Анатолий Егорович Агарков

Три напрасных года

1

Ваше благородие, госпожа Повестка

Для кого ты сапоги, а кому и беска

Другу два по дружбе, ну а мне все три

Не везёт мне в службе — повезёт в любви.

— Набирается семнадцатая рота! — приземистый майор ткнулся подслеповатым взглядом в список личного состава.

— Абросимов,… Авдюков,… Агапов…, — голос, однако, хорошо поставленный командирский голос, далеко разносился по широкому плацу.

— Бегом! Бегом! Чего ноги волочите, как беременные тараканы.

Подхватив пожитки, мы выбегали на плац.

— В колонну по шесть становись! — верещал начальник областного призывного пункта.

Что делать — строимся в колонну. Наша задача — подчиняться, а уж кому командовать всегда найдутся. Вон от дверей штаба в нашу сторону направили стопы трое военных в морской форме, с чёрными погонами в зелёной окантовке — старший лейтенант, мичман и старшина первой, кажется, статьи.

Майор закончил орать по списку, осмотрел критически нестройную колонну из девяти десятков новобранцев.

— Равняйсь! Смирно!

Махнул рукой подходящему старлею:

— Забирай.

Они обменялись рукопожатием.

Мичман с высоты двухметрового роста орлиным взором окинул наши ряды.

— Подравнялись. Чемоданчики в руки, мешочки на пле-ЧО! Прямо ша-ГОМ марш!

Вот это голос! И выправка у него военная — старлей-то с брюшком. А старшина — меланхолик какой-то.

Мы тронулись, пытаясь шагать в ногу. За спинами родился шум и выплеснулся в свисты, крики, улюлюканье:

— Шнурки!

Во как! Быстро! Пять минут назад плечом к плечу стояли, а теперь….

Но и наши острословы не остались в долгу:

— Сапоги! Шурупы! Салажня!

Сапоги — понятно. Шурупы — это от пилоток. Салаги? Салаги они и есть.

В электричке, пока добирались с Челябинск-Южного до Челябинск-Главного, познакомились с «покупателями». Старлей Ежов, он же замполит одиннадцатой роты, объяснил, что предстоит нам службу начать в Отдельном Учебном Отряде Морских Специалистов пограничных войск Комитета Государственной Безопасности при Совете министров СССР. Как записано, так и прозвучало. Что отбирали нас по особым критериям и очень тщательно.

Во-первых, интеллект — выше среднего. Одиннадцатая рота, хоть и принадлежит к электромеханической школе, которая готовит мотористов на корабли и электриков, но имеет свою специфику. Кроме пограничной и морской подготовки, дизелей и генераторов, должны мы освоить, знать и применять лоцию, ППСС (правила предупреждения столкновения судов), кораблевождение и много других преинтереснейших наук (например, флажный семафор и азбуку Морзе). Корочки, которые вручают по окончании ОУОМСа, дают нам право обслуживать не только дизеля до 1000 лошадиных сил на всех судах (даже океанских), но и управлять любым транспортным (водным, разумеется) средством на реках и в акваториях портов. Буксиром, например.

Во-вторых, с патриотизмом, нравственностью и законом у нас должно быть всё в ажуре. То есть — не судился, не привлекался, не приводился. В связях, нас порочащих, не замечались.

В-третьих, к здоровьишку претензий нет. Всё тяготы и лишения — без ропота и себе не в ущерб. Не только уметь плавать и воды не бояться, но и качку терпеть, аппетита не теряя, голодать, если потребуется (как Зиганшин — помните?). Ну и врагу спуска не давать — чтить и преумножать славу наших доблестных предков. Чёрной и полосатой смертью называли моряков фашисты. Не зря, должно быть.

Короче, старлей с нами, а я с Вами провёл политбеседу. Не знаю, как у Вас — наши носы поползли вверх. Ещё бы — элитные войска, надёжа и опора всего могучего Советского Союза. Мы так всё поняли и загордились ужасно. С тем приехали на вокзал, с тем и стояли строем на перроне, желая соответствовать.

Ежов и мичман Титов куда-то пропали. В сторонке курил старшина Пестов. Его меланхолия объяснялась легко и просто — приказ министра обороны нас призвавший, его демобилизовал. Он уже трижды за последние два года побывал дома, приезжая за новобранцами. И теперь его дембельский чемоданчик под отчим кровом в Верхнем Уфалее (город такой в Челябинской области). Осталось — нас сопроводить в Анапу и в штаб за документами. Он теперь в мыслях — гражданский человек, дни считает. Ну а нам — годы и месяцы. Курили в рукав, стоя в строю, хотя, растворись по перрону — Пестов и бровью бы не повёл.

Какой-то бич вокзальный подваливает. Я — крайний, меня и теребит за рукав.

— Слышь, браток, махнём куртками? Вас всё равно в части переоденут, а гражданку в топку.

На мне была штормовка, видавшая виды — не знаю, чем прельстила.

— Отвали, — говорю. — Буду я твоих вшей таскать.

У меня над ухом за спиной:

— Я отца зарубил! Щас будет тебе куртка!

Бас что надо! Бомжара в бега ударился. Я оглянулся. Парень выше, шире, здоровее, и ряха такая, знаете, что-то среднее между тупой и хитрой. Встречал таких — трудно понять: то ли шутит, то ли всерьёз говорит. Ка-ак навернёт — лучше не рисковать. Хотя, любопытно — про отца это он всерьёз? Больно странная прибаутка. Мой зять ругается так:

— сволгибрёвна! Белиберда, вроде, а получается — с Волги брёвна — ничего матершинного.

Чистяков у парня фамилия, и призывался он из Златоуста. Попали с ним в один плацкарт, или как это правильно называется — отсек, секция в общем вагоне, короче — кубрик. Они сбоку с одним призывником, по фамилии Дмитриев, пристроились. Этот — педик недоученный, в смысле, из пединститута призвался, Челябинского государственного. То ли у них кафедры военной нет, то ли второгодник, как я. Шибко он был похож на моего деда Апалькова Егора Ивановича. Нет, вообще на деда — сутуловатый, с неспортивной фигурой, шаркающей походкой, дребезжащим голосом, и по-стариковски нудный. Как такого в спецвойска? Должно быть, интеллекта выше крыши.

Я спросил:

— Откуда родом?

— Из города Гурьева, — отвечает.

— Если город, значит Гурьевск.

Зачем сказал — сам не знаю. А он начал ворчать и ворчал о моих географических познаниях ещё долго, пока не набил рот жратвой. Поделив с Чистяковым полки, скоренько разложили нижнюю на два сидения и столик, выпотрошили рюкзаки и принялись чавкать.

Мне досталась средняя полка. Разложил постельные принадлежности, сунул под подушку спортивную сумку, в которой кроме туалетных принадлежностей и тёплых носков, были спички и сигареты.

По вагону прошёлся Титов.

— Сейчас уже поздно. Подкрепляйтесь своим. С завтрашнего дня встанете на довольствие Министерства Обороны, и питаться будите в ресторане.

Мне подкрепляться — разве что сигаретами. Скинул обувь и полез на свою полку дожидаться того часа, когда распахнёт двери вагон-ресторан и изящная официантка…. Снизу запахло копчёным и жареным. Представить изящность женской фигурки не дала чья-то лапа. Бесцеремонно постучала по краю полки, а её хозяин (Вовка Постовалов) возвестил:

— Вставай, братан, рубать будем.

Глянул на столик внизу. Всё, что там было выставлено, мне, конечно, понравилось, а запах просто с ума сводил, но….

— Всё, что могу добавить к сервировке, это сигареты.

— Добавляй! — махнул рукой Захар (Сашка Захаров), единственный курящий в этой компании.

Я спустился вниз и наелся до отвала, как давно не трапезничал в беспокойной (если не сказать, бесприютной) своей студенческой жизни. Потом мы с Захаром покурили в тамбуре, и все дружно присели на спину — завязывать жирок. Жить, как говорится, хорошо. Но…. С соседней средней полки подал голос Постовалов, а для убедительности ещё постучал кулаком по моей:

— Э-эй! Не спать. С тебя история. Зря, что ль кормили? Расскажи что-нибудь.

Подумал — справедливо. Посмотрел в окно.

— Что вам рассказать?

Мелькнул освещённый перрон Еманжелинского вокзала.

— А вот послушайте….

Это случилось примерно год назад. Ехал с картошки — документов полные карманы (от паспорта до зачётки), а денег — ни копья. Контроль. Подловили, высадили. На вокзале в линейном посту протокол оформили. Главное — не соврёшь: документы на руках.

— И что теперь делать? — спрашиваю.

Мусор в лейтенантских погонах:

— Ждёшь следующую секцию, садишься с протоколом. А потом оплатишь штраф и проезд. Не оплатишь — в институт сообщим. Ясно?

Куда ясней. Сижу на лавочке у вокзала, жду электричку. Подходит паренёк. Не помню: я ли у него стрельнул сигаретку, он ли у меня. Разговорились. Он, оказывается, только-только демобилизовался. Девчонка любимая его ждала, два года письма слала, а под приказ замуж засуетилась. Вот на свадьбу он и прикатил в Еманжелинку. Сам-то троицкий. Да только никому не стал он здесь нужен — вытолкали за порог. Выслушал я его, посочувствовал, на том и расстались. Час сижу, другой проходит. Электричку для меня объявили. Тут и дембель троицкий появился. Несётся на всех парах. А за ним — мама дорогая! — толпа пьяных мужиков. Должно быть, любовью раненое сердце вновь на свадьбу его затащило, ну а там, понятно, все уже разогрелись до кондиции.

Срубили его в шагах двух от меня. Он ручонку тянет:

— Помоги, друг.

Какой, помоги! Свои бы проблемы решить — вон электричка подошла. Но меня никто не спрашивал — на чьей ты, парень, стороне? Засвистели, замелькали кулаки — бац! бац! Я и окривел сразу на один глаз. Но другим-то вижу. Нет, сам себе говорю, не для того меня с электрички ссадили, чтобы пьяные мужики в Еманжелинке на вокзале до смерти забили. Сумкой прикрываюсь, одному как засадил в дыхалку ногой. Смотрю — крючится у лавочки. Другой вообще — кульбит через неё и застрял в кустах надолго. А мне же домой надо. Рванул к электричке. Только сглупил малость: мне бы через пути и прямо к дверям открытым, а я по дорожке…. Ну и выскочил на середину вагона. А там, сами понимаете, ни дверей, ни дверцы. Пока размышлял: направо иль налево, меня настигли, и снова — бац! бац! Ажна искры из глаз. Вот сволочи, другой бы раз поучил вежливости, а сейчас, простите, тороплюсь — вот-вот электричка уйдёт. Рванулся в одну сторону — не пробиться, в другую — та же картина Репина — приплыли, называется. Но в жизни всегда есть место случаю. Случилось — курили в тамбуре парни, видят — потасовка. Выскочили — бац! бац! — лежат орёлики и на свадьбу свою не торопятся. Меня в вагон затащили, а я уж ничего не вижу. Вот такие дела.

Постовальчик очень мускулистые руки за голову закинул:

— А я всё думаю: узнаешь ты меня или нет?

— Признаюсь, память на лица плохая, — говорю. — Уж сам расколись: со свадьбы ты или с электрички.

— Я тебе намекну, а ты постарайся догадаться — сеструхин платочек увёз тогда.

— Помню, обтирали мне личико разбитое две девицы. Тогда, значит….

Я протянул Постовалу руку:

— Спасибо, друг.

— Брат, — поправил он.

— Твой должник.

— Сочтёмся.

После продолжительного молчания Постовалов окликнул ребят напротив:

— Эй, вы там — расскажите что-нибудь?

Дмитриев пробурчал что-то по-стариковски. А Чистяков рявкнул:

— Я отца зарубил!

— Понятно.

Я свесил голову вниз к Женьке Талипову:

— Ты боксёр?

Тот потрогал сломанный и приплюснутый нос.

— Нет, это копытом. Лошадка подо мной на льду поскользнулась — два перелома от ступни до колена. А как поднялась — ещё копытом в лицо. Вот я полз домой и думал — замёрзну.

В трёх словах — а какая жуткая история. Я представил — бр-р-р! — упаси Бог.

Постовальчик свесил голову к Захарову:

— Санька, расскажи ты историю.

— А про что рассказать?

— Про баб, конечно — ты у нас мастер по этой линии.

Захар без бахвальства:

— Дак у меня и опыт большой. Я ведь с раннего детства начал.

— Как ты их обалтываешь?

— Легко. Я ведь упрямый: пристану — хрен кто отвяжется. Этим летом девчата на току работали — зерно лопатили. Я в обед на машине приехал, Танюху там одну в склад заманил, на пустые мешки завалил.

— Дай, — говорю.

Она:

— Нет.

— Дай.

— Нет.

— Ну, как хочешь, — говорю. — Только знай, я упорный: могу лежать на тебе весь обед. Да хоть до самого вечера.

— Ну и как?

— Дала — куда ей деваться. Я ж говорю — упорный, никто не устоит.

Не любил пошлых разговоров. Но Захар так безыскусно и в то же время юморно рассказал о своей победе, что я посмеялся вместе со всеми. Да и Танюхе упомянутой может и не совсем плохо было. Иначе б парился Захар на нарах, а не ехал в поезде служить в элитных войсках.

Ребята мне понравились, и не за копчёное сало, гусят-поросят — своей непосредственностью. Все они были родом из Уйского района, только из разных деревень — Ларино, Верхнее и Нижнее Усцелёмово. Окончили СПТУ, Вовка и Женька механизаторами, а Захар водителем грузовика. Хотелось ему служить за баранкой, а не на катере. Да и механизаторы — готовые танкисты. Но военкому видней — где кому. Ну и едем — чего тут обижаться? И на кого?

На следующий день мичман Титов навёл в вагоне флотский порядок. Всю обувь спрятали в ящики под нижние полки. Ходили в носках. Кому нужно покурить или в туалет — в тамбуре стояли три пары ботинок самого большого размера. С расчётом — один в туалет, двое курят.

Титов курильщикам:

— Надо беречь своё здоровье: оно теперь принадлежит Родине.

За порядком следили дневальные. Трижды в день после еды (питались мы в вагоне-ресторане) загоняли они всех на полки и мыли «палубу». А попросту — влажной тряпкой протирали пол вагона. Ночью тоже мыли — один раз после отбоя.

Вы не представляете, как хорошо думается под стук колёс! О чём? Да о чём угодно. Вот, например, похоже наше противостояние с НАТОй на борьбу древней Спарты с Афинами? Спартанцы — символ мужества, чести, доблести воинской. Полное презрение к роскоши, разврату, неги и лености. И наоборот — уважение к женщине, простой суровой жизни, заполненной упорными занятиями, и, как результат, победы во всех сражениях. Они даже говорили лаконично, то есть кратко, метко и по делу. А американцы, то есть афиняне — это бесконечная погоня за богатством. Когда оно есть — жратва от брюха, порочные женщины, от которых детей-то заводить стыдно и опасно. Хвастовство сплошное. И, конечно, за меч браться не хочется. Зачем? Пусть наёмники упираются. Вот у нас — армия народная, служба — долг Родине, а америкосы — только за деньги. Думаю, мы им накостыляем. Хотя, войны, конечно, не хочется. Мы их должны победить в мирном соревновании. На экономическом поприще. Что для этого у нас есть? Конечно, колоссальные богатства огромной страны. И народ, закаленный суровой жизнью. Дружный. Работящий. Есть, конечно, исключения. Чебуреков взять — вечно они толкутся на базарах. За копейку даже готовы удавиться. И сталь варить, конечно, не умеют. И не хотят. И станки делать. И землю пахать. Что с ними делать? Государство, конечно, воспитывает молодёжь — партия, комсомол, пионерия. Но если отец на базаре — кем сынок вырастет? Да торгашом и вырастет, что ему не внушай. Что же делать? Есть над чем задуматься.

Вот Афины. Им не надо было думать: кем стать и как жить. Вся Греция через их порт Пирей товары тащила — вот и не зевай, набивай мощну торговлей. А Спарта? Такой она стала и прославилась в веках благодаря одному человеку — Ликургу. Пришёл он, посмотрел на людей и сказал: надо жить так и не иначе. Всем понравились его законы — и возник город Спарта, и стал таким, каким мы его теперь знаем. Вот бы мне стать советским Ликургом — написать законы, убедить всех, что именно так, и только так, жить надо. Законы у нас Партия издаёт, Верховный Совет и Правительство. Мне туда — только в мечтах. Но ведь можно затеять преобразования, скажем, в одном отдельном коллективе. Как пример для подражания. Как ядро для кристаллизации.

Мои новые друзья — механизаторы, парни — вполне сметливые, подвижные — в смысле, к новому. Подбить их, да и других желающих после дембеля поехать, ну, скажем, в Казахстан, на целину. Организовать там, на пустом месте, в дикой степи колхоз, коммуну да как угодно назови — коллектив, который будет жить, и трудиться по правилам самими установленными. Упорный труд, занятия спортом, художественной самодеятельностью, и основа основ — флотский порядок и чекистская самодисциплина.

Утопия, скажите? Но почему? Мне идея нравится. Почему она не должна понравиться названному брату Постовалову, Женьке Талипову, Захарику? Как её осуществить? Мне не представляется сложным. Под дембель списаться с «Комсомольской правдой». Там инициативу наверняка поддержат, по своим каналам пробьют нам землицу, где будем жить и экспериментировать. Кинут клич девчатам по всей стране — мол, молодые, холостые, храбрые моряки едут осваивать целину — поддержите своим участием и любовью.

А почему целину? Потому что Талипов с Постоваловым — механизаторы? Да они работали-то на тракторах максимум один год. А за три года службы станут настоящими морскими волками. К чёрту пыльные степи! Даёшь остров Врангеля! Или Юденича. Или Колчака. Любой необитаемый. Мы его быстренько освоим. Монахи же справляются на своих Соловках. Ага, монахи. У них основной движитель по жизни — вера. И у нас тоже! У них — в загробную жизнь. У нас — в коммунистическое будущее.

В принципе, конечно, всё сходится — труд, спорт, культурная жизнь — всё можно внедрить железным флотским порядком. Как быть с женщинами — вот вопрос! Нет, конечно, трудиться и спортом заниматься девчонки тоже умеют, а петь и плясать гораздо лучше нашего. Но с любовью как быть, с интимными отношениями? Со сколькими девчонками я не встречался — со всеми расстался. Еду на службу, а переписываться не с кем. Кому-то я не понравился, кто-то мне. Гармония у нас была только с Таней из Нагорного. Но ведь мы тогда ещё были детьми. Об интимных отношениях даже не помышляли. Да и — приходит теперь понимание — не любила она меня. Так, играла спектакль. Смена в лагере закончилась, и Таня всё забыла. Рыжен рассказывал: где-то с нею познакомился и поехал в Нагорный. Накостыляли ему там. Впрочем, ему не привыкать. Поехал бы я — тот же результат. Так что не судьба.

Да-а, женский вопрос может поставить крест на нашей колонии. Этого люблю, с этим не хочу. И наоборот. Захар — надо не забывать — упрямый мужик, на всех полежит, но своего добьётся. Что ж тогда делать? Полная свобода половых отношений? Никаких браков. Трудимся вместе, живём вместе, спим вместе. А что из этого получится — воспитываем вместе. Братья и сёстры в вере в светлое будущее. С одной стороны, оно конечно не плохо — никаких преград. Понравилась девчонка — ты ей: пойдём, мол, в спальню. Она: извини, сегодня не успею — вон какая очередь. Иди, записывайся. Во, до чего додумался! Коммуна с антикоммунистической моралью.

Блин, да как же преобразовывать общество и строить светлое будущее всего человечества? Как решить проблему основного природного инстинкта? Ввести всеобщую кастрацию? Ну, тогда человечество вымрет. Если не всё, то социалистический лагерь точно. Не хотелось бы империалистам уступать Землю без боя и по глупости.

Что придумать можно? Не получается из меня Ликурга. Хотя нет, почему же. Плоды его законотворчества аукнулись Древней Греции только поколения спустя. Я вот тоже знаю, что основа основ построение коммунизма — это воспитание нового человека. А это нелегко и разом не даётся. Вот если отец мой во всех отношениях порядочный человек, то и я себя таким мню, и хоть сейчас готов жить при коммунизме. А вот если Захар упрямством добивается от девушек самого для них дорого, то каким же вырастит его сын? И гадать не приходится: яблоко от яблони….

В голове моей роились такие мысли, а за окном мелькали унылые осенние казахские степи. И незнакомые плоские лица, и верблюды у железной дороги, и сайгаки где-то у горизонта….

Проехали Гурьевск. Нет, прав Дмитриев — Гурьев. Это я, глянув в окно на вокзальное строение, прочитал нарочито громко:

— Гурьевск.

Дмитриева с седалища аж подбросило. Ну и трелей стариковских до отбоя. Педик он и есть педик — на всю жизнь однажды заученные догмы, и ни на грош юмора. Как такому ребятишек доверять?

В Астрахань заглянули. Поезд, конечно. А мы только в окно что узрели — и все впечатления от столицы прежнего ханства, которую Иван Грозный к Российскому царству присоединил.

— Слышь, — говорю Чистякову, — между прочим, двух сынов мужик укокошил и пару-тройку жён.

Он понял, но от полемики уклонился:

— Я отца зарубил.

Гудермес. Здесь пришлось расстаться с поездом и его вагоном, нас приютившим. На вокзале картина во всю стену — кадр из кинофильма «Кубанские казаки». Она, красивая, в тачанке — он, чубатый, на коне.

— О-пана! — озвучил кто-то прихлынувшие чувства. — Говорят Чечня, а мотивы родные….

— Да все чеченцы сейчас в Казахстане парятся. Их ещё в войну Сталин в порочных связях с Гитлером уличил.

Но оказалось, не все чеченцы в казахских банях. Нужный нам поезд предстояло ждать долго, и командиры провели разведку на счёт «порубать». Сначала вся толпа ушла в городскую столовую, а наш «кубрик» в известном составе остался на вокзале сторожить пожитки. Потом пошли мы с Ежовым во главе. Шли, правда, не строем — просто окружили его и слушали — замполиты, известно, болтать умеют.

Мы с Постовальчиком как-то быстро отмахали ложками, вышли на улицу, ждём остальных, спичками зубы ковыряем. Вот они, те, кого за симпатии к немецко-фашистским оккупантам Генералиссимус послал целину поднимать. Подваливают. Где на словах, где жестами объясняют — что нам не следует жлобиться, а поделиться деньгами, которых у нас полные карманы, с этими бравыми ребятами, горными орлами, потому что они в городе самые крутые.

Может, не дословно я тут перевёл их речь, но, в принципе всё понятно. В любом населённом пункте — возьми Челябинск, Троицк или будь то наша задрипаная Увелка — найдутся вот такие уркаганы, которые считают верхом гостеприимства отобрать у приезжих часть их денег. Заметьте — именно, часть, потому что они не бандиты и не воры, а очень даже гостеприимный народ, но обычай требует….

Я, понятно…. Да, причём тут я — любой молодой человек бывал в подобной ситуации. Не поверю, если кто-то скажет, что нет. Выбор тут вобщем-то невелик — или отдай, или дерись. Можно, конечно, попытаться убежать, но, уверяю — это бесполезно. Такие орёлики прежде, чем подойти сначала отрежут все пути отступления. Самое гадкое — когда паренёк денег не отдаёт, бежать не пытается, постоять за себя тоже. Стоит с пунцовой рожей, а пронырливые руки выворачивают его карманы.

Выбора у нас с Постовальчиком не было. Я это чувствовал и, даже не видя лица, знал его решение — надо бить. Я стоял ближе — мне и выпало первому в эту чебурецкую харю двинуть своим кулаком. Можно было, конечно, вступить в переговоры, оттянуть время, дождаться ребят и офицера. Но я видел их рожи, готовые встретить дружным издевательским хохотом любое произнесённое мной слово. Они просто зачарованно смотрели мне в рот, словно ждали команды — всем ржать! И совсем не обращали внимания на руки. А зря! Ладони сжались в кулаки, напряглись. Я уже сделал выбор — правой этому, левой тому….

— Я отца зарубил! — то ли вовремя, то ли некстати рявкнул за спиной Чистяков.

Чеченцев, как ветром сдуло. Бегать они мастаки. Впрочем, не успели скрыться за углом, как оттуда — мама дорогая! — десятка два парней. Все на одно лицо — чебурек к чебуреку.

Но и к нам подоспело подкрепление: Ежов набил-таки бездомный трюм и выкатился из столовой. Прикрыл нас от надвигающейся толпы грудью и животом.

— Вам чего, ребятки? А впрочем, кстати, берите мяч, приходите на вокзал — сыграем в футбол.

Ему не ответили. Да он и не ждал — развернул нас в сторону вокзала и потопал в арьергарде.

Чудные дела творит форма — любая: военная, милицейская — с чеченской молодёжью. Будто гипнотизирует. Откуда это у них? Должно быть, от предков, со времён генералиссимуса Джугашвили. Погоны старшего лейтенанта морских частей погранвойск остановили мчавшуюся на нас орду северокавказских аборигенов. В отдалённости они всё же плелись за нами, не делая больше попыток вступить в контакт. Озираться на них не позволяло самолюбие. Но всё же, раз-другой, прикуривая, я бросил взгляд в ту сторону. Число их росло от квартала к кварталу. В руках появились, нет, не футбольные мячи — колья, велосипедные цепи. Может быть, футбольные фанаты — команда следом притащится?

Увидев в окно нас и наш «хвост», на привокзальную площадь мигом высыпали челябинские призывники. Но точку «дружбе народов» поставил мичман Титов — высокий, красивый, в сияющем регалиями кителе. Он вышел вперёд и рявкнул:

— В чём дело, мать вашу…?!

Я уже говорил: чеченцы бегать умели, и даже спиной вперёд. Что тут же и продемонстрировали. Короче, шарахнулись они от мичмана Титова, давя своих. Совсем не разбежались — до темноты маячили в конце квартала. А потом пришёл поезд — прощай Гудермес!

В Грозном пришёл приказ — ополовиниться. Ну, в смысле, не нас пополам, а полвагона следует освободить для других призывников.

— Дикая дивизия! — прошмыгнула проводница.

Титов прошёлся по вагону, отмеряя половину. Пришлась как раз на наш кубрик.

— Не занимать! — приказал мичман. — Поставим заслон.

Мимо потянулись ребята с постелями, пожитками. Устраивались подвое на нижних полках, подвое на средних. На полу, постелив матрас, ложились тоже парой. До того успели поужинать, и мичман потребовал:

— Отбой!

Нам тоже приказал:

— Нижние полки в наряд, средние отдыхают.

Дмитриев, Захаров, Талипов во главе с самим Титовым сели друг напротив друга, коленями заградив проход.

В оставленную нами половину вагона со свистами и гиканьем ворвались новые постояльцы. Они долго и шумно устраивались. Потом сели трапезничать. Потом принялись петь свои горские песни и плясать горские пляски. Песни я мог услышать — грохот двигающегося состава тому не помеха. А про пляски, скажите, загнул Антоха. Лежа на средней полке головой к окну — как мог видеть? Я и не видел — домыслил логически. Вот если один человек насвистывает и ритмично шлёпает в ладоши, чем занят другой? Не догадываетесь? Ну, подумайте, подумайте…. А я всхрапну. Благо — один на полке. Другим теперь труднее.

Подняли нас в полночь. Смена караула. Старшина с Чистяковым первым, мы с Постовальчиком вторым эшелоном сцепили колени на проходе, готовые отразить атаку дикой дивизии. Впрочем, как только мичман ушёл, дембель поднял ноги на полку, протянув через проход. И Постовальчик тоже. Им так удобнее — у них за спиной опора. А мы с Чистяковым убрали ноги с прохода — и без наших есть обо что запнуться.

На той половине вагона творились Садом и Гоморра. То есть, призывники из Грозного успели перепиться и беспрерывно сновали по вагону, в нём же курили, пели, орали, плясали — и чёрте что ещё выделывали. Один подвалил к нам. Сначала вроде как прикурить попросил. Пестов и бровью на него не повёл — будто нет рядом человека. Вот это выдержка! Я таким же хочу стать после трёх лет службы.

— Однако, здесь не курят, — после более чем минутной паузы заметил старшина. Явно для чеченца, но и взглядом его не удостоил. Тот взбесился.

— А не хочет ли, уважаемый, помериться силой с гордым сыном бурного Терека?

— Я отца зарубил! — рявкнул Чистяков.

Чеченца аж передёрнуло. Я думаю от страха. Он только что не подпрыгнул на месте, но повернулся и быстро-быстро, раскачивая вагон, понёсся прочь. Мы думали, совсем пропал. А он вернулся. Да не один. С таким же черноволосым тащил под руки, а вернее, толкал вперёд ногами сиволобого сержанта (однако, старшего) внутренних войск.

С безбровым лицом и рыбьими глазами на чеченца он ничуть не похож. Скорее прибалт — может, латыш или ещё хуже. Но какой гигант! Ростом далеко за два метра — это точно. Ладони — две моих. Сапожищи…. Да что говорить! Пьян он был вдрыбаган. И в руке ещё сжимал плетёную бутылку — должно быть, с чачей.

Потому волокли, толкая, его чебуреки, и усадили неподалёку от нас, стали что-то объяснять, указывая на Чистякова и нашего старшину. Смысл-то был понятен. Отметелить надо либо того, либо другого. Либо обоих вместе. Ничего не видящим взглядом старший сержант внутренних войск оглядел нас. Потом выставил перед собой ладонь. Жест должен был означать — щас! Потом приложился к горлышку и запрокинул голову. Глотал он долго. Что-то завораживающее было в этом действе. Мы все четверо, не отрываясь, смотрели на него. Даже Пестову изменила его привычная невозмутимость — он и ноги опустил. И Постовалов тоже. А у меня так слюнки побежали. Я же говорю….

Вояка опустил бутылку. Чичик ему тут же закусочку к губам — пимикан какой-то. А старший сержант выпучил на него глаза и после непродолжительной паузы вдруг оросил потоком извергнувшейся изо рта жидкости. Потом вскочил и, раскачивая вагон, кинулся прочь, закрывая рот ладонью и разбрызгивая из-под неё по сторонам излишки пищи.

— Ах, чинарики проклятые, весь вагон мне загадят! — раздалось за нашими спинами, и в то же мгновение, беспрепятственно миновав кордон, давно уже нестройненькая проводница устремилась вдогон.

Она неслась по проходу за сержантом, а вслед ей с полок свешивались чернявые бестолковки. Вот уже несколько спин заслонили её от наших взоров. А потом раздался визг.

Чистякова будто пружина подбросила:

— Я отца зарубил!

Следом я ворвался на вражескую территорию. В спину мне толкался Постовал.

— Я отца зарубил!

Чистяков настигал чинариков и бил их по затылку могучим кулаком. Они летели вперёд, забивая проход, словно пробка бутылку. И набилось их так, что его богатырский кулак не мог уже пробить брешь в этом месиве. Тогда он стал хватать их за плечи и выбрасывать с прохода. Мне за его спиной делать было нечего, и я свернул в ближайший кубрик, чтобы предотвратить атаку с тыла.

— Лежать! — орал я. — Лежать, сволочи! Всех поубиваю!

Чья-то чернявая голова свесилась со средней полки. Я — бац! — по ней кулаком. На нижней полке паренёк поджал к подбородку колени. Я подумал — встать хочет.

— Лежать!

И вбил каблуком в стенку бледное пятно его лица. В проходе копошилась повергнутая Чистяковым фигура. Я прыгнул ногами к нему на спину.

— Лежать!

Бац! Бац! — в соседнем кубрике Постовалов раздавал тумаки. Хрюм! Хрюм! — отзывались на удары чьи-то рожи. Женский визг прекратился. И драка затихла, когда вагоном промчался мичман Титов.

— Аат — ставить!

Через полчаса все грозненские новобранцы лежали на полках под приказом — не вставать! Двое или трое из них под контролем проводницы мыли пол. Поперёк всего вагона возлежал гигант-сержант, продолжая раскачивать состав, теперь уже могучим храпом. За боковыми столиками в каждом кубрике сидели наши парни, контролируя ситуацию. Мы с Постовальчиком — водрузив ноги на сержантовы сапоги. Голова его арийская терялась где-то в полумраке.

На следующей станции наших беспокойных соседей высадили. Видимо, тормознули не из-за драки, потому что перрон был полон не только мильтонами, но и солдатами внутренних войск. Должно быть, доехали ребятки до места своей службы. А мы тронулись дальше — в Краснодар.

Интересно, помнят ли парни из Грозного, осеннего, 1973 года, призыва во внутренние войска чистяковское «Я отца зарубил!»? Я вот помню.

Но пойдём дальше.

2

Ваше благородие госпожа Учебка

Мне б тебя забыть давно — запомнилась ты крепко

Здесь порядок флотский — что ни говори

Не везёт мне в службе — повезёт в любви.

Анапа — город курортный. Всесоюзная детская здравница. Город магнолий и кипарисов. А ещё винограда. Ребята весеннего призыва рассказывали — руки им мыли. Ох, и досталось же бедолагам на уборке. Впрочем, это их рассказы. Нам достались персиковые аллеи. Хотя, конечно, не только без плодов, но даже и листьев. Это понятно — глухая осень.

В Анапе следы трёх культур. Любая сердцу моему Древней Греции — в виде алтарей на кладбище. Спорил и доказывал всем и всяк, что это именно подставки для жертвоприношений, а не надгробья. Греки, помнится мне, не хоронили своих жмуриков — сжигали, и все дела.

От османов осталась арка каменная. На самом видном месте набережной. Местные говорили: под ней пройдёшь — то ли хорошо будет, то ли хреново. В культпоходе мы были, отличники наши БП и ПП наперегонки. А я кричу — куда, придурки? Ну, когда мы от турок что-нибудь видели хорошее?

По песчаному берегу под парапетом и мостиками бегают лысухи за хлебными крошками. Узнали меня, обрадовались. Я им — привет передавайте уральским озёрам — сам-то не скоро.

Зимы здесь совсем нет. Один раз в Новогоднюю ночь снег выпал. Мы на зарядку выскочили — какой там, зарядка! Давай снежками кидаться. И старшины с нами. Служба службой, чины чинами, но ведь все мы с Урала — а тут, будто домом пахнуло.

Когда температура ниже нуля, замерзают брызги — под мостиками и причалами вырастают ледяные сталактиты. День-другой, глядишь — растаяли.

Ну, вот, наверное, и вся лирика. Служили мы здесь, учились. Не санаторно-курортной — повесткой военкомата призваны.

Первым делом нас конечно переодели. А гражданку в почтовые ящики и домой. В телеграмме прилагаемой пару строк можно черкнуть родным. Что писать? Простите мама с папой вашего сына олуха. Вот не слушался и попал. Написал: «Попал в морчасти погранвойск. Ждите через три года». За спиной почтари смеются:

— Попался на три года.

Неделю подшивались. Сидели в кубриках, пришивали боевые номера, погончики и погоны на робы, парадку, шинели. Потом пошла муштра. Ну а как же, на присягу — строевым. С первого смотра стало ясно — лучше нашей смены никто не ходит. Смена — это два отделения, полвзвода, одна восьмая роты. В каждой свой инструктор — старшина срочник. Нашего звали Олег Вылегжанин, в миру — Глобус, за круглый, лысый и большой череп. Парень он нормальный. Мечтал выпустить нас — первую свою смену — отличной. А тут такой подарок. Мы лучшие на всех смотрах — в роте, школе, отряде. Только мне не повезло. Передо мной в строю свердловчанин Сергей Терёшкин. Помните портрет капитана Флинта — широкие плечи говорили о силе удара, и узкие бёдра — о способности от таковых уворачиваться. Это о Терёшкине. Ещё добавлю, у него голова и шея — одно целое. Атлет, короче.

Его земляк стоял за моей спиной — Сашка Чурцев. Роста мы одного, но у него сломаны и неправильно срослись обе ключицы. По этой причине богатырской была спина. Вызовут из строя — вот он изобразит букву «с», шлёпает ногами, а в подживотии ручонками сучит, будто тесто месит. Со стороны смотреть — смешно и жалко. В строю преображался. Прижимался чреслами к моим ягодицам, а руками за спиной своей сучил — должно быть, седалище охлопывал.

Я говорю:

— Слушай, друган, тебя случаем не хачик заезжий делал — ты что к моей попе прижимаешься?

А он белёсыми ресницами хлоп-хлоп, и на Терёшкина смотрит. Тот вопросительно на меня. А за Чуркиной спиной Постовальчик провоцирует улыбкой — давай, начни, а я закончу.

Глобус на него орал:

— Чурцев, держи равнение!

Его не пронимало. Более того, стал мне ногу подсекать. Моя вверх, согласно общему движению, а Чуркина следом, догоняет, и — бац! — подсёк. Я чуть не падаю.

Глобус:

— Агапов, ноги повыдёргиваю — будешь спотыкаться.

Я Чурке:

— В рыло дам.

Он на Терёшкина — хлоп-хлоп.

Постовальчик сзади — ну-ну.

Лопнуло терпение — разворачиваюсь и в хайло ему — бац! Он на меня. На мне Терёшкин повис, на нём Постовальчик. Глобус бежит:

— Отс-ставить!

Разобрался в чём дело и говорит:

— Поменяйтесь местами.

Я же говорю, нормальный у нас старшина. Перестановка в строю повлекла перемену места отдыха. То мы с Постовальчиком на нижних кроватях через проход обитались, а теперь с Терёшкиным на верхних рядом.

Этот будет среди ночи:

— Пойдем, покурим.

— Кончились.

— Угощаю.

Сидим в туалете на подоконнике, дымим. Письмо достаёт:

— На, почитай.

Только и осталось.

— Что там?

— Мама пишет: бьёт её падлюга-отчим. И дочку свою бьёт, сестру мою сводную. Что делать? Приду — убью гада. Я ж его шиздил на гражданке, а сейчас некому….

— Не знаю. Сходи к замполиту — может отпуск даст. Поедешь и отшиздишь.

— Думаешь? — обрадовался Терёшкин.

Отпуск ему не дали. Но пришло письмо от матери. Сообщает — участковый приходил, приструнил дебошира. В зубы двинул. Это, говорит, по-дружески. А не уймёшься — посажу.

— В зубы — это хорошо, — ликует Терёшкин. — Этот козёл по-другому не понимает.

Присягу приняли — сели за парты. Хотя про парты это я образно.

Как и предупреждал старший лейтенант Ежов, готовили нас крепко. В меру строевой, в меру физо, даже политзанятия — не основная дисциплина. Изучали дизеля — в принципе, и в частности. В специальном корпусе их запускали и глушили, разбирали и собирали. Потом робы стирали. Один придурок доумился с содой постирать, чтоб быстрее побелела, и стал бы он похож на старослужащего. Роба-то побелела, а с рук кожа сползла. Потом водили его перед всей ротой, по обоим кубрикам, демонстрируя — как пьяного илота спартанцам.

Катера, я скажу, это что-то! Мы только на плакатах увидели — глаза разгорелись. Красиво, комфортно — «Аисты» называются, проект 1398. Дважды в неделю ездили на пирс, из эллингов выкатывали на стапелях под кран-балку и на воду — ходим по створам, на волну (бортом и носом), привыкая к качке. Набиваем руку в искусстве кораблевождения (правильнее, катеровождения).

Выяснилось, что я совершенно не подвержен морской болезни. Во время качки никаких ощущений и после тоже. А братва — кто в каюте пластом лежит (если желудки крепкие), кто на кокпите фалами к поручням примотался и медуз пугает — б-э-э-э. Они страдают, а я штурвал накручиваю — за всех сразу.

На пирс едем — штормовое платье надеваем: куртку, брюки — мех под болоньей. На море брызги не только солёные, но и дюже холодные.

Морское дело осваивали в учебном корпусе. В кабинете паркет, вдоль стен под стеклом и без саркофагов макеты кораблей — парусники, броненосцы, современные, с пушками и ракетами. Хозяин кабинета мичман Угрюмов — выдающаяся личность! Историю флота российского знает лучше энциклопедии. Про любое сражение рассказывает так, будто участвовал. Он нас паркет заставлял драить, а мы шли на Морское дело, как на праздник. Часами, да что там, сутками готовы были слушать Угрюмого — всегда нам времени не хватало на его уроке. А он:

— Учите, парни, морской язык.

Все эти фок, нок, бизань мачты, стеньги и брам-стеньги…. Скажите — ну для чего они нам на современном флоте? А знаете, какие бывают канаты? Кроме синтетических есть ещё пеньковые, манильские. Манильские названы в честь столицы Филлипин и вяжутся из копры — продукта кокосовых орехов. Знали? И я не знал.

Морские узлы вязали. Вязали и развязывали. На скорость, на крепость.

Что такое выброска? Берётся булыжник (кругляк), оплетается фалом (верёвкой — если так понятнее), оставляется длинный конец — и готово. Выброска готова. Для чего? Представьте картину: океанские волны, надо пришвартоваться двум кораблям. Трос, самый маленький — толщиной с мою руку. Попробуй, добрось. А выброску метров на пятьдесят (плюс-минус туда-сюда), наверное, любой закинет. Если ещё размотать над головой как пращу….

Как-то с Угрюмым вышли из класса в спортивный городок, встали парами друг против друга и давай выбросками перебрасываться. Сами понимаете, старались не только докинуть, но еще напарнику по бестолковке попасть. Или по копытам.

Потом Постовал говорил:

— Ну, и выдержка у тебя. Я пару раз думал — сейчас башку снесёт. А ты и не дёрнулся.

Мог похвастаться, как был чемпионом среди команчей по этой самой фигне, но не стал. К чему лишние фразы? С некоторых пор решил быть невозмутимым, как старшина Пестов. Только плечами пожал:

— Лучше целиться надо.

Лоцию изучали по реальным картам Дуная, Амура и Уссури.

Вот в чём уж очень сильно я преуспел, так это в ППСС (правила предупреждения столкновения судов). Точнее, в части световой сигнализации, обеспечивающей безопасное плавание в ночную пору. У нас был стенд, на котором загорались различные конфигурации цветных огоньков — белых, красных, зелёных. И по ним следовало определить, что за судно перед тобой. Например: три зелёных вертикально, три белых треугольником вершиной вверх. Слабо? А я запросто — пограничный корабль левым бортом. Или — два белых вертикально, два красных с наклонов вправо и зелёный слева. А? Элементарно — сухогруз с бочками ГСМ, идёт на Вас, между прочим. Ничего сложного, уверяю. В две минуты обучу. Три белых огня — габаритные — топовый, баковый, ютовый. Топовый — это на мачте, на самом верху. Баковый и ютовый — на носу и корме, соответственно, корабля. Если видишь все три огня сразу, кораблик в профиль. В анфас — обязательно топовый и какой-нибудь из крайних. На ходу зажигаются бортовые — красный и зелёный. Два зелёных вертикально — пограничник на ходу. Один красный на мачте — взрывоопасный груз в трюме. Два — танкер, соответственно. Всё. Не надо больше ничего знать и выдумывать. Включай пространственное воображение и выдавай ответы на стендовые вопросы. Сколько я бился с бестолковыми из смены — всю нервную систему расшатал — бесполезно. А потом соревнования прошли — стал я чемпионом роты по этому самому делу и очень возгордился. Ответствовал на все просьбы о помощи — раз природой не дано, надо ли напрягаться?

Ну, что ещё рассказать? О БЖ? БЖ — борьба за живучесть корабля. Живучесть — способность корабля оставаться на плаву и выполнять боевую задачу, получив кучу пробоин. Тренажёр — точная копия трюма корабля. Только не повезло ему — оба борта в дырках от пуль и осколков снарядов. Одна такая — мама дорогая! — голова пролезет. Её чопиком не забьёшь — пластырь накладываешь с подпоркой. Переборки тоже надо струбциной подпереть — могут схлопнуться.

Короче, спустили, объяснили, показали и приказали. Сначала насухо всё сделали. Водой даванули — потекла наша работа. Потом под давлением воды все пробоины заделывали. Потом к всеобщей суматохе сирену добавили. Потом мигающий красный цвет. Потом кромешная темнота. Тренировки, тренировки, тренировки….

Расскажу, забегая вперёд, об экзамене. Построили наш расчёт (8 курсантов) в этом самом трюме. Каплей (капитан-лейтенант) из экзаменационной комиссии прошёлся, всем по сигарете в зубы дал. Кто-то:

— Разрешите закурить?

— Разрешаю.

Да как закуришь — стоим в робах без тельников и гюйсов: через минуту будем мокрые, как черти. И спички, и сигареты и сменная амуниция — наверху. А я думаю, зачем он сигареты нам в рот сунул — нет, неспроста. Говорю:

— Сигареты, парни, не выплёвывайте.

— А куда их?

— Под язык засунь.

Я так и сделал. Да пусть себе горько — жуют же табак аборигены.

Только скрылись в подволоке (потолке) каплеевы штиблеты, брякнул люк — началось. Свет погас. Аварийный замигал. Погас, проклятый! По ушам сирена проехалась, в грудь — вода. Сорвались, бросились борта латать. Напор с ног валит. Избыточное давление — одна атмосфера. Утопли, значит, на 10 метров. За минуту не управимся — сила напора удвоится. На двадцати метрах погружения (условного, конечно) выключаются сирена, аварийка, включается нормальный свет. В заштопанные дыры сочится вода, давление за бортом — три атмосферы.

Открывается люк, в наше чумное пространство просовывается каплеева голова — осторожненько, чтобы формочку не замочить. Видит — всё нормально — спускается. Мы строимся. Он проходит с экзаменационной ведомостью.

— Фамилия? Сигарета ваша где?

Я выплюнул коричневое месиво на ладонь.

— Молодец. Отлично. Ваша? А фамилия? Хорошо.

Не правда ли, интересный подход к оценке индивидуальных действий расчёта.

Ну, это я много вперёд забежал — аж на выпускные экзамены. До них нас ещё как до Китая пешком — лудили и лудили.

Да-а, служили. Но мы были живыми людьми, и с нами случались различные истории. Расскажу пару штук.

День к отбою катился. У нас личное время. Захар из своего (второго) кубрика прибегает.

— Хотите на «шурупа» взглянуть?

Эка невидаль! Но идём. Сидит паренёк в морской робе и к солдатской шинели пришивает погоны. По щекам слёзы бегут. Никто не смеётся — посмотрели и прочь. Рассказали потом старшины. Пацан из свердловского института в морчасти призвался, а папашка — генерал в Генеральном штабе. Как узнал, ногами затопал — а подать сюда сукина сына! Учиться отправлял — а он вон куда устроился. Короче, от службы отмылить не удалось, а вот от трёх лет — да. В Москву, в советскую армию служить отправили. Был бы парень на гражданке, упал на спинку, ножками посучил, мамашке поплакался, и отстал бы грозный папашка. А тут — на-ка, выкуси. Тут, брат, дисциплина. Приказали — и шей погоны к солдатской шинели, а потом — шагом марш в Москву. Эх, жизнь наша! Даже не знаешь — завидовать или сочувствовать пареньку. Я — сочувствовал.

Другого, по фамилии Моторин, на гражданку жениться отправили по залёту. Беременная девушка папе, тот военкому — в Анапу депеша. Командир навстречу — всегда за советскую семью! Отрядили домой голубчика, мичман в сопровождающих. Без дороги десять дней на всё прочее — сочетание, свадьба и медовая неделя. Вернулся, злой, как чёрт. Оно и понятно — от молодой, любимой жены на узкую курсантскую кровать. В курилке, что на улице перед казармой, друзьям рассказывает:

— …. она обиделась, отвернулась. Я говорю, чё пердильник отклячила — воняешь, лежишь. Она поворачивается. Говорю, спереди ты не лучше пахнешь. Плачет. У, сука!

Парни другого рассказа ждали, про интим, должно быть — хохотнули сдержанно. Перерыв закончился, потянулись в учебный корпус.

Я в наряде был дневальным по роте. В курилке подметать — обязанность свободной смены. Томился с метлой в стороне, ожидая конца перерыва — этот трёп по ушам пришёлся.

Все вышли. Моторин задержался, увидел меня, входящего, и стрельнул «бычком». В меня, между прочим, целил. Для окурков в центре курилки обрез стальной бочки вкопан. Я ногу на баночку (лавочку), преграждая путь:

— Вернулся и поднял.

Он ударил меня коротко без замаха — в дыхалку метил, но попал в черенок метлы. Её конец и сунул ему в нос. Моторин спиной вперёд побежал, с лица из-под ладони закапала кровь. Я за ним. Знал, что сейчас произойдёт — нутром чувствовал, все поджилки мои вибрировали от возбуждения. Сейчас на метлу обопрусь и двину ногой в грудину — сядет он у меня, голубчик, точно в обрез с водой, харчками и «бычками»….

За спиной, как выстрел из пистолета:

— Товарищи курсанты!

Я крутанулся через правое плечо, метлу как карабин к ноге.

— Виноват, товарищ капитан третьего ранга.

Наш взводный Яковлев.

— С вами что?

Рядом с моим пристроил плечо Моторин:

— Расцарапал, товарищ капитан третьего ранга. В носу ковырял.

— Ага, в носу, — взводный у нас нормальный. — Ну, иди.

Ну, что сказать — молодец Моторин. Хоть в чём-то — не стал стучать.

Молодец-то молодец, но на следующее утро в умывалке, только лицо намылил, мне — бац! — кто-то по затылку, я губу разбил о кран водоразборный. Пену смахнул, головой верчу — полроты мимо шмыгает, все торопятся процедуры известные принять. У нас как — пока одни, стоя в проходе, заправляют кровати верхнего яруса, владельцы нижних — в умывалке, и все бегом, всё на ходу. А мне стало доставаться каждое утро.

Постовальчик бы решил мою проблему, но после перестановки с Чуркиным разъехались и наши кровати. Говорю Терёшкину:

— Проследи, Серёга, кто мой кумпол тревожит.

На следующее утро только мыльными ладонями по лицу провёл, мне кулак в голову прилетел — кожа на щеке лопнула, поцеловавшись с краном. Ах, туды твою!

Глаза промыл, смотрю — Терёшкин рядом фыркает.

— Серый, ну, что ж ты — поставили смотреть, а ты подслушиваешь.

Крутит круглой своей бестолковкой:

— А я что, я ничего. А ты чего?

А у меня кровь по щеке, под глазом синева разливается.

Постовал:

— Терпеть больше нельзя — надо что-то делать.

Вечером в личное время пошли с ним во второй кубрик и прямо к Моторину:

— Твоя работа? Открыто посыкиваешь побазарить?

Нас окружили ребята:

— В чём дело?

Обсудили все нюансы, дали добро на поединок. В курилке — есть и такая в роте, под крышей, приличная, в смысле размеров, по углам урны — закрылись четверо: мы с недругом, конечно, Постовал и Игорь Иванов, командир отделения Моторина. Остальные слонялись по коридору, страхуя на случай чего.

У Моторина вид сельского пройдохи — хитрые глазки и круглое мясистое лицо, напоминающее сортирного червя. Драться он не умеет, конечно. Откуда знаю? А по внешнему виду — такие в потасовку лезут по пьянке или от великой злости. Мне надо его разозлить, на это расчёт — он кинется очертя голову, и я уложу его одним ударом. Чего тут с ним прыгать, изображая Мохаммеда Али.

— Что, опарыш, звенят коленки?

Он стоял, набычившись, опустив руки, сжав кулаки. Лицо его наливалось краской. Я переступал с ноги на ногу, повадил плечами. На это тоже был расчёт. Пусть мельтешат в его глазах — он рванёт, я подставлю плечо и резко уберу. Он и уйдёт в пустоту, а потом встретиться с ударом.

Что-то медленно мой противник злостью наливается.

— О-па! — я сделал выпад и назад. — Не дрейфь, моряк ребёнка не обидит.

Стоит, сволочь, желваками играет.

— Опарыш, ты зачем женился? Ты же педик — тебя самого надо….

Он сорвался с места, промахнулся по моему плечу и напоролся подбородком на встречное движение кулака. Высоко взбрыкнул ногами — как фигурист коньками. Грохнулся спиной на кафельный пол. Затылком попытался разбить мозаичную плитку — не смог.

— Всё, — сказал я.

— Нормалёк, — сказал Постовал.

— Закончили, — подтвердил Иванов. Он был лучшим гимнастом роты, и всё поглядывал на Постовала, который на первенстве отряда получил звание кандидата в мастера по гиревому спорту. Поглядывал и прикидывал: не придётся ли драться ещё и секундантам.

— Нет, не всё, — прохрипел за моей спиной Моторин.

Он уже поднялся на четвереньки и мотал головой, пытаясь остановить вращение Земли. Опираясь на подошедшего Иванова, встал на ноги и оттолкнул его.

— Я готов, — сказал Моторин, мотая головой.

— Похвально, — сказал я, обходя его по кривой.

— Парни, кончайте, — подал голос Игорь Иванов.

— Заткнись, — посоветовал Постовал.

Противник был в моей власти — он стоял на ногах, но себя не контролировал. Я мог затащить его в гальюн (сортир) и макнуть рылом в очко — была такая мысль. Мог усадить задницей в урну, вдавить, сравняв коленки с плечами, и тогда без посторонней помощи ему оттуда не выбраться. Я мог сделать с ним всё, что угодно.

С опущенными руками в позе неандертальца, покачиваясь, стоял Моторин. И я напротив. Красивее мне было бы уйти — дело сделано. Но что-то вспыхнуло в душе — то ли обида за далёкую и незнакомую девушку, у которой запах задницы с передницей так раздражали моего противника. То ли жалость к себе пронзила сердце — даже у такого опарыша есть жена, которая, как бы её не обижали, ждёт его и, возможно, любит. А мне-то…. Мне и строчки черкнуть некому. На всем Белом Свете не нашлось ни одной девушки, пожелавшей осчастливить меня своим вниманием. Господи, где твоя справедливость?

Тело моё взмыло вверх, и нога обрушилась на противника. Получи, фашист, гранату! Моторин нашёл спиной угол, врезался, стёк задницей в урну и затих. Дело сделано. Мы разошлись, незамеченные старшинами. Больше наши пути с Моториным не пересекались.

Да-а. Письма, письма. Я почему стал отличником БП и ПП, да как бы не лучшим в роте? Писать было некому. Отец дулся, и общаться не хотел. Сестра разок написала. Увидела дома мои фотографии у мамы и:

— Ах, какая форма! Ах, какой ты красивый, братик. Оставайся жить у моря — мы к тебе в гости будем ездить.

Мама тоже не баловала весточками. Вот и корпел над книжками в часы самоподготовки — святое время письмописания.

Был у нас такой курсант Устьянцев — Устинька — красивый, как девушка. У него даже родинка на верхней губе. Так этому Ален Делону по четырнадцать писем в день приходило. И всё от девчонок. От разных.

Направляющий нашего отделения — Кошков, а замыкающий — Охапкин. Разница в росте чуть не метр. Первый посадил последнего на колено, сфотографировался и отправил домой. Сестра девятиклассница запала. Требует от брата: «Познакомь с Обхваткиным — хочу переписываться». Направляющий наш хохочет:

— Она мне до подбородка, ты ей будешь….

И — ха-ха!

Служил с нами и такой чудак — Уфимцев, из Кировской, кажется, области. У парня был классическая строевая выправка и такой же шаг. Мичмана его в другие роты водили, чтобы показать, каким должен быть строевой моряк. И парень старался изо всех сил, только нервный был очень. Если б я сказал, умственно ограниченный, то, наверное, в зависти уличили. Действительно не было у меня его выправки и такого шага строевого — зато с нервами всё в порядке. Сидим как-то на ЗОМПе (защита от оружия массового поражения), мичман Заболотный вещает.

Уфимцев:

— Товарищ мичман, можно выйти.

Мичман:

— Можно Машку под забором — во флоте говорят: разрешите. Впрочем, если твою Машку уже тянут под забором, то и тебе «можно».

Зачем он так сказал? Да прикололся — обычная на флоте шутка. А Уфимцев не понял — ринулся на Заболотного с кулаками, да курсанты его смяли.

— Псих, — покачал седой головой мичман.

Пришло Уфимцеву от любимой девушки письмо в учебку — невтерпёж, мол, больше ждать (это три-то месяца!), замуж выхожу. Что тут сотворилось — всей ротой его ловили. Носится, орёт: жить больше не буду, руки наложу. Чего орать-то и бегом бегать — пошёл бы и наложил втихаря. В смысле, руки на себя. Народный артист Кировского театра. По тону видите — не люб он был мне. Наши пути не пересекались, но задолбали начальники: Уфимцев, мол, Уфимцев — гордость роты и первый кандидат в старшины. Полил он мне бальзам на душу на выпускном экзамене по строевой. Больше-то ему нечем было отличиться, вот он и напрягся, как струна. Ну, блин, сейчас зазвенит. А комиссия идёт себе не спеша шеренгой — покажите платочек, да подворотничок. Известно — театр начинается с вешалки. Дошли до Уфимцева, а из-под того ручеёк потёк.

— Ну, что ж вы,… — засмущались экзаменаторы. — Идите, переоденьтесь.

Известно, во флоте любят прикалываться. Не миновала и меня сия злая участь — то бишь, стать объектом розыгрыша. Расскажу, как это случилось. Месяца три-четыре мы отслужили, стало ясно, кто есть кто. Ну, я, понятно, отличник. А был в нашей роте замечательный главный старшина, Ничков по фамилии. Он выпустил две отличных смены. Ему б ещё одну — и медаль на грудь «За отличие в охране госграницы». Но у парня были золотые руки. Медаль мы тебе и так дадим, говорят командиры, ты нам сделай колонки для ВИА (вокально-инструментальный ансамбль). Ну, он и делал — что-то сам, а потом помощник потребовался. Приходит к замполиту Ежову, а тот:

— Кто у нас отличник? Агапов? В распоряжение главного старшины Ничкова.

День тружусь, второй. Нравится мне Ничков, я ему, похоже, тоже. Не панибратсвуем, но и обходимся без уставных прелюдий. Он мне — Антон. Я ему — Саня.

Трудимся. Заходит старшина первой статьи Петрыкин (в миру — Тундра, так как родом из Заполярья). Он — освобождённый комсомольский работник, вернее — безработник, так как целыми днями ни хрена не делает, слоняется по роте, ищет над кем бы приколоться. Заглянул в чеплашку с клеем:

— О-па-на! Кончился. Ну-ка, курсант, шилом в подвал. Найдёшь мичмана Козеинова, попросишь клея кузевалу. Я без задних мыслей в подвал. Бродил, бродил, нашёл — в какой-то бендежке два мичмана в шахматы режутся.

— Разрешите обратиться?

— Валяй.

— Ищу мичмана Казеинова.

Смотрю, собеседник мой побагровел и брови сдвинул, а партнёр его гримасничает — улыбку душит.

— Для чего?

Я чеплашку подаю, хотя уже чувствую, влип во что-то.

— Кузевалу надо.

Один мичман закашлялся. Второй говорит:

— Какой педераст тебя послал?

— Никак нет, товарищ мичман. Старшина первой статьи Петрыкин.

— Старшина твой и есть настоящий педераст. Скажи, что вечерком я к нему загляну.

Когда вернулся с казеиновым клеем, Петрыкин встрепенулся со стула, на котором сидел, помахивая ножкой.

— Принёс?

— Так точно.

— Что сказал мичман Казеинов? — Петрыкин подмигнул Ничкову.

А я включил швейка — то есть, напустил на себя наиглупейший вид — и отвечаю:

— Сказал, что старшина, меня пославший, педераст, и он вечером его навестит.

— Спросил фамилию.

Петрыкин побелел, как песец полярной ночью:

— И ты сказал?

— Так точно.

— Тьфу! — Петрыкин спешно покинул нас.

Ничков улыбался ему в спину.

Вскоре нужда в помощнике иссякла, и он вернул меня, откуда брал — прямо на политзанятия.

— Ага, командировочный! — обрадовался Ежов. — А ну-ка скажите нам, товарищ прогульщик, что значит быть храбрым?

Я и до места не дошёл, прямо от дверей поплёл:

— Ну, понимаете…. Надо человеку через речку перебраться, а мостик узенький, ему страшно — вот он по-пластунски переполз. Обошлось — не свалился. Следующий раз на карачках. Потом просто перешёл, храбрец. Значит, быть храбрым — это побеждать свой страх.

— А! — недовольно махнул на меня Ежов. — Вот она цена пропущенных занятий. Кто скажет?

Поднялся кто-то, рапортует:

— Быть храбрым — это значит брать высокие соцобязательства и выполнять их.

Ежов:

— Молодец. Пять.

— Ага, — бурчу, усаживаясь за парту. — А перевыполнять — героизм.

— Вот именно! — обрадовался Ежов. — И тебя пять. Вижу — мыслить умеешь.

Учёба в ОУОМСе давалась мне легко. И каждое воскресенье с другими отличниками БП и ПП — поощрялся. Наш недельный распорядок устроен был так — пять дней учёба, в субботу большая уборка в роте, воскресенье — выходной. Для всех прочих — фильм, свободное время. А отличников куда-нибудь выгуливали. В городе были много раз — во всех примечательных местах. В Новороссийск ездили на боевые корабли смотреть Черноморского флота. В долину Суко….

Вот если это был Урал, её бы назвали лощиной. На дальнем Востоке — распадком между двумя сопками. Здесь сопок нет. В преддверье Кавказских гор ущелье между двумя холмами называли долиной. Ничего на вид там не было примечательного — кусты, деревья на склонах, а внизу ручей журчит. Экскурсовод был замечательный. Он поведал, как в войну наши разведчики с капитаном Калининым нарвались здесь на фашистскую засаду. Ночью за ними должен был прийти катер. Весь день они бились с превосходящим противником, теряя бойцов, отступали к морю. На закате оставшиеся в живых двое бойцов бросились в море и поплыли, чтобы не сдаться врагу. С ножом против шмайсеров не устоишь, а патроны кончились. Фашисты палили им вслед — может, убили, а может, и нет.

Потом писали письмо турецким морякам, как запорожцы султану. Нет, с текстом всё в порядке — без оскорблений — мол, миру мир, и всё такое. Сам процесс написания шуточками сопровождался — я те дам! А у меня всё Калинин с бойцами из головы не идут. Как воочию вижу серые тени немецких солдат на склонах, их мерзопакостные голоса — мол, русские, сдавайтесь! И стрельба, стрельба…. Свист пуль. Вскрики раненых. Дым оседает в долину. И так не хочется умирать в этот солнечный день, когда природа цветёт и благоухает, и море ласкает бликами. Будь прокляты те, кто придумал войну?

Письмо написали, закупорили в бутылку, бросили в море — плыви к турецким берегам. Сели в автобус, тронули, а я головой верчу — будто что забыл в долине Суко.

Вечером к Постовальчику:

— Слышь, Вовчара, ты готов умереть? Ну, чтоб за Родину и всё такое. Меня разок бандюки пугнули — так я от них на край света бежал. А люди в бой идут — умирают и убивают. Мы с тобой сможем?

Постовал:

— Да, погоди ты умирать. Тут другое дело…. Ты заметил — у нас все мичмана красавцы, как с картинки.

— Ну и что?

— Естественный отбор. Остаются старшинами в отряде, женятся на местных. Есть жилье — вперёд, на сверхсрочную.

— Умно. Нам-то что?

— Балбес. Ты что, не хотел бы жить в Анапе?

— Не знаю. Наверное. Сестра пишет — оставайся, буду в гости приезжать.

— Ну, и…?

— Я согласен, остаюсь.

— Зря смеёшься. Давай прикинем. У меня есть шанс остаться в спортивной роте. А ты — лучший курсант. Тебя старшиной оставят.

— Могут, — неуверенно согласился я.

— Ну и вот, останемся, пойдём в увольнение, познакомимся с девчатами и женимся.

— Хохотушки здесь ничего, я видел — грудастые.

Вовкины слова тоже запали в душу и после непродолжительной борьбы вытеснили скорбь о капитане Калинине.

В следующее воскресенье отличников повезли в одну из городских школ на КВН. Здорово! Посмеялись, повеселились от души. Потом танцы. Мне одна девочка понравилась. Ещё на сцене её приметил — красивая, озорная. А смеётся как — загляденье. Музыка зазвучала, я к ней — позволите? Позволила. Второй танец — я опять рядом. На третьем говорю — а не позволят ли домой проводить?

— Тебе же в часть? — смеётся и удивляется.

— Могу я голову потерять, хоть раз в жизни.

— Так-таки первый раз?

— А то.

— Не верю я вам, особенно военным.

— Значит, вы не проницательны. Вот послушайте, как стучит, — прижимаю её ладонь к груди.

— Ну, ладно, ладно — словами убедил. Что с поступками?

Думаю, пусть Постовальчик пыхтит, гирьки свои в спортроте поднимает, об увольнении мечтает. А у меня уже сейчас будет девушка. В своём успехе я не сомневался — что же я, восьмиклассницу не оболтаю?

Удрал в самоволку. Идём по городу, болтаем. Я болтаю. Она смеётся. Пусть смеётся. Тактику, думаю, избрал правильную. Неумный на моём месте, о чём бы речь вёл? Ах-ах-ах, любовь-любовь-любовь… И потом — а жильё у тебя есть?

А я умный и ей глаголю:

— Как ты можешь жить в такой дыре? Такая девочка яркая, можно сказать звезда морская — и такое захолустье. Вот отслужу, поедем со мной на Южный Урал? Там города — миллионные. Там заводы. Там мощь всей страны куётся. А природа…. А люди….

Добрались до её дома, поднялись на лестничную площадку. Я треплюсь, а её не удерживаю, наблюдаю — если уйдёт, значит, не зацепил и наоборот. Она слушает, хихикает, ждёт чего-то. Может, думает — с поцелуями полезу. Не дождёшься — я не такой!

Хлопнула дверь подъезда, шаги чьи-то поднимаются к нам. Смотрю — мама дорогая! — целый капитан первого ранга. Посмотрел на меня сурово, на дочь:

— Ирка, домой.

Та шмыг за двери.

— Ну…?

Я с трудом язык от нёба оторвал:

— Курсант одиннадцатой роты Агапов.

— Здесь самовольно?

— Так точно.

— Дуй в часть, скажешь старшине роты, чтоб наказал.

И всё, скрылся за дверью. Кому рассказать, не поверят — сам командир части каперанга Карцев застукал в самоволке и отпустил. «Скажешь старшине роты» — это шутка, не более. Что я, идиот, себе взыскания выпрашивать? Разве он меня запомнит? Таких гавриков у него пять тысяч штук.

Думаю, что соврать на КПП? Обязательно надо что-нибудь про Карцева — такой подарок судьбы. Но на КПП меня не тормознули — прошёл, как в порядке вещей.

Когда по части плёлся, мысли другой оборот приняли. Фамилию мою мог Карцев запомнить и роту. Явится проверить — вот он я во всей красе — самовольщик, трус и лгун. А ещё в зятья набивался. Нет, обязательно надо доложить Седову.

Дальше как — вот я страдаю, наказанный.

