Симона Вилар

Леди-послушница

Предисловие

Двенадцатый век — высокое Средневековье, век зарождения идеалов рыцарства, галантности и изысканной моды, а еще время неприступных замков и жестоких, беспощадных войн, грозящих гибелью и сильному, и слабому. В новом романе Симоны Вилар оживает яркая, захватывающая эпоха одной из гражданских войн, которыми так богата история Англии: многолетняя борьба за корону между наследниками Генриха I Боклерка — Стефаном и Матильдой. И как всегда у этого автора, далекие события предстают перед читателями как объемное полотно, становятся увлекательными и понятными, а герои повествования запоминаются надолго.

Приключенческий роман, тем не менее, поднимает тему, актуальную для Средневековья: насколько политика и интересы государства влияли на такую, казалось бы, личную сферу, как любовь и замужество девушек знатного рода.

Главная героиня повествования — Милдрэд Гронвудская, — спасаясь от нежеланного претендента на ее руку, покидает надежный отцовский замок с намерением немного пожить в монастыре у своей родственницы, аббатисы Бенедикты, — и впервые в жизни выходит в огромный, сложный, опасный мир. Веселая, озорная девушка, легкомысленная, но решительная, добрая, но избалованная любящими родителями и домочадцами, выросшая в атмосфере заботы и всеобщего преклонения, она даже не подозревает о том, какие опасности могут подстерегать ее и какие чудовища таятся в душах людей, на первый взгляд достойных и любезных. На собственном тяжелом опыте ей придется учиться и разбираться в людях, и принимать решения, и нести ответственность за свои поступки. Но главное — Милдрэд, привыкшая лишь покорять мужчин, смотревшая на любовь как на забаву, научится любить и жертвовать собой ради своей любви.

Симона, что привлекает вас в эпохе европейского Средневековья?

— Эта эпоха дает фантазии романиста большой простор, а образы реально живших людей зачастую колоритнее и глубже любых выдуманных. Погружаясь в далекое прошлое, мы можем проследить, как зарождались обычаи или взгляды, которые обыденны для наших современников. К тому же яркое, полное событий время всегда драматично, и оно становится огромным полем деятельности, если добавить к нему толику вымысла!..

Ваш новый роман имеет определенную связь с вышедшей недавно книгой «Поединок соперниц». Что заставило вас вернуться к эпохе войн за наследство Генриха Боклерка? Возможно, нежелание расставаться с полюбившимися героями?

— По сути толчком послужил мой собственный интерес к этому периоду. Он мало освещен в нашей литературе, хотя и заслуживает внимания. К тому же роман о гражданской смуте в Англии XII века был задуман как единое произведение, и в «Поединке соперниц» я только подошла к основным событиям дилогии «Далекий свет», началом которой является роман «Леди-послушница».

В связи с этим что вы можете сказать об ожидаемом продолжении романа?

— Скажу, что работаю над ним и получаю огромное удовольствие от своей работы, чего желаю и всем читателям Книжного Клуба. Ведь любимая работа — это такое счастье!

Пролог

1128 год. Март

— Мальчик! О, святые угодники!.. Миледи, только взгляните, какого чудесного малыша вы произвели на свет божий!

Однако роженица в ответ лишь отвернулась и резко закрыла лицо руками.

— Не показывай мне его, Дуода! Ради всего святого, убери поскорей! И сделай что-нибудь, чтобы он не так орал.

Последнее было очень важно: тайные роды происходили в женском монастыре, и если плач младенца привлечет внимание…

Две помогавшие женщины — пожилая матрона и молоденькая девушка — растерянно переглянулись, однако, не смея перечить госпоже, унесли младенца в угол и там принялись обмывать.

Роженица не смотрела на них — лежала, отвернувшись к стене. Ее лицо выглядело усталым, осунувшимся после долгих страданий, губы искусаны в кровь. И все же во время родовых мук она не издала ни единого стона, ни единого крика, какой бы мог потревожить покой уединенной женской обители Святой Моники, укрывшейся среди дюн на берегу Бристольского залива. Более укромного места эта женщина — дочь короля Англии, вдова императора Германии, а ныне жена графа Джеффри Анжуйского — не могла подыскать, чтобы втайне от всех родить своего бастарда. Три месяца назад, когда последствия ее безрассудной любви к простому рыцарю уже нельзя было скрывать, она, под предлогом замаливания грехов, в обществе двух преданных женщин прибыла в этот отдаленный монастырь и поселилась в небольшом флигеле. И в своем добровольном затворничестве, прикрытом религиозным пылом, этой весенней ночью, когда шумел дождь, а рокот волн казался особенно близким, она наконец произвела на свет сына.

«В хорошее время я умудрилась родить, — подумала графиня Анжуйская, которую, впрочем, большинство подданных продолжали величать прежним титулом — императрица. — Шум дождя, ветер, ненастье, громкий рокот прибоя. Даст Бог, никто не различил плача младенца».

Она прислушалась — ребенок уже не кричал, лишь порой попискивал. Императрица даже расслышала, как обмываемый прислужницами малыш чихнул — коротко и тихо, словно котенок. По ее устам невольно скользнула нежная улыбка. Однако она не позволила себе расслабиться.

Старшая из женщин подошла, стала обхаживать госпожу, и той пришлось напрячься, извергая послед. Теперь, кажется, все. Ей стало легче и безумно захотелось спать, но она не могла позволить себе отдыха.

— Дуода, сколько времени осталось до заутрени? Успею ли я хоть немного вздремнуть? О небо, как я устала! А ведь надо еще выстоять службу.

— Христос с вами, госпожа! — Дуода всплеснула руками. — Слыханное ли дело, чтобы сразу после родов…

— Вам не хватит сил, миледи, — поддержала старшую молоденькая прислужница.

— Помолчи, Ивета! Я должна явиться в церковь как ни в чем не бывало, иначе эта крыса-настоятельница что-нибудь заподозрит. Она и так в последнее время глаз с меня не сводит, все твердит, как я пополнела. А вы… Почему затих ребенок?

Она приподнялась на локтях, но когда улыбающаяся Дуода протянула ей туго спеленатого уснувшего младенца, сразу отпрянула.

— Я ведь велела — не показывай! Я не должна… Не смею…

Прислужницы переглянулись. Конечно, их госпожа — сильная женщина, но чтоб даже не поглядеть на свое дитя… своего первенца… пусть и незаконнорожденного.

— Вот что, Дуода, — некоторое время спустя сказала императрица, глядя в низкий свод кельи. Ее бледное лицо выражало решимость, влажные рыжеватые пряди прилипли к вискам. — Вот что, сейчас ты уложишь младенца в корзину и вынесешь через боковую калитку. До порта рукой подать, ты отправишься туда и зафрахтуешь самое быстроходное судно. Заплатишь щедро, не скупись. Велишь доставить тебя в устье Северна и далее по реке поплывешь на север, в графство Шропшир. Там, недалеко от Шрусбери, наймешь проводника, чтобы помог отыскать тебе манор[1] Орнейль. Это где-то на границе с Уэльсом. Там ты незаметно положишь ребенка у порога дома. Проследишь, чтобы его взяли, и уходи.

Она говорила это быстро и твердо — видимо, продумала все заранее, и прервалась только, чтобы выпить воды из протянутой Иветой чаши — после родов ее мучила жажда. Перевела дыхание и продолжила:

— Все это займет у тебя — путь туда и обратно — дней пять, наибольшее — неделю. Ты должна торопиться, так что не скупись, плати не торгуясь, только спеши. В пути ты сможешь покупать молоко для ребенка на фермах. Учти, я не желаю, чтобы с ним что-то случилось, оберегай его! А когда выполнишь поручение и вернешься, я смогу наконец возвратиться к супругу… Будь он трижды проклят!

Она вновь жадно пила воду, а потом, заслышав удары колокола, вздохнула и выругалась сквозь зубы. Пора было отправляться в церковь. О Пречистая Дева, дай ей силы!

Императрица с трудом поднялась. Это была невысокая, ширококостная женщина двадцати шести лет от роду; ее растрепанная каштаново-рыжая коса упала с плеча, лицо казалось бледным, но выразительным, светло-серые глаза смотрели жестко.

— Ивета, помоги мне переодеться в чистое. Все, что в крови, сожги. Пойдешь, девушка, со мной в церковь. Поддержишь, если мне сделается совсем худо.

— Но, миледи, родовая горячка…

— У меня ее не будет! А вот если вызнают, что я родила, тут уж ни наказания, ни позора не избежать. Драгоценный Джеффри Анжу позаботится. Чтоб дьявол живьем сожрал моего супруга!

И столько ненависти было в ее последних словах, что Ивета истово закрестилась, однако под суровым взглядом госпожи взяла себя в руки. Стянув с миледи рубаху, помогла омыться, подала белье, сорочку, теплую монашеского кроя тунику из темной шерсти. Накинула на кое-как заколотые волосы капюшон. Императрица порой морщилась, двигалась неловко и медленно, однако сама же и торопила — не опоздать бы к мессе.

— А ты чего стоишь, как соляной столб?! — зашипела она на Дуоду. — Иди, пока еще не рассвело и есть шанс выйти незамеченной.

Пожилая женщина стояла у порога — уже в дорожном плаще, прижимая к груди корзину с младенцем.

— О, госпожа… неужели вы и не посмотрите на него? Такой ребеночек… Реснички длинные. Поверьте, не часто у младенчиков бывают такие реснички.

— Ступай, тебе говорят! Нет, стой!

Императрица несколько раз вздохнула, словно собираясь с духом, а потом все же приблизилась.

Дуода улыбнулась и осторожным движением приподняла покрывало, показывая маленькое красное личико уснувшего малыша. Жадно и взволнованно императрица глядела на него… Казалось, в этом небольшом свертке из полотна и кружев для нее в этот миг сосредоточилось все мироздание. Она видела выглядывавшие из-под оборки чепчика легкие как пух черные прядки, тугие щечки, крошечный ровный носик и реснички… такие длинные реснички…

— Так похож на своего отца… — пробормотала она, и предательские слезы стали пеленой застилать глаза.

«Мой малыш… В первый и, может, в последний раз вижу тебя. Это все, что я могу себе позволить».

Она смахнула слезы. Потом, поддавшись какому-то безотчетному порыву, сняла с шеи крестик — маленький, сверкающий алмазной крошкой, на тоненькой как нить цепочке — и быстро надела на дитя.

— Храни тебя Бог и все святые, мой сын.

Вот и все. Она выпрямилась.

— Делай, как я велела, Дуода. Спеши!

Колокола все звонили. Монахини попарно двигались в церковь. Аббатиса стояла у входа, смотрела на их вереницу. Последними к шеренге примкнули императрица и ее фрейлина.

Аббатиса с подозрением окинула их взглядом.

— Одну минуту, дочь моя. Что это за звуки долетали из твоего флигеля ночью? Не ребенок ли плакал?

— Ребенок? Бог мой, матушка, у вас, кажется, начались видения, как у Святой Моники. А это либо великая честь, либо безумие. Как считаете?

И императрица прошествовала в церковь, чтобы занять свое место у хоров.

Трудно передать, каких усилий стоило ей выдержать эту службу. Порой она словно впадала в беспамятство, ее покачивало, и Ивета поддерживала госпожу. Наконец раздалось долгожданное: «Идите, месса окончена». Тяжело опираясь на руку фрейлины, императрица покинула церковь. Еле доковыляв до флигеля, она рухнула на постель и тут же провалилась в глубокий сон.

Как она и сказала, послеродовой горячки у нее не случилось: проспав более двенадцати часов, императрица почувствовала себя бодрой и окрепшей.

— Что слышно? — спросила она у фрейлины.

— Все спокойно, миледи. Разве что мать настоятельница куда-то уезжала. Но уже вернулась.

Императрица не придала этому значения. Под одеялом проводя рукой по своему животу, она ощущала, как этот предательский признак ее измены мужу наконец уменьшился, став почти плоским. Теперь все будет в порядке. А через неделю, когда Дуода вернется и отчитается о выполненном поручении, она уже полностью оправится и сможет тронуться в путь.

Потянулись дни ожидания, серые, холодные, дождливые. Даже не верилось, что уже весна, март месяц. Императрица вела привычный образ жизни, ходила в церковь на мессу, трапезничала в обществе монахинь, читала жития святых, а остальное время проводила в своем флигеле, набиралась сил, спала. Опали набухшие от молока груди, перестало кровоточить лоно — скоро она станет прежней, вернется к супругу, и никто не догадается, что, находясь на богомолье, она родила внебрачного ребенка.

Верная Ивета неотлучно находилась рядом, ухаживая за госпожой. Когда императрица спала, девушка подолгу сидела у окна, глядела на песчаные дюны, на море.

Порой Ивета видела проплывающие мимо корабли, но в основном только шум волн да крики чаек оживляли пустынные берега. Поистине чаек тут было больше, чем людей. Но в последнее время Ивета стала замечать вблизи монастыря каких-то незнакомцев: они появлялись со стороны рыбацкой деревушки, порой подходили к самой обители, исчезая за выступом монастырской стены, где девушка уже не могла их видеть. Вначале это будило в ней любопытство — хоть какое-то разнообразие в их монотонном существовании. Но потом незнакомцы примелькались, глядеть на них стало скучно. Ах, скорей бы все окончилось! И тогда они вернутся ко двору графа Анжу, где всегда такое оживление, столько рыцарей, столько событий! Императрица наверняка наградит их с Дуодой за службу, и она, Ивета, закажет себе новое платье, будет франтить, принимать ухаживания, кокетничать.

Дуода вернулась, как и предвидела императрица, через неделю — уставшая, забрызганная грязью, в пропахшем морем и солью плаще. Покорно преклонила колени перед госпожой, облобызав ее руку.

— Говори!

— Я спешила, как могла.

— Благодарю. Я щедро награжу тебя, моя Дуода.

Императрица улыбнулась, и усталое лицо служанки так же осветилось улыбкой. Она еле нашла в себе силы подняться. Императрица собственноручно налила ей в кубок вина.

— Подкрепись, не помешает. А теперь я жду сообщений. Что? Разве что-то не так?

Женщина замялась.

— Видите ли, миледи, хозяина манора Орнейль не оказалось в поместье. Там вообще никого нет, только охранники, а сам дом стоит заколоченным.

— Вот как? — нахмурилась императрица. — Я опасалась чего-то подобного. Но ты молодец, что сообразила не привозить ребенка назад. Куда ты его дела?

— Я решила, что будет правильным отнести его в…

Она не договорила, как вдруг с грохотом распахнулась дверь.

— Так где же сейчас этот ублюдок, Дуода? — раздался властный мужской голос.

Испуганно вскрикнула Ивета. Императрица резко встала, глаза ее расширились.

Оглянулась и Дуода. В дверях стоял высокий парень с гневным красивым лицом. Его богатый плащ ниспадал складками с широких плеч, у горла на застежке сверкало золото.

— Не ожидала меня, Матильда?

Его молодой голос дрожал от гнева, он не сводил с императрицы глаз.

Та только коротко вздохнула. Лицо ее сразу стало жестким, решительным. В следующий миг в ее руке появился кинжал, и она стремительным, сильным движением вогнала его в спину верной Дуоды, надавила на рукоять и резко выдернула клинок. Кровь брызнула фонтанчиком, усеивая красными пятнами ее руки и одежду.

Не ожидавший этого юноша отшатнулся, Ивета испуганно взвизгнула и вжалась в стену.

Дуода, с широко раскрытыми глазами, хватала ртом воздух, покачиваясь. Кое-как повернувшись, она с изумлением и ужасом взглянула на госпожу.

— За что, миледи?..

— Прости, Дуода, — невозмутимо ответила Матильда, глядя, как служанка оседает и падает на пол. — Я позабочусь о твоих близких.

Глаза Дуоды были по-прежнему открыты, на губах пузырилась кровавая пена.

Ивета снова завизжала, хватаясь за щеки.

Императрица даже не повернулась в ее сторону. Наклонившись, она спокойно вытерла кинжал об одежду Дуоды, вложила его в ножны и только после этого взглянула на застывшего в дверях юношу.

— Здравствуй, Джеффри, супруг мой.

Какое-то время они глядели друг на друга. Императрица даже нашла в себе силы улыбнуться. И хотя уголки ее рта нервно подрагивали, голос звучал спокойно:

— Признаюсь, не ожидала, что ты приедешь за мной в обитель. И как это тебя впустили в женский монастырь? Ах, и настоятельница здесь? Похоже, ты ей неплохо заплатил, раз она, нарушив устав, ввела сюда мужчину.

Аббатиса испуганно выглядывала из-за плеча графа Анжу. Завидев тело служанки на полу, отступила, сотворяя крестное знамение.

Джеффри быстро шагнул в келью и захлопнул за собой дверь.

— Тебе, Матильда, удалось спрятать от меня своего пащенка, — произнес он, гневно, исподлобья глядя на супругу. — Но ты убила Дуоду и теперь сама никогда не узнаешь, где он.

— Ты тоже, — спокойно ответила его жена. — А значит, моему сыну ничего не угрожает.

— Но ты никогда не найдешь его! Он потерян для тебя!

Матильда судорожно сглотнула. В ее глазах плескалась боль. Но это было лишь мгновение слабости, а потом она сложила руки на груди и надменно вскинула подбородок.

— Пусть! Но я сохранила ему жизнь. Мой сын недосягаем для тебя, Джеффри Анжуйский! Дуода не успела сказать, где укрыла его. И теперь, даже с помощью твоих пытошников, ты ничего не сможешь добиться от нее. Бедная Дуода. Она была такой преданной… Да пребудет душа ее в мире.

— Ты еще поплачь над ней! — воскликнул молодой граф с издевкой. Его красивое лицо побелело от гнева. — Я знал, что ты фурия, шлюха и обманщица. Но ты еще и убийца!

— Да. Но я еще и твоя жена перед Богом и людьми. Опозорь меня прилюдно — пятно ляжет и на твой род.

Граф подался вперед, словно хотел накинуться на нее, но сдержался.

— Будь проклят тот день и час, когда я взял тебя в жены, Матильда!

— Аминь. Воистину все демоны хохотали в аду, когда мы обменялись обетами перед алтарем. Однако напомню, что не я заставляла тебя бегать по притонам, не я требовала, чтобы ты пренебрегал мной, был груб и жесток, пока я не нашла утешения в объятиях другого.

— И об этом скоро все узнают! — осклабился граф. — Вот эта, — он ткнул пальцем в сторону забившейся в угол фрейлины, — она моя свидетельница, которая подтвердит, что ты тайно родила ублюдка. И как бы она ни была верна тебе, она быстро заговорит, когда ее начнут рвать раскаленными щипцами. Или ты поспешишь зарезать и ее?

От ужаса Ивета начала икать. Глаза ее стали полубезумными. Матильда наконец удостоила ее взглядом.

— Поди-ка, девочка, вон. Мне надо еще кое-что сказать супругу. И ничего не бойся.

Едва за фрейлиной закрылась дверь, императрица резко повернулась к мужу.

— А теперь выслушай меня, Джеффри Анжуйский! Вы можете ославить меня на весь свет, можете дойти до самого Папы и потребовать развода, но ничего, кроме бесчестья и провозглашения себя рогоносцем, не добьетесь. И если вы станете кричать, что я родила бастарда, — я буду это отрицать. Вы разгласите мою измену — я поведаю всем, как вы обходились со мной. А ведь вы взяли в жены не просто женщину, чтобы ею помыкать. Я — единственная дочь и наследница короля Генриха Боклерка[2], моим приданым является богатейшее герцогство Нормандское и королевство Англия. Откажетесь ли вы от них ради сомнительной славы рогоносца? Не лгите самому себе, Джеффри. Я ваша законная жена и таковой останусь — видит Бог! Вы же будете молчать обо всем, что произошло в этой обители. Даже сами проследите, чтобы никто не приставал с расспросами к Ивете.

Юный граф Джеффри с усталым видом опустился на выступ стены, провел по лицу ладонью.

— Как мы сможем дальше жить вместе, Матильда?

— Как и ранее. И теперь, когда вы убедились, что я не бесплодна, надеюсь, мы еще сумеем зачать целую дюжину сыновей. Можете даже передать им в наследство ваше нелепое прозвище — planta genista, и пусть они зовутся Плантагенеты в честь веточки дрока, какой вы так любите украшать свой шлем на турнирах. А теперь, супруг мой, помогите мне уложить Дуоду на кровать. Она все же хорошего нормандского рода, была предана мне и не заслуживает, чтобы мы оставили ее, как собаку, на полу в луже собственной крови.

Вдвоем они подняли мертвую женщину, устроили на ложе. Матильда сама закрыла ей глаза, сложила руки на груди, поцеловала в лоб. Джеффри какое-то время смотрел на жену, потом словно очнулся.

— Вашей наглости, Матильда, нет предела! Я поймал вас с поличным, вы обесчещены в моих глазах, а вы еще смеете помыкать мной.

Императрица спокойно поглядела на своего мужа, который был младше ее на десять лет.

— Нормандия, — произнесла она, — и корона Англии в придачу.

Граф усмехнулся.

— Допустим. И вы правы, я должен буду жить с вами. Но прослежу, чтобы вы более не смели тайно никуда уезжать, вы будете повиноваться мне и отныне не посмеете захлопывать передо мною двери своей опочивальни. Такова цена того, что я скрою ваш позор.

Сочтя это разумным, она согласно кивнула.

— И еще, — его душил гнев, он нервно сжимал и разжимал кулаки. — Я обо всем поведаю вашему отцу, королю Генриху, дабы он узнал, какова его хваленая дочь-императрица. И поставлю условие, чтобы он разыскал вашего любовника и прислал мне его голову.

Матильда отвернулась и негромко ответила пословицей:

— Лови, кто сможет поймать.

Джеффри, расслышав в ее голосе иронию, шумно задышал, но ответил почти спокойно:

— И запомните, Матильда. Никогда, слышите, никогда вы ничего не узнаете о ребенке, которого родили здесь. Вы не станете его разыскивать, ибо за вами будут следить мои люди и доносить обо всем. Так что, как бы ни сложилась судьба этого бастарда — будет ли он в чести, погибнет или попадет в беду, — вам никогда не знать этого!

Матильда была сильной женщиной. Она взглянула прямо в глаза мужа.

— Я готова к этому. К тому же истинное дитя — это то, которое знаешь с рождения и растишь у своих колен.

Джеффри усмехнулся.

— Тогда утешитесь с тем, какое родите от меня. Раз уж вы и впрямь не бесплодны.

Матильда молчала, и только печаль в глазах, горькая складка у губ отчасти выдавала ее истинные чувства. Джеффри не смог подавить довольную улыбку — он все же сумел задеть эту гордячку.

— Идемте, миледи. — Граф властным жестом протянул ей руку. — Мы возвращаемся домой, в Анжу. И да смилуются небеса над нашим браком.

Глава 1

1149 год. Восточная Англия

К вечеру сильно похолодало, морозный воздух обжигал, а земля под копытами коней звенела, как железо. В лесу уже сгустились сумерки, но небо над голыми деревьями пламенело пурпуром заката.

Два всадника крупной рысью скакали через лес: старший, в грубом плаще и войлочном капюшоне, и более молодой, богато одетый, придерживающий на скаку щегольскую, опушенную мехом шапочку.

— Сэр Хорса, долго ли нам еще? — крикнул на ходу молодой. — Моя лошадь уже совсем выдохлась.

Тот, кого звали Хорсой, не удостоил спутника ответом, даже сильнее пришпорил коня. Однако вскоре деревья расступились и всадники осадили коней на опушке. В лицо им светило садящееся солнце — неяркое, морозное, окрашивающее небосклон в багряные тона. И на этом фоне пред ними предстала величественная громада замка.

— Гляди, мой принц, — указал рукой в грубой перчатке Хорса. — Вот он — Гронвуд-Кастл. И если ты пожелаешь — он станет твоим!

В лучах заката замок производил внушительное впечатление. Расположенный на невысоком холме с покатыми склонами, он словно реял над окрестными равнинными землями. Выстроенный из светлого известняка, он являл собой тот тип концентрической[3] крепости, какие лишь недавно научились возводить в Европе, переняв это искусство от крестоносцев из Святой земли. С мощными башнями, прочными стенами, зубчатыми парапетами и укрепленным барбаканом[4] над подъемным мостом, переброшенным через широкий ров, Гронвуд выглядел более чем великолепно. Но вместе с тем это величественное сооружение служило жилищем множеству людей — об этом свидетельствовали многочисленные огни, уходящие ввысь столбцы голубого дыма, отдаленный гул, а порой ветер доносил аромат свежеиспеченного хлеба. Гронвуд-Кастл был крепостью и житницей, дающей кров, заработок и защиту. И словно ища его покровительства, вокруг замка раскинулся целый городок — ремесленные слободки, дома, мельница и обширная площадь, где в положенные сроки происходили ярмарки.

— Что скажешь, Эдмунд? — оглянулся к спутнику Хорса.

Юноша машинально сдерживал свою почувствовавшую близкое жилье лошадь и улыбался счастливой, немного глуповатой улыбкой.

Хорса насмешливо хмыкнул, стягивая у горла края войлочного капюшона. Был он мужчиной в летах; выправка и легкость движений говорили о том, что это человек сильный и ловкий, но избороздившие лицо морщины выдавали характер суровый, самоуверенный и решительный. Чисто выбритый подбородок Хорсы надменно выступал вперед, от уголка тонких губ шел небольшой шрам, стягивая их немного вниз и придавая лицу брюзгливое выражение. На замок он поглядывал едва ли не враждебно.

— Отвечайте, Этелинг[5]. Я жду.

Юноша наконец повернулся.

— О, благородный Хорса! Что тут можно сказать? Гронвуд прекрасен. Он достоин быть даже резиденцией королей…

— Потомком коих ты и являешься, Эдмунд, — внушительно заметил Хорса.

С простодушной, доверчивой улыбкой молодой человек обратил к спутнику румяное от мороза, пухлое лицо. Эдмунд был юношей рослым, внушительным на вид, да и меч носил на бедре как заправский воин, однако проступало в нем и нечто детское — кудрявый русый чубчик, топорщившийся из-под шапочки, ямочки на пухлых щеках, широко раскрытые голубые глаза немного навыкате. На первый взгляд он казался обычным увальнем, но тем не менее происходил из благородной семьи, был потомком старой англосаксонской династии, правившей в Англии до того, как ее подчинил себе Вильгельм I Нормандский[6].

— Мы поедем в Гронвуд прямо сейчас? — радостно спросил Эдмунд.

Хорса чуть прищурился.

— Вижу, ты загорелся мыслью овладеть Гронвудом. И больше не ноешь, чтобы мы ехали в церковь освящать свечи.

Улыбка застыла на губах молодого человека.

— Видит Бог, я и сейчас считаю, что напрасно мы не посетили службу на Сретение[7]. Но… раз уж мы здесь… Ведь в Гронвуде наверняка имеется часовня, где бы мы могли преклонить колени.

Хорса подавил невольный вздох, его искривленный шрамом уголок рта сильнее опустился в презрительной гримасе. Увы, не о таком соратнике он мечтал. Он прочил Эдмунду, ни много ни мало, корону Англии или хотя бы власть над ее восточными областями, а тот вырос святошей, которому бы не меч у пояса носить, а монашеский клобук и четки. Однако что есть, то есть.

— Нет, Эдмунд. Сейчас в Гронвуде слишком много гостей, а нам нужно, чтобы, когда мы явимся сватать баронскую дочь, там не крутилось никого из ее воздыхателей. Но скоро пост, барон Эдгар чтит его, и гости вынуждены будут разъехаться. Вот тогда-то я и явлюсь… Мы то есть.

— Благородный Хорса, — нерешительно начал Эдмунд, который отчасти побаивался своего раздражительного покровителя. — Разве принято приезжать со сватовством во дни поста?

Хорса хотел ответить резко, но закашлялся под порывом морозного ветра, да так, что даже слезы выступили. А отдышавшись, сказал довольно миролюбиво:

— Сначала ты откладывал сватовство из-за Святок, теперь из-за поста! Но пока у нас не было все готово, я соглашался идти у тебя на поводу. Теперь же время настало, мы вошли в силу и не можем упустить свой шанс. Нам нужен Гронвуд и богатство его хозяина! А тебе, мой принц, время жениться. Двадцать четыре года — самый возраст. И леди Милдрэд для тебя как раз то, что надо. В ней, как и в тебе, течет кровь саксонских королей — вы выступите законными претендентами на трон Англии, пока эти наследники Генриха I — Стефан и Матильда — грызутся за корону, как голодные псы за кость. А приданое Милдрэд… Ее отец очень богат. Золота у него столько, что он без труда может нанять целую армию. Ты же будешь доволен невестой. О ней давно идет молва как о самой прекрасной леди в Англии.

Юноша вновь заулыбался — смущенно и радостно.

— Матушка тоже говорила, что мне пора жениться.

— Вот-вот. И уж если мы решили остановить выбор на леди Милдрэд, то должны успеть просватать ее первыми. В начале февраля как раз заканчивается срок ее траура по погибшему в Святой земле жениху, она снимет черные одежды, и ты должен первым просить ее руки. Но если замешкаешься… Поверь, желающих получить такую выгодную невесту найдется более чем достаточно. Недаром все эти нормандские щеголи так и вьются подле нее.

— Но не откажут ли мне? — робко заметил юноша.

— Барон не посмеет! — Хорса засмеялся сухим лающим смехом.

Пока они разговаривали, солнце почти скрылось, небо заволокло лиловой мглой.

— Вот что, Эдмунд, мы не будем возвращаться в мою усадьбу. И стемнело, и мороз жесток. Давай спустимся в городок и переночуем на постоялом дворе.

— Но ведь вы говорили, что нам не стоит открываться до срока?

— Соображаешь, парень. Да, в свое время я был известной личностью здесь, в Норфолке[8]. Однако много зим миновало с тех пор, как я покинул эти края. Кто теперь тут узнает тана[9] из усадьбы Фелинг? Даже говор у меня стал не здешний… Ха! Некогда я носил бороду и гриву до лопаток, теперь же выбрит, как норманн, а волосы… Где они?

И он сорвал капюшон, обнажая абсолютно лысую, правильной формы голову.

— Едем!

В городок они въехали, когда совсем стемнело. Там, откуда Эдмунд был родом, уже много лет шла война и появление в ночи двоих вооруженных всадников вызвало бы переполох. Не так было здесь: то ли местные жители чувствовали себя в безопасности под защитой замка, то ли война на западе Англии никак не сказалась на ее восточных графствах, однако, кроме двоих-троих запоздалых гуляк, появление незнакомцев никого не заинтересовало.

Эдмунд ехал за Хорсой, глазея по сторонам. Здесь строили добротные дома, со светлой штукатуркой и темными полосами выступающих балок, а не просто крытые мазанки, как в западных графствах, где их в любой момент могут разрушить, сжечь, так что придется возводить новые. Да и в целом городок выглядел чистым, приветливым и спокойным. А запахи!.. Отовсюду доносился аромат сладкого теста — хозяйки пекли традиционные на Сретение блины. У проголодавшегося в пути Эдмунда даже живот свело, а при одной только мысли о вечерней трапезе рот наполнился слюной.

Постоялый двор, на который указал Хорса, оказался крепким, внушительным строением, не то что какая-то корчма у дороги. К гостям тут же заторопился служка, готовый принять лошадей.

— Я прослежу, как их устроят на конюшне, — спешиваясь, сказал Хорса, — а ты, парень, иди распорядись насчет комнаты и ужина.

Эдмунд повиновался, хотя и подумал, что вот опять тан Хорса обустраивается за его счет. Ибо Хорса, этот борец за права и свободы саксов, столько лет воевавший на стороне шотландцев против англо-нормандских баронов, по сути остался бродягой, а его усадьба здесь, в Норфолке, оказалась одной из самых убогих, какие приходилось видеть Эдмунду. И все же Хорса прочил ему возвышение, власть и почет, обещал просватать одну из первых невест Англии и отдать лучший замок в королевстве. Вспомнив об этом, Эдмунд задержался на пороге и еще раз оглянулся туда, где над крышами домов уходили ввысь мощные башни Гронвуд-Кастла. Стать владельцем подобной цитадели… мечта!

Ему пришло на память, как тихо и мирно он жил в усадьбе Мервелл, разводил овец, свиней, занимался пахотой, торговал оловом из своих рудников. Жизнь была сытая и спокойная, Эдмунд ни в чем не нуждался и ни на что не претендовал. Конечно, его отцом и впрямь был знаменитый Эдгар по прозвищу Этелинг[10], всю жизнь воевавший с английскими королями за свои наследственные права. Однако постепенно отец растерял своих покровителей, и прозябать бы ему изгоем на чужбине, если бы его главный враг, король Генрих Боклерк, не сжалился над ним и не подарил ему манор Мервелл близ города Эксетера. Эдгару Этелингу тогда было уже под семьдесят, что, однако, не помешало ему жениться и произвести на свет сына Эдмунда. И хотя отец вскоре умер и Эдмунд его по сути не помнил, он продолжал жить в Мервелле с матушкой, стал поместным рыцарем и почти не вспоминал, что и в его жилах течет королевская кровь. Но вот в его жизнь вихрем ворвался неугомонный Хорса, смутил, увлек, обнадежил. Сказал, что Эдмунду надо отправляться в Восточную Англию, где найдутся сильные таны, способные поддержать права сына Этелинга. И еще там есть человек, который сможет своим золотом купить для него войска, — лорд Эдгар Гронвудский, один из могущественнейших вельмож Англии. Он поможет Эдмунду, если тот обручится с его единственной дочерью и наследницей, и Хорса уверял, что у него есть возможность добиться этого брака.

Все эти думы вихрем проносились в голове Эдмунда, пока он восхищенно смотрел на высокие башни Гронвуда. О том, что усилия Хорсы грозили втянуть его в жестокую войну, юный тан сейчас не думал. Его мысли не простирались так далеко. А вскоре запахи стряпни из приоткрытой двери гостиницы и вовсе отвлекли его от мечтаний, заставили подумать о более насущном.

Внутри было тепло и уютно. Немногочисленные посетители сидели за длинными столами, беседовали, ели аппетитные блины и иные кушанья, какими принято набивать живот в преддверии Великого поста. К Эдмунду приблизился хозяин. Он уже понял, что этот парень в дорогом плаще и меховой шапке, несмотря на свой небедный вид, птица не больно высокого полета — настоящий господин перво-наперво поспешил бы предстать пред очи гронвудского барона. Однако деньжата у этого малого должны водиться, и, когда гость выложил щедрый задаток, хозяин взял свечу и проводил его на второй этаж, где размещались комнаты.

Эдмунд огляделся: гостиницу с отдельными покоями в Англии встретишь не часто, обычно постояльцы довольствовались едой в общем зале и охапкой соломы там же в углу. Но здесь, в небольшой узкой комнате, стояли две лежанки под овчинами, а между ними, подле затянутого бычьим пузырем окошка, помещался небольшой стол.

Хозяин, хоть и был приветлив, особого почтения не проявлял, однако его поведение изменилось, едва вошел Хорса. Этот, сразу видно, был истинным господином, хоть на нем латаный плащ и обтрепанные перчатки. Зато манеры… Попробуй такому не угодить! И хозяин засуетился, затараторил, что у него есть свежие яйца, блинчики прямо с пылу, с жару, а кровяная колбаса тут такая острая и ароматная, что даже господа из Гронвуд-Кастла у него прикупают. И это не говоря о темном пенном эле, только-только из бочонка.

После долгой дороги по морозу есть хотелось неимоверно. Хорса тут же принялся за поданные блюда, однако Эдмунд перво-наперво опустился на колени, чтобы помолиться.

— «…et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittibus nostris»[11].

Хорса ел так, что казалось странным, куда все вмещается в этого худого жилистого человека, а сам между тем косился на коленопреклоненного юношу. Вот святоша! А ведь потомок саксонских королей, да и его родная тетка была королевой шотландцев. Хорса долго служил на границе ее сыну, шотландскому королю Давиду, выступал против норманнов, пока не проведал, что потомок одного из саксонских принцев живет где-то возле Эксетера под гнетом нормандских королей… Подобного Хорса не мог допустить. Однако и расшевелить такого увальня, как Эдмунд, оказалось непросто. Старый бунтарь потратил немало сил, убеждая парня, что он достоин лучшей доли, что в жизни еще все может перемениться, если он возглавит своих соплеменников и поднимет против ига узурпировавших английскую корону норманнов.

Об этом думал Хорса, когда, насытившись, откинулся на стену и, ковыряя ногтем в зубах, наблюдал за поедающим остатки обильного ужина Эдмундом.

— А теперь, мой принц, я бы хотел посвятить вас в кое-какие обстоятельства.

Начал он издалека. Вспомнил прежнего короля Англии Генриха Боклерка: жесток и властен был этот монарх, однако мог держать свои земли в кулаке. При нем и законы почитали, и порядок был, что не мешало Генриху оставаться узурпатором, как все потомки проклятого Завоевателя. А что все в этом роду прокляты — нет ни малейшего сомнения. Ведь наследник Завоевателя, тоже Вильгельм, прозванный Рыжим, правил так, что и ныне люди плевались, поминая его имя. И погиб он, как пес, убитый на охоте неизвестно кем. После него к трону прорвался упомянутый Генрих Боклерк, младший из сыновей Завоевателя, причем в обход старшего брата Роберта, с которым воевал, сумел пленить, ослепил и до конца дней держал в темнице. Но гнев небес уже пометил Генриха. У этого короля было немало прижитых на стороне бастардов, но только двое законных детей — сын Вильгельм и дочь Матильда. На Вильгельма Генрих возлагал большие надежды, однако тот трагически погиб: утонул, переправляясь через Ла-Манш. Вот тогда старый Генрих и объявил, что оставит корону и все земли дочери Матильде. Со времен древних кельтов не бывало, чтобы в Англии правила женщина. А Матильда… К тому времени она уже была вдовой германского императора, позже вышла замуж за графа Джеффри Анжу. По сути для англичан она уже стала иноземкой, и они возроптали, хотя король Генрих ничего не желал слушать. Трижды он заставлял знать присягать на верность императрице Матильде, и трижды его вассалы уступали, опасаясь гнева грозного монарха. И что же? Едва Генрих испустил дух, как трон, в обход прав Матильды, захватил племянник старого короля Стефан Блуаский. Кто бы мог подумать — сам тихоня, а дело состряпал так, что и месяца не прошло со смерти Генриха, как он уже короновался в Вестминстере. И многих устроило, что во главе державы будет стоять мужчина, к тому же свой, проведший большую часть жизни в Англии. Однако Стефан проявил себя негодным монархом: не сумел совладать со знатью и, более того, оказался неспособен организовать отпор, когда в Англии высадилась с войском Матильда. Она прибыла силой вернуть свои права, а Стефан не смог воспрепятствовать вторжению, что привело к междоусобице, длящейся уже тринадцать лет.

Эдмунд слушал излияния Хорсы, не переставая жевать, лишь порой как-то странно поглядывал на спутника. Наконец, отхлебнув добрый глоток эля, заметил:

— Я что-то не совсем понимаю, благородный Хорса. Конечно, я редко выезжал из Мервилл-Холла, но не проспал же я все эти годы. И все рассказанное вами известно мне не хуже, чем любому англичанину.

— Молчи! Не перебивай! — рявкнул Хорса, да так грубо, что Эдмунд даже поперхнулся элем и закашлялся.

Склонившись через стол, Хорса услужливо похлопал его по спине.

— Не торопи меня, мой принц. Я начал издалека, однако теперь подхожу к самому главному.

Он уперся локтями в стол; фитиль, плававший в плошке с маслом, осветил фигуру изможденного, усталого человека в поношенной куртке, но в его глазах полыхало такое пламя, что Эдмунд замер, глядя как завороженный.

— Когда Стефан только пришел к власти, он ссылался на то, что король Генрих в последний момент изменил свою волю в его пользу. Он выставил двоих свидетелей, которые якобы присутствовали при кончине Генриха и слышали его слова. Эти двое всю жизнь были заклятыми врагами, а тут просто пели в унисон. Тогда многих это убедило. Эти двое были граф Эдгар и некто Гуго Бигод, рыцарь из свиты короля. Гуго после этого сильно возвысился, добился от Стефана титула графа Норфолкского. А вот прежний граф Норфолка, Эдгар… К его-то дочери ты и должен посвататься.

— Что? — переспросил Эдмунд. — Хозяин Гронвуда правил Норфолком?

— Да, был графом во времена Генриха Боклерка.

— Но как вышло, что, оказав Стефану такую услугу, он лишился титула?

— А вот как. Стефан опасался могущества Эдгара, и ему не нужен был столь влиятельный граф саксонского происхождения в мятежном Норфолке. Поэтому он лишил Эдгара титула, хотя оставил ему немало земель, льгот и полномочий. И Эдгар сумел воспользоваться своим положением. Он неимоверно разбогател, получая прибыль с рынков графства, он обладал беспошлинным правом торговли, построил свой флот. Все его начинания были успешны, он обрел небывалое могущество, и даже сам король вынужден был заискивать перед ним. Говорят, королевская казна до сих пор должна гронвудскому барону. Даже тот самый Гуго Бигод, отнявший у Эдгара графский титул и слывущий его недругом, отступал перед ним. Несколько лет назад Бигод хотел примкнуть к восстанию, какое поднял тут разбойный лорд Мандевиль, однако лорд Эдгар сумел собрать такое войско, что потеснил противников. Мятежный Мандевиль пал, а Гуго отступил. Он оценил силу Эдгара, и с тех пор между ними нечто вроде нейтралитета. Ты понимаешь, к чему я клоню? Понимаешь, что сможет сделать для тебя будущий тесть?

Однако Эдмунд не ответил, отвлеченный какими-то сторонними звуками, и даже схватил Хорсу за руку.

— Слышите?

С улицы доносился конский топот, крики, визг, подвывание. Для Эдмунда, выросшего в краю непрерывных войн и набегов, эти звуки служили сигналом тревоги, и он положил руку на рукоять меча. Однако Хорса остался спокоен.

— Пустое. Барон Эдгар не позволил бы твориться беззакониям в своих владениях. Это просто…

Тут внизу, прямо в гостинице, послышался шум, раздались голоса, потом долетело пение. Эдмунд поднялся с места, осторожно приоткрыл створку двери и прислушался.

— Ха! Да это просто ряженые!

В зале гостиницы действительно толпились ряженые: в самых замысловатых масках, в козьих, бычьих, кабаньих личинах, они плясали, водили хороводы между столов, увлекая с собой находившихся внизу постояльцев, пели о Сретении, о блинах, причем требовали у хозяев угощения за свое представление.

В центре образовавшегося хоровода выделывал коленца танцор, накинувший на себя мохнатую бычью шкуру, подскакивал, кружился подбоченясь. Он более всех вызывал смех и веселье — зрители едва не падали от хохота, ложились на столы. А когда мнимый «бык» вскочил на скамью и, топая ногами, потребовал себе блинов, хохот в зале перешел просто в рев.

У Эдмунда возникло желание присоединиться к веселью внизу, но его удержал Хорса.

— Мы не закончили разговор.

— Но поглядите, сэр, ряженые дарят всем свечи. Это наверняка те, какие ныне освятили в церкви.

— Что с того? Все, как всегда. И за свои подношения они требуют блинов.

Эдмунд с улыбкой наблюдал, как хозяйка, вынеся блюдо с требуемым угощением, привстала, чтобы поцеловать ряженого, и тот на миг откинул бычью личину. Удивленный Эдмунд заметил, что под рогатой мордой мелькнуло нежное девичье лицо, но лишь на краткий миг: девушка расцеловалась с хозяйкой, и лохматая маска вновь скрыла ее. Но Эдмунд был поражен — до того красивой показалась ему незнакомка: ее тонкое оживленное личико, изящный профиль, светлая волнистая прядь вдоль щеки…

Замерев, Эдмунд смотрел, как веселящиеся ряженые под предводительством незнакомки покидают гостиницу.

— Вы заметили, сэр? — обратился он к подошедшему Хорсе. — Кто же это?

Но Хорса лишь молча увлек Эдмунда назад к столу. Тот послушно сел и вроде бы устремил внимание на рассказчика, однако вид у него при этом был несколько отрешенный. А ведь его спутник теперь подошел к самой сути: стал рассказывать о непростом характере Эдгара Гронвудского, а также о его жене, баронессе Гите. Не будь Эдмунд так занят своими мыслями, он непременно бы отметил, как дрогнул голос собеседника при упоминании имени баронессы. Тот даже умолк на какое-то время, словно пытаясь успокоиться. Потом продолжил: рассказал, что у четы из Гронвуда было двое детей — дочь Милдрэд, старшая, и сын Свейн, которого они слишком рано похоронили, унесенного какой-то детской хворью. Хорса всегда интересовался обитателями Гронвуда, не пропуская новостей о них.

— Теперь все, что они имеют, должно перейти к Милдрэд, — проводя кончиком кинжала по столу, продолжал пояснять Хорса. — Но если по нашим саксонским законам женщина имеет право владеть землей, то норманны так не считают. Наследница должна только передать владения вместе со своей рукой — мужчине, который будет править и приумножать полученное. Ценный товар из наших невест сделали эти псы-норманны, разрази их гром. Но нам-то с тобой сейчас это только на руку. Ибо тот нормандский хлыщ, родственничек епископа Илийского, какого Эдгар и Гита хотели видеть супругом Милдрэд, почил в бозе. Он, надо думать, был не слишком умен, если, уже будучи обрученным, отправился в Святую землю по некогда данному обету, да там и сложил свою глупую голову. Это было год назад. По саксонскому обычаю юная Милдрэд весь этот год носила по нему траур. Сейчас ей семнадцать. Траур окончен, и самое время девушке обручиться вновь — с тобой. И повторяю: по нормандскому закону, получив руку Милдрэд, ты однажды станешь хозяином этих земель, этих богатств, владельцем самого Гронвуд-Кастла!

Эдмунд согласно кивнул, все еще пребывая в своих грезах.

— Да ты не слушал меня! — возмутился Хорса.

Юный тан вздрогнул, сосредоточился и спросил первое, что пришло на ум:

— Но если лорд Эдгар нам откажет?

— Не посмеет. Я не говорил тебе, что у него прозвище Миротворец? Так вот, для него самым главным является сохранение мира в том краю, где он правит. Поэтому, если Эдгар Миротворец узнает, что в случае его отказа здесь произойдут волнения, что в любой миг может вспыхнуть мятеж, что саксы объединятся и поддержат потомка своих королей… Он ведь сам сакс и не станет воевать против своего племени. Да и чем ты не жених для его дочери? Молод, носишь цепь и шпоры рыцаря, богат. А твоей родовитости может позавидовать сам король Стефан.

— Однако вы говорили, что Эдгар предан Стефану? Разве он захочет отдать дочь человеку, который намеревается воевать с помазанником Божьим?

Хорса даже сплюнул и сердито поглядел на Эдмунда, поглаживая шрам в уголке рта.

— А уж это позволь мне объяснить лорду из Гронвуда. Но повторяю — леди Милдрэд, считай, уже просватана за тебя. Эдгар не решится отказать тому, кто сможет поднять против него его же соплеменников.

Эдмунд задумался, вспомнил местных воинственных саксов, с такой готовностью присягнувших ему, потомку саксонского принца, и горделиво вскинул голову. Как же упоительно сознавать, что за тобой стоит такая сила! И если леди Милдрэд к тому же красавица…

Бог весть отчего ему вспомнился пленительный образ незнакомки под бычьей личиной. Конечно, благородная леди, носящая траур по жениху, должна быть совсем иной, и ей не к лицу возглавлять ряженых. Однако Эдмунд в этот миг не мог представить красивую девушку как-то по-другому.

И еще был Гронвуд-Кастл.

Юноша не удержался, чтобы не распахнуть окошко и еще раз не взглянуть на великолепные зубчатые стены. Там, похоже, шел пир, слышались отдаленные звуки музыки, веселый смех. Стать хозяином такого замка…

— Не напусти холода, — проворчал Хорса. — Жаровня-то совсем остыла.

Эдмунд послушно запахнул ставень и увлажнившимися глазами взглянул на укладывающегося почивать Хорсу.

— Вы так стараетесь, сэр… Примите же мою сердечную благодарность.

— Позже отблагодаришь меня, — буркнул Хорса. — Когда наденешь на себя корону Англии.

В ответ Эдмунд только покорно вздохнул.

Глава 2

В первую неделю Великого поста баронесса Гита Гронвудская решила устроить слугам баню. Все знали, что леди строга с челядью и не выносит, если от них исходит дурной запах, поэтому обитатели Гронвуд-Кастла уже свыклись, что порой им приходится мыться — летом раз в неделю-две, а зимой хотя бы раз в месяц. Это воспринималось как прихоть хозяйки, и окрестные жители даже побаивались таких порядков, жалея прислугу из замка, но леди Гита оставалась непреклонна. К тому же настало время поста, когда следует чаще ходить к исповеди, и она не могла допустить, чтобы ее служанки оставались немытыми, особенно после дней, когда бывали «нечистыми»[12].

По распоряжению хозяйки в кухне, расположенной в стороне от основных построек, в больших очагах развели огонь, нагрели воды и наполнили огромную лохань для купания. Первыми, чтобы подать пример, искупались сама баронесса и ее дочь, юная Милдрэд, потом в ту же лохань стали забираться служанки. Вход на кухню в это время охраняла почтенная матрона, жена сенешаля[13], тучная и солидная мистрис Клер, а снаружи у двери стояли охранники, не позволявшие проникнуть внутрь столпившимся тут веселым слугам.

— Нечего так напирать, — теснил желающих подсмотреть главный страж замка, Утред. — Погодите, скоро ваши красавицы наплескаются вволю, вот тогда придет и ваш черед мыться.

— Да нам бы хоть глазочком глянуть, — нарочито громко выкрикнул один из слуг, в ответ на что из разогретой кухни раздался громкий женский визг.

Стоявшая на страже внутри мистрис Клер даже зажала уши, примяв складки своего накрахмаленного покрывала, и прикрикнула на гомонящих и смеющихся женщин.

— Чего верещите! Ничего, отмоетесь, высохнете, и ваши ухажеры только рады будут вам, чистеньким, как во дни ярмарки.

Эта мистрис Клер, некогда первая кокетка округи, с возрастом стала особенно строга к шалостям молодежи. Она ворчала, что в любой из банных дней всегда одно и то же: гам, визг, сальные шуточки. Почтенная матрона погрозила пальцем горничной леди Милдрэд, молоденькой Берте, которая только выбралась из лохани и особенно громко верещала, растирая куском полотна свое крепенькое мокрое тело. «Эта еще та штучка, — хмыкала жена сенешаля, словно забыв проказы собственной молодости. — Ишь как напугалась. А ведь отвлекись я хоть на миг, с этой рыжей станется выскочить полуголой за порог».

Баронесса Гита, не обращая внимания на шум, заплетала свои подсохшие светлые волосы, одновременно отдавая наказы, чтобы из лохани вычерпали часть остывшей грязной воды и добавили горячей. Баронесса говорила, не повышая голоса, но все ее слышали и подчинялись. Для своих тридцати пяти лет хозяйка замка выглядела достаточно молодо: ее тело оставалось подтянутым и стройным, лицо не утратило свежести, только в серых глазах ощущалась некая успокоенность, да и некогда яркие губы отчасти поблекли.

— Пусть молодые женщины помогут мыться пожилым, — приказывала она, неторопливо укладывая косу на затылке.

Ее указание было существенным: большая, обитая медными обручами лохань, способная вместить до четырех человек, была еще и высокой, в нее приходилось забираться по приставной деревянной лесенке, и служанки в годах боязливо ворчали, хотя и позволяли поддерживать себя более молодым и крепким.

Внимание баронессы привлек голос ее дочери Милдрэд, которая в одной рубашке подскочила к дежурившей у дверей мистрис Клер и недовольно ее отчитывала:

— Я ведь приказывала — больше никакого траура! Как ты могла, Клер, принести мне этот мрачный темный балахон?

— А ну потише, милая, — приблизилась к сердито топнувшей ножкой дочери баронесса. — Иди-ка сюда.

Она усадила девушку поближе к огню и стала водить щеткой по ее распущенным волосам.

— На мистрис Клер не следует повышать голос при слугах, — склонившись к уху дочери, негромко сказала Гита. — Она жена сенешаля Пенды, ее должны почитать, а ты роняешь ее достоинство, выражая ей неудовольствие на людях. Платье же для тебя Клер выбрала из тех, что потеплее, подбитое мехом, чтобы ты не озябла после купания. Так что не ворчи: она старалась для тебя.

— Старалась, — обиженно надула губки Милдрэд. — Нет, она просто тупая старуха. Я велела ей взять голубое с вышивкой, а она… да и вы, матушка, — покосилась она на леди Гиту. — Вы все словно хотите, чтобы я всю жизнь носила траур по моему бедному Лорану. И вечно прятала лицо под вуалью, будто вдова.

Леди Гита вздохнула. Ну что можно поделать с этим избалованным ребенком! Ей хочется франтить, хочется быть у всех на виду, забыв, что траур — это обычай, а не повод для пререканий. И баронесса напомнила, что Милдрэд не слишком усердно прятала лицо под траурной вуалью: вряд ли во всем Норфолкшире найдется хотя бы один холостой рыцарь, которому гронвудская красавица не расточала улыбки.

Но Милдрэд отповедь не смутила.

— Матушка, не судите меня строго. Конечно, человек должен не ропща принимать все, что свершается по воле Божьей. И то, что наша свадьба с Лораном не состоялась… Я ведь была послушна вам и покорно приняла обручение с человеком, которого так мало знала. И ведь не я же заставила его ехать в Святую землю, где он погиб… Да пребудет душа его в мире, — и она привычно осенила себя крестным знамением. Но все же в голосе ее был вызов: — Я за это время даже лицо его позабыла!

Леди Гита не ответила: в чем-то ее дочь права. Поспешное обручение, скорая разлука, долгое отсутствие, а потом гибель жениха — и траур. А ведь в ее девочке было столько огня, столько непосредственной живости и очарования! Ибо Милдрэд, даже когда дулась и капризничала, оставалась прелестной. А когда расторопная Берта поднесла юной госпоже посеребренное зеркальце на длинной ручке и Милдрэд взглянула на себя, привычная улыбка вновь озарила личико гронвудской красавицы.

Под ворсистой щеткой в руках баронессы волосы дочери засияли, как светлое золото. Обычно им был присущ более мягкий пепельный оттенок, но при свете огней они казались золотистыми, красиво обрамляя лицо девушки пышными кудрями, рассыпались по плечам и спине сверкающими волнистыми каскадами. Уже из-за одних своих волос Милдрэд могла считаться красавицей. Сейчас, когда она сидела в одной сорочке, было видно, что ее легкий и тонкий стан еще не утратил детскую хрупкость, однако соразмерное сложение, высокая полная грудь, плавная линия бедер, длинные стройные ноги — все свидетельствовало об уже расцветшей женственности. Эта девушка могла вызывать восхищение уже потому, что у нее такое тело. Личико же юной леди очаровывало всех: постоянно меняющееся, оживленное, исполненное особой неспокойной прелести. Оно имело форму сердечка, с высокими скулами и точеным подбородком, нос был небольшим и изящным, а рот, яркий и припухлый, как сочный плод. Горделиво изогнутые темные брови придавали Милдрэд несколько высокомерный вид, зато огромные глаза с красивым миндалевидным разрезом сверкали чистой голубизной весеннего неба.

Любуясь своим отражением, девушка заметила в зеркальце строгий взгляд матери и не удержалась от того, чтобы скорчить той игривую гримаску.

В кухне клубился пар от разогретой, вливаемой в лохань воды, слышалось шлепанье босых ног, смешки, стук котлов, шорох одежды. Но неожиданно какой-то иной звук привлек всеобщее внимание: где-то в отдалении явственно прозвучал звук рога.

— Никак кто-то прибыл в замок, — заметила одна из служанок, и все повернулись к баронессе.

Уже который год в Англии было неспокойно, однако люди в Гронвуде привыкли жить под надежной охраной своего господина и ничего не бояться, так что приезд чужих будил не страх, а любопытство. Ведь гости — это всегда новости, рассказы о другой жизни. Вот и сейчас женщины заторопились, стали толкаться у огня, чтобы поскорее высушить волосы, и строить всякие догадки. Сходились во мнении, что прибыл кто-то издалека: ведь в округе все знали, что в дни поста в Гронвуде редко принимают гостей.

Леди Гита успокаивающе положила руку на плечико встрепенувшейся было дочери и велела мистрис Клер пойти разузнать новости. Почтенная матрона, сама обуреваемая любопытством, с готовностью покинула свой пост у двери, тем более что большая часть толпившихся за дверью челядинцев тоже ушла взглянуть на прибывших.

Милдрэд строила догадки:

— Наши гости ведь разъехались к началу поста, да, мама? Может, кто-то вернулся? Наверное, это Гилберт де Гант. Он так надеялся добиться у отца моей руки, обещал прислать сватов в самое ближайшее время. Пока его не опередил Хью де Бомон, — засмеялась она.

— Успокойся, дитя. Эти молодые люди ведают о порядках в Гронвуде и не отважатся нарушить наш покой до окончания поста.

— Но кто же тогда приехал?

Милдрэд вертелась на месте, матери приходилось ее успокаивать, хотя она и сама порой поглядывала на дверь, ожидая возвращения посланницы. При этом баронесса продолжала отдавать распоряжения: велела добавить дров в очаги, одной из служанок приказала растереть престарелую кухарку, которая совсем сомлела после горячего купания и теперь сидела на лавке в нескромно облегавшей ее тучное тело мокрой рубахе.

Наконец мистрис Клер вернулась, отдуваясь, как после быстрого бега.

— Это саксы, наши норфолкские таны. И знаете, с кем они? С мятежником Хорсой!

Баронесса замерла, жесткая щетка с громким стуком выпала из ее руки на каменные плиты пола, и этот же звук словно вернул леди Гиту в чувство. Она подозвала толстушку Клер, переговорила с той и, накинув широкую ворсистую шаль, спешно кинулась к выходу. Но на пороге оглянулась:

— Милдрэд, распоряжайся тут за меня. И ни под каким предлогом не выходи!

Последние слова она сказала как-то нервно, да и в целом баронесса, обычно такая спокойная и достойная, показалась дочери непривычно взволнованной. Однако ей был дан наказ, и юная леди сразу взяла на себя обязанности хозяйки: приказала женщинам одеваться, иным велела начинать уборку и вытирать полы, так как вскоре кухня может потребоваться — саксы всегда были не прочь попировать за счет богатого соплеменника Эдгара. Со стороны казалось, что девушка потеряла интерес к прибывшим, и важная от сознания своей значимости Клер даже испытала разочарование от того, что ее не расспрашивают. Она не замечала взглядов своей юной подопечной, ибо была слишком простодушна, чтобы понять: девочка уже выросла, у нее свои маленькие хитрости, и она знает, что наставница сама долго не выдержит, когда есть что сказать.

И юная леди не ошиблась: почтенная матрона вскоре заявила, что к Милдрэд Гронвудской прибыли сваты. И привел их разбойник Хорса. Госпожа ведь знает, кто такой Хорса из Фелинга?

— Хорса? — вскинула темные брови девушка. — Это тот саксонский бунтовщик, который в родстве с моим отцом? А еще, Клер, ты рассказывала, что этот Хорса некогда безуспешно сватался к матушке.

— Давно это было, — поправляя головное покрывало, отозвалась почтенная дама. — Хорса много лет не бывал в наших краях, но раз прибыл — жди неприятностей.

— Неужто этот злодей намерен посватать нашу красавицу? — воскликнула какая-то из более пожилых служанок, которая тоже могла припомнить неукротимого разжигателя смут.

— Что? Этот старик хочет стать моим мужем? — возмутилась Милдрэд, уже прикинувшая в уме, что упомянутый Хорса по меньшей мере годится ей в отцы.

— Храни вас Бог, миледи! — всплеснула руками мистрис Клер. — Хорса прибыл как сват и намерен представить вашему батюшке предполагаемого жениха.

— А самого жениха ты видела? Каков он из себя?

Мистрис Клер выдержала паузу, наслаждаясь ощущением собственной важности.

— Какой? — она с удовольствием оглядела юную леди. — Да уж, клянусь былой невинностью, он вам не пара. Думаю, из этой затеи ничего не выйдет. А собой он… ну, молодой, ну, нарядный, вежливый такой… Хотя говорят, что он саксонский принц.

— Принц? — восхищенно и заинтригованно переспросила Милдрэд.

— Ну саксы величали его так, называли Эдмундом Этелингом. Правда… Ах, не много ли я болтаю? Вот что, деточка, там еще осталось немного горячей воды? Неплохо бы и мне попарить свои старые косточки.

Клер снова сделалась такой же, как и всегда: властной, упивающейся своим положением жены сенешаля и наставницы юной леди Гронвуда. И с довольным видом улыбнулась, когда Милдрэд распорядилась приготовить ей ванну. Одного Клер не заметила — как девушка торопливо облачилась в темное платье, еще недавно с таким негодованием отвергнутое, как отдала преданной Берте какие-то наставления и, накинув широкий плащ, поспешила к двери.

Однако за порогом кухни наткнулась на Утреда: уж если ему было велено не выпускать Милдрэд из кухни, у девушки не оставалось никакой надежды проскочить. Этот пожилой поджарый воин с вечным налетом щетины на щеках и хитро прищуренными глазами — отнюдь не простодушная болтушка Клер, им управлять не так легко. Но, встретившись взглядом с юной леди, Утред неожиданно подмигнул ей.

— Клянусь святым Дунстаном… мне и самому интересно.

Они обменялись заговорщическими взглядами, и Милдрэд даже чмокнула старого солдата в щеку, а он знаком предложил ей следовать за ним к одному из мощных контрфорсов донжона[14]. Оглядевшись, Утред быстро открыл узкую, почти незаметную дверцу в основании контрфорса. Это был тайный ход, о котором мало кто знал, и отсюда вверх уводила узкая винтовая лестница, выбитая в толще стены.

Лестница на первый взгляд заканчивалась тупиком, однако Утред повернул небольшой рычаг, отодвигающий часть стены, — и они оказались перед занавешенным проходом в читальню, где барон Эдгар вел приватные беседы.

Девушка и солдат прислушались. Из-за узловатой ткани изнанки гобелена долетал незнакомый Милдрэд голос, при звуках которого Утред сразу нахмурился. Говорили на саксонском:

— Вы не даете нам согласия, Эдгар, ссылаясь на вашу присягу Стефану Блуаскому. Но не лукавите ли вы, особенно сейчас, когда тот, кто именует себя королем Англии, находится на грани интердикта[15]? Сейчас многие могут отречься от него из-за неладов Стефана с Папой[16]. И если вас и такое не поколебало, то вы просто предаете нас. Нас — саксов! Свое племя, в то время как мы взываем к вам и просим поддержки.

Он выступал в роли просителя, однако голос его звучал властно и непреклонно. Милдрэд опешила: никто еще так не разговаривал с могущественным гронвудским бароном. Девушка хотела что-то сказать, но Утред приложил палец к губам, а сам немного отодвинул край гобелена, так что они могли видеть происходящее.

В довольно просторном помещении читальни было светло: горело много свечей, да и окно, со вставленными в раму мелкими пластинками слюды, давало достаточно света. У противоположной стены Милдрэд увидела родителей: леди Гита казалась взволнованной, а вот барон Эдгар, облокотившийся на покрывавший стену ковер, выглядел спокойным и невозмутимым. Это был еще красивый широкоплечий мужчина, довольно плотного сложения, в опушенной по зимней поре одежде, а каштановые, слегка вьющиеся волосы лорда придерживал красивый золотой обруч — его баронский венец, который Эдгар носил в особых случаях. Милдрэд почувствовала обиду, что отец надел его ради этих людей, которые разговаривают с ним в столь непочтительном тоне. Она узнала многих из пришедших и была поражена тем, что вечно в чем-то нуждающиеся и постоянно взывающие к милости ее родителя таны сейчас стоят перед ним, будто обличители на суде. Причем все сгрудились вокруг какого-то чужака в довольно потрепанном плаще и с абсолютно лысой головой, который держался так, словно имел право повелевать. И именно к этому наглецу обратился Эдгар Гронвудский в своей неизменной, снисходительно-спокойной манере:

— Хорса, а какое тебе, собственно, до всего этого дело? Ты явился невесть откуда и опять настраиваешь против меня моих соплеменников, с которыми я долгие годы жил в мире. Ты подбиваешь их принять твои условия, настаиваешь, чтобы они восстали против меня. Вижу, ты не поумнел с годами и по-прежнему вынашиваешь замыслы, не ведущие ни к чему, кроме смут и беспорядков. Как говорится, hominis est errare, inspietis preseverare[17].

Это было сказано на прекрасной латыни, однако ни Хорса, ни прибывшие с ним таны ее не знали. Лишь один молодой человек, похоже, понял сказанное. Он повернулся к Хорсе, попытался взять его за руку, словно хотел увести, но тот резко высвободился.

— С попами будешь чихать своей латынью, Эдгар. Меня же ты поймешь и так.

И опять юноша пытался увлечь Хорсу прочь, но тот резко оттолкнул его.

— Погоди, Этелинг. Мы еще не окончили разговор с этим… сиятельным бароном!

Этелинг? Так вот каков предполагаемый жених! Милдрэд отметила: юноша одет модно и со вкусом, что выделяло его среди прочих танов в их меховых накидках и грубых башмаках с оплетавшими голые голени ремнями. На Этелинге был длинный, ниспадающий ниже колен камзол, богатый пояс с чеканными бляшками, меховая опушка на воротнике и бархатной шапочке. Но девушка отметила и другое: молодой человек излишне тучен, и ноги в сапогах прекрасной выделки он ставит как-то косолапо. Черты полного лица невыразительны, надо лбом торчит кудрявый чубчик… Нет, он ей не понравился! Хью де Бомон был куда приятнее наружностью, да и Гилберт де Гант намного красивее.

Но тут споры возобновились, саксы стали упрекать Эдгара в том, что он все больше отдаляется от них в угоду своим друзьям-норманнам, и если некогда они съезжались к нему праздновать йоль[18], то ныне барон стал пренебрегать старыми добрыми обычаями.

— Это бесконечный спор, — Эдгар махнул рукой. — Просто вы попали под влияние этого бунтовщика Хорсы и его несбыточных планов.

— Отчего же несбыточных? — выступил вперед толстый тан Бранд. — Эта война за корону вконец истощила Англию. Пора бы и нам вмешаться, пора показать, что мы не позволим чужакам терзать нашу землю. И если ты, Эдгар, отдашь свою девочку за благородного Этелинга, то у нас появится чета потомков прежних владык, ради которых многие возьмутся за оружие. Так что Хорса дело предлагает. Мы соберем войска и ударим тогда, когда норманны меньше всего будут этого ожидать.

Барон и баронесса переглянулись. Потом Эдгар сказал, что они с супругой выслушали гостей, но не видят никакой для себя чести в том, чтобы потворствовать мятежникам. Англия, о которой те якобы пекутся, ныне и так терзаема войной, многие графства разорены, погибло немало людей. Неужели саксы хотят своими руками увеличивать размеры бедствий?

Милдрэд тихонько подергала Утреда за рукав.

— Что тут происходит? Мистрис Клер сказала, что ко мне сваты приехали, а эти…

— Тихо, девочка. Наш лорд сможет дать им отпор.

Но пока ее отцу приходилось туго. Видя, как распалены саксы, Милдрэд возмутилась. Они все зависели от ее отца, но вдруг явился какой-то лысый Хорса, и саксы возомнили, будто гронвудский барон обязан выполнять их волю уже потому, что является их соплеменником. Сам же Хорса почти кричал, наседая на Эдгара. Он уверял, что у него сторонники по всей Англии, что многие пойдут за ним и восстанут, если будет за кого бороться. И когда у восставших появятся средства… если Эдгар обручит единственную дочь с Эдмундом Этелингом… Ведь известно, что у невесты немалое приданое, которое может послужить восставшим подспорьем для борьбы. Они закупят оружие, смогут нанять наемников на континенте и добиться благословения Церкви. Даже король Давид Шотландский благословил Хорсу на восстание, пообещав помочь и ударить с севера, когда они выступят.

— Вот оно что, — барон решительно встал, бурно дыша. — Так вы надеетесь спустить приданое моей дочери на свою безнадежную борьбу? Да еще и шотландцев приплели. А не кажется ли вам, Хорса из Фелинга, что вы просто пешка в чужой игре? Давид Шотландский отправил вас разжигать смуту в Англии, чтобы отвлечь силы Стефана, а сам тем временем постарается захватить северные английские графства!

После этих слов настала тишина. Даже норфолкские саксы, при всей их косности, понимали, что Эдгар Гронвудский куда лучше других разбирался в политической ситуации и уже не раз его разумное правление и предусмотрительность спасали их от разорений в эти неспокойные времена.

Однако Хорса не дал сбить себя с толку.

— Вы клевещете на меня, Эдгар. Вы всегда ненавидели меня, для вас я как укор, пример того, чего может добиться сакс, когда он верен своему народу. И все, что я хочу, — это спасти Англию от поработителей-норманнов. Я вам предложил достойный план, а вы сводите все к наветам на меня. И этими увертками вы просто отрекаетесь от своего народа. Вы не сакс, но вы и не норманн. Вы Иуда!

«И как отец терпит это? — подумала девушка, сжав маленькие кулачки и гневно взирая то на Хорсу, высоко вскинувшего лысую голову, то на нерешительно озиравшегося саксонского жениха. — Пусть гонит их прочь! А Хорсу вообще следует схватить и, как зачинателя смут, переправить в Нориджскую крепость.

Она так и сказала об этом Утреду.

— Ты не понимаешь, малышка, — отозвался солдат. — Хорса… Они с Эдгаром братья по отцу. Нет, наш господин не станет пленить своего родича. К тому же он терпим к Хорсе ради леди Гиты: некогда Хорса страстно добивался вашей матушки, но Эдгар его обошел, а самого изгнал много лет назад. Наш барон достаточно великодушен, чтобы не унижать былого соперника в глазах жены. Хотя… Его терпению можно и позавидовать. Ишь, что этот бунтовщик мелет.

Хорса и впрямь разошелся. Он просто поставил Эдгара перед выбором: если тот покажет себя предателем, особенно теперь, когда они открыли ему свои планы, то первый удар объединенные силы саксов нанесут именно ему — начнут захватывать его владения, жечь имущество, разорять земли…

— Ну теперь-то отец им покажет! — твердила Милдрэд, хотя и испугалась, видя, какой сплоченной группой столпились таны вкруг этого противного Хорсы…

Ее побочного дядюшки, как оказалось. А тут еще и Утред разволновался: сказал, что у барона договор с тамплиерами, он должен вскоре отбыть по делам ордена, и вдруг такое…

Милдрэд увидела, как взволнованно взглянула на мужа леди Гита, как сам барон побледнел, силился что-то сказать, но саксы разошлись не на шутку, потрясали кулаками.

— Ох и надоели они мне! — рассердилась девушка.

Минуту-другую она размышляла, уже хотела повелеть Утреду кликнуть стражу, но передумала: этим не поможешь, только подтолкнешь саксов к восстанию. И поразмыслив немного, Милдрэд решила, как поступит. Эти саксы требуют, чтобы она стала невестой Эдмунда Этелинга? Ну она покажет, что выбрала для себя!

Девушка торопливо накинула на голову свое широкое траурное покрывало, оглядела темное платье строгого прямого покроя. Годится. Хорошо, что она не успела переодеться в голубой наряд. И, решительно потеснив не ожидавшего подобного Утреда, Милдрэд откинула занавешивающий проход гобелен.

Из-за царившего в читальне шума и всеобщего возбуждения ее появление не сразу заметили, но потянуло сквозняком, пламя свечей заметалось, и таны стали оборачиваться.

Потайная ниша находилась на некотором возвышении, и Милдрэд пришлось соскочить с него, что слегка помешало ей появиться в должной мере солидно, однако, проходя между расступающимися саксами, она выглядела как само смирение: опущенные глаза, темные одежды, низко надвинутое на лоб покрывало. В наступившей тишине тревожно ахнула матушка.

— Мир вам во Христе, благородные таны, — отвешивая гостям поклон, елейным тоном молвила Милдрэд. — Прошу прощения за свое вторжение, однако мне сообщили, что вы прибыли как сваты, и это смутило меня. Я прервала свои уединенные молитвы и теперь прошу слова.

Даже барон казался растерянным и удивленным столь смиренным видом дочери. Леди Гита сначала приподнялась, потом опять села на место.

— Надеюсь, мои родители пояснили, что я не могу связывать себя брачными обязательствами? — заговорила Милдрэд. — Ибо я дала обет посвятить себя Богу. Едва минет время поста, мой путь будет лежать в графство Шропшир, в славный город Шрусбери, где настоятельницей женской обители уже много лет состоит моя тетка Бенедикта. И там я посвящу себя Господу.

Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают фитили свечей. Девушка же, пользуясь всеобщим замешательством — даже ее родители потрясенно молчали, — стала говорить о том, что однажды уже была обручена, что ее жених посвятил себя благороднейшей цели защиты Гроба Господнего, но погиб, и это показалось ей знамением, благодаря чему она теперь должна уйти от мира, стать невестой Христовой, раз ее жених-крестоносец сложил голову, так и не став ей супругом.

Первым опомнился толстяк Бранд. Хорошо знавший местные дела, он подался вперед столь резко, что даже звякнули подвески на застежке, скреплявшей его мохнатую накидку.

— Не морочь нам голову, девица! Ты хочешь сказать, что это перед постригом ты так веселилась в обществе молодых вельмож?

— Кто из нас чист перед Богом? — скромно потупилась Милдрэд. — Но именно во время рождественских увеселений меня впервые стали посещать подобные мысли, и я твердо решила: не брачный покров невесты станет моим уделом, а целомудренная жизнь в обители Девы Марии Шрусберийской.

Она взглянула на родителей. Мать все еще потрясенно молчала, а вот отец, похоже, догадался о ее намерениях. Они всегда так хорошо понимали друг друга! И хотя в глазах Эдгара заплясали веселые искры, он подошел, взял ее руку в свои и произнес, обращаясь к танам:

— Вы слышали, что сказала моя дочь? Неужели и теперь вы станете оспаривать столь благородное и чистое решение юной девы?

Но леди Гита по-прежнему выглядела изумленной и нервно стягивала у горла складки шали. И Хорса это заметил.

— Мне думается, нам солгали, — он шагнул вперед. — Нас принимают, с нами ведут переговоры, нас выслушивают, но вдруг оказывается, что ни о каком сватовстве не может быть и речи.

— Истинно так, — с прежним смирением ответила Милдрэд, хотя ей было не по себе под тяжелым взглядом этих желтовато-карих глаз.

Тут ее заслонил отец.

— Все вы знаете, что жена моего покойного брата, леди Риган, некогда удалилась в обитель Шрусбери, где стала настоятельницей под именем Бенедикты. И все эти годы я вел с ней переписку. Когда же мое дитя изъявило желание стать невестой Христовой, я написал об этом аббатисе Бенедикте, прося взять дочь под свое попечительство. Не далее как этим утром я получил ее ответ и согласие. Так что я никак не могу отдать Милдрэд за благородного Эдмунда Этелинга.

Теперь и леди Гита поняла замысел дочери, но лицо ее посуровело. Она понимала, что все это обман, но, будучи женщиной глубоко религиозной, осуждала попытки мужа и дочери ложным благочестием прикрыть совсем иные цели. Однако молчала, хотя Хорса видел, как нахмурились ее каштановые тонкие брови.

— Обман! Уловка, чтобы избавиться от союза с нами. Вы хитрите, изыскав способ отказать благородному Этелингу, дабы остаться в стороне от нашего дела! Я никогда не поверю, что корыстный Эдгар из Гронвуда, потомок Армстронгов, в чьих жилах течет королевская кровь последнего нашего монарха Гарольда[19], решил прервать свой род и отдать Церкви единственное дитя. Кому же тогда достанется все это — Гронвуд-Кастл, поместья Незерби и Тауэр-Вейк, пашни, заливные луга, ветряные мельницы, рынки?

— Есть еще и тамплиеры, — негромко произнес Эдгар.

Наступила тишина. Рыцари ордена Храма занимали весьма влиятельное положение в Восточной Англии, их комтурия[20] располагалась в городе Колчестере, и все знали, что бывший храмовник Эдгар все эти годы не порывал с ними связи.

— Но если ваша ложь откроется! — в последней отчаянной попытке вскричал Хорса и устремил исполненный ярости взгляд на эту красавицу, вздумавшую теперь рядиться монашкой. — Если окажется, что это лишь повод одурачить нас, уклониться от нашей борьбы за свободу…

— Едва дороги станут проезжими, — резко прервал его барон, — моя дочь отбудет в Шрусберийскую обитель.

Хорса словно подавился воздухом. Вся его надежда была на то, что Эдгар прельстится возможностью увидеть на голове своей дочери корону либо хоть испугается мятежа. Танов можно было подбить на восстание против Эдгара, если тот не пойдет на союз, но теперь… Как еще можно было заручиться поддержкой этого предателя дела саксов? Где добыть средства для восставших? На одном воодушевлении их долго не удержишь. И Хорса видел, как его союзники опускают глаза, отводят взоры. Они поддержали бы Эдмунда Этелинга, но у них нет средств на войну в тех масштабах, в каких ее планировал Хорса. Да и сам Эдмунд как будто забыл, зачем его привезли в Гронвуд-Кастл, — смотрит на дочку Эдгара, точно ему сама Богородица явилась. Хоть бы слово сказал!..

Эдмунд Этелинг и впрямь не сводил восхищенного взгляда с Милдрэд Гронвудской. Он сразу узнал в ней ранее так очаровавшую его ряженую плясунью с постоялого двора. И даже понимание, что не видать ему теперь ни Гронвуда, ни прелестной саксонки, его не смутило. Наоборот, он восхищался ее решением посвятить себя Богу — именно такой, прекрасной и целомудренной, и должна быть невеста Христова.

Но когда вокруг все вновь загомонили, Эдмунд словно очнулся, стал озираться. Увидел шумевших саксов, искаженное ненавистью лицо своего наставника Хорсы, гневный взгляд барона… и эту девушку, такую смиренную, скромную среди обуреваемых страстями грубых мужчин. Да, только стены обители способны укрыть столь чистого ангела от житейских невзгод.

Вот тогда Эдмунд решился:

— Замолчите и выслушайте меня!

По сути он, до этого полностью подавляемый властностью и влиянием Хорсы, впервые подал голос.

— Все вы закоренелые грешники, — начал саксонский принц, — забывшие, что наше земное существование — лишь краткий миг в сравнении с вечной жизнью души. И если эта чистая дева избрала для себя лучший и благородный удел, решив посвятить себя нашей матери Церкви, то не грешно ли сомневаться в ее намерениях и посягать на ее выбор?

— Эдмунд! — Хорса кинулся к нему, сжал плечо. — Прекрати немедленно! Мой принц, неужели вы не видите, что все это ложь!

Но молодой человек решительным движением вырвался из рук наставника и, шагнув к Милдрэд, не без изящества склонил свой полноватый стан.

— Вы прекрасны, миледи, и, клянусь прахом и могилами предков, ни о чем бы я так не мечтал, как повести вас к алтарю. Однако вы избрали более достойный, возвышенный удел. Поэтому я смиренно прошу простить меня за то, что хотел встать на вашем пути.

Он повернулся к саксонским танам и громко изрек:

— Я более не претендую на руку Милдрэд Гронвудской!

Все сразу загалдели, а Хорса вдруг кинулся к Эдмунду и с размаху ударил по щеке.

— Щенок! Мальчишка! Глупец! Как ты смел отказаться от наших планов? Как мог предать дело твоих предков?

Он вновь занес руку, но барон Эдгар успел перехватить ее.

— Не забывайся, Хорса! Вы в моем доме, и я не позволю вести себя с Этелингом как с одним из ваших домашних рабов!

Все еще задыхаясь, Хорса перевел взгляд на девушку. Дочь Эдгара! И Гиты… Но сейчас Хорса видел в ней только отродье своего непримиримого соперника… своего проклятого брата — порази гром его и эту лживую сучонку!

— Вы поступили опрометчиво, девушка! — почти прошипел он, видя, как Милдрэд попятилась под его исполненным ненавистью взглядом. — И в моем лице вы приобрели заклятого врага.

После этого, расталкивая шумящих танов, он кинулся прочь. На лестнице чуть не налетел на стену, замер, закусив руку, чтобы не закричать.

Наконец его бурное дыхание стало успокаиваться. Хорса привык, что жизнь рушит его планы, однако вовсе не считал, будто следует смириться. Он — воитель за попранную славу своего народа и лучшую долю для саксов! Что ж, он найдет более достойного предводителя, чем этот простодушный, тупой увалень, последний осколок былого величия Англии.

И, запахнувшись в свою меховую накидку, Хорса степенно удалился.

После ухода Хорсы напряжение сразу спало. Сначала все еще были растеряны, но Эдгар скоро взял ситуацию в свои руки, сказав, что не держит зла на саксов, так как знает умение Хорсы подчинять себе людей. От этого, впрочем, никогда не было проку, и самое лучшее, что они могут сделать, так это забыть споры и выпить мировую чашу.

Выпить саксы всегда любили, как и вкусно поесть. Во время поста нельзя устроить настоящий пир, однако леди Гита была отменной хозяйкой, так что таны остались довольны. Им подали несколько сортов рыбы — жареной, копченой, вареной, горячие каши, яблочный пудинг; угощений всем хватило, чтобы набить желудки, и мир стал казаться вполне приемлемым. И хотя хлеб казался кисловатым из-за долгого лежания в амбарах, но все же это была добрая еда, а шипучий эль и густой морат[21] скоро настроили гостей на мирный лад.

Застолья у саксов всегда проходили шумно, поэтому леди Гита вскоре оставила гостей. Милдрэд удалилась еще раньше — не пристало будущей монахине посещать бурные посиделки. Зато барон Эдгар Гронвудский оставался с гостями до самого их отъезда, пока не стало смеркаться. Причем он много беседовал с Эдмундом Этелингом, расспрашивал о его маноре, о хозяйстве и оловянных рудниках, заодно и выяснял, как вышло, что столь состоятельный и знатный вельможа попал под влияние смутьяна Хорсы. Эдмунд держался просто и учтиво, речь его отличалась правильностью, манеры — благородством. Поэтому он даже понравился Эдгару, и они простились куда приветливее, чем встретились, когда Эдмунд только прибыл в Гронвуд в качестве нежеланного жениха.

— А он не так и плох, этот потомок наших королей, — сказал барон, поднявшись в солар[22], где его жена и дочь занимались вышиванием при свете высоких горящих свечей.

Солар был одним из самых уютных и красивых помещений в замке: с большим окном с закругленной сверху аркой, дубовыми панелями на каменных стенах, по скамьям разложены расшитые подушки с шелковистыми кистями на углах. От огня в камине здесь всегда было тепло и уютно, плиты пола перед ним покрывали полости из сшитых оленьих шкур, дабы не зябли ноги, и женщины, скинув свои подбитые мехом накидки, казались грациозными и изящными. И были сейчас удивительно похожи.

Обычно считалось, что Милдрэд уродилась именно в отца, но в эти мгновения барон не мог не заметить, как она похожа на мать: та же горделивая посадка головы на стройной шее, покатая линия плеч, грациозные движения рук. Даже над пяльцами она склонялась так же, как мать, чуть подавшись вперед, строго соединив колени под темным сукном все того же траурного платья. И все же в избалованной любовью родителей Милдрэд была своя душа, живая и непокорная. Это угадывалось в том, как невозмутимо она сейчас держалась подле матери, которая выглядела хмурой, нервной: видать, уже успела высказать дочери все, что думает про ее обман, когда та прилюдно пообещала стать невестой Христовой. Такими вещами не шутят, это значит обманывать само Небо.

То же леди Гита сказала и супругу. Ее голос звучал резче обычного, но когда лорд Эдгар вместо ответа повторил свою похвалу Этелингу, его жена даже растерялась.

— Ты что же, всерьез готов принять условия его сватовства?

Барон Эдгар прошел к огню, поставил ногу на каминную полку и, облокотясь на колено, глядел на языки пламени.

— В другое время я бы мог подумать об этом всерьез, но не сейчас. То, о чем сказала танам Милдрэд, надо выполнить. И я сегодня же отправлю почтового голубя к настоятельнице Бенедикте. Будет лучше, если наша дочь и впрямь какое-то время пробудет в ее обители.

— Вот там и отмолю свою ложь, — отозвалась девушка, с самым невозмутимым видом прокалывая иголкой ткань.

Она держалась раскованно, хотя, когда Эдгар расхваливал Этелинга, у нее екнуло сердечко. А вдруг отец и впрямь задумался об этом сватовстве? Но жених ей не понравился! В супруги себе Милдрэд хотела кого-то позначительнее… да и покрасивее, если уж спрашивать именно ее!

И она тут же ловко перевела разговор на то, что никто не имеет права принуждать гронвудского барона, и даже топнула, опрокинув маленькую скамеечку у ног.

— Отец, скажите, что я хорошо все придумала, избавив вас от этих заносчивых танов! Вы ведь сразу поддержали меня — значит, согласны.

Эдгар молчал. Его силуэт на фоне огня казался темным, и девушка не могла понять, как он ко всему относится. А вот мать по-прежнему хмурилась.

— Супруг мой, ты ведь понимаешь, что Милдрэд придумала это не только ради отказа Этелингу, но и чтобы иметь повод уехать. Она наслушалась твоих рассказов о других краях, вот и рвется… Если ей так уж нужно прикинуться монахиней, она вполне бы могла пожить в соседней обители Святой Хильды, настоятельница которой моя добрая подруга. Но отправляться через всю раздираемую войной Англию… Не то время нынче, — добавила она сурово.

Да, времена выдались неспокойные. Война длилась уже много лет, дороги были небезопасны, любая поездка сопрягалась с риском, и только стены крепких замков могли уберечь человека от бед. Леди Гита знала об этом и не понимала, почему супруг с такой готовностью решил потакать выдумке дочери. Их единственное дитя… Баронесса до сих пор еще не оправилась после смерти сына, и ей невыносима была мысль о том, что и дочь подвергается опасности.

Она взглянула на Милдрэд, но та не разделяла страхов матери и смотрела на отца блестящими глазами, ожидая его решения и напоминая сокола, рвущегося с насеста. Но она ведь не сокол, а юная девушка, очень красивая, очень богатая и очень слабая. У баронессы слезы навернулись на глаза, когда она поняла: муж и дочь заодно, они уже все решили и ей не переубедить их.

Понимая терзавшие жену страхи, барон Эдгар подошел и обнял ее за плечи.

— После того как императрица Матильда год назад покинула Англию, война стала стихать. Да и в Шрусбери, как нам писала Бенедикта, давно царит мир. К тому же… Ты должна больше доверять мне, родная. Неужели думаешь, твой муж столь неблагоразумен, что позволит дочери выйти в мир без надлежащей защиты? Да и обитель Марии Шрусберийской достаточно почитаема, чтобы Милдрэд могла там спокойно укрыться на какое-то время. Пока мы не решим, с кем надо ей соединиться для блага ее самой и наших земель.

Милдрэд давно свыклась с мыслью, что обязана своим браком дать господина отцовским владениям. Это был ее долг. Да и неприлично в семнадцать лет все еще оставаться в девицах. Но сейчас она только отметила, что план ее удался и разговоры о том, как отцу пришелся по душе Эдмунд Этелинг, ничем ей не грозят. Отец, возможно, всего лишь хотел немного подразнить ее.

Она встала и, видя, что родителям надо переговорить, пожелала им доброй ночи и вышла. Ах, как хорошо она умела прикидываться покорной и послушной! Но едва за ней закрылась дверь, как Милдрэд совершила резкий скачок, развернувшись в воздухе, подхватила длинную юбку и понеслась прочь, перепрыгивая ступени. Ее переполняло такое воодушевление, что она даже попискивала от бурлившей радости. Наткнувшись на солидного сенешаля Пенду, она схватила его за ремень и закружила, потом щелкнула по начищенной каске дежурившего у прохода на галерею охранника, бегом прошмыгнула под вязанкой дров, которую нес поднимавшийся по лестнице слуга. И даже лохматому волкодаву отца от нее досталось, когда она подхватила его за передние лапы и чмокнула в мокрый нос, отчего пес чихнул, а потом скакал подле девушки до ее покоев, как глупый щенок.

В опочивальне юной леди служанки согревали постель керамическим сосудом с угольями, а мистрис Клер отдавала какие-то указания. Но Милдрэд почти налетела на нее, расцеловала в обе щеки и, позволив себе наконец-то завизжать, с разбегу запрыгнула на кровать. Под удивленные и веселые возгласы служанок она несколько раз подпрыгнула, упала на спину и тут наконец замерла, раскинув руки. Глаза ее возбужденно блестели, грудь бурно вздымалась. О, какое чудесное приключение ей предстоит! Она уедет, побывает в других краях, встретит новых людей. Жизнь так интересна! Ей столько предстоит узнать! И это она сама подстроила! Какая же она хитрая и ловкая!

Милдрэд расхохоталась, развеселив и рассмешив удивленно взиравших на нее прислужниц.

Только мистрис Клер сохраняла обычную солидность и все пыталась успокоить юную леди, которая была уж слишком возбуждена и так вертелась, что ее даже не удавалось толком причесать перед сном.

Глава 3

Шропшир, март месяц, монастырь Св. Марии в Шрусбери

В полночь под моросящим дождем монахини попарно проследовали в церковь. По уставу Святого Бенедикта, ночная служба должна быть самой продолжительной, ибо спящий мир нуждается в большей защите от происков слуг дьявола. И все же в этот раз аббатиса сделала знак священнику, чтобы он не особенно тянул с проповедью, и сама первая покинула здание церкви, чего обычно за ней не водилось.

Казалось бы, подобное поведение настоятельницы Бенедикты можно объяснить: уже не первую ночь в Шрусбери было неспокойно в связи с возможным наводнением. И хотя сам город, расположенный на холме в излучине мощной реки Северн и окруженный кольцом каменных стен, был вне опасности, окрестные земли, усадьбы и большое аббатство Петра и Павла в предместье могли пострадать из-за поднявшейся воды. Долго лившие в Уэльсе дожди переполнили реку, воды ее разливались, и вот уже не первые сутки городские службы спасали окрестных жителей и стремились укрыть всех, кому угрожало наводнение. Поэтому и в столь поздний час в городе не смолкал шум: раздавался цокот копыт, окрики, скрип тележных колес. Монахини обители уже спокойнее относились к происходящему в городе, а вот настоятельница на какой-то миг замерла посреди двора и, несмотря на холодный дождь, вглядывалась в сумрак. Ее рука нервно сжимала нагрудный крест, сама она была напряжена, а на калитку у ворот смотрела так, словно ожидала, что вот-вот в нее кто-то войдет.

Но все оставалось по-прежнему, и мать Бенедикта поднялась в свои покои, где запалила от лампады у иконы Божьей Матери свечу, и принялась нервно расхаживать по опочивальне, пока не замерла у слабо поблескивавшего хрусталиками стекол окна, вглядываясь во мрак и прислушиваясь к звукам извне.

Мать Бенедикта была женщиной в летах, невысокой и коренастой, и темные одежды бенедиктинского ордена умела носить с некоторым изяществом. Обрамлявший ее полное лицо и шею апостольник был из белейшего сукна, длинное головное покрывало ниспадало шелковистыми складками, а четки, какие она нервно перебирала, были из гладко отполированных аметистов. Глаза аббатисы казались почти черными, лицо не отличалось приятностью черт, но в нем отражалась та особая внутренняя красота, какую с возрастом придает людям сила духа и разум.

За окном шумел и шумел мартовский дождь. Под такой монотонный звук хорошо свернуться калачиком под шерстяным одеялом и сладко спать. Мать Бенедикта не сомневалась, что так и поступили все вверенные ее опеке сестры обители, послушницы и воспитанницы. Но она спать не могла. Она ждала вестей…

Из-за дождей, разлива Северна и суматохи последних дней в Шрусбери была отложена казнь прославленного разбойника Черного Волка, который столько раз с валлийцами[23] совершал набеги на окрестные земли. Но именно об этом человеке сейчас молилась настоятельница почитаемой обители. Ибо тот, кого окрестные жители нарекли Черным Волком, ранее известный как Гай де Шампер, приходился ей родным братом. Он родился под несчастливой звездой, спокойная жизнь не была его уделом. Но мать Бенедикта, в девичестве носившая имя Ригины де Шампер, давно простила его, а весть, что ее брата собираются повесить на потеху толпе, стала для нее огромным горем. Сейчас же она благословляла ненастье, видя в нем перст Божий, дающий приговоренному надежду на спасение.

Чтобы отвлечься от горестных раздумий, аббатиса подошла к пюпитру и стала разбирать накопившиеся бумаги. Счета за ремонт кровли в странноприимном доме при монастыре, доходы от продажи остатков шерсти, письмо от покровителя аббатства, графа Честерского, племянница которого, Тильда ле Мешен, проходила обучение в уважаемой Шрусберийской обители. Знатные лорды весьма охотно отдавали своих родственниц под покровительство матери Бенедикты, и сейчас, перебирая бумаги, она не удивилась, когда прочитала прибывшее с голубиной почтой послание от бывшего деверя Эдгара Гронвудского. Он тоже хотел, чтобы мать Бенедикта приняла в обитель в качестве воспитанницы его дочь Милдрэд. В иное время настоятельница была бы рада подобному известию как новому подтверждению того, что ее связь с родичем из Восточной Англии не прервалась за все эти годы. Ныне же она лишь на миг задумалась, отчего ее славный родич из Денло[24] отправляет единственное дитя именно сюда через всю неспокойную Англию. Но потом свиток с шуршанием свернулся в ее руке и она опять подошла к окну. Этой ночью… Ей сказали, этой ночью. О Пречистая Дева, помоги им!

Она упала на колени и принялась жарко молиться.

— Помоги им, Приснодева! Он ведь не всегда был такой плохой! Это рок, его прокляли в детстве, с тех пор на его груди всегда этот знак проклятия… знак изгнанника.

Да, злая судьба отметила Гая де Шампера с самого появления на свет. Родился он во время страшной бури. Риган, старшая сестра, помнила, какое тогда было ненастье, как бесновалась вьюга. Нянька поставила ее на колени и сказала, что им следует молиться. А она не молилась, а больше наблюдала за нищими, которые, узнав, что у лорда в имении Орнейль рожает жена, напросились на ночлег в надежде, что в честь радостного события хозяин угостит их от своего стола. Но леди умерла в муках, лорд был в горе и даже не взглянул на долгожданного сына. Присутствие же в доме такого количества попрошаек вдруг привело его в ярость, и он велел выгнать их всех прямо в пургу. Они не ушли далеко — некуда было идти сквозь снег и холод, — и все позамерзали вкруг его усадьбы. Кроме одной старухи, которая необычно зычным голосом выкрикивала через метель, что сын барона рожден для бед и нигде на земле ему не будет пристанища.

Однако сначала казалось, что детям могущественного приграничного лорда ничего не угрожает. Даже когда умер их отец, детей удалось устроить при дворе правившего тогда короля Генриха I Боклерка. Вернее, это она, звавшаяся тогда Ригиной, стала фрейлиной у принцессы Матильды, а Гай вскоре был отправлен пажом ко двору графа Анжуйского. Долгое время им не случалось увидеться, но Ригина не сильно жалела об этом, ибо Гай был несносным мальчишкой, они не ладили, и ей часто приходилось поколачивать брата, когда он дразнил ее и называл дурнушкой. Да, красавицей она никогда не была, это правда, зато умом ее Бог не обидел. Она сумела так расположить к себе свою госпожу Матильду, что та взяла ее в свиту, когда уезжала в Германию, чтобы стать императрицей. Этот титул она сохранила до сих пор, несмотря на то что давно овдовела, вышла потом за графа Анжуйского и позже предъявила права на корону Англии. Но это уже было без Ригины, ибо фрейлина успела выйти замуж за молодого саксонского лорда из Денло. Со временем овдовев, она не пожелала жить в доме мужнего брата Эдгара Гронвудского и решила вернуться в графство Шропшир, где у нее были богатые маноры. Там она стала сначала монахиней в Шрусбери, а после поднялась до положения настоятельницы. Свою жизнь она могла бы считать сложившейся благополучно, если бы не Гай.

Вести о нем она получала постоянно, и они ее не радовали, ибо брат то и дело умудрялся попадать в самые неприглядные истории. Сначала он оскандалился при дворе своего благодетеля графа Анжуйского, и его изгнали. Потом ему улыбнулась удача: он сумел возвыситься в Святой земле, служил охранником у самого Иерусалимского короля Бодуэна, но однажды он попал в плен к арабам, вынужден был сменить веру, стал изгоем, разбойником, грабящим караваны купцов в Святой земле. После такого уже не поднимаются, а вот ее брат смог. Добравшись до Рима, он добился прощения от самого Папы, вернулся к английскому двору, где и поступил на службу. Но опять не сумел удержаться. Бенедикта не знала, что на этот раз натворил неугомонный Гай, но он был объявлен личным врагом короля Генриха, его повсюду ловили, и за его голову назначили награду. В то время она уже стала монахиней в Шрусбери, и тревоги мирской жизни, казалось бы, не могли ее задевать. Но испытания подстерегли и ее.

Патроном обители Святой Марии, в которой она пребывала, являлся настоятель могущественного аббатства Святого Петра отец Гериберт, алчный и решительный человек. И он, узнав, что новая монахиня Бенедикта является наследницей богатых маноров в пограничье — Тевистока, Круэла и самого внушительного имения Орнейль, — потребовал, чтобы она написала дарственную, передав эти земельные угодья его аббатству. Если Бенедикта хотела возвыситься на стезе монашества, ей было выгодно так и поступить. Однако, прибыв из Денло, она уже внесла значительный денежный вклад, как и подобало богатой даме, но вот отписать монастырю еще и свои земли решительно отказалась. Она заявила, что покуда ее брат Гай жив, по нормандскому закону он является владельцем маноров рода де Шампер и она не имеет права распоряжаться ими.

Началась долгая и неприятная тяжба. Настоятель Гериберт требовал дарственную на том основании, что Гай де Шампер объявлен вне закона, а это все равно, что умер. Она же считала, что человеку со столь непростой судьбой, как у ее брата, еще может улыбнуться удача, и всячески затягивала дело. Положение особенно осложнилось, когда Гай прибыл в Шропшир, а потом смог укрыться в соседнем Уэльсе, где всегда с охотой принимали беглецов из Англии. Более того, Гай ухитрился собрать отряд из валлийцев и силой вернул свои имения, выгнав уже пытавшихся распоряжаться там людей аббата Гериберта.

Вот тогда-то они и встретились, брат и сестра, не видавшиеся долгие, долгие годы: Бенедикту отправили уговорить Гая отдать завоеванные им земли. Ее привезли едва ли не под конвоем. Она опасалась, что Гая возмутит ее вмешательство в это дело, однако их встреча оказалась неожиданно теплой. Гай сразу же заключил сестру в объятия, благодарил ее за стойкость, с которой она смогла сохранить ему земли. Она же просто растаяла перед добротой и обаянием своего мятежного брата. Ибо такой человек, как Гай де Шампер — привлекательный, яркий, энергичный, — мог завоевать любое сердце. Жаль только, что из-за своего непокорного характера он с одинаковой легкостью наживал как друзей, так и недругов. И в последних числился даже сам король Генрих.

Об этом она и сказала ему при встрече. В ответ Гай удивил ее известием, что, оказывается, король Генрих Боклерк уже почил в бозе, теперь власть перейдет к его дочери Матильде, а уж Матильда никогда не назовет Гая де Шампера своим врагом. И он так был в этом уверен, что его вера передалась Бенедикте, и об этом же она рассказала аббату Гериберту.

Однако вышло не так, как ожидалось. Вместо Матильды править в Англии стал племянник Генриха I, Стефан Блуаский. Сначала новому королю вроде бы не было дела до волнений на далеком западном пограничье. Зато аббат Гериберт не хотел смиряться: он развязал против Гая де Шампера настоящую войну, выставив того перед новым королем Стефаном как зачинщика смут и пособника разбойных валлийцев. С этого все и началось. Гай и впрямь вынужден был то отступать в Уэльс, то вновь собирать отряды и отвоевывать свои маноры. Он заслужил прозвище Черный Волк пограничья, его дружба с не покорными Англии валлийскими принцами стала притчей во языцех, и теперь уже король Стефан объявил Гая вне закона и назначил за его голову награду.

Правда, одно время мать Бенедикта надеялась, что ее брату повезет. Это было, когда перевес в нескончаемых войнах за корону стал склоняться на сторону Матильды. Гай так и писал сестре, что с восшествием императрицы на престол его положение в корне изменится. Но потом сама Матильда оказалась в осажденном Оксфорде, и Гай вдруг бросил все дела и кинулся ей на помощь. Именно он способствовал ее невероятному побегу из осажденной крепости.

Можно было надеяться, что после этого его ждет награда. Но вышло иначе. Мать Бенедикта по сей день не знала, что там произошло, но Гай вернулся в Уэльс подавленным и мрачным. На все вопросы сестры он отмалчивался и только один раз сказал, что прошлого не воротишь, к тому же Матильда лучше умеет наживать врагов, чем друзей.

Так оно и было. Непримиримый характер императрицы отвратил от нее многих сторонников. Все же были такие, кто остался ей верен и считал, что именно она законная наследница английской короны, но Гай больше себя к таковым не относил. И кто бы ни приходил к власти — Стефан или Матильда, — он больше не вмешивался в их разборки, оставшись просто грозой пограничья, Черным Волком.

Вот тогда-то мать Бенедикта окончательно разуверилась, что ее брат даст покой этому краю. За что он сражался? Ведь земли рода де Шампер из-за постоянных стычек уже пришли в полный упадок, оставаясь спорной, а по сути, ничейной землей.

И вот недавно местному шерифу Пайну Фиц Джону удалось схватить Черного Волка. Гай был заточен в шруйсберийском замке Форгейт, и его собирались повесить, как обычного преступника. Мать Бенедикта попыталась спасти брата, для чего обратилась к единственному, на ее взгляд, человеку, который мог помочь Гаю. Дело было безумно рискованным, и сейчас, опустившись перед иконой Богоматери на колени, она истово молилась, а по щекам ее текли бесконечные слезы.

— Святая Дева, молись о нас, грешных, теперь и в час смерти нашей! — почти стонала она. Ибо самой ей было так страшно, что сердце леденело в груди, в горле давил ком.

И вдруг она вздрогнула. Словно не веря самой себе, оглянулась. Показалось ли ей или в ее окошко и впрямь постучали? Там, под ее покоем, проходила крыша галереи, обхватывающей внутренний дворик. И она помнила, кто порой приходил к ней этим путем.

Аббатиса кинулась к окну, дрожащими руками нервно рванула крючок задвижки. За окошком она различила два силуэта. Два! Значит, они оба живы и невредимы!

Ночные гости — мокрые, тяжело дышащие, холодные — проскользнули в узкий проем окна; она металась между ними и обнимала то одного, то другого.

— Силы небесные! Все получилось!.. Получилось!

Тот, что был помоложе, беззвучно смеясь, выскользнул из ее объятий и прошелся по опочивальне, почти пританцовывая. Прищелкнул пальцами, как кастаньетами.

— А то! Вот, полюбуйтесь теперь на вашего смертника. Цел, целехонек, даже шею мне намял, когда я помогал ему взбираться на монастырскую ограду. Откармливали его, что ли, в подземелье Форгейтского замка?

Аббатиса снова обняла брата. Гай выглядел отнюдь не так хорошо, как уверял его спутник, — в изодранной одежде, небритый, растрепанный. Он поцеловал руку сестры, которой она гладила его покрытую темной щетиной щеку.

— Сама Дева Мария прислала нашего Артура в Шрусбери в это ненастье! И не иначе как все святые надоумили тебя просить его о помощи, сестрица. Благослови тебя за то Бог!

Он устало подошел к столу, где стояла вечерняя трапеза аббатисы, к которой она так и не притронулась. А вот тот, кого звали Артуром, сразу же откинул с блюда салфетку, отломил кусок пирога и с удовольствием впился в него зубами. Жевал и улыбался как ни в чем не бывало. Гай же, опираясь руками на стол, серьезно смотрел на него сквозь нависающие на глаза темные пряди.

— Я так еще и не поблагодарил тебя, малыш. Отныне я твой должник.

— Аминь, — согласно кивнул юноша. — Когда-нибудь я тебе напомню, Волк, эти слова. Мало ли что случится — все под Богом ходим. Да, матушка Бенедикта?

Настоятельница смотрела на них обоих, и по ее щекам текли счастливые слезы. В покое было полутемно, но даже этого слабого света хватало, чтобы заметить, как похожи эти два человека. Оба рослые, поджарые, разве что Гай несколько шире в плечах, более налит силой. А вот Артур еще по-юношески изящен, худощав, но эта его кажущаяся хрупкость не вводила в обман аббатису, которая знала, кого отправить на такое сложное дело, как освобождение пленника из Шрусберийского замка. В Артуре таились такие сила и ловкость, что он без труда мог пройти там, где не справилась бы и дюжина обычных молодцов. Ее брат Гай был таким же в двадцать лет. Вернее, в двадцать один год. Бенедикта точно знала, сколько лет этому юноше, которого двадцать один год назад подкинули к дверям аббатства Святого Петра и в судьбе которого она приняла столь живое участие. Ибо нечто не давало ей покоя: Артур был словно одной с нею и Гаем породы — такой же темноглазый и черноволосый, так схожий с ее братом чертами и статью. Вот только родней им он не мог быть, ибо когда появился этот подкидыш, ни ее, ни Гая не было в этих краях. Она все еще жила в Восточной Англии, а Гай скитался по дорогам Европы. И все же в Артуре крылось нечто, благодаря чему мать Бенедикта сразу выделила его из прочих, интересовалась им, а потом привязалась всем сердцем одинокой женщины, у которой никогда не имелось своих детей.

Да и самому Гаю он нравился: когда Бенедикта отправила к нему подросшего мальчишку, они очень привязались друг к другу. Немудрено, что Артур сразу откликнулся на просьбу настоятельницы освободить Черного Волка.

Бенедикта заставила себя опомниться: ведь дело нешуточное. Она не ожидала, что Артур приведет Гая прямо к ней, но, несмотря на опасность, была рада, что оба они тут. При ее репутации вряд ли на аббатису падет подозрение в пособничестве побегу, к тому же она громогласно объявляла, что отреклась от брата: иначе ей не удалось бы сохранить свое положение.

— Рассказывайте, как все произошло, — уже своим обычным голосом сказала она, достав из сундука у стены два куска сухого холста, чтобы мужчины могли вытереться — с обоих прямо лило. Подавая полотно брату, она слабо ахнула: весь бок светло-рыжей куртки Гая был темен, как будто от грязи… или от крови. — Ты ранен?

— Это не моя кровь. — Гай невозмутимо растирал свои длинные черные волосы. — Это кровь шерифа. Артуру пришлось проткнуть его своим крюком для лазания по стенам. Тот помер прямо на вздохе — выдохнуть не получилось, крюк глубоко вошел в тело. Ну, что ты так глядишь, сестрица? — Он бросил полотно Бенедикте. — Сама знаешь, на какое дело снарядила мальчишку. И что нам надо было — с шерифом в туфлю по кругу играть[25], когда мы столкнулись с ним в переходах замка?

Настоятельница проглотила ком в горле.

— Понятно. Но ведь я слышала, что шериф Пайн Фиц Джон отправился в аббатское предместье — проследить, как переселяют от наводнения местных жителей. Да и люди его в основном там.

— Я тоже так думал, — дожевывая пирог, отозвался Артур. — Но кто мог предугадать, что старый боров что-то заподозрит и возникнет перед нами собственной персоной? Ну и впрямь не в туфлю же по кругу было зазывать его сыграть. Хотя… Гм. Забавно было бы.

И он как ни в чем не бывало налил себе в кубок вина.

Мать Бенедикта прижала руки к груди. Этот юноша… ее милый воспитанник, мальчик, которого она пестовала с детских лет, сейчас невозмутимо убил человека, а сам… еще и шутит.

— И как это было? — произнесла она столь спокойно, будто спрашивала привратника, кто насорил у входа в монастырь.

Начало истории она знала. В замке оставалось мало людей — все были заняты спешным выводом мастерового люда из предместья, а что шериф отправился за городскую стену, они сами видели сегодня с Артуром. Это и натолкнуло парня на мысль договориться с женой шерифа, леди Кристиной Фиц Джон, чтобы та оставила открытой калитку в замковой стене Форгейта. Их связь длилась уже более года, и мать Бенедикта была об этом прекрасно осведомлена.

— Кристина и впрямь сделала все, как мы условились, — рассказывал Артур, и на его красивом выразительном лице промелькнула смущенная улыбка: он сам понимал, как сегодняшнее происшествие скажется на судьбе любовницы. — Попав внутрь, я обогнул казармы, где было не так и людно, потом проскользнул вдоль стены и конюшен к главной башне. Там у сторожки горел свет, вот я и воспользовался веревкой с крюком. Из-за шума дождя стражники не услышали, как крюк чиркнул о каменный зубец парапета над их головой. А я полез вверх — скользко было, но взобрался.

Артур обладал сильным, ловким, удивительно тренированным телом. Некогда он считался одним из лучших учеников в приюте аббатства Петра и Павла, и способному мальчику, к тому же имеющему поддержку со стороны богатой настоятельницы монастыря Святой Марии, было уготовано блестящее будущее. Но однажды вдруг он отказался от спокойного и сытого удела и ушел в мир с толпой бродячих фигляров. Чему только он у них не научился! Возможно, и лазить по веревке, как показала сегодняшняя ночь. Аббатиса с замиранием сердца слушала рассказ о том, как ее воспитанник крался по стене к главной башне, как проник сквозь оставленную леди Кристиной дверь, но не пошел в верхние покои, а спустился в подземелье. Стражник что-то напевал и не услышал сзади шаги; Артур оглушил его, не дав оглянуться. Осталось плевое дело: снять ключи с его пояса и выпустить пленника. Они усадили обмякшего бесчувственного стража под коптившим факелом у входа, чтобы со стороны тот был похож на задремавшего. Но когда стали подниматься и уже оказались в коридоре, навстречу к ним вышел сам шериф. Ну и…

Дальше в разговор вступил Гай: рассказал, как тащил на себе тело шерифа и как его скинули в ров перед плацем для воинских упражнений, после чего спустились сами и забросили труп в реку. Но выбраться из окруженного стенами Шрусбери у них не было возможности, вот они и прокрались к монастырю.

— Понятно, — кивнула аббатиса, когда брат умолк.

Да, они все сделали правильно, и теперь мать Бенедикту волновало, как скоро сменяется стража в подземелье. Гай успокоил ее: когда все заняты борьбой с наводнением и полно забот, смена караула произойдет только под утро. Если до этого не случится нечто неожиданное.

И он еще говорит о неожиданном! Сбежал важный преступник, оглушен страж, погиб сам шериф графства… Но ведь и впрямь вся эта суматоха с разливом Северна и затопленной округой может отвлекать людей до самого рассвета. Но еще один вопрос особенно волновал настоятельницу: как поведет себя в дальнейшем леди Кристина Фиц Джон?

— Она просидит нарядная и надушенная у себя в опочивальне, — блеснув в улыбке белыми зубами, усмехнулся Артур. — Будет ждать меня. Ну а потом… Думаю, она и потом не выдаст.

Мать Бенедикта с укором посмотрела на него. Даже при слабом свете свечи было видно, насколько привлекательно его лицо — с правильным носом, темными глазами и длинными, как у девушки, ресницами; небрежно разметанные черные волосы ниже плеч, сильный подбородок. Хорош, уверен в себе, дерзок. Поэтому мать Бенедикта и не осуждала леди Кристину за то, что та, будучи замужем за суровым, грубым шерифом, стала тайком принимать это живое воплощение силы, красоты и веселья. Но настоятельница понимала, что одно дело — утехи с пригожим любовником, другое — положение жены шерифа, спокойная и безбедная жизнь в почете. И она спросила, не обольщается ли Артур насчет леди Кристины.

— Она не предаст, — ответил Артур после недолгого молчания. — Может, Кристина еще и поблагодарит меня за оказанную услугу. Ведь жизнь со старым Фиц Джоном была не как в эдемском саду. Поверьте, я знаю тело моей сладкой Кристины и знаю, что синяки на нем не сходили ни во время постов, ни на празднества. А теперь, как вдова шерифа и мать их сына, она станет во главе обширных земельных владений. Быть молодой свободной вдовой, жить без побоев и грубости — это ли не мечта?

— И все же мне будет спокойнее, если у тебя появится поручитель, способный подтвердить, что ты не выходил этой ночью и не приближался к Форгейту, — заметила настоятельница, и Гай поддержал сестру.

Артур призадумался.

— Брат Метью и малыш Рис сейчас спят на сеновале в доме перчаточника Уилфреда. Вы же знаете, матушка, что Уилфред покровительствует нам, и он с готовностью предоставил нашей троице ночлег на сеновале из расчета, что через неделю мы будем веселить гостей на свадебном пиру его сына.

Артур упомянул своих друзей, но Бенедикта посоветовала молодому человеку немедленно отправляться к ним: тогда наутро и мастер Уилфред сможет подтвердить, что вся троица ночевала у него на сеновале. И чем скорее юноша окажется на месте, тем лучше. Когда Артур уже стал выбираться в окошко, настоятельница только и успела его упредить, чтобы был осторожен. Дождь стихает, но на улице по-прежнему темно, и важно, чтобы его не заметила ни единая живая душа.

Когда ловкий и гибкий юноша растворился во мраке, она повернулась к брату и заметила, что тот задумчиво улыбается.

— Весь в меня, право, — ответил Гай на вопросительный взгляд сестры. — Везде у него есть приятели, что поддержат его и даже поклянутся на Библии, если понадобится.

— Весь в тебя? — изогнула темные брови аббатиса. — Ты не оговорился, Гай? Ведь ты всегда уверял, что в Артуре нет ни капли твоей крови.

— О, не начинай сызнова эту песню, сестра. Мне нравится твой бойкий воспитанник, но я уже не единожды говорил, что он не может быть мне сыном.

— Да, говорил, — сокрушенно вздохнула аббатиса.

На лице Гая отразилось привычное раздражение, какое обычно возникало, когда она донимала его подобными разговорами.

— Милая, — сдержанно сказал он, — когда под двери приюта для подкидышей принесли этого мальчишку, я блуждал невесть где. Да и до этого я был возлюбленным только одной дамы, которая никак не могла родить от меня. Она слишком на виду, чтобы подобное осталось незамеченным. Так что… Даже если ты скажешь, что Артура принесли эльфы, это покажется более вероятным, чем все твои намеки о нашем родстве.

Оба немного помолчали, а потом заговорили уже о другом. Было очевидно, что какое-то время Гаю придется укрываться в обители, пока не уляжется шумиха, вызванная побегом. Вряд ли сейчас, даже несмотря на ночной мрак, ему удастся выбраться из Шрусбери, — в округе все залито водой, всюду разъезжают люди шерифа, да и жители снуют на лодках, стараясь прибрать добро, еще не смытое наводнением. Поэтому Гаю следует затаиться. Старушка сестра Осбурга, служившая еще роду де Шампер и теперь оставшаяся при Бенедикте, не выдаст Гая, а больше никто не имеет доступа в покои аббатисы.

— А у тебя тут даже уютно, — Гай обвел взглядом опочивальню настоятельницы.

Да, по своей роскоши этот покой напоминал обиталище скорее светской дамы, чем святых сестер: здесь имелось обрамленное витыми колоннами окно, богатый камин с вытяжкой, покрытые ковриками из светлой овчины половицы. О том, что это жилище духовной особы, свидетельствовал только эбеновый аналой и распятие сбоку от ложа. Само ложе выглядело поистине великолепно: установленное на возвышении, оно было столь широким, что могло вместить и четверых, а чтобы уберечь настоятельницу от сквозняков, со всех сторон кровать была задрапирована занавесями, на которых умелыми руками сестер обители были вытканы сцены на библейские сюжеты.

Гай бесцеремонно поднялся по ступеням ложа и, примяв высокие перины, покачал головой.

— Да, что ни говори, ты всегда умела хорошо обустраиваться в жизни, сестра.

— В отличие от тебя, — сухо ответила она. — Но я надеюсь, что присущее тебе умение влезать в неприятности не коснется меня. Если, конечно, ты испытываешь ко мне благодарность и будешь вести себя тихо.

По усталому лицу Гая промелькнула горькая усмешка.

— Ну уж опыт, как тихо сидеть в узилище, у меня имеется. Да и не так плохо провести немного времени в обществе единственного родного мне человека.

Его последние слова вызвали в груди настоятельницы прилив нежности, и она тепло посмотрела на брата, который опустился в край ее высокого ложа и устало вздохнул, отводя пряди волос с глаз. Он выглядел измученным, затравленным, но не утратившим силу — как уставший после охоты хищник. Да он и был хищником, всю жизнь проведшим в скитаниях и невзгодах. Однако несмотря на все, в свои года Гай по-прежнему оставался привлекательным мужчиной: сильный, сухопарый, с породистым смуглым лицом, правильными чертами, какие не портила даже покрывавшая щеки после заточения темная щетина. Чувственный рот обвивала полоска длинных усов, а темные глаза под красивыми ресницами сводили с ума немало женщин. Скольких он любил в своей неспокойной жизни? Так уж вышло, что вся красота их рода досталась именно брату, а не сестре. Или… Артуру? Уж слишком они были похожи. Но раз Гай так уверен, что они с мальчиком чужие…

— Я давно хотела тебе кое-что показать, — произнесла Бенединкта, подходя к небольшому ларчику и поднимая крышку. — Взгляни, это было с Артуром, когда его нашли у дверей приюта.

В слабом отсвете жаровни на крошечном крестике ярко блеснули алмазные искры. Какое-то время Гай рассматривал его, а потом вернул сестре.

— Искусная работа. Говоришь, это было на Артуре? Выходит, нашего шалопая произвела на свет знатная дама, ибо вещичка очень дорогая. Как получилось, что она у тебя?

— Досталась от прежней настоятельницы монастыря, — со вздохом произнесла Бенедикта, пряча украшение обратно в ларец. Она ожидала от Гая совсем иной реакции. Что ж, значит, ее подозрения и впрямь беспочвенны. — В Шрусбери принято, что кормилиц для подкидышей подыскивают сестры из нашей обители. Вот тогдашняя аббатиса и не удержалась, чтобы не прибрать к рукам столь изящное украшение. Перед смертью она вручила его мне, сообщив, что это крестик Артура, негодного шалопая, с которым столько бились монахи в аббатстве Святых Петра и Павла, — добавила она с нежной улыбкой.

Гай заметил выражение ее лица.

— Риган, — обратился он к сестре, назвав ее прежним мирским именем. — Господь не дал тебе своих детей, а к Артуру ты привязалась просто из-за того, что он похож на нашего отца. Но мало ли бастардов наплодили де Шамперы в округе? Успокойся. Я сам привязан к парню, но даже если в нас и есть общая кровь, — тут он устало зевнул, — то родство может быть самым отдаленным.

Настоятельница видела, что Гая сгибает усталость, настигающая человека после напряжения всех сил. И хотя не все еще беды и тревоги остались позади, самое время было лечь передохнуть. И они заснули вдвоем на ее широкой мягкой постели — как в те давние годы, когда были детьми.

На рассвете покой обители Святой Марии потревожил один из сержантов Форгейтского замка, Джоселин де Сей. Явившись к аббатисе, он внимательно вглядывался в ее немного опухшее со сна лицо.

— Этой ночью из крепости сбежал опасный преступник, Черный Волк. Что вы можете сказать об этом?

— Значит, мне надо быть осторожной. — Она только осенила себя крестным знамением. — Я говорила, что отрекаюсь от брата, и он может мне это припомнить. Не считаете ли вы, сержант, что следует увеличить охрану нашей обители? Я опасаюсь какого-нибудь подлого поступка со стороны Черного Волка.

Но Джоселин де Сей в ответ только поглубже натянул на глаза свою каску и что-то пробурчал о том, что сейчас у него мало людей. Да и шериф Пайн Фиц Джон куда-то запропастился, и все тяготы по поимке разбойника ложатся на его сержанта.

Однако он еще пару раз наведывался к аббатисе и расспрашивал. Но ее поведение не вызвало у него подозрений, а вот требование увеличить охрану обители в конце концов заставило прекратить визиты: слишком много сил и времени отнимали поиски и сбежавшего преступника, и невесть куда пропавшего шерифа. Одновременное исчезновение этих двоих порождало недобрые подозрения, поэтому были разосланы вооруженные патрули, чтобы перекрыть все дороги на Уэльс, да и в самом городе методично обшаривали каждый дом. Через неделю паводки вокруг города спали. Отправившись по делам в аббатство Святых Петра и Павла, мать Бенедикта заметила в толпе перед собором Артура. Парень держался как ни в чем не бывало, даже подходил выказать соболезнования вдове шерифа. Ибо теперь, когда схлынули воды Северна, тело Пайна Фиц Джона выловили у одного из быков моста и леди Кристина уже считалась вдовой — причем вдовой богатой. Мать Бенедикта наблюдала со стороны, как леди Кристина держится с Артуром, но не заметила ничего подозрительного: та отвечала на соболезнования, не поднимая глаз, куталась в траурное покрывало, даже вроде как похудела от переживаний.

В самом же Шрусбери все больше людей склонялись к мысли, что это верные Черному Волку валлийцы пробрались в город, пользуясь сумятицей и связанными с паводком хлопотами, освободили Гая из Форгейтского замка и отбыли с ним в свои края. Ведь всем известно, что принц Поуиса[26] Мадог ап Мередид считал его своим другом, а такой упорный и решительный валлиец не оставит приятеля в беде.

Все эти новости мать Бенедикта сообщила брату, который по-прежнему отсиживался в ее покоях. Ее это даже забавляло: надо же, вся округа бурлит, по дорогам вплоть до валлийской границы разъезжают стражники в надежде выйти на след беглеца, а он вон, сидит себе у ее пюпитра и даже помог ей подправить кое-какие счета.

Гай слушал сестру с легкой улыбкой. Какая же она у него все-таки храбрая и хитрая, эта святоша, правящая в своей обители, как иная королева. Но он не имел привычки кого бы то ни было хвалить, поэтому только указал ей на один из свернутых свитков.

— Взгляни, что я тут у тебя обнаружил. Это письмо от Эдгара из Гронвуда. Твой деверь спрашивает разрешения прислать к тебе малышку Милдрэд.

— Она уже давно не малышка — ей лет семнадцать, не менее. И не в монастырь ее надо посылать, а замуж отдать поскорее.

— Эдгар знает, что делает, — усмехнулся Гай, припомнив своего друга сакса, с каким некогда свела его судьба. — Ты уже ответила ему?

Вот что его волновало, когда весь Шрусбери и все Шропширское графство с ног сбиваются, чтобы разыскать беглеца.

Аббатиса сердито вырвала у него письмо.

— Еще не ответила. И это преступное легкомыслие с моей стороны, раз я забыла отписать доброму родичу из-за волнений, связанных с тобой.

Она отточила перо и уже подвинула чернильницу, как вдруг сказала, не глядя на брата:

— Мне непросто и далее скрывать тебя в обители, где двадцать семь монахинь, больше дюжины послушниц, пятнадцать воспитанниц, да еще служки, приходской священник и сторож. Так что готовься, Гай. Вода в Северне спадет, все успокоится через пару дней, а я пока отправлю Артура в Поуис, чтобы валлийцы подготовились тебя принять.

— Да, пора уже, — оживился Гай. — У меня есть кое-какие дела.

В его голосе Бенедикте послышались некие странные интонации, но брат поспешил ее успокоить:

— Не волнуйся, сестренка. Мадог ап Мередид обещался отдать за меня свою дочь Гвенллиан, и мне надо поспешить, пока эта валлийская красотка не засмотрелась на Артура, мое более молодое подобие. Ибо сколь бы хорошо я ни относился к нашему шалопаю, как бы ни был ему признателен за все, но делиться с ним невестой не намерен.

А Бенедикта только и подумала, что, возможно, ее брат хоть теперь обретет семью, а родство с принцем Мадогом поможет остепениться. Ей хотелось в это верить.

Глава 4

Восточная Англия, апрель

Во дворе Гронвудского замка шла подготовка к отъезду. Раздавалось ржание уже оседланных коней, возницы проверяли упряжь на телегах, поправляли поклажу. Барон Эдгар в длинном дорожном плаще и опушенной мехом шапочке стоял подле своего сильного темно-рыжего жеребца, давая последние указания сенешалю Пенде. Было решено, что с отъездом барона леди Гита тоже отбудет и какое-то время проведет в женской обители Святой Хильды. Пенда же, в отсутствие хозяев, приступит к ежегодному наведению порядка в таком большом сооружении, как Гронвуд-Кастл. Это было непростое и не самое приятное дело. Перво-наперво полагалось расчистить окружавшие крепость рвы, что было грязной и тяжелой работой. Не более приятной считался и уход за уборными и отводящими от них шахтами в толще стен. В Гронвуде имелась еще одна забота: немного в стороне от замка по течению речки Уисси был вырыт канал, который обеспечивал водой мельничную запруду, и оттуда же по подземному руслу вода бежала к хозяйственным службам двора — пивоварне, красильне, кухне, а также небольшому, расположенному перед входом в донжон фонтанчику. Однако с течением времени система забивалась грязью и разным сором, приходилось все чистить, убирать скопившийся мусор и нанесенный ил. Пенда неплохо знал, как привести в порядок водоснабжение, поэтому выслушивал наставления хозяина только из почтения.

Леди Гита намеревалась уехать через пару дней, а Милдрэд отправлялась с отцом уже сегодня. Впервые она покидала дом столь надолго, и девушка бегала по замку, в который раз прощаясь со всеми, обнималась, выслушивала пожелания доброго пути. Всеобщие изъявления любви Милдрэд принимала с привычным милым кокетством. Не будь она от природы наделена столь добрым нравом, то стала бы невероятно избалованной. Но в ее сердечке хватало любви на всех и вся, вплоть до последней кухарки — и души людей раскрывались ей навстречу.

Юная леди уже облачилась в дорожную одежду, очень дорогую и модную: в нижнюю тунику кремового цвета, с вышитыми на рукавах замысловатыми саксонскими узорами, а поверх нее красовалось так называемое сюрко: новомодного кроя одеяние без рукавов, с широкими проймами от плеча до бедра, опушенными светлым мехом рыси. От бедра сюрко имело разрезы, чтобы удобнее сидеть верхом и можно было откидывать длинный шлейф на круп лошади. Голову Милдрэд покрывала украшенная жемчугом сетка в виде шапочки, завязанной под подбородком, а сзади волосы свободно ниспадали по спине струящейся пышной массой.

Когда мать подозвала девушку и стала поправлять выбившийся на виске локон, Милдрэд едва не притопывала на месте от нетерпения.

— Тебе так хочется поскорее оставить меня, девочка? — с грустной улыбкой сказала леди Гита.

Милдрэд замерла, устремив на нее смущенный взгляд ярких голубых глаз.

— О мама…

И порывисто обняла баронессу. Та прикрыла глаза. Ее девочка так добра, так распахнута навстречу всему хорошему и светлому, будто цветок. Они с мужем сделали все, чтобы жизнь для Милдрэд была прекрасной и легкой, и вот теперь ей надлежит полагаться только на себя.

Баронесса благословила и отпустила дочь, и та, даже проезжая под аркой ворот, все оглядывалась и махала матери рукой. Однако едва они оказались на дороге, едва в лицо ударил весенний ветер, а хорошо выезженная вороная кобыла пошла, повинуясь ее маленькой твердой руке, и Милдрэд уже смотрела на все сияющими глазами, веселая и радостная, как птичка. Выросшая в семье, одним из занятий которой было разведение и продажа коней, девушка стала хорошей наездницей, лошадью правила мастерски, одними коленями, опустив украшенные кистями поводья на холку.

Они ехали довольно быстро, но наконец барон сдержал ход кавалькады, давая лошадям отдохнуть и позволяя подтянуться отставшему позади обозу. По пути им предстояло сделать остановку в аббатстве Бери-Сент-Эдмундс. Некогда Эдгар Гронвудский враждовал с этим аббатством, но в последнее время, при тихом и разумном настоятеле Сильвестре, отношения наладились.

Об этом и рассказывал по пути дочери барон.

— Все меняется под небом по воле Господа. Некогда я был врагом Бери-Сент-Эдмундса, теперь меня там принимают как дорогого гостя. Я говорю это к тому, что после аббатства нам предстоит заехать к графу Норфолкскому, в его замок Фрамлингем.

— Но ведь это же ваш враг! — воскликнула девушка. — Мать даже слышать не может упоминаний о нем.

— Я ведь сказал — все меняется в этом мире, дитя мое. И если я не испытываю приязни к норфолкскому графу Гуго, это не означает, что мы не можем сосуществовать с ним, как соседи. К тому же во Фрамлингеме соберется немало вельмож и церковников, к которым у меня имеются дела.

Милдрэд какое-то время обдумывала услышанное, а потом просияла.

— Когда собирается немало знати, непременно бывает весело и шумно. Выходит, мне будет перед кем щеголять в новом наряде из алого бархата.

Барон расхохотался. Ох уж эти юные барышни! Им бы только покрасоваться своей грацией и богатыми нарядами. Но потом он заговорил с дочерью куда серьезнее:

— Пойми, Милдрэд, встреча во Фрамлингеме станет не просто пиром, где ты узнаешь свежие новости и пленишь всех своей красотой. Там будут вестись серьезные переговоры. Все дело в ссоре архиепископа Теобальда Кентерберийского с королем Стефаном. Его преосвященство Теобальд вызвал сильнейший гнев короля, когда вопреки его запрету отправился в Реймс на собор высшего духовенства, где присутствовал и сам Папа Евгений.

— По-моему, наш король очень хорошо умеет ссориться с Церковью, — заметила Милдрэд, намекая на наложенный Папой на Стефана интердикт.

— Наш король вообще умеет наживать врагов, — согласился барон. — Но он также и предан друзьям, к коим я имею честь себя причислять. Поэтому во Фрамлингеме я буду представлять его особу и должен от его имени договориться с преподобным Теобальдом.

Милдрэд восхищенно взглянула на отца. Он будет представлять особу самого монарха! И тут же остудила свой пыл: в нынешнее время, когда сильны сторонники императрицы Матильды, это могло быть очень опасно. Однако отец успокоил ее, сообщив, что хитрый Бигод объявил свой замок нейтральной территорией и все съехавшие туда будут заняты улаживанием споров между королем и его главным церковнослужителем.

Барон перечислял приглашенных: во Фрамлингеме будет главный военачальник Стефана Вильям Ипрский, епископы Херефордский и Руанский, представители от тамплиеров, которым следует обеспечивать мир во время переговоров. Назвал он также другие имена, вызвавшие на лице девушки улыбку, ибо среди упомянутых были и два молодых лорда, которые недавно гостили в Гронвуде в надежде добиться ее руки. Барон ни одному не дал четкого ответа, но Милдрэд знала, что произвела на обоих впечатление, и радовалась: ей будет кого пленять, пока важные персоны совещаются. И уж она сумеет вновь покорить сердце Хью де Бомона, который к тому же претендует на титул графа Бедфорда, и перевернуть душу молодого Гилберта де Ганта. Правда, насчет последнего отец несколько остудил ее пыл.

— Не рассчитывай на него — не так давно он обвенчался с Хависой де Румар, чтобы получить с ее рукой титул графа Линкольна.

— Как? — удивленно ахнула Милдрэд. — Ведь еще на это Рождество Гилберт де Гант сидел у моих ног, пел любовные песни и добивался моей руки. Ах, изменник! Ну я ему еще устрою!

Барон Эдгар усмехнулся, заметив, что Милдрэд не выглядит раздосадованной, скорее удивленной.

Но вскоре она забыла о неверном поклоннике: они подъезжали к аббатству Бери-Сент-Эдмундс. Прибыв на место, девушка тут же с верной Бертой отправилась гулять по прилегавшему к аббатству городу, разглядывая паломников и совершая мелкие покупки, а вечером посетила гробницу короля-мученика Эдмунда[27], не забыв помолиться над прахом предков в фамильной усыпальнице Армстронгов.

Когда уже в сумерках она вышла из собора, то увидела стоявшего поодаль отца. Барон вертел в руках какой-то свиток и казался несколько хмурым. На вопрос дочери он ответил, что у них возникла проблема.

— Это послание от королевы Мод, — Эдгар показал дочери свисающую на шнуре со свитка красную восковую печать супруги Стефана. — Ее величество сообщает, что Стефан решил послать на переговоры во Фрамлингем своего сына Юстаса.

— Прокаженного! — ахнула Милдрэд.

Барон искоса глянул на дочь и велел идти за собой в сторону аббатских строений, где они устроились на постой.

— Ты не должна слушать все эти домыслы о болезни наследника престола, — заметил он, когда они остановились у крыльца высокого странноприимного дома. — Слухи, что Юстас прокаженный, распространяют враги короля. На самом деле он просто болен какой-то кожной болезнью, причем с детства. Да, красавцем его не назовешь, однако болезнь эта не заразна. Порой наступает облегчение, но потом, особенно весной и осенью, его кожа опять покрывается рубцами и нарывами. Его высочество лечили самые разные лекаря, но лишь в ордене тамплиеров ему смогли оказать некоторую помощь. Это было как раз тогда, когда королеве Мод удалось сосватать за Юстаса сестру французского короля, Констанцию, брак с которой должен был упрочить связи Блуаского дома и Капетингов[28]. Однако, увы, этот союз оказался неудачен. Констанция была на несколько лет старше юного Юстаса и откровенно им брезговала, даже сама распускала слухи, будто принц прокаженный, и просила августейшего брата, чтобы на основании этого Людовик добился для нее развода. Глупейшее поведение — но Констанция вообще неумна. Особенно это стало ясно, когда она, во время мятежа Мандевиля, оказалась его пленницей. Правда, слово «пленница» тут верно лишь отчасти. Ибо эта пара всюду разъезжала, едва ли не держась за руки, в пору своего пребывания в Лондоне они закатывали вызывающие по своей роскоши пиры, вместе плавали на украшенной цветами барке по Темзе и… Короче, ни для кого не составляло тайны, какие отношения их связывали.

— Какое бесстыдство! — возмутилась Милдрэд, и ее отец согласно кивнул.

— Увы, Юстас был непоправимо опозорен. Поэтому, когда Констанцию удалось отбить у мятежного графа, король велел заточить ее в Оксфордской башне, где она пребывает и поныне, замаливая свои грехи. Но после случившегося король Людовик более не настаивает на разрыве этого брака, так как репутация Констанции сильно подмочена.

Какое-то время они молчали. Недалеко от них, посреди вымощенного дворика, негромко журчал фонтан, от строений аббатства доносился слаженный хор мужских голосов, певший литанию.

— А почему прибытие Юстаса во Фрамлингем смутило вас, отец?

Барон задумчиво огладил свою небольшую аккуратную бородку.

— Дело в том, что принц не в ладах с архиепископом Теобальдом — тот ведь был одним из противников провозглашения принца Юстаса соправителем отца и его коронации еще при жизни Стефана. Это могло бы разрешить многие вопросы — по крайней мере, у рода Блуа на троне появился бы законный наследник, вопреки всем проискам Матильды Анжуйской и ее сыновей. Однако одной из причин ссоры нашего короля с верховным примасом[29] Англии как раз и является то, что Теобальд поддержал Папу, когда тот запретил коронацию принца.

— Но разве нельзя развеять все эти слухи о проказе? — удивилась Милдрэд.

— Можно. Но дело не только в этом. Возможно, дело еще в том, что Папа Евгений покровительствует притязаниям Матильды на трон Англии, а возможно, все дело в характере самого наследника Юстаса.

Эдгар сделал паузу, проследил за вереницей идущих попарно от церкви монахов, а потом продолжил:

— У нашего короля Стефана два сына — Юстас и Вильгельм. В отличие от обезображенного Юстаса, Вильгельм дивно хорош собой, добросердечен и любезен. Но он… как бы это помягче выразиться… не отличается особым умом. Сдается, что все положительные качества Стефана и Мод — их благородство, решительность, умение оценить политическую ситуацию — достались именно Юстасу. Но то ли из-за внешности принца, то ли в силу каких-то иных причин, он не очень приятный человек — вспыльчивый, резкий, непримиримый. Он бесспорно храбрый рыцарь, талантливый военачальник и неплохой политик, но он не слишком добр.

— Станешь тут добрым, когда почитай вся Англия и даже сам наместник Бога на земле считают тебя больным проказой и отказывают в законном праве на наследство! — всплеснула руками девушка. А через миг уже тише добавила: — Мне даже жалко его. Бедный Юстас…

Барон внимательно поглядел на дочь.

— Боюсь, что вскоре жалеть придется твоего отца, когда он окажется между озлобленным принцем и примасом Англии, как между двух огней. И все же нам надо как-то уладить данный вопрос — об этом и просила меня королева Мод. Я надеюсь, что, отправляя Юстаса во Фрамлингем, она предписала ему проявлять сдержанность и добиться заключения хоть какого-то договора. Пока же торжествует именно Гуго Бигод — ибо пока архиепископ Кентерберийский его гость, замок Фрамлингем остается центром управления английской Церкви, что создает угрозу власти короля Стефана. А уж Гуго Бигод не упустит случая извлечь из своего положения наибольшие выгоды.

Глава 5

Милдрэд рассматривала замок Фрамлингем — выстроенный из темно-серого камня, высившийся над округой множеством квадратных башен, имевший немало рвов и деревянных палисадов, он производил грозное впечатление. Недаром изгнанный королем архиепископ Кентерберийский Теобальд за этими стенами мог чувствовать себя в безопасности. А вот Милдрэд стало не по себе, когда они въезжали в арку замка со всеми его нависавшими железными решетками, мощными воротами и выстроившейся многочисленной стражей, — ведь это был замок давнего соперника. Девушка взволнованно посмотрела на отца, но барон только улыбнулся.

— Я бы не привез тебя сюда, если бы нам что-то грозило.

В самом деле, ожидавший на широкой лестнице граф Норфолкский Гуго Бигод смотрел на них с улыбкой и даже сошел с возвышения навстречу.

— Приветствую вас, во имя Божье! — громко произнес он и вдруг расхохотался. — Провалиться мне на этом месте, если я когда-то мог предположить, что Эдгар Гронвудский станет почитаемым гостем в моих владениях.

Эдгар тоже рассмеялся. Глядя на них обоих, заулыбалась и Милдрэд. Оказывается, Гуго Бигод не так и ужасен, да и выглядит молодцевато, одетый в модный кафтан с широкими рукавами, с вышитой на гербе эмблемой Бигодов — красный крест на желтом фоне. Если бы не лысина от темени до затылка, так что только за ушами виднелись тонкие седые волосы, он бы выглядел весьма привлекательно. Впрочем, лысина не помешала Гуго недавно жениться третий раз, и, как говорят, его жена уже носит ребенка.

Между тем хозяин замка перевел взгляд на девушку.

— А это и есть прославленная гронвудская красавица? Воистину людская молва не лжет, называя ее прекраснейшей девой в Денло!

И он, как истинный рыцарь, помог ей сойти с лошади. Милдрэд присела в изящном поклоне, а когда выпрямилась, то взглянула на графа Норфолка с невольным кокетством, какое не смогла побороть, когда на нее так смотрел мужчина.

Гуго Бигод и впрямь был поражен. Эта девушка с чуть раскосыми большими глазами лазурного цвета, с нежным личиком и пышными светлыми волосами была само очарование. Она казалась такой юной, но уже была вполне сформировавшейся, с великолепной фигурой, чего Бигод не смог не оценить.

— Вам повезло с дочерью, барон, — сказал он, не скрывая своего восхищения.

Эдгар подавил улыбку. Ну что ж, теперь Бигод будет относиться к прибывшим саксам с не меньшим почтением, чем к высокородным норманнам, ибо Милдрэд умела располагать к себе людей. Мужчин уж точно, поправился он про себя, заметив, как подле графа сразу же с видом собственницы возникла его молодая жена, леди Гундрада.

Гуго в свою очередь поспешил представить гостям супругу и детей — у него уже имелись три взрослые дочери и сын. Милдрэд обменялась поклонами с каждой из барышень, отметив, что хотя девушки внешне похожи на отца, ни одна не переняла его обаяния — этакие худые длинноногие цапли с длинными носами и белесыми ресницами. А вот сын Роджер пошел явно в его первую супругу — коренастый, веснушчатый, достаточно рослый для своих одиннадцати лет.

На какое-то время Бигод и гости задержались на галерее дворца. Эдгар похвалил навесные щиты на бойницах Фрамлингема, и граф стал пояснять, что все башни укреплений не имеют стен со стороны двора, но защищены специальными деревянными навесами, которые откидываются и позволят лучникам обстреливать врагов, если те ворвутся в замок. Но о фортификации мужчины могли говорить бесконечно, и леди Гундрада предпочла проводить гостью в отведенные им с отцом покои.

Укрепления Фрамлингема были выполнены из камня, но внутренние постройки — из дерева, однако со всеми удобствами. Шиферные скаты крыш то тут, то там прорезали дымовые трубы, указывая на достаточное количество каминов, что все больше входили в употребление вместо прежних открытых очагов. Графиня Гундрада вела гостью вдоль галереи большого, выстроенного в форме буквы «Е» дома, в сторону крыла, где им приготовили покои. Она сообщила, что велит слугам принести туда горячей воды, а также большую лохань, чтобы гости смогли обмыться и привести себя в порядок перед намеченным на вечер сбором знати.

Лохань и впрямь скоро притащили, даже выстлали ее сукном, дабы при мытье не касаться шероховатой поверхности. Тем временем слуги барона распаковывали и расставляли привезенную с собой в обозе мебель. Ибо если гостям и обеспечивали кров, тепло и пищу, то те, кто любит удобства, предусмотрительно брали необходимые предметы обстановки с собой. Пока Милдрэд нежилась в лохани с горячей водой, слуги весело гомонили, собирая походные ложа и кресла господ, выставили маленький столик, покрыли скамьи привезенными с собой дорсарами[30], а еще разделили помещение широким занавесом, как бы создав для барона и его дочери отдельные покои.

После купания, пока служанки расчесывали длинные волосы девушки, бадью перетащили на половину барона, добавив в нее горячей воды. Отец и дочь переговаривались через занавеску. По словам Эдгара, он уже имел честь пообщаться с опальным архиепископом и сделал вывод, что преподобному Теобальду не слишком уютно живется под покровительством плетущего интриги норфолкского графа. Другое дело, что Бигод пока единственный, кто готов защищать прелата даже от короля.

— А вы сообщили им о предстоящем прибытии во Фрамлингем принца Юстаса? — спросила из-за занавески девушка. — И как тут восприняли подобное известие?

— Спокойно. Ведь тамплиеры следят за порядком. Что до приезда Юстаса, то, надеюсь, мы сможем уладить основные противоречия до его появления. Кстати, дитя, я встретил на галерее молодого Гилберта де Ганта, и он просил кланяться тебе.

Из-за занавески долетели смешки Милдрэд и ее прислужниц.

— О, Берта с Эатой уже заметили, что Гилберт вертится под нашим окном. Забавно!

Позже, когда Эдгар оделся в бархатный винно-красный камзол до щиколоток и его опоясывали поясом из чеканных пластин, его дочь испросила разрешения войти. Барон оглянулся, хотел что-то сказать, но так и застыл.

— Милдрэд!.. Гм. Так это и есть то алое платье, которое ваша матушка находила нескромным?

— Да, — улыбаясь, девушка изящно преклонила колена. — Платье из того великолепного огненного бархата, который вы подарили мне по поводу окончания траура!

Барон покачал головой. Действительно, на это Рождество он подарил Милдрэд отрез ярко-алого тонкого бархата. Сам его цвет казался вызывающим. Но фасон…

Это было самое нескромное узкое блио[31], какое ему когда-либо приходилось видеть. Оно было очень длинное, до самого пола, отороченное богатой каймой из золотого переливающегося атласа. Таким же золотисто-мерцающим атласом были подбиты и навесные рукава, причем спереди они были длиной лишь немногим ниже сгиба руки, а сзади ниспадали едва ли не до земли. Все это выглядело невероятно роскошно, Милдрэд в этом одеянии казалась ало-золотой вспышкой огня, но помимо прочего ее блио было столь смело пошито… Шнуровка стягивала его так туго, что для поддержки груди пришлось вставить клинья, но даже при этом алый бархат облегал ее так плотно, что обозначились соски. И если бы только это! Округлый вырез платья был столь откровенен, что открывал полушария груди и плечи, и казалось, что платье вот-вот сползет — такой широкой, расходящейся колоколом от бедра была его юбка и тянувшийся сзади на добрые два локтя шлейф.

— Своим нарядом ты вызовешь во Фрамлингеме целую бурю, — только и сказал барон, не смея осуждать дочь за эту дерзостную красоту.

Милдрэд же лишь рассмеялась и тряхнула своими длинными распущенными волосами, которые удерживал тонкий золотой обруч вкруг чела.

— А для чего же еще оно было пошито! И уж теперь Гилберт де Гант локти себе будет кусать, что предпочел мне какую-то Хавису, пусть и наследницу Линкольнского графства. А молодой Хью Бедфорд и наследник Эссекского графства станут ну просто есть из моих рук. Почему бы и нет? — упрямо вскинула она подбородок, заметив, как ее отец укоризненно покачал головой. — Может, однажды кто-то из них станет моим мужем, и я бы хотела, чтобы это оказался человек молодой, родовитый и безмерно влюбленный в меня!

