведь находились тогда в деревне, не правда ли? – спросила Амалия.

– Да, потому что она заявила, что не желает меня видеть, а я не хотела оставлять Жерома ей на растерзание.

– Вы бывали в замке?

– Я пришла туда, только когда она умерла.

– И что?

Одетта грациозно пожала плечами.

– Когда видишь тело человека, который отравлял тебе жизнь, всегда удивляешься, какой он после смерти тихий и незаметный. – Ее глаза сверкнули. – Что? Вы предпочли бы услышать, что я жалела о ней? Но вы бы все равно мне не поверили.

– А кто-нибудь жалел о ней? – внезапно спросила Амалия.

– Жан заливался слезами, у него была настоящая истерика. Адвокат произнес целую речь о том, какое случилось несчастье, и прочее в таком же духе. Но вообще, кроме Жана, никто о ней не жалел.

– Кому принадлежит идея с револьвером? – с любопытством спросила Амалия.

Жером Делотр выразительно покачал головой, призывая жену к молчанию.

– Сударыня, мы уже и так сказали вам больше, чем следует. Боюсь, это все, чем мы можем вам помочь.

– Лили Понс убил Жан Майен? Поэтому у него была истерика?

Одетта поморщилась.

– Я не верю, что это он, – сказала она наконец.

– Мы говорим о самоубийстве, а не об убийстве, – поспешно вмешался Жером. – Я уже говорил и повторяю снова: ни о каком убийстве не может быть и речи. Если комиссар Бюсси…

– Если одержимый вас убьет, – весьма неучтиво прервала его Амалия, – комиссар Бюсси, разумеется, будет расследовать вашу смерть в общем порядке. Можете даже не сомневаться.

В кабинете наступило молчание.

– За что я люблю Ренуара, – пробормотал Жером, глядя на портрет так, словно он один мог его спасти, – так это за то, что его работы пропитаны солнцем. Даже когда он рисует пасмурный день – вспомните «Зонтики», к примеру, – его картина все равно излучает свет. – Он вздохнул. – Хотел бы я знать, о чем думала прекрасная незнакомка с красным веером, когда он ее рисовал. За это полотно я выдержал настоящее сражение…

Амалия ослепительно улыбнулась и поднялась с места.

– Это не незнакомка, месье. Это я, – сообщила Амалия. Одетта открыла рот и недоверчиво уставилась на нее. – И могу вам сразу же сказать, что на последних сеансах я так устала, что уже ни о чем не думала… Полагаю, мне не надо говорить, что если вы найдете в почте письмо, похожее на то, которое получил Лами, вам лучше незамедлительно связаться с комиссаром. Всего доброго, мадам, и вам, месье.

И, посмеиваясь про себя, она вышла с высоко поднятой головой.

Глава 17

Леон Жерве

– У вас довольный вид, – заметил Анри, когда Амалия села в машину. – Удалось узнать что-нибудь? Это все-таки Жан Майен?

– Это может быть Жан Майен, – поправила его Амалия. – Но у меня сложилось впечатление, что на самом деле никто толком не знает, что там произошло.

– Как можно находиться в доме, где произошло убийство, и ничего не знать? – проворчал Бюсси.

– Могут быть разные обстоятельства, – Амалия поморщилась. – Пока факты таковы: едва услышав о Жане Майене, все начинают нервничать, Бернара Клемана никто даже не упоминает, Антуана Лами, судя по всему, считают вполне способным на преступление… что еще? Да, и никто особо не отрицает, что имело место убийство, а не самоубийство. У министра Майена много врагов?

– Он чрезвычайно изворотлив, – подумав, ответил Бюсси. – И ухитряется всем быть полезным. Неделю назад он произнес сочувственную речь с левых позиций, а в прошлом месяце был настолько правым, что даже неловко становилось.

– Вы имеете в виду, – вмешался Анри, – что пока Майен на своем посту, нам не дадут расследовать дело?

– По-моему, это очевидно, – сказала Амалия. – Ладно, будем пока действовать по обстоятельствам. Во-первых, нужно попытаться разговорить доктора Анрио. Это значит, что кому-то придется ехать в Дижон. Затем Клеман – если одержимый еще не добрался до него, нужно его найти. Кроме того, не забываем Жанну Понс, Жака Бросса и Леона Жерве. Если все вещи Лили попали к сводной сестре, надо уточнить, не пропали ли какие-то ценности. Жак Бросс вряд ли что-то видел в ту ночь, учитывая его состояние, но, может быть, он слышал что-нибудь полезное для нас. Леон Жерве – жених Лили, посмотрим, какого он мнения о происшедшем. Если Мари Флато объявится, ее тоже надо будет допросить. И самое главное – хорошо бы найти мстителя до того, как он прикончит следующего свидетеля. Если он доберется до Жана Майена раньше нас, возможно, мы вообще никогда не узнаем правды. Хотя…

Она умолкла и задумалась о чем-то, хмуря тонкие выгнутые брови.

– Боюсь, я не могу сейчас отлучиться из Парижа, – промолвил комиссар извиняющимся тоном.

– Я могу поехать в Дижон, – подал голос Анри. – Но мне нужны полномочия.

– Они у тебя будут, – отозвался Бюсси. – А я пока продолжу работу здесь.

Молодому инспектору не понравилось, что комиссар выразился в единственном числе, словно Амалии тут не было и она не принимала в расследовании никакого участия. Однако он ничего не сказал и стал смотреть в окно на пролетающие мимо дома.

На ближайшем перекрестке машину остановил полицейский и, отдав честь, сообщил, что префект везде ищет комиссара Бюсси и срочно хотел бы с ним поговорить.

– Черт, – буркнул комиссар, морщась. – Опять начинается. Они готовы на все, лишь бы прикрыть это дело.

– Высадите меня на следующей улице, – попросила Амалия. – Там как раз живет Леон Жерве. Ждать меня не надо, я вернусь домой сама.

Бюсси рассыпался в извинениях. Амалия пожелала ему удачи в беседе с префектом и вышла. Машина уехала, увозя обоих полицейских.

Актер оказался дома, и Амалия написала на своей визитной карточке несколько строк о том, по какому делу желала бы с ним встретиться. Горничная удалилась, и Амалия получила возможность беспрепятственно осмотреться. Гостиная была обставлена резной черной мебелью, которая кому-то могла показаться оригинальной, но гостья сочла ее попросту гнетущей. Амалия всегда считала, что по вещам можно многое сказать об их хозяине, и то, что она видела, позволяло предположить, что Леон Жерве принадлежит к людям, которые стремятся выделиться любой ценой, не очень думая о том, что порой это производит странноватое впечатление. На столах, комодах и стенах красовалось множество фотографий и портретов знаменитого актера в разных ролях, а также в повседневной одежде. Среди улыбающихся, позирующих и неотразимых Леонов Жерве почти затерялись две чужие карточки с автографами – один от Сары Бернар, другой от Режан[6]. Помимо них, в комнате имелись японские шкатулки, китайские вазы, севрский фарфор и шкаф, набитый книгами в дорогих переплетах. Но тут Амалия уловила, что она в комнате больше не одна, и быстро обернулась.

В дверном проеме стоял хозяин апартаментов – симпатичный черноглазый брюнет, излучающий типично актерское профессиональное обаяние. Амалия никогда прежде не видела, чтобы мужчина носил по два-три кольца на каждом пальце и на обеих руках. Только большие пальцы были свободны от украшений, прочие сверкали бриллиантами, сапфирами, рубинами и дорогими печатками. Костюм Леона мог показаться безупречным, если бы не галстук кричащих тонов с булавкой таких громадных размеров, что даже настоящий бриллиант на ней казался неуместной фальшивкой. Весь облик Жерве словно говорил: да, я когда-то был беден, но теперь имею все, что захочу, и намерен ни в чем себе отказывать, нравится вам это или нет.

– Госпожа баронесса? Наслышан, наслышан о вас! Значит, вы тоже расследуете это дело? Ах, бедная Лили! У меня душа не на месте всякий раз, когда я о ней думаю…

У него была подкупающая улыбка, бархатный голос и взгляд такой глубины и проникновенности, что перед ним не смогла бы устоять ни одна женщина. Амалия знала, что у Леона репутация сердцееда, которую он поддерживает всеми доступными способами, и приготовилась к тому, что разговор выйдет не из легких. Пока он напоминал ей пустоголового павлина, занятого исключительно собой и своим роскошным хвостом, а из таких людей редко выходят хорошие свидетели. Как правило, они эгоистичны, малонаблюдательны и не способны заметить то, что творится у них под носом, если это не имеет отношения к ним лично.

– У меня уже побывала полиция, – добавил Леон, подводя гостью к самому лучшему креслу в комнате. – Потрясающие люди – они считали, что я могу быть причастен к убийству Лами и других… А если бы у меня не было алиби, тогда что?

– Тогда вас бы задержали, – в тон ему ответила Амалия, – и вы бы получили дополнительную рекламу. Первый актер Франции обвиняется в серийном убийстве – что может быть интереснее?

– Сдаюсь, сударыня, вы видите меня насквозь, – вздохнул Леон, принимая смиренный вид. – Ай, ай, ай! Но, к сожалению, я никого не убивал. Хотя, может быть, стоило бы.

– Почему?

– Потому что они все мерзавцы, вот почему, – спокойно ответил актер, не сводя с Амалии испытующего взгляда. – Бьюсь об заклад, вам это известно не хуже меня. Увы, я скучный законопослушный гражданин, который убивает только на сцене по указке автора пьесы. К тому же надо признать, что никакая месть все равно ничего не изменит. Лили убили, и ее уже не воскресить.

– Скажите, как вы познакомились с Евой Ларжильер? – спросила Амалия.

Леон явно удивился. Он склонил голову набок и, растопырив пальцы, задумчиво поглядел на свои кольца. Вид у него в эти мгновения был вдохновенно философский.

– С Евой? Не понимаю, почему это вас интересует… Я выступал в цирке.

– Вы из цирковой семьи?

– Хм. Не совсем. Я найденыш, циркачи меня подобрали и, в общем, усыновили. На одно из наших представлений пришла Ева с каким-то знакомым. Она была в плохом настроении, но наше представление ей понравилось. Потом она зашла за кулисы, и мы с ней разговорились. Вообще она никогда не строила из себя звезду, хотя имела на это право… После пяти минут беседы мне уже казалось, что я знаю ее всю жизнь. Среди прочего она сказала, что в новой пьесе нужны статисты. Оказалось, что выходить надо в те вечера, когда я свободен. Платили, конечно, мало, но все-таки… Так я попал в театр. Потом Ева попросила автора приписать мне пару строк… Если у вас есть хотя бы одна фраза, – пояснил Леон, – вы уже считаетесь актером, и ваше имя ставится на афишу. Самым мелким шрифтом, конечно, но ставится… Так вот, когда я увидел свое имя на театральной афише, я понял, что вот оно, мое призвание. Несколько месяцев я играл маленькие роли, а потом партнер Евы сломал ногу, и я получил его роль. После премьеры я проснулся звездой… то есть так обычно говорят, но, вы знаете, так оно и есть. Вчера ты был один из многих, а сегодня на вершине славы… Эх, да что там говорить!

– То есть все шло хорошо, а потом вы встретили Лили Понс. Так?

Леон, прищурясь, взглянул на свою собеседницу.

– Ну-у… Как вы это произнесли… – Он откинулся на спинку кресла и посерьезнел. Некоторое время актер молчал, покусывая губы. – У нас с Евой было не все очень хорошо, – проговорил он наконец своим завораживающим голосом. – То есть тогда мне так казалось. И дело не только в том, что она была гораздо старше меня. Когда она была в настроении, то держала весь зал, но стоило ей немного распуститься, и все – пиши пропало. Она не любила учить текст и постоянно несла отсебятину. Авторы выходили из себя, актерам приходилось под нее подстраиваться… Потом, ее злило, что люди не считают ее серьезной актрисой. Мы тут во Франции посмеиваемся над Комеди Франсез, пыльная классика и все такое, но ведь лучше театра никто так и не придумал. С Евой вообще было непросто… Помню, однажды на гастролях она сломала зуб, а ее дантист был далеко. Пришлось чуть ли не всю пьесу перекроить, чтобы публика видела ее лицо только с одной стороны. Ну и… Словом, приблизительно в это время я встретил Лили. С ней было гораздо легче, она не устраивала истерик, не страдала перепадами настроения, не кричала по поводу и без повода, что ее жизнь проходит впустую… Мы собирались пожениться, но тут началась война, меня призвали…

– В переводчики, насколько мне известно.

– О! Знаете, переводчики тоже были нужны…

– Особенно такие, которые не знают иностранных языков. Скажите-ка, если у вас с Лили была такая любовь, как получилось, что она вышла замуж за Робера Делотра?

Леон усмехнулся.

– Лили вышла замуж из-за денег. Я в ту пору не бедствовал, конечно, но Делотр был миллионером, он мог предложить ей куда больше, чем я. У нее, как у всех, кто выступает на сцене, была заветная мечта: иметь свой театр. Свой собственный, чтобы не зависеть от импресарио и диктата театральных директоров. Делотр обещал ей помочь, и это все решило. Правда, когда они поженились, он не торопился выполнить свое обещание, потому что мало того, что надо вложить большие деньги, ведь по-настоящему хороший театр никто просто так не уступит. Зато он забрасывал Лили подарками и ничего для нее не жалел.

– Но тем не менее она не прерывала отношений с вами?

– Нет, не прерывала. Я по-прежнему хотел жениться на ней, если представится такая возможность. Когда ее муж погиб, казалось, что все устраивается как нельзя лучше. Но тут кто-то рассказал Лили, что я продолжаю встречаться с Евой. Лили впала в ярость и заявила, что знать меня больше не желает. Она терпеть не могла бедную Еву, не знаю почему…

– Вы действительно встречались тогда с Евой Ларжильер?

– У нас уже не было никаких отношений. Пару раз я говорил с ней на людях, вот и все. Я и подумать не мог, что Лили так все истолкует. Как раз в то время она перебралась в этот дурацкий замок с фонтаном, чтобы отдохнуть от войны. Я мечтал, что мы встретим Рождество вместе, с ее помощью я мог бы получить отпуск на несколько дней, и тут письмо от нее – как гром среди ясного неба…

– Вы пытались как-то объясниться с ней?

– Я написал ей письмо, но она вернула его мне по почте в разорванном виде. Я написал еще раз и не получил ответа. Что я мог сделать? Я даже не мог поехать к ней, потому что должен был находиться в распоряжении командования.

– То есть вы не ездили в Поршер, чтобы с ней объясниться?

– Я же говорю вам, что даже если бы я захотел поехать, меня бы не пустили. А потом я увидел в газете сообщение о ее смерти. Мне оно показалось странным, я даже сначала думал – может быть, наш разрыв так на нее повлиял. Честно вам скажу, мне от этой мысли было не по себе, но я же знал Лили и понимал, что она вовсе не такой человек, чтобы покончить с собой. Если бы она страдала без меня, она бы попыталась помириться. Потом одна из любовниц Лами, слушавшая его пьяные излияния, под большим секретом сообщила мне, что произошло не самоубийство, а убийство и что Лили проломили голову.

– Что еще она вам сообщила?

– Лами клялся, что он ни при чем, что это все заморыш.

– Кто-кто?

– Жан Майен. Но потом Лами проболтался, что ему пришлось раскошелиться, чтобы замять дело. С какой стати, если виной всему был Жан?

– То есть вы считаете, что убил ее Антуан Лами?

– Сложно сказать, – с расстановкой проговорил Леон. – Вам известно, что Делотры после убийства Лили доказали, что завещание ее мужа недействительно или что-то в этом роде? Так вот, я совершенно точно знаю, что тут им помог отец Майена. С завещанием все было в порядке, после Лили все перешло бы к сводной сестре Жанне, и никаких крючкотворских ухищрений Сезара Гийо не хватило бы, чтобы все повернуть вспять. Но Делотрам оказали поддержку на самом верху, и Жанна осталась ни с чем – почему? Неужели из-за Лами? Как-то не верится.

– Спасибо за откровенность, – сказала Амалия. – Вы не представляете, как я ценю ее после всего, что мне наговорили остальные свидетели. Скажите, вы хорошо знаете Жанну Понс?

– Видел ее несколько раз. По правде говоря, она меня не слишком жаловала.

– Неужели? Почему же?

– По-моему, Жанна считала, что раз сестра выбилась в люди, она обязана содержать всех своих родственников, – с усмешкой ответил молодой человек. – Беда в том, что сама Лили так не думала. Кроме того, между сестрами всегда были плохие отношения. У них общий отец, но в свое время он ушел к матери Лили, и между семьями развернулась настоящая война. Лили говорила, что Жанна и ее мамаша утихомирились, только когда отец погиб, утонул в море. И, конечно, в таких условиях трудновато испытывать родственные чувства.

– Я правильно понимаю, что Лили не оставила никакого завещания?

– Насколько мне известно, ничего такого не было. Да она и не собиралась умирать, честно говоря.

– Но Жанне Понс что-нибудь досталось после смерти сестры?

– Конечно! Личное имущество и права на песни. А почему вы спрашиваете? Думаете, она может иметь какое-то отношение к убийству? По-моему, это абсурд. Я, конечно, не люблю Жанну, но…

– Мы вынуждены выяснять все детали, – сказала Амалия, поднимаясь с места, – потому что сами пока не знаем, что окажется важным для расследования. Благодарю вас, мсье Жерве, вы заставили меня кое над чем задуматься.

– Всегда рад помочь следствию, особенно в лице такой прекрасной дамы, – объявил актер.

И, словно Амалия была королевой, отвесил ей самый изысканный придворный поклон, который репетировал для будущего представления исторической пьесы.

Глава 18

Три франка за ответ

Выйдя на улицу, Амалия задумалась, что ей делать дальше. Можно было вернуться домой и дождаться звонка от Ксении по поводу сына Рошаров, а можно было отправиться навестить Жанну Понс и попытаться узнать у нее некоторые детали, немаловажные для следствия.

Амалия взглянула на свои изящные часики, подумала, что время у нее еще есть и его более чем достаточно, и, взяв такси, велела отвезти себя в Сен-Клу, пригород Парижа, где жила Жанна.

Некоторые дома похожи на своих обитателей, другие на них совсем не похожи, и, едва увидев уютный домик с очаровательным ухоженным садиком, Амалия задалась вопросом, насколько сестра Лили Понс будет напоминать свое жилище.

«Может быть, это окажется приятная хлопотливая дама средних лет, у которой в кухне все начищено и блестит, а в комнатах ни пылинки… А может быть, этот прелестный домик, розы и герань только нечто вроде благопристойной маски, скрывающей не слишком приятное лицо».

Амалии хватило одного взгляда на Жанну Понс, чтобы со вздохом убедиться в том, что второе предположение оказалось ближе к истине. Есть люди, у которых на лбу словно написано: нам всю жизнь не везло, а когда наконец повезло, было уже слишком поздно, мы очерствели, озлобились на весь белый свет, и нам в общем-то нравится пребывать в этом состоянии. Когда человек привык считать, что все вокруг сволочи, как-то само собой подразумевается, что он забрался на недосягаемую высоту, чтобы их судить, а любая высота, даже воображаемая, всегда льстит самолюбию, и спуститься с нее чертовски нелегко.

– Вы из газеты? – спросила Жанна, недружелюбно буравя Амалию своими крошечными глазками.

– Я помогаю расследованию.

– И вы хотите, чтобы я в это поверила?

– Позвоните комиссару Бюсси или инспектору Лемье и спросите у них. Они подтвердят.

Жанна засопела еще неприязненнее.

– Сейчас в полицию, – объявила она, – берут непонятно кого!

У нее были грубые черты лица – грубые от природы и не облагороженные ни мыслью, ни стремлением к образованию. И Амалию ничуть не удивило, что в комнате, где они разговаривали, не было ни одной книги. Только пара газет на столе, засаленная тетрадь с какими-то расчетами, и все. В самом темном углу тускло отсвечивали стеклами несколько фотографий в рамках, которые словно нарочно установили так, чтобы их почти не было видно. Зато скатерть на большом столе была в идеальном состоянии, а сложная вышивка, покрывавшая ее поверхность, наверняка заняла не одну неделю и даже не один месяц.

– И вообще, я уже разговаривала с комиссаром, – продолжала Жанна. – Некоторые думают, что у таких людей, как я, полно времени для досужих разговоров…

Амалию так и подмывало встать и уйти, но она не могла этого сделать. Зато – строго между нами, друг читатель, – моя героиня стала понимать, почему Делотры так упорно боролись за то, чтобы Жанне из наследства их брата не перепало ни сантима. Не скажу, чтобы Амалия стала оправдывать их действия, но, во всяком случае, она перестала их осуждать.

– Никакого досужего разговора не будет, – сказала Амалия. – Я задаю вопрос, вы отвечаете. За каждый развернутый ответ я обязуюсь выплатить вам по два франка. Просто «да» и «нет» ответами не считаются. Согласны?

Жанна вся подобралась. Она была тощая и костлявая, а теперь, когда она скукожилась в кресле, возникало полное впечатление, что перед вами какая-то человеческая разновидность грифа.

– Согласна, только не на два франка, а на пять, – хрипло сказала она, не сводя взгляда с Амалии.

– Пять франков – это цена модного журнала, – парировала собеседница. – С цветными картинками. Мое последнее слово – два с половиной.

– Три.

– Хорошо. – Амалия открыла блокнот. – Вам известно, что вашу сестру Лили убили?

– Да.

– Это не ответ. Мы же условились.

– Ну хорошо, хорошо. – Жанна сердито заерзала в кресле. – Да, я всегда подозревала, что она не сама покончила с собой. Не такой у нее был характер, чтобы себя порешить. Но у меня не было никаких доказательств, совсем не было. А ее друзья всегда от меня воротили нос. Если они что-то и знали, то мне не сказали.

– То есть вам неизвестно, кто ее убил?

– Нет, нет. Можете не считать это за полноценный ответ, – прибавила она с обидой. – Но это правда. Если бы я что-то знала, я бы этого так не оставила! Вы знаете, что эти мерзавцы Делотры ободрали меня как липку? Это мне должно было достаться состояние мужа Лили, а не им!

– Скажите, вы были в замке Поршер после гибели Лили?

– Никогда я там не была. Ни до, ни после. Тогда время было тяжелое, не до разъездов.

– Но вам доставили личные вещи Лили? Украшения, одежду и все такое прочее?

– А, вот вы о чем. Да, адвокат привез вещи.

– Мэтр Гийо?

– Он самый.

– Вы не обнаружили среди вещей ничего подозрительного?

– Нет. Черт, опять я ответила неправильно… Словом, ничего такого там не было. Такой ответ годится?

– Скажите, все украшения и дорогие вещи были на месте? Ничего не пропало?

– Хотите сказать, не стащил ли кто чего? Да откуда же мне знать, что там у Лили было, она же мне не отчитывалась. Хотя…

– Продолжайте, пожалуйста.

– Там было несколько коробок с украшениями. Такие фирменные коробки, знаете? Каждая из коробок для одного ювелирного набора. Так вот, в одном наборе недоставало кольца, а в другом – целого браслета.

– То есть как минимум две вещи исчезли. Вы запросили у адвоката подробности по этому поводу?

– Он уже тогда снюхался с Делотрами и меня не жаловал. Когда я стала требовать отдать мне кольцо и браслет, он заявил, что ничего не знает и привез все, что было. У него на лице было написано, что и этого для меня слишком много, – обидчиво добавила Жанна.

– У вас сохранились эти коробки с пропавшими украшениями?

– Нет. Я все продала.

– А как должны были выглядеть пропавшие вещи?

– Кольцо – платиновое, с большим бриллиантом. Браслет из жемчуга в два или три ряда, если судить по тому, какое было ожерелье… С вас 30 франков, сударыня.

– Мы еще не закончили нашу беседу, – с улыбкой ответила Амалия. – Скажите, вы были в курсе сердечных дел вашей сестры? Какие отношения у нее были с Леоном Жерве?

– Да какие отношения, известно какие, – пробурчала Жанна. – Я сразу же ей сказала, как его увидела, что у них ничего не выйдет.

– Почему?

– Потому что он свинья, которая использует женщин как ступеньки для своей карьеры. Сначала у него была какая-то циркачка, потом Ева Ларжильер, но она гораздо старше его, в газетах стали над ним потешаться, и тогда он переключился на Лили. Потом за Лили стал ухаживать богач Делотр. Она не хотела иметь с ним никаких дел, но Леон ее уговорил: мол, раскрути его на деньги, заставь купить театр, и будем выступать там вместе. Он был просто зациклен на том, чтобы иметь свой театр, чтобы ни от кого не зависеть. Ну вот, Лили и связалась с Делотром из любви к этому недоумку. А ведь Робер, между прочим, хороший был человек, – обидчиво прибавила Жанна. – Терпел все капризы Лили, все ее выходки, дал ей свою фамилию, завещание написал…

– Скажите, Жанна, это правда, что вы родили Делотру ребенка, чтобы выдать его за сына Лили?

Жанна поджала губы.

– О-о… Теперь я точно вижу, вы из полиции. Глубоко роете… Или Лили проболталась? Нехорошо, она же обещала никому не говорить, да и не в ее интересах это было. – Жанна вздохнула. – Ладно. Это был мой ребенок. Лили потом говорила, что я пошла на это только из-за денег. Неправда, мне Робер нравился. Он хороший был человек, честный, порядочный, а погиб только из-за того, что с ней связался. Если бы не она, он бы давно уехал из Парижа, но Лили не пожелала покинуть город, а расплачиваться пришлось ему. Но она всегда так жила – набедокурит, а платят всегда другие. А ей – что с гуся вода. Вы знаете, что она сделала, когда узнала, что Робер погиб? Устроила вечеринку с танцами. На патефоне крутилась пластинка с модным танго, а пьяная мадам отплясывала на столе. И это не какие-то злые языки, не досужие сплетни – я сама видела, собственными глазами. А ведь ее мужа тогда еще не похоронили.

– Вам известно что-нибудь о причине, по которой она рассорилась с Леоном Жерве? – спросила Амалия. – Ведь если Лили стала вдовой, им ничто не мешало соединиться, купить театр и жить долго и счастливо.

– Это вы хорошо сказали, – хмыкнула Жанна. – Только вот беда в том, что Леон ни в чем себе не отказывал. И ладно бы какие-то мимолетные статисточки, но он снова стал крутиться рядом с Евой.

– Почему?

– Как знать? Может быть, у них была великая любовь, – с вызовом ответила Жанна. – А может быть, дело в том, что у Евы в банке миллион наличными, а Лили не очень-то любила раскошеливаться. Любовь любовью, но когда из тебя все время тянут деньги, это и самую глупую заставит задуматься. Словом, она поразмыслила и дала Леону отставку. Но Леон недолго горевал: женился на дочери старого Герца, финансового туза. Продолжение вам известно? Он купил театр, устроил его по своему вкусу, только вот прибыль оказалась ниже, чем он рассчитывал. Тогда Леон переделал театр в кинематограф и открыл заново. От зрителей теперь отбоя нет, а на сцене он играет в другом месте и всем доволен. Да, дочку Герца он выгнал, как только старик разорился. Тот неудачно вложил деньги в русские бумаги и прогорел, а Леон свои вложил куда лучше и ничего не потерял. Теперь старый Герц, который держал за горло половину Парижа, каждую неделю в один и тот же час проходит под окнами Леона и выкрикивает проклятья в его адрес. И знаете, что сделал Леон? Предложил бывшим должникам Герца заплатить за билеты и любоваться с балкона, как старик внизу бессильно потрясает палкой и изрыгает проклятья на нескольких языках. – Жанна перевела дыхание. – Ох, я вам тут нарассказала уж и не знаю, на сколько франков, сударыня…

– Сорок пять, – сказала Амалия и, достав кошелек, отсчитала пятьдесят франков. – Сдачи не надо.

Крохоборка, именно так, помыслила она. Полузабытое слово маячило где-то в глубинах сознания, но Амалия, занятая беседой на другом языке, не сразу вспомнила его. Одним словом, общество этой крохоборки уже начало утомлять мою героиню. Однако Жанна, по-видимому, не была расположена ее отпускать.

– Скажите, сударыня, а правда, что кто-то убивает тех, кто был тогда в замке? – Амалия кивнула. – Ну-ну! Так им и надо. Лучше бы он начал с Делотров, конечно, – довольно крови они у меня попили! Не останетесь выпить чашечку кофе? – запоздало спохватилась она.

– Нет, благодарю вас. Мне и в самом деле пора идти.

И, выйдя за калитку, Амалия поймала себя на том, что ее так и тянет вдохнуть воздух полной грудью.

Такси нигде не было видно, но через сотню метров отыскалась трамвайная остановка. И так как баронесса Корф предпочитала действовать, а не задаваться философскими вопросами о том, прилично ли дворянке, которой целовали руку три российских императора, ездить в общественном транспорте, – о да, она просто-напросто купила билет и поднялась в вагон.

Трамвай бежал по рельсам, люди входили и выходили, а Амалия смотрела в окно и размышляла. Потому что размышлять в полупустом трамвае ужасно приятно – постукивают колеса, звенит колокольчик, ты сидишь на месте, а вселенная послушно вертится вокруг тебя, и от новенького вагона вкусно пахнет кожей и свежей краской.

На одной из остановок в вагон вошел молодой рабочий с ребенком на руках и уселся напротив Амалии. И хотя рабочий видел ее впервые в жизни и считал себя человеком не слишком разговорчивым, через несколько минут Амалия уже знала все о нем, о его семье, о его работе и о болезни девочки, которую он везет к врачу, потому что местный врач, уже осмотревший ребенка, не внушает его жене доверия.