Ирка меня находит — ах, ты бедненький.

А я — папашку благодари.

Она — папочка, как ты мог?

Каперанга ко мне — прости, зятёк дорогой.

— Товарищ мичман, — подхожу к Седову. — Получил замечание от капитана первого ранга Карцева. Прибыл для получения наказания.

— Наказания? — старшина роты внимательно посмотрел на меня. — Хорошо, получишь. После завтрака задержись у тумбочки дневального. Инструктору скажешь — по приказу Седова.

И всё. Никаких расспросов: что почём, и как там Карцев? Умудрённый у нас старшина. Наутро ещё с одним пареньком по фамилии Сибелев прикорнули на стульях у поста дневального. Петрыкин летит:

— За мной.

На тот свет я за тобой бы пошёл, да тормознулся вовремя, пропуская вперёд.

Вышли из части. В домах офицерского состава нашли нужную квартиру. Петрыкин задачу объяснил — капитан третьего ранга Яковлев ютится в гостинице, а семья по прежнему месту службы. Теперь им дают квартиру, которую наша задача — отремонтировать. И вот мы втроём, вооружившись скребками, стали скоблить стены и потолок. Пыль подняли…. наглотались…. Даже курить не хотелось после работы и после обеда. Сидим в курилке, дожидаясь Петрыкина, и не курим. Яковлев идёт:

— Вы, почему здесь?

Суетится, новосёл. А мы — так, мол, и так — старшину первой статьи Петрыкина ждём.

— Идёмте.

Яковлев отвёл нас к своему будущему дому:

— Ждите здесь.

Сели на лавочку у подъезда, ждём. Час проходит, другой — нет Петрыкин. Четыре часа прошло — запропал где-то Тундра. Смеркаться стало. В части горн заиграл — вечерняя прогулка. Ещё через полчаса второй сигнал — вечерняя поверка. Сибилев за угол заглянул:

— Кажется, свет в квартире горит.

— Тебе какая команда была — сидеть ждать, а не в окна заглядывать.

Сибилев — недоученный студент Магнитогорского пединститута — ему швейка включать, не привыкать. Сидим, ждём, чувствуем — развязка близка.

Топает Яковлев.

— Вы чего здесь?

— Петрыкина ждём?

— А его не было? Ну-ка, пойдёмте.

Поднялись на этаж. Яковлев своим ключом квартиру открыл. В прихожей Петрыкин в нас задом целит — пол домывает.

— Вот как хорошо! — радуется взводный. — И побелили, значит. Можно въезжать.

Петрыкин на нас глазами вращает — морда пунцовая. В часть шли — поставил меня к Сибилеву в затылок и рычит:

— Раз-два, раз-два, левой….

И бубнит:

— Кранты вам, салаги, задрючу, Бог видит ….

Мы идём, молчим и думаем: «Ну, дрючь, дрючь — да только известно, бодливой корове Бог рог не даёт».

На этот раз дал. Буквально на следующий день Глобус домой улизнул, в краткосрочный отпуск, а на его место инструктором к нам послали Петрыкина. В тот же день на вечерней поверке:

— Агапов, выйти из строя.

Подходит:

— Это что, это что…?

Дёрг меня за гюйс и пуговицу оторвал — форменный воротник повис на одном плече. Дёрг за робу — её край из-под брюк выпростался. Стою растрёпой, а Тундра:

— За нарушение внешнего вида объявляю наряд вне очереди.

Ну, наряд, так наряд. Он инструктор — имеет право. А я… Что я — служу, как говорится, Советскому Союзу.

Наряд вне очереди выпал на камбуз — в посудомойку. После развода нас ещё раз построили, проверили отсутствие грязи под ногтями, ну и прочее. Приняли мы боевые посты у отслужившей смены. Впереди ужин, но ещё есть время перекурить — курилка в подвале. Наряд-то не маленький — пять тысяч человек накорми, посуду помой, обеденные столы и залы тоже.

Спускаюсь в подвал. Группа курсантов толпится у трапа и дальше ни шагу. В чём дело? И курить охота, и время уходит. В чём дело? Из курилки пронзительный и ненавистный голос Петрыкина:

— Равняйсь! Смирно! Отставить! Отставить касается команды «Смирно!», а «Ровняйсь!» никто не отменял. Я вас, сволочи, научу Родину любить. Смирно!

Блин! Нигде от него нет покоя. Да плевать! Раздвинул плечом курсантов и пошёл в курилку. Открываю дверь, ко всему готовый — но к этому не был. Опешил от удивления — Устинька подметает пол и петрыкинским голосом орёт:

— Подтянуть грудь, выпятить живот…. Прямо шагом марш!

Наконец врубаюсь и подыгрываю — закрывая дверь, ору для оставшихся в коридоре:

— Разрешите присутствовать, товарищ старший сержант?

— Я вам покажу перекур! — надрывается Устьенька. — Тряпку в зубы, и чтоб пол блестел.

Сели с курсантом Устьянцевым, курим, смотрим на дверь — кто первый войдёт? Докурили — никто не вошёл. Вот таких смельчаков набирают в морчасти погранвойск. И тупорей — назови я Петрыкина старшим сержантом, носом бы дверь открыл.

Чашки моет посудомоечная машина. Один курсант вставляет, другой вынимает и подаёт мне. Моя задача — всполоснуть их в ванне. На самом деле эта операция называется дезинфекция, и в ванне не просто горячая вода, а раствор горчицы. Лезть туда босыми руками нельзя. Вон на полочке лежат резиновые перчатки. Но кто бы объяснил…. А самому догадаться — с умом напряжёнка.

Помыли посуду, убрались в обеденных залах, поплелись в роту. Легли спать на час позже, а подняли на час раньше общего подъёма. В подвальном помещении камбуза построили. Краткий инструктаж. Старший наряда, проходя мимо, заметил.

— Что у вас с руками? Покажите. Дезинфицировал? В горчице? Бегом марш в санчасть.

Положили на недельку. Выхожу к здоровым людям, а там — мать чесная! — полномасштабная война третьей смены с инструктором Петрыкиным. Глобус наш умудрился залететь в отпуске — подрался с кем-то. В ментовке посидел, потом в части досиживал. Лычки с него срезали и отправили в баталерку (кладовка) матросом. А Тундру назначили нашим инструктором на постоянной, стало быть, основе. Ну, он и взялся с нас шкуры драть. Но ведь и мы не пацаны доприсяжные — чему-то ОУОМС нас научил. Стали мы Петрыкину «паровозик» делать. Объясню тем, кто не служил.

Строй идёт — три шага нормальных, на четвёртый ботинком изо всех сил в асфальт. Получается: раз, два, три, бум!.. раз, два, три, бум! На паровоз похоже. Для инструктора «паровозик» от смены — оскорбление. Коллеги смеются, командиры задумываются — а на своём ли старшина месте? Здесь одно спасение:

— Смена, бегом марш!

И вот мы, лучшая в отряде по строевой подготовке смена туда бегом, обратно бегом. Только вышли из корпуса, роты, камбуза:

— Смена, прямо бегом марш!

Заместителем у Карцева по строевой подготовке был кавторанга Белов. Ну, это зверь о двух ногах. Станет в обед у чипка (матросское кафе) и смотрит, кто не так честь отдал — заворачивает. Соберёт вокруг себя десятка три-четыре бедолаг, и ходят они по кругу, и козыряют, пока не скажет Белов:

— Свободен.

В тот день мы мимо него трусцой.

Белов:

— Товарищ старшина.

Петрыкин:

— Смена стой.

И на полусогнутых к Белову — так, мол, и так, следуем с камбуза в учебный корпус.

— Ну, так и проследуйте, как подобает, — требует кавторанга.

Петрыкин возвращается:

— Правое плечо вперёд, смена, шагом марш.

Выводит нас на исходную прямую — к прохождению торжественным маршем готовит. А от направляющих шепот шелестом:

— Паровозик, паровозик, паровозик….

Ну и что, что Белов. Ну и что, что зам по строевой. Достал Петрыкин до самого немогу. Не отступать, моряки!

Идём. Петрыкин руку к виску:

— Смена, смирно, равнение на-Лево!

Всё сделали, как надо — и руки прижали, и на Белова дружно воззрились, а ногами:

Раз, два, три, бум! Раз, два, три, бум!

Крякнул Белов, развернулся и, широко ступая, ринулся в штаб. Мы подумали — всё, кранты Тундре. Он руку опустил, на нас не смотрит, топает по аллее (без команды и повернули) в учебный корпус.

За ночь Петрыкин оклемался, отошёл от животного страха перед Беловым. Утром на зарядке загнал нас в какой-то аппендикс аллей и давай воспитывать:

— Что, скоты — думали, ваша возьмёт? Ни черта! Ещё маршал Жуков говорил, что дисциплина держится на старшинах. А вы — тля, навоз, придурки недоученные. Я с вас ещё семнадцать шкур спущу, но сделаю людьми….

Туманец морозный, подтянувшись с моря, клубился по аллеям. Температура не такая уж и низкая для нас, уральцев, но при морской влажности уши сворачивала. Мы стояли без шинелей, без головных уборов — Тундра, песец заполярный, закалял нас, приучал стойко переносить холода. Другие (чуть парок изо рта) — на зарядку в шинелях, на камбуз в шинелях, а мы всегда — вот такими.

— Что здесь происходит? — майор в юбке, сама начальница медицинской службы отряда, топала мимо. — Кто старший?

Петрыкин метнулся к ней.

— Ты,… ты,… ты…. — она не могла подыскать слов своему возмущению. — Курсантов в роту, а сам ко мне, вместе с командиром. Ко мне…. бегом…. вместе… в роту.

Она топала ногами и грозила кулаком Петрыкинской спине.

Всё, спёкся Тундра. На самоподготовку к нам пришли Яковлев и Ничков. Последнего взводный представил как нового инструктора. Только к утру следующего дня в смене осталось едва ли половина состава. Остальные в санчасти — результат Петрыкинского воспитания. Я ещё день держался, а потом чувствую — хреновато. Себя чувствую хреновато. Перед ужином подхожу к Седову. Он:

— Запишись в тетрадь дежурного. После ужина вас всех Петрыкин в санчасть сводит.

Опять Петрыкин!

Сели на камбузе — меня от еды воротит.

— Будешь? — двигаю чашку Терёшкину.

Ничков с края стола:

— Что там?

— Разрешите, — говорю, — выйти — тошнит.

— Беременный что ль? Иди.

Я поднялся из-за стола, баночку (лавочку) переступить не смог и упал в руки курсантов. Всё, отключился.

Очнулся в каком-то лазарете — восемь кроватей в два яруса, табуреты, тумбочки. Две двери — одна закрыта, другая в туалет. Двое парней в больничных халатах (под ними — тельники) режутся в карты. Меня зовут.

— А ну, кто войдёт?

— Сюда никто не войдёт — лазарет.

Их слова подтвердились — пищу нам выдали через окошечко в двери.

— Что творится? — спрашиваю.

— Под подозрением ты, на менингит. А менингит — болезнь заразная.

— А как же вы?

— И мы под подозрением.

Через пару дней подозрения с нас сняли и из лазарета перевели в палаты. Сестричка там — загляденье. У неё под халатиком ничего нет, ну в смысле, платья, юбки. Уголки разойдутся, между пуговиц что углядишь — тема обсуждений до самого отбоя. Однажды сунула мне руку в карман больничного халата и вытаскивает целую горсть таблеток — для Терёшкина собирал, тот всякую гадость жрёт.

— Вот, значит, как…, хорошо же….

С того дня вместо таблеток стали мне ставить уколы. Она же и ставила. Каково перед красивой девушкой голой-то задницей? А парни говорят — она к тебе не ровно дышит. Может быть. Вот как она уколы ставила. Трусы я сам спускал. Она — ладошкой проведёт, кожу в складку пальцами соберёт, а потом тыльной стороной — шлёп. Такая прелюдия. А уж потом по этому месту ваткой со спиртом и иглой…. Скажите, все сестрички так уколы ставят? Или она действительно, того…. Так сказала бы. Слышал, медички не из робких.

В канун госэкзаменов Ничков усадил нас в классе самоподготовки.

— Перед смертью, как говорится, не надышишься. То, что упустили в процессе обучения, за один день не наверстаешь. Поэтому мы сейчас побалакаем немножко и пойдём играть в футбол.

Футбол! За полгода ни разу не играли. Тут один москвич достал хвастовством — кого только он не делал на зелёном газоне. Всех! Страсть, как мне хотелось его наказать. И вот удача! Саня, ну, давай же быстрее. А Ничков говорил не торопясь, чуть-чуть подкашливая после каждой фразы:

— На границе вам придётся самостоятельно принимать решения в самых непредвиденных ситуациях. И отвечать за жизнь свою, подчиненного и пассажиров. Перед вашим призывом на Амуре инцидент был. С точки возвращался «Аист». На борту пассажирами два погранца с собакой. Ветер был, рябило. Парней укачало. Моряки их выгнали из каюты, заставили на кокпите к поручням привязаться. В какой-то момент старшина с управлением не справился и перевернул катер. Моряки выплыли, а солдаты утонули, и собака….

Кто-то хихикнул.

Ничков дёрнул головой:

— Пусть ваша мама дома смеётся, когда похоронку получит на вас.

Дальше главный старшина повёл такие речи, что мы и про футбол забыли. Где служить придётся? Одного-двух, лучших из лучших, оставят инструкторами в роте. Кто-то попадёт мотористами на ПСКры (пограничный сторожевой корабль). Остальные разъедутся по бригадам малых катеров. Две таких на Чёрном море — в Балаклаве (Крым) и Очамчира (Грузия), на Дунае — в Киликии, под Ленинградом — Высоцк, на Амударье — Термез. Но там нет «Аистов». Там ходят на «Дельфинах», проект 1390. Слишком много песка в воде — водомёт «Аиста» не выдерживает. Ну, и Дальний Восток — Амур, Уссури. Примерно в таком порядке и распределяют — сначала отличников, потом середнячков, а плохишей — на остров Даманский….

Мы с Постовальчиком переглянулись — даешь Анапу!

Весенники уже сдали свои экзамены — разъехались. Старшин всего отряда собрали в одну роту. Они ходили на вечерней прогулке строем, но подруку. Пели:

— Ой, мороз, мороз, не морозь меня….

Абрикосы зацвели. Весна!

3

Ваше благородие госпожа Удача

Для кого-то ты лицом, а кому иначе

На Даманский остров плохишей свезли

Не везёт нам в службе — повезёт в любви.

Действительность опрокинула все ничковские посулы. Нас, круглых отличников, в роте получилось десятка полтора. Инструктором оставили Уфимцева: ещё бы — такая выправка! Просто манекен — не человек. Вовчик, кстати, на спортроту тоже пролетел. Был в нашей смене направляющий Шура Аполовников — не блистал, как Постовал, одноразовым успехом, но постоянно где-то участвовал. Участвовал и молчал. Под малый дембель оказалось — готовый многоборец, очень необходимый спортроте человек. Постовальчику кроме восточной границы ничего не светило. А у меня, я надеялся, ещё был выбор — Балаклава, Очамчира, Киликия. На худой конец, Высоцк, что под Ленинградом. Но приехал «покупатель» — лейтенант молоденький — из какого-то Дальнереченска на Уссури. Да-да, той самой, где остров Даманский, куда, по утверждению главного старшины, плохишей ссылают. И забрал с собой семерых самых смелых, самых первых — Женьку Талипова, Сашку Захарова, Лёшку Шлыкова, Славика Тюрина, Мишку Вахромеева, Чистякова (которого с большим трудом, но всё же убедил инструктор, что отца он не зарубил), ну, и Вашего покорного слугу. Не знаю, по какому принципу отбирал. Единственное, что нас объединяло, это малая Родина — Челябинская область. А может, он и не отбирал — взял, что подсунули.

Вывели нас на плац перед ротой, построили. Седов вещмешки проверил — чтобы в наличии были два тельника-майки, два плотных тельника (мы называли их осенними) и один с начёсом. Этот толстый и тёплый, как свитер, должен служить хозяину три года. Ещё выдали белые галанки и спортивные тапочки (в футбол играть?). Шинели лежали в скатках, а мы красовались в суконных тёмно-синих галанках и бескозырках — форма «три» называется.

Седов проверил всё и отошёл. Не было торжественных речей командования, не было марша «Прощание славянки». Обидно. Будто шарашку какую закончили, а не Отдельный Учебный Отряд Морских Специалистов. Дальневосточный лейтенант окинул нас орлиным взором и сказал просто, тихим голосом:

— Прощайтесь.

Я обнял Постовальчика:

— Прощай, брат. Может, свидимся.

— Прощай.

Вовка морду воротит — по-моему, он плакал и стеснялся слёз. У меня они тоже сами собой бежали, а я не стеснялся. Сели в автобус. Тут всю роту прорвало — свистят, бескозырками машут:

— Прощайте, ребята! Удачи вам! Отличной службы!

А мы смотрим в окна и молчим. Потому что они прощаются с нами, а мы ещё и с учебкой, со всей прекрасной Анапой и с самым синем в мире морем.

Мы были первыми. А потом, каждый день, команда за командой покидали Анапу бывшие курсанты одиннадцатой роты. Гулко стало в кубриках и тоскливо. Горстка последних решила устроить «прощальный вечер» старшине Петрыкину. Тот сразу после экзаменов и с начала малого дембеля перебрался ночевать в баталерку. Ребята пасли его, но Тундра был хитрым и не попадался. Терпение лопнуло — пошли дверь ломать. На шум Ничков притопал. Этот мог уговорить, этого уважали. Но спасал наш инструктор не Петрыкина — он так и сказал:

— Моряки, причём здесь дверь?

Знали ли об этом отцы-командиры? Думаю, Седов знал, но не вмешивался. Старший мичман, по моему разумению, полагал — раз присутствует прямой процесс воспитания курсантов инструктором, то имеет право быть и обратный. Это полезно. Ведь другие старшины не запираются на ночь в баталерку — так и спят на своих местах вместе с личным составом. Да-а, Петрыкину и я был не против пару раз в хавальник сунуть. Но наша команда далеко уже была от мест благословенных. Галопом проскочили до Волгограда, а здесь тормознулись на пару-тройку часиков. Не без пользы. Лейтенант — фамилия у него Берсенёв — говорит:

— Вы, парни, дайте домой телеграммы — в Челябинске пересадка и часов восемь-десять будем загорать на вокзале.

Тюрин, Шлыков и я, поколебавшись, пошли и дали — мол, буду в Челябинске такого-то, поезд такой-то, стоянка десять часов. Про стоянку — это чтобы много не платить. Почему колебался, спросите. Рассуждал: что родным делать больше нечего — меня встречать да провожать. Вон парни из провинции и не почесались даже. Тюрин со Шлыковым — городские, с ними всё ясно — на трамвайчик сел и на вокзале. Но очень мне хотелось маму увидеть, с отцом примириться. Я ему на день рождения «синявку» послал — это рубашка форменная для мичманов и офицеров — а он и спасибо не сказал. Да-а, дуется старый. Приедет ли?

Вот он, Челябинск. На перроне полно народу. Высунулся в окно. Смотрю. Лица, лица…. Мама! Господи, приехали! Сестра вон.

Поезд ещё тормозит. Я толкаюсь к выходу бесцеремонно. Кто-то хватает меня за плечо:

— Эй, моряк, осади — куда прёшь?

Я поворачиваюсь, и мужик-верзила прячет руку. Я ещё не знаю, что моё лицо перепачкано сажей, и по щекам бегут слёзы. Тут, наверное, любой опешит.

Прыгаю с подножки вагона и попадаю в объятия отца. Потом мама, потом зять, потом…. Потом…. Сестра не хочет целовать:

— Какой ты грязный!

Вытирает своим платочком моё лицо.

Пошли в ресторан, выпили, разговорились.

— Чего не пишешь-то? — это я отцу.

— А ты?

Действительно. Послал телеграмму и ждал писем. Как пацан. Нет, как капризный ребёнок. Привык, чтоб родители за мной носились — ах, сыночка, ах, сыночек, не холодно ль тебе, не сыро? Блин, стыдно.

Сестра рассказала:

— Мы и забыли про папкины именины. Приходим, а он лежит в синей рубахе, которую ты прислал. Вот, говорит, сын на службе помнит, а вы….

Спустился в туалет. Смотрю — знакомый затылок. Подхожу.

— Закрыть и прекратить!

Он чуть было не закрыл, не прекратив. Колька! Здорово, братан!

На нём моя рубашка. Вещи я в общаге оставил, ребятам — носите, если подойдут. Значит, искал меня. Зачем?

— Пойдём в ресторан — у нас столик накрыт.

Поднимаемся.

— Ты как тогда отбился?

— Да, блин, думал, кранты — засунут пику под ребро. Но повезло. Выскочил на улицу — навстречу свадьба. Васька Прокоп младшего брата женит. Я в толпу вписался, они следом. Меня угостили, их уложили: Прокопы — парни крутые. А ты чего в армию смотался?

— В армию я бы не пошёл. А тут вакансия подвернулась в пограничном флоте — как не воспользоваться.

— Ну-ну….

Потом уже, прощаясь на перроне, как бы между делом, спросил:

— С Надюхой что?

Он плечами дёрнул — не знаю, мол, и не интересуюсь. Понятно.

Девчонка Славика Тюрина вдруг запричитала, закричала в голос, прощаясь. Плакала, конечно. А мне её истерика — как удар под дых. Смотрю, отец заморгал часто-часто. Мама тянет платочек к носу. Как же — сынуля на китайскую границу едет.

Колька обнял несчастную:

— Что ж ты так убиваешься? Я-то здесь, с тобой остаюсь.

Она доверчиво склонила голову на его грудь — Колька всегда девушкам нравился.

Тюрин высунулся из окошка:

— Это что за дела? Люда! Людка!..

Но состав загрохотал, набирая скорость, и перрон, и все, кто на нём был, остались позади.

На несколько минут тормознулись в Златоусте. Закатный час — солнце скрылось за горами, с них на город ползут сумерки. Перрон пуст и тих. И в этой тишине отчётливо и напряжённо, нарастая, зазвенели девичьи каблучки. А вы, наверное, и не знали, как это может за душу щипать — перестук женских каблучков. Как будто в сердце стучатся — ближе, ближе….

Чистяков стоит у вагона, широко расставив ноги, выпятив богатырскую грудь. Вихрем что-то под окном промелькнуло, и вслед за глухим ударом тел оборвался стук каблуков — далеко не дюймовочка повисла на чистяковской шее. Меня б таким ураганом смело к чёртовой матери.

Грех смотреть на чужие поцелуи, и нет сил, взор оторвать. Где же ты, моё счастье каблучковое? Спишь ли, ешь ли? Сидишь за партой, иль спешишь на танцы? Хоть намекни, как ты выглядишь. Где и когда найдёшь меня — истосковалась вся душа.

Подошли чистяковские родители. Ну, мамашка-то точно родная — косая сажень в плечах. А мужичонка с ней рядом плюгавенький — такого не жалко зарубить. Мать дождалась терпеливо, когда девушка Чистякова опустила, и притянула его голову к необъятной своей груди. Мужичонку допустили последним — и только к рукопожатию. Всё, Чистяков, прыгай на подножку — поезд тронулся.

До Читы доползли без приключений. Разве что настроение у всех без исключения было подавленным. Встреча одним мгновением пролетела, а расстройств — на всю оставшуюся жизнь. Одно меня радовало — с батяней примирился. Приеду в часть — сразу напишу.

Тюрин допытывался — что за человек мой сват? И по какому праву он обнял его девушку? Чем Славика успокоить? Врать не хочется, стращать не хочется — всё будет так, как девчонка захочет, а сват лишнего себе не позволит. Сказал и сам себе не поверил…

Злоключения начались в Чите — здесь у нас опять пересадка. Какой-то хмырь, весь в наколках и тельник-майке, привязался — братки, мол, братки. Говорит, дальше едем вместе, и нам надо за него держаться. Летёху советует тряхнуть, а, тряхнувши, выкинуть из вагона.

Берсенёв ему:

— Слышь, убогий, тельник — нижнее бельё, ему более кальсоны подходят.

У хмыря в руке початая бутылка пива. Две девицы непонятного возраста, как собачки, бегают за ним и всё норовят к горлышку приложиться. Мужик их отталкивает, сам отхлёбывает. На ноги девицам глянешь — вроде ничего. На лица — бр-р-р! — хуже атомной войны. Хмырь нам подмигивает:

— Сосок хотите? За фунфырь уступлю.

А потом как даст одной кулачищем. Дама упала, и он носом в стенку — кто-то из наших приложился. Окружили, а у него в руках финка.

— Попишу, моряки, …ля буду, попишу.

Чистяков:

— Отойдите.

Ремень из тренчиков вытянул, на руку мотает, а хмырь нож перед собой и на прорыв пошёл — вырвался на перрон и стрекача задал. Тут наш поезд объявили. Садимся, а билеты наши раскидали нас по всему составу. Я в общем вагоне один оказался. Прошёлся туда, вернулся обратно — нет мест свободных. Я к проводнице.

— Нет, — говорю, — свободных мест.

Она:

— Садись, где найдёшь.

Я:

— Не найду — к вам приду.

— Приходи.

Снова бреду под завязку набитым вагоном. Солдат на нижней боковой спит. Бужу.

— Вставай, пехота, приехали.

Полку раскидали на столик и два сиденья. День проехали. На ночь глядя, солдат предлагает.

— Давай ляжем валетом.

Мне только ног твоих в нос не хватало! Впрочем, мои тоже не «шипром» пахнут. Легли. Он мои голени обнял, я его. Спим, не спим — пытаемся. Среди ночи он пропал. Я раскинулся на полке и заснул с удовольствием. Вернулся солдат, будит:

— Слышь, моряк, у тебя на бутылку есть?

— Откуда деньги? Из учебки еду — лейтенант командир.

— Ну, тельняшку продай.

— Тебе что приспичило?

— В конце вагона двух тёлок дерут — за бутылку дают. Я был, отметился — сходи и ты, а я посплю.

— Слушай, мне как бы немножко не хочется.

— Да брось?

— Нет, правда, потерплю чуток.

— Ага, совсем чуток — три года.

— Теперь уже меньше.

— Нет, я ради этого дела последнюю рубаху отдам.

Солдат скинул ботинки и обнял мои голени. Лежал, лежал, ворочался, ворочался — потом встал и куда-то пропал. Наверное, пошёл последнюю рубаху проё…. Как бы это выразиться цензурно, и чтоб все поняли?

В Хабаровске опять пересадка с ночёвкою на вокзале. Во вполне приличном гальюне привели мы себя в порядок — умылись, побрились, почистились. Вот погладиться не удалось — а так был бы полный ажур. Пристроились ночевать — строем на баночке (лавка вокзальная), головой на плечо соседу.

Напротив — ожидающие. Дама — яркая блондинка, при ней два военных. Старлей, должно быть, муж, а прапорщик — брат. Её короткая кожаная юбка на баночке совсем потерялась. Всё, что выше колен, бросается в глаза, просто лезет нахально, не даёт окончательно сомкнуть веки и уснуть.

Чуть дальше, женщина в строгом платье, уложив на колени головку ребёнка, просидела всю ночь, чутко реагируя на все движения чада. Лицо типично еврейское, не лишённое, впрочем, привлекательности. Утром от блондинки остались одни ноги — на лицо без содроганья нельзя было смотреть. А юная мамаша, будто не спала, и не было для неё томительной ночи ожидания. Хочу жениться на еврейке.

Иман-1 — так раньше называлась эта узловая станция, а нынче — город Дальнереченск. Две створки ворот с адмиралтейскими якорями из жести распахнулись, впуская нас на территорию части, и закрылись. Как символично! Если бы мы прошли через КПП, такого зрительного эффекта не было.

Лейтенант Берсенёв построил нас в шеренгу перед штабом и вошёл. Дождик накрапывал. С козырька перед штабной дверью лил ручьём. Кавторанга сунулся было к нам поближе (мне показалось, даже руку для рукопожатий нацелил), но попал под поток, втянул голову в плечи и вернулся на крыльцо. Из-под козырька представился:

— Начальник политотдела пятнадцатой отдельной бригады сторожевых кораблей и катеров капитан второго ранга Крохалёв Павел Евгеньевич.

Поздравил нас, новобранцев, с прибытием к месту службы. Сейчас посмотрят наши личные дела и быстренько оформят назначение. А он пойдёт и ускорит. И ушёл. Мы стоим под дождём — не сильным, но нудным, достаточным, чтобы считать себя промокшим до нитки. Мичман какой-то остановился и стал разглядывать нас, как зверей в зоопарке — только что палец в рот не сунул. Проходящий мимо матрос так лихо козырнул, что локтем сбил с него фуражку. В три движения он поймал её у самой земли, водрузил на голову и сказал:

— А вы чего здесь мокните? Идёмте в роту.

И привёл нас в зелёный барак — жилое помещение роты берегового обеспечения. Бербаза, проще говоря. Ещё их в глаза называют шакалами. И справедливо в этом я скоро сам убедился. Примчался офицерик в защитном плаще, всех забрал, оставил нас с Лёхой Шлыковым — мы, оказывается, ещё не доехали до своего места службы, нам надо сидеть и ждать команды. Я не расстроился — дело привычное. Лёха засуетился:

— Зё, я пойду на разведку.

Иные сокращают известное «земляк» до «зёма» — Шлык пошёл дальше. Он ещё в пути пытал Берсенева — что да как. Лёха хочет выдвинуться в лидеры, старшины, командиры. Да пусть себе. Мне надо переодеться. В роте дневальный у тумбочки, какой-то старшина с двумя соплями на плече полулежал на кровати, лениво пощипывая гитару. Должно быть, дежурный.

Достал из вещмешка тельник с начёсом, раскинул на кровати перед собой и начал стягивать сырую форму. Зацепил галанку с тельником, тяну через голову — не тянется. В исходное положение тоже не хотят возвращаться. Разделил их кое-как и выбрался из галанки. Думаю, не больше минуты была голова в потёмках одежд, гляжу — нет тельника с начёсом. Лежал передо мной на кровати, а теперь нет. Дневальный у тумбочки, дежурный в том же положении. Кто ноги приделал? До дневального далеко — явно не он. Тогда этот — сопленосец. Смотрю на старшину в упор. А он пронзительно голубыми глазками хлоп-хлоп. Положение наидурацкое — не знаю, что предпринять. И тельника жалко, и обидно — как пацана раздели за одну минуту. Не ожидал совсем, чтобы моряки такими делами занимались. Что же делать? Идти кровати потрошить — куда-то же эта гнида спрятала его. Самого за шкварник взять?

— Слышь, — говорю, — тельник отдай…

Он — сама невинность.

— Какой тельник?

— С начёсом. Он вот здесь лежал, и ты видел, кто ему ноги пристроил, если не сам взял.

— Что? — дежурный шакалов поднимается, медленно-медленно кладёт гитару, ремень поправляет, на котором болтается штык-нож, и ко мне направляется.

Тут Лёха Шлыков врывается:

— Зё, одевайся. Нас баржа у причала ждёт, а ещё надо паёк получить.

Я одеваюсь, подходит голубоглазый дежурный шакалов.

— Что ты сказал? Повтори.

Он был немного повыше, но уже меня в плечах.

— Запомни, старшина, я таких обид не прощаю. И, Бог даст, свидимся ещё.

— Я тебя запомню, — сказал мне дежурный по роте берегового обеспечения.

Суетливость Шлыкова обернулась для нас не лучшим образом. На продовольственном складе откровенно надули — двоим на двое суток выдали булку хлеба, по щепотке чая с сахаром и банку тушенки. Я бы это съел за один присест, а чай выкинул.

Притопали на пирс, по трапу поднялись на самоходную баржу, представились мичману. Сходню тут же подняли, и посудина, приняв концы, отвалила. Идём вниз по Иману, курс на Уссури. Пару-тройку поворотов — и вот она, легендарная река. Навстречу, вздымая белые буруны, несётся «Шмель» — броненосец проекта 1204. Все броняшки опущены, и очень задиристо смотрится отнятая у танка башня с пушкой. Из недр плоскодонного чудовища несётся рык.

— Эй, на барже, принять к берегу.

Мы стопорнули дизель и ткнулись в кустарниковые заросли. На стремнине замер красавец «Шмель», чуть подрабатывая винтами. Весь, как ёжик иголками, утыканный стволами.

По нашему следу примчался «Аист» — привалил к борту. Штабной офицерик, высунувшись в люк рубки, орёт в мегафон:

— Куда вас черти понесли без документов?!

Ах, Лёха, Лёха — как с тобою плохо. Суета, в народе говорят, до добра не доводит. Я вот тельника лишился. Хотя, при чём здесь Шлык? Сам виноват — с шакалами надо ухо держать востро. Но как обидно.

Лёха принял документы и командование надо мной.

— Так, зе, давай перекусим.

Баржа вышла в Уссури и взяла курс к её истоку. Она плавно скользила в текучей воде, раскручивая спираль берегов, а мы на баке разложили наши припасы и размышляли — чем же вскрыть банку тушенку. Я признал Лёхина лидерство:

— Ты начальник — сходи, попроси нож.

Шлык отломил корку у булки:

— Попробуй пряжкой.

Я снял ремень, взял банку, крутил, крутил, скоблил, скоблил, потом признался — не умею. Лёха хлеб пощипывает и меня поучает:

— Вот так поверни, вот эдак попробуй.

Подошёл командир баржи мичман Гранин с охотничьим ружьём:

— Это все ваши припасы? Не густо. Хлеб дожуйте, а остальное сдайте на камбуз. Ужин будет на берегу.

Лёха сгрёб все припасы и поплёлся в рубку. А во мне загорелся охотничий азарт. Гранин присел на кнехт, а я на палубу за его спиной. Первым же выстрелом мичман сбил взлетающую с воды утку. Баржа тут же легла в дрейф.

— Прыгнешь? — Гранин повернулся ко мне.

— За своей бы — да.

— Логично.

Мичман быстро разделся и прыгнул за борт. Вынырнул с тигриным рыком. Я думаю, вода в апреле, что в Уссури, что у нас на Урале не намного теплее льда. В несколько взмахов настиг сносимую течением утку. Потряс над головой, и увидел подлетающую стаю.

— Стреляй, чего же ты!

Я схватил ружьё, нажал оба курка — один ствол бабахнул. Сбитая мною утка падала не камнем, и, упав, ещё продолжала движение — правда по кругу, и не поднимая головы.

— В Китай ушла, — огорчился мичман.

Однако поплыл за ней.

— Осторожнее, командир, — крикнул рулевой из рубки.

— Давай за мной, — махнул Гранин рукой.

Когда он вскарабкался на борт, до береговой черты оставалось пару метров. А за ними — Китай. Безлюдный, заросший камышом и кустарником — где же они своё миллиардное население прячут?

Про камбуз это Гранин лихо сказал. К закатному времени подошли к пограничной заставе и ткнулись в берег. Моряки с баржи вытащили примус, поставили закопченное ведро и начали заправлять варево. Нам со Шлыковым досталась ещё более ответственная работа — разобраться с трофеями. Ну, мне-то это дело привычное — отец охотник. А Лёха поиздевался над убитой уткой. Я уже палил паяльной лампой ощипанную, а Шлыков:

— Может, с неё шкуру спустить — и палить не надо?

— Учись, салага, — посоветовал мичман.

Подошли моряки с вельбота, который стоял неподалёку у мостика.

— Пригласите, братцы, пищи нормальной поесть.

Вытрясли в ведро пару банок тушенки и каких-то круп из мешочков.

Нормальная пища пахла дымом, была пересолёна и переперчёна, но удивительно вкусна.

— Молодые? — спросил старшина вельбота Виктор Коротков. — Земляки есть?

— Из Челябинска призывались, — ответил за двоих, так как Лёха, поужинав, продолжил издевательства над покойной птицей.

— Опа-на! — взликовал Коротков. — Земляки. Я из Магнитки.

— Витёк, спой, — попросили баржисты.

Старшине вельбота принесли гитару. Коротков тронул струны и запел тихо-тихо, грустно-грустно. Эту песню он сам сочинил, и Вы наверняка её не слышали. Мотив я передать не смогу, но слова…. вот они:

Грустит моряк, не спит моряк, и сны ему не снятся

Письмо давно ушло в село — ответа не дождаться

Из-за тебя покой, и сон моряк теряет — слышишь

Он сел тебе письмо писать, а ты ему не пишешь.

Приедет он в родной район под осень на попутке

Пройдёт твой дом и не зайдёт, друзей услышав шутки.

И снова ты по вечерам гитару его слышишь

Он снова сел тебе писать, а ты ему не пишешь.

Хорошо грустить у костра — сиё мероприятие с детства обожаю. Куда-то улетают все беды и невзгоды, остаётся одна светлая и святая грусть, которая так роднит русские души.

— Пойдём, земляк, ко мне ночевать, — обнял меня за плечи Коротков. — На этой барракуде всё пропахло маслом.

Мы справили все дела и улеглись втроём на двух матрасах на дне вельбота. На берегу Лёха пыхтел над паяльной лампой, наконец-то лишив утку перьев.

Вельбот — это дровяное создание с небольшим двухцилиндровым дизелем и реверсом для смены направления вращения винта. Вал от дизеля к редуктору ещё чем-то прикрыт, а после него открыто вращается до опорного подшипника, через который уходит под нище и крутит винт. Техника прошлого века — чуть зазеваешься и намотаешь штанину на валолинию. Ни кают, ни рубки. Носовая часть прикрыта брезентовым пологом. Под ним мы и ночевали беспечно. Почему беспечно? Так ведь, до полувраждебного Китая едва ли полсотни метров, а у нас не часовых, не вахтенных.

Проснулись с восходом солнца. Оно прижало туман к воде, позолотив верхушки деревьев. А потом, выпрыгнув из-за кромки леса, набросилось на дрожащее марево и порвало в клочья. Обессиленный, туман лёг на воду бесследно и росой на вельбот.

Что ни говори, а ночи в апреле ещё зябкие. Меня ребята в серёдку положили — мне хорошо, тепло, а они поворочались — то один бок об меня согревают, то другой. Выбрались из-под полога, тут и увидели китайцев — с удочками на противоположном берегу. Их было трое — старик с бородкой клинышком и в такой же шляпе, мужик средних лет (мордоворот китайского масштаба) и юнец тощеногий пятнадцати лет.

— Смотри, зёма, фокус-покус, — Коротков свистнул по-разбойничьи, воздел к небу кулаки и потряс ими.

Действия, прямо скажем, двусмысленные. При большом желании это можно было растолковать и так — привет, камрады! По крайней мере, старик так и понял — он закивал головой часто-часто, макая бородёнку между колен. В избытке братских чувств помахал нам ладошкой. Тот, чья морда была шире узких плеч, только головой дёрнул — будто комара с шеи прогнал. А малец подпрыгнул, заплясал, заверещал — то зад к нам повернёт и похлопает, то рожи кажет, то язык. Мог бы и не напрягаться, выкидыш культурной революции.

Когда выводили баржу на стремнину, Гранин такой вираж заложил, что побежавшая волна смыла китайцев с их полого берега.

Вошли в Сунгачу. Берега стали ещё ближе, повороты круче. Гранин сам встал за штурвал и разогнал посудину до предела возможного — иначе не впишешься. По нашему берегу, то скрываясь в кустах, то вновь появляясь на чистинах, бежал оленёнок с белыми пятнами на желтом крупе. Долго бежал, будто соревнуясь. Я зашёл к Гранину в ходовую рубку.

— Это кабарга, — пояснил мичман. — Ох, и любознательные же создания.

Об охоте и не помышляет командир, знай себе, накручивает — то влево вираж, то вправо. От усердия испарина на лбу, сбился в локон промокший чуб.

В виду Номомихайловской заставы баржу атаковал ледоход. Каким-то чудом успел Гранин узреть, что на нас надвигается за следующим поворотом — успел и ход сбросить, и приткнуть баржу к берегу. Моряки едва успели завести концы на берег и ошвартовать посудину, как шипя и ломаясь, с грохотом на её борт обрушилось ледяное месиво. Разнокалиберные льдины, то погружаясь в пучины, то высовываясь клыками исполинского чудища, неслось вниз по течению, тараня баржу, в струны вытянув её швартовые. Посудина гудела утробно от ударов под ватерлинию.

— Только бы винт не сорвало, только бы руль не погнуло, — как молитву бормотал Гранин.

Ледяное месиво, обогнув корму, закружилось в воронке у противоположного борта. Натяжение швартового троса ослабло. Передний край ледохода понёсся вниз по течению и скрылся за поворотом Сунгачи. Опасность, быть сорванными со швартовых и захваченными в плен ледоходом, миновала. Отдельные удары по корпусу ещё сотрясали судно, но стали привычны настолько, что мы не спеша попили чаю из термоса, намазав масло на хлеб.

— Вот, моряки, — сказал Гранин, обращаясь к нам с Лёхой, — какие сюрпризы преподносит иногда ваша Ханка — с ней надо ухо держать востро.

Ледоход длился около трёх часов. Когда вода очистилась, баржа причалила к Новомихайловской заставе. Гранин спешил, не желая здесь ночевать — его ребята подняли из трюма бочки с дизельным маслом и оставили на берегу вместе с нами. Моряки с прикомандированного «Аиста» нам сказали — топайте на заставу.

Лёха спросил у дежурного сержанта, можно ли лечь. Тот указал свободные кровати. Шлык тут же завалился спать — сказывалось ночное единоборство с покойной птицей. Я послонялся по казарме — все заняты своими пограничными делами, и никто не загорелся желанием покормить двух несчастных путешественников. Прилёг покемарить.

Проснулся от чьего-то внимательного и недоброжелательного взгляда. Некий ефрейтор пялился на моё лицо. Не найдя в нём ничего позитивного для себя, он уже потянулся лапой к одеялу с явным намерением сорвать его с меня, но зацепился взглядом за табурет. На нём аккуратно — как учили в Анапе — была сложена моя верхняя одежда. Вид тельника и бескозырки смутили его. Он почесал затылок, потом сделал разворот оверштаг (на 180 градусов) и пнул панцирь кровати по соседству через проход.

— Подъём, черпак, картошку чистить.

Ефрейтор ушёл, а черпак начал одеваться, явно разобиженный. Увидев, что я не сплю и наблюдаю за ним, спросил:

— У вас такие же порядки?

— Не знаю, — пожал плечами. — Мы ведь с учебки едем.

Солдат ушёл. Я огляделся. За окнами ночь. В казарме горел дежурный огонь, спали пограничники, но многие кровати были заправлены — должно быть, хозяева в наряде. Встал, оделся и вышел из спального помещения. Соседа-черпака нашёл на кухне. В гордом одиночестве чистил картошку.

— Есть ещё нож? — вызвался помочь, так как спать совсем не хотелось, а вот есть — ещё как.

— Есть. А закурить?

Я прикурил сигарету и сунул черпаку в рот — руки его были сырыми. Сам покурил и взялся за нож. Два ведра картошки, лишившись кожуры, перебрались в аллюминевый бак.

— О-па-на! — в дверях вырос давешний ефрейтор. Он хотел что-то сказать, но, вид моего тельника и ножа в руке, сбил его с мысли. Поскрёб пятернёй затылок, отыскивая нужные мысли, и изрёк:

— А не пожарить ли нам картофанчика, мужики?

Жарил он сам. Жарил умело и ладно заправил — запах с ума сводил. Хотелось с рычанием наброситься на сковороду, когда она с плиты перекочевала на стол, но умял свои страсти и пошёл за Лёхой. Того будить — бесполезные хлопоты. Он ворочался и мычал. Причём, я уговаривал его шёпотом, а он отбрыкивался в полный голос. Наконец из дальнего угла прилетела подушка:

— Идите к чёрту!

И я пошёл, но на кухню к ароматной, с луком и свиной тушенкой, картошке. Ефрейтор что-то знал о нашей судьбе:

— Вы не торопитесь — завтра за вами придёт малый катер из Камень-Рыболова. В ночь он не рискнёт, значит, пришлёпает не раньше обеда. Отоспитесь.

Меня раззадорили вчерашние китайцы.

— А вы здесь рыбачите?

— Только на удочку, когда есть время свободное. У соседей — сети, морды, перемёты. Каждый день проверяют. У них вообще странная служба какая-то. Застава за рекой напротив нашей. Только они там не живут. Приезжают каждый день: четверо на лодки — сети проверять, остальные в волейбол играть. Рыбу сварят, ухи напорятся — и спать. К вечеру опять снасти проверят и домой. Только, скажу я вам, всё это демонстрация. Лежат у них солдаты в секретах — чуть только сунешься, тут как тут. Против нашего отряда стоит особая тигровая дивизия — тысяч около двухсот. Все мордовороты — я те дам.

— Видел я вчера тигра саблезубого — щёки шире плеч.

— Вам, морякам, вообще с ними дружить надо — не ровен час, залетишь на тот берег. Убить, конечно, не убьют. Да и бить, пытая, тоже не будут. Там волком взвоешь и Лазаря запоёшь от пищи скудной. Бедно живут, что говорить. Щепотка риса — дневная норма. В прошлом году занесло каким-то ветром посудину с гидрографами на китайскую сторону, к берегу прибило. Вернули их через неделю — не то чтобы формальности какие блюли — погода не позволяли. С виду вроде довольные, говорят — не обижали. На довольствие поставили по рангу старшего офицера, то есть майора или полковника. Но у гидрографов с такой пищи животы повело. На нашу заставу их передали. Здесь ещё три дня ждали оказии, отъедались. Девчонка среди них была из Владика. Остановишься с ней поболтать — она ничего, разговорчивая, улыбчивая. А потом вдруг схватится за живот и бегом в известное место. Хорошо, если открыто, а если занято…? И смех, и грех.

— Так как насчёт рыбалки?

— Да будет тебе рыбалка, и удочки будут — ты только червей подкопай.

После завтрака, вооружившись лопатой, пошёл копать червей. Здесь копну, там копну — пусто в земле. Китайцы что ли съели? Лёха бежит:

— Бросай лопату, зё, отчаливаем.

— Катер пришёл?

— Нет, навстречу пойдём.

Мы загрузили пожитки и на прикомандированном к заставе «Аисте» вышли в Ханку. На малых катерах нет никаких средств ориентации — ни компасов, ни РЛС (радиолокационная станция). Поэтому идём ввиду берега и знаем, что не разминемся. В полдень и произошла эта историческая встреча — нас с одного «Аиста» передали на другой. Старшиной на нём ходил Иван Богданов, а мотористом — Володя Волошин. Володя — весенник, ему ещё два года служить. А Ивану до приказа — полгода. Он — главный старшина, мастер по специальности, отличник погранвойск и флота. А из себя — усатый Геркулес, только роста небольшого. Три года с утра до вечера гирьки поднимал — и накачался.

— Качку переносите? — спросил нас. — Тогда шилом в каюту, и чтоб я вас до швартовки не видел.

Как сказал, так и исполнили — спустились в каюту и завалились спать, справедливо полагая, что экзотика Ханки от нас никуда не денется.

Лишь только привальный брус стукнулся обо что-то, Лёха раздвинул дверцы-шторки каюты. Мимо швартующегося за штурвалом Богданова выбрались на кокпит. Вот он Камень-Рыболов. Скалистый тёмный утёс. Справа зелёные бараки флотской части. А перед нами бетонная стенка дамбы и строй сторожевых катеров. Нет, сторожевиков только два, остальные — артиллерийские катера Краснознамённого Тихоокеанского флота. Разница — в одну пушку на корме. Впрочем, два спаренных ствола — это скорее зенитный пулемёт на турели. Такой же и на «Шмеле» есть.

Кому-то мы должны доложиться, отдать предписание. Впрочем, им Лёха сразу завладел — пусть теперь и суетится. Шлык взобрался на палубу ПСКа и пошёл искать, кому бы доложиться. Я же присел на баночку на кокпите и стал ждать развития событий. Однако, появился старшина Богданов и заявил, что совершенно не намерен терпеть более моё присутствие на своей «ласточке». Я перекидал вещи на палубу ПСКа, и сам перебрался. Сел на какой-то ящик на юте с прежним желанием — ждать развития событий. Шли они достаточно непредсказуемо.

Матрос в синей робе остановил на мне свой взор:

— Молодой?

— Пополнение, — говорю: очень не хотелось отзываться на «молодого».

— В футбол играешь?

— Более-менее.

— Ну, играл?

— Играл.

— Собирайся.

— А вещи куда?

— В пассажирку, — он открыл люк на спардеке.

Помог занести рюкзаки и шинели в пассажирку. Я переоделся в белую анапскую робу, на ноги — девственно чистые (по причине не применения) спортивные тапочки. Оставляя без пригляда свой и Лёхин рюкзаки, подумал — будет здорово, если нас оберут здесь до нитки.

С новым знакомцем, который был москвичом и прозывался Валерием Коваленко, мы сошли на берег и потопали к флотским. Валеру тихоокеанцы приветствовали радостно, меня сдержанно:

— Молодой? Играет? Сейчас посмотрим.

Мы были в спортивном городке, на футбольном поле. Желающий посмотреть поставил мяч на одиннадцатиметровую отметку и встал в рамку.

— Бей!

Я разбежался и врезал по мячу. Удар получился классный — вслед за мячом полетел и тапок. Мяч влетел в один угол, моя обувка — в другой. Флотский только руками развёл, ничего не поймав.

— Парень годится, а обувь нет.

Мне нашли потрёпанные бутсы. На КПП забрались в автофургон и поехали на стадион. Увидел посёлок, гражданские лица и почувствовал себя самовольщиком.

Игра была календарной, на первенство посёлка (или гарнизона?). Против нас бились офицеры вертолётного полка. Бегать они мастера — не смотри, что по небу летают. А вот с мячом не на «ты» — техники никакой. Освоившись в первом тайме, мы с Валерой создали тандем по правому краю и сделали всю игру во втором. Как только мяч у меня, Коваленко делает рывок, и я выдаю ему точный пас на ход. Играл он здорово — что наш Сашка Ломовцев, только ещё более нацеленный на ворота. Бил из любых положений, и часто забивал. Вертолётчикам три плюхи закатил — отдыхай, пропеллеры!

Тихоокеанцы:

— Всё, теперь всегда за нас играть будешь — с Валерой вместе.

Коваленко:

— Если к нам попадёт. Одного моториста ждут во втором звене — они сейчас на границе.

Моего отсутствия на ПСКа никто не заметил. И вещи не тронули. Лёха свои забрал. Он уже получил назначение мотористом на ПСКа-66, побывал в машинном отделении и даже что-то там успел починить. Его старшина Володя Калянов из Питера, а в Ленинграде почему-то ни разу не был и даже не слышал о таком. Лёха обзавёлся кроватью в кубрике и шкафчиком для личных вещей. А мне предстоит ночлег на баночке в пассажирке. За ужином боцман ПСКа-67 напомнил морской закон:

— Посуду моет самый молодой.

Я хотел было высказаться насчёт другого закона — гостеприимства, например — да промолчал. Хорошо — покормили. Принёс с камбуза бак горячей воды и принялся за мытьё. Делал это не торопясь, тщательно, всем своим видом показывая — ах, как мне нравится это занятие. Притопал Лёха. Он тоже порубал на своём «корвете», а посуду моет очередник.

— Ты, зё, старайся, старайся, — прикалывался он. — Глядишь, погранца заработаешь.

Услышал его боцман Мишарин:

— Нет, за посуду погранца не дадут, а вот за стоящее дело — легко. Ну-ка, подь сюды.

Боцман открыл форпик, извлёк на белый свет кувалду.

— Будем кнехты осаживать. Бей!

Лёха, что было мочи, ахнул по битенг-кнехту на баке. В люке командирской каюты показалась голова мичмана Тихомирова.

— Что происходит?

— Кнехты осаживаем, — сказал Мишарин, лёжа на палубе и заглядывая в форпик. — Вытянулись от швартовок. Давай ещё.

Гром ударов далеко разносился по стальному телу сторожевика. Вскоре собралась толпа зевак и, пряча улыбки, стали давать Лёхе советы и делать замечания.

— Тьфу, чёрт! — выругался Мишарин. — Лишка. Лишка, говорю, осадили. Придётся вытягивать.

Лёха схватился за приваренный к палубе кнехт и стал тянуть его вверх изо всех сил, хотя и до его тупой башки дошло, наконец, понимание, что над ним прикалывается команда. Во флоте это любят.

А я мыл кружки и после вечернего чая. И на следующий день после завтрака. А после обеда забрался в кузов ГАЗ-66 и поехал на границу, где ждал своей смены дембель Никишка.

Деревня называлась Платоновка. Два сторожевых катера ошвартовались у берега. С одного по сходне буквально слетел старшина первой статьи Никифоров.

— Где твои вещи?

Он подхватил мой рюкзак и шинель, скачками помчался обратно. Я едва успевал за ним по песку, а на сходне безнадёжно отстал. Спустился в кубрик в гордом одиночестве. И совершил первую ошибку — надо было крикнуть с палубы: «Прошу добро». Этому меня обучили в первый же день на 67-м. А я подумал, что за меня всё сказал Никишка, и молча ввалился в кубрик, где сразу же напрягся экипаж — что за фраера им подсунули?

Старшина первой статьи Никифоров уже сунул мою шинель в шкафчик.

— Твой. И кровать твоя, — постучал ладонью по панцирю гамака. — А это твой начальник.

— У-у, сука, — поднёс он кулак к носу старшего матроса Сосненко. — Гляди у меня.

Получилось не грозно, а совсем даже смешно, когда тот задёргал своим клювом. Никифоров подхватил дембельский портфельчик с якорем на язычке и стал обниматься с ребятами, прощаясь.

— Прошу добро! — и топ-топ-топ по трапу. В кубрик спустился дембель с ПСКа-68 Генка Рожков.

— Что, Никишка, готов? Замену прислали? Ты что ль? С одиннадцатой роты? В шахматы играешь? Сейчас обую — сиди, жди.

Рожков умчался за доской. Ребята проводили Никишку, притащили хлеб из машины, сбились в кубрик меня послушать, но заявился дембель Рожков, и мы расставили фигуры.

— Куришь?

— Курю.

— Боцман, где попельница?

Это он по-хохляцки сказал. Боцман катера, старшина первой статьи Леонид Петрович Теслик подал обрез снарядной гильзы с якорьком на боку. И я совершил вторую грубейшую ошибку — закурил в кубрике, что категорически запрещалось. Боцман на мою наглость беззвучно скрипнул зубами и удалился. Следом потянулся весь экипаж. Остался только комендор Мишка Терехов и сверлил меня взглядом, пожирая глазами. А я положил сигареты на стол, но Рожков, проигрывая, разволновался, захотел выкурить папиросу, которой ни у кого из присутствующих не оказалось. Тогда он залез в ящик с личными вещами старшего матроса Сосненко и ловко, не раскрывая пачки, извлёк спичкой две папиросы.

— Будешь? — предложил мне.

Я закурил. Рожков сунул свой дембельский кулак Терехову под нос:

— Тока пикни.

Потом развеселился, поймав меня на просмотре:

— У хохла не убудет.

Тут и Терехова справедливый гнев на мою беспредельную (беспечную?) наглость сорвал с места и погнал на палубу. Должно быть, искры выбивали из стальных балясин трапа его гады (флотская обувь) — так барабанили. Он, конечно же, доложил о проделке Рожкова и моём участии.

— Прости, Коля, — сказал боцман моему непосредственному начальнику. — Но я твоего молодого задрочу.

4

Ваше благородие, господин годок

Ты на мне поездил вдоль и поперёк

Спасибо за науку и домой греби

Не везёт мне в службе — повезёт в любви.

Не удалось боцману меня задрючить. Он сам мне об этом потом сказал — хотел, мол, а теперь не будет, поскольку я парень нормальный и дрочить меня не за что. Сейчас расскажу, как это получилось.

Начало смеркаться, командир сыграл боевую тревогу — длинный такой пронзительный звонок, будто школьникам на урок. Думаете, следом — топот ног, моряки помчались по боевым постам, готовить катер к бою и походу. Да ничуть не бывало — нехотя побросали «бычки» в воду и побрели с ленцой, кто куда. Мы с Сосненко — в машинное отделение. Он сказал:

— Смотри и запоминай.

Прокачал давление масла насосом, включил стартер и запустил ходовой двигатель. Пока он разогревался, Николай запустил дизель-генератор. Над главным двигателем корабельный телеграф. Позвонил, когда стрелка, сделав пробежку по сектору, остановилась, указывая «малый вперёд». Сосненко, продублировав команду, совместил указатели. Переключил рычаг реверс-редуктора в положение «вперёд» и добавил оборотов двигателю. Стрелка тахометра заплясала у первой красной чёрточки. Коля на пальцах объяснил, что эти обороты отвечают команде «малый» ход. Вторая и третья красные стрелки на стекле тахометра соответственно — «средний» и «полный».

— Всё понял? Иди спать, в два часа меня сменишь.

Пробрался в кубрик, ощупью расправил постель в своём гамаке, разделся и лёг. Сон не шёл. Началась сильная качка. Кингстон завыл тираннозавром. В борт гулко бились волны. Всё, подумал, сейчас усну и утону, не просыпаясь. И уснул. И проснулся не на дне Ханки. Коля Сосненко уже разбирал свою постель на рундуке и ругал командира:

— Все люди, как люди, а этот хрен на блюде.

Я спрыгнул с гамака:

— Что случилось?

— Пока ничего, но случится.

— Мы на линейке?

— И не ходили. Слышь, как волны разгулялись. Помудохаетесь сейчас с боцманом.

Я прыгнул в машинное отделение с желанием осмотреться и сделать уборку, но сверху, в люк спардека, боцман машет.

— Пошли якорь выбирать.

Что учудил наш командир, за что ругал его Сосненко? Из Платоновской бухты вышли на простор, а тут волна. Мичман Беспалов решил — на линейку не пойдём, здесь будем бдеть. И спать завалился. Бросили якорь на самом юру. Боцман, как и я, в два заступает, сменяя командира. А тот в двенадцатом в каюту нырнул и приказал Теслика поднять. Вот Петрович и чертыхается — якорь не держит. Подняли — бросили, подняли — бросили. Четыре раза они его с Колей выбирали, теперь Сосненко спать пошёл, а у боцмана только-только официальная вахта началась. Не спят ещё радист и радиометрист, но первому нельзя на руку больше пятнадцати килограммов, а второй границу зрит в свою РЛС. Так что все якорные страсти на наши с боцманом плечи легли.

Вот мы уже шестой раз цепь стравили и присели отдохнуть на люк форпика.

— Как ты, — спрашиваю, — определяешь, что сносит?

— Легко, — отвечает. — Если качка килевая — держит якорь, бортовая — несёт нас к чёртовой матери.

Только проговорить успел, «Ярославец» дёрнулся и лёг бортом под волну. Окатило нас с головы до ног.

— Кончай перекур, — рычит боцманюга. — начинай отжимания.

Искусство постановки якоря не сложное — когда он на клюзе, даёшь катеру «малый назад» и отпускаешь стопора. Метров тридцать-сорок цепи травишь, потом — стоп. Якорь должен зацепиться за грунт и держать судно на привязи. Вообще-то длина цепи 70 метров, но если 40 не держат, к чему всю травить — самим же потом выбирать. Можно бросить второй якорь, но боцман боится — запутаются цепи, тогда кранты всему катеру.

В четырнадцатый раз поднимали этот распроклятый якорь, когда Лёха Теслик травмировался. Рукоятку не законтрил, приложился со всей своей хохлацкой силушки, и прилетела она (рукоятка) в подбородок его волевой. Рассекла — ладно не до кости. Боцман в кубрик спустился. Радист Ваня Оленчук кинул боевой пост — рукава засучил, пытался унять кровотечение. Ну а я в гордом одиночестве продолжал бороться со стихией. Крутил шпиль, ловя слабину, а потом отпускал стопора, бросая якорь в пучину. Бросал наудачу, не подрабатывая винтом — потому как разорваться не мог. Скрежетал якорь в клюзе, гремела цепь, а в каюте дрых беспечно сундук (а как ещё назвать долбанного мичманюгу, бросившего катер и экипаж на произвол стихии). Я даже рукоять шпиля ударил о палубу как раз над каютой со всей силы. А боцман пришёл, покачал головой — напрасно ты это, приятель. Рана его, затыканная ватой и стянутая пластырями, всё же кровоточила. Как такого на шпиль? И я один, ловя слабину, наяривал рукояткой.

— Бросай, — сказал боцману и пошёл запускать двигатель.

Кажется, зацепились. Вот тогда сели с Тесликом плечо к плечу отдышаться. Обнял он меня и говорит — мол, нормальный ты парень, Антоха, хотел тебя подрючить малость, да, вижу, и без того с нашим Тараканом всем достанется и мало не покажется. Вот такие дела.

Это лишь эпизод нашей боевой службы и флотской дружбы. А сколько их будет ещё? Но давайте всё по порядку.

ПСКа наш носил бортовой номер — 269, а оперативный — 69. Исполнен был из портового буксира проекта 376-У, с красивым серийным названием «Ярославец». По причине своего профессионального предназначения имел огромный винт и малооборотистый двигатель. Да нам и не надо было за кем-то гоняться — наша задача обнаружить цель и доложить погранцам. Ну, а дальше — по обстоятельствам. На вооружении имел двуствольный пулемёт калибра 14,2 мм, РЛС «Донец-2» и штуки три радиостанции. Магнитные компасы и гирокомпас.

По карте и напропалую командиром на нём ходил мичман Беспалов Александр Васильевич, в миру — Таракан. Кличку получил за чёрные усы, торчащие как у Петра 1. Только тому почему-то шли. Начали шёпотом в нашем экипаже — Таракан, мол, Таракан. Сергуха Леонтьев, старшина мотористов ПСКа-68 (второй сторожевик нашего звена), услышал и утром — а был дежурным по рейду — как гаркнет:

— На катерах смирно!

И пошёл, печатая шаг, с докладом к прибывшему мичману Герасименко. Он единственный из всех старшин группы подавал команду для сундука — своего командира. За то и обласкан был.

— Кто на катерах? — спрашивает Николай Николаевич.

— Мичман Тараканов.

— Какой такой мичман Тараканов? Почему не знаю?

Тут Беспалов свою головёшку усатую в люк просовывает.

— Ты что ль Тараканов? — ликует Герасименко.

С того и пошло.

Беспалов отслужил срочную в погранвойсках, потом подучился где-то во Владике и явился мичманом на Ханку. Встречайте героя! Понятно, что солдатское прошлое авторитета ему не добавляло. Да к тому же от природы он был туп, скуп и невезуч. Это субъективное моё утверждение, но жизнь раз за разом доказывало его объективность.

Первую границу он отходил стажёром под командой каплея Кукина, замполита группы. Во второй раз вышел полновластным (полноответственным?) командиром. А тут и меня подвезли в Платоновку. Ко мне он благоволил, наверное, потому, что мотылей (мотористов) все уважают. Но я не ответил ему взаимностью — глухое чувство неприязни возникло фактически сразу (с той памятной штормовой ночи) и до конца всей службы осталось. Ни разу не дал он повода в нём усомниться. Возвращаемся в базу с границы, а он, молодожён, сучит ногами по мостику и возбуждённо поёт:

— Скоро база, подъе…ся! Скоро база, подъе…ся!

При всех упражнениях в словоблудии никак не могу подобрать цензурный синоним беспаловскому выражению о том, что он тотчас же сделает с женой (или вместе с оной). Но зрелище сиё — любовный танец самца шимпанзе в отсутствии самки — зрелище само по себе неприглядное. Я поначалу жалел незнакомую мне молодую женщину — достался урод! И кто тебя, дурочка, замуж-то гнал? Неужто больше не нашлось никого — даже самого завалящего? А как увидел Тараканиху, подумал — так вам обоим и надо. Нет, братцы, согласен на любую половинку женщины — красивую или умную. Но чтоб ни одной — пусть с такой Таракан живёт.

Давал ему возможность исправить свой образ в моих глазах, но он ею не воспользовался. Подхожу как-то, говорю:

— Товарищ командир, научите с картой работать, девиацию считать, курс прокладывать.

А он:

— Зачем тебе?

— Хочу всё знать — все специальности на катере освоить.

— Ишь, чего захотел! Иди маслопупь (то есть масло под пайолами брюхом…).

И это отец-командир! Да таракан он стопроцентный — без скидок и поправок!

Теперь об экипаже.

Мой старшина Сосненко Николай Николаевич — замечательным хохол, родом из-под Симферополя. Самая главная его черта — разумность. Действительно, к чему напрягаться, бежать выполнять приказ командира, если он дурацкий. Хохол повернётся на другой бок, улыбнётся и промолчит. Таракан рукой машет:

— Ты, Сосненко, ленив до безобразия.

Но это была неправда. Просто он знал цену нашему командиру и всей его суете.

Работал в машинном отделении исключительно в белой галанке. Говорил:

— Мастер рук не замарает.

Но до мастера ему было далеко — дальше, чем до Китая пешком. Он имел второй класс по специальности, и, чтобы получить первоклассный значок, надо было гнуться перед командиром. А это, говорил Коля, ему врачами противопоказано. Вот и рисковал своей парадной формой № 2, намекая кому-то не очень умному, что давно созрел для присвоения высокой квалификации.

Был такой случай. Заловил меня командир в рубке и ракетницу суёт — почистить! Сел на комингс, чищу. Сосненко подходит, берёт у меня оружие:

— Гнёшься, собака. Сейчас выкину за борт, и пойдёшь ты в дисбат.

Махнул над леерами, а ракетница, как ружьишко охотничье переламывается и разбирается. Ствол от рукоятки отцепился и бултых в воду. Сосненко отдал, что осталось, руки в карманы, прочь пошёл, и не расстроился.

Беспалов летит:

— Где ракетница?

Я заикаюсь — так, мол, и так, обранил ствол в воду, товарищ командир.

Таракан брови сдвинул, усы ощетинил:

— Да ты… да ты, — говорит, — боевое оружие утерял. Тебя под трибунал следует отдать, и в дисбат на Русский остров отправить.

Я, конечно, расстроился — шибко в дисбат не хотелось. А Сосненко за ужином, как бы между прочим, говорит:

— Особист придёт, про сети спросит — что говорить?

Таракан аж подпрыгнул:

— А как он узнает?

Коля:

— Кто-нибудь скажет — кому нечего терять….

О чём это они? Вымотавшись после известной бури, ткнулись мы в платоновский пляж. Тут и 68-ой пришлёпал с правого фланга. Ребятам тоже досталось ночью. Командиры спелись и пошли куда-то, сказав, что за почтой — за газетами для политзанятий. Годки с обоих катеров сгоношились и с тушёнкой к известной старухе. Командиры раньше вернулись. Смотрят — нет годков. В кустах в засаду залегли. Боцман на мостик флажками жестикулировать — опасность, мол, осторожно! Трое годков возвращались с добычей, но не было среди них ни сигнальщика, ни выпускника одиннадцатой роты — ничего прочесть не смогли. Впрочем, в последний момент, почуяв опасность, припрятали преступный груз. Подходят.

Командиры:

— Где были?

— За сигаретами ходили.

Смотрят сундуки — в руках ничего предосудительного. Но Герасименко стреляный воробей, которого на мякине не проведёшь — пошёл и нашёл в песке трёхлитровую банку самогона. Сели на спардек — разбирать полёты. Так, мол, и так, говорят командиры, в базу придём — годков на губу, лычки с медалями к чёртовой матери…. Те пожимают плечами — на всё воля господня.

Вечером на линейку вместе пошли. Где-то на середине Ханки пришвартовались бортами и легли в дрейф. Командиры у Герасименко уединились. Первая смена картошку жареную в нашей рубке поглощает. Командиры соловые вылазят на палубу — где экипаж? Нашли. Герасименко метриста с баночки гонит:

— Ну-ка, поглядим, где мы сейчас?

Взял ориентиры по берегам, прикинул расстояние и испугался: давно мы в Китае — до Пекина рукой подать. Расцепились срочно и во все лопатки каждый на свой участок бегом. Только нам не повезло — сеть китайскую на винт намотали и ход потеряли. За похищенную в чужих водах снасть командира очень даже могли взять за шкварник.

Герасименко прискакал следующим днём на наш фланг и научил Таракана, как задницу спасти от наказанья. Вот мы подогнали ПСКа кормой к берегу и давай балласт на бак таскать. Тяжкий труд — расплата за известную глупость. Ладно, перетаскали — опустился бак, задралась корма. Винт показался — на нём обрывки шелковой сети, которая и к гребному валу припаялась. Надо в воду лезть, чтобы срезать. Но в мае на Ханке никто не купается.

Таракан мне:

— Включи душ.

Запускаю дизель-генератор. Его охлаждает забортная вода, которую и направляю по шлангу в гальюн. Нет желающих лезть в ледяную воду. Герасименко выносит вчерашнюю банку самогона — далеко уже неполную. Первый пошёл!

Мишка Терехов штык-нож в зубы и — бултых! С винта сопли размотал, выскочил — зуб мимо зуба. Герасименко ему полкружки самогона, шеф (кок) бутерброд с тушёнкой и луком. Мишка тяпнул и в душ. Вышел развесёлый такой. А уж коротышка Цындраков по грудь в воде, режет с валолинии прикипевшую сеть. Потом Сосненко, потом радист Оленчук.

Валолинию мы очистили, но экипаж перепился. Балласт таскать, а их мотает из стороны в сторону. Я сказал «их», потому что в воду не прыгал и самогон не пил. И боцман тоже. Кто-то ж должен быть на ногах и в трезвой памяти. Всю эту ночь втроём и бдели на линейке — командир за РЛС, боцман на мостике и я в машинном.

Вот о чём речь завёл Коля Сосненко за столом. Таракан чуть не на колени — родненькие не выдайте, миленькие не погубите. Простилась мне ракетница.

Вот какой головастый у меня старшина!

Вторым годком на катере был радиометрист старший матрос Цындраков, по кличке Цилиндрик. Это как раз тот случай, когда говорят: лучше иметь дочь проститутку, чем сына старшего матроса. Сергей призывался из Свердловской области. Наград имел скудно. Каким ветром ему соплю на плечо занесло, никто не знал. Потом узнали — стукачком оказался наш Цилиндрик. Клал особисту всех и вся. Сундуки — командиры катеров — его насмерть боялись. Особливо наш. Цилиндрик был комсоргом катера — отчаялся в связи с этим съездить в отпуск, но в партию вступить ещё надеялся. Поначалу мы с ним дружили, и он обучил меня работе на РЛС.

Теперь о второгодниках.

Леонид Петрович Теслик — боцман, первостатейный старшина. Родом из-под Симферополя, Колин земляк. Гонял на велике по асфальтовым дорогам Крыма и накачал мускулистые ноги. Был такой случай. У Вани Богданова движок на «Аисте» забарахлил — надо разбирать. Приладил он «крокодил» (ключ на 46) на гайку, рычаг из трубы присобачил — тянет-потянет, сдвинуть не может. Теслика зовёт. Упёрся Леонид ибн Петрович спиной в борт, ногой в трубу, даванул — и «крокодил» глистой свернулся. Рассказать — так вряд ли кто поверит, чтобы ванадиевый ключ спиралью…. Богданов его ветошью обтёр и сказал: «Экспонатом будет».

С Тесликом у нас было много общего во взглядах на жизнь. Например, напрочь отсутствовал стадный инстинкт. Каждый месяц приходили боцману посылки из дома — фрукты, сладости. Петрович ящик на стол — угощайтесь, а сгущёнку присланную (обычно две-три банки) — в карман. Имел грешный страсть — бдя на вахте, пробить две дырки и сосать сгущёнку из банки. Я в этом не видел криминала. А Мишка Терехов возмущался — ах, как это ни по-товарищески, ах, как это по-кулацки. И Цилиндрик ему вторил.

Мне отец прислал посылку с сигаретами, я угостил курящих — попробуйте наших, челябинских. Ну и всё. Мне и в голову не пришло разделить все пачки поровну на экипаж. Мы с боцманом были против такой коммуны. А Курносый — ах-ах-ах, ой-ой-ой. Ты, говорит, хохол уральский. Да пусть себе. Мне наши хохлы по душе. Хотя всякое бывало.

Вот скажите, что самое трудное в морской службе? Думаю, не догадаетесь. А это контрасты. Стоим десять суток в базе — по утрам зарядка, вечером — футбол (для меня, а остальные больше к волейболу тянулись). И днём работы хватает. То есть день в трудах, заботах, движении. На границу вышел — тоска смертельная — нечем себя занять. Ну, пару дней отсыпались. Потом от безделья ажна мышцы болели, и душу воротило от одних и тех же тупых небритых харь. Зрел конфликт и выплёскивался — обязательно кто-нибудь кому-нибудь по сопатке съездит. А потом, выпустив пар, всё утрясалось — мы привыкали к малоподвижной жизни. Десять шагов до боевого поста, семь до стола, восемь до гальюна, а в остальное время постель, постель, постель…

Однажды, лишь однажды, судьба свела нас с боцманом на ринг разрядки напряжённости. Спор возник ночью на вахте. Уж не помню, по какому поводу — очень может быть на межнациональной основе. Может боцман мне сказал — кацап ты долбанный, может, я ему ответил — а ты хохол дрюченный. Только срывается он с места и летит на меня с протянутыми ручонками. Он длинный, и руки у него подстать. Видел однажды, как он Мишку Терехова чуть на тот свет не отправил — схватил за горло, тот ручонками сучит, да коротковаты оказались. Так бы и удушил комендора, если бы не разняли. Теперь, путаясь в полах дурацкого тулупа, который всегда на вахту одевал, летит на меня. Руки вперёд, а пальчонки так и сучат от вожделения вцепиться мне в горло. Ну, уж дудки! Подсел под его руки и — бац! — боцманяре в челюсть. Он с копыт. Запутался в своём тулупе и упал между фальшбортом и спардеком. Я на спардек и навис над ним.

— Слышь, — говорю, — Петлюра недобитая, сейчас прыгну гадами на грудь, и хана твоим рёбром. Но я не прыгну, а скажу — ты в угол меня ставь, матом ругай, но поганками трогать не смей. Слышишь? Никому не позволю бить себя безнаказанно.

И ушёл. Самое удивительное, что боцман не стал меня преследовать — ни в тот раз, ни на другой день, ни когда-либо после. Как все хохлы он был разумен и понимал, что худой мир лучше доброй ссоры. Мы думали, наш конфликт остался незамеченным экипажем. Но как-то Цилиндрик спросил:

— Ты что, боксом занимался?

Посмотрел в его зенки и понял — он что-то видел.

— Нет, — говорю. — Улица драться учила.

Третьим хохлом на катере был радист Ваня Оленчук. С пид Винницы. Это был очень красивый парень — лицом, фигурой, всем удался. Ведь не зря ж его, переодев в форму Тюлькина (Тихоокеанского) флота, отправили на историческую встречу государей во Владивостоке. Стоит Вано в почётном карауле, встречает Брежнева Леонида. Тот идёт, брезгливо морщится — только что не плюётся. За ним адмирал флота Горшков семенит на полусогнутых. Строй закончился, Леонид Ильич остановился:

— Это кто?

Горшков:

— Моряки, товарищ Верховный Главнокомандующий.

— Моряки? А где же их клёши?

Американского президента Ваня встречал в клёшах.

И тут же указ министра обороны (его даже в «Комсомольской правде» печатали — ей бо, сам читал) — разрешить морякам клешить брюки от колена к гаче на 3,5 сантиметра, и скос на каблук — 1,5. Вот за это флот любит дорогого Леонида Ильича. И не любит, кстати, Владимира Ильича — этого за Кронштадский инцидент. После подавления мятежа (как его называет официальная история) пленённых русских моряков живьём топили в проруби латышские стрелки (а вот об этом нигде не слова — из уст в уста передают во флоте). С тех пор бытует на кораблях выражение — хуже латыша может быть только очень плохой латыш. Не знали? И я не знал. И не читал нигде. Рассказали. И про Даманский много чего рассказали, о чём в газетах не писали. Ну, об этом попозже. Продолжу про Оленчука.

Ваня был очень музыкален — прекрасный слух, отличный голос. Правда, инструментов в руках не держал, но зато голосом выводил так, что любой солист позавидует.

На границе подъём в одиннадцать дня. Час на зарядку с туалетом и проворачивание оружия с техсредствами. Нам-то что проворачивать — с линейки дизеля ещё не остыли. Зубья почистили, послонялись по палубе и за стол. Потом тулупы на спардек, садимся на спину и — первая сигарета. В голове лёгкое опьянение. Ваня вытаскивает усилитель на мостик, подключает микрофон, и начинается концерт по заявкам. Оленчук пел свои, украинские песни. Но больше мне нравились наши, русские, особенно которые на стихи Есенина. «Над окошком месяц» никто из ныне живущих и ещё не родившихся певцом не мог и никогда не сможет исполнить лучше нашего радиста. Даже не пытайтесь.

Таракан возбух:

— Это что за песнопения? Прекратить!

Тогда Ваня просто подключал динамик к рации, и мы, лёжа на спардеке, слушали музыку — и в это время передавали концерт по заявкам «В рабочий полдень». Но и петь он не бросил — пел ночью, на вахте. Выставит колоночку через окошко из радиорубки в ходовую и поёт в микрофон. Натешит голос, потом нос просунет:

— Ну, как?

— Вань, спой Есенина, — прошу.

И пел. Здорово пел.

Комендор Мишка Терехов, за крючковатый армянский нос имел кличку Курносый. Этот холерик призывался с берегов Волги и непоседлив был до неприличия, суетлив. Цилиндрик готовил из него комсорга — себе замену, и Мишаня старался. Решил завести на катере художественную самодеятельность. Предлагал всем заделаться артистами и поставить спектакль. Чокнутый! Впрочем, кое-каких талантов не лишённый. Бдел как-то днём на границе сигнально-наблюдательную вахту. Толпа в кубрике полудремит, боцман в гальюн пошёл. Мишанька его на обратном пути заловил и в ходовую затащил — быстро уговорил. И начался спектакль — боцман себя изображает, а Курносый командирским голосом верещит:

— До каких пор? Боцман, я спрашиваю, до каких пор этот беспорядок будет твориться на катере? Ты старшина или хрен собачий? Учти — весь спрос с тебя.

Через рубку ходовую раструбы вентиляции кубрика проходят — мы слышим каждое слово, как в камерном театре.

— А я что? — лепечет боцман. — Я ничто. Годки всё. Сосненко, Цындраков не слушаются, посуду не моют, на уборку палубы не выгонишь. Всю команду подбивают к непослушанию, особенно Сосненко.

— Как думаешь, — верещит тараканий дискант, — не пора ли Сосненко сдать в соответствующие органы?

— Думаю пора.

— Тогда пиши рапорт.

Боцман, «добра» попросив, спустился в кубрик.

— Ваня, к командиру.

Оленчук взглянул на Колю, пожал плечами и пошёл наверх.

Сосненко:

— Боцман, что там?

Теслик:

— Таракан сидит, что-то спрашивает, потом записывает.

Лёг в гамак и отвернулся к переборке, улыбку пряча. А мы уши к вентиляции. В рубке хохол Оленчук клал хохла Сосненко со всеми потрохами:

— Да, товарищ командир, это он у шефа (кока) тушёнку отобрал, когда годки за самогоном пошли. Гацко не давал, так он ему в рыло дал.

Коля глаза на шефа округлил:

— Когда это я тебе в рыло?

Гацко плечами пожал — не знаю.

— Добро! — топ-топ-топ — Оленчук с палубы летит.

— Гацко, к командиру.

Кок встал:

— Коля, я тебя не выдам. Пусть хоть шкуру с живого спускает.

Ушёл. Сосненко Оленчуку:

— Рогаль (радистов так зовут на ПСКа), когда это я тушёнку у команды отбирал и шефа бил?

Ваня:

— Коля, ну, что я скажу — он всё знает. Он говорит — я только киваю: да, было.

— Да, тише вы, — это я в вентиляционный люк ухо протиснул. — Ничего не слышно.

Все опять ушами к подволоку. В рубке — бу-бу, бу-бу — ничего не понять. Потом голос Гацко:

— Ах, товарищ командир, если б вы знали, что Сосненко вытворяет с экипажем в ваше отсутствие.

Таракан:

— Скажи еще, что он мужеложством занимается.

— Мужеложство — это когда по согласию, а он молодых насилует.

— Всё ясно. Надо брать. Вы у Терехова вторым номером к пушке приставлены, вам и брать. Сейчас выдам автоматы — в случае сопротивления, огонь на поражение. Арестуйте его и спустите в форпик — пусть посидит до базы.

Топот в рубке, крик: «Терехов, ко мне». Потом голос Терехова с палубы:

— Старший матрос Сосненко, вы арестованы. Сопротивление бессмысленно. Выходите на палубу с поднятыми руками. Считаю до десяти, на счёт «десять» бросаю в кубрик гранату.

— Э, кончай-кончай-кончай! — боцман подхватился с гамака и стремглав на палубу.

Следом Оленчук:

— Постойте!

Последним я. Не то чтобы не хотел умирать вместе с любимым старшиной — просто начал о чём-то догадываться. Слишком круто сюжет закрутили — так в жизни не бывает. Выхожу — точно, нет никакого Таракана, автоматов и гранат — стоят моряки, сигареты в зубах, и напряжённо смотрят на дверь: каким выйдет Сосненко. С поднятыми руками или «крокодилом» (самый большой гаечный ключ на борту) в руках — как начнёт гонять молодых по корвету: чего удумали! На всякий случай переместились на ют, а за дверью наблюдаем. Выходит Коля — руки над головой.

Я думаю, вся рыба в Ханке от громового хохота в ил зарылась. Из пассажирки выскочил заспанный Цилиндрик. Командир несётся на своих кривых.

— В чём дело? Что случилось?

Опоздали товарищи, премьера состоялась и закончилась — повтора не будет.

Коля человек разумный — всё понял, оценил, простил. А Мишку можно было бы похвалить за такой розыгрыш, если бы он не достал своим пением. Какой распоследний негодяй сказал, что у него есть голос и слух? Была на катере гитара — избитый и обшарпанный инструмент о шести струнах, хотя кто-то посетовал, что настроена семиструнной. Вот Курносый поиздевался над забытой вещью. Он её щипал, он по ней бренчал, пальцами по фанере барабанил, изображая ударника. А как он пел. Все одесские коты в море б утопились, посети Терехов сей славный голос. Главное, включался он не вовремя, как самый плохой транзисторный приёмник. Стоит Ване запеть, стоит мне прислушаться, как Курносый несётся со своей дребезжалкой.

Оленчук есенинское:

— Клён ты мой опавший, клён заледенелый

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой

А Мишка своё:

— Член ты мой опавший, член зачерственелый

Что висишь, качаясь, ты в штанине левой.

Помнишь, был ты членом, членом благородным

А теперь ты краном стал мочепроводным.

Ваня умолкал, разобиженный, а охальник не унимался:

— Лез куда попало после рюмки водки

А теперь годишься мазать сковородки.

И, утратив твёрдость, отупевший в доску

Ты напоминаешь жёваную соску

И это всё наипрепоганейшим голосом — дверца старого чердака звучит музыкальнее.

— И встречал ты девок по стойке смирно

А теперь не встал ты, за тебя обидно.

Вот такой был у нас комендор — матрос Терехов.

Шеф, кок, катерный повар — Володя Гацко. Из сибирских кержаков. Был он замкнут и молчалив, как старообрядец. К тому же охотник. Рассказывал он, а я перескажу: повстречался с лосем — и только два патрона с жаканом. Ранил. Идёт следом за обливающимся кровью лесным красавцем и поливает его дробью из ружья. Лось только вздрагивает и хромает вперёд на трёх ногах. Как отвязаться от настырного охотника, с таким упорством желающего отнять у него единственную жизнь? И зашёл лось в село — спасите люди. Гацко туда нельзя — он браконьер. Может быть, это черта к характеру, но не показательная.

Другой случай, им рассказанный. Приехал в Новосибирск (жил где-то в лесах неподалёку), с вокзала вышел — местные хулиганы перчатки отняли. Гацко — ни рукой, ни ногой, ни языком слово против сказать не может. Однако обиделся крепко. Поймал на улице мальчонку-дошкольника и отобрал у него варежки, которые и на большой палец его тощей ноги не налезут. Зачем? Говорит — отомстил Новосибирску за своё унижение. Ну-ну.

Упёртый он был. У всех шефов, в любое время всегда полно запасов — тушёнки, сгущёнки, круп. Сухари на каждом катере. Мы — как будто Богом обиженные. На десять суток на границу пойдём — ровно на десять суток хватает продуктов, а потом хоть зубы на полку. Зато выливаем за борт полными кастрюлями борщи и прочее. Хлеб буханками выкидываем. За что любить такую тупость? А командиры его любили — как сироту, хотя таковым не слыл. Молчалив был, послушен и трудолюбив — этого не отнимешь. Камбуз всегда чистотой блистал, другим на зависть.

Гацко тощим очень был. Зимой в погранотряде, ничего не делая, отъедался немного — щёки круглели, животик намечался. А за навигацию по тридцать килограммов сбрасывал — в чём жизнь теплилась? А всё жара проклятая — на камбузе вообще невыносимая. Наверное, от этих весовых перепадов страдал Гацко психическими расстройствами. Вот послушайте.

В Платоновке мы у пляжа стояли. Затеяли он с Оленчуком борьбу. Ваня, Аполлон с пид Винницы, а шеф, скелет сибирской куницы, схватил его за шею на удушение, и как радист не бился, не смог разжать клещей «паука», потом захрипел.

— Эй-эй-эй, — боцман разнимать полез. — Кончайте.

Только растащил, Ваня Вове — бац! — по роже. Гацко сел на песок, уткнулся лицом в колени и заплакал.

— Зря это сделал, — боцман вещает. — Теперь берегись, ночью он тебя порешит. Говорить не хотел, но давно заметил — шеф лунатизмом страдает, ночами по катеру бродит.

Стемнело, и пошли на линейку. Все дела переделали и в кубрик спустились мы с радистом — нам во вторую смену. Боцман на мостике за командира отдувается. Гацко уже спит. Броняшки опущены, свет горит, мы раздеваемся. Вдруг Гацко, не открывая глаз, как завопит:

— Ваня, Ваня, Ва-а-ня…!

Рогаль перетрусил.

— Слышь, Антоха, я под тобой лягу, — и прыг на Колин рундук.

Ложись, мне-то что. Я уж в гамаке был, тумблером щёлкнул и — кромешная тьма накрыла кубрик. Лежу, думаю — о чём помечтать, чтобы сон скорее пришёл. Кажется, нашёл тему и начал отходить в мир грёз. Только и реальный держит, не отпускает — чувствую, кто-то дышит мне в лицо. Снится? Нет, ну точно. Что за дела? Руку к тумблеру — щёлк. Гацко стоит передо мной — глаза закрыты, а лицо худое и белое, как у черепа — страшнее не бывает. Убрал он голову под гамак, и я склонился посмотреть, что там, внизу творится. Там Ваня в угол забился — коленки у подбородка — одеялом прикрывается. Ну, как девица перед насильником. Гацко свою костлявую спину дугой выгнул, руки тощие к Ване тянет, и пальцами шевелит. А глаза закрыты.

— Шеф, — говорю, — чего не спишь?

— А? — Гацко оставил Ваню в столбняке и с закрытыми глазами, но уверенно так, пошёл на камбуз.

Я следом — мне показалось, он там облегчиться надумал. Догнал, за плечи его развернул и на палубу отправил.

Дальнейшие события развивались на глазах у боцмана. Шеф по катеру круг намотал, рискуя за борт упасть, но глаза не открыл — должно быть спал и во сне колобродил. Боцман с мостика спрыгнул, топор с пожарного щита снял в руки суёт:

— Иди, грохни Таракана.

Шеф взял и, не размыкая век, потопал в каюту. Боцман перехватил лунатика, когда тот уже на трап каютный ступил. Вот такие странные дела творились в нашем королевстве.

Однако, я скоро полюбил его и очень даже крепко. По гороскопу я — дева, рождённая в год деревянной лошади. В пророчестве мне было — любовь к порядку, переходящая в манию. Когда-то смеялся над этим, а здесь понял — со звёздами не поспоришь. Навёл в машинном отделении идеальнейший порядок и чистоту. Все сопли подобрал. Раскидал приборный щиток, провода, перепутанные, в жгуты связал. У боцмана из форпика всю краску потаскал и засверкал наш седьмой боевой пост пятой боевой части.

Никишка твёрдо следовал инструкциям и Колю приучил. Весь экипаж они затретировали — экономьте электроэнергию. В базе КТЦ аккумуляторам делали — контрольно-тренировочный цикл. Зарядил-разрядил, разрядил-зарядил. Я Колю убедил — всё это пустые хлопоты и трата солярки. Выпросил у флагманского электрика мичмана Мазурина тестер и прозвонил две коробки — ограничитель тока и ограничитель напряжения. Сосненко не служил в одиннадцатой роте, прибора не знал и мне не поверил. Тогда я крышки долой, запускаю ходовой, подключаю зарядку от его генератора и на максимальные обороты. Один контакты разомкнул, второй. Коля рукой махнул:

— Делай, как знаешь, я к дембелю буду готовиться.

С тех пор электроэнергию мы отключали только в воспитательных целях, а тумблера зарядки вовсе не выключались. КТЦ прекратили — но аккумуляторы были лучшими в группе.

Машинное отделение стало моим. Я его исползал вдоль и поперёк всё починил, всё исправил, везде порядок навёл. Выпросил у флагманского механика мичмана Белова опрессовыватель форсунок, дав обещание ремонтировать их для всех катеров. Ключи гаечные и прочий инструмент у меня все чистенькие, каждый на своём месте. Не даром мой старшина в белой галанке трудился. Белов ко мне экскурсии устраивал — других мотористов приводил, их старшин, и командиров. Слава, конечно, доставалась Николаю, но и мне перепадало. Впрочем, я не для того старался — уют мне нравился и комфорт. У меня ведь в жизни не было своего гнёздышка. Теперь создал. Всё свободное время просиживал на БП, перебирая железяки, протирая их и размышляя, что бы ещё починить? И любовался, конечно — ах, как тут здорово у меня! Подумывал — как же это всё кину, уходя на дембель? А до дембеля мне ещё было — мама дорогая!

Вот кто дни считал — так это Ваня Богданов, старшина с «Аиста». Расскажу о нём. Он, когда в базе стояли, столовался на нашем корвете вместе с помощником. Питаться-то, питался, но — как это сказать? — на халяву. Продукты на свой малый катер получал, но нам не отдавал. И в первом звене также столовался. Впрочем, не жалко. Я уже говорил — кастрюлями за борт пищу сливали — всем хватало, под завязку. Но однажды произошёл инцидент. «Аист» Богданова всегда в базе стоял — на побегушках у командира группы. Хлеб, почту на границу ПСКа доставить, какого начальника на природу — тут она чудесная! — свозить. Ушли они с очередным высоким гостем на сопку Лузанова. Вернулись — а мы уж пообедали и остатки за борт слили.

Ваня к Гацко:

— Шеф, рубать хочется.

Вовка и глаз не открыл. Сидели мы после обеда в кубрике спиной на постелях, и шевелиться, ну, никак не хотелось. С другой стороны — обед за бортом, а тушёнка и примус у Богданчика свои есть. Шефу снова в жару камбуза — да для каких наград такие подвиги? Гацко лежит, а Иван:

— В рог хочешь? Ну-ка, задницу в горсть, и бегом готовить.

Все молчат. Я говорю:

— На счёт шефу в рог — ты это здорово погорячился. Хотя тебя и понять, и простить можно — целых полдня в походе. Мы-то на каких-то десять суток уходим.

Кок на катере, как вратарь в хоккейной команде — за него все костьми ляжем. Я верно рассчитал, затевая с Богданом бузу — экипаж на моей стороне.

Иван:

— Нет, ну, блин, как молодёжь распустили. Кому-то в рог всё равно дам. Сосненко, с кого начинать?

Мой начальник молчит. Я говорю:

— Слушай, главный старшина, на гражданке мне приходилось и таких нехилых обижать. Но там свои порядки, а здесь свои. Шёл бы ты на «Аист», и не пугал людей отсутствующими рогами. Я завтра стукану особисту, и будешь ты бодаться на Русском острове. Может, вернёшься к моему дембелю, может, нет — как знать.

И этот мой выпад был верен. Свежим в памяти был такой случай. Повадился Иван в самоволку — на танцы в Дом Офицеров советской армии. Может, девочку какую углядел? Наденет водолазный свитер, брюки флотские — гражданский парень — и пошёл. Вобщем-то ничем не рисковал — служил хорошо, все регалии на груди, почёт и уважение командиров. Попадись — начальство бы простило. Строгих уставников в командирской среде мало было — граница таких не терпит. Но напоролся Ваня на нового особиста погранотряда лейтенанта Антонова. Тот смотрит — у парня брюки без ширинки, и оседлал свою наблюдательность, решил в Шерлока Холмса поиграть. Ну, заметил, ну и не лез бы — ничего и не случилось. Самовольщик Богданов никому угрозой не был — даже дисциплинарному уставу. А Антонов Ивана за локоть тянет:

— Нет, ты скажи — тихоокеанец?

Видит Ваня — не отвяжется, огляделся — пути к бегству имеются, не задумался, кто перед ним, да как ахнет особиста в челюсть. Тот и копыта в клубном коридоре откинул. А как очухался, вооружился пограничным нарядом и наехал на флотскую часть. Построили тихоокеанцев. Прошёлся Антошка, глянул каждому в глаза — не может быть: морских пограничников всех не только в лицо уже знал, но и по имени. Однако, пошли на рейд ПСКа. Построили первое звено (второе на границе). Антошка смотрит — нет обидчика. Потом кто-то из мичманов подсказывает — а малый катер? Ну-ка, ну-ка. И вот он, Ваня — драчун. Руки за спину, и вперёд за нарядом. Утром командир группы отбил главного старшину у погранцов. Ваня в беседе тет-а-тет принёс свои извинения, Антошка крови не возжелал. А теперь, конечно, мог бы за меня всё Богданову припомнил.

Скрипнул главный старшина зубами — ладно не сломал — и поплёлся прочь. Больше он к нам ни ногой.

Ну и ещё одно действующее лицо. Хоть оно и не ходило с нами походами, но по праву считалось членом экипажа. Пришли с моей первой границы — Рожков портфельчик в зубы и на вокзал — в Дальнереченск поехал, на расчёт самый последний дембель весны 74-го. Вечером я вахтенным у трапа стою, Только стемнело, на катерах угомонились, спускается к берегу девушка — сама печаль с косичками.

— Уехал? — спрашивает, и заплакала, не дожидаясь ответа.

Её звали Света Рожкова. Дурак Генка Рожков — смотался, а лучше б жениться — ей и фамилию не надо менять. Выплакалась, уходить не торопится, рассказывает:

— У меня сестра-близняшка за офицера вертолётчика вышла — недавно квартиру получили, живут, а я, дура, связалась с чекистами («Чекистами» нас звали тихоокеанские моряки) — врун на вруне. Своего добиться и смотаться. Где ж порядочность, морячок?

— Меня Антоном зовут.

— Разве это что-то меняет?

Девушка начинает нравиться — не глупа, а коленки так прямо в глаза бросаются.

— Не замёрзла? Давай тулуп принёсу.

Принёс, укутал. Она в нём, как белка в дупле, а коленки всё одно торчат — то одна, то другая — с мыслей сбивают. Разговор течёт.

— Скажи, зачем люди врут? Ну, сказал бы — ты мне нравишься, а больше ничего. Я б подумала — парень нравится, почему бы и не…. Не полюбить? А то про чувства говорил, про маму рассказывал, к себе звал. А домой поехал, и попрощаться не зашёл.

Что тебе, голуба, сказать? Врать, конечно, не достойно — не красит это человека. Но если б мужчина не врал женщине, то пресёкся бы род людской.

— Хороший ты. У тебя сестра есть?

— Есть.

— Ей повезло.

— Да нет, не очень — натаскалась она со мной маленьким — она ведь старше.

Мне надо было в три ночи сменяться, но мы просидели до рассвета и расстались друзьями. С той встречи Света стала звать меня братиком. Хорош брат, заглядывающийся на коленки сестры. А девушка, как катерное имущество, сдавалась с рук на руки, от дембелей молодым.

Ну, и последние строчки.

Командиром ханкайской группы катеров был капитан третьего ранга Кручинин Юрий Владимирович (в миру Атаман). Замполитом капитан-лейтенант Кукин Николай Васильевич, кстати, совершенно не занимавшийся с нами политпросвещением, поручив эту миссию сундукам. Зато прекрасно знал матчасть в полном объёме и легко мог заменить любого командира. Глядя на него, и я загорелся желанием освоить все катерные специальности.

Итак, декорации расставлены, главные действующие лица озвучены — приступим к рассказу, как мы охраняли границу и от кого.

5

Ваше благородие, госпожа Граница

Знать, до гробовой доски будешь ты мне сниться

Погони, перестрелки, палуба в крови

Не везёт мне в службе — повезёт в любви.

Ледоход, атаковавший баржу мичмана Гранина на траверзе Новомихайловской заставы, наделал-таки бед. Ниже по течению Сунгачи начисто снёс причал и ошвартованный к нему вельбот Короткова. Вырвался ледяной поток в Уссури, растворился, растёкся, растаял на просторе, а вельбота при нём не оказалось. То ли в подарок китаёзам выкинула щедрая река, то ли, торпедировав льдиной, уложила где-то на дне Сунгачи, укутала илом.

— Без плавсредства вы мне без надобности, — сказал морякам начальник заставы и отправил восвояси, то есть в бригаду.

Там экипаж расформировали, хотели отправить Короткова в бербазу, да передумали. Выдали новый «Аист» — проект 1398 «Б». Мы о таком и не слышали в Анапе. Принципиальное отличие его от известного — насадка у сопла. На «Б» можно было разворачиваться, не трогая штурвала — заслонки перекрывали поток воды от турбины и разворачивали его в раструбы в борту катера. Манипулируя рычагами, можно было разворачиваться на месте. Это плюс. А вот минус — это то, что турбинный движитель становился ещё более уязвимым перед всякой плавающей дрянью — тиной, водорослями, камышом.

Готовя «ласточку» к походу, Коротков переусердствовал — себя измотал до предела человеческих сил и помощника своего нового изъездил вконец. Мотористом направили к нему Сашку Захарова. Набросились они вдвоём на «Аиста», перебрали его сверху донизу, с бака до транцевой доски. Спали вполглаза, ели от случая к случаю. Хотелось быть Витьку уверенным в каждом узле — что не подведёт в критическую минуту. Желание достойно похвалы, но, как известно, путь в ад устлан благими намерениями. Захар на параде посвящённом Дню Победы потерял сознание и ткнулся челом в асфальт. Две недели понадобились врачам, чтобы вернуть истощённому матросу силы. Коротков скрежетал зубами и грозил вернувшемуся в строй Захару ещё более страшными карами.

Наконец все подготовительные заботы позади, получен приказ — отбыть в распоряжение начальника Новомихайловской заставы старшего лейтенанта Селиверстова. Захар отдал швартовые концы, Коротков развернул катер и добавил оборотов. «Аист» 1398 «Б», вспенив за кормой белый бурун, помчался вниз по Иману, вверх по Уссури и Сунгаче к месту назначения.

Сердце Короткова ликовало и пело. Ещё бы — пересесть с допотопного корыта на суперсовременный катер, это ли не удача? Не знал старшина, что ждёт его за следующим поворотом коварной реки. На какой-то миг отвлёкся и в следующий миг увидел стремительно набегающую на катер стену камыша. Даже среагировать не успел — раздался характерный визг водомёта, засосавшего в своё нутро что-то непереваримое. Тут же заглох двигатель и турбина встала. Прошив камыши, катер ткнулся в китайский берег. Тишина. Сидит Коротков за штурвалом, медленно воспринимая осознание беды, на него свалившейся, смотрит на Захара и пытается найти тему, за которую можно было бы отыграться на матросе. Не нашёл. Прежде услышал приближающиеся шаги, и ненавистное до самого донышка души воробьиное чирикание китайских солдат.

— Саня, оружие, — сказал Захару. — Уходим.

Захар метнулся в каюту, выдернул из пирамиды автоматы — свой и Короткова — выскочил на кокпит вслед за старшиной. Где вплавь, где пёхом добрались до заставы моряки.

— Что?! Угробил технику? Маоистам подарил? — Селиверстов был слишком спокоен для сложившейся ситуации. — Слушай сюда, старшина. Знать ничего не знаю и ведать не желаю. Как влез в ситуацию, так из неё и выбирайся. Я опергруппой атаковать китайский берег не намерен. Иди к браткам, проси помощи.

Вчетвером на одном катере моряки подошли к месту аварии. Идти по следу застрявшего старшина не рискнул — направил «Аист» на чистую от камышей прогалину. На баке Захар — фал в руке, как лассо у ковбоя. Остальные попрятались — даже у старшины за штурвалом видны только лоб и глаза. Оно и понятно — два бойца Поднебесной, выставив автоматы, блокировали подход к береговой черте. Катер, плавно наползая из водной стихии на земную твердь, оттеснил их. Китайские пограничники застрочили, но не автоматными очередями, а воробьиными своими языками, изливая негодование против визита непрошенных гостей. Матрос их не слушал, он смотрел на чёрные дырочки автоматов, откуда должны были вылететь маленькие пульки, несущие ему, Сашке Захарову, полной расчёт с незадавшейся жизнью.

— Захар, прыгай, задрючу, — на миг в штурманском люке показалась Коротковская голова. Показалась и пропала. Жить старшина первой статьи, видимо, хотел больше своего подчиненного, ведь где-то в Магнитке не писала писем и не ждала его любимая девушка.

Сашка прыгнул на берег. Втянул голову в плечи и представил, как разрывая плоть, прошьют его сейчас автоматные пули. Китайцы не спешили стрелять. Они тыкали стволами моряку в бок, верещали на своём противном языке и всё махали куда-то руками. Со стороны, должно быть, картина выглядела так. Бестолковый и пьяный русский матрос припёрся незваный за водкой, а местные ему объясняют — здесь, мол, нет магазина, ступай назад.

Ступая вперёд, Захар добрался до своего обездвиженного катера, накинул фал на утку и вдруг…. И вдруг…. Он вдруг почувствовал себя Орфеем, вернувшимся из царства мёртвых. Впрочем, Захар мог и не знать про великого певца Древней Греции. Он просто почувствовал, что может остаться живым в этой смертельной переделке. Упал плашмя на кокпит и заплакал. Он рыдал и повторял:

— Мама…. мама… мама моя родная…(как Боже… Боже… Боже…) я жив.

Тонкий шёлковый японский фал, тем временем, натянулся, загудел, радуясь работе, и выдернул на стремнину разнесчастный «Аист» проекта 1398 «Б» с умирающим от счастья моряком на кокпите.

Днём раньше.

— Ты хоть знаешь, что у нас пожарник не работает? Лежишь, — ворчал Сосненко, лёжа на рундуке. — Ни черта ты не знаешь.

— Пойдём, починим? — свесился я к нему с гамака.

— Иди и почини.

Я ещё чуток поворочался для приличия — вдруг какая другая команда прилетит — и поплёлся чинить пожарный насос. Следом пришлёпал Николай Николаевич, как всегда, в белой парадной галанке. Впрочем, он и ключей в руке не брал, стоял за моей спиной — то ворчал, то советовал. Я скинул кожух, снял шкив с приводными ремнями, разобрал турбинный насос, ничего не нашёл предосудительного, снова собрал.

— Спытаем?

— Давай.

Запустил двигатель, подключил насос, поднялся на палубу, открыл пожарный кран — ударил напор воды. Для хвастовства, наверное, раскатал пожарный рукав, присоединил к гидранту и ну поливать палубу с надстройками. Моё занятие понравилось боцману. Он тут же сыграл сигнал — свистать всех наверх! Достал из форпика щётки, мыло, порошок стиральный, развёл в ведре пенный раствор — и начался аврал. Моё участие самое замечательное — тугой струёй смываю всё то, что ребята нарисуют мыльными щётками. Впрочем, боцман вскоре позарился и отнял у меня пожарный рукав, вручив щётку. Такой расклад моему старшине не понравился — он выключил пожарный насос. Боцман орёт:

— Воды!

Сосненко:

— Насос сломался.

— Так чините.

Я бросил щётку и полез в машинное. Вознамерился снять кожух пожарника, но Коля остановил:

— Всё работает, кроме твоей головы — где это видано, чтобы мотыли палубу мыли.

— Но ведь аврал.

— Сходи-ка лучше за тушёнкой — что-то хавать захотелось.

Катерные продукты не были под замком — каждый имел к ним доступ. В любой момент заходи, мажь хлеб на масло, завари чай, бери тушёнку — был бы аппетит. И то, что из машинного отделения я крался на камбуз, не означало воровство. Просто мне не хотелось попадаться на глаза экипажу, и особенно боцману, во время аврала.

Открыл провизионку, нащупал банку с говядиной, а вот хлеб никак не удавалось. Знаю, где-то на верхней полке, шарю, шарю — пустота. Да, блин! Дотянулся второй рукой до выключателя, щёлкнул. Мама дорогая! Вот он хлеб в хлебнице, вот моя рука, а между ними здоровенная крыса стоит на задних лапах, да ещё хвостом себя подпирает. Передними перед собой сучит, как боксёр, да ещё зубы скалит. Нет, братцы, на бокс сиё не похоже. Сейчас вцепится — а, известно, что крысы разносчики заразы — и помру я жуткой смертью. Отдёрнул руку. Тут и подпайольный житель куда-то юркнул. Я осмотрел булку — вроде не подточена — и закрыл провизионку.

Голова боцмана в люке спардека:

— Ну что тут у вас? Скоро вода?

Я стучу разводным ключом по кожуху насоса:

— Сейчас, сейчас….

Коля вскрыл тушёнку.

— Эй, что ты принёс? Смотри.

Под жестью крышки — зелёная плесень.

— Ты когда банку берёшь, надави на крышку — если хлопает, значит, испортилась, — поучал старшина.

Но банку не выбросил почему-то, а только плесень из неё. И полез на палубу, объяснять боцману, что пожарник, видимо, надо менять, а чинить бесполезно.

Логика моих мыслей была такова — ну и что, что плесень: сколько у нас дома было тушёнки из свинины-говядины, из дичи. Сварят, в стеклянную банку зальют, крышку закрутят и в погреб. Достают, а там обязательно сверху плесень. Выкинут, а содержимое в суп или с картошкой пожарят. Не пропадать же добру. Утвердившись в этой мысли, с хлебом, банкой и торчавшей в ней ложкой выбрался на палубу. Толпа, отдраив ют, перебралась на бак. За рубкой слышны голоса, стук щёток и плеск поднимаемой ведром на шкерту воды из-за борта. Э-э, мне не туда. Оставил продукты на обеденном столе и вернулся обратно в машинное отделение. Лукавый, видно, тогда владел моими помыслами и поступками.

Подошёл Мишка Терехов, соорудил два бутерброда из несвежей тушёнки — себе и боцману. Оленчук увидел, подавился слюной и устремился на ют. Остатки выковырял из банки Цилиндрик и ложку облизал. Он первым почувствовал знакомые потуги в животе — среди ночи примчался в кубрик, растолкал шефа (медработника по совместительству):

— Есть что-нибудь закрепляющее?

Утром у гальюна очередь из четырёх нетерпеливых. Приехал Кручинин на пирс, узнал о беде, постигшей моряков, отправил в медсанчасть пограничного отряда. Там их положили в лазарет с подозрением на дизентерию. На катере нас осталось трое. А Стёпка-бербаза (матрос Степанов, водитель ГАЗ-66) сообщил, что отличный фильм сегодня идёт в клубе отряда. Смотрю, на 68-м парни брюки наглаживают.

На любой экстремальный случай на катере не должно оставаться менее двух человек, а нас трое. Сосненко никуда не собирается — значит, соперничаем с Гацко. Тот уже гладится, уверенный, что я молодой, могу и на корыте посидеть, пока он в кино развлекается. С головой надо дружить, поварёжка!

Я к обеспечивающему (дежурный мичман на пирсе):

— Товарищ командир, что-то немножко прихворнул — в смысле, живот прихватило.

Он головой качает:

— Да что это вас сегодня пронесло? Собирайся. Гацко, останься.

Вот так-то. В отряде я ни в какую санчасть не пошёл. Сбегал в роту, в которой предстоит жить зимой, и в клуб. Боцман 68-го Ваня Кобелев смотрит подозрительно:

— Не положили?

— Таблеток дали. Сказали — не поможет, завтра придёшь.

Фильм какой-то американский, о бескомпромиссной и жестокой борьбе за выживание в капиталистическом обществе. Меня захватило. В разгар мордобоя гаснет экран, загорается свет. Помощник дежурного по части:

— Моряки, подъём — боевая тревога.

Вскакиваем, выскакиваем:

— Что, в чём дело?

Никто толком ничего не объясняет, да и не знает, наверное. На слуху только слова — «Новомихайловская» и «вторжение». А дальше воображение рисует кровавые сцены нападения китайцев из тигровой дивизии на заставу. Строчат автоматы, бухают мины — бойня, как в 69-м на Даманском. А может, полномасштабная война? Запудрил Мао своими цитатниками мозги некогда дружественному народу, и теперь они готовы нас с лица Земли стереть своею численностью.

На КПП машины нет — ни нашей, ни для нас. Нет и командиров. Боцман Кобелев принимает решение.

— Бегом на пирс.

Вообще-то это нарушение, но до устава ль сейчас?

Потемну примчались на катера. Там успевший изрядно поддать мичман Герасименко командует — сыграл экипажу боевую тревогу, вывел катер за оголовок и встал. Впереди над водой трассирующие снаряды летят, свистят и взрываются — угораздило же танкистов ночные стрельбы проводить. Их полигон в двух кабельтовых от нашего пирса и выходит на берег. Кстати, в этой танковой дивизии перед войной служил мой отец. Все окрестности Камень-Рыболова исходил с карабинов в руках, добывая дичь для голодающих бойцов. Отсюда в 45-м в составе ударной бригады пошёл в Китай крошить самураев.

— Танкисты, прекратите стрельбу! — вырвался из темноты усиленный мегафоном голос Герасименко.

Мастера бронированных машин на его слова внимания не обратили, уничтожая условного противника. Заодно могли кокнуть и неосторожного союзника.

— Если не дадите пройти, открываю огонь на поражение! — слал Николай Николаевич бессильные угрозы.

Мы втроём сидели на спардеке, любовались фейерверком, устроенным танкистами, и гадали — рискнёт ли Герасименко сразиться с танковой дивизией? С него станется.

На полигоне, будто в ответ на угрозы пьяного сундука, пальба усилилась. Грохот стоял неимоверный, и мы не услышали, как за нашими спинами тихо ошвартовался ПСКа-68.

Ещё до захода солнца ввиду Новомихайловской заставы на стремнине показалась китайская лодка — соседи требовали начальника на переговоры. Селивёрстов подошёл на «Аисте». Ноту протеста выдали ему коллеги из-за реки — вторжение, мол, вооружённое. И в знак доказательства предъявляют вахтенный журнал и ходовой флажок Коротковского катера.

— Знать ничего не знаю, — пожимает плечами старший лейтенант. — Ведать не ведаю. А скажу вам, как офицер офицеру, ох и угрёбся я с этими моряками. Они, как выпьют, всю заставу гоняют. Очень даже может, что и у вас побывали с тою же целью. Никто не пострадал? — и хитро улыбается.

Переговорщики допетрили, что над ними издеваются, и пошли восвояси.

Селивёрстов им вслед:

— Вы, товарищи, в бригаду обратитесь — может там на них управу найдут.

Китайцы так и сделали. И управу незадачливым морякам нашли — катер на буксире вернули в базу, Короткова с Захаровым списали на берег. Старшину, разжаловав, в роту охраны, а матроса водителем в автовзвод, чему Саня очень обрадовался.

В то лето граница гудела, как натянутая струна — случай за случаем, происшествие за происшествием. Не успели утихнуть дебаты о Захаровском подвиге по спасению катера — мы все считали, что он достоин был поощрения, а не наказания — как новый инцидент.

Прибыл в бригаду корреспондент из столицы — лысый, с брюшком и фотоаппаратом — пожелал попасть на Нижнемихайловскую заставу имени старшего лейтенанта Стрельникова, погибшего на Даманском в 1969-м году. До конфликта это был остров — китаёзы на нём сено косили, а наши пограничники их гоняли. Теперь туда нашим нет дороги, и командирам плавсредств приказано — проходить Даманский только со стороны нашего берега. А узкоглазые соседи возят самосвалами грунт на берег — хотят остров превратить в полуостров и прихватить себе.

Ладно, дали корреспонденту «Аист» — на нём матросом служил Чистяков, зарубивший отца в Златоусте. Вышли с базы, пошли вниз по Уссури. Не дошли до заставы — двигатель сдох. Старшина вскрыл кокпит — что ж тебе, твою мать, надо? Видит корреспондент, моряки не знают, как поломку исправить, и заявляет:

— Пешком пойду.

Был бы моложе, на него прицыкнули — сиди, не рыпайся, здесь граница, а не Тверской бульвар. А этого уговаривать пришлось. Да где там — на своём стоит. Махнул старшина рукой — чёрт с тобой! Чистякову:

— Сопроводи.

Пошли вдвоём по тропе вдоль берега. Ночь настигла. Дальше идут — заблудиться негде: слева Уссури, впереди застава.

Смотрит корреспондент — мама дорогая! — волк из темноты к нему несётся.

— Волк! — кричит с перепугу.

А у Чистякова автомат наготове — очередь дал и срубил волка в последнем прыжке. Да только он не один оказался — дружки его окаянные давай в ночи из автоматов палить. Пали Чистяков с московским гостем на земь и ну отстреливаться. Конечно, это Чистяков поливал огнём ближайшие кусты, а корреспондент за его ботинками прятался. Отстреляв по три магазина, решили поговорить.

— Что, волки позорные, съели моряка-пограничника! — ликует Чистяков.

А позорные волки на чистом русском ему отвечают:

— Что ж ты, козлина, мать твою так, пограничную собаку загубил?

— За «козла» могу и по сопатке. А собаку надо на привязи держать, а не травить мирных граждан.

— Ты Петьку, урод, подранил.

Тут Чистяков бросил к чертям дипломатию и помчался взглянуть на дело своих рук и автомата. У бойца пробито плечо, но он был в памяти и даже перевязан. Чистяков взвалил его на загривок и попёр на заставу. Следом второй погранец нёс убитую собаку. Во всей этой трагичной истории был один очень маленький, но бодрящий душу эпизод — корреспондент в штаны облегчился. Кукин, правда, не уточнил, доводя до нас подробности инцидента, по большому сходил москвич или по малому. Да и вывод он сделал более, чем странный.

— Дураки сошлись на пограничной тропе, дураки и неучи. Запомните, моряки, начал стрельбу, убивай — нечего небо впустую дырявить.

Будто мало ему раненного погранца и убитой собаки.

Был и курьёзный случай. На участке Первомайской заставы граница проходила по мелководной речушке Знаменке. В одном месте она такую петлю загибала, что обойти полдня потребуется. А через перешеек — минут пятнадцать не более. И стоят там друг против друга две китайские деревушки. Погранцы, чтобы у соседей не было соблазна перебегать границу напропалую, поставили на перешейке вышку. Ходите, мол, товарищи китайцы, в окружную, тренируйте ноги, а иначе амба — не заберём, так подстрелим.

Однажды сидит на вышке старослужащий боец, дни до дембеля на пальцах считает — приказ-то уж вышел. Глядит — нарушитель. Перебежками, перебежками, речку перешёл и уже чешет по нашей территории.

— Стой! — кричит дозорный — Рылом в землю!

И затвор передёрнул. Известно, когда советский солдат затвор передёргивает — даже негры бледнеют. Упал нарушитель на землю и лежит, не жив, не мёртв. Солдат с вышки спустился, подходит, за шкварник поднимает. Мама родная! В нарушителях девушка, да пригоженькая такая.

Пожалел её дембель, не стал забирать, а на пальцах объясняет: если делаешь так — идёшь дальше, нет — возвращаешься. Прикинула китаянка: лучше полчаса потерпеть, чем полдня обходить, и согласилась. Однако, процесс подкупа советского пограничника настолько увлёк обоих, что захотелось им ещё раз встретиться. Дембель объяснил — когда в следующий раз в наряд на эту вышку попадёт, на её угол бушлат повесит. Усвоила нарушительница. Стали они встречаться под вышкой и вместе нести службу по охране государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Срок подошёл и умотал пограничник в родные края. Влюблённая девушка ждёт-пождёт — нет от милого условного сигнала. А потом вдруг появился. Она стремглав в нарушители. А тут:

— Стой! Стрелять буду! Рылом в землю!

Опять за рыбу деньги! Легла, ждёт. Подходит незнакомый погранец, юный, как сама весна — красивый, да не тот. Промок под дождём, и бушлат повесил сушиться на условный гвоздь. Препроводил девицу на заставу, а она в слёзы — жду, мол, ребёнка от вашего солдата. Нашли голубчика на гражданке, вернули в часть. Значит так, говорят парню, выбор невелик — либо с ней под венец, либо один на зону за невыполнение приказа об охране границы. Ну, а он не дурак, чтоб в тюрьму садиться. Дали им квартиру в Уссурийске, под боком краевого управления КГБ.

Потом произошло ЧП, которое вместе с погранцами отряда и нашу группу до конца навигации держало в напряжении. На участке Новокачалинской заставы два погранца лежали в секрете. Ночь, как говорится, была тиха. Вдруг шаги, говор, чьи-то тени.

— Стой! Рылом в землю!

Первая команда соответствует требованиям Устава гарнизонной и караульной служб, а также Положению об охране границы. А вторая была ошибкой. Тени упали на землю, и пропали из виду. Нарушители шли с нашей стороны, это и ввело в заблуждение наряд. Думали, так лучше — рылом в землю!

Один пошёл проверить, кого там нечистая занесла на границу в полночный час. Его и расстреляли в упор. Второй поливал темноту свинцом, поджидая подкрепления, надеялся — головы им не даст поднять. Какой там! Прибывшая по тревоге опергруппа обнаружила убитого погранца, стреляные гильзы автоматического оружия и ещё следы, по которым не удалось определить даже число нарушителей. Ясно было одно — вооружённая преступная группировка пыталась пересечь границу в сторону Китая. Кто это были — сбежавшие зэки, возвращающиеся китайские диверсанты? Кому приспичило бежать из благодатного Союза в полуголодный Китай? Пойди, догадайся.

Но пограничникам некогда гадать. По тревоге поднята была мангруппа отряда — разбившись на поисковые группы, погранцы прочёсывали леса от границы вглубь нашей территории. На усиленный режим охраны были переведены все заставы отряда, предупреждены соседи. На автомобильных дорогах, вокзалах, поездах проявляли бдительность милицейские патрули.

Мы получили продукты и ждали приказа на охрану границы. Обычно церемония протекала так. Два экипажа выстраивались на пирсе. Подъезжала машина с командиром группы или замполитом. Герасименко командовал: «Смирно!» и «Равнение!», шёл, печатая шаг, на доклад. Командир (замполит) здоровался с нами. Мы: «Здравия желаем, товарищ….» Потом он вызывал к себе сначала Герасименко, потом нашего Таракана и каждому объявлял: «Приказываю выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Службу нести согласно письменного предписания», и вручал каждому сундуку пакет.

Звучала команда: «Боевая тревога!» Мы бросались на катера, разбегались по боевым постам. Беспалов взбирался на мостик, а командиры БЧ докладывали ему о готовности к бою и походу. Уж как Сосненко не любо было козырять Таракану, но и он, пересилив себя, взбирался на мостик и, приложив ладонь к берету, рапортовал: «Седьмой боевой пост пятой боевой части к бою и походу готов». За соблюдением этого ритуала с пирса наблюдал командир. Это было требованием корабельного Устава, это было традицией, не подлежащей изменению.

Когда катер отдавал швартовые и отваливал от причала, на мачту взвивался ходовой флажок пограничного флота. Командир на пирсе отдавал честь. На одном из артиллерийских катеров Тюлькина флота поднимались флажки расцвечивания — «Счастливого плавания». Это мой новый друг, боцман тихоокеанец Игорь Серов. Он — капитан футбольной команды. Без Валеры Коваленко скучно мне стало на правом краю защиты, и он предложил сыграть «чистильщика». Роль последнего защитника мне удалась. Наш боцман поднимал пару флажков, что означало «Счастливо оставаться». И мы брали курс на привычный нам левый фланг, к мысу Белоглиненный.

На этот раз покатилось не по сценарию. Прибыли оба офицера, но не спешили на пирс. Прикатили на «Жигулях» оба флагманских сундука — Белов и Мазурин. Наши утопали к ним на берег. Потом вернулись, приказали запускаться — идём на проверку погранрежима. Вот тогда мы и узнали о ночном инциденте на участке Новокачалинской заставы. Командование приняло решение первое звено задержать на границе, а нас отправить — скажем, так — во внутренние воды. Не было построения, не было приказа, и Игорь Серов не пожелал нам «Счастливого плавания». Пристроившись в кильватерный строй к ПСКа-68, мы пошлёпали на юг, кормой к границе.

Деревня Астраханка не имела ни фабрик, ни мастерских, ни вокзала, ни автобусной станции. Быть может, поэтому все жители её были рыбаками. Здесь даже была своя рыболовецкая бригада. На трофейных японских сейнерах «кавасаки», организованные в коллектив ловцы рыб, бороздили необъятные просторы Ханки, ставили сети, как капканы для наших винтов. Неорганизованные натягивали запрещённые перемёты вдоль берега, сторожили их в лодках с удочками в руках. По ним-то и пришёлся наш суровый пограничный удар.

Был штиль. Мы бросили якоря на расстоянии вытянутого отпорника друг от друга. Николай Николаевич Герасименко поставил на юте перед собой обеденный стол, взгромоздил седалище на люк пассажирки, и судилище священной инквизиции началось. «Аист» Ивана Богданова вихрил пенные буруны по Астраханской бухте, пленял моторные лодки с их экипажем и под дулом Волошинского автомата подгонял к борту ПСКа-268. Нарушители поднимались на борт.

— Есть восемь документов, совокупность которых разрешает выход в Ханку? — вопрошал Герасименко и тыкал пальцем в инструкцию — Вот здесь русскими буквами написан этот самый список. Если их не восемь, и разговаривать не буду.

Мичман решительным жестом сметал со стола паспорта и удостоверения, представленные незадачливыми нарушителями погранрежима.

— Товарищей на берег, лодку на борт! — объявлял Великий инквизитор Герасименко. — Следующий.

Мы сидели на спардеке и томились бездельем — к нам Богданов никого не подтаскивал. А в бухте отнюдь не было паники. Отдельные непонятливые сами шли к ловцу — нет к флибустьеру, напавшему на ловцов жемчуга — чтобы выяснить, в чём дело. В противоположный наш борт ткнулся пластиковый ялик.

— Эй, в чём дело, погранцы? Кого ловим?

С одного взгляда ясно было, что у этого парня в плавках и девушки в купальнике, не только нет с собой никаких документов, но и даже верхней одежды, в которой они могли бы храниться.

— Прошу на борт, — щерясь почти петровскими усами, предложил Таракан.

Парень вскарабкался сам и руку девушке подал.

— Лодку поднять! — командует наш сундук.

— Эй, эй, что за дела? — обеспокоился парень.

— Вы арестованы за нарушение погранрежима, — объявляет Беспалов.

— За что, за что? — удивился гость в плавках.

А Таракан уже откинул люк и дверцы пассажирки:

— Спускайтесь.

Парень пожал плечами и спустился вниз. На руки принял подругу.

Мы срубили леерные стойки, завели фалы под лёгкую лодчонку и втащили на борт. Уложили вверх брюхом на спардек. Таракан руки потирает, потом цапнул мегафон:

— Главный старшина Богданов, подойдите к борту.

Но Ване было не до нас — он весь охвачен азартом погони, захвата, абордажа.

Таракан:

— Поднять якорь, запустить ходовой двигатель.

Мы пошли к астраханскому берегу высаживать пассажиров. Здесь уже толпились рыбаки, лишённые своих плавсредств.

— Эй, козлы, вы что вытворяете? — не очень дружелюбно приветствовали нас.

Наш пленник, посидев в полумраке пассажирки, стал понятливым. Пропустив девушку вперёд на сходню, обернулся к нашему сундуку:

— И что теперь?

Беспалов пожал плечами:

— В пограничном отряде получите свою лодку, когда докажите на неё права и уплатите штраф за нарушение погранрежима.

Огружённый пятью трофейными лодками на спардеке и тремя за кормой на буксире ПСКа-68 повернул в базу. Таракан напутствовал его словами:

— Теперь офицеры отряда все станут рыбаками.

Посмотрел на пластиковый ялик, потёр ладошки, весьма довольный.

— Боцман, — объявил курс по компасу. — Идём в Гнилой Угол.

Гнилой Угол — это начало Великой Ханкайской Долины, той самой, где выращивают рис. Здесь очень мелко, и к берегу подойти, никакой возможности — осматривали его в ТЗК и бинокли. Безлюдно и на понтонах насосной станции, качавшей воду на рисовые поля. Это показалось подозрительным — мичман решил ошвартоваться и учинить досмотр плавающему сооружению. По его мнению, тут могли укрыться диверсанты, убившие солдата Новокачалинской заставы.

Боцман с отпорником встал у топовой стойки, замеряя глубину, командир на мостике за штурвалом. Самым малым ходом «Ярославец» подкрадывался к насосной станции. Приткнулись бортом. Летит приказ: «Осмотровой группе приготовиться. Высадиться».

В осмотровую группу входят боцман, радист и моторист, то есть я. Получили автоматы из пирамиды в каюте командира, натянули на береты каски. На левом боку — подсумок с магазинами, на правом — противогаз (так положено). Вступили на понтоны. Огромные стальные цилиндры держатся на плаву и держат на себе надстройки. Наша цель — их досмотреть. Гуськом — боцман впереди, потом Ваня, замыкаю я — идём по понтонам узкими трапами. Теслик останавливается:

— Мужики, если здесь кто-нибудь прячется — нас уложит одной очередью. Давайте разделимся. Ты, — он толкает Оленчука в плечо — дуй на правый край. Ты — мне приказывает — шуруй на левый. Я прямо пойду.

Иду по понтону, озираюсь и думаю — быть может, сейчас, через пару шагов напорюсь на смертельную засаду. Откуда паника? В руках у меня автомат, патрон в патроннике и предохранитель снят. Тут уж, брат бандит, кому больше повезёт — кто раньше на курок нажмёт, чья пуля полетит точнее.

Весь в напряжении, понтон за понтоном осматриваю свой край, сетуя, что на ногах гады, а не спортивные тапочки — гремят как подковы по булыжнику. Внимание — помещение! Мельком глянул в иллюминатор, чтобы не служить мишенью. Открыл дверь, выждал, сунул в проход дуло автомата. Хотел спросить: «Есть кто?», но почувствовал, что голос не слушается и наверняка сорвётся. Заглянул — моторное отделение насосной. По трапу в шесть балясин спустился вниз. Не торопясь осмотрел все углы, пытаясь обнаружить следы присутствия человека.

По понтону топот над головой. Боцман в дверях:

— Что у тебя?

— Всё в порядке. Насосная — хочу узнать, давно ли здесь люди были.

Боцман ушёл, а я ещё некоторое время бродил по моторному отделению, пытаясь понять его устройство и назначение оборудования.

Снова топот по понтону. Коля Сосненко с гаечными ключами.

— Что смотришь, собака, давай снимай.

— Что снимать?

— Ну, хотя бы трубки высокого давления.

Сам принялся скручивать форсунки.

— Пойду, оружие сдам, — буркнул я, так как не был горячим поклонником воровства.

Коля принёс форсунки и трубки, и пошёл ещё что-то скручивать, а я добровольно сел за чистку бывшего Никишкиного автомата и соврал старшине:

— Командир приколол.

Посчитал, что враньё меньший грех, чем воровство. Откуда это в людях — тащить всё, что плохо лежит? Они ведь ему и даром не нужны. Нет, конечно, подходят эти запчасти к нашему ходовому. Но ведь обходились без них, так зачем же грех на душу брать? А ещё годок — месяцы до приказа считает. Украл, должно быть, для того, чтобы сноровку не потерять — скоро на гражданку.

На ночь мы отошли — писатель-маринист сказал бы: мористее — подальше от берега на безопасную глубину. Встали на якорь, включили РЛС. Поскольку были не на границе, и от командира не было указаний, Сосненко завалился спать. Значит, мне предстояло бдеть всю ночь. Цилиндрик, глядя на моего старшину, зевнул и предложил:

— Побдишь?

Знал он, что с его «Донцом» управляться умею — сам учил. Только в последнее время он ко мне не обращался и не звал подменить. А виной тому был инцидент. Отвечая на моё горячее желание освоить его специальность, Цындраков охотно объяснял все особенности и нюансы локационной техники. И однажды, как бы, между прочим, попросил:

— Антоха, я вот тут с тобой вожусь — а не поможешь ли ты мне?

— Конечно, — отвечаю.

— Тогда сходи, помой гальюн.

Я бы пошёл и помыл — человек-то действительно мне не отказывает. Но боцман присутствовал при разговоре. Он поднялся во весь свой богатырский рост перед коротышкой Цындраковым:

— Пока я боцман на катере, каждый будет заниматься уборкой в предписанном ему боевым номером месте. Ясно?

Теслика видно очень задевало, что я не участвую в авральных работах на верхней палубе. Да, действительно по боевому расписанию я занимаюсь уборкой в машинном отделении и ещё в ахтерпике, где рулевые рычаги и блоки, и где кроме меня никто не бывает. Радист наводит чистоту в крошечной своей рубке и большой каюте командира. Шеф на камбузе. Метрист — в рубке и гальюне. На всю огромную палубу остаются два уборщика — боцман и комендор. Но бывают моменты — когда палубу и надстройки следует освежить перед визитом гражданских лиц или больших командиров. Тогда боцман пользовался своим правом — объявлял аврал и выгонял всех на мытьё катера. Сосненко считал это прогибом перед начальством и всеми силами противодействовал — сам не выходил и меня удерживал под любым удобным предлогом. Впрочем, когда его не было, я всегда с удовольствием участвовал в авралах. Ведь предчувствие праздника бывает порой интереснее самого.

Так вот, боцман однажды не позволил Цилиндрику переложить на мои плечи заботу о чистоте в санитарном узле катера, а тот перестал давать уроки по освоению РЛС. Впрочем, включать станцию и настраивать картинку я уже умел. И многие цели распознавать научился по характеру поведения на водной глади.

— Побдишь? — предложил Цындраков и удалился в пассажирку, свой персональный кубрик.

На боевом посту у меня работал дизель-генератор — делать там было нечего, кроме уборки, но я ещё утром в базе её спроворил. Сел в кресло метриста, включил РЛС, развернул картинку. Сразу обнаружил цель — в четырёх милях севернее. Хорошая засветка — как ПСКа.

— Смотри, боцман, — говорю — Гераська неподалёку шляется.

Теслик глянул на экран:

— Похоже, но не должен. Он сейчас в базе лодками торгует.

— Прям-таки торгует?

— Ну, может, на водку меняет. Что ему здесь делать? А ты понаблюдай.

— Я наблюдаю. Цель неподвижна.

— Ну, пусть себе — утром досмотрим. А если дёрнется куда — буди Таракана.

Из камбуза поднялся Курносый со сковородой жареной картошки.

— Хохла будил — ни чистить, ни жарить, ни есть.

Хохлом у него был Ваня Оленчук, который тут же и притопал.

— Слышь, Вано, — говорю. — Свяжись с 68-м — это они напротив сопки Лузанова болтаются?

Рогаль сходил в радиорубку, просунул в окошечко трубку от радиостанции «Сокол — МЗ» и вернулся в ходовую. В одной руке ложка, во рту картошка, другой рукой жмёт тангенту трубки:

— Шестьдесят восьмой, шестьдесят восьмой, я шестьдесят девятый, прошу на связь.

68-ой не отвечал, откликнулся 67-й:

— Шестьдесят седьмой на связи, — какие проблемы?

— Видишь цель на траверзе Лузановой?

— Вижу цель, вижу тебя, 68-ой из базы не выходил. Цель неподвижна, от линейки далеко, утром досмотришь. До связи.

Это был рыбацкий «Кавасаки». Ночёвка в Ханке на якоре им не разрешалась, и Беспалов скомандовал:

— Досмотреть судно.

Мы, в известном уже составе, спрыгнули на палубу сейнера.

— Да, брось, командир, — разводил руками капитан судёнышка. — Что у нас искать? Рыбки хочешь?

Таракан хотел. Рыбаловы кинули ему пять внушительных своих трофеев и куски льда. Мы уже вернулись после тщетного осмотра сейнера, разоблачились от амуниции, и боцман, присев перед пленёнными обитателями ханкайских глубин, намекал:

— Помнится, Антон хвастал, что был чемпионом Урала по чистке рыбы.

Таракан открыл дощатый ящик на юте:

— Картошку убрать, а в чемпионах пока не нуждаюсь.

Мы с шефом выгребли картошку из ящика и спустили её в двух мешках под пайолы на камбузе. Таракан сам любовно поместил рыбу в ящик и переложил её льдом.

— Зажилил, сука, — опечалился боцман.

Кавасаки утопал в Астраханку. Мы остались на якоре, осматривая в ТЗК берег и горизонт. На ночь включили РЛС. Сосненко вызвался отдежурить первую смену — то ли простил моё неучастие в воровстве, то ли не желал поблажки Цилиндрику. В два часа, как обычно на границе, поднял на вахту. Ну и я, в привычном режиме, скок в машинное и за уборку. Набрал обрез воды, масла, просочившихся под дюриты, грязной ветоши и вылез через спардек на палубу. Чтобы не говорили о загрязнении окружающей среды, а другого места, как за борт, для этих отходов на катере не было. Только вынес обрез за леера, чья-то рука из темноты цап за моё плечо.

