Крейг Расселл

Мастер карнавала

Посвящается Хольгеру и Лотте

~~~

Ежегодный карнавал в Кёльне проводится в соответствии с традицией, берущей свое начало со времен основания города римлянами. Возможно, история его происхождения связана с языческим прошлым кельтов, живших на этой территории до прихода германских племен и римских завоевателей.

Во время карнавала[1] строгий немецкий порядок уступает место веселому хаосу и безудержной свободе в проявлении чувств, без оглядки на всякого рода предрассудки и условности, за которым, однако, следует воздержание Великого поста. Это дни, недели, месяцы, когда мир встает с ног на голову, когда каждый может на несколько часов принять какой-то другой образ.

Функции церемониймейстера карнавала выполняет Его Величество Сумасбродство. У Принца Карнавала имеется свой телохранитель.

Немецкое слово Karneval происходит от латинского Came Vale, что означает «прощай, мясо».

Пролог

«Бабий» четверг в канун Великого поста. Кёльн. Январь 1999 года

Все, наверное, посходили с ума! Куда ни брось взгляд, везде царит массовое помешательство. Продираясь сквозь обезумевшую толпу, она постоянно озиралась, безуспешно пытаясь увидеть тех, кто еще оставался в здравом уме, и найти среди них защиту. Оглушительный грохот музыки наполнял ночь какой-то лихорадочной, жутковатой веселостью. Толпа становилась все плотнее. Новые лица, но тоже явно свихнувшихся субъектов. Она протискивалась сквозь них, стараясь оказаться как можно дальше от шпилей кафедрального собора, доминирующих над ночным городом, охваченным карнавальным безумием, как можно дальше от клоуна.

Она бросилась вниз по ступенькам и споткнулась, однако, не задерживаясь, продолжила свой бег — мимо вокзала, через площадь, дальше и дальше. А вокруг все те же кричащие и ухмыляющиеся лики потерявших голову.

Ее вынесло на ряженых, сгруппировавшихся возле стойки, где продавали жареную колбасу с пряным соусом и пиво. Персонаж, изображавший бывшего канцлера Германии Гельмута Коля, облаченный в подгузник, набитый немецкими марками, смеялся и перешучивался с тремя «Элвисами Пресли». Средневековый рыцарь пытался подкрепиться гамбургером, для чего каждый раз поднимал забрало, постоянно соскальзывавшее вниз. Были тут и «динозавр», и «ковбой», и «Людовик XIV». Клоуна не было.

Она оглянулась, бросив взгляд на тех, кто оказался у нее за спиной. Клоуна не видно. Один из «Элвисов» у стойки обратил на нее внимание и двинулся навстречу, широко разведя руки. Он обнял ее за талию, шепча какую-то непристойность, однако, получив от нее весьма энергичный отпор, налетел на «динозавра».

— Вы все спятили! — закричала она. — Все до единого!

Те засмеялись. Она рванулась вперед, забираясь все дальше в незнакомую часть города. Людей здесь было меньше. Казалось, что сужавшиеся улицы сами подсказывали путь. Наконец она оказалась одна на узкой, мощенной булыжником мостовой, зажатой между высокими четырехэтажными домами с темными окнами. Забившись в тень, она попыталась отдышаться. Из центра города, оставшегося позади, по-прежнему доносилась громкая и надсадно задорная музыка, сквозь нее прорывались хриплые возгласы, видимо, совсем потерявших рассудок людей. Она прислушалась, стараясь разобрать сквозь эту какофонию шаги преследователя. Ничего! Она притаилась в тени, чувствуя, что прочность массивного каменного строения у нее за спиной придает ей уверенности.

Клоуна все так же не было видно. Наконец-то он остался в ночных детских кошмарах! Ей удалось!

Она понятия не имела, где очутилась: все кругом казалось таким уныло однообразным. Но надо было двигаться отсюда — подальше от безумного грохота и мрачных черных шпилей. Сердце продолжало бешено колотиться, но дыхание стало ровнее. Она тронулась вперед, то и дело дотрагиваясь до стены. Звуки музыки и хриплые крики затихали. Неожиданно распахнулась одна из дверей. Темноту прорезало лучом желтоватого света. Она отпрянула к стене и замерла, слившись с тенью. На улицу с шиканьем и улюлюканьем вывалилась группка «неандертальцев», с ящиком пива и танцовщицей фламенко в придачу. Вся компания бодро тронулась туда, где неистово бесновались им подобные. Она почувствовала, как к глазам подступают слезы, и уже не могла более сдерживать рыданий. Неужели от них нигде не будет спасения?!

Улица вывела ее к мощенной булыжником площади, над которой величественно возвышался построенный в романском стиле собор. Городские кварталы подступили к самым его стенам, и теперь, зажатый со всех сторон жилыми домами, он напоминал епископа, осаждаемого нищими, просящими подаяние. К собору примыкали приходские служебные постройки. На другой стороне крошечной площади находился бар-ресторан. Она решила, что туда не пойдет, а попросит убежища в приходском доме. Направляясь к нему, она взглянула на темную витрину мясной лавки и вздрогнула, увидев свое отражение — маленькую, хрупкую, испуганную фею со сломанными крыльями, затерявшуюся среди приклеенных звезд со скидками на говядину и свинину.

На холодном ночном небе темный силуэт собора смотрелся строго и сурово. Она повернула массивную железную ручку и надавила на дверь плечом, но та не поддалась. Тогда она направилась к приходским строениям.

Он покинул место, где прятался, и вышел из-за угла. При тусклом уличном освещении его лицо казалось бледно-голубым, а широкая нарисованная улыбка — зловеще темно-красной. Над лысой головой неестественно торчали два нелепых пучка зеленых волос. Она попыталась закричать, но не издала ни звука. Она смотрела ему прямо в глаза: холодные, мертвые и безжалостные. Их парализующее воздействие странным образом подчеркивалось гротескно нарочитыми дугами нарисованных бровей. Она не могла ни пошевелиться, ни выдавить ни единого звука. У нее словно отнялись ноги, и не было сил бежать. Рука клоуна в ярко-синей матерчатой перчатке схватила ее за горло, прижала к стене и потянула вверх, заставив подняться на цыпочки. Их фигуры практически слились с темной стеной. Одним движением свободной руки он выхватил из огромного накладного кармана своего мешковатого костюма галстук и накинул петлей ей на шею.

Теперь она сопротивлялась. Галстук обжигал кожу, сжимал горло и не давал дышать. Пылающие легкие разрывались без воздуха. В глазах помутилось, и мир вокруг окрасился в черный цвет. Он затянул петлю еще сильнее, и она могла только отрешенно смотреть ему в лицо.

Нелепое лицо клоуна.

Часть первая

Первая запись в дневнике клоуна

Время: 11 часов 11 минут, 11 ноября

СЕЙЧАС ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ ОДИННАДЦАТЬ МИНУТ ОДИННАДЦАТОГО ДНЯ ОДИННАДЦАТОГО МЕСЯЦА. Я ПРОСНУЛСЯ, я снова КЛОУН, и ЕСЛИ ИМ НУЖЕН ХАОС, ОНИ ЕГО ПОЛУЧАТ. Я то, что есть; коровы пожирают только траву; коала едят только эвкалиптовые листья; панды потребляют только бамбук коровы пожирают только траву коала едят только эвкалиптовые листья панды потребляют только бамбук Я же ем только людей; я то, что я есть; я ем лишь то, что ем; я ем исключительно людей, я вклеил в дневник несколько фотографий, чтобы помнить, как все-таки восхитительно выглядит хорошая вырезка, как эта плоть готовится и поедается; размышления о плоти, коих так много, если только подумать об откусывании, поедании и убийстве плоти; я снова клоун, проснулся снова; так странно снова проснуться после долгого сна; да, я убил эту суку и потом съел ее; хотя и не трахал никогда не играй со своей пищей они хотят чтобы их трахали но не хотят чтобы ели просто убей и съешь эту суку; они все суки, суки, суки; если я проснулся, значит КАРНАВАЛ совсем скоро; скоро КАРНАВАЛЬНЫЙ СКЛЕП плотоядного хищника, алчущего кровавой бойни; ЕСЛИ ИМ НУЖЕН ХАОС, Я ДАМ ИМ ХАОС, я КАРНАВАЛЬНЫЙ КЛОУН, но никто не смеется, все боятся, когда я рисую на лице широкую кусающую улыбку, они видят улыбку, чудесную широкую улыбку клоуна; зубы и улыбка их сжигает, и они беспомощно ждут, когда их съедят; никто не смеется над КЛОУНОМ; я слежу за ними, затем нахожу место, куда их прячу от них самих; потом выскакиваю, и они меня видят и кричат от ужаса, но уже не смеются; я душу их, и режу, и съедаю, и становлюсь все сильнее и сильнее, и чем сильнее я становлюсь, тем дольше я не сплю; я буду убивать снова и снова и буду носить маску клоуна, а когда они увидят лицо клоуна, они не смогут убежать; будут трепетать от страха, пока не лишаться сил, потому что улыбка клоуна всемогуща, а они ничто; ОНИ СТАНОВЯТСЯ МОЕЙ ЕДОЙ; я не знаю, сколько мне лет; я стар, старше, чем себя ощущаю, я живу только один день в год или в столетие, я живу и ем уже очень давно, но в промежутках я сплю слишком долго; я помню только последний случай; последняя карнавальная трапеза приближается, она уже рядом, я чувствую ее запах; это как чувствовать запах готовящейся где-то пищи, этот запах доносится ветром, и ты чувствуешь его какую-то долю секунды, а потом он исчезает, но твой аппетит уже разыгрался; так же и я чувствую, что КАРНАВАЛ уже близко, а я спал так долго, но теперь проснулся, и я единственный клоун и ни с кем не должен делиться; Я БУДУ БОДРСТВОВАТЬ ВЕЧНО, И КАРНАВАЛ БУДЕТ КАЖДЫЙ ДЕНЬ, и я всегда буду клоуном и всегда буду чувствовать себя настоящим, а не таким, каким вижу себя; я спал слишком долго, слишком глубоко и далеко от мира, но сейчас я проснулся, мои мысли прояснились, и теперь я держу в руках все нити; пришло мое время, и другой ничего больше не изменит, другой пытается не признавать меня, сделать вид, что меня не существует, и иногда мне кажется, что я действительно не существую, но я существую; и у меня есть зубы почему другие считают мое поведение таким отвратительным и меня самого отвратительным; я клоун, я сделан из железной плоти, и я питаюсь плотью; у меня есть зубы, и язык, и живот; я ведь умру, если не буду есть; все должны есть, чтобы выжить, а некоторые могут есть только определенную пищу; коровы едят только траву, коала только эвкалиптовые листья, а панды едят только бамбук; а я же ем только людей, вот и все; если бы я не ел плоть других, я ослабел бы и умер; я КЛОУН, и я должен быть сильным;

скоро настанет время рисовать МАСКУ КЛОУНА, я ввергну их в хаос, я так долго спал,

и я голоден

Глава первая

14-16 января

1

Командир штурмовой оперативной группы МЕК удивился, увидев Фабеля, присевшего на корточки рядом с большим бронированным фургоном.