Лорд Эдгар ничего не ответил. Он откинул свои чуть тронутые сединой, но все еще красиво вьющиеся каштановые волосы и водрузил на голову баронский обруч с чеканным узором и отполированными черными агатами. При этом вид у него стал таким внушительным, что когда он сделал легкое движение кистью, отсылая слуг, те попятились, благоговейно склоняясь. Милдрэд поняла, что отцу есть о чем поговорить, и опустилась в складное кресло.

— Дитя мое, ты всегда знала, что твой брак очень важное дело. Твое положение достаточно высоко, а богатое приданое позволит подняться еще выше. Ведь в своих владениях ты все одно что государыня, от которой многое зависит, но которая всегда должна будет подчиняться мужу. А это значит, что я не могу ошибиться с выбором супруга для тебя. Какое бы положение ты ни заняла в замужестве, ты останешься поданной короля, которому я присягал на верность. Поэтому ни молодой Джеффри Мандевиль, который готов служить любому, ни Хью де Бомон, уже трижды терявший пожалованный ему королем город Бедфорд, — оба они недостойны руки моей дочери.

Он перевел дыхание. Милдрэд слушала серьезно, но теперь осмелилась спросить:

— А на кого бы вы, отец, посоветовали мне обратить внимание?

Глаза девушки, прозрачные, как кристаллы голубого льда, встретились с такими же голубыми глазами барона. Но если во взоре лорда Эдгара светились ум и опыт, то очи Милдрэд были чисты и невинны.

Барон слегка улыбнулся:

— Ну, возможно, первым из претендентов на сегодняшний день я бы назвал Эдмунда Этелинга. Он добродушен, но не глуп, покладист, но не робок, он хороший хозяин, и в его жилах течет королевская кровь, к тому же его рудники в западном Девоншире дают весьма неплохой доход

— О отец! — Милдрэд недовольно надула губки.

Эдгар развел руками: что ж, девушка решительно отвергла этого жениха.

— Тогда я сообщу тебе, о чем еще, кроме известия о приезде принца Юстаса, написала мне королева Мод. Это касается тебя.

— Меня?

— Да, дитя. Мы с тобой — верные приверженцы партии Блуаского дома. И твоей рукой можно распорядиться с пользой для нашего несчастного королевства. Королева предложила в качестве партии для тебя молодого и могущественного графа Херефорда, Роджера Фиц Миля. Причем сей лорд ныне является едва ли не главой партии, поддерживающей императрицу Матильду. Вот королева и рассчитывает привлечь его на свою сторону путем брачного союза с тобой — дочерью одного из своих верных сторонников. И это было бы выгодно как для Англии, так и для тебя самой. Подумай об этом, девочка. В любой момент ты можешь возвыситься до положения графини и занять одно из самых высоких и славных мест в королевстве!

Милдрэд отнеслась к услышанному спокойно: подобные браки не были чем-то исключительным, девушка верила, что отец выберет для нее лучшего из предложенных женихов, и хотя она не знала лично графа Херефордского, его славное имя ей было известно.

Поразмыслив немного, девушка произнесла:

— Предложенный ее величеством жених родом с запада Англии, то есть оттуда, куда я ныне направляюсь. Думаю, пребывая в Шрусбери, я постараюсь узнать все о графе Херефордском, а не только то, что сообщила королева Мод. У нее свои интересы, однако мне предстоит жить не с титулом, а с человеком. И если я не выясню ничего предосудительного, этот брак будет честью для меня.

Барон тепло посмотрел на дочь. Разве не чудесно знать, что уважаешь своего ребенка? Любить его — это не диво, иное дело — понять, что он тебе нравится как человек, что ты вправе им гордиться! И так приятно сознавать, что можешь говорить с дочерью как с равной, что она поймет и воспримет услышанное должным образом.

Но тут их внимание отвлекли громкие звуки трубы, возвещавшие о сборе гостей в большом зале.

Барон поднялся и подал дочери руку.

— Идемте, миледи. Сейчас самое время произвести переполох вашим прекрасным, вызывающим нарядом!

Переполох Милдрэд и впрямь произвела — наступившая при ее появлении тишина служила тому подтверждением. Пожалуй, всякая девушка растерялась бы, оказавшись в центре подобного внимания, — но только не Милдрэд. Зная о своей красоте и будучи о себе высокого мнения, она любила бывать на виду, однако не желала никого шокировать. Поэтому девушка перво-наперво склонилась перед архиепископом Теобальдом и почтительно припала к его руке. Также учтиво она себя вела с епископами Херефорда и Руана. И только заручившись их благословением, могла себе позволить открыто щеголять своим смелым нарядом.

Гуго Бигод заметил барону:

— Ваша дочь столь смутила умы, что того и гляди мы вместо совета устроим тут светский пир с куртуазными речами и пышными комплиментами.

— Полагаю, именно это и входило в ее планы, — усмехнулся барон. — Это последний светский выход Милдрэд перед отправкой в святую обитель. Таково было желание моей дочери, и мы с супругой не стали ей перечить.

— Что? Эта юная соблазнительная дева мечтает одеться в рясу и укрыться от мужских глаз? Прискорбно. Ибо мне пришла мысль переговорить об обручении моего Роджера и вашей Милдрэд.

Это было неплохое предложение: соединить в браке наследников двух самых могущественных в Денло лордов. Но Эдгар знал, что его жена решительно выступит против союза с давнишним врагом, да и сама Милдрэд вряд ли обрадуется жениху, которому едва исполнилось одиннадцать.

Большой зал Фрамлингема был достаточно обширным, чтобы свободно разместить всех присутствующих. На возвышении в одном его конце были установлены «покоем» столы для прибывших на переговоры прелатов[32] и вельмож, в другом расположились члены их свиты и охрана, а в центре зала, в простенке между двумя каминами установили отдельный стол для дам. Их присутствие должно было придать этому сборищу воинов и священнослужителей легкость и светский лоск. По этой же причине на галерее вдоль зала разместились музыканты, а вереница слуг в желтых одеждах дома Бигодов стала вносить яства. В основном подавались всевозможные рыбные блюда: жареные миноги и форель, копченая лососина, угри со специями, отваренный в уксусе с пивом большой карп, маринованные в белом вине раки, крупные устрицы из залива Уош в густом молочном соусе с лимоном. Подавались и пироги с сухими фруктами, столь щедро сдобренные пряностями, что привкус старого хлеба почти не ощущался. А еще принесли сочные зимние груши и яблоки, гороховое пюре и сладкую от меда овсянку.

Милдрэд расхваливала яства, вызывая довольные улыбки на лицах жены и дочерей Бигода. Они тут же стали рассказывать, сколько усилий приложили, чтобы сделать пир и во время поста богатым и изобильным. И все же старшая дочь графа, Рогеза, единственная уже просватанная и поэтому державшаяся особенно важно, не смогла не съязвить: немудрено, что Милдрэд так восхищается, ведь всем ведомо, что саксы, несмотря на присущее им обжорство, обычно питаются грубой и плохо приготовленной пищей.

Графиня Гундрада сурово взглянула на падчерицу, но Милдрэд сделала вид, будто не заметила колкости. Более того, она подтвердила, что во многих саксонских бургах[33] пища готовится скверно и почти не отличается от крестьянской. Однако леди Рогезе надо приехать в Гронвуд-Кастл, чтобы оценить тамошнюю кухню. Ибо и король Стефан, и епископ Илийский, и даже суженый самой Рогезы, Жиль де Клар, сочли стол Гронвуда способным удовлетворить самый изысканный вкус. Причем все это Милдрэд говорила так приветливо и мило, что не только поставила надменную нормандку на место, перечислив именитых гостей своей семьи, но и пригласила ту к себе, пообещав принять Рогезу не менее тепло, чем приняли их с отцом во Фрамлингеме. А вот для леди Амиции, повернулась Милдрэд ко второй дочери графа, будет небезынтересно посетить ярмарку в Гронвуде. Ибо всем известно, какая Амиция превосходная наездница, а уж конные торги в Гронвуде славятся на всю Англию.

Тем временем младшая дочь Бигода, тринадцатилетняя Клотильда, или просто Кло, как ее величали в узком кругу, сама стала льнуть к очаровавшей ее гостье, даже, не удержавшись, коснулась блестящей золотистой подкладки рукава Милдрэд.

— Это и есть восточный шелк, да?

— Да, это атлас, — саксонка невозмутимо откинула край свисающего рукава. — Отцу его привозят тамплиеры. Правда, хорош? Думаю, теперь, когда наши родители помирились, мы сможем подарить вам штуку этого дивного материала.

Милдрэд была сама любезность, и женщины дома Бигодов пришли в восторг от знакомства с ней.

За верхним столом велись не столь невинные речи. Здесь собрались сторонники и противники короля Стефана, поэтому обстановка складывалась более напряженная, порой звучали резкие слова, а сам архиепископ Теобальд пока только наблюдал за происходившим, все взвешивая и еще не решив, к какой из партий примкнуть. Только призванные быть миротворцами тамплиеры держались особняком. Они сидели за боковым столом, молчаливые и строгие в своих идеально белых длинных одеяниях с алыми крестами, ели мало, и казалось, пребывали в каком-то раздумье. А вот прелаты почти с неприязнью слушали, как барон Эдгар уговаривал Теобальда первым написать королю, выразив тем смирение и готовность к разрешению конфликта.

— Не я начал эту ссору, — заявил архиепископ Теобальд, и его обычно кроткое лицо приняло замкнутое выражение. — К тому же, как духовное лицо, я должен перво-наперво служить его святейшеству Папе и потому не могу терпеть попирающие права Церкви запреты Стефана Блуаского.

Архиепископа поддержал Гуго Бигод:

— Разве король не должен пойти на поклон Церкви, если дело дошло до интердикта?

Чувствуя поддержку одного из самых могущественных графов Англии, Теобальд принял еще более суровый вид, а прелаты согласно закивали. Однако тут всех отвлек молодой Хью Бедфорд, к месту или не к месту спросивший, какие новости может сообщить архиепископ о крестовом походе. Эта тема всех интересовала, и вскоре гости только и говорили о том, что Людовик Французский возглавил поход, да еще и взял на борьбу с неверными свою супругу Элеонору Аквитанскую. Постепенно разговор перешел к слухам о размолвках между Людовиком и королевой, которая везла с собой в обозе целый штат молоденьких трубадуров и музыкантов, певших больше о небесной красоте супруги Людовика, нежели о святости своей миссии и о борьбе с сарацинами. Неудивительно, что поход вышел почти безрезультатный и принес крестоносцам больше неудач, нежели побед. Поговаривают даже, что в походе Людовик и Элеонора так сильно разругались, что кое-кто предрекает этой чете развод. И хотя подобное сулило Франции немало проблем[34], кто знает, до чего может дойти, когда речь идет о столь могущественной и решительной женщине, как Элеонора Аквитанская, и столь слабом человеке, как Людовик Французский.

Барона Эдгара устраивало, что присутствующие отвлеклись. Сидя подле архиепископа Теобальда, он негромко вернулся к прежней теме, выложив свой главный козырь: Стефан готов примириться с примасом, если тот замолвит за него слово перед Папой и Его Святейшество снимет интердикт.

— Но ведь Стефан потребует от меня и помазания на царство его сына Юстаса! — заметил Теобальд. — А понтифик никогда не допустит, чтобы подобный человек получил корону Англии.

«Интересно, был бы он настроен столь решительно, если бы принц оказался во Фрамлингеме, как и собирался?» — подумал Эдгар. Вслух же сказал иное:

— Сейчас, ради примирения с Церковью, Стефан не будет настаивать на коронации Юстаса.

— Он согласится снять требование? — встрепенулся архиепископ.

— Если вы примирите короля Англии с Папой, Стефан отложит столь желательное для него помазание сына. А вы сможете оставить покровительство не совсем бескорыстного Гуго Бигода и вернуться в свою епархию в Кентербери.

Архиепископ задумался, но Эдгар видел, что тот уже почти согласен. И когда Теобальд сказал, что будет ходатайствовать за короля, Эдгар мог поздравить себя с успешным исходом дела.

— Главное, чтобы этот ужасный Юстас не получил церковного благословения на власть! — вновь и вновь требовал Теобальд.

«Бедный Юстас, — подумал барон. — И бедный Стефан, раз сама Церковь столь решительно выступает против прав его наследника».

Со своего места во главе стола Гуго Бигод заметил, какими удовлетворенными выглядят архиепископ и барон, и окликнул их:

— Вижу, вы увлеклись беседой, господа? Не кажется ли вам, что хозяин замка имеет право знать, о чем идет речь?

Да, Гуго Бигод мог вмешаться и заново обработать архиепископа. К тому же он решил взять в союзники новоявленного графа Линкольнского Гилберта де Ганта, и они вместе насели на сразу поникшего Теобальда. И пока они не поколебали хрупкое решение его преосвещенства, Эдгар решил отвлечь хотя бы молодого Гилберта. Как? Барон подумал о Милдрэд. Пусть Гилберт де Гант недавно женился, но он по-прежнему с тоской поглядывает на гронвудскую леди. И Эдгар незаметно отправил к дочери пажа с сообщением.

Когда посланец негромко сообщил девушке о просьбе отца, та оживилась. Ей уже надоело обсуждать рисунки вышивок с женщинами графа, и она с удовольствием переменила тему, предложив позвать лорда Гилберта, дабы он усладил музыкой их слух. Разве милые дамы не знают, что Гилберт де Гант поет не хуже прославленных трубадуров с юга? Конечно, он женатый мужчина, но разве этот повод, чтобы забыть куртуазные манеры и не явиться на зов леди?

В итоге, пока Гуго еще рассуждал о непримиримости к Церкви короля, а преданный Стефану Вильям Ипрский шумел, что не Гуго быть в споре третейским судьей, Гилберт неожиданно покинул стол совета и направился туда, где сидели дамы. Причем малышка Кло тут же побежала в верхние покои и принесла псалтерион[35].

На улыбающуюся ему Милдрэд Гилберт смотрел почти с обожанием и по ее просьбе спел для дам длинную балладу о несчастной любви, потом веселую песню в духе пастушеских пасторалей. К ним подошли иные молодые люди, и в итоге решительная Амиция предложила устроить танцы, раз уж есть и музыка, и столько свободных кавалеров. Графиня Гундрада сказала:

— Пусть музыканты сыграют нам что-нибудь почтенное, в духе поста. Церемонную паванну, например.

Гуго Бигод не сразу заметил, какое оживление возникло в зале. Только когда музыка стала мешать спорщикам, он оглянулся на дальний конец, нахмурил было свои светлые брови, но, поразмыслив, решил, что так даже к лучшему. По крайней мере, барон Эдгар перестанет шептаться с Теобальдом, а Вильям Ипрский прекратит орать о правомочности решений короля.

— Наши леди решили проблему переговоров лучше нас, — довольно дружелюбно заметил Бигод и, выйдя из-за стола, отправился туда, где среди света факелов и огромных каминов сходились и расходились в танце дамы и кавалеры.

Графиня Гундрада сразу поднялась и подала супругу руку. Она любила своего худого лысого мужа, и супруги улыбались, кружа в паре среди иных танцующих, пока граф не перешел к одной из придворных дам графини. Потом он танцевал, обводя вокруг себя малышку Кло — вот уж отрада отца, живая, резвая и на его любящий взгляд очень хорошенькая. А как красиво идет об руку с Бедфордом его средняя дочь Амиция! Даже одиннадцатилетний Роджер примкнул к парам в паванне и умело раскланялся с мачехой, а вот уже смущенно улыбается, делая оборот ладонь в ладонь с дочкой Эдгара. Эти саксы растят своих дочерей такими свободными и своенравными — вон как смело смотрит эта красотка, как дерзко вскинула свой хорошенький носик, когда перед ней изогнулся в положенном поклоне Гилберт де Гант. И такая уйдет в монастырь? Гуго сильно в этом сомневался.

После долгой медлительной паванны всем захотелось сплясать что-то более зажигательное. И вот уже громче грянули струны, зазвучала веселая гальярда. Гуго Бигод довольно изящно для его возраста сделал боковой прыжок, выгнул руку, приглашая Милдрэд стать с ним в пару.

По знаку кастеляна в камины добавили дров, слуги меняли факелы на стенах, в зале слышались смешки, а пажи обносили наблюдавших за танцами гостей напитками. Среди всеобщего шума и веселья не сразу заметили долетавшие извне звуки рога. А потом появился сенешаль с сообщением:

— К замку приближается большой отряд во главе с принцем Юстасом!

Гуго тут же поспешил к выходу.

— Большой отряд! — взволнованно воскликнула графиня Гундрада и так зашаталась, что Милдрэд поспешила усадить ее на скамью.

— Что вы хотели, миледи? Чтобы наследник английского престола прибыл без надлежащего эскорта?

Но не менее был напуган и архиепископ Теобальд.

— Святые угодники! — воскликнул он, осеняя себя крестным знамением. — Он все же приехал. Да смилостивится над нами Небо!

Эдгар был удивлен тем страхом, какой внушал Юстас. Он принялся успокаивать собравшихся, уверяя, что когда в замке столько вельмож со свитой, да еще и тамплиеры, волноваться нечего. Однако гости, сбившиеся в небольшие группы, все как по команде повернулись, когда сенешаль с важным видом ударил посохом об пол и объявил:

— Его высочество Юстас, принц Английский!

Все согнулись в поклонах.

Милдрэд тоже присела, изящно придерживая складки длинного подола блио, потом вскинула голову и бросила любопытный взгляд на проход. Сначала она увидела возвращавшегося Гуго Бигода, а затем вошедшего следом коренастого воина в кольчужном капюшоне. Но это явно был не молодой принц — плотный вояка с грубым лицом наемника, на котором особенно выделялись пышные темные усы. И только когда он отошел, стал виден еще один приближающийся силуэт.

Милдрэд даже оторопь взяла — так призрачно выступала из сумрака эта фигура в темном капюшоне, накинутом на лицо.

На миг застыв наверху лестницы, принц стал неспешно спускаться. Полы длинной коричневой накидки волочились за ним, как мантия, на груди поблескивала богатая цепь, но капюшон по-прежнему затенял лицо. Вот он поднял руку в приветственном жесте, но так ни на кого и не глянув, отправился к высокому столу. По пути Юстас сбросил на руку слуге плащ, потом шагнул к архиепископу Теобальду и, опустившись на одно колено, как почтительный сын Церкви облобызал его перстень. По залу пронесся невольный вздох облегчения.

Милдрэд с интересом наблюдала, как принц отвечает на поклоны вельмож, как проходит на отведенное ему во главе стола место и садится, по-прежнему не скидывая капюшона своего черного бархатного оплечья. Манеры его казались величавыми и грациозными, держался он уверенно, как человек, привыкший к поклонению, да и сложен был пропорционально: немного выше среднего роста, крепкий, широкоплечий. Пока девушка не нашла в облике Юстаса ничего отталкивающего, хотя его скрытое лицо по-прежнему интриговало. Но даже когда он откинул капюшон, ничего ужасного под ним не оказалось: разве что принц выглядел несколько старше своих двадцати четырех лет и имел довольно хмурое выражение лица, а еще русые аккуратно подрезанные волосы до плеч.

— Он не так и страшен, — заметила Милдрэд стоявшим рядом дамам.

— Это потому, что освещение падает на него сзади, — ответила Гундрада.

А одна из ее придворных дам добавила:

— Я видела Юстаса Блуаского несколько лет назад в Лондоне. Это было еще до того, как храмовники взялись лечить его. И видит Бог, это был просто кошмар! Не хотела бы я, чтобы в Англии был король с такой внешностью.

— Помолчите, почтенная, — резко прервала ее графиня. — Его высочество наш гость, и я не желаю, чтобы под моим кровом велись столь предосудительные речи.

Сидевший недалеко от Юстаса Эдгар мог рассмотреть принца куда лучше и тоже нашел, что лечение тамплиеров пошло на пользу наследному принцу. Но сейчас Эдгара заинтересовало другое: Юстас привез в своей свите некоего Геривея Бритто, давнишнего друга Гуго Бигода, с которым граф сейчас оживленно беседовал в стороне. Принц сделал верный ход — отвлек Бигода встречей со старым приятелем, чтобы без его вмешательства поговорить о перемирии с Церковью. Что ж, каков бы ни был Юстас внешне, в уме ему не откажешь.

Барон слыл другом королевской семьи, поэтому осмелился заговорить первым:

— Как я понял, Геривей Бритто ныне у вас в услужении?

Принц кивнул. Он сидел недалеко от Эдгара, а позади него горел факел, благодаря чему был хорошо виден его профиль с крупным носом красивой формы и крепким бритым подбородком. При таком освещении Юстас мог показаться даже довольно привлекательным. Но вот кто-то из собравшихся отошел, свет от подвешенной на цепях люстры упал на принца, и сразу стало видно, что кожа его вкруг рта и на щеках изъедена рубцами и мокнущими ранками. Не менее была повреждена шея вплоть до самых ушей и под подбородком — такие же мертвенные, блестящие белые пятна и сизо-багровые вздутые фурункулы. К тому же у принца была привычка то и дело вздергивать капюшон и втягивать голову в плечи, словно он машинально стремился скрыть свое уродство. В зале было хорошо натоплено; от жары принц то опускал складки капюшона, то снова подтягивал до ушей, и это придавало ему беспокойный вид, хотя лицо Юстаса оставалось невозмутимым и непроницаемым. А еще у королевского сына был странный взгляд: тяжелый и неподвижный, устремленный словно в никуда. В глазах его, очень светлого серого цвета, зрачок казался тонок, как головка булавки, будто у незрячего.

А между тем Юстас замечал все: и то, что Гуго Бигод не зря созвал на этот совет лордов из своих сторонников, заметил и нервозность священнослужителей, отметил и удовлетворенное, спокойное лицо барона Эдгара. И благодаря своей наблюдательности сам, еще до того как ему сообщили о результате переговоров, сделал вывод: тому удалось прийти с Теобальдом к какому-то соглашению. Однако узнав, что Теобальд готов пойти на уступки, принц прежде всего спросил:

— А как насчет моей коронации? Папа Евгений готов поддержать меня в этом вопросе?

У Юстаса был низкий глухой голос, а когда он повернул свое неподвижное лицо и его светлые глаза остановились на архиепископе, тот только и смог, что беззвучно открыть и закрыть рот. Тяжелый взгляд принца словно приковал его к месту.

Возникла напряженная пауза. Эдгар решил вмешаться:

— Вы должны понять, Юстас, что ради примирения короля с Церковью следует действовать постепенно. И если Папа снимет с короля Стефана интердикт, только тогда мы возобновим переговоры о вашем помазании.

Юстас молчал. Даже когда он повернулся к Эдгару и их взгляды встретились, никаких чувств не отразилось на лице принца. Однако барон остался спокоен. «Пусть Юстас упрям, но не дурак же. Он должен понять, как многого мы добились, несмотря на противодействие Бигода».

Вдруг принц так тяжело задышал, что по его нагрудной цепи заскользили блики. Он опять затеребил свой капюшон, потом вдруг стремительно встал и отошел в дальний угол, где и застыл, от всех отвернувшись.

Вышла заминка, все молчали, не зная, чего ждать. Прошла минута, другая, а принц все продолжал стоять в углу, только оперся плечом на деревянную панель стены.

Эдгар переглянулся с комтуром[36] тамплиеров; тот кивнул и направился к принцу. Было видно, что они разговаривают, причем вполне мирно, но когда позже комтур отошел, Юстас по-прежнему остался стоять, отвернувшись к стене.

— Он все понял, — сообщил комтур Эдгару. — И теперь намерен завтра отправиться вместе с нами в Колчестер. Мы ведь лечим Юстаса в эту пору года. Поэтому, — тут тамплиер слегка усмехнулся в свою длинную светлую бороду, — ты можешь отправить гонца к королю Стефану с сообщением, что договоренность достигнута.

Тем временем граф Гуго и Геривей Бритто продолжали беседовать в стороне.

— Я знал, что хитрый Эдгар вывернется, — заметил Гуго, видя, как Эдгар довольно улыбнулся тамплиеру. — Этот сакс всегда был пронырливой лисой. У него даже глаза как у лисы — длинные, узкие, хитрющие.

Геривей осклабил под усами свои крупные желтые зубы.

— Думал ли я когда-нибудь, что ты станешь принимать у себя сакса Эдгара! Наверное, многое изменилось с тех пор, как вы были с ним заклятыми врагами.

— Когда это было, — пожал плечами граф. — Но мы столько лет жили в мире, что стали добрыми соседями. Я даже рад, что он оказался во Фрамлингеме так вовремя, ибо Эдгар имеет влияние на принца.

— О да. Ты отнял у сакса Эдгара титул, Бигод, но его и так все знают как доброго друга короля. Потому Юстас и вынужден считаться с ним.

— Но и я с ним считаюсь. А вот как вышло, что ты вдруг стал прислуживать этому выродку?

— Тсс, Гуго. Не смей при мне так отзываться о милорде Юстасе. — Густые брови Геривея сошлись к переносице. — Пусть ты и высоко взлетел со времен нашей неспокойной юности, Бигод, но я-то служу как раз его высочеству. И у меня все только начинается. Поверь, если Юстас прикажет, я не раздумывая перережу глотки всем собравшимся.

Гуго Бигод внимательно поглядел на своего старинного приятеля.

— Надо же, Геривей, как бросает кости шутница судьба. Некогда ты был мне другом, а сакс Эдгар врагом. Теперь же Эдгар ведет себя как друг, а ты стал мне недругом.

Не добавив более ни слова, он отошел и дал музыкантам знак играть.

Постепенно напряжение развеялось, все снова заулыбались, возобновилась оживленная беседа. Так как мужчин на этом сборище было гораздо больше, чем дам, то танцевали тройную паванну, когда у каждой дамы было по два кавалера, и пока один обводил партнершу вокруг себя, второй ждал в полупоклоне, прижав руку к груди. Потом дама меняла партнера, делала со вторым кавалером несколько шагов в одну и другую сторону, обходила круг, шурша по полу длинным шлейфом, затем они раскланивались, плавно расходились, и партнерша возвращалась к прежнему кавалеру. Все это было очень куртуазно и изящно, а при плавных звуках музыки выглядело чарующе красиво. Потом все трое кружились вместе, раскланивались, и дама переходила к следующим двум кавалерам. Все па были неторопливыми, располагающими к беседе.

Милдрэд наслаждалась пиром и танцами. У нее была манера так смотреть на партнера, что у того складывалось впечатление, будто именно он ей нравится, что в душе она интересуется им больше, чем другими. И как же сиял, слыша похвалу своей манере танцевать молодой Бедфорд, как игриво она переглядывалась с женатым Гилбертом де Гантом! Даже Гуго Бигоду она расточала похвалы.

«Ох и кокетка!» — усмехался граф. Но от него не ускользнуло то, что девушка нередко поглядывает в сторону замершего в полумраке принца.

Милдрэд и впрямь заинтересовалась Юстасом. Он казался ей таким одиноким!

«Его никто не любит, им брезгуют и опасаются. В праве помазания ему отказывают, жена опозорила его, и все проявляют враждебность. Воистину этот принц будто прокаженный. Каково это чувствовать себя изгоем, будучи наследником престола», — с состраданием думала девушка.

Гуго Бигод в перерыве между танцами заметил юной леди:

— Вы так пленяете всех, миледи, что единственный, кто остался нечувствителен к вашим чарам, так это его высочество. Может, вы и принца сумеете очаровать?

Его дочери нашли это весьма забавным, а заносчивая Рогеза даже съязвила: не опасается ли саксонская красавица, что Юстас откажется танцевать с ней?

Милдрэд невозмутимо пожала плечами:

— Я ничего не опасаюсь. Думаю, принц Англии достаточно хорошо воспитан, чтобы не ответить отказом даме. Однако разве он всем видом не показал, что желает уединения?

Графиня Гундрада задумчиво смотрела на Милдрэд.

— Принц явно недоволен проведенными вашим отцом переговорами, поэтому было бы неплохо, чтобы его отвлекли от горестных раздумий. Не стоит ли мне и впрямь велеть объявить танец, когда партнера выбирает дама?

В устах столь благоразумной особы, как леди Гундрада, подобное предложение звучало не таким уже безумным. И Милдрэд решительно направилась в сторону принца.

Юстас не обращал внимания на происходящее. Слишком поздно он узнал, что король с королевой уполномочили гронвудского барона сговориться с Теобальдом Кентерберийским, слишком поздно прибыл сюда, чтобы от вмешательства был толк. Теперь он не мог пенять Эдгару за то, что тот повел переговоры по своему разумению и что решение самого важного для принца вопроса — о непременной коронации еще при жизни отца, — оказалось отложено на потом. Изначально Юстас рассчитывал повлиять на прелата с позиции силы, поэтому и привел целое войско. И прикажи он своему верному Геривею…

Неожиданно размышления Юстаса были прерваны прозвучавшим рядом мелодичным женским голосом:

— Милорд, я могу вас побеспокоить?

Принц резко повернулся. Кто посмел!

Эти слова уже готовы были сорваться с его уст… но он промолчал.

Удивительно красивая девушка в алом нарядном платье склонилась перед ним столь низко, что пушистые распущенные волосы обвили ее живой колышущейся массой. А когда она выпрямилась… Принц нервно сглотнул. Пуп Вельзевула! До чего хороша! Какая кожа, будто жемчуг, светлая и гладкая. А эти темные мягко изогнутые брови, высокие скулы, изящный прямой носик, рот, подобный бутону розы!..

Девушка выжидательно смотрела на принца.

— Ваше высочество, объявлен танец, когда дамы выбирают себе партнеров. Я выбрала вас!

Юстас ощутил, как внутри у него что-то оборвалось, а все тело наполнилось мелкой приятной дрожью.

— Меня?.. — сипло выдавил он.

— Да. Однако не допустила ли я бестактность, нарушив ваше уединение?

Она говорила вежливо, но держалась с неким лукавым напором. И Юстас, как зачарованный, протянул ей руку и слегка вздрогнул, когда ее маленькая ручка легла в его ладонь, увлекая за собой. Она не боится его! Пригласила танцевать! Неужели эта красавица не видит, что он урод?

И принц пошел за ней, как привязанный, только посреди зала на миг замер и огляделся, ощутив на себе множество взглядов. Рядом церемонно и невозмутимо расходились в танце пары — вон Бигод танцует со своей малолетней дочкой, вон графиня Гундрада прошла мимо с Бедфордом.

Юстас устремил на свою партнершу угрюмый взгляд:

— Помилуй Бог, миледи, но я… Я совсем не умею танцевать…

Она игриво посмотрела на него.

— Вы были достаточно храбры, чтобы войти в круг танцующих. Дальше уже будет несложно. Движения в паванне медленные и церемонные. Следите, что делают прочие, и вы справитесь.

Он посмотрел, как ведет графиню Гундраду Бедфорд, и неуверенно взял партнершу за самые кончики пальцев, чтобы таким же образом обвести вокруг себя. Она проскользнула столь близко, что он уловил легкий запах восточного мускуса. И когда она склонилась, слегка приподняв длинные шуршащие юбки, Юстас раскланялся почти так же ловко, как танцующий рядом де Гант.

— Ну вот, у вас все получается, — ободряюще улыбнулась ему белокурая леди. — Думаю, к концу танца вы разучите все фигуры.

Юстасу, который впервые участвовал в подобном развлечении, это казалось невероятно трудным. Пару раз он ошибался и даже замер в какой-то миг, хмурый и мрачный, но его леди как ни в чем не бывало грациозно кружила рядом, и он вынужден был опять подлаживаться, повторяя фигуры.

Когда музыка смолкла, принц так устал, что у него взмокли лоб и шея. Он застыл, по привычке повыше натягивая ворот оплечья, даже заподозрил какой-то подвох и стал затравленно озираться, но обстановка в зале была самая непринужденная. И принц успокоился. Теперь ему надо было отойти в сторону, но впервые в жизни он словно забыл, что ему с его внешностью следует держаться в отдалении. Ибо разве его не выбрала самая красивая леди во Фрамлингеме!

Он так и спросил ее, не повышая голоса:

— Почему вы пригласили именно меня?

— Разве не честь для девушки танцевать с наследником престола?

Так просто… И так необычно. Юстас смотрел на нее, не в силах двинуться. Столь красивая, соблазнительная… С роскошной грудью, выступавшей над сверкающей вышивкой округлого выреза, как два спелых плода в роге изобилия. Юстас не мог оторвать взор от этих светлых полушарий, как не мог насмотреться на ее аквамариново-голубые глаза, яркие пухлые губки. Он не двигался, и Милдрэд тоже вынуждена была остаться на месте.

«Какой он все же неуклюжий, — с некоторой досадой подумала она. — И какой урод. Бедняга!»

Ибо на свету лицо принца ужаснуло ее. Но Милдрэд была доброй девушкой и сейчас видела только молодого человека, которым все пренебрегают. Да, он действительно неприятный и совсем не знает, как себя вести. И внезапно красавица Милдрэд, всегда любившая находиться в центре внимания, ощутила неудобство из-за того, что они с принцем застыли под перекрестным огнем множества взглядов.

Ей на помощь пришел отец, возникший подле пары в центре зала.

— Мой лорд! Моя дочь Милдрэд…

— Так это ваша дочь? — словно опомнился Юстас.

— Леди Милдрэд Гронвудская, наследница земель Гронвуда, Незерби, Тауэр-Вейк и иных моих владений. Прошу быть снисходительным к ее дерзости и позволить нам удалиться.

Присутствие Эдгара вернуло принцу самообладание, и он взглянул на Милдрэд совсем иными глазами. Это дочь Эдгара, друга монаршей семьи. Слишком громкое звание для сакса, однако родители Юстаса всегда благоволили к этому барону. Но они никогда не говорили Юстасу, что у сакса Эдгара такая дочь!

И он вдруг решился:

— Отчего умолкла музыка? Я бы хотел пройти еще круг в танце с леди Милдрэд.

Эдгару оставалось только отойти, когда его проказница дочь и неожиданно развеселившийся Юстас вновь стали рядом, и наблюдать со стороны, как Милдрэд на ходу подсказывает принцу фигуры. И Юстас слушается ее! Непримиримый, мрачный и нелюдимый Юстас! Невероятно!

Шеренга танцующих уже выстроилась за ними, музыканты наигрывали нежную плавную мелодию. Милдрэд понимала, что многие поражены случившимся, и ощущала свое торжество, будучи даже рада пококетничать у всех на глазах с человеком, который заведомо не значился среди ее женихов.

И все же порой при взгляде на Юстаса ее брала оторопь. Она старалась не приглядываться к его волдырям и гнойничкам, но этот тяжелый, словно неживой взгляд выдерживала с трудом. Бесспорно, с такой внешностью нелегко вызвать любовь подданных. Хорошо, что ей удалось развеселить его, тем более что принц оказался ловок в движениях и быстро перенимал фигуры танца.

Они переговаривались во время поворотов и сближений:

— Хорошо, что пол в зале не застелен тростником, а то бы мой шлейф вскоре совсем истрепался и стал тяжелым от приставшего мусора.

— А я бы запутался ногами в соломе и стал бы спотыкаться, — в тон ей отозвался Юстас.

Геривей Бритто со своего места смотрел на танцующего с саксонкой принца.

«Ну и дела! — отметил он про себя, даже подумал было предупредить Гуго, чтобы тот предостерег эту девочку. Но вспомнил, что она дочь грязного сакса, и плотнее сжал губы. — Пусть сама пожинает, что посеяла».

Опять играла музыка, дамы меняли кавалеров, все смеялись, наблюдая, как Юстас вынужден был в шеренге перейти к малышке Кло, а потом делать круг с чопорно поджимавшей губы Рогезой. Однако с этими дамами он танцевал не так уверенно, как с Милдрэд, которая просто окрыляла его.

Постепенно отцы Церкви стали расходиться на покой. В дальнем конце зала совсем расшумелись захмелевшие оруженосцы, слуги стали убирать со столов оставшиеся блюда и посуду. Пришло время удалиться и дамам. Заметив это, Милдрэд раскланялась с принцем и поспешила уйти. Юстас какой-то миг стоял на месте, глядя, как она удаляется, как скользит по ступеням ее алый сверкающий шлейф, как белокурая головка исчезает в проеме полукруглой арки. И принцу показалось, будто кто-то погасил для него солнце. Он сразу погрузился в привычную угрюмость, ссутулился, стал озираться, потом отыскал взглядом тамплиеров и направился к ним.

— Было обговорено, что я отправлюсь в вашу комтурию, — заявил он.

Комтур согласно склонился, но не преминул отметить, что и барон Эдгар с дочерью едут с ними. Какое-то время принц смотрел на него своими безжизненными глазами и вдруг улыбнулся.

— Сегодня благословенный день, — произнес он и направился к ожидавшему его распорядителю покоев.

Позже в разговоре с Эдгаром комтур отметил, что если бы Милдрэд так вовремя не отвлекла Юстаса, то с уже заключенным договором могли возникнуть проблемы.

Еще немного поговорив о предстоявшей дороге, мужчины тоже разошлись.

Глава 6

В Колчестер они прибыли уже в сумерках, к тому же в столь густом тумане, что путники едва различали дорогу. Из марева порой выплывали мокрые деревья, каменный крест у развилки, силуэты каких-то хибарок, откуда доносились кашель, вздохи и негромкие разговоры. Но вот впереди возникли мощные стены обители ордена, показался переброшенный через ров мост, замелькал свет факелов в руках стражей-воротников и заскрипели цепи опускаемого моста.

— Бог вам в помощь, братья! — приветствовали прибывших сержанты ордена.

— Помоги и вам Господь! — отвечали рыцари.

Проехав под полукруглой низкой аркой, всадники спешивались; в свете факелов фигуры тамплиеров в их белых плащах казались призрачными, даже жутковатыми из-за того, что рыцари-храмовники носили еще непривычные для Англии цилиндрические шлемы, полностью скрывавшие голову до плеч.

Принц тоже сошел с седла, при этом поглядел туда, где в зыбкой мгле светлым видением мелькнула фигурка леди Милдрэд. Кутаясь в пелерину из рысьего меха от вечерней сырости, сопровождаемая слугами с факелами, девушка прошла в сторону странноприимного дома при комтурии — в саму крепость храмовников женщины не допускались. Юстас видел, как она раздает милостыню потянувшимся к ней нищим — этот сброд всегда крутился подле домов ордена, ибо тут их регулярно подкармливали, — а потом поднимается по боковой лестнице на второй этаж и исчезает за дверью.

— Милорд, вы идете? — различил принц рядом голос Эдгара.

Юстас несколько смутился: не заметил ли барон, как он смотрит на его дочь? Поэтому быстро заговорил о другом:

— Я еще не привык к этим тяжелым закрытым шлемам. — Принц кивнул в сторону удалявшихся рыцарей-храмовников. — Они в них даже на людей не похожи. Как вообще можно что-то видеть с такой железной бочкой на голове?

— Вам бы следовало примерить один из этих шлемов, — усмехнулся Эдгар. — Ничто, что служило бы помехой в бою, не уживается в воинском облачении. А эти бочкообразные шлемы, несмотря на свою закрытость, оставляют свободный обзор и при этом куда лучше защищают голову.

Они миновали мощенный плитами двор и вошли под низкую арку.

Было слышно как со стороны церкви тамплиеров доносится стройный хор слаженных мужских голосов, певших «Аve»[37], словно в монастыре. Однако в отличие от монастыря тут были одни военные: они стояли на страже у каждого прохода, суровые и отрешенные, с начищенным оружием в руках.

Пройдя по сводчатому длинному переходу, Эдгар раскланялся с принцем и проследовал за тамплиерами куда-то вглубь крепости, а Юстас вошел в заранее приготовленный для него покой. В низкой, просторной комнате было жарко — в широком утопленном в стене камине горели высоко наложенные друг на друга поленья, высвечивая крытую светлой овчиной постель в углу, аналой и распятие у стены, а также большую дубовую лохань, над которой поднимался пар. Брат-служитель принялся помогать принцу разоблачиться, взял у него желудеобразный шлем и плащ, отвязал шпоры. Но потом Юстас его выслал: он был стыдлив и не желал обнажаться при посторонних.

Горячая вода в бадье приятно пахла травами и казалась чуть маслянистой от добавленных в нее эссенций. Юстас блаженно расслабился, откинувшись на широкие борта лохани. Вскоре явились братья-прислужники: один установил поперек лохани широкую доску, другой разместил на ней поднос со снедью. Во время поста тамплиеры ели скромно — если можно считать скромной столь непривычные в Англии деликатесы, как ананасы и резанные дольками апельсины. Основным же блюдом служил большой ломоть белого хлеба. Еще был салат из сельдерея и моркови под особым пряным соусом, а также легкое подогретое вино в красивом хрустальном кубке: считалось, что хрусталь тускнеет, если в вино подмешан яд, и, подав подобный кубок принцу, храмовники стремились показать свою благонадежность. И хотя Юстас сначала решил, что после долгого пути верхом вряд ли насытится подобным ужином, к концу трапезы он уже не испытывал голода.

Прибрав посуду, слуги удалились. Юстас помнил, что и ранее его лекарь, брат Годвин, настаивал, чтобы перед началом лечения он как следует распарил кожу. Это была приятная процедура: после долгой езды в седле хотелось смыть с себя грязь и усталость, и еще грело сознание, что вскоре опытный брат-лекарь примется за работу, и тогда… Тогда появится надежда, что прекрасные голубые глаза будут смотреть на тебя не только с состраданием…

Юстас вспоминал прошедший день. Они выехали из Фрамлингема сразу после утренней мессы. Кроме почтительного поклона, сегодня девушка не проявляла к принцу никакого особого внимания, но он счел это проявлением скромности. Одно дело пир с его непринужденностью и весельем, другое — дорога, когда она просто одна из кавалькады. Но Юстас, желая не терять ее из виду, отказался возглавлять всадников и пропустил свиту Эдгара вперед, благодаря чему получил возможность целый день смотреть на ехавшую подле отца саксонку, любоваться ее уверенной посадкой, трепетавшими на ветру светлыми волосами. Но было еще нечто, что он вспоминал с особым удовольствием. Длинная юбка ее верхнего сюрко была откинута на круп лошади, позволяя видеть обтянутое нижним платьем длинное стройное бедро девушки, ее маленькую ножку в узком полусапожке… Юстас подумал о том, что находится между этими раздвинутыми в посадке ножками и даже заерзал в воде, чувствуя, как внутри разливается жар, порожденный не только действием горячей воды.

— Милдрэд, — прошептал принц.

Он смаковал ее имя, как особое лакомство.

Эта девушка была совсем не то, что женщины, известные ему ранее: сторонящиеся его чопорные дамы королевы Мод, замученные работой и постоянными родами хозяйки небольших маноров или проститутки, которых присылали принцу, когда он вошел в возраст и ему потребовалось ощутить себя мужчиной. Даже продажные девки брезговали им: насильственно улыбались, но он замечал ужас в их глазах, когда они смотрели на его изъеденное рубцами лицо. И та красивая нарядная принцесса, которую привезли ему из Франции, не скрывала своей гадливости к мужу. Немудрено, что и он, чувствуя ее отвращение, долго не мог в должной мере проявить себя на супружеском ложе с этой холодной, отстраненной женщиной. Зато позже он открыл, что ярость вызывает не меньшее возбуждение, и наконец совладал с ней, применив силу. Как бы он взял Милдрэд? О, он бы сделал это медленно и плавно, так же, как вел ее в танце, когда она улыбалась ему, или… Или, возможно, так же напористо и грубо, как брал беззащитных женщин, доставшихся ему на войне. Он страстно желал получить эту саксонку. Саксы — покорное, сломленное племя, и когда нормандские завоеватели одержали верх, женщины побежденных стали их добычей. Однако с Милдрэд Гронвудской нельзя так поступить — за ней стоит влиятельный отец.

Юстас вспомнил все, что знал об Эдгаре. Некогда тот сам был графом Норфолкшира, но уступил этот титул Бигоду, что, впрочем, мало сказалось на его положении, настолько он был уважаем, влиятелен и богат. У него имелось немало маноров в Денло, он вел торговые дела с тамплиерами и пользовался их поддержкой, владел одним из лучших в Англии замков, ему везло во всех начинаниях, а особенно славились его великолепные лошади и разводимый им скот всевозможных пород. Его почитали и принимали при дворе — и это притом, что Эдгар редко вмешивался в эту бесконечную войну, благодаря чему имел прозвище Миротворец. Однако когда после битвы при Линкольне король Стефан оказался пленен своей соперницей Матильдой[38], именно Эдгар нашел средства для сбора войск под началом жены Стефана Мод, что дало возможность завербовать наемников с континента. Да, Эдгар был саксом, но находился в такой силе, что служил немалым препятствием на пути Юстаса, желавшего завладеть Милдрэд. А она… И принц опять стал вспоминать ее ножки, ее соблазнительную грудь, которой любовался на пиру во Фрамлингеме, ее кожу…

Но когда дверь отворилась и в покой вошел брат-лекарь Годвин, лицо Юстаса было невозмутимым.

— Вы позволите войти, милорд?

Брат Годвин, как и все храмовники, носил длинное белое одеяние, только без алого восьмиконечного креста, полагавшегося рыцарям-тамплиерам, и по одежде его скорее можно было принять за цистерцианца[39].

— Чем ты будешь меня сегодня лечить? — спросил Юстас после того, как Годвин внимательно оглядел его распаренное лицо и стал толочь в ступке какие-то смеси.

Ранее принца мало интересовало, каким образом лекарь намерен прогнать его болезнь, да и устав ордена предписывал братьям не болтать. Однако этот лекарь, выслужившийся благодаря своему умению врачевать, уже не единожды нес наказания за неумение держать язык за зубами. Вот и теперь, смешивая снадобья, он говорил не умолкая, словно тут, подле своего пациента, мог выплеснуть скопившийся за день вынужденного молчания поток слов. Юстас узнал, что настойку из чистотела тот смешивает с крепким вином, добавляет в смесь измельченную крапиву, амброзию и дудник желтый, листья маргаритки, способные глубоко очищать гнойнички, еще вяжущее снадобье из подлесника и некие иные травы, свойства коих Годвин досконально изучил, а также плесень, много плесени.

— Что? — удержал уже поднесенную к его лицу руку Юстас и опасливо покосился на маленькую деревянную лопаточку, на которой лежала липкая зеленоватая смесь. — Ты сказал — плесень?

Годвин вздохнул:

— Милорд, плесень — это один из важнейших ингредиентов лекарства. Братья ордена давно оценили ее лечебные свойства. Доверьтесь мне, если хотите, чтобы снадобье, как и прежде, пошло вам на пользу.

Это напоминание заставило Юстаса подчиниться, ибо только тут ему смогли оказать помощь: кожа подсыхала, и старые рубцы хоть и не сходили, зато светлели, а свежие язвочки заживлялись.

Когда он уже выбрался из лохани, Годвин все продолжал болтать: дескать, Юстасу следует держать смесь на лице, пока та не подсохнет и не отпадет сама, а назавтра они повторят процедуру.

— Скажи-ка мне, любезный, — прервал его принц, кутаясь в длинный халат со шнуровкой, — какие дела связывают с братьями ордена Храма Эдгара Гронвудского?

Юстас опасался, что подобный вопрос вызовет настороженность, но брат Годвин принялся беспечно пояснять:

— Некогда Эдгар сам носил белый плащ с крестом. Потом он вышел из братства, но остается светским побратимом ордена. Ныне же он должен сопровождать наших новобранцев на континент, оттуда те переправятся в Святую землю. Выполняет он и кой-какие иные поручения, но это уже меня не касается.

Это было понятно: английские дома ордена не только отправляли в Палестину новобранцев, но и пересылали на судах под охраной денежные средства, лошадей, зерно, металлы и дерево в расположенные на континенте прецептории[40].

— Так Эдгар надолго уедет? — осторожно спросил принц.

— Наш флот будет делать остановки во Фландрии, Нормандии и Бретани. Думаю, Эдгар сопроводит суда до Ла-Рошели, где у него несколько своих виноградников. Обычно гронвудский барон забирает там принадлежащие ему вина, получает товары из тамошней прецептории и ведет суда назад. Вся поездка займет около полугода. Но… О Пречистая Дева! — вдруг всполошился Годвин. — Не слишком ли много я наболтал вам, милорд? Будьте снисходительны, не сообщайте о том, что я вам столько всего поведал.

— Как и о том, что один из братьев ордена был столь красноречив после вечерней мессы, когда уже строжайше запрещается разговаривать, — отозвался Юстас, укладываясь на жестком топчане у стены и натягивая на себя чистую белую овчину. Скосив глаза на застывшего лекаря, он усмехнулся. — Ты думаешь, у принца Англии только и забот доносить комтуру о болтовне его лекаря?

Годвин потупился, потом подал принцу отполированное медное зеркало. При свете масляного светильника Юстас почти с отвращением разглядывал свое лицо, измазанное зеленоватой массой. Сейчас он себе напоминал какого-то тролля, а не человека.

— А дочь гронвудского барона тоже едет с ним? — вдруг спросил он.

— О нет. Леди Милдрэд остается в Англии. Однако Эдгар заранее договорился с братьями, что они препроводят девушку морем в Бристоль. Видите ли, юная леди твердо решила посетить одну из западных женских обителей. Кто знает, может, это было повеление свыше и Милдрэд однажды примет постриг.

— Неужели гронвудская леди решила стать монахиней?

— Доброе дело, доброе, — закивал лекарь. — Кто лучше подойдет для служения Богу, чем сия чистая, непорочная девица?

Пораженный Юстас молчал. Такая красивая, богатая, полная жизни девушка — и монахиня! Вслух же спросил иное:

— Братья будут провожать ее до самого места назначения?

— Да, милорд. Решено, что когда наша флотилия выйдет в море, дочь Эдгара будет плыть на одном из судов. Потом у мыса Фореленд флотилия отправится на юг, в то время как специально зафрахтованный корабль пойдет по Английскому каналу[41] до Бристоля, увозя леди Милдрэд и обязавшихся охранять ее братьев ордена. Вам удобно, ваше высочество? — спросил он, поправляя набитые овечьей шерстью подушки в изголовье принца.

Юстас не ответил — в голове его стал складываться план.

— Я не утомил вас своей болтовней? — суетился рядом брат Годвин. — Вы сын короля, я не смел бы не ответить на ваши расспросы, однако если комтур проведает…

— Ты повторяешься, Годвин! — резко прервал его Юстас и жестом указал на дверь.

На другой день Эдгар отправился на побережье. Столько дней державшаяся ясная погода теперь, как на грех, будто вспомнила, что еще не миновало межсезонье, и решила покапризничать. Моросил мелкий дождь, дул холодный ветер. Проскакав через холмистые поля, по редколесью и песчаным дюнам, которые в часы прилива исчезают под водой, Эдгар выехал к порту Харидж. Ветер тащил по небу тяжелые тучи, море пенилось барашками и казалось темным и неприветливым.

Оглядев суда, Эдгар отметил, что надо было очистить днища от налипших ракушек и грязи, как следует законопатить и осмолить щели. Он переговорил с капитанами и кормчими, рассчитал, сколько времени займет работа, обсудил необходимость полностью заменить весь такелаж перед столь долгим плаванием. Эдгар хотел быть уверенным в надежности кораблей, одному из которых он должен поручить свою дочь.

Возвращался он уже под вечер. Узнав у странноприимного дома, что Милдрэд со служанкой вышли погулять в город, Эдгар отправился в комтурию, намереваясь сообщить о своих соображениях насчет срока отплытия. Но едва он вошел, как барону доложили, что его уже несколько раз спрашивал принц Юстас.

Сына короля Эдгар застал примеривающим закрытый бочкообразный шлем. Кажется, это нововведение пришлось по душе его высочеству, ибо, облачившись в доспех, принц ловко упражнялся с мечом в паре с одним из тамплиеров. Эдгар отметил, что Юстас неплохой воин, хотя и пропустил удар, когда заметил стоявшего в стороне барона, и противник довольно ощутимо задел его за бедро. Юстас даже оступился, помедлил какое-то время, превозмогая боль, но потом направился к Эдгару.

— Мне необходимо переговорить с вами, милорд, — из-под закрытого шлема голос звучал глухо.

Да, к подобному облачению еще надо привыкнуть. И пока они стояли рядом, Эдгар ощущал некое неудовольствие от того, что Юстас столь пристально глядит на него сквозь прорезь шлема, а он даже не может видеть его лица. Но то, о чем принц завел речь, настолько заинтересовало Эдгара, что он весь обратился в слух.

— Норманны все больше сливаются с английской знатью, — говорил принц. — Местные женщины рожают им сыновей, но воспитывают их уже в английских традициях. Можно сколько угодно говорить о благородной нормандской крови, но не считаться с англичанами невозможно. Норманны стараются не причислять их к благородному рыцарскому сословию, оставляя им удел сквайров, но тем не менее все это хорошая саксонская кровь, благородные старые роды, небедные и имеющие свои понятия о чести. Я заметил, сколько саксов в этой комтурии. Орден и Церковь — вот где больше следят за личными достоинствами, здесь можно сделать карьеру любому вне зависимости от родовитости. И я подумал: так ли разумно нам, нормандской знати, открещиваться от прирожденных англичан?

Саксу Эдгару стоило немалого труда отстоять свое место среди первой знати королевства, и он не ожидал услышать такие речи от сына короля нормандской династии.

— Да, в ордене немало саксов, — осторожно заметил барон. — Но данная комтурия расположена в Денло, где потомки саксонских и датских танов сильны, как нигде в Англии.

Юстас лишь чуть пожал плечами, а сквозь прорези шлема невозможно было рассмотреть выражение его глаз.

— Я видел, сколь прекрасных воинов сделали из саксов в комтурии Колчестера. Наши представления о саксах как о племени, способном только разводить свиней в своих поместьях, гораздо дальше от действительности, чем полагают в баронских замках. И мало кто обращает внимание на то, что сильные саксонские парни не стремятся служить под знаменами нормандских лордов. А ведь это немалая сила, остающаяся в стороне от нашей войны. Им плевать, кому достанется трон — удержит ли его Стефан или добьется власти императрица. Война, столько лет терзающая Англию, чужда им. Но ведь и они тоже англичане. И если привлечь их на свою сторону… Послушайте, лорд Эдгар, если я кину клич, что возьму саксов в свое войско, если стану отстаивать и защищать их права, разве это не расположит их к нам, ко мне и моему отцу? И тогда я смогу пополнить свои ряды множеством смелых и решительных воинов. Подумайте, в этой войне погибло немало людей, и теперь мы все больше платим золотом, чтобы добыть наемников на континенте. А что такое наемники? Они верны, только пока им платят и все идет хорошо. Однако если денег недостает или их командир проигрывает, то все они превращаются в банды неуправляемых разбойников. Если же в мои войска вольются настоящие англичане — саксы, сыновья землевладельцев, соль земли, — это будет отменное войско, способное сражаться за свою страну, не разорять ее и грабить, а защищать и стремиться восстановить в ней мир и покой.

Юстас рассуждал не по летам мудро, и его слова находили живейший отклик в душе Эдгара. Англия устала от произвола. Торговцы и ремесленники в городах, свободные арендаторы и подневольные вилланы в деревнях были бы рады окончанию смуты. И их действительно не интересовало, кто займет трон. Но если Юстасу удастся приобщить к этой войне большинство саксонского населения, то люди скорее пойдут за ним, он сможет влить свежую силу в обескровленные за годы смут войска. Вместе с короной Стефан когда-то получал власть над Англией и Нормандией, но за годы войны нормандские земли перешли под руку Матильды и ее мужа. Однако здесь, в Англии, жителям не было дела до Нормандии, Матильда и ее супруг Анжу оставались здесь такими же захватчиками-иноземцами, как и некогда вторгшиеся сюда сподвижники Вильгельма Завоевателя. Саксы не станут сражаться за них. Другое дело, если наследник Стефана приблизит их к себе и станет для них своим — тогда и они будут биться за него.

— Вы мыслите благородно, милорд, — склонил голову Эдгар. — Я говорю это не только потому, что сам из саксов, но и потому, что это расположит многих англичан к вашему отцу.

«Он не сказал к вам, принц», — жестко отметил про себя Юстас и отвернулся. Неужели этот сакс, как и многие другие, считает, что он недостоин стать королем? Юстас несколько раз глубоко вздохнул, подавляя гнев, но не сумел избавиться от ощущения кома в горле. Когда он вновь заговорил, голос его звучал хрипло:

— Теперь, когда Матильда отбыла на континент и мы получили передышку для пополнения сил, нам следует набрать новое войско. Таково мое желание. Я уже принял в свои ряды несколько уважаемых саксонских танов, и они привели мне немало людей. Это выгодно, и я даю им надежду. У саксов имя вождя всегда служит знаменем, это ваша старая традиция. А готовы ли вы поддержать меня?

Эдгар был заинтригован, но перво-наперво спросил:

— Вы можете назвать тех, кто уже встал под ваши знамена?

— Пока нет. Но, надеюсь, вскоре эти имена и так станут известны. Но вы не ответили мне: вы со мной или нет? Вы столько сделали для короля Стефана, но поддержите ли его сына в подобном начинании?

Эдгар поглядел через плечо Юстаса, туда, где во дворе комтурии продолжились учения. Юстас тут же отметил это.

— Я не тороплю вас. Мне известно ваше прозвище — Миротворец, и то, что у вас имеются свои дела, — он тоже поглядел во двор, где у конюшен водили на длинном поводу несколько прекрасных лошадей. — Однако потом, когда вы будете свободны, вы поддержите меня?

Эдгар чуть прищурился. С возрастом его глаза несколько запали, их окружала легкая сетка морщин, зато в каштановых волосах и бороде почти не виднелось седины. Да, из него мог бы получиться хороший вождь. Но Юстасу было нужно не это, а доверие этого хитрого сакса. И он ничем не выдал своего ликования, когда тот сказал:

— Вы затеяли благородное дело. И я… Со временем, — уточнил он, — да, я готов поддержать вас.

Своей дочери Эдгар поведал об этом разговоре через неделю, когда вывез ее к морю. Пока барон был занят делами, они почти не виделись, но сейчас он рассказал ей, что из этого странного принца вполне может выйти толк.

— У него государственный ум. Он, бесспорно, не самый приятный человек, но за его наружностью кроется тот, кто в самом деле может привести Англию к миру.

Милдрэд сызмальства была приучена слушать разговоры о политике. Принц Юстас казался ей фигурой загадочной и пробуждающей любопытство, однако не настолько сильное, чтобы отвлекать от всего происходящего вокруг.

Отец и дочь стояли у широкой бухты Хариджа, в которую впадали реки Оруэлл и Стур. На берегу были разведены костры, над которыми висели котлы со смолой; клубился черный дым, смешиваясь с низкими тяжелыми тучами, плывущими от самого горизонта. Над длинными деревянными пристанями, над рядами низеньких домишек с криком кружили чайки.

Корабль, на котором ей предстояло плыть, — шириной не менее десяти футов и длиной не менее сорока, с высокими укрепленными бортами, — покоился в мелкой заводи, уже готовый принять заготовленную для него мачту. Команда опытных моряков возилась на палубе, проверяя такелаж и заливая щели горячей смолой.

Девушка повернулась к отцу:

— Вы считаете, что Юстас принесет великое благо королевству, уравняв права саксонцев с норманнами? Разве это возможно? Ведь ранее о таком и речи не было.

Эдгар ответил, что это будет не просто: дело нужно провести тонко, чтобы не отпугнуть заносчивую нормандскую знать. Однако каждый из королей, правивший до сих пор, так или иначе делал послабления в пользу саксов. А если Стефану после отбытия Матильды удастся опять сплотить вкруг себя нормандскую знать, то весьма неплохо, если саксы начнут объединяться вокруг его наследника. Рано или поздно Юстас станет королем, и тогда права его сторонников-саксов будут уже неоспоримы.

— По крайней мере, Юстас умный человек и умеет мыслить непредвзято, а значит, из него выйдет очень неплохой правитель для разнородных английских подданных.

Милдрэд улыбнулась, видя воодушевление отца, и пустила устричную раковину «блинчиком» по воде отмели. Засмеялась, когда та целых пять раз успела отскочить от поднявшейся почти вровень с причалом приливной воды.

Невдалеке от них Утред держал под уздцы хозяйских лошадей и с улыбкой наблюдал, как барон и юная леди, стоя на длинной бревенчатой пристани, лакомились устрицами, собранными для них окрестными жителями. Парнишка доставал их по одной из стоявшей рядом большой корзины, ловко вскрывал длинным ножом, присаливал слизкий комочек и по очереди преподносил то отцу, то дочери. Причем, подавая девушке, начинал глуповато улыбаться, хотя знатная красавица не обращала на него никакого внимания. Осторожно держа раковину самыми кончиками пальцев, она проглатывала устрицу, даже прикрывала глаза от удовольствия. Парнишку это забавляло. Эта горделивая леди в мехах и расшитом серебром наряде с таким наслаждением ела устрицы, которые в этих местах считались пищей самых последних бедняков. А Утред, наблюдавший со стороны, возмущался про себя: что же госпожа не ответит ухмыляющемуся бахвалу резкой отповедью! Но в этом и проявляется благородная кровь — ее обладатели выше простых смертных. Да и Милдрэд — хорошая девочка, зря никого не обидит.

Неожиданно Утред заметил вдалеке всадника, скачущего сюда по берегу — через заливные ланды, мимо пасущихся вокруг луж с соленой водой овец. Утред узнал его и хотел было подойти сообщить, что явился принц Юстас. Но тут к барону приблизился местный капитан, они стали что-то обсуждать и отошли к лежавшему на боку большому кораблю.

Милдрэд осталась на пристани, кутаясь от ветра в свою рысью пелерину; она стояла, глядя на море, ветер трепал ее длинные волосы, почти сливавшиеся с мехом. Такой ее и увидел издали Юстас и невольно натянул поводья, сдерживая коня. Светлый силуэт девушки на фоне свинцового моря и серого неба, кое-где расцвеченного узкой полоской розовых облаков, выглядел легким, словно видение. Кажется, дунь ветер посильнее — и эта дивная фея исчезнет, как наваждение. Наваждение… именно так он называл то состояние, в котором пребывал все это время. Он непрестанно думал о саксонке — и когда отстаивал мессу в часовне ордена, и когда вечером выходил за стены комтурии и смотрел на отблеск света в ее окне, и когда лекарь Годвин врачевал его кожу. И врачевал успешно, надо отдать ему должное. Сегодня Годвин, протерев лицо принца легким отваром, подал ему зеркало — и Юстас, уже привыкший видеть себя позеленевшим от впитавшейся мази, на этот раз остался доволен. Нельзя сказать, что он полностью излечился, но его состояние несомненно улучшилось: ранки подсохли и затянулись, лиловые рубцы посветлели, кожа стала розоватой, и уже нечего было стыдиться показать кому-то лицо. В благодарность Юстас велел передать комтурии Колчестера годовой доход с двух расположенных неподалеку королевских маноров с мельницами на реке Стур, что вызвало удовлетворенную улыбку на лице местного комтура. Правда, вслед за этим принц несколько удивил его пожеланием, чтобы тамплиеры доставили его к Саутгемптону на одном из своих судов: ведь большую часть эскорта Юстас отослал в Лондон.

— Я слышал, ваши суда готовы к отплытию, а они, как известно, одни из самых надежных.

Комтур задумчиво потер переносицу.

— Мой принц, наше плавание будет медленным и осторожным. И один из кораблей пройдет как раз против Саутгемптона…

— Я знаю. Эдгар Гронвудский отправляет дочь по Проливу[42] до Бристоля. И уж если такой человек, как барон, осмеливается доверить единственное дитя на волю волн, думаю, нечего опасаться и наследнику престола.

И вот теперь Юстас приехал в порт Хариджа — якобы посмотреть на корабль, а на деле потому, что Милдрэд поехала туда с отцом и он узнал об этом. Принц отправился в одиночестве — чего ему было опасаться в охраняемых орденом землях? К тому же он не хотел, чтобы кто-то мог отметить его внимание к дочери сакса.

Но Утред уже давно отследил, как принц неоднократно прохаживался под окном малышки Милдрэд. Сейчас солдат наблюдал, как Юстас остановился поодаль и стал пристально смотреть в сторону юной леди.

— Вон, опять принц пялится на вас, как сова, — сказал он, приближаясь к девушке.

Однако Милдрэд, будучи еще под впечатлением благожелательных отзывов отца о принце, безо всякого страха поглядела на всадника у кромки моря. Отвешивать наследнику престола поклон на таком расстоянии было как-то глупо, и она попросту помахала ему рукой.

— Ох, миледи… — проворчал Утред. — Вам бы только покрасоваться.

— Хватит, Утред! Матушка и так навязала мне в провожатые старую Эату, чтобы та ворчала на меня по всякому поводу. Не начинай и ты.

Юстас неспешно приблизился. Сердце его билось в такт шлепанью конских копыт по залитому волнами песку. А Милдрэд без страха смотрела на него прямым и доверчивым взглядом, какой бывает у дикого звереныша, еще не встречавшегося с охотниками. Это волновало Юстаса: непуганая дичь… доверчивая… сама идущая в руки…

Но тут рядом с ней оказался ее охранник, потом подошел барон Эдгар. И Юстас, не замечая первого, учтиво ответил на поклон второго.

— Я разыскивал вас, сэр.

И он сообщил, что они отплывут вместе и его корабль примкнет к каравану судов ордена.

— Но… — замялся было Эдгар. — Большинство судов отправятся только до мыса Фореленд, а потом…

— Неважно, — махнул рукой принц. — Мой дальнейший путь лежит по Английскому каналу до Саутгемптона.

— Что ж, неплохо. Моя дочь также поплывет вдоль Ла-Манша, и я буду польщен, если ее будут охранять и ваши люди.

Утред в стороне даже сплюнул по ветру. Как же, охранять. Доверить волку овцу. Вон как этот рябой смотрит на девочку. Принц. Наследник престола. Норманн. Ну ладно, пока он, Утред, рядом с малышкой, он сумеет уберечь ее хоть от самого Сатаны.

Так думал старый солдат, не понимая, о чем так увлеченно могут болтать его лорд и юная леди с этим мрачным принцем. Правда, сейчас Юстас даже улыбался. Вон, ему тоже дали попробовать устриц. И что? Лопает себе моллюсков, будто босяк из фэнов[43], какому только дай брюхо набить. Плохо кормят его в комтурии, что ли?

Юстас разговаривал с Эдгаром о погоде, о сроках возможного выхода в море, а с Милдрэд о том, приходилось ли ей уже плавать, не опасается ли она волн. Девушка казалась ему такой решительной и притом легкомысленной. И он смеялся ее шуткам, ел устрицы и вместе с ней пускал раковины «блинчиками» по воде. Даже Эдгар подивился тому, в каком хорошем настроении пребывал принц — его обычно пустые бесцветные глаза сегодня лучились особым светом. Правда, это становилось заметно, когда Юстас смотрел на Милдрэд, но барон уже привык, что его девочка озаряет души людей, словно маленькое солнышко. И он верил, что сын таких благородных людей, как Стефан и Мод, будет надежным охранником для дочери человека, который способен обеспечить ему столь нужную поддержку среди саксов.

Глава 7

Корабли тамплиеров отплывали в глубоком тумане. Белесая густая дымка покрывала все вокруг, море было гладким, как спокойное озеро, не ощущалось ни единого дуновения ветра.

— Как мы будем определять направление в тумане? — спросил Юстас у стоявшего рядом тамплиера.

Тот пояснил, что они будут использовать компас, особое устройство, известное ордену, и тут же принялся пояснять, что это такое. Юстас слушал, но одновременно поглядывал туда, где за белой пеленой должен был плыть «Святой Иаков» — корабль, на который поднялась со своими сопровождающими саксонка. Из Хариджа выходило не менее девяти хорошо осмоленных, крупных судов, несущих на себе множество грузов, лошадей и вооруженных воинов, но сейчас в тумане ничего не было видно, и Юстасу порой казалось, что они остались в полном одиночестве. Замершее море, крупные капли росы на снастях, фырканье китов где-то поблизости. Но вот впереди из тумана долетел долгий и тягучий звук рога, потом еще один позади — это перекликались суда, указывая, что караван идет правильным курсом и никто не потерялся.

К Юстасу подошел Геривей Бритто.

— Просто оторопь берет, как подумаю, что вы полностью во власти храмовников. Слыханное ли дело — с нами всего десять наших копейщиков, а остальные… — и он выразительно кивнул туда, где у кормы сгруппировались тамплиеры в своих длинных белых плащах с алыми крестами.

— Это они в моей власти, — сухо отозвался Юстас.

Во время штиля гребли все, вплоть до надменных тамплиеров. Правда, ни люди принца, ни рыцари Храма не были умелыми гребцами и с непривычки слишком глубоко погружали лопасти весел в воду. Все вздохнули с облегчением, когда ближе к полудню поднялся ветер, туман стал расползаться, и матросы, затянув незамысловатую песню, принялись поднимать паруса.

Это было неповторимое зрелище — слои тумана золотились в лучах солнца, расплываясь пластами и открывая взгляду блестящую водную ширь. Море взыграло, легко неся на волнах большие корабли со вздувшимися белыми парусами. Все пришло в движение — волны, небо, люди, все загомонили, зашумели, слышались команды, скрип уключин. И впереди «Наяды», на которой плыл Юстас, легко взмыл на волну крутобокий «Святой Иаков», у штевня[44] которого принц увидел Милдрэд. Наваждение… Он опять ощущал это, не в силах отвести от девушки взгляд. Развевался ее плащ, полоскались на ветру длинные волосы. Казалось, морская качка не доставляет ей никаких неудобств. Это нравилось Юстасу: он тоже никогда не страдал морской болезнью, а вот Геривея вскоре замутило, как и тамплиеров. Порой они кидались к бортам, их просто выворачивало наизнанку. Зато легкая светлая фигурка на громоздком корабле стояла невозмутимо, как дух моря.

— А этот все пялится на вас, — заметил на «Святом Иакове» Утред своей юной госпоже.

Милдрэд лишь мельком оглянулась на идущую следом «Наяду». Ранее воодушевлявшая ее победа над мрачным сыном короля Стефана уже не казалась интересной. Теперь девушка в основном глядела на корабль, на котором плыл ее отец. Они уже попрощались с ним при погрузке судов, ибо едва они минуют мыс Фореленд, корабли тамплиеров продолжат путь дальше, через море, а ее судно и идущая следом «Наяда» свернут в воды Пролива.

День давно перевалил за середину, а они все плыли вдоль берега, волны мерно вздымались, перекликались чайки, поскрипывали корабельные снасти. Юстас, как и Милдрэд на «Святом Иакове», не отходил от высокого штевня, а когда девушка все же удалилась в постройку между кормой и мачтой, Юстасу стало грустно. Смелый и решительный в битве, настойчивый и изворотливый в спорах, в области простых человеческих отношений он был неуверен в себе и мнителен, ему казалось, что над ним смеются, что его презирают. Вот и эта девушка то смотрит на него таким лучистым и ясным взором, то вдруг отворачивается, и любая мелочь интересует ее куда больше, чем внимание наследника короны. Ну ничего, она еще поймет, какой он, когда он подчинит ее. Но это потом… потом… когда осуществится его план. Юстас обдумывал свой замысел, и собственная душа казалась ему подобной этому морю — череде высоких гребней и глубоких провалов. Настолько глубоких, что он сам боялся заглядывать в эту бездну. Одно он знал — ему нужна эта светлая девушка, и Юстас почти враждебно посмотрел на храмовников, мешавших его планам.

Милдрэд на «Святом Иакове» пыталась как-то облегчить страдания своих женщин. Пожилая Эата тихо стонала, распростершись на досках палубы, а Берта вроде как притихла и дремала. Но когда при ударе волны корабль накренился, служанка вскрикнула и приподняла осунувшееся подурневшее личико. Увидев Милдрэд, которая смачивала Эате виски, Берта спросила:

— Мы скоро приплывем?

Увы, они только миновали устье Темзы. Милдрэд чувствовала себя едва ли не виноватой: они так страдают, а она весела и оживлена, и качка не донимает ее. Правда, под натянутым тентом в каюте ей тоже стало как будто не по себе. Зато вернувшись на палубу, заняв свое место у высокого штевня, ощутив на лице брызги и ветер, она вновь наполнилась воодушевлением, будто птица, вырвавшаяся на широкий простор.

Моряки орудовали снастями, у большого рулевого весла стоял шкипер, направляя судно с невозмутимостью мастера своего дела. На серой поверхности моря кипела беловатая пена, и в этом огромном просторе корабли казались совсем крошечными, будто мелкие букашки, ползущие по чешуйчатой коже какого-то исполинского чудовища.

На следующий день у мыса Фореленд караван разделился. Милдрэд вглядывалась в удалявшиеся суда и неожиданно ощутила что-то похожее на испуг. Впервые она оставалась без родительской опеки, предоставленной самой себе. Ей даже захотелось плакать, но это желание вскоре прошло. Ибо теперь она могла показать, чего стоит. Да и что ей может грозить под защитой ордена? Ведь и ее люди с ней. Девушка приникла щекой к плечу Утреда.

— Хорошо, что ты со мной.

— Угу, — только и отозвался старый вояка и при этом опять поглядел назад, где при входе в Ла-Манш к ним особенно приблизилась «Наяда». У штевня маячила темная фигура принца. Небольшое расстояние даже позволяло рассмотреть его лицо, и Утред готов был поклясться, что тот не сводит глаз с миледи.

Это же заметила и Берта, которой к третьему дню пути стало легче. Она сказала о своем наблюдении госпоже, и они немного посмеялись. Что касается старой Эаты, то ее Милдрэд, дабы не мучилась, напоила маковым отваром: леди Гита снабдила дочь в дорогу этим настоем на всякий случай. Мало ли — голова разболится, зуб заноет — маковый настой успокоит и усыпит, а во сне всякие хворобы проходят. Пока же настой помогал несчастной старой саксонке пережить тяготы качки.

Море и впрямь бурлило, и все же моряки были довольны: течение, ветер, ясное солнце создавали благоприятные условия для плавания. Они миновали побережье графства Кент с его меловыми скалами и возводимой в Дувре высокой крепостью, поплыли дальше вдоль побережья Сасекса, оставив позади те места, где некогда высадилась флотилия Вильгельма Завоевателя, дабы покончить с правлением саксов. Обо всем этом тамплиеры рассказывали любознательной Милдрэд. Суровые воины, давшие обет безбрачия, тоже находили удовольствие в общении с красивой девушкой. Юстас, наблюдая за тем, как рыцари Храма то и дело подходят к саксонке, испытывал недобрые чувства. В отличие от корабельщиков, его не радовало столь спокойное плавание.

И вот, когда в день Вербного Воскресения тамплиеры прямо на корабле отслужили молебен, Юстас заметил, что небо на востоке стало темнеть, и внутренне возликовал: он жаждал непогоды и шторма.

Более легкая и быстроходная «Наяда» теперь обошла «Святой Иаков». Черные дельфины неслись рядом с кораблем, выгибая спины, почти выскакивая из воды или мелькая тенью у самой поверхности. Тут даже невозмутимых тамплиеров разобрало, кто-то из них притащил гарпун в надежде добыть одного, но вот рядом сверкнула стайка макрели, и дельфины, оставив корабли, понеслись за ней.

Шкипера обитатели моря не волновали, он, невзирая на пост, грыз свой кусок солонины, налегая на рулевое весло, а при этом нередко оглядывался на подступавшую с востока тучу.

Юстас спросил:

— Кажется, нас настигает шторм? Тогда к ночи станет совсем туго.

— Вы разбираетесь в этих делах, — шкипер взглянул на принца с уважением и добавил немного спустя: — Нам придется пристать, если грянет буря.

Конечно, корабельщики должны учитывать, что отвечают за жизнь наследника престола. Воды Ла-Манша уже забрали одного принца[45], нельзя допустить, чтобы подобное повторилось. Но если один из кораблей пристанет к берегу, последует ли за ним второй? И Юстас стал расспрашивать тамплиеров, каковы у них указания на такой случай. Выяснилось, что им предписано действовать по обстоятельствам, но корабли могут подавать друг другу сигналы при помощи рога, и Юстас успокоился — его это устраивало.

Буря разразилась ближе к вечеру. Казалось, еще недавно путники видели освещенные закатом скалы английского берега, но теперь все затянуло мраком, ветер ревел, мачта раскачивалась, и суденышко с превеликим трудом переваливалось на очередную волну, облитое брызгами пены, стонущее и скрипящее всеми снастями.

— Мы ждем ваших указаний, милорд, — к Юстасу приблизился один из тамплиеров.

— Сможем высадиться на острове Уайт? — обратился принц к шкиперу, указав на маячивший впереди остров.

Тот согласно кивнул: если они войдут в пролив Солент, качка будет не такой сильной и позволит пристать. И Юстас отдал приказ связаться со «Святым Иаковом». Ответный рев трубы показался ему благословением.

Корабли подходили к побережью почти в полной тьме. Остров частично защищал их от ветра, и все же корабли изрядно качало. Волны грохотали и плевались холодной пеной. Паруса успели снять, только кормчий еще орудовал рулевым веслом. «Святой Иаков» несколько замешкался, и Юстас почти со страхом смотрел, как корабль неуклюже разворачивается, стремясь войти в воды Солента вслед за более маневренной «Наядой». Однажды корабли чуть не столкнулись, но обошлось. Юстас вздохнул с облегчением, мельком заметил огни на побережье, даже смог рассмотреть мачты лежащих на отмели суденышек. Корабли старались пристать там, где берег был пониже и не так ревел прибой: чтобы достигнуть суши, им придется перескочить через пенную полосу.

Среди рева и грохота корабль взмыл в воздух — и тут же днище заскользило по песку, запоздалая волна ударила в корму, перекатилась по палубе и обрушила на людей шквал холодной воды. Но никого это не напугало — напротив, вместо страха все испытали торжество и стали хохотать. Юстаса обдало мириадами брызг; он оглянулся и замер. Громоздкий «Святой Иаков» уже на берегу перевернулся — там закричали люди, послышался треск ломающихся досок.

Не помня себя, Юстас спрыгнул на землю, хотел бежать, но после долгой качки ноги не повиновались, и он упал на колени на влажный песок. Тут же рядом оказался Геривей.

— Беги туда! — принц взмахнул рукой. — Узнай, что с ней.

К счастью, оказалось, что на «Святом Иакове» никто всерьез не пострадал — лишь один из моряков при падении вывихнул плечо, а перепуганная Берта расквасила носик. Да еще сломалась мачта. И пока кто-то из храмовников распекал кормчего, дескать, новую мачту они поставят за его счет, благополучно спустившаяся на берег Милдрэд утешала ревущую служанку, из носа которой текла кровь. Вдруг она почувствовала рядом чье-то присутствие и оглянулась — это оказался Юстас, в тот самый миг накинувший плащ ей на плечи. Она рассмеялась.

В отличие от своих спутниц, Милдрэд не была напугана. Девушка не умела бояться, и потрясение небывалого приключения будило в ней скорее оживление, чем страх. К тому же вокруг было столько сильных мужчин, что ее не обеспокоил даже вид приближавшихся всадников.

Это были люди из замка Карисбрук. Они узнали королевского сына и жаждали услужить ему, поэтому вскоре все путешественники уже въезжали на обширный двор мощного замка, некогда построенного мятежным графом Девоном. Тот сейчас пребывал в Нормандии, а замок принадлежал королю Стефану.

Сенешаль перво-наперво кинулся к Юстасу, но тот, грея у большого очага руки, кивнул в сторону Милдрэд.

— Позаботьтесь прежде о леди.

Девушка ощутила прилив благодарности: все-таки этот некрасивый угрюмый принц весьма любезен.

— Я признательна вам за заботу, милорд.

Юстас стоял к ней боком, но потом повернулся и взял ее руку в свои. Он молчал, но девушка вдруг ощутила себя как будто в плену. Принц почти не сжимал ее руку, но все же от него веяло такой силой, что он сковывал ее одним своим присутствием. В тревоге Милдрэд ждала, не зная, как освободиться.

Наконец Юстас сказал, что больше не смеет ее задерживать.

— О вас позаботятся, а завтра мы решим, как поступить.

— Нет, все же он хороший человек, — говорила позже Милдрэд, когда высушила волосы у очага и жена сенешаля замка напоила ее горячим молоком.

Молоко досталось и ее спутницам, они согрелись и теперь вслушивались в шум ветра за толстыми стенами: как же им повезло, что они нашли здесь приют, вместо того чтобы оказаться среди бурного моря.

Проснувшись, Милдрэд не сразу поняла, где находится, но потом вспомнила все происшедшее и распахнула деревянные ставни. На нее повеяло солнечным ветром. Надо же, вчера все казалось таким мрачным, а сегодня ее взору открылись зеленые склоны, бродившие по холмам овцы, колокольня церкви невдалеке.

Спускаясь в зал, юная леди еще издали различила громкие голоса тамплиеров. Она прислушалась.

— Мы не можем оставаться на острове, сколько нам заблагорассудится, — говорил один из храмовников. — Море сегодня гораздо спокойнее, нам следует отправляться, дабы успеть прибыть в бристольскую прецепторию к Пасхе.

— Бог в помощь — я вас не удерживаю, — раздался в ответ спокойный голос принца. — Но не требуйте, чтобы я позволил вам увезти дочь лорда Эдгара, пока погода окончательно не наладится. К тому же «Святой Иаков» получил сильные повреждения, и пока его не починят, не может быть и речи об отплытии.

— Об этом мы тоже хотели переговорить, — отозвались тамплиеры. — Наш человек побывал у корабля и уверяет, что еще вчера повреждения судна были не столь существенны, как сегодня. Похоже, кто-то намеренно разбил днище корабля.

— Однако у вас еще осталась «Наяда» — прекрасное быстроходное судно. Если хотите, можете воспользоваться им. Мне оно больше не нужно, ибо скоро за мной прибудет королевский корабль из Саутгемптона.

— Но мы не можем отправиться без дочери лорда Эдгара. Вы не посмеете воспрепятствовать нам.

— Это не обсуждается. Я сказал, что не позволю рисковать жизнью сей юной леди.

За этой фразой последовал гул возмущенных голосов. Милдрэд понимала, что тамплиеры обязались сопровождать ее в Бристоль, но после вчерашней бури не рассчитывала так скоро тронуться в путь. Да и что плохого в том, если она проведет тут несколько дней, пока ветер не утихнет? Однако храмовники настаивали: им необходимо прибыть в Бристоль к Пасхе, этого требуют дела ордена, а леди Милдрэд просто их попутчица. Поэтому будет ли на море штормить или нет, они сейчас же велят юной леди собираться.

«А не хотят ли они меня саму спросить?» — даже рассердилась Милдрэд и стремительно вошла в зал.

При ее появлении все встали; почти с вызовом глянув на столпившихся напротив принца храмовников, она заявила, что остается.

— Мои спутники утомлены, мой багаж в жалком состоянии, я сама натерпелась во время бури. Не вижу причин, почему бы не передохнуть и набраться сил на острове.

Один из храмовников выступил вперед.

— Миледи, мы понимаем вас, однако у нас есть свои дела и задержка нам крайне нежелательна. Море и впрямь неспокойно, но все же не настолько, чтобы было опасно отправляться в путь.

Милдрэд вскинула голову.

— Мой отец не для того вверил вам мою жизнь, чтобы вы ей рисковали.

— Риск не так велик, у нас хороший корабль и отменный кормчий. И мы намерены уже сегодня после полудня поднять парус.

— Вы намерены, но не я.

Тамплиеры посуровели и переглянулись. Один из них сказал:

— Барон Эдгар не упредил нас, что его дочь столь своенравна и строптива. Это большой недостаток для женщины.

Милдрэд негодующе сжала кулачки и уже готова была ответить гневной тирадой, как вдруг между ней и тамплиерами возник темный силуэт Юстаса. Он откинул свой капюшон, и стало заметно, что он улыбается.

— Зачем все эти ссоры? Я предлагаю вот что: рыцари ордена могут ехать, дабы успеть к сроку, а миледи переждет под моей защитой на острове Уайт. Орденские братья оставят людей для ее охраны, если таков был уговор с лордом Эдгаром. Я же в свою очередь обязуюсь предоставить один из английских кораблей, чтобы девушка отплыла с острова, когда море станет спокойным. Лорд Эдгар — верный наш сторонник, и для короны не составит труда оказать подобную услугу его дочери.

Похоже, этот план устраивал всех. Тамплиеры принялись обсуждать с принцем детали, а Милдрэд отправилась к себе. И в полутьме винтовой лестницы неожиданно столкнулась с Утредом.

— Вы поступаете опрометчиво, миледи, — произнес солдат. — Пусть храмовники и суровы, но они благородны, и отец доверил вас им. А про принца всякое поговаривают. К тому же мне не нравится, как он смотрит на вас. Вспомните, что он норманн, а вы саксонка.

— О, как стара эта история! — засмеялась Милдрэд. — Грозные норманны и несчастные саксонские леди. Те времена уже прошли. Но скажу тебе, Утред, чтобы ты не волновался: Юстас намеревается набирать войска из саксов, и для этого ему нужна поддержка моего отца. Так что, желая услужить мне, принц просто пытается расположить к себе влиятельного Эдгара Гронвудского.

— Все это слишком сложно для такого простого человека, как я, — заметил Утред. — Но повторюсь: вы сделали ошибку, отказавшись от опеки тамплиеров.

Зато так не считали ни Берта, ни Эата. Пожилая саксонка даже заплакала от облегчения, узнав, что им дано несколько дней передышки. И ее не огорчало, что на Страстную неделю они оказались бог весть где. Вон недалеко аббатство, где они могут молиться, раз уж пришлось задержаться.

Именно туда и отправилась Милдрэд на полуденную службу. Позже, вернувшись в замок, она устроилась в нише окна, велела принести письменные принадлежности и стала писать матери. Сообщила, как проходило путешествие, что из-за бури они вынуждены сделать остановку на острове Уайт, и…

На бумагу упала чья-то тень, и Милдрэд оглянулась.

— У вас очень красивый почерк, миледи, — заметил стоявший рядом Юстас.

Все же он выглядел ужасно. И даже не столько эти рубцы в нижней части лица делали его неприятным, сколько пустые глаза, как будто у бездушной статуи.

Милдрэд невольно повела плечом.

— Я пишу матери. Надеюсь, послание смогут передать, едва представится такая возможность?

— Обязательно. Однако смею ли я вас попросить кое о чем?

— Попросить?

Она даже привстала, но Юстас удержал ее. Пусть леди оканчивает начатое, но потом он хочет предложить ей проехаться по острову верхом.

Милдрэд просияла. Снаружи дул сильный ветер, но как же славно будет осмотреть здешние места! Поэтому, быстро окончив письмо, не забыв упомянуть о том, как обходителен сын короля, Милдрэд спешно побежала собираться на прогулку.

Местные коротконогие лошадки не шли ни в какое сравнение с теми, на которых привыкла ездить дочь гронвудского барона, но это не портило удовольствия от скачки в такой ясный денек. Ветер свистел в ушах, но было не холодно, тучи набегали и уходили прочь, и с неба вновь сияло солнце.

Легкой рысью принц и его спутница двинулись вдоль разделяющей остров речки Медины и вскоре оказались в порту. Отсюда за проливом Солент можно было разглядеть Англию. Далекий берег был полностью затянут сизой дымкой, и Юстас пояснил, что даже когда вся Англия покрыта тучами, здесь, на острове Уайт, солнечно.

Милдрэд со стороны наблюдала за храмовниками, которые сновали возле качавшейся на волнах «Наяды», а Юстас подъехал почти к самым причалам. Старший из орденских братьев опять заговорил о том, что «Святой Иаков» поврежден куда сильнее, чем было во время их прибытия на остров.

— Возможно, это работа местных жителей, — принц пожал плечами. — Они долго жили под покровительством графа Девона, новые власти не сильно жалуют, вот и могли напакостить. Вас устроит, если я для острастки повешу парочку из них?

Тамплиеры отказались, хотя и спросили, не опасно ли будет им оставлять леди Милдрэд поблизости от сторонников мятежного графа?

Юстас рассердился.

— Вы забываетесь! До отплытия миледи будет находиться под моим покровительством, и ей ничего не угрожает. К тому же и вы ведь оставите несколько охранников для дочери барона.

Он бы предпочел, чтобы и таковых не нашлось. И ощутил облегчение, лишь когда «Наяда», борясь с бурной волной, стала отходить от причала. Уже развернув коня, он заметил стоявшего неподалеку Геривея.

— Твои люди несколько переусердствовали с кораблем.

— Главное, что дело сделано.

Сделано только полдела, подумал Юстас, наблюдая, как Милдрэд о чем-то беседует с женами местных рыбаков.

— Они так чудно разговаривают, — девушка повернула к принцу сияющее личико.

— Местный говор, — только и ответил принц.

Потом стал рассказывать о проливе Солент: что он шириной около двадцати миль, в нем множество отмелей, а также весьма сложные течения, которые могут относить корабль то в сторону Англии, то снова назад. И хотя воды там куда спокойнее, чем в Ла-Манше, все же сегодня он не решится отправить человека на тот берег.

Потом они поскакали осматривать окрестности. По зеленым склонам холмов проносился ветер, колебля травы и белые маргаритки. Порой все заливалось солнечным светом, а потом темная тень от облака плыла по небу, по морю, по земле, чтобы вскоре снова уступить место золотым лучам. Пришпоривая коротконогих мохнатых лошадок, всадники мчались по холмам, поднимаясь на крутые меловые возвышенности, спускаясь в долины, где было уютно и тихо, где сновали между кустами дрока множество юрких кроликов, а на деревьях мелькали огненно-рыжие белки. Дальше их путь снова лежал по возвышенности, откуда виднелись крутые обрывы и бухты внизу, где песок переливался от белого до розоватого оттенка — это было так красиво!

— Как же тут чудесно! — восхищалась Милдрэд.

На некотором расстоянии за ними следовали несколько охранников, один из которых был в белом плаще тамплиера. Юстас про себя уже похоронил его. Главное, чтобы все прошло, как задумано: нужно, чтобы Милдрэд полностью доверилась ему, а там он сделает так, что ни у кого не возникнет подозрений.

Несмотря на ветер, было тепло, и девушка скинула свою меховую пелерину. Юстас старался не задерживать взгляд на ее обтянутой тканью груди, на расставленных в седле длинных бедрах. Но у него кровь начинала стучать в висках, когда он косился на ее колени, на мягкие, растрепанные ветром волосы. Растрепанной она казалась ему даже привлекательнее — в ней появлялось что-то непокорное и легкомысленное. Но говорила она отнюдь не о пустяках: расспрашивала, как удалось отвоевать у графа Девона остров, как король Стефан расположил тут свой гарнизон. Юстас невозмутимо отвечал: поведал о графе Девоне, самом непримиримом противнике Стефана из старой знати, который всегда поддерживал только Матильду и из-за этой преданности ныне оказался изгнан из Англии. Если он посмеет вернуться, то его схватят и казнят, поэтому-то старый граф и отсиживается во владениях графини Анжуйской.

— Наверное, вы никогда не называете Матильду императрицей, — заметила Милдрэд.

— Никогда. После смерти первого мужа она стала графиней Анжу, а все ее права на трон…

— Но ведь не только граф Девон, но и иные поддерживают ее.

— И это приносит королевству много вреда. Иначе мой отец правил бы в мирной стране и никто не оспаривал бы мои права на трон.

— Однако в прошлом году Матильда покинула Англию. Говорят, что ее дело проиграно и она уже не посмеет…

— Эта женщина на все способна! — резко выкрикнул Юстас, и его обычно бесцветные глаза остро сверкнули. — У нее есть сын Генрих, и она твердит, что добьется для него короны. Одно время он жил с матерью в Бристоле и получил там неплохое образование, но все равно это глупец. Вам известно, как однажды отличился Генрих, когда вдруг вознамерился завоевать Англию?

— Нет, — Милдрэд повернулась и легким медленным жестом отвела со щеки светлую волнистую прядь.

В этом ее движении было столько чувственной грации, что Юстас поспешил отвести глаза. Она еще говорила, будто оправдываясь, что до них в Норфолкшире вести доходят редко, но он перебил ее, стремясь отвлечься от тех мутящих разум чувств, какие она в нем вызывала.

— Это случилось два года назад, — резко и прерывисто заговорил принц. — Генриху тогда было четырнадцать. И этот юнец вдруг возжаждал захватить Англию. Пользуясь отсутствием родителей, он нанял всякий сброд, зафрахтовал суда и, переплыв море, высадился недалеко от Уорхема. Со своим разношерстым войском он двинулся вглубь Англии, но так как никто из его людей не знал дороги, они заблудились. Приключение оказалось не таким уж забавным, как представлял этот самонадеянный мальчишка. Его люди стали грабить окрестности, но вскоре им дали отпор, и банда Генриха, обескураженная неудачей, потребовала, чтобы он заплатил им. А вот денег у него-то и не было. Что с него взять, если он избалован и глуп! И тогда его люди сделали самого Генриха заложником. Он обещал, что его мать Матильда пришлет деньги, но эта… — Юстас сдержал рвущуюся с языка вульгарную ругань, судорожно сглотнул и продолжил: — Эта дама отказала сыну. Сказала, что он повел себя глупо, вот пусть теперь и выкручивается сам.

— О? Она так рисковала сыном?

— Она считала, что это будет ему уроком.

Юстас на миг умолк, глядя на море, по которому плыла тень от большого облака. Он хорошо помнил то время, когда надеялся, что мальчишку Генриха разорвут его же люди. Но получилось…

— Получилось так, что юнец, совсем отчаявшись, решился просить помощи у своего дядюшки, короля Стефана, и прислал гонца с просьбой одолжить денег. Объяснил, что с ним плохо обращаются и он опасается за свою жизнь. И король был тронут этим письмом. Представьте, вопреки советам королевы Мод и моим, он выслал деньги и спас своего врага!

Милдрэд ответила после некоторого раздумья.

— Это был великодушный жест. Король Стефан показал себя в наилучшем свете. Да, ваш августейший отец более рыцарь, чем правитель. Вот только, — она с сожалением взглянула на Юстаса, — не знаю, насколько это хорошо для коронованной особы.

Юстас повернул к ней побледневшее лицо; лучи солнца осветили его рябую кожу и бесцветные глаза под черным капюшоном.

— Вы умны, раз поняли это. Да, тогда король имел возможность раз и навсегда избавиться от соперника, ради которого так старается Матильда. И вот теперь Генрих жив и здоров, со временем люди стали считать его поступок уже не безрассудным, а смелым, и твердить, что он достойный потомок Вильгельма Завоевателя.

В его голосе звучала неприкрытая злость. Милдрэд отвела взгляд — порой Юстас пугал ее. И чтобы как-то утешить его, сказала:

— Но ведь и вы потомок короля Вильгельма.

Юстас скривил губы в полуулыбке.

— Это так, видит Бог! Однажды я стану королем. И это так же верно, как то, что сейчас мы поедем к западной части острова, и я вам покажу белые известняковые скалы, которые называют Нидлз[46]. Клянусь верой, они достойны этого названия!

Однако задуманное не удалось. Проносившиеся по небу тучи вдруг сомкнулись и разразились настоящим ливнем. Путникам пришлось возвращаться в Карисбрук мокрыми и продрогшими. Но Милдрэд тем не менее было весело. Нагуляв во время верховой прогулки аппетит, она с удовольствием выпила подогретого с пряностями вина, съела пироги с рыбой и паштет из трески. А когда узнала, что принц приглашает ее на партию в шахматы, сразу спустилась в зал.

Играла она неплохо, поэтому Юстас получил удовольствие от игры. И вновь ему приходилось бороться с собой и скрывать обуревавшее его желание, когда перед глазами маленькая ручка передвигала тяжелую фигурку из белого мрамора, когда девушка, раздумывая над ходом, закусывала свою хорошенькую губку, откидывалась на покрытую овчиной спинку деревянного кресла и вздыхала… так тепло и нежно, что у него мелькала надежда: может, это его присутствие побуждает ее расслабиться? Юстасу хотелось сесть рядом, взять ее руку, переложить с ее колена на свое и накрыть ладонью. Но он не решался, понимая, что самое легкое движение может разорвать эту связь, разрушить невидимое облако, внутри которого оказались заключены они вдвоем. Но однажды… Он представил, как может произойти это «однажды», и у него пересохло в горле.

Милдрэд вдруг подняла на него свои аквамариново-голубые прозрачные глаза, и Юстас поспешно отвел взгляд.

— Кажется, дождь прошел, — произнес он. — Слышите, как стало тихо? А это значит, что я могу отбыть в Англию уже с утренним приливом. Потом я пришлю за вами корабль. Но знаете, миледи, мне несколько грустно расставаться с вами.

Она взглянула на него с лукавством, как игривый котенок.

— И это несмотря на то, что я дважды сделала вам мат?

— Я поплыву в Саутгемптон, — заговорил Юстас негромко, придав лицу замкнутое, невозмутимое выражение. — Хотите послушать об этом городе? Он окружен мощной стеной, в нем множество жителей, а устрицы по вкусу не уступают тем, какие мы с вами пробовали в Харидже.

Милдрэд слабо улыбнулась, но глаза ее погрустнели. Юстас продолжил: он уже понял, как она жадна до новых впечатлений, как ее манит все неизвестное. И стал рассказывать, что из Саутгемптона он поскачет в Винчестер — эту старую саксонскую столицу Англии, которая и поныне считается вторым городом королевства. Бывала ли там леди Милдрэд? Что ж, прискорбно. Ведь Винчестер поистине великолепен! Его строили еще римляне, а они как никто умели выбирать удобные места. Винчестер расположен в живописнейшей местности над судоходной рекой Итчинг. Причем он не похож на другие города, большинство из которых задыхаются в кольце тесных каменных стен, — он обширен, там и поныне сохранена римская планировка, улицы пересекаются под прямым углом, нет путаницы, а каждый квартал обслуживает своя собственная церковь. Что может лучше украсить город, как не храмы? А Винчестер к тому же имеет самый длинный в мире собор! По легенде, его заложил еще король бриттов Люций. Кто знает, правда ли это, однако верно, что при саксах это была самая значимая церковь в Англии. Там и поныне покоится прах многих саксонских монархов. Там же удостоился чести быть похороненным двоюродный дед самого Юстаса, король Вильгельм Рыжий. Правда, он был далеко не святым, и когда башня, под которой он покоится, рухнула, многие сочли это знаком небес. Но ничего, башню возвели заново, и собор стал еще красивее. Сейчас там всем заправляет брат Стефана, дядюшка Юстаса — епископ Генри. Знакома ли с ним леди? Нет? Даже удивительно, если учесть, что Генри Винчестерский всегда считался покровителем семьи Армстронгов из Гронвуда. А вот его преподобие был бы несказанно рад встретить дочь своего старого друга. Ведь Генри Винчестерский незаурядный человек — политик, церковник, покровитель искусства, коллекционер античных скульптур, владелец удивительного зверинца, где есть столь редкие животные, как берберийские львы и необыкновенно огромные птицы страусы.

Принц сделал небольшую паузу, заметив, как поникла Милдрэд. Этого-то он и добивался, тонко выплетая свою интригу, увлекая столь жадную до впечатлений девушку и показывая то, чего она будет лишена, если останется под покровительством строгих и непреклонных храмовников. Поэтому, поведав о Винчестере, Юстас стал рассказывать о других местах, куда ему надлежит заехать. К примеру, в Солсбери. Слышала ли Милдрэд о новом чудесном соборе, что ныне возводится в городе? Его будут строить специально приглашенные из Парижа мастера. Ах, как жаль, что Милдрэд его не увидит! И не побывает в столь волшебном и необычном месте, как Стоунхендж — это огромное каменное кольцо в центре солсберийской равнины, его возвели древние жрецы друиды, и там, как говорят, и поныне творятся чудеса.

— Ах, молчите, умоляю вас! — девушка резко поднялась, и Юстас увидел, каким возбуждением блестят ее глаза.

— Что такое, миледи?

— Что такое, спрашиваете? Я прожила всю жизнь в уединенном замке, я столько слышала о местах, о которых вы говорите, но мне, видимо, никогда не удастся там побывать.

У нее сделался грустный вид. Тогда Юстас чуть подался вперед и негромко произнес:

— Почему же не удастся? Если вы пожелаете, я готов сопровождать вас в пути. До самого Бристоля, если захотите. И поверьте, это будет куда менее опасно, чем плыть по морю под охраной храмовников.

— Но ведь отец обговорил с рыцарями Храма мой путь до Бристоля, — неуверенно сказала девушка.

Юстас сделал паузу.

— Когда ваш родитель договаривался с храмовниками, он не предполагал, что может подвернуться шанс отправить вас под охраной королевского сына. Но со мной вы будете в гораздо большей безопасности, нежели с храмовниками. Вы согласны? Или же… — он вдруг откинул капюшон, — или вас пугает общество такого непривлекательного спутника?

Милдрэд смутилась. Сейчас, при свете очага, Юстас выглядел не таким уж безобразным: тени сгладили изъяны кожи, зато было видно, как аккуратно чистые гладкие волосы обрамляют лицо, черты которого сами по себе были довольно приятны. К тому же она за прошедшее время несколько свыклась с его видом. Да и что за дело ей до его внешности, ведь они просто попутчики! А бедный Юстас думает, что она не желает принять его любезное предложение только потому, что его вид ей неприятен. Милдрэд опять стало его жалко. И чтобы как-то разрядить обстановку, она решила отшутиться. Демонстративно всплеснув руками, Милдрэд ахнула:

— Ой, ой, ой! И как же я ранее не заметила, какой вы! Ну теперь-то вы меня окончательно напугали.

Юстас какой-то миг смотрел на нее, потом губы его сжались, а щеки задрожали. Он фыркнул, мелко затрясся, пока не разразился смехом. Сначала это было похоже на сухой кашель — так он боролся с приступом веселья, но уже через миг откинулся назад и громко расхохотался. Сенешаль замка переглянулся с тамплиерами: ему не единожды доводилось принимать в Карисбруке сына короля, но он и представить не мог, что тот умеет так смеяться.

Милдрэд, видя веселье принца, тоже засмеялась. Сколько-то времени они беспечно хохотали, и по лицам присутствующих тоже стали пробегать улыбки, даже угрюмый Геривей Бритто хмыкнул в усы. Только Утред мрачно смотрел из своего угла у колонны и укоризненно качал головой.

Юстасу вдруг стало по-настоящему хорошо. И подумалось: а не бросить ли эту затею? Пусть он и далее остается для этой милой веселой девушки просто приятным попутчиком и благородным покровителем, с которым ей интересно общаться. Но сомнения завладели им лишь на краткий миг. Юстас успокоился, поймал ее руку и, поднявшись, отвел девушку от освещенного столика с шахматами к нише окна, где никто не мог их слышать.

— Я ведь серьезно хочу предложить вам стать моей спутницей. Конечно, объяви я об этом, ваши строгие стражи в белых плащах тут же поднимут крик. Но вы-то сами, леди Милдрэд, согласны довериться мне?

Она с сомнением теребила посеребренные накладки на концах своего пояса. И Юстас стал убеждать:

— Подумайте, вы будете ехать под моей охраной, посетите множество заслуживающих внимания мест. Мой дядюшка епископ будет рад принять вас, а потом мы продолжим путь, причем со всевозможными удобствами. Не скрою, мне будет приятно ваше общество, но я вовсе не собираюсь подходить к вам ближе, чем это допускают честь и добродетель.

— Они не позволят, — тихо прошептала Милдрэд и покосилась туда, где сидели тамплиеры, а потом бросила взгляд на настороженно наблюдавшего за ней и принцем Утреда.

— В конце концов, разве не в вашей власти приказать им? — негромко настаивал Юстас. — Хотите, я изъявлю свою волю — мне никто не посмеет возразить. Однако… Мы в вами можем попросту сбежать!

— Сбежать? — удивилась Милдрэд. Но тут же на ее устах появилась лукавая улыбка. — Вот было бы забавно!

— Конечно, забавно! Вы только представьте: еще затемно вас разбудит сенешаль, вы одна покинете свои покои, тихо выскользнете к воротам замка, где я буду ожидать вас. Мы поедем в порт и с утренним отливом отбудем с острова. Здесь, бесспорно, поднимется переполох, но к этому сроку мы будем далеко. А потом я велю прислать корабль для ваших спутников, который и доставит их в Бристоль. Им останется только дождаться вас в надлежащем месте. Все равно рано или поздно вы окажетесь в монастыре, но до того, как укрыться в обители, совершите увлекательное путешествие, переживете приключение, да к тому же повидаете много интересных мест и встретите достойных людей, из которых один будет ни много ни мало, как мой дядя епископ. Вот уж мы удивим его, когда вместе прибудем в Винчестер!

Юстас словно превратился для нее в шаловливого товарища по играм: он улыбался, даже прищелкнул пальцами, дабы передать всю забавность и исключительность предстоящего приключения, и Милдрэд улыбалась в ответ. Такого в ее размеренной, полной запретов жизни еще не случалось. Да и чего ей бояться, если она будет под покровительством принца Юстаса, о котором ее отец отзывался исключительно с похвалой?

Еще какое-то время они обсуждали детали своего замысла. Принц пообещал, что оставит на острове Геривея Бритто, дабы тот успокоил всех, когда о побеге станет известно. А на сенешаля замка можно положиться: тот предан Блуаскому дому и выполнит все как нужно. Милдрэд тоже внесла свою лепту, предложив подлить своим слугам настойку мака, чтобы те спали покрепче и ничего не заметили. Особенно надо опасаться Утреда, — и девушка покосилась в сторону старого вояки.

Они шептались и пересмеивались, потом Милдрэд покинула зал, кликнув своих женщин. У порога она оглянулась и поманила Утреда. И только она исчезла, улыбка принца растаяла. Накинув до глаз капюшон, он стремительно вышел, сделав знак Геривею следовать за собой.

Еще не развиднелось, когда ворота в замке отворили и несколько всадников выехали наружу. Юстас чуть замешкался, склоняясь к остававшемуся под глубокой аркой Геривею, и Милдрэд расслышала, как он негромко сказал:

— …и чтобы никто, слышишь — никто!

— Я сделаю, — кратко отозвался тот.

Рядом с ним переминался с ноги на ногу всклокоченный сенешаль.

— Я опасаюсь… — начал было он, но Геривей, смотревший вслед всадникам, только отмахнулся:

— Твое дело быть в стороне и держать язык за зубами.

Милдрэд ехала подле принца, кутаясь в свою рысью пелерину, и все же ее била мелкая дрожь от утреннего холода и возбуждения. Надо же, как ловко удалось ей всех напоить маковым отваром! Даже донимавший ее расспросами Утред ничего не заподозрил.

Отчасти она стыдилась того, что обманула преданных людей. И перед тамплиерами как-то неловко. Но ничего. Власть Юстаса оградит ее от их гнева.

По пути принц не сказал ей ни слова. Она правила лошадью, в чересседельной суме которой находились ее спешно собранные пожитки, в том числе и ее алое блио. Милдрэд надеялась поразить этим нарядом епископа Генри, о котором слышала, что, несмотря на духовное звание, он очень светский человек и в его винчестерском дворце собирается самое изысканное общество. Уж на Пасху там, безусловно, будет великолепно. Эта мысль придала Милдрэд бодрости, и она больше не оглядывалась.

В этот предрассветный час тишина стояла мертвая, даже угнетающая. Кругом царил мрак, и только от моря исходил слабый мерцающий свет. Наступал час отлива. У причалов было довольно мелко, а у берега под копытами коней захлюпала грязная жижа, по которой полуодетые матросы толкали к воде длинную ладью. Но грязь у берега скоро сменилась водой, нос ладьи закачался на волнах. По знаку шкипера с ладьи на причал перекинули сходни.

Юстас шагнул на них первым и протянул руку Милдрэд.

— Что такое? — довольно резко спросил он, когда девушка неожиданно замешкалась и оглянулась.

— Мне показалось, кто-то закричал.

— Это чайка, — ответил принц и, не выпуская ее руки, увлек на палубу судна.

Глава 8

Окно в покоях епископа Винчестерского было огромным: тройное, разделенное изящными колоннами, а сверху обрамленное округлой аркой с каменным архивольтом[47]. Но главное, что в него были вставлены тонкие пластины стекла, пропускавшего достаточно света, чтобы епископ, не зажигая свечей, мог прочитать содержимое королевского послания.

— Что-то существенное? — спросил епископа граф Арундел.

Граф стоял у окна, наблюдая, как на зеленом газоне в саду играли его дочери — Оливия и Агата. Их силуэты в белых одеждах сквозь мутноватое стекло казались несколько расплывчатыми. Арундел щелкнул ногтем по ромбовидной пластине в переплете оконной решетки.

— Это ведь привезено не из Палестины или Венеции? Неужели богатейший и могущественный епископ Винчестера велит использовать стекло, производимое в нашем Гилфорде?

— Надо же поддерживать отечественных умельцев, — приблизившись, с улыбкой отозвался прелат.

Они встали рядом — благородный граф Арундел, Уильям из рода д’Обиньи, и один из первых церковников Англии Генри Винчестерский, родной брат короля Стефана, а по матери внук самого Вильгельма Завоевателя. Граф Арундел — высокий, статный, с роскошной шевелюрой белых от седины кудрей — смотрелся как истинный воин, хотя лицо его выражало не столько суровость, сколько мягкое благородство. Казалось удивительным, что кроткий взгляд этих голубых глаз принадлежит известному победителю турниров, получившему громкое прозвище Уильям Сильная Рука.

А вот Генри Винчестерский являл тот тип священнослужителя, перед которым так и тянет преклонить колени, поспешить под благословение, облобызать епископский перстень. Будучи достаточно рослым и тучным, он выглядел величественно: проницательные темные глаза, крупные черты лица, оплывший подбородок покоился на вороте роскошной сутаны из лилового бархата. Голову епископ обривал на манер монаха; подчеркивая, что дав однажды монашеский обет, намерен придерживаться его всю жизнь — что, впрочем, не слишком вязалось с его роскошным облачением, золотой вышивкой лиловой пелерины, сверкающими на холеных руках богатыми перстнями.

Личность епископа Генри восхищала современников. Он был одновременно и монахом, и воином, и политиком. Одни считали его перебежчиком из лагеря в лагерь, другие — единственным мудрым миротворцем, какому удавалось добиться от воюющих монархов соблюдения хоть каких-то законов. В любом случае он был непревзойденным мастером интриги и входил в число наиболее влиятельных вельмож в королевстве.

Сейчас, прочитав и отложив послание, епископ держался так, словно наблюдать за дочерьми Арундела для него важнее, чем обдумывать содержание королевского письма.

— Как славно, милорд, что вы вместе с юными леди приехали к Пасхе в Винчестер. Девушкам следует чаще бывать на людях. Сколько им лет?

— Они обе в возрасте невест, — улыбнулся Уильям д’Обиньи. — Оливии исполнилось пятнадцать, Агате скоро будет четырнадцать. Взять их сюда подсказала моя супруга — да хранит ее Господь. Сама же леди Аделиза не смогла приехать — она вновь на сносях, — добавил он в некотором смущении.

Епископ отнесся к сказанному благодушно: когда даме за сорок, а она продолжает рожать — это признак благоволения небес. А так же, — добавил он лукаво, — проявление великой любви ее мужа.

Супруга графа Арундела, в первом браке будучи женой короля Генриха I, ранее считалась бесплодной. Король Генрих, потерявший в проливе Ла-Манша своего единственного законного сына, женился на молоденькой Аделизе Лувенской исключительно из желания дать роду новых сыновей, но за одиннадцать лет брака этот союз не был благословлен ни единым ребенком. Причем в этом винили именно Аделизу, поскольку старый король имел детей как от своей первой жены, так и от многочисленных любовниц. Но стоило ему умереть, а ей вступить во вторичный брак со своим давним поклонником Уильямом д’Обиньи, как Аделиза принялась рожать одного ребенка за другим. Сейчас у них росло семеро детей, и бывшая королева вновь готовилась увеличить это число.

Епископ говорил об этом с одобрением. И когда Арундел расцвел от похвал, Генри, как бы между делом, неожиданно заметил:

— Кстати, король пишет, что Генрих Анжу недавно прибыл в Шотландию к своему дяде королю Давиду.

Арундел замер и внимательно посмотрел на епископа. Потом перевел взгляд туда, где на столе среди бумаг лежал свиток с алой восковой печатью Стефана.

— Так вот в чем дело, — его брови сошлись к переносице. — Похоже, Англия опять будет вовлечена в пучину войн.

Епископ Генри смолчал. Поведение графа не выглядело подозрительным, и все же, если учесть, что его супруга по-прежнему ведет переписку со своей падчерицей императрицей, он мог знать о предстоящем визите Генриха в Шотландию.

— Кто знает, отчего юный принц отправился к своему родичу Давиду Шотландскому, — заговорил епископ, поглаживая золотую вышивку на манжетах сутаны. — Для всех его приезд преподносится как желание быть посвященным в рыцари от руки короля шотландского.

— Но есть ли с ним войска? — заволновался Арундел. — Ведь это сын непримиримой Матильды, и некогда вы сами поговаривали, что после Стефана он может получить трон Англии.

— Да, некогда я это сказал, — согласился епископ. — Что было делать, если сам Папа противится помазанию Юстаса, а второй сын Стефана совершенно равнодушен к власти. Однако Юстас никогда не откажется от своих прав. К тому же в последнее время он ведет себя вполне достойно, чем может расположить к себе английскую знать и даже саму Церковь. Известно ли вам, милорд, что именно Юстаса отправили в Норфолкшир, дабы провести переговоры с архиепископом Теобальдом? И, представьте, переговоры прошли успешно. Теперь архиепископ Теобальд сам ратует за снятие интердикта.

Граф Арундел внимательно посмотрел на епископа.

— Никогда бы не подумал, что вы будете так поддерживать своего племянника Юстаса.

— Отчего же? Или некогда высказанные мною соображения насчет Генриха Анжу так уж неоспоримы, чтобы я не мог однажды передумать и высказаться за коронацию родного племянника?

— Думаю, что когда к противникам Юстаса примкнет и французский король Людовик, — а он примкнет, когда узнает, как принц повел себя с его сестрой Констанцией, — надежды на помазание принца не будут стоить и ломаного пенса.

— О Иисусе! — быстро повернулся епископ. — Что вам известно о Констанции Французской?

Арундел пожал плечами.

— Всем ведомо, что в наказание за излишне вольное поведение с Мандевилем Юстас держит ее в заточении. Как поговаривают, принцесса там почти сошла с ума от одиночества.

Епископ больше не слушал. Он пошел вглубь покоя; толстый восточный ковер скрывал звук шагов, но Арунделу показалось, будто он уловил нечто похожее на вздох облегчения.

Генри Винчестерский и впрямь перевел дух. Обращение Юстаса с Констанцией действительно могло рассорить их с Людовиком Французским.

— Все это лишь досужие рассуждения, друг мой, — повернулся он к графу. — Но вскоре тут появится Юстас, и мне надлежит оповестить его о появлении сына Матильды.

— Так принца ожидают в Винчестере?

И Арундел с волнением глянул на светлые силуэты своих дочерей в саду.

«Ну вот, скоро Юстасом будут пугать детей и юных дев», — подумал Генри Винчестерский.

Но тут внимание обоих привлек шум со двора, громогласные звуки труб, сообщавшие о прибытии значительной особы.

— Как говорится, помяни дьявола, — нахмурился Арундел, распахнув окно и выглядывая во двор.

Епископу было неприятно, что этот образец рыцарственности так отзывается о его племяннике. Впрочем, среди нормандской знати Юстас и впрямь пользовался далеко не лучшей репутацией, особенно с тех пор, как стал набирать в свои войска саксов. Одного из таких новоявленных командиров они и увидели, когда наблюдали, как во двор въезжают всадники в полном воинском облачении. На коттах[48] их красовалась эмблема принца — распахнувший крылья ястреб, — а возглавлял их высокомерный лысый воин в меховой накидке, с притороченной у седла внушительной саксонской секирой.

— Спрашивается, что делает в отряде его высочества этот бунтовщик Хорса? — подивился Арундел.

Епископ не ответил: вполне очевидно, что если саксы стали служить Юстасу, то и возглавлять их должен кто-то из влиятельных представителей этого народа. А Хорса был очень известен и уважаем в их среде. С ним в отряды Юстаса пришло немало воинов. Но сейчас епископ смотрел не столько на Хорсу, сколько на появившегося в воротах Юстаса — и, более того, на его спутницу. Вот уж чего не мог ожидать Генри от своего мрачного уродливого родственника, так это появления в обществе такой красавицы, да еще столь оживленной и ведущей с принцем любезную беседу.

— Интересно, кто эта хорошенькая девица?

Арундел резко повернулся.

— Это леди Милдрэд Гронвудская. Она дочь моего друга барона Эдгара, и если принц задумал дурное…

— Успокойтесь, друг мой, — благодушно усмехнулся Генри Винчестерский, наблюдая, как принц спешился и помогает сойти с коня упомянутой леди. — Когда даме грозят неприятности, она не будет так непринужденно красоваться на всеобщем обозрении.

Но на лице Арундела читалось беспокойство:

— Леди Милдрэд еще слишком молода, чтобы отдавать отчет в своих действиях. И, клянусь ранами Христовыми, ей не следует находиться в обществе принца без надлежащей свиты. Одно скажу: барон Эдгар — мой давнишний друг, он крестный моего второго сына, и, памятуя о нашей дружбе, я сейчас же пойду и выясню…

Последние слова граф произносил, уже покидая покой. Епископ тоже вышел. Но когда он, важно шествуя, спустился по широкой лестнице в холл своего дворца Уолвеси, то застал Арундела скорее сконфуженным, а девушку подле него — вовсе не несчастной. Еще епископ с удовольствием отметил, как восхищенно она оглядывает холл его резиденции — стройные пучки поддерживавших своды колонн, полукруглые арки наверху, глянцевый лоск мраморных лестниц, скульптуры крылатых ангелов в стенных нишах.

К его преподобию приблизился Юстас и приник к руке.

— Храни вас Бог, дядюшка, — произнес он скорее весело, чем почтительно. И куда подевалась обычно присущая Юстасу бесстрастность? Он почти с насмешкой повернулся и посмотрел туда, где граф Арундел беседовал с Милдрэд Гронвудской и подошедшими дочерями графа. — Похоже, наш Уильям Сильная Рука примчался едва ли не вызвать меня на поединок за похищение прекрасной дамы, и вот теперь смущен и растерян, обнаружив, что леди прибыла по доброй воле и находится под моей опекой.

Епископ предпочел промолчать. Он не любил выказывать свои чувства, поэтому спокойно согласился принять на постой племянника и его спутницу, поскольку королевский замок в Винчестере еще не приведен в порядок после штурма его войсками императрицы и там, по сути, пригодны для жилья только казармы. Вот пусть туда и отправляется мятежный Хорса со своими людьми, — его преосвященство бросил недружелюбный взор в сторону сакса. Обычно дерзкий Юстас с неожиданной покорностью согласился. Похоже, и леди Милдрэд ощутила облегчение, когда надменный Хорса покинул Уолвеси. Юстас же пояснил епископу, что взял юную леди под покровительство после того, как сопровождавшие ее тамплиеры хотели вынудить девушку отправиться в путь по морю в шторм.

— Они вели себя грубо, не считаясь с ее собственными желаниями и страхом перед стихией. Я же предложил леди ехать в моей свите. К тому же она так желала отдаться под ваше покровительство, что даже храмовникам не удалось ее переубедить.

Епископ дивился про себя, видя племянника столь оживленным и веселым.

— Юстас, разумно ли вам было вступать в пререкания с тамплиерами из-за девицы? — спросил он. И поспешил добавить, заметив, как стекленеют светлые глаза принца, как его лицо замыкается и становится суровым: — Но если вам удалось разрешить спор, то не вижу причины отказать в гостеприимстве дочери одного из наших верных сторонников. Ну а теперь представь мне саму юную леди.

Она и впрямь была прелестна: красиво очерченные губы, гладкая белая кожа, пышные волосы, мерцающие золотом и серебром, хрупкая и вместе с тем полная женской прелести фигура, которую не скрывали складки расшитого сюрко. А взгляд ее чем-то напомнил епископу котенка, который еще не ведает, что такое страх. Да, подобная красавица могла поразить его мрачного, вечно замкнутого в себе племянника. Недаром он так смотрит на преподобного дядюшку, всем своим видом выказывая — это мое, попробуй только вмешаться!

— Позволю себе полюбопытствовать: где сопровождающие вас женщины? — обратился епископ к юной леди. — Разве барон Эдгар отправил в путь единственную дочь без приличествующих ее положению спутниц?

Она как будто смутилась, и это навело Генри на мысль, что Юстас открыл ему далеко не всю правду. Да и Арундел, похоже, что-то заподозрил.

— Милорд Юстас, извольте пояснить…

— Одну минуту, — вмешался епископ, стремясь уладить назревающую ссору. — Прежде я хотел бы пригласить леди Милдрэд стать гостьей в Уолвеси. Надеюсь, ей будет тут удобно и она с удовольствием проведет время в обществе старинных друзей ее отца и ваших прелестных дочерей, сэр Уильям. Вас же, Юстас, после того как вы отдохнете и смените дорожное платье, я жду у себя. Прибыло письмо от его величества, причем с такими вестями, какие вам необходимо узнать!

Последние слова епископ произнес столь многозначительно, что смог отвлечь племянника от саксонки. И когда позже Юстас явился в покои дядюшки, тот сразу поставил его в известность о прибытии Генриха Анжуйского, или Плантагенета, как тот сам себя величал.

Юстас помрачнел.

— Итак, явился этот вертопрах, которого некогда вы же и предложили в наследники английской короны.

— Это было давно, — поспешил заверить епископ. — Теперь же нам следует подумать, что сулит его приезд.

Юстас какое-то время бурно дышал, но в его светлых глазах горел недобрый огонек, а тонкие губы кривились, отчего шрамы на подбородке словно отъехали в сторону и стали еще заметнее.

— Он не посмеет предъявить свои права! — произнес принц, по привычке натягивая до ушей черное бархатное оплечье.

— Так ли? Думаю, этот анжуйский коротышка не просто из родственных чувств явился на остров к дяде, который всегда поддерживал Матильду.

И епископ протянул Юстасу послание короля, который писал, что Плантагенет прибыл в Англию именно тогда, когда еще не улажены отношения с многими могущественными лордами и никто не ведает, чью сторону они примут.

Прочитав послание короля, Юстас резким движением смел со стола епископа бумаги и разложил большую карту Англии.

— Лестер, — Юстас обвел пальцем очертания владений Лестерского графа, — этот предпочтет не вмешиваться. Граф Честер — о, этот только добился перемирия с королем и не захочет рисковать покоем и положением, да и вражда с валлийцами удержит его от вмешательства. А вот от Херефорда действительно можно ожидать неприятностей, за ним нужно приглядеть. Так, графы Нортгемптон, Варвик и Дерби — они верны Стефану. Оксфорд — этот будет отсиживаться у себя и не посмеет никуда лезть. Иные… Нет, дядюшка, у этого щенка Матильды ничего не получится.

— Это не повод для тебя сидеть сложа руки и затевать куртуазные игры с прекрасной саксонкой, — сухо заметил Генри Винчестерский.

Юстас медленно повернулся к нему — он широко улыбался, но оскал его белых зубов выглядел недобрым, и глаза оставались холодны.

— А это вас не касается, дядюшка. Леди сама выбрала меня, и вам не следует вмешиваться.

Епископ смолчал, но в душе ощутил неприятный холодок и едва нашел в себе силы кивнуть в ответ на прощальный поклон принца.

«Только бы не случилось беды», — думал он, поворачивая колбу больших песочных часов — не столько для того, чтобы отмерить время, сколько в попытке успокоиться.

Увы, Юстас с самого рождения приносил семье одни неприятности. Еще ребенком он был маленьким чудовищем, злобным и нелюдимым, кусал нянек, ни с кем не общался, ни к кому не испытывал привязанности, жил, словно замкнувшись в собственном крошечном мирке. Почти до шести лет он не разговаривал, и родители сокрушались, что с ребенком не все в порядке, хотя и уверяли: мальчик все понимает и просто не желает говорить. Похоже, так и было, ибо в шесть лет Юстас вдруг заговорил, причем сразу так правильно и связно, что все только диву давались. Но его озлобленный нрав остался при нем. Его боялись собственные слуги, а няньки постоянно менялись, не желая ходить за столь злым и непослушным ребенком. Когда же принц подрос и пришло время отдать его на попечение мужчин, Стефану и Мод стоило немалого труда найти ему подходящих учителей. Однако Юстас оказался неожиданно способным учеником и с охотой погрузился в изучение всех рыцарских искусств — военное дело, верховую езду, шахматы, чтение и письмо. Другое дело, что он не выносил наставлений и не желал терпеть наказаний. Когда же один из наставников обошелся с мальчиком грубо, то десятилетний Юстас совершил свое первое убийство. Добыв где-то кинжал, он пробрался ночью в опочивальню обучавшего его воина, подкрался к спящему и заколол ударом в глазницу, столь сильным, что вогнал оружие прямо в мозг. После чего с недетской хитростью вложил окровавленный кинжал в руки другому воину. Если бы не его запачкавшаяся кровью одежда и оставленные следы, соседа погибшего предали бы казни. И хоть происшествие наделало шуму, все же королю с королевой удалось его замять.

С тех пор Юстас сам стал выбирать себе учителей и решать, у кого чему учиться. Но все же люди из окружения принца опасались его, он подчинял их, подавлял каким-то особым магнетизмом, вселял страх. В итоге о нем поползли самые нелицеприятные слухи. Ничего конкретного — его родители следили, чтобы разговоры о принце смолкали, едва возникнув. И все же многие поговаривали, что если Юстас получит власть, то превратится в настоящего тирана.

А потом произошла эта история с Констанцией. Слух об этом все-таки расползался: не случайно и Арундел осмелился что-то намекать. Но даже он не знал всей правды. А вот епископу было известно, что его племянник, получив обратно неверную жену, заперся с ней в отдельном покое, и многие слышали крики принцессы. После этого ее срочно увезли и заперли в неприступной башне Оксфордского замка. Было сообщено, что принцесса больна. Но Генри Винчестерский знал, что сделал Юстас с изменницей: привязав неверную супругу на ложе, распяв ее, он раскалил на огне оловянную ложку и засунул ей в промежность. После этого Констанция помешалась. Она ни с кем не разговаривает, все время молчит и шарахается от каждого шороха. Правда, в последнее время ее состояние несколько улучшилось, но принцессу держат все время взаперти, дабы изуверство Юстаса не получило огласки.

Да, Юстас привык действовать по-своему, то есть противозаконно, жестоко и тайно. Эта таинственность внушала людям страх, но и некое почтение. Уважают того, кого боятся, — а Юстаса боялись многие. Даже сам всемогущий епископ Генри опасался племянника: ценил его ум, но помнил о том бесчеловечном чудовище, что таилось в душе принца. И такому человеку однажды достанется корона Англии? С одной стороны, Генри, как родич принца, желал его возвышения и всячески этому способствовал. С другой же… Недаром он первый выдвинул предложение, чтобы трон после Стефана, в обход прав Юстаса, достался юному Генриху Плантагенету. И хотя Генрих, если верить молве, истинный сын своей непреклонной матери, однако он не так изощренно жесток и не подстраивает людям коварные ловушки.

А ведь именно в такую ловушку попалась эта простодушная дурочка Милдрэд. Доверилась принцу, оставила собственный эскорт и охрану, оказалась полностью в его власти. И теперь, если ее не оградит от домогательств граф Арундел, мало надежд, что Юстас отпустит понравившуюся ему девицу.

Последние песчинки в часах упали, и епископ перевернул колбу. Приближалось время службы в соборе. Однако прежде чем начать облачаться в полагающиеся литургические одежды, епископ послал за одним из рыцарей своего окружения и приказал тому срочно отправиться на остров Уайт. Генри Винчестерский хотел разобраться, как вышло, что непреклонные тамплиеры отпустили с принцем леди, которую обязались охранять.

На следующий день, в четверг, умолкли до воскресенья все колокола. Но сам город гудел, будто пчелиный улей. Постоялые дворы были переполнены, на улицах шла бойкая торговля и одновременно большая уборка, как и положено в предпасхальные дни. Белились фасады домов, вывозились кучи мусора, хозяйки натирали воском деревянные ставни, разгоняли бродивших по улицам свиней. И конечно, отовсюду доносились запахи стряпни: женщины ставили тесто и закупали пряности для пасхальных пирогов, чтобы жжение во рту напоминало о страданиях Христа. Также в особых формочках изготовляли печенье в виде кролика, любимое детьми и взрослыми: этот пушной зверек с давних времен олицетворял изобилие и плодовитость. Детям рассказывали, что именно кролики прячут на Пасху крашеные яйца, которые молодежь и дети будут искать и дарить друг другу.

В этот четверг Милдрэд вместе с дочерьми графа Арундела отправилась в город. Пасхальный четверг считался днем милосердия, и девушки взяли с собой по кошелю для раздачи милостыни. Во время их отсутствия к Юстасу прибыл его капитан Геривей Бритто, с которым они надолго заперлись в покоях. После разговора с ним принц сначала был задумчив, потом собрался и отправился в собор, где в это время находились граф Арундел с дочерьми и сопровождавшая их Милдрэд.

Принц повел себя весьма любезно, даже смог увлечь Милдрэд от ее спутников, когда показывал ей гробницы саксонских королей. Их статуи составляли как бы еще один ряд колонн в боковом нефе, и девушка вместе с принцем рассматривала увенчанные каменными коронами изваяния королей Кенгильса, Кеневульфа, Эгберта. Там они неожиданно застали за молитвой Хорсу. Правда, при их приближении саксонский бунтарь тут же поднялся и ушел.

Едва он удалился, Милдрэд негромко сказала принцу:

— До сих пор не могу опомниться, что вы взяли на службу этого человека. Он возненавидел меня после того, как я отказалась выйти замуж за привезенного им невесть откуда потомка саксонских королей. Хвала Всевышнему, что Хорса отказался от своих планов ради службы вашему высочеству.

— Да, за Хорсой следует приглядывать, — согласился Юстас. — А как я могу держать этого смутьяна под наблюдением, если не назначив его главой моих саксонских отрядов?

— Так просто? — вскинула брови девушка, глядя вслед своему неприятелю, удаляющемуся среди мощных каменных столбов собора. И добавила на латыни: — Parturiunt motes, nascetur ridiculus mus[49].

— Что вы этим хотели сказать? — не понял Юстас.

— О, не обращайте внимания, милорд, — засмеялась Милдрэд. Ей не нравился Хорса, но она не желала ему зла, потому и словом не обмолвилась о том, что еще не так давно тот собирался, ни много ни мало, начать собственную войну против всех норманнов сразу.

Негромко переговариваясь, они двигались по огромному пространству длинного нефа собора, и Милдрэд не могла не восхищаться его мощью и красотой. Неф уходил далеко вперед, его стены покрывала старинная роспись, а чередование полукруглых высоких арок было так торжественно и величаво, что перехватывало дыхание. Юстас проводил девушку к уникальной крипте, нарочно построенной с таким расчетом, чтобы ее затопляло водой. Возможно, пояснил Юстас, затопление происходит само собой, вследствие того, что вода подмывает фундамент, но все же отражение огня в темной глубине смотрелось очень красиво. Поведал он и про библиотеку храма, где хранится труд саксонского ученого монаха Беды Достопочтенного, описавшего историю саксов в столь древние времена, что и представить трудно.

— И вы читали ее? — оживилась Милдрэд.

Она дивилась, как хорошо образован принц, ей было с ним интересно.

— Вы довольны, что поехали со мной? — вкрадчиво спросил Юстас.

Девушка одарила его улыбкой. И принц забыл, что безобразен, забыл, что он чудовище, увлекшее красавицу. Даже то, как она оперлась о его руку при выходе из собора, где их ожидали граф Арундел с дочерьми, обнаруживало ее доверие.

Прогуливаясь, они двинулись по пересекавшей весь Винчестер Хай-стрит, столь широкой, что на ней могли разминуться две телеги. Здесь сохранились выложенные еще римлянами плиты, что делало ее чистой и красивой. Они рассматривали нарядное здание ратуши и большой каменный крест на площади перед ней. Пройдя весь город, они подошли к старому королевскому дворцу, ныне почти не обитаемому, но где по-прежнему чеканили королевскую монету, и, среди грохота и шума, смотрели сквозь решетку, как для Англии куют пенни, а из-под ударяющих по матрицам молотов вылетают огненные искры.

Здесь Милдрэд опять увидела Хорсу. Он наблюдал за ними издали, но девушке не понравилась презрительная улыбка, с какой он на нее смотрел. Поэтому ей стало легче, когда они двинулись вдоль городской стены к недавно построенной епископом Генри лечебнице Святого Креста — длинному зданию из светлого камня, где находили приют больные и нуждающиеся, а также останавливались крестоносцы перед отправкой в Святую землю. Свернув в боковую улочку, они оказались в квартале кожевников, и девушки зажимали носики от вони, когда по шатким мосткам пришлось переходить через специально отведенные сюда каналы с мутной водой. А когда они вышли к кварталу мясников, юной Агате д’Обиньи вообще сделалось дурно при виде освежеванных туш и потоков крови. Было решено возвращаться в Уолвеси, к тому же ясное небо стало затягивать тучами. Пошел дождь — вначале мелкий, он стал быстро усиливаться, так что ко дворцу епископа они почти бежали под потоками воды.

В Уолвеси Арундела ожидал гонец. Переговорив с ним, граф изменился в лице и сообщил, что ему придется уехать.

— У графини Аделизы начались преждевременные роды, — пояснил он. — Когда дама в возрасте моей супруги, это внушает опасения. Поэтому мы с моими девочками немедленно начнем собираться в дорогу.

Этот неожиданный отъезд смутил Генри. Пока Арундел оставался в Винчестере, он мог положиться на него и не опасаться за судьбу дочери Эдгара. Сам же епископ не решался взять Милдрэд под свою опеку. И хотя того требовал его долг, Генри не желал портить отношения со столь непредсказуемым и непримиримым человеком, как Юстас.

Поэтому он и не вмешивался, на другой день заметив племянника и саксонку во дворе, когда грумы уже подводили к ним оседланных лошадей. Причем сопровождали их лишь несколько охранников, что указывало на намерение совершить обычную прогулку верхом. И это в Страстную пятницу, когда полагалось прекратить всякие увеселения и молиться!

— Я, кажется, не нравлюсь его преподобию, — сказала Милдрэд Юстасу, когда они выезжали из ворот Уолвеси. — Он избегает меня, а если смотрит, то только с осуждением.

— Не будьте к нему строги, — отозвался принц. — Священники тоже мужчины, и присутствие такой красавицы смущает их. Но сегодня дядюшка недоволен потому, что я решил прокатиться с вами в Страстную пятницу.

— Но, может, он и прав? Сегодня не тот день…

Да, день был не тот — серый, хмурый, без солнца и тепла. К тому же и принц вел себя не так любезно, как ранее, все больше отмалчивался, был мрачен. Стараясь разрядить обстановку, Милдрэд спросила его, какие вести привез с острова Уайт Геривей Бритто. Рассказ Юстаса был предельно краток. Сопровождающие Милдрэд были обескуражены, не обнаружив госпожи, храмовники возмущались, однако они торопились и вскоре отбыли. Говоря все это, принц помрачнел, и Милдрэд не стала расспрашивать более подробно.

Она отвлеклась, стала смотреть по сторонам. Они уже миновали пригород, вокруг виднелись пологие холмы, порой красиво увенчанные живописными буками, крышами усадеб или шпилем церквушки. Милдрэд с любопытством глядела на все, что встречалось взору: как местные женщины повязывают шаль, какие у них сабо, чтобы ходить по грязи, — не столь глубокие, как в краю болот ее родного графства, а часто даже без задников. Местные дома крыли не тростником, как в болотистом Денло, а дерном или плоскими круглыми плитками, очень тяжелыми на вид.

— А что вон там? — спросила Милдрэд, указывая на руины на дальнем холме.

— Некогда был замок некоего саксонского тана. Говорят, он вел не слишком праведную жизнь и был, по сути, язычником. Когда к власти пришли норманны и пленили его, церковники прокляли то место. Но, насколько я знаю, ваши соотечественники и впрямь не слишком почитали его святейшество Папу и зачастую путали языческие обряды с христианскими. Даже имя нашего знакомого Хорсы — это ли не дань старым языческим традициям?[50]

— Хорса назван в честь древнего воителя саксов, — заметила девушка.

Но Юстас не отвечал, глядя на руины, выступавшие среди зарослей.

— Не желаете ли проехаться туда? — неожиданно предложил он. — Люди там не селятся, однако я слышал, там и поныне есть старое дерево, к которому местные жители приносят свои подношения и просят старых богов оказать им милость.

И он пришпорил своего жеребца, сворачивая на старую, поросшую травой дорогу.

Мало что так любила Милдрэд, как хорошую скачку. Поэтому она с охотой пустила коня вскачь за принцем и через миг уже обогнала его на повороте, посылая скакуна шенкелями вперед. При этом она не заметила, как Юстас на миг задержался, сделав знак свите отстать.

Под топот и свист в ушах дорога мелькала под копытами коня, потом вокруг потянулись заросли. Тропа все сужалась, ветви нависали, вынуждая уклоняться. Но вот света стало больше, они выехали к руинам и огляделись.

От некогда построенной башни осталась лишь одна стена, торчавшая к серому небу, как острый зуб. Было очень тихо — только пофыркивали после скачки лошади да сновавшие в кустах кролики кинулись врассыпную, прячась между камнями.

Юстас с воодушевлением подумал, что тут они одни. Совсем одни. Милдрэд тоже обратила на это внимание.

— А где же наши стражи?

Он не ответил, вместо этого указав на заросли терна. Они уже покрылись цветами, напоминавшими белую пену, и ограждали значительное пространство за руинами. Однако в одном месте ветки были подрезаны так, что образовывали некое подобие арки.

— Там, если хотите посмотреть, находится огромный бук, которому поклоняются суеверные местные крестьяне.

— О, языческие суеверия тут, совсем недалеко от Винчестера? Куда же смотрит его преподобие епископ?

В ее голосе слышались веселые нотки. Она подъехала к самой арке среди терна, но так как та была недостаточно высока, спешилась.

Юстас проглотил ком в горле, сердце его забилось. Соскакивая с коня и перекидывая ногу через круп, Милдрэд зацепилась полой нижней туники за луку седла, и пока спускалась, ее подол все выше поднимался. Сначала открылась лодыжка над расшитым полусапожком, потом сгиб колена, обтянутый тонкой вязки бежевым чулком, отчего нога выглядела почти обнаженной. Когда девушка уже стояла на земле, оказалось видно ее стройное бедро до самой подвязки. Но в следующий миг длинный шлейф сюрко соскользнул с крупа коня и опал, скрыв столь заманчивую картину от глаз Юстаса. Милдрэд быстро оправила подол, оглянулась на принца и, вспыхнув, поспешила отвести взгляд. Потом склонилась и вошла под сень терновой арки.

Юстас не шевелился. Во рту у него стало сухо, тело напряглось, в ушах пульсировала кровь. Какая ножка… Его воображение живо дорисовало все остальное. И еще он подумал, что они тут совсем одни. Милдрэд сама поехала. Все ее улыбки, добросердечное и непринужденное обращение — неужели он не понимает, что нравится этой леди? Неужели ведет себя, как наивный юнец, не замечая ее расположения? Да, он урод, но ведь он принц Англии. А что, как не власть, составляет суть привлекательности мужчины?

Юстас рывком соскочил с коня и шагнул под терновый свод.

Милдрэд стояла, заложив руки за спину, и разглядывала огромное, еще только начинавшее покрываться зеленью дерево, на корявых ветках которого чего только не было навешано: сделанные из соломы игрушки, ленты, пояса, гирлянды цветов.

— Старые традиции, столь древние, как, наверное, и сама Англия, — проговорила девушка, заслышав его приближающиеся шаги. — Как думаете, если подобные поверья существуют столько времени, может, в них что-то и есть?

Она повернулась к Юстасу, и ее улыбка стала застывать.

Он отвечал ей странным взглядом, без той замкнутости или отстраненности, к которым девушка уже стала привыкать, — не мигая, и в глазах его отражалось нечто наводящее жуть. Лицо под черным капюшоном побледнело, отчего еще четче проступили изъяны на коже, рот кривился в некоем подобии улыбки. Милдрэд нашла его вид ужасным и ощутила беспокойство.

— Поверья?.. — хрипло выдавил принц — Ах да. Языческие сказки. Я понял, что в глубине души вы все же язычница, как и многие саксы. Но мне нравится в вас это, Милдрэд. Ваше непризнание норм, ваша свобода и готовность решиться на что-то, что непозволительно другим. Ибо вы особенная, моя красавица. Такой я и возжелал вас.

Он сделал к ней всего один шаг, и девушке захотелось бежать, скрыться. Этот вежливый, но немного замкнутый принц сейчас не походил на себя и пугал ее. Только воспитанная с детства привычка следить за собой и оберегать достоинство удержала ее на месте.

— О чем вы, милорд?

Он быстро подошел, схватил ее за плечи и встряхнул, словно думал, что так она лучше поймет.

— Не притворяйтесь! Вы ловкая и хитрая девушка, вы кокетничали со мной, добиваясь моей любви. И думаете, я позволю вам посмеяться надо мной?

Милдрэд отпрянула.

— Вы не ведаете, что говорите.

Он смотрел на нее и улыбался. Он был ужасен. Из-под его неизменно вежливого спокойствия вдруг проглянуло что-то жестокое, чуждое, страшное. Тяжело дыша, он смотрел на нее, зрачок его расширился от волнения, и глаза стали казаться черными.

— Разве вы не завлекали меня с первого дня нашего знакомства? Вы улыбались, вы предпочитали мое общество обществу других.

Милдрэд все еще надеялась, что это недоразумение. Бесспорно, мужчины говорили с ней о любви, но ее положение всегда позволяло ей чувствовать себя защищенной. И если Юстас… Если сын короля влюблен в нее, то она должна иметь на него известное влияние.

Она изо всех сил постаралась сохранить самообладание, придать лицу и взгляду привычный мягкий задор: ведь этот разговор не может быть чем-то иным, кроме обычного признания в любви. А Юстас выглядит так потому, что он вообще странный.

— Милорд, мне жаль, если вы неверно истолковали мое почтение и приветливость. А теперь давайте все забудем и уедем отсюда. Это дурное место. И вы пугаете меня.

— Пугаю? А ранее?

— Не будем говорить о том, что было ранее. И… Когда же наконец появится наш эскорт? — с волнением стала озираться она.

Юстас на миг опустил голову, а когда поднял, то его белые зубы так сверкнули в жуткой улыбке, что это больше напоминало оскал зверя.

— Никто сюда не приедет. Мы здесь вдвоем. И я хочу вас! Здесь же, сейчас!..

Дальнейшее произошло стремительно. Как в жутком сне, Милдрэд увидела его совсем близко — одной рукой он охватил талию девушки, а другой приблизил ее голову к себе и стал целовать. Замершая, оглушенная, она не сопротивлялась, но уже через мгновение стала вырываться, бить его по голове и плечам, уворачиваться. Тщетно — она и не подозревала, насколько он силен. Ей хотелось закричать, завизжать, но от ужаса голос пропал. А Юстас гнул ее как тростинку, пытаясь повалить, пока они оба не упали, и он оказался сверху, придавив ее собой. С ужасом Милдрэд ощутила, как он покрывает поцелуями ее шею и лицо. Девушку едва не замутило от отвращения, она хотела кричать, но только стонала и давилась глухими рыданиями.

В какой-то миг он приподнялся, она увидела над собой его искаженное лицо, покрытое струпьями, с кровоподтеком у рта. Ее передернуло от отвращения, и она плюнула в это лицо.

Юстас замер.

— Никогда, — твердо и упрямо выдохнула она. Ее глаза светились презрением. И добавила: — Чудовище!

Принц ощутил болезненный укол в груди. Чудовище — он слышал это слово с детства. Все говорили о нем так — отец, мать, жена, слуги. И вот теперь она. И больше не было тепла в ее глазах. Ну что ж. Он и поступит, как чудовище. Он возьмет ее как зверь, он сгрызет ее, против воли, как волк получает лань. От нее ничего не останется.

Он стер плевок и засмеялся сухим смехом, который перешел в демонический хохот, громоподобный вначале, потом даже с каким-то повизгиванием. И вдруг сильно ударил ее по лицу. Потом еще раз, еще…

Ее голова моталась из стороны в сторону, но она не издавала ни звука. Это разъярило его еще больше, но и возбудило сверх всякой меры. Он схватил ее, поволок, как тряпичную куклу. Она казалась ему сломанной игрушкой, но покорной, уступившей. Юстас тащил свою добычу, глухо рыча, сам не понимая, отчего мечется. Опомнился у каменных руин старой башни — здесь некогда приносили человеческие жертвы. Вот и он сейчас овладеет ею, потом перережет горло, и никто ни о чем не узнает. Это будет его жертва тому темному, кто таится в нем, тому, кто не позволяет никому — даже ей! — произносить это мерзкое слово… Его второе имя — чудовище!

У него уже не было сил сдерживаться. Он бросил ее на россыпь камней, стал лихорадочно теребить завязку штанов. Девушка лежала как неживая, но едва он стал задирать подол ее платья, очнулась, вскинулась — и ему вновь пришлось повалить ее на землю ударом. Потом он рванул ее сюрко у горла — плотная ткань не сразу поддалась, а ему так хотелось добраться до ее тела, ощупать ее кожу. Он урчал как зверь, когда мял ее грудь… такую тугую, упругую, податливую. Юстас даже не замечал, что она сопротивляется, ловит его руки, выгибается, почти сбрасывая его. Но он все же примял ее под себя, стал раздвигать сильным коленом ее сведенные ноги.