— Погодь, — говорит Мишка Терехов. — Иди сюда.

Прошли на ют. Там уже боцман открыл ящик с командирской рыбой.

— Давай сюда, — тянут мой обрез.

Набирают клизмой (у шефа спёрли) содержимое и рыбам под жабры.

— Кавказская кухня для тараканов, — ликует Курносый. — Верхогляд под дизельным маслом.

Утром пришёл приказ — обследовать реку Верхний Сунгач. Таракан чертыхнулся и велел запускать двигатель. Как вошли осторожно в узкую речку, так и двигались, прощупывая каждый метр отпорником. В обед боцман забеспокоился:

— Может, повернём назад, командир?

Ночевать в теснине безлюдных берегов никому не хотелось. Но Беспалов отмолчался. А когда я сел на юте мыть посуду, приказал запустить двигатель, и мы пошли дальше кормой к Ханке. Что искал меж этих, заросших девственным лесом, берегов наш тупорылый сундук? Нарушителей? Себе славы, а нам приключений?

Наконец, за одним из поворотов берега разошлись, уступив место заводи в камышовом обрамлении. Боцман решил — пора, и крикнул критическую отметку на отпорнике. Командир тут же телеграфировал на БП-7 «Стоп» и положил руль направо. «Ярославец» плавно ткнулся в осколок земной тверди. Сейчас корму катера силой инерции занесёт немного вперёд, будет дана команда «Малый назад», и мы произведём поворот оверштаг — то есть ляжем на обратный курс. Манёвр вобщем-то не сложный и понятный. И долгожданный.

Но в этот момент из-за камышей показалась моторная лодка «казанка». В ней сидел человек, телогрейка которого была подпоясана патронташем. Ружьё торчало, опираясь прикладом о днище, цевьём о баночку. Это был смотритель заказника «Сопка Лузанова». Есть сама сопка, она даже на карте обозначена, только высится на берегу реки Сантахеза.

А, каково название? Будто её открыватели — испанские конкистадоры. В её заводях растут лотосы и тьма-тьмущая дичи. Место это однажды присмотрел бывший генсек Никита Хрущёв — страстный охотник — и учредил заказник «Сопка Лузанова» для себя самого. После того, как коллеги нагнали незадачливого государя, заказник этот национализировали и стали свозить сюда для развлечений известных людей, маршалов и генералов, а также космонавтов. Отсюда Ваня Богданов примчался голодный и навсегда поссорился со мной.

Кроме смотрителя в охотничьих домиках не было никого, и Митрич (так он представился) умирал со скуки, рад был любому гостю, даже такому малоизвестному, как мичман со сторожевого катера. Возвращался он из Спасска-Дальнего с рюкзаком, набитым водкой, и ящиком помидор. Причалил к нам, и отваливать не спешил. Перетащил рюкзак в каюту Таракана. Вскоре они выходили в гальюн в обнимку и пошатываясь. Впрочем, Митрич не гнушался и нашим обществом. Рассказал, между прочим, что всю войну прошёл в штрафниках, а великих людей государства советского насмотрелся, «как грязи».

Захмелевший Таракан расщедрился:

— Гацко, возьми в ящике на юте рыбу и свари на ужин ухи.

Я поймал боцманов взгляд и усмехнулся злорадно — что, отрыл кому-то яму? Теслику без ужина оставаться не хотелось.

— Митрич, а уток пострелять можно?

— Отчего ж — если умеешь. Здесь их, как грачей на погосте.

Шеф занялся рыбой, а мы вчетвером сошли на берег. Первым завладел ружьем Курносый — считал, что имеет на это право, как комендор. Его дуплет был неудачным, хотя подлетевшие утки только что на нос ему не нагадили. Вторым промазал боцман, третьим Оленчук. Я выстрелил и сбил одну. Боцман кинулся в воду и выловил мой трофей. Когда вернулся весь мокрый и в тине, ружъё снова было в руках Терехова.

— Отдай, — приказал Теслик. — Мне нужна дичь — выпендриваться будешь у своей пушки. Вторым в воду за сбитой птицей полез Ваня рогаль. Потом боцман заставил искупаться разобиженного Мишку. Спугнутая выстрелами водоплавающая дичь из окрестных заводей поднялась на крыло и стаями носилась над нами, надеясь, видимо, запугать непрошенных гостей кряканьем и свистом крыльев.

Мы расстреляли весь патронташ и притащили на борт четырнадцать уток. Темнело. Включили на юте наружное освещение и сели щипать, палить, потрошить дичь всем экипажем. Даже годки присоединились — Коле я успел шепнуть: «Не ешь уху», а Цилиндрику она не понравилась. Честно отужинал Гацко. Не разобрал вкуса пищи — сам ведь готовил — лёг спать, а точнее, переживать за своё профессиональное мастерство. Командиру с гостем достался почти весь ужин. Привкус испорченной рыбы и масляные разводья ухи притупились водкой. А мы развели на берегу костёр, сварили шесть тушек и потроха, заправили луком, лапшой и наелись досыта. Спать ложились, боцман растолкал Гацко:

— Светает, иди бдеть — твоя вахта.

Шеф промычал, что у него болит живот.

— Чёрт с тобой, — махнул Теслик и с трудом подтянул на гамак свою до крайности перегруженную брюховину.

Командир с гостем упившись, мы уевшись, бросили без охраны на произвол судьбы катер и её самую — нашу судьбу.

Похмелье было тяжёлым. Водка кончилась. Командир мучился животом (Гацко, кстати, тоже). Митрич оказался покрепче, но у него испортился характер. Был выпит его недельный запас спиртного, расстрелян весь патронташ. Боцман предлагал ему обработанную уже дичь, но старик отмахивался обеими руками. Требовал, чтобы пошли в Спасск за опохмелом — на «Ярославце», так как в «казанке» у него туговато с бензином.

К обеду, отпившись чаем, Таракан принял решение идти в Спасск-Дальний за опохмелом. Снова боцман с отпорником на баке, командир на мостике, и наш ПСКа самым малым ходом двигался через мелкие заводи Верхнего Сунгача. Движение замедлялось не только мелководьем, но и беспокойным Таракановым желудком. Он то и дело давал команду «Стоп, машина», бросал штурвал и, прыгая через дуги и поручни спардека, мчался в гальюн. В начале очередного движения мы сели на мель.

— Кранты, — объявил Таракан гостю. — Дальше дороги нет.

На горизонте за камышами и труб города не было видно. Митрич круто выругался, отвязал моторку и умчался вперёд.

— Всё, — сказал Таракан. — Больше не могу — сниматься с мели будем, как отдохну.

И пропал в каюте.

Боцман решил не ждать. Уговорил Колю Сосненко попытать счастья без Таракана. Мой старшина запустил двигатель, дал малый, потом средний, потом полный назад. Винт засасывал под днище, гнал вдоль бортов волны грязи и ила — катер стоял, как вкопанный.

Сосненко выключил двигатель, вылез наверх:

— Всё, боцман, сели и, похоже, капитально.

— Колёк, давай ещё разок, ещё раз на самом малом — есть идея.

Сосненко не спеша выкурил сигарету, стрельнул бычок за борт и полез в машинное:

— Ну, смотри….

Боцман встал на мостик за штурвал, остальные, взявшись за руки, строем на юте. Как только заработал винт, мы начали бегать от борта к борту, раскачивая катер. И он пошёл кормой вперёд, стал послушен рулю настолько, что в одной из заводей боцман сумел развернуть его носом вперёд. Никто не стоял с отпорником на баке, боцман вёл ПСКа по прежнему следу в ряске. Причалил его к месту ночной стоянки. Дальше не рискнул — слишком много было проявлено самостоятельности.

Командиру нашему не дали отоспаться вышестоящие начальники. Ваня Оленчук принял радиограмму — расшифровав её, помчался будить Таракана. Нам предписывалось где-то в районе Астраханки принять на борт поисковую группу погранцов и доставить на Новомихайловскую заставу. Беспалов поднялся в ходовую в том виде, про который говорят — краше в гроб кладут. Он даже не заметил, что ПСКа ошвартован и не на мели — видимо напрочь забыл первую половину дня. И никак не мог поймать азимут рандеву. Горячился на рогаля:

— Хохол, ты верно расшифровал радиограмму? Нет ошибки?

Как Таракан не крутил карту на столе, как сам не елозил вокруг последнего — выходило, что встречать нам погранцов следовало на суше, в пару километрах от береговой черты.

— Да, пошли вы…. — послал кого-то далёкого, вышестоящего.

Прочертил прямую линию от устья Верхнего Сунгача до точки на карте далеко за Астраханкой, вычислил курс, сообщил боцману и пропал в каюте. Боцман сам вывел ПСКа из мелководной реки и встал на курс.

Мы достигли берега потемну. Моросил дождь. Пришвартовались, бросили сходню, включили топовый фонарь. Стали ждать. Астраханка огнями изб опоясывала берег. Поужинав, моряки отдыхали в кубрике. Таракан так и не показывался. Мы с боцманом бдели в полумраке ходовой рубки, лениво переговариваясь.

— Плохо верится, что поисковый отряд пойдёт через деревню. Ты ничего не напутал?

— Если кто напутал, то Таракан. А у тебя какие-то предложения?

— Может, в эфире их поискать — радиостанция с ними должна быть.

— Иди, тащи рогаля — ищите в эфире.

Я уж поднялся с баночки, как некто на берегу у трапа, очерчивая круги зажженной зажигалкой, стал подавать сигналы на катер.

— Кто это? — удивился боцман.

— Должно пришли.

— Сходи, проверь.

Я спустился по сходне на берег. Моряки по трапам, сходням и проч., вверх ли вниз всегда ходят вперёд лицом. Культура такая. Порой, чтоб не упасть на крутопоставленной и, как теперь, сырой, приходится разгоняться и сбегать. Что я и сделал, ткнувшись незнакомцу в грудь. Ударился грудью, а он меня толкнул руками. И я влетел по щиколотки в воду. Такой приём не воодушевил. Незнакомцев было четверо — столкнув меня в воду, они блокировали подступы к сходне.

— Командир?

— Командира надо?

Я отступил так, чтобы видна была рубка.

— Боцман, тут командира требуют.

Таракан выскочил в мундире без плаща, сделал шаг на сходню, второй мимо и полетел носом в песок. Вскочил на ноги, поднял пилотку, чертыхнулся:

— Кокарду погнул.

Видя у трапа незнакомые чёрные фигуры, крикнул:

— Боцман, прожектор вруби.

Луч света царапнул берег, и в его свете я увидел…. Мама родная! За чертой прибоя, там, где кончается песок и начинается трава, стояла целая стена мужиков с кольями в руках. Четверо самых отчаянных окружили у сходни Беспалова.

— Да каких пор ты, собака, будешь кровь людскую пить? Куда лодки упёр?

— В чём дело, товарищи?

— В чём дело?! — Бац! — самый горячий из квартета съездил сундуку по скуле. Пилотка вновь на песке. Я присел, готовясь к прыжку — только чувствую, он мне не удастся. Эти пять-шесть шагов, разделяющих меня и квартет застрельщиков, по песку мне не преодолеть одним махом. Да и обстановка явно не подгоняла решительные действия — можно было спровоцировать остальных, которые с палками в руках. Взвесив всё, попятился прочь, к тому месту, где за вбитый ломик ошвартован «Ярославец». Рассудил: лом — оружие, а если придётся удирать, то, схватившись за швартовый конец, быстрее буду на катере, чем по блокированной сходне.

— Терехов! — визжит Таракан. — Оружие к бою! Предупредительный по крышам! Сейчас я к чёртовой матери разнесу вашу деревушку.

— Да ты не уймёшься, кусок! — Бац! — с другой стороны прилетел Беспалову кулак.

Я попробовал расшатать лом — ветра нет, канат не натянут — греха не будет, если выдерну. Подняв его двумя руками, как самурайский меч, пошёл командиру на выручку. Только — мама родная! — из темноты сзади собака меня догоняет. Правда, не злая и на поводке. Оборачиваюсь. Вот они — поисковая группа — все девять человек, с автоматами.

— В чём дело, товарищи?

Квартет нападавших шарахнулся к своим. Погранцы, не торопясь, поднялись по сходне на катер — кстати, лучше всех это проделала овчарка. За ними командир, последним я.

— Антоха, швартовый! — кричит боцман.

Трясу ломом:

— Я отдал.

На юте Цилиндрик уже сучит ручонками, его выбирая. Катер дал малый назад, Терехов кинулся сходню спасать, натянувшую тонкий шкерт. Мы практически бежали с поля боя — боя с мирными гражданами, настроенными в этот раз не очень-то мирно.

Поисковую группу разместили в пассажирке — не зря ведь её называют десантный отсек. Ребята извлекли откуда-то ящик с помидорами, забытый Митричем и припрятанный Цындраковым, попросили соли и хлеба. Гацко свалил всех уток в бак для мытья посуды и залил водой. И в мыслях не было унизить солдат, просто это самая большая ёмкость на катере. Когда лапша сварилась, мы с шефом притащили её в пассажирку. Здесь — тишина. На обеденном столе — пустой ящик Митрича и соль в чеплашке. Погранцы спали сидя, уронив голову на плечо товарищу, спустив автоматы между колен. Мы никого будить не стали. Поставили бак на стол. Я сбегал на БП, насухо вытер обрез для уборки и принёс в пассажирку. Шеф раскрошил в него булку хлеба, налил лапши и выловил утиную тушку. Пограничный пёс предпочёл еду сну.

К причалу Новомихайловской заставы мы швартовались с первыми лучами солнца. Попрощались с погранцами — неплохо подготовленные, кстати, ребята. И взяли на борт подполковника — какую-то шишку в погранвойсках округа. Этого надо было доставить в Камень-Рыболов. Ну, слава Богу, наша одиссея заканчивается. Всё бы ничего, но как поётся — с нашим Тараканом не приходится тужить. Вот он опять вместо прямой дороги начал кружить вокруг старшего офицера.

— Может, рыбки спроворим, товарищ подполковник? Я жене обещал, а вы друзей угостите.

Беспалов приказал запустить РЛС, обшарил всю Ханку, на всех диапазонах — нет «Кавасаки». Опечалился. Подполковник о своём:

— Мичман, а ты лотосы видел? Они где-то здесь произрастают. Заглянем, если сильно по пути?

Таракан тоже рад задержке — может, наконец, «кавасаки» объявятся. Зашли в Сантахезу, прошли лесистые берега. Вот они — заводи, как на Верхнем Сунгаче. Спустили трофейный ялик на воду, и мы с Тереховым отправились на святотатство. Лотосы — очень редкие цветы на Земле. Растут только на Ниле в Египте и где-то под Астраханью в дельте Волги, ну, и тут — на реке Сантахезе у сопки Лузановой.

Я на вёслах, Мишка срезает стебли экзотических цветов ножницами в воде, на глубине вытянутой руки, и опускает их в ведро с водой. Всё делает по инструкции подполковника. Лотосы — это наши болотные лилии, только цветки гораздо крупнее и лепестки твёрже. Листья огромные. Всё это плавает на воде, радует глаз. А тут мы, с ножницами. Спецвойска называется. Расчехлил бы вчера Курносый по приказу командира свою рогатку и посшибал крыши Астраханки.

— Мишка, — спрашиваю, — ты мог вчера пальнуть, если б погранцы не подоспели?

— Легко, — говорит комендор и поясняет. — Приказ, Антоха, это такая штука, за него либо орден дадут за исполнение, либо в дисбат сошлют за невыполнение.

— Ордена и посмертно вручают.

— Не дрейфь, Агапыч, посмотри, какая красота!

— И не жалко, что завянет?

— А приказ?

— Служба, ведь она не вечна.

— Изменятся обстоятельства — изменимся и мы.

Выйдя из Сантахезы, Таракан ещё раз прошарил Ханку РЛС и, не найдя рыбаков, объявил курс на базу. Темнело. Поскольку мы были не на границе под приказом, вздумалось Беспалову пройтись в сиянии своих огней. Включили все положенные — габаритные, ходовые, а из двух пограничных один заартачился и зелёный свет не выдал.

— Ты проверял? — ощерил тараканьи усы командир.

— Проверял, — лепечу, хотя когда это было.

— А я думаю, нет. Вот теперь лезь и проверяй!

Качка казалась обычной, но это из рубки. А когда карабкаешься по мачте, мокрой от брызг, она кажется — о-ё-ёй! Добрался обезьяной до середины мачты, хотя руки занемели от усталости, а ноги сводила судорога. Уже откручивал зелёный колпак фонаря, когда на палубе показался подполковник.

— Ты что там делаешь?

Что за дурацкий вопрос? Кокосы собираю. Что я ещё могу делать на мачте, в сумерках, в четырёхбальную болтанку?

Заменил лампочку, и она загорелась. Прикрутив колпак, спустился.

Подполковник:

— Кто послал?

И этот вопрос дурацкий, хотя он мог подумать и на старшину.

Через пять минут сунулся в рубку, а он там Таракану разнос учинил. Я, понятно, обратно, но услышал, что наш командир «дубина стоеросовая, и плесень подзаборная, и физику надо в школе учить, за партой, а не жизнями подчинённых — ведь лампочки чаще всего перегорают в момент включения». За это почти простил подполковнику лотосы.

От ужина наш гость отказался и от вечернего чая тоже. Не пожелал в каюту спуститься. Сидел в ходовой рубке близко от двери и никому не позволял её закрыть. Постоянно глотал слюну или сплёвывал за борт — вид его был неважнецкий. Спросил меня — сколько баллов волна? Я ответил, что четыре, и пошёл выяснять к боцману, почему четыре. Теслик:

— Не учили в одиннадцатой роте? Штиль — это понятно, это ровная гладь. Появляется рябь и начинает образовываться волна — это балл. Два, когда волна сформирована и начинается качка, на борт или через киль. Три, когда на гребне волны появляются барашки пены. Когда их забрасывает через борт — это четыре балла. Когда волна прокатывается по юту — это пять. Шесть, когда бак захлёстывает. Брызги на мостике — это семь.

— А восемь, боцман?

— Восемь корвет наш не выдержит — сделает буль-буль.

За своё унижение Таракан отомстил окружному офицеру подло.

Прокувыркавшись ночь в неспокойной Ханке, рассвет встретили на траверзе Камень-Рыболова. Из отряда за высоким начальством прислали «УАЗик». Он подъехал к самой черте прибоя. К нему и направил катер Беспалов. Ему ничего не стоило, зная состояние подполковника, пришвартоваться к стенке — шагнул через борт, и на бетонной тверди. Но месть уязвлённого сундука была изощрённой. Он причалил ПСКа напротив прибывшей машины. Бросили сходню, завели швартовые. Пожалуйте, товарищ подполковник. Измученный морской болезнью и бессонной ночью, наш гость выбрался из ходовой. Широко ставя ноги, раскинув руки, поплёлся к сходне. Взглянул и остановился. Понял, что при всём желании не сможет сойти по ней вниз — рухнет в прибой на первом же шаге. Обернулся, держась за топовую стойку, кинул мутный взгляд в ехидную мичманскую морду, козырнул флагу и пополз по сходне на четвереньках ногами вперёд. Таракан только что пальцем на него не указывал, всё вертел головой, ища на наших лицах сочувствия подлой радости.

Подполковник уехал и про лотосы забыл. Герасименко притопал, тут же экспроприировал один. Сказал — жене, а Таракана успокоил:

— Твой подполкан из округа рад до слёз, что добрался живой.

Позавтракали, а сундук всё места себе не находит — не знает, можно ли домой отлучиться или ещё какой приказ последует? Ушёл к флотским, позвонить Кручинину домой. Дозвонился, получил добро и на попутке укатил в посёлок. Мы об этом не знали. А вдруг видим толпу женщин, прорвавшихся через флотский КПП, пересёкших плац и направляющихся к береговой черте с явным намерением взять наш «Ярославец» на абордаж.

— Поднять сходню, — приказал боцман.

Женщины начали с оскорблений, и это нас озадачило. Потом стали уговаривать, как это умеют только женщины. И мы поняли, что это экзотичные лотосы ввели их в такую экзальтацию. Подобно мадам Герасименко, они хотели быть обладательницами одного из диковин Света. Курносый удумал поупражняться в искусстве дипломатии и сделал нескромное предложение: цветы в обмен на любовь. В него вслед за насмешками и угрозами полетели камни. Когда на баке показались хохлы-красавцы Теслик с Оленчуком, осаждавшие сбили пыл. Оказалось, они не прочь обсудить последнюю тему, и просили показать товар лицом. Только не совсем было ясно, о чём речь — цветах или моряках. Курносый подвёл итог дискуссии:

— Тогда, до вечера.

Днём приехал Кукин и забрал ведро с цветами, обещав вернуть катерное имущество. Товар ушёл, но мы на что-то ещё надеялись. После вечернего чая и спуска флага, расстелили тулупы на спардеке и легли, прислушиваясь к каждому шороху и плеску. Безлунная звёздная ночь раскинула свой усыпанный бриллиантами шатёр. Ханка замерла, любуясь.

Мне надоело ждать призрачных нимф, и я попросил:

— Ваня, спой.

Хохол запел своим удивительным голосом одну из задушевных украинских песен. Не надо много слов, чтобы передать состояние, скажу просто — я был счастлив в те мгновения. Чувство это было полным, так как Терехов не лез с музыкальными испражнениями. Он вострил уши и вглядывался в темноту берега. Наконец, и ему ночь принесла долгожданное — в месте нашей утренней швартовки раздались женские голоса и плеск воды.

— Пошли, — звал Курносый подельщиков.

— Торговать нечем, — заметил Оленчук.

— Сами приплывут, — отмахнулся Теслик.

Не таков был Курносый. Он разделся, спустился за борт и поплыл к берегу. Вернулся через час.

— Ну, как? — спрашиваем.

— Две женщины детородного возраста, — отвечает.

— Это как?

— Да так, покупались, поболтали, потом говорят: «Отвернись — пойдём одеваться, мы, как бы, не совсем одеты».

— А ты и не знал.

— Не знал, — согласился Мишка и загрустил. Грустил он недели две. Думали — заболел.

Стёпка-бербаза выпросил у Кукина один лотос и преподнес Светке Рожковой. У моей названой сестры появился новый ухажёр. А мы продолжали искать новокачалинских нарушителей на границе и во внутренних водах.

6

Ваше благородие госпожа Кончина

Для кого сыра земля, а кому — пучина

В холодные объятия постой, не зови

Не везёт мне в службе — повезёт в любви.

Перед нами кусок мяса — целый шмат настоящего филе, без единой косточки. Смотрим на него заворожено, смотрим с вожделением, смотрим, как на…. ну, наверное, как на женскую ягодицу. Чёрт! Бесподобное зрелище!

— Надо провертеть на мясорубке и налепить пельменей, — предлагает Терехов.

— Беляши быстрей, да и вкусней, — замечает Оленчук.

— Котлет пожарить, с картофельным пюре, — глотает слюну боцман.

— Насмотрелись? — Гацко решительно забирает со стола мясо. — Будет борщ со свежим мясом, свежей капустой и картошкой.

Всю навигацию питались консервами — супы из них, проклятых, каши из концентратов. Колбасный фарш в банках прозвали тошнотиками. А всё из-за того, что нет на катере холодильника, негде свежие продукты хранить.

В середине октября ударили морозы — по Ханке пошло «сало». Ночью водная поверхность схватывается ледком, утром от ветра и солнца он ломается, шуршит на волнах, искрится лучами. У нас эту колючую массу называют шугой, а здесь — «сало». Конец навигации. Наше звено стоит в базе — первое ещё на границе. Но смены уже не будет — они вернутся, а мы не пойдём. Богданчик на «Аисте» умчался в бригаду, ему и на дембель пора — приказ вышел. После него наши годки стали называться дембелями.

Готовимся к зимней спячке в погранотряде, но держим порох сухим — способны в любой момент отдать швартовые и выйти в Ханку, рискуя замёрзнуть в нежданном ледоставе. Поговаривают о консервации на флотских катерах, но выжидают — середина октября это ещё очень рано, это почти месяц до официального закрытия навигации.

Холодно на палубе, в кубрике спасает паровое отопление — котёл на камбузе. За ночь приходится вставать два-три раза — запускать для прогрева ходовой двигатель. В отличие от вспомогательного он охлаждается пресной водой, а уж та — забортной. И вот в один из таких промозглых дней боцман решился на подарок экипажу — привёз из отряда вместе с другими положенными продуктами кусок свежего мяса.

Борщ, так борщ. Как говорит Таракан — какая разница! Главное, что из свежего мяса, вкус которого, признаться, уже подзабыли. В урочный час сели за стол в пассажирке, хлеба нарезали, специи поставили — перец, лук, соль, горчицу. Ждём.

Цилиндрик вызвался:

— Принесу.

Умчался на камбуз. Время шло — ни борща, ни Гацко, ни Цилиндрика. Боцман ложку бросил, и на палубу. Я следом — тоже надоело давиться слюной. Видим: Цилиндрик поставил кастрюлю на спардек, скинул крышку, обжигаясь, ловит пальцами кусочки мяса и в рот пихает.

— Что ж ты, сука, делаешь? — взревел боцман. — Кто после твоих поганых рук будет есть эту бурду?

— Ты что, хохол, орёшь? — застигнутый в воровстве Цилиндрик и глазом не моргнул. — Не знаешь, что на добрых кораблях сначала дембеля едят, а потом прочая всякая шушера?

— Я сейчас тебя, дембеля, за борт выкину, — надвигается боцман всей своей массой.

— Что?! — Цилиндрик попытался ударить Теслика, да ручонки коротковаты.

Боцман сжал в ладонях его шею и завалил воришку на спардек. Цилиндрик сучил ногами, махал руками, тщетно пытаясь отбиться.

— Эй, ты что творишь, салага! — драку на нашем увидел с соседнего катера рогаль Сивков. Он тоже дембель и помчался Цындракову на выручку.

Пора было вмешаться, ну и понятно, на чьей стороне. На юте между леерными стойками провисала цепочка, облегчая проход с катера на катер. Прежде, чем Сивков добежал до неё, я зацепил крючок за огон леера.

— Проход закрыт! — объявил запыхавшемуся дембелю. — Или посторонним вход воспрещён.

— Ты, сынок, вконец оборзел! — вращал Сивков цыганскими очами. — Подожди — кровью в отряде умоешься.

— Предпочитаю водой, папашка — не согласился я.

Слух о моём строптивом характере уже прошёлся по группе. Если в нашем звене было только три дембеля, и они погоды не делали, то в первом — целых семь штук. И там они задавали тон. Держали в страхе свою молодёжь и обещали в отряде поприжать нашу. Особенно меня — молодого да, видать, раннего. Об этом мне с удовольствием вещал Лёха Шлыков при нечастых встречах.

Сивков не решился на штурм. Правда, решись он, не стал бы препятствовать. Ввязался в драку, если б он напал на меня, или боцмана. Но биться со мной Сивков не стал. А за спиной на спардеке всё решилось не в пользу представителя команды дембелей. Цындраков хрипел:

— Пусти, боцман, пусти.

И это звучало, как просьба о помиловании — никаких угроз. Теслик ещё поартачился, изгоняя из души злобу, и швырнул Цилиндрика на палубу.

— Жри, сука, сам.

Он потянулся за кастрюлей, а Цындраков ударился в бега, справедливо полагая, что борщ придётся слизывать с самого себя.

— Э-э, кончай, — подскочил я. — Мужики-то ничего не знают — съедят за милую душу.

— А ты будешь это жрать?

— Я не буду — я видел, а остальные нет.

Спустился в пассажирку с кастрюлей борща под приветственные крики поредевшего экипажа, водрузил на стол. Но следом заглянул боцман и не дал мне подло, но сытно накормить ребят — всё рассказал.

— Так! — Сосненко бросил ложку и покинул пассажирку.

— Есть люди, есть сволочи, — прокомментировал ситуацию Оленчук и ушёл голодать вслед за Николаем.

Мишка Терехов, в одиночестве оставшись за столом, поёрзал задом по баночке, заглянул в кастрюлю, взял ложку и стал вылавливать кусочки мяса.

Голодными мы, конечно, не остались: к вечернему чаю, шеф приготовил второй ужин, правда, из проклятой тушёнки. Угнетало другое — экипаж раскололся. Цилиндрик, прихватив подушку и одеяло, перебрался на ПСКа-68. Боцман поднял руку на дембеля, я огрызнулся другому — это было чревато.

После чая, без «добра» спустился в кубрик Сивков, сел к Сосненко на рундук:

— Коля, выйдем, разговор есть.

— Не в чем, носки постирал.

Это был ответ. Понятно — Сивков звал моего старшину на совет дембелей, и по какому вопросу ясно, как и ясен ответ Николая — он не вижу ничего дурного в том, что вору дали по рукам, надо было — по зубам.

Сивков ушёл один, а мы принялись обсуждать варианты притеснений, которые нал нами могут учинить дембеля в отряде. Обсуждали, ничуть не стесняясь присутствия дембеля Сосненко.

— Ты, Антоха, вот что, на палубу в ночную пору один не выходи, — сказал Теслик.

— Так меня же вахта будит двигатель прогревать.

— Я скажу, чтоб меня будили, — вмешался Сосненко.

— Да нет, Коля, спасибо. Признаться, ни Цилиндрик, ни Сивка-Бурка меня не смущают. Первый гномом зачат, у второго — попа шире плеч.

— Ты у нас крутой, Антоха, — похлопал моё плечо Ваня рогаль.

Крутой не крутой, но как оно будет в отряде? Признаться, смущало. Год уже прослужил, но с явным проявлением дедовщины пока не сталкивался. В Анапе не было молодых — курсанты и старшины. На катере со старшиной мне шибко повезло — мировой парень Коля Сосненко. Остальные ребята тоже ничего — каждый чего-то стоит. Даже Цилиндрик. Надо только приглядеться — не клеймить с плеча и навсегда.

Для зимних разборок за мной уже немало грехов поднакопилось. Взять только инцидент с Ваней Богдановым. Наверняка в первом звене он меня ссученным представил — мол, стучит Агапов особисту. А теперь с дембелем Сивковым стычка — не помереть мне своей смертью.

Приснился сон. В Увелке иду по главной улице вниз с Бугра к центру, к вокзалу. Безлюдно и сумрачно. Только вижу, возле здания райисполкома — ну, там, где остановка городского автобуса — мужики гроб на машину грузят. Начинают правильно — заносят один край на кузов и толкают. Потом сами вскарабкиваются и тогда уже ерундят — ставят гроб на попа. А как же поставишь — торцевые доски у него под углом. И падают, конечно — причём, гроб в кузов, а его обитатель лицом в асфальт. Погребальщики, матюгнувшись с досады, спускаются, стаскивают гроб, стыкуют с покойником — и процедура повторяется.

— Эй, — говорю, — мужики, чего ерундой маетесь?

Отвечает один:

— Сказали гроб с покойником в кузов поставить — вот и ставим.

— Ну-ну, а кого хороним? — наклонился над брякнувшимся телом, повернул за плечо, в лицо глянул. А это — мама дорогая! — Цилиндрик. Когда умереть-то успел? Цындраков глаза вдруг открывает, хвать меня за горло. А зубами так страшно скрежещет, так страшно. Они у него большие, клыкастые — того и гляди, в лицо вцепится. Этот скрежет да ещё страх парализовали меня — ни бежать, ни отбиться не могу….

Проснулся в холодном поту. В кубрике тьма-тьмущая, но скрежет, страшный скрежет из сна продолжает преследовать. Он где-то здесь, совсем рядом, над самым ухом. Ущипнул себя за бедро — не сплю ли? А скрежет продолжает нарастать, разрывать что-то на части. Знакомый звук, но никак не могу вспомнить, при каких обстоятельствах являлся наяву. Вдруг сверху, с палубы, а может причала, раздался истошный крик:

— Катера валит! Палундра!

И я понял природу скрежета — нам отрывает привальный брус соседний катер, или мы ему. Включил свет, спрыгнул на пайолы:

— Подъём, моряки!

Отвлекусь немного и расскажу о технике швартовки к причалу, чтобы стало понятным, что произошло, и как такое могло случиться. Причальная стенка — ещё мы называли её оголовок — выполнен в виде буквы «Г» и защищает катера от ветра практически со всех направлений. Когда оно менялось, катера бегали вокруг оголовка, спасаясь от волн. Тон, конечно, задавали флотские — их акватория. Первый катер, поменяв место стоянки, заводил два швартовых на стенку — с бака и кормы. Второй на стенку бросал лишь носовой трос, а корму цеплял к первому. И так далее — выстраивался строй из артиллерийских катеров. Потом к ним пристраивались наши сторожевики. И чаще всего забывали протянуть с кормы на стенку швартовый, чтобы завершить растяжку катеров на обе стороны. Ну, а к чему нам лишняя возня, мы же — чекисты, лихие ханкайские волки. У нас, между прочим, ходовых часов за месяц набегало до двухсот. А Тюлькину флоту предусмотрено четырнадцать на всю навигацию. Понятно, с какой вершины поглядывали мы на соседей и братьев по оружию.

Лишь одно направление было уязвимо — зюйд-ост, или по-другому, юго-восточный ветер, единственный, беспрепятственно гонял волны вокруг оголовка. Когда синоптики грозились усилением с этого направления, весь Тюлькин флот, корму в горсть, удирал в Тихую бухту. Трём пограничным катерам (один — «Аист») хватало места в самом углу причальной стенки.

В ту кошмарную ночь один к другому сложились все факторы, чтобы случилось то, что случилось. ПСКа-68, швартовавшийся последним, не завёл с кормы растяжку. Синоптики не предупредили о скорой смене ветра, причём, на самый неблагоприятный. Вахта зевнула. Пограничный матросик вообще где-то грелся. Флотский поднял тревогу, когда увидел, что катера разом стали поворачивать корму к берегу. Тогда я и услышал над ухом ужасный скрежет нашего привальника о соседний.

Мичман Герасименко был обеспечивающим на пограничных катерах. Он уже стоял на мостике с рупором в руках и отдавал приказания. Наружное освещение позволяло видеть, как чётко и слаженно действовала команда. Ими можно было гордиться, их можно было снимать в кино, если не брать во внимание некоторые незначительные детали. Ведь это ПСКа-68, крайний в строю, не завёл для страховки кормовой швартовый. Это он сейчас, отдав все концы, спешно отходил и бросал на произвол стихии остающиеся у стенки катера.

Теслик взлетел на мостик. Выстрелив залпом дыма, запустился наш ходовой. Сосненко в машинном — мне там делать нечего. На палубе сейчас ни одна пара рук не будет лишней. Полуоторванный привальный брус флотского АК (артиллерийский катер) опасной занозой маячил между бортами. На палубе соседнего катера единственный моряк — в бушлате, бескозырке и с карабином. Это вахтенный. Он подал сигнал тревоги. Он кричит нашему боцману:

— Не отдавай концы! Держите нас!

По берегу на причал в одиночку и группами бегут тихоокеанцы. Бегут на катера. Бегут, поднятые по тревоге в казармах. Пока доберутся, запустят двигатели — ветер свалит строй АКашек на камни оголовка. Это видно боцману. Он валит руль до упора влево и требует телеграфом «Полный вперёд». Из-под кормы вырывается пенный бурун и поворачивается в сторону флотских катеров. Из люка машинного отделения на спардеке высовывается голова Сосненко:

— Ты что, боцманюга, ухи объелся? Какой тебе «полный» — двигатель холодный.

— Коля! — рвёт горло Теслик. — Не удержим. Завалимся вместе с флотскими.

— Уходить надо за Гераськой! — кричит Гацко и бросается к кнехту, от которого через огон тянется швартовый на АК. Пытается распутать затяжку троса.

— Назад! — орёт флотский вахтенный. — Не подходить к швартовым — всех перестреляю!

И для пущей убедительности в воздух — ба-бах! Шеф сел на попу — не мудрено, когда над ухом ствол разряжают. Коля Сосненко нырнул в машинное. Двигатель добавил оборотов. Пенный бурун за кормой заметно подрос. Только он сейчас держал семь катеров против с каждой минутой усиливающегося зюйд-оста. И ещё капроновый трос, который гудел, скрипел, извивался, то ослабевая, то натягиваясь до предела своих синтетических сил.

Один за другим, начиная с дальнего, артиллерийские катера стали кормой вперёд отходить от стенки. Только наш сосед не подавал признаков жизни. Экипаж уже был на борту, готов был бороться со стихией за свою живучесть, но двигатель молчал — что-то не ладилось у него. Флотский боцман с мостика крикнул:

— Есть мотыли? Помощь нужна.

Теслик мне:

— Антоха, давай.

«Давать» было не просто. Высокие волны забегали за оголовок и играли катерами, как игрушками в корыте. Когда наш борт летел вверх — соседний обязательно вниз. Да ещё оторванный брус болтался на одном болте, угрожая укокошить кого-нибудь. Но не мог же я сказать: «Боцман, боюсь». Перебрался через леера, встал на привальный брус, улучшил момент и прыгнул на флотский катер. Слава Богу, не сорвался. Спустился в машинное. Что тут у вас? Нацмен в матросской робе ковырялся в распределительном щитке. Что у тебя? Почему не запускается? Ага, моя твою не понимает? А я, прости брат, по-таджикски не разумею. Наберут же, Тюлькин флот на Табачную фабрику!

Моторист, закончив возню у РЩ, скакнул к пульту. Ну, давай, родной! Паренёк, как учит инструкция, накачал давление масляным насосом, повернул флажок стартера. Полыхнула дуга — выбило предохранитель на РЩ. Так, ясно — где-то коротит у вас электрооборудование.

Топ-топ-топ — чьи-то гады по полувертикальному трапу из тамбура. Потом истошный рёв боцмана:

— За-пус-кай!

Вот он сам.

Бац! Бац! — матросу в зубы.

— Запускай, сука, убью!

Топ-топ-топ — нет боцмана.

Ничего, брат, утрись, терпи. Будем запускать — запускать-то надо. Открыл ящик стола с инструментом. Выкинул сгоревший предохранитель, воткнул в клеммы две отвёртки, свёл их вместе.

— Иди, — говорю, — сюда. Держи и ничего не бойся. Дуга будет, но тебя не убъёт. Ток большой, а напряжение 24 вольта. Всего каких-то 24 вольта. Ты понял? Ни черта ты, чурка, не понял. Держи.

Я встал за пульт, прокачал масляный насос, повернул флажок стартера. В щите полыхнуло так, что тихоокеанец оказался под инструментальным столом с огарками отвёрток. Остатки одной — в клеммовом разъёме. Да мать твою! Чего ты боишься — скорее сам убьёшься, чем тебя током….

По трапу — топ-топ-топ. Истошный крик:

— За-пус-кай!

Сейчас спустится боцман и даст мне два раза по зубам. Понравилось? Ну, уж дудки — бить мотылей, чекистов….

Я сделал два шага навстречу, и как только рожа, чьи ботинки уже готовы были ступить на пайолы, показалась из-под подволока спардека, врезал по ней от всей души — в соответствии с напряжённостью момента.

Это не боцман. Это был комендор, и, кажется, дембель. Он съехал по трапу, бренча на балясинах всеми своими выпуклостями — пятками, ягодицами, головой. Бесконечно удивлёнными были его глаза.

— Убери копыта, — пнул лежащего на пайолах незваного гостя и позвал моториста. — Иди сюда, дорогой.

Флотский комендор поднялся по трапу на четвереньках. Сын Памира встал за пульт. Я замкнул пассатижами клеммы на РЩ:

— За-пус-кай!

Две дуги полыхнули в машинном отделении, но стартер пришёл в движение. Только на миг он дёрнулся и отключился. Но этого мгновения хватило, чтобы его зубчатка вошла в зацепление с венцом маховика, и тот дёрнулся, возбудив к жизни весь дизель. Он завёлся. Завёлся! С пол-оборота, не смотря на чертовский холод.

Звонит телеграф — боцман требует нагрузки ходовому. Эй-эй-эй, что за дела? Управляйся, брат-таджик, мне на свой корвет пора. Выскочил на спардек. Мама родная! Камень-Рыболовская бухта вся в лучах прожекторов. Катера уже вышли за оголовок. Возле него теперь куда опаснее, чем на просторе. Родной ПСКа-69 показал корму. Не успел! Ну, не успел — значит, опоздал. Значит, придёт ещё время свиданий. Для начала надо выяснить обстановку. Лезу на мостик к боцману. Тот повеселел — катер стал управляем, опасные валуны оголовка остались позади.

— Спасибо! — хлопает меня по плечу и кричит в ухо.

За что спасибо — за то, что челюсть свернул комендору, а не ему? Впрочем, он может и не знать о моём новом святотатстве. У Тюлькина флота с годовщиной попроще.

— Как бы мне домой-то, а?

— Да ты что? Кто будет швартоваться при такой волне? Гостюй, брат чекист.

— А куда мы сейчас?

— Отойдём подальше да якорь бросим. Вон там и там уже стояночные огни зажгли.

Боцман сделал, как сказал, — отвёл АК на пару кабельтовых от берега и бросил якорь. Волны, как горы, шли одна за другой. Катер бросало из стороны в сторону, сверху вниз, но якорь держал. Да так крепко, что каждый раз, когда цепь натягивалась, происходил рывок — будто кто-то огромный и злой дёргал нас за цепочку, как непослушную шавку. На ногах устоять было трудно от таких рывков.

С палубы все пропали. Я не думал, что в кубрике мне будут очень рады — особенно обиженный комендор. Спустился в машинное отделение, скоротать остаток ночи. Благо здесь никого не было, а было тепло от работающего на холостых оборотах двигателя.

Рассвет побелил стёкла иллюминаторов. Поднялся на палубу — ни души. За бортом по-прежнему крутые волны, и катера, как колоши, меж них бултыхаются. Но ветра вроде нет, а это значит, что скоро и Ханка успокоится. Мелка она слишком и широка — вот беда. Налетит шквал, пронесётся, а вода сутки, а то и двое успокоиться не может. Да, ладно, не привыкать.

Обошёл по периметру флотский АК. Каюта под замком. В ходовой рубке боцман бдит, уронив голову на стол.

— Чай будем пить? — спрашиваю.

Он поднял мутный взор, пошевелил пальцами — ничего не понять.

— Ты нализался что ль?

Спускаюсь вниз. На камбузе пусто, плита холодная. Кубрик. Толкнул дверь. Мама родная! Ну и вонизм. На рундуках, в гамаках лежат моряки. Обрыгали всё, что могли, и друг друга тоже. Я зажимаю нос:

— Есть кто живой?

На ближайшем рундуке шевеление. Включаю свет. Вчерашний комендор — лицо, как у призрака. Прости, брат, я как-то нечаянно тебя вчера. Но ему не до извинений моих: весь вид его и взгляд молят — добей, больше не могу. Э, как вас, моряки, укачало — столько лишней пищи разом обнаружилось. А мне б нежеваный кусочек хлебца с маслом.

В пассажирке на баночках умирали два моряка, но и они успели очистить на пайолы желудки. Спускаться туда не хотелось. Вернулся к боцману. Тот, бедняга, видимо не ужинал: желудок выворачивался, но ничем, кроме длинной слюны, свисавшей теперь со стола, порадовать белый свет не смог. Вот непруха! Помирай, Антон Агапов, голодной смертью.

Вернулся в машинное отделение. Нашёл причину короткого замыкания. Повертел в руках оплавленную контргайку. Вот из-за этой финдюлины теперь голодаю. Размахнулся и забросил под пайолы. У себя б такого не позволил — а тут, как месть за гостеприимство. Заглушил двигатель. Снова запустил — работает, как часы. Ай да, Антоха, молодец! Лёг на аккумуляторную коробку и загрустил.

Шторм, внезапно налетевший в полночь, к рассвету потерял силу, но всё ещё держал катера на якорях: волны не обещали спокойной стоянки у стенки. Из Ханкайских просторов явился новый персонаж — Артиллерийский катер. Помнится, в начале лета в паре с другим ушли они в Хабаровск на капремонт. Вот вернулся один, к самому концу навигации. Да в такой шторм! А где ж второй? Плохо без связи болтаться на якоре.

Через пару часиков вновь объект на горизонте. Это наш — ПСКа-67 возвращался с границы. Что, приспичило, мичман Тихомиров? Потрепала вас нынче Ханка на правом фланге?

Эка невидаль — катер в базу возвращается. Но мостики и баки наших и некоторых флотских АК вдруг заполнились народом. Что такое, что случилось? У ПСКа-67 приспущен ходовой флаг. Тревога холодной ладонью сдавила сердце — кого-то этой ночью угробила разгневанная Ханка.

История флота пишется кровью его моряков. А кровь эта зачастую на совести дураков. Какому дурню взбрело в голову оставить балласт с АКашек в Камень-Рыболове, отправляя их на ремонт в Хабаровск? Что, погранцы на Новомихайловской заставе растащили б их, полупудовые чугунные чушки, на сувениры? Какой чёрт заставил командиров выйти в ночную Ханку из тихой Сунгачи, не имея на борту радиосвязи? По дому соскучились, товарищи сундуки? Четыре месяца не были? А как же мы служим по три года?

Стечением обстоятельств или волею дураков случилось так, что в ночную пору два артиллерийских катера Тихоокеанского флота вышли из устья Сунгачи в Ханку. Ещё ввиду огней берега их настиг, известный уже, юго-восточный шквал. Катера бросили якоря, так как идти бортом к волне без балласта — проще по проводам высокого напряжения прогуляться: не убъёт так разобьёшься. Один нормально зацепился, а второму не удалось. Изнемог экипаж на шпиле, и решился командир: иду в базу. О том и отсемафорил прожектором партнёру. Ушёл, бортом к волне, и пропал. Пропал с экранов РЛС пограничных сторожевых катеров. Только на 67-м осталась маленькая пульсирующая засветка. Перед рассветом буря стала стихать. Флотский АК выбрал якорь и пошлёпал в базу. ПСКа-67 отвалил от берега, где по-над ветром пережидал непогоду, и пошёл лицезреть загадочную цель. То была голова флотского боцмана. Спасжилет не дал ему утонуть, а ноги зацепились за снасти затонувшего катера. Боцман замёрз.

Парни 67-го подняли на борт тело тихоокеанца, место гибели АК обозначили буем. В базу пошли с приспущенным флагом.

Зима задержалась. Льда на Ханке не было и седьмого ноября. До Дня революции мы в два эшелона обеими звеньями барражировали границу, разыскивая утонувших моряков. Их было одиннадцать на борту. В кубрике и каюте, поднятого со дна АК, нашли шесть тел. Ещё четыре (считая боцмана) подняли из воды. Бесследно исчез секретчик части — должно быть, в Китай унесло.

За каждый обнаруженный труп тихоокеанца был обещан краткосрочный отпуск на родину. И мы, вооружившись всей оптической техникой, щупали взорами водную гладь. Ни на час не выключалась РЛС. Цилиндрик буквально спал на боевом посту, уткнувшись в манжету экрана. В базу мы вернулись вместе с поднятым со дна АК. Впрочем, и на подъёме затонувшего катера Тюлькин флот остался верен традициям — ни дня без происшествий. Из Хабаровска пришёл спасатель. Завёл надувные понтоны под затонувшее судно, начал качать воздух. Но тут какой-то сундук так лихо заложил вираж на обеспечивающем подъём АК, что продырявил якорем борт спасателю. Подъём на неделю отложили — пока борт починили, то да сё….

Эти дни были самыми тяжёлыми в недолгой моей двадцатилетней жизни. Тело терзал животный страх. Воочию видел себя замёрзшим в волнах Ханки — бескровное лицо и синюшные губы с глазницами. Душу сушила мистическая паника. Кто-то там, на небесах, решал за нас — тебе, брат, жить, а тебе, милок, пора умирать. Тебе утоплому быть, а тебе замёрзнуть в ледяной воде. По ночам дембеля из гроба душили — сон взял моду повторяться. Некому было открыть терзавшие меня страхи. Да и остальные, очень может быть, переживали нечто подобное. Все были угрюмы и молчаливы.

Убеждал себя: как же отец служил здесь восемь лет? И на войну пошёл, и ранен был — всё пережил. Вернулся и живёт, очень даже нормальным человеком — трудится, не унывает, и грудь не выпячивает — я, мол, воевал. Где мне почерпнуть его сил? От каких истоков?

Был такой случай. На заводе, где работал отец, собрали бригаду бывших механизаторов в помощь селянам. Убирали кукурузу на силос. На грузовиках, отвозивших зелёную массу, мне куда интересней было кататься, чем с отцом на комбайне. Водители и рассказали, как из последнего клочка кукурузного поля выскакивают зайцы. Им ума не хватает сбежать сразу, вот, и тянут до последнего, и натыкаются на ружейный выстрел в упор, или жатку комбайна, окрашивая алой кровью зелень сочных кормов. Зайчиков мне было жалко. Когда переехали на новое поле, пошёл уговаривать ушастых дуралеев смыться сразу, не ждать, пока выкосят всё поле. Бродил, бродил по кукурузе — зайцев не нашёл, на ёжика наткнулся. Тот в колючий комок свернулся, в руки не даётся. Говорил ему, убеждал, что плохо будет — уморился. Прилёг отдохнуть и уснул. Время обеда пришло. Повариха постучала стальной колотушкой по подвешенной железяке, и потёк народ на табор. Отец остановил комбайн, заглушил двигатель. Спрыгнул вниз и увидел меня у самой жатки. Поднял на руки, принёс на табор, уложил на телогрейку, другой прикрыл. И весь обед проплакал. Не вкусны стали борщ и гуляш с макаронами.

Я потом пытал: ты чего так расстроился — ведь ничего же не случилось? А случись — я бы не почувствовал. Лёгкая смерть — мечта поэта.

— Дурак ты, Антон, — сердился отец.

А я не видел причин негодования. Не случилось, значит повезло. Может, я — везунчик, и не скоро мне дорога на тот свет. Таким был в восемь лет. Что ж теперь со мной случилось? С какого шоколада трусом стал? Иль вечно, думал, будут солнечные блики на лёгкой волне? Не будет зим, не будет холодов. Погоди-ка, вот дембеля в отряде собьют с меня остатки спеси.

Но довольно лирики, вернёмся к прозе жизни.

7

Ваше благородие, госпожа Тельняшка

Душу согревала ты, когда ей было тяжко

Смертью полосатой звали нас враги

Не везёт мне в службе — повезёт в любви

Полосатой бедой прозвали нас офицеры 69-го погранотряда. Признаться, было за что. Противостояние это началось до моего появления на Ханке. Но не будем копаться во вчерашнем окаменевшем дерьме, как говаривал известный поэт, а вот несколько примеров, коим очевидцем сам был.

С катеров мы переехали в казарму — правое крыло первого этажа четырёхэтажного здания. В одном с нами помещении квартировались комендантский взвод и военный оркестр. Коменданты — через день на ремень — вечно не выспавшиеся, донельзя усталые ребята, настолько зачумленные, что трудно было отличить «деда» от «черпака».

Музыканты — совершенно иная статья. Солдатская интеллигенция. Но за всей мишурой — сиянием медных труб и барабанным боем — скрывалась самая чудовищная в отряде дедовщина. Хотя об этом ещё будет время рассказать.

Возвращаясь с ужина в казарму, мы первым делом ставили теннисный стол — начиналось личное время. Играли в порядке очереди — никаких дембельских или старшинских привилегий. Вдруг заходит в роту незнакомый капитан, не снимая шинели, требует себе ракетку. Дали. Толик Мишарин, боцман 66-го и старшина группы, выиграл предыдущую партию — ему и воспитывать гостя. Обыграл главный старшина капитана.

Тот:

— Давай ещё!

Я уже говорил, у нас привилегий не принято: проиграл — вылазь, посмотри, как другие играют.

Рука болит, — кладёт на стол ракетку боцман.

— У кого не болит? — вертит головой капитан.

У всех разболелись. Потянулись моряки от стола — кто в курилку, кто в ленкомнату к телеку. Бросил капитан ракетку и дверью хлопнул. Это был Тимошенко — новый начальник особого отдела отряда, Антошкин, между прочим, начальник. Не знали мы этого. Не знал он нашего гонора и обычаев, но любил теннис и играл неплохо. Когда после приходил в мундире, то пускали его без очереди — человек на службе. Он бился до первого проигрыша и уходил. Частенько вечерами Тимошенко приходил в спортивном костюме, и тогда сиживал на стуле в очереди, проигравший.

Другой случай. И опять с новичком. То был вновь назначенный начальник строевой подготовки отряда капитан Адлер. Выходит этот зверь о двух ногах из штаба, а тут мы в спортзал шлёпаем. Заниматься спортом идём строем, но форма у большинства не строевая. Кто в кедах, кто в трико. Выпятил Адлер брюхо вместо груди, руки за спину заложил. Очень весело капитану — как это моряки в тапочках ему сейчас честь строем отдадут? Но никто и команды не подал. Мы прошли, Мишарин козырнул. Начальник строевой аж задохнулся от возмущения:

— Сержант, к мине!

Толику бы и внимания не обращать — какой он сержант? Но главный старшина приставил ногу и обернулся:

— Что, гауптман?

Не в бровь, а в глаз. Адлер опрометью кинулся в штаб, звонить в караулку, чтоб забрали моряка-наглеца и на губу упекли. Немножко с оперативностью не вышло — пришли арестовывать старшину группы в наше личное время. Сам начальник губы Боря Кремнёв с конвоем.

— Извини, Толик, приказано тебе ласты завернуть. Как говорится, пройдёмте.

Тимошенко случился в роте:

— Иди сюда, старший сержант. Кто приказал? Скажи капитану Адлеру, что начальник особого отдела Тимошенко отменил его приказ. Всё ясно? Кру-гом…!

Адлер не унялся и решил отомстить по-другому. Раз в неделю общеотрядный развод на занятия принимал сам его командир полковник Коннов, а в остальные дни — начальник строевой. Только в остальные дни на развод ходили учебные заставы, и нас какой-то раздумбай приколол. Вот тут Адлер и тешил свою прусацкую душонку. Торжественным маршем мимо него с трибуной по десять-пятнадцать раз проходили. В конце плаца стоял какой-то прапоришка и по знаку гауптмана разворачивал колонны. Попытался нас развернуть, а мичман Герасименко, возглавлявший моряков, ему:

— Брысь, салага!

Потом был скандал и разборки. На развод с командиром полка пришёл Кручинин. Мы прошлись — земля гудела. Да ещё под «Варяга». Коннов ладно, что не прослезился. А соседи по казарме утверждали, что это ботинки нам помогают, а им сапоги мешают красиво ходить. Нет, братцы, дело не в обуви. Нас строевому делу учили настоящие специалисты, а вас — горлопаны.

Третьему инциденту я был виной. Объявили первенство отряда по самбо. Мишарин мне:

— Слышь, молодой, говорят, больно ты шустрый — пойдёшь и всех победишь.

— Легко, товарищ главный старшина.

Оптимизм мой от безысходности. Умеешь, не умеешь — второстепенно, приказали — иди и борись. Впрочем, признаюсь, с самбо знаком не по телеку. В девятом классе наш новый физик Петр Трофимович организовал при школе секцию самбо. А потом в институте продолжил совершенствование борьбы без применения оружия. Теперь пригодилось.

В назначенный день иду в спортзал, и вся группа следом — за меня болеть. Прохожу взвешивание, жеребьёвку. Из первого круга вышел без поединка — нечётным был в списке, партнёра не досталось. Во втором мой противник — начальник физической подготовки отряда, мастер спорта лейтенант Воробьёв. Мама родная! Целый мастер! Одно утешает — я его здоровше на два килограмма.

Натягивая кимоно на тельник, выхожу на ковёр. Воробей, как увидел полосатую майку, кровью глаза налил, копытами искры высекает, свистка дождаться не может. Потом как кинется на меня — только борцовками взбрыкнул.

А я этот приём знал. Сам не проводил, но видел и знал контрприём для него. Надо только в нужный момент очень сильно дёрнуть руку. Воробей поймал мой кулак на своём поясе, дёрнулся на спину в прыжке и в воздухе вниз лицом перевернулся. Падаем — он подо мной, я на нём — только кулак мой в его стальных тисках, рука пойдёт сейчас на излом и хрустнет — куда ей деваться. Но я разжал кулак и дёрнул ладонь, что было сил. Дёрнул, как только его борцовки мелькнули перед моими глазами.

Упали — он на ковёр, я на него. Судья мне в лицо заглядывает — жив, милок? чего ж по ковру не стучишь? Не видно и не ведомо ему, что ладонь моя не на изломе, а на лейтенантских гениталиях. Как сдавил ему мужские причиндалы, затрясся он, матушка — должно быть, больно. Так сдавайся — я б не стал терпеть, а ему, видать, мастерское звание не позволяет. Рванулся из-под меня — хотел в партер перейти. А его за его погремушки попридержал на ковре. Мыслю: ты, родной, можешь даже на ноги встать, только яица твои на ковре останутся.

Тут судья — старший лейтенант, между прочим — понял, что меж нас происходит, и схватил меня за плечи. Свистит в свою свистульку и в сторону меня тащит. Да, ладно, отпустил я мастеровы гениталии — другой раз не подставляй. А этот балбес о трёх звездах меня всё не отпускает — куда-то тащит. С ковра, должно быть. Точно. Я уж задницей на паркете. Вот, блин, прикопался! Изловчился — бац! — ему ногой под коленку. Судья с копыт — грохнулся спиной на паркет, а головой особенно гулко. Я к своим, на ходу куртку снимаю — да пошли вы с самбой своей куда подальше. Разворачиваюсь и куртку в морду подбегающему Воробью. Пока он с ней справился, я уж от моряков поздравления принимаю. А летёхе недокастрированному всё неймётся — ко мне рвётся, да ребята не пускают. И меня уже держат, потому как Воробью заявляю:

— А пойдем-ка, выйдем на воздух, покажу тебе, как бывает — хвост налево, нос направо.

Вот за такие выкрутасы нас не любило офицерство отряда — голубая кровь. В этих стычках, понятно, инициатива была за ними. А вот на кого мы сами наезжали, так это на сержантов учебных застав. Все мы, кроме коков и Стёпки-бербазы, прошли учебный отряд в Анапе. Там была дисциплина. Но дисциплина разумная. Боже тебя упаси, попасть на глаза офицеру бегущим по лестнице. Старшину сразу вздрючат, ну, а он потом сторицей тебя. Здесь с точностью наоборот. Подходит колонна к столовой, сержант орёт:

— Справа по одному бегом марш!

И бедные солдатики, толкаясь и спотыкаясь, бегут, падают, травмируются на скользкой лестнице. Сержант орёт:

— Что, мать вашу, ноги двигать разучились? Как таким уродам границу доверять?

Или другой пример. Подходит колонна к казарме, сержант сигаретку прикурил и орёт:

— Справа по одному бегом…. Отставить! Бегом…. Отставить!

Сержант курит, а бойцы стоят в строю и …. руки согнут в локтях, опустят…. согнут, опустят….

Скажите, какие такие качества прививает сержант новобранцам? На мой взгляд, никаких, кроме ненависти к нему самому. Офицеры видели эти безобразия и молча одобряли. Не такими были мы. Первый же сержант, устроивший бойцам «бег на месте» у нас на виду, получил такого пинка под зад от Мишарина, что с него шапка слетела. Попала под ноги и футбольным мячом закатилась в нашу казарму. Когда сержант пришёл за ней, Мишарин взял его за грудки:

— Ещё раз увижу — пинать будем твою голову.

Ещё одним камнем преткновения было питание. Понятно, что у моряков расклад по продуктам другой, и нормы другие. И качество, конечно же, ни в какое сравнение не шло с тем, что мы имели на катерах. Бодяга эта длилась из года в год, длилась и, наконец, в этом разрешилась. Начальник отряда подписал приказ: выдать морякам плиту в столовой и холодильник — пусть сами готовят, повара-то есть. Жить стало сытней.

Ещё б теплей в казарме было — не служба, а курорт. Выше плюс одиннадцати температура никогда не поднималась, а в студёные ветреные ночи до семи опускалась. Вода в колодце, если мне не изменяет память — четыре градуса. И где-то близко — в нашей казарме. Каково? С развода придём, батареи облепим — обеда ждём. Потом ужина. Вечерами возле теннисного стола грелись, и в аппендиксе (закуток со спортснарядами). Спать ложились не только в тельниках (позор флоту!), но и в спортивной форме, свитерах, особо мерзшие робу надевать не стеснялись. На одеяле сверху шинель. Разбирали на утепляющие составляющие постели уезжавших на пирс.

Охранять катера, стоявшие во льду, отправлялся наряд из трёх человек, попеременно с каждого катера. Обязательно в него входили мотыли. Они должны не только охранять, но и проверять, как ведёт себя корпус катера, сжатый метровыми льдами. В целях безопасности вдоль ватерлинии долбились приямки. И, конечно, кроме мотылей никто эту работу не делал. Меня, после переезда в отряд, Мишарин определил во внутренний наряд — дневальным. И это было дурным предзнаменованием. Теслик так и сказал:

— Дембеля над тобой расправу готовят.

Сказал и всё. И никакой поддержки — мол, пусть только тронут, я за тебя любому горло порву. И что мне теперь делать? В бега удариться, шкуру спасая?

— Да пусть бьют, — говорю. — Глядишь, и я пару тройку челюстей сломаю. Я упёртый. А кому не сломаю, того на Русский остров отправлю, полоски тельника вдоль живота повернув.

Назначив боцмана ПСКа-68 Мишарина старшиной группы, Кручинин доверил ему ключи от канцелярии. Когда последний сундук покидал казарму, там собирались дембеля. Курили, резались в карты, изредка пили и постоянно строили планы террора над молодёжью. Оказывается, в этом вопросе не было у дембелей единодушия. Оказывается, иные — Сосненко, например — не желали ломать, спаявшуюся за время навигации катерную дружбу ради призрачного удовольствия видеть страх в глазах вчерашнего товарища, а потом и ненависть. Мишарин и сам не был сторонником репрессий — понимал, что без боя, молодёжь заслуженные привилегии не отдаст, а катаклизмов в группе, за которую отвечал перед командирами, не хотел. В то же время годкам желал угодить и избрал меня в жертвы. Рассуждал — одного прессанём, другим — устрашение.

Второгодники логики мыслей Мишарина не знали, но нарастающее напряжение в группе чувствовали и готовились. Самый авторитетный сундук в группе Герасименко умудрился протолкнуть баталерщиком своего боцмана Ивана Кобелева. Раньше эту должность занимали исключительно дембеля. Двери канцелярии и баталерки супротив, как только в одном помещении начинали кучковаться дембеля, в другую стекалась молодёжь. И это было вызывающе и показушно — будто два штаба двух враждующих армий.

Как только стало ясно, с кого начнут прессинг дембеля, боцман Кобелев стал необычно дружелюбен ко мне. Подойдёт, лапу на плечи:

— Антоха, сала хочешь?

Антоха хотел.

— Дуй на камбуз за хлебом.

Я сбегаю в солдатскую столовую, выпрошу булку хлеба, пару-тройку луковиц. Сидим втроём-четвером в баталерке, уплетаем сало, Кобелев поучает:

— Ты, Антоха, сам не нарывайся, но и не дрейфь никого: один согнётся — всех подомнут. Главное — сдержи первым удар, а потом мы им предъявим.

А мы им могли предъявить, и очень даже. Из двадцати девяти моряков группы дембелей было десять человек. Почти двойное превосходство! Да орлы-то какие! Ваня Кобелев — чемпион группы в одиночном перетягивании каната. Саша Тарасенко, моторист с 68-го, руками рвёт японские синтетические фалы в палец толщиной. Теслик — велосипедист, Лёха Шлыков — штангист. Альгимантас Прано Пакутинскас, кок с 67-го, назвался бывшим «лесным братом» из Литвы. Убью, говорит, глазом не моргну.

А у них? Самый задиристый — рогаль Сивков — попа шире плеч. Он, кстати, как и обещал, на второй день после переезда в отряд, наехал на меня. Я гюйс в бытовке гладил, он мне свои парадные брюки второго срока кидает:

— Погладь, салага.

Я гюйс надел, утюг отключил и в двери. Он путь преграждает:

— Туго со слухом?

Смотрю на его рожу — губы толстые, глаза круглые, волосы курчавые — ну, вылитый певец Сличенко. Дать бы по этой цыганской роже, но первому нельзя.

— Не буду, — говорю.

Отодвинул его и вышел вон. Шибко я его в те минуты ненавидел — всё нутро кипело, сдерживался из последних сил, потому ни сказать, ни сделать ничего умного не смог. А вот Жорик Шаров смог. Жорик — это метрист с 68-го. Ещё метристов «быками» зовут за их антенны, как рога во лбу катера. Сивков, не заморачиваясь на мне, подловил Жорика, тема та же — погладь, салага, дембелю брюки. Шарик кочевряжиться не стал — взял да и погладил, только не стрелкам, а по швам. И брюки на Сивковскую вешалку в баталерке повесил, и доложил честь по чести — ваше приказание выполнил, товарищ дембель. Толстогубый Сивков полдня ходил именинником — победа! гнётся молодежь, завтра шнурки во рту полоскать будет. А как взял брюки в руки, аж побелел и помчался искать Шарова. В курилке его нашёл. Подскакивает и орёт:

— Сейчас башку заверну сучонок — ты что натворил?

Кобелев встаёт меж ними:

— Ты что раздухарился, товарищ матрос?

— Боцман не лезь, а то и тебе достанется, — и побежал жаловаться Мишарину.

День за днём напряжение нарастало. Быть сече великой — это понимали все. Не желали её и готовились к ней. А грянула она неожиданно — как снег на голову. Вопреки всем законам сценария. И мне пришлось принять в ней самоё активное участие, потому как я — зачинщик её. А произошло так.

У соседей по казарме, военных оркестрантов, творились жуткие дела. Вечером после ужина пара гоблинского вида сальери раздвигали стальные прутья кровати и совали туда голову моцарта.

— Пой, паскуда, пока не удавили.

И парень пел — куда деваться — порой до самого отбоя. Я не понимал ситуации — почему Мишарин даёт под зад сержантам, вступаясь за совершенно незнакомых ему ребят, и позволяет унижать человека, с которым каждое утро здоровается? Благоразумно не вмешивался — раз остальные молчат. Но вот однажды с этим бедолагой попали во внутренний наряд. Джон у него была кликуха была, а имени и фамилии я не запомнил. Ну, Джон, так Джон. Ночь была — его время стоять у тумбочки. Теслик был дежурным и через час после общего отбоя лёг, разбудив меня и передав повязку дежурного. Прошёлся помещениями и зову Джона от тумбочки:

— Засохнешь там, пойдём в курилку.

Сели у батареи, в окно зрим, чтоб проверяющего не прозевать, разговорились. Он, оказывается, из Москвы, в МГИМО у него документы, и после службы продолжит там обучение.

— Не за это ли тебя недоумки прессуют?

— Может быть.

— Так что ж не дерёшься?

— А ты?

А? Чувствуете логику будущего дипломата? Действительно, Джон — хлипенький еврейчик — ему ли с гоблинами пластаться? А я, ладно сбитый парень, крутой ханкайский волк, чего ж в сторонке прохлаждаюсь? Дело ведь не в том, что ему больно, а не мне. Серость, быдло безграмотное унижает человеческое достоинство в общем его значении. Ни Джона, как личность, а достоинство, как само понятие. И мы обходим стороной, стараясь не замечать, стоящего на коленях у кровати музыканта, поющего какие-то средневековые баллады. Распалённому словами дневального, а ещё больше собственными мыслями, мне хотелось сорваться с места и немедленно настучать по физиономии оркестровому старшине. Но судьба хранила его до вечера следующего дня.

Мы готовились сдать роту вновь заступающему наряду. Теслик Джону:

— Протяни проход.

Тут всего-то делов — намочил тряпку, растянул по полу, пробежался кормой вперёд туда и обратно. А Джон — притащил обрез воды, вылил его в проход, сел на четвереньки и стал чего-то там натирать тряпкой. То ли у него крыша поехала от постоянных издевательств, то ли швейка врубил — да не во время, брат, и не к месту. Сейчас новый наряд с развода придёт, нам придётся всем пахать, твою грязь убирая, а Теслику выслушивать насмешки коллеги. Боцман психанул — толкнулся в каптёрку к музыкантам:

— Пойди, глянь, старшина, что твой боец учудил.

Главный дудило срочной службы был пьян, он выскочил и выпучил на Джона глаза.

— К бою! — орёт.

По этой команде должен был незадачливый дневальный брякнутся ниц в лужу под ногами.

— К бою!

Не торопится Джон, не хочется ему брюхом в сырость. Смотрит старшине в глаза, не знает, что сказать.

— Ах, ты…. — схватил дудило своего бойца за шиворот и стал гнуть к полу.

Тот согнулся, а потом выпрямился, да так, что пьяный старшина едва сам не упал в лужу.

— Ах ты…. — старшина рванул в свою коптёрку и выскакивает оттуда с молотком в руке.

Летит по коридору, как Чапаев без бурки, молоток вместо шашки. Прощай МГИМО, прощай жизнь молодая! Я шагнул вперёд и врезал дуделкину в подбородок. Он брык на спину и вперёд ногами по луже прокатился лихо.

— Что делаешь?! — орёт Теслик и ко мне.

— Что делаешь, гад?! — орёт Сивков и тоже ко мне.

— Ну, иди сюда, мразь, я и тебя сделаю, — в раж вошёл, теперь меня уже не удержать.

Теслик на мне повис, держит. А Сивков передумал меня, гада, бить, схватил за волосы Джона. Да ты и драться-то не умеешь, рогаль долбанный. Пусти, боцман, пусти, сейчас я его сделаю. Но кто-то из моряков лягнул Сивкова в пах — тот закрутился, зажимая свои причиндалы, и завизжал, как поросёнок. Из закутков высыпали на проход дембеля, молодёжь — и завертелась кутерьма. Ремни свистят, бляхи сверкают якорями, дужки кроватные звенят палашами, обрели массу, потеряв вес, летают над кроватями тумбочки и табуреты. И крик и стон со всех сторон. Солдатики ныряли под кровати, но и кровати теряли устойчивость от рук и тел противоборствующих. Только вот сторон не разобрать — дрались все, а кто с кем и за что, не понять.

Теслик, как повис в коридоре, так до кубрика на мне и доехал.

— Пусти, пусти, — хриплю, а он мне голову заворачивает. — Врежу, гад, мало не покажется.

Сбросил я боцмана в кубрике. Полетел Леонид Петрович головой в пол, рукой на табурет хотел опереться — рука соскользнула, табурет перевернулся, боцман челюстью в него — бац! В начале навигации рассёк это место рукоятью шпиля, потом я приложился кулаком, теперь от деревяшки досталось — везёт же парню!

Избавился от боцмана, верчу головой — с кем бы сцепиться. Эх, раззудись плечо, размахнись рука! Сильнейший удар опрокинул меня на спинку кроватную. Кувыркнулся на пружины, чувствую, капец спине пришёл — сломалась. Боль такая, что и подняться не могу, даже челюсть не так саднит. Кто же это меня? Ну, вот он, урод — бык с 67-го, Гринька. Он же — второгодник! За кого воюешь, брат? Кого бьёшь, скотина. Эх, подняться бы мне. Спина не даёт. Всё, Антоха, допрыгался — инвалидом стал. До дней последних донца. Хорошо, если врачи на костыли поднимут, а то буду лёжкой лежать, а мама с ложечки станет кормить.

А бой идёт святой и правый, и не факт, что случись рядом враждебная личность, не добьёт он меня беспомощного. Это кто беспомощный? Я ж дневальный — у меня штык-нож у пояса. Вооружился. Лежу, подняться не могу, да, признаться, и не хочу. Вижу, как из канцелярии и каптёрки выскакивают два боцмана и начинают раскидывать дерущихся.

— Прекратить! — кричит Мишарин.

— Отставить — вторит Кобелев.

Прошлись кубриком из конца в конец — утихла драка. Да пора уж: слишком яростно началась — приморились драчуны. А дел-то натворили — тумбочки с табуретками разбросаны, дужки сорваны, кровати перевёрнуты. Пошёл разбор полётов.

— Вы что, очумели? — рычит Мишарин.

Хором не учились отвечать.

Мишарин:

— Кто начал?

На меня указывают.

— Ага. Ну-ка, покажись, чего в кровать зарылся?

Подняли меня, на ноги поставили. Спина болит, но стоять могу и ходить тоже — пусть попылится где-нибудь на складе инвалидная моя коляска.

— Я, боцман, старшину музыкантов положил — он на парня с молотком. А больше никого не успел.

— Ладно, а ты зачем дрался?

— Я думал, хохлы на уральцев попёрли.

— А ты?

— Катер на катер…

— А ты? А ты? А ты?

Дошла очередь до Гриньки. Ну-ка, ну-ка, и за что ты меня, родной?

— Так, это, руки чесались, боцман.

Потихоньку, помаленьку родился смешок, от него хохот. И вот уже громовые раскаты сотрясают стёкла окон. Из своих углов улыбаются солдаты — им не понять: из-за чего мы начали бузу, и почему так весело её заканчиваем. Только смеяться, конечно, лучше, чем драться. Ну, а нам-то всё ясно — пары спускали. Как летом на границе снимали стресс малоподвижной жизни мордобоем. А здесь и народу больше, да и копилось долго. Ну, ж был денёк….

Вскоре после этих событий Мишарин освободил меня от внутренних нарядов и отправил в команду, охраняющую катера — значит, и угроза на мою персону со стороны дембелей отпала. Здесь, отдыхая после караула, мы хоть отогревались во флотской казарме. И обстановка была своя — понятная и приятная. И приколы флотские. Мой друг Игорь Серов, заступая дежурным по команде, ворчит:

— Товарищ мичман, что же я с этими чурками делать стану — они по-русски не «бе», ни «ме».

— Учи, ты же боцман.

— Как?

— Читай приказы с Доски Приказов, пусть повторяют.

Игорь Серов читает:

— Команде руки мыть, строиться на обед.

Два чебурека хором:

— Камандэ руки мыт, строится на абэт.

Боцман вполголоса:

— Сундук долбанный, пошёл на хрен.

Чебуреки хором:

— Сундук долбанный, пашёл на хрэн.

Мичман:

— Где, где это написано? Ну, боцман….

Серов:

— Так это ж чурки играют в глухой телефон….

У катеров встретил давнего знакомца — моториста с АК. Как живёшь, дружище? А я тебе поломку тогда устранил — на пакетнике контргайка свинтилась. Что? Опять твоя мою не понимает? Ну, Тюлькин флот на Табачной фабрике! Ты что это на вахту в шинели и ботиночках припёрся? Закалённый? Да ты морж таджикский? Ну-ну. Только надоело смотреть, как он пляшет на морозе. Пошел, сковырнул печать пластилиновую, не трогая нитки (этому приёму меня Сосненко первым делом обучил, как на катера приехали), и вскрыл пассажирку. Достал тулуп, валенки — одевайся, брат. Тулуп одел жаркий сын Памира на шинель, а валенки прям на ботинки — вот сморчок. И чудное дело — разговорился. К концу вахты я и акцент перестал замечать — чешет языком, как филолог. Но нет, он — строитель дорог. Техникум закончил, диплом есть. Жена, двое детей. Вот тут ты врёшь, говорю. С двумя детьми на службу не берут. Скажи: две жены, ну и по одному ребёнку от каждой — так вернее будет. Не спорит, улыбается — пригрелся, чебурек.

Чуть было медаль не получил, а может отпуск на родину, охраняя катера. Дело было так. Пластаемся с флотским в хоккей — у нас и клюшка вместе с автоматом со смены на смену передавалась. Звонит телефон — он к столбу гвоздём прибит.

Флотский:

— Тебя.

Оперативный дежурный по границе из отряда звонит — приказывает проявить бдительность и понаблюдать за льдом и побережьем в районе стрельбища танковой дивизии. Возможен выход на лёд двух дезертиров советской армии. Только трубку положил, смотрю — спускаются голубчики прямо на лёд и правят в Китай. Стрельбище вот оно, рядом, рукой подать. Автомат с плеча дёрг и вдогонку. Только в валенках и тулупе как-то не разбежишься. Ну, тулуп скинул — вернусь, подберу, а вот валенки не решился. Да и как бы я выглядел браво в носках перед дезертирами — померли от смеха, а моя задача их живьём взять. Бегу. Они идут и меня не замечают. Только не похожи на нарушителей. Будто парочка влюблённых. Один другого, кажется, обнимает. Может, голубые? Слышу слабый крик. Оглядываюсь. Флотский за мной чешет. Ну, этому проще бегать — в шинели и ботиночках. Чего несётся? Должно быть, неспроста. Ждать его? Назад повернуть? Этих преследовать? Ничего не решил, перешёл на шаг, преследую дезертиров и на флотского озираюсь. Он меня догнал, вокруг вираж заложил и кричит запыхавшийся:

— Опять из отряда позвонили, сказали: у них РПК.

И назад почесал флот. У меня желание биться автоматом против пулемёта пропало. Развернулся и за флотским. Прибегаю и к телефону — мол, так и так, сошли двое на лёд, идут берегом в Китай, сейчас за мысом скроются.

Скрылись дезертиры за мысом. Минут через десять следом вертолёт по-над берегом. Сколько потом не пытал командиров и знакомых погранцов, так и не узнал продолжения и конца этой истории. Дезертиры то были? Задержали ли их?

Незаметно Новый Год подошёл. Последние дни декабря весь отряд лихорадило, ну и нас заодно. Жил-был в Китае китаец сорока с лишним лет от роду, нарушитель-рецедивист. Имел на родине жену и кучу ребятишек, а повадился бегать к нам. Перебежит и просит политического убежища, ссылаясь на то, что в Китае голодно. Дважды перебегал, его дважды возвращали. Видимо, не один такой в Поднебесной, и Мао надоело с ними валандаться — пишет приказ китайский лидер: всех возвращенцев к стенке. А этот дурила снова к нам. Да не один — улестил девчушку девятнадцати лет сладкой жизнью в СССРе. Пошли по льду через всю Ханку. Рассудил беглец — зайду в тылы и сдамся советским властям: уж больно строги к нему пограничники. Три дня шли и две ночи, ночуя в торосах… В виду стоянки катеров прошли, но вахта их не засекла. Отпуска себе ребята проворонили. Может быть, даже я.

Словили китаёзов в Гнилом углу — в отряд привезли, на губу посадили. Сначала в одну камеру определили с записывающей аппаратурой, и все движения с разговорами фиксировали. Разговоры разговорами, а вот за движениями обнаружилось, что китаец к молодке каждые два часа приставал с интимными намерениями. Просидели они вместе трое суток. Ну-ка, посчитайте, сколько это будет раз. В сорок-то с лишним лет. А?

— Может, девчонка красавица? — пытали мы начальника губы Борю Кремнёва.

— Писанка, — чмокал толстыми губами старший сержант.

В новогоднюю ночь сели за праздничный стол в ленкомнате. Лимонад, фрукты из магазина. На горячее и холодное шефы расстарались — классно приготовили. Музыканты с нами, и коменданты здесь — а чего делиться: вместе живём, вместе гуляем. Только Боре не дают — курсанты-стажёры пришлёпали (их всех в новогодний наряд вместо офицеров запёрли), говорят: китаец на губе бузит.

Кремнёв:

— Скажите: приду — убью.

Ушли, пришли:

— Не помогает.

Боря потопал, долго не было, вернулся после боя курантов.

— Вот, паскуда узкоглазая, добился своего.

— А что, Боря?

— Подругу к себе в камеру требовал. У вас, говорит, русских, праздник, почему же бедный Чень должен страдать в такую ночь.

— Ну и ты?

— А что я — приказ начальника разведки. Пришлось ему на квартиру звонить. Дозвонились — разрешил. Привели её к нему. Ну, скажу, Антон, красавица китаянка. Теперь ночь не усну, блин.

За столом всё было чинно, но наливали в двух местах — у нас в канцелярии, и в каптёрке музыкантов. Не всем, конечно, а дембелям.

Меня подловил в туалете крепко выпивший Сивков — обниматься полез:

— Вот ты, Антоха, думаешь, я козёл. А и представить себе не можешь, как у меня сердце за вас, молодых, болит.

— Ну да, конечно, — отвечаю. — Как у Сидора Лютого за чесёнка.

— И ты мне хочешь в рыло квасом? Нет, ну каков! Слушай, Антоха, пойдем, подерёмся.

— Я тебя трезвого уложу на счёт «три», а ты пьяный суетишься.

— Правильно. Согласен. Ты сильнее. Мне вообще на руку нельзя больше семи килограмм….

Ну и так далее. Он нёс пьяную околесицу, а я слушал, потому что спешить было некуда. Смотреть, как Лёха Шлыков на потеху толпе ест яблоки на ниточке? Да с такой пастью и арбузы не в тягость. Меня вдруг озадачили слова Бори Кремнёва — китаянки, оказывается, бывают очень красивы. Вот бы привести домой такую. Супержена — красива, ласкова, безотказна, послушна. Из полуголодной страны — да она ж на меня молиться будет. Нет, это стоит обдумать — до дембеля есть ещё время.

8

Ваше благородие госпожа Карьера

Для кого ты мать родна, а кому — Мегера

Полетели лычки на плечи мои

Повезло мне в службе — не везёт в любви.

Служили в Анапе в одиннадцатой роте три товарища — Ершов, Ежов да Мазурин. Нравилась им служба, полюбилось море. Решили друзья стать моряками, чтоб с голубой волной на всю жизнь. Ну а раз так — пишут парни рапорты: хотим, мол, выучиться и служить в морских частях по политической линии. Желание курсантов приняли во внимание, справили документы, выдали деньги на дорогу, и поехали они в Москву учиться замполитскому делу. Только схитрил Мазурин, и дорогой к дому повернул. Отдохнул, деньги казённые промотал, вернулся в Анапу на морского специалиста доучиваться. Но тяга к морю и службе пограничной не отпустила парня домой после окончания срочной службы — остался Мазурин на сверхсрочную. В мичманы выбился и на Ханке должность звучную получил — флагманский специалист службы «Р», которая над метристами с радистами надзирает.

Ежов к тому времени вернулся в Анапу замполитом одиннадцатой роты. А старшего лейтенанта Ершова забросила судьба на остров Сахалин инструктором по комсомольской работе Корсаковской бригады сторожевых кораблей. Жил в шикарнейшей квартире, предназначенной для приёма высокопоставленных гостей. А что, рассудил комбриг, парень холостой, на язык спорый — будет адмиралам с генералами на вечер развлечением. Тут как раз является в бригаду сам начальник морского отдела Тихоокеанского пограничного округа контр-адмирал Ушаков. Старикашка вредный и въедливый ужасно. Весь день бригаду на уши ставил, вечером Ершова. На его крытый стол, на батарею коньяков и напитков, даже не взглянув, заявил:

— Пить вредно. Спать полезно. Утро вечера мудренее.

И завалился почивать.

Обиделся Ершов — в кои веки целый адмирал под боком и того к душевной беседе не смог уломать. Утром старлей заступил дежурным по базе, а контр-адмирал натянул трикушку и бегает по территории бригады. В одном закутке отлынивающих от зарядки подловит, в другом — всех к дежурному отправляет. Ершов за телефон:

— Санчасть? На территории воинской части прорвался псих гражданской наружности, пристаёт к морякам, себя то ли Макаровым называет, то ли адмиралом Нахимовым. Примите меры.

Санитары в розыск — и вот он, голубчик бежит навстречу старенький дед в помятой трикушке.

— Вы откуда здесь? А ну-ка с нами пойдём.

Начальник морского отдела Тихоокеанского пограничного округа возмущён:

— Я контр-адмирал Ушаков.

— Ушаков? Фёдор Фёдорыч? Ты нам и нужен, — обрадовались санитары.

Заломили начальнику моротдела ласты за спину и уволокли в санчасть. Потом разобрались. Контр-адмирал приколов с шутками не любил — загремел корсаковский комсомольский работник к нам на Ханку замполитом вместо ушедшего на повышение Кукина.

Начал Ершов с выборов комсоргов катеров. Это актив, на который я буду опираться — так и сказал. Дал два дня сроку, по истечении которых протоколы отчётно-перевыборных должны быть у него.

Оленчук ко мне подошёл:

— Готовься, Антоха, нынче мы тебя будем избирать.

И кулак под нос сунул, как Никишка Сосненко:

— У-у-у, сука!

Избрали меня единогласно. Цилиндрик отбубнил что-то о проделанной работе, раза два Терехова помянул, как активного комсомольца. И сел. Работу его признали удовлетворительной. Потом выборы начались. Оленчук соскакивает:

— Хочу Антоху и никого больше.

Вот так кумир рождает кумира. Нет, это я не правильно. До кумира мне ещё далеко. Скорее, кумовство меж нас с Иваном возникло. Известно — хохлы это любят.

Почему я без колебаний согласился, а Курносый надулся? Раньше, гласят наскальные надписи, комсорги были при почёте. То есть, при лыках, знаках и домой в отпуск хоть разок да умудрялись съездить. Кукин все эти привилегии похерил, комсомольскую работу не поощрял, политзанятия не проводил. Каким его ветром в замполиты надуло?

Теперь, судя по темпераменту Ершова, всё должно перемениться. И переменилось. Старший лейтенант съездил в бригаду, привёз приказ о присвоении нам, вновь избранным комсоргам, внеочередных воинских званий. По две лычки на погоны получили кок ПСКа-66 Нурик Сулейманов, моторист ПСКа-67 Валера Коваленко, моторист ПСКа-68 Саша Тарасенко и покорный слуга. Это был нонсенс. Мой прямой начальник Сосненко имел звание старшего матроса, и никаких перспектив. Таракан вряд ли его поощрит второй лыкой даже к дембелю — слишком напряжёнными были их отношения в навигацию.

Коля подошёл поздравлять.

— Гнёшься, собака. У-у-у…. — и кулак под нос.

Ершов отобрал у Мишарина ключи от канцелярии, и она из дембельского притона преобразилась в политический клуб. Мы тут под руководством замполита немало проблем обсудили — от задач экипажей катеров в свете решений 24-го съезда КПСС, до животрепещущего вопроса — почему у Васьки Мазурина жена на голову его выше.

Старший лейтенант Ершов замечательной был личностью. Оптимист и говорун. Вот как он женился. Была у него девушка — в Анапу провожала. Ждала и музыкой занималась. Как любимого встречать — у неё концерт. Подругу просит — неудобно, встреть. В кино на танцы сходить — у неё репетиция. Опять к подруге — выручай. Ершов шутит — с любимой распишусь, а спать с тобой буду. Нет, говорит подруга, если спать со мной, то и расписывайся со мной. Пошли и расписались. В Камень-Рыболов приехал женатый замполит. А музыкантше он до сих пор пишет, что любит, и жена не ревнует — подруга ведь.

Кроме этих двух женщин Ершов любил колбасу. Раздаст нам, комсоргам, деньги и в военторг посылает. Каждый ему по палке несёт, а больше и не давали — дефицит.

Большая карта озера Ханка весела на стене канцелярии.

— Это что? — тычет пальцем Ершов в остров Сосновый. — Необитаемый? Вот что, мужики, летом методом субботников построим там свинарник, и своё сало будем трескать. Ел кто-нибудь копчёных поросят? Эта вещь, скажу. Берёшь его за задние лапки и в рот.

Он сделал жест…. Ну, пожалуй, так кильку в рот опускают — за хвост и…. В тот день родилась и утвердилась за ним кличка Кабанчик. Да и соответствовал он ей — круглолицый, упитанный, с необъятной брюховиной, и такой же шустрый.

Приколист был — пострадал, но не успокоился. О контр-адмирале я уже рассказывал. А вот свеженькое. Раздобыл столешницу, нас подучил, и стали мы прапоров от морской болезни лечить. На меньших по званию Кабанчик не разменивался, на старших побаивался. Целение происходило принародно в коридоре нашей казармы. Увидел Ершов начальника военного оркестра, потребовал:

— Иди сюда. Морской болезнью страдаешь? Сейчас излечим. Что значит не надо? Смирно! Встать на столешницу! Завяжите герою глаза. Ничего не бойся. Положи руки на плечи моряку. Поехали.

Когда Валера Коваленко завязал прапору глаза, я встал перед ним и пристроил его ладони себе на плечи. Саня Тарасенко с Нуриком приподняли столешницу сантиметров на пять, и стали её трясти и покачивать. А я в это время начал приседать.

— Эй, эй, — волновался прапор, — зачем вы меня поднимаете?

Я опустился до самого не могу, и сбросил ладони с погончиков.

— Э, куда задрали? — делал замечание Ершов. — Он ведь так потолок проткнёт.

Прапор немедленно втягивал бестолковку в плечи и опускался на четвереньки.

— Не солидно, не солидно, — ёрничал Кабанчик. — Не годятся такие во флот. Бросай его, ребята.

Парни начинали переворачивать столешницу. С диким воплем с пятисантиметровой высоты падал на пол самый главный дудило отряда. Публике это развлечение ужасно нравилось. Солдаты бегали по всему отряду, заманивая к нам знакомых прапоров. Да и те, однажды испытав красоту полёта в бездну, не хотели оставаться в одиночестве — тащили к нам своих друзей лечиться от морской болезни.

Через пару недель поток пациентов иссяк. Но Кабанчик был неистощим на выдумки. В чипке (отрядный киоск) продавали очень вкусные пирожки с повидлом. Ершов сидит на табурете в аппендиксе меж спортивных снарядов, ловит моряков:

— Иди сюда. Ты знаешь, что я окончил школу индийских йогов? Не знаешь? Не беда. Сейчас покажу самый простой фокус. Раздену тебя, в одном тельнике оставлю — и пальцем не коснусь. Не веришь? Тогда давай спорим на пирожки. Учитывая разницу доходов, ты два ставишь, а я десять. Нет, двадцать. Десять копеек против рубля, что я скажу индийское заклинание, и ты останешься в одном тельнике. По рукам? Ёк-макарёк! Сколько на тебе тельников? Один? А я что говорил? Шуруй за пирожками.

Один пирожок Кабанчик съедал, другой возвращал проигравшему пари. Оба оставались довольными. Я решил подыграть индийскому факиру. В конце февраля подъехала молодёжь из Анапы — смена дембелям. Самой одиозной личностью первогодков был наш метрист, замена Цындракову. Он обошёл всю группу, каждому пожал руку и представился:

— Толя Мыняйло с пид Львива.

— Придурок какой-то, — посетовал Цилиндрик, но ошибся.

Хохол Меняйло был хитрющей бестией. Его невозможно было заставить что-то сделать. Он понимал приказ с полуслова, кидался на исполнение, как кость на собаку, и болтал, болтал без умолку — о том, как он рад безмерно, что это дело поручили именно ему. Суетился, что-то делал, а результата не было никогда… Вот Цилиндрик и решил — придурок. На самом деле то была уловка сачка. И действовала — его вскорости перестали посылать за сигаретами в чипок, да и вообще что-то поручать, о чём-то просить. Даже гнали подальше от работы — иди, иди, без тебя управимся. Чтоб только не надоедал своей невозмутимой болтовней. Вот этого Мыняйлу я и отправил на глаза замполиту, предварительно приказав надеть под галанку второй тельник. В результате — кулёк с двадцатью пирожками на замполитовы деньги хохол сам принёс. Ну и посмеялись, конечно.

— Евреи плакали, когда хохлы на свет родились, — сокрушался Ершов.

Кстати, о молодом пополнении. Мотористом на наш корвет, взамен уходящему на дембель Сосненко, определили Мишку Самохвалова. Родом он был из Куйбышева, с улицы имени Очистных Сооружений. Поначалу думал — прикалывается. Потом увидел обратный адрес на конверте, понял — бывает. Парень был хоть куда — и приколоться-посмеяться, и поработать от души. После школы на гражданке автослесарем трудился. Собрал Белов, наш флагманский механ, всех мотылей, — кроме дембелей, конечно — усадил в ГАЗ-66, повёз на мыс Белоглиненный. Задача — установить запорный кран на новой топливной цистерне. Чтоб мы могли здесь заправляться, рядом с границей, а не бегать каждый раз в базу. Но для установки крана, надо было нарезать резьбу на патрубке 157-ой трубы. Представляете? Ничего Вы не представляете. Цистерна установлена с наклоном к берегу, чтоб соляра самотёком…. И патрубок под углом. Лерка — железяка такая с резцами — полметра в диаметре, тяжелющая. Никак не хочет резать резьбу — срывается. Измочалили входной торец патрубка и плюнули — не по силам задача. Стёпка к погранцам на ПТН (пост технического наблюдения) уехал. Механ за ним пошёл. Ребята костерок развели. Я Мишку мучаю, от цистерны не отпускаю.

— Ты же автослесарь — придумай что-нибудь.

— Здесь сила нужна, начальник, а голова без толку.

— Ну, не скажи. Давай от обратного — если гора не идёт к Магомету, что делает последний…? Ты главное скажи — трубу окончательно не загубим?

— Да что с ней сотворится? Давай попробуем.

Мишка меня с полуслова понял. Поднимаем мы эту лерку, вешаем на трубу задом наперёд, толкаем в противоположный конец, затягиваем резцы.

— Ну, помолясь!

Я маслом трубу поливаю. Мишка монтировку в гнездо вставил, лерку вращает — резьбу нарезает. И знаете — получилось. Эффектно так получилось. Механ машину подогнал.

— Собирайтесь, мужики.

Я:

— Кран не будем устанавливать?

Механ:

— Ну, устанавливай.

Мишка принял кран из машины, я — каболку. Пошли вдвоём устанавливать. Намотали, закрутили, закрепили. Возвращаемся.

— Готово.

Парни в кузове сидят, механ в кабине.

— Не надоело прикалываться?

— Да идите, посмотрите.

Парни поленились, механ нет. Вернулся, руку жмёт:

— Сочтёмся.

Вот такого мне дали помощника.

Но вернёмся к Кабанчику. Присмотревшись, пообтершись, решил Ершов сделать себе громкое имя в тихой ханкайской заводи. Предпосылки имелись — компактная группа моряков, воспитанная капитаном третьего ранга Кручининым на сознательном отношении к службе. Поясню, что имею ввиду, простым примером, не вдаваясь в экстремальные ситуации. Нам надо ехать на пирс — менять суточный наряд. Приходим на КПП — машины нет. Ничего страшного — идём пешком — пусть догоняет. Идём по посёлку с автоматами, но без разрешения и сопровождения. Могли бы в магазин заглянуть, водки набрать, к девицам пристать, гражданским накостылять. Максимум, что позволяли — миниатюры пред юной и прекрасной половиной населения. Идём по улицам — двое в шинелях с автоматами, один налегке — в тулупе и валенках. Этот посерёдке, как конвоируемый. Девчонок завидит, руки за голову, лицо в землю. А потом как побежит, под ноги бросится девчатам. Те визжат, а мы кричим:

— Стой! Стрелять буду!

Но автомат за спиной — с ним шутки плохи: он заряжен. Мишка Терехов попытался однажды заложницу захватить, но гордая ханкаечка с китайским профилем увернулась и лягнула его в пах. Мы с Сосненко подбегаем, а нарушитель уже обезврежен — лежит в снегу, ртом воздух ловит, и низ живота зажимает. Смех без греха….

Тут как раз бумаги пришли из бригады — в Дальнереченском погранотряде состоится краевая комсомольская конференция — приглашается актив пограничных войск. Стали мы готовиться. Сел Кабанчик за речугу. Сочинил Воззвание личного состава Ханкайской группы катеров ко всем пограничникам страны. Мол, так и так, ребята, вызываем всех на соцсоревнование, сами же обязуемся служить и знать матчасть, политику только на отлично. Суёт мне:

— Прочти. Ну, как? Выучи наизусть — на конференции выступишь без бумажки.

Блин. Не любитель фарсов, тем более, всесоюзного масштаба. Мишку Терехова сюда — он бы выдал, он профессионал в таких делах. Едем в поезде — я учу. Расквартировались в бригаде в роте малых катеров, мне некогда с друзьями обняться — я речугу учу.

И вот актовый зал отряда. На трибуне ораторы — солдаты меняют офицеров, моряки солдат. Озвучили мою фамилию. Иду. Думаю, нет, не буду Ершовские вирши декламировать. О том же самом, но своими словами — суть-то мне ясна. И погнал:

— В одном из первых пограничных документов было записано, что граница — это наша святыня, это наших пограничных войск знамя, и допустить, чтобы, хотя одну минуту она не охранялась вооружённой рукой — это значит совершить преступление….

Так начиналось Кабанчиково Воззвание. Так я и начал, а потом понёс отсебятину, хотя от сути не далеко уклонился. На соревнование погранвойска всей страны таки вызвал, а о Ханкайской группе сказал — постараемся. Не грозился нос утереть, как Ершов писал, а пояснил, что, соревнуясь, жить веселей. А мы постараемся….

Ребята поздравляют — нормально сказал. Кабанчик кулак мне к носу, а потом руку пожал. Промолчал.

После моего выступления потерялась тема конференции: все ораторы, так или иначе, обращались к Воззванию — кто поддерживал, кто критиковал. Те, кто «за», обращались — старшина, а кто запомнил — товарищ Агапов. Кто был против — уважаемый оратор. А какой-то летёха назвал меня речником-пограничником — ладно, не озераком. Словом, дебаты. Даже скучно стало. Потом смотрю, на трибуне морда знакомая. Бог мой! Эти голубые брызги не забыть до гробовой доски. Значит, в активисты записался, ворюга, шакал бербазовский. И говорит-то складно. Сегодня мы с тобой посчитаемся. Зло должно быть наказано. Верно, говорю?

Выследил я его и на перерыве беру в курилке за локоток.

— Помнишь меня, козлина? Не помнишь? А я так на всю жизнь. Впрочем, готов всё забыть и простить, если ты сейчас со мной на мороз выйдешь. Не пойдёшь, говоришь, так я тебя здесь грохну. Эка невидаль — дерьмо на палубе.

— Не брал я твоего тельника! — визжит голубоглазый старшина теперь уже первой статьи.

Моя ладонь на его плече. Он пытается сбросить её, освободиться. Я сжимаю в кулак вторую. Он жмурится. На нас начинают обращать внимание офицеры.

— Эй, эй, эй! Что там происходит? Моряки!

Сейчас нас начнут растаскивать — всё превратится в фарс — а потом обоих накажут по службе. Этого я не хочу. Отпускаю воришку и заявляю громогласно:

— Товарищи! Вот этого говнюка я обвиняю в воровстве, в оскорблении достоинства военного моряка и требую сатисфакции. Будешь со мной драться, трус?

Дело приняло оборот, который сам не ожидал. Нас окружили плотным кольцом, заспорили. Кто-то говорил, что сатисфакция — это привилегия офицерства. Другие утверждали, что кулаками можно и матросам разрешать конфликтные ситуации — главное, соблюсти формальности. Погонами старше требовали прекратить безобразие. Мол, что за дикость — есть комсомольские собрания для всяких таких случаев. Одним словом — прекратить! И разойтись! Пожал плечами:

— Я ведь тебя всё равно кончу. Поймаю рано или поздно. А ты пока ссысь в постель от страха, ибо возмездие не минуемо.

После перерыва майор какой-то вполз на трибуну, стал нудно и многословно говорить о войсковом товариществе. Суть которого, по его словам, не только поддержать огнём в бою, но и умение простить недостатки товарищу. Он явно имел ввиду нашу стычку с шакалом бербазы, хотя вслух о ней не говорил. Ну, уж дудки! Зло должно быть наказано. Не отметелю здесь — поймаю на гражданке. Благо — всё про него уже знаю. Призывался из Челябинска и фамилия — Афоничкин. Это мне Женька Талипов настучал — делегат от роты малых катеров.

После конференции Кабанчик наехал:

— Ты что, мать твою, чудишь? Только попробуй!

Сунул кулак под нос. Сам не поверил этому аргументу и побежал в штаб выправлять проездные документы. Отсылал нас на Ханку, а сам оставался. Отсылал от греха подальше. Афоничкин мог ответить на сатисфакцию самым подлым способом. Целая рота шакалов за ним.

Кабанчик наши вещи и документы привёз в погранотряд — в бригаду так и не пустил. На вокзал сопроводил — езжайте с Богом! Только что не перекрестил. А как отъехал, мы через площадь и в магазин — купили водки по пузырю на брата, палку колбасы и хлеба булку. Ничего удивительного.

Всякий русский, собираясь в дорогу, берёт с собою водку — это раз. Мы ехали с конференции, на которой кинули вызов всей стране: стоит отметить — это два. В поезде ехать всю ночь, вагоны набиты людьми, в том числе и представительницами прекрасного пола, с которыми мы настолько отвыкли общаться, что без водки и язык от нёба не оторвать — это три.

Короче, взяли, заходим на вокзал. Я портфель поставил на баночку, а там — дзинь! — бутылки. С соседней скамьи мужик встрепенулся и ко мне:

— Пойдем, выйдем.

Вышли на перрон.

— Ты косо посмотрел на мою жену. Какая меж вами связь? Откуда её знаешь?

— А что на вокзале были женщины?

— Вот ты как! Оскорблять?

— Слушай, мужик, ты ведь чего-то хочешь, верно? Говори, не томи. Если в лоб, то начинай — я первым не бью.

— Вот вы какие, тихоокеанцы….

Дальше мы заспорили о моей принадлежности роду войск. В конце концов, до меня дошло, что мужик напрашивается на халявную выпивку. Он даже попытался всунуть в карман моей шинели погончики штурмана гражданского флота. Но эту попытку я пресек и твёрдо сказал, что ему ничего не светит. Он вернулся в зал ожидания, а я задержался в гальюне. Вышел — парни рыскают по перрону в моих поисках. Решили, что этот кадыкастый мужик замочил меня. В зале ожидания мой недавний знакомый хрипел, лёжа на баночке, а Нурик сидел верхом, завернув ему руку за спину. Рядом молча стояла худенькая женщина с огромными полными ужаса глазами. Моё явление примирило стороны и развело по разным углам зала ожидания.

В вагоне оккупировали боковой столик последнего кубрика.

— Заметил, какая красавица проводница? — суетился Нурик Сулейманов. — Я бы к ней подкатился под бок.

— Вместе подкатимся, — одобрил инициативу Валера Коваленко. — У неё их два.

Мы выпили по стакану водки, и ребята утопали в начало вагона. Долго не было. Саша Тарасенко забеспокоился:

— Где застряли? Сходи на разведку. Да, смотри, третий бок не обнаружь.

И я пошёл. Весь вагон насквозь — нет парней. В тамбуре пожилая толстая проводница кидала уголь в вагонную топку.

— Мамаш, не видели морских пограничников?

— Да лучше б не видела. Катьке спать надо: она уж каку ночь глаз не смыкает — простыла, кашляет. А эти привязались. Два солдата здесь курили, я послала — образумьте, уведите. А один ваш вышел и обоих набил. Вот беда! Вы бы их забрали. Только послушают ли?

— Послушают.

Толкнулся в купе проводников. В полумраке картина предстала тяжкая. А может, затуманенная алкоголем фантазия обрисовала всё в чёрных тонах. Но мне показалось…. Мне просто по психике ударило то, что показалось. Нурик и Валера сидели на нижней полке, запустив четыре лапы под одеяло, под которым пряталась худенькая девица лет двадцати и отчаянно боролась двумя руками, одну из которых то и дело выдёргивала, чтобы прикрыть рот при глухом, надсадном кашле. Я чуть было не бросился в драку на своих друзей в защиту совершенно незнакомой мне девушки. Но сдержался. Решил действовать дипломатично.

— Не пора ли выпить, моряки?

И девушке:

— Хотите, я вам грамм сто принесу — помогает от кашля?

Наши бравые комсорги на перегонки кинулись к застолью — наверное, каждый мечтал осчастливить юную проводницу целебным пойлом. Прикрывая дверь, сказал:

— Закройтесь, они не отстанут.

Открылась дверь в тамбур, из неё строем затопали солдаты. Я шёл и оглядывался — они не отставали и не догоняли, но и дверь не закрывалась, впуская всё новых и новых. Это что за явление Красной армии народу? Достигнув своих, освободил проход, но и строй остановился. Оказывается, дивизия притопала предъявить претензию Нурику Сулейманову — зачем избил двух солдат?

— Как зачем? — удивился кок 66-го. — Чтоб не лезли.

— Это вопрос: кто к кому лез.

Ну и так далее…. Не люблю я эти пьяные диалоги. Короче, красноармейцы обиделись и предложили: либо толпа на толпу, либо Нурик идёт в тамбур с их лучшим бойцом. Без драки они не уйдут. Да, пожалуйста. Они даже не представляют, в какую каку лезут. Их многочисленность ничто перед умением. Один из нас станет в проходе, и полчаса как минимум будет косить всю свору. Кроме как на кулак им некуда лезть — не обойти, не обползти. Потом он сядет к столу отдохнуть и перекусить, другой его заменит. В Манзовке всех оставшихся в живых сдадим в комендатуру. Не следует забывать, ребята, что мы из войск госбезопасности, и нам веры больше. Пришьют вам политическое выступление, и выжившие будут завидовать павшим….

Мои доводы стушевали красноармейцев — они зачесали затылки. Так-то оно так, да как-то некрасиво….

— Никаких побоищ, — заявил Нурик. — Один на один. Кто хочет?

Пока я шёл вагоном с хвостом солдат, Сулейманчик присовокупил второй стакан, теперь изнывал от храбрости. А зря он это сделал. Я имею ввиду водку — в состоянии алкогольного опьянения боеспособность падает.

Такой расклад Красную армию устраивал — не зря же топали. Повеселели, заговорили меж собой. Вызвался поединщик — крепенький, кругленький такой, но Нурика поменьше. Вышли в тамбур, а я с шестью красноармейцами в предтуалетнике теснюсь. За дверью — бац! бац! бум! бум! А мысли мои: дурак ты, Нурик, я почти сделал эту дивизию — одними словами опрокинул наскок. А сейчас что? Тебя в тамбуре боксёр метелит. Меня? Мне и руки не дадут поднять, в стенку вплющат — и будь здоров, Антон Агапов!

Кажется, стихло.

— Ну-ка, — отодвигаю солдат от двери. — Гляну.

Приоткрыл, сунул голову в щель. Бойцы стояли, упёршись лбами, держа друг друга за уши. С разбитых лиц стекала кровь.

— Я — Нурик Сулейманов из Казани.

— Я — Талгат Бегашев из Удмуртии.

— Будем знакомы.

— Будем.

Нурик обратил свой взор на меня:

— Всё, Антоха, мы кончаем. Ничья.

Я закрыл дверь и объявил:

— Ничья, мужики. Топайте до хаты — все условности исполнены.

Сначала строем прокатилась новость — в поединке ничья, с моряками мир — потом дивизия начала эвакуироваться из нашего вагона. Когда появились умытые Нурик с обретённым другом ни у нас в кубрике, ни в проходе вагона солдат уже не было. Талгат представился, пожал всем пятерню, выпил стакан водки и ушёл.

— Шайтан! Боксёр попался, — сетовал Нурик. — Если б где посвободней дрались — кранты мне. Дерётся только руками, но смотри как.

Нурик в последний раз продемонстрировал распухшую иссеченную физию и прикрыл полотенцем. Залез на пустую полку в соседнем кубрике и успокоился.

Валера налил в стакан, выпил, закусил, толкнул его в бок:

— К Катьке пойдём?

— Нет.

— Ну, как хочешь. Я пойду — не отдавать же её сапогам.

И ушёл. Тарасенко печально смотрел на последнюю почти полную бутылку.

— Допить надо — выливать жалко.

— Жалко, — согласился я. — Но этим, пожалуй, хватит.

Со мной согласился Тарасенко. Морщась и покрякивая, занюхивая хлебом и закусывая колбасой, мы допили последнюю бутылку. Саня залез на среднюю полку, и я остался один. Хотя нет, были ещё соседи — старушка и женщина лет тридцати с небольшим — на которых мы раньше внимания не обратили. Когда нахлынули солдаты, старушка на нижней полке поджала ноги к подбородку. Да так и застыла в этой позе. Саня Тарасенко уже успокоился над ней, поскрипев своей полкой, а она всё таращила подслеповатые глаза из полумрака. Надо было что-то делать.

— Вы извините эту солдатню — притопали, натоптали. Они больше не придут — обещаю.

Женщина дремала, уперев локти в стол, а голову в ладони, встрепенулась.

— Мамо, да успокойтесь вы.

У неё был приятный хохлацкий акцент, и личико выразительное с большими волнующими глазами. Я пересел от своего бокового столика к ней поближе. Старуха, распрямляясь под одеялом, проворчала:

— Ленка, смотри….

— Свекровь, — прошелестели губы женщины. А я воспринял это, как знак согласия — можно, но осторожно. Положил руку ей на бедро. Ощутил под ладонью волнующую полноту.

— Куда едите? — спросил Елена, переведя дыхание.

— Домой, на Ханку, — моя рука обвила её талию, ладонь пустилась в путешествие от ягодиц к животу.

Она склонила губы к моему уху:

— Не надо.

— Надо, — я попытался её поцеловать, но попал в мочку уха.

— Ленка, отпусти парня ночевать, — ворчала старуха со своего места.

— Да спите, мамо, ничего не будет, — отмахнулась Елена.

Её свекровь, поскрипев то ли полкой, то ли старыми костями, ткнулась носом в переборку и затихла.

— Пойдем, покурим, — предложила Елена, отстраняя мою руку от своих грудей.

Вышли в тамбур. Я уткнулся носом в вырез платья, обнял, притиснул к себе попутчицу за ягодицы. Елена курила, поглаживая мою макушку:

— Не трави себя, успокойся. Ничего не будет — ты мне в сыновья годишься.

— В правнуки, — ворчал я, носом и губами пытаясь одолеть пуговицы её кофты.

— У меня сын в суворовском училище.

— А муж?

— Во флоте. Мичман.

— Сундук.

— Сундук, — согласилась она с тихой печалью. — Хочешь выпить?

Мы вернулись в кубрик. Елена покопалась в баулах, нашла, плеснула мне на дно чайного стакана коньяку. Потом себе.

— За знакомство!

— Антон, — представился я.

— Елена Яковлевна, — шепнула она, протиснув руку для брудершафта.

Мы выпили и чуть коснулись губами. В кубрике под перестук колёс кто-то посапывал — может Нурик, может Саша, а может бдительная свекровь.

— Лен….

— Не надо.

— Тогда скажи мне откровенно, как на исповеди — Это стыдно, больно или противно женщине? Может, унижает? Может, вы только за деньги?

— Дурачок, — она взъерошила мою короткую шевелюру. — Ах, какой ты ещё наивный дурачок! Это не стыдно, не больно и не противно — когда в постели с любимым человеком.

— Ты очень любишь своего мужа?

— Давай не будем об отсутствующих.

— Значит, нет. По-другому вопрос. У меня никогда не было женщины, но опыт нужен. Не могла бы ты в порядке шефства над морчастями погранвойск поделиться им?

— Глупенький, не стыдись своей девственности. И поверь мне, то, что ты просишь, тебе сейчас не надо. Ты ещё встретишь девушку своей мечты….

— Отговорки. Скажи, не нашлось мужчины, способного совратить тебя.

— Тоже верно. Не обижайся. Лучше давай ещё выпьем. Что за удовольствие — овладеть женщиной в толчке над унитазом. Ты завтра мне в лицо плюнешь, да и себе противным будешь.

— Зачем же в толчке — можно здесь, потихоньку. Никто не мешает.

Выпитый коньяк действовал на нас не одинаково — я всё больше трезвел, а Елену развозило. Она стала хихикать по поводу и без. Всё чаще в разговоре касалась меня жаркими ладонями, и однажды попала в пах.

— Ой, да ты во всеоружии. Мучаешься бедненький. Давай помогу.

Она освободила мою плоть из плена брюк и удовлетворила бушующую страсть самым неожиданным образом.

Потом мы уснули, обнявшись, на её полке.

На исходе ночи нас разбудила пожилая проводница.

— Манзовка, моряки, выходи строиться.

Валера Коваленко уже натягивал шинель. Шурик поднялся. На Нурика лучше было не смотреть — Батый после неудачного штурма Козельска. Лена пошла меня провожать. Свесилась с подножки, держась рукой за поручень, обняла другой за шею, жарко поцеловала в губы и шепнула:

— В карман твоей шинели я положила почтовый адрес — пиши до востребования. Пиши, я буду ждать. Прощай!

Поезд унёс её в сиреневый туман.

9

Ваше благородие Катер Пограничный

Вот уже не первый год знаком с тобою лично

От киля до клотика стал ты мне родной

Не везёт в любви мне — повезло с тобой

Уезжали из отряда в один день — дембеля на вокзал и далее в бригаду для расчёта, а мы на катера. Я и не думал, что прощание будет таким слезным. Жили будто бы не очень дружно — в начале зимы даже подрались немножко. А тут…. Обнимались в казарме, вышли, перед машиной просто потоп — слёзы ручьями. Солдаты смотрят, удивляются — должно быть, заголубели моряки от волн своих. Им не понять. Вон и Атаман стоит в сторонке, смолит сигарету за сигаретой. Никаких торжественных прохождений, никаких маршей «Прощание славянки» (а не помешал бы!).

— Сынки…. — Атаман сбивается и машет рукой, отгоняя подступающие слёзы. Он стар, ему чувственность годами положена. А наши-то,… дембеля-то…. Окружили командира группы, сначала руку жали, потом обниматься полезли.

— Батя….

Господи, неужто и я Атамана буду батей звать? А потом вдруг понял, откуда вся эта мокрота. Отдирают моряки с кровью то, что в душах проросло — службу, дружбу, дни минувшие. И как они сейчас нам завидуют! Нам — остающимся. Мы им, а они нам.

Вслед за Колей Сосненко Цилиндрик подошёл лобызаться.

— Антоха, — ткнулся носом в моё плечо, а потом кулак под нос. — У-у-у, сука.

Смешком затрясся:

— Ну и насоветовал ты мне. Прикололся?

— Да нет, Серый, что ты — бес попутал.

А история такая. Нет, даже предыстория. Хохлы — они же хитрые. Вот и боцман наш умудрился второй раз домой смотаться (первый — ещё в Анапе). Делают родственники справку — кто там при смерти. Военком письмо строчит: прошу срочно отпустить попрощаться. Приехал боцман в село родное. Только с автобуса — парнишка знакомый:

— Идём, Лёха — чё покажу.

Прошли садами, заглянули в гараж. А там, в машине сидит боцманова подруга, совершенно нагая, и не одна. Настучал Теслик по бестолковке нечаянному заместителю, а подруге сказал:

— Сволочь ты. Знать больше не желаю.

Вернулся на катер, следом посылка летит. Подруга его неверная в Сухумском универмаге работала — спроворила трико импортное, элластиковое. Таких мы ещё не видели. Боцман трикушку взял, а письмо сопроводительное выкинул не читая.

Зимой Цилиндрику подруга отписала — прости, мол, Серёжа, встретила человека, замуж выхожу. Три года ждала, за месяц до приказа ждалка сломалась.

Цындраков ко мне:

— Что делать, Антоха?

Послал бы подальше, но нельзя — теперь я комсорг и старшина, в ответе за личный состав.

— Пиши, — говорю. — Высылай джинсы, и я тебя прощу.

Цилиндрик написал, две недели сумрачный ходил, а потом допетрил и ко мне:

— Ну, ты насоветовал — с какого это перепугу должна она мне джинсы высылать?

Я и тогда на беса свалил.

Эта зима была сурова к дембелям. Столько измен подруг, любимых, даже жён — они будто с ума разом посходили. Старшину мотористов ПСКа-66 бросила жена с ребёнком. Из далёкого Питера потребовала развод и просила забыть дочку — новый папа свою фамилию дарит. Затосковал Колянов, с лица сошёл. Хотели ему командиры отпуск оформить, но потом рассудили — как бы чего не напорол в горячке — и не отпустили. Мишарина подруга бросила. Потом друзья написали — замуж вышла. А у неё уже был ребёнок от Толика — хотели расписаться после дембеля. Старшина группы психованным стал — чуть что, приложиться норовит. Но ведь у нас, где размахнёшься, там и получишь — не терпеливы моряки к насилию. Командиры решили — пусть съездит. Вернулся Толик с побывки развесёлый. Рассказывал:

— Выпил — дома не сидится. Пошёл к бывшей подруге. Ютится она с дочкой и молодым мужем в студенческом общежитии. Завалился, говорю: сначала выпью, а потом решу, что с вами, гадами, делать. Очкарик её за фунфырём погнал. Я любимой — ну-ка, поворачивайся. Поставил рачком-с — она люльку качает, а я её накачиваю глубинным насосом. Только кончил, очкарик прибегает. Выпили. Сурово спрашиваю — как жить мыслишь, студент? чем дочку мою кормить станешь? Он — пык-мык — заикается. Водка кончилась. Беги, говорю, за второй, а то я ещё не решил, как наказывать вас, гадов, буду. Он умчался. Сучка просит — может, ещё раз меня накажешь, а его не трогай. Нет, говорю, сами вы себя наказывайте, а я пошёл — не поминай лихом. Она в слёзы.

Лёхе Карпинскому, командиру БЧ-5 ПСКа-67, в день приказа письмо пришло. Подруга бывшая пишет: любим, ждём, целуем — хохол в присядку с конвертом. Дембеля разобрались в сути и отмутузили придурка. Сказали, чтоб клёш не шил — не достоин. А суть в том, что подруга бросила Карпинского ещё в Анапе, вышла замуж, родила, развелась и теперь только Лёшу любит и ждёт. Вот такие колбасы-выкрутасы.

Да-а…. письма, письма. Появился у меня адресат до востребования во Владивостоке, и послания шли оттуда нежные, полные смысла и толка. Чувствую, тянется ко мне Елена, о встрече мечтает. Планы выведывает — не хочу ли на сверхсрочную остаться. Я понимаю — любовник нужен, муж уже есть, и живут они не плохо, но чего-то в жизни ей не хватает. Этим чем-то мог стать я. Но чем-то не хотелось, а кем-то тем более. Наверное, это чувствовалось в моих посланиях, и Елена припёрла к стенке:

«…. не забывай, мой юный Грэй (это который с Ассолью?) — мы в ответе за тех, кого приручили».

Действительно, Елена исполнила в поезде то, о чём просил — время платить долги. Хотя чего она добивается? Того же самого, что и я от неё. Не будь трусом, Антоха, пользуйся. А как мужская солидарность? Сейчас я сундука рогачу, потом меня кто-нибудь — Бога ведь не обойдёшь, и судьбу не обманешь. За всё придётся заплатить. Вот так вагонная интрижка стала терзать мою душу, заставляла быстрей взрослеть и пересматривать жизненные убеждения. Однако, ответы писал регулярно, хитроумно избегая тёмных углов: старался не врать и не брать не реальных обязательств.

По дембелям долго горевать не позволила обстановка на катерах — работы по горло. Первая задача — отопление: холодно ночами. После зимы все дюриты на трубах бегут. Мы с Мишкой поползли в разные стороны — один по подаче, другой по обратке. В неудобном месте стык бежит — никак к хомуту не подладишься. По чуть-чуть винтик кручу, а кипяток руки шпарит. Изматерился весь. Меняйло крутится рядом:

— Товарищ старшина, давайте помогу.

— Иди ты…. на 68-ой, попроси боковую отвёртку вместо этой.

Действительно лишь уголком плоской отвёртки вращал злосчастный винт, а он вращаться не хотел. Меняйло ушёл. Думаю, вот соседи приколются над хохлом — боковых отвёрток ещё не придумали. А Тарасенко придумал — загнул мою отвёртку в тисках под девяносто градусов. И знаете — побежал винт шустрее, затягивая хомут.

Мишка Самохвалов над Мыняйлой оттянулся — ведро даёт:

— Сходи на 67-ой, попроси компрессии — она дюже густая у них.

Хохол всегда готов услужить — ведро в охапку и вперёд с оптимизмом. Приносит мусор, ветошь промасленную.

— Что это? — боцман на переносице брови свёл.

— Так, это, мотыли за компрессией посылали — вот….

— Прикалываются над тобой, дураком. Топай на берег, там, у флотских есть мусорный бак….

— Заодно, — Курносый из-за своей рогатки. — Заодно загляни к ним на камбуз, попроси скока дадут менструации — борщ приправить.

— Ага! — ликует хохол. — Прикалываешься. Я-то знаю — менструация у баб бывает.

Зимой в бригаду на проверку сдали аккумуляторы и топливные насосы высокого давления. Привезли. Механ:

— Аккумуляторы ставьте, подключайте, а ТНВД я сам — их регулировать надо.

Начал с 66-го, да там и пропал. Мы аккумуляторы установили, свет подключили.

— Будем? — спрашиваю Мишку.

— Будем, — отвечает.

Установили ТНВД на ходовой двигатель. Я пошёл к механу моментоскоп попросить.

— Сможешь? — Белов выглядел измученным.

— Легко.

Установили моментоскоп на первый штуцер насоса. Мишка в форсуночную дырку сунул отвёртку, нащупал поршень.

— Давай.

Я через вскрытый лючок реверс-редуктора вращаю монтировкой двигатель.

— Стоп! Вот и вся недолга….

Мишка ослабил муфту крепления насоса к приводу, повернул немножко.

— Давай.

Моя работа нынче монтировочная — головой Самосвальчик думает.

— Стоп!

С третьей или четвёртой попытки ловим, наконец, необходимый угол опережения впрыска топлива. Ставим форсунки, прикручиваем трубки высокого давления.

— С Богом?

— Помолясь.

Мишка — его заслуга по установке ТНВД — мослает двигатель стартером. Движок крутится бодро, но вспышки не даёт.

— Покури, — говорю, — а то аккумуляторы вскипят.

Перекурили. Встаю сам за пульт. Прокачал масло, замыкаю цепь стартера. После двух-трёх оборотов коленвала, двигатель утробно всхлипывает и заполняет машинное отделение густым и ровным гулом. Развожу ладони — а?

Мишка:

— Лёгкая рука, командир.

Конечно, подхалимаж, но чертовски приятно.

С дизель-генератором возни было меньше. К вечеру катер в строю — по крайней мере, его ходовая и энергетическая установки. А время не терпело задержки — Ханка вскрылась ото льда. Его скопления ещё бродили по водным просторам, а волны и солнце вершили над ними свою разрушительную работу. В оголовке лёд держал нас у берега крепче швартовых, но таял и крошился на глазах. Надо было спешить, и мы с Мишкой на следующий день отправились на «калым».

Помогли Валерику Коваленко установить ТНВД, отрегулировать угол опережения. Аккумуляторы у него были похуже, но с факелом двигатель запустился. Факел — это промасленная ветошь на проволоке. Зажгли и сунули во всасывающий коллектор.

У Сани Тарасенко дела были ещё хуже. Он сам установил ТНВД, отрегулировал, но двигатель не хотел запускаться. Аккумуляторные батареи сели. Когда мы с Мишкой, мотыли-выручалки, пришли на 68-ой, Саня бился над дизель-генератором — на последнем вздохе аккумуляторов пытался его запустить. Предложили помощь и, получив согласие, отрегулировали впрыск топлива по своему опыту. Местные аккумуляторы уже не тянули — пришлось тащить с 69-го экипажу 68-го. Один ящик 70 килограммов, и их, таких, восемь — из машинного отделения поднять, по трапу спустить, дотащить до другого трапа, снова поднять и снова опустить в машинное отделение. Когда сумрак опустился на пирс, берусь за флажки на панели управления — прокачал масло, включил в работу стартер — провернувшись, дизель 3Д6 дал вспышку одним цилиндром, потом двумя, потом…. весело заработал, оглашая округу радостным рокотом. А прибрежные скалы отражали его на просторы Ханки — жди, родная, уже скоро. Мотыли поздравляют друг друга, а корабельная братва семидесятикилограммовые ящики в зубы и на свои места.

Совсем плохо было на 66-м ПСКа. Туда старшиной мотористов с 68-го пришёл Сергуха Леонтьев — ему осенью на дембель — задвинув Лёху Шлыкова ещё на одну навигацию в мотористы. Конечно, не сам пришёл — Атамановым приказом, а разрулил всё Гераська: ему Шурик Тарасенко больше по душе пришёлся.

Когда на третий день мы с Мишкой заявились на ПСКа-66, картина предстала баснописная — когда лебедь раком щуку. Белов ползал по пайолам вокруг двигателя, отупело посматривая на его брюховину. Леонтьев сидел на балясине полувертикального трапа в тамбур, стучал ключом по поручню и ворчал на Зё:

— Лёха, ты же всю навигации на нём отходил. Сам консервацию делал….

— А ты специалист первого класса, — огрызался Шлыков.

— Может, Колянов где прикололся? — неуверенно предположил механ.

ТНВД был на месте и моментоскоп на первом штуцере — не вращался сам двигатель. Не вращался от монтировки, а стартером вообще было страшно трогать — треск стоял, как от битвы бизонов с мамонтами. Это было что-то ново. Мишка подёргал монтировку в реверс-редукторе и присел в сторонке, сохранив толстогубую ухмылку, а хитрющие глаза его загрустили.

Бесполезно расспрашивать спорщиков, донельзя измотанных нервотрёпкой последних дней. Оседлал я генератор вспомогача и задумался над темой. Ничего не бывает само по себе. Нормально работающий двигатель готовят на зиму, а после расконсервации находят не вращающийся коленвал. С чего бы это? По порядку. Что делаем при консервации? Снимаем аккумуляторы. Да они-то тут при чём? ТНВД? Тоже не по адресу. Ладно. С двигателем что делаем? Сливаем масло, сливаем пресную и забортную воду. Нет, забортная ни причём. Она бежит только к холодильнику и на выхлоп. А вот пресная…. Каким-нибудь путём сбежала в картер, прихватила льдом коленвал. Вот механ и ползает — щели на поддоне высматривает. Нет, не так надо действовать, мичман Белов. Я взял ключ на 19, лёг спиной на пайолы, дотянулся до маслосливного штуцера, повернул. Почувствовал масло на пальцах, но не стал доверяться чувствам — открутил болт совсем. Струя тугой и вязкой жидкости обозначилась под картером. Быстро-быстро закрутил болт на место.

— Да залил я масло, — ноет Зё.

Масло ты залил, а я убедился, что ни льда, ни воды в картере нет. Тогда где есть? Насосы? Пожарник ремнями вращается — ему стопорить двигатель нечем. Пресной воды? Зё третий день бьётся с запуском — каждое утро заливает горячую воду в расширитель и каждый вечер спускает из системы. Спускник на холодильнике. Подлез к нему. Отвернул гайку — бежит водичка. Порядок. Остался под подозрением насос забортной воды. Сунул под него ладонь, ищу штуцер — нет его. Какая-то бобышка — хрен поймёшь. Поцарапал ногтём. Да это лёд! Ну, Зё, ну, артист. Забыл забортную воду слить. Лёд, расширяясь, выдавил болт из штуцера, а корпус выстоял — бронзовый. Не спеша отсоединил насос от привода, подмигнул Самохвалу — прикалывайся. Тот сунул нос в реверс-редуктор, покачал головой, являя публике какой-то ржавый и гнутый шплинт:

— Ай-ай-ай, Лёха, как тут у вас всё запущено — из-за такой финдюлины чуть двигатель не запорол.

Сунул монтировку и легко провернул коленвал. Что тут началось! Сергуха на Лёху, Лёха на жизнь постылую, а механ на меня смотрит и головой качает — не хорошо так-то.

Уезжая вечером с катеров, Белов вызвал меня покурить на берег.

— Ты меня пойми правильно: я на комендора учился, думал, командиром БЧ на «Шмеле» стать, а назначили механом сюда. Эти двигатели только здесь начал изучать — по книжке. В электрооборудовании вообще не секу — спасибо Мазурин выручает. Хочу командиру группы предложить тебя инструктором БЧ-5. Или на моё место. Это будет справедливо. Будешь получать больше, а может на сверхсрочную останешься….

— Нет. Спасибо. Мне на катере шибко нравится и домой хочется.

— Буду хлопотать о присвоении тебе первого класса по специальности, до дембеля, глядишь, в мастера выбьешься.

— От наград не откажусь.

Это навигация обещала быть непростой. Оба катера второго звена уходят в бригаду на ремонт. Первое звено без смены будет тянуть лямку на границе — месяца полтора, а то и два. Вот такие дела.

Однажды утром Стёпка-бербаза привёз офицеров на пирс. Кручинин поднялся к нам на борт, и боцман поднял на мачте флагманский вымпел, а Кабанчик на 68-ой. Катера отдали швартовые и взяли курс на Сунгачу. Вечером ткнулись носом в берег у заставы Новомихайловской. Переночевали и поутру стали сгружать балласт на берег — полупудовые чугунные чушки, уложенные вдоль киля под пайолами в пассажирке и артиллерийском погребе, и обеспечивающие остойчивость катеру при шторме до восьми баллов. Остойчивость — это способность судна возвращаться в исходное положение после прекращения внешнего воздействия — так нас в учебке учили. Запомнилось!

Только заавралили, идут китайцы на своей дурацкой лодке, в которой гребут стоя, лицом в направлении движения. Подошли вплотную, разглядывают — чем это мы тут занимаемся? Чтобы течением не сносило, один маоист махровый зацепился веслом за леерную стойку — наглёж натуральный! А командир нам говорит — не обращайте внимания, не поддавайтесь на провокации. Это Атаман сказал. Не таков Кабанчик. Вышел на корму 68-го, достал из штанов своё «самое идеологическое оружие» и помочился в иностранную лодку. Возможно, и гребцам досталось. Юркнули они на стремнину и оттуда кулаками то грозились замполиту, то грозились….

Старший лейтенант Ершов — человек без комплексов. Утром китайцы едва прибыли на лодках границу охранять, он с кормы, держась за леера, справил большую нужду, нахально целясь в узкоглазых соседей голой задницей. На мой взгляд, это было чересчур — всему есть предел, даже беспределу. Я тоже зол на жителей Поднебесной за кровь наших парней павших в марте 69-го на Даманском и Киркинском островах, отбиваясь от своры тупорылых маоистов. Но как об этом сказать? Не какайте, мол, товарищ старший лейтенант, в водицу, вдруг нахлебаться придётся — в походе всякое случается.

Весь день шли вниз по Сунгаче, шли на предельной скорости, царапая кормой заросли узких берегов. Шурик Беспалов лихо закладывал штурвал из стороны в сторону — когда научился? Атаман стоял рядом, курил, прикуривая сигарету от сигареты. А я в машинном у пульта, не смея даже мечтать о перекуре — мало ли что. Выполз на палубу на закате, когда вышли в Уссури и поднялись немного против течения — подальше от границы. Так спокойнее.

На Уссури Самохвал сменил меня за пультом — а точнее, развалился в н небрежной позе на пожарном мате, постеленным на ящики для аккумуляторов и оттуда наблюдал с ленцой за показаниями приборов и телеграфа — никакой пограничной собранности. Меня это почему-то задело. В танкистском шлеме высунулся из люка спардека и начал Мишку совращать — показывать жестами, каких замечательных женщин вижу на китайском берегу. Рисовал округлости перед грудью и оттопыривал большой палец. А потом махал помощнику — айда, мол, посмотри.

Мишка качал головою — нечего там смотреть. Показывал кукиши перед грудью, изображая титички китайских девушек. Так и дошли до Имана, жестикулируя, как два немтыря. Вот он знакомый причал — гранинская баржа, строй «Шмелей». Здравствуй, славный Дальнереченск!

Командиры с борта — парни врассыпную. По кораблям разбежались, корешей анапских обнять. Зё в роту малых катеров потопал, меня звал, а я отказался. Дела, говорю, в другом месте ждут. И направился — как догадались — в роту шакалов. Не один пошёл. Вернее, сначала один, а потом смотрю — Гацко параллельным курсом шлёпает.

— Куда, Вовчик?

— В роту берегового обеспечение, — так и сказал.

Ну и ну. Это про шакалов-то? Но от комментариев я, понятно, воздержался. Пришли. Гацко с друзьями обнимается, да шумно так — они теперь годки, роту давят.

Я к дневальному:

— Где Афоничкин?

— Так, это, — хлопает молодец ресничками, — демобилизовался.

— Ему, — говорю, — повезло, а мне нет. Но ничего, будет и на нашей улице праздник. Верно, говорю?

И ушёл. А боцман с повязкой дежурного уже ждёт у трапа.

— Да ты, Лёха, с ума спятил, которого кот наплакал — я два дня от реверсов не отходил.

— Вот и хорошо, Агапиков, вот и чудненько! Я тебя специально…. Отстоишь первую смену и всю ночь будешь дрыхнуть. Ты это любишь, я знаю.

Боцман прикалывался. Теслик знает, что я никогда не меняюсь в положенное время. А зачем ребят булгачить, если спать не хочется? Иногда на Ханке такие чудные ночи бывают, что думаешь — вот она, красота и суть природы — пей её лёгкими, зри очами: такое в жизни не повторится.

Ребята на боковую, а я постирался, помылся — сам себе начальник: обе повязки на рукаве. Синяя — дежурного по катерам, красная — вахтенного у трапа. Сел на оружейный рундук и закурил. Яви чудеса свои, ночь иманская!

И явила. Дощатый забор ограждения части, подходя к водной грани, ног мочить не пожелал. Вместо него преградой для гражданских лиц и самовольщиков лёг металлический столб. Тот самый, который ставят под высоковольтную ЛЭП. Три фигурки на нём обозначились в темноте.

— Эй, моряк, угости сигаретой.

Почему бы не угостить страждущую девушку? Может, и она угостит, чем не жалко. Спустился по трапу, подхожу. Девушек двое, а паренёк один.

— Это ваш корабль стоит?

— Это «Ярославец».

— Ой, никогда не была на «Ярославце». Пригласи, старшиночка.

— Идём.

— Идёмте? — самая любопытная своим друзьям. — Не хотите? Ну, как хотите. А я пойду. Пошли?

По дороге:

— У вас гитаристы есть?

— Есть один. Вульгарный шибко. Тебе не понравится.

— Ой, да что ты — наоборот!

Помог юному созданию подняться по трапу, придерживая ладонями за талию. Тонкие они у девушек и гибкие. И ещё какие-то…. Рук отрывать не хочется. Ступив на палубу, она резко обернулась с каким-то вопросом и ткнулась в меня грудями. Упругие они и совсем без лифчика под рубашкой. Дрожь прошлась по телу — я хочу эту девушку, сил нет, как хочу, и не отпущу её с катера, не уговорю, так изнасилую — один раз живём.

Катюха (мы уже познакомились) сунулась в тамбур:

— Здесь кубрик? Нет, иди первый, а то я брякнусь. И руку дай.

Пока менялись местами, чмокнул её в щеку и ощутил неприятный запах перегара. Страсть как-то сразу на убыль пошла. По крайней мере — насиловать, точно не буду. Если уговорит…. Не подлил масла в огонь и её прыжок с трапа в мои руки. Ладонь скользнула по бедру, задирая платье до трусиков. Поставил её на ноги и толкнул дверь в кубрик.

Моряки не любят спать в тельниках. А тут ещё поход и вся суматоха с ним связанная — не удосужился слить воду из системы отопления, и, колдуя над ужином, шеф нагнал в кубрик избыток тепла. Парни спали под простынями в одеянии Адама.

— Вот гитарист, — включив освещение, кивнул на гамак Курносого. А потом потрепал его за голую коленку. — К вам, маэстро.

— Иди к чёрту! — Мишка бросил невидящий взгляд на гостью и дёрнул простынь на голову. Дёрнуть-то дёрнул, голову прикрыл, а интимное место своё оголил. Катюха даже руками всплеснула:

— Вот здорово!

Она принялась бегать по кубрику вокруг стола и срывать со спящих простыни. Парни, понятно, быстро проснулись, мне кричат:

— Это что за напасть?

— Подарок героям-ханкайцам от прекрасной половины Дальнереченска. В порядке шефской помощи.

— Убери ты эту помощь, ради Бога! — кричит боцман. — Дай одеться!

— Уходим, Катюха! — дёрнул девушку за руку в тамбур, толкнул вверх по трапу. — Хочешь, чтоб тебя на столе разложили?

— Ой, хочу! Ой, хочу!

Поднялись на палубу. Девушку бьет неудержимый хохот.

— Ну, угодил! Ну, рассмешил! Чего-нибудь хочешь? Точно, нет? Ах, от меня нет. Ну, давай сигарету и будь здоров, товарищ старшина.

Ребята высыпали на палубу.

— Что? Где? Кто это был?

— Маленькая пьяная ведьмочка на метле улетела, — я кивнул на звёздный свод.

Расходиться не спешили — в кубрике духота, на палубе прохлада. Чай ещё не остыл. Накрыли стол в пассажирке, разговорились. Рассказали мне новость, которой ещё не знал.

Дембеля наши прославились в бригаде. Поместили их к шакалам, а те, известно, своими понятиями живут — обокрали ребят в первую же ночь. Дембеля взъерепенились — намотали ремни на кулаки и ну гонять бербазу. Вдесятером целую роту раскидали — кого под кровать, кого на свежий воздух. Начальник штаба прилетел — кавторанга Кардаш — орёт:

— Всех пересажаю, на губе сгною.

Но комбриг по-своему рассудил:

— Езжайте с миром.

На расчёт строит дембелей начальник базы каплей Вальсон.

— А где белые чехлы на бескозырках? С нарушением объявленной формы одежды за территорию никого не выпущу. Час до поезда, полчаса до нового построения.

Ханкайцы пробежались по «Шмелям» и через полчаса построились в белых чехлах на бескозырках. Последний раз Вальсон поставил их в шеренгу на перроне, поблагодарил за службу, дал команду:

— По вагонам!

Парни погрузились и в открытые окна поезда чехлами от бескозырок в начбазы:

— Держи, шакал, морда жидовская, и подавись!

Вальсон бровью не повёл, собрал чехлы с перрона и на склад сдал. Кому-то польза — то ли ему, то ли государству.

На следующий день начались хождения по мукам. Задача — поставить катер на стапеля. Своим ходом подошли к слипу. Начальник тамошний спустил по рельсам кильблоки, но нам на них не взобраться — заднюю тележку, корме предназначенную, форштевнем бодаем — и, ни в какую. Всё ясно — весенний паводок нагнал ил на рельсы, да и Иман уже мелеть начал. Начальник слипа принял решение — отмыть рельсы. Вызвал пожарную машину. Смотрю — Захар за рулём. Я к нему.

— Здорово, Саня! Как живёшь? Как здоровье? С кем переписываешься? От Постовальчика есть новости? Адрес? Как он там на Амуре?

Есть о чём перекинутся с земляком и старым анапским другом. Захар говорит и дело делает. Ребята рукава раскатали, Теслик разделся и с пожарным шлангом в воду.

— Давай! — кричит.

Захар дал. Дал напор воды на полную мощь. Рукав из рук Теслика вырвался и взметнулся вверх, потом по дуге вниз — жертву выбирая.

— Полундра! Бе-ре-гись!

Ребята врассыпную. Но бесполезно бежать, если Судьба уже выбрала свою жертву и обрушилась на него бронзовым перстом. Удар пришёлся в голову. Саня Тарасенко упал лицом в землю и не подавал признаков жизни. Вокруг змеиной шкурой свернулся плоский рукав, лишённый объёма и реактивной силы Захаровой рукой. Начальник слипа вызвал неотложку, но моряки не стали её ждать, подхватили Саню на руки и сыпанули к КПП. В госпиталь с ним поехал мичман Герасименко. До вечера мы судачили и скорбели, а к отбою пришло известие — Тарасенко жив. Череп не пробит, только кожа на голове лопнула. Сотрясение есть.

— На месячишко врачам работы, не более, — резюмировал Герасименко.

На следующий день боцман Теслик уехал в краткосрочный отпуск — прощаться с очередным плохо чувствующим себя родственником. А начальник слипа принял другое решение — силою лебёдки затащить кильблоки сквозь ил на глубину. Через Иман был протянут трос, один конец которого тащил кильблок по рельсам, второй, мотнувшись вокруг дубового ствола на противоположном берегу, вернулся на слип. На стремнине застыла шлюпка — Мишка Терехов подгребал вёслами. Ваня Кобелев стоял на её корме и, шестом упёршись в кильблок, фиксировал его движение по рельсам. Вот трос, влекомый лебёдкой, натянулся, загудел и — дэнь! — лопнул. Пятидесятиметровая струна толщиной в руку неслась над водой секирой — берегись! Ударила боцмана по ногам чуть ниже колен на излёте своей смертоносной силы, иначе — прощай Кобелева ножки. Ваня опрокинулся за борт, но лодка устояла — Мишка вёслами удержал её от оверкиля. А потом прыгнул в воду за пускавшим пузыри боцманом. Поднял Кобелева со дна и держал голову на борту шлюпки, покуда мы не подоспели. Снова неотложка, снова тело моряка через всю часть на руках товарищей. Потом Герасименко сообщил:

— Кости целы, но порваны мышцы — лечение затянется. Боцман без сознания от болевого шока.

А утром явился на слип и заявил:

— Хватит баловаться: дело не продвинулось ни на шаг, а уж потеряны два моряка. Больше ни одного не дам. Таскайте свои кильблоки сами.

Следующие два дня мы наблюдали с борта «Ярославца», как два профессиональных водолаза промывали рельсы от ила струёй воды из пожарного рукава. А потом подошли и встали на кильблоки так, как того хотел начальник слипа.

На подъём катера прибыл Атаман и руководил действиями экипажа. А действия просты. Встали на кильблоки? Встали. Отключить энергоносители! Заглушить двигатель! Всем на верхнюю палубу. Отключили, заглушили, выскочили. Катер медленно ползёт из речных пучин на земную твердь. Вот носовая тележка вышла с наклонной поверхности на горизонтальную. Когда катер переходил из наклонной плоскости в горизонтальную, так ухнул свой громадой в кильблоках, что на земле, кто-то охнул, а нам на борту стало жутко.

— Стоп! — орёт Кручинин лебёдчику, и нам. — Экипажу покинуть катер!

Таракан первым кинулся к штормтрапу и засучил ногами по балясинам.

— Куда?! — рычит Атаман и рупором ему в задницу тычет. — Командир последним покидает борт.

Беспалов дёрнулся было наверх, но уже на руки, на голову его целятся Меняйловские гады. И мичман спрыгнул на землю, прижав уши плечами и разведя руки — а что, мол, я?

На палубе «Ярославца» другая картина — Мишка Терехов пытается уступить мне место на штормтрапе. Очень лестно ему последним покинуть катер. И я бы уступил, будь матросом, но старшинские лыки обязывают. Говорю ему самым зловещим и нетерпящим возражений тоном:

— Матрос, шилом на трап, или ваши останки будут отдирать от бетона слипа.

Курносый играет желваками, ненавидит меня взглядом, всеми фибрами своей души и…. уступает. Я спускаюсь последним и принимаю рукопожатие Атамана. Начальник слипа смотрит на Таракана, не скрывая злорадства.

Одну задачу решили. Вторая ещё сложней — слить топливо и промыть баки с мылом или порошком, чтобы не было даже запаха солярки. Не дай Бог, при наварке днища сварщик прожжёт дыру — так рванёт, что…. Вообщем, опасно.

Бригадный механ Трухлявый (фамилия — Трушин, а звание капитан третьего ранга) приказал вылизать топливные баки, как кот свои яйца. Вскрыли мы с Мишкой люки баков и поняли — смерть где-то рядом. Они (баки) длинные, плоские, узкие. Туда забраться-то — подвиг. А ведь там ещё надо ползать, ворочаться — щётку мылить, ветошью грязь убирать. А чем дышать? Пробовали в противогазах — собрали все гофрированные трубки, вывели наверх, на голову маску…. Залезть ещё можно — работать никак. Без них — два-три вздоха в замкнутом, пропитанном соляркой пространстве и… шумел камыш, деревья гнулись. На второй день адской работы синие нездоровые круги обозначились у нас под глазами, аппетит напрочь пропал.

— Всё, начальник, кранты нам.

— Возможности человеческого организма беспредельны, Мишель. Верь в это и выживешь, — без всякого оптимизма напутствовал молодого.

На третий день пришёл гражданский сварщик, посмотрел на наши подвиги, покачал головой:

— Сами докумекали или приказал кто? Ясно. Кончайте хернёй заниматься — вызывайте пожарку и залейте баки водой.

Всё. Просто и эффектно! Мы с Мишкой переглянулись и дружно скрипнули зубами. Не кап ты три раза (это о бригадном механе), а идиот один раз, зато конченный.

На 68-м дела шли не лучше. Пока мы на стапелях, им следовало перебрать ходовой двигатель — поменять коленвал с поршнями, гильзы цилиндров. Как это сделать без Сани Тарасенко? Герасименко спрашивает молодого моториста Сухина:

— Знаешь как?

Тот головой отрицательно мотает.

— Хорошо, — командир катера берёт инициативу в свои руки. — Снимай крышку головки блока цилиндров. Полчаса на работу. Потом приду и дальше озадачу.

Через полчаса ходовой двигатель ПСКа-268 лишился всех шпилек крепления крышки головки блока цилиндров. Сухин — руки крепкие — ключ на гайку и по часовой стрелке крутит. Много ли надо шпильке диаметром 4 мм? Где парнишку обучали и чему? А может, с головой раздружился? Или швейка врубил? Но здесь-то перед кем?

Герасименко, как увидел, за голову схватился и взревел:

— Вон из машинного — убью. Агапова ко мне.

Привели, как говорится, Агапова.

— Ты вот что, — командир 68-го хмуро смотрел в сторону. — На слипе тебе делать нечего — берись за наш БЧ-5. Иль тебе приказ Кручинина нужен?

— Не нужен. Будем разбирать ваш ходовой.

И началась у меня жизнь — не позавидуешь. Единственный старшина на два катера. Щётки стальные днище под сварку готовить — иди на склад выписывай. Металл с другого конца города — вези. Листы негабаритные, с кузова свисают, по земле шкрябают, ну, и сползают, конечно. Раз пять сгружали и снова загружали. Однажды попытались весь пакет толкнуть. Разом подняли, а он ни с места. Все в стороны, а меня прижало прогнувшимися листами. Ладони к коленям — кожа лопнула. Ну, я и выдал во всю мощь голосовых связок всё, что думаю об этих головастиках ханкайских. А рядом магазин, а на крылечке женщины. Они от моей нецензурщины в двери наперегонки. Во, как бывает!

Валолинию носили на центровку — вся бригада со смеху помирала. Да что рассказывать! Досталось нам на слипе. Чуть перерыв в работе, парни сигаретки в зубы и на травку загорать, а я известное место в горсть и на 68-ой. Там Самосвальчик с Сухим двигатель разбирают. До основания. Старые гильзы из блока выпрессовали, новые установили. Головку на огромном наждачном кругу отшлифовали, подшипники мотылёвые поменяли, поршни. Я с ними суечусь — где словом, где делом. Потом опять на слип. Прихожу — нет толпы в привычном месте. Поднялся, по катеру пробежался — пусто. Побрёл по периметру — нашёл. За колючку выбрались, на бережку загорают.

— Часом не сбрендили? — спрашиваю. — Работу бросили, в самоволку дёрнули.

— Брось, Антоха, — говорят. — Лезь сюда, расслабься. Завтра праздник. Сундук со слипа, избушка на клюшке, гражданские убрели. Айда отдыхать.

— Айда, айда, — зовёт Курносый. — Я тебе песню спою, на «Шмелях» парни сочинили….

Ну, уж нет. Только из-за твоего пения за колючку не полезу, на солнышке греться не буду. А пойду-ка я на 68-ой. Но Мишка запел, и я остался.

— Иман-1, Иман-1

И на перроне мы стоим

Сегодня едут дембеля

А через год поеду я.

Мишка не Мишка, Кобзон в тельнике — голос прорезался, и гитара не дребезжит.

— Сюда весной нас привезли

Мы чуть не сдохли от тоски

Но старшина нам дал понять

Границу надо охранять.

Из популярного в эфире «Аэропорта» моряки переделали… Но как здорово!

— Пускай девчонки подождут

Пока снега и льды сойдут

И вот однажды, друг, весной

Вернёмся мы с тобой домой.

Я и не заметил, как оказался за колючкой, на песочке, у Мишкиных ног.

— Иман-1, Иман-1

И на перроне мы стоим

Нас провожает молодёжь

А жизнь назад не повернёшь.

— Действительно, — Оленчук глубоко с надсадою вздохнул, — не повернёшь. Казалось в Анапе — конца края не будет службе, а теперь через какой-то год однажды я пожму тебе, Мишка, руку и никогда больше не увижу твоей мерзопакостной рожи.

— Да-а, — согласился Курносый. — И мне, может быть, никогда больше не едать хохляцкого сала с чесночком. Вот трагедия. Будешь высылать, а, Ваня?

— Эй, моряки, — крикнули с того берега. — Айдате в гости.

Девчонки крикнули. Две симпатичные, в купальниках. Парни встрепенулись. Но Курносый удивил:

— Лучше вы к нам — у нас гитара.

Очаровашки не заставили долго упрашивать. Два-три десятка взмахов рук, и вот они перед нами — во всей своей красе и наготе, с бриллиантами сверкающих на солнце капель воды.

— Что поём?

Моё внимание привлёк другой объект на реке. Лодку крутило и несло по течению — верный признак отсутствия вёсел. В ней две пары в неглиже — у женщин было, за что зацепиться взглядом, мужики — брюхатые, лысые. Но их надо было спасать — лодку без вёсел Иман вынесет в Уссури, а там Китай. Разделся и по пояс вошёл в воду:

— Конец есть? Кидайте.

Женщины прыснули, кокетливо изгибаясь объятными телами. Один мужик встрепенулся:

— Я щас кину. Я тебе такой щас конец кину.

Тем не менее, хватаясь за борта, неуклюже, раскачивая лодку, пробрался с кормы на нос и кинул мне фал, привязанный к огону лодки. Я потащил их к берегу:

— Помогай, мужики.

Парни кинулись ко мне, и общими усилиями вытащили лодку на сушу. Первым прыгнул из неё тот самый суетливый мужик со своим дурацким:

— Я щас кину, так кину…. Кто старший? Ты? Фамилия? Построил народ и в часть, к дежурному, за наказанием. Скажите: приказал начальник штаба Кардаш….

Эге, вон какую акулу вытащили себе на горе. Знать бы, с места не сдвинулись — катитесь, товарищ кавторанга, в Китай, там вам самое место.

Нырнули за колючку, побрели со слипа, девчонок, понятно, с собой не позвали.

В бригаде три дежурных — оперативный по границе, по части и по базе. Оперативному не до нас. По части? А пойдём-ка к тому, который по базе — начштаба ведь не сказал к какому именно. Там сундук какой-нибудь, Гераська с ним мигом договорится — чтоб без наказаний, устным внушением….

Пришли в автопарк. Я народ построил, в дежурку заглянул — там два сундука что-то пьют из чайника, на красных носах капли пота. Так, мол, и так, доложил, прибыли по приказу начштаба Кардаша для наказания…. на ваше усмотрение.

Сундук с повязкой фуражку натягивает и за мной. И началось адажио в исполнении подвыпившего мичмана бербазы…. Мол, вы, ханкайцы, о себе много мните, на всех свысока глядите, а сами-то…. Тьфу! Нет, два раза тьфу! Не было его в тот день в роте, а то бы он одной рукой всю эту ханкайскую шайку дембелей….

Достал своей пьяной блевотиной словесной до самого не могу. Решил мужиков не подставлять, а сам развернулся и пошёл прочь.

— Стой! Стоять, старшина, — слышу за спиной. — Стой, сука!

И топ-топ-топ следом. А ведь догонит и ударит. Нет, этого я ему не позволю. Развернулся и даже шаг на встречу сделал — иди сюда, сундучара! Он тормозить — его в сторону качнуло. Смотрю — подмога летит. Думал, ему — оказалось мне. Мичман Пушкарёв, наш ханкайский, бывший дембель, теперь инструктор по комсомольской работе в бригаде. Схватил пьяного за руки:

— Коля, что ты, что ты, уймись….

У того голос в визг сорвался:

— Урррою сучонка…!

Я развернулся и ушёл на пирс. Ребята наши следом. Но инцидент был не исчерпан.

Я — единственный в звене старшина, каждый день ходил с нарядом на развод караула. Наряд менялся, а мне не с кем. И вот стоим под вечер на плацу — я и в затылок мне три моряка с «Ярославцев». Развод идёт привычным порядком. Является Кардаш, машет заступающему по части дежурному рукой — продолжайте, и идёт вдоль строя. Останавливается напротив.

— Старшина второй статьи Агапов, — представляюсь.

— Выйти из строя.

Выхожу, разворачиваюсь. Начштаба ладонь к виску:

— За нарушение объявленной формы одежды, самовольный выход за пределы части, пререкания со старшим по званию объявляю десять суток ареста.

— Есть, — говорю, — десять суток ареста.

После развода подхожу к дежурному по части:

— И?

Тот, пожав плечами:

— Завтра в десять на КПП с туалетными принадлежностями — губа в отряде. Дежурство сдашь завтра.

Герасименко, услышав новость, помчался к Атаману, тот к комбригу Крылову. Ещё раньше Пушкарёв побывал у начальника политотдела кавторанга Крохалёва. И вот три высших офицера части собрались в кабинете комбрига решать мою судьбу.

Наутро отдал синюю повязку Терехову, собираю туалетные принадлежности.

Герасименко:

— Пойдёшь на торжественное построение.

— Так это….

— Не торопись, я сказал.

Переоделся в парадную форму первого срока и в строй встал. Коробку ханкайцев вывел на плац каптрираза Кручини. Торжественное построение по случаю Дня Пограничника. Профессиональный праздник. И полетели награды заслужившим — медали, знаки отличников ВМФ, погранвойск, классности. Потом звания — …. и вдруг слышу: … Агапову очередное звание старшины первой статьи за отличные показатели в БП и ПП, и высокие профессиональные навыки. Вот так! Про губу и вспоминать никто не хочет. Пустозвон, выходит, начальник штаба Кардаш.

Ребята поздравляют. Атаман руку пожал. Впрочем, он всем старослужащим пятерню подал — все были чем-нибудь награждены. А моя чешется, так чешется — просто зуд какой-то — хочется с сундуком пьяным с бербазы закончить диалог. Парни отговаривают, а я на своём…. Как там он вчера верещал? Ханкайцы — это тьфу два раза. Вот я пойду, тьфукалку ему прочищу. Как ни отговаривали, пошёл в дежурку базы. Сундучару, конечно, не нашёл — дрых, должно быть, дома после наряда. Приплёлся в клуб — ведь у нас выходной — а там концерт праздничный силами местной дальнереченской самодеятельности. Так себе — ни что и ни о чём. Но одна солистка привлекла-таки внимание. У неё какой-то дефект был в произношении — ей бы в разговоре помолчать, а она вышла на сцену петь. Моряки прикалываются — на бис вызывают, да ещё раз, да ещё…. Тётка рада стараться, кланяется, воздушные поцелуи шлёт, и друг запела:

— Остров Даманский, родная земля….

В зале вмиг гробовая тишина. Минуту, не меньше. Потом взрыв — свист и гул, ботинки на сцену, рёв многоголосый:

— Пошла, сука, прочь….

Тётка бегом со сцены — не поняла, дурёха, что по живому клинком….

Я расскажу, чтоб поняли.

В 15-ой ОБСКК была своя версия тех памятных событий марта 69-го. Моряки не участвовали в драчке на Даманском 2-го числа, а спустя день трупы погранцов выносили с острова. Мазурин — он тогда ещё срочную тянул — хвастал: медаль получил, усердно таская изуродованные и заледеневшие тела ребят. Потом бой 15-го марта. Погранцы Нижнемихайловской заставы прижали на остров прорвавшихся маоистов, а полковник Леонов повёл мангруппу отряда по льду, чтобы отрезать желтомордым путь к отступлению. Растянувшуюся колонну БМП и БТРов расстреляли в упор орудия китайского укрепрайона Бхутоу — ни одна машина не дошла до острова. Всё, погранотряд обескровлен. Подтянули части советской армии. Но красноармейцам нельзя участвовать в пограничных конфликтах — им срочно вешали зелёные погоны. И в этот момент одуревшим от кровавого успеха китаёзам предстал во всей красе поезд № 2 Владивосток — Москва. В том месте «железка» проходит ввиду укрепрайона Бхутоу. Ну и начали желтомордые дурашлёпы палить из своих допотопных пушек по вагонам. Поезд-то умчался, усеяв насыпь осколками разбитых окон, а вот терпение тогдашнего комбрига Школьникова лопнуло. «Огонь!» — приказал каперанга на свой страх и риск. «Шмели» стояли на стапелях, кормой к Китаю, и ахнули из двух реактивных установок по Бхутоу. Нет, не городу, а укрепрайону. Если б по городу — это была бы китайская Херасима. Меньше минуты выли дуэтом БМ-17, потом время подлёта и меньше минуты рвались реактивные снаряды. И мёртвая тишина на берегах Уссури. Ужаснулись обе стороны — что натворили. Ну, ладно — окровавленные трупы погранцов у горящих машин — дело житейское: похоронили, всплакнули, помянули. А от сопки Бхутоу остался оплавленный базальт — ни снега, ни обломков строений, никаких останков тех, кто там был. Некого хоронить. Отбили «Шмели» у соседей охотку соваться к нам с пистолетами. Дай Бог навсегда. А каперанга Школьникова за самовольство со службы выперли. Рад был, что ни посадили. Вот такие дела.

Китайцы томагавки зарыли, но от острова не отказались — возят на берег грунт самосвалами, чтобы сделать его полуостровом. Наши молчат — погранцам запретили нос туда совать, моряк разрешили только со стороны своего берега мимо ходить. Короче, слили Даманский маоистам, а эта гундосит:

— Остров Даманский — родная земля….

Как тут сдержатся?

Праздник ещё не кончился. Вечером едем в город. Там в ДК КВН, потом танцы. Приглянулась мне одна девушка — решил на вальс пригласить. Прошлым летом учил всех желающих мичман Мазурин. Он чемпион погранотряда по бальным танцам. Показал, и мы стали палубу шкрябать гадами. Боцман за голову:

— Танцуйте, уроды, босиком!

А что, можем и босиком. И вот парами вальсируем на юте, а Тюлькин флот прикалывается. Пусть себе. Вальс — дело полезное, и культурному человеку без него никак. Себя стал считать приличным вальсёром, вот только партнёрши в руках никогда не было. В ДК Дальнереченска и решил себя испытать.

Подхожу, приглашаю — мне не отказывают. Народу полно, а круг пустой — единственная пара. Партнёрша попалась замечательная — не зря приглянулась с первого взгляда. Да и я лицом мимо грязи — туфель её не тревожу, в такт попадаю. Ну, думаю, будет у меня новая дама сердца, и капец Елене. Только глянул на подружек партнёрши, и тревога в сердце моё ворвалась. С чего это они смехом заходятся — чуть-чуть с лавочки не падают. Пальчиками в нашу сторону тычут. Может с клёшами моими что? Или гюйс помялся. Бескозырку Самосвальчик в руках держит. А пусть себе…. Нам хорошо вдвоём — и это главное. Вот только руки в пляс пустились от волнения. Сейчас танец закончится, перекурю, успокоюсь и вернусь знакомиться. Девушка улыбается ободряюще. Я не представляюсь и имени не спрашиваю — интригую, думаю, что ещё успею. Провожать до места не пошёл — да ну их, этих хохотушек. Вышел на крыльцо — пальцами в пачку попасть не могу, спички ломаются. Сигарету размял — она чёрная. Бог мой, что такое? Смотрю на ладонь, а с пальцев чёрный пот каплями — вымывает из пор въевшийся мазут. Представляю, какие следы оставил на белоснежной спине партнёрши — то-то её подружки закатывались. Чёрт, как не везёт-то мне в любви! Бегом в машину, забился в уголок, и там сидел, покуда танцы не кончились.

Теслик вернулся из краткосрочного по семейным — мне стало легче. Потом Сантё с Вантёй из госпиталя притопали — совсем курорт! Спустили катер со стапелей, за неделю перебрали двигатель, подняли Атаманов стяг и — вперёд, на Ханку. А 68-ой наваривал днище.

В базе кроме прочих ждало письмо от Елены. Штемпель украинский — уехали с мужем в отпуск на родину. По дороге, писала, заезжали в Камень-Рыболов меня повидать. Наплела мужу, что в поезде её пытались изнасиловать солдаты, а доблестный моряк-пограничник Антоха спас её честь и его лоб от рогов. Благодарный супруг купил пакет яблок и оставил его на 67-м — меня, понятно, в базе не было.

Однако, Елена какова? Как она представляла встречу двух неравнодушных к ней мужчин? И яблоки — так символично. Впрочем, яблоки это, кажется, у Париса. Надо что-то делать. Но что? Ведь мы ответственны за прирученных людей. И я написал — очень жаль, что не встретились.

10

— Ваше благородие Русская Душа

Поэтами воспетая, щедра и хороша

Но нет врага коварнее, чем ты сама себе

Маешься по жизни — не везёт и мне.

Из бригады пришли — катер как игрушка, сияет свежей краской от ватерлинии до клотика. С наваркой стальных листов на днище стал остойчивее — все шторма нипочём. Двигатель после ремонта урчит как новенький, работы требует. Нам бы служить да радоваться — чего ещё? Ан нет, не таков русский характер — да и хохлы не далеко убежали — чтобы жить без неприятностей. Нет — так найдём.

На второй день по возвращению в Камень-Рыболов сломал Стёпке-бербазе нос. Как говорится, пусть не лезет. Заступил дежурным, проинструктировал вахтенного у трапа и потопал к флотским фильм смотреть. Возвращаюсь — катера на месте, вахтенный у трапа, одеяло с моего гамака пропало. Трясу матросика с повязкой, он уши плечами зажимает — не знаю, мол, не ведаю. Подумал, всё равно найдётся, и лёг, укрывшись простынёй.

В иллюминаторах рассвет забрезжил, по трапу — топ-топ-топ — и без «добра». Кто не спал, напряглись. Я вскочил — дежурный на час раньше поднимается. Стёпка вваливается — сам возбуждённо-радостный, в руках комок моего одеяла. Боцман:

— Ты Бербаза, когда моряком станешь? Без «добра» только сундуки шныряют.

Ваня Оленчук голос подал:

— Зачем ему «добро», и так видно — нос-нос-нос, а потом Степанов.

У Стёпки был длинный нос, которым он не очень гордился. Тут же схитрил, засипел простужено:

— Так это, я кричал — голос вот пропал.

Оленчук:

— У нас в колхозе аналогичный случай был: сосед козе вдул, у неё и голос пропал.

Дружный хохот в кубрике обозначил отсутствие спящих. Стёпка совсем расстроился, а ведь чем-то похвастаться хотел. Кинул одеяло на мой гамак и взялся за дверь. Я развернул:

— Кто и где на нём валялся?

Стёпка:

— Не смотри, пятен нет — не целка была.

И для всех пояснил:

— Со Светкой Рожковой кувыркался.

Скажите, если б о Вашей сестре какой-то прыщ вот так…. Стерпели б? Вот и я…. Двинул Бербазе в нюхало, он к Оленчуку на рундук улетел. Из сломанного носа кровь брызнула. Стёпка закрыл лицо ладонью и на палубу.

Боцман:

— Твиндец тебе, Антоха — сгноит Атаман на Русском острове.

Но обошлось. Толи Стёпка стерпел, не настучал, то ли авторитет мой у Кручинина был в те дни высок, и он простил.

В дисбат на Русский остров мог и боцман загреметь — сцепился с Тараканом, да чуть не до драки.

В тот день в машинном ковырялся. В робе, конечно — я ведь не Сосненко. Самосвальчик на вахте стоял. Вдруг заглядывает в люк спардека:

— Командир, баба на корабле, симпотная….

Бабы, да к тому ж симпотные на катере не частые гости — стоило взглянуть. Только робу скинул, стою в трусах, руки ветошью обтираю, по трапу из тамбура каблучки — цок, цок, цок…. Ножки.… платьице клёш…. Потом их обладательница — милое скуластое личико, смоль подвижных глаз. Увидела меня в неглиже — поворот на 180 градусов. Юбка-клёш зонтом и мне на голову. Я ведь у самого трапа стоял и увидел прямо перед лицом то, что девушки так тщательно прячут от нас. Блин! И стыдно, и…. Ей, наверное, тоже.

Переоделся, поднялся на палубу, сел на спардек, закурил. Гостья наша юрк туда, юрк сюда — всё ей любопытно. За ней не поспевал начальник особого отдела пограничного отряда капитан Тимошенко. Ко мне подсел особист Антошка, прокомментировал:

— Это мой шеф. Катюша — его сестра. И я — холостой.

— Понятно.

Девушка обрыскала весь катер, в ахтерпик только не заглянула. А из кубрика выскочила, как ошпаренная, и на берег, никого не дожидаясь. С трапа чуть не упала. Особисты за ней. На берегу сгрудились, жестикулируют — видно, что девушку успокаивают. Таракан к ним, потом обратно. Боцман из кубрика поднимается.

Беспалов:

— Ты, онанист долбанный, другого места не нашёл?

Лицо Теслика пятнами пошло:

— Слова подбирай, сундучара!

Таракан:

— Что ты сказал?

И к боцману с кулачишками. С берега особисты смотрят, а Теслику по фигу:

— На границу выйдем, я тебя, как таракана поганого, за борт выкину.

Мичман задохнулся яростью:

— Ты меня?…. Ты меня?…. Дежурный, вызвать караул из отряда….

Я Тарасенко машу — иди, мол, иди звонить, но не звони. Вдвоём с Оленчуком толкаем боцмана в пассажирку. Затолкали….

— Да успокойся ты…. На Русском острове хохлов тоже хватает….

Гости ушли. Потом Антошка с Саней Тарасенко вернулись на пирс. Лейтенант приказал собрать личный состав катера в пассажирку. За Тараканом в каюту я спускался. Мичман Беспалов топорщил усы и не находил слов возмущению. Он возмужал за прошедший год. Не скакал больше по мостику, возвращаясь в базу. Смотрел в ТЗК на берег и ворчал на супругу, встречающую на пирсе:

— Пришла, дура…. С цветами, дура…. Не знает, что надо настоящему моряку.

В бригаде, когда ремонтировались, был случайным свидетелем такого эпизода. К Таракану Тараканиха приехала — утром Беспалов жалуется Герасименко:

— Слушай, всю ночь провозился — ничего не могу. Не встаёт, хоть убей. Жена в слёзы и на вокзал. Кричит: «Ты мне изменяешь». А, Коля, что случилось? Может, это от локации?

Герасименко не преминул посмеяться, а потом спрашивает:

— Где питаешься? Ах, с моряками! Думаешь, зачем на пробу пищи фельдшер приходит? Льёт им какую-то гадость от стоячки, чтоб с маляршами шуры-муры не завели. Вот тебе и вся локация.

Это я к чему? Весь сыр-бор разгорелся по той же теме. Ну, откуда было боцману знать про симпатичных и незваных гостей? Принял душ, залез в гамак и придремал немножко в одеянии Адама. А какие мысли у сытого здорового двадцатилетнего парня? Конечно же, о них, прекрасных и желанных. И реакция организма совершенно понятна — ни при чём тут онанизм. И тут — цок, цок, цок — по трапу без «добра». Зырк-зырк-зырк красавица взглядом по пустому кубрику, дёрг шторку…. А за ней — мама родная! — Апполон во всём своём великолепии да ещё с мачтой до подволока. С девицей чуть не истерика — одному свои прелести обнажила, у другого сама подсмотрела….

Антоха собрал всех в пассажирке и даже ногой притопнул:

— Раздоры прекратить. А вообще, моя вина — простите — припёрлись незваными, вторглись в вашу личную жизнь. Моя вина….

Ну, разве не человек? Думаю, настоящего мужика никакие чины-регалии гавнюком не сделают. Вот Таракан не таков. Душонка мелкая, а бед натворить мог немало.

И Гацко ему подстать — зауросил после бригады. Боцман его начал прижимать: да и правильно — на всех катерах с избытком крупы, макароны, запасы тушенки, которую они меняли на зелень и овощи у гражданского населения. Сухари всегда. А у нас: на десять суток продукты выдали — через десять дней в провизионке шаром покати. Зато мисками борщ выливаем, супы, каши, хлеб заплесневелый выкидываем. Боцман требует, чтоб Гацко пример взял с остальных коков, а тот:

— Тебя ещё в Анапе дрючили, когда я на границу ходил. Тебе ли указывать?

Боцман ко мне:

— Побеседуй — ты ж замполит.

Я к Гацко:

— Давай поговорим, шеф, что-то не ясна мне твоя позиция — боцман же прав.

Ответ:

— А с тобой, салабон, вообще разговаривать не собираюсь.

Тут я сглупил:

— Вообще-то ты со старшиной говоришь — фильтруй слова.

— Да какой ты старшина? Задолиз Кабанчиков! Коля вон старшим матросом дембельнулся, а ты…. За какие заслуги?

Я вспылил:

— А в нюхало давно не получал?

Боцману говорю:

— Бесполезно. Шеф удила закусил. Но не страдать же всем из-за одного полудурка. Вешай на провизионку замок и отпускай продукты по норме.

Гацко посчитал это оскорблением. Да, по сути, так оно и было — потому что не было на других катерах. Только прибыли с границы, он к чёрным брюкам надел водолазный свитер и в самоволку. К таким вещам в группе относились с терпимостью. Даже командиры. Официальных увольнений в город у нас не было. Но, если у моряка была девушка, на его отлучки, не во вред служебным обязанностям, смотрели сквозь пальцы. У Гацко не было подружки. Уверен, что и в городе он не был — слишком трусоват, ходить в одиночку по ночным улицам Камень-Рыболова. Сидел где-нибудь в кустах за забором флотской части и тешил душонку подлой радостью мести. За его выкрутасы любой из нас, заступающих дежурными по рейду, легко мог нарваться на неприятности по службе.

Раньше Гацко никого не допускал на камбуз, хотя после границы ему положен был пятидневный отдых. Заменять его должен Терехов. Мишка встал к плите, когда шеф зауросил, но поварёшка из комендора был ещё тот. А Гацко в базе к плите не загонишь. Говорит, хватит, настряпался за два года. Конфликт, как фурункул, назревал и однажды должен был лопнуть.

Но пришло понимание истоков проблемы. Шеф по натуре очень подвержен давлению авторитетов. Он никогда не прекословил годкам, боготворил дембелей. Пахал на камбузе как папа Карло с единою надеждой вернуть всё сторицей на третьем году. Одно лишь не учёл Вован — не было у нас годовщины на катере, и по его желанию не могла возникнуть. Молодое пополнение — Меняйло и Самосвальчик — относились к нему с уважением, но без подобострастия. Это Гацко задевало. Он побывал в роте обеспечения, видел, как шакалы изгаляются над молодыми, и сказал сам себе — хватит, пришло его время кататься на других, как, ему казалось, ездили когда-то на нём. Кок наш поставил себе задачу — любыми путями списаться на берег и попасть в бербазу бригады. Оттого и зачастил в самоволки, стал груб, забросил камбуз.

Надо было что-то делать. И я решился поговорить с Антошкой. Мы с ним сошлись в последнее время. Это он поведал, что Цилиндрик стучал на всех и вся.

— Ничего не вижу в том предосудительного, — комментировал особист и уговаривал. — Ты пойми, чудак человек, моя задача не сбор компроматов. Группа успешно выполняет поставленные задачи — и меня начальство голубит. Если кто-нибудь из вас пырнёт товарища штык-ножом и рванёт за кардон — твиндец, как вы говорите, и моей карьере. Так что….

И знаете, я ему поверил. Он приезжал на пирс, поднимался на борт, спускался в кубрик, угощал семечками, сигаретами — сам не курил. Мне нравилось с ним пикироваться — он был остёр на слова. Я ему:

— За нравственный климат нашего экипажа ответственность возложи на меня и будь спокоен — я знаю ребят.

Сколько ни ломал меня в сексоты, каких благ не обещал — не сговорились. Но подружились. И я рассказал о проблемах с шефом. Подчеркнул, что опасно с таким кадром на границу выходить.

Антошка:

— Ты-то чего хочешь?

— Чтоб в бербазу списали, в бригаду отправили — заслужил, и сам того хочет. Хотя придурок, конечно — сам бы мог попроситься, сославшись на здоровье.

— Попробую что-нибудь сделать.

Через неделю Гацко списали на берег. Вместо него из бригады приехал кок Алексей Зюба по прозвищу «Плюшевый» — шерсти у него на груди было больше, чем у медведя.

А потом мы с Самосвальчиком сцепились. Как не спущусь в машинное — кровью сердце обливается. Всё не так как надо — инструмент повсюду разбросан: где попользовался, там и бросил. Ключи в руки брать противно — все промаслены. Под пайолами масляные лужи поблёскивают. Мой ухоженный остров Робинзона стал приходить в запустение. Пробовал я Мишку усовещать, грозился наказать — всё впустую: такая у человека культура, или мамка так воспитала, прибирая за ним разбросанные вещи. Однажды лопнуло терпение, говорю:

— Может, в рог дать — понятливее будешь….

— Попробуй, — говорит.

Я поднимаюсь с аккумуляторного ящика — он спиной стоял у верстака. Поворачивается — в руке молоток.

— Попробуй, дай.

Я остановился. Если смутился, то не от страха. Мишка, он крупнее меня, но вряд ли имел такой опыт рукоприкладства. Ну и моральное давление моего авторитета…. Нет, его дело швах. Но я понял, если сейчас ударю — потеряю навсегда хорошего друга. И я пасовал. Говорю:

— Пятница выжил Робинзона с острова.

Он не понял. Поясняю:

— Год назад подобный конфликт был у меня с моим начальником Сосненко, только без молотка и причина другая. Тогда он уступил, теперь, видимо, мне время пришло.

— Хорошо, — говорю, — машинное твоё — твори в нём всё, что пожелаешь, лишь бы техника была исправна.

Снял с себя промасленную робу и забросил в ящик для обтирочной ветоши. С того дня ходил по катеру в парадной форме второго срока, не удосуживая себя ремонтными работами.

Но беды ещё не кончились. Приходили даже с тех сторон, откуда и не ждали.

Обнаружили сундуки нашего звена, что у начальника ПТН жена красавица, и зачастили на мыс Белоглиненный. По идее, нам сюда только заправляться ходить, дневать на швартовых удовольствия мало — мыс всем ветрам открыт. Гераська с того фланга бегал под любым предлогом, лишь бы взглянуть на прекрасную даму. Мы Таракана зовём в баню — раньше в Платоновку ходили: там и парилка приличная и народ гражданский отирается. Теперь Беспалов:

— На ПТН отличная баня — туда пойдём.

Пост Технического Наблюдения — это мощная РЛС и при ней девятнадцать бойцов, один старлей (начальник) и один прапор (старшина). Эти двое женаты. Прапорщица — молодая, дебёлая, со скуки умирающая бабина лет двадцати. Офицерша лет на десять постарше, ухоженная, образованная, с манерами школьного педагога.

— Мне не скучно, — говорила. — Летом я гербарии собираю, а зимой кружева плету. И круглый год книжки читаю.

В неё-то и втюрились сундуки.

Подошли, ошвартовались. Таракан на ПТН посеменил. Боцман повёл народ дикий виноград собирать для компота. На катере Самосвальчик с Плюшевым остались, мы с Мыняйлой пошли баню топить. Командир ПТН ещё в самый первый наш визит сказал:

— Вам нужна, вы и топите — она не закрывается.

Натаскали в баки воды, набили дров в чумазую печную пасть, лежим на травке возле бани, покуриваем. Заодно и охраняем от халявщиков с ПТН.

Его начальник гостя принимает (Таракана), а прапор с карабином на плече на охоту наладился. Следом супруга бежит в задрипанном халате, сквозь щели которого видно мощное тело, не обремененное бельём.

— Юр, я с тобой пойду.

— Куда со мной? — прапор негодует. — На тигра? Парни вчера амбу с вышки видели.

— Ты же сказал — на кабана.

— На кабана и иду, а может тигр повстречаться.

Прапорщица остановилась озадаченная и расстроенная:

— Не берёшь меня, не берёшь…. Тогда я с моряками в баню пойду.

— Больно ты им нужна.

— Это тебе, видать, совсем не нужна, а им, может быть, даже очень. Верно, ребята?

Мы промолчали. Прапор ушёл в тайгу. Супруга вернулась домой.

Мыняйла:

— Товарищ старшина, пойдёте с ней в баню?

— А ты пойдёшь?

— Я бы пошёл.

Это он с горя — подруга бросила. Была у него девушка в родном селе. Фотографию показывал — прелестное создание в короткой школьной форме с белым фартучком. Ножки — само совершенство и оголены чуть не до самого основания. Когда прислала хохлу отказ, он фотографию на стол бросил и ножницами, как ножом, вооружился.

Мишка Терехов:

— Эй, хохол, ты что замыслил?

— Казнить неверную.

— Постой, постой….

Курносый завладел фотографией и ножницы отнял — ополовинил фотку чуть выше кромки платья, подал ту, на которой личико изменницы:

— Казни.

Перед сном Мишка взглянул на прелестные ножки, поцеловал и положил под подушку. Щёлкнул тумблером плафона, в наступившей темноте и тишине прочёл молитву:

— Спи, годок, спокойной ночи

Дембель стал на день короче.

Пусть приснится тебе сон,

Как садишься ты в вагон,

Дом родной, п…да на печке

И приказ Антона Гречки.

Утром рассказал, какой видел сон восхитительный — а простынь пришлось стирать. С того дня ножки на фотографии бывшей Мынейловской подруги пошли по рукам — каждому хотелось поглазеть на них и окунуться в эротический сон. А хохол с неизбывного горя хотел пойти в баню с чужою женой.

Но женщины пришли вдвоём. Был, правда, момент, когда разомлевшая от пара прапорщица распахнула дверь и присела в полумраке предбанника на лавку отдышаться — явно провоцируя нас. Но большие, отвисшие до пупа груди скорее отпугивали, чем притягивали взгляд.

Потом прискакал Таракан и рявкнул:

— Боевая тревога! Бегом на катер.

Прибежали на катер — нет виноградарей. Беспалов нажал кнопку сирена и не отпускал минут двадцать, пока на берег не выбежали Теслик с компанией.

Снялись со швартовых — курс на границу, а там вот что произошло. У китайцев были длинные лодки (мы их джонками называли) с подвесными западногерманскими моторами — они по скорости делали наши «Аисты», как заяц черепаху. И это очень сильно задевало командование. В противовес им привезли на Новокачалинскую заставу две амфибии — это «лягушки» с авиационным двигателем и большим пропеллером. Догнать китайскую джонку им удавалось, а дальше что? Сидят там два бойца под фонарём, как в самолёте, а откроют — даже незначительная волна захлёстывает. И не дай Бог двигатель заглохнет. Запускали его рывком за пропеллер — а как это сделать на воде? Короче, амфибии эти были непригодны к службе на Ханке. Но пока дошло….

В тот день у одной такой в миле от берега мотор заглох. Открыли погранцы фонарь — может запустить хотели? — а волной кабину захлестнуло. Легла амфибия на дно, а парни на неё встали — волна пройдёт, их с головой, схлынет — вода по грудь. Вторая на помощь пошла — только сбавила ход, её тут же волной захлестнуло. Картина Репина маслом — две амфибии на дне, четыре головы на поверхности — называется «Приплыли».

На заставе всполошились, начали нас по рации вызывать — а мы баню топим, лясы точим да виноград собираем. Те, что дежурили на катере, зуммера из радиорубки не услышали — видно, своих дел хватало. Откликнулся 68-ой и с правого фланга через всю Ханку ринулся на помощь. А время идёт. Наконец догадался кто-то с заставы на ПТН брякнуть, чтоб прощупали локатором — куда это ПСКа-69 запропастился. Начальник отвечает:

— Так они здесь.

Дальше события развивались так. Выскочили мы из-за мыса, сразу ребят на экране РЛС засекли и ещё две цели. Одна — ПСКа-68, мы с ним по рации связались. Вторая быстро двигалась из глубин китайской территории. Вскоре мы её в ТЗК смогли распознать — джонка с немецким мотором. Летит, только бурун сзади пенится. Почуяли жёлтомордые добычу лёгкую в наших водах — ребят обессиленных забрать и утащить в Поднебесную.

Потом хрен докажешь, кто чью нарушил границу.

Мичман Беспалов очень разумную повёл тактику в сложившейся ситуации. Ясно и понятно, что по прямой китайцы нас сделают нас в два счёта, и он начал менять галсы, подбираясь к месту крушения амфибий. Узкоглазым за волнами погранцов не видать, так они ориентируются по нашему курсу — мы повернём на юго-восток, они уже там, мы на норд-вест, и они туда во все лопатки. Будто игра в пятнашки. Только мы с боцманом стояли у лееров, вооружённые до зубов личными автоматами, а Мишка Терехов расчехлил свою рогатку и в оба патронника патроны загнал.

Переиграли китайцев — раньше их вышли на расстояние визуального контакта с погранцами утонувших амфибий. Они уже махали нам руками, но головы торчали только три. Куда делась четвёртая? Ситуация резко изменилась, и стал понятен манёвр джонки — она вдруг устремилась вглубь наших вод. Один бесстрашный боец рискнул пуститься вплавь до берега, и за ним сейчас рванули китайцы. Нам в этой гонке ловить было нечего, и командир взял курс на перехват. Мы пошли вдоль границы, забирая всё ближе к чужим водам, и наблюдали за джонкой. Вот белый бурун пропал среди волн, через минуту вспучился вновь — нарушители рванули на север. Беспалов схватил мегафон:

— На лодке — заглушить мотор, лечь в дрейф для досмотра. В случае отказа открываю огонь на поражение.

Вряд ли его услышали на джонке. Мичман включил сирену. Китаёзы чуть изменили курс, огибая нас по широкой дуге. Минут через десять-пятнадцать они станут недосягаемы. Беспалов:

— Терехов, заградительный, огонь!

Пулемётная очередь треском разорвалась в ушах, по палубе зазвенели пустые гильзы. Строй фонтанчиков обозначил линию, на которой кердык придёт нарушителям. Джонка не остановилась, но шире заложила дугу.

— Терехов, огонь на поражение!

Второй строй фонтанчиков пробежал значительно левее первого, то есть ближе к нарушителям и дальше от границы. Лодка развернулась к нам кормой и бросилась во все лопатки прочь от пулемётного огня. Третью очередь Мишка дал без всякой команды — должно быть нервы сдали — и точно накрыл джонку очередью. Она вздыбилась узким носом — на мгновение бурун закрыл её и тут же пропал — лодка встала. Над бортом замелькали спины нарушителей. Мы подумали, они молятся, а китаезы вычерпывали воду. За кабельтов до них с лодки спустился человек и поплыл в нашу сторону — маоисты отпустили захваченного погранца. Он поднялся по штормтрапу, и мы легли на обратный курс. Нарушители были в наших руках — лестно взять их на буксир и притащить на заставу. Беспалов за такой подвиг мог медаль получить, да и нам что-нибудь подфартило. Но важнее — спасти ребят, и мы ринулись к затонувшим амфибиям.

— Страшно было, — спрашиваю погранца, — в плену побывать?

— А ты как думаешь?

— А когда вас очередью накрыло?

— Не успел испугаться — вдруг удар в лодку и дырка в борту. Мотор заглох — водой залило.

— Никого не зацепило?

— Нет.

— Ну, Терехов, ты герой! — это уже поздравления от команды.

— Просто снайпер какой-то.

— Этот, как его — Соколиный глаз.

Трёп понемногу снимал нервное напряжение.

Стали у амфибий — подрабатывая винтом, носом на волну. Самосвальчик в воду прыгнул, обвязывал бойцов страховочным фалом и помогал взбираться на борт по штормтрапу. У ребят руки и ноги в кровь изрезаны стеклом разбитого фонаря. Поднимаются на раскалённую палубу — вода с них стекает и парит, а они зубом на зуб не попадают. Оленчук тулупы на спардеке раскинул:

— Раздевайтесь и ложитесь.

Плюшевый чайник тащит, а у ребят в руках ничего не держится — колотун. Спиртику бы им сейчас, да сундучара жилит.

Подошёл 68-ой. Они как зацепили амфибию на трос, так и отволокли к берегу без помех. А у нас что-то не заладилось. Мишка зацепил трос за что-то там на фонаре, мы с первого движения это что-то вырвали. Китайцы подошли — дыру в борту зашпаклевали, двигатель завели. Теперь сидели вшестером, голые по пояс, напряжённо наблюдая за нашей работой — рубашки сложены на дне джонки.

— Оружие там, — пояснил спасённый из плена.

Мы с боцманом взяли автоматы наизготовку.

— Самохвалов, за винт цепляй, за винт…, - кричит Таракан.

Мишка нырнул к амфибии да как-то неудачно — рванулся из воды ошалелый и стукнулся головой о китайскую лодку. Погрузился в воду и, мне показалось, пустил пузыри. Я бросил автомат на спардек, потянул с себя осмотровую амуницию, но Самосвальчик вынырнул сам и схватился за борт джонки. Изрядно он нахлебался воды, которую тут же выблевал в китайскую лодку. Второй его уход под воду был более удачным — зацепил трос за двигатель амфибии и по штормтрапу поднялся на борт.

Мы волокли лягуху по дну, а китайцы брели параллельным курсом — сначала с нашей стороны, потом с их, а у берега развернулись и, подняв бурун, умчались вглубь своих вод.

Отбуксировав амфибии к берегу, двумя катерами пришли на Белоглинянный. Командиры утопали на ПТН. Мы, убедившись, что в бане уже нет воды и жары, искупавшись, легли на песочек. Стали травить коллегам байки о скоротечном бое с прорвавшимися в наши воды маоистами.

— Слух о целкости нашего комендора, — говорю, — далеко прокатится от Харбина до Пекина, и много-много раз почешут маоисты затылок прежде, чем соваться к нам с пистолетами.

Вернулись командиры не одни — пригласили в гости хозяев ПТН. С супругами, конечно. Побродили вслед за женщинами экскурсоводами и спустились в каюту нашего ПСКа. Через час Таракан высунулся из люка, отыскал меня взглядом, завертел рукой круги над головой:

— Заводи, Агапов — прогуляемся.

Ну, уж хрен тебе — нашёл круизное судно.

— Заводи, Мишок! — крикнул Самосвальчику и пошёл спать.

Заурчал двигатель, за иллюминаторами заплескались волны. Боцман заглянул в кубрик:

— Сачкуешь, Агапиков?

— Иди — иди, служи, — отмахнулся.

Проснулся — за иллюминаторами темно. Двигатель ревел зло и истошно на пределе своих сил. Волны хлестали в борт, но качки не было. Сунулся на трап, слышу на камбузе за закрытой дверью сладострастные женские стоны:

— Ой, Саша, ой, ой, ой, … плита горячая.

Похоже толстушка. А кто у нас Саша? Ну, ясно — Тараканов Александр Васильевич.

Поднялся на мостик к боцману:

— Что происходит? Гонимся или бежим?

— Таракан телеграфом брякнул — «Полный вперёд». Ты бы глянул, куда нас чёрт несёт.

— А Мыняйло?

— Молчит проклятый.

Спустился в ходовую, согнал метриста с баночки:

— Ну-ка, Толик.

Развернул картинку РЛС на больший диапазон — обозначились берега Ханки. Время надо, чтобы определить, где мы ещё у себя или к Пекину подходим. Зацепился взглядом за мыс сопки Лузанова, крикнул в говорильник:

— Боцман, право руля, ещё. Так держать. Поймал румб на компасе? Так и держи.

Спустился в машинное. Самосвальчик лежал спиной на пайолах, сунув руку под брюхо двигателя.

— Что творим?

— Клапан масляного насоса поджимаю.

— Зачем?

— Давление падает.

— От чего?

Мишка плечами пожал.

— Уровень проверить ума дефицит?

Глянул на расходомерное стекло и ничего там не увидел.

— Смотри сюда, Пятница.

— Прости, начальник, недодумал.

Взял канистру, воронку, ключ от пробки и поднялся на палубу. Сунул воронку в горловину, опрокинул канистру — всё на ощупь: ни черта не видно. Бежит, не бежит, мимо или в горловину? Поднялся на мостик к боцману:

— Включи палубное.

— Не положено на границе.

— Тогда я тебе всю палубу маслом залью — хрен отмоешь.

Боцман включает освещение по катеру, и мы с ним видим сексуальный поединок мичмана Герасименко с женой начальника ПТН. Сундук привалил даму к бронещиту зенитного пулемёта, взгромоздил её согнутую в колене ногу на своё предплечье и…. Мне показалось всё это не интересным. Спустился к маслоналивной горловине. Гераська летит, взбешённый ужасно:

— Ты что творишь, гибала ушастая? — и хвать меня за шиворот.

Я толкнул его в грудь:

— Да пошёл ты!

Гераська побежал спиной вперёд и, кажется, сел на задницу. Но мне было не до него — я чуть было не уронил открытую канистру на палубу. Вот было бы делов. Склонился над воронкой и чувствую — кто-то шарк по моей спине. Вижу мичмана Герасименко в красивом акробатическом прыжке летящим за борт. Бросил канистру — чёрт с ней, палубой — и едва успел схватить сундука за ботинки. Голова его болталась ниже привального бруса, и руками он махал нелепо — не за что ухватиться. А я прижимал его лодыжки к груди и чувствовал — не вытащу, тут бы удержать.

Ору:

— Боцманюга!

Теслик стопорнул штурвал и ко мне. Вдвоём вытащили сундука из-за борта, оцарапав брюховину о леера. Гераська и спасибо не сказал, весьма мрачный поплёлся в каюту. Спускаясь, крикнул из люка:

— Боцман, возвращаемся.

Теслик поскользнулся на пролитом масле и разразился отборнейшим матом. Сунул кулак мне под нос:

— Завтра с Самосвальчиком языками вылижите.

Со второй попытки из второй канистры мы с Мишкой масло всё же залили. Снизили ход до «среднего», отыскали на картинке РЛС Белоглинянный и побрели обратно, каждый час корректируя курс. На рассвете пришвартовались рядом с 68-м. Легли отдыхать, а гости потихоньку разошлись.

Утром, поднявшись на палубу, Таракан, как ни в чём не бывало:

— Оленчук, приберись в каюте.

Вано сунулся, было, и выскочил, зажимая нос:

— Всё облёвано — и пайолы, и рундуки, и стол.

Сели завтракать. Таракан:

— Оленчук, накажу.

Я подумал, пришло моё время — пан или пропал.

— Командир, уберу — я не брезгливый, но и ты будь готов к диалогу с капитаном Тимошенко.

Таракан ложку уронил.

С того дня обращался к нему на «ты» и звал командиром, без всяких там товарищей. А в каюте он прибирался сам.

11

— Ваше благородие леди Годовщина

Разом стали мы старей — ты тому причина

Вышли в адмиралы друзья мои

Не везло им в службе — повезёт в любви

Началась зима, а с ней третий год службы. Годки, будто какой порог перешагнули: разом стали важными — не подступись. Я не о себе, конечно — как не имел авторитетов от младости своей, так и не имею в старости. Вот Лёхе Шлыкову годовщина очень даже шла — всего преобразила. Он стал старшим мотористом на катере, лычку на погон получил, второй класс по специальности. С молодыми говорил только сквозь зубы и не каждого удостаивал…. Однако, образ деда флота пограничного сыграл с парнем злую шутку. А произошло это так….

Пригнали на пирс аэросани — две штуки. С виду как неотложки («таблетки») медицинские, только вместо колёс лыжи, а сзади пропеллер. На каждой по солдатику — их утром привозили, а вечером обратно в отряд — ночами мы за санями присматривали. В Лёхино дежурство нагрянул бензозаправщик. Может, солдаты горючку пролили, может, ещё какая оказия случилась, только вспыхнула вдруг неотложка с пропеллером. Один погранец из кабины на лёд сиганул. Второй выбраться не может — дверь заклинило. Зё флотскому:

— Звони в отряд, вызывай пожарку.

Сам к горящей машине — разбил прикладом лобовое стекло, солдата за шкварник вытащил. Тот бежать, а сам горит. Шлык сбил его с ног, в сугроб затащил, снегом засыпал огонь на бушлате. Пожарные приехали, но рукава не раскатывают. Что тушить — машина пламенем объята.

Лёха:

— Тащите её подальше — вдруг рванёт.

Лихие огнетушители подойти боятся. Зё взял конец троса с крюком, прокатился по луже на подтаявшем льду к самому пеклу и зацепил — тащите! Ну, герой — других слов нет. Пришёл Зё после доблестной вахты в команду (они так свои казармы звали) флотских отдыхать, лёг в кровать и одеялом укрылся. На его беду случился сундук дежурный — молодой, но рьяный.

— Приболел? — участливо спросил Лёху.

Тот посмотрел на мичманюгу невидящим взором — ну, устал человек после подвига — и отвернулся. Дежурному такое отношение не понравилось, более того — он прямо взбесился. Рванул с Зё одеяло:

— Встать!

Лёха, понятное дело, повернулся к сундуку, подпёр щёку ладонью, посмотрел на него совершенно без любопытства и произнёс после минуты размышлений сакраментальное:

— Если я встану, ты ляжешь.

Мичман бросил взгляд на мощные руки штангиста Шлыкова и рванул в штаб. Там он наложил арест на хранившийся в оружейке автомат и накатал рапорт на имя начальника погранотряда. Автомат был не Лёхин, а вот рапортишко выстрелил. Зё, вернувшись с пирса, Тёркиным ходил по казарме.

— Медаль так медаль, — соглашался он. — Но не плохо бы в отпуск съездить.

Только перед отбоем пришли два погранца при оружии и завернули Лёхе ласты — приказом начальника отряда за неуставное поведение старшему матросу Шлыкову объявлено трое суток ареста. Вот так, из князи да в грязи. Отблагодарил полковник Коннов моряка-пограничника за спасение бойца. Думали хоть от губы Атаман Лёху отмажет — никогда не давал в обиду своих. Но и Кручинин не вмешался. Зё вернулся в группу не шибко расстроенный:

— Чего ещё ждать от козлов?

А меня этот инцидент просто в уныние поверг — расхотелось судьбу с военной службой связывать. Подумывал прежде, а после этого разом — нет. Потихоньку начали донимать отцы-командиры — оставайся, парень, на сверхсрочную — все блага, и всё такое прочее. А я им — служить бы рад, прислуживать тошно, а тем, кто спины не гнёт, её ломают, вот со Шлыковым пример….

Кстати, после Лёхиного подвига у меня во флотской части случай произошёл курьёзный, из разряда неловких. Пришла работать на КТОФ молоденькая фельдшерица Марина по фамилии Пехота. Красивая — все моряки части, от командиров до матросов, наперегонки ухаживать — и женатые, и холостые. Марина — девушка строгих правил, долго приглядывалась, а потом отдала сердце Ваське Коржу. Это комендор с Серовского катера, ему весной на дембель. Пишет Васька домой — приеду не один, с женой красавицей. А мамашка Коржиха в ответ — не надо нам привезённых, своих девчат пруд пруди. Знаем, говорит, какие шалавые к вам через забор прыгают — сами такие были. Последние слова не прозвучали, но подразумевались. Васька так и сказал, обидевшись на родню. Нам говорит — домой не поеду, здесь останусь, с Маринкой. Работу бы только найти…. А как её найти комендору без гражданской профессии? Проблема…. Ну, ладно, не о нём речь.

Поехали на пирс катера охранять, чувствую, в горле першит — быть ангине. Как прибыли, морякам приказываю:

— Катера принять, на пост заступить.

И пошлёпал к флотским в команду. Игоря Серова нашёл:

— Боцман, помогай — горло прихватило.

Игорёк на часы озабоченно:

— Ушла, поди, но пойдём….

Поспешили в штаб. Навстречу Марина эта самая Пехота — в шубке с оторочкой, в ботиках на шпильках. Ей бо, снегурочка.

Серов:

— Марин, ЧК занемог — поможешь?

— Что с вами? — она только бросила мимолётный взгляд больших серых глаз, у меня под ложечкой заныло: ай да Коржик, сукин сын — такую девочку…. Господи, да где же моё-то счастье бродит?

— Ангина, кажется, — говорю, и покашлял. — Глотать больно.

— Идёмте, — Марина развернулась в штаб. Я следом.

Вошли в полутёмную комнату медпункта — к косяку привалился, любуюсь. Ею, конечно. Марина в центр комнаты проходит, шубку расстегивает, поворачивается и решительным шагом ко мне. Притискивается грудь в грудь, лицом к лицу. От моих до её губ — два спичечных коробка. Меня в жар бросило. Ничего не пойму. Что за порыв души прекрасной? А она ещё тесней меня в стенку вдавливает. Нет, пора что-то делать — стоять безучастным ситуация не позволяет. Просунул руку под шубку, обнял за талию и губы к поцелую раскатываю. В это мгновение выключатель щёлкнул, и свет зажёгся. Марина прыг от меня:

— Вы что себе позволяете, старшина?

— Простите, — мямлю. — Я не правильно вас понял.

— Надеюсь что….

Марина собрала из шкафа каких-то пилюль, положила на край стола и отошла в сторонку, будто с опаской:

— Эти принимать, этим полоскать….

Вот такие пироги! Девушка к выключателю тянулась, а я ведь чёрте что вообразил. С другой стороны, зачем так сильно прижиматься? Думай, что хочешь.

Сашка Захаров, перейдя в годки, потерял страх перед командирами. Сундуки от его подначек и приколов только что не плакали. Правда, не всегда получалось, как задумывалось. Такой был случай. Дежурили по базе и решили скинуться на пару беленькой. Самого молодого послали за забор. Салага проворным оказался — кроме спиртного ещё и девицу не тяжёлого поведения прихватил по дороге. Справедливо полагая, что по младости лет его очередь к водке и телу женскому будет последней, затащил девицу в кабину дежурной машины. Захар с товарищем ждут-пождут, терпение лопнуло — наверное, залетел молодой под патруль. Решили приколоться. Тут как раз дежурный по базе позвонил — всё ли в порядке? Они с дежурным по части у оперативного по границе ошивались. Захар доложил — всё, мол, в норме, и селектор не выключил. А дальше спектакль. Сашка стаканом по графину:

— Ну, вздрогнули.

Товарищ:

— Твоё здоровье.

Потом кряки, ухи — хорошо пошла!

Дежурный по базе:

— Это что же стервецы там вытворяют?

И бегом на место службы. Мимо дежурной машины шёл, а там — звяк-звяк, дзинь-дзинь — кто-то машину раскачивает. Заглянул, ну и — картина Репина маслом — «Приплыли» называется.

С «пожарки» пересел Санёк на персональный УАЗик кавторанга Крохалёва. Начальник политотдела человек интересный, жена его — конфетка. За неё могу сказать собственные впечатления. Увидел летом на ремонте и заявил ребятам:

— Да будь я и кэпом преклонных годов, и то без унынья и лени детей зачинал бы с такою женой, как революцию Ленин.

Молода и очень красива. А главное — раскована до неприличия. Наш катер на слипе красовался выше всех зданий части, и до начала покрасочных работ эта дама приходила каждый день загорать. Боцман стелил на спардеке тулуп, она на него накидку, и принимала солнечные ванны в одних трусиках. Прикрывала груди рукой, заслышав шаги на палубе. А Мыняйла однажды заявил — прошёл рядом, она и не прикрылась. На что Оленчук заметил:

— Я бы задумался на твоём месте — почему это женщины перестали меня стесняться?

Однажды поехал кавторанга с Захаром на вокзал, Афродиту свою с курорта встречать. Крохалёв жену целует, из рук не выпускает, Санька чемоданы тащит. Загрузились в УАЗик, тронулись. Из вокзала мужик выскакивает и прочь сломя голову. Выбежал на проезжую часть и Захару под колёса — Саня по тормозам. Крохалёв к сбитому мужику. Тот из положения лёжа — бац! — кавторанга по роже. В ответ начальник политотдела ка-ак приложился…. Мильтон бежит. Скрутили мужичонку. Оказывается, сидели два кореша досрочно освобождённых в зале ожидания, в картишки на интерес перекидывались, ну и заспорили. Этот того ножиком пырнул и наудёр. Бежал, оглядывался и залетел «УАЗику» под колёса.