— Я был неподалеку, когда услышал вызов, — пояснил Фабель, не дожидаясь вопроса, и перевел взгляд на четырехэтажное здание, выделявшееся своей белизной на фоне синего неба. Опрятный и жизнерадостный домик. На балконах анютины глазки. Рядом припаркованы машины статусных марок. До зубов вооруженные бойцы МЕК в черной форме спешно выводили жильцов через главный вход и препровождали за пределы оцепления, на Йенфельдштрассе, наскоро организованного патрульными полицейскими.

— Слышал, что вы уходите в отставку, господин обер-комиссар.

— Так и есть, — подтвердил Фабель. — Дорабатываю положенные после подачи заявления дни. Что у нас тут?

— Семейный скандал. В полицию позвонили соседи. Прибывшая на место группа полицейских сообщила о выстрелах. А потом один из дебоширов пальнул в полицейского.

— Кто-то из жильцов?

Командир оперативной группы кивнул:

— Айхингер. Георг Айхингер. Соответственно в его квартире все и происходило.

— Нам о нем что-нибудь известно? — спросил Фабель, надевая бронежилет.

— Ничего криминального. По словам соседей, никогда не создавал никаких проблем. Судя по всему, хороший сосед. — Командир группы нахмурился. — У него есть жена и трое детей. А может, были. После первых выстрелов в квартире наступила тишина. Всего было сделано четыре выстрела.

— Какое оружие?

— Насколько можно судить, спортивная винтовка. Он или никудышный стрелок, или не собирался попадать. Недотепа из первой патрульной машины по-идиотски подставился, когда бросился по лестнице наверх. Айхингер промахнулся примерно на метр. Скорее всего это был предупредительный выстрел, если хотите знать мое мнение.

— Тогда не исключено, что семья еще жива.

Командир поправил кевларовый бронежилет.

— Как я уже сказал, с тех пор в квартире очень тихо. Эксперт-психолог уже выехал для проведения переговоров.

Фабель хмуро кивнул.

— Мы не можем ждать. Я собираюсь сам с ним пообщаться. Выделите мне человека для прикрытия?

— Я против, господин обер-комиссар. Не думаю, что я вправе подвергать вас, как и своих людей, если уж на то пошло, такому риску.

— Послушайте, — не уступал Фабель. — Вполне вероятно, что семья Айхингера все еще жива, однако кто даст гарантию, что через минуту эта ситуация не изменится. Разговаривать же со мной и одновременно отстреливать семью — дело довольно затруднительное.

— Они уже все мертвы… и вы это сами знаете.

— Пусть, но разве мы что-нибудь теряем? Я просто отвлеку его, пока не прибудет переговорщик.

— Ладно, но все это мне не очень нравится. У меня два человека уже на позиции, на лестничной площадке возле квартиры. С вами я пошлю еще одного. Но если Айхингер не будет расположен к разговорам или что-то пойдет не так, я хочу, чтобы вы сразу же оттуда уходили. — Командир группы кивнул одному из бойцов: — Пойдешь с обер-комиссаром.

— Как тебя зовут? — поинтересовался Фабель у молодого, атлетически сложенного полицейского в бронежилете, прикомандированного к нему в помощь. Глаза у того горели и выражали решимость. Новое поколение. Больше похож на солдата, чем на полицейского.

— Брайденбах. Стефан Брайденбах.

— Хорошо, Стефан. Пошли, и попробуем поговорить, не применяя оружия. — Фабель кивнул на автомат «хеклер-и-кох», висевший у того на груди. — И не забывай, что на карту поставлена жизнь заложников, а место преступления не театр военных действий.

Брайденбах кивнул, не скрывая, правда, своего недовольства. Фабель вошел в здание первым и начал подниматься по ступенькам. Квартира Айхингера была на втором этаже, и там, по обе стороны двери, уже находились два сотрудника МЕК. Их лица скрывали тефлоновые шлемы, защитные очки и маски-респираторы.

— Есть новости? — спросил Фабель у того, кто был на лестничном марше сверху.

Тот покачал головой:

— Все тихо. Думаю, что мы имеем дело с убийством. Никаких звуков, ассоциируемых с плачем или движением.

— Ладно. — Фабель перегнулся через перила, а Брайденбах направил дуло автомата на дверь квартиры. — Герр Айхингер, — громко окликнул Фабель. — Герр Айхингер, это обер-комиссар Фабель из гамбургской полиции.

Тишина.

— Герр Айхингер, вы меня слышите? — Фабель подождал, надеясь услышать ответ, но его не последовало. — Герр Айхингер, кто-нибудь пострадал? Кому-то нужна помощь?

Снова тишина, но за матовым стеклом крохотного окошка, имеющегося во входной двери, промелькнула чья-то тень. Брайденбах прицелился, но Фабель остановил его предостерегающим жестом.

— Герр Айхингер, мы — я — здесь, чтобы помочь вам. Вы оказались в трудном положении, и я знаю, что сейчас вы не видите для себя никакого выхода. Я понимаю это. Но выход есть всегда. Я могу помочь вам.

Снова молчание, однако через некоторое время послышался звук отодвигаемой щеколды. Дверь приоткрылась. Все трое бойцов группы МЕК ринулись вперед, направив автоматы на дверь.

Фабель, нахмурившись, подал им знак остановиться.

— Вы хотите, чтобы я вошел, герр Айхингер? Хотите поговорить со мной?

— Не делайте этого! — опасаясь сорваться на крик, прошептал Брайденбах. — Вы не должны туда идти.

Фабель недовольно отмахнулся от него кивком.

Брайденбах придвинулся ближе.

— Я не могу допустить, чтобы вы оказались в положении заложника. Думаю, что вам надо вернуться на улицу, господин обер-комиссар.

— Я вооружен! — В сдавленном голосе из квартиры слышался страх.

— Мы об этом знаем, герр Айхингер, — сразу же отозвался Фабель, наклонившись к проему двери. — Продолжая держать оружие в руках, вы подвергаете себя опасности. Пожалуйста, передайте его нам, и мы спокойно поговорим.

— Нет-нет, этого я делать не буду! Но вы можете войти. Только медленно. Если хотите поговорить, проходите внутрь.

Брайденбах отчаянно замотал головой.

— Послушайте, герр Айхингер, — продолжил настаивать Фабель, — я отнюдь не собираюсь преуменьшать масштабы проблемы, стоящей перед нами. Но мы все-таки в состоянии ее решить так, чтобы никто не пострадал, это нам вполне по силам. Должен вас предупредить, что со мной здесь полицейский спецназ. Если этим ребятам покажется, что я подвергаюсь опасности, они откроют огонь. И я уверен, что и вы, почувствовав опасность, сделаете то же самое. Мы должны избежать такого развития событий. Но делать это надо поэтапно. Договорились?

После некоторого молчания последовал ответ:

— Я не хочу никакого решения. Я хочу умереть.

— Но это глупо, герр Айхингер. Нет ничего… никакая проблема не стоит того, чтобы из-за невозможности ее решения расставаться с жизнью. — Фабель оглянулся на бойцов МЕК. Он вполне допускал, что дети и жена уже убиты. И если Айхингер решил свести счеты с жизнью, то полицейские вполне могут помочь ему совершить самоубийство. Для этого ему достаточно всего лишь выскочить на площадку, размахивая винтовкой, и команда Брайденбаха, несомненно, с готовностью выполнит его «заказ».

В квартире зазвонил телефон. Значит, наконец-то прибыл переговорщик.

— Не хотите ответить на звонок? — спросил Фабель сквозь проем в двери.

— Нет. Это ловушка.

— Никакой ловушки. Вам хотят помочь. Звонит один из моих коллег. Тот, кто знает, как вам помочь.

— Я буду говорить только с вами.

Фабель оставил без внимания укоризненный взгляд Брайденбаха.

— Послушайте, герр Айхингер. Человек, что сейчас звонит, гораздо лучше меня сумеет помочь вам найти выход из этой ситуации.

— Я сказал, что буду говорить только с вами. Я знаю, что тот, кто сейчас звонит, начнет пудрить мозги всякой чепухой, пытаясь убедить меня в том, что он мой лучший друг. Я готов говорить с вами. И только с вами. Я слышал о вас, герр Фабель. Ведь это вы раскрыли серию убийств в прошлом году.

— Герр Айхингер, я хочу, чтобы вы открыли дверь и мы могли побеседовать с глазу на глаз, — продолжил свои уговоры Фабель, не обращая внимания на отчаянное жестикулирование Брайденбаха.

— Они застрелят меня.

— Нет, не застрелят… — заверил Фабель, подкрепляя свои слова многозначительным взглядом, брошенным на Брайденбаха. — Я приказал им не открывать огонь, если вы сами не станете стрелять. Пожалуйста, герр Айхингер, откройте дверь.

Наступила долгая пауза.

— Герр Айхингер?

— Я думаю.

Через какое-то время в проеме показался кончик ствола и дверь распахнулась.

— Я войду и остановлюсь, чтобы вы могли меня видеть, герр Айхингер. Я не вооружен.

При этих словах один из полицейских попытался остановить его, схватив за рукав, но Фабель резким рывком освободился и вошел в квартиру. Его сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Воспользовавшись тем, что повысившийся уровень адреналина обострил способность к восприятию, он моментально оценил обстановку. Человек в коридоре был абсолютно ничем не примечателен. Около сорока лет, коротко стриженные черные волосы покрыты гелем, внешность самая обычная: подобное лицо не выделялось в толпе, сама толпа имела такое лицо. Лицо не задерживалось в памяти. Георг Айхингер был из тех, кого никогда никто не замечал. Но вот сегодня все изменилось. Айхингер держал в руках новенькую спортивную винтовку. Но ствол был направлен не на Фабеля: дуло упиралось в задранный подбородок Айхингера, указательный палец на курке подрагивал от напряжения.

— Спокойно… — Фабель протянул руку. — Не волнуйтесь. — Он бросил взгляд за спину Айхингера в глубь коридора. В дверном проеме гостиной виднелись ноги. Маленькие. Детские. Вот черт! Командир группы МЕК был прав. — Георг! Нужно сдаться. Пожалуйста, отдай мне винтовку.

Фабель сделал шаг вперед, и Айхингер напрягся. Палец на спусковом крючке перестал дрожать.

— Если вы подойдете ближе, я выстрелю. И убью себя.