— Нет! — она все же закричала, чувствуя, что он одолевает, схватив его за волосы и стараясь оторвать от себя его лицо, уворачивалась от лихорадочных поцелуев. — Не смей кусать меня! Мерзость! Убью тебя!

И вдруг ощутила под шарившей вокруг ладонью что-то твердое, грубое и острое. Едва осознавая, что делает, она сжала камень в руке и изо всех сил ударила Юстаса по голове. Еще раз, еще.

Когда он обмяк, она не сразу поняла это и лишь ощутила, что ей стало легче. Скинув его с себя и вскочив, Милдрэд хотела бежать, но не могла сдвинуться с места. Оцепенев от страха, она смотрела на окровавленный осколок камня у себя в руке и неподвижного принца на земле. Он лежал, уткнувшись лицом в каменистую насыпь, капюшон спал с его головы, и волосы на затылке были темными от крови.

— О небо! Я убила его!

От ужаса у нее пошла кругом голова, ноги ослабели, и она опустилась на колени подле насильника, какого недавно так жаждала убить. Теперь же понимала лишь одно: если она и впрямь лишила его жизни, то убьют ее саму.

Милдрэд не помнила, сколько просидела подле принца, глядя на его окровавленную голову и пытаясь собраться с мыслями. С одной стороны, она защищалась, но с другой, если она убила Юстаса, то… Ей ведь даже некуда идти. На ее руках кровь, ее поймают, погубят, уничтожат, казнят самой жуткой и позорной казнью, какая только может существовать.

Но разве она сможет жить, сделавшись убийцей? У нее была такая спокойная налаженная жизнь, ее все любили и баловали, и сама она старалась всем приносить радость. И вот в ее жизни появилось это. Мир рухнул — если в ее жизнь пришли насилие и смерть, то ей самой, Милдрэд Гронвудской, в этом мире нет больше места!

От этих сумбурных и полных отчаяния мыслей ее отвлек стон. Она вздрогнула и поглядела на доселе неподвижного принца. Он пошевелился, он приходил в себя. Значит, жив!

Вместе с ним что-то ожило в душе девушки. Какой бы ужас ни внушала ей мысль о смерти Юстаса, живой он был не менее страшен.

Вскочив, она кинулась туда, где паслись оставленные лошади. Быстро взобравшись в седло, Милдрэд только на миг оглянулась и, видя, что Юстас пытается привстать, пришпорила коня. Она не знала, куда поедет — в разорванном сюрко, без сопровождающих, без охраны, совсем одна в этом незнакомом месте. Но в этот миг она хотела лишь одного: умчаться подальше от того чудовища, какое открылось под замкнутой личиной принца Юстаса.

Глава 9

Епископ Генри только удивленно выгнул густые брови, когда ему сообщили, что принц вернулся без спутницы, да еще и с перевязанной головой. А когда Генри отправился в покои племянника и постучал, тот просто послал его к дьяволу.

От Юстаса вполне можно было ожидать подобного обращения, поэтому дядя предпочел не настаивать, а расспросить его спутников. Те отвечали неохотно. Оказывается, принц уехал с девушкой к старым развалинам на холме, велев им дожидаться в стороне. Они и ждали — до тех пор, пока не увидели, что леди Милдрэд вынеслась на коне из леса. Без Юстаса. Поглядев в их сторону, она стремительно поскакала прочь. Охранники выждали еще какое-то время, потом решили ехать на поиски принца. И обнаружили его среди развалин, причем голова Юстаса была разбита, его мутило, и чувствовал он себя ужасно. Однако тут же приказал вернуть беглянку. Куда там! Девушки и след простыл. А Юстас сам нуждался в помощи, поэтому они перевязали его и повезли в Винчестер. Причем принц уже повелел Хорсе и Геривею обшарить всю округу и непременно разыскать саксонку.

Генри еле сдерживал гнев. Итак, то, чего он опасался, случилось. Юстас посмел повести себя с дочерью Эдгара Гронвудского, как с обычной девкой. И как теперь замять эту историю? Похоже, красотка оказалась прыткой особой — угостила королевского сына камнем по голове и скрылась. И теперь все зависит от того, как она поведет себя в дальнейшем. Если сообразит просить убежища в одном из ближайших монастырей, то Генри еще сможет уладить дело. Но если она обратится к кому-то из лордов? А ведь в Винчестер должны прибыть на Пасху графы Дерби, Оксфорд и Лестер. Эти вельможи верны Стефану, но никто из них не симпатизирует Юстасу, и могут возникнуть неприятности.

— Пусть девушку продолжают искать, — приказал епископ.

Более того, он сам отправил своих людей на поиски саксонки, повелев в случае успеха спрятать ее в одной из окрестных обителей и держать там под стражей. Ах, если бы не Страстная пятница, если бы он не был так обременен делами!.. Да, от милого племянничка одни проблемы!

Когда Генри опять решил навестить принца, у дверей того стояли стражи, всем видом выказывая решимость никого не пропускать. Между тем епископ слышал, что из-за двери доносятся звуки, более всего похожие на рыдания. Даже что-то загрохотало, как будто Юстас крушил мебель. Генри чуть поморщился — в покоях принца каждый столик, каждая скамья украшены затейливой резьбой и инкрустациями ценных пород дерева, а этот все переломает!

— Позволь направить к тебе лекаря, Юстас, — крикнул епископ через дверь. — Ты ранен, тебе требуется помощь.

В ответ послышалась ругань и новый грохот.

Страстная пятница — день распятия и смерти Иисуса Христа. Люди шли в храм молиться и оплакивать гибель Спасителя на Голгофе. Во многих домах гасили огни, чтобы вновь разжечь только в субботу. В этот день нельзя шуметь и ликовать, запрещается шить и заниматься полевыми работами, даже торговля замирает.

Дворец епископа вплотную примыкал к собору. Генри уже начал собираться на службу, когда ему доложили о прибытии отправленного им ранее на остров Уайт гонца — рыцаря по имени сэр Жос. Тот выглядел усталым и грязным после проделанного пути, но Генри принял его в своих личных покоях, несмотря на то, что обляпанные глиной сапоги гонца пятнали его ворсистый ковер. Более того, епископ самолично протянул ему кубок с вином и ждал, пока Жос его осушит.

— А теперь рассказывай.

Сэр Жос чуть кивнул, с сожалением поглядев в опустевший кубок.

— Милорд епископ, дела весьма… Весьма странные, я бы сказал. Принц велел убить их всех — и храмовников со стражей, и всю свиту миледи. Дело было поручено Геривею Бритто, и тот справился неплохо — если тут уместно подобное выражение.

— И храмовников? — медленно переспросил епископ и прикрыл глаза. О, раны Господни! Не хватало им еще неприятностей с тамплиерами!

Судя по рассказу Жоса, Геривей справился с поручением умело, и посыльному епископа сначала просто сообщили, что все спутники миледи уже отбыли. Об этом поведал сенешаль замка Карисбрукс. Тогда Жос решил побродить по округе и расспросить людей. Он понимал, что в столь бурную погоду корабль не мог уплыть по Каналу, да и помнил разговоры о повреждениях «Святого Иакова», требующих ремонта. Однако корабля и впрямь нигде не было заметно. Жос отправился в портовый кабачок, угостил там пивом пару-тройку рыбаков, и они поведали, что «Святой Иаков» отвели подальше в одну из бухт и там спалили. Даже дети бегали смотреть, как он горит. Людям ведь рты не заткнешь.

Вооруженный этими сведениями, Жос вернулся в Карисбрук и от имени лорда-епископа еще раз хорошенько потряс сенешаля. И тот признался: люди Геривея порубили всех, едва только принц с девушкой отчалили. Ночью тела отнесли в пустынное место и закопали, а потом пустили пастись там овец, дабы и места захоронения никто не смог найти.

— Ты хорошо справился, Жос, — вымолвил наконец епископ. — Теперь иди отдыхай. Но знай: вскоре я потребую заменить на острове сенешаля, причем буду рекомендовать на это место тебя. С условием, что ты проявишь смекалку, когда тамплиеры начнут допытываться, куда делись рыцари их ордена.

Такие вопросы следует решать безотлагательно. Но надо же, каков Юстас! Нагадил, щенок, а ему, служителю церкви, одному из виднейших людей Англии, придется прибирать за ним.

Епископ вышел из своих покоев, едва не дрожа от гнева. А у дверей Юстаса вновь наткнулся на скрещенные копья охранников. И по-прежнему из покоев доносились сдавленные рыдания принца, да еще Хорса с мрачным лицом стоял в переходе.

— Что? Неужели до сих пор не нашли девчонку?

Хорса молчал, только надменно вскинул лысую голову. Шрам в уголке рта кривил его губы, отчего создавалось впечатление, что сакс усмехается. Но епископ заставил себя сдержаться. Что ж, хорошо, если у его племянника столь верные слуги. Даже этого закоренелого мятежника смог подчинить.

Зато с замеченным во дворе Геривеем епископу было легче столковаться: тот жаждал пробиться в круги знати и стремился заручиться поддержкой влиятельного Генри Винчестерского. Епископу не слишком нравился этот убийца, рвущийся в лорды, но он сделал ему знак приблизиться. И словом не упомянув события на острове Уайт, Генри указал на рослого гнедого жеребца, приведенного людьми Геривея. Несомненно, на этом коне сегодня уехала с принцем девушка. Но где же она сама?

— Мы заметили его у торговцев шерстью, направляющихся в Винчестер, — с охотой пояснял Геривей. — Большой обоз с шерстью, много возов, много верховой охраны. Ну а под одним из торговцев этот жеребчик. Оказалось, толстосумы купили коня у самой леди Милдрэд. Она подъехала к ним и предложила его на продажу.

— Так у нее теперь есть деньги? И она может податься куда угодно?

— Торговцы заявили, что она направилась в сторону Ромсейского аббатства, — успокоил Геривей.

Аббатство Ромсей было самым крупным на юге Англии, и, возможно, саксонка рассчитывает укрыться там. Генри это устраивало: в случае надобности тамошняя настоятельница беспрекословно вернет ему девицу. Поэтому, когда Геривей добавил, что собирается доложить принцу о месте пребывания леди Милдрэд, Генри остановил его.

— Повремени, я сам попробую разобраться. Никуда эта саксонка от нас не денется. А Юстас сейчас в таком состоянии, что… Вот тебе мой совет, Геривей: пусть к его высочеству приведут женщину. Подберите для него на улице девку, и желательно светловолосую.

Это был странный совет от духовного лица, собирающегося на службу, дабы увещевать мирян. Но, в любом случае, в этот вечер Генри хорошо справлялся со своими обязанностями, пусть мысли его были далеко. Щенок Юстас просто не понимал, к каким неприятностям для него может привести эта история. Конечно, за годы войны разбой и беззаконие стали привычными в Англии, но тем не менее власть имущие не должны подавать пример подобных действий, дабы не лишиться поддержки тех, на кого хотят опереться. Нет, Генри надо было самому разобраться в случившемся. А для этого дочь Эдгара Армстронга необходимо скорее разыскать и взять под присмотр.

Однако когда к вечеру из Ромсея явились посланцы, его ждало разочарование: девушка там не появлялась.

Так прошла ночь — самая темная и печальная ночь перед Пасхой. На следующий день выглянуло солнце. А во дворец епископа прискакал гонец от короля с посланием для принца Юстаса. Генри даже обиделся, что его августейший брат прислал посыльного не к нему — своему советчику, а к этому неуравновешенному мальчишке. Поэтому он и повел себя с посыльным столь властно и непреклонно, что гонец не осмелился не отдать ему письмо для принца. Епископ принял свиток с печатью Стефана, решительно сломал воск и пробежал глазами строчки. Король срочно вызывал сына в Оксфорд, и отправиться тому надлежало незамедлительно. Стало известно, что Давид Шотландский готов поддержать племянника в его военном походе на Англию, а преданные сторонники анжуйской партии — Глочестер, Херефорд, Солсбери — уже созывают своих рыцарей. И если Генрих Плантагенет и Давид Шотландский ударят с севера, Бигод поднимет мятеж на востоке, а Глочестер и Херефорд двинутся к ним с юга… У епископа стали расплываться буквы перед глазами, а руки задрожали так сильно, что свиток зашуршал.

Несмотря на свою внушительную комплекцию, он почти вбежал в прихожую племянника.

— Юстас! — заорал он. — Юстас, послание от короля! Немедленно впусти меня!

Сначала не было никакого ответа, но потом за дверью послышалось движение. Наконец тяжелая створка приоткрылась, и шагнувший было вперед Генри отступил, пропуская выскользнувшую навстречу женщину. У нее было опухшее от побоев лицо, глаза совсем заплыли, и двигалась она сгорбившись, как-то странно переваливаясь и прижимая к груди остатки разорванной одежды. Плакать не смела, лишь негромко всхлипывала. Епископ сокрушенно покачал головой, но сразу же забыл о ней, едва переступил порог.

В комнате царил разгром: перевернутая мебель, разбитые в щепы стулья, со стен сорваны гобелены, с высокого ложа свисают остатки полога. Кругом следы блевотины и крови, тяжелый запах. Сам Юстас стоял у раскрытого окна, заложив руки за спину. Он выглядел почти спокойным, даже перевязанная голова была вскинута с каким-то высокомерием. Это особенно разгневало епископа.

— Мальчишка! Щенок! Ты что вытворяешь! Мои люди были на острове Уайт и вызнали, что ты наделал. Как ты смел пролить кровь на Страстной неделе? Как смел расправиться с тамплиерами? Ты гадишь везде, где бываешь, не задумываясь о последствиях. Не думая о грехах!

— Вы замолите мои грехи, дядюшка, — спокойно ответил принц.

Епископ даже отступил. Юстас выглядел ужасно: щеки запали, белая повязка на голове подчеркивала сероватую бледность кожи, на которой особенно четко выступали болячки. Но наиболее страшны были его неподвижные водянистые глаза: он глядел перед собой, не мигая, и во взоре его скрывалось нечто холодное и жуткое. Равнодушие, за которым таилась ненависть ко всему свету и способность не остановиться ни перед чем.

Генри Винчестерский постарался подавить охватившее его омерзение и почти насильно вручил принцу послание короля.

— Читай.

Отойдя в сторону, он брезгливо обогнул измаранные, скомканные гобелены и поднял один из валявшихся тяжелых стульев. Епископа не держали ноги, ему необходимо было успокоиться, чтобы найти силы переговорить с Юстасом.

— Я не могу сейчас уехать, — с ледяным спокойствием сказал тот, ознакомившись с содержанием письма.

Епископ лишь чуть шевельнул своими густыми бровями.

— Тогда ты негодный принц, и я не зря советовал лордам подумать о молодом Плантагенете.

Светлые, будто незрячие глаза принца слегка потемнели — зрачок начал расширяться, как всегда бывало, когда Юстас гневался.

— Я бы советовал не упоминать о том, что я имел милость забыть.

— Имел милость? Или ты уже считаешь себя монархом? В то время как ты измаран глупостями и подлостями настолько, что за тебя не встанет ни единый английский лорд?

Дядя и племянник мерили друг друга взглядами. Епископ признавал, что взгляд Юстаса трудно выдержать, но знал и то, что правота на его стороне. И сейчас принц первым отвел глаза. Тогда епископ заговорил:

— Ты уедешь, и незамедлительно. Я выставлю тебя вон. Только так я могу отделаться от такой чумы, как ты. И так я могу оказать услугу Стефану и Мод, раз уж они единственные, с кем ты считаешься.

— Я должен разыскать Милдрэд, — глухо произнес Юстас.

— Да, ее нужно разыскать, — согласился епископ. — Но тебе сейчас не до этого. Ты должен быть с королем, чтобы силой оружия доказать свое право на трон. А эта девушка… Предоставь мне заняться ее поисками.

— Но, дядя, — впервые по-родственному обратился Юстас к епископу. — Дядя, неужели вы не понимаете — после всего, что я натворил, я не могу отказаться от нее? Она нужна мне! — добавил он с вызовом.

Генри вспомнил вышедшую из комнаты изувеченную шлюху и нахмурился. Казалось, Юстас угадал его мысли.

— Вы прислали ко мне какую-то мразь. А леди Милдрэд… Она ангел.

— Странные у тебя понятия об ангелах, — покосился Генри на перевязанную голову племянника. И вдруг вспылил: — Ты понимаешь, что Милдрэд — дочь одного из самых почитаемых в Денло лордов? Да узнай Эдгар Гронвудский, как ты поступил с ней… Его сейчас нет в Англии, но рано или поздно он узнает, и тогда… Этот человек несметно богат, он почти храмовник, все эти рыцари в белых плащах станут на его сторону, а с ними не поспоришь. Более того, как мне донесли, Эдгар примирился наконец с Гуго Бигодом, и если эти двое объединятся, то мы можем считать Восточную Англию потерянной для Стефана. Эдгар носит прозвище Миротворца, но я его знаю много лет, и поверь, из-за своего единственного ребенка он может стать первым врагом Блуаского дома. Поэтому нам надо сделать так, чтобы девушка молчала о случившемся. В любом случае, клянусь истинной верой, я сделаю все, чтобы малышка Милдрэд не смогла тебе навредить. А теперь уезжай. Господом Богом и Его Пречистой Матерью заклинаю — поспеши в Оксфорд. Ибо если ты не поможешь отцу, если не станешь подле него в трудную минуту… Тогда ты и принцем не имеешь права называться.

Своим напором и увещеваниями епископу все же удалось повлиять на племянника. По крайней мере, тот велел начать сборы в дорогу. Со стороны было похоже, что он очнулся — его распоряжения были лаконичны и уверенны, он давал точные приказы и уже через час был готов отправиться в путь.

Когда большой отряд, возглавляемый Юстасом, покинул Винчестер, епископ вздохнул с облегчением. Но в городе остался Хорса, который разослал своих людей по округе, расставил у каждых ворот города, приказав оглядывать всех женщин — а вдруг саксонка все же появится? Она не знает окрестностей и вряд ли пустится в путь в одиночестве, скорее предпочтет вернуться.

Епископ слышал эти наказы и счел разумными. Хотя такого усердия от этого мятежного сакса не ожидал. Случайно столкнувшись с Хорсой, Генри жестом приказал ему приблизиться. Тот подошел, как злая собака, — смотрел исподлобья, разве что клыки не показывал.

— Вы слывете защитником своего народа, Хорса, — изрек Генри, уже облаченный в парадную ризу и высокую раздвоенную митру. — И вот вы готовы травить соотечественницу ради прихоти нормандского принца. Как это называть?

В рыжеватых прищуренных глазах Хорсы зажегся недобрый огонек.

— В любом стаде есть свои худые овцы. И эта девушка одна из таковых. К тому же она дочь моего врага Эдгара. Уже одно это заставляет меня забыть, что мы с ней из одного племени. Ха! Соотечественница! Думаю, только такой, как Юстас Блуаский, и сможет надеть на нее узду и укротить. И я помогу ему в этом!

Вечерело, на небе зажигались яркие звезды. Сотни людей стекались к Винчестеру. Приближалось время навечерия Пасхи — главного богослужения, когда возжигался пасхал[51], когда люди начинали верить в спасение и воскресение.

Стоя в толпе прихожан, Милдрэд из-под грубого коричневого капюшона разглядывала сдвоенные башни Западных ворот Винчестера. Толпа медленно двигалась к ним, и девушка, таясь за спинами людей, осторожно приближалась к высокой арке входа. Это были не первые ворота, через которые она пыталась проникнуть в город. До этого она попробовала было пройти в ворота Уолвеси, но увидела у епископской резиденции Хорсу и отступила, сообразив, что Хорсу следует избегать.

И теперь, смешавшись с толпой торопившихся на богослужение окрестных жителей, она желала одного: проникнуть в город незаметно.

Рядом с ней шла молодая семья: мужчина нес ребенка, еще двое малышей двигались следом, держась за юбки его жены. Женщина все время ахала, боясь потерять в толпе детей. Милдрэд решилась обратиться к ней:

— Давайте я поведу одного из них. Мы будем идти вместе, и я присмотрю за ним.

Она говорила на саксонском, и женщина, не признав в этой просто одетой прихожанке знатную леди, искренне поблагодарила ее. Так все вместе, как одна семья, они и вошли под глубокую арку ворот. По обе ее стороны стояли стражники с высоко поднятыми факелами, при свете которых оглядывали вновь прибывавших. Милдрэд прошла мимо, чуть склоняясь и что-то говоря державшему ее за руку малышу. Так они влились в поток верующих, направлявшихся по Хай-стрит к темневшему на фоне звездного неба огромному собору.

Ранее леди Милдрэд во время пасхальной мессы занимала одно из самых почетных мест в церкви, что поближе к алтарю. Теперь же она была рада, что вместе с попутчиками смогла устроиться среди прихожан недалеко от главного входа в собор. Служба еще не началась, люди располагались кто где, а сновавшие среди них монахи продавали тоненькие восковые свечки. Милдрэд тоже купила себе одну, в ожидании службы вспоминая все, что произошло с ней за последнее время.

Она вынеслась на дорогу и увидела, как встрепенулись ожидавшие их с принцем охранники, но тогда была слишком напугана, поэтому просто помчалась прочь, однако, вскоре поняв, что ее никто не преследует, постаралась укрыться в зарослях на опушке леса. Отсюда, из-за кустов, она видела, как поехавшие за Юстасом стражи вернулись вместе с ним. Милдрэд проводила их взглядом. Вернуться она не могла, но и ехать в одиночестве невесть куда тоже было невозможно.

Для нее выдался сложный день. Таясь в зарослях, она ломала голову, как же теперь поступить, и тут же отбрасывала каждое из возможных решений. Продав торговцам лошадь, она заодно расспросила, куда ведет дорога, узнала про Ромсейскую обитель и направилась было в ту сторону, но едва торговцы исчезли из вида, вновь укрылась в зарослях. Теперь у нее были деньги, но это не решало проблемы. Ранее о ней заботились другие, ее оберегали, стремились услужить. Теперь же она осталась одна, причем винить могла только собственную глупость, из-за которой доверилась этому ужасному принцу и лишилась охраны.

Вскоре ей вообще сделалось не по себе: из своего укрытия она стала замечать на дороге охранников с эмблемой Юстаса. Значит, ее ищут. Люди сына короля могут зайти в любое жилье, в любую ферму или усадьбу, и никто им не воспрепятствует. Стало быть, куда бы она ни поехала, везде ее подстерегает опасность. И тогда Милдрэд сообразила, где может укрыться: там, где этот ужасный Юстас набросился на нее.

Среди забытых руин она и провела остаток дня и всю ночь. Это было ужасно: глухая тьма, шорохи в кустах заставляли Милдрэд вздрагивать от каждого звука. Она гнала мысль о том, как ей страшно, как она замерзла и проголодалась. Она молилась и молилась, изнемогая от усталости, дрожа от страха и холода, вверяя свою судьбу небесам.

В какой-то миг, когда уже стало светать, она опустилась на траву… а когда проснулась — солнце стояло уже в зените. И тогда она решила, как поступить. Ей надо вернуться в Винчестер и встретиться с епископом Генри. Только всемогущий брат короля, давний покровитель ее семьи, может обеспечить ей защиту.

Но она отправилась в путь не сразу. Желудок сводило от голода, но она упорно оставалась на месте, ожидая наступления темноты, когда легче пробраться незамеченной. Потом ее внимание привлек внушительный отряд копейщиков, спешно пронесшийся мимо. Милдрэд вглядывалась, прячась в кустах, пока не рассмотрела предводителя воинов. Черный капюшон, длинный черный плащ, знак раскрывшего крылья ястреба на котте поверх доспехов. Юстас!

Пришла даже ужасная мысль: а вдруг Юстас пожелает заехать сюда? Теперь он, с его пустым застывшим взглядом и невероятным коварством, казался Милдрэд почти демоном. Однако ее по-прежнему никто не тревожил, и оставалось только дождаться сумерек. И лишь когда стемнело, она решилась приблизиться к городу, купила простой плащ и, укутавшись в него, двинулась с толпой прихожан к Винчестеру.

От воспоминаний Милдрэд отвлекло движение перед входом в собор. Привстав на цыпочки, стараясь заглянуть за плечи толпившихся вокруг, она увидела двигавшуюся ко входу в храм процессию, но осталась на месте, даже заметив сверкавшую островерхую митру епископа Генри. Нет, так просто ей не удастся подойти к нему: она уже стала осторожнее и поняла, что не следует раньше времени привлекать к себе внимание.

Пасхальное богослужение начиналось с «литургии света»: древнего обряда, вызывавшего у верующих особое благоговение. Перед порталом храма развели костер, от которого сам епископ зажег высокий пасхал — символ воскресения Христа. Тут же зазвучало песнопение, люди оживились, и Милдрэд тоже подняла очи к небу.

— Господи Всеблагой и Правый, не оставь меня, — шептала она. — Пречистая Дева, попроси за меня Сына.

И с решимостью подумала: «Господь не оставит меня, если я сама не сдамся!»

Было видно, как епископ Генри, высоко неся пасхал, прошествовал в арку собора, в котором заранее был погашен свет. Теперь же света становилось все больше, многие зажигали огни, и все вокруг озарялось их золотистым праздничным сиянием. Вскоре свет заструился из высоких окон, один из дьяконов провозгласил известие о воскресении Иисуса Христа, и торжественно зазвучал орган.

Многие подтягивались в собор, Милдрэд тоже шагнула было в ту сторону, но вдруг отпрянула, увидев невдалеке Хорсу. Благодаря своему высокому росту и лысой голове, он выделялся в толпе и озирался по сторонам. Милдрэд наблюдала за ним, пока и он тоже не двинулся к паперти, после чего исчез под аркой входа.

Надвинув капюшон пониже, Милдрэд осталась стоять у ступеней собора среди нищих и убогих, которых после мессы обычно благословляет епископ. Справа от нее расположился, опираясь на костыли, какой-то вонючий старик с бельмами на глазах, слева — слабоумный трясущийся юноша с отвисшей губой. Со рта его то и дело капала слюна, которую заботливо вытирала опекавшая убогого крошечная старушка. Заметив, что Милдрэд смотрит на них, старушка пояснила:

— Внучок мой. Мы издалека пришли за благословением епископа. Авось внучку это и поможет.

«Сомневаюсь», — подумала Милдрэд. Пережитое потрясение заставило ее иными глазами взглянуть на людей того круга, который ранее считала своим. Да и епископ вел себя с ней скорее недружелюбно, вовсе не оправдывая тех похвал, которые расточали ему ее родители. Но все же обратиться к нему сейчас казалось ей единственным выходом.

После всего пережитого у Милдрэд едва хватало сил выстоять долгую пасхальную службу. Заболели ноги, хотелось есть, а тут еще вокруг толклись люди с корзинами снеди, и пахло то копчеными колбасками, то свежим хлебом. От голода у Милдрэд сводило живот: раньше она и представить себе не могла, что можно так проголодаться.

Наконец прихожане стали выходить из собора. Мимо важно прошествовали незнакомые ей вельможи в подбитых мехом мантиях, а вслед за ними наконец появился и Генри Винчестерский. Со всех сторон полетели просьбы о благословении, и он шел, крестя собравшихся холеной ладонью.

Старик на костылях с невиданной прытью рванулся вперед, чуть не сбив преподобного епископа с ног. Но Генри удержал попытавшихся оттолкнуть калеку стражников и милостиво его перекрестил. И тут же услышал рядом мелодичный женский голос, обратившийся к нему на англо-нормандском наречии — языке знати:

— Ваше преподобие, ради Святого Воскресения — помогите мне.

Генри повернулся, узнал эти ярко-голубые глаза на чумазом личике под грубым капюшоном.

— Ради самого неба, молю вас! Мне не к кому больше обратиться.

«Конечно же, не к кому!» — с облегчением подумал он.

— В госпиталь Животворящего креста — быстро! — прошептал Генри, при этом невозмутимо осеняя девушку крестным знамением.

И важно прошествовал мимо, краем глаза отметив, что саксонка отступила и затерялась в толпе.

В госпитале Милдрэд приняли, как будто заранее ожидали. Монах-смотритель провел ее среди множества отгороженных занавесками постелей и откинул полог одной из них. Потом ей принесли праздничный кекс с цукатами, бокал подогретого вина и склянку воды, чтобы его разбавить. Но Милдрэд просто залпом осушила бокал, а воду использовала для того, чтобы хоть немного обмыться. Похоже, ее не собирались тут особо потчевать, но она испытывала такое облегчение, что тут же рухнула на жесткое, однако чистое ложе и погрузилась в сон.

На другой день ей пришлось ждать довольно долго.

В госпитале и впрямь было много хворых, но имелись и просто постояльцы, пущенные за плату, и паломники, каких особенно полагалось привечать в этом заведении. Не зная, чем заняться, Милдрэд предложила свои услуги, но на нее зашикали и велели лежать тихо. Лежать? Она же не хворая. Но выбора не было, и она лежала, раздумывая о предстоящем разговоре с епископом.

Однако когда он наконец прибыл, то сразу взял инициативу в свои руки, не дав девушке и опомниться.

— Вы совершили немало глупостей, милая моя. И то, что вы покушались на жизнь его высочества, — наитягчайшая из них.

Пораженная такой несправедливостью, Милдрэд не нашлась что ответить.

Они находились в отдельном кабинете Генри при госпитале. Здесь было почти аскетически пусто: только большой стол, поставец с несколькими серебряными кубками, темное распятие на беленой стене и пара увесистых табуретов. Епископ восседал на одном из них с видом праведного судьи, а вот девушке даже не предложил сесть. Она так и стояла перед ним в своем дерюжном линялом плаще, на фоне которого странно смотрелась ее поблескивающая мелким жемчугом сетка для волос и мягкие кожаные полусапожки с аппликацией желтой замши.

Милдрэд перевела дыхание.

— Надеюсь, вы понимаете, что у меня и в мыслях не было убивать вашего дражайшего племянника?

— Не знаю, не знаю. Гибель наследника престола многим бы сейчас была выгодна.

У него было суровое лицо, и Милдрэд заподозрила, что он говорит серьезно. Но едва она попыталась сказать что-то в свое оправдание, как он поднял руку, заставив ее умолкнуть.

— Вы соблазняли и очаровывали Юстаса все время, пока находились подле него. Я вызнавал о ваших отношениях у людей принца. Вы приглашали его на танец, не расставались с ним, когда находились на острове Уайт, бежали с ним, покинув свою свиту, среди которой находились и взявшиеся охранять вас тамплиеры. Здесь, в Винчестере, вы также всячески оказывали принцу знаки внимания, гуляли с ним, что видели почти все жители Винчестера и что может засвидетельствовать граф Арундел. Вы добились полного доверия моего племянника, хотя ранее принц никогда не выказывал такого расположения дамам. Наконец, вы уединились с Юстасом во время конной прогулки — в Страстную пятницу, отмечу, когда всем надлежит пребывать в покое и молитве. Кто мог вас заподозрить? Но все же вы попытались размозжить Юстасу голову, когда рядом не оказалось никого из его людей. Все это вынуждает видеть меня в вас ловко подосланную врагами трона убийцу, что бросает на вас и вашу семью тень измены и предательства. Говорите, кому вы служите? Анжуйцам? Ордену Храма? Саксонским мятежникам?

При этих словах девушка смертельно побледнела, стала бурно дышать, и уже ничего не напоминало в ней доверчивого котенка — так она была напугана, поражена, растеряна. Ее голубые глаза заблестели от слез, губы задрожали, и она заплакала тихо и горько, как ребенок, который не решается дать волю своему страху.

— Наверное, все так и выглядит, как вы сказали, — выдавила она сквозь слезы. — Но, клянусь Пречистой Девой и самим Господом, что я скорее возьму в руки каленое железо[52], чем соглашусь с вашими доводами. Я не знала, каков ваш племянник! — почти выкрикнула она. — Я жалела его и хотела доставить ему радость. Ибо… Он казался мне одиноким и несчастным. Я верила ему!

«По сути это даже трогательно, — отметил про себя Генри. — Вот порхает такая пестрая бабочка и всех хочет наделить радостями бытия. Но эта малышка и не подозревает, в какую игру ввязалась. И если она не будет молчать обо всем… Но я заставлю ее замолчать!»

Он вновь говорил о том, сколько людей хотят опорочить Юстаса, чтобы он не выглядел достойным претендентом на корону, сколько врагов у Блуаского дома, какие козни они подстраивают королю Стефану и его наследнику. И она, очаровывая и соблазняя его высочество, невольно оказалась втянутой в интриги сильных мира сего. Теперь многие захотят ее использовать. И где уверенность, что все это не было заранее спланировано: соблазнить принца, подставив ему знатную леди, чтобы потом использовать ее показания против сына короля Стефана? Она ведь не просто хорошенькая саксонка, с какой принц мог утолить свои желания. Она дочь могущественного лорда, союзника ордена Храма, к тому же очень известного и уважаемого в стане сакса, к слову которого многие прислушиваются. Так с какой целью барон Эдгар приставил свою красивую дочь к Юстасу? Кто ее надоумил сбить несчастного юношу с пути истинного?

В конце концов Генри так запугал Милдрэд, что она, даже не пытаясь требовать справедливости, робко старалась оправдываться и все время плакала.

— Хорошо, — прервал ее наконец епископ. — Как бы вы поступили на моем месте после всего случившегося?

Милдрэд притихла, пытаясь вспомнить все, что она обдумывала ранее.

— Отправьте меня домой, в Норфолкшир. Вы ведь покровитель моей семьи, вы можете это сделать.

— Я еще не до конца разобрался в той роли, какую сыграл барон Эдгар в этой истории, — со значительным видом поднял указующий перст епископ. — Его желание, чтобы вы остались наедине с принцем, наводит меня на мысль, что здесь кроется корыстный умысел.

— Мой отец не предатель! — резко выпрямилась Милдрэд, даже слезы ее высохли. — Спросите кого угодно. Спросите короля Стефана, спросите королеву Мод!.. Мой отец неоднократно помогал им…

— Не стоит так беспечно кидаться столь значительными именами, — укоризненно покачал головой епископ. — Да, их величества доверяют барону из Гронвуда, но мы живем во времена, когда ни на кого нельзя полагаться. И услуги, какие оказывал ваш отец Стефану и Мод, были не совсем бескорыстны. Теперь их величества должники Эдгара, они дали ему немало привилегий и вынуждены с ним считаться. А каковы планы самого могущественного в стране сакса? Нет, пока я окончательно не разобрался в этой странной истории, я и слышать не желаю о вашем возвращении домой. Скорее я заключу вас в подвалы Винчестерского замка и передам ваше дело на рассмотрение королевского суда.

Генри Винчестерский сознательно запугивал Милдрэд: столь опытному интригану для этого не требовалось особых усилий. Он видел, в какой ужас она пришла при мысли о том, что окажется в узилище. Ей, одной из первых леди Англии, оказаться в тюрьме, куда сажают только предателей и преступников? Покрыть свое имя позором, обесчестить всю семью!

— Нет! — трясла она головой, отчего ее волосы окончательно растрепались, а из глаз опять хлынули слезы. — Я не переживу подобного. О, милорд Генри, ваше преподобие, может, лучше отправить меня на остров Уайт? Тогда никто не узнает, что я сбежала с Юстасом. Мои люди будут молчать, так же как и храмовники. Они изначально были против моего сближения с Юстасом, они не желают неприятностей моему отцу и будут держать все в тайне.

Епископ медленно выпрямился. Вот они и подошли к началу ее пути. Теперь все зависит от того, как он повернет дело, чтобы эта глупышка повела себя нужным образом.

— Я не могу этого сделать. Ибо после вашего отъезда с острова храмовники пытались поднять бунт, они были возмущены и схватились за оружие. И тогда людям принца пришлось их убить.

Милдрэд замерла.

— Убить? — тихо повторила она. — Рыцарей ордена Храма? Тамплиеров, которые неподвластны никому, кроме Папы? Рыцарей, которые слывут лучшими воинами в Европе и могут за расправу над своими собратьями потребовать…

Она не договорила и, похоже, стала о чем-то догадываться. Да, эта малышка не так и проста, она может разгадать игру Генри. И он отвлек ее, ошеломив последней новостью: в ходе событий на острове Уайт погибло много людей, в том числе и ее спутники.

Обычно благородные люди питают некоторую привязанность к своему окружению, и это по-человечески понятно. У саксов же сближение со слугами имеет едва ли не клановые корни. И Милдрэд, услышав эту трагическую новость, в первую минуту просто молчала, глядя на епископа своими огромными глазищами. Наконец по ее горлу под сливочной кожей прокатился комок, и она полушепотом спросила:

— Что, убили… всех?

Он только возвел очи горе.

Того, что последовало за этим, епископ не ожидал. Ибо Милдрэд вдруг кинулась на него с кулаками, так что ему пришлось грубо оттолкнуть ее; она отлетела к стене и сползла по ней, захлебываясь от плача и все повторяя какие-то имена — Утред… Берта… Эата…Так плачут только о родне. Воистину эти саксы странные люди, не делающие различия между благородной кровью и челядью.

Милдрэд все плакала и плакала. Она вспоминала старого солдата Утреда, которого знала с детства, который учил ее ездить верхом и с которым ей так хорошо было сидеть по вечерам на лестнице у сторожки и слушать из его уст предания о деяниях саксов. Утреда, который всегда защищал и заботился о ней, пророчил, что такая красавица непременно выйдет замуж за самого пригожего и веселого парня в Англии. А Берта, милая подружка Берта, которая была больше наперсницей, чем служанкой, с которой в детстве они играли в куклы, а повзрослев, любили плясать на сельских праздниках, обсуждали женихов Милдрэд или забирались зимними ночами вместе в постель и шептались, рассказывая страшные истории о привидениях утопленников в краю болотистых фэнов. А пожилая служанка Эата, которая нянчила Милдрэд сызмальства, которая была всегда так добра и заботлива и знала столько сказок о круживших среди заливных лугов фэнленда феях или о проказах одетых в зеленые одежды эльфов…

— Это я во всем виновата! — рыдала Милдрэд.

Все это стало утомлять епископа. Он подошел, сжал плечи девушки и рывком поднял ее.

— Да, это ваша вина. Но кроме гибели этих несчастных, есть еще подозрение, что во всем замешаны и ваши родители.

— Юстас должен ответить за это! — Милдрэд резко вырвалась из его рук.

«Так. Это совсем не то, что мне нужно», — подумал Генри. Потом подошел к поставцу, опустил его крышку и вынул кубок из серебра с чернеными узорами. Полюбовавшись на его бока, Генри вначале хотел достать кувшин с вином, но, передумав, отдал предпочтение тонкому хрустальному графину с водой. Наполнив кубок, он придвинул стул поближе к рыдающей на полу девушке, приподнял ее голову и стал поить.

— Ну, ну, успокойтесь. Я вижу, что вы добрая девочка и вовсе не хотели мятежа на острове ради интрижки с его высочеством.

— Ах, отстаньте вы от меня! — отмахнулась от его преподобия Милдрэд.

Но он только пуще насел на нее. Да, он готов ей поверить, но все же должен спросить: куда направлялась Милдрэд с храмовниками, если пустилась в путь не для того, чтобы втереться в доверие к принцу. Ах, она намеревалась попасть в Бристоль! Тут голос Генри снова посуровел: так барон Эдгар отправил дочь в Бристоль, когда всем известно, что это логово анжуйцев, непокорный город, где и поныне не считаются с властью Стефана и только и ждут, когда возвратится Матильда или ее сынок Генрих Плантагенет. Спрашивается, зачем барон Эдгар отправил туда свою дочь?

Епископу опять пришлось встряхнуть девушку, чтобы до нее дошел смысл вопроса. Она наконец смогла пояснить: в Бристоле находится крупная прецептория храмовников, туда и направлялись тамплиеры по делам ордена, а она просто была попутчицей, доверенной их охране. Ну а в Бристоле ее должны были встретить люди аббатисы Бенедикты из монастыря Святой Марии Шрусберийской. Между бароном Гронвуда и матерью Бенедиктой заключено соглашение, что она примет Милдрэд в свою обитель, где девушка поживет некоторое время в качестве гостьи.

Епископ Генри внимательно выслушал прерываемый нервной икотой рассказ саксонки. Потом подумал: это ли не выход из положения? Шропшир — спокойное отдаленное графство на западе королевства, которое уже много лет живет в мире, обойденное политическими дрязгами. Там эта красотка вполне может укрыться, не тревожа Юстаса и не распространяя слухов о преступлениях принца. Ведь можно будет представить дело так, словно Юстас увез девушку с острова Уайт, а далее, не имея больше возможности уделять ей внимание, препоручил заботам дядюшки епископа. Ну а тамплиеры и спутники Милдрэд могли погибнуть в море, так что лишь воля провидения спасла юную леди и позволила достичь цели путешествия. И если она согласится молчать, то ни Эдгар, ни кто иной не узнают, что случилось на самом деле. Более того: из слов Милдрэд епископ заключил, что Юстасу она ничего не говорила о своей конечной цели, а значит, потеряв след саксонки, племянник вскоре просто позабудет о ней. Тем более что теперь-то у него начнутся иные заботы и будет не до охоты за красавицами. Волновала Генри разве что аббатиса Бенедикта. Некогда сия дама была замужем за братом Эдгара, да и сама Милдрэд называла ее не иначе как тетушкой Бенедиктой, хотя они никогда не виделись. Станет ли девушка откровенничать с родственницей и как та поведет себя в этом случае? Но если Милдрэд укроется за стенами обители, то никто — а особенно Юстас — не проведает, куда делась раскрасавица саксонка.

Генри понял, что у него есть прекрасная возможность замять дело. Оставив девушку в покое, он стоял у раскрытого окна, глядя на закатные отсветы на шпилях и крестах городских церквей. День-то сегодня какой солнечный и ясный! А он провел его наедине с этой слезливой красоткой. Но ничего, если он поспешит, то еще успеет на праздничный пир, какой вскоре должен начаться в Уолвеси.

Милдрэд тоже молчала, совсем поникнув от потрясений, расспросов и давления епископа. Она сидела, сжавшись в комочек под стеной, машинально вращая в руках красивый серебряный кубок, и уже не плакала, просто притихла, не замечая стоявшего у раскрытого окна Генри. Извне доносился гул, где-то играла музыка, долетали людские голоса и беспечный щебет птиц. Светлое Воскресение Христово! По сути Милдрэд забыла, какой сегодня радостный праздник.

— Я взвесил все, что вы мне поведали, леди Милдрэд, — многозначительно произнес епископ Генри. — Думаю, вы не замышляли ничего дурного и впрямь стали жертвой обстоятельств. Я готов выполнить то, что намеревался сделать ваш отец, и отправлю вас в Шрусбери к матери Бенедикте!

Он повернулся, но девушка осталась безучастной. Возможно, это и к лучшему — теперь главное добиться от нее полного повиновения, чтобы эта красивая кошечка никогда и нигде не заикнулась о том, как вел себя с ней остолоп племянник. Поэтому Генри пообещал проследить, чтобы она без проблем совершила дальнейший путь. Сейчас в Винчестере находятся настоятель и приоресса большого Хомондского аббатства, расположенного недалеко от Шрусбери. Завтра они отправляются туда, и Милдрэд присоединится к ним. Разумеется, епископ Генри сам отпишет аббатисе Бенедикте, как вышло, что ее юная родственница прибыла с его людьми. Более того, раз уж Милдрэд сбежала с Юстасом и осталась почти без средств, он выделит ей деньги на расходы, позаботится и о взносе в монастырь на ее содержание.

Генри говорил долго, давая пояснения, указания, советы. Милдрэд почти не слушала его, но потом до нее стало доходить, что епископ уже не грозит ей узилищем, более того, ведет себя покровительственно и даже благоволит. Милдрэд посмотрела на него удивленно, потом в глазах ее появилось тепло.

— Так, значит?.. Все опасности для меня уже позади?

— Надеюсь, дитя мое. Ибо я и впрямь не хотел бы видеть в ваших родителях изменников и готов принять на веру, что все происшедшее всего лишь недоразумение, совершенное вами по неопытности и свойственному юности легкомыслию.

Милдрэд поднялась, смотрела на епископа, широко распахнув свои прозрачные, как голубые кристаллы, глаза, а потом опустилась на колени и поцеловала его руку.

— Да благословит вас Господь, ваше преподобие, да будет благосклонно к вам Небо!

«Она почти готова», — отметил епископ. А ведь ему еще надлежало заставить ее сохранить все в тайне. Сейчас она полностью в его руках, и следует поспешить… Ведь и на пир он не хотел опаздывать!

Епископ позвонил в серебряный колокольчик и, когда появился слуга, что-то негромко сказал ему. После этого повернулся к девушке.

— Смею надеяться, что вы постараетесь позабыть все происшедшее и не болтать о случившемся на всех перекрестках.

— О, ваше преподобие!.. — Она молитвенно сложила руки. — После всего, что вы сделали для меня…

— Да. И уж поверьте, мне еще предстоит объясняться с Юстасом. Но ради дочери Эдгара Армстронга я готов повлиять на племянника. Однако и вы поклянетесь мне, миледи, что никто, слышите, никто — ни мать Бенедикта, ни ваши родители, — не узнают, что произошло на самом деле.

Он заметил, что лучившиеся благодарным светом ее глаза затуманились, как будто Милдрэд раздумывает. Но тут вернулся служитель и принес большое Евангелие в драгоценном переплете.

— Кладите сюда руку! — приказал Генри замершей девушке. — Кладите и клянитесь, что сохраните все в тайне.

Милдрэд замешкалась. У нее вдруг возникло тревожное чувство, будто она мотылек, попавший в тенета и не способный вырваться.

— Это очень весомая клятва! — взволнованно сказала она. — Я никогда не делала ничего подобного.

— Но никогда ранее, надеюсь, вы и не губили людей своим легкомыслием! На вас кровь погибших, и незачем трезвонить повсюду, во что вы вовлекли принца. Воистину мужчина подвергается соблазнам, с тех пор как Всевышний поставил на его пути женщину! — набожно перекрестился епископ, а потом устремил на девушку повелительный взгляд темных глаз: — Клянитесь!

Он велел Милдрэд опуститься на колени, положить руку на серебряную крышку Евангелия и повторять за ним слова клятвы: она никогда и никому не скажет, какую роль сыграл в ее судьбе Юстас, никому не признается, что соблазнила принца настолько, что он потерял разум и хотел силой овладеть ею. Она никому не сообщит, что ей известно о судьбе ее спутников, и будет молчать обо всем происшедшем в Винчестере. Для всех ее история будет выглядеть, словно бы она прибыла сюда с принцем на празднование Пасхи, а после отъезда Юстаса отправилась дальше под опекой людей епископа. Последнее было правдой, и Генри особо внушал ей, что девушка не возьмет греха на душу, если повинуется ему, ибо он старается для ее же блага.

Сломленная его напором, Милдрэд поклялась во всем. Да, никогда и никому она не скажет ни слова об этой истории, даже на исповеди обязана будет молчать, и только епископ Генри, если понадобится, имеет право освободить ее от этой клятвы.

Когда все было кончено, Генри облегченно перевел дух, даже по-отечески поцеловал в лоб поднявшуюся с колен девушку.

— Все. Теперь отдыхайте. Завтра утром за вами придут.

И, уже шагнув к двери, вдруг о чем-то вспомнил и повернулся.

— Надеюсь, вы не осмелитесь покидать стены госпиталя? Учтите, люди принца Юстаса еще в городе, и уж Хорса разыскивает вас, как натасканная ищейка. Вы ведь достаточно разумны, чтобы не попадаться ему на глаза?

Увидев прежний страх на ее лице, он едва смог сдержать улыбку. Но дело сделано, он завязал последний узелок на этой проблеме и теперь может со спокойной душой отправляться на пир в Уолвеси.

Настоятель Хомондского аббатства отец Френсис был худым сутулым человеком с лицом аскета, а приоресса Уилфрида оказалась морщинистой старушкой с удивительно ясным взором. К своей попутчице они отнеслись по-отечески приветливо, но девушка была так подавлена и молчалива, что пытавшиеся было разговорить ее спутники вскоре оставили свои намерения.

Они выехали затемно и по широкой Стокбрижской дороге направились на север — в широких конных носилках, затемненных плотными шторами и запряженных крепкими коренастыми мулами. Сопровождали их пятеро внушительных охранников в обшитых бляхами кожаных доспехах, в желудеобразных шлемах, с длинными копьями в руках — с таким эскортом путникам нечего было опасаться.

В пути Милдрэд почти не прислушивалась к негромкой беседе отца Френсиса и матушки Уилфриды. Замкнутая и молчаливая, она сидела в углу носилок, опустив на лицо капюшон своего почти по-монастырски строгого одеяния, и вспоминала все, что с ней приключилось. Теперь, предоставленная самой себе и имеющая возможность спокойно поразмыслить, она понимала, что во многом и впрямь есть ее вина. Она вела себя с Юстасом, будто с обычным человеком, не принимая во внимание того, какой властью он наделен. Добрый отзыв о нем ее отца заставил девушку видеть в нем обычного поклонника, не более. Но теперь Милдрэд отчаянно хотелось верить, что принц больше не вспомнит о ней. Ибо если вспомнит… От этой мысли ей делалось тошно. Нет, под защитой монастырских стен она будет сидеть тихо, как мышка, и Юстас никогда не узнает, где она укрылась. Какое счастье, что она не обмолвилась при нем о монастыре в Шрусбери!

Размышляла Милдрэд и о епископе. Конечно, он оказал ей услугу, но, вспоминая его настойчивость, она все больше склонялась к мысли, что хитрый прелат вертел ею, как хотел. И теперь клятва обязывает ее молчать обо всем случившемся, и даже своим родным и близким она не может поведать, какую роль в ее судьбе сыграл Юстас Блуаский.

Хотелось плакать. Пережив в последние дни столько волнений, она чувствовала себя слишком усталой.

Дороги казались неспокойными. Несколько раз путники видели вереницы вооруженных всадников, направлявшихся в сторону Оксфорда. Милдрэд каждый раз вздрагивала, опасаясь, что во главе любого из этих отрядов может оказаться принц Юстас. Когда однажды какой-то мрачный воин в шлеме с широким наносником откинул занавески носилок и оглядел путников, у нее чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Однако обошлось без неприятностей.

Аббат Френсис осенял себя крестным знамением.

— Опять война, опять наши парни будут удобрять своею кровью землю, а из колодцев будут вытягивать детские трупики.

И, повернувшись к спутницам, добавил:

— Нам лучше съехать с большого тракта, так как эти вояки ничем не лучше обычных разбойников. Увы, пока король воюет с главными врагами, его вассалы творят бесчинства, пользуясь попустительством властей.

И впрямь, в стороне от большой дороги местность уже не выглядела такой зловещей. Люди стремились селиться под покровительством монастырей, ибо священнослужители не участвовали в этой войне. Более того, когда селения и даже замки пустели, обители множились, ибо творившие бесчинства феодалы, стремясь искупить грехи, возводили монастыри и церкви. Да и нападениям монастырские земли подвергались куда реже.

Этот путь запомнился Милдрэд как переезд от одного монастыря к другому. Они прибывали уже в сумерках, отстаивали службу, потом ужинали и укладывались спать. Потом подъем еще до восхода солнца, езда до полудня, когда мулам надо было передохнуть, а потом опять дорога, и к вечеру снова остановка в какой-нибудь обители, молитва, ужин, сон.

Постепенно душа Милдрэд стала успокаиваться. Она уже с умилением вслушивалась в песню дроздов в пенящемся цветами боярышнике, смотрела, как красиво покачиваются сережки на ветвях орешника, любовалась оплетавшими придорожное каменное распятие вьюнками. Откуда-то долетали звуки свирели пастуха, и молодые прачки весело смеялись у речной заводи. Мир по-прежнему был прекрасен, что бы ни творили люди. Ради этого хотелось жить.

Наконец они прибыли к Хомондскому аббатству. Милдрэд тепло простилась со своими спутниками, которые благословили ее и поспешили в ворота обители, так как наползала туча и небо потемнело. Однако на западе, куда мулы влекли носилки, по-прежнему сияло солнце, и Милдрэд подъехала к Шрусбери в прекрасную закатную пору, когда все вокруг было оживлено, но свет не резал глаза, люди оканчивали работу, но еще не спешили разойтись по домам.

Откинув занавески, Милдрэд вглядывалась в город, где ей предстояло найти убежище. Ей понравились его полные кипучей деятельности пригороды, она заметила высокий шпиль аббатства, мимо которого проезжала. Сам город Шрусбери возвышался над изгибом широкой реки Северн, казавшейся в этот час розоватой, как и сами укрепления города в лучах вечернего солнца. Десять лет назад король Стефан брал Шрусбери штурмом, но за прошедшее время проломы в стенах залатали, надстроили на башнях островерхие шиферные крыши, а мост, проложенный над рекой, опирался на мощные каменные «быки» и был так широк, что на нем запросто могли разминуться две груженые телеги.

Когда носилки приблизились к мосту, их как раз настигла туча и пошел дождь. Однако солнце продолжало светить, дождь казался таким мелким и прозрачным, что был почти невидим в воздухе, зато все вокруг засияло от легкой мороси, а воды реки окрасились причудливо искрящейся позолотой. Милдрэд сочла это добрым предзнаменованием, у нее вдруг появилось ощущение, что все неприятности позади, а впереди ждет что-то чудесное.

Слегка покачиваясь, носилки миновали мост и вплыли под арку ворот Шрусбери. Вокруг царила деловитая суета: кто-то выходил из города, кто-то, наоборот, входил с поклажей или с вьючным животным. Сопровождавший леди охранник расспросил, как проехать к обители Святой Марии, и, пропустив вперед полный дров воз, стал сворачивать вправо, по уходящему вверх проходу между домами. В городе чувствовалось оживление: кто-то смеялся, кто-то спешил по своим делам, а сосед приветствовал соседа прямо через улицу.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался, только мелкие ручейки стекали по мощенным булыжником улицам, а дети пускали по ним щепки, будто кораблики, и с ликующими воплями бежали следом. Мимо прошел отряд городской стражи, и впервые за последнее время Милдрэд не испугалась вооруженных людей.

Откинув край занавесок, она озиралась по сторонам, когда внезапно увидела его.

Милдрэд даже не сразу поняла, что ее так взволновало. Просто смотрела на идущего навстречу парня, и сердце ее стремительно забилось.

Достоинство и свобода — вот первое, что привлекало к нему внимание. Он шел посреди улицы, независимо, как король, хотя не был ни королем, ни даже рыцарем. Молодой пеший путник, больше ничего. Но то, как он нес свою гордую голову, как непринужденно удерживал на плече окованный металлом шест, как легко перескочил через небольшой текущий по спуску ручеек, — все показалось Милдрэд достойным восхищения. Незнакомец ни на кого не глядел, приближался неспешным шагом, но было в нем нечто такое, что побуждало прохожих расступаться.

Приникнув к щелке в занавесках, Милдрэд украдкой жадно рассматривала его. Никогда еще никто не казался ей более привлекательным, чем этот беспечный и уверенный в себе незнакомец. Высокий, гибкий, широкоплечий, одетый в простую, но опрятную и хорошо пригнанную одежду, он двигался грациозно, как молодой олень, движения его длинных рук и ног отличали изящество и скрытая сила. На его плечи пышным каскадом ниспадали длинные черные волосы, тонкие черты лица свидетельствовали о благородном происхождении: прямой гордый нос, сильный подбородок, крепкая шея, и при этом почти по-девичьи большие темные глаза под прямыми бровями. И все это лицо светилось таким спокойствием и непринужденностью, что чувствовалось — этот парень знает себе цену.

Вдруг он повернулся, будто почувствовал ее взгляд, — и Милдрэд тут же юркнула вглубь носилок, прижала руки к учащенно бившемуся сердцу. О небо! Что это с ней? Отчего в душе такое смятение? Ей ли испытывать волнение при виде какого-то пригожего путника? Она встречала немало красавцев, многим сама беззаботно кружила голову, а тут вдруг испугалась, что какой-то своевольный бродяга заметит, как она украдкой наблюдает за ним. И все же сил показаться ему у нее не было. Она чего-то боялась, но это был приятный испуг: будто она затеяла шалость, за которую можно не опасаться наказания.

Он прошел совсем рядом. И как поняла Милдрэд, был не один.

— …вот тогда и поглядим, — сказал он кому-то и засмеялся, и от его чуть хриплого веселого смеха у Милдрэд по спине поползли мурашки.

— Все бы тебе шутки шутить, Артур, — ответил его спутник несколько обиженным голосом, потом что-то добавил, но Милдрэд уже не разобрала слов. Ответа она тоже не услышала, зато вновь до нее донесся смех незнакомца.

«Артур», — мысленно повторила она. Раньше она не знала никого с таким именем, но оно ей сразу понравилось. В нем было что-то подходящее такому человеку — гордость, непринужденность и решительность.

Задняя стенка носилок была глухой, и девушка, отбросив занавеску, высунулась в боковое окошко, чтобы еще раз увидеть Артура. Он уже был под аркой ворот, но она еще могла различить его сильную гибкую фигуру, длинные ноги, волну черных как сажа волос. Возле него шли еще двое — один невысокий и коренастый, со странно вихляющей походкой, какая иногда встречается у женщин, и рослый мужчина в похожей на сутану одежде, однако густая шевелюра отличала его от монахов с их выбритыми тонзурами. Вот высокий приятельски хлопнул Артура по плечу, громогласно рассмеялся, юноша повернулся, и Милдрэд успела рассмотреть его четкий профиль.

Ее носилки свернули, она уже не видела его и просто рухнула на подушки, взволнованная и недоумевающая. Что такое с ней происходит? Но одно она уяснила: почему-то она чувствует себя очень счастливой. Отчего? Она не утруждала себя раздумьем. Просто улыбалась.

Глава 10

Графство Чешир, май месяц

Собор Святого Чеда, куда прибыли на богослужение граф Ранульф Честерский с семьей, был старой, еще саксонской постройкой, с тяжелыми колоннами и низким сводчатым потолком. Здесь всегда царил полумрак, пахло сырым камнем, восковыми свечами, а также свежей травой, какой местные монахи посыпали пол.

— Deo gratias, Mariae gratias![53] — протяжно выводили певчие слаженными голосами.

Граф Честерский заученно перекрестился, но мысли витали далеко от молитв. Сэр Ранульф был недоволен, что его жена с детьми пожелала поехать с ним сюда. Собор Святого Чеда располагался возле местечка Малпас и находился слишком близко от валлийской границы, чтобы Ранульф мог не волноваться за свою семью. Ибо даже примирившись с королем Стефаном, владея третью королевства на севере Англии, называя себя графом милостью Божьей, он не раз подвергался нападкам со стороны валлийцев из соседнего Гуиннеда[54]. Принц Овейн Гуиннедский не давал ему покоя, и Ранульфу приходилось то и дело ожидать военных действий со стороны независимого и рьяного соседа. Но поди же объясни это графине. Она только и твердила, что настало двадцать седьмое мая — день валлийской святой Мелангель, — и пожелала прибыть в Малпас, дабы почтить местную обитель этой великомученицы. И вот теперь Ранульф пытается решить, достаточно ли с ними охраны, чтобы обеспечить безопасность семье, покуда сам он будет охотиться в Пеквортских холмах, как собирался.

Но тут внимание Ранульфа привлекла монахиня, появившаяся в арке амбулатория[55]. Одетая в светлые цистерцианские одежды, та прильнула к колонне и с улыбкой смотрела на него. Да, именно на него. Граф даже огляделся, но вокруг никого не было, а значит, лукавые взгляды предназначены именно его персоне. Они с графиней стояли подле алтарной ограды, монашку было видно только отсюда, вот она и выглядывала украдкой. Ранульф взглянул на свою супругу — видит ли та то же, что и он? Но леди Матильда стояла, молитвенно сложив руки и закрыв глаза. Озадаченный Честер вновь посмотрел в арку амбулатория, но там уже никого не было. Уж не померещилось ли ему заигрывание юной монахини?

Ранульф потряс головой, отгоняя наваждение. Итак, о чем он думал? Ах да, о валлийцах. Эти неспокойные полудикие соседи, которых невозможно склонить к миру, а можно только завоевать. Король Стефан давно перестал заниматься уэльской проблемой, у него иные заботы, а валлийцы между тем все больше наглеют. И хотя Ранульф пока справляется с ними, однако другим везет меньше. Вон, недавно валлийцы из Поуиса захватили замки Освестри и Кос на границе Шропшира, а это далеко не последние крепости — их возводили нормандские бароны, когда покоряли эту дикую землю. Как правило, валлийцы не осаждают крепости: их способ ведения войны состоит в том, чтобы напасть толпой с воплями и шумом, надеясь на внезапность, а не на тактику. Но взять замки!.. Это уж чересчур.

Опять монашенка. Смотрит украдкой, улыбается. Молоденькая, пухленькая, личико кругленькое, а у виска из-под белого покрывала выбиваются кудряшки. Ранульф вдруг заметил, что тоже улыбается. Ишь ты! Понравился он святой сестрице. Его жена набирает женщин в обитель Святой Мелангель невесть откуда, вот среди них, видимо, и попалась такая ловкая белочка. Хотел бы он ее помять… белочку-веселушку.

И тут эта проказница дала понять, что тоже не прочь, чтобы ее помяли. Взялась за груди и сжала их, при этом с вызовом глядя на Ранульфа. Еще и губы демонстративно облизнула. У графа кровь зашумела в висках. Давно ведь без женщины был, долгая жизнь со стареющей Матильдой приелась.

Девушка опять скрылась, а Ранульф все переминался с ноги на ногу, чувствуя, как отяжелела плоть. Сосредоточиться на молитве он теперь не мог. Грешен. Но порой так сладко погрешить!

Ранульф втянул ноздрями воздух, выпрямился. Представил себя со стороны. Ему уже пятьдесят, но он еще крепок, силен. Его обветренное лицо чисто выбрито, черты крупные и внушают почтение, выражение властное. Волосы он стрижет в кружок коротко, как было модно в дни его молодости, и хоть в темно-русых прядях уже проглядывает седина, они у него густые и гладкие. Так отчего же он, граф Ранульф де Жернон, граф Честерский, повелитель севера Англии, не мог приглянуться тоскующей по ласке молоденькой монашке?

А ведь изначально он ехал в Малпас просто поохотиться: думал погонять любимого ястреба в болотистой низине у речки Ди, пока у того не настал период линьки, или спустить легавых на косуль среди утесов Пеквортских холмов. И вот такое приключение. Но нельзя — покосился граф на супругу. И вдруг так грустно стало. А ведь Матильда была когда-то хорошенькая, пока не начала сверх меры предаваться чревоугодию. Теперь ее телеса стали просто огромными, ей-то и с колен трудно самой подняться, придется поддерживать. И он поддержит, ведь супруг как-никак. Да вот уже давно перестал желать жену. А графиня думает, что так и надо, мол, годы их прошли. Какое там прошли! Да он еще в самом соку! И граф покосился в темный переход амбулатория. Ну где же она, его лукавая малышка?

Церковная служба вдруг показалась графу Честеру невообразимо долгой и утомительной. Стихарь[56] аббата, который спиной к верующим совершал обряд претворения хлеба в тело Господне, маячил среди свечей у алтаря. Под темными сводами звучало торжественное «Agnus Dei»[57]. Честер переминался с ноги на ногу. Скорей бы выйти да разыскать эту малышку. Семье он ничего не станет пояснять, да что бы он мог сказать? Что захотелось сдобного молодого тела? Может, его взрослые сыновья и поймут… Ранульф оглянулся — красивые они уродились, и оба уже в том возрасте, когда по девкам бегают. А вот дочь… Граф задержал грустный взгляд на Беатриссе. Его старшая дочь ничего не взяла от привлекательности рода де Жернон, она походит на своего деда по матери, Глочестера — тот же выступающий вперед мощный подбородок, острый как клюв нос, скошенный лоб. Граф любил дочь, хотя понимал, что его Беатриссу даже хорошенькой с трудом можно назвать. Он давал за ней значительное приданое, но достойного жениха все не мог подыскать, хотя недавно сам предложил ее руку молодому Роджеру Фиц Милю, графу Херефорду. Честер был с ним дружен, знал, что Херефорд уже четвертый год вдовеет, да и породниться двум столь значительным вельможам было выгодно. Однако Роджер наотрез отказался и даже не скрывал, насколько ему не мила Беатрисса. Ранульф тогда не на шутку разгневался, сказал, что больше не желает его знать. Этот наглец прислал гонца, которого Честер выгнал, даже не выслушав, и остался непреклонен, несмотря на то что Херефорд еще дважды пытался с ним связаться. А последнего из присланных Ранульф даже велел повесить: пусть Роджер поймет, что с несостоявшимся тестем шутки плохи.

От горьких мыслей отвлекла вновь появившаяся монашка. Они с Честером откровенно улыбались друг другу, граф даже чуть кивнул в сторону алтаря — мол, что я могу поделать? Монашка поняла — по-своему. Чуть выступила из-за колонны, поводила бедрами, мяла груди. А потом… У Честера перехватило дыхание, когда она стала поднимать подол. Маленькая ступня в кожаной сандалии, щиколотка, коленка… Вот бесстыдница! Граф глазам своим не поверил, увидев ее ляжки. Сейчас совсем заголится. Его даже пот прошиб. И не заметил, когда аббат шагнул к нему, удерживая кончиками пальцев гостию[58] и не сводя выжидающего взгляда.

Честер с трудом оторвал взгляд от чаровницы, опустился на колени. Краем глаза видел, что монашка приплясывает, перебирая своими голенькими стройными ножками. Какое святотатство — ощущать, как твой член встает дыбом, в то время как ты принимаешь в себя тело Господне!

«Я потом замолю этот грех. Возведу в обители Святой Мелангель новую часовню», — оправдывался про себя граф, краем глаза видя, как светлое одеяние монахини исчезает в темном переходе. Похоже, и аббат что-то уловил, но Честер резко поднялся с колен, закрыв собой монашку.

Теперь к священнику, тяжело ступая, приближалась графиня. Честер уже подал ей руку, чтобы помочь опуститься на колени, как вдруг неожиданно сказал:

— Я ухожу. Не смейте меня искать!

И тут же заспешил в переход.

После полутемной церкви солнечный свет ослеплял, но граф все же увидел ее за колоннами в дальнем конце клуатра[59], расслышал ее тоненький смех. И рванул следом, как лучшая борзая его своры. Миновал какие-то переходы, оказался в монастырском саду. Монашка стояла у светлой каменной стены напротив, смотрела на него, улыбаясь. Потом сорвала с головы апостольник и покрывало, вызывающе тряхнув коротко стриженными рыжими волосами.

«У нее и между ножек, должно быть, такие же рыжие», — смакуя, подумал Ранульф.

Но едва он шагнул к ней, как монашка взвизгнула и метнулась прочь.

В окружавшей монастырь стене оказался пролом. Она перебралась через него, опять явив взору свои точеные ножки, и грузный граф перелез следом, даже не запыхавшись. Отдуваться он начал, когда бежал к расположенному неподалеку лесочку. Краем глаза заметил на фоне неба силуэт башни Малпас на насыпи — пусть думают, что он ушел поохотиться. Но он и впрямь охотился, и дичь его была ох как желанна!

В лесу Ранульф все же настиг ее. Вернее, это она его дожидалась, стоя среди зарослей у высокого старого бука, все так же улыбаясь и приплясывая, виляя бедрами. Граф подходил к ней медленно, переводя дух и улыбаясь. Вблизи она не казалась такой уж красавицей, но черт возьми! — какие милые рыжие кудряшки и веснушки на курносом носу, какие озорные карие глаза!

Граф сразу ее облапил, стал валить, урча от удовольствия, вдыхая ее запах. Она немного упиралась, немного…

Тут вдруг что-то обрушилось ему на голову, и граф провалился в темноту.

В зарослях стоял запряженный парой крепких мулов фургон с добротным коробом, пологом серой парусины и высокими колесами. Артуру и Метью пришлось немало потрудиться, пока они взваливали в возок бесчувственное тело вождя английского севера. Из фургона за всем наблюдал серый лохматый терьер, усиленно размахивая хвостом.

— Ты его не сильно огрел, Метью? — спросил из-под полога возка спешно переодевавшийся Рис.

Он отвернулся, и его белая как пергамент кожа и гибкая спина впрямь наводили на мысль, что это девушка. Да и голос его был высоким, как у женщины. Но когда оглянулся — лицо оказалось сосредоточенным и по-мужски суровым. Правда, очень бледным. Но кожа Риса и впрямь была очень светлой, отчего россыпь веснушек казалась почти коричневой.

Одетый в линялую монашескую сутану Метью только перевел дух, втягивая Честера в возок.

— Ничего, крепкая голова и не такое выдержит, — и повернулся к Рису, как раз вынырнувшему из ворота холщовой мужской рубахи. На обычно хмуром лице Метью появилось некое подобие улыбки: — Что, жалко стало полюбовничка?

— Артур, скажи ему! — возмутился рыжий Рис.

Прямые черные брови Артура были сосредоточенно нахмурены.

— Давай, вяжите ему руки и ноги. Рис, воткни кляп.

Они положили спеленанного графа под крышку двойного дна фургона среди войлочных ковриков и набитых соломой подушек, плотно закрыли, накинули сверху тюфяк, на который Артур приказал улечься терьеру.

— Охраняй, Гро!

Пес послушно занял указанное место; он шумно дышал, высунув язык, будто забавлялся ситуацией.

Но троим похитителям было не до смеха. Они совершали такое, за что с них живьем могли сорвать кожу.

— А теперь гони! — приказал Рис уже усевшемуся за вожжи Метью.

Но Артур перехватил его руку.

— Нет, Метью, едем быстрой рысью, и все. Если какой-то возок будет во всю прыть нестись от замка Малпас, это может вызвать подозрения.

Граф Ранульф приходил в себя медленно. Поначалу ничего не мог понять, просто ощутил, что чертовски жарко и неудобно. Голова гудела, хотелось пить, но во рту торчала какая-то шерстяная тряпка, и он только тихо замычал. Открыв глаза, он сначала с оторопью решил, что умер и погребен — так было темно, так тяжело дышалось и невозможно было двинуться. Если бы его не трясло и не покачивало, он бы решил, что его замуровали в фамильном склепе де Жернонов.

Но потом он стал понемногу соображать, припоминать. И его охватил страх. Граф понял, что попался. Но кто посмел! Как могли покуситься на него, владыку севера Англии, графа милостью Божьей, с которым вынужден считаться даже король Стефан?

Несколько минут он извивался и рвался в путах, пытался вытолкнуть кляп, пока совсем не подавился, стал кашлять и задыхаться. А тут еще эта собачонка лает. Граф притих и прислушался. Чей-то молодой веселый голос говорил:

— Нет, дружище, наш Рис больше не станет исполнять для тебя танец живота в костюме сарацинки.

Рис! Валлийское имя. Значит, его осмелились похитить соседи из Уэльса. Ведь у валлийцев каждого второго называют Рисом.

Тот же голос продолжал:

— Мы и так тебя потешили на славу, когда ехали в замок Малпас, так что с нас и платы никакой не причитается.

— Но ведь вам же заплатили в замке. Я слышал, там сейчас граф и графиня, а миледи страсть как охоча до всяких фиглярских штучек.

— Да говорят же тебе, ржавая ты каска, что на богомолье в собор Святого Чеда они прибыли, не до развлечений им. А тамошний аббат строг и не велел нас впускать.

— Тогда пусть Рис попляшет.

Честер понял, что похитители проезжают через одну из застав его графства, и завозился в своем тесном убежище, стараясь привлечь внимание. Но сверху только сильнее залилась лаем собачонка, и ее лай заглушил голоса.

И все же он различил, что похитители заплатили пенни, положенное за проезд, при этом ругаясь: если тут такие поборы, то в следующий раз они поедут через мост на реке Ди, а не через Уивер.

Это озадачило Ранульфа настолько, что он затих. Слушая грохот колес по доскам моста, граф пытался сообразить, что происходит. Река Уивер находится на восток от замка Малпас, путь отсюда ведет в Англию, а вот Ди — на западе. Значит, пленника везут не в Уэльс? Куда же тогда?

Собачонка наконец успокоилась, и Честер разобрал, как тот же молодой голос произнес:

— Ну все, выбрались. Метью, гони что есть сил.

Ранульфа трясло и раскачивало, он глох от грохота. Думать в таком положении было сложно, особенно учитывая обуревавшую его ярость. Всю свою жизнь Ранульф де Жернон, сиятельный граф Честерский, считал себя неуязвимым. Он воевал с кем хотел и за кого хотел, его слово зачастую было решающим даже для венценосных особ, в битве под Линкольном он пленил самого короля Стефана. И ничего — когда пришло время, Стефан простил его, ибо понимал — с таким, как Честер, выгоднее жить в мире. Родственница Честера, сама императрица, не решалась укорять его за предательство, а иные вельможи приняли его переход с одной стороны на другую не как измену, а как ловкий политический ход. И вот какие-то фигляры посмели покуситься на его особу. Подослали блудницу, на которую он повелся, как учуявший течку кобель. И что теперь? Неужели у них хватит наглости просить за него выкуп? Да его сыновья и графиня сварят их за это живьем! Или нет, лучше распнут их, вырвут у еще живых кишки и изжарят у них же на глазах. А еще…

Ранульф мог только тешить себя, представляя кары, какие обрушатся на злодеев. Пока не начал опасаться, что задохнется в своем передвижном узилище от жары и пыли.

А возок все ехал и ехал. Постепенно галоп перешел в шаг. Ранульф пытался прислушаться, о чем говорят похитители, но мог различить только обрывки фраз: грубый мужской голос порой твердил, что надо щадить мулов, тонкий девичий предлагал кому-то попить. У Ранульфа едва слезы не выступили — так и ему хотелось пить. А молодой… молодой запел под звуки лютни:

— Сердца стук позвал в дорогу.

Конь подкован, плащ подшит.

Помолюсь в преддверье Богу —

Пусть в пути меня хранит.

Будут путь и испытанья,

Будет день и будет ночь.

Не сробею — Бог поможет.

Смелым Он не прочь помочь.

Словно сокол рвусь с насеста.

Манит даль и ждет судьба.

Пожалею тех, кто с места

Не срывался никогда.

И тут еще два веселых голоса подхватили напев:

Будет путь и испытанья,

Будет день и будет ночь.

Не сробею — Бог поможет.

Смелым Он не прочь помочь.

Честер решил, что попал к каким-то безумцам. Они совершили неслыханную дерзость, и вот же, едут, распевают как ни в чем не бывало. Но тут он услышал, как девичий голос произнес:

— Артур, тебе не кажется, что нашего гостя можно уже выпустить? Как бы он там не того… Плакали тогда наши денежки.

Итак, они все же рассчитывают получить за него выкуп. Ласку палача вы получите, проклятые, а не деньги!

Но тут люк над ним поднялся и графа вытащили наружу. Прохладный воздух обдул вспотевшее лицо, рядом хлопал тент навеса фургона.

Глухо мыча, граф уставился на своих похитителей. Их было трое, и Честер переводил полный злобы взгляд с одного лица на другое.

— Слушай, Артур, давай его обратно засунем, — предложил огромный кудрявый детина в линялой сутане, но меньше всего походивший на монаха. — Клянусь самой Пречистой, если бы его взгляд мог убивать, от нас не осталось бы и тени.

— Еще успеем, — отозвался тот, кого назвали Артуром. Глядя на графа, он улыбался чарующей белозубой улыбкой. — Храни вас Бог, милорд. Мы обошлись с вами несколько сурово, за что приносим извинения, но вовсе не желаем причинять вам неудобства. Более того, мы поклялись, что будем обращаться с вами, как с нашей любимой бабушкой.

Когда он вынул у графа кляп изо рта, тот несколько минут только бурно дышал да выплевывал набившуюся в горло шерсть, а потом наконец смог прохрипеть:

— Вы и свою бабушку лупите по голове до потери сознания?

Артур, похоже, удивился, но глянул на своих подельщиков и улыбнулся еще шире.

— Святые кости! После всего происшедшего он еще может шутить! Знаете, а он мне даже нравится, — и стал распутывать веревки на запястьях пленника.

Перетянутые руки так загудели, что несколько минут Честер не мог слова молвить от боли и только не спеша растирал их. Тем временем Артур принял у здоровенного монаха бутыль и протянул графу.

— Это вода, чтобы смочить горло, но зато из самого источника Святого Чеда.

Граф жадно пил. А когда отдавал сосуд, то быстро плеснул Артуру в лицо, а монаху хотел заехать кулаком в ухо, но тот каким-то чудом успел подставить согнутую руку и отвел удар, а в следующий миг они втроем навалились на Честера и вновь стали его вязать. Собачонка зашлась лаем и наскакивала на чужака, граф сопел и вырывался, пока не увидел прямо над собой бледное лицо в россыпи веснушек и знакомые карие глаза под тонкими рыжеватыми бровями. От удивления он даже прекратил сопротивляться.

— Ты? Клянусь венцом терновым! Я ведь щупал тебя, ты же девка!

Его опять связали и усадили, прислонив спиной к борту фургончика. Рыжий отвернулся, будто в смущении, а Артур сказал:

— Это наш Рис. Его еще называют Рис Недоразумение Господне.

— Мне не нравится, когда меня так зовут! — запальчиво воскликнул рыжий своим тоненьким голоском. — Лучше зовите меня Рисом из Гуиннеда.

Значит, все-таки валлийцы, отметил граф. И сильно покраснел, сообразив, что его соблазнили даже не девушкой, а ряженым из Уэльса.

Подле графа уселся Артур и улыбнулся, сдув с глаз длинные пряди.

— Милорд, ваш гнев вполне объясним. Однако вы не знаете того, что мы везем вас к другу. Да, да, милорд, к другу, которому невтерпеж переговорить с вами. Не наша вина, что он готов даже заплатить, лишь бы эта встреча состоялась. Но вреда вам от того не будет.

Честер промолчал. Эти скоты не стоят того, чтобы правитель севера Англии унижался до расспросов. И тем не менее он начал обдумывать, кто мог оказаться этим загадочным «другом». Овейн Гуиннедский? Но Ранульф уже понял, что его везут не в Уэльс. Даже не в Шотландию, ибо «другом», желавшим переговорить с ним, мог быть и король Давид. Но может… король Стефан? Возможно, но отчего Стефан попросту не пришлет к нему вестового с приглашением? Перейдя на его сторону, Ранульф вел себя по отношению к королю вполне лояльно, хотя и без особого подобострастия: в своих владениях он сам себя чувствовал не хуже любого короля. Уж не для того ли Стефан прислал этих жуликов, чтобы похитить его, заковать в кандалы и таким образом избавиться от могущественного лорда?

Честер заметил, что похитители ведут себя более чем беспечно: болтают между собой, а за ним следит только эта мохнатомордая собачонка — смотрит черными бусинами глаз так, будто он у нее отнял лучшую кость. Граф стал прислушиваться, о чем переговариваются похитители, но они говорили на валлийском, а Ранульф, хоть и прожил всю жизнь близ Уэльса, не удосужился выучить этот язык. Правда, кое-что он все же понимал, всего несколько слов: попробуем… неважно… меньше хлопот.

Ну уж хлопоты им он еще устроит. И видя, что его не охраняют, а за пологом фургончика видна извилистая дорога, граф вдруг заорал во всю мощь:

— Ко мне! Я Честер! Награду тому, кто отзовется! Меня похитили!

Лохматый серый пес тут же зашелся лаем, вскинулся. А эти трое оглянулись, но без особого волнения. Рыжий Рис даже сказал на валлийском, причем Честер понял все до единого слова: мол, пусть пошумит, скорее выдохнется и нам будет спокойнее. Черноволосый гибкий Артур тут же подсел, стал успокаивать глухо рычащую собаку.

— Ну зачем так надрываться, ваша милость? Тут на много миль вокруг ни души. Вот, взгляните.

И поднял полог, предоставив Честеру лицезреть всхолмленную пустошь до самого горизонта, с покрытыми лиловым вереском склонами и редкими зарослями кустов в болотистых ложбинах.

Честер не столько узнал, сколько мог догадываться, где расположена эта местность: более всего она походила на север Стаффордшира. Это был дикий безлюдный край, жестоко разоренный нормандским завоеванием, где до сих пор царило безвластие. Некогда Честер подумывал взять под свою руку эти места, но отвлекали иные дела. И теперь он мог лицезреть, как дикая природа перешла тут в наступление, придорожные нивы заросли кизилом, ольхой и плакучей ивой, болота ширились, и лишь изредка можно было разглядеть развалины прежних хозяйств, покрытые травой и ежевикой, или остатки полусгнившей мельницы, постепенно погружавшейся в болотную заводь, в которую превратился прежний ручей. Да, в этом пустынном краю, где живут разве что звери или преступники, объявленные вне закона, едва ли кто-то ему окажет помощь. Похитители хорошо продумали путь, и ему лучше оставаться с ними, пока не подоспеет подмога. Ведь рано или поздно она должна подоспеть — Ранульфу очень хотелось в это верить.

Видя, что граф присмирел, Артур слегка ослабил путы, но полностью освободить пленника не решился. Сам же отодвинулся, взял лютню и стал перебирать струны. Крупный монах по-прежнему неспешно правил мулами, а Рис попросту разлегся на куске овчины и с завидным спокойствием заснул.

Честер размышлял, как скоро заметят его исчезновение. Проклятье, он ведь сам велел не искать его. А если кто-то из аббатства видел, как он несся в лесок за рыженькой девкой, и даже сообщит о том его родне, вряд ли обиженная графиня станет отправлять людей на поиски. Как ни странно, сейчас Ранульф больше всего надеялся на свою дочь Беатриссу. Она была умницей, могла что-то заподозрить. Ну и что они предпримут, если дочь поднимет шум? На людей Стефана подумают в последнюю очередь, скорее начнут искать его либо у шотландцев, либо у валлийцев. И пока свяжутся с ними… Граф прикинул, что это произойдет в лучшем случае на следующий день.

Он взглянул на клонившееся к закату солнце. Вокруг стояла тишь, даже пение птиц смолкло, ветра не было, и все замерло в неподвижности. Заросли папоротника-орляка подступали к самой дороге, по-майски зеленые и свежие. Честер заметил среди них маленькую косулю, наблюдавшую за ними из кустов многорядника, такую же неподвижную и пятнистую, как тени зарослей, среди которых она стояла.

Через какое-то время Метью сказал, что мулы утомились, надо передохнуть, да и перекусить не помешает. Артур тут же отложил лютню, подсел ближе, и они стали рассуждать, где сделать привал. Кажется, Артур предлагал проехать еще немного, а вот перекусить можно и сейчас. Половину их разговора, ведшегося тихими голосами, Честер не мог разобрать. Потом Артур поменялся с Метью местами, принял вожжи, а монах стал возиться у большой плетеной корзины. Честер уловил запах печеного мяса, и у него свело живот: собираясь причащаться, утром он не съел ни крошки и теперь невольно косился на спину огромного детины, пытаясь угадать, что же у этих бродяг за снедь, но считая ниже своего достоинства намекнуть, что и он бы поел. Однако Метью перво-наперво повернулся к нему и, с мрачным подозрением взглянув на графа темными глазами, не слишком чистой рукой протянул пленнику ломоть ржаного хлеба и куриную ножку. Граф молча принял предложенное и стал жевать, даже с удовольствием. Когда Метью налил ему в глиняную плошку темного крепкого пива, он выпил все до дна. Привкус пива был какой-то странноватый, но приятный.

А фургон катил и катил по неровной дороге, о высокие ободья колес шелестела трава, порой, когда колесо попадало в выбоину, их потряхивало. Граф стал подремывать под мерное покачивание и скрип колес фургона. Однако некое неудобство мешало ему уснуть и заставляло беспокойно ерзать.

— Эй, вы! Мне нужно… Или вы пожелаете, чтобы я ходил под себя?

— Что вы, сэр! Метью так любит нашу колымагу, что не пожелает ее марать. Сейчас я вам помогу.

Артур снял путы с его конечностей, но теперь не улыбался — был начеку. Граф же думал лишь об одном — как бы ему облегчиться. А потом…

Не додумав эту мысль до конца, он выпрыгнул из фургончика и поспешил к ближайшим зарослям. Ах, какое удовольствие, оказывается, может доставить такая вот обыденная процедура!

Фургон стоял позади, всего в нескольких шагах. Честер понимал, что если он сейчас понесется куда глаза глядят, его скоро догонят — длинноногий Артур уж точно. Правда, что смогут сделать эти трое бродяг против умелого рыцаря? Но если раньше Ранульф не сомневался, что рыцарь может противостоять нескольким простолюдинам, то теперь его уверенность поколебалась: он ведь помнил, как ловко здоровенный монах отвел его удар, да и Артур не казался простачком. О Рисе граф не хотел даже думать — смущался.

К тому же совсем недалеко от себя Честер углядел под листьями папоротника белые кости человеческого скелета. Вечер, пустынная местность… Неизвестно, что его ожидает тут, если он и сумеет убежать. И поразмыслив, Честер предпочел вернуться и даже сам взобрался в возок, презрев протянутую Артуром руку. Псина глухо зарычала, но граф как ни в чем не бывало опустился на прежнее место.

— Думаю, не стоит вас связывать, — улыбнулся Артур.

Он часто улыбался — видимо, жизнь не сильно била его, раз так сияет. И, как ни странно, графа уже не раздражала его улыбка. Он просто смотрел на парня и вяло думал: с такими тонкими чертами и грацией в движениях Артур скорее походит на человека благородного сословия, чем на простолюдина. Да и его манеры, речь, — все выдавало в нем воспитание. Кто же он? И еще Честер подумал, что такой красавчик непременно должен иметь успех у женщин. С этой мыслью он погрузился в глубокий спокойный сон.

Проспал он всю ночь и половину следующего дня.

— Не переусердствовал ли ты с маковым отваром, Метью? — спросил Артур, видя, что их пленник только посапывает, порой переходя на зычный храп.

— Нормально, — отмахнулся монах. — Братья в Шрусбери не зря готовили из меня травника. До того, как навязали должность раздатчика милостыни, — добавил он, мрачно сверкнув глазами из-под тяжелых век.

— И впрямь нечего волноваться, — поддержал Метью сидевший в обнимку с собакой Рис. — Да, Гро? — Он чмокнул пса в мокрый нос, и от радости тот принялся бить хвостом по днищу фургона. — А так нам всем было спокойно, пока проезжали селения. И когда появились те ратники. Хорошо, что мы успели накрыть его милость рогожей, — кивнул Рис в сторону пленника. — Иначе его богатый камзол сразу бы навел их на подозрения. Да и мы ночью смогли вздремнуть, мулы отдохнули.

Артур, чуть прищурясь, вглядывался в горизонт.

— Добраться бы до Ченетского леса. Как думаете, милорд вышлет нам навстречу людей или будет ждать в усадьбе?

— Вряд ли он поспешит навстречу, — Метью почесал затылок. — Клянусь оком Господним, милорд предпочтет получить пленника уже на месте, чтобы, не дай Бог что, самому остаться чистеньким и иметь возможность от всего отказаться. Знаю я этих господ: чуть что — честью клянутся, будто ни при чем. А нам придется все расхлебывать.

Он даже сплюнул с досады. Но Артур лишь хитро прищурился.

— А ты подумай о награде, какая нас ждет, — и твой дух сразу взыграет. Если ты принесешь такую сумму в аббатство Шрусбери, тебе сразу простят все грехи и примут с распростертыми объятиями. Да и за дело мы взялись с общего согласия. Подумаешь — графа Честера умыкнули! Нам приходилось совершать кое-что и похлеще.

— Тебе-то уж точно, — отозвался Рис. — Как вспомню, какой был переполох, когда ты выкрал самого Черного Волка из Шрусберийского замка.

— Тсс, — вдруг поднял руку Метью. — Кажется, наш гость приходит в себя.

Честер действительно сел и, сонно моргая, огляделся, удивляясь, что не связан и лишь укрыт дерюгой, которую он тут же брезгливо отбросил. Сколько же он проспал?

После пробуждения граф продолжал хранить презрительное молчание, зато с удовольствием съел несколько вареных яиц, кусок ржаного хлеба и красной копченой оленины, отметив про себя, что вкусно. Хорошо же питаются бродячие фигляры. Правда, за оленя, убитого в королевских лесах, полагается отсечение руки. Ну да для подобных жуликов подстрелить оленя — плевое дело. Отныне он всегда будет приглядываться к фиглярам, коих так любит привечать в Честере его супруга. Интересно, ищет ли она уже своего мужа? И граф с тоской взглянул на уходящую вдаль дорогу.

Местность изменилась: стало больше зарослей, и граф готов был поклясться, что видит дым у дальней рощи. Значит, там может быть усадьба, селение…

Заслышав совсем недалеко звон колокола, зовущий к обедне, граф встрепенулся. Но тут же Рис вдруг уселся на него верхом и приставил к горлу остро отточенный нож. Поцокал языком, укоризненно покачав головой, недобро щуря глаза. И как раньше Ранульф мог принять его за хорошенькую девушку, когда во взгляде фальшивой монашки столько неприкрытой злобы? Только когда они проехали обитель и Рис сполз с него, Честер перевел дух. От близости этого создания графа брала оторопь: ведь он щупал девичью грудь под одеждой Риса, да и сейчас оплечье капюшона у того приподнималось спереди, будто у женщины. Как там его назвали? Недоразумение Господне? Точно, так и есть.

Артур расслабился, только когда звон колокола стих вдали.

— Хорошо, что святые братья не благоволят к бродячим фиглярам и не стали нас задерживать. А теперь погоняй, Метью. Твои нежные мулы и так плелись весь день, едва переставляя копыта.

Графа Честера трясло и подкидывало на ухабах дороги, покрытой засохшей грязью и рытвинами. Значит, место людное, да и торопятся похитители недаром. Он воспрянул духом, обретя надежду. Хотя… Честер и самому себе не мог признаться, как ему любопытно, к кому же везут. Если какой-то разбойный лорд посмел решиться на подобное похищение, может, следует знать своего врага.

Они неслись, пока мулы не начали уставать. Метью заботился о них, даже оттолкнул Артура, когда тот стал его поторапливать.

— Не позволю загнать!

Они опять о чем-то переговорили по-валлийски, и опять Честер разобрал уже слышанную фразу — «меньше хлопот».

После копченого мяса его стала одолевать жажда. Гордый граф не стал просить пить, но, когда Метью извлек из корзины со снедью кувшин пива и протянул ему, Честер приник к нему с преогромным удовольствием. Правда, отметил, что нагревшийся за день напиток имеет какой-то странный привкус. И граф вдруг догадался, что ему подливают сонного зелья.

Это так возмутило Ранульфа, что, несмотря на жажду, он плеснул остатки пива в лицо монаху. Тот вытерся и решительно, закатав рукава рясы, сжал кулаки, так что Рис едва успел подскочить и удержать Метью.

— Эй, полегче. Мы оберегать его обязаны, а не учить смирению.

Что его клонит в сон, Ранульф почувствовал уже вскоре. Опять плыл закат, поскрипывал фургон. Нет, он поборет эту проклятую сонливость! Вдруг ему пришло на ум, что стоит притвориться спящим и, когда эти проходимцы ослабят внимание, он сможет вырваться и бежать. Ведь, как он понял, они уже миновали безлюдье северных пустошей Стаффордшира.

Однако едва Ранульф прикорнул на овчине под тенью парусинового навеса, как его тут же сморил неподдельный глубокий сон.

В следующий раз граф очнулся в ночной тиши. Приподнял голову, огляделся и понял, что фургон стоит, распряженные мулы пасутся неподалеку на лесной поляне и, кроме лохматого Гро, рядом никого нет. Но едва граф приподнялся, как пес глухо заворчал и тут же возле фургона появился Артур.

— Успокойся, Гро, — погладил он сторожа и поклонился графу с изяществом, которому мог бы позавидовать любой придворный: — Выспались? Тогда не сочтите за дерзость мое приглашение отведать поджаренной утки. Рис ловко сбил ее сегодня из пращи, и скоро она будет совсем готова.

Все еще озадаченный граф молча вышел из фургона. Они находились в густом лесу. С обеих сторон высились огромные деревья, стоявшие каждый в своем островке кустов, мхов и плющей. Чаща была неухоженной, упавшие стволы никто не убирал, и они постепенно превращались в естественную изгородь из веток, плюща и папоротника. Глухой лес. Поэтому, похоже, этот парень чувствует себя столь уверенно.

Артур беспечно вернулся к костру, где на вертеле жарилась тушка дикой утки, повернул ее, подставив снизу какую-то плоскую посудину, и стал поливать жаркое вытопленным из него же жиром.

— Вам не имеет смысла пробовать скрыться от нас через чащу, сэр, — сказал юноша, видя, как озирается пленник. — Ибо вы скорее встретите тут рогатого Кернуноса на кривых ногах с копытами[60], чем тех, кто окажет вам помощь. О местных разбойниках я даже не говорю: сам их опасаюсь и вам такой встречи не пожелаю, клянусь кожей святого Варфоломея.

Возле него лежала какая-то длинная, окованная металлом палка, какой можно было отбиваться. Сейчас Артур находился на страже, пока Метью и Рис спали на земле, накрывшись теплыми плащами.

Ранульф приблизился и уселся на бревно подле огня. Когда Артур невозмутимо сел рядом, граф отодвинулся. Артур это заметил и улыбнулся.

— Я вызываю у вас оторопь?

— Не смей так разговаривать со мной, мальчишка! — рассердился Честер. И, словно выплескивая скопившийся за время долгого молчания гнев, стал осыпать его руганью: разбойник без чести, презренный вор, наглец, преступник!..

— О, — демонстративно вскинул глаза Артур: — Averte factem tuam a peccatis meis[61], — почти нараспев произнес он на латыни. — Милорд, будь ваша воля, вы бы и развязанную в Англию войну на меня списали.

Честер неожиданно умолк. Этот парень поражал его: у него были прекрасные манеры, правильная речь, и пусть, как местный суеверный народ, он почитал старое божество Кернуноса (Честер сам не был столь уж уверен, что древний бог с оленьими рогами не таится в глухих чащах), но Артур знал и латынь. А латынью владели только люди образованные.

— Кто ты, Артур?

— Кто, кто! Византийский император, — парень приосанился. Но через время миролюбиво пояснил: — Я из тех, кого называют «вагус», то есть бродяга, человек без определенного места и обязанностей.

Граф скривил губы и отвернулся: все-таки это обыкновенный вор.

Артур заметил его разочарование.

— Каждый ищет свое место в жизни, милорд, — произнес он, будто поясняя что-то. — Не всем удалось родиться под сводами замка и обрести почести с рождения. Я не стремлюсь к власти, но и находиться в услужении у кого-либо не желаю. Меня манит необъятный мир, я многому хочу научиться, но при этом ни от кого не завися, чтобы как можно меньше людей могло мне приказывать. Поэтому-то свободная жизнь вагуса как раз по мне. Я странствовал с бродячими фиглярами и переписывал книги в монастырях, работал на постройке храма, перегонял стада, сопровождал караваны с шерстью, но, бывало, и подаяние просил, а одно время состоял сенешалем у некоего лорда. Жизнь такая длинная, если только успеваешь удержаться на ее шлейфе. Но мой путь не окончен, я пока не нашел своего места, поэтому все там, — он неопределенно махнул рукой, — все еще впереди. Главное — надо уметь радоваться каждому дню, забывать боль и искать… Наверное, свое счастье надо искать.

Артур говорил задушевно и со светлой улыбкой. Гордый Честер подумал, что еще не встречал таких людей. Да нет, конечное же, встречал он всяких бродяг, да вот только никто из них не умел так наслаждаться жизнью. Может, этот Артур блаженный? Но отчего тогда Честер слушает его с какой-то потаенной грустью, будто только сейчас начал понимать, что пропустил в жизни что-то важное?

Они помолчали. Потом Артур протянул руку к лежавшей неподалеку лютне и стал настраивать струны. Он вел себя с вельможным пленником столь непринужденно, что граф подумал: этот парень и впрямь самому королю мог бы сказать «Удачи!». И неожиданно отметил, что ему симпатичен этот пройдоха, с его дерзким обаянием и приветливой улыбкой.

Артур устроился поудобнее и запел:

— О, ангел мой, хранитель мой,

Где был, когда ушел я в мир?

Забыл о грешнике своем,

Когда весь свет мне стал не мил?

Пошли удачу мне и счастье,

Заставь поверить, что ты всюду,

Пускай же отойдет ненастье,

Тогда твоим я вечно буду.

У него был мелодичный сильный голос, Честер заслушался, в кои-то веки поняв свою супругу, которая и слезу порой проливала, когда внимала сладкоголосым проходимцам вроде этого.

— А если ты меня оставишь,

Я сам с бедой сражусь достойно.

Я сильный — ты же меня знаешь.

Только с тобой как-то спокойно.

— Вот за такие песенки знатные дамы охотно покровительствуют странствующему фигляру, — сказал Артур, и Ранульф смутился, как будто этот плут подглядел его мысли. Н-да, хозяевам усадеб надо быть вдвойне настороже, когда такие вот стройные красивые хитрецы распевают у колен их леди. Ну да его супруга уже немолода, хотя ведь и она… Что она? Она сейчас должна думать лишь об одном — как мужа разыскать! И Ранульф резко сказал:

— Графиня Честерская наверняка уже разослала людей по всем дорогам, так что недолго вам распевать. И лучше моли своего ангела-хранителя, чтобы моя леди вместо награды за пение не кинула тебя палачам!

От его громкого голоса проснулся Рис — приподнял голову, какое-то время смотрел на Честера и своего приятеля возле костра, потом откинулся и продолжил отдых. Артур же отложил лютню и опять стал возиться с уткой: осторожно снял с огня вертел, вдохнул аромат жаркого.

— Готова, — удовлетворенно кивнул он, укладывая тушку в сосуд с жиром. И, повернувшись к пленнику, весело поглядел на него из-под длинной челки.

— Возможно, сейчас графиня Честерская как раз и рассылает людей. О нет, сейчас она уже почивает… если не молится о вас. А до этого она сидела и дулась на своевольного супруга, у которого имеется привычка уезжать, даже не поставив ее в известность, куда и как надолго.

Честер уже и рот открыл, чтобы возразить, но не сказал ни слова. Этот плут был прав!

— К тому же, — невозмутимо продолжил Артур, — графиня Честерская очень гордится своей королевской кровью, и если ей донесли, что вы погнались за какой-то девицей, она сочтет это личным оскорблением и затаит обиду.

Но его сыновья…

— Ваши сыновья сначала, скорее всего, тоже не придали значения вашему исчезновению, — опять угадал Артур. — А охота среди Пеквортских холмов сейчас так хороша! Они ведь у вас заядлые охотники, не так ли, милорд?

Итак, этот плут знал о нем все. И Честер почти с вызовом сказал, что даже если его семья останется долго в неведении, то его верный сенешаль Рауль…

— А как же леди Беатрисса? — неожиданно спросил Артур.

— Как смеешь ты рассуждать о моей дочери, наглец! — воскликнул граф, опасаясь, что Артур так же хорошо осведомлен и насчет его любимой дочери и уже знает, что на нее у графа вся надежда.

Юноша лишь пожал плечами, оторвал от утки кусочек подрумяненной корочки и метнул в рот.

— Вы упомянули сэра Рауля, — заметил он. — Безусловно, любой лорд должен гордиться, что ему служит столь выдающийся рыцарь. Неоспоримые достоинства вашего сенешаля отметила и леди Беатрисса де Жернон. Причем рыцарь питает к миледи нежную дружбу, замечу, а вернее, искренне любит ее. Но на что они могут надеяться, когда ее отцом является сам надменный Ранульф де Жернон, граф Честерский? Только одно они и могут себе позволить: редкие свидания, когда у графа нет приказов для сэра Рауля и он не следит за дочкой, которой так нравятся прогулки с упомянутым рыцарем. И уж поверьте, в ваше отсутствие, когда в захолустном замке Малпас за ними никто не наблюдает, влюбленные даже будут благословлять небо за ваше отсутствие.

Ранульф сидел, вытаращив глаза, и не мог вымолвить ни слова. Артуру стало его жалко. И чтобы хоть как-то утешить его, сказал, что через какую-то недельку граф сам спокойно возвратится к семье, а все происшедшее будет считать не более чем забавным приключением.

— Ибо вас ждет друг, я же говорил. Просто ваша непримиримость и гордыня не позволили вам встретиться, а ситуация сейчас такова, что без вашей милости не обойтись. С вами просто переговорят и сделают несомненно выгодное предложение. Поверьте, иначе я бы не стал ввязываться в эту историю. Я не сделал бы зла человеку, который столько лет следит за порядком на севере Англии, охраняет ее рубежи как от набегов валлийцев, так и от столкновений с Шотландией.

Когда тебе такую оценку дает чужой человек, не зависящий от твоей милости и потому бескорыстный, это походит скорее на правду, чем на лесть. Граф Честер невольно выпрямился, гордо вскинул голову. Даже подумал, что ему симпатичен этот пройдоха.

Какое-то время они смотрели друг на друга, чувствуя взаимопонимание, в иной обстановке невозможное между правителем севера Англии и обычным бродягой. Потом оба отвели глаза.

— Пора мне будить Метью, — как ни в чем не бывало сказал Артур. — Я достаточно дежурил, скоро рассвет, и мне необходимо хоть немного вздремнуть перед дорогой. Э… Да что это с псом? — удивился он, видя, как до этого свернувшийся калачиком Гро подскочил, вытянулся в струнку, глядя в лес, а шерсть на его загривке встала дыбом. — Лису, что ли, учуял?

Тут Гро зашелся громким лаем — протяжным и злобным. Артур посерьезнел и протянул руку к лежавшей неподалеку палке.

Честер же понял лишь одно — рядом кто-то есть. Люди, к которым он может обратиться за помощью.

Стремительно вскочив, он выпрямился во весь рост в свете костра.

— Сюда! Помогите! Я граф Честерский Ранульф, а эти…

— А я Папа Римский! — весело выкрикнул Артур, тут же вставший рядом, но глаза его так и шарили по лесу.

— Не верьте. Они посмели…

Честер не договорил — вылетевший из темноты камень с силой ударил его в лоб, и граф, как подкошенный, рухнул на землю.

Придя в себя, Ранульф заметил, что небо уже посветлело. Голова гудела, а при попытке подняться все вокруг поплыло, в желудке возник спазм, и его мучительно вырвало.

— Я и опасался чего-то подобного, — возник рядом Метью. — Полежите спокойно, сэр, сейчас головокружение пройдет и станет легче.

Он положил ему на лоб холодную тряпицу, отчего головная боль поутихла.

— Камнем вас эти ребята из лесу уложили. Не то что мы — нежно, кулем с песком по затылку. А эти могли и голову проломить. Да вы еще и выскочили перед костром в вашем бархатном кафтане с золотыми манжетами, вот они вас первого и свалили, как соблазнительную добычу. А вдруг бы пришибли совсем? Что тогда нам делать прикажете? Мы ведь обязались доставить вас в целости.

Граф поднял руку и нащупал огромную шишку на лбу. От прикосновения так и стрельнуло болью.

— Тише, тише. Говорю вам — полежите немного, и полегчает.

Когда позже Ранульф смог приподняться, то увидел в предрассветном сумраке, что его спутники собираются, а у догоревшего костра лежат три трупа.

— Их семеро было, — проследив за его взглядом, заметил Артур, вдевая мундштуки во рты мулов и поправляя уздечки. — Люди без закона, согнанные в леса войной. И не самые неумелые, замечу. Нам пришлось изрядно повозиться, прежде чем обратили их в бегство.

Он подошел и подал Честеру руку, помогая встать. И граф уже не проигнорировал помощь. Голова еще кружилась, но Метью уверял, что со временем ему полегчает, правда, просил вести себя смирно, а то опять станет плохо. Причем говорил участливо, даже пообещал, что ехать они будут шагом, дабы милорда не сильно трясло в пути.

Когда фургон тронулся, Артур сел подле Ранульфа, охватив руками колени.

— Милорд Честер, сейчас вы поняли, что невольно оказались под нашим покровительством. Поверьте, если вас схватит кто иной, вам придется несладко, и уж выкуп за вас могут назначить такой, что это сильно скажется на казне графства. Сами знаете — врагов у вас немало. Скажу больше: мы сейчас находимся в королевском лесу Ченет и скоро выедем на большую Личфилдскую дорогу. Места тут не больно оживленные, но не выйдет ничего хорошего, если вы поднимете шум и охраняющие путь дозоры епископа Личфилдского отвезут вас к нему, как пойманную дичь.

Честер только чуть шевельнул бровями. Епископ Личфилдский?

— Так вы не в Личфилд меня везете?

— Нет, сэр. Просто другой лорд воспользовался ситуацией, что епископа Личфилда сейчас не волнует ничего, кроме постройки нового собора, и решил устроить вашу встречу недалеко от его города. И повторю — он друг. Поэтому, учитывая ваше состояние, мне бы весьма не хотелось вновь связывать вас и всовывать в рот кляп. И я прошу, ради вашего же блага, дайте нам честное слово, что не будете, как давеча, шуметь и оповещать каждого встречного, кто вы такой.

При этих словах и правящий мулами Рис, и менявший на голове графа влажную повязку Метью взглянули на своего приятеля, как на сумасшедшего. Но Честер, поразмыслив какое-то время, принял решение.

— Я, Ранульф де Жернон, граф Честерский, даю тебе, бродяга Артур, слово, что доверяю тебе и готов ехать туда, куда ты меня везешь, — приподнявшись, заявил он. — Клянусь в том кровью Господней!

Рыжий Рис даже присвистнул от восхищения, а Метью покачал головой и взглянул на приятеля с уважением, ибо не помнил такого случая, чтобы лорд давал клятву бродяге.

Но в итоге дальнейший путь они проделали почти без происшествий.

Было уже далеко за полдень, когда фургон приблизился к Личфилду, однако Рис неожиданно направил мулов в сторону от главной оживленной дороги. Вот они подъехали к деревянному мосту через речку Тейм, где надлежало заплатить пошлину за проезд, и Артур, проспавший все это время, приподнялся. Дремавший Честер тоже привстал, но, памятуя свое обещание, не высунулся из-под навеса. Более того, Ранульф даже сам прикрылся дерюгой, чтобы его бархатное одеяние не привлекло внимания сборщика дорожной пошлины, осматривавшего фургон. При этом граф подумал, что, если бы не установившиеся между ним и похитителями доверительные отношения, его опять опоили бы сонным зельем, а то еще хуже, спрятали бы в ящик под днищем возка.

После переправы дорога свернула в лес. Честер чувствовал себя уже неплохо, особенно после того, как поел оставленное ему мясо утки. Прислонившись к заднему борту возка, он спокойно глядел на лес вокруг: с обеих сторон дорогу плотно обступали дубы, березы и вязы, кое-где мелькали заросли остролиста. Тем не менее лес выглядел ухоженным, и Честер почти не удивился, когда они выехали к большому имению, где над ручьем вращалось колесо мельницы, стояло несколько домишек и виднелись полоски полей в дальнем краю обширной вырубки. Но главным тут был окруженный частоколом дом, с выступавшей наверху деревянной башенкой, на шесте которой висел флаг владельца. Честер во все глаза смотрел на него: на ярко-зеленом фоне ясно проступали очертания алого грифона.

— Ад и преисподняя! Так это же герб Фиц Миля! Эй, вы, неужели это граф Херефордский осмелился приказать вам выкрасть меня?

— Тише, милорд, — удержал готового выскочить из фургона Ранульфа Артур. — Скоро вы сможете лицезреть его милость и выскажете ему все, что думаете.

Они въехали во двор усадьбы, где было полно вооруженных ратников, а также немало челяди. Причем Артура и его спутников вполне миролюбиво окликали, они отзывались и явно расслабились, чувствуя себя в безопасности.

Честер медленно сошел на землю и посмотрел на дом — нижний этаж был сложен из камня, а верхний — из дерева и окружен красивой галереей на резных опорах. Именно там, на галерее, показался высокий воин в светлой длинной котте и сразу поспешил навстречу.

— Приветствую вас, милорд Ранульф, в моем охотничьем угодье Лэ.

Честер, в мятом бархатном камзоле, стоял перед ним, широко расставив ноги и чуть склонив голову, точно бык, готовый боднуть. И хотя граф Херефорд был намного выше и очень широк в плечах, к тому же с его расшитой перевязи свисал меч, создавалось впечатление, что Честер вот-вот бросится на него.

Графу Роджеру Фиц Милю, графу Херефорду, не исполнилось еще и тридцати, однако его внушительная стать и удлиненное костистое лицо, хранившее суровое, немного замкнутое и исполненное собственного достоинства выражение, делали его на вид старше, придавали значимости и серьезности, не свойственных юному возрасту. Рано взяв на себя бразды правления, вынужденный постоянно воевать, он смотрелся скорее пожившим и много понявшим мужчиной, а его серо-зеленые глубоко посаженные глаза светились умом и волей. Да и голос его — глубокий и глухой — не казался молодым, когда он обратился к своему высокородному пленнику.

— Лишь обстоятельства вынудили меня, Ранульф Честер, решиться на крайние меры. Нам необходимо переговорить, но вы столь сурово обходились с моими посланцами, что у меня не было иного выхода, как принудить вас к встрече насильно.

— И ты решил, что я удостою тебя беседы? Вы много возомнили о себе, милорд.

— Не более чем вы, когда повелели повесить преданного мне человека, будто какого-то разбойника.

— Я казнил его, потому что в своих владениях могу делать все! И сделал это потому, что ты оскорбил меня.

По суровому молодому лицу Херефорда промелькнуло какое-то подобие улыбки.

— Это было не оскорбление, а всего лишь отказ. Я свободный человек и не подчиняюсь вашим приказам, и имею право отказаться, даже если это столь лестное предложение, как возможность породниться с самим северным Честером.

Лицо Ранульфа стало наливаться краской.

— Больше ты подобного предложения не получишь. Я считаю ниже своего достоинства общаться с человеком, который прибегает к помощи воров.

Вокруг спорящих перед крыльцом вельмож стала собираться толпа, и молодой граф чуть отступил, указав пленнику-гостю на дом.

— Думаю, мы можем все это обсудить без лишних ушей.

Это было разумное предложение: Честер тоже не хотел, чтобы собравшиеся наблюдали ссору влиятельных лордов. Гордо вскинув голову, оправив парчовые манжеты своего изрядно помятого камзола, он стал подниматься по лестнице. Херефорд прошел следом.

Усадьба Лэ оказалась богатым и удобным жильем. Они расположились в обширном покое на втором этаже, где вдоль стены тянулся ряд островерхих окон на саксонский манер, забранных тонкими пластинами слюды, сами стены под низким деревянным потолком были оштукатурены, украшены растянутыми шкурами, искусно обработанными кабаньими мордами и ветвистыми оленьими рогами. Настоящий охотничий дом знатного вельможи, с большим, облицованным камнем камином, подле которого на разостланном тканом ковре стояли резные стулья и крытый алым сукном стол.

Херефорд налил гостю вина, придвинул блюдо со свежей олениной. Честер с охотой приступил к угощению, в то время как хозяин объяснял, что не готов заключить брак и предложение руки леди Беатриссы было не своевременно. Прожевывая мясо, гость выслушивал оправдание прежнего союзника, а потом в свою очередь заявил, что после отказа Херефорда его дочь сочтут опозоренной и ему придется немало поломать голову, как устроить ее дальнейшую судьбу. Поначалу разговор получался напряженный, но вскоре вкусное вино и мясо настроили Честера на более снисходительный лад. К тому же по пути он пришел к выводу, что новость о склонности Беатриссы к сенешалю Раулю не так уж плоха: таким образом он может возвысить преданного человека, а любимая дочь останется с ним и ей не придется уезжать в иные края. Да и не верил он, что Херефорд решился похитить его единственно ради этого объяснения. У него есть какая-то другая цель, но какая?

Молодой Херефорд был наблюдателен и уловил происшедшую в настроении гостя перемену. Он сел поближе и сказал совсем уже примирительно:

— А теперь, милорд, когда вы высказали свои обиды и выслушали мое оправдание, не соблаговолите ли узнать, какова причина, вынудившая меня прибегнуть к столь крайним мерам ради нашей встречи?

Честер только положил в рот новый кусок сочной оленины и ничего не ответил, лишь бросил на хозяина выжидающий взгляд.

— Генрих Плантагенет в Шотландии, — с нажимом произнес Херефорд.

— И ты думал удивить меня этой новостью, Роджер? Или ты считаешь, мои люди при дворе шотландца Давида не донесли, что анжуйский мальчишка явился к коронованному дядюшке, намереваясь принять от него рыцарскую цепь и шпоры? Кому еще надменная Матильда могла позволить возвести своего сына в сан рыцаря, как не королю?

— И это все, что вам известно? В таком случае вам плохо служат, милорд. На самом деле Генрих явился в Шотландию, чтобы вместе с войском короля Давида и моим начать новую военную кампанию против узурпатора Стефана. И на подобное дело его даже благословил сам Папа.

Перестав жевать, Честер застыл с полным ртом, потом закашлялся, и Херефорд поспешил протянуть ему бокал вина, чтобы гость запил и ненароком не подавился.

— Ну и ну, — буркнул тот, едва смог отдышаться. — Выходит, большая игра продолжается и после отъезда императрицы. И вам, похоже, желательно втянуть в это дело старину Честера?

Какое-то время он молчал, обдумывая положение. Итак, ему ничего не угрожает — это раз; Херефорд рассчитывает привлечь его в качестве союзника — это два… А дальше что? Честер хитро прищурился и спросил:

— А что я буду с этого иметь?

«Старый конь услышал зов боевой трубы», — отметил не по летам мудрый Херефорд. Да, он хорошо знал Ранульфа де Жернона и понял, что тот не сможет остаться в стороне, едва почувствует выгоду.

Они разговаривали долго. Оставлены были окорок и вино, придвинуты друг к другу стулья, тише звучали голоса. Херефорд спрашивал: что получил Честер, переметнувшись на сторону Стефана? Только подтверждение своих графских полномочий. По сути это не награда. А что Честер потерял? Ведь у Ранульфа служат немало вассалов, имеющих земли в Нормандии… Вернее, имевших раньше. Теперь же, когда анжуйский дом подчинил почти все нормандские владения Стефана на континенте, вассалы Честера стали на деле безземельными рыцарями, не способными содержать себя и свои войска. Более того, Честер должен взять их на содержание, если не хочет, чтобы люди уходили от него, ослабляя мощь его войска. Стефан же только обещает, что однажды отвоюет назад Нормандию и вернет все утраченное. Как же, завоюет — не иначе когда свиньи начнут летать по воздуху. Стефан и со своими-то английскими владениями едва справляется, куда ему захватывать земли за морем. А эта грязная ситуация с Линкольнским графством? Это земли Ранульфа, а Стефан взял и отдал их мальчишке де Ганту. Ну а все эти дрязги с северными владениями Ранульфа? Стефан обещал ему отвоевать и Карлайль, и Камберленд. Однако… это тоже отложим до появления летающих свиней.

Строго говоря, Стефан просто позволил Честеру владеть тем, что ему и так принадлежало. А ведь Честер стал на сторону короля после того, как умер главный военачальник Матильды Анжуйской, ее сводный брат Глочестер. В то время он сам бы мог возглавить войска оппозиции, но он присягнул Стефану. Это ли не повод, чтобы возвеличить его? Но король решил иначе.

Херефорд говорил спокойно и убедительно, и Честер даже позабыл, что никто в войсках императрицы — и прежде всего она сама — не собирался передавать командование Ранульфу. А ведь ее положение тогда было шатким, Честер нюхом почуял это и поспешил к Стефану, уловив момент, когда король просто вынужден будет принять к себе вчерашнего противника. Однако, приняв, ограничился одними обещаниями.

И северный граф приуныл, почувствовав себя обманутым и обокраденным. Более того, все его родичи и друзья принадлежали к анжуйской партии, а все сторонники Стефана — графы Арундел, Дерби, Нортгемптон — относились к нему с явной неприязнью как к перебежчику. По сути, Ранульф даже не мог покинуть свои владения, чувствуя неприязнь английских лордов, окруживших Стефана, который и сам едва терпел северянина.

Однако Честер был прагматичен и, согласно кивая в ответ на доводы Роджера, все же повторил свой вопрос: что он получит, если переметнется к Плантагенету?

Херефорд устало провел рукой по лицу.

— Милорд, я бы не стал похищать вас для беседы, если бы мне не было что предложить. Я только недавно из Шотландии, где разговаривал с королем Давидом и принцем Генрихом. Они понимают, что не смогут обойтись без вас, поэтому готовы пойти на значительные уступки, дабы убедить вас в своем расположении. Конечно, всевозможные награды и почести ожидают вас, когда наше дело увенчается успехом. И если молодой Генрих еще не имеет права что-либо обещать, кроме своей вечной дружбы и признательности, то король шотландский ради помощи своему юному родичу Плантагенету готов предложить вам помощь в отвоевании графства Линкольншир. Однако думаю, что Давид предложит вам и еще кое-что, — добавил Херефорд со скуповатой улыбкой. — Он немало расспрашивал меня о ваших сыновьях, вызнавал возраст старшего из них, Хью, и даже намекал, что принцесса в самых подходящих летах для замужества. Поэтому у меня зародилось подозрение, что его величество не прочь прекратить войны на севере путем брака между сыном могущественного Честера и принцессы шотландской.

Глаза Ранульфа загорелись. Породниться с королем Давидом! Это бы значило вечный мир на северной границе его владений. Меньше хлопот, меньше трат на содержание приграничных войск. Да и честь какова! К тому же так он может получить спорные Камберленд и Карлайль без ущерба для своей чести и без лишних хлопот.

Он взял в руки нож, отрезал от окорока огромный кусок мяса и долго и основательно жевал. Когда Ранульф вкушал пищу, его мозги работали особенно остро. Но Херефорд не давал ему времени усомниться в их планах. Сказал, что если они выступят, то к ним примкнет и сын почившего в бозе Глочестера, молодой Уильям. Готов поддержать их и Гуго Бигод на востоке Англии, а еще есть надежды, что примкнет не кто иной, как Генри Винчестерский. Сей епископ недавно сильно поссорился со своим племянником Юстасом, а иметь этого принца в числе врагов — мало радости.

После этого Ранульф опять молча жевал, пока не прикончил олений окорок. После чего, поковыряв ногтем в зубах и отхлебнув вина, произнес:

— Три недели. Мне понадобится три недели, чтобы собрать войска. Ну и… думаю, ко дню Святого Колумбануса[62] я смогу встретиться с моим милым племянником Генрихом и его величеством благородным Давидом Шотландским.

Что ж, Херефорд мог поздравить себя с удачным завершением дела. Но его лицо не утратило своего замкнутого выражения, глаза не озарились торжеством. Он просто стал рассуждать, как лучше отправить похищенного гостя домой, чтобы это не вызвало лишних кривотолков.

Так, переговариваясь, они вышли на галерею усадьбы, когда внимание обоих было привлечено столпившимися во дворе воинами. Причем они обступили Артура, который что-то им весело рассказывал, и все смеялись.

Честер увидел в толпе и рыжего Риса, и мощного Метью. Ему совсем не хотелось, чтобы эти ловкие ребята однажды поведали Роджеру, как заманили могущественного графа в отдаленную рощу, прельстив поддельной блудливой монашенкой.

— Роджер, а эти парни, похитившие меня… — Он указал на троицу. — Думаю, нашему союзу пошло бы на пользу, если бы ты отдал мне их головы.

Херефорд отвернулся, взявшись за деревянные колонны галереи, соединенные вверху аркой.

— Исключено, — произнес он несколько отрывисто. — Это мои люди. Умелые, ловкие и надежные. Они не единожды выполняли мои поручения, и я ценю их помощь.

— Этих бродяг?

— Да! Я не предаю тех, кто мне верно служит.

Это было сказано так резко и непреклонно, что Честер не стал настаивать. К тому же нечто в интонации Херефорда, в его облике показалось ему странным. Тот все еще стоял, вцепившись в деревянные столбики галереи, но голова его свесилась на грудь, обычно аккуратно зачесанные назад каштановые волосы теперь слиплись от пота и свисали на лицо.

— Что с тобой, Роджер?

— Я сейчас вернусь, — будто не своим голосом пробурчал Херефорд и кинулся в дом. Честер лишь мельком увидел его бледное, покрытое испариной лицо и запавшие глаза.

Озадаченный граф остался на месте. Тут к нему подошел сенешаль Херефорда, Элиас Джиффард, и пригласил проследовать в отведенный ему покой.

Со двора Артур заметил, что Честер удалился и стал подниматься по лестнице. Ему следовало переговорить с Херефордом об обещанной награде. Юноша взошел на деревянную галерею, но несколько помедлил у входа в покои, заметив, что дверь оставлена приоткрытой. Причем внутри раздавался глухой и частый стук, будто кто-то что есть силы молотил кулаками по дереву. Артур осторожно заглянул в щель, потом резко толкнул створку и вошел.

Граф Херефордский бился на полу, выгнувшись дугой и сильно ударяясь головой о ковер. Огромный, могучий мужчина сейчас казался одновременно и полностью беспомощным, и одержимым желанием причинить себе вред.

Недолго думая, Артур кинулся к нему, навалился, пытаясь сдержать бьющегося в конвульсиях лорда. Придавливая его большое тело своим, он одной рукой дотянулся до скатерти, дернул на себя, повалив стоявшие на ней кувшины и кубки, и стал скручивать, создавая нечто вроде мягкого валика.

— Тише, тише, — бормотал он, видя прямо перед собой бледное искаженное лицо Херефорда с закатившимися глазами и выступившей на губах розоватой пузырящейся пеной.

Его просто подбрасывало на Херефорде, и Артур перво-наперво постарался подсунуть полученный из скатерти сверток ему под голову, а конец ее смотал жгутом и втиснул между оскаленных зубов графа, как всовывают мундштук в рот лошади.

— Сэр Элиас! — закричал он, по-прежнему стараясь удержать бьющегося графа. — Элиас Джиффард, сюда, разрази вас гром!

Сенешаль явился, когда конвульсии Херефорда стали не такими частыми и сильными. Повернув голову лорда набок, он дал сбежать розоватой слюне, заполонившей рот, и покосился на Артура.

— Скоро это закончится. Ты уже сталкивался с подобным?

— Paduca[63], — произнес название по-латыни Артур. — Читал когда-то.

— Это началось с ним не так давно, — грустно сказал старый сенешаль. — Последствие удара по голове. Но припадков давно не было… Надо же… Однако ты сделал все правильно.

Видя, что Херефорд приходит в себя, Артур поднялся и направился к выходу.

— Артур, никто не должен знать…

— Да, я понимаю, — не оглядываясь, кивнул юноша.

Он устроился на широком дубовом поручне галереи, опершись спиной о столбик подпоры и обхватив колено руками. Артуру нравился Херефорд, он готов был вести с ним дела, верил ему. Эпилепсия не так страшна, если припадки не учащаются. Граф Роджер был силен, богат, хорошо питался и мог жить в роскоши, ни в чем себя не ограничивая. Спрашивается, чего бы ему не успокоиться? Зачем так рваться на войну? В нем говорит рыцарский дух, который не позволяет нормандским баронам жить в мире? Или Херефорд рассчитывает так отвлечься от угнездившейся в нем хвори?

— Артур!

Юноша резко повернулся. Херефорд умел подходить неслышно, как кошка, что казалось даже странным при его стати и огромном росте.

— Это обещанное, — протянул граф ему увесистый мешок с деньгами. — Можешь пересчитать — здесь ровно сорок фунтов серебром.

— О, вот она, моя радость, — взвесил в руке приятную тяжесть Артур.

— Ну и что ты теперь собираешься с этим делать?

— Как что? Копить стану, — придав лицу преувеличенно важное выражение, ответил юноша.

— Послушай, Артур, — как-то смущенно начал Херефорд, даже отвел глаза, скользнул взглядом по хозяйственным постройкам вдоль частокола усадьбы, у которых расположились его люди. Силач Метью чистил у ворот конюшни мулов, Рис сидел в обнимку с мохнатым Гро… — Послушай… Вот что… — нерешительно продолжил он.

— Я никому ничего не скажу, милорд.

— Я не об этом. Но подумай сам, эти деньги — целое состояние. Ты мог бы на них купить себе коня и доспехи, мог бы нанять и снарядить людей. И тогда бы я с охотой принял тебя под свою руку. Конечно, сейчас такое время, что я ничего не стану тебе обещать. Но если задуманное нами удастся, то однажды я возвышусь, а бросать своих людей мне не свойственно. И со мной сможешь возвыситься ты — станешь рыцарем, я наделю тебя землей, и с бродяжничеством будет покончено. А там, если все пойдет как надо, однажды ты сможешь стать и лордом. С твоим умом, образованием, опытом…

— О, милорд, не продолжайте, — юноша поднялся с перил. — Это такая длинная баллада — обзаведись, купи, служи, однажды, когда-нибудь, если все сложится. А я хочу жить сегодняшним днем. Вы посмотрите, граф, какой закат! Стоит ли обременять себя хлопотами, когда можно просто ехать ему навстречу?

— Ты собираешься выезжать прямо сейчас? На ночь глядя? — спросил Херефорд, поняв, что его предложение не принято и продолжать не имеет смысла. — А не опасаешься с такой суммой, что кто-то захочет облегчить твою ношу?

— Это когда я с братом Метью и Рисом Недоразумением Господним? — иронично вскинул под челку брови Артур. — Ну тогда я этим бедолагам сочувствую. Да и Гро с нами. Знаете, милорд, вы подарили нам отменного пса. Лису берет с ходу, на барсука охотник отличный, да и сторож хоть куда. Ну а пока — храни вас Бог, Роджер Фиц Миль.

Он поклонился Херефорду и, прижав к груди увесистый мешок, стал спускаться по лестнице. Но неожиданно повернулся.

— Но если наши услуги еще понадобятся… Вы знаете, где меня искать.

И даже подмигнул грустному графу со всем задором своей юности и бесшабашности.

Однако, когда он вышел во двор усадьбы, лицо его уже стало серьезным. Завидев друга, Рис поднялся и приблизился к стоявшему подле мулов Метью.

— Смотрите, что у меня есть, — Артур покосился на награду и, передав Рису свой груз, погладил мула по длинной морде. — Твои любимчики уже отдохнули, святоша? Тогда запрягай. Ибо чем меньше мы станем мозолить глаза графу Честерскому, тем целее будут наши головы.

— Ну и куда мы поедем? — спросил Рис своим высоким девичьим голосом.

— В Шрусбери, конечно. Ибо такие деньжищи я могу доверить на хранение только одному человеку: нашей доброй покровительнице аббатисе Бенедикте. Да и процент она всегда неплохой выплачивает. Так что запрягай, Метью.

Через какое-то время стоявший на галерее Херефорд услышал, как они напевают, выезжая из широких ворот усадьбы:

— Будут путь и испытанья,

Будет день, и будет ночь.

Не сробею — Бог поможет!

Смелым Он не прочь помочь.

Глава 11

Аббатиса Бенедикта корила себя, не находя в душе тепла для своей юной родственницы Милдрэд. Некогда настоятельница была почти влюблена в отца этой девушки, к ее матери испытывала сердечную привязанность, но вот сама Милдрэд — эта милая, красивая и приветливая девушка — вызывала в ней некое тайное раздражение. Аббатиса даже покаялась на исповеди, считая себя плохой христианкой. Но и самой себе она не могла признаться в том, что ее неприязнь основана на зависти старой женщины к молодой и удачливой, у которой все впереди.

Никогда у нее не возникало подобного чувства к какой-либо из воспитанниц монастыря, среди которых были и знатные, и хорошенькие. Все они жили под ее покровительством, ко многим она испытывала привязанность. Милдрэд же казалась ей чересчур яркой и толковой — создавалось впечатление, что этой девушке удается решительно все. И невольно Бенедикта стремилась найти в ней какой-нибудь недостаток, чтобы оправдать свою неприязнь к Милдрэд Гронвудской.

Правда, полного имени саксонки никому в монастыре не сообщали: об этом настоятельно просил аббатису в письме епископ Генри Винчестерский.

«Ввиду некоторых причин пребывание сей девицы в вашей обители должно храниться в тайне. Если вы наречете ее каким-либо иным именем, я буду только признателен».

Мать Бенедикта пыталась найти этому объяснение. Ну, допустим, ей не следовало разглашать пребывание в Шрусбери одной из богатейших невест Англии, чтобы Милдрэд не тревожили претенденты на ее руку, когда родители девушки столь далеко. Но об этом должны были просить именно они, а не епископ Генри. К тому же сам приезд Милдрэд был обставлен так странно! Согласно договоренности, люди Бенедикты ждали ее в Бристоле, а она вдруг является с приближенными епископа, который к тому же внес положенный вклад в монастырь, в то время как это полагалось сделать далеко не бедным лорду и леди из Гронвуда.

В письме пояснялось, что корабль, на котором ранее плыла Милдрэд со спутниками и багажом, погиб во время бури. Аббатиса попыталась расспросить об этом саму девушку, однако та отвечала неохотно, пока полностью не замыкалась в себе. «Похоже, она просто лгунья», — с неким удовлетворением сделала вывод аббатиса.

С самой племянницей Бенедикта предпочла общаться как можно реже и особо не ссылалась на их родство. На срок пребывания той в обители они вместе выбрали ей новое имя — Милдрэд Мареско, что на старом саксонском означало «болотная», или «из болотного края», раз уж она прибыла из фэнленда.

Монастырь Святой Марии, располагавшийся внутри городских укреплений Шрусбери, был невелик, но вполне благоустроен, в нем имелся собственный сад и выход к реке, а шпиль примыкавшей церкви являлся самым высоким в Шрусбери. На момент приезда Милдрэд в монастыре в качестве воспитанниц проживало несколько благородных девиц, среди них даже племянница самого графа Честера, Матильда ле Мешен, или Тильда, как называли ее между собой девушки, а также дочь одного из верных соратников графа Херефорда, Филиппа де Кандос. Были тут дочери и других знатных нормандских семейств, были и саксонки. Именно саксонка верховодила в этом небольшом девичьем мирке — некая Аха, девушка из очень древнего, но полностью обедневшего рода. Ахе вскоре предстояло принять постриг, что она старалась отложить под любым предлогом. Зато она заслужила расположение настоятельницы, донося ей обо всем, чем живут и о чем думают находящиеся в обители девушки.

Вот Аха первая и сообщила Бенедикте:

— У этой девицы с болот по сути нет с собой багажа! Добрая леди Тильда даже подарила ей свою кашемировую шаль, настолько Милдрэд бедна.

Конечно, в обители все воспитанницы носили одинаковые платья из светло-серого сукна, но они не жили затворницами, их выпускали в город, и каждая могла нарядиться ради выхода в соответствии со своим родом и положением. У Милдрэд же имелось всего три рубахи — хоть и отменного качества, с кружевом и вышивкой, — да пара скромного вида дорожных платьев, подобранных как будто в спешке и слишком больших по размеру.

Позже, на собрании капитула, Бенедикта выступила с речью, в которой указывала, что воспитанницы, прежде чем станут госпожами и будут отдавать наказы прислуге, должны сами научиться служить и повиноваться. Поэтому никому никаких поблажек.

Милдрэд присутствовала при этом и только ниже склонила голову в плотно облегавшем полотняном чепце. Она уже поняла, что Бенедикта отнюдь не благоволит к ней, что было несколько обидно: ведь Милдрэд рассчитывала встретить в родственнице понимание и поддержку. Но девушка еще не забыла, какое стало лицо у настоятельницы, когда гостья отказалась отвечать на ее вопросы. Но что Милдрэд могла сделать, если ее связывала клятва на святом Евангелии!

«Ладно, пусть так и будет. Уж если сама баронесса Тильда не ворчит, натирая перила или счищая воск с напольных светильников, то и мне не стоит ворчать», — уговаривала она себя.

В целом жизнь в монастыре была вполне сносной. Во время ночных молений, когда монахини покидали ложа и шествовали в церковь, юным воспитанницам позволялось оставаться в опочивальне. Лишь утром, когда на заре колокол оповещал о следующей мессе, их поднимали и они, еще сонные и вялые, двигались в примыкавшую к монастырю церковь. Но к концу службы, когда наступало время отправляться в трапезную, девушки уже приходили в себя. Кормили их сытно, но строго следили, чтобы воспитанницы вели себя за столом прилично, накладывали пищи понемногу и брали ее самыми кончиками пальцев, не стучали ложкой по миске и аккуратно пользовались ножом. Милдрэд, еще ранее обученная манерам, не получала нареканий, а слушать отрывки из книг о святых и мучениках, читаемые во время трапезы, ей даже нравилось.

После еды начиналась уборка — сначала в самих зданиях обители, потом где кому назначат. Вместе с монахинями девушки трудились в саду, в курятнике или голубятне, или в небольшом хлеву, где содержалось несколько коз, так как мать Бенедикта считала, что ее подопечным необходимо свежее козье молоко. Пока сестры-белицы, послушницы и воспитанницы были заняты делами по хозяйству, настоятельница и монахини собирались в зале капитула, где обсуждали насущные проблемы.

Часам к десяти все опять направлялись в церковь. Милдрэд особенно любила эту службу, когда пели высокую мессу, играл орган, и можно было осмотреть прибывших в храм горожан. Обычно к этому часу их приходило больше всего — целыми семьями, принаряженные. Церковь Святой Марии была одной из старейших в городе, многие предпочитали отстоять мессу тут, нежели отправляться в собор Святых Петра и Павла за реку. Вскоре Милдрэд знала в лицо почти всех местных прихожан, от нового шерифа до служивших при замке Форгейт сквайров, глав городских гильдий или просто окрестных жителей.

Затем монахини брались за повседневные дела: занимались с воспитанницами, работали в ткацкой, вышивали, стирали, готовили, обучали детей из местной приходской школы, принимали посетителей. В полдень вновь отстаивали службу, и снова дела. Работа и молитвы — таковы были правила в монастыре. И покончив с основными занятиями, часам к десяти вечера все вновь отправлялись в церковь.

По окончании дня воспитанницы собирались в дортуаре[64] — красивой большой комнате в одном из окружавших внутренний двор строений. Им приносили теплую воду для омовения: мылись тут каждый день, а в субботу было полное купание с мытьем головы. Потом девушки и девочки укладывались каждая в свою постель. У них были удобные чистые кровати, с подушками, набитыми овечьей шерстью, и одинаковыми плотными одеялами. Кровати отделялись друг от друга занавесками, и девушки, если не спали, отодвигали их, чтобы поболтать. У каждой в изножье кровати стоял небольшой сундучок, где они хранили личные вещи, а в изголовье на стене висело скромное распятие и листик с молитвой.

Для присмотра за ними в дортуаре ночевали две монахини-наставницы. Но они были не слишком строгими и зачастую не мешали девушкам болтать потихоньку. В первое время Милдрэд много приходилось рассказывать о себе, ведь тут никто не бывал в Восточной Англии, никто не проделал столь долгий путь, да и послушать о праздновании Пасхи в богатом Винчестере всем было интересно. Но Милдрэд говорила обо всем осторожно и старалась поскорее перейти к расспросам. Многие девушки были отправлены сюда лишь на обучение, другие однажды примут постриг, а такие, как Тильда ле Мешен и Филиппа де Кандос, просто ожидали, когда за ними пришлют, чтобы выдать замуж. Причем если свадьба Филиппы была не за горами, то красавица Тильда ждала своего венчания уже лет семь. Сия знатная девица вообще была до странности спокойной. Рослая, статная, старше прочих воспитанниц, — ей уже сравнялось двадцать один, — она вечно была погружена в полудрему. Порой она машинально оглаживала свои черные толстые косы, но ее бледное личико оставалось безучастным, а карие томные глаза как будто смотрели куда-то внутрь. Немудрено, что шустрой Ахе так легко удавалось ею руководить. Но в основном здесь подобралась довольно приятная компания. Когда женщинам не приходится соперничать за внимание мужчин, они хорошо ладят между собой, и даже хитрющая Аха могла быть очень мила и всегда охотно нянчилась с малышками.

В этой обители Милдрэд узнала много лестного о предназначенном ей в женихи графе Херефорде. Ей приятно было услышать, что он и благороден, и хорош собой, и милостив к своим вассалам. Поэтому, когда настоятельница Бенедикта наконец-то вызвала ее и сообщила, что отправляет письмо в Гронвуд, Милдрэд тоже написала матери записку, сообщив о своем согласии на предполагаемый брак.

Настоятельница имела право читать переписку воспитанниц и, ознакомившись с письмом, спросила:

— Вы понимаете, дитя, что подобный брачный союз налагает на вас определенные обязательства?

— А вас не устраивает выбранный для меня королевой жених?

Бенедикта пожала плечами.

— Не мне решать. Но я хочу, чтобы вы знали: граф Херефордский — один из вождей оппозиции. Это будет очень значительный союз… и довольно странный, учитывая, что ваша семья всегда поддерживала Стефана.

— Но ведь ради этого и заключается данный брак: недруг короля будет знать, что предлагают ему с моей рукой, станет считаться с родней будущей жены и ее политическими устремлениями.

Бенедикта ничего не ответила и отпустила Милдрэд.

Чем больше аббатиса присматривалась к своей юной родственнице, тем больше недоумевала: зачем ее прислали? В ее лице настоятельница впервые столкнулась с тем, что значит единственное дитя в семье. Дочери Эдгара и Гиты нечего было делать на уроках, где воспитанницы учились читать и зубрили латынь: она так хорошо все это знала, что сама могла бы учить других. Так же мало она нуждалась и в наставлениях по ведению хозяйства — она знала, как варить мыло, сервировать стол и рассаживать гостей на пиру в соответствии с их званием и положением. Она хорошо представляла, как распределять обязанности между челядью, что закупать в городе, а что производить в домашнем хозяйстве. Хорошие манеры и умение поддерживать непринужденную беседу также не составляли для нее трудности, и если девушка откровенно не скучала на уроках, то порой могла дать подсказку даже самим обучавшим будущих леди монахиням. В итоге, когда сестра Иеронима намекнула, что Милдрэд была бы полезна ей при переписывании книг, мать Бенедикта предпочла уступить.

— Только не считай, что так скоро смогла выбиться в любимчики, — строго заметила она Милдрэд.

По личику девушки трудно было понять, о чем она думает. То улыбчивая и приветливая, она могла надолго замкнуться в себе, любила бывать в уединении. Бенедикта считала, что Милдрэд обдумывает предстоящую ей брачную партию — о чем еще размышлять юной леди, почти невесте? И в чем-то она не ошибалась. Милдрэд и впрямь думала о графе Херефорде, но не столько как о человеке, сколько как о политической силе, способной оградить ее от внимания принца Юстаса. Ибо она еще не изжила свой страх перед королевским сыном.

Но был и еще некто, о ком она думала даже чаще, чем о будущем супруге. По ночам, когда, нашептавшись и насмеявшись, девушки успокаивались, она позволяла себе помечтать и вспоминала юношу, встреченного по приезде в Шрусбери. Его звали Артур. Она порой шептала это имя, но никогда не решалась спросить о нем.

Вход в Шрусбери, расположенный в излучине реки Северн, охранял замок Форгейт, от которого на север вела сухопутная дорога. В городе было еще двое ворот, выводивших на мосты через Северн, а также имелась пара-тройка калиток. Одна из таких калиток располагалась на территории женского монастыря, а за ней находился небольшой участок у самой реки, откуда монахини брали воду, стирали и куда в определенное время причаливал ялик рыбака, у которого сестры покупали рыбу. И вот как-то заговорили, что замок в калитке заржавел и все время заедает. Надобно позвать мастера, но так как мужчинам не позволялось вступать в пределы женской обители, это вызвало некоторые осложнения. Правда, в сторожке у ворот обители жил старый солдат-охранник, который ходил, опираясь на суковатую палку, но починка замка ему оказалась не под силу. Но он же и сказал: как явится Артур, пусть поглядит, этот пострел должен разобраться.

Стоявшая неподалеку Милдрэд замерла, услышав это имя. И вечером в дортуаре она все же решилась спросить об Артуре.

— Это любимчик нашей аббатисы! — сразу отозвалась Филиппа де Кандос и засмеялась. За ней засмеялись и остальные, но присутствовавшая тут же сестра-наставница строго поправила:

— Артур — это юноша, в судьбе которого мать настоятельница проявляет живейшее участие.

— Вот-вот, живейшее, — хитро подмигнула Аха и как-то нервно подергала свои тонкие желтые косички. — Она всегда им интересовалась, еще когда этот подкидыш жил в аббатстве на том берегу. Но и тогда мать Бенедикта следила за его обучением, а порой и брала его к себе в воскресные дни.

— Все ты знаешь, Аха, — не то с насмешкой, не то с укоризной произнесла сестра-наставница.

— Но я помню, как он еще мальчишкой служил тут садовником. Я ведь давно в монастыре, — с неким высокомерием вскинула свой длинный носик Аха. — Артур ушел отсюда, когда ему исполнилось четырнадцать и оставаться в женском монастыре стало нельзя.

— А что за имя — Артур? — поинтересовалась Милдрэд.

— Это древнее британское имя, — пояснила Филиппа. — Так звали некоего древнего короля бриттов, который сражался с саксами, завоевывавшими эту страну.

Милдрэд слушала и грезила с открытыми глазами. У него, оказывается, королевское имя! Но она заставила себя опомниться: всего-то подкидыш, человек без роду, без племени, каких порой нищенки подбрасывают под ворота монастырей, в надежде, что там их подберут христолюбивые монахи.

Той ночью Милдрэд приказала себе не думать больше об Артуре. Ей стоит думать только о Роджере Фиц Миле, графе Херефордском, который однажды станет ее мужем.

Так проходили дни. Милдрэд постепенно привыкла к жизни в монастыре, ее оставили страхи, и она уже не замирала в оцепенении, вдруг вспомнив искаженное похотью и злобой лицо принца Юстаса. Ее волнение улеглось, она ожила, чувствуя себя защищенной и надежно укрытой в маленьком монастыре за мощной городской стеной. Даже некая обида на безразличие настоятельницы постепенно сошла на нет. Это она по неведению насочиняла себе, что добрая тетушка обольется слезами умиления при ее приезде, но, как теперь понимала Милдрэд, Бенедикта отличалась суровым нравом и никого к себе не приближала — кроме того найденыша. А так она была строга, но справедлива, заботилась о своей пастве, и обитель под ее руководством процветала.

Милдрэд ранее и не представляла, что какая-то женская обитель может быть столь богатой и внушающей почтение. В отличие от мужских, женским монастырям редко дарят земельные владения, но обитель Бенедикты являлась счастливым исключением. Правда, оказалось, что большая часть земель ранее принадлежала самой Бенедикте, происходившей из богатого нормандского рода, и почти все они лежали в неспокойном пограничном крае близ Уэльса. Тем не менее на скот монастыря, гулявший на обширных пастбищах, валлийцы никогда не нападали, и аббатиса считалась едва ли не самым крупным скотоводом в округе. Немалый доход ей приносили также красильни и сукновальни в Форгейтском пригороде. Мать Бенедикта сама отлично разбиралась во всех тонкостях выделки сукна из шерсти: от трепания и расчесывания руна до растягивания на сукновальной раме, а нанятые ею люди шили одежды как для монастыря, так и на продажу.

Шрусбери был одним из главных поставщиков шерсти, тут устраивались крупнейшие на западе страны ярмарки, и мать Бенедикта, вошедшая в число членов торговой гильдии, пользовалась немалым уважением. Когда ее внушительная фигура в черном одеянии и белом тонком апостольнике появлялась в церкви, многие стремились выказать ей почтение.

Такова была родственница Милдрэд, столь суровая и немногословная. О девушке она, однако, проявляла заботу и не преминула показать ей полученную по голубиной почте записку от матери.

Милдрэд даже прослезилась, увидев знакомый почерк.

А тут еще настоятельница достала из ящика конторки кошель и протянула Милдрэд.

— Отправляйся с сестрой Одри в город и подбери себе в суконном ряду пару отрезов на платья. Вскоре праздник Троицы, воспитанницам позволяется поплясать в этот день на лугу, и я не хочу, чтобы моя родственница выглядела хуже других. Вот, а теперь можешь поцеловать меня. Vade in pace[65], — благословила она напоследок склоненную головку.

Для Милдрэд это был чудесный день. Они купили прекрасное фландрское сукно ярко-голубого цвета, а также небольшой отрез нежно-розового шелка, чтобы подбить широкие рукава будущего платья. К предполагаемому наряду Милдрэд заказала у ювелира и красивый головной обруч, украшенный голубоватыми бусинками горного хрусталя, какие добывали на западе графства среди Понтсберийских холмов.

Она была очень довольна своим выходом в город: разглядывала мощенные крупным булыжником улицы, вывески над лавками, живописные дома с выступающими один над другим этажами, иные из которых увенчивали башенки с замысловатыми флюгерами. И хотя Шрусбери был невелик, все здесь дышало достатком. А еще пригожий сын ювелира вдруг вызвался проводить их с монахиней до обители; по пути они задерживались у лавок, и юноша угостил спутниц чудесными оладьями на валлийский манер.

Правда, когда они вышли на главную Хай-стрит, ему пришлось отступить: им встретился молодой помощник шерифа Джоселин де Сей, которого Милдрэд нередко видела в церкви. Он так и рассыпался в цветистых комплиментах, правда, столь учтивых, что и сопровождавшая воспитанницу монахиня не нашла ничего предосудительного в том, что молодой Джоселин тоже решил проводить их до монастыря. Во дворе, у изваяния Божьей Матери, развеселившаяся Милдрэд не могла отказать себе в удовольствии слегка пококетничать с ним, и это заметила из своего окна мать Бенедикта.

«Лживая, хитрая, да еще и вертихвостка, — сурово отметила она. — И на предстоящем празднике Троицы мне придется с нее глаз не спускать».

Однако никакого веселья на Троицу не получилось: от границы с Уэльсом примчался гонец, сообщивший, что валлийцы из Поуиса совершили набег на соседнюю долину.

— Все беды от этих валлийцев, — почти плакала Аха, огорченная, что настоятельница не решилась пустить их поплясать на лугу. — А все это Черный Волк. Это он мстит городу за то, что его держали тут в плену и чуть не вздернули, как гадкого вора.

Милдрэд была заинтригована; перебивая друг друга, воспитанницы рассказали ей, что Черный Волк уже не первый год ведет с графством войну, а этой весной, когда его захватили в плен, валлийцы умудрились похитить его прямо из Форгейтского замка, причем убили прежнего шерифа — мир его праху! И вот теперь Черный Волк, этот Гай де Шампер, помогает своим друзьям из Поуиса захватывать приграничные английские крепости.

— Гай де Шампер? — переспросила Милдрэд, вспомнив рассказы родителей. — Но ведь это же родной брат матери Бенедикты!

Воцарилось неловкое молчание. И тут Тильда, выйдя из своей обычной отрешенности, спросила:

— А тебе откуда это известно, милая? У нас не принято упоминать о родстве этого разбойника с нашей настоятельницей.

Милдрэд быстро нашлась: ей намекнул Джоселин де Сей.

— А-а… — протянула Тильда. — Но вот что я вам скажу: мой жених лорд Мортимер неоднократно сражался с валлийцами, и он утверждает, что Черный Волк никогда не ходит с их бандами на англичан. Хотя и сражается на их стороне, когда на них нападают англичане. И он бы не повел людей из Поуиса сюда.

Закончив столь долгую для нее речь, Тильда ле Мешен опять погрузилась в себя, но Милдрэд была ей признательна за добрые слова о Гае, о котором в Гронвуде говорили только хорошее.

Опять потянулись дни, похожие, как близнецы: молитвы, работа, учеба, опять работа и молитвы, легкая беспечная болтовня перед сном. Теперь Милдрэд в основном трудилась в скриптории, раскрашивая страницы Псалтыря, заказанного женихом Филиппы де Кандос, который должен был скоро явиться за невестой. Правда, когда жених прибыл, оказалось, что он тучен, заикается и далеко не молод. Но сама Филиппа была в восторге:

— Иметь старого мужа — очень даже неплохо. Значит, он будет меня баловать, чтобы я его любила, но не станет слишком утомлять. К тому же лорд Уил Бьючемп при ходатайстве Херефорда смог стать шерифом города Вустера. Так что я вскоре сделаюсь очень знатной леди. Ах, какая жизнь у меня начнется после свадьбы!

Милдрэд молчала. Ее родители прожили в любви и согласии, и для себя она хотела такой же жизни. Поэтому отец и предложил ей одного из первых женихов Англии. Милдрэд не знала случая, чтобы супруги не ужились между собой, если равны были по положению и возрасту. Брак — это прежде всего договор, с помощью которого женщина приносит своему роду нужные связи и положение. Ее приучали к этой мысли с самого детства, и она считала это долгом любой знатной леди. Ведь и молоденькая Филиппа выходила замуж, повинуясь этому долгу. Милдрэд от души надеялась, что та, такая счастливая и нарядная во время венчания в церкви Девы Марии, будет счастлива и в дальнейшем.

— Ну вот еще одна из нас выпорхнула в объятия супруга, — с какой-то грустью вымолвила Аха, когда все они вернулись в садик монастыря. — А ты, милая Тильда, когда наденешь подвенечный наряд? Что-то твой распрекрасный жених не спешит к тебе.

Она старалась казаться приветливой, но в голосе ее проскальзывали злорадные нотки. Милдрэд еле удержалась, чтобы не оттаскать противную Аху за ее тонкие косички, особенно когда заметила, что темные глаза Тильды наполнились слезами.

Вскоре они узнали, отчего лорд Бьючемп так поспешил с женитьбой. В стране было неспокойно. Шли слухи, что сын императрицы Матильды готовится совместно с королем Давидом Шотландским вторгнуться в пределы Англии. Особой неожиданностью для всех стало то, что грозный владыка севера, граф Честерский, решил примкнуть к мятежникам и тоже отбыл в Шотландию. Стало известно, что и граф Херефорд готовится выступить на стороне анжуйцев и собирает войска в своих владениях. Так что для устройства семейных дел его преданным вассалам осталось мало времени — после некогда будет.

Верный королю Стефану город Шрусбери выслал полагающийся отряд копейщиков во главе с шерифом. Многие этого не одобряли, помня о недавнем набеге валлийцев. Оставалось надеяться, что неспокойные соседи не станут нападать, пока не состоится большая шерстяная ярмарка в Шрусбери. Война войной, а валлийцы блюдут свою выгоду и не осмелятся идти на разрыв отношений, в то время как надо сбывать руно своих овечек.

Глава 12

— Ты побывал у Гая, Артур? — спросила Бенедикта, черкнув что-то в длинном шуршащем свитке и подняв глаза на юношу. — Как там мой брат?

Она отправила Артура к Гаю, когда пошли все эти слухи о нападении на границе. И вот сегодня он уже вернулся, причем мать Бенедикта увидела его на ранней мессе, когда в церковь обычно приходят только пожилые женщины с ближайших улочек — самые усердные богомолки, старающиеся не пропускать ни одной службы. Но на этот раз за их молящимися силуэтами настоятельница увидела прислонившегося к колонне Артура и сделала ему знак зайти к ней.

Сейчас юноша сидел подле нее, затачивая гусиные перья для письма. Из раскрытого окна в комнату вливались солнечные лучи, освещая Артура, и настоятельница залюбовалась своим подопечным. Как он красив, думала она, как ему идет этот медово-золотистый загар. Ей нравились тени от его длинных ресниц, падающие на щеки, когда он вот так сосредоточивался, опустив глаза, и губы, изогнутые словно лук, — нежные и одновременно по-мужски твердые. Нравилось, как играет солнце на его длинных черных волосах, ниспадающих густой массой на плечи. Этот тонкий благородный нос, сильный подбородок… И он так похож на Гая…

— Вы о Гае спросили? — вскинул большие карие глаза Артур. — Он в замке Кос, где чувствует себя просто превосходно. Кстати, я узнал, когда наконец состоится его свадьба с дочерью принца Мадога. Это будет в день Лугнаса.

— О, наконец-то! — обрадовалась Бенедикта. — Однако, Артур, ты не должен поминать языческий праздник Лугнаса. Первое августа для всякого христианина — прежде всего день святого Петра.

— Но исстари в этот день кельты отмечали праздник урожая, или Лугнас, — подмигнул юноша строгой аббатисе. — Зачем забывать все старое? Все и так знают, что это и день святого Петра, да еще и начало шерстяной ярмарки в Шрусбери. Кстати, матушка, Гай передал, что набегов не будет. Принц Мадог даже наказал тех, кто, вопреки его воле, совершил рейд в окрестности Шропшира, ибо всем сейчас нужны мир и спокойная торговля. Кроме претендентов на английскую корону, разумеется.

Аббатиса пропустила последние слова мимо ушей.

— Хорошо, что Гай войдет в семью принца Мадога ап Мередида — у валлийцев свято кровное родство. И теперь Гай больше не будет считаться аллтудом[66], а станет самым настоящим валлийцем, за которого все эти парни будут стоять горой.

— О, наш славный Гай уже давно не аллтуд, — засмеялся Артур. — И проступающий под передником принцессы Гвенллиан животик может подтвердить его кровное родство с валлийцами.

Аббатиса резко встала, лицо ее побледнело.

— Он что?.. Обрюхатил эту валлийку?

— А почему бы и нет, если сама Гвенллиан не против? Поэтому принц Мадог и поспешил определиться с днем свадьбы. Да не волнуйтесь, преподобная матушка, Мадог не в гневе на Гая за Гвенллиан. Вы же знаете, как он его любит, и всегда готов был принять Черного Волка в свой род.

— Ты не понял, Артур! — взмахнула широким черным рукавом аббатиса. — Ведь если эта валлийка родит Гаю сына, то ты уже никогда не будешь иметь право даданхудд![67]

Артур медленно поднялся, лицо его было спокойным, но глаза остро сверкнули.

— Вы опять за свое! — Он бросил перед настоятельницей на стол зачищенные перья. — Зачем вы это выдумываете, Риган? — непочтительно назвал он аббатису ее мирским именем. — Зачем мучаете нас обоих — своего брата и меня? Гай мне не отец. И просто жестоко убеждать меня в обратном. Мне с лихвой хватило моих детских разочарований и слез, когда Гай сам объяснил, что я не его сын. Он не признает меня — и я смирился с этим!

Аббатиса нервно сжала свои унизанные перстнями руки.

— Слова Гая — еще не истина в последней инстанции, — скрывая нервную дрожь в голосе, сказала она. — Женщины всегда вешались Гаю на шею, а зачать ребенка он мог и не в Шропшире, а невесть где…

— Прекрати! — закричал Артур. — Ненавижу, когда ты так глупо обнадеживаешь меня!

Он хотел уйти, но Бенедикта успела обойти стол и удержала его. Она испугалась, что он обидится и уйдет, а вместе с ним уйдет и свет из ее жизни. И, что бы ни говорили… Подле него ее сердце наполнялось чувством, какое не мог вызвать чужой ребенок. Он слишком много для нее значил, и она не в силах была отказаться от мысли об их родстве. Но если он не хочет об этом слышать — она будет молчать.

Видя, что Артур заколебался, Бенедикта усадила его на прежнее место, принялась расспрашивать, как поживают его друзья, тот же монах-расстрига Метью или Рис Недоразумение Господне. Может, Метью все же решится снова поступить в обитель Петра и Павла? У него сейчас столько денег, что он вполне может внести вклад и его примут назад. Ведь нынешний настоятель, Роберт Пенант, человек добрый, благоволит к Метью. По сути Бенедикте отчаянно хотелось разлучить эту троицу, чтобы Артуру не так легко было сорваться с места, в то время как его друзья останутся в Шрусбери.

— Ведь в уставе Святого Бенедикта значится, что монах, покинувший обитель, может до трех раз приносить настоятелю покаяние и вновь быть принятым в общину.

— Ну да, — криво усмехнулся Артур. — Вот Метью и не спешит опять выбрить тонзуру и петь «Pater noster»[68] на хорах собора, ибо у него остался только один шанс для подобного покаяния. Нет, этот лохматый бродяга еще не испил до конца свою чашу свободы и пока не спешит на поклон к настоятелю.

— Ну а Рис?

— Что Рис? Вы ведь сами понимаете, матушка: после того как Риса, будто паршивую овцу, гоняли от одного монастыря в другой, он вряд ли захочет остаться в Шрусбери. Скорее парень с таким именем, как Рис…

— Но парень ли он?

— Парень! — тряхнул головой Артур. — Когда парень с таким именем, как Рис, с его ловкостью и сноровкой, захочет поселиться в Уэльсе, то найдется немало родов, которые пожелают принять его в семью. Вы ведь знаете, у валлийцев столь запутанные родственные связи, что кто угодно может оказаться родственником кому угодно. А теперь я все же пойду.

Но Бенедикта стала просить его посмотреть замок в калитке — там, где городская стена огибает ее монастырь и выводит к реке. В итоге юноша сдался. Да, он придет, передохнет немного и посмотрит, что с замком.

Покои настоятельницы Артур покинул не через дверь, а как привык с детства — через окно. Она слышала, как он насвистывал, проходя по крыше примыкавшей к зданию галереи, потом перескочил на огибающую монастырь каменную стену и оттуда спустился на соседнюю улочку. Аббатиса стояла, сжимая свой нагрудный крест. Ну вот, опять ушел. Ребенком он очень любил проводить с ней время, искал ее тепла. Но соколенок вырос, как теперь удержать, когда его так и тянет в полет?

Бенедикта оправила складки длинного головного покрывала. Так, надо успокоиться и заняться делами. Необходимо съездить в Форгейтское предместье, где расположены монастырские красильни и сукновальни. Скоро окончится сезон стрижки овец, ее склады полны, и следует отдать распоряжения насчет покраски и валяния сукна.

Во время отсутствия настоятельницы сестра-келарисса[69] решила устроить большую стирку. Еще с утра к реке под примыкавшей к обители стеной были вынесены лохани с замоченными простынями и покрывалами, сестры-белицы и послушницы вынимали их из мыльного раствора, раскладывали по корытам и принимались отчаянно тереть по ребристым доскам. Когда пришло время отправляться на богослужение, монахини удалились, а стирку переложили на воспитанниц.

Работа прачек считалась тяжелой, и сестра Одри напутствовала девушек: любой труд на благо монастыря угоден Господу. Но те не слишком возражали: день выдался солнечный и жаркий, и гораздо приятнее казалось поплескаться у реки, чем корпеть над рукописями или зубрить латынь в душной классной комнате.

Сестра Одри следила за работой, но так как сама она была женщиной тучной и не сильно любила себя утруждать, то, раздав указания, устроилась на ступеньке, ведущей к калитке деревянной лестницы, откуда с покровительственной улыбкой наблюдала, как девушки хохочут и плещутся в мелкой воде у берега. Этот участок суши под огибавшей Шрусбери стеной был крутой и высокий, так что воды частых паводков Северна никогда не достигали городских укреплений, зато у реки намыло довольно широкую косу, где росла верба и две большие плакучие ивы. Кроны деревьев с одной стороны, мощный контрфорс и стена города с другой заслоняли резвящихся девушек от глаз посторонних, в том числе и дежуривших на башнях замка Форгейт стражей.

Лето в этом году стояло на редкость жаркое, с самой Троицы не выпадало ни одного дождя. Городская стена раскалялась на солнце и источала жар, трава на склоне уже начинала никнуть, неподвижный воздух казался густым и тяжелым. Поэтому сестра-наставница милостиво позволила воспитанницам снять их плотно облегавшие чепчики, а там сбросить и шерстяные туники, оставшись только в легких нижних рубашках.

Милдрэд вместе с Тильдой стояли по колено в воде — ах, она была теплая, как парное молоко! Сначала они полоскали большую простыню, а потом, взяв за концы, выкручивали в разные стороны, выжимая, пока не свернули в тугой жгут, затем развесили ее на кустах и принялись за следующую.

Пока они возились, разомлевшая на солнце сестра Одри заснула. Оставшиеся без присмотра девушки расположились у кромки берега, подобрав полы рубашек и нежа обнаженные ноги в теплой воде. Солнце поднималось все выше, тень отступила, и они блаженствовали, болтая и бездельничая, пока наставница похрапывала себе в удовольствие.

Именно в это время на реке за кустами появилась лодка, которой правил Артур. Привело его сюда обещание посмотреть замок, и он вовсе не рассчитывал увидеть такое! Артур быстро пригнулся, прячась в зарослях, потом осторожно отвел ветви и стал наблюдать. Ах, каких же лапочек укрывает в своей обители матушка Бенедикта! Он с улыбкой смотрел, как они сидят или расслабленно полулежат, то шепчутся, то во что-то играют или толкаются, валя друг друга на берег и затевая веселую возню, любовался целым рядом их стройных ножек, опущенных в воду. При этом они так расшумелись, что разбудили сладко похрапывающую сестру-наставницу.

— Эй, что вы тут устроили! И зачем повесили простыни в тени? Милдрэд, дитя мое, иди, сними белье и перевесь на солнце.

Наставница особенно симпатизировала новой воспитаннице и не понимала, отчего мать Бенедикта так мало замечает достоинства этой милой девушки.

Милдрэд послушно подоткнула за пояс полы намокшей рубашки и, прихватив плетеную корзину, вошла в реку. Вода поднималась выше ее колен, когда она, установив бадейку на развилке толстого ствола, принялась скатывать мокрые простыни. Когда корзина наполнилась, Милдрэд потянула ее на себя и тут услышала сзади чей-то взволнованный возглас, а потом общие крики и визг.

Прижав к себе тяжелую от мокрых простыней корзину, Милдрэд удивленно смотрела, как ее подруги с шумом и криком мечутся по бережку и хватают свои платья; одни торопливо облачаются в них, другие с визгом бегут к лестнице и карабкаются по крутым ступенькам к калитке, торопясь и толкаясь — а впереди всех тучная сестра Одри.

И тут рядом прозвучал веселый мужской голос:

— Я не сделаю вам ничего дурного. Разве вы не узнали меня?

От звуков его голоса девушки еще больше всполошились, почти втолкнули монахиню в проем калитки, сами протиснулись следом и захлопнули дверцу.

Милдрэд осталась стоять в воде, удерживая на весу корзину и не зная, что предпринять. И тут с лодки на берег прыгнул высокий стройный юноша и остановился, все еще посмеиваясь, расставив ноги и уперев руки в бока. Он стоял к ней спиной, и Милдрэд видела длинные черные волосы, спадающие на плечи.

Сразу узнав его, оглушенная стуком собственного сердца, она замерла, не в силах вздохнуть.

— Не стоило так бояться, — крикнул Артур в сторону закрытой калитки. — Я пришел с соизволения настоятельницы, дабы починить…

Не договорив, он повернулся и заметил стоявшую в воде девушку. И просиял.

— Ну вот, одна пташка не успела упорхнуть…

Больше он не сказал ни слова, просто смотрел на нее.

Было тихо, только чуть плескалась у берега вода, пахло нагретой листвой и тиной. Юноша и девушка стояли, не спуская друг с друга глаз. Артуру показалось, что никогда в жизни он не видел ничего более очаровательного, чем эта полуодетая, растрепанная красавица. Сквозь ветви ивы пробивалось солнце, бросая золотые блики на воду и на волосы девушки. Глаза, прозрачные, как хрусталь, чуть приподнятые к вискам, придавали ей сходство с эльфом. А эта нежная кожа, эта длинная, как стебель цветка, шейка, эти плечи… ножки… Артур заметил, как соблазнительно прилипла мокрая ткань к ее груди, так что даже стали видны маленькие выпуклые соски.

— Вот это да! — только и смог выдохнуть он. — Если бы вы не были из плоти и крови, я бы уже молил Господа за счастье, что мне удалось встретить в этом мире ангела. Или речную фею, — добавил он уже более живым и игривым тоном.

И улыбнулся ослепительно прекрасной улыбкой, от которой у Милдрэд перехватило дыхание.

Но постепенно она сообразила, что стоит перед ним почти раздетая. У нее запылали уши и щеки, захотелось завизжать, бросить эту тяжелую корзину, бежать, скрыться, как это сделали подруги. Но воспоминание о том, как смешно и нелепо выглядели в своей шумной панике воспитанницы, помогло ей опомниться. Впитанная с младенчества привычка сохранять достоинство удержала ее на месте, и она вскинула подбородок, гневно нахмурив темные брови.

Юноша заметил, как ее испуг сменился высокомерием, но его это только позабавило. Он отвел глаза и склонил голову, запустив пальцы в свои длинные черные волосы.

— Значит, так, меня зовут Артур.

— Тогда, Артур, — сдерживая дрожь в голосе, сказала Милдрэд, — раз уж ты тут, возьми у меня корзину.

— Живу, чтобы служить вам! — весело ответил он.

Стараясь не смотреть на парня, Милдрэд прошла мимо, быстро подхватила со склона светло-серое монастырское одеяние и, повернувшись к Артуру спиной, стала одеваться. Артур судорожно сглотнул, разглядывая ее тело под мокрой тканью. Какая же у нее тонкая талия! Как соблазнительно проступает темная впадинка между крепкими ягодицами!..

Милдрэд сообразила, что ей досталось чужое платье — ее собственное кто-то утащил впопыхах, и теперь она почти наступала на подол. Однако она спокойно опустилась на склон и стала обвязывать вокруг щиколотки толстый ремешок сандалии, а закончив, приказала:

— А теперь неси.

Зачем было тащить в монастырь корзину с мокрыми простынями? Ей просто хотелось, чтобы у него были заняты руки, а иначе казалось, что, если оставить их свободными, он немедленно потянется к ней. Перекинув на грудь массу растрепанных волос и на ходу торопливо заплетая их в косу, Милдрэд первой затопала сандалиями по ступенькам лестницы; Артур, не в силах отвести от нее глаз, двигался со своей поклажей следом.

— Меня позвали починить тут замок в калитке, — попробовал заговорить он с девушкой.

Они как раз оказались у этой калитки, и Милдрэд повернулась.

— Вот и чини, — сказала она, отчаянно пытаясь придать взгляду высокомерное и холодное выражение.

Наверное, у нее получилось, потому что Артур вдруг сказал:

— Прошу вас, не думайте обо мне как о неучтивом человеке.

Если бы при этом его темные глаза так не лучились весельем!

— Я буду думать о тебе как о повесе, улучившем момент, чтобы подглядывать!

— Зато все же будете думать обо мне. — Он подмигнул. — А это главное!

Выхватив у него корзину, Милдрэд пошла по тропинке сада, прижимая тяжелую ношу к бедру и склонив набок стан — и даже не догадываясь, как соблазнительна ее походка.

— О, святые угодники! — Когда девушка скрылась за деревьями, юноша привалился плечом к калитке, потом засмеялся, упершись в дверцу лбом. — Вот это чудо! Кажется, я влюблен по уши! — Беспечно хохоча, он сполз спиной по створке и сел на землю. — Вот это девушка!

На аллее показалась толстая фигура наставницы, погрозила ему пальцем и скрылась. Артур сидел и улыбался, пока не появилась сестра Осбурга, поверенная настоятельницы, и Артур стал объяснять, что пришел по наказу аббатисы. Но все время, пока он работал, инструменты падали из рук, он то и дело разражался беспричинным смехом и кидал взгляд вглубь монастырского сада, в надежде вновь увидеть свою речную фею.

В дортуаре девушки так и обступили Милдрэд: осыпали вопросами и, не слушая ответов, ругали молодого человека.

— Мать настоятельница всегда была излишне милостива к этому молодчику, — сказала Аха и с важностью добавила: — Но даже я ее могу понять, он красив и приветлив. И он бы не причинил никому из нас вреда. Ведь так, Милдрэд? Твоя честь не пострадала?

— Он донес мне корзину, — буркнула Милдрэд, возвращая Тильде ее одеяние и забирая свое.

Однако девушки не отставали от нее, расспрашивали, разражались хохотом. Милдрэд вздохнула с облегчением, только когда звон колокола оповестил, что пора собираться в церковь. Но в кои-то веки она не пошла со всеми, сославшись на плохое самочувствие.

Вместо этого она отправилась в пустую в это время ткацкую, села у станка, взялась за челнок, но руки ее дрожали, и она медлила, безотчетно расправляя нитки. А потом вдруг почти повисла на раме станка, заливаясь беззвучным смехом. Вот это да! Она так хотела встретиться с ним… и вот как они встретились! И она понравилась ему! Что с того, что он по сути никто, главное — они все-таки встретились! Об остальном она подумает позже, а сейчас могла просто дать выход своей беспричинной радости.

Артур разыскал аббатису в Форгейтском предместье.

— Эта девушка, что у тебя в монастыре, — не отставал он от настоятельницы, которая прохаживалась по мастерской, следя за работой чесальщиков шерсти. — Такая красивая, легкая, с глазами… ну чисто кошечка. Кто она?

— Похоже, ты видел Милдрэд Мареско, — догадалась Бенедикта и ткнула его пальцем в грудь: — Учти, она моя родственница, и я не позволю тебе проявить непочтительность к сей юной леди.

— О, я буду сама скромность и любезность, матушка! Но умоляю, позвольте мне еще встретиться с ней.

— Ты и так сможешь увидеть ее, когда придешь на службу, — произнесла настоятельница, разминая меж пальцами комок чесаной шерсти, чтобы определить ее качество.

— Но мне бы хотелось переговорить с ней.

— Исключено! — Аббатиса двинулась дальше по проходу.

— Ну вот, то вы намекаете на мое благородное происхождение, а то не позволяете встретиться с красивой девушкой, поскольку я для нее слишком плох, — заныл за ее плечом ни на шаг не отстававший Артур. — Ха, Мареско! Что это за род? Я знаю многие семьи в округе, но Мареско — Болотных то бишь — среди них нет. Она саксонка? О, разрази меня гром, — кажется, я догадываюсь, кто она.

Он неожиданно чихнул по вине летавших в воздухе шерстинок, но Бенедикта уже уловила, как изменился его голос. Умный мальчик, он всегда быстро соображал. Артур припомнил, что Гай де Шампер как-то поведал ему о грядущем прибытии в Шрусбери некой Милдрэд Гронвудской, дочери его дорогих друзей и племянницы Бенедикты. Но аббатиса прижала ладонь к его губам.

— Не надо имен.

Они вышли на освещенный заходящим солнцем двор, где летали блестящие шерстинки. Аббатисе пора было отправляться в церковь на повечерие, и Артур помог ей сесть на мула.

Вечернюю службу проводил капеллан из аббатства Святых Петра и Павла. Все время долгой проповеди Бенедикта украдкой следила за Артуром и Милдрэд. Молодые воспитанницы стояли на хорах позади монахинь, все в одинаковых светло-серых одеяниях со шнуровкой на груди, в облегающих шапочках, завязанных под подбородками, их туго заплетенные косы были заброшены за плечи, но все равно Милдрэд выделялась среди прочих. Недаром уже столько людей интересовались этой девушкой. А еще настоятельница заметила, что Милдрэд бросает взгляды в сторону нефа, где стояли прихожане. Бесспорно, все девушки любят поглазеть на мужчин, но Бенедикта была уверена, что Милдрэд поглядывает именно туда, где подле мощной колонны трансепта стоял Артур. Даже не смогла удержаться от улыбки, пока распевала вечерний кант.

После службы аббатиса задержалась, чтобы переговорить с некоторыми знатными прихожанами, и все это время Артур крутился рядом, ожидая, пока она освободится. С каких это пор ее мальчик готов так терпеливо ждать, а не рвется к своим дружкам покутить в город или навестить какую-нибудь красотку? И Бенедикта подумала, что Милдрэд — неплохое средство привлечь Артура в Шрусбери и задержать здесь.

Она поманила его пальцем.

— Через пару дней навестишь меня, и я устрою тебе встречу с девушкой. Но учти, чтобы все было чинно и благородно.

Артур хлопнул себя по груди ладонью.

— Истинный крест, так и будет!

«Пусть он лучше встречается с ней под моим надзором, чем начнет тайком проникать в монастырь, пугая послушниц и подрывая репутацию моей обители», — решила Бенедикта.

Милдрэд трудилась в скриптории, выводя красивые завитки и витиеватые узоры в виде трилистников по углам страницы из навощенной телячьей кожи. Правда, работала она без усердия: то и дело рука ее замирала, а на губах появлялась улыбка. Они виделись… правда, мельком, на расстоянии, только в церкви. Девушка не сомневалась, что Артур приходит на службу исключительно ради нее — она чувствовала его внимание, его взгляды. И от сознания, что он все время находится где-то рядом, и это постоянное ожидание кратких встреч делало Милдрэд счастливой, будило радостную и беспокойную дрожь, от которой хотелось то прыгать, то кружиться, то петь. А тут… работай.

Она снова склонялась над листом, равнодушно подрисовывая зеленый завиток растительного орнамента вдоль страницы.

— Смотрю, у тебя что-то не спорится работа.

Милдрэд резко повернулась. Она и не заметила, как подошла настоятельница.

— Я не знаю, под какой текст готовлю обрамление, — постаралась оправдаться она.

Мать Бенедикта согласна кивнула.

— Думаю, дитя, ты работала бы куда с большим усердием, если бы знала, что это будет светская книга, какую мы готовим для твоего благодетеля епископа Винчестерского, к тому же старая саксонская поэма… Вот что, Милдрэд, отложи краски и отправляйся в обитель Петра и Павла за источником. Ты пойдешь с сестрой Осбургой, но так как книга тяжелая, то я пошлю с вами одного молодого человека — он поможет донести. И вот еще что, — она отвернулась, чтобы не видеть, как осветилось личико девушки. — Вот что, — теребила она свой нагрудный крест. — Уж раз ты идешь в город, то зайди еще к бронзовых дел мастеру и отдай ему в починку уздечку моего мула. Это хорошая уздечка, — стала пояснять она, не понимая, отчего вдруг так разволновалась, — прекрасно выделанная кожа, украшенная маленькими бронзовыми розетками, с эмалевыми вставками. Одна из них оторвалась и потерялась, поэтому пусть мастер Том из Франквилля сделает новую, но такого же рисунка и цвета.

Милдрэд едва взглянула на протянутую уздечку и почти пропустила указания мимо ушей. Она поняла одно: сначала они пойдут в монастырское предместье, что на востоке от Шрусбери, потом в предместье Франквилль, что на западе. Это займет много времени, и все это время они будут рядом!.. Ибо она сразу поняла, что за молодого человека настоятельница назначила ей в спутники.

— Что? — опомнилась девушка, поняв, что аббатиса замолчала и выжидающе смотрит на нее.

— Я спросила, знаешь ли ты Артура, о котором я упомянула?

— Конечно, знаю, — живо поднялась Милдрэд, но опомнилась и добавила: — Его ведь все знают. Даже Аха, которая готовится к пострижению, но не упускает случая рассказать о том или ином молодом человеке.

«Ишь какова лиса! — подумала Бенедикта. — Сама прямо засветилась, но постаралась, чтобы я больше думала о неподобающем поведении Ахи».

В дортуаре Милдрэд сообщила, что отправляется с сестрой Осбургой в аббатство за рекой, однако успела переплести косу и забежать в сад, где склонилась над баком с водой, оглядела себя и выпустила из-под плотного чепчика пару завитков у висков — так ей казалось красивее. И пока старушка Осбурга медлила в приемной аббатисы, выслушивая последние наставления, Милдрэд вышла на церковный двор, где на ступеньках подле церкви их поджидал Артур.

— Вы уже не смущаетесь при встречах со мной? — Юноша сразу поднялся с нагретых солнцем ступеней.

Сегодня он был в красивой красно-коричневой тунике с шелковой тесьмой на отворотах рукавов, от горла до пояса шла черная шнуровка, причем в этот жаркий день она была почти наполовину распущена, и Милдрэд заметила, что его грудь покрывают темные волосы. Это почему-то взволновало ее.

— Как леди Мареско может смущать встреча с прислужником?

— Ах да, леди с болот! — улыбнулся он. — Скажу, что такое ясное солнышко, как вы, способно любое болото просушить одной улыбкой, и вас надо называть скорее Леди Цветущего Края, чем Болотная невеста.

Когда наконец верхом на ослике появилась престарелая сестра Осбурга, они уже беспечно болтали обо всем на свете — о необычной жаре, о том, что Артур всегда с готовностью выполняет поручения своей покровительницы Бенедикты, к примеру починил упомянутый замок и больше не будет тревожить стирающих белье воспитанниц — тут оба весело рассмеялись. И так, смеясь, и пошли вниз по улице Вайль, от церкви к Английским воротам. Милдрэд несла сумку, в которую предстояло положить обещанный манускрипт[70], а Артур вел ослика, на котором восседала сестра Осбурга. Монахиня не вмешивалась в болтовню молодых людей: аббатиса приказала не донимать их и даже при случае оставить побыть наедине.

По пути с Артуром здоровались абсолютно все: привратник у сторожки монастыря, точильщик ножей на углу, покупавшая ткани богатая матрона, проехавший мимо сержант с пряжкой старшинства на кожаной портупее; его окликали лавочники из окошек своих заведений, лоточница, вынесшая на продажу свежие булочки, уличные мальчишки, нищие у церкви Святого Алкмуда. Даже бездомные псы послушно подбегали, стоило ему посвистеть.

— Наверное, тебя тут знают лучше, чем шерифа Шропширского, — заметила Милдрэд.

— А уж любят точно поболее, — усмехнулся Артур, почесывая за ушами лохматого черного пса, какой едва ли не жмурился от ласки.

— И чем же ты заслужил подобное расположение?

— О, я не мог его не заслужить. Я никому не желаю зла, и мне нравится помогать людям. Да и вырос я в Шрусбери.

— Это мне уже известно. Город, где все обо всех все знают…

— Даже о вас, миледи Милдрэд.

— Неужели? И что же обо мне известно?

— Все говорят, что к аббатисе Бенедикте прибыла ее дальняя родственница, поселившаяся в обители на правах постоялицы, и, похоже, не спешит принимать постриг. А значит, однажды она осчастливит своей рукой какого-нибудь славного парня. Невеста с Болот — так вас величают. И уж поверьте, глава цеха ювелиров был бы не против, чтобы его единственный сынок, самый завидный жених в Шрусбери, повел под венец девушку из благородной семьи. Или молодой помощник шерифа Джоселин де Сей, который тоже слывет завидным женихом и вдруг стал настолько религиозен, что не пропускает ни одной мессы, лишь бы увидеть воспитанниц.

— Ха, вот я уже и обзавелась сразу двумя женихами, — беспечно рассмеялась Милдрэд. — А вот интересно, если ты все знаешь о Шрусбери, то кого бы посоветовал мне в мужья?

И метнула на него лукавый взгляд из-под ресниц, слегка наклонив голову и очаровательно улыбаясь.

Артур ответил не раздумывая:

— Ну, когда девушка так смотрит на меня, могу голову поставить против дырявого пенни, она не прочь именно меня увидеть с собой подле алтаря.

Милдрэд расхохоталась.

— Хвастунишка! Ты всего лишь бродяга. На что ты живешь и почему думаешь, будто девушка готова обменяться с тобой брачными обетами?

— Чем я живу? Как в Библии написано: и будет день — и будет пища.

— Отменный христианин, отменный! — поцокала языком Милдрэд. — Воспитание в монастыре наложило на вашу душу неизгладимый отпечаток, сын мой.

— Не иронизируй, дочь моя! — поддержал он игру. — Насмешка над Писанием — это ересь!

— Может, мне лучше сходить лишний раз к исповеднику, чем выслушивать упреки от монастырского воспитанника?

— О, лучше покайтесь мне как монастырскому воспитаннику, какому прочили великое будущее. Красивым девушкам я легче отпускаю грехи.

— Прочили великое будущее? — заинтересовалась Милдрэд. — Что же заставило тебя покинуть аббатство?

— Мир. Господь сотворил его слишком прекрасным, чтобы я мог отказаться от познания всего этого, — он указал широким жестом на залитый солнцем простор впереди, ибо они как раз выходили из-под темной арки Английских ворот.

Молодые люди прошли на мост над Северном, а вокруг все искрилось и сверкало от солнечного блеска. Голубело небо над головами, доносился гомон людских голосов, плеск реки, щебетание птиц. Юноша и девушка шли рядом, а монахиня Осбурга ехала следом на ослике. Но они словно забыли о ней. «Некогда я проезжала тут и встретила тебя», — подумала Милдрэд, повернувшись к Артуру. «Некогда я ушел из обители, чтобы однажды встретить тебя», — отвечал ей взгляд юноши. «Я бы не простила тебе, если бы ты стал монахом», — сияли голубым прозрачным светом ее глаза. «Я бы не простил себе, если бы ты не приехала сюда и я не узнал Невесту с Болот, не ощутил эту связь между нами». А связь, несомненно, была: они видели только друг друга, не замечая никого вокруг.

За мостом они миновали рощу, где в свободное время любила гулять молодежь, прошли мельничьи запруды и оказались среди домов монастырского предместья. Тут Артура опять окликнули, и юноша отошел к ожидавшим его Рису и Метью.

— Новое увлечение нашего приятеля, — усмехнулся рыжий, наблюдая за остановившейся неподалеку девушкой в одеянии монастырской воспитанницы. Да и сестру Осбургу он узнал, даже отвесил ей поклон.

Метью спрашивал о другом: как долго аббат Роберт позволит их мулам находиться в аббатской конюшне, не справлялся ли о самом Метью, не бранил ли за то, что тот даже тонзуру давно не выбривал, показывая этим, что порвал с бенедиктинскими братьями.

— Мать Бенедикта как раз послала меня к отцу Роберту, — ответил Артур, при этом не сводя глаз с ожидавшей его в стороне Милдрэд. Ему забавно было видеть, как девушка то и дело поглядывает в их направлении, но при этом на личике ее написана досада: как он посмел оставить ее ради кого-то иного!

Однако когда он догнал своих спутниц, Милдрэд как ни в чем не бывало сказала, что уже видела его с этими двумя.

— И когда же? — удивился Артур.

Милдрэд слегка смутилась. Ну, не рассказывать же ему, как два месяца назад подглядывала за ним из-за занавесок паланкина? И поспешно ответила вопросом на вопрос: разве Метью не монах?

— Был, — только и сказал Артур, беря под уздцы ослика сестры Осбурги. Старушке было жарко, ее лицо вспотело, и Артур поспешил ввести ее за ограду монастыря, где брат-привратник подал ей чашу с водой.

Величественный западный портал собора выдавался вперед, затеняя широкий монастырский двор. Этот монастырь был одним из крупнейших в округе, и тут всегда ощущалась некая суета: приезжали и уезжали гости, кто-то куда-то шел по поручению господ, остановившихся в странноприимном доме, толклись нищие, спешили монахи в темных одеждах. Пока аббат Роберт разговаривал с кем-то у портала собора, сестра Осбурга стала жаловаться, что ее совсем разморило, и Милдрэд проводила ее к странноприимному дому. А когда вернулась, то увидела, что Артур невозмутимо беседует с его преподобием, причем настоятель милостиво улыбается, даже взлохматил юноше волосы. В этом было нечто почти родственное, и Милдрэд задержалась в стороне, не осмеливаясь прервать их беседу. Однако Артур заметил ее и поспешил представить:

— Преподобный отче, это и есть та девушка, которой надлежит передать рукопись.

— Рах vobiscum[71], — благословил юную леди аббат. — Меня предупредили о вашем визите, Милдрэд Мареско, и я уже отправил послушника в книгохранилище. Так это вы и есть Невеста с Болот, о которой столько разговоров и которой не нахвалится преподобная Бенедикта?

— Тогда вам известно больше, чем мне, отче, — Милдрэд скромно опустила длинные ресницы. — Обычно матушка не слишком щедра при мне на похвалы.

Однако аббат сказал, что только благодаря похвалам настоятельницы он позволил выдать для копирования столь ценную рукопись, и хорошо, что именно Артур сопровождает девушку, так как книга очень большая и тяжелая для столь хрупкого создания, как леди Мареско.

Манускрипт и впрямь оказался огромным — его принес крепкий монастырский послушник, с важностью предъявив огромный оплетенный в кожу том, скрепленный к тому же золочеными застежками и украшенный металлическими накладками, что само по себе являло большую ценность, но и весило немало. Однако Артур, при его худощавом сложении, принял книгу без особого усилия, щелкнул одной из застежек и быстро прочитал написанное округлыми саксонскими литерами название:

— «Морестранник». Гм.

И продекламировал одну из строф:

…все это в сердце

Мужа, сильного духом, вселяет желанье

Вплавь пуститься

К землям далеким…[72]

— О, ты можешь столь быстро читать на старосаксонском! — изумилась Милдрэд.

Стоявший подле них аббат Роберт со значением сообщил, что некогда, будучи воспитанником в монастыре, Артур подавал большие надежды. Отчего несколько прискорбно, что сей юноша покинул обитель, где его ждало блестящее будущее.

— Наверное, меня вела рука Господня, — невозмутимо отозвался Артур.

Он внимательно просмотрел еще несколько страниц.

— Красиво. Эти саксы, когда не ленились, могли создавать удивительные вещи.

— Что значит «когда не ленились»? — возмутилась Милдрэд, задетая пренебрежением, с каким Артур отозвался о ее соотечественниках.

— Поэтому мы и сохранили эту рукопись, — заметил аббат, — и даже рады, что книга будет переписана. Надо оберегать наследие тех, кто был до нас.

В его голосе тоже звучала некая снисходительность к труду древних саксов. Но Роберт Пенан был норманном, одним из тех, кто чувствовал себя господами в завоеванной стране, а кто такой Артур, чтобы выказывать пренебрежение?

Позже она спросила у него, кто же он сам, если не считает саксов своим народом.

— Ну, какое племя может быть у найденыша? — невозмутимо ответил юноша, сейчас более всего довольный, что сестра Осбурга, сославшись на недомогание, осталась в аббатстве Петра и Павла (охранять «Морестранника», как пошутил он). Но Милдрэд все еще была слегка обижена, и Артур пояснил: он считает себя бриттом, ибо точно уверен, что происходит отнюдь не из племени светлокожих румяных саксов, да и по натуре он деятелен и предприимчив, в то время как саксы славятся своей косностью и ленью.

— О, знал бы ты моего отца! — девушка всплеснула руками.

И тут же затараторила о славном прошлом саксов, о их великом короле Гарольде. Артур же просто ошарашил ее, сообщив, что сей почитаемый саксонцами последний их король в глазах валлийцев остался попросту поработителем Уэльса. В итоге они заспорили, но это был интересный спор, из которого каждый узнал много нового.

Правда, когда они шли между домов улицы Мэрдол, споря и не замечая прохожих, выглядели они довольно забавно, и многие на них посматривали. Милдрэд первая опомнилась. С чего это она так горячится в споре с каким-то сбежавшим из монастыря послушником, у которого нет никакого почтения ни к великим королям прошлого, ни к благородным людям ее положения? Ну ладно, она сейчас несколько увлеклась, но ведь когда они еще были в аббатстве, она стала свидетельницей, как аббат Роберт буквально просил Артура проводить каких-то его родичей. И она спросила, о чем это почти умолял юношу его преподобие.

— Умолял? — улыбнулся Артур. — Мне нравится это слово. Но мы всего лишь согласовывали сделку: я буду сопровождать сюда из Ковентри родичей преподобного настоятеля. Поясню: я проводник. Мне хорошо известны многие дороги Англии, и зачастую приходится сопровождать людей наиболее короткими и безопасными путями. Время-то сейчас вон какое. К тому же за эти услуги мне неплохо платят.

«Наверное, ему легко живется, — отметила Милдрэд. — Он свободен, как птица, его ничего не страшит, его все любят. Да и как его можно не любить, если он такой славный».

Она старалась думать об этом юноше с чисто христианской добротой, но при этом украдкой любовалась пышной волной его волос, точеным профилем, покосилась на сильную грудь в вырезе расшнурованной туники.

Ей казалось, что Артур на нее не смотрит; но вдруг, не поворачиваясь, он слегка ущипнул за предплечье.

— Эй, малышка, не глазей так на меня, — я смущаюсь.

Ух, и невыносимый же он был! Впору разгневаться, но едва они встретились взглядами, как рассмеялись.

— Я буду смотреть на тебя, как на воздух, но только покажи мне, где тут живет мастер Том, — произнесла девушка, когда они вышли на Валлийский мост Шрусбери.

Милдрэд еще никогда тут не бывала, и теперь, оглядываясь, видела извивающийся под солнцем множеством излучин Северн, добротные дома Франквиллского предместья, уходящие вдаль холмы. К горизонту они становились выше — там находилась опасная страна Уэльс.

Бронзовых дел мастер оказался молчаливым, коренастым мужчиной средних лет. Узнав, в чем дело, он сразу принял из рук Милдрэд уздечку и разглядывал ее столь долго, что юноша и девушка вначале недоуменно переглядывались, потом стали улыбаться, пока их не разобрал смех.

— К повечерию будет готова, — сказал наконец мастер.

— К повечерию? — переспросила Милдрэд. В это время колокол должен был пробить семь раз. Но что же им делать до тех пор?

Но у Артура не было сомнений по этому поводу.

— Мастер Том, мы возьмем твою лодку. Хочу покатать красивую девушку по нашему Северну. С меня за это пиво, — бросил он, направляясь к дальнему концу двора, где берег шел под уклон и покачивалась у вбитой сваи небольшая лодка-долбленка.

Милдрэд оставалось только дивиться, как этот пройдоха умел влиять на людей. Вон и этот угрюмый мастер не стал ему перечить и даже улыбался, наблюдая, как Артур легко перенес только и успевшую ахнуть Милдрэд в это утлое суденышко. И все перед ним просто млели: настоятельница ему покровительствует, горожане расцветают улыбками, аббат едва ли не заискивает. Да и она сама… Что она сама? Милдрэд постоянно повторяла себе, что Артур не чета ей. И все же его присутствие странно беспокоило и возбуждало ее.

Артур ловко и умело загребал веслами воду, огибая Шрусбери с юга, там, где городские укрепления отступали от реки и местные жители разбили сады и огороды. Нос лодки легко разрезал сверкающие волны Северна, на воде было не так жарко, но все же Милдрэд ослабила завязки под подбородком и сняла чепец. Склонившись над бортом, она вела ладошкой по тихо плескавшейся рядом воде. Артур направлял суденышко, лишь изредка шевеля веслом, а сам рассказывал о городе Шрусбери, о том, как он возник в излучине еще в незапамятные времена, защищенный рекой. Слушая, Милдрэд расплела косу и позволила речному бризу играть кудрями. Артур даже умолк, любуясь. Ее роскошные волосы цвета бледного золота выдавали саксонскую кровь, кожа была светлой, как сливки, а глаза… Глаза лукавой кошечки. Вон как игриво она посматривает на него.

— Что же ты умолк?

«Потому что все мои мысли лишь о том, как тебя поцеловать!» — подумал Артур. Вслух же продолжал рассказывать о Шрусбери. Поведал, что некогда эти земли принадлежали валлийцам из Поуиса и на месте нынешнего Шрусбери располагался замок их правителей. Тогда это местечко называлось Пенгверн, что означает «холм старейшин». Но потом саксы отвоевали его, возвели тут свою крепость, какой дали название Скробберинг, что в свою очередь означало «город на холме, поросшем кустарником». Причем когда в эти края пришли норманны, король Вильгельм хоть и расширил город, уже называвшийся Шрусбери, однако оставил прежних саксонских владельцев. А когда саксонский род пресекся, тут прежде правили Монтгомери, а потом лорд Фиц Алан, который в нынешней войне принял сторону Матильды, пока Стефан не отвоевал крепость в излучине Северна, и теперь… Но Милдрэд и сама уже знает, что теперь это королевский город, чтящий своего монарха и имеющий право чеканить собственную монету.

Девушка слушала, не поворачиваясь к рассказчику, чтобы не смущаться под его теплым взглядом, не выдать, как ей приятно восхищение в его темных, золотисто поблескивающих глазах. Она смотрела на город в кольце речной воды, на крутые склоны, мощные стены, благодаря зубцам и башням похожие на серую корону. Над высокой оградой, скрывавшей крыши домов, поднимались лишь шпили церквей. Лодка прошла мимо высокого шпиля Святой Марии и заросшего ивами бережка, где они впервые встретились. Оба одновременно вспомнили об этом, но сейчас это вызвало лишь веселье. И они смеялись, вспоминая, как тогда все переполошились, вплоть до сестры Одри. А всегда такая достойная и величественная Тильда ле Мешен даже впопыхах схватила одеяние Милдрэд, так что самой девушке пришлось накинуть ее не по росту длинную тунику, и пока она шла к дортуару, все время наступала на длинный подол — ведь Тильда гораздо выше ее.

Рядом сверкала и журчала река, кружившая водоворотами: русло сужалось там, где на сухопутном перешейке возвышались башни красноватого песчаника замка Форгейт. Дальше шли только строения Форгейтского пригорода и от города в поля уходила широкая дорога, стремившаяся, казалось, в бесконечность.

Они уплывали все дальше. Река петляла, и Артур рассказывал, что плавал здесь столько раз, что знает хозяев всех окрестных маноров и порой бывает в их усадьбах, когда там требуется развлечь кого-то музыкой и пением. Что тоже дает неплохой заработок, заметил он.

— Но ведь фигляры надолго остаются в богатых усадьбах, если могут угодить их хозяевам. Это сытное и безбедное существование, — заметила Милдрэд.

— Да, я, бывает, остаюсь в таких манорах на зимнее время. Но едва наступает весенняя пора, меня так и тянет в путь.

— Да ты просто бродяга!

— Как и вы, миледи, замечу. Ведь что-то же заставило вас покинуть болотистые земли Денло и пересечь всю Англию, чтобы погостить у тетушки Бенедикты.

Артур давал понять, что знает, кто она. Но сейчас Милдрэд подумала лишь о том, что и впрямь ее что-то потянуло в дорогу. Она вспомнила, с каким воодушевлением пустилась в путь, как радовалась каждому новому дню, пока… Она запретила себе думать о том, что случилось с ней потом. Это портило настроение и пугало.

Заливные луга уже остались позади, берега сделались обрывистыми, над ними свешивались высокие ивы. С одной стороны реки открывалась плоская равнина, но там, куда они плыли, берег поднимался песчаными уступами и в стороне виднелись кровли какого-то строения.

— Думаю, вы устали, раз стали такой грустной и молчаливой, — заметил Артур, направив нос лодки к берегу.

Он соскочил на песчаную отмель и привязал суденышко к одному из нависавших корней ивы, после чего помог Милдрэд взобраться по выступающим, как ступени, корням огромного дерева. Здесь юноша попросил спутницу немного обождать. Однако не было его довольно долго, и Милдрэд неожиданно ощутила себя совсем неуютно в этом незнакомом пустынном месте. И когда Артур наконец появился, неся в руке небольшую корзинку, она едва не накинулась на него с упреками.

— Не ожидал, что вы так скоро соскучитесь без меня, — преувеличенно удивился парень и рассмеялся, когда она слегка стукнула его кулачком по плечу. — Ого, миледи еще и драчунья. Ну, ну, все вы сначала деретесь, а потом не прочь и приласкать.

От возмущения она только и смогла, что набрать полную грудь воздуха и сердито зашипеть:

— Я тебе не все!

— Истинный крест — не все, — улыбался Артур. — Ибо давно я уже так не влюблялся. Но вы достойны того, чтобы из-за вас потерять голову и отдать вам сердце.

— Фигляр! — буркнула Милдрэд, отвернувшись, чтобы он не заметил ее улыбку.

Девушка отобрала у него корзину, но, оглядев ее содержимое, смилостивилась. Кусок свежего сыра, вареные яйца, запотевший кувшинчик с легким сидром, пара горячих лепешек. Милдрэд сама не заметила, насколько успела проголодаться. А Артур благородно позаботился о ней. Ну и о себе, разумеется. Сидит, опираясь о ствол ивы, аккуратно чистит скорлупу с яйца, рассказывая, что в местной усадьбе его хорошо знают и не отказались угостить, когда он поведал, что умыкнул из монастыря девицу и она изголодалась по пище не менее, чем по любовным утехам. При этих словах Милдрэд подавилась сидром и долго кашляла, а Артур даже услужливо похлопал ее по спине.

— Тебя мало выпороть за такое! — Она отпихнула его руку, сама не понимая, отчего не сильно разгневалась на наглеца за клевету.

Артур отхлебнул из кувшинчика, вытер запястьем губы, а глаза его продолжали искриться весельем.

— Не волнуйтесь, я не назвал имени соблазненной девицы, а моей репутации известного сердцееда это не сильно и повредит. Людям нравятся свежие сплетни.

— А ты известный сердцеед, Артур? — не глядя на него, смакуя пряный вкус сыра, спросила через некоторое время Милдрэд.

— Люди так говорят. Им виднее.

Потом Артур рассказывал о себе. О том, как вырос в обители Святых Петра и Павла, не ведая мира, пока не стал сбегать, бродить по округе, еще смутно ощущая, как не хочется возвращаться в монастырь. И вот однажды поблизости остановились бродячие фигляры. Артур прибегал к ним, хотя братья-бенедиктинцы строго-настрого запретили ему это. Но он уже не принадлежал себе. Ему нравилось слушать рассказы фигляров о дальних местах, нравилась их незамысловатая жизнь, музыка и представления. Постепенно они стали учить Артура своему ремеслу, и у него неплохо получалось. Он обладал способностями к музыке: и в монастыре отличался в хоре, и даже сам пробовал сочинять каноны, только они у него получались слишком уж веселые, что не очень-то устраивало регента хора. Фигляры же от его песен были в восторге, звали с собой. И когда они стали собирать пожитки, Артур пришел в необычное волнение, поняв, что просто с ума сойдет в замкнутом мирке монастыря. И ушел вместе с собиравшим милостыню для обители братом Метью — вместе они догнали тех фигляров и остались с ними.

— Мне тогда было четырнадцать лет, — сообщил Артур. — И, думаю, моя настоящая жизнь началась именно с этого возраста.

Он умолк, глядя на полулежавшую девушку. Она смотрела на него, опершись на локоть, ее длинные волосы пушистой массой ниспадали на траву, а прозрачные, как хрусталь, глаза лучились небесной лазурью. Девушка покусывала травинку, и Артур вдруг нашел это необычайно волнующим. Она такая… привлекательная, доверчивая, манящая. Юноша отвел взгляд, потом, перекатившись по траве, улегся прямо у нее под боком и замер, глядя на небо в вышине. Милдрэд сначала чуть отодвинулась, но он не двигался, и постепенно она тоже устроилась поудобнее, закинула руки за голову. Где-то вдали в застывшем знойном воздухе сладкоголосо щебетал жаворонок, журчала рядом река. Весь мир застыл и, казалось, принадлежал только им двоим.

Милдрэд почувствовала, как Артур пошевелился, и закрыла глаза. Чего ей опасаться? Артур знает, что она леди под защитой монастыря. А потом услышала, как зашуршала трава, когда он придвинулся, ощутила рядом жар его тела. Артур слегка коснулся ее разметавшихся волос, от этого по коже Милдрэд побежали мурашки. Она и сквозь закрытые глаза чувствовала его взгляд, скользящий по ее лицу, по фигуре. Ошеломленно ощутила, что у нее сбивается дыхание, а тело вдруг наливается непонятным жаром.

«Что же я делаю? Что со мной? Он ведь… бродяга!»

Она попыталась подняться, но он удержал ее. Его темные глаза казались бездонными.

— Не бойся…

— Бояться надо тебе! — зашипела она, рванулась, резко отстранив пытавшиеся удержать ее руки. — Что ты себе позволяешь? Да я велю тебя повесить, если еще раз коснешься меня!

Его лицо оставалось серьезным.

— Ты сама хочешь этого.

— Не обольщайся. Я благородная леди! Ты же… никто. У меня жених не чета тебе, я чту свое положение, свою честь и свой род. Ты же… найденыш, возомнивший, что владеешь всем миром. А на самом деле тебя любой может нанять, и ты кинешься служить.

Она отвернулась и стала нервно заплетать волосы.

— Нам надо возвращаться.

Он прошел мимо, молча подал ей руку, помогая спуститься по корням над обрывчиком, поддержал покачивающуюся лодку, пока девушка садилась.

Обратный путь они проделали в молчании. И это оказалось неожиданно тяжело. Артур почти не смотрел на Милдрэд, загребая воду веслами. Она сидела отвернувшись, но ей становилось все грустнее.

Первое слово он произнес, когда они подплывали к берегу у аббатского предместья: сейчас заедут за сестрой Осбургой, и он проводит их к обители, дабы они успели к повечерию, а за уздечкой Артур сходит сам. При этом он держался так, словно это она обидела его. Каков наглец!

Сестра Осбурга быстро заметила, что меж ними не все ладно, и шепотом спросила у девушки, не обидела ли она парня.

— Я? Его? Вы, наверное, считаете меня исчадием ада, а его невинным младенцем!

Артур, поднимаясь по склону Вайля к монастырю, даже не оглянулся на звук ее гневного голоса. В сумке через плечо он нес тяжелый манускрипт, а Милдрэд двигалась следом, увлекая под уздцы ослика монахини. И как же она ненавидела эту его независимую манеру держаться, как ее гневила его гордо вскинутая голова!

И вдруг она поняла, что невольно идет слишком медленно; надеется, что послушный ослик Осбурги заупрямится, что Артур повернется к ней и заговорит. И тогда она ему скажет… Да, что она скажет? Она понимает, что он не домашний раб, не виллан, что она оскорбила его… Это будет унизительно для ее чести? Конечно. Но вдруг ей стало это все равно.

— Да ты совсем утомилась, деточка, — сказала Осбурга, когда они приближались к широкому порталу церкви Святой Марии, а Милдрэд ступала все медленнее и медленнее.

К церкви со всех сторон направлялись прихожане. Милдрэд затерялась в толпе, ничего не ответив Осбурге, и та, понукая свое вислоухое животное, проехала мимо, посоветовав поторопиться — уже отзвучали колокола, из открытых ворот церкви доносились звуки органа.

Мимо Милдрэд прошла укутанная в траурные одежды знатная дама, за которой по ветру полоскалась длинная черная вуаль, потом ее слуги, потом еще кто-то. Милдрэд совсем поникла. Не заходя в церковь, она свернула туда, где в церковном дворике виднелась статуя Девы Марии, простирающая свое покрывало над коленопреклоненными фигурами молящихся. И вдруг недалеко от этого изваяния увидела Артура. Он стоял и смотрел на нее, и когда она поравнялась с ним, загородил ей путь.

— Милдрэд… Миледи Милдрэд, наверное, мне следует попросить у вас прощения.

Она смотрела на него во все глаза.

— Я забылся. Этот день… Это солнце и ваше расположение…

— Погодите, Артур. Вы повели себя, как молодой мужчина с доступной девицей. И это я прошу у вас прощения, за то, что держалась неподобающе. Мать Бенедикта не одобрила бы мое поведение. Но я доверяла вам.

— От этого мне и горько. — Он опустил голову, потом поймал ее руку и, поклонившись, слегка поцеловал, как рыцари целуют дамам, по новой куртуазной моде. Артур не был рыцарем, однако Милдрэд была слишком обрадована их примирением, чтобы опять раздумывать, кто он, а кто она.

— Артур! — Она с трудом подыскивала слова. — Артур, я хочу вас спросить… Это для меня важно. Вы ведь ездите по всей стране, знаете новости, может, поведаете мне, что творится в Англии? Мои родные ведь так далеко, я волнуюсь за них.

Он утешил ее, сообщив, что на востоке Англии пока все тихо, хотя и идет весть, будто граф Норфолкский собирает войска. Но сейчас всех волнует присоединение к мятежникам могущественного Честера. Милдрэд забеспокоилась о своей подруге Тильде, родственнице Честера, гадала, как это скажется на ее так долго откладываемой свадьбе с Мортимером. Артур мог кое-что пояснить: Мортимер сейчас отвоевывает свои земли в Уэльсе, никто не ждет, что он примкнет к какой-либо из партий. К войскам союзников должен был присоединиться и граф Херефорд, но принц Юстас неожиданно захватил один из замков анжуйцев близ его владений, и Роджеру Фиц Милю пришлось начать военные действия против Юстаса. Все ждали, что Херефорду поможет основной сторонник Плантагенета, Уильям Глочестер, но тот недавно вступил в брак и под этим предлогом предпочитает сидеть дома. Однако война уже началась, дороги стали неспокойными, так как многие независимые бароны используют ситуацию, чтобы пограбить, и надо благодарить Небо, что Шропшир оказался в стороне от происходящих событий.

Они разговаривали долго, даже не заметили, как окончилась служба. Когда прихожане стали покидать церковь, молодые люди отошли в сторону, под колоннаду. Их миновала вереница монахинь, следом двигались воспитанницы со своей наставницей. Кажется, кто-то из них окликнул Милдрэд, но она даже не повернулась.

Постепенно наплывали сумерки — светлые и легкие в середине июня. По небу на западе простирались алые полосы заката, в вечернем небе с писком проносились стрижи, а на востоке всплывал лик скошенной половинки бледной луны. Молодые люди не заметили стоявшую у южного выхода из храма фигуру настоятельницы Бенедикты. Как и не заметили, что еще одна укутанная в траурные покрывала фигура замерла у дверей и тоже смотрит в их сторону. Но едва настоятельница хотела к ней приблизиться, как незнакомка поспешила прочь. И Бенедикта тут же забыла о ней. Она видела только эти два силуэта у колоннады — высокого темноволосого юношу и светлую фигурку девушки, стоявшей рядом, чуть приподняв головку, и не сводившей с него взора. И с внезапным озарением Бенедикта поняла: эти двое — самая дивная пара, какую ей только доводилось видеть.

— Господи, благодарю, что открыл мне глаза, — прошептала аббатиса. Ей стало ясно, что она должна сделать.

Аббатиса подходила к ним медленно, словно опасаясь спугнуть. А когда они заметили ее и отшатнулись друг от друга, она успокаивающе подняла руку.

— Я не собираюсь вас отвлекать. Однако… Артур, потом я жду тебя. А ты, Милдрэд, сообщи сестре Одри, что это я позволила тебе задержаться.

Когда она медленной величавой поступью удалилась, молодые люди переглянулись с некоторым удивлением.

— Она никогда не была особенно милостива ко мне, — заметила Милдрэд.

— Но она всегда хорошо отзывалась о твоих родителях.

— Она была замужем за братом моего отца, когда сам отец еще находился в Святой земле.

— Так он был крестоносцем?

Они опять разговорились, забыв обо всем на свете.

А вот Аха, незаметно выскользнув из дортуара, поспешила к настоятельнице.

— Преподобная мать, спешу доложить: Милдрэд Мареско мало того, что задержалась, выполняя ваше поручение, но она и не присутствовала на повечерии в храме, а теперь, вопреки уставу, болтает с Артуром в церковном дворе.

Бенедикта сверху вниз поглядела на коленопреклоненную Аху.

— Ты думаешь, я ни о чем не ведаю? А сама прямо светишься, донося на одну из подруг. Но доносительство — грех. И сегодня до полуночной ты останешься в часовне и должна пятнадцать раз прочитать «Отче наш», чтобы изгнать злобные мысли.

Личико Ахи изумленно вытянулось, она попятилась, низко опустив голову.

И едва за той захлопнулась дверь, как Бенедикта о ней забыла. Аббатиса зажгла свечи в высоком шандале и в задумчивости стала глядеть на язычки пламени. Тот крестик, какой некогда нашли с маленьким подкидышем, наводил Бенедикту на кое-какие догадки. Ведь одно время она служила фрейлиной у императрицы Матильды, следила за ее гардеробом и украшениями. И ей казалось, что она видела очень похожий крестик среди вещей госпожи. Кому могла передарить его императрица, что за женщина родила Артура и подбросила в краях, где издревле жил род де Шампер? Вопросов было множество. Но в одном Бенедикта не сомневалась вопреки всему: Артур ей родня. И она часто думала о его дальнейшей судьбе. Уж Бенедикта бы помогла парню хорошо устроиться в жизни! Но когда однажды она заикнулась, что может похлопотать, чтобы его приняли обратно в обитель, юноша решительно отказался. Не выходило у нее и свести Артура с Гаем. Поддавшись своей мечте, она однажды обнадежила мальчика, что Гай его отец. Но Гай лишь смеялся и подтрунивал над Артуром, когда тот попробовал стать ему сыном. В итоге вышло, что Артура все больше затягивала привычка к бродяжничеству. К чему бы привела подобная, полная опасностей жизнь? Мать Бенедикта на все бы пошла, чтобы ее мальчик познал лучшую долю, — согрешить, обмануть, предать, лишь бы тот, кого она любила как родного, не окончил дни в безвестности и нищете. А ведь так и произойдет, если Артур останется бродягой. И это при его-то дарованиях! Но теперь она, кажется, нашла способ, чтобы заставить его взглянуть на мир по-иному.

От раздумий ее отвлек стук в дверь, и появился Артур.

— Вы ведь велели зайти, матушка?

Она глубоко вздохнула и украдкой вытерла слезы, вызванные мыслями о неприкаянной судьбе любимца.

— Отчего же не в окно? Почему в дверь? Или общение с благородной леди улучшило твои манеры?

Артур медленно собрал с розетки подсвечника натекший воск, скатал его в шарик, подбросил и поймал одной рукой, продолжая улыбаться, словно не слышал ее вопроса.

— Тебе понравилась наша Милдрэд, Артур? — спросила Бенедикта.

— Это заметно? Но вы можете быть спокойны. Она ваша родственница, а для меня важно все, что важно для вас.

Бенедикта слегка наклонилась вперед. Ее пальцы с такой силой впились в крышку стола, что побелели костяшки.

— Тогда для меня важно, чтобы ты совратил эту саксонку.

Артур поглядел ей прямо в глаза, и в их темной глубине отразились огоньки свечей. Потом медленно опустился на табурет, потряс головой, зажмурился, будто прогоняя наваждение.

— Я не расслышал, что вы сказали.

— Хорошо, я повторю. Надо, чтобы ты соблазнил сию девицу, чтобы она стала твоей, влюбилась в тебя до забвения чести, достоинства и своей благородной крови. Чтобы для нее существовал только ты и никого более. Ты сможешь это сделать? Ведь ранее тебе уже доводилось сбивать с пути знатных леди.

Лицо его было неподвижно, но через какое-то время что-то в нем изменилось, словно рябь пробежала по поверхности воды.

— Вы ли это говорите, преподобная мать? Ведь Милдрэд ваша родственница…

— Не кровная.

— Она дочь ваших близких друзей. Сколько раз вы рассказывали мне о них, с какой теплотой! И вот вы готовы поручить мне обесчестить их дитя?

— Их единственное дитя, Артур. Единственную дочь, наследницу огромного состояния, владелицу поместий в Норфолкшире, Саффолкшире и Линкольншире. Одну из самых богатых невест Англии, девушку из рода англосаксонских королей. Однако если ты совратишь ее, если сделаешь своей, то для нее же будет лучше стать твоей женой. Я поняла, что родители избаловали Милдрэд, и они послушают ее, если она попросит их за тебя. Ты слышишь: если обесчестишь Милдрэд, у них не будет иного выбора, как согласиться. И тогда однажды ты и сам сможешь стать бароном.

Она бурно задышала, вглядываясь в его неподвижное лицо.

— Ну, что ты молчишь? Я постараюсь помочь тебе соблазнить ее, сделаю все, чтобы вы как можно чаще оставались вместе. Девушка доверяет мне, остальное за тобой. А там я приложу все усилия, чтобы чета из Гронвуда приняла тебя не как совратителя, а как избранника самой Милдрэд. Все же мое слово что-то значит для Эдгара и Гиты. Они примут тебя, говорю! У них просто не останется другого выхода, чтобы спасти доброе имя дочери!

Артур казался очень спокойным, когда произнес:

— Это бесчестно.

— Плевать! К тому же девушка так хороша, что тебе не будет неприятно овладеть ею.

Артур так резко поднялся, что заметались огоньки свечей.

— Она чиста и непорочна.

— Значит, именно тебе предстоит сорвать этот нежный цветочек. И не возражай! — подняла она руку, когда он склонился, нависая над ней. — Вы созданы друг для друга. И уж лучше будешь ты, чем тот, другой… на кого Милдрэд никогда не будет смотреть так, как на тебя! Ведь я видела, как она на тебя смотрит. Она уже твоя.

Артур опустил голову, опавшие волосы закрыли лицо.

— Если бы мне предложил это кто-то иной, не вы…

— А мое слово для тебя ничего не значит?

Она опять стала убеждать: красивая девушка, знатный род, любящие родители, готовые все сделать для своего дитя. И они рано или поздно оценят Артура, когда поближе познакомятся с ним.

— Мне надо подумать, — наконец произнес он.

— Только недолго. А то за ней пришлют, чтобы отправить к другому жениху. У знати так принято, и Эдгар с Гитой уже сговариваются о ее обручении. Ты слышал, что я сказала?

Он кивнул и вышел, как привык, — в окно. Но уже дойдя до конца кровли галереи, обернулся и посмотрел туда, где темнел ряд окошек дортуара. Там сейчас почивала Милдрэд. А может, и не спала, думала о нем? Ведь между ними и впрямь что-то возникло.

И вдруг ему стало хорошо. Рядом в ветвях груши сладостно пел дрозд, сверху светила луна. Артур подмигнул ей, как союзнице.

— Оберегай ее для меня, ладно? — попросил он ночное светило.

Ведь, каким бы невероятным ни было все, что предложила ему Бенедикта, он помнил, что назавтра пообещал аббату Роберту отправиться за его родней. Но потом… Ему вдруг захотелось смеяться.

Легко перепрыгнув на каменную ограду, Артур немного побалансировал на ней и соскочил вниз. Но не успел сделать и пары шагов, как его окликнули из темноты:

— Артур!

Он повернулся с недоумением, но без признаков беспокойства — чего ему опасаться в этом городе? От стены монастыря отделилась высокая женская фигура. Длинное темное покрывало плыло за ней, как ночное облако.

— Ты по-прежнему лазишь по стенам, когда навещаешь свою покровительницу?

— Миледи Кристина? Что вы делаете тут в такой час? И где ваша свита?

Она приблизилась, откинула легкую вуаль, и при ясном свете месяца он увидел знакомое лицо с крупными, но не лишенными приятности чертами, чувственный бледный рот, светлые широко расставленные глаза под едва различимой полоской бровей. Это была вдова убитого им шерифа Пайна Фиц Джона.

— Я отослала их всех. Мне надо было переговорить с тобой. И долго же мне пришлось тебя ожидать, мой милый. Что, настоятельница Бенедикта задержала, или ты нашел место, где укрыться с этой доверчивой малюткой? Той, которая смотрела на тебя, как на невиданное чудо?

Ее полные губы скривились в насмешливой улыбке. Слегка поблескивал тонкий серебряный обруч, удерживавший надо лбом ее длинную вуаль — вдова шерифа все еще носила траур по мужу.

— Давайте я провожу вас, миледи, — предложил Артур. — Где вы остановились?

— Ты не рад мне? — спросила она вместо ответа.

Он огляделся, словно опасаясь, что их кто-нибудь может заметить.

— Так где вы остановились, миледи? Я думал, вы в вашем поместье в Эттингеме.

— Я там и была. Пока соседи не сообщили, что ты заходил к ним сегодня. И я сразу же поспешила к тебе, любовь моя. Ну а тут я встретила Риса Недоразумение Господне…

— Он не любит, когда его так называют.

— Я встретила Риса, — невозмутимо продолжала Кристина, — и он подсказал, что если хочу увидеть тебя, то стоит поспешить к монастырю, коим управляет преподобная Бенедикта.

Говоря это, она быстро обняла и пылко поцеловала его.

— О, как холодны твои губы! Раньше одно мое прикосновение разогревало тебя. Ладно, я позволю тебе проводить меня до церкви Святого Чеда. Знаешь, я сняла там весьма одинокое жилище.

Она с охотой оперлась о его руку, сообщив, что после смерти мужа, шерифа Шропширского, — она сделала ударение на слово «смерти», — ей досталось немалое состояние и она сейчас весьма завидная невеста. Многие увиваются вкруг нее, но она рада, что положение и богатство позволяют ей самой выбрать себе мужа.

— Думаю, ты не прогадаешь, Кристина, — произнес Артур. — Ты всегда была весьма предприимчива. Фиц Джон был для тебя неподходящим мужем, и теперь ты вольна поступать по своему усмотрению.

— Поэтому и приехала. Ты ведь как течение в Северне, мой милый, за тобой не уследишь. Но пока ты здесь, я хочу сообщить, что намереваюсь стать твоей женой.

Артур остановился. Ого, сразу две невесты за один вечер!

— Знаешь, Кристина, я вот тоже решил жениться.

— Прекрасно! Думаю, мы не станем ждать до первой брачной ночи. А мое тело… Ведь до тебя я и не знала, что оно может так пылать.

Она жарко прильнула к нему, обняла, но Артур разнял обвившие его руки.

— Послушай, твоя родня не захочет, чтобы Артур Подкидыш стал твоим мужем.

— О, вот ты о чем? Не волнуйся. Тебе покровительствуют первые люди Церкви в Шропшире, они вступятся за тебя. Но что же ты молчишь? Ты ведь не думаешь, что я выдам тебя властям, когда единственный, кого я хочу видеть подле себя у алтаря, — это ты?

Она шла рядом, Артур слышал ее дыхание, бурное и тяжелое. Пару раз она пыталась остановиться, но он увлекал ее за собой. В кабачке, мимо которого они проходили, раздавался шум подвыпившей компании, где-то залаяла собака, но все же улицы были пустынны, только где-то в стороне слышался выкрик городских стражей.

Когда они подошли к указанному ею дому, Артур резко отстранился.

— Послушай-ка, милая, я не хочу, чтобы решали за меня, и не позволю тащить себя к алтарю, как овцу на заклание. Я сам должен все решить.

— Вот и решай! Ты сказал, что надумал жениться? Но учти, если твоей невестой окажусь не я, то новому шерифу будет небезынтересно узнать, кто пробрался в Форгейт в ту ночь, когда исчез его предшественник Фиц Джон. Ведь я ждала тебя тогда, помнишь, милый?

Бледный свет луны освещал ее глаза, сверкавшие, как клинки кинжала. Артур не ожидал от нее подобного. Несчастная, запуганная мужем Кристина! Некогда он жалел ее, сейчас же вдруг подумал: может, резкое обращение Пайна Фиц Джона с женой не всегда было просто грубостью, а только так он и мог укрощать норов супруги?

— Ты не опорочишь свое доброе имя, милая, — в тон ей отозвался Артур. — Зачем тебе бесчестить себя связью с простолюдином, когда вокруг увиваются сквайры и рыцари всего Шропшира? Среди них найдется немало желающих утешить пылкую богатую вдовушку. Но это сердце — он ткнул себя пальцем в грудь, — ты наглухо захлопнула своей настойчивостью. Твои земли и титул для меня ничто, так и знай, а к тебе я больше не прикоснусь. Бесспорно, ты можешь обвинить меня теперь, когда прошло столько времени, но мои друзья подтвердят, что я был с ними в ту ночь. Вот тогда и поглядим, кому эта давнишняя история принесет больше вреда.

— Ты лжец и чудовище! — задохнулась от возмущения вдова.

— Пусть! Но у тебя-то еще осталось твое доброе имя. Береги же его хотя бы ради своего сына. И когда я узнаю, что молодая вдова недолго мерзла в своей одинокой постели, — аминь скажу я от чистого сердца.

Он повернулся и, негромко насвистывая, пошел прочь. Кристина смотрела ему вслед, сжимая и разжимая кулаки.

— Погоди у меня! — прошипела она сквозь сцепленные зубы. — Я найду, как поквитаться с тобой!

Глава 13

При расставании Артур сказал Милдрэд, что уедет на неделю, но постарается вернуться ко дню Святого Иоанна Крестителя[73]. Постарается… А ей хотелось, чтобы его слова были как клятва! Но в Артуре чувствовалась независимость, и Милдрэд не осмелилась настаивать — просто ждала его. И чем бы она ни занималась — молилась ли в часовне, пела канты во время службы, работала над рукописью, — ее не отпускало странное состояние: не то лихорадочное нетерпение, не то опустошающая печаль.

Многие обратили внимание на отстраненное поведение обычно общительной и веселой леди Мареско. А еще все заметили, что настоятельница неожиданно стала куда приветливее со своей родственницей. Ранее преподобная Бенедикта едва замечала девушку, а тут то и дело заходила проверить, как у той идет работа в скриптории, расспрашивала о ее землях и замках, а порой приглашала прогуляться в саду монастыря, и пока иные воспитанницы беспечно бегали и играли в отведенное для отдыха время, настоятельница беседовала с Милдрэд, причем разговоры их непременно сводились к Артуру. Аббатиса сама заговаривала о нем, но Милдрэд внимала каждому слову и жадно слушала, каким сорванцом он был в детстве, какими способностями отличался, выделяясь среди других воспитанников монастыря, как смело отправился в мир, но всегда возвращался в Шрусбери, ибо здесь его ждала не только покровительница Бенедикта: почти все тут знали, любили и радовались его приезду.

Однажды аббатиса спросила у девушки, как долго та намерена пребывать в монастыре Девы Марии.

— Было решено, что я поживу тут, пока мой отец в отъезде. Он отбыл примерно на полгода, и думаю, в начале осени вернется в Англию. Однако прежде ему нужно будет отчитаться перед тамплиерами, а уж потом ехать за мной в Шрусбери.

— Вот как? Я буду рада встретиться с дорогим родичем, — ответила Бенедикта и осторожно спросила: — Думаю, до приезда Эдгара Армстронга вопрос о вашей помолвке с графом Херефордским остается открытым? Да и самому графу сейчас, когда он схлестнулся с Юстасом Блуаским, не до устройства семейных дел.

Упоминание о войне было существенным. Об этом постоянно говорили, к тому же уже сейчас в Шрусбери стекалось немало беженцев из графств, где передвигались огромные армии и солдаты обирали местных жителей. Да и в самом Шрусбери ощущалась подготовка к важным событиям — заготавливались впрок продукты, пополнялись запасы дротиков и стрел, откладывались куски шерстяных одеял и бутыли уксуса на случай пожара. Немногим более десяти лет назад Шрусбери пережил осаду, те события были еще свежи в памяти, и люди жарко молились, чтобы на этот раз все обошлось.

Однако перед самым днем Святого Иоанна, или, по старинке, праздником Середины Лета, эти страхи словно отошли на задний план.

Аббатиса Бенедикта пообещала взять на праздник всех воспитанниц, и вечером в дортуаре царило оживление. Девушки рылись в сундуках, приводили в порядок наряды, умащивали волосы, чтобы затем завить их в локоны. Не имевшая нарядных одежд Аха донимала тех, кто мог с ней поделиться, уверяя, что до принятия пострига ей разрешено франтить и плясать, как и любой из них. А уж плясать джигу она умеет, как никто иной!

— А что это за танец — джига? — спросила Милдрэд. — В наших краях о таком и не слышали.

— Еще бы! — хихикнула Аха. — Станут у вас на болотах плясать джигу. Того и гляди провалишься в топь.

— Много ты знаешь о моих краях, — щелкнула ее по носу Милдрэд. — Ты с детства живешь в монастыре, успела поплясать джигу до пострига, но не удосужилась даже выучить, какие графства граничат с Шропширом.

— Больно надо! Я ведь не собираюсь разъезжать, как иная леди с болот, которая и джигу танцевать не умеет!

— Не обращай внимания, — примирительно сказала Тильда, любуясь шелковой подбивкой навесных рукавов своего фиолетового бархатного блио. — Говорят, что в старину джигу плясали только ирландцы за морем, и лишь недавно ее научились танцевать у нас. Ведь это несложно. Были бы силы. И еще грудь следует туго перетянуть. А иначе… — она помедлила, подбирая слова, но тут опять вмешалась вездесущая Аха:

— Иначе сиськи отпадут во время прыжков! — весело расхохоталась она. На будущую монахиню сейчас Аха походила меньше всего.

На следующий день после службы в церкви Святой Марии девушки и впрямь перво-наперво стали перетягивать грудь полотняными повязками. Тем, у кого груди были высокими, приходилось их туго стянуть, а те, кто не мог похвастаться их размером, наоборот, намотали на себя столько полотна, стремясь ее зрительно увеличить, сколько смогли выпросить его у сестры-келариссы.

— И это в такую жару! — только ахала монахиня, наблюдая за приготовлениями воспитанниц.

И впрямь праздник Середины Лета выдался жарким и безветренным. Аббатиса и сопровождающие покидали монастырь внушительной процессией. Впереди шел капеллан, неся монастырскую хоругвь с изображением Девы Марии, за ним шествовали еще два священника, следом на своем белом муле ехала настоятельница Бенедикта, которую сопровождали две монахини, а далее пешком попарно двигались воспитанницы монастыря, все в нарядных пестрых одеждах. Даже Аха вырядилась в одолженное светло-зеленое платье, а свои светлые волосы напомадила и завила столь густо, что они обрамляли ее остренькое личико массой мелких кудряшек.

Первыми в шеренге шли Тильда и Милдрэд. Тяжелые косы Тильды ниспадали ниже расшитого каменьями пояса, длинные рукава сверкали золотой вышивкой, и на ходу она изящно придерживала длинный подол с богатой тесьмой. Голубой с розовыми отворотами наряд Милдрэд подле такого великолепия смотрелся куда проще, и девушка вздохнула, вспомнив свое огненно-алое платье с золотой вышивкой. Но при этом воспоминании в памяти всплыло рябое лицо принца Юстаса, его горящий взгляд… Нет, лучше все это забыть поскорее. И Милдрэд тряхнула рассыпающимися по плечам кудрями, присоединив голос к хору воспитанниц, распевающих гимны.

В большом соборе за рекой гудели колокола, повсюду были видны толпы: кто ехал верхом, кто шел пешком, кто приплыл по реке. Люди любили этот праздник, в котором старые традиции сочетались с новыми. В эти погожие дни можно было вволю поесть — отцы города и аббатство выставляли для народа немало угощений, — а также поплясать, поболтать, поиграть и просто встретиться со знакомыми. Милдрэд вскоре прониклась веселым духом праздника. Со многими жителями Шрусбери она уже была знакома, раскланивалась, улыбалась, а тем временем скользила взглядом по толпе, надеясь увидеть Артура. Ведь он же обещал приехать! Было известно, что к аббату Роберту уже прибыла из Ковентри его сестра с детьми, которых как раз и должен был сопровождать Артур.

В соборе Петра и Павла собралось больше народу, чем мог вместить храм, но все же мать Бенедикта провела своих подопечных к самому алтарю, где им было оставлено место. Опять приветствия с влиятельными людьми — поклон самому аббату, легкий реверанс перед помощником шерифа Джоселином де Сеем, обмен любезностями с главами гильдий торговцев шерстью и мясников, явившихся сюда со своими женами, разряженными порой столь роскошно, что местные леди подле них смотрелись очень скромно.

Во время службы Милдрэд то и дело озиралась. Притворяясь, будто поправляет блестящий головной обруч, она поглядывала в сторону, а откидывая длинные навесные рукава, бросала быстрый взгляд назад. Стоявшая перед ней настоятельница даже пару раз повернулась в ее сторону и вдруг негромко шепнула:

— Не вертись. Уверяю тебя, Артур уже в Шрусбери.

— Да я и не высматриваю его, — залилась краской девушка. — Мне немного не по себе, что вон та дама в трауре не сводит с меня глаз.

Аббатиса посмотрела в указанном направлении и нахмурилась.

— Леди Кристина Фиц Джон, вдова убитого в этом году шерифа. Странно, что она оставила полагающееся во дни траура уединение и прибыла на праздник. Хотя, чего там таить, она не сильно горюет в своем вдовстве.

По окончании мессы аббат Роберт произнес:

— У меня есть для вас еще одно известие. Прискорбно, что мне приходится сообщать его в столь светлый день, однако не могу скрыть от своей паствы, что войска принца Генриха Плантагенета, вместе с силами короля Шотландского и графа Ранульфа Честерского вторглись в пределы Англии и ведут бои в приграничных землях. Давайте помолимся за победу короля, чтобы вновь вспыхнувшие в стране кровопролития не были долговременны и принесли нашей многострадальной Англии как можно меньше вреда.

Под сводами церкви раздался гомон, но все послушно опять опустились на колени и принялись молиться.

Но все же полученные известия не могли повлиять на настроение людей. И когда толпа хлынула к выходу, все опять улыбались и обсуждали предстоящие увеселения. Что касается Милдрэд, то она для себя сделала один вывод: Юстасу теперь не до нее. Она ведь хотела, чтобы он забыл о ее существовании — теперь вторжение сына Матильды надолго отвлечет его от мыслей о строптивой саксонке.

После прохлады каменных сводов храма солнце просто ослепляло. Люди по большей части двинулись в сторону луга, расположенного за стенами аббатства. Там веселилась молодежь, сновали торговцы с лотками, звенела музыка, выступали фигляры. Парни соревновались, прыгая в мешках, женщины бегали наперегонки, в дальнем конце поля происходили состязания лучников, которыми руководил Джоселин де Сей. Он заметил прогуливающихся вместе Милдрэд и Тильду и поставил подруг в такое место, откуда они могли все видеть и рукоплескать тем, кто делал удачные выстрелы. А потом молодой помощник шерифа даже предложил Милдрэд наградить победителя положенным серебряным кубком — словно она была королевой турнира, и это польстило ей. Пусть же Артур, где бы он ни был сейчас, поглядит на нее. Но тот нигде не показывался. Милдрэд старалась не придавать этому значения и премило кокетничала с окружившими ее молодыми мужчинами. Ей нравилось, что столько людей хотят пообщаться с ней, что она стольких заинтересовала. И как она была довольна, что сегодня не в унылом сером платье послушницы, что может похвалиться своими длинными пушистыми волосами, ниспадающими до бедер роскошной светлой массой, удерживаемой вкруг чела сверкающим обручем, в котором так красиво блестят хрусталики, ну точно алмазы. Не отходивший от Милдрэд ни на шаг молодой ювелир Илейв то и дело напоминал ей, что это он посоветовал леди Мареско выбрать такое украшение. Он вообще взялся едва ли не опекать саксонку, всем своим видом выказывая, что они связаны чем-то большим, чем просто приятельские отношения. Милдрэд все время озиралась, стараясь найти в толпе Артура, но Илейв не отставал, и девушке стало даже легче, когда Джоселин де Сей сообщил, что все уже садятся за столы, и увел ее от надоедливого Илейва.

Праздничные столы, за которыми сидели представители местной знати и наиболее влиятельные горожане, занимали почти половину луга. Во главе с одной стороны восседал аббат Роберт, а напротив, на почетном месте, устроилась аббатиса Бенедикта. Милдрэд расположилась неподалеку от нее, заметив, что настоятельница получает явное удовольствие от общения с мужчинами. Правда, говорили они все больше о таких вещах, в которых женщины редко разбираются, — о земельных тяжбах, о старых и новых законах, но все больше о ценах на шерсть и о том, как на них скажется новое положение в стране, сколько людей прибудет на шерстяную ярмарку или, наоборот, не явится, испугавшись новых военных действий. В какой-то миг Бенедикта посмотрела в сторону, и Милдрэд, оглянувшись, заметила среди толпы Артура. Юноша стоял, расслабленно запустив пальцы за опояску туники, и смотрел на нее. Милдрэд ощутила настоящее ликование при его виде, хотя при этом поспешила склониться к сидевшему рядом помощнику шерифа и шепнула, что ей нравится, как красиво он сегодня завил волосы.

— Эту моду на длинные кудри завезли крестоносцы, — заметила она, слегка коснувшись каштановых прядей Джоселина. — Странно, сейчас начали носить более закрытые шлемы, у тамплиеров они вообще скрывают голову до плеч, но тем не менее пошла мода на кудри, как… как у саксов.

В ответ Джоселина она даже не вслушивалась: главное, что Артур видел их вместе. Пусть же поймет, что и ей есть с кем развлечься, пока он пропадает невесть где.

На столы подавали наваристую рыбную похлебку, щедро приправленную специями, большие караваи посыпанного тмином хлеба, местные сыры, гороховые и овсяные каши, жареную и тушенную с овощами птицу, отбивные из свинины, копченую ветчину и сосиски. А вот вина было мало, так как аббат Роберт проследил, чтобы люди более наелись, нежели напились. Что не помешало пивоварам выставить на лугу немалое количество отменного пива, какое разливали всем желающим. И если богатые жители и знать восседали за белыми скатертями, то жители попроще расположились за непокрытыми столами в дальнем конце, а то и просто на траве. Нищие ходили от стола к столу, выпрашивая угощение; с ними в этот день щедро делились, но когда они становились назойливыми, специально следившие за порядком охранники отгоняли их прочь.

Трапеза продолжалась довольно долго; утолив голод, люди пустились в разговоры: сначала о ценах на шерсть, о предстоявшей в августе ярмарке. Немало говорилось и о войне. Многие считали, что король Стефан слишком долго медлил, по своему обыкновению: он ведь знал о готовящемся вторжении и мог бы первым нанести удар, не позволив пришельцам вступить в пределы Англии. О молодом принце Генрихе говорили, что если ему досталась хоть малая толика упорства и смелости матери, то война может продолжаться долго. Матильду многие лорды не признавали именно потому, что она была женщиной, но Генрих — другое дело, он вполне мог привлечь на свою сторону тех, кто устал от бесхарактерного короля Стефана. Ведь последний столько раз прощал своих врагов, что лорды давно перестали опасаться его. Плохо, когда правитель излишне снисходителен к тем, кто не считается с его властью и правит в своих владениях как хочет, собирая налоги в свою пользу, а прибывающие следом эмиссары Стефана сдирают с жителей последние сорочки, дабы удовлетворить еще и королевскую казну. Так что еще неизвестно, столь ли славно англичанам оставаться под нерешительным Стефаном или стоит присмотреться к этому юному Плантагенету.

Разговоры о политике могли продолжаться долго. Особенно когда спорщики стали повышать голоса, и кто-то уже тряхнул приятеля за ворот, кто-то плеснул соседу в лицо пивом. Джоселин де Сей пытался утихомирить расшумевшихся гостей, но разгоряченные люди мало обращали на него внимания.

Вот тогда-то аббатиса и подозвала жестом Милдрэд, велев той поскорее отыскать Артура.

Девушка обнаружила юношу среди зрителей. Он с насмешливой улыбкой наблюдал за тем, что творилось среди столов знати.

— Что, ваш красавчик сэр Джоселин не справляется с обычной дракой? — засмеялся Артур, когда девушка велела ему поспешить на зов Бенедикты. — Ладно, мне не впервой служить миротворцем во время подобных стычек. Как говорится: Beati pacifici[74].

Он неспешно взял лютню, кликнул своих приятелей Риса и Метью. Хорошо, что Гро оставил в покое — пес самозабвенно грыз в стороне большую кость. Но, когда эта троица приблизилась и Артур громко ударил по струнам, а Метью истово загудел в рожок, шум постепенно стал утихать.

— Благородные господа! — крикнул Артур, выступая вперед. — Праздник не только повод набить приятелю морд… ну то, что вы считаете лицом. На празднике надо веселиться и петь. И если вы соблаговолите сесть по местам, я готов потешить вас одной из лучших песен, каким внимали и в замках сиятельнейших лордов.

Он изящно поклонился, опять ударил по струнам, призывая к вниманию.

Это было красивое зрелище: в свете садящегося солнца он вышел вперед, перебирая струны, вначале быстро и громко, стараясь пересилить гомон, потом все более плавно и мелодично. Стоял, склоняясь к грифу лютни, так что тень от длинных черных волос падала ему на глаза; его поза была исполнена изящества, а прекрасная музыка постепенно привлекала все больше слушателей. Они поднимали перевернутые длинные скамьи, садились; новые слушатели сходились со всех сторон, одни усаживались прямо на траву, другие стояли поодаль.

Рыжий Рис грациозно устроил на плече грушевидный корпус ребека[75] и стал водить по нему смычком, а огромный Метью с удивительной для его комплекции нежностью заиграл на изогнутом рожке. Наконец Артур поднял голову и запел:

— Дурак полюбил королеву,

Влюбился без памяти шут.

И душу — стыдливую деву,

Послал к королеве на суд.

Вся в синем, струящемся, длинном,

Пошла к королеве она,

Приникла к тяжелым гардинам,

Вздыхала всю ночь у окна.

Сильный голос Артура летел, казалось, к самому закатному небу, свободный, как птица, ясный, как небесное светило, сливался с прекрасными звуками музыки, звучал, заставляя замереть и вслушиваться в переливы струн, в протяжный плач смычка ребека, в плывущий звук рожка.

— Спала королева в алькове,

А чуть потревожили сон —

Нахмурила строгие брови

И выгнала нежную вон.

И сердце свое упросил он

Отправиться к ней поскорей;

Всё в красном, кричащем, красивом,

Запело оно у дверей.

Запело и в спальню влетело,

И песня прекрасна была;

Она ж, чуть его разглядела,

Смахнула посла со стола.

Все больше людей собиралось вокруг, не сводя взора с прекрасного певца, извлекающего удивительную музыку, от которой замирала душа.

Артур сильнее ударил по струнам, они зарокотали, ускоряя темп, голос певца стал более звонким, быстрым, почти напряженным:

— «Остался колпак с бубенцами,

Отдам его ей — и умру!»

Задумал — и сделал: Но даме

Пришлась мишура ко двору.

Дурацкий колпак примеряет,

К устам прижимает, к груди,

Сама от любви умирает,

Сама умоляет: «Приди!»

Окошко и дверь распахнула,

Посланцев любви призвала,

Одно в ярко-красном шагнуло,

Другая вся в синем вошла.

Сверчками они стрекотали

У губ королевы, у ног:

И волосы — цвета печали.

И очи — увядший венок[76].

Песня была окончена, но музыка еще лилась — плавно взвился и стал стихать переливчатый голос рожка, протяжно плакал смычок ребека, бурно рокотавшие струны лютни теперь звучали все спокойнее. И наконец наступила тишина. Солнце садилось за уэльскими холмами, длиннее становились тени, откуда-то издали долетали голоса игравших возле реки детей.

— Замечательно, — произнес аббат Роберт. — Спасибо, Артур, потешил душу.

Исполнителей окружила толпа, их хлопали по плечам, благодарили. Милдрэд тоже хотела подойти, но не решилась сделать это у всех на глазах. К тому же к ней пробрался в своей расшитой узорами тунике белобрысый Илейв. Похоже, пение его не сильно взволновало, а то, что местные музыканты уже заиграли первую плясовую на волынках и свирелях, вызвало у парня воодушевление. И он увлек Милдрэд туда, где при свете костров уже выплясывали в обнимку первые пары.

Это были танцы простонародья, однако праздник требовал веселья, многие молодые люди ждали их, поэтому и нарядные красавицы, и подмастерья в грубых башмаках спешили в круг, и даже Аха весело раскачивалась и притопывала, положив ладони на плечи какого-то рослого бородатого парня. Слаженность движений танцующих, их молодой задор придавали пляскам нечто особенное и живое.

— А скоро будут танцевать джигу? — спросила Милдрэд, когда они с Илейвом по третьему разу обходили вокруг костров и она стала уставать от некоей монотонности этих простоватых движений.

Юный ювелир объяснил, что прежде люди просто потопчутся да приглядятся друг к другу, потом поведут хоровод, и лишь после этого музыканты ударят джигу. Он так и сказал «ударят», словно самое быстрое и живое должно было случиться именно тогда. Милдрэд же только и подумала, получатся ли у нее те движения, которым вчера вечером обучали ее подруги в монастыре.

Парные пляски сменились хороводом, вначале плавным, с пением и задорными шутками, передающимися по цепочке, а последний выкрикивал то, что дошло до него, и все покатывались от смеха — до такой нелепости оказывались искажены первоначальные слова. Хохочущие танцоры то и дело разрывали хоровод, потом все опять выстраивались в цепочку, музыка звучала веселее и заливистее, пляшущие теперь просто бежали среди костров, оживленные и веселые, взмокшие от суеты, теплого вечера и пламени.

Милдрэд развеселилась, но все же ее веселье как будто не было полным. Чего-то не хватало. Вернее, кого-то… И вся эта ее показная резвость и улыбки, какими она обменивалась с менявшимися партнерами, были лишь ширмой, ибо ее постоянно снедало нетерпение. И ей очень не нравилось, что подле Артура все время отирается эта траурная леди Кристина. И не только она. Вон там и Тильда, и даже Аха виснет на его руке. Ну что ж, пусть любезничает с кем хочет и при этом видит, что ей и без него весело и хорошо!

Музыканты сделали небольшой перерыв, чтобы освежить горло. А среди танцоров уже пошла передаваться весть — джига, теперь джига! Сейчас непременно ударят джигу!

Перед Милдрэд, приглашая на танец, склонился помощник шерифа Джоселин де Сей.

— Что? Может быть… Но я прежде сделаю глоток воды.

Однако она не успела дойти до столов, как Артур, буквально вырвавшись из кольца обступавших его дам и девиц, кинулся к ней, схватил за руку и увлек к кострам, где уже выстраивались друг перед другом две оживленные цепочки молодых людей.

Можно было возмутиться его бесцеремонностью, однако Милдрэд с охотой побежала с ним. Вдвоем они пронеслись мимо удивленного Джоселина де Сея, обогнули идущего навстречу Илейва и заняли свое место в рядах, еще бурно дыша и улыбаясь друг другу.

— Я еще никогда не плясала джигу! — крикнула Милдрэд среди стоявшего вокруг шума.

— Я научу тебя. Просто смотри и веселись, джига сама заведет тебя!

На небе всплывала большая круглая луна, горели огни факелов и костров, было светло, шумно, весело. Но вот раздалась лихая живая музыка, по рядам прошло движение. А потом все начали подпрыгивать друг перед другом, выделывая быстрые и четкие движения ногами, причем тела оставались выпрямленными, а руки — опущенными вдоль тела. Конечно же, не обошлось без заминок, многие сбивались и плясали не в такт. Милдрэд даже огорчилась, настолько у нее не получалось, но Артур кричал, чтобы она смотрела на него и повторяла движения. И постепенно дело у нее пошло на лад: она плясала живо и весело, все больше входя в раж, и когда обе шеренги, продолжая пританцовывать, стали постепенно сближаться, она уже ловко попадала в такт. Джиге были свойственны быстрый темп и приставные шаги, а также столь живые прыжки, что Милдрэд оценила удобство тугой повязки на груди, которая раньше ей только досаждала.

При движении навстречу они почти коснулись телами — от этого будто обдало жаром, но пляшущие тут же сделали шаг-прыжок назад, впервые вспорхнули руки, весело сойдясь над головами, раздался оглушительный, слитный хлопок, и опять руки опущены, а танцоры, выбивая ногами ритм, отступили назад.

Пляска распаляла, было жарко, но весело, радость поднималась из души до самого сердца. Опять сошлись, опять хлопок — и множество голосов теперь слились в веселый, зажигательный вскрик, раздался смех, веселье будоражило — и опять ровными рядами пляшущие отходили друг от друга.

— Ты просто киска, такая растрепанная и милая, — услышала Милдрэд при очередном сближении от Артура.

— На себя погляди!

Он смеялся, отведя назад плечи, руки вдоль тела, а ноги, словно сами собой, выбивают ритм танца.

— Ты быстро научилась! — воскликнул юноша, стараясь перекричать шум и топот множества бьющих по земле подошв.

— Я вообще быстро учусь! — заливаясь смехом и отступая в женский ряд, отвечала Милдрэд.

А уже в следующий раз при сближении он успел сказать, что все равно он лучший танцор джиги в округе.

— Чего ты только не умеешь, хвастунишка! — крикнула она ему с веселым вызовом.

— Я? Детей я не умею рожать!

— Просто ты еще не пробовал! — выкрикнула сквозь общий шум Милдрэд и захохотала, наблюдая, как темные брови Артура удивленно взметнулись.

В какой-то миг музыка умолкла, но вокруг послышались раздосадованные возгласы. Музыканты только махали руками — мол, сейчас, одну минуту. Выдался небольшой перерыв, Милдрэд и Артур замерли вместе со всей толпой. Девушка откинула с лица прилипшие завитки волос, Артур же заметил, что некоторые меняются партнерами, и стал увлекать Милдрэд в сторону, подальше от Илейва, который уж больно решительно направился в их сторону. Но тут к ювелиру пристали с чашей вина Рис и Метью, уговаривая выпить с ними. Пока он пил, Артур и Милдрэд уже затерялись в толчее, выбрав место у дальнего ряда шеренги. А потом опять грянула музыка.

Невдалеке от себя Милдрэд увидела Тильду, ловко отплясывавшую с молодым Джоселином. Ее длинные косы подпрыгивали на обтянутой тканью груди, она улыбалась, поддавшись пляске. Милдрэд обменялась с ней веселыми взглядами и опять пошла на сближение с Артуром.

— Мы будем плясать до упаду! — сказал он, склоняясь к ней, так что она ощутила, как от его горячего дыхания стало щекотно и по телу побежали мурашки.

— Конечно будем, только ты выдохнешься первым!

— Еще никому не удалось обойти меня в джиге.

— Значит, это время пришло!

Милдрэд сама не понимала, откуда в ней столько сил. Платье уже прилипло к спине, волосы окончательно растрепались и удерживались только серебряным обручем. Темные пряди Артура тоже совсем промокли, но он смеялся и не сводил с нее глаз. И как же он на нее смотрел!

Постепенно те или иные танцоры, устав от постоянных прыжков, стали выходить из рядов и присоединяться к зрителям, которые стояли в стороне, хлопая в ладоши в такт развеселой музыке. Сумерки совсем сгустились, но костры от этого стали только еще ярче, под ногами пляшущих клубилась пыль.

«Завтра не смогу ходить от усталости», — решила Милдрэд, но сейчас ее это не тревожило. Пусть подол нового платья совсем запылится, как и ноги почти до колен, но ей хотелось веселиться. Казалось, что за спиной бьются крылья, делая ее такой резвой, легкой и неутомимой.

Потом музыка смолкла, Артур куда-то исчез, но тут же вернулся, держа кружку с элем. Это было просто чудесно, и Милдрэд не заметила, как опорожнила ее до дна почти залпом.

— Устала?

— Разве похоже?

— Нет, раз так сияют твои глазки, кошечка моя.

— Я тебе не кошечка!

— Все равно ты милая.

Со стороны послышались какие-то крики, мимо пронесся один из городских сержантов, расталкивая толпу, и почти врезался в шеренгу покидавших праздник монахов. Аббат Роберт не стал пенять ему, указав в сторону, откуда доносился шум. Выяснилось, что Илейв сильно напился в компании Риса и Метью, потом сцепился с кем-то из местных молодцов и учинил драку. Стражники поспешили разнять буянов. Как раз в это время к Милдрэд и Артуру приблизилась Бенедикта, тащившая за руку Аху.

— Пора отправляться в обитель, — сказала она, но тут же умолкла, глядя куда-то за плечо Милдрэд, — туда, где стоял Артур.

Девушка оглянулась, но взгляд Артура показался ей непривычно серьезным: она готова была поклясться, что он подал настоятельнице какой-то знак. Да и аббатиса вдруг стала говорить, что сейчас сестры из монастыря и Аха помогут ей собрать и увести младших воспитанниц, но пяти старшим она, так и быть, позволит остаться до того момента, когда по традиции начнут пускать по реке зажженные свечи. Но после этого Артур непременно проводит их, — добавила она с важностью.

— Конечно же, матушка, — склонился к ее руке Артур, и она любовно потрепала его темные волосы.

Уходившая с младшими Аха едва не выла в голос от досады.

Однако настоятельница обители Святой Марии не могла позволить, чтобы будущая монахиня приобщалась к языческому обряду. По старому обычаю праздника Cередины Лета жители шли к реке, где пускали по воде зажженные свечи на легких дощечках и в этот миг загадывали желания. Если свечка погаснет или перевернется дощечка — желание не сбудется. А если уплывет — можно поверить в исполнение самых несбыточных надежд. Монахи не принимали в этом участия, так как считали, что просить исполнения желаний следует в церкви, во время молитвы. А вот простые люди относились к старой традиции с суеверным рвением, поэтому целая толпа двинулась в сторону вод Северна, неся зажженные от костров тонкие свечки.

Артур помог Милдрэд прикрепить свечу к заранее припасенной дощечке-кораблику, и они вместе спустились к отблескивавшему серебром в лунном сиянии Северну. Его струи тихо журчали у самых ног, когда они одновременно склонились и осторожно пустили огоньки своей мечты по воде.

«Пусть он меня полюбит», — загадала девушка, наблюдая, как мерцающая свеча, чуть покачиваясь, медленно поплыла по реке.

Что это означало для знатной леди, она в этот миг совсем не думала. Спустилась ночь, неся тишь и прохладу после жары, суматохи и танцев; текла освещенная множеством огней широкая река. Это было так красиво!

Милдрэд вглядывалась в свой огонек, пока тот не затерялся среди множества других.

— Что ты загадал? — Она повернулась к юноше.

Артур не ответил, но смотрел на нее так пристально, что она с ошеломляющей радостью поняла — он загадал на нее. Этот плут, бродяга, неизвестно чей бастард мечтал о ней!

Когда они возвращались в обитель, Милдрэд позволила Артуру взять себя за руку. Остальные девушки шли впереди, тихонько переговариваясь. Все слишком устали, чтобы придавать чему бы то ни было значение, и Милдрэд рассчитывала, что этой же усталости Артур припишет ее благоволение. Она смотрела на всплывавшую над кровлями старого города огромную луну, видела впереди острый шпиль церкви Святой Марии, к которой они поднимались по Вайлю. Шрусбери уже был ей хорошо знаком, но сейчас она словно отсчитывала каждый шаг по пути к обители. Вон они миновали церковь Святого Алкмунда с ее подслеповатыми оконцами, вон прошли мимо дома богатого меховщика с его белеными стенами и воротами сбоку. Перед входом горел факел, бросая желтоватые блики на выложенную булыжником мостовую Вайля.

Перед церковью Девы Марии улица расширялась, но едва они вошли в отбрасываемую храмом тень, Артур остановился.

— Завтра мне придется уехать.

Опять! Ее радужное настроение разлетелось вдребезги.

— И куда тебя понесет на этот раз?

Однако Артура ее сердитый тон, похоже, обрадовал.

— Мне этого не хочется, так же как и тебе.

Он сказал, что настоятель Роберт поручил ему сопроводить прибывших на праздник из Вустера гостей. Она ведь слышала, что начались военные действия, а в такое время даже знатных людей в пути подстерегают опасности. Но все же Артур постарается вернуться как можно скорее: до Вустера четыре дня пути, но назад он примчится едва ли не за один день. Ведь он будет спешить к ней! Она его милая кошечка…

— Я тебе не кошечка! — Девушка вырвала руку и шагнула в ворота обители.

— Ты вредная! — крикнул ей вслед Артур.

Она повернулась, уже взявшись за кольцо двери.

— Я просто устала, потому и вредная. Однако, — она поразмыслила немного, — однако я не буду вредной, если ты и впрямь поскорее вернешься, Артур. Ко мне, — закончила она с такой нежностью в голосе, что он невольно шагнул к ней.

Но Милдрэд уже скрылась. Он слышал, как она смеялась, пробегая через монастырский двор.

На следующий день у аббатисы Бенедикты добавилось забот. В ее обитель прибыл мальчик с дальних выпасов и принес известие, что волк сильно погрыз старшего пастуха и тому необходима помощь. Настоятельница обсуждала это во время заседания капитула, куда неожиданно позвали и Аху.

Та вернулась, сотрясаясь от плача.

— Ну почему я? Почему она выбрала меня, когда знает, как я боюсь валлийцев, как я боюсь волков, как не люблю покидать нашу обитель!

— Ну это если речь идет не о вылазке на рынок или плясках на лугу, — заметила одна из воспитанниц, но на нее зашикали, жалея плачущую Аху.

Вскоре вернулась сестра-наставница Одри и пояснила, что мать Бенедикта решила отправить к своим стадам в Кинллайтскую долину сестру-врачевательницу Урсулу, дабы та осмотрела и подлечила пострадавшего, а в помощницы ей было решено назначить Аху. Мать Бенедикта считала, что девушке это не повредит, ибо та словно забыла, что пришла в обитель с намерением постричься. Аха же отлынивает от исполнения обета, предпочитая жить как постоялица, и если она не послушается, то ее вернут родне. А так как Аха и думать без ужаса не могла о возвращении в свою обедневшую саксонскую семью, где ей пришлось бы ходить за курами и телятами, то пришлось подчиниться воле настоятельницы и ехать с сестрой Урсулой.

— По-моему, это справедливо, — заметила Милдрэд.

Но Аха едва не накинулась на нее:

— Что ты понимаешь, болотная невеста! Мой дед умер, раненный валлийцами, моего старшего брата тоже убили валлийцы, они украли девушку с соседней фермы, и лишь при вмешательстве церковных властей удалось довести дело до брака. Эти валлийцы — просто дикие звери, вонючие и злобные. А ведь Кинллайтская долина — это за валом Оффы[77], это уже Уэльс!

— Хватит орать! — неожиданно повысила голос Тильда. — Ты прекрасно знаешь, что Кинллайтская долина — это владения рода де Шамперов, к которому принадлежит наша настоятельница. Там никто из валлийцев не тронет людей из монастыря, ибо эти края охраняет сам сэр Гай. А тебе и впрямь стоит помочь сестре Урсуле. Это твоя обязанность — отплатить за доброту, с которой в монастыре терпят твою лень и суетность.

Устав слушать причитания и стоны Ахи, Милдрэд уже собиралась идти работать в скрипторий, когда ее поманила сестра Одри и сообщила, что в церкви девушку ожидает некая леди. Милдрэд хотела подробнее расспросить монахиню, но та что-то торопливо прятала в своем изголовье, а потом поспешила прочь. Милдрэд пожала плечами, поправила облегающую шапочку и отправилась через раскаленный под солнцем двор к церкви Святой Марии. Войдя в ее южный придел, она вначале ничего не могла рассмотреть в полумраке. К главным западным воротам храма уходил ряд мощных колонн с изображением скалящихся масок на капителях, сбоку за ним располагался ряд небольших часовен, и вот в одной из них, у раки с частицей мощей Святой Кристины, Милдрэд заметила коленопреклоненную фигуру. И хотя девушка не видела лица молящейся, она сразу узнала эти дорогие бархатные одежды с длинным шлейфом, богатый обруч, удерживавший тонкое траурное покрывало. Вдова шерифа Пайна Фиц Джона, леди Кристина. Отчего-то Милдрэд не хотелось с ней общаться: она помнила, сколько раз замечала на себе пристальный взгляд этой женщины.

Но тут вдова широко перекрестилась всей ладонью и, поднявшись с колен, двинулась в сторону Милдрэд, даже слегка улыбнулась.

— Нет такого греха, какой Господь не простил бы человеку, ежели тот искренне и глубоко раскается.

— Аминь.

— Однако мое раскаяние не будет полным, если я не поведаю вам, милая девушка, об опасности, в какую вас вовлекают хитрецы и корыстолюбцы.

Милдрэд предпочла промолчать, рассматривая леди Кристину — ее богатые одежды, высокую крепкую фигуру, бледное лицо в обрамлении складок траурного покрывала.

— Так о чем вы хотели переговорить со мной?

— Об Артуре.

— Я слушаю.

Милдрэд от души надеялась, что произнесла это спокойно, но невольный трепет выдавал ее волнение. И Кристина это заметила.

— Так, так, и тебя очаровал этот беспутный малый.

— О чем вы? Я леди Мареско, а Артур — никто.

Вдова скривила губы в усмешке — циничной, насмешливой, недоброй. Не такое лицо должно быть у женщины, только что окончившей молитву.

— Хорошо, если ты в этом твердо уверена. Но все же позволь сказать кое-что: Артур был моим любовником. И не только моим. Спроси у кого хочешь, кто такая Илда Приветливая. Само ее прозвище намекает, что она — просто шлюха. А еще можешь спросить про мастера-шорника Освина, который поколачивает жену, узнав, что та впускает к себе красавчика Артура, пока ее супруг уезжает по торговым делам.

— Я не желаю этого слушать! — Милдрэд отступила, ощутив, как ее сердце сжали стальные тиски.

Однако вдова быстро схватила ее за руку.

— Нет, ты выслушаешь! Ибо тебе грозит беда. А я сейчас истово молилась, чтобы моя святая придала мне мужества раскрыть тебе глаза.

Она все же усадила Милдрэд на скамью под колонной, сама села рядом.

— Я не осуждаю тебя за то, что ты увлеклась Артуром. Я сама любила его. Но только до того, как он убил моего мужа.

— Это неправда! Вы бы донесли на него.

— И покрыла бы позором свое доброе имя?

Она стала быстро рассказывать, как в ночь разлива Северна и наводнения в предместьях она оставила для Артура открытую калитку, как ждала его, прислушиваясь к шуму дождя. Но он так и не пришел. И именно в ту ночь исчез ее муж. Стражники говорили потом, что сэр Пайн неожиданно вернулся, прошел в ее башню… но к ней так и не поднялся. А потом в переходах замка обнаружили кровавое пятно. Но не тело! Тело позже выловили в водах Северна, со страшной раной в подреберье. Тогда решили, что это сделали валлийцы, прокравшиеся в замок и похитившие приговоренного к казни Черного Волка. Однако откуда валлийцам знать переходы Форгейта? Откуда им знать, что в стене была открыта узенькая калитка? Об этом знал только Артур. А ведь он любит Черного Волка: люди поговаривают, что тот разбойник ему как отец.

Да, леди Кристина догадалась, кто убил ее мужа. Артур и сам не скрывал этого, когда недавно ночевал у нее. И она не прогнала его, ибо все еще любит парня. Но теперь с этим покончено.

— Об этом я и молилась у раки своей святой, — быстрым шелестящим шепотом говорила вдова. — Сегодня я покину Шрусбери, порву эту порочную связь с убийцей моего бедного мужа. Но прежде чем уйти, я хочу тебя предостеречь.

Она испытующе вгляделась в широко открытые, странно опустевшие глаза Милдрэд. Та сидела, будто изваяние, но даже в ее застывшей неподвижности угадывалась горькая мука. Но Кристине нужно было довести задуманное до конца.

— Я стала любовницей Артура, с которым меня свела столь почитаемая женщина, как мать Бенедикта. Она тогда часто встречалась со мной, говорила, что Артур не так уж плох, что в нем течет и частица ее крови. Она умоляла меня быть снисходительнее к ее подопечному, подстраивала наши встречи наедине, посылала его ко мне с разными поручениями. И я не устояла. Да, я грешна, но муж мой был стар и груб. Одно я понимала: Бенедикта едва ли не сказала «аминь» на нашу связь, почти толкнув меня в объятия Артура. А теперь…

Милдрэд слушала, что теперь, когда Кристина овдовела, аббатиса явилась к ней и стала уговаривать стать по окончании траура женой Артура. Сей облаченной доброй славой настоятельнице не терпится выгодно пристроить своего воспитанника. Она обещала Кристине дать за Артуром кое-какие личные средства, дабы он не считался совсем уж недостойным брака с благородной дамой, опять намекала на свое якобы родство с ним. Однако насколько бы порочной и заслуживающей порицания ни была Кристина, она не в силах соединить жизнь с убийцей мужа. Поэтому отказала. А потом увидела, что Артур, бросив попытки добиться успеха с ней, стал обхаживать юную Милдрэд Мареско. И Кристина не удивится, если настоятельница всячески потворствует своему любимчику и в отношениях с Милдрэд, способствуя их частым встречам наедине.

При последних ее словах Милдрэд горестно вскрикнула и зарыдала, закрыв ладонями лицо. Кристина обняла ее за плечи, успокаивала елейно ласковым голосом. Леди Мареско следует остерегаться таких людей, избегать Артура и не попадать под влияние столь несправедливо почитаемой женщины, как настоятельница Бенедикта.

Милдрэд не могла больше оставаться. Участие и доброта этой женщины были для нее унизительны. Она вырвалась и, рыдая, кинулась прочь из церкви.

Кристина с улыбкой смотрела ей вслед.

— Старушка Одри не напрасно поведала мне о прогулках сей малышки с Артуром, — пробормотала она. — И воистину она заслужила свою награду. А я… Всего немного сообразительности, и эта крошка будет шарахаться от Артура, как от чумы.

Она расправила складки бархатного блио и с улыбкой двинулась к выходу. У часовни своей святой леди задержалась.

— Два серебряных подсвечника на твой алтарь, — она ткнула пальцем в сторону изваяния над ракой, — два литых подсвечника, если замолишь за меня перед Всевышним эту мою ложь.

Милдрэд сама не заметила, как оказалась в дальнем конце сада подле увитой розами стены. Аббатиса некогда рассказывала, что саженцы этих роз ей переслала леди Гита… Ее мать всегда так хорошо отзывалась об их родственнице… а та в угоду своим планам стала сводней! Ибо теперь Милдрэд понимала, почему настоятельница надолго отправляла ее из монастыря с Артуром, отчего не противилась их встречам. О небо! И как она может носить крест на груди!

А Артур!.. Выходит, Милдрэд для него — просто способ возвыситься.

Девушка плакала долго и горько, пока совсем не отупела от слез и притихла среди ароматов разогретого солнцем сада, под гудение пчел и воркование голубей. И тогда решила, что ей следует сделать.

В послеобеденные часы аббатиса Бенедикта обычно отдыхала, хотя считалось, что столь образованная и богобоязненная женщина посвящает время богословским штудиям. Милдрэд решительно отправилась в ее покои.

— В чем дело? — возникла на пороге аббатиса.

— Мне надо поговорить с вами, преподобная мать!

В ее голосе звучал вызов. Она потребовала, чтобы настоятельница отправила ее на дальние выпасы вместо Ахи. Милдрэд готова была настаивать, поднять шум, выкрикнуть обвинения, проситься назад в Бристоль к братьям тамплиерам, если Бенедикта заупрямится. Девушка едва сдержалась, чтобы в лицо не обвинить ту в сводничестве.

— Хорошо, я выполню твое желание, — спокойно произнесла Бенедикта. — Ты хорошая подруга, раз так прониклась страданиями негодницы Ахи…

— Не такая она и негодница… в отличие от других! — многозначительно заметила Милдрэд.

Аббатиса какое-то время смотрела на нее своими темными карими глазами… похожими на глаза лжеца Артура! Может, они и впрямь родня?

— Хорошо. Ты поедешь, — повторила Бенедикта. — Это похвальное намерение, дитя мое, и я не устану призывать на тебя Божье благословение.

— Не сомневаюсь! — уходя, хлопнула дверью саксонка.

Глава 14

Когда они прибыли в Кинллайтскую долину, пастух по имени Ифор был совсем плох. Он в беспамятстве лежал в хижине, а приведший сестру Урсулу и Милдрэд пастушок в отчаянии носился по склону, где разбрелись овцы, вопил что-то на своем валлийском и едва не плакал. Еще бы: на пологом склоне напротив хижины неподвижно валялись около десятка овец: глотки разорваны, ноги и животы истерзаны.

— Волки поработали, — спокойно заметила сестра Урсула. Она вообще была на редкость невозмутимой. — Тех овец, кого не придется прирезать, будем зашивать.

Однако свои заботы она перво-наперво направила на валлийца Ифора. Пастух бредил, лицо его было прикрыто куском влажной ткани, а когда сестра Урсула откинула ее, Милдрэд даже замутило. Нос перекушен, половина лица располосована, щека просто отвалилась в сторону, открывая сочащееся розоватой сукровицей мясо, и сквозь разорванную мякоть были видны сцепленные окровавленные зубы. Да еще и рука пострадала.

Сестра Урсула сразу принялась за дело: поставила кипятить воду, раскатала полотняные повязки, стала перебирать какие-то склянки. Милдрэд пыталась ей помогать, рвала корпию[78], однако монахиня отказалась от помощи.

— Сама справлюсь. Если Ифор после такого ранения еще и ходил — а по рассказам пастушка Родри, когда он отправился за помощью, Ифор еще вставал, — то думаю, он свалился лишь этой ночью. Он достаточно силен, как все, кто постоянно живет на воздухе и в движении. Я пока только зашью ему лицо и постараюсь предотвратить заражение. От тебя же, девушка, будет больше толку, если ты поможешь Родри управиться с овцами.

После того как Милдрэд с Родри освежевали погибших овец — зашивать тут уже было некого, — светло-серое монастырское одеяние девушки все пропиталось кровью. Но переодеться было не во что, и она проходила в нем весь день. Родри еще пытался лечить одну из двух пастушьих овчарок, которым тоже, видимо, пришлось схлестнуться с волком, но та огрызнулась и, прихрамывая, отправилась куда-то в кусты.

— Сама себя залижет, — пояснил Родри. Когда хотел, он мог изъясняться на английском, хотя в большинстве случаев что-то лопотал на валлийском, из которого Милдрэд ничего не понимала.

Девушка вернулась в хижину, где монахиня толкла в ступе какие-то снадобья. Ифор уже был перевязан, так что полотняная повязка почти полностью скрыла лицо, однако по-прежнему горел и бредил.

— Он умрет?

— Посмотрим, — только и ответила сестра Урсула, продолжая свое занятие.

Милдрэд стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, пока та не подняла на нее глаза.

— Я вся измазалась, — заметила девушка.

— Река внизу в долине. Пойди, застирай одежду с золой, пока кровь совсем не въелась в ткань.

— Но во что мне переодеться?

Монахиня пожала плечами.

«Аха бы на моем месте сейчас такой рев подняла, что спокойствие этой сестры как ветром бы сдуло», — сердилась про себя Милдрэд.

У речки, носившей то же название, что и долина, — Кинллайт, — Милдрэд сняла верхнее одеяние, оставшись в одной рубахе, и долго терла золой следы крови, потом свернула платье жгутом и что есть силы била им по камням, опять терла, опять била и споласкивала в воде. А так как рубаха ее тоже была в крови, то пришлось выстирать и ее. И хотя вокруг не было ни души, Милдрэд залезла в самую гущу кустов, чтобы снять рубаху и переодеться в сырое холодное платье. Хорошо, что день выдался жаркий, но все же Милдрэд в мокрой шерстяной ткани показалось не очень приятно.

А потом выяснилось, что Родри ушел в селение и ей одной надо следить за овцами.

— Как это делается? — озадаченно спросила девушка у монахини.

Та сворачивала в рулоны разрезанные полоски сукна и посмотрела на Милдрэд с плохо скрытым раздражением.

— Следи, чтобы они не разбредались. Это простая работа. Дрок тебе поможет.

Дроком звали большую валлийскую овчарку, которая присматривала за отарой и справлялась куда лучше девушки. Милдрэд же то бегала со всех ног, то орала на этих глупых животных, которые просто пялились на нее, продолжая жевать траву и не сильно-то и боялись.

К сумеркам она совсем выдохлась. К этому времени вернулся Родри, принеся какой-то сверток. Парнишка был грязный, одетый в лохмотья из грубой коричневой ткани и, несмотря на жару, носил накидку из кое-как сшитых шкур. К Милдрэд он сначала обратился на валлийском, улыбаясь и указывая на склон, где в сумерках светлели овечьи спины. Потом, видя, что она не понимает, хмыкнул и сказал на английском:

— Ты хорошо справилась. А я принес тебе это, чтобы было удобнее. Бери, Олвен, — обратился он к ней, называя каким-то незнакомым именем, и опять заулыбался с довольным видом.

В свертке оказалось линялое платье из рыжей шерсти, без рукавов и с обтрепанным подолом, едва прикрывающим щиколотки. Зато к нему прилагался довольно красивый плетеный поясок из хорошо выделанной кожи.

— Я выпросил это у сестры для тебя, Олвен. А еще и это, — и Родри протянул ей небольшой округлый кусок чего-то серо-желтого.

Это оказался грубый обмылок из козьего жира и березовой золы. Милдрэд чуть поморщила свой хорошенький носик: это не душистое мягкое мыло, к какому она привыкла, даже не суховатое светлое, какое выдавали в монастыре. Но и это лучше, чем ничего.

— Ты довольна, Олвен?

— Почему ты зовешь меня Олвен? Мое имя Милдрэд Мареско.

Родри окинул ее с ног до головы почти по-мужски оценивающим взглядом и повторил с убежденностью:

— Олвен!

По сути девушке это было все равно. Куда больше ее смутило то, что в хижине, где лежал больной, имелась еще только одна земляная, покрытая овчинами лежанка, на которой уже устроилась сестра Урсула.

— А мне где спать? — девушка оглядела убогое пространство хижины.

Домишко, сложенный из больших грубых камней, был невелик, причем почти вплотную к нему примыкал хлев, где за плетенной из прутьев загородкой топталась, шумно вздыхая, большая бурая корова, которую в этот час доил Родри. Посредине, между двумя лежанками на земляном полу виднелся очаг из уложенных кругом камней, в нем слабо потрескивал огонь, а дым вытягивался в отверстие крыши из глины и веток.

— Где я буду спать? — повысила голос Милдрэд, так и не получив ответа.

Уже отвернувшаяся к стене сестра Урсула все же соизволила оглянуться.

— Я должна находиться подле раненого. Погода сейчас жаркая, и вы с Родри можете ночевать на дворе. Родри даст тебе овчину, чтобы подстелить. Да и дождя в ближайшее время не предвидится, — добавила монахиня, уже зевая, и вновь отвернулась к стене.

Так, чудесненько. Рассерженная Милдрэд уселась на пороге. Принесенную ей крынку молока и лепешку почти вырвала у Родри. Вот куда ее занесло. И все из-за Артура!

Ибо она думала о нем непрестанно, и ни дорога, ни стирка, ни возня с овцами не могли отвлечь ее от этих мыслей. В ее стремлении уехать из монастыря выразился как протест против сводничества настоятельницы, так и нежелание Милдрэд видеться с ним самим. Похоже, мать Бенедикта поняла это — глупой ее никак нельзя было назвать. А Артур… Что ж, Милдрэд слышала порой разговоры о таких мужчинах, которые умеют пленять невинных девушек ради выгоды, и могла корить лишь себя, что уступила обаянию этого плута с неожиданно благородными манерами и такими ласковыми глазами. А ведь Артур даже ни разу не коснулся ее, а единственную попытку Милдрэд пресекла решительно и бесповоротно. Но при этом Артур повел себя так, словно именно она была виновата перед ним. И она поддалась на эту уловку! Какую же власть приобрел над ней этот простолюдин, если она, наследница земель и огромного состояния, все это время жила лишь одной мечтой — встретиться с ним, дождаться его, оказаться подле него!..

Теперь Милдрэд казалось, что и его постоянные отлучки были лишь хитрыми приемами: как умелый укротитель, он то веселил и развлекал ее, то исчезал, вынуждая томиться в ожидании новой встречи. Милдрэд вспомнила, как ее отец натаскивал диких соколов: сначала кормил их и приручал к звуку своего голоса, потом заставлял голодать, а потом приманивал кусочком мяса, пока гордый сокол не смирялся и не начинал послушно садиться ему на руку.

И вот она так же стала почти ручной, сама тянулась к Артуру. С ним было так хорошо, ее переполняла радость, весь мир становился другим. Этот красивый парень, будто чародей из валлийских сказаний, умел изменять весь мир вокруг, даже ее саму. Ведь и сейчас ее сердечко замирало, когда она вспоминала, как он смотрел на нее — словно она одна в целом свете… А в действительности так он смотрел на многих. И самое неприятное, что мать настоятельница потворствовала ему, забыв, что именно она обязана оберегать честь юной родственницы.

О небо! Как все это обидно! Милдрэд уткнулась в ворох шкур, какие принес ей Родри, и горько плакала. Она еще никогда так ни из-за кого не рыдала. Ранее победы, одержанные над мужскими сердцами, казались всего лишь игрой, куртуазной забавой, которая только подтверждала ее уверенность в себе. Но тут она сама стала добычей, за ней охотился опытный хищник, который почти полностью очаровал ее, стал казаться лучше и интереснее многих, кто был выше его по положению, но не обладал и долей обаяния бродяги с именем легендарного короля. И она настолько поддалась его чарам, что, опомнившись, была готова хоть к овцам убежать, только бы подальше от него. Ибо Милдрэд понимала, что боится не столько Артура — она опасалась самой себя и того упоительного чувства, которое он разбудил в ней и с которым было столь сложно бороться.

Она заплакала уже навзрыд, раскачиваясь из стороны в сторону. И тут дверь хижины растворилась и на пороге возник силуэт сестры Урсулы.

— Это ты так ревешь?

Милдрэд постаралась сдержать рвущееся из груди рыдание.

— Мне страшно ночевать неизвестно где. И я боюсь волка! — нашлась она.

Монахиня глубоко вздохнула, даже погладила девушку по голове.

— Ну что ты, деточка. Волку нужны овцы, а не ты. Летом он не осмелится напасть на человека.

— Но на пастуха же волк напал! А Ифор вон какой здоровенный.

— Он напал потому, что Ифор сам набросился на него, когда хищник пытался уволочь овцу. К тому же после пира, какой волк устроил прошлой ночью на пастбище, он навряд ли сегодня явится. Так что иди, устраивайся возле костра. Да и собаки там.

Да, еще и собаки. Когда Милдрэд расположилась на овчине у костра, большой черный Дрок лишь покосился на нее и опять опустил на лапы свою большую длинную голову. Но потом из кустов, прихрамывая, вышла вторая овчарка по имени Лиса и неожиданно улеглась под боком девушки. Это была большая красивая собака с янтарными в свете костра глазами; Милдрэд стала ласково поглаживать ее по длинной черной шерсти, пока рука ее не опала, и она заснула с еще не просохшим от слез лицом.

Последующие дни были все похожи на первый. Правда, теперь вместе с Родри, Дроком и шедшей на поправку Лисой они неплохо справлялись со стадом. Постепенно Милдрэд стала привыкать к овцам, но все равно дивилась, что Родри, этот полудикий парнишка, умеет так хорошо считать своих животных. Казалось, он знает едва ли не каждое в отдельности, а некоторым даже давал клички. Овец тут паслось множество — больше двухсот, и это не считая ягнят, которых у иных маток имелось по двое-трое и с которыми было особенно много хлопот — в отличие от спокойно жующих при передвижении овец, эти носились как угорелые. Однако по сути особой работы у пастухов не было: просто перегонять овец на новые пастбища и следить, чтобы они не разбредались.

Милдрэд, сама будучи из края овцеводства, отметила, что здешние овцы отличались от тех, какие водились в Денло. Шерсть у местных овец была не такая длинная и шелковистая, как у равнинных на востоке Англии, заметно короче, однако гуще — так что при стрижке здесь получали почти столько же шерсти, сколько и в хозяйстве ее отца, только, конечно, пониже сортом. Зато местная порода паслась на подножном корму, на горных пастбищах, куда изнеженных тонкорунных овец и загнать бы не удалось. И молока здешние овечки давали немало — один только овечий сыр оправдывал их содержание. Масть здешних овец была такая же белая, а вот ноги и мордочки — коричневыми.

А еще девушку восхищали собаки. Эти валлийские овчарки были прирожденными пастухами, для которых работа — смысл жизни. И если отара растягивалась, то стоило свистнуть Дроку и Лисе, как собаки срывались с места и носились вокруг овец, собирая их в плотную массу. Замечательные были собачки. Милдрэд дивилась их неутомимости, неприхотливости и работоспособности, и Родри тоже гордился ими. Правда, в отличие от девушки, он никогда не ласкал псов, иногда лишь вычесывал у них из шкуры колючки и проверял, нет ли в их густой шерсти клещей. Милдрэд же любила лишний раз погладить псов, сама вызвалась их кормить, порой просто бегала и дурачилась с ними. И спали они подле нее, чаще всего Лиса, которую Милдрэд особенно привечала.

Спать на воздухе оказалось даже приятно. Ночи были короткими, светлело рано, а темнело поздно. Милдрэд не просыпалась даже на рассвете, когда скорее всего можно было ожидать нападения волка и когда Родри поднимался, чтобы с собаками обойти отару. Девушка вставала позже, гнала овец на водопой, пока Родри доил корову и готовил нехитрый завтрак. Однако, когда Родри предложил ей выстригать у овец под хвостами, чтобы они не так пачкали шерсть, девушка с негодованием отказалась.

Родри сокрушенно вздыхал.

— Олвен! — только и сказал он, опять назвав ее этим странным именем, к которому она постепенно стала привыкать. Однако в этот миг ей почудилась в нем едва ли не насмешка.

— Знай свою работу, пастух! — огрызнулась юная леди.

Постепенно она даже стала находить своеобразное удовольствие в пастушеской жизни. В этой пустынной местности она вместе с собаками бегала, как козочка, по склонам в своей короткой рыжей тунике без рукавов, позволив волосам свободно развеваться за спиной.

Такой ее однажды и увидели возникшие словно из ниоткуда трое валлийцев. Милдрэд их испугалась: они показались ей сущими дикарями — в меховых накидках, в коротких туниках и с голыми ногами, перетянутыми до колен крест-накрест ремнями, удерживавшими грубые башмаки. Их длинные волосы были лишь немногим короче, чем у нее, сильные руки украшала замысловатая татуировка, а взгляды были суровыми. При их появлении Милдрэд сразу кинулась к пастушьей хижине, во весь голос зовя сестру Урсулу. Однако когда та возникла из хижины в своем темном бенедиктинском одеянии, валлийцы поклонились ей с почтением. Сестра Урсула, сама будучи наполовину валлийкой, тут же перешла на местный язык, они переговорили, и когда лохматые парни из Уэльса взяли свои короткие луки и собрались уходить, они приветливо простились как с ней, так и с тревожно поглядывавшей на них Милдрэд.

— Тебе не стоит их так пугаться, — сказала монахиня, когда три силуэта в последний раз мелькнули на гребне холма. — Это всего лишь селяне из Лланселина, — она указала на дальнюю гряду, откуда порой долетал благовест колокола. — Они не безбожники, а в Лланселине есть небольшой храм Святого Силина, куда они ходят молиться. И хотя местная кельтская церковь отличается от нашей, валлийцы почитают священнослужителей. Своих обителей они не устраивают, но к монахиням-отшельницам относятся с глубочайшим уважением. Меня они приняли за одну из таких. К тому же я напомнила, что эта земля охраняется самим Черным Волком, а его они почитают.

Валлийцы приходили еще пару раз, как-то принесли зарезанного барана и при этом смотрели на Милдрэд так, что она заволновалась: уж не хотят ли они выменять ее за это мясо? Сестра Урсула только рассмеялась, узнав о ее страхах, и снова уверила, что у валлийцев даже стоит поучиться почтению и добродетели. Милдрэд пожимала плечами: ей не понравилось, что они смеялись, когда Родри назвал ее Олвен.

А потом опять пришел волк. Это случилось перед рассветом, когда Родри отправился на свой обход и вдруг кинулся вперед, услышав лай собак и шум отары на другом конце долины. С криками мальчик побежал туда, однако сильные псы справились до его прихода, отогнав хищника. Милдрэд же беспечно спала, так ничего и не услышав.

В этот день Ифор впервые смог подняться. Всю неделю сестра Урсула лечила его, кормила, мазала раны снадобьями, поила крепкими лекарственными настоями. Она считала, что пастух понемногу идет на поправку, так как к нему вернулся аппетит. А услышав про волка, Ифор даже встал, оперся на плечо Родри и отправился туда, где собаки учуяли хищника. Там пастух долго рассматривал следы на земле, что-то говорил мальчику на валлийском, указывая на темневший вдали лес, а потом без сил рухнул на землю. Родри и Милдрэд пришлось тащить бесчувственное тело к хижине на плаще, а вернувшаяся после сбора трав сестра Урсула ворчала, что они позволили еще не окрепшему раненому отойти так далеко.

Оказалось, что Ифор, будучи прекрасным следопытом, отметил — являлся тот же волк, что и ранее. Придя в себя, пастух стал настаивать, чтобы отару отогнали, ибо, похоже, в отдаленном лесу обосновалась волчья семья. Волки обычно живут парами, выкармливая волчат, и пока мать остается с малышами, ее самец отправляется на охоту. И если овец не перегнать, от волка не будет спасения.

Это означало, что Милдрэд вместе с пастушком придется уйти как можно дальше, даже перебраться через вал Оффы на английскую территорию.

Весь день они были заняты перегоном, и Милдрэд так утомилась, что проспала у костра всю ночь. К тому же ее успокаивало сознание, что она на английской земле. Утром же она была озадачена, нигде не обнаружив Родри. Ей пришлось самой следить за отарой, но овцы упрямо двигались в одну сторону, пока не оказалось, что у подножия холма течет ручей, куда они стремились в эту жару на водопой. Милдрэд обрадовало наличие поблизости воды. Теперь она сможет мыться почаще, ибо даже в этих пустынных краях она стремилась выглядеть как леди, часто мыла голову, вычищала грязь из-под ногтей. Ее удручало лишь то, что, бегая по склонам в своей короткой безрукавой тунике, она загорела, будто крестьянка, а волосы ее стали почти белыми. Но когда к вечеру вернулся Родри, он обрадовал ее, подав широкополую соломенную шляпу.

— Это Меуриг ап Рис передал для Олвен. Ну один из тех, что приходили смотреть на тебя. Он сказал, что если такая белокожая девушка будет пасти стада, то ее хорошенький носик скоро покроется веснушками.

Итак, дикие валлийцы тоже могут быть любезными. И Милдрэд улыбалась, глядя на свое отражение в водах источника и примеряя шляпу. Даже пришла к выводу, что ей так идет.

Они находились на английской земле, но за холмистой грядой недалеко от пастбища располагалась недавно захваченная валлийцами крепость Освестри. С ближнего холма была видна ведущая туда старинная большая дорога. Милдрэд порой наблюдала, как по ней движутся люди, проезжают телеги, проносятся верховые.

За три недели безыскусная работа на свежем воздухе оказала на девушку благотворное влияние. В той однообразной жизни, какую она тут вела, чувствовалось нечто древнее и простое, освобождающее от проблем. Спала юная леди под раскидистыми тисами на холме, облюбовав себе уютную складку на склоне. Можно было сказать, что она совсем одичала тут, но возвращаться не спешила. Милдрэд чувствовала, что боится вновь оказаться под опекой настоятельницы Бенедикты, которая предала и их родство, и многолетнюю дружбу с ее родителями. И не хотела вновь встретить подлого соблазнителя Артура. Однако и самой себе Милдрэд опасалась признаться, как ее задевает то, что он даже не пытается ее разыскать. Неужели так скоро забыл? И в подобные минуты на нее находило бессилие и тоска, все становилось безразлично — пусть эти вечно жующие овцы бредут куда хотят, ей все равно, и на оклики Родри она не отзывалась.

Однажды, когда на нее нашел такой приступ равнодушия и она совсем перестала следить за отарой, а собаки задремали в тенечке в полуденную жару, овцы и впрямь разбрелись по всему обширному выпасу. Появился Родри, стал шуметь, что если отара рассеется, то будет непросто их согнать, а несколько овец непременно потеряются. Милдрэд слушала его смешанные валлийско-английские выкрики, лениво пожевывая травинку, но мальчишка не унимался, и, чтобы отделаться от крикуна, она пошла куда глаза глядят. И пока Дрок, Лиса и мечущийся вдоль дальней кромки выпасов Родри сгоняли в кучу разбредшихся овечек, Милдрэд поднялась по длинному отлогому склону на гребень холма, бродила там между завалами камней, всматривалась в безоблачное небо, в отдаленные вершины уэльских гор, в этот огромный мир, в котором она чувствовала себя такой одинокой. К маме хотелось… И плакать невесть от чего.

Солнце уже стало клониться к западу, яркий дневной свет постепенно сменился янтарным, более мягким. В это время девушка неожиданно услышала жалобное блеяние из зарослей ежевики. Пробравшись через колючие кусты, Милдрэд обнаружила овцу — а та еще негодующе уставилась на нее и с вызовом притопнула ногой. Милдрэд замахнулась на нее палкой, и тогда глупая животина выскочила из кустарника на вершину холма и затрусила по его гребню в нужную сторону. Милдрэд шла следом, исцарапанная и злая, ворча под нос и поглядывая на хорошо видную с холма дорогу внизу. По дороге ехал крытый фургон, направляясь, скорее всего, в сторону Освестри. Милдрэд наблюдала за ним, машинально слизывая кровь, выступившую из царапины на запястье, как вдруг заметила, что фургон свернул с проложенной колеи и прямо через поле направился в сторону выпаса. Кто это к ним прибыл? У нее на глазах увлекаемая парой мулов кибитка двигалась по длинному склону, пока не уперлась в каменную ограду, служившую границей выпасов. С козел фургончика соскочил рослый возничий в длинном монашеском одеянии и, взяв мулов под уздцы, пошел вдоль ограды, выискивая проход. Причем Милдрэд показалось, что он махнул в ее направлении рукой, будто кому-то указывая. Находясь на открытой вершине холма, она и впрямь была хорошо видна издалека, но пока не испытывала беспокойства.

В это время из фургона появился еще один человек — он вскочил на каменное ограждение и, заслоняясь рукой от солнца, стал смотреть в ее сторону. Высокий, стройный, гибкий, в светлой тунике и с ниспадающими на плечи длинными черными волосами. Артур!

Милдрэд ахнула. Она и не ожидала, что при виде его ощутит такое смятение, но грудь ее как будто опалило изнутри: казалось, она сейчас задохнется и умрет. А Артур помахал ей рукой, соскочил с изгороди и направился к ней. Сначала шел, потом побежал — легко и красиво, словно олень.

И тогда Милдрэд стала медленно отступать, пятиться за кромку холма, а когда решила, что уже не видна из долины, со всех ног кинулась прочь и неслась, пока не укрылась в зарослях у вытекавшего из источника ручейка. Почти упав перед ним на четвереньки, девушка стала жадно пить, словно утомленное животное. Сорвала с головы шляпу, принялась быстро обливать пылающее лицо. И вдруг заметила, что смеется. В ее душе внезапно проснулось недоверчивое радостное чувство, как будто ей наконец подарили то, о чем она долго и горячо мечтала.

Милдрэд опять плеснула в лицо водой, обмыла руки и ноги от пыли, даже попыталась привести в порядок волосы.

— Успокойся! — приказала себе. — Это всего лишь Артур. Артур найденыш и плут, который уверен, что весь мир и все женщины принадлежат ему. Помни об этом. Как и о том, что ты леди! — убеждала она себя, в душе злясь, что ей придется предстать перед ними в этой короткой линялой тунике и в дурацкой широкополой шляпе. И все же умывшись и приведя себя в порядок, она водрузила на голову эту нелепую шляпу с достоинством, будто королевскую корону.

Девушка двинулась в обход холма и стала спускаться туда, где под тисами внизу заметила уже выпряженных мулов, светлый бок стоявшего в тени фургона и услышала далекий лай собак. Похоже, собачонка прибывших не вызвала удовольствия у пастушьих овчарок: можно было видеть, как Родри отгоняет их, а Рис держит Гро, который храбро лает из рук хозяина на лохматых четвероногих пастухов. В итоге Родри с собаками пришлось отойти; монах Метью вынимал из фургона какую-то поклажу, а вот Артура нигде не было видно.

Милдрэд неспешно приближалась. Видела, как, услав собак, вернулся со склона Родри в своей невыносимой в эту жару меховой накидке, как указал в ее сторону рукой. Метью и Рис тоже повернулись и посмотрели на нее, замерев от удивления, Рис даже рот открыл.

«Я выгляжу ужасно!» — вспыхнула девушка, но только вскинула голову с высокомерием истинной леди.

Она выглядела великолепно! Похудевшая и посвежевшая на воздухе, в массе распушенных, выгоревших до белизны волос, ниспадавших из-под широкополой шляпы, облитая лучами заката из-за спины, она не шла, а появлялась из солнечного света, как некое видение. Поясок подчеркивал тонкую талию, грудь чуть покачивалась при ходьбе, маленькие ножки легко несли хрупкую, грациозную фигурку.

Но лишь подойдя совсем близко, Милдрэд поняла, что вызвала восхищение. Даже Гро на руках у Риса смотрел на нее, высунув язык, будто улыбался. Рис повернулся к Родри.

— Так она Олвен, говоришь?

— Олвен, — утвердительно кивнул лохматый пастушок.

— Конечно же, Олвен! — согласился Рис. Спустив с рук пса, он сорвал одну из росших на склоне маргариток и вдохнул ее аромат.

— А я бы сказал, Игрейна, — задумчиво добавил Метью.

— Эй, вы! — прикрикнула Милдрэд. — Вы что же, не узнали меня? Я Милдрэд Мареско. Леди Милдрэд, — добавила она с таким видом, словно ждала, что они тут же поклонятся ей.

Но кланяться никто не стал — только Гро подбежал, обнюхал ее ноги, а потом все же позволил себя погладить. Рис сообщил, что они кое-что привезли и сейчас устроят тут настоящий пир, — и указал на полную провизии корзину, пока брат Метью шастал по округе, собирая дрова.

— Метью у нас отменный повар, — пояснял позже Рис, когда они разожгли костер и поставили на огонь воду в котелке. — И сейчас мы приготовим для тебя настоящий вкуснейший кол. А то у вас и есть нечего, — добавил он, и Милдрэд даже покраснела. Они и впрямь питались невесть как — в их корзине в тенечке было лишь немного сыра и мех простокваши, принесенный Родри из пастушьего хозяйства. Да еще пара подсохших лепешек, которыми им предстояло питаться до следующей вылазки пастушка на ферму.

— Что такое кол? — спросила девушка.

Оказалось, что это валлийская баранья похлебка, когда мясо ягненка варят вместе со свежевыловленной форелью и длинными стеблями душистого чеснока, который валлийцы считают своим лучшим овощем. Все это было у них в корзине, как и настойка из одуванчиков, присланная для нее матушкой Бенедиктой, — ее изготовливали монахини в обители Святой Марии.

— Это она вас сюда направила? — нахмурившись, поинтересовалась Милдрэд и наконец решилась спросить про Артура.

— Он пошел тебя искать, — весело подмигнул ей Рис.

— Меня? Но вот же я. А ваш Артур, похоже, заблудился.

— Заблудился? Это Артур, который знает в Уэльсе все тропинки до самой горы Сноудон?

— Что такое гора Сноудон? — полюбопытствовала Милдрэд. Она была готова говорить о чем угодно, лишь бы они не заметили, как она напряжена.

Рис был едва ли не возмущен ее вопросом. Как, она не знает про гору Сноудон? Да это высочайшая гора в Уэльсе, если не во всей Англии! Ее вершина подпирает небо, там снег может лежать до середины лета, а облака надолго застревают, зацепившись за ее великолепную вершину. Нет, леди Мареско и впрямь Невеста с Болот, если никогда не слышала про эту славную валлийскую вершину!

— Зато вы тут ничего не знаете про восстание Херварда! — не сдержалась Милдрэд.

Тут даже Метью заинтересовался, но ее рассказ особого воодушевления не вызвал. Ах, это просто сакс, который продолжал воевать с норманнами, когда все остальные уже сдались?

— Между прочим, это мой прадед! — Девушка с гордостью выпрямилась.

Но и это не помогло. Похоже, валлийцы и впрямь не сильно любили саксов. Вернее — им было все равно. И когда на ее заявление о родстве с великим саксонским мятежником Метью просто попросил ее передать ему еще один пучок чеснока, Милдрэд даже поникла.

Однако вскоре ее самолюбие было польщено, когда Рис рассказал, кто такая на самом деле Олвен. Оказывается, так звали легендарную валлийскую красавицу, отцом которой был некий Исбаддаден, Повелитель Великанов. Олвен была восхитительно прекрасна: волосы ее отливали золотом, кожа ее была белее морской пены, руки — прекраснее лилий, а глаза ярче, чем у сокола. Там, где проходила красавица, расцветали белые цветы, — и Рис продемонстрировал Милдрэд сорванную белую маргаритку, как подтверждение, что она и есть Олвен. Ибо само имя Олвен на валлийском языке означает — «белые следы». Много прославленных героев добивались прекрасной Олвен, но получил ее руку только герой Килух. И других жен больше у него не было. Так гласит молва.

— Ну что, хороший из меня получится бард? — подмигнул Рис, почти кокетливо тряхнув своими рыжими кудряшками. И был несколько раздосадован, выяснив, что Милдрэд — девушка с болот! — даже не ведает, кто такие барды. Пришлось объяснять.

— Ну а кто такая Игрейна? — припомнила Милдрэд и повернулась к бывшему монаху.

Но того больше интересовало приготовление похлебки, которую он как раз пробовал, зачерпнув длинной ложкой.

— Об этом пусть тебе лучше Артур поведает, — отозвался Метью, заметив ее выжидающий взгляд. — А вон и он, кстати. Как раз к обеду поспел.

С нарочитой медлительностью Милдрэд повернулась и взглянула из-под полей шляпы, надеясь, что выглядит спокойной. Только дыхание чуть сбивалось, только сердце колотилось так, что ей казалось, она вибрирует от его бешеных толчков. Девушка вцепилась пальцами в шерсть овчины, на которой сидела, выпрямила спину, всеми силами стараясь казаться невозмутимой.

Артур спускался по склону холма, неся в руках огромный букет цветов.

— Это тебе, — он склонился и положил ей на колени цветы.

— О, Артур собирал травы! — произнесла Милдрэд, глядя на все эти колокольчики, дикие нарциссы, маргаритки, желтые веточки дрока, обвитые ажурными листьями папоротника орляка. — Тебе лучше передать их сестре Урсуле, она разбирается в лечебных свойствах растений и найдет применение всему этому.

Она произнесла это, как и хотела — спокойно, с заметной долей иронии.

Улыбка Артура стала гаснуть.

— Я собирал их для тебя.

— Я не болею.

— Я вижу. Это просто… Это подарок красивой леди.

— Леди надлежит дарить кое-что посущественнее дикой травы.

Она смахнула с колен букет и отвернулась. Вот так. Пусть сразу поймет, как она к нему относится.

Артур переглянулся с Рисом и Метью, но те не смотрели на него. Рис даже улыбался под нос, подкладывая хворост в костер.

— Ты сердита на меня? — спросил Артур. — Но я не мог приехать ранее.

— Верю. А сердита ли я? Много чести.

Он отошел, прилег на траву. Она чувствовала на себе его взгляд. А еще ей хотелось взять этот букет. Бедные цветочки…

Спустя некоторое время Артур заговорил: стал пояснять, что им пришлось совершить несколько поездок, что в стране неспокойно — она даже не представляет насколько. Он явно хотел заинтересовать ее, но Милдрэд молчала, не сводя глаз с костра, благо на огонь можно смотреть сколько угодно. Повернулась она только тогда, когда Артур сказал, что Тильда ле Мешен велела ей кланяться и передавала привет перед своим отъездом из Шрусбери.

— Так Тильда уехала!

Артур поведал, что ему было велено сопроводить Тильду к ее жениху Мортимеру в его замок Бриджпорт, где вскоре состоится их венчание.

— Созрел-таки для свадьбы наконец, — буркнула Милдрэд.

По словам Артура, на юго-западе шла настоящая война между людьми графа Херефорда и принца Юстаса, и оба стремились переманить на свою сторону Хью Мортимера. Однако тот не спешил встревать в их потасовки, выжидая, чем окончатся события на севере королевства. Ведь войска Плантагенета, Давида Шотландского и Честера подошли к городу Йорку, но жители северной столицы поспешили упредить об этом Стефана, и король со своим войском закрыл подступы к городу. И хотя силы Плантагенета возросли после прихода к нему еще и войск от графа Солсбери, однако к королю стали отовсюду стекаться отряды местных северных лордов, готовые на все, лишь бы победа не досталась Генриху и его шотландскому дядюшке Давиду. Для жителей северных графств нет ничего хуже, когда на них идет шотландец, и на призыв короля откликнулось больше людей, чем он ожидал. Так что теперь силы соперников равны, они стоят двумя мощными армиями под палящим солнцем подле Йорка, но ни одна сторона не начинает военных действий. Пока только ведутся переговоры, и никто не ведает, кто окажется удачливее в этом противостоянии. Поэтому же и Мортимер не захотел присоединиться на юго-востоке ни к одному из соперников — ни к сыну короля Стефана, ни к держащему руку Плантагенета Херефорду. И чтобы его оставили в покое, сослался на предстоящую свадьбу с племянницей графа Честерского. Ну а Артуру с друзьями поручили провезти невесту через опасную территорию, дабы леди Тильда не оказалась захвачена кем-то из соперников в качестве средства влиять на Мортимера. Но теперь-то она благополучно водворена в объятия жениха, а Артур сразу поспешил к леди Милдрэд.

— Наверное, Тильда теперь счастлива, — задумчиво произнесла Милдрэд, проигнорировав его последние слова.

Артур вздохнул, откинулся на спину, закинув руки за голову.

— Перед отъездом Тильда то смеялась от счастья, что все разрешилось и она наконец перестала быть вечной воспитанницей монастыря, то лила слезы, прощаясь с матушкой Бенедиктой, сестрами и подругами. Потом, уже в пути, она желала лишь одного: скорее укрыться в замке жениха и оказаться в безопасности. Ибо поверьте, леди Милдрэд, область военных действий — не самое приятное место для путешествия невесты. Мы пробирались тайно и по большей части ночами. Кстати, Тильда передала вам подарок на память.

Он отошел к фургону, где на привязи уныло сидел Гро, а вернувшись, принес Милдрэд небольшое колечко черненного серебра с круглым опалом.

Милдрэд с осторожностью взяла подарок, стараясь не коснуться руки Артура, словно опасаясь обжечься и заставляя себя думать только о подруге. Милая Тильда! Милдрэд улыбнулась, понимая, как плохо это украшение подходит к ее пастушьему наряду. Сидя подле костра, она все время старалась пониже натянуть на щиколотки подол короткой туники, пробовала вкуснейший кол с достоинством благородной леди, стараясь глотать беззвучно, и даже поморщилась, слыша, как громко чавкали брат Метью и довольный Родри. Потом встала и ушла, переступив через одиноко лежавший букет.

— Даже не похвалила мою стряпню, — обиделся Метью. — Сама вон кожа да кости, а нос дерет, будто валлийская принцесса. И что ты в ней нашел, Артур? Что так рвался сюда, подставляя наши головы под стрелы лучников бешеного Юстаса?

Артур грустно улыбнулся, наблюдая за удаляющейся девушкой. Ведь сказала же ранее при их расставании — вернись ко мне. Разве не поняла, что он просто не мог? Хотя и спешил. Настоятельница предупредила, что Милдрэд сама пожелала отправиться в эту поездку, и произошло это после встречи с вдовой шерифа. Артура это взволновало, но мать Бенедикта только отмахнулась.

— Ты сумеешь справиться с ней. И было бы неплохо, если бы эта гордячка забеременела от тебя. Ну а там, когда ты получишь ее, я найду возможность уладить дело с ее родней. И вы будете самой отменной парой во всей Англии — видит Бог!

Ну, что до воли Всевышнего, то Артур тут сильно сомневался. Однако он до боли желал эту девушку — даже такую, исхудавшую и растрепанную, в простецкой одежде и этой соломенной шляпе валлийских пастухов. И желал ее так, что той ночью долго не мог уснуть, ворочался, то поднимаясь, то снова ложась, и прохладный ночной воздух не в силах был остудить его пыл. А ведь она совсем недалеко… Совсем рядом… Но Артур хотел, чтобы она сама пришла к нему, чтобы любила его, а не смотрела исподлобья, как на врага. А пока он просто ворочался, вспоминая, как обтягивает ее бедра грубая ткань туники, как мелькают в траве ее маленькие ножки…

Перед рассветом овчарки подняли лай, овцы метались, и пастухи поспешили на шум. Им удалось спугнуть волка, однако ягненка не успели спасти. Прибежавшая вместе со всеми Милдрэд видела, как тот дергался на траве и из его шеи на светлую шерстку стекала кровь. Мать-овечка стояла подле него и горестно блеяла. Но ничего нельзя было сделать, и через несколько мгновений ягненок умер. Родри даже расплакался.

Вернулись Артур и Метью, пытавшиеся проследить путь волка.

— Завтра надо перебираться на новое место, — подытожил Рис.

А Метью как ни в чем не бывало сказал, что теперь у них будет свежее мясо на новую похлебку. Милдрэд он показался невероятно бессердечным и грубым.

Пока отара успокоилась, пока мать-овечка прекратила горевать и потрусила к остальным овцам, совсем рассвело. Перекусив остатками вчерашнего кола, они стали перегонять стадо. Овцы разбредались, людям и собакам было вдоволь работы. Зато Милдрэд получила возможность ехать в фургоне под тентом, где не так донимала жара.

— Такая погода не может долго продлиться, — говорил девушке правивший мулами Рис.

Ему не нравилось, как поблекла трава, раздражал исходивший от отары запах шерсти и пота. Он вообще казался очень изнеженным, этот странный парень, вихлявший на ходу бедрами, будто девушка. Рис даже выпросил у Милдрэд ее широкополую шляпу, так как не хотел обжечь на солнце свою белоснежную кожу, и обмахивался истрепанным веером. На новом месте он перво-наперво пошел к изгибу протекавшей неподалеку речки Врнви, а вернулся, хныча, что от такой жары вода совсем обмелела и он еле нашел место, где можно выкупаться. Причем лично вызвался проводить к упомянутому местечку Милдрэд, дал ей душистого мыла и стерег в сторонке, пока она купалась. Назад они возвращались, весело болтая. Артур наблюдал за ними со стороны. Милдрэд же была возмущена, что этому плуту удалось переманить к себе ее любимицу Лису, и теперь большая черная овчарка так и бегала за Артуром, неслась на его свист, а на голос Милдрэд даже не поворачивалась.

— Предательница! — бурчала Милдрэд.

Рис ее успокаивал:

— Не сердись. Артур у нас особенный, к нему любая животина тянется.

Пару раз Артур пытался заговорить с Милдрэд; она хоть и отвечала, однако держалась отстраненно, как и подобает благородной леди вести себя с простолюдином. Зато с Рисом она то и дело смеялась, он учил ее играть на свирели, вместе они собирали хворост для костра. Артур хмурился и уходил, а Метью сокрушенно качал головой. Но мнение этого грубого монаха не волновало Милдрэд. Пусть варит свою похлебку.

Рис был чистюлей: хвалился перед девушкой, сколько у него есть чистых рубах, похвастался своим костяным гребнем на длинной ручке. А так как на гребешке Милдрэд за это время поломались несколько зубьев, Рис милостиво отдал ей свой. В награду леди-пастушка позволила Рису расчесать ее длинные волосы. Он действовал очень бережно: брал отдельно каждую прядку, расчесывать начинал с самого кончика, потом осторожно проводил гребнем по всей массе волос, так что Милдрэд едва не мурлыкала от удовольствия.

— Они у тебя как руно, — восхищенно говорил Рис. — И так блестят на солнце.

Вернулся Артур, наблюдал со стороны, как эти двое прекрасно ладят.

— Как посмотрю, вы совсем подружками стали.

— Да, — с готовностью поддержала Милдрэд и, повернувшись в рыжему валлийцу, чмокнула того в щеку.

Артур помрачнел, и она осталась очень довольна. Правда, и Рис не особенно обрадовался ее поцелую — он глядел на Артура, и его лицо наливалось краской.

Артур хмыкнул.

— Ну что, Уинни, — назвал вдруг он Риса каким-то странным именем, — что, голубушка моя, может, уступишь леди-пастушке одно из твоих платьев с блестками?

И что такое он сказал? Но Рис так и взвился. А потом случилось неожиданное. Рис вдруг высоко подпрыгнул и прямо в воздухе ударил Артура в грудь ногой, так что парень рухнул на землю всем телом. Правда, тут же рывком вскинулся, успел поймать выпад Риса и, в свою очередь, ударил его в голову. Да так, что Милдрэд даже вскрикнула.

Но Рис оказался куда крепче, чем выглядел при его изящной комплекции. Его удары так и посыпались на Артура, тот не оставался в долгу, пока не подцепил ногу Риса подсечкой. Падая, Рис потащил за собой Артура. И через миг они уже дрались, катаясь по земле, а Милдрэд с воплями носилась вокруг, требуя прекратить. На нее не обращали внимания, даже отпихнули, когда она попыталась разнять их. Кто точно — она не поняла, но тумак был такой, что она упала. А мерно жующие рядом овцы с отстраненным изумлением смотрели на непонятное поведение людей.

— Метью, да уйми ты их! — крикнула Милдрэд, одергивая задравшийся подол.

Но грубый монах продолжал с невозмутимым видом резать мясо.

— Пусть. Дай ребятам размяться.

Прибежавший на шум Родри был просто в восторге.

Через какое-то время, когда одежда обоих уже висела клочьями, Метью, видя, что драка затянулась, все же решил вмешаться. Огромный и сильный, он вклинился между драчунами и растащил, надавав обоим тумаков. Риса ему просто пришлось прижать своей тушей к земле — тот продолжал тянуться к Артуру, рвался и тихо ругался на валлийском сквозь разбитые и кровоточащие губы. Артур поднялся, прижимая тыльную кисть руки к ссадине на скуле, и пошел прочь.

Он не вернулся, даже когда стемнело, а над долиной всплыл ясный молодой месяц. Они поели без него, и Метью вдруг властно приказал Милдрэд отправиться за Артуром — силуэт парня был четко виден на вершине ближайшего холма на фоне ночного неба.

— С какой стати ты тут распоряжаешься! — возмутилась девушка.

Но тут и Рис стал просить:

— Он послушает только тебя. Он для тебя все сделает, клянусь в том светлым ликом нашего Господа.

— Не поминай Бога всуе, — с важным видом ответила Милдрэд и отвернулась, пряча улыбку. Уверения, что Артур послушает только ее, были приятны. Поразмыслив немного, она решила проверить, так ли это.

Ее шаги были почти не слышны на мягком дерне тропинки. Артур не оглянулся, когда она подошла и остановилась немного позади него, не зная, с чего начать. Но он все же заговорил первым.

— Этот кряж называют Бервинским, — сказал он, указывая на запад, где гордо высились темневшие в лунном свете горные вершины Уэльса.

Милдрэд посмотрела на указанную возвышенность, плавно переходившую в гряду отдаленных холмов.

— Красиво!

— Здесь все красиво. Когда-нибудь я покажу тебе те места.

«До чего же он самонадеян! Так я и пошла за ним, куда глаза глядят», — подумала Милдрэд, но невольно заволновалась. Уйти с ним… Куда угодно…

— Рис уже не сердится на тебя, Артур.

— Я тоже на него не сержусь.

— Но зачем ты обидел его?

— Действительно — зачем? Он и так бедолага — да поможет ему Бог! А рассердился я из-за тебя. И это было глупо. Он ведь Рис Недоразумение Господне. Хотя пуще всего не любит, когда его так называют.

— Откуда же такое прозвище?

В темноте она ощущала его взгляд, но сейчас это было приятно, и она присела на траву неподалеку от него. И почему-то сейчас совсем не думала о том, что сообщила ей об Артуре вдова шерифа.

— Я бы рассказал тебе… если поклянешься никому не говорить.

— Клятва — это важно. Я так просто не разбрасываюсь клятвенными заверениями. Но даю слово, что никому ничего не скажу… если ты попросишь.

И тогда он рассказал ей самую странную историю, какую ей только доводилось слышать.

Оказывается, Рис, как и Артур, был подкидышем в аббатстве Святых Петра и Павла. В приют для младенцев Риса поместили на год позже, но в воспоминаниях Артура он был всегда рядом, с самого детства. Они росли и воспитывались вместе: учились грамоте, пели псалмы, зубрили латынь, а в свободное время ныряли в воды Северна или гоняли на берегу с мальчишками из Шрусбери свалянный из шерсти мяч. И Артуру никогда не приходило в голову, что с его рыжим приятелем что-то не так. Ну разве что Артуру, как более старшему, порой приходилось защищать Риса в потасовках, да и с занятиями он ему помогал, так как учился не в пример лучше. Поэтому он несколько недоумевал, когда сначала наставник послушников, а потом и иные монахи стали то и дело уводить куда-то маленького Риса. А когда тому исполнилось одиннадцать, неожиданно его забрали из мужского монастыря и перевели… в женский. Пораженному Артуру сообщили, что Рис оказался… девочкой. И теперь он будет жить под покровительством матушки Бенедикты.

Но так как Артур считался любимчиком настоятельницы и мог приходить к ней, когда пожелает, он узнал от нее, что хотя его приятеля поселили среди юных воспитанниц монастыря, тот ведет себя вызывающе, дерзит сестрам, обижает девочек, отказывается от работы. Его то и дело отправляли в карцер, и в знак протеста Рис отказывался есть, доводя себя до полного истощения. В итоге настоятельница потребовала, чтобы братья избавили обитель от дерзкой Уинн, как называли Риса в ее монастыре. Рис был рад вернуться, но опять монахи ломали головы, оглядывали его, спорили, пока не пришли к выводу, что Рис все же девушка, так как у него стала развиваться грудь, и его снова отправили под опеку монахинь. Вот тогда-то его и нарекли этим прозвищем — Недоразумение Господне.

Рассказывая все это, Артур упускал множество не предназначенных для девичьих ушей подробностей, вроде того, как Рис по-мужски мочился перед сестрами, как задирал монашкам и послушницам подолы и вел себя, будто дерзкий подросток, пока его вообще не выгнали из монастыря. Артура тогда не было в Шрусбери, он не знал, что Рис стал изгоем и жил, прося подаяние у стен монастырей, связался с преступниками и даже подался к разбойникам из Долгого Леса. Но и там Рис не ужился: никто не мог понять, кто он — парень или девчонка, и когда возникали подобные недоразумения… Трудно представить, какие муки выпали на долю бедолаги Риса, когда его то пытались изнасиловать, то унижали и избивали, ибо сам Рис считал себя парнем, хорошо научился драться и вел жизнь волчонка, готового сцепиться с любым, кто считал его девочкой.

Когда Артур нашел приятеля, тот был едва живой. Но Артур его не оставил: привел в труппу бродячих фигляров, которые даже умудрились зарабатывать деньги при помощи этого странного существа — Рис метко стрелял из лука по мишеням, ловко метал ножи и вел себя как парень, а то вдруг наряжался в откровенные платья танцовщиц и пленял пораженных зрителей плясками и юной грацией совершенного девичьего тела. Однако, — уточнил Артур, — сам Рис уверен, что он парень, и готов отстаивать это с помощью кулаков. Драться-то его у разбойников отменно научили, Милдрэд сама видела.

— Ну, что ты теперь скажешь? — после долгой паузы спросил Артур у притихшей саксонки.

— Гермафродит, — произнесла она через время. — Я читала о таких, но думала, что это не более чем выдумки. Бедолага Рис. Действительно Недоразумение Господне.

— И ты не станешь его теперь презирать? — в голосе Артура сквозило неподдельное волнение, но Милдрэд его успокоила. Сказала, что они и впрямь подружились с Рисом и он по-своему славный.

— Это ты славная, — мягко произнес юноша.

— Вот и ты будь славным. А теперь идем к костру, а то похлебка брата Метью совсем остынет.

В тот вечер, несмотря на ссору, у них неожиданно получились приятные посиделки. Милдрэд полюбопытствовала, кто такая Игрейна, с которой ее сравнивал брат Метью, и ей поведали… скорее даже не поведали, а исполнили сказание о прекрасной Игрейне, матери короля Артура — так, словно давали представление перед знатными особами. Милдрэд еще не забыла, как эти трое смогли очаровать целую толпу в Шрусбери, однако тут, меж пологих холмов пограничья, под сиявшим молодым месяцем, среди раскинувшихся звездных небес и при свете костра, — это было великолепно. Словно из мглы веков начинала звучать приглушенная музыка свирели, на которой заиграл Рис, рокотал бубен в руках брата Метью, отзывались мелодичным звоном струны, и голос Артура завел рассказ о том, как древний король Британии Утер Пендрагон лишился покоя от взгляда синих глаз прекрасной Игрейны, жены корнуоллского графа Горлуа. Но Горлуа был могущественным лордом, он мог не считаться с волей короля и увез свою прекрасную супругу в отдаленный замок Тинтагель среди скал на морском побережье, столь неприступный, что Утер не мечтал увидеться с той, без которой отныне не мыслил жизни.

Вновь рокотали струны, подобно грохоту волн, выражая страдания влюбленного короля, его гнев и горе. Но тут под плавные переливы виолы, на которой заиграл Рис, Артур поведал, как к Утеру явился могущественный маг и друид Мерлин, пообещав свести Утера с Игрейной, однако поставил условие: если у них родится дитя, то он, Мерлин, заберет его к себе. Горевший страстью король согласился. И тогда Мерлин придал королю облик Горлуа, и пока сам корнуоллский граф был в отлучке, Утер под видом хозяина проник в Тинтагель. Стража беспрепятственно пропустила его, а леди Игрейна приняла мнимого супруга на ложе.

Вскоре Горлуа пал в бою, король сделал овдовевшую Игрейну своей королевой, однако оказалось, что та уже беременна от него. И когда ребенок родился, ко двору явился маг Мерлин, — виола на плече Риса вновь жалобно заплакала, — и потребовал отдать обещанное дитя. Маг увез его в Уэльс, где передал на воспитание верному человеку. И нарекли того ребенка Артуром, и стал он великим вождем. Но это уже другая история, — закончил свой рассказ тезка древнего короля, и звуки лютни замерли, растворяясь во мраке ночи.

Милдрэд была очарована. Отправившись спать, она улеглась на услужливо постеленный для нее в фургончике войлок, но долго не могла уснуть, сама не зная, что ее больше тревожит: дивный рассказ, взгляд, каким смотрел на нее Артур во время повествования, или те странные чувства, какие возникали в ней в это время. Ее сердце сладко замирало, щеки горели, а все тело было наполнено невыразимым томлением. И долго еще девушка ворочалась, то скидывая, то вновь набрасывая на себя плед. Ее смущали собственные ощущения: странно ныл низ живота, руки холодели, скольжение собственных волос по плечам волновало до дрожи. А груди стали столь чувствительными, будто открыли доступ к самому сердцу, словно душе стало тесно в теле. А еще Милдрэд тихо рассмеялась, вспомнив, как Артур сегодня приревновал ее к Рису. Смешной! Ведь в Рисе и впрямь было что-то по-девичьи нежное. Да и всего-то он… Недоразумение Господне.

Однако, что Рис еще и мужчина, Милдрэд поняла на следующее утро, когда, сладко выспавшись в фургончике, вышла и увидела тушу громадного волка, уже застывшую и закоченевшую.

— Рис убил его на рассвете, — поведал ей Артур. — И как убил! На звук, в темноте, едва серый спугнул овец у ближайшего выпаса. Эх, какой лучник получился из бывшего изгоя Долгого Леса! Ныне такому удальцу любой лорд заплатил бы по полновесному пенни за выстрел.

На вопрос девушки, почему Рис не прекратит скитания и не станет наемником, Артур переглянулся с точившим нож Метью, и оба весело расхохотались. Их смех показался Милдрэд презрительным и наглым. И, высокомерно вздернув свой точеный носик, она почти вызывающе сказала, что ей даже немного жаль этого волка. Он таскал добычу своим детям, а теперь его подруге с выводком будет непросто.

— А ягнят вам не жалко? — довольно грубо потеснил ее от туши волка Метью.

— Но это была его честная добыча, — заметила девушка. — А теперь маленькие волчата обречены на гибель.

Метью посмотрел на нее как-то странно. Однако Милдрэд с удивлением заметила, что он улыбается. Чуть погодя, уже сдирая с огромного волка шкуру, монах поведал девушке, что с волчатами осталась мать. Летом она вполне сможет добывать им пропитание и без своего кормильца: в эту пору они ловят мышей и кроликов, которых тут тьма, не брезгуют и лягушками, и ужами, даже ухитряются хватать птиц.

Артур старался не докучать Милдрэд, но все равно то и дело норовил ее чем-то развлечь: то принесет пойманного крольчонка, то возьмется учить играть на виоле, то показывал, какие штуки умеет выделывать обученный всяким премудростям Гро. И постепенно девушка перестала дичиться. Они спорили, шутили, вместе ходили смотреть, насколько от жары обмелела речка Врнви.

«Я о нем все знаю, но он про это не ведает, — успокаивала себя Милдрэд, понимая, что хочет общаться с Артуром, поскольку ей с ним интересно. — Однако я всегда должна помнить, что он погубитель женщин. И я буду начеку».

Она твердила это себе, как заклинание, когда вечером у костра Артур пел для нее:

— Далекий свет меня манит…

Пойду издалека.

Пусть Бог в пути меня хранит —

Любовь моя крепка.

Ведь это ты — далекий свет,

К тебе иду сквозь мрак.

Я верю — ты моя судьба.

Аминь. Да будет так!

Звезду настигнуть нелегко.

Я смертный — не святой.

Вот только б ты меня ждала,

Была моей звездой.

«Так же он пел и другим…» — словно через силу убеждала себя Милдрэд. Но музыка заполоняла ее душу, от темных глаз Артура было трудно отвести взор… и сердце так предательски стучало…

Он повторял припев:

— Ведь это ты — далекий свет,

К тебе иду сквозь мрак.

Я верю — ты моя судьба.

Аминь. Да будет так!

«Так не будет!» Она вставала и уходила. И опять ворочалась под тентом фургончика, не понимая, что с ней. Ей хотелось, чтобы Артур пришел к ней… Нет, нет, она этого ни в коем разе не желала! Но помечтать-то можно…

А на другой день юноша опять был самим собой: сумасшедшим, горячим, забавным, он поддразнивал ее и откликался на ее шутки. Милдрэд казалось, что еще никогда в жизни ей не было так весело и хорошо. Поэтому-то она так огорчилась, когда вдруг увидела сестру Урсулу, приближавшуюся верхом на ослике, которого вел под уздцы изуродованный подсыхавшими шрамами Ифор.

Оказалось, монахиня решила, что сделала достаточно и им следует возвращаться в Шрусбери. Милдрэд и слова не могла вымолвить в первый миг. Вернуться? И опять мать Бенедикта будет подстраивать их встречи с Артуром, а весь город станет наблюдать за ними и судачить, когда же всеобщий любимчик Артур совратит Невесту с Болот? Тут Милдрэд была хотя бы предоставлена самой себе, сама отвечала за свои поступки.

— Я не поеду! — вскинула она подбородок.

Сестра Урсула укоризненно посмотрела на нее.

— Тогда я уеду одна. Но учти, если ты останешься на выпасах среди мужчин, о твоей чести многое начнут говорить. И не всегда в достойных выражениях.

— Но тогда останьтесь и вы! — умоляюще сложила руки девушка. — Может, раны Ифора еще откроются, да и вам же должно быть приятно задержаться среди своих. Вы ведь валлийка. А мне говорили, что родственные связи валлийцев весьма запутаны, и вы можете найти кого-то из близких.

— Все мои близкие в Гуиннеде, а не в кантерефе[79] Поуис, — сказала монахиня, с решительным видом направляясь к своему ослику.

Однако Милдрэд загородила ей дорогу: опять стала упрашивать, говорила, что они еще не сходили с Артуром к Бервинскому кряжу, а ведь Артур ей обещал!..

Сам юноша стоял в стороне и еле сдерживал улыбку. Мольбы Милдрэд, ее настойчивость, по сути, означали его победу. Он все же приручил эту гордячку! И он молчал, даже когда сестра Урсула сказала, что и слышать не желает о поездке Милдрэд в такую даль, как Бервинский кряж. Зато неожиданно вмешался Рис. До этого рыжий валлиец о чем-то переговаривался с Ифором и с указывавшим на отару Родри, потом поспешил к монахине и, удержав ее ослика, быстро заговорил. Милдрэд взволнованно наблюдала со стороны, ничего не понимая в их валлийской речи. Однако Артур пояснил: пастухов волнует, что некоторые ягнята кашляют без видимой причины. Они подозревают, что те наглотались какой-то гадости вместе с травой, и их следует подлечить. Не откажется ли сведущая во врачевании сестра Урсула приготовить целебную смесь, а то, если ягнята начнут болеть и умирать, это нанесет монастырю немалый урон.

В итоге всем вместе им удалось уговорить монахиню. Артур негромко шепнул Милдрэд, что у него хорошие друзья и на них всегда можно положиться. И так же тихо девушка спросила: а можно ли положиться на него самого?

— Тебе? Можно, клянусь венцом терновым!

Он улыбался своей чарующей, обезоруживающей улыбкой, но она продолжала испытующе смотреть, и тогда он сказал, что хоть и не отведет ее, как хотел, к далекому Бервинскому кряжу, а вот кое-что показать может. И, как всегда, ей стало интересно.

Они направились к дальнему предгорью долины Кинллайт, куда вела извилистая тропка, миновали измельчавший по жаре ручей и двинулись вдоль поросшего лесом склона. Милдрэд несколько сомневалась, не напрасно ли позволила увлечь себя так далеко, однако их путь пролегал не по пустынным местам. Они проходили вдоль хуторов, где играли дети, а хозяйка расщепляла на лучины полено. Артур поведал, что тут хорошая пахотная земля, но она давно лишилась хозяев. Некогда этим краем владели господа из нормандского рода де Шампер. Но сейчас, когда лорд объявлен вне закона, а владения столько раз переходили из рук в руки, тут только недавно вновь стали селиться люди.

— Смотри вон туда, — указал Артур на дальний край зажатой между склонами долины, где темнел остов башни, ныне опустевшей и заросшей плющом. — Это Орнейль, лучший манор рода де Шампер. Но теперь это ничья земля, если не брать в расчет, что его номинальной хозяйкой считается настоятельница Бенедикта. Но она не осмеливается отстроить поместье: не имеет прав по нормадскому закону, пока жив ее брат. А Гай… Ну, он теперь хозяин приграничного замка Кос и скоро станет родственником самого принца Мадога ап Мередида. Он не станет оспаривать это имение у сестры.

Они долго гуляли среди руин, потом сидели у заводи ручья, ели овечий сыр и ячменные лепешки. Проговорили почти до заката: Артур рассказал, какое большое участие Гай принимал в его судьбе; они славные приятели, и Артур собирается поехать к Гаю на предстоявшую вскоре свадьбу.

Вдруг Милдрэд неожиданно спросила:

— Это ты убил шерифа, который собирался его повесить?

Артур повернулся и долго смотрел на нее.

— Про это тебе могла сообщить только одна особа. И представляю, сколько еще она могла наговорить.

— Но разве она сказала неправду?

Для обоих это был непростой разговор, но им давно требовалось обсудить обстоятельства, разделявшие их: старую связь Артура с леди Кристиной, спасение Гая из замка и убийство неожиданно вернувшегося шерифа.

— Никогда бы не подумал, что поведаю это кому-то, — задумчиво сказал Артур. — Но мне важно, чтобы ты мне доверяла, Милдрэд.

— Леди Милдрэд, — поправила девушка.

— Леди, — согласно кивнул он, не сводя с нее пристального взгляда. — Но теперь моя жизнь в ваших руках. Я сам доверился вам, вы вольны ею распоряжаться. И вы либо погубите меня… либо станете доверять.

Милдрэд долго молчала. Было удивительно тихо, воздух словно застыл, только в папоротниках на склоне сновали дикие кролики. Рядом в кустах негромко щебетала малиновка. Между руин каменной башни рос дикий тимьян, свешивались изящные головки колокольчиков.

— Я никогда не причиню тебе зла, Артур. Я не Кристина. Хотя она имела все основания мстить тебе. И как ты мог после всего происшедшего еще и добиваться ее руки!

Она почти выкрикнула это, спугнув малиновку в кустах. Артур же просто онемел в первый миг.

— Что ж, значит, нам следует обсудить и это.

Они вернулись, когда уже стемнело, но яркая луна освещала им путь. Сестра Урсула волновалась из-за столь долгого отсутствия монастырской воспитанницы, однако ничего не сказала, когда молодые люди спустились по склону, причем Артур вел девушку за руку.

На другой день все опять были заняты работой. Сестра Урсула готовила лечебный отвар, брат Метью собирал для нее травы, а пастухи и Рис ловили хворающих ягнят, зажимали им носы и вливали в рот целебное пойло, но так, чтобы оно не попало в легкие. Люди были заняты делом, и только Артур и Милдрэд, свободные от работы, бегали по склонам, собирали овец, болтали, смеялись, дурачились с собаками.

Потом, уже вечером, вспоминая прошедший день, Милдрэд отмечала, что вот тогда-то она была излишне милостива и смешлива, тогда-то позволила ему с собой фамильярно держаться, и решила, что назавтра такое не повторится. Но при новой встрече все ее внутреннее спокойствие рассыпáлось в прах и она становилась веселой и игривой, смеялась шуткам Артура, ловила каждый его взгляд.

Росла луна, порой шелестели короткие дожди, столь быстротечные, что от них не было никакого прока. Зеленые склоны холмов приобрели темноватый оттенок, а на вершинах трава стала желтеть и увядать. Теперь чаще приходилось перегонять отару, но при таком количестве работников особого труда это не составляло. К тому же прибывшие постарались, чтобы Милдрэд доставалось как можно меньше забот. Ей было приятно, что о ней пекутся: позволяют отдыхать, приберегают лучшие куски пищи, самое удобное место для сна. А по вечерам еще развлекают под музыку дивными историями про короля Артура и друида Мерлина: про то, как юный Артур вынул из каменной наковальни меч истинного короля Британии и все признали его верховным правителем, как сестра Артура, Моргана, обучилась чарам и пыталась похитить этот меч, а когда не вышло, соблазнила юного короля и родила от него Мордреда, которому однажды было суждено погубить отца. Ибо если Артур и женился на прекраснейшей деве Британии, леди Гвиневер, то она оказалась бесплодна, но Артур так любил ее, что не желал иметь другую королеву.

Вечером были эти чудесные рассказы, а днем работа, или же Артур с приятелями упражнялся с оружием. Правда, при этом они использовали всего-навсего окованные длинные палки, но Милдрэд с восторгом наблюдала за их боями. Они становились с палками в круг — и начиналась потеха! Удары сыпались с удивительной быстротой, концы палок так неслись, что, казалось, могут раскроить голову или нанести увечья, однако все трое сноровисто отбивали выпады, ловили чужие удары на середину шестов и тут же краем наносили собственный. Порой бойцам доставалось, и весьма существенно, но Милдрэд отметила, что как бы ни ловки были Метью и Рис, именно Артура задеть оказывалось труднее всего.

Дни текли мирно, но Артур не забывал следить за дорогой на Освестри. Иной раз он поднимался на холм, подолгу лежал там, наблюдая за передвижением. И стал замечать, что дорога все оживляется — больше становилось снующих туда и обратно вооруженных всадников, как валлийцев, так и англичан, то по одиночке, то целыми отрядами. И однажды Артур решил разобраться, в чем дело. От монастырских выпасов до Освестри было немногим более семи миль, и юноша, поднявшись до рассвета, отправился в ту сторону, чтобы хоть часть пути одолеть до наступления жары.

Милдрэд заметила его исчезновение, только когда вернулась с купания от реки. И сразу все вокруг потеряло для нее свое очарование. Артур ушел… Никто не знает, когда он вернется. А тут еще это раскаленное солнце так жарит, ни ветерка, ни дуновения. Рис даже сказал, что будет гроза.

Юноша вернулся лишь на другой день.

— Ну эти валлийцы, я вам скажу, — смеялся он, — прямо как овцы: лица самые невозмутимые, никуда не спешат и ведут себя как мирные существа, а на деле знают все обо всем. Так что у меня немало новостей. Самая важная из них та, что король Стефан разогнал армию бунтовщиков на севере. Причем мирно.

Его так и засыпали вопросами. Оказалось, что после месячного стояния войск под Йорком, да еще и в такую жару, воины с обеих сторон стали болеть и постепенно разбредаться. Граф Честер первым понял, что дело плохо, поэтому однажды попросту свернул стяги и отступил в свои владения. И что оставалось делать юному Генриху и Давиду, особенно если учесть, что одно присутствие шотландского короля воодушевляло англичан на борьбу против извечных врагов-шотландцев? В итоге шотландцы отступили, хотя их рать стоит у пограничной черты, принуждая войска Стефана прикрывать от них пути на юг.

— Но это же славно! — обрадовалась Милдрэд. — Бескровная победа — что может быть лучше!

— Это еще не все, — заметил Артур, распуская от жары шнуровку на груди, и Милдрэд поспешила отвести взгляд — ее всегда смущал вид густой поросли в вырезе его рубахи и сильные пластины мышц.

Оказалось, что пока север Англии застыл в ожидании, Херефорд и Юстас после ряда вылазок тоже прекратили военные действия. А после этого принц Юстас неожиданно заявил, что пришло время отвоевать у валлийцев крепость Освестри.

— Войско Юстаса уже движется к Шрусбери, — сообщил Артур, — сам его высочество уже в городе, и нам стоит подумать, примкнем ли мы к англичанам или…

— Ну скажешь же такое! — подхватился Рис. — Принц Мадог всегда был нам добрым другом, к тому же с ним наверняка будет сэр Гай.

— Наверняка. Недаром же он вдруг решил поскорее сыграть свадьбу с прелестной Гвенллиан. И если мы поторопимся в замок Кос… Эй, леди Милдрэд, вы куда? — встрепенулся Артур, заметив, что девушка встала и спешно удаляется.

Он кинулся следом, но она настойчиво попросила оставить ее одну.

Милдрэд следовало поразмыслить. Такого она и представить не могла — Юстас в Шрусбери! Это означало одно — ей нельзя там появляться. Оставаться здесь? Но как долго? И насколько это возможно, если совсем рядом скоро будут происходить военные действия?

Присев на траву на склоне длинного холма, откуда была хорошо видна дорога, девушка задумалась. Она ни разу не упомянула при Юстасе, что направляется в Шрусбери. И если она тайком вернется в город и укроется в обители… Мало ли кто такая леди Мареско? А там она сможет что-то придумать, чтобы настоятельница Бенедикта переправила ее в Бристоль. Да, ей нужно в Бристоль, под защиту тамплиеров, которые найдут способ, как отвезти ее в Гронвуд-Кастл.

Девушка вытерла вспотевший лоб. Как душно. А ведь впервые небо затянуто пеленой, а на западе, там, где высятся валлийские горы, даже сгущается тьма. Рис был прав, обещая грозу. Как же все быстро окончилось: солнце, ветер, ее беззаботное существование…

Погруженная в думы, Милдрэд не обратила внимания на двоих всадников, скакавших по дороге, поднимая копытами сухую пыль. Однако сами они ее увидели: сначала просто придержали коней, всматриваясь, а потом перескочили через длинную каменную изгородь и поскакали в сторону одиноко сидевшей на склоне холма девушки.

Милдрэд заметила их, когда они были уже близко. Встреча с вооруженными всадниками была чревата неприятностями, и Милдрэд быстро побежала прочь. Тщетно — они догнали ее буквально через несколько минут, загородив дорогу своими взмыленными лошадьми. Уже по одним лошадям можно было понять, что это не валлийцы на их низкорослых пони. Это англичане, да и их шлемы в форме желудей с длинными наносниками, скрывавшими лица, были как у английских воинов. И если она объяснит им, что она не валлийка, а английская девушка, к тому же леди… Но попробуй что-то объяснить, когда ты в линялом платье с по-валлийски короткими рукавами!

Она только открыла рот, как один из всадников отстегнул подшлемный ремень и снял шлем, обнажив абсолютно лысую голову. И Милдрэд так и задохнулась, не в силах вымолвить ни слова. Она узнала это сухощавое лицо с ястребиным носом, презрительную усмешку на губах, искривленных давним шрамом, жесткий взгляд желтых глаз. Хорса! Человек, некогда возненавидевший ее. И — что самое страшное — поступивший на службу к принцу Юстасу.

— Так, так, — произнес Хорса, неспешно стирая пот с лица. — Леди Милдрэд Гронвудская. Или де Мареско — Болотная? А это, — и он указал рукой на холмы позади нее, — это и есть монастырские выпасы женской обители в Шрусбери?

— Да, — ответила Милдрэд, стараясь держаться как можно спокойнее, а сама медленно отступала, пытаясь улучить миг, когда сможет побежать.

Но они кружили вокруг нее, и с поводьев их лошадей клочьями летела пена.

— Ну, нам так и сказали, что их нетрудно найти, — заметил Хорса своему спутнику, и тот ухмыльнулся. — Итак, вы превратились в пастушку, только бы не оказать милости моему господину принцу Юстасу?

— Что вам надо, Хорса? — резко спросила Милдрэд.

— Я искал вас. И мой господин искал вас. Но будь его воля, он бы скорее взял штурмом Бристоль, только бы добыть шалунью, что так мило проводила с ним время в славном Винчестере. Вы не забыли этого, миледи? Но слыхано ли — взять такую твердыню анжуйцев, как Бристоль! Скорее лоб разобьешь. Видимо, ты слишком запала в сердце принца, дочь Эдгара, раз он был готов и на это.

Он вдруг придвинулся к ней вместе с конем, так что Милдрэд едва успела проскочить под мордой рослого гнедого. А сзади еще фыркала лошадь его спутника, который довольно склабился.

— И вот тогда-то, поняв, в чем дело, я и сообщил его милости, куда собиралась ехать из Гронвуда малышка Милдрэд, — продолжал Хорса. — Аббатство, где настоятельницей служит бывшая невестка пса Эдгара. Славный город Шрусбери. А тут и повод заглянуть сюда подвернулся — Освестри.

Лицо его стало жестким.

— Ты не пожелала выйти за принца благородного саксонского рода, девка? Так достанешься норманну! И пусть он сделает с тобой все, что пожелает.

Резко склонившись с седла, он схватил ее одной рукой за волосы, а другой за пояс и рывком вскинул на коня перед собой.

От боли и страха Милдрэд закричала.

Где-то вдали, за горами, как эхо, раздался отдаленный раскат грома.

— Артур! — звала Милдрэд сквозь топот копыт увозившей ее лошади. Она задыхалась от давившей в живот луки седла, от тряски, от ослепивших ее собственных волос и запаха лошадиного пота. — Артур! — опять закричала она, ибо больше рассчитывать было не на кого.

Перед глазами мелькала дорожная пыль, выбрасываемые вперед ноги лошади.

Вдали опять прогремел гром.

Глава 15

— Да гони же! Гони скорее! — кричал Артур, вырывая у Метью вожжи.

Монах грубо оттолкнул его.

— Уймись. Мулов так загоним! Проку от того не будет.

Но у Артура была причина торопиться: мало ли для чего эти солдафоны похитили одинокую девушку? Однако Метью в который раз убеждал: рано или поздно они выйдут на след похитителей, тем более что цель их известна — Шрусбери. И поскольку, как уже стало ясно, выкравшие девушку солдаты оказались не насильниками, а людьми принца Юстаса, то едва ли они обойдутся с ней дурно. Наверняка в Шрусбери узнают, что схватили не какую-то валлийскую красотку, а благородную леди, находящуюся к тому же под защитой Церкви.

— Вряд ли Юстасу нужно, чтобы о его людях шла дурная молва, — тоже успокаивал Артура Рис. — Принц готовится к походу на Освестри, следовательно, заинтересован в поддержке шропширцев. А Милдрэд тут многие знают, за нее есть кому заступиться. Вот увидишь, когда прибудем в Шрусбери, окажется, что твоя милая кошечка уже преспокойно переводит дух под кровом монастыря.

Артур с надеждой вслушивался в эти речи. И все же в ушах звучал ее отдаленный крик, перед глазами стояло зрелище увозивших ее всадников, увиденное с холма.

Они уже двигались вдоль Северна. Вокруг все потемнело, шумел ветер, а позади, на западе, быстро сгущались тяжелые тучи и валлийские горы скрылись во тьме. Наверное, там уже хлынул ливень — об этом можно было судить и по мутным водам Северна, по усилившемуся шуму течения.

Артур привстал на козлах, вглядываясь вперед.

— Да гоню я, гоню! — видя, как нервничает приятель, успокаивал Метью.

Он все же попридержал мулов, когда они въезжали в предместье Франквилль близ города. Отсюда можно было рассмотреть костры расположившегося за замком Форгейт лагеря, да и повсюду расхаживали вооруженные люди.

У Валлийских ворот они спросили о Милдрэд у сержанта Ульфрика Толстого, несшего службу в воротной башне, которая по сути и была воротами — низенькая, но длинная, с проездом внутри. Метью ввел в ее чрево свой фургон, проехав под еще не опущенной решеткой входа.

— Как же, видел их, — отозвался Ульфрик. В это время они с напарниками разогревали свой ужин на развеваемом ветром костре под стеной башенной арки. — И этого лысого с приятелем видел, и девушку с ними. Того, что ее вез в седле перед собой, зовут Хорса и он приближенный принца Юстаса. Я ему самолично сообщил, что Милдрэд Мареско из обители Святой Марии, и он сказал, что везет ее как раз туда.

— Ну я же тебе говорил! — Метью даже хлопнул Артура по плечу.

Юноша соскочил с козел, склонился, будто устал от непосильной ноши, и так застыл, согнувшись и упершись ладонями в колени, словно переводил дух. Получается, что бы ни было на уме у похитителей, Милдрэд не пострадает.

И все же случившееся оказалось для Артура сильным потрясением. Он и сам подобного не ожидал. Милдрэд была так мила с ним, он чувствовал, что готов защитить ее от всего света… разве только не от себя самого… И все его усилия, их общение, шутки, задушевные беседы и поддразнивание друг друга, — все было направлено на то, чтобы однажды она перестала задирать свой хорошенький носик, доверилась, позволила ему многое… больше чем многое. У Артура уже появилось предчувствие, что зачарованная его песнями и привыкшая к свободе леди забудется настолько, что откликнется на немой призыв в его глазах. И вдруг ее у него забрали.

Артур почти не слушал, о чем говорилось рядом. Толстяк Ульфрик жаловался бывшему монастырскому лекарю на боли в колене, просил, чтобы тот его осмотрел да посоветовал мази. А Ульфрик за это готов предоставить им постой у себя в башне Валлийских ворот, накормить горячей похлебкой. А что — и мулам с фургоном тут есть где разместиться. Так чего им блуждать по городу, разыскивая пристанище, особенно теперь, когда Шрусбери полон войсками, постоялые дворы забиты, а с неба вот-вот польет. И он указал в сторону арки ворот, за которой все больше сгущались тучи и то и дело доносился раскат грома.

Метью и Рис были не против принять приглашение. Артур же спросил о другом: как давно этот Хорса привез леди Милдрэд? Оказалось, пару часов назад.

— Я пойду к настоятельнице Бенедикте и сам во всем удостоверюсь, — сказал Артур приятелям. — Оставайтесь. Буду хоть знать, где вы.

Он двинулся по улице Мардолл, отзывался на чьи-то приветствия, кому-то помахал рукой. Еле отвязался от знакомого торговца, желавшего посокрушаться о том, как не вовремя прибыли в Шрусбери войска принца. Большая шерстяная ярмарка на носу, а военные действия могут ее сорвать. Кто захочет начинать торги, если у принца на уме только война? Представители цехов вольного Шрусбери говорили об этом с Юстасом, но толком ничего не добились. Этот принц какой-то странный — молчит все время, не поймешь, что у него на уме.

Артур все же отвязался от настырного торговца, когда сворачивал по склону на Вайль, откуда уже недалеко до монастыря Святой Марии. Шпиль его церкви слабо выступал на темном небе под проносившимися тучами. В ожидании грозы в Шрусбери поднялась суета: было слышно, как женщины взволнованно кличут детей, хлопают ставни, лавочники спешат снять с навесов растянутое сукно, сворачивают свои лотки.

В церкви Святой Марии вечерняя служба уже окончилась, и в монастырском дворе было относительно пусто. Правда, возле окружавшей дворик крытой галереи на Артура едва не налетела Аха, несшая к дому аббатисы какие-то полотна, тазики и кувшин.

— Ну ты и напугал меня, бродяга! — воскликнула она. И тут же беспечно заявила: — А наша матушка настоятельница хворает!

— Что с ней?

— Не ведаю. Со вчерашнего дня не выходила. Вот, сестра Осбурга послала меня за полотном и настоями в лазарет. Она обхаживает матушку, а та слегла, после того как ее вчера навестил принц Юстас.

Артур направился к дому настоятельницы, но Аха семенила рядом, пересказывая новости. Разве Артур не расслышал, что она говорит о принце? Сам сын короля побывал в их обители! Воспитанницы только этим и заняты. Ну уж и страшненький же наследник короны! Аха его рассмотрела, когда во время вчерашнего повечерия Юстас скинул в церкви свой черный капюшон. Лицо у принца рябое, хотя сам он статный и выправка у него, как у истинного лорда. Но как зыркнет на кого… Немудрено, что всех так напугал. Ой, о чем это она! Ведь главное не сообщила — принц Юстас прислал для Милдрэд Мареско невиданной красоты наряд!

Они уже были у входа в дом аббатисы, когда Артур резко остановился.

— Какой еще к черту наряд? Какое дело принцу до леди Милдрэд?

Он грубо развернул к себе Аху, та даже опешила, скривила обиженно губы.

— Какой, какой. Алое бархатное блио с золотой вышивкой, ну чисто королевское. Его как внесли в дортуар, мы так и ахнули. А эта глупая гусыня Милдрэд, когда ее привезли, даже рев подняла, глядя на сей восхитительный наряд, отказывалась его надевать. Сестра Одри еле ее уговорила. Ведь Милдрэд ожидал сам принц Англии! Не в ее же жутких обносках было являться на прием. Вот и облачилась, но с таким видом, словно это саван погребальный!

— Так Милдрэд не в обители?

Почему-то это взволновало Артура. Конечно, если сам принц ее вызвал… Сам принц Юстас! Какое дело, спрашивается, теперь ему, Артуру, до высокородной леди, которую одаривает сын короля?

Но в этот миг дверь отворилась; на пороге возникла старенькая сестра Осбурга и при виде Артура даже замахала руками.

— Идем, идем, — почему-то зашептала, втаскивая его внутрь. И пока она брала у Ахи ее ношу да отталкивала любопытно лезущую вперед воспитанницу, Артур поднялся в покои настоятельницы.

Там слабо мерцала свеча, и Артур не сразу и понял, где мать Бенедикта. Но занавески на ложе были раздвинуты, и юноша различил ее силуэт среди подушек.

— Матушка Бенедикта, можно войти?

К его удивлению, она слабо вскрикнула, потом шепотом приказала стоять на месте, словно чего-то боялась.

За окном раздался раскат грома — уже совсем близко. В полутьме Артур еле различил, как мимо скользнула сестра Осбурга — присела подле ложа, загородив собой настоятельницу, поставила рядом на табурет кувшин и полотно, стала макать его в какую-то пахнувшую снадобьями жидкость, хлопотала над аббатисой. И все это в полутьме.

— Да что происходит, ради всех святых!

— Происходит то, что ты не уберег Милдрэд, — прозвучал ответ Бенедикты после долгого вздоха.

Артур и сам это понимал, однако осуждение в голосе настоятельницы возмутило его. Он что, сказочный дракон, которому положено оберегать красавицу? Разве Бенедикта предупреждала его об опасности, грозящей юной леди? Наоборот, она только и повторяла, что вся его забота — соблазнить ее родственницу. И юноша с сарказмом заметил:

— Милдрэд Гронвудская — высокородная леди. И если дочь барона Эдгара пожелал видеть английский принц…

— В том-то и дело, что пожелал, — прервала его аббатиса, и что-то в ее тоне взволновало Артура. — И теперь девочку ничто не спасет.

Опять прогремел гром, ставни захлопали под порывами ветра. А тут еще и сестра Осбурга стала подвывать, заливаясь плачем.

— Уж как он ее требовал, как искал! Мать настоятельница вначале говорила, что не может способствовать их встрече, что девушка под защитой Церкви. А Юстас…

— Замолчи, Осбурга! — резко привстала на ложе Бенедикта.

И тут при вспышке молнии Артур все же рассмотрел ее. Его покровительница Бенедикта выглядела ужасно: ее голову облегал только белый полотняный чепец, лицо опухло и покрылось пятнами, словно после побоев, глаза совсем заплыли, превратившись в щелочки, на переносице проступала полоска темного шрама. Ее изувечили почти до неузнаваемости.

Бенедикта поспешила закрыться рукой, кисть которой была перебинтована.

— Кто это сделал? — глухо спросил Артур.

Осбурга взвыла:

— Юстас! Юстас! Это исчадье ада, которое величают сыном короля!

— Молчи, Осбурга! — опадая на подушки, простонала Бенедикта и вдруг заплакала.

Артур медленно приблизился, опустился на колени подле ложа. Он слышал всхлипывания во мраке, отыскал ее запястье, но не решился тронуть, боясь причинить боль.

Какое-то время они молчали, но Артур слышал, как настоятельница сдерживает готовые прорваться рыдания.

— Случилось худое, мой мальчик, — наконец сказала она. — Ибо принц Юстас возжелал нашу Милдрэд. И он прибыл в Шрусбери за ней. Освестри — только предлог. Никто не знает, поведет ли он войско на крепость, а вот Милдрэд ему нужна. И я страшусь того, что он с ней сделает.

Вчера Юстас прибыл в церковь Святой Марии на богослужение, после чего изъявил желание переговорить с настоятельницей. Сказал, что знает о пребывании в ее монастыре дочери Эдгара Гронвудского, которую ему необходимо повидать. Это было несколько неожиданно: ведь кем на деле являлась леди Мареско, никому не полагалось знать, на этом настаивал епископ Винчестерский. Поэтому когда Юстас заявил, что хочет встретиться с гронвудской леди, Бенедикта не знала, как быть. Сначала просто сказала, что таковой в ее обители нет: принц был на повечерии в церкви, видел всех воспитанниц и мог убедиться в правоте ее слов. Говоря так, Бенедикта не только старалась выполнить распоряжение епископа, но и дать девушке возможность подольше побыть с Артуром. Но Юстас проявил настойчивость, даже вызвал своего человека, Хорсу из Фелинга, который, насколько известно Бенедикте, никогда не питал дружбы к Эдгару Гронвудскому. И вот Хорса заявил, что он был в Гронвуд-Кастле, когда Эдгар объявил, что девушка поедет в обитель Святой Марии в Шрусбери, где будет жить у своей тетки Бенедикты. К тому же, прежде чем принц посетил обитель, Хорса уже выяснил, что если о Милдрэд Гронвудской тут и впрямь неизвестно, то многие уверяют, что в монастыре проживает некая Милдрэд Мареско, которую величают Невестой с Болот и которая по описанию походит на разыскиваемую леди. Причем это было сказано так, что Бенедикта догадалась: планы Юстаса насчет девушки отнюдь не благородны и лучше бы им вовсе не видеться. Поэтому сказала, что если они говорят о леди Мареско, то та уже уехала.

— Они не поверили мне, — сдавленно произнесла настоятельница. — И тогда…

Она больше ничего не добавила, и Артур услышал ее тихое всхлипывание.

Зато тут подала голос Осбурга.

— Что он с ней творил, что творил с нашей доброй настоятельницей! О святые угодники! Разве мыслимо, чтобы благородный принц вел себя как палач? А этот… Наша матушка была вся в крови, когда я услышала грохот и ворвалась сюда, несмотря на протесты Хорсы. И это я сказала, где Милдрэд, — рыдала она. — Простите меня, госпожа, — упала она на колени. — Но иначе они бы вам изувечили дверью руку. Вы были так избиты, лицо сплошная кровавая маска. А она, голубушка, еще и молчала, стонала только тихонечко, чтобы никого не напугать.

Лицо Артура было напряженным, лишь порой вспухали желваки на скулах.

Опять, уже почти рядом, прогрохотал гром. Аббатиса приподнялась и положила здоровую руку ему на голову.

— Что со мной — это лишь малость. А вот девочка в беде. Не важно, что я думала о ней, что желала для вас, какие планы строила. Теперь главное, что это чудовище Юстас погубит ее. А она мне как-никак племянница. И она славная… Осбурга поведала, как она плакала, когда ее обряжали, чтобы вести к принцу. А потом Хорса увел ее в замок. Я молюсь, чтобы у принца нашлось хоть немного благородства и сострадания к ней и ее роду. Однако… Мне так страшно!

Бенедикта вдруг подалась вперед.

— Спаси ее, Артур! Я ведь знаю, какой ты, ты все можешь! А она — невинная и беззащитная — в руках чудовища. Спаси ее! Ты ведь и Гая смог выручить… О, что я говорю? Нет, нет! — вдруг воскликнула она, когда Артур стал медленно подниматься, и вскрикнула, когда попыталась удержать его изувеченной рукой. — Нет, Артур, мальчик мой. Не слушай меня. Пусть я и скорблю об участи Милдрэд, но ты-то хоть в безопасности. А ты мне дороже всех на свете. Так что… Но кто же ей тогда поможет? — опять зарыдала аббатиса.

— Я попробую, — негромко произнес Артур. Смутная тень отрешенности на его лице сменилась отражением решимости.

Он быстро склонился и поцеловал настоятельницу в лоб.

— Молитесь о нас с Милдрэд. Вы выбрали ее для меня, и я не отступлюсь. Клянусь в том спасением своей души!

Он резко повернулся и вышел, не оглядываясь на оклики аббатисы.

Над кровлями Шрусбери гудел ветер: то усиливался, то затихал, потом снова налетал шквалами.

Когда Артур появился в освещенной пламенем костра арке Валлийских ворот, его не сразу заметили — только Гро кинулся, радостно вращая хвостом. Метью и Рис сидели со стражниками, уплетая похлебку и накинув на голову капюшоны, чтобы защититься от врывавшегося в проем башни ветра.

— Ох и польет скоро, — говорил Ульфрик Толстяк. Решетку уже опустили, створки ворот он закрывать не велел — в последнее время они ремонтировались, и дело еще не довели до конца. К тому же проем моста через Северн был поднят, и этой преграды, особенно в сочетании с решеткой, вполне хватало, чтобы город за бурлящей рекой чувствовал себя в безопасности.

Ульфрик оглянулся и увидел, как юноша приблизился к стоявшему под аркой фургончику. Мулы жевали овес в подвешенных к мордам сумках.

— Артур! Ты присоединишься к нам? Похлебка еще не остыла.

Метью и Рис тоже оглянулись, последний даже подошел и стал наблюдать, как его приятель возится под тентом фургона среди вещей. Достал и свернул моток веревки, прикрепил к одному концу большой тройной крюк.

— Помощь потребуется?

— Нет. Но оставайтесь тут. И не распрягайте пока мулов.

Рис только кивнул, глядя, как Артур почти бегом кинулся обратно в город.

— Он позже придет, — заметил он в ответ на вопросы городских стражей. — А может, и не придет. Вы ведь знаете нашего Артура. Ему в любом доме Шрусбери окажут гостеприимство.

Но, вернувшись к котлу, Рис обменялся с Метью выразительным взглядом. Тот слегка кивнул и вновь принялся пояснять Ульфрику, из чего готовить мазь для колена.

Артур бежал вверх по Хай-стрит. Сейчас, когда ветер вдруг стих и все замерло в преддверии грозы, стало невообразимо душно. Небо казалось угольно-черным, ни луны, ни звезд не было видно. Время от времени в полной тьме вспыхивали и гасли молнии, на миг вырывая из мрака очертания крыш, деревьев и высоких шпилей. Артур остановился, только когда различил внушительное изваяние каменного креста на площади, которая так и называлась Хай Кросс — Высокий Крест. Это была самая верхушка холма внутри городских укреплений, и здесь же, на другом конце Хай Кросс, возвышался замок Форгейт, защищавший единственный сухопутный проезд в город — построенный из красноватого песчаника, невысокий, компактный. Только перекрывавший городские ворота барбакан немного отступал от четкого квадрата замковых стен. Между барбаканом и замком располагались ворота. Там, в подвешенной под сводом проезда клетке, горел огонь, и в его неровном освещении было заметно, что охрана замка усилена, у ворот стоят несколько незнакомых воинов, а на их длинных щитах начертана эмблема — ястреб на светлом фоне. Это был не герб Шрусбери, значит, замок охраняется людьми принца. А это плохо. Будь там свои, Артур бы нашел, что наплести и как пробраться внутрь. Сейчас же он осторожно прошел мимо, прикинувшись запоздалым путником.

Стены городского замка Форгейт были не слишком высоки, но все же достаточно, чтобы казаться неприступными. Прохаживающийся поверху стражник в полумраке был еле различим, и Артур, надеясь, что и его непросто рассмотреть оттуда, осторожно скользнул в сухой ров под стеной замка. С одной стороны над ним возвышалась стена Форгейта, с другой находилось открытое пространство, где обычно проходили воинские учения. Дома города стояли в стороне, и при вспышке молнии были видны ряды их крыш и даже высокий шпиль церкви Девы Марии.

Благословляя темноту, сменившую вспышку молнии, Артур взобрался по склону рва и приник к стене. Над его головой не было навесной галереи, и если бы страж склонился, он бы мог заметить стоявшего внизу человека. Но Артур был в темном плаще и замер в беспросветном мраке, считая шаги стражника над головой. Вряд ли в такую ненастную ночь на стене больше одного человека. Значит, следует высчитать, как долго тот будет обходить всю стену по кругу.

Шаги стража стали удаляться. Из замка порой долетал какой-то гомон, но Артур не мог определить местонахождение свиты принца, хотя замок Форгейт был не так велик. Но своих ближайших рыцарей Юстас, скорее всего, расположил подле своей персоны, и это позволяло надеяться, что принц не посмеет поступить дурно с леди — ведь он должен оберегать свою репутацию, чтобы опоясанные воины сражались за него и уважали. С другой стороны, если личное окружение принца составляют люди вроде Хорсы — можно ожидать чего угодно.

Еще Артур сообразил, что досадно мало знает о самом принце. Разъезжая по стране, он составил представление о многих знатных особах, что было необходимой принадлежностью его ремесла проводника. Но люди избегали говорить о Юстасе, а Церковь упорно отказывалась короновать его при жизни отца. Что им известно о наследнике Стефана, почему преподобные отцы столь упорствуют по этому вопросу, несмотря на то что коронация принца могла укрепить власть Блуаского дома, отклонить претензии на трон юного Плантагенета и способствовать прекращению междоусобиц? Тут было о чем призадуматься. Артур опять вспомнил изуродованное побоями лицо своей покровительницы, подумал и о стремлении Юстаса получить Милдрэд — и ему стало нехорошо. Он старался не воображать, что сейчас происходит с девушкой. Главное — найти, а там он сделает все, чтобы спасти ее от этого человека. Милдрэд была веселая, но гордая, капризная, но добросердечная, его очаровывала ее любознательность. Артур не решался признаться себе, что полюбил ее, но понимал, что потерять ее для него будет хуже смерти. И если судьба разлучит их… Все женщины мира умрут для него.

От размышлений его отвлекли раздавшиеся над головой шаги охранника. Про себя Артур отметил, сколько времени тому требуется на обход, и теперь выжидал момент, когда стражник удалится достаточно, чтобы начать взбираться на стену. О неудаче он запретил себе думать: ни за какое дело нельзя браться, если колеблешься. Надо верить в себя, тогда само небо будет на твоей стороне.

Когда Артур стал раскручивать стальной крюк на веревке, упали первые капли дождя. Сначала редкие и тяжелые, они быстро учащались, а потом небо вдруг словно разверзлось и дождь обрушился сплошным потоком. Даже было слышно, как под налетевшим порывом ветра вспенились воды Северна и его волны ударили о берег. При яркой, ослепительной и короткой вспышке молнии Артур воочию увидел зубцы парапета над головой, а оглушающий раскат грома заглушил лязг стального крюка о каменные зубцы стены. Все как по заказу.

Артур подергал за веревку, проверяя, надежно ли засел крюк. Потоки ливня заставляли его щуриться и задыхаться, тем не менее он, упершись ногами в каменную кладку и подтягиваясь на руках, стал осторожно взбираться. Хотя подниматься по мокрой стене под порывами ветра и в темноте далеко не просто. Ладони юноши скользили по свернутой жгутом мокрой веревке, он опирался носками сапог и коленями о кладку стены, о которую его било порывами ветра. Порой он невольно сползал вниз, но потом продолжал медленно и упорно лезть. Натренированное сильное тело повиновалось ему, и он думал лишь о том, что в подобное ненастье никто не станет ждать вторжения в замок.

Наконец он перелез через мощный каменный парапет и присел под ним. И тут же опять несколько раз подряд сверкнула молния, а удар грома был столь оглушительным, что Артур невольно сжался. И все же ему повезло, что вспышки молний не пришлись на то время, когда он перелезал через парапет и был хорошо виден на нем. Дождь обрушивался лавиной, все вокруг исчезло за стеной воды. Никаких охранников — и Артур даже послал куда-то вверх воздушный поцелуй, будто благодаря тяжелые тучи, укрывшие все вокруг и загасившие факелы.

Во мраке и в пелене дождя трудно было что-либо разглядеть, но Артур неоднократно бывал тут и прекрасно знал расположение построек. Недалеко от места, где он поднялся, находилась каменная лестница во двор, но надо было сообразить, куда идти далее. Где искать леди Милдрэд — Артур понятия не имел. Явившись на выручку Черному Волку, он знал, что тот в подземелье донжона. Над узилищем помещался главный зал, где шериф вершил правосудие, а еще выше — покои, комнаты для судей и писарей.

Внутренний двор Форгейта был невелик, и Артур мог миновать его, накрывшись плащом, будто один из обитателей замка. Но вряд ли Юстас принимает приглянувшуюся девицу в общем зале или в одной из грубых старых помещений донжона.

Опять ослепительно вспыхнула молния, осветив четырехугольный двор, покрытый пузырящимися лужами, а также казармы и подсобные строения под стенами крепости. Артур стал осторожно спускаться по скользким ступеням, но вдруг заметил свет на видневшемся с его места навесном балкончике. Там находились личные покои шерифа и его семьи. Выход на балкон не был забран ставнями, так как прежний шериф велел застеклить выход, и леди Кристина гордилась, что в ее покоях имеется такая роскошь, как стеклянная дверь. Там вообще были уютные комнаты — с арочным потолком и облицованным плиткой полом. Скорее всего, сын короля расположился именно там.

Это здание вплотную примыкало к стене замка, увеличивая ее толщину. В нем находились и иные покои: большинство ставен были закрыты из-за дождя, но Артур видел за ними свет, различал гул голосов.

Он вытер ладонью залитое водой лицо, откинул назад мокрые волосы и продолжил спускаться. В конце концов, он уже тут, а когда в замке столько чужаков, его навряд ли узнают. А если узнают, то только местные стражники. Но этих Артур не опасался, им он мог что-то наплести. Мало ли зачем пройдоха Артур, какого в Шрусбери знает каждая дворняга, мог оказаться в Форгейте?

Юноша пробрался к галерее, опоясывавшей жилое здание замка, и вдруг замер, различив на ней во тьме какие-то силуэты. Но неподалеку мерцал свет за слегка приоткрытой дверью, и Артур неспешно направился к ней. На него не обратили внимания, и он проскользнул внутрь, потом стал подниматься по лестнице, наверху которой горел факел. И тут услышал, что ему навстречу кто-то спускается. Артур остановился, отряхиваясь от воды, только накрыл полой плаща крюк с веревкой на бедре.

— Артур? Какого демона ты тут делаешь?

Перед ним был помощник шерифа Джоселин де Сей.

— Ну не прогонишь же ты меня вон в такое ненастье? — как ни в чем не бывало улыбнулся Артур.

Но тот остался серьезен.

— Ты не ответил, как оказался тут.

— Ногами пришел. Матушка Бенедикта велела справиться, что с ее воспитанницей, которую увели в замок.

Горевший в подставке на стене факел освещал половину лица Джоселина, но и этого хватило, чтобы Артур заметил, как оно изменилось: стало напряженным, он даже оглянулся, задрав вверх голову, будто чего-то опасаясь. Потом быстро спустился и сжал локоть Артура.

— Хочешь сказать, что лысый Хорса пропустил тебя в замок через ворота?

— А, тот лысый. Я видел только, как он поспешил укрыться от дождя. А ребята меня пропустили, когда я сослался на преподобную Бенедикту.

Он держался столь невозмутимо, что, казалось, его больше всего волнует, как выжать воду из мокрых длинных волос. Джоселин де Сей молчал, а когда Артур повторил, что настоятельница обеспокоена долгим отсутствием подопечной, Джоселин как-то нехорошо хохотнул.

— Вот теперь преподобная мать изволила заволноваться. А о чем, спрашивается, она думала, когда отдала благородную леди этому уроду?

Не больно-то много у этого служаки почтения к королевскому сыну, отметил Артур.

— Послушайте, сэр, что странного в том, если настоятельница волнуется? Леди Мареско вызвал к себе сын короля, и она обязана была подчиниться. Да и зачем ей отказывать, если принц сам должен выполнять законы, повиновения которым требует у своих подданных? К тому же в отсутствие шерифа вы, как его заместитель, сами следите тут за порядком, а уж как вы всегда относились к юной Милдрэд… Ха, люди поговаривали, что вы почти ее жених. И вы первый станете на ее защиту. Так что угрожает леди Мареско, когда с ней такие вельможи?

Пока он это говорил, лицо помощника шерифа делалось все более жалким.

— Ты еще спрашиваешь, что может угрожать?

Джоселин вдруг схватил Артура за руку, — тот еле успел прижать веревку с крюком к бедру, — и увлек за собой по переходу. Вскоре они оказались в замыкавшей здание округлой башне, где располагалась замковая часовня. Сейчас тут никого не было, только свеча на алтаре освещала распятие на стене и высокое украшенное витражом окно. К нему и подтащил юношу Джоселин де Сей и распахнул створку, не обращая внимания на то, что их сразу обдало потоками дождя.

— Смотри! — указал он куда-то в сторону, но Артур уже понял: отсюда нетрудно увидеть располагавшийся сбоку квадратный выступ балкона, на мощные перила которого лился свет из-за застекленной двери. — Видишь тот покой? Милдрэд там. И с ней его высочество. Они там давно. Я хотел было пригласить их к трапезе, так охрана принца едва не спустила меня с лестницы, словно я тут никто. Но пока я был там, я слышал, как она плачет и умоляет отпустить ее. Думаешь, я не догадался, зачем принцу самая красивая девушка в нашем графстве? Мы живем во времена беззакония, и Юстас решил поглумиться над леди. Так я считаю.

«Зато теперь мне известно, где моя кошечка», — отметил Артур. Вслух же сказал иное: если Джоселина волнует судьба благородной леди, отчего он не вступился за нее? Или он носит рыцарскую цепь и шпоры, только чтобы щеголять перед дамами, но не осмеливается защитить их? Даже ту, которую все в городе считали его невестой?

Джоселин поник. Что он может сделать? У Юстаса за городом войско, они подчиняются только ему, а у Джоселина даже городского ополчения нет под рукой, все отбыли с шерифом графства. Не на городских же глав ему опираться, когда те, хоть и явились к принцу с самым независимым видом, но сникли и испугались невесть чего, когда тот просто молчал в ответ на их требования не мешать предстоящей ярмарке. И Джоселин понимает их. Есть в глазах этого молчаливого уродливого принца нечто такое, что наводит на мысли об аде и сатане. А уж как он смотрел на бедняжку Милдрэд! И как та была напугана, когда Юстас, будто галантный рыцарь, при всех приник к ее ручке. А потом увлек в свои покои, откуда позже Джоселин слышал рыдания и мольбы. Но сделать что-либо не в его силах… Вот если бы мать Бенедикта не позволила девушке отправиться в замок, если бы Милдрэд все еще была под защитой Церкви, Юстас не смел бы к ней приставать.

Артур вспомнил избитое лицо настоятельницы, ее изувеченную руку, но, сдержав порыв гнева, заговорил нарочито спокойно. Если уж светская власть в Шрусбери робеет перед насильником, то отчего бы не попросить защиты у Церкви? Мать Бенедикта — всего лишь слабая женщина, но аббат Роберт, глава богатейшего монастыря Святых Петра и Павла, имеет влияние в графстве. Почему Джоселин не обратился к нему?

Похоже, подобная мысль не приходила тому в голову. Он оживился.

— Я немедленно отправлюсь к преподобному Роберту Пеннату. Я поведаю ему о происшедшем, и пусть он повлияет на принца. Если это возможно… — добавил Джоселин уже не так решительно.

Но для Артура было главным, чтобы он ушел и не мешал. Балкончик шерифских покоев находился так близко…

Через открытое окно в часовне он увидел, как Джоселин пересек мокрый двор и побежал в сторону конюшен. Настала пора действовать. На влияние аббата Артур мало рассчитывал, особенно после того, что Юстас сделал со столь уважаемой женщиной, как Бенедикта. А вот что сможет поделать его высочество, когда явится тот, кто не боится даже черта и которому помогают сами небеса? Ибо Артур был убежден, что небо на его стороне. Да и тревога за Милдрэд вынуждала торопиться. Поэтому, едва заперев дверь часовни, он сразу же схватил и раскрутил свой крюк, пытаясь зацепить за массивный парапет крошечного балкончика.

Ловкость не подвела юношу. Но когда он справился с первой задачей, перед ним встала вторая: как бы удержать в руках веревку, выпрыгнув в окно и повиснув над двором. Но Артур верил в свою удачу и потому отважно шагнул в пустоту, обвив концом веревки запястье.

Она так и захлестнула руку — он раскачивался над землей, ударяясь о мощную кладку строения, но в конце концов сумел перехватить веревку и подтянуться, а заодно нащупать ногами стену и упереться. Показалось ему или нет, но гроза начала стихать: раскат грома прозвучал где-то в стороне, да и вспышка молнии была уже не столь ослепительна. Но это спасло Артура от опасности быть замеченным кем-то из замка.

Наконец он ухватился за перила, стал подтягиваться на руках и вдруг замер — прямо перед собой, за стеклами двери, он увидел темный мужской силуэт. Похоже, тот стоял лицом к балкону: Артур различил лиловый оттенок его длинного камзола, черное оплечье с откинутым капюшоном, ниспадающие вдоль лица волосы. А вот само лицо мелкие стекла искажали, и Артуру показалось, что на него глядят несколько глаз, несколько носов, раздвоенные губы. Говорили, что Юстас рябой, но сейчас его облик, измельченный и рассеченный изображением, по-настоящему напугал Артура. А еще ему стало очень не по себе при мысли, что Юстас видит его. Однако в помещении за спиной принца горел яркий свет от множества свечей и, отражаясь на гранях мелких стеклышек, не позволял Юстасу разглядеть что-то во мраке перед собой.

— Гроза пошла на убыль, — донесся до Артура низкий голос принца. Потом тот повернулся к застекленной дверце спиной. — Миледи, я достаточно долго ждал. Вы женщина или сосуд со слезами? Ранее вы были более смелой, чем и очаровали меня.

— Тогда я назову свою смелость безрассудством, — раздался приглушенный прерывистый голос Милдрэд.

Артур осторожно вскарабкался на балкон, прильнул к простенку между окном и перилами, замер.

Те двое в комнате разговаривали, и он осмелился заглянуть внутрь. Глубокая ниша каменной кладки, в которой утопала застекленная дверь, почти полностью скрывала его. Зато теперь в дальней части покоя он различил силуэт Милдрэд — огненно-алое с золотым блеском платье, длинные светлые волосы, блик личика над тонкой шеей и открытые плечи. Похоже, она стояла прижавшись спиной к стене, и Юстас приближался к ней, загораживая своим темным силуэтом.

— Вы должны смириться, гордая саксонка. Так же как смирялись ваши соотечественницы, когда норманны завоевывали их. Так было всегда. Теперь же я решил сделать вас своим трофеем. Вы в моих руках, никто и ничто, даже ваши слезы, не остановят меня, ибо я решил сделать вас своей.

— Своей шлюхой? Своей невольницей? Своей обесчещенной содержанкой? — резко отзывалась Милдрэд. — Но что скажут на это ваши саксонские солдаты, которых вы увлекли за собой обещаниями почитать их племя и защищать права? Что они скажут, когда вы обесчестите женщину, в жилах которой течет прославленная кровь их прежних королей?

— Ваш довод разумен, — отозвался Юстас после некоторого молчания. — Однако за меня стоит столь влиятельный в среде саксонцев Хорса, к слову которого они прислушиваются. И уж он сумеет объяснить им важность союза их принца и саксонской леди. К тому же я совсем не собираюсь делать вас своей шлюхой. Я готов почитать вас.

— Почитать, как сегодня, когда вы пытались изнасиловать меня?

— Это были даже не попытки, — хохотнул принц. — Если бы я решил изнасиловать вас, то не упрашивал бы столь долго, желая восстановить наши прежние добрые отношения. Вспомните, прекрасная Милдрэд, что вы сами выбрали меня в зале Фрамлингема, смеялись, когда угощали меня устрицами у побережья Хариджа, играли со мной в шахматы и катались верхом на острове Уайт. Вы снизошли ко мне, когда решились убежать со мной с острова, даже несмотря на мое изуродованное лицо. Вы сами дали мне надежду на взаимность!

— Я была глупа и доверчива! А вы казались несчастным и одиноким.

— Но я и сейчас несчастен и одинок. Вы же можете внести в мою жизнь радость.

— И это в обмен на бесчестье и насилие?

— О небо! Если бы я хотел, то уже давно получил бы вас, ваше тело… Ваше дивное тело, способное свести с ума любого мужчину. И это алое платье, в каком вы некогда пленяли знать в Денло! Я отыскал его в Винчестере, я возил его с собой, я любовался на него, мечтая вновь увидеть вас в нем… И вот вы снова та, какой явились ко мне во Фрамлингеме! Неудивительно, что меня потянуло к вам, едва мы остались наедине. Это был пыл неутоленного желания. Я так долго ждал! Мои лазутчики разыскивали вас по всей Англии, от Бристоля до Гронвуд-Кастла, я не забывал вас, я тосковал! А ведь у меня были иные, более важные дела, меня вовлекали в войны. Понимаете ли вы, как важны для меня, если и среди государственных дел и сражений я думал о вас!

— Лучше бы вы занимались своим делом, милорд. От меня вы ничего не добьетесь, кроме моей гибели. Я не перенесу бесчестья.

— А я вам говорю — смиритесь!

Послышался странный звук, но Артур понял, что принц ударил кулаком по столу.

«Чтоб ты руку сломал!» — разозлился парень и даже перехватил поудобнее крюк. Некогда подобное же приспособление из спаянных крючьев послужило ему орудием убийства, не подведет и теперь, если понадобится. Но все же поднять руку на сына короля… Артур помедлил и предпочел задуматься о том, насколько ясно в стихающем шуме дождя будет слышен звон разбиваемого стекла, когда ему придется ворваться внутрь, и каковы тогда их с Милдрэд шансы спастись, если все кинутся сюда. Никаких, видит Бог. Поэтому надо быть осторожным, следует все продумать, чтобы спасти и девушку, и себя.

А Юстас тем временем продолжал говорить: заверял, что не обесславит Милдрэд, наоборот, поднимет ее так же высоко, как некогда саксонский король Гарольд возвысил Эдит Лебединая Шея[80]. Ведь Лебединая Шея, несмотря на свое высокое происхождение, никогда не была его королевой, но легенды и предания прославили именно ее.

— Сейчас другие времена, — резко прервала Юстаса Милдрэд. — К тому же Эдит Лебединая Шея страстно любила короля Гарольда, а я вас ненавижу!

Последовало продолжительное молчание. Из своего укрытия Артур видел, как эти двое неподвижно стоят друг перед другом. А еще сквозь шум монотонно стучавшего дождя он различил звуки рога подле внешних ворот, а потом стал слышен грохот отворяемых створок. «Неужели этот влюбленный трус Джоселин так скоро сбегал за аббатом? — подумал Артур. — Нет, за столь короткий срок, учитывая расстояние, преклонные лета прелата Роберта и время, чтобы объясниться, они вряд ли смогли успеть».

И тем не менее во дворе ощущалось движение: под аркой ворот мелькнул свет факелов, кто-то въехал верхом, спешился, можно было различить отдаленный разговор. Потом сразу несколько человек пересекли двор замка.

Но Артура отвлекли голоса в покое.

— Я знаю, что безобразен, — говорил принц. — Более того, знаю, как уродлива моя душа. Однако… Был миг, когда я поверил, что для меня еще не все потеряно, что и я однажды смогу смотреть на людей без презрения и ненависти. И эту надежду дали мне вы, моя красавица. Пусть я урод, думалось мне, но меня отличила самая красивая девушка Англии! И ради нее я изменюсь. Но если вы отвергнете меня…

— Я уже отвергаю!

— О, молчите! Вы просто не знаете, кем я для вас стану, если не подчинитесь! Даже я сам страшусь это представить. Но если вы смиритесь, если поймете, что вы моя… Вы уже моя, Милдрэд…

Он приблизился к ней, продолжая говорить, но Артур уже не мог разобрать слов. А потом раздался звук пощечины, и Милдрэд резко кинулась в сторону. Теперь она стояла у самой двери балкона, так близко, что Артуру казалось: протяни он руку — и сможет коснуться ее.

— Вы посмели ударить королевского сына! — воскликнул Юстас.

— Чем вы так удивлены? Или запамятовали, что некогда я оглушила вас камнем, когда вы забыли, как следует вести себя благородному рыцарю с леди!

«Какая девушка!» — восхитился Артур. Он поудобнее перехватил крюк, понимая, что пора решаться. Люди во дворе отвлечены чьим-то приездом, они с Милдрэд могут попробовать скрыться. Как? Артур вскинул голову, морщась во тьме от летевших сверху капель. Если постараться, он сможет закинуть крюк на верхний парапет здания, примыкающего к стене, а оттуда они смогут спуститься в город.

И тут Милдрэд вскрикнула:

— Не приближайтесь! Еще шаг — и я кинусь на плиты двора.

При этом она резко распахнула двери балкона — Артур еле успел вжаться в стену. Но Милдрэд пока оставалась в покое и стояла к нему спиной, удерживая сверкающую створку.

Возникла пауза. Артур собирался с духом и сильнее сжимал крюк в руке. Милдрэд не двигалась, Юстас тоже замер в глубине комнаты. «Лучше бы он подошел, я бы справился быстрее», — подумал Артур, ибо в душе уже был готов ко всему. А еще он заволновался, что если девушка немного повернется, то увидит его. Если она не сумеет скрыть удивление… Тогда от принца, который слыл неплохим воином, всего можно ожидать.

Одна минута медленно перетекала в другую. Все трое застыли неподвижно. И тут в двери громко постучали.

— Милорд! Ваше высочество! Прибыл гонец…

— Ко всем чертям! — заревел Юстас.

Артуру показалось, что он начинает приближаться, ибо Милдрэд на шаг отступила. Сейчас она обнаружит Артура…

В дверь продолжали барабанить.

— Ради самого неба, милорд! Это срочно. Прибыл гонец с донесением. Есть новости о Плантагенете.

Тогда послышался звук опускаемого засова и приглушенный разговор. До Артура даже долетели обрывки речи: обнаружено место, где укрывается Генрих, — это город Ковентри, с ним немного людей, надо торопиться, пока можно успеть…

— Почему именно сейчас! — вскричал Юстас.

— Милорд, вы должны принять решение. Появилась отличная возможность разобраться с анжуйским выродком, ее нельзя упускать.

Говорившие вышли. Было слышно, как глухо стукнула дверь, раздался лязг опускаемых засовов.

Артур не двигался, лишь беззвучно испустил вздох облегчения. Выдохнула и Милдрэд — глубоко, громко, почти со стоном. Казалось, с этим выдохом ее покинули все силы, ибо она, столь долго державшаяся с решительностью и стойкостью, теперь просто осела на колени, уронив голову на руки.

Артур шагнул к ней.

— Кошечка моя…

Она резко обернулась, глядя на него снизу вверх широко открытыми глазами. И вдруг кинулась к нему.

— Ты здесь!

Она стремительно обняла его и замерла, дрожа всем телом.

Как бы ни упоительны для Артура были эти мгновения, он не терял головы.

— Погоди, котенок. У нас слишком мало времени.

Юноша мягко развел обнимавшие его руки, шагнул в освещенный покой и стал спешно задувать свечи: он опасался, что иначе кто-нибудь со двора заметит подле леди в алом еще один силуэт, которого не должно здесь быть.

Когда стало темно, он шагнул к ней.

— Ты можешь уйти со мной. За тобой я и шел. Не побоишься?

В темноте она нашла его руку.

— Что я должна делать?

Артур едва не расцеловал ее, но сдержался и стал как можно спокойнее пояснять. Это было опасно, но ничего лучшего предложить он не мог. Милдрэд поняла.

Оба вышли на балкон. Внизу виднелась какая-то суета. По знаку Артура Милдрэд отступила, чтобы не мешать ему сделать замах и забросить крюк на крышу, а потом послушно взобралась к нему на спину, обхватив за плечи и крепко обвив ногами. Сначала она запуталась в широких юбках, но потом все же устроилась, как крестьянские дети на спинах матерей для дальних переходов.

Артур понимал, что будет непросто. Подтягиваясь, он подумал, что есть опасность сорваться. Сцепив зубы и напрягая всю силу рук, он поднимался по скользкой мокрой веревке к вершине длинного строения, и в это время тоненькая стройная девушка сейчас казалась ему не такой уж легкой. Веревка сильно врезалась в ладони, один раз Милдрэд зацепилась за каменный выступ длинным рукавом блио, и Артур даже испугался, чувствуя, что не может продвинуться дальше и скользит на одном месте. Но все же справился.

На вершину кровли он почти упал, задыхаясь и дрожа от напряжения. Милдрэд тут же скатилась с него, встала и даже попыталась помочь подняться, хотя сама едва дышала. Они тихо скользнули по крыше, осторожно ступая по мокрой черепице, пока не оказались у стены. Артур выглянул, выискивая стражника, но никого не обнаружил. Скорее всего, он там, откуда можно наблюдать за суматохой во дворе замка. И угораздило же юного Плантагенета так вовремя объявиться! Как здорово, что гонец прибыл именно сейчас, и теперь у них есть некоторое время, чтобы скрыться, пока Юстас занят новостями, пока принимает решения и еще не обнаружил, что ало-золотистая птичка упорхнула из клетки.

Артур легко вскочил на стену, подал руку Милдрэд, в темноте запутавшись в ее длинном блестящем рукаве. Пока он прилаживал крюк между зубьев стены, она обмотала эти модные, но такие неудобные сейчас рукава вокруг локтей, затянула узел зубами и опять забралась к нему на спину. Артур мог бы пошутить насчет этих странных объятий, но сейчас он был просто восхищен ее смелостью и ловкостью.

Начался опасный спуск, грозящий риском сорваться. Оказалось, что спускаться легче и быстрее, и все же, оказавшись на земле, они какое-то время стояли рядом, прижавшись во мраке к стене, еще задыхаясь и держась за руки.

Опять загрохотал гром, а притихший было дождь полил с новой силой. Под струями, мешавшими дышать, они пересекли ров, обычно сухой со стороны города, но сейчас заполненный водой и грязью настолько, что беглецы едва не падали. Наконец выбрались, бегом миновали открытое пространство Хай Кросс и понеслись прочь. Артур бежал впереди, держа за руку девушку, а она второй рукой еще пыталась поднять полы тяжелой и мокрой юбки блио.

На ходу они шатались под ударами льющейся с неба воды. Раскаты грома не умолкали, словно подстегиваемые огненными кнутами молний, что озаряли скаты крыш и шпили церквей.

— Стой! — Артур неожиданно замер, поняв, что они бегут в направлении церкви Святой Марии.

Нет, им нельзя было там появляться. Пусть матушка Бенедикта ждет их и сходит с ума от беспокойства, как и тогда, когда он спасал ее брата, но Артур понимал, что если беглянку будут искать, то именно в монастыре. Куда же им идти?

У Артура весь город был в знакомых, но после того, как он решился выступить против королевского сына, юноша не мог ни на кого положиться.

Опять загрохотал гром, шумел и стонал ветер, стеной налетал дождь. Казалось, буря заплутала в пределах Шрусбери, забыв, куда летела вначале, и решила еще раз обрушиться на город в кольце Северна. Артур подумал о Северне — ведь они могли бы уплыть по реке! — но отказался от этой мысли: сейчас там бушует настоящая буря.

— Артур! — услышал он рядом жалобный голос Милдрэд. Она слегка сжала его руку, словно подбадривая или напоминая, что нет смысла стоять на склоне извилистого Вайля, по которому потоками проносилась вода.

— Идем, кошечка, — тряхнул мокрой гривой Артур и стал увлекать ее вниз по спуску. Он думал только об одном: у него есть друзья, которые ждут его и не предадут.

Теперь они бежали, надеясь, что даже если кто из горожан и наблюдает за стихией, его больше волнует безопасность Шрусбери, чем какие-то носящиеся под ливнем ночные бродяги. Артур безошибочно находил в темноте нужные проулки и вскоре, одолевая несущиеся под ногами потоки воды и грязи, лавируя среди лавчонок и сарайчиков, вывел Милдрэд к перекрестку Мардолла у Валлийских ворот.

Под аркой маячил свет. Артур заметил, что мулы по-прежнему запряжены в фургон под длинным проездом арки, а Рис и Метью стоят у проема, глядя на дождь и заслоняя своими силуэтами стражников. Беглецы бросились к ним, и Милдрэд почти приникла к груди Риса. Вмиг сообразив, тот поспешил спрятать ее в тень фургончика. Артур тем временем переводил дыхание, глядя на суровое неподвижное лицо Метью.

— Я выкрал ее у принца Юстаса, — сказал он наконец. — Скоро нас хватятся, и тогда меня казнят, а ее сделают шлюхой принца.

Метью молчал, и тогда Артур добавил: мол, надо уезжать, если они не против помочь.

— В этакое-то ненастье? — слегка выглянул из-под арки монах.

— Это наименьшая из наших нынешних бед, — усмехнулся Артур.

— Залазь. — Метью кивнул в сторону фургона. — И скажи малышке, чтобы не высовывалась. Если толстый Ульфрик ее не заметит, может, ничего и не заподозрит, даже пусть и удивится нашему странному желанию покинуть Шрусбери.

В темноте возка Милдрэд забилась между тюками с вещами. Ее золоченый подол поблескивал в полумраке, и Артур поспешил накрыть ее плащом. Девушка смотрела на него снизу вверх, не обращая внимания на Гро, который, радуясь ее появлению, облизал ей все лицо.

Метью о чем-то говорил со стражами, те недовольно шумели. К ним подошел Рис, тоже начал просить. Вышел и Артур, Милдрэд прислушивалась к его веселому голосу, дивясь, откуда у парня такое самообладание. Сама же она была напряжена, как струна. Может, поэтому и уловила какой-то шум в городе, выкрики. Что это? Ее уже хватились, или всему причиной известие о местонахождении Плантагенета?

Потом эти звуки заглушил хохот охранников башни, а потом загрохотали механизмы поднимаемой решетки. Значит, их выпускают! Послышался стук опускаемого моста через Северн. Милдрэд по-прежнему не шевелилась, когда возок чуть содрогнулся: это Метью вскарабкался на козлы. За ним легко вскочил Рис, потом взобрался мокрый до нитки Артур. Они еще и смеялись! Кто-то из охранников крикнул, чтобы их пригласили на крестины, а Рис ответил, что уж крестным отцом непременно надо сделать толстого Ульфрика, если тот доберется до Уэльса со своим больным коленом. И они опять хохотали, а Милдрэд дрожала от страха, холода и напряжения, безотчетно прижимая к себе теплый комочек Гро.

Колеса застучали по мосту, рядом бурлил Северн, полог фургончика грохотал под потоками дождя. Когда прозвучал раскат грома, один из мулов принялся реветь. Метью что было силы стегнул его, и они понеслись между домами предместья.

Артур подсел к Милдрэд и обнял ее за плечи.

— Считай, что спаслись!

Метью и Рис хохотали, как будто все происшедшее их только веселит.

— Как вам удалось уговорить Ульфрика выпустить нас?

Артур тоже расхохотался.

— Метью ведь приятели с Ульфриком, тот верит каждому слову своего лекаря, точно Метью по любому поводу клянется на Евангелии.

Сквозь смех Артур рассказывал, какую историю выдал Метью для городских стражей. Дескать, Артура в городе разыскал один валлийский лорд и сообщил, что его дочка рожает… от Риса. Они опять зашлись от хохота, вспоминая, как вытянулись лица Ульфрика и его людей при этом известии. Потом те тоже согнулись пополам от смеха, а Метью сказал, что нечего ржать, раз новоявленный дедушка заявил, что может отказать Рису в руке дочери и лишить наследства, если тот не подоспеет вовремя и не вынесет, по-валлийскому обычаю, новорожденное дитя к людям, объявив о своем отцовстве. Поэтому им надобно спешить: если успеют вовремя, несмотря на непогоду, Рис вскорости станет важным господином и сумеет щедро расплатиться с теми, кто помог ему схватить удачу за хвост. Поверили охранники или просто были удивлены, но они под дружный хохот выпустили троих приятелей.

— Если только за нами не будет погони, — тихо молвила девушка.

Она не могла забыть искаженное, покрытое болячками лицо Юстаса, его оцепеневший пристальный взгляд, в котором видела свой злой рок.

Вокруг была тьма, густая, будто глубокая вода. Дивно, как Метью угадывал, куда править. Милдрэд только поняла, что они едут на возвышенность. Она различала в темноте мощный силуэт правившего фургоном Метью, напротив стягивал через голову мокрую одежду Артур, накидывал сухую тунику. В другой раз Милдрэд была бы смущена, когда при вспышке молнии различила его сильный литой торс с темной порослью на груди, но сейчас этот человек для нее был роднее всех. Ей захотелось плакать оттого, что он у нее есть.

Но в это время сидевший у задней стенки Рис громко выругался. Они уже въехали на высокий холм у развилки, когда, самый зоркий из всех, он различил, что на Валлийском мосту замелькало множество огней.

— Гони, Метью! — заорал Рис. — Ульфрик, даже желая стать крестным моего ребенка, вряд ли умолчит о том, что мы недавно выехали из города. А там… Я видел — за нами погоня.

Артур тут же приник к заднему борту фургончика и тоже различил цепочку огней, пока их не закрыли строения Франквильского предместья.

Метью стегнул мулов. Милдрэд сжалась, цепенея от ужаса.

— Не туда! — орал Артур, когда монах стал поворачивать возок. — Гони к Освестри, там дорога лучше.

— Для кого лучше, болван! Для нас или тех, кто несется следом верхом? Поэтому стоит поспешить к Долгому Лесу. В его чаще мы скорее скроемся, а на большой дороге… Эх! — воскликнул он, погоняя ударами кнута своих разлюбезных мулов.

Повозка грохотала и тряслась, седоков кидало с места на место. Рис, вцепившись в борт, кричал сквозь шум, что преследователи тоже, скорее всего, решат, что они поехали по большой дороге. Теперь все дело в том, как скоро они оторвутся.

Возок стонал, въезжая по подъему на крутой холм, слышалось хлопанье бича и рев мулов во мраке. Гро заскулил, когда на него просыпались какие-то вещи, Рис схватил его за шкирку и прижал к себе одной рукой, а другой все еще держался за борт повозки и смотрел назад в темноту. Огней позади видно не было, но они в любом случае скоро бы погасли под таким дождем. Оставалось надеяться, что преследователи хуже знают местность и не осмелятся нестись во всю прыть по темной мокрой дороге.

Они были уже на холме, когда ослепительно сверкнула молния — яркая, разветвленная, располосовавшая все небо. Гром же был далеким, как густой рокот. Поэтому визг Риса показался особенно пронзительным.

— Они заметили нас! Мы сейчас на голой вершине, а они как раз были у развилки. Нас так и осветило.

Артур кричал через грохот скачки:

— Ты уверен? Я спрашиваю тебя, чертов глазастик, ты видел, что они сворачивают?

Новая молния сверкнула теперь не так ярко, но острое зрение Риса не подвело.

— Скачут, свернули, скачут!

Метью молча стегал мулов.

На очередном ухабе Милдрэд так подбросило, что она больно ударилась губами о колени. Когда она ойкнула, Артур пробрался к ней и снова обнял, поцеловал ее в темя. Она прильнула к нему, обняв и прижавшись, и он ощущал, как она дрожит, словно вонзившаяся в цель стрела.

Они неслись и неслись, но постепенно ход повозки замедлялся — мулы выбивались из сил. А тут еще Рис вдруг пробрался вглубь и сообщил, что, похоже, их догоняют.

— Что теперь делать? — спросил он у Артура.

— Надо бросать фургон и скрываться. Ночь и мрак спрячут нас, а выследить кого-то в такую погоду невозможно.

— Клянусь всеми ребрами Адама! — вдруг заорал Метью. — Чтобы я бросил наше добро! Наше имущество! Разрази тебя гром, Артур! Не хочешь же ты, чтобы я оставил своих мулов!

— Тебе что — мулы дороже собственной жизни? — крикнул в ответ Артур. — Ты не бедный человек, вспомни! Ты себе еще купишь не одних!

— Это мои мулы, не твои! — кричал Метью. — Я их выхаживал и лечил, я их чистил и пас! Да они мне… ну что Гро для Риса. Что эта девушка для тебя!..

Это было бы даже смешно, если бы не было столь страшно. Они кричали и ругались. Метью уверял, что раз они уже в лесу, то смогут скрыться. Преследователи не рискнут гнаться за ними в такой чаще ночью. Он и сам натянул вожжи, щадя силы своих любимцев, даже заговорил спокойнее. И тут, будто опровергая его слова, откуда-то сзади долетело громкое ржание лошади.

Все замолчали, только грохотал по дороге фургон, и этот звук казался оглушающим.

И тут Метью натянул вожжи, переведя мулов на шаг.

— Быстро вниз! — приказал он под скрип ободьев и полоскание на ветру оборванного края фургона.

Они спрыгивали на ходу: сначала Рис, которому Артур подал Гро, потом Артур, в руки которого спрыгнула Милдрэд. В темноте девушка за что-то зацепилась краем длинного шлейфа, раздался треск рвущейся ткани, и она почти рухнула к нему в объятия. Артур устоял, помог ей подняться. И тут Метью прикрикнул на усталых мулов, щелкнул бичом, и громыхавший фургончик ускорил ход.

— С ума сошел! — ахнул Рис. Побежал следом, закричал: — Метью, нет! Метью!

Артур грубо пихнул его.

— Молчи! А ну в лес живо.

Рис послушался, а вот Артур еще какое-то время стоял на дороге, глядя вослед исчезающему фургону. И невольно вздрогнул, когда с другой стороны опять послышалось ржание лошади, прозвучал отдаленный окрик.

Милдрэд рванулась в чащу, увлекая его.

— Ради самого неба, Артур! Они уже близко!

Влажная колючая сень леса приняла их, обдав тысячью брызг. Милдрэд в темноте едва не налетела на дерево, кинулась в сторону, споткнулась, охнув от боли в ушибленной лодыжке. Артур поддержал ее, увлек куда-то в сторону. Бежать в таком мраке они не могли, как и не могли разобрать, куда подевался Рис. Сначала казалось, что еще можно расслышать треск сучьев под его ногами, но вскоре и тот стих. Они только теперь заметили, что дождь еле моросит, едва шурша по листьям. Но деревья еще раскачивались на фоне темного неба, обрушивая водяную пыль.

Артур спустился в какую-то ложбинку и неожиданно приник к земле, увлекая за собой девушку.

— Тсс!

Они лежали, замерев, сдерживая бурное дыхание. И услышали дробный топот подков, голоса. Даже различили, как кто-то сказал, что и себя и коней погубить можно в подобной скачке. А другой голос ответил:

— Мы погубим себя, если вернемся ни с чем. Милорд не простит нас.

— Хорса, — тихо, но с нажимом прошептала Милдрэд.

Артур молчал, прислушиваясь. Различил, как кто-то произнес, что шум колес раздается уже совсем близко. Значит, они нагоняют, значит, уже скоро… Топот копыт прозвучал почти рядом, потом стал удаляться, но еще долго был слышен вдали сквозь шум тихо шуршащего дождя.

— Метью увел их от нас, — какое-то время спустя произнес Артур.

Милдрэд вспомнила, с каким глупым упорством монах не хотел оставлять своих мулов, но ничего не сказала. Они лежали в темноте, переводили дыхание и молчали.

Потом Артур медленно поднялся и постоял, замерев и вслушиваясь. Милдрэд тоже слушала. Один раз откуда-то спереди долетели яростные крики; Артур хотел кинуться туда, но сделал только один шаг и опомнился.

— Идем, — сказал он, найдя в темноте руку Милдрэд. Но через время опять остановился, прислушиваясь. Было тихо.

— Идем, — повторил он, увлекая ее за собой в темноту.

Глава 16

Рассвет вставал серый и влажный. За пеленой густого тумана даже самые большие деревья Долгого Леса казались призрачными и едва различимыми.

Милдрэд брела за Артуром, и его шаги казались единственным звуком в этой туманной тиши. Девушка была так утомлена, что не заметила, когда рассвело. Ей мерещилось, что если она перестанет двигаться, то тут же ляжет на землю и уснет даже в этом тяжелом мокром платье. А еще у нее болел живот. Милдрэд не сразу поняла, что это от голода. С трудом вспомнила, когда последний раз ела: вчера утром на выпасах, когда пила сыворотку с овсяной лепешкой. Вчера… Как же давно это было! Целая вечность прошла.

В ее усталом мозгу проносились, как беспокойные сновидения, последовавшие за тем события. Как ее увез с выпасов Хорса, как их встретили в монастыре и воспитанницы, едва ли не захлебываясь от восторга, показали разложенное на кровати алое с золотом блио. А она испытывала только некий бесформенный ужас перед тем, что ждало впереди. Даже аббатиса Бенедикта не появлялась, чтобы поговорить с ней. Это потом, когда они с Артуром уже шли через лес, юноша поведал, что случилось с настоятельницей, как та стремилась уберечь племянницу и поплатилась за это.

Артур! Этой ночью, после побега и бешеной погони, Милдрэд почти хотела, чтобы он потребовал от нее награды — с какой бы радостью она дала бы ее своему спасителю! Но тогда Артура больше волновала участь его друзей, и когда через некоторое время он принялся кричать, в надежде, что хоть Рис отзовется, Милдрэд испугалась и рассердилась на него. Как можно быть таким неразумным, когда преследователи бродят где-то поблизости!

Потом они все шли и шли, петляя в мокром, темном мареве, перебирались через коряги, спускались в ложбины, брели по склонам. Ночь и лес казались нескончаемыми. Девушка двигалась как во сне, намотав на руку длинный шлейф, цепляясь навесными рукавами за кусты. Широкая юбка блио казалась особенно тяжелой и мокрой, Милдрэд спотыкалась, но Артур не давал передохнуть, убеждал, что надо идти, пока они не окажутся в Уэльсе, где всегда принимают беглецов из Англии. Он сказал, что им надо в замок Кос, к Черному Волку. То есть к Гаю де Шамперу, другу ее родителей. Было несколько странно слышать, как Артур отзывается об этом рыцаре как о приятеле, но он только и твердил, что если Рису и Метью удастся спастись, то и они несомненно отправятся к Гаю.

И Милдрэд послушно шла, безразличная ко всему, кроме усталости. В какой-то миг она поняла, что они уже вышли из леса: подул легкий ветерок, подхватив слои тумана, словно клочья дыма от праздничного костра. Где-то раздалось блеяние овец, и Милдрэд осознала, что они стоят на длинной возвышенности. Долина впереди была залита густым белесым туманом и напоминала молочную реку. Даже страшновато казалось спускаться в нее: захлебнешься.

Но едва они шагнули туда, как навстречу вышли валлийские охранники рубежей — лохматые, в мохнатых накидках и с татуировками. Артур заговорил с ними на валлийском, и они сразу заулыбались. Причем смотрели в основном на Милдрэд.

— Олвен? — спросил один, указывая на нее.

Артур кивнул. Слух о редкостной светловолосой красавице, пасшей овец в пограничье, уже разошелся в округе. Артур понимал немое восхищение этих валлийских парней: даже усталая после всех испытаний прошедших суток, Милдрэд походила на деву из легенд — с ее нежным лицом, завившимися от влаги в крупные локоны волосами, в невиданном тут ало-золотистом одеянии, облегавшем фигуру, с откровенным декольте, позволявшим лицезреть округлости груди и точеные плечи… Немудрено, что валлийцы были очарованы и даже предложили своего пони, чтобы прекрасная Олвен благополучно могла добраться к замку Кос.

Едва девушка оказалась на крупе позади Артура, как ее голова поникла ему на плечо и она задремала. А очнулась уже во дворе замка: вокруг суетились какие-то люди, слышалась валлийская речь, хотя кто-то говорил и на английском, и Милдрэд разобрала, что ее приглашают в дом. Значит, наконец-то отдых. Потом девушка поняла, что находится в округлой комнате — вероятно, в башне. Какая-то пожилая женщина поставила перед ней таз с горячей водой, предлагая омыть ноги. Милдрэд хотела отказаться, но ей пояснили, что это обычай: в Уэльсе предложить гостям вымыть ноги — это деликатный способ узнать, собираются ли те остаться. Если отказываются, значит, нанесен краткий визит. А если соглашаются — становятся гостями. О, Милдрэд бы сейчас и у валлийской таламхиген-и-дурр[81] согласилась погостить, только бы ей дали поспать. Девушка почти не заметила, как ее раздевали, лишь каким-то чутьем поняла, что служанки знают, как обходиться с леди.

После перенесенных потрясений она проспала весь день. А проснувшись, почувствовала прилив сил. Откуда-то извне долетал шум, и Милдрэд поспешила к окну, растворив деревянные ставни. И какое же веселье она увидела! Обширный, окруженный каменными стенами двор был уставлен длинными столами, при свете костров за ними сидели и пировали множество людей, слышался перезвон струн, пение, смех. Милдрэд улыбнулась. У нее было чудесное ощущение, что все уже позади, она спасена и… вскоре встретится с Артуром!

На ее зов в комнату вошла полная миловидная женщина в хорошей чистой одежде. На прекрасном английском языке она сообщила, что здесь уже третий день празднуется свадьба Гая де Шампера и принцессы Гвенллиан. И все же сэр Гай приказал, чтобы Элдит, — так звали добрую женщину — лично прислуживала гостье. Он поистине благородный человек, заверила Элдит девушку, неважно, что многие называют его разбойником Черным Волком.

— Я всегда была высокого мнения о сэре Гае де Шампере, — подтвердила Милдрэд. — Но когда он соизволит меня принять?

Конечно же, вскоре соизволит, он уже не единожды справлялся о самочувствии гостьи. А пока ей следует привести себя в порядок, ибо скоро за ней явится сама новобрачная — таким образом сэр Гай намерен выразить ей свое особое уважение, поскольку всегда был дружен с семьей леди.

Милдрэд с удовольствием съела смоченный в парном молоке ломоть хлеба, при этом не преминула спросить об Артуре. Элдит заулыбалась: юный друг рыцаря тоже тут. Да и кого здесь ныне только нет! Прибыл даже Оуэн Кивейлиог, а он считается первым бардом Уэльса. А еще здесь старший брат невесты и мать новобрачной, принцесса Сусанна. А вот Мадог ап Мередид, отец, не смог явиться, что очень огорчает Гвенллиан. Однако принц Мадог вынужден оставаться в Освестри, так как опасается нападения принца Юстаса.

Милдрэд гнала мысли о войне и Юстасе. Сын Стефана казался ей кошмаром, к счастью, оставшимся в прошлом. Но тут Элдит сообщила, что так как платье гостьи сильно пострадало, благородная Гвенллиан готова предоставить ей подобающее одеяние из своего гардероба. Ну разве не чудесно!

Юную леди облачили в рубаху из белоснежного льна, а верхняя туника была из крашенного вайдой в синий цвет сукна, с вышитыми по подолу цветами любимых в Уэльсе нарциссов. Милдрэд осталась довольна, поэтому приветливо заулыбалась, когда к ней пришла принцесса Гвенллиан. Новобрачная оказалась миловидной девушкой с уже проступавшим под складками белого платья округлым животиком. Ее темные косы были высоко уложены, и их поддерживал обруч столь богатый, что больше походил на корону. Но с гостьей она держалась любезно, и хотя говорила только по-валлийски, ее приветливо протянутая рука ясно выражала дружеские чувства.

Они вышли во двор и оказались среди оживления и веселья. После прогремевшей недавно грозы небо было чистое, в вышине сияла полная луна, столь яркая, что даже свет костров в ее сиянии казался тусклым. Но костры были нужны не столько для освещения, сколько для приготовления пищи: валлийские женщины хлопотали возле больших котлов, вращали вертела, гремели сковородами. Мужчины сидели за столами, пили, разговаривали. Милдрэд была наслышана о дикости валлийцев, да и их вид — меховые накидки и тяжелые золотые украшения везде, где только можно, — казался, на взгляд английской девушки, немного варварским. Однако все вели себя пристойно, нигде не было драк, не валялись пьяные.

Вслед за блиставшей золотыми украшениями Гвенллиан саксонка двигалась между длинных столов, когда на нее почти налетел Артур.

— Милдрэд, кошечка моя, как же ты великолепна!

— Артур!

Она кинулась к нему, но отчего-то смутилась и застыла, потупив глаза.

— Ты хоть отдохнул? — невесть почему спросила она, видя, что Артур принаряжен: его щегольские сапожки — этот бродяга всегда любил хорошую обувь — начищены до блеска, а светлую тунику в талии стягивает великолепный пояс из чеканных пластин.

Артур расхохотался:

— О, я как будто слышу преподобную Бенедикту, спрашивающую своего мальчика, не утомлен ли он. Да я продрых весь день, как сова!

К ним подошел улыбающийся Рис, и Милдрэд, обрадованная, что с Недоразумением Господним ничего не случилось, обняла его: с Рисом она всегда держалась куда свободнее, чем с Артуром. Однако сейчас вдруг отшатнулась от него, явственно ощутив под туникой рыжего девичью грудь.

— А где Метью? — стала озираться Милдрэд, стараясь не выдать своего смущения.

Лица друзей сразу погрустнели.

— Он не пришел, — ответил Рис.

— О!..

Артур сообщил, что люди Черного Волка обшаривают всю границу между Освестри и Косом, но пока поиски не увенчались успехом. Пару своих людей Гай отправил и в Шрусбери, но от тех еще нет вестей.

— Если Метью не появится сегодня или завтра, — мрачно сказал Рис, — я сам отправлюсь на поиски. Пока же мы знаем, что люди принца рыскают на дорогах к Уэльсу, видимо, еще пытаясь отыскать вас, миледи.

Девушке стало не по себе. Она понимала, что Юстас так просто не успокоится. Другое дело, что в Форгейте она слышала, как принцу донесли о появлении в Ковентри Генриха Плантагенета, и это внушало надежду, что теперь у него иные, куда более соответствующие его положению заботы.

Тут Милдрэд заметила, что леди Гвенллиан проявляет нетерпение, и поспешила за ней к верхнему столу, где сидели самые именитые гости. Девушка старалась угадать, кто же среди них тот знаменитый сэр Гай, тот разбойник и перебежчик Черный Волк, о котором столько говорили в Шрусбери, но которого удостоил чести принять в семью правитель Поуиса.

Впрочем, она сразу его узнала. Не потому, что он сам поднялся ей навстречу, а потому, что среди этих лохматых валлийцев он один смотрелся, как нормандский лорд.

Он вышел к ней, улыбаясь и протягивая руки.

— Малышка Милдрэд! Позволишь так называть тебя, дитя? Впервые я встретил тебя при весьма драматичных обстоятельствах, среди заводей фэнленда, и даже принял за маленького эльфа. Но ты и сейчас прекрасна, как эльф, с твоими удлиненными светлыми глазами и волной сияющих, как лунная пряжа, волос. Недаром местный люд уже дал тебе имя красавицы из легенды — Олвен, светлый след!

На душе у Милдрэд стало тепло, и она вложила свои маленькие ладони в его сильные руки. Гай де Шампер был истинным нормандцем, в нем ощущалась мощь и величие. Его черные волосы с легкой сединой на висках были зачесаны назад, открывая высокое чело и прямые густые брови над сверкающими в ночи выразительными темными глазами. Прямой нос придавал лицу утонченный, благородный вид. По обычаю нормандцев, он чисто брил подбородок, но носил усы, аккуратно подрезанные, что говорило о заботе о внешности. Да и одет он был не как валлийцы, а как принято среди нормандской знати: в длинный камзол винно-красного цвета, украшенный на плечах дивным узором из меха и драгоценностей, талию перетягивал богатый пояс; обут в сапоги из светлой кожи, с позолоченными носками и богатыми заклепками у голени. А еще у Милдрэд появилось странное ощущение, что она его уже видела. Наверное, потому, что она столько слышала о нем. И она так и произнесла с легким поклоном:

— Я тоже наслышана о вас, сэр рыцарь.

— О, представляю, — усмехнулся тот с горькой иронией.

Но Милдрэд поспешила заверить, что куда чаще слышала о нем добрые отзывы: от родителей, от матушки Бенедикты, от Артура. И жалеет, что раньше не нашла способа связаться с ним, тогда бы не попала в подобную передрягу.

— А ведь вы и впрямь оказались не в завидной ситуации, дитя мое. И думаю, нам будет о чем поговорить. Но всему свое время, не так ли? А пока будьте моей гостьей и ни о чем более не волнуйтесь. Страшный Черный Волк сделает все, чтобы у вас больше не было неприятностей.

Гай де Шампер учтиво посадил ее среди знатных женщин. Правда, их насчитывалось немного, в основном гостями на свадьбе были родовитые валлийцы, важно вкушавшие пищу и переговаривавшиеся на своем наречии. Черный Волк тоже перешел на этот язык, а так как Милдрэд, кроме отдельных фраз, мало что понимала, то предпочла просто наблюдать за происходящим.

Пища на пиру была обильной и по-валлийски разнообразной. Среди столов ходили слуги, носившие на жердях большие котлы с варевом, которое только сняли с огня, и всем желающим наливали в миски густую похлебку-кол, к которой саксонка пристрастилась еще с легкой (если можно так сказать) руки Метью. Подавали также баранью похлебку, уху с пряными травами, приправленную мятой и тимьяном рыбу, вкусные до объедения сосиски, начиненные бараниной и сыром, а также обязательный и любимый в Уэльсе лук-порей. На длинных досках лежали маринованный лосось и зажаренная до хрустящей корочки форель, запеченное в тесте мясо ягненка, были и нашпигованные валлийским чесноком молочные поросята, креветки в щавелевом кислом соусе, пышные пироги с грибами. У костров женщины изготовляли на сковородах с длинными ручками знаменитые валлийские оладьи, какие подавали к жирным взбитым сливкам. Молочных продуктов вообще было много: сырники, творог с мятными соусами, твердые сыры с голубыми прожилками, была пахта и масло. А еще как особые лакомства — варенья из крыжовника и ежевики и вымоченная в вине клубника.

Милдрэд с удовольствием пробовала все эти блюда, но в какой-то момент поняла, что не в силах больше проглотить ни кусочка. Но на нее были устремлены множество взглядов — ведь будучи серебристой блондинкой, она заметно отличалась от темноволосых валлийских женщин, — и чтобы не создавать впечатления, будто пренебрегает угощением, она придвинула к себе блюдо с замоченной в вине клубникой. Это оказалось непередаваемо вкусно, хотя девушка и гадала, как теперь быть с липкими пальцами. Она принялась озираться, в надежде высмотреть прислуживавшего у стола пажа с водой для омовения рук или чистым полотенцем, но тщетно. Все вокруг вытирали руки прямо о скатерти или собственные волосы, а то и просто облизывали пальцы. Не зная, как поступить, Милдрэд тоже стала облизывать пальцы, когда вдруг заметила, как к столу приблизился Артур и протянул ей влажный кусок сукна.

Соседка Милдрэд — важная дама в огромном венце с квадратными зубцами — что-то при этом сказала, но Милдрэд уловила лишь слово «дерзкий». Ну, дерзкий, не дерзкий, но как прислуживать за столом высокородной даме, он знал. Вот именно — прислуживать. Ибо эти увешанные золотом валлийцы не считали его себе ровней. Юноша, похоже, чувствовал себя превосходно: Милдрэд видела, как часто присутствующие обращаются к нему, сколько у него тут друзей, да и прислуживавшие на пиру женщины то и дело заигрывали с ним, старались обнять, смеялись. Милдрэд это стало раздражать.

Но когда юноша сел за стол неподалеку от помоста, когда устремил на нее взгляд… Силы небесные! — она тоже не могла не смотреть на него. И как бы она ни старалась играть роль благородной дамы, ей казалось, что любой, кто посмотрит на них, сразу поймет… Что поймет? Что она не может избавиться от власти его обаяния? Что он заворожил ее, что она с охотой оставила бы свое место среди знати и едва не вцепилась в подлокотники кресла, чтобы не сойти и не сесть рядом с ним?

В этот миг сэр Гай что-то сказал сидевшему рядом важному валлийцу с длинной седой бородой. Тот встал, поднял руку, и как бы ни были заняты беседами, едой и питьем гости, все это заметили и повернулись. Соседка Милдрэд даже удосужилась пояснить на ломаном английском:

— Это великий бард Оуэн Кивейлиог. Сейчас он начнет… декламировать песню, — справилась она наконец со сложным переводом.

Бард взял в руки посеребренную арфу, повернул пару колков, упер край арфы в сиденье между ног и извлек несколько звучных аккордов. Причем собравшиеся у помоста слушатели встретили этот звук громкими возгласами удовольствия. Они рассаживались поближе, часто прямо на землю, обнимали своих подружек. Артур тоже подсел ближе к столу, как раз напротив Милдрэд, и она снова видела его улыбку, блеск его глаз под падающими на лоб черными прядями.

Вдруг она заметила, что сэр Гай внимательно наблюдает за ними. Смутившись, Милдрэд заставила себя сосредоточиться на величественном барде, на позолоте и перламутре на деке его инструмента, на рокоте струн, громком, непрерывном, нарастающем. Пока они не смолкли в единый миг. И оказалось, что вокруг царит полная тишина. Даже сновавшие между столами псы как будто присмирели.

Оуэн Кивейлиог начал рассказ. Говорил он на валлийском, и его голос — то умиротворяющий, то вновь повышающийся — зачаровывал. Милдрэд уловила, что он постоянно упоминает имена Гвидион и Арианрод[82] и, говоря о них, порой даже переходит на крик. В моменты пауз бард вновь играл, то громко, то мелодично, а потом снова повествовал о чем-то великом. И что бы там ни происходило с этими Гвидионом и Арианрод, слушатели внимали с большим воодушевлением, порой разражались воплями, порой умолкали, а то начинали поддерживать барда криками одобрения, смехом или возгласами гнева. Все эти валлийцы были словно соучастниками некоего действия, и Милдрэд даже взяла досада, что она не может понять, что же происходит. В какой-то момент она заметила Риса, сидевшего в обнимку со своим любимчиком Гро. Забавно было смотреть на них, ибо пес, казалось, тоже понимал, о чем речь, глядел на освещенного светом огней барда, а когда валлийцы начинали шуметь, пес ерзал в руках Риса, пока хозяин не опускал ладонь на его прижатые уши.

Повествование длилось долго, Милдрэд даже заскучала. Не зная, чем заняться, она опять придвинула блюдо с замоченной в вине клубникой, выбирала ягоды покрупнее, и ее пальцы опять стали красными, а в голове слегка зашумело. Она почти дурачилась, слизывая с пальцев кисло-сладкую смесь вина с соком ягод, и при этом поглядывала на Артура. Ее развлекала эта игра взглядами, и она не понимала, как соблазнительно выглядит с ярким от ягод ртом, с хорошенькими пальчиками у губ… Глаза Артура горели, как у голодного волка, лицо стало серьезным, а грудь бурно вздымалась. Сэр Гай со своего места, поверх головки прильнувшей к нему невесты, то и дело поглядывал на этих двоих и все больше хмурился.

Наконец бард издал крик, выпустив из-под пальцев целую руладу звуков, потом резко прижал к струнам ладонь, и все стихло. И тут же толпа взорвалась громкими криками, все повскакивали, шумели, даже стали лупить друг друга, будто выпуская скопившиеся за время повествования эмоции. Причем лупить сильно, кто-то даже упал. Черный Волк поднялся со своего места, и Милдрэд услышала, как он громко подозвал Артура. Они о чем-то переговорили, и вскоре Рис принес Артуру лютню.

Как бы ни великолепно было выступление барда, но Милдрэд знала, что и этот пройдоха Артур мог усмирять толпу. И когда он заиграл, возбужденные валлийцы начали успокаиваться. Вскоре только мелодичные переливы струн звучали среди тишины. Милдрэд заволновалась, распознав знакомую мелодию.

Артур начал песню, какую пел для нее под звездным небом на выпасах:

— Далекий свет меня манит…

Пойду издалека.

Пусть Бог в пути меня хранит —

Любовь моя крепка.

Милдрэд прикрыла глаза. Она знала, что хотя вокруг множество людей, Артур поет только для нее. И ей вдруг захотелось на миг забыть о разнице между ними. Она словно потерялась, ее душа летела в пространстве, где нет никаких условностей.

Артур пел, выводя на многострунной лютне дивную мелодию:

— Для тех, кто любит и любим, —

И в дождь встает заря.

Но надо знать, что ты не сон,

Что все мечты не зря.

Ведь это ты — далекий свет,

К тебе иду сквозь мрак.

Я верю — ты моя судьба.

Аминь. Да будет так!

— Не стоило ему петь английскую песню среди такого скопления валлийцев, — неожиданно услышала девушка за спиной голос Черного Волка. — Ее смысл мало кто тут поймет.

— И все же тут есть и такие, кому смысл ясен, — она повернулась к рыцарю и добавила почти с вызовом: — Смогла же я целый час слушать велеречивые сказания вашего барда. А песни Артура валлийцам тоже нравятся. Поглядите на них.

— Валлийцы вообще музыкальны, — заметил сэр Гай. — И это при том, что они дикий и невоздержанный народ. Я с ними столько лет, но вряд ли могу сказать, что знаю их. Сейчас тут мирно пируют главы нескольких кланов. Но в иное время угонять друг у друга скот, воровать домашних рабов и похищать приглянувшихся женщин для них традиционное развлечение. Валлийцы живут только по своим обычаям, они не признают дисциплины, даже собственным вождям часто не подчиняются. А ведь это лучшие воины в мире, и если бы не присущее им своеволие, норманны в Уэльс не смели бы и ступить. Однако надеюсь, что внутренние дела в Англии все же отвлекут их от этих рубежей. Если конечно… — тут он сделал паузу. — Если принц Юстас не пожелает отвоевать вас.

— Надеюсь, что не пожелает. Он получил известие, что Генрих Плантагенет в Ковентри.

— О? — вскинул свои черные брови Гай. — Плантагенет в Ковентри? Что вам известно об этом?

Он отозвал ее в сторону, где они уселись недалеко от горевшего в чаше на массивной треноге огня. Милдрэд не так уж много могла сообщить Черному Волку, и постепенно их разговор перешел на ее родителей. Сэр Гай живо интересовался, как у них дела, расспрашивал об иных обитателях Гронвуд-Кастла, удивил девушку, когда спросил даже о ее воспитательнице мистрис Клер, и долго смеялся, узнав, какой строгой наставницей та стала для юной леди. Расспрашивал он и про Утреда, но нахмурился, услышав, что славный солдат погиб… Как? Этого Милдрэд не могла поведать, ибо она связана клятвой на Евангелии. Поэтому девушка демонстративно стала оглядываться туда, где Артур веселил валлийцев какой-то залихватской местной песенкой, те приплясывали, все вместе выкрикивая «хей-хо»! Неужели сэру Гаю именно сейчас надо обсуждать все это, когда вокруг такой шум и им приходилось почти кричать, чтобы услышать друг другу. К тому же невесту Черного Волка уже дважды выводили на танец в круг, и теперь Гвенллиан весьма выразительно поглядывала на жениха, увлеченного беседой со слишком красивой гостьей.

Рыцарь тоже заметил это. Но прежде чем уйти, сказал:

— Учти, моя девочка, в этого шалопая Артура тут влюблена почти половина женщин, но этот пострел не всегда знает, кто ему подходит, а о ком не должен и думать. Далекий свет. Гм. Я бы не хотел, чтобы он, пренебрегая столькими валлийскими красотками, вдруг увлекся благородной саксонкой, которая ему не пара. Как и он ей.

Он двинулся прочь, а Милдрэд обиделась, даже показала ему в спину язык. Разве она не должна быть милостива к тому, кто спас ее? Но сэр Гай, прежде чем направиться к Гвенллиан, отдал кое-какие распоряжения, и вскоре Милдрэд была окружена почтенными валлийскими женщинами, которые стали ее расспрашивать о всякой всячине — о ее родне, о Шрусбери, о нынешних ценах на шерсть, потом стали рассказывать о своих детях — и миссис Элдит с усердием переводила их речи. Эти женщины с особым удовольствием рассказывали, что каждая из них, даже и будучи замужем, остается членом собственного клана, поэтому мужья вынуждены считаться с ними. И если кто-то посмеет обидеть жену, то той есть кому пожаловаться, и тут же явится целая свора родичей — отец, братья, кузены, свояки, — и все при оружии. Английские дамы, переходящие в браке в полную собственность мужей, даже и мечтать о такой защите не могут, — гордо заявляли валлийки.

В другое время Милдрэд это было бы интересно, но сейчас, окруженная, как стражей, почтенными матронами, она больше поглядывала туда, где среди раздвинутых столов начались танцы. Раздавались звуки волынок, играла свирель, и бил барабан, под ритм которого скакали пары, слышался топот ног, визг, смех. А она должна сидеть тут, выслушивать их хвастовство да есть принесенные кем-то из слуг ягоды в вине, от которых у нее опять стали липкими пальцы да кружилась голова, словно от хмельного. И обидно видеть Артура, которого обнимала то одна, то другая из растрепанных валлийских девиц. И куда смотрят все их хваленые родичи из кланов, почему не оберегают честь своих сестер и дочерей?

А потом настала некая заминка, музыка смолкла, танцы прекратились, и молодые девушки стали собираться стайками, смеяться. В руках их появились белые полосы ткани, какие особенно развеселили мужчин. Откуда-то прозвучало слово, какое Милдрэд поняла и на валлийском: джига.

— Джига! — воскликнула она и, хмельная и радостная, вырвалась из круга опешивших матрон, побежала туда, где девушки разбирали подвязки для груди.

Вместе с ними внеслась в какой-то сарай, где все они стали раздеваться, не смущаясь наготы, подвязывали груди, помогали одна другой. А потом спешили к кострам, где уже было освобождено место для длинного ряда желавших поплясать.

Подле Милдрэд оказался Артур.

— Будешь плясать со мной?

Она только счастливо рассмеялась в ответ.

Под ритмичные звуки музыки тело само вспомнило движения. Они прыгали и скакали, перебирая ногами и вытянув руки вдоль тела. Сближались и расходились, не отрывая сияющих глаз друг от друга. Волосы Милдрэд взлетали и опускались в ритме танца, глаза горели, стягивающая грудь повязка не причиняла неудобств, даже ноги будто не уставали, так ей было хорошо и радостно. Она видела, что Артур любуется ею, он восхищен, его глаза горят! И знала, как хороша, освещенная огнями, манящая… Ибо она манила, она призывала его своим пристальным взглядом.

Музыка длилась и длилась, кто-то отходил, но самые упорные продолжали плясать. Артур и Милдрэд были из самых выносливых, в них бурлили небывалые силы, и девушке нравилось смотреть на Артура, нравились его растрепавшиеся волосы, счастливое лицо, видневшаяся в вырезе туники грудь с темной порослью. Ей хотелось коснуться ее… Что она и сделала, когда музыка прервалась и усталые танцоры стали расходиться.

Артур и Милдрэд ничего этого не замечали. Милдрэд смотрела на него, ощущая под ладонью бешеный стук его сердца, чувствуя, как бурно вздымается его грудь, заметила, как лицо Артура вдруг стало необычно серьезным, видела горящие темные глаза под взмокшими прядями волос и вдруг, словно помимо воли, качнулась к нему, закрыв глаза.

Он тут же ее поцеловал, стремительно, напористо, жарко. Милдрэд словно утонула в его поцелуе, послушно разомкнула уста и забыла обо всем. Вокруг зашумели, а они все целовались, прильнув друг к другу и ни на что иное не обращая внимания.

И все же в какой-то миг они оказались в стороне друг от друга. Рис оттаскивал Артура, говорил, что тот сошел с ума, а подле Милдрэд оказалась Элдит, отчитывала, как той не стыдно… Но ей действительно стало стыдно, она огляделась, увидела, что все смотрят на них и смеются, кто-то погрозил пальцем, а сквозь толпу приближался Черный Волк, и лицо его было суровым.

Милдрэд кинулась прочь. Она еще была слишком ошеломлена случившимся и сама не понимала, куда бежит. Куда-то, где нет огней и где никто не сможет им помешать. Ибо слышала, знала и была уверена, что Артур последовал за ней. И хотела этого!

В полумраке она свернула за какие-то строения и почти налетела на выводок худых черных поросят. Поросята бросились врассыпную, в нос ударила вонь свинарника, сквозь приоткрытую дверь слышалось призывное хрюканье их матки. Милдрэд хотела уйти отсюда, но тут ее настиг Артур, и она снова оказалась в его объятьях. Его поцелуи были яростными, лихорадочными, страстными… упоительными. Девушка ощутила, что не может противиться ему. Но это громкое хрюканье, вонь… Она стала вырываться.

— Уйди, оставь меня!

Он прошептал, задыхаясь возле самых ее губ:

— Если хочешь, уйду… Только скажи, как далеко… как надолго…

Вновь целовал, и у Милдрэд стала кружиться голова, его страсть оглушала ее. Торжество, стыд, собственная страсть — все перемешалось в ней. Он обнимал ее, его руки сжимали ее тело, жадно ощупывали, и каждое из прикосновений возбуждало ее так, что хотелось кричать. Но ее руки лежали у него на плечах, пальцы сами лохматили его волосы, и она, в этой тьме, среди вони и отдаленного шума, с наслаждением подставляла ему губы.

Рядом мелькнул свет.

— Леди Милдрэд из Гронвуда!

Они отпрянули друг от друга. Черный Волк, с факелом в руке, неотрывно и хмуро смотрел на них.

Милдрэд ахнула, закрыв пылающее лицо ладонями. То, что этот человек — пусть изгой и разбойник, но друг ее отца, — мог видеть ее в момент, когда она совсем забылась, оглушило ее. Милдрэд вдруг стала задыхаться от лившейся из свинарника вони, изнемогать под гневным взглядом Гая и, застонав, стремительно кинулась прочь.

Артур хотел было броситься следом, но Гай сильно взмахнул факелом, заставив его отступить, так что парень едва не споткнулся об одного из суетящихся тут поросят.

— Ну и зачем ты вмешался? — развязно спросил Артур.

— Ты имел дерзость бесчестить подопечную мне леди.

— С каких пор она стала твоей подопечной?

— Едва я узнал, что она в Шрусбери.

— Но ведь это я спасал и оберегал ее все это время. И еще: да будет тебе известно, что это именно Риган, твоя сестра, настаивала, чтобы я соблазнил дочь Эдгара Гронвудского.

Гай какое-то время смотрел на него, потом перевел взгляд на трещавший в руке факел, и лицо его исказилось от гнева.

— Старая ведьма!

И к Артуру:

— Следуй за мной!

Он шел сквозь толпу, которая расступалась перед ним, как перед своим лордом. Артур двигался следом, беспечно засунув большие пальцы рук за пояс, голова вскинута, в походке кошачья легкость. Проходя сквозь толпу, он даже подмигнул какой-то девушке, а на встревоженный взгляд Риса только пожал плечами.

Гай вошел в караульное помещение одной из башен, стал укреплять факел в подставке. Артур облокотился о стену, не сводя с Гая насмешливого взгляда, за которым, однако, таилась тревога.

— Риган дура, — сказал наконец Гай, повернувшись к Артуру. — Она все еще считает, что ты из де Шамперов, и всячески хочет тебя возвысить, даже обесчестив Милдрэд. Из-за своей слепой привязанности к тебе она готова забыть, что мы Эдгару родня и друзья. И отныне я не желаю больше слышать об этой старой ведьме!

Артур присвистнул.

— Ого, брат и сестра, кажется, поссорились.

— Выходит, что так. И хотя я послал человека успокоить ее и сообщить, где вы с девушкой, больше я не желаю иметь с ней никаких дел.

— Аминь.

Гай вдруг стремительно шагнул к Артуру и с силой ударил его. Артур склонился, сплюнул выступившую с разбитой губы кровь, отвел упавшие на лицо волосы.

— Ни от кого иного я бы не стерпел подобного, Черный Волк.

— Стерпел бы. И от твоего дружка Херефорда, и от Честера, и от любого другого, будь он норманн или сакс, но со званием лорда и хотя бы унцией благородной крови. Ибо они все выше тебя, а ты… Ты никто, Артур! Ты простолюдин и должен знать свое место, как и то, что это лишь малое наказание за попытки домогаться знатной леди. И будь на моем месте кто иной, ты бы уже сидел в колодках, если не что похуже.

Артур с вызовом смотрел на него. Гай тоже не сводил с него взора. И через какой-то мучительно напряженный для обоих миг Гай заговорил уже спокойнее. Сказал, что ценит старания Артура спасти от похотливого Юстаса дочь его друзей. Но он уже наградил его, Артур принял награду, а то, что он рисковал, еще не повод, чтобы опрокинуть спасенную леди в грязь среди свиней. Милдрэд не для него, и она отнюдь не его далекий свет. Гай напомнил, сколько раз Артур вытворял подобное с дочерьми валлийских землевладельцев, а ему приходилось улаживать дело и даже кое-кому приплачивать, когда ему приносили малышей, которых девушки рожали после встреч с любимчиком Черного Волка. Да, Артур ему не безразличен, Гай ценит его за ум и дарования, однако он был и остается безродным подкидышем, ему не по силам изменить существующий порядок вещей: он должен оставаться тем, кто он есть, и не посягать на знатную леди.

— Более того, на леди, которая мне почти родственница. И если я не велел немедленно выгнать тебя из замка, то только потому, что обязан тебе жизнью. К тому же мы всегда находили общий язык. Надеюсь, что столкуемся и теперь.

Артур молчал. Лицо его потемнело, с него сошла вся бравада. Он очень уважал Черного Волка, многому научился у него, и его мнение для парня имело огромное значение.

— Сэр, — вымолвил он через силу, — вы не совсем поняли. Эта девушка для меня все. Я сам этого не ожидал, но она очень дорога мне. Я бы не причинил ей вреда.

— Как раз это ты и собирался сделать, мой мальчик. Ибо что бы ты к ней ни чувствовал, ты для нее только позор и унижение. И если она для тебя что-то значит, ты прекратишь домогаться ее. Ты пообещаешь… нет, ты поклянешься мне в этом. Ибо если не сделаешь этого, я прерву нашу дружбу и мы больше никогда не увидимся.

Артур побледнел.

— Это жестоко.

— Не менее жестоко, чем твое увлечение леди, которой не стоишь. Чем твое безразличие к судьбе пропавшего друга, пока ты соблазняешь доверившуюся тебе девушку. Вспомни, никто не знает, где Метью, и может, сейчас палачи принца уже сдирают с него кожу. Мне стыдно, что Рис Недоразумение Господне более волнуется о нем, ждет гонцов и собирается уже завтра отправиться на его поиски, если не поступит известий.

В подставке на стене трещал факел. Извне доносились голоса подгулявших гостей, в дверь постучали и сообщили, что леди Гвенллиан волнуется, не зная, где ее муж. И через некоторое время они оба вышли. Прежде чем отправиться к супруге, Гай повернулся и потрепал Артура по плечу.

— В чем-то я тебя понимаю, мой мальчик. Она — очень красивая девушка. Однажды она прославится, и мы еще услышим о ней. Ты же должен помнить, что сделал Милдрэд добро, отказавшись от нее, спас ее честь и доброе имя. А что еще может быть ценнее в этом мире? Уж поверь мне, тому, кто долгие годы был изгоем и потратил немало сил, чтобы добиться своего нынешнего положения. Но и поныне я многого лишен, и нет мне успокоения.

Увидев идущую к нему юную супругу, Гай направился к ней. Артур медленно опустился на ступеньки у входа в башню. Он поклялся своему другу Гаю. Он не мог потерять его. А Милдрэд… Гай сказал, что он для нее зло. Артур и сам это понимал, но его смутили речи Бенедикты. Хотя и тогда он знал, что это бесчестно. Что ж… Она останется для него далеким светом. Столь же недостижимым, как эта высокая прекрасная луна над зубчатыми стенами замка Кос.

Глава 17

Несмотря на наступившее светлое солнечное утро, Милдрэд чувствовала себя удрученной. Вчера она и впрямь была пьяна и с утра у нее болела голова, к тому же сегодня Элдит держалась с ней куда холоднее, а леди Гвенллиан едва удостоила кивка. А главное, ее мучил стыд, что она столь недопустимо вела себя с Артуром. И это все видели! Какой позор! У Милдрэд хватало самообладания не обращать внимания на косые взгляды и смешки за спиной, но в глубине души она страшилась встречи с Гаем де Шампером. Он был человек ее сословия, другом родителей, истинным рыцарем, пусть и носил это странное прозвище — Черный Волк. А еще она испытывала беспокойство оттого, что нигде не видно Артура. Правда, и рыжего Риса она нигде не заметила.

Многие из пировавших вчера тоже выглядели не слишком бодро: помятые, сонные, с опухшими лицами, без тяжелых украшений, вместе с которыми исчезло и впечатление их варварской роскоши. Некоторые, кутившие до утра, до сих пор спали — кто прямо под столами, кто в башенных покоях, пока не спускались помочиться во двор.

Ближе к полудню Элдит все же удосужилась сообщить Милдрэд, что Артур вместе с Рисом еще на рассвете отправился на поиски монаха Метью. Милдрэд испытала облегчение: ее уже стала раздражать необходимость вздрагивать и оглядываться, опасаясь увидеть его, гадать, как держаться. Теперь же у нее есть время, чтобы привести мысли в порядок. Однако едва она перевела дух, как появился какой-то паренек и сообщил, что миледи желает видеть сэр Гай. Он у загона, за селением, осматривает своих лошадей. Провожая гостью, паренек всю дорогу просто захлебывался от восторга, рассказывая, какие у сэра Гая великолепные кони. Вскоре они и впрямь увидели за изгородью несколько прекрасных животных, в большинстве своем черных или темно-бурых, однако рослых, поджарых, с длинными гривами, настоящих красавцев.

Милдрэд, семья которой тоже разводила лошадей, сразу оценила их крепкие ноги с мохнатыми бабками, лоснящиеся сильные крупы, а изящные головы неожиданно навели на мысль, что в этих лошадях есть примесь благородной арабской крови. Она так и сказала сэру Гаю, когда подошла.

Рыцарь стоял с несколькими валлийцами у загона, причем сразу становилось ясно, кто здесь лорд. Даже в обычной повседневной одежде: штанах, холщовой тунике да кожаной безрукавке — сэр Гай выделялся среди валлийцев ростом, величественной осанкой, благородными манерами. При свете дня стало заметнее, что он не молод: некая усталость проступала в его чертах, в уголках глаз виднелись лучики морщин, но тем не менее он оставался очень привлекательным мужчиной. Милдрэд могла понять, как вышло, что юная Гвенллиан потеряла от него голову и сама настояла, чтобы отец позволил ей стать женой аллтуда. К тому же у Гая имелись самые лучшие лошади, а в Уэльсе именно они составляли главное богатство человека.

Гай говорил, с улыбкой разглядывая лошадей:

— Мы с вашим отцом, миледи, еще со времен пребывания в Святой земле стали ярыми любителями этих прекрасных животных, поэтому по возвращении в Англию оба решили заняться их разведением. Прибыльное, однако, дело, хотя дочери человека, выведшего лучшую в Норфолке породу, это и так известно. Я же отбирал кобыл из того, что смог найти в диком Уэльсе: коренастых, крепких, выносливых. А уж покрывал их самый лучший скакун, какого мне когда-либо приходилось видеть.

— И наверняка это был вороной по имени Моро, — заметила девушка. — О, сколько рассказов я слышала о нем с детства. Мой отец всегда восторгался вашим скакуном, и в наших табунах есть несколько вороных от легендарного Моро. В том числе и моя любимая Искра.

Милдрэд могла разговаривать о лошадях часами, и они мило беседовали, обсуждая стать того или иного жеребца или кобылы, пока Гай не кивнул в сторону одного из коней, грациозно делавшего круги у дальней изгороди загона.

— Видите того вороного с белой звездочкой на лбу? Это лучший из всех, каких я вывел в последнее время. За него мне предлагали хорошую цену, но все же я подарил его Артуру. Мне ведь надо было рассчитаться с парнем за то, что спас дочь друга! Это хорошая награда, поверьте, ибо Артур давно мечтал о собственном коне, хотя он и не бог весть какой наездник. Но в его ремесле проводника добрый конь всегда пригодится. Ведь Артур такой проводник, какого еще поискать. Он берется за самые трудные поручения, причем взимает за это немалую плату. Вот и я заплатил. И парень остался доволен.

Во время этой речи он как будто и не смотрел на девушку, любуясь конем. А она то бледнела, то краснела. Со слов Гая выходило, что Артура щедро вознаградили за ее спасение, и от этого ей стало не по себе. Милдрэд хотелось верить, что он рисковал ради нее самой, что готов был на все потому, что она дорога ему. А оказывается… Оказывается, ему не привыкать выполнять трудные поручения за плату.

— И тем не менее именно Артуру я обязана своим спасением, — произнесла она с неким вызовом. — Так говорите, Артур не бог весть какой наездник? Что ж, теперь, когда у него такой конь, он непременно научится держаться в седле.

— Непременно, — усмехнулся Гай. — Этот разбитной парень всему учится быстро. О, у него выдающиеся способности, и все, к чему он прилагает усилия, дается ему куда легче, чем другим. Я ценю его и уважаю. Но все же не настолько, чтобы позволить вам сойтись с ним.

— Сэр! — вскинула голову Милдрэд. — Позвольте мне самой судить об этом.

— Не позволю! — отрезал Черный Волк. — Клянусь моим почтением к вашим родителям, я буду оберегать вас от Артура. Я понимаю, что в балладах и песнях менестрелей благородная дама готова отплатить спасителю своей любовью, но это только в песнях. И когда вчера вы стали целоваться с Артуром на глазах у всех, когда потом я застал вас в объятиях друг друга… среди свиней…

— О, замолчите! — Милдрэд вспыхнула, но через миг с вызовом посмотрела на Гая. — Сэр, я сама понимаю, что это было глупо и безрассудно. Возможно, я просто выпила вчера немного больше, чем надо. Я не привычна к вашей медовухе и ягодам в вине. И хотя это не оправдание, но… Это мое единственное оправдание. Но больше подобного не повторится! Мой отец уже выбрал мне жениха, это человек достойный и могущественный. Сама королева Мод сейчас ведет переговоры о нашем браке. Я тоже одобряю этот выбор и понимаю, насколько, в связи с предстоящим союзом, возросла цена моей девственности. Артур же… Он мне не пара. Я точно знаю, что если все смертные равны перед Всевышним, то в мире людей у всех разная честь, разная участь.

— Вот, вот, — склонился к ней Гай. — Помните об этом. Помните, когда глядите на меня, на человека, некогда служившего самым высокородным правителям Европы, но лишившегося положения из-за собственного легкомыслия. Вы же… Для женщины утрата чести куда тяжелее, чем для мужчины. Не забывайте этого. Быть изгоем в своем кругу — ох как унизительно. А без своего круга мы начинаем терять уважение к самим себе.

Они помолчали какое-то время, а потом Гай спросил, не желает ли она проехаться верхом?

Для Милдрэд было облегчением, что они наконец прекратили этот тягостный для нее разговор. Им оседлали пару темно-бурых гривастых коней, и какое же это было удовольствие — слиться в скачке с сильным покорным животным, чувствовать ветер в лицо. Кони были прекрасно объезжены, и вскоре Милдрэд уже обходилась без поводьев, ибо ее лошадь чувствовала малейшее нажатие колен и слушалась; они взлетали на склоны, спускались в долины, где шумели быстрые ручьи и от всадников разбегались пасущиеся на склонах овцы. Милдрэд разрумянилась, глаза ее сияли. О, она уже и не помнила, когда в последний раз получала такое удовольствие от конной прогулки. И тут же вспомнила: когда поехала с Юстасом посмотреть окрестности Винчестера. Это было не самое приятное воспоминание, и девушка постаралась его отогнать. Однако когда они дали коням отдышаться и неспешно ехали вдоль ручья, именно о Юстасе заговорил Гай. Он поведал, что утром его люди, вернувшиеся из Шрусбери, сообщили, что принц уехал. Похоже, появление в Ковентри Плантагенета сыграло в этом определенную роль. И это хорошо, зато другое не совсем ладно: большая часть его войска все еще остается в Шрусбери и опасность нападения на Освестри сохраняется. Причем руководит оставленными войсками сакс Хорса. И похоже, Юстас дал Хорсе еще одно поручение: его люди прочесывают леса на дорогах к Уэльсу в надежде напасть на след беглянки. И в этом одна из причин, отчего Артур с Рисом поспешили на поиски Метью. Монах до сих пор не объявился ни в одном из приграничных валлийских селений, и друзья надеются, что он где-то залег и ждет, когда кончится предпринятая Хорсой охота. Поэтому они и взяли с собой Гро: этот маленький песик превосходная ищейка, и с его помощью они надеются отыскать пропавшего.

— Да поможет им Небо! — воскликнула Милдрэд. — Но брата Метью точно нет в Шрусбери?

— Если бы это было так, то весть об этом уже бы пошла. Не забывайте, милое дитя, что Метью бывший монах шрусберийского аббатства, а отец Роберт не тот человек, чтобы оставить в беде одного из своих, пусть и бывшего.

— Вы просто не знаете принца Юстаса и его людей, — помрачнев, произнесла Милдрэд, отводя рукой ветку на узкой лесной тропе, по которой они ехали. — Для них нет ничего святого.

— И как это вас угораздило так заинтересовать их? — задал ответный вопрос Черный Волк. И вдруг спросил: — Как погиб Утред?

Милдрэд была ошеломлена вопросом. Почему Гай интересуется этим старым солдатом из Гронвуда? Но разве вчера, рассказывая о решении отца отправить дочь в Шрусбери под охраной тамплиеров, она не упомянула, что ее сопровождал и Утред? Сколько же она наговорила вчера, среди шума и под воздействием хмельного?

— Милорд, не сочтите меня дерзкой, но я не могу ответить вам.

— Ах да. Клятва, которая вас связывает.

Она и это сказала?

На какое-то время они умолкли, продолжая двигаться по тропинке столь близко, что порой их стремена звякали одно о другое.

И вдруг Гай поведал ей все, о чем она вынуждена была молчать. И как Эдгар был спокоен, зная, что она под охраной тамплиеров и верного опытного Утреда, и как она плыла в компании с королевским сыном, что должно было обеспечить дочери гронвудского барона еще большую безопасность. Но вышло как раз наоборот. Юная саксонка приглянулась нормандскому принцу, и в нем взыграл дух тех завоевателей, которые получали в Англии всех женщин, каких пожелают. Если кто-то и помог Милдрэд добраться в Шрусбери, то он же взял с девушки клятву скрывать беззаконное поведение Юстаса. У Черного Волка были догадки на сей счет, но он не стал их развивать.

Милдрэд неотрывно смотрела на него.

— Но хоть это не я вам поведала, сэр рыцарь?

— Нет, ангел мой, ваша душа может быть спокойна. Просто я… немного поразмыслил. Стоит только поглядеть на вас…

Он окинул ее взглядом опытного мужчины: грациозную длинноногую фигурку с высокой грудью и блестящей массой пышных волос, пунцовый рот, аквамариновые прозрачные глаза. Неудивительно, что обычно не проявлявший внимания к леди мрачный Юстас потерял от нее голову.

— Барон Эдгар всегда имел слабость думать о людях лучше, чем они заслуживают. Да и Юстас всегда держится скрытно, чтобы о нем не ходили дурные слухи. Преданный сын, умный политик, прекрасный воин — вот что говорят о нем. И все же отчего-то его опасаются. Из-за его безобразия, так можно подумать. И вот это замкнутое чудовище вдруг получает вас под опеку. А вы еще так молоды, доверчивы и невинны. И к тому же, как я понял, охотно идете на поводу своих желаний. Единственное избалованное дитя столь любящих родителей! И теперь вы вляпались в прескверную историю. Ссориться с сильными мира сего — что может быть хуже? Уж я-то имел такое несчастье и расплачиваюсь за это по сей день.

— Что же мне теперь делать?

— Давайте обсудим.

Гай поведал, что пока она под его покровительством, он будет защищать ее. Хотя и понимает, что если до Хорсы дойдет слух о местонахождении прекрасной саксонки, он сделает все, чтобы заполучить ее для своего господина. А это подвергает Гая, вверившихся ему людей и его молодую беременную жену определенному риску. К тому же, если Хорса все же пойдет на Освестри, Гай, как подданный и родич принца Мадога, обязан будет выступить ему на помощь. Конечно, леди Милдрэд в замке Кос будет ограждена от возжелавшего ее принца, но как долго? Ведь рано или поздно ей предстоит отправиться к отцу. Или к жениху? — спросил он.

— Мне надо в Бристоль, я уже думала об этом, — твердо сказала Милдрэд, когда они уже выехали из леса и впереди показались буро-красные стены замка. — И если вы сможете переправить меня в прецепторию тамплиеров в Бристоле, они примут меня и смогут оградить от королевского сына.

Гай посмотрел на нее с уважением.

— А вы не глупы. Храмовники, да еще и Бристоль, этот неприступный оплот анжуйцев. Уж там-то вы будете недосягаемы для Юстаса. Решено! А я пока поразмыслю, как переправить вас туда наиболее безопасным образом.

Вечером того же дня, когда гости собрались с намерением продолжить пир, Милдрэд из своего окна увидела возвращавшихся в замок Артура и Риса. Они вели ослика, на котором восседал брат Метью. Милдрэд даже рассмеялась от облегчения и тут же поспешила вниз.

— Брат Метью! Хвала Пречистой Деве — вы спасены!

— Да, но сколько времени мне пришлось пролежать в лесу с вывихнутой лодыжкой, пока эти олухи не пришли за мной! — проворчал в своей извечной манере монах. Однако было видно, что он доволен. Даже удосужился поведать девушке, как он лихо разогнал мулов, прежде чем спрыгнул с возка, а при падении повредил лодыжку, но все же смог отползти в кусты, когда преследователи промчались мимо. Где и лежал, пока те с руганью возвращались, приобретя в качестве трофея пустой фургон. — Правда, мулов моих они увели, — уныло подытожил Метью. — И наш чудесный возок, и все, что было в нем. Эх, столько добра!

— Метью у нас всегда был жадиной, — усмехнулся стоявший рядом Рис. — Даром что подает всякому нищему.

Гро сидел рядом с видом героя, точно понимал, что лишь благодаря его обонянию друзьям удалось разыскать Метью в лесной глуши среди кустов и валунов.

Милдрэд озиралась, не понимая, куда делся Артур. Ей вместе с Рисом пришлось тащить Метью к лежанке, потом Рис отправился за бинтами, а девушка, выйдя во двор, все же увидела парня. Он разговаривал с Гаем, и Милдрэд замерла, пораженная. Мирно беседуя, эти двое возвышались среди окружавших их коренастых невысоких валлийцев, как два утеса, и были удивительно похожи! Почти одинаковые профили, густые гривы черных волос, даже посадка головы у обоих была равно горделивая, независимая.

Когда Гай отошел, Милдрэд приблизилась к Артуру.

— Черный Волк случайно не родня тебе?

— Нет! — раздраженно ответил Артур и отвернулся. А через миг уже обнимался с подавшей ему кувшин пива девицей.

В последующие дни Милдрэд отсиживалась у себя в комнате, особенно после того, как Элдит намекнула: Гвенллиан не нравится, что ее муж столько внимания уделяет красивой гостье.

У себя в башне Милдрэд по большей части пряла. Приятно было скручивать пальцами мягкое руно и слушать жужжание веретена. Это рождало спокойные дремотные мысли, далекие от прошедших потрясений, переживаний, грусти. Ибо в душе Милдрэд неожиданно поселилась тоска. Артур все время был рядом, сквозь распахнутое окно она то и дело слышала его голос и смех, и это беспокоило ее и томило, как будто она упускала возможность изменить свою жизнь. Потому что не имела права поступить иначе.

Меж тем гости Черного Волка стали покидать замок Кос. Милдрэд, понемногу ставшая разбирать их валлийскую речь, поняла, что все они обеспокоены стягиванием войск под Освестри. Валлийцы воинственно кричали, что поспешат на помощь принцу, но пока только разъезжались вместе со своими пожитками, женами, детьми, повозками, и не похоже было, что тут же сломя голову станут собирать отряды. Привычная партизанская война в лесах приносила им больше побед, чем осады и обороны, — так говорили многие, кто только что бил оружием о щиты и клялся в верности принцу Мадогу.

В отличие от них сэр Гай и впрямь готовился к походу. Из замковой кузни доносился грохот — там ковалось оружие, а сам он занимался подготовкой людей, упражнялся с ними. Черный Волк и впрямь был великим воином. Милдрэд, которая и дома неоднократно наблюдала за воинскими учениями, могла это отметить. Особенно ее восхищало то, что Гай умел сражаться обеими руками и часто выступал против нескольких поединщиков сразу, но обычно побеждал. Милдрэд отметила, что именно Артур выступал для Гая достойным соперником. Ловкость юноши была поразительна: со своим шестом он мог отбиться от обоих мечей Черного Волка, а порой сам брал меч, и когда они начинали бой, то перед глазами так и мелькало множество стремительных, резких выпадов. Артур, стройный, подвижный, длинноногий, был значительно изящнее мощного рыцаря, но его сила угадывалась в том, как он ловил и отводил рубящие удары, разбивал стремительным наскоком деревянный щит Гая, успевал увернуться от выпада и тут же наносил ответный.

Люди говорили:

— В этом парне такая силища, хоть с виду и не скажешь. Он что, из стали выкован?

— Из самой лучшей стали! — довольно восклицал Черный Волк, которого успехи Артура только радовали.

Он отбрасывал меч, смеялся, обнимая юношу, и тот в эти минуты казался таким счастливым! И ему не было никакого дела до наблюдавшей за ними из окна Милдрэд. Для себя она решила, что это даже хорошо. И все же у нее было чувство, что солнечный свет стал каким-то тусклым, а самая большая радость в ее жизни отнята. Глупые мысли. Милдрэд возвращалась к своей кудели, сучила нитку, и веретено начинало вращаться с новой силой.

Как-то, когда Метью уже начал расхаживать по двору, опираясь на костыль, она спустилась перекинуться с ним словечком. Но тут подошел слуга и сообщил, что с леди желает переговорить сэр Гай.

Рыцарь сидел в небольшом зале у открытого окна и чинил замок арбалета, который держал на коленях.

— Такие дела, девочка, что люди Хорсы окружили Освестри, — не глядя на нее, заговорил он. — Ко мне от принца Мадога прибыл гонец с требованием спешить на подмогу.

Он переменил винт, заглянул в механизм пружины и продолжил:

— Я могу оставить тебя тут, как и обещал, но могу и отправить в Бристоль, как мы договаривались. Тебе решать. Но предупреждаю, что если раньше я собирался отправить с тобой самых верных и обученных людей, почти целый отряд, то теперь воины мне необходимы под Освестри.

— С кем же я поеду?

— Я думал об этом, но не нашел никого лучше, чем эта троица — Рис, Артур и Метью.

Гай отложил арбалет, вздохнул и обеими руками убрал длинные волосы назад. Милдрэд поразилась — она столько раз видела это движение у Артура.

— Мне нелегко решиться на это. И отнюдь не из-за беспутства Артура: я с ним поговорил, и он не осмелится меня ослушаться. К тому же с вами будет Метью, а он благоразумен и присмотрит за вами обоими. О, не сверкай так глазами, лучше выслушай, что скажу. Путь, который я обговорил с парнями, отнюдь не прост. Он пролегает по владениям баронов, которые никому не подчиняются и постоянно воюют как с валлийцами, так и между собой. Пока Англией правит Стефан, эти люди не чувствуют твердой власти, и каждый клочок земли дает человеку повод поднять руку на другого.

Гай пояснил, что большую часть пути они будут двигаться не по дорогам, где шастают разбойники, а поплывут по небольшой речушке Меол через дебри Долгого Леса. Не так давно Артур с приятелями провезли там к Мортимеру его невесту леди Тильду. Вот и ныне они проделают тот же путь, пока не доберутся до владений этого лорда. Гай сказал, что они с Мортимером неплохо знают друг друга, и он передаст письмо, в котором сообщит, что леди Милдрэд Мареско надобно препроводить в Бристоль. К тому же жена Мортимера — должница Артура, да и Милдрэд вроде как дружна с ней.

Девушка согласно кивнула. Да, сэр Гай и впрямь все обдумал. И все же… Опасная дорога, и она опять будет все время с Артуром… Но уж теперь она будет вести себя соответственно своему положению.

— Когда нам ехать? — только и спросила саксонка.

Они отправились сразу после обеда. Леди Гвенллиан, довольная, что красивая гостья отбывает, снарядила ее в дорогу всем необходимым: дала платье из мягкой валлийской фланели цвета опавших листьев, несколько простоватое и короткое, однако удобное и не привлекающее к себе внимания, а также выделила башмачки с обтягивавшими щиколотки широкими ремнями. Они были скроены по валлийским традициям, из одного куска кожи и без твердой подошвы, и Милдрэд решила, что теперь только светлые волосы отличают ее от валлийских девушек. Дали им и козьи накидки, чтобы укрываться от непогоды, а еще сумку со всякой снедью. Под конец Гай принес мешочек с пенни — самой ходовой монетой в Англии, но малопригодной в Уэльсе, где до сих пор больше предпочитали производить обмен товарами, а не торговать за деньги.

Милдрэд с интересом разглядывала одну из монет. Таких она еще не видела: совсем новая, она казалась странно легкой. Милдрэд повертела ее в руках: здесь не было изображений старого короля Генриха I или Стефана, зато имелся профиль женщины в вуали и короне и надпись «Матильда. Вллад. Англии».

Сэр Гай заметил, с каким сомнением она рассматривает пенни, и, помрачнев, сказал:

— Это не самые лучшие деньги, да и стоят вдвое дешевле прочих. Но других у меня нет.

Смущенный и понурый, он молча помог девушке подняться в двухколесный возок, где уже сидел Метью. Обычно не очень общительный, на этот раз монах разговорился и поведал Милдрэд, что эти деньги Гай получил за спасение императрицы во время осады Оксфорда[83]. Тогда Черный Волк собирался вернуться в Англию, рассчитывая на милость Матильды, которой служил еще в Анжу. Но после ее побега из оцепленной крепости сэр Гай обосновался в Уэльсе и больше не возобновлял своих попыток войти в число английского рыцарства. Да и не больно он любит, когда при нем упоминают Матильду. Что поделаешь — дешево она оценила его помощь!

Он говорил все это шепотом, чтобы не расслышал ехавший рядом верхом Гай. Но тот сейчас больше разговаривал с идущими подле коня Артуром и Рисом.

Путникам надо было спуститься в долину и углубиться в Долгий Лес, где у ручья их ожидал так называемый каррах — валлийское суденышко, изготовленное из просмоленных шкур на каркасе из ивового прута. Несмотря на кажущуюся непрочность, он довольно быстроходен и вполне пригоден для плавания по такой речке, как Меол, по сути ручью, извивающемуся в чаще среди обвитых мхами буковых стволов, тернового кустарника и нависающих над водой огромных ив.

Местность вокруг была затоплена. Гай, спешившись, поцеловал девушку в лоб и перекрестил.

— Да пребудет с вами милость Божья, — молвил напоследок.

Путники спустились к Меолу. Первыми шли несущие поклажу Артур и Рис, возле которых сновал Гро, опустивший нос к земле, затем Милдрэд, на ходу поправляя облегавшую голову кожаную шапочку, из-под которой ей на грудь ниспадала длинная светлая коса. Последним, опираясь на костыль, ковылял Метью. Он еще не совсем оправился после вывиха, что, однако, не помешало ему легко, невзирая на внушительную комплекцию, усесться в утлую лодчонку.

У себя в Норфолкшире Милдрэд часто ездила в челнах среди бескрайних заводей фэнленда, поэтому без боязни ступила в каррах, почти не качнув его и будто не заметив протянутую Артуром руку.

Какое-то время они плыли молча: Рис на носу, Гро на брошенных на дно шкурах, а Артур и Метью на веслах. Милдрэд расположилась на корме. Они миновали мельницу в небольшой деревушке, потом лесной скит, где одиноко жил отшельник; он копошился в грядках, но выпрямился и благословил проплывающую лодку. Ширина ручья лишь кое-где позволяла разойтись двум встречным суденышкам, но чем дальше они углублялись в Долгий Лес, тем более пустынными становились его берега, теснее смыкались над головой кроны деревьев. Становилось тише — только лесной голубь завел свою гортанную песню да вдали раздавался стук долбившего по дереву дятла.

Раньше Милдрэд никогда не бывала в столь густом лесу. Вокруг виднелся бурелом: никто тут не жил и не собирал хворост. Они двигались по петлявшему руслу среди зеленоватого полумрака, где могут обитать только легенды и где маленький народец[84] следит за ними своими сверкающими глазами из-под коряг. И когда Артур повернулся к девушке и, приложив палец к губам, указал на силуэт прошедшего неподалеку оленя, Милдрэд даже подивилась, что это просто олень, а не мелькающий среди позеленевших стволов силуэт лесной феи.

— Тут что, никто не живет? Никто не охотится? — несколько резко спросила она. И услышала треск в лесу, когда олень кинулся прочь через валежник.

Артур уловил страх в ее голосе.

— Живут, — ответил он чуть погодя. — Лесные углежоги, добытчики руды, охотники. Встречаются и беглецы от закона. Но этих мало, так как им нечем тут поживиться.

Он заметил, с каким волнением она глядит на ствол поваленного дерева, похожего на оскаленное чудовище.

— Метью, справишься с греблей без меня? — спросил Артур, откладывая весло и вынимая лютню. — Я хочу немного поднять настроение нашей спутнице.

Он ударил по струнам, и Милдрэд вздрогнула.

— Сердца стук позвал в дорогу.

Конь подкован, плащ подшит.

Помолюсь в преддверье Богу,

Пусть в пути меня хранит.

Артур пел громко и весело. Это казалось почти кощунственным среди глухой темной чащи. Но тут Метью и Рис хором подхватили припев:

— Будет день и испытанья,

Будет день и будет ночь.

Не сробею — Бог поможет.

Смелым он не прочь помочь.

Милдрэд заметила, что улыбается. Они были такие веселые!

— Жизнь в дороге ярче льется.

Новый замок, новый друг.

Отпусти грехи мне, отче.

Мир прекрасен — глянь вокруг.

К Милдрэд пробрался Гро; она уворачивалась от пытавшегося лизнуть ее пса, а когда они повторили припев, звонко подхватила вместе со всеми.

Это всех рассмешило. Артур сказал, как хорошо, что они снова в пути, что все вместе. Однако Метью стал ворчать, что хоть они и вместе, но с ними нет его дорогих мулов. Артур успокаивал, говоря, что если мулов забрали в конюшни Шрусбери, то им там будет неплохо и, кто знает, может, Метью еще увидит их. Тот ворчал: как же, докажи потом, что это именно его мулы. Тогда Артур заявил, что нечего монаху сокрушаться насчет мулов, когда у него есть такой отличный костыль. И обратился к Рису:

— Рыжий, что бы ты предпочел: мулов или крепкий дубовый костыль?

— Конечно, костыль! Как бы я плыл в лодке с мулами?

Метью вздыхал.

— Вам не понять. Эти мулы были такие послушные, разумные и ласковые… Просто мои сыночки.

— А кто тогда их мама? — с наигранной серьезностью спросил Артур.

Метью вроде разгневался, но неожиданно спокойно ответил:

— Не скажу. А то такой красавчик еще уведет ее у меня.

— Зачем мне отбивать у тебя кобылу[85]? — Артур даже перестал грести и погрозил монаху пальцем: — Ох, Метью, Метью! Вот когда все открылось. И как я раньше не догадался! Ведь ты твердил все время: «сыночки, сыночки».

— Ты вообще стал недогадлив с тех пор, как грохнулся с коня.

— А что, Артур падал с коня? — спросила Милдрэд, давясь от смеха.

— Еще как, — хохотнул Рис. — Объезжал славного вороного, а тот его и сбросил. И как же летел Артур! Едва не обзавелся таким же костылем, как у Метью.

— Я и хотел такой же, но Метью не дал. Сказал, что если у него нет мулов, то костыль полагается только ему.

— А вот как я огрею тебя эти костылем по башке! — затряс своим увесистым орудием монах.

— Да, тебе хорошо, — дурашливо заскулил Артур. — У тебя есть чем драться, а я без оружия.

Конечно, это было не так — на дне лодки лежал обитый металлом шест Артура, у его приятелей имелись широкие валлийские тесаки, а еще Рис не выпускал из руки лук, то и дело посматривая по сторонам и прислушиваясь. Но пока все было спокойно. И так же спокойно стало вдруг на душе у Милдрэд. Ей нравилось плыть и дурачиться, и чтобы Артур находился так близко. У нее появилось желание протянуть руку, взлохматить его волосы, как в то славное время, когда они бегали по склонам на выпасах.

Но тут Метью как-то подозрительно на нее посмотрел, и Милдрэд поспешила спросить, отчего тот не откажется от своего монашеского облачения. Даже вон тонзуру наново выбрил.

— Порой так надежнее, — отозвался монах.

Что он прав, стало ясно, когда уже в потемках они достигли небольшого лесного монастыря. Там Метью вмиг преобразился в монаха и даже заговорил на латыни. Их беспрепятственно впустили и вскоре Милдрэд сладко заснула на предоставленном им сеновале, даже не слышала, как Артур подошел укрыть ее: ночью полил дождь и стало сыро.

На следующий день они перетащили легкий каррах к устью Онни. Эта речка была довольно быстрой, а вот селений попадалось мало: в неспокойном краю люди предпочитали селиться ближе к манорам господ, чтобы иметь защиту. Самой большой усадьбой в округе являлся бург Оннибери, принадлежавший саксонскому тану Аларду. И хотя путники добрались до него еще до заката, было решено там заночевать.

Толстый, как боров, Алард приветливо встретил гостей. Распознав в Милдрэд соплеменницу, он всячески старался ей услужить, а его не менее тучная жена отвела для нее лучшую комнату в усадьбе и при этом все время твердила, что и она некогда была столь же прекрасной белокурой красавицей, ну, до того, как стала рожать и ее совсем разнесло. Детей у супружеской четы было множество, Милдрэд даже не удавалось их сосчитать. Эти многочисленные саксонские отпрыски все время носились туда-сюда, кругом лезли, шумели и визжали, как поросята: кругленькие, белобрысые и розовощекие, они и впрямь напоминали маленьких хрюшек. Но и настоящие хрюшки были главным богатством тана, он очень гордился своими свиньями, и Милдрэд просто закормили отбивными, беконом, жирным рагу со свининой. И все же ей очень понравилось у них гостить, и вечер прошел неожиданно приятно: по просьбе хозяев Артур пел, Метью играл на виоле, а Рис показывал, какие трюки может исполнять Гро. Милдрэд даже позабыла о своем решении надменно держаться с Артуром, и они плясали на усыпанном соломой полу под звуки виолы и среди носившихся тут же детей Аларда.

Однако на другой день, когда они уже плыли вдоль заросших камышом берегов Онни, Метью сообщил девушке:

— Неладные дела, миледи. Алард у себя за частоколами в безопасности, но нам не преминул сообщить, что в округе неспокойно. И самое неприятное, что люди лорда Мортимера решились на разбой.

Артур резко прервал его, бросив несколько слов на валлийском, но Милдрэд поняла.

— Что значит — не пугай ее? Я ведь не Гро, который ничего не понимает и на все согласен.

Оказалось, что пока войска короля стоят на границе с Шотландией, а принц Юстас где-то гоняется за Плантагенетом, лорд Мортимер напал на гарнизон крепости Ладлоу. И пока он осаждает крепость, его люди рьяно грабят округу. Поэтому тан Алард и посоветовал им пробираться к большому Бромфилдскому аббатству, пусть даже для этого им и придется оставить лодку и добираться посуху.

— А как же брат Метью с его костылем? — заволновалась Милдрэд, но монах сказал, что немного пройтись ему не вредно, и посмотрел на девушку с благодарной улыбкой, столь редко появляющейся на его суровом лице.

Однако это «немного» оказалось слабым утешением, когда им пришлось пробираться по заболоченной местности, выискивая сухие участки. Да еще и дождь начался. Но даже выйдя к дороге, они не спешили сразу выходить на открытое пространство — как оказалось, не зря.

Сквозь шум капель по листьям Артур первый различил конский топот. Укрывшись за деревьями, путники видели, как мимо пронесся большой отряд всадников в длинных плащах и высоких шлемах. Те держались развязно, на ходу передавая друг другу мех с вином. На них были синие длинные плащи с желтыми вставками, и Рис шепнул, что это цвета Мортимера.

— Так, может, следовало бы выйти к ним? Нам ведь и надо к нему.

— Вы что, так и не уразумели, миледи? — постучал себя по лбу Рис. — Они пустились в разбой. Когда война, у этих парней один закон — война все спишет.

— Здесь неподалеку находится селение, принадлежащее Бромфилдскому аббатству, — заметил Артур. — И хотя эти парни и двигались оттуда, не думаю, что они осмелились похозяйничать в церковных землях. Пусть Мортимер еще тот разбойник, но ссориться с Церковью не захочет.

— Война все спишет, — повторил Рис с вызовом.

— Все равно надо идти. Это по пути, и к тому же там мы сможем раздобыть какого-нибудь ослика для Метью. А то наш толстяк совсем плох.

Вскоре они вышли из лесу и, преодолев общинный луг, приблизились к селению. Издали, сквозь пелену дождя, оно казалось притихшим: с десяток хижин, крытых камышом, несколько чахлых яблонь, сараи, амбары. Путники даже различили мужские голоса, ржание лошади. Но едва они оказались между строений… Такого даже привыкшие ко многому проводники не ожидали: селение было полностью вырезано. На земле валялись трупы: мужчины с перерезанным горлом, насаженные на копья дети, женщины с разорванными гениталиями — изнасиловав, их напоследок проткнули мечом.

Все потрясенно молчали. Милдрэд озиралась с ужасом, а потом, вдруг ощутив подступившую к горлу дурноту, зажала ладонью рот и кинулась прочь. Заскочила за какой-то амбар, и ее вывернуло наизнанку. Давясь и задыхаясь, она даже не услышала позади шаги и звон металла. Но когда оглянулась — неподалеку стоял один из разбойников Мортимера — в доспехе и плаще с желтой полосой на синем фоне.

Какой-то миг они смотрели друг на друга, Милдрэд видела, как под наносником шлема, будто делившим лицо солдата пополам, стала расползаться улыбка.

— А вот мне и красотка на десерт.

Он шагнул к ней. Девушка, задохнувшись от страха, без единого звука кинулась прочь. И тут же оказалась на сельской площади, где еще несколько солдат упаковывали награбленное добро. Они тоже ее заметили, и Милдрэд побежала назад; различила позади топот подкованных башмаков, пронзительно завизжала… И почти упала в объятия Артура. Он тут же заслонил ее собой и поудобнее перехватил окованный посох, направив на солдат и пытаясь их сдержать.

— Стойте! Мы посланы к вашему лорду, и…

Не договорив, он сделал замах шестом, давая понять, что готов обороняться. Подбежавший к нему солдат замер, но за ним поспешали иные, причем с оружием в руках.

Артур отступал, чуть поводя шестом. Краем глаза он заметил, что и Рис стоит рядом, выхватив свой короткий валлийский тесак. Рыжий был не бог весть какой вояка, но сейчас что проку от его лука с намокшей тетивой?

— К нашему лорду? — переспросил один из солдат. — К Мортимеру, который задолжал нам за службу и что-то не спешит расплачиваться?

Обычное дело: оставшиеся без платы наемники пускаются в разбой и берут все, что плохо лежит, причем впадая в крайнюю жестокость от собственной вседозволенности. Артур это понял и стал медленно отступать. Самым скверным было то, что разбойники лорда в добротных доспехах и шлемах. А тут еще из-за соседнего дома появился опирающийся на костыль Метью и оказался между основной группой наемников и Артуром.

— А вот и святой брат нам на затравку, — захохотал кто-то и замахнулся оружием на Метью.

Не на того напали: Метью ловко принял удар на костыль и тут же его краем огрел напавшего по голове — да с такой силой, что мог и череп пробить, но благодаря шлему только отбросил.

Поняв, что из переговоров толку не выйдет, Артур окованным концом шеста ударил первого солдата прямо в лицо. Тот глухо охнул, упал и больше не шевелился. А Артур уже налетел на остальных: его шест отбивал удары, он вращал им, то подсекая под ноги и валя, то обрушивался на плечи и головы. Брат Метью тоже крепко огрел пару солдат, но потом монаха все же задели и он, громко выругавшись, стал отступать за Артура. Теперь в узком простенке между строений Артур один сдерживал солдат. Метью, схватившись за бок и переваливаясь, двинулся на зовущий голос Риса. Тот стоял у одного из более прочных домов, куда уже затолкнул девушку, и теперь махал рукой, подзывая Артура. Тот отступал медленно, сдерживая натиск нападавших. Но опять же — солдат выручали доспехи. Проклятье! Какого дьявола Мортимер так богато снаряжает своих наемников, когда у самого нет денег с ними расплатиться!

Отогнав противников, Артур стрелой кинулся к дому — прыгнул внутрь, а Рис тут же хлопнул дверью и опустил засов. Они оказались в полумраке: только металась под ногами перепуганная курица, да еще Артур зацепил какой-то горшок и тот с грохотом покатился по утрамбованному земляному полу. В темный дом свет проникал через пару небольших окошек — человек в них протиснуться не мог, но один из раздосадованных неудачей солдат просунул руку, вращая топором. Артур тут же огрел его концом шеста по запястью, и тот, бранясь, выпустил оружие. Артур мгновенно его подхватил и перекинул Метью.

— Ты как, старина?

Монах, хоть и поймал топор, стоял как-то скособочившись, и в ответ на вопрос Артура только показал ему ладонь, которую до этого прижимал к боку. Ладонь была вся в крови.

Милдрэд сотрясала дрожь. Она видела, как Рис мечется от одного окна к другому, пытаясь определить количество врагов.

— Их всего девять, Артур. Двоих ты вывел из строя, еще одного обезоружил. Считай, что осталось шесть человек… с половиной, если у того нет другого оружия. О, черт… — Он вдруг стремительно отскочил от оконца: туда проскользнуло острие копья, но тут же пропало, не задев рыжего валлийца.

— Я буду сражаться! — выдавил Метью. — Сколько смогу.

— Вы не понимаете — это же профессиональные воины! — все больше мрачнел Артур.

— Но ты же лучше их! — тонким напряженным фальцетом воскликнул Рис.

Было чего бояться: поглядывая в окно, он заметил, как солдаты поднесли к тростниковой кровле факел. И хотя мокрый камыш загорался медленно, все же вскоре потянуло едким густым дымом.

Милдрэд в отчаянии опустилась на колени и принялась молиться. Дым все больше ел глаза, все четверо стали кашлять.

— Дьяволово семя! — выругался Метью. — Они выкуривают нас, как охотники барсуков из норы! Эй, парни, надо что-то делать. — Он выпрямился, морщась от боли и поудобнее перехватывая топор. — Сколько их осталось, Рис? Ну, Артур, приятель, может, пора… Пока я не рухнул от слабости и еще смогу этой штуковиной зацепить кого-то из этих исчадий ада. Нам ведь не впервой бывать в подобных передрягах, а?

— Но ранее с нами не было леди, — отозвался юноша, глядя на коленопреклоненную Милдрэд. — Нет, надо пробовать договориться.

Кашляя от едкого дыма, он вновь кричал, что они едут к Мортимеру, что если солдаты проводят их к своему лорду, тот даже наградит их, а они будут молчать о разоренном селении.

И вдруг Артур умолк, различив еще какой-то звук. Рис осторожно выглянул и заметил, что в деревне появились какие-то воины, а их враги мечутся, как крысы. Теперь и Милдрэд сквозь гудевшее наверху пламя слышала конское ржание, выкрики, топот копыт. Но тут опиравшийся до этого на топорище Метью рухнул, и девушка кинулась к нему.

Артур распахнул дверь.

— Херефорд! — закричал он. — Клянусь спасением души, это сам лорд Роджер Херефорд!

И бросился наружу, но потом так же стремительно вернулся, и вместе с Милдрэд они потащили ослабевшего монаха из горевшего дома.

Рис уже бежал к восседавшему на белом коне графу Херефордскому, пищал, что само Небо послало к ним избавителя.

— Кажется, хоть мы и не уберегли селение, но спасли моих добрых приятелей-бродяг, — раздался низкий голос Роджера Фиц Миля из-под скрывавшего его лицо цилиндрического шлема. — Рис? О, и Артур тут! — воскликнул он, когда юноша, уложив Метью, поспешил к графу. — Как же, как же, чтобы один из приятелей да был без другого. Рад видеть вас, черти!

— И я тебе рад, сэр Роджер, — отозвался Артур. — Хотя и не могу рассмотреть твою породистую голову под этим кованым горшком.

Смех Херефорда глухо звучал из-под стальной личины, но все же он склонился к Артуру со своего высокого коня и обменялся с ним рукопожатием.

Милдрэд заметила это и поразилась: чтобы один из первых лордов Англии так запросто общался с каким-то бродягой? Она была поражена, но в глубине души обрадована. Однако Метью волновал ее больше: монах лежал без сознания, его требовалось перевязать. Рис помогал ей, одновременно сообщая, что Херефорд прибыл сюда по просьбе аббата Бромфилдской обители, умолявшего помочь разобраться с наемниками Мортимера.

Милдрэд со своего места видела, как граф отдал приказ повесить попавших в его руки разбойников, потом вроде посмотрел на нее, но не проявил интереса. Сняв шлем, сэр Роджер медленно спешился. Милдрэд разглядывала его, пока он озирался со скорбным выражением. В отсветах горевшей хижины Херефорд показался ей высоким, сильным и привлекательным; его обрамленное кольчужным капюшоном лицо выглядело суровым, но благородным. Милдрэд видела, как он подошел к могиле, куда его люди укладывали тела селян, опустился на колени и стал молиться.

К ней приблизился Артур.

— Граф сказал, что мы заберем Метью в Бромфилдское аббатство и там нашего толстяка подлечат монахи. Ты рада, кошечка моя?

— Никакая я тебе не кошечка! — по привычке огрызнулась Милдрэд.

— Ну не ворчи. Видишь, какой парень считает меня своим приятелем. Сам благородный Роджер Фиц Миль, граф Херефордский.

Этому только бы зубоскалить — пусть его друг ранен, на суку раскачиваются тела повешенных, и еще не засыпана братская могила убиенных христиан этого несчастного селения.

Милдрэд гневно посмотрела на него и, резко отстранив, пошла к Херефорду. Вот он в последний раз осенил себя крестным знамением, выпрямился и теперь смотрел на нее. Милдрэд, путаясь в складках отсыревшего, лохматого плаща, но стараясь, чтобы ее движения выглядели грациозно, склонилась в приветственном поклоне.

— Здесь нет никого, чтобы представить нас, — произнесла она по-нормандски, на языке господ Англии. — Мое имя Милдрэд Гронвудская. И я ехала к вам.

— Ого! — раздался из-за ее спины веселый голос Артура. — Да, это леди, которую мы сопровождаем из замка Кос…

Он умолк, когда Херефорд резко поднял руку, звякнув звеньями кольчуги.

— Миледи из Гронвуда? Дочь барона Эдгара?

— Она самая, — не унимался Артур, но эти двое не обратили на него никакого внимания.

При свете пожара, среди дыма и дождя Херефорд смотрел на эту одетую в валлийскую накидку юную леди. Что она благородных кровей, он понял сразу. И теперь рассматривал ее бледное лицо, тонкое и усталое, облегавшую голову кожаную шапочку, из-под которой на чело и виски выбивались светлые локоны. Видел взгляд голубых, словно небесная лазурь, глаз, которые будто испускали сияние. Лицо надменное и холодное — лицо истинной благородной дамы.

Граф отвесил поклон, потом взял ее руку и поцеловал тонкие пальцы.

— Несколько неожиданно, но я рад нашей встрече, невеста моя, — и добавил: — Я рад, что королева Мод решила сосватать вас за меня.

Стоявший позади них Артур перестал улыбаться.

Глава 18

— Артур, во имя Бога, не переживай ты так! — в который раз говорил Рис, видя, как уныло приятель глядит на дорогу.

Юноша не отвечал, не поворачивался, не реагировал — просто сидел, опустив голову, занавесившись волной волос, даже лютня лежала поперек его колен как-то уныло, грифом вниз, словно грустила.

Они ехали в предоставленном им графом возке, Рис и Артур сидели на козлах, а Метью подремывал на мягких овчинах, несмотря на светившее солнце и щебет птиц. Монах очень ослабел от потери крови, но опасность для его жизни уже миновала.

После того как Херефорд спас их от наемников, несколько дней они провели в большом Бромфилдском аббатстве. Все это время Милдрэд жила отдельно от своих спутников. Конечно, она посетила в лазарете Метью, справлялась о его самочувствии, даже болтала с Рисом: оказывается, Метью, сам будучи лекарем, поучает местных монахов, как его лечить, да еще и требует все время красного вина, дабы возместить потерю крови. Общалась юная леди и с Артуром, но как-то отстраненно и снисходительно.

Однажды подвыпивший Метью сказал ему:

— Что ж, парень, так и должно было случиться. Эта девушка не какая-то скучающая в старом бурге супруга грубого рыцаря, которая, как мотылек, полетит на песенки и ласковые манеры заезжего трубадура. Леди Милдрэд знает себе цену.

— Я и так это понимаю, — резко отозвался Артур. — Но… Но черт побери! — неожиданно взорвался он. — Разве мы не должны были доставить ее к Мортимеру? А тут…

— При чем тут Мортимер, если она уже с Херефордом? Ты разве не понял — она его невеста! И, поверь, Херефорд совсем неплохой жених для леди Милдрэд. Ты сам говорил, что он единственный лорд в Англии, кому бы ты согласился служить. И это ты, который столь невероятно горд и самовлюблен, что не всякого рыцаря сочтешь достойным подать тебе лютню. Хвастун! Таким ты был с детства. Что, думаешь, если тебе все дается легче, чем другим, то можешь мечтать и о благородной леди? Опомнись, сынок! Твое дело служить таким, как Роджер Фиц Миль, а не тосковать о его невесте.

Метью всегда был резковат, но мыслил он здраво. Вот только Артуру от этого не становилось легче. Однако, когда Херефорд сообщил, что разногласия с Мортимером улажены и пора в путь, Артур настоял, чтобы и они поехали в его свите. Дескать, Метью еще нуждается в уходе, а с лекарями в Бромфилде он не сильно поладил. Уж лучше им поместить больного в замок Херефорда, нежели ждать, пока местные братья укажут им на порог, едва их покровитель сэр Роджер отбудет.

На самом деле Артур просто искал способ подольше побыть возле Милдрэд. И вот теперь они плелись в растянувшемся обозе графа, и Артур мог сколько угодно пялиться в спины скакавших впереди сэра Роджера и саксонки.

Милдрэд нравилось проводить время с Херефордом.

«Он смел, великодушен и хорош собой, — поясняла она себе причины расположения к графу. — Он учтив со мной и добр к моим спутникам. И он мой спаситель! По прибытии в город я непременно отправлю матери послание, что нахожусь под опекой жениха, она может быть спокойна, ибо Роджер оградит меня как от опасностей войны, так и от Юстаса!»

Последнее играло для нее немаловажную роль. Как бы ни старалась Милдрэд забыть, сколь пагубную страсть она разбудила в королевском сыне, девушка понимала, что только могущественный граф Херефордский может окончательно положить конец домогательствам принца. В своих владениях Роджер был подлинным правителем, тем более независимым, что именно он возглавлял партию анжуйцев в борьбе со Стефаном. Его недавние войны с принцем были тому подтверждением, ибо слывший неплохим военачальником Юстас так и не смог справиться с непокорным графом. Еще бы — когда у Роджера такие войска, когда он так умело распоряжается ими, так заботится о нуждах своих солдат. И Милдрэд оглядывалась на тянувшуюся за ними армию графа, блестевшую в лучах августовского солнца подобно длинной чешуйчатой змее. Посматривала она и на следовавшие позади войска обозы — там сейчас находился и Артур с приятелями. В самом конце. Ибо именно там место для таких, как этот парень, с его замашками плута и гордостью принца крови. Причем необоснованной гордостью.

«И как я могла увлечься им? Как опустилась до подобного?» — дивилась про себя Милдрэд. И словно стремясь убедить себя, что все это уже в прошлом, поворачивала сияющее личико к суровому воину, скакавшему подле нее на длинногривом белом как снег жеребце.

Сейчас, сняв тяжелый шлем, Роджер Херефордский казался молодым и привлекательным — развевающиеся по ветру прямые каштановые волосы, породистый нос с горбинкой, волевой, чуть выступающий подбородок. Его зеленоватые глубоко посаженные глаза казались несколько суровыми, но когда он смотрел на свою юную спутницу, его взгляд смягчался.

— Вам следует знать, леди Милдрэд, что однажды я уже был женат на Сесилии, дочери шерифа Шрусбери Фиц Джона, — говорил он, и Милдрэд отводила взор, памятуя, что именно этого шерифа убил Артур. И как-то ухитряется сохранять самые приятельские отношения с зятем покойного, каков плут! Ну вот, опять эти мысли об Артуре!..

— Что случилось с вашей супругой? — задала девушка полагающийся вопрос.

Оказалось, Сесилия умерла при родах. Роджер очень горевал по ней и долго не подыскивал себе новой жены, несмотря на то что долг обязывал его обеспечить роду наследника, которому он сможет передать графскую корону. Даже его бывший тесть советовал это. У Роджера были добрые отношения с безвременно погибшим шерифом, да и в Шрусбери у него имелись связи. Так что, если бы леди Милдрэд ранее написала ему, он бы самолично прибыл за ней и ей бы не пришлось просить помощи у своего родственника Черного Волка, который вряд ли мог предоставить девушке достойную защиту. Хотя, как отмечал Роджер, те трое, что сопровождали ее, были лучшими проводниками, на каких Гай де Шампер мог рассчитывать. Херефорд начинал их хвалить, особенно Артура, а Милдрэд размышляла, так бы он восторгался способностями, смекалкой и отвагой парня, если бы знал, что тот убил его тестя.

Ей становилось не по себе, и она переводила разговор на другое. Это не составляло труда, так как они ехали по прекрасной земле графства Херефордшир, и Роджер с удовольствием рассказывал о своем крае. Пусть миледи взглянет, какие здесь тучные нивы, какие большие стада крупных белоголовых коров, какие густые леса для охотничьих угодий! А сады! Херефордшир — край лучшего в Англии сидра. Если бы они ехали тут весной, то видели бы, как великолепны в своем цветении бесконечные яблоневые сады, словно белые облака, опустившиеся на землю. Роджер указывал на холмы поодаль, называя имена вассалов, каким принадлежат видневшиеся на горизонте замки, сообщал, сколько его рыцари могут поставить войск в армию. И хотя Роджеру приходится часто и много воевать, он делает все возможное, чтобы война не перекинулась на Херефордшир, и этот край благоденствует.

В пути они сделали остановку в большом замке Крофт, а на следующий день снова тронулись в путь. Граф справлялся у спутницы, не утомлена ли она дорогой. Однако Милдрэд больше бы хотела, чтобы Роджер позаботился о достойной одежде для невесты перед встречей с родственниками, ожидавшими его в столице графства. Сама она не смела просить об этом столь сурового воина, а графу подобное, похоже, не приходило в голову.

Наконец показался город Херефорд. Расположенный близко к валлийской границе, он был укреплен мощными каменными стенами, башни его ворот могли бы выдержать любой штурм, богатство торговли обеспечивало провиантом, а прекрасная река Уай — питьевой водой. Но сам Херефорд был так тесно сжат в кольце укреплений, что внутри ощущалась страшная скученность: проезды были узкими, как щели, улицы, в отличие от мощеных улочек в Шрусбери, оказались очень грязными, особенно из-за обилия свиней. То и дело они с визгом выскакивали под копыта коней, вынуждая тех беспокоиться и громко ржать. Граф пояснил, что бедняки выгоняют своих свиней на улицы, чтобы не кормить их: среди мусорных куч те сами находят пропитание. Ну а уж мусора в городе, постоянно посещаемого торговцами, было предостаточно. Как и постоялых дворов, и кузниц, которые стояли на каждом перекрестке: графство славилось своими залежами руды, а деревья большого Динского леса снабжали их топливом. Были тут и оружейные мастерские, где ковались мечи для военных нужд графа. Причем все эти заведения не составляли отдельных кварталов — кузнецов, оружейников, торговцев, — а располагались среди обычных жилых построек, которые рядами стояли вдоль улиц, тесно прижатые друг к другу, словно замыкали проезды в своеобразные стены из камня или дерева. А так как места внутри города было совсем мало, то верхние этажи выступали над первыми, а третьи — еще более широкие — почти соприкасались наверху, оставляя только узкую полоску, сквозь которую едва виднелось небо. И несмотря на погожий день, солнце почти не достигало тротуаров, внизу было сыро, лужи не просыхали, и стояла такая грязь, что копыта коней утопали в ней по самые бабки.

Роджер нарочно провез будущую жену через город, чтобы показать его. Милдрэд удивилась, услышав от него, что улица, по которой они едут, является самой широкой, носит соответствующее название и ведет к прекрасному собору, недавно перестроенному и взмывшему к небу своей розоватой четырехгранной колокольней. Этот собор и расположенный недалеко от него графский замок являются главными украшениями города. Действительно, когда Милдрэд увидела Херефордский замок, она смогла оценить его внушительные восемь башен, мощные крепостные стены, огромные насыпи и широкие рвы, охранявшие подступ к цитадели по всему периметру, кроме примыкавшей к замку реки Уай, которая сама по себе была достаточной преградой.

Домочадцы графа уже знали о его прибытии и собрались на широкой лестнице перед главной башней. Почетное место среди присутствующих занимала мать Роджера Фиц Миля, вдовствующая графиня Сибилла — величественная дама, полная, статная, облаченная даже в будничный день в блистающее золотом складчатое одеяние с длинным шлейфом. Она заулыбалась при виде сына, но потом озадаченно вскинула брови, когда Роджер, прежде чем припасть к ее руке, перво-наперво помог спешиться незнакомке в неказистом наряде. И как же величественно он вел ее, держа за самые кончики пальцев!

— Счастлив представить вам мою неожиданно обретенную невесту, леди Милдрэд Гронвудскую!

Под множеством устремленных на нее взглядов Милдрэд поклонилась и приметила, как смотрела на нее будущая свекровь: сначала удивленно, потом надменно, потом с некоей долей брезгливости на полном, все еще красивом лице. Скрывая смущение, Милдрэд постаралась больше не смотреть ей в глаза, а разглядывала, как необычно держится белоснежное покрывало на голове Сибиллы: облекая полное лицо графини, оно было заколото наверху почти на затылке, что позволяло видеть все еще прекрасные медово-золотые волосы, разделенные на прямой пробор. Дама словно нарочно выставляла их на обозрение, чтобы подчеркнуть резкий контраст своих светлых волос и неожиданно темных карих глаз. И в свои лета, окруженная многочисленным потомством, графиня Сибилла была красива. Роджер не походил на нее, но Милдрэд от этого стало даже легче. Она не могла не ощутить, что блистательная Сибилла невзлюбила ее с первого взгляда.

Графиня все же выдавила некое подобие улыбки лишь тогда, когда стала представлять своих детей: Вальтера и его жену Донату, Вильяма, Бертиль с супругом, Генриха, Майлса, Маргариту и Люсию, — Милдрэд смешалась от такого количества имен. Но тут Сибилла заявила, что гостье надо отдохнуть с дороги.

— И привести себя в порядок, — добавила она, почти с брезгливостью осматривая наряд Милдрэд. — Не следует, чтобы запомнили, что вы прибыли в дом будущего супруга в этих валлийских лохмотьях. Такое короткое платье… Бог мой, что подумают об этом наши придворные и вассалы!

Милдрэд вспыхнула, а Сибилла властным жестом велела ей следовать за собой.

— Роджер совсем простак в этих вопросах, — говорила она, поднимаясь по винтовой лестнице. — Как он мог представить вас двору в таком виде! Я знаю, что саксы неряхи, но вырядиться в простецкое платье, открывающее даже лодыжки, — это недопустимо для знатной дамы.

— Меня к этому вынудили обстоятельства, миледи.

— Я вас не спрашиваю, дорогуша! Но ничего, мы дадим вам одно из платьев моей невестки Донаты — она тоже худышка. Надеюсь только, что вы не окажетесь столь же бесплодной. Силы небесные, три года брака с таким красавцем, как мой Вальтер, и ни намека на беременность! Сама же я родила мужу десятерых и только двоих потеряла. Кстати, королева писала, что вы единственное дитя у родителей. Это так?

— Вас это должно устраивать, — заметила Милдрэд, — так как с моей рукой милорд Херефорд однажды получит все мои земли в Восточной Англии.

— Бесспорно. Но разве не странно, что ваша матушка смогла произвести на свет только одно дитя?

— У меня был брат, но он умер.

— И все же я бы желала удостовериться, что вы плодовиты и дадите роду Фиц Милей много славных отпрысков. Пусть даже с примесью дурной саксонской крови.

Милдрэд смолчала. Похоже, эта нормандка была из тех, кто еще смотрел на саксов как на низших. Зато в ее желании получить внуков ничего странного не было: женщину часто брали в род, будто породистую корову на племя, рассчитывая получить от нее хороший приплод.

Гостью привели в большую комнату с высоким окном, из которого открывался прекрасный вид на реку Уай. Осмотревшись, Милдрэд решила, что пусть леди Сибилла и несносна в своей гордыне, но по-своему желает ей добра: устроила среди роскоши, велела принести легкую трапезу, а служанки суетились, втягивая большую лохань и грея воду для омовения. Только подумав о том, как погрузится в горячую воду, Милдрэд заранее ахнула от удовольствия.

Пока ее мыли в воде с ароматным розовым маслом, леди Сибилла расхаживала за отделявшей лохань ширмой и все выспрашивала у Милдрэд, как вышло, что та встретилась с ее сыном. Когда, утомив гостью расспросами, графиня-мать наконец удалилась, девушка перевела дух и при этом заметила, что и служанки стали вести себя более непринужденно. Потом явилась супруга второго из братьев Херефорда, леди Доната, и принесла платье: немного узкое в груди, но роскошное — из серебристо-серого бархата с шелковой шнуровкой на спине и подбитыми мехом белки навесными рукавами и оплечьем. Милдрэд принялась благодарить леди Донату, но та только уныло кивнула и удалилась.

— Ее тут мало кто любит, — пояснила одна из служанок. — Бесплодная, да и считается бесприданницей. Правда, когда красавчик Вальтер сватался, за ней дали прекрасный замок в Уэльсе, но его вскоре захватили валлийцы, вот и получилось, что Доната ничего не принесла в семью.

Ближе к вечеру за Милдрэд пришел граф. Привыкнув видеть Херефорда в воинском облачении, которое ему очень шло, Милдрэд даже опешила, когда он предстал перед ней в тунике нежно-розового цвета с нежнейшей лебяжьей опушкой у горла.

Граф принес на небольшой подушечке прекрасный, украшенный синими сапфирами венец с узорными зубчиками.

— Я бы хотел, чтобы вы надели его, выходя к людям. Некогда он принадлежал моей первой жене, и с тех пор я запретил к нему прикасаться. Но матушка выразила неудовольствие тем, что моя невеста не имеет достойных ее одежд и украшений; надеюсь, это даст ей и всем прочим понять всю серьезность моих намерений.

Милдрэд была тронута.

— Милорд, я постараюсь быть достойной той, что носила его до меня.

Она и впрямь выглядела в этом венце как королевна.

Об руку с невестой Роджер двинулся по башенной винтовой лестнице, но перед выходом в зал немного помедлил.

— Должен вас кое в чем упредить, леди Милдрэд. Это касается моей матушки. Прошу вас быть терпимее с ней и снисходительнее. Леди Сибилла достойная женщина, однако и ей присущи слабости. В частности, она очень гордится своим происхождением, любит говорить на эту тему, словно успокаивает себя тем, что некогда мой отец был простым рыцарем. И хотя лично я несказанно горд, что он смог своим мечом и верностью императрице заслужить графскую корону, но дело в том… Его матерью была саксонка. Но у нас не принято об этом говорить. Графиню Сибиллу это приводит в ярость. Поэтому сделайте одолжение — не придавайте значения ее грубым речам о ваших соотечественниках.

Едва они появились в зале, все повернулись и отвесили поклоны. Спускаясь по ступеням, Милдрэд отметила, ловя краем уха разговоры: все увидели на ней венец графини Херефордской и оживленно обсуждали это. И пусть лицо леди Сибиллы изумленно вытянулось, но девушку вела крепкая надежная рука жениха, и подле такого человека ей нечего было опасаться.

Большой зал Херефордского замка оказался самым длинным из всех, какие Милдрэд когда-либо приходилось видеть. Он был словно неф в соборе, а потолок столь протяженного помещения держался с помощью изящных поперечных арок, делящих его на несколько частей. Наиболее богато убранная и ярко освещенная часть предназначалась для графа, его семьи и ближайших соратников; середину занимали рыцари и гости. Отдаленный же его конец, где было меньше огней, отводился для прислуги и случайных путников, получивших позволение остановиться при дворе графа Херефорда.

Роджер провел Милдрэд на возвышение, где стояли покрытые богатыми скатертями столы. Девушка огляделась: ей понравилось большое тройное окно, сквозь которое лились потоки закатных лучей, она отметила светлые гладкие плиты пола, посыпанные свежей ароматной травой; над головой взмывал деревянный свод, а стены украшали огромные гобелены с вышитыми сценами войн и охоты, выполненные с редкостным мастерством. Заметив, как гостья рассматривает их, леди Сибилла с гордостью сообщила, что эти гобелены — работа ее самой, ее дочерей, придворных дам и невестки Донаты. Правда, Доната никудышная вышивальщица и часто ей приходится все переделывать.

Граф Херефорд занял место во главе верхнего стола, усадив невесту по левую руку от себя, тогда как леди Сибилла с важностью устроилась справа.

— Хорошо, что ты надел этот розовый камзол, мой дорогой, — донеслись оттуда ее слова. — В нем ты выглядишь истинным лордом. Не находите, леди Милдрэд?

Девушка молча улыбнулась: ее время высказываться еще не пришло.

Слуги церемонно разносили блюда, слышались веселые голоса, смех, провозглашались здравицы за графа и его родичей. За прекрасную гостью поднял бокал сидевший подле девушки брат Роджера, Вальтер. Он не назвал ее невестой брата, но пока не была объявлено о помолвке, этого и не следовало делать. Тем не менее Роджер сообщил, что уже отправил послание в Гронвуд-Кастл, дабы сообщить о прибытии Милдрэд в Херефорд. Девушка посмотрела на графа с благодарностью — он был очень заботлив и делал все как должно.

За столом обсуждалось, как скоро можно будет огласить обручение, то есть насколько быстро прибудет ответ от матери Милдрэд, согласится ли она приехать сама, чтобы обсудить размеры полагающегося приданого и сроки венчания.

— Надеюсь, ваша матушка поторопится, — пережевывая хлеб с паштетом, заметила леди Сибилла. — Великая честь для саксов породниться с таким родом, как Фиц Мили.

Вносили все новые яства. Роджер порой поворачивался к невесте, рассказывал о том или ином из присутствующих вассалов, порой собственноручно подливал ей в высокий бокал пенный сидр.

— Леди Сибилла уверяет, что благородным следует пить исключительно вино. Но я сын этого края, я люблю наш сидр, который утоляет жажду и не так пьянит.

Напиток тем более пришелся Милдрэд по душе, что в окружении горевших факелов в ее опушенном мехом платье было очень жарко. Однако такое множество огней придавало залу торжественный вид. Присутствующие были нарядны, блюда за столами подавались в изобилии, и Милдрэд решила, что жить в этом замке среди большой семьи, в обстановке роскоши и уюта, ей будет даже приятно.

Постепенно она стала различать новую родню, поняла, что самым красивым из детей Сибиллы является ее второй сын Вальтер, такой же златокудрый и кареглазый, как и мать, и явно ее любимец. Наиболее приятной в общении оказалась старшая сестра Роджера Бертиль, супруга барона де Браоза. Майлс был явный любитель поесть, хорошенькая Маргарита все время кокетничала, а младшие, Генрих и Люсия, были еще милыми подростками, правда, столь хорошо воспитанными, что казались великовозрастными старичками. Они умилили Милдрэд своими манерами, особенно по сравнению с саксонскими детьми, чью свободу не стесняют воспитанием и которых балуют вовсю. Может, и хорошо, что пока у графа Херефордского не было супруги, тут всем распоряжалась его мать, державшая дом в столь образцовом порядке.

За столом говорили о размерах приданого невесты и о необходимости отправить гонца к королеве с сообщением, что граф Херефорд принял ее предложение жениться на дочери сторонника Блуаского дома.

— Это даст нам возможность наладить отношения со Стефаном и Мод, — заявила леди Сибилла и даже одарила Милдрэд улыбкой. — После войн, какие Роджер вел с этим чудовищем Юстасом, подобная связь нам будет весьма кстати, если однажды придется помириться с королем. Особенно после того, как Стефан разогнал на севере войска мятежников…

— Соперников, мадам, — поправил ее сын. — Ибо права юного Генриха на корону куда более неоспоримы, чем власть узурпатора Стефана. И уж куда более надежны, чем требования короновать Юстаса, с которым даже церковники не желают иметь дел. К тому же леди Милдрэд сообщила, что Генрих сейчас в Ковентри, и я должен в любой миг быть готовым выступить ему на помощь.

Графине Сибилле это не понравилось.

— Ах, ты совсем как твой отец, так же свято преданный императрице. И где она? Оставила Англию, и теперь тут носится этот подросток Генрих Плантагенет, которому ты имел глупость присягнуть на верность.

— И буду верен своей присяге, мадам. Это дело моей чести. Поэтому мое письмо королеве Мод вовсе не означает, что я перешел на сторону Блуаского дома, изменив делу Анжу.

Слушая их, Мидрэд несколько занервничала. В ее семье споры никогда не велись на людях и леди Гита никогда не пеняла супругу за его политические взгляды. Поэтому Милдрэд стало легче, когда Роджер сменил тему, повелев присутствующим отныне делать все, чтобы леди Милдрэд чувствовала себя в Херефорде как дома, и помогать ей тут обжиться. Существовала традиция, по которой невеста еще до свадьбы должна поселиться в доме будущего супруга, чтобы ознакомиться с хозяйством и научиться им управлять. Милдрэд была благодарна Роджеру за заботу, но кое-что ее смущало: сидевший подле нее златокудрый Вальтер не только выказывал ей знаки галантного внимания, но то и дело будто случайно задевал то плечом, то коленом, а когда графу пришлось отойти, Вальтер совсем уже беззастенчиво огладил ее ногу под столом. Милдрэд едва не подскочила. Но Вальтер продолжал с улыбкой смотреть на нее и даже плотоядно облизнул свои пухлые губы. При этом его мышка-жена сделала вид, будто ничего не замечает. Зато леди Сибилла все видела, однако слова не сказала и даже отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Вернулся Роджер с сообщением, что люди Хорсы отбили у валлийцев крепость Освестри. Милдрэд тут же спросила о судьбе Гая де Шампера, который мог оказаться в Освестри. Роджер ее успокоил. Известно, что Черный Волк отступил к замку Кос и ныне готовится к обороне, так как Хорса теперь собирается повести своих саксов туда.

Все принялись обсуждать создавшуюся ситуацию. Графиня-мать во всеуслышание сообщила, что знавала этого рыцаря, Гая де Шампера, в те времена, когда он служил императрице. Леди Сибилле явно нравилось находиться в центре внимания: она говорила и говорила, даже когда ее уже никто не слушал и сидевшие за столом принялись негромко переговариваться. Слуги принесли новые факелы, и Милдрэд чуть опустила вырез декольте, чтобы было не так жарко в мехах. Сидевший рядом Вальтер заметил это и причмокнул губами. Но тут веселая леди Бертиль, воспользовавшись паузой, пока графиня пережевывала очередной кусок жаркого, попросила, чтобы кто-нибудь спел для них.

— Роджер, — окликнула она брата, — я видела среди прибывших того милого трубадура, Артура. Не позовете ли вы его, дабы он усладил наш слух?

У Милдрэд вдруг бешено застучало сердце. Она отхлебнула сидра, с удивлением заметила, как дрожит ее рука. С чего бы? Разве она не приказала себе забыть этого бродягу? Разве не решила свою участь, став невестой Херефорда?

Артур с лютней в руках медленно подошел к верхнему столу, поклонился, стал устраивать на плече ремень инструмента. Милдрэд отчаянно хотелось верить, что она выглядит спокойной, и все же в волнении не сразу заметила, как наглец Вальтер слегка коснулся ее обнаженного плеча, склонился, почти прильнув к ней.

— Что такое? — Милдрэд резко повернулась.

— Вы очаровательны, — улыбался Вальтер.

— Я знаю.

Она вновь смотрела только на Артура. В своей светлой тунике с опояской, с ниспадающими на широкие плечи черными волосами, он казался ей таким красивым и изящным, но при этом сильным и надежным.

Артур не глядел в ее сторону, когда рывком головы откинул волосы и запел:

— Благослови, душа моя, ее, что в мире всех дороже.

Теплом согрей ее, земля,

Удачу подари, о Боже.

Грядущий день избавь от бед, в ночи храни очаг и ложе,

А на заре подай любви.

Закат, возьми печалей ношу.

Прекрасный голос летел, слушатели замерли, внимая, а Милдрэд казалось, что ее сердце бьется в унисон песне. Ибо Артур пел для нее одной.

— Да будет чистым твой родник и вьется лентою дорога.

Пусть солнце озарит твой лик,

Когда ты встанешь у порога.

Благослови, душа моя, ее, что волей ли неволей

Уходит от меня,

Иной прельстившись долей…

— И это все? — спросил кто-то, когда певец закончил исполнение. — Что-то я ничего не понял. А где же приключения и чудеса, о которых ранее пел этот менестрель?

Не говоря ни слова, Артур повернулся и пошел прочь. Милдрэд смотрела, как он уходит, и его образ расплылся в пелене слез… Артур попрощался с ней… навсегда. Все как и должно было быть.

Ее опять обдало жаром — это вновь к ней прильнул Вальтер.

— Дамы так чувствительны и готовы разрыдаться от заунывной песни, — с улыбкой сказал он.

— Как же вы несносны, сэр! — Милдрэд с трудом проглотила ком в горле, встала и пошла к графу Херефорду. — Милорд, мне лучше уйти. Я утомлена.

У себя в покое она рухнула на кровать и разрыдалась. Ужасно! Наконец-то она нашла достойного жениха, принята в его доме, но совсем не радуется этому. Сейчас ей казалось, что была счастлива, лишь когда они с Артуром, как двое беспечных детей, носились по склонам на пастбище. Но такая жизнь для нее невозможна! То был сон, сладкий сон. Теперь же пришло время пробуждения. И Артур понял это. Он простился с ней и… благословил…

Ночью всегда приходят самые тяжелые мысли. Но утром, когда Милдрэд проснулась в потоках солнечного света, то воспринимала все уже по-другому и даже дивилась вчерашнему отчаянию. Ну, а чего бы она хотела? Стать пастушкой в Уэльсе? Какая глупость!

Милдрэд нежилась на мягких перинах, любовалась солнечным блеском хрусталиков в окне, наслаждаясь прикосновением к телу мягкой шелковой сорочки. Не так уж плоха ее нынешняя жизнь! Какие нарядные ковры на полу в ее спальне! Как великолепно резное кресло с мягким алым сиденьем! А как услужливы и расторопны окружившие ее служанки! Теперь ей не придется гадать, что она будет есть, во что оденется, ей больше не угрожает никакая опасность. А любезно встретивший ее на пороге мужчина — сильный, привлекательный, благородный — позаботится о ней, станет оберегать и любить. Это был настоящий лорд и воин, хотя и в этот раз он оделся как-то странно — в ярко-желтую тунику с бубенчиками на груди и рукавах, позвякивавших при каждом движении, будто упряжь мула.

«Когда он станет моим мужем, я прослежу, чтобы он соответственно выглядел», — решила про себя Милдрэд.

Был воскресный день, и Милдрэд с Фиц Милями отправилась в великолепный собор, где отстояла торжественную мессу. После службы, когда все семейство собралось перед выходом, приветствуя знакомых, к ним приблизился епископ Херефордский, Гилберт, лицо которого показалось девушке смутно знакомым. Выяснилось, что они и впрямь встречались в замке Бигода; его преподобие хорошо запомнил дочь Эдгара Гронвудского и даже стал расхваливать ее перед родней графа, поведав, как своевременно Милдрэд удалось отвлечь принца Юстаса, который прибыл, чтобы сорвать переговоры.

Слова епископа произвели впечатление даже на леди Сибиллу. И по возвращении она заявила, что, пока не прибудет обоз с вещами Милдрэд, она и ее дочери выделят ей по отрезу ткани, чтобы пошить полагающиеся наряды.

— Раз мой сын поспешил уже отдать ей венец графини Херефордской, то и мы не должны ударить в грязь лицом, — добавила надменная Сибилла, и Милдрэд не поняла, довольна та поступком сына или нет.

Сестры и невестка графа вскоре явились к Милдрэд с штуками тканей, причем когда их развернули, то дружно расхохотались: оказалось, что все они, не сговариваясь, выбрали желтый цвет. Графиня принесла песочно-желтого фландрского сукна, ее дочери — лимонно-желтый бархат и ярко-желтую шерсть, а самый красивый отрез выделила скромница Доната — бледно-желтый мерцающий шелк.

— О, теперь я буду самая желтая в вашей семье, — смеялась Милдрэд. Но все же она осталась довольна: желтые тона придавали золотистый оттенок ее светлым волосам, подчеркивали яркость губ и необычный аквамариновый цвет глаз.

День прошел неожиданно приятно, как бывает, когда женщины заняты нарядами. Правда, леди Сибилла не удержалась от язвительного замечания, что, дескать, саксонка Милдрэд наверняка не разбирается в моде и навряд ли сможет отличить блио от шенса, тем более не поймет, что такое фестоны и плиссе[86]. Милдрэд кусала губы. Кому все это говорится? Ей, первой щеголихе Денло? У нее недостало сил сдержаться и не поправить заносчивую графиню, уточнив, что дублетом все же принято называть мужскую укороченную стеганую одежду, а женская, приталенная и короткая, надеваемая в холодное время года, называется пелиссон.

При этом в комнате наступила тишина, — тут не привыкли в чем-то не соглашаться с графиней-матерью. Однако сама Милдрэд ощутила нечто похожее на удовлетворение. И пока леди Сибилла багровела лицом и набирала в грудь побольше воздуха, девушка как ни в чем не бывало сообщила, что, как только связь с Гронвудом наладится, она велит прислать сиятельной миледи выкройки последних моделей пелиссона, а также великолепные горностаевые шкурки для его подбивки — в нем достопочтенная леди Сибилла будет выглядеть как королева, ведь горностай — самый благородный мех. Ну как, — тараторила она, почти наступая на графиню, — изволит ли милая матушка принять от нее сей скромный дар?

— Вы пока не имеете права называть меня матушкой! — только и смогла выдавить графиня, но споры о модах прекратила.

Позже «мышка» Доната негромко заметила Милдрэд:

— Вы были очень смелой. Только постарайтесь впредь не давать миледи почувствовать, что в чем-то разбираетесь лучше ее. Я советую вам это из дружеского расположения, — добавила она, внимательно глядя на будущую родственницу.

Однако Милдрэд не понимала, отчего бы это Донате быть с ней любезной, когда ее муж Вальтер пользовался каждым удобным случаем, чтобы проявить свое восхищение саксонкой.

Однажды Роджер выразил желание покатать свою невесту на лодке по реке Уай, и они были только вдвоем. Милдрэд воспользовалась удобным случаем спросить: отчего он предпочитает, чтобы его семья жила вместе, ведь по традиции взрослые отпрыски разъезжаются по собственным манорам?

— Вы все верно говорите, леди Милдрэд, — отозвался граф, налегая на весла, как заправский лодочник, и даже приветливо кивнул в ответ на оклик одного из проплывавших мимо на своем ялике рыбаков. — Но дело в том, что я сейчас веду войну с самим королем, и любой из членов моей семьи, окажись он в руках Стефана, станет заложником. Король знает, насколько дружны Фиц Мили, он был бы рад захватить любого из моей семьи, чтобы влиять на меня. Нет, клянусь честью, мне спокойнее, когда мои родичи под моей опекой и находятся рядом. Это несколько хлопотно, но все же Херефордский замок достаточно надежен, чтобы укрыть их всех.

При этом он смотрел на замок, и глаза его светились любовью. Роджер поведал невесте, что некогда Херефордский замок принадлежал саксонскому графу Ральфу Робкому. Это был милый добрый человек, к которому благоволил англосаксонский король Эдуард Исповедник, его дядя. Поговаривали даже, что, будучи бездетным, он подумывал сделать Ральфа наследником короны.

— Я знаю, — кивнула Милдрэд. — Упомянутый вами Ральф был сыном сестры Исповедника — Годы.

Как саксонка, она прекрасно знала родословную правителей своего народа. Но Роджеру, в отличие от его надменной матери, это внушало уважение. Он подробно рассказал будущей графине, как однажды Херефордский замок захватили валлийцы. Ральф отправился в изгнание и так тяжело перенес поражение, что помешался. Он всех стал бояться, везде ему грезились валлийцы с их дротиками, и несмотря на все усилия лекарей вскоре он умер. Тогда-то к нему и прикрепилось это нелестное прозвище — Робкий.

Рассказывал Роджер интересно, и Милдрэд нравилось его слушать. Однако ее несколько удивляло, что и находясь подле жениха, она не испытывала желания пококетничать с ним, придать разговору тот игривый и волнующий тон, какой уместен в преддверии брака. Роджер казался ей мудрым, надежным покровителем, но почему-то не хотелось ни очаровать, ни растормошить его. Возможно, это и хорошо, уважать своего избранника и доверять ему, не испытывая смятения или желания пленять. Да и сам Роджер смотрел на нее тепло и почтительно… разве что иногда в его взоре возникала некая грусть, причину которой Милдрэд не могла себе объяснить.

Но в основном графа Херефорда занимала только война. К нему постоянно прибывали гонцы, порой он куда-то уезжал, а по возвращении запирался в одной из башен со своими вассалами или же, наоборот, принимал их как лорд-повелитель в большом зале, выслушивал известия; долго обсуждались возможные места атак, решалось, какая из приграничных крепостей менее оснащена и куда следует направить подкрепление или улучшить поставку провианта.

Пока Роджер был весь в делах военных, его мать забрала в руки дела по хозяйству и управлению имениями. По традиции она должна была приобщать к этому и будущую графиню Херефордскую, однако тут леди Сибилла была непреклонна: это только ее долг, говорила она, и смотрела на саксонку с явным вызовом. Милдрэд не настаивала, учитывая, что ее официальная помолвка еще не состоялась. Пока же она просто наблюдала за действиями Сибиллы и находила, что та прекрасно справляется. Графиня-мать следила, чтобы в замке всего было вдосталь, чтобы товары закупались в должном количестве, чтобы исправно поступали налоги, даже занималась перестройкой парадного крыльца, вела переговоры с мастерами, следила за доставкой мрамора для облицовки ступеней, да еще по ее приказу каменщики вытачивали вздыбленных грифонов по обе стороны крыльца — ибо грифон был и на гербе Фиц Милей.

Вообще-то строительные работы дорого обходились графству, которое, по сути, находилось в состоянии войны. А так как Милдрэд была наслышана, скольких расходов стоили Херефорду военные действия, девушка не понимала, зачем такое расточительство. Однажды, когда они с Роджером вышли прогуляться по стенам замка, она не удержалась и задала ему этот вопрос.

— Вы наблюдательны, миледи, и практичны, что делает вам честь, — отметил граф в своей спокойной невозмутимой манере. — Однако вы забываете, что я являюсь главой оппозиции и получаю деньги на содержание войск из-за моря — от матери Генриха Плантагенета.

— О? Но вы столько говорите, что поддерживать анжуйцев дело вашей чести, что вы верный рыцарь и что…

— И что, миледи? — мягко улыбнулся граф.

— Просто я думала, что вы действуете исключительно из высших соображений.

— О, милая девушка, ни одна война не ведется без корысти. И без достаточных средств. Анжуйский клан это прекрасно понимает, поэтому и поддерживает меня полновесным серебром. А я в свою очередь обязан делать то, за что мне платят. Но в вопросах о правах Генриха или Блуаского дома мои убеждения и материальные выгоды совпадают. Я вас разочаровал? Но тогда мне несколько странно, что дочь Эдгара Армстронга, столь умело совершающего сделки, удивляют подобные вещи.

Да, Милдрэд надо было повзрослеть и принять жизнь такой, как она есть. И для нее должно быть важно лишь то, что граф относится к ней как равной и достойной доверия.

«Наверное, однажды мы и впрямь станем добрыми супругами», — думала Милдрэд. Вот только в глубине души ее таилась некая грусть. Ибо несмотря на расположение к Херефорду, ничто в их общении не напоминало ту светлую всепоглощающую радость, какую ей дарило присутствие беспутного бродяги Артура.

За время, что она жила в Херефорде, Милдрэд ни разу не видела юношу. Зато однажды заметила в окно Риса. Причем в весьма странном облике: наряженный в блестящее откровенное платье танцовщицы, он плясал под звуки бубна среди столпившихся солдат, и те весело били в ладоши и громко выкрикивали какие-то сальности. Но едва кто-то из них попытался огладить Риса по бедру, рыжий валлиец дал пристававшему такого пинка, что тот отлетел на несколько шагов. А Рис под веселые возгласы собравшихся продолжал извиваться и бить в бубен, будто заправская восточная красотка с подведенными глазами и развевающейся пестрой вуалью.

— На что вы там засмотрелись, милая? — спросила Милдрэд сестра графа, леди Маргарита. — О, на эти пляски! А вы знаете, что этого человека называют Недоразумением Господним? — лукаво добавила она, прикрывая ладошкой маленький яркий рот, словно опасалась, что их кто-нибудь может услышать. — О нем всякое говорят. Ах да, я помню, вы рассказывали, что вам пришлось ехать в компании с этим странным… человеком. И как у вас хватило смелости!

— Но с нами был и монах Метью, — заметила Милдрэд, отходя от окна и усаживаясь за растянутым на раме полотном гобелена.

Почти каждый день дамы из замка большую часть времени проводили за вышиванием очередного гобелена, попутно болтая и сплетничая. Вот и сейчас все принялись судачить о Рисе, потом о монахе Метью… который, может, вовсе и не монах, заметила одна из придворных дам графини. А всегда во всем видевшая хорошее леди Бертиль заметила, что, каковы бы ни были эти бродяги, следует считаться с тем, что Роджер им покровительствует и высоко ценит их службу. Но особенно граф отличает Артура, добавила она с улыбкой. И тут же лица женщин посветлели, заулыбалась даже строгая дама из свиты графини-матери. Лишь Милдрэд продолжала трудиться, склоняясь над вышиванием: ей не хотелось, чтобы эти болтушки заметили, как сияют ее глаза, когда она слышит похвалы Артуру. По словам леди Бертиль, однажды она слышала от Роджера: этот парень столь ловок и так умеет сражаться, что он готов дать ему место в своем отряде и не сомневается в способности того однажды стать рыцарем. Но кто поймет этого бродягу, который отказал самому Херефорду!

Милдрэд молчала, усердно работая иглой. Но про себя решила, что непременно поговорит об этом с графом. Ведь если Артур станет опоясанным рыцарем… то разница в их положении уменьшится. Она не знала, почему думает об этом теперь, когда уже почти стала невестой Херефорда. Может, хотела, чтобы ему повезло, чтобы кто-то оценил его и возвысил. Ведь рано или поздно Артур поймет, что хваленая свобода по сути делает его никем.

В тот вечер, завидев прогуливающегося вдоль куртины замка Роджера, Милдрэд поспешила к нему. Стараясь говорить как можно спокойнее, поведала, скольким обязана Артуру, что он прекрасный воин, которого обучал и высоко ценил сам Черный Волк. И почему бы графу… Тут она осеклась, ибо Роджер выглядел как-то странно: лицо его было влажным и он побледнел настолько, что кожа на фоне розового оплечья камзола казалась почти серой. И все же он улыбнулся невесте, ответил, что тоже оценил достоинства Артура, однако сейчас тот более выгоден ему как разведчик. Граф отправил парня в Ковентри, дабы вызнать, что же там происходит. Известно, что город осажден войсками Юстаса, но нет уверенности, что Плантагенет именно там. Местонахождение анжуйского принца не определено, вот Артуру и надлежит это выяснить. Роджер ждет его с вестями, и…

Он вдруг умолк, почти навалившись на каменный зубец парапета.

— Вам дурно? — заволновалась Милдрэд.

— Я… Мне…

По лицу Роджера струйками стекал пот. Он отрывисто извинился и побежал прочь, причем как-то странно: его швыряло от одного зубца парапета к другому, казалось, граф вот-вот рухнет. И уже у арки входа в башню он сделал рукой жест, словно повелев девушке остаться. Или уйти?

Милдрэд машинально перебирала складки плиссированных широких рукавов своего желтого блио. Она была озадачена, но вдруг отметила, что почти не волнуется. При всем ее расположении к жениху, она по-прежнему не стремилась сблизиться с ним, поэтому стала просто прогуливаться по мощной куртине по направлению к следующей башне. Вокруг с тонким писком сновали ласточки — их было превеликое множество, так как они устраивали гнезда между отверстий машикулей[87]. Завернув за выступ башни, Милдрэд увидела внешний двор замка. В отличие от внутреннего, мощенного камнем, во внешнем росла трава, вокруг хозяйственных построек вились вытоптанные тропинки, где всегда мелькали люди — слуги, конюхи, солдаты. На одной из галерей служанки снимали высохшее белье и весело перекликались с воинами на стрельбище. Девушка увидела брата Метью, сидевшего на деревянной колоде подле пекарни. Милдрэд подумала, что с удовольствием бы поболтала с этом угрюмым, но таким смышленым монахом, хотя и так знала со слов графа, что Метью уже поправляется и даже заметно раздобрел, столуясь с челядинцами Херефорда.

И тут Милдрэд заметила идущего от въездных ворот Артура и замерла. На нее нахлынуло такое беспредельное счастье просто оттого, что она его видит! Вот он движется своей легкой грациозной походкой, привычно удерживая на плече окованный посох, а голова вскинута с особым достоинством, словно он самый желанный гость в замке. Но девушка вдруг вспомнила, что недавно сказал ей граф о поручении для Артура. Значит, он ждет своего посланца, он его примет… и тогда Милдрэд сможет перекинуться словом с обаятельным бродягой! Ибо даже самой себе она не решалась признаться, как сильно по нему соскучилась.

Подхватив длинный шлейф, девушка кинулась сообщить Роджеру новость. Она забыла о его предостережении, заскочила в арку, куда он удалился, и мчалась, едва не перепрыгивая через ступеньки, пока не оказалась на площадке переходов во внутренние покои. В полумраке Милдрэд не сразу заметила серую мышку Донату, так что почти налетела на нее.

— Ох, простите. Но мне нужно видеть его милость Херефорда. Он здесь? — указала она на дверь, которую Доната старалась загородить собой.

— Леди Милдрэд, прошу вас… — что-то залопотала та, даже как будто попыталась удержать саксонку за руку. — Сейчас нежелательно… Было бы не к месту…

Но Милдрэд, как и все, уже привыкшая не особенно обращать внимания на Донату, потеснила ее и распахнула дверь. При розоватых лучах заката, вливавшихся в узкое окно, девушка увидела стены округлого помещения в башне, скамьи вдоль них, большой, крытый зеленым сукном стол посередине. И еще уловила какие-то звуки — бормотание, стук, прерывистое громкое дыхание.

— Милорд Херефорд, там прибыл…

Обогнув стол, она вдруг увидела распростертого на полу Роджера — и замерла. Вальтер навалился сверху, словно стремясь придавить брата своим телом к половицам. Вначале Милдрэд показалось, что они дерутся, затеяли какую-то возню, но тут Вальтер повернул к ней искаженное лицо и, еще сильнее навалившись на бьющегося под ним Роджера, закричал:

— Вон отсюда! Вон! Ко всем чертям!..

— Миледи, давайте уйдем, — бормотала рядом Доната, даже взяла Милдрэд за руку, старалась увести. Но тут в покой как вихрь влетела леди Сибилла и грубо вытолкнула обеих за порог.

В полутьме лестничной площадки Милдрэд растерянно взглянула на Донату.

— Что все это значит? Они подрались?

— О, что вы, миледи! Вальтер очень любит брата. А это… Это просто так.

И все же Доната выглядела испуганной, ее личико скривилось, будто она собиралась расплакаться, но не посмела. Милдрэд стало не по себе. Возникло ощущение, что она увидела нечто лишнее, не предназначенное для ее глаз.

Из-за закрытой двери доносились приглушенные голоса, шаги, потом она смогла различить негромкий голос Роджера, слышались причитания его матери. Неожиданно дверь распахнулась и вышел Вальтер — всклокоченный, с багровым и злым лицом, тяжело дышащий, его богатая цепь с подвесками наискосок сбилась на плечо.

— Доната! Я велел никого не впускать!

И с размаху ударил жену кулаком по лицу, так что бедняжка упала.

Милдрэд ахнула. Конечно, мужья имели право поучать жен, так ей говорили. Но ударить при чужих знатную даму… А Вальтер и на Милдрэд посмотрел так, что она попятилась. Она едва узнавала этого любившего душиться и завивать локоны щеголя, который при всяком удобном случае посылал ей то улыбку, а то и воздушный поцелуй.

— Уходите! Нечего вам тут делать, миледи.

Она не заставила просить себя дважды. Уже в своем покое подумала, что видела обычную потасовку братьев, но что-то ее все же смущало: некая напряженность происходившего, стремление все утаить.

Милдрэд даже спросила у одной из служанок, случалось ли братьям Фиц Миль драться. Та поглядела удивленно: ну, может, когда они еще были детьми. Порой избалованный матерью Вальтер вел себя неподобающе и старший брат поколачивал его, но то в прошлом. Сейчас братья весьма привязаны друг к другу, и Вальтер почитает графа. Ведь после того, как валлийцы заняли уэльские замки Фиц Милей, Вальтер с супругой живут, по сути, на его иждивении.

Милдрэд заставила себя отвлечься, спустилась в зал в надежде увидеть Артура. И впрямь застала его там, за беседой с Роджером. Последний выглядел как ни в чем не бывало, но в какой-то миг, когда граф повернулся, девушка заметила, что у него рассечена бровь и он прикладывает к ней кусочек корпии. Артур тоже увидел юную леди, но продолжал разговаривать с графом, причем тот слушал его с превеликим вниманием.

Во время вечерней трапезы о происшедшем никто и не упомянул, зато все обсуждали, что Донате снова досталось от мужа: ее щека опухла и потемнела. Вальтер же был весел и опять поспешил приложиться к ручке Милдрэд.

— Обворожительны, как всегда. И как же вам идет этот желтый шелк! Вы словно маленькое солнце в нашем суровом замке.

Как заметила Милдрэд, сегодня леди Сибилла была необычайно мила с ней: усадила девушку поближе к камину, просила помочь разматывать нити и при этом развлекала повествованием о том, из какого известного нормандского рода де Нёфмарш она происходит, перечисляла предков, их замки в Нормандии и в Уэльсе, брачные союзы и полученные вследствие этого выгоды. На эту тему она могла говорить бесконечно, Милдрэд уже выучила историю рода де Нёфмарш назубок, но молча слушала, лишь порой украдкой поглядывала туда, где в стороне от всех переговаривались граф и Артур. Причем их окружили вассалы Херефорда, рассматривали разложенную на столе карту, Артур что-то пояснял. Пару раз он вскидывал голову и встречался с Милдрэд взглядом, но тут же отворачивался, словно они незнакомы. И это задело девушку больше, чем она могла себе представить. Даже драка братьев Фиц Миль ее уже не волновала.

А потом Роджер вызвал сенешаля и велел готовиться к отъезду: они отправятся завтра на рассвете. Леди Сибилла была так поражена этим сообщением, что выронила клубок и кинулась к сыну, зацепившись за нитку и окончательно погубив все их с Милдрэд труды.

— Ты не можешь сейчас уехать, Роджер!

Граф поглядел на нее с высоты своего роста, и Сибилла, сама не маленькая, отступила под его холодным властным взглядом.

— Мадам, вы забываетесь!

— Но, милорд, — стушевалась графиня. — Вы еще так слабы…

— Я в полном порядке. К тому же я получил известие, что Генриху с несколькими спутниками удалось вырваться из окружения Ковентри и сейчас они пробираются к Вустеру. Мой долг выступить ему навстречу, пока его не настигли ищейки Юстаса!

И, развернувшись, пошел прочь, сопровождаемый свитой.

Еще затемно Милдрэд разбудил звук трубы, голоса и шум во дворе. Накинув широкий бархатный балахон, она спустилась в зал и увидела Херефорда уже в полном воинском облачении. Он отдавал последние указания, был решителен и тверд. Даже графиня не смела перечить ему, а просто стояла в стороне и смотрела.

В какой-то миг Роджер подошел к Милдрэд и взял ее руку в свои — только чуть звякнули кольчужные перчатки, свисавшие у его запястий.

— Вы остаетесь под покровительством моей семьи. Не знаю, насколько затянется поездка, но молитесь за меня, — он слегка улыбнулся. — Жаль, что мы так мало пробыли вместе. Но мысль о вас будет согревать мою душу.

У Милдрэд защемило сердце. Роджер смотрел на нее нежно, но все с тем же налетом легкой грусти. Но сейчас грусть была оправдана предстоящей разлукой. И когда граф на миг склонился к ней, она подставила ему губы для поцелуя, но он только почтительно поцеловал ее в лоб.

Потом все вышли на крыльцо, графиня благословила сына, он попрощался с братьями и сестрами, даже жавшуюся в стороне Донату обнял и похлопал по плечу, словно подбадривая. И пожалуй, Доната рыдала горше всех, когда граф выезжал под аркой ворот во главе своих конных ратников.

А вот леди Сибилла почти обожгла Милдрэд взглядом своих карих глаз.

— Вы могли бы уговорить его остаться. Вы же его невеста!

— Разве позволительно женщине вмешиваться в дела мужчин? — так же едко ответила Милдрэд.

Графиня ничего не сказала, но у Милдрэд создалось впечатление, что без покровительства Роджера ей придется тяжелее среди его семейства. Однако было и нечто, что улучшило ей настроение: на опоясывавшей двор деревянной галерее она увидела Артура. Он смотрел на нее, но едва встретив ее взгляд, повернулся и быстро ушел.

В тот день в Херефорд прибыл гонец с письмом из Гронвуд-Кастла. Милдрэд узнала об этом, когда ее вызвали к леди Сибилле, расхаживающей с длинным свитком в руках.

— Ваша матушка, видимо, очень разговорчивая леди, — графиня будто напоказ развернула перед Милдрэд свиток. — Такое длинное письмо. Мне даже пришлось кликнуть капеллана, чтобы прочел.

— Могли бы и меня позвать, — ответила девушка, жадно вглядываясь в письмо матери и ожидая, когда ей позволят его прочесть.

Ничуть не бывало. Графиня рассказывала своими словами: Гита Гронвудская дала понять, что пока ее супруг за морем, она не вправе разрешить помолвку Милдрэд с лордом Роджером и предлагает дочери либо, согласно обычаю, остаться пожить в доме будущего мужа, либо, если ее содержание будет в тягость, отправиться домой. Последнее Сибилла восприняла как попытку леди Гиты забрать дочь, пока не уладятся дела графа Херефорда и не прояснится его положение. Но нет, они не отправят невесту ее дорогого Роджера в Норфолкшир. И Сибилла решительно бросила послание в огонь камина.

— О, что вы наделали! — ахнула девушка. Ей так хотелось прочитать это письмо, она надеялась узнать вести из дома, хоть почерк матери увидеть! А так ей оставалось только смотреть, как свиток корчится и темнеет в огне, и на ее глаза набежали слезы.

— Я делаю то, что считаю нужным. А теперь отправляйтесь-ка работать над гобеленом.

Да, Милдрэд почувствовала, что значит оказаться на попечении ненавидящей саксов графини. Теперь та без стеснения вела об этом разговоры, постоянно упоминая каких-то знакомых саксов, какие живут среди своих коз и свиней и никогда не познают, что такое благородное поведение и истинное достоинство.

Милдрэд утешала только Бертиль.

— Это пройдет, когда вы станете женой Роджера. А так матушка просто недовольна, что Роджер поспешил выдать вам корону леди Херефорда.

Но в Милдрэд словно бес вселился: она надевала сапфировый обруч всякий раз, когда спускалась в большой зал, всем давая понять этим, что равна Фиц Милям. И гнев, с которым на нее смотрела леди Сибилла, даже доставлял ей удовольствие. К тому же Милдрэд во всеуслышание заявила, что пора бы матери Роджера обучать будущую графиню Херефордскую, как управлять делами. Сибилла сначала просто онемела, а потом сухо процедила сквозь зубы, что если саксы и привыкли жить всем скопом, как свиньи, то в благородных нормандских родах среди женщин обязанности распределяются согласно старшинству, и пусть леди Милдрэд помнит, что пока она тут на правах приживалки, даже непризнанная невеста, так что ей надлежит молчать и ждать своего часа.

Присутствовавшая при этом разговоре Доната едва не упала в обморок от смелости Милдрэд. Позже она разыскала ту на крепостной стене, где девушка любила гулять в одиночестве.

— Вам лучше бежать отсюда, — прошептала Доната, испуганно озираясь. — Уезжайте, а то… Они забьют вас.

И она быстренько исчезла.

Зато Бертиль успокоила Милдрэд:

— Матушке просто трудно представить, что однажды тут всем будете заправлять именно вы, а ее время пройдет. Поэтому будьте снисходительны, дайте ей повластвовать, пока это возможно. Матушка уже поняла, что вы по сердцу Роджеру и однажды он возвысит вас, а ей, столько лет привыкшей чувствовать себя в Херефордшире первой леди… и первой красавицей, — добавила Бертиль лукаво, — придется уступить и свое положение, и графский титул.

Да, это обнадеживало. Но не улучшало настроение. И Милдрэд все чаще стала одиноко гулять по стене, выискивая взглядом Артура. Порой она украдкой рассматривала его из-за зубца парапета и пришла к выводу, что юноша больше не выглядит таким бесшабашным и веселым, как ранее. И когда она видела, как он уныло сидит на ступеньках крыльца или наблюдает за упражнениями воинов, не принимая в них участия, девушка надеялась, что он грустит о их былых отношениях, так же, как и она.

Вскоре уехала вместе с супругом и Бертиль. С другой сестрой графа, Маргаритой, Милдрэд не настолько сблизилась. К тому же у нее возникло подозрение, что та всячески старается свести ее с Вальтером. Маргарита и Вальтер были очень дружны и постоянно о чем-то шептались по углам. А потом Маргарита то вызывала Милдрэд погулять в садик, куда неожиданно приходил Вальтер, а его сестра под каким-либо предлогом убегала, то юные леди вместе отправлялись в город, но и там встречали Вальтера. Он невообразимо донимал Милдрэд, и она даже избегала ходить одна, всегда стараясь обзавестись сопровождающими в лице пары-тройки солидных матрон, при которых Вальтер не решался вести себя развязно.

По ее наблюдениям, второй из братьев в отсутствие графа с удовольствием занял место во главе стола, принимал посланцев, отдавал указания, вершил суд. Леди Сибилле это очень нравилось, она смотрела на него с таким обожанием, как никогда не взирала на Роджера. Милдрэд же бахвальство Вальтера раздражало. Как же он любил покрасоваться в золотом обруче на голове и пышных, украшенных гербами одеяниях! Однако Милдрэд не могла не отметить, что Вальтер с неизменным вниманием следил за всеми передвижениями старшего брата, спешил узнать новости и делился ими с семьей. Так они выяснили, что войско графа Херефордского встретилось с силами принца Юстаса под Вустером. Никто не знает, чем кончится это противостояние, но известно, что и Херефорд, и Юстас с ног сбиваются в надежде найти пропавшего Плантагенета. Были и другие новости. Стало известно, что Черный Волк все же сдал Хорсе замок Кос, однако весьма своеобразно. Сумев отвлечь осаждавших вылазкой союзных валлийцев, он вывел войска из замка, так что когда Хорса вернулся, ему достались пустые стены, откуда было вывезено все и где не осталось ни души.

— Хитрец же этот Гай де Шампер! — хохотала графиня, сотрясаясь крупным телом в роскошной парче. — Вот что значит истинный нормандский рыцарь! Он смог и свое поражение так обстряпать, что теперь весь Уэльс и приграничные области будут хохотать над этим саксонским увальнем Юстаса! Хотя чего и ожидать от саксов, столь же тупых, как и их свиньи.

И при этом она насмешливо поглядывала на Милдрэд.

Зато епископ Гилберт Херефордский относился к девушке с неизменным уважением и, бывая в замке, охотно беседовал с ней. Как-то, когда они сидели в одном из покоев над главным залом и обсуждали детали предстоявшей мистерии[88] по поводу дня Святого Бартоломью[89], епископа неожиданно позвали к графине Сибилле. Оставшись одна, Милдрэд разглядывала прекрасные миниатюры в книге, лежавшей на пюпитре перед окном, как вдруг на страницу из-за ее плеча упала тень.

— Как же это возвышенно, когда дама так почитает книги, — услышала девушка вкрадчивый голос Вальтера, от которого ее передернуло.

Он стоял на пороге, смотрел на нее и улыбался. Милдрэд стало не по себе. Она хотела выйти, но Вальтер захлопнул дверь и прижался к ней спиной. Глаза его заблестели, он провел языком по пухлым губам.

— Вы всегда так избегаете меня, лапочка, что подозреваю, у вас нет ко мне никаких родственных чувств. Ну же, поцелуйте меня, как своего доброго брата.

И так как она осталась стоять, сам шагнул к ней.

— Ну что же вы дичитесь? Или я вам совсем не нравлюсь?

— Совсем не нравитесь, — отрезала Милдрэд, отступая за пюпитр.

— О, только не говорите, что мой суровый старший брат вам более по сердцу.

— Мне нравится Роджер Херефордский.

— Это потому, что вы еще не познали, как вам будет хорошо со мной. А ведь рано или поздно вы окажетесь в моих объятиях… и уж поверьте, я смогу доставить вам куда больше наслаждения, чем наш воинственный Роджер.

— Поберегите свое нежное сердце для леди Донаты.

— Донаты? Но Доната готова поделиться своим мужем с более достойной дамой. С вами, прекрасная саксонка.

Перебрасываясь фразами, они все время кружили вокруг пюпитра, причем Милдрэд никак не удавалось оказаться поближе к двери: Вальтер, отступая то в одну сторону, то в другую, не пропускал ее туда.

Неожиданно он стал серьезен.

— Хватит ломаться. Все уже обговорено: сначала Роджер — потом я. Вот только Роджера нет и я не вижу причины, чтобы первым не вкусить блаженство в этой райской куще.

И прежде чем девушка успела увернуться, Вальтер стремительно схватил ее, откинул ей голову и впился в губы.

Милдрэд возмущенно замычала, стала вырываться и со всей силы наступила пяткой на ногу Вальтера. Он охнул, разжал объятие, и она тут же со всего маха отвесила ему пощечину.

Вальтер ошалело смотрел на нее, держась рукой за щеку.

— Что это? Вы деретесь?

— Да, дерусь! Я ведь сказала — поберегите свое нежное сердце для Донаты. Ибо если она терпит от вас издевательства, то я сделана из другого теста.

Его лицо исказилось.

— Тварь! Ты посмела ударить меня? Мужчину! Лорда Фиц Миля! Низкая саксонка, змея!

Он затрясся от ярости, так что золотистые кудряшки запрыгали над бровями. Оглядевшись, она схватила с пюпитра чернильницу и, когда Вальтер надвинулся на нее, выплеснула ее содержимое ему в лицо. Вальтер охнул и принялся протирать залитые чернилами глаза. Долго же ему теперь предстоит отмываться, и уж посидеть на графском престоле придется нескоро. Милдрэд хохотала, когда сбегала по лестнице и слышала позади грубую ругань Вальтера.

Но позже, когда она с женщинами работала над гобеленом, ей стало не до веселья. И она вздрогнула, когда на пороге возникла мощная мерцающая парчой фигура леди Сибиллы.

— Выйдите все! — повелела графиня. — А вы, саксонская леди, — останьтесь.

«Я не должна ее бояться», — приказывала себе Милдрэд, понимая, что маменькин сыночек нашел кому пожаловаться. Но когда женщины покинули покой, а маленькая Люсия вдруг заплакала, выходя, Милдрэд, хоть и невозмутимо выпрямилась, но ощутила, что у нее от страха похолодели пальцы.

У Сибиллы было багровое лицо, казавшееся темным по сравнению с облегавшим щеки белым покрывалом.

— Как ты посмела? — прошипела сквозь зубы графиня.

— Как он посмел! — парировала Милдрэд. — Благодарите Бога, что я не учинила скандал в присутствии его преподобия и не опозорила вашего любимчика, домогавшегося невесту брата! Пусть и впредь поостережется, если не хочет, чтобы я все рассказала Роджеру!

Они стояли и гневно смотрели друг на друга. И вдруг губы графини скривила циничная усмешка:

— Подумать только — она собирается жаловаться! И кому — Роджеру. Как будто Роджер сам не понимает… Ха! Род Фиц Милей — превыше всего! А тебя мы брали в семью как брюхо, как сучку, которая должна рожать! Для этой цели подойдет и саксонская свинья вроде тебя!

Милдрэд была слишком возбуждена, чтобы сдержаться.

— Неужели саксонка так плоха для вашего сына? Или для ваших сыновей? В которых тоже течет свиная саксонская кровь, замечу. Ибо в своей нормандской гордыне вы, похоже, запамятовали, что матерью вашего восхваляемого супруга была саксонская леди?

Графиня отшатнулась, будто ее ударили. Глаза ее вспыхнули, а лицо из багрового вдруг стало пепельно-серым — только ноздри раздувались, как у арабской лошади.

Милдрэд была даже рада, что сказала ей это. Слишком надоели ей постоянные унижения и намеки на низкое происхождение. А ведь Роджер ее предупреждал, чтобы она молчала, что и среди его предков были саксы…

И вдруг Сибилла кинулась на нее. Милдрэд старалась оттолкнуть ее, но силы были слишком неравные. Пусть Милдрэд была намного моложе и проворнее, но едва она стала отбиваться от ударов графини, как та схватила ее за волосы, согнула пополам, и Милдрэд вскрикнула от боли.

Это было так унизительно!.. Графиня таскала ее за волосы, пока не повалила, рухнула всем телом сверху, лупила ее кулаками, как какая-то рыночная торговка. Они и дрались, как торговки на рынке, но победа явно склонялась на сторону более грузной и мощной Сибиллы. И Милдрэд уступила, сжалась, закрыв лицо руками, а Сибилла била и била ее, потом встала и стала наносить ей удары ногами.

Наконец графиня перестала рычать и избивать ее, стояла над поверженной противницей, тяжело дыша и поправляя сбившееся головное покрывало.

— Вот так, саксонка! Лежи тут и замаливай свой грех! А скажешь кому… Клянусь спасением души — я велю бросить тебя в подземелье!

«С нее станется, — уныло думала Милдрэд, прислушиваясь к удаляющимся шагам графини. — А Роджер…»

Почему-то ей сейчас не хотелось о нем думать. Что ж, семейное дело, такое порой случается… она слышала о подобном. И видела забитую мышку Донату. Понятно теперь, почему она такой стала.

Очень хотелось плакать. Она и заплакала, тихо, давясь слезами и сдерживая рыдания. Было ужасно подумать, что кто-то войдет и обнаружит ее здесь, за поваленной рамой с неоконченным гобеленом, опрокинутой во время потасовки. Какое унижение! И как больно… Милдрэд ощупала себя. Спина и бедра у нее болели, а голову словно жгло после того, как ее оттаскала за волосы графиня.

Никто не появлялся, и Милдрэд не знала, сколько она пролежала так — униженная, избитая, оставленная всеми. И как ей после этого оставаться в Херефордском замке? Но что она может сделать? Даже родителям стыдно сознаться, что ее избила графиня… с которой она подралась, как уличная девка.

Скрипнула дверь, Милдрэд села и стала быстро приводить себя в порядок, приглаживать растрепанные волосы. Послышались легкие, почти неслышные шаги, шелест одежд, и над ней серой тенью появилась Доната. Молча смотрела, но без сострадания или понимания, а как-то с удовлетворением.

— Я ведь говорила — бегите. А теперь они забьют и вас.

— Не забьют. Приедет Роджер, и все изменится.

— Не изменится. Роджер — брат Вальтера. А род Фиц Милей должен продолжаться.

Милдрэд откинула назад волну волос, стала вспоминать. Что кричала эта разъяренная сука? Тоже, что род Фиц Милей превыше всего.

— Что вы хотите сказать, Доната?

— А то!

Мышка Доната даже уперла руки в бока.

— Роджер болен. Говорят, это не та болезнь, при которой нельзя зачать, однако после того, как он заболел, у него не было детей. А у Вальтера… Я-то, конечно, не оправдала надежд рода, но у Вальтера постоянно рождаются дети. От служанок, от девок, даже от жен вассалов. И если у Роджера не получится… Род Фиц Милей должен продлиться. И не важно, кто из братьев тому поспособствует. Вы поняли! Просто вы слишком понравились Вальтеру. Он мне говорил. Но не сдержался, полез к вам до времени…

Она вдруг умолкла, зажав себе рукой рот. А в следующий миг уже умоляла Милдрэд никому ничего не говорить. Ведь, может, у них с Роджером и получится все. Время покажет…

В конце концов Доната расплакалась, стала ползать на коленях и целовать руки Милдрэд, твердить, что все выдумала. Девушка устало попросила ее уйти. Вечерело. В замке уже прозвучал рог, призывающий к вечерней трапезе. Но Милдрэд не беспокоили, она сидела на полу, наблюдая, как за открытым окном снуют легкие ласточки. И так хотелось домой! Полететь бы, как эти птички! А ведь как же некогда она хотела уехать из Гронвуда…

От неподвижности у нее затекли конечности, и когда она медленно поднялась и подошла к окну, то двигалась как старуха. А выглянула… и увидела его.

Артур сидел на ступеньках подле одного из недавно установленных на крыльце каменных грифонов. Он казался грустным и замкнутым, даже не отвечал на приветствие кого-то из входивших в замок. Застыв и обхватив руками колено, он смотрел прямо перед собой. А Милдрэд из проема окна глядела на него и думала, что сколько бы ни было за последнее время у нее неприятностей, но ведь было же и счастье! И этим счастьем для нее стал черноволосый дерзкий бродяга, который носил имя легендарного короля!

Будто почувствовав ее взгляд, Артур поднял голову. Какое-то время они смотрели друг на друга.

«Сейчас он уйдет!» — с ужасом подумала Милдрэд. Он ведь все время сторонился ее.

И тогда она кинулась из комнаты. Хорошо зная переходы замка, она сбежала по боковой лестнице для слуг, никого не встретив. Еще бы, здесь сытно кормили и никто не хотел пропустить время ужина, когда все веселы и болтают, собравшись в большом зале.

Когда девушка выскочила из дверного проема, Артур стоял в центре двора. Она окликнула его, озираясь, и при этом казалась столь взволнованной, что Артур все же подошел. И едва он приблизился, она прижалась к нему и зарыдала.

Артур ласково погладил ее по голове.

— Ну что ты, кошечка моя.

Как славно, что он снова назвал ее кошечкой! Милдрэд даже улыбнулась сквозь слезы. И вдруг сквозь всхлипывания сказала:

— Увези меня! Спаси меня от Фиц Милей!

Почувствовала, как Артур напрягся, но только сильнее приникла.

— Спаси меня. Я тут пропаду!

Она ни за что в жизни не поведала бы, какую участь ей готовили. И если он не откликнется…

Артур отстранился, посмотрел на ее заплаканное лицо, на опухшие губы, на блестевшие от слез глаза.

— Ты красивая, когда плачешь.

— Я всегда красивая. Но моя красота увянет, если я останусь здесь.

Артур какой-то миг размышлял. Потом резко сказал:

— Пойдем!

Глава 19

Артур подвел крепкую соловую лошадь, сложил лодочкой руки, чтобы Милдрэд могла поставить ногу, и она легко взвилась в седло. Артур сел за ней и взял поводья.

— Сегодня на воротах дежурит Ленивый Джек. И, думаю, он не станет задаваться вопросом, почему мы едем вместе.

И все же, когда они выезжали, худой щетинистый малый в блестящей каске спросил о цели пути. Артур ответил, что миледи пожелала провести ночь в монастыре Святой Анны. Стража это удовлетворило, и он только махнул рукой.

Переезжая мост через реку Уай, Милдрэд сама не могла разобраться в своих чувствах: здесь было и ликование, и страх, и некое мстительное торжество. Девушка сама себя не понимала: она поддалась первому же необдуманному порыву, но отчего-то испытывала радость. Она уезжает! С Артуром! А с ним она ничего не боялась!

Женский монастырь Святой Анны Милдрэд знала неплохо, поскольку уже бывала там с леди Бертиль. Монастырь располагался среди домишек предместья, его окружала высокая стена, а у самых ворот было укромное местечко, где в нише стояла статуя ангела, которого называли Слепым: резчик не потрудился вырезать ему зрачок, и крылатый ангел взирал на мир сплошными бельмами. Вот возле этого изваяния Артур и соскочил с лошади.

— Спрячетесь в нише за Слепым.

Милдрэд повиновалась. За все это время она не задала Артуру ни единого вопроса, да и он ни о чем не расспрашивал.

Девушка притаилась за каменным изваянием Слепого ангела, загороженная мощным крупом белогривой соловой лошади. Артур расхаживал взад-вперед, будто поджидая кого-то. И этот «кто-то» не заставил себя долго ждать. Послышались торопливые шаги, и в сужающемся перед воротами монастыря проходе возник запыхавшийся Рис.

— Артур, ты все-таки сумасшедший!

— Знаю. Ты принес, что я просил?

— Вот. И учти, это лучшее мое платье.

Артур протянул девушке какой-то узелок и велел переодеться побыстрее. Она беспрекословно подчинилась. Здесь была ярко-красная длинная туника с коричневой вышивкой у горла и подола — действительно, по меркам Риса великолепный наряд, — коричневая шерстяная накидка с капюшоном и полусапожки со шнуровкой. Милдрэд отметила, что если туника и оказалась ей несколько широка, то сапожки пришлись впору — драчун Рис имел по-женски маленькие ступни.

Пока она переодевалась, укрывшись за Слепым ангелом, Артур с Рисом продолжали переговариваться.

— Артур, ты хоть понимаешь, что на приработок у лорда Херефорда мы теперь не сможем рассчитывать!

— Ну это как сказать. Милорд Херефорд человек разумный, и если поймет, что без нас не обойтись…

— Но ты затронул честь графа, похитив его невесту!

— Я просто выполнял приказ Черного Волка, который велел доставить дочь друга, куда она прикажет. А помолвка пока так и не была объявлена, значит, леди Милдрэд Херефорду никакая не невеста.

— Ох, Метью не одобрит этого. И уж пару оплеух он мне отвесит, когда узнает, что я помог тебе.

— На вот, передай ему.

Милдрэд различила звяканье монет.

— Вот деньги за мое последнее задание. Этого хватит, чтобы прикупить для Метью парочку мулов да и возок в придачу. Наш толстяк сразу подобреет.

— Но ты хоть понимаешь, какой переполох тут поднимется?

— До завтрашнего утра нас вряд ли хватятся. Но мой вам совет — уезжайте. Метью уже оправился, да и в Херефорде его удерживает только кормежка.

— Ну а где нам тебя искать?

— В Глочестере. В розовом доме.

— А, у этой…

Он не договорил: в калитке монастыря стукнуло окошечко, и за зарешеченным отверстием мелькнул силуэт монахини-привратницы. Артур быстро шагнул к ней.

— Сестрица, не откажетесь ли немного поболтать с таким грешником, как я?

Окошко захлопнулось со стуком, в котором прозвучало почти негодование.

— Она тебя не успела заметить, Рис. Да и меня едва ли рассмотрела в сумерках.

Рис огладил по холке покорно ожидавшую лошадь.

— Хорошо, что ты выбрал соловую. Она покладиста, и тебе не составит труда с ней справиться. Ты неважный наездник.

— Да с чего вы это взяли? — возмутился Артур и тут же окликнул девушку: — Кошечка, ты там как? А то сейчас сестра-привратница вызовет сторожа, а нам лучше оставаться неузнанными.

Милдрэд появилась из ниши, на ходу укладывая узлом волосы.

— Ты и правда справишься с лошадью, или лучше мне править?

— Справлюсь. Устроитесь на крупе позади меня, и это будет выглядеть так, словно я грум, сопровождающий свою хозяйку.

Выбранная Артуром соловая оказалась спокойной и выносливой. Милю за милей она бежала по мощенной еще римлянами дороге, мимо монастырей и церквушек, усадеб за частоколами, мимо пастбищ. Молодые люди молчали, чувствуя, как им хорошо вместе. Их радовала ночная дорога, и даже то безрассудство, с каким они решились пуститься в путь только вдвоем. Когда они отъехали достаточно далеко и оказались среди поросшей лесом холмистой местности, Артур перевел лошадь на шаг. И только тут, во мраке, куда почти не попадал свет луны, где то справа, то слева раздавался одинокий крик совы, а в глубине леса лаяли лисы, девушка осмелилась заговорить и спросила: почему он сказал, что они поедут в Глочестер?

— Вы расслышали? — отозвался Артур и положил ладонь на лежавшую у него на плече руку девушки.

Милдрэд осторожно высвободила ее и сказала, что считает просто неразумным двигаться в таком мраке, да и мало ли кого они могут встретить в чаще.

Артур кивнул в темноте — она угадала его движение.

— Да, все верно. Но скоро мы выедем к селению, где есть неплохой постоялый двор, и мы сможем остановиться там до утра. А почему едем в Глочестер? Скажем так: там имеется комтурия тамплиеров. Ведь, по сути, вам надо встретиться с орденскими братьями, не так ли? А там уж решите, как быть.

Он негромко вздохнул, и Милдрэд не удержалась от ответного вздоха. Правда, оказалось, что вздыхать Артура заставляет не грядущее расставание, а совсем иные проблемы. И как только он назвал их — Милдрэд едва не подскочила.

— Что? Юстас в Глочестере?

Артур спросил: разве она не слышала, о чем сегодня сообщалось в зале Херефордского замка? Милдрэд лишь пробормотала что-то нечленораздельное. Не могла же она сказать, что и не выходила в зал, а просидела весь вечер, забившись за станок с гобеленом, и горевала.

Артур стал пояснять. Когда граф Херефорд выступил к Вустеру, еще один вельможа, Уильям Глочестер, также вдруг объявил сбор войск. До этого граф Глочестерский отсиживался в сторонке, но как пошел слух, что близко Генрих Плантагенет, — тоже решил проявить себя. Но принц Юстас, слывущий прокаженным, вдруг показал, какая прыть может быть у больных проказой. Он оставил Геривея Бритто противостоять Херефорду, а сам помчался в Глочестер, чтобы отговорить графа от военных действий.

Из всего этого Милдрэд сделала лишь один вывод: ей не следует ехать туда, где Юстас.

— Да уж, совсем запуталась девушка между поклонниками, — усмехнулся Артур.

— Не тебе судить! А что от меня хочет Юстас… Сам же спасал меня от него.

Артур ответил после некоторого раздумья:

— Я понимаю ваши страхи, леди Милдрэд.

«Он не назвал меня кошечкой!» — отметила девушка, не зная, почему это ее огорчает.

Юноша продолжал:

— Конечно, его высочество — совсем не такой куртуазный рыцарь, какие нравятся дамам. Но вовсе не обязательно, что в Глочестере мы с ним встретимся. Первым делом нам надо покинуть пределы Херефордшира. Подозреваю, что графиня Сибилла вряд ли откажет себе в удовольствии подвесить меня на дыбе за похищение леди, на которой ее сын надумал жениться. И которая совсем недавно сама была не прочь стать графиней Херефордской.

Милдрэд ответила после короткого раздумья:

— Я и сейчас еще неокончательно отказалась от мысли о союзе с Роджером Фиц Милем. Но условия надо обговорить официально, должны быть учтены все тонкости подобного соглашения. И уж мне будет что сказать, дабы мое положение оставалось почетным и незыблемым.

Артур оглянулся в темноте.

— Вы что-то узнали? И все же еще хотите стать леди Херефорд?

Милдрэд сама не знала, чего хочет. Разве что склонить голову на плечо Артура и ни о чем не думать. А он собирается отвезти ее прямо в пасть ужасного Юстаса!

— В любом случае сэр Роджер предпочтительнее, чем сын короля Стефана.

— Так, может, вернемся прямо сейчас?

В голосе юноши прозвучало веселье, он даже натянул поводья, и Милдрэд ткнула его кулачком в бок. Сказала, что ей нельзя ни возвращаться, ни попадать в руки Юстаса, так что им следует ехать в Бристоль, куда и направлял их Гай де Шампер.

— Ох, какая же вы капризуля, миледи. То кидаетесь на шею и ревете, а то деретесь. Ладно, сейчас мы остановимся на ночлег, а утром обсудим все спокойно. Говорят, ночью сам дьявол путает мысли человека, а с рассветом ангел-хранитель ясно указывает путь. Вы согласны?

С чем? Что лукавый путает помыслы или что им следует передохнуть? Вздохнув, Милдрэд сказала, что раз уж она доверилась ему, пусть он и решает. И никакая она не капризуля. Да и страшно ей в темном лесу, несмотря на то что при Артуре его окованный посох, который приторочен у седла и то и дело цепляет ее за колено.

Они продолжали неспешно двигаться, то поднимались по склону, то спускались вниз. Вокруг начал сгущаться туман, но сверху светила луна, пронизывая лучами его слои, висящие среди темных деревьев. Это был большой Динский лес, часть которого находилась на земле Херефорда. Здесь, вдоль тракта, он выглядел ухоженным — без подлеска и бурелома, а значит, где-то поблизости живут люди, подбирающие хворост. Они не имеют права тут охотиться или рубить дрова, однако собирать для своих жилищ топливо или срезать кустарник позволялось.

Селение возникло в неглубокой лощине, утопающее в белесом при свете луны тумане. Шапки крыш проступали сквозь него, как огромные стога, вдали виднелась колоколенка небольшой церквушки. Ближе к дороге стояло окруженное крепким тыном строение, у ворот на шесте висел пучок сена, указывавший, что это постоялый двор.

Когда Артур постучал, за оградой раздался лай собак — басистый, громкий. Молодой голос грубо прикрикнул на псов, а потом спросил: кто среди ночи беспокоит добрых христиан?

— Это лесные духи прибыли полюбоваться на твои несравненные бедра, милейшая Годит, — весело откликнулся Артур. И та, кто кричала из-за ограды почти басом, едва ли не взвизгнула сквозь смех: Артур!

— Ну кого еще мне могут подарить духи леса, как не тебя, вертопрах ты этакий! — смеясь, проговорила она, отворяя ворота и освещая прибывших светом плошки в руке.

Милдрэд только захлопала ресницами, когда Артур весело обнял эту рослую растрепанную деваху, а та прямо присосалась к его губам. Причем он отнюдь не противился, а даже сам обхватил ее, смачно целуя в губы, взлохматил рассыпавшиеся по плечам темные волосы хозяйки.

— Кого ты привел на этот раз? — Годит осветила восседавшую на лошади девушку. — Ого! — присвистнула она. — Никак ты опять влюбился, Артур!

— Бери выше, милашка Годит. Это родственница Херефорда, которую мне надо препроводить в… до самого Бристоля. Так что не распускай при ней рук, моя милая, а то девица сама скромность, ей могут и не понравиться наши простецкие манеры.

— Скромница — ха! Станут скромные барышни пускаться ночью в путь с таким плутом, как ты! А где, скажи на милость, ты оставил Недоразумение Господне и старину Метью?

Так, переговариваясь, они в обнимку отправились к дому, а Милдрэд пришлось самой спешиваться и вести лошадь на конюшню. Соловая славно пробежалась этой ночью, и Милдрэд позаботилась о ней: расседлала, вытерла мокрую спину, принесла сена, выбрав из кучи в углу охапку свежескошенного клевера. Девушка умела ухаживать за лошадьми и ловко со всем управилась, невзирая на усталость, но все же настроение ее было не из лучших. Она ворчала: что это за постоялый двор, если никто не позаботился о приезжих? И только когда вышла и увидела, что небо над лесом стало сереть в предутренней мгле, поняла, как долго они ехали: в час перед рассветом все предпочитают спать, а не шляться по дорогам или прислуживать.

Постоялый двор оказался прочным строением под высокой дерновой кровлей. Отворив дверь, Милдрэд увидела пару длинных столов, закоптелые балки и очаг, у которого хлопотала Годит. Та едва оглянулась на гостью, продолжая болтать с Артуром. Он сидел поблизости, подперев голову руками и вытянув ноги; на звук шагов Милдрэд он повернулся, его зубы блеснули в улыбке.

— А вот и ты. Садись, сейчас нас накормят зайчатиной. Пусть лорд Херефорд и не позволяет охотиться в своих лесах, но ты ведь не пожалуешься ему на славную Годит? И уж поверь, попробовать ее жареной зайчатины куда приятнее, чем хлебать обычную овсянку.

Жаркое и впрямь было отменным. Милдрэд ела с удовольствием, несмотря на неважное настроение. И чего эта огромная, как солдат, бабища так льнет к Артуру? Но юноше это как будто нравилось. Вон улыбается, болтает, чмокнул пару раз Годит в нос, измазав его жирными губами, но и сам же осторожно вытер запястьем. Смотреть противно!

— Вы поели, душенька? — спросила Годит, когда Милдрэд резко отодвинула тарелку. — Тогда на покой.

Она знаком предложила подняться с ней вверх по лестнице, откинула крышку люка и, светя плавающим в масляной плошке огоньком, повела гостью по второму этажу, вернее, чердаку, где на соломе спали, храпели, ворчали во сне какие-то постояльцы.

— Артур сказал, что вы нежная девочка, так что я положу вас, как и подобает, в отдельном покое.

Отдельным покоем оказался занавешенный дерюгой закуток в углу. Но ложе тут было широкое, покрытое овчинами. Правда, на них оказалось немало блох, и Милдрэд ворочалась и чесалась, взбрыкивала, сбрасывая овчину. Ах, спала бы она сейчас на лебяжьих перинах в Херефорде, вдыхала бы аромат лаванды, каким прокладывали постельное белье, ее бы обслуживали и ублажали. Ну а Сибиллу она могла бы игнорировать. А потом приехал бы Роджер и защитил ее. И зачем она поверила наветам Донаты, будто Роджер собирается делить ее с братом? Доната просто забитая и злая, вот и несла невесть что. Нет, Роджер не такой, он благороден, он силен. Как подобный человек может чем-то хворать?

И вдруг вспомнила, как Артур спросил: «Вы что-то узнали о нем?»

Милдрэд даже села, обхватив колени. Что бы все это значило? Спросить бы у самого Артура, да где он? И вдруг Милдрэд поняла, отчего ей так плохо и почему она не может заснуть. Вовсе не блохи и не храп постояльцев раздражали ее. Ей плохо оттого, что Артур сейчас с этой…

Но тут она услышала чью-то ругань: на кого-то наступили, Артур в ответ извинился, смеясь. Зашуршала солома под его ногами — он осторожно приблизился. У Милдрэд забилось сердце.

— Кошечка, ты спишь?

Она опять была кошечкой! Но это не повод, чтобы он заходил за занавеску.

— Сплю, — как можно более вяло отозвалась она, а сама гадала: успел ли Артур за это время с Годит? Увы, девушка была совсем несведуща в подобных вопросах.

Опять шуршала солома: Артур укладывался за занавеской, словно собирался ее охранять. Милдрэд сладко потянулась, улыбаясь в темноте. Когда Артур был рядом — ей сразу становилось хорошо. Даже блохи словно куда-то делись, и о роскошном покое она больше не жалела.

Казалось, все петухи Англии слетелись в это затерянное в Динском лесу селение — так они горланили. Но Милдрэд продолжала спать. А когда проснулась, то в первый миг даже не поняла, где она. Что это за грязный кров над ней?

Окончательно очнувшись, девушка откинула занавеску: в маленькое окошко под стрехой вливался ясный свет, и она поняла, что уже давно настал день. Когда она сошла, то увидела сквозь распахнутую дверь бродивших во дворе кур, а на пороге играл маленький котенок.

За столом сидели несколько простецкого вида постояльцев, уплетая яичницу, а маленький мальчик раскладывал на столе какие-то дощечки. К нему подошла Годит, и сразу стало ясно, что это ее сын — до того они были похожи. Но тут мальчик посмотрел на спускавшуюся Милдрэд, и его мать тоже оглянулась.

— Отдохнули, госпожа? Ну и горазды же вы спать. Уже и полдень миновал, а вы все спите. Ну да ладно, вот, выпейте.

И она налила ей в крынку желтоватого жирного молока.

— А где мой спутник? — спросила Милдрэд, возвращая посуду.

— Решил проехаться да разузнать, что и как. Но долгонько его уже нет, так что вскоре появится.

Позже, уже перекусив, Милдрэд вышла за ворота. В селении жили семьи рудокопов и углежогов: Динский лес богат на руду и уголь, люди его добывают и перепродают на рынках Херефорда или Глочестера. А вот земледелием тут почти не занимались, лишь кое-где виднелись небольшие грядки. Причем местные жители смотрелись отнюдь не бедными, некоторые даже ходили в сапогах городской выделки.

Милдрэд миновала пересекавшую селение дорогу, прошла мимо кузни, откуда долетали размеренные удары молота. Девушка не знала, в какую сторону мог поехать Артур, поэтому просто села на склоне и стала смотреть на пасущийся на общинном лугу скот. Несколько бурых коров лежали на траве, монотонно двигая челюстями, другие лениво переступали, пощипывая сочные стебли. Пригревшись на солнышке, Милдрэд наблюдала, как два подросших бычка бегают друг за другом, бодаются, взбрыкивая лобастыми головами со смешными бугорками рогов. Были тут и овцы, но паслись они в стороне, там, где дорога сворачивала к лесу. Именно оттуда и показалось несколько вооруженных всадников, но тут же натянули поводья, когда перебиравшиеся через дорогу овцы загородили им проезд, засеменили, разноголосо блея.

Эта заминка позволила Милдрэд рассмотреть всадников. Вооруженные люди всегда вызывают подозрение, но тут, похоже, их приезд никого не встревожил: пара рудокопов обменялась с ними приветствиями, стали о чем-то спрашивать. А Милдрэд вдруг стремительно подскочила, поспешила укрыться за ближайшей изгородью и, пригибаясь, кинулась к постоялому двору. Только отдышавшись в своем закуте за занавеской, она стала что-то соображать и с досады дернула себя за волосы. Если ее узнали, если обнаружат тут… Ибо в возглавлявшем отряд всаднике она узнала Хорсу! Как он тут оказался? В любом случае Хорса — ее враг и человек Юстаса.

Самое ужасное, что путники, похоже, собирались остановиться на этом же постоялом дворе. Когда заскрипела лестница, Милдрэд от страха чуть не забилась под лежанку, но вовремя различила голос Годит. Та заглянула за занавеску и успокоила Милдрэд: это люди принца, которым не стоит знать, что тут находится родственница лорда Херефорда, да и просто красивую девушку им видеть ни к чему. Когда Годит уходила, она показалась Милдрэд даже симпатичной. И главное теперь — дождаться Артура. Ему ведь ничего не грозит, он вольная пташка, никто не ведает, на чьей он стороне.

Через какое-то время парень и впрямь поднялся к ней, и Милдрэд шепотом сообщила, что узнала в одном из прибывших Хорсу.

— Сакса Хорсу? Который сейчас является если не правой, то левой рукой принца Юстаса? — удивился Артур и, заинтригованный, снова спустился вниз.

Милдрэд ждала, и ждать ей пришлось долго. Солдаты Хорсы не слишком-то спешили уехать. Снизу долетали их голоса, потом забренчали струны, Артур что-то запел. Девушка слышала, как он весело болтал с приезжими, но никто из них так и не собрался подняться к ней. Наконец, когда солнце уже стало клониться к верхушкам леса, раздались звуки отодвигаемых скамей, голоса переместились наружу, и Милдрэд даже осмелилась выглянуть в окошко: воины седлали коней, Хорса вскочил в седло и тронулся во главе своего маленького отряда.

Но когда они скрылись из вида, Артур так и не поднялся на чердак, и Милдрэд, выждав какое-то время, спустилась сама.

Юноша стоял у ворот, глядел вслед ускакавшим всадникам и машинально гладил огромного лохматого пса, такого злобного в ночи, но сейчас, будто разомлевший от ласки медведь, жавшегося головой к бедру Артура. Милдрэд приблизилась и встала рядом, но он не повернулся.

— Жалеешь, что ты не воин? — попробовала пошутить она. Теперь, когда Хорса уехал, ее настроение сразу улучшилось.

Артур молчал.

— Что случилось? — не выдержала Милдрэд.

— Плохи дела, моя кошечка. Ибо, как я понял, этот Хорса со своими головорезами задумал напасть на одного парня. И имя его — Генрих Плантагенет.

Милдрэд не понимала, отчего Артур столь удручен, но постепенно он передал ей содержание оброненных фраз, намеков или подслушанных приказов Хорсы, считавшего, что в таком глухом углу люди, кроме имени своего лорда, ничего не ведают, и потому не сильно таившегося. Оказывается, пока Геривей Бритто и Херефорд оспаривают друг у друга Вустер, пока Юстас ведет переговоры с Глочестером, этот хитрый Хорса захватил некоего приближенного Плантагенета, поджарил тому пятки и выпытал, что Генрих был ранен, трое преданных слуг тайно вывезли его из Вустера и переправили в Эптонское аббатство, что недалеко отсюда, в Динском лесу. Эптонский аббат вообще-то человек мирный и не вмешивается в распри вельмож, однако золото и щедрые посулы сбили настоятеля с истинного пути, и он сообщил Хорсе, что принц поправился и теперь собирается в дорогу. Вот Хорса и намерен устроить Генриху ловушку, чтобы захватить его живым или мертвым.

— Хорса никогда не был святым, — подытожила Милдрэд, тоже лаская огромную голову пса. — К тому же, заполучив или даже убив анжуйского принца, он заслужит награду и несказанно возвысится.

Артур странно поглядел на нее. Под длинной челкой его глаза казались темными провалами.

— И это все, что вы скажете, леди?

Милдрэд чуть повела плечом.

— А что скажешь ты, Артур?

Он вздохнул и опять устремил взгляд на дорогу, по которой ускакал Хорса с двенадцатью воинами.

— Не знаю. Но мне отчего-то тяжело тут, — и он огладил ладонью грудь, сминая ткань туники. — Этому Генриху всего шестнадцать лет, он совсем дитя…

— Это дитя развязало новую войну, на которой гибнет немало людей.

— Он принц, он сражается за свои права.

— Но нам-то какое до этого дело? Провидение ведет каждого по его пути, и этого мальчишку Генриха тоже. И вот что я скажу: если Хорсе удастся задуманное и партия Анжу потеряет своего юного главу, война в Англии может прекратиться.

— Разумно, — отметил Артур и горько усмехнулся. — Ваш отец, миледи, всегда держал руку короля Стефана, не так ли? И вы его дочь. Но я-то никому не служу, никому не приносил присяги. И сейчас я понимаю лишь одно: этот Хорса задумал подлость, привел своих головорезов, чтобы напасть на юношу, с которым только трое слуг. После того как лысого сакса обвел вокруг пальца Черный Волк, ему не терпится выслужиться перед своим господином, даже совершив убийство мальчика в Динском лесу. Да, тогда война может и прекратиться. А может, и нет — у Матильды есть еще сыновья. Но даже если анжуйцы и отступятся, то король Стефан не сможет совладать с сильными вельможами, давно выхватившими у него власть, и война будет продолжаться, ибо мало кто хочет видеть будущим королем Юстаса. А этот мальчик Генрих… Я ничего не знаю о нем, но он решителен и смел, раз столь юным взялся отстаивать дело своей матери.

Он говорил все увереннее, лицо его посуровело, Милдрэд еще никогда не видела своего друга таким.

— Артур, опомнись! Что ты можешь предпринять, если даже сам аббат отказался защитить в церкви Плантагенета? К кому обратишься за помощью, да и кто успеет…

— Вот именно, что никто. Эптонское аббатство в нескольких милях отсюда, и Хорса постарается устроить там славную ловушку. Генрих попадется в нее, едва высунет нос из монастыря. А уж его преподобие аббат постарается, чтобы он уехал, едва получит знак от Хорсы. Какой знак? — теперь он говорил будто сам с собой. — Я не ведаю. И навряд ли смогу предупредить мальчишку. Но и сидеть тут я не могу!

Он почти выкрикнул последние слова и кинулся к конюшне. Оторопевшая Милдрэд поспешила следом и увидела, как он выводит соловую, торопливо седлает.

— Артур, у тебя помутился разум! Или ты забыл про меня? Нам надо ехать в Бристоль! Даже в Глочестер, если хочешь. Но никак не становиться на пути Хорсы.

Не отвечая, Артур подтянул подпругу, стал оглядывать свой боевой шест.

— Артур, — взмолилась девушка, — если бы с тобой хотя бы были Рис и Метью. Что ты сможешь один?

— Почему же один? — повернулся к ней Артур — сияющий, решительный, растрепанный, с горящими глазами и своей беспечной мальчишеской улыбкой. — А Генриха вы не берете в расчет? А троих его людей?

— Но ведь Хорса опытный воин!

— Возможно. Но я понаблюдал за его отрядом: трое там действительно воины, это сразу заметно, но остальные — так себе. Просто сынки танов, скорее сильные, чем обученные. С ними вполне можно справиться парой ударов моего посоха.

— А как же я? — Милдрэд поспешила за ведущим к воротам лошадь Артуром. — Крест честной! Ты подумал обо мне? Ты оставляешь меня тут?

Артур помедлил.

— Что ж, вот деньги, малышка. Я сейчас переговорю с Годит, она хорошая девушка и предана мне. Если я не вернусь, ты обратишься к ней, а уж она найдет тебе надежных проводников до Глочестера. А там, глядишь, и до Бристоля, если комтурия в Глочестере тебя не устроит. Ты смелая леди, Милдрэд Гронвудская, ты не пропадешь.

Милдрэд вдруг вырвала у него повод лошади, вставила ногу в стремя и легко взвилась в седло.

— Ну раз я смелая, то поеду с тобой!

Этого Артур не ожидал и в изумлении уставился на невозмутимо взирающую на него сверху Милдрэд.

— Нет, — наконец произнес он.

— Да! — парировала Милдрэд. — И пока мы будем тут препираться, люди Хорсы нападут на твоего драгоценного Генриха. К тому же я лучше тебя езжу верхом, ибо хотя соловая и спокойная лошадка… Слишком спокойная, как я заметила, тебе даже сложно понукать ее, а я вмиг домчу тебя. Залезай на круп.

Артур все еще был ошеломлен, но Милдрэд дала соловой шенкеля и выехала за ограду, принудив его бежать следом.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты сумасшедшая? — задал довольно бесцеремонный вопрос Артур, взбираясь на круп лошади позади нее.

— Это потому, что якшаюсь с таким безумцем, как ты!

Он не успел ей ответить, как она стремительно послала невозмутимую лошадь вперед — та даже заржала от удивления.

В пути Артуру не раз пришлось убедиться, что хоть он неплохо держится в седле и знает, как править, однако до мастерства Милдрэд ему далеко. Она так ловко посылала соловую вперед, принуждала ее совершать резкие скачки и брать препятствия, что Артур только дивился, а пару раз едва не слетел с лошади, и ему пришлось крепче прижаться к своей смелой провожатой. Ехать едва ли не в обнимку с девушкой было приятно, но предстоящая опасность не давала ему расслабиться.

К затерянному в лесах Эптонскому аббатству они приблизились, когда уже темнело. В сгущающихся сумерках выступали многочисленные крыши аббатства, колоколенки, белеющие стены с темными провалами окошек-бойниц, внутренние садики, обширные дворы. Над притихшим лесом летел звон колоколов вечерней службы.

Артур велел остановиться на повороте дороги.

— Погоди, моя кошечка. Дальше не стоит ехать.

— Почему? Сейчас мы попросимся на ночлег в аббатстве и сможем предупредить Генриха об опасности.

— А вдруг не сможем? Плантагенет живет там тайно, к нему вряд ли кого допускают. Да и сам аббат заинтересован, чтобы он ни с кем не виделся до отъезда. Поэтому давай-ка мы останемся тут. Вернее, ты останешься. Не побоишься одна подождать в лесу? — спросил он, соскальзывая с крупа соловой. — Такая наездница, как ты, от кого хочешь успеет умчаться, если что. Но этого «если что» не случится — места тут тихие и мирные. Опасность же… Она там, — он кивнул в противоположную сторону. — Я слышал их разговоры — они будут ждать на дороге к Глочестеру. У какого-то особенного места… И я, похоже, понял, где это.

Тут он умолк и, размышляя, направился прочь.

— Артур! — негромко окликнула девушка. — Ради Пресвятой Девы, — будь осторожен. Мне… мне будет очень горько потерять тебя.

В полумраке он замер, потом медленно повернулся, и какое-то время они смотрели друг на друга.

— Молись за меня. А я сделаю все, чтобы вернуться. Я ведь тоже не хочу потеряться… для тебя!

Она различила во мраке блеск его улыбки.

Еще совершая лесные набеги с валлийцами, Артур научился у них бесшумно двигаться среди зарослей. Поэтому, обогнув по широкой дуге Эптонское аббатство, он стал прокрадываться туда, где могли устроить ловушку люди Хорсы. Лес вблизи аббатства был очищен от бурелома, но тут росло довольно много орешника, который, с одной стороны, позволял укрыться, а с другой мешал разглядеть что бы то ни было во тьме. Но юноша помнил, что, когда он наигрывал на лютне у очага, Хорса что-то пояснял своим солдатам, чертя острием кинжала по столешнице. А такой рисунок не так просто стереть, да и не думал Хорса, что кого-то привлекут его черточки и царапины на выщербленной доске стола. Но Артур подошел и посмотрел. Две идущие рядом полосы напоминали дорогу, ведущую от неровного овала с тремя крестами посредине. Артур догадался, что это и есть Эптонское аббатство. А еще Хорса начертил на столе большой крест — надо думать, так он обозначил старый каменный крест у развилки дорог, указывающий паломникам путь к лесному аббатству.

Во мраке Артур неслышно скользил от дерева к дереву, замирал, прислушивался. Он давно не был в этих местах, да никогда особенно не задумывался, как далеко каменный крест от аббатства — полмили, четверть мили? В конце концов он выбрался к лесной дороге и замер, определяя расстояние. И вдруг расслышал в стороне приглушенное лошадиное ржание.

Так же крадучись, через довольно продолжительный промежуток времени, он подобрался к небольшой поляне, где различил привязанных лошадей и силуэт одного из саксов, стерегущего их. Так, если их была дюжина, то сейчас в засаде только одиннадцать, но и этот может побежать на звук, если что.

Артур притаился у толстого дуба, высматривая, как пробраться обратно, но тут сторож направился прямо к нему. Артур приник спиной к дубу, поудобнее перехватил шест, замер. Однако охранник остановился совсем рядом и стал возиться с застежками доспеха. Артур еще ранее обратил внимание, что все саксы облачены не в кольчуги нормандского образца, а в более простые доспехи из простеганной кожи с подкладкой из пакли. Такое облачение может выдержать рубящий удар, но не устоит против колющего. Что же это принц Юстас не расщедрился для своих людей? Или просто саксам удобнее сражаться в старинных доспехах, как еще их деды сражались? А может, специально так вырядились, дабы в засаде не выдать себя металлическим лязгом? Последнее казалось наиболее разумным.

Пока Артур обдумывал все это, охранник-сакс уже справился с ремешками и шумно помочился на дерево, за которым притаился Артур. Юноша скорчил мину в темноте: хорошо, что еще не на него самого. Да и не трогать же парня в такой момент.

Справившись, сакс сделал шаг в сторону, но зацепился ногой за корень и упал. Как раз подле Артура, ничком, выбранился тихонько. Все, если он сейчас повернется…

У Артура не было выбора. Не прибегая к помощи шеста, он навалился сверху, захватив голову солдата под мышку, зажал изо всех сил, так что захрустели зубы жертвы, дернул, откидываясь и одновременно поворачиваясь в сторону. С сухим треском лопнули шейные косточки, сакс несколько раз дрыгнул ногами и затих.

Артур перевел дыхание. Ему не впервые было убивать, но он не ожидал, что все произойдет так скоро. А еще подумал, что если кто вернется и заметит отсутствие своего… Артур решил облачиться в кожаный доспех сакса. Не повредит в любом случае.

Попавшийся ему воин был не больно рослым, его куртка даже не прикрывала колен юноши, зато у погибшего оказался хороший шлем — округлый, даже с полумаской. Он пришелся Артуру как раз впору, удобно сел поверх оплечья с капюшоном из простеганной крепкой кожи.

Едва он переоделся и оттащил подальше в кусты мертвое тело, как совсем близко хрустнула ветка.

— Гирт! — позвал негромкий голос. — Гирт, сучье вымя, где ты есть?

Артур замер. Но подумав немного и заметив, что облако как раз закрыло луну, вышел из-за дерева.

— Это ты? — шепотом спросил по-саксонски кого-то в темноте, чтобы не узнали голос.

— Где тебя носит, Гирт?

— Что, поссать нельзя?

— А чего ты шепчешь? На дороге никого еще нет. Хорса сказал, что пока в аббатстве не отзвонят полнощную, никто не появится. А ты шепотом.

— Я горло простудил. Пиво у этой шлюхи Годит было больно холодным.

Он тут же осекся: а знают ли саксы имя хозяйки постоялого двора? Но солдат, похоже, не удивился.

— Нечего было так налегать на него, Гирт. А я как раз и пришел за этим пивом. Где мех? Ребята не прочь промочить горло в ожидании.

Артур соображал — где оно может быть, это пиво?

— Говорю же — ссать ходил. Вот все пиво из меня и вышло.

— Неужто все вылакал? Клянусь святым Дунстаном, тебе надо шею свернуть за такое.

Он зло сплюнул, повернулся и пошел прочь. Артур хмыкнул. «До твоих угроз уже свернули».

Уходивший двигался не таясь; Артур проследил направление, а потом неслышно пошел за ним. И вскоре разглядел засаду: саксы не таились, сидели на обочине дороги, как раз напротив смутно маячившего во мраке каменного креста. Однако когда Артур пересчитал их силуэты, то понял, что тут только пятеро. Где же еще шесть?

Парень размышлял, что лучше сделать: следить за теми, кого обнаружил, или еще поискать в темноте? Решил ждать. По крайней мере, эти уже у него под рукой. А шастая тут, он может выдать себя. В любом случае, если, когда придет время, он схватится с этими, остальные тоже обнаружатся.

Отступив, Артур опустился на согнутую толстую ветку орешника и стал ждать. Он понял, что самого Хорсы с этими нет, но он может подойти, и это бы Артура устроило: тогда можно будет отследить и вторую группу засады. Но никто не приходил, и саксы негромко переговаривались между собой. Ругали пьяницу Гирта, говорили, что этот как всегда отсидится в сторонке, вряд ли и прибежит, когда все начнется, а награду с ним придется делить. О награде они говорили с удовольствием, обсуждая, кто на что ее потратит. Артур даже устал вслушиваться в их невнятное бормотание. А тут еще и дождь пошел — мелкий, шелестящий. А ночи в конце августа уже холодные. Артур даже подумал, как хорошо, что он в кожаном доспехе — убережет от сырости.

А еще он думал о Милдрэд. Каково ей сейчас в темном лесу? И зачем он все-таки взял ее с собой? Понятно зачем: ему бы век с ней не расставаться. Ведь она такая… такая… Вон, даже королевский сын от нее потерял голову. И это неладно. Юстас вряд ли прекратит преследовать девушку. Но если она станет женой могущественного лорда, то Юстас вынужден будет смириться. В конце концов, принц не глупец и понимает, что ему нужна поддержка знати. Например, графа Херефорда. От которого Милдрэд убежала с Артуром. Что же все-таки там у нее случилось? Узнала, что Роджер болен? Нет, она добрая девушка, она бы его из-за этого не оставила. С падучей люди живут, даже детей плодят. Но ведь у Роджера и впрямь нет детей. Да и не слышал Артур, чтобы у того были возлюбленные. Однако на Милдрэд он смотрел с восхищением, поэтому Артур и не смог находиться в замке графа, каждый день видеть, как этим двоим хорошо вместе. Но потом все же остался, когда Роджер попросил приглядывать за ней. Что граф имел в виду? Может, как раз то, что и случилось? Опасался, что ее обидят. Кто? Да какая разница! Главное, что Милдрэд кинулась к Артуру и попросила: увези меня! И он увез. С радостью. Даже от такого лорда, как Роджер Херефордский. Мало кого Артур так уважал, однако и его считал неподходящим для Милдрэд. Он вдруг вспомнил, как безумно и пьяняще, словно в забытьи, они поцеловались с саксонкой после джиги. Как она таяла и льнула к нему, когда они целовались… среди свиней. Да, нехорошо вышло, еще и Гай заметил. И дал понять, что Милдрэд не для Артура. Но для кого же тогда, во имя Неба? Кто еще будет готов ради нее на все, как не он? Он — подкидыш, бродяга, наемник, который любому служит за плату. А она — саксонская принцесса. И они не ровня…

От долгого сидения без движения у Артура затекли конечности. Он слегка пошевелился, выпрямил занывшую спину — и тут же ветка, на которой он сидел, дрогнула, зашелестев листвой. Юноша замер. Но эти олухи у дороги продолжали болтать. Любой валлиец уже бы ушки навострил, а эти все треплются о своих лошадях, спорят, у кого сбруя лучше, кто когда подковывал своего коня и кому надо подковать.

Но тут из мрака вдруг долетел звон колокола. А потом сквозь шелест дождя послышались приближавшиеся по дороге шаги.

— Не спите? Будьте начеку.

Артур узнал голос Хорсы: тот подбадривал своих, мол, опасаться им нечего. И хоть с Плантагенетом двое обученных рыцарей, но третий спутник — просто монах, о нем и волноваться не стоит.

— А говорят, мальчишка Генрих еще тот боец, сызмальства обучался.

— И это я слышу от тебя, Кенульф? Тебе ли бояться какого-то нормандского сосунка.

— Не нормандского — анжуйского.

— Все они проклятые иноземцы, попирающие нашу родину! Но тише, приготовьтесь. И помолитесь, если кому страшно.

Хорса стремительно удалился. Артур хотел было проследить за ним, но понял, что времени уже не остается. Да и эта пятерка принялась обустраиваться, а один подошел столь близко к Артуру, что он не решался двинуться, — тот самый Кенульф, огромный детина, на которого Артур обратил внимание еще на дворе Годит. Этого надо будет убрать в первую очередь, такой натворит бед.

Артур приготовился. План Хорсы становился ясен: он расположил своих людей так, чтобы Генрих со спутниками, миновав первую группу из шести человек, оказался между двух огней — спереди и сзади. Хорошо еще, что ночь и дождь, а то бы принца с сопровождающими могли просто перестрелять из засады. А так все будет зависеть от того, когда Артур отвлечет не ждущих нападения саксов и поможет Плантагенету прорваться. Если поможет…

Тихонько прочтя молитву, Артур осенил себя крестным знамением и, стараясь не шуметь, как в каком-то опасном сне, шагнул к застывшему в засаде Кенульфу. Теперь он был так близко, что в нужный момент мог обрушить на него конец своего тяжелого шеста. Другое дело, сколько он так будет стоять над ним, как застывшая тень? Оказалось, достаточно, чтобы различить, где возится в зарослях орешника еще один из саксов, да и треск с другой стороны дороги указывал на вероятное местонахождение остальных.

Стоял полнейший мрак. Артур опасался только, что Кенульф захочет переместиться и заметит его. Тогда Артур окажется один против всей их дюжины еще до того, как появится Генрих. А это уже опасно. Генриха, может, и насторожит шум схватки, а вот самому Артуру не поздоровится.

Но тут он услышал донесшийся со стороны аббатства топот копыт, даже чей-то голос, говоривший по-французски. Вот оно!

Всадники приближались. Артур прислушивался сквозь шелест дождя, одновременно стараясь определить, где может ждать другая засада. Его глаза настолько привыкли к темноте, что различили приблизившуюся слитную группу всадников на дороге. Под одним из них была крупная светлая лошадь.

И вдруг Кенульф прошептал совсем рядом:

— Это ты, Гирт?

— Я, — ответил Артур и с размаху нанес окованным концом шеста удар в повернутое к нему лицо Кенульфа, слабо видневшееся под шлемом. Удар получился такой, как надо — звук раздался, словно разрубили куль с сухим горохом. После такого не встают.

Тотчас Артур закричал по-нормандски:

— Плантагенет — засада!

И тут же свалил ударом пытавшегося подняться второго сакса, а сам выскочил на дорогу, где было сподручнее работать длинным шестом.

Хорошо, что его шест был окован металлом, ибо кто-то немедленно нанес по нему удар длинным саксонским топором, а это страшное оружие легко перерубило бы обычное древко. Зато у шеста имелось преимущество: Артур быстро развернул его и с такой силой ударил другим концом саксу с топором под колени, что противник рухнул, а Артур обрушил на него уже другой конец шеста — по рукам, выбивая оружие.Сакс охнул, но добить его уже не было времени, ибо рядом слышался треск и чье-то бурное дыхание. Юноша еле успел подставить середину шеста, перехватив его обеими руками, и, отбив нанесенный сверху удар секирой, краем стремительно повернутого шеста ударил в голову, целя под шлем, в лицо. И опять раздался хруст, слабый стон и звук падения тела.

Артур отскочил, краем глаза отметив при этом, что Генрих и его люди тоже вступили в схватку. С их стороны доносилась ругань, пронзительное лошадиное ржание и еще один звук, который Артур с ужасом узнал: звонкий металлический щелчок спущенной пружины арбалета. Громко и болезненно заржала лошадь, будто взвизгнула, потом еще щелчок и новый пронзительный вскрик. Проклятье, у саксов оказались при себе арбалеты, которые, в отличие от лука, стреляют и во время дождя. А арбалетный болт[90] — страшное оружие!

Но рассуждать не оставалось времени, надо было позаботиться о себе. Ранее поверженный противник все же вставал, а рядом из леса выскочили еще двое с мечами — Артур во мраке это угадал по лязгу по металлу шеста, которым отчаянно отбивался. Он еще понял, что отточенное оружие в темноте куда лучше, ибо теперь ему приходилось только отмахиваться почти вслепую, вращая длинным шестом и не позволяя троим соперникам приблизиться. Попадая по щиту одного из саксов, он слышал грохот. Проклятье, они бы еще ментелет[91] в кустах спрятали!

Артуру удалось оглушить одного из нападавших, но двое других оказались на редкость упорными. А сзади тоже слышались крики, лязг стали, ругань то на саксонском, то на нормандском. Ловкими ударами отбросив двоих нападавших, Артур кинулся туда, где сейчас сражался только один из воинов, какой-то коротышка, отбивавшийся сразу от нескольких врагов. И при этом ругался как черт, так что его вопли перекрывали даже грохот щитов. Артур успел сразить кого-то быстрым ударом, но тут же развернулся, чтобы отмахнуться от поспешивших за ним противников.

Странная получалась схватка, почти вслепую. Но Артуру помогало чутье, выработанное не в одном поединке. Ловкий и худощавый, он успел увернуться, когда почти рядом с гулом пронеслась саксонская секира, но все же локоть обожгло. В пылу схватки это показалось несущественным, да и некогда было думать.

А потом он вдруг понял, что может передохнуть. Никто на него не нападал. Но тут неожиданно прозвучал короткий резкий окрик, и саксы разом исчезли, а в зарослях раздались треск и топот. Услышав сзади чье-то тяжелое дыхание, Артур резко повернулся и едва успел увести шестом в сторону резкий выпад меча. В этот миг кто-то рядом закричал:

— Мессир, стойте! Это тот, кто помог нам.

Они стояли в темноте и переводили дыхание. Артур понял, что перед ним тот самый коротышка, а откуда-то сбоку приближается еще одна тень. Его привыкшие к мраку глаза различили слабо светлевшую рясу цистерцианца.

— Что все это значит? — тяжело дыша, вымолвил коротышка и отшвырнул обломки щита. — Кто эти люди?

— Веселые английские ребята, которым захотелось выслужиться, — так же задыхаясь, ответил Артур. Он догадался: тот, кого назвали «мессир», и есть анжуйский принц Генрих.

— А вы кто?

— Я тоже веселый английский парень, которому, однако, не по душе, когда дюжина здоровых парней нападают на мальчишку.

— Я не мальчишка!

— Я уже это понял.

И тут во мраке прозвучал металлический звук взводимой пружины арбалета. Почти не раздумывая, Артур приник к земле, а вот цистерцианец, наоборот, кинулся к принцу и обнял его, прикрыв собой. Тут же звякнул щелчок металлической дуги арбалета, и следом раздался болезненный вскрик.

— Отец Бенедикт! Ради всего святого!..

Но монах уже сползал, будто складывался, а Плантагенет еще пытался удержать того, кто прикрыл его собой.

Артур схватил его за руку и с криком «Бежим!» стал увлекать прочь. Они пронеслись по дороге, выскочили на открытое пространство возле самого аббатства и почти налетели на темный силуэт огромного коня, который с недовольным фырканьем отбежал в сторону.

Беглецы перевели дыхание.

— Это гнедой Лье, конь моего верного де Сабле. Его первым сразили из арбалета, а второй болт попал бы в меня, если бы я не успел поднять серого на дыбы. Конь заслонил меня собой, но потом рухнул и придавил меня, а храбрый Джозия дю Пассаж стал разить этих чертей, пока я высвобождал ногу. А когда поднялся, Джозия уже стонал, но еще отбивался, и я поспешил ему на выручку…

Он так и сыпал словами, но Артур, не очень хорошо знавший анжуйский диалект, понимал лишь половину. Однако догадался, что парень еще не отошел от схватки и таким образом пытается спустить напряжение.

Артур резко встряхнул его, почти не замечая, как в левой руке стрельнуло от резкой боли.

— Эй! Вы способны соображать?

Он был выше Генриха едва ли не на голову, но тот был крепок и так отпихнул Артура, что юноша едва не упал.

— Все я соображаю, — огрызнулся Генрих и затряс головой, вытирая запястьем лицо. — Проклятье, я плохо вижу, так заливает кровью.

— Вы ранены?

Не ответив, Генрих продолжал тереть лицо.

— Это была засада, — заговорил он чуть погодя с легким придыханием. — И сколько-то нападавших уцелели. Могут и продолжить начатое. Сейчас нам желательно поспешить и укрыться за стенами аббатства…

— Нет. Нас не пустят в аббатство — чтобы эти люди действительно смогли довершить начатое.

На миг настала тишина. Может, юный Генрих еще и не отошел после схватки, но соображал и впрямь быстро.

— Ага, преподобный отец Эммануил! Чертово брюхо! То задерживал меня под всякими предлогами, хотя кони уже стояли под седлом, а едва ударил колокол, как поспешил нас спровадить.

Он еще что-то ворчал, пока Артур, не замечая, как по руке бежит кровь, пошел ловить коня. Генрих покорно взобрался в седло и даже протянул руку своему спасителю, помогая взобраться на круп.

— Кто бы вы ни были, я обязан вам жизнью.

— Позже обсудим долговые обязательства. Ибо если у этих ребят еще остались болты и они поторопятся за нами…

Генрих понял.

— Куда поедем, если не в аббатство?

— Главное, отъехать подальше, а там нам надо забрать кое-кого, ожидающего в лесу.

— Это друг?

— Стал бы я вести вас к врагу. А заставлять ждать леди как-то недостойно.

— Вы сказали — леди?

— Поехали, говорю!

Глава 20

Милдрэд с удивлением разглядывала юного принца Генриха.

Солнце лишь недавно взошло, но едва она, проснувшись, выбралась из охотничьего шалаша, в котором им пришлось провести ночь, как тут же следом вылез и анжуйский принц. Все еще с белой повязкой на голове, на ходу распускающий боковую шнуровку обшитой бляхами кирасы[92], взъерошенный и сонный, он вмиг просиял, едва девушка оглянулась. Пока она отвечала на его не лишенный изящества поклон, Генрих оказался рядом, и не успела Милдрэд опомниться, как он обнял ее и крепко и умело поцеловал в губы.

— Нет ничего слаще, чем облобызать лесную фею в столь прекрасное утро!

При этом его рука как бы невзначай скользнула по ее груди, но тут же он отступил, весело подмигнув оторопевшей от подобной бесцеремонности леди. А потом, насвистывая сквозь зубы, этот мальчишка направился умываться к протекавшему неподалеку ручью.

Мальчишка. Гм. Теперь, когда он обнажился до пояса и плескался в ручье, Генрих Плантагенет мало походил на шестнадцатилетнего мальчишку. По крайней мере, таких юнцов Милдрэд еще не встречала. Ростом не выше ее самой, он был широкоплеч, мускулист и тело имел крепкое и сильное, как у хорошо развитого мужчины. Да и держался он с дерзостью опытного соблазнителя, а не робкого юноши, которого только вчера спасли от бандитов и который полночи сокрушался, что пришлось пережить подобное. А сейчас… Все позабыто, кроме здорового ража от плескания в холодной воде.

В какой-то миг, ощутив ее взгляд, Генрих оглянулся и подмигнул.

— Я вам нравлюсь, дивная маленькая фея?

— Ну уж я-то вам точно нравлюсь, — отрезала она и пошла прочь.

Надо же, какой наглец! А ведь вчерашней ночью, когда Артур привез его к ней, истомившейся тревогой и ожиданием, Генрих Плантагенет все больше хныкал, то и дело поминая погибших спутников. Когда же Артур предложил поехать в какой-нибудь из соседних маноров, Генрих решительно отказался — и это притом, что оба они были ранены и нуждались в помощи. Генрих твердил, что после предательства эптонского аббата он не доверит свою особу никому, кроме своего спасителя.

Вот и пришлось им пробираться через лес, пока Артур не вывел их к шалашу на одной из разбросанных по Динскому лесу стоянок для углежогов. И здесь на полянке у ручья виднелись ямы, в которых крупные стволы и сучья пережигали на уголья. В темноте Генрих едва не свалился в одну из них, зато вторая оказалась полна поленьев, сырых сверху, но снизу достаточно сухих, чтобы они могли развести костерок. При свете огня Милдрэд обработала раны обоих — и простого бродяги, и наследника короны. Точнее, предполагаемого наследника, так как пока никто из Блуаского дома не спешил делиться с ним властью. Но Генрих и ночью все время что-то бормотал о своих правах, так что Милдрэд даже обругала его. Какие к черту права, когда они где-то в глуши Динского леса, будто изгои. У Генриха все лицо было залито кровью из рассеченной брови, а что до Артура, то порез от плеча до локтя хоть и казался на первый взгляд неопасным, но юноша потерял слишком много крови и заметно слабел. Хорошо еще, что на лошади оказалась привязанная у седла сума лекаря-цистерцианца, который сопровождал раненого Генриха из-под Вустера и лечил его в Эптонском аббатстве, а в ней полотно для перевязки, корпия и какие-то остро пахнувшие бальзамы. Милдрэд, как и большинство женщин, умела оказывать первую помощь, поэтому тут же принялась обрабатывать раны обоих. А потом они укрылись в шалаше на подстилке из сухого папоротника, Генрих отдал девушке свой теплый шерстяной плащ, и вскоре все трое заснули, несмотря на пережитые волнения… а может, именно благодаря им.

Поэтому Милдрэд и была смущена, обнаружив наутро, что спит, положив голову на плечо Артура, а Генрих прильнул к ней сзади, обняв за талию. Ну просто какие-то крестьяне, привыкшие спать скопом. Милдрэд поспешила выбраться, разбудив при этом Генриха. Который больше не казался испуганным мальчишкой, еще вчера размазывавшим по лицу слезы вперемешку с кровью.

Когда девушка вернулась на поляну, Генрих уже разводил костер, а Артур продолжал спать в шалаше. Милдрэд это показалось странным, но едва она попыталась его разбудить, как Генрих удержал ее.

— Не мешайте ему, красавица. Парень потерял много крови, пусть отдохнет и наберется сил. Правда, тут у нас есть кое-что, восстанавливающее силы не хуже, чем сон — клянусь всеми ребрами Адама!

И он с торжествующим видом вынул из сумы мех с чем-то булькающим.

— Превосходное анжуйское вино! Несчастный де Сабле — упокой, Господи, его душу — был большой любитель вин и всегда имел при себе этот дивный нектар. А добрый глоток сего божественного напитка скоро вернет силы нашему другу… а также краску вашим лилейным щечкам, моя красавица!

— Мое имя леди Милдрэд из Гронвуда, — напомнила болтливому мальчишке саксонка.

Генрих окинул ее откровенным мужским взглядом.

— И вы прекрасны, как истинная королева эльфов — клянусь веточкой дрока, давшей прозвище всему нашему семейству! Мне говорили, что саксонки бледны и бесцветны, но я готов заставить любого из этих болтунов проглотить пряжку от их ремня, если при мне повторят подобное. Ибо вы настоящая саксонская красавица, я понял это с того момента, как разглядел вчера ваше лицо при свете костра, ваши дивные кудри и созданные для поцелуев уста.

— И это с залитым кровью глазом? — Девушка поправила его немного сползающую повязку.

— О, прекрасную деву я вижу не только глазами. Я ее ощущаю тут, — и Генрих приложил ладонь к широкой груди на уровне сердца.

Все же он был забавен. И Милдрэд беспечно болтала с ним, пока он нарезал снедь, добытую из переметной сумы: большую буханку хлеба, ломти сыра и кусок кровяной колбасы. При этом он улыбался, и девушка подумала, что ему это идет — такая светлая, лучистая была у него улыбка. Генриха Плантагенета никто не назвал бы красавцем, но все же в нем проглядывало нечто привлекательное и наполнявшее обаянием: его лицо излучало неожиданную в столь юном возрасте силу, которая для мужчины важнее всякой красоты. Милдрэд отметила, что ей нравятся даже его веснушки и растрепанные каштаново-рыжие волосы, густые, будто мех. Черты юноши хоть и не отличались правильностью, но казались живыми и выразительными. У него была очень сильная шея, квадратный подбородок и небольшой рот — пухлый и яркий, из тех, что принято считать чувственными. Глаза темно-серые, широко расставленные, с постоянно меняющимся выражением: они то искрились весельем, то затуманивались нежностью, когда Плантагенет отпускал собеседнице очередной комплимент, однако вмиг посуровели, едва речь зашла о предателе отце Эммануиле, потом погасли при упоминании павших спутников. Плантагенета волновало, что их тела так и остались лежать на дороге у аббатства, но Милдрэд поспешила утешить его: Англия христианская страна, так что будет кому позаботиться о погребении, да и монахи обязаны отпевать и хоронить тех, кого обнаружат на своей земле. Генрих отчасти успокоился, но все твердил, что при первой же возможности закажет службу за упокой их души. Принц-беглец не сомневался, что это случится в самое ближайшее время: он верил в свою удачу и предназначение, чем невольно напомнил девушке Артура. Но если Артур просто был жизнерадостен от природы, то Генрих воспринимал удачу как некое неотъемное свое право. Ибо не сомневался, что само провидение помогает ему и однажды он станет королем! Он даже торжественно взмахнул рукой, в которой был зажат кусок колбасы, будто уже поднимал скипетр.

— Не стоит кричать об этом на весь лес, — произнес появившийся из шалаша Артур.

Его рука все еще была на перевязи, но он вынул ее, когда откидывал назад свои растрепавшиеся длинные волосы, хотя и чуть поморщился от боли. Милдрэд озабоченно спросила о его самочувствии.

— На мне все заживает, как на кошке, у которой несколько жизней. И если наш вельможный спутник поделится со мной колбасой, я буду совсем как новый шиллинг.

Генрих широким жестом указал на разложенную на куске холстины снедь.

— Угощайтесь. Я тоже редко бываю в настроении на пустой желудок. Но главное, что способно развеселить, вот здесь, — и он протянул мех с вином.

Он смотрел, как Артур запивает хлеб с сыром, и даже засмеялся, когда на лице того стала расползаться блаженная улыбка.

— Это вам не английское пиво, от которого только пучит.

Артур лукаво глянул на Плантагенета:

— Если вы, милорд, думаете стать королем Англии, вам следует полюбить наше пиво.

— А я и так его люблю — в жару, — уточнил Генрих. — Как и полюбил ваши сыры и пироги с олениной.

— С олениной? — иронично изогнул бровь Артур. — Не знаю, никогда не ел.

И откинул голову, направляя струйкой в рот вино из меха.

Генрих неожиданно стал серьезен. Он понял: оленина — лакомство для благородных, простолюдинам запрещается охотиться на оленей. Неужели же он обязан своим спасением простолюдину?

Какое-то время они молча жевали, не сводя друг с друга глаз. Наконец Генрих сказал:

— Вы вчера представили мне вашу спутницу, но не представились сами. Как же имя моего спасителя?

— Меня называют Артуром из Шрусбери.

— Артуром? О, так звали легендарного валлийского короля, рассказы о котором столь любят при дворе моего отца.

Артур был и удивлен и обрадован тем, что иноземцы знакомы с валлийскими легендами. Но Генриха пока интересовал только его собеседник.

— Что заставило тебя, Артур из Шрусбери, встать на мою защиту? Кому ты служишь? Кто тебя послал?

— Я поступаю так, как мне угодно. И никому не служу.

Подозрительность Плантагенета явно забавляла его. Тот стал медленнее жевать, осмысливая услышанное.

— Так не бывает.

— Надеюсь, ваш мир не пошатнется, если скажу — так бывает.

И он с удовольствием допил остатки вина, небрежным жестом перекинув опустевший мех наследнику короны. Плантагенет безотчетно поймал, продолжая внимательно и серьезно смотреть на собеседника. Глаза его стали темными, как гранит.

— Все кому-то подчиняются. И лучше тебе сказать мне правду. Кто ты? Наемник, сквайр, младший сын землевладельца, духовное лицо… — он хмыкнул, ибо Артур меньше всего походил на священнослужителя. — Может, ты сокман[93] или… крепостной. Или даже беглый крепостной? — и он подмигнул, словно давая понять, что так не думает, но хочет поддразнить Артура.

— Ну, зачем же такие низкие подозрения? Вы бы еще осмотрели мою шею — не осталось ли на ней следов от ошейника домашнего раба. Ладно, я постараюсь успокоить вас, милорд. Меня никто не нанимал ни чтобы спасти вас, ни чтобы втереться к вам в доверие. Просто я услышал, о чем говорили эти разбойники на постоялом дворе, и так уж я устроен, что не одобряю, когда многие нападают на одного. Поэтому и решил вмешаться. Но сам я… Скажем так: я просто вагус.

— Вагус? — переспросил принц. — На латыни это нечто вроде бродяги?

Генрих, похоже, успокоился, но и как будто погрустнел. Обычный бродяга без службы и положения немного стоил в его глазах.

— В любом случае, вагус Артур, я отдаю себе отчет, чем обязан. И ты имеешь право просить за мое спасение награды. Чего ты хочешь?

— Чего мне еще желать, если меня накормил и напоил сам глава анжуйской партии Генрих Плантагенет?

— Будущий король Англии! — завершил сказанное юный наследник и рассмеялся.

Артур тоже засмеялся. Поистине, заносчивость этого сидевшего на земле среди угольных ям принца была забавна.

Милдрэд переводила взгляд с одного на другого. Ее поражала дерзость Артура, столь свободно державшегося с Плантагенетом, который ни на миг не забывал о своем положении. Генрих казался ей более трезвомыслящим, и она не понимала, чем гордится Артур, заявляя, что просто свободный человек и по своему усмотрению решает, кому служить, как долго и за какую плату.

— Вот сейчас я служу леди Милдрэд Гронвудской, — тот повернулся к девушке, и глаза его ласково засветились. — Причем о плате мы с ней не уговаривались, и я согласился быть ее проводником только потому, что захотел этого.

Чувствуя, что не в силах сдержать улыбку, Милдрэд отвела взгляд. Генрих посмотрел на них обоих и стал разглядывать ветви дубов над головой, негромко насвистывая. Он что-то понял, чем еще больше смутил юную леди, и она прервала неловкое молчание, спросив Плантагенета, откуда на континенте известны легенды о короле Артуре.

Генрих с охотой отозвался, стал рассказывать, что про Артура и его окружение все узнали, когда был создан труд некоего валлийского церковника Гальфрида Монмутского[94]. В нем есть много интересных историй из прошлого Британии, например о короле Лире и его дочерях, о завоеваниях бриттов саксами во главе с Хенггистом и Хорсой. Но особенно всем пришлась по нраву история короля Артура: о его борьбе с завоевателями-саксами, о его прекрасной супруге Гвиневере и о войне с племянником Мордредом. Трубадуры стали сочинять баллады на эту тему, рыцари спорят, кто им по душе в этой истории, а дамы решают, стоит осудить или простить неверную королеву Гвиневеру.

Обрадованный Артур тут же присоединился к беседе, и они спорили с Генрихом, если известные Артуру легенды не сходились с трудом Гальфрида Монмутского.

Милдрэд нравилось их слушать. И вот что странно: эти двое столь разных во всем молодых людей порой казались ей в чем-то очень схожими: беспечной манерой держаться, светлой и живой улыбкой. Даже то, как они одинаково закидывали голову, когда смеялись, делало их похожими, будто братья.

Милдрэд тряхнула головой и постаралась отвлечь собеседников более насущной темой: как долго они думают оставаться в лесу и куда дальше отправятся?

Генрих сразу посерьезнел.

— Мне необходимо, чтобы меня проводили в город Глочестер.

— Что ж, поехали с нами, ибо мы как раз туда и направляемся, — беспечно отозвался Артур.

Генрих засопел. С одной стороны его это устраивало, с другой — его высокое положение было не таково, чтобы напрашиваться в компанию. Принца анжуйского обескураживало, что ему просто оказывают милость. Однако тут вмешалась Милдрэд: она не согласна ехать в Глочестер! Там сейчас принц Юстас! Она и ранее высказывалась против этого, но теперь… Девушка решительно повернулась к Генриху.

— Милорд, Юстас Блуаский отнюдь не тот человек, подле которого мне бы хотелось отстоять вечерню. И, думаю, вам тоже небезопасно встретиться с ним.

— Отстоять с Юстасом вечерню? Гм, мне это как-то не приходило на ум, — Генрих поправил повязку на голове. — Этим сейчас занимается мой кузен Вилли Глочестерский. Но я знаю Вилли и думаю, что Юстас ничего от него не добьется, как бы ни старался и чего бы ни предлагал. А вот меня Вилли ждет. К тому же совсем неплохо скрыться там, где тебя меньше всего думают обнаружить.

Артур выразительно посмотрел на девушку и кивнул в сторону принца.

— А он сообразительный парень. Я бы и вам, кошечка, посоветовал прислушаться к словам умного человека.

— Сколько говорить, что я тебе не кошечка! — огрызнулась Милдрэд, чувствуя, что эти двое словно объединились против нее.

Ну конечно же, мужчины правят этим миром, женщина должна их слушаться. Да и что она могла? И Милдрэд оставалось лишь молча дуться, в то время как Артур пояснял Плантагенету, что ехать им лучше после полудня: тогда в Глочестер они прибудут вечером, когда стражи на воротах уже устают и не так дотошно присматриваются к путникам. Ну а потом они опять увлеченно заспорили о труде Гальфрида Монмутского.

Позже Плантагенет не мог не признать, что Артур прекрасно знает дорогу и большую часть пути вел их через лес, где им ничего не угрожало. Когда же местность стала менее холмистой и пошла под уклон, путники выбрались на большой тракт. Милдрэд с Артуром верхом на соловой двигались немного впереди, а Плантагенет чуть приотстав, якобы охраняя госпожу и ее грума. Причем, как заметила девушка, теперь оба ее спутника держались настороже, особенно Генрих. Ранее он неоднократно бывал в графстве Глочестер, и хотя с тех пор прошло года три, но все же он старался скрыть лицо под широким наносником шлема. Они ехали шагом, огибая медленные воловьи упряжки и овечьи стада, паломников и коробейников, а также поденщиков, направлявшихся к месту работы с инструментами в сумках.

На закате они наконец достигли Северна, этой самой длинной английской реки, и увидели древний Глочестер. Милдрэд привел в восхищение вид его мощных стен, оживления на реке и высоко взметнувшихся над всеми постройками колокольни собора при аббатстве Святого Петра, розоватой в последних лучах заката.

Город Глочестер был основан очень давно. Когда-то тут жили кельты, потом римляне облюбовали это место на Северне, сделав его своей крепостью, чтобы контролировать торговлю с соседями-валлийцами. Именно римляне окружили город мощной стеной, которая сохранилась и поныне. Позже, при саксах, король Альфред Великий чеканил здесь монету, а Эдуард Исповедник проводил собрания знати. При норманнах Глочестер разросся, обзавелся редким по красоте собором, в котором ныне покоился прах одного из сыновей Завоевателя, Роберта Кургёза[95], а всего восемь лет назад в здешнем каменном замке императрица держала в плену короля Стефана.

Ныне город являлся укрепленной вотчиной графов Глочестеров, поэтому Юстас остановился здесь только благодаря любезности нынешнего графа Уильяма. Приезжие сразу поняли это, когда увидели, как дерзко ведут себя городские стражи с латниками, носящими эмблему принца, даже задержали тех, когда в ворота въезжал воз с сеном, за которым умудрились прошмыгнуть и Генрих со спутниками. Причем им даже не пришлось платить въездную пошлину: люди графа ругались с возмущенными солдатами принца и никого другого не замечали.

— Я же говорил, что кузен Вилли прижмет Юстаса к ногтю. Клянусь распятием, со стороны рябого было неразумно навязываться Глочестеру в его собственном городе!

И все же Плантагенет не забывал об осторожности. Пусть он и переписывался с кузеном, это еще не означало, что молодой граф примкнет к Генриху, который уже не единожды бывал в Англии, но еще ни разу не добился успеха.

— Вы собирались остановиться в прецептории храмовников, леди Милдрэд? — обратился Плантагенет к девушке, пока они пережидали на узкой улочке, чтобы разминулись носильщик с огромной кипой чесаной шерсти на плечах и осел с привьюченными по бокам корзинами. — Думаю, мне имеет смысл пока тоже искать укрытия у братьев из ордена. Где тут расположена прецептория?

— Артур знает, — отозвалась Милдрэд.

Из-под края своего капюшона она разглядывала реющую прямо над головой прекрасную колокольню собора, одновременно и мощную и удивительно легкую, словно сотканную из каменного кружева, с узорчатыми окнами и четырьмя ажурными башенками по углам. Ранее Милдрэд и не представляла, что может существовать такая красота, и это отвлекло ее от мыслей о Юстасе Блуаском и возможности встречи с ним.

Артур правил лошадью, огибая внушительное пространство, занимаемое собором и прилегавшим к нему аббатством Святого Петра. И вдруг резко натянул поводья. Милдрэд проследила за его взглядом. Там впереди, у въезда в закрытое каменное строение, стояли несколько храмовников в белых плащах с алыми крестами и разговаривали с двумя всадниками. Один из всадников был представительный молодой вельможа, а другой… Милдрэд увидела только черный бархатный капюшон с оплечьем и тут же уткнулась в грудь Артура.

— Увези меня немедленно! Увези!..

Генрих тоже склонился к луке седла.

— Юстас! Семя дьявола! Сам рябой сынок Стефана — да провалится он в преисподнюю! А еще и Вилли с ним! Черт! Нам надо сматываться!

Но Артур не стал торопиться. Невозмутимо свернул в какой-то проулок, поясняя по пути: спешкой они только привлекут к себе внимание. И лишь когда они отъехали достаточно далеко, Артур пришпорил лошадь, заметив, что раз уж прецептория для них теперь не годится, имеет смысл остановиться у его хорошего друга в предместье за воротами Святого Освальда. При этом он улыбнулся и шепнул Милдрэд, что даже рад, поскольку им не придется расстаться так быстро. Но она даже толком не поняла, о чем он, настолько ее ошеломила встреча с Юстасом. Лишь когда они оказались за воротами, девушка понемногу пришла в себя и огляделась.

Освальдовское предместье было своего рода продолжением самого Глочестера, но уже за стенами старых укреплений. Здесь не наблюдалось римской планировки самого города, улочки тянулись кривые и запутанные, однако дома стояли привольно, зачастую в окружении садов. В этом месте селились многие из состоятельных горожан, в основном купцы, которые строили удобные дома, часто под высокими крышами из шифера или даже прекрасной алой черепицы, да и дымоходов тут насчитывалось поболее, а камины с трубой могли позволить себе только состоятельные горожане.

Генрих то и дело оглядывался, опасаясь преследования.

— Артур, а ваш приятель надежен?

— Это насколько вы ему понравитесь. Но, думаю, вам самому захочется произвести впечатление.

Уже начало смеркаться, однако сигнал тушения огней еще не давали, и вокруг хватало света: то горел факел у статуи святого на перекрестке, то освещались ворота у дома зажиточного купца, то мерцали окна харчевен. Когда открывалась дверь какой-либо из них, становился виден очаг, над которым поворачивался вертел с насаженными тушками птиц. Милдрэд невольно сглотнула слюну: она и не заметила, как проголодалась.

Артур вывез их на какую-то улицу, людную и в этот час, причем тут в основном толпились женщины в откровенных пестрых платьях. Были тут и мужчины, которые любезничали с женщинами или даже целовались с ними прямо на глазах прохожих. И ни одного монастыря или церкви поблизости не наблюдалось.

— Ба-ба-ба! — хлопнул себя по ляжке Генрих. — Я узнаю это место.

Артур с улыбкой оглянулся:

— Говорите, были тут три года назад? Стало быть, вы из ранних петушков, раз уже тогда посещали улицу Марии Магдалины.

Милдрэд не поняла, отчего они оба весело рассмеялись. Однако ей не нравилось, как на нее смотрят все эти легкомысленные женщины.

«Уличные девки!» — догадалась она, негодуя, что ее посмели привезти сюда. Но тут Артур свернул в какой-то тихий проулок и остановил коня у вполне респектабельного дома, с высокой шиферной крышей, каминной трубой и аккуратными окнами в верхних этажах. Причем сам дом располагался в глубине сада, деревья которого виднелись за оградой. Артур спешился и постучал в небольшую калитку кованым дверным кольцом. В калитке отворилось небольшое окошечко, тут же послышался радостный возглас и звук поднимаемого засова.

— Мастер Артур! — весело улыбался внушительной комплекции охранник, отступая и приглашая их войти. — Всегда рады, как вам, так и вашим друзьям.

Они спешились, передав поводья слуге. Милдрэд огляделась. Ей понравился сад: ухоженные клумбы, посыпанные песком дорожки между ними, каменная ваза с цветами на цоколе увитой розами беседки. Все указывало на то, что тут обитает небедный человек. Было тихо, хотя с противоположной стороны улицы доносились громкие голоса, женский смех и перезвон струн. Еще Милдрэд заметила, что дом покрыт побелкой с розоватым отливом: красиво, несколько необычно и, наверное, недешево. Девушка припомнила, что Артур наказывал Рису приехать в Глочестер в розовый дом.

Они прошли через прихожую, где их встретила пожилая опрятного вида служанка, которая тоже обрадовалась Артуру и, взяв свечу, по богатой лестнице с широкими ступенями мореного дуба и резными перилами повела их на второй этаж. Женщина сказала, что сейчас же пошлет за госпожой, а пока не хотят ли гости отведать глинтвейна?

Горячий ароматный глинтвейн после долгого пути верхом оказался весьма кстати. Особенно если его попиваешь, сидя перед камином в широком кресле с округлой спинкой, на которую так удобно откинуться. Генрих сказал, что ему тут нравится. Он вообще обладал способностью чувствовать себя как дома везде, куда попадет. А вот Милдрэд почему-то ощутила смущение. Она осматривала роскошный покой, вспоминая, что и ранее слышала, будто жилища горожан порой превосходят убранством даже замки лордов. Юная леди оценила, что потолочные балки до блеска натерты воском, а широкие половицы перед камином покрывает пушистая волчья шкура. Выбеленные стены тут имели розоватый оттенок, и их покрывали тканые яркие коврики, между которыми мерцали развешанные посеребренные блюда. В этом красивом, уютном и богатом покое явно чувствовалось нечто женское. Да и служанка ведь сообщила о скором появлении госпожи, что особенно заинтриговало Генриха, а Милдрэд наполнило растущим беспокойством, из-за чего она поглядывала на Артура почти сердито. Но юноша не придавал значения ее взглядам: устроившись на скамье у стены, он пересадил к себе на колени большого пушистого кота, стал его гладить, и вскоре комната наполнилась громким довольным урчанием.

Это был не единственный кот. Еще двое чувствовали себя тут полными хозяевами: один даже подошел к Милдрэд и стал тереться об ее ноги.

Генрих заметил:

— Эти славные зверушки не опасаются чужих людей, видно, тут их холят и лелеют. Уверен, что и мы тут прекрасно устроимся. По крайней мере, здесь куда лучше, чем в шалаше углежогов прошлой ночью.

«А я вот не уверена», — подумала Милдрэд, вспомнив, как уютно ей спалось на плече Артура. А тут… Она видела, что Артур ждет хозяйку и не скрывает своего нетерпения.

И когда та возникла на пороге, приподняв расшитый занавес в дверном проеме… Генрих стал медленно подниматься, не спуская с нее глаз, а Милдрэд просто вжалась в спинку кресла. Ибо вошедшая была столь яркой и необыкновенной, что привыкшая быть в центре внимания саксонка ощутила себя едва ли не оскорбленной.

У хозяйки была гордо вскинутая голова и роскошная грива иссиня-черных волос, перехваченных вокруг лба золотой лентой с аппликациями из блестящих камней. Это придавало ей вид некоей легендарной владычицы, осмелившейся ходить с распущенными косами, что приличествовало совсем молодым незамужним девушкам. Но лицо незнакомки не казалось юным: в нем чувствовался зрелый опыт и некий цинизм. Глаза светились золотистым отблеском, однако цвет их был не теплым, а скорее таинственным и манящим. Каждое ее движение, неторопливое и грациозное, выдавало столь вызывающую чувственность, что сразу наводило на мысли о плоти. Довольно высокая, она имела очень соблазнительную фигуру, с широкими бедрами, плавно переходившими в стройный стан, а большая грудь чуть колыхалась, привлекая взор, тем более что откровенное округлое декольте не скрывало ни волнующие полушария, ни полные смуглые плечи. Да и наряд был скроен так, чтобы подчеркнуть достоинства сложения: блио из яркой малиновой шерсти туго облегало бока, широкие рукава открывали точеные руки почти до локтей, ниспадая сзади до самого пола и волочась вместе со шлейфом.

Подойдя к Артуру, хозяйка сразу обняла его, ее рукава взлетели и опали, оголив руки до плеча. Милдрэд даже дышать перестала, и одновременно ей захотелось завизжать… или немедленно кинуться прочь.

Наконец Артур отстранился.

— Дражайшая Ависа, позволь представить моих спутников. Этого веселого парня… Зови его просто Хел[96].

Он подмигнул, чтобы Плантагенет не возражал, но тот и не думал сейчас щеголять своими титулами, — если он вообще о чем-то думал, очарованный золотистыми глазами красавицы.

— А эту достойную леди зовут Милдрэд Мареско, — продолжил Артур.

Ависа оглядела и девушку. Ее ресницы казались неправдоподобно длинными, но Милдрэд поняла, что они накладные — изготовленные по последней моде, из паучьих лапок. Это было невероятно дорогое украшение, но Ависа, похоже, могла себе это позволить.

— Артур, с каких пор ты стал привозить ко мне достойных леди? — низким, чуть хриплым голосом спросила она, взмахнув своими роскошными ресницами. — Я привыкла видеть тебя в компании с Недоразумением Господним и этим богохульником Метью.

Артур уверил, что и они вскоре прибудут, а пока он просит гостеприимства для своих спутников.

— Как прикажешь, милый, — согласилась Ависа, ласково погладив его по щеке. И только после этого шагнула к гостям.

Она подошла к блаженно улыбавшемуся Генриху и почти королевским жестом протянула ему руку для поцелуя. Принц как завороженный склонился к ее руке; Милдрэд обратила внимание, что пальцы Ависы украшены такими дорогими перстнями, каких не имеют и иные достойные дамы. Именно достойные, ибо что-то подсказало Милдрэд, что, несмотря на вычурные манеры и ценные украшения, сама Ависа не столь благородна. Тем не менее, когда та приветственно поклонилась, юной леди ничего не оставалось, как последовать ее примеру. Обычная любезность. Но, выпрямившись, обе несколько минут внимательно разглядывали друг друга. Ависа отметила, что спутница Артура из знати: об этом говорили ее манеры, весь облик — тонкие черты, ухоженные светлые волосы. Но в глубине глаз гостьи читалась настороженность, что вызвало у Ависы насмешку. Милдрэд заметила это, но сдержалась, продолжая ее рассматривать с высокомерием леди, которым все дозволено. Красоту Ависы вряд ли можно было назвать изысканной: слишком смуглая кожа, слишком широкие скулы, да и нос несколько грубоват. И все же эти мерцающие глаза, широкий чувственный рот, пышные волосы, будто грива кобылицы… Милдрэд могла сколько угодно выискивать в ее внешности признаки низкого происхождения, но все же вынуждена была признать — перед ней соперница. И это становилось тем очевиднее, что Артур и Генрих смотрели на Авису с почти плотоядным удовольствием.

Хозяйка любезно справилась, не утомлены ли гости, и, услышав, что путь и впрямь был долгим и изнуряющим, заверила, что в ее доме они могут расслабиться и отдохнуть. Причем Милдрэд уловила в ее речи акцент, который вызвал следующий вопрос:

— Вы валлийка?

— А малышка наблюдательна, — заметила Ависа, повернувшись к Артуру.

— Я вам не малышка, — не сдержалась Милдрэд.

Но хозяйка только рассмеялась.

— О, столь степенная дама, как я, может выказать снисходительность к возрасту юной девы. А насчет того, что я из Уэльса… Смею уверить, что половина жителей в Глочестере имеют валлийскую кровь. Хотя и предпочитают прикидываться англичанами.

Она обращалась к Милдрэд, но рассматривала при этом Генриха — и взглядом столь пристальным, что юный Плантагенет перестал улыбаться и резко спросил:

— Вы узнали меня?

— А должна?

— Некогда я бывал в Глочестере.

— Если это и так, то я не имела счастья быть вам представленной. Иначе бы запомнила столь привлекательного юношу.

Генри подбоченился от комплимента.

— Да и я вряд ли мог позабыть вас, несравненная Ависа.

Он не назвал ее леди, видно, тоже понял, что перед ними не благородная дама. Что не помешало ему вновь припасть к ее руке и не отпускать, пока женщина сама мягко не высвободилась и сказала, что пойдет отдать распоряжения.

— Кто она? — Едва хозяйка вышла, Генрих вскочил с ногами в кресло, уселся на спинку и закусил кулак, сдерживая бурное дыхание. — О, кто она?!

Артур выбрал из вазы на столе большое яблоко и с хрустом откусил.

— Это Ависа из Дехубарта[97]. И она близкий друг дома Глочестеров. Очень близкий, — добавил он со значением. — А также хозяйка розового дома в предместье и еще нескольких веселых заведений.

При этом он покосился на Милдрэд. Но девушка уже сама поняла, что они в доме женщины определенной репутации. Но им ведь все равно надо где-то остановиться. И Милдрэд продолжала гладить кота, хотя в душе и кипела от негодования. Особенно когда вспомнила, как Артур рвался в Глочестер. К этой… Но ей-то какое дело до связей случайного попутчика? Надо только унять бешеный стук своего глупого сердца.

— Здесь премило. — Она опять с видимым интересом осмотрела покой. — И хотя ранее я никогда не бывала в борделе…

— Это не бордель. Это собственный дом Ависы, — быстро вставил Артур.

— О да, конечно же. И несомненно, заработанный тяжким трудом. Или не совсем тяжким?

— Она содержанка графа Глочестера.

— В самом деле? — заинтересовался Генрих. — Но отчего же кузен Вилли ничего не говорил мне о ней?

— Наверное, потому, что вы бывали в Глочестере еще ребенком. Да и Ависа тогда была женщиной не нынешнего графа, а его отца. Это потом она перешла к молодому Уильяму.

— По наследству, — со злобным блеском в глазах отметила Милдрэд, тоже с хрустом откусывая от яблока.

Артур серьезно посмотрел на нее.

— Ависа хороший друг. И вам неразумно выказывать при ней пренебрежение.

— Я разве выказывала?

Она опять откусила яблоко. Пусть Артур не думает, что ее волнуют его шлюхи… даже если он имеет с ней связь втайне от ее основного покровителя, хотя и пытается прикрыть это милыми дружескими отношениями.

Милдрэд и впрямь прекрасно держалась весь вечер. По приказу Ависы зажгли больше свечей, в камин подложили дрова ароматного вишневого дерева, а стол был обилен и все так вкусно приготовлено, что Милдрэд подняла бокал за гостеприимную хозяйку, выпив его залпом до дна. Артур только иронично изогнул брови, да и Ависа спрятала улыбку, склоняясь к своему бокалу. Генрих же, наблюдая за всем, только беззвучно смеялся.

В итоге вечер прошел приятнее, чем ожидалось. Они вкушали зажаренных до хруста перепелов, лакомились свежими устрицами, поглощали горячую яичницу с зеленью. Фаршированная луком и орехами форель, листья салата, запеченные в меду груши, а еще пышные пироги с абрикосовым джемом и с ежевикой — все было отменным. Да и сидр был прохладен и свеж, а вино… пусть не анжуйское, но прекрасное бордо — чуть терпкое, но освежающее — все пришлось к месту и свидетельствовало о вкусе и богатстве хозяйки. Велась легкая приятная беседа, Ависа пересказывала последние новости — у нее была прелестная манера излагать события, перемежая их шутками и забавными подробностями. Правда, скоро она поняла, что вопросы задаются не просто так.

Да, молодой граф Глочестер вынужден принять Юстаса, и они ведут переговоры о некоем замке, захваченном принцем. Юстас готов вернуть замок, если Глочестер примет его условия, но тот не спешит идти ему навстречу. Не давая никаких обещаний, граф Уильям принимает сына короля как гостя, но при этом часто ставит его в неловкое положение. Ибо Юстас не может чего-то требовать, когда молодой Глочестер то приглашает его поглядеть на строительство судов в доках, то затевает охоту, а то вдруг устраивает пиры с танцами, на какие принц вынужден являться, хотя и отсиживается в углу да нервно грызет ногти.

Генрих панибратски похлопал Артура по плечу, напомнив свои слова о том, что Вилли Глочестер сумеет совладать и с таким мрачным монстром, как сынок Стефана. И тут же принялся гадать, как надолго хватит у Юстаса терпения и сколько он будет торчать тут.

— Думаю, Ависа сможет это выяснить для нас, — Артур повернулся к хозяйке и нежно пожал ее руку. — Она вхожа в дом Глочестера.

— Не обольщайся, милый, — красавица соблазнительно повела полными плечами. — С тех пор как Уильям Глочестерский женился, он ведет себя как преданный супруг и не поминает грехи бесшабашной молодости.

— Это Вилли-то бесшабашный! — хмыкнул Генрих. — Насколько я его знаю, от его холодной сдержанности и солнечный луч замерзнет.

— Вы столь хорошо знаете нашего графа, Хел? — блеснула желтыми глазами Ависа.

— Не настолько хорошо, как ты, душенька, — отвлек ее Артур, поочередно целуя пальчики хозяйки. — И признайся: ты ведь не полностью порвала с графом и сумеешь устроить нам встречу с ним?

Ависа не ответила, велев служанке принести блюдо со спелыми вишнями. Они были очень сочными, и губы Ависы скоро покраснели от темно-алого сока. Генрих не сводил с нее глаз; Ависа заметила это и, улучив момент, игриво кинула ему вишню, которую Генрих ловко поймал ртом. Все засмеялись, захлопали в ладоши, а Плантагенет встал и раскланялся, подражая трубадуру, исполнившему номер.

Милдрэд, сидя подле Генриха, тоже смеялась; порой они шептались, склоняясь друг к другу, и Плантагенет разрывался, не зная, какая из красавиц ему более по душе. Ставшая вдруг столь игривой белокурая саксонка или… Он все же понимал, что благородная леди, даже развеселившись, вряд ли окажется столь же сговорчивой, как Ависа. Поэтому, подурачившись и нашептав ей любезности под пристальным взглядом Артура, Генрих обращал выразительный взор на Авису. О, от ее смуглых плеч и пышных полушарий груди у него кругом шла голова. Да и нравились ему женщины постарше, более опытные, манящие, доступные… Но рядом сидит очаровательная саксонка и так весело смеется и строит ему глазки, а щечки ее так разрумянились от вина — просто прелесть. И Генрих маялся, не зная, как быть.

Артуру не нравилось, что Милдрэд льнет к Плантагенету: то позволяет мальчишке целовать себя в щечку, то игриво лохматит ему волосы. Не стоило бы ей столько пить. Вон опять подставляет бокал.

Не сдержавшись, Артур вдруг сильно пнул под столом ногу Генриха. Тот подскочил, улыбка вмиг исчезла с его лица.

— Как ты посмел?

— О, это я вас задел? — Артур заглянул под стол. — Надо же… А я думал, какая-то из кошек Ависы подвернулась. Их тут целый выводок.

В доказательство он и впрямь поймал и устроил у себя на коленях пушистую полосатую кошку.

Внимательно наблюдавшая за ними Ависа поспешила вмешаться:

— Думаю, будет неплохо, если Артур споет для нас. Хел, друг мой, вы наверняка уже слышали его дивное пение?

— Не довелось, — буркнул тот, усаживаясь.

Милдрэд забавлялась. И все же, когда Ависа вернулась, неся лютню, когда обняла Артура, уговаривая спеть и при этом прижавшись к нему своей оголенной грудью, а он и не думал отстраняться, Милдрэд сама была готова пнуть его под столом. Но вместо этого сказала:

— Вряд ли Артур сегодня сможет усладить наш слух. Дражайшая Ависа, вы разве не заметили, что у него перевязана рука? Лучше бы позаботились, чтобы его перевязали.

Ависа посмотрела на Милдрэд, словно только сейчас увидела.

— Когда мужчины едят и пьют, для них это куда полезнее, чем перевязка. Ну же, Артур, спой для меня «Далекий свет».

«Далекий свет»! А Милдрэд почти поверила, что только для нее одной предназначалась эта песня!

Она едва не заплакала, потянулась к бокалу, но так неловко, что опрокинула его и темное бордоское разлилось по вышитой скатерти. Однако хозяйка только пожала плечами и сделала слугам знак прибраться.

— Я не стану сегодня петь, Ависа, — сказал Артур.

Генрих внимательно оглядел всех троих — смущенно поникшего Артура, демонстративно отвернувшуюся девушку и улыбающуюся Авису.

— Что это за песня — «Далекий свет»? — спросил Генрих, забирая у Артура лютню. При этом он ловко вывел несколько быстрых аккордов, хотя не было похоже, что кто-то хочет веселиться.

— Это песня о недостижимости мечты, — вздохнула Ависа. — О том, что есть некто милее всех, кого хочешь видеть своим, даже когда все против. Это как дотянуться до звезды, что невозможно и в то же время желанно, — низкий голос Ависы чуть дрогнул, стал более хриплым, почти нисходя до шепота: — Поэтому все, что остается, — это мечтать и надеяться.

Она подавила вздох.

Генрих продолжал играть — причем чем дольше затягивалось это неловкое молчание, тем лучше становилась его игра. Даже Милдрэд наконец повернулась; Артур дивился, видя, как ловко перебирают струны короткие, сбитые на костяшках пальцы Плантагенета. Ависа усадила на колени кошку и откинулась на спинку стула, придав лицу выражение благосклонного внимания.

— У меня тоже есть мой далекий свет, — не переставая играть, произнес Генрих. — И этот свет так же недосягаем для меня, как для любого из вас. Даже больше. Ибо та, о ком я мечтаю… Она как солнце. Она светит всем, но к ней невозможно приблизиться. А ведь она из плоти и крови, у нее есть имя, но это имя замужней женщины. Да, я, как трубадур, готов воспевать свою леди, но таких, как я, увы, много, и мой голос теряется в сонме других. Что же остается? Увы, только мечтать. А мои мечты… — Он резко ударил по струнам, они зарокотали, а лицо Генриха стало напряженным, упрямым, глаза сузились. — Мои мечты — это моя жизнь. Ибо каков бы я ни был, что бы мне ни пришлось перенести, я знаю, что она станет моей. Выше, благороднее и прекраснее ее нет во всем христианском мире. Но она стоит того, чтобы ее добиваться… даже вопреки всему! И я клянусь своей христианской верой и тем будущим, какое построю, что однажды стану ей ровней!

Он почти вскричал это, прижал ладонь к струнам, и они вмиг замерли.

— Бог мой, — произнесла пораженная Ависа. — Вы так пели о своей мечте… об этой леди, что я могла бы поклясться: это, по меньшей мере, королева Элеонора!

Генрих резко повернулся и вонзил в нее пристальный взгляд, лицо его потемнело от прихлынувшей крови. Схватив бокал, он залпом опрокинул его и только после этого вновь смог улыбнуться своей беспечной мальчишеской улыбкой.

— Вы большая выдумщица, милая Ависа! Королева Элеонора… Оказывается, и в Англии она известна.

— О ней знают везде, — заметил Артур. — Прекрасная венценосная особа, которая правит половиной Франции, возглавляет крестовые походы, покоряет сотни сердец и задает тон в модах и манерах. Но сейчас, — он поднялся, отодвигая свое кресло, — сейчас мы слишком пьяны и утомлены, чтобы делиться своими мечтами. Думаю, наша гостеприимная хозяйка укажет, где мы сможем передохнуть?

Слуги проводили гостей, освещая дорогу, за каждым несли блюдо с фруктами и бадью с теплой водой. Пока те расходились, Ависа продолжала сидеть у камина, глядя на огонь и медленно проводя унизанной перстнями рукой по шерстке устроившейся на ее коленях кошки. Кошка блаженно мурлыкала, но лицо Ависы было как каменное. Даже когда к ней подошла служанка, чтобы отчитаться, кто и где расположился, она не повернулась.

— Так Артур в комнате с этой… леди? — спросила почти бесцветным голосом.

— Да, госпожа.

Глаза Ависы оставались широко раскрытыми, не мигающими, только полные губы скривились в усмешке.

— Надо же… А ведь он всегда твердил, что полюбит лишь ту, которую сможет уважать. Ха, мужчины! Все они таковы. Что ж, значит, это просто очередное увлечение.

При последних словах она как будто ожила и, отпустив кошку, торопливо вышла. В полумраке почти взбежала по деревянной лестнице, свернула. Ей хотелось подслушать под дверью, дабы убедиться, что Артур — ее Артур! — с той, другой. Но каково же было ее удивление, когда при повороте лестницы неожиданно едва не наступила на него.

— Ах!

— Эй, эй, не ходи по моим бедным усталым косточкам! — негромко отозвался снизу юноша.

Он устроился поперек прохода у дубовой двери, за которой отдыхала саксонка, полулежал, упершись спиной в стену, поджав ноги. Ависа присела рядом.

— Ты что, собрался здесь спать? — веселым шепотом, переходя на валлийский, спросила она. — Как сторожевой пес, охраняющий хозяйку?

— Да.

— Ну тогда… Может, тебе будет удобнее в моей постели?

Артур в полутьме взял ее руку и поцеловал.

— Ты славная, Ависа. Я благодарен, что по-прежнему добра ко мне, даже после того, как я тебя отверг.

— То было давно. Я не злопамятна.

— Да и не скучала в мое отсутствие, — игриво заметил он.

Ах, если бы в его голосе не было столько веселья!

— Идем, — потянула она его за руку, но Артур охнул от боли. — Идем, — повторила она, — я не покушаюсь на твое целомудрие, просто хочу тебя перевязать.

Немного позже, когда он был полураздет и Ависа закончила обрабатывать его рану, она не удержалась, чтобы ласково не огладить его худощавое, но мускулистое тело, провела ладонью по покрывавшим пластины груди темным волосам.

— Артур, помнишь, как нам было хорошо вместе? Ну еще тогда, пока ты не знал, что я была любовницей старого графа… а потом его сына. Уж если Вилли Глочестер так возжелал меня, что примчался, едва его родителя предали земле, то отчего же ты отшатнулся, словно опасался подцепить заразу?

Артур молча накинул рубаху и взглянул на Авису, затягивая шнуровку у горла.

— Может, тогда я и любил тебя. Но в то время ты была для меня самым большим разочарованием. Я не знал, кто ты, знал только, что ты навещаешь внебрачную дочь Глочестера в имении Прийс-Холл. Ведь ты не сказала, что это и твой ребенок. Да, ты все скрывала, ты играла моими чувствами, когда после меня отправлялась к своему высокородному Уильяму Глочестеру. Хотя что я для тебя? А Глочестеры изменили твою жизнь. Ты их признанная содержанка, ты богата и независима в этом городе, у тебя могущественный покровитель, и тут твой дом.

— Тут бордель, которым я управляю. А ты слишком высокого мнения о себе, чтобы снизойти до такой, как я.

— Возможно, — просто ответил он, не видя, как лицо Ависы исказилось от боли.

— Что ты знаешь обо мне и о моей жизни, бродяга! — Ее голос стал хриплым, словно ломался. — Я не просто так стала шлюхой. Там, откуда я родом, для красивой девушки возможен только такой путь, чтобы уйти от хлевов и старого вечно пьяного мужа.

— Ну да. Красивая девочка, которая убежала от супруга, чтобы получить бархатную пелерину от принца Мадога из Поуиса. Ангхарад, так звали тебя тогда, когда ты стала греть постель Мадога. И привязала его к себе столь прочно, что он взял тебя с собой в поход на Линскольн. Но там ты сменила свое валлийское имя, стала называться Ависой, дабы твоему следующему покровителю, вельможному Роберту, графу Глочестеру, не приходилось ломать язык. Видишь, сколько я узнал о тебе, моя милая Ависа. И это еще до того, как ты согласилась переменить отца на сына и строила мне глазки, еще не будучи любовницей молодого Уильяма. Так что мы стоили с тобой друг друга: я выдавал себя за человека из свиты Роджера Херефордского, а ты называлась приближенной к дому графа, когда навещала вашу с Глочестером дочь в Прийс-Холле — имении, которое старый граф отписал для девочки. Так что у тебя все в порядке, Ависа, и твое дитя не будет работать в хлеву, от которого ты некогда так стремительно убежала, чтобы покорять мужчин.

— Ты много обо мне знаешь, Артур, — угрюмо произнесла Ависа. — Но знаешь ли ты, что мне не хватает любви? Такой любви, какую ты пробудил во мне, когда так смотрел на меня, когда ты, еще мальчишка, спас меня от разбойников и потом провел со мной ту ночь любви…

— Таких ночей у нас с тобой было немало, Ависа. Если бы ты не предложила мне вступить с тобой в брак в прошлый раз…

— У меня было что предложить такому бродяге, как ты! — резко выпалила Ависа. — Я не бедна, а при том, какие отношения сложились у меня с Уильямом Глочестером, я бы многого могла для тебя добиться!

Артур какое-то время смотрел на нее, потом нежно погладил по щеке.

— Мы ведь однажды уже все решили с тобой, Ависа. Каждый из нас по-своему удачлив, но каждый пойдет своим путем. Я не хочу получать подачки от любовника своей женщины, а ты не согласна уйти со мной в мир от всего, что имеешь. А подвластные тебе заведения… Слышишь, как они шумят? — он кивнул в сторону, где располагались бордели. — Многих из этих красоток ты подобрала прямо на улице и умеешь их защищать. Так что все, в чем ты нуждаешься… Я ведь хорошо знаю тебя, моя медовая красавица из Дехубарта. Тебе нужна независимость и богатство. Думаешь, зачем я привел к тебе этого славного парнишку Хела? Я хотел оказать тебе услугу.

Ависа все еще продолжала хмуриться, но все же в ее отливающих золотом глазах мелькнул интерес.

— Я поняла, что это необычный парень. Графа Глочестера он запросто называет Вилли, да еще и поет песни о французской королеве.

Артур с восхищением посмотрел на нее и даже расцеловал в обе щеки.

— Какая же ты умница! Может, теперь и сообразишь, кто он на самом деле?

Глаза Ависы слегка расширились, брови изумленно выгнулись.

— Сын императрицы?

— Молодец! Это сам юный Генрих Плантагенет. И если ты сейчас пойдешь к нему в комнату, если покоришь и опьянишь его ласками, как только ты умеешь… То твоим поклонником окажется ни много ни мало будущий король Англии! Ну если звезды расположатся так, что однажды он станет королем. Но уж что герцогом Нормандским он однажды сделается, тут и ворожить не надо.

Ависа изменилась в лице — выражение нежности исчезло, глаза засветились, как у ее кошки, которая все это время терлась о ноги, вскидывая мордочку и не понимая, отчего хозяйка не приласкает ее. Но Ависе было не до любимицы. Даже Артура она как будто перестала замечать. В ней сработала привычка искать выгоду. Она понимала, что у Уильяма Глочестерского есть юная пригожая жена, и ей недолго удастся удерживать своего покровителя. Зато пленить того, кто куда могущественнее и знатнее нынешнего любовника, для нее было весьма и весьма желательно, пусть он наивно мечтает о королеве Франции. Ведь где та королева Элеонора? А Ависа вот, рядом.

Она хлопнула в ладоши от возбуждения, потерла их одну о другую, как мастер в предвкушении хорошей работы. Потом спустила с плеч декольте и стремительно вышла.

— Словно гончая, почуявшая запах зверя, — произнес Артур с горькой усмешкой. И добавил, присев на корточки и поглаживая кошку: — Ну что после Ависы Генрих не будет так смотреть на нашу Милдрэд — это уж точно. Да, кот?

И он отправился под двери своей милой. Ибо другого места под этим кровом у него не было — особенно после того, как Милдрэд столь решительно закрылась на щеколду.

На другой день Генрих встал лишь ближе к полудню. Он выглядел задумчивым и мечтательным. Но Ависы не было, и Генрих, заметив сидевших в беседке среди клумб Артура и Милдрэд, стал расспрашивать, где же хозяйка.

Артур перестал наигрывать на лютне и посмотрел на Плантагенета.

— Уж не думаете ли вы, что она способна вас предать?

— Нет! — выпалил Генрих. — О нет! Но… Я просил ее устроить мне встречу с Вильямом Глочестером. Неужели она и впрямь столь влиятельна, что может это сделать?

— Вполне, — Артур опять склонился к лютне. — И если вы сумели угодить ей, все сложится, как и святые бы не смогли напророчить.

— А вы богохульник, друг мой! — Генрих хлопнул Артура по плечу.

Милдрэд молчала. Она понимала, что мужчины при помощи Ависы сумеют преодолеть свои сложности. А вот как быть ей? Пожалуй, следовало настоять, чтобы Артур вез ее дальше, в Бристоль. Но этим утром, обнаружив Артура спящим под ее порогом, она поняла, что не хочет расставаться с ним. Ей всегда было так спокойно, когда он рядом. И так хорошо…

Генрих то уходил, то возвращался. После ночи с Ависой он был слишком возбужден, ему не сиделось подле влюбленных — ибо только влюбленными он и считал этих двоих. Его даже не взволновала рассказанная Артуром под перезвон струн история о Тристане и Изольде: о невесте некоего короля Марка и о сопровождавшем ее юноше, которые случайно выпили любовный напиток и уже не мыслили дальнейшую жизнь друг без друга. А вот Милдрэд слушала внимательно. И когда шумный, нетерпеливый Генрих в очередной раз удалился, они просто сидели с Артуром в саду, молчали, даже не перешучивались по обыкновению. Оба понимали, что происходит, понимали, что их судьбы схожи с судьбами Тристана и Изольды, но как и тем двоим, им не суждено быть вместе.

Ближе к вечеру, когда истомившийся ожиданием непоседливый Плантагенет все же втянул Артура и Милдрэд в игру в кости (причем успел изрядно проиграть и даже обвинял Артура, что тот плутует), вернулась Ависа. Вместе с графом Глочестером.

Граф тут же опустился на одно колено и поцеловал исцарапанную кошками Ависы руку анжуйского принца. На Артура и Милдрэд он почти не обратил внимания, да и Генриху не сказал ни слова, пока выслушивал целую отповедь, что-де Плантагенета не встретили, как должно, хотя у них и уговорено объединить силы приверженцев анжуйцев. И пока Стефан удерживает войска у шотландской границы, они должны захватить ряд замков на юге. Но что же видит Генрих, приехав к кузену Вилли? Тот запросто общается с этим уродом Юстасом и знать ничего не знает.

Генрих сыпал обвинениями с такой горячностью, что даже кошки с шипением разбежались. Но молодой Глочестер оставался спокоен. Среднего роста, изящный, привлекательный, но с несколько замкнутым, отчасти хмурым лицом, он умел по-особому молчать, и это молчание гасило пыл собеседника, будто свечу. И в итоге Генрих выдохся, закончив свою шумную тираду лишь одной фразой:

— Что скажешь, Вилли?

Граф поклонился.

— Похоже, Юстас знал, что я ожидаю ваше высочество, а переговоры о захваченном замке Даутаун были лишь предлогом, чтобы находиться тут и следить за мной. Однако Юстас всего лишь юнец. Он хорошо воюет, но слухи о его выдающемся уме явно преувеличены. Прибыв на переговоры, он, по сути, дал мне возможность держать его самого под наблюдением и лишить возможности охотиться на вас, мой августейший кузен.

Граф говорил негромко и все время поглядывал на присутствующих. В конце концов Милдрэд не выдержала и вышла, но ее примеру больше никто не последовал. Тогда Глочестер смирился и, достав из-под полы плаща карту, развернул ее на столе. Ависа зажгла свечи и установила их так, чтобы придавить ее края; при этом Глочестер как бы мимоходом огладил ее руку. Генрих при этом насупился, но ласковый взгляд валлийки его успокоил. Они склонились над картой, Глочестер указывал замки, принадлежащие анжуйцам, и те, где Стефан оставил свои гарнизоны, показал крепости, в которых у них есть свои люди и которые могут сдаться, если анжуйцы усилят свое влияние.

Ависа, наблюдая за ними со стороны, видела, как и Артур вдруг стал проявлять интерес, пока неожиданно не вмешался.

— Позвольте высказаться, милорды. Вот сейчас вы указали на крепость Масерден. Я бывал там и знаю, что это хорошо укрепленная цитадель, гарнизон которой предан Стефану.

Глочестер перевел взгляд на Генриха, словно вопрошая, кто сей осмеливающийся рассуждать и давать советы?

— Он толковый парень, — Генрих уважительно положил руку на плечо бродяги. При этом полюбопытствовал, насколько хорошо Артур знает окрестные замки.

— Может, даже лучше, чем вы Нормандию, милорд. И еще я вижу, что эти два замка, — он ткнул в карту, — которые вы посчитали своими, на самом деле уже давно находятся у Стефана. Зато вот это милое гнездышко, Криклейд, весьма уязвимо.

— Хочешь сказать, ты там тоже был? — Генрих упер руки в бока.

Артур улыбнулся своей светящейся лукавой улыбкой:

— Где я только не был.

И тут же стал серьезен, поясняя: в Криклейде служит комендантом один немолодой рыцарь, который любит поворчать, что его долгая служба остается без награды. Так что переманить его на свою сторону не составит труда.

И тут Глочестер, не произнося ни слова, указал на карте еще один замок. Артур подумал немного, но дал и ему оценку: легкая добыча, но среди более крупных цитаделей Стефана, и ее можно как легко захватить, так и скоро потерять.

Граф согласно кивнул. Генрих же расхохотался.

— Что, кузен, не удалось подловить на незнании моего Артура? О, клянусь гвоздями с креста Иисуса, этот парень для нас просто находка! Думаю, стоит выслушать его соображения.

Все трое склонились над картой: два вельможных лорда и человек без роду-племени, который, как оказалось, мог давать вполне дельные советы, да и разбирался в положении лучше, чем могли донести лазутчики Глочестера. Он спокойно пояснял, в какой местности расположен тот или иной из замков, отмечал, где хорошие дороги, а где, наоборот, доступ затруднен; какие из крепостей хорошо снабжаются, а какие давно живут сами по себе, используя местное население.

Они не прервались, даже когда Ависа принесла им поесть. При этом намекнула вернувшейся из сада Милдрэд, что не стоит их тревожить. И девушка пошла к себе в комнату. Там она легла и долго смотрела на блестевшее вставками слюды окошко под низким скатом крыши. И улыбалась. Ибо была рада за Артура, которого сочли достойным внимания столь знатные особы. Ей хотелось, чтобы они поняли, какой он умный, сколько знает и умеет. А еще ей хотелось, чтобы он, как и вчера, пришел и спал у нее под дверью. Все же они находились не в самом благопристойном доме, и в присутствии Артура девушке становилось спокойнее.

Но на другой день, когда Милдрэд проснулась и вышла, никого рядом не было. Озадаченная, она спустилась в главную комнату и, к своему удивлению, обнаружила, что эти трое все еще сидят среди оплывших свечей, не замечая, что давно рассвело и пора снимать ставни. И еще оказалось, что и Ависа оставалась тут же, даже заснула в кресле в углу. Зато едва на пороге возникла саксонка, как все смолкли.

Генрих послал ей воздушный поцелуй.

— Бог мой, уже взошло солнце!

Артур смотрел на нее с усталой и счастливой улыбкой: она была очаровательна в потоках света, стройная и легкая, в обрамлении темной рамы дверного проема — век бы любовался. Однако граф Глочестер поднялся, заметив, что пора расходиться, а ему еще и надо постараться услать Юстаса.

Позже, гуляя в саду, Милдрэд сказала Артуру, что и впрямь вздохнет с облегчением, когда принц уедет.

— Он не станет искать вас в доме содержанки графа. И после его отъезда я отведу вас к тамплиерам, как вы и хотели.

— А потом? — повернулась Милдрэд. — Что ты будешь делать потом?

Артур пожал плечами, привычным жестом откинул волосы с глаз. Он выглядел несколько утомленным, но довольным.

— Наверное, дождусь тут Метью и Риса. Мне спокойно, лишь когда вся наша троица в сборе.

Милдрэд подняла глаза к проносившимся по небу облакам. Не сегодня завтра настанет осень — она совсем потеряла счет дням. Но уже прохладно, чувствуется, что вскоре пойдут дожди. Заканчивается самое неспокойное, но и самое счастливое лето в ее жизни. Как она будет жить дальше, вспоминая все это? И если они с Артуром расстанутся… Как долго она будет думать о нем? Мечтать о нем… как о далеком недостижимом свете, какой мелькнул в ее жизни, осветил и погас…

Но мысли самого Артура были далеко. Он говорил, что этот немногословный Глочестер, похоже, все правильно рассчитал и так допек Юстаса, что тот уберется при первой же возможности. Особенно когда, как они и условились, некий сэр де Мойон нападет на один из королевских замков, что повлечет за собой очередную вспышку военных действий. Но Милдрэд под охраной храмовников уже нечего будет опасаться, они доставят ее, куда она пожелает.

Они как раз подошли к дому, когда Артур вдруг удержал девушку и приложил палец к губам. Какие-то звуки доносились с лестничного пролета, и Милдрэд успела заметить целующуюся парочку. Плантагенет и Ависа сжимали друг друга в объятиях, слышались их гортанные стоны, бурное дыхание, шорох одежд.

Беззвучно смеясь, Артур увлек девушку в сторону.

— Не будем им мешать. Но каков наш маленький принц! Всю ночь ломал голову над картами, проявив себя не по возрасту толковым и предусмотрительным, а тут… Еще и след милого кузена Вилли не остыл, а Генрих тут же набросился на его женщину. В нем столько сил…

— Но все же он обязан тебе жизнью, Артур, — со значением сказала Милдрэд и крепко сжала руки юноши, глядя на него с неожиданно серьезным выражением. — Ты спас его, ты понравился ему…

— Он мне тоже понравился, — улыбнулся Артур.

— Не перебивай! Ты можешь хоть на миг перестать шутить? Да, я знаю, что ты бродяга, что тебе нравится такая жизнь, но, видит Бог, я бы не хотела, чтобы так было всегда. И сейчас настал момент, когда ты можешь что-то изменить в своей судьбе. Ты ведь умеешь не только играть в трубадура, служить проводником и выполнять поручения. Ты толковый и на равных общался с этими лордами, они забыли о своей гордыне и прислушивались к каждому твоему слову. И я повторю — ты нравишься Плантагенету. К тому же он сам спрашивал, чем может тебя отблагодарить, а ты отмахнулся. Ах, наш свободный беспечный Артур, которого манит простор! Очнись! Ты многого стоишь, и многие это замечают. А я… Я так хочу, чтобы ты добился чего-то, чтобы я могла глядеть на тебя не только как на случайного попутчика. И если ты попросишь Плантагенета взять тебя на службу… Он с радостью согласится! А на службе у принца крови ты сможешь однажды получить рыцарский пояс!

Милдрэд говорила запальчиво, опасаясь, что он прервет ее.

— И когда ты станешь рыцарем, то сможешь приблизиться ко мне, как ровня! Ты станешь человеком, которого с охотой примут в моем доме, и я не уроню свое достоинство, представив тебя отцу. И скажу, что ты для меня милее всех на свете! Ты понимаешь это?

Она почти тряхнула его. Возможно, она была слишком откровенна: ей следовало покраснеть и смутиться от дерзости своих слов, но она была очень бледна и опасалась лишь одного — что Артур, этот упрямый, свободный и непредсказуемый Артур, и теперь просто отмахнется. Тогда она поймет, что для него она всего лишь очередная утеха, все случившееся между ними — для него не более чем забава, и он такой, какой есть, — бродяга, который ни к чему не стремится и хочет жить сам по себе.

Но он молчал. Милдрэд не выдержала и отвернулась, закрыв лицо ладонями.

— Артур, это невыносимо! Я ведь призналась, что хочу стать твоей невестой, что ты важен для меня!..

— Кошечка моя…

— Я тебе не кошечка! — выкрикнула она, вскинув к нему горящий взгляд. — Ты не имеешь права меня так называть!.. Однако ты получишь это право, если однажды мы будем помолвлены, и я смогу доверять тебе, зная, что ты готов постараться, чтобы убрать эту пропасть между нами. Ибо лишь тогда мы сможем быть вместе. Всегда вместе, Артур!

У нее сдавило горло от подступающих слез. Милдрэд ранее и не думала, что она, лучшая невеста Англии, признанная красавица, будет умолять какого-то бродягу. А он… Того и гляди рассмеется.

Но Артур не смеялся. Наоборот, сделался очень серьезным, смотрел ей прямо в лицо, словно вбирая в себя взглядом. Ее предложение оглушило его. Но он не решался поверить — ей, насмешнице Милдрэд, высокородной кокетке, которая играла с ним, как будто их отношения ничего для нее не значили и она лишь пробовала на нем силу своего очарования, ничего не обещая и не давая. Но сейчас она не играла. Она сама — сама! — предлагала ему то, на что он даже не смел надеяться. Она дала понять, что хочет быть с ним навсегда!

— Милдрэд… — Артур задохнулся от распиравших чувств. — Милдрэд…

Он вдруг отошел от нее, перевел дыхание и, тряхнув головой, заговорил совсем иным тоном — быстро и по-деловому. Да, эти готовящиеся к войне лорды дали понять, что хотят воспользоваться его услугами. Более того, он должен находиться подле Плантагенета, и, чего уж скрывать, Генрих сам намекнул, что вознаградит за службу, а приближенный принца уже тем самым получает соответствующее положение. Однако Артур и ранее общался с вельможами и знает, как они скоры на обещания, но как долго потом их выполняют. А получить рыцарское звание для простолюдина — вещь почти неслыханная.

— Но рыцарями часто становятся на войне, — не выдержав, уточнила девушка. — Такое не единожды случалось, и это не самая необычная вещь. Да, я отправляю тебя на войну, Артур, — продолжила она, когда он повернулся и так же серьезно посмотрел на нее. — И от этого мне очень страшно. Но еще страшнее знать, что наши пути разойдутся и все окончится. Ибо если ты не возвысишься — нам никогда не быть вместе.

Милдрэд опустила голову, но он подошел и, взяв ее за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза.

— Для тебя я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.

Она улыбнулась, но юноша оставался серьезным.

— Это будет нескоро.

— Я подожду.

— Возможно, придется долго ждать.

— Я готова ждать долго.

И тут он задал более конкретный вопрос: где она собирается находиться все это время?

Милдрэд огляделась.

— Хотя бы здесь. Ну, если меня не выставят за порог, — добавила она с лукавой улыбкой.

— Чтобы я оставил свою невесту в доме шлюхи? Плохо же вы думаете обо мне, леди Милдрэд Гронвудская. Нет, я придумаю что-нибудь. Ведь теперь и я могу диктовать условия, раз уж сам принц заинтересован во мне.

Все было еще так зыбко и расплывчато, но они смотрели друг на друга и улыбались. У них появилась призрачная возможность добиться счастья, и это окрыляло обоих. И им еще столько надо было решить! Но главное — у них наконец-то появилась надежда.

Глава 21

Артур натянул поводья, сдерживая бег соловой. Отсюда, с длинного холма, открывался вид на замок Девайзес за расцвеченным осенними красками лесом. Артур и ранее видел эту цитадель, но сегодня она показалась ему на редкость светлой, величественной и легкой. Может, потому, что замок, с его белыми известняковыми стенами и высоким донжоном, действительно был внушительной крепостью? Или потому, что как раз в этот миг тяжелые осенние тучи расступились и на Девайзес упал луч солнца? Но скорее всего потому, что Артура там ждала встреча с его Милдрэд.

Юноша улыбнулся, скинув с головы кольчужный капюшон и позволив ветру завладеть волосами. Сколько же он не виделся со своей невестой? Невестой… Его сердце сладко забилось. Ранее он не думал о том, что когда-нибудь женится, обзаведется семьей, супругой, лучшей из всех, кого он знал. И вот она есть. Эта удивительная девушка сама дала ему надежду, сама проявила интерес к нему. Ранее он и не мечтал о таком.

Несмотря на кажущееся легкомыслие, Артур был достаточно благоразумен и осознавал свое место в этом мире. Но с появлением Милдрэд в нем словно что-то сорвалось. Он не просто возжелал эту саксонку, он хотел быть с ней всегда. Как? Он не задумывался, пока эта девушка сама не подсказала ему выход. Но не такой, как ранее предлагали другие. Не путем бесчестного соблазнения, как задумала Бенедикта, и не как предлагала вдова шерифа Кристина, пытаясь купить его в мужья. Даже не так, как Ависа, соблазнявшая его своими богатствами. Да, женщины всегда хотели сделать его своим, но ни одна не предложила ему самому добиться отличия, подняться до нее, стать лучше и заслужить ее. Но, возможно, именно этого и хотел в глубине души сам Артур. Не зависеть от избранницы, а самому стать покровителем той, которую полюбит.

И вот он полюбил одну из первых невест королевства. И она, отвергнувшая ухаживания принца и графскую корону предназначенного ей жениха, пообещала ждать именно его. Но с условием, что он будет ее достоин. Хорошая проверка силы его чувств. Но и сам Артур, будучи высокого мнения о своих способностях, хотел, чтобы ему было ради кого стараться. И теперь, когда он понимал, что эта девушка для него не сиюминутная утеха вожделения, что она для него все — он был готов и небо и землю перевернуть ради нее.

Но для этого им приходилось расстаться. Сколько же они не виделись с Милдрэд? Уже больше месяца. И несмотря на все случившееся за это время, Артур постоянно думал о ней. Он всегда защищал и оберегал женщин, мог их развеселить и увлечь, мог приласкать и подарить краткое счастье, но ни одну он еще не мог содержать. Милдрэд была первая. Артуру было приятно осознавать, что хотя бы отчасти сам обеспечил своей милой достойную жизнь.

Все началось в тот день, когда Юстас покинул Глочестер. Граф Уильям оказался прав, и когда молодой де Мойон, граф Сомерсетский, захватил только что отвоеванный Юстасом Даутаун, принц тут же кинулся отбивать сию цитадель. И тем самым развязал всем руки, и теперь сторонники анжуйцев могли начать подготовку к большой войне. Сбор войск намечался в Бристоле. Милдрэд же предполагалось оставить в Глочестере с семьей графа.

И тут Артур понял, что значит иметь виды на одну из первых невест королевства. Об их договоренности никто не догадывался, и едва Милдрэд переступила порог замка Глочестера, как к богатой саксонке тут же стали проявлять немалый интерес. Родня Глочестера была бы весьма не прочь, чтобы к дочери Эдгара Гронвудского посватался один из младших братьев графа. В итоге семейство Глочестеров столь рьяно взялось за девушку, что она сама настояла на том, чтобы ехать в Бристоль. Однако это не устраивало Артура. Ведь в Бристоль уже спешным маршем двигались войска графа Херефорда, и Роджер Фиц Миль вполне мог предъявить права на сбежавшую невесту. Бесспорно, Милдрэд могла просить защиты в комтурии тамплиеров, но Артур в глубине души опасался, что храмовники, хорошо знакомые с ее отцом, своей властью отправят юную леди в Гронвуд-Кастл. Вряд ли Милдрэд воспротивится возможности вернуться домой, однако Артур понимал, что под опекой родителей она уже не сможет свободно располагать собой. И хотя девушка уверяла, что раз дала слово ждать его, то непременно выполнит, Артур все же пошел к Генриху и стал просить укрыть его милую в надежном месте, подходящем ее рангу и положению, где она окажется в безопасности. Генрих в этот момент был занят сбором войск и переговорами с союзниками, но все же прислушался к просьбе и написал в замок Девайзес — одну из самых укрепленных и внушительных цитаделей дома Анжу в Англии, — чтобы юную леди приняли там с подобающим почетом и содержанием.

Артур был рад, что у них с юным Плантагенетом сложились такие отношения — доверительные и дружеские. Это было тем более ценно, ибо, вновь став самим собой и украсившись короной и алой мантией с золотыми леопардами дома Анжу, Генрих вмиг преобразился — стал властным, гордым, держался почти с королевским достоинством. А вот с Артуром по-прежнему шутил, болтал о всякой всячине. Многих дивило такое положение.

— Появился новый фаворит, — шептались за его спиной.

И уже многие, дабы добиться аудиенции у принца Анжуйского, перво-наперво обращались с просьбой походатайствовать за них именно к этому выскочке. Это было несколько щекотливое положение, и Артур был рад, когда Генрих стал давать ему отдельные поручения. Он даже немного заважничал и, когда наконец-то прибыли Рис и Метью, с гордостью поведал им о своем нынешнем положении, а заодно и попросил сопровождать Милдрэд в Девайзес. Ибо, хоть Генрих и дал девушке надлежащий эскорт, Артур решил, что под охраной его друзей она будет в большей безопасности.

Рис с Метью и впрямь дивились неожиданному возвышению приятеля. Он же внимательно выслушал их рассказ о том, какой переполох поднялся в Херефорде после исчезновения леди Милдрэд — на ее поиски даже разослали людей, а потому Рис и Метью поспешили отбыть при первой же возможности. Никому из них не хотелось попасть на допрос к леди Сибилле или Вальтеру. Зато, когда они пробирались через Динский лес, их как раз нагнало войско самого графа Херефорда. А уж с сэром Роджером можно было иметь дело, и он просто махнул рукой, когда они пристали к его обозам.

С самим Херефордом Артур столкнулся лишь однажды. Похоже, граф имел догадки по поводу происшедшего и держался отчужденно. Лишь указал на соловую, на которой сидел Артур, заметив, что эта лошадь из его конюшен.

— Воистину вы все знаете, милорд, — с готовностью согласился Артур, которому нечего было опасаться, когда за его плечом стоял сам Плантагенет. — Но у меня не было выбора: приходилось спешить, чтобы спасти его милость от саксонских разбойников. И я успел как раз вовремя.

Генрих подтвердил его слова, всячески расхваливая Артура. На это Херефорд ответил, что всегда знал о немалых способностях этого пройдохи. Однако его холодно-равнодушное отношение к юноше не изменилось.

А вот Метью все же поворчал, что Артур не выполнил наказа Черного Волка и не доставил девушку куда надо. Однако умолк, когда увидел, как Артур подсаживал благородную леди на коня: она склонилась к нему столь низко, что ее распущенные волосы почти касались его лица, и они о чем-то шептались и посмеивались. Метью решил вмешаться:

— Не веди себя с ней, как с иными. Она не твоя дама.

— Еще не моя, — улыбнулся Артур и долго смотрел вслед, когда они выезжали под аркой ворот, а Милдрэд все оглядывалась на него.

Да, они могли попробовать изменить свою жизнь. И он с охотой стал выполнять поручения Плантагенета, ибо постараться для анжуйского принца — значило добиться счастья и для них с Милдрэд. Что оказалось весьма непросто. Ибо несмотря на то, что Артур всегда так остро стремился к приключениям и непростым заданиям, ныне он получил их столько, что даже стал мечтать об отдыхе. А отдыхать на службе у столь неуемного, энергичного и полного планов Генриха Анжуйского оказалось некогда.

Главными сторонниками Плантагенета были четыре могущественных графа, предоставивших свои силы сыну императрицы Матильды. Первым и самым значительным, главой остальных, считался Роджер Херефордский. Вторым признавали молодого де Мойона — он поднялся при императрице и был готов служить Анжу до последнего, так как без их влияния король Стефан отказывался признавать данный ему титул графа Сомерсета. Был и пожилой ветеран Солсбери. И конечно же, Глочестер, двоюродный брат Генриха. Были еще иные лорды, феодалы, мелкие рыцари, какие поспешили под алый с леопардами стяг Плантагенета, и их войско росло с каждым днем. А вот кто неожиданно отказался примкнуть к мятежникам, так это дядюшка Генриха, граф Корнуоллский, на которого Плантагенет очень рассчитывал. Именно Артуру было поручено доставить Корнуоллу письмо с призывом, и именно он привез ответ: дядюшка отказывается присоединиться к мятежу против короля.

— Его можно понять, — даже заступился за графа перед разгневанным Генрихом Артур. — Когда Корнуолла захватили в плен, да еще с семьей, Стефан милостиво отпустил его, не взяв никакого выкупа, к тому же оставил за ним титул. Разве столь великодушное поведение Стефана не заслуживает благодарности?

Присутствовавшие при этом лорды невольно замерли: некогда и Генрих вынужден был просить милости у Стефана, но его благодарность оказалась куда короче, и теперь он вернулся, чтобы опять оспаривать права на английскую корону. И напоминать ему, что кто-то оказался порядочнее, было небезопасно. Но принц смолчал. А позже опять с головой окунулся в подготовку к предстоящей кампании.

— Вот здесь, — тыкал он пальцем в карту. — Здешние земли всегда были верны нашему дому. Это мои владения в Англии, треугольный клин от Глочестера и Бристоля на западе до Уоллингфорда на востоке. И все замки тут — Троунбридж, Девайзес, Мальборо, Ладгерсхолл — все это мои оплоты, откуда я могу начать военные действия против узурпатора Стефана.

Глочестер указывал на один из обозначенных замков.

— А это Малмсбери, милорд. Он принадлежит Стефану и врезается в ваши владения. Нам следует начать именно с захвата этой цитадели.

Серые глаза Генриха потемнели, и он нервно потер шрам, пересекавший бровь, — память о засаде Хорсы.

— Если бы вы, мой милый Вилли, были столь же великим полководцем, как ваш отец, мы бы предоставили эту задачу вам. Но ни у вас, да и ни у кого иного нет опыта взятия столь мощных крепостей. Нет, кузен, под Малмсбери мы попросту увязнем до тех пор, пока Стефан не опомнится и не приведет с севера войска.

Лорды и рыцари переглядывались, дивясь предусмотрительности юного принца. Обычно война велась именно путем захвата замков, главенствующих над той или иной округой. Кто владел замком — становился хозяином и окрестных земель. И надолго засесть под одной из цитаделей означало оставить другие земли врагу. Поэтому юный Плантагенет выбрал иную тактику: они должны стремиться отвоевывать небольшие крепости, расширяя таким образом свою власть и оставляя крупные цитадели в изоляции, что рано или поздно привело бы к их сдаче.

Со стороны наблюдая за Генрихом, Артур все больше и больше уважал этого юнца. Но, кроме уважения, их связывало и нечто иное. Предполагаемому наследнику престола и безродному бродяге просто было хорошо вместе. Генрих приблизил юношу, и теперь они часто болтали; по вечерам Генрих учил Артура игре в шахматы, довольно смеялся, обыгрывая его, а то вдруг приказывал принести лютню, и они вместе распевали баллады и ле. Причем несмотря на все искусство Артура, Генрих лишь немного уступал ему: он вообще был очень музыкален, этот коренастый неуемный мальчишка, умевший заниматься сразу несколькими делами — играть с собакой, выслушивать донесения, просматривать счета, да еще перенимать у Артура те или иные аккорды. Даже выстаивая в церкви мессу, Генрих все время вертелся, задавал вопросы, рассматривал хорошеньких прихожанок. Порой он бывал открыт и ребячлив, однако и в такие моменты надо было помнить, что играешь с юным львом. Ибо в его простоте было некое потаенное величие, а изысканность его речи указывала на то, что это человек прекрасно образованный и стоящий на уровень выше многих. Артур порой почти с нежностью думал о нем: за таким предводителем он бы пошел куда угодно. И он верно служил ему, доставлял послания, в качестве его представителя посещал те маноры, где ранее бывал то как путник, то как проводник, и, удивляя своим новым положением знакомых, выяснял, кто как настроен, кто готов взяться за оружие, кто предпочтет отсидеться в безопасном месте, а кто недоволен новой войной и будет обороняться. При этом Артур присматривался, сколько где пригодных для сражения воинов, кто сколько может выставить конников или пехотинцев, кто насколько хорошо вооружен и где расположены чьи крепости, чтобы знать, на кого и насколько можно рассчитывать.

Потом он несся к Генриху в Бристоль, они опять зарывались в карты, Генрих сверял полученные от Артура сведения с уже имевшимися, и они вместе обозначали одним цветом замки союзников, другим соперников, отдельно отмечали колеблющихся, но с пометкой, к кому скорее примкнет тот или иной из еще не окончательно сделавших выбор землевладельцев.

Близость войны ощущалась в воздухе, как и налетевшие осенние дожди. С каждым днем войско Генриха увеличивалось: подходили конные и пешие отряды, одни раскидывали стан под Бристолем, другие спешно уносились с приказом выступать. Ибо и враги не дремали. Неприятным сюрпризом для Генриха стало то, что недавно осмеянный им Юстас, так доверчиво кинувшийся на защиту маленького Даутауна, вдруг совсем близко подвел войска и почти без боя захватил город Бат.

— А ведь ходят слухи, что этот сыночек Стефана прокаженный, — стучал он ладонями по столешнице с такой силой, что падали подсвечники и Артуру приходилось спешно тушить загоревшиеся пергаменты с посланиями.

— Никогда не стоит недооценивать врага, — тряс он обожженной рукой. — А каков Юстас в бою, вы можете разузнать у Роджера Херефордского, который не единожды вступал с ним в боевые столкновения.

— Да, Херефорд! — вскинулся Генрих. — Вот с кем я отправлюсь отвоевывать Бат, с моим славным Херефордом! Ну а на Патон-Кастл пойдет милейший кузен Вилли. И пусть он никакой воин, зато мастер вести переговоры. А вот эту придорожную крепость Хенли, — тут он поднял глаза на Артура, — возьмешь ты, приятель. Хенли мне важен, дабы эта часть дороги оказалась в наших руках. Так что постарайся. Сам же не раз пел: не сробею — Бог поможет. К тому же ты сам описал мне Хенли как обычный мот[98] с насыпью. Я дам тебе людей, и когда ты проявишь себя, мои лорды уже не будут смотреть на тебя как на выскочку. И — три тысячи щепок Святого Креста! — ты же хочешь стать рыцарем? Ради твоей прекрасной саксонки, — и Генрих подмигнул.

Артур еще переваривал эту мысль, когда Генрих подал ему длинный прямой меч в кожаных ножнах с посеребренной окантовкой.

— Вот, бери! — протянул он оружие Артуру.

Тот судорожно глотнул, не сводя глаз с меча. Это был не короткий тесак обычных воинов, не шипастая палица или секира пехотинцев. Это был меч! И только такое оружие, как и золоченые шпоры, служило знаком отличия и рыцарского звания. Ни горожане, ни крестьяне не имели права на ношение меча. Только лучшие воины… которых однажды опояшут рыцарским поясом.

— Ну что ты стоишь! — хохотнул Плантагенет. — И если овладеешь Хенли — меч твой навсегда! Только… Да ты хоть умеешь пользоваться им?

Свое умение Артур показал в тот же день прямо на плацу перед лордами, когда сам Генрих решил поразмяться с ним в поединке.

— Я всегда считал, что он прирожденный воин, — только и сказал Херефорд, видя, как ловко Артур выбил оружие у Плантагенета.

Но Генрих не расстроился — наоборот, пришел в восторг. Они даже обнялись с Артуром, хохоча и хлопая друг друга по плечам.

— Этот любимчик Генриха слишком смазлив, вам так не кажется? — спросил Глочестер у собравшихся. — Клянусь небом, если бы Генрих не проводил все ночи с моей Ависой, я бы решил, что он просто влюбился в этого красавчика. С его-то страстностью… всякое можно ожидать, — добавил он с усмешкой.

Херефорд промолчал. Со своего места он наблюдал за обоими и вдруг зажмурился и потряс головой. Померещится же такое! Но, когда эти двое подходили, обнявшись, и их смеющиеся лица оказались рядом, Херефорду вдруг показалось, что они до невозможности похожи.

А потом Артур во главе собственного отряда поскакал брать крепость Хенли.

Захватить ее решили, когда стемнеет, так как днем окрестности мота хорошо просматривались, а стоявшие вокруг высокой земляной насыпи двойные частоколы выглядели достаточно внушительными, чтобы отбить охоту штурмовать их под дождем стрел.

Той ночью было темно, как в преисподней, и к тому же лил дождь, поэтому, когда люди Артура крались через поле к частоколам Хенли, их вряд ли можно было увидеть с вышек крепости. Сам Артур, отдав последние распоряжения, спустился в ров и тихо, будто выдра, подплыл к частоколам. Заранее выкованный крюк был у него с собой, а забрасывать его на стену и взбираться по веревке он умел отлично. Артур даже усмехнулся, вспомнив, ради кого так старался. Но разве и теперь он действует не ради нее?

Однако предаваться воспоминаниям было некогда, особенно после того, как лазутчик перебрался через заостренные верхушки частокола и приблизился к воротам. Из сторожки к нему шагнул человек с фонарем в руках: тусклый свет еле мерцал сквозь роговые пластины. И хотя стражник отомкнул одну из них, выпустив на приближающегося Артура сноп лучей, он не смог разглядеть чужака сквозь пелену дождя.

— Эй, ты кто?

— Щипцы для завивки волос не нужны?

— Чего, чего? — опешил стражник, всполошился, однако призадумался. И этого мгновения хватило, чтобы Артур оказался рядом и ударил его мечом.

Ранее он никогда не убивал мечом, но это вышло на удивление легко. Только фонарь выпал у бедняги из рук, разлив лужицу чадящего масла, но тут же погас под дождем. В темноте Артур вытащил из пазов массивный брус засова, потом толкнул сбитые из бревен створки ворот и тут же принялся рубить канат, удерживавший на весу подъемный мост. Тот опустился с грохотом, переполошившим всех в замке; где-то в верхней башне затрубили в рог. Но наемники Артура уже вбегали в ворота, сшибались с высыпавшими навстречу защитниками Хенли.

Артур кинулся к насыпи, на которой стояла главная башня, и полез по крутой лестнице, цепляясь за поручни и с трудом находя во мраке далеко отстоящие одна от другой ступени. Вверху заметались чьи-то тени, мелькнул свет факела. Этого отблеска хватило, чтобы он различил над собой противника: тот как раз делал замах, собираясь метнуть копье. Юноша безотчетно уклонился — его тело словно само знало, как действовать, и копье пронеслось мимо. Еще пара рывков — и он даже почувствовал исходящий от врага запах лука и пива. И тут же сделал резкий выпад мечом — быстрый и прямой. Через Артура перевалилось мертвое огромное тело, но под его прикрытием юноша успел полоснуть мечом еще кого-то, услышал полный ярости и боли рык.

В какой-то миг ему пришлось очень туго, но отступать было нельзя: он находился уже почти в воротах верхних укреплений мота. Щита у Артура не имелось, и он просто размахивал мечом, не подпуская к себе противников, пока сзади не подоспела подмога. Эти наемники оказались весьма неплохи — сказывалось умение добывать себе на жизнь оружием, срабатывала ставшая уже привычной смекалка.

Об этом Артур и говорил со своими людьми, когда забрезжил рассвет и они бродили в тумане, подсчитывая потери, осматривая полученную добычу. Главным призом оказался плененный комендант маленькой крепости, и Артур пообещал, что солдаты в награду смогут разделить выкуп за него между собой. Наемники хвалили своего молодого командира, говорили, что не такой уж он и юнец, раз не убоялся первым пробраться к укреплениям на насыпи.

— На таких участках мало кто выживает, — заметил ему один из наемников, с сильным корнуоллским акцентом и выбитыми передними зубами.

У самого Артура было странное чувство: с одной стороны, вид стольких трупов внушал недоумение, каким образом он оказался причастен ко всему этому, с другой — запоздало нахлынул страх. Артур до хруста сцепил зубы, чтобы не так стучали. Но этот не нужный более страх постепенно сменялся ликованием. Он взял свою первую крепость!

Этим можно было гордиться. Некогда он не менее лихо похитил самого Честера — да о таком не расскажешь, это ведь будет выглядеть так, словно он поднял руку на благородного. Особенно теперь, когда Плантагенет вел с Честером переговоры. Именно это больше всего заботило Плантагенета, когда Артур вернулся и сообщил, что в Хенли его гарнизон: Генрих только кивнул, продолжая совместно с Глочестером и Сомерсетом гадать, как долго Ранульф Честерский сможет задержать на северной границе Стефана, чтобы основные королевские войска не пошли на юго-запад, где сейчас схлестываются силы двух принцев.

Артур даже приуныл, что никто не восхищается его победой. Еще бы, когда Херефорд отвоевал Бат, Солсбери штурмовал Криклейд, а Сомерсет с Глочестером и Генрихом готовились идти на огромный Малмсбери, где укрылся Юстас. Но оказалось, что Генрих не забыл об Артуре и неожиданно приказал ехать в Девайзес.

— Тебя ведь там давно ждут, — улыбнулся он своей особенной улыбкой, осветившей осунувшееся, потемневшее от усталости лицо. — Поедешь, отдохнешь и сообщишь, что перед выходом на Малмсбери мы соберем там совет. Надо решать, какими силами идти на логово рябого Юстаса. Ибо, пока Честеру удается удерживать Стефана, у нас есть надежда захватить его сынка.

Артур вспоминал все это, давая лошади передохнуть после долгой пробежки и ласково оглаживая по холке. За последнее время он значительно поднаторел в верховой езде, да и сама соловая была смирной лошадкой. Вот и сейчас, пока хозяин размышлял, она потянулась к побегам у копыт, и Артуру пришлось дважды дать ей шенкеля, принуждая идти, потом скакать, нестись через лес к замку, где жила его невеста. Невеста! Они скоро встретятся!

Выехав из леса и приближаясь к замку, он даже голову вскинул, дивясь его высоте и мощи.

Девайзес располагался на вершине холма, склоны которого человеческие руки сделали еще более крутыми и отвесными, чем они были от природы. Как правило, для строительства замков и выбирали естественную возвышенность, которую можно было сделать еще более неприступной. К строениям вел широкий проезд, упиравшийся в ров с мостом, одна секция которого была поднята на цепях. Артуру пришлось подъехать к самому барбакану и долго перекрикиваться с караульными, пока тот вызнавал, по какому делу приезжий, даже помахать свитком, с которого на шнуре свисала печать Плантагенета — только после этого цепи наконец заскрежетали и мост опустился.

Артур спешился в глубоком башенном проходе и пошел, тяжело переставляя ноги: после долгой езды верхом они затекли и не гнулись. И едва не упал, когда на него почти запрыгнул появившийся невесть откуда Рис.

— Как же я тебе рад, бродяга! — орал валлиец на ухо Артуру. — Хотя какой там бродяга, — добавил он, отступая и окидывая приятеля восхищенным взглядом. — Ради святой Урсулы и одиннадцати тысяч девственниц… Ты теперь выглядишь как настоящий лорд!

Они как раз вышли из пролета башни и остановились на поросшем травой дворе: Артур даже подбоченился, позволяя Недоразумению Господню полюбоваться собой.

Еще бы! В Хенли он отдал наемникам выкуп за плененного коменданта, зато себе взял в качестве награды его доспех — и не какой-нибудь, а из простеганной кожи, со множеством пластин, нашитых в виде чешуи, прочный и длинный, с разрезами спереди и сзади для удобства езды верхом — настоящий доспех знатного всадника. Хорош был и хауберг[99]. А пояс из твердой кожи, со множеством блестящих заклепок, а перевязь со знаком сержанта на груди — перед выступлением Генрих наделил его этим званием, потому что иначе Артур не смог бы вести отряд. Ну и меч, настоящий, как у рыцаря. Еще Артур поспешил похвастаться перед Рисом шлемом нормандского образца — конусообразным, со стрелкой для защиты носа. Ну и сапоги… Однако к сапогам Рис отнесся спокойно: он давно привык, что у Артура слабость к хорошей обуви.

— Ты понравишься леди Милдрэд, — подвел итог Рис.

— Где она? — Артур схватил его за руку. — У нее все хорошо? Достойно с ней обращаются?

— Как с принцессой крови, — заверил Рис. — Но эта принцесса наморщит свой хорошенький носик, если ты подойдешь к ней ближе чем на пять шагов.

И притянув приятеля за перевязь на груди, прошептал, что при всем лощеном рыцарском облике от Артура несет дорогой и кровью. Не похоже это на обычного чистюлю Артура.

Парень заметно смутился, чем позабавил Риса, и принялся объяснять, что еще вчера дрался, а сегодня весь день в седле, скакал от самого Бристоля без остановок. Снисходительно выслушав, Рис милостиво успокоил приятеля: в замке есть все нужное, чтобы привести себя в порядок. Тут вообще много чего есть — большой и малый залы, личные покои, солары, соколятня, помещения для пажей, часовни — большая для торжеств и малая для каждодневной службы. Имеется и отдельная купальня, даже нечто вроде кабинета с картами на стене и рядами свитков и книг на полках. Перечисляя все это, Рис с такой гордостью обвел вокруг рукой, будто едва ли не сам являлся хозяином крепости.

Да, Девайзес был отменной цитаделью. И не только потому, что его огромный семиэтажный донжон величественно возвышался над всей округой. Двойные стены с множеством башен, рвы и караульни, обширные дворы придавали ему вид небольшого городка. Здесь находились конюшни, зернохранилища, помещения для солдат и множество мастерских. Замок мог полностью обеспечивать себя, так что если требовалось починить или выковать новое оружие, все это делалось внутри укреплений. И повсюду сновало множество людей: пажей, слуг, работников, гарнизонные войска. Они жили тут своим мирком и охраняли цитадель для своего господина Генриха Анжу, который намеревался приехать в самое ближайшее время.

Об этом Артуру надо было уведомить коменданта крепости, некоего Хью Пайнела. Тот ждал гонца в зале донжона, куда прямо со двора вела широкая деревянная лестница. Зал выглядел внушительно — огромный, с узкими, прорубленными в толстых стенах окнами, с каменными скамьями вдоль стен, которые обогревались с помощью отведенных от каминов труб. Да и сами камины в обоих концах зала были солидными, с выступающими вперед вытяжками и украшенные колоннами, как вход в храм. Но все же чувствовалось, что в данное время замок играет роль не резиденции двора, а военной крепости: голые стены, голые полы, ни украшений, ни домашней мебели. Бытовал обычай завозить мебель только на время проживания господ, а сверх того имелось лишь самое необходимое: пара кресел на возвышении и небольшой стол. Восседая за ним, комендант Хью Пайнел слушал Артура и задавал вопросы: сколько людей прибудет с его высочеством, велика ли их свита, много ли лошадей, как долго они намерены находиться тут? Артур обстоятельно отвечал, но умолк на полуслове, заметив приближавшуюся из глубины длинного полутемного зала Милдрэд.

У него перехватило дыхание — такой прекрасной, такой желанной она ему показалась. В темном блио с длинными навесными рукавами, со светлыми ниспадающими на плечи локонами, ясноглазая, чарующая. Милдрэд приблизилась, стала подниматься на возвышение к столу. Артур слышал, как шуршат складки ее длинного шлейфа, видел, как покачиваются при движении длинные концы золотистого витого пояса с кистями, уловил даже аромат ее притираний. И тут же отшатнулся, вспомнив слова Риса о том, какой запах идет от него самого.

Резко отвернувшись, он довольно бесцеремонно спросил коменданта, есть ли у того еще вопросы, ибо ему надо привести себя в порядок с дороги. И пока тот поводил бровями, в очередной раз пробегая глазами послание, Артур поспешил прочь, даже не оглянувшись на оторопело смотревшую ему вслед девушку.

Позже брат Метью утешал ее:

— Это же наш Артур, у него чего только нет в голове. Но что он прибыл именно к вам, голубушка, так же верно, как и то, что я верую в Господа.

Да, за месяц жизни в большом замке брат Метью стал вдруг на редкость набожным и много времени проводил с местным капелланом. Правда, Рис уверял, что они все больше пьянствуют, ибо у капеллана есть ключи от замковых подвалов, где всегда хранится отменное вино.

Что вино в Девайзесе и впрямь превосходное, Артур убедился вечером за ужином. Они сидели рядом с Милдрэд, и он всячески пытался загладить неприятное впечатление, какое произвело на нее его неожиданное бегство.

— Я чуть не ослеп от твоей красоты, моя кошечка. У меня все скачка, война, кровь, и все эти мужские небритые рожи, а тут вдруг ты — мой светлый ангел среди полутемного покоя. Да я просто испугался, что кинусь на тебя и стану целовать на глазах у всех. Хотела бы ты этого?

«Очень», — думала девушка, но все еще сидела с обиженным видом, забавно надув губки. Ах, если бы и впрямь поцеловал! Но нельзя. Она жила в этом военизированном замке, ее доброе имя было залогом уважения к ней. Но как же она соскучилась по этому беспутному пройдохе, который украл ее сердце. И вот он здесь. Могла ли она долго сердиться на него?

Сэр Хью Пайнел поднимал бокал за славу принца Генриха, и они пили вместе со всеми, глядя друг на друга поверх бокалов сияющими от счастья глазами. Артур ловил под столом ее руку, и она ее не отнимала. А когда Артура отвлекали другие и он вынужден был отвечать на многочисленные вопросы, Милдрэд позволяла себе украдкой рассматривать его. Как же он ей нравился в этом новом облике… с мечом у бедра, как истинный рыцарь. Впрочем, он всегда был похож на благородного человека: с его гордой осанкой, смелым взором, точеным профилем и волной черных блестящих волос, рассыпавшихся по плечам при каждом повороте головы. Милдрэд тянуло к нему, хотелось коснуться его, запустить пальцы в волосы, ощутить их шелковистую мягкость.

За столом все пили. По вечерам воины любили расслабиться после службы, патрулирования окрестностей, когда приходилось то вступать в стычку, то отходить к Девайзесу, спасаясь от преследования врага. Здесь, за мощными стенами, за тройным рядом куртин с башнями и под защитой значительного гарнизона, можно было расслабиться и глотнуть доброго вина. Обычно Милдрэд уходила, когда замечала, что глаза мужчин начинают блестеть, а голоса становятся громче, однако сегодня здесь находился Артур, и у нее не было сил оставить его так рано.

Но побыть наедине они смогли, только когда Артур отправился посветить ей в переходах замка. Они поднимались по крутой винтовой лестнице, Артур шел впереди, неся факел, как вдруг остановился и вставил его в скобу на стене. Медленно повернулся, смотрел голодным раздевающим взглядом.

— Кошечка моя…

Да, она его кошечка. Ей этого хотелось. И когда он притянул ее к себе, Милдрэд не сопротивлялась. Отвечала на его поцелуи, чувствуя, как слабеют ноги и бешено стучит сердце. Его или ее? Они были так близко, и сердца их колотились в унисон.

— Я хочу тебя, — прошептал Артур между поцелуями. — Я хочу чувствовать тебя и ощущать твое тепло… Чувствовать кожей твою кожу… пить тебя, как свежую росу с листа.

Как хрипло звучал его голос, как ласково!.. Какие нежные у него уста, как дерзко он ее целует, будто имеет на это право… Но разве она сама не дала ему это право? И все же когда его рука коснулась ее груди и сжала, когда другая прижала ее за бедро, скользнула по ягодицам, словно исследуя, словно желая познать… Милдрэд отстранилась.

— Не надо.

Артур тут же отпустил ее.

— Я понимаю. Но ты не в силах запретить мужчине мечтать…

Милдрэд даже стало жаль его, но она молча прошла мимо. В ней заговорила девичья стыдливость. Ее тянуло к нему, но… Она сама злилась на себя за это «но». Тем более что Артур больше ничего подобного не позволял. Наоборот — сделался предельно вежливым, будто поставив между ними некий барьер. А потом ему вообще стало не до нежностей — ибо к вечеру следующего дня вся округа сотрясалась от глухого раскатистого топота идущих рысью тысяч коней. В Девайзес прибыл Генрих Плантагенет с войсками.

Милдрэд наблюдала за его подходом из окна своих покоев в башне. Ее восхитила мощь движущегося войска: бесконечная вереница конников и пеших, лес копий, тяжелые телеги обоза. Часть проехала прямо к замку, часть людей стала разбивать лагерь вокруг Девайзеса. Милдрэд показалось, что среди троих возглавлявших шествие она узнала молодого Генриха — по украшавшему его шлем пышному пучку дрока, эмблеме Плантагенетов. Она подумала было спуститься и приветствовать царственного гостя, но ее удержал Рис, который как раз ворвался в покой, задыхаясь от быстрого бега.

— Артур просит тебя не выходить. Ведь с Генрихом прибыли графы Херефорд и Глочестер. Где уж простому воину Артуру из Шрусбери тягаться с ними в борьбе за твое внимание, — добавил Рис, хитро подмигнув. — Ведь один из вельмож имеет на тебя права жениха, а другой может опять завести разговоры о браке с его братцем.

Это было одновременно и умно, и глупо — держать ее в отдалении. Но все же Милдрэд подчинилась, поскольку совет исходил от Артура. Она была женщиной и понимала, что надо считаться с решением своего избранника.

В последующие дни Артур навещал ее по мере возможности. Это были краткие визиты, причем речь шла совсем не о чувствах. Артур уже был захвачен происходящими событиями, говорил о Генрихе и о войне. Но Милдрэд сама была дочерью лорда, она разбиралась в ситуации и слушала с увлечением.

Особенно ее заинтриговало то, что на востоке Англии, в ее родном краю, поднял стяг войны норфолкский граф Гуго. У него было сильное войско, однако Юстас успел отправить к нему наперерез folk[100], как стали называть саксонскую армию Хорсы. Милдрэд переживала, так как знала, сколько у Хорсы союзников в Денло и сколько войск он может там набрать. И тогда ее мать окажется в краю, где идет война…

Артур понимал страхи своей милой. Но ведь никто не предполагал, что Юстас при помощи саксов сумеет удержать в стороне армию Бигода. Они вообще не ожидали от принца такой ловкости в ведении войны, хотя и следовало подумать об этом, памятуя, как успешно Юстас целое лето сражался с Херефордом, не позволив тому прийти на помощь мятежникам под Йорком. Да и ныне Юстас воюет так, что никто не может предугадать его действий. По крайней мере, ему весьма неплохо удается отвоевывать у Генриха только что захваченные крепости. И, как доложили лазутчики, Юстас особенно стремится захватить самого Генриха. Но и Генрих не так прост, — смеясь, рассказывал Артур. Зная о цели Юстаса, он предложил разослать в разные замки отряды для подкрепления, причем каждому командиру предписывалось украсить шлем пучком дрока. И это сработало: Юстас гонялся за каждым из мнимых Генрихов и тем самым рассредоточивал силы. Это сыграло на руку настоящему Генриху, ибо таким образом его враг был вынужден, разослав своих людей, лишь с небольшим отрядом укрыться в замке Малмсбери — там-то Плантагенет и рассчитывал взять его в кольцо и захватить. Но Малмсбери — мощная крепость, взять ее будет непросто, и для этого Генрих и созвал своих людей в Девайзесе, дабы обговорить план кампании. Сейчас самое время обложить принца в его логове, ибо Стефана удерживает на севере Честер, саксы отбыли сражаться против Бигода, а войска самого принца рассеяны.

Рассказывая, Артур ловил руку Милдрэд, заглядывал ей в глаза: разве его кошечку не вдохновляет, что они собираются пленить рябого Юстаса, который ее так страшит? Но не успевала девушка ответить, как Артур продолжал: ведь если славный Плантагенет захватит королевского сына, это упростит все дело. Король не осмелится воевать с Плантагенетом, у которого в заложниках окажется его наследник, и вынужден будет идти на переговоры. А если учесть, что верховный примас Англии поддерживает анжуйцев, то сама Церковь настоит, чтобы корона досталась Плантагенету. Стать королем в шестнадцать лет! Самому завоевать себе трон! Разве не честь для Англии иметь такого короля? И уж тогда Артуру ничто не помешает получить рыцарский пояс, и он сможет с честью просить у Эдгара Гронвудского руку его дочери! Ведь Генрих обещал, Генрих ему симпатизирует, да они с Генрихом… Он столько твердил — Генрих, Генрих, Генрих, что Милдрэд даже уставала от восхвалений юного Плантагенета.

— Уходи, ты утомил меня, — резко прерывала она поток красноречия Артура.

Словно опомнившись, он бросал на нее грустный взгляд и, отвесив полунасмешливый-полусерьезный поклон, удалялся. Милдрэд даже топала ногами, злясь, что не в ее силах отвлечь его от обожаемого Плантагенета. Но потом успокаивалась. Пусть поступает, как должен. Сейчас в руках Артура их будущее. Да и в самом деле хорошо, что он так сблизился с анжуйским принцем. Она сама это ему советовала, и ей ли роптать?

А потом грянуло известие, что войска выступают, и Артур пришел проститься. Увы, с Милдрэд как раз находилась супруга коменданта, и сия пожилая дама вовсе не собиралась уходить. Так что Артур только и сумел, что церемонно поцеловать ручку невесте.

— Я буду молиться за тебя, — негромко сказала девушка, а когда он вышел, нежно прижала руку к щеке.

— Я вас не понимаю, милая, — не отвлекаясь от прядения, проговорила леди Пайнел. — В Девайзесе ныне столько высокородных лордов, а вы уделяете свое внимание этому безродному прощелыге.

Милдрэд не слушала ее. Ей нужен был только Артур. Но с условием, что их союз не уронит ее чести.

Войско отбыло, и в Девайзесе сразу стало тихо. Однако обитатели замка недолго оставались в неведении, ибо скоро потянулись подводы с ранеными. Вести пришли неутешительные: из Вустера на помощь Юстасу спешным маршем прибыл Геривей Бритто и напал на стоявшие в осаде под Малмсбери войска Плантагенета. И пока анжуйцы отбивались от войск Геривея, Юстас сделал вылазку из крепости и нанес союзникам немалый урон, из-за чего им пришлось отступать с заметными потерями. Но Генрих не терял бодрости духа и решил вновь вернуться к проверенной тактике отвоевывания крепостей.

Милдрэд с жадностью ловила каждую весточку: анжуйцы осадили и взяли Буфорд, граф Херефорд отличился, захватив Стокбридж, рьяно сражавшийся Сомерсет отвоевал Хенгенфорд, сам молодой Генрих пошел на Бамптон и взял его с ходу. Казалось бы, война шла успешно, но сколько раненых прибывало в Девайзес, сколько умирало прямо на руках у лекарей!

Одновременно в замок тянулись подводы с награбленным добром, доставлялись те пленники, за которых можно было получить выкуп. Каждый опоясанный рыцарь являлся своего рода богатством, и за них рассчитывали получить немалую сумму. Даже на войне знать не спешила уничтожать себе подобных, в то время как простые ратники ничего не стоили и становились первыми жертвами. Милдрэд это пугало: ведь ее Артур был пока никем.

Девушка часто помогала врачующему раненых брату Метью, как проявляя свое христианское человеколюбие, так и в надежде узнать что-нибудь об Артуре. И ей повезло. Однажды солдат, которому она перевязывала плечо, отозвался на ее вопрос:

— Артур? Этакий ловкий малый, какой шутит, даже когда идет в атаку? Как же, знаю. Он отличился при взятии Бамптона. И еще как! Это было, когда мы уже ворвались в замок и там началась настоящая резня. А тут юный Плантагенет вдруг промчался на коне в распахнутые ворота, оказался среди сражения, и под ним убили лошадь. Какой-то ратник умудрился вонзить копье прямо в живот белому скакуну принца, располосовав бедную животину от груди до паха. И скакун рухнул, увлекая за собой нашего принца. Генрих запутался в стременах и поводьях, а тут еще сражение вокруг, да и лошадь бьется в агонии. Но тут подоспел этот длинный парень Артур, быстро перерезал лошади горло и вытащил Генриха. Хотел было увести его, да где там! Этот рыжий сыночек императрицы так и кинулся в бой. Вот они и сражались плечом к плечу.

Милдрэд слушала, затаив дыхание. Ее Артур спас будущего короля, сражался с ним рядом. Нет, рыцарское звание ему точно обеспечено!

Но когда она вышла из лазарета, когда увидела новые подводы с ранеными, то думала уже о другом: там война, там смерть и увечья. И там ее Артур… Но все же он жив! Жив! При этой мысли счастье наполнило ее, сердце сделалось каким-то легким, чутким, трепетным. Ей захотелось чем-то помочь другим, как-то расплатиться за радость знать, что ее милый цел и невредим.

Замковый лазарет был переполнен. Брат Метью, местный лекарь, сестры из соседней обители ухаживали за ранеными, но рук все равно не хватало. И Милдрэд трудилась наравне с ними, хотя порой ей становилось дурно при виде страшных ран. Но она держалась, всегда оказывалась там, где необходима помощь, и даже с самыми простыми солдатами из ополчения была неизменно весела, спокойна и полна сочувствия. Ее называли не иначе как ангелом, а вечно хмурый Метью, после того как ампутировал руку одному несчастному, а Милдрэд стояла рядом, держа таз с инструментами и помогая ему во время операции, даже сказал ей:

— Как вспомню, как ты голоногой бегала и смеялась по склонам близ Освестри и все норовила стравить Риса и Артура… Не верится, что теперь именно ты нам помогаешь и проявляешь столько мужества.

Да, мужество ей было необходимо. В лазарете вечно стояла вонь, слышались стоны и бред, но Милдрэд упорно оставалась, обрабатывала раны грязных, озлобленных, обовшивленных людей, выслушивала их просьбы, обмывала тела, помогала монахиням-бенидиктинкам шить для мертвых саваны из вощеной холстины. Она была тут целыми днями, втирала целебные мази, выдавливала гной, молилась с ними. Тошнотворный сладковатый запах лазарета впитался в ее одежду, в кожу и волосы, и как бы она потом ни старалась его отмыть, он не исчезал и мучил ее даже во сне. Но она смирялась.

«Если моему Артуру плохо, я готова тоже терпеть тяготы».

Но помимо ухода за ранеными у нее была и иная обязанность. Милдрэд то и дело приходилось писать послания, рассылаемые лордом Пайнелом: ибо хотя комендант умел бойко читать, но выводить пером буквы был далеко не мастер. Многие рыцари едва могли подписать свое имя, довольствуясь приложением кольца с печаткой к расплавленному воску. Милдрэд же обладала отменным почерком и писала куда быстрее, чем местный капеллан. Поэтому, едва успев смыть с рук кровь и гной, она сразу спешила на зов коменданта и брала в руки отточенное гусиное перо. На шуршащем пергаменте она писала приказы об отправке такого-то количества наконечников для стрел и копий под тот или иной замок, оформляла договоры с торговцами в города и окрестные усадьбы о закупке продовольствия для армий, составляла списки пленных и послания о выкупе. Если у родных не было денег, а лорды отказывались платить за своих вассалов, Хью Пайнел грозился повесить пленников, так как у него не хватает средства на их содержание. И он не кривил душой: на виселице уже покачивались несколько тел, предварительно обобранных донага, чтобы хоть как-то возместить траты на прокорм пленных.

Да, Милдрэд, эта взлелеянная, видевшая ранее в жизни только добро девочка, все чаще понимала, что созданный Господом мир вовсе не так прекрасен, как она думала раньше. Или это люди делали его таким?

По вечерам, усталая, она тяжело, будто старуха, поднималась наверх донжона по винтовой лестнице. Часто она останавливалась у скобы для факела и вспоминала, как целовалась тут с Артуром. Она прижималась к стене, подле которой он стоял, гладила ее шероховатую поверхность. Почему, ну почему она была с ним тогда столь сурова? Лучше бы она поддалась, лучше бы он овладел ею прямо тут, на ступеньках… Тогда она могла бы забеременеть от него, и случись с ним что, она бы носила его дитя, его продолжение… Но нет! Артур не может погибнуть. Господь и Его Пречистая Матерь не допустят этого. И Милдрэд, несмотря на усталость, шла в часовню и долго молилась перед изваянием Девы Марии.

Заканчивался октябрь, и леса, еще недавно сверкавшие багрянцем и золотом, теряли листву. Небо затягивали тяжелые сизые облака, из которых то и дело лили сырые продолжительные дожди. Резко похолодало, дул ветер, дороги совсем превратились в болота, и военные действия поневоле прекратились. К тому же кончался срок службы одних вассалов и требовалось вызывать новых. По общепринятому закону, вассал нес обязанность отслужить у сеньора два месяца в году, но затем возвращался к хозяйству, за счет которого жил и содержал своих людей. Поэтому непросто было убедить их продолжить службу дольше положенного срока, и еще сложнее вынудить явиться в армию новых воинов с отрядами. Сэр Хью Пайнел рассылал повсюду письма с требованием немедленной явки, грозя в противном случае карами и конфискацией имущества.

Как-то, когда Милдрэд заканчивала очередное послание, у замка затрубил рог и сообщили о прибытии Глочестера.

Милдрэд не стремилась с ним видеться, но избежать встречи все же не удалось. Однако граф не стал донимать девушку разговорами о своем брате, просто несколько удивился, встретив ее в Девайзесе. И только усмехнулся, узнав, что Милдрэд Гронвудская пребывает тут по приказу Генриха Плантагенета.

— Ха! Наш Генрих — малый не промах. Ему всегда нравились красивые леди, и он не прочь иметь парочку под рукой. Жаль только бедняжку Авису, которая так привязалась к его высочеству, что умудрилась забеременеть от него. Хотя Ависа — особа разумная и предусмотрительная, — она понимает, от кого родить, чтобы это укрепило ее положение. — Граф криво усмехнулся, но глаза его были грустны. И вдруг в них появился колючий блеск. — Хотя Генриху сейчас не до Ависы, ведь подле него новое увлечение — раскрасавчик Артур из Шрусбери, разрази его гром! Вы ведь знакомы с этим парнем, миледи? Что вы скажете о нежной привязанности двоих мужчин? Какого мнения о содомии?

Глочестер нехорошо рассмеялся и пошел прочь. Милдрэд растерянно смотрела ему вослед, а слышавший эту беседу Метью поспешил утешить ее и стал смущенно заверять, что все это подлая клевета. Уж Метью хорошо знает Артура, а этот надменный граф просто чернит парня из зависти и… Монах осекся, сообразив, что юная леди не понимает, о чем, собственно, речь. Она была слишком невинна для этого.

Сам граф Глочестер прибыл в Девайзес, чтобы передохнуть после удачного присоединения к анжуйским владениям сразу двух замков — Керри-Кастла и Веллс-Тауэра. Причем оба раза обошлось без сражений: Уильям Глочестер умел договариваться и убеждать, а теперь мог смело отписать Юстасу, что ближайшие к Бристолю крепости в руках анжуйцев, а это могло бы вынудить принца попытаться отвоевать их. Если тот клюнет на уловку, то Глочестер сможет послать ему навстречу сильные войска бристольского гарнизона.

Однако графа ждало разочарование: Юстас и не подумал отбивать упомянутые замки. Более того, он неожиданно отступил к Оксфорду. Теперь весь юго-запад Англии полностью принадлежал Плантагенету. Можно было ликовать.

Но именно тут пришло известие, что на подходе огромное войско Стефана.

Глава 22

Король шел карать.

Вообще Стефан Блуаский считался человеком благородным, неторопливым и снисходительным. За годы своего неспокойного правления он неоднократно прощал врагов, руководствуясь скорее кодексом рыцарской чести, чем политической выгодой. Многие сочли это признаком слабости, поэтому его соперники вновь и вновь брались за оружие, и опять начиналась война.

Но иногда Стефан менялся: становился резким, стремительным, безжалостным. Так вышло и на этот раз. Когда он убедился, что Давид Шотландский уже не в состоянии содержать армию и его войска распущены, когда графа Честера отвлекли проблемы с валлийцами и он спешно заключил со Стефаном мир, король стремительным маршем двинулся на юг, где пока сражался его сын. Стефан был настолько охвачен нетерпением и гневом, что его возмездие было ужасным: он оставлял за собой только руины. Захваченные замки, фермы, усадьбы — все сжигалось дотла. В воздухе висел густой запах гари и гниющей плоти. Стефан вел себя уже не как правитель, а как завоеватель, твердо решивший, что если этот край опять признал над собой власть анжуйского дома, то пусть на этой земле не остается ничего, что могло бы послужить противнику. Королевским войскам было позволено делать все, они могли совершать любые зверства.

Но подобная тактика являлась следствием специально продуманной политики. Во времена, когда любой замок являлся хозяйственным и административным центром округи, уничтожение замков приводило к безвластию и нищете. Разорение ферм и сел лишало округу людских и продовольственных ресурсов, страна пустела. Король дал понять: мятежникам не на что рассчитывать в его королевстве. Карательные отряды не оставляли после себя ни жилищ, ни скота, ни людей, ни росточка — ничего живого. В пылу королевского гнева наряду с виноватыми пострадали и невиновные: мужчин, стариков, детей — всех убивали без разбора, женщин использовали и тоже убивали. Что не могли забрать с собой, сгребали в кучи и сжигали. Виселицы окружали остовы разрушенных замков, повсюду валялись трупы, и вышедшие из лесов волки жадно лизали кровь на дорогах.

Генрих узнал об этом, когда праздновал победу в Бристоле. Первым его побуждением было двинуться навстречу войску короля. Однако именно теперь он был занят перераспределением сил и сбором новых отрядов. По сути Генриху не с чем было выступить навстречу давно сформированной, крепкой армии Стефана. В итоге мятежники были вынуждены закрыться в городах, куда гонцы на измученных лошадях приносили все новые и новые страшные известия: разрушен до основания Радкот, а от его трехсотенного гарнизона не осталось ни одной живой души; баллистами короля разбита крепкая башня Криклейда, Ладгестхолл сгорел со всеми защитниками и в округе не уцелел никто. Пал также Партаун, а, казалось бы, неприступный Велси превращен в руины. Недавно перешедшие на сторону Анжу замки Кастл-Керри и Харптри пытались сдаться без боя, но по приказу презиравшего предателей короля были повешены все солдаты гарнизона, а распоясавшееся от неограниченного своеволия войско полностью опустошило округу.

От этих известий Генрих приходил в ярость, Глочестер впал в уныние, Сомерсет отмалчивался, а Херефорд был растерян. Юный Генрих кричал на них на совете, требовал решительных действий, но никто не знал, что предпринять. Перегруппировка сил лишала их возможности кинуться в бой. Денег не хватало. Пока мощные стены Бристоля служили мятежникам защитой, но как надолго? И Генрих бушевал: неужели ему опять придется бежать, в очередной раз показав, что анжуйскому дому не удается справиться со Стефаном?

— Я не позволю ему вырвать у меня победу! — в негодовании кричал Плантагенет.

Потом его ярость проходила, он собирался с духом и с удвоенной силой принимался за дела: формировал войска, выискивал средства для наемников, удерживал вассалов, уговаривая воевать за него если не по закону, то за деньги. И он умудрялся достать эти деньги где хитростью, где посулами, где силой. В итоге богатый Бристоль был обобран как никогда, что ставило под угрозу его верность, но Генрих не уступал, настаивал, договаривался, обещал хартии и вольности, унижался перед горожанами, а тамплиерам обещал любые проценты на выданные суммы. Он писал на континент матери-императрице, умоляя не следовать примеру ее супруга и помочь сыну в том деле, какому она посвятила всю жизнь. Писал и находившемуся сейчас за морем графу Девону, который ранее клялся прийти на помощь молодому Плантагенету. Но доходили ли те письма? Ноябрь — время штормов в Ла-Манше, и нет никакой уверенности, что послания попадали к адресатам.

Однако неугомонный Плантагенет не сдавался, разрываясь между казармами, залом совета и письменным столом. Он даже решился обратиться к некоему Бриану Фиц Каунту, который все эти годы удерживал для императрицы самую мощную крепость королевства — Уоллинфорд, и умолял того прийти на помощь. В возможность этого никто не верил: сэр Бриан некогда поклялся императрице держать Уоллингфорд хоть до нового потопа, и просьбы ее сына он просто проигнорировал.

На совете Глочестер медленно говорил:

— Все во власти Божьей. И, может, небеса отвернулись от нас, ведь мы пошли против Стефана, который все же король Англии и был помазан священным миром, как Саул и Давид.

Херефорд порицал Глочестера за малодушие, но того неожиданно поддержал Сомерсет. Сэру Роджеру легко рассуждать: его земли находятся севернее района боевых действий и не пострадали, а примененная королем тактика выжженной земли коснулась как раз владений Глочестера и Сомерсета, это их маноры превращаются в пустыню.

Потом пришло утешительное известие: на востоке Англии граф Норфолк наголову разбил folk Хорсы, загнал саксонское войско в болота и теперь готов выступить на помощь Плантагенету. Весть об этом воодушевила всех. Да и Генрих считал, что постепенно у них набралось достаточно сил, чтобы выслать подмогу в еще не захваченные Стефаном крепости. И если король встретит достойное сопротивление и увязнет в осадах, они смогут остановить его карательный рейд.

Это оказалось разумное решение, и оно принесло плоды. К концу ноября пришло известие, что король застрял в осаде крепости Таунбридж. А тут явилась еще одна благая весть: прибыл гонец с сообщением, что для Плантагенета отбит замок Фарингтон, ранее считавшийся неприступным. Это была просто удача: Фарингтон контролировал путь, по которому король получал подкрепления из своего города Оксфорда, и теперь Стефан оказался отрезан от основной базы.

— Кто захватил замок? Каким образом? — кинулся Генрих к гонцу, который стоял перед ним, покачиваясь от усталости.

— Это сделал Вальтер Фиц Миль, который вел войска для подкрепления сил Роджера Херефорда.

Генрих оглянулся на удивленно замершего в стороне графа.

— Твой брат, ты слышишь, Роджер! Это твой славный братишка, да благословит его Господь!

— Я сам удивлен, клянусь честью, — только и смог произнести тот, но, видя радостно приплясывающего вокруг него Плантагенета, заулыбался.

Однако гонец еще сообщил, что Вальтер оставил Херефордшир исключительно ради передачи набранных им войск и теперь ждет того, кто их примет. Самому же ему следует вернуться, дабы охранять собственные рубежи.

— Я сам поеду, — заявил Роджер. — У меня полторы сотни копейщиков и пять десятков лучников из Южного Уэльса. Но есть одно условие.

Граф склонился над картой.

— Взгляните, ваше высочество, — указывал он на темные крестики, которыми были отмечены захваченные королем крепости. — Видите, тут повсюду на пути гарнизоны Стефана? Мне с моим отрядом нежелательно сталкиваться с ними. Поэтому нужен проводник, который знает местность и проведет нас в обход замков и поселений… или того, что от них осталось. Артур бы подошел… Прошу ваше высочество отправить его со мной.

Генрих счел это разумным, и в тот же день отряд Херефорда выступил из Бристоля.

Артур был даже рад послужить Роджеру Фиц Милю. Его не покидало чувство вины: ведь за доброту и расположение графа он отплатил тем, что увел у него невесту. К тому же Артур и впрямь неплохо знал Северный Беркшир, куда они направлялись. Однако ни он, ни кто-то иной не ожидал увидеть такую картину разрушений. Ужасны были сгоревшие деревни, выжженная земля, разрушенные поместья. От некогда прочных строений остались только кучи золы и мусора. Мимо пепелищ с отсутствующим видом ковыляли какие-то бедолаги, шарили палками в пепле, выискивая хоть что-то на поживу, смотрели отсутствующим взглядом на проезжавший отряд. Ужасно было видеть запустение целого края, но еще ужаснее смотреть на мучения бедных людей, лишившихся крова и близких, потерявших всякую надежду. А впереди их ждали еще большие страдания: гибель от голода и болезней в суровые зимние месяцы. Мир вокруг был темным и холодным, притихшим и печальным, и над пустошами до самого горизонта протянулись тяжелые влажные облака.

Далеко опередив Херефорда, Артур, сопровождаемый троими всадниками, погонял свою соловую лошадку. Они вглядывались в дорогу, и если замечали отряды с плескавшимися на флажках вымпелами короля Стефана, Артур посылал кого-то из спутников назад, приказывал отряду задержаться и переждать опасность. И только когда дорога опять оказывалась свободна, Артур давал знак, что можно двигаться.

К ночи Артур ожидал Херефорда среди руин какой-то безымянной усадьбы, где было решено сделать привал. Скопище обрушившихся стен и обгорелых балок — не самое приятное место для стоянки, да и запах гари лез в горло. Под ногой хрустели головешки, луна пряталась за тучами, а росшие вокруг огромные деревья страшно вздымали к небу обгорелые ветки. Зато тут путники будут укрыты от взоров случайных дозорных, здесь можно соорудить навес на ночь и найти дрова для костра.

Когда все подъехали и стали разбивать стоянку, Артур отошел в сторону, чтобы расседлать свою Фьюри, — как он называл соловую. Юноша растер ее влажную спину, подвесил на морду мешок с овсом и ласково похлопал по холке. Некогда он выбрал эту лошадку ради крепкого костяка, и Фьюри действительно оказалась неутомимой и сильной, к тому же хорошо выезженной и послушной. За последние месяцы Артур привязался к ней, да и соловая с охотой шла на его свист.

Невдалеке от него прошел Херефорд. Граф никогда не ложился, не убедившись, что его солдаты накормлены и устроены на ночлег. Вот и ныне он обходил лагерь, разговаривал с воинами, следил, где расставили дозорных. Роджер Фиц Миль был хорошим военачальником, ему с охотой служили. Некогда и Артур с готовностью выполнял его поручения. Но теперь граф его избегал, даже странно, что именно его выбрал проводником. Однако Херефорд был практичным человеком, способным ради пользы дела отрешиться от личных симпатий. И все же когда во тьме граф почти налетел на Артура и тут же пошел в другую сторону, юноша не смог подавить невольный вздох. Ему не хватало их прежних почти приятельских отношений. Но граф явно подозревает о его причастности к бегству Милдрэд: он разумный человек и мог сопоставить, что девушка и Артур исчезли из Херефордского замка одновременно. Интересно, знал ли несостоявшийся жених, где ныне саксонка? Со стороны казалось, что он забыл о ее существовании. Но так ли это?

Роджер тоже ощущал невольную тоску по общению с этим веселым, никогда не унывающим парнем. И думал об этом, когда на другой день наблюдал, как Артур еще с тремя разведчиками ускакал вперед. Юноша хорошо справлялся с обязанностью: он рассылал людей в различных направлениях, дожидался их сообщений, опять ехал вперед, предварительно упредив Херефорда, что путь свободен.

Но бывают ситуации, когда и лучший не справляется. Херефорд понял, что не все ладно, когда трое сопровождавших Артура всадников галопом примчались на низинную тропу, где неспешно продвигался отряд.

— Милорд, повремените, — крикнул один из них, и граф увидел, что гонец растирает кровь по щетинистой щеке. — Повремените. Мы столкнулись за этим холмом с разведывательной группой неприятеля. Нос к носу, едва не расцеловались, можно сказать. Ну и пришлось сразиться.

— Это были королевские воины? — медленно завязывая у лица кольчужный клапан[101], спросил Херефорд — он не желал терять времени, если рядом опасность.

— Похоже. Они держались слишком уверенно и именем Стефана спросили, кто мы. Артур понес какую-то пургу, мол, ищем, кому бы на службу поступить, но вот Элрид, — при этом говоривший покосился на сидевшего рядом смущенного воина, — Элрид первый вытащил тесак, ну и…

— Да их было только трое, а нас четверо! — воскликнул тот. — Вот мы и справились.

«Не следовало дурака посылать в дозор, — подумал Херефорд. — Если этих всадников хватятся, у нас могут быть неприятности».

— Где Артур? — спросил граф.

Оказалось, что юноша отправил спутников с предупреждением, а сам поехал вызнать, что и как. Артуру можно довериться. Ведь отряд Херефорда находился уже так близко от Фарингтона, и граф рассчитывал прямо сегодня обнять брата.

Вскоре показался и Артур. Пришпоривая соловую, он несся по вершине длинного пологого холма, ветер развевал его плащ, и казалось, что за ним стелется темное облако. Приблизившись, юноша так стремительно осадил лошадь, что та взвилась на дыбы.

— Веселые дела, — он все еще задыхался после скачки. — За этим холмом, — Артур кивнул на возвышенность с дубовой рощей на вершине, — по старой дороге движется большой отряд. Копий четыреста будет, а еще и пешие, и обоз. Скорее всего, люди Стефана, если судить по бело-синим флажкам. У предводителя свой герб — что-то вроде бычьей головы. Да и шлем его такой непривычный — закрытый и с рогами, как у быка. Думаю, у нас два выхода: либо нестись во всю прыть к Фарингтону, в надежде, что они не кинутся следом — замок уже близко и есть шанс успеть. Либо…

Он умолк, взглянув на постепенно подтягивающийся арьергард отряда, и помрачнел.

— Либо стоит попробовать затаиться, если эти ребята и лошади поведут себя тихо, как соляные столбы, и не издадут ни звука. Но если будет хоть малейший шум… Будем молить Небо, чтобы их рогатый глава не выслал очередную разведывательную группу и нас не обнаружили.

Херефорд о чем-то размышлял, натягивая кольчужные перчатки.

— Как, говоришь, выглядел предводитель?

Графа заинтриговал этот рыцарь со знаком быка, и он пожелал взглянуть на него. У них было мало времени, но Артур лишь развернул лошадь, и вместе они стали подниматься к роще на холме, способной послужить укрытием.

И Херефорд сверху увидел: большой, растянутый цепочкой отряд всадников с длинными копьями, поспешающие сзади пешие. Все были одеты в самые разнообразные доспехи и вооружены чем попало, но в целом выглядели достаточно грозно. В конце длинной вереницы войска скрипел колесами обоз. Он и впрямь мог бы задержать преследователей, вздумай люди Херефорда понестись вскачь к Фарингтону (о пеших лучниках-валлийцах можно было не волноваться, те просто укроются где-то тут, положась на Бога). Но Херефорд пока не произносил ни слова, наблюдая, как приближаются первые ряды, и не сводил глаз с рыцаря в закрытом шлеме, увенчанном устрашающе изогнутыми рогами.

— Генрих де Траси! — произнес он сквозь зубы и снял с луки седла свой цилиндрический закрытый шлем. Медленно надел, взглянув на Артура сквозь прорези вмиг потемневшими глазами: — За сколько ты доскачешь к Фарингтону, Артур?

— Думаю, за полчаса, если заставлю Фьюри выложиться в полную силу.

— Тогда скачи. И передай Вальтеру, что я веду неравный бой с нашим врагом де Траси.

По мнению Артура, это было неразумно, но спорить он не стал. А Херефорд даже не развернулся ему вслед. У него было некоторое время, чтобы продумать план битвы и напасть на де Траси, с которым у Херефорда была давняя вражда. Ибо этот лорд являлся врагом еще их с Вальтером отца: подозревали даже, что он и стал убийцей Майлса Херефордского, но высокое положение де Траси не давало возможности обвинить его открыто.

Вернувшись к отряду, граф стал быстро отдавать приказания. Пусть валлийские лучники укроются в роще наверху; когда неприятель поравняется с ними и авангард их войска немного проедет вперед, они должны дать несколько залпов, стараясь свалить как можно больше конников. Во вражеском войске начнется переполох, и тогда настанет момент начать атаку рыцарей и копейщиков Херефорда. Это был рискованный план, но Роджер не верил, что им удастся тихо переждать, пока неприятель пройдет мимо. Да и пустись они вскачь к Фарингтону, едва ли их не станут преследовать. И будет совсем печально, если отборные силы де Траси настигнут и разобьют их недалеко от крепости, где засел его брат. Поэтому граф предпочел использовать фактор неожиданности нападения, в надежде выстоять до подхода Вальтера. А еще просто надеялся на удачу.

Выходцы из Южного Уэльса считались лучшими лучниками в Англии. Они выстроились цепочкой на холме, опустившись на одно колено, что давало лучший упор для натяжки длинного валлийского лука — одна стрела на тетиве, другая в зубах, третья воткнута в землю рядом. Миг — и в проходившем мимо войске раздались крики и стоны, бешеное ржание лошадей, когда неожиданно мелькнувшие в воздухе смертоносные жала стали вонзаться в лица и руки людей, валить не прикрытых доспехами коней. Второй залп нанес урон не меньше первого — а всадники еще даже толком не сообразили, откуда несутся стрелы. Они как раз растянулись по дороге между двух холмов, на обоих чернели заросли, и рыцари бессмысленно кружили, ничего не понимая, сдерживали перепуганных лошадей. Третий залп усугубил их положение: с такого расстояния стрела с граненым наконечником не то что куртку из дубленой кожи — стальной доспех пробивала. И внизу образовалась полная мешанина из тел людей и животных, павших, бьющихся, стремящихся подняться. Уже проехавший авангард войска начал спешно разворачиваться, чтобы прийти на помощь середине отряда, когда в стороне вдруг громко и пронзительно зазвучал рог, подающий сигнал к атаке.

Лучники только успели отступить, когда по склону длинного пологого холма на метавшихся внизу всадников понеслась лавина рыцарей со вскинутыми для смертоносного удара копьями. Первая атака с копьями наперевес наносит страшный урон: трудно вынести напор несущегося на полном скаку всадника, сбрасывающего противника с лошади, трудно отбить удар и мало надежды увернуться. Остается только выступить навстречу. К тому же неожиданность сыграла на руку Херефорду: его рыцари и копейщики набрали скорость, пока люди де Траси только разворачивались.

Вот воины сэра Роджера достигли вражеских рядов — послышался шум сшибки, раздались крики, грохот щитов, неистовое ржание лошадей. После этого напавшие, свалив немалое количество противника — убив, ранив, лишив преимущества биться в седле, — спешно поворачивали коней, выхватывали мечи, вновь нападали, но теперь бой распадался на ряд отдельных стычек.

Все вокруг кипело от человеческого движения: мелькали тела, искаженные лица, руки с зажатым оружием, цветные пятна щитов, блики шлемов, острые клинки. Носились ржавшие кони, поднимаясь на дыбы, сбивали пеших и топтали тех, кто не успевал увернуться. В такой потасовке не было времени кого-то захватывать в плен, царила суматоха боя, когда еще никто не опомнился, когда всеми владели лишь ярость и страх, а здравые мысли приходилось оставить на потом, когда схлынет оглушающий раж сражения.

Первыми сориентировались пехотинцы отряда де Траси. Со всех ног кинувшись назад, к обозу, они спешно выпрягали лошадей, сбрасывали прямо на землю поклажу и устанавливали возы на бок, создавая нечто вроде укрепления, где могли укрыться от валлийских стрел. Ибо лучники, если и хотели помочь своим, то могли целиться только в этих снующих возле телег пехотинцев, подстреливали подбегавших. А вот конникам они не могли помочь — такая там была мешанина тел, не позволявшая разобрать, кто свой, а кто чужой. Стреляли и в тех, кто пытался было взбежать на вершину к роще, так что вскоре склон на подступах к стрелкам был усеян мертвыми телами. Но основной бой по-прежнему кипел на дороге, среди конников.

Роджер Херефордский порой замечал в толчее рогатый шлем своего давнего врага, кричал, вызывая того на бой, но среди грохота и шума схватки де Траси его не услышал. Зато сам сражался, как зверь, крушил врагов налево и направо, его хорошо обученный конь лягался и вставал на дыбы. Когда на де Траси напало сразу несколько противников, он успел вонзить в одного меч, но не смог удержать рукоять в скользкой от крови кольчужной перчатке, и меч выпал, увлекаемый падавшим телом. Но де Траси тут же перехватил висевшую на поясе огромную палицу и пошел валить противников, как дровосек сносит подлесок во время рубки.

Кровавый бой затягивался. И если вначале, благодаря метким стрелкам из Уэльса и неожиданной атаке рыцарей, люди Херефорда и потеснили отряд де Траси, то теперь они гибли, причем немало вреда им наносили арбалетчики, которые, укрывшись за возами, метали тяжелые болты во вражеских всадников.

Уже чувствовалась усталость: не так яростно сталкивались рыцари и вступал в силу обычай захватывать противника в плен, вместо того чтобы спешить его прикончить. Под Херефордом пала лошадь, и не успел он подняться, как противник тут же приставил к его горлу меч и закричал, чтобы граф признал себя пленником некоего Иво де Клари. Чужие оруженосцы, сообразившие, что такое вооружение и шлем могут быть только у знатного рыцаря, набросились на него скопом, повалили и принялись вязать.

В какой-то миг Херефорд отчаялся. Но тут один из державших его рухнул, пронзенный валлийской стрелой, потом пал и другой, и граф сумел вырваться; поймал проносившуюся мимо чужую лошадь, рывком бросил тело в седло. У него не было оружия, и он на ходу вырвал из распростертого тела копье. От мысли, что он может стать пленником кого-то из людей де Траси, если не его самого, а этот ублюдок не постесняется ограбить все его графство, требуя выкупа за своего давнего врага, у Роджера прибавилось сил.

Погоняя коленями чужую непокорную и возбужденную лошадь, Херефорд опять попытался докричаться до де Траси. Показалось, что тот вроде услышал, повернулся… И тут его что-то отвлекло. Но и Херефорд расслышал шум рога, трубивший сигнал «в атаку», и даже замер на миг. Из-за холма на дорогу вылетел новый сильный отряд, во главе которого мчался всадник в знакомом островерхом шлеме, а оруженосцы следом несли развевающийся стяг Фиц Милей — с грифоном на зеленом фоне. Вальтер! Артур успел привести подмогу!

Сам Артур скакал едва ли не бок о бок с молодым Вальтером. Он не очень-то ценил брата Роджера, но проникся к нему уважением, видя, как быстро тот сумел собрать отряд и выступить на помощь. И вот, после бешеной скачки, они прибыли на место боя, сразу заметив, что побеждал отнюдь не Херефорд.

Однако с появлением отряда Вальтера ситуация вмиг изменилась. Казалось бы, теперь воинам де Траси следовало прекратить сражение и просить пощады. Но в горячке боя они еще не опомнились, не уловили, что победа, почти уже бывшая в руках, ускользает. Им представлялось, что если они не отступят, то справятся и с новыми противниками. Да и разрозненный, почти неуправляемый бой на дороге и между холмами уже перешел в ту стадию, когда бойцы группами и поодиночке гонялись по склонам за противниками и не сразу определили, что тех стало значительно больше. Все в угаре схватки, они опять наскакивали или отступали, непроизвольно разбив только что слитный поток воинов Вальтера. Тем более что Вальтер не был столь опытным воином, как старший брат, он не отдал никаких указаний, и его люди, вместо того чтобы окружить и сминать в кучу врагов, стали так же гоняться за кем угодно, и только небольшая цельная группа схлестнулась с неприятелем там, где его было больше всего. Но увы, они как раз попали под обстрел арбалетчиков с обоза, и вскоре их кони стали валиться, а они просто кружили, не сразу сообразив, откуда их настигает смерть.

Артур не спешил в схватку, сообразив, что в этой мешанине почти одинаково вооруженных воинов можно нанести урон своим. Стараясь держаться поближе к Вальтеру, уклоняясь от чужих выпадов, он отбивался, стремясь охранять брата Херефорда. Вальтер же, как и до него Роджер, выхватил взглядом в гуще боя рогатый шлем де Траси и тут же стал пробиваться к врагу своей семьи.

«Ну же он и громилу себе выбрал», — подумал Артур. Но в следующий миг у него уже не было возможности следить за Вальтером, ибо неожиданно его Фьюри зашаталась и рухнула на землю. Артур еле успел выдернуть ноги из стремян, чтобы лошадь не увлекла его за собой в свалку. А когда поднялся, то тут же метнулся в сторону, уклоняясь от наседавшего на него всадника с поднятым мечом.

Всем известно, что пешим не устоять против конника. Артуру пришлось совсем несладко, он едва успевал уворачиваться под оскаленной мордой храпящего коня от обрушивающихся сверху ударов. Один он поймал на щит, но тот был такой силы, что боль отдалась до самого плеча. Закричав, все еще прикрываясь щитом, Артур сделал выпад: просто рубанул по оказавшемуся как раз рядом колену всадника, не прикрытому кольчугой. Тот дико взвыл, склонился, и Артур тут же схватил его за оплечье и со всех сил рванул вниз, выбросив из седла. И пока испуганная лошадь еще крутилась, пятясь от поверженного хозяина, Артур успел взобраться на нее, понимая, что пешему в такой мешанине конников — смерть.

Другое дело, что теперь Артуру мешала его лошадь. Он научился неплохо ездить верхом, но сражаться на коне — это совсем иная наука. Лошадь металась и шла как сама хотела, и Артур, уворачиваясь и разя, уцелел только чудом. Но все же не удержался в седле, когда конь взвился на дыбы, а он, уклоняясь от очередного удара, попросту выпал и опять очутился внизу — среди тел, огромных копыт и норовящего поразить сверху оружия.

И все же Артур умудрился выбраться из толчеи на склон холма, перевел дыхание и вдруг увидел, как совсем недалеко от него «рогатый» де Траси ударом палицы оглушил Вальтера Фиц Миля. Стальной шлем Вальтера выдержал, но сам он зашатался в седле и меч выпал из его ослабевшей руки. Лошади на миг разошлись, но де Траси уже разворачивал свою, чтобы напасть и добить поникшего в седле противника.

Артур сделал все, что мог, еще до того, как подумал. В его руке оставался треугольный щит, и он со всей силы запустил им в де Траси. И попал удачно — окованным углом угодил как раз в прорезь в шлеме рыцаря. Тот был оглушен, растерялся и проехал мимо. Когда он оказался боком к Артуру, тот бросился вперед, стремительным рывком послал свое тренированное тело вверх и взобрался по де Траси, почти как по лестнице, упершись ногой в его ногу в стремени, закинул вторую на круп коня, и таким образом оказался позади рыцаря. И пока тот не опомнился, Артур несколько раз с силой рубанул его по руке с поднятой булавой. Меч не прорубил прочную кольчугу, однако де Траси глухо вскрикнул, рука его обвисла, и он выронил свою смертоносную булаву. Артур мгновенно упер острие меча в горло рыцаря прямо под шлемом.

— Сдавайтесь, сэр, или я вспорю вас, как мех с вином.

— Кто требует от меня сдаться? — раздался приглушенный голос из-под закрытого шлема.

— Артур из Шрусбери.

— Ваш титул?

— Победитель Великанов.

Де Траси был так удивлен, что просто молчал, а потом его голова в рогатом шлеме поникла.

— Кто бы вы ни были — я ваш пленник.

Артур медленно убрал оружие и огляделся. И только тут заметил находившегося рядом Херефорда. Показалось даже, что сквозь прорезь шлема он различает удивленный взгляд графа.

Захват предводителя часто предопределяет исход боя. И когда де Траси покорно слез с коня и отошел, все еще удерживая на весу раненую руку, многие это заметили. Сказалось и страшное утомление: воины стали сдерживать коней, переводить дыхание, безропотно опуская оружие или протягивая его тому, кто рядом, в знак признания их победы. Потом они спешивались, некоторые еще могли стоять, а иные просто ложились на землю в страшной усталости, никли среди мертвых тел. Только лошади еще испуганно всхрапывали да стонали раненые.

После недавнего шума тишина оглушала, как будто все умерли.

Граф Херефорд подскочил к лежавшему ничком брату и дрожащими руками стал стягивать с него шлем.

— Вальтер, ты слышишь меня?

Тот медленно поднял веки, чуть улыбнулся, даже попытался привстать.

— Я успел? Все в порядке?

— Да, братишка, мы победили. И все благодаря тебе.

Вдруг он принялся вертеть головой, выискивая взглядом де Траси. Тот стоял, окруженный людьми из отряда Херефорда.

— Фиц Миль, прикажи своим псам отстать от меня! Я уже признал свое пленение. Мой победитель — Артур из Шрусбери. И клянусь Всевышним, если бы не этот парень, твой брат сейчас бы не скалился на меня, будто именно ему принадлежит победа.

Херефорд подошел. Меч чуть подрагивал в его руке, глаза горели сквозь прорези. Потом оба, не сговариваясь, сняли шлемы, оставшись только в кольчужных капюшонах.

— Твое счастье, барон де Траси, что ты не мой пленник.

— Могу догадаться. Но учти, я и ордалии[102] бы не убоялся, чтобы доказать, что на той охоте не моя стрела сразила твоего отца.

Много позже, когда пленных и захваченный обоз уже отправляли к Фарингтону, а остатки войска выстраивались в колонну, граф увидел Артура. Тот сидел на склоне холма, обнимая голову своей соловой — лошадь была мертва, из ее груди торчало железное оперение тяжелого болта, а Артур все еще гладил ее по морде, словно хотел приласкать.

Херефорд был тронут.

— Успокойся, — сказал он, приблизившись. — Одну потерял — появится другая. Да и не это главное. Ты хоть знаешь, кого пленил? Это один из последних оставшихся в живых бастардов старого короля Генриха, барон де Траси. Отныне ты можешь считать себя богатым человеком, Артур. И уж я похлопочу, чтобы за спасение благородного Вальтера Фиц Миля Плантагенет посвятил тебя в рыцари.

Эти слова как будто привели юношу в себя. Он в последний раз провел рукой по голове соловой, потом бережно положил ее на землю и встал. Когда ему подвели мощного гнедого жеребца де Траси, стоившего, пожалуй, не меньше целой деревни, он только с опаской посмотрел на него и отступил. Херефорд с готовностью предложил ему выбрать любую другую лошадь.

— За мной долг за спасение брата. Я ведь все видел, но был далеко и уже не надеялся, что Вальтер спасется от разъяренного де Траси.

Уже когда Артур уселся на крепкую мышастую лошадку и поехал подле графа, тот неожиданно спросил:

— Признайся, это ведь ты увез Милдрэд Гронвудскую?

Артур бросил на него осторожный взгляд.

— Леди сама попросила меня об этом. А я еще до встречи с вами обещал доставить ее, куда она пожелает.

Херефорд продолжал внимательно смотреть на него.

— Это не потому, что она узнала… Ты не открыл ей мою тайну?

Артур не сразу и понял, о чем он, и лишь потом сообразил: граф намекал на свою болезнь.

— Плохого же вы обо мне мнения, ваша светлость, если думаете, что я начну всякое болтать о человеке, от которого видел столько добра. А увез я леди Милдрэд потому, что она рыдала и просила меня об этом. Позже я заметил на ее руках синяки. Догадайтесь сами, что там произошло, раз юная леди была готова нестись куда угодно, но только не оставаться с вашей семьей.

Херефорд поразмыслил немного и помрачнел.

Больше они не касались этой темы.

Глава 23

Милдрэд видела, как в Девайзес привезли барона де Траси, потомка короля Генриха I, пусть и внебрачного. За годы смут между домами Блуа и Анжу память о царствовании прежнего короля стала уже легендарной, как и все, что имело к нему отношение. И вот один из его многочисленных бастардов, уже седой великан с суровым лицом, прибыл в Девайзес в качестве пленника, однако все ему кланялись, а комендант Хью Пайнел отвел в замке одни из лучших покоев. Ведь когда человек вроде прославленного де Траси дает слово, что не сбежит, — ему верят, настолько велика его честь и уважение к нему.

Только позже комендант сообщил девушке, что знаменитый Генрих де Траси пленен не кем иным, как Победителем Великанов. А когда Милдрэд не поняла, то сэр Хью просто расхохотался и пояснил, что это ее Артур так представился де Траси.

Милдрэд почти вприпрыжку понеслась к плененному барону, чтобы самой все разузнать. Тот мрачно подтвердил:

— За себя, своего коня и снаряжение я согласился заплатить Артуру из Шрусбери добрую сотню фунтов. Платить за себя дешевле мне было бы стыдно, ибо я стою дорого. Так что можете сообщить принцу Юстасу или даже самому королю, что я пленник в Девайзесе и буду ждать выкупа.

Милдрэд ходила по замку сама не своя. Она улыбалась, кружилась, словно в танце, радуясь, что ее избранник жив и прославился. Теперь можно открыто утверждать, что он достоин рыцарского звания. И когда Милдрэд увидела спускающегося по лестнице брата Метью, то так и кинулась к нему, принялась расхваливать Артура, восхищаться его отвагой и ловкостью.

— Он лучше всех! Я всегда в него верила!

Метью скривил рот в некоем подобии улыбки. Он выглядел утомленным, вокруг глаз темнели круги от недосыпания и усталости. Столько раненых, столько забот, столько надо успеть. И видя, что Милдрэд готова щебетать, как птичка по весне, он все же прервал ее, заявив, что они еще не скоро увидят Артура.

— Среди всего захваченного у де Траси было послание королевы Мод к сыну и мужу. В нем сообщалось, что Мод собрала отряды в Кенте, зафрахтовала суда и вскоре это воинство прибудет в город Бридпорт, что на побережье. Вот именно с этим письмом Артур и поскакал к Плантагенету. Теперь Генрих поспешит к морю, и уж Артур будет при нем, клянусь святым Эдмундом, день которого мы как раз и отметили сегодня в замковой церкви. Ведь этого святого особенно почитают у вас в Денло, не так ли?

— Да, — только и ответила Милдрэд, проводя рукой по лбу, словно приходя в себя.

Увы, война продолжалась, и Артур все еще вдали и в опасности. Милдрэд так хотела его возвышения, но теперь все чаще думала о той угрозе, какой невольно подвергла возлюбленного. Но гронвудская леди с детства была приучена к мысли, что война — долг и достоинство мужчины, что только так он может добиться наибольшей чести. И все же сейчас она особенно понимала, почему ее матушка так радовалась, что Эдгар Армстронг носил прозвище Миротворец и столь редко выступал с оружием в руках.

Милдрэд думала об этом все время, пока строчила письма под диктовку коменданта, даже когда писала на имя Юстаса о выкупе за де Траси. Ей было немного не по себе от того, что к принцу уйдет послание, начертанное ее рукой. Но Юстас был так далеко, где-то в Оксфорде, и понятия не имел, что она находится в Девайзесе. И когда девушка в очередной раз выводила в конце: «Писано двадцатого ноября, в день святого мученика Эдмунда», она размышляла о том, что там, где особенно почитают этого святого, в Восточной Англии, ее родители наверняка ничего не ведают о местонахождении дочери, ибо последнюю весть о ней они получили, когда Милдрэд еще жила в Херефорде.

— Сэр Хью, — посыпая лист песком, обратилась Милдрэд к коменданту, — нельзя ли и мне отправить личное послание? Ваш гонец повезет письма о выкупе к принцу Юстасу в Оксфорд. Но мне бы было желательно, чтобы он нашел кого-то, кто переправит еще одно письмо к моим родным в Гронвуд-Кастл, в Восточную Англию.

Хью Пайнел не нашел в ее просьбе ничего предосудительного и даже задержал посыльного, пока девушка писала домой. Милдрэд не стала пояснять, как вышло, что она оказалась в замке Девайзес, но уверяла, что с Божьей помощью вскоре сможет обнять родных и все им поведать. Письмо вышло кратким и несколько сумбурным, но гонец уже топтался за дверью, ворчал, что конь под седлом и он бы хотел выехать поскорее, чтобы успеть прибыть в Оксфорд до того, как разразится гроза. А то вон какие тучи движутся с запада.

Ух и задала бы Милдрэд взбучку этому наглецу, если бы не была заинтересована в его расположении, чтобы он подобрал как можно более надежного гонца в Оксфорде. Перевозка писем в столь неспокойное время была непростым делом. И если гонец из Девайзеса ехал в Оксфорд в сопровождении надежной охраны, да еще и со штандартом анжуйского дома, являясь герольдом и лицом неприкосновенным, то в Оксфорде ему придется искать частное лицо для переправки послания. Милдрэд дала ему для этого определенную сумму и самые точные указания. Герольд выслушал ее с надменным выражением лица, но обязался выполнить все в точности.

С таким же надменным выражением он предстал и перед принцем Юстасом в замке Оксфорда, протянул послания и сообщил о победе анжуйцев под Фарингтоном.

Юстас уже знал об этом, но молчал, не сводя с герольда тяжелого взгляда — будто у выходца из преисподней. И тот вдруг начал заикаться, поспешно опустился на колени, протягивая шкатулку с письмами.

Сын Стефана сломал печати и стал просматривать послания.

— Итак, наш дражайший родич де Траси, при всей его напыщенности и гордыне, все же оказался в плену.

Он внимательно пробежал глазами сообщение о пленении и выкупе, но не смог понять, что его взволновало. Взглянул на все еще коленопреклоненного герольда и опять стал изучать письмо, даже придвинул к себе лампу, так как из-за разразившейся непогоды ставни были задвинуты и в покое не хватало света. Плошка с маслом, в котором плавал зажженный фитиль, коптила и дымила, мигая под сквозняком и бросая на бумагу тени. И все же можно было рассмотреть стройные ряды строчек, аккуратные буквы с острыми зигзагами. Писал отменный каллиграф, сразу заметно. Тем же почерком были написаны и еще несколько посланий о выкупе за менее значительных рыцарей. Эти мелкие феодалы — просто беда. Они не имели в глазах Юстаса особой цены, о них лучше вообще забыть, если родня не поспешит с выкупом в указанное время.

Вдруг Юстас поймал себя на мысли, что думает вовсе не о выкупе. Этот почерк… Он явно казался знакомым. И вдруг принц резко выпрямился. Вспомнил! Ниша окна в замке на острове Уайт, леди с пышной волной сияющих волос, которая, держа на коленях доску, пишет… почерк у нее отменный, он это еще тогда заметил. Но разве может она оказаться писцом в Девайзесе?

И все же Юстас занервничал и глянул из-под капюшона на герольда.

— Кто писал эти письма?

— Писано в замке Девайзес сего дня.

— Я это понял! Кто их писал? Чья это рука?

Герольд терялся под его взглядом. Дрожащий огонек бросал тени на лицо принца, все время меняя его: то гаснут глаза, будто уйдя во мрак, и видны только зубы в нервно дышащем бледном рту, то блик выхватывает из тьмы рубцы на щеках, а взгляд белесых глаз становится острым, как нацеленная стрела.

— Мне неизвестно, как ее зовут, — наконец произнес герольд, не понимая, отчего запинается. Может, от напряжения имя саксонки просто вылетело из головы?

Юстас потянул ворот черного бархатного оплечья, скинул и опять надел капюшон.

— Ее? Так письма писаны женщиной? И ты не знаешь ее имя? А если я велю своим палачам содрать тебе кожу со ступней? Это улучшит твою память?

В первый миг герольд оскорбленно выпрямился. Ведь он — посланец, он неприкосновенен по всем законам рыцарской чести! Но встретился с напряженным взглядом принца и смолчал, даже немного отступил. Было в этом жутком бледном лице нечто, что герольд поверил: палачам отдаст не задумываясь.

— У меня еще есть письмо, — выдавил он. — Леди написала его и пожелала, чтобы оно было доставлено в Восточную Англию.

Юстас вскочил с кресла, словно брошенное копье.

— В Восточную Англию? Дай мне его!

Герольд и не подумал медлить, и через миг Юстас уже взломал восковую печать на хрустящем свитке. Прочитал. Раз, потом еще раз, еще. Сошел с возвышения, как слепой, — герольд только успел отскочить в сторону, иначе бы принц налетел на него.

— Все дьяволы преисподней! — вскричал Юстас в низкий свод комнаты, словно ощутил себя в каменном мешке, когда ему хотелось воспарить. И завыл, сцепив зубы.

Черт, черт, черт! Он почти налетел на стену, замер недалеко от стоявших со скрещенными копьями стражников и уставился на них, ничего не видя.

Юстас потерял Милдрэд, когда она была уже у него в руках. Потерял странно и неожиданно, как будто она превратилась в птицу и улетела из крепости Шрусбери в грозовую ночь — из запертого покоя, из окруженного людьми замка! Юстасу тогда показалось, что ее унесли от него эти нескончаемые потоки ветра с дождем. Но он не верил в чудеса и приказал искать ее во всех закоулках Шрусберийского замка, потом отправил людей в монастырь, где, как он думал, укрылась саксонка. Он был в ярости. Ему срочно требовалось уехать — а он не мог! Вдобавок ко всему среди ночи прибыл еще этот несносный аббат Роберт и стал требовать вернуть вверенную попечению Церкви девицу. Да плевал Юстас на все церкви и монастыри Англии, если у него украли ту единственную, которую он хотел сделать своей!

Но аббат мешал ему, и Юстас просто сообщил, что девица сбежала. Как? Его люди искали ее по всему городу. И это во время грозы и ненастья. Хорошо еще, что сообразительный Хорса вызнал, что по просьбе неких людей среди ночи открывались Западные ворота. Это было подозрительно, хотя страж и уверял, что хорошо знает отбывших и никакой девицы с ними не было. И все же Юстас приказал повесить стражника: эти шрусберийцы вообще тупоголовые, если не понимают, что городские ворота ночью нельзя открывать даже в мирное время, а тем более когда на носу военные действия. Юстас был неумолим: казнь станет уроком тем, кто несет службу спустя рукава, да и сорвать злость на ком-то надо было. И пока рыдавшего стражника утаскивали в замок, пока сам Юстас проклинал столь не вовремя появившегося Плантагенета, Хорса кинулся в погоню.

Но упустил их. Причем сам же потом докладывал, что его догадка была верна — с такой прытью уносились от него беглецы, даже бросили хороший фургон, только бы скрыться.

Вот тогда-то, сообразив, что беглянка могла направиться в Уэльс, Юстас и повелел Хорсе начать рейд на валлийские крепости. Но тщетно — девушка как сквозь землю провалилась. Однако Хорсу винить было не в чем: он отвоевал Освестри, а со временем и Кос. С Косом вышла досадная оплошность, но все равно приграничная крепость была возвращена, и Хорса опять показал себя молодцом. И все же Юстас не мог его простить. Он даже хотел расформировать folk, но хорошо, что этого не сделал. И не потому, что оценил, как ловко Хорса едва не захватил в плен самого Плантагенета. Просто иначе у принца не оказалось бы силы, чтобы удержать на востоке Бигода. Но и там Хорса проиграл. И когда уже все ждали, что Гуго Бигод кинется на помощь Плантагенету, пришла неожиданная весть: его остановил Эдгар Гронвудский. Отец Милдрэд как раз прибыл из-за моря, смог собрать войска и преградил Гуго Бигоду дороги на запад. Причем у него было достаточно сил, чтобы схлестнуться с мятежным графом, но он каким-то образом обошелся переговорами. Чертов миротворец! Откуда все эти слухи, что он храбрец, если он всего-навсего болтун и хитрый сакс?

Но все это время Юстас думал не только о войне. Ему хотелось найти Милдрэд, его люди рыскали, вызнавая о ней. И когда выяснилось, что она в Херефорде и почти объявлена невестой Роджера Фиц Миля, принц растерялся. Граф Херефордский обладал достаточным могуществом, чтобы защитить свою избранницу, и Юстасу пришлось бы забыть о ней навсегда. Возникла даже мысль о похищении, но оказалось, что хоть Милдрэд какое-то время и провела в гостях у Фиц Милей, ее больше нет в их доме. Где же она теперь? Пленительная саксонка уже стала казаться Юстасу видением, дивным эльфом, который возникает, морочит голову, околдовывает и исчезает.

И вдруг это известие: Милдрэд тут, совсем рядом, она укрылась в Девайзесе и пишет родным, что находится под покровительством самого Генриха Плантагенета. Каким же ничтожеством эта девица считает Юстаса, раз так уверена в своей безопасности! Хотя Девайзес и впрямь неприступная крепость. Остановит ли принца такая преграда?

В тот же вечер он собрал в замке Оксфорда своих союзников и стал убеждать, что следует нанести удар на Девайзес. Он видел, с каким подозрением переглянулись графы Варвик и Нортгемптон, как хмуро молчит Дерби. Однако Юстас, когда хотел, мог быть красноречивым и убедительным. И в конце концов эти пожилые ветераны войн Стефана и Матильды дали согласие поддержать его. В войске имелось достаточно осадных орудий, есть осадные башни, а также немало воинов. Да, эти лорды не пожелали принять участие в карательном походе короля Стефана, но взять основное гнездо мятежников им уже не казалось столь невозможным. Тем более что пока Херефорд засел в Фарингтоне, а Генрих, как сообщили, двинулся к побережью, Девайзес и впрямь оказался предоставленным самому себе. Значит… Такие цитадели легко не берут. Но отчего бы не попробовать, раз осажденным неоткуда будет ждать помощи?

Войско принца Анжуйского и впрямь спешным маршем двигалось к южному побережью. Плантагенету наконец-то удалось собрать значительные силы, но передвижение было значительно затруднено разразившейся непогодой. Войско шло под проливным дождем, дороги превратились в болота, кони теряли подковы, седла прели под седоками, телеги увязали и возничие рвали постромки, пытаясь вытащить их из грязи. Утешало только сообщение, что по такой погоде король Стефан сам увяз в болотном краю под Гластонбери и в ближайшее время вряд ли оттуда высунется.

Но утешение выходило слабое, когда вокруг дождь, слякоть и холод. Однако все же они спешили, чтобы успеть до прихода войск, набранных королевой Мод, поскольку это изменило бы соотношение сил в пользу Стефана. И войска мятежников торопились к Бридпорту, несмотря на ненастье, и достигли его раньше, чем прибыл флот из Кента. Да и дождь — хвала небесам! — наконец-то прекратился.

Бридпорт был одной из древних приморских крепостей, построенных еще славным королем Альфредом для защиты от набегов викингов. Удобно расположенный среди холмов, живописных даже в хмурую ноябрьскую пору, он казался крепким орешком. Уже давно тут возвели каменные укрепления, а главенствовало над городом аббатство Серн, монахи которого прославились, кроме всего прочего, тем, что неплохо наживались, если в ближайших водах терпели крушение морские суда. Ныне эта обитель взяла на себя ответственность за оборону города. По приказу местного аббата ворота были закрыты, железные решетки опущены, а на стенах толпилась стража и вооруженные чем попало горожане, которым, впрочем, не в новинку было браться за оружие — кроме разведения овец, они промышляли и пиратством.

И все же, объехав Бридпорт, Генрих к вечеру вернулся в лагерь в приподнятом настроении. Этот городишко, обороняемый какими-то монахами, не казался ему серьезной преградой, а уж захватив его, они смогут отразить атаки любого флота.

Артур принял у Плантагенета повод коня. После долгих часов в седле Генрих шагал несколько тяжело, но держался бодро. У Артура эта неуемная вера принца в себя вызывала неоднородное чувство: смесь восхищения и удивления. И ему нравилось, когда Генрих, даже в моменты поражения, говорил с видом философа:

— Вся жизнь битва. И пока не сдался — битва не проиграна!

Вот и сейчас, окруженный лордами и рыцарями, он толково и даже весело отдавал распоряжения: где назавтра установить баллисты, откуда начать атаку. Этот коротышка в длинной кольчуге и с привычным пучком дрока на шлеме стоял среди своих союзников, внимательно выслушивая каждого. Самый старый из собравшихся, Патрик Солсбери, был силен в оценке боевых порядков, Сомерсет с лету понимал ситуацию и находил те или иные препятствия, а барон Фиц Джилберт неплохо знал здешние края. Но рассмотрев все их предложения, Генрих оставлял выбор за собой. Сказал: не лучше ли им попробовать разбить стену из баллист, там, где ров обмелел и размыт? Многие лорды сочли это разумным.

Артур стоял в стороне, однако через какое-то время не смог не вмешаться:

— Прошу прощения, милорды, но если вы и впрямь собираетесь пробивать брешь в стене, то отчего бы одновременно и не начать штурм со стороны ворот? Это разъединит силы противника, а ведь в Бридпорте не так много людей. Понимаю, что обстрел с башен грозит нанести урон, но можно соорудить защитные мантелеты, благо что лес вон рядом, — указал он рукой. — Там же можно выбрать и дерево для тарана.

Его слова были встречены молчанием. Эти рыцари еще не привыкли к тому, что этот неведомый Артур из Шрусбери имеет такое влияние на Генриха. После того как он пленил барона де Траси, отношение к нему заметно изменилось в лучшую сторону, но все же многие считали его дерзким выскочкой. Впрочем, Артуру было плевать на их мнение: его интересовало, что скажет Генрих.

Но мысли принца было нелегко понять, когда нижнюю часть лица закрывал кольчужный клапан, а верхнюю — личина с прорезями и широким наносником.

— Как скоро могут прибыть корабли из Кента? — спросил он, не обращаясь ни к кому персонально.

Отозвался барон Фиц Джилберт:

— В любой миг, милорд. Надеюсь только, что шторм, — и он махнул в сторону ревевшего невдалеке моря, — принудит их задержаться. Здесь не такое побережье, чтобы можно было безопасно пристать.

— И море на моей стороне, — засмеялся Генрих. — Но, видит Бог, нам и впрямь не стоит тянуть с приступом. Так что совет хорош, — он повернулся к Артуру. — Пусть пошлют людей приготовить таран и спешно сплетают мантелеты.

Когда лорды разошлись, Артур пригласил принца в шатер, который установил для Плантагенета в центре лагеря, выбрав место в низине между холмами, где его не так трепал ветер. Вырыли канавы для оттока воды, соорудили настил из бревен и хвороста, сверху постелили шкуры, и только потом установили шатер. Подняв полог и войдя, Генрих оказался как бы в маленьком покое: воздух обогревали жаровни, на складном столике горела плошка с маслом, широкое походное ложе застелили овчинами, пусть и слегка отсыревшими, но мягкими из-за подложенных снизу сухих листьев и сена.

— Быть тебе стюардом при моем дворе, не иначе, — вымолвил Генрих, восхищенно оглядевшись. — Ты, Артур, любишь уют, как кошка, а с тобой и мне перепадает.

— Ну для начала мне бы было неплохо стать рыцарем, — напомнил Артур, принимая у Генриха шлем и тяжелый кожаный плащ.

Тот ничего не ответил, прошел к ложу и как был в доспехах, рухнул поверх овчин.

— Я так и буду спать — в доспехе. Чтобы быть наготове.

Артур с иронией посмотрел на принца. Бесспорно, тот был на удивление неприхотлив, но спать с таким количеством мокрого железа… В длинной кольчуге из клепаных двойных колец, да еще со стальными наплечниками, в кольчужных чулках и сапогах из твердой кожи. Да, выспишься тут… даже при всей выносливости юного Плантагенета.

— Вот что, милорд, так не годится, — он стал теребить Генриха. — Понимаю, что надо отдохнуть, но вы и так грязны и измучены после перехода, а я нагрел вам теплой воды, есть и душистое мыло. Да и какого черта!.. Вы принц или безродный наемник, у которого только и есть достояния что его кольчуга? И вы должны являть собою пример, выглядеть как должно, чтобы любой мог сказать: это вельможа, на которого я хочу походить, которому готов служить, ибо он лучший!

Генриху пришлось подчиниться требованиям своего любимца.

— И чего я тебя слушаюсь? — ворчал он, когда Артур рывком вынудил его подняться и стал отвязывать шпоры. — Я устал, и мне не привыкать к подобным боевым ночевкам. И все, что мне сейчас нужно, — это кружка пенного пива и благословение. Слышь, валлиец… или кто ты там. Я сказал — пиво. Приучили меня все же пить эту саксонскую бурду.

— Будет вам и пиво, и холодная ветчина, и жареный цыпленок. Все как полагается, но прежде приведите себя в порядок.

— Ну прямо заботливая нянька, — вздохнул Генрих, поднимая руки, чтобы Артур смог стащить с него кольчугу. — Моя мать была бы довольна, что подле меня есть человек, не позволяющий опуститься до уровня простого солдафона — как она порой меня называет. И при этом уверена, что однажды я надену корону Англии.

— Аминь. А сейчас давайте ополоснем руки перед трапезой, как прилично усталому претенденту на трон, — Артур дружелюбно похлопал Генриха по плечу.

Да, наследник императрицы Матильды сейчас смотрелся странно: он как-то косолапо стоял в длинной стеганой подкольчужнице, его давно не мытые побуревшие волосы торчали в разные стороны, будто у лесного духа Пака[103], а еще мальчишеское лицо казалось темным и усталым, словно постаревшим. Да и в целом Генрих выглядел куда старше своего возраста. Это будило в душе Артура чувство жалости к нему — столько взвалить на свои юные плечи… однако это довольно сильные плечи. Когда они упражнялись на мечах, Артуру не единожды довелось почувствовать мощь этих рук. И все же у него оставалось ощущение, будто он старше Плантагенета и должен заботиться о нем.

Разоблачив и обмыв Генриха, он подал поднос с едой и пивом и почти с умилением смотрел, как тот ест, между делом то продолжая строить планы завтрашнего наступления, то вспоминая мать-императрицу, то опять разворачивая карту и внимательно ее рассматривая.

В какой-то момент Плантагенет поднял глаза на стоявшего у откинутого полога Артура, который втирал в зубы смесь для чистки из мела и мяты.

— Как у тебя хватает сил, чтобы еще заниматься собой? Ну прямо изысканная леди из теплой башенки с камином.

Артур прополоскал рот и вернулся к принцу.

— Я воспитывался в монастыре, а монахи имеют привычку следить за собой. Так что для меня это стало каждодневным ритуалом. Вам тоже приготовить порошок и полоскание? Знаете, свежее дыхание и здоровые зубы — это совсем неплохо. И дамам нравится.

— Хватит одной зубочистки. Ну ладно, ладно, — буркнул он, видя, что Артур уже готовит для него чистящий мел с мятой. — Наверное, ты прав, и я могу оказать тебе такую милость.

— Себе, — уточнил Артур.

Позже, когда Генрих выплеснул остатки полоскания наружу, они какое-то время стояли рядом и слушали гул военного лагеря: где-то звенела походная кузня — чинилось снаряжение перед боем, у костров виднелись силуэты солдат, кутающихся от ветра в плащи. Над головой нависало тяжелое небо, затянутое темно-серыми с синеватым отливом тучами, и лишь там, где вдали раскинулось море, еще реяла неширокая багряно-розовая полоска, маленькая и робкая. Если примета верна, завтра день будет ясный.

Они обратили на это внимание: погожий день подойдет как для причаливания судов из Кента, так и для штурма Бридпорта. Сам город уже исчезал в синеватой мгле сумерек и выглядел просто скопищем кривых линий и зигзагов.

— Они не долго продержатся, — негромко и уверенно произнес Генрих.

И вдруг его как прорвало: он стал говорить, что не ожидал такой длительной войны, ведь все начиналось так красиво и пышно. Когда его принимали в Шотландии, то собирали войска, и за ним ехали сотни копейщиков с развевающимися стягами. Императрица Матильда уверяла сына, что он законный наследник короны Англии, и он считал, что и многие думают так же. А вышло, что он увяз в этой бесконечной сырой и грязной войне, устал и не получает вестей из дома.

— Может, дело в том, что не всякий корабль в состоянии привезти вам послание с континента?

Генрих задумчиво теребил шнуровку на рукаве стеганого подкольчужного камзола.

— Мне нужны эти вести, я ведь отправлял гонцов. Мать могла бы понять, что значит не получать вестей из Анжу, когда нужны силы и поддержка. Мой отец всегда равнодушно относился к ее войне с англичанами, куда больше его волновала Нормандия, на которую он получил право благодаря браку с матушкой. И он добился там куда большего, чем она в Англии. Нормандия теперь уже принадлежит Плантагенетам, и мы принесли за нее омаж королю Людовику[104]. Стефан давно махнул на нее рукой, но упорно не желает смириться, что однажды и Англию потеряет. И тогда, как прямой потомок Генриха Боклерка, я возложу на себя английскую корону. Совсем неплохо, как думаешь? Корона графства Анжу, герцогская нормандская корона, да еще и английский венец.

Он немного помолчал и тихо добавил:

— Возможно, тогда она увидит во мне не только неуклюжего мальчишку.

Артур чуть улыбнулся в сумраке. Он знал, о ком говорит Генрих. И чтобы сделать ему приятное, попросил:

— Расскажите, какова она, французская королева Элеонора.

О ее величестве Элеоноре Аквитанской Генрих мог говорить, как истинный трубадур. Она самая прекрасная леди из всех, кого он когда-либо знал. Она грациозна, она хороша лицом и телом, у нее самые дивные зеленые глаза, настоящие изумруды. Она законодательница мод и обычаев. И надо же, ей достался в мужья такой полумонах, как Людовик. И все же Элеонора сумела привить его двору самые изысканные манеры, она любит турниры и охоты, в коих сама неизменно принимает участие. Многих смущает смелое поведение королевы, но еще больше людей ей подражают и сильнее стремятся добиться ее благосклонности, чем милости ее супруга. А ныне она в Святой земле, сама возглавляет свои отряды, и Генрих уверен, что она в крестовом походе прославится более Людовика. Ибо вести из Святой земли не указывают, чтобы Людовику сопутствовала удача, а вот о приключениях королевы говорят неустанно. Даже о ее якобы внезапной любви к Раймонду, графу Триполи. Но Генрих скорее готов поверить в то, что это граф Раймонд потерял голову от прекрасной французской королевы. Ибо она такая, что из-за нее любой забудет сон и покой.

— Как вы? — усмехнулся Артур.

— В этом нет ничего смешного! — обиделся Генрих.

— Но я еще не забыл, как вы бросали все дела из-за золотистых глаз некой Ависы из Глочестера.

Генрих молчал, но Артур понял, что он улыбается в темноте. Это же чувствовалось по его голосу.

— О, Ависа! Она особенная. Понимаю, отчего был так мрачен милый кузен Вилли, когда пришлось уступить мне прекрасную валлийку. Ависа многому меня научила, куда большему, что я ранее познал в объятиях хорошеньких анжуек и нормандок. А ныне Ависа беременна от меня, — добавил он со значением. — И непременно родит мне сына. От меня могут быть только сыновья! Двое уже живут в Анжу, а этот будет третьим. Я позабочусь о нем, вот увидишь.

— Это будет богоугодное дело. Ребенок должен знать, кто его отец, — произнес Артур с невольно прорвавшейся в голосе печалью. — Должен знать, какого он рода.

Но Генриху было не до грусти Артура — он опять говорил о королеве и под конец просто огорошил Артура, заявив, что надеется однажды заполучить эту блистательную женщину.

Его самоуверенность не знала границ, и Артур не смог сдержать невольного смеха.

— О, милорд, вы все же порой отдавайте себе отчет, что Элеонора Аквитанская не для вас.

— Отчего же не для меня? — стал наступать на него Генрих. — Я что, недостаточно родовит? Или не нравлюсь женщинам? Или слаб как мужчина? Или хуже тебя играю на лютне, чтобы прекрасные глаза не выделили меня среди прочих?

Он даже ударил Артура, и тому пришлось пятиться, пока не скрылся в палатке от наступавшего на него с кулаками Генриха. При этом он уворачивался и смеялся, потом стал бегать от Плантагенета вокруг широкого походного ложа, пока Генрих не перескочил через него, повалил на шкуры на полу, и какое-то время они боролись и хохотали. А когда выдохлись и просто лежали рядом, Артур сказал:

— Вы мечтаете о французской королеве, милорд. Слышите мои слова — о королеве Франции! А она, помимо того, еще и замужняя дама. Вы как-то забываете об этом, мечтая о ее любви. Даже пусть она позволит вам поднимать за нее копье на турнирах, целовать ее руку и слагать песни, — все равно она останется женой другого.

Ответом ему был долгий глубокий вздох.

— Она мой далекий свет, Артур. И рано или поздно я ее добьюсь.

Он перевернулся и, приподнявшись на локтях, посмотрел на собеседника.

— Ты ведь тоже дерзаешь мечтать о леди, которая тебе недоступна. Я имею в виду Милдрэд Гронвудскую, благородную девицу, на которую слишком многие вельможи поглядывают с интересом.

— Да. Она мой далекий свет, вы правы. Но я стараюсь сделать все, чтобы стать достойным ее. И для этого мне нужно получить рыцарский пояс.

Генрих молча поднялся и перебрался на свое ложе. А чуть погодя, когда Артур думал, что он уже уснул, юный Плантагенет сказал:

— Если возьмем Бридпорт, я посвящу тебя в рыцари.

Артур улыбнулся в темноте. Он верил — ждать осталось недолго.

Штурм Бридпорта начался, когда совсем рассвело, и окончился еще засветло. Была пробита брешь в стене, снесены ворота, воины Плантагенета ворвались в город, сминая защитников и поспешно хватая все, что попадалось под руку. Обычное дело: во взятом городе сначала грабеж, потом перемирие.

Об этом Генрих и говорил представителю аббатства Стерн в Бридпорте, который явился потребовать прекратить бесчинства. Церковь всегда берет на себя роль миротворца, но не менее часто она претендует на право высшей власти. А так как в Бридпорте аббатство Стерн являлось доминирующим даже над старым городским замком Симондсбури, то именно аббат Соломон и явился обсудить с Плантагенетом условия сдачи.

Вернее, условий как таковых не было. Город взят, люди должны получить свое, и Генрих так и сказал, что не сможет сразу же собрать людей и прекратить грабежи. И пока его командиры пытались унять бесчинства, пока еще ошеломленные боем наемники носились по городу, выбивая двери домов, Генрих уже обсуждал с преподобным Соломоном оказание помощи раненым и погребение мертвецов, дабы защитить уцелевших от эпидемии. А тут еще притащили графа Солсбери, ревевшего, будто бык. Оказалось, уже после того, как его отряд ворвался в город, тот умудрился упасть с коня, вывихнул руку, и ему ее поспешно вправляли прямо тут, пока сустав не распух. За всеми этими заботами Генрих не заметил, что нигде рядом нет Артура. К тому же тут ему сообщили, что на море показались корабли, и принц поспешил на стену.

Это был флот из Кента, ради которого и явились сюда люди Плантагенета. Но корабли пришли слишком поздно. На башне Бридпорта уже развевался алый стяг Плантагенета, с тремя важно шествующими леопардами. Корабли же выглядели потрепанными недавним штормом и не осмелились пристать к опасному берегу, где так часто бывают крушения, к тому же люди королевы Мод понимали, что в Бридпорте их ждет не ласковый прием.

Флотилия прошла мимо, а Генрих и его люди ликовали. Постепенно в городе навели порядок, жители потянулись к аббатству: расспрашивать о новостях, просить выкупить попавших в плен родичей. А к вечеру аббат Соломон, довольный, что город не был разрушен и никого не казнили, пригласил принца и лордов на пир в аббатстве. Причем угощал их отменно, а городские главы, видя, что принц Плантагенет еще по сути неопытный ребенок, стали выяснять, что новый победитель сможет дать Бридпорту: какие хартии, как возместит ущерб, если желает, чтобы они и впредь оставались ему верны. Радостный Генрих, подвыпивший и обласканный, готов был пообещать все, что угодно. Хорошо, что вмешался Глочестер и под руки увел буянившего и вырывавшегося кузена.

Пир длился целую ночь, и к утру все так перепились, что вздумай кентские суда вернуться, им без труда удалось бы захватить Бридпорт. Об этом и подумал Плантагенет, едва поднял тяжелые после угарного сна веки. И тут же, велев принести карту, принялся рассматривать линию побережья, определяя, какие из ближайших крепостей верны анжуйцам, а какие — королю. Но обстановка не внушала тревоги. Все соседние местечки либо поддерживали его партию, либо сохраняли нейтралитет, так что скорее всего кентцы предпочтут вернуться в Саутгемптон, где сильна королевская власть.

Генрих довольно потянулся, почесал голову и подумал, что Артур не похвалит его за слипшуюся шевелюру. Ох уж этот чистюля Артур. Кстати, где он?

Но когда Генрих велел позвать своего любимца, никто не смог его найти. Глочестер только пожимал плечами, Патрик Солсбери вообще отмахнулся, лишь Сомерсет, сам недавно поднявшийся из простых рыцарей и еще не зараженный сословным высокомерием и находивший Артура весьма забавным, сообщил, что того не было и на вчерашнем пиру.

Генрих поменялся в лице.

— Немедленно разыскать его! Он должен явиться… если сможет, — добавил он совсем тихо, и наблюдавший за ним Глочестер заметил, что принц явственно побледнел.

Мало того: Плантагенет вообще отказывался заниматься какими бы то ни было делами, пока не найдут его любимца — «куртизана», как пренебрежительно называл Артура Глочестер. Пожилой граф Солсбери даже возмутился: величая так Артура, Глочестер бросает тень на самого Генриха. Но Глочестер только пожал плечами. Он уже сказал, что думает, а чем меньше слов, тем они весомее. К тому же никто не мог объяснить странную привязанность анжуйского принца к какому-то смазливому красавчику неизвестного рода и положения.

Артура нашли только ближе к полудню, когда местные монахи-цистерцианцы зашивали саваны на мертвецах, каких свезли за город и собирались похоронить. Кто-то услышал, что один из «мертвецов» застонал; когда разрезали саван, обнаружилось, что тот еще жив. Было решено отправить его в аббатский лазарет, и именно там Артура опознали.

Генрих лично расспросил лекаря, как обстоят дела с раненым. Артур был в беспамятстве, в лице его не осталось ни кровинки, но вместе с тем он пылал. Лекарь пояснил:

— Он был ранен сзади. Удар пикой снизу вверх, острие вошло под «чешую» пластин доспеха и пробило стеганую куртку. Этого юношу спасло лишь то, что пика скользнула по кости лопатки и засела в ней. Попади острие немного ниже — и конец. Пока же я промыл и прижег рану, так что теперь все зависит от его сил.

— Да, он сильный малый, — словно убеждая себя, отметил Генрих, но взгляд его оставался тревожным.

Он знал, что после таких ранений нередко умирают, но многие выживали — сильные люди сами боролись за жизнь и побеждали, даже когда, казалось, нет надежды. Но в Артуре сердце едва билось.

— Он пролежал слишком долго среди трупов на холоде, потерял много крови, и у него начался жар, — заметил лекарь. — Но я сделаю все, что в моих силах.

— Сделаешь! — с нажимом произнес Генрих. Его серые глаза сверкнули гранитом, а в лице появилось жесткое львиное выражение.

После чего он отправился в аббатскую церковь и долго молился за выздоровление своего друга.

Друга… Что могло быть общего между человеком без рода-племени и возможным наследником английского престола? И тем не менее голос в глубине души шептал Плантагенету, что он может доверять этому парню. В свои юные годы Генрих не был наивным и понимал, что Артуру выгодно служить ему, но одновременно чувствовал, что тот верен ему не только из корысти. Его забота о принце, желание помочь, тепло в глазах, без подобострастия и страха… хоть и без особого почтения — все импонировало юному принцу.

— Господи, ты видишь в душе моей, — шептал Генрих, склонившись перед распятием. — И знаешь, что я люблю его. Такова, видно, была Твоя воля, когда Ты свел нас. И Тебе судить, почему к этому парню я отношусь куда теплее, чем к тем, кто ближе ко мне по рождению и положению.

Артур очнулся на рассвете следующего дня. Генриху сразу же сообщили об этом, и он пришел.

— Я потерял свой меч, — произнес Артур, едва распознал склоненное к нему широкое и выразительное лицо Плантагенета.

— Я подарю тебе новый, — успокоил его принц. — Главное, поправляйся. И тогда я исполню обещанное: ты станешь рыцарем. И твой далекий свет уже не будет для тебя столь далеким.

Слабо улыбнувшись, Артур закрыл глаза.

Генрих еще какое-то время посидел рядом: ему было спокойно подле Артура. А потом дверь распахнулась и стремительно вошел Глочестер.

— Мой августейший кузен…

— Тсс, — поднял руку принц, когда Артур заворочался.

— Милорд, не время для мелочей. Юстас осадил Девайзес. И говорят, он поклялся, что либо возьмет замок, либо погибнет.

— Что? — подскочил Генрих.

— Что? — пробормотал Артур, пытаясь привстать, но принц мягко уложил его обратно на подушки.

А обычно молчаливый Глочестер теперь говорил без передышки. Только что пришло известие, что Юстас решился, казалось бы, на невозможное: вместе с Нортгемптоном, Варвиком и Дерби он штурмует Девайзес. Подвезли осадные орудия, привели огромное войско. Защитникам замка неоткуда ждать помощи и остается надеяться только на неприступность его стен.

Артур силился подняться.

— Я сейчас встану. Милорд… там Милдрэд… Юстас стремится получить ее. Я должен спешить.

— Лежи! — Генрих снова вынудил его лечь. — Ты слаб, как новорожденный. А я силен. Ты веришь в мою силу, Артур?

— Верю, — еще задыхаясь, прошептал юноша.

— Тогда не сомневайся во мне. Я выступлю немедленно и не позволю этому прокаженному завоевать мою самую лучшую крепость. Слово Плантагенета!

И он стремительно вышел, уже на ходу отдавая приказы: сэру Фиц Джилберту с некоторым числом воинов — оставаться и охранять Бридпорт, Глочестеру, Солсбери и Сомерсету — начинать сбор войск, а также спешно послал гонца к Херефорду, чтобы тот выступил им навстречу. Ибо им действительно надо было спешить. И не потому, что Генрих дал слово Артуру, не потому, что мимоходом вспомнил о даме своего приятеля, укрывшейся в стенах Девайзеса. Нет, Генрих бы ни за что не позволил пасть одной из самых прославленных цитаделей анжуйцев. Без Девайзеса он потеряет свой авторитет в Англии — так он думал.

Глава 24

Шум осады был слышен еще издали: гул ударов, рев толпы, грохот осадных башен. Войскам Плантагенета приходилось спешить. И все же, несмотря на снедавшее его нетерпение, Генрих выждал, пока к ним присоединится со свежими силами Херефорд, и лишь обговорив на совете план действий, они наконец устремились в атаку.

Представшая глазам Генриха картина ужаснула. Огромные стенобитные машины дробили камень неприступной крепости, от расположенного неподалеку городка остались одни руины, повсюду валялись трупы, стоял страшный грохот, а штурмующие забросали фашинами[105] ров и лезли на стены. Осажденные сопротивлялись отчаянно: лили со стен кипящее масло, сбрасывали горящие, пропитанные смолой колеса, посылали стрелы и камни. Но к ним со скрипом и скрежетом подвигались две мощные штурмовые вышки, полные готовых к нападению солдат, и, казалось, вот-вот с них перекинут мостки и штурмующие кинутся по ним на стены крепости.

Так что войско Плантагенета прибыло как раз вовремя. Юстас не ожидал, что мальчишка Генрих явится столь быстро и внезапно, и его воины, почти считавшие себя победителями, вынуждены были спешно разворачиваться и в свою очередь готовиться к обороне. Зато защитники Девайзеса возликовали, наблюдая, как внизу закипает битва, как застывают огромные башни и тараны, как вокруг каждой баллисты или шатра неприятельского лагеря разворачиваются побоища, все превращается в мешанину тел, вскинутого оружия и мечущихся лошадей.

Вскоре стало ясно, что силам принца не устоять. Его войско было ослаблено после нескольких штурмов, и хотя Юстас стремился упорядочить своих людей, носился на коне среди сражающихся, кидался в сечу, все же его более опытные военачальники поняли, что в данной ситуации они вряд ли одолеют. В итоге, когда Юстаса кто-то оглушил в бою палицей, его оруженосцы сумели отбить обмякшее тело принца и спешно повезли прочь. После этого началось отступление, постепенно превратившееся в бегство, настолько стремительное, что под стенами Девайзеса были оставлены все дорогостоящие баллисты, осадные башни и прочие приспособления.

Воины Генриха победителями въезжали в распахнутые перед ними ворота Девайзеса. И когда прошло первое возбуждение, оказалось, что у людей не осталось сил даже на полагавшуюся по такому случаю пирушку, и многие засыпали прямо там, где сумели найти местечко.

И только своим военачальникам неутомимый Генрих велел собраться на совет в малом зале. Пришлось подчиниться, хотя лорды и ворчали, что этот юнец изведет их своей неуемной энергией. Но Плантагенет приказал подать плотный ужин, принести вдоволь вина, и, в конце концов, пока большинство простых воинов отдыхали, полководцы занялись оценкой ситуации, решали, как быть дальше.

Херефорд, с еще примятыми шлемом волосами, небритый, усталый, пояснял, что хоть они и победили, но округа полностью разорена и не стоит забывать, что не так далеко находится сильное войско короля. Да и Юстас вскоре опомнится и захочет взять реванш. Сомерсет утверждал, что последние победы вдохновят многих сторонников Анжу, поэтому надо разослать письма с призывами, и их ряды пополнятся. Старый Солсбери кряхтел и твердил, что лучше им отсидеться в Девайзесе, раз уж замок оказался столь неприступным. К тому же на носу зима, что неминуемо приведет к перерыву в военных действиях. Однако это означало, что почти весь преданный Плантагенету юго-запад, разоренный и обескровленный, останется в руках у короля — за исключением небольших отвоеванных замков. Многих это не устраивало.

Пока все спорили и ругались, к Плантагенету прибыл гонец из-за моря.

— Это от моей матери! — обрадовался Генрих, едва увидев печать на свитке.

Лорды смотрели на него, пока он читал, но лицо принца, прежде такое оживленное, все больше и больше мрачнело.

— Что ж, подкрепления из Нормандии нам не дождаться, — за всех высказал догадку Патрик Солсбери.

Генрих взглянул на него из-под лезущей на глаза жесткой челки и мрачно кивнул. После чего отошел к камину и замер, глядя в огонь.

Увы, силы из-за моря, как всегда, оставались за морем… А ведь приди сейчас подкрепление от императрицы, у Генриха появился бы шанс отстоять завоеванные земли. Теперь же оставалась единственная надежда: слать гонца в Восточную Англию и просить… нет, требовать, чтобы сохранивший свои войска Гуго Бигод спешным маршем двигался на помощь.

С этим согласились все, только сам Генрих отмалчивался. Не поворачиваясь, словно потеряв интерес к происходящему, он сгребал в кучу уголья к центру очага.

И тут подал голос до сих пор молчавший Уильям Глочестер:

— Бигод навряд ли придет к нам на выручку. Он не покинет Норфолк, оставив у себя за спиной армию Эдгара Гронвудского.

— Но они же договорились разойтись мирно, — подался вперед Сомерсет.

Глочестер лишь криво усмехнулся, но остальные уже поняли: Эдгар не начинает войну, пока Бигод держится в стороне. Если же последний решится начать кампанию, верный Стефану Эдгар немедленно пойдет в наступление.

— И все же мы можем кое-что предпринять, — опять разомкнул уста Глочестер. — Эдгар Гронвудский не сдвинется с места, если узнает, что у нас в заложницах его дочь. Она ведь здесь?

— Леди Милдрэд Гронвудская в Девайзесе? — удивился Херефорд.

Ему никто не ответил; участники совета переглядывались. Глочестер невозмутимо крутил свои перстни и казался довольным. На него поглядывали с уважением: осторожный граф никогда не делал больших глупостей и потому имел репутацию умного человека, с которым стоит считаться. Вот и теперь рьяный Сомерсет радостно стал кричать, что находит его план превосходным. Ведь известно, что леди Милдрэд — единственное дитя барона Эдгара, он не посмеет рисковать ее жизнью и честью ради того, чтобы услужить Стефану.

Херефорд решил вмешаться: Милдрэд Гронвудская предназначена ему в невесты, и он не собирается разрывать удачную помолвку ради пользы военной кампании. К тому же могущественным лордам, воинам и стратегам, не сделает чести попытка прикрыться беззащитной юной девой.

— У вас есть план получше? — съязвил Патрик Солсбери.

Сомерсет добавил:

— Вы уверены, что вам так нужна эта помолвка, когда речь идет о победе или поражении?

А Глочестер с иронией заметил: что же это за обручение такое, при котором жених даже не имеет понятия, где находится его суженая?

Херефорд поглядел на сидевшего у огня Генриха. В этот миг в камине с шипением вспыхнула сырая смолистая щепка, взвились языки яркого пламени, осветившие лицо принца и его отсутствующий взгляд. Генрих в мыслях умчался слишком далеко и не прислушивался к спору.

— Милорд, — все же решил обратиться к нему граф, — вы слышали, что говорят эти люди? Видит Бог, это недостойное решение.

Генрих повернулся, но молчал.

— Милорд, Милдрэд Гронвудская моя невеста. Мы не объявляли еще о помолвке, но и я, и мои родные желаем этого союза. И как ее жених, я вынужден противодействовать решению этих лордов.

— Но дело идет об успехе всей кампании! — воскликнул горячий Сомерсет. — Когда решается судьба стольких людей, с чего заботиться об одной-единственной особе? К тому же никто не сомневается, что, узнав, где его дочь, гронвудский барон не станет препятствовать Бигоду и леди не подвергнется ни малейшей угрозе.

— Правда, после подобного барон Эдгар вряд ли сочтет Роджера Фиц Миля подходящей партией для своей наследницы, — потирая пряжку на ремне перевязи, заметил сэр Патрик.

— Вот именно! — кивнул Херефорд, по-прежнему не сводя глаз с принца. — Эта леди мила мне, я не желаю другой невесты. И разве моя верная служба вам не дает мне право, чтобы с моими интересами считались?

Но Генрих опять отвернулся к огню и вздохнул.

В это время вперед выступил до этого помалкивавший комендант Хью Пайнел.

— Осмелюсь заметить, что за время пребывания в Девайзесе Милдрэд Гронвудская ни разу не упомянула о будущем союзе с вами, милорд Херефорд. Более того, у меня создалось впечатление, что своим женихом она считает другого.

Херефорд не нашелся с ответом: лицо его стала заливать краска, и он был бы рад едва ли не провалиться сквозь плиты пола, лишь бы не ощущать эту иронию в глазах присутствующих. Глочестер даже изрек насмешливо:

— Quid Salomone sapientis? Attаmen infatuatur amoribus feminaruv…[106]

Херефорд был готов испепелить его взглядом. Сдержался, по-прежнему заявляя, что не примет участия в столь позорной сделке. Ему дружным хором ответили, что обойдутся без его одобрения, и тут же принялись обсуждать: когда отправить гонца в Норфолкшир, сколько это займет времени и когда они могут рассчитывать на подход отрядов Бигода.

В это время Плантагенет наконец оторвался от созерцания огня.

— Милорды, уже ночь, все вы утомлены и не можете рассуждать здраво.

Он сделал жест, отпуская их. Херефорд вышел последним и на миг задержался перед тем, как закрыть дверь. Его озадачивало странное поведение Плантагенета: тот мерил покой шагами, с силой вжимая кулак в ладонь другой руки, и выглядел очень взволнованным… если не огорченным.

Какое-то время Херефорд стоял на лестничной площадке, вслушиваясь в удаляющиеся шаги лордов. Было полутемно, горевший на цепочках под аркой свода фонарь коптил, почти не давая света. Роджер следил за его мерцанием и размышлял.

Он понимал, что взять в жены леди Милдрэд едва ли получится. И не потому, что Эдгар Гронвудский воспрепятствует их союзу. Роджер догадался об этом, еще когда узнал об исчезновении юной леди из Херефордского замка. Как ни странно, но это огорчило его куда меньше, чем он предполагал. Безусловно, саксонка пришлась ему по сердцу, да и брак с ней сулил немалые выгоды, но для себя Роджер решил, что он не сильно расположен сочетаться браком с кем бы то ни было. Его вообще мало тянуло к женщинам, а если порой он и утолял возникавшие плотские желания, особого удовольствия не получал. Роджер называл это целомудрием, хотя в глубине души вынужден был признать: как мужчина он не очень-то и силен, и нежности в его душе зачастую больше, чем страсти. Об этом знала и его мать, от которой у него не было тайн. Леди Сибилла уверяла, что это последствия овладевшего им недуга и с этим можно бороться. Он хотел в это верить. И когда увидел Милдрэд… Она казалась ему особенной: фигурка ее была столь грациозна, что любое движение напоминало танцевальное па, а личико сияло столь поразительной красотой, что при взгляде на нее возникало ощущение, будто любуешься прелестным цветком. А еще гронвудская леди была разумна, ему было интересно с ней. Роджер не понимал, почему высказывания Милдрэд, зачастую остроумные и неглупые, раздражают его мать и она за глаза называет девушку дерзкой. Он надеялся, что мнение матери изменится, когда она возьмет на руки своего внука, продолжателя рода Фиц Милей… Какого могло и не появиться, как порой опасался Херефорд. И когда он признался матери в своих сомнениях, когда сообщил, что, несмотря на все очарование саксонки, его не тянет ее обнять, леди Сибилла успокоила его. Если Роджер не справится, за него может постараться его брат Вальтер. Графа поначалу изумило и разгневало подобное предложение, но, подумав, он смирился. Благо семьи важнее всего. Да и Вальтер красивее его, лучше умеет обходиться с женщинами, и если он очарует Милдрэд, род Фиц Милей будет продолжен.

Когда он узнал, что саксонка сбежала, Роджера охватили гнев и стыд. Потом на ум пришли иные мысли, иные подозрения, и ему стало горько. Особенно после того разговора с Артуром. Роджер заподозрил, что до Милдрэд дошли какие-то слухи и она кинулась к Артуру, требуя, чтобы тот увез ее. А потом началась война. Херефорд надеялся, что когда все уляжется, он сможет возобновить дело со сватовством. Но, как оказалось, девушка уже выбрала себе кого-то еще. Что ж, он должен смириться и отказаться от нее. Но ведь он рыцарь и имеет понятия о чести. Жених он ей или нет — его обязанность помешать тому, что задумали эти корыстные лорды.

Херефорд потянул на шее кольчугу, мешавшую дышать. Потом снял с крюка фонарь и начал спускаться в большой зал донжона. Там вповалку на тростнике и соломе, а где и прямо на плитах пола, спали измученные воины. Роджер осторожно ступал между ними, стараясь никого не задеть и выискивая кого-то, пока под стеной не обнаружил огромного, басисто храпевшего брата Метью. Роджер потряс его за плечо, и когда Метью, еще ничего не понимая, поднял голову, граф кивком велел следовать за собой.

После духоты в зале холодный сырой воздух снаружи освежал, как купание. Херефорд ожидал, взволнованно теребя большую пряжку, скреплявшую его тяжелый коричневый плащ. Следом вышел брат Метью — в островерхом монашеском капюшоне, засунув руки в рукава сутаны, съежившись и зевая на ходу.

— Вы с Рисом сейчас же соберетесь и покинете Девайзес, — негромко сказал Херефорд. — И увезете Милдрэд Гронвудскую. Здесь ей грозит опасность, так как ее отец выступил на стороне короля.

Больше он ничего не добавил, зная, что Метью сообразителен и сам все поймет. И тот понял — перестал зевать и призадумался.

— Куда нам отвезти леди?

— Хороший вопрос. Думаю, вам лучше ехать с ней в Херефордшир, там не было войны и все спокойно. А можете… Куда вам было велено доставить леди изначально?

Услышав про Бристоль и тамошнюю прецепторию, граф согласно кивнул. Да, у братьев ордена девушка будет в безопасности. После этого он протянул монаху свой перстень, по предъявлении которого им дадут лошадей и откроют ворота.

Роджер уже хотел уйти, но Метью удержал его:

— Один вопрос, ваша светлость. Вы не знаете, где Артур?

— Насколько мне известно, в Бридпорте. Он получил серьезное ранение и не смог присоединиться к походу.

— Что? — встрепенулся Метью. — Артур ранен?

— Не переживай, за ним в Бридпорте хороший уход. А сейчас не медли и выполни то, что я приказал.

И бросил монаху кошелек.

Перстень графа сыграл свою роль, и конюхи без возражений позволили Метью выбрать и оседлать трех лошадей. Монаха уважали в Девайзесе, и один из конюхов с готовностью принялся помогать ему, так что Метью собрался быстро и даже был вынужден ждать, топчась на холоде, пока появятся Рис с миледи.

Милдрэд без лишних вопросов взобралась в седло. Пока опускали мост, Рис шепнул Метью: он сказал Милдрэд только то, что Херефорд разузнавал о ней.

— Ого, как нашей красавице хочется избежать графской короны! — хмыкнул монах. — Видит Бог, она не так и разумна, как мне казалось. Херефорд один из самых завидных женихов в Англии, а ей только Артура и подавай. Вот чертов подкидыш. Сумел-таки заморочить леди голову.

— А по мне так и славно, — кутаясь от холода в толстую шерстяную накидку, отозвался Рис.

— Глупость, а не славно. Что наш пройдоха может ей предложить?

— Ну а Херефорд? Тоже мне жених, если не смог оградить нашу девочку ни от своей матери-мегеры, ни от этих подлых интриганов.

Покинув замок, они долго двигались по разбитой дороге в полном молчании.

Милдрэд ужаснулась тому, что видела по пути. Ранее, все время находясь под защитой мощных укреплений Девайзеса, она и не представляла, какому разорению подвергся край. Теперь же они то и дело натыкались на тела, над которыми пировали волки, глухо рычавшие в сторону проезжавших всадников, селения были разрушены, только порой торчали обуглившиеся балки, да еще вдоль дороги протянулись виселицы, где раскачивались на ветру трупы, и казалось, что мертвецы поворачиваются путникам вослед.

Было так темно, что они ехали шагом, опасаясь сбиться с пути. Рис, понимая состояние девушки, постарался отвлечь ее разговором:

— Так вы уверены, что нашему Гро будет хорошо у леди Пайнел?

— Уверена, — резким шепотом отозвалась Милдрэд, прислушиваясь к скрипу веревок на виселицах. — Миледи Пайнел добрая дама, детей у нее нет, а к Гро, этой милой, умеющей плясать собачке, она привязалась и закармливает свиными сосисками.

Метью вмешался:

— Чего тебе переживать за пса, Рис? Гро нам был бы только обузой в дороге. Я вон новых мулов и возок решился оставить в Девайзесе. И похоже, зря. Кажется, снег пошел, — он провел по лицу ладонью, стирая невидимые в ночи, но ясно ощутимые липкие хлопья. — Под пологом возка хоть можно укрыться, да и жаровенка у нас была, чтобы согреть леди.

— Ты разве не ощущаешь, во что тут превратились дороги? — заметил Рис. — В возке мы бы увязли, не проехав и пару миль.

— Мы и так их еще не проехали, клянусь терновым венцом! Такая темень, такое безлюдье, что сам едва разбираю, куда едем.

— Да, а все-таки куда? — спросила наконец Милдрэд.

И только тут Метью поведал ей, что не кто иной, как Херефорд, позаботился о ее своевременном исчезновении. Монах думал расположить этим девушку к бывшему жениху, но она только повторила свой вопрос: куда они едут? Метью передал ей слова Херефорда: им стоило бы вернуться в Херефордшир, но девушка решительно отказалась. Оставался Бристоль. Милдрэд вздохнула. Как же долог оказался путь в этот единственный безопасный для нее город! Оттуда она сможет попасть домой. Ей так хотелось домой! Как же она рвалась некогда из Гронвуда, но как теперь мечтала вернуться. Однако это были не все ее желания, и она спросила спутников, удалось ли им узнать последние новости про Артура.

— Удалось, — буркнул Метью. — Он ранен и остался в Бридпорте. Поэтому, едва мы доставим вас, сразу же поспешим к нашему приятелю. Не доверяю я тамошним лекарям, сам хочу приглядеть за парнем. А тут… Эй, миледи, вы где?

Еще не договорив, он заметил, что девушки рядом нет, и стал озираться. Едва услышав о ранении Артура, Милдрэд натянула поводья и потребовала ехать в Бридпорт. Неважно, получит ли она защиту у храмовников или нет, но ей необходимо убедиться, что Артур жив и идет на поправку. В конце концов, она тоже умеет оказывать врачебную помощь. Ах, Пречистая Дева, да она и шага больше не сделает к Бристолю, если Артур в опасности!

— Ладно, — махнул в темноте широким рукавом намокшей шерстяной сутаны монах. — Все равно, похоже, мы уже заплутали. Это Артур запоминал все с одного взгляда, я же не таков, и сейчас нам просто надо куда-то выехать. А то жутковато как-то, клянусь верой! И на что, спрашивается, глядел Всевышний, когда люди уничтожали целый край!

Они еще долго ехали под усилившимся снегом, пока наконец подковы коней не зацокали по камню, из чего путники сделали вывод, что выбрались на проторенную дорогу. С одной стороны, это было хорошо, с другой — в столь опасное время могло грозить нежелательными встречами. Поэтому, когда чуткое ухо Риса уловило в предутренней тиши какой-то звук, он соскочил с лошади и припал к земле, а потом поднялся и, вытирая полой прилипший к лицу снег, махнул рукой в сторону. Путники тут же съехали с дороги и поспешили укрыться в ближайшей роще. Листвы на деревьях не было, и они спешились, прячась среди сплетения ветвей кустарника, где надеялись остаться незамеченными, но сами могли наблюдать за дорогой.

Рассвет занимался словно нехотя, небо еле светлело, но к утру заметно похолодало, да и выпавший снег четче выделял все в округе. И вскоре они увидели скакавший по дороге отряд. Ни одной эмблемы не было на всадниках, никаких опознавательных знаков, словно те стремились остаться неузнанными.

И тут лошадь Риса, почуяв других коней, громко заржала, и ее ржание разнеслось по округе, как петушиный крик. Рис тут же повис на ее морде, но было поздно — отряд сбавлял ход. Несколько всадников отделились от общей группы и свернули в их сторону. Не сказав ни слова, они направили пики, заставив выехать к отряду.

И тут Милдрэд облегченно вздохнула, различив на шлеме предводителя пучок пышного дрока.

— Милорд, — склонилась она в седле.

— Миледи Гронвудская! Три миллиона щепок Святого Креста! Представляю, какой в Девайзесе поднялся переполох, когда обнаружили ваше исчезновение.

Генрих улыбался, блестя зубами, но перестал веселиться, когда Милдрэд спросила:

— А как они отнесутся к вашему отъезду?

— Они знают, — буркнул он и жестом пригласил отъехать в сторону.

А потом принялся тараторить без передышки, словно ему надо было выговориться. Ведь прочим Плантагенет оставил только письмо. Но он не мог поступить иначе, он вынужден уехать, бросить все и всех, ибо ему необходимо поспешить в Нормандию. Он получил послание от матери-императрицы: его отец при смерти, и Генрих должен приехать как можно скорее, ибо отныне он становится герцогом Нормандии, которую для него завоевал отец. Генриху надлежит без промедления вступить в наследство и принять вассальную присягу вельмож, пока на Нормандию не предъявил права кто-либо еще. Его братец Жоффруа, к примеру. Жоффруа лишь на полтора года младше Генриха, но прыти-то, прыти. Бесспорно, каждый принц должен стремиться к власти, но Генриху совсем не улыбается, чтобы, пока он отвоевывает свое английское наследство, Жоффруа подговорил вельмож и сам надел герцогскую корону.

— А как же Англия? — наконец спросила Милдрэд. — Как же все это? — она обвела рукой пустынный заснеженный пейзаж с разрушенным остовом башни на отдаленном холме. — Вы ведь бросаете своих сторонников в самый разгар войны. Они сражались и гибли за вас, эта земля подверглась разорению, и вот теперь вы уезжаете и бросаете все. Что ждет тех, кто поддержал вас? Выходит, все было зря? Вся эта кровь, разорение и смерть?

— Вы дерзки, раз так разговариваете со мной! — надменно ответил принц.

Он гневно смотрел на нее, не обращая внимания на гарцующую под ним лошадь. Но, видимо, в лице Милдрэд было нечто, отчего Генрих смягчился.

— Думаете, мне легко далось подобное решение? Я всю ночь не спал и думал, как поступить. Но так уже вышло, что отец оставил мне реальную землю с титулом, а наследство матери все еще остается призрачным. К тому же поглядите вокруг, — он взмахнул рукой, отчего его серый жеребец пошел в сторону, и Генрих резко одернул его, так, что брызнула пена. — Видите — кругом снег. Началась зима. А в зимние холода войны прекращаются. Мои соратники — достаточно могущественные лорды, каждый из них правитель на своей земле, и Стефан не может с этим не считаться. И уж поверьте, все они сумеют убедить Стефана, что ему выгоднее помириться с ними, чем развязывать новое сражение.

— А как же быть простым людям? Война разрушила их жизнь, теперь они обречены на вымирание.

— Все мы в воле Божьей, — принц перекрестился покрасневшей от холода рукой, поскольку никогда не носил перчаток. — И если Господь обрек кого-то на голодную смерть, то вмешательство явилось бы дерзким богохульством.

— А Артур? — тихо произнесла девушка. — Он сражался за вас, и вы обещали ему рыцарский пояс.

Неожиданно Генрих расхохотался:

— Ох уж эти женщины! Столько смирения и укора, а в итоге все, что ей нужно, — это позаботиться о своем милом.

Он даже послал ей воздушный поцелуй. Но потом стал серьезен.

— Да, я пообещал Артуру рыцарскую цепь и шпоры. Но человек только предполагает, а располагает всем Бог! И я бы выполнил данное обещание, если бы… — он умолк, и на лице его проступила грусть. — Мне самому полюбился этот славный малый. Я хотел бы, чтобы он получил награду за службу. Воистину он ее заслужил. И я вспомню об этом, когда вновь вернусь в Англию. А я вернусь, клянусь величием Господа! Ибо я никогда не оставлю то, что считаю своим!

С этими словами он резко развернул коня, выехал на дорогу и поскакал столь стремительно, что в морозном воздухе вспыхнула и погасла выбитая подковами искра.

Душу Милдрэд пронзило холодное чувство поражения. Это был конец. Развеялись прахом все ее надежды на счастливое соединение с милым, погибла возможность представить его семье и сказать — этот человек достоин меня и я готова отдать ему свою руку. Теперь Артур вновь становился простым бродягой, а она знатной леди, и пропасть между ними по-прежнему непреодолима.

Это было так горько и больно, что девушка поникла, склонилась к луке седла, будто на плечи ей обрушилась неимоверная тяжесть. Невольный стон вырвался из ее груди, и хлынули слезы. Сначала медленные, потом они потекли потоком, капая на гриву лошади, а она все рыдала и рыдала и не могла остановиться. Как ужасно расставаться с надеждой, как горько потерять того, кого она была готова признать и возвысить наперекор всему. И когда они увидятся… Что она ему скажет?

Но полно, им еще предстояло встретиться. Ведь Артур ранен. И пусть им не быть вместе, она должна удостовериться, что он в порядке. Даже если теперь их ничто не может соединить.

Милдрэд выпрямилась, отвела от лица выпавшие из мехового капюшона волосы и только теперь заметила, что кроме державшихся неподалеку Метью и Риса в стороне ожидают еще четверо хорошо вооруженных всадников.

— Его милость Генрих Плантагенет сказал, что опасно без надежной охраны совершать путь в такое время, и направил нас к вам в услужение, — произнес один из них.

А Рис добавил:

— Мы тут переговорили с ними. Они знают путь к Бридпорту.

— Тогда едем, — вздохнула девушка.

Это было горькое путешествие. Везде наблюдалась одна и та же картина запустения и упадка: дороги заброшены, деревни разрушены, а жители скрываются по лесам и пещерам. И если кое-где они и осмеливались выходить к путникам, то выглядели ужасно — обтянутые кожей скелеты, с лицами, уже тронутыми смертельной бледностью. Милдрэд в дороге почти полностью опустошила кошелек, не в силах отказать в милостыне этим босым женщинам с затравленным взглядом и цепляющимися за них плачущими детьми. Так что к Бридпорту они приехали совсем без денег.

И все же, когда оставленный управлять городом Фиц Джилберт увидел у солдат значки Плантагенета, он тут же принял путников и указал, что Артур после ранения отлеживается в аббатстве Серн.

Пока Милдрэд ожидала в приемной аббатства, Метью прошел внутрь и переговорил с лекарями. Вернулся он, ворча, что эти олухи ничего не смыслят во врачевании и если Артур выжил и, как говорят, идет ныне на поправку, то только по милости Господа, да еще потому, что сам крепок, как добрая сталь, даром что выглядит тощим.

— Я могу к нему пройти?

Однако несмотря на недовольство Метью, за Артуром был прекрасный уход. Фиц Джилберт помнил, как относился к юноше Плантагенет, поэтому его поместили в отдельном покое, чистом и теплом, хорошо кормили и давали пить вино, чтобы скорее восполнить потерю крови.

Когда она вошла, Артур спал. Он вообще много спит, пояснял брат-лекарь. И это хорошо, сон — милость Божья, он как ничто иное восстанавливает силы и способствует выздоровлению. Монах бормотал это, расставляя на столике какие-то баночки, а девушка ждала, когда он выйдет, чтобы подсеть поближе к Артуру. Наконец зазвонил колокол, сзывающий на мессу, и болтливый лекарь удалился. Только тогда девушка осмелилась опуститься на край ложа раненого.

Он казался ей таким красивым: расслабленное во сне лицо, темные, выразительные брови, длинные, как у девушки, ресницы, тень от которых падала на высокие скулы, а чистые волосы, как черный шелк, рассыпались по подушке. В покое было тепло, юноша во сне откинул одеяло, и его рука с длинными пальцами музыканта спокойно лежала на груди, почти целиком скрытой под широкой тугой повязкой. Артур был еще бледен, но тем не менее не выглядел слабым: мускулистые плечи и шея, на которой сбился в сторону крошечный деревянный крестик, волевой подбородок, покрытый темной щетиной. Милдрэд смотрела на него сквозь слезы и думала: он самое лучшее, что было в ее жизни. Было… Ибо отныне у них разное будущее.

Негромко стукнула дверь — вошел слуга с охапкой смолистых веток, бросил их на уголья. Комнату сразу заполнил аромат леса. Артур вздохнул глубже, заворочался. И открыл глаза.

Какую-то минуту он просто глядел на Милдрэд, видел ее бледное лицо, яркие обветренные губы, загнутые ресницы, казавшиеся почти синими от поразительной голубизны глаз.

— Милдрэд?

— Угадал с первого раза, — весело откликнулась она.

Ей не хотелось сообщать плохие новости: надо подождать, чтобы он поправился.

Артур сразу же потянулся к ней, но в комнате был посторонний, и ему пришлось ждать, пока тот выйдет. Тогда он схватил ее руки и стал покрывать их быстрыми поцелуями.

— Ты здесь! Это такое чудо! Ну теперь-то я скоро поднимусь. Не думай, что я так слаб, я уже вставал и даже спускался на службу… Знаешь, я потерял свой меч, — он вдруг серьезно посмотрел на нее из-под отросших волос, ниспадающих на глаза. — Ужасно. С ним я чувствовал себя почти рыцарем, а так…

— Зато Метью привез твой окованный шест, так что ты не безоружен.

Она старалась улыбаться, хотя за улыбкой таилась грусть.

— Не безоружен? Ты шутишь. Конечно, шест — это здорово, но у меня так хорошо получалось с мечом! Гай де Шампер говорил, что я прирожденный мечник. Ох, знала бы ты, как мне помогли его уроки! Даже Плантагенет восхищался. А где ныне наш славный Генрих?

— Когда я видела его в последний раз, он направлялся в Бристоль, — уклончиво ответила Милдрэд.

И тут же, во избежание дальнейших расспросов, стала рассказывать, как войска Юстаса напали на Девайзес, как она испугалась, как молились с леди Пайнел в часовне, а о стены разбивались столь огромные каменные ядра, что, казалось, замок содрогается до самого основания. Даже Гро скулил. Кстати, песик остался на попечении славной леди Пайнел, ему там хорошо, хотя он, наверное, и будет тосковать по Рису. Кстати, Рис и Метью тоже здесь, говорила она, уклоняясь от рук Артура, который все порывался притянуть ее к себе.

— Что с тобой? — наконец спросил юноша. — Ты словно боишься меня. Или себя? — добавил лукаво.

— Думай как хочешь, но не забывай, что я леди, — с напускной строгостью заявила девушка, вскинув свой хорошенький носик.

Артур рассмеялся.

— Я и забыл, что у тебя эта проблема.

— Просто хочу дождаться, когда ты полностью наберешься сил, — отбрасывая пряди с его глаз, мягко улыбнулась девушка.

— Тогда я постараюсь.

Он смотрел на нее посерьезневшими и одновременно горящими глазами.

— Если бы ты знала, как я скучал по тебе. Как хочу тебя. Хочу запускать руки в твои солнечные кудри, хочу целовать твои сладкие уста, ласкать тебя… Генрих дал слово, что посвятит меня в рыцари, а потом я, имея такого покровителя, смогу просить у гронвудского барона твоей руки. Конечно, Генрих — соперник Стефана, которому приносил клятву твой отец. Но ведь еще ничего не решено, и уж поверь, однажды Генрих станет королем в обход этого урода Юстаса. О, Генрих если что-то пожелает, то, как Моисей, и самому Господу скажет «нет!», если тот воспротивится его воле.

— Да, он говорил нечто подобное, — кивнула Милдрэд, опасаясь, что опять расплачется. Но сдержалась.

Потом вошли Метью и Рис, и Артур отвлекся на них. Милдрэд только успела шепнуть монаху, чтобы раненому не сообщали об отъезде его обожаемого Плантагенета.

Но шила в мешке не утаишь. Через пару дней в Бридпорт явился гонец с известием, что война окончена, Генрих отплыл из Бристоля на континент, а его соратники спешно разъехались по своим владениям. Фиц Джилберт был поражен. Не зная, что делать, он пошел к Артуру, поведал все и даже спросил совета, как теперь поступить. Но Артур молчал. Он сильно побледнел, глаза его медленно заливала пустота. Не слушая сетований Фиц Джилберта, он только и смог пробормотать:

— Теперь понятно, отчего она меня сторонилась. Я опять никто в ее глазах.

Так и не услышав ничего вразумительного, комендант Бридпорта удалился.

Артур подошел к окну, раскрыл его и замер, вслушиваясь в звук капели: мокрый снег снова таял. Мир за окном казался серо-бурым, безрадостным. И так же безрадостно стало на душе у Артура. Даже возвращавшиеся силы не окрыляли, как ранее. Сжав кулаки, он с такой силой ударил по раздвинутым ставням, что створка, в свою очередь, ударила в стену и отколола кусок штукатурки, обнажив доску.

— Все дьяволы преисподней! — закричал Артур, нимало не заботясь, что подобное восклицание неуместно в монастыре.

Но никто не пришел. Артур медленно спустился вниз, и на каменной галерее с пятнами сырости на колоннах увидел шедшую навстречу Милдрэд. Она не сразу заметила его, и он какое-то время смотрел на нее. Она выглядела удрученной, и в ней не осталось ничего от той солнечной девочки, которую некогда он катал по искрящимся изгибам Северна. Она и тогда была леди, а он никто, но у него хватало бесшабашности заигрывать с ней. Тогда жизнь казалась ему забавной игрой, в которой любому ловкачу доступен приз — благосклонность хорошенькой девицы. И мать Бенедикта советовала ему соблазнить Милдрэд… Но он не стал этого делать. Ибо уже тогда понял, что эта девушка для него нечто большее, чем просто утеха.

Она подходила, кутая руки в большую муфту волчьего меха. Ее капюшон был опушен тем же мехом, и сама она в этих тяжелых темных одеждах словно отгородилась от всего своей печалью и гордостью.

Но вот она подошла и вскинула прозрачные голубые глаза.

— Артур! Ты уже выходишь? Я так рада.

Но увидела его полный горечи взгляд и отшатнулась.

— Ты узнал, — произнесла тихо.

— Что? Что я для тебя опять не больше, чем случайный попутчик? И ничего не значу в глазах гордой баронессы из Гронвуда?

— Это не так, Артур, — покачала головой девушка. — Я уважаю тебя, я восхищаюсь тобой, ты мне дорог.

— Тогда, — он шагнул к ней и увлек за колоннаду, где их не могли видеть. — Тогда, если чувства твои не изменились, если ты любишь меня… Ты ведь любишь меня, моя кошечка?

Она покорно кивнула, не поднимая глаз.

Артур стремительно прижал ее к себе.

— Ангел мой, что тогда значит все остальное? Ведь и я люблю тебя. Так люблю… Это как разлив Северна: сначала ничего не замечаешь, но потом наводнение смывает все на своем пути. Даже то, что могло бы разделить нас. Я на все готов был ради тебя и ничего не страшился. И я ведь все тот же Артур, с которым ты заигрывала в Шрусбери, с кем пасла овец в долине Врнви, с кем бежала через мокрый город, когда не пожелала стать добычей принца крови… Да, он был принц, высокородный лорд, а я простой бродяга, фигляр, наемник, но все же ты льнула ко мне, ты целовалась со мной после нашей безумной джиги, ты кинулась ко мне, когда пожелала оставить Херефорда. Посмотри же на меня. Я все тот же Артур, те же глаза и руки, та же кровь.

— Кровь у всех одинаковая, но честь разная, — тихо произнесла Милдрэд и отступила, вырвавшись из его объятий. Подняла к нему измученное, почти восковое лицо, только ее прозрачные глаза светились твердостью голубых кристаллов. И так же твердо она произнесла: — И глупее глупого мне бы было отказаться от того, что назначено мне от рождения.

— Глупо отказаться от счастья! — вскричал Артур так громко, что взлетели сидевшие неподалеку на ограде галки.

Милдрэд тоже повысила голос:

— Какого счастья, Артур? Счастья стать твоей женой и разбить сердца родителей, унизив их и отказавшись от семьи? Счастья лишиться всего, что имею, ибо отец никогда не примет дочь, опозорившую связью с бродягой его род, который идет от королей? Ибо ты бродяга, Артур! Ты колесишь по дорогам, распеваешь песни и видишь только хорошее в каждом наступающем дне. Но ты зависишь от случая, от подвернувшегося заработка и даже не имеешь постоянного пристанища. Ты обещаешь мне счастье — а ты спросил, готова ли я терпеть превратности судьбы, голод и холод, спать где придется, есть что придется, чесаться от вшей и опасаться любого вооруженного мужчины, какой взглянет на меня!

Она отступила и гордо выпрямилась.

— У меня есть долг, Артур. Долг перед любящими родителями, перед будущим наследием, перед людьми, которыми я управляю и которые ждут, что я выберу достойного супруга, чтобы обеспечить им мир и благополучие. Я не могу отказаться от этого долга даже ради того, что ты называешь счастьем. «Будет день и испытания», — поешь ты. Но спросил ли ты, готова ли я к испытаниям? А дети? Если у нас будут дети, какая участь их ждет? Сможем ли мы защитить их? Я достаточно насмотрелась на происходящее в мире, где сильный попирает слабого и говорит, что все вершится по воле Божьей. И не совершу ли я грех, предав родных, став изгнанницей, обрекая себя на гнев небес… а своих детей — на смерть от голода и холода? Нет, Артур, я отказываюсь от тебя… от призрачного счастья… Ибо твердо уверена, — торжественно добавила она, — что, только внемля голосу разума и долга, можно стать счастливой.

Артур смотрел на нее во все глаза. Она вдруг показалась ему очень сильной в своей убежденности. Раньше он считал, что куда сильнее ее, такой милой и невинной, теперь же понял, что в ней есть стержень и ему не переубедить ее. И хотя ее речи и поколебали его уверенность, он не желал сдаваться.

— Но я люблю тебя. Я умру без тебя.

— Не умрешь. Ты любишь мир и найдешь еще немало поводов для радости.

— Послушай, — он лихорадочно искал выход. — Генрих благоволит мне, и он рано или поздно вернется.

— Когда? Это будет еще до нового пришествия?

— О, не разрушай мои надежды! Вспомни, что граф Херефордский всегда был милостив ко мне, и я могу…

Артур осекся, поняв, что после того, как он увез у графа невесту, ему вряд ли стоит полагаться на расположение Фиц Миля.

И он просто стоял и смотрел на нее. А она на него… Она даже заставила себя улыбнуться, но за ее гордой улыбкой таилась затаенная грусть. Они молчали. Каждый вдруг почувствовал робость, подавленность, страх, почти обреченность. Они встретились в этом мире, и это могло принести им такое счастье… но вместо этого принесло горе.

В это время двери церкви распахнулись, послышалось пение возвращавшихся со службы монахов. Милдрэд повернулась и пошла прочь. Артур смотрел ей вослед.

— Просто ты не любила меня, — прошептал он. — Не любила достаточно сильно…

И тоже пошел в другую сторону — сам не ведая куда. Ворота аббатства, мост через реку, другой берег… Выйдя из города, он все продолжал идти, даже не накинув капюшон, и дувший с моря ветер трепал его длинные черные волосы. В какой-то миг, оказавшись в ложбине между холмами, Артур вдруг словно выдохся — опустился на колени, потом упал ничком на землю и, закусив руку, разразился слезами. Здесь, где его никто не мог видеть, он позволил себе предаться отчаянию. Да, все вернулось на круги своя, он остался никем, а Милдрэд по-прежнему была знатной леди, предметом пристального внимания и вожделения многих высокородных лордов. Он это понимал. Артур вообще понимал и принимал мир таким, как он был, с делением на сословия, с принятыми законами и неизбежной несправедливостью. Если ты не закрываешь глаза на все это — ты наивен, ты глуп. Вот Артур и был таким глупцом. Но разве Милдрэд сама не дала ему надежду, не подсказала путь, какой бы помог им однажды стать ровней? Но из этого ничего не вышло. Что остается? Только смириться. Однако все эти размышления не давали юноше успокоения. В нем словно что-то сорвалось. Чувство, не подвластное разуму, выбрало из всех только эту саксонку, его душа стремилась только к ней. Но что он может теперь поделать? Что бы он ни предложил, что бы ни пообещал ей, в ответ услышит все то же: «Когда? Еще до второго пришествия?»

Постепенно холод и сырость отрезвили юношу. Но возвращаться он не хотел и пошел куда глаза глядят. Спустился по тропинке к морю, бродил по длинным песчаным пляжам, глядел на набегавшие на берег волны. В бухте Бридпорта виднелись несколько кораблей, но большинство из них уже были устроены в корабельных сараях. Кто-то жег на берегу костер, развевались на шестах рыбачьи сети. Выпавший недавно снег уже растаял, все вокруг было серым и грязным. Как раз под настроение Артура, столь же мрачное и беспросветное. В воздухе пахло морем, солью и тиной, слышался шум волн и тоскливые крики чаек. Столь тоскливые, что опять хотелось заплакать. Хорошо, что его никто не видел.

Немного позже Артура разыскал приехавший верхом Метью. Сурово поглядел, спешился и помог юноше взобраться в седло.

— Надавать бы тебе тумаков, мальчишка. Ты что же, считаешь, будто уже достаточно оправился, чтобы гулять тут по холоду столько часов? Если так, то нечего нам тут торчать. Надо отвезти девушку в Бристоль, и все.

— Да пошла она… со своим Бристолем. Вон пусть аббата Соломона упрашивает помочь. Я же ей больше не нужен. Сама сказала.

Потом он поник, смирившись и признав, что утомлен и рана и впрямь разболелась. И не препятствовал Метью, когда тот привез его в аббатство, на руках отнес в келью, напоил горячим молоком.

— Артур, если хочешь, то можешь остаться, пока мы отвезем девушку. Все же мы взялись за это дело, нельзя оставить ее на произвол судьбы.

— Ничего, эта леди всегда найдет глупца, который захочет ей услужить.

Метью только покачал головой с наново выбритой тонзурой. Он улавливал горечь в голосе Артура, понимал, что парень убедился в несбыточности своих надежд, но не хочет признать это. Метью же никогда не верил в возможность союза между этими двумя. Их могла свести только страсть. Но, как понял Метью, Милдрэд, несмотря на ее кажущееся легкомыслие, имеет твердое понятие о чести и никогда не подвергнет опасности свое доброе имя.

Итак, они остались. Благодаря своим познаниям в медицине Метью пришелся ко двору в аббатстве, Рис подрабатывал, веселя солдат гарнизона в замке Симондсбури на другом конце города, Милдрэд обосновалась среди сестер женской части обители и более не навещала Артура, а сам он оправлялся от ран. Да еще постоянно общался с комендантом Фиц Джилбертом. Вернее, это комендант навещал его, все еще находясь под впечатлением высокой оценки, которую дал этому парню Плантагенет. В его глазах Артур был участником совета лордов, а значит, мог и ему что-то подсказать. Ибо Фиц Джилберт пребывал в растерянности. Его волновало недоброжелательное отношение горожан Бридпорта, которые видели в нынешнем гарнизоне скорее захватчиков, чем новую власть, а аббат Соломон едва ли не в глаза это новому коменданту говорил. Волновало Фиц Джилберта и то, что ров города так и остается непригодным для обороны, а разрушенная стена лежит в руинах. Ходит слух, что в округе появились войска Геривея Бритто, а в Бридпорте даже механизм подъемного моста не работает и мост по сути врос в землю.

Артура он страшно утомлял.

— Сэр, раз у вас столько проблем, может, стоит начинать действовать? В городе много беженцев, какие только и делают, что клянчат милостыню. Почему бы вам не собрать их и не взять на содержание, при условии, что они помогут разобрать разрушенную стену и сложить хоть какое-то подобие оборонительного сооружения. Или нанять мастеров починить ворот подъемного моста. Понимаю, что при такой погоде, когда то и дело срывается дождь со снегом, лучше всего попивать пиво возле камина да жаловаться на жизнь, но без вас за эти работы никто не возьмется.

Артур говорил несколько раздраженно, но Фиц Джилберт ловил каждое его слово. Он округлял рот, будто беззвучно тянул долгое «о», со значением вскидывал указательный палец и уходил, позвякивая шпорами. Артур с горечью смотрел ему вслед.

«Этот олух носит рыцарскую цепь и шпоры и потому все же ближе к леди Милдрэд, нежели я. Я же… Даже меч свой потерял…»

Несмотря на угнетенное состояние духа, Артур шел на поправку. Они с Милдрэд находились в одном аббатстве, но оба избегали встреч: Милдрэд не покидала женской части обители, а Артур при любой возможности уходил из города.

К нему возвращались силы, он брал свой шест и отправлялся к отдаленным холмам. Нынешняя скованность и слабость раздражали Артура, он хотел вернуть прежнюю ловкость и потому начал тренировки. Поначалу просто подолгу стоял, вытянув руку с тяжелым шестом, потом делал выпады, повторяя их множество раз, затем затевал пляску, способствующую гибкости суставов. Он уже достаточно бодро себя чувствовал, несмотря на осунувшееся лицо и осторожные, медлительные движения — боль от ран еще давала о себе знать.

Вспотев от усилий и чувствуя, как ноет рана на спине, Артур прекращал упражнения, поднимался на холм, смотрел со скалистого берега на волны. В последнее время установилась тихая безветренная погода. Серое небо сливалось с серым, почти невидимым в своем спокойствии морем. Не было слышно ни звука, не заметно никакого движения.

«Я поеду к Плантагенету, — думал Артур, глядя на расплывчатый горизонт. — Я разыщу его и напомню обещание. Он не откажется меня принять. И даст мне новый меч. Ибо я скучаю по мечу».

Думать об этом было сладко. После того как Артур подчинил себе оружие рыцарей, привычного шеста ему стало мало. Как уже и не устраивала прежняя бродячая жизнь. Он словно перерос ее, перерос того бродягу, каким считал себя ранее.

В тот вечер, проходя мимо каких-то хижин на возвышенности, он вдруг замер, заметив с холма, как в ворота Бридпорта въезжает длинная вереница конников, за которыми месят грязь отряды пехотинцев. Скрывшись за покрытым пятнами лишайников строением, Артур стал наблюдать за прибывшими. Никто и не подумал воспрепятствовать их проникновению в город.

В декабре смеркается рано, так что Артур, сколько бы ни силился, не смог разглядеть эмблемы на флажках конников, но оставался у сырой стены, пока совсем не стемнело. Замерз, чувствовал ломоту в ногах, заныла раненая спина. Наконец, вверив себя небесам, решил пройти в Бридпорт.

В воротах стояли незнакомые воины. Хотя Артур и не больно приглядывался к лицам людей коменданта, но все же некоторые уже примелькались, а по доспеху не определишь: сейчас все подряд носят разнородные кожаные или дубленые с нашитыми пластинами куртки, разномастные шлемы. Но Артура эти стражи не признали, стали спрашивать, кто он и откуда.

— Гулять ходил, — буркнул Артур и хотел пройти, как вдруг увидел бегущего к нему Метью, который на ходу махал руками, словно приказывая уходить.

Артуру бы спокойно вернуться, но он занервничал, скинул с плеча шест, стал пятиться, как бы приготовившись к обороне. И тут же сержант стражи велел его схватить.

Наконец-то Артуру было на ком сорвать давно копившееся в душе раздражение. Шест так и загудел, когда он обвел им вкруг себя дугу, отталкивая подскочивших охранников. Парочку так задел, что те повалились. А Артур уже опускал тяжелый окованный конец на мелькнувшую сбоку каску, вторым концом сделал подсечку. Шест так и крутился в его руках, когда он уводил в сторону выпады острых тесаков, оглушал кого-то ударом, успевал перехватить шест, чтобы, подняв руки, поймать обрушивающийся сверху удар секиры, и тут же стремительно концом своего орудия нанести ответный удар, надолго выводящий противника из строя.

Но все же нападавших было слишком много, а Артур еще окончательно не оправился. Порой боль так и стреляла в спине; ему даже казалось, что повязка намокла от крови. Однако он продолжал отступать, в то время как солдаты пытались сдвинуть тяжелые створки ворот.

А потом кто-то додумался, и на него набросили обычную рыбацкую сеть. И пока Артур стремился высвободиться из нее, на него наскочили, повалили, прижав сверху. В какой-то миг, подняв голову, Артур увидел медленно отступавшего за угол Метью. Все, он попался. Но раз Метью на свободе, Артур еще мог на что-то надеяться. Он никогда не терял надежды, правда, не сдержал стона, когда ему надавили на спину и по всему телу разлилась боль. Задыхаясь, сцепив зубы, он уронил оплетенное сетью лицо прямо в грязь перед собой.

— Вот это да! — произнес сержант, сдвинув на затылок каску и оглядывая поверженных, стонущих своих воинов. — Вот это да! — повторил он. — Парни, немедленно тащите его к графу. Похоже, в наши сети попалась непростая рыбка.

Глава 25

Милдрэд сидела в притворе церкви Святой Люсии, день которой как раз отметили сегодня[107]. Этот притвор, расположенный в стороне от главного нефа, был местом, куда несчастные женщины приносили подкидышей. Монахини обители Святой Люсии брались ухаживать за такими детьми, пока те не подрастали и не приходило время отделять мальчиков от девочек для дальнейшего воспитания. В нынешнее непростое время подкидыши не были редкостью, но святые сестры никогда не отказывали в помощи несчастным малюткам.

Но сегодня тут сидела только Милдрэд, нервно перебирающая четки. По сути сейчас тут было ее убежище. В пределы женского монастыря мужчины не заходили, а возле статуи Девы Марии — скорбящей и сочувствующей — женщина, даже в момент, когда отрекается от дитя, могла чувствовать себя неприкосновенной. Поэтому Милдрэд и примчалась сюда, когда узнала, что власть в Бридпорте поменялась. Теперь хозяином города стал новоявленный граф Уилтширский, а попросту Геривей Бритто, человек Юстаса, захвативший его без малейшего сопротивления.

Милдрэд испугалась, что Геривей Бритто узнает ее и отправит к своему господину. Но Святая Церковь убережет ее! Ведь Геривей, кому бы он ни служил, все же не Юстас, для которого не существует никаких законов — ни Божеских, ни человеческих.

Из церкви доносились звуки вечерней службы: пение псалмов, то усиливавшееся, то затихавшее, слышался тихий шелест молитв. В главном алтаре и боковых приделах причетники зажигали восковые свечи. Сегодня тут было много прихожан. Город словно и не заметил смены власти, а если и заметил, то жители Бридпорта были скорее довольны. Ведь все прошло мирно, а люди Фиц Джилберта и он сам взяты под стражу.

Постепенно успокоившись, сейчас Милдрэд думала только об Артуре. Он был человеком Плантагенета, и все знали, что Фиц Джилберт относился к нему с уважением. Но где сейчас Артур? Милдрэд ждала вестей от Риса или Метью. Монах, еще когда предупреждал ее о появлении Геривея, сообщил, что Артура нигде нет. Обычно Метью был недоволен постоянными отлучками приятеля, ныне же возлагал на это отсутствие всю надежду. Служитель Церкви не вызовет подозрений, и он сразу отправился искать юношу. Позже прибегал Рис с сообщением: Метью обшарил всю округу, но Артура не встретил. Оставалось молить Бога, чтобы парня не схватили. Фиц Джилберт, как рыцарь, сможет выкрутиться, пообещав выкуп, но простых солдат Геривей вряд ли помилует. Уже становилось недоброй традицией казнить пленников, чтобы другим неповадно было сражаться на стороне соперников короля.

Опустив пониже капюшон, Милдрэд все же выглянула из арки притвора. По нефу разносились звуки монашеских песнопений, в полумраке виднелись закутанные в плащи фигуры молившихся. Время от времени по их рядам пробегало движение: все опускались на колени, снова поднимались, но каждый в отдельности казался неким безликим существом.

Наконец служба окончилась, прихожане гурьбой повалили к выходу, и именно в это время к Милдрэд проскользнул Рис. Она его не сразу узнала, поскольку парень был переодет женщиной — широкая юбка, пелерина из толстой шерсти с капюшоном, да еще и женская походка с легким покачиванием бедер.

— Геривей Бритто собирается уезжать, — поведал Рис, подсаживаясь к леди. — Слышите, какой шум со стороны замка. Вроде как спешат к Эксетеру, где в заливе видели какие-то суда. Геривей опасается, что это могут быть люди графа Девона, которого давно ждали в Англии и которого тамошние жители примут с не меньшей радостью, чем Геривея в Бридпорте. Вот так и выпадают кости: кому-то по нраву старая власть, кому-то новая. Но, Иисус сладчайший! — что творится в этом мире, если и зима настала, а эти все не перестанут терзать несчастную Англию.

Милдрэд, перестав слушать причитания Риса, осторожно покинула свое убежище и поднялась на опоясывающую монастырь деревянную галерею. Отсюда можно было различить мелькание огней в городе, лошадиное ржание, громкие выкрики команд. Наконец звуки стали удаляться в сторону ворот, и девушка возблагодарила Небо.

Спустившись, она увидела, что Рис по-прежнему сидит на скамье и о чем-то удрученно размышляет. Милдрэд попыталась его подбодрить, но он только отмахнулся. Пусть Геривей и отбыл, но оставил управлять городом своего человека. Это один из небедных саксонских танов, которого в свое время завербовал еще Хорса и который столь выслужился и почитаем, что Геривей доверил ему Бридпорт. Людей у этого сакса немного, но для обороны хватит. Хотя от кого обороняться? С отъездом Плантагенета все его соратники рассеялись. Граф Глочестер укрылся в Бристоле, Херефорд умчался восвояси и теперь оберегает собственные земли, Патрик Солсбери укрылся в одном из монастырей и, говорят, полностью распустил свои отряды, дабы показать, что отказывается от участия в войне. Сомерсет все еще в Девайзесе, ибо его земли разорены, и он рассчитывает найти в замке укрытие. Ну и еще где-то по проливу шастают суда так поздно подоспевшего графа Девона.

Милдрэд спросила про Артура, но Рис только пожал плечами и ушел, пообещав сообщить, если что-то узнает.

Но вести принес Метью. Милдрэд еще ворочалась у себя в келье, когда ее вызвала одна из послушниц, передав, что у входа в церковь Святой Люсии девушку ожидает монах.

Ночью сгустился туман, и внушительная фигура бенедиктинца в его темной рясе с надвинутым на лицо капюшоном была еле различима внизу каменных ступеней.

— Плохие дела, девушка, — произнес он, едва она подошла. — Артура схватили, и сейчас он в подземелье городского замка Симондсбури.

Милдрэд не смогла ничего ответить — лишь смотрела на его темный силуэт и чувствовала, как в груди разливается давящий холод.

— Но ведь Геривей Бритто уехал, — наконец произнесла она; из-за кома в горле голос ее звучал хрипло.

— Что с того? Тут остался за главного его человек, и когда Геривею донесли, как Артур повалял его людей у Северных ворот, он тут же приказал отправить его к тем, кого завтра ждет виселица.

Они оба замолчали: Метью потому, что все сказал, а Милдрэд потому, что просто не в силах была говорить. Артура собираются повесить… Уже завтра. Ей вдруг показалось, что если его не станет, то и она умрет. Медленно, по капле, жизнь вытечет из нее, ибо половина ее души уже принадлежит этому парню, безродному бродяге, которому она сама дала понять, что у них нет будущего. Да, она пренебрегала им, она сама отправила его на войну, она выскальзывала из его рук, опасаясь, что не устоит и позволит делать с собой все, что он пожелает. Она прежде всего думала о своей чести… И на что она ей теперь? Чтобы продолжать и дальше гордо нести свое имя, свой титул и при этом знать, что лучший человек на свете вздернут на виселицу, будто преступник? Что его уже нет в этом мире… таком пустом и холодном без его смеха и отчаянных проделок…

Милдрэд закусила губу, сдерживая рвущееся рыдание. Ах, если бы она наплевала на все условности, если бы они уехали! Тогда бы этого не случилось. Она была бы обесчещена и обречена на нищету, на разлуку с близкими, но что бы значило это, если бы она могла спать, положив голову ему на плечо, если бы могла смотреть на него, таять под его поцелуями…

И вот все кончено. Милдрэд казалось, что она сама предала любимого и повинна в его гибели. В Артуре было столько живости, столько огня, он так любил жизнь с ее удачами и горестями, таким радостным смехом встречал каждый новый день и всегда свято верил в удачу. И он любил ее! А теперь его повесят, а потом забросают комьями глины, и его уже не будет никогда… никогда!

— Я не могу допустить этого! — вскричала Милдрэд, цепляясь за Метью.

— Тсс! — Он оглянулся и отвел ее к уходящей вглубь проулка стене женского монастыря. — Клянусь истинной верой, что у меня самого желудок сводит, как подумаю, в какую передрягу попал Артур. Рис вон все вьется вокруг замка, выискивая способ помочь ему. Но этот толстый сакс взялся за дело как надо. При растяпе Фиц Джилберте у входа в подземелье вечно сидел какой-то пьяница, самый захудалый из отряда, а нынешний комендант повсюду расставил стражу, кругом несут дозор его саксы, и уж как мы с Рисом ни пытались переговорить с ними, как ни просились спуститься к пленным, чтобы узнать, не нужно ли им что-либо, ничего у нас не вышло. Риса прогнали взашей, приняв за навязчивую потаскуху, а меня вообще будто не замечали.

— Все равно надо что-то делать, — шептала Милдрэд, не замечая текущих по щекам слез. — Я пойду к аббату Соломону, паду ему в ноги и стану просить о милосердии.

— С таким же успехом вы можете молить прибой, — вздохнул Метью. — Я уже пытался с ним переговорить, ведь меня как лекаря тут уважают. И я просил преподобного отца, даже сказал, что Артур родня мне по крови, но этот цистерцианский пес лишь поджимал губы и твердил, что у монаха не может быть иной родни, кроме собратьев по ордену. К тому же он только рад, что казнят людей Плантагенета, от которого так пострадал город.

— Ну тогда… — всхлипывала Милдрэд, — тогда я сейчас же пойду к этому коменданту-саксу, я сообщу, что они схватили моего человека, скажу, кто я, пусть даже этот пес передаст все своему хозяину Юстасу. О нет, я знаю, что надо сделать! Мне немедленно надо отправиться к Юстасу, и пусть делает со мной что угодно, но только спасет Артура. Это будет мое условие: я отдаю ему себя, но потребую, чтобы он помиловал моего человека.

— Не мучайте себя, миледи, — монах приголубил всхлипывающую девушку. Его голос слегка дрожал от волнения. — Вы напрасно погубите себя, но не спасете парня. Ведь Юстас к вам неравнодушен и смерть соперника будет ему лишь в радость.

— Но я смогу настоять!

— Нет, дитя мое. Да и где принц Юстас? Чтобы разыскать его, да еще и в нынешнюю пору… Пройдет немало времени, пока вы доберетесь к нему, а этих парней… и нашего Артура… Их вздернут на виселицу уже завтра. Сейчас с этим скоро. Да вы ведь сами знаете, что узников содержат за счет горожан, а в Бридпорте они так разорены после набега, что пожалеют и тухлого яйца и только обрадуются, если тех повесят, сняв с горожан эту обузу. Еще соберутся, дабы поглазеть на казнь — все же развлечение в их унылой жизни.

Но Милдрэд не желала сдаваться и твердила, чтобы Метью сейчас же оседлал ее лошадь — она помчится вослед за Геривеем Бритто. Ведь не мог же он далеко уехать? Метью качал головой: вряд ли они настигнут в ночи давно выехавший отряд новоиспеченного графа. Да и округа кишит разбойниками. Плевать! — горячилась Милдрэд, ее просто трясло. Даже слова монаха, что им никто не откроет сейчас городские ворота, не остановили ее.

— Миледи, выслушайте. Думаю, мы можем кое-что предпринять, клянусь верой, — произнес задумчиво Метью. — Слабая надежда, но отчего бы не попробовать?

Милдрэд затихла, не сводя с него взгляда, хотя в тумане и темноте даже не различала лица под капюшоном.

— Смертные приговоры выносятся при городском совете. Завтра, чтобы все было по закону, пленных приведут туда. И если у Артура найдется достаточно почитаемый защитник, который поручится за него и внесет залог, его могут отпустить на свободу, при условии, что он даст клятву больше не воевать против короля Стефана.

— Конечно же, он даст эту клятву! — встрепенулась девушка.

Это она толкнула его на войну, она же заставит Артура забыть их планы. Скажет, что отказывается от него, но спасет его жизнь. О, только бы он опять мог жить, быть свободным и бродить где вздумается.

Они с Метью принялись обсуждать, к кому бы могли обратиться. Милдрэд, как представительница богатой семьи, могла заверить кого-нибудь из почтенных горожан или даже самого аббата, что внесет деньги за Артура, что готова поклясться за него, а если кто-то ее поддержит, она тут же напишет письмо в Гронвуд-Кастл, чтобы прислали какую угодно сумму.

Невдалеке послышались хлюпающие по грязной улочке шаги, и появился Рис. Они и не сразу узнали его в женском наряде, а когда узнали и поведали свой план, Рис оставался угрюмым и мало верил, что у них что-то получится.

— Этот саксонский комендант Бридпорта верой и правдой служит принцу Юстасу, который возвысил столько саксов. Вряд ли он откажется выполнить приказ.

— Но ведь он мой соплеменник! — настаивала Милдрэд. — А саксам слишком хорошо известно имя гронвудского барона, чтобы этот выскочка комендант не откликнулся на просьбу его дочери.

Рис встряхнул забрызганные грязью юбки.

— Как же у вас все складно получается, клянусь святым валлийцем Тисило! Послушать вас, миледи, так едва сакс увидит сакса, как тут же радостно заорет «Белый дракон!»[108]. Но этот комендант Эдмунд вряд ли вас послушает. Видели бы вы, как его тут все почитают. И только и твердят, что он потомок прежних саксонских королей. А на деле — всего-навсего мальчик на побегушках у какого-то Бритто.

Он что-то еще бубнил, огрызался на Метью, когда тот его осадил, намекнув, что Рис зол лишь потому, что его облапил какой-то из саксов нового коменданта. Но тут Милдрэд, до этого застывшая неподвижно, взяла Риса за край его оплечья и резко повернула к себе.

— Как, ты сказал, зовут коменданта? Эдмунд? Не Эдмунд ли Этелинг из Эксетера? И говоришь, он очень горд и неприступен? Странно… Я знала другого Этелинга.

— Да он-то не слишком горд, просто окружают его чересчур заносчивые саксы. Сам же он… Да ничего так, довольно молчаливый, молится много. Но что к нему не допускают — это так же верно, как то, что мне до чертиков уже надоели эти длинные юбки!

Милдрэд медленно отступила в туман и уперлась спиной в стену. Она стояла такая притихшая и неподвижная, что походила на тень. И переругивавшиеся какое-то время Метью и Рис тоже умолкли, удивленные ее странным поведением.

— Все в порядке, миледи? — осведомился Метью.

— Который сейчас час? — неожиданно спросила девушка каким-то потухшим голосом.

— Уже за полночь, если колокол не врет.

— Тогда…

Метью различил в тумане, как она широко перекрестилась всей ладонью. Произнесла еле слышно:

— Deo volente…[109]

И повернулась к ним.

— Отведите меня к Эдмунду Этелингу! Каким бы он ни стал за это время — он не откажется принять Милдрэд Гронвудскую!

Когда Артура бросили в сырое подземелье, где уже находились солдаты Фиц Джилберта, он впервые по-настоящему испугался. Пожалуй, на него так подействовал царящий тут дух отчаяния и безысходности. Кто-то из пленников молился, кто-то рыдал, кто-то просто сник и сидел в грязи, не откликаясь на зов и ни на что не реагируя. Слышались приглушенные разговоры: мол, всех вряд ли повесят, просто не успеют сразу соорудить такую огромную виселицу. Кто-то сказал, что будут бросать жребий, и всякий надеялся, что его минует смертная чаша.

«Ну меня-то уж точно не помилуют, — подумал Артур. — Этот перепуганный сержант так живописал мои подвиги, что меня первым потащат в петлю. Чтобы не так страшно было, а то вдруг вырвусь и перебью их всех».

Он вяло усмехнулся в темноте. Матушка Бенедикта все время упрекала его за бродяжничество и твердила, что если он не остепенится, то кончит свою жизнь в петле. Напророчила! И надо же, именно тогда, когда он и впрямь попробовал что-то изменить в своей жизни — стал приближенным анжуйского претендента на престол, как охарактеризовал Артура перед новым комендантом злобный поп Соломон.

Но смиряться не хотелось. И Артур, несмотря на слабость и боль в спине, стал шарить по подземелью, ощупывать стены и грязный пол, в надежде, что столько сильных парней смогут сделать подкоп и выбраться наружу. В темноте он то и дело наступал на других пленников, они чертыхались, пихали его, пока кто-то не попал по ране и Артур, вскрикнув, упал. Зажатый стенающими или бубнящими молитвы пленниками, он пытался обдумать, как же так вышло, что ранее он мог кого угодно вызволить из неволи, а теперь сам попал в каменный мешок… Да еще какой! Тесный, душный, залитый жидкой глиной, где свод уходил куда-то в темноту, где едва можно было разглядеть крошечное окошко на самом верху. Или догадаться, что оно там, по мутной бледной мгле. Похоже, туман сгустился. Вот и все.

Артур лежал среди чьих-то тел в углу и думал: он слишком слаб, чтобы уговаривать этих парней кинуться завтра на охрану, постараться отбиться… или, по крайней мере, погибнуть с честью, а не как презренные воры, болтаясь в петле. Откуда эта слабость? И вдруг в памяти всплыло светлое личико Милдрэд — ее румяные щечки, тонкий нос, удивительные голубые глаза с лукавым разрезом, как у кошечки. Его кошечка… Но нет, не его. Она сама отказалась от него. И именно это сознание лишало Артура сил. Ему вдруг все стало безразлично.

Потом он как-то незаметно уснул. Еще миг назад казалось, что в ночь перед казнью он и глаз не сомкнет, будет вспоминать всю прошедшую жизнь, а в следующий — было уже утро и в оконце под тяжелым сводом сочился сероватый свет ненастного дня. Последнего дня в его жизни. А так бы хотелось солнышко увидать. И ее… Интересно, придет ли Милдрэд посмотреть на казнь? Хватит ли у нее мужества послать ему прощальную улыбку? Да и где она теперь? Артур не опасался за нее, понимая, что с ней остались Рис и Метью, а они надежные друзья и знают, что для него значит саксонская леди. Но придут ли они? Ему бы хотелось в последний раз подмигнуть Рису, состроить рожицу строгому Метью. Бросить последний взгляд на нее…

Когда загрохотали тяжелые засовы и взволнованные пленные стали расползаться, прячась друг за друга, Артур так и остался лежать в своем углу. Он видел, как в подземелье спустились монах-цистерцианец и два стражника, освещавшие пленников факелами, словно выискивая кого-то, грубо пихали закрывавшихся руками от света солдат, требуя очистить проход. Потом один из стражей указал монаху на Артура.

— Поднимайся, сын мой, — изрек тот.

Итак, его казнят первым.

У Артура вдруг словно отнялись руки и ноги. Он просто лежал и снизу вверх смотрел на тощего монаха с унылой длинной физиономией и венчиком темных волос вокруг тонзуры. Но когда все же ответил, голос его звучал даже дерзко:

— Зайдите-ка лучше на неделе, святой отец. Мне надо припомнить все свершенные прегрешения, а это нескорое дело.

Монах нахмурился и задергал кадыком на тощей, как у ощипанного гуся, шее.

— Вставайте, во имя Господа. Эй, вытащите его отсюда.

Но Артур предпочел подняться сам. Постоял какое-то время, разминая отекшие от неудобной позы конечности, повел рукой, отметив, что рана почти не болит. И, рывком отбросив назад длинные волосы, двинулся по каменным ступеням наверх.

Его провели по сводчатому коридору, потом по каменной крутой лестнице и проводили в зал замка. Юноша огляделся. В полутьме можно было рассмотреть только деревянные стены, вытертые шкуры на полу, проступавшие в полумраке щиты на стенах, а еще нескольких человек у обложенного камнем очага посредине. Из-за плохой погоды окна были закрыты ставнями, и источником света служило только слабое пламя в дымившем очаге.

Один из стоявших у огня обернулся.

— Вы тот, кто зовется Артуром из Шрусбери?

— Все верно, сэр.

— Можете идти, вы свободны, — произнес тот же голос, и говоривший отвернулся.

Пораженный Артур в первый момент не двинулся с места. И лишь смотрел на этого плотного рослого мужчину в облегающей кожаной шапочке, на его широкую спину под желтым шерстяным камзолом, на блестевшую чеканкой рукоять его меча на богатом поясе, обхватывающем это коренастое тучное тело. Любящие поесть саксы склонны к полноте, невесть почему подумал он.

— Сын мой, вы не расслышали? Идите, — прозвучал рядом елейный голос монаха. — За вас просила влиятельная особа, и тан Эдмунд даровал вам прощение.

Больше Артур не заставил повторять и стремительно вышел.

День был хмурый, пронизанный мелко сеющим непрерывным дождем. Но даже сияющее солнце не смогло бы сильнее порадовать Артура. Какое-то время он стоял, прикрыв глаза и подставляя дождевым потокам лицо, а потом сбежал по ступеням, пересек чавкающий под ногами двор, вышел в распахнутые ворота — и тут же оказался в объятиях Метью и Риса.

— Провалиться мне на этом же месте, если я не рад тебе, будто своей любимой бабушке, — твердил Метью, обнимая Артура, так что тот невольно застонал в его медвежьих объятиях.

Рис плакал, не скрываясь.

— Артур, наш Артур… Целехонек. Артур…

— Но разве я не говорил вам, что Всевышний всегда на стороне отважных? — смеясь сквозь слезы, сказал юноша.

Они так и пошли по узкой грязной улочке, обнявшись втроем. У первой же харчевни Рис полюбопытствовал, не голоден ли их приятель.

— Кажется, съел бы сейчас и дохлую белку, — признался юноша.

Только позже, когда Артур поглощал овсянку с кусочками бекона и запивал все это жиденьким кислым пивом, он спросил о Милдрэд.

Рис и Метью быстро переглянулись, и Метью сказал, что с ней все в порядке.

— Главное сейчас, что ты избежал казни. Сможешь тронуться в путь? Нечего нам тут мозолить глаза, лучше убраться, пока не поздно.

Артур сдул пену с глиняной кружки:

— Конечно, поедем. Ведь наших коней еще не отняли? Ибо как иначе с нами отправится леди Милдрэд?

Они опять переглянулись. Рис уткнулся в свое пиво, а Метью стал ковырять соломенный жгут, торчавший из обмазанной глиной стены.

Артур внимательно поглядел на них обоих.

— Что это с вами? — он набрал в грудь побольше воздуха. — Дело в Милдрэд? Но вы же сказали, что с ней все в порядке?

— Да, она в порядке. Знаешь, Артур, — Метью навалился грудью на стол. — Это ведь она просила за тебя. Пошла к Эдмунду Этелингу, сказала, что ты ее человек, и ей горько, что он собирается казнить ее слугу.

— Она так и сказала — слугу? — юноша свел темные брови.

Рис даже стукнул кружкой о столешницу.

— Черт возьми, приятель! А что еще она должна была сказать? Вот является перед новым саксом-комендантом благородная саксонка и начинает петь соловьем, что ты ей мил и она скорбит о твоей участи. Сойди с небес, дружище. Да ты не одну свечку должен в церкви Святой Люсии поставить, что к тебе расположена такая леди.

— Она самая лучшая, — улыбнулся Артур, и в глазах его появился мечтательный блеск.

— Тогда идем. Или нет, погоди. Кажется, сейчас поведут на казнь тех несчастных, среди которых мог оказаться и ты.

В самом деле, на улице было оживление, завсегдатаи харчевни и сам хозяин поспешили к выходу — одни хотели просто взглянуть на осужденных, другие собирались идти за ними за ворота, где с утра уже сколачивали виселицу. В корчме остались только Артур с приятелями — сидели, опустив головы, не желая привлекать к себе внимание. Потом Метью поднялся.

— Идем. Конечно, лошадок наших забрали, но я сговорился с аббатом Соломоном, он выделит нам в дорогу парочку мулов. С возвратом, конечно, я ему в том поклялся. Иначе я что, даром лечил его недужных все это время?

Но Артур покачал головой.

— Прежде я должен увидеться с Милдрэд.

Они переглянулись и снова опустились на места.

— Не нужно этого делать, парень, — буркнул Метью. — Она сама сказала, чтобы ты не тревожил ее.

Артур какое-то время молчал, потом из горла его вырвался короткий сухой смех.

— Благородная леди достаточно сострадательна, чтобы спасти приговоренного к смерти, но слишком горда, чтобы снизойти до разговора с помилованным? Даже чтобы сказать последнее «Прости»? Она так дает понять, что я для нее в прошлом? Вот неблагодарная тварь! Я рисковал жизнью, спасая ее. Я порвал с Херефордом, со своим покровителем, которого ценил и уважал, от которого видел только добро. Я выполнял все ее прихоти… А эта… Вот исчадье!.. Я ненавижу ее. Зачем было меня спасать, если трудно видеть во мне просто человека… просто смертного, какому эта гордячка отказывает в последней милости — просто посмотреть в глаза. Ах да, я ведь без рыцарских шпор!.. Но что она возомнила? Да я выскажу ей все прямо в лицо. Не хочет, чтобы я тревожил ее? Да я готов плевать в ее сторону!

— Уймись, Артур! — Метью так стукнул по столу, что подскочили глиняные кружки. — Уймись, — повторил он уже тише, видя, что хозяйка харчевни и ее поваренок с интересом поглядывают в их сторону. — Вспомни, если бы не леди Милдрэд, ты бы сейчас уже бился в петле.

— Она любит тебя, Артур! — воскликнул вдруг Рис, смахивая со стола заскочившую курицу. — Очень любит. Ведь только ради тебя она пошла к этому Этелингу, мать его… И согласилась стать его невестой, только бы он пощадил тебя. Этой ночью они обручились. И теперь Милдрэд Гронвудская его невеста.

Артур молчал, бледнея на глазах. Взор его застыл, уголки губ чуть подрагивали.

— Невеста? — тихо выдохнул он.

Метью укоризненно поглядел на Риса.

— Не стоило ему говорить. Мы же условились.

— А чего он? Я видел, как по ее щекам текли слезы, когда их с Эдмундом назвали женихом и невестой, а поп Соломон все строчил и строчил условия брачного договора.

Артур по-прежнему не двигался. Метью махнул рукой хозяйке и заказал еще пива.

— Может, напоим его? — шепнул, склоняясь к Рису.

Но Артур даже не взглянул на пиво. В его душе словно шел обвал за обвалом. Хотя с чего бы? Разве он уже не смирился, что Милдрэд отвергла его? А вот и не смирился. Еще недавно… еще вчера он по-прежнему строил планы, представлял, что поедет к Плантагенету в Нормандию, напомнит обещание… И вот теперь Милдрэд невеста другого — этого коротконогого толстяка в богатой одежде. Разве такой жених подойдет удивительной красавице с глазами игривого котенка? Которая лила слезы, отдавая себя другому… чтобы спасти жизнь любимому…

Артур ничего не чувствовал, кроме отупляющей боли в груди. Такой сильной, что, казалось, во всем мире осталась только эта боль. Он не замечал, как вышел Рис, сказав Метью, что пойдет взглянуть на повешенных. Не заметил, и когда он вернулся, как потом монах отлучался, чтобы присутствовать на полуденной службе, а возвратясь, спросил, как их приятель. Рис к тому времени смотрел на неподвижного, бесчувственного Артура почти с испугом.

— Может, стукнешь его посильнее, Метью? А то он будто в соляной столб превратился.

Ну, не совсем так: когда Метью уходил, Артур сидел привалившись к стене, теперь вон оперся головой на руки, закрыв лицо волосами, и кружка перед ним пуста.

— Я влил в него пинту почти насильно, — пояснял Рис.

Однако Артур по-прежнему молчал. Мир погас для него, словно из него ушла радуга или заря.

— Где она? — спросил он наконец. — Я не стану досаждать ей. Просто посмотрю на нее. Издали… Потом мы уедем. Даю слово.

В итоге Рис вызвался проводить его. Метью отправился в аббатство подтвердить, что они не передумали брать мулов, а Рис под дождем повел Артура по мокрым улицам Бридпорта в сторону дома, снятого новым комендантом для невесты.

Они миновали деревянную башню замка Симондсбури, перешли по мосту через речку Бриди. На улицах мусор и навоз, перемешанный ногами с текущей с небес водой, превращались в клейкую жижу, но Артур словно не замечал этого. Всегда такой аккуратный, он шлепал в своих щегольских сапожках прямо по грязи; он бы и свой кожаный капюшон не набросил, если бы Рис не побеспокоился.

Однако после аббатства Серн с его толстыми побеленными стенами дальше потянулись мощеные улицы, вода и грязь стекали в центральную сточную канаву, а оттуда в реку. Именно здесь новый комендант устроил свою невесту в добротном доме с каменным фундаментом и красной черепичной крышей, украшенной сверху флюгером в виде дельфина.

— Здесь, — указал Рис. — Ее еще затемно сюда доставили. Если повезет… или если дождь окончится, твоя саксонка отправится в церковь. Но я прошу тебя, Артур…

— Можешь идти, — ответил юноша, устраиваясь под навесом противоположного дома и не сводя взгляда с окованной железными скобами двери. — Я посторожу здесь сколько понадобится, нечего и тебе тут торчать. Да говорю же, я просто взгляну на нее. И не буду больше вытворять глупостей, поверь мне.

Рис еще какое-то время топтался рядом, но места под выступом этажа здания хватало только для Артура, а тот просто застыл, удобно устроившись и не замечая, что на его приятеля хлещет вода из водосточного желоба. В конце концов Рис пообещал вместе с Метью ждать все в той же харчевне за рекой, недалеко от башни Симондсбури. Там хоть огонь горит и овсянка неплохая, — бурчал Рис, уходя и перепрыгивая через стекавшую по улице воду.

Артур ждал. Порой он замечал редких прохожих: кто-то провел козу, прошли, накрывшись плащом, двое горожан, ворчавших, что дождю конца и края не видно. Какой-то мокрый до нитки бедолага тащил по улице тачку с поклажей, проехал на ослике монах, отяжелевший от влаги капюшон которого скрывал лицо до самого тройного подбородка. Артур провожал их взглядом и снова смотрел на дом. Эдмунд Этелинг действительно выбрал для своей невесты хорошее жилье: навес крыши немного выступал вперед, оберегая стены от лившихся сверху струй. Сами стены были оштукатурены до белизны, только черные балки выступали крест-накрест. Наверху из трубы сочился тонкий дымок, значит, в доме топят, там тепло. Артур рассмотрел все узоры на вычурных деревянных ставнях, каждое окошко. Одно из них выходило на улицу на втором этаже, еще два на третьем и совсем крошечное располагалось под самой стрехой. Да, хороший дом. Изнеженная кошечка Милдрэд уютно себя чувствует в таком. Артур бы не смог ее так устроить при всем желании. Выходит, она права, что выбрала того, кто ровня ей по положению. Красивым леди в такую погоду надо греть пальчики у пылающего камина, носить мягкую удобную обувь, ступая по теплым коврикам, вкушать горячие яства. Это бережет и продлевает их красоту, это достойно их.

Вечерело, но Артур даже не замечал. Взгляд его шарил по закрытым ставням узких окон, гадая, где может находиться его кошечка. А вдруг она выглянет и увидит его? И тогда он просто улыбнется ей. Даст понять, что рад за нее.

А пока он вспоминал. Вспомнил, как увидел ее впервые — полуодетую, с кучей мокрого белья — и остолбенел! Это воспоминание согрело его душу, он невольно улыбнулся — растрепанная, мокрая Милдрэд в его памяти стояла как наяву. Он всегда будет помнить этот миг. И еще как она строила ему глазки среди слепящей солнечной глади Северна, когда он катал ее в лодке. Или как они носились по холмам среди солнечных ветров Уэльса. Сколько же солнца было тогда в его жизни!

Зазвонили колокола, сзывая верующих к мессе. В доме, подле которого он примостился, распахнулась дверь и вышли две молодые девушки. Они замерли, увидев его, но хорошая одежда Артура и добротные сапоги делали его непохожим на нищего, что прячется от дождя. Потом он повернулся, и девушки, рассмотрев его привлекательное лицо, стали переглядываться и хихикать. Даже удаляясь в сопровождении сурового охранника, они все время оборачивались. Но Артур уже забыл о них: в доме, где жила саксонка, тоже отворилась дверь. У него упало сердце… Но нет, это была не она. Эти почтенные пожилые матроны в тяжелых шерстяных плащах с кожаными капюшонами не имели ничего общего с его кошечкой. Но и они бросили в его сторону настороженный взгляд, направляясь в церковь.

«Того и гляди кликнут стражу: де какой-то тип крутится возле их подворья», — подумал Артур и встал, потом потянулся и прошел за угол… И едва не столкнулся нос к носу с ехавшими по узкой улочке всадниками. Первым был Эдмунд Этелинг, но тот не узнал его и едва удостоил взглядом. Артур из-за угла видел, как они спешились у крыльца, как слуга растворил ворота и ввел во двор лошадей. Этелинг гордо прошествовал в дом, а у Артура свело челюсти. Как поведет себя жених с невестой? Артур изо всех сил надеялся, что Милдрэд, так решительно отказавшая в близости ему, не позволит этому косолапому толстяку и пальцем себя коснуться. Она у него такая. Уже не у него…

К концу дня свинцовое небо почти слилось с вечерним мраком. Дождь прекратился, слышался звук капели. Потом возле Артура вновь появился Рис: его слегка покачивало, и он ворчал, что из-за долгого ожидания они с Метью от нечего делать напились и теперь монах спит под столом, а у Риса проблема: как он такую тушу устроит на соломе?

— Скоро я приду и помогу тебе, — заверил Артур.

Рис поплелся назад, шлепая прямо по лужам и разговаривая сам с собой.

Вскоре вернулись после службы прихожане, стукали, закрываясь, массивные двери, опускались засовы. За ставнями дома Этелинга мерцал яркий свет, да и со двора долетала возня. Где-то пронзительно завизжала свинья, слышались громкие голоса. Вскоре в сыром воздухе вместе с клубами дыма стал различим запах горелой щетины — видимо, опаливали свинью. Итак, сиятельный Эдмунд Этелинг праздновал свою помолвку.

Артур вспомнил, как мать Бенедикта советовала ему соблазнить Милдрэд. Наверное, все же стоило ее послушать, тогда бы он не потерял свою кошечку. И когда он вспоминал, как они, будто в лихорадке, кинулись друг к другу после джиги, как она трепетала в его руках возле свинарника… Ах, было бы место не такое грязное… или бы Гай не вмешался… Да, она нередко была так близко… Но досталась не ему, а этому любящему свинину саксу. Что ж, Артур упустил свой шанс. А Милдрэд спасла ему жизнь ценой своей свободы. Ибо помолвка — это почти брак.

Юноша вздрогнул, когда наверху грохнул ставень.

— О, совсем распогодилось, — раздался веселый мужской голос. — Вы только поглядите, душенька, вон и луна показалась.

В самом деле, облака расползались и все вокруг неожиданно осветилось серебристым лунным светом, тени стали четче.

Артур стоял в тени, глядя на круглую физиономию высунувшегося в окно сакса, его кудрявый чубчик, выбивающийся из-под облегавшей голову шапочки с болтавшимися завязками. А потом он отступил вглубь… и мечта Артура сбылась. Он увидел ее!

Милдрэд стояла, как дивное видение, в светлом одеянии и с распущенными по плечам волнами пышных волос, похожая на лунную фею. Она глядела на небо, и лицо ее было печально. Артур мог рассмотреть и ее блестящие глаза, и темные дуги бровей, и пухлый, как у ребенка, рот. Даже меховую опушку рукавов разглядел, когда она вздохнула и сложила руки, уперев в них подбородок.

Медленно он вышел из-под навеса. Девушка заметила движение внизу и чуть повернула головку. Какой-то бесконечно долгий миг они смотрели друг на друга. Потом она оглянулась назад, вновь повернулась и быстро взмахнула рукой. Окошко захлопнулось.

Артур стоял, боясь поверить. Взмах Милдрэд не приказывал ему уходить, наоборот, этот жест велел остаться.

Он ждал. Ибо теперь она знает, что он здесь.

На что он надеялся? На какое чудо? И Артур едва не задохнулся, когда совсем недалеко различил ее голос; слов он не разобрал, но понял, что она уже внизу. Потом дверь распахнулась и Милдрэд светлой тенью кинулась к нему.

Он поймал ее, прижал к себе, ее руки взлетели и опустились, обнимая его. Они застыли на миг, а Артур только и сообразил, что стоит скрыться в тень. Поднял ее, все так же прижимая к себе, и отступил, удерживая свою бесценную ношу.

Их сердца бились так близко, так оглушительно, их губы сливались в быстрых лихорадочных поцелуях, они задыхались.

— Мой Артур, ты пришел, — прошептала она между поцелуями.

— Я не мог не прийти. Ты же меня знаешь.

— Знаю. Ты необыкновенный.

Они опять целовались, так легко и так упоительно, словно вся нежность мира в этот миг принадлежала им одним.

— Зачем ты это сделала? — у самых ее губ прошептал Артур. — Зачем оставила меня?

Она медленно отстранилась, вглядываясь во мраке в его лицо, провела пальчиком по его щеке.

— У меня не было выхода. Да и не все ли теперь равно, если мне удалось спасти тебя. А Этелинг… Он достойного рода и понравился моему отцу.

— Достойного рода, — с горечью повторил Артур, но Милдрэд прижала ладошку к его рту.

— Молчи. Не ругай меня. У нас ведь так мало времени, чтобы разбавлять этот миг украденного счастья упреками. Послушай меня, мой милый: я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю!

Они вновь стали целоваться, словно только эти поцелуи могли придать им сил… вернуть им крылья…

В доме послышались громкие голоса, Милдрэд испуганно оглянулась.

— Мне надо идти. Ах, Артур, уезжай теперь.

— Мне уехать как умереть.

Милдрэд уткнулась ему в грудь и быстро зашептала:

— Нет, мой Артур. Ты не можешь умереть, не должен! Ты ведь сама жизнь, сила и свобода. Ты как ветер. Ты даже не знаешь, какой ты! Ты всегда сможешь летать. А я… Я буду думать о тебе. Всегда. И всякий раз, когда буду преклонять колена в церкви, я буду думать прежде всего о тебе, а уже потом о небесах.

В доме снова позвали, но Артур с силой удержал ее, сжал ее лицо в ладонях.

— Послушай, моя кошечка. Я понимаю, что сделано — то сделано. Но ведь ты еще не жена этому саксу. И я молю тебя… заклинаю спасением своей души, повремени со свадьбой! Отложи, исхитрись, придумай что-нибудь. Ты ведь всегда умела что-то придумать. Пусть родители не торопят тебя с брачными обетами и венчанием. Этот парень… твой жених…. Он подождет, он ведь просто увалень, ты с ним справишься.

— Артур!

— Пообещай мне, — шептал он, вновь целуя ее с таким пылом, что она стала задыхаться в его объятиях. — Поклянись, что ты сделаешь это. Подожди меня, ради самого неба! И тогда я однажды приеду за тобой. Это еще не все, что уготовила нам судьба. И если ты будешь сильна — у нас появится надежда на много-много счастья впереди. Верь мне — мы найдем свой рай, которого никто не отнимет! Клянусь тебе в этом!

Восхищенная, завороженная Милдрэд смотрела на него во мраке. Потом пылко обняла, и он поднял ее на руки, не переставая покрывать поцелуями ее лицо, губы, глаза, в безудержном порыве лохматил ее волосы.

— Ты сделаешь это для меня?

— Ты безумец!

— Только безумцы могут побороть судьбу. А для тебя я и небо, и землю смогу перевернуть. Ты мой далекий свет, но я сумею тебя достичь. Верь мне.

— Верю! — задыхаясь, прошептала она.

— Ты оттянешь свадьбу? Обещаешь?

— Да, мой родной, я все сделаю, как ты хочешь. Клянусь тебе!

Ее опять позвали — совсем близко визгливый женский голос спрашивал во дворе, не видел ли кто, куда пошла миледи?

Милдрэд с силой уперлась руками в плечи Артура и вырвалась — перебежала узкую улочку и, не обернувшись, исчезла за дверью. И словно сквозь сон долетел ее голосок: она-де выходила посмотреть на луну.

Артур в изнеможении привалился к стене. У него еще кружилась голова, и даже показалось: не примерещилось ли все это? Это было слишком невероятно. Но теперь он знал, что Милдрэд любит его и будет ждать.

Он коснулся губ, еще хранивших вкус ее поцелуев.

— Мой далекий свет. Моя манящая звезда!..

Развернувшись, он медленно направился прочь, но не смог не оглянуться еще раз. В доме, где осталась Милдрэд, уже захлопнули ставни, откуда-то сверху долетали мужские голоса, что-то весело распевавшие. И она там, с ними. Но думает о нем. Он это знал.

— Ведь это ты — далекий свет, — медленно произнес Артур.

Его глаза мерцали в темноте. И он докончил негромко:

— К тебе иду сквозь мрак.

Я верю — ты моя судьба.

Аминь. Да будет так!

Примечания

1

Манор — феодальное землевладение с усадьбой.

2

Генрих I Боклерк (1068—1135). Третий король из нормандской династии, правивший с 1100 года. Отец Матильды.

3

Тип крепости с двумя или более рядами оборонительных стен.

4

Барбакан — надвратная башня, охраняющая въезд.

5

Этелинг — англосаксонское слово, означающее принц крови.

6

Вильгельм I Нормандский, или Завоеватель (1027—1087) — герцог Нормандии; захватил в 1066 году Англию и основал новую династию. Он победил в битве саксонского короля Гарольда, изгнал возможных претендентов на трон, усмирил местное население. Эдмунд, происходивший от одного из изгнанных наследников, имел, по мнению Хорсы, права на корону Англии.

7

Сретение — 2 февраля, религиозный праздник в преддверии Великого поста, когда по традиции в церкви происходит освящение свечей.

8

Норфолк — одно из графств в Восточной Англии.

9

Тан — саксонский землевладелец средней руки.

10

Эдгар Этелинг (ок. 1051 — ок. 1126) — последний представитель англосаксонской королевской династии.

11

«… и отпусти нам долги наши, как и мы отпускаем должникам нашим» (лат).

12

Так называли женщин в дни месячных. Женщине в это время запрещалось посещать церковь, а также следовало обмыться после дней, когда они «нечистые».

13

Сенешаль — смотритель замка и его окрестностей.

14

Контрфорс — подпирающий основное строение каменный устой, широкий снизу, но сужающийся кверху; донжон — самая крупная башня в замках того времени; служила главным жилищем обитателей замка.

15

Интердикт — в Средние века одна из форм церковного наказания; полное или частичное запрещение совершать богослужение и другие церковные обряды.

16

В описываемое время король Стефан был в ссоре с Папой Евгением III. Папа отказался позволить короновать сына короля, Юстаса, а рассерженный Стефан запретил своим примасам (высшим церковным иерархам) присутствовать на церковном соборе в Реймсе.

17

Человеку свойственно ошибаться, глупцу упорствовать (лат.).

18

Йоль — старинный полуязыческий праздник, совпадавший приблизительно с днями Рождества.

19

Эдгар по матери был внуком погибшего в битве при Гастингсе последнего англосаксонского короля Гарольда Годвинсона.

20

Комтурия — крепости рыцарей-храмовников (или тамплиеров) в Европе.

21

Морат — хмельной напиток, приготовляемый из меда с добавлением ягод.

22

Солар — светлая и удобная комната в замке, где любили отдыхать хозяин и его гости, в отличие от большого зала, где собирались все обитатели замка.

23

Валлийцы, или уэльсцы — общее название кельтского британского племени, обитавшего в Уэльсе — соседней с Англией областью.

24

Денло — земли на востоке Англии, некогда подвластные завоевателям-викингам.

25

Старинная английская игра.

26

Приграничная к Англии валлийская земля, которой правили в разное время несколько династий. В данный период власть в Поуисе представлял валлийский принц Мадог ап Мередид (?—1160).

27

По преданию, король Восточной Англии Эдмунд (IХ в.) организовал отпор нападавшим на королевство викингам. Позже он был пленен своими врагами-язычниками, его заставляли отречься от христианской веры, но он отказался и был зверски убит.

28

Король Стефан происходил из дома Блуа, а Людовик Французский был правителем из царствовавшего тогда рода Капетингов.

29

Примас — верховный церковник в стране, обладающий высшей духовной властью.

30

Дорсары — куски декоративной ткани, которыми было принято покрывать деревянную мебель.

31

Блио — верхнее узкое платье со шнуровкой, расходящееся пышной юбкой ниже пояса и с ниспадающими длинными рукавами, модное в XII веке.

32

Прелаты — представители высшего духовенства, аббаты, епископы, архиепископы.

33

Бург — деревянные саксонские усадьбы.

34

Королева Элеонора Аквитанская владела обширными землями на юге и западе Франции, кои вошли в состав Французского государства в результате ее брака с Людовиком. При разрыве их отношений эти земли могли быть утеряны для Франции — а эта почти половина ее территории.

35

Псалтерион — многострунный музыкальный инструмент наподобие гуслей.

36

Глава в крепости ордена Храма в Европе: сама крепость — комтурия.

37

«Ave» («Ave Maria») — молитва Пресвятой Деве (Богородица, Дево, радуйся») (лат.).

38

Битва при Линкольне состоялась в 1141 году.

39

Цистерцианцы — монашеский орден, представители которого носили белые сутаны.

40

Прецептория — крупная община тамплиеров в Европе.

41

Английский канал — Ла-Манш.

42

Т. н. Дуврский пролив при впадении в Ла-Манш.

43

Фэны — низинные болотистые земли на востоке Англии — фэнленд.

44

Штевень — приподнятая оконечность носа или кормы корабля.

45

Речь идет о погибшем в море единственном сыне Генриха I принце Вильгельме.

46

Иглы (англ.).

47

Архивольт — каменный резной бордюр, украшающий арку окна или двери.

48

Котта — удлиненная верхняя одежда, часто без рукавов (здесь надеваемая поверх кольчуги) и с разрезами, дабы не стеснять движений.

49

Разрешаются от бремени горы, а рождается смешная мышь (лат.). Т. е. ничтожный результат больших усилий.

50

Хорса (др.-англ. «лошадь») — так звали саксонского военачальника, который вместе со своим братом Хенгистом прибыл завоевывать Англию в V в. н. э.

51

Пасхал — пасхальная свеча большого размера в католическом богослужении латинского обряда.

52

Один из видов Божьего суда, когда в доказательство невиновности берут в руку раскаленный металл.

53

Благодарение Господу, благодарение Деве Марии! (лат.)

54

Гуиннед — северная область в соседствующем с Англией Уэльсе.

55

Амбулаторий — крытый проход для церковных шествий вокруг алтаря.

56

Стихарь — белое облачение священника во время причащения.

57

Agnus Dei («Агнец Божий») — церковное песнопение с обрядом причащения.

58

Гостия — пресный хлебец, который дают во время причащения.

59

Клуатр — внутренний дворик в монастыре, окруженный галереей с колоннадой.

60

Кернунос — кельтский бог лесов, имевший вид человека с оленьими рогами и раздвоенными копытами.

61

Отврати лицо Твое от грехов моих (лат.).

62

16 июня.

63

Paduca — от этого названия получило распространение русская «падучая»; эпилепсия.

64

Нечто типа общежития, где спали и хранились свои вещи.

65

Иди с миром (лат.).

66

Аллтуд — так в Уэльсе называли поселившихся там чужеземцев, которые так и оставались чужаками.

67

Право даданхудд — право сына разжечь потухший огонь в доме отца, то есть вступить в права наследства, вне зависимости от того, рожден ли он в законном браке.

68

«Отче наш» (лат.).

69

Келарисса — монахиня, отвечающая за монастырское хозяйство.

70

Манускрипт — рукописная большая книга.

71

Мир вам (лат.).

72

«Морестранник» — древнеанглийская поэма.

73

24 июня.

74

Блаженны миротворцы (лат.)

75

Ребек — старинный струнный смычковый музыкальный инструмент. Состоит из деревянного корпуса грушевидной формы, на нем играют с помощью смычка, выполненного в форме изогнутого лука.

76

Уильям Батлер Йетс. Эта песня была написана гораздо позже описываемого в романе времени. Но автор решил внести его, так как сама песня хороша и соответствует духу рыцарских песнопений.

77

Вал Оффы — земляное укрепление, сооруженное в VIII веке английским королем Оффой (он владел территорией Мерсии в Англии), совпадающее местами с современными границами Англии и Уэльса. Ранее служило для защиты от валлийцев.

78

Корпия — перевязочный материал из нитей расщипанной льняной или хлопковой ветоши. В прошлом ее применяли вместо ваты.

79

Кантереф — у валлийцев: округ.

80

Эдит Лебединая Шея — возлюбленная англосаксонского короля Гарольда. Не состояла с ним в браке (королевой Гарольда была другая), однако родила ему множество детей, а после его гибели отыскала порубленное тело на поле боя. По одной из версий, состояла в родстве с датским королевским домом.

81

Таламхиген-и-дурр — чудовище валлийского фольклора, злой дух в виде огромной жабы с крыльями, как у летучей мыши, и драконьим хвостом.

82

Гвидион и Арианрод — мифические существа, герой и героиня старинной валлийской легенды.

83

В 1142 году императрица Матильда была осаждена войсками короля Стефана в замке Оксфорда, откуда совершила смелый побег, спустившись с верными соратниками на веревке из окна, и незамеченной прошла через лагерь противника.

84

Маленький народец — общее название для разных мифологических существ европейского фольклора: гномов, эльфов, лепреконов и пр. По преданию, они владели Англией до того, как там поселились люди, и с тех пор схоронились в глухих лесах, пустынных холмах и подземных пещерах.

85

Мул — помесь кобылицы и осла.

86

Шенс — нижнее одеяние в виде длинной рубахи или нижнего платья. Фестоны — зубчатая кайма, которой украшали края одежды. Плиссе — ткань в складку.

87

Машикули — навесные бойницы, обычно располагавшиеся под расширением крепостных стен или башен.

88

Мистерия — пышное театрализованное представление на религиозную тему.

89

День Святого Бартоломью (Варфоломея) — 24 августа.

90

Болт — короткая тяжелая арбалетная стрела с граненым наконечником, сплошь стальная.

91

Ментелет — защитное ограждение от лучников при штурме укреплений, своеобразный сбитый из досок или сплетенный щит, за которым могло укрываться несколько человек.

92

Кираса — короткий доспех, изначально изготовлявшийся из толстой поваренной кожи (мог быть усилен стальными бляхами), — позже из листового металла.

93

Сокман — лично свободный крестьянин, владелец надела земли с хозяйством.

94

Гальфрид Монмутский (ок. 1100—1154) — священник и писатель, сыгравший важную роль в развитии истории в Британии и заложивший основы артуровской традиции в известном сегодня виде.

95

Роберт Кургёз (1054—1134) — старший брат прежнего короля, Генриха Боклерка, у которого Генрих перехватил власть, пока тот находился в крестовом походе. По возвращении Роберт пытался отвоевать у младшего брата корону, но проиграл, был пленен и до смерти находился в заточении. После смерти был с почестями похоронен в кафедральном соборе города Глочестера.

96

Хел — сокращенное от имени Генрих.

97

Дехубарт — область в южном Уэльсе.

98

Мот — старого образца укрепление, по сути деревянный форт на рукотворной насыпи, со рвом и частоколом.

99

Хауберг — кольчужный капюшон с кольчужным же оплечьем.

100

Folk — народ (ст.-сакс.).

101

Кольчужный клапан — часть доспеха, своеобразный кольчужный воротник, который, будучи завязан, предохранял подбородок и нижнюю часть лица. Вне боя носился отвязанным, свисающим на грудь.

102

Ордалия — один из видов Божьего суда, когда требовалось доказать свою невиновность.

103

Пак — в английской мифологии проказник-дух в виде коренастого человечка с длинными ушами и лохматой головой.

104

Нормандия считалась входящей в состав Французского королевства, и герцоги нормандские присягали французскому королю. Хотя, по сути, Нормандия была самостоятельным владением, а присяга оставалась лишь данью традиции.

105

Фашины — связки прутьев или пучки хвороста, какими заваливали рвы для преодоления препятствия.

106

Был ли на свете человек мудрее Соломона? А ведь и его превращала в глупца любовь к женщине (лат.).

107

День святой Люсии отмечался 13 декабря.

108

«Белый дракон!» — старинный боевой клич англосаксов, сохранившийся в XII веке как пережиток язычества.

109

Да будет воля Божья (лат.).

Content

Симона Вилар
Леди-послушница

Предисловие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания