Ясюкевич Роман

Ба инь, или Сказки колокольчиков

Роман Ясюкевич

Ба инь или сказки колокольчиков

В одной далекой стране с незапамятных времен в изголовьях детских кроватей подвешивают восемь колокольчиков. Один колокольчик серебряный, другой нефритовый, третий глиняный, четвертый выточен из сосны, пятый сшит из кожи, шестой сделан из высушенной тыквы-горлянки, седьмой — из бамбука, восьмой сплетен из шелковых нитей.

Считается, что, собранные вместе, колокольчики обретают волшебную силу: они теперь умеют слушать ветер. Причём каждый колокольчик отзывается только на свой, особенный ветер, которых, как вы наверное уже догадались, тоже ровно восемь. Но колокольчики умеют не только слушать, они могут пересказывать услышанное. К сожалению, понять их речь может только спящий. Ему словно снится сон — весёлый или грустный, похожий на правду или совсем сказочный — всё зависит от того, какой из своих историй поделились ветры с колокольчиками.

Волшебная яма

Давным-давно, жил один бедняк. Был он настолько беден, что его никто и по имени-то не звал — велика честь! Даже его супруга обращалась к нему не иначе, как "Эй, ты!"

По профессии был этот бедняк горшечником, но мало находилось желающих покупать его кособокие кувшины и горшки со стенками разной толщины.

Однажды пошёл бедняк к реке, чтобы набрать глины для работы, и вдруг увидел целую толпу детей. Они сгрудились вокруг одной из глиняных ям, которыми был изрыт весь берег реки, размахивали руками и громко кричали. Бедняк здорово рассердился: он то думал, что вот сейчас придёт, сядет у воды, и в тишине да покое помечтает о чём-нибудь, а тут такой гомон.

- А ну-ка! — напустился он на детей, — Пошли отсюда! Ну!

Дети испугались и бросились врассыпную. Бедняк приблизился к яме посмотреть, почему они тут шумели. Вот те на! На дне, сжавшись в комок, лежал старый лис. Шкура его, когда-то наверное рыжая и густая, была почти совсем седая и словно молью траченная. Да ещё глиной перепачкана.

Лис тяжело и быстро дышал, как будто только что убегал от кого-то. Бедняк заметил вокруг лиса множество камней. "Это дети накидали, — догадался бедняк и невольно посочувствовал лису, — Вот ведь угораздило бедолагу. Так бы и забили до смерти." Лис, тем временем, высунул морду из-под лапы и коротко взглянул на бедняка печальными, по-стариковски слезящимися глазами.

- Ну, чего смотришь? — прикрикнул на него бедняк, — Как это тебя в яму занесло?.. Ну ладно, сейчас я тебе помогу.

Бедняк неловко спрыгнул вниз и опасливо протянул руки к лису:

- Кусаться не будешь?

Лис, словно понимая, что ничего плохого с ним делать не собираются, даже не шелохнулся. Бедняк осторожно поднял его и, поднатужившись, перевалил тяжёлое тело через край. Лис негромко тявкнул, будто благодарил, и, прихрамывая, затрусил к недалёкому лесу.

- Дура-ак! Ох, какой дурак! — простонала жена, услышав рассказ бедняка о спасенном лисе. — Нет бы домой лисью шкуру принести!

- Да как у тебя язык повернулся сказать такое? — возмутился бедняк.

- Уйди! Уйди с глаз моих долой! — закричала жена, выталкивая мужа из дома. — Ночуй во дворе, если такой добрый!

Бедняк постоял перед закрытой дверью, потом вздохнул и отправился под навес, где у него располагались гончарный круг, небольшая печь для обжига и широкая лавка. "Ну и ладно, — подумал бедняк, почёсывая голодный живот, — К утру, глядишь, успокоится." Приспособил вместо подушки кое-как очищенную от глины куртку, растянулся на лавке и уснул.

И приснился ему лис. Всё ещё поджимающий раненую лапу, но уже не грязный и жалкий. Наоборот, седая шкура лиса в сиянии полной луны богато отливала серебром.

- Спасибо тебе, человек, — вдруг сказал лис. Важно, словно большой начальник.

- Да чего там! — смутился бедняк, ничуть не удивившись тому, что лис разговаривает. Сон ведь.

- В благодарность за спасение сделал я тебе подарок, — продолжил лис. — Теперь глина в той яме, откуда ты меня вызволил, волшебная. Тебе достаточно пожелать, и она превратится в любую вещь.

- Хорошо бы, — вздохнул бедняк.

- Так и будет, — произнёс лис, — От заката и до рассвета. Только помногу за один раз не загадывай и денег или пищи не проси, — с этими словами лис махнул хвостом и будто растворился в лунном свете.

Проснулся бедняк ещё до солнца, от холода. Густой туман окутывал деревню: вытяни руку, пальцы чуть видны. Прыгая возле лавки, чтобы согреться, бедняк припомнил ночные видения, улыбнулся невесело. Тут он сообразил, что так и не набрал глины для работы. На гончарном круге лежал лишь небольшой комочек — то, что вечером счистил с куртки.

- Эх, — воскликнул бедняк, — была бы эта глина и впрямь волшебной, приказал бы: "Стань красивым кувшином. Таким, что и самому императору бы понравился!" А она — раз, и… Ох!

Кусок глины в центре гончарного круга вдруг серебристо вспыхнул, где-то вдалеке чисто, как при ясной погоде, прозвенел колокольчик. И, раз! Стоит, лаково поблёскивая, крохотный кувшинчик, да такой красивый, что наверняка и самому императору бы понравился. Бедняк выпучил глаза и открыл рот, не зная, то ли обрадоваться чуду, то ли испугаться.

Сколько он так простоял, не ведомо. Очнулся, когда на пороге дома показалась позёвывающая жена и приказала воды принести, завтрак готовить. Бедняк промычал в ответ, тыкая пальцем на кувшинчик.

- Чего? Онемел, что ли?.. Ой, красота какая!..

О завтраке, конечно, забыли. Торопясь и захлёбываясь словами, бедняк трижды пересказал свой сон и вчерашние события, пока жена не приняла решение.

- Значит так: никому не говори! Понял? Ни единой душе! А сейчас беги к реке и набери столько глины, сколько унести сможешь и ещё столько же!

- Лис сказал, что помногу нельзя, — попытался возразить бедняк.

- Много он понимает, этот твой лис! — перебила жена. — Беги, пока туман не разошёлся и соседи не видят. А кувшин я спрячу… ты что, не мог побольше потребовать? У-у, бестолочь! Давай, иди за глиной.

Всю следующую ночь бедняк с женой не спали — желания загадывали. Глина слушалась только бедняка, зато превращалась во что угодно: в новый казан, в одежду, в хозяйственную утварь, но лучше всего получались кувшины. С узкими и широкими горлышками; с тончайшими, но необычайной прочности стенками; изукрашенные узорами и картинками; в ювелирной металлической оплетке; в форме разных животных, рыб или птиц. Всё, что годами рисовал себе в воображении бедняк, вдруг становилось реальностью. Разумеется, жена потребовала загадать сундук с деньгами и драгоценностями, но бедняк воспротивился:

- Лис строго-настрого запретил.

- Много он понимает…, - завела было жена, но отвлеклась на примерку нового платья. — Ничего, я что-нибудь придумаю.

Бедняк на это ничего не сказал и тоскливым взором окинул убогую комнатку, чуть не до потолка заваленную волшебными вещами. Хорошо, хоть, рассвело, и глина больше ни во что не превращалась.

- Не проголодался? — вдруг непривычно ласково спросила жена. — Сейчас за водой схожу, чего-нибудь приготовлю.

- Как соседям объясним? — вздохнул бедняк.

- Не бойся, — хитро улыбнулась жена, — Я им скажу, что ты специально лучшие свои работы не показывал, выполняя обет перед учителем. А теперь срок обета прошёл. Да, продавать в столицу поедем, здесь нам за этакую красоту настоящей цены всё равно не дадут, — и она любовно погладила кувшин в виде огненнокрасного дракона с золотистыми крыльями. Солнечный луч, скользнув сквозь трещину в бычьем пузыре, закрывавшем окно вместо слюдяной пластины, отразился в агатово-чёрных глазах дракона, и сердце бедняка сжалось в нехорошем предчувствии.

- Зачем в столицу? — спросил он.

- Затем! Как был бестолочью, так и остался, — отрезала жена.

И ведь всё у жены горшечника получилось. Из столицы они вернулись на четырёх повозках. Односельчане только диву давались.

- Ну, надо же. А мы думали, что хуже нашего гончара во всей Подлунной не сыскать. Какой хитрец! — удивлялись одни.

- Он же учился у главного гончара императора, — снисходительно объясняли им другие. — И мастер с него обет взял: до его смерти искусство своё не показывать — наверное боялся должность потерять. А на прошлой неделе мастер умер. Вот наш и открылся.

- Что ж он не мог все эти годы потихоньку приторговывать? — удивлялись люди. — Ведь в какой нищете жил!

- Ну, кому Боги-Близнецы дают умную голову, а кому — золотые руки…

Жена горшечника слушала эти пересуды и гордилась собой: надо же как она хитро всё устроила, никто не догадался. Про смерть "главного гончара императора" тоже она придумала.

Первым делом, по возвращении из столицы, жена горшечника затеяла строительство нового дома, причём каменщиков и плотников наняла городских, а дом распорядилась поставить у реки. Так, чтобы яма с волшебной глиной оказалась во дворе. "Бережёному и БогиБлизнецы улыбаются," — приговаривала она.

Все новые кувшины, которые каждую ночь придумывал её муж, она по-прежнему увозила на рынок в столицу. Деревенских это немного обижало, но свою досаду они старались не показывать:

- Если городским деньги девать некуда, то пускай покупают. А нам без надобности.

Жена горшечника от этих разговоров за спиной и косых взглядов давно бы в город уехала, но глину впрок запасти было нельзя: уже на другой день волшебная сила пропадала, а оставить мужа одного жена опасалась. Потому и решила устроить новоселье как положено: кто знает, сколько ещё жить в деревне придётся, лучше не пока ссориться.

От приглашения никто не отказался. Люди в селении были, в общем-то, неплохие и чужому внезапному богатству хоть и завидовали, но совсем немного, не то, что в иных местах.

Столы пришлось накрывать во дворе. Жена горшечника расхаживала среди гостей, словно императорша. Селяне искоса поглядывали на неё, пряча усмешки в чашах с вином, да за кусками пирогов.

- Кушайте, кушайте, — приговаривала жена горшечника. — Когда ещё такое попробуете, — а сама с беспокойством следила за тем, как в прожорливых глотках исчезают горы заготовленной снеди. Наконец не выдержала, убежала в дом, растолкала мужа, успевшего напиться вина ещё до застолья.

- Еда кончается! — злобно прошипела жена.

- Ну, и что?

- Скажут, богатством похваляются, а накормить толком не могут.

- Ну, и что? — пьяно повторил горшечник.

- Всё тебе "нуичто"! Вставай. Уже ночь на дворе. Бери глину, превращай в пищу!

- Нельзя! — вмиг протрезвев, вскинулся с ковров горшечник. — Лис строго-настрого запретил!

- Много он понимает, этот твой лис. Не ему здесь жить.

- Нет, нельзя.

- А я говорю — можно. Лис и помногу расходовать запрещал, а ты сколько глины за ночь изводишь?

- Эй, хозяева, а что-нибудь ещё выпить есть? — раздался в дверях голос бывшего самого богатого в деревне человека.

- Сейчас, сейчас! — засуетилась жена горшечника и пихнула мужа ногой. — Давай быстро, иначе всем расскажу, какой из тебя на самом деле гончар.

Эх, эх! Пир, начавшийся с вечера, продолжался всю ночь. Но едва на востоке показался краешек солнца, как в то же мгновение рухнул новый дом горшечника, обратившись кучей глины, а во дворе, похватавшись за животы, завыли-закричали от боли гости. А громче всех — жена горшечника. Ещё бы, столько глины съела.

Сказка о дожде

Когда умер охотник Мон, в маленьком доме на склоне горы остались его жена Мон-У и сын Кан. Кану шел всего четырнадцатый год и потому он довольно быстро свыкся с тем, что отца больше нет. Совсем иначе Мон-У. Смерть мужа, казалось, и ее лишила жизненной силы. Подобно бледной тени прежней Мон-У бесцельно бродила она по дому и могла часами стоять у порога, словно поджидая своего любимого супруга. Из деревни, вначале часто, а потом все реже и реже, к ней приходили подруги, пытаясь хоть как-то помочь Мон-У, облегчить ее горе. Мон-У их едва замечала. Она разговаривала, отвечала на вопросы, но при этом глаза ее были пусты.

"Сходи к старухе Вэй, — сказала как-то одна из женщин Кану. — Может, она даст тебе каких-нибудь трав или снадобий для Мон-У, а то, ты все равно, что круглый сирота при живой матери."

Старуха Вэй, колдунья, жила у дальнего горного озера в хижине из камней, почти в пещере. Едва приметив Кана, Вэй замахала руками: "Иди, иди. Я не могу тебе помочь. Нет у меня таких трав и снадобий, чтобы они заставили Мон-У позабыть о муже. Впрочем, — старуха мерзко хихикнула, — Позабыть-то она позабудет, но ведь тебе не это нужно?" "Не это, — подтвердил Кан, — Может быть, ты подскажешь, у кого мне искать помощи?" И он протянул старухе Вэй шкуру черной лисицы. "О!" — воскликнула старуха, и глаза ее жадно сверкнули. Протянув руки, она выхватила шкуру, зарылась носом в густой мех. "У кого мне искать помощи?" — повторил Кан. "Спроси у Царя Обезьян, — неохотно пробормотала колдунья, — Только он властен над живыми, заблудившимися в Царстве Мертвых." "Где мне его найти? Где живет Царь Обезьян?" "Не знаю!" — ответила старуха и попыталась спрятаться в доме. Но Кан подскочил и вырвал лисью шкуру. "Не отдам, пока не скажешь!" "Мои бедные старые кости! Им так холодно и сыро в каменном доме!.." Кан спокойно выслушал причитания и сделал вид, будто хочет уйти. "Погоди! Я научу тебя, только обещай, что не скажешь Царю Обезьян, кто подсказал тебе дорогу." "Обещаю." "Дай лису… Поднимись на вершину самой высокой горы и изо всех сил подпрыгни девять раз, приговаривая, "Царь Обезьян, к тебе гость пришел". На девятом прыжке тебя подхватит облако и отнесет к замку Царя Обезьян… Я тебе даже больше скажу, потому что ты мне сразу понравился, и я вижу, как ты заботишься о своей матери. Царь Обезьян, если он согласится тебе помочь, будет предлагать тебе много разных волшебных зелий, но ты не бери. Проси у него Дождь Забвения." "Что за дождь такой?" "Все, все! Уходи!" Колдунья испуганно взглянула на небо и засеменила к хижине.

На другой день Кан попросил мать испечь мешок лепешок. Мон-У, не спрашивая, зачем сыну так много еды, и вообще ничего не говоря, растопила очаг и замесила тесто.

"Я ухожу и наверное надолго, — сказал Кан на пороге, — Сейчас за тобой придет твоя сестра, поживи пока у нее в доме." Мон-У не ответила. Она смотрела на горную тропинку, по которой Мон всегда возвращался с охоты, и глаза ее были пусты.

Много дней добирался Кан до самой высокой горы Подлунной империи. Давным-давно кончились лепешки, которые испекла ему в дорогу мать, а места кругом были такие, что даже птицы их стороной облетали. Много дней добирался Кан до самой высокой горы Подлунной империи и еще столько же карабкался на вершину — так он ослабел от голода и жажды. И когда вытянутая вверх рука не нащупала опоры, силы оставили Кана."Как же я смогу подпрыгнуть девять раз?" — только и успел он подумать.

И снится Кану, что на белоснежном облаке спускается к нему Царь Обезьян. Халат его сшит из золота, пояс украшен жемчугом, застежки на туфлях алмазные.

"Знаю твою беду, — говорит Кану Царь Обезьян, — и знаю, чем тебе помочь. Но прежде ты должен выполнить три моих задания, разгадать три моих загадки и трижды рассмешить меня. Согласен?" "Да," — пытается ответить Кан, но пересохшее горло не издает не звука. "Не слышу. Согласен?.. Э-э, да у тебя горло пересохло! На, попей." И протягивает Царь Обезьян хрустальный сосуд, водой — не водой, а словно туманом наполненный. "Это Дождь Забвения, — говорит Царь Обезьян, — От любой жажды избавит. Пей."

И снится Кану, будто берет он хрустальный сосуд и к губам подносит, а туман, что внутри, вдруг начинает клубиться, вырывается из сосуда и облаком окутывает Кана. И так легко вдруг становится Кану, так спокойно, словно сидит он на веранде своего дома и смотрит на цветущие персиковые деревья. И выходит из дома мать. Уже не в белых траурных одеждах и рукава распущены. Улыбается.

Вдруг откуда-то налетает черный ветер, обрывает бело-розовый цвет с персиковых деревьев, ломает ветви. И нет уже ни веранды, ни дома, ни матери. Есть только холодные острые камни вершины самой высокой горы Подлунной империи, есть боль в избитом израненном теле и боль в сердце.

"Ха-ха-ха!" — услышал Кан. С трудом открыл глаза, смахнул рукавом слезы. "Рассмешил ты меня, человек, — сказал неизвестно откуда — может быть, из сна — появившийся Царь Обезьян. — С первого глотка! С одного-единственного глотка! Ха-ха-ха! Мне бы так… Однако, с первым заданием ты справился. Посмотрим, как со вторым. Да! И передай старухе Вэй, что… привет передай!" С этими словами Царь Обезьян притопнул по облаку ногой в шелковой туфле с алмазной застежкой и в одно мгновение исчез.

"Постой!" — закричал Кан и попытался встать, но тут над ним раздалось хлопание могучих крыльев, и на вершину горы приземлился гигантский орел. "Садись мне шею, — недовольно кося глазом, произнес орел, — Повелитель приказал отнести тебя в долину." И добавил: "Еще он сказал, что Дождя Забвения всего на четыре глотка. Один ты уже выпил."

Кан, прижимая к груди драгоценный сосуд, неловко взобрался на орла и одной рукой вцепился в перья. Он не запомнил полета, и не понял, как долго они летели. Об одном только беспокоился Кан: не уронить бы сосуд.

Орел доставил Кана к небольшому озеру у подножия горы. "Повелитель приказал пожелать тебе удачи, — проклекотал орел, — Так вот, желаю удачи."

Оставшись один, Кан вдруг вспомнил о том, что голоден и хочет пить. От холодной озерной воды заломило зубы и перехватило дыхание, но Кан не отрывался, пока живот его не раздулся, словно бочонок. После этого Кан свернулся на траве клубком и уснул.

Пробудился Кан от боли. Что-то острое вонзилось в плечо. "Эй, оборванец, — отведя копье, обратился к Кану всадник в облачении императорского стража, — Ты видел орла?" "Да," — ответил Кан испугано. "Видел?! — обрадовался страж, — Куда он полетел? На нем сидел человек?" Кан прикусил язык. "Ты оглох? — прикрикнул страж, — Куда полетел орел?" "Не знаю." "У, бестолочь!" Страж достал рог и сильно протрубил. Через некоторое время на этот зов прискакали еще десять стражей. "Этот оборванец видел орла. Но куда тот полетел и был ли на нем седок, не заметил. А, ну-ка, встань, когда с тобой разговаривают!" — всадник сопроводил приказ уколом копья. Кан, спрятав в лохмотья хрустальный сосуд, поднялся, и тут откуда-то выпало орлиное перо. Наверное, Кан его случайно вырвал во время полета.

Разительная перемена произошла с высокомерными императорскими стражами: рисовыми снопами повалились они с коней. "Это он! Это избавитель! Жрец был прав! Прости нас, что не сразу признали тебя!"

Недоумевающего Кана с почтительными поклонами посадили на лошадь и процессия двинулась прочь от озера. Стражи молчали, а Кан боялся спрашивать. Так в молчании они приехали в огромный лагерь, в котором рядом с военными шатрами стояли простые навесы и шалаши, а люди в доспехах перемешались с женщинами, детьми и стариками.

При виде императорских стражей, с торжественными лицами сопровождавших Кана, а особенно приметив орлиное перо, которое первый страж нес в высоко поднятой руке, по толпе прокатился радостный гул. Люди падали перед Каном на колени, кричали, смеялись, плакали.

Кан совсем перестал что-либо понимать. Одной рукой он сжимал поводья, а другой — скрытый под рубахой хрустальный сосуд с Дождем Забвения.

Стражи остановились перед богато убранным шатром, помогли Кану спуститься на землю и ввели внутрь. Посреди шатра на шелковых подушках лежал немощный старик, сам Великий Император Подлунной. "Это он?" — спросил император, приподнявшись. "Да. Вот перо." Император долго всматривался в лицо Кана, потом вздохнул и, словно обессилев, откинулся на подушки. "Ты, похоже, голоден, посланник Неба? — обратился император к Кану, — Скажи, и я велю исполнить все." "Да. Голоден," — кивнул Кан, пытаясь выгадать время. Его отвели в другой шатер, не менее богатый, где его ждали слуги с новой одеждой и едой. Но на все расспросы Кана они только испуганно наклоняли головы. Кан приказал поставить ширму, за которой умылся и переоделся. Сосуд с Дождем Забвения он спрятал на груди и привязал к телу платком.

Когда Кан, неузнаваемо преобразившийся, вышел из-за ширмы, у стола с напитками и яствами его поджидал человек в одеянии жреца. "Я здесь, чтобы все тебе объяснить, о, посланный Небом." "Почему все называют меня посланником и избавителем?" — спросил Кан, не прикасаясь к еде. "Кушай, я все объясню. Наш верховный жрец, умирая, и об этом предупредил, что ты будешь в неведении о своей миссии." Других приглашений Кану не потребовалось, он так и набросился на пищу.

"Не знаю, откуда ты и почему тебе неизвестно о страшной участи, постигшей Подлунную. Орды молодых драконов напали на империю: жгут дома и посевы, убивают людей и все живое, разрушают города. Раз в тысячу лет случается это и какое горе, что время нашей жизни совпало со временем обретения молодыми драконами речи. Ты ведь не можешь не знать, что драконы от рождения безумны и только утолив жажду крови, обретают речь?" Кан кивнул. Есть он перестал. "Самое разумное, — продолжал жрец, — это покинуть города и деревни, укрыться в пещерах и переждать, а потом вернуться в разоренную страну. Но наш император слушал только военначальников, а потому решил попытаться дать бой драконам. В этом лагере сейчас все население столицы Подлунной. Все, кто выжил. Но кто знает, сколько нам осталось. Дальние дозоры сегодня утром заметили на краю неба силуеты драконов, а значит, скоро нам предстоит последняя битва. И вот вчера наш верховный жрец решил узнать Последнее Пророчество, а его можно получить лишь ценой своей жизни, иные жертвы Боги-Близнецы не приемлют. И было ему видение, как с небесных высот верхом на орле спускается к нам избавитель, не ведающий о том, что он избавитель. Он даже описал его лицо и одежду. Твои лицо и одежду…" "Тогда почему стражи не сразу признали меня?" — спросил Кан. "Мы передали императору не все слова Последнего Пророчества, — просто ответил жрец, — И тебе я говорю не все, что знаю. Теперь отдыхай, я скажу императору, что до утра тебя нельзя тревожить."

Жрец ушел, а Кан погрузился в тягостные раздумья. Он уже понял, как спасти Подлунную от драконов жаждущих крови, разве не сказал ему Царь Обезьян, что Дождь Забвения утоляет любую жажду? Но, три глотка! Всего три глотка осталось в сосуде. А сколько их потребуется для драконьих орд?

Кан отыскал среди роскошных вещей обычный темный плащ, накинул на плечи. Острым кинжалом разрезал заднюю стенку шатра и, незамеченный охранниками, выскользнул наружу. Мало кто спал в лагере в эту ночь. Погруженный во тьму лагерь, ибо, опасаясь привлечь внимание драконов, люди не жгли костров, шумел, словно горная река на перекатах. Сдавленные рыдания по погибшим, жалобное нытье о потерянном имуществе, трусливые бормотания о близкой и неминуемой смерти смешивались с тихими разговорами о том, что наконец-то явился избавитель, и недолго осталось драконам. "У него невидимые доспехи и невидимый ледяной меч длиной в полнеба, — услышал Кан, — Как взмахнет им, так половина драконов в сосульки превратится, а остальные от страха сожгут сами себя!"

Весь лагерь обошел Кан, и сильнее драконьего пламени жгли его сомнения. Всего три глотка! "Надо посмотреть, — решил Кан, — надо все своими глазами увидеть"

Отыскав коновязь, Кан оседлал скакуна, показавшегося ему крепче остальных, и ударил пятками по крутым бокам. В последний момент различил он краем глаза человеческую фигуру в облачении жреца, но прянувший с места конь не оставил времени вглядеться пристальнее.

Долго, почти до рассвета мчался Кан по степи. И вдруг не стало слышно звона подков, потому что конь скакал по пеплу. А впереди показалось зарево, но не солнце это было, а отблески великого пожара, объявшего Подлунную.

В одном месте зарево было сильнее, и именно туда повернул Кан. Вскоре он оказался перед грядой невысоких холмов, за которыми ярче солнца полыхало пламя и слышался сильный гул, будто сталкивались обшитые кожей огромные камни. Конь вдруг встал, крупная дрожь сотрясала его тело. Кан спешился и осторожно поднялся на холм. Страшное зрелище открылось ему.

Просторная долина, окруженная холмами, была заполнена драконами так, что земли не было видно. Чудовища спали. Но, то один, то другой дракон вдруг принимался ворочаться, тогда его соседи пробуждались, и тут же начиналась короткая яростная схватка. "Они все еще безумны… Мама, мама, прости меня!" — подумал Кан.

Непослушными руками расстегнул он одежду, достал хрустальный сосуд и выдернул пробку. Заклубился туман в сосуде, вырвался наружу облаком и, помедлив, словно в раздумье, стал опускаться в долину, разрастаясь с каждым мгновением. Вот уже вся долина окуталась туманом, и стихли звуки сталкивающихся валунов, обшитых кожей, и погасло огненное зарево.

Кан заткнул пробку и попытался в предрассветном сумраке определить, осталось что-нибудь в сосуде или нет. Тут в совершенно безоблачном небе прогрохотал гром, и почудилось Кану, что это вовсе не гром, а хохот.

Показалось солнце, и под его лучами истаял Дождь Забвения.

Глазам Кана предстало неисчислимое драконье воинство, застывшее в полном молчании. Внезапно все драконы склонили головы, будто благодарили Кана. В следующий миг чудовища поднялись в воздух, и крылья их закрыли небо от горизонта до горизонта. Еще миг, и только блуждающие по степи пепельные смерчи напоминали о том, что было.

Однако, один дракон не улетел. Сужающимися кругами скользил он небу, пока не приземлился рядом с Каном. "Садись мне на шею, — сказал дракон, произнося слова по слогам, как только научившийся читать человек, — Я отнесу тебя домой."

О, этот полет Кан запомнил! Сердце его ликовало и пело. Он только попросил дракона пролететь над императорским лагерем, чтобы люди узнали, что беда миновала. А там уже и так все знали! Радостными криками встретили люди Кана, летящего на драконе. Сам император приказал вынести себя из шатра, чтобы приветствовать избавителя.

Дракон почему-то отказался лететь в деревню Кана, а ссадил его у дальнего горного озера рядом с хижиной старухи Вэй. "Ты всегда будешь у нас желанным гостем," — сказал дракон на прощание и, взмахнув крыльями, отправился на запад, туда, где в великом море живут на островах драконы.

Удивительно, но старуха Вэй словно ничего не слышала — и носа не показала из хижины. Будто к ней на озеро каждый день прибывают люди верхом на драконах. С трудом открыв перекошенную дверь, Кан заглянул в жилище колдуньи. Старуха Вэй лежала, укрывшись шкурами, и глаза ее сверкали безумием. "Ты принес? — прошептала она, — Царь Обезьян дал тебе? Я знаю, что дал! Один глоток! Всего один глоток! У тебя ведь много, я знаю." "Это для Мон-У!" — Кан невольно прижал к телу хрустальный сосуд. "Иначе смерть от меня отвернется, — пробормотала колдунья и слезы потекли по ее щекам, накапливаясь в морщинах. — Всего один глоток Забвения… прошу тебя…"

Старуха вдруг принялась рассказывать о своей жизни и ужас и отвращение наполнили сердце Кана. Стало понятно, почему смерть не торопилась забрать колдунью Вэй, которую все в деревне считали полубезумной, но безобидной знахаркой. "Теперь ты знаешь. Неужели ты не пожалеешь меня? Всего один глоток, даже полглотка…" — старуха больше не плакала, видно и этого утешения она не была достойна.

Кан представил, что он ушел, оставив старуху Вэй, бросил ее помирать вечно, чтобы так и не умереть совсем. Представил веранду своего дома и цветущие персиковые деревья, и Мон-У не в белых траурных одеждах и с распущенными рукавами… Представил и развязал платок.

В третий раз заклубился в сосуде туман и вырвался наружу, во второй раз в безоблачном небе прогрохотал гром, похожий на хохот, и в первый раз за многие-многие годы старуха Вэй улыбнулась счастливой улыбкой.

Хоронить колдунью Кан не стал. Завалил вход в хижину камнями и по узкой тропинке пошел, почти побежал к дому сестры своей матери.

А там никого не было. Разгар дня, все в поле. Кан уже собрался бежать на поле, как заметил сидевшую на полу в самом темном углу девушку необыкновенной красоты. Она тихо раскачивалась взад вперед и глаза ее были пусты.

"Кто ты?" — спросил Кан, но не услышал ответа.

"Кан, сынок, ты вернулся! — раздалось от дверей, — Вот Мон-У обрадуется! Она с моим мужем в поле, а я тут соседке помогала. Их сейчас приведут, я уже послала к ним соседского мальчишку. Дай хоть обниму тебя. Ой, а наряд на тебе какой богатый, прямо императорский! Ну, рассказывай! Или нет, наших подождем. Ой, нет! Я от любопытства лопну!" Тетя тараторила и тормошила Кана, и то обнимала и смеялась, то вдруг принималась вытирать глаза рукавом. "Тетя, погоди, успокойся! — сказал Кан, — Как мама?" "Хорошо. Лучше. Недавно о тебе спрашивала. А где, говорит, Кан, ужин ведь стынет, и Мон куда-то запропал… ой!" Кан вздохнул. "Ничего, тетя, я лекарство принес." "Правда?! Вот хорошо! Да чего они так долго? Пойти навстречу, что ли?" "Я, тетя, пожалуй, пойду, а ты оставайся. А что это за девушка в доме?" "Ох, горе! Она из города. Ее отец наш, деревенский, сапожник Ли, помнишь? Хотя, откуда, тебя еще не было, когда он в город подался. А это дочка его. От городской женщины, — тетя поджала губы, — На город-то драконы напали, а нас Боги-Близнецы уберегли. Всю ее семью сожрали, и отца, и мать, и братишку. Ее одну не тронули, а может не заметили. Такое вот горе. Но это не она рассказала, она и не говорит вовсе. Добрые люди, что ее привели, рассказали. И правильно, что привели, зачем ей теперь в городе оставаться, да и города того почти нет — все драконы пожгли. Слава Богам-Близнецам, что нашу деревню уберегли и драконов прогнали. А девчушку я приютила, будет нам с мужем вместо дочери, своих-то нет… Да и с сестрой моей, твоей матерью, они сдружились. Сядут рядом и молчат…" Тетя совсем расплакалась. Кан неуклюже обнял ее, утешая. Да так и простоял до прихода матери.

Страшно было Кану взглянуть в глаза Мон-У, но пересилил себя, поднял голову. Совсем седой стала Мон-У. И сына она не узнала, мимо прошла. Вынул Кан хрустальный сосуд с последним глотком Дождя Забвения, совсем на донышке колыхался туман, утоляющий любую жажду, утишаюший любую боль, протянул сосуд матери. "Мама, это лекарство. Выпей его." Мон-У обернулась и словно искорка промелькнула в ее навсегда погасших глазах. Взяла она сосуд и скрылась в доме. Кан бросился следом. А Мон-У приблизилась к девушке, и поднесла горлышко сосуда к ее губам. Заклубился негустой туман, вырвался наружу, и словно очнулась девушка: сначала одна слезинка показалась в уголке ее глаза, за ней другая. А Мон-У присела рядом и по волосам гладит, что-то шепчет. "Пойдем, пойдем, — потянула тетя Кана прочь из дома, — Пусть вдвоем побудут. Ты мужчина, для тебя слезы — вода, и я тут тоже лишняя."

А когда Кан женился на дочери сапожника Ли, и родился у них первенец, и к тихой радости Мон-У его назвали Моном, Царь Обезьян так хохотал и дрыгал от смеха ногами, что одна шелковая туфля с алмазной застежкой слетела и, разбив окно, упала с облаков на землю. Где ее кто-то и подобрал. Повезло человеку, что и говорить.

Мост через Белую реку

Когда нынешний наместник императора в провинции Ши собирался в столицу держать первый в жизни экзамен на должность младшего каллиграфа, отец сказал ему:

- Я много думал, сын, какой совет дать тебе перед дальней дорогой, какой совет будет тебе наиболее полезен. И после долгих размышлений выбрал…

"О, сейчас мой ученый отец станет пересказывать изречения бессмертных!" — с тоской поглядывая на ворота, подумал сын.

-…примерно в половине дня пути от столицы, у моста через Белую реку стоял духан Лао. Надеюсь, старик Лао жив и в его духане по-прежнему готовят самую вкусную рыбу в Подлунной. Обязательно остановись там пообедать — таков мой тебе совет.

Отец с сыном расхохотались и обнялись на прощание.

- Только ночевать у Лао не надо, — нежиданно прибавил отец шопотом.

- Почему?

- Не спрашивай. Просто не ночуй у Лао и все.

Если сказка подобна дороге со всеми ее извивами, спусками и подъемами, то сейчас, мой читатель, мы на развилке.

Поедем налево — и сын в точности выполнит наставления отца: к духану Лао прибудет около полудня, вкусно отобедает рыбой и, не задерживаясь, отправится в столицу. Там он успешно сдаст экзамен, а потом трудолюбием и усердием проложит себе дорогу к посту наместника императора в провинции Ши. В положенный срок он возьмет себе в жены девушку из благородной семьи. В положенный срок у них родится сын, который, повзрослев, решит ехать в столицу держать экзамен на должность, и наместник, вспомнив отца, посоветует ему отведать рыбу в духане Лао у моста через Белую реку и ни в коем случае не останавливаться там на ночь…

А если мы с тобой, читатель, выберем другой путь, то будущий наместник императора в провинции Ши увидит огоньки в окнах духана Лао ненастным вечером и что случится дальше — никто не знает… Так куда поворачиваем?.. О, ты улыбаешься! Да, да, я немного слукавил: если сказка и подобна дороге, то это одна-единственная дорога и все развилки на ней обманные.

Тогда прислушайся, читатель. И сквозь завывания ветра и шум дождя до тебя донесется шорох бамбуковых зарослей на берегу Белой реки, и звук шагов одинокого усталого путника, приближающегося к духану старика Лао. Сам ли это будущий наместник императора в провиции Ши, или его сын, или сын его сына, или, может быть, его отец — я не знаю, да и не так это важно, согласен? Призывно светятся окошки духана, ветер доносит аромат жареной рыбы, путник невольно сглатывает слюну и ускоряет шаг. Давай и мы поспешим следом.

Старик Лао приветливо встречает запоздалого путника, усаживает поближе к огню, вручает пиалу горячего чая.

- Сейчас принесу рыбу, — говорит духанщик, — Я как раз собирался ужинать.

Путник окидывает взглядом комнату. Похоже, он тут единственный посетитель и значит Лао собирается отдать ему свой ужин.

- О, не беспокойтесь, — говорит путник, — Кушайте. Я подожду.

- Никакого беспокойства, — успокаивает его Лао, — Гость в дом — радость в дом. Я всегда готовлю на ужин ДВЕ порции: вдруг кто-нибудь придет. У меня и комната для ночлега имеется… Ведь вы останетесь на ночлег?..

- Да, конечно, — отвечает путник, — Куда в такой дождь?

И Лао улыбается и кланяется гостю.

За едой духанщик распрашивал и сам рассказывал.

Изумительно приготовленная рыба просто таяла во рту, путник не уставал восхищаться, а Лао все подкладывал новые куски, да подливал чай. А потом повел гостя по дому: показал ему кухню и кладовые, и балкон над рекой, откуда он ловит рыбу.

- А зачем далеко ходить? — улыбался духанщик, — Река, она везде одинаковая… Так как, вы сказали, зовут вашего дядю?

"Зачем ему это знать? — с легким удивлением подумал путник, но усталость и сытость заглушили сомнения. — Наверное, ему просто поговорить не с кем. Днем только успевай поворачиваться, ведь даже из столицы приезжают отведать его замечательной стряпни, а вечером тут никого не бывает… Интересно, почему отец не советовал оставаться у Лао на ночлег?.." Тут гость зевнул, и духанщик всплеснул руками.

- Что ж это я?! Совсем заболтался. Пойдемте, покажу вашу комнату.

Наутро путник проснулся весь разбитый, кровать только первый взгляд показалась мягкой и удобной. Громко хлопнула входная дверь.

"Куда это Лао пошел?" — подумал путник и, приподнявшись, выглянул в низкое окно. От духана быстрым шагом удалялся человек, но это был не Лао, а кто-то показавшийся путнику смутно знакомым: и одежда на нем была знакомая, и узелок на плече, и прихрамывал он совершенно знакомым образом. "Если бы я не лежал сейчас на кровати, то подумал бы, что вижу себя!" — усмехнулся путник, потирая глаза. Вдруг он замер, как пораженный громом, и с ужасом уставился на свои руки. На свои руки старика с серой дряблой кожей, с опухшими в суставах пальцами, с заскорузлыми желтыми ногтями.

Духанщик Лао оказался колдуном и вором! Пока доверчивый путник спал, он украл не только его одежду, но и тело. "Так вот зачем он выспрашивал! Он теперь будет выдавать себя за меня," — догадался путник и бросился в погоню. О, легко сказать — бросился! Доставшееся юноше тело, тело старика, было способно едва ковылять, но и это не все. Духан словно сговорился со своим хозяином: дверь комнаты не хотела открываться; из стен повылазили сучки, мертвой хваткой цепляющиеся за одежду; циновки, устилающие пол, вдруг начинали скользить под ногами, а половицы разъезжались в стороны или проламывались. Когда же путник все-таки выбрался во двор, похитителя и след простыл, растаял в тумане, окутывающем Белую реку и мост, и берега. Путник пробовал идти наугад, но куда бы он ни шел, рано или поздно, опять утыкался в распахнутые двери духана, а туман все не рассеивался и время словно застыло…

Среди столичной знати, среди торговцев и чиновников умение Лао готовить блюда из рыбы ценилось очень высоко. Многие даже специально посылали слуг, чтобы те привезли к столу запеченую или отварную, тушеную или маринованую, копченую или соленую рыбу от Лао. Но жареную рыбу можно было попробовать лишь в самом духане. Ну, и что? Ездили. Сидели в своих богатых одеждах рядом с простыми дехканами и пастухами, караванщиками и ремесленниками — не чинились. Ведь сам император не считал для себя зазорным при случае пообедать у Лао.

Вот только ночевать в духане никто никогда не оставался, и никто никогда и краем глаза не видел кухню, на которой старик Лао творил свои кулинарные чудеса. "Говорят, он в родстве с колдуньями Вэй, — шептались за спиной, — Оттого и не умирает, оттого и готовит так вкусно. Но колдовство его доброе. Да, доброе… Днем, уж точно."

И никто из сплетников никогда не видел, как каждый вечер старик Лао выходит на балкончик над Белой рекой, чтобы поймать рыбу для ужина НА ДВОИХ. Как он бросает трепещущую рыбу на стол, и острые ножи сами взлетают и разделывают ее, а громадная сковорода сама подхватывает готовые куски и уносит к очагу, а над скворчащей в масле рыбой порхают в танце пряности и приправы. И как сам старик Лао сидит, сгорбившись, на низкой скамье и не отводит глаз от входной двери…

Да, и вот еще. Однажды наместник императора в провинции Ши вместе с супругой и маленьким тогда сыном прибыл с визитом к наместнику провинции Гуаль. И во время застолья жена наместника провинции Ши заметила:

- Вижу, у вас тоже рыбу не едят…

И оба наместника на мгновение замерли, как пораженные громом, и зачем-то посмотрели на свои руки.

Сказка про веник

Ехали дунгане, обронили веник. Полежал веник, полежал, может, подберет кто — не дождался. Вздохнул веник, поднялся с земли и заковылял по дороге на своих ножках-прутиках.

А что ж вы думаете, не бывает такого? Э-э! На свете еще и не такое бывает, просто людям про то знать не положено, да и незачем.

Веник-то не простой был, а веник-джан. Джаны, они разные. Обычно, конечно, злые и пакостливые — грязь она всегда прилипчивее… Э-э! Вы, наверное, и про джанов никогда не слышали? Так я вам и рассказываю.

Все люди, даже если они о том и не подозревают, обладают силой оживлять неживое. Старый чайник, дедушкин сундук, прабабушкин браслет — это уже не просто вещи. За долгие годы, проведенные рядом с людьми, они переняли от них часть жизненной силы и сами стали немного живыми. Да что там чайник! Дом, колодец, приметный камень у дороги и сама дорога — все они могут накапливать в себе жизненную силу, пока однажды… Теперь понятно, кто такие джаны? У каких-то вещей это получается лучше, у каких-то хуже; какие-то вещи и предметы накапливают только добрую силу, какие-то — всякую. Тут заранее ничего не скажешь, надо ждать, пока вещь или предмет не станут джаном.

Во-от, а веник-то был джаном. Его сделали из ивовых прутьев, сломаных в первое летнее полнолуние, а таким веникам сноса нет. К тому же, одна глупая девушка на него заклятие наложила и отваром из целебных трав облила. Бабка у той девушки была знахаркой и немного колдуньей, а девушка — не только глупая, но и ленивая, и хотела, чтобы веник сам дом подметал. Ничего у нее, конечно, не получилось, вернее, получилось, да не то.

Недалеко ушел веник от того места, где его обронили — по человеческим меркам шагов на девять, не больше. А остановился он потому, что уж очень ему дорога не понравилась — грязная. Сразу видно — в запустении хозяйство. И принялся веник дорогу подметать. Влево-вправо, влево-вправо — пыль стеной до самого неба. Работает веник — назад не смотрит. Влево-вправо, влево-вправо. До самого заката трудился, а потом оглянулся — а дороги-то и нет. Смел подчистую. Ровная степь позади. Поудивлялся веник, похрустел веточками, да и прилег отдохнуть.

Шел караван по степи. Верблюды, нагруженные так, что издалека казались мешками с ножками, еле двигались. Погонщики на них уже и не кричали — бестолку. Караван-баши трусил впереди на ишаке и тоже помалкивал. Так потихоньку добрался караван до того места, где дунгане веник обронили, смотрят: а дороги дальше нет. Пусто. Что за беда? Караван-баши чуть не носом землю рыл, под каждый саксаул, под каждую былинку заглядывал — нет дороги, и куда тепрь ехать неизвестно. Погонщики вокруг начальника сгрудились, глупые советы подают — тот еле успевал отмахиваться, словно ишак от мух.

Пробовали идти наугад, по солнцу, но испугались: солнце ведь тоже на месте не стоит. Вернулись к дороге, к тому, что от нее осталось. Купцы, хозяева товара, на караван-баши волками-каскырами смотрят: за что деньги платили?

- Э-э, однако, возвращаться надо, — сказал наконец караван-баши.

- Тут, наверное, какое-то колдовство совершили. Ничего, я другую дорогу знаю, хорошую.

Но пока они возвращались, да другую дорогу выбирали, веник и до нее добрался — такой трудолюбивый. Вскоре в степи вообще ни одной дороги не осталось, все веник смел. Да что дороги! Тушканчик проскачет или змея проползет, наследит — веник тут как тут. Караваны теперь вокруг степи ходили, по горам. "Ничего, что долго, зато по дороге," — говорили купцы.

Закончилась эта история очень просто. Возвращались дунгане оттуда, куда ездили, и увидели веник.

- Ой, это же мой веник! — закричала та самая глупая девочка, и подняла его.

Вы, конечно, воскликнете: а как же это дунгане без дороги ехали? А я вас сам спрошу: зачем дорога, если знаешь, откуда ты и куда хочешь попасть?

История о том, как Рыжий Дервиш приручил взрослого тигра

Однажды Рыжий Дервиш пришёл в город, правитель которого считался одним из лучших охотников в Подлунной. Как раз в тот день, когда был пойман тигр, целый месяц наводивший ужас на всю округу. Тигра заточили в железную клетку и выставили на площади. Он всё ещё не смирился и, грозно рыча, яростно кидался на толстые прутья. Сбежавшиеся отовсюду люди смеялись над зверем и дразнили его.

— Ничтожные! — воскликнул Рыжий Дервиш, увидев эту картину, — Не вы ли ещё недавно прятались вечерами в своих домах и боялись даже нос высунуть за городские ворота с наступлением темноты? А сейчас вы смеётесь и бросаете камни. Тигр не виновен в том, что Боги-Близнецы сотворили его таким. А вы? Чем вы сейчас отличаетесь от трусливых шакалов, пожирателей падали?..

Правитель города услышал гневную речь Рыжего Дервиша и призвал его к себе.

— Про тебя рассказывают, что хитрее ума не найти. Подскажи, что мне делать с пленником. Убивать я его не хочу. Отпустить не могу. А держать в клетке на потеху толпы — мне противно.

— О, мудрейший, — ответил Дервиш, — Тебе надо приручить тигра.

— Приручить взрослого тигра? — правитель расхохотался, — Наверное, лгали мне о твоём уме. Где это видано: приручить взрослого тигра?

— Самое простое дело, — Рыжий Дервиш пожал плечами.

— Простое, говоришь? А сам смог бы?

— Конечно, только…

— А-а! Вот ты и признался! — воскликнул правитель.

— Я хотел сказать, о, быстрейший, что для такого дела требуется не меньше четырёх лун, да ещё не меньше ста баранов. А у меня нет ни того, ни другого.

— А если я дам тебе отару в сто голов с тем условием, что если через четыре луны ты приручишь этого тигра, то сможешь взять в моей сокровищнице столько серебра, сколько поднимет твой ишак?.. Но если ты не справишься, будешь целый год развлекать меня рассказыванием историй и игрой на флейте. Согласен?

Рыжий Дервиш призадумался, а потом улыбнулся и поклонился правителю города:

— Я согласен.

Клетку с беснующимся внутри тигром отвезли за пределы города к юрте Рыжего Дервиша. Туда же пригнали баранов.

— Смотри, не пытайся меня обмануть и сбежать. Всё равно я тебя отыщу и прикажу разрезать тебе пятки и насыпать туда толчёный конский волос!

— Не волнуйся, о, наигрознейший, через четыре луны этот тигр будет смирнее ягнёнка.

В назначенный срок правитель приказал оседлать коня и в сопровождении десятка стражников выехал из города. Рыжий Дервиш дремал под навесом, вяло обмахиваясь веером. Лицо его лоснилось, халат еле запахивался на округлившемся брюшке.

Заметив гостей, Рыжий Дервиш скатился с лежанки в пыль, восклицая:

— Ой, горе мне! Ой, горе!

— Никак ты обманул меня, мерзавец! — рассвирепел правитель, думая, что Рыжий Дервиш не справился с тигром и теперь причитает из страха перед наказанием.

— Как бы я посмел?! Тигра я приручил, да вот ишак мой подох два дня назад…

— Какой ишак?

— Тот самый, которого ты обещал нагрузить серебром, — не моргнув глазом, ответил Рыжий Дервиш и поднялся с земли.

— Не заговаривай мне зубы! Показывай тигра. Если не врёшь, получишь столько золота, сколько сможешь унести.

— Я много смогу… — пробормотал Рыжий Дервиш. — Пойдём, о, щедрейший.

Рыжий Дервиш подвёл правителя к железной клетке. При их приближении из груды тряпья в углу выбралась тощая паршивая собачонка и, виляя всем телом, бросилась навстречу.

— Где мой тигр! — взревел правитель.

— Вот он, — спокойно ответил Рыжий Дервиш, указывая на собаку. — Я приручил его, как и обещал.

— Ты насмехаешься надо мной! — правитель выхватил меч.

— Постой, о, наигрознейший! — возопил Рыжий Дервиш и бухнулся в ноги правителю. — Позволь мне всё объяснить!

— Говори, — потребовал правитель, не опуская меча.

— Задача была непростая. С тигрёнком я как-нибудь и сам справился, но тут решил попросить помощи у Богов-Близнецов. Воскурил благовония, произнёс молитву и в ту же минуту передо мной появился Хирам… Как мне повезло, подумал я.

— Тебе повезло, что первым тебя услышал Хирам, а не Хурам, — кивнул правитель. — Продолжай.

— Я всё объяснил Хираму и он потребовал принести в жертву сто двадцать баранов…

— Я давал тебе только сто…

— Пришлось зарезать и своих, — смиренно склонил голову Рыжий Дервиш. — С Богами не торгуются… Я надеюсь, мне возместят…

— Пока я думаю, сколько пригоршней толчёного конского волоса засыпать в твои пятки: две или хватит одной… Дальше.

— Я почти закончил, о, наисправедливейший. Хирам, если это был он, принял жертвы и сказал, чтобы я ни о чём не беспокоился и ложился спать. Наутро вместо дикого взрослого тигра в клетке оказалась вот эта собачонка.

Ой-бай, как я испугался! Ну как я смогу объяснить куда девался тигр. Но тут передо мной опять появился Хирам. А ведь я не звал его, я просто лежал в пыли, вот как сейчас, и рвал на себе одежды. "Встань, человек, — сказал Хирам, если это был он. И голос его звучал подобно грому. — Я долго размышлял над твоей просьбой и понял, что приручить взрослого тигра невозможно, не отняв его суть. Я отнял. Осталась собака." После этих слов Хирам исчез…

— Ты всё-таки обманул меня! — расхохотался правитель. — Но я не стану наказывать тебя. Мне понравилась твоя притча.

— А те двадцать баранов, что мне пришлось…

— Ты сожрал сотню моих лучших баранов и тебе мало? Можешь забрать себе ручного тигра, — правитель вошёл в клетку и напподал собачонке по заду. — Клетку я заберу, она тебе ни к чему.

— Как будет угодно мудрейшему, — ответил Рыжий Дервиш, пряча улыбку.

Песчаный демон

Все караванные пути через Большую Пустыню начинаются и заканчиваются в Джаре. Поэтому Джар очень богатый город, даже крепостная стена у него из мрамора. Как она сверкает золотом на рассвете, а на закате — кроваво-красным рубином! Много лет назад караваны через Большую Пустыню уходили вовсе не из Джара. Был другой город, имени которого сейчас даже старики не вспомнят. В Джар торговцы тоже наведывались, но не очень охотно: тот, другой город, был расположен удобнее, а жители его знали Большую Пустыню ничуть не хуже джарцев.

Однажды император Подлунной решил объехать все свои царства, два из которых находились на севере, за Большой Пустыней. Так император со своей свитой оказался в том, другом городе, имени которого сейчас даже старики не вспомнят. И надо же было такому случиться, что едва караван императора отправился в путь, как на горизонте заклубились тяжёлые тучи.

— Плохой знак, о, повелитель! — сказал императору старший погонщик. — Приближается песчаная буря. Лучше вернуться и переждать за городскими стенами.

Император страшно разгневался, ведь он полагал себя равным Богам-Близнецам и потому решил, что этой бурей пустыня высказала ему неуважение. Он призвал верховного жреца и приказал ему немедленно усмирить бурю. Жрец послушно вознёс молитвы и, говорят, первым его, к несчастью, услышал Хурам.

— Чего хочет наш названный брат? — спросил Хурам, если это был он.

— Император требует, чтобы вы остановили песчаную бурю, — дрожащим голосом ответил жрец, потому что не знал, кого ему больше бояться: императора или Бога-Близнеца.

— Это не к нам, — усмехнулся Хурам. — Пустыней правит песчаный демон, а мы, Боги, не вмешиваемся в дела демонов.

— Ты хочешь сказать, — воскликнул император, — что демоны не в вашей власти?

— Нет, — опять усмехнулся Хурам, и жрец похолодел, несмотря на жару, ибо вспомнил о проклятии Третьей Усмешки Бога. — Я только сказал, что мы не вмешиваемся в дела демонов. В отличии от людей, демоны никогда не просят о помощи.

В этот момент налетел ветер. Песком императору запорошило глаза, забило рот, нос и уши.

— Останови песчаного демона! — прохрипел император, отплёвываясь, и Хурам усмехнулся в третий раз.

— Как скажешь, мой названный брат, — сказал Бог-Близнец, после чего сотворил молнию и метнул её в самое сердце пустыни.

Страшный грохот потряс Подлунную. Буря на мгновение утихла, но тут же возобновилась опять с шестидесятикратной силой. Император едва удержался в седле под тяжестью обрушившегося на него песка.

— Ты что наделал?! — закричал он Богу-Близнецу.

— То, что ты и просил, — спокойно ответил Хурам: волны песка, гонимого ураганом, стороной обходили Бога-Близнеца. — Я остановил песчаного демона. Вот только кто теперь остановит Пустыню? — с этими словами Хурам исчез…

Само собой разумеется, песчаная буря не обошла стороной и Джар. Люди попрятались в домах, но песок проникал в мельчайшие щели, и пищу невозможно было жевать, а воду нельзя было пить. На третий день правитель Джара призвал своих советников и сказал им:

— Делать нечего, надо просить помощи у старухи Вэй.

Задрожали от страха советники при упоминании этого имени. Потому что, в отличии от простых джарцев, да и большинства жителей Подлунной, знали, что колдуньи из рода Вэй не просто знахарки, и есть среди них такие, что лучше девяносто раз призвать Хурама, чем один-единственный обратиться за помощью к Вэй.

Никто не знает, когда и откуда пришли старухи Вэй в Подлунную, но даже верховный жрец Богов-Близнецов раскланивается с ними, если случайно встретит.

Но то, что пугает взрослых, для детей всего лишь игра. Поэтому, когда маленький Ван, выглянув на улицу, чтобы проверить не окончилась ли буря, заметил правителя Джара с советниками, не удержался и пробрался вслед за ними в дом старухи Вэй.

Он и раньше проделывал это, на зависть приятелям, и знал тайный ход в жилище колдуньи через щель в крыше. Часто, когда старуха Вэй покидала дом, Ван залезал к ней незванным гостем и подолгу бродил, разглядывая амулеты, свитки с заклятиями, связки высушенных трав, горшки с неизвестными зельями.

Гости недолго пробыли у колдуньи. Старуха Вэй не дала им и ртов раскрыть.

— Уходите! — крикнула старуха, — Это ваши дела и ваша глупость. Давно пора научиться различать двойняшек. И дверь поплотнее закройте.

Правитель Джара не посмел перечить колдунье. Ушел. Маленький Ван только головой покачал: "Вот это бабушка! Как она с самым главным человеком в городе!.. А с Богами-Близнецами!.."

— А ты там чего затаился? — произнесла вдруг старуха Вэй, и Ван не сразу понял, что колдунья обращается к нему. — Ну-ка, слезай. Хоть посмотрю, что за мышь по моему дому шастает. Не бойся.

— Я и не боюсь, — оскорбился Ван, и по выщербленным камням спустился на пол.

— Ловко, — одобрительно прищелкнула языком старуха, — Пожалуй, ты, скорее, не мышь, а ящерица. Видел этих идиотов? Сначала напакостят, а Вэй выручай. Ну, да, делать нечего, надо останавливать бурю.

— А вы можете?

— Была бы помоложе — запросто, — усмехнулась колдунья, — А сейчас без твоей помощи никак. Готов?

— Да, — ответил Ван, — Надоел этот песок… а почему он к вам в дом не сыплется?

— Вот еще не хватало! — фыркнула колдунья, — Слушай задание.

Тебе надо будет пойти в пустыню — не боишься? — и отыскать песчаного демона.

— Демона?! — вздрогнул Ван.

— Демона, демона, чего трясешься? Этот негодник Хурам, сковал его молнией, а без песчаного демона пустыня словно пес без хозяина.

— А как я его узнаю… демона?

— Очень просто. Он сейчас словно фигурка из стекла. Как заметишь, что буря какое-то место стороной обходит — туда и иди. Там песчаный демон лежит. Найдешь, положишь фигурку вот в эту ступку и вот этим пестиком в песок истолчешь. Демон и оживет.

— И остановит бурю?

— Остановит. Ну, иди. Да, возьми мой платок, голову укрыть.

Ван с сомнением оглядел платок колдуньи. Редкий какой, насквозь просвечивает, но послушно обмотал им голову, взял подмышку ступку с пестиком и за порог вышел.

Буря словно только этого и ждала, накинулась, засыпала песком. Ван сначала зажмурился и рот плотно сжал, но, удивительное дело, ни одна пылинка не проникла сквозь ветхий платок колдуньи.

Пошел Ван в пустыню. Наклонился навстречу ветру чуть не до земли, еле ноги переставляет. Трудно Вану, но упрямый он, как ишак, как сто ишаков, как тысяча ишаков, куда с таким буре справиться!

А буря все сильнее, а ветер такой, что песчинки под кожу загоняет, но терпит Ван, идет по барханам. Вдруг видит, впереди песок стеной до самых туч, песчаные смерчи перед той стеной, словно стражи. И все разом на Вана набросились! Закрутили, завертели, опрокинули, платок колдуньи с лица сорвали, забили рот, нос и глаза песком. Но Ван не растерялся. Выхватил пестик, и, будто мечом, по смерчам ударил. Рассыпались смерчи. А Ван платок поправил, глаза протер, и к стене подполз. Ударил по ней разом и ступкой, и пестиком, и рухнула стена. А за ней никакой бури! Солнце сияет в голубом небе, освещает высокий бархан, играет бликами на стеклянной фигурке, похожей на человеческую, что лежит на вершине бархана.

Дальше все просто. Хоть и жалко было Вану такую красивую фигурку в песок толочь. А когда демон ожил, буря тут же и стихла, словно собака, хвост поджала от хозяйского окрика.

С тех самых пор песчаный демон покровитель всех джарцев…

Серебряная стрела

Бестолковее Вана не было юноши в деревне. За что не возьмется — все из рук валится. Пойдет рыбу ловить — удочку утопит; начнет в поле сорняки полоть — после хоть заново не сей; а решит помочь соседу заменить колесо арбы, так сначала колесо сломает, а потом и арбу.

Все в деревне потешались над Ваном, прохода не давали. "Эй, Ван! — кричали ему девушки, — Помоги веревку распутать, а то никак узлы не завязываются."

Но если постоянные насмешки и задевали Вана, то вида он не показывал. Никогда на них не отвечал. "Слава Богам-Близнецам, что хоть характер у него легкий, необидчивый," — вздыхала мать. "Ну, и чему ты радуешься, женщина? — сердито спрашивал отец. — Эх! Был бы наш болван девкой, отдали бы замуж куда подальше — и горя не знали. Ну какая из него опора в старости? Какая?!"

Любимым занятием Вана было сидеть на берегу ручья и бросать камни в воду. И еще — охота. Правда, какой из Вана охотник, вы, наверное, уже сами догадались. Но в этом увлечении отец, как ни странно, Вана поддерживал. Может быть, потому, что пока Ван бродил по склонам Черных гор, в доме его родителей ничего не ломалось, и соседи с жалобами на непрошенного помощника не прибегали.

И вот однажды Ван попал в горах под дождь. Да не просто под дождь, а под страшный ливень. О том, что надвигается гроза, Ван узнал заранее, по верным приметам: внезапно умолкли птицы, стих ветер, небо стало похоже на облитую голубой глазурью хрупкую фарфоровую чашу, воздух сгустился и звук шагов Вана в нем сделался необыкновенно отчетлив, будто Ван шел не по узкой горной тропинке среди белого дня, а крался темной ночью по брошенному хозяевами дому.

"Э-э, — подумал Ван, — надо где-нибудь спрятаться, а то промокну." Но, сколько ни вертел головой, никакого укрытия на голом склоне не видел. Да и сама местность была незнакомой. Стала незнакомой. Горы словно испугались приближения грозы, отчего вмиг утратили привычный добродушный облик.

Ван заторопился к видневшемуся невдалеке лесу, но не успел. Налетевший ветер застал его на полпути. И следом — тучи. И молнии. И гром такой, что тут же заложило уши. И дождь с градом. Ван неловко подскользнулся на мокрых камнях, взмахнул руками и закувыркался вниз.

Очнулся Ван почти у подножия. Гроза ушла и солнце припекало вовсю. Удивительно, но юноша отделался синяками и ссадинами, да изодранной в лохмотья одеждой, да громадной шишкой на лбу… И тут выяснилось, что он потерял любимый отцовский лук, взятый без спроса, в тайной надежде на охотничью удачу. То, что вместе с луком пропал мешок с едой, хотя до деревни дня три пути, Вана ничуть не расстроило. Подумаешь, еда! Можно и поголодать. А вот лук… Ван так хотел хоть раз прийти с охоты не только с букетиком цветов для матери. Так хотел с небрежной улыбкой бросить у порога тушу архара или протянуть отцу полный мешок кекликов, осторожных горных куропаток, и сказать: "Вот…"

Напрасно Ван ползал по склону в поисках лука — тот словно под землю провалился. "Завтра продолжу, — упрямо пробормотал Ван, когда наступила ночь. — Если не найду — домой не вернусь. А сейчас выберу место поровнее, наломаю можжевельника для постели и как-нибудь переночую."

Если бы Ван не был таким упорным, если бы в ту ночь не было полнолуния, если бы корни можжевелового куста не подмыло дождем — то, наверное, и сказки бы этой не было. А так… что это блеснуло под корнями? И вот она — серебряная стрела — в руках у Вана.

Вертит юноша находку, удивляется. Древко легкое, хоть по виду и металл, наконечник острый, как игла, оперение из странных гибких чешуек. И чистая, будто и не в земле была. И кто ее в землю зарыл, и зачем? Понятно Вану только то, что стрела эта волшебная, но вот к добру находка, или…

Внезапно сверху послышался шум, посыпались мелкие камни. Вздрогнул Ван, обернулся. А прямо над ним — рукой подать — стоит на скале горный козел, архар, лобастую голову горделиво вскинул, на витых рогах луный свет играет.

Вспоминая эту встречу, Ван всякий раз удивлялся. Что заставило его мгновенно перехватить стрелу за середину древка и метнуть, словно копье? Да с такой силой, что горло архара пробило навылет. Неужели стрела виновата? Или это он сам так хотел вернуться домой с добычей, что, не будь под рукой стрелы, и камень бы кинул?..

О пропавшем луке Вана даже не спросили. Родителям было довольно того, что сын вернулся живым и здоровым. Та гроза, под которую угодил Ван, и деревню не миновала, натворила бед: молнии два дома сожгли, а градом весь рис побило. А еще отец был очень горд тем, что его сын подстрелил архара. Вслух ничего не сказал, но Ван-то видел по глазам.

С тех самых пор не было в деревне охотника удачливее Вана. Другие неделями бродят попусту, а Ван утром уйдет в горы, а к обеду с десятью фазанами возвращается. Насмешничать над ним перестали, и многие соседки посылали в дом к Вану своих дочерей, будто бы по хозяйственной нужде. Даже тому, что Ван, как и прежде, часами просиживал над ручьем, бросая в воду камни, нашли новое объяснение. Мол, для меткости и твердой руки упражнение.

Одной только матери открылся Ван. Все рассказал. Помолчала мать. "Ну, что ж, сынок, видно так Боги-Близнецы положили. Боюсь, только, не к добру твоя находка, неспокойно мне как-то…" "Да ты что, мать? — воскликнул Ван, — Это же наверное стрела какого-нибудь древнего героя. И не закапывал ее никто — она просто потерялась. Во время охоты. Ты повспоминай, ты же много историй про героев знаешь."

Однако в тот же день Ван стрелу покрасил. Чтобы не выделялась. Правда, обычная тушь на ней не держалась, но Ван сообразил замешать черный порошок на крови. И опять, словно кто-то подсказал так поступить.

А осенью в Подлунной объявился дракон. Прилетел он не со стороны моря, а из-за Черных гор. Был он в два раза больше обычных драконов и в десять раз кровожаднее. Крылья и тело его были не алые или зеленые, а белые, как лед, за что его прозвали Ледяным драконом. Из уст в уста передавали страшные рассказы о нападениях Ледяного дракона со множеством, как водится, самых неправдоподобных подробностей. "На женщин, детей и скот он не нападает. Только на мужчин, особенно, если они с оружием, даже хотя бы с мотыгой." "А что жрецы говорят?" "Что они могут сказать?! Испытание, говорят, посланное Богами-Близнецами… Но я слышал от верного человека, будто бы одна из старух Вэй этого дракона узнала. Знаешь, кто он?.. Сам Царь Драконов, живущий в ледяном озере в Черных горах." "Да ну!" "Точно. Он тысячи лет спал на дне озера, а теперь его кто-то разбудил." "Кто?" "Вот бы знать!"

Между тем, Ледяной дракон продолжал наводить ужас на Подлунную. "Слыхала, соседка? Дракон сжег целую армию, которую посылал на него император. Теперь вот ополчение собирают." "Ой, беда!" "Да-а, так мы и без мужчин останемся…" "А может быть, ополчение из женщин набрать? Дракон-то их, вроде, не трогает." "Это пока не трогает. И чем, интересно, ты воевать собираешься? Мотыгой?"

Отряд, в котором оказались Ван с отцом, встал лагерем у подножия Черных гор. "Дракона, говорят, видели около Большой пустыни, — сообщил ополченцам командир, иссеченный шрамами старик, — Но, все равно, надо быть готовыми к нападению. Поэтому, костров не жечь, спать по походному и выставить дозоры."

Вану выпало идти в караул на рассвете. Его привели на берег ручья, откуда далеко просматривались горы. "Уснешь — шкуру спущу," — пригрозил ему напоследок командир. Мог бы и не пугать, у Вана и так сна ни в одном глазу. До боли он всматривался в неясные силуеты Черных гор, ожидая и страшась увидеть дракона. Так прошел час, другой. Показалось солнце, ночь холодной тенью припала к земле и уползла под камни. Ван устал и продрог, и чтобы развеятся, по старой привычке, принялся кидать в ручей камешки.

- Тебе разве не говорили, что взрослым этого делать не надо? — внезапно услышал Ван за спиной. Вскочил испугано, выхватывая из колчана серебряную стрелу, окрашенную черной тушью, замешанной на крови.

- О, какой грозный! — рассмеялась неизвестно откуда появившаяся девушка, — Не обижай меня, воин, пожалей!

- Ты кто?

- Человек. Сам не видишь?

- Прекрати смеяться.

- Это почему?

- И вообще, иди отсюда.

- Вот еще! Тут мой дом. Это вы со своей горе-армией лучше уходите.

Ван сердито супил брови и говорил резко, но при этом не мог отвести глаз от девушки. Такой красавицы он в жизни не видел. Невысокая, стройная и грациозная, с длинными волосами цвета весенней ночи; ее глаза были, были подобны двум бездонным горным озерам; губы… Ван помотал головой, словно отгоняя наваждение. А девушка, не обращая внимания на его показную суровость, начала спрашивать о том, откуда Ван родом и чем занимался до того, как пошел биться с драконом. Юноша и не заметил, как перестал хмуриться. Спохватился, когда услышал невдалеке шаги.

- Новый дозор идет. Тебе лучше уйти, а то командир не посмотрит, что у тебя тут дом — посадит на арбу и отправит в город.

- Хорошо, — кивнула девушка, — Приходи сюда завтра утром.

- Эй, а почему нельзя камни в ручей кидать?

- У нас говорят: не бросай камни в бегущую воду — не дразни царя драконов. Приходи завтра, с тобой забавно, — и девушка легко побежала по узкой тропинке, и скрылась за поворотом за мгновение до того, как с другой стороны показались двое сонных вояк.

Ах, если бы Ван проследил за незнакомкой! Как бы он удивился, узнав, что она называет домом.

Девушка прошла совсем немного, остановилась около большого камня, негромко хлопнула в ладоши, и камень, утратив вес, взлетел, открывая вход в пещеру.

- Отец, он ничего не знает, — говорила девушка в темноту.

- Сейчас не знает — потом узнает, — донесся ответ. И от звуков этого могучего голоса вздрогнула пещера.

- Отец, не надо. Я сама справлюсь.

- Он тебе понравился? — скрывающийся в темноте хохотнул, — Долго я ждал этого.

- Чего, этого? — гневно воскликнула девушка, и щеки ее заалели.

- Этого, этого, — поддразнил ее скрывающийся в темноте, — Ладно, подожду еще. До завтра.

Целый день Ван перебирал в памяти каждое мгновение утренней встречи. Со стороны казалось, что он спал на ходу. Да и у девушки работа валилась из рук. На другое утро, когда девушка собиралась на встречу с Ваном, скрывающийся в темноте сказал:

- Интересно было бы посмотреть на твоего героя, — и голос его прозвучал очень тихо, как голос обычного человека.

- Скоро солнце взойдет, отец. Ты же знаешь, какой облик ты принимаешь днем.

- Ну и что? Сегодня туман.

- Пожалуйста, прошу тебя!

- Ну, хорошо, хорошо. Иди уж…

Ох и плохо стоял в дозоре Ван этим утром. Не на горы, укутанные туманом, смотрел он, а на тропинку, по которой ушла девушка. И все гадал, как сложится их вторая встреча, о чем они будут говорить. Но все обернулось совсем неожиданно.

Девушка появилась из тумана внезапно, и глаза ее были серьезны.

- У тебя есть одна вещь, которая тебе не принадлежит, — так начала она.

"Откуда она знает о стреле?" — вздрогнул Ван. И страшная догадка пронзила его: колдунья, она колдунья! Вот горе!

- Не бойся, я не колдунья. Ну, может быть, самую чуточку, — догадалась девушка по молчанию Вана. — Эта… вещь… отдай ее мне. Я знаю, как с ней надо поступить… Может быть, теперь ты не захочешь со мной встречаться, но… отдай, пожалуйста…

Ни мгновения не колебался Ван: достал из колчана серебряную стрелу, протянул девушке. Но та отдернула руку.

- Это не то!

- Я ее покрасил. Сейчас отмою.

Ван бросился к ручью, боясь, что девушка исчезнет, и вдруг услышал в тумане взмахи тяжелых крыльев. Ветер, поднятый ими, разогнал туман, и Ван увидел Ледяного дракона.

- Беги! — закричал Ван девушке, выхватил лук, натянул тетиву.

- Не-ет! — воскликнула девушка. Но поздно. Тренькнула спущенная тетива, мелькнула черной молнией стрела, глубоко, по самое оперение вонзилась в грудь Ледяного дракона. Судорожно забил дракон крыльями, выдохнул длинную струю кроваво-алого пламени. Но не в Вана, почему-то не в Вана. И нападать не стал: трудно, словно преодолевая смертельную боль, развернулся и скрылся в тумане…

Прошло почти полгода. Давно отгремели празднества по случаю победы над драконом. Из рук самого императора получил Ван положенную награду. Постепенно жизнь его наладилась. Императорских денег было столько, что Ван теперь мог до самой старости сидеть на берегу ручья, кидая в воду камешки, но странная печаль жила в глазах юноши, и награда была ему не в радость. Часто, забросив на плечи котомку и воооружившись одним лишь крепким посохом, уходил Ван в Черные горы и бродил там.

И вот однажды, когда ранним утром Ван стоял и смотрел, как ночная тень торопливо уползает под камни, за его спиной прозвучал знакомый голос:

- Здравствуй, Ван. Как долго тебя не было.

На свадьбе Вана, победителя Ледяного дракона, гуляла вся деревня. Хотя, многие веселились, едва скрывая досаду.

- Будто не мог у нас невесту выбрать. Привел неизвестно откуда неизвестно кого.

- Ой, да будет тебе, соседка! Ты глянь, зато, какая красавица! И Ван наш тоже хорош. Наверное, дети у них будут на загляденье.

Да, дети будут красивыми. Один ребенок. Мальчик. И родится он с крохотной серебряной стрелой, зажатой в кулачке.

Дэй-тян и Би-юнь

"Та, Которая Улыбается Солнцу" переводится с языка Подлунной "Би-Юнь", а "Дэй-Тян" означает "Дарящий Радость". Однако, так было не всегда. Когда-то иероглифы "Би-Юнь" читали как "Та, Которая Спит", а "Дэй-Тян" — как "Человек, Прячущийся В Собственную Тень", и были это вовсе не имена.

Опасно ссориться с колдуньями Вэй: обид старухи Вэй не прощают, а извинений не признают. Может пройти много лет, человек, обидевший колдунью Вэй, уже и думать забудет о том, что ему грозит опасность, как вдруг…

Никаких торжеств и празднеств по случаю рождения дочери император Ла не устраивал. Наоборот, в окнах дворца были вывешены траурные флаги, а сам император на девять лун облачился в белые одежды, скорбя по своей любимой жене, умершей во время родов. Лучшие врачи Подлунной оказались бессильны противостоять тени Безымянного Бога. Даже старуха Вэй, призванная на помощь, ничего не смогла поделать.

— Не говори мне о воли Богов! — кричал на нее обезумевший от горя император, изо всех сил сжимая холодные руки своей любимой жены, — Все неучи и шарлатаны прикрываются этой ложью! Из уважения к сединам, я не брошу тебя в яму, но чтобы к вечеру и ноги твоей не было в столице. Ты слышала меня, Вэй?

— Я слышала тебя, — ответила старуха, — Я слышала все твои оскорбления. Что ж, да не случится больше в этом доме подобных смертей.

Из складок одежды колдунья Вэй достала свиток с иероглифами и положила его в колыбель. "Би-Юнь" было написано на бумаге, "Би-Юнь" — "Та, Которая Спит".

— Что ты там подсунула, карга? — воскликнул император, смял свиток и бросил его в жаровню на фиолетово-алые угли. — Эй, стража! Гоните прочь эту лже-знахарку и унесите… — император, не скрывая отвращения, указал на дочь.

В дальних покоях дворца росла Би-Юнь. Да, Би-Юнь: одна из кормилиц успела прочесть иероглифы на том свитке, что старуха Вэй положила в колыбель. Очень уж подходило это прозвище тихой и молчаливой девочке, гораздо больше родного имени. И ведь никто из придворных даже и не подумал, что не прозвище это вовсе, а проклятие, такие вот дела.

Отец никогда не навещал Би-Юнь, но она этим вовсе не огорчалась. Ее вообще ничего не огорчало и ничего не радовало. Никто никогда не видел, чтобы Би-Юнь плакала или смеялась. Тихая росла девочка. Тихая и молчаливая.

На окраине столицы Подлунной жил мальчик, которого все соседские ребята презирали за трусость. "Дэй-Тян" дразнили его, "Человек, Прячущийся В Собственную Тень". И, наверное, за дело дразнили. Дэй-Тян не умел драться, не умел воровать всякую мелочь у торговцев на рынке, не умел прыгать с крыш и сражаться деревянными мечами. В то время как другие носились по улицам, проказили и шумели, Дей-Тян сидел в доме и читал. "Что ты там нашел в этих книгах? — сердилась мать, — Иди лучше поиграй. Целыми днями из тени не вылезаешь, вот уж воистину "Дэй-Тян", простите меня, Боги-Близнецы!"

Когда Дэй-Тяну пришла пора идти на императорскую службу, воин, осматривающий новобранцев, не скрывал презрительной усмешки: "Руки слабые, ноги слабые, четверть ди пробежал — задыхаешься, ну, какой из тебя солдат?" "Плохой," — признал Дэй-Тян. "Поговори мне еще! — пригрозил воин. — Будешь служить в обозе при кухне. Может, там от тебя будет хоть какая-то польза." И ведь угадал воин! Еще как угадал! Поначалу, конечно, от Дэй-Тяна вреда было гораздо больше: то мешок с рисом в грязь уронит, то за очагом не доглядит, то еще что-нибудь вытворит по вечной своей задумчивости.

— Говорят, у императора дочка такая же, на ходу спит, — подшучивали над Дэй-Тяном кашевары, — Вот бы вас познакомить.

Дэй-Тян этого предложения так искренне пугался, что все вокруг просто покатывались со смеху.

Однако, однако. Как-то раз старший повар, под началом которого служил Дэй-Тян, готовил торжественный обед для заезжего начальства. По этому случаю на кухню доставили целый куст джугая, свежий сок из листьев которого обладает способностью придавать изысканый вкус любому блюду. Правда, для этого надо брать только свежесорванные листья, а растет джугай на склонах одной-единственной горы. Поэтому кусты джугая выкапывают вместе с землей и корнями, и так перевозят. Более того, джугай настолько нежное растение, что стоит сорвать один-единственный лист, и куст умирает.

Ух, как старший повар трясся над драгоценной посылкой, близко никого не подпускал. Еще бы, из самой столицы начальство пожаловало, как тут не расстараться. В самый последний момент, когда все кушанья уже были приготовлены и разложены, старший повар лично оборвал листья джугая, окатил кипятком…

— Не делайте этого! — вдруг воскликнул Дэй-Тян. — Нельзя кипятком!

— А ну, пошел вон! — закричал старший повар, от неожиданности плеснувший горячую воду себе на ногу.

— Нельзя кипятком, — упрямо повторил Дэй-Тян, — от этого сок становится нехорош и только ухудшает вкус, я читал.

— Уберите от меня этого всезнайку! — в бешенстве заорал старший повар.

Эх-эх, лучше бы он прислушался! Ничего, когда заезжее начальство устроило разнос за отвратительную пищу, дырявые палатки, тупые мечи и плохую дисциплину, нашлись люди, рассказали командиру, что Дэй-Тян предупреждал старшего повара.

Так, внезапно для себя, Дэй-Тян стал старшим поваром большого обоза. На характер Дэй-Тяна это, впрочем, не повлияло. Он не то, чтобы приказать, попросить лишний раз, стеснялся, а, может, боялся, кто знает. Но оказалось, что приказывать больно-то и не надо. Кашевары и без постоянных окриков прекрасно справлялись со своими обязанностями, а неожиданно открывшееся знание Дэй-Тяном разных кулинарных хитростей, только добавляло уважения. Кто служил, знает, сколько немудреной радости доставляет воину вкусная еда, а если повар еще и чем-нибудь неожиданным побалует, так благодарности предела нет.

Слава о замечательном кашеваре разлетелась по всей армии Подлунной, и не удивительно, что вскоре Дэй-Тян заправлял кухней императорской гвардии — покушать и во дворцах любят.

Тем временем дочери императора Ла, прозванной Би-Юнь, исполнилось шестнадцать лет, и она оставалась единственным ребенком своего отца.

— Спроси Богов-Близнецов, чем я их прогневал, почему у меня больше нет детей? — не раз и не два приказывал император верховному жрецу.

— Они отказываются отвечать, — Разводил руками верховный жрец. — Хирам отводит глаза, а Хурам смеется.

— Но хоть что-то они говорят?

— Однажды Хирам сказал, вы, мой император, должны разбудить спящего…

— Я это уже слышал! Какого спящего, будь он девяносто раз проклят?

— Я не знаю. Теряюсь в догадках. Может быть, вам стоит обратиться за советом к старухам Вэй?

— Как ты посмел упомянуть при мне об этих… этих!.. Пошел прочь, идиот.

Опасно оскорблять колдуний Вэй. Обид они не прощают, а извинений не признают. Много лет может пройти, прежде чем человек поймет, что старухи Вэй ему все-таки отомстили, а может и до самой смерти не понять.

Несколько раз в коридорах дворца Дэй-Тян встречал Би-Юнь. И всякий раз юноша мучительно краснел, вспоминая, наверное, о подначках, и прятал лицо в нижайшем поклоне. Би-Юнь, впрочем, ничего не замечала. Ее вообще ничего не интересовало, не огорчало и не радовало. С полным безразличием относилась она ко всему, что ее окружало. Даже когда император, отчаявшись дождаться наследника от одной из своих многочисленных жен, задумал выдать дочь замуж, чтобы хотя бы через внука не прервалась династия, Би-Юнь лишь спокойно поклонилась отцу.

Свадьбу сыграли быстро. В мужья Би-Юнь выбрали принца одного захудалого царства с окраины Подлунной, который согласился признать своих будущих сыновей наследниками династии Ла. Ему и дела не было до того, что его собственный род прервется: жизнь в императорском дворце показалась ему вполне достаточной платой за отказ.

Но прошел год, другой, а наследников все не было. Лучшие врачи Подлунной разводили руками, Боги-Близнецы молчали.

— Это проклятие! Я знаю, это проклятие. Но кто посмел? Кто? — кричал император на верховного жреца. — Почему Боги-Близнецы молчат?

— Может быть, — робко начал жрец, — все-таки обратиться к старухам Вэй…

— А-а! Я понял, вспомнил! Да, это она… Найти! Немедленно… Император вдруг захрипел, схватился за горло и повалился на пол.

— Болезнь императора излечима, но…

— Но, что? — перебил врача верховный жрец.

— Важно устранить не последствия болезни, а причины, из которых главная, как я слышал, проклятие Вэй…

— Да, — неохотно кивнул жрец.

— А что говорят Боги-Близнецы?

Верховный жрец испытующе посмотрел на собеседника. Можно ли ему доверять? Кто он прежде всего: врач или придворный? Как он воспримет то, что собирается сказать ему жрец, то, что является Запретным Знанием?

— Боги-Близнецы… — осторожно начал жрец.

— …молчат, — неожиданно продолжил врач. — Как и всегда, если дело касается Вэй.

— Откуда?!.. — задохнулся жрец.

— Ну, я ведь не слепой, — улыбнулся врач, — К тому же, много лет назад я обучался своему мастерству у старухи Вэй… только, пожалуйста, никому не рассказывайте об этом.

Верховный жрец благодарно поклонился врачу: такое признание дорогого стоит, а, значит, и ему можно не таиться, не говорить обиняками.

— Вот оно как, — произнес врач, выслушав, — Чтобы ни одна женщина в доме императора не умерла при родах, Вэй прокляла их бесплодием…

— Что нам делать?

— Ну, Боги-Близнецы тут нам не помощники — с колдуньями Вэй им не справиться.

— Как же быть?

— Насколько я помню, единственный, о ком учившая меня Вэй говорила с уважением и даже со страхом — это Царь Обезьян…

— Нет! — воскликнул жрец, — Лучше девяносто раз призвать Хурама, чем один раз Царя Обезьян.

— Другого пути я не вижу, — вздохнул врач.

Отряд императорский гвардии, сопровождавший Би-Юнь к жилищу Царя Обезьян, состоял из одних добровольцев. Невелик был отряд, прямо скажем, и в пути он еще поредел. Кого покусали ядовитые змеи и пауки, кто утонул при переправе через внезапно разлившуюся реку, некоторые сами сбежали. Но и те, что остались, с каждым днем все громче роптали.

— Нельзя победить проклятие Вэй, — говорили друг другу воины, — А что если часть этого проклятия падет и на нас? Ведь не бывало такого, чтобы стая степных волков нападала среди белого дня. Лучше бы нам повернуть…

Вот так и случилось, что однажды утром Би-Юнь проснулась в опустевшем лагере. Могучие, закаленные в боях воины, покинули свою госпожу, испугавшись проклятия Вэй. Из всего отряда с принцессой остался только слабосильный повар Дэй-Тян. Он лежал у входа в шатер Би-Юнь, сжимая в руках половник, и голова его была разбита.

Би-Юнь с вялым интересом посмотрела на залитое кровью лицо юноши, перешагнула через тело, и вышла из шатра. Убегая, стражники забрали все подчистую. Видно, решили, что Би-Юнь, проклятой Вэй, жить осталось недолго, а потому кони и съестные припасы ей без надобности. И, в общем, понять трусов можно, им ведь надо чем-то питаться, а отряд к тому времени зашел в совершенно безжизненную каменную пустыню, которую даже птицы стороной облетали.

Дней через десять, а, может быть, через месяц после постыдного бегства императорских стражников, по дикому краю, безжизненной каменной пустыне, брел странник. Ветхое рубище едва прикрывало его худое грязное тело, одну туфлю бродяга где-то потерял и теперь хромал, обмотав босую ногу тряпками. Приближалась ночь, и над остывающими камнями дрожал воздух. Внезапно бродяга увидел невдалеке огонь костра, а ветер неожиданно пахнул ароматным дымком, да таким вкусным, что хоть ешь его.

У костра суетился невысокий ладный парнишка в когда-то богатых, но изрядно пообносившихся одеждах, а около небольшой палатки красивая девушка, одетая как принцесса, расставляла тарелки.

— Мир вам, добрые люди, — глотая слюну, произнес бродяга, — Не поделитесь пищей с голодным странником?

Сказав это, бродяга — возможно, нарочно — споткнулся на ровном месте и упал, застонав. Девушка, а это, чего скрывать, была Би-Юнь, бросилась ему помогать.

— Давненько я так вкусно не ел. Кто б мог подумать, что из тощих ящериц и ядовитых змей можно приготовить такие замечательные блюда, — довольно отдуваясь и ковыряя в зубах ногтем, сказал бродяга, — А, если не секрет, как вы оказались в этих краях?

— Эва! Царь Обезьян! — воскликнул бродяга, выслушав рассказ. — Вам до него еще идти и идти. Не боитесь?.. И имена у вас какие-то чудные. Неподходящие, прямо скажу. Да-а, дела… А-эх! — Бродяга зевнул. — Что-то меня в сон клонит. Не уделите старику какую-нибудь тряпицу, укрыться от ночного холода?

А наутро бродяга исчез. Вместо него под парчовой накидкой Дэй-Тян и Би-Юнь увидели небольшое белое облако, из которого выглядывал свиток с иероглифами.

"Не стал вас будить, — писал таинственный странник, — вы так славно спали. Царя Обезьян можете больше не искать — он вам без надобности. Проклятие обидчивой старухи пусть вас больше не тревожит. Оно, конечно, было сделано по всем правилам, да только правила не вечны. Если Дэй-Тян смог перестать прятаться в собственную тень, то и Би-Юнь пора проснуться. Поэтому с сегодняшнего дня иероглифы "Дэй-Тян" читаются как "Дарящий Радость", а "Би-Юнь" — как "Та, Которая Улыбается Солнцу". В конце концов, я сам придумал смысл этих иероглифов — могу и перепридумать. Оставляю вам облако, нечего вам ноги по камням мозолить. Да, если случайно где найдете шелковую туфлю с алмазной застежкой, не сочтите за труд — закиньте ее на небо…"

Любимая туфля царя обезьян

- Я, я первый увидел! Моя!

- А я первый поднял — моя!

- Нет, моя!

Эй, о чем там спорят два всадника посреди степи? Что они поделить не могут? Давай-ка приблизимся… Ух, ты! Да-а, за такую находку можно и поспорить.

Всадники вырывали друг у друга замечательную шелковую туфлю с громадным алмазом вместо застежки. Пожалуй, и в императорской сокровищнице нет алмаза ему подстать. Интересно, кто такой рассеянный, что потерял столь дорогую вещь, вот бы знать.

Однако всадники расшумелись не на шутку: того и гляди, за оружие похватаются. Экие жадные! Нет, вроде, образумились.

- Поехали к наместнику провинции — пусть рассудит.

- Поехали.

Путники неловко взобрались на коней. А с чего им быть ловкими, если каждый помогал себе только одной рукой, а другой в драгоценную туфлю вцепился? Так ведь и ехали два дня, глаз друг с друга не спуская. Так и спали, рядышком, словно братья.

Наместник императора Подлунной в провинции Ши, тучный пожилой мужчина с глазами, утонувшими в веках, внимательно выслушал спорщиков.

- Итак, один из вас утверждает, что находка принадлежит ему, поскольку он первый ее увидел. А другой настаивает на своем праве, потому что первый коснулся туфли. М-да, и продать алмаз, чтобы разделить вырученные деньги поровну, вы оба отказываетесь, так?

- Так, — кивнули путники и обменялись злобными взглядами.

- Ну, что ж, каждый из вас по-своему прав, а потому я эту туфлю у вас забираю… — И, не отказав себе в удовольствии насладиться видом выпученных глаз и отвисших челюстей, наместник продолжил. — …на две луны. Если за это время не объявится владелец, судя по всему, человек богатый и знатный; и вы сами не сможете найти устраивающее вас обоих решение, что ж, продолжим суд. Следующие.

Две луны — срок не маленький, но и не сказать, чтобы очень большой. В разные города своей и соседних провинций разослал наместник гонцов с известием о находке. Он так рассудил: вряд ли владелец такой дорогой вещи живет в деревне. Но он и предположить не мог, что у шелковой туфли с алмазной застежкой обнаружится столько хозяев.

Уже на другой день в дом наместника потянулись мошенники. И было их не один или два, а десятки и сотни. Чего они только не придумывали, чтобы обманом заполучить туфлю.

К исходу половины назначенного срока, наместник их и выслушивать перестал. Специально отрядил чиновника, который каждому претенденту выдавал лист бумаги, тушечницу и кисть: мол, опиши, как выглядит туфля, и где ты ее потерял. Многие мошенники при этом начинали бормотать, что грамоте не учены, и бочком-бочком прочь со двора; а другие писали такую ерунду, что с первых иероглифов становилось ясно: врут негодяи. Настоящий владелец, между тем, все не объявлялся.

Всадники, нашедшие туфлю… Э-э, пора бы имена дать! Пусть один будет Лю, а другой Бо. Лю такой длинный, нескладный, с выпученными, но необычайно зоркими глазами, на рис зарабатывает ремеслом ювелира; а торговец лошадьми Бо, напротив, невысокий, очень подвижный, и в юности кочевал по степи с акробатами и жонглерами. Лю увидел, а Бо поднял, договорились? Ну-у, теперь и рассказывать удобнее стало… Так вот, Бо и Лю тоже времени даром не теряли. Лю как-то вечером заметили в компании трех оборванцев самого разбойничего облика, а Бо однажды видели выходящим из притона Матушки Фэн, торгующей разными опасными зельями.

И вот миновал установленный срок. С раннего утра ко двору наместника начали собираться любопытные горожане. Вскоре подошли и Бо с Лю. Глазастого Лю вел под руки гостиничный служка, потому что сам Лю почти ничего не видел: так бывает, если тебе в лицо плеснут отваром из корней кинжу. Ловкий Бо тоже появился с сопровождающими. Скрюченный, как старик, на обе ноги хромает, но без синяков — не иначе, подстерегли его в темном переулке опытные люди, умеющие так отдубасить, что следов не останется, а человек еле жив.

- Значит, — наклонив голову, чтобы спрятать невольную улыбку, обратился наместник к Бо, — ты уверяешь, что первым коснулся туфли, и поэтому…

- Нет, уважаемый, — перебил скрюченный, как старик, Бо — Вы ошиблись. Я первым увидел… Увидел и сказал вон тому слепому подлецу, — Бо кивнул на Лю. — Но пока я сползал с коня, этот слепой подлец уже схватил туфлю и начал кричать, что она его.

- Ага. Вот оно как было, — кивнул наместник, и приказал помощнику — Запиши, чтобы не забылось… Ну, что ж… Дело непростое. В законах Подлунной сказано, что всякая вещь, утратившая хозяина, принадлежит тому, кто ее найдет. А "найти", по моему разумению, означает: увидеть и поднять. Однако…

Договорить наместник не успел. В задних рядах собравшихся на судилище зевак послышался шум, толпа расступилась, и к веранде, на которой сидел наместник, подбежал стражник.

- Что? — воскликнул наместник и поспешно поднялся с кресла; постоял мгновение в растерянности и громко произнес. — Суд откладывается. Расходитесь.

- Что случилось? — спрашивали теснимые стражниками горожане.

- Ох! Говорят к нам едет дочь самого императора.

- Да ну?!

- Вот вам и "да ну"! Пошевеливайтесь, — озабоченно отвечали стражники.

Рассказ дочери императора Ло, прекрасноликой Би-Юнь, поверг наместника в еще большее смятение.

- Вы говорите, сам Царь Обезьян попросил вас найти его туфлю?

- Не найти, — досадуя на непонятливость наместника, пояснила Би-Юнь, — Он сказал, "если где увидите…" Возможно, Царь Обезьян случайно обронил туфлю с облака, впрочем, это не важно. Покажите ее.

- Да-да, конечно, — засуетился наместник.

- О-о! Какой крупный алмаз… — Би-Юнь повернулась к сопрождающему. — Что скажешь, Дэй-Тян?

- Это она. Это туфля Царя Обезьян. Никаких сомнений, госпожа.

Наместник с внезапным интересом посмотрел на юношу, которого вначале принял за простого слугу. Вот он каков, один из лучших кулинаров Подлунной, когда-то спасший принцессу от смерти в каменной пустыне…

Эй! Куда это направились Би-Юнь и Дэй-Тян? Зачем они забрали туфлю?

А принцесса вышла во двор и, размахнувшись, бросила туфлю в небо. Зачем?

Шелковая туфля с застежкой из крупного и тяжелого алмаза повела себя странно. Взлетела-то она быстро, а вот падала на землю, словно сухой лист. Дэй-Тян и Би-Юнь недоуменно переглянулись.

- Позвольте мне попробовать, госпожа, — попросил Дэй-Тян, и тоже бросил туфлю вверх.

- Мы пытаемся выполнить просьбу Царя Обезьян, закинуть туфлю на небо, — объяснила принцесса наместнику, — Но что-то не получается.

Наместник понимающе кивнул и вдруг громко хлопнул в ладоши.

- Стража! Немедленно разыщите и приведите всех, кто пытался выдать себя за хозяина туфли. Всех, как бы бедно они не выглядели. — Наместник обернулся к Би-Юнь и почтительно поклонился. — Вы говорили, что в каменной пустыне Царь Обезьян предстал перед вами в образе бродяги. Возможно, он и сюда являлся в таком виде, но его прогнали, не выслушав. И он, по-прежнему, рядом, поэтому туфля и падает на землю.

- А как вы собираетесь узнать Царя Обезьян, если он сам не хочет, чтобы его узнали? — поинтересовалась Би-Юнь.

- Позвольте мне сначала попробовать, — поклонился наместник.

- И все-таки?

- Э-э, у нас ведь только одна туфля, — улыбнулся наместник.

Не буду утомлять вас, дорогие мои. Не стану описывать, как Би-Юнь, Дэй-Тян и наместник искали пару к шелковой туфле с алмазной застежкой; как некоторые мошенники пытались их надуть, подсунув точную копию с фальшивым алмазом; как среди множества подделок Би-Юнь, Дэй-Тян и наместник с удивлением обнаружили старую рваную туфлю бедняка со стоптанным задником и застежкой из обычного камня; как догадливый наместник сравнил следы, оставляемые туфлей бродяги и туфлей Царя Обезьян… И как, подброшенные вверх, эти туфли вдруг исчезли, а в совершенно безоблачном небе прогремел гром, похожий на хохот. Нет, не стану.

Тем более, что история на этом не закончилась.

Слепой Лю и скрюченный, как старик, Бо всю ночь просидели в притоне Матушки Фэн, заливая горе вином. Уже на рассвете, пропив последние деньги, поплелись бедолаги на постоялый двор. И тут на белоснежном облаке к ним спустился Царь Обезьян.

- Э-э, не расстраивайтесь, люди, — сказал он, — Вы меня повеселили и за это получите награду.

Царь Обезьян порылся в складках одежды и вручил остолбеневшим Бо и Лю по паре великолепных шелковых туфель с алмазными застежками… Да вот беда, то, что они шелковые и с алмазными застежками могли увидеть только Бо и Лю. Для любого другого человека это были просто старые рваные туфли с застежками из обычного камня. Даже на ощупь.

Необязательное послесловие

"Ба инь" — примерно так по китайски звучит словосочетание "восемь звуков". "Восемь" — это по числу материалов, из которых в Древнем Китае изготавливали музыкальные инструменты: металл, камень, дерево, бамбук, глина, кожа, высушенная тыква-горлянка и шелк. Но, поскольку, эти сказки все-таки не про Китай и не про дельфинов, "восемь звуков" превратились в восемь колыбельных колокольчиков. В "баиньки":)

Content

Ясюкевич Роман Ба инь, или Сказки колокольчиков

Роман Ясюкевич Ба инь или сказки колокольчиков

Волшебная яма

Сказка о дожде

Мост через Белую реку

Сказка про веник

История о том, как Рыжий Дервиш приручил взрослого тигра

Песчаный демон

Серебряная стрела

Дэй-тян и Би-юнь

Любимая туфля царя обезьян

Необязательное послесловие