Фабель снова бросил взгляд на ножки ребенка в проеме и почувствовал прилив тошноты. Ему стало все равно, вышибет ли себе Айхингер мозги или нет. И вдруг он увидел, что ножки чуть дрогнули. Движение было таким мимолетным, что он вполне мог его не заметить. Но он его уловил.

— Георг… Дети. Твоя жена. Давай пойдем к ним и поможем. — Фабель услышал за спиной какое-то движение и, обернувшись, увидел в дверях Брайденбаха, целившегося в голову Айхингера. — Опусти оружие! — сквозь зубы прошептал он. Брайденбах не шевелился. — Ради Бога, он сам уже направил на себя оружие — свое собственное! Опусти автомат — это приказ!

Брайденбах чуть опустил дуло автомата. Фабель повернулся к Айхингеру:

— Ваша жена… дети. Они пострадали? Вы что-нибудь сделали со своими детьми, Георг?

— Все бессмысленно, — обреченно повторял Айхингер, будто не слыша вопроса. — Я вдруг понял, что абсолютно все лишено какого-либо смысла. Наверное, я много об этом думал в последнее время. Сегодня утром я проснулся и почувствовал… почувствовал, будто я весь какой-то ненастоящий. Что во мне нет ничего натурального. Будто я персонаж некоего второсортного сериала или чего-то подобного. — Айхингер замолчал и нахмурился, сдвинув брови, словно пытался объяснить что-то, чего сам толком не понимал. — Когда я был ребенком, то ощущал себя личностью; во всяком случае, должен был ею стать. А потом выяснилось, что ничего из этого не получилось. Я не тот, кем хотел быть. Я кто-то другой. — Он снова помолчал. Фабель прислушивался к тишине, надеясь уловить какие-то звуки из гостиной. — Это все настоящее безумие! — продолжил Айхингер свой монолог. — Я имею в виду то, как мы живем, все, что происходит вокруг нас, все это дерьмо и хаос. И все бессмысленно… Взять хотя бы этого вашего коллегу. У него руки чешутся всадить мне пулю в голову. Вы сами здесь потому, что у меня есть оружие и я угрожаю пустить его в ход. У него тоже оружие и он тоже угрожает пустить его в ход. Но с ним все в порядке. А почему? По той простой причине, что он полицейский. Он призван поддерживать порядок. Только никакого порядка нет.

— Георг… — Фабель снова бросил взгляд в конец коридора, туда, где виднелись детские ножки. — Дети…

— Вы знаете, чем я зарабатываю на жизнь, герр Фабель? Я консультант по найму. Это означает, что основную часть своего рабочего времени я сижу в конторе и готовлю людей к тому, чтобы они заполнили собой офисы разных фирм. Это самая бессмысленная растрата жизни, моей жизни. Это то, во что я превратился. Я как белка, крутящаяся в колесе, причем подыскивающая других белок, чтобы те также крутились в своих колесах. Мы поставляем сырье для жерновов крупных корпораций. Вот на что я трачу свою жизнь. Какой в этом смысл? Тридцать с лишним часов в неделю. Я подсчитал: к пенсии я проведу за столом у себя на работе почти сорок тысяч часов. Сорок тысяч! Это безумие! Я всегда старался поступать правильно, герр Фабель. Всегда. Делал то, чего от меня ждали. Играл по правилам. Все остальное — хаос. Вот что мне говорили. Но в этом нет никакого смысла! Неужели вы не понимаете? Сколько всего мне не удалось посмотреть. Сколько мест не смог посетить. — По щекам Айхингера катились слезы. Фабель искренне старался понять, о чем говорил Айхингер и что именно довело его до такого отчаяния. — Это все иллюзия! Мы проживаем смешные никчемные жизни. Живем в коробках. Работаем в коробках. Посвящаем себя бессмысленной работе. А затем… умираем. И все это потому, что мы считаем это нормальным. Мы считаем, что в этом заключается стабильность и порядок. Но однажды я проснулся и увидел мир в его истинном свете. Безумие. В нем нет ничего рационального, реального или достойного. Мир представляет собой хаос! Анархию! Что же, свое дело я сделал. Я перевернул мир с ног на голову. На его собственную голову. Перед вами не я. Вы должны мне поверить, что это не я! Я больше не желаю быть частью всего этого!

— Я не очень вас понимаю, — стараясь сохранять спокойствие, проговорил Фабель и медленно протянул руку. — Дайте мне винтовку, Георг. Вы можете мне все объяснить. Мы поговорим об этом. И все утрясется.

— «Утрясется»? — Айхингер печально улыбнулся. Фабеля удивило, что в этой улыбке была искренняя, хоть и грустная благодарность. Айхингер уже не выглядел таким напряженным. Палец на курке перестал дрожать. — Я рад, что здесь оказались вы, герр Фабель. Я знаю, что когда вы подумаете над моими словами, то все поймете. По крайней мере вы сами делаете что-то нужное. Каждый день вашей жизни наполнен смыслом, и вы это знаете, когда просыпаетесь утром. Вы спасаете людей. Защищаете их. Я рад, что смог объяснить все именно вам. Передайте им, что мне очень жаль.

Выстрел прозвучал довольно глухо — видимо, потому, что дуло упиралось в подбородок Айхингера. Над его головой веером разлетелись брызги крови, частицы мозга и раздробленных костей. Ноги у него подкосились, и тело рухнуло на землю.

Фабель перепрыгнул через него и бросился в гостиную. Туда, где в дверном проеме видел детские ножки.

2

Еда Ансгара была готова.

В скромном доме Ансгара в кёльнском районе Ниппес было на редкость опрятно. Он жил в нем один и никогда не принимал гостей. С ходом времени все его перемещения постепенно свелись лишь к преодолению расстояния между домом и работой. Он часто ловил себя на том, что его жизнь напоминает большой сельский дом, где жилыми являлись только несколько комнат, содержавшихся в идеальном порядке, а остальные просто запирались до лучших времен, и в эти запыленные потемки, как Ансгар был уверен, лучше даже не заглядывать.

Памятуя о кулинарных пристрастиях Ансгара, его кухня была на удивление миниатюрной, но, что вполне естественно, прекрасно оборудованной. Она сверкала чистотой и была залита светом, льющимся из большого окна, выходившего на маленький садик и глухую стену соседского дома.

Тренькнул звонок таймера духовки. Мясо было готово.

Как ни странно, но дома Ансгар предпочитал готовить незатейливые блюда. Самые простые, но позволявшие по достоинству оценить текстуру и истинный вкус мяса. Как и обычно, он рассчитал время буквально по секундам. Оставалось дождаться, когда на медленном огне конфорки спаржа дойдет до идеальной кондиции. Он достал из холодильника небольшую емкость с яблочным соусом: когда будут готовы мясо и спаржа, соус успеет чуть нагреться и достигнет надлежащей температуры. Он налил в бокал полбутылки пива «Гаффель» с идеальным соотношением жидкости и пены. Ансгар вытащил из духовки металлический поддон и освободил из кокона кусок мяса, завернутый в алюминиевую фольгу. Наклонившись, он с удовольствием втянул тонкий аромат закутанного в чабрец нежного мяса, и на мгновение его очки запотели. Он положил мясо на тарелку, украсил блюдо веточками свежего чабреца и яблочным соусом. Слив спаржу, он аккуратно положил ее на тарелку рядом с мясом.

Ансгар сделал глоток пива и полюбовался внешним видом блюда. Когда первый кусочек мяса начал таять во рту, его мысли вернулись к девушке у них на работе. То была украинка по имени Екатерина, суетившаяся вместе с ним на кухне ресторана. Он нахмурился и постарался прогнать эти мысли из головы. Но едва его зубы снова погрузились в нежную мышечную ткань мяса, как грезы о девушке пробудились с новой силой. Молодая светлая кожа упруго облегала чувственные формы ее тела. Даже зимой на кухне было всегда жарко и влажно от поднимающихся паров над горящими конфорками и духовками. На светлой коже Екатерины появлялся румянец и проступал пот, будто она сама была блюдом, приготовляемым на медленном огне. Продолжая трапезу, Ансгар думал о ее ягодицах. О ее грудях. О венчающих их сосках. О ее губах. Особенно его волновал ее рот. Продолжая есть, он нахмурился, почувствовав возбуждение в паху и ощутив, как от пробудившегося желания натянулась ткань брюк. Стараясь совладать с ним, он сделал еще несколько глотков пива. Отведал немного спаржи и переставил графинчик с маслом. Еще кусочек мяса. Однако возбуждение только нарастало. Он почувствовал, как над верхней губой выступила испарина, и представил ее светлую кожу в сочетании с черными футболками. Они весьма эффектно подчеркивали достоинства этой грудастой особы. Ну а еще были губы…

Теперь испарина покрывала уже все лицо Ансгара. Он изо всех сил старался прогнать чувственные и восхитительные образы, завладевшие его сознанием и внесшие хаос в тот размеренный ритм жизни, что он выстроил для себя. А ведь он прилагал столько усилий, чтобы уберечься от всякого рода сладострастных, нездоровых, да и попросту извращенческих фантазий. И она была их частью, так как неизменно присутствовала в этих его грезах о нежной и сочной плоти, словно бы и созданной именно для того, чтобы вот так, самозабвенно, впиваться в нее зубами. Он продолжал жевать мясо, не в силах его проглотить. Ансгар Хёффер думал о том, как все-таки пробуждает чувственность такое вот мясо, и, естественно, мысли его возвращались к той аппетитной девчонке на работе. Он содрогнулся, ощущая, как намокают брюки от извергнувшегося семени.

3

Четыре часа Фабель заполнял самые разные формуляры и бланки, констатирующие и описывающие инциденты, завершающиеся смертельным исходом. В данном случае это, как ни странно, придавало бессмысленным действиям Айхингера некую институциональность. Как уже не раз за время своей карьеры, Фабель оказался в центре трагедии, глубоко его взволновавшей, но необходимость выполнения служебных обязанностей превращала ее в факт холодной и бесстрастной статистики. Он чувствовал, что никогда не сможет забыть выражение печальной признательности на лице Айхингера в последние мгновения жизни. И он сомневался, что когда-нибудь сможет его понять.

Фабель сидел на краю стола в отделе по раскрытию убийств, занимавшем третий этаж полицай-президиума — штаб квартиры гамбургской полиции, — и пил из пластмассового стаканчика кофе, отпускаемый разливочным автоматом. Здесь собралась почти вся руководимая им пятнадцать лет группа: Вернер Мейер, Анна Вольф и Хенк Херманн. Отсутствовала только Мария Клее, бюллетенившая уже второй месяц: три последних крупных расследования отразились не только на Фабеле. Совсем скоро им придется работать без него.

Он тяжело вздохнул и посмотрел на часы. Его попросил задержаться шеф — начальник крипо[2] Хорст ван Хайден. Надо будет зайти к нему, после того как освободится от заполнения форм и написания отчетов.

— Итак, шеф… — Обер-комиссар криминальной полиции Вернер Мейер — плотный мужчина пятидесяти с небольшим лет с седым ежиком на голове — поднял стаканчик с кофе, будто бокал с шампанским. — Должен признать, что вам удалось обставить свою отставку в присущем вам стиле.

Фабель промолчал. Он еще не отошел от волнений, пережитых в гостиной Айхингера, когда бросился туда из прихожей, испытывая смешанные чувства надежды и страха.

— Вы отлично сработали, шеф, — заверила его Анна Вольф. Фабель улыбнулся ей. Анна так и не стала походить на инспектора убойного отдела. Она была миниатюрной и миловидной и выглядела моложе своих двадцати девяти лет. Темные волосы коротко подстрижены, а полные губы ярко накрашены.

— В самом деле? — В голосе Фабеля не было радости. — Мне не удалось разоружить повредившегося в уме человека до того, как он снес себе голову.

— Да, вы потеряли его, — признал Вернер. — Но он был потерян еще до вашего приезда… при этом спасли остальных.

— Как семья Айхингера? — поинтересовалась Анна.

— С ней все в порядке. Никто не пострадал, во всяком случае физически. Они все в глубоком шоке. Выстрелы, услышанные соседями, были сделаны в потолок… Слава Богу, в той квартире наверху в это время никого не было.

Фабель обнаружил в гостиной жену Айхингера, семилетнюю дочь и двух сыновей — девяти и одиннадцати лет. Айхингер связал их и заклеил им рты скотчем. Фабель понимал, что так и не узнает, сделал ли это Айхингер, чтобы просто нейтрализовать их, или собирался расправиться с ними позже.

— Хуже всего переносит это младшая дочь. Дети вообще воспринимают происходящее вокруг них весьма однозначно. Когда она проснулась утром, в ее жизни все было как обычно. А вечером мир для нее перевернулся с ног на голову. — Фабель замолчал, сообразив, что дословно повторяет слова Айхингера. — Как объяснить ребенку в ее возрасте, что произошло? Как ей жить с этим дальше?

— Самое главное, что она будет жить. — Вернер отпил кофе. — Они все будут жить. Если бы вы не отвлекли Айхингера разговором, они могли бы погибнуть.

— Не знаю… — пожал плечами Фабель.

Он не успел закончить фразу, как зазвонил телефон. Вернер взял трубку.

— Вас вызывают на пятый этаж… — объявил он с улыбкой, кладя трубку. На пятом этаже штаб-квартиры полиции Гамбурга располагались кабинеты высшего руководства, включая начальника полицейского управления. Фабель поморщился:

— Тогда мне лучше не задерживаться…

4

Тарас Бусленко уже знал, где состоится встреча, если сведения Саши были верными. Но они, конечно, об этом не подозревали и наверняка будут долго возить его по всему Киеву, пока наконец не доставят на место назначения, где ему придется плясать под их дудку.

Бусленко позвонили по сотовому и велели отправиться на автостоянку гостиницы «Мир» на Голосеевском проспекте. Он пробыл там минут десять, после чего поступил новый звонок с указанием вернуться в центр города, припарковаться у Киевского пассажа и направиться дальше пешком по Крещатику.

В этот субботний вечер Крещатик, как и всегда по выходным, был закрыт для движения транспорта. Это позволяло всем свободно бродить по широкому проспекту, восхищаясь его величием. Бусленко ощутил своего рода эйфорию, оказавшись среди сверкающих кружев рождественской иллюминации, все еще освещавшей сказочным светом проспект. Легкий пушистый снежок, засыпавший деревья белоснежной сахарной пудрой, искрился в морозном ночном полумраке. Следуя полученным инструкциям, Бусленко двигался в сторону от площади Независимости. Последний раз он был на ней в ноябре — декабре 2003 года. Он помнил, какое чувство подъема вызывало в нем тогда буйство оранжевых полотнищ, каким ожиданием перемен была наэлектризована вся атмосфера майдана. Он чувствовал себя частью чего-то огромного и несокрушимого. Однако Бусленко там был не ради солидарности с происходившим: он возглавлял подразделение сил безопасности, направленное на площадь якобы для предотвращения кровопролития при возможном столкновении сторонников Януковича и приверженцев Ющенко. Скорее всего силы безопасности были направлены режимом для демонстрации своей силы, но руководители правоохранительных органов знали о настроениях, господствующих в народе, и, подобно Бусленко, симпатизировали «оранжевой революции». Вверенное Бусленко подразделение получило приказ не вмешиваться.

Бусленко прошел мимо ночного клуба «Селестия», стараясь смотреть в другую сторону. Не исключено, что Саша ошибся или те, с кем ему предстояло встретиться, проявляли повышенную осторожность.

Он почти добрался до Центрального торгового комплекса, когда последовал новый звонок и ему велели повернуть назад и ждать в баре ночного клуба «Селестия». Бусленко вздохнул с облегчением, поскольку уже начал опасаться, что с ним решили встретиться в каком-то отдаленном районе Киева. «Селестия» его вполне устраивала. Ведь это в самом сердце города. Там всегда много народу. Убить и избавиться от тела в таком месте было бы совсем не просто.

«Селестия» по праву считалась одним из воплощений ярчайших чаяний народных в новой Украине: в самом центре Киева, где Крещатик выходит на площадь Независимости, все здесь сверкало роскошью. Несмотря на солидный стаж работы в службе безопасности, Бусленко был ярым сторонником нового пути Украины: всегда отличался патриотизмом и считал, что перемены обеспечат его стране достойное будущее. Его сердце всецело принадлежало «оранжевой революции», но в местах, подобных «Селестии», он чувствовал себя не в своей тарелке. Здесь выставлялся напоказ весь блеск и глянец Запада, но в этом Бусленко чувствовал какую-то фальшь и неестественность, как при виде краснощекой хуторянки, неумело наложившей косметику и вырядившейся в сверкающее блестками вечернее платье.

На воротах стояли два охранника в черных костюмах. Один, плотный и с бычьей шеей, был многозначительно немногословен, зато второй — посубтильнее и подружелюбнее — с улыбкой распахнул перед Бусленко дверь. По привычке, выработанной с годами, Бусленко рефлекторно оценил опасность, возможно, исходящую от охранников. Он мгновенно определил, что дружелюбный охранник представлял собой большую угрозу — двигался быстро и уверенно, а свои мысли скрывал за маской надетой на лицо улыбки. Бусленко не сомневался, что этот охранник — в отличие от своего накачанного партнера — способен на мгновенные и смертоносные действия. Убийца. Не исключено, что со спецназовской подготовкой.

Совсем как он сам.

Бусленко пробрался к бару и заказал пиво «Оболонь». Неулыбчивый бармен сообщил, что в «Селестии» не подают украинских марок пива вообще и «Оболони» в частности. Тогда Бусленко попросил налить ему немецкого «Пильса», отпускавшегося по безумной цене. В клубе находилось немало посетителей, хотя до аншлага было еще далеко. Основную клиентуру составляли отпрыски богатых семей, щеголявших в нарядах от Гуччи и Армани. Длинная полукруглая стойка бара была сработана из дорогого орехового дерева и имела черную гранитную столешницу. Лучи, испускаемые свисавшими с потолка светильниками, создавали своеобразную игру света и тени на пурпурном бархате. Бусленко воспринимал этот интерьер как некую стилизацию ада в представлении какого-нибудь современного дизайнера.

Он должен был признать, что лучшего места для встречи с Дьяволом нельзя было бы найти.

Бусленко, почувствовав рядом с собой чье-то присутствие, обернулся, увидел высокую худощавую молодую женщину с короткой стрижкой светлых волос, высокими славянскими скулами, длинными бровями и невероятно выразительным взглядом блестящих голубых глаз. Такое на редкость красивое лицо могло принадлежать только истинной украинке.

— Здравствуйте, сэр, — обратилась к нему красавица с идеальной фарфоровой улыбкой. — Вас ждут. Следуйте, пожалуйста, за мной в кабинет, специально заказанный для этой встречи. — Она отставила его «Пильс» на поднос и направилась через зал, обернувшись по дороге, чтобы удостовериться, что Бусленко пошел за ней. Он же, прежде чем тронуться с места, обвел взглядом зал, проверяя, нет ли за ним слежки.

Гарна дивчина провела его по темному коридору, освещавшемуся крошечными яркими лучиками, многократно отражавшимися в черных стеклянных стенах. Оказавшись перед дверью, она постучалась и широко ее распахнула, приглашая Бусленко в большую и роскошно убранную комнату. За низким столом, на дорогом угловом диване, сидели четверо мужчин. На столике стояла бутылка водки и рюмки, рядом лежала синяя папка. Когда Бусленко вошел, все четверо встали. Подобно охраннику на входе, все они явно прошли спецназовскую подготовку. Всем было за сорок, что скорее всего означало наличие у них опыта участия в боевых действиях. Бусленко заметил, что стена за ними, отделявшего это помещение от соседнего, была изготовлена из тонированного стекла. Света там не было, а дверь, ведущая в него, была закрыта. Бусленко не сомневался, что в этой соседней комнате кто-то определенно находился.

У сидевшего в центре мужчины были явно преждевременно поседевшие волосы, подстриженные под короткий жесткий ежик. От него отходил шрам, спускавшийся под углом вниз и заканчивавшийся у правой брови. Бусленко моментально оценил обстановку и по едва уловимым жестам присутствующих уяснил, что человек со шрамом здесь старший. Не только интуиция подсказывала ему, что этот тип был отъявленным негодяем. Он узнал русского «ежика», как только вошел в кабинет, и почувствовал, как от нехорошего предчувствия сжалось сердце. Что здесь делает Дмитрий Коткин, занимающий слишком высокий пост в организации, чтобы тратить время на собеседования с новыми кадрами? И Бусленко не надо было оборачиваться, чтобы почувствовать за своей спиной появление пятого человека. С особой же тревогой он ощущал незримое присутствие невидимки, того, кто наблюдал за ним из соседней комнаты за темным стеклом.

Не оставляющая Бусленко своим вниманием сексапильная хохлушка поставила его бокал с пивом на столик и вышла из комнаты. Он не обернулся на щелчок замка закрывшейся двери. Присутствие пятого человека за спиной было в порядке вещей. Бусленко был отлично подготовлен и в обычной ситуации вполне мог самостоятельно разобраться с четырьмя или даже пятью противниками. Только данная ситуация не была обычной: эти люди имели такую же, как и он, подготовку, и наверняка им приходилось убивать, причем не раз. Самое большее, на что он мог рассчитывать, так это забрать с собой на тот свет одного или двух противников. И он знал, что смертельный удар ему нанесет человек, находившийся сзади.

— Так это ты Руденко? — спросил Коткин по-русски.

Бусленко кивнул.