Амалия знала, что у нее присутствует качество, едва ли не самое ценное для разведчика и следователя, – умение разговорить одним своим присутствием, ничего не делая и внешне никак не побуждая к разговору. И среди тех свидетельств, которые она выслушала сегодня, ей попалось несколько чрезвычайно интересных моментов, над которыми стоило как следует подумать.

Она приехала домой и, отдав необходимые распоряжения, отправилась принимать ванну. В сущности, Амалии просто хотелось продлить то настроение, которое она поймала в трамвае, – когда хлопотливый мир остается где-то снаружи, душа спокойна и довольна, мысли текут неспешно, волнами, и в какой-то момент ты ясно видишь отгадку и чувствуешь: она.

«Разумеется, одно слово еще ничего не значит… Но что, если…»

Нет, так не пойдет. Нужны доказательства, только где их взять?

Покинув ванну, Амалия вернулась в спальню и вызвала Ниццу. Ксении не было, к аппарату подошел Михаил, но баронесса сразу же уловила, что голос у сына какой-то сконфуженный.

– Она еще не возвращалась?

– Она… э… в общем, да. Мама, я должен сказать тебе одну вещь…

Амалия сразу же насторожилась.

– Миша, в чем дело?

– Произошло нечто очень неприятное… И это имеет отношение к Ксении. Понимаешь, она… Она ударила женщину.

– Что?! – Амалия оторопела.

– Дала пощечину старой графине Игнатьевой… При всех, можешь себе представить! Я никогда и представить себе не мог…

Однако к Амалии уже вернулся ее обычный здравый смысл.

– Ты хочешь сказать, что Ксения просто так подошла к графине, которая живет в Ницце, и ни с того ни с сего ударила ее по лицу?

– Нет, конечно же. Э… м… Словом, графиня сказала про тебя, что ты красный агент.

– Кто, я? – придушенным голосом просипела Амалия.

– Мама, не сердись, пожалуйста. Графине уже за шестьдесят…

– Тогда тем более у нее нет права говорить обо мне такие мерзости. И не мерзости, а вообще черт знает что! Постой, она что, сказала это Ксении?

– Ну, как-то так получилось… А Ксения вспылила и дала ей пощечину. Само собой, я не мог оставить это без внимания, но она… Словом, сестра покинула Ниццу и со своей свитой едет в Париж.

– Что еще за свита?

– Граф де Поршер и журналист Форе. Ах да, еще и сестра графа.

– Она что, не выполнила моего поручения и не нашла Симона Рошара?

– Нашла, просто я забыл тебе сообщить. Он сказал, что деньги его семья получила от Антуана Лами.

М-да, это осколочек совсем от другой мозаики. Как же склеить все эти фрагменты, в конце концов?

– Он в этом уверен?

– Он был совершенно категоричен. Мама, я не знаю, что мне делать.

– Ты о чем?

– О графине Игнатьевой. Она и раньше нас не любила, а теперь везде будет твердить, что ты точно шпионка красных.

– Дорогой мой мальчик, ты что, предлагаешь мне встать на Английской набережной и громко кричать: «Я не агент Троцкого»? Или написать плакат и прибить его к пальме? Допустим, кто-нибудь начнет говорить, что у тебя перепончатые крылья, ты живешь в пещере и вообще ты летучая мышь. Что тут можно поделать?

– Но что-нибудь ведь можно сделать? Хоть что-нибудь?

– Можно. Ксения уже это сделала. Я ее не оправдываю, но понять в данных обстоятельствах могу.

Михаил долго молчал, затем голосом, полным безнадежной усталости, произнес:

– Мне всегда казалось, что изгнанники должны держаться вместе. Что мы потеряли больше, чем имели право потерять, и поэтому у нас нет права что-то делить и ссориться между собой. Помнишь старуху Рагузину, которая выклянчивала хлеб у внуков, а потом у нее в комнате нашли наволочку, набитую золотом? Или княгиню, которая сказала тебе: «Наверное, вы не слишком скучаете по России, вы ведь отчасти польских кровей». Интересно, ей бы понравилось, если бы ей напомнили про ее собственные татарские корни? А писатель Сленин – сначала он тут писал пламенные статьи против большевиков, а теперь вернулся в Москву и опять строчит пламенные статьи, поливая грязью эмигрантов. А ведь мы ему помогали…

– Корабль наш тонет, и крысы бегут, – вздохнула Амалия. – Ну что ж, хотя бы потонем без крыс, и на том спасибо.

– Мама, я вовсе не об этом…

– А я как раз об этом. Есть эпохи, в которые можно жить, а есть такие, когда нужно выживать. Прежде всего нам надо выжить, а все остальное приложится.

– Мама… Скажи, ты никогда не думала о том, чтобы вернуться?

И по его тону Амалия поняла, что для ее сына это самый главный, самый важный, самый мучительный вопрос.

– Мы не будем возвращаться, – твердо ответила она.

– Почему?

– Потому что я не доверяю правительствам, которые убивают детей. Царских или любых других – не имеет значения.

– Но сейчас страна меняется…

– То есть эти перемены стоят того, чтобы расстреливать детей в подвалах? Так, что ли?

– Мама, ну нельзя быть такой максималисткой…

– Можно, – отрезала Амалия. – И нужно – в некоторых вопросах. И никто никогда, запомни, не убедит меня, что убивать детей – гуманно и уж тем более – что путь в светлое будущее лежит непременно на крови всех тех, кто почему-то не по душе строителям этого будущего. Я тебе больше скажу: красная революция переломила хребет нации, который составляло мещанство – да-да, тот самый всеми презираемый средний класс – и интеллигенция. Вместо них хребтом были объявлены пролетарии, малограмотная и недоразвитая прослойка общества. Ну так посмотрим, сколько ваша хваленая советская империя продержится с перебитым позвоночником. Сто лет точно не протянет, или я совсем уж ничего не смыслю в историческом процессе.

– Советский Союз, а вовсе не империя, мама.

– Вывеска не имеет значения. Россия всегда империя, хочется ей этого или нет. Иначе ее просто съедят… Ксения больше ничего не просила мне передать?

– Нет.

Амалия попрощалась с сыном и повесила трубку. Короткий разговор об их общей судьбе вымотал ее куда сильнее, чем все допросы, которые она вела в этот день.

«Красный агент! Только этого мне еще не хватало…»

Она поймала себя на желании расплакаться, и только гордость, доставшаяся, может быть, от тех самых польских предков, помешала ей немедленно залиться слезами.

Кроме того, было еще одно дело, которое Амалия хотела закончить. Однако она не успела даже приняться за него, потому что зазвонил телефон. Говорил Анри Лемье.

– Госпожа баронесса? У нас важные новости. В полицию пришел Бернар Клеман. Да, сам… Он уверяет, что это он убил Лили Понс.

* * *

Возле вокзала Сен-Лазар, как обычно, было полно народу, и человек, шедший в толпе, не привлекал ничьего внимания.

Он остановился возле почтового ящика и, быстро оглянувшись, достал из кармана конверт. Руки неизвестного, несмотря на теплый день, были в перчатках.

Конверт, снабженный стандартной маркой с Марианной, проскользнул в ящик. Незнакомец улыбнулся своим мыслям и зашагал дальше.

Может быть, он предвкушал, как конверт – не исключено, что уже сегодня – окажется на столе того, кому он был адресован. И хрупкий молодой человек по имени Жан Майен возьмет его, вскроет и прочитает отпечатанный на машинке текст: «Если вы не скажете правду о том, кто убил Лили Понс, то вскоре присоединитесь к ней».

Глава 19

Признание

В комнате находились только двое: усатый человек лет сорока с искривленным носом и полицейский. Этот был молод, сосредоточен и обладал чрезвычайно цепким взглядом – таким цепким, что номер первый время от времени ежился на своем плоском, как блин, стуле.

– Ну что ж, – сказал Анри Лемье, вставив чистый лист в пишущую машинку, – приступим. Ваши имя и фамилия?

– Я уже говорил… Бернар Клеман.

– Дата рождения? – Задавая вопросы, Анри в то же время печатал – быстро, почти не сбиваясь и не делая ошибок.

– Четырнадцатого января одна тысяча восемьсот восемьдесят третий год.

– Где живете?

– Я остановился у двоюродного брата на бульваре Клиши, дом восемнадцать.

– Работаете?

– Сейчас – нет.

– Что именно вы хотели бы сообщить полиции? В чем признаться?

– Я уже говорил… – Бернар нервно шевелит пальцами. – Это я убил Лили Понс.

– Поясните.

– Что тут пояснять-то? По-моему, все и так ясно.

– Давайте начнем с того, почему вы оказались в замке Поршер.

– Почему, почему… Больница была переполнена. Крики, вонь… умирающие стонут… Меня и еще троих ребят определили в замок. Мол, хозяйка не прочь сделать доброе дело… разгрузить госпиталь… Она, наверное, думала, что мы вроде пичужки: подобрал, один раз покормил, и – лети, птичка. Поселили нас в пристройке и строго-настрого запретили выходить. Мол, хозяйка переживает, если нас видит… Чего она там переживала? Все время мы слышали музыку, танцы разные…

– Вы знали, кто такая Лили Понс?

– Кто ж ее не знал… «Аквамариновое танго», «Комендант», «Песня о старом пирате»… Я слышал, она овдовела, у нее деньги водились. Ну и… того… решил наведаться в гости.

– Ночью?

– Я подумал, когда она спит, она мне не помешает.

– С таким же успехом вы могли бы подождать, когда ее просто не будет в комнате. Нет?

– Ну… я не подумал как-то.

– Когда вы мачеху утопили, вы тоже действовали, не подумав?

Взгляд Бернара становится хитрым, преступник насмешливо щурится.

– Э, нет, месье… То был несчастный случай.

– Рассказывайте дальше, как вы убили Лили Понс.

– Вы меня сбили… В общем, я поднялся наверх…

– Откуда вы знали, какая из комнат ее?

– А? Я не помню… Кажется, сказал кто-то.

– Кто именно?

– Не помню.

– Вы поднялись наверх, и что, дверь была открыта?

– А?

– Дверь была открыта? Кто хочет, заходи?

– Нет, дверь была закрыта изнутри.

– Как же вы вошли?

– Я ее отпер.

– Вы полезли в комнату, где находится человек и, может быть, не один? Ведь ясно же, если дверь заперта изнутри…

Бернар шмыгает носом и исподлобья косится на инспектора.

– Мне обидно стало… Я так старался, чтобы меня никто не видел, залез в дом… и что, возвращаться несолоно хлебавши? Нет уж, я решил, что пойду до конца…

– Чем вы открыли дверь?

– Ну… шпилечкой поковырял…

– Откуда взяли шпильку?

– Нашел где-то… На полу валялась, я ее подобрал.

Анри допечатал строку и перевел каретку, стараясь ничем не обнаружить своих чувств. «Почему я должен слушать этот вздор? – мелькнуло у него в голове. – Шпильки, валяющиеся на полу, запертые двери, несуразные признания…»

– Вы открыли дверь. Что было дальше?

– Я хотел взять драгоценности, деньги… Как получится. Но тут хозяйка проснулась… Она хотела знать, что я делаю в ее комнате. Я испугался… Взял первое, что под руку попалось, и ударил ее по голове.

– Вы хотели ее убить?

– Нет, не хотел. Так получилось.

Сейчас он скажет: «Я не виноват», и будет смотреть на инспектора с надеждой во взгляде, надеждой, что его поймут, войдут в его положение и, быть может, даже пожалеют. Анри поморщился. Убийство по неосторожности – это почти наверняка каторга или длительное тюремное заключение, но не смертная казнь. И самый придирчивый прокурор республики вряд ли сумеет доказать, что Клеман убил с обдуманным намерением. Если, конечно, это вообще был он, в чем инспектор сильно сомневался.

– Вы взяли какие-нибудь вещи из ее спальни?

– Да я струхнул маленько… Кровь там везде была. Я взял несколько украшений и убежал.

– Во что она была одета?

– Чего?

– Какая одежда была на вашей жертве?

Бернар насупился.

– Я… Я не помню, – выдавил он из себя.

– Чем вы ее ударили?

– Ну… Штука какая-то стояла… железная…

– Где стояла?

– На столике возле кровати.

– Лампа?

– Не помню. Я первое, что попалось под руку, схватил.

– Какая мебель была в комнате?

– Чего?

– Мебель какая там была?

– Да е-мое… Стол был. Стулья… – Должно быть, взгляд у Анри становится совсем странный, потому что убийца спохватывается: – Ой! Кровать там была, да…

– Вы вернулись к себе в пристройку, и что? Дальше что было?

– А что? Ничего. Меня никто подозревать не стал… Мы же в замок хода не имели… Все решили, что ее убил кто-то из своих.

– Крови много попало на вашу одежду?

– А?

– Кровь попала на вашу одежду?

– Кровь? Да, попала.

– И что вы с ней сделали?

– Ничего.

– Вы что, так и ходили везде в окровавленной одежде?

– Чего я-то… Я же говорю, никто на меня даже не думал.

– А сейчас зачем решили признаться?

– Ну… В газеты хочется.

– Что? – Анри аж подпрыгнул на стуле.

– То самое. Пропечатают меня на первых полосах. Это ж слава, да? А то я тридцать девять лет прожил, никому не нужный… Пусть хоть сейчас обо мне узнают.

Лемье мрачно покосился на своего собеседника, встал и вышел, в расстройстве забыв в машинке свежеотпечатанный протокол. Инспектору стоило колоссального труда не грохнуть дверью на прощание – грохнуть так, чтобы она слетела с петель.

– Ну, что? – спросил его Бюсси. Он и Амалия находились в коридоре, откуда было слышно каждое слово, произносимое в комнате для допросов.

– Черт знает что, – признался Анри. – Это не он.

– Вот и я о том же, – усмехнулся комиссар. – Нет, я не спорю, среди преступников встречаются идиоты, которые говорят и действуют в точности так же, как рассказал наш подозреваемый. Однако это не случай Бернара Клемана. Свою мачеху он угробил так, что комар носу не подточит, а то, что он несет про Лили Понс… То, как он описывает ее убийство, совершенно не в его стиле.

– Но мы не можем отмахнуться от его признания, – промолвил Анри уже с раздражением.

– Вот именно, – мягко вставила Амалия. – Не можем.

Бюсси нахмурился.

– Так… Думаете, он явился к нам вовсе не из жажды славы?

– Я думаю, – ответила Амалия, разглядывая потолок, – что нам нужно прежде всего выяснить его перемещения в последние дни. В особенности – получал ли он какие-то деньги или, к примеру, заходил в банки с солидными чеками, странными для обычного безработного.

– Они пытаются сбить меня со следа, поняв, что давлением ничего не добились? – предположил комиссар.

– Не только. По-моему, они куда больше озабочены тем, чтобы сбить со следа еще кое-кого.

– Маньяка?

– Именно его. – И Амалия добавила, глядя комиссару в глаза: – Что-то мне подсказывает, что пресса уже извещена. Поэтому Бернара Клемана ни в коем случае нельзя отпускать. Вы понимаете меня?

– Понимаю, – проворчал Бюсси. – Хотя меня так и подмывает предъявить ему обвинение в том, что он со своими ложными показаниями препятствует правосудию.

– У нас нет никаких доказательств, – напомнила Амалия. – И хуже всего то, что Жанна Понс сказала мне, что по меньшей мере два предмета из драгоценностей Лили бесследно исчезли.

– То есть Бернар Клеман все же мог…

– Я почти уверена, что он тут ни при чем. Но как знать? Во всем этом хорошо только одно – у вас появляется повод как следует завтра допросить доктора. Раз Бернар Клеман утверждает, что он убил Лили Понс, значит, Анрио больше не сможет отстаивать версию о самоубийстве.

Этот день больше не принес с собой ничего, достойного внимания. Впрочем, от Амалии не ускользнуло, что вечерние выпуски газет действительно не обошли вниманием Бернара Клемана. Странным образом во всех редакциях уже знали, что один из раненых, поправлявшихся когда-то в замке Поршер, сознался в том, что убил его хозяйку.

Утром, едва Амалия встала, зазвонил телефон. Говорил Андре Делотр:

– Госпожа баронесса, искренне надеюсь, что не побеспокоил вас… Прежде всего мы хотели бы поблагодарить вас за Уголька. Вы немного ошиблись, дело было не в зубе, а в куриной косточке, которая впилась в десну, вызвала воспаление и причиняла бедняге адские мучения… Теперь все в порядке, он стал таким же ласковым и послушным, как и раньше, но если бы не вы и ваша проницательность… Иногда действительно следует обратиться к другому специалисту, если мнение первого вас не устраивает…

– Простите, месье, но я ни за что не поверю, что вы позвонили мне только из-за кота, – заметила Амалия.

В трубке повисла пауза.

– Что ж… Гм… Вам известно, что Бернар Клеман сознался?

– Известно. Но это еще не значит, что убийца – он.

– Сударыня, я прошу прощения, но я все же не понимаю… Если Бернар Клеман сказал, что он убил Лили Понс…

– …убийца Антуана Лами должен прийти за ним, а не за вами или мсье Ансельмом, к примеру, – подхватила Амалия. – К тому же такой кандидат всех устраивает, не так ли?

И она со злостью швырнула трубку на рычаг.

– Доброе утро, – сказала Ксения, входя в комнату.

Она приехала ночью, на машине, и лицо ее еще было бледным от бессонницы. Дома после долгой дороги она так и не смогла уснуть.

– Я надеюсь, ты не вздумаешь оправдывать свой поступок или превозносить его до небес, – строго сказала Амалия. Дочь молча покачала головой. – Где твои спутники?

– Я довезла их до гостиницы. У нас все равно нет места.

– Неужели?

– Или я не хочу постоянно видеть их у нас дома, – сухо сказала Ксения. В ее представлении дом был исключительно маминым пространством, где имели право находиться только Амалия и ближайшие родственники, и никто больше.

– Ты ужасный кактус, вот ты кто, – объявила Амалия. – Только я знаю, что в сердце у тебя прекрасный цветок. – Она притянула дочь к себе и поцеловала в голову. – Чего это ты вздумала сражаться за меня?

– Они не имеют права так о тебе говорить, – твердо промолвила Ксения, и крылья ее носа дернулись.

– А они будут. И о тебе будут судачить, и о Мише. Как же иначе – развелся с Лизой и женился на балерине. Ай-ай-ай, куда катится свет… Кстати, я нашла в почте три письма от его первой жены с требованием денег.

– Она снова собирается замуж, – сердитым голосом проговорила Ксения. – И настраивает детей против Миши. Правда, ему это безразлично, потому что его балерина беременна. Но Лиза ведет себя просто ужасно. Ее жених только что купил новую машину, а она выговаривает мне по телефону, что мы оставляем ее и детей умирать с голоду. И постоянно она хнычет, плачет и изображает из себя жертву, а потом идет в меховой магазин и покупает себе на деньги жениха очередное манто. Зачем в Париже мех? Куда его здесь носить?

Амалия понимала, что дело вовсе не в мехе; истинным вопросом, на который не найти ответа, было – зачем Миша привел в их семью это чужое и чуждое существо, зачем он вообще связался с Лизой? И что-то надо с этим делать, как-то штопать отношения, которые рвутся и расползаются в разные стороны. Однако Амалия поймала себя на мысли, что ей все надоело и ничего не хочется. Она почему-то никогда не сомневалась, что Лиза прекрасно устроит свою судьбу, и мало того – что она не станет без них горевать, как, впрочем, и они без нее. А дети – ну, будет у них отчим, возможно, будут сводные братья или сестры. Что Амалия вообще может предложить своим внукам – воспоминания об обломках империи?

И она вспомнила самое страшное мгновение в своей жизни, когда она, казалось, коснулась дна; когда муж умер у нее на руках, империя, в которой строилась вся их жизнь, рухнула, и один сын – говорили сны, притворявшиеся вещими – погиб на Гражданской войне, другой, воевавший на Западном фронте, может быть, тоже был убит, а дочь уехала в никуда и не подавала о себе вестей. Был сад – не сад, и осень – не осень, а может быть, весна (Амалия не запомнила хорошенько). Под ногами была черная земля и опавшие листья – значит, все-таки осень. Но вот Амалия подняла глаза и увидела детей, которые беззаботно играли, бегали наперегонки и галдели, заполняя пространство своей беспричинной радостью. И она поняла, ощутила всем своим существом, что жизнь продолжается; империя рухнула, ее страны больше нет, но дети играют, как прежде, и, значит, надежда еще есть.

Она может обмануть в конце концов, но она есть.

– Иногда я думаю: как бы мне хотелось родиться через сто лет! – вырвалось у Амалии.

– Я так надоела тебе с Лизой и ее делами? – улыбнулась дочь. – Но я не могу ничего поделать. Она принадлежит к типу людей, который меня выводит из себя… не знаю, просто каждым своим жестом, каждым словом.

– Ладно, хватит пока о Лизе, – решительно сказала Амалия. – Расскажи мне лучше о Симоне Рошаре.

– А что тут рассказывать? Найти его оказалось очень просто. Я бы сразу узнала у него все, что нужно, если бы не эти.

– Кто – эти?

– Эрве и журналист.

– А, он уже просто Эрве! – развеселилась Амалия.

– Мама, не могу же я все время его называть «господин граф»! Это просто смешно.

– Словом, ты бы с легкостью все узнала, но мужчины только и делали, что мешали тебе. Верно?

– Ну да. Габриэль все время норовил встрять со своей камерой и сфотографировать меня – якобы я чудесно смотрюсь на фоне порта. А Эрве серьезно втолковывал Симону, сколько его семья сделала для Рошаров, как будто он пытался что-то скрыть. В конце концов я просто отогнала их и сама поговорила с Симоном. Он был очень подавлен тем, что случилось с его родителями, и рассказал все, что знал. Деньги его семья получила от Альбера Лами, причем тот предупредил, что это разовая выплата. Еще раз он их увидит, им несдобровать.

– Любопытно. Скажи, а родители Симона не пытались с ним еще раз увидеться?..

– Он говорит, что нет. Дела у них и так шли хорошо… Кажется, телефон опять звонит.

– Я подойду, – сказала Амалия, поднимаясь с места.

Без нее в комнате сразу же стало как-то пусто, тускло и скучно, мелькнуло в голове у Ксении. Она вздохнула и потерла веки. Интересно, как скоро мама сумеет раскрыть это дело?

Через несколько минут Амалия вернулась и, хмурясь, стала собирать сумку.

– Что-то случилось? – спросила Ксения.

Амалия ответила не сразу.

– Жанну Понс убили в ее доме. Лемье и Бюсси работают на месте преступления, ведут следствие. Ни в какой Дижон инспектор не поехал.

– Куда ты? – встревожилась Ксения.

– Съезжу навещу их, а потом сама отправлюсь в Дижон.

– От Парижа до Дижона триста десять километров, – напомнила дочь. – Может быть, лучше я тебя отвезу?

Амалия собиралась сказать, что Ксения заслужила отдых, но тут она вспомнила про инцидент в Ницце и подумала, что дочери, может быть, действительно стоит поехать с ней.

– Хорошо. Только сначала завернем в Сен-Клу.

…Возле ограды толпились любопытные, а полицейский, стоявший у дверей, не захотел пропускать Амалию. Однако тут на пороге показался инспектор Лемье и сказал, что дама может войти.

– Как это случилось? – спросила Амалия, глядя на кресло, в котором вчера сидела Жанна. Теперь на спинке были видны темные пятна. Тела в комнате не было – очевидно, его уже успели увезти. Полицейский фотограф делал снимки, комиссар Бюсси разговаривал с экспертом, который держал в руках чашку – безмолвного свидетеля преступления, не иначе. Обыкновенная незатейливая чашка, украшенная розами, – ах, если бы она еще могла говорить!

– Ее застрелили, – мрачно сказал Анри. – Три выстрела в упор, вразброс, словно у преступника руки ходили ходуном. Вряд ли это был профессионал.

– Оружие нашли?

– Нет, но мы знаем тип и марку. Впрочем, это ничего нам не дает – такие револьверы продаются в любом оружейном магазине.

– Когда произошло убийство?

– Соседи говорят, вечером, через несколько часов после вашего ухода, к дому кто-то подошел. Жанна Понс впустила этого человека внутрь, и он ее убил. На ограбление непохоже – на столе лежали деньги, и их не тронули.

– Пятьдесят франков, – кивнула Амалия.

– Это вы ей заплатили?

– Да, иначе она не стала бы говорить. Надо было мне сразу же вам сказать, чтобы вы установили за домом слежку. Я должна была догадаться, что Жанна в опасности…

– С какой стати? Ее даже не было в замке. Откуда вы могли знать, что…

– Нет, – покачала головой Амалия, – маньяк тут ни при чем. Жанна погибла потому, что она единственная родственница Лили Понс. И кто-то не слишком умный сделал вывод, что, кроме нее, мстить за гибель Лили просто некому.

– Но у Жанны Понс алиби на оба убийства в Ницце! – вырвалось у инспектора.

– Это вы знаете, что у нее алиби. А кое-кто испугался и решил… – Амалия осеклась. Проследив за направлением ее взгляда, Анри увидел, что она смотрит на фотографии в углу.

Закончив разговор с экспертом, комиссар Бюсси подошел к Амалии.

– Префект затерзал меня по телефону, – пожаловался комиссар. – Ему кажется подозрительным, что уже второй раз вы говорите с человеком, который имеет отношение к Лили Понс, а потом вашего собеседника находят убитым.

– Кажется, у вас есть показания свидетелей, – холодно сказала Амалия. – После моего ухода Жанна Понс впустила в дом кого-то еще, и этот кто-то ее убил… Тут на стене не хватает фотографии.

Она указала на обои. Краска тут была чуть-чуть темнее и образовывала ровный овал.

– Здесь висело фото. Рядом краска выгорела на солнце, а здесь – нет, потому что обои прикрывала овальная рамка с какой-то фотографией. А теперь она исчезла.

Комиссару не понравилось, что Амалия заметила то, на что сам он не обратил внимания. И вообще он ощущал растущий внутренний протест – против присутствия Амалии, против того, что она вмешивалась в ход дела и фактически направляла расследование. Есть же, в конце концов, правила, есть законы, которые запрещают вмешательство частных лиц. И еще инспектор Лемье, желторотый сопляк, который ведет себя так, словно поведение баронессы совершенно в порядке вещей.

– Очень странно, – буркнул комиссар, глядя на обои. – Вы ведь были тут вчера, может быть, вы помните, что было на фотографии?

– Я не присматривалась. Но я почти уверена, что вчера пустого пятна в этом месте стены не было. Получается, фотографию забрал убийца? Но зачем?

– На других снимках Жанна Понс, но есть и Лили Понс, совсем молодая, – заметил инспектор. – Здесь они сняты вместе, и на этой карточке тоже. Других фотографий я тут не вижу. Вероятно, на пропавшем фото была одна из сестер либо они обе. Но какое отношение это имеет к убийству?

– У нас уже был один случай пропажи, – напомнила Амалия. – Листок с цифрой «три», который я видела возле убитого Рошара.

– Преступник играет с нами в кошки-мышки? – Лемье поморщился. – Но если вы правы и убийство Жанны Понс совершил кто-то другой, как наш маньяк мог похитить фотографию?

– Пока у меня нет ответа на ваш вопрос, – сказала Амалия. – Сейчас я еду в Дижон, поговорить с доктором Анрио. А вы, господа, постарайтесь как можно скорее найти убийцу Жанны Понс. Я почти уверена, что это преступление совершено из страха. Значит, круг подозреваемых не так уж широк.

Глава 20

Доктор Анрио

Через несколько часов Амалия с дочерью были уже в Дижоне. Ксения осталась в автомобиле, а баронесса Корф отправилась на поиски доктора.

Дижон – столица Бургундии, и любознательный путешественник может найти там множество памятников старины. Но во всем городе Амалии был интересен только госпиталь, где работал человек, благодаря которому убийство знаменитой певицы превратилось в самоубийство. Вид доктора поразил Амалию: перед ней предстал молодой еще мужчина, но с наполовину седой головой и тем особенным взглядом, который выдает людей, на чью долю выпали тяжелые испытания.

– Я смогу уделить вам лишь несколько минут, сударыня, – сказал Анрио, и сухость его тона вовсе не укрылась от баронессы Корф.

– Мсье Делотр уже говорил вам обо мне?

Иногда, следуя вдохновению, Амалия позволяла себе маленькие провокации, и по тому, как блеснули глаза доктора, она убедилась, что недалека от истины. Филипп Анрио определенно был предупрежден о том, кто она такая.

– Я не вполне понимаю вашу роль в этой истории, госпожа баронесса. Хотя…

– Мсье Анрио, – мягко сказала Амалия, – я очень уважаю ваших пациентов, поэтому давайте не будем тратить попусту время, которое вы могли бы им уделить. Собственно говоря, у меня только один вопрос: намерены ли вы и дальше рассказывать мне сказки о самоубийстве или все же откроете правду о том, что вам известно? Здесь нет адвокатов и прокуроров, никто не ведет протокол и не собирается ловить вас на слове. Но мне нужна правда, не потому, что такова моя прихоть, а потому, что на кону стоят человеческие жизни. И ваша тоже, доктор Анрио. Вы еще не получали повестку от нашего безумца?

– Нет.

– Если что-то подобное произойдет, вам следует немедленно связаться с комиссаром Бюсси.

– Да, я знаю.

– Так что, доктор? Вы скажете мне правду?

– Смотря что вас интересует, – сдался доктор. – Что именно вы хотите знать?

– Лили Понс была убита – да или нет?

– Да.

– Но в 1915 году вы предпочли не предавать этот факт огласке – почему?

Анрио усмехнулся.

– Боюсь, сударыня, что от меня тогда ровным счетом ничего не зависело. Решение принимал вовсе не я.

– А кто?

– Не я.

– Вам известно, кто ее убил?

– Нет.

– Но вы догадываетесь, кто это мог быть?

– Вряд ли мои догадки будут кому-то интересны.

– Мне, к примеру.

– Понимаете, сударыня, если бы я был в чем-то уверен, я бы сказал прямо. Но я не вижу смысла выдвигать версии, которые почти ни на чем не основаны.

– Хорошо. Вы осматривали тело жертвы, верно?

– Да, и я присутствовал при ее последних минутах.

– Так она была еще жива?..

– Да, когда я появился в спальне, она была еще жива, но… Я бы все равно не смог ничего сделать.

– А теперь расскажите по порядку, что именно вы помните о той ночи.

– Меня разбудила мадам Рошар. Она сказала, что произошло нечто ужасное и срочно нужна моя помощь. Я поднялся в спальню к мадам Понс. По-моему, там собрались все гости. Мадам лежала на постели…

– Одетая?

– На ней было что-то вроде пеньюара, очень красивого, расшитого кружевами. Хотя в тот момент его вряд ли уже можно было назвать красивым – ткань была заляпана кровью. Рядом сидел Жан и ломал руки. Он тоже был весь в крови.

– И руки тоже?

– Да, и руки тоже. Он бросился ко мне и со слезами на глазах стал умолять спасти Лили. Я попросил его успокоиться и дать мне осмотреть рану.

– Скажите, во что Жан был одет?

– На нем была обычная пижама. Довольно нелепая пижама в полоску, если быть точным.

– Нелепая?

– Просто она несерьезно выглядит, а в те мгновения, когда неподалеку умирала женщина, казалась еще более нелепой.

– Значит, когда вы увидели Лили Понс, она была еще жива?

– Да, я уже говорил это.

– Она была в сознании?

– Глаза были полузакрыты, она сдавленно хрипела. Я приблизился и сразу же увидел, что правый висок проломлен. Она получила тяжелейшую черепно-мозговую травму. В данных обстоятельствах смерть была вопросом нескольких минут.

– Как по-вашему, чем мог быть нанесен удар?

– Кастетом с острыми гранями или чем-то вроде этого. Во всяком случае, удар был сильный.

– Ее ударили один раз?

– Я бы сказал, один или два.

– Только по голове, никаких других ран не было?

– Нет.

– Вы не заметили поблизости орудие преступления?

– В спальне его не было.

– Вы уверены?

– Скажем так: в поле моего зрения этот предмет не попал.

– Люди, которых вы видели в спальне, как они были одеты?

– Как те, кого ночью внезапно подняли из постели.

– Они были трезвые?

– Абсолютно.

– Вы помните выражение их лиц?

– Помню. Они были не на шутку напуганы.

– Все?

– Спокойнее других казался, может быть, адвокат, но у него глаз подергивался в нервном тике. Парни бормотал себе под нос что-то вроде «вот так номер», «ну и дела». Так как он не умолкал, мадам Делотр злобно на него цыкнула.

– Кто-нибудь объяснил вам, что случилось?

В темных глазах Филиппа Анрио зажглись иронические огоньки.

– Никто даже не подумал этого сделать. Кто я был для них? Всего лишь доктор.

– Но, может быть, они обсуждали при вас произошедшее?

– Это нельзя назвать обсуждением. Майен пытался убедить присутствующих, что, когда он нашел раненую Лили, какой-то человек бросился бежать из ее комнаты, значит, это и есть преступник. Потом, как я понял, дворецкий спустил собак…

– Минуточку, так что, в доме были собаки?

– Да, одна собака жила в замке, а другую мадам привезла с собой. Насколько я понял, собаки след не взяли. И вообще того человека – убийцу – никто не видел, кроме мсье Майена. Из-за этого он начал яростно пререкаться с мсье Лами.

– Потому что Антуан Лами не поверил, что в спальне Лили был посторонний, который ее убил?

– Вы все понимаете совершенно верно, мадам. Лили вскоре перестала дышать, и тогда присутствующие стали совещаться, что им делать. Я предложил вызвать полицию и передать все в их руки, но на меня посмотрели очень странно, а затем Оноре Парни попросил меня удалиться. Через некоторое время Жозеф пригласил меня снова подняться наверх. Когда я вошел, возле руки убитой лежал револьвер. Ко мне подошел адвокат и мягко, но настойчиво попросил принять их версию и не поднимать шума. Лили была в депрессии, у нее недавно погибли близкие, и в припадке отчаяния она покончила с собой. Никто ни о чем не узнает, а огласка может только навредить.

– Они предложили вам денег за молчание?

– Все было несколько иначе, – усмехнулся Анрио. – Адвокат дал ясно понять, что, если я буду упорствовать, они обвинят в убийстве меня. Будто бы я был неравнодушен к Лили, наведался к ней ночью, она подняла крик, и я случайно ее убил.

– Скажите, какое впечатление вообще на вас произвели гости Лили?

– Они считали себя солью земли, но меня от них тошнило. Я не мог дождаться, когда вернусь обратно в госпиталь.

– Вас тошнило от них после убийства или еще до того, как все произошло?

– Всегда.

– Почему, если не секрет?

– Они прекрасно знали, что мое присутствие необходимо раненым. Но мадам Понс очень хотела сделать из меня забавную игрушку, которая будет развлекать ее и гостей. В результате я недосмотрел за Лораном Тервилем, и бедняга умер от внутреннего кровотечения. Никогда себе этого не прощу.

– Скажите, Лили Понс заигрывала с вами?

– Она заигрывала со всеми мужчинами, кроме прислуги.

– А если говорить не о заигрываниях, а о более близких отношениях?

– Вот тут я совершенно не в курсе. По-моему, они все с ней жили, но в разное время. С кем у нее были отношения в замке Поршер, я не интересовался. Впрочем, если вы полагаете, что это может быть причиной ее смерти…

– Да?

Доктор немного подумал.

– Не знаю, но мне кажется, что любовь тут ни при чем. Хотя, может быть, я не прав.

– Ей нравился Жан Майен?

– Ей нравилось, что он всюду за ней таскается. Но им самим она ни капли не дорожила.

– Мог он ее убить – теоретически, – если понял, что она его не любит?

– Не знаю. Но лично я плохо представляю себе Жана Майена с кастетом в спальне дамы своего сердца. Это как-то совершенно не в его духе.

– А Бернара Клемана?

– Да, я слышал, что он признался в убийстве Лили Понс. Но это не он.

– Почему вы так думаете, доктор?

– Если бы Бернар убил ее, у него не хватило бы стойкости семь лет молчать о своем преступлении. Там, в Поршере, он сразу же разболтал мне и остальным раненым, как отец подбил его убить свою вторую жену, мачеху Бернара.

– Вот как?

– По словам Бернара, это оказалось легче легкого, и его не смогли притянуть к ответу даже при том, что отыскался свидетель убийства. Это правда?

– Да.

– А мы-то думали, он врет, чтобы придать себе весу. Его ранили в первой же стычке, он не умел как следует держать ружье и вообще терпеть не мог войну. – Доктор усмехнулся. – Знаете, что Бернару казалось самым несправедливым в истории с мачехой? Больше всего он был обижен на то, что отец обещал дать ему тысячу франков, а после похорон дал только триста.

– И все же после убийства Лили Понс вы не заметили в его поведении и облике ничего странного? Темные пятна на одежде, похожие на кровь, неизвестно откуда взявшиеся украшения?..

– Нет. Ничего такого не было. И я скажу вам правду – кончина Лили Понс для раненых прошла незамеченной. Что действительно произвело на них угнетающее впечатление, так это внезапная смерть Лорана. Он был такой весельчак, знаете, душа компании. А Лили они почти не знали, и по большому счету им до нее дела не было.

– Скажите, а среди присутствующих в замке был хоть один левша?

– Понимаю, – задумчиво пробормотал Анрио. – Если Лили Понс проломили правый висок, это мог сделать левша, стоявший к ней лицом. Но не забывайте, что она могла стоять к убийце спиной или боком, и тогда он мог нанести удар правой рукой.

– Спасибо за разъяснение, доктор. Так что насчет левши?

– Среди гостей ни одного левши не было.

– А среди раненых?

– Ни одного.

– Так что, так-таки никого и не было?

– Только один человек. Горничная Мари Флато.

Глава 21

Свидетельство Жана

Когда Амалия вернулась к машине, дочь сразу же заметила перемену в облике матери. До разговора с Анрио Амалия была сосредоточенной и хмурой, а теперь лицо ее просветлело, и глаза смотрели иначе – открыто и почти безмятежно. «Она знает! – в немом восторге подумала Ксения. – Еще немножко, и…»

– Доктор сильно упирался? – спросила она вслух.

– По-моему, он был рад, что может наконец облегчить душу, – отозвалась Амалия. Она села в автомобиль и захлопнула дверцу. – На него надавили, ему угрожали, и он был вынужден поддержать версию о самоубийстве. Любопытно, впрочем, что хотя он не испытывает никакой симпатии к гостям Лили, но затрудняется указать среди них убийцу. Это о многом говорит… Слушай, я, кажется, проголодалась. Езжай вдоль этой улицы, попытаемся найти какой-нибудь приличный ресторан.

Ресторан сыскался через пару сотен метров, и был он не просто приличный, а неприлично хороший. Женщины поели, после чего Амалия достала из сумки отпечатанную по новой орфографии газету, которую захватила с собой, и стала ее читать.

– Мама! – укоризненно промолвила Ксения, делая большие глаза. Ей было непривычно видеть в руках у матери большевистскую прессу. – Зачем тебе это?

– Дорогая моя, газеты все-таки печатают для того, чтобы их читали, – парировала Амалия. – Но этот листок, конечно, – нечто удивительное… Похоже, какой строй в России ни устанавливают, все равно получается самодержавие.

Она спрятала газету в сумку и попросила официанта принести еще одну чашку кофе.

– Ходят слухи, что Ленин болен, – сказала Ксения и со свойственной ей беспощадной прямотой добавила: – Значит, царь теперь Бронштейн?[7]

Амалия кашлянула.

– Видишь ли, дорогая… У любого дела есть вроде бы явные решения, а есть такие, которые скрыты. Взять хотя бы преступление, которое я расследую: кажется явным, что Лили Понс убил Жан Майен. Кажется явным, что, если Ленин исчезнет, Троцкий заберет себе всю власть. Понимаешь, к чему я клоню? На самом деле, возможно, Жан Майен тут ни при чем и вовсе не он убил певицу. А что касается Троцкого, то помяни мое слово: он будет съеден при любом раскладе, если ему не хватит ума – или удачи, что для политика в принципе то же самое – умереть вовремя. Что же касается Ленина…

Официант принес кофе и удалился бесшумной походкой. Женщины сидели у окна, и солнце ласкало щеку Амалии, и зажигало в ее волосах золотые нити.

– В общем, я вижу его историю очень просто, – рассеянно промолвила она, размешивая ложечкой кофе. – Он всю жизнь мечтал отомстить за брата, который играл в революционера и был повешен. Ну-с, Ленин и отомстил. Все его теории, немецкие деньги, которые он получил или мог получить для осуществления переворота, сдача позиций в Европе, развал страны, Гражданская война и истребление российского народа – только следствие. Другой вопрос, почему система, продержавшаяся три века, не выдержала и почему в решающий момент русской истории у руля оказалось это убожество, гражданин Керенский, чьей миссией – сейчас-то можно уже определенно об этом сказать – было погубить и доломать все, что еще не было погублено и доломано ранее? А еще один вопрос, тоже крайне неприятный, заключается в том, почему последний русский царь, словно нарочно, делал все, что могло разрушить дело его предков, Российскую империю? В итоге он погубил себя, свою семью, своих детей, свою страну и свой народ. И пока большевики, сидя на груде развалин, которые были процветающей державой, кричат, что они пришли для всеобщего счастья и за ними свелое будущее, мы сидим в Дижоне и… Ксения, ей-богу, я не буду больше ничего говорить, если ты станешь смотреть на меня такими глазами.

– Я ничего, ничего, – пробормотала сконфуженная Ксения. – Но ведь должно быть спасение – хоть где-то!

– Спасение от зла заключается в том, чтобы не подпускать его к себе, – спокойно отозвалась Амалия. – Это самое главное. Ты же понимаешь, что империи настал конец вовсе не потому, что кто-то за кого-то хотел отомстить и немецкий кайзер – строго между нами, болван, каких поискать – решил помочь революционерам в обмен на вывод России из войны. В истории рушится только то, что было обречено на разрушение, и должны были сойтись тысячи условий, чтобы произошли такие грандиозные изменения. Можно ли было спасти державу? Можно ли было избежать такого страшного крушения основ? И я отвечу: да, можно, но не с теми людьми, которые в тот момент нами управляли. Нельзя было лезть в мировую войну, проиграв до того войну японскую, с одной-единственной страной. Нельзя было брать деньги у французов и заключать союзы, которые ничего нам не давали, а только налагали обязательства. Нельзя было думать, что история стоит на месте и в XX веке можно править, как в XVIII. И вот цена этих ошибок – погибли миллионы, и миллионы, вероятно, еще погибнут. И это действительно страшно, – добавила Амалия изменившимся голосом. – А мы сидим в Дижоне, светит солнце, и дети играют на улице…

Проследив за направлением ее взгляда, Ксения и в самом деле увидела на улице детей, игравших в классики.

– Ладно, – сказала Амалия. – Пора спросить счет, и надо возвращаться в Париж. Я хотела сегодня еще поговорить с Жаком Броссом, если получится.

В Париже они оказались уже вечером, и Амалии пришлось пересмотреть свои планы, потому что позвонил инспектор Лемье.

– Госпожа баронесса, дело плохо. Жан Майен получил письмо.

– Повестку?

– Да. Текст тот же самый: если он не расскажет правду о гибели Лили Понс, ему не жить. Министр в ужасе. Префект предложил приставить к дому охрану…

– Этого может быть недостаточно. Комиссар разговаривал с Жаном?

– Ему представили бумагу от врача, что Жан Майен тяжело болен и не может давать показания. Разумеется, это вранье.

– Анри, мне нужно во что бы то ни стало поговорить с Жаном. Пока он еще жив.

– К нему никого не пускают. Как прошла ваша поездка в Дижон?

Амалия вкратце пересказала то, что ей удалось узнать. Едва она повесила трубку, телефон зазвонил снова. Это был Андре Делотр.

– Госпожа баронесса, министр Майен уполномочил меня заехать за вами. Министр хотел бы сообщить вам кое-что, но строго конфиденциально.

– Хорошо, – сказала Амалия, не выразив удивления. – Я вас жду.

Она повесила трубку и повернулась к Ксении.

– Не исключено, что мне удастся разговорить Майена. Но я не знаю, что мне делать с Броссом. Вряд ли он что-то знает, но все же…

– Я поеду к нему, – сказала Ксения.

– Ты?

– Ну да. Разговаривала же я с Симоном Рошаром…

Телефон зазвонил снова.

– Алло! Господин граф… Да, она здесь. Я передаю ей трубку. Твоя свита, – добавила Амалия вполголоса, передавая трубку Ксении.

Девушка состроила мученическую гримасу, но трубку взяла.

– Да, Эрве… Нет, ездили с мамой по делам. Что? Вы очень любезны, но мне надо сейчас опять уезжать. Нет, недалеко – мама поручила мне поговорить с Жаком Броссом. Да, он один из раненых, которые жили в замке… Нет, помощь мне не нужна, но если вы хотите присоединиться… Что, ваша сестра тоже? И Габриэль? Ну, если вы так настаиваете…

Через четверть часа Амалия уже ехала по вечерним улицам в машине Андре Делотра – большой и неповоротливой, но излучавшей солидность. Баронесса из вежливости сказала несколько любезных слов об автомобиле, и хозяин, оживившись, вывалил на нее целый поток сведений о том, какая это замечательная машина.

– И наш кот очень ее любит, – добавил Делотр, и глаза его потеплели.

– На всякий случай хочу вам сказать, – изменившимся голосом прибавил Делотр. – Я ее не убивал, и моя жена тоже.

– Вы говорите о… – осторожно начала Амалия. Она не была уверена, имел ли он в виду Лили Понс или ее сестру.

– Лили Понс, конечно. Когда все это случилось, когда Жан Майен поднял шум, что произошло преступление, мы спали. А ночью мы никуда из комнаты не выходили.

Амалия не проронила ни слова. Ее собеседник забеспокоился.

– Вы мне верите?

– Трудно верить чему бы то ни было после того, что вы сказали мне ранее о гибели Лили Понс… Мы что, выезжаем из Парижа?

– Да. Жан теперь живет в загородном доме – его там легче охранять.

Они ехали в полном молчании еще примерно сорок минут. Наконец впереди показались высокие решетчатые ворота, возле которых маячил охранник. Андре Делотр высунулся наружу и помахал рукой.

– Все в порядке, нас уже предупредили о вашем визите, – буркнул страж и открыл ворота, пропуская машину.

Дом походил скорее на небольшой замок, и Амалия подумала, что в данных обстоятельствах министр был бы не прочь видеть у этого замка побольше укреплений. Однако ни рва, ни вала не было – лишь сад с несколькими скульптурами и старыми деревьями, которые чернели в темноте.

– Думаю, ночью проникнуть на территорию не составит труда, – негромко заметила Амалия. И, хотя она не смотрела на своего спутника, она готова была поклясться, что при этих словах он поежился.

Министр принял гостей в большой, мрачноватой комнате на первом этаже. Старший Майен был седовласым, носил остроконечную бородку и очки в золотой оправе. Его лицо можно было назвать интеллигентным, но на самом деле это был облик истинного политика – благообразная маска, призванная успокоить избирателей. Сейчас в его глазах усталость смешалась с искренней тревогой. Со спутником Амалии он с ходу стал обращаться так, словно тот был его слугой.

– А, месье Делотр! Спасибо, что согласились помочь. В такое время… в данных обстоятельствах… Я бесконечно вам признателен, но не смею больше вас задерживать.

Не выразив неудовольствия, даже не возразив, Андре Делотр вышел. «Как же я вернусь в Париж?» – подумала Амалия.

– Обратно вас отвезет мой шофер, – сказал министр, сердечно улыбаясь. Но это снова была маска, взгляд его был настороженным и пытливым. – Должен вам сказать, что я весьма удивлен вашим участием…

– Это лишнее, месье, – перебила Амалия. – Давайте перейдем к делу.

Спохватившись, министр предложил ей сесть и, пока она устраивалась в кресле, не переставал есть ее глазами. Он явно пытался понять, что она за человек, и, так как он был прежде всего политиком, он искал слабое место, на которое можно будет надавить, если все пойдет не так, как он рассчитывал.

– Покажите мне письмо, – попросила его собеседница. – Или вы отдали его полиции?

– Нет, оно у меня. Впрочем, я отдам его им, если вы так хотите.

Он подал Амалии конверт и лист бумаги с двумя строчками текста.

– Вокзал Сен-Лазар, – пробормотала Амалия, глядя на штемпель.

– Да, я тоже это заметил.

– Что вы намерены делать теперь? – осведомилась она, возвращая письмо собеседнику.

Министр выдержал паузу, но Амалия видела, что он вовсе не собирается с мыслями, а испытывает ее, и ей это не понравилось.

– Я предложил Жану уехать ночным поездом в Брюссель, но он отказался. Он настоял на том, чтобы встретиться с вами.

Амалия умела держать паузу не хуже любого министра – и даже, если уж на то пошло, премьер-министра. Поэтому она только мило улыбнулась и приняла непринужденный вид.

– Он сказал, – уже с некоторым раздражением прибавил министр, – что готов рассказать вам все, что ему известно.

– Это он убил Лили Понс?

– Он говорит, что не убивал.

Форма ответа говорила о многом. Категоричное «мой сын не убивал» и обтекаемое «он говорит, что не убивал» – совершенно разные вещи.

– Хорошо, – сказала Амалия. – Зовите его сюда.

Министр мрачно покосился на нее.

– Вероятно, я должен сказать вам, как вся эта история может отразиться на моей карьере, но вы…

– Да, я вряд ли пойму вас. И на вашем месте я думала бы сейчас не о карьере, а о том, как бы ваш сын не оказался в деревянном ящике.

Министр потемнел лицом, буркнул себе под нос что-то неразборчивое и поднялся с места. Он подошел к двери и тихо сказал несколько слов лакею, который, очевидно, стоял там, ожидая приказа.

– Меня предупреждали, что вы трудный человек, – с подобием улыбки промолвил Майен, обращаясь к Амалии. – Должен сказать, что вы вполне заслужили свою репутацию.

Он цеплялся за общие фразы, чтобы спасти лицо, но Амалия даже не обратила на его слова внимания. За дверями послышались шаги, и в комнату вошел молодой, худощавый, болезненного вида человек. Лицо широкое, нос курносый, но глаза умные, беспокойные. Над верхней губой виднелась тонкая полоска усов.

– Это мой сын Жан… А это наша гостья, баронесса Корф.

Молодой человек сделал несколько деревянных шагов и застыл на месте. У министра мелькнула мысль, что Жан похож на птенца, зачарованного змеиным взглядом, и эта мысль настолько не понравилась Майену, что он впервые по-настоящему горько пожалел, что впустил Амалию в свой дом.

– Садитесь, Жан, – сказала Амалия. Голос у нее был мягкий, внушающий доверие, и молодой человек, услышав его, сразу же успокоился. – Не смею больше отрывать вас от дел, господин министр.

Старший Майен шагнул к выходу, но на пороге остановился и круто повернулся. Его холеная бородка воинственно стала дыбом.

– Если вдруг…

– Никаких если, – все так же мягко перебила его Амалия. – Мы просто побеседуем с вашим сыном, только и всего.

Сгорбившись, как химера, министр вышел. Тень его уползла за дверь, как раненая змея. «Пожалуй, если бы мы жили не в демократической Франции, – мелькнуло в голове у Амалии, – он велел бы вышвырнуть меня из дома и повесить на первом дереве. Каков характер, а?»

И она перевела взгляд на сына. Впрочем, Амалия не сомневалась, что младший Майен был из совсем другого теста.

– Сколько вам лет? – спросила Амалия.

– Двадцать пять.

Значит, в 1915 году ему было всего восемнадцть. Ну что ж…

– Вы согласны с тем, что Лили Понс убил Бернар Клеман?

– Нет.

– Почему?

Жан закусил губу.

– Думаю, это была их идея. – Он выразительно покосился на дверь, в которую только что вышел его отец.

– Предложить маньяку Бернару Клемана в качестве убийцы?

– Да. Только у них ничего не вышло, раз я получил письмо.

Амалия вздохнула.

– Это правда, что вы видели убийцу, Жан?

– Да. Он прятался за ширмой, а потом бросился бежать.

Баронесса Корф сощурилась, припоминая фотографии, сделанные Габриэлем Форе.

– За лаковой китайской ширмой, которая стояла в спальне?

– Да.

– Давайте все-таки по порядку. Как вы вообще познакомились с Лили Понс?

– Пришел на ее представление. Она пела «Историю одной любви» и в конце песни обратилась ко мне.

– В каком смысле?

– Ах да, вы, наверное, не знаете эту песенку. Она очень смешная.

Жан поднялся с места, достал пластинку и завел патефон. Выразительный женский голос задорно запел:

Сидел на крыше черный кот

И яростно мяукал.

Весну учуяв, сумасброд

Хвостом по крыше стукал.

Глаза сверкали злым огнем,

Треща, усы искрились,

Ночь закипала страстью в нем,

Луна над ним светилась.

Ее он ждал, ее одну,

Сиамку молодую,

Он воспевал любовь, весну

И жаждал поцелуя.

Чу! Звук шагов, и вот она,

Любимая сиамка!

Идет она, но не одна!

Ах, самка! Ах ты, хамка!

От ревности дымится кот,

Проснулась в нем собака,

Котов в нокаут он кладет

И тем кончает драку.

Теперь сидит он среди нас,

Трубой печною бредит,

Соперникам дает он в глаз

И красным носом светит.

Амалия подумала, что она все-таки далека от кафешантанного искусства. Но для Жана, судя по счастливому выражению его лица, эта песня значила очень многое.

– Полное ее название – «История одной любви, или Предыдущая жизнь нашего общего знакомого», – пояснил он. – Исполняя песню, Лили ходила между столиками и последний куплет пела, обращаясь к кому-то одному… В тот раз это оказался я. Мне было немножко неловко… там довольно фамильярные слова… но Лили была так хороша, что я совершенно растаял. Потом я пошел к ней за кулисы и представился… Я ни на что не рассчитывал, конечно. Мне было вполне достаточно ее дружбы…

– Скажите, какое впечатление она на вас производила?

– Она была добрая, – подумав, ответил Жан. Амалия вопросительно вскинула брови. – Я хочу сказать, она была добрая изначально… но эстрада внушила ей, что доброй быть нельзя, что свое надо вырывать с боем, и для этого хороши любые методы… То, что о ней говорят – что она была жестокой, злой, бессердечной, – это все было наносное, ненастоящее. Она умела сочувствовать чужому горю… к примеру, она очень расстроилась, когда тот бедолага умер в замке.

– Лоран Тервиль?

– Не помню, как его звали. Да и неважно это, я думаю… В сочельник она устроила настоящий концерт, пела для нас лучшие песни – «Аквамариновое танго», «Габриэля в лесу», «Историю»… А потом спела «Друга», очень проникновенно. Мало кто знает, что она пела эту песню в госпиталях, для раненых воинов…

Уходит друг за горизонт,

Уходит навсегда,

Прощай, мой друг, труба зовет,

Прощай, зовет труба.

Ты был единственным, таким,

Каких уж больше нет —

Портрет застыл с лицом твоим,

Последний шлет привет.

Один – другого не дано —

Исчез, ушел один…

Прощай, товарищ, шепчет дым,

Прощай, летит в окно…

Жан закусил губу.

– Я видел, как взрослые, седые люди плакали навзрыд, услышав эту песню… И хотя про Лили все, кому не лень, говорят, что она была эгоистка, черствая и бездушная женщина, она записала пластинку с «Другом», и все доходы от нее шли на благотворительность…

– Вы занимали соседнюю с Лили Понс комнату. Был вечер сочельника, двадцать четвертое декабря 1915 года. Когда вы отправились спать?

– Поздно. В столовой стояла елка, все дурачились, танцевали, говорили разные глупости. Думаю, разошлись где-то около часу ночи.

– И вы поднялись к себе?

– Я выпил много шампанского, и в голове у меня шумело. Я хотел только одного: добраться до постели. Словом, я пошел в свою комнату, переоделся, рухнул в кровать и сразу же заснул. Разбудил меня женский крик.

– Кричали в спальне Лили?

– Да, потому что с другой стороны была комната, в которой никто не жил. Я прислушался, и мне показалось, что я слышу из-за стены какой-то подозрительный шум. И мужской голос, но он быстро стих. Однако я встревожился…

– Продолжайте.

– Я поднялся, путаясь в одеяле, и пошел к двери. Выглянул в коридор – никого, весь замок вроде бы спал. Я поколебался – мне было неловко вмешиваться, но вдруг Лили стало плохо и понадобилась помощь… С другой стороны, если она была с кем-то, я мог только помешать, и если ей стало плохо, другой мог бы позвать на помощь. Я не был ни в чем уверен… И вдруг я услышал скрежет. В замке ее двери поворачивался ключ.

– Дальше.

– Я больше не мог сдерживаться. Я громко спросил: «Лили, с вами все в порядке?» Скрежет тотчас же прекратился. Я… я снова позвал: «Лили!» Но никто не отвечал. Это начало казаться странным… Я подошел к двери и толкнул ее. Она открылась…

– С этого места, пожалуйста, постарайтесь не упускать ни одной подробности.

– Подробности… о, поверьте, я уже столько раз прокручивал их в голове… – Жан жалко усмехнулся. – Я стоял на пороге ее спальни. Свет не был зажжен, горела только одна лампа на ночном столике. Комната показалась мне огромной, впереди я видел пятно света, а остальное было погружено во мрак… Я снова позвал: «Лили!» – и шагнул вперед. Я различал столбики балдахина на кровати, но там Лили не было… Я сделал еще несколько шагов… и представьте себе мой ужас, когда я почти наступил на нее. Она лежала на полу и хрипела…

– На ковре возле кровати?

– Да. Половина ее лица была залита кровью, кровь была на одежде, на ковре… Я заорал, как ненормальный, зовя на помощь. И тут я услышал сзади шум опрокинутой ширмы. Из-за нее выскочил какой-то человек и кинулся бежать… Я не догадался запереть дверь, и путь для него был свободен!

Жан закрыл лицо руками.

– Вы не успели разглядеть, кто это был?

– Не успел… Я видел только его спину, и то… Знаете, мелькнуло что-то в потемках, выскочило в дверь и скрылось. Я закричал, бросился за ним… Наверное, я поднял жуткий тарарам. Залаяли собаки, я услышал хлопанье дверей…

– В замке тогда было две собаки, верно?

– Да, один пес – сторожевой, другой – Мартелл, глупая собака, принадлежавшая Лили. Мартелл решил, что это какая-то игра, выскочил на меня из-за угла и схватил за ногу. Укусить он не укусил, но поймал штанину пижамы зубами и задержал меня. Черт бы его побрал – из-за него я потерял время, а так, может быть, я бы и догнал убийцу… Тут прибежали Рошары, причем он был со здоровенным подсвечником, а Савини даже прихватила с собой саблю со стены… Я стал кричать, что кто-то проник к Лили и убил ее. И тут я вспомнил, что она еще жива… Я стал требовать, чтобы позвали врача, чтобы по следу мерзавца пустили сторожевого пса… Потом подошли остальные, стали просить объяснений, я орал, что у меня нет времени на разговоры, требовал доктора, требовал спустить собак… Жозеф побежал за собакой, Савини отправилась звать доктора, а я поспешил обратно в спальню. Я…

Жан замолчал. В глазах у него стояли слезы.

– Вам, наверное, уже сказали, что я был без ума от Лили… Я мечтал, что когда-нибудь она окажется в моих объятьях… И вот это произошло, но у нее была пробита голова, бедняжка была вся в крови, и я взял ее на руки, чтобы переложить ее с ковра на кровать… У того, кто исполняет наши желания, престранное чувство юмора, сударыня… Но она была еще жива, и я подумал, что, может быть… она может сказать, кто это сделал… Я спросил: «Кто это сделал, Лили? Кто это?» Я повторял и повторял эти слова, снова и снова… И вдруг… я никогда не забуду… Она открыла глаза, ее взгляд на мгновение прояснился, и она сказала: «Бедный Ан…»

Амалия резко распрямилась.

– Вы уверены?

– Да, да! Она сказала именно это… со слезами на глазах, с таким отчаянием, которого я никогда не слышал… ни у одного человека на свете… Я подумал, что она может сказать что-то еще… стал спрашивать, что она имела в виду… но она больше не отвечала. Потом я услышал чей-то голос: «Хватит ее трясти, ясно же, что она отходит…» Я поднял голову и увидел, что все остальные толпятся в дверях спальни. Говорил Антуан Лами. Люсьенн зажгла свет… она всегда была очень практичной… Лицо у нее было белым как мел. Муж цеплялся за ее руку, они переплели свои пальцы… Лили хрипела, но все тише и тише. Где-то внизу завыла собака. Появился Рошар и, не глядя на меня, сообщил, что Гектор не взял след… не взял! Сам Рошар проверил двери и окна, все было заперто… Тут все стали как-то странно смотреть на меня, но я тогда не понял, что означали эти взгляды…

– Они решили, что вы выдумали убийцу Лили. Иначе говоря, они подумали, что убийца – вы…

– Но я-то знал, что никого не убивал! И я знал, что был человек, который прятался за ширмами и убежал! Это он открыл дверь изнутри, собираясь скрыться… а иначе как бы я вошел в спальню Лили?

– Хорошо. Рассказывайте, что было дальше.

– Савини привела доктора… Как только он увидел Лили, я по его лицу сразу же все понял… но все равно стал умолять его, чтобы он сделал… хоть что-нибудь… Но он ничего не смог сделать. Лили умирала… Адвокат все это время обменивался нервными взглядами с Лами и Парни. Лами начал говорить, что я втравил их в историю… И тут я понял, что он имеет в виду. Я стал защищаться… и тут до меня дошло… Ведь я же знал, что я никого не убивал… никого! Но в комнате Лили был человек! И если дворецкий говорил правду, двери и окна были закрыты, собака след не взяла… то есть никого из посторонних в замке не было… Получается, Лили убил кто-то из своих! Сначала он убежал от меня, юркнул в свою комнату, потом смешался с остальными, когда все выбежали из спален… и теперь ведет себя как ни в чем не бывало. Эта мысль убила меня… но тут Лили стала дышать все тише, тише… она уже почти не хрипела… И потом наступила тишина.

– Доктор Анрио предложил вызвать полицию, так?

– Да, но его быстро выпроводили за дверь, и мэтр Гийо взял слово. Он произнес целую речь… то и дело запинаясь… Он не обвинял меня, но сказал, что обстоятельства выглядят очень странно. Я стал кричать, что видел в спальне другого человека, что это был кто-то из них! Почему не Лами, известный извращенец… он же Антуан, то есть его имя начинается на «Ан»! Почему не старший Делотр, который Андре – ведь его семья из-за Лили потеряла деньги… Тут все уставились на Лами, он аж переменился в лице… Андре Делотр заявил, что был со своей женой, и они никого не убивали. Гийо фыркнул, что это не алиби. Тут взял слово Парни и сказал, что мы занимаемся чепухой, что нас всех вываляют в грязи, а моему отцу не видать министерского поста. Что нас обвинят в том, что мы устроили оргию, в групповом изнасиловании… дай только волю газетам, и они такого понапишут… Тут даже такой хладнокровный сукин сын, как пасынок Лами, переменился в лице. Парни добавил, что самое лучшее – списать все на несчастный случай. Я возмутился, какой несчастный случай… кто нам поверит… Парни сказал, что тогда пусть Лили покончила с собой. Он видел в одной из комнат револьвер, Лили недавно потеряла близких – чем не версия? Пусть доктор в отчете напишет, что голова пробита пулей, кто станет проверять… Это только кажется, что Лили – звезда, «Аквамариновое танго» и все такое, но на самом деле, если она исчезнет, никто и внимания не обратит… будут другие звезды… «Я-то знаю, – сказал Парни, ухмыляясь, – они все мнят себя незаменимыми, а на самом деле… Помните дело Фрагсона[8] – кому теперь есть до него дело, кого он интересует? Десяток-другой статеек в газетах, и все уляжется…»

– Так и было принято решение замять дело?

– Да. Только я рассказываю вкратце, на самом деле все произнесли много слов… то и дело повторяя одно и то же… Никто не хотел огласки. Я был в ярости, я готов был пойти против них всех, тащить их в суд… но Гийо насел на меня, все время говорил о моем отце, что он не переживет такого удара… они, может быть, и готовы мне поверить, но на суде может случиться всякое… показания одного свидетеля в счет не идут… я что, если меня признают виновным в убийстве? Под конец я уже был готов на все согласиться, лишь бы не видеть эти… эти рожи. Лили умерла, а все остальное уже не имело значения… Потом Парни принес револьвер, положил его в руку Лили, позвали доктора… В общем, согласились, что произошло самоубийство, тело обнаружат утром, все мы будем говорить прессе, что она покончила с собой… На следующее утро гости наперегонки стали упаковывать вещи. Всем было не по себе, и каждый хотел как можно скорее выбраться из замка… И знаете, что самое обидное? Все произошло именно так, как говорил Парни. О гибели Лили Понс поговорили несколько дней, а потом все снова переключились на войну…

– Но вы ведь не могли забыть о том, что случилось, верно?

– Не мог. Я знаю, что отец сделал для меня… он устроил так, что все документы по этому делу впоследствии пропали. Он все время тревожился, как бы правда не всплыла… И его злило, что я постоянно ездил в Турень, на ее могилу.

– Скажите, это вы отворачивались, когда видели кюре?

– Да. Он был мне крайне неприятен после того, как похоронил ее за оградой кладбища.

– Раз уж вы, по вашим словам, часто бывали на могиле, скажите мне вот что. Не встречали ли вы там кого-нибудь еще? Кого-нибудь, кто, может быть, приходил не раз… и при этом явно жил не в деревне?

– Странно, что вы об этом спросили, – медленно проговорил Жан. – Несколько раз я видел на ее могиле дорогие цветы. А однажды, когда я шел туда, то заметил неподалеку какого-то человека. Но когда я приблизился, его уже не было. – Жан усмехнулся. – Думаете, это он хочет меня убить?

– Не исключено. Больше вы ничего о нем не помните?

– Нет. Я бы и рад вам помочь, но… – Жан беспомощно повел плечами.

– Теперь по поводу предсмертных слов Лили. Вы уверены, что она произнесла именно «бедный Ан»?

– Абсолютно уверен. Я спрашивал, кто на нее напал, у кого поднялась на нее рука, и она сказала только это.

– Странно, что она называла преступника бедным, – хмуро заметила Амалия.

– Вовсе нет. Она часто употребляла это слово в самых разных смыслах, в глаза и за глаза. «Ах, бедный доктор!» «Бедная Люсьенн!» «Бедный Мартелл!» Для нее оно было вполне привычно.

– Что ж, если ваша гипотеза верна и она пыталась назвать имя убийцы, кандидатов не так уж мало. Во-первых, Антуан Лами, ее бывший любовник. Во-вторых, Андре Делотр, брат мужа. В-третьих, Эрнест Ансельм, пасынок Антуана. Кажется, он был вам не по душе? Вы не очень лестно о нем отозвались.

– Да, он мне не нравился. Всегда вежливый, всегда скалит зубы, а иногда скажет такое… И снова мило улыбается как ни в чем не бывало.

– Он мог убить Лили? Чисто теоретически?

– Мог, если бы Лами собирался бросить его мать, чтобы жениться на Лили. Если вы не в курсе, весь капитал семьи записан на Антуана, и если бы он ушел, Эрнесту и его драгоценной маменьке пришлось бы туго. Но Лили не собиралась замуж за Лами. Она получила огромные деньги и, как она сама говорила, хотела теперь пожить для себя.

– Тогда у нас есть еще четвертый кандидат, доктор Анрио, чья фамилия тоже начинается на «Ан». Конечно, он жил с ранеными в пристройке, и двери замка были вроде как закрыты, но что мешало доктору раздобыть ключ?

– Нет, – покачал головой Жан. – Я помню его лицо, когда он увидел Лили. Он не убийца, поверьте мне. Да и не было у него никакого повода ее убивать.

– Тогда остается Оноре Парни. Да, вы слышали «бедный Ан», но это могло быть и нечетко произнесенное «он». Могло такое быть?

– Я… я не знаю. Мне кажется, она все же сказала «Ан»…

– Но вы сами думали на кого-то конкретного? Кто мог быть тот человек за ширмой?

– Я бы поверил, что это Антуан Лами, потому что он мерзавец, – с отвращением ответил молодой человек. – Но Антуан был склонен к полноте и не смог бы так быстро убежать. Тогда я подумал на Андре Делотра, но… Понимаете, я ведь хорошо его знаю. Наверное, вам проще вести следствие, когда вы никого не знаете, а я… Я просто не могу поверить, чтобы он мог пробить женщине голову. Когда принесли умирающего Мартелла, он не смог сдержать слез. Он даже животное не сумел бы ударить, не то что человека…

– Мартелл – это ведь собака Лили? Какой породы, кстати?

– Такса.

– А почему Мартелл умер?

– Какой-то негодяй перебил ему спину.

– Когда это было?

– Вскоре после убийства Лили, в Рождество. Шофер нашел его возле ограды и принес в дом.

– Шофер – это Ашиль Герен, которого Лили привезла с собой?

– Да.

– Скажите, я правильно понимаю, что из прислуги в тайну гибели Лили были посвящены только супруги Рошар?

– Да. Горничной ничего не сказали, шоферу и садовнику – тоже. Беда в том, что Ашиль, кажется, не поверил, что Лили покончила с собой. Он-то хорошо ее знал.

– Вам известно, что Лами согласился заплатить Рошарам за молчание?

– Он сделал это не от себя лично, а как бы от нас всех. Часть денег дали Делотры, часть – мой отец. Лами дал Рошарам понять, что больше они ничего не получат, и, по-моему, они все правильно поняли. Во всяком случае, я не слышал, чтобы они тревожили кого-то из нас.

– Хорошо. Теперь расскажите мне то, что вы помните о собаках. К примеру, почему Мартелл жил не в комнате Лили? Это ведь была ее собака, которую она привезла с собой. К тому же такса – небольшая собака и не доставляет особых хлопот.

– Надо же, какие мелочи вас интересуют, – пробормотал Жан. – Проверяете мою память, да? Так вот, Мартелл сначала и в самом деле жил в спальне Лили, но потом она его выгнала. Кажется, он что-то разбил… или взобрался грязными лапами на постель… уже и не помню. Словом, ему пришлось перебраться в гостиную на верхнем этаже. Вниз он спускаться не любил, потому что опасался Гектора. Тот был здоровенный дог и шуток не понимал.

– Гектор тоже жил в доме? Не снаружи?

– Гектор считался собакой хозяев замка, но на самом деле он куда больше был предан Савини. Днем его часто можно было видеть на кухне, когда она готовила. А когда она уходила к себе, Гектор ложился в коридоре у их дверей или у входа. Снаружи он никогда не ночевал.

– Вы считаете, если в замке был посторонний, Гектор должен был взять след?

– Да. Если только… если только Жозеф не был каким-то образом заинтересован в том, чтобы убийцу не нашли.

– Вы упомянули, что слышали вой собаки, когда Лили умирала…

– Да, это был Гектор. Он искал след, потом побежал в погреб и учуял там покойника. – Амалия вопросительно посмотрела на своего собеседника. – Это был тот раненый, который умер днем раньше, – пояснил Жан. – За телом должны были прислать машину, но она так и не приехала. Поэтому доктор распорядился убрать его в погреб.

– Вот как?

Молодой человек быстро вскинул глаза на Амалию. Тон, которым она произнесла эти слова, ставил его в тупик.

– Полагаете, это имеет какое-то значение? – нерешительно спросил он.

– Да, – просто ответила Амалия. – Потому что теперь я знаю все или почти все. Осталось только навести несколько незначительных справок, уточнить кое-какие детали… хотя это вряд ли что-то изменит.

– То есть вы знаете, кто убил Лили Понс?

– Да.

– И… и чем он проломил ей голову? На следующий день я осмотрел все в спальне, каждый предмет, но ни один из них…

– Я знаю. Потому что убийца унес орудие преступления с собой.

– То есть это было преднамеренное убийство? – хрипло спросил Жан. – Если он принес с собой то, чем…

– Нет, месье. Это было непредумышленное убийство. И скажу вам сразу же: я не знаю, о ком думала Лили Понс в последние мгновения своей жизни, но я почти убеждена в том, что ее слова не имеют никакого отношения к тому, кто ее убил. И еще одно, – добавила Амалия, поднимаясь с места. – Я могу собрать вас всех и в подробностях рассказать, как произошло это преступление. Я докажу вам, как дважды два, что его совершил именно тот человек, на которого я укажу. Но для суда, – продолжала Амалия со злостью, – мои слова не будут иметь ровным счетом никакого значения. Убийца ушел безнаказанным, и если он сам не признает свою вину – а я знаю, что он никогда этого не сделает, – он в глазах общества так и останется невиновным.

– Вы говорите о нем так, словно он еще жив, – пробормотал Жан, не сводя с нее глаз. – Значит, это не Антуан Лами. Тогда кто?

Без стука растворилась дверь, и на пороге показался министр.

– Госпожа баронесса, – церемонно проговорил он, – вас просят подойти к телефону. Кажется, это ваша дочь. У нее для вас важные новости.

Глава 22

Стакан воды

– Месье Бросс дома?

Прежде чем ответить, консьержка смотрит на часы.

– Половина десятого… Бар «Солнце» закрывается в десять. Он возвращается после закрытия. Что-нибудь передать ему, мадемуазель?

– Нет, – отвечает Ксения, – я попытаюсь сама его найти. Значит, он должен быть в баре?

– Да. Не то чтобы он пил там целыми днями – просто общается с другими ветеранами или такими же бедолагами, как и он. Хозяин бара потерял ногу в Бельгии…

– Благодарю вас, мадам.

– Будьте осторожны, – говорит консьержка на прощание. – Район у нас неспокойный, на прошлой неделе до полусмерти избили одного… Впрочем, ходят слухи, что он наркотиками торговал…

– Простите, совсем забыла спросить, – говорит Ксения. – Как пройти к бару?

Консьержка углубляется в объяснения. Можно по этой улице и свернуть направо… А можно прямо до площади, и налево…

Ксения не любит путаных объяснений. Ей кажется, что проще будет найти бар самой, чем терять время с консьержкой. Тем не менее девушка благодарит старую даму и возвращается к машине.

– Бросса нет дома. Пойду искать его в бар, где он проводит все дни.

– А это благоразумно? – спрашивает Бланш.

Благоразумно – вот еще одно слово, которое Ксения не выносит.

– В таких кварталах, как этот, – говорит Эрве, – ночью не слишком безопасно. Да еще на машине…

Однако у Ксении, которая видела вблизи кровопролитную гражданскую войну, другое представление о том, что безопасно, а что нет. В любой точке Парижа в любое время суток она не боится никого и ничего.

– Вы тоже так думаете, Габриэль? Да? Ну так оставайтесь здесь и стерегите машину, а я пойду в «Солнце»…

– Что Габриэль? – возмущается маленький фотограф. – Я и слова не сказал!

Но Ксения, воинственно стиснув дамскую сумку, уже удаляется, и даже на ее спине написано, что спутники смертельно ее обидели.

– Какая она странная… – нерешительно говорит Бланш.

Но тут Габриэль распахивает дверцу, вылезает на тротуар и отправляется следом за Ксенией. И пока Эрве размышляет, последовать ли его примеру, Бланш тоже покидает теплое нутро автомобиля, пахнущее бензином.

Впрочем, она делает это вовсе не ради Ксении, а потому, что Габриэль удаляется. А Бланш ужасно не хочется оставлять его наедине с дочерью баронессы Корф.

Ксения дошла до конца улицы и задумалась, куда идти дальше. Тут она поймала себя на том, что начисто забыла объяснения консьержки. Такое с Ксенией нередко случалось, когда она сердилась.

– Эй, красавица! Не хочешь поразвлечься?

От стены отлепилась тень и оскалила зубы. Ксения молча сделала шаг в сторону.

– Ну не хочешь, как хочешь, – лениво процедила тень и снова ушла в стену.

Ксения свернула направо, на узкую безлюдную улочку и ускорила шаг. Было уже почти темно. Половина фонарей не горела, и внезапно в сумеречном пространстве между двумя фонарными столбами Ксения увидела нечто, что заставило ее застыть на месте. Человек в плаще тяжелой тростью методично избивал кого-то, и этот кто-то был несчастным, беспомощным калекой без ног, на старой инвалидной коляске. Судорожно всхлипывая – очевидно, у него уже не было сил кричать, – он поднимал руки, пытаясь заслонить от ударов голову, а человек бил и бил его, хладнокровно и жестоко…

– Стой! – пронзительно закричала Ксения, сунув руку в сумку. – Стой, сволочь!

Она так растерялась, что от неожиданности перешла на русский. Преступник, вздрогнув, обернулся, и в следующее мгновение, выхватив из сумки револьвер, Ксения выстрелила. Ею владела только одна мысль – убить, убить эту мразь, которая по ночам нападает на беззащитных калек… Но тут откуда-то сзади вылетела Бланш и с воплем толкнула ее руку. Пуля, которая должна была попасть в грудь нападавшему, ушла в сторону.

– Пусти, идиотка!

Ксения отшвырнула Бланш так, что та упала на тротуар, но эти короткие мгновения решили все. Преступник метнулся в сторону и прежде, чем Ксения успела выстрелить второй раз, скрылся за углом дома.

– Что тут происходит? – К Ксении подбежал Габриэль Форе. Он увидел Бланш, которая с выражением ужаса на лице сидела на тротуаре, и подал ей руку, помогая подняться. – Вы стреляли? Боже мой!

– Какого черта вы мне помешали? – накинулась Ксения на дрожащую Бланш. – Кто вас просил?

– Вы чуть не убили человека! – лепетала та, прижимаясь к фотографу. – Вы… вы… Видели бы вы свое лицо!

Ощущая холодную, бессильную ярость и непреодолимое желание высказать этому безмозглому созданию все, что она о нем думает, Ксения убрала револьвер и поспешила к инвалиду. Голова у него была разбита, по лицу текла кровь, рука, судя по всему, была сломана. Он тихо стонал.

– Мсье Бросс? – спросила Ксения. – Вы Жак Бросс?

Раненый поднял голову.

– А вы кто, ангел? – пролепетал он. И вслед за этим потерял сознание.

К Ксении подошли Габриэль Форе и Бланш, а через несколько мгновений появился запыхавшийся Эрве.

– Что случилось? Я слышал выстрел! Кто стрелял?

– Она, – прошептала Бланш и расплакалась, уткнувшись лицом ему в грудь.

– Надо вызвать врача, – сказала Ксения, поворачиваясь к своим спутникам. – Это Жак Бросс, и его едва не убили.

– Кто? – спросил Форе. – Неужели… – он не договорил.

Ксения почувствовала, что только что наступила на какой-то скользкий металлический предмет. Наклонившись, она увидела, что на тротуаре лежит тюбик помады, и стала рыться в сумочке, выискивая платок. Как назло, он куда-то делся.

– Габриэль!

– Да, мадемуазель?

– У вас есть платок?

– Э-э…

– У меня есть, – вмешался Эрве, протягивая ей платок. – Вы что-то нашли?

– Тюбик с помадой, – отозвалась Ксения. – Спорим, что она окажется ярко-красного цвета?

Она осторожно открыла его, и остальные смогли убедиться, что Ксения права.

– Я не понимаю… – несмело начала Бланш.

Ксения поднялась на ноги.

– Вы глупое никчемное создание, – презрительно бросила она в лицо опешившей девушке. – Если бы вы не толкнули мою руку, я бы застрелила маньяка, и все было бы кончено. Но вам захотелось поиграть в героиню, и теперь все, кого убьет этот ненормальный, будут на вашей совести.

– Что она такое говорит? – простонала Бланш. – Эрве, что она такое говорит?

– Он не успел написать номер на стене? – деловито спросил Габриэль. – Сначала хотел убить Бросса, а потом написать номер, так?

– Вы видели его лицо? – вмешивается Эрве. – Сможете его описать?

Ксения качает головой.

– Мужчина как мужчина, ничего особенного… Все произошло слишком быстро. Если бы ваша сестра мне не помешала…

Бланш почувствовала, что совершила непоправимую ошибку, и ее никогда, никогда не простят, и что, наверное, она безвозвратно уронила себя во мнении Габриэля, и принялась рыдать так горько, что ее плечи ходили ходуном…

Два часа спустя Ксения, все еще клокочущая раздражением, рассказывала матери в их квартире с видом на Сену:

– Она все испортила! А когда она поняла, что сделала, начала рыдать, словно ее слезы могли что-то исправить! Ненавижу таких женщин! И надо же было ей увязаться за мной именно тогда, когда… А этот мерзавец, который хотел забить калеку насмерть… Трус, ничтожный трус! Подлец! Как он мог подумать, что Жак Бросс мог иметь отношение к убийству Лили… Ведь ее убили на третьем этаже, а он никак, никак не мог подняться по лестнице!

– Стой, – внезапно говорит Амалия, – что ты сказала?

Ксения проводит рукой по лицу. Ей немного стыдно, что она так вспылила, но…

– Я сказала, что Жак Бросс не мог убить Лили. Он…

– Нет, до этого.

– Я сказала, что убийца – трус и ничтожество.

– Трус, – повторила Амалия, и ее глаза блеснули. – Да, трус…

– В чем дело, мама? – забеспокоилась Ксения. – Бюсси сказал, они попытаются снять отпечатки с тюбика помады. Он добавил, что это идеальная поверхность, чтобы установить отпечатки преступника… А я действовала очень аккуратно, чтобы их не смазать…

– Мне надо подумать, – покачала головой Амалия, не слушая ее. – Просто подумать…

Она села, и по сосредоточенному выражению ее лица Ксения поняла, что мать мыслями где-то далеко – бесконечно, бесконечно далеко.

– Ах, мерзавец, – проговорила Амалия наконец, качая головой, – ах, мерзавец! Но каков фрукт…

– Мама, ты знаешь, кто это?

– Но все было придумано очень ловко, – невпопад ответила Амалия, – да, надо отдать ему должное… Лили Понс, тайна ее гибели, таинственный мститель, письма с угрозами – какая отличная дымовая завеса… – Она поднялась с места. – Едем к комиссару.

– Но уже поздно… Он мог уже вернуться домой. Не лучше ли сначала позвонить?

Откроем один маленький секрет: Амалия не любила разговоров по телефону. Кроме того, мысль, пришедшая ей в голову, была настолько важной, что делиться ею по бездушному аппарату было бы почти кощунством. Без особой охоты, однако, баронесса Корф согласилась, чтобы дочь позвонила и узнала, на месте ли Бюсси.

– Он там и очень сердит, – доложила Ксения, прикрыв микрофон.

– Почему?

– Анри Лемье арестовал Одетту Делотр, не спросив его согласия.

– За что арестовал?

– Инспектор утверждает, что это она убила Жанну Понс.

– Вот как? У него есть доказательства?

– Двое детей запомнили номер ее машины. Она приехала на машине, оставила ее в нескольких десятках метров от дома Жанны, и…

– Какая точная память у этих детей, – пробормотала Амалия.

– Ты ему не веришь?

Прежде, чем ответить, Амалия немного подумала.

– Пожалуй я не буду сейчас говорить с комиссаром… Вот что: спроси у него, когда я смогу побеседовать с Жаком Броссом. Ты сказала, его отвезли в больницу. Сотрясение мозга, сломанные кости – это все-таки серьезно…

– Комиссар говорит, его можно будет допросить через пару дней, – доложила Ксения через минуту.

– Они приставили охрану к его палате?

– Разумеется.

– Очень хорошо. Поблагодари комиссара Бюсси от моего имени.

– А теперь что мы будем делать? – спросила Ксения, когда разговор по телефону был закончен.

– Ничего. Отдыхать.

– Но убийца…

– Думаю, пока о нем можно не беспокоиться. Представляю себе, какой он испытал ужас, когда ты выстрелила в него… Ты права, деточка: он всего лишь трус. Жалкий трус.

– Но…

– Подождем, найдут ли на тюбике отпечатки пальцев. Дальше будет видно, как нам действовать.

* * *

Комиссару Бюсси в этот вечер приходилось несладко. Ему пришлось сдерживать Жерома, который примчался на набережную Орфевр, как только узнал, что его жену арестовали. Бюсси был сердит на Лемье, который вместо того, чтобы сначала собрать неопровержимые улики, походил по улицам Сен-Клу, изучил отпечатки каких-то шин недалеко от места преступления, опросил несколько человек и вот вам – ни с того ни с сего арестовал Одетту Делотр, мотивируя это тем, что у нее единственной из заинтересованных лиц не было алиби на время убийства Жанны Понс.

– Эрнест Ансельм договаривался насчет похорон отчима, Андре Делотр был на работе, его жена – дома с подругой и родственницей, Жером Делотр находился в театре, Жан Майен – в загородном доме отца. Филипп Анрио не уезжал из Дижона… Одетта Делотр опоздала в театр и приехала ко второму акту. Значит, это она.

– Вы идете на поводу у баронессы Корф, – мрачно сказал Бюсси. – Вы хоть думаете о том, что ей ее теории ничего не стоят, а нам придется отвечать за них по полной? У братьев Делотр большие связи, а у вас нет даже орудия убийства!

– Найдем.

– Да? И где же?

– Она сама мне скажет.

Бюсси набрал воздуху в грудь, хотел сказать что-то резкое, чтобы поставить этого зарвавшегося юнца на место, но увидел выражение лица инспектора – и сдулся, как проколотый воздушный шарик. «Черт знает что, – с отвращением подумал комиссар. – Говорил же его начальник-итальянец, что Лемье – парень напористый и умеет добиваться своего… Только меня сильно удивит, если эта дамочка прежде не выцарапает ему глаза!»

Одетта Делотр, сидя в лиловом вечернем платье и накидке из белого меха, надменно курила тонкую сигарету в длинном мундштуке. Вокруг ее тщательно причесанной головки с подвитыми волосами витали облака ароматного дыма. На инспектора Лемье она бросила безразличный взгляд, как будто он был омерзительным насекомым, которое только чересчур хорошее воспитание не позволяло ей прямо сейчас раздавить на месте.

– Вы не изменили своего решения? – поинтересовался Анри. Он снял кобуру с револьвером, убрал ее в ящик стола, сел и придвинул к себе пишущую машинку.

Одетта бросила на него еще более холодный взгляд из-под длинных ресниц и вытащила изо рта мундштук.

– Вы душевнобольной, – без обиняков заявила она. – И то, что вы пытаетесь повесить на меня это убийство, вам просто так не пройдет!

– Два убийства, – тихо поправил ее Анри и принялся печатать.

– Что? – изумилась Одетта.

– Я знаю, что до того вы убили Ашиля Герена, шофера Лили Понс. – И все тем же ровным, безразличным тоном: – У вас на шее очень красивое ожерелье, мадам. Как раз в этом месте обычно проходит линия, когда нож гильотины отсекает голову.

Мундштук с сигаретой мелко задрожал в руке Одетты. Новое облачко дыма описало в воздухе нечто вроде вопросительного знака.

– Вы ничего не докажете, – произнесла она хриплым, чужим голосом.

– Вы зря недооцениваете полицию, мадам. Я отыскал сожительницу Герена, которая сохранила его вещи. После войны людям жилось не слишком богато, и Герену пришла в голову счастливая мысль потрясти богатеев, которые убили его хозяйку. По какой-то причине он решил начать с вас и вашего мужа. Вы согласились прийти на встречу и убили его. Сожительница не знала, что встреча была назначена именно с вами, Герен не настолько ей доверял, чтобы выбалтывать такие детали. Но я нашел его записную книжечку и прочел последние записи. – Анри достал из стола старую записную книжку величиной с ладонь, в черной обложке, и помахал ею перед лицом Одетты. – Эта вещица приведет вас на эшафот, и теперь уже не важно, где вы выбросили револьвер, из которого застрелили несчастную Жанну Понс. Встреча с Гереном была назначена в Булонском лесу, и труп вы, наверное, спрятали где-то там же. Будьте уверены, мы обыщем этот чертов лес, перевернем все вверх дном, но найдем его. А когда мы отыщем Герена, доказать убийство Жанны Понс будет пара пустяков.

Лицо Одетты застыло, но эта женщина явно не собиралась сдаваться просто так. Она пересилила себя и улыбнулась тщательно накрашенными губами.

– Наверное, меня спасет только полное и безоговорочное признание, верно?

– Присяжные любят такие вещи, – в тон ей ответил Анри. – Им нравится, когда убийца чистосердечно раскаивается – как будто это может как-то помочь его жертве.

Одетта кивнула, словно ожидала услышать нечто подобное.

– А вы мерзавец, инспектор, – задумчиво уронила она. – Редкий мерзавец. – Она насмешливо прищурилась. – Уверена, у вас нет никаких свидетелей, которые видели мою машину недалеко от дома Жанны Понс. А эта записная книжка – ваш очередной блеф. – Она указала на нее кончиком холеного мизинца.

– Блеф? – Анри усмехнулся. – Вы приехали на машине, которую оставили в укромном месте примерно в двухстах метрах от дома Жанны. С собой вы захватили револьвер. Вам было очень не по себе, но вы не сомневались, что единственный, кто стал бы мстить за смерть Лили Понс, – ее сводная сестра, которую ограбила ваша семья. Жанна впустила вас в дом. Она только что разговаривала с баронессой Корф, которая щедро заплатила ей за предоставленные сведения, и была в хорошем настроении. Вы поговорили с Жанной, а потом достали револьвер и убили ее. А затем вы просто ушли. Вы не сомневались, что все сойдет вам с рук, как было в первый раз, но вы просчитались. Вашу машину запомнили дети, которые играли неподалеку…

– Там не было никаких детей, инспектор.

Губы Одетты исказила злая усмешка.

– Значит, вы признаете, что были там, – уронил Анри, зорко наблюдая за ней.

– Я могла просто проезжать мимо. Нет, мсье Лемье, это просто смешно… У вас ничего нет на меня.

Анри усмехнулся каким-то своим затаенным мыслям, после чего открыл черную записную книжку и молча ткнул пальцем в последнюю запись. Одетта закусила губу. Старые, выцветшие чернильные каракули гласили: «16 июн. 1919. Одетта Делотр. Бул. лес, в условл. месте».

– Почему его любовница раньше не отдала это полиции? – чужим, безжизненным голосом спросила Одетта.

– Она марокканка и не умеет читать по-французски. Да никто его особо и не искал – кому нужен какой-то шофер?

Одетта дернула ртом. Выражения ее глаз Анри не понимал, но оно ему инстинктивно не понравилось.

– Я заплачу вам пятьдесят тысяч франков за эту книжечку, – прошептала она. – Подумайте, инспектор. Это большие деньги.

– Нет.

– Нет? Что ж, вы правы. Вы держите меня за горло и можете диктовать условия. – Одетта устало вздохнула, ее плечи опали. – Хорошо. Сто тысяч.

Анри задумался. В это мгновение Одетта ненавидела его, как никого на свете – его белую наглаженную рубашку, его серо-голубые глаза, его невыносимое хладнокровие, весь его сосредоточенный, опрятный вид, – но изо всех сил старалась, чтобы на ее лице ничего не отразилось. Она понимала, что в это мгновение решается ее судьба. Она убила двух человек и ни капли об этом не сожалела. Эти люди угрожали спокойствию ее и ее мужа, никчемного человека, плохого художника, которого она тем не менее любила, как можно любить только того, о ком знаешь, что он несовершенен, но все равно – твой. Боже, как она ревновала его тогда к этой твари, Лили Понс…

– Вы очень любезны, – промолвил наконец Анри, и по легкой улыбке, тронувшей уголки его губ, она поняла, что он не поддастся. – Но, боюсь, вы принадлежите к людям, которым нельзя доверять. Ашиль Герен тоже думал, что вы заплатите ему, и где он теперь?

У нее пересохло в горле. Она представила себя в суде, словно воочию увидела лица зрителей, исполненные жгучего любопытства, себя на скамье подсудимых, фотографов с невыносимо яркими вспышками, судей, прокурора… заголовки в газетах… Этот мерзавец собирается разрушить всю ее жизнь…

– Мне нужны гарантии, что вы не обойдетесь со мной, как с ним, – сказал Анри. – Очень веские гарантии.

Не веря своим ушам, Одетта подняла голову. Инспектор сунул книжечку в карман и снова принялся деловито печатать.

– Куда вы дели револьвер? Строго между нами, не для протокола.

– Я… – Одетта облизнула губы. – Он в камере хранения на вокзале Монпарнас.

– Номер ячейки?

– Двести сорок три. Позже я собиралась его выбросить.

– Как вы думаете выплатить мне сто тысяч – акциями или наличными?

– Как хотите, – говоря, она вспомнила, что ее муж недавно купил несколько картин, среди них изумительного Ренуара, и истратил больше, чем они могли себе позволить.

– А теперь расскажите, как именно вы убили Ашиля Герена.

– Зачем это вам?

– Должен же я себя подстраховать… Ну же, мадам, не стесняйтесь! Как он назначил вам встречу?

И Одетта рассказала все – как она ответила на странный телефонный звонок, как поняла, что одной выплатой Рошарам дело не ограничилось и надо платить еще шоферу…

– Муж, конечно, узнал о звонке, – скорее утвердительно, чем вопросительно заметил Анри.

– Нет. Я ничего ему не сказала.

– Почему?

– Он все равно не мог бы ничем мне помочь.

Она описала, как застрелила Герена, и назвала место, где закопала его тело. Анри печатал, время от времени задавая уточняющие вопросы. Наконец он вытащил лист из машинки, присоединил его к отпечатанным ранее листам и протянул Одетте. Она подняла на него удивленные глаза.

– Это моя страховка, – спокойно пояснил Анри. – Подписывайте.

– Я не могу, – пробормотала она. – Вы пошлете меня на эшафот.

– Не говорите глупостей. Ваша смерть не принесет мне ни сантима. Я просто хочу быть уверен, что вы меня не обманете.

Она взяла ручку, которую он ей протянул, и, ничего не видя перед собой, негнущейся рукой подмахнула подпись.

– На каждой странице, пожалуйста.

Одетта выполнила то, о чем он ее просил, и Анри, сложив протоколы, убрал их в карман. Неожиданно ужас охватил ее. Что она наделала? Она же сама, собственной рукой подписала себе смертный приговор! У мужа нет денег… а если бы и были, этот гнусный инспектор потребовал бы сто тысяч, потом еще сто, и еще, и еще… Не все же такие покладистые, как Рошары, один раз взяли мзду, вняли предупреждению, что это не повторится, и исчезли… Брат мужа еще говорил тогда, что им сказочно повезло… Но теперь она не сможет раздобыть деньги, а раз так, Лемье наверняка пустит протоколы в ход и уничтожит ее… Как она могла так сглупить и пойти у него на поводу? У этого сопляка, ничтожества, паршивого маменькиного сынка…

Неожиданно она вспомнила кое-что – и приободрилась.

– Я… – пролепетала она, роняя на пол меховую накидку. – Простите, мне нехорошо… голова кружится… Не могли бы вы дать мне стакан воды?

Анри посмотрел на ее смертельно бледное лицо, молча кивнул, встал и подошел к столику в углу, на котором стоял графин и два стакана. Налив воды, он обернулся, и слова замерли у него на губах. Одетта стояла напротив него, держа его револьвер, который он еще до начала беседы убрал в ящик стола. И, хотя ее руки ходили ходуном, он не сомневался, что она найдет в себе силы выстрелить.

– Записную книжку, – прошипела она. – Давай ее сюда! И те бумажки, которые я только что подписала, тоже!

– Осторожнее, мадам, – холодно сказал Анри. – Это оружие, и здесь не Булонский лес. Кругом полно свидетелей.

– Отдай мне бумаги по-хорошему, – прошипела Одетта, поудобнее перехватывая тяжелый револьвер. – Отдай, и разойдемся! Иначе тебе не жить! Мне и так грозит гильотина, убью одним больше, одним меньше – все равно!

Она отчаянно храбрилась и все же надеялась, что до этого не дойдет. Пусть он отдаст мне бумаги, молила она кого-то невидимого. Пусть отдаст, и я его не трону! Только заберу их и уйду…

Но Анри молча покачал головой и выплеснул воду ей в лицо. Задохнувшись от ярости, Одетта нажала на спуск…

Жером и Бюсси, пререкавшиеся в соседнем кабинете, одновременно услышали выстрел. Комиссар подпрыгнул на месте.

– Черт побери! – заорал он. – Лемье! – И быстрее молнии метнулся к двери, выходящей в коридор.

Жером Делотр, не понимая, что происходит, но учуяв, что творится что-то скверное, кинулся следом за ним.

В кабинете Анри Лемье пахло дымом от выстрела. Одетта с пятном крови на груди, против сердца, скорчилась на полу. Правая рука стиснула револьвер.

– Что это? – рявкнул Бюсси, наливаясь кровью. – Инспектор!

– Она подписала признание, а потом передумала, – мрачно ответил Анри. – Притворилась, что ей плохо, и попросила воды… Когда я отвернулся, она взяла из моего стола револьвер и потребовала отдать ей протокол. Я не смог на это пойти, выплеснул воду ей в лицо и резко толкнул ее руку. Револьвер выстрелил…

Жером Делотр, застонав, рухнул на колени. Бюсси, кусая губы, о чем-то мрачно раздумывал.

– В чем она призналась?

– В убийстве Жанны Понс и Ашиля Герена.

– И шофера тоже? Ну… ну…

– Он хотел ее шантажировать. Она выманила его на встречу и застрелила. Кстати, она описала, где зарыла его тело…

– Это ложь! – закричал Жером. – Моя жена не убийца! Вы ответите за все!

– Я ничего не выдумываю, месье, – холодно ответил Анри, возвращая стакан на место. – Я не знаю, собиралась ли ваша жена меня убить, но у меня не было времени гадать. Я крайне сожалею, что все так получилось…

Жером разразился слезами. Мертвая Одетта лежала на полу, и ожерелье на ее шее сбилось набок, обнажив родинку на шее. Сколько раз он целовал эту родинку…

– Ладно, инспектор, – буркнул Бюсси. – Уже ночь. Давайте мне протокол допроса и можете идти домой. – Анри хотел что-то сказать, но комиссар выразительно выставил вперед ладонь. – Нет-нет, довольно. – Он оглянулся на Жерома и понизил голос. – Вы, конечно, хороший полицейский, но все-таки… Сегодня вы уже достаточно наломали дров.

Глава 23

Разговор по телефону

– Нет, – сказал Лемье Амалии на следующее утро, – я не думаю, что меня надолго отстранили. Конечно, скверно, что все получилось именно так, но…

Не окончив фразу, он пожал плечами.

– Было бы куда хуже, если бы она убила вас, – заметила Амалия. – Будете завтракать с нами? У нас сегодня котлеты из рыбы, фаршированные какими-то чудесами.

– Благодарю вас, – отозвался Анри, – но, честно говоря, я не люблю рыбу.

– Тогда я скажу, чтобы вам приготовили что-нибудь другое. – Амалия пристально посмотрела на него. – Значит, вы притворились, что возьмете у нее деньги, лишь для того, чтобы она подписала показания?

– Как вам сказать… – Анри поморщился. – В принципе, у меня ничего на нее не было, кроме отсутствующего алиби. Правда, я нашел отпечатки шин и следы женских туфель. Одни и те же следы возле автомобиля и в саду Жанны Понс… Словом, как говорили классики, «ищите женщину». Для очистки совести я проверил и мужчин, но на Одетту вышел практически сразу. И машина у нее была как раз такая, которая могла оставить отпечатки, которые я нашел. Но этого все равно было мало.

– Как вы поняли, что она убила и Ашиля Герена тоже?

– Я навел о нем кое-какие справки. До того, как стать шофером Лили Понс, он служил во флоте, вылетел оттуда за какую-то историю и слыл человеком, который может за себя постоять. Все указывало, что он не похож на простака, который мог глупо попасться… а между тем я не сомневался, что его убили. Его сожительница, Франсуаза Обер, сказала мне, что он собирался с кем-то встретиться в Булонском лесу. Еще он обещал ей, что они заживут по-другому. У него был револьвер, но он оставил его дома. Вывод – он не опасался человека, с которым собирался встретиться. А что, если это была женщина, которую он шантажировал или пытался шантажировать? Но с Ашилем Гереном все было еще сложнее, чем с Жанной Понс. Как доказать, что Одетта причастна к его гибели? Одним словом, я достал одну из своих старых записных книжек, сделал несколько записей, немного повозился, обесцвечивая чернила… Она фактически созналась, что убила его, но тут ей пришло на ум – как же так, почему сожительница Герена не обнаружила эту записную книжку раньше. И мне пришлось превратить мадемуазель Обер, официантку из Оверни, в марокканку, которая не умеет читать… Вы не сердитесь на меня?

– За что?

– За все те хитрости, к которым я прибегаю. Видите ли, я уверен, что между сыщиком и преступником идет борьба не на жизнь, а на смерть. И честность в этой борьбе чаще всего играет против жертвы, а значит, против справедливого исхода дела. Когда преступник совершает преступление, он меньше всего думает о законе, но стоит нам схватить его, как он поднимает крик и взывает к законности, цепляется к каждому слову, каждому действию, лишь бы найти лазейку…

– Вы так говорите, как будто сами были жертвой несправедливости, – заметила Амалия, пытливо глядя на него.

– Несправедливости? – Анри усмехнулся. – Можно назвать это и так. Когда мне было семь лет, родители развелись, и мать увезла меня к человеку, который стал ее вторым мужем. Она тоже очень много говорила о законе и правах, и все они сводились к тому, чтобы не давать моему отцу со мной общаться. Потом отец погиб, а отчим как был, так и остался мне чужим. Кончилось все тем, что он обобрал мать и с ее деньгами и молодой служанкой удрал куда-то в колонии. С тех пор мать постоянно болеет или делает вид, что болеет, – я так и не смог разобраться хорошенько. И, знаете, с тех пор я думаю, что законы должны облегчать жизнь. Если они только портят ее, грош им цена… ведь моя мать, прикрываясь законом, в конечном итоге испортила жизнь мне, отцу и себе самой.

– Значит, вы пошли в полицию, чтобы найти отчима? – осведомилась Амалия.

– Если вы не в курсе, в колониях можно затеряться так, что ни из какого Парижа не отыщешь… Нет, я стал полицейским не поэтому. Просто мне сказали, что я буду очень сильно занят на работе, а я хотел поменьше оставаться дома и потому согласился.

За завтраком к Амалии и инспектору присоединилась Ксения. Из-за всех треволнений она поздно уснула и встала тоже поздно. Под глазами у нее лежали тени.

– Скажите, вы никак не сможете опознать того, кто пытался убить Жака Бросса? – спросил Анри.

– Я уже думала об этом, но нет, – мрачно сказала Ксения. – И подумать только, что, если бы эта глупая курица мне не помешала… Главное, она до сих пор не может объяснить, зачем она это сделала!

При одном воспоминании об этом Ксения так рассердилась, что чуть не опрокинула тарелку.

– Но ничего, – воинственно добавила она. – Мама уже знает, кто это, так что арестовать его не составит труда.

– Вы знаете? – изумился Анри, поворачиваясь к Амалии.

– Думаю, что да. Только вот с арестом ничего не выйдет. И даже если на помаде найдут его отпечатки пальцев, любой адвокат сумеет его защитить. Допустим, он купил помаду в подарок неделю назад, шел по этой улице и потерял ее. Нет никаких доказательств, что она выпала из его кармана.

– Но если он сумасшедший… – начал Анри. – Ведь должно же это как-то проявиться в его поведении!

– Он такой же сумасшедший, как вы или я, инспектор… Вечером я уезжаю в Ниццу.

– Зачем, мама?

– Нам понадобится помощь. Будем брать его с поличным. Только у меня просьба, инспектор: проследите за Жаком Броссом. Я знаю, что вы отстранены, но никто не может помешать вам находиться в больнице столько, сколько заблагорассудится.

– Вы полагаете, Жаку Броссу известно что-то важное, из-за чего…

– Нет. Я полагаю, Жаку вообще ничего не известно. В этом-то и вся прелесть, – добавила Амалия задумчиво. – А для тебя, Ксения, у меня есть другое поручение. Нужно раздобыть фотографии мужчин, причастных к делу Лили Понс, – братьев Делотр, Жана Майена, Эрнеста Ансельма и доктора Анрио – и опубликовать в одной из газет заметку, сопроводив ее этими снимками. Пусть Габриэль Форе постарается, это по его части…

* * *

На следующий день баронесса Корф уже была в Ницце и первым делом отправилась навестить Еву Ларжильер. Бывшая актриса была занята тем, что раскрашивала самодельную деревянную вазочку. Всюду в комнате, куда ни кинь взор, стояли икебаны, составленные из листьев, веточек и цветов, – хотя знаток, наверное, назвал бы их неуклюжими подделками под настоящие икебаны.

– Я вижу, вы не тратите времени даром, – заметила Амалия с улыбкой.

– Как сказать, – протянула Ева. – Я нашла сестру Анжелику, которая когда-то возглавляла нашу миссию в Японии. Ей девяносто лет, и девяносто из них она занята тем, что серьезно хворает и готовится предстать перед создателем… хотя всякий раз что-то ей мешает. Мне сказали, что она слишком больна, чтобы мне помочь, но я пообещала, что не стану отнимать у нее много времени. Так вот, стоило ей увидеть иероглифы, как она оживилась, забросала меня расспросами и перевела чуть ли не половину книги, а там такие ценные указания… Мне кажется, – задумчиво добавила Ева, – что от Японии у нее остались самые лучшие воспоминания. Может быть, там даже был какой-нибудь японец…

– Который обучал ее японскому? – засмеялась Амалия.

– Может быть. Вы знаете, сестра Анжелика из очень хорошей семьи, она была влюблена, готовилась выйти замуж, и тут выяснилось, что жених сделал ребенка ее горничной…

Она говорила, а в голове у нее вертелась мысль: «Интересно, что ей от меня нужно?»

– Ева, – сказала Амалия, – мне нужна ваша помощь.

Ева бросила на гостью косой взгляд – точь-в-точь как ее героиня в пьесе «Барышня на выданье» бросает на недруга, который узнал, что она уже была замужем, – и стала заново смешивать краски на палитре.

– Для чего? – осведомилась она, не поворачивая головы.

– Чтобы арестовать убийцу. Его нужно спровоцировать на определенные действия. Я бы справилась сама, но беда в том, что он умен и хорошо меня знает.

– Вы говорите о том, кто убил Лили Понс?

– Нет, хотя это дело с ней связано. Речь идет о преступнике, который убил троих человек и позавчера пытался забить калеку до смерти.

– Жака Бросса, – пробормотала Ева, – я читала газеты. Брр! – Она передернула плечами. – А почему именно я?

– Потому что тут нужен человек с незаурядным актерским талантом. Иначе преступник просто не поверит.

– Я больше не актриса, – сказала Ева. Она произнесла эти слова очень просто, но Амалии показалось, что она уловила в них нечто вроде оттенка сожаления.

– Значит, вы мне отказываете?

Некоторое время Ева молчала, но Амалия видела, как напряженно дрожат ее ресницы.

– Боюсь, я не могу вам отказать, – с расстановкой проговорила Ева. – Я кое-что должна Лили Понс… И я всегда знала, что кто-нибудь спросит с меня этот долг.

– О чем вы, Ева?

– Так, – загадочно ответила монахиня. И после паузы пояснила: – Однажды у кого-то на вечере мы пересеклись с Леоном Жерве… Между нами уже давно ничего не было, но мы пообщались с большим удовольствием. Ну вот, я вернулась домой, и тут мне позвонила Лили. Она была в ярости и с места в карьер принялась вопить, что я себе позволяю, как я смею завлекать ее Леона… Знаете, я многое могу стерпеть, но тогда я просто разозлилась. Я сказала ей, что он рядом со мной, в постели, и кто кого сегодня завлекал – еще большой вопрос. Я сказала, что сейчас позову его к телефону, и разыграла сценку так, словно он здесь, но боится подходить… Это было вполне в его духе, кстати сказать… Лили выслушала мою импровизацию, а потом зарыдала и бросила трубку. Я скверно с ней обошлась, – добавила Ева изменившимся голосом. – Конечно, у меня есть оправдание, потому что она вывела меня из себя… И у нее не было никакого права меня оскорблять, но… Вскоре после этого они расстались.

Она заметила, что испачкала краской пальцы, отложила кисть и вазочку и машинальным движением вытерла руки.

– Так что мне надо будет сделать?

– Сначала вы должны получить от вашего начальства разрешение поехать в Париж. К примеру, вам надо посоветоваться с врачом по поводу вашей болезни. Лучше всего, если вам удастся отпроситься уже сегодня, чтобы мы сели на ночной экспресс.

Однако до отъезда Амалии пришлось ответить на один телефонный звонок и принять неожиданного посетителя. Звонок был из Парижа. Комиссар Бюсси сообщил, что в Булонском лесу нашли останки Ашиля Герена, а в камере хранения на вокзале Монпарнас – револьвер, из которого Одетта Делотр застрелила Жанну Понс.

– На оружии обнаружены только отпечатки мадам Делотр, – добавил Бюсси, – так что никаких сомнений быть не может.

– А что насчет тюбика с красной помадой? На нем нашли какие-нибудь отпечатки?

– На нем несколько групп следов, и эксперт утверждает, что это отпечатки двух человек, потому что у одного человека не может быть двух больших пальцев на правой руке. Когда вы берете помаду, то держите ее определенным образом, – пояснил комиссар, – так что легко понять, где какой палец… Оба человека, которые держали в руках помаду, правши. Сама помада – довольно дорогая, в тюбике под золото, цвет «Экарлат», фирма братьев Желле. К сожалению, это все же не единичная продукция, то есть отследить покупателя не представляется возможным. Тем не менее можно быть уверенным, что именно этой помадой был написан номер на зеркале возле трупа Лами. Наш эксперт абсолютно в этом уверен.

– Вы пытались поговорить с Жаком Броссом? Может быть, он запомнил какие-нибудь приметы нападавшего?

– Бедняга до сих пор твердит, что ваша дочь – ангел, – усмехнулся комиссар. – Напал на него мужчина, явно не старый, но когда это произошло, Бросс думал только о том, как защитить голову от ударов. В таких условиях было как-то не до особых примет. В принципе его можно понять – он мирно ехал домой на своей коляске. Квартал неспокойный, но его там все знали, и никто не обижал. И вдруг к нему подскакивает какой-то тип и начинает ни с того ни с сего избивать его…

– Вы говорили с Броссом о деле Лили Понс?

– Да, но ему ничего не известно. Его только удивило, что Бернар Клеман признался в убийстве… Кстати, Клеман теперь настаивает на том, что был пьян и наговорил невесть чего. Да, и мы нашли банк, в который он зашел обналичить чек.

– Чья подпись стояла на чеке?

– Одного месье, который помогает министру Майену с разными мелкими поручениями. Все, в общем, ясно, как день. До министра дошли слухи, что некто охотится за убийцей Лили Понс и, судя по всему, решил истребить всех, кто тогда был в замке. Ну, министр и придумал ловкий ход, как обратить гнев мстителя на вполне конкретное лицо. Замалчивать убийство уже не имело смысла – слишком много людей стали раскапывать его с разных концов…

– Это дело, – веско промолвила Амалия, – не имеет к Лили Понс никакого отношения, комиссар.

– Что?

– Просто поверьте мне на слово, хорошо? Лили тут совершенно ни при чем.

И, оборвав разговор на этой в высшей степени загадочной фразе, Амалия повесила трубку.

Неожиданным посетителем, или, вернее, посетительницей, которая явилась навестить Амалию, была женщина лет тридцати трех или около того, загорелая, кудрявая, с добродушным лицом. Она представилась как Мари Флато, предъявила документы и объяснила, что хотела бы узнать, какое наследство ее ожидает.

– Я прочитала в объявлении, – тарахтела она, сверля Амалию остреньким и вовсе не глупым взглядом, – что у вас есть сведения о наследстве. Я очень удивилась, потому что вроде как знаю наперечет всех своих родственников, а кроме них… ну… И потом, я все равно возвращалась во Францию. Ницца ведь недалеко от Марселя, и когда корабль прибыл в Марсель…

– Никакого наследства нет, – призналась Амалия. – Просто мне хотелось с вами побеседовать, а за беспокойство вы получите сто франков.

– О! – сказала Мари. – Вы… э… собираетесь взять меня на службу?

– Нет. Я хотела бы поговорить с вами о Лили Понс. Прежде всего, вы знали, что она не покончила с собой, а была убита?

– Ну, – протянула Мари, – мне никто ничего такого не говорил, но… в общем… в общем, я бы не удивилась. Они все как-то странно себя вели…

– Они – это кто?

– Мадам Рошар. Ее муж и гости.

Машинально Амалия отметила про себя порядок, в котором Мари перечислила присутствовавших в замке.

– И доктор ходил чернее тучи. Он вообще был славный, прописал мне отвар от желудка, который мне помог… а то я совсем замучилась… Шофер, тот прямо говорил, что мадам не могла покончить с собой, что дело тут нечисто…

– Он настолько хорошо знал Лили?

– Ну… Она его всегда сажала за стол, вместе с господами. Их это бесило, конечно… Мне кажется, – задумчиво прибавила Мари, – он был для нее не просто шофером. То есть в то время, конечно, уже шофер, а раньше они были знакомы куда ближе. Вы понимаете меня?

– Понимаю, – улыбнулась Амалия.

– Словом, Ашиль был вне себя, но так как все говорили, что это самоубийство, ему пришлось отступить. Я тогда предпочла ни во что не вникать… У меня было ощущение, что такие расспросы могут плохо закончиться.

– Скажите, что вы думаете о мадам Понс?

– Она была не очень аккуратная, разбрасывала вещи, где попало. Как хозяйка… ну, в общем, ничего особенного. Никто из прислуги на нее не жаловался.

– В замке бывали посторонние люди?

– Да вроде нет. Хотя вас интересует, наверное, кто вообще к нам заглядывал? Приезжали пару раз из госпиталя, привозили лекарства. Почтальон бывал каждый день.

– И много почты получала ваша хозяйка?

– Порядочно. Кто только ей не писал… Но она не читала письма от поклонников, ей это было неинтересно. От жениха ее письма приходили чуть ли не по две штуки в день.

– Жениха? Вы имеете в виду Леона Жерве?

– Да, так его звали. Но мадам больше не хотела его знать и велела письма из Тура сразу же выбрасывать.

– А сам мсье Жерве не приезжал в замок?

– Нет.

– Вы уверены в этом?

– Совершенно уверена.

– Скажите, Мари, у вас не сложилось впечатления, что кто-то из гостей недолюбливал мадам или мог при случае причинить ей зло? Может быть, у нее были с кем-то особенно плохие отношения?

– Вы имеете в виду, настолько плохие, чтобы ее убить? Не знаю, сударыня. По-моему, никто из них не был способен ни на что… серьезное.

– А на что они были способны?

Мари замялась.

– Ну… Когда госпожа умерла, мадам Одетта на следующий день появилась в замке. Раньше-то ее на порог не пускали… Я, конечно, не стала ничего говорить… но когда мы убрали спальню хозяйки и вычистили там все… Словом, я видела, как после этого мадам Одетта зашла в комнату и взяла кое-какие вещи, – выпалила Мари.

– Вы имеете в виду украшения?

– Да. Она открыла шкатулку с драгоценностями, и у нее сделалось такое лицо… Словно она в жизни ничего подобного не видела. Потом она быстро взяла кое-что и спрятала в карман. Я… ну… я решила, что это уж слишком, постучала и вошла… Мадам Одетта сразу же приняла надменный вид, заявила, что я не убрала пыль, хотя комната была вычищена на славу, и вышла. На всякий случай я сказала мадам Рошар, что я видела, а то, знаете ли… вдруг решили бы обвинить меня, к примеру. Но мадам Рошар успокоила меня и сказала, чтобы я не волновалась, а мадам Понс эти вещи уже все равно ни к чему. И в самом деле, никто об этих драгоценностях не заговорил.

Значит, пропавшие украшения оказались у Одетты Делотр. Вот еще одна маленькая тайна получила свое объяснение, и оно оказалось на редкость прозаическим…

– Спасибо, Мари. Вот ваши деньги… Мне бы хотелось на всякий случай знать ваш адрес, может быть, ваши показания еще пригодятся.

Попрощавшись с горничной, Амалия взглянула на часы и увидела, что у нее еще остается достаточно времени до вечернего экспресса, который должен был отвезти ее и Еву в Париж.

* * *

А на следующий день телефонные провода передали по одной из линий в высшей степени занимательный разговор.

– Добрый день, могу я поговорить с месье?

– Он занят, что ему передать?

– Скажите, что у меня есть для него очень важные сведения. Я знаю, кто хочет всех убить. Я его видела…

– Подождите, пожалуйста.

Через минуту трубку берет мужчина.

– Алло? Что вам угодно?

– Мне? Денег.

– Простите?

– Я живу возле того места, где позавчера напали на этого… как его… Жака Бросса. В тот вечер у меня болели зубы, и я сидела у окна. Когда на улице поднялся шум, я выглянула наружу…

– И что?

– Я очень хорошо разглядела человека, который хотел убить калеку. Он славно задал стрекача, когда та дамочка начала стрелять… А сегодня я увидела заметку в «Голуа» и фотографии… Я сразу же узнала вас.

– Мне кажется, вы бредите…

– Брежу? Ладно. Тогда я сразу же иду в полицию. Вы не против, я надеюсь?

Голос мерзко хихикает, и, услышав это хихиканье, мужчина чувствует, как его ладонь, которая держит трубку, покрывается липким потом.

– Постойте! Я… Мне кажется, вы обознались…

– Это вы расскажете полицейским. Комиссару Бюсси или как его…

– Не вешайте трубку. О, черт! Сколько вы хотите?

– Сейчас? Десять тысяч франков. А дальше видно будет.

– Десять тысяч франков?

– Бросьте. Для вас это сущий пустяк. И учтите, в безлюдном месте я встречаться с вами не стану. Я уже раскусила, что вы за тип. Если бы моего сына не сослали на каторгу, я бы вообще с вами не разговаривала. Ваше счастье, что я терпеть не могу легавых…

– Хорошо, – устало выдыхает мужчина. – Где и когда?

– Сегодня в восемь вечера, в саду Тюильри со стороны арки Карусель. Там всегда полно народу.

– Как я вас узнаю?

– На мне будет шляпка с красным пером.

– Этого недостаточно. Сейчас все женщины носят шляпки…

– Ну ладно, ладно, уговорил! Приколю к блузке букет фиалок. Так ты точно меня не пропустишь, красавчик!

И старческий голос хихикает так мерзко, что мужчина на этом конце провода даже меняется в лице.

Гарпия! Вцепилась и не отпустит… Ну, положим, заплатит он ей сейчас, а что дальше? Она ведь не успокоится, пока не высосет из него все деньги… И где гарантия, что в конце концов она его не сдаст?

Надо было остановиться после того, как он достиг своей цели… надо! А он захотел завершающий штрих… окончательно сбить полицию с толку… Черт! Вот теперь и расхлебывай эту кашу… В немой ярости он слушает гудки, доносящиеся из трубки.

– Вы все слышали, инспектор? – спрашивает Амалия у Анри. Тот утвердительно кивает. – Когда он придет с деньгами, мы его возьмем.

– А если не придет?

– После того, что он совершил, по нему гильотина плачет… Придет. Никуда он не денется.

– Вы не хотите посвящать в дело комиссара? – спрашивает Анри.

– Боюсь, что комиссар вызовет сотню полицейских в штатском, которые наводнят сад, – усмехается Амалия. – И как только наш красавец их увидит, он поймет, что это ловушка. Я уже не говорю о том, что Бюсси может на радостях проговориться префекту, префект – кому-нибудь еще, и наш убийца обо всем узнает. Нет, все должно выглядеть непринужденно. Я, вы, Ксения, Габриэль, Эрве, Ева, разумеется… Ева, вы были просто великолепны. Этот голос пьянчужки, которая раздувается от гордости за свою сообразительность и намерена ни за что не упустить своего…

– О, да будет вам, – безмятежно отзывается Ева. – Если я правильно поняла, моя главная роль еще впереди…

Глава 24

Букет фиалок

– Половина восьмого, – говорит Габриэль.

Он и Ксения изображают непринужденную парочку, которая гуляет по саду Тюильри. Девушка надела светлый парик и стала невероятно похожа на свою мать в молодости. Габриэль облачился в цивильный костюм, обзавелся часовой цепочкой фальшивого золота и сияет, как фальшивая же монета. Он горд тем, что получил право сопровождать Ксению, обойдя настырного графа, который где-то в саду читает газету, сидя в полном одиночестве.

– Смотрите не пропустите его, когда он появится, – замечает Ксения, имея в виду убийцу.

– Но пока никого нет! – пылко возражает Габриэль и прижимает к себе ее локоть.

Они делают круг по саду и возвращаются. Ева, согласно плану, должна опоздать минут на десять. Белые статуи безучастно смотрят на гуляющих, и толстые голуби вальяжно шныряют в траве.

– Никого, – говорит Ксения.

– Никого, – соглашается Габриэль и прижимает ее локоть еще крепче.

Ева появляется в четверть девятого, быстро оглядывается, садится на скамейку. На другом ее конце сидит господин, читающий газету.

– Его нет, – вполголоса говорит Эрве, не опуская газеты.

Ева поправляет букетик фиалок, приколотый к темному жакету, вертит головой, отчего красное перо мотается туда-сюда. Дешевая одежда, дешевая сумочка, туфли с покосившимися каблуками, красный нос поклонницы горячительных напитков – все детали продуманы до мелочей. Эрве бросает на актрису взгляд, полный невольного восхищения, поднимается и уходит.

– Месье, у вас не будет закурить? – Габриэль преграждает ему дорогу.

– Курить вредно, месье, – спокойно отвечает граф. – Кажется, он запаздывает.

Ксения начинает хмуриться.

– Ничего, придет, – беззаботно говорит Габриэль. – Куда он денется!

И агенты слежки расходятся. Ксения достает хлеб и принимается кормить голубей.

Половина девятого. Ева видит, что к ней приближается какой-то мужчина. Он немолод и, приблизившись к ней, приподнимает шляпу старомодным учтивым жестом.

– Простите, сударыня, мой вопрос, но… Вы случайно не Ева Ларжильер?

А-а-ах!

Крушение, полное крушение! В глазах у Евы темнеет. Занавес падает, корабль под названием «Безупречный захват кровавого убийцы» в одно мгновение бесславно идет на дно.

– В чем дело? – беспокоится Ксения, заметив, что к Еве подошел кто-то посторонний. – Чего он от нее хочет?

– Тихо, тихо, – успокаивает ее Габриэль. – Нам нельзя к ней приближаться! По-моему, это какой-то гуляющий… Черт его знает, что ему нужно!

– Чиво? – говорит актриса собеседнику, гениально изображая изумление и простонародно выговаривая слова. – Какая такая Ева?

– Простите, – вздыхает господин, – я обознался. Просто у вас такие же прекрасные глаза, как и у нее… Великая была актриса, да, великая… Сейчас таких уже нет.

Он снова кланяется деревенщине, которую перепутал с любимой актрисой, и медленно удаляется.

И в это мгновение Ева чувствует, что она готова заплакать. Она почти забыла о том, зачем пришла сюда. Она раскрывает сумочку, ища платок, роняет сумочку, нагибается за ней…

Нет, нельзя доставать платок! Он из слишком тонкого полотна, сразу же будет ясно, что она играет, что она – это не она… Усилием воли сдерживая слезы, Ева захлопывает сумочку.

Девять часов.

Эрве уже сел в машину, припаркованную возле ограды. В саду его заменил Анри Лемье.

– Ничего? – спрашивает Амалия, сидящая сзади.

– Ничего.

И граф добавляет, поколебавшись:

– Мне кажется, он не придет.

– Если в половину десятого его не будет, Ева должна уходить, – говорит Амалия. – Мы так условились.

– А он не мог перепутать время?

У Амалии вырывается смешок.

– Если речь идет о вашей жизни и смерти, вы ничего не перепутаете. Нет, скорее всего, он замыслил какую-нибудь пакость.

Половина десятого. Народу в саду становится все меньше. Со своего наблюдательного пункта Анри видит, как Ева поднимается с места.

Ксения и Габриэль движутся к выходу.

– Не упускайте ее из виду, – шепчет Ксения. – Мало ли что он задумал…

Габриэль послушно кивает, но, по правде говоря, слежка ему порядком надоела. Если бы не Ксения, чье присутствие наполняет его теплом, он бы вообще давным-давно ушел отсюда.

Ева пересекает площадь, залитую огнями, и быстрым шагом движется дальше. По мере того как она удаляется от центра, народу на улицах становится все меньше и меньше. Ей уже ясно, что план баронессы Корф провалился. Что-то оказалось не так; каким-то образом убийца раскусил их. Он не поддался на шантаж; так, может быть, Амалия вообще не права по его поводу? Может быть…

– Простите, сударыня, который час?

– У меня нет… – начала Ева.

Но она не успела договорить фразу, потому что человек, который спрашивал у нее время, схватил ее за горло, затащил в безлюдный переулок и стал душить.

Ева захрипела и стала отчаянно отбиваться. Кричать она не могла – железные пальцы стискивали ее шею все сильнее и сильнее… Но вот хватка убийцы ослабела, потому что откуда-то сбоку выскочил Анри Лемье и рукоятью револьвера приложил его по голове.

– Сюда! Сюда! Он здесь! – закричал инспектор.

И, так как убийца никак не желал отпустить Еву, Анри набросился на него и стал выворачивать ему руку.

Ева, кашляя и растирая освобожденную шею, без сил сползла вниз по стене. В следующее мгновение она услышала, как что-то хрустнуло. Убийца сдавленно взвыл…

– Хватит, Анри! – К ним подбежала выскочившая из подъехавшей машины Амалия. – Вы сломаете ему руку… Довольно!

– Невелика потеря, – сквозь зубы ответил Габриэль, который следовал за Амалией. В руках у него был фотоаппарат, который он захватил с собой, но в сад не взял, а оставил в машине.

И, полыхнув магнием, Габриэль сделал снимок, за который – он не сомневался в этом – любая газета через несколько часов будет согласна заплатить ему любые деньги.

– Сенсационное задержание кровавого маньяка! – задорно прокричал Габриэль. Человек, лежащий на асфальте, вяло пытался закрыть лицо свободной рукой. – Снимок, сделанный прямо во время полицейской операции! Ну, как вам такие заголовки, мсье Ансельм?

* * *

– В сущности, это было очень простое преступление, – сказала Амалия комиссару Бюсси.

Полицейское управление на набережной Орфевр напоминало растревоженный улей. Телефоны надрывались, коридоры, несмотря на поздний час, были полны народу. Один из кабинетов особенно привлекал внимание присутствующих. Там, за дверью, из-за которой доносились два голоса – баритон, принадлежавший Анри Лемье, и другой голос, визгливый и протестующий, отчего он стал почти неузнаваемым, – шел допрос преступника, который убил Антуана Лами, супругов Рошар и пытался убить Жака Бросса.

– Эрнест Ансельм всегда ненавидел своего отчима, но был вынужден с ним мириться, – продолжала Амалия. – Не исключено, что убийство Лили Понс подало Эрнесту мысль, что можно убить и остаться безнаказанным, но он пока не видел, как это можно осуществить. И тут одно за другим случились два происшествия: погибли Сезар Гийо и Оноре Парни. Заметьте, никто, ни один эксперт даже мысли не допускал, что это были не несчастные случаи. Не было ни единой улики, никакого косвенного указания на возможность убийства. Но Эрнест Ансельм почувствовал, что это его шанс. Что, если кто-то решил отомстить за Лили Понс? Мало ли какие неуравновешенные поклонники у нее могли быть! Возможно, тогда он еще не додумался посылать письма, которые направят следствие по совершенно определенному пути, но у него хватило сообразительности написать на обгоревшем театре «номер два». Он отлично понимал, что, когда придет время, этот факт вспомнят и истолкуют именно так, как ему нужно.

– Ему повезло, – мрачно сказал комиссар. – Обгоревшая стена с номером была даже сфотографирована и попала в газету…

– Да. Но вообще Эрнест Ансельм был трусом – тут моя дочь совершенно права. Он и жертвы выбирал такие, до которых легко добраться и которые почти наверняка не окажут сопротивления. Подстеречь на дороге старика и застрелить его, забраться в дом к одинокой женщине и убить ее, зарезать близкого человека, который не ожидал нападения, напасть на калеку – вот образ его действий. При этом ему не были нужны ни Рошары, ни Жак Бросс, вообще никто, кроме Лами. Потому что мать Ансельма и сам Эрнест – наследники всего состояния. Если бы Альбера Лами убили при других обстоятельствах, все бы первым делом стали задавать себе вопрос, кому это выгодно, и Эрнест неминуемо стал бы одним из подозреваемых. А так – ищите маньяка, который помешался на Лили Понс и жаждет вселенской справедливости. Хотя на самом деле это был вовсе не маньяк, а весьма изобретательный и ловкий человек, который наверняка потешался, видя наши бесплодные усилия.

– Один вопрос, – сказал комиссар, до того внимательно слушавший Амалию. – Это он убил Лили Понс?

– Нет. На его совести убийство трех человек и покушение на еще двух. – Амалия поморщилась. – Наверное, мне вообще не стоило втравлять Еву Ларжильер в это дело, ведь все могло окончиться куда хуже… Вы уже получили ордер на обыск его дома?

– Да, и мне его выдали с невероятной быстротой. Министр Майен звонил и лично выражал благодарность, что вы… словом, что вам удалось во всем разобраться.

– Мне надо извиниться перед министром, – сказала Амалия. – Я поступила с ним не слишком красиво…

– О чем это вы?

Амалия поднялась с места.

– Эрнест Ансельм и не думал писать Жану Майену письмо с угрозами. Его напечатала и отправила я.

Бюсси остолбенел.

– Вы? Но зачем?

– Чтобы заставить заговорить свидетеля, который не хотел этого. Я не сомневалась, что Жану Майену больше всех известно о гибели Лили Понс. И я действительно узнала у него то, что мне было нужно.

– Хотите сказать, это он ее убил? – сердито осведомился комиссар.

– Жан? Нет. Он сказал чистую правду: он действительно видел убийцу и спугнул его. Тут самое важное – собаки, которые были в доме, письма и плющ, который оплетал замок. И Лоран Тервиль, само собой.

Комиссар вытаращил глаза.

– Вы хотите сказать, что Лоран вовсе не умер?

– Позже я вам все объясню, – сказала Амалия. – Потому что я знаю, каким было орудие убийства, я знаю имя убийцы и причины, по которым он на это пошел. Но хотя я знаю о гибели Лили Понс практически все, я не вижу, каким образом можно будет притянуть убийцу к ответу. Единственное, что я могу сделать, – это успокоить людей, которые в течение долгого времени подозревали друг друга… Да, пожалуй, только ради этого и стоит все раскрыть.

Глава 25

Пишущая машинка

– Я очень рад, что вы пришли, – сказал Жак Бросс.

У него были мелкие черты лица, птичий нос и хохолок на макушке, тоже как у птицы. И вид у него был, как у воробья, спасенного из когтей кошки, – хотя Ксения не сомневалась в том, что Ансельм никакая вовсе не кошка, а самый настоящий шакал.

– Как ваши раны, заживают? – спросила она.

– Раны? Да разве это раны, мадемуазель… Вот на войне, когда что-то бухнуло рядом, и через мгновение я увидел свои ноги в пяти метрах от меня… Впрочем, вам, наверное, это неинтересно…

Он вздохнул и пошевельнулся, поудобнее устраиваясь на больничной кровати. Ксения пришла к нему на помощь и поправила подушки.

– Спасибо, мадемуазель… Тут до вас приходили полицейские, спрашивали, могу ли я опознать того типа. Я им честно сказал: что не берусь. Он в обычной жизни гладенький да сытенький… даже и не подумаешь, что он способен на такое…

– Скажите, вы много помните о своем пребывании в замке Поршер? – спросила Ксения.

– Да ничего особенного там не было, – признался Жак. – Эриа все время курил втихаря, а сам сигаретами не делился. Клеман надоел хуже горькой редьки со своим нытьем, как он не хочет обратно на войну. Еще он говорил о своей мачехе и отце, который его обманул… все время одними и теми же словами, так что можно было помереть с тоски. Вообще скучно там было, да оно и понятно, потому что хозяйка не жаждала нас там видеть. Мы ей были нужны только для компании к Лорану.

– В каком смысле?

– Я же говорю – ей только Лоран Тервиль нужен был, остальные не в счет. Но тогда не стали бы из госпиталя передавать одного раненого, только несколько человек. Ну, так и получилось, что нас определили в замок вместе с Лораном. А потом он умер.

– Зачем ей понадобился Лоран Тервиль?

– Чтобы похвастаться перед ним. На второй день, как нас перевели в замок, Эриа и Клеман отправились в сад подышать свежим воздухом…

– Говорят, что раненым не разрешали покидать флигель. Разве нет?

– Это нам потом запретили высовываться за порог, а вначале все было отлично. Словом, доктор куда-то отлучился, Эриа и Клеман ушли, и в комнате остались только Лоран и я. На меня, само собой, никто внимания не обращал, что уж там – я же был не человек тогда, а полчеловека…

– Не стоит так говорить, месье Бросс.

– Ну, если вы настаиваете… Рассказывать вам, что дальше было?

– Разумеется.

– Лоран читал газету, лежа в постели. Я стал засыпать, и тут в нос мне шибануло какими-то сильными духами. Смотрю, хозяйка, вся расфуфыренная, стоит в дверях и смотрит на Лорана. Я сразу же понял, что она явилась неспроста… Лоран вообще был веселый малый, душа компании, всех нас подбадривал… отличный мужик, словом. Но он опустил газету и этак нехорошо взглянул на хозяйку, что я сразу же понял – быть ссоре. И точно, они почти сразу же начали ругаться.

– То есть Лили раньше знала Лорана?

– Я так понял, они жили вместе, и он ее бросил. Потому что она сказала ему что-то вроде – видишь, Лоран, я добилась всего, чего хотела, а ты остался там же, где и был, еще и на войне тебя ранило. И давай показывать ему свои украшения, браслеты, кольца и прочее и говорить, что сколько стоит. На ней одни туфли, мол, дороже, чем все его имущество. Лоран насупился и молчал. Ее это только раззадорило, и она стала ему всякие обидные вещи говорить… Тут его, видно, проняло, потому что он огрызнулся. Сказал, ты мне и раньше была не нужна и сейчас тем более, со всеми своими цацками… И хоть ты озолотись с головы до ног, но плевать я на тебя хотел. А теперь убирайся, я хочу газету дочитать, а ты мне мешаешь. Она выхватила у него газету и сказала, что он испортил ей жизнь и она этого так не оставит. Тут он обругал ее последними словами, но по части брани она ему не уступала… В конце концов она сказала, что он мерзавец, и все остальные тоже, и никто никогда ее не любил, ни капельки. Но теперь у нее есть все, о чем она мечтала, и отныне она будет делать только то, что захочет. Она даст Сильви столько денег, что той придется вернуть то, что она у нее отняла. Отняла у Лили, я имею в виду…

– Я поняла. Она сказала, что это за Сильви?

– Не знаю, но Лоран, по-моему, все понял и ответил – никто у тебя ничего не отнимал и обозвал ее… ну… нехорошими словами. Она швырнула ему газету, расхохоталась в лицо и ушла. Потом пришел шофер Лили и стал болтать с Лораном. Кажется, они тоже были знакомы, и давно… Шофер сказал, что это бесполезно, и Сильви твердо решила ничего Лили не отдавать. Уж он-то хорошо ее знает… Лоран снова стал честить Лили последними словами и разволновался так, что у него кровь из носа пошла. Через несколько дней он умер.

– Как Лили на это отреагировала?

– Я не знаю. По-моему, они там веселились вовсю, готовились к Рождеству… Доктор потом недоумевал, что с ним произошло… Вроде все было хорошо, он шел на поправку. Но я помню, раньше доктор говорил, что Лорану нельзя волноваться, мало ли что может случиться…

Вернувшись домой, Ксения первым делом рассказала матери то, что ей удалось узнать от Жака Бросса.

– Именно после ссоры Лили и Лорана раненым запретили выходить в сад и вообще показываться на глаза хозяйке и ее гостям.

– Интересно, – сказала Амалия. – Получается, благотворительный порыв Лили имел вполне определенную цель… Впрочем, к нашему делу это вряд ли относится. Так, несколько штрихов к портрету.

Вечером к Амалии заглянул Анри Лемье.

– Дело продвигается, госпожа баронесса, – объявил он, блестя глазами. – Прежде всего, отпечатки пальцев на помаде принадлежат Эрнесту Ансельму и его матери…

– Позаимствовал помаду у нее? Впрочем, это напрашивалось само собой…

– Конечно, адвокат говорит, что кто-то украл помаду мадам Лами, которую ее сын брал в руки, и потерял на этой улице. Вы уже знаете, что они наняли лучшего адвоката, мэтра Дюфайеля?

– О-о, – протянула Амалия. – И он, конечно, попытается доказать, что у Ансельма было алиби на время убийств Рошаров и Лами.

– Разумеется, это его обычная тактика. Только вот алиби у Ансельма нет. И в камине у него дома мы нашли обгоревшие клочки плаща, предположительно того, в котором он был, когда пошел убивать Жака Бросса.

– Так…

– Кроме того, на плече у Ансельма имеется свежая царапина, похожая на след от пули. Ваша дочь промахнулась, но все-таки задела его…

– Дюфайель, конечно, скажет, что обвиняемый сам себя поцарапал. Это дело обвинения – доказать, что он был ранен, и поэтому пришлось уничтожить плащ… Вы нашли пишущую машинку? Ту самую, на которой он печатал письма?

– Вот с машинкой проблема, сударыня, – посерьезнев, признался Анри. – Дома есть одна пишущая машинка, но шрифт на ней совершенно не совпадает с тем, которым были напечатаны письма.

– Полагаю, он все же был настолько предусмотрителен, чтобы печатать письма не дома, – усмехнулась Амалия. – Продолжайте искать, инспектор. Если вы найдете машинку, то считайте, что мэтру Дюфайелю и его подопечному конец.

– Но машинки нет, сударыня. – Анри замялся. – И я не могу скрыть от вас, что все, кого мы опросили, в один голос говорят, что Эрнест Ансельм вообще не умел печатать. При его образе жизни это было ни к чему.

– Значит, он нанял кого-то или попросил напечатать эти письма, якобы для розыгрыша, – парировала Амалия. – Так или иначе, он нашел способ. Осталось только понять – какой. Может быть, ему помогала мать?

– На допросах она рыдает и грозит всем нам страшными карами, – усмехнулся Анри. – Но она тоже не имела дела с пишущей машинкой. И я не думаю, чтобы сын посвятил ее в свой план. Она неподходящий сообщник – слишком эмоциональная, легко возбудимая женщина. Правда, она все же сказала одну очень важную вещь. Несколько недель назад стало ясно, что дело идет к разводу…

– Между ней и Альбером Лами?

– Да, и в этом случае мать и сын остались бы без ничего. Почти все состояние семьи он перевел на себя, так что у Эрнеста Ансельма был повод куда весомее, чем ненависть, чтобы избавиться от отчима.

– В общем, все донельзя банально и старо, как мир, – вздохнула Амалия. – А казалось таким запутанным… Бедная Лили Понс! Прикрываясь ее именем и трагической гибелью, устроить такую мистификацию…

– Зато ее песни теперь идут нарасхват, – заметил Анри. – Нет ни одного кабачка, где бы не играли «Коменданта» или «Аквамариновое танго». И все, кто хоть раз в жизни видел ее в примерочной у Пуаре или Ланвен, наперегонки строчат воспоминания, за которые редактора газет чуть ли не дерутся друг с другом…

– Это все пена дней, – вздохнула Амалия, – и она скоро схлынет. В субботу я собираюсь собрать всех заинтересованных лиц, чтобы поставить точку в деле Лили Понс.

– В субботу? То есть уже завтра?

– Да. В шесть часов приглашаю вас – и комиссара, конечно, – к себе. Также будут Андре Делотр, его жена, Жером Делотр, Жан Майен… возможно, приедет и доктор Анрио, я его уже предупредила. Жак Бросс пока в больнице, Бернар Клеман под стражей, потому что ему предъявили обвинение в препятствии правосудию. Будут, конечно, Ксения, Габриэль Форе как представитель прессы, граф с сестрой в качестве владельцев замка, жених Лили Понс и Ева Ларжильер. Я изложу кое-какие свои соображения, а вы с комиссаром поможете мне погасить скандал. А он непременно случится, – задумчиво прибавила Амалия, – и очень громкий.

Анри пристально посмотрел на нее.

– Почему бы вам просто не сказать, кто совершил убийство, и предоставить остальное мне? – сердито проговорил он.

– Дорогой мсье Лемье, – сказала Амалия, качая головой, – поверьте, я уже размышляла и так и эдак, но ничего не выйдет. Улик нет, и доказательств нет, только косвенные. Вы же сами понимаете, что чудес не бывает! Надо было сразу же начинать расследование, сразу же после убийства Лили, а не делать неверные выводы на основе неверных посылок и вдобавок убеждать всех, что она застрелилась. Если бы они просто послали за полицией, я уверена, любой более-менее сообразительный полицейский раскрыл бы это дело – ну, не в два счета, но достаточно быстро. Потому что на самом деле ничего хитрого в нем нет.

– Они что, сговорились убить ее? – быстро спросил Анри. – Вы это имеете в виду?

– Нет, никакого сговора не было и в помине. Завтра я вам все объясню. Это заурядное убийство, поверьте, просто обстоятельства придали ему крайне загадочный вид.

Зазвонил телефон. Амалия сняла трубку.

– Алло… Да, он здесь. Это вас, – сказала она инспектору, передавая ему трубку.

Анри внимательно выслушал то, что ему сказали, и от Амалии не укрылось, что вид у молодого человека стал крайне озадаченный.

– Да, я понял… Разумеется, это все меняет. Да, буду прямо сейчас.

Он повесил трубку и повернулся к Амалии.

– Неожиданный поворот… Четверть часа назад кто-то стрелял в Андре Делотра, когда он выходил из машины.

– Его убили?

– Нет, только ранили. – Анри помедлил. – Тот, кто стрелял, написал помадой на смотровом стекле: «Номер шесть».

Глава 26

Дама без багажа

– Комиссар, это провокация!

– Сударыня!

– Мсье Бюсси, вы что, не понимаете, что происходит? Это подделка под действия Ансельма, чтобы убедить вас, что вы арестовали не того! Ведь когда покушались на Андре – якобы покушались, потому что я не думаю, что стрелявший всерьез хотел его убить, – Эрнест Ансельм был за решеткой!

– Сударыня, мы сами разберемся… Мы…

– Только не вздумайте отпускать его, слышите? Иначе он бежит за границу, и оттуда вы его уже не достанете! Кстати, где была его мать в то время, когда стреляли в Андре Делотра?

– Сударыня, я же сказал, что мы сами разберемся. Инспектор Лемье! Проводите, пожалуйста, госпожу баронессу. Я искренне сожалею, сударыня, но вам больше нельзя здесь находиться…

И комиссар Бюсси отступил, а точнее, скрылся в своем кабинете и захлопнул дверь.

– А вот и Дюфайель, – сказала Амалия, кивая на высокого, полного господина с небольшой бородкой и умными глазами. – Готова поклясться чем угодно, что он явился сюда требовать освобождения своего клиента. И раз налицо еще одно покушение, ему не смогут отказать.

– Мне очень жаль, – пробормотал Анри.

У него было такое растерянное лицо, что у Амалии пропала даже охота злиться. Пишущая машинка не найдена, помада убедительным доказательством не является, Жак Бросс нападавшего не признал… Что еще? Нападение на Еву Ларжильер? Но мэтр Дюфайель достаточно опытен, чтобы повернуть все так, что Еве все приснилось, и даже следы на ее горле, зафиксированные медиком, ничего не дадут… К примеру, они были там и раньше! И вообще, как вы смеете обвинять в трех убийствах уважаемого члена общества, прекрасного молодого человека, который…

Когда Амалия проходила мимо адвоката, взгляды их скрестились, и по усмешке Дюфайеля она поняла, что он уже считает себя победителем. Этого Амалия не могла стерпеть.

– Если будет доказано, что это вы, мэтр, подали идею стрелять в Делотра, вы с треском вылетите из адвокатского сословия, – сказала она вслух.

– То, что вы говорите, сударыня, чистейшая клевета, – хладнокровно отвечал адвокат. – Впрочем, ни для кого не секрет, что с возрастом люди теряют способность связно мыслить…

И, оскорбив Амалию, он прошел дальше, как ни в чем не бывало, массивный, самодовольный, гордо неся свое брюхо с блестящей на нем золотой цепочкой.

– Свинья, – в сердцах сказал Анри.

Амалия сжала его локоть.

– Не поддавайтесь, инспектор… Ясно же, что именно этого он хочет. До встречи завтра, в субботу. Не забудьте: в шесть часов.

И она удалилась, высоко неся голову, словно только что не потерпела самое обидное из поражений – когда ты знаешь, что прав, абсолютно, ослепительно прав, и ничего, ничего не можешь поделать. Королева, в восхищении подумал Анри, просто королева. Неужели Бюсси действительно отпустит Ансельма? Три убийства, покушение на Бросса и на Еву – что еще надо, черт побери?

Когда комиссар наконец принял Анри, лицо у него было такое хмурое, что инспектор сразу же приготовился к худшему. Нервно двигая нижней челюстью, Бюсси заговорил:

– Дюфайель может твердить что угодно, я не позволю делать из себя посмешище… Эрнест Ансельм отпущен, но не имеет права покидать город. Слов нет, эта русская баронесса порой чертовски навязчива, но… но я же понимаю, что она права, черт побери! Это его рук дело…

Он умолк, потирая подбородок.

– Конечно, если бы меня обвиняли в трех убийствах, я бы первым делом постарался сбежать, – угрюмо продолжает комиссар. – Поэтому вот тебе мой приказ: делай что хочешь, но не упускай Ансельма из виду. Если он попытается удрать из Парижа, мы будем иметь право арестовать его, а тогда уж мы его не выпустим…

– Надо найти того, кто стрелял в Делотра, – негромко говорит Анри.

– Кого ты учишь, черт побери! Само собой, я этим займусь. Ступай…

* * *

Возвращаясь домой, Амалия вспомнила: что Ксения говорила ей, что пригласила на ужин Габриэля, Эрве и Еву. Сестра графа тоже согласилась прийти, но после долгих уговоров.

– Я никак не могу поверить, что вы действительно хотели убить того… того человека, – пожаловалась Бланш. – У вас нет права отнимать жизнь у другого… по крайней мере, я в это верю, – несмело добавила она.

– Это кюре Моклер вас этому научил? – поинтересовался Габриэль.

Ксения услышала, как открывается дверь, поднялась с места и, извинившись, вышла в прихожую.

– Прости, мама, мы сели за стол без тебя… Что-то случилось?

– Кто-то стрелял в старшего Делотра и оставил метку помадой… Эрнеста Ансельма отпустили.

Ей пришлось еще раз повторить эту новость собравшимся за столом. Ева медленно положила вилку. Габриэль нахмурился.

– Черт знает что такое… Простите, дамы! Как они могли отпустить его?

Он явно был расстроен.

– Мне ужасно совестно, Ева, что я вас во все это втянула, – сказала Амалия. – Я не думаю, что есть какая-то опасность, но я все же настаиваю, чтобы вы ночевали у нас. Выстрел в Делотра мне совсем не нравится…

– Я никого не боюсь, – отозвалась Ева с подобием улыбки.

– Тем не менее нам всем будет спокойнее, если вы останетесь здесь.

Вечер получался не слишком веселым. Ужин закончили в молчании, а когда Ксения включила радио, оттуда послышался голос Лили, который пел:

На знамени Бастилии

Три королевских лилии,

Комендант Бастилии —

Старый Себастьян.

Четыре бастиона

В крепости Бастилии,

Ворота открывает

Скрипучий кабестан.

Субчиков-кандальников

В крепости Бастилии

Супчиком капустным

Кормит Себастьян,

Если забастуют

Субчики в Бастилии,

Комендант им крикнет:

«Баста! По местам!»

Ева передернула плечами.

– Лично мне больше нравится песня о старом пирате, – сказала она.

* * *

…Сидя в машине возле особняка Эрнеста Ансельма, Анри поглядывал на часы. Было видно, как в спальне преступника движется его тень. Наконец он сел в кресло и взял газету.

Хлопнула дверь, из дома вышла мадам Лами. В свете фонарей Анри разглядел ее красное манто с соболиной оторочкой, шляпу с перьями и туфли на высоких каблуках. Через минуту безутешная вдова села в машину. Услышав урчание мотора, Анри усмехнулся.

– Вот так, значит? – сказал он себе. – Ну-ну…

Он поглядел на неподвижный силуэт Ансельма в окне второго этажа и, решившись, поехал следом за его матерью.

Улицы, перекрестки, встречные машины, памятники на высоких постаментах, сумерки, перетекающие в вечернее небо. Париж. Париж. Как все это бросить, как оставить? И очень даже легко, если над тобой нависает обвинение, попахивающее смертной казнью…

Увлекшись своими мыслями, Анри едва не потерял из виду машину мадам Лами. Ясно, куда она направляется – к вокзалу…

– Ваш багаж, мадам? – Предвкушая хорошие чаевые, к богато одетой даме подскочил услужливый носильщик.

– У меня нет багажа.

Какой-то толстяк, сидя в зале ожидания, читал газету. Завидев мадам Лами, он переменился в лице, но тотчас же справился с волнением и вложил ей в руку два плотных билета.

– Четвертый путь… Купе первого класса целиком, как просили… Поезд отходит через десять минут, поторопитесь!

Даже не поблагодарив его, не попрощавшись, мадам Лами побежала на четвертый перрон.

«Куда она делась?»

Анри потерял вдову из виду и заметался. Потеряв голову, он вбежал в зал ожидания и с ходу налетел на толстяка, который, сложив газету, как раз собирался уходить.

– Дюфайель! – вне себя заорал инспектор. – Вам это с рук не сойдет, слышите? Не сойдет!

Адвокат хотел протестовать, возмущаться… Но первое же движение – он машинально, как всякий уличенный, втянул голову в плечи – выдало его. Он кинул вороватый взгляд в сторону поездов.

– Экспресс Париж – Брюссель отходит с четвертого пути… Повторяю: экспресс Париж – Брюссель…

Оттолкнув Дюфайеля, который замешкался у него на дороге, инспектор помчался так быстро, словно у него за спиной выросли крылья. Поезд уже отходил от перрона.

Опережая кондуктора, который собирался задержать его, Лемье на бегу выхватил удостоверение и замахал им.

– Полиция! Прочь с дороги!

Вытаращив глаза, кондуктор только смотрел, как инспектор догнал последний вагон и вскочил на подножку. Поезд набирал ход, но Лемье открыл дверь и уже проскользнул вовнутрь.

– Ну дела! – сокрушенно сказал кондуктор подошедшему к нему носильщику. – Сбесились они там все, что ли?

Носильщик не знал, что можно на это ответить, и на всякий случай пожал плечами.

* * *

Между тем мадам Лами, захлопнув дверь своего купе (в котором, если вы не забыли, ей принадлежали оба места), сняла шляпку, парик и перевела дух. Изображать собственную мать Эрнесту Ансельму было чертовски неудобно. Особенно его раздражали каблуки, к которым он совершенно не привык. Сбросив туфли, он со вздохом облегчения вытянул ноги, но тут в дверь постучали.

– Ваши билеты, пожалуйста!

Ругнувшись про себя, беглец снова надел парик и шляпку, бросил на себя взгляд в зеркало и, убедившись, что все в порядке, открыл дверь. Но на пороге стоял вовсе не проводник, проверявший билеты…

* * *

Анри шел через вагоны, натыкаясь на чемоданы, наталкиваясь на пассажиров и то и дело выслушивая в свой адрес саркастические замечания. На тот ли поезд он сел? Может быть, он ошибся и «мадам Лами» (он почти был уверен, что под красным манто скрывался не кто иной, как ее сын) перехитрила его и теперь едет в другом поезде?

– Полиция, – сказал он проводнику в спальном вагоне, показывая удостоверение. – Я ищу даму в красном манто с меховой каймой. Может быть, она едет здесь?

– Я видел, как кто-то в красном манто заходил в шестое купе, – ответил проводник.

– Благодарю вас.

Купе номер 8, номер 7, номер 6. Анри остановился и постучал по двери согнутым пальцем. Никто не ответил. Он нажал на ручку и тут только заметил, что дверь открыта. Инспектор распахнул ее…

– О, черт!

Эрнест Ансельм в съехавшем набок парике осел на диване. Красное манто, которое он так и не успел снять, было заляпано какими-то темными пятнами.

– Ансельм! Ансельм! Вы меня слышите?

Анри лихорадочно пытался прощупать пульс, но его не было. Поезд качнуло, тело Ансельма заехало набок. Инспектор стал усаживать его обратно на диван и с досадой увидел, что на его пиджаке остались пятна крови.

– Проводник! Скорее сюда, что вы там возитесь! Кто еще входил в это купе?

Проводник показался в дверях, позеленел и замотал головой.

– Я никого не видел, месье…

– Скажите машинисту, чтобы он остановил поезд на ближайшей станции! Дайте знать полиции! Произошло убийство, и…

Он осекся и посмотрел на висящее на стене зеркало, которое заметил только сейчас.

На зеркале алой помадой было аккуратно выведено: «Номер семь».

Глава 27

Кто убил Лили Понс?

– Я ничего не понимаю, – признался комиссар. – Ничего.

Анри Лемье в состоянии крайнего утомления сидел напротив него, держа в руках стаканчик с остывшим кофе. Пятна крови Ансельма на его пиджаке засохли и уже стали бурыми, но у инспектора не было сил даже на то, чтобы пойти и переодеться.

– Боюсь, тут нечего понимать, комиссар, – тихо проговорил Лемье. – Кто-то опередил меня буквально на минуту или две, вошел в купе Ансельма и зарезал его, потом написал помадой номер на зеркале и ушел. Никто из пассажиров не заметил ничего подозрительного, но вы и сами знаете, что в первые минуты пути люди заняты своими делами, раскладывают вещи и меньше всего склонны смотреть по сторонам…

– Допустим, – кивнул Бюсси. – На билетах нашли отпечатки пальцев адвоката, так что наконец-то я за все с ним поквитаюсь… Он у меня пойдет за сообщничество, не меньше. Что касается мадам Лами… – он выразительно скривился. – Она бьется в истерике, но в самом главном она созналась. Это она стреляла в Андре Делотра, чтобы отвести угрозу от ненаглядного сыночка. План бегства разработала она и адвокат… кстати, как вы узнали, что в машину садилась не мадам Лами, а ее сын?

– Это было не так уж трудно, – ответил Лемье. – Достаточно было увидеть, как он передвигается на каблуках, чтобы обо всем догадаться.

– Вы далеко пойдете, я всегда это говорил, – проворчал Бюсси. – Но, черт возьми, это убийство переворачивает все с ног на голову! Потому что Эрнест Ансельм, какой бы он ни был изворотливый сукин сын, не мог нанести себе шесть ударов ножом, из которых три смертельных, после чего написать на зеркале номер помадой! А это значит… это значит…

– В прессе столько писали про маньяка, что кто-то пожелал сыграть его роль, – пришел Анри на помощь комиссару.

– Или баронесса Корф ошиблась и Ансельм вообще не тот, кого мы ищем, – желчно подхватил Бюсси. – Только как он может быть не тем, когда все сходится? Он испугался, когда Ева Ларжильер стала его шантажировать; у него нет алиби на три убийства, одно из которых было ему выгодно, и на помаде были найдены его отпечатки. Значит, это все-таки он! Но кто же тогда убил его самого?

Анри ничего не ответил. По правде говоря, ему хотелось только одного – вернуться домой и лечь спать.

– И еще меня беспокоит эта встреча, на которую она нас пригласила, – добавил комиссар. – Я не люблю, когда меня пытаются использовать втемную, а сдается мне, она как раз это и делает. Если она хочет, чтобы мы кого-то арестовали, почему не сказать об этом прямо?

– Я думаю, мы завтра сами все узнаем, – смиренно ответил Анри. Бюсси поглядел на своего подчиненного, увидел, что тот буквально валится с ног, и, спохватившись, сказал, что инспектор может идти отдыхать.

* * *

В субботу, в шесть часов вечера, гостиная Амалии была переполнена. Тут был бледный Андре Делотр с рукой на перевязи, возле которого, поджав губы, сидела его встревоженная жена. В углу пристроился Жером, которого одеяние вдовца странным образом красило больше, чем его обычные костюмы. Он не смотрел на комиссара и инспектора, которые сидели несколько в стороне от остальных гостей. Ева Ларжильер, в простом темном платье, похожем на монашескую одежду, устроилась в кресле и молча перебирала четки. Бланш, Эрве, Ксения и Габриэль сидели на диване с кокетливо изогнутой спинкой, а на другом диване, напротив, устроились Жан Майен, который волновался так, что это бросалось в глаза, доктор Анрио, который, напротив, был как-то отрешенно спокоен, и Леон Жерве. Он явился последним и, судя по иронической улыбке на его губах, был настроен не принимать всерьез ничего из происходящего.

– Захватывающая сцена, – сообщил он Жану. – Признаться, о чем-то подобном я не раз читал в детективных романах… Всех подозреваемых собирают в одной комнате, а потом – оп! – выходит гениальный сыщик и говорит: господа, вот убийца!

Он негромко засмеялся. Жан поглядел на него с неприязнью и отвернулся.

– Здесь нет подозреваемых, кроме одного человека, – заметила Амалия, которая только что показалась на пороге. – И я вовсе не сыщик, я всего лишь оказываю полиции небольшую помощь… по их просьбе.

Габриэль открыл рот, хотел сказать что-то, но оглянулся на Ксению и промолчал.

– Мы все собрались здесь, чтобы окончательно разъяснить один вопрос, – продолжала Амалия. – Потому что каждый из нас так или иначе хочет знать, кто убил Лили Понс. Этого хочет мадам Делотр, чтобы больше не подозревать своего мужа; этого хочет мсье Жером Делотр, в голову которому наверняка лезли неприятные мысли насчет участия его близких; этого хочет месье Майен, которого напрямую обвиняли в том, что он и есть преступник; этого хотят хозяева замка, друзья убитой, полицейские, здесь присутствующие – словом, все. Только один человек не заинтересован в том, чтобы была поставлена точка в этом деле, и по вполне естественным причинам. Потому что этот человек и есть убийца.

Люсьенн, и так сидевшая очень прямо, казалось, стала еще прямее.

– И вы надеетесь на то, что вот вы собрали нас всех, и убийца не выдержит и покается? – высокомерно осведомилась она.

– Он не покается, – спокойно ответила Амалия. – Не тот у него характер, поверьте мне. А теперь позвольте мне рассказать, как все было. Возможно, по ходу дела вы сочтете нужным добавить кое-какие детали, я не возражаю.

Двадцать четвертого декабря 1915 года неожиданно умирает Лоран Тервиль. Кто сказал Лили об этом – вы, доктор?

– Да, – Филипп Анрио нехотя кивнул.

– Как она это восприняла?

– Сильно побледнела. Я даже испугался, но она стала говорить, что просто не любит разговоров о смерти.

– Тело должны были увезти из замка?

– Совершенно верно, но машина не приехала. Вероятно, все были заняты из-за сочельника. Я посовещался с мадам Рошар, и мы переместили его в погреб. Поверьте, это была только временная мера…

– Я вам верю, – кивнула Амалия. – В тот же день Лили Понс получила очередное отчаянное письмо из Тура. Как и предыдущие, она не стала его читать. Впрочем, тот человек давно догадался, что письмами ничего не добьешься, и решился на отчаянный шаг. Он приехал в Поршер и спрятался, как я полагаю, в одной из беседок, расположенных в саду. Ему казалось, что если он сумеет лично поговорить с Лили, то убедит ее. Но подходящего случая так и не представилось, а по некоторым причинам показываться на глаза гостям Лили тот человек не хотел. Наблюдая за замком, он понял, где именно находится спальня Лили, и стал ждать, когда все разойдутся. Затем он забрался на ее балкон и, убедившись, что Лили одна, постучал…

– Как он мог забраться на третий этаж? – прервал Амалию Габриэль. – Да еще учитывая высоту тамошних потолков…

– Вы забываете о плюще, – ответила баронесса. – Плющ обвивает фасад, доходя до самой крыши. И хотя мы знаем, что это растение цепляется за любой выступ, оно никогда не смогло бы подняться так высоко без помощи людей. На чем держится ваш плющ, господин граф? На решетке или на веревках?

– На веревках, – машинально ответила за брата Бланш, глядя на Амалию во все глаза.

– Вот вам и решение. Да, плющ подвернулся как нельзя кстати. Итак, некто постучал в стекло спальни Лили, и, узнав этого человека, она его впустила. Вероятно, первым ее порывом было все же его прогнать, но он был красноречив и умел уговаривать. Он ссылался на опасность, которая ему угрожает, на высоту, которую он преодолел ради встречи с ней, и, возможно, на то, что ему холодно. Не забывайте, что дело было в декабре…

Оказавшись наедине с Лили, он стал клясться ей в любви, говорить о своих чувствах и снова клясться в любви. Я не знаю, насколько Лили поверила в его объяснения или сделала вид, что им поверила. Беда в том, что она совершенно точно знала, что вовсе не любовь подвигла ее гостя на подвиги, а деньги. И когда ей наскучила эта игра, она, вероятно, не преминула сказать посетителю что-то оскорбительное – вроде того: что он может говорить что угодно, но ее денег он не увидит. Обычно Лили умела соразмерять силу своих слов, но в тот день, после того как она узнала о смерти Лорана Тервиля, она забылась и перегнула палку. И тот человек, когда она повернулась, в ярости ударил ее. Его кулак попал ей в правый висок, – продолжала Амалия, – а на пальцах у него было множество колец, потому что он жить не мог без украшений. И эти кольца образовали нечто вроде кастета, который нанес Лили смертельную рану. Обливаясь кровью, она упала на ковер…

– Я не понимаю… – начал Леон Жерве.

– Вы все понимаете, – безжалостно перебила его Амалия, – потому что именно вы были тем ночным гостем. Да, вы не хотели убивать Лили, но вы ее убили. Когда вы поняли, что случилось, у вас, вероятно, была истерика – не зря же Жан Майен услышал из-за стены ваши причитания. Но она быстро прошла, и вы стали думать, что вам надо как можно скорее скрыться. Лезть обратно по веревкам в темноте вам не хотелось, к тому же после случившегося вы чувствовали себя не лучшим образом и решили не рисковать, покинув спальню Лили через дверь. Однако тут вам не повезло. Едва вы открыли дверь, вам стало ясно, что за ней кто-то есть. Поэтому вы потушили верхний свет – на ночник у вас уже не было времени – и бросились в первое попавшееся укрытие, за стоявшую неподалеку ширму. Когда Жан вошел и увидел умирающую Лили, вы воспользовались его замешательством и бросились бежать… Он с криками кинулся за вами следом. И тут к вам бросился пес Лили, Мартелл. Мартелл – это было ваше прозвище в цирке, и именно вы подарили Лили эту собаку. Скорее всего, именно из-за того, что пес был вашим подарком, Лили и перестала пускать его в свою комнату. Мартелл узнал вас, обрадовался и побежал за вами. Вы натравили его на Жана и выиграли несколько мгновений, но тут проснулся другой пес, Гектор, а это уже не какая-то такса, а настоящий дог. Если бы он схватил вас, вам бы пришлось несладко. Входная дверь была закрыта, и у вас не было времени ее отпирать, потому что в этих старых замках такие замки и засовы, с которыми можно возиться несколько минут. Вы побежали в погреб, думая там спрятаться, и тут увидели тело… Когда прибыли Жозеф Рошар и Гектор, шедший по вашим следам, пес учуял мертвеца и стал выть. Рошар был человек не самого большого ума, иначе он сообразил бы, что Гектор вовсе не потерял след, просто вы спрятались где-то неподалеку, рассчитывая, что мертвец отвлечет от вас внимание. Так оно и произошло. Позже, улучив момент, вы выбрались из погреба и сбежали. К сожалению, Мартелл увязался за вами, и, чтобы он не выдал вас, вы убили его… А гости Лили, сбитые с толку словами Рошара, что Гектор не смог взять след, решили, что убийца кто-то из них. Наиболее правдоподобной казалась кандидатура Жана Майена, потому что именно он нашел умирающую, но, с другой стороны, они же не были идиотами и понимали, что молодой человек надел бы что-нибудь получше, чем смешная полосатая пижама, отправляясь к даме своего сердца…

– Должен с прискорбием заметить, что вы напоминаете мне моего бывшего тестя, – холодно сказал Леон Жерве. – Который каждую субботу кричит под моими окнами: «Чтоб у тебя отсохла правая рука! Чтоб каждая ступенька твоей жизненной лестницы оказалась трухлявой!» – и прочие прелести в том же роде. Да будет вам известно, что в декабре 1915 года я находился слишком далеко от замка Поршер, чтобы лазить по веревкам в окна к женщинам, которые мне даром не нужны!

– Это сейчас она, может быть, вам не нужна, – спокойно заметила Амалия, – а тогда вы видели в ее деньгах средство для осуществления своей мечты. Будь Лили ваша, вы купили бы театр, ставили бы пьесы, которые вам нравятся, и процветали бы. Но она поссорилась с вами и не желала больше вас знать. Будь она бедна, вы бы это пережили, но упустить деньги Робера Делотра вы не могли. И хотя вы убили Лили случайно, в порыве ярости, это было убийство не из-за любви, а из-за денег. Что же касается того, где вы были в конце декабря 1915 года, то вы лжете. Вы находились в Туре и оттуда же слали ей письма. Даже горничная запомнила, что вы были там, потому что хозяйка приказала ей письма из Тура сразу же выбрасывать… и это были письма именно от вас.

– Я не…

– О да, вы лжете, месье, вы все время лжете, но ваша ложь постоянно выдает вас. Все началось с того, что вы назвали Поршер замком с фонтаном. Фонтан там устроили только по распоряжению Лили Понс. Откуда вы могли знать об этом, если вы там не были? Вам кто-то сказал? Но у кого еще хватило бы духу забраться по веревкам в окно Лили Понс? Только человеку, выступавшему в цирке! Вы уверяли меня, что писали Лили в Поршер только дважды, но ведь писем от вас было гораздо больше. А вот, не угодно ли, открытка, на которой вы изображены в военной форме. Сентябрь 1915-го, – говоря, Амалия показала фотооткрытку, на которой совершенно неотразимый Леон Жерве ненавязчиво демонстрировал свои кольца. – Я думаю, вот они, орудия убийства. И ведь вы больше не носите ни одного из них. Мне удалось узнать, что в самом начале 1916 года вы продали все кольца, которые раньше носили на правой руке… Почему-то кольца, которые вы носили на левой руке, не удостоились этой чести.

– Комиссар Бюсси, – спокойно промолвил Леон Жерве, хотя крылья его носа подергивались, – скажите, я обязан слушать этот вздор?

– Полагаю, месье, что вы и сами в состоянии решить, что вы обязаны делать, а что нет, – нашелся комиссар. Актер поднялся с места и величаво взглянул на Амалию.

– Я закажу вам следующую пьесу, – процедил он сквозь зубы. – Сейчас как раз пошла мода на детективы. Вы чертовски убедительно умеете доказывать недоказуемое, мадам. Положим, я был тогда в Туре. И я работал раньше в цирке, чего отнюдь не скрываю. Я уж молчу о том, что продавать или не продавать собственные вещи – мое неотъемлемое право. – Он передернул плечами. – Но вы устроили из всего этого такой фарс…

– Как ты мог ее убить, Леон? – прошептала Ева. По ее щекам катились слезы. – Как ты мог?

– Счастливо оставаться, дамы и господа, – насмешливо бросил актер и вышел, на прощание хлопнув дверью.

– Я все-таки не понял, – начал Эрве. – Почему он не мог показаться на глаза гостям Лили Понс?

– Потому что он отлучился из части самовольно, вот в чем дело. А за такие вещи в те времена можно было попасть под трибунал.

– Я никогда даже не думала… – начала Люсьенн, поглядывая на мужа. – Мы думали на кого угодно, только не на него!

– Скверное дело, – вздохнул Бюсси. – Конечно, можно попытаться отыскать свидетелей, которые могли видеть его или, напротив, заметили его отсутствие, но спустя столько лет… Любой, даже не самый сильный защитник разобьет их показания в пух и прах.

– Значит, он уйдет безнаказанным? – серьезно спросил Эрве.

– Получается, что так.

– А что за имя она все-таки пыталась произнести перед смертью? – спросила Бланш.

– Не знаю. Может быть, она узнала мсье Майена и хотела сказать: «Бедный Жан», но первая буква у нее не получилась, и она сказала: «Бедный Ан…»

– Нет, – покачал головой молодой человек, – я по глазам понял, что она думала вовсе не обо мне… Впрочем, наверное, теперь это совершенно неважно.

– Полагаю, если я напечатаю в газете, как все было, Жерве подаст на меня в суд? – поинтересовался практичный Габриэль. – И выиграет иск?

– Даже не сомневайтесь в этом, – усмехнулся Анри.

Когда все стали расходиться, Амалия удержала обоих полицейских.

– Господин комиссар… Не выпускайте Леона Жерве из виду.

– Вы хотите сказать, что он может прикончить кого-нибудь еще? – с любопытством спросил Анри.

– Нет. Наоборот, я думаю, он может стать жертвой – как убийца Лили Понс.

Бюсси исподлобья покосился на Амалию.

– Вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что если вы до сих пор не нашли пишущую машинку и более того – нет никаких свидетельств, что Эрнест Ансельм вообще писал угрожающие письма, возможно, в деле замешан еще один человек. Мне и самой не по душе эта версия, но мы обязаны считаться с фактами. Если Ансельм каким-то образом помешал тому, что некий безумец считает делом своей жизни, не исключено… не исключено, что тот убил его за это. Так что присматривайте за Леоном Жерве, комиссар. Как только одержимому станет известно, кто настоящий убийца… скажу вам честно, я не дам за жизнь этого самоуверенного актера и ломаного гроша.

Глава 28

Аквамариновое танго

– Что вам угодно, сударыня?

– Я хотела бы поговорить с матерью Лорана Тервиля.

– Это я. Проходите…

У нее были стершиеся черты лица и напряженная походка. Длинные волосы собраны в небрежный узел и заколоты шпильками. По тому, как мадам Тервиль переставляла ноги, Амалия догадалась, что одна нога у нее короче другой.

Окна небольшой квартиры в старом квартале Ниццы выходили на площадь. Мягко ударил колокол на ближайшей церкви и умолк.

– Садитесь, – пригласила мадам Тервиль, снимая с обтрепанного кресла стопку старых газет. – Вы из благотворительного фонда?

– Можно сказать и так. Я хотела бы поговорить с вами о Лоране и Лили Понс.

– Вы из газеты? – с любопытством спросила мать Лорана. – Впрочем, – спохватилась она, – вряд ли, я думаю… Так что вас интересует?

– Все. Я правильно понимаю, что у Лили с Лораном был роман, еще когда она жила в Ницце?

– Пф, – фыркнула мадам Тервиль. – Ну, можно сказать и так. Они оба были молодые, ей шестнадцать, ему семнадцать… Думаю, из всех ее знакомых он был самый симпатичный. – Она с нежностью поглядела на фото темноволосого молодого человека с ямочкой на подбородке, стоявшее на ореховом комоде. – Только Лили восприняла их отношения серьезнее, чем он. Она в него влюбилась. А он в нее – нет.

– Что было потом? – спросила Амалия.

– Потом начались сложности, потому что Лили забеременела. Я вызвала Лорана на разговор, он сказал, что Лили ему досталась не девушкой и он вовсе не уверен, что это его ребенок. Она, знаете ли, была такая… полная жизни… никогда ни от чего не отказывалась. Мужчинам она нравилась, но вы же знаете мужчин… У них в голове все разложено по полочкам: вот это прилично для любовницы, а от жены требуется совсем другое.

– Одним словом, Лоран не пожелал на ней жениться?

– Он сказал, что не желает стать посмешищем всего города. Конечно, мать Лили могла потащить нас в суд, начать дело о совращении несовершеннолетней… Но она была забитая женщина, потом, муж ее недавно умер… Я сказала ей, что дам денег, немного, сколько смогу, но жениться Лоран не будет. Тут уж Лили взбрыкнула – не нужны ей ни он, ни его деньги…

– Она сделала аборт?

– Для аборта уже поздно было, пришлось ей рожать. Она чуть не умерла и… В общем, когда я ее увидела после этого, она заявила, что возненавидела всех детей на свете до конца своих дней.

– Ребенок остался у бабушки?

– Нет. Его забрал друг детства Лили, Ашиль…

– Ашиль Герен?!

– Ну да. Он был лет на пять старше, всегда защищал Лили, работал одно время с ее отцом… Ашиль незадолго до того женился на Сильви… Сильви… не помню фамилии, по правде говоря. Короче, ребенка они усыновили.

– То есть это был мальчик?

– Да.

– Что было дальше?

– Дальше? Лили сказала, что заставит Лорана пожалеть о том, что он ее бросил. Она уже тогда носилась с мыслью стать певицей. Но в Ницце карьеру не сделаешь, и она уехала в Париж. Вот на поездку в Париж она у меня все-таки взяла деньги. Я была уверена, что она помыкается там и вернется… Но она все-таки добилась своего.

– Она и Лоран продолжали общаться?

– Нет. Иначе я бы знала.

– Когда она стала звездой, он не жалел о том, что расстался с ней?

– Нет. Он женился на хорошей девушке, у них родилось двое детей… Они живут здесь, в Ницце, часто ходят ко мне в гости.

– Ашиль Герен позже стал шофером Лили Понс. Она общалась со своим сыном?

– Там все не так просто. У Сильви не было своих детей, и она привязалась к мальчику. Возвращать его родной матери у нее не было никакого желания. К тому же она через несколько лет развелась с Ашилем и перестала с ним общаться.

– Как звали сына Лили Понс?

– Не знаю. Фамилия его, конечно, была Герен, как у усыновителей, но имя я не помню.

– Это же ваш внук, мадам!

– Я же вам говорю, Лоран так не считал. Потом, мне хватает внуков, которые носят мою фамилию.

– Но он знал, что Лили Понс – его мать? – допытывалась Амалия.

– Конечно, знал – Ашиль не умел держать язык за зубами. Да и Лили, по-моему, упоминает сына в одной из своих песен. Родная кровь – это родная кровь, мадам. Только надо повзрослеть, чтобы это понимать.

– Когда Лили унаследовала миллионы мужа, она хотела заплатить Сильви и забрать сына к себе, – сказала Амалия.

– О! Нет, Сильви бы ей не отдала. Ни за какие деньги.

– Почему?

– Характер у нее такой.

– Вы не помните, в какой именно песне Лили говорит о сыне?

– Нет. Да я и не очень хорошо их знаю. Помню только, как Ашиль говорил, что имя сына там есть.

* * *

Приехав после разговора с мадам Тервиль на виллу «Шарль», Амалия первым делом созвонилась с Парижем.

– Алло, комиссар Бюсси? У меня для вас важные новости. Мы с вами искали безумца, а все гораздо проще: это личная месть.

– В каком смысле?

– Помните, нас еще насторожил промежуток в семь лет между смертью Лили Понс и появлением маньяка? Так вот, все очень просто. Это сын Лили Понс, который был еще маленький, когда его мать умерла. Потом он вырос и решил по-своему разобраться с теми, кто убил ее. Возможно, с обстоятельствами смерти адвоката и импресарио на самом деле не все так гладко, как мы считали вначале. А потом Эрнест Ансельм заметил, что люди, бывшие в замке Лили Понс, стали гибнуть один за другим, и это подсказало ему остроумную мысль избавиться от отчима.

– То есть Эрнест Ансельм…

– Он убил Рошаров и Антуана Лами, а сын Лили – возможно, адвоката Гийо, Оноре Парни и самого Ансельма. Надо во что бы то ни стало отыскать этого сына и установить его личность. Его приемная мать звалась Сильви, а приемным отцом был Ашиль Герен. Мать Лорана Тервиля утверждает, что имя этого сына названо в одной из песен Лили. Всего она написала их девяносто три, и я уже дала задание сыну купить все пластинки, что не так-то просто: в последнее время люди просто сметают их с прилавков… Пожелайте мне удачи, комиссар! Если все срастется, то не пройдет и суток, и мы распутаем это дело до конца…

Повесив трубку, комиссар Бюсси пробормотал себе под нос:

– Имя названо в песне, значит? Ну-ну!

Он потер руки и довольно осклабился.

– Луи, где инспектор Лемье?

– Следит за Жерве, как вы и приказали, комиссар!

– Ладно, черт с ним. Слушай сюда: нужно взять одного малого и привезти его ко мне. По-моему, это тот, кто нам нужен.

И, представив себе заголовки в завтрашних газетах, а также свое лицо на всех первых полосах, комиссар чуть не замурлыкал от удовольствия.

* * *

Судя по всему, отыскать «одного малого» оказалось не так-то просто, потому что взъерошенного и не на шутку рассерженного подозреваемого доставили к комиссару лишь через несколько часов.

– Здравствуйте, месье Форе, – сказал Бюсси, лучась улыбкой. – Рад вас видеть!

– Послушайте, комиссар, – заворчал Габриэль, – вы могли просто передать мне, что хотите дать какой-то материал для прессы! А то ваш человек арестовал меня на виду у толпы народа… Между прочим, у меня было назначено свидание!

– С кем? С Леоном Жерве?

– Фу! – скривился Габриэль. – Ну и шутки у вас, комиссар! Должен вам сказать, я терпеть не могу убийц…

– Вообще-то его вина юридически не доказана и вряд ли когда-либо будет доказана, мсье Форе.

– С меня хватит и того, что баронесса Корф его изобличила, – заявил Габриэль. – Если она сказала, что он убийца, значит, так оно и есть.

– А еще она сказала, мсье Форе, что убийца – вы, – медовым голосом ввернул комиссар, пристально наблюдая за собеседником.

– Я? – Габриэль подскочил на месте.

– Да, да. Потому что второй убийца, замешанный в нашем деле, никакой не сумасшедший. Это сын Лили Понс, который решил отомстить за ее гибель. Имя этого сына упоминается в песенке Лили… ну-ка, что нам приходит на память? Правильно, «Габриэль в лесу»… то есть «Gabriel dans la forêt». Габриэль Форе! – победно заключил комиссар. – Ну, что вы теперь скажете?

Он был так доволен собой, что даже начал напевать:

Закат горел оранжево

На тучах-кружевах,

И тихий лес обманчиво

Застыл…

– У вас нет голоса, комиссар, – холодно сказал Габриэль. – И вы безбожно фальшивите. Она пела эту песню куда лучше.

– Надо же, как высоко вы ставите вашу мать…

– Она мне не мать. Вы на ложном пути, комиссар!

– Это вы убили Сезара Гийо и Оноре Парни, а затем Эрнеста Ансельма?

– Никого я не убивал!

– Ладно, – легко согласился комиссар. – Попробуйте меня убедить. Вы родились в Ницце в 1900 году, попали в приют, потому что родители от вас отказались, потом вас усыновили… как звали ваших приемных родителей, кстати?

– Их имена были сволочь и большая сволочь, – Габриэль дернул щекой. – Им нужна была бесплатная рабочая сила, а не приемный сын. Когда они поняли, что я слишком хлипкий, то отказались от меня и вернули обратно.

– Их имена, месье!

– Не помню. И не желаю вспоминать.

– Откуда взялось имя Габриэль Форе? Это ведь не простое совпадение, а?

– Вы чертовски проницательны, комиссар. Да, я позаимствовал это имя из песенки Лили.

– Потому что вы узнали, что вы ее сын? Ну же, месье, смелее!

– Ладно, комиссар, если вам хочется знать все, то вот вам правда. В приюте меня били смертным боем…

– Воспитатели?

– А? Нет, они были просто затюканные люди. Били меня мальчики, которые постарше и покрупнее. Когда меня вернули из приемной семьи, словно бракованный товар, стало только хуже. В конце концов мне все надоело, и я решил утопиться. Как это сделать, чтобы меня ненароком не спасли, я не знал и ходил по берегу, высматривая удобное место. Пока я блуждал там, настал вечер, и в каком-то доме заиграл патефон. И я услышал, как женский голос поет про маленького Габриэля, который заблудился в лесу, и ему плохо. Но голос пел, что все пройдет, он выберется из леса и все его страдания забудутся… Я прирос к месту. Я забыл про все… про то, зачем пришел сюда, потому что понял: эта песня – про меня. Никогда не надо отчаиваться. Поэтому я и взял имя Габриэль Форе. Габриэль, который выбрался из леса. И ведь она не лгала…

– Кто?

– Лили Понс. Я уже работал в газете, когда мне пришлось писать про очередное убийство… и делать фотографии, само собой. Короче, я прибыл на место и увидел труп парня, который больше всех измывался надо мной в приюте. Он связался со скверной компанией, и они его прикончили. Можете себе представить, что я тогда почувствовал…

Бюсси молча кивал, и лицо у него было такое доброе, что Габриэль невольно приготовился к худшему.

– Скажите-ка мне, месье Форе: у вас есть алиби на время убийства Эрнеста Ансельма?

– Чего? – Габриэль вытаращил глаза.

– Где вы были в то время, как его убивали в экспрессе Париж – Брюссель? Если у вас есть алиби, я больше не посмею вас задерживать.

– Да откуда я помню, где я был! – пожал плечами Габриэль. – Это же пятница была? Утром… утро вас не интересует, верно? Короче, я бегал по редакциям, заводил полезные знакомства, обедал… у баронессы я обедал или нет? Не помню… Нет, кажется, я был в бистро. Вечером, по-моему, тоже. Потом я вернулся в гостиницу…

– Во сколько?

– Да не помню я! Жизнь репортера – сплошная беготня, да еще в Париже…

– То есть алиби у вас нет?

Габриэль снял кепку, поскреб в затылке и сознался, что, очевидно, нет.

– Ладно, – сжалился над ним комиссар, – мы разберемся. Луи! Запри месье в отдельную камеру, чтобы ему не докучали…

– Бог благословит ваше доброе сердце, комиссар! – задорно прокричал Габриэль на прощание.

* * *

Утром комиссар Бюсси принял посетительницу, которая казалась чрезвычайно взволнованной.

– Месье комиссар, до меня дошли ужасные слухи! Вы арестовали Габриэля, решив, что он кого-то убил…

– Сожалею, мадемуазель Поршер, но мы обязаны проверять все версии, – важно отвечал комиссар. – Сведения, которые у нас имеются о человеке, убившем Эрнеста Ансельма, к сожалению, совпадают с тем, что мы знаем о месье Форе.

Бланш растерялась.

– Но месье Форе не мог убить месье Ансельма! – выговорила она наконец.

– Вы в этом уверены?

– Сейчас посмотрим, – уже не так убежденно отозвалась Бланш и полезла в свою сумочку, вышедшую из моды уже года три тому назад. – Когда был убит месье Ансельм? В пятницу? – Она достала из сумочки тетрадь и перелистнула несколько страниц. – Вот: мы были с Габ… с мсье Форе на вечернем сеансе. А до этого мы присутствовали на ужине у дочери баронессы Корф… Я сохранила наши билеты, если вам интересно. В кино мы пошли втроем – я, брат и месье Форе… он, правда, не очень хотел идти, но дочь баронессы сказала…

Комиссар прикипел к месту.

– Что это у вас такое, мадемуазель?

– Это? – Тут Бланш покраснела, как маков цвет. – Это… это мой дневник… я знаю, что сейчас уже немодно вести дневники, но бабушка всегда говорила… это очень полезно, чтобы разобраться в своих ощущениях и следить, что ты успел сделать за день… Сеанс продолжался до половины одиннадцатого… а потом месье Форе вместе с нами вернулся в гостиницу…

– Сколько вы шли до гостиницы?

– Минут сорок. Кинотеатр расположен на Елисейских полях, а мы поселились не в центре, и…

– Дайте, – лаконично распорядился комиссар, протягивая руку.

– Но, месье комиссар… это личный документ! Мало ли что я могла там написать… и вообще…

– Вы хотите спасти месье Форе? Если да, то я должен взглянуть на ваш дневник. – Но у бедной Бланш было такое лицо, что Бюсси сжалился и пообещал: – Честное слово, я прочитаю только вашу запись за тот день, более ничего…

Однако, так как комиссар был крайне дотошен, он успел бросить взгляд и на другие записи, в которых Бланш восхищалась вкусом Ксении, ужасалась, что та владеет оружием и при случае готова пустить его в ход, а также упоминала, что у Габриэля «миленький носик» и вообще он «чудесный, славный, отзывчивый человек».

«Все могло бы устроиться, будь у него хоть какой-нибудь титул… Но у него ничего нет, кроме его собственного имени, и я не знаю, как бедный Эрве отнесется к подобному МЕЗАЛЬЯНСУ!» (Последнее слово было написано крупными буквами.)

Комиссар тяжело засопел и, перевернув страницу, углубился в описание того, как Бланш провела вечер пятницы.

– Пожалуй, это все меняет, – нехотя проворчал Бюсси. – Хотя…

Тут дверь распахнулась, и на пороге показалась Амалия Корф. В руках у нее был старый конверт с пластинкой.

– Где он? – крикнула она.

– Габриэль Форе? – встрепенулся комиссар. – Я его арестовал. Вы говорили про песню, так вот…

– О, господи! – нетерпеливо вырвалось у Амалии. – Не он, а инспектор Лемье! Где он?

– Охраняет Леона Жерве, – только и мог вымолвить комиссар. – По моему распоряже… А что такое, собственно?

Амалия тихо застонала.

– Анри Лемье – приемный сын Сильви Дешан, вышедшей первым браком за Ашиля Герена! Позже Сильви развелась с мужем, уехала из Ниццы в Авиньон и вышла за некоего Изидора Лемье, который усыновил мальчика и дал ему свою фамилию… Сын Лили Понс – это он! И вы приставили его к Леону Жерве! О-о, я не завидую Леону, не завидую, честное слово!

– Ой, мама, – пролепетала Бланш и зачем-то двумя руками вцепилась в свою сумочку.

Комиссар побледнел, покраснел, заметался, стал звонить по всем номерам и скликать сотрудников. Выяснилось, что со вчерашнего дня Анри никто не видел, но никто этому не удивился, так как всем было известно, что ему поручили следить за тем, чтобы с Жерве ничего не случилось…

– Даю вам слово, – проговорил комиссар, поворачиваясь к Амалии, – мы найдем его!

– Жерве? – рассеянно отозвалась Амалия. – Конечно, Жерве вы найдете – в не слишком живом состоянии, как я думаю. – Она рухнула на стул. – Мадемуазель, будьте так добры, подайте мне стакан воды… Все эти треволнения совершенно выбили меня из колеи.

– Что это у вас за пластинка? – не удержалась Бланш, наливая воду из графина.

– Пластинка? Это, в общем, то, что подсказало мне правильное решение… Если вы найдете патефон, я все вам объясню.

Присмиревший Бюсси велел послать за патефоном.

– В общем, все, как всегда, оказалось очень просто, – пояснила Амалия, доставая пластинку из конверта. – Это «Аквамариновое танго», первое издание. Поет, разумеется, Лили Понс.

Зашуршала пластинка, и невидимый оркестр отыграл вступление…

Не уходи!

И слово эхом стало.

Не уходи!

Пришло ко мне опять.

Не плачь!

Смеясь, сказал мне дьявол.

Не плачь!

И тихо капает слеза.

Забудь!

И слово-незабудка —

Забудь!

Растаяло, как старая печаль.

Люби!

И пожилая проститутка —

Люби!

Идет к тебе из-за угла.

Люблю!

Тебя, твой голос и улыбку.

Прости!

Но ты уходишь навсегда…

Не жду

У тихо скрипнувшей калитки,

Уйди!

Не плачь, полночная звезда!

Комиссар мрачно поглядел на Амалию.

– Не хочу показаться невежливым, – начал он, – но сейчас это танго все знают наизусть… и в нем не упоминается никакого имени.

– Это потому, что вы слушали только саму песню, но не обратили внимания на посвящение, – парировала Амалия. – А оно напечатано на конверте. – Она перевернула конверт. – «Аквамариновое танго». Слова и музыка Лили Понс. Исполняет Лили Понс. Оркестр… ну, это мы опустим… Вот: «Посвящается самому лучшему Анри на свете, когда он станет большим». Самый лучший Анри на свете, понятно вам? Лили Понс понимала, что она виновата, и пыталась хоть как-то загладить свою вину. Поэтому лучшую свою песню, самую знаменитую – как минимум, одну из самых знаменитых – она посвятила сыну. Это единственное посвящение, которое вообще присутствует в ее песнях…

Бланш шумно вздохнула.

– Потрясающе… Я же столько раз слышала эту вещь… Но… я все думала… – Она долго мялась, но потом решилась. – Почему танго – аквамариновое? Там нет ни слова об этом…

– О-о, – протянула Амалия, – это маленькие хитрости маркетинга… Лили Понс назвала свою песню просто: «Танго разлуки». Ее импресарио, Оноре Парни, сказал, что танго разлук имеется сколько угодно, и предложил дать название «Аквамариновое танго». Мол, оно звучит необычно, и люди сразу его запомнят… Лили со свойственной ей прямотой сказала, что это не название, а чушь, но Оноре настоял на своем. Обо всем этом мне рассказала Ева Ларжильер…

– Боже мой, – вздохнул Бюсси, – ну что нам стоило раньше обратить внимание на это посвящение…

И он опять схватился за телефон, пытаясь отыскать неуловимого Анри Лемье.

Глава 29

Письмо

«Госпожа баронесса,

мне бы хотелось объясниться, чтобы вы не считали меня преступником. Мне, в общем, все равно, какого мнения обо мне остальные, но я не хотел бы, чтобы у вас осталось обо мне превратное впечатление.

Говорят, брошенные дети вырастают какими-то особенно несчастными, но я никогда не чувствовал себя несчастным. У меня были родители – Ашиль и Сильви, тогда с ней было куда легче, чем сейчас. Кроме того, от Ашиля я узнал, что моя настоящая мама – Лили Понс. Это меня обрадовало, потому что я слышал ее песни, и они мне нравились.

Когда у нее появились деньги, она захотела со мной встретиться, и Ашиль это организовал. К сожалению, Сильви прознала о том, что я увиделся с матерью, и это послужило одной из причин напряжения, которое появилось между моей приемной матерью и мужем. Она была (и есть) большая собственница. Она считала, что раз она забрала меня к себе, Лили больше не имеет на меня никаких прав и не должна вообще со мной встречаться. Вы можете сами навестить Сильви в Авиньоне, но я не сомневаюсь, что она расскажет всю историю немного по-другому, напирая на то, что я оказался неблагодарным, а муж вообще не оправдал ее ожиданий.

Лили однажды сказала мне (и я ей верю), что если бы у нее в 1900 году были деньги, она бы никогда меня не бросила. Но ее мать тогда серьезно заболела и не могла мной заниматься, сама Лили не имела за душой ни гроша… в общем, она отдала меня в семью знакомых. Ей было тяжело, она потом говорила мне, что чувствовала себя виноватой. Впрочем, я давно ей все простил.

Когда Сильви развелась с Ашилем и увезла меня в Авиньон, она постаралась прервать все мои контакты с Лили. Вскоре приемная мать вышла замуж за довольно никчемного типа и настояла, чтобы я взял его фамилию. Так из Анри Герена я превратился в Анри Лемье. Мать присылала мне чудесные подарки, но Сильви их выбрасывала. Я однажды узнал об этом и устроил страшный скандал. А через некоторое время Лили умерла.

Я узнал о том, что она покончила с собой, хотя Сильви всячески пыталась скрыть от меня ее смерть… но это было просто глупо. У меня в голове не укладывалось, как Лили могла застрелиться, как она могла бросить меня одного. Потом в Авиньон приехал Ашиль Герен и тайком встретился со мной. Он сказал, что дело нечисто, и Лили, похоже, убили. Но толком там ничего не разберешь – все врут и выгораживают друг друга. Он был уверен только в одном – в том, что Лили не могла покончить с собой. Она хотела забрать меня к себе, заплатив Сильви большие деньги, и начать новую жизнь.

Все, что осталось у меня от матери, – ее чудесный голос на пластинках, несколько вещей и «Аквамариновое танго», которое она мне посвятила. Потом я получил письмо от Ашиля Герена. Он писал, что не может смотреть, как меня обобрали и оставили без гроша. Как вы помните, права на песни достались Жанне Понс, а деньги прибрали к рукам Делотры… Ашиль писал, что встретится в Булонском лесу с одним человеком и поймет окончательно, что там произошло. Но, как вам уже известно, из Булонского леса он не вернулся. Он переоценил свои силы, и Одетта Делотр, которую он хотел разговорить под предлогом шантажа, застрелила его.

Мой второй отчим тем временем удрал, прихватив с собой почти все деньги семьи. В общем и целом, винить его я не могу – жить с Сильви было непросто. Когда-то она мечтала дать мне блестящее образование, но бегство отчима спасло меня, так как у нас осталось мало средств, и я решил, что пойду работать в полицию. Я не знал, каким образом сумею раскрыть убийство моей матери и исчезновение Ашиля, но я был уверен, что при надлежащем упорстве как-нибудь добьюсь своего.

В Авиньоне было страшно скучно, но начальство ценило мое усердие, а еще больше то, что я никогда не создавал им никаких проблем. Я казался им идеальным служащим. Целыми днями я отстукивал на машинке всевозможные рапорты и выслушивал жалобы сослуживцев на их жен и их рассуждения о рыбалке, политике и коммунизме. И когда я завел речь о том, что у меня слабые легкие и нельзя ли будет как-нибудь устроить мой перевод в Ниццу, начальник сказал, что посмотрит, что можно сделать. Мне хотелось вернуться в город, в котором родился я и моя мама. Кроме того, я хотел отделаться от Сильви и зажить своей жизнью. Третьей причиной было то, что я мечтал попасть в парижское полицейское управление, а из сонного Авиньона сделать это было невозможно. В Ницце у полиции куда больше работы, а значит, куда больше поводов отличиться.

Оказавшись в Ницце, я сразу же выяснил, что Рошары, служившие в замке, где умерла моя мать, живут здесь и держат кафе. Я узнал, что у них появились деньги после смерти Лили, и сделал свои выводы. Но начать я все же решил не с них, а с адвоката Гийо. Тогда я считал, что мою мать могли убить только из-за наследства. Рошары, конечно, могли заработать на ее смерти, но мне казалось маловероятным, чтобы они сами ее убили. Я тогда уже наловчился распутывать убийства и решил применить свои навыки и в деле Лили.

Могу похвалить себя – ни когда я убил Гийо, ни когда я прикончил Парни и имитировал пожар, никто даже не заподозрил, что имело дело убийство. Собственно говоря, я хотел лишь получить у них точные сведения, но был готов к тому, что только страх смерти вынудит их к откровенности. Гийо сразу же попытался говорить со мной омерзительным адвокатским языком, который я и так терпеть не могу… Он доказывал мне, что я не имею никакого права вообще его допрашивать, но когда я стал заталкивать его голову в воду, сразу же забыл про права и стал кричать, что он тут ни при чем, это была идея Парни, он вообще ничего не знает… Я утопил его, тщательно уничтожил все следы своего пребывания и ушел. В следующий раз, отпросившись в Ницце с работы – якобы для того, чтобы навестить мать, – я опять отправился в Париж. На этот раз я взялся за Парни, но толстяк вообще не оправдал моих ожиданий. У него оказалось больное сердце, и когда я стал угрожать ему, он просто-напросто умер. Я сымитировал пожар и удалился. То, что я успел узнать у обеих жертв, навело меня на мысль, что никто толком не знает, что там произошло, но при этом убийцей оказался явно кто-то из своих. Я составил полный список всех, кто тогда находился в замке, и решил, что в самом худшем случае я просто убью их всех одного за другим – хоть один из них да окажется тем, кто мне нужен. А так как я по натуре человек методичный, то сделал 17 человечков – по числу подозреваемых. Сюда входили Оноре Парни, Сезар Гийо, Антуан Лами, Эрнест Ансельм, Андре Делотр, его жена Люсьенн, Жером Делотр и его жена Одетта – я не сомневался, что эта изворотливая особа сумела бы пролезть в замок, если бы у нее возникла такая необходимость. Также я не забыл Жана Майена, доктора Анрио, Жозефа и Савини Рошар, горничную Мари, садовника Жюльена, Жака Бросса, Бернара Клемана и Стефана Эриа. Ашиля я исключил, потому что не сомневался в том, что он уже мертв. Кроме того, я никогда не верил, чтобы он мог причинить зло моей матери. Вид человечков, стоявших на полке, забавлял меня, но, чтобы не путаться, я взял двух, которые изображали тех, кого я уже убил, и отрезал им головы. Странным образом мне сразу же стало немного легче.

Следующими в моем списке стояли супруги Рошар, и, чтобы настроить их на нужный лад, я сначала послал анонимное письмо. Если они обратятся в полицию, думал я, то попадут ко мне, и я в любом случае сумею их разговорить. Но тут мои планы нарушились. Я узнал об убийстве Жозефа Рошара, и мало того: прибыв на место, я увидел возле тела листок с надписью: «Номер три».

Боюсь, вы не можете представить себе, что такое лелеять месть, обдумывать малейшие детали и вдруг столкнуться с тем, кто грубо пытается занять твое место… Я был в ярости и, конечно, совершил глупость: просто забрал листок и спрятал его. Увы, ваши показания не оставляли сомнений в том, что вы тоже видели листок и запомнили то, что было на нем написано. Однако покамест меня никто не подозревал.

Вскоре была убита Савини Рошар, и номер на зеркале, написанный красной помадой, не оставлял сомнений в том, что кто-то пытается имитировать мои действия. Я из кожи вон лез, пытаясь вычислить этого человека, но он ускользал от меня. Не будут описывать, как я вел следствие, – вы любезно согласились помогать мне и сами все видели. Я не оставлял надежды поговорить с Лами до того, как до него доберется мой двойник, но увы: Лами был убит, и опять не мной. Однако паника, мелькнувшая на лице Ансельма, когда он увидел мое письмо в почте отчима, подсказала мне, что он может быть к этому причастен.

Тут произошло убийство Жанны Понс, и мне пришлось принять кое-какие меры. Дело в том, что Жанна знала о моем существовании. Она не знала мою нынешнюю фамилию, но на стене у нее висело фото, где я сижу на скамейке рядом с матерью. Вы с вашей проницательностью, боюсь, непременно бы им заинтересовались… Так что, прибыв на место преступления, фото я незаметно снял.

Одетту Делотр я убил совершенно обдуманно, и ничуть об этом не сожалею. На ее глазах я убрал в ящик стола револьвер. Я не сомневался, что с ее характером она непременно попытается им воспользоваться. Она не знала, что он не заряжен, и стала угрожать мне. Когда она нажала на спуск и выстрела не последовало, она чуть не заплакала. Я отобрал револьвер у нее, зарядил его, обернулся к ней и выстрелил в упор. Когда она упала, я вложил оружие в ее руку. Конечно, вам и комиссару я изложил немного другую версию, но, поверьте, я никогда не был настолько самонадеян, чтобы оставлять заряженное оружие в пределах досягаемости преступника, особенно если он – убийца. Однако сначала я заставил Одетту сознаться в убийстве двух человек. Смерть Жанны Понс была мне по большому счету безразлична, но убийство Ашиля я ей не простил. Детали, с помощью которых я заставил ее сознаться, взяты из его письма мне – свидание в Булонском лесу, к примеру. Вам, конечно, я ничего об этом письме не сказал, а назвал источником сведений сожительницу Ашиля (которая давно забыла о нем).

Когда я преследовал Эрнеста Ансельма, который сбежал в одежде своей матери, я колебался между желанием задержать его – и желанием убить. Я выбрал убийство, потому что не сомневался, что ему так или иначе удастся выпутаться. Я вошел в купе и зарезал его, потом быстро вышел, снова постучал и вошел второй раз. Так как он был мертв, а я пытался прощупать пульс, никто не удивился, что моя одежда оказалась испачкана его кровью. Но мои нервы были уже на пределе. Из семнадцати человечков остались только девять, и если бы не вы, боюсь, я бы не удержался и перебил их всех. Это было тем более глупо, что на самом деле убийца моей матери не находился в их числе.

Не знаю, чего мне стоило сдержаться и не убить Жерве на месте, когда вы в своей спокойной манере неопровержимо доказали, что это он убил Лили. Все упростил комиссар Бюсси, когда велел мне не выпускать его из виду. Но я отлично понимал, что вы меня непременно разоблачите и это только вопрос времени. Будь Жан Майен понаблюдательнее, он бы давно вспомнил, что видел меня на могиле Лили Понс – я часто ездил туда. Я уж молчу о посвящении «Аквамаринового танго», о том, что в моем досье, которое находится в полиции, были подробные данные о моих приемных родителях, о том, что я был усыновлен, что я родился в Ницце в 1900 году… Даже Ева Ларжильер могла меня выдать, если бы вспомнила, что моя мать, как и я, терпеть не могла рыбу.

Вот, наверное, и все. Больше мы с вами никогда не встретимся – по крайней мере, я собираюсь позаботиться об этом. Я дарю вам бумажных человечков, которые остались в живых, и их никчемные жизни. Я знаю, что при других обстоятельствах я мог бы быть богатым и считаться законным сыном Лили, но жизнь не признает сослагательного наклонения. Я знаю, что, умирая, моя мать думала обо мне, и это мое главное утешение. Ведь «бедный Ан…», о котором она говорила, – это я. Сам не знаю, как мое лицо не выдало меня, когда вы рассказывали, что именно вам удалось узнать у Жана Майена…

В общем, все получилось так, как она писала в своих стихах:

Каждый топчет одну дорогу,

Каждый видит одну звезду,

Каждый ищет одну недотрогу

И в бреду зовут лишь одну.

Прощайте.

Весь ваш Анри Лемье,

бывший инспектор полиции г. Ницца.

P. S. Машинка, на которой я печатал письма, до сих пор стоит в моем кабинете в Ницце. Я напечатал сразу несколько штук и рассылал их по мере необходимости. Бюсси может запросить комиссара Оливьери, чтобы он отдал ее для следствия».

Амалия дочитала письмо и, взяв конверт, высыпала на стол девять фигурок бумажных человечков. На спине каждого было написано имя: «Андре Делотр», «Мари Флато», «Доктор Анрио» и так далее.

– Как вы думаете, – решился Эрве, – его все-таки найдут?

Амалия покачала головой.

– Нет. Он слишком умен и слишком хорошо знает систему изнутри. И ему отлично известно, где именно можно затеряться так, чтобы тебя никогда не нашли.

– Он ни разу не допустил ошибки, расследуя убийства, – подала голос Ксения. – Даже когда у него не было никаких доказательств, он всегда арестовывал именно того, кто действительно был виновен. Мама, это оттого, что он сам убийца?

– Может быть, – рассеянно ответила Амалия. – Очень даже может быть… Кажется, в дверь звонят. Наверное, это ваши друзья.

Через минуту в гостиную вошли Габриэль и Бланш.

– У меня новости, – объявил журналист. – Тело Леона Жерве нашли на одной из парижских свалок. Его убили несколькими ударами по голове, причем… ну… фактически снесли полчерепа. Полиция ведет расследование…

Бланш поежилась.

– По правде говоря, меня уже утомили эти убийства, – пожаловалась она. – Может быть, поговорим о чем-нибудь другом? Вечером мы собирались идти на танцы…

– Не исключено, что там будут играть «Аквамариновое танго», – заметил Эрве с улыбкой. – Ты готова вновь его услышать?

– Нет, – призналась Бланш. – Не думаю, по правде говоря…

– Тогда пойдем в кино, – сказала Ксения, поднимаясь с места.

– Присоединяюсь к предложению! – весело объявил Габриэль и взял Бланш под руку.

Когда все четверо ушли, смеясь и перебрасываясь шутками, Амалия подошла к окну. В вечернем небе над Парижем искрилась одинокая звезда. По улице пролетали автомобили, в темной воде Сены дрожали отражения светящихся фонарей. Кто-то в соседнем доме включил радио, и до Амалии донеслись слова песни:

Она летит над морем,

Летит над океаном,

И кличет капитана

Небесная жена…

Примечания

1

То есть департаментом (по-нашему – областью), к которому относится город Ницца.

2

Знаменитая французская эстрадная певица тех лет.

3

Об этом можно прочитать в романе «Девушка с синими гортензиями».

4

То есть театров, расположенных на бульварах, где играли самые ходовые и кассовые пьесы, а также популярные оперетты и ревю на злобу дня.

5

«Я тебя люблю», «Прощай» (англ.).

6

Самые знаменитые французские актрисы начала века.

7

То есть Троцкий, считавшийся одним из лидеров партии и революции.

8

Фрагсон – французский и британский певец, которого по ошибке застрелил его отец, пытавшийся убить любовницу сына. Это убийство наделало в свое время много шума.

Content

Валерия Вербинина
Аквамариновое танго

Пролог

Глава 1 Королева без трона

Глава 2 Номер два

Глава 3 Надпись помадой

Глава 4 Загадочное самоубийство

Глава 5 Номер один

Глава 6 Месье Ферран

Глава 7 Первые свидетели

Глава 8 Ужин на четверых

Глава 9 Место преступления

Глава 10 Недостающая часть

Глава 11 Вечер у комиссара

Глава 12 Японская книга

Глава 13 Человек, который знал слишком мало

Глава 14 Старый знакомый

Глава 15 Эрнест Ансельм

Глава 16 Женщина с веером

Глава 17 Леон Жерве

Глава 18 Три франка за ответ

Глава 19 Признание

Глава 20 Доктор Анрио

Глава 21 Свидетельство Жана

Глава 22 Стакан воды

Глава 23 Разговор по телефону

Глава 24 Букет фиалок

Глава 25 Пишущая машинка

Глава 26 Дама без багажа

Глава 27 Кто убил Лили Понс?

Глава 28 Аквамариновое танго

Глава 29 Письмо

Примечания