Петр Воробьев

Набла квадрат

Вступление к новому изданию

Понятия не имею, каким именно образом текст моей первой книжки, написанной двадцать лет назад, в середине девяностых повис в повсеместно протянутой паутине. Я его туда не клал. Скорее всего, кто-то или сканировал распечатку, или спер файл, ходивший по различным редакциям, но что случилось, то случилось. По крайней мере, я могу предложить читателям этот текст в том состоянии, в каком он был напечатан – полный текст со всеми иллюстрациями, ссылками, обложкой, и так далее. Это издание основано на втором печатном (американском) издании, вышедшем и разошедшемся в 1994 году тиражом в двести пятьдесят (если память не изменяет) экземпляров.

Меня спрашивали – почему книга кончается на самом интересном месте? Нарочно! Добавлю, что одной из начальных посылок повествования была невозможность чисто технического решения социальных проблем. К моему недоумению, герою удалось опровергнуть эту посылку, так что роман завершается в некотором смысле и закономерно: звездолет будет построен… В этом смысле, «Набле Квадрат» повезло больше, чем брошенной мной повести «Чем дальше в лес, тем фиг вернешься,» где связанный по рукам и ногам главный герой оказался в вагонетке с обогащенным ураном, которую тащил к реактору звездолета-колонии слепой китоврас-антропофаг. Тут повествование просто иссякло – я понял, что так герою и надо…

Здесь уместно сообщить читателю, что в 2011 году я написал еще одну книжку, которая должна быть доступна в печатной и электронной форме. Она выросла из подготовительных материалов ко второй части «Наблы Квадрат» и представляет собой исторический роман, экранизацию которого герои «Наблы Квадрат» должны смотреть во время недолгой передышки в борьбе со злыми мертвецами. Книжка называется «Горм, сын Хёрдакнута.»

Такие дела.

Обложка российского печатного издания (1992)

Бредисловие автора

Предлагая вниманию читателя этот опыт в жанре романтического некрореализма, я прежде всего хотел бы отметить тех, чей вклад в культуру Земли сделал возможным его написание:

А. Клименкову,

Н. Гумилева,

К. Кинчева,

Ю. Наумова,

С. Стурлуссона,

И. Мальмстина,

и весь состав группы Manowar.

Далее я хотел бы поблагодарить за помощь в подготовке первого (российского) издания книги к печати Ассоциацию участников космических полетов и лично О.Г. Макарова, Ассоциацию «Кром,» В. Жемерикина, и С. Визгунова.

Должен особо отметить, что имя «Ю. Петухов» не является моим псевдонимом. Также верно обратное.

Все персонажи и события, описанные в книге, – подлинные, но к Земле не имеют никакого отношения. Поэтому всякое сходство изображеных в романе лиц с землянами, живыми, мертвыми, или еще не рождеными, является чисто случайным.

Набла квадрат

Посвящается Е.И.В. наследнице имперского галактического престола.

Петли космических струн опутывают Вселенную. Струны тонки и чудовищно тяжелы, в них почти с начала начал заключен древний вакуум, симметричный и высокоэнергетический. Двигаясь с околосветовой скоростью и искажая метрику пространства, космические струны сгребают вещество Вселенной в редкие острова галактических скоплений.

В три дюжины раз медленнее, чем свет, приближался к одному из таких островов обломок кораблекрушения. Долгий путь в почти полной пустоте закончился, столкновения с атомами межзвездного газа разрушали поверхность, но внутри тела температура оставалась очень близкой к нулю. Среда уплотнялась, тело вошло в пределы галактики, двигаясь вдоль экваториальной плоскости. Время шло.

Когда тело преодолело около четверти расстояния до центральных областей галактики, в один из выступов его передней части ударила пылинка. Взрыв искорежил каркас и сорвал часть обшивки. Его энергия оказалась достаточной, чтобы пробудить Фенрира.[1]

Фенрир увидел, как светятся трещины в истонченных временем переборках. «Пока есть возможность, надо прикрываться остатками звездолета и собирать энергию для торможения. Похоже, не успеть.» Еще один взрыв – и в огромной пробоине прямо по ходу показалась близкая желтая звезда. «Это кстати.» Излучение, возникавшее при разрушении конструкций звездолета, усваивалось плохо, но аккумуляторы энергозонда заряжались. Вокруг Фенрира уже была хромосфера звезды. «Повезло – не попал в плоскость планет и кометного облака. Звезда пройдет почти по касательной – зонд достаточно вытолкнуть в дыру обшивки. В основном дыры и остались. Пора.»

Энергозонд вывалился в направлении огненного океана, нависавшего над Фенриром, и, непрерывно набирая энергию, под защитой сомкнувшегося вокруг него силового поля внедрился в звезду. Достигнув ее глубинных областей, зонд, подпитываемый термоядерной реакцией, начал искривлять пространство. В яму метрики проваливалось все больше вещества, процесс разрастался, пока яма не стала особенностью, связав «ручкой» недра звезды и реактор Фенрира.

От удара космического камешка обломок звездолета, в котором был заключен Фенрир, начал вращаться. В трещины и дыры проникал свет звезды, заметно сдвинувшийся к красному концу спектра. Фенрир выждал, пока перезагрузится память, прикрылся силовым полем и, сокрушив изглоданные великой пустотой ребра некогда гордого исполина, развернулся к удачно встреченному светилу. Надо было затормозить, пока у зонда хватало мощности поддерживать «ручку». Останки звездолета, продолжавшие свой путь с прежней скоростью и медленно таявшие в пустоте, некоторое время еще были доступны восприятию Фенрира, потом пропали.

Когда удаление от звезды сменилось медленным приближением к ней, Фенрир, в узких кругах некогда известный как Халлькель Слоновий Череп, лег в дрейф. Тускло блестела его броня, фосфоресцировали бортовые номера, гербы и сине-красная полоса вдоль острой кромки сплюснутой головной части корпуса. Системы сканирования пространства сканировали пространство, роботы для ремонта швов между бронеплитами ремонтировали швы между бронеплитами, криогенераторы охлаждали сверхпроводящие контуры, в средней части корпуса начала отмерзать и вонять всякая всячина. Оставалось запустить еще несколько агрегатов.

Но воля чужая проникла в сознанье мое,

И ужас впервые меня охватил, раскалив до костей,

Когда я услышал, и понял, и принял ее,

И к смерти повел своих скованных сталью…[2]

Однако! Это я мыслю или как? Лучше оставить это вредное занятие.

Кстати, что еще я умею? Я вспомнил – такое светило я видел уже… И лица без черт ненавистных рассеяли тьму… И солнце воскресло в моей погребенной душе… И крикнул я богу, что я благодарен ему… Крикнул, стало быть, ртом. Во рту зубы. Три дюжины, из них четыре клыка. Язык. Или это шлифовальный круг… О пресвятые драконы и дремучие змеи, вкус во рту, как будто съел большой словарь иностранных слов. Да, а пойти бы съесть чего-нибудь! Ногами? Ноги коней не касались дорог… Когда же от меня отвяжется эта паскудная баллада? Сколько их? Если на каждом углу туловища, выходит четыре.

Мы покажем зараз,

Что на свете зараз

Мы травили не раз

И пинали не раз.

А поесть охота. А в руках он сжимал недожеванный хвост… Так. Есть руки. Их? Тоже четыре?… Ну да, четыре руки, четыре ноги – полный комплект, как говорится. Что-то больно много! Не ошибся ли я?

Этот ствол, чей вид леденит сердца…

Деяние грозного Пса Кузнеца…

На его суках, чтоб тащились вы…

Чужеземцев четыре торчат головы…[3]

Экая жуть лезет! Еще и голова? Нет, головы нет и не надо – с руками-ногами бы не запутаться. Вон, ажно озноб по ним побежал. А почему только по четырем? Остальные, что ли, парализованы? А, спасибо, хоть четыре остались… Потом разберусь, которые из них руки, которые ноги, а которые что. Чтоб я мог опускаться в глубины пещер и увидеть небес молодое лицо. Я мог. Значит, я самец единственного числа. Так. Значит, были еще какие-то самки. Да, были, и какие! Стоп. Если я самец, они – это уже не я. А я кто? Жаль, конечно, дурака, что живой еще пока… Ладно, поем, узнаю хотя бы, хищный или растительноядный.

Ну. И это у них называется свет. Глаза бы не видели. Не видят. Где резкость-то наводится? Стоило наводить, чтобы ЭТО увидеть…

Эк, ядрена мышь, гарпун мне в правую ноздрю, стакан собачьего пота в глаза и ржавый якорь в основание черепа!

– При чем тут череп?

Горм с хрустом потянулся всем телом и через зевок ответил:

– Основание черепа – это задница. Доказывается индукцией по числу позвонков.

Фенрир довольно закудахтал. Некоторое время Горм дико смотрел на штаны, протянутые ему увечным трясущимся роботом, потом взял их и одел.

– Задом наперед! – сказал Фенрир.

Горм переодел штаны, продолжая дико озираться.

– Задом наперед! – сказал Фенрир.

С третьего раза штаны оделись правильно. Пытаясь влезть ногой в мягкий сапог, Горм перекувырнулся в воздухе и плечом сшиб маленького робота, ползшего по переборке. Робот врезался в кучу своих собратьев, отскребавших от стенок распяленной внутренней полости анабиозной машины клочья цисты, окружавшей Горма во время его спячки. Роботы с зажатыми в клешнях неаппетитными лохмотьями закружились в и без того тесном пространстве жилого отсека, как листья в лесу в осеннее ненастье, с грохотом сталкиваясь друг с другом и вовлекая в движение другие предметы, но тут Фенрир включил двигатели, и под воздействием ускорения сапог, роботы и Горм в другом сапоге распределились по поверхности центральной переборки. Переборка раздвинулась, Горм, схватив сапог, нырнул в шахту и, оттолкнувшись обутой ногой от ручки оружейного ящика, протиснулся в головной отсек. Сквозь армировавшую стекла смотровых окон решетку светил желтый диск с встопорщенной на четверть неба бледной короной.

– Жрать, – Горм, проведя по волосам шипами попавшегося ему под руку строгого ошейника, вплыл головой в висевший в воздухе рогатый обруч и зашвырнул ошейник вглубь шахты.

– А узнать, где мы, ты не хочешь?

– Ты не знаешь, где, а я хочу жрать.

Из шахты выполз робот со связкой яблок на веревочках, рыбиной и куском хобота в серебряной фольге. Горм взял рыбину, понюхал, бросил в шахту, и, буркнув Фенриру: «Говори!», сорвал с хобота фольгу, запихнул ее в рот и с металлическим чавканьем стал пожирать хобот. Висевшее около пульта кресло притянулось к полу и поехало к Горму, растопырив захваты.

– Новости скверные, – Фенрир прибавил громкость, чтобы перекрыть звук еды. – Через полгода после того, как я втянул тебя в трюм, пришло сообщение, переданное в радиодиапазоне с одного из обломков звездолета. Вспомогательный процессор системы внешнего обзора, цепи которого в последние мгновения существования звездолета были перестроены центральным мозгом, непрерывно транслировал вот это.

Сквозь потрескивания монотонный бесполый голос произнес: «Звездолет Ульвкелль разрушен лучевой атакой при сшивании пространства. Для накачки луча использован взрыв Сверхновой. Возможно, уцелели части грузового отсека. Прощайте. Передаю координаты.» Зазвучал булькающий писк цифровой передачи.

– Кром, какая кислятина, – Горм с перекошенным от удовольствия лицом оторвал от связки следующее яблоко.

– Еще через полгода села батарея, и я отключился. Потом мы воткнулись в пылевое облако около этой звезды, и я закинул в нее энергозонд.

– Хорош бы я был, если бы послушал тебя и оставил его в замке! – Горм смачно рыгнул и, освободив ноги и пояс от захватов, подвсплыл над креслом. – Говорил – пригодится! Да, так с чего накрылся звездолет?

– Попробуй не накройся от такой плюхи. Выход из ручки – идеальный момент для лучевого удара. Силовое поле отключено, а кривизна метрики сама тянет к звездолету все излучение, не увернешься.

– А Сверхновая?

– А что еще использовать? Прикинь, сколько энергии пойдет на распыл доброго звездолета с бронеплитами в девять локтей?

– Ну что… КПД лазера, ни оптического, ни ультрафиолетового, ни рентгеновского не выше одной шестой… Телесный угол, в котором они могли собрать энергию, тоже вряд ли больше единицы на дюжину… Порядок не совпадает!

– Ты даже не спросил, на каком расстоянии была звезда – хорош расчет! На самом деле, если действительно прикинуть, выйдет довольно похоже. Лучше скажи, может такой лазер возникнуть от природных причин?

– Да нет вроде. Потом, не помню, при тебе это было, когда мы охотились на батареегрызов с Ку Руи?

– На кого?

– Значит, тебя не было. Так вот. Ку Руи рассказывал о своем полете во шаровое скопление во второй спирали справа вниз налево от Малой Собаки. Он нашел там пять разграбленных планет. Добыча гафниевой руды открытым способом, отвалы и все такое. А вскрытие рудоносных пластов – атомными взрывами. А еще он встречал там Гморка, и Гморк рассказал, что видел чей-то фотонный корабль, аккуратно разделанный надвое. Гморк, естественно, на него полез, а в его собственную банку кто-то влепил атомную ракету. Он успел перехватить управление и вернуть ее откуда пришла. Пришла же она с автоматической станции, спрятанной у фотосферы коричневого карлика. По словам Гморка, эта станция шарахнула так, что карлик из коричневого стал красным. Кстати сказать, после того разговора с Ку Руи Гморк снова полез на фотонный звездолет.

– И что он там нашел?

– Вероятно, много интересного, поскольку не вернулся. А когда я летал читать лекцию на Новый Энгульсей, мне рассказали, что у них в округе пропало одиннадцать кораблей, считая один межпланетный. На Илгайрех катер с Гайрех выловил в верхних слоях атмосферы спутник-шпион и пошел на сигнал, посланный им кораблю-матке. В итоге у Илгайрех прибавилось еще одно кольцо.

– Ну, об этом я тебе и рассказал. А в наших информационных сетях были свои слухи. Про обрастание ты слышал?

– Ы?

– Ну, знаешь, деревянные суда от долгого плавания обрастали водорослями, теряли скорость и прирастали к дну.

– Про это обрастание я тебе и рассказал.

– А я о другом. У кораблей на окраинах исследованной нами части галактики падало быстродействие. Паразитный код внедрялся в процессоры, забивал память, и корабль не мог лететь. Спасала только перезагрузка с жесткого носителя.

– Судно при обрастании тоже вытягивали шпилями на берег и кренговали.

– Забыл сказать, одна из планет, где водился гафний, была обитаемой. Ку Руи видел на ее спутнике примитивный космопорт. Эти ублюдки, верно, и нас отоварили.

– Но однако! Метрополия – это все-таки не Новый Энгульсей!

– Так и Сверхновая покруче средней атомной бомбы. Помнишь, я злой вернулся с последнего тинга? Ты не слушал трансляции?

– Не слушал, потому что ты, когда улетал на тинг, своротил с башни антенну.

– Да ну! А что ж ты тогда не сказал?

– Я сказал, а ты, мол, «молчи, волчина позорный, не до антенны». У тебя редкий дар запутывать беседу! Что же было на тинге?

– У самого у тебя дар!

– Ладно, успокойся, нет у тебя дара никакого ни к чему.

– То-то же. Что ты сказал?

– Или было что на тинге?

– Кром, этот урод совсем задурил меня!

– Замнем. Рассказывай про тинг.

– Ох, ядрена мышь! Ты злоупотребляешь моей добротой. Еще мяса.

– Разморожу.

– Пока рассказываю. Я рассказал про случаи на Энгульсее и другие. Я говорил, что мы вот-вот столкнемся с цивилизацией, сравнимой с нашей по мощи и открыто враждебной. Я предложил развернуть боевое патрулирование в подвластных нам частях Галактики, сократить периферийные пассажирские и туристические рейсы и так далее. Меня провалили, да еще и посмеялись.

У нас бытовала теория, что на космический уровень выходят только цивилизации демократические и миролюбивые, потому что тоталитарные и агрессивные режимы, дескать, сами себя истребляют. Где мясо-то? Я всегда в этом сомневался. Мы встречали много планет, где правят объединенные демократические правительства. Часто их цивилизации были намного старше нашей, но нигде мы не встретили ничего похожего на мало-мальскую космическую экспансию. Межпланетные перелеты, в лучшем случае экспедиции к ближайшим соседним звездам. И ясно, почему.

Планеты, на которых установилась так называемая демократия, всегда рано или поздно свертывают космические программы, самоизолируются и через определенный срок угасают. Мертвых или еле живых цивилизаций много больше, чем развивающихся. Цель, которая ставится перед собой любым якобы народным правительством – обеспечить сытое и по возможности не обремененное мыслями существование наибольшему количеству аборигенов, чтобы быть переизбранным на следующих выборах. Опора на толпу неизбежно влечет за собой снижение умственного уровня власти. При возникновении малейших трудностей в экономике под сокращение идут научные и космические программы, в ненужности которых уверен обыватель. Проблема роста населения решается контролем над рождаемостью и производством искусственной пищи. Средства информации ублажают вместо того, чтобы просвещать, или затевают бесплодные дискуссии, отупляющие массовое сознание. Фальшивая еда и варварски гуманная медицина пополняют ряды уродов, делая неизбежным генетический упадок. Итог может быть разным. Самый благоприятный исход – цивилизация, с каждым поколением добивающаяся все более высокого жизненного уровня и медленно сходящая на нет вследствие успехов в демографической политике. Подозреваю, что этот удел грозил и Метрополии. Чаще – повальные эпидемии, голод, крах биосферы, лихорадочные попытки освоить другие планеты, проваливающиеся из-за недостатка технических средств, и новое варварство среди свалок забытых предков. Самый крутой вариант – войны за менее разграбленные земли, за еду и топливо и под конец самоуничтожение, предписанное теорией только тоталитарным режимам. – Горм вырвал у робота кусок мяса величиной с кулак и целиком засунул себе в рот. Пользуясь паузой, Фенрир вставил: – Все так, согласен. Но как же Метрополия? Спустя некоторый срок голос Горма пробился сквозь проеденную мясную преграду и сначала неясно, а затем все отчетливее ответил: – У каждой цивилизации есть и особенности. У нашего народа тяга к новым странам и новым ощущениям оказалась сильнее, чем тяга к набитому (ик!) брюху. – Горм любовно похлопал себя по животу. – К тому же, корабли Альдейгьи ходили к Драйгену еще тогда, когда у нас не было ни миролюбия, ни демократии, ни цивилизации.

Космическая экспансия – дело для варваров. Она сопряжена с варварскими затратами, с варварским пренебрежением удобствами, с варварским фанатизмом. Мы заселили столько планет, потому что долго сохраняли в себе любопытство и неприхотливость варваров, какими были наши предки, устремлявшиеся в море на длинных ладьях из дуба с парусами, в небо на длинных дирижаблях из рыбьей кожи с паровыми машинами и винтами, в космос на длинных звездолетах из клепаного алюминия с ядерными реакторами. Кром, в нас течет кровь великих ярлов космоса! – Горм нахлобучил себе на лоб рогатый обруч и почесал кинжалом спину. – Но возможен и другой путь, когда корабли посылает в космос не дух мужества и поиска, а страх и параноидная воля безумцев.

Представь себе тоталитарный режим.

– Не представляю, – откликнулся Фенрир.

Горм, не слыша ответа, продолжал:

– Его существование возможно только в непрерывной войне. Мир ведет к коррупции, грызне за власть и демократическим революциям. Война длжна быть победоносной – иначе рассматриваемый режим перестает существовать.

Вероятность того, что победоносная война продлится достаточно долго, чтобы успела развиться техника для космических перелетов, ненулевая. Пока планета не объединена, режим будет стремиться как к господству на ее поверхности, так и в окружающем пространстве, где будет размещать ракеты, антиракеты, шпионские и контршпионские спутники, орбитальные крепости, командные пункты, космические радары и минные поля. Вероятность того, что режиму удастся объединить под своей властью всю планету, опять же ненулевая. Такие режимы должны существовать. И вот в чем моя идея. Если планетарное демократическое правительство вполне может обойтись без экспансии в космос, для планетарной диктатуры экспансия – единственный возможный способ существования! Диктатуре нужен враг, и если его нет на родной планете, она найдет его в космосе. Диктатуре нужна идея, и этой идеей может стать идея межпланетной колонизации. И диктатура выходит в пространство. Никакие затраты средств и жизней не остановят ее. И как только процесс начался, он должен разрастаться с увеличивающейся скоростью, потому что на него нелинейно влияют многие факторы. Империя не может позволить себе ограничивать рождаемость – ей все время нужны дешевые рабы и солдаты. Ее народ обязан множиться, заселяя новые и новые миры взамен старых, отравленных и перенаселенных. У имперской промышленности нет стимулов к экономии. Печи ее металлургических комбинатов требуют сырья, добываемого на новых и новых рудниках. Имперская пропаганда штампует новых и новых героев, заражая безумием новые и новые легионы фанатиков. Имперский штаб ищет новых и новых противников, чтобы офицеры не слонялись без дела, замышляя перевороты. Имперская расовая служба охотится за новыми и новыми генетическими донорами, способными замедлить вырождение постоянно полуголодного и оболваненного населения. Ученые имперских институтов лихорадочно работают над новыми и новыми проектами средств транспорта и массового истребления, зная, что в случае малейшей задержки или неудачи их отправят на расчистку ядовитых джунглей в каком-нибудь недоосвоенном мире.

Обычные клетки умирают спустя несколько делений – раковые делятся неограниченно. Бешеной собаке семь поприщ не крюк. И так далее.

Горм перевел дух, нырнул в шахту и через мгновение вернулся с подозрительно пахнувшей рыбиной. Раздирая ее пальцами, он подвел итог своей речи:

– Я знал, что мы встретимся с космической диктатурой. И меня удивляло, что мы не встретились с ней раньше.

– Если и на тинге ты так сорил чешуей, не удивляюсь, что тебя не восприняли достаточно серьезно.

– Ядрена мышь, я думал, что говорю с разумным собеседником, а не с родней троллей!

– Ты, видно, еще голоден – заводишься, как пружинный. Я поначалу опасался за твой рассудок – вдруг анабиоз может оказать какое-то воздействие, а теперь вижу, что все в порядке.

– Ы?

– Не было и нет.

– Ах ты волчище! Впрочем, я-то на тебя давно махнул рукой, с тех пор, как тестовый компьютер Коннахта сгорел, не вынеся твоей тупости.

– Он умер от зависти к быстроте моей оперативной памяти!

– То-то ты перед каждой репликой заикаешься, нарыв троллистого самомнения!

– Такого о себе я еще не слышал.

– Дарю.

– Надо поговорить о деле. Чем мы собираемся заняться?

– Мстить. Я ничего не знаю об этих тварях, кроме одного – все они мои кровные враги. Мечом Крома и проклятьем могильного холма клянусь, что воздвигну курган из их расчлененных трупов! Если они в этой системе, мы захватим их звездолет. Если нет – построим свой и полетим на поиски. А если на пути я открою прекрасную девственную планету с синими морями и пушистыми облаками в прозрачной атмосфере, я знаю, каким именем ее назвать.

– Месть? Да будет так, Горм сын Эйвинда! Но вот что тревожит меня.

Сколько мы летели?

– И ты это у меня спрашиваешь? Кому знать, как не тебе?

– А я не знаю. Мне известно одно – в той стороне, куда нас бросил взрыв, была огромная межгалактическая полость. И даже по эрозии моих бронеплит я не могу прикинуть, сколь долог был путь, потому что он пролегал через пустоту. Очень может быть, что Вселенная успела состариться, и ни Метрополии, ни ее врага, к счастью для последнего, уже никто не помнит. Не говоря уже о том, что мы не в своей галактике.

– Скверный оборот. Сколько планет у этого…? – Горм махнул кинжалом в сторону звезды.

– Штук семь больших и пять маленьких, плюс кометное облако в плоскости эклиптики и пылевое облако, в которое мы поначалу въехали. Я толком рассмотрел только ближнюю к звезде планету. – Спроецированная на стекло стрела ткнула в светящийся серпик в небе, потом возникло увеличенное изображение.

– Убери эту гадость. Еще что?

– У четвертой и пятой планет вроде бы есть свободный кислород в атмосфере.

– Начнем с четвертой, в таком случае.

Не спасешься от доли кровавой,

Что живым предназначила твердь,

Но тащись – несравненное право

Самому выбирать свою смерть![4]

Так, что ли?

Горм ввинтился между загромождавшими шахту корпусами полуразобранных универсальных роботов и, ловко избежав столкновения с висевшей посреди шахты промасленной тряпкой, вплыл в крошечный бытовой отсек. Пинками выгнав оттуда роботов-мусорщиков, он закрыл за собой люк и, пробормотав, «Ядрена мышь, ничего себе съездил с девушкой на рыбалку», приступил к выведению из организма отходов жизнедеятельности.

Некоторые тскуи утверждают[5], что в силу развития новых такаи после Гцо-Гнуинг-Тара гцо каух кваи-кваи перестали быть неизбежными. Они считают, что гци-йа-гцое между н баген Ди-Церретена и н баген кваи-кваи сильнее, чем гци-йа-гцое между каухами кваи-кваи, что волосатая мышь достаточно подчинила себе дпугие каухи кваи-кваи для того, чтобы не допустить их гцо и ослаблять друг друга, что передовые гцви кваи-кваи достаточно научены опытом Гцо-Гнуинг-Тара, нанесшей тше всему кваи-кваи-кваи, чтобы позволить себе вновь втянуть каухи кваи-кваи в гцо, – что ввиду всего этого гцо каух кваи-кваи перестали быть неизбежными.

Эти тскуи ошибаются. Они видят внешние явления, мелькающие на поверхности, но не видят тех глубинных сил, которые, хотя и действуют пока незаметно, но все же будут определять ход событий.

Внешне все будто бы обстоит «благополучно»: волосатая мышь посадила на паек вонючие рты, всепожирающего и другие каухи кваи-кваи; гоо (подводный), всепожирающий, цгуи, нга, когац, попавшие в лапы волосатой мыши, послушно выплоняют веления волосатой мыши. Но было бы неправильно думать, что это «благополучие» может сохраниться, пока провялится все мясо, что эти каухи будут без конца терпеть господство и гнет волосатой мыши, что они не попытаются вырваться из ее неволи и встать на путь дзай е-е-е.

Возьмем прежде всего всепожирающего и цгуи. Несомненно, что эти каухи являются кваи-кваи-кваи. Несомненно, что дешевое гнацане и обеспеченные гхауну-тсацау имеют для них первостепенное значение. Можно ли полагать, что они без конца будут терпеть нынешнее положение, когда гцви волосатой мыши внедряются в тсума-тсума цгуи и всепожирающего, стараясь превратить их в придаток тсума-тсума волосатой мыши, когда кваи волосатой мыши захватывают гнацане и гхауну-тсацау в кадинтаа всепожирающего и цгуи и готовят таким образом хейше для ку-цна-тсгаасинг кваи-гцви всепожирающего и цгуи? Не вернее ли будет сказать, что всепожирающий и цгуи в конце концов будут вынуждены вырваться из объятий волосатой мыши и пойти на гцо с ней для того, чтобы обеспечить себе дзай е-е-е и, конечно, еще ку-цна-тсгаасинг?

Перейдем к главным каухам гна-ка-ти, к гоо (подводному) и когацу. Эти каухи влачат теперь жалкое существование в грязной подмышке кваи-кваи-кваи волосатой мыши. А ведь они были великими каухами кваи-кваи-кваи, потрясавшими основы господства волосатой мыши и вонючих ртов в Гцома, в Канца. Думать, что эти каухи не постараются вновь подняться на ноги – значит верить в Гцонцендима.

Говорят, что гци-йа-гцое между Ди-Церретеном и кваи-кваи сильнее, чем гци-йа-гцое между каухами кваи-кваи. Теоретически это, конечно, верно. Это верно не только теперь, в настоящее время, это было верно также перед Гцо-Гнуинг-Тара. И это более или менее понимали кори каух кваи-кваи. И все же Гцо-Гнуинг-Тара началось не с гцо длинноносых мышей, а с гцо каух кваи-кваи. Почему? Потому, во-первых, что гцо длинноносых мышей, как каухи Ди-Церретена, опаснее для кваи-кваи, чем гцо каух кваи-кваи, ибо, если гцо каух кваи-кваи ставит только вопрос о преобладании таких-то каух кваи-кваи над другими каухами кваи-кваи, то гцо длинноносых мышей обязательно должно поставить вопрос о существовании самого кваи-кваи-кваи. Потому, во-вторых, что кваи-гцви, хотя и шумят в целях дзапп об агрессивности длинноносых мышей, сами не верят в их агрессивность. Спрашивается, какие имеются тску-тен-гхауа, что гоо и когац не поднимутся вновь на ноги, что они не попытаются вырваться из неволи волосатой мыши и зажить дзай е-е-е. Я думаю, что таких тску-тен-гхауа нет. Но из этого следует, что неизбежность гцо остается в силе.

Говорят, что выросли в настоящее время мощные силы, выступающие в защиту коротвитена, против гцо. Это неверно.

Современное движение за коротвитен имеет своей целью поднять массы гцви на борьбу за сохранение коротвитена. Следовательно, оно не преследует цели свержения кваи-кваи и установления власти Ди-Церретена. Возможно, что при известном стечении обстоятельств борьба за коротвитен развернется кое-где в борьбу за Ди-Церретена, но это будет уже не современное движение за коротвитен, а движение за свержение кваи-кваи.

Вероятнее всего, что современное движение за коротвитен в случае успеха приведет к предотвращению даннного гцо, к временной его отсрочке.

Это, конечно, хорошо. Даже очень хорошо. Но этого все же недостаточно для того, чтобы уничтожить неизбежность гцо. Недостаточно, так как при всех этих успехах движения в защиту коротвитена кваи-кваи-кваи все же сохраняется, остается в силе, следовательно остается в силе также неизбежность гцо.

Чтобы устранить неизбежность гцо, нужно уничтожить кваи-кваи-кваи.

Литеры сплавились и оплыли, но отдельные столбики крючковатых букв еще можно было бы разобрать. Железный каркас типографии сгорел в огненном смерче, и матрица из сверхтвердой керамики для печати массовых тиражей лежала полузасыпанная мелким серым шлаком в прямоугольной яме над обвалившимся сводом подземного ангара.

Ураганный ветер непрерывно гнал через стратосферу спутанные волокна облаков, но плотные слои воздуха пребывали в покое. Солнце, бросавшее косой луч на холмы спекшегося щебня с заметной кое-где щетиной арматуры, ползло к горизонту. Близилась ночь.

Фенрир и Горм летели к четвертой планете. Чтобы создать в жилом отсеке подобие гравитации, полпути Фенрир прошел ускоренно, засоряя пространство веществом звезды, через дюзы вырывавшимся из реактора. Горм помогал Фенриру оптимизировать траекторию, возился с роботами и составлял опись оказавшегося в наличии имущества. Помимо уместного в полевом лагере и на рыбалке снаряжения, отсеки захламляла прорва случайных вещей, скапливавшихся с первого появления Горма в брюхе Фенрира. Основная часть напластований представляла собой книги, свитки и отдельные листы с записями, кое-где прослоенные оптическими и магнитными дисками. Реже попадались оружие, инструменты, детали, куски механизмов, предметы забытого назначения, шкуры, кости, топоры, сапоги, тряпки и другие предметы обихода. Еды было мало – в обрез на четыре дюжины дней.

Бездействие в течение неизвестного времени оставило на утвари странные следы. Некоторые пластмассы, похоже, не выдержали переохлаждения и покрылись мелкими трещинами, страницы книг потемнели и стали ломкими, магнитные диски с аналоговой записью не читались. Некоторые цифровые диски пришлось восстанавливать на одном из вспомогательных мозгов Фенрира, подтирая паразитные сигналы. Найденные предметы одежды, особенно кожаные, приобрели непредусмотренный запах. Роботы, частью ползавшие по отсекам, частью лежавшие в ящиках и болтавшиеся в шахте, требовали профилактики механизмов и перезагрузки программ. Горм угробил уйму времени на то, чтобы привести хоть некоторых из них в сносное состояние.

Из музыкальной и видеоколлекции, скопившейся на борту, лучше всего выдержали превратности судьбы разовые оптические диски и шнурки. Фенрир пару раз проецировал на стены наиболее страшные исторические видеошнурки.

После просмотров на Горма снисходило мрачное одушевление, в котором он попеременно переклеивал манипуляторы, гонял тестовые программы, проверяя процессоры роботов, точил топоры и вел нравоучительные разговоры о былом величии Метрополии.

Когда раскопки в отсеках близились к концу, Горм нашел в торце шахты, рядом с реактором, термостат с двумя своими лучшими собаками – Мидиром и Фуамнах. Как ни старался, он никак не мог вспомнить, зачем потащил собак с собой. Фенрир тоже не прояснил вопрос, поскольку во время погрузки был отключен от своей периферии и проверялся на пресловутом тестере замка Коннахт. Откуда взялись собаки? Горм надеялся понять это из записей в своей записной книжке, но книжка лежала на штатном месте – в прозрачном кармане на стене шахты, и поэтому не нашлась. Так или иначе, Горм в очередной раз мог хвалить себя за запасливость, чем и занимался с трогательным усердием.

Помню, раз у паршивой какой-то звезды

Я дежурил, а прочие спали.

Вдруг они завозились, поразинули рты,

Завопили, забились, запросили воды

И изрядно меня напугали.

Поглядел я наружу – висит впереди!

Дрянь планетка, ни речки, ни грядки.

Ну а тут как скрутило, как заныло в груди —

Думал, лучше могилу приведется найти,

Но прикинул программу посадки.

Я бы, может, и сел, да, гляжу, ерунда —

Настоящее гиблое место!

Там, однако, пылились такие суда,

Просто как сговорились нападать туда —

Я и плюнул, из чувства протеста.

Ну, понятно, что я не терял головы,

И размазал гадюшник лучами.

Обернулся к своим: посмотрели бы, вы!

А они, как один, абсолютно мертвы

А ведь были моими друзьями![6]

Четвертая планета была меньше Альдейгьи или Драйгена на треть. Ее окружала атмосфера, в которой, кроме азота и небольшой доли свободного кислорода, зачем-то водились фенолы, угарный газ и углекислота.

– Маразм крепчал, – сказал Горм, цинично ковыряя в носу гарпуном. – Кислородная, можно сказать, атмосфера, а не продохнешь. И хавать внизу небось нечего.

– Насчет хавать. Когда кончатся консервы, можно будет выращивать культуру собачьих клеток.

– А если захочется турьей ноги, печенной на угольях, с диким луком?

– Пусть хочется. Если под покровом этих презренных газов кто-то и зовется турами… – Фенрир показал маленький мультфильм, визуализировавший его догадки.

– Слизь смыть, волос сбрить, рога отодрать, чешую сорвать – и на пирожки, в каждый – по девять штук, – Горм метнул гарпуном в принайтованного к стеллажу у входа в шахту полусобранного охранного робота.

Робот поймал гарпун и снова замер.

– Ладно, что это мы все о жратве. Выходи на низкую полярную орбиту – будем искать посадочную площадку. Озера здесь есть?

– Не вижу. Можно садиться на внутреннее море – тем более оно дохленькое.

– И с дохлой рыбой, похоже.

За время беседы планета выросла так, что ее диск занимал всю ширину полосы смотровых окон. Горм поставил на место заранее смазанную клеем крышку трансмиссии ходового механизма охранника, сгреб в мешок с затягивавшейся ремнем горловиной кучку лишних деталей и плюхнулся в кресло.

Его туловище и ноги обхватили колбасы захватов, цилиндры подвески, зашипев, развернули кресло в осевой плоскости Фенрира. Одновременно начало меняться направление ускорения. Наконец, коррекция закончилась. Наступила невесомость. Избавившись от захватов, Горм поплыл во вторую каюту жилого отсека смотреть, как отмерзают собаки. Фенрир без особого энтузиазма прикинул параметры орбиты и принялся разглядывать планету.

«Море, дюны. Что блестит? Соль. В море не впадает ни одной реки, и оно пересыхает. Климат скверный. Похоже, всего две конвекционных ячейки в атмосфере. Плато. Песок. Много углерода в чистом виде, поэтому плато так плохо отражает свет. Получается, что песок выпачкан сажей. Канава. Русло.

Опять сажа. Органика. Не лес, скорее заросшая пустошь. Дюны. Океан. Мелкий, но грязный. Хлорофилл. Водоросли. Остров. Это что?»

– Горм, смотри-ка!

В воздухе перед Гормом возник обрывистый берег с полоской пляжа. Картинка была довольно отчетливой, просматривались даже гребни отдельных волн и скрюченные кустики у подножия скал, чуть поодаль от воды. На фоне светло-серой осыпи какой-то осадочной породы выделялся кое-где еще прикрытый лохмотьями обшивки скелет огромного сооружения или аппарата.

Присмотревшись, Горм разглядел, что ближайшие к осыпи утесы опутаны сплетением покореженных и порванных трубок и профилей. И над обрывом, и внизу, у воды, валялись куски механизмов и листы с неровными краями.

Горм сразу вспомнил легенду о планете – кладбище звездолетов. Некогда злая воля Тилле из Раталара[7] и Иорра из Вендилло, пережившая и их самих, и их усобицу, приманивала корабли к Кровавому Могильному Холму и сводила экипажи с ума, перехватывая контроль над мыслительными процессами и разыгрывая в мозгах бьющихся в беспамятстве путешествеников сражения за господство над некогда изобильной планетой. Горму эта рассказка всегда казалась чересчур красивой, чтобы походить на правду, но отчеты Турира Собаки, полулегендарного космопроходца с Драйгeна, хранили цветные фотографии сотен кораблей, медленно превращавшихся в труху среди галечных гряд на дне выгоревших морей. И потом – что заставило Турира расколоть планету на части ударом пакета протиометеориитных торпед и почему трое из его экипажа умерли по пути на Драйген?

– Паршивое место, – сказал Фенрир. – Я бы не стал здесь садиться.

– Почему?

– Один уже садился – вона как накрылся, – Фенрир обвел развалину в окне жирной багровой линией.

– По-моему, это не звездолет, а скорее химзавод.

– На пустой планете?

– И очень просто. Там, – Горм махнул в сторону руины отверткой, – взорвалась линия противозачаточых средств, началось перенаселение, эпидемии, в общем, все умерли.

– А города, дороги и так далее?

– Разрушены аборигенами в предсмертном припадке патологического бешенства.

– Верю! – Фенрир показал Горму новую картинку.

– Ни фига не вижу, – гордо заявил Горм.

– Сейчас, подкручу диапазон.

Под песчаными холмами проступили угловатые контуры, сливавшиеся в довольно убедительный план населенного пункта.

– Ы? – спросил Горм.

– Над остатками стен песок более влажный. Смотри, что еще я нашел.

– О, лужа. Поприща с два будет. Сажаю я – помнишь уговор?

– Ладно, только орбитального наблюдателя закинем.

Насос, откачивавший помет из фекального коридора, засорялся второй раз за утро. Зажав в задних лапах инструменты и обхватив передними поручень в середине служебного короба, Наподдал и Проклепать отдыхали после работы, расслабленно повиснув вниз головами.

– Неладно с «Крюхом», сказал Проклепать и со свистом втянул в себя воздух.

– Да. Вся ломается, сколько ни чини. Если я хоть что-то понимаю в насосах, ресурс этого кончился. Видать, так и рассчитано: «Крюх» вот-вот достигнет Цели.

– И ты, птица, веришь в это?

– Почему верю? Я знаю – ведь мы тормозимся. Скорость упадет до нуля у Цели, значит, немного осталось.

– А откуда ты взял, что мы тормозимся?

– Ты меня удивляешь! Стены стали потолками, корпус больше не вращается.

Разницу между центростремительным ускорением и линейным замедлением ты, я надеюсь, помнишь?

– Послушай, птица, что я тебе скажу. Отчего полы стали стенами и стены полами, неизвестно. Может, от замедления, может, от охренения, а может, оттого что Кубыть год назад упустил червяка за завтраком. В основе всех наших знаний лежит утверждение, что «Крюх» окружен пустотой, в которой он летит с огромной скоростью с одного из спутников Договорной Ботвы. Я склонен думать, что эта исходная предпосылка неверна, значит, неверна и вся построенная на ней система знаний.

– Откуда в тебе столько скепсиса, птица? Можно подумать, ты не видел звезд.

– Видел, и застекленную дырку, и стену с лампочками за ней. Кабы это была пустота… – Проклепать издевательски раскрыл пасть и стреском провел по зубам верхней челюсти кончиком языка.

– Какие лампочки, рехнулся ты, что ли? Я смотрел на них в тринокль – не приближает.

– Да как ты веришь триноклю? Можно подумать, ты сам его сделал! Ты знаешь, как он работает?

– Что я, оптику не знаю?

– Пойми, птичка! И все приборы, и все науки даны нам вместе с «Крюхом». Они – часть одной легенды с ним, составленной искусно и непротиворечиво, и их нельзя использовать для проверки этой же легенды. Надо пользоваться не хитрыми приборами и заумными построениями, а здравым смыслом! Ты когда-нибудь пытался представить себе Договорную Ботву? Леса, по которым можно лететь с вечера до ночи в любом направлении и не упереться в стену? И легенда о Договорной Ботве, и легенда о Цели основаны на одной идее – идее неограниченного пространства, идее пустоты, и эту идею наш здравый смысл и жизненный опыт категорически отвергает! Скажи, ты бывал в воздушном бассейне?

– Конечно, это входит в мою программу тренировок.

– А по своей воле пошел бы туда?

– В первый раз, пожалуй, сам бы побоялся, а теперь даже нравится.

– Вот, птица! Тебя специально отбирали для этих тренировок, и то твой организм не вдруг приспособился к свободному объему. А я знаю хота, который с вечера до утра не мог проблеваться, после того как раз заглянул в бассейн. Ты понял, куда я клоню?

– Не очень, но говори дальше, птица.

– Если нам так плохо даже просто в большом замкнутом помещении, как воздействовало бы на нашу психику неограниченное пространство? Как могли существа, подобные нам, зародиться вне замкнутого помещения?

– По-твоему выходит, никак не могли. Значит…

– Да! Вся, чему нас учили – ложь! Звезды, планеты, ядерная физика! Нас водят за нос те, игрушкой кого мы служим.

– Но как может такое быть? И кто они?

– Я не знаю, но дознаюсь! Летим, я покажу тебе их логово!

Проклепать бросил инструменты и, сложив крылья, упал в темноту служебного хода. Наподдал поспешил вдогонку. За несколькими коленами хода оказалось разветвление. Проклепать свернул вниз, и вскоре птицы уткнулись в дверь со знаком опасности. Проклепать вцепился в скобы, окружавшие дверь по периметру, и с усилием повернул массивное колесо, отодвигавшее засовы.

– Что ты делаешь? Разгерметизация! Погибнем!

– Эх, ты, птица. Я думал, ты все уже понял. Нет никакой разгерметизации, потому что нет вакуума и космоса тоже нет.

– А что же есть?

– Ты когда-нибудь интересовался устройством стен? Помнишь, какие там слои?

– Обшивка, трубы кондиционирования, теплоизоляция, трубы с силовыми тягами и многослойная фанера. Так?

– Да. Многослойная фанера с кремниевой пропиткой. Она-то и заполняет мир.

Кое-где продолблены каюты, залы, коридоры. И мы знаем только ничтожную часть мирового лабиринта. А остальное принадлежит тем, кто управляет тяготением. Они там, за дверью!

Последний поворот колеса – и дверь подалась. Наподдал в ужасе отпрянул, ожидая жуткого свиста разгерметизации, но ничего не произошло.

– Теперь я дознаюсь, кто три года назад приказал прервать размножение, – Проклепать потянул на себя дверь и влез в маленькую комнатку перед еще одной дверью с колесом. В ней чернело овальное окошечко.

– Помоги открыть, – позвал Проклепать. Вдвоем с Наподдалом они быстро докрутили колесо до упора и попробовали открыть дверь. Несколько бесплодных попыток, и Проклепать обратил внимание на торчавший из стены рычаг с табличкой: «При заклинивании выходного люка убедись в герметичном закрытии входного люка и нажми на рычаг взрывного отстрела».

– Вот как они спрятались! – Проклепать спустился в проем, отделявший комнатку от хода, и средней лапой дернул за рычаг.

Взрыв! Ослепительная вспышка обежала дверь по периметру, и дверь исчезла. С торжествующим воем воздух устремился в зияющую черноту проема, разрывая перепонки крыльев Наподдала и увлекая его за собой. Внутренняя дверь захлопнулась, перерубив Проклепатя пополам. Наподдал висел рядом с нижней частью туловища товарища, ощущая, как все три глаза наливаются кровью. Еще некоторое время он мог видеть удалявшуюся огромную тень, по краям которой разгоралось ослепительное ультрафиолетовое сияние, потом зрение отказало, и он понял, что те, за дверью, оказались хитрее, чем думал Проклепать.

А друзья мне говорят – да ладно их,

Но я чую неладное —

Здесь какой-то разврат.

Видно, ложь оказалась

Сложнее, чем мне казалось —

Я ли в том виноват?[8]

«Никогда не садился на мертвую планету. Я видел фильмы и предметы в музеях, читал тексты, переведенные с языков угасших культур, слушал музыку, привезенную нашими разведчиками. Убрать, что ли, эту заслонку. Опасное дело – все равно что вскрывать труп без асептики. Фенрир говорит – подальше от мертвечины, а то за чем пойдешь – то и найдешь. Теперь вдавить ключ до упора. А я это и ищу! Никакой внизу, конечно, не завод. И если эту банку тоже разделали надвое атомной ракетой, значит, след верный, клянусь мечом Крома! Силовые щиты – в экономичный режим. У мертвецов надо взять и тайну, и сокровища, что хранятся в трюмах.

Они вступили на корабль,

Который опустел,

И груду золота нашли,

И груду мертвых тел.[9]

Вот повезло. Силовые щиты, фиксаторы, контроль, торможение. И местная цивиилизация тоже угасла. Просто так или отчего-то? Может, мы уже летим задворками империи тьмы, натыкаясь на ее отбросы? Ключ на себя. Локатор. Облако называется. Локатор долой. Может, здесь тоже когда-то водился гафний? Ключ вперед. Но радиации нет. Присвесить хвост. Разберемся. Вот и лужа. Ключ вверх на себя. А, варена курица!»

Внешний корпус Фенрира на скорости в четверть местной звуковой коснулся воды. Волны узким клином рассекли ее гладкую тускло-голубую поверхность. Горм заложил лихой вираж, чтобы не выскочить на берег, мелькнувший скучной серо-желтой полоской и скрывшийся в облаке мелких брызг.

– А теперь я, – сказал Фенрир.

– Ну нет, – Горм перехватил ключ, позволяя воде затормозить Фенрира еще больше. – Твоя планета – следующая, как уговорились.

– Ладно, но смотри: нос окунешь – жизнь проклянешь.

Горм уже мчался вдоль берега, держа вне воды не только драгоценный Фенриров нос, но и все днище головного отсека до последнего реданного выступа.

– Стой, – всполошился Фенрир, – здесь покрытие!

В верхнем правом углу поля зрения Горма всплыл стоп-кадр с мощеной прямоугольными плитами полосой, уходившей в воду.

– Ага! – Горм развернулся и остановил двигатели.

Погружаясь все глубже, Фенрир по инерции доскользил почти до берега. С шипением и лязгом вышли из ниш в брюхе головного отсека колеса шасси, и по древней дороге Фенрир выкатился на сушу, оставив за собой короткий мокрый след. Твердый участок кончился, колеса увязли в песке, и Фенрир осел брюхом на грунт.

– Не весь еще умишко продристал, дармоед!

– Молчи, серый хвост! – Горм был ужасно горд похвалой. – Объявляю эту планету своей собственностью и именем Метрополии нарекаю ее Фенольное Умертвие.

Из шахты донесся скулеж.

– Ядрена мышь, собаки! – Горм, зацепившись ногой за порог, рухнул на пол шахты.

– Спохватился! Там не только собаки, там, как я погляжу, еще и банка с едой! Узнаю тебя в этом жесте – отправить консервы в анабиоз!

– Банка? – Горм возился у термостата, пытаясь снять крышку. Когда крышка приподнялась, на волю вырвался такой дух псины, что Фенрир прокомментировал:

– Осторожно, а то ощенишься вдруг потом.

Собаки, теплые и уже почти сухие, возились и поскуливали во сне. Горм похлопал Мидира по белому с коричневыми и черными пятнами боку и схватил лежавший рядом цилиндрический предмет с гофрированными стенками.

– Еда! – Горм медленно повернул банку клеймом вверх. – Вишни!

– Из каждой косточки можно будет вырастить дерево!

– А если они вареные?

– Не видишь клейма – свежие!

– Так то когда было… – Горм открыл лючок в крышке банки, прижав ее к груди, отнес в бытовой отсек, бережно вставил кончик водяного шланга в лючок и открыл воду. Раздался скрип, тон которого понижался по мере увеличения банки в размерах. Когда стенки расправились, Горм освободил шланг и отколупнул крышку.

Второй раз за непродолжительное время в нос ему ударил густейший запах мокрой псины.

– Я же говорил – свежие! – сказал Фенрир.

Горм взял двумя пальцами ягоду, осмотрел ее со всех сторон, подбросил, не поймал, поднял с пола, отряхнул и сунул в рот. Лицо его недовольно перекосилось.

– Что, кишки из нее полезли? – не понял Фенрир.

– Хуже – они без косточек.

– Можно попробовать выращивать культуру клеток.

– Как мне надоело слышать от тебя это словосочетание! Кстати, о птичках – собак мы, выходит, обрекаем на каннибализм?

– Отнюдь, их можно кормить культурой твоих клеток!

Горм сокрушенно почесался и принялся грызть валявшийся на койке кусок шоколада. Когда от шоколада ничего не осталось, он побрел, запинаясь о роботов, в бытовой отсек, там долго и шумно пил воду, чистил и подтачивал зубы и когти и отправлял другие естественные нужды. Восстановив, насколько возможно, душевное равновесие, он вернулся в жилой отсек и, смахнув с койки посторонние предметы, сел. В руки ему попалась по дороге книжка творений скальда Гутхорма, валявшаяся на дне аптечного ящика в бытовом отсеке. Горм хотел швырнуть книжку в угол, но, подумав, открыл и прочитал стих:

Я жду, когда безумный свет

Сожжет мои глаза

Когда тоска, сойдя на нет,

Источит тормоза,

Когда последняя ступень

Взорвется позади,

Когда холодную мишень

Почувствую в груди.

Я вижу бледные тела

За ледяным стеклом,

Я знаю, чья летит стрела,

И под каким углом.

Отныне мне дано решать,

Какой закон един,

Когда избавится душа

От всех своих глубин.[10]

«Всегда любил древнюю поэзию», – решил Горм, швырнул книжку в угол, снял сапоги, швырнул их в другой угол, снял левый носок, повесил рогатый обруч на скобу заглушки вентиляционной системы, вполз в койку и заснул. «Правый носок!» – сказал Фенрир. Ответа не последовало. Фенрир погасил в каюте свет и стал параллельно играть сам с собой в карты, составлять объемный глобус планеты Фенольное Умертвие и бдительно всматриваться в случившуюся снаружи ночь. Правду сказать, от всех его смотрелок, кроме инфракрасной, толку было немного, но включать локаторы Фенриру почему-то не хотелось. До рассвета оставалось еще часа два с небольшим, когда из-под днища донеслось шуршание песка. Фенрир решил затаиться. Источник звука приближался к броне. Нечто коснулось корпуса, проползло из-под кормы к редану и остановилось у заглушки разъема внешнего энергопитания. Раздался щелчок. Фенрир почувствовал, как отвертка коснулась шлица стопорного винта, и заблокировал винт изнутри. Неизвестный в локоть с третью длиной упорно пытался снять заглушку, пока его инструмент не сломался.

Вслед за премерзким хрустом Фенрир услышал нечленораздельный вопль в ультразвуковом диапазоне. Неизвестный нырнул в песок. Ему вдогонку Фенрир наконец включил активные приборы наблюдения, но карточки на память вышли не лучшего качества. Не пытаясь анализировать событие, Фенрир завис над грунтом и включил силовые щиты – так, для порядка.

Собаки, встревоженные во сне криком странной твари, скоро угомонились.

Спустя полтора часа после рассвета Горм, убив еще около получаса на завтрак и поиски правого носка, наконец выслушал рассказку Фенрира и решил, что в песке, погребающем город, стоит покопаться. Он разбудил собак, рассказал им о своей несчастной судьбе, те завыли, а Мидир сделался настолько переполнен чувствами, что напрудил лужу. Тем временем охранные роботы, спущенные через нижний люк, оттащили опоры силовых щитов от Фенрира, универсальные роботы взяли пробы песка и приготовились строить дом, а Горм выволок свой и собачьи выходные костюмы и начал облачаться. И двух часов не прошло, как вся троица была застегнута, зашнурована и подключена к энергоисточникам, в шахте раздвинулись меха шлюзовой камеры, десять ног переступили через высокий порожек, перегородка с шипением повернулась вокруг центральной оси, изолируя шлюз от внутренних помещений, и осталось только открыть левую наружную дверь, через которую Горм всегда покидал чрево Фенрира. Пока выравнивалось давление в шлюзе и снаружи и пока мощные гидроцилиндры поднимали дверь, Горм успел подраться с собакани и два раза поругаться с Фенриром. Как бы там ни было, потомок великих ярлов космоса наконец вылез на броню, постоял, вертя головой, и нелепо спрыгнул на песок. Собаки последовали его примеру и, взяв след ночного гостя, уводивший в недра планеты, принялись копать. Горм поднырнул под корпус Фенрира и вытащил поломанную отвертку. Инструмент скорее походил на консервный нож, которым сумасшедший безрукий слепоглухонемой мог бы вскрывать завязанные узлом банки с консервированной слонятиной. Внимательнее осматривая предмет, Горм увидел, что поверхность его внутренней полости в ближней к разлому части была покрыта какими-то волокнами, из которых сочилась отвратного вида и, как утверждал Мидир, адекватного запаха слизь.

– Органическая химия, – сказал Фенрир, – а то и биосинтез.

– Да, – вздохнул Горм, – стоит подарить ему новую отвертку. Отформуешь?

– Раз плюнуть. Прямо из местного грунта. Спечется на радость – это ж молотый кирпич. Гораздо прочнее, чем была эта дрянь.

– Смотри, чтоб слишком прочная не вышла. Не больно-то нужен ты мне развинченный.

– Ну, я-то сам не из кирпича все-таки.

– Стой, или это ты говорил сейчас про кирпич?

– Да вроде.

– К чему это ты?

– У тебя ума не больше, чем у тролля, честное слово. Я битый час талдычу, что местный грунт – молотый кирпич.

– Вот это все? – Горм вытаращился на однообразные плосковерхие холмы, во все стороны уходившие к горизонту.

– Наконец до тебя начало доходить.

– Это у тебя ума меньше, чем у тролля! Прикинь, какой здесь объем – будь это постройки, они бы рухнули под своей тяжестью!

– Так вот они и рухнули! Из дома в пять дюжин этажей запросто можно надробить такой вот холм крошки. Кстати, на Маг Муиртемне была кирпичная башня в восемь дюжин этажей – может, и посейчас стоит.

– Сравнил – та была на железном каркасе!

– А ты глянь в яму!

Из дна разрытой собаками ямищи торчали перекрученные ржавые стержни.

– Арматура, – победительно сказал Фенрир.

– Отнюдь! – нарочито возразил Горм. – Ваще, видимые нами холмы никогда не были организованы в дома. Аборигены живут под ними, искусственный песок защищает их от перепадов температур, а стержни – радиаторы системы кондиционирования.

– Отменно! Я готов поверить.

– А я нет. Интуиция. И дома рухнули не под собственной тяжестью. Мидир! Кого чуешь?

– Тварь смрадную!

– Одну?

– Многих!

– Где?

– Внизу!

– А наверху живет кто-нибудь?

– Не чую!

– А жил?

Мидир вылез из ямы, поднял морду и потянул носом. Усилитель запахов, встроенный в его шлем, загудел.

– Издох и сгорел! – выдал пес после небольшой паузы, потом добавил:

– Давно! – и прыгнул обратно в яму.

– Ты понял? – сказал Горм. Кстати, как отвертка для твари смрадной?

– Никак не мог понять, какая была ручка. Сделал из пластмассы с памятью – сожмется по форме хваталки. Сейчас…

Площадка грузового подъемника нижнего люка опустила на грунт робота на гусеничном шасси с отверткой в клешне. Держа отвертку за самый кончик рабочей части, робот воткнул ее в кучу крошки, которую успели нагрести собаки.

– Оставим это гадское место его хамским хозяевам. Мне почему-то кажется, что все инструменты они зажимают задницей, – Горм скорчил под респиратором рожу и с лязгом всполз на откидную решетчатую ступеньку перед дверью. Собаки, затеявшие было разборку, полезли в нижний люк, опрокинув одного из роботов. Пока тот копошился в песке, все его собратья, ненароком пройдясь по нему ногами и гусеницами, загромоздили собой площадку лифта. Опрокинутый робот наконец встал на шасси, помогая себе клешнями, замер в тупом раздумьи на несколько мгновений и неуверенно втиснулся на площадку.

Грузовой подьемник пополз вверх, закрылась, впустив Горма, дверь. Выйдя из шлюза, Горм, не снимая костюма, прошел в бытовой отсек, через осмотровый люк в полу впустил собак, одновременно отравив помещение угарным газом, дождался, пока атмосфера очистится, протопал в головной отсек, сел в кресло, выслушал Фенрирову отповедь собакам, опять лезущим внутрь через первую попавшуюся дыру, не считаясь с последствиями, переключил на себя управление, загнал на выполнение программу контроля двигательной установки, получил ответ о готовности, вставил ключ в гнездо, зашипел и выдернул его обратно. «Чтобы включить двигатели, надо разомкнуть силовой щит. Если разомкнуть силовой щит, Фенрир сядет на грунт. Если Фенрир сядет на грунт, придется стартовать с сыпучей поверхности. Если придется стартовать с сыпучей поверхности, плазменные струи из дюз унесут отвертку.» В каждый момент времени мозг Горма был в состоянии думать только одну очень короткую мысль, но невозможность параллельной обработки данных компенсировалась быстродействием.

– Полюбуйтесь на этого умом траченого! Сидит, сопит, пыхтит, только что задницей не чавкает от натуги, – начал было Фенрир.

– Молчи, плюгавый выползок из троллиных испражнений! Не будь твоя ржавая личность слишком ничтожна для моего гнева, я испепелил бы ее одним напряжением мысли! – выспренно оборвал его Горм. – Выгони наружу двух охранников, о несчастный, над убожеством которого заплакал бы и Кальмот Палач, Разоритель Семи Городов, вели им цеплять трос, выключай силовой щит, отгоняй их с тросом подальше и включай щит снова. Волоком пойдем!

Поскольку речь у Горма никогда не контролировалась сознанием, после сброса задачи передвижения в мозгу у него сразу пошла предыдущая задача, прерванная из-за более низкого приоритета – контакт с аборигенами. Горм решил, что не худо бы что-нибудь им подарить, даром что хамы. В подарок можно было без всякого ущерба отдать добрую треть зачастую не только бесполезного, но даже неопределимого содержимого отсеков Фенрира, но после катастрофы природная жадность Горма окончательно переросла все пределы, и расстаться даже с самой тухлой тряпкой было для него немыслимо, поэтому он велел Фенриру наформовать восемь дюжин кремнийполимерных болтов с гайками и шайбами на размер четыре и положить их на холмик, в который уже была воткнута отвертка.

На песке чернели подарки, оставленные местному населению примерно так же, как в своое время оставлялись купцами на берегах неисследованных островов игрушечные мыши на колесиках, ярко размалеванные косметические сумки и штампованные из дешевой пластмассы заколки для волос, а роботы волокли Фенрира по ложбинам между холмами, пока берег озера не отдалился на пол-поприща.

Вдоль причудливо иззубренного вершинами отдаленных курганов края неба дрейфовали облачные лохмотья, сплетавшиеся и разлетавшиеся в клочья в нескончаемом зловещем танце. Горм, естественно, мысленно уподобил их обрывкам савана, не пытаясь спроецировать метафору на реальность, потом прикинул химический состав атмосферы и несколько раз перетряхнул унылый набор газов, аэрозолей и пыли в поисках хоть какой-нибудь закономерности. Сначала ничего не наклевывалось, но, благодаря еще одной кладбищенской аналогии, некоторое свойство, сперва показавшееся Горму слишком общим, все-таки застряло в редкой сети его мыслей. Мертвецы, корчащиеся в пламени погребального костра, клубы жирного дыма, копоть, оседающая на оскаленные каменные морды идолов… Продукты горения – и в облаках, и на поверхности, и в нижних слоях атмосферы. Горм посмотрел в окно – песок уже не был единственным веществом, составлявшим холмы. Попадались и более крупные куски не то кирпича, не то бетона с серо-черной ноздреватой поверхностью, и скрученные, точно в предсмертных конвульсиях, металлические стержни. Горм представил себе огромные костры, увенчивающие каждый курган, и столбы дымов, под заунывное пение поднимающиеся к небы и заволакивающие его лохматым саваном. И все, кто обитал здесь, сами взошли в погребальный огонь и сгинули в оном вместе с конями, ладьями и женами.

Горм провел пальцем по отпечатку от своего выходного сапога. На пальце остался темно-серый след – прах несметных полчищ мертвецов. Горм вытер палец о штаны и пошел в шахту искать удочки – вдруг в озере сохранилась какая живность.

Собаки, мгновенно уловив намерение хозяина, подняли шум и запросились с ним.

– Да бросьте, что здесь за рыбалка, – проворчал Горм, распутывая клубок толстой лески для поводков. Это вам не озеро Мьерс… То есть трудно даже представить, насколько это не озеро Мьерс.

Срезая пилообразными бивнями молодые деревца и бросая их хоботом себе под ноги, панцирный слон пробирался к воде. В темноте разносились пыхтение и тяжелый хруст, сопровождаемые писком потревоженных мелких лесных жителей. Слон, отдуваясь, проломился через переплетение стволов и ветвей и угодил передними ногами на полосу крупного рыхлого песка. Песок еще не уплотнился под тяжестью могучей туши, а слон уже окунул хобот в прохладную воду. На некоторое время над озером восстановилась относительная тишина. Наконец наполнившиеся водяные мешки встопорщили роговые пластины на спине зверя. Слон поднял голову вверх. На небе творилась обычная ночная кутерьма – скрещивались и расходились тонкие разноцветные лучи, приближались и удалялись источники пульсирующих вспышек, причудливо вырезанные тени, закрывая звезды, проносились из конца в конец небосвода, а из-за горизонта поднимался узенький серпик, окруженный голубым сиянием. Слон повернулся к лесу, шурша кожей о кору и ветви деревьев, и по проложенной тропе устремился к скальному останцу, где его хобот на закате уловил запах слоницы, принесенный ветром с плоскогорья. Слону предстоял двухдневный путь через безводное плато, вымощенное восьми– и четырехугольными полированными плитами, он бежал экономичным коротким галопом, сотрясая землю и всколыхивая кроны лавров и буков, стволы которых задевали его мощные бока.

Разбуженные птицы снова уснули, покрепче вцепившись в ветки, к кучам слоновьего помета спешили разные твари-навозники, а панцирный слон уже миновал останец, спеша на могущую оказаться обоюдно небезынтересной встречу со слоницей.

Затих треск в чащобе, почва уже не вздрагивала от топота, но озеро и окружавшие его заросли были полны других источников шумов. Всплескивали хвостами по воде рыбы и рептилии, кричали и хлюпали тиной в тростнике гады, попискивали в воздухе вампиры, а с холма на южном берегу озера доносились сильно приглушенные звуки двух гитар.

Огонь в сужающихся кверху трапециевидных окнах замка слабо брезжил сквозь закрытые жалюзи и со дня постройки не мытые цветные стекла в частых переплетах.

Вдруг над приземистой предмостной башней возник столб света. Музыка стала отчетливей, и в воздух взмыли четыре ярко освещенные снизу фигуры с ракетными ранцами.

С мерзким скрежетом рухнули и рассыпались по склону холма грудой обломков ворота, и из клубов пыли вывернул тупоносый открытый катер. На треугольной бронеплите перед мутным от времени ветрозащитным стеклом стоял, упершись ногами в причальные крюки, некто в узких портах на двойном росомашьем меху и в коротких кольчужных налокотниках. Его длинные белые волосы развевались в потоках сгустившегося за ночь воздуха, и почти так же свободно и прихотливо двигались жилистые руки, извлекавшие безумное соло из помятой гитары с колками на крокодильих зубах. Недобрым красным светом вспыхнул третий глаз во лбу бас-гитариста, он поднялся с заднего сиденья во весь своы исполинский рост и поставил на плечо водителя ногу в грубом башмаке с рифленой подошвой.

Присоединившись к пульсировавшему на грани истерии соло, его противоестественные аккорды придали мелодии зловещую разухабистость. Из призрачно светившейся пасти ворот выполз второй катер, кроша траками гусениц трухлявые бревна. Харкнули ракетные ускорители, сварной корпус катера ненадолго завис в воздухе, потом перегруженная машина тяжело поползла вверх. Ударник, в мозаичных фоторецепторах которого отражались с трудом помещавшиеся в коробе отсека полезной нагрузки конечности, лупил по обтянутым несвежего вида шкурами барабанам.

Беловолосый поднял голову. В его желтых глазах, как в катофотах, преломлялись лучи прожекторов.

Кто-то бьется в поле,

Кто-то в грязь лицом,

Случай правит пулей,

Ворон – мертвецом.

Место лютой сечи

Поросло травой,

Больно жгучи речи,

Бой не за горой.

Кто смел снять с нас чувство вины?

Кто примет огонь на себя?

Кто слышит поступь грядущей войны?

Что оставим мы после себя?[11]

Его пронзительный голос перекрыл рев гитар и грохот барабанов и, слившись с визгом двигателей ракетных ранцев, невиданным упырем взмыл к небесам и рухнул на лес, тотчас наполнившийся топотом ног, хлопаньем крыльев и криками разбуженного во второй раз за недолгий срок зверья. Валились с деревьев твари, затаившиеся в листве, ползли вверх, цепляясь когтями за кору, обитатели нор и берлог, а ударная волна жуткого клича уже металась по самым глухим лесным закоулкам:

Чую гибель —

Больно вольно дышится,

Чую гибель —

Весело живем,

Чую гибель —

Кровушкой распишемся,

Чую гибель —

Хорошо поем!

Чую гибель!

Чую гибель!

Чую гибель!

На максимуме облома безумный танец двух пар закончился крутым пике и падением в озеро. Катера умчались во тьму, шум стих.

Пыхтя и отдуваясь, через переплетение стволов и ветвей проломился к воде панцирный слон и угодил передними ногами на полосу крупного рыхлого песка. Песок еще не уплотнился под тяжестью могучей туши, а слон уже окунул хобот в прохладную воду. Всплеск, гнусавый рев, шуршание песка – и после непродолжительной борьбы слон исчез в озере. Наутро в замке подали к третьему завтраку слоновью печенку.

Страшный панцирный слон

Пробирался в подходящей ему среде.

Попить дрянца захотел он

И пошел к так называемой воде.

Только панцирный слон успел напиться

И оторвать от воды хлебала,

Как услышал панцирную слоницу,

Которая запах издавала.

И побежал.[12]

На часах самое начало второго – и часа еще нет. Время медленно идет, если рыба… Клев как щекотка у покойника. Подальше, что ли, бросить… О, планета попалась.

Блесна застряла. Горм подергал удилище, попробовал покрутить ручку, но затрещала фрикционная муфта катушки и динамометр показал предельное усилие на леске. Сунув спиннинг роботу, Горм, порывшись в подсумках, достал очки и затыльник, прищелкнул их к рогатому обручу и соединил с маской респиратора.

Когда перед глазами зажглась строчка об успешном окончании проверки герметичности, Горм встал с раскладной табуреточки, потянулся, прошлепал по отмели, нырнул и, держась левой рукой за леску, поплыл в глубину, работая ногами.

– Под мышками потри, – вступил дотоле молчавший Фенрир.

– Серый дурак, – Горм схватил правой рукой какую-то пупырчатую гадость с плавниками. Гадость протекла сквозь пальцы и скрылась, оставив пару-тройку сгустков слизи.

– Бери левее, леску порвешь.

– Дурак серый, – Горм круто взял влево и застыл раскорякой в трех локтях над дном. Перед ним стояло колесо. Опускаясь к его подножию, Горм задрал голову, но верхнего края не увидел. Ступица была толщиной локтя в четыре с половиной, перекрученные спицы соединяли ее с двойным ободом. Между кольцами обода, разнесенными на два Гормовых роста, криво висели лопатообразные грунтозацепы. В задумчивости Горм сделал несколько шагов по дну на четвереньках, потом, спохватившись, подвсплыл и отцепил блесну от ржавой решетки, возвышавшейся по левую ногу от колеса. Робот на берегу, почувствовав слабину, завертел катушку.

Блесна удалилась, вальяжно виляя хвостиком. Впереди за грудой дико извитых труб, змеившихся по поверхности огромного цилиндра, вросшего в дно, торчали вверх два чудовищных рычага, за ними угадывалось еще одно колесо.

– Как картиночка? – спросил Горм.

– Хм, очень мило, но у нас на берегу новости поинтереснее.

– Пустое! Вот задняя ось!

– То есть это если принять, что первая, на которую ты наткнулся была передняя, что не факт.

– Конечно, если он греб почву выпуклыми сторонами грунтозацепов. Но троллиное отродье навряд ли могло случиться среди его проектировщиков, так что смирись в очередной раз с моей правотой. Но где этот рыдван ездил и зачем попал в озеро – хоть топор о голову точи, не пойму.

– Если ты рассчитывал удивить меня последним заявлением, то просчитался. Эту загадку ты можешь не осилить и до конца времен, так что всплывай.

– Погоди, – Горм подергал за торчавшую сбоку одного из рычагов шпильку. Шпилька рассыпалась. Горм поплыл к передней части непонятного сооружения. Где-то через полтора гросса локтей технический бред уступил место обычному песочку, но ничто не говорило за то, что он не продолжается подо дном. Горм выразил недоумение:

– Если бы я такое строил, то разнес бы оси колес подальше.

– А оглобли бы врыл в землю. Может, это прицеп? Выныривай, надоел!

– А оглобли сделал бы на резьбе и без смазки ввинтил бы в твою ржавую задницу.

– Отстань.

Дно перед Гормом уходило вниз. На склоне лежала вроде бы деревянная коробочка. Горм проплыл мимо, гребя ногами и руками, а спуск все не кончался.

Стало темно. Горм решил вернуться и рассмотреть коробочку – вдруг в хорошем футляре окажется хорошая вещь. По дороге вверх Горм устно возмутился по поводу одновременного наличия в озере хреновины о четырех колесах и жуткой ямищи в дне.

Фенрир не удостоил Горма ответом. Горм подхватил коробочку, но она расползлась в кашицу от прикосновения. На песок выкатилась пара не то шайб, не то подшипников.

– А, дристня медвежья, – пробормотал Горм и мотнул головой. Вдруг по ушам ему резанул аварийный вызов Фенрира.

– Э, Фенрир, что с тобой?

– Это с тобой что, блевота пьяного великана? Я тут потерял твой пеленг, мечусь, как угорелый, а ты, огрызок двуногий, и не чешешься – а ведь был сигнал о потере связи!

– Стой – стой – стой, какой сигнал? Чья блевота?

– Пьяного великана. Дарю.

– Угу.

– Опять ты меня сбил, пень рогатый! Я говорю о том, что с тобой нет связи треть часа. Роботы прочесывают озеро, собаки воют на берегу… Где ты был?

– Да все там же, – ответил Горм, быстро приближаясь к отмели.

– В пещеры не заплывал?

– Какие пещеры… Разгони роботов – они аж в задницу лезут, – Горм брел к берегу по пояс в воде. – Так, значит связи не было? Темное дело. Сколько сейчас времени?

– Треть второго.

– Ого! А по моим четверть. Хроноклазм, что ли… Клинический случай – озеро под заклятием злых чар. Если заклятие снять, туда вернятся рыба. В страшных рассказках на таких местах обычно бывает голос или видение, а то непонятно, что дальше делать.

– Знак тебе? Мой орбитальный наблюдатель только что засек взрыв ядерного устройства в атмосфере пятой планеты.

– Атомный взрыв в атмосфере? Почерк империи тьмы? Сказать откровенно? Я чего-то такого и ждал – ясно, что этот корт с кирпичным покрытием не из нашей саги. Раздайся, клич мести! – Горм издал клич мести и запел:

Пусть не смогут могил приготовить на всех!

Пусть слетится на пир воронье без помех!

Будут скальдами сложены саги о том,

Как долг крови сполна уплачу я мечом!

И кровавая слава пойдет на века,

Но глядеть на нее я привык свысока,

И не слава меня за собою зовет…

Ну что ты воешь, дура!

Нет, это я пою, а ты воешь, как зараза! – Горм протянул руку, чтобы отечески вразумить метавшуюся перед ним по отмели и издававшую радостные наивно-кровожадные звуки Фуамнах, и, разжав кулак, увидел что-то блестящее, выкатившееся из пальцев. Нагнувшись, он подобрал маленькое золотое кольцо.

Существует там некто с одним огненным глазом. Сие существо летает ночью и ползает по земле, держа одну руку кверху. Оно выдавливает из людей дыхание, оставляя лишь мертвые тела. Это людоед. Тынагыргын запретил, чтобы его имя упоминалось вслух. К северу от оной долины лежит диковинная местность. Всяк, кто проходит по ней, а именно близ развалин некоего города, придет в страх и робость, когда на развалинах увидит различные странные существа в самых диковинных позитурах; они скачут и пляшут с ужасающими ужимками. Эти персоны представляют собой привидения, и кто сего не уразумеет, может прийти в совершенный ужас. Дороги близ сего города вполне сохранны и изобилуют машинами самых неимоверных размеров, к каковым не следует подходить, ибо сидящие в них мертвецы могут, почуяв теплую кровь, ожить и схватить путника, кто слишком близко подошел к ним. Тому, кто осторожен, машины не опасны, потому как жизнь покинула их почти двести лет назад, и глаза мертвецов, в них сидящих, почти сгнили. Добрые люди не живут близ оного города, и только шайки безбожных разбойников отваживаются находить себе приют под кровлями уцелевших строений. Однако следует пройти как можно ближе к городской черте, держась от нее к западу, по старой бетонной дороге. Иначе не избежать пути через место, о коем ничего доподлинно не известно, кроме того, что лучше подалее от оного держаться. В десяти лигах от города по правую руку покажется здание, пред коим вросла в землю летательная машина. Ежели силы на исходе, в оном здании можно переночевать. Для этого надобно обойти его по дну канавы, сошед в нее с дороги у железного моста, и, едва под ногами захрустят кости, выбираться наверх по каменным ступеням, покуда те не кончатся. Затем надобно подняться по железной трубе до окна и в оное влезть. Покажется комната с четырьмя кроватями, на коих лежат мертвецы, и многими диковинными вещами. Брать эти вещи и тревожить мертвецов не следует, понеже и они доброго человека не тревожат, а в соседней комнате стоит железное корыто, где можно отдохнуть и помолиться. Рядом с корытом стоит сидение с дыркой. Некоторые по недомыслию или озорства ради справляют в оную дырку нужду. Сие есть большой грех.

Для конного оный ночлег непригоден, ибо негде укрыть коня от крыс. На отдалении тринадцати лиг от оного здания имеется в склоне холма пещера достаточно поместительная, чтобы приютить и всадника, каковую пещеру можно заприметить с дороги по скоплению машин подле нее. Машины сии ветхи до крайности, к тому ж пусты, посему угрозы не представляют. Вход в пещеру закрывается железной дверью с колесом, каковое надобно покрутить, дабы запереться изнутри. Сия пещера имеет в глубину двадцать шагов; в конце ее находится дверь из свинца, к коей не след приближаться. Тако же не след ни шуметь, ни разводить огонь. Уходя, железную дверь надобно плотно затворить. В двух лигах пути от пещеры бетонная дорога пересекает четырехколейный железнодорожный путь. Надобно свернуть налево и далее следовать сему пути, продвигаясь возможно быстро, поколику местность по сторонам пути диковинна и обманчива. Нередко можно видеть там в струях горячего воздуха, как из руин и праха восстают строения и летательные машины и как мертвецы, приняв облик живых людей, в нарядных одеждах ходят меж мертвых дерев, одетых призрачной листвой. Говорят, что дурман сей являет собою наваждение не токмо для зрения, но обманывает и другие чувства. Потому не след, принимая мертвецов за живых людей, глазеть на них, а тем паче завязывать разговоры.

Велико может быть искушение, но помни! Это не люди, а наваждение злых сил, одежды их суть саваны, драгоценности их суть прах, и женщины их суть скелеты с клочьями присохшего мяса на костях. Берегись! Ибо повсюду ныне силы зла полновластные хозяева ночью, и в темных местах, а кое-где и при свете дня. Ныне мертвые владеют миром, а удел живых – каяться и скорбеть, ибо сказано: лишь проведши ночь в страхе, вновь узришь свет дня. Прошед оные семнадцать лиг, достигнешь моста с двумя башнями. В первой из них проведи ночь, но не спи, а будь начеку, ибо приют сей небезопасен, а иного нет. Наутро ж возблагодари небо, раз остался жив, и иди вперед, через мост.

Дороги тебе осталось три лиги с четвертью, и, ежели вышел с рассветом, к полудню уж придешь на призывной пункт.

– Ну и язык! Как волк воет на заснеженном перевале!

– Им будет казаться, что ты не говоришь, а гавкаешь. Это инкорпорирующий язык – одна мысль выражена одним словом.

– Все равно, я говорил бы короче.

– Верно, у тебя все мысли с медвежий хвост.

– Можно подумать, у них длиннее. Что за передачи ты засек?

– Спроси что полегче. Какие-то трансляции из трех точек и пяток двусторонних переговоров, наверняка шифрованных. Будь здесь специальная контактная передача на нас, я бы скоро ее расщелкал, а так… Знаешь, что они говорят вместо «прием»? Нырак мараквыргыттайкыгыргыт!

– Не верю! Это не «прием», а «как слышно» или что-либо еще более абстрактное. А насчет того, что ты называешь звуковым шифром, мне кажется, что это просто еще один язык.

– У меня мало данных.

– А у меня гениальная интуиция. Попробуй провести анализ не только по частотам звуков, а и по интонации.

– У меня мало данных для анализа, сказано тебе, полено рогатое! Свински пустой эфир.

– Ладно эфир – где имперский флот вторжения?

– Разве что те корабли над радиационными поясами…

– Это не корабли, а горшки с протухшей дристней.

– У тебя редкий дар в отношении испражнений. Впрочем, сказано – свинья грязь найдет. Уже вторая планета…

– Заткнись. Это что?

– Музыка.

– Никогда бы не подумал.

– Ты никогда и не думаешь.

– Погоди – погоди… Аранжировка не та, но мотив какой-то знакомый. Ту-руруруру, туру-руруру-ру-ру…

– «Последний воин».

– Ага. Вот опять —

Это последний воин

Идет в свой последний бой.

– А не могло обойтись без флота вторжения?

– Ы?

– Например, имперская планетарная база подавляет выступление постанцев.

– Все равно, долбить ядреной бонбой по планете с собственной базой – какой псих захочет?

– Может, как раз псих и захотел. Имело бы смысл сесть и уяснить.

– Будь у этих хамов внизу телевидение или хоть побольше радиопрограмм, стоило бы поболтаться наверху. За сегодня ты берешься хоть что-нибудь раскрутить в языке? Я помогу.

– Сказал ворон гробовщику. Будь даже в этом деле проку от тебя больше, чем прыти в дохлой лошади, по таким отрывочным и однообразным передачам мы вряд ли наберем достаточно языкового материала. Впрочем, я понаблюдал бы с орбиты, не взорвется ли внизу еще что-нибудь.

– Взорвется, не взорвется, много ты разберешь сквозь этакие тучи! На посадку.

– Держись, моя очередь!

Плавным замедлением Фенрир погасил орбитальную скорость и включил силовые щиты. В смотровых окнах планета казалась уже шаром, а огромной чашей. Небо из черного стало фиолетовым, померкли звезды, а внизу зловещими отвалами поднялись облака странной конусообразной формы. Они были ощутимо радиоактивными и до омерзения непрозрачными. Горм запоздало спохватился, что действительно может случиться еще один ядерный взрыв, потом прикинул энергопоглощающую способность силовых щитов и выбросил задачу с буфера ввода – сработай бомба в непосредственной близости от Фенрира, она вообще пошипела бы и погасла – щиты утянули бы все нейтроны.

Под облаками было тепло, темно и жутко.

– Радар, – сказал Фенрир.

– Что толку.

– Они нас не видят, зато слышат. Я снизился до четырех гроссов локтей.

Не говоря ни слова, Горм побрел назад. Холод пронизывал его тело, забираясь все глубже и глубже. С трудом поднявшись к двери, он запнулся о порог и рухнул в шлюзовую камеру.

– Живо снимай костюм, – сказал Фенрир. Ты подключил свое белье к шлангу охлаждения СП контура.

Одеревенелыми пальцами расцепляя крючки и отпихиваясь от не в меру услужливых роботов, на негнущихся ногах Горм вошел в шахту. Пол вибрировал от воя Мидира.

– Что воешь, зараза?

Пес осекся и уставился на Горма бессмысленно-желтыми глазами. В горле у него забулькало, из пасти свесилась слюня. Он судорожно сглотнул и сказал:

– Повыть нельзя? В горле першит!

– Неловко как-то вышло, – Горм, как был, в полурасстегнутом костюме с болтающимся концом злополучного криошланга, тяжело опустился в кресло.

Приглушенно играла гитара, и звучал голос скальда, мертвого уже дюжины веков:

Пригвожденный к черной звезде,

Навсегда забыв, где мой дом,

После и до,

Здесь и везде

Черным лучом

Я обрушусь на белый день.[13]

Около строений на краю летного поля началась суета. Открылись ворота большого гофрированного сарая, из них выкатилась еще одна нелепая крылатая машина, немного поменьше тех, что догорали в отдалении.

– Надо линять отсюда, а то и этот себя как-нибудь прикончит. – Горм всунул ключ в гнездо на панели и порулили в конец полосы.

Когда он приблизился к зданиям, в окнах замелькали огоньки выстрелов. Несколько пуль щелкнули по броне. Взлетая, Горм увидел, что аппарат чужаков тоже взмывает в воздух после короткого разбега. Его удивило, что шасси отвалились в момент взлета.

– Я старый ржавый чайник! – с чувством сказал Фенрир. – Они вели переговоры не в радио-, а в СВЧ-диапазоне. Только сейчас сообразил.

– Тогда скажи этому уроду, чтоб держался подальше. Кром, он ведь нас догонит!

– Он орет чего-то, а меня не слушает.

– Уходим-уходим. Этот гораздо быстрее предыдущих, вот-вот сравняется!

Третий аппарат действительно почти догнал Фенрира и ужасающим образом взорвался. Из-за того, что Горм забыл о силовых щитах, Фенрира отбросило взрывной волной к земле и закрутило. Вновь водворяясь в кресло и придирчиво исследуя прикушенный язык, Горм увидел еще один аппарат и невнятно застонал:

– О, ядрена мышь, ну сколько же можно…

Очередной кандидат в покойники сел на хвост Фенриру.

– Отрываемся? – спросил Фенрир.

– А он от обиды носом в землю? Вот что – лети прямо и не спеша. Будем брать живьем!

Пилот аборигенов, казалось, того и хотел. Он откинул колпак кабины и вылетел вверх, подброшенный струями огня из ракетного пояса, затем метнулся к Фенриру и распластался по броне головного отсека рядом с окном, прикрыв рукой лицо.

– Он повторяет одну и ту же фразу: ыкаликатхукак икпакхуак, – сказал Фенрир.

– Хуак? Наверное, что-нибудь оскорбительное. У, барьер этот языковой! А, скажи ему то же самое!

В ответ на Фенриров клич незнакомец разразился длинным завыванием, отлип от стекла и полетел к своему аппарату. Вцепившись левой рукой в борт, где была намалевана несомненно хищная птица, тащащая в когтях предположительно женщину, он нашарил в кабине и вытащил на свет не то керосиновый фонарь, не то сварочный аппарат, и вновь переместился поближе к Фенриру.

– Спятили они тут все, – Горм воткнул шланг охлаждения СП контупа в гнездо охлаждения СП контура, соединил очки с респиратором, взял в шахте моток веревки и механический резак – «так, чтоб был» – и полез шлюзоваться. Держа в одной руке резак, в другой – ракетный пистолет, он оторвался от брони и полетел к незнакомцу. Голова аборигена была защищена глухим шлемом в форме ведра, его руки, ноги до колен и туловище покрывали керамические чешуйки, в сапоги были встроены дополнительные ракетные двигатели.

– Югнилнук! – прокричал незнакомец.

– Сам ты бабушку зарезал! – ответил Горм на его волне и потянулся к веревке. Незнакомец встряхнул свой фонарь, и из означенного устройства вылезло колеблющееся огненное лезвие длиной в добрый двойной локоть. Гор включил резак, и звенья зубчатой цепи пришли в движение. Выставив факел вперед, чужак бросился на Горма. Горм ушел из-под удара вниз и полетел к незнакомцу, рассчитывая схватить его за спину, но тот уже развернулся и опять угрожал Горму огненным лезвием. Горм успел сменить курс с встречного на почти встречный и ударил незнакомца правым плечом, отчего тот потерял управление и, кувыркаясь, пролетел добрых два гросса локтей. Следуя за ним, Горм потянулся к веревке, но вынужден был оставить ее и перейти к обороне – лезвие из керосинового фонаря чужака выпросталось еще на локоть. Горм попробовал перепилить его, но резак с визгом отскочил, едва не вывалившись из руки. Чужак попытался пластануть Горма огненным мечом, но Горм легко ушел из-под удара. Так повторилось раза четыре. Горму не хотелось пробовать на себе боевые качества чужого оружия, хотя вообще-то он был уверен в собственной неуязвимости. Пытаясь обезоружить незнакомца, Горм резанул его по форсунке, из которой вырывалось пламя, но незнакомец подставил керамическую рукавицу, и Горм едва успел отдернуть резак – у незнакомца из разрыва в чешуйках рукавицы брызнула, разбиваясь на ветру в мельчайшие капельки, кровь. Прижимая покалеченную левую руку к боку, чужак вновь рубанул Горма, попав на этот раз по одному из выростов рогатого обруча.

Удар был так силен, что Горм трижды перекувырнулся в воздухе, но и незнакомец потерял равновесие. Воспользовавшись этим, Горм на выходе из вращения наподдал ему ногами в грудь и, когда тот, прикрываясь от атаки, выставил перед собой меч, изо всех сил ударил снизу по лезвию вдруг остановившимся резаком. Рука чужака с мечом дернулась вверх, Горм нырнул под лезвие и, добравшись наконец до форсунки, начисто ее своротил. Огненный факел угас.

– Куапкана инугагсюк, – прокричал чужак, показав на резак, и отбросил остаток своего оружия.

– Поори мне, – Горм спрятал резак и полез за веревкой.

– Касяхсяк, – незнакомцу веревка не понравилась, о чем свидетельствовал и жест его здоровой руки.

– Да я на ней, небось, и слонов важивал, – Горм приблизился к незнакомцу, держа в вытянутой правой руке петлю. Незнакомец был в замешательстве – достал кинжал, примерился воткнуть его себе в горло, потом заныкал обратно в ножны. Видя, что из полуотпиленной руки соперника продолжает хлестать кровь, Горм счел дальнейшую дискуссию бесполезной, схватил чужака за кстати подвернувшуюся у того на спине то ли трубу, то ли скобу и отволок его к входной двери в чрево Фенрира. Незнакомец вроде бы понял, что встретил Горма Спиленное Дерево, с которым спорить бесполезно, во всяком случае, не сопротивлялся. Прикинув, что от воздуха в брюхе Фенрира чужак скорее поправится, чем помрет, Горм решил посадить его в пустую вторую каюту жилого отсека, помещение донельзя захламленное и тесное, где жили собаки и хранились некоторые инструменты и те охотничьи трофеи, от которых особенно сильно пахло.

Правду сказать, от пленника пахло не намного слабее, и вдобавок несло радиоактивностью. Горм довел его до переборки, разделявшей шахту и каюту.

Когда переборка раздвинулась, незнакомец посмотрел на собак и окончательно лишился чувств. Это милосердно избавило его от очного знакомства с медицинским искусством Горма. Когда три перепиленные кости были склеены клеем для поделок из органических полимеров, а нервы и некоторые сосуды как попало сшиты леской, совершенно взмокший Горм сообразил, что в шахте валялся оптический шнурок с медицинской программой, распорол все швы и запустил универсального робота. На шнурке два байта в таблице адресов оказались нечитаемыми, поэтому в хирургический блок внедрился фрагмент, управлявший разделкой дичи впрок, тем не менее робот блестяще справился с заданием, правда, оставив несколько выстриженных, посоленных и поперченных лохмотьев мяса. Фенрир извлек кое-какие сведения о биологии и биохимии пленника, оказавшихся довольно близкими к Гормовым, «хотя без той утонченности». Поэтому Фенрир рискнул составить кровезаменитель и ввести его внутривенно вместе с препаратом укрепляюще-снотворного действия.

Оставив незнакомца приходить в себя в собачьем противоперегрузочном кресле под присмотром робота и Фуамнах, Горм задвинул переборку и пошел в головной отсек советоваться с Фенриром.

– Ну и гадюшник мы разворошили!

– Скунсятник! Кстати, это запросто могут быть повстанцы, теснимые имперскими, ы, штурмовиками и принявшие нас за имперских же, ы, андроидов.

Отсюда такая странная реакция. – Горм покосился на свое отражение в поверхности одного из плоских мониторов пульта. – Пленник как раз все и расскажет. Кстати, его катер еще летит за нами. Жалко бросать. Я думаю – может вывести на низкую орбиту?

– Порой мне казалось, что ты зря так редко это делаешь. Я был неправ. Лучше не думай – авось сойдешь за мыслящее существо. Во-первых, эта штука может быть запрограммирована на самоуничтожение, во-вторых она шесть раз развалится, прежде чем выйдет в космос, в-третьих, чем ты станешь ее выводить?

– Вырубить движок, затащить под силовой щит и принайтовить к твоему корпусу.

– Ты когда-нибудь плавал в реке связанный спина спиной с медведем?

– Не вижу аналогии.

– А как ты выключишь мотор?

– Двигатель химический. Окислитель – явно кислород из воздуха: видал те дыры перед крыльями? Откачиваем воздух из-под щитов, он сдыхает.

– Не годится. Для этого его придется с работающим двигателем втягивать под щиты.

– Тогда я заклею воздухозаборники.

– Чем это?

– Даже не заклею, во, а забью пеной. Мне пару раз попадался под ноги огнетушитель. Потом снова заправим. – Горм прищелкнул на место респиратор и вылез из головного отсека, отпихнув по пути ногой перевязанную бечевкой шкуру и сбив рогом коробку печенья с открытого стеллажа.

Когда Кукылин проснулся, до подъема оставалось еще полчаса. Сосед на койке наверху стонал и скрежетал зубами во сне, где-то капал с потолка конденсат, в полумраке вырисовывались многоэтажные койки и нары с грудами тряпья. Кукылин вспомнил, что его вывело из оцепенения какое-то неприятное ощущение, и тут взгляд его встретился с горящим взглядом близко поставленных красных глазок. Крыса! Кукылин подтянул ноги к подбородку и полез под матрас за резиновой подушечкой с бензином, к горловине которой изолентой была прикручена зажигалка. Крыса, верно, почуяла недоброе и пошла к краю матраца, но струя горящей жидкости настигла ее. С мерзким писком тварь упала на пол, пробежала несколько десятков шагов, потом задергала лапками и догорела, лежа на левом боку. Дурной знак! Кукылин загасил тлевший матрац и попробовал снова заснуть. Поворочавшись с боку на бок, он замер, лежа на спине и уставясь в темноту над собой. Сегодня праздник, подумал он. День конституции. Выдадут дополнительно кружку воды и кубик концентрированного супа, а вечером можно будет вместо занятий сходить на постоялый двор в бардак. Но это вряд ли. Наверняка сейчас поднимут по тревоге, может быть, даже бомбежка будет, и обязательно кого-нибудь убьют.

Может быть, весь отряд накроет, но, скорее всего, погибнет кто-нибудь из друзей или он сам. Хорошо бы успели раздать паек. Разведу и выпью весь кубик целиком, а там пусть убивают. Или нет – полкубика намажу на хлеб, а остальное разведу и выпью. С этой мыслью Кукылин уже начал засыпать, когда кто-то затряс его за плечо. Это был Сягуягниту, потомственный оружейник рода Кукыкывак.

– Просыпайтесь, барин, тревога. Нарушитель в нашей зоне патрулирования, – сказал он, все еще вцепившись клешней протеза в плечо Кукылина.

– А ты откуда знаешь?

– Я до ветру ходил, барин, а на обратном пути главный ход перекрыли, пришлось через мастерскую добираться. Извольте одеваться, сейчас сирены завоют.

Идя низким, с ослизлым сводом и редко висевшими тусклыми лампами, ходом, Кукылин размышлял о том, в каком жалком состоянии придется ему взглянуть в лицо смерти – нос заложен, язык распух и сделался жестким, как терка, во рту с позавчерашнего дня ничего нет, не считая кружки луковой похлебки. Все-таки в отряде агии Камыснапа кормят каждый день. Хорошее место. Безопасная казарма глубоко под землей, плата два золотых в месяц – еще три года службы, и он расплатится с долгами отца. Если раньше не убьют, подумал он. За неуплату долга барон, чего доброго, продаст сестер управлению обслуживания армии или, того хуже, возьмет к себе в усадьбу.

Впрочем, если сегодня не убьют, можно будет, расплатившись, вызвать барона на поединок и вытопить сало из его брюха. Кукылин повеселел. Но крыса так просто не придет смотреть на тебя спящего. Господи, дай прожить хоть три года и неделю, взмолился Кукылин. Зарядив газовой смесью баллоны меча, оружейник копошился за его спиной, вставляя в ячейки на поясе брикеты топлива.

Завыли сирены, померк свет. Кукылин с оружейником пошли к кухне, но перегородка уже задвинулась.

– Сволочи, пасть им на портянки порвать, – пробурчал Сягуягниту. – на защитников земли Кыгмикской похлебки жалеют. Убьют сегодня четверых натощак, вот и будет поварам на курево. Съешьте, барин, я с позавчерашнего дня припас, – и он достал из-за пазухи горбушку, сверху политую вязким месивом.

– Спасибо, – отводя руку с угощением, сказал Кукылин. Не говори на кухне, если меня убьют. Сегодняшний рацион они обязаны выдать на меня в любом случае. И позаботься о сестрах, если что.

– Я живого вас не брошу, и мертвого не предам – так я еще покойной барыне поклялся. Уж будьте покойны.

Кукылин поднялся на наземный КП первым из рыцарей. Князь Камыснап, склонившийся к радарному экрану, коротким кивком ответил на его поклон. Из приемника на столе доносилась едва слышная сквозь треск атмосферной статики программа кыгмикской радиостанции.

– Смотрите, Кукылин, – сказал князь, – звук от чьих-то моторов есть, а радар слеп. У вас зоркие глаза, посмотрите, не видно ли чего на небе в бинокль.

Сморщенной, в коричневых пигментных пятнах рукой, на которой недоставало большого пальца, князь вынул из ящика стола великолепный футляр с серебряной насечкой. Бережно приняв его, Кукылин достал оттуда бинокль с фотоумножителем старинной работы, по винтовой железной лесенке поднялся на плоскую крышу командного пункта и привычно осмотрел горизонт. Его взглял скоро остановился на диковинной горбатой тени в радужном ореоле, ползшей по краю неба над горной грядой в четырнадцати лигах от долины. Тень угрожающе быстро росла. Воздух наполнил низкий, на пределе слышимости, гул, вселявший необъяснимый ужас в душу. Кукылин спустился с крыши. Гул был слышен и в помещении. Князь уже отдавал приказ на взлет Хугагыргыну и его сожителю Майырахпаку, бывшим на боевом дежурстве. Столкнувшись в дверях, оба наемника побежали к самолетам, уже ревевшим турбинами на стартовой позиции.

Князь навязывает чужому бесчестный бой – двое на одного, неодобрительно подумал Кукылин. Конечно, ему важно только спокойствие границ, а у наемников какое понятие о чести?

Наемники подозрительно легко сели врагу на хвост и приближались, готовясь расстрелять его.

– Берегите ракеты, – сказал князь в микрофон ближней связи.

– Хорошо, хозяин. Правду сказать, на такого уродца и пули жалко, – пропищал в репродукторе голос Майырахпака.

Внезапно раздались какие-то харкающие звуки и гнусавый голос трижды произнес: «Да продлится наше процветание тысячу лет!» Камыснап, Кукылин и несколько монахов-смертников, прибежавших на КП, стали оглядываться по сторонам, ища источник звуков, пока не сообразили, что они доносились из радиоприемника.

– Хозяин, его не берут пули! – прокричал Хугагыргын через вой помехи. – Попробую ракеты!

– Скотоложец и сын скотоложца! Их стоимость я вычту из твоего жалованья! – князь был взбешен, но ракеты уже догоняли врага. Безобразный бескрылый самолет-нарушитель рухнул, кувыркаясь, вниз, у самой земли непостижимым образом выровнялся и снова набрал высоту. Ракеты ушли в землю.

– Еще один промах, и дети детей твоих не расплатятся со мной! – процедил князь сквозь немногие пережившие превратности судьбы зубы.

Радио снова харкнуло, потом из него полились звуки, подобных которым ни Кукылин, ни князь, ни другие рыцари, монахи и добровольцы, ждавшие на КП приказаний, в жизни не слыхивали. Рев, вой, хрип, грохот, стоны и утробное рычание, слитые в кошмарный намек на единую мелодию, низверглись на них подобно граду из радиоактивных обломков.

Наемники даже не успели изготовиться к ракетному залпу – враг снова закрутился в воздухе и прижался к земле. Майырахпак попробовал сделать то же, но сбил мачту радиоантенны и взорвался. Князь сопроводил его вступление в воздушный легион мертвецов небольшой речью:

– Творец облагодетельствовал его легкой смертью. Распорядись провидение не столь милосердно, я собственноручно удавил бы этого выкормыша сил тьмы его же кишками. Моя последняя антенна!

Кто же он – рыцарь горбатого самолета, гадал Кукылин. Как достойно он уклонился от боя с наемниками. Если придется умереть, хорошо бы хоть от руки такого.

Репродуктор переговорного устройства ближней связи вопил:

– Да за половину мою я тебе яйца отпилю по одному! Выходи, сука, выходи, падла, выходи, ворье поганое!

Это Хугагыргын покидал поврежденный самолет, готовясь к поединку. Враг, похоже, принял вызов – он снизил скорость и летел рядом с истребителем наемника, но почему-то медлил с выходом. Продолжая выкрикивать ругательства, Хугагыргын подлетел к приплюснутой и заостренной передней части самолета-нарушителя. Внезапно поток его поношений оборвался, одновременно стихла и жуткая мелодия из радиоприемника, и после небольшой паузы раздался жуткий истерический вопль Хугагыргына:

– Это Пупихтукак, я узнал его!

Неведомая сила в тот же миг швырнула его в огненную струю, извергаемую самолетом-чужаком. Зловещий пришелец садился на главную полосу аэродрома.

Радужное сияние вокруг его корпуса померкло, и стала отчетливо видна узкая полоса окон, недобро отливавшие огнем знаки, начертанные на скошенных плоскостях в хвостовой части, и многочисленные люки и выступы непонятного назначения. После короткой пробежки самолет остановился. Из люка в приплюснутой части его корпуса вылетел некто в латах и с рогами на шлеме.

Он спустился наземь подле догоравшего трупа Хугагыргына, перевернул его, постоял немного и странной походкой пошел к своему самолету.

Кто-то из добровольцев нарушил возникшую на КП тишину:

– У него не гнутся ноги – так ходят мертвецы.

– К оружию! Стреляйте – он движется к нам! К бою самолет-торпеду!

Несколько человек, выведенных из оцепенения приказами князя, вяло побежали к торпедному ангару. Кукылин не мог понять, явь вокруг него или сон. Он видел, как разрывные пули отскакивали от брони самолета-призрака, как взорвалась торпеда, окончив жизнь монаха-смертника Экетамына. Чужак летел в направлении Кыгмика.

– Ты не должен пропустить его к моему замку. Вызови его на поединок. Если тебе удастся остановить его, я подарю тебе или твоим наследникам сто золотых и ящик лучших мясных консервов. Мальчик мой, ты моя последняя надежда. Полетишь на моем истребителе с автопилотом. Если только уцелеешь, считай, что он тоже твой, – князь вел Кукылина к подземному ангару.

Точно, я не переживу этого дня, а, может быть, и душу свою загублю, но сто золотых! Тоска сменилась в сердце Кукылина уверенностью – он нашел свою судьбу, оставалось только оказаться достойным ее. Но, когда он оставил обитое потертой, но все еще роскошной ворсистой тканью пилотское кресло и подлетел к кабине самолета-призрака, он не нашел в себе сил заглянуть внутрь.

– Идем на поединок! – кричал он, пытаясь побороть пробиравшую до костей дрожь. – Идем!

В наушниках затрещало, затем раздался голос, хриплый, булькающий и гнусавый, такой, что Кукылину почудилось, что в лицо ему пахнуло смрадным дыханием ожившего трупа:

– Идем на поединок!

– Сразимся, как подобает! – сказал Кукылин сопернику, когда тот изготовился к бою.

К счастью, враг был в закрытом шлеме, но все равно выглядел грозно и зловеще, вдвое шире Кукылина в плечах, закованный с ног до головы в черную с красноватым отливом броню, с мечом в левой руке и единственным реактивным пистолетом в правой. На безобразной личине шлема багрово светился щиток забрала, сочленения кирасы с гофрированными манжетами плечевых суставов были утыканы острыми шипами, шипы и крючья торчали на запястьях, над коленями и на сапогах. За плечами рыцаря тьмы со свистом втягивал воздух огромный ранец, на груди и животе топорщился множеством карманов одетый поверх кирасы жилет. Враг прохрипел что-то и сделал угрожающее движение рукой, державшей меч. Кукылин зажег факел своего меча, и, едва битва началась, сразу понял, что обречен. Воин самолета-призрака превосходил его в маневренности и обладал нечеловеческой реакцией. Был момент, когда враг чуть не отрубил ему обе руки, но почему-то отвел меч. Вслед за этим Кукылину тоже удалось нанести добрый удар, от которого соперник не вдруг оправился, но невиданный прием с ударом ногами, обезоруживший Кукылина, определил исход схватки.

– Убивай, мне нечем платить выкуп, – Кукылин указал противнику на меч, отбрасывая ставший бесполезным эфес. Победитель только прохрипел что-то, раскручивая страшную веревку, которая, как живая, тянулась к Кукылину.

Вспомнив предсказания Книги Постыдных Откровений о Пупихтукаке, Кукылин решил покончить с собой, но одумался – его жизнь принадлежала теперь победившему его в честном бою рыцарю, кто бы он ни был. Силы быстро покидали Кукылина вместе с кровью, струившейся из раны на левой руке.

Рыцарь в рогатом шлеме влек его к своему самолету. Открылся люк, и перед Кукылином предстал темный коридор, из которого полезли на него многорукие и многоногие твари, панцири которых отливали металлическим блеском. На стенах и на полу висело и лежало нелюдское оружие, книги в черных переплетах с колдовскими знаками и зловещие амулеты переполняли сундуки. Кукылин увидел, как стена перед ним растворилась в воздухе, и встретился глазами с немигающим прожекторным взглядом усатого, бородатого и мохнатого чудовища, полусидевшего-полулежавшего на серебряном троне, залитом кровью.

Плакали ваши сто золотых, бедные сестрички, подумал Кукылин, теряя сознание. Но рыцарь тьмы больно обхватил его за плечи, и прямо в голове у Кукылина прозвучал голос. Он был лишен тембра и интонации, потому что Кукылин слышал его не ушами. Голос возвестил:

– Мысли твои прочитаны, душа твоя взвешена. Ты достоин свидетельствовать о моем приходе. Вон отсюда.

Кукылина объяло беспамятство.

Когда он очнулся, вокруг было темно. Дул промозглый ветерок, несший запах грибов и плесени. Где-то вдали забрезжили огоньки. Процессия с факелами шла по коридору с каменным полом и низким сводчатым потолком.

Раздавалось тоненькое визгливо-заунывное пение. Фигуры в шествии никак не походили на человеческие, но отличались и от крысиных. Когда шествие приблизилось, Кукылин понял, что это ежики. Передние пять ежиков держали в лапках подушечки из черно-красной ткани в горошек, на которых лежали золотые четвероконечные звездочки. За ними восемь ежиков несли маленький черный гроб с золотой короной на крышке. Затем следовали музыканты, инструменты которых были сделаны из крысиных костей, жил и шкурок, и толпа просто ежиков с факелами. Не обращая на распростертого в нише Кукылин никакого внимания, процессия удалялась. Один из замыкающих шествие повернул головку и прокричал высоким надтреснутым голоском:

– Передай Каяксигвику, что старый Сигвиккаяк умер!

Факелоносцы скрылись за углом, и все скрылось во мраке.

Кукылина мутило, ему хотелось пить. Левая половина тела одеревенела.

Сосредоточившись, он со второй попытки отлепил язык от неба и с шуршанием провел им по потрескавшимся губам, потом, борясь с позывами на рвоту, встал на четвереньки и пополз в сторону, откуда дул ветерок. Через некоторое время впереди послышалось журчание воды. Кукылин почувствовал, что плита под ним переворачивается, и упал в поток. Вода была прохладной и не очень быстрой. Кукылин не рискнул пить, но после недолгой борьбы с собой прополоскал рот и горло. Течение ускорялось, Кукылин почувствовал, что его затягивает водоворот, и одновременно увидел свет. Вода снова вынесла его на поверхность в высоком двусветном чертоге с прорубленными в одной из стен рядами окон. На каменном алтаре стояло заляпанное пометом птиц и летучих мышей огромное, в три человеческих роста, изваяние, изобразавшее страшного зверя, покрытого бородавками, утыканного иглами, толстоногого и толстомордого. У подножия алтаря на груде тряпья расположилась семья кочевников – старик в шапке с ушами, два мужчины и женщина. В нише входа в подалтарную сокровищницу горел костерок, над ним, подвешенный к видавшей виды треноге, висел закопченный таган. Похлебка из крыс, подумал Кукылин, выбираясь из разлома в полу, по дну которого бежала вода. Мужчины заметили его и пошли навстречу, держа наготове гарпуны с железными остриями.

– Доброй еды, охотники, – Кукылин едва смог вспомнить слова приветствия на языке кочевников, но мужчины опустили копья.

– И тебе того же, человече. Кто ты и почему говоришь по-нашему?

– Я рыцарь Кукылин. Мой отец дал приют клану Ыктыгдын на своих землях.

Когда я был мальчишкой, я одно лето кочевал с ними.

– Понятно, почему ты не успел забыть язык! Сами мы клана Акагвырмыртын, меня зови Кыхтывак, моего брата Экетыгук, а старик – наш дядя. А что ты делаешь здесь?

– Моя история такая странная, что я и сам едва могу в нее поверить. Я попал сюда волей мертвецов.

– Воистину ли сам ты живой человек?

Гарпуны снова поднялись, но тут низкорослый горбатый кочевник что-то шепнул своему тонконогому, пузатому и лысому товарищу, говорившему с Кукылином, тот упер гарпун в пол и захихикал, тряся брюхом:

– Цх-цх-цх, у покойников не бывает мурашек на коже! Иди к костру, добрый человек, и раздели с нами все, что имеем.

Спустя некоторый срок Кукылин, накормленный крысятиной и сушеной брюквой, с большим трудом отказался от женщины, которой настойчиво предлагали попользоваться гостеприимные кочевники и, бережно прижимая к груди левую руку, засохшую рану на которой смазали крысиным жиром и перевязали тряпицей, начал, как того требовал обычай, рассказ о своих приключениях. Услышав имя рыцаря, в поединок с которым отважился вступить Кукылин, Экетыгук и Кыхтывак запричитали, обхватив головы руками и раскачиваясь, а старик сорвал с морщинистой, как яйцо ящерицы, головы шапку и закричал неожиданно густым голосом, обнажая розовые беззубые десны.

Горбун затрещиной заставил его замолчать, и Кукылин продолжил рассказ.

Когда он перешел к своему появлению в подземелье и встрече с похоронной процессией, откуда-то сверху раздалось хлопанье кожистых крыльев. Огромная стая летучих мышей, дневавшая на потолке чертога, всполошилась и устремилась к окнам, на несколько мгновений полностью затмив свет. Повеяло холодным ветром, и Кукылину показалось, что в темноте подножие алтаря зажглось багровым огнем.

– У этих пещер есть сокровенные тайны, – опасливо озираясь, начал горбун, но пузатый прервал его:

– А дальше-то что?

– Может, потом доскажу? – Кукылин ощутил смутное беспокойство.

– Сейчас давай! За нами был ужин, за тобой рассказ! Куда это дядя подевался? Женщина, останови его!

Старик на четвереньках полз к выходу, ритмично подвывая. Женщина перестала сматывать проволоку в клубок и поковыляла за ним. Кукылин пристроил руку поудобнее и продолжил:

– За гробом шли факельщики. Когда все ежики прошли мимо, последний крикнул мне: «Передай Каяксигвику, что старый Сигвиккаяк умер!»

На алтаре загрохотало. Отчаянно завопил пузатый, ноги которого раздробила упавшая плита облицовки. Кукылин и горбун успели под градом камней отскочить к стене. Каменный зверь отодрал лапы от алтаря, спрыгнул вниз и, дробя плиты пола, сделал несколько шагов. С кончиков его игл сбегали искры, глаза горели пульсировавшим зеленым огнем. Зверь отверз пасть и голосом, подобным реву ракетного ускорителя, произнес, уставясь на Кукылина:

– Верно ли, что Сигвиккаяк умер?

Не в силах совладать с отвисшей челюстью, Кукылин кивнул головой.

– Значит, теперь я – директор лесопилки! – проревело чудовище, с лязгом захлопнуло пасть, поднялось в воздух на четырех струях раскаленных газов, пробило дыру в своде и исчезло.

Под ногами Кукылина и кочевника стал трескаться пол. Горбун, ушибленный обломком алтаря, неловко перебирал огромными ступнями, стараясь не стоять над трещинами. Кукылин, ища опоры, вцепился в выступ стены, тот со скрежетом подался, и огромный блок повернулся вокруг своей оси, увлекая Кукылина во тьму. Кукылин попытался снова открыть каменную дверь, но рычаг исчез в выемке стены. Тем временем его глаза начали привыкать к мраку, и он увидел тоннель, озаренный слабо брезжившим призрачным свечением. На полу невысоким слоем стояла вода, над поверхностью которой угадывались съеденные ржавчиной рельсы. Кукылин пошел на свет и вскоре увидел вагонетку, перед которой выступали из воды лошадиные кости. Подойдя к вагонетке, Кукылин прислонился к высокому борту и осторожно потрогал ремни поводьев. Лет пять так стоит, не меньше, подумал он. Неожиданно между сгнивших ребер скелета началось странное движение. Передвигаясь в воде подобно пиявкам, жгуты какой-то темной массы присасывались к костям, некоторые проникали между ребер и свивались в клубки внутри грудной клетки. Свечение усилилось, появился гнилостный запах. Кукылин в ужасе смотрел, как кости облекались плотью, пока не возник отвратительный кадавр, без щек, с голой сморщенной кожей и висевшими из трех дыр в животе зелеными светившимися кишками. По телу кадавра волной прошла судорога, он дрыгнул ногами, поджал их под брюхо и попытался встать. Не удержавшись над водой на дрожащих ногах, кадавр рухнул и рассыпался. Куски гнилого мяса с чавканьем отлеплялись от костей и переползали с места на место, пока не возникла новая рекомбинация. Крысы отъели некоторые части, догадался Кукылин, и поэтому он не может собраться полностью. Второй кадавр еще менее походил на лошадь. Из его глазниц торчали пряди мокрых волос, на конце морды шевелился раздвоенный хобот, а из-под языка злобно смотрел огромный сизый глаз. Кадавр поднялся на ноги.

Зловонное дыхание со свистом вырывалось из жаберных щелей между ребрами.

Тварь мотнула головой и, разиня рот, повернулась к Кукылину. Он, наконец, понял, чего хочет кадавр, и пустился бежать. Но рекомбинация оказалась достаточно устойчивой и, оторвав оглобли от передка приросшей к рельсам вагонетки, бросилась в погоню. Кукылин бежал изо всех сил, но соревнование было неравным. Несколько мгновений – и гнилые зубы, обмазанные светящейся слизью, впились в вену Кукылина.

– Идиот, – почти ласково сказал Фенрир. – Ну кто ж так колет. Ты бы еще у него на заднице вену поискал.

– Отстань, волчина! – вооруженный ветеринарным инъекционным пистолетом Горм был настроен крайне воинственно. – Ты медицински некомпетентен и отстранен от практики. Что за наркоту ты ему влил?

– Обычное успокаивающее, рецепт из народной медицины.

– Тогда что он мечется, как бешеный оборотень на капище бога волков?

– Ну, я не виноват, что на него безобидная вытяжка из мухоморов подействует, как сильнейший галлюциноген!

– Ага, вот и вена нашлась, – Горм опорожнил пистолет, не обращая внимания на вопли и судорожные телодвижения пленника.

По отсеку расползалась неправдоподобная в своей густоте вонь – редкий сорт овечьего сыра, третьего дня размороженный Гормом к завтраку и забытый в открытой упаковке, наконец показал себя.

Радиоактивные тучи, клубившиеся у вершин угрюмых Танниритских гор, спустились вниз, пролив смертоносный дождь на землю Раткин. Над равнинами Танаклука и Кыхтыка воздух заполонили стаи огромных черных птиц, никогда не садившихся на землю. Один смельчак, отважившийся два дня наблюдать за ними из горелого танка, рассказывал, что птицы объединялись в подобия мечей и каюгунов, а один раз составили фигуру рогатого призрака, шагавшего через холмы к древней крепости Санлык, развалины которой все еще светились в особенно темные ночи, и когда призрак этот прошагал над танком, скелет механика-водителя зашевелился и положил свои обгорелые руки на рычаги управления.

В селении Нунлигран некая женщина родила двухголового ребенка, одна голова которого была птичья, но с зубами, а другая – как у собаки, но с усами и бородой.

Рассказывали и о том, что чудовища с моря, не довольствуясь властью над побережьем, пошли войной на сушу. Но эти слухи были так страшны, что все называли их ложными, в душе однако будучи уверенными, что так оно и есть и конец недалек.

Новый 1872 год не сулил добра. Однако для барона Накасюналюка он начинался неплохо. Его броневик, окутанный клубами вонючего дыма, катился по дороге на Мамрохпак, подпрыгивая и лязгая крышками люков на буграх.

После набега на усадьбу Тапкак среди Накасюналюковой добычи оказалось десять цинок с патронами, так что для развлечения можно было изредка выпустить из башенного пулемета очередь-другую по домам придорожной деревни или по скрюченным крестьянам, невесть что возделывавшим в по щиколотку засыпанных пеплом полях.

Оставляя за собой хвост мазутного угара, крепко сдобренного испарениями перепревшего пота и дымом наркотических курений, машина взбиралась на холм Майигак, натужно воя перегретым мотором и стуча раздолбанными подшипниками. Внутри шла обычная руготня.

– Не толкай под локоть, ты, дерьмак!

– Засунь свой локоть себе в задницу, гнилая шишка!

– Сам гнилая шишка, стервятник жирный, кошколюб!

Хрясь! В продымленном салоне только по вою пострадавшего можно было понять, за кем осталась победа в споре. Из-за стеллажа со снарядами доносилось приглушенное блевание. – Все вы козлы потные! А я вот тут увидел нечто замечательное!

– Чего?

– Ныгфукак, проснись, деточка!

Трах! Трах! Трах!

– Когда в следующий раз будешь кого-нибудь будить, лучше бей по башке себя – она у тебя звонче колокола. Что надо?

– Да я вот тут увидел – у тебя портянка сопрела и развалилась, так у тебя такая уродливая нога, что, думаю, ни у кого за сто лиг окрест такой не сыщещь! Эй, свету дайте!

Через несколько минут все осмотрели Ныгфукакову ногу и согласились с бароном. Разбуженный тремя ударами торцовым ключом Ныгфукак почесал грудь, вытащил из щетины не подбородке отчаянно сопротивлявшегося таракана и, с хрустом откусив ему голову, сказал:

– Мало найдется на свете такого, чему нельзя было бы отыскать пару. Наверно, так и с моей ногой.

– Хочешь заклад, что другой такой ноги не сыщещь? – спросил барон.

– Идет. Что ставишь?

– Вот! – барон сорвал ремень, неплотно затягивавший горловину одного из мешков, на которых сидели дружинники, и вытащил оттуда за спутанные волосы чумазую деваху, тоненько скулившую на одной ноте.

– Певица замечательная! – и он кинул девахе лютню, вытащенную из другого мешка. – Пой, плюгавка засаленная!

Деваха продолжала скулить, пока несколько человек одновременно не пнули ее в спину. Тогда она неуверенно взяла пару аккордов и запела:

«Побойся бога,» – сказал мне отец.

«Я видел далекие дни.

Я видел сонмы жестоких сердец.

Тобою разбиты они».

Дымился ядом церковный портал,

Могилы исторгли гной.

«Побойся бога,» – отец мне сказал.

«Раскаяньем душу омой[14].»

– Достаточно, – Ныгфукак затолкал деваху обратно в мешок. – Видно, придется ее употребить по прямому назначению.

– Да, но она не в твоем вкусе – слишком развита. Может, сменить заклад?

– Ничего, лишнее всегда можно отрезать. Ставлю чайник против девки!

Чайник Ныгфукака был никелированный – редкостная вещь.

– Не прогадай.

Ныгфукак только усмехнулся, показав редкие черные зубы, и смотал портянку с другой своей ноги.

– Посмотри теперь, барон, на мою правую ногу. Она уродливее – ведь на ней нет трех пальцев. Я выиграл!

– Нет, та нога уродливей, ведь на ней шесть уродливых пальцев, а на этой только три! Отдавай чайник!

– Дым на горизонте! – закричал пулеметчик.

– Давай туда! – барон плюхнулся в кресло рядом с водительским. – Не иначе – грабят!

Когда броневик поднялся на вершину холма, стало ясно, что на поживу рассчитывать не стоило. В низине горели два танка мамрохпакской стражи, еще один ерзал гусеницами по куче мотоциклов, а у самой дороги стражники готовились рубить головы пленникам в кожаных куртках, кое-где проклепанных металлом. Пленники сидели связанные за ноги одной веревкой на поваленном телеграфном столбе. Пока Накасюналюк и его люди подъехали к месту стычки и вылезли из броневика, капрал успел зарубить бензомечом двоих, сидевших с краю.

– Кто такие? – спросил барон у солдата, кивком указав на пленных.

– Тангиты, ваше сиятельство.

Обрадованные бесплатному развлечению, дружинники сгрудились около палача, наблюдая за его работой. Барон подошел к одному из тангитов и, дав ему нож, сказал:

– Если еще будешь что-нибудь соображать, когда у тебя отрубят голову, воткни его в столб.

Голова слетела с плеч, и нож выпал из руки на землю.

Следующий тангит был красавец с длинными волосами. Он закинул волосы вперед и, отложив ошипованный воротник, подставил шею и сказал:

– Не замарайте мне кровью волосы.

Один солдат хотел взять его за волосы, но тангит остановил его и велел подойти другому:

– Не ты, у тебя руки грязные.

Когда солдат ухватился за волосы и стал их крепко держать, капрал взмахнул мечом. Тангит отдернул голову, и тот, кто держал его волосы, от неожиданности подался вперед. Меч обрушился на его руки, отсек их и врезался в землю, разбрасывая в стороны сухие комья. На мгновение капрал оказался повернутым спиной к соседу длинноволосого, и тот ударил его головой в спину, так что палач свалился ничком. Длинноволосый выхватил меч из его руки, разрубил путы себе на ногах, развалил палача вдоль позвоночника, как мясную тушу, от шеи до крестца, полоснул концом меча по груди стражника с автоматом, перерубая ремень, перекинул меч соседу, подхватил автомат и, длинной очередью скосив охрану и двух баронских дружинников, бросился к броневику. Танковый пулемет ответил несколькими выстрелами, но танк был повернут к бревну боком, так что тангиты оказались в мертвой зоне и пули прошли, никого не задев. Загудел мотор, начала поворачиваться орудийная башня, но освобожденные пленники уже скрылись в люках набиравшего скорость броневика. Запоздалый выстрел взметнул в воздух песок и камни, один из которых пребольно треснул барона по лбу.

– Урр-роды! – барон сорвал с пояса гранату с нервным газом и, держась другой рукой за голову, бросил. Описав крутую дугу, граната грохнулась на крышу башни танка и свалилась в открытый люк.

Предвещая бурю, над морем воспаленным фурункулом багровел закат.

Последние солнечные лучи освещали верхние части семи корпусов чудовищного дирижабля, стремительно терявшего высоту. В его обшивке зияли дыры от метательных снарядов, панорамные окна роскошной гондолы были разбиты, из двух крайних двигателей по правому борту били струи пара. На накренившемся полу забрызганного кровью до потолка и заваленного обломками мебели, оружия и мертвыми телами стояли двое – неправдоподобно громоздкий плешивый бородач с секирой, единственным одеянием которого был кусок цветастой материи, обмотанной вокруг бедер, и небольшого роста воин в изрубленных доспехах, с лицом, залитым кровью, струившейся из резаных ран на лбу и на щеках. Обеими руками воздев не по росту огромный меч, окровавленный и иззубренный, воин говорил:

– И тогда ты, Кальмот конунг, пошел ночью к ложу Вильборг и лег с ней против ее воли. Потом ты уехал. Вильборг повредилась рассудком и вскоре умерла. Той же осенью Харек Стальной Полоз, отец Вильборг, поехал в Фродхейм и созвал там тинг бондов Оркдаля, который приговорил тебя к смерти за это и другие злодеяния. Две дюжины и два года возмездие не могло найти тебя, Кальмот Осквернитель Девяти Капищ, но теперь час твой настал. Берегись моего меча, Кальмот Убийца Сирот, ибо он разогрет дыханием дракона, выкован на могильном камне и закален в неотмщенных слезах.

– Мне нечего бояться твоего меча, захудалое отродье спившихся гномов! – проревел бородач, в ручище которого боевая секира с лиственничной рукоятью в рост здорового молодца казалась метательным топориком. – На мне лежит заклятье, которое отвращает от меня смерть посредством железа!

– Не трать времени на слова, Кальмот Потрошитель Могил! Суд уже состоялся, и приговор вынесен.

– Ну что ж, приступай к делу, мой палач. Не смущайся моей наготой, твои доспехи мне не помеха!

– Да, я пришел казнить тебя. Но чтобы никто не сказал, что я бился в доспехах против нагого врага, я готов снять свои панцирь и шлем, – маленький воин опустил меч и принялся разоблачаться. Волны в оконных проемах все близились, дирижабль трясло мелкой дрожью.

Маленький воин, отложив меч, принялся неловко стаскивать иссеченную кирасу. Непонимающе смотревший на него бородач вдруг бросился вперед, нанося топором удар, который мог бы свалить дуб возрастом в полгросса лет. Со стоном лопнул один из тросов, крепивших гондолу к килевой ферме центрального корпуса дирижабля, пол на мгновение ушел из-под ног Кальмота и его врага, и секира просвистела над шеей и хребтом маленького воина, оставив длинный разрез в надетом у того под панцирь жилете из мягкой лосиной кожи. Когда гондола вновь восстановила равновесие, маленький воин уже успел освободиться от кирасы и подобрать заскользившее по полу оружие. Бородач зарычал и ударил вновь, но лезвие меча с непостижимой быстротой сверкнуло навстречу его удару, и секира вместе с отрубленной по локоть рукой вылетела в окно. Не понимая, что произошло, великан удивленно уставился на обрубок, из которого хлестала кровь.

– Время судьбе свершиться, – сказал маленький воин. – Узнай мое имя. Я Рауд из Оркдаля!

– Жених Вильборг? – с ужасом спросил Кальмот. – Я же убил тебя!

– Я пришел за тобой из подземного мира, – был ответ.

– Так руби же, Рауд из Оркдаля, что ты медлишь?

– Нет! Смерть от меча отвращена от тебя заклятьем, поэтому я задушу тебя, как раба! – Рауд отбросил меч, при ударе в стену гондолы расколовшийся на части с сухим треском, и принялся разматывать кушак.

Шум волн раздавался совсем близко, в проемы окон летели брызги. Под острым углом поплавки дирижабля ткнулись в воду. Застонал, деформируясь, каркас из тонкостенных магниевых трубок, разлетелась клочьями обшивка, взорвался паровой котел одного из двигателей, и потерявшие скорость останки летающего монстра стали погружаться. На западе горизонт затягивали тучи. На их фоне проступили руны.

– «Это конец саги о Кальмоте Палаче», – прочитал Фенрир.

Морской простор вокруг Кукылина сменился теснотой второй Фенрировой каюты. Видеопроектор щелкнул и принялся перематывать шнурок.

– Боюсь, что мой поиск окажется подлиннее, чем у бедняги Рауда, – сказал Горм. В смотровых щелях между мощными надбровными дугами и скуловыми костями зажглись изнутри недобрым светом его светло-зеленые глаза. – А я-то надеялся, что уже на Кыфлявике найду нужный след. Кстати, Фенрир, дубляж твой – сплошная отсебятина!

Кукылин с восхищением и ужасом посмотрел на Горма. Не полосатые волосы, не диковинные четырехконечные усы, не брови со странным двойным изгибом и не угадывавшийся под нелюдской, без пор, отметин от оспы и нарывов, гладкой кожей и мощными слоями лицевой, преимущественно жевательной, мускулатуры череп с по крайней мере пятикратным запасом прочности сверх разумно необходимого – самым пугающим в его лице были глаза, глаза тупого, прожорливого и кровожадного хищного зверя.

– Такие дела. Рауд Коротышка в одиночку сокрушил Кальмота Палача, полностью захватившего побережье Винланда и острова скрелингов, разорившего со своей дружиной семь торговых городов и продавшего все их население в рабство. Мой враг, конечно, не Кальмот, но и я не коротышка. Вот скажи, что мне делать дальше?

– Скорее всего, следов той неведомой силы, встречи с которой ты ищешь, нет на моей планете. Но, найдешь ты их или не найдешь, тебе когда-нибудь нужно будет лететь дальше, к другой звезде.

– А для этого построить звездолет с независимым энергоисточником.

– До войны и в самом ее начале у нас строили космические галеры, но только для коротких полетов.

– А? Что ты сказал?

– Я сказал, что у нас строили космические галеры для коротких полетов.

– Я умница! Конечно же – звездолет мне построят твои соплеменники! Да так я кучу времени сэкономлю. И то, дурак я, что ль? Если они это могут, я за них свою работу делать не буду!

– А с чего ты взял, что они станут строить тебе звездолет?

– Ты же сам говорил, что ваши космические аппараты были ближнего действия. А я дам вам технологию строительства настоящих кораблей, а это дорогого стоит.

– Но планета разорена, Федерация все еще воюет с нами, заводы разбомблены или заброшены, князья и бароны то и дело вступают в усобицы, а народ вымирает. Нам не до полетов.

– Наоборот, вам очень даже до полетов, потому что с этой помойки надо срочно переселяться. А с войной что-нибудь придумаем. Мирный договор или как он там называется.

– А что ты будешь делать с мертвецами? Будь ты вправду Пупихтукак, ты имел бы власть над ними, а так…

– Фуфло ватное твои мертвецы! Мертвые не потеют, как говорил все тот же приснопамятный Кальмот.

– Ты скажешь, и чудовища морские – фуфло?

– А что чудовища? Жрать они у меня не просят, так пусть их плавают, мне-то что.

– А пираты? Даже танковые патрули не приближаются к побережью ближе чем на двести лиг из страха встречи с ними!

– Хы? – Горм выпустил когти на левой руке и почесал себе живот. – Так надо вступить в договор с ними прежде всего – тогда остальные примкнут автоматически! Ай да я – просто гений интриги! Кстати, мои предки тоже были пиратами. Ваще, отлично все выходит. Пираты – они ж крутые. Это вы там на суше канючите – мертвецы, мертвецы… Да, ты тут обещал рассказать какую-то историю про мертвецов…

– Про тугныгака – похитителя трупов.

– Валяй, а то что мы все о деле.

– Эту историю записал мой отец. Как я уже начинал рассказывать, Кукысуакак, старший брат моего деда, был очень храбрым человеком. К тому же он проучился год в духовном училище и знал много заклинаний. Поэтому прадед послал его узнать, кто таскает мертвецов из фамильного склепа.

Мертвецы пропадали оттуда несмотря на то, что их стерегли, и непонятно было, куда они девались. Однажды на закате Кукысуакак притворился мертвым, его внесли в склеп и прикрыли большим, тяжелым камнем. Скоро он услышал, что кто-то идет. Это был большой тугныгак, который обворовывал могилы. Скоро он положил Кукысуакака на спину и понес. Идти было далеко, несколько раз похититель останавливался и отдыхал. А брат деда каждый раз вцеплялся в кусты, и каждый раз тугныгак ворчал: «Почему это он все время запутывается в кустах?»

Тугныгак устал. Наконец он принес дедова брата домой, к жене и детям, чтобыт тело оттаяло. В те времена погода была не жаркая, как теперь, а почти круглый год холодная. Жена пошла в развалины собирать топливо, чтобы сварить добычу мужа, а дети начали приговаривать: «Эти ребра я обглодаю, этим черепом я буду играть!»

Тем временем отец их лег и заснул. Тогда Кукысуакак приоткрыл глаза и стал посматривать на детей. Те начали будить отца. «Посмотри, мы собираемся его есть, а он открывает глаза!» Но отец сказал: «Как он может открывать глаза, когда он все время цеплялся по дороге за ветки? Я нес его на спине.» И он опять заснул.

– Ясно. Жуткая история, но вот до случая с сырным салатом ей далеко.

– А что это за случай?

– Не помню, говорил ли я, что мой замок раз взяли штурмом Серли Одноглазый и Освивр Деревянный Нос, сын Хрольва Пропойцы – с воздушного шара сбросили воинов на предмостную башню, взрывом завалили ров, ворвались внутрь и всех, кто был в замке, изрубили в лапшу, кроме Лундара, палача, который наглухо заперся в пыточной камере, а Серли возьми да и прикажи замуровать дверь.

– А ты как уцелел?

– Как я уцелел – это отдельная история. Скажу только, что мой предок Горм Старый выиграл этот замок в кости через добрый гросс лет после того штурма. Палач, стало быть, помер лютой смертью, а у меня в пыточной стоял холодильник и кухонное оборудование. Раз нагрянули ко мне гости, и пошел я туда делать сырный салат.

– Это что?

– Темнота! Берешь сыру поострее, луку послаще, мелко рубишь, добавляешь гороху сладкого, перемешиваешь, заправляешь соусом Кальва Перхоти, и готово.

– Что готово?

– Салат!

– А это что?

– Горм, ты дурень, – сказал Фенрир. – В кыфлявикском языке нет слова «салат».

– Что же это тогда за язык! Слова «салат» они, видите ли, не знают, себя называют – смешно сказать! – людьми, а слова лепят такие, что пока половину выговоришь, три раза задохнешься!

– Скажи, Горм, а что такого, что мы зовем себя людьми? – не понял Кукылин.

– Человек – это высшее разумное существо, царь природы, венец творения? Так, что ль?

– Да… – неуверенно ответил Кукылин.

– В нашем языке было слово с таким метазначением, но им называлось существо, которое хотели создать наши ученые веками направленной эволюции, так и не создали, привели величайшую цивилизацию в тупик, и тут здрасьте – появляется этакий рыцарь помоечный и заявляет, что у него на планете этих сверхсуществ как клещей на больном лосе!

– Прости, пожалуйста, а что такое помоечный?

– С помойки, значит. Помойка – это мое название твоей планеты.

– Спасибо. Можно еще вопрос?

– Ну что ты тратишь время? Спрашивай сразу!

– Как я могу? Это было бы совершенно неприлично со стороны вассала по отношению к сюзерену. Надо сперва получить разрешение.

– Да какой я тебе сю… ой, не могу, дух переведу… зерен?

– Ты взял меня в плен?

– Было дело.

– Ты сказал, что без выкупа отпустишь меня на волю, как только вновь опустишься на землю?

– Что-то ты больше не спрашиваешь, можно ли спросить, можно ли спросить. Валяй дальше.

– Благодаря тебе же моя служба у князя кончилась. Ты не пролетел над его крепостью, значит, он отправил в мое поместье сто золотых и ящик мясных консервов. Я дальний родич князя и равен ему по рождению. Теперь, когда все долги моего покойного отца будут выплачены, я могу вернуться в свое поместье, к сестрам, жизнь которых, как и моя, обеспечена благодаря тебе. Ты не только подарил мне жизнь и свободу, но и спас мой род от нищеты и угасания, и я буду последним негодяем, а не рыцарем, если не дам тебе клятву верности. И ты будешь моим сюзереном.

– Ладно. Будет мне хоть какое-то возмещение за ту воду и детергенты, что я на тебя извел. Ты сколько лет не мылся, прежде чем сюда попал?

– Наших месяца три.

– Эхехе. А ты не можешь, принося клятву, просто оговорить, что почтительно меня именовать ты не обязуешься, а взамен ну, там, я не знаю, вместо права первой ночи в твоих владениях предоставляешь мне право первых двух ночей, или привилегию какать в твоей родовой усыпальнице – что-нибудь почетное, но чем не обязательно все время пользоваться?

– Можно сделать еще проще. Не знаю, удобно ли мне об этом первому заговаривать, но мы можем побрататься. Тогда я смогу исполнить долг верности по отношению к тебе, будучи с тобой на равных.

– И вместо вассала-анацефала будет у меня просто брат-дегенерат. А что, я даже выкобениваться не буду, я такой. Погоди, я про что-то важное говорил.

– Про салат, – саркастически сказал Фенрир.

– Ах, да, – спохватился непробиваемый Горм. – Итак, салат. Его нюхают, а потом, если духу хватит, и едят. Так вот, захожу я, стало быть, в пыточную, делаю салатик, Ниав, поганка, наверху показывает гостям псарню, а в холодильнике, как на грех, случился кусок осьминога – ну я и его туда – («Гостям на псарню» – пояснил Фенрир) – ставлю миску в холодильник и ухожу. Гости уже все залезли в дырявый катер и заплыли на середину озера, возвращаюсь весь мокрый и в водорослях часа через два, открываю дверцу и что вижу? Салат ожил, схавал в холодильнике все яйца и сыр, высосал банку соуса, свернулся в бублик и лежит в своей миске. Трясу миску – не вылезает. Ткнул ножом – нож он втянул в себя. Зову друзей, нашелся умник – перекупался, наверное – посоветовал кинуть ему яблоко, чтоб салат, стало быть, отвлекся, напасть всем врасплох и съесть. Так и сделали, только от яблока салат вмиг оставил пустую шкурку и кости, а когда попробовали его захавать, он выскочил из миски и давай носиться по полу. Я насилу его поймал кастрюлей, поставил ее на стол дном вверх и говорю: сдавайся. Салат, понятное дело, молчит. Молчишь, говорю – и секачом по кастрюле тюк! Салат застремался, но виду не подал. Я снова – бэмс! – да так сильно, что салат даже обгадился соусом на стол. Перевернули кастрюлю, ткнули ножом – режется. Думаем – сдох. Вынули первый нож и сунули в духовку, чтобы окончательно убедиться. Представь – в этом подлом салате оказалась заключена такая некробиотическая сила, что он сумел вылезти из кастрюли и почти дополз до дверцы, но прилип к полу духовки, он у меня грязный всегда. Когда он наконец испустил дух, у нас у всех на глазах аж слезы выступили, до того был дух ядреный. Тут его и съели. Так что будешь делать салат в пыточной комнате – не клади туда осьминога!

Тудыть выпустил из клюва стило и передними лапами сложил табличку с записью вдвое.

– Ждать дальше нет смысла. Все собрались.

– Откуда такая уверенность, птица? Ведь неизвестно даже толком, сколько нас.

– Сейчас мы узнаем это точно. Двойной, сосчитай всех, кто в бассейне.

Двойной оставил потюх и перелетел к вклеенному в стену окну из многослойного стекла. За ним в трех измерениях толклись в нетерпеливом ожидании хоты и насолоты подлого звания. Сетчатая глушилка между стеклами ослабляла невероятный галдеж, стоявший в бассейне, до невнятного гула. Три, шесть, девять…

– Смотрите!

Ночные сторожа сгрудились около Тудытя. Его когти коснулись крышки конторки, за которой работало не одно поколение капитанов, и прошли сквозь нее. Очистив панель управления, оказавшуюся внутри конторки, от древесной трухи и щепок, Тудыть уверенно потянул за крючок из желтой меди, инкрустированной алюминием. Где-то в недрах корабля загрохотали цепи, взметнулись со стен переходных камер у входов в сторожку и воздушный бассейн клубы пыли, затрещала фанера. Птицы в бассейне сгрудились в дальнем от входа углу, в удивлении наблюдая за выдвигавшейся из пола переходной камеры толстой перегородкой. Грохот прекратился.

– Птицы! Теперь наша сторожка и бассейн изолированы от остальных помещений корабля.

– Зачем, Тудыть?

– Сейчас я пущу во все отсеки за перегородками хлор, – Тудыть потянул еще за один крючок.

– Что ты делаешь? Вдруг там есть кто-нибудь?

– Те, кому безразлична Цель, не нужны для ее осуществления. Двойной! Сколько птиц в бассейне?

– Еще не сосчитал, Тудыть!

– Заканчивай, мы идем к ним, – Тудыть нашарил на панели лючок, открыл его и вынул блестящий бороздчатый барабан. – Сколько птиц?

– Семьсотдесятнадцать! – ответил Двойной.

– И среди них тоже могут быть слабые, ненадежные и даже помешанные. Но теперь деваться от них некуда, – и Тудыть величественным жестом вытянул последний крючок на панели. Плавно открылась замаскированная дверь, и перед ночными сторожами предстал Щелковав. Перепорхнув к осветительному пульту, Тудыть отключил глушилку. Теперь и стекла между бассейном и сторожкой были прозрачны в обе стороны. Окинув команду взглядом, капитан заставил крики стихнуть.

Начался обряд, до мелочей продуманный в невообразимо далеком для экипажа «Крюха прародителя» прошлом. Сквозь скрежет шестерен и визг иглы пробился голос, принадлежавший Чернилу. С открытыми пастями и расправленными в знак почтения крыльями птицы слушали слова, которые за десяносто три поколения до их рождения произнес на древнем наречии роговец Ртуди Кугтистой, провожая корабль:

По дальним нычкам муть клубится,

Утробно всхавывает лес,

Лесная нечисть шевелится

И тянет лапы до небес.

Здесь все мое, здесь все съедобно,

Ослизлый дорог мне простор,

Лискот вонюч, и цапря злобна,

И трупкозупп, удух остер!

Не довелось вам жить в гнилухе,

Вы в звездолете вдаль летите,

Но вы круты в извечном духе

И перный подвиг совершите!

Едва кончилась запись, восторженный рев тихого умиления сотряс «Крюх прародителя». Давая волю нахлынувшим чувствам, кто-то затянул любимую песню, вмиг подхваченную семьюста сорокнадцать четырьмя глотками:

Из распухшей мертвечины

Льется жирный, теплый гной.

Край родной, навек любимый,

Край родной, навек любимый,

Где найдешь еще такой?

Край родной, навек любимый,

Край родной, навек любимый,

Где найдешь еще такой!

Еще не высохли размазанные по чешуе щек сопли, а Тудыть, воздев передние лапы с бороздчатым барабаном, ритуальным речитативом с иканием и отрыжкой в паузах между словами проговорил текст обращения:

Собратья! (ик!) Перед (ик!) нами (ик!)

Лежит (ик!) Цель! (ик!) Но (ик!) неизвестно,

(Ик!) какова (ик!) предначертанная (ик!)

Дальнейшая (ик!) наша (ик!) программа!

(Ик!) Час (ик!) нам (ик!) подошел (ик!)

Просветиться!

Отрыгнутые лягушки разлетались над лакированным полом, набранным в шашечку. Затрещала фонограмма, забухал тамтав, защелкали в такт ему зубастые клювы, и Тудыть насадил барабан на ось считывающего устройства Щелковава. Медленно, медленно повернулся барабан. Тончайшие невидимые щупы, каждый всего в несколько атомов толщиной, поползли по его поверхности, отслеживая бугорки записи. Тамтав все бухал, зубы все щелкали, блики, отбрасываемые двигающимися частями Щелковава, ползли и прыгали по стенам.

Зазвенел сигнальный колокол – считывание информаци закончилось. Гулкие стуки в недрах Щелковава участились, из решеток радиаторов повалил белый пар, невнятный механический голос забубнил: «Маховики один-восемь раскручены, маховики девять-четырнадцать раскручены, маховики четырнадцать-двадцать раскручены, маховики двадцать один-двадцать восемь раскручены, маховики двадцать девять-тридцать четыре раскручены, маховики тридцать пять-сорок раскручены, маховики сорок один-сорок восемь раскручены, маховики сорок девять-пятьдесят четыре раскручены. Проверка. Жди.» Голос стал резче и отчетливее: «Раскрутка произведена. Агрегат ждет.» Тудыть завозился у пульта. «Поступила команда: выдать текст. Текст выдается со считанного барабана.»

Не одной забавы ради

Был задуман наш поход.

Не напрасно был украден

Деревянный наворот.

Волосатой нашей кровью

Мяса грязные куски

Заправляют для здоровья

Посрамные старики.[15]

Некоторое время Щелковав молчал, потом голос возвестил: «Текст выдан. Агрегат ждет.»

– Что за бред? – спросил Клюп у Попеньку.

– Тихо! – сказал Тудыть. Обряд не предусматривал сложившейся идиотской ситуации. Тудыть, Клюп и Попеньку возились со Щелковавом, пытаясь вытянуть информацию с барабана. Барабан был пуст. Хоты и насолоты пока не подозревали ничего плохого, но долго испытывать их терпение не стоило.

Слишком часто на корабле бывали случаи драк, самоубийств и помешательства.

Молчание в бассейне становилось все более и более чреватым. Исступленные взгляды желтых и красных клаз сверлили стекло сторожки, на спинах угрожающе топорщились костяные шипы. Тудыть включил глушилку и замутнение стекла.

– Ну же! – закричал кто-то из сторожей.

– Спокойствие, птички. – Тудыть недаром был капитаном, – Сейчас я продую «Крюх» от хлора и включу метеоритную тревогу.

– А Цель? Как узнать, что произошло?

– Чтобы думать об этом, надо выиграть…

Рев сирены не дал капитану договорить. Началась отработанная рутина действий по расписанию метеоритной тревоги. Все, казалось, понимали, что происходит, правда, все понимали происходящее по-разному. Только двое не понимали ничего – Тудыть, не включавший тревоги, и Клюп, у которого неизвестно откуда взявшийся метеорит в прицеле протонного ружья уходил от выстрелов, меняя курс.

В темноте экрана вспыхнула, наливаясь светом с каждым мгновением, тонкая дуга. В наиболее широкой части ее золотистого обода заалела полусферическая выпуклость. Над ней из-за теневой полосы с размытым краем показался ослепительный диск, и тотчас же все пространство под дугой засияло белизной облаков и синевой моря.

– И я верил, что солнце взошло для меня,

Просияв, как рубин на кольце золотом[16], —

прокомментировал Горм.

Горб горизонта медленно пополз вверх и скрылся за кадром. Некоторое время на экране нельзя было заметить каких-либо изменений, потом верхний слой облаков устремился навстречу и исчез, унесясь растрепанными белесыми лохмами. Все пространство экрана заполнилось жемчужным свечение м кучевых облаков, под ними открылся лес, прорезанный причудливыми дорожками рек.

Изредка над лесом возвышались холмы, некоторые с постройками или руинами – разглядеть было невозможно из-за быстроты полета. Небо снова захватило большую часть кадра, только в самом его низу раскручивалась ковровая дорожка леса. Пару раз в опасной близости промелькнули аппараты, шедшие встречным курсом, полет замедлился. На горизонте показались три тонкие башни, вершины которых скрывали облака. Башни приближались. Стали видны их подножия, окруженные островерхими зданиями, красные и коричневые крыши которых высоко поднимались над лесом. Деревья уступили место более плотной застройке. В воздухе попадались короткокрылые аппараты с воздушными винтами, бескрылые со сплющенными аэродинамическими корпусами, фигуры, похожие на человеческие, влекомые ракетными ранцами или висящие под мягкими несущими плоскостями.

Дома сменились поросшими стройными хвойными деревцами дюнами, за которыми открылась водная гладь, пересекаемая одиноким катером, стремительно вырос в кадре утес с величественным дворцом на вершине, потом снова заблестела вода под очистившимся от облаков небом.

– Пролетели собственно Альдейгью. Теперь на север, к морю, и мы у меня дома.

Скорость снова увеличилась. После того, как скрылась цепочка невысоких гор, полет продолжался на предельно малой высоте. Судя по вздрагиванию изображению, аппарат четырежды задевал за деревья нескончаемого леса. По экрану побежала поверхность озера, изображение мелко затряслось.

– Ура!

Следующий кадр был снят с огороженной невысоким зубчатым барьером площадки. С одной стороны барьера открывался вид на озеро, с другой – на мощеный каменными плитами двор замка. Во дворе стоял диковинный четырехкрылый самолет-ракета с тупоносым фюзеляжем, вдавленным сверху и снизу. Многоногий робот подкатывал лесенку. Откинулись четыре каплевидных колпака, располагавшихся ближе к носу самолета, и, не дожидаясь лесенки, через борт своей кабины спрыгнул первый пассажир. Это была черноволосая девушка в блестящем платье с узким лифом и пышными рукавами и юбкой.

Глубокий вырез полностью открывал маленькие смуглые груди. Кукылин сглотнул.

– Это Гуннхильд, подружка Инги. Славная была девушка, – сказал Горм.

– Гадина и дура, – добавил Мидир.

Следующим из самолета вылез длинноногий и длиннорукий беловолосый великан в ворсистом комбинезоне.

– Это Инги. Хороший парень, даже на гитаре кое-как умел играть, даром что идиот. А это я, – Горм расплылся в улыбке.

Горм был во всегдашнем рогатом обруче, широкой серой рубахе с короткими рукавами и в кожаных штанах в обтяжку, залатанных на коленях и на заду. Он помог выбраться из кабины бело-желто-оранжевоволосой красавице с такими же, как у Горма, зелеными глазами с вертикальными прорезями зрачков, выждал, пока та расправляла несуществующие складки на расшитом серебряными драконами и крестами длинном кожаном прикиде, подхватил ее к себе на плечо и ступил на лесенку.

– Это Ниав. Ох, и здорова же была, – мечтательно сказал Горм в каюте, в то время как под Гормом на экране подломилась ступенька и он не теряя достоинства провалился и застрял в лестнице. Девушка соскользнула с его плеча и приземлилась на пять точек.

На следующем кадре Горм разрывал останки злополучной лестницы на полосы, завязывал их в узлы и бросал себе за спину. Там их подбирал, развязывал обратно и рихтовал, протягивая сквозь сжатый кулачище, Инги, пока Горм не обернулся и не завязал очередную полосу у него на шее.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, Инги треснул Горма между рогов недовыпрямленной железякой. Горм задумчиво почесал голову и вытянул Инги по животу остовом правой боковины лесенки. Случилась драка, в финале которой Инги удалось обхватить Горма поперек пояса, отнести его на стену и, поднявшись к зубцам, за которыми виднелась вода и дальний берег озера, с размаху бросить его вниз. В последний момент Горм успел вцепиться Инги в волосы и увлек его за собой. Раздался мощный всплеск. Девицы захлопали в ладоши.

– Как я провел лето в деревне у бабушки, или Убийца на Берегу Скелетов, – сказал Фенрир. – Тут к нам приближается фотонный звездолет размером с хорошую планету, обшитый ореховым деревом и на углах окованный латунью.

– Иди ты! – гавкнул Мидир.

– Смотри, баллонка!

Перед Мидиром, Фуамнах, Кукылином и Гормом предстала жуткая конструкция, слепленная из нескольких кособоких сундуков различных размеров и трех тазов для варки варенья, соединенных с сундуками длинной хлипкой фермой из поломанных во многих местах тонких жердочек.

– Пока ты тут делился воспоминаниями, этот якорный сарай размером с три рабовладельческих транспорта эпохи Кальмота Продажной Шкуры вышел на круговую орбиту. Я засек по вспышкам, – Фенрир давно не был так доволен.

– Это не те, кого ты ищешь? – Кукылин не был особенно удивлен, его гораздо больше потрясли лес и приятельницы Горма.

– Этот роддом престарелых? При их уровне, они в таком и шерстистых крокодилов на бронетулупы не стали бы разводить! Ты глянь, какие горшки!

Урыльники! Ну, Фенрир, ядрена мышь, потешил ты мою душу!

– Налюбовался? Теперь послушай!

Тесный отсек заполнился урчанием, ритмичным стуком, щелчками и не поддающимися точному определению животными звуками.

– УКВ, – пояснил Фенрир.

– Брекекекеке. Хотел бы я видеть адресата этой радиоотрыжки… – Горм снял с головы обруч и с остервенением принялся чесать себе спину рогами. – Перейдем на орбиту поближе к ним и потолкуем. По-моему, так.

– Я, конечно, ничего не понимаю в звездолетах, но если эта машина действительно такая огромная, может, не стоит к ней приближаться? Ее экипаж может соблазниться и взять нас на абордаж… – неуверенно сказал Кукылин.

– Экипаж – на абордаж? Мечта моего детства… Фенрир!

– А!

– Так как насчет… – Горм не договорил, потому что ускорение вжало его в кресло. Фенрир менял орбиту.

«И эти стреляют. Мазилы, я бы уже семь раз попал. Фенрир тоже хорош – вертится, как окорок на веревочке. Пер бы напролом, и все дела. Дай порулить, а? Жмот… А, вот чем стоит заняться.»

Подкрутив неправильно разветвившийся ус, Горм забарабанил по клавиатуре на панели управления. Мельтешивший за стеклом нелепый звездолет сменился графиками частотных спектров радиосигналов.

«Вот с этой компанией я, похоже, столкуюсь на раз – они явно не из породы молчунов.»

– Горм, извини за глупый вопрос…

– Ядрена мышь, извиняю. Что?

– А зачем тебе вообще клавиатура?

Наследник великих ярлов космоса уставился на Кукылина с полным непониманием.

– Ты же можешь голосом команду отдать, или световым пером в воздухе начертить, – начал тот.

– Так что же, такой вещи пропадать? – пальцы Горма на миг повисли в воздухе, потом снова застучали по клавишам из оправленной в бронзу мамонтовой кости.

«Похоже, что повторяющиеся последовательности соответствуют фонемам. Попробую-ка я озвучить этот радиосигнал…»

– Эй, Горм! Выдь из транса!

– А?

– Смотри сюда!

– Вижу. И?

– Почему бы нет? Первое, они больше не стреляют. Второе, этот небесный тихоход действительно деревянный. Страшно плотная древесина, но даже передо мной они беззащитны. Они, чай, и пальбу начали с перепугу. – Хорош перепуг! Фенрир приближался к распахнувшейся в изъеденной мелкими кратерами грязно-оранжевой стене треугольной дыре, откуда била газовая струя. По углам дыры светили разноцветные прожектора.

– Огни включи.

– Без тебя, дурня, знаю.

Стена оказалась очень толстой – в полтора корпуса Фенрира. На огромных петлях с качающимися рычагами висели створки, уведенные вглубь и откинутые назад чудовищными гидроцилиндрами. Все было сделано из дерева или покрытого черной окисной пленкой металла. Дыра заканчивалась небольшим расширением перед стеной с тремя дверьми овальной формы.

Створки медленно пришли в движение.

– Еще можем вылететь.

– Вылететь из-под сени этих дерев мы можем в любой момент и в любом направлении, – обнадежил Кукылина Горм.

Выход закрылся. Стержни в несколько Гормовых обхватов, вылезшие из дыр в стене, намертво зафиксировали створки. Раздалось шипение.

– Да у этих звездоблудов не корабль, а барокамера! – Фенрир показал Горму и Кукылину давление и состав заполнявшей отсек газовой смеси: гелий, азот, чуть-чуть кислорода.

– Идем гулять!

– Тише ты, – Фенрир при посредстве одного из роботов взял Фуамнах за шкирку, так что та отлипла от кресла и повисла, перебирая ногами.

Давление наконец перестало расти. Мутные овалы дверей озарились бившим изнутри направленным светом, за занавесью которого угадывались гротескные сгорбленные фигуры.

– Дай увеличение, Фенрир! – Горм посмотрел на картинку и наморщил нос.

– Зря мы сюда залетели. По сравнению с этими тварюгами даже ты просто красавец, – сказал Кукылин.

Горм умиленно шмыгнул носом и смахнул воображаемую слезу.

Центральная дверь раскрылась, и висевший за ней монстр, закутанный в блестящий плащ, разинул пасть, показав устрашающий четырехрядный набор кривых зубов.

– Не помню, где это я читал, что крупные затупленные на концах зубы – признак пожирателя падали? – спросил Горм.

Урод в двери распахнул плащ. Фенрир, Горм, собаки и Кукылин пялились на широкие кожистые крылья, с верхней стороны покрытые чешуей, и волосатое обтекаемое тело с тремя парами мощных трехпалых лап. Кошмарный красноглазый ящер взмахнул крылами и спикировал на крышу головного отсека Фенрира.

– И день почти без света был,

И ночь без тишины.

В размахе сатанинских крыл

Мы все отражены[17], —

вдруг нараспев прочитал Кукылин.

– Это что?

– Пророчество. Из Книги Постыдных Откровений.

– Пророчество – фигочество… Во как надо!

Сидела старуха

в Железном Лесу

и породила там

Фенрира род;

из этого рода станет один

мерзостный тролль

пожирателем солнца.

Будет он грызть трупы людей,

кровью зальет жилища богов;

солнце померкнет в летнюю пору,

бури взъярятся —

довольно ль вам этого?[18]

– И эта железная рыба – посланник предков?

– Ты не станешь хотя бы спорить, что она появилась очень кстати?

– Это еще неясно, к чьей это стати она явилась, а что не к добру, так это точно.

– Довольно, Клюп! Именем великих предков говорю – нам явлен посланец, кому ведома Цель. Долой глушилки, оповестить экипаж! Мы пока пойдем посмотрим – может, из него все-таки кто-нибудь вылез. А ты, птичка, сиди у Щелковава да смекай, что к добру, а что к чему! – Тудыть дважды протрещал языком по зубам верхней челюсти и торжествующе уплыл в направлении последнего работоспособного шлюза, принявшего нечто, прорвавшееся через метеоритную защиту.

Клюп с ненавистью проводил его взглядом. «Интересно, правду ли говорят, что у него с Двойным в тайном месте на корабле отложены мешки», подумал он. «Тоже мне страж безбрачный!»

Выходные охранные роботы не были приспособлены к невесомости.

Оставалось надеяться, что внутри нелепого звездолета не очень пыльно. При этом условии липкие присоски для крепления ультразвуковых рыбьих манков к донным камням, наскоро примотанные леской к ногам роботов, могли обеспечить прилипание к стенам. Горм похлопал по поясу, воткнул заглушку во внешнее интерфейсное гнездо и махнул рукой. Фенрир пустил в шлюзовую азот. Кукылин смотрел на Горма через окошечко внутренней поворотной двери и думал, что человеку никогда не превзойти природу в изобретательности по части страшных тварей. Зло и безобразие куда разнообразнее и интереснее добра и красоты. А Горму эти уроды хоть бы хны. Как же, иначе ему от себя самого пришлось бы шарахаться. Кукылин заглянул в окошко. Гормов костюм ничем не напоминал скафандры древних кыфлявикских пустолазов с большими прозрачными шлемами и ярко раскрашенной поверхностью, сглаженной слоями теплозащитной ткани.

Никак не верилось, что он делался в мирное время для совершенно невоинственных занятий. Это были достойные латы для грозного рыцаря-мстителя, готового выполнить кровавую клятву наперекор самой смерти.

Тусклые черно-багровые плоскости, встопорщенные пластинами шарниров плечи, узкий глухой шлем с безобразным забралом, рога, шипы, бронированные трубки, подсумки, инструментальные пояса, кобуры с резаками и сверлами, огромный ранец с торчавшими в разные стороны дугами безопасности, газовыми рулями и булавами опор силовых щитов, внешний скелет с двумя привешенными позади плеч суставчатыми манипуляторами – все это делало Горма похожим на ядовитое насекомое.

Горм повернулся к окошку и показал Кукылину козу.

– Жалко, что твоя чешуя не выдерживает высокое давление извне. Фенрир, как полезем, включи чего-нибудь торжественного.

– У.

Внешняя дверь открылась. В проем свесилась длинная костистая морда, полуоткрыла пасть и завертела языком наподобие пропеллера.

– У-тю-тю-тю, – Горм показал козу и морде. Морда скрылась.

– Облика они диковинного, но чешуйчатого, а не водянистого.

– А велики ли их крылья?

– Крыльев вовсе нет, лап же у большего шесть, у меньших по дюжине, а у малых по четыре.

– Чудо, великое чудо!

– Птицы, глядите, кого послали предки!

Из люка вылетел и, взмахнув верхними лапами, остановил в воздухе свое огромное тело посланец предков. Птицы приветственно заскрежетали челюстями.

В ответ динамики Фенрира исторгли жуткий соляк, зверски погибший в громовом раскате барабанов.

Тудытю, висевшему с мятым сушеным древесным ундуком в челюстях, полагалось подлететь к гостю и угостить его из клюва в клюв. Но у гостя клюва в подобающем месте не наблюдалось. В который уже раз среди птиц возникло замешательство. Горм спас ситуацию, идентифицировав сплющенный желтый морщинистый пузырь, уныло затерявшийся между торчавшими из челюстей в стороны и затем загибавшимися под прямым углом друг навстречу другу страшными зубами Тудытя, и сказав:

– А, ядрена рыба, да это мышь! То есть я хотел сказать наоборот, но вы все равно ни фига не понимаете. А ну давай ее сюда!

Многострадальный ундук древесный сушеный исчез в одном из Гормовых поясных мешков.

– Спасибо, как говорится, за добрый хобот, но на четверых этого маловато, друзья. Еще пожрать у вас есть?

Да что ты! С моей-то комплекцией? Зачем – я их просто перед допросом держу по паре суток в коридоре, а конвой спать не дает и в туалет не пускает. Помнишь того студента, которому на дыбе руку оторвали? У меня такие через полсуток готовы подписать что угодно. Нет, пива много пьют. Уж не там, где ты его берешь. Разве только спирт? Извини, извини. Кстати, есть тут для твоих мочалок контрабандный товарец. Да не лапай, порвешь!

Синтетика, редкая вещь. Зачем прозрачный? Ой, уморил! Ладно, кажись, ведут кого…

Дело нумер шастнадцать-тридцять два. Уличен в хранении мотоцикла. Указ восемьдесят пять, приложение три. Подсудимый! От имени народа я совмещаю функции обвинения и защиты и вершу суд беспристрастный и справедливый. Что вы имеете сказать в свое оправдание? Все, все, достаточно. Расстрелять! Следующий!

На повороте погас свет

И скрючились черные когти дверей,

И мне хотелось крикнуть «Скорей!»,

Но нет.

Холодные спутники теней своих,

Они приходили и ложились на стол,

И голые ноги свисали из них

На кафельный пол.[19]

«За что?»

«За то!»

Крепка моя вера —

Пусть срок мой настал,

И ваш час пробьет, палачи.

Хорошим манерам

Сошедший со скал

Сумеет вас всех научить.

«Меня этапируют в политический лагерь Ояявик. Передайте жене, Нунлигран, Четвертый проспект двадцатилетия десятого юбилея победы…»

Жена погорюет, выйдет за другого,

Выйдет за другого, забудет про меня,

Жалко только волюшки

Во широком полюшке,

Матери-старушки да железного коня…

Выцарапав на бетонной стене не больно-то складный стих, коренастый детина с маской запекшейся крови на лице сел на нары рядом со своим тощим сокамерником и спросил:

– Фа фто попалфя?

– Указ восемьдесят пять, дополнение четыре, – отвечал тот сквозь слезы. – Я так хорошо держался. Месяц не могли заставить никого оговорить. Током пытали, не кормили – все выдержал…

– Так не вой. Молодеф – умреф ф фифтой фовефтью, это нынфе редко кому удаетфя.

– Нет, я погубил девятнадцать человек. Они взяли мою девушку. Сказали: не выдашь сообщников по шпионской организации – изнасилуем всем отделом, и я переписал всех друзей, а потом они…

– Фпион, а на понт береффя, как придурок. А девуфку тебе надо было убить фамому, табуреткой, префф-папье – у ниф ф кабинетаф ффегда подходяффая вефф найдетфя. Фто ф ф тобой делать… Ты вой потифе, а? Я пофплю.

Поспать коренастому не удалось. Завизжали петли, открылась дверь, один охранник вошел в камеру, другой с карабином остался снаружи.

– На выход.

После довольно длинного пути по коридорам детина спросил у солдата, шедшего впереди:

– Фто не ф подвал?

– Там вашего брата уже столько навалено – крючники не успевают оттаскивать, так что придется тебе, дружок, отдыхать на городской свалке.

– Офтряк…

Во дворе грела мотор машина. Около нее стоял пожилой мужчина с двумя широкими полосами на воротнике кителя и мальчишка-курсант.

– Твоя практика окончена. Но есть два испытания, через которые должен пройти каждый, кто хочет проверить, достоин ли он служить делу народа, хоть их и нет в программе. Тот, кто отдает себя общему делу, должен отдать себя целиком, без остатка. Никакие ложные идеи и предрассудки не должны стоять между тобой и твоим долгом перед народом. Ты – каюгун в руке народа. Ты не принадлежишь себе. Приказ – вот что выше всех заповедей и устоев для тебя.

Не думай о том, плох ты или хорош, когда выполняешь его, думай только, чтобы он был выполнен. Никакой поступок не низок, если совершен именем народа. Ты дал ложную клятву и обесчестил девицу. Чувствуешь ли ты себя лжецом и насильником?

– Никак нет!

– Почему?

– Я действовал именем народа!

– Молодец! Ты прошел испытание низостью. Пройди теперь и испытание кровью.

Водитель отвезет этих людей на свалку. Там ты расстреляешь их. Не забудь потом снять наручники. Понял приказ?

– Так точно! Первое испытание было приятнее, но я справлюсь и со вторым.

– Разговорчики, – ухмыльнувшись, сказал пожилой мужчина. – Исполняй приказ!

– Есть! – практикант скрестил в уставном приветствии сжатые в кулаки руки и сел в машину. За ним впихнули приговоренных, потом сели один из охранников, захлопнув заднюю дверь. Шофер бодро взял с места и, лихо промчавшись мимо ворот, выехал на шоссе.

Карие глаза практиканта затуманились.

– Спасибо тебе за первое задание, дантист. Правда, крепкая у твоей девки оказалась невинность, пришлось мне повозиться на благо наро…

Он не договорил. Замухрышка, взвизгнув бешеной крысой, обрушил свои скованные руки ему на голову.

– Уф ты! – Коренастый парень с нескрываемым удивлением двинул тазом, и сидевший рядом охранник вылетел на шоссе – задняя дверь, защемившая при посадке ремень карабина, оказалась неплотно закрытой.

Второй охранник успел дотянуться до спускового крючка, забыв про предохранитель, за что расплатился сломанным пальцем. Впрочем, палец беспокоил его недолго, потому что вскоре он оказался лежащим на обочине шоссе с пробитой наручниками коренастого детины головой. Детина вытащил из нагрудного кармана курсанта ключи на кольце, отпер наручники замухрышки, дал ключи ему, дождался, пока тот отпер его наручники, по-хозяйски подобрал с пола карабин и протянул замухрышке руку.

– Я Мыгак, тангит.

– Я Кумахлят, учился на зубного врача.

– Как кфтати. Не люблю вафего брата, но так отомфтить фа любимую мофет тофко фвой. У этой фтуки феркало фаднего вида ефть?

– Разбито.

– Это хорофо.

Машина затормозила. Лязгнула передняя дверь, проскрипели шаги, в проеме двери показалась усатая физиономия шофера, вытянулась и исчезла в кровавом всплеске. Труп с разнесенным пулей черепом свалился на штабель скелетоподобных тел, видимо, привезенных на свалку из какого-то учреждения социального обеспечения. Коренастый поставил карабин на предохранитель, кинул его замухрышке, еще раз пошарил по карманам курсанта, вынул пистолет, вытолкнул тело из машины, вылез сам, несколько раз ударил распростертого покойника ногой в пах, и полез на место водителя.

– И куда мы?

– В горы, куда ф нам еффе, горемыкам!

После возмутительной и не поддающейся описанию дележки дары птиц были сожраны собаками и Гормом. Кукылину достался сушеный ундук, от которого его стошнило.

Поковыряв в зубах медной щетинкой, выдранной из щетки для очесывания собак, Горм сказал:

– Добрый харч, но боюсь, что лучше мне не пытаться узнать, что я только что захавал и как оно было приготовлено. Фенрир, расскажи-ка мне лучше, что ты понял в их компьютере за время моей еды.

– Ты рискуешь расстроить себе переваривание поименованной еды, но ладно – охота пуще неволи. Слушай. Знакомо тебе понятие арифмометра?

– Кому?

– Кукылин, объясни этому хэкеру-недоучке, что такое арифмометр.

– Ммм… Арифмометром у нас называют механическое приспособление для счета, складывающее и вычитающее числа посредством зубчатых колес.

– Молодец, хороший мальчик, возьми с полки пирожок. А ну клади на место!

От этого можно заболеть насмерть, бери левый. Ты понял, пень рогатый?

– Короче, куркулятор!

– Ростом, и верно, не вышел, но по уму ты – чистый тролль. На фанерном звездолете нет компьютера в нашем понимании. То, что там стоит, не использует при работе электромагнитные излучения. Это механическое вычислительное устройство. Арифмометр. Достаточно сложный, за счет того, что шестерни, червяки, валы и прочее миниатюризованы до предела. Отдельные детали, возможно, просто молекулы неких сверхполимеров. Со мной он вряд ли потягается, с тобой разве что.

– Вот удружил. Ладно, клевещи дальше.

– Носители информации – барабаны. Единица или ноль информации обусловлены глубиной спиральной канавки. Считывающее устройство – тонкая игла.

– Ты думал об интерфейсе?

– Пользуясь твоим жизненным кредо, что мне думать? Он там предусмотрен, да не под наш, как говорится, разъем. Это шестиугольная пластина, утыканная тонюсенькими щупами. Чтобы соорудить устройство под пару, нужна как минимум мастерская твоего замка.

– И все?

– Можно бы попробовать силовое поле, но сколько потребуется маломощных генераторов и как их синхронизировать? Посадим робота за клавиши, виноват, за крючки.

– «Удаление гланд автогеном через задний проход, или Инженер из Железного Леса». Ты, Фенрир, был задуман как самообучающийся, а на поверку оказался саморазучивающийся – дуреешь с каждым днем.

– Это почему?

– Не знаю, так уж платы развелись. Если у тебя есть три генератора силового поля, ты можешь сгустить силовой жгут по нормали ких плоскости?

– Ну, это будет не жгут, а выброс конечной длины и погонной интенсивности. Диссипация все-таки.

– Длина выброса зависит от интенсивности?

– Не прикидывайся, что у тебя ума меньше, чем у тролля.

– Ты так и не допер, куда я гну? Смотри! – Горм стал рисовать на окне световым пером. – Время реакции на сигнал у их интерфейса наверняка порядочное – механизм все-таки. Значит, есть довольно приличный интервал, на котором он не отличит пульсирующее воздействие от постоянного. Берем три – три! – генератора. Задаем сетку на плоскости и частоту развертки, пробегаем сетку и в каждой ячейке втыкаем силовой жгут нужной интенсивности. Получается синтезированное силовое воздействие любой конфигурации.

– Ну ты ваще…

– Уж не корзинка с искусственными щенками, – Горм вылетел из кресла и, оттолкнувшись ногой от потолка, переместился к проему, отдедявшему шахту от второй каюты. Там Кукылин сидел у монитора, решая задачки по физике.

– Ну что ты долбишь все подряд? Я даю дюжину задач, чтобы ты мог выбрать пару наиболее для тебя, бродяги, интересных.

– Извини, я не знал.

– А какого рожна ты опять извиняешься, как последний мерзавец? Ради счастья быть избавленным от душного обхвата твоей вежливости, я не побрезговал даже сомнительной честью побрататься с тобой, и неужто все это зря?

– Слушай, что ты на меня бросаешься, как вампир на кровяную колбасу? Сам ничего не сказал, а я сначала решай все подряд, а потом слушай твои вопли!

– Ну вот, сразу бы так. Хорош учить. Я сейчас пойду разберусь с интерфейсом, а то Фенрир там, похоже, совсем спятил, а ты смотри фильму.

Попробуй без перевода.

Горм подлетел к длинному ящику с дисками, выбрал один в наиболее обшарпанном футляре и, вытряхнув его в дисковод, уплыл в шахту, попутно прихватив с собой мирно спавших в воздухе собак – Мидира за ногу, Фуамнах за хвост.

Переборка между шахтой и каютой, закрывшись, заглушила звуки перебранки. Пропели что-то бессмысленно-мужественное электронные фанфары, которые даже глухой от рождения тролль-идиот не принял бы за настоящие, и перед Кукылином яркими до ядовитости красками зажегся куб экрана.

Тисненой черной кожи сапоги с множеством заклепок, блях и висюлек широко ступали по пронзительно зеленой траве. Камера скользила над самой землей, потом повернулась вверх, показав сине-фиолетовое небо с висевшим почти в зените не то островом, не то кораблем, и закованную в чешуйчатую броню фигуру шагавшего. Размотался в воздухе веревочный трап, и рыцарь в черных сапогах со слегка стоптанными внутрь узкими каблуками ловко поднялся по узким металлическим ступеням.

Последовал темный кадр, на котором мог бы разглядеть что-либо только наделенный зрением в ближнем инфракрасном диапазоне уроженец Метрополии.

Низкий, скрипучий голос произнес:

– Высоко будет нести меня сегодня вечером Змей! Я буду им править!

– Как смог ты построить такой большой и красивый корабль, о Эрлинг сын Скьяльга? – спросил другой голос, тоже низкий, но глухой.

– Отец передал мне тайну, и не позднее чем этой ночью она принесет мне славу и власть или славу и гибель. Собирайте войско, ярлы.

Экран посветлел. Над холмами, поросшими редким лесом, плыли многокорпусные аэростаты с хищно вытянутыми наглухо закрытыми деревянными гондолами. На некоторых громоздились в несколько ярусов паруса с изображениями богов и чудовищ (было бы мудрено разобрать, кто именно боги, а кто чудовища), другие загребали воздух винтами, решетчатые каркасы которых просвечивали сквозь тканевую обшивку. За аэростатами следовал летающий остров, влекомый шедшими напролом через лесную поросль огромными зверями, спины которых покрывали костные чешуи в человеческий рост. Тонкие канаты соединяли массивные и, видимо, страшно тяжелые кованые нагрудники на зверях с узкой щелью в торчавшем из аэростатных пузырей клювообразном медном выступе, увенчанном змеиной головой.

Через весь экран провалами в бесконечную даль зазияли угловатые знаки рун: «Барабаны судьбы, часть вторая».

Из-за зеленых холмов показалась крутая скала. На ее вершине среди зубчатых стен и башен происходило непонятное шевеление.

Более крупный план показал сновавших по стенам людей, готовивших к взлету воздушные шары. Шары наполнялись газом и медленно всплывали в воздух. Вражеский воздушный флот тучей окружал скалу.

Рыцарь в чешуйчатой броне и черных сапогах стоял на медном носу летающего острова. Оператор дал наплыв на его свирепое темное лицо, обрамленное рыжей короткой бородой и гривой развевавшихся на ветру седых волос. В синих глазах читалась кровожадная радость предвкушения битвы.

– Похоже, битвы в воздухе не избежать, – обратился к Эрлингу сыну Скьяльга человек в железном рогатом шлеме.

– Да. Быть кровавому дождю и граду из отрубленных голов. Выводите корабли в одну линию и связывайте их, – приказал тот.

– Тогда нос Великого Змея сильно выдвинется за общий строй – ведь он самый большой. И плохо придется тем, кто будет оборонять нос.

– Да. Ты возглавишь их.

Неожиданно носы Эрлинга сына Скьяльга и его собеседника втянулись внутрь их черепов, ближний и дальний борта Великого Змея поменялись местами, а в небе открылась дыра, через которую виднелись медленно двигавшиеся механизмы и быстро сновавшие крылатые многорукие уроды с красными глазами. Экран сложился в плоскую картинку одного из внутренних помещений фанерного звездолета.

– Хорош проклажаться, – с обычной своей последовательностью сказал Горм, чья внушительная задняя часть, торчавшая из недр чего-то, была единственным элементом зрелища, на котором хоть как-то мог отдохнуть глаз. – Забрось в шлюз двух шестируких и перекинь управление на Фенрира.

– Охохо, – Кукылин отстегнулся от кресла. – Ну что б ты без меня делал.

– Снимал штаны и бегал. Куда рыло задрал, криводрист?

Красноглазый звездолетчик, попытавшийся вынуть из кармашка на левой икре Горма кинжал-плоскогубцы, увернулся от пинка, клюнул Горма в пятку и упорхнул.

Горм полез за гайковерткой. Полетели мелкие детали, им вслед выплыл распотрошенный висячий замок.

– Что хоть ты делаешь?

– Ломаю защиту, – был ответ.

Из развороченной операционной системы сочилась смазка. Маразм крепчал.

Повиснув на прямоугольном потюхе вокруг плававшей в центре сторожки туши удота глистобрюхого, заживо нафаршированного острицей деликатесной, ночные сторожа уже день напролет бранились, изредка сбивая накал спора едой.

– Это я говорю вам, птицы! Брать в союзники это чудовище – лучше уж всем попрыгать в реактор! Мало того, что у него всего четыре лапы и нет крыльев – он однополый! Это какое-то биологическое извращение, вид неполноценных существ! – не унимался Клюп.

– А по-моему, однополость экономичнее гермафродитизма, – рассуждал Попеньку, – хоть каждый из нас уже двупол, хоту все равно нужен насолот, а насолоту хот. От себя детей не родишь! А ему это как позавтракать!

– Нет, птица! Чтобы родить детей, ему нужна самка, как тебе хот, а сам он, естественно, самец, как ты – насолот, – попробовал объяснить Тудыть.

– А в чем тогда разница?

– Сойдясь с хотом, ты отложишь мешки от него, а он от тебя, верно? А он ничего не родит от самки, только самка от него, и сразу готового детеныша!

А детеныш будет самец или самка?

Как придется.

– Вот ужас! Так если в каком-нибудь поколении родятся одни самцы или одни самки, весь вид может вымереть!

– Вы о другом подумайте, птицы! – Тудыть воспарил над полусъеденным удотом. – Какими мы ему кажемся…

Все замолчали, потом кто-то сказал:

– Да-а…

– Когда он рассказал мне все это, я только и смог подумать: «Хотел бы я видеть ту самку…» Так у него и изображение нашлось, – продолжал Тудыть.

– И как?

– Такая же отрава, только прямо на рыле, вокруг пасти, шерсть не растет. Я о другом! Он не виноват, что не родился птицей, но голова у него даром что приплюснутая, а работает ненамного хуже наших. Двойной, постиг ли ты его речь?

– Кое в чем.

– А он уже владеет нашей, хоть она и сложнее его кваканья, не говоря уже о том, что ему приходится использовать специальный прибор, чтобы говорить.

– Так он еще и нем?

– Напротив, очень разговорчив, хоть речения его порой темны. Я уяснил, что он предлагает нам некоторое действие.

– Посадка на тело, видимое над нами? Ужель сами мы не решились бы?

– Неведомо. Однако он будет полезен – вверху живущие ему сродни.

– А выживем ли мы вверху?

– В его челноке дышится неплохо, к тому ж верхнее тело едва наделено тяготением, чтобы удержать атмосферу. И сумеем воспарить – в том он уверял.

– Нет у меня веры исчадию! – возопил Клюп.

– Неизвестное зло лучше ли известного? – сказал проснувшийся Хрябет, хранитель стручьев, и вновь уснул.

– Скажи ты, Двойной! – Тудыть закутался в свои крылья.

– Любая, даже сомнительная, надежда лучше верной смерти! – Двойной свирепым взглядом обвел птиц. – «Крюх прародителя» рассыпается на глазах. Зреет бунт. Корабль обречен.

– Он безобразен, но смышлен. И действие, им предлагаемое, не есть ли благая Цель, предначертанная предками? Прекратить войну, в содружестве с иными существами возродить разоренный мир, построить космопорт и отправкой первого корабля помочь выполнить священный обет мести, более древний, чем Старый Пупыр Договорной Ботвы?

– А не лучше ли не войну прекратить, а извести тех тварей, что злы настолько, что даже себе подобных убивают? Я, конечно, понимаю, что они не виноваты – все проклятая природа – в одно поколение родится меньше самцов, и все самки воюют за них, в другое – наоборот, но можно ли иметь дело с такими ущербными существами?

– Одно такое ущербное существо уже спасло нам жизнь своим появлением и тут же подарило нам ее вторично, когда не ответило на твою пальбу, – ответил Клюпу Двойной. – Я верю в мудрость предков, намеренно поставивших нас перед этим выбором.

– Эй, Тудыть! – вновь проснулся Хрябет. – Раз съеден удот, пусть будет съеден и утод! Вели подать!

«Утсилик – город ясного неба» – значилось на рекламном плакате, стоявшем на обочине шоссе, по которому давно уже не проносились легковые автомобили и автобусы с богатыми курортниками. За щитом шоссе обрывалось. На дне почти высохшей реки лежал полускрытый наносным грунтом остов моста. За рекой вздымались к пропыленному небу утесы домов, способные вселить ужас в сердце неробкого странника. Поговаривали о чудовище, через несколько десятков лет после первого удара народившемся в погубленном радиацией целебном озере Санлук, что оно будто бы проникло в канализацию и сеть метро под городом и полностью подчинило его себе. Во всяком случае, в Утсилике и верно никто не жил, несмотря на сохранность зданий и близость сносной воды, а отважный Тагигак, грабитель мертвых городов, как-то сунувшийся в Утсилик, чуть не погиб в объятиях страшного синего щупальца, пытавшегося затащить его в платный подземный туалет.

Поэтому мужики, осмелившиеся обрабатывать землю ближе, чем в пятнадцати лигах от городских строений, считались самыми что ни на есть отчаянными, а про старуху Кутвеун, жившую с тремя дочерьми и пятью их мужьями на стоявшем посреди реки пароходе, ходил упорный слух, что она людоедка и что глаз у нее дурной.

И когда старуха, зайдя как-то холодным летним вечером в деревенский трактир, вместо платы за выпивку и угощение предложила рассказать историю, трактирщик, подумав, согласился – не со страху, а так, из неохоты связываться.

Прочистив после еды мозги доброй кружкой подогретого пива, старуха утерлась фартуком и начала:

– Вы, люди добрые, слыхали верно, про Кукылина, что был старшим сыном его милости Кошкли? Ну так вот что я вам скажу. Позапрошлым утром сижу я в рубке своего корабля, а время раннее – едва-едва рассветает. Сон ко мне, как стара стала, под утро совсем нейдет. И слышу – мотор. Ну, думаю, не иначе кто-то едет по руслу в усадьбу Кошкли. Точно, броневик. Гербы княжеские. Остановились у корабля, и ну кричать в мегафон: «Эй, есть кто?» А сами пушку на рубку наводят. «Есть», кричу, «есть, не стреляй, добрый человек.» Тут и зятья в рубку набежали, кто с ружьем, а кто и с вилами. А с броневика кричат: «Эй, мужики, чьи вы, и подать его светлости агии Камыснапа шоферу воды для радиатора!» Пошла я со старшим зятем и с полведром воды к броневику, и вижу – рядом с шофером сидит старый Сягуягниту, оружейный мастер его милости Кошкли, что с молодым Кошкли на войну пошел. Узнал меня. «А ты все такая же, старуха, разве только грязней стала,» говорит. Ну, слово за слово, рассказал, что приключилось с Кукылином.

– И что же приключилось? – спросил кто-то из посетителей трактира, гревшихся у огня.

– Вот в этом, добрый человек, и вся, скажу я, суть. Нет больше Кукылина, и душу свою он погубил за сто золотых и ящик тушенки!

– Ого! Мне бы кто столько добра за мою отвалил! Как же это у него вышло?

– Да вызвался с Пупихтукаком биться, и тот его уволок! – старуха выдержала эффектную паузу, хлебнула пива и продолжила бы, не пройдись по окнам пулеметная очередь.

Сквозь треск падавших на пол горшков и вопли посетителей с улицы донеслись рев предельно изношенного газотурбинного двигателя и лязг траков. Народ бросился врассыпную.

У трактира остановился танк с грубо намалеванной на башне баронской короной. Из башенного люка вылез человек наводящей ужас наружности – лысый, безбровый, безусый, голый по пояс, горбатый, татуированный в три краски и с пулеметом в руках. Он спрыгнул с брони, сорвал прикрывавшую вход в трактир циновку и переступил через порог. К этому моменту в помещении оставались только трактирщик, помятая в давке и упавшая под стол старуха и человек, гревшийся у огня.

– Эй, ты! – короткой очередью по стойке лысый дал понять, что имеет в виду трактирщика. – Две бочки спирта для танка, стакан для меня и лучшего угощения для его светлости добродетельного барона Накасюналюка! А ты, мужик, катись отсюда!

– Не воняй, горбатый, – отозвался сидевший у очага, показывая лысому гранату, которую держал в правой руке. – Уж сколько лет ты живешь, и с каждым годом все сильнее воняешь, а когда подохнешь, завоняешь и того хуже.

– Что? – лысый в полном замешательстве направлял ствол пулемета то в потолок, то в пол.

– Мне надо говорить с твоим хозяином. Это так же верно, как то, что тебя, горбатый, зовут Ныгфукак.

– А ты кто?

– Не твоего ума дело, лысый. Зови хозяина.

– Ну я тебе ужо попомню, – пообещал татуированный и вышел. Он появился вновь вместе с дородным мужчиной располагающей наружности, который, едва обвыкнув в темноте, с криком: «Эй, бабка, лови!» из пистолета застрелил старуху Кутвеун. Сев за стол и поставив ноги на ее труп, он сказал:

– Доброй еды, Кагуннак.

– Доброй еды, твоя светлость. Зря ты убил старуху – она не дорассказала одну историю.

– Я не виноват, что эта скотина трактирщик не принес скамеечку для ног. И потом, мне сейчас не до историй, мне срочно нужно золото или платина.

– Если бы ты изредка удосуживался слушать истории, может быть, не нуждался бы так.

– Довольно. Что у тебя за дело?

– Ограбим усадьбу Кошкли!

– Вот еще! Они мне должне сорок золотых, а там всего добра золотых на пять!

– Вот сорок золотых ты и отдашь мне за совет. И старшую Кошкли впридачу.

Князь Камыснап на днях прислал в усадьбу броневик с золотом и консервами.

– С какой радости? – барон дождался, пока раб трактирщика принес корзину с двумя бутылками вина, жареной кошкой и овощами, и застрелил раба.

– Дело княжеское. Кстати, Кукылин накрылся.

– Вот это приятно. Подсаживайся, поедим, подожжем трактир и едем грабить.

Двойной покрепче схватил потюх, продел когти передних и задних лап в петли рулевых тросов и свесил голову в смотровую полусферу. Тонко визжал моторчик гиростабилизированной платформы, ровно стучали двигатели, слегка подрагивали стрелки манометров.

– Куды! Совой! Бросай! Черепов! – вызвал он.

– Двойной! – почти одновременно откликнулись родичи.

Тудыть в последний раз перед запуском заговорил с челноком:

– Двойной! Даю отсчет: голова, крылья, ноги, хвост! Пошел, птенчик!

Клешня «Крюха прародителя» мощным движением послала «Визг» к тучам планеты Лысое Варенье. Двойной услышал предстартовый отсчет второго челнока, потом голоса с «Крюха прародителя» затихли в отдалении. Винты вращались вхолостую, замедление не чувствовалось.

– Двойной! Куды! Бросай! Черепов! Как жизнь, птицы? – синтезированный радиоголос Горма был, как всегда, низким и гудящим, как гонг.

– Горм! Тебе бы так жить, как я! – наперебой заорали родичи.

Двойной представил себе их высунутые чешуйчатые языки и разинутые пасти с кривыми зубами, разинул пасть и высунул длинный чешуйчатый язык. По праву ночного сторожа он ответил на вызов последним:

– Эх, Горм! Жизнь наша что чайник: бока блестят, да нос раздвоен! Где ты?

– Обернись.

Приплюснутая туша Фенрира, смутно проглядывавшая сквозь силовую броню, висела точно позади «Визга».

– Для вас посадка будет трудной – атмосфера здесь разрежена. Напоминаю еще раз – держаться за мной на расстоянии дюжины корпусов, при случайном касании воды немедленно ставить винты в флюгерное положение. Птички!

Фенрир обогнал «Визг-1» и «Визг» и зажег сигнальные огни.

Вскоре три аппарата вынырнули из облачного слоя в непосредственной близости от поверхности. Рев ракетных движителей Фенрира накладывался на глухое гудение многолопастных пропеллеров в хвостовых частях спаренных китообразных корпусов челноков. Яркая оранжевая краска, покрывавшая их обшивку, в запыленной атмосфере пятой планеты приобрела неизъяснимо паскудный оттенок. Экипажи теснились в похожих на консервные банки внутренних помещениях, впившись когтями средних лап в потюхи, пилоты дергали за тросы, поворачивавшие воздушные рули и носовые управляющие плоскости.

Горм сидел в кресле, положив руки на массивное навершие ключа, вырезанное в виде пары предающихся любви драконов. Кукылин наблюдал за его действиями из каюты через объем монитора.

Сквозь проносившиеся в окнах просветы мглистой дымки виднелась сморщенная дряблыми волнами грязная ширь океана. Полет давно уже шел на дозвуке, и Горму приходилось изрядно трудиться, чтобы двигателями и изменением формы силовых щитов поддерживать равновесие. Неуклюжие посадочные челноки птиц предназначались для посадки на планету с гораздо более плотной атмосферой, но относительно маленькое ускорение свободного падения позволяло кургузым саблевидным крылышкам поддерживать подвешенные к ним снизу тяжелые корпуса «Визга» и «Визга-1».

Фенрир летел в локте над водой, силовым щитом дробя гребни волн. Зона видимости была безнравственно узкой – сразу над окнами начинался туман.

Внезапно в опасной близости от передней кромки из воды поднялась темная масса. Горм не успел отреагировать, но Фенрир смел препятствие противометеоритной ракетой, на мгновение выключив силовой щит. Куски твари, решившей поохотиться на необычно крупную летучую рыбу, долго еще падали в воду.

«Визги» скользили чуть поодаль, не касаясь воды. Эффект экрана помогал им двигаться в воздухе со скоростью птичьего полета. Гондола полезной нагрузки «Визга» на мгновение сдвинулась назад, выползая из-под крыла, и из декомпрессированного еще на «Крюхе прародителя» кубрика выпорхнули Йего Бросай и Йего Черепов. Шерстистые крылья огромного размаха, приспособленные к впятеро большей гравитации, легко несли их обтекаемые тела, покрытые костяной броней, когти крепко сжимали огнеметы, взгляды теменных глаз, чувствительных к инфракрасным лучам, зорко проникали сквозь туман.

Волны стали круче. Приближалась отмель или остров.

– Здесь самое зверье и начнется, – обратился Горм к Кукылину. – Глубина кончилась, поэтому они будут торчать из воды. Кстати, что за скотина нас чуть не сзямала?

– Спроси что полегче.

– А еще абориген! Что пять дней назад взорвалось в его родной атмосфере, он не знает… Кто живет в его родном, любимом, можно сказать, море… Рыцарь, фигыцарь… – пробурчал себе под нос Горм, машинально уклоняясь от столкновения с перепончатой лапой, местами усаженной присосками, попытавшейся поймать Фенрира на лету.

– Легче на поворотах, ты, почетный член поросенка с кашей! – Фенриру маневр показался неизящным. – Мне теперь эту соль два часа с себя соскребать.

– Тебе больше нравится кишки с себя соскребать, что ли?

– Кишки у тебя в штанах. Держи правее, идиот!

Немыслимых размеров пасть захлопнулась на расстоянии вытянутой руки от левого края головного отсека.

Черепов и Бросай отстали от «Визга» и занимались тем, что дразнили морского зверя, всплывшего к поверхности и бестолково махавшего хлыстообразными щупальцами. Черепов пикировал ему на голову, в последний момент перед столкновением сворачивая, а порхавший над самыми гребнями волн Бросай, оказываясь над разинутым в ожидании Черепова хлебалом, толстой струей гадил в него на лету. Так обалдевшие от совершенно новой и где-то бодрящей обстановки Йего забавлялись, пока Бросай не иссяк.

Тем временем Фенрир, «Визг» и «Визг-1» влетели в залив с относительно спокойной водой. Посередине залива стоял допотопный морской корабль, оплетенный множеством сухих волосатых стеблей. Стебли завершались раздвоенными штопорами. Некоторые штопоры все еще впивались в глазницы черепов, вместе с другими костями и ошметками одежды валявшихся на палубе.

– Горм! Слышишь меня!

– Бросай! Ты, что ль?

– Я. Я над вами. Почему здесь берег так кругло вырезан? Это порт?

– Это кратер, птица. Здесь, похоже, был порт, но его разнесли в пыль.

– Тогда почему посередине стоит корабль? Или это не корабль?

– Спроси что полегче, – пробормотал Горм себе под нос. Птица, фигыца… Нам на берег бы вылезти сперва…

Берег был довольно крутым и рыхлым на вид, но самое удивительное, что в шлак, оставшийся после взрыва, было врыто несколько остовов судов. Порт явно продолжал существовать некоторое время и после бомбардировки.

Прикинув свою скорость, Двойной решился на выполнение рискованного посадочного маневра. Дернув клювом за рычаг выпуска шасси, он освободил от фиксаторов тормозной якорь-парашют на тросе из углеродного волокна и шесть ног-схватов – по три на каждом корпусе. Якорь зацепился за борт едва выступавшей из шлака посудины, начал разматываться трос, передавая энергию движения «Визга» свитому из свинцово-кремниевой композитной ленты маховику.

Но ветхая обшивка судна не выдержала нагрузки, якорь сорвался, унося в лапах здоровый кусок фальшборта, и «Визг», с грохотом и скрежетом пропахав шлак пропеллерами, ткнулся в поверхность планеты Лысое Варенье, подпрыгнул и остановился, глубоко зарывшись носом. Два посадочных схвата из четырех отвалились, гондола полезной нагрузки сорвалась с одной из направляющих.

«Визг-1» почти остановился в воздухе над местом аварии, одновременно со сбросом якоря реверсировав винты и отклоняя специальной выдвижной плоскостью часть воздушного потока вниз, выпустил схваты и упал на грунт с высоты двух Гормовых ростов. Схваты погасили удар.

Наблюдая маразматические сцены посадки птичьих челноков, Горм сам едва не врезался в берег, но окрик Фенрира напомнил ему о необходимости выпустить шасси и сбавить тягу. Фенрир тяжело выполз из воды и увяз, не пройдя и дюжины локтей.

– Горм! Слышишь?

– Двойной! Сильно вас шмякнуло?

– Никто не ранен. Шасси разнесло, перекосило гондолу и заклинило потолок в моей кабине.

– Все лажа. Главное, маховики целы. Кукылин, пошли гулять!

– Я бы пока поостерегся.

– Дело хозяйское, а я схожу, вытащу Двойного. Вас, собачки, небось упрашивать не надо?

Пока вся честная компания одевалась, Кх Куды и Кх Совой грызли оторвавшийся лонжерон, намотавшийся на вал привода отката гондолы. Двойной от нечего делать достал коробочку с завтраком, высыпал козявок на стекло и по одной подбирал их языком, а Йего нашли на берегу какую-то падаль, проверили ее на радиоактивность, обмерили и стали думать, что с ней делать дальше.

– Ты смотри, какой мосел! Нет, ну как пахнет, а! У нас на «Крюхе» разве можно найти тушу, упревшую до такого состояния! Бывает, оставишь яйцо или лягушку протухать где-нибудь за стрехой, так едва она себя проявит, тотчас кто-нибудь унюхает и сожрет!

– Если ты это съешь, тебя самого скоро найдут по запаху. А ну убери лапы!

За возней птицы не заметили судна, которое приближалось к берегу странным извилистым курсом. Оно дошло почти до причала и остановилось.

Следом шло еще одно, по прямой и гораздо быстрее. На палубе его возились у короткоствольного орудия матросы, из заваленных назад труб валил жирный черный дым. Пройдя недалеко от обмотанного волосатыми стеблями корабля, судно вздрогнуло, словно наткнувшись на упругую преграду под водой. У борта забурлило, из водоворота поднялся корявый ствол, опутанный водорослями и обросший здоровенными раковинами. На верхушке ствола шевелились пять свернутых в спирали ветвей с щетинистыми клешнеобразными утолщениями на конце. Движения растения были неуверенными, плавными и вместе с тем чудовищно быстрыми. Спирали развернулись и, шаря в воздухе, потянулись к судну. Матросы спешно наводили пушку. Выстрел – и осколочный снаряд взорвался в непосредственной близости от орудия. Двое из орудийной прислуги упали. Ветвь, перебитая взрывом, свалилась на палубу, задавив наводчика.

Уцелевшие ветви скользили по палубе, хватая матросов и швыряя их в бурлившую воду у основания ствола. Предсмертные вопли вязли в неподвижной полосе воздуха, припертой густым туманом. Последняя ветвь подобрала с опустевшей палубы валявшуюся у орудия руку, оторванную вместе с плечом, бросила ее за борт и замерла над судном, потом тоже свернулась обратно в спираль. Ствол ушел под воду.

Из рубки первой посудины безмолвно наблюдали за событиями, пока бурление воды не прекратилось. Тогда на баке загрохотало: отдали якорь.

Из-под залатанного брезентового тента с несколькими окантованными дюралем прозрачными окошечками вышел человек в лохмотьях некогда зеленого плаща с капюшоном. Он неслышным шагом приблизился к стоявшей на корме гарпунной пушке, не спеша прицелился, проверил крепление линя и, дернув за спусковую колбаску, отскочил от орудия. Пламя брызнуло не столько из ствола, сколько из многочисленных щелей в казеннике. Тем не менее, гарпун долетел до второго судна и, пробив фальшборт, с глухим треском раскрыл лапы. Человек подобрал с палубы свернутый в бухту остаток линя и обкрутил пяток витков вокруг барабана лебедки. Застучал привод лебедки. Линь натянулся, и опустошенное нападением растения – людоеда судно сдвинулось с места.

Гарпунер стукнул костяшками пальцев по стеклу светового дюка в палубе. Крышка люка, визжа, откинулась, и из трюма поднялись четверо оборванцев. Держа в руках ножи, они прыгнули на подтянутое лебедкой судно и скрылись в его внутренних помещениях. Несколько приглушенных металлом выстрелов, два вопля, дым из труб перестал валить, и трое из нападавших снова показались на палубе, неся четвертого за ноги и за голову. Положив его на доски, они сняли с покойника сапоги, вынули из ветхих брюк ремень с ножнами и сбросили тело за борт. Оно пошло ко дну почти без всплеска. Тут же кожистый плавник рассек воду, и по ее поверхности расплылось кровавое пятно.

Единственным свидетелем происшествия оказался Фенрир. Остальные слышали шум, но не могли справиться с собственными проблемами – один из оторвавшихся схватов «Визга» ожил и корячился в опасной близости от кормовых рулей челнока. Интриллигатор Карманный, пилот «Визга-1», тоненько хрюкал от нетерпения, вися лапками кверху в своей кабинке – ему очень хотелось выйти и возглавить ловлю схвата, но выйти было уж слишком страшно.

Горм метался вокруг «Визга», увязая в шлаке и спотыкаясь о роботов и собак, и всякий раз, когда ему удавалось догнать схват, резак подло глох. Бросай и Черепов провели экспресс-анализ и, удовлетворившись его результатом, высасывали мозг из разгрызенных костей падали. Что до Кукылина, то он сидел у монитора и беседовал с Фенриром.

– Боюсь, что я обманул Горма. Легенды сильно преувеличили силу и могущество морских разбойников.

– Ничего, может, и с этими мерзавцами выйдет толк – они довольно изобретательны.

– Ничуть не изобретательнее сухопутных разбойников.

– Можно подумать, ты большой специалист по части сухопутного разбоя!

– Пожалуй, так оно и есть. Сказать правду, я не знаю ни одного сухопутного жителя, кто не был бы разбойником. Разве что монахи – те просто убийцы.

Тем временем четверка пиратов, пришвартовав оба судна к импровизированным причалам, двигалась туда, где Горм, Мидир и Фуамнах завершали битву со схватом. Разбойники косолапили, по щиколотки увязая в шлаке под тяжестью кривого вороненого ствола на неуклюжей сварной раме.

Поднявшись на гребень кратера, они опустили раму на грунт, трое залегли, а гарпунер навел безобразное орудие в сторону «Визга», дернул за разлохмаченную веревку, конец которой был продет в ухо рычага спускового механизма и примотан проволокой, и присел, прикрыв голову руками. Из недр орудия потекла тоненькая струйка дыма, потом ствол разлетелся на полосы и отвалился от станины, а вылетевшая из него ракета заставила наконец проклятый схват остановиться. Горма отбросило взрывной волной локтя на три, он приземлился на четвереньки, после чего ему на спину упали Фуамнах, здоровый кусок схвата и двигатель ракеты.

– Это что еще за гадские штуки? – третий раз в жизни Мидир произнес фразу из шести слов.

Разбойники побежали к челнокам.

Горм пошел им навстречу, потом остановился, стряхнул со спины все еще лежавшие поверх ранца обломки и встал на ноги.

– Ядрена кошка! Почему все, кого я встречаю на протяжении вот уже трех дней, вместо того, чтобы знакомиться, говорить о погоде, обсуждать цены на скобяные изделия и вообще вести себя как это принято у разумных существ, сразу бросаются уничтожать меня бомбами, ракетами, пулеметами и протонными ружьями? Сезон охоты на гормов открылся, что ль?

Ответом были три выстрела ему в грудь из автоматического пистолета.

Потом гарпунер выпустил по пуле в собак и принялся в недоумении вертеть в руках пистолет.

За спиной у Горма со скрипом осела на песок гондола «Визга». Перегрызя лонжерон, Совой и Куды вылезли на свежий воздух и расправили крылья. Куды попытался взлететь, но с непривычки потерял ориентацию и тяжело опустился на плечо Горма. Своим появлением птицы неожиданно обратили разбойников в бегство. Собаки, разгоряченные возней со схватом, обрадовались новой игре и пустились вдогонку, а из-за бугра, к которому устремились пираты, выползали обожравшиеся до полного довольства Йего. Черепов волок походную лабораторию, а Бросай никак не мог расстаться с особенно смачной тазовой костью. Увидев бегущих к нему людей, Черепов с короткого разбега поднялся в воздух и грозно спикировал им на головы, но из-за смещения желудка вследствие ускорения с ним приключился конфуз, в результате чего пираты оказались осыпаны потрохами тухлого тюленя, так что один из мерзавцев упал на колени в лужицу желудочного сока и истерически заплакал. Остальные изменили направление движения и, вновь подбежав к Горму и Кх, что-то закричали. Особенно громко кричал гарпунер, из руки которого Мидир выгрызал пистолет. То ли выговор пиратов отличался от материкового, то ли гнилой душ повредил их дикции, но Горм долго не мог врубиться в содержание их речей.

Наконец, до него дошло примерно следующее:

– Вампиры! Вампиры! Вампиры! Вампиры! Вампиры! Оборотни!

– А-а-а! Пусти руку, гад!

– Не убива-а-а-ай! Мы неча-а-а-а-яа-анно-о-о-о-о!

Горм сбросил тяжеленную тушу Куды с плеча, подал Мидиру знак вести себя прилично и, стараясь говорить возможно четче, произнес речь:

– Паршивцы, подонки, холуи, хамы, холопы, нахалы, недоношенные крысоежовые ублюдки и паскудные пожиратели кошачьей рвоты! Имей я настроение принять ваши щелчки за нападение, я удавил бы вас вашими кишками и бросил бы псам вашу печень! Бросайте оружие и стойте смирно!

Отключив внешний динамик, он справился у Кукылина:

– Как, ничего не наврал?

– Вообще-то нет, но несколько мягко.

– Да что я, грубиян, что ль? Сойдет.

Горм проследил за тем, как роботы собрали ножи и кастеты, подошел к гарпунеру и двумя пальцами ущемил его нос:

– Ты кто такой, босяк?

– Можешь скормить меня своим зверям, не скажу! – гнусаво завопил тот.

– Я тебе только что, можно сказать, жизнь спас, а ты поздороваться не хочешь. Нечестно выходит!

– Честь, ха-ха! Честь-лживая выдумка материковой сволочи, а мы в море!

В конце выкрика гнусавый тенор сорвался на режущий визг.

– Невменяем, – сказал Фенрир.

– Просто растерялся, – сказал Кукылин. – Перегрузка психики. Тряхни его.

Горм сгреб рукой бывший плащ, прикрывавший грудь гарпунера и энергично встряхнул. Пират упал на песок голый по пояс. Брезгливо отшвырнув остатки плаща, Горм подцепил разбойника за поясной ремень, оторвал его от грунта, взял в свободную руку ракетный пистолет, поднялся в воздух, перелетел через бугор у кромки воды и завис над бухтой. Медленно вращая гарпунера в горизонтальной плоскости, Горм попросил его не орать и в дальнейшем отвечать на все вопросы по существу и коротко. Пират захрипел и задрыгал ногами в знак согласия, и Горм начал беседу, сопровождая ее маневрами в воздухе:

– Имя!

– Аликаммик!

– Этот остров населен?

– Нет!

– Откуда пришло судно?

– С Путулика!

– Пиратский порт там?

– Да!

– Где этот остров?

– Сто восемь лиг к юго-западу!

– Очень хорошо. Наврал – уроню. Показывай, куда лететь. Бросай, Черепов, летим со мной! Ну что ты дрыгаешь ногами, сгусток предсмертного пота матереубийцы?

Горм и Йего нырнули в туман.

В этом упрятанном глубоко в скалу помещении издавна хранились и употреблялись спиртные напитки, что делало его весьма привлекательным убежищем на случай ядерной атаки. На вечно влажных стенах были выцарапаны изречения, которые Горм едва мог разобрать наполовину из-за заковыристости выражений, и картины, явно свидетельствовавшие о том, что пещера бывала и святилищем какого-то сильно фаллического культа.

За липким железным столом на железных же стульях сидели без одного полторы дюжины оборванцев. На столе стояло несколько здоровых бутылей, оплетенных ремнями из шкур морских животных, дымилось мясо в выщербленных блюдах и отсвечивала синим жженка, горевшая в редкой красоты серебряной ночной вазе. Карбидный фонарь, подвешенный под низким потолком, бросал резкие тени на заросшие клочковатой щетиной подбородки местного руководства.

Разговор не клеился.

– На хрена ты приволок к нам этот металлолом? – спрашивал у прислоненного в полуобморочном состоянии к стене гарпунера краснорожий безносый хмырь во главе стола. – Эй, ты, рогатый, подними забрало – поглядим, так ли ты страшен!

– Ладно. Штанов можете не спускать. Судя по вашему виду и запаху, вы всегда с этим опаздываете, – Горм нарочито медленным движением освободил фиксаторы и, сняв очки, отодвинул маску респиратора от лица. Тут же сидевший по левую руку от безносого мерзавец с плоской мордой, отливавшей медью, как начищенная сковорода, метнул Горму в лицо нож, до поры запрятанный в рукаве. Горм перехватил его в воздухе двумя пальцами за лезвие и послал обратно – «Извините, рефлекс.» Последовали хрип, бульканье, лязг падающего стула и громкий стук затылка трупа о каменный пол.

– Я чувствую, плохо видно, – Горм поманил пальцем фонарь. Тот со скрипом повернулся. – Теперь лучше, что ли? Дайте тому длинному хлебнуть – он оклемается. А ты, красавец, захлопни пасть или как это там у тебя называется.

– А я тебя уже видел. И этих красноглазых тоже. Пил тогда без просыпу двенадцать дней, и на тринадцатый увидел. Выпьем по этому случаю. Пей с нами, рогатый.

– Вы, что ль, капитаны пиратских кораблей?

– Мы, мы. Садись к столу, выпей. Ах, ты же кровь пьешь… Нацедить?

– Не грызи вены и вообще оставь труп товарища в покое. У меня есть одно предложение.

«Дай ты им выпить,» – шептал голос Кукылина из рогатого обруча. «У нас без двух-трех стартовых чашек ни одно дело не идет.»

Горм махнул рукой, сел за стол, придвинул к себе блюдо, вынул из ножен большой и малый кинжалы, прикинул дозу радиации и принялся за еду. Йего вспорхнули на край стола и тоже заработали челюстями. Черепов потянулся к бутыли, но Горм треснул его по клешне:

– Убери лапы!

– А что я?

– Это наркотик, птичка!

– С тобой всю жизнь проживешь, так на старости вспомнить будет нечего!

– Пень ты кривопоносный, а не птица! Тебе потенция твоя дорога?

– А, – Черепов схватил бутыль и впечатал ее в стену.

– Так что у тебя за предложение? – безносый уже изрядно оживился.

– Я мститель. Мой кровник находится в другой звездной системе. Мне нужен звездолет. Я не могу построить его в одиночку. Так что приходится заняться вашим гадюшником.

И намека на понимание не отразилось в мутных глазах слушателей. Горм тем не менее продолжал.

– Планета в ужасном состоянии. Народишко мрет, биосфера деградировала, воздух, сами понимаете, отравлен и запылен, на материке война. Возможность остановить вырождение для вас и начать строительство для меня – эту лажу прекратить. Вас, пиратов, боятся на суше. Меня тоже. Если мы объединим усилия и вступим на материк с хорошо подкрепленным призывом прекратить войну, нас послушают. Ваши жизни кончены, но у некоторых из вас могут быть дети, которые, может быть, заживут как следует. Все.

– А чем тебе наша жизнь не нравится? Спирт, рыба – закуска хорошая, работа по душе.

– А тем, что на побережьях, где много разбомбленных портов, уровень мутаций такой, что выживает один ребенок из десяти, да и тот вырастает в урода вроде тебя. На суше есть большие ненаселенные области, где радиоактивность меньше. И потом, понимал бы что в рыбе.

– Что ты нам настроение портишь! До смерти как-нибудь доживем, наливай!

Один из капитанов уже валялся рядом с покойником в корягу пьяный.

– Эй, я вам не хвост собачий предлагаю, а последнюю надежду спасти ваш же мир, – Горм чувствовал полную неуместность своих слов, но другие почему-то не вылись.

– Пусть его те спасают, кто ему хоть чем-то обязан!

– Что он говорит? – спросил Бросай.

– Фуфло. Черепов, ты видишь, что творит вино?

– Жуткое дело, Горм. Можно я клюну того толстого в глаз? Уж больно противно он орет.

– Если клюнешь, заорет еще противнее, – Опорожнив блюдо с мясом в один из своих поясных мешков, Горм встал и повернулся к выходу, но запнулся о стоявшего на четвереньках гарпунера. Пол был покрыт вонючей грязью. Горм встал, сорвал с гарпунера штаны и, кое-как обтерев руки, пошел к лестнице.

Йего запрыгали за ним. Черепов мимоходом клюнул-таки чью-то задницу, торчавшую из-под стола. Уход гостей так и остался бы незамеченным хозяевами, если б не прощальный выстрел из ракетного пистолета, испаривший фонарь.

– Обдристки, – бормотал Горм, развязывая парус, в который были запакованы охранники, стоявшие у входа в пещеру. – И ты, братец, тоже хорош: ах, морские-де разбойники, не знают страха и пощады!

– Сам виноват, – отозвался Кукылин. – Я не учил тебя так вести переговоры. Ничего, договоришься в следующий раз.

– Никаких разговоров с этим троллиным дерьмом! Нафиг мне такие союзники, которым все пофиг!

– Боюсь, лучше ты не сыщешь. На материке тоже преимущественно мразь, как ни стыдно мне это признать.

– Но, ежели по тебе судить, рыцари-то не все мразь?

– Но их осталось человек двести, и то все при дворах разных государей и враждуют друг с другом.

– А с другой стороны гор?

– Там, пожалуй, есть человек четыреста летчиков, но они все присягали Ратратрымыргу.

– Ну и что?

– Тебе они служить не будут.

– Брось, можно подумать, твой Ратрать… – Горм забыл следить за дыханием и запнулся. – Можно подумать, твой Трататать – это что-то серьезное.

– Куда уж серьезнее. Они пытают наших пленных и отправляют их на урановые рудники.

– И там все они умирают. Тогда откуда это известно?

– А своих солдат и летчиков, попавших к нам в плен, но сбежавших обратно, вешают на цепях вниз головами и сжигают живьем.

– Вранье.

– Я видел хронику.

– Подделка. Пропаганда. Я сам видел подпись на той газете, что валялась в твоем самолете под сиденьем: «Главная редакция пропаганды насилия». А ты не дрыгайся, жертва судебной медицины!

Последняя фраза была обращена к охраннику, первым вылезшему из паруса.

– Ладно, я еще пошатаюсь по этому городишку. Фенрир, что остальные пираты?

– Они так торопились убраться, что махнули через бухту напрямую, ну и…

– А. Птички?

– Работы на два дня.

– Эхехе…

Горм разглядывал открывавшийся вокруг пейзаж. Справа, за решетчатой дверью в полукруглом бетонном куполе, темнел спуск в подземелье, где остались один покойник, полторы дюжины без двух мертвецки пьяных капитанов пиратских кораблей, пребывавший уже по ту сторону маразма гарпунер Аликаммик и пяток насмерть перепуганных охранников. Поодаль от купола стояла кирпичная стена с провалами окон, за ней просматривались согнутые и разорванные взрывами конструкции портовых кранов. Чуть левее терялась в тумане полоска моря. Потом море заслоняли бывшие небоскребы, у подножия облепленные грязными халупами явно послевоенной постройки. Прямо впереди торчало мертвое дерево, первое увиденное Гормом на Кыфлявике, под ним валялся почерневший от времени и плохих условий хранения труп. Наконец, по левую руку более или менее уцелевшие дома покрывали уходивший в туман склон. Темнело. От лачуг доносились какие-то крики. Горм долго не мог взять в толк, какое действие могут сопровождать такие звуки, решил было посмотреть, но, послушав немного, понял, что предпочтительнее сразу пойти вверх по склону. Не прищелкивая очков, он побрел по выщербленной мостовой, осматривая лепившиеся друг к другу домишки.

– Дрянь был городок.

– Не знаю, не знаю. Я лучше сроду не видел, – откликнулся Бросай, семенивший рядом с Гормом.

Он препотешно перебирал короткими задними лапами, взмахами полусложенных крыльев удерживая свое длинное туловище под хитрым углом к вертикали. «Интересно, при родном пятикратном тяготении он тоже так выдрючивается?» – подумал Горм. Черепов с свистом пронесся над его головой и врезался в фонарный столб. Мостовая кончилась. Улочку перегородил вросший в грунт по самые оси сгоревших колес грузовичок. Поблизости валялись ржавый бензиновый меч и несколько обгорелых костей. Стало совсем темно. Горм обернулся посмотреть на город – много ли огней, но склон застлал густой, руки не разглядеть, туман, так что пришлось надвинуть очки.

В инфракрасном диапазоне кое-что проглядывало. Горм снова поплелся вверх, надеясь выйти из тумана, но вдруг что-то мягко, но тяжело толкнуло его в спину. Он не мог ни подняться, ни повернуть головы. «Что за зараза, ядрена кошка?» – подумал Горм, нашаривая рычаг продувки двигательной системы ранца. Ш-ш-шварк! Нечто исчезло так же мягко и бесшумно, как и появилось.

– Горм! Выручай!

Одновременно с криками туман озарился желто-оранжевыми вспышками.

Птицы стреляли из огнеметов. Во мгле проскользнула огромная тень, двигавшаяся не касаясь поверхности.

– Я иду! Кром! – Горм вытащил резак, включил двигатель и побежал на свет, без особой надежды кого-нибудь сокрушить крутя орудие перед собой. На втором или третьем взмахе резак с шипением распорол какую-то ткань. На голову Горму хлынул поток густой жидкости, вкусом напоминавшей смесь прокисшего сливочного сыра с протухшим супом из раков. Небо потемнело.

Туман рассеивался. Вытерев очки и отплевавшись, Горм увидел себя стоящим в луже неопределенной дряни перед стеной, в проеме которой сидели спина к спине Бросай и Черепов. Левое крыло Бросая свисало почти до земли, перепонка была разорвана, из краев разрыва сочилась кровь.

– Горм! Что это было-то?

– А я откуда знаю! Единственно успел заметить, что оно вроде парило над землей. С крылом что?

– Будто не видишь! Оно схватило меня на лету. Ужас! Челюсти у него были такие… Не как у нас, а свернутые набок. И глаза… Много глаз. Я стреляю, а они втягиваются, я стреляю, а они втягиваются, я стреляю, а они втягиваются!

– Спокойно. На-ка, от боли, – Горм впихнул в клюв Бросая капсулу и приподнял конец крыла. – Сейчас найдем укрытие, обработаем и зашьем.

«Что могло разорвать такую шкуру? Похоже, мы пока дешево отделались,» – подумал он.

Между тем мгла возвращалась. Посадив Бросая на плечо, Горм побежал к ближайшим воротам. Черепов с огнеметом прикрывал отступление. Почувствовав под собой пустоту, Горм откинул крышку люка и, нашаривая ногами ступени, поспешил вниз. Вспышки огнемета осветили рушащуюся под чудовищным напором извне стену, затем Черепов юркнул вслед за Гормом.

Наверху сыпались кирпичи и черепица, что-то с усилием скребло по полу, но скоро путешественники поняли, что в тесноте круто спускавшегося вниз хода они находятся в относительной безопасности, и решили спускаться. Через дюжину-другую ступеней ход повернул под прямым углом. За поворотом дорогу преградила высокая фигура в закрытом шлеме и с глухо рокотавшим дисковым мечом в руке.

– Ночь – неподходящее время для прогулок. До утра я беру вас под свою защиту, незнакомцы.

– Доброй еды, хозяин. Надеюсь, мы сможем отблагодарить вас за кров, – ответил Горм.

– Не стоит труда. Идите за мной.

– Никак не угомонишься! Может, хватит везде лезть? – некстати встрял Фенрир.

– Заткнись, утюг! Троллиному последышу не понять, что значит наконец встретить существо, которое не бросается сразу тебя убивать.

Хозяин провел Горма с Бросаем и Черепова по длинной сперва наклонной, потом горизонтальной галерее, заканчивавшейся относительно просторным залом с решетчатым полом. Высокий пошарил по стене рядом с проемом, нащупал и нажал кнопку. Завизжал электродвигатель, массивная дверь выкатиласть по рельсам из ниши в стене и изолировала зал от внешнего пространства.

– Рыцарь, вы можете снять респиратор. Здесь хороший воздух. У вас есть с собой лампа или другой огонь?

– Есть.

– Можете зажечь. Я порядочно не пользовался лампой и не помню, куда ее подевал.

– А темнота не мешает?

– Что вся наша жизнь, как не прозябание в вечном мраке?

– Те, внизу, у моря, так не думают.

– Да. Это по неведению, они просто не знают, что такое настоящая жизнь. А я, кажется, знаю. Зажгите, наконец, вашу лампу, рыцарь, омойтесь, оботрите пыль и проходите в следующий зал. Там я усажу вас на ложа, угощу пищей, выслушаю ваш рассказ и расскажу свой.

Свет инфракрасного фонарика в Гормовом шлеме озарил вентиль и шланг с разбрызгивателем.

Облившись водой и вытерев друг друга лежавшими в настенном ящичке бумажными полотенцами, Горм и птицы переместились в комнату со стеллажами по стенам и большой угловой лежанкой. Высокий снял с полки банку консервов и, порывшись в объемистом мешке, вынул шесть сухарей.

– Почему вы приютили нас, хозяин?

– По вашим лязгающим доспехам я узнал в вас рыцаря. Один из ваших спутников ранен, вы нуждаетесь в укрытии.

– Но вы рискуете, впуская нас троих в свой бункер.

– Что этот риск по сравнению с радостью оказать гостеприимство и встретить собеседника! Кто вы и кто ваши спутники, рыцарь? Они кажутся мне диковинными и непохожими на людей.

– Они и есть нелюди, но чтят гостеприимство.

– Я могу помочь раненому?

– Спасибо, я сам. Лучше расскажите пока свою историю, как обещали.

– Я хотел рассказать о жизни. О нашей жизни, что была когда-то. О жизни, что могла бы быть и сейчас.

Когда мой самолет сбили над морем рыцари Ратратрымырга, резиновую лодку со мной подобрал разбойничий корабль. Я пришелся по душе капитану и не один год проплавал с ним штурманом. Много повидал – абордажные бои, морских чудовищ, авианосец-призрак, пережил два атомных удара. Но ничто не заставило меня сожалеть о судьбе, пока я не увидел Торнрак, заклятый остров Книги Постыдных Откровений. Разбойники изредка заходят туда за пометом морских птиц.

– А зачем им помет? Им что, своего мало?

– Из него делается порох. Поднимите забрало, рыцарь.

– Вряд ли мое лицо вам понравится.

– Оставьте, я и сам не красавец.

Горм отстегнул очки, снял затыльник и с наслаждением повертел головой.

– Из всех местных жителей, кто видел меня с открытым лицом, вы самый хладнокровный.

– В ваших словах есть ошибка. Воды?

– Да, и если можно, тряпочку. Во, во, спасибо.

Горм, зашивавший крыло Бросая леской, пользуясь крючком с обломанной бородкой вместо иглы, влил воду Бросаю в клюв и вытер тряпочкой свой вспотевший нос.

– Мне надо на воздух, – вдруг решил Бросай.

– Спятил? – прошипел Черепов.

– Сейчас обделаюсь! – объяснил Бросай.

«Опять я капсулу перепутал,» – про себя подосадовал Горм.

– Я продолжу. Остров этот, расположение которого мало кто знает, лежит к юго-востоку отсюда, на самом экваторе. Книга Постыдных Откровений учит, что он проклят за то, что там люди некогда решили поравняться с небом. Торнрак невелик, сто лиг в окружности, и являет собой потухший вулкан. Вам ведомо, что такое вулкан, рыцарь?

– Гора огнедышащая, что ль?

– Да. Капитан послал меня во главе партии за пометом. Мы шли на двух шлюпках. Берега были круты и сплошь покрыты гнездами. Морские птицы сильнв и велики, напасть на их колонию в гнездовой сезон немыслимо. Но время было негнездовое, и все гнезда пустовали.

Отправив людей собирать помет, я полез вверх – заглянуть в кратер вулкана. Не пройдя и лиги, я достиг гребня. Предо мной была огромная чаша, наполненная туманом. Долго стоял я на ее краю, пока северный ветер не начал уносить туман и внутренность чаши не открылась. И я увидел.

Могучие и прекрасные, стояли, заслоняя друг друга, звездные галеры. Остроносые, бескрылые, с блестящей обшивкой. Они стояли там уже целые века, но, казалось, были готовы к взлету. Я насчитал штук сорок – от больших до самых маленьких, размером в четыре наших корабля.

Я не могу их толком описать – в нашем языке исчезли слова, относившиеся к звездным галерам. Я стоял и смотрел, пока два матроса из моей партии не поднялись за мной и не увели меня насильно. И там, на гребне, я понял, в какую бездну мы пали. Туда, откуда наши предки устремлялись за золотом звезд, мы ходим за дерьмом. Вы видели звезды, рыцарь?

– Приходилось.

– Значит, и вы уже очень немолоды. Уже пятьдесят лет, как не расходятся тучи. Нынешние молодые люди знают о звездах только понаслышке, а через поколение-два люди о них и вовсе забудут. А я стар. Я родился очень давно, но хотел бы родиться еще рашьше, когда мы летали к звездам. Мы потеряли больше, чем планету. Мы потеряли Вселенную. И никто из ныне живущих не понимает этого. Все мои друзья умерли. Уж много лет я один во мраке. Мне некому было рассказать, вот почему я был так рад, что встретил вас. Вот и все. Мой рассказ рассмешил вас?

– Нет. Вы хотите еще раз увидеть звезды?

– Это невозможно.

– Идемте со мной. Я прилетел сюда из космоса. Я хочу помочь вам и вашему миру.

– Как я сразу не понял? И речь, и другой звук лат, и ваши спутники. Поздно. Наш мир не увидит звезд.

С этими словами хозяин снял шлем, открыв обезображенное ожогами безглазое лицо со ртом, навсегда перекошенным в страшной кривой усмешке.

Горм налег на консервы.

«В долине слышал я рассказ…»

«В долине любят говорить.

Гляди – костер почти погас —

Где будем крыс варить?»

«Да говорят, что будто с гор…»

«Да много всякого в горах.

Ты б лучше нож травой протер —

Наводишь только страх.»

«Куда ж страшней – рога с аршин!»

«Вот-вот, и тут поразвелись.

Давай золу повороши —

Поди, ежи спеклись.»

«Да говорят тебе – слетел,

Огнем из задницы палит,

Туда, где Лысого надел,

За кратером, у плит.»

«Там Лысый, значит, сушит мох —

Он, гад, на плитах мох сушил, —

Едва со страху не издох

И кучу наложил.

Как так – рога поотрастят,

Когтищи чуть не до земли,

В железках с темени до пят,

А мразь не извели!

Когда б я эдак с гор сходил

Со страшной птицей на плече,

Живьем бы Лысого сварил

В евоной же моче!»

«Постой, рогатый, что слетел,

Он как, не бледен был с лица?»

«Да, Лысый сразу разглядел —

Навроде мертвеца.

Во рту клыки, крестом зрачки,

Глаза горят, как у кота,

Из плеч шипы, из ног крючки —

Такая страхота.»

«Бросай костер, хватай рюкзак,

Как мог я сразу не узнать!

Спустился с гор Пупихтукак,

И все должны бежать[20].»

– Итак, мой гениальный план, – Горм кинул кусок прихваченного у пиратов мяса Фуамнах. – Ты, Кукылин, собираешь под мои знамена всех могучих рыцарей по твою сторону гор, я разбираюсь с другой стороной, а Фенрир и роботы помогают птицам спускать экипаж с орбиты. Затем мы с трех сторон берем планету под контроль, война гаснет, мы помогаем вам, – Горм кинул кусок мяса Кукылину. – с дезактивацией, потом твои соотечественники при содействии птиц строят мне звездолет, и тут наши пути расходятся.

Исполнившись величия, Горм выхватил из поясного мешка кость и принялся ее грызть.

– Можно спросить тебя, в какое время ты рассчитываешь уложиться? – Кукылин подошел к Гормову креслу.

– Ырр, – ответил Горм.

– Что?

– Я говорю – спрашивай!

– А?

– Вот тупица. Хлюп! – Горм высосал из кости мозг. – Как получится.

– На такое великое дело может не хватить жизни…

– Моей хватит.

– Ладно заливать, ты лучше скажи, на какие шиши Кукылин будет собирать и оснащать армию? – поинтересовался Фенрир.

– Да, об этом я как-то не подумал…

Горм в раздумье бросил костью в охранного робота у входа в шахту. Тот испепелил ее в воздухе. Горм стер копоть с лица, и оно вновь просветлело:

– Кукылин! Ты мне рассказывал о городах мертвецов и их несметных сокровищах? Там мы и подразживемся! Как?

Кукылин едва не подавился мясом:

– Там мертвецы!

– Да хоть базарные борцы! Полетели!

– Не стоит, – сказал Кукылин.

– С чего это?

– У тебя есть невыполненная клятва мести, а у меня две сестры-сироты.

– Подумаешь, пустяки какие! Фенрир будет занят здесь, поэтому снимем с орбиты твой самолет и полетим на нем. Собак прихватим.

– А горючее? – Кукылин пустил в ход свой последний козырь.

– Я засунул в твою жестянку вспомогательный пространственный реактор, так что на горючем у тебя теперь экономия. Да, я поставил туда и пару силовых щитов для большего удобства, так что летим в Укивак! Заодно привезем твоим сиротам пожрать.

Отмытая случившимся в шоферском бардачке самогоном физиономия Мыгака выглядела бы довольно располагающе, если бы не безобразно отекший подбородок и не отсутствие восьми передних зубов. Последнее было особенно заметно, поскольку Мыгак все время кривился в непроизвольной гримасе от многочисленных ссадин, которую тщетно пытался выдать за улыбку. Однако расположение его духа было самое бодрое.

– И вот, – рассказывал он, – староста моей группы дает мне подержать какую-то книжку – «мол, я мигом», – и бежит в учебную часть. Действительно, он мигом оттуда возвращается с инспектором, инспектор подкатывается ко мне – «а ну-ка, что это у тебя?» – и цап книжку! Естественно, это оказывается Книга Постыдных Откровений, и меня в четверть часа выкидывают из нашей каблухи с таким сопроводительным документом, по которому не возьмут даже смертником на урановые рудники. Я шатаюсь где попало, ворую что придется, живу в отселенном из-за радиации доме. Однажды я чуть не попадаю в облаву министерства здравозахоронения на мутантов – прожектора, пулеметы, летающие платформы – но меня выхватывает из-под самого носа у патруля одноглазый парень на мотоцикле. Парень везет меня в свою банду – он вожак банды тангитов в предгорьях – там меня кормят и показывают разбитый мотоцикл – «наш товарищ погиб, сможешь восстановить машину – заменишь его». Я не знаю, что делать – можно бы бежать обратно в город, но что там светит? Жить, как поганый мутант, от облавы до облавы в заброшенных кварталах? Тангиты дают мне с собой банку бензина, я на руках качу машину к развалинам мотозавода, ловлю крыс, роюсь в сборочном цехе и постепенно восстанавливаю мотоцикл.

Наконец, я вывожу машину на дорогу, кое-как завожу, чтобы ехать в горы, – и хлоп! Облава министерства бездорожья на тангитов, я пытаюсь скрыться, у меня, разумеется, оказывается неправильное поршневое кольцо, и двигатель, разумеется, заклинивает. Естественно, я жду, что меня прикончат на месте, но вместо этого меня хватают, бросают в кузов и всю дорогу в город бьют монтировками – видал? Оказывается, у них не выполнен квартальный план по судам над тангитами, и судьям могу срезать паек. И вот я здесь, не прочитав и страницы из Книги Постыдных Откровений и лиги не проехав за рулем мотоцикла!

Кумахлят невесело рассмеялся:

– Рядом с таким невинным страдальцем, как ты, я просто чудовище… Вольнодумец, заговорщик… Еще доносчик, предатель, палач… У нас был кружок… Собирались после занятий у кого-нибудь дома… Войну пора кончать, правительству в бункере плевать на нас… Читали стихи, пели хором…

Катафалк не остановить,

Сожгите знамя!

Однажды ночью что-то случится

Со всеми нами…[21]

Выпендреж перед сокурсницами, игра… Через пару лет получили бы дипломы и разъехались бы работать… Только вольнодумцем я был не всерьез, а предателем стал по-настоящему…

Он прижал руки, изуродованные черными пятнами электроожогов, к вискам.

– Что же – выждать до срока,

Если соки все выжаты,

Или жить не по лжи,

Топоча по этапу в острог?

Мне хотелось бы выжить и

Вжиться в то, что не выжжено,

Если будет не выжжено высшее

После этих кастратских костров…

– Твои стихи? – спросил Мыгак.

– Нет… Это песня… Ее сложил много лет назад один студент… Он сложил много песен… потом он пропал, все думали, погиб в застенке, или перекололся, или вскрыл себе вены… а он перешел через горы, пел там по кабакам, накопил денег и купил бардак…

– Естественно, это все придумали завистники, – сказал Мыгак.

Кумахлят покачал головой:

– А возьмут нас в банду? Тебе говорили про мотоцикл, а мы едем на машине?

– Еще как возьмут! Это ж не машина! Это фабрика смерти, ее колея – готовая братская могила, ее тень – ледяное преддверие вечной ночи, там, где она проезжает, по обочинам на деревьях вырастают гробы, а на полях – погребальные венки! Все боятся старухи Аявако, и разве что старик Пупихтукак не уступит ей дороги!

Ядовитый туман, висевший над зловонным болотом, расстилавшимся по обе стороны от древней насыпи, по верху которой шла разбитая танковыми траками секретная бетонка, неожиданно заволок смотровые приборы броневика. Скорее почувствовав, чем увидев, какое-то препятствие за мутной пеленой, Мыгак дал по тормозам. Закутанная в лохмотья уносимого порывами ветра тумана, как в остатки савана, над шоссе черной башней возвышалась исполинская рогатая фигура. Призрак вытянул вперед полусогнутую правую руку, обхватил ее чуть повыше локтя левой и медленно растаял.

– Дай рыбу!

В кабине самолета было невыносимо тесно и одуряюще пахло копченой рыбешкой, за неимением лучшего названия окрещенной Гормом «плотва морская черная горбатая». Горм хлопнул Мидира по носу:

– А морда у тебя не треснет? Мало ты этой рыбы на берегу жрал?

– Как ты думаешь, им понравится? – сквозь рев мотора прокричал, повернув голову к Горму, Кукылин.

– Что?

– Рыба!

– А чего не понравиться? Рыба как рыба, – Горм снова хлопнул сидевшего у него на коленях Мидира. – Куда ты лезешь, псина?

– Еще одну!

– Нафиг тебе еще одну – у тебя уже первая из-под хвоста торчит.

– У нас в континентальных областях такой еды просто не знают, – снова прокричал Кукылин. – Мои сестры никогда не ели рыбы.

– Вы вдвоем с этой собакой уже так надоели мне этой рыбой, что я жалею о том, что взял с собой удочки и коптильню. Куда ты опять таращишься, испарение троллиного поноса? Ядрен кот, я кому сказал?

– Да, постарайся в моей усадьбе особенно не сорить котами, представления моей родни о том, каким должен быть великий рыцарь, несколько несовременны.

Прошу смиренно, как твой младший брат и вассал…

– Кругом весь замок обошел и на воротах написал… Кстати, о птичках, почему небо темнеет?

– Подлетаем к Укиваку.

– Не понял?

– Мрак сопутствует смерти.

– Ну-ну.

– Значит, ты не раздумал грабить этот город?

– Какого ж!

– Тогда ответь мне, пожалуйста, на один вопрос! Я буду сожалеть о своей смерти, если умру с неудовлетворенным любопытством.

– Короче!

– Что значит этот твой оборот – «кстати, о птичках»?

– О, это древняя и романтическая история… – Горм задумчиво почесал бок Мидира. – В одной из саг о Турире Собаке есть рассказ о том, как Турир воспылал страстью к дочери друида, жившей на Старом Энгульсее, но страдал безмолвно, ибо не решался заговорить с ней, зная, что не сможет удержаться от ряда преждевременных бесчестных предложений, оскорбительных для такой порядочной девицы. Некоторое время он сгорал в любовном огне, мучая рабов и мелких животных, пока не повстречал великого космического скальда Гутхорма, пьянствовавшего неподалеку от хутора Турировой бабки Рагнхильд Белая Мышь.

Да, забыл сказать, хутор был на северном континенте Старого Энгульсея, а назывался не помню как, ну и фиг с ним, с хутором. Так, стало быть, Гутхорм дал Туриру такой совет: «Подойди к ней, заразе, приласкай ее собачку, поговори о погоде и ее предсказании, о воле богов и о том, как ее узнать в полете птиц, и если ты, ублюдок, проявишь остроту ума, во что я и спьяну не поверю, глядишь, твоя харя ее насмерть не напугает». Турир затащился вглухую, на радостях и в благодарность за совет пропил с Гутхормом свой драгоценный ракетный пояс и, едва протрезвев, оседлал верный атомный трицикл и почесал к менгиру, подле которого в полом холме обитал друид. На лугу, где круги летних опят отмечали следы плясок маленького народца, гуляла прекрасная Эйлин со своей священной белой собачкой. Турир дал собачке пинка. Та, отчаянно визжа, пролетела по воздуху и упала в терновый куст. «Низко, сука, летает, верно, к дождю», – сказал Турир. – «Кстати, о птичках, тут третьего дня ввечеру Дуивн Торопыга напился вусмерть и упал с радиотелескопа, так так, гнида патлатая, расшибся, что наутро астрономы приняли его за дохлого борова. Смешно, правда? Ха-ха-ха-ха! Идем со мной на сеновал, такова воля богов.» Что ты ржешь-то? Она с ним не пошла!

– Не будет собак пинать, – сумрачно отозвалась из-под Гормова кресла Фуамнах. – Убери ноги!

Небо все темнело. В дымке на горизонте начали обрисовываться контуры строений.

– Лучше сесть в лиге-другой от города на шоссе, – Кукылин махнул рукой в сторону смутно различимой полосы на земле. – Искать аэродром бессмысленно!

– Тебе виднее, – Горм не без труда повернул Мидира мордой в сторону от ящиков с рыбой и принялся шарить по сумкам. Вытащив очки, он налепил их на рогатый обруч и наклонил голову вправо, поближе к подслеповатому стеклу кабины. Открывавшаяся взгляду местность была достаточно зловещей.

Впечатление создавалось главным образом мертвым лесом, отросшей на несвежем покойнике щетиной торчавшим по обе стороны дороги, да кое-где догнивавшими в глубоких кюветах остовами автобусов.

Кукылин присмотрел относительно ровный участок шоссе, прошел над ним на бреющем, ракетой убрав какую-то колымагу с разделяющей линии, не без лихости заложил разворот и, у самой поверхности выпустив шасси, коснулся бетонки. Казавшееся сверху гладким, шоссе было на удивление плохо приспособлено для самолетов – несколько мгновений Кукылин ждал, что носовая стойка не выдержит, но обошлось.

– Ну что, сели, и живы, – Горм хлопнул Кукылина по плечу. – Открывай фонарь!

– Мы в лиге от города, – Кукылин отстегнул ремень и, насколько позволяли тесная кабина и громоздкие доспехи, развернулся к Горму. – Это еще относительно безопасное место, хотя надолго здесь задерживаться не стоит.

– Лажа! Радиации здесь, по вашим, конечно, меркам, нет, значит, безопасно.

– Дело не в радиации. Посмотри на лес – он уже сотни лет так стоит.

Горм сосредоточенно уставился на деревья. Они были такого же невразумительного оттенка, что и дорога, и все до мельчайшей сохранившиеся веточки слабо фосфоресцировали на фоне почти черного неба.

– Действительно, пакость какая-то! Даже листья на месте. Ладно, налюбовались, открывай фонарь!

Вытащить собак из кабины оказалось нелегко.

– Рыба, – сказал Горм, за передние лапы поднимая Фуамнах над бортом.

– Просто они чуют, чем дело кончится, – ответил Кукылин.

– Щиты не забудь, зря, что ль, я их ставил.

– Отойди немного, – Кукылин повернул ручку на висевшем у него на шее дистанционном пульте, корпус которого был сработан из консервной банки из-под вишен. Ничего не произошло.

– Дай! Не умеешь! – Горм тряхнул пультом, чуть не задушив Кукылина, в утробе самолета загудело, и контуры его померкли. – Во как надо! А сейчас и с деревьями разберемся! – Кукылин не успел и слова молвить, а Горм уже перепрыгнул через кювет и потопал к лесу. Собаки жались к самолету и с опаской поглядывали на хозяина. Пройдя неполные шесть дюжин шагов, отделявшие его от первого дерева, Горм наподдал по стволу ногой. Дерево рассыпалось в порошок.

– Эксперимент сомнительной научной ценности, – заметил вдруг Фенрир. – Как ясно видно даже твоим невооруженным глазом, за самолетом деревья рассыпались аж на четверть поприща от обочины.

– Мне недосуг слушать твои бредни, отродье троллей, – ответил, фосфоресцируя, Горм.

– Когда тебе опять будет лень повернуть голову и твой ранец прогрызет злой ранцегрыз, а в дыру налезут склизкие плазмоеды, ты еще меня вспомнишь, – пообещал Фенрир.

Тем временем Горм на обратном пути к дороге навернулся в кювет и сделал вид, что он спустился туда намеренно.

– А что я здесь нашел! Кукылин, помоги вылезти.

Кукылин, озираясь, приблизился к краю дороги.

– Подай мне руку!

Из кювета высунулась рука. Кукылин посмотрел на нее и спросил:

– Горм, это ты сказал «Подай мне руку»?

– Нет, не я, а что?

– Тогда чья же это рука?

– Как? – Над бордюрным камнем локтях в трех налево от руки показались голова и плечи Горма.

– Не моя! – после некоторого сомнения заявил Горм. – Какая-то она костлявая, длинная и ваще зеленая. Нет у меня таких рук!

Рука медленно скрылась в кювете.

– Началось, – сказал Кукылин.

– Бывает, – сказал Горм. Он прошел по кювету несколько шагов вправо, потом влево, потом выложил на бордюр несколько костей, кожаный кошелек и растрепанную книгу и сказал:

– Дай руку, а!

Кукылин спросил:

– А теперь это ты?

В ответ глухо, как из-под земли, раздался смех.

– Это не я! – сказал Горм. – То есть я это я, а не я… Ладно, стой, где стоишь, легче дюжину раз самому откуда угодно вылезти, чем тебе хоть что-нибудь один раз наполовину объяснить так, чтобы потом тебя самого вытаскивать не пришлось.

Взметнув облако светящейся пыли, Горм воспарил над шоссе с ревущими ракетными пистолетами в руках.

– Ничего не понимаю, – проворчал он, опустившись рядом с Кукылином. – Во всяком случае ясно одно: ветра здесь не бывает.

– О кладезь мудрости! – отозвался Фенрир.

– Заткнись, ты, сексопатологоанатом недоученный!

– На себя бы поглядел, колода тормозная!

– Да, это сильно, – согласился Горм, снимая очки и вытряхивая из-под них фосфоресцирующую пыль. Он повернулся к Кукылину. – Может, ты что-нибудь понимаешь?

– Послушай, – Кукылин, забывшись, взглянул Горму в глаза и тут же в ужасе потупился. – Пожалуйста, давай сначала залетим ко мне в усадьбу. Ты же сам хотел привезти моим сестрам доброй еды!

– Да, а потом опять сюда переть… Нет уж, в город так в город! Вот только глянем на книжечку.

«А ну, собирайтесь к экрану, детишки —

Веселую книжку я вам покажу.

Сначала посмотрим картиночки в книжке:

Вот кладбище, гробик, и я в нем лежу[22].»

Горм нахлобучил очки обратно на рогатый обруч.

– Что ты ржешь-то?

– Это не я…

– Да? – Горм с сомнением раскрыл книжку. – Ничего не понимаю! – Он сунул книжку Кукылину. – Это что?

– Когда-то меня учили этому языку… – С той строчки, по которой Кукылин провел пальцем, осыпались буквы. – Здесь комментарии в стихах какого-то богослова к запретным главам Книги Постыдных Откровений. Не знаю, удастся ли мне при переводе попасть в рифму.

«Кровопийцев и уродов

В бой повел Пупихтукак,

Истребили всех народов

И устроили бардак.

Мертвецы в лесах завыли[23]…»

Не стоит читать эту зловещую книгу в этом зловещем месте, тем более что…

Кукылин осекся, прерванный донесшимся из лесу воем. Собаки замерли, повернувшись в направлении звука. Мидир глухо зарычал, бронепластины на загривке его панциря злобно ощетинились, и стремительным прыжком пес рванулся к лесу.

С неожиданной неграциозной прытью Горм, потрошивший у обочины кошелек, преградил ему путь и, увлеченный инерцией здоровенной звериной туши в тяжелом охотничьем снаряжении, привычно грянулся в кювет.

– Тоже мне – к бешеной собаке за семь поприщ киселя хлебать, – увещевал Мидира Горм. – А потом найдут от тебя твердосплавную коронку с левого переднего клыка, и все. Не грызи мою ногу!

– Это не я!

– Врешь!

– Он не может одновременно грызть твою ногу и говорить, что это не он! – вступился Фенрир.

– Бред какой-то… – Горм бесцеремонно перекинул Мидира через бордюр, шмякнув его боком о дорогу. Затем он попробовал влезть животом на бордюрный камень, но вместе с ним свалился в кювет.

– Забавно, – сказал Фенрир. Вой в лесу смолк.

– Тебе помочь? – спросил Кукылин.

– Иди ты в, – Горм, сгребая под себя крошившийся бетон, выполз по развороченному краю кювета на шоссе. Его правая нога застряла в челюстях кое-где обтянутого почерневшей кожей черепа.

– Так вот кто грыз мою ногу! – Череп разлетелся в куски. – Все, пошли в город! А тебя, недопеска, я спасать больше не стану! – Мидир поджал хвост.

«Хорошо, что у меня нет хвоста», подумал Кукылин.

Тьма над головами грабителей города мертвецов все сгущалась. Когда лес по сторонам дороги сменился развалинами домов, повидимому, небольшой этажности, небо стало такого же черно-багрового цвета, как латы Горма.

«Этот рыцарь не ведает, что такое страх.» Кукылин оглянулся на Горма, неверной походкой шедшего в арьергарде и перебиравшего у себя на ладони монетки из найденного в кювете кошелька.

– Можно законтрактовать на эти деньги хорошего пилота?

– Должен тебя разочаровать. Здесь едва хватит на проститутку из солдатского бардака, и то на один раз.

Горм припрятал монетки в один из поясных мешков.

– Мертвецы – хилые бойцы, – сказал он. – Но может повстречаться какая-нибудь местная живность, вроде той, что чуть не уделала Бросая. Не случись там я…

– Бросаю не пришлось бы два дня маяться животом, – закончил Фенрир.

– Ты просто старый, сухой, грязный, обдристанный кусок кала! – сказал Горм.

– Кусок кала у тебя в штанах, – Фенрир обратил против Горма Гормово же некогда излюбленное оружие.

– Ладно, сейчас нам не до никчемных, тщетных и потому смехотворных потуг этой еле летающей, уродливой, тупо-злобной, блудливо-хвостатой и дерьмо на лету исторгающей баржи сострить или выругаться, – Горм вновь обратился к Кукылину. – Вынимай автоген, сворачиваем в ту улицу.

Ближе к центру здания сохранились лучше. Было очевидно, что город погиб не под бомбами – во многих окнах даже сохранились стекла.

– Пойдем по квартирам шастать! – предложил Горм.

– Не стоит, – Кукылин опасливо поглядел на разверзавшуюся справа от него дыру парадного подъезда когда-то роскошного трехэтажного каменного дома.

Распахнутые стеклянные двери внизу были заляпаны темной вязкой массой.

– Все, кто жил в этом городе, умерли. Большинство из них умерло в своих жилищах. А после смерти они претерпели превращение. Я не говорю, какое, но ты знаешь.

– В тугныгаков, что ль? – вякнул Горм.

Стеклянные двери медленно закрылись. Кукылин укоризненно посмотрел на Горма. Тот развел руками и помотал головой.

– Кукылин, сзади! – сказала Фуамнах. Крышка канализационного люка в трех шагах от Кукылина взлетела во внезапно помутневший воздух. Под вопли и улюлюканье сонмища страшных голосов из дыры полезли омерзительные насекомоподобные обезьяны размером с порядочную свинью. Кукылин взмахнул мечом. Огненное лезвие выскользнуло из эфеса, осветив кошачью морду и лошадиные зубы ближайшей гадины.

– Крр-рр-ро-о-о-о-ом-мм! – от древнего боевого клича Альдейгьи задрожали стекла в окнах. Закинув руку за спину, Горм вытащил из футляра, притороченного к ранцу, механический резак.

– Опять не включается! – и он с досады снес неработающим резаком полчерепа прыгнувшей на него скотине.

Собаки, лязгнув экзочелюстями, прыгнули в самую гущу исчадий канализации. Битва началась.

– Слушайте, – сказал спустя некоторое время Горм, стоя на куче зверски расчлененных трупов. – А чего мы к ним пристали? Ну, живут они здесь, так что? Идем дальше!

Отвязавшись от немногих увязавшихся за ними животных, грабители возобновили путь к центру города. Наконец, в свете меча Кукылин разглядел вывеску банка.

– В легенде говорится, что тьма пала на Укивак внезапно, когда эвакуация только началась. Платину не успели вывезти.

– Умри, несчастная! – Горм пинком впечатал последнюю насекомоподобную обезьяну в дверь. Дверь не шелохнулась.

– Сейчас я ее… – Горм отошел назад, примериваясь, какой своей частью изобразить таран.

– На себя, – сказал Фенрир.

– Адальрада кривонога,

Поцелуй меня, рожна, —

пробормотал Горм, дергая за скользкую от гемолимфы покойной обезьяны ручку.

Дверь распахнулась, и на Горма свалился совершенно высохший труп в военной форме.

– Наверное, как раз за платиной намыливались, – Горм покосился в сторону подозрительно хорошо сохранившегося бронированного тягача, около которого валялось несколько скелетов в остатках такой же формы.

Мидир подошел к тягачу, задумчиво понюхал опорное колесо и поднял заднюю лапу. Из приоткрывшегося в панцире лючка посыпалась обезвоженная моча.

– И этот спятил, – с удовлетворением отметил Фенрир.

Шаря по карманам трупа, Горм вытащил пачку порнографических открыток и принялся в недоумении вертеть их так и эдак, не понимая, что на них изображено.

– Идем внутрь! Забыл? – сказала Фуамнах.

– Ыжх? – Горм с лязгом и грохотом почесал в затылке и засунул открытки обратно в карман к покойнику. – А, ну да, конечно, как же, как же…

Налобные фонари собак и меч Кукылина осветили банковский зал. Литые металлические колонны были обмотаны не то пылью, не то паутиной. С потолка свисали, отбрасывая резкие колеболющиеся тени, сморщенные кожистые выросты.

Верхние края грязных до непрозрачности стеклянных перегородок были выщерблены так, будто кто-то их грыз. У одной из дверей, ведших во внутренние помещения банка, подпирали стену мумии двух солдат.

– Нам туда, – мысленно прощаясь с последними надеждами, сказал Кукылин.

– Горм, могу ли я попросить тебя об одном одолжении?

– Ну!

– Пожалуйста, обещай мне сейчас, что если тебе удастся выбраться отсюда, ты непременно отвезешь…

Разрывавшие барабанные перепонки скрежет и визг не дали Кукылину возможности закончить фразу. Горм взмахнул резаком, и звуки перешли в более или менее ровное гудение.

– Завелся все-таки.

Несколько оправившись, Кукылин снова начал:

– Прости, я не зако…

– Обещаю.

– Но я даже не договорил, о чем прошу…

– Ну ты зануда!

Горм пинком распахнул дверь и шагнул в темноту. Почти одновременно раздались грохот отбрасываемых с дороги предметов мебели, хруст костей и скрип ржавых петель. Собаки юркнули в дверь, остваляя Кукылина одного в неверном свете меча. Голос Горма возвестил:

– Лифт не работает.

– Кто бы мог подумать, – сказал Фенрир. – Положительно, твой кретинизм меня порой даже развлекает.

Кукылин увидел, как заволновалась странная поросль на потолке, и вслед за Гормом прошел между скособоченными покойниками. Его взгляду открылся довольно просторный лифтовый холл. Массивные сдвижные решетки, защищавшие шахту и лифтовую кабину, были полуоткрыты. На полу лифта сидел мертвец, лицо и руки которого были до костей объедены крысами. Крысы, числом более десятка, валялись тут же в лифте, сухие и плоские.

Злобно молчавший Горм наконец процедил:

– Теперь я понимаю, за что Видар порвал пасть одному волку.

– Одень маску, Горм, – сказал Мидир. – Воняет.

В воздухе действительно появился гнилостный запах. Кукылин спросил у Горма:

– Ты нажимал кнопку вызова?

– Не знаю. Я нажимал тут все кнопки, которые увидел.

– Нам конец – ты пробудил лифтера.

Мертвец в кабине лифта зашевелился. Он поднял руки и беспалыми кистями провел по обнаженным костям черепа, со странным потрескиванием втягивая в себя воздух. Его руки вновь опустились, и каждая кругообразным движением замела с пола по нескольку крысиных тушек.

– Ничего не понимаю! – Горм подошел поближе. Обглоданная фаланга указательного пальца правой руки мертвеца погрузилась в тело одной из крыс.

Ее передние лапки судорожно задергались, хвост обвился вокруг запястья лифтера и, расплющившись, слился с ним. Со звуком разрываемого пергамента лопнула мумифицированная кожа, и приросшая мертвецу на место указательного пальца крыса распахнула сведенные смертью челюсти. Еще несколько мгновений, и мертвец, орудуя новыми кошмарными пальцами, налепил последних валявшихся на полу крыс на остатки своего лица.

– Во мужик дает! – Горм слегка отстранился в сторону, давая Мидиру и Фуамнах возможность более детально изучить явление.

«Я трус, но я умру рядом со своим бароном, как подобает», подумал Кукылин и тоже шагнул к решетке, опустив забрало шлема.

– Ядрен кот, воняет как в дрищобе лесной, просто сил нет, – Горм свободной от резака рукой прищелкнул на штатное место респиратор, ранее болтавшийся у него ниже подбородка на бронированных трубках питания.

Высохшие глазки крысиной головы, заполнившей левую глазницу мертвеца, вывалились из орбит и на стебельках нервов поднялись вверх. Их неестественный взгляд был несомненно направлен на Горма. Мертвец подтянул под себя ноги и и встал. Его движения сопровождались треском и шуршанием.

Крысиная рука отодвинула заржавленные решетки, полностью освобождая вход в лифт.

– Ну что, поехали? – Горм шагнул в лифт. – Нам вниз, что ль?

Кукылин хотел было возразить, но испугался, что его голос дрогнет, и только кивнул. Лифтер закрыл решетки и носом правой указательной крысы передвинул не замеченный Гормом рычажок в углублении контрольной панели.

Далеко вверху застучали шестерни.

– Аварийное питание, ну как же я сразу-то не догадался? – Горм с размаху треснул себя по респиратору.

– Ну, это как раз самое понятное, – не упустил случая Фенрир.

– А ты что встал, как утес над океаном? – Горм замахал руками перед тошнотворной харей лифтера. Нам вниз, ты понял?

Левая глазная крыса лифтера оскалила зубы. Большой крысой правой руки мертвец вдавил кнопку на панели. Содрогнувшись и наполнившись прахом, кабина пришла в движение.

– Кукылин, у тебя кислородная маска работает? – спросил Горм.

Кукылин кивнул.

– Ты что, ваще язык проглотил?

Кукылин кивнул.

– Ну ты зануда! Приехали.

В подвале было сыро. Потолок порос чем-то волосатым. Стены уходившего налево и направо коридораю отгороженного от лифтового холла решеткой, блестели от влаги. У открытой двери в решетке тоже когда-то стояли солдаты – от них осталось две кучки полусгнивших костей.

– Эй, ты, полупочтенный! Дверь открывать будем или крысиные глазки строить?

После небольшой паузы мертвец выбрал первое. Однако открыть приросшую к полу и ослизлую раздвижную дверь оказалось ему не по силам.

– А ну-ка, дай! – Горм подергал решетку во все стороны кроме той, в которую она сдвигалась, совершенно ее искорежил и заклинил, и сказал:

– Кукылин, режь ее автогеном!

– И трупака заодно, – посоветовал Мидир.

– Не стыдно? – спросил Горм. – Что он тебе плохого сделал?

– Еще сделает, – Мидир злобно покосился на замершего в дальнем от него углу кабины лифтера.

Прожженная в местах крепления решетка упала на пол. Кукылин выскочил из лифта и, прижавшись спиной к стене, выставил меч перед собой. Удаление от мертвеца хоть на минимально приемлемое расстояние придало ему достаточно смелости, чтобы крикнуть:

– Руби его, Горм!

– Дался вам всем этот полугрызун, – Горм приоткрыл дверь в коридор пошире.

– Смотри лучше, какая харя лезет на тебя с потолка.

Кукылин задрал голову. Двумя мутными пузырями, наполненными протухшим гноем, на него смотрело безносое, багровое, страшно раздутое лицо. Длинная шея терялась в волосах на потолке. Лысый череп с отдельными прядями слипшихся волос был покрыт белесыми очагами разложения. Высунув и так не умещавшийся во рту язык, голова зашипела.

«Даже если рубануть ей по шее, страшнее уже точно не будет», решил Кукылин и ударил. С непередаваемым звуком голова врезалась в пол. От сотрясения ее буркалы лопнули, кожа и плоть кусками сползли на пол, обнажая гнилозубый череп.

– Их должно быть две, – Горм подпрыгнул, вытянув руку вверх, и опустился на пол, держа за шею еще более жуткую голову. Кукылин поймал себя на том, что один взгляд на нее заставил его впомнить о первой голове чуть ли не с умилением. Горм открутил вторую голову от шеи в три оборота и кинул ее к черепу первой, который она тут же принялась энергично пожирать.

– Мне бы их проблемы, – Горм пожал внутри своего костюма плечами и прошелся по коридору. Без одной дюжина огромных бронированных дверей – две в торцах, девять в стенах коридора – были закрыты. Горм покрутил колесо под чудовищным кодовым замком на одной из них. В двери что-то чавкнуло. «Фиг она откроется», решил Горм и повернулся к ней спиной. Тотчас его влепило в стену и с ного до головы обдало вязкой дрянью – комната-сейф за дверью оказалась заполнена жидкостью.

– Никак не везет тебе с дверьми, – посочувствовал Фенрир. Горм, стоявший по щиколотку в слишком густой для воды жиже, только зашипел. Его словарный запас кончился еще в момент взаимодействия со стеной.

Шлепая ногами, Кукылин и собаки подошли к Горму. Мидир направил свет в дверной проем. На высоких черных стеллажах вдоль стен лежали, влажно поблескивая, десятки слитков, каждый размером с добрый кирпич.

– Ну, это? – спросила Фуамнах.

– Это! – Кукылин, зачарованный, пожирал сокровищницу глазами, пока его внимание не привлекла, как на беду, здоровенная куча на полу, котороую он по инерции тоже принялся пожирать глазами, и его едва не стошнило в шлем.

– И как вы попрете наверх этакую тяжесть, ребята? – спросил Фенрир.

Поскольку Горм продолжал хранить молчание, Кукылин сглотнул и начал:

– Наверху стоит броневик…

– Отлично! А до верха?

Кукылин приуныл.

– На тележке, которая валяется в другом конце коридора, кретинский ты самодовольный тупой буксир! Если я услышу еще один твой вопрос, кислокапустная отрыжка троллей, я никогда не оскверню своих рук прикосновением к ключу от того алтаря скверны, каковой следовало бы назвать не «Фенрир», а «Рвота Хрюма» или «Испражнения девяти дюжин хримтурсов»! Тьфу!

После непродолжительного отсутствия речь вернулась к Горму, надутая, как жаба.

Кукылин, очень приободренный видом платины, пошел за тележкой. Собаки побежали за ним, видимо не признавая облепленного неизвестно чем Горма, у которого даже резак в руке не гудел, а булькал, достойным опеки. Мертвецы, с одной стороны, вели себя в соответствии с религией, с другой, действительно оказались никудышными бойцами. В душе Кукылина воскресла надежда, хотя тревога оставила его не полностью. Что-то было не так.

Мертвецы в подвале за века слишком пропитались водой, чтобы быть опасными.

Мертвец в лифте, наоборот, слишком высох. Но какое действие могла оказать на него вода, причем не простая вода, а страшный настой многовекового гниения?

За спиной Кукылина зашлепали по воде ноги. Звук шел не точно сзади, из коридора, где стоял Горм, а со стороны лифтового холла. Раздался скрежет железа, затем одновременно Фуамнах и Горм крикнули «Сзади!» и «Берегись!»

Кукылин резко повернулся, вставая в боевую стойку. Высоко подняв оскаленные десятью пастями руки, на него шло огромное, под потолок, чудовище. На его плечах сидели три головы – левая с крысой в глазнице, правая – гнилой беззубый обглоданный череп, и средняя – безымянный животный ужас. «Все», подумал Кукылин, прикрываясь мечом от нависших над ним крысиных пастей. Трехголовый остановился как бы в нерешительности. Из середины его груди, расшвыривая клочья мертвечины, вышел закругленный конец резака.

– Хорошо идет! – Горм выдернул резак и ткнул им в позвоночник чудовищу.

Кадавр начал поворачиваться. Из дыры в его груди вываливались в жижу на полу многоногие насекомоподобные существа. Кукылин, улучив момент, ударил мечом по вытянувшейся правой руке кадавра, отрубив ее по локоть. Рука, перевернувшись несколько раз в воздухе, вцепилась крысами в стену и взбежала по ней, как паук, скрывшись в шерсти на потолке.

Вдруг какофония визга, гудения и чавканья, которую производил резак, прекратилась. Уцелевшей рукой кадавр вырвал у Горма заглохшее орудие и ударил им наотмашь по Гормову шлему. Горм отлетел далеко в коридор и плюхнулся в жижу. Кадавр шел к нему, не обращая внимания на собак, впившихся в его икры экзочелюстями.

– Огнем его, огнем! – раздался голос Фенрира.

Кукылин снова ударил. Огненный факел его меча глубоко вгрызся в бедро чудовища. Кадавр снова начал поворачиваться. Горм, выдернувший из сумок ракетные пистолеты, включил их и врезался в потолок. Трехголовый мазнул неработающим резаком по воздуху, метя в лицо Кукылина. Тот увернулся, проскочив под рукой мертвеца, и, отступив на полшага в сторону, занес меч.

Чудовище отводило руку для нового удара.

– Бей! – сказал Фенрир.

Взмах огненного меча – и три безобразных головы полетели, вертясь и клацая челюстями, в жижу. Тело так и осталось стоять с занесенной рукой.

– Ага! – Горм выудил из жижи одну из голов и, прижав ее ногой к стене, направил на нее ракетный пистолет. – Собачки, ловите две другие, а то он соберется обратно! Добрый удар, Кукылин! Ты сражаешься, как берсерк!

Голова лифтера, цепляясь крысиными лапками и хвостами, пыталась влезть на стену. Кукылин двинулся мимо стоявшего посреди коридора тела кадавра, чтобы сжечь ее, но рука с резаком упала ему на плечо. Кукылин опустился на колени под тяжестью удара, и тут на голову ему прыгнула с потолка ждавшая своей поры крысиная рука. Черные поломанные резцы провели глубокие борозды в оргстекле забрала. Кукылин почувствовал толчок чьего-то тяжелого тела в спину и, падая в страшную черную жижу на полу, потерял сознание.

Кукылин пришел в себя от голоса Фенрира:

– Итак, «сразу же разгорелась жаркая битва, которая была и жестокой и долгой. Она кончилась тем, что Харальд конунг одержал победу, а Эйрик конунг и Сульки конунг, и его брат Соти ярл погибли. Торир Длиннолицый поставил свой корабль вплотную к кораблю Харальда конунга. Торир был могучим берсерком. Схватка была здесь очень ожесточенной, но в конце концов Торир Длиннолицый пал. Все люди на его корабле были перебиты[24].» Ты понял?

– Что я должен был понять? – сварливо отозвался Горм. – Кьетви конунг был не с Ториром, а на своем собственном корабле, и, обратившись в бегство, укрылся на астероиде, на котором можно было защищаться, и за милую душу там отсиделся, гад, пока Торира крошила Харальдова дружина из ракетных ружей.

Ты понял?

– Рыбы хочу, – вдруг заныл Мидир.

Силы вернулись к Кукылину настолько, что он смог проскрести языком по пересохшим губам и приоткрыть правый глаз. Прямо над глазом начинался закопченный потолок полутемного и очень тесного помещения. Единственным источником света были налобные фонари Мидира и Фуамнах, сидевших, задравши морды к варварски ободранному и обгорелому креслу, в котором скукожился закопченный Горм, опершись животом о спинку и свесив ноги с подлокотников.

За креслом из пола торчали рычаги и педали. Кукылин лежал на довлоьно высоком, узком и очень жестком возвышении, то же, что было подложено ему под голову, явно не предназначалось для роли подушки. Протянув руку, Кукылин на ощупь узнал кое-как свернутую кирасу своего пластинчатого доспеха.

– Привет и тебе, Кукылин этот… ярл! – Горм задом сполз с кресла запустил руку себе за спину, вытащил из ранца гофрированную трубку, из которой повалил пар, пробормотал «Не то», вытащил коробочку с прозрачной крышкой, в которой перекатывались запасные зубья к резаку, наморщил лоб, отчего рогатый обруч опасно накренился, засунул мешок в левую поясную сумку, наконец, вытащил еще одну гофрированную трубку с краником на конце, сказал:

– На-ка вот, отхлебни, – и, в состоянии нелепого и неустойчивого равновесия нависнув над собакми, протянул трубку Кукылину.

С большим облегчением Кукылин не узнал в веществе, смочившем его губы, жидкий азот.

– Ты, наверное, опять перемудрил с наркозом, – Кукылин отвел трубку, по странному привкусу поняв, что в трубке хоть и вода, но не питьевая, а из Гормова охлаждающего белья или еще откуда похуже. – У меня были такие галлюцинации, что я не помню даже, в какую заваруху попал на самом деле.

Горм жадно присосался к кранику, через некоторое время на его лице отразилось сомнение в качестве напитка, после чего он принялся остервенело плеваться.

– На самом деле, – сказал Фенрир, пользуясь паузой, – наш общий знакомый, в детстве подмененный в колыбели троллями, подставил тебя под здоровенную оплеуху, которая сломала тебе ключицу, а одна, не в обиду ей будь сказано, сука едва тебя не утопила под видом спасения. Потом тобой снова занялся вышеозначенный подменыш троллей, своим медицинским искусством наверняка кроваво и мучительски лишивший бы тебя жизни, если б не мои своевременные, мудрые и терпеливо-доходчивые советы.

– Но, видно, сам Кром хранил тебя, ибо, несмотря на вредительское и зловеще-гнусное под руку бормотание этого истинного отродья троллей, позора Железного леса и пособника Гибели Богов, я все-таки сумел провести дезинфекцию и поставить тебе на ключицу платиновую скобу, – с неожиданным добродушием закончил отплевавшийся Горм. – Не беспокоит?

Кукылин осторожно подвигал рукой:

– Нет, спасибо, Горм! Ты говоришь, она была сломана? Не могу поверить!

– Не беспокоит, говоришь? А с чего это ты тогда ты изобразил вот этакую рожу, ежели не беспокоит? Ладно, поболит, и фиг с ней, а ваще-то ты должен был по логике вещей как минимум околеть, и все из-за своих дурацких комплексов. Надо было честно признаться, что твои доспехи годны только на то, чтобы подкладывать их под голову, а не травить бесконечные байки по поводу сестер-сирот, страдающих сезонным белокровием и ждущих твоего возвращения. И этого олуха еще кто-то ждет… Что у тебя за кираса? – Горм выхватил из-под головы Кукылина кирасу, вцепился в нее зубами и руками и, зажмурясь, разодрал натрое. – Тьфу! Я к ней, каюсь, не присматривался, ну, там, варена мышь деликатесная, думаю, обычная керамика с арматурой из углеволокна, не больно серьезная вещь, но от мелких грызунов, думаю, защитит, так какое там углеволокно! Это глина! Такую, с позволения сказать, кирасу, любая хилая базука в клочья разнесет, а твой шлем, в котором куском мела можно дырку провертеть, я даже помойному ведру не уподоблю, ничего не говоря уже о твоих картонных ботиночках.

Выступая в таком шутовском костюме, выдавать себя за воина – это паранойя, а лезть в нем туда, куда ты со мной полез, это ваще патологическое бешенство, осложненное возвратным энурезом и тяжелой наследственностью. Кто мог в здравом уме спроектировать такой позор? С древних времен известно – доспехи должны отражать как рубящий или сминающий удар палицей, топором, боевым молотом или двуручным мечом, так и воздействие быстрое, но концентрированное – укол копьем, пикой, стрелу, метательноый нож, арбалетный болт, пулю. Для защиты от первого служит внешняя рама – Горм треснул по одной из трубок наружного скелета своего костюма, – для защиты от второго – легкий, но прочный композит, позволяющий распределить точечное усилие на большую площадь, например, кольчуга правильного плетения – в каждое кольцо продеты четыре соседних.

Ты уже распахиваешь пасть, чтобы вякнуть, что, мол, на твоей ослоухой и свинорылой планете этого якобы не знают, но молчи! – безысходная тупость бессчетных поколений дубинноголовых кретинов, уныло сменявших друг друга, как в страшном сне спившегося и уволенного помощника бездарной повивальной бабки, подавшегося в столяры, не оправдывает твоего собственного тотального скудоумия, потому что до таких простых истин сам дошел бы и последний умом траченый тролль!

– Это высказывание верно определяет границу твоего интеллекта и меру твоей ответственности в данной истории, – заметил Фенрир. – Ты-то не раскусил, что это за доспехи.

Звездолет Гормова красноречия все пер у светового барьера:

– Ты говорил, в твоей усадьбе якобы есть мастерская – заранее представляю себе, какой это ужас – там я научу тебя, как из простых материалов сделать доспехи, которые хоть на расстоянии в три поприща в темную ночь при сплошном тумане, если один глаз закрыть, а другой прищурить, похожи на настоящие, в отличие от твоих. Стой, этот серый хвостище опять возвел на меня низкий и ядовитый поклеп и помешал мне сказать что-то важное и непреходящее… Вот! Я хотел спросить, что у тебя была за глюка?

Кукылин поморщился:

– Потом, когда немного забудется, я тебе расскажу, а то сейчас даже вспоминать страшно.

– Опять мертвецы? – подозрительно участливо спросил Горм.

Кукылин кивнул.

– Вроде этих? – Горм вытащил из-за кресла грубо заваренный поверху мешок для кратковременного хранения пойманной рыбы и повернул к Кукылину прозрачным окошком. В мешке что-то слабо шевелилось. Кукылин заглянул в окошко и в ужасе замер.

– Так это было на самом деле?! Значит, и в первый раз…

– Уже не могу сказать с былой уверенностью, но, по-моему, в первый раз все-таки не, – сказал Горм.

Кукылин на миг задумался и исподлобья посмотрел на Горма.

– Но ежели Книга Постыдных Откровений глаголет истину, кто ты есмь, рыцарь тьмы?

– Кто я что рыцарь тьмы? – переспросил Горм.

– Есмь, – подсказал несколько сбитый с патетического тона Кукылин.

– Так бы сразу и сказал. Беда твоей расы в том, что вы вечно экстраполируете по недостаточному числу фактов, а по достаточному не экстраполируете, и оценки правдоподобия экстраполяции у вас нет. Короче, не надо перекладывать на меня ответственнсть за то, как ведут себя мертвецы на твоей – я подчеркиваю! – твоей – девятью бешеными кобелями в грозу друг из-под друга крытой планете. Зато боюсь, что именно я первый могу объяснить, почему они себя так ведут.

– Если бы, – сказал Фенрир.

– Факты, ядрена мышь, таковы. Этот город, как, вероятно, и некоторые другие, был уничтожен биологическим оружием. Здесь присутствовал какой-то агент – яд, микроб или вирус, – уничтоживший одни организмы и вызвавший страные мутации в других, стимулировав бактериальную некробиотическую активность, ибо…

– Вот загнул, – сказал Фенрир.

– …одним из результатов его действия стало появление колониального микроорганизма, использующего останки более высокоорганизованных существ в качестве каркаса и строительного материала и утилизирующего энергию, выделяющуюся при гниении. Этот микроорганизм стремится распространиться и заразить находящиеся поблизости еще живые существа, пока не очень понятным для меня образом используя посмертные рефлекторные способности поглощенных им останков. Вода активизирует его деятельность, сухость угнетает, а сильный нагрев губит. Я прожарил этот броневик снаружи и изнутри и герметизировал. Не сделай я этого столь тщательно, или прогрызи та штука твой шлем, или еще что-нибудь в таком духе, был бы ты сейчас просто источник заразы. Нарочно хуже не придумаешь! Кстати, это может как раз оказаться правдой. Каким забористым калом у вас тут все углы пообгажены. А ведь на этом небесном теле могла бы когда-нибудь возникнуть разумная жизнь… Ну вот, опять ты скис, как простокваша. Посмотри лучше, на чем лежишь!

Кукылин вытащил из-под себя тяжеленную чушку и провел пальцем по покрывавшей ее копоти.

– Вот ложе, достойное воина, отдыхающего после геройской битвы! Да, здорово ты снес все три головы тому гнусному подражателю троллей в подвале.

Что это я все ни о чем…

– Уж как всегда, – сказал Фенрир.

– Да, так сейчас ты с собаками и едой летишь к себе домой, а я потихоньку, дня за полтора, гоню этот драндулет к тебе же в усадьбу.

– А хорошо ли засвечивать его усадьбу такой наводкой? – спросил Фенрир.

– Броневик, набитый сокровищами, да еще с таким треплом за рулем?

– Троллю никогда не понять того, кто сродни богам. Я так уделаю данный экипаж, что не только о грузе никто спросить не подойдет, но и ваще всякий, кто меня увидит, постарается об этом забыть, как о страшном сне.

– Рыбы давай, – напомнил о своем существовании Мидир.

– Давай намедни кашей подавился, – ответил Горм.

Кто восковые свечи нес,

А кто могилу копал.

Невеста гадала о женихе,

Куда же он пропал.

Мать его приподняла покров,

Печальна и тиха:

«Невеста, подойди сюда,

Признай своего жениха.»

Женщины плакали навзрыд,

Катились слезы из глаз.

Невеста падала без чувств,

Наверное, тысячу раз.

В слезах и в горе ночь прошла

До раннего света зари.

Где ночью лежал один мертвец,

Наутро стало три.

Был мертвым рыцарь молодой,

Невеста мертвой была,

А вслед за ними перед зарей

От горя мать умерла.[25]

Нулиаюк провела по струнам лютни и опустила голову. Тангиты сидели в молчании, только в костерке, никак не желая разгораться, потрескивал толстый растрепанный роман «Записки некрохирурга». Киавак встряхнул головой, откинув назад длинные волосы, и сказал:

– Сейчас редко встретишь настоящую любовь, а почему?

Нивиаксиак ответил, задумчиво глядя на язычки пламени:

– Раньше мертвецы не разгуливали среди живых.

– И девушек крали в жены, а не на мясо, – добавил Торнгарсоак. Он хотел сказать что-то еще, но вместо этого насторожился и поднял руку кверху, призывая товарищей сохранять молчание.

Тангиты выбрали для привала дом у дороги с сохранившимися тремя стенами и куском перекрытия второго этажа. Где-то вдали, за неразличимым в вечной дымке горизонтом, сотни лет назад заброшенная дорога упиралась в зловещие руины Укивака. Единственный след в пыли, обрывавшийся у дома, был оставлен набитым едой, боеприпасами и наркотиками броневиком барона – искателя приключений. Тем не менее, до тангитов доносился звук мощного дизеля. По дороге кто-то ехал, причем со стороны, противоположной развилке с мамрохпакским трактом, откуда держали путь тангиты.

– Кымыргук, Ынап, Нулиаюк – за дом, остальные – за мной, в машину! – Киавак, подхватив арбалет, распахнул люк броневика.

В дымке забрезжили очертания громоздкого движущегося сооружения.

Занимая место за штурвалом, рядом с Киаваком, Торнгарсоак хлопнул себя по бедру:

– Это гусеничный тягач довоенной постройки!

Подтверждая его слова, древняя колымага окончательно выбралась из марева. Вся она, от траков гусениц до кончика радиоантенны на командирской башенке, была покрыта тонким слоем копоти. Смотровой люк водителя был закрыт.

– Некстати ты помянул мертвецов, – крикнул Киавак Нивиаксиаку, стоявшему у пулемета в башне.

– Ништяк, мертвецы не мертвецы, на раз по асфальту раскидаем! – сказал Напакыгту, с гранатой в руке устроившийся на полу у открытого люка.

– Ныкай ананас! – Киавак тоже перешел на наречие тангитов. – А ну, лосось, ноздри накинул! Ныкай ананас!

– Я твой нюх топтал!

– Мой топтал, да своим на гвоздь попал, секундявый пипир! Вот что, – Киавак снова заговорил на кыгмикском. – Мертвецы тебя не трогают, и ты их не трогай!

Тягач приблизился настолько, что грамотный Торнгарсоак мог разобрать кроваво-красные надписи на броне: «Доставка трупов населению», «Укивакский питьевой гной», «Мумия – лучший подарок!», «Стопроцентную гарантию дает только морг», «Обглодай кости своих предков!» и так далее. Не замедляя хода, зловещая машина пропылила мимо броневика тангитов и канула в марево.

– Где ночью лежал один мертвец, наутро стояло три, – сказал Киавак. – Вот и вся любовь…

– Смотри, смотри! Это Йего Бросай, а тот, рядом с мешками, с тюленьей шкурой в зубах – Йего Черепов. Фенрир, дай план покрупнее. Ага. А это мешки.

– Почему они на молнии? Ваша светлость говорили, что птицы откладывают их вместо яиц.

– Это гораздо удобнее, чем просто яйца. Скорлупа разбилась – и все, а в такой мешок птенец, когда уже вылупится, сможет залезать греться и спать, пока не подрастет.

– Горм, пожалуйста, не бери Нетсилик за плечо.

– Чего?

– Я тебе говорил – хочешь, бери ее в жены, хочешь – в наложницы, ты отказался, так теперь не бери ее за плечо.

– Связь-то какая? Вы что, размножаетесь взятием за плечо?

– Как не совестно вам, барон Горм, говорить при барышнях этакие гадости!

Отпустите мое плечо, раз брату не нравится. Я так совсем не против, и понимаю, что вы не в этом смысле.

– Что за народец – один секс на уме! Вы на себя бы все посмотрели – вам о душе только думать при такой заморенной комплекции. То ли дело птицы.

Отожрались, ядрена мышь, починили челноки, два раза спускали новые партии переселенцев с орбиты, теперь еще одну ждут, харчей много, делать нечего, им прямой резон заняться продолжением рода. Фенрир, вот этого барышням действительно можно было не показывать.

На простыне, повешенной на стену затемненной обеденной залы донжона, куда простенькая макроприставка к очкам, сконструированная Гормом из линз поломанной подзорной трубы, проецировала сцены птичьей колонизации острова Тулик, Куды, Совой и Двойной только что живьем разодрали на части морскую черепаху, а Интриллигатор Карманный спикировал на кучу ее дымившихся внутренностей и улетел, унося печень размером едва меньше его самого.

В лавовых туннелях у подножия центральной горы острова лежали слабо шевелившиеся мохнатые мешки, в которых росли детеныши. Несколько хотов и насолотов возились у стартовой катапульты, установленной в конце вымощенной листами обшивки разбитых морских судов посадочной полосы. Универсальный робот брел, увязая в песке, в направлении бухты, волоча за собой по песку ржавый и погнутый коленчатый вал от двигателя внутреннего сгорания.

Горм, сидевший на резной скамье между Кукылином и его старшей сестрой Нетсилик, с удовольствием созерцал идиллическую сцену. За его спиной двое служанок накрывали стол к ужину, приготовленному из мясных консервов Камыснапа, копченой рыбы Горма и местных овощей. На полу у очага младшая сестра Кукылина Унивак беседовала с Мидиром. Пес понимал по-кыфлявикски примерно так же, как Унивак разбиралась в рунах, что нимало не смущало собеседников.

– У нас теперь тоже харчей много, – сказал Кукылин, чувствуя, что его лицо против воли само расплывается в глупой улыбке.

– Брось, чтоб вас откормить, года три нужно, не меньше. И ваще, пошли в мастерскую. А ты, Фенрир, сперва сам смотри, что твои роботы транслируют.

Где ты сейчас?

– В трех поприщах от звездолета, жду челноки.

– Что-то они задерживаются. Сягуягниту, что ты там караулишь, идем с нами.

В ржавом танке с ободранными гусеницами, снятым двигателем и лобовым бронелистом, вырезанным вместе с пушкой, стоявшем у подножия кургана Кошкли как напоминание о стародавней битве, выигранной предками рыцаря Кукылина, происходило неприятное объяснение.

– Так Кукылин накрылся? Мало того, что он живехонек и здоровехонек, так в его усадьбе еще один болван в доспехах, на дворе гусеничный тягач, а в ангаре княжеский истребитель, не говоря уже о двух здоровенных псах, которые вот-вот нас учуют!

– Подожди немного, не будет же эта нелепая компания вечно здесь болтаться! Рогатый, я так понимаю, странствующий рыцарь, который помог Кукылину разыграть шутку с Камыснапом и теперь приехал делить денежки. Скоро он отправится в путь, и тогда и тягач его, и его часть золотых наша.

– Ты не за того меня принял, Кагуннак. Я не стану разгрызать такую крепкую скорлупу ради такого малюсенького ядрышка, особенно если и ты имеешь виды на то, чтобы его сожрать. Ты меня надул. Надо бы тебя прикончить, но мне нет в этом ни выгоды, ни удобства, так что пока оставляю тебя жить.

– Хозяин, отдай его мне!

– Хорошая мысль, Ныгфукак. Теперь Кагуннак будет путешествовать с нами, и если ты особенно отличишься, я так и сделаю. Ну, а если он особенно отличится, не взыщи. И старшую Кошкли я тоже, когда придет пора, отдам тому из вас, кто лучше мне послужит. А если ты, лживый наводчик, попытаешься бежать, я выдам тебя кыгмикской контрразведке как нувукакского шпиона и сам позабочусь, чтобы ты умер нескоро. Дождемся ночи и уходим отсюда, до поры.

– Хоть меня-то не дури, – говорил Фенрир. – На кой тебе сдался этот могильный камень?

Горм взвалил надгробие на плечи и побрел в направлении усадьбы.

– Интересно, кем ты заменишь бешеного козла. Смотри под ноги, эй!

– Без тебя знаю, – ответил Горм и, запнувшись о торчавшую из земли колючую проволоку, упал.

– Под этим камнем лежит Горм Рогатое Бревно, что всегда отвечал не подумавши, – с чувством сказал Фенрир.

Горм выполз из-под камня и принялся дергать за проволоку, пытаясь высвободить ноги. В результате его усилий в земле обнажились два скрученные той же проволокой спина к спине скелета. Горм зашипел и, оборвав проволоку, кое-как встал. До кузницы оставалось еще порядочно.

– А, ядрена мышь! Горм схватил камень обеими руками, оторвал от грунта и, натужившись, метнул. Камень взмыл вверх по крутой параболе и пробил крышу кузницы. С криком «Воздух!» из сарая выбежал Сягуягниту и, толкнув протезом дверь винного погреба, скатился кубарем вниз по лестнице.

– Это ты… – Кукылин в кожаном фартуке и со снайперской винтовкой в руках разочарованно уставился на Горма из дыры в крыше.

– Нет, это стадо гиен, дерущихся над трупом панцирного слона, – ответил Горм. – Ты разогрел заготовки?

– Да, только зачем тебе понадобилось греть это старое железо, когда вокруг столько прекрасных легированных броневых сталей? Вон под курганом танк стоит!

– Скелет не должен быть хрупким, к тому же, если дело дойдет до бронебойного снаряда, он при любом материале сначала разнесет в клочья собственно тебя, а что потом будет с силовым скелетом, не столь важно. Где у тебя молот? Что за фигню ты мне подаешь? Ах, этот ты поднять не можешь?

Горм взмахнул огромным молотом над головой, опустил его, расколов наковальню, одобрительно крякнул и подтащил поближе к горну могильный камень. Кукылин, взяв длинные щипцы, вынул из огня раскаленную заготовку.

– Левее держи и поверни немного! – Горм занес молот, прищурился и ударил, высекая искры. Скоро он вошел в довольно размеренный ритм и, изредка давая Кукылину указания, как держать заготовки, стал превращать собранные в окрестностях усадьбы ржавые железяки в дуги, хребтовины и поперечины силового каркаса, не переставая одновременно молоть языком.

– Это будет одно из ребер пирамиды, внутри которой будет помещаться твоя голова в шлеме, чтобы ее нельзя было срубить. Перехвати щипцы! На себя, ядрена мышь! Под что у тебя руки приспособлены, не понимаю – щипцы и то держать не умеешь.

– Это нелюдь, – безапелляционно сказал Ныгфукак. – Ни один человек не смог бы так бросить могильный камень, бьюсь об заклад.

– Опять проспоришь, как давеча, – барон вырвал у Ныгфукака подзорную трубу. – У мертвеца не может быть больше силы, чем у живого.

– А он не мертвец, – Ныгфукак раскрыл складной нож и принялся ковырять им в ухе. – Он механический – видел, лат не снимает, даром что в кузнице, верно, жара.

– Стал бы механический так девку лапать! Посмотри, – барон едва не выткнул Ныгфукаку глаз окуляром трубы.

Вытерев слезы, Ныгфукак пристроил поудобнее трубу на краю дыры в танковой обшивке. Странствующий рыцарь только что вышел из кузницы, посадил старшую Кошкли себе на плечо, что-то сказал ей и, раскрыв рот, запрокинул голову. Девица сняла со своей головы узкогорлый кувшин и принялась лить ему в рот белую жидкость.

– Что это он пьет?

– Дай поглядеть, – барон снова вырвал у Ныгфукака подзорную трубу. – Молоко?

Рогатый снял девицу в длинном домотканом платье, подпоясанном широким узорчатым поясом, с плеча, заглянул в кувшин и, убедившись, что в нем ничего не осталось, ухмыльнулся и скрылся в кузнице.

– Ну и улыбочка, брр, – передернулся барон. – Скажешь тоже, механический!

– Кошек у вас тут доят, что ль?

– Нет, – обиделся Кукылин. – Молоко козье.

– Тогда почему от него у меня в животе мышами пахнет?

– По-моему, это уже твои проблемы, – сказал Фенрир. – Меньше рот разевал бы, глядишь, и мыши бы туда не налезли.

– Во дурак, – беззлобно сказал Горм. – И начисто лишен чувства юмора. Ладно, я продолжаю рассказывать. В воду!

Кукылин послушно опустил трубчатый наворот с прикрепленными кое-где кузнечной сваркой сегментами старых дисковых бензомечей в бочку с водой.

Окруженный клубами пара, Горм вещал:

– С таким плечевым поясом пусть кто попробует сломать тебе ключицу. В те же века, когда с космодромов спутников Альдейгьи стартовали первые фотонные звездолеты, холодный и суровый Драйген решено было перетащить на одну орбиту с Альдейгьей. Так началось создание того великого сооружения… Ну кто ж тебя учил так недогревать заготовки!.. которое впоследствии назвали Метрополией. Шесть планет, как драгоценное ожерелье вокруг нашего солнца, четыре из которых переместили из других систем уже при посредстве управления кривизной пространства. Это было время нашего величия. Гроссы колоний вокруг подчинялись воле тинга, голос на котором имел каждый взрослый житель Метрополии, находившийся в здравом уме. Компьютеры, стоявшие в подвалах древнего замка королей Севера, подсчитывали голоса. Они же случайным образом выбирали среди собравшихся на тинг тех, кому давалось слово. Рабство было запрещено, на окраинах колониальных владений вольные дружины истребляли последние пиратские и рабовладельческие шайки, торговые космопорты процветали и завязывали отношения с новыми и новыми цивилизациями.

Правее! Ага!

Наши звездолеты проникли в центральные области Галактики, открыв путь к сокровищницам древних вымерших планет. Но в несчетных битвах, бессонных бдениях у компьютерных терминалов, пирах, полетах на странные и чудесные планеты, оргиях и астроинженерных работах очень немногие заметили в величии Метрополии червоточину, что была знаком ее грядущего падения. После расшифровки генного кода родители смогли управлять наследственностью своего потомства. Продолжение рода стало совершенно независимым от любви, которая сделалась неким изощренным родом искусства. Смерть от старости исчезла. Но с каждым веком почему-то все меньше становилось живых разумных существ на планетах Метрополии и все больше роботов. Непрестанные генетические эксперименты расшатали наш генофонд. Разные моды на тела на разных планетах породили расы непохожих друг на друга причудливых существ, живших для удовлетворения своих страстей, утонченных за гроссы лет изобилия, и не заботившихся о потомстве. Все больше и больше становилось таких, кто оставлял жизнь, пресытившись наслаждениями и диковинами космоса и не оставив наследников, или до срока погибал в странствиях или на охоте из желания пощекотать нервы риском смерти. А наши роботы, наделенные разумом и чувствами…

Следующую давай!

…Воспринявшие у нас лучшее, что было в нас самих, все летели в черные межзвездные и межгалактические бездны, все строили космопорты в горах и джунглях планет, на большинстве из которых так и не появился никогда ни один живой житель. Немногие ученые увидели опасность превращения цивилизации Метрополии в цивилизацию роботов и полного исчезновения нашего вида и попытались вернуть утраченные инстинкты, комбинируя свой генный материал с генами животных. Одним из них был мой предок Эйвинд Кликуша. Их немногочисленные последователи вернулись в заброшенные родовые селения и замки, пытаясь жить и размножаться традиционным способом. Но, видимо, было уже поздно возвращаться к предкам. Искусственно выведенные сверхсущества-полузвери как правило не давали разумного и жизнеспособного потомства. Делались попытки исправить положение созданием существ тройственной природы, с компьютерными узлами в мозгу и механическими органами, но изнеженные долгожители, составлявшие большинство населения, боялись могучих, простоватых и необузданных киборгов и не только не способствовали опытам, но несколько раз едва не протаскивали на тинге закон о запрете, так что в мое время на Альдейгье было всего гроссов пять киборгов и дюжины в две раз больше традиционных живых обитателей. Конечно, время работало на нас, киборгов, потому что численность долгожителей, понятное дело, не росла. Но, боюсь, времени как раз не хватило, потому что началась война.

Ну вот, теперь давай сюда эти поножи. Стой, сколько у тебя левых ног? Положи где взял и дай вон тот, от правой. Коленные суставы, конечно, аккуратные не получатся, ничего, будешь ходить вразвалочку. Что-то затянулись наши каникулы, ну, ничего. Значит, сейчас ты соберешь себе небольшую, но крутую дружину и пошлешь посольства ко всем князьям и баронам, а я собак пока кину здесь – позже мне их ты либо Фенрир завезете, – а сам слетаю за горы и попробую договориться с местным правительством. Заодно, может, они мне расскажут, что за ядреная бонба у вас тут все-таки взорвалась.

Горм летел над старым нувукакским трактом, поглядывая по сторонам и болтая с Фенриром.

– Зря птицы доверили такую важную систему двум абсолютно нестыкуемым исполнителям. Они могли бы избежать многих неприятностей.

– Ты, Фенрир, как обычно, глубоко и безнадежно неправ.

– Это почему?

– Такова, видно, воля богов. В программировании их, как бы это поделикатнее выразиться, управляющего устройства действительно два почерка, но систему делал один.

– ?

– Другой работал уже по готовому, наспех и очень грубо. Ты помнишь, на адресном барабане для связи с периферией было спилено три зубца? Второй программист навтыкал в систему заглушек, выкинув несколько здоровых кусков кода.

– За что же, по-твоему, эти куски отвечали? Звездолет не двигатель внутреннего сгорания, в нем лишних деталей не бывает!

– Хотя бы за действия по прилете к планете назначения, например, посадку челноков. Ваще, челноки явно от другой планеты, ты заметил? Они чудом не угробились при посадке.

– И без нашей помощи не взлетели бы снова. Их готовили, во-первых, для сверхплотной атмосферы, во-вторых, для посадки на ровную поверхность, в-третьих, для взаимодействия с какими-то внешними устройствами после посадки. Валы для раскрутки маховиков, отверстия для крепежа к чему-то…

– Тебя послушать, так просто палубные самолеты получаются! Куда же они летели? Может, это их танк-авианосец утонул в озере на Фенольном Умертвии?

– Вряд ли, атмосфера там больно редкая.

– И то. Я чувствую, что заглушки ставились наспех, чтобы переделать звездолет для какой-то непредусмотренной цели. Я уже не говорю о сменном барабане, выутюженном паяльником.

– Договорная Ботва…

– Во-во. Рассыпающийся звездолет с чокнутым экипажем, а расхлебываю опять я.

– Что ж, охота пуще неволи. Потом, мне-то можешь не рассказывать, что ты затеял их переселение из альтруистических соображений. Они будут твоими космическими наемниками.

– И самое интересное, они прекрасно подходят для этой функции. Еще лучше было бы, окажись их звездолет хоть чуточку поновее. Тогда навели бы мы шороху!

– Ничего, ты проешь аборигенам туннель в светлое будущее через те горы окаменевшего дерьма, которое они тут наклали, и авось они тебе за это воздадут. Скорее всего, постараются прикончить.

– Вот уж ни фига, – пробурчал Горм. Они попытались бы прикончить меня, если бы я решил помочь им бескорыстно, а так, хо-хо… Стой, это ты только что сбрехнул про туннель?

– Да вроде…

– Куда ведет эта дорога?

– К Танниритским горам, сколько я вижу.

– А сколько ты не видишь?

– Не вижу участка непосредственно через горы, а на той стороне гор дорога продолжается.

– Это по какой карте?

– По кыгмикской, естественно. По нувукакским только дрейф континентов прослеживать.

– Стало быть, под горами…

– Нету.

– Ы?

– Перед войной недостроили, а потом подорвали атомной миной.

– Чего ни хватишься – ничего нету, что за гнусная планета! Кстати, о птичках: по шоссе идет пешая колонна, так что я снижаюсь, – после непродолжительной, но жестокой борьбы Горм вырвал из своих же навесных манипуляторов ракетные пистолеты и, направив их вверх, вперед ногами вошел в пике.

– Ты подумал, какое впечатление может произвести сошествие с небес твоей рогатой образины?

– Да они пылят так, что носов своих не видят!

– Тогда ты-то что рассчитываешь разглядеть?

– О пресвятые драконы и дремучие змеи, когда же в жизни во всей наконец заткнется этот проклятый тролль?

Следы жалких потуг аборигенов напылить скрылись в поднятой ракетными пистолетами туче. «Как бы сесть потише», подумал Горм, с надсадным ревом зависая в шести локтях над грунтом. За мгновением тишины последовал глухой удар массивного предмета о бетон. Горм встал и отряхнул зад, косясь на оставленную в дорожном покрытии вмятину. Впереди раздавались лай и крики.

Кто-то с пронзительным визгом бежал прямо на Горма, но раздался хруст костей, и визг смолк. В клубах оседающей пыли показалась фигура огромной, с двух Мидиров, собаки, стоявшей над кучкой тряпья. Горм сделал несколько шагов вперед и, огрев собаку пистолетом, поворошил тряпье носком сапога.

Мелькнула омерзительно худая и грязная рука, запорошенные пылью глаза и распахнутый рот, из которого еще шли кровавые пузыри. На дороге лежал карлик-старичок с почти начисто перерванной собачьими зубами шеей. В его тщедушном тельце не набралось даже крови на порядочную лужу.

– Экая пакость, – пробормотал Горм, собираясь отшвырнуть трупик на обочину, но тут пес ударил его в грудь всем телом, пытаясь сбить с ног.

Устояв, Горм в ответ ткнул животное пальцем в глаз. Взвыв, зверь отпрянул.

Горм в прыжке схватил его за хвост, дернул на себя и, взявшись обеими руками, крутанул над головой, чтобы шмякнуть о дорогу, но хвост оторвался и собака улетела неизвестно куда.

Пыль осела вся. Неподалеку охранники сгоняли в кучу дистрофиков в лохмотьях. Вокруг кучи жалкими ошметками валялись еще три трупа. В сторону Горма даже не смотрели, пока из толпы заморенных оборванцев не вырвался жуткий босой дистрофик, устремившись к трупу карлика. Его неестественно длинные скрюченные пальцы протянулись к забрызганной кровью мертвой голове, дистрофик упал на колени и завыл. Вой был тих, но пробирал – с ним из покрытого струпьями синего тела дистрофика выходили последние остатки ужасной жизни.

За несчастным уродом вразвалку пошел охранник, занося ружье для удара прикладом по голвое, и тут наконец он увидел Горма.

– Дай сюда ствол! – рявкнул Горм через усилитель. От звукового удара плюгавец в криво сшитой зеленой форме впал в прострацию. Досадливо бросив себе под ноги собачий хвост, Горм вырвал оружие. «Дрянная штамповка», – подумал он, наматывая ствол на палец, «только по дистрофикам и стрелять».

– Вот что, кто с ружьями, кладите их на землю и стойте смирно. И собак приберите. Сопротивление, это, бессмысленно, вот, – Горм не ждал, что его приказание будет выполнено беспрекословно, но охранники мигом побросали оружие и взяли псов на короткий повод. Превозмогая отвращение, Горм подошел к толпе аборигенов и, вглядываясь в их изборожденные морщинами страха и отупения лица, спросил солдат:

– Это… Командир у вас есть?

– Вот он! – в несколько голосов завопили негодяи в форме, указывая на наиболее прилично выглядевшего подонка во всей компании.

– Я не виноват! Мне приказали! Не убивай! – запричитал тот.

– Молчать! Ты кругом виноват! Назови себя.

– Кангу, командир взвода охраны. Пощади, о ужасный!

– Молчать! Смирно! Кого конвоируешь?

– Жен и детей изменников народа!

– А?

– Жен и детей…

– Молчать! Что ты сказал?

– Жен…

– Молчать!

Действительность нувукакской земли разом превзошла все страшные рассказки Кукылина. Горм ловил на себе взгляды ветхих, грязных, бесполых отродий голодной смерти, которых из гуманных соображений несомненно следовало изрубить на месте. Одновременно в его сознание прорывался образ неизвестно за что изгнанных от родных очагов женщин и детей, подлежавших немедленному освобождению и доставке в безопасное место.

Горм помотал головой и прищурил глаза, пытаясь совместить оба впечатления.

Это не получилось. Пытаясь разрешить загадку, Горм ткнул пальцем в скелетоподобное существо, по плешивой голове которого ползали сотни насекомых, и спросил:

– Ты кто?

– Группа сто семнадцать номер триста четыре, по указу девятьсот двадцать, часть два.

– Тьфу ты! Имя у тебя есть?

– Я забыла.

– Вот ядрена мышь! А лет тебе сколько, старая?

– Восемнадцать.

«По-нашему без двух три дюжины», сосчитал Горм. «Одной ногой в могиле, а врет и не запинается».

– Что ты наворотил, идиот? Ты хоть понимаешь своей вдавленной башкой, что только что угробил этих четверых? – Фенрир кипел от возмущения.

– Чем орать попусту, лучше скажи, что мне делать?

– Попал в дерьмо, так не чирикай! Раньше надо было советоваться!

– Не знаешь, банка ржавая? Тогда заткнись!

Диалог с Фенриром не отнял у Горма ощущения собственного кретинизма, но согрел его душу сознанием, что не один он такой. «Покормить их, что ли», вяло прикинул Горм, «жиденьким бульончиком. Еще бы лучше раствор глюкозы, но где ее возьмешь, глюкозу. Из чего вот бульон?» После увиденного охранники казались Горму вполне подходящим мясом, но аборигены из гнилого чистоплюйства осуждали каннибализм. Собак лучше было бы испечь с кореньями на угольях, но что поделаешь – необходимость заставляла извести их на суп.

Горм обрадовался ясности, но тут же вспомнил, что нужен еще и котел, и вновь обреченно погрузился в раздумье.

«Доброй еды, Горм ярл. Слушай весть Кукылина воина.

Фенрир пролетал над моим лагерем, возвращаясь из земли Амьяк. Он предлагал остаться некоторое время со мной, чтобы укрепить в рыцарях веру в твое величие. Я посоветовал ему не тратить времени и возвращаться на остров Тулик. Я не хочу собирать войско, опираясь на его силу. Не зная доподлинно нашей мощи и полагаясь только на мое слово, к нам примкнут рыцари достойные и бесстрашные – пусть меньше числом, но без изъяна.

В Кыгмике я встретил трех друзей по летной школе. Их имена Исуклик, Таграк и Амек. Они не имели работы и охотно согласились идти в твое войско.

Еще много рыцарей хотели бы воевать за тебя, но они связаны клятвами верности Камыснапу. Был некий Тайкыгыргын, кто оспорил правоту моих слов и пытался меня высмеять. Я вызвал его на бой, самолет его сбил самонаводящейся ракетой и самого зарубил. Спасибо тебе за доспехи – ни один меч их не берет. Также я бился с Илияксиаком и Аханагрураком и пленил их.

Вместо выкупа они готовы служить тебе семь лет.

Вчера Камыснап прислал ко мне гонцов с предложениями вновь поступить к нему на службу и обещаниями пожаловать земли и крестьян. Гонцы также должны были от имени князя пригласить меня для переговоров, но один из них, возможно, подкупленный моими врагами, стал говорить дерзкие речи, так что гонцов пришлось изрубить. Их головы и письмо с извинениями я отослал князю.

Думаю, он поймет меня правильно и пришлет других гонцов.

Тем не менее, товарищи советуют мне на время оставить Кыгмик. Я хочу дней на двадцать вернуться в Укивакскую землю. Там у отца были друзья и в поместьях, и в кочевых племенах.

Жду твоего ответа, Горм. Прием.»

Кукылин переключил единственный рычажок на матовой верхней панели собранной Фенриром шпионской рации в положение «передача». Спрессованный во времени сигнал устремился сквозь крышу постоялого двора при аэродроме вверх, к парившему в темном небе ретранслятору. Когда погас красный огонек «жди», Кукылин передвинул рычажок в положение «прием».

На улице, за окном, затянутым почти матовым от возрасти целлофаном, выли дикие собаки, ругались внизу, в харчевне, мужики, на чердаке возились не то крысы, не то мелкая домовая нечисть.

Кукылин от нечего делать снял со стены и вынул из чехла топор – подарок Горма. На длинной рукояти, плотная темная древесина которой была тщательно отшлифована и внизу окована темно-желтым металлом, сидело широкое лезвие. Кукылин медленно повернул топор, держа его перед пламенем свечи.

Под определенным углом лезвие вдруг стало прозрачным, и в толще его материала открылся знак Альдейгьи – окольцованный крест.

Кукылин играл с топором уже порядочное время, завороженный хитрой штуковиной, когда в дверь его комнаты заскреблись.

– Открой, это я! – раздался громкий шепот. Кукылин отложил топор, вылез из продавленного плетеного кресла и снял с крюков перекладину засова. Вошедший Амек был в ночной рубашке до пят и с неровно вспыхивавшим пьезоэлектрическим фонариком в руке.

– Садись, – Кукылин развернул кресло и сам сел на застланную скамью. Гость доверчиво опустился на сиденье и, застряв в кресле, сказал:

– Я чую недоброе. Хозяин заведения и два посторонних рыцаря что ушли через черный ход. Сейчас на постоялом дворе только мы да десятка с два мужиков.

– Дурной знак. Буди Таграка и Исуклика.

– Они уже одеваются. Чего будем ждать?

– Не возьму в толк, но, раз хозяин ушел, не будем и мы дураками.

Встречаемся у нужника.

Кукылин засунул руку в ботинок – он был еще сырой внутри – и со вздохом решил, что зря погорячился с гонцами. Надевая латы, он на всякий случай подсчитал время, необходимое для того, чтобы подоспела княжеская месть, и изрядно удивился – дружина Камыснапа никак не могла успеть окружить постоялый двор. Да и не в обычае князя было бы так поступать. На рации зажегся и погас огонек. Кукылин положил рацию в нагрудную сумку, проверил, не болтаются ли ремни ранца, и с топором в руке вышел в коридор.

У двери в туалет стояли Амек, Таграк и их слуги. Исуклик спешил навстречу Кукылину из другого конца коридора.

– Прыгаем через окно – и к самолетам.

– Князь может и их накрыть ракетой.

– Да он скорее удавится, чем истратит лишнюю ракету!

– Не обижайте моего бывшего командира. Он здесь ни при чем – не мог успеть.

– Тогда кто?

– Тихо! – Амек прислушался.

Ему не удалось услышать никаких подозрительных звуков. Напротив, смолкла пьяная песня, доносившаяся с первого этажа.

– В чем дело? – спросил Кукылин.

– Показалось.

Оруженосец Таграка, стоявший ближе всех к двери на лестницу, замахал руками, теряя равновесие, и упал, открывая дверь своей спиной. Его ноги в пегих от древности ботах судорожно дернулись несколько раз и распрямились.

– Ему плохо, я помогу! – слуга Амека уже шагнул в сторону выхода, но Кукылин остановил его, схватив за полу кафтана.

– Вытащи его к нам за ноги! Не выходи из видимости.

Слуга кивнул. Нагнувшись к телу, он осторожно потянул за пятки и выволок его в коридор.

– Огня, здесь нечто жуткое! – сказал слуга, но тут со скрипом открылась дверь в одну из пустовавших комнат. Подул ветер, погасив фитиль керосинового фонаря, висевшего на крюке, вбитом в потолочную балку.

Раздался странный хлюпающий звук, и тело второго слуги упало на пол.

– Встали спина к спине, мечи к бою! – после города мертвецов Кукылину ничего не стоило сохранить присутствие духа в любой ситуации. Перекидывая топор из правой руки в левую, он уловил движение воздуха перед собой и, словно по наитию, с криком «Альдейгья, бей!» ударил и почувствовал, что лезвие топора рассекло врага. Вспыхнули мечи его товарищей, но в их свете Кукылин увидел только лужу крови на полу.

Повернувшись друг к другу спинами, рыцари некоторое время не сдвигались с места. Потом Амек сказал:

– Посмотрим, что со слугами.

Сохраняя боевой порядок, рыцари прошли десяток шагов, так что тела оказались перед Кукылином. Голова второго слуги была почти отделена от туловища каким-то острым орудием. У первого, лежавшего навзничь, были вырваны глаза, а по нижней части лица шли пять параллельных борозд, как от когтей.

– Вряд ли это работа человека, – сказал Кукылин.

– Повернемся, я гляну, – Амек наклонил свой меч и осветил мертвецов. Тени, отбрасываемые потолочными балками, переместились, но одна, как показалось Кукылину, почему-то осталась на месте, как раз над лужей крови. Кукылин вынул из-за набедренного ремня нож и метнул в тень. Вместо того, чтобы воткнуться в дощатый потолок, нож со звоном отскочил. Тень словно нехотя отлепилась от потолка и, едва коснувшись пола, чудовищным прыжком метнулась к рыцарям. Кукылин увидел пять окровавленных лезвий, несущихся к его лицу, и наискось махнул топором. Раздался скрежет металла, тень скользнула к стене и исчезла. У ног Кукылина лежала отрубленная рука в кольчужной перчатке с приделанным к каждому пальцу стальным когтем. Таграк и Исуклик покосились на нее и снова повернулись каждый в свою сторону. «На лестницу лучше не соваться», подумал Кукылин. «В комнаты тоже».

– Надо зайти им в тыл, – сказал Амек. – А прежде прорваться там, где не ждут.

Снова заскрипела дверь. Справа от Кукылина Таграк содрогнулся и, выронив меч, обеими руками схватился за горло.

– Петля, – прохрипел он. – Меч разрубил.

Пока Таграк приходил в себя после удачного спасения и снимал с шеи обхвативший ее шнурок, у Кукылина созрел план.

– Бежим вместе! – крикнул он и рванулся к дальнему концу коридора. Мимо его головы пролетело несколько мелких предметов, затем он впечатался плечом в стену, чувствуя, как подаются обмазанные глиной жерди. Сплющенный налетевшими сзади Таграком и Амеком, Кукылин вывалился наружу вместе с торцнвой стеной постоялого двора, больно ударился о грунт и, выкарабкавшись из-под Таграка, побежал, воздев топор, к скоплению теней у входа в здание.

Вновь прозвучавший древний клич Метрополии «Альдейгья, бей!» потонул в лязге, хрусте и скворчании. Гормов топор в руках Кукылина описывал широкие сдвоенные окружности – знаки бесконечности, время от времени почти без усилия отрубая головы и руки вместе с плечами. Воины-привидения с непостижимой быстротой увертывались от ударов, но им некуда было деваться от разивших беспощадно с трех сторон огня и металла. Когда от толпы у входа осталось человек пять, дверь харчевни содрогнулась от удара изнутри и упала вместе с петлями. В проеме блеснула сталь.

– Твой! – крикнул Кукылину Амек, разрубая надвое очередного черноплащника.

Бой с огненным оружием против холодного немеханического почитался бесчестным. Кукылин шагнул вперед и левой рукой обтер забрызганный кровью щиток забрала.

– Кая – аха-а-а-а!

– Альдейгья, бей!

Кукылин не успел даже заметить движения вражеского предводителя, как на его правое плечо обрушился лютый удар. Острый, как бритва, меч был, видно, закален до хрупкости и, наполовину перерубив набитую песком водопроводную трубу, заботливо приваренную Гормом поверх латного наплечника, раскололся на части. Пока его соперник обескураженно пялился на оставшийся в руках эфес, Кукылин отступил назад, перехватил правой рукой выпадавший из онемевшей левой топор и, вспомнив уроки Горма, метнул. С броском что-то не совсем заладилось, возможно, из-за недостаточной дистанции, и оружие поразило врага не лезвием в лоб, а рукояткой в пах.

Кукылин огляделся. Над дымившейся кучей обугленных и окровавленных трупов злыми тугныгаками стояли Амек и Таграк. Мечи бросали на их фигуры и на поверженные тела у их ног причудливые отблески.

– Где Исуклик? – спросил Амек.

«Он не бился с нами вместе», подумал Кукылин. «Неужели наверху?» Из окон второго этажа и двери ударило пламя. Постоялый двор запылал, как облитый керосином. Сквозь гудение огня Кукылину почудились страшный хохот и заунывное пение на неизвестном языке.

– Ты слышишь? – обратился он к Амеку.

– Что я должен слышать? – переспросил тот.

– Эй, где Исуклик?

Кукылин зачем-то достал рацию и включил воспроизведение.

– Валяй, на Кыгмике свет клином не сошелся, – донесся до него голос Горма.

– Мне бы твои проблемы: куда бы еще слетать и кого бы еще изрубить. А я вот тут котел ищу…

Нувукак был погружен во тьму – после десяти электричество отключали.

Патрульные машины, объезжая завалы и баррикады, изредка проносились по пустынным улицам близ площади Тынагыргын, переименованной в площадь Пятидесяти Тысяч Квадратных Лиг, и освещали фарами оплывшие от жара давней атомной бомбардировки стены домов с заложенными кирпичом оконными проемами.

Со двора занимавшего целый квартал девятиэтажного здания Отдела безопасности доносились приглушенные толстой бетонной стеной стрельба и вопли – там расстреливали очередную партию заложников.

В кабинете на восьмом этаже вторые сутки без перерыва шло совещание.

Сгорбившись в уродливом кожаном кресле и прикрыв рукой воспаленные глаза, секретарь Отдела Нагруасек слушал доклад начальника западного тюремного управления Калюка. Тот стоял в луче направленного ему в лицо рефлектора и, обливаясь потом, бубнил:

– Все вынесенные смертные приговоры приведены в исполнение немедленно, кроме приговора двум осужденным по указу восемьдесят пять, бежавшим и до сих пор не найденным. Рапорт об угоне бронемашины…

– У тебя на плечах голова или болван для парика? – прервал его Нагруасек.

– Приказано было их не поймать, а расстрелять! Приговор должен быть исполнен немедленно!

– Но как… – побагровевший Калюк ловил воздух ртом.

– Не-мед-лен-но! Не понимаешь? Как же ты попал в начальники? Ты все понимаешь, но прикидываешься!

Калюк дрожащими руками полез в нагрудный карман френча за таблеткой.

– Смирно! Ты прикидываешься – значит, тебе есть, что скрывать. А не измену ли ты хочешь скрыть?

Калюк в последний раз схватил ртом воздух и, как был, по стойке «смирно», грохнулся на ковровую дорожку. С его головы слетел парик.

– Уберите эту тушу, – Нагруасек брезгливо поморщился. – Кто может продолжить? А, ты… Давай, – сказал он, увидев полупривставшего со своего стула у стены Виютку, заместителя Калюка.

– Докладываю: в течение четырех часов приговор по делам бежавших осужденных будет приведен в исполнение!

– В течение трех. Назначаю тебя на место трупа.

– Ура!

– Вольно. Ахаханаврак, у тебя что?

Ахаханаврак, заведовавший сбором развединформации, поднялся, оправил китель, прочистил горло и хорошо поставленным голосом начал:

– Братья! По агентурным данным, разложение проклятых Загорных княжеств, подтачиваемых изнутри и сокрушаемых снаружи напором прогрессивных сил, вот-вот перейдет в полный крах. В религиозном угаре так называемые рыцари, доверившись распускаемым маньяком по имени Кукылин слухам, собирают войско, во главе которого должен стать мифический Горм, Одинокий Мститель, некоторыми отождествляемый с мифическим же Пупихтукаком. Обманом и посулами Кукылину удалось зазвать в свою так называемую армию от тридцати до пятидесяти человек. Стонущие под тяжким игом феодалов рабочие и крестьяне объединяются в отряды и жгут рыцарские усадьбы. За последние три дня освободительная война перекинулась из княжества Укивак в соседнее Напакутак. Вождь повстанцев Накасюналюк…

– Из нас-то не делай идиотов, брат! – поймав недовольный взгляд Нагруасека, заметил Виютку. – Накасюналюк будет вождем повстанцев в завтрашней газете, а пока пусть остается бароном! Давай, брат, факты для серьезных людей!

– Изволь, брат, – Ахаханаврак нехорошо улыбнулся. – Во-первых, в том, что ты сделан идиотом, вини своего отца. Во-вторых, то, что Накасюналюк барон, не мешает ему объективно действовать на руку прогрессивным силам, расшатывая устои Загорных княжеств. А вот то, чего вы, братья, точно не увидите в завтрашней газете, это новости не из-за гор, а с нашего запада, которые не мне бы вам рассказывать.

У Виютку отвисла челюсть.

– Я надеялся, что это сделает покойник Калюк, братья! после его смерти я думал, Виютку, должен рассказать, но он, я вижу, в одной шайке с Калюком!

– Не распускай язык, сучий потрох! Я только что назначил его! – произнес Нагруасек.

– А он только что предал тебя, старший брат! – со слезой в голосе вскричал Ахаханаврак. – Он скрыл, что позавчера некто расконвоировал колонну жен и детей изменников, следовавший в лагерь на исправление. Я недаром держу агентуру и по эту сторону гор, ибо сказал мудрый Ратратрымырг: от друга жди измены!

Нагруасек нажал кнопку на внешней стороне подлокотника своего кресла.

Из задрапированной ниши в стене вышли двое в черных халатах.

– Взять и допрашивать, пока не выдаст сообщников, – кивнул Нагруасек на Виютку. – Ахаханаврак! Дальше!

– Есть, старший брат! Собаки перебиты, охрана разбежалась и несет околесицу. Это произошло на нувукакском тракте близ опорного пункта двадцать три. Связь с опорным пунктом потеряна.

– Десант с той стороны?

– Исключено, старший брат. Последние два дня ни один самолет там не поднимался в воздух. Измена, старший брат, измена!

– А что за околесицу несла охрана?

Ахаханаврак развел руками:

– Как в старинной тюремной песне поется,

Спустился с гор Пупихтукак,

Поразогнал конвой,

Сварил похлебку из собак

И всех увел с собой.

– Всех расстрелять. А особенно автора песни.

– Да этой песне уж двести лет!

– Это с него вины не снимает! Расстрелять!

– Да его тогда же и расстреляли!

– Тем более!

Бронетранспортер пробирался по лабиринту переулков, срезая углы зданий, осыпавшиеся пластами плохо обожженного, бледного кирпича и хлипкой штукатурки. Из пролома на месте, где крепилась передняя башня, наполовину торчал труп в обугленной форме сил по борьбе со шпионажем. Скрюченные жаром газового факела кумулятивной ракеты руки продолжали сжимать пулемет. Задняя башня медленно поворачивалась из стороны в сторону, не успевая отвечать на выстрелы с крыш – электропривод не работал.

Дуло автоматического орудия уставилось прямо в окно, откуда Горм наблюдал за боем, скользнуло чуть выше и в фиолетовой вспышке извергло один за другим четыре зажигательных снарядика. Прогрохотали выстрелы, зашипело и затрещало на чердаке дома. Остов люстры, с которой никакое разрушение не могло стереть печати бежзвкусицы, вместе с частью потолка шлепнулся в таз с собачьей хавкой. Мидир и Фуамнах, устряпанные едой и круто посыпанные известковой пылью, принялись энергично отряхиваться. Горм вяло смахнул залепивший ему правый глаз кусок разваренной кормовой свеклы, не сгодившейся бы на корм и издыхающему от голода троллю, и перегнулся через подоконник.

Бронетранспортер остановился перед баррикадой из мусорных баков, плакатов с призывами хорошо работать и исправно доносить и дверей государственных учреждений. Пытаясь развернуть шестиколесную машину, водитель задел кормой двухэтажный домишко и намертво увяз в его руинах. Из ближайшего подъезда выбежала непонятно как там помещавшаяся толпа злобных стариков, вооруженных преимущественно шанцевым инструментом.

Горм отвернулся от окна.

– Не люблю, когда кому-нибудь засовывают в задницу лопату широким концом вперед, какая бы он ни был собака или свинья, – пояснил он собакам, продолжавшим некрофильскую возню за право обладания костлявой, как старая лошадь, крысой, сваренной прямо в шкуре.

– Не ругайся собаками, – прочавкал Мидир, лапой снимая с носа антисанитарный потрох.

Исполнясь отвращения, Горм вновь повернулся к окну. Старики возились у разгромленного бронетранспортера, пытаясь слить керосин. Водитель и башенный стрелок расточали остатки своих жизненных сил в попытках выползти из кучи покрышек и другого горючего мусора, куда они были засунуты после обычного нанесения зверских побоев. «У кого зажигалка?» – не могли решить старики, в то время как Горм вывалился из окна. Притормозив падение ракетным пистолетом, он обратился к старикам, пытаясь втолковать им, что керосин как топливо ценнее, чем как средство возмездия. Старики попались тупые, избитые солдаты просили Горма их прикончить, собаки высунулись из окна и давали идиотские советы, в бронетранспортере кто-то хрипел. «А кто это, ядрена мышь, там хрипит», – подумал Горм, взобравшись по толстобокому колесу, скатил на стариков труп с пулеметом и вполз в дыру. Хрип доносился со стороны сорванного с креплений в стене радиоагрегата. Когда, ткнувшись рогами в пол, Горм оказался целиком в транспортере и, выйдя из неустойчивого равновесия, рухнул на радиоагрегат, хрип смолк. «Вот кто хрипел», – догадался Горм и ткнул агрегат кулаком. «Как слышно, как слышно, прием», – отозвался тот. Перевернув нелепый ящик так, чтобы панель управления оказалась сверху, Горм нашел микрофонное гнездо, открыл одну из набедренных инструментальных сумок, выломав гнездо и наскоро примотав через первый попавшийся резистор провода к вилке линейного выхода своего говорильного устройства, переткнул рацию на передачу и без особой надежды сказал что-то о погоде и видах на урожай бобовых.

Снаружи радостно заблеяли – не иначе окаянные старики добыли огонь.

«Продолжайте вызывать, я сейчас», – Горм воткнул вилку обратно в говорильное устройство и попробовал развернуться. Проклятая рация, разбитые снарядные ящики, бездарно торчавшие из пола рычаги и особенно книга под названием «Уставные требования к гигиене прапорщиков горно-водолазных войск» или что-то вроде сделали это намерение неосуществимым. Пришлось вылезать в дыру ногами вперед. Оказавшись вновь по одну сторону брони со стариками, Горм хотел было нашарить колесо, по которому взбирался, но потерял устойчивость и бревном рухнул в костер, сломав шею горевшему там водителю злополучного бронетранспортера. Старичье наконец испугалось, и никто не подошел, чтобы вновь зажечь погашенный богатырским падением Горма огонь. Горм поставил башенного стрелка на ноги, охлопал на нем дымившиеся места и посоветовал линять. Не то против такого предложения, не то со страху стрелок не устоял и принялся линять на четвереньках. «До своих не доползет, бродяга», – прикинул Горм, подобрал канистру, где еще плескалось немного керосина, и побрел вокруг бронетранспортера в поисках конструктивно предусмотренного входа. Таковой оказался заклинен. Старики кричали из подъезда поносные слова. Их сорванные, кляклые голоса напомнили Горму что-то из рассказок Кукылина. «Подростковая банда – так, что ль, он называл этих уродов…» Люк в броневике был не заклинен, а просто открывался не вбок, а вверх. До Горма это дошло с некоторым опозданием, и он со вздохом положил крышку люка на мостовую. Собаки в кои-то веки убрались из окна – верно, побежали на лестницу.

– Фенрир!

– А!

– С кем это я по радио…

– С ихней контрразведкой.

– Ы?

– По той карте, что ты по дороге сюда выменял у разведчика Федерации на вяленый окорок, мой пеленг дает площадь Пятидесяти тысяч квадратных лиг.

– Да иди ты!

Горм присел на краешек люка и, глядя на то, как собаки гоняют стариков по заваленной обломками улице, совсем уже почти собрался было подумать, но отвлекся на механический шум, надвигавшийся с окраины. Потянуло радиацией.

В клубах смертоносной белесой пыли проползло над завалами длинное уродливое тело подземного самосвала с урановых рудников. Один из шахтеров помахал Горму рукой – по крайней мере, ничему другому там, откуда росла эта конечность, быть не полагалось. Горм вспомнил рудник – дым над остовом разгромленного шахтоуправления, вагонетку с трупами чиновников и охраны, толпу горняков с пятнистыми бурыми лицами и неправдоподобно быстрыми и четкими движениями.

О ядерной горячке, на недолгое время наделявшей заболевшего неутомимостью и чудовищным ускорением реакции, чтобы потом унести жизнь в потоке кровавой рвоты, Горм читал в сагах о древних звездопроходцах. На фотонных и термоядерных звездолетах с течами в защите реакторов, годами блуждавших среди звезд, ядерная горячка нередко расправлялась со всем экипажем, превращая корабли в братские могилы. В огне болезни превратившийся в роботов экипаж часто успевал заделать течь или пробоину от метеорита, и потом неуправляемый корабль-призрак разгонялся почти до световой скорости, в гроссы раз замедляя врмя на борту. Тление не могло выполнить свою милосердную работу, скрывая картины гибели звездолетчиков, и нередко поколения спустя потомки встречали у далеких звезд древние звездолеты со страшными мертвецами, пялящимися высохшими глазами на прогоревшие дисплеи в командных отсеках.

Лучами был пронизан небосвод,

Божественно холодными лучами,

Не зная тленья, он летел вперед,

Смотрел на звезды мертвыми очами.[26]

«Небось по сей день кто-нибудь так летает», – с неожиданной теплотой подумал Горм. Уж он-то точно сдох бы прямо у дисплея. Горму вспомнился прапрапрадедовский компьютер с подслеповатым четырехцветным монитором, с незапамятных времен пылившийся в одной из башен замка Коннахт. «От него излучение такое, что и без течи в реакторе окочуришься в два счета».

Горняки в кузове и кабине самосвала были уже не жильцы. Тем хуже должно было прийтись тем, кого они ехали гасить при посредстве кислородной взрывчатки, бурильных водометов и прочих ужасов многовекового застоя уранодобывающей отрасли. Транспортер замедлил ход.

– Давай к нам! – крикнул вожак горняков, безухий и с премерзкой язвой вместо одного глаза. – Едем к райкому!

– Без меня управитесь, – Горм поморщился, представляя себе участь райкома чего бы то ни было, о местоположении которого прознали шахтеры. Вспомнив про ораву стариков, он добавил:

– В занятых кварталах неспокойно – шуруют банды этих, как их…

Горняк потрогал язву и сказал:

– Ну, за эту-то мелочь мы сами возьмемся, а тебе пора всерьез заняться убийством. Ты знаешь, что с нами вместе восстал уголовный лагерь Ояявик?

– И что?

– На сходе они решили идти грабить землю Канаргин. Останови их – у нас и так люди умирают один за другим.

Шахтер хлопнул водителя по спине, тот потянул за рычаги, самосвал проскреб траками по лицу сваленной с постамента бронзовой девушки с противотанковым ружьем и скрылся в гиблом пылевом следе. Радиоактивность еще несколько мгновений держалась на заведомо смертельном для любой теплокровной твари уровне, потом пошла на спад.

«Теперь еще и уголовники», – Горм попытался влезть в броневик, собаки сунулись вместе с ним и в результате вся троица застряла в люке.

– Не стоит труда, – меланхолично заметил Фенрир. – Я взял пеленг, так что можешь держать связь через меня.

– Где ты раньше-то был, – пробурчал Горм, отцепляя от себя Фуамнах, запутавшуюся механическими челюстями в трубках питания ракетного ранца. На темневшем небе зажглось близкое фиолетовое зарево – не иначе, райком накрылся.

– Связь с Кутукыгаком была оборвана, старший брат! – Ахаханаврак лихорадочно думал, как использовать странную радиопередачу ниоткуда.

– Сейчас ты им скажешь, что они ошиблись и что у нас вообще нет радиостанции? – правая половина лица Нагруасека задергалась, и он забарабанил пальцами по кнопкам на подлокотнике. – Спроси, кто говорит.

Секрет нашего направленного радиосигнала с кодированием знает не каждый загорный шпион, не говоря уже о простых гражданах.

Вошел человек в черном халате, размотал провод электростимулятора, включил прибор и стал осторожно массировать им затылок и шею Нагруасека.

Ахаханаврак взял трубку:

– Отдел безопасности! Откуда вы радируете? Прием!

– Из Кутукыгака, что ль, – ответил низкий и гнусавый голос. – Кто на проводе? Прием!

– Старший начальник Умык, – назвался Ахаханаврак. – Что происходит в городе? С кем я говорю?

– Восстание против так называемого центрального правительства. Я Горм сын Эйвинда, ярл Коннахта, кто начал это восстание. Мне нужно переговорить с руководством Отдела безопасности.

– Опять всплыло имя Горм, – сказал Ахаханаврак Нагруасеку. – Одно из двух – или эпидемия повального сумасшествия свирепствует по ту и по эту сторону гор, или действительно существует некто, кто зовется этим именем. Не исчезни в самый важный момент мой лучший агент за горами Кагуннак, мы знали бы наверняка.

– Сейчас мы проверим, из Кутукыгака ли передача. Уйди! – Человек с электростимулятором свернул прибор, поклонился и вышел, Нагруасек взял у Ахаханаврака трубку и спросил:

– Какую рацию вы используете?

– Я говорю со своего внутреннего переговорного устройства через свой же ретранслятор. Рация, по которой я связался с вами в первый раз, стояла в шестиколесном двухбашенном бронетранспортере.

– Кто был в бронетранспортере?

– Трое – один офицер, водитель и стрелок.

– Какого цвета были волосы у офицера?

– Затруднительно сказать. Незадолго до нашей встречи в него попала кумулятивная ракета. Судя по форме, был контрразведчик или как это у вас называется.

Нагруасек положил трубку на стол и посмотрел на Ахаханаврака.

– Унакиюк. Прекрасный офицер, все виды на блестящую карьеру, – сказал тот.

Нагруасек снова взял трубку.

– Что вам нужно?

– Я хочу вступить в переговоры и предложить вам сделку.

– А если мы откажемся вступать в переговоры?

– То через некоторое время все равно согласитесь.

– Что за сделку вы намерены предложить?

– Об этом поговорим в Нувукаке. С кем я говорю сейчас?

– Я Канахтик, заместитель секретаря Отдела безопасности, – исподлобья посмотрев на Ахаханаврака, солгал Нагруасек.

– Передай секретарю мои предварительные условия. Выполнив их, вы дадите мне знак о своей готовности к встрече. Первое – немедленно прекратить добычу и обогащение урана для производства бомб. Второе – приостановить судебные процессы по делам, связанным с изменой, шпионажем и так далее. Третье…

Нагруасек повесил трубку и отжал на селекторе клавишу радиоканала.

– Соедини со штабом, – сказал он в микрофон устройства правительственной связи. Динамик захрюкал, прося подождать немного, потом взвизгнул и заговорил тем же голосом, который только что требовал прекратить добычу урана:

– Я те повешаю трубки, заместитель фигов! Ты у меня сам скоро на витом шнуре повиснешь и загудишь!

– С самого начало было ясно, что они не примут сразу все твои условия. Вообще, не могли же мы предвидеть каждое идиотское затруднение, которое возникнет, – вещал Фенрир. – Не забивай себе голову восстаниями в уголовных лагерях, при ее вместимости ты можешь позволить себе держать в ней только то, без чего действительно не можешь обойтись.

Горм, стоявший в куче мусора, сваленного на разделительной полосе давнего проспекта, вертел в руках кинжал, пытаясь взять в толк, почему удобное в обычных условиях орудие для чесания спины не принесло ему должного облегчения. Поэтому он был несколько раздражен:

– Ты подлый нерюх, Фенрир! Нет никакого смысла разбираться, какие рейсы пришли не по расписанию, если к причальной мачте вместо дирижаблей швартуются ядовитые слоны в полосочку. Эта грязная планета пошла вразнос.

Пока все устраивается примерно так, как мне было надо, но учти! – не по нашей воле. С того самого момента, как я освободил и накормил известную тебе колонну дистрофичек с дистрофятами, моей диспозицией как тролль шерстозадый подтерся, ты понял?

– Но ты же не мог их не освободить! Другое дело, обязательно ли было при этом четверых загрызать собаками, а одну отравлять насмерть так называемым бульоном. Дистрофик, не дистрофик, а то, что с местными харчами у каждого первого может быть пищевая аллергия, и с твоими троллиными мозгами можно бы догадаться.

– Вот вельбот гнилой! Я битый час тебе толкую – у меня нет выбора: я все время действую единственно возможным образом! – Горм с отвращением посмотрел на собак, загонявших небольшое, взвода в полтора, стадо унтер-офицеров секретных войск особого назначения в огороженный спиралями колючей проволоки загон с прожекторной вышкой посередине, кричаще яркий плакат на которой гласил: «Опытное поле Кутукыгакской народной академии минного хозяйства». Собаки не знали кыфлявикской азбуки. Унтер-офицеры, видимо, тоже в свое время не удосужились приобрести навык грамотности, как понял Горм, под градом земли, камней, осколков, тряпок, мяса и костей садясь в на зависть быстро увеличившуюся и распространившуюся кучу мусора.

Включив дворники на очках, Горм продолжил:

– Так вот, жабы речные и черви болотные! Я все время действую единственно возможным образом и поэтому вместе со всем остальным дерьмом просто кручусь в этой проруби. Мои попытки сделать что-то, выходящее за рамки исполнения роли меня в местном спектакле «Конец света на одной, отдельно взятой, планете», например, переговоры с Нувукаком, ни к чему не приводят! Ты понял?

Собаки перемахнули спираль и перелезли через прорванную взрывами мин дыру в проволочном заборе, по дороге уронив прожекторную будку.

– Горм, здесь вулкан, – отрапортовала Фуамнах.

– Сама ты вулкан, дура лесная… О, ядрена мышь! Кром, я понял!

– Что? – осведомился Фенрир.

– Я не тебе, кажется, – до Горма наконец дошло, что кинжал слишком короток и туп, чтобы им можно было почесать спину через кирасу и ракетный ранец.

Открытие исполнило его веры в свои возможности настолько, что он спросил у Фенрира:

– Кстати, о птичках – где обещанные мне уголовники?

– Я думаю, шагах в двух у тебя за спиной.

Горм встал, пихнул кинжал в ножны и обернулся. В двух шагах никого не было, в двух дюжинах тоже, зато у перегораживавшей проспект на выезде из города баррикады наблюдалось нездоровое оживление. В проломанную шахтерскими самосвалами и тягачами брешь лезли странные двуногие существа.

Грязные тела некоторых едва прикрывали лохмотья лагерной униформы, иные были разодеты, по местным понятиям, щегольски, кое-кто размахивал окровавленным оружием и кухонными принадлежностями, и все без исключения были в алкогольном и наркотическом опьянении.

– Гроссов девять – спросил Фенрир.

– Пожалуй, что больше, – Горм приподнялся на цыпочки, – но что-то не внушает мне почтения данное войско.

– Конечно, тебе непременно подавай рев боевых труб и чтоб кто-нибудь грыз край щита, – отозвался Фенрир. – Лучше бы подумал, как ты остановишь этот мутный поток.

– Думать? Еще чего! – Горм снял шуршавшие дворниками очки, хлопнул себя по бедру, подавая знак собакам, и пошел в сторону баррикады. Сдавленный мощным сводом его черепной коробки, образ разбойника флюктуировал между одноглазым великаном в бесформенной шапке, прикованным к веслу, и плутоватым молодцом в зеленом балахоне и с луком в руках, сидящим на дереве.

Зрелище же, открывавшееся его глазам, вызывало неприятные воспоминания о встрече со стадом павианов. Эти злые и хитрые животные, однажды дерзнувшие осквернить охотничьи угодья Коннахта, тоже все время искались и портили воздух. В Гормовых владениях паскудные обезьяны зверски загрызли двух оленят, разорили дюжины три гнезд, зачем-то изнасиловали и чуть не разбудили самку гигантского ленивца и до краев нагадили в рундук моторной лодки, забытой на отмели близ пещеры Круахан. Гормовы собаки гнали их до самой реки Синанн, на берегу которой около дюжины павианов проявили себя настолько закоренелыми приверженцами нечистоты, что предпочли лютую смерть на суше, а остальные были заживо сожраны разными речными животными при попытке спастись вплавь.

Но павианов было не девять гроссов, да и собак в своре было тогда не две.

– Действуй с воздуха, – посоветовал Фенрир.

– Где? – переспросил Горм.

– Действуй с воздуха, я говорю.

– Да-да, я проверю, – пробормотал Горм.

Дико одетые фигуры растеклись по всей ширине экс-проспекта. Примерно в районе разделительной линии мучали гитару и под исторгаемые ею жалобные звуки тонкими голосами пели нехорошую песню:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и ре-ек,

Я другой такой страны на знаю —

Ты понял? —

Где так вольно дышит человек,

Да-да-да,

Я другой такой страны не знаю,

В натуре, хе-хе,

Где так вольно дышит человек![27]

Мотивчик был быстрый, простенький, где-то даже приятный, только уж больно наглый.

– Твое растлевающее влияние на местную культуру распространяется, как чума, – сказал Фенрир. – Даже эти хилые цветы грязных тюремных дворов уже орут друг на друга: «Ты понял?»

– Ты что-то сказал? – вдруг справился Горм.

– Да нет, я ничего, – издевательским тоном ответствовал Фенрир.

Горм вроде бы слегка очнулся от воспоминаний. Под нехитрый гитарный перебор уголовники приблизились к нему на три дюжины шагов. В их рядах слышались нестройные и неясные по причине полного неботания Гормом по местной фене предложения.

– Шли бы вы отсюда, – сказал Горм. – Что вам делать в городе – харчей нет, склады пусты, овощебаза взорвана егерями горно-водолазных войск при отступлении для заражения местности. Есть в окрестности дело для настоящих мужчин с большой дороги – казармы и военный городок особого карательского бронедивизиона имени Безымянного героя обороны Санлыка. Там еды полно – надо только прийти и взять. Ясно?

Средняя часть первой цепи уголовных замедлила движение. Волосатый носач с гитарой неестественным фальцетом спросил:

– Дяденька, почем рога брали?

Горм продолжал:

– Если не остановитесь, завтра те из вас, чьей требухой не ужрутся местные глодатели падали, позавидуют тем, кто станет падалью уже сегодня.

Волосатый усатый носач с чем-то вроде тележного колеса на голове и облезлой гитарой в здоровенных темных ручищах снова спросил:

– Дяденька, а на тот столб залезть сможете?

– Горм, мы окружены, – сказала Фуамнах.

Фланги уголовных, не замедлявшие движения, и вправду уже угрожали сомкнуться за спиной Горма.

«Ну что ж, пора всерьез заняться убийством», вспомнил Горм, решив попробовать одну штуку, давеча придуманную им вместе с Кукылином. Выкрутив усилитель звука говорильного устройства на полную мощность, он рявкнул:

– Кругом марш!

От звуковой волны некоторые бандиты попадали, но основная масса продолжала обтекать Горма. Кривоногий носатый усач в остатках комбинезона химзащиты, размазывая текшую из уха кровь по щетинистой серой щеке, тоненьким голоском спросил:

– Дяденька, за что?

– Не строй убогого, здесь не подают, – сказал Горм, протягивая руки за ракетными пистолетами.

– Да мой убогий тебе в рот не влезет, а если влезет, у тебя череп треснет, киса рогатая! Мочи его! – и носатый метнул Горму в лицо что-то вроде криво заточенного на конце напильника. Так как обе Гормовы руки были отведены назад, Горм принял напильник на рогатый обруч.

– Собачки, фас!

Ракетные пистолеты наконец привычно затряслись в руках. Взмывая над шквалом летевших в направлении его головы предметов, Горм ударом ноги надолго отбил волосатому охоту к разговорам и навсегда – некоторые другие части.

Могучим толстым орлом парить над обезумевшей толпой, то припекая одного мерзавца струей плазмы, то давая другому доброго пинка с лету под ребра, было совершенно необременительно. Собаки тоже, судя по доносившимся там и тут воплям ужаса, не подавляли в себе звериные инстинкты. Однако вскоре Горм заметил, что улица, за исключением трех-четырех дюжин покалеченных и дюжин пяти в панике носящихся колбасой бандитов, двух собак и одного истинного потомка конунгов, пуста.

Поднявшись повыше, он увидел еще одну небольшую группку уголовных, сворачивавшую с улицы в подворотню. Бандиты вторглись в город.

Соединенный девятью массивными трубами, скрывавшими коммуникационные тяги, с одной из многочисленных сигналораспределительных подстанций Щелковава, рабочий терминал, у которого висели Клюп и Почтат Елеграф, удобно располагался в удаленной от всех основных служб «Крюха Прародителя» пещерке, затерянной среди чудовищных складских помещений, заполненных ящиками с неведомыми припасами и оборудованием.

Склады пользовались славой гиблого места. Среди бесконечных штабелей запросто можно было заблудиться и проплутать до полного истощения сил и смерти, не встретив ни одной живой души. Тем не менее, неоднократно предпринимавшиеся птицами попытки использовать щели между ящиками поближе к выходу для доведения свежей пищи до деликатесного состояния неизбежно оканчивались провалом – пища исчезала бесследно. Ходили слухи о гадких ползающих и летающих животных, скрытно плодившихся в вентиляционных колодцах, о внезапных подвижках и обвалах ящиков, о пропавших без вести кладовщиках и о тайных кладках неизвестно чьих мешков, закрывавшихся не на молнию, а на пуговицы.

Рассказывали и про жуткие предметы, порой находившиеся в рассохшихся от долгого хранения ящиках и коробках. Один из родичей Клюпа в молодости приволок со склада коробку, под крышкой которой была выемка по форме клешни. У другого родича хватило ума сунуть в эту выемку свою клешню и закрыть коробку. Он очень громко кричал, когда спрятанный в коробке механизм вырвал ему один за другим все три когтя из клешни.

Знающие птицы поговаривали, что кладовщики Почтат Елеграф и Почтат Елефон совершенно спятили от своей работы. Находились серьезные и неудобосказуемые аргументы в пользу этой гипотезы, но Клюп в главном для себя находил суждение кладовщиков здравым – они панически боялись покидать узкие складские проемы и, когда подошла их очередь в переселенческий челнок, удрали и прятались в только им известных закоулках складов, пока челнок не отбыл. Елеграф даже толком не умел летать – настолько привычнее ему было лазить по стеллажам, цепляясь когтями. Этот хот действительно был немного не в порядке. Смотря на то, как Клюп вкручивал в терминал команды, он страшно косил всеми тремя глазами, ритмично раскачивал потюх, через каждые три толчка переворачиваясь, непрерывно чесался, мерзко хихикал и бормотал:

– И как я?… Как как, да никак! Пока как-то так… Но как это я так? Все не так, нет, все не так…

Монолог Елеграфа стал Клюпу настолько не по нутру, что он решил заговорить сам:

– Похоже, Тудыть кое-что пронюхал…

– Он что-то пронюхал? Ничего, мы заткнем ему нос, самое время! Елефон!

В пещерку протиснулся огромный, болезненно жирный насолот с крошечными глазками и бессмысленно распахнутой пастью.

– Ты знаешь, кто такой Тудыть? Помнишь, я тебе показывал?

В глазках насолота слабо забрезжил и вмиг погас огонек придурочной мысли, из пасти потекли густые слюни.

– Лети до штабеля с плюшевыми знаменами, за ним сверни к стене, отодвинь ящик, помеченный краской – понял? – за ним будет дверца. Никто про нее не знает, хе-хе, никто не знает, где выход на склады из капитанского хода, потому, что капитан не бывает на складах, хе-хе-хе, ему не до складов, хе-хе-хе-хе! – Елеграф завертелся вокруг потюха, истерически хихикая. Через восемь с половиной оборотов ему удалось восстановить контроль над речью:

– Открой дверцу и жди. Когда под тобой пролетит Тудыть, можешь попробовать его мозги. Это очень вкусно, и я разрешаю тебе попробовать! Стена за штабелем с плюшевыми знаменами, ящик, помеченный краской! Лети, пока я снова не запретил! Хорошая птичка!

Насолот радостно забулькал и задом вылез из пещерки. Решив, что лучше закончить работу до его возвращения, Клюп налег на рукоятку отладчика.

Через некоторое время он увлекся работой настолько, что забубнил дуэтом с Елеграфом:

– Привинтим сюда синенький условный переход, этот вал вообще выкинем, а здесь поднимем зеленый флаг. Попеньку хвалился, что выгрузит любой резидент. Ничего, после дневного сна наша очередь проводить рутинный осмотр Щелковава, не Попеньку ведь, а осмотрим, так пусть выгружает!

С мерзейшим хихиканьем, затмившим даже Елеграфово, Клюп подцепил когтем крючок загрузки. Завертелся маховик, и загрузчик сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее понес сегментированное тело программы к воротам центрального процессора Щелковава.

– Алчный, гнусный каннибал, – сказал Горм Мидиру, умильно смотревшему на наскоро прокопченную заднюю лапу собаки – охранника, лежавшую на куске фольги вместе с несколькими головками чеснока, найденными в развалинах овощебазы. – Как будто не ты только что сожрал полтаза крысиного супа.

– Пропал мой суп, – укоризненно напомнил Мидир. – Потолок упал. Дай мяса.

– На, подавись, прорва ненасытная, – Горм с ненавистью отрезал от копченой лапы кусочек, не насытивший бы и мышонка, швырнул Мидиру и стал так и эдак вертеть лапу, примериваясь, куда бы вонзить зубы.

Дверь диетстоловой, случайно выломанная Гормом при входе и им же аккуратно прислоненная на прежнее место, упала.

– Сюда тащите, столы есть, то что надо, – крикнул кому-то снаружи мазурик в расшитой серебряным шитьем черной форме начальника подводной лодки. Горм некоторое время озадаченно таращился на окровавленные дыры в кителе, потом догадался, что одежда, скорее всего, была продырявлена не с нынешним, а с предыдущим владельцем внутри, и вернулся к созерцанию копчености. Он совершенно не собирался претендовать на единоличное право пользования столовой.

Мазурик и еще несколько пьяных, но довольно добродушно настроенных, несмотря на царапины и укусы, типов вволокли в помещение отчаянно сопротивлявшуюся девчонку лет дюжины с небольшим по местному счету, повалили ее на стол и, беззлобно переругиваясь, принялись стаскивать с нее одежду.

– Твои братья-каннибалы, – назидательно сказал Мидиру Горм. Задетый не столько нарушением норм морали и религии, сколько полным невниманием к собственной персоне, он встал с притащенной из подсобки после нескольких неудачных попыток сесть на столовские стулья колоды и обратился к вошедшим:

– Это, ядрена мышь! Я, конечно, понимаю, что голодно и все такое, но нельзя же детей-то лопать живьем. Прикончили бы сперва, что ль…

– Что это еще за фрайер? – спросил у подонка в морской форме громила с выбритой правой половиной черепа и свежим укусом на щеке.

– Это слабоумный мутант откуда-то из-за гор – не обращай внимания. Он сильный, но безобидный – никого не убивает, – ответил лженачальник подводной лодки.

– Это я-то никого не убиваю? И то, таких гнилосмрадных ублюдков помоечной кошки от неисправного насоса, зачатых на полях орошения, как ты и твои приятели, я только жестоко и изощренно калечу, с нарочитой свирепостью выдергивая им из суставов все конечности опричь одной, за каковую таскаю по острым каменьям, – Горму приходилось в уме переводить себя на плохо известный ему нувукакский диалект кыфлявикского языка, отчего его речь сильно теряла в выразительности.

– Слабоумный, говоришь? – громила зачем-то спустил штаны.

– Эй, перхоть троллиная! Это столовая, а не нужник! – сказал несколько рассерженный Горм. – Не имей ты на твоих паскудных плечах заклиненную задницу вместо твоей похабной головы, ты давно уже убрался бы отсюда!

Одевай штаны обратно, ты понял?

Два последних слова произвели на бандитов некоторое впечатление.

– Непохож он на фрайера, – сказал громила. – Пойдем, еще забаву себе найдем.

– Ну уж нет! Я этот город захватил – мне в нем и бесчинствовать! Собачки, фас!

Дверной проем оказался слишком узок для шестерых.

– Пока ты тут жрешь, эта мразь по всему Кутукыгаку творит невесть что, – сказал Фенрир.

– Я не могу стоять за правое дело натощак, – Горм переступил через корчившегося на полу бандита и побрел было в свой угол, но дорогу ему преградила спрыгнувшая со стола девчонка.

– Я в долгу не останусь.

– Пустое. Слушай, неужели у вас вправду такой голод, что прямо из домов друг друга хватают и жрут?

– Да нет, друг до друга пока не доходит.

– Привет, а зачем же эти друзья тебя сюда затащили?

– Изнасиловать.

Горм с недоверием посмотрел на девчонку, пробормотал: «Кошмар, даже дети все озабоченные!» и, отстранив ее, навис над столом. Лапы там не было.

– Проглот ты хвостатый, а не товарищ, – сказал Горм Мидиру.

Девчонка пожала плечами и стала собирать с пола свое тряпье.

– Между прочим, Виютку и тебя назвал среди участников своего с Калюком заговора. Мало того, он сказал, что ты инопланетный шпион, – страдальчески улыбаясь, сказал Нагруасек Ахаханавраку.

– Предатель – он и есть предатель. Он еще не раскаялся в своих преступлениях, вот и старается запятнать честных слуг народа. Кстати, у меня есть подарок тебе, старший брат.

– Вот как?

– Из последней инспекционной поездки по лагерям подонок и разложенец Калюк вывез танцевальную труппу заключенных, что, кстати, тоже скрыл от тебя, старший брат. Здесь, в Нувукаке, они уже подготовили один спектакль.

– Какой?

– Героико-эротический балет «Честь за родину».

– Забавно. Подарок принят, но не думай, что я чувствую тебя себе обязанным. Что с восстанием в Кутукыгаке?

– Мои агенты при первых же сообщениях о мятежах в политических лагерях подняли восстания в нескольких уголовных и подбили главарей вести банды на Кутукыгак и отбить его у политических. Сейчас в городе одни преступники истребляют других. До войны, когда еще были леса, так тушили лесные пожары.

Встречный огонь.

– Тоже забавно. Когда уголовные разберутся с политическими, пошлем войска.

Где твой балет? А то совсем мы себя загнали на благо отчизне.

Утруп зловонный, последний, хранившийся в холодильниках «Крюха прародителя», медленно, но верно подходил к концу. Хруст разгрызаемых костей, стоны раздираемых жил и хлюпанье высасываемых кишок в сторожке стихали. Изредка воздух оглашала громовая отрыжка. Хрябет, хранитель стручьев, спал с одним из утруповых органов размножения в лапах – сон сморил старого ночного сторожа, прежде чем тот смог закончить трапезу.

Тудыть безнадежно опаздывал к еде, видимо, опять отвлеченный каким-нибудь срочным делом.

– Вот что скажу я вам, птицы! – неожиданно начал Клюп. – Все вы поддались на обман четверолапой ошибки природы, возжелавшей приспособить вас для выполнения своих ничтожных целей, которые заслонили в вашем сознании великую и единственную Цель, к которой вело нас наше странствие, было ли то странствие телесное, в чем уверял завет предков, или же странствие наших душ по стране соблазнов и ложных надежд. Так или иначе, мы во главе с нашим капитаном сбились с пути, и не потому ли тварь неведомая пала на него из тьмы переходов, когда он облетал корабль, сбитый им с курса, прободала глаз, не увидевший истины, и выпила согрешивший мозг?

Закричал Ключей, задумавшийся над первыми словами Клюпа и принявшийся вместо сахарной кости грызть свою лапу.

Клюп продолжал свою странную речь:

– Но была птица, которая думала: почему предкам угодно было оставить нас без указаний на последнем участке пути? И эта птица поняла – мы не были оставлены без указаний! Было указание, что сияло пред всеми нами в рубке управления, говоря: вот он, путь в рай! Отриньте сомнения, потомки, летите на свет, зажженный нами, огонь расступится, и пред вам отверзнутся двери в вечное блаженство! И предки сказали птице: веди тех, кто не понял сам, и тех кто убоялся, и будут прощены, те же, кто в гордыне своей возомнили, что законы мироздания превыше воли нашей, да будут прокляты и оставлены в этом мире навеки, и да не познают они блаженства!

– Держите его, птицы! Он прикончил капитана! – догадался Попеньку.

– Уж поздно, несчастный! Пусть вещая птица погибнет, но воля предков будет исполнена тем, над кем нет у тебя власти! – Клюп идиотски захихикал и завертелся вокруг потюха.

Попеньку посмотрел на высившийся в полумраке сторожки над костями утрупа зловонного центральный терминал. Огоньки на контрольной панели перемигивались в странном ритме. Проверить подозрение было недолгим делом.

Терминал не реагировал на команды. Внизу хихикал и вертелся флюгером Клюп.

До птиц вокруг него, похоже, тоже начало доходить, что дело неладно.

Некоторые оторвались от еды и смотрели вверх. Не дожидаясь, пока осознание ситуации станет всеобщим, Попеньку полетел в процессорную. Внезапный удар ускорения бросил его на стенку коридора. Ускорение было много больше привычного крейсерского, и Попеньку больно ударился спиной. Стараясь не обращать внимания на боль, он попробовал снова взлететь, но новый толчок почти размазал его по стене. Придавленный чудовищным грузом, со сломанным крылом Попеньку пополз дальше. В клюве появился привкус крови. В одном из боковых ответвлений коридора валялись расплющенные и окровавленные трупы двух птиц. В одной из них, чья грудная клетка была смята выпавшим из незакрытой двери в какое-то помещение контейнером, Попеньку узнал недавно пропавшего без вести кладовщика. Голова второй птицы была изуродована до неузнаваемости. Ход круто поднимался вверх. Попеньку в отчаянии думал уже, что ему не одолеть подъема, когда наконец дверь процессорной под ним подалась и он упал вниз, на сорвавшуюся с креплений индикаторную панель Щелковава. В его тело вонзились острые обломки сигнальных семафоров.

Обливаясь кровью, Попеньку подполз к стеллажам динамической памяти звездолета, под стон и треск конструкций продолжавшего свой бешеный разгон, надеясь очистить память от занесенного туда Клюпом безумия. Жужжание барабанов, контроль над которыми был перехвачен резидентом, напомнило Попеньку Клюпово хихиканье в сторожке. Вцепившись в рычаг перезагрузки памяти передними лапами, он стал ждать, когда ужасный звук затихнет, но зловещее жужжание продолжалось. С грохотом сорвалась со своего места еще одна индикаторная панель, обнажив внутренности блока контроля памяти. Попеньку заглянул внутрь и обмер.

Векторы прерываний были завязаны узлом.

Планета Лысое Варенье, по неясным причинам названная Гормом в честь некогда известного охотника на свиногрызов, не могла порадовать ни глаз, ни оптический рецептор системы распознания образов белизной облаков и синевой океанов. Фанерный звездолет, под боком которого висел Фенрир, не отличался ни совершенством форм, ни красотой. Разговор, который Фенрир вел с Гормом, не был ни мало-мальски утешительным, ни даже сколько-нибудь осмысленным.

– Тоже мне сравнил ежика с полотенцем, – разорялся туда-сюда метавшийся по Кутукыгаку Горм, которому никак не удавалось восстановить контроль над городом. – Многого добиться можно только многого хотя, а здесь… Шел я тут сквером, бандиты убили лошадь, разделали и жарят на костре, а горожане, кто повылез на запах – нет чтобы отнять мясо – подобрали кости, варят, да еще нахваливают – хороший, мол, скелет, жирный, навару с него много. Тьфу!

– Кто о чем, а тролль все о костях, – только и мог ответить Фенрир. – Дал бы мне хоть слово сказать прежде чем набрасываться. Я вспомнил Горма Старого не потому, что он сам провозгласил себя королем, а потому что его тоже пытались прикончить наемные убийцы, и не один раз.

– И отвязались только тогда, когда очередную партию убийц он утопил по одному в метановых танках завода биогаза моего замка. Знаю я все эти рассказки, – опять перебил Горм. – Но то ведь были честные наемные убийцы в кольчугах и с духовыми ружьями, а не какие-то плохо заметные тени в черных плащах и с когтями, и ваще, дело не в этом. В конце концов, Кукылин мой ученик – ему любые убийцы что паровозу слепые щенки, вон как насобачился руки-то отрубать. Куда ты волокешь эту фигову базуку, идиотка? – Горм неожиданно перешел на нувукакский диалект. – Я сказал, нечего вокруг меня кружить, как стервятник над трупом героя! Фенрир, это не тебе. Сперва, ядрен кот, глазами стреляет, потом из пистолета, а теперь ваще базуку приволокла!

Дура, целься хоть левее, саму рикошетом накроет! Эй, сдавайтесь, гады, а то еще одну скульптуру на вас обрушу! А ты, гнидовоз септический, не стони под ногами, когда я разговариваю, а то не так еще схлопочешь. Тьфу… Так я говорю, наемные убийцы здесь ни при чем.

– Тогда почему он пропустил проход ретранслятора и не вышел на связь?

– Трудно сказать точно, но без секса дело наверняка не обошлось.

В плотном эфирном галдеже диапазона биологической радиосвязи птиц на фанерном звездолете Фенрир вдруг уловил обрывок фразы: «Он прикончил капитана!»

– Погоди ты со своим сексом – похоже, на звездолете бунт.

В коридорах и залах «Крюха прародителя» происходило что-то непонятное.

Глушилка, скрывавшая переговоры ночных сторожей от экипажа, отключилась, и прямо из сторожки Клюп на весь корабль исступленно орал о снизошедшем на него откровении, об обмане и происках. Фанерный звездолет несколько раз вздрогнул и с жутким ускорением понесся в направлении солнца, огласив радиоэфир криками боли, отчаяния и злорадного торжества.

– На звездолете что? Бунт где? Что происходит?

– Как я понимаю, капитан убит, системный программист спятил, вся конструкция снялась с орбиты и уходит на предельной тяге, а так ничего особенного, – ответил Фенрир, с риском передавить все Гормовы охотничьи трофеи догоняя «Крюх» и тщетно пытаясь вызвать кого-нибудь из знакомых членов экипажа. Остатки рабочего тела из последних несброшенных баков и магнитных ловушек во много раз полегчавшего за многие века пути звездолета соединялись в фокусах чаш отражателей, унося в потоках света полную энергию, заключавшуюся в массе вещества и антивещества.

Наконечником чудовищного копья, пущенного в солнце, «Крюх прародителя» летел к последней цели.

«Кутукыгак разгорелся костром —

Славное дело, веселый погром.»

По краям затянутого сплошной облачностью ночного небосвода расползались мутные красные пятна. Бандиты подожгли город с трех концов. Запахи горелой плоти, нечистот, тления и свежей крови смешивались с горьким дымом, низко стлавшимся над засыпанными битым стеклом и кусками штукатурки улицами.

Горм стоял на площади Безымянного матроса. Из-за достигшего крайней степени в своем проявлении железобетонного бюста железобетонной спортсменки, плывшей на спине по заваленной отбросами чаше фонтана, ему в голову били очереди пуль мелкого калибра со смещенным центром тяжести. Стрелявших, видимо, занимал не результат, а сам процесс, поскольку таким образом опорожнялся уже десятый рожок.

– Я предупреждал, – Горм со вздохом сожаления стащил за ноги с постамента истукан юноши с навевавшим неясные мысли о медленной насильственной смерти спротивным снарядом в правой руке, перехватил поперек пояса и послал заляпанной птичьим пометом коротко стриженной головой вперед. Статуя по касательной прошла над полусферой железобетонного бюстгальтера купального костюма и с мокрым хрустом накрыла цель.

Над невысоким бордюром, огораживавшим бассейн снаружи, показалась головка Айник.

– Пошли, осталось два квартала! – пропищала дева-воительница, перекинула через плечо ремень страшного ракетного ружья и, едва не переломившись под его тяжестью, перебежала через площадь и скрылась за опрокинутым грузовиком.

«Почти хорошенькая,» с брезгливой жалостью подумал Горм, на прощанье пнул одного из по обыкновению в изобилии валявшихся у его ног в полубессознательном состоянии уголовников в солнечное сплетение и поплелся вслед.

– Скорее решай, что делать, – торопил Фенрир. – С таким ускорением он въедет в солнце как раз в полдень по кутукыгакскому времени.

– Перехватывай управление!

– Как?

– Тарань шлюзовую камеру, блокируй дыру силовым полем и влезай в компьютер.

– А если не удастся?

– Посылай роботов, отключай к свиньям мохнорылым всю периферию и управляй двигателями напрямую. Поскорее, иначе не развернешь. Да, еще. Тарань неисправный шлюз!

– Согласен. Тараню.

Погода выдалась редкая. Тучи над зубчатыми стенами Кыгмика разошлись настолько, что в дымке отчетливо виднелся диск солнца. Поле общинного аэродрома пестрело людьми, на месте сгоревшего постоялого двора стоял прикрытый маскировочными сетями разборный дом, который служил агии Камыснапу дворцом приемов и устанавливался обычно только по случаю приезда владетельных князей и баронов из других земель.

Камыснап и Кукылин, окруженные охраной, проталкивавшей дорогу в толпе любопытных горожан, шли в направлении самолетов.

– Видишь, мальчик, как бывает, – говорил князь. – Гонец мой оплошал. Если бы ты не погорячился тогда, можно было бы дознаться, кто его подкупил, а так остается только гадать. Может, бароны из предгорий, а может, и Федерация. Всем им поперек горла мое желание вступить в союз с твоим новым сюзереном. Нас не раз еще могут попытаться поссорить, поэтому я хочу скорейшего формального установления отношений с бароном Гормом. Если ты благополучно проведешь к нему мое посольство, я пожалую тебе замок на юге земли Раткин. Белая чума унесла там много жизней, и мужикам нужны хорошие хозяева.

– Спасибо, князь. Думаю, мне найдется чем отдарить вас в ответ, – ответил Кукылин, про себя подумав: «Все-таки прав Таграк – второго такого скряги, как Камыснап, нет по эту сторону гор. Сулит в подарок надел, на котором еще лет пятьдесят и таракан не сможет обосноваться».

– Держите на восток, пока не покажется старый нувукакский тракт. По нему летите к горам, а за ними до Кутукыгака рукой подать. Я думаю, барон Горм поможет найти посадочную полосу. На случай, если вас встретят пилоты Федерации, мои механики перезарядили пулеметы твоего самолета разрывными патронами. На этом самолете я когда-то сбил трех вампиров Ратратрымырга в одном бою, и как раз над горами, правда, поближе к Кыгмику. Механики сказали мне, что не нашли топливных баков. Воистину ли ты летаешь без заправки?

– Да, князь, и это не единственный из секретов, которыми владеет мой властелин.

– Ходят слухи, что ты отважился вторгнуться вместе с ним в город мертвецов и захватить великое сокровище.

– Это правда.

– О тебе сложат балладу. Я рад, что первые свои подвиги ты совершил в моей дружине.

У самолетов князя и Кукылина уже поджидал Имаксулик, герольд Кыгмика, возглавлявший посольство. Два легких истребителя ревели турбинами, гооовые выруливать на стартовую полосу. Под люками в брюхе тяжелого истребителя-бомбардировщика нарядно одетые придворные спорили, кому лететь в кабинах вместе с пилотами, стрелками и радистом, а кому в бомбовом отсеке.

Занимая свое место в богатом катапультируемом кресле, Кукылин посмотрел на князя, стоявшего у края рулежной дорожки. Улыбка исчезла с лица старика, и взгляд ввалившихся глаз на иссеченном морщинами лице был суров и безжалостен. «Хорошо, что Камыснап согласился на переговоры», решил Кукылин. «Он поддержал меня в самые трудные годы моей жизни, и мне трудно было бы обратить меч против него. Пусть не без изъяна, зато настоящий воин».

В воздухе истребитель-бомбардировщик пристроился за самолетом Кукылина, держась чуть ниже и позади. Легкие истребители летели по бокам от него, прикрывая от возможных атак. Когда тракт внизу зазмеился серпантином между крутых отрогов Танниритского массива, тяжелый самолет неожиданно отстал на лигу с четвертью.

– В чем дело, Имаксулик? – спросил Кукылин в рупор переговорного устройства.

Ответа не последовало. Вдруг самолет Кукылина затрясся – один из истребителей стрелял в него.

Автоматически Кукылин прибавил скорость, пытаясь стряхнуть преследователя с хвоста сразу ставшей неуклюжей машины, потом вспомнил про силовые щиты и, на мгновение оторвав одну руку от бешено дергавшегося штурвала, щелкнул тумблером на висевшей на шее коробке. Краски окружающего мира слегка померкли, и под прикрытием щитов Кукылин смог развернуться, чтобы, вновь выключив защитное поле, изрешетить врага пулеметными очередями.

«Похоже, и кто-то из посольства подкуплен», думал Кукылин, готовясь поймать слегка замешкавшийся истребитель в трубку прицела.

Пулеметы молчали. Истребитель-бомбардировщик скрылся из вида. Легкие самолеты прекратили огонь, убедившись в бессмысленности стрельбы, и летели рядом, словно чего-то дожидаясь. Кукылину вспомнилось, каким взглядом Камыснап провожал его. «Что еще накрутили его механики?»

Таймерное взрывное устройство где-то в недрах фюзеляжа не замедлило с ответом. Удар расколол самолет пополам. Наполнившаяся дымом кабина, дико кувыркаясь, устремилась навстречу кровожадно встопорщившимся утесам.

Кукылин попытался стабилизировать падениe, сплющивая силовой щит, но генератор отказал.

Оторванный от находившейся в кабине контрольной панели, процессор энергореактора, предоставленный сам себе, решил на всякий случай уничтожиться. Сфера, включившая в свой объем свободно летевшую заднюю часть Кукылинова самолета, вершину утеса с гнездом грифа-людоеда и полтора истребителя, стянулась в точку и выпала за пределы пространства, вызвав на земле и в атмосфере некоторое возмущение. Вытряхнутый из развалившейся кабины и почему-то летящий вверх, Кукылин наблюдал, как под ним в судорогах рухнуло несколько гор, а в небе безобразно закрутились, словно наматываясь на невидимую ось, тучи. Истребитель-бомбардировщик пытался выбраться из шторма, некоторое время летел хвостом вперед, и наконец на околозвуковой скорости воткнулся в скалу. Масштабный, по обычным меркам, взрыв на фоне окружавших событий не произвел на Кукылина никакого впечатления.

Кукылин, уже летя вниз, включил ракетный пояс в надежде удалиться от эпицентра катаклизма. Когда топливо кончилось, шторм едва пошел на убыль.

Борясь с дергавшимся во все стороны под шквальными порывами ветра куполом парашюта, Кукылин более или менее упорядочил снижение, опускаясь в направлении единственно пригодной для посадки седловины, по дну которой проходила дорога.

Сбитый с ног парашютом, потащившим его по острым скальным обломкам к глубоченной пропасти, Кукылин еле успел перерубить мечом стропы.

Лежа шагах в двух от края ущелья, куда ветер унес парашют, Кукылин только с облегчением решил, что у него наконец-то появилось время осмыслить события, как из-за поворота дороги показалась машина, сопровождаемая несколькими мотоциклами. Всмотревшись в ее контуры, Кукылин узнал броневик барона Накасюналюка.

«Чем его пристойнее будет убить – мечом или топором?», подумал он и встал на ноги.

Киавак локтем оттолкнул Торнгарсоака и резко вывернул руль вправо.

Броневик, переднее левое колесо которого уже висело над пропастью, рыскнул, чудом не протаранив скалу, необъяснимым образом вписался в поворот и выехал в относительно широкую седловину.

– Не лишай меня жизни хотя бы до перевала Тагнык, – сказал Киавак. – Ты все время забываешь, что здесь недостаточно наклонить тело в сторону поворота, чтобы повернуть.

– Что ты за жизнь-то так цепляешься? – Торнгарсоак едва не размазал по каменной стенке приставшего к компании Киавака тангита-одиночку из разгромленного танаклукской дружиной отряда «Ржавчина».

– Она мне дорога, как память. Сбрось газ, ради Бога. Ты когда-нибудь видел, чтобы над горами так расходились тучи?

– В Книге постыдных откровений написано так:

Разойдутся облака

Над Танниритским хребтом,

Прилетит издалека

Некто с зрачками крестом,

И из бездны в небесах

На перевале сойдет

Сеять войны, смерть и страх,

Покуда конец не придет.

Кстати, вон кто-то летит, того и гляди разобьется.

Из сиявшей непривычным голубым рассеянным светом дыры в небе вывалилась человеческая фигурка. Над седловиной, верно, дул настоящий ураган. Фигурка кувыркалась в потоках воздуха, рядом с ней извивался, не желая наполняться, смятый и перекрученный купол парашюта. Поднявшиеся у дороги скалы не позволили тангитам проследить ее путь вниз.

– Не тот, – с некоторым разочарованием сказал Киавак. – Там сказано «сойдет», а не «брякнется, разорвавшись на тысячу кусков».

– Эй, в броневике! – прокричал в окно только что догнавший бывшую баронскую машину тангит из предгорий на мощном кроссовом мотоцикле с газогенератором. – Прете, как упыри на станцию переливания крови! Тут землетрясение, мои все попадали, подождите!

– У нас внутри все время землетрясение – у этой штуки просто нет амортизаторов задней подвески! – высунув голову из башенного люка, объяснил Нивиаксиак. – Догоняйте – небось не на велосипедах!

Скалы вновь сузились к самой дороге. Дымивший, как печь лагеря смерти, мотоцикл витязя предгорий поотстал – ехать между неповоротливым броневиком с Торнгарсоаком за рулем и каменной стеной с острыми выступами не осмелился бы и заядлый самоубийца.

– Сейчас будет мост, – Киавак снова оттолкнул Торнгарсоака и крутанул руль. – Держись посередине! Ой!

Рычаги тормозов оставались в полном распоряжении Торнгарсоака, и, потеряв контроль над рулем, он решил использовать хоть такую возможность все-таки управлять броневиком, вследствие чего Киавак оказался лежащим над далеко выступавшей внутрь кабины приборной доской. Застучало в трансмисии, и мотор, с изрядным опозданием отреагировав на остановку, заглох.

– Не ой, а человека чуть не задавили, – Торнгарсоак помог Киаваку водрузиться обратно в кресло и взглянул на стоявшего посреди дороги воина с плазменным мечом в правой руке и диковинной формы каюгуном в левой. – А может, и не человека.

– Думаешь, сошел все-таки? – Киавак смерил неизвестного взглядом. – Да, шлем закрытый, и латы чудные.

– Но у того на плече должна сидеть страшная зубастая птица Нанкуалык, – возразила Нулиаюк.

– Что ж она, все время сидит? Отлетела, поди, – предположил Ынап.

– Ништяк, птица не птица, на раз по камням размечем! – вступил Напакыгту.

– Молчи, все равно запал от твоей гранаты у меня, – Киавак лихорадочно соображал, что полагается делать в начале конца света, но никакие идеи, кроме разных вариантов поспешного бегства, упорно не желали приходить ему в голову.

Воин подошел к броневику. Из-за утыканной остриями личины шлема, окруженного странными трубчатыми дугами, глухо прозвучал голос:

– Где барон?

– А какого тебе барона нужно? – спросил Торнгарсоак.

– Не кривляйся, мужик. Где барон Накасюналюк?

– Мужик я только в том смысле, что не баба, чего и тебе желаю. А до того, где шляется твой барон, мне и дела нет.

– Тогда почему ты едешь на его броневике?

– Теперь это наш броневик. Слушай, почему это я все время отвечаю на твои вопросы? Кто ты? – внутренне холодея и стесняясь сам себе в этом признаться, спросил Торнгарсоак.

– Назови прежде свое имя!

– По какому праву ты так разговариваешь?

– По праву меча в правой моей руке и топора в левой!

– А вдруг я сейчас тебе отвечу по праву башенного пулемета?

– Я убью тебя, ибо мне не страшны пули. Назови мне свое имя!

«Неужели действительно он?» – подумал Торнгарсоак. – «Напыщенный зануда – другого провозвестника конца света наш мир и не заслуживает.»

– Я Торнгарсоак, тангит.

– Я Кукылин, рыцарь. – рукой с топором воин поднял забрало.

– Какой хорошенький… – мечтательно сказала Нулиаюк.

Торнгарсоак просиял:

– Из рода Кошкли?

– Да. Откуда тебе знаком мой род?

– Как он может быть не знаком мне? Старый Кошкли был единственным рыцарем, кто никогда не выдавал тангитов страже, и многие из тех, кого я знал, находили убежище и кров на его землях. Кем ты ему приходишься?

– Я его сын.

– Доброй еды, Кукылин! – Киавак открыл дверь и спрыгнул на обочину. – Опусти оружие, здесь ты в безопасности. Как земля твоего отца была приютом для тангитов, так горы тангитов будут приютом для тебя!

Горм прислонился к турникету и заныл:

– Ядрена мышь, когда же это кончится… Знал бы кто, как я спать хочу!

Два квартала, два квартала! А теперь, скажешь, сколько осталось? Где ты видела шахтеров?

– Да вон, за углом! – Айник махнула рукой.

– Идем, заснул? – с типичными для себя тактом и способностью мгновенно понять хозяина вступил Мидир.

– Какое там идем, – Горм едва не упал в подьезд, неожиданно для себя нажав рогом кнопку, разблокировавшую турникет. – Внутри такой ор, что сразу ясно, что там павианы, тьфу, уголовники. Поди, убивают кого или что.

Через два с половиной оборота турникета Горм все-таки оказался внутри здания. Собаки просто перепрыгнули препятствие.

– Ну вот, – сказал Горм, когда на него свалился из лестничного пролета труп со вспоротым животом. Пятью этажами выше кто-то надсаживался:

– Говори, куда девала золото? Теперь скажешь?

Раздался визг.

С гримасой отвращения Горм вынул ракетные пистолеты из футляров и медленно поднялся вверх, бормоча себе под нос:

– Ну никак я не перевариваю всей этой войны не по правилам, насилия над мирными жителями и так далее, просто хоть колючей проволокой блюй. Так я и думал…

Перед грубо взломанной дверью в квартиру два типа держали за плечи стоявшую на коленях прилично одетую молодую женщину, первую увиденную Гормом по эту сторону гор. Третий опасной бритвой вырезал у нее на лбу какое-то слово. Все трое удивленно уставились на Горма. Горм опустился на пол, сунул пистолеты на место, сгреб намылившегося бежать типа с бритвой за волосы и за штаны, спросил: «Летать умеешь?», не дожидаясь ответа, швырнул его в пролет, пробурчал: «Не умеет, я так и знал», и обратился к оставшимся двоим:

– А вы?

– Кого ты защищаешь? – закричал один из них. – Вот ее отец – начальник местного управления утилизации отходов лагерной системы, по его приказу жгли в печах еще живых людей!

– Отцу бы и писал на лбу, – Горм приподнял голову девушки за подбородок и прочитал слово, – «Падла». Это не его вы скинули вниз с распоротым животом?

А. Значит, бедняжка теперь сирота. А сирот обижать скверно, особенно если летать не умеешь.

Горм схватил обоих мерзавцев за глотки и сбросил вниз. Один кричал, пока летел, второй молчал – видимо, Горм сразу сломал ему шею. Девушка все стояла на коленях.

– Охохо, – порывшись в сумках, Горм вытащил моток изоленты, относительно чистой тряпкой вытер разрезы, быстро склеил края, наклонил голову набок, сказал: «Гулять так гулять!» и приклеил сверху тряпку.

– Вставай, что ль! Эй! – Горм влепил девушке пощечину.

Она подняла голову и посмотрела на него.

– А, это я уже умерла? Вот хорошо.

– Размечталась. Повязку не снимай неделю, иначе шрамы будут. А это кто?

Из прихожей высунулась бледная физиономия.

– Мой муж.

Горм помог девушке встать на ноги, подошел к двери и щелчком среднего пальца левой руки нокаутировал мужа.

– Прежде чем допустить, чтобы над тобой так измывались, он должен был быть пять раз мертв! Дерьмо! Заперлись тут все, каждый дрожит за своей дверью, нет чтобы взять топоры, ножи и вместе себя защитить, как положено добрым гражданам. Глисты тоталитаризма… – Горм снова вынул пистолеты и махнул через перила.

– Катастрофа! Оторвался один из боковых отражателей, мы вертимся волчком на страшном ускорении! – крикнул из рогатого обруча Фенрир.

– Вылетай наружу и расстреливай остальные!

– Попробую!

«Этак он еще мазнет своим фотонным хвостом по планете,» – прикинул Горм и окончательно пал духом. Одновременно он пал и телом, забыв нажимать курки пистолетов, но куча трупов на лестничной площадке первого этажа смягчила удар.

– Быстрее не мог? – Мидир махнул через турникет обратно на улицу.

Горм подошел к вращающемуся сооружению, злобно зашипел, вырвал его из пола и отшвырнул в окно второго этажа дома напротив.

Свернув за угол, он увидел Айник и транспортеры горняков.

– Ну, отстрелил я отражатели, – сказал Фенрир. – Как теперь его развернуть?

– Будешь отстреливать края чаши главного отражателя. Что корабельный компьютер?

– Заколодило безнадежно – скорее всего, там механические повреждения. Я послал трех роботов к центральному процессору.

– Этот фотонный гроб ничего не спалил здесь, внизу?

– Спалил, в том числе наш ретранслятор.

– О, ядрен кот…

Подсвеченные заревами тучи в низком темном небе вдруг расколола страшная лиловая вспышка. Мертвенный свет чудовищной силы озарил изуродованные дома с выбитыми окнами, огромные безобразные машины на площади и крошечную фигурку Айник на полпути к ним.

– Эй, Фенрир!

Обруч молчал.

– Фенрир!

Обруч молчал.

– Фенрир!

Обруч молчал.

– Фенрир!

– А!

– Это у тебя рвануло?

– Спрашиваешь! Одна из магнитных ловушек не выдержала ускорения. От «Крюха» не осталось и кусочка размером с твой мозг. Я боялся – щиты не выдержат.

– Три гросса птиц, – Горм подошел поближе к транспортерам и, включив звуковой усилитель на три четверти мощности, завопил:

– Шахтеры! Меня не дюжина, в конце концов! Где вы? Город пустой – одна мразь уголовная да я! Помогайте, раз заявились, ядрена мышь!

В ближнем транспортере кто-то застонал.

– Ближе не подходи – радиация! – отстранив Айник, Горм тяжело подбежал к машине. Через борт перевалилось и упало, корчась, на мостовую, тело знакомого Горму водителя самосвала.

– Убей меня, убей, убей… – хрипел водитель. – Не могу…

– Где все?

– Тут, кругом… Убей… Не могу…

Горм заглянул в кузов транспортера, помотал головой и сел на мостовую. Ядерная горячка чисто собрала свой урожай.

Костры освещали нижнюю часть огромной круглой полости, образовавшейся в сердце Танниритских гор после подрыва атомной мины, заложенной, чтобы воспрепятствовать танковому прорыву через тоннель. Или саперы ошиблись в расчетах, или в их ряды затесался вражеский агент, только вместо обрушения пластов, которые должны были заполнить встречные ходы, образовалась соединившая их каверна с оплавленными стенками. Прорыв, тем не менее, не состоялся, поскольку назначенная для него танковая бригада была впрессована кыхтыкской авиацией в бетонку в тридцати лигах от входа в тоннель с нувукакской стороны. Все армейские чины, контрразведчики, строители, и прочие лица, так или иначе связанные со строительством, подрывом и прорывом, погибли под первой же волной ядерных ударов, и несколько сот лет в никем не обнаруженной каверне тихо распадались радиоактивные элементы.

Потом пещеру нашли тангиты, которые стали использовать ее как пристанище на тайном пути, соединявшем эту и ту стороны гор. Кроме того, пещера оказалась непревзойденным местом для мотогонок по вертикали.

Над головой Кукылина грохотали двигатели и выписывали круги фары нескольких машин тангитов, которые, пользуясь центростремительным ускорением, носились друг за другом по верхней половине внутренней поверхности пещеры. «Только бы ни один не грохнулся на голову, а то доспехи доспехами, но так испытывать их способность противостоять сминающему удару не хочется», подумал Кукылин и продолжил свою повесть:

– В путешествие он отправился на громадной звездной галере, в трюме которой помещалось много галер поменьше, не предназначенных для полетов на дальние расстояния. Когда большая галера была расстреляна, его спасло то, что он находился недалеко от своего челнока. Но его возлюбленная в момент взрыва стояла у окна, и вспышка превратила ее в пепел. И он дал страшную клятву мести. Теперь он скитается по космосу, ища своего врага. Чтобы лететь дальше, ему нужна большая звездная галера. Он знает секрет их строительства и передаст его нам. Он прекратит войны и бомбардировки. Он поможет нам очистить водоемы и оживить мертвые поля. Он с огнем пройдет по городам, избавив их от мертвецов. И он не ждет никакого иного воздаяния – ни власти, ни почестей, – кроме права улететь на первой звездной галере, которая будет построена. Лучшие рыцари Кыгмика и окрестных княжеств вступили в его войско, несмотря на козни Камыснапа и других князей, которые страшатся его усиления, потому что он хочет освободить всех мужиков и запретить выдачу беглых.

По рядам слушавших Кукылина тангитов пронесся ропот. Среди мотоциклистов было немало бывших крестьян, числящихся в розыске.

– А чем ты докажешь, что рассказал правду? – спросил кто-то.

– Будь среди вас хоть сто рыцарей, я вызвал бы их всех на Божий суд и победил бы.

– Посмотрите на его лицо! – Нулиаюк едва не спалила Кукылину все волосы факелом из облитой мазутом тряпки, намотанной на человеческую кость. – У него глаза пророка. Эти глаза не могут лгать!

Она восторженно уставилась на Кукылина.

– Втрескалась? – вполголоса предположил Торнгарсоак.

– Похоже. Видно, ее слишком долго продержали в мешке. – тоже вполголоса ответил Нивиаксиак.

Кукылин взглянул в серо-голубые глаза Нулиаюк, перевел взгляд на ее вздернутый носик, на пухлые губы, на нежную шею… В районе груди, на которой едва не лопалась старенькая кожанка, взгляд застрял. Кукылин покраснел до корней волос и потупился.

– А как же тогда быть с пророчеством о Пупихтукаке? – спросил кто-то.

– Оно сбудется! – крикнул Киавак. – Будет последняя война, и будет мир после нее, восстанут мертвецы против живых, и будут повержены, Кыфлявик опустеет, и все улетят на звездных галерах к новым мирам, богатым, чистым и плодородным! Боже, дай мне знак, что все это правда и что ты не отвернулся от нас, как уверяют монахи, и все мы пойдем за твоим посланником!

Лагерь тангитов замер. Даже отчаянные ездоки, спустившись с потолка, заглушили моторы. Гулкая тишина заполнила почти идеально сферический объем пещеры. Только потрескивание факелов да взволнованное дыхание восьми сотен людей нарушали ее. И вдруг до всех собравшихся на дне полости донесся гул.

Акустика каверны не позволяла определить его источник. Казалось, он шел отовсюду, нарастая и нарастая.

Из нувукакского входа в пещеру выехали несколько мотоциклов и легкий броневичок. На головном мотоцикле, обхватив широко раскинутые рога нзсаженного на переднюю вилку бычьего черепа, заменявшие руль, сидел знаменитый Киливфак – неуловимый вождь тангитов Федерации, за голову которого министерство дорог назначило в награду персональный автомобиль с шофером, трехкомнатную квартиру с горячей водой в центре Нувукака и паек заместителя начальника министерства.

Его можно было узнать только по мотоциклу да по воспаленному взгляду единственного глаза. На лице и руках Киливфака не было живого места от ожогов, кожаная куртка местами обуглилась, из-под повязки на правой голени сочилась кровь.

– Тангиты! Конец света начался! – прокричал он, едва остановив свою машину. Несколько человек двинулись к нему, чтобы помочь вылезти из седла, но Киливфак отстранил их движением руки и, опустив здоровую ногу на оплавленный камень, сказал:

– Посреди ночи солнце на краткий срок взошло на западе и пролило реки пламени на землю. Свет был такой, что потом я на некоторое время ослеп, но клянусь костями непогребенных предков, я успел увидеть, как на крышах бронетранспортеров, которые шли на Кутукыгак, закипел металл! Кутукыгак поднялся против столицы, и поговаривают, что во главе восстания некто, чье имя Книга постыдных откровений запретила называть. В броневике сидят двое, коим он был явлен. Говори, Мыгак!

– Естественно, он был большой, черный и рогатый, – отозвался водитель броневичка, спускаясь с подножки.

– Довольно, друзья! – Киавак вспрыгнул на башню баронской бронемашины и простер руки вверх. – Нет знамений вернее! На Кутукыгак!

– На Кутукыгак! – подхватили тангиты. – На Кутукыгак! Дави, руби, убивай!

Последние слова клича укротителей железных коней потонули в треске и грохоте заводимых мотоциклов.

– А! Где!? Как?

Ахаханаврак понял, что находится в приемной своего кабинета в Отделе Безопасности, что лежит на кресле вниз лицом, что в живот ему упирается подлокотник и что на столе звонит телефон с красным диском.

«Почему секретарша не подходит?» – возникла в его раскалывающейся голове мысль. Потом он до омерзения трезво вспомнил, что секретарша, по его же приказу напившаяся до бесчувствия, осталась в просмотровом зале двумя этажами ниже, откуда сам он, видимо, был вынесен охранниками.

Телефон звонил. Ахаханаврак сполз с кресла, сжав виски ладонями, безуспешно попытался соединить вибрировавшие половинки головы вместе, встал перед столом на колени и обеими руками взял трубку.

– Секция сбора данных!

– Небось, не проспался? – голос Нагруасека в трубке никак нельзя было назвать доброжелательным. – Пока ты тут спишь, этот рогатый самозванец применил секретное оружие!

– Бомбу?

– То, что он использовал, гораздо хуже бомбы! Он выжег вокруг Кутукыгака дугу длиной в сотни лиг и шириной в четыре. Все наши бронеколонны, шедшие на окончательное подавление мятежа, уничтожены. При этом не было ни ударной волны, ни радиации – только световой луч, да такой, что прошел сквозь облака как пуля сквозь бумагу!

– Так что – у него орбитальная крепость?

– Не только – наши летчики видели странный самолет, летевший к Кутукыгаку на такой скорости, что радары засекали только след от него! Теперь ты понимаешь, чего стоили твой план встречного огня и вся твоя хвальба вокруг него? Ты отговорил меня от ядерной бомбардировки Кутукыгака, чтобы дать ему выиграть время для подготовки к этому удару! Ты с ним сговорился! Виютку говорил правду. Я прикажу распилить тебя на той же пилораме, на которой распилили Виютку!

Нагруасек повесил трубку.

В отвратительном похмельном состоянии, в котором находился Ахаханаврак, было одно ценное свойство – мозги работали абсолютно четко, и они подсказали заведующему сбором развединформации единственный возможный путь к спасению.

Он набрал на селекторе код радиостанции своей секции и приказал оператору:

– Свяжи меня с Кутукыгаком, код Унакиюка!

На радиостанции пока не узнали, что начальник попал в немилость, и бросились выполнять команду. Через некоторое время в треске помех Ахаханаврак разобрал незнакомый гнусавый голос:

– Кто тревожит сон Горма, ярла Коннахта?

– Срочное сообщение из Нувукака, важная информация!

В трубке зазвучал уже знакомый гнусавый голос:

– Ну что, выполнили мои предварительные условия?

– Я по поводу…

– Да или нет?

– Нет, но…

– Тогда какого рожна ты меня будишь, хайло, хам, холуй, хрыч, хулиган? Я двое суток не спал! Через три часа!

Связь оборвалась. Ахаханаврак снова обхватил голову руками и застонал. За его спиной раздвинулись панели в стене, открывая секретную дверь, и в комнату бесшумно вошли двое в черных халатах.

Вряд ли практика тушения пожаров посредством противометеоритной пушки могла в будущем найти широкое применение. Однако нелзя сказать, что метод не был эффективным. Облетев город по периметру, Фенрир просто сравнял с землей все горящие здания.

Утихшие было глубокой ночью грабежи и перестрелки под утро снова возобновились, не говоря уже о прочих сопутствующих безобразных явлениях.

Объявились-таки добрые граждане, собравшиеся вместе с менее облученными беглецами из политических лагерей отстоять Кутукыгак от окончательного разграбления. Прослышав от одного из поименованных граждан, что уголовные собрались разгромить военный госпиталь на северной окраине и пересажать больных солдат на колы, Горм выбрал из вызвавшихся идти с ним добровольцев полторы дюжины (он бы взял с собой и больше, но остальные либо были дети малые, либо могли рассыпаться по дороге) и на помятом броневике рванул через завалы на север. Айник увязалась с ним. Горм махнул рукой на ее странности – «все они тут чокнутые, а эта хоть из базуки стрелять умеет».

– Сколько павианов! – только и смог сказать Мидир, увидев плац перед госпиталем. Помимо вчерашней, подвалили еще две колонны блатных, к которым не замедлили примкнуть местные подонки общества. Была и третья колонна, шедшая из большой зоны с карательно-психиатрическим уклоном, но от нее осталась только груда валявшихся на ближних подступах к Кутукыгаку костей, обугленных фотонным факелом «Крюха прародителя». Пока на сымпровизированные из больших арматурин колы успели посадить только нескольких вроде бы выявленных в рядах самих уголовников шпионов, сотрудничавших с лагерными властями. Велев добрым гражданам не вылезать пока из броневика, Горм начал переговоры с уголовниками тем, что, пользуясь ракетными пистолетами, подлетел к колам и обезглавил на них сидевших.

– Эй, все! – вырвав одну из арматурин из развороченного асфальта, Горм покрутил ей, образовав вокруг себя минимальное пустое пространство. – Госпиталь я вам не отдам. Убирайтесь. Вашими злодействами вы лишили себя права на снисхождение, но я не хочу марать мое оружие в вашей нечистой крови. Те из вас, кто хочет дожить как разумные существа, уходите за выжженную полосу. Кто хочет умереть, как звери, готовьтесь к смерти. Фенрир!

Стены зданий затряслись от рева двигателей. Над украшенной изваяниями химер крышей госпиталя пронеслось, обдав бандитов жаром, массивное тело с размытыми очертаниями. В толпе наметилось замешательство.

Вдруг, расталкивая замешкавшихся блатных, от главного подъезда госпиталя навстречу Горму двинулась дюжина здоровенных жлобов. За их клином жлобы помельче волокли нескольких, судя по всему, медсестер. Замыкал группу совсем мелкий жлоб в длинном пальто.

– Ты, козел вонючий! – многообещающе начал мелкий. – Если ты хоть пальцем одного из наших тронешь, будет вот что. Видишь этих телок? Сначала мои парни выколют каждой из них глаза, потом…

– Давай без потом, огрызок. Едва любой из этих несчастных будет причинен любой – без подробностей, я подчеркиваю, любой – ущерб, я хватаю тебя – лично тебя – и обеспечиваю тебе – лично тебе – жуткую смерть. Ты будешь три дня минимум кричать не переставая, а потом будет такое, что эти три дня тебе раем покажутся.

– Но им это уже не поможет. Мои лазутчики нашли твое слабое место. Все просчитано, твои стрелки в броневике не успеют ничего сделать.

– Выкупить их у тебя, что ль? – Горм расходовал на попытки придумать, как освободить заложниц, так много ресурсов памяти, что не хватало уже и на распознание образов на периферии зрительного поля. Ему начало казаться, что химер на крыше прибавилось.

– Тяни время, появился вариант, – сказал из обруча Фенрир.

– Хоть на вес платины? – предложил Горм. Часть химер над крышей уже поднялась в воздух.

– Начинайте с самой маленькой, – тип в пальто поднял руку, подул ветер, пахнуло тухлятиной, в воздухе промелькнули веретенообразные тела, несомые огромными перепончатыми крыльями, щелкнули две дюжины пар вооруженных страшными кривыми зубами челюстей, и жлобы крупные и помельче начали оседать на асфальт – некоторые с уполовиненными головами, а некоторые и вовсе без голов.

– Черепов, ты, что ль? – взлетая, спросил Горм.

– А кто же? – ответил Йего Черепов, выплевывая окровавленный скальп и вцепляясь когтями в лицо самого мелкого жлоба.

– Броневик – к подъезду! – прокричал Горм на всю мощность усилителя. – Пулеметы и базуку к бою!

– Птички, тащите заложниц на крышу, пока им бока в этой давке не намяли, – посоветовал Фенрир. – Похоже, блатные начинают приходить в себя.

– Неохота всех их убивать, – сказал Горм, ракетными пистолетами разгоняя толпу перед броневиком. – Но ведь как пить дать оправятся и полезут в госпиталь – им пакостить дороже чем жить.

– Между прочим, сюда валит орава на мотоциклах и с топорами гроссов в пять с половиной и две бронемашины, – порадовал Фенрир.

– С каюгунами, если следовать местной терминологии, – поправил Горм, перекидывая собак через борт боевой рубки броневика. – Нет, эта планета вся просто нарочно сговорилась меня доконать. Ату их, собачки! Ату их всех ваще!

Под ногами уголовников задрожал асфальт. Стук, грохот и вой разнокалиберных двигателей, работавших на бензине, на керосине, на спирту, на газе, на дровах, двухтактных, четырехтактных, дизельных, роторных, паровых ударил по их ушам. На площадь лавиной вкатывались страшные боевые мотоциклы тангитов с отточенными до бритвенной остроты стальными лезвиями, привинченными к ободам колес и вставленными между спиц, с таранными шипами на дугах, приклепанных к передним вилкам, с грубо сваренными автогеном обтекателями из обрезков бронеплит, украшенные черепами и костями животных и людей. Всадники в причудливых костюмах из кожи и металла сурово смотрели сквозь узкие прорези забрал искусно сработанных шлемов. За спинами водителей стояли на седлах вторые ездоки, держась за ременные петли и крутя над головой легкие топоры на длинных рукоятках. «Дави, руби, убивай! Дави, руби, убивай!» – угадывалось за шумом моторов. Или сами моторы ритмично исторгали клич смерти и разрушения?

Сбивая друг друга с ног, растаптывая упавших в кровавое месиво, ножами, ногтями и зубами дерясь за право бежать первым, уголовники устремились к единственному не перекрытому железными всадниками, горожанами с ненавистью в глазах и пулеметами в руках, птицами смерти и бешеным рогатым мутантом выходу с госпитальной площади, на шоссе, которое вело к зловещим радиоактивным башням мертвого города Иткыгвак, и пропали навсегда.

– О, ядрена мышь! – Горм треснул себя по лбу, забыв, что в руке ракетный пистолет, и врезался в одну из подлинных химер на карнизе госпиталя.

Над головным мотоциклом реяло черное с серебром знамя Альдейгьи.

Даже во времена наивысшего расцвета рода Кукыкывак, когда владетели Кошкли могли потягаться и с кыгмикским княжеским домом, не бывало в усадьбе такого скопления народа. У края летного поля развевались сорок два флага на высоких древках, а шатров у подножия кургана разбили и того больше – вместе с многими распропагандированными, нанятыми и покоренными Кукылином рыцарями прилетели вассалы, взрослые сыновья, еще не прошедшие посвящения, и просто вооруженные прихлебатели.

Наплыв господ и челяди несказанно обогатил всех окрестных бродячих торговцев едой и трактирщиков. Даже тот, чье заведение сжег барон Накасюналюк, не жаловался на судьбу, собираясь на полученные за вина и кошатину листочки платины к зиме купить новый трактир, да на месте побойчее.

Накасюналюка пару раз видели в окрестностях усадьбы. Старый Сягуягниту ждал, что барон непременно заявится за долгом, но благородный разбойник, повидимому, побоялся мести своих кровников из Напакутака, разоренных его набегами и по пьяни вступивших в Кукылиново войско.

Из северных земель тянулись тягачи с цистернами керосина. Опасаясь возможных сбоев в доставке топлива, Амек повторил заказ на всех трех уцелевших нефтеперегонных заводах, но пока все отправленные транспорты горючего благополучно добрались до усадьбы, не считая одного, с которого тангиты слили половину керосина в уплату за указание прохода в минном поле, ими же и насаженном.

В погребах, уложенные в свинцовые сундуки и засыпанные металлическими опилками, лежали шесть атомных бомб. Первая была родовым достоянием Амека, вторую зачем-то подарил его выживший из ума двоюродный дед, третью Таграк выиграл у одного кыхтыкского вельможи, на спор завязав у себя на поясе пулеметный ствол, а остальные Амек выкупил у северных баронов, на четверть уменьшив общее количество владельцев ядерного оружия по эту сторону гор.

Кукылин несомненно был теперь богатейшим из рыцарей. Его склад платиновых слитков затмевал и сокровищницу кыгмикского замка. Нетсилик получила от баронских и княжеских сынков десятка полтора писем с клятвами в вечной любви и преданности. На имя Кукылина гонцы тоже принесли изрядно почты – от деловых предложений наперед договориться о браке Унивак до страстных посланий княжеских и баронских дочек.

При всем этом двор его был скромен, а уклад прост до суровости. В отсутствие командира Таграк неустанно гонял молодых рыцарей на учебные вылеты и бомбардировки, меха кузнечного горна раздувались круглые сутки, с роторных станков сходили тысячи снаряженных патронов и снарядов для авиапулеметов и пушек.

Правда, не очень понятно было, в какой войне расточатся все эти боеприпасы. Противостоять напору армии, собранной Кукылином, Амеком и Таграком под черное с серебрянным окольцованным крестом знамя барона Горма смог бы разве что старый властитель Кыгмика, но он благоразумно решил вступить с новой под пепельным небом Кыфлявика силой в союз. Его послы привезли в усадьбу Кошкли собственноручное письмо Кукылина, отправившегося за горы к Горму вместе с другим княжеским посольством.

Несчастный Таграк уже полчаса корпел над этим письмом, проклиная себя за то, что сбежал из монастырской школы, выучившись разбирать только печатную грамоту, когда в покой вошла Нетсилик в своем всегдашнем длинном домотканом платье.

– Ну и почерк у твоего брата – буква на букву как тараканы налезают.

– Экие пакости вы говорите! У него прекрасный почерк, лучше чем у монаха.

– Хотел бы я видеть того монаха, у кого почерк еще хуже… Помоги лучше разобрать, что он пишет.

– Давайте письмо. Как пергамент измяли, в руку взять и то гадко. «Доброй еды, Таграк. Слушай весть Кукылина. Я с посольством Камыснапа лечу через горы в Кутукыгак к Горму ярлу и вернусь не раньше праздника первого урожая.

Пока передай команду над войском Югникаику, второму герольду Кыгмика.»

– У него там в Кыгмике что, мозги с кишками перепутались?! Ставить герольда начальником войска!

– Опять вы с пакостями! Не перебивайте.

– Разве ж то пакости… Пакости ты тут читаешь.

– Второй раз говорю – не перебивайте, в третий раз говорить не буду. «Не одну чашу пенного изопьем мы с Гормом за успех нашего дела…» – Нетсилик остановилась на середине фразы.

– Что замолчала? И ты почерк разобрать не можешь?

– Нет, почерк хороший, вроде братнин, но почему он пишет про пенное?

Барон Горм его на дух не переносит. За время, что он провел у нас, он не выпил ни чары пива или вина. Пил одно молоко, да и его ругал такими словами, что даже вам не выговорить.

– Так значит, братец твой и впрямь спятил?

– Вряд ли, он, не в обиду некоторым будь сказано, умом тверд. Скорей письмо подложное.

Таграк оскалил крупные крепкие зубы:

– Ха! Так, может, Югникаик и написал это письмо? Хотя на свитке было две печати – Кукылинова и Камыснапова, и обе были целы… А не сам ли князь, старый шарлатан, затеял подлог? Услал Кукылина за горы, а пока суд да дело решил прибрать к рукам его войско? Ведь так бы и вышло, кабы не дурацкий обычай нашего барона! Он что, и вправду совсем не пьет?

– Нет, нисколько не пьет, иным не в пример. Он говорит, от спиртного соображение портится.

– Я же, напротив, полагаю, что оно соображение проясняет, потому как дух веселит и от него все высокие материи еще выше поднимаются, а низкие мысли в осадок выпадают.

– То-то вы третьего дня изволили в осадок выпасть так, что едва в ров на колья не свалились.

На лестнице, ведшей из покоя в залу первого этажа, послышались шаги и стук посоха. Сягуягниту, перед отъездом произведенный Кукылином из оружейников в начальники стражи, кое-как боком вполз наверх и принял, насколько это было в его силах, бравый вид:

– Барышня, посольство пресветлого агии Камыснапа и второй герольд Кыгмика изволят почтительнейше ожидать в зале. Прикажете принять?

Нетсилик подняла глаза к потолку и закусила нижнюю губу. Потом она обратила взгляд на Сягуягниту и сказала:

– Послов отправь в башню, а герольда вели вздернуть на дыбу.

– Да-да! – подтвердил Таграк. – Вздрючить его на дыбу и запинать вусмерть, а механики пусть готовят самолеты – засветло вылетаем на Кыгмик. Божий суд да покарает предательство!

Бросай и Черепов, вцепившись в трубки Гормова силового скелета, наперебой рассказывали историю перелета в Кутукыгак.

– Когда мы не услышали голос ретранслятора, мы сразу поняли…

– …что есть отклонения от плана. Мы оставили детенышей на Тудытя и переселенцев второй, третьей и четвертой партий…

– … поели на дорогу и полетели на материк. В горах мы встретили птиц крупнее нас…

– …но мясо у них довольно вкусное. Они, видно, питаются мертвечиной, потому что уже свежие с нужным душком.

– К городу подлетели с севера на рассвете. Фенрир услышал нас, когда пролетал над той лечебницей.

– И сразу втолковал им, что делать, – гордо добавил Фенрир.

– Ну, остальное я видел. Теперь твоя очередь, Кукылин. Во-первых, представь меня этой чумазой прелестнице.

– Это Нулиаюк из рода Тапкак. Она была похищена бароном Накасюналюком, спасена тангитами отряда «Железный хобот», и вчера вечером согласилась стать моей женой.

– Польщен честью лицезреть первую красавицу планеты. Дочка, если бы ты вымылась, ты могла бы быть первой красавицей планеты и поглавнее, чем эта.

Фенрир, не говорил ли я тебе, что этот зануда мог пропустить проход ретранслятора только под воздействием очень сильного сексуального отвлекающего фактора?

Последних слов Горма, сказанных не по-кыфлявикски, Нулиаюк, конечно, не поняла, но под слоем грязи вспыхнула:

– Ваша светлость, когда есть вода, я моюсь каждую неделю!

– А сеанс связи я пропустил не по причине отвлекающего фактора, а потому что ты пожадничал и не вставил мне в рацию батарейку! – в свою очередь вспыхнул Кукылин.

– Чего?

Фенрир объяснил:

– В его радио действительно не было энергоисточника. Оно дистанционно питалось от самолетного реактора – ты сказал, так будет круче.

– Тогда что ты сделал со своим самолетом, убивец? И где мой энергореактор?

– Мой самолет взорвала таймерная мина, поставленная механиками Камыснапа.

А реактор при этом взрыве решил, что он сам вакуумная бомба.

– Я был прав! – восторжествовал Фенрир. – Второе покушение! А ты – секс, секс! «Зверское изнасилование крупного рогатого слона в извращенной форме, или Последствия галактического года воздержания!»

– Опять ты перевираешь мои старые шутки. Не «в извращенной форме», а «извращенной формы».

– Что извращенной формы?

– Слон. Как бишь там,

Слоны на пастбищах пасутся,

Ублюды разные плюются,

А мне за всеми убирать

Страдалицу Альдейгью, мать…

Тьфу, что это меня разобрало… И кстати, о птичках, иди ты знаешь куда этому слону! Тут такая измена открывается, а он заладил – «слоны, слоны!»

Кукылин, не обращай внимания на мои разборки с этим гравитационным тормозом, рассказывай.

– Сначала знакомься. Киливфак, Киавак, Мыгак.

– Доброй еды, воины, особенно на завтрак, обед и ужин.

– Доброй еды, Горм ярл. Подлинно ли птицы Нанкуалык у тебя на плечах? – спросил Киавак.

– Нет, этот вот помохначе Бросай, а этот почешуйчатее Черепов.

– Кукылин уверял, что они говорящие.

– Да, в УКВ-радиодиапазоне.

Киавак покачал головой.

– О радио, – сказал Фенрир. – Опять Нувукак.

– Ну. Я выведу переговоры на внешний динамик, чтоб вы, парни, тоже слушали. Поехало. Или это Нувукак? С кем я говорю?

– Секретарь Отдела безопасности Нагруасек, – голос из эфира был измученный, как у кошки, перееханной товарным поездом в три лиги длиной. – Разрешите задать вопрос?

– Ну.

– Какие средства есть у вас сейчас на орбите? Не хотите – можете не отвечать.

– Ыыы… Ну, был у меня один маленький такой спутничек-ретранслятор, но опыт этой ночи показал, что одним не обойдешься, так что для надежности там сейчас четыре летают. А что?

Нувукакский абонент долго молчал, потом поезд, переехавший кошку, стал еще на две лиги длиннее:

– Мы начинаем выполнять ваши предварительные условия. Не наказывайте нас больше за промедление – нас задержал заговор с целью уничтожить вас.

Заговорщики подняли уголовников, а затем послали против вас несколько верных им частей, но сейчас все они схвачены, а их главаря я лично разоблачил. Сейчас его предают казни. Что касается первого предварительного условия, можете считать его уже выполненным. Наш завод по обогащению урана взорвался из-за нарушения технологии незадолго до вашего появления здесь.

– Ядрена мышь, так вот что тогда рвануло!

– «Не пошла еще малина,» догадался тролль и сел в сугроб.

– Уж чья бы корова… – Горм перешел обратно на нувукакский диалект. – Давно бы так. Держи этот канал зарезервированным, скоро я пришлю в Нувукак наблюдателей, а потом, глядишь, и сам прилечу. Жди вызова. Да, и казни никого больше не предавать! Был же уговор. Все.

Связь оборвалась.

– И кто тебя за язык тянул насчет ретрансляторов! – возмутился Фенрир. – Еще посбивают.

– Да ладно тебе каркать! Не пойму ваще, на кой им сдались мои ретрансляторы, наш код им расколупывать что тролля грамоте учить – и хлопотно, и результата никакого.

– Горм, скажи пожалуйста, кто эта очаровательная юная дева с бархатным взглядом и ракетным ружьем, что стоит подле тебя? – спросил Кукылин.

– Где? – Горм завертел головой.

– Это он про меня, – объяснила Айник. – Мог бы и сам допереть, здесь не так много ракетных ружей.

– Тьфу! Знакомься – Айник. Здорово мне помогла в городе. Что-то ты больно много пялишься на дев для только что обрученного или как это у вас называется.

– А, у них за горами многоженство, – объяснил Мыгак.

– Что? – не поняла Нулиаюк.

– Еще о радио, – сказал Фенрир. Таграк только что…

– Пропустил проход ретранслятора? – Горм страшной гримасой изобразил скуку всеведения.

– Именно.

– Стой, но если Камыснап вел двойную игру…

– Усадьба Кошкли в опасности! Кукылин, отбери тридцать лучших бойцов из тангитов. Черепов, то же самое насчет дюжины птиц. Ты, мужик, ты и ты тоже со мной, и вы, оба лысые. Киливфак, Киавак, Куды! Остаетесь старшими. Без меня ничего не предпринимать, поддерживать порядок. Да, это… Можете тут разгромить карательский бронедивизион – вот безрукий покажет, где.

– Хочу с тобой! – сказала Айник.

– Ладно, много места не займешь.

– Хочу с Кукылином! – сказала Нулиаюк.

– А ты из чего стреляешь? Ладно, полетишь вместо балласта.

– А на чем вы все собрались лететь? – сказал Фенрир.

– На тебе.

– А, извини, куда ты впихнешь всю эту ораву?

– Полторы дюжины – в брюхо, остальные – на броне под силовым щитом. Живо садись, да никого не передави. Собаки! Где вас-то носит?

– Кх угощал, – ответил Мидир, протискиваясь между стоявших между броневиками тангитов. Вся морда у него была в перьях.

К сожалению, никто никогда не брал на себя труд пересчитать, сколько всего единиц бронетехники стояло, превращаясь в ржавчину, на полях усадьбы Кошкли. Будь это сделано, сразу можно было бы сказать, что к общему и без того внушительному числу прибавился один танк и два бронетранспортера.

Строго говоря, они пока что не проявляли особых тенденций к превращению в ржавчину, хотя были заляпаны грязью и декорированы обломками и скелетами, позаимствованными с других машин.

– Сколько времени зря потеряно, хозяин! – Ныгфукак размотал портянку и старым штыком принялся чистить себе ногти на ноге.

– Хоть бы зубы почистил, – с ненавистью сказал связанный Кагуннак, а то от твоих ног так калом несет, хоть каюгун вешай.

– Пытка номер восемь, – Ныгфукак с садистской улыбкой придвинулся к Кагуннаку и повесил портянку ему на нос.

– Сними, а то задохнется, и что ты будешь с трупом делать? – сказал барон.

– Как что? Съем! И тебя, хозяин, угощу!

– Есть труп, на носу которого висела твоя портянка – себя не уважать!

Извивавшемуся, как червяк, на полу Кагуннаку удалось наконец сбросить тряпку с лица. Несколько раз схватив ртом воздух, он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы плюнуть Ныгфукаку в глаз. Дружинники загоготали.

Барон слегка улыбнулся.

– Без вас, дети мои, я бы давно зачах со скуки ожидаючи. Когда собирается большое войско, ясно, что рано или поздно оно пойдет в поход – иначе с чего бы ему собираться. Слышите гул? Самолеты улетают. Бьюсь об заклад… Хотя на что с вами теперь биться? Из чайника твоего, поди, тангиты кипяток хлебают, пока моя девка им баллады поет. А, недорого досталось – не больно и жаль. Самолеты улетят, усадьба останется почти без охраны, и платина наша – поди, не всю еще растратили. Развяжи его, Ныгфукак! Подеритесь пока, чтоб остаток времени скоротать.

– Кром, наконец-то я избавлен от этого овечьего сыра! – лицо Горма расплылось в улыбке, кутукыгакские добровольцы в ужасе отшатнулись.

– Ох… – Черепов лежал на ящике из-под угробленного Камыснаповыми механиками реактора в состоянии, близком к трансу.

– Еще нет? – спросил Бросай, вперив в Горма наркоманский взгляд.

Горм развел руками.

– Хоть такое утешение – лицемерно пискнул валявшийся кверху лапками Интриллигатор Карманный. – Нам-то еще ничего, а каково Двойному будет без Тудытя!

– Две только дельных птицы и оставались на «Крюхе» – Тудыть да Попеньку, – сквозь транс высказался Черепов.

– А старина Хрябет?

– Старина Хрябет меня однажды спросонья чуть не слопал! – Интриллигатор перевернулся на брюхо.

– Хорошая птичка, маленькая, – Айник провела рукой по его чешуйчатой спинке и мигом обрезала ладонь до крови.

– Ретранслятор перехватил переговоры Таграка с кем-то из его воинства над Кыгмиком, – сказал Фенрир. – Судя по всему, они вот-вот вобьют последнего Камыснапова аса на три сажени в грунт. Слушайте перехват!

На фоне статических разрядов медленно возник шум битвы. Создавалось полное ощущение, что идет не воздушный бой, а страшная наземная схватка немеханическим холодным оружием и голыми руками. Скрежет зубов, проклятия и вопли о пощаде перекрыл мощный окрик Таграка: «Левый, левый! Левый фланг – вперед! Окружай!» Монахи-смертники Кыгмика затянули обдававший могильным холодом религиозный гимн на мертвом языке. Его прервал пронзительный клич одного из молодых напакутакских забулдыг: «Трактирщик! Еще крови!» Кто-то завизжал, сгорая в заклиненной кабине заживо, и вновь зазвучал голос Таграка: «Оставь его мне! В моей руке меч Божий!» Голоса стихли, и вновь только треск статики нарушал тишину.

– Теперь понятно, каким именно образом он нарушил дисциплину, – сказал Горм. – На мой вкус неплохо, если только кыгмикский старикан не решит поправить свои дела атомной бомбой.

– Кукылин утверждал, что при его жадности это исключено. Он даже ракеты своим пилотам перестал выдавать, – обнадежил Фенрир.

– За что и гребет полной совковой лопатой.

– Разлаялись, – Айник кое-как зализала руку. – Для разнообразия бы хоть поговорили по-людски. Что сказал Фенрир?

– Да разные гадости в твой адрес, – ответил Горм.

– Врет он, – поспешил самооправдаться Фенрир, – Сам он тебя поносил не переставая!

– Ну и дураки же вы все, – все три зрачка Бросая съехались к основанию клюва. – Сколько этот сыр тут лежал, и никто не учуял.

– Держитесь, поле грунтовое! – Фенрир выпустил шасси, убрав нижний передний силовой щит.

– Ой-ой, ну не до такой же степени! – Горму в живот въехали пустой ящик, два добровольца и Черепов.

Застонали механизмы шлюза.

Кукылин и Нулиаюк сидели взявшись за руки на броне чуть позади опоры силового щита.

– Фенрир только что сказал, что Таграк полетел расправляться с Камыснапом, – говорил Кукылин. – Скорее всего, в усадьбе все в порядке. Вон она, на месте, и не горит.

– Слава Богу! Мой дом сожгли у меня на глазах, – Нулиаюк вздохнула.

Броня под ними затряслась – колеса Фенрира коснулись земли. Дымка силового щита рассеялась, в лица всем летевшим на броне дунул ветер. Фенрир остановился.

– Постой, что-то не так, – Кукылин опустил со лба бинокулярную приставку.

Одна из массивных железных створок внутренних ворот лежала на брусчатке, вторая с огромной вмятиной в нижней части висела на одной петле. Внешние ворота были распахнуты, подъемный мост спущен.

Сбрасывая четырех тангитов на выгоревшую, жесткую, как проволока траву летного поля, откинулась крышка выходного люка.

– Я же предупреждал – на этот люк не садиться! – Горм боком вылезал из отверстия, а за его спиной манипуляторы выхватывали из футляров ракетные пистолеты. – Кукылин, летим во двор, остальные догоняйте бегом!

Во дворе Сягуягниту и стражники отбивались от баронских головорезов. Из бронетранспортеров, колесами обрушивших свод одного из погребов и застрявших, вылезали новые и новые негодяи. Сам барон Накасюналюк сидел на башне, свесив ноги в люк, и стрелял в стражников из пистолета. Услышав за спиной рев ракетных двигателей, он повернулся к Кукылину, опустил пистолет и, приветливо улыбнувшись, сказал:

– Доброй еды, Кукылин. А я вот тут по-соседски за должком заехал.

– Не убивай его, брат! – крикнула стоявшая на верхней галерее стены Нетсилик в трехсотлетней кирасе со стены залы первого этажа и с арбалетом со стены парадного покоя, заряженным прадедовским отравленным болтом с каминной полки. – Он нужен мне живым – он обещал меня одному из своих мерзавцев в качестве приза!

– Как раз недавно дыба освободилась! – пропыхтел Сягуягниту, отбиваясь тяжелым железным посохом от трех баронских челядинцев сразу.

– Дави, бей, убивай! – в один голос завопили тангиты, подбежавшие к воротам.

Танк дал задний ход, но меткий выстрел из ракетного ружья разворотил ему гусеницу.

– Ну, и что прикажешь с ним делать? – спросил Горм, вращая выдернутого из люка барона в воздухе перед Нетсилик.

– Как это Таграк говорил… – Нетсилик закусила губу. – Вздрючить паскуду на дыбу и запинать вусмерть!

– Как не совестно вам, барышня Кошкли, говорить этакие гадости! – съязвил Горм. – А знаете, что учудил ваш братец?

– Что?

– Он женится на могущественной и прекрасной принцессе тангитов, вот что!

– Вот, верно, угодил в сети! – Сягуягниту уложил последнего челядинца и присел отдохнуть на развороченное танком крыльцо. – Так я и знал, что эти полеты в одиночку добром не кончатся!

Конец первой части.

Примечания

1

Основатели цивилизации, породившей Фенрира, говорили на языках, похожих на древнескандинавский, древнеирландский, и староанглийский, и имели мифологию, в некоторых деталях схожую с мифологией народов Северной Европы.

2

А. Клименкова

3

Из древнеирландской саги «Похищение быка из Куальнге.» Пер. С. Шкунаева

4

Н. Гумилев

5

Использованные имена персонажей сказаний бушменов Калахари следует трактовать вне оригинального фольклорного контекста.

6

А. Клименкова

7

Слухи о проклятой планете докатились и до Земли (Р. Брэдбери, «Уснувший в Армагеддоне.»)

8

Ю. Наумов

9

Из английской баллады о Робин Гуде, пер. И. Ивановского

10

А. Клименкова

11

Здесь и далее в этой главе – К. Кинчев

12

А. Клименкова

13

Ю. Наумов

14

А. Клименкова

15

А. Клименкова

16

Н. Гумилев

17

А. Клименкова

18

Младшая Эдда, пер. О.А. Смирницкой

19

А. Клименкова

20

Написано при участии А. Клименковой

21

Здесь и далее в этой главе – Ю. Наумов

22

Б. Брайнин.

23

А. Клименкова

24

Из «Хеймскринглы» С. Стурлуссона.

25

Из древнескандинавской баллады, пер. И. Ивановского.

26

Н. Гумилев.

27

Идея, что песня на стихи В. Лебедева-Кумача (но не на музыку И. Дунаевского) на самом деле блатная, принадлежит В. Кислякову.

Content

Петр Воробьев
Набла квадрат

Вступление к новому изданию

Обложка российского печатного издания (1992)

Бредисловие автора

Набла квадрат

Примечания