— Садись. — Сделав приглашающий жест, Коткин и сам сел. К остальным это явно не относилось. Человек со шрамом открыл папку. — У тебя очень впечатляющий послужной список. Как раз то, что нам нужно. По крайней мере судя по документам. Но я хотел бы знать, чего ради ты искал встречи с нами?

— Я не искал. Вы сами на меня вышли, — ответил Бусленко по-русски. Он хотел было сделать глоток пива, чтобы продемонстрировать свою независимость, но передумал, опасаясь, что дрожание рук выдаст его волнение, обусловленное, правда, не приступом, а избытком адреналина.

Коткин вскинул брови, и шрам изогнулся, приняв какую-то зловещую конфигурацию.

— Ты сразу начал задавать слишком много вопросов. Более того, ты знал, какие вопросы нужно задать и когда именно. Это означает одно из двух: либо ты инициативно выступил с предложением своих услуг, либо…

Бусленко, рассмеявшись, покачал головой:

— Я не полицейский, если вы об этом. Послушайте, все очень просто. Деньги. Я хочу заработать. Причем хорошо заработать. И я желал бы работать за границей. Вам же нужны такие люди?

— Не будем спешить. — Русский со шрамом кивнул своим подручным. К Бусленко подошли двое и дали понять жестами, чтобы он поднялся и поднял руки. Один из них быстро обыскал Бусленко вручную, а второй просканировал портативным электронным прибором на наличие подслушивающих устройств. Убедившись, что беззаботно улыбающийся Бусленко чист, они вернулись на свою исходную позицию. — Ты знаешь, что составляет предмет наших поисков. Тебе надо убедить нас в том, что ты именно тот, кто нам нужен.

— Думаю, что там есть все, что требуется. — Бусленко кивнул на папку. — Двенадцатилетний опыт. Сначала в десантных войсках, потом в спецназе Министерства внутренних дел. Я много чего умею, так что справлюсь с любой работой.

— Я знаю подразделение спецназа, в котором ты служил. Знаком ли ты с Юрием Протчевым? Вы должны были служить вместе.

Бусленко сделал вид, что задумался. Он тщательно изучал все материалы, касающиеся данного подразделения, и особенно списки личного состава, а потому знал, что никакого Юрия Протчева там не значилось, — это была проверка, причем нестандартная. Коткин и не рассчитывал на то, что проверяемый подтвердит знакомство с несуществующим человеком. Русский предполагал, что реакция последует неестественно быстро, что будет указывать на то, что были подготовлены все ответы заранее.

— Да нет… что-то я такого не помню, — неуверенно протянул Бусленко. — Я знал почти всех, но Юрия Протчева среди них не было. Там был другой Юрий — Кадников. Может, это он?

— Говоришь, что попал в неприятности? — Коткин оставил вопрос без внимания.

— Да так. Мелочь. Нас направили на подавление бунта в тринадцатом следственном изоляторе. И я убил одного заключенного… В общем-то ничего особенного, учитывая ситуацию, но при этом ранили тюремного начальника, потому что он не послушался моего приказа и не сохранил дистанцию между собой и происходящим. Виноват он сам, а не я. Но его брат — большая шишка в МВД, так что сами понимаете…

— Нам не нужны неумехи и неудачники. Нам нужны бойцы, умеющие выполнять приказы.

— Я как раз такой и есть. — Бусленко, не покидая кресла, с гордостью расправил плечи. — Но я считал, что вам нужны люди, не доводящие соблюдение закона до абсурда.

— Единственный закон, чтимый нами, — это солдатский кодекс чести. Если ты станешь одним из нас, то войдешь в элиту. Все, что мы делаем, подчиняется жесточайшей военной дисциплине и мало чем отличается от будней спецназа. За одним исключением — оплата неизмеримо выше. Но для того чтобы тебя приняли, ты должен ответить на несколько вопросов.

— Я готов… — Бусленко беззаботно кивнул, но во рту у него пересохло и он с трудом сдерживался, чтобы не бросить взгляд на черное стекло за спиной русского. Он был абсолютно уверен в том, что за стеклом кто-то был. Наблюдал. Слушал. Там находился он! Сведения Саши, несомненно, верны.

— Ты знаешь, в чем заключается сила армейского подразделения?

— Может… в дисциплине? В способности выполнить приказ с максимальной эффективностью?

Коткин покачал головой:

— Нет, дело не в этом. Я скажу в чем. В доверии, в чувстве истинного товарищества и армейского братства, а еще в преданности друг другу и своему командиру.

— Полагаю, это так. — Бусленко ощутил какую-то перемену, будто произошло резкое изменение давления перед грозой. У него создалось впечатление, что три человека на диване внутренне напряглись. Но в поведении русского ничего не изменилось. Настоящий профессионал. В досье на Коткина говорилось, что он занимался допросами, причем с применением пыток, в Чечне и других «горячих точках», коих осталось немало после крушения Российской империи. Видимо, этим и объяснялось его присутствие здесь, причем не в качестве работодателя Бусленко, а в качестве его палача. И Бусленко все так же не покидало чувство, что за их беседой кто-то внимательно наблюдает из-за стеклянной перегородки.

— Преданность долгу. Вот что придает силу подразделению. Братство по оружию. — Русский помолчал, будто ожидая какого-то замечания Бусленко. Трое безмолвных соратников поднялись. Бусленко напрягся, прислушиваясь к шорохам у себя за спиной.

— Что происходит? — спросил Бусленко, стараясь не выдать голосом своего волнения, снова подумав, что удар будет нанесен в спину.

— Мы все живем одной жизнью, — продолжал Коткин, не реагировавший на вопрос Бусленко. — Мы воины, чьи жизни зависят друг от друга. То, за что именно мы деремся, является второстепенным. Важно только то, что мы воюем вместе. Нас объединяет нерушимая и беззаветная преданность друг другу, и прочнее ее нет ничего на свете. И самым страшным преступлением является предательство, посягательство на эти священные узы.

При этих словах трое подручных словно по команде сунули руки в карманы кожаных курток, извлекли оттуда весьма внушительного вида пистолеты и синхронно направили стволы на Бусленко. На курок, однако, никто не нажимал.

— Твоя фамилия не Руденко, — объявил русский. — И ты не служил в подразделении «Титан». Тебя зовут Тарас Бусленко, ты состоял в спецназовском подразделении «Сокол», занимавшемся борьбой с организованной преступностью. Теперь же ты — работающий под прикрытием агент особого отдела Министерства внутренних дел.

Бусленко бросил взгляд за спину русского, на стеклянную стену. А за ней, конечно, был тот! У Бусленко не оставалось никаких сомнений. Ведь он всегда любил быть совсем рядом с местом убийства.

— Ты здесь один, Бусленко, — зачем-то решил уточнить ситуацию Коткин. — Ты не мог пронести с собой микрофон или оружие. Твои люди находятся снаружи, но мы гораздо сноровистее их. Когда они окажутся здесь, ты будешь уже мертв, а мы — далеко. Другими словами, ты раскрыт и с тобой покончено.

В этот самый момент Бусленко уловил за спиной какое-то движение. Он отлично понимал, что за этим должно последовать, поскольку ему уже стало ясно, что его пытаются убить, не поднимая особого шума. Едва перед глазами промелькнула проволока, как он резко подался вниз, и петля с острой болью затянулась у него на лбу, скользнув по мягким тканям горла под подбородком. Бусленко уперся ногами в столик и резко толкнул его, чтобы ударить стоявших сзади него боевиков по голени. Столик оказался тяжелым, и удар по ногам получился не такой сильный, как ему хотелось бы. Бусленко тут же скатился на пол. Пальбу, однако, никто не начинал: участники засады не сомневались в том, что смогут разобраться с ним без применения оружия.

Бусленко попытался откатиться подальше, но пятый нападавший, тот самый, что не смог набросить ему на шею стальную удавку, нанес сильный удар ногой по голове. Несмотря на резкую боль, пронзившую все тело, Бусленко не только не потерял сознание, на что, видимо, и рассчитывал нападавший, но сумел перехватить его ногу при следующем ударе, направленном, по всем правилам, носком прямо в кадык. Бусленко вывернул ногу противника и нанес удар своей вверх, в область паха. Бусленко почувствовал, что настал его последний час. Русский сказал правду: помощь вовремя все равно не подоспеет, и ему оставалось только продать свою жизнь подороже. Теперь он действовал без паники, охватившей человека, борющегося за выживание, — все навыки, полученные им за время службы, все, чему его учили и что он умел, слилось воедино для последнего боя. Он вскочил на ноги, одним отработанным движением крутанул нападавшего и, судя по всему, сломав ему шею, отшвырнул в сторону русского, успевшего в последний момент отшатнуться, и тело с лету врезалось в свору его подручных. Бусленко заметил блеснувшее лезвие ножа и едва увернулся от первого выпада Коткина. Русский с завидной ловкостью перебросил нож в другую руку и нанес удар с разворота. На этот раз Бусленко не успел отреагировать вовремя, и хотя боли он не почувствовал, было ясно, что лезвие достало до плеча. К тому же нападавшие, оправившись от шока, вызванного столь яростным сопротивлением, окружили его, и под градом ударов он оказался прижатым к стене, не в силах дать отпор их объединенным усилиям. Тем временем Коткин приблизился, поднял нож и приставил острием к горлу Бусленко. Тот знал, что последует дальше. По законам жанра, бесшумное убийство в своем классическом исполнении будет осуществлено путем протыкания горла с последующим извлечением окровавленного лезвия. Именно так забивали на фермах свиней. Никакого визга. Просто секундная судорога и смерть. Бусленко взглянул в холодные серые глаза русского.

— Да пошел ты! — только и сказал он, ожидая неизбежной развязки.

Послышался осторожный стук, и дверь в кабинет распахнулась. Все, включая Бусленко, повернули головы. Вошла все та же смазливая панночка и начала было предлагать свои незатейливые услуги. Увидев на полу мертвого человека и прижатого к стене Бусленко с ножом у горла, она осеклась на полуслове.

— Да уберите же ее! — рявкнул Коткин, и двое громил двинулись к назойливой красотке, оставив возле Бусленко своего шефа в компании с еще одним товарищем по оружию.

Девица выронила поднос, но зато в руках у нее оказался вполне серьезный ствол «форт-17». Первым же выстрелом она хладнокровно вырубила Коткина. Бусленко услышал глухой стук, возвестивший о том, что пуля вошла в лоб русского, и почувствовал, как по щеке что-то потекло тонкими струйками. Пока русский, сложившись пополам, падал, Бусленко выхватил у него из руки нож и всадил его под челюсть второму боевику. Нож легко прошел сквозь мягкие ткани, пронзил язык и уперся в твердое небо. Послышались выстрелы, и Бусленко понял, что с остальными тоже покончено. Он оттолкнул от себя труп противника, так и оставив у него в горле нож. В уже падающее тело разошедшаяся красотка всадила еще пару пуль. Первая попала в грудь, а вторая, как на тренировке, поразила в голову.

Она быстро осмотрела комнату, не опуская пистолета. Снаружи раздался шум, и в комнату ворвались бойцы спецназа. Бусленко, прижимая платок к порезу на шее, оставленному ножом русского, указал на стеклянную перегородку в глубине комнаты:

— Туда! Я думаю, что он там!

Украинка, тяжело дыша, подошла к Бусленко.

— С тобой все в порядке?

— Думаю, что такая официантка заслуживает очень щедрые чаевые, — горько улыбнулся Бусленко и взглянул на тело боевика, зарезанного им и пристреленного ею. Он рассчитывал на то, что хоть один из нападавших остался в живых и у него появится возможность для проведения допроса. Подумав, что coup de grace[3], нанесенный настроенной столь по-боевому красавицей, был излишним, вспомнил, что она минуту назад спасла ему жизнь, не позволив зарезать как свинью, он решил воздержаться от комментариев.

Командир группы спецназа вышел из соседней комнаты. Как и Бусленко, Петр Самолюк был офицером подразделения «Сокол».

— Все чисто.

— Что значит «чисто»? Он был там! — сорвался на крик Бусленко. — И за всем наблюдал. Я уверен в этом!

Петр Самолюк, стиснутый бронежилетом, все же в недоумении пожал плечами:

— Во всяком случае, сейчас там никого нет.

— Вы уверены, что это был он? — спросила украинская Никита.

— Именно этот тип, черт его побери, был нашей главной мишенью! Я печенкой чувствовал его! И мы здесь только потому, что нам был нужен он. Разведданные, указывавшие на то, что он окажется здесь со своей группой, не вызывали сомнений. Но этот… — Бусленко нахмурился и кивнул на бездыханное тело русского со шрамом. На лбу, вокруг выходного отверстия, оставленного пулей, образовался багровый кровоподтек. — Его присутствие здесь представляется совершенно необъяснимым. Что здесь делал Дмитрий Коткин?

— Он часть организации. Почему бы ему здесь и не быть?

— Дело в том, что он здорово промахнулся, примкнув к группировке Молокова. — Бусленко по-прежнему не сводил глаз со стеклянной стены. — Так вот, место наблюдающего за стеклом занимал не Молоков. Там был тот, кто известен как «большой босс». Василь Витренко собственной персоной! Он приехал ради какой-то крупной сделки. Это имело для него действительно очень большое значение, иначе он не стал бы себя так подставлять. Но и Коткин слишком крупная фигура, чтобы заниматься проверкой новичков. Он давно уже достиг того уровня, когда его присутствие «играет» свита.

— В этой связи хочу только отметить, что сквозь оцепление вокруг здания и мышь не проскочит. Если бы там кто-нибудь прятался, то незаметно ускользнуть он не смог бы, — пояснила бьющая без промаха красотка, задумчиво глядя на стену. — Но мы никогда не можем быть уверены на сто процентов. Наши разведданные всегда столь противоречивы, Тарас. По полученной нами информации, Витренко вернулся на Украину, хотя вполне надежные источники утверждают, что он по-прежнему пребывает в Германии.

— Все так, — согласился Бусленко, поворачиваясь к «мисс Украине» в штатском, более известной среди коллег по МВД как капитан киевской милиции Ольга Сарапенко, столь убедительно сыгравшей роль официантки ночного клуба. — Вспоминая Дьявола, моя бабка всегда замечала, что он умеет одновременно находиться в разных местах.

5

Фабель, ожидая приглашения в кабинет начальника криминальной полиции ван Хайдена, думал о том, что уже скоро ему предстоит переход в совершенно иной социальный статус. И конечно, все, за исключением Сюзанны, изо всех сил будут отговаривать его от этого. Он решил, что ван Хайден пригласил его, чтобы предпринять еще одну попытку в этом направлении.

Сама идея ухода из полиции Гамбурга была обусловлена желанием оказаться подальше от того места, где постоянно сталкиваешься со смертью. Все убеждало его в том, что карьера полицейского не является тем, чем ему хотелось бы заниматься. В молодости Фабель и не помышлял о работе в полиции: движимый юношеским максимализмом, он не сомневался в том, что обязательно станет историком, и готовил себя к научной деятельности. Но затем смерть, проявившаяся в своей самой неприглядной и жестокой форме, заставила Йена Фабеля изменить свои планы на жизнь.

Это произошло, когда Фабель, будучи студентом Гамбургского университета, встречался с дочерью профессора истории Ханной Дорн. Вот через несколько недель после их знакомства какой-то психопат случайно выбрал ее своей очередной жертвой. Фабель понимал, что сама Ханна Дорн вряд ли оказала бы на его жизнь сколько-нибудь существенное влияние. Если бы не потрясение, испытанное им при известии о ее смерти, она бы давно исчезла из его жизни. Их отношения, вероятно, еще продлились бы какое-то время: они бы вместе ходили на вечеринки, в рестораны, когда могли себе это позволить, встречались с друзьями. Но, вспоминая о ней, Фабель знал, что рано или поздно они бы все равно расстались и со временем Ханна Дорн оказалась бы в самых дальних закоулках его памяти. Ее имя он и не вспомнил бы без подсказки. В общем, влияние на всю его последующую жизнь оказала не сама Ханна Дорн, а ее внезапная смерть, ставшая для Фабеля знаковой и побудившая его заниматься смертями многих других, уже незнакомых ему людей. Фабель узнал имена многих погибших и то, какими они были при жизни. Возглавив убойный отдел гамбургской полиции, Йен Фабель скрупулезно изучал досье на тех, с кем уже никогда не мог познакомиться лично. Он достиг совершенства в восстановлении их образа жизни и особенностей характера, он составлял хронометраж последних дней жизни убитых и старался разгадать мысли тех, кто эти жизни отнял.

Ему удалось сохранить рассудок при этом исключительно благодаря тому, что он всячески старался не принимать эти смерти слишком близко к сердцу. Разумеется, он не мог полностью избавиться от склонности к сопереживаниям в отношении жертв, что только укрепляло его в решимости поймать убийцу, но после смерти Ханны он никогда не позволял смерти парализовать его волю. Однако три последних случая изменили все это: один сотрудник погиб, а другой оказался серьезно ранен и психологически надломлен; в двух случаях его подчиненные оказались в ситуациях, чреватых смертельной опасностью.

Теперь настало время уйти. Случайная встреча со старым школьным приятелем обернулась предложением сменить работу. И не только работу. Речь шла о возвращении к нормальной жизни, — во всяком случае, в том смысле, в каком принято ее считать таковой, — о возможности стать кем-то другим. В таком случае Фабель должен был бы принять кардинальное решение. Все бросились отговаривать его. Все, кроме Сюзанны, считавшей, что Фабелю выпал шанс не просто сменить род деятельности, но и пересмотреть саму основу их отношений.

Начальство Фабеля неохотно смирилось с тем, что он покинет пост руководителя убойного отдела после завершения дела так называемого Гамбургского парикмахера. Именно оно в сочетании с тремя другими расследованиями серийных убийств подвело в конечном счете Фабеля к решению уйти в отставку. Он как бы дошел до некоего предела ужаса и страха, осознав, что более не в силах выносить откровения закоренелых извращенцев. Ему стало ясно, что за этой гранью невозможно сохранить рассудок и со временем не уподобиться тем, кого он ловил все эти годы.

Хорст ван Хайден являлся непосредственным начальником Фабеля, возглавляя криминальную полицию, то есть одно из важнейших структурных подразделений полиции Гамбурга. Фабеля удивила настойчивость, с которой ван Хайден пытался отговорить его от ухода. Во многих отношениях он и ван Хайден представляли собой прямые противоположности. Ван Хайден был типичным карьерным полицейским, начинавшим службу в патрульных муниципальных подразделениях. Фабель же полагал, что оказался в органах охраны правопорядка по случайности, и оставался для них чужаком. Ему нравилось считать себя не связанным условностями профессии и корпоративной солидарности.

Войдя в кабинет начальника, Фабель удивился, увидев, что там находится не только ван Хайден, но и незнакомый высокий худощавый мужчина с явно преждевременной сединой.

— Фабель… позвольте познакомить вас с господином Вагнером из БКА, — представил незнакомца ван Хайден. Фабель обменялся рукопожатием с федеральным агентом. Аббревиатура БКА означала Bundeskriminalamt — Федеральное ведомство по уголовным делам. Занималось оно координацией следственных действий криминальной полиции на уровне всей страны и отдельных земель. Фабелю несколько раз приходилось работать с его сотрудниками при проведении совместных расследований, но никогда не доводилось встречаться с Вагнером. Не исключено, что на этот раз ван Хайден пригласил его не для того, чтобы еще раз попытаться уговорить остаться. Однако надежды Фабеля развеялись при первых же словах ван Хайдена.

— Я не буду ходить вокруг да около, Фабель. — Ван Хайден жестом предложил ему сесть. — Вы знаете о моем отношении к вашему решению уйти из полиции Гамбурга. Я бы согласился даже на то, чтобы вы перешли в другой отдел, лишь бы остались в нашей системе.

— Я очень ценю это, господин начальник. Но я уже принял решение. — Фабель не пытался скрыть своего недовольства. — И, со всем уважением, должен заметить, мы уже это обсуждали…

— Я пригласил вас не для того, чтобы повторяться, — резко отреагировал ван Хайден. — Мы с герром Вагнером хотим обсудить с вами нечто другое.

— Поймите меня правильно, — вмешался Вагнер, — я не разделяю мнения герра ван Хайдена, что альтернативой вашему решению уйти из полиции Гамбурга может быть перевод в другое подразделение. Я знаю, что в последние годы вам удалось успешно завершить расследование четырех дел по серийным убийствам.

— Ну, это зависит от того, что вы понимаете под словом «успешно», — заметил Фабель. — Я потерял одного сотрудника, а другой получил такую душевную травму, что до сих пор находится на излечении.

— Кстати, как дела у фрау Клее? — поинтересовался ван Хайден.

— Мария — сильная женщина, — ответил Фабель. — Очень стойкая. Думаю, что во многих отношениях именно это ее главная проблема. Она старалась пережить случившееся, еще больше погрузившись в работу. Не дала себе времени оправиться от полученных физических и психологических ран. Вот почему она в конце концов сорвалась.

— Фрау Клее серьезно ранили при задержании преступника по тому делу, тогда герр Фабель потерял своего сотрудника, — посчитал необходимым дать Вагнеру нужные пояснения ван Хайден.

— И тогда погиб еще один патрульный полицейский, — добавил Фабель.

— Да… — нахмурился Вагнер, — дело Витренко. Поверьте, я прекрасно осведомлен о выходках нашего украинского друга. Василь Витренко возглавляет список самых опасных преступников.

— Ко всему прочему Мария оказалась… — Фабель замялся, подыскивая подходящее слово, — вовлечена в отношения — правда, сама того не подозревая, — с убийцей по другому делу. Боюсь, что все это, вместе взятое, оказалось для нее слишком сильным ударом.

— Фабель, — заметил ван Хайден, — дело не просто в потере уверенности и посттравматическом стрессе. У фрау Клее сильнейшее нервное расстройство. Мы все знаем, что она должна была по праву занять освобождаемое вами место. Мне очень неприятно это говорить, но я сильно сомневаюсь в том, что она сможет продолжить работу в отделе по раскрытию убийств.

— Надеюсь, что к моему мнению тоже прислушаются, — заметил Фабель.

— Это вряд ли, обер-комиссар, — возразил ван Хайден. — К тому времени как фрау Клее сможет вернуться на работу, вас уже давно не будет в полиции. Но это ваш выбор, Фабель. Не мой. В любом случае я не сомневаюсь, что мы сможем подобрать фрау Клее хорошее место в другом подразделении полиции Гамбурга.

Фабель промолчал, и Вагнер нарушил неловкую паузу:

— Так или иначе, герр Фабель, как я уже сказал, у вас есть природный дар раскрывать сложные убийства. А последнее дело… просто высший пилотаж, по-другому и не скажешь! Ваши заслуги известны далеко за пределами Гамбурга. Как бы вы к этому ни относились, но ваше имя пользуется огромным уважением в полицейских кругах по всей Германии и вы считаетесь самым опытным и успешным следователем, раскрывшим наиболее сложные, в том числе и серийные, убийства.

— Я определенно не считаю, что обладаю какими-то особыми качествами, — ответил Фабель. — Скорее нам просто не повезло в том, что четыре серийных убийцы проявили себя именно в нашем округе. Плюс к тому на моей стороне была замечательная команда и немного удачи.

— Мы все отлично знаем, что удача здесь точно ни при чем, Фабель, — возразил ван Хайден.

— Послушайте, герр Фабель, — вмешался Вагнер, — в разных частях Германии время от времени совершаются убийства, в силу тех или иных причин выходящие за рамки обычных.

— Другими словами, серийные убийства.

— Нет… вернее, да, но не только. Многое меняется. Теперь все чаще мы стали иметь дело с очень сложными преступлениями. Я имею в виду не просто убийства, а нечто большее, что за ними стоит… убийства политические, за которыми стоит организованная преступность и профессиональные киллеры. Мы стали сталкиваться с делами, выходящими по своей значимости за рамки отдельных земель страны и юрисдикции какого-то одного правоохранительного органа. Это, например, когда наемный убийца из Бремена получает заказ от гангстера из Лейпцига или же маньяк разъезжает на машине по всей Германии, совершая убийства. Нередко дело оказывается настолько запутанным или необычным, что раскрыть его силами местных полицейских просто не представляется возможным в силу отсутствия у них необходимого опыта или соответствующих ресурсов.

— И какое отношение все это имеет ко мне?

— Как вам известно, в случаях, когда следствие выходит на федеральный уровень, его обычно возглавляет государственный прокурор той земли, где произошло первое убийство, а БКА координирует работу всех правоохранительных органов, задействованных в расследовании. Но наш мир намного сложнее. И дело совсем не в том, что бизнес приобретает глобальный характер. Интернет предоставляет огромное поле деятельности для преступников, вовлеченных в индустрию секса, а организованная преступность выходит за рамки национальных и тем более земельных границ.

— БКА собирается создать новую структуру для расследования именно таких преступлений, — продолжил ван Хайден. — Своего рода «суперотдел» по раскрытию убийств. И вам предлагается возглавить его.

— Головной офис будет располагаться здесь, в штаб-квартире полиции Гамбурга, — пояснил Вагнер, — и вы по-прежнему будете заниматься делами, связанными убийствами в Гамбурге, как и последние пятнадцать лет. Вам будут приданы новые штатные единицы, полномочия и средства обеспечения, предназначенные для оперативного задействования в случае необходимости.

— Это очень лестное предложение, но…

Ван Хайден не дал ему договорить.

— Дело не в лестном предложении. И не в вас лично. Расчет на то, что это позволит полиции Гамбурга завоевать европейское и даже мировое признание как наиболее эффективной и авторитетной организации из тех, что занимаются раскрытиями убийств, подобно тому как Институт судебной медицины в Эппендорфе является мировым экспертным лидером в своей области.

— Но разве этот отдел не будет структурным подразделением БКА?

— Вы сохраните за собой свой пост в полиции Гамбурга, — пояснил Вагнер, — но будете подчиняться БКА. Естественно, повышение ответственности означает и повышение должностных окладов. Мы могли бы, если вас это больше устроит, оставить все как есть, но использовать вас в качестве консультанта при расследовании преступлений в других частях Германии.

Фабель немного помолчал, обдумывая предложение.

— Это все очень интересно и крайне лестно для любого амбициозного полицейского. Но не для меня. Я хочу оказаться подальше от всего, от чего веет смертью, а вы предлагаете целиком погрязнуть в этом. Мне очень жаль, господа. — Фабель поднялся. — Я уже принял решение.

— Такие предложения делаются раз в жизни, — не сдавался Вагнер.

— Послушайте, герр Вагнер, я действительно очень польщен, но заниматься этим больше не хочу. — Фабель помолчал и продолжил: — Я не вижу смысла в своей деятельности. Когда я только пришел в полицию, все было очень просто. Свое место в мире я осознавал как находящееся между обычными гражданами и теми, кто хотел причинить им зло.

— Это отличное определение того, что значит быть полицейским, — заметил ван Хайден. — И сегодня оно так же верно, как и в тот день, когда вы пришли в полицию.

— Может, и так, — вздохнув, согласился Фабель. — Но за эти годы… все очень запуталось, стало каким-то абстрактным, если можно так выразиться. Те, за кем я охотился, преступления, совершенными ими… Я никогда не хотел связывать свою жизнь с этой темной стороной…

Последовала пауза, прерванная Вагнером:

— Я уже говорил, что хорошо знаю о том, что представляет собой Василь Витренко… и знаю, что между вами осталось… э-э… незаконченное дело. И, говоря о Витренко, я не лукавил. Вместе со своим новым партнером Молоковым он фактически монополизировал нелегальный бизнес по контрабанде живого товара. Они переправляют в Европу женщин и детей из Восточной Европы и Азии и продают в сексуальное и иное рабство. Германия рассматривается ими не только как свой основной рынок сбыта, но и как проходной двор в другие европейские страны. Мы создали межведомственную оперативную группу, поручив ей найти Витренко и пресечь его преступную деятельность. Если вы согласитесь на наше предложение, то вам прежде всего придется оказать самое активное содействие в его поимке.

— Почему это все считают, что знают, чем меня зацепить? Многое ли вам известно о том, при каких обстоятельствах Мария получила удар ножом? — Фабель изо всех сил старался держать себя в руках и не дать выхода закипавшему гневу. — Это все — реальная жизнь, а не примитивный голливудский боевик. Я не горю желанием отомстить и не ищу возможности эффектно завершить карьеру. Витренко не моя проблема! Теперь не моя!

— Это не наши методы, — нахмурившись, отозвался Вагнер, решивший, как показалось Фабелю, упредить явно негативную реакцию со стороны представителя БКА. — Меня не интересуют личные счеты. Я полагал, что, как профессионал, вы сами захотите завершить дело, которому отдали столько сил. И мы уверены в том, что вы способны внести действительно весомый вклад в общее дело. Никому еще не удавалось так близко подобраться к поимке Витренко, как вам с фрау Клее. Ваша способность проникать в суть дела может оказаться просто бесценной. И могу вам сказать, что сейчас наши возможности подобраться к Витренко особенно велики по сравнению с тем временем, когда вы с ним впервые столкнулись. Теперь у нас есть свой источник в организации Витренко — Молотова, и мы собрали очень солидное досье на него. Благодаря помощи наших коллег в украинской полиции нам удалось пролить свет на многие — в прошлом неизвестные — стороны его деятельности. В настоящее время он вынужден постоянно менять свое местонахождение и скрываться.

Фабель выдержал взгляд Вагнера, но не мог не задуматься о содержании этого досье. Для него Витренко давно перестал быть человеческим существом и превратился в своего рода призрак.

— За это досье многим людям пришлось заплатить своей жизнью, герр Фабель. Немало сведений поступило от украинских коллег, проводивших спецоперации, и от наших конфиденциальных источников. Мы считаем, что Витренко осведомлен о существовании досье и не остановится ни перед чем, чтобы добыть его.

— Зачем? Это только подтвердит то, что, по его мнению, нам уже известно, — заметил Фабель вопреки своему нежеланию ввязываться в обсуждение.

— Витренко буквально помешан на преданности. Существует два варианта досье на него. Официальный и рабочий. Причина заключается в том, что есть определенные границы. В их рамках мы можем делиться информацией с нашими украинскими коллегами, и я понимаю, что им не нравятся подобные ограничения. Однако нельзя забывать то, что в аппарате украинских правоохранительных органов существует значительная коррупция, и сами украинцы не знают, сколько кротов Витренко внедрилось в их ряды. Вот почему сотрудники оперативной группы имеют доступ только к рабочему досье. Оно включает в себя необходимые сведения, но не раскрывает их источники, упоминаемые в официальном досье. Но если Витренко удастся получить доступ хотя бы к рабочему досье, то он сможет вычислить скрытого информатора в своей организации.

— Но разве они существуют? Люди Витренко фанатично ему преданы.

— Это так. Но после объединения с Молоковым в его системе безопасности образовались бреши. Молоков и не пытается рядиться в благородство. Как и Витренко, он раньше служил в органах безопасности, в его случае — российских, а не украинских, но, в сущности, он обычный гангстер без всяких затей. И его людей объединяет не идеология, а лишь алчность и насилие. — Вагнер помолчал, как бы выжидая, что Фабель задаст какой-нибудь вопрос.

— Как я уже говорил, Василь Витренко, его деятельность, партнеры… теперь это уже не моя проблема, — заметил Фабель.

Ван Хайден и Вагнер обменялись удрученными взглядами.

— Может, вы хотя бы немного подумаете? — спросил ван Хайден. — Я готов попридержать ваше место вакантным в течение трех месяцев. Обер-комиссар Мейер дал согласие возглавить отдел на этот период. После чего я должен буду заполнить вакансию.

— Вы можете ее заполнить прямо сейчас, герр ван Хейден. Я уже принял решение.

— Послушайте, — предпринял последнюю попытку Вагнер, — я принимаю ваши доводы, но сделайте одолжение и взгляните на это. — Он протянул Фабелю толстую папку. — Просто выскажите свое мнение. Я понимаю, что вы не хотите брать на себя обязательства, но если ознакомитесь с этим, то очень меня обяжете. Нам интересны ваши соображения.

— Что это? — Фабель взял файл, с нескрываемым подозрением рассматривая его.

— Это из полицейского управления земли Северный Рейн-Вестфалия… Кёльнский комиссар криминальной полиции Шольц спрашивает, не могли бы вы помочь ему с этим делом, но теперь, как я понимаю, это не обсуждается.

— Понятно, — цинично усмехнулся Фабель. — Вы подсовываете наживку и смотрите, не заглотну ли я ее.

— Я не стану делать вид, что не огорчусь, если это дело не заинтересует вас настолько, чтобы вам захотелось направиться в Кёльн и оказать запрашиваемую помощь. Но я уважаю ваше решение. Тем не менее я знаю, что герр Шольц был бы очень рад услышать ваше мнение и воспользоваться вашими советами, господин обер-комиссар Фабель.

— Ладно… — Фабель поднялся, прихватив с собой папку. — Я посмотрю. Но, как уже говорил, это все, что я могу обещать.

Ван Хайден проводил Фабеля до двери и пожал на прощание руку.

— Нам будет вас не хватать, — вздохнул он. — Должен признаться, что не представляю вас в роли торговца компьютерами.

Фабель улыбнулся:

— Программное обеспечение для сферы образования, господин начальник криминальной полиции, для университетов по всему миру.

— Так или иначе, все равно это не для вас. Вы полицейский, Йен. Нравится вам это или нет.

Вторая запись в дневнике клоуна

Дата не проставлена

Сегодня я ходил в свой храм, сегодня капище на костях. Я смотрел на них, как смотрю всегда, но они не знали, что это был я. Они не видели, что я был клоуном, потому что они не могли видеть лицо клоуна и улыбку клоуна. Я следил за ними, они людоеды, они питаются плотью и кровью, они чувствуют плоть своим языком и пьют кровь из кубков, они пожирают своего Бога, и кто они такие, чтобы судить меня, когда сами пожирают своего Бога, обращая хлеб в его тело и вино в его кровь. Они действительно хотят есть друг друга. ОНИ ВСЕ ДИКИЕ ЖИВОТНЫЕ, ПРОСТО ДИКИЕ ЖИВОТНЫЕ. Они питаются плотью, они постоянно на нее смотрят, произносят грязные слова; грязные картины, грязные фильмы по Интернету. Дикие животные без души, без разума, без любви; они барахтаются в ней. Интернет — это плоть из склепа без вкуса и мяса. Они осмеливаются называть меня безумным. Они сами безумны, они все толстые извращенцы, разглядывающие молоденьких девочек и даже детей, женщины, делающие всякие там вещи, они следят за грязными проститутками, продающими себя как мясо; грязные, дешевые суки. Я их высшая справедливость, моя клоунская улыбка выжигает им глаза; если им нужен хаос, я дам им хаос, этим лицемерам. Они все дикие животные, и все эти ритуалы придуманы, чтобы показать, что это не так, но они все животные и пожирают своего Бога. Я находился в капище на костях, и они не знали, что я, клоун, наблюдал за священником, рассказывавшим басни о происхождении причастия. Плоть стала хлебом, кровь стала вином, хлеб стал плотью, вино стало кровью, оправдывающей причастие. Глупость, все бессмысленно, им всем нужно только свалить друг друга и съесть; так близко, что трудно ждать, я чувствую это, я чувствую этот вкус во рту, я чувствую силу в своем теле, все случится очень скоро; КАРНАВАЛ — ПИР ПЛОТИ, хаос и удовольствие всего, что мне запрещали. Я скоро все попробую. Я ПОМНЮ ПОСЛЕДНИЙ РАЗ. Испуганная глупая сука, умолявшая и умолявшая, обмочившаяся со страха. Я задушил ее галстуком, и ее глупое лицо почернело; она обмочилась, я снял с нее мокрые трусы, перевернул ее на спину и, вырезав кусок мяса, забрал его домой, снял кожу и приготовил ее в масле; съев ее, почувствовал себя счастливым от радости экстаза; на свете нет ничего вкуснее, это наполняет мой рот, наполняет мой живот, наполняет мою душу. Я ТАК ГОЛОДЕН. Когда я вышел из капища на костях, я увидел там девушку, и она отлично подходила для разделки, но время еще не пришло. Я проснулся, я клоун, но время еще не пришло. Я устрою себе трапезу на КАРНАВАЛЕ. Спрячу этот дневник там, где его никому не найти. Я буду есть и есть и с каждым разом становится сильнее. Я так голоден, но ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО.

Глава вторая

17-19 января

1

Тарас Бусленко расслаблялся в одной из бань киевского района Лукьяновка. Кроме него в огромной парилке, выложенной кафельной плиткой, находился только один посетитель — толстый коммерсант с нависавшим над опоясавшим его полотенцем брюшком. Бусленко опустил взгляд на свой живот, и его охватил ужас, как только он представил, что с годами у него тоже нарастет такой вот жирок и он утратит свою, столь отменную сегодня, спортивную форму. Он просто не мог вообразить себя со старым обрюзгшим телом. Сейчас оно было литым и тренированным. Настоящее оружие. Он провел рукой по шрамам. Последний из них появился на плече: перехваченный швами и загнутый вокруг сплетения мышц. Самым заметным был рубец, оставшийся на животе слева после операции по извлечению пули. Он хмыкнул. Неудивительно, что он не мог представить свое тело состарившимся: шансов дожить до старости у него было не много.

Парилка находилась в подвальном помещении и была оформлена в турецком стиле — стены и пол блистали разноцветной плиткой. Да и все здесь явно напоминало хамом[4]. Приветом с Украины можно было бы считать лишь большое панно, обрамленное кафелем, изображающее мужчину, сидящего под деревом, на ветвях которого было развешено его оружие. Мужчина, покуривая трубку, играл на бандуре. Это был фольклорный персонаж, казак Мамай — легендарный и, не исключено, мифический защитник украинского народа. Патриот с большой буквы.

Не в меру располневший бизнесмен устало вздохнул, с трудом поднялся и вышел. Как бы на смену ему через несколько минут появились грузный мужчина средних лет и двое помоложе, такие же подтянутые и тренированные, как и сам Бусленко. Телохранители застыли у входа, а тот, что постарше, устроился рядом с Бусленко.

— Ты упустил его, — заметил Александр Маларек, глядя куда-то в сторону.

— Если он вообще там был, господин замминистра внутренних дел.

— Он был там, и ты это прекрасно знаешь.

— Да, я в этом уверен. Но кто-то нас предал. Кто-то из наших меня засветил, благодаря чему Витренко успел подготовить пути отхода.

— Да, это так, — подтвердил замминистра Маларек, по-прежнему отвернувшись. — Кротом оказался майор Самолюк.

— Командир штурмовой группы? — Петр Самолюк возглавлял спецподразделение «Сокол» уже почти пятнадцать лет. Бусленко всегда считал его надежным товарищем. — Вот черт! Его уже допросили? Между прочим, это дает нам неплохой шанс.

— Ничего подобного. Это абсолютно тупиковый вариант. Мы обнаружили его труп сегодня утром. Его пытали и перед смертью кастрировали. Они засунули ему гениталии в рот.

— Интересно, что он рассказал?

— Мы этого не узнаем. Но если бы он был одним из членов организации Витренко, то с ним бы так не поступили. В среде Витренко предателей нет. Они считают себя не преступниками, а военной структурой, беззаветно ему преданной. Думаю, что Самолюк просто польстился на крупную взятку. Возможно, его обуяла жадность и за молчание он попросил доплатить.

— Вряд ли. — Бусленко говорил, повернувшись к Малареку, продолжавшему смотреть прямо перед собой. — Никто не посмеет шантажировать Витренко.

— Он в Германии, — продолжил Маларек, будто не слыша Бусленко. Мучительная смерть Самолюка его явно не интересовала. — Наши источники сообщают, что он обосновался в Кёльне.

— Я не знал, что у нас есть источники в его организации, — удивился Бусленко.

— У нас их нет. Во всяком случае, никто не связан с нами напрямую. У нас есть информаторы из окружения Молокова. Подобраться ближе пока не удается. — Маларек вытер потное лицо ладонью. — Витренко торгует нашими людьми как мясом, майор Бусленко. Предатель самого низкого пошиба. То есть он ни во что не ставит Украину и унижает ее. Сейчас он базируется то в Гамбурге, то в Кёльне, но регулярно наведывается и на родину. По имеющимся сведениям, он сделал себе пластическую операцию и полностью изменил свою внешность. По мнению источников, фотографии, имеющиеся у нас, теперь абсолютно бесполезны.

— А мы знаем, когда он собирается навестить нас в очередной раз? Мы могли бы…

На это раз Маларек повернулся к Бусленко.

— Вряд ли на это следует рассчитывать. Василь Витренко передвигается как призрак. У него столько связей и осведомителей, что даже если он действительно приедет, то буквально растворится в воздухе еще до того, как мы об этом узнаем. И вот здесь нужен ты, майор. Преступления Василя Витренко позорят Украину. Мы не можем претендовать на уважительное отношение других стран к нашей молодой демократии, пока наше государство считают рассадником мафии. Витренко надо остановить. Навсегда. Достаточно ли ясно я выразился?

— Вы хотите, чтобы я направился в Германию без ведома и согласия немецких властей? Но это же означает нарушение наших и их законов! И у нас, и у них.

— Об этом как раз не беспокойся. Я хочу, чтобы ты взял с собой спецназовцев из группы «Скорпион». И не строй иллюзий — это миссия по выявлению преступника и его ликвидации. Я не хочу, чтобы ты привозил Витренко для проведения над ним суда. Я хочу, чтобы ты его закопал там же. Надеюсь, ты меня правильно понял?

— Более чем. И разумеется, если нас задержат, вы будете отрицать любую свою причастность к этому делу и оставите нас гнить в немецкой тюрьме?

Маларек улыбнулся:

— Как водится, мы никогда не встречались. И вот еще что… Я хочу, чтобы это было сделано быстро. Чем больше времени займет подготовка, тем вероятнее то, что Витренко обо всем узнает. К сожалению, в МВД на него работает больше народу, чем мы можем даже представить.

— Ну и когда мы выступаем?

— Я хочу, чтобы вы подготовились максимум за неделю. Понимаю, что времени подобрать и подготовить людей у тебя практически не остается, но и у Витренко не будет возможности сорвать операцию. Ты за это берешься?

— Я знаю человека, способного оказать помощь в скрытном подборе людей. Группа будет сформирована не только из бойцов «Скорпиона». Мне нужны специалисты разного профиля.

— Это твое дело. — Маларек пожал плечами. — Я просто хочу знать, можешь ли ты это сделать.

— Я могу это сделать.

После ухода замминистра и его телохранителей Бусленко еще какое-то время оставался в парилке один, разглядывая казака Мамая, намалеванного на противоположной стене. Тот отвечал столь же