Это к тому, что Захар, как начал службу с приключений, так без них уже не мог. Преследовали они его, как тень в солнечный день. И не сказать, что Санька какой-то ёрный был или любитель их — обыкновенный сельский парень, романтичный и влюбчивый. Катаясь по городу с кавторанга или его женой, а то просто по их поручениям, очень скоро нашёл себе зазнобу и так увяз в сердечном влечении, что ни дня, ни часа не мог прожить вдали от предмета обожания. Зачастил Саня в самоволки. Попадался, конечно. Патрон его раз прикрыл, второй…. Лопнуло командирово терпение, вызывает к себе Захарку.

— Права на стол. На дембель поедешь, тогда верну.

И отправил Саню с глаз долой, в ханкайскую группу. Вернулся матрос Захаров в плавсостав, мотористом на ПСКа-68. Гераська во все лопатки хотел отделаться от тупицы Сухина. До Захарика он меня всё шепотком уговаривал — напиши, мол, рапортишко: хочу на 68-ой, а он его протолкнёт по инстанции. Обещал отпуск краткосрочный, но я ни в какую. Теслик видел и рассказал, при каких обстоятельствах мичман Герасименко полетел за борт в ту памятную ночь. Ударил он меня сзади, подло, в голову — только вовремя я наклонился к канистре с маслом. Знал бы — хрен стал спасать. На ханкайском дне тебе, сундук, самое место. Смотрю, слушаю, отказываюсь и думаю: подожди, Николай Николаевич, я злопамятный — ещё сочтёмся. Таракан уже ходит передо мной навытяжку, и тебя построю.

Герасименко сам к Атаману — мол, из Самохвалова прекрасный старшина растёт, а Агапова к нему. Кручинин решение всех кадровых перестановок отложил до начала навигации. А чтобы знать, кто есть кто, отправил мотылей — кроме дембелей, конечно — на сборы в бригаду. Приехали, заселились в роту малых катеров. Саня в первую же ночь к зазнобе через забор помчался, но вместо её объятий угодил к патрулю — прямым ходом в погранотряд и на губу. Пять суток ареста приказом комбрига — как раз к нашему отъезду освободится.

А я под бригадного механа Трухлявого залетел. Заспорили на тему аккумуляторов. Он не прав, а упирается — морда красная, слюна через стол летит. Мне бы уступить, но как вспомню муки в топливных баках, и не могу простить ему его тупорылости. Каптрираза уже зубами скрипит:

— Что, много знаешь?

Я и сам не прочь скрипнуть, смотрю ему в глаза:

— Достаточно.

— Может быть, но на мастера не тянешь.

И зарубил мне мастера по специальности, а представление от Кручинина было. Жаль.

Четыре дня отзанимались, на пятый пошлёпали строем с малыми катеристами в отрядный клуб на встречу с делегатом 25-го съезда КПСС генерал-майором Константиновым. Сидим в зале, ждём, а Захарка, под присмотром конвоя, курит подле кучи снега. Два погранца-губаря таскают дары зимы широкими лопатами, а он курит — думу думает, пуская клубы. Не хочется ему ехать на Ханку, так далеко от своей любимой. Неплохо бы задержаться в Дальнереченске, хотя бы на губе, но до нашего отъезда. И тут судьба, ему показалось, улыбнулась. Идут те, кого мы ждём в клубе — делегат, начальник отряда и комбриг. Видят картину снегоуборки, и очень она их удивила.

— Ко мне, — говорит генерал-майор старшему матросу.

Захар сигаретку в угол рта, руки в карманах, подваливает:

— Чё?

Вы, конечно, можете и не поверить — воля Ваша. Но Захар в молодые годы прыгал на дула китайских автоматов, а тут какой-то генерал, к тому же безоружный.

— Чё? — спрашивает старший матрос генерал-майора Константинова, отличившегося ещё подполковником в боях на Даманском.

У сопровождающих шапки над бестолковками приподнялись от вздыбившихся волос.

— Вы в своём уме? — спрашивает делегат съезда моряка-арестанта.

— Да, — отвечает Захарка.

— Ну, так примите надлежащий вид — перед вами два старших офицера и целый генерал.

Захарка не спеша забычковал окурок, сунул в карман шинели, которую застегнул на все пуговицы и крючки (ремни у арестантов отбирают), ткнулся ладонью в висок:

— Старший матрос Захаров — отбываю пять суток ареста за самовольную отлучку из части.

— И чего вы добиваетесь — другого наказания или медкомиссии на предмет…? — Константинов постучал пальцем по виску.

— Я здоров, — объявил Захарка.

Командиры и высокий гость посовещались в кругу, скинулись правами, полномочиями и добавили Сане ещё пятнадцать суток.

— Есть! — ликовал Захар.

Мы Константинова отслушали и к Белову с предложением — организуй, товарищ мичман, культпоход в кино. Отъезд завтра — чем вечер занять? Пошли. Купили билеты в городском кинотеатре, но фильм посмотреть не удалось. Подкатывает моряк со «Шмеля»:

— С малых катеров? Ханкайцы? Выручайте, герои. Партизаны бочку катят — надо бы ответ дать.

Надо — дадим. Про кино забыли, идём в скверик, где обелиск сооружён погранцам, погибшим на Даманском. Партизанами прозывались призванные на переподготовку запасники. Им лет по сорок, плюс минус туда-сюда. Одеты, кто во что горазд — старые шинели, бушлаты, даже ватники. Шапки мерлушковые неизвестно какого срока, ремни брезентовые — одним словом, партизаны. Подвыпившие. Нас, вместе с Беловым шестеро, да столько же местных моряков. А эти валят и валят. Думали, бой будет — стенка на стенку. А они нас в круг взяли. Переговорщики выдвинулись.

— Значится так, сынки — глаголет потомок Ковпака. — Штаны бы с вас снять да задницы пряжками отполировать. Но мы добрые сегодня. Скидывайтесь на выпивон и валите отсюда подобру-поздорову.

— Пить, дядя, вредно, — говорит наш, и как двинет партизану в кадык.

Тот упал и закашлялся. Завертелась карусель. Думаю, всё сделано правильно. Чего тянуть? Чего ждать? Когда они ремни на кулаки намотают? Кричу:

— Терпеть, мужики, терпеть!

Расчёт на то, что они мигом выдохнуться — упитанность, годы и спиртное скажут своё. Нам бы только первый наскок сдержать. Смотрю, Белов — высокий, мосластый, рукастый, ладонь, как две моих — совсем не обращает внимания на свору вцепившихся в него партизан. Схватит, кто поближе, поставит на расстояние удара, ахнет ладонью по уху — готов голубчик. Механ за следующего. Самосвальчика тоже терзают, а он кулаками садит так, что добавки не просят. Зё бьётся в окружении. Для меня это великий риск: завалят, уж не подняться — не та комплекция. Верчусь по скверику, как белка в колесе, в руки не даюсь. Через лавку прыгну и назад — встречаю зуботычами преследователей. Ещё лучше ногами получается. И не обязательно в пах или солнечное сплетение. Хороший удар (а ноги у меня тренированные) в коленную чашечку — и вертится партизан в снегу, завывая от боли. Жестоко, скажите, подло? Но ведь драка. Какие правила? Не увернись я пару раз от свистящих над головой бронзовых пряжек, читали бы Вы сейчас эти строки? Как сказать.

Как и предполагал, минут пятнадцать крутилась карусель, потом партизаны иссякли. Кто-то мира запросил:

— Кончайте, сынки, кончайте. Хватит, порезвились….

Нет, брат, победа будет полной. А ты беги — догонять не будем. Или рылом в землю — лежачих не трогаем. Ах, тебе гордость не даёт, ну, тогда извиняй и — бац! бац! Мы покидали скверик — все партизаны были повержены, кроме тех, кто убежал.

Дальнереченск — город маленький, и такая массовая драка не осталась незамеченной для её жителей. Слухи обывателей возвеличили нас в герои. Мол, горстка моряков привела в чувство орду напившихся и распоясавшихся партизан. Не было никаких обращений в правоохранительные органы, а стало быть, и преследований. Руководство бригады закрыло глаза на инцидент. Только командиры кораблей порой упрекали подопечных:

— Вот ханкайцы молодцы: и служат отлично, и за себя постоят.

И это было не совсем справедливо: моряки со «Шмелей» дрались отчаянно — сам тому свидетель.

Когда отъезжали, на вокзал Захарку доставили — отсидишь, сказали, в Камень-Рыбаловском отряде. Зря Санёк перед генералом выпендривался.

Последняя зима на Ханке запомнилась ещё одним обстоятельством. Кому-то в верхах показалось, что пограничники хилы здоровьем — надо им добавить физических упражнений. Приказом по округу ввели физчас. То ли сверху так и продавили, то ли уже на местах указивку разрулили — вместо утренней зарядки ввели этот самый час. Завтрак сдвинули — бегай, солдат, не отставай, моряк! А мы с первой часовой пробежки бунт подняли — никакая это не зарядка, а самая натуральная разрядка. Час отбегаешь спросонья и весь день квёлый — ни петь, ни плясать. Солдаты пусть себе носятся по утрам — на то у них и служба двухгодичная, а мы не будем заниматься во вред здоровью. Командиры сильно не брыкались. И вот, после завтрака и развода на занятия, мы брали футбольный мяч и шли на стадион. Сундуки внесли корректировку — сначала кросс три километра. Пробежав семь с половиной кругов, мы получали мяч и бились звено на звено. На обед переодевались в парадку, после — в сухую робу и опять на стадион. И так каждый день, каждый день, каждый…. К весне все без исключения бегали как графские борзые, и о футболе начали складываться понятия. Настолько, что решили сыграть матч века — дембеля против годков. Вопрос стал: за кого играть осенникам. Ну, со Шлыком и Захаром понятно — вода на поле. Из-за меня ожесточённо спорили обе команды. А мне угрожали, причём оба поколения.

— Могу судить, — предложил сам.

В спор вмешались сундуки, вызвавшиеся играть за молодёжь — они ведь тоже остаются. Меня определили к дембелям, и это решило исход поединка. Никто раньше не видел наш тендем с Валерой Коваленко — мы блистали у флотских. А зимой играли в разных командах, нейтрализуя друг друга. Теперь, объединившись, задали тон игре. Валера в первом тайме измотал защиту, а во втором три моих точных паса вывели его на ударную позицию, и в результате — три безответных гола. На трибунах Камень-Рыболовского стадиона, где проходила игра, бурно переживали немногочисленные болельщики — семьи командиров и зеваки случайные.

На следующий выходной отважились бросить вызов флотской команде. Они играли на первенство посёлка, у них немало было классных футболистов. А из нашей группы признавались только Валера Коваленко и я. Предложение озадачило Тюлькин флот. Нет, конечно, они не боялись нас, скорее наоборот — опасались игры в одни ворота.

На второй матч века трибуны были переполнены. Газон подсох. Весеннее солнце радовалось и радовало. Мы вышли в тельниках, флотские — в спортивной форме. После свистка они затеяли перепасовку в центре поля, пытаясь посмешить публику нашей неловкостью. Но мы кинулись вперёд, отняли мяч и забили гол. На две-три контратаки у славного КТОФа хватило сил, а потом они сдохли и едва передвигались по полю. Это особенно контрастировало на фоне нашего безудержного желания забить гол. Смех у публики возникал, когда кто-нибудь из наших нетерпеливых и стремительных форвардов отбирал мяч у Валеры Коваленко, желавшего блеснуть индивидуальным мастерством. Перебегали мы флотских по всем статьям. Забили одиннадцать безответных голов и повергли в величайшее уныние. Да здравствует командование славного КТПО, придумавшее физчас!

Ну и последняя тема той зимы — конечно же, любовная. Как без неё? Раз в службе нам не повезло, должны девчонки нас любить безудержно и часто. Закон, так сказать, сохранения справедливости. Поведаю историю, к которой до сей поры седых висков, не остаюсь равнодушным, частенько возвращаюсь в памяти и продумываю возможные варианты — а что было бы, случись это вот так? Впрочем, Вам это не интересно — слушайте исповедь печали.

Началась она прошлой навигацией, когда наши сундуки обнаружили на ПТН Белоглинянный скучающую красавицу и во все лопатки стремились на рандеву после ночного бдения на границе. Уходя вечером на границу или возвращаясь утром с линейки, проходили мимо манящих берегов Платоновки. Проходили, не задерживаясь. А с прибрежного взгорка однажды помахала нам платочком стройная фигурка. И потом каждый раз — утром и вечером, будто знала время нашего променада.

Как-то болтались на якоре в миле от берега, и вахтенный с мостика крикнул в раструб вентиляции:

— Баба!

Топот ног по всему катеру. У ТЗК толкотня, давка, очередь — а по берегу брела старушка под коромыслом с полными вёдрами. Юбка, вышедшая из моды в штурмовые ночи Спасска, сбивала пыль с травы — на что смотреть? Дали, конечно, вахтенному по шее за прикол, но от ТЗК не отходили, покуда не умыкнулась старуха с глаз долой. Это я к примеру о тоске моряков по прекрасному полу.

А тут юное создание машет с берега — вполне сформировавшаяся особа в юбке намного выше восхитительных колен. Заинтриговала нас, до самого не могу. Мы к командиру, но у Таракана свои устремления — и катер мимо Платоновки к Белоглинянному. Потом сундуки споили командиров ПТН и овладели их жёнами, а потому праздные визиты к мысу разом прекратились — только на заправку. Очередную баню посетить уговорили Таракана в Платоновке. Пришли, пошли, оставив обеспечивать безопасность катера боцмана с Самосвальчиком. Возвращаемся и видим — сидит Мишка на бережку с этой самой загадочной Ассолью. Девушка и вблизи ничуть не проиграла — всё при всём, да ещё улыбка замечательная, хрустальный смех и волнующий голос. Самохвалов с боцманом ушли в баню, а к красавице Терехов подсел. Когда со швартовых начали сниматься, Курносый выхватил у девушки косынку и бегом по трапу. Ассоль в слёзы, закрыв ладошками лицо. Терехов орёт с бака:

— Верну, когда вернусь. Жди.

Не удалось ему слово сдержать. На той границе к Платоновке более не подходили, а позднее — её след простыл. Никто нам больше не махал с пригорка.

— Верну, верну, — как клятву повторял Курносый.

Забросил ноги Мыняйловой подруги, косынку на шею повязал, как карибский пират.

Зимой в группу пришло письмо — Мише с корабля 269, как у Ваньки Жукова — на деревню дедушке Константину Макарычу. Но это дошло. И Курносый им сразу завладел. А под вечер подходит ко мне смущённый:

— Антоха, помоги — не смогу ответить.

Мельком пробежал строки девичьего послания и взволновался. Тут думать надо, а мне на пирс, на вахту.

— Дай, — говорю Терехову, — письмо и время подумать — помогу с ответом.

Перечитал у флотских несколько раз и сна лишился. На вахте бдю, в команду вернусь, в кровати ворочаюсь — сна нет, одни мысли об Ассоль. Фамилия у неё Дейнеко, а зовут Галя. Галочка. Галчонок. Влюбился в автора письма — сил нет. Завидую Мишке страшно, и ничего с собой поделать не могу. Такие девушки редко встречаются — одна на тысячу, а может на сто тысяч обыкновенных. Их призвание по жизни — любить мужа и детей, хранить очаг семейный. Мама у меня такая. Потому сестра не раз говаривала:

— Ой, братик, трудно тебе будет подругу жизни сыскать — ведь парни выбирают девушек, похожих на матерей. А нашей маме равных нет.

И она была права. Тысячу раз права. Сколько я промучился и мучаюсь до сей поры — эта не нравится, та не подходит. Свату Кольке не понятны мои терзания, а мне его философия — дерём всё, что шевелится.

Прочитав письмо от Гали Дейнеко, понял, что эта девушка, единственная на белом свете, которая способна дать счастье избранному ею мужчине, потому что такова её суть. Как узнал? Не пытайте — не скажу. Сам не знаю. Почувствовал. Интуиция сработала. Прочитал письмо и не могу успокоиться. Сон потерял, аппетита лишился, бесцельной казалась без неё жизнь. Писал ответ на предложение переписываться от себя лично о своём — увы, неисполнимом — желании с ней общаться и остаться (как говорят девицы о счастливом финале). Курносый, понятно, переписал своей рукой — может, чего добавил и отправил. Ещё трижды подходил за помощью в переписке с Галей, а потом, как отрезало — сам стал находить нужные слова. Думаю, влюбился наш агрессор, сердце заговорило — ничего не надо выдумывать. Письма от Галчонка приходили каждую неделю. Она жила и училась рядом — в Спасск-Дальнем. Папашка её удрал от мамашки куда-то на большую землю, та бросилась вдогонку, оставив малолетнюю дочь на попечение бабушки в Платоновке. Отец слал Гале деньги, мать приветы. Бабушка отдала девочку в школу-интернат, на базе которой был техникум. Окончив всё это, должна она стать дипломированной закройщицей. Каникулы проводила у бабушки в Платоновке. Там увидела корабли и повстречала Мишу.

Вот, удивительное дело, как любовь с парнями творит чудеса, по крайней мере, побуждает к переменам. С одной девушкой хочется быть сильнее, с другой красивее, с третьей богаче…. С Галей Дейнеко хотелось быть лучше. И не мне одному. Мишка наш Курносый преобразился на глазах. Забросил дребезжалку, песенки охальные забыл — стал молчалив и задумчив. Сидел вечерами, прильнув к батарее, устремив невидящий взгляд в заоконную мглу. Или перечитывал известные письма. Он маме домой отписал, что встретил девушку, влюбился и, наверное, привезёт её невестою домой. Чему мамашка Терехова была несказанно рада. Подозреваю, достал её сынок на гражданке, а тут такие перемены….

Мне-то было каково…. Через эти письма влюбился в девушку, только о ней мечтал, её желал. Подозревал, что Курносый и не знает ей цены настоящей — что бриллиант она в ситцевой оправе.

А время шло. Приказ подписал министр Гречко. Засуетились дембеля, в дорогу собираясь. Но что-то смена задержалась. В прошлом году в феврале молодёжь подвезли, прямиком из Анапы. А ныне, март прошёл, апрель льды растопил — нет замены. Вместо дембеля — на границу. Всё складывалось так, чтобы встретился Мишка Терехов с возлюбленной в Платоновке. Он дни рассчитал, письмо отправил, и ответ получил — буду у бабушки в ближайший выходной. Ярким апрельским утром идём с линейки к берегу. Мишка волнуется:

— Сразу идём к бабке-опекунше и просим согласия — Галке ещё нет восемнадцати.

Экипаж весь переживает и Таракан. Понятно — не каждый день встречаются с Джульеттами Ромео. А меня, ясное дело, зависть лютая гложет.

Издали видим — фигурка на пригорке платочком машет — у Курносого слёзы по щекам. В дембельскую форму облачился, конец швартовый на кнехт вяжет. Вязать-то вяжет, да не получается — руки в пляс пустились.

Ткнулись в берег, сходню бросили. Мишка на берег, мы с бака смотрим, о швартовке забыли. А девушка на грудь моряку не кидается — на корточки опустилась и ладошками лицо прикрыла. Мы все на берег. Я перед ней на колени пал, по волосам погладил, чуть касаясь — сколько нежности хватило — говорю:

— Что случилось, солнце моё?

Она плачет и сквозь слёзы:

— Не тот, не тот Миша!

Вот так, друзья мои, жизнь разрулила — я девушку охмурял в письмах, Курносый самонадеянно влюбился, а она о Самосвальчике мечтала.

Уехал Терехов холостым. Самохвалова перевели в первое звено, старшим мотористом на ПСКа-67. А Галю Дейнеко я потерял из виду — как оказалось, навсегда.

Много позднее, на закате лета, попытался прорваться на катер некий мужичонка:

— Есть дембеля из одиннадцатой роты?

— Вот он, весь перед тобой.

— Родной ты мой — дело есть на миллион. Слышь, парень, оставайся на Ханке — катер дам «Дельфин», квартиру. Любая красавица будет радая…. А хочешь свою вези. Откуда родом-то? Всего делов — раз в день пройтись по-над берегом до Новокачалинска, насыпь железной дороги осмотреть на предмет осыпи и подмыва. Зимой, правда, на лыжах — но для здоровья шибко полезно…. Оставайся, а…?

«Дельфин» — катер проекта 1390, мы его в Анапе изучали. Так что….

Слушал железнодорожника из Владика, купаясь в лучах внимания, а потом решился.

— В Спасск-Дальнем учится в техникуме-интернате девушка Галя Дейнеко. Уломаешь её замуж за меня — считай, договорились….

— Да я…. Да я её…. — мужик разволновался. — Да за такого парня…. Я мигом. Жди вестей.

И я ждал, но напрасно — то ли альтернативу мужик на катер приобрёл, то ли Гали не нашёл, то ли не уговорил….

Ещё по теме…. Дома срезал с дембельской формы галуны, завернул в платочек боевые награды, сервировал бутылкой водки и отправил посылку на Ханку, подписав: «Самохвалову». Мишка в ответ благодарственное письмо. Завязалась переписка на полгода. В последнем прозвучало:

— Ждёт Нинок (это подруга его гражданская), мамашки готовятся к свадьбе, а я к Галке прикипел — сил нет оторваться. Что посоветуешь, командир?

Что посоветовать, Мишаня? Отдай мне Галку и дуй к своей Нинке — я ради этой девушки готов бросить институт и тужиться сундуком на Ханке.

12

— Ваше благородие господин Начальник

Что кипишь передо мной, как закопченный чайник?

До смерти надоели наезды твои

Не везёт мне в службе — повезёт в любви.

Кабанчик допрыгался со своим Воззванием. Моё выступление на краевой комсомольской конференции осталось выступлением — посудачили и забыли. Все забыли — замполит помнил. Речугу, которую для меня написал, переработал в Воззвание и рассылал повсюду — в газеты, журналы — где его могли опубликовать и прославить имя автора. Вряд ли соображал, какую фигню затевает — как она, вернувшись бумерангом, вдарит по его карьере. А она вернулась и вдарила….

Нагрянула к нам комиссия с проверкой — четыре майора-погранца и один каплей из морских частей. Москвичи, должно быть, из Генерального штаба, или кто там курирует погранвойска — КГБ что ли? Шерстили весь округ, а как на Ханку не заглянуть, если она вопила на всю страну — вот я какая! Заглянули. Собрали все катера в базе, и давай гонять экипажи по нормативам БП и ПП. Помните первый пограничный документ, на который ссылался в подготовленной для меня речи Кабанчик?

«…. допустить, чтобы на одну минуту она (граница) не охранялась вооружённой рукой, это значит, совершить преступление».

Так вот, ни на одну минуту осталась граница без присмотра, а на трое суток, двое из которых приезжие выжимали из нас все соки, пытаясь понять, что ещё кроме бахвальства и наглости за упомянутым Воззванием.

В первый день привезли нас в погранотряд и дали старт на гаревой дорожке стадиона. Мы как строем рванули, так и прибежали, уложившись в норматив — сказалась спортивная зима. Потом Валя Тищенко, боцманюга с 66-го, с третьего маха на турнике вышел в стойку на руках, повертел «солнце» без страховки и эффектно приземлился с кувырком или — как его? — сальто в воздухе. Вот и все наши показатели по физо. Немногие уложились в нормативы с выходом силой и подтягиванием. Сундуки народ порадовали — болтались, как сосиски. Возмущению их не было конца, что принародно погнали на снаряды.

Строевую сдали — ни шатко, ни валко: без блеска и неудач.

Во второй день засели в пассажирках для сдачи зачётов по теоретическим дисциплинам — морская, пограничная, уставы и прочая, прочая, прочая…. вплоть до политической. И вот тут мы поплыли. Как из Анапы прибыли, никто книжку в руки не брал, никаких инструкций, кроме вахтенного, дневального да дежурного, не читал. С нами даже политзанятий не проводили. И сказалось…. От глубины наших знаний изумлением полнились глаза приезжих. Отчаявшись получить от Мыняйлы хоть какой-то вразумительный ответ, майор-москвич спрашивает:

— Дети у Ленина были?

— Да, — глазом не моргнув, отвечает хохол. — Двое: Петро и Маняша.

Казалось, прикалывается — но, уж больно обстановка не та, чтобы так шутить с проверяющим. Майор желваками играет, недобро на Толика взирает. Спецвойска — шутки в сторону. Метлой поганой недостойных.

— По специальности, какой класс? Кого обучили работать на РЛС?

Меняйло пошарил вокруг растерянным взглядом:

— Так…. Это…. Командир может.

— Понятно. Из экипажа кого?

Плечи хохловские на уши нацелились — какого, мол, тебе рожна? Но тут его взгляд пал на меня:

— Антон вон может. То есть старшина первой статьи Агапов работает на РЛС самостоятельно.

Глазные яблоки майора, как мельничные жернова, перекатились по орбитам и уставились на меня.

— Моторист? Что ещё можешь?

— Всё! — бесстрастием на его пренебрежение.

Кажется, Первый Пётр писал инструкцию для подчинённых — глуповатый вид и взгляд, опущенный к полу, лишь тогда гарантирован успех у начальства. А он мне нужен, успех у этого столичного хлыща? Наши взгляды, как стальные клинки, рассекли пространство и со звоном встретились. Наступила гнетущая тишина….

Наверное, зря перед майором выпендривался — захоти, он всегда бы нашёл тему, по которой меня можно вздрючить. Быть может, он её уже обдумывал. Каплей вмешался:

— Командир катера убит. Экипажу боевая тревога.

Сказал тихо, без привычного огня, срывающего нас с места на боевые посты. Но вводная прозвучала — её надо выполнять. Мы переглянулись с боцманёнком — кто? Он чуть заметно качнул головой — нет, не он. Впрочем, логично — он в матросском звании, на катере вторую неделю. Нет, не он.

— Боевая тревога! — скомандовал, поднимаясь из-за стола. — Все по местам.

Потом принимал доклады, стоя на мостике.

— Седьмой боевой пост пятой боевой части к бою и походу готов! — одним из первых доложил Петька Старовойтов, запустив оба двигателя и дав питание на катерное оборудование. Неплохого мне помоху дали — пошустрей Самосвальчика будет.

Следуют привычные команды и отточенные действия экипажа.

— Баковые на бак, ютовые на ют — по местам стоять со швартовых сниматься. Отдать кормовой! Отдать носовой! Кранцы по борту!

По моей команде телеграфом катер плавно пятится назад, разворачивается в оголовке и выходит в Ханку. Штурвал тоже в моих руках. Боцманёнок стоит рядом и отмечает сигнальным шаром скорость катера.

Майор ходил за мной по пятам, сверлил затылок тяжёлым взглядом, а каплей не унимался:

— Ставлю оперативную задачу — обнаружить цель и провести досмотр.

Ставлю боцманёнка к штурвалу, спускаюсь в рубку, сгоняю с кресла Мыняйлу. Щёлкаю переключателем диапазонов. Всё внимание Астраханской бухте: она ближе и там всегда полно рыбацких лодок. Вижу крупную засветку.

— Эта пойдёт? — предлагаю проверяющему.

Через переговорник вывожу боцмана на цель:

— Так держать!

— Обозначьте место нахождения цели на карте, — не унимается каплей.

У майора на лиловом носу обозначилась капля. А может это не пот?

Манипулирую над картой, прикинув по картинке на мониторе РЛС положение цели.

— Рассчитайте курс, поставьте задачу штурвальному.

И это не проблема. Сколько упрашивал Таракана напрасно, но нашлись добрые люди — обучили. Пришёл на 66-ой командиром бывший боцман с 69-го Витя Ковбасюк. Они с Гацко большие друзья, и тот нас свёл. Свежеиспеченный мичман научил меня штурманским премудростям — прокладывать курс, считать магнитную девиацию. Так что….

Кричу боцманёнку рассчитанный курс, тот огрызается:

— А я как иду…?

Через час цель видим визуально. Это «кавасаки», болтается на якоре. Палуба пуста.

— Оружие? — спрашиваю каплея.

Тот распорядился, и Таракан выдал автоматы осмотровой команде. В ней Мыняйла и боцманенок. Я снова за штурвалом — закладываю вираж, чтобы подойти с подветренной стороны. Тихо-тихо, на самом малом. Волны почти нет, но рисковать не стоит. Стопорю ход и к «рыбаку» подходим по инерции. Подходим правым бортом. Выхлопная труба на левом — нас почти не слышно. По моему сигналу осмотровая команда прыгает на борт «кавасаки». Блокируют дверь в трюмное помещение — рубка пуста. Меняйло с автоматом наизготовку исчезает в чёрной пасти дверного проёма. Возвращается не один — с мужиком в исподнем. Кладёт его животом на палубу. Второй появляется сам и безропотно падает ниц. Меняйло ещё раз исчезает в трюмном помещении, и добавляет к арестованным полуодетую женщину. Налицо — нарушение требований погранрежима. Следует составить о факте протокол и, препроводив нарушителей к берегу, сдать погранцам. Я в протоколах не силён, но к берегу отконвоировать смогу. Смотрю на каплея — что прикажите? А их с майором кроме белых ног лежащей на палубе женщины не интересует ничто. С трудом отвели взгляды, со вздохом.

— Уходим, — приказал каплей.

Новая фантазия — вышел из строя ходовой двигатель, передать координаты местоположения. Вводная для меня — каплей поубивал радиста с метристом. Определяюсь по картинке на РЛС, переношу на карту, записываю координаты. В сопровождении проверяющих топаю в радиорубку. По таблице кодов составляю шифрограмму — сплошь цифры. Их на ключе стучать умею. А надо ли? Показываю шифрограмму каплею:

— Передавать?

— Подготовьте радиостанцию к работе.

Подготовил:

— Передавать?

— Отставить. Идём в базу.

Ну, в базу, так в базу.

После швартовки гости покинули борт. Уходя, каплей отогнул большой палец от кулака — здорово! А майор честь флагу не отдал — что с «сапога» взять?

Уехали москвичи в бригаду, прихватив наших офицеров. Наступило гнетущее ожидание. На границу не посылают — торчим всей группой в базе. Ясно и понятно, что проверку провалили. Кто-то слух пустил, что группу расформируют. Помирать что ль? Нет, будем жить и прикалываться.

Захар отрезал корку хлеба, откусил, остальное ЦИАТИМом (смазка такая) измазал. Пошёл Лёху Шлыкова искать. Нашёл, жуётся.

Зё:

— Что у тебя?

— Мёд.

— Дай.

— Не дам.

— Дай.

— Не дам.

— У, жила….

— Лёха, тут кусок тебе на полпасти.

— В твоих руках.

Захар отметил ногтями границу дозволенного, но Шлык так зевнул, что Санька едва успел пальцы убрать. Зё торопится, жуёт, глотает.

— Что-то мёд твой совсем не сладкий.

— Зажрался, земеля — мёд не сладким не бывает.

У Захарки в руках остатки.

Зё:

— Сам что не ешь?

И Захар сознался:

— Что я с голоду пухну — ЦИАТИМом питаться?

И выбросил кусок за борт. Лёха отпорник в руки и за ним. Набегался — уморился.

— Лёха, компоту хочешь?

Это Женя Нагаев, боцманюга с 67-го. Ну, флегма конченная. 170 раз подумает, чтобы шаг сделать или слово молвить. Набрал в кружку воды из расходного бака и размышляет — пить или вылить. Вода на вид не питьевая — коричневая от ржавчины: давно, видать, расходником не пользовались — с берега воду таскали. А тут Зё с отпорником.

— Лёха, компоту хочешь?

Как не хотеть. Шлык опрокинул кружку, губы утёр.

— Ещё?

— Что-то, боцман, компот у вас не сладкий. Жилите что ли сахару?

— Да? Надо шефу сказать. Так будешь?

Нагаев повернул кран и нацедил в кружку ржавой воды у Лёхи на глазах.

— Ах, ты, сука!

Боцман, забыв о флегматичности, кинулся наудёр. Шлык ещё пару кругов намотал по катерам с отпорником наперевес. Совсем устал. Но нашлись силы, когда поступила команда — сменить постельное бельё. С некоторых пор менять простыни в прачечной отряда стала привилегией старослужащих. Это благодаря молоденькой прачке Любаше. Завидев моряков, она вставляла сигарету в длинный мундштук и ложилась на ворох грязного белья. Короткий служебный халатик вызывающе оголял пышные формы, заставляя созерцателей озадачиваться — а если ли под ним ещё что-нибудь?

Лёха вернулся из отряда, пролетев на обед. Поматерил боцмана, вскрыл, опрокинул в чашку несколько банок концентратов и поставил на примус. Пригласил нас с Захаром, желая поведать о своих впечатлениях Любашиными ляжками. Санька отказался, а я пришёл с ложкой. Лёха ест и рассказывает, а я слушаю и ем. У меня чаще ложкой в рот получается. Шлык терпел-терпел, а потом высказался:

— Зё, ты ведь в обед рубал, а теперь меня объедаешь.

Я обиделся и ушёл, не стал слушать про Любашу. Часа не прошло, бежит шеф с 66-го — клизму на катерах шукает.

— Что случилось?

— Лёхе плохо.

Ещё бы было хорошо — пожевал ЦИАТИМу, запил ржавой водичкой, а на десерт четыре банки концентратов уговорил.

Сундуки тоже томятся неизвестностью — по домам не расходятся. Гераська докопался.

— Как ты там командовал — кранцы по борту?

— А как надо?

— Кранцы за борт!

Мы мичманских академий не кончали — нам и по борту сойдёт. Хотя по логике вещей: за борт — значит за борт, то бишь, в воду.

Мы заспорили. Сундук кипятится:

— Ты, салабон, с мамкой в баню ходил, когда я штурвал в руки взял.

И тогда я первый раз сказал мичману Герасименко «ты»:

— Я осенью на гражданке буду, а тебе до неё, как до Китая пешком, а когда выйдешь и поступишь на завод, будешь мужикам за водкой бегать по малолетству.

— Я тебе в морду дам, — пообещал Гераська.

— Лямка на штанах не лопнет?

— Как ты разговариваешь? — встрял Таракан.

— Соответствующе.

Народ напрягся, ожидая весёлой развязки. А у меня так пакостно на душе, что и ругаться противно, но с удовольствием подрался б с сундуками. Да где им — только по пьянке смелые.

Мы тут переругивались, а в бригаде творились дела драматичные. Вывод сделала комиссия — группа по всем показателям не боеспособна. Ханкайцы не знают основ морского дела, плавают в пунктах Положения об охране границы. А Мыняйловские Петро с Маняшей стали притчей во языцех. И резюме — Кабанчику полное служебное несоответствие, Атаману — неполное. Ершов смирился с унижением и готовился к предстоящему понижению. Кручинин хлопнул на стол рапорт на увольнение — выслуга у него уже была. Встрепенулось бригадное начальство, оплёванное и зашпигованное. Это что же получается, товарищи проверяющие — была группа не лучше других, но и не хуже, однако. С поставленной задачей по охране границы успешно справлялась. А тут приехали, обезглавили…. Может, сами попробуете? Нет желающих?

И пошёл откат с занятых позиций. Да, вроде бы, и не так всё плохо в группе, как может показаться с первого взгляда. Ребята и строем ходят, и на турнике подтягиваются. Не на «ты» с Уставами, так дело поправимое — на то и предусмотрена учёба. Надо только не расслабляться летом и не сачковать зимой. Про детей Ленина — факт, конечно, вопиющий, но за то башку завернуть замполиту и дело с концом. Но какой старшина там есть — как бишь его? — на все руки от скуки. Один может всем катером управлять. Таких людей надо поощрять. Обязательно поощрите. Нерадивых накажите, а заслуживших — к наградам….

Кручинину рапорт вернули, и сам он вернулся под вечер третьего дня. Один, без Кабанчика. Кликнул народ на разбор полётов. Мы собрались, а Валя Тищенко в рубке брюки гладит — краткосрочный отпуск на родину.

— Позор! — плевался Атаман. — Отличная группа! На тридцать балбесов один отличник.

— Валя Тищенко, — буркнул кто-то из толпы.

— Какой Тищенко? — Кручинин ткнул жёлтым от никотина пальцем в мою сторону. — Вон сидит спаситель наш.

Как вас понимать, товарищ капитан третьего ранга? Издеваетесь? Стоп, стоп, стоп…. Если все пятёрки у меня, почему Валёк брюки наглаживает? Этот вопрос задал Таракану, а ответил Гераська:

— Зубатиться надо меньше, салабон.

Эх, зря я его из-за борта вытащил — на ханкайском дне тебе самое место. Но дело было не в Герасименко. До глубины души меня возмутила командирская несправедливость — одни пашут, а в любимчиках другие. Хватит! Хватит Ваньку ломать. Тем же вечером объявил в кубрике:

— Всё, посуду больше не мою.

На других катерах годки не бачковали, а я — комсорг, пример подавал и Мыняйлу угнетал. Усы начал отращивать — а с ними та ещё история. Не знаю почему, но Атаман люто ненавидел наколки на теле и усы под носом. Чуть что — спишу в бербазу. И боялись. Один на всю группу Таракан с усами — но ему прозвище надо оправдывать.

Короче, идём с границы — я бородку смахнул, а усы оставил. Атаман на построении взглядом царапнул, но промолчал. Может, Беспалову что сказал. Тот наехал:

— Что за грязь под носом?

— В зеркало смотришь?

Вечером пришёл на катера обеспечивать, подсел ко мне.

— Слушай, ты что залупился? Мы о твоих усах с женой ночью говорили….

— Командир, если тебе не о чем с женой ночью поговорить — причём здесь я?

Явился как-то нежданным на спуск флага — мне показалось, поддатым. Приказал построить народ и меня, дежурного по рейду, в шеренгу загнал.

А потом:

— Выйти из строя…. За отличную сдачу проверки объявляю благодарность в виде ношения усов.

И смех, и грех! Я ладонь к берету:

— Служу Советскому Союзу.

Потом был День Пограничника, и посыпался звёздный дождь. «Отличников» полный иконостас. Комбриг подписал Почётную Грамоту, в которой гласилось, что главный старшина Агапов занесён в Книгу Почёта части. Вот так, я теперь главный старшина.

Кручинин после построения:

— Ты вот что, пиши заявление в партию — я рекомендацию дам.

— Так это, товарищ командир, не думал я совсем и не готов как бы.

— А чего думать — студентом тебя не примут, а станешь интеллигентом — вообще улыбнётся. Где ещё вступать, как не на службе?

И я написал….

А Валя Тищенко по семейным обстоятельствам домой ездил — отца схоронил. Зря я завидовал и обижался.

13

— Ваше благородие госпожа Бутылка

Часто ты пленяла нас и любила пылко

Но бывали тяжки похмелья твои

Не везёт мне в пьянке — повезёт в любви.

Идём в базу в канун Дня военно-морского флота. Мичман Беспалов уже не тот салажонок, который сучил ногами лезгинку на мостике при виде жены. Орлом смотрится и смотрит в дымчатую даль с романтической поволокою. Узрев в ТЗК жену на пирсе среди встречающих, ворчал:

— Пришла, дура. Думает, домой пойду. Да хрена с два — обеспечивать останусь.

А мы бреемся, гладимся — суетимся. Ладно, границу отстояли — праздник на носу. После построения заслали гонца за спиртным. Откуда, спросите, деньги? Так ведь у меня со всеми накрутками почти 25 р. в месяц выходит. У остальных поменьше, но и не солдатская же норма — 3 рубля 80 копеек. Так что….

Кстати, экипаж обновился. Позвольте представить.

Мыняйлу вы уже знаете. Второй годок — комендор Витя Иванов. История его кульбита со «Шмеля» на Ханку трагикомична. В бригаде бытовала традиция — что-то от Новгородского вече — давать публичную оценку командирам. Сам был свидетелем в бытность на ремонте. Сидим в клубе, разглядываем фильм. Входит мичман и от порога:

— Заступающие в наряд выходи на построение.

Никакого движения. Сундук на сцену, руками машет:

— Прекратите фильм! Новый наряд, выходи строиться!

Тут кто-то из толпы:

— Мичману Краснопееву….

Полторы сотни глоток единым рыком:

— Хрен в задницу!

— Осудим.

Все встали, указали перстами на субъект общего недовольства и прогудели:

— У-у-у, сука!

Мичмана будто волной смыло из клуба. Следом Гранин заглянул, и реакция толпы:

— Мичману Гранину….

Полторы сотни глоток единым порывом:

— У-рра-а…!

Ну, любит народ человека. А командиры-то как гордились. Офицерам тоже доставалось — и слава, и осуждение. Витя Иванов рассказывал.

С границы «Шмели» пришли — общее построение. В сторонке летёхи кучкуются, новенькие как юбилейные монеты — только-только из училищ. Комбриг их представил и назначения зачитал. Вернулись на корабли.

Командир (капитан третьего ранга Слайковский):

— Боцман, бери людей, дуй за краской.

Перед возвращением в базу дали залп из БМ-ки и сожгли на корме палубу.

Боцман (старшина третьего года службы):

— А что комбриг сказал? Три дня отдыха.

— Через три дня краски на складе не останется.

— Да будто бы.

— Чего я тебя уговариваю? Приказ получил? Шилом исполнить.

— Командир, в бою будешь командовать или в походе — в базе я хозяин на посудине.

— Кто? Кто? Кто?

— На пузырь спорим? Сходи домой, отметься и возвращайся после отбоя — ни одного моряка на посудине не будет. Даже коммунисты твои хвалёные в самоволку дёрнут. Потому, что так велю я.

— Посадить тебя, боцман, на губу или в рыло дать?

Задумался Слайковский. Молодой летёха влез:

— Старшина, вы как с командиром разговариваете?

Боцман только бровью повёл:

— А тебя, сынок трёпаный, командир уйдёт, вообще голодом уморю.

— Он может, — сжевал улыбку каптрираза.

Не верилось, что на «Шмелях» бытовали такие отношения. С сундуками и мы зубатились, но на офицеров язык не поворачивался. Впрочем, всё от человека зависит и обстоятельств.

Зимой это случилось. Стоял матрос Иванов на тумбочке в казарме пограничного отряда. Народ ко сну отходил, свет пригасили. Тут родной командир заявился — Витёк, не подумавши:

— Капитану третьего ранга Слайковскому….

Из спального помещения хор Пятницкого:

— Хрен в задницу…!

Когда привезли молодёжь из Анапы, Слайковский разменял незадачливого комендора.

Кок Толик Снегирёв тоже из бригады. Служил, правда, второй год, но первый — у шакалов. Сломать его там не сломали, но взъерошили душу изрядно — готов был царапаться с кем угодно и по любому поводу. Постепенно отходил на нашем курорте и являл народу хорошую русскую душу — отважную и бескорыстную.

Боцманёнок Юра Правдин — если в двух словах — то пофигист конченный. Довёл однажды, и замахнулся я его треснуть. Он лишь веки смежил — никакой реакции. Мне и бить расхотелось — живи уродом.

Рогаль (радист) Игорёк Найдин, второгодник. Неплохой парень, но мягковат для службы — шакалы бы его затюкали — здесь ему самое место. Специалист хороший, и человек бесконфликтный.

О Петьке Старовойтове я уже упоминал — он из сахалинского Паранайска. Папашка его командовал судоремонтными мастерским и получал подарки к дню рождения из Японии. Петька похвастался — каждый год по три смены в Артеке загорал. Хотя зря он это сказал — тут же «сынком» окрестили.

Вот такая компашка, скинувшись, решила отметить профессиональный праздник — День Военно-Морского Флота… За завтраком по стакану вина на грудь, как в старину бывало. Потом форма № 2 и построение на юте. По громкой связи флотской части звучит:

— На катерах ррравняйсь! На флаг и флаги расцвечивания смирно! Флаг и флаги расцвечивания поднять!

Потекли к канарей-блоку вымпелы всех государств, преображая катера в праздничном убранстве. На ютах замерли шеренги моряков в белых галанках и бескозырках, чёрных брюках и блестящих корочках. В сердца стучат громовые раскаты государственного гимна. Незабываемые, волнующие мгновения!

Потом общее построение на берегу. Мы пристроились в хвосте флотской шеренги и скучали от бесконечного списка наград и поощряемых коллег. За что награждать-то?

Наконец, командира части сменил бородатый Нептун с шайкой. Шайка это не таз для воды, это банда морских безобразищ. Черти скакали и прыгали, вертя хвостами, пинками подгоняли бочку без дна и крышки из-под солидола. На медовом боку надпись чёрной краской — «Чистилище». Вокруг морского царя вились две русалки — девы с распущенными волосами, в купальниках под драными рыбацкими сетями. Рожицы изрядно измалёваны, но узнать можно и Марину Пехоту, и ещё одну фигуристую особу — жену флотского мичмана. Конечно, всё внимание им, и мы прослушали приказ Морского Владыки, и не заметили, как, шмыгнув строем, чертяки схватили моряка, выволокли из шеренги и с разбега сунули головой в «Чистилище». Представляете — белая галанка, черные брюки и…. солидол? То был Витя Косяк. Личность для маленькой части настолько одиозная, что невозможно обойти вниманием. Потому — простите — небольшое лирическое отступление….

Косяк был осеннего призыва. Появился в части и сразу решил самоутвердиться:

— Боксёры есть? Выходи.

Годок и боксёр, бурят Цыремпилов поставил хохла на соответствующее место.

Потом моё первое дежурство по рейду. Два вахтенных: наш — Иван Оленчук и флотский Косяк, затеяли играть в войну. Бегают по катерам — бух! бух! — стреляют. Ваня с пустой ракетницей, Косяк с заряженным карабином. Для острастки даже затвор передёрнул. Я что флотскому скажу? На Оленчука наехал:

— Кончай баловаться.

Никакой реакции — не я ему авторитет.

Пошёл к боцману жаловаться. Теслик:

— Иван, сниму с наряда, а вечером опять заступишь.

Подействовало — угомонились. Зашли к нам в ходовую. Косяк коробку магазина отстегнул, покатились по столу патроны. Ваня кинулся собирать:

— Ой, патрончики!

Косяк нажал спусковой крючок. Оставшийся в карабине патрон бабахнул. Пороховыми газами Оленчуку по глазам. Ваня закрыл лицо ладонями и вприпрыжку из ходовой. На выстрел боцман прискакал:

— Как это получилось?

Косяк косится на карабин, боится в руки брать:

— Н-не знаю. Бахнул….

— А ты чего? — боцман теребит меня за плечо и, проследив мой взгляд. — О, чёрт!

Маленькое круглое отверстие чуть выше стола чернело в переборке. За ней — радиорубка, излюбленное место для письмописцев.

— О, чёрт! — боцман из рубки, следом я. Бежим, будто в пятнашки играем, а в мыслях одно — сколько дадут?

Перевели дух у закрытой на амбарный замок двери радиорубки. Ладно, пока без жертв. Но ещё не обошлось. В радиорубке аппаратуры понатыкано — мухе негде сесть, а тут стальная пуля. Каких бед натворила? Оленчук уже проморгался, бежит с ключом. Ручонки тоже ходуном ходят — с замком справиться не могут.

Пуля прошла в миллиметре от индикатора, тюкнулась в противоположную переборку, обессиленная и сплющенная, лежала в кресле радиста. Оленчук цапнул её в горсть.

— Шнурок продень и таскай на шее — посоветовал боцман. — Будешь помнить о Русском острове.

Ваня выкинул трофей за борт — к чёрту такие воспоминания!

Косяк плетётся, карабин на плече:

— Блин! Мне же за патрон не отчитаться. Антоха, сходи к Цыремпиле, попроси — у него есть.

Нашёл боцмана бурята, объяснил ситуацию. Тот — будто в порядке вещей — достаёт из кармана робы заряженный патрон калибра 7,62 со словами:

— Передай Косяку — после отбоя два раунда по пять минут.

— Всё, он меня убъёт, — незадачливый вахтёр и патрону был не рад.

Зимой мы познакомились с девушками. Вернее, он познакомился, а потом для меня пригласили подружку. Ну, ничуть не увлекла. Да и обстановка….

Косяк:

— Сейчас отдежурим, оружие сдадим и в самоход до девочек.

— Валяй, — говорю. — А мне не в чем.

Действительно, на мне синяя роба и штормовое платье — куда в таком наряде? Так и дружили, в беседке над береговым обрывом. Девчонки время коротали перед танцами в ДК офицеров. Однажды пришли весёленькие и нам вина прихватили — две бутылки по 0,75 л. Выпили. Всем захорошело. Девчонки в гости зовут. Косяк не против, а я на своём.

— Оставляй карабин, — говорю.

Хохол упрямый:

— С ним надёжней.

И ушёл. Дальше было так. Притопали втроём к двухэтажному деревянному строению. Девчонки говорят:

— Все удобства на дворе, так что….

Они вошли, Косяк задержался. А когда сунулся в подъезд, понял, что не помнит номер квартиры. Обошёл оба этажа — все двери заперты. Вышел под звёздное небо на окна взглянуть — не светится ли какое? Светит. Вернулся в подъезд, прикинул дверь, только кулаком нацелился стучать, она сама открывается. На пороге парочка: он одетый, она в неглиже — целуются на прощанье. Поблазнилось что-то Косяку, да и во хмелю он был, чтоб разумно рассуждать. Рвёт карабин с плеча:

— Хенде хох!

Мужик руки вздёрнул, а женщина с писком за дверь скакнула. Потопали. Мужик впереди — руки над головой, Косяк сзади — карабин в руках. Кого взял? За что? Куда ведёт? Одно помнил — граница рядом, и надо быть начеку.

Отконвоировал безропотного мужика в беседку свиданий, меня свистнул. Поднимаюсь на утёс, а уж женщина, одевшись, бежит выручать возлюбленного.

— У меня он был, товарищи матросы. Отпустите….

— Дура…, - мужик сквозь зубы.

Она:

— Эдик, как ты можешь?!

И в слёзы.

Косяк:

— Вызывай погранцов.

Я:

— Щас, только юбку поглажу. Тащи его в свою дежурку.

Косяк:

— Ваши документы, гражданин.

— Нету. А что я натворил?

— Пройдёмте.

Они ушли из беседки, мы остались. Женщина плакала, я ею любовался. Ей под тридцать, но никакого сравнения с дебёлыми тёлками, час назад угощавшими нас здесь вином. Она миниатюрна, изящна и несчастна…. Что ещё требуется, чтоб понравиться мужчине?

— Любовник? — спросил, чтоб не молчать.

— Вам какое дело?

Сейчас она уйдёт, осушит щёчки и уйдёт. Оскорбленная, униженная, но прекрасная в своей беззащитности женщина.

— Почему так в жизни бывает? Он вас предал, оскорбил, оттолкнул…. За что вы его любите?

— Вам что за дело?

— Хочу понять, почему выбирают подлецов? Слаще любят? Больше обещают? Полюбите меня, и я, клянусь, никогда не пожалеете.

— А сколько вам лет, человек с ружьём?

— Вполне женитьбоспособный возраст.

— Какой, какой? — она хихикнула, забыв свои горести. Тронула ладонью мою щёку. — А ты ничего…. Но на сегодня приключений хватит.

Побрела прочь, красиво ставя ноги на высоких каблуках. Сдёрнула платок, и роскошные волосы рассыпались по плечам. Снег падал на них, на её следы, улицу, на весь огромный мир, в котором никак не находилось счастье моё.

На третьем году службы Косяк залетел — попался на воровстве. Мы не были с ним настолько близки, чтобы знать всю подноготную истории. Может, это у него случайно вышло, может, крал всё время и однажды попался. Как знать? Его исключили из комсомола. Годки лишили его привилегий старослужащего, заставили мыть посуду и пол в команде. Травили на него молодёжь — в основном чурок. Был такой случай.

Косяк в умывалке потеснил от крана новобранца. Увидел кто-то из годков.

— Таджинов, ты это, кому уступаешь? А, ну-ка, развернулся и врезал. Вдарь — кому говорят!.

Матрос Таджинов кулаки перед узкими глазами выставил и на Косяка. Витёк двинул чуркмену в подбородок — тот с копыт. Годки не унимаются.

— Ну, ничего, ничего — сразу не получилось — давай ещё раз. Эй, Рамкулов, помоги земляку.

Вот уже два урюка наседают на Косячка. Витёк полотенце на плечо — бац! бац! Один летит в кабинку на очко, другой в коридор. Тому, кто в коридор кувыркнулся, годок снимает топор с пожарного щита:

— Мочи, братан!

А у «братана» кровь из носа и челюсть набок — он с топором на годка, тот в бега. Промчался новобранец с Крыши Мира по команде с оружием своих предков, и опустело в ней — кто за дверь, кто под кровать. Только Косяк с полотенцем на плече прошествовал к своей тумбочке, и взглядом не удостоив Али-Потрошителя. Нет боцмана Цыремпилова — некому сравниться с Косяком в мордобое. Вот и отомстили годки, сунув в мазутную бочку…. Слабаки.

Нептун с братвой, покуражившись над моряками, объявил о начале соревнований. Наш новый замполит старший лейтенант Переверзев заявился везде — в том числе и в гонке на яликах. Мы вернулись на катера, чтобы принять надлежащий вид, то есть переодеться. Снегирь водкой угощает. Приняли на грудь в честь праздника. А не следовало бы, тем более перед гонкой. В ялике вёсла не параллельны — одно ближе к носу, другое, соответственно, к корме. И ещё руль на транцевой доске. К нему мы Захарку посадили, как самого лёгкого. Экипаж хотели составить из дембелей, но Лёха Шлыков был на границе, и третьим стал Витя Иванов. Он здоровяк, ему место за кормовым веслом, а он на баковый усёлся — как гребанёт-гребанёт — у меня сил не хватает посудину по курсу гнать. Из оголовка вышли — я сдох, и ялик на месте закрутился.

Витёк:

— Ну, ты, Антоха, что?

— Что? Что? Ты сядь сюда и попробуй….

— Давай.

Мы встали, меняться местами и перевернули лодку. Ялику что — он пробковый. И вёсла деревянные. А уключины утопили. Вот флотский сундук ругался. Захарка смехом зашёлся, плавает и гогочет, того и гляди, пузыри пустит. На берег выбрались, замполит к нему:

— Старший матрос, идите на катер — вы пьяны.

— Кто пьяный?

Я Захарку под руку:

— Иди-иди, Санёк. За версту видно, что ты …. Не зарубайся.

Братва пограничная, отчаянно болевшая за нас, теперь беспощадно освистывала. Отправляясь в гонку, мы оставили их гораздо трезвее. Развезло или добавили? Однако, рано расслабляться — нам ещё в волейбол играть и канат перетягивать.

Новый наш замполит был классным волейболистом — когда в базе стояли, всех на площадку выгонял. У некоторых не плохо получалось. Например, у меня — разводящим под сеткой.

— Агапов, пас! — орал замполит.

— На, мочи…

И он мочил мои «свечки» у сетки.

Флотские, те всё больше в футбол, и у нас была надежда выиграть главный приз — жареного поросёнка. Только вот не перебрали ли ребята в честь праздника? Ну, ясный перец, перебрали — ни мяч принять, ни пас дать — никакой игры. Зрители — в день открытых дверей гражданских много набежало — потешаются над нами. А и нам весело — праздник же! Замполит зубы стиснул:

— Играй только на меня.

И атакует со второй линии. Свисток. Мяч не засчитан. Судил сам командир части капитан-лейтенант Михайлов. В толпе болельщиков горячился Герасименко. Он в гражданке и пьяней вина.

— Судью на мыло! Михайлова на рею!

Каплей шутки не понял:

— Уймитесь, мичман, или я вас удалю из части.

— А где ты мичмана увидал?

Михайлов Переверзеву:

— Уймите ваших болельщиков, иначе я сниму команду с соревнований.

Замполит с площадки выскочил и толкнул командира ПСКа-68 в грудь.

— Иди, проспись.

Герасименко сел в пыль и возмутился:

— Ты это что, сынок, ручонки распускаешь?

Переверзев вернулся на площадку и перекинулся взглядами с Михайловым. Когда Николай Николаевич ринулся за сатисфакцией, по команде каплея два дюжих моряка завернули ему руки за спину. Он хрипел, едва не касаясь носом колен, матерился, но двигался в определённом направлении. Через пару-тройку минут ворота флотской части за ним захлопнулись.

Игра продолжилась, но….

На балкон двухэтажки, соседствующей с забором части, вышел Николай Николаевич Герасименко, с ружьём в руках. Это был его дом, его квартира, его балкон и даже его ружьё, заряженное, наверное, его патронами.

— Эй, старлей, будь ласка, отойди в сторонку, чтобы я других не зацепил.

Визг и паника среди гражданских лиц. Отдать надо должное — моряки мужественно сдержали угрозу.

— Играем, играем, — уговаривал судья. — Он не посмеет.

— Эй, Михайлов, — вещал с балкона Герасименко, — второй патрон для тебя.

Мы играли, поглядывая на соседний дом. Вот рядом с командиром ПСКа-68 появился мичман Мазурин. Ружьё с глаз пропало — сундуки обнялись.

— Эй, Михайлов, заходи, выпьем, а этого салабона с площадки гони — всё равно проиграет.

Балкон опустел. В волейбол мы проиграли. Канат не перетянули. Впрочем, в этой интеллектуальной забаве моряков я не участвовал. Притопали с волейбола и увидели картину достойную пера Рембрандта — дежурный по рейду, сидя на сходне, травит в воду лишнюю пищу.

— Чего-то съел, — предположил Витя Иванов.

Но глазки выдали боцманёнка с 68-го — нет, что-то выпил.

Переверзев сорвал с него повязку:

— Где вахтенный? Кто обеспечивает?

Натянул повязку на мою руку:

— Разобраться, доложить.

Вахтенный матрос спал, уставший, на спардеке. Обеспечивал Мазурин, ныне выполнявший особую миссию по умиротворению мичмана Герасименко. Так что….

— Заступайте в наряд, — приказал замполит. — Поставьте вахтенного.

В наряд заступил, а вахтенного…. День Флота — люди настроились. После всех соревнований танцы — девчонок понабежало, из ДК ВИА притащился. Ну, праздник — чего говорить? Сижу на трапе один с двумя повязками, а на плацу у флотских музыка…. Отсюда слышу, как шуршат девичьи юбки…. Зримо вижу, как извиваются грациозные фигурки в потных ладонях моряков…. Эхма!

Гераська плетётся. Где Мазурин? Должно, пал жертвой зелёного змия, разоружая приятеля.

— Бдишь, салабон?

Вот такие наши отношения с мичманом Герасименко.

Нырнул в свою каюту, вынырнул с реактивными ракетами. Сигнальными, конечно. Вечерело. Салют будет, и сундук готовился. Сел неподалёку, косится:

— Тебе не дам, и не проси. Романов, подь сюды. На. За шнур дёрнешь — полетит. Да в харю не цель. Стой, на ещё. А тебе не дам….

Матрос Романов, молоденький кок с 68-го, прибежал с танцев чаёк поставить.

Переверзев идёт по оголовку. Герасименко столкнул меня с трапа:

— Ещё один салабон. Иди, приветствуй.

Замполит:

— О вашем недостойном поведении будет доложено комбригу. Сделаю всё, чтобы вас списали по служебному несоответствию.

Герасименко:

— Эк, куда хватил! Лямку на штанах не порвёшь?

— Вы как разговариваете со старшим по званию? Как стоите перед офицером. Смирно!

— А я не на службе.

— Так нечего делать на катерах в таком виде. Марш отсюда! Вахта, удалите посторонних.

А у меня настроя нет, с пьяным сундуком артачиться. Однако, придвинулся к месту событий.

— Кто посторонний? Кто посторонний? Мичман Герасименко стал посторонним? Да ты, салабон, с мамкой в баню ходил, когда я штурвал в руки взял.

— Вахта! — брызжет слюной замполит. — Вон его!

Подхожу ближе:

— Николай Николаевич, не пора ли баиньки?

— Руки прочь, салабон!

В этот миг с берега дали залп осветительных ракет. Фейерверк! Раздались крики «Ура!», свисты ребят, визги девчат. Празднику завершение. У нас тоже. Романов, поварёшка необученный, пустил реактивную ракету в наши вымпелы расцвечивания. Вспыхнули заморские флажки. Я на катер — снимать, тушить. Дал пинка коку и отобрал оставшиеся ракеты. Вернулся на бак. С берега палят и палят ракетами — всё небо в красках. А на пирсе вцепились друг другу в глотки наши командиры. Хрипят, матерятся. Ну, ясное дело — ненавидят друг друга и говорят об этом вслух. Думаю, придушат один другого, или в воду шмякнутся оба и утонут — много ли потеряет Родина-мать?

— Ко мне вахта! — орёт замполит.

Щас! Меня только не хватало в вашей нанайской борьбе. Сел на сходню, расшнуровал ботинок, верчу ступню в руках.

— Ногу подвернул, товарищ старший лейтенант, ходыть не можу.

От хохлов нахватался словам и хитрости.

— Ссышь? Ссышь? — ликует сундук и теснит офицера к кромке пирса.

В какой-то момент старлей оставил горло противника, замахал руками, сохраняя равновесие над водой. На том и расстались. Герасименко поднялся на катер в свою каюту. Замполит учесал на берег.

Фейерверк закончился. Экипажи вернулись с праздника. Следом два погранца с автоматами — мичмана Герасименко просят пройти на берег. Сундук высунулся из каюты, оценивая обстановку. Минута была сверхкритическая. Знал я взрывной характер командира ПСКа-68, вполне допускал, что тот в плен не захочет сдаваться. В каюте у него личное оружие экипажа, а в голове — чёрте что…. Но Николай Николаевич после минутного размышления захлопнул люк каюты, закрыл на ключ и спустился по сходне. Орлами кинулись погранцы на человека в штатском. Вот это они зря сотворили — сундук шёл безропотно. А теперь захрипел от боли в выворачиваемых суставах:

— Ко мне, моряки….

И топот ног по палубе.

Ну, уж нет! Только не надо впутывать пацанов в такие дела, бросать их на автоматы караула.

— Назад! — ору. — Всем стоять!

И сбросил сходни с пирса — сначала 68-го, а потом и своего катера для безопасности. Моряки столпились на баке, но никто не решился прыгать вниз.

Уволокли Герасименко. Такой вот праздник….

Обедали, когда подъехал Атаман на ГАЗ-66. Из кузова спрыгнул Герасименко и поплёлся к КПП. Вахтенный меня крикнул. Но Кручинин курил на берегу, на пирс не торопился. Я пошёл на берег. Руку к берету, три строевых шага:

— Товарищ капитан третьего ранга, за время моего дежурства….

Кручинин скривился:

— Без происшествий?

Сплюнул в сторону.

— Сволочи…!

Вот и гадай о ком это он.

Через пару часов в пассажирке 68-го собрались коммунисты на собрание.

— Сдай повязку, — сказал мне мичман Мазурин. — И приходи.

Он секретарь партийной организации, он и начал:

— Первым вопросом — персональное дело коммуниста Герасименко….

Николай Николаевич дёрнул головой в мою сторону:

— А этот…. («салабона» он проглотил) к чему здесь?

— Тогда так, — поправился Мазурин. — Первый вопрос повестки: о приёме кандидатом в партию товарища Агапова Антона Егоровича. Поступило заявление…. Кто желает выступить?

Все желали перейти к вопросу о хулиганском поведении мичмана Герасименко, и возникла пауза. Поднялся Кручинин. Знает он меня давно и только с положительной стороны, ни минуты не сомневается, что я достоин членства в партии. И он с гордостью даст мне рекомендацию. Вопрос — кто даст вторую?

— Я дам, — играя желваками, объявил Переверзев.

Третью рекомендацию — от комсомольской организации — писал себе сам. Ну, вообщем, не плохой я парень, и пришло время сумму накопленных знаний передавать молодёжи. Время идти в ногу с передовыми строителями светлого будущего всего человечества.

Через пару дней за мной примчался ГАЗ-66: одевайся — срочно летишь в бригаду. Я — форму № 2, и в кабину. Меня на лётное поле и в вертолёт. В руки папку с документами. Вперёд — на партбюро в бригаду. Пересекли Ханку, пролетели Уссурийской тайгой. На лётном поле в Дальнереченске дождь. А эта стрекоза пузатая ещё пыль умудрилась поднять винтами. Пока до бригады добрался, моя белая галанка стала цвета «хаки». Годки в малых катерах диву даются, но формы с главстаршинскими погонами ни у кого нет. Вот незадача! Мне говорят: иди в столовую, бюро сейчас начнётся. А я к «Шмелям»: выручайте, мужики. Нашлась у боцманюги рослого — на мне мешком висит, но хоть белая и с главстаршинскими погонами.

Бюро. Зачитывают моё заявление. Рекомендацию Кручинина. Все кивают, но взгляды строгие. Кукин слово берёт. Мол, помнит меня шустрым салажонком. Тогда предполагал, и рад теперь, что не ошибся….

Вообщем, несут меня архангелы на Олимп…. Или это из разных исторических параллелей?

— Кхе! Кхе! — закряхтел в углу стола каптрираза Трушин. — А позвольте-ка процитировать. «…. Главный старшина Агапов часто ставит личные интересы выше общественных. Бывает некорректен в общении с подчинёнными. Нарушает дисциплину….»

— Постойте, постойте, — возмутился Кукин. — По-вашему на Ханке частная лавочка, чтобы путать личное с общественным?

— А кто, кто это пишет? — раздались голоса.

— Кхе! Кхе! — Трухлявый кинул на меня победный взгляд и потряс в воздухе листком. — Рекомендация от замполита группы старшего лейтенанта Переверзева.

— Так какая же это рекомендация, скорее анти…..

Члены бюро зашевелились, заспорили.

— Он и сейчас — кхе-кхе! — одет с нарушением Устава. — Трухлявый вылупил на меня свои зёнки. — Погончики, молодой человек, из мыльницы делали? Просто денди лондонский, а не военный моряк.

Это он о галанке, мешком висевшей на мне? Издевается. Голова моя поплыла. Ненавистны стали все сидевшие за столом хари. Вот сейчас я взорвусь…. И наделаю глупостей…. Возможно, непоправимых. Но каков, иуда?

А за столом….

— С такой рекомендацией и на «губе» подумают — взять ли?

— Каков замполит, таков и старшина….

— ….

Крохалёв поднялся:

— Узко мыслите, товарищи. И человек перед вами достойный, и рекомендация написана верно. Я знаю Агапова — ему всё по силам. Что задумает — того добьется. И Переверзев правильно и честно указал на имеющиеся недостатки. Есть с чем бороться — так, товарищ Агапов? Для того ему и даётся кандидатский стаж, чтоб в партию к нам пришёл настоящий коммунист, с большой буквы….

Такой оборот всем понравился, за столом вновь оживились и взглядами подобрели. Один Трухлявый грустил.

Крохалёв продолжал:

— Вижу по глазам товарища Агапова правильное понимание критики, и уверен он примет эту рекомендацию как руководство к действию. А мы поможем ему…. Ты, старшина, с первого дня усвой — партия это не давильня. Товарищи тебя откритикуют за недостатки, но и похвалят за успехи, протянут руку помощи в трудную минуту. Верно? На то мы и партия.

Сделал загадочное лицо:

— Больше скажу. У меня в папке лежит письмо вашего декана — просит отпустить тебя, не задерживая после приказа. Вот видишь: ждут тебя дела славные и на гражданке. Слово даю офицера — уедешь домой сразу после приказа. В свой институт. Веришь?

Вскинул голову:

— Ну, как, товарищи, принимаем кандидатом?

Все подняли руки, даже флагманский механ возвысил над плечом свою подагрическую длань.

Обратно летел, зубами скрипел — ну, Переверзев, ну, иуда, погоди у меня. Смотрел на коричневую в кожаном переплёте папку замполита, в которой вёз рекомендации в бригаду, и мнил себя Гамлетом, принцем Дании. Ведь это его мамашки хахаль отправил парня в Англию с коварным письмом. Интересно, знай заранее, что понаписано в старлеевской рекомендации, как поступил? Может, и хорошо, что не знал.

А батя, каков? Заикнулся в письме, что блатуют командиры на сверхсрочную — он тут же смотался в ЧПИ, и вот, пожалуйста — письмо декана. Мол, ждём вас, Антон Егорович, не дождёмся. Дела-а….

14

— Ваше благородие Шапка Мономаха

Блазнишься ты троном, а готовишь плаху

Чайка быстрокрылая, приказ поторопи

Не везёт мне в службе, повезёт в любви

Тихая бухта…. Тихая-то тихая, только это совсем не бухта. Устье реки прикрывал остров Сосновый — ветру негде разгуляться, а волны вообще не заглядывали. Флотские здесь прячутся от штормов. Я третий год на Ханке — ни разу не был. Пришли, наконец, все четыре катера — наш с границы. Я после швартовки спать завалился, на потом оставив знакомство с чудесами Уссурийской тайги. А смотреть было что. После сна поднялся на палубу — молодёжь виноград перебирает для компота. Дикий — гроздья маленьких чёрных, удивительно сладких ягод. В лесу, говорят, полно. Сошёл на берег. На отмели лежит Лёха Шлыков со своим мотыльком. Кайф ловят.

— Что, — спрашиваю, — делаете?

— Кайф ловим.

Разделись до совсем, а остробрюшки (рыбка такая) пощипывают их за разные места. Моряки гогочут от щекотки. Кайф!

Захар зовёт:

— Антоха, орехов хочешь?

Антоха хотел. Полезли в чащу искать заросли орешника. Не грецкого, конечно, лесного, но вкусного. И виноград попадает — как черёмуха в ветвях чернеет. Знаете, чего не хватает? Дороги вымощенной жёлтым кирпичом. Детство вспомнилось, как играли с сестрой в Волшебника Изумрудного Города. Наш огород представлялся Волшебной Страной с райскими птицами и плодами. Люся, конечно, была Эли, ну а я всеми прочими персонажами от Тотошки до Гудвина.

Блин, как домой хочется! Нет больше сил ждать этот трёпанный приказ.

— Саня, — говорю, — поднимаю бунт на катерах. Сундуков на рею, «Весёлого Роджера» на клотик. Ты со мной? Как куда? Грабить и насиловать. А-а-а, насиловать ты всегда согласный? Назначаю тебя флагманским специалистом по этому делу. Бабаоп-командор. Захватим Ханку, объявим анархию мамой порядка. Знаешь, как за нами люди пойдут?

— Бабы тоже, — Захар вставил слово специалиста. — Они страсть любят, когда их силком….

— Создадим Дальневосточную или Приморскую анархическую республику. Меня назначим президентом, тебя министром сношений. Знаешь, как жить будем? О-го-го!

— Я их штук по пять в день буду ….

— Я не про нашу с тобой — жизнь простого народа. Знаешь, как люди будут отдыхать и работать, когда перетопят всех тупорылых начальников? Ни хрена ты, Санька, не знаешь.

— Ну, почему? Знаю. Если меня сейчас не кантовать, я буду спать. А надоест? Сам себя буду кантовать. Простой принцип — хошь работай, хошь не работай. Я — за анархию.

— Мы будем хорошими правителями — народ нас будет любить. А потом, Санёк, я приревную тебя к своей ненаглядной и прикажу казнить.

— А почему бы и не умереть за красивую женщину? Я согласный.

— Вы посмотрите на него! Нет, чтоб сказать: я…. жену друга…. да ни в мыслях!

Дурачась языками, бродили лесными тропами до заката, на исходе дня вернулись к катерам. Многое пропустили….

Ребята прошлись с бредешком по речным заводям, вытащили несколько карпят и Емелену подругу кило на восемь-десять. Теперь этот улов в четырёх вёдрах на четырёх кострах пускал пузыри в кипящей воде. «Аист» притулился к шеренге ПСКа.

— Кого черт принёс? — кликнул вахтенного у трапов.

Нечистый принёс замполита с флагманскими специалистами. С того памятного бюро, на котором старший лейтенант обкакал меня в своей рекомендации, я не решил ещё, как с ним общаться — какую выбрать линию поведения. Скорёхонько провёл собрание и сдал полномочия комсорга Петьке Старовойтову. Всячески избегал контактов с Переверзевым. Дежурным по рейду уклонялся от доклада, прыгал в машинное отделение, наказав вахтенному:

— У меня поломка, докладывай сам.

Теперь сюда заявился. Какой-то он не в себе, не похож на прежнего — чопорного, заносчивого. Суетится меж костров с бутылкой водки:

— У кого ущица повкусней — туда и вылью. Знаете, как с водочкой-то — о-го-го…!

Гераська по-своему поступил — подхватили с Тараканом ведро ухи с костра и на 68-ой. Я Белова за локоть:

— Что за сабантуй, Вадим?

— Замполит проставляется. Внушили ему мужики — неловко так-то в коллектив входить….

Да помню это собрание. Меня только-только в кандидаты приняли, и вторым вопросом суд над Герасименко. Какой там суд! Сам Мазурин, парторг, наехал на замполита — вы, мол, товарищ старший лейтенант, человек новенький в группе и негоже начинать службу, отправляя на губу одного из лучших командиров. Атаман молчит, сундуки кивают, а Переверзев рот открыл — вот те на! Постановили: Герасименко на вид, а замполиту…. Нет, про замполита ничего в протокол не записали. Только Мазурин руками развёл:

— Думать же надо….

Вот и придумал…. Тихую бухту.

— Кручинин где?

Белов:

— В бригаду умотал, отпуск оформлять.

Эта новость не вери гут — угроза моему скорому дембелю. Не дай бог, Переверзев (а больше некому!) за командира останется. Надо с Крохалёвым связь наладить — он, мне помнится, слово дал.

Развели один большой костёр, поделили три ведра ухи на четыре экипажа и славно поужинали. Потом гитара, песни. Эх, не та пошла молодёжь, не музыкальная. Ни голоса, ни слуха…. Вот Ваня Оленчук…. Один только мог….

Эта ностальгия от старости у вас, Антон Егорович. Засиделись в пограничном флоте — пора домой.

На баке 68-го топот, свист и уханье с кряканьем — шабаш на Лысой горе — командиры на палубу высыпали. Васька Мазурин вприсядку пошёл. Это он умеет — чемпион погранотряда по танцам. Ну, и пляскам, наверное. Мы свою самодеятельность свернули, лицезрим сундуковскую. Впрочем, Переверзев там тоже не в статистах. Эх, как развезло народ….

Угомонились командиры, парни потянулись по кубрикам. Поднимались сходней на 66-ой и ютами, ютами…. Чтоб не мешать веселью. А мне плевать: я — дембель, главный старшина, кавалер всех отличников и специалист первого класса, кандидат в члены КПСС, занесён в Книгу Почёта части…. Почему я должен прятаться от подвыпивших сундуков? Поднимаюсь по сходне на свой родимый….

— Как крыса крадёшься, салабон — Герасименко курит на шпиле 68-го. — Подь сюда, на базар.

Меня будто кнутом обожгло — сыромятным по голой спине. Я плечами передёрнул:

— Проспись, сундук.

— Что-о?

Из-за рубки, застёгивая на ходу ширинку брюк, вырулил замполит:

— Главстаршина Агапов, к мине.

Подошёл к леерам. Ну? Доклада ждёшь — главный старшина по вашему приказанию…. Перебьёшься. Ограничимся тем, что прибыл…. Ну?

— Твоё поведение, Агапов, не нравится командованию группы.

А я не девушка, чтоб своим поведением…. Но молчу — это тоже в мыслях.

— Ты ведёшь себя, мало что, вызывающе, просто акты неповиновения являешь. А это жестко должно пресекаться. Здесь граница, и соответствующий порядок…. Если надеешься на неких покровителей, то напрасно — за нарушителей дисциплины никто вступаться не будет. Что молчишь? Язык меж ягодиц застрял? Ну, так я тебя сейчас расшевелю. Боевая тревога для старшины Агапова. Химическая атака! Газы! Одеть защитный комплект! Что стоишь? Вспышка, справа…. Вспышка слева….

Разошёлся старлей на баке 68-го, руками машет, слюной брызжет…. Я стою на палубе своего катера и молча внимаю. Вспышка справа…. вспышка слева. В бригаде на ремонте видел на борту «Шмеля», как годок-комендор гонял толпу молодых, облачённых в противогазы. Вспышка справа…. Вспышка слева. Бедолаги, путаясь в длинных полах химкомплекта, бегали вокруг надстроек, спасаясь от ядерных всполохов.

— К бою! — визжит замполит.

Да хоть обкакайся! Сейчас завалюсь — рухну на спину и ноги раздвину!

Наконец Переверзев взял себя в руки. Тяжело дыша:

— Завтра, нет послезавтра, о твоём поведении узнают в бригаде, и я сдеру с тебя награды, как лыко с липки — дембельнёшься ты у меня….

Надо отвечать. И я, борясь с собственным голосом:

— Кто вам, товарищ старший лейтенант, сказал, что я липка и дам себя ободрать? Как честный человек и кандидат в члены КПСС о вашем недостойном поведении собираюсь информировать капитана Тимошенко и кавторанга Крохалёва сразу по прибытию в базу.

— Так ты её не увидишь….

Переверзев спустился в каюту и сундуки следом.

Наша перепалка не осталась незамеченной. Я черпнул ведро за бортом и занялся водными процедурами, готовясь ко сну — на ют собрались дембеля и годки.

— Слушай, а что он тут верещал про базу? — допытывал Захар. — Мол, не дойдёшь.

— Зё, — предложил Зё. — Айда к нам ночевать.

— Ну, так мы и отдали своего дембеля сундукам, — высунулся Витя Иванов. — Вахту поставим, бдеть будем. А как тревогу сыграем, все поднимайтесь — голубую кровь мочить.

— Да бросьте, — остужал горячие головы. — Мы просто поговорили — старлей зубами поскрипел, я свои показал. Никаких больше шагов он не предпримет. Ему война со мной дороже обойдётся — работу потеряет. А для меня дембель неизбежен, как крах капитализма — подумаешь, значки….

Весь следующий день командиры отсыпались. Мы с Захаром ушли в тайгу орехи щёлкать да лясы точить. Увлёкся Санёк сочинительством, только все темы об интимных отношениях с женщинами. Изголодался парень…. Может, и я страдал, знай, что это такое. Единственный опыт — тогда в вагоне с Леной…. Пьян был и мало чего помню. Переписку храню, в смысле, письма её. А переписка оборвалась нынешней весной. Не пишет спартанская царица, приветов не шлёт, о встречах не загадывает. Успокоилась, должно быть.

Братва с катеров вновь пошла с бредешком на щук. Набрели на «казанку» с рыбаками и быстро столковались — поменяли два ящика тушенки на ящик водки. Валя Тищенко был инициатором, а тушенка с первого звена. Эта информация для присяжных, потому что дальше события развивались по худшему криминальному сценарию. Подсудное, скажем, дело сотворилось. Годки собрались в кубрике 66-го — но где им выжрать ящик водки. Позвали молодёжь. Всё пока тайком, крадучись. Сундуки затаились в каюте Герасименко, выжидали — будто по их злому умыслу вершились эти дела.

Вернулись мы с Захариком их тайги, разошлись по катерам. Через час летит — губа располосована.

— Кто тебя?

— Боцман Тищенко.

— За что?

— Да пьяный он совсем.

— Да хоть больной…. На дембеля руку поднять?! Сиди здесь, пойду разбираться.

Прошу «добро» и спускаюсь в кубрик ПСКа-66. Здесь накурено — топор вешай, вонь перегара…. Все говорят — никто не слушает. Зё спит не на своём рундуке.

— Тищенко где?

— Да здесь, я здесь.

— Пойдем, выйдем.

— Говори, у меня от народа секретов нет.

— Саньку Захарова за что?

— Я — ни за что. Они со Шлыком сцепились. Я их что, разнимать обязан? Сунул одному, чтобы оба успокоились.

— И что — на душе стало спокойней, а в кубрике тише?

— Слушай, Антоха, чего ты хочешь?

— Ты поднял руку на дембеля — и я сейчас хочу твоей крови. Идём на берег.

— Хорошо. Только сначала сравняемся. Выпей.

Передо мною поставили кружку с водкой и бутерброд с тушенкой. Я подумал — справедливо и выпил. Из дымного полумрака выполз Мишка Самосвал, обнял меня за плечи:

— Зря ты, Валёк, на Антоху бочку катишь — один останешься.

— Нет, своего дембеля мы в обиду не дадим, — обнял меня за талию Витя Иванов.

— Да я теперь и сам чувствую, что погорячился. Прав Антоха: дембель это святое. — Тищенко протянул мне ладонь. — Мир?

Лобызаться с ним не хотелось, и водку пить, и оставаться в этом бардаке…. У меня уже голова кружилась.

— Значит, завтра: ты Захару извинения, а я тебе — руку….

И ушёл.

Луч фонарика полоснул по глазам и вырвал меня из ночных грёз к реальности. Реакции своей позавидовал сам — впрочем, сказалось напряжение двух последних дней. Выбил из рук слепящий фонарь — он упал и погас. В кромешной темноте спрыгнул с гамака, махнул через стол и включил плафон. Ночным гостем был удивлённый Герасименко:

— Да ты трезвый!

Когда водка кончилась, и угомонились моряки, командиры кинулись по кубрикам и пассажиркам, отмечать проштрафившихся — таковыми оказались все. Стали искать зачинщика.

На следующее утро Валя Тищенко больной с похмелья, а больше перепуганный, приполз ко мне. Захарка — не проблема, ему дисбат на Русском острове корячился за махинации с тушенкой.

— Антоха, скажи, что на водку дембеля скинулись — иначе мне кердык.

Эх, как не хотелось давать Переверзеву козыри против себя, но и боцмана жалко. Валёк ты Валёк, хороший же парень, только без царя в голове…. Такие легенды за ним ходили.

В самоволке пьяный попался патрулю из танковой дивизии — ласты завернули, поволокли в караулку. По дороге офицерик отстал, Валя к солдату:

— Слышь, браток, пусти руку.

— Я-то отпущу, да тот-то не отпустит.

«Тот-то» был чуркой. Валя, как рука волю почуяла, так навернул второму конвоиру, что у него сапоги выше бестолковки вспарили. Убежал боцман — не догнали.

Другой случай про Тищенко мне Вадим Белов поведал — сам смеётся, а под глазом «фонарь». Обеспечивал он в тот день командирское присутствие на катерах — понятно, что в базе. Чует — ребята поддают, а потом засобирались куда-то. Вадим прилёг в каюте — люк открытый. Слышит, Тищенко:

— Вахта, командир на борту?

Вахтенный что-то мямлит. Боцман осторожно по трапу спускается, шторки раздвигает заглянуть — есть кто? Белов к нему, Валя драть. За комингс руками зацепился, а Вадим на ногах повис. Боцман подтянулся, и чуть было не выволок обоих на свет лунный, да спохватился — увидит командир, узнает. А Белов уже знал и отпустил ноги боцмана — на свои встал. Только рот открыл сказать — куда, мол, боцман собираешься? — а в лицо башмак прилетел. Лягнул Валёк обеспечивающего и драть. С палубы в пассажирку рыбкой сиганул, на баночку, и одеяло натянул. Белов спускается:

— Спишь, боцман?

— Сплю.

— А ноги помыл?

— Помыл.

— А потом ботинки надел?

— Ноги мёрзнут.

— Ну-ну….

Надо знать Вадима: рапорты он писать не будет, если надо, сам — тьфу в ладонь и в пятак. Наш парень! А боцмана надо выручать.

— Ладно, — говорю. — Вали на нас, я с ребятами поговорю.

И обошлось. Первое звено из Тихой вернулось — Валёк на губу сел, и только. На границу выпустили. А дембелей — якобы зачинщиков пьянки — не тронули. Знал замполит, что на его удар, я тоже отвечу ударом. Отношения наши натянулись звенящей струной.

15

— Ваше благородие госпожа Кручина

Довела ты моряка, как огонь лучину

Душу мою грешную погоди не рви

Не везёт мне в службе — повезёт в любви.

Сдержал начполитотдела слово — прислал замену! Ещё до приказа прислал. «Добро» получили с границы, и личный комментарий от радиста ПСКа-67: «Гладь, Антоха, брюки — замена ждёт». Я, как Таракан-первогодок, по мостику суечусь, всё в ТЗК норовлю зыркнуть — где он мой родной, дорогой, молоденький….

Но сначала было построение, и мичман Беспалов докладывал старшему лейтенанту Переверзеву итоги десятидневного похода — граница на замке, ключ в кармане. Потом Белов подкатил:

— Запасные форсунки есть? Отдай комплект на 66-ой.

Задержался Зё у стенки — давно должен был грозить надменному соседу: приказ получен. Что-то с двигателем у него, с форсунками…. Но мне сейчас на всё плевать! Где молодой мой? Где моя смена? Этот? Какой-то щупленький, ушастый…. Ничего, откормим. Давай, пацан, краба. Схватил парнишку новенького, потащил в кубрик. Вот гамак, вот рундук…. Здесь будешь спать, сюда вещи…. А это Петька, твой начальник. У-у-у, сука!

— Ну, давай, рассказывай — откуда родом, как там на гражданке?

Замену звали Витей Кутеповым — был он осенником, то есть осеннего призыва. Навигацию промыкался на «Шмелях», теперь сюда….

— Здесь лучше, Витёк. Какое сравнение! Рассказывай, родом откуда?

Земляк, оказывается, из Троицка — это всего 35 км. от родной моей Увелки. Ёкараный бабай! Дай я тебя обниму. Коренной троичанин? Предки из Табыньши? Ёлы-палы, да мы не родственники случайно?

Оказалось — родственники. Первой женой старшего брата отца, Фёдора, была Фенечка из Кутеповского рода. Ну, как же, помню я её. Во-от таким пацанёнком встречал. Расскажу сейчас то, что Витьке тогда не озвучил.

С Фёдором расставшись, жила Фенечка в поломойках у попа при церкви Петровской. А как батюшка сбежал, и приход закрыли, стала побираться — в божественные дни на кладбище, в будни у магазина. Моя бабушка Даша, жалеючи, пригласила в баню, а помывшуюся спросила:

— Ладно, ли? Вот и хорошо. Ты приходи кажный раз, как топить станем: тепла не жалко, воды в достатке — чать не чужие.

В тот день, вернее спозаранку уехал с дедом за грибами. Потом хрюнделя давил — то есть спал после раннего подъёма и блукания в лесу на свежем воздухе. А как выспался и встал, сели грибы с бабушкой мыть. Она ворчит:

— Пойти надо глянуть — не готова ли баня. Ты попроворней будешь — сбегай.

— А как я узнаю — готова или нет?

Тут калитка открылась, и старушка согбенная — шарк, шарк — двором на огород. Ни здрасьте нам, ни до свиданья…

— Баб, кто это?

— Фенечка, тётка твоя.

— А куда она?

— В баню.

— Ты что ль звала?

— Давно звала, теперь кажин раз сама приходит.

— А как узнаёт?

— Так ить, Антош, она блаженная — с архангелами знается, они и нашептали…. А баня, внучок, готова — и бегать не надо. Фенечка всё известно….

Засиделись мы с родственником до темна. Чайку вечернего, и опять тары-бары — будто родиной пахнуло….

Петька Старовойтов бежит: проблемы у Шлыка и серьёзные — до сей поры из базы уйти не может.

— Ну, пошли, родственник, глянем.

Ходовой двигатель ПСКа-66 не запускался. Вернее схватывались один-два цилиндра, а потом хлопок во всасывающем коллекторе и…. тормоз. Все специалисты БЧ-5 с трёх катеров во главе с Беловым — словно борзые у лисьей норы — вокруг двигателя с высунутыми языками. Разобрали оба коллектора, сняли головку блока, проревизировали поршни, собрали — а он, собака, всё равно не заводится.

— Что случилось, Лёха?

— Что, что…. Форсунки твои трёпанные. Поставил, и вот….

— А раньше?

— Заводился, только чихал….

— А теперь — не чихает и не заводится?

— Послушай, Зё, хорош трепаться: если знаешь как завести, помоги, если нет — шиздуй отсюда, не хрен изгаляться.

Лёха на взводе. За такие проколы Атаман легко и запросто сдирал лыки и классности.

— Заводи.

— Лёха покрутил флажками насоса маслопрокачки и стартера — двигатель заворчал недовольный, хрюкнул пару раз, оглушительно хлопнул и затих. Из всасывающего коллектора потянуло дымком.

— И всё?

— Всё, — подтвердил Шлык обречённо.

— Нет, я спрашиваю: только форсунки поменял, и всё? И такая хренотень?

— Всё! Всё! Всё! Задолбал! — Лёха швырнул промасленную ветошь к моим ногам.

Я взял ключ и стал отворачивать гайки крепления форсунки.

— Видишь? — показал снятую форсунку. — Видишь?

— Что видишь-видишь? Ну, вижу. Что вижу? Форсунку вижу.

— Дурашлёп ты, Лёха. Форсунка без уплотнительного кольца.

— Да ставил я.

— Ставил? Посмотрим. Дай отвёртку потоньше. Опа-на!

На конце отвёртки болтались три уплотнительных кольца.

— Все? Или ещё есть? Ну, Лёха, ты клоун. Ох, и заплачут китаёзы, как дембельнёшься.

— Вали ты в баню…! — прозвучало оптимистично. Лёха кинулся сворачивать форсунки.

— Пойдём, братан, — позвал наверх Витьку Кутепова.

Мы курили на юте, Вадим подошёл, показал мазутные руки:

— Душ работает? Холодной не отмыть.

— Найди Петьку, пусть запустит вспомогач и включит горячую воду командиру, — приказал я родственнику.

Кутепов ушёл, и в этот миг запустился ходовой на 66-м.

— Как у тебя всё легко и просто получается, — вроде бы посетовал Белов своей профессиональной недогадливости.

— Да-а, флот моя стихия, — похвастался я. — А после дембеля изучу ракетные двигатели, и космос покорится.

— В любом деле нужна голова.

66-ой отвалил от стенки, взломал лунную дорожку на водной глади и растаял в ночи. Вадим пригласил:

— Пойдём по маленькой дерябнем — Василий угощает.

Мазурин заступил обеспечивающим. Две бутылки водки на столе в каюте ПСКа-68. Одна початая. Васька ворчал на отсутствующую жену:

— Подлюга! Сама на свадьбу хвостом вертеть, а мне откупную — служи, Васенька.

В откупной ещё были сыр и колбаса. Пируем!

Мазурин продолжал хулить жену:

— Брал её пигалицей несовершеннолетней — одни глазищи во всё лицо, коленки худые. А теперь в такой танкер разъелась, на пять тысяч тонн водоизмещения. Пройтись с ней стыдно, тьфу! Наливай!

И мы наливали, чокались, пили и закусывали….

Голос в люк Витька Иванова:

— Антоха, ты здесь? Покажись.

Поднялся на палубу. У комендора проблема: в самоволку сердце рвётся, к любимой, да дежурный на пути встал — Захар. Санька понять можно — не нужны ему проблемы под дембель. А у Вити любовь через край. С кем думаете? Да со Светкой Рожковой — проводила Бербазу и к Витюхе на грудь. Хотя зря я, наверное, о названой сестре таким тоном…. Они, как увидели друг друга, разом ума лишились, стыд и совесть потеряли. А что поделаешь — любовь….

Витька рассказывал.

Встретились в парке — он самовольщик поддатый, она безумно красивая. Сели на лавочку целоваться. Потом…. Потом любовью занялись…. Средь бела дня, тут же, на лавочке. Люди ходят, оглядываются, детишки смотрят.

Витя:

— Я люблю её, а она в ухо шепчет: «Да кончай ты быстрей, стыдно ведь…»

Кому другому за сестрёнку писон бы оторвал, но Витёк — парень зашибательский, и, похоже, всё у них серьёзно.

Захару говорю:

— Саня, пусти под мою ответственность.

— Далёко ль собрался? — Вадим Иванову. — Пойдем, провожу.

Они ушли к флотскому КПП. Мазурин горевал — водка кончилась, собеседники разбрелись…. А главное — где-то на свадьбе крутила «хвостом» его благоверная.

— Пойдём, глянем, — я предложил.

Мазурин ухватился за мысль.

— А что? Пойдём и нагрянем — не уличим, так выпьем. Верно, говорю?

Выпросил у Захарки свитер водолазный для командира, сверху регланы — холодны сентябрьские ночи. И потопали берегом. Идти надо было в Астраханку. Далековато. Я ему — командир, командир…. Он мне:

— Отставить «командира», зови меня Петей.

Зову Петром. На пляже у купалок по нужде приостановились. Я к дощатой стенке пристроился, а Мазурин внутрь шмыгнул, попеняв:

— Эх ты, бескультурщина.

Выскочил оттуда, меня за колпак и прочь тянет. Насилу вырвался:

— Дай отлить-то. Ты, Петро, чего так испугался?

— Там, понимаешь, парень девку того этого….

— Да ты что?! Пойдём, разгоним. Он наверняка не по согласию, а мы уговорим.

— Нет-нет, мы на свадьбу идём.

И пошли на свадьбу — женихи, ёшкин кот!

Веселье уже закончилось — женщины мыли посуду, степенные старики с окладистыми бородами сидели вряд под образами, пускали по кругу ковш с пенной брагой и вели неспешный разговор. На нас ноль внимания. Впрочем, Петро-Василий пропал куда-то. Мною заинтересовалась пышная шатенка лет тридцати пяти. Пышная не только причёской.

— Какой трезвенький! Выпить хочешь? А закусить?

— Брагу не буду, — буркнул и отвернулся. Отвернулся, потому что женщина не привлекала. Но её этот факт не обескуражил. Возможно, она и не заметила моего пренебрежения. На край стола сообразила початую бутылку водки с гранёным стаканом и тарелку ассорти, где куски торта соседствовали с колбасой, селёдкой и останками курицы. А я что? Я навалился. Хлопнул полстакана, набил рот и ещё налил. Покосился на стариков — как они? Сидят, судачат, по барабану им моё соседство.

— Поел? Пойдем, проводишь, — затормошила шатенка.

Куда проводишь? А, всё равно. Пошли. Вышли в тёмные сени, потом в дверь, в какой-то абсолютно непроглядный чулан. Женщина притиснула меня к стене, впилась мокрыми губами в рот. Руки, полные её руки рвали с меня брюки в тщетной попытке найти ширинку. О-пана — а нет её! Клапан нашла, расстегнула пуговицы — поползли вниз флотские клёши. Женщина выпустила изо рта мои губы.

— Да ты целоваться не умеешь, — сказала и поцеловала рвущуюся на волю плоть.

Вот так точно не умею. Эхма, прощай моя девственность…! Ещё раз.

Мазурин так и не нашёлся. Брёл один обратной дорогою — хмельной, усталый, изнасилованный — ломал голову, пытаясь понять, что это было — романтическое приключение или несчастный случай. На пляже захотелось искупаться — смыть с тела отпечатки потных рук. А может утопиться? Настроение — в самый раз. Не удалось ни то и ни другое. Иглы с колючками впились в босые ступни, едва ступил в воду. Да, не май месяц. Мне и купаться расхотелось, и топиться.

К черту всхлипы о порушенной девственности — ничто так не важно, как скорый дембель. Готовиться надо. Впрочём, что я — альбомчик готов, форма пошита. Флотский асс швейной машинки завернул клёши в 40 см по гаче, тренчики в виде якорей, мотню на две бляхи (мода такая). На беску едва «краб» (кокарда) входил, ленточки ниже лопаток. Галанку приталил — все нашивки из цветного пластика. Таким петухом, ясный перец, за ворота не пустят. Но покрасоваться-то хотелось. Ещё летом списался с сестрой двоюродной в Челябинске, которая на АМЗ живёт (и я там жил, учась на ИСе), договорился отправить ей посылку с дембельской формой. Одёжка готова, вперёд — на почту!

В отсутствие Атамана Переверзев гнул свою линию воспитания личного состава. Нам вдруг были объявлены увольнения. По правде сказать, издевательства над организмом — с обеда и до 20–00. Это я о времени вольношастанья. В городском парке (летом) в это время танцы только-только начинались. Где же с девчонками знакомиться? Годки сразу сказали: нет — бойкот таким культпоходам по героическим местам. И не ходили. И я не ходил. Но тут особый случай. Отнёс посылку к флотским на КПП, получил увольнительную и вперёд — на почту. Посылку отправил без приключений. А потом начались….

У гастронома встречаю Снегиря в водолазке под регланом — за гражданского косит.

— Что, — спрашиваю, — мнёшься?

— Водчонки смышляю. Не поможешь?

— Давай деньги.

Подошёл к первому попавшемуся:

— Возьмёшь, дядя?

Он посмотрел мне в лицо, на погоны бушлата, ленточки бескозырки, тяжко вздохнул и протянул заскорузлую ладонь:

— Давай. Сам таким был.

Минут через десять вышел с двумя бутылками в руках. Я к нему навстречу. Тут какой-то тип в гражданке выруливает. Водка у меня в руках, а мужик сдачу делит.

— Что это вы тут делаете? — полюбопытствовал прыткий незнакомец, пожирая глазами товар.

Мой благодетель просёк ситуацию, засуетился:

— Сейчас, сейчас, сдачу….

— Оставь себе, — я попробовал отступить.

— Капитан Глухов, бронетанковые войска, — напирал незнакомец. — Представьтесь, старшина.

— А я уж подумал: контр-адмирал, — спрятал бутылки за спину, подальше от хищного взора. — Не предъявите удостоверение?

Снегирь сзади подскочил, цапнул пузыри и наудёр через кусты. Назвавший себя капитаном ринулся за ним и натолкнулся на мою грудь.

— Да ты приятель борзой, — рассердился я и двинул ему коленкой в пах.

Бессильная злоба сочилась из его глаз, по щекам, а задница покоилась в пыли. Подниматься не торопился, лаская причиндалы между ног. Может, и правда капитан? Да чёрт с ним…!

Потом встретил радиста, Игорька Найдина с девицей.

— Антон, идём с нами. У Лизы есть подруга, мы тебя познакомим.

У Лизы оказалось три подруги, только ни одной не застали дома. Так и пришли, помыкавшись, втроём на пустой пляж. Присели на лавочку, полюбоваться холодным тёмно-синим цветом сентябрьской волны. Кончилось курево. Вдали парни жгли костёр, сидя в кругу.

— Пойду, — сказал, — стрельну, а вы пока целуйтесь, если при мне стесняетесь.

— Откуда, приятель? — спросили костровые, угощая сигаретами.

— Из Челябинска.

— О-пана! А мы летом метро вам строили. Ну, метро не метро — подземный переход. Да и строители мы таксебешные — бери больше, кидай дальше. Короче — стройотряд.

Широка страна моя родная! Парни живут в Камень-Рыболове, учатся во Владике, а на целину едут на Урал. Хорошие ребята! Ещё и угостили. Не скоро вернулся к влюблённым. Выкурили с Игорьком по сигарете. Он засобирался к костру:

— Пойду, стрельну….

— А вы пока целуйтесь, если при мне стесняетесь, — закончила Лизавета и, как только Игорь отошёл, прильнула к моим губам.

А я ответил на поцелуй. Ну, а как тут поступить? Девчонка симпатичная…. Я к ней не приставал, ни о чём не просил…. Глупо было бы оттолкнуть. Губы наши сплелись и запутались. Её рука что-то шарила на моей груди, звеня орденами и медалями (значками и знаками). Это что, позыв? И я полез к ней под курточку. Что обнаружил там? Да ничего особенного, чего нельзя было не найти под курточкой семнадцатилетней девчонки. И не загорелся. Может, мне страсти в тот миг не хватало? Может, сил мужских лишила ночная шатенка? Может, вина перед Игорьком…? Только подумал — вот он перед нами, сигаретку протягивает. Я закурил. Лизавета его утешает:

— Ну, что ты, что ты, обиделся? Дай поцелую….

Самое время, думаю, убраться. Только поднялся, рука за бушлат — сидеть! Её рука. Сел, жду, что дальше.

— Нравится тебе моя шея? А грудь? — это она Игорьку. — Так целуй сюда, целуй.

Губы освободились и сразу ко мне. Вот и получился из нас клубок — не размотать, не распутать. Э-эх, грехи тяжкие, человеческие….

Может быть в другое время, с другой девушкой, в другой обстановке всё это могло показаться верхом распущенности — но нам не казалось. Нам было хорошо. И руки Игорька, то и дело встречающиеся на её теле, отнюдь не вызывали раздражения.

Время увольнительной истекало. Мы проводили распутницу домой, и потопали к катерам, весело болтая ни о чём. В виду флотской части меня окликнули. То был дом Светки Рожковой, и она сама за его заборчиком. Стоило зайти. Я отдал Игорьку увольнительную:

— Отдашь обеспечивающему. Если Переверзев на катерах, шилом сюда.

Мы присели со Светкой на скамейку под окнами во дворике.

— Уезжаешь? А зайти, попрощаться? Успеешь, говоришь? А знаешь, Тоник, все эти годы я только тебя и любила. И ты меня тоже, я знаю….

Меня будто пружиной подбросило:

— Что ж ты со мной делаешь? Ты почему молчала — ни словом, ни жестом…? Зачем тогда все остальные? Меня сундуком тут уговаривали…. Я мог бы в Платоновке смотрителем…. А теперь что — машина запущена, и нет обратного хода. Папашка в деканате побывал — меня в институте ждут….

— Да я ведь ни к чему-то — просто сказала, о чём думала.

В открытой форточке окна появилось девичье личико. Я знал, что у Светки есть сестра-двойняшка София, но видел её впервые.

— Кавалер, девушка у тебя совсем замёрзла.

Я накинул бушлат на Светкины плечи, присел рядом, обнял.

— Поцелуй меня, Тоник.

Едва наши губы соприкоснулись, за калиткой раздался голос, который в данной ситуации я менее всего хотел бы услышать.

Витя Иванов взрыдал:

— Так вот какая ты! Налево и направо…! Нашим и вашим…!

Света даже защищаться не стала, оправдываться — уткнула лицо в ладони и затрясла плечами.

— Послушай, — пошёл к комендору. — Ты всё неправильно понял. Светик мне как сестра….

— Друг называется. Отвали…! — Витька развернулся и побежал прочь.

Ситуация!

— Допрыгались, голубки — София вновь предстала, теперь уже на крыльце. — Что теперь скажешь?

Это Светке, а мне:

— Как теперь на службу пойдёшь — он, поди, убъёт тебя?

Убить не убъёт, но положеньице не из приятных. Угораздило же нас. Ума не приложу, что предпринять. Знала Софья. Она затащила Светку домой, переоделась в её халатик и вышла в моём бушлате на плечах.

— Пошли, любовничек.

Мы пришли в беседку на утёсе. Я кликнул вахту, приказал позвать Иванова. Тот поднялся.

— Нет, ну вы дети малые, ей Богу, — перешла София в наступление. — Светка грозится за косы оттаскать. Ты куда умчался, кавалер? К Светке шёл? Меня увидел и убежал. Подумал, что она со старшиночкой целуется? А это я. Эх, ты….

— Ты ведь замужем, — Витёк бросил недоверчивый взгляд на Светкину сестру, на меня.

Я плечами пожал — мол, всякое бывает. А Софочка очень правдоподобно ощерилась:

— А ты мне кто, свекор?

— Так это… я, — осунувшееся было лицо комендора, разгладила радость. — Я побегу…. Света ждёт.

— Беги — беги, — сказала София и ещё раз в удаляющуюся спину. — Беги-беги….

— Что делать станем? — спросил я.

— А ничего: у меня муж есть и сестра…. А ты езжай себе на дембель, — и ушла в моём бушлате, который под утро принёс счастливый Ромео.

Ещё на границе Беспалов жаловался на колики в животе. Пришли — он в санчасть. Потом его обследовали в госпитале танкистов и отправили во Владик. Там сказали — будем готовить к операции. Без командира остался наш доблестный ПСКа.

Наши отношения с Беспаловым последнюю навигацию были почти дружеские. Приплёлся как-то вечерком навеселе, да не один — девчушка с ним была премиленькая, любопытная. Сказал — сестрёнка меньшая, а при ней кавалер. Взглянул и опешил — Джон из военного оркестра пограничного отряда. Тот самый, из-за которого врезал я по скуле старшине музыкантов, после чего началась та памятная драка.

Он отслужил, учится в МГИМО, подругу завёл — собрался жениться.

А командира жаль….

16

— Ваше благородие госпожа Победа

Значит, моя песенка до конца не спета

Перестаньте, черти, клясться на крови

Не везёт нам в службе, повезёт в любви.

После этого инцидента в 69-м погранотряде родился тост: «За стариков!» Выпьем за стариков, которые всё знают и умеют. За стариков, которые плохому не учат и за всё в ответе. За стариков, которыми мы все когда-нибудь — Бог даст — станем!

А случай такой. На Новокачалинской заставе машина с прожектором была. Зимой выгоняли её на лёд и шарили лучом по торосным просторам Ханки, отпугивая нарушителей. Летом и в межсезонье подгоняли к линии прибоя и серебрили воду всполохами света. Всё с той же целью — границу уберечь. Расчёт не велик — три бойца: водитель, дизелист и оператор прожектора. Два последних были старослужащие, а шоферил черпачок. Ясно, как они служили — молодой прожектор крутит, а деды в кабине греются. В ту ночь черпак пошёл на бунт: пока старики технику готовили, закрылся в кабине, и ни в какую. Смотрят погранцы: идёт группа с той стороны. Стучат в кабину.

— Тревога! Нарушители! Отдай, сволочь, автоматы!

Но сволочь на уловки не клюнула, двери не открыла, автоматов не дала. Побежали старики на заставу. Молодой думает — хитрят. А потом глядь — за стеклом морды жёлтые, глаза узкие. Эти уговаривать не стали: пришили молодца, и дальше пошли.

Что была за группа, с какой целью прорвалась из-за кордона, почему начала рейд в погранзоне с убийства незадачливого водилы для меня осталось неизвестным. Но не суть важно. Слушайте дальше.

Поднятая по тревоге опергруппа заставы организовала преследование. Настигла нарушителей, навязала бой, но вынуждена была отложить попытку захватить или блокировать. Противник оказался многочисленным, хорошо вооружённым и обученным. Утром к месту боя подтянулась мангруппа отряда — врага и след простыл. Потом отыскался — началось преследование. Из Уссурийска на вертолётах прибыло подразделение спецвойск КГБ. Комитетчики с воздуха обнаружили группу нарушителей, высадились, окружили. Был страшный бой, большие потери, и всё же нескольким хунвейбинам удалось просочиться сквозь кольцо окружения. Территория поиска расширилась….

В базу с границы вызвали первое звено. Командиры уехали в отряд на совещание. Потом за мной прислали дежурный УАЗик.

— Агапов, к начальнику отряда, срочно!

Ну, срочно, так срочно. Мне переодеваться не надо — повседневно в парадке хожу. Прыгнул в кресло рядом с водителем — поехали.

В кабинете полковника Конова кроме офицеров-пограничников все сундуки и Переверзев. На моё: «Разрешите?», хозяин кивнул — проходи, садись — и продолжил:

— …. таким образом, задача группы взять под наблюдение западное побережье Ханки. Очень высока вероятность попытки уйти с нашей территории по воде на подручном плавсредстве. В тайге у них сейчас земля горит под ногами ….

Полковник доводил командованию группы задачу, а указка в его руках будто рапира, нет, будто рыцарский меч, рассекала воздух, уничтожая невидимых врагов. Потом вдруг опустилась на моё плечо.

— …. Командиром ПСКа-69 пойдёт мичман Белов. Помощником командира старшина… как вас? Так вот, главный старшина, по возвращении перешейте лычки вдоль погон. Ходатайство о присвоении очередного звания я немедленно прикажу отправить в бригаду.

Стой! Стой! Стой! А как же дембель? Приказ со дня на день. Крохалёв обещал….

Но разве откажешься? Я ещё в форме. Обстановка обязывает…

— Есть, — сказал.

На пирсе экипажи выстроились в шеренгу. Переверзев довёл поставленную начпогранотряда задачу, вручил конверты с предписаниями и скомандовал:

— К бою!

Мичманы продублировали:

— Катер к бою и походу приготовить!

Моряки разбежались по боевым постам. Белов козырял на мостике, принимая доклады командиров БП. Я держал штурвал в руках, дожидаясь полной готовности. У меня чесалось плечо, и ныло сердце. Последнее из-за первого. Указка Конова, будто меч короля, посвятила в рыцари — читай — в офицеры. Я из-за этого на сундуков посматривал свысока, а на Переверзева снисходительно. Может, зря домой тороплюсь: пограничный флот — моё призвание. Будет ныть с тоски и разорвётся в клочья сердце на гражданке.

Отдав концы, мы встали в кильватерный строй вслед за ПСКа-68. За нами катера первого звена. Герасименко будет стеречь ворога на участке от границы до мыса Белоглинянный. Мы — от Белоглинянного до Безымянного. По сути, вся Платоновская бухта под нашим наблюдением. Южнее бдит первое звено. Об этом гласили письменные предписания. И ещё там обозначены условные коды, пороли, позывные. Охота началась!

Моё место в кубрике занял Витька Кутепов, я перебрался в каюту. У Вадима связка ключей от оружейки и Беспаловских «секретеров» — он немедленно приступил к ревизии.

— Вадим, корабельный журнал будешь сам вести?

Белов плечами пожал.

— Тогда пойду, сделаю запись о проложенном курсе.

Поднялся в ходовую рубку, вычислил курс, отметил точку якорной стоянки — как раз в центре прямой, соединяющей оба мыса. Записал в корабельный журнал.

Хорошо, чёрт возьми, быть командиром! Даже помощником быть хорошо. Ясно и понятно, что командовать парадом буду я. Белов — это так, для представительства, для дисциплины у экипажа. Семь гавриков на борту готовы исполнить любой мой приказ. Эй вы, китайские хунвейбины, где прячетесь? Выходи — сразимся! Я вас из «рогатки» угощу парой-тройкой очередей. Ей бо, мало не покажется….

Ревизируя Беспаловское имущество, Вадим обнаружил спирт в бутылке с винтовой пробкой.

— Отметим вступление в должность? По-маленькой…

А почему не отметить? После ужина — мы уже стояли на якоре в предписываемой точке — прихватил в каюту полбуханки чёрного хлеба и две банки тушёнки. Вадим ловко вскрыл их штык-ножом — сказалась армейская выучка.

— Вздрогнем?

Вздрогнули. А ветер крепчал. Противный, северо-восточный ветер, от которого нет спасения даже в базе.

— Тебя не укачивает? — посочувствовал Вадиму.

Нет, его не укачивало. Можно ещё принять. И мы приняли. Белов захмелел, пустился в пространные разговоры о не сложившейся карьере и, как следствие, семейной жизни. Я пару раз поднимался на палубу, заглядывал на боевые посты:

— Бдеть, не спать!

Потом подумал, мой датый вид расхолаживает моряков, и не стал надоедать. Только за тушенкой сходил в провизионку, а хлеба ещё оставалось.

Захмелел я, и начал плакаться, что не решил окончательно — уйти на гражданку или остаться.

— Конечно, оставайся! — убеждал Вадим. — Если б у меня всё так получалось, ни минуты не думал….

К полуночи приговорили Беспаловский спирт. Показалось мало. Я заметил запасную компасную картушку в сейфе.

— Нацедим кружечку? — убеждал Вадима. — Да брось, что случится? Думаешь, на мостике спирт в компасе? Давно уже электролит. До меня ещё вылакали — Никишка с компанией.

— Полкружки и спать, — согласился Белов.

Светка приснилась Рожкова. Странно, никогда с ней не был в постели, а тут…. Я у стены лежал, она с краю.

— Подними, — говорит, — подушку.

И сбросила её на пол. Мне, чтоб дотянуться, на Свету надо карабкаться.

И так три раза….

— Долго ты по мне ползать будешь? — ворчит.

— А что делать?

— Что делать? Любить, глупый.

Она обняла меня за шею, а потом как бросит на пол вслед за подушкой….

Я упал, прокатился по пайолам, ткнулся в Вадимов рундук. Белов ругался матом. Но ему было легче — он ткнулся в борт. Может, конечность сломал? Терпи, сундук, Атаманом будешь!

Я ринулся на трап. Понимание произошедшего пришло сразу, ещё до того, как выскочил на палубу. На берег нас выбросило! Проспала вахта — как с якоря сорвало, как волокло с волны на волну, положило килем на грунт, а бортом на прибрежные кусты — всё проспали, канальи!

Сумрачный рассвет накатывал с востока. Катер стоял почти вертикально, «пританцовывая» килем на грунте. Левый борт «утюжили» волны, правый подпирали прибрежные заросли — обломанные стволы копьями торчали над палубой, усыпанной листвой и ветками. Даже гнездо птичье попало под ноги. Чёрт! Кто сейчас первым попадётся — за борт выброшу. Морекаки! Это одна мысль. И другая. Господи, да хоть бы все были живы и здоровы. Ребят жалко, свободы своей….

В ходовой было пусто. Пошёл вокруг надстроек и на юте увидел Его. В защитном комбинезоне с колпаком на голове, из-под которого — щекастая рожа цвета горчицы и узкие глаза. В руках автомат без приклада. Хунвейбин — гадать не надо. Что, приятель, надо? Руки поднять? Разве ж так ведут себя в гостях? Да перестань, собака, целиться в моё брюхо — что там, мишень нарисована?

Волны били в борт, ветки скрипели, запутавшись в леерах, ветер выл в снастях. Не услышал я шороха за спиной, скорее увидел подспудным зрением чьё-то движение. Обернуться хотел, но сильный удар под затылок бросил меня на спардек, с него на палубу. Чем меня так? Прикладом? Да нет у них прикладов. Кулаком? Сапогом? Каратист трёпанный.

Упал на спардек удачно и на палубу с него — без травм и переломов. Но удар по голове был очень сильный — я на немного отключился. Проволокли моё тело на ют и швырнули в пассажирку сверху вниз. Тут я включился — как раз вовремя, чтобы не разбить голову об обеденный стол. Люк закрыли. Я присел, ощупывая голову и размышляя над положением — оно казалось не простым. Вахта проспала — катер сорвало с якоря и выбросило на берег и не пустынный. Те, кого безуспешно ищут погранцы и чекисты в тайге, прятались на берегу, не ожидая нечаянной радости. А тут вот она — катер, с перепившим командованием и проспавшей вахтой. Это ли не удача?

А мы-то с Вадимом как крепко влипли! Если желтомордые не укокают, не уволокут в свою Поднебесную, то засудят свои на Русский остров. Ужас, мама, роди меня снова!

Вскоре весь экипаж собрался в пассажирке. Правда не своими ногами, чаще — волоком, а потом кульбит мимо трапа, но я уже был готов — отодвинул стол и ловил на руки летящие тела. Последним поступил Белов. Вадим единственный, кто оказал диверсантам сопротивление. Сунул хунвейбину в нюхало, и получил финкой в бок. Мы забинтовали рану — благо аптечка под рукой. Но командир не поднялся — лежал на баночке, укутанный в тулупы и постанывал, изредка забываясь. Нам ничего не оставалось, как сидеть и ждать, как пойдут события дальше, что предпримут хунхузы. Даже выяснять не хотелось, кто проспал вахту.

А что выяснять? Первая смена — командир, радист, старший моторист. Ни я, ни Вадим не вышли на вахту — пропировали. Мыняйло отсидел первую смену с Петькой Старовойтовым, в два часа подняли молодых. Пофигист-боцманёнок, завернувшись в тулуп, прикорнул на мостике. Кутепчик в машинном кемарил. В это время нас и сорвало с якоря. Где им, молодым, отличить килевую качку от бортовой. Хотя боцманёнок мог — не первый день на катере….

Застучала цепь на шпиле. Мы встрепенулись — точно, в Поднебесную собрались, собаки. И нас утащат. Только шиш им, узкоглазым — якорь-то сорван. Но сработал закон подлости — то ли зацепился в последний момент и держал катер от полного крена на борт, то ли впился в грунт вот прямо сейчас. Пленённая посудина вдруг дрогнула всем туловом и начала медленно поворачиваться. Вот уже потерян контакт с грунтом, началась качка…. Килевая!

Запустили двигатель, дали ход. Чёрт! Что угодно, только не это. Чтобы в плен к китаёзам…?

— Петька! — ору. — Ищи ключи в ЗИПах.

Сдёрнул две пайолы в центре пассажирки. Вот он подшипник Гудрича — место, где валолиния уходит под днище. Его разобрать, и хлынет вода….

— Что делать собираешься? — встревожились моряки.

— Топиться. Иль вам плен по душе? Хотя, кому мы там нужны, за кордоном? Добегут до границы и за борт повыкидывают, как котят. Иль прикроются живым щитом, при перестрелке….

Петька нашёл сумку с ключами. Вот они — полный комплект — новенькие, никелированные. Никишка, Коля говорил, хотел умыкнуть, но не решился обкрадывать катер. Теперь они нам помогут если не жизнь, то хотя бы честь свою отстоять.

Кручу гайки, верчу языком:

— Настал момент истины, братцы. Момент, когда на вопрос судьбы — кто ты есть? — ответ должны дать: «Мы моряки пограничного флота, нас так просто не возьмёшь».

Момент действительно настал — руки немели от ледяной воды, душу холодили мысли о скорой и ужасной кончине. Ещё была тревога за ребят — лишь бы не подвели, не спраздновали труса в последний момент.

— Всё правильно, Антоха, хххр-р-рен им, а не Китай. — Снегирь поддержал. — За кордоном нам точно кердык, а здесь ещё посмотрим — кто лучше плавает.

— На дне Ханкайском? В ледяной воде? Ну, ты, Толик, чудак.

Моряки заспорили — уйдёт ли катер ко дну, если затопить пассажирку — и натолкнули меня на мысль.

— Петька, — командую. — Разбирай опорный подшипник на переборке — затопим и машинное отделение.

Невозможно работать на ощупь — ледяная вода давит через резиновую втулку подшипника, заполнила всё подпайольное пространство. Руки немеют. Подошёл к Старовойту:

— Помочь?

— Нет, я заканчиваю.

Он открутил крышку опорного подшипника — больше с ним ничего и не сделаешь. Видно, как вода просачивается внутрь, образуя воронку. Всё, чёрное дело сотворено — остаётся сидеть и ждать результатов. Когда начнём пузыри пускать.

Двигатель работает, вал крутит винт, катер идёт навстречу волне. Долго идёт. Далеко ушёл? Вода плещется над пайолами, брызги летят на баночки. Вот-вот и их скроет….

— Командира на трап!

Вадима усадили на верхнюю балясину и привязали простынёй к поручню. Ему нельзя рану мочить — кровь не свернётся и вся вытечет.

Время идёт. Мы уже по грудь в ледяной воде, и она прибывает.

— Суки, утащат в Китай, — хрипит Меняйло. — Как пить дать, уволокут.

— А шиш им во всю жёлтую рожу! — меня вдруг осенило. — Сейчас, братцы, сейчас я их лишу руля.

Как сразу-то не сообразил — по левому борту штуртрос идёт, и вот здесь должен быть талреп. Точно! Есть!

— Петька! Отвёртку и ключ на десять.

Но Петька сидит бельчонком на спинке баночки и с ужасом взирает на подбирающуюся воду. Мокрый с головы до ног, продрогший.

— Замёрз, моряк?

Снегирь откликнулся:

— Моряки не мёрзнут — моряки синеют.

Ладно, сидите. Сам найду. Спрыгнул в воду и чуть не сломал ногу, угодив на вращающуюся валолинию. Пошарил на пайолах сумку с ключами. Всё. Кульминация! Руки не чувствуют ледяной воды — одна сплошная боль во всём теле и ломота. Движения не координируются. Зубы выбивают чечётку.

Нашёл сумку, в ней отвёртку и нужный ключ.

Штуртроса и талреп, их соединяющий, туда-сюда, сюда-туда…. Рулят маоисты, домой спешат. А вот хххр-р-рен вам! Сунул отвёртку в отверстие талрепа, поймал ключом гайку — бац! Удар! Талреп побежал к корме, выбил из рук отвёртку. Булькнула в воду — где искать? Чёрт с ней. Да и не удержать мне трос отвёрткой — у штурвального такой рычаг…. Надел ключ на гайку, сворачиваю и бегаю за талрепом по пассажирке. Руль направо — я вперёд, руль налево — я назад….

Свернул. Оборвалась штурвальная цепь, и катер стал неуправляем….

Всё, братцы, приплыли.

Заглох, захлебнувшись, двигатель. Вода плещется под палубным настилом. Нам осталось пространства — спардек. Одни головы из воды торчат. У Вадима ещё и колени. За его спиной выплёскивается вода в щель створок пассажирки.

— Что это?

— Волны по юту — сели-то глубоко.

Парни опять заспорили — пойдёт ли ко дну катер? Два отсека затоплены, но есть ещё камбуз, кубрик, каюта, форпик, ахтерпик и оружейный погреб — должен удержаться.

— Что там?

Над головой затопали, загремели.

— Спасательный плотик сбросили — швах дело.

— Бегут китаёзы! Ура, братцы! Спасены!

Далёкий, но усиленный мегафоном и близостью воды, родной голос мичмана Герасименко:

— На плотике, всем в воду. Вторая очередь на поражение.

Будто отбойным молотком по голове простучала очередь крупнокалиберного пулемёта.

Разумно ведёт задержание Николай Николаевич. На плотике какую ещё фортель могут выкинуть — парни отпетые. А в ледяной воде их можно брать голыми руками….

Всё, взяли — не слышны за бортом даже шорохи….

Только волны. Только холод. Да перестук зубовный.

О нас забыли.

Замерзаем! Заживо леденеем! Спасите, братцы! СОС!

Ох, и покричали же мы, глотки надрывая. Один Вадим молчал, но он был без сознания.

17

— Ваше благородие их превосходительство

Издало приказ о дембеле Советское Правительство

Навернулись слёзы на глаза мои

Не везёт мне в службе — повезёт в любви.

Слабее всех оказался я — а может, досталось больше? Нет Вадиму круче — он чуть насовсем кровью не истёк. Его в базе сразу на вертолёт и во Владик. Слава Богу, жив! Мы что, у нас только переохлаждение — можно сказать, лёгким испугом отделались. Парни на следующий день в казарму. А мне почти неделю температуру сбить не могли — бредил, говорят, метаясь в жару, всякой ерундой. Когда оклемался, потянулись гости. Ребята приходили, рассказывали. Полковника Конова с должности сняли — не посмотрели, что кавалер знака «Почётный чекист». Вот за эту самую операцию, в которой довелось нам участвовать. Слишком, говорят, велики потери. Тут ещё мы катер угробили. Притащил его на буксире 67-ой, тот самый, что спасал нас из ледяной купели в затопленной пассажирке. Герасименко, как диверсантов скрутил, на всех парах в базу — за орденами. По слухам — наградят. А нас? Нас, наверное, будут судить. Ждём — парни в казарме погранотряда, я в санчасти, отчаянно кашляя….

Пришли Петька Старовойтов с отцом. Начальник судоремонтных мастерских Паранайска пожал мне руку:

— Спасибо за сына.

Грохнул на тумбочку угловатую бутылку коньяка.

— Хочу с тобой выпить. Специально прилетел. Сразу, как узнал.

Петька тактично вышел. За ним потянулись солдаты из палаты. Их трое. Молоденький самый — водитель персонального УАЗика начальника особого отдела отряда. Здесь он с огнестрелом. Вернее — с царапиной от пули под мышкой. Застукал его капитан Тимошенко с женой в прелюбодеянии и за кабуру. Жене пулю в сердце, водиле, и себе в голову. Схоронили супругов, а солдатик лёгким испугом отделался да царапиной в левой подмышке.

Рассказывал вечером, когда палатой допивали коньяк:

…. Были в Уссурийске, шеф: «Давай заедем к крестникам». Задержали нарушителей — ей девятнадцать, ему сорок пять. У него в Китае семья — детишек кишмя кишит, а он: хочу жить в Союзе и только вот с ней.

— Действительно, кресничек, — вспомнил я историю двухгодичной давности.

— Так вот, — продолжил водила особого отдела, — ушёл шеф, а через некоторое время летит молодая хозяйка. Ничего из себя, в нашей одёжке. «Идём, — говорит, — солдат, чаю попьём». В сторонку отошла да как начала сморкаться — у меня и аппетит пропал.

— Обезьяна, — посетовал один из двух «дедов-погранцов». — Никакой культуры.

Я возразил:

— Это ты напрасно. Китайская культура намного древнее нашей.

— И от того они такие рыпистые? Тебя вон чуток не утопили….

— Одно другому не мешает. Взять немцев — цвет европейской цивилизации, а сколько народу загубили….

Заспорили. Фрицев, хотя они тоже гады, когда против нас, уважали больше узкоглазых.

У «дедов-погранцов» своя «история болезни». Были в увольнении, сцепились с «шурупами» из танковой дивизии. Толпа тех была — всех перемогли. Одному бойцу косицу проломили — до сих пор в коме лежит. Погранцы ждут и гадают, куда из палаты — на заставу или в дисбат?

Вот и меня, то ли лечат здесь, то ли в заложниках держат — как дело повернётся. Диверсантам мы не дали уйти, а катер-то угробили. Пропили с Вадимом….

Достал из тумбочки газету — старший Старовойтов притащил. Отыскал…. Вот она, малюсенькая заметка: «…. уволить в запас…. срок службы которых.… и призвать на действительную срочную службу….». Какие простые, но важные, ёмкие слова! Как долго их ждал….

По щекам побежали слёзы, я закрыл лицо газетой.

— Что с тобой? — засуетились погранцы. — Тебе плохо? Позвать сестру? Сестра!

Но пришёл медбрат — сержант срочной службы.

Слёзы вытираю:

— Со мной ничего — всё в порядке.

— Вставай, вставай, — потребовал костоправ. — На укол пора.

Пошли в процедурную. Сержант в белом халате трепался напропалую:

— Горячий укол — хлористый кальций. Он тебя к утру на ноги поставит. Закатай тельник до предплечья. Поработай кулаком….

— Зубов не жалко?

— Шутить изволите…?

Он перетянул мне руку жгутом, нашёл иглой вену, выдавил туда содержимое шприца. Вздулась шишка.

— Сейчас будет немножко жарковато, — и развязал жгут.

Какой немножко! Будто огнедышащий дракон лизнул мою спину. Я дёрнулся грудью вперёд, упал со стула и отключился на полу.

…. Вернувшееся зрение явило сознанию такую картину — я спиной на полу, на мне костоправ, по щекам хлещет. Потом сунул в нос нашатырь.

— Что с тобой? Что?

— Дом увидел, как наяву…. Слышь, брат, помоги. Мне надо связаться с бригадой в Дальнереченске. Позволь к телефону….

Костоправ взликовал, что ко мне вернулось сознание, и рад был помочь:

— Так, это, коды надо знать…. Ты знаешь?

Я не знал.

— Юлька! Юлька нам поможет. У меня девчонка на телеграфе служит. Пойдём.

Мы прошли в кабинет военного врача. Костоправ дозвонился до своей Юльки, уворковал её помочь. Телефонистка связалась с Дальнереченском. Был звонок в политотдел бригады, дежурному по части. Наконец нашли квартирный телефон Крохалёва.

— Да, — раздался на том конце провода узнаваемый голос с хрипотцой.

— Добрый вечер, Павел Евгеньевич, главный старшина Агапов ханкайская группа катеров. Прошу прощения за поздний звонок.

— Да уж…. Я слушаю, старшина.

— Приказ вышел, товарищ кавторанга, занятия начались, меня ждут в институте.

— Я помню о своём обещании. Но мне сказали: у тебя проблемы со здоровьем.

— Жив и здоров, Павел Евгеньевич, и вам желаю….

— Слышу. Рад. Завтра дам команду готовить тебе документы на расчёт. Приезжай….

— А Переверзев?

— Я ему сейчас позвоню.

— Спасибо.

— Спасибо, друг, — я полез обниматься к костоправу. Ткнулся носом в его плечо и не смог удержать слёз.

— Ну-ну, — похлопывал ладонью моё плечо сержант. — Ну-ну.

Переверзев явился после обеда.

— Личные вещи остались? Собирайся. Завтра еду в бригаду и тебя захвачу.

— В бригаду? На ГАЗоне? 200 вёрст в холодном пыльном кузове? Боже праведный! А почему не на поезде? Билетов не достать? А попробовать? Дайте мне шанс.

— Хорошо. Не уедешь сегодня — завтра со мной на машине.

Сборы были не долги — вещи мои хранились в каптёрке. Я из санчасти перебрался в казарму, где уже обитал наш героический, но сухопутный теперь экипаж. Прощались, обнимались, собирались всей толпой в самоволку — меня на вокзал проводить. Герасименко явился с пирса., специально, по приказу замполита. Вот спелись два друга — хрен да подпруга! Ухмылки его ясны — билетов нет, меня в казарму и завтра в продуваемом всеми ветрами, пыльном кузове «УАЗа» двести вёрст в холодном октябре. А меня кашель бьёт, испарина от слабости — ну, не долечился: домой охота.

Думаю, подсылая ко мне Гераську, замполит ещё одну цель преследовал. Знал, что отношения наши не выяснены, характеры у обоих взрывные — большая вероятность, что мы могли сцепиться с сундуком насмерть у последней черты. А он пожнёт плоды своих интриг.

Прощай, братва! Веди меня, сундук, на вокзал.

Идём, молчим. Я впереди, Гераська за спиной — конвоирует.

На вокзале кассирша:

— Билетов нет. Но могут быть по прибытию поезда.

О-пана! Зацепочка!

— Буду ждать, — говорю. — Могут быть места по прибытию поезда.

Гераська пожал плечами — имеешь право. Прибытие в половине двенадцатого. Ещё два часа. Готов ждать. Вот, ублюдок!

На вокзале народу тьма — призывников провожают. Вот они — свежестриженные, нахально-растерянные — с родственниками, друзьями, подругами.

У меня созрел план. Подошёл к группе ребят.

— На службу? Основное армейское правило знаете? Старшин уважай, кусков презирай. Видите, сундук меня пасёт? Можете прессонуть, чтоб я его на вокзале больше не видел?

— О-о, да легко. Мы его щас в ближайших кустах закопаем, — пообещали провожающие, выпендриваясь перед отъезжающими.

Не знаю, закопали Герасименко в ту ночь на вокзале, иль убёг Николай Николаевич, но пропал с моих глаз навсегда…. С новыми знакомцами-призывниками я не только сел в поезд, но и без билета доехал до Дальнереченска — закосил под «покупателя». Настоящие были не против.

В бригаде меня ждали документы на главного корабельного старшину. Прощальный жест полковника Конова. И ещё известие, что машина с замполитом, выезжая из Камень-Рыболова, перевернулась. Переверзев сломал ногу и попал в санчасть. Вот так судьба распорядилась.

Дембеля с малых катеров поинтересовались, не нужно ли что через забор пронести? У меня в портфеле ничего предосудительного. Разве что альбомчик.

— Кто дежурный на КПП?

— Старлей Ершов.

Докатился Кабанчик — на сундуковские посты заступает.

— Легко пройду — старый корифан.

Но я ошибся….

Ершов не кинулся обниматься. Сказал деловито:

— На дембель? Что везём? Открывай портфель — таможенный досмотр. Так, тельник один, зубная щётка… так…. А это что? Дембельский альбомчик? Ну-ка, ну-ка, полюбопытствуем…. А тебе известно, старшина, что снимать боевую технику запрещено? Не обессудь….

Он рвал листы из дембельского альбома и вглядывался в моё лицо с садистским удовольствием.

— Что лыбишься? Что ты лыбишься?

— Я думаю, переступлю порог КПП и больше никогда, ни одной писе не позволю унижать себя безнаказанно. Клянусь.

— Может, поговорим на эту тему в кабинете начальника политотдела, или ты торопишься?

Вырванные листы Кабанчик сунул в урну, альбом положил сверху на портфель. Я потянул его за ручку, и альбом скатился на пол. Пусть остаётся. Уж лучше без него, чем с таким.

— Честь имею! — козырнул и вышел вон.

Этот случай рассказал полковнику ЧВВАКУШа, вместе с двумя патрульными курсантами остановившему меня на вокзале в Челябинске. Я уже переоделся в дембельскую форму и поджидал электричку в родной район. Полкан полистал мои документы, пересчитал знаки на груди и сказал:

— Служили отлично, но зачем же форму нарушать? Кашне вам не положено. Снимите, застегнитесь и наденьте «слюнявчик».

— «Сопливчик», товарищ полковник, — поправил я, стоя в распахнутом бушлате и роскошном офицерском кашне.

Видок мой дембельский явно не соответствовал требованиям Устава, но падать ниц в трёх шагах от дома так сильно не хотелось….

— Вы можете затащить меня в гарнизонную губу, отнять звание и награды…. Я три года не был дома, готов задержаться ещё на десять суток, но «сопливчика» у меня нет — стюардессе оставил сувениром.

Он был мудр, этот полковник ЧВВАКУША. Он усмехнулся, вернул мне документы и взял под козырёк. Я мог презирать любого вояку — будь он маршал или рядовой — это субъективно. Но объективно — я обязан отдать честь воинской форме. И я опустил портфельчик, застегнул бушлат, даже крючок у горла, упихал с глаз кашне, и встал по стойке «смирно», приложив ладонь к бескозырке.

— Вольно, — сказал полковник и протянул широкую ладонь. — Поздравляю с возвращением.

Слёзы побежали по моим щекам, когда показали патрульные спины.

Потоки их были дома. Мама плакала, уткнувшись носом в моё плечо. Отец размазывал сырость кулаками по щекам. Сестра — оптимистка. Явилась и пихнула меня в кресло:

— Рассказывай.

— Что, милая?

— Как что? Анекдоты армейские — страсть люблю.

— Да не был я в армии — три года во флоте.

— Напрасные годы, заметь, — встрял отец. — Сейчас бы уже институт заканчивал, в начальники метил.

Я задумался — а напрасные ли?

Content

Анатолий Егорович Агарков
Три напрасных года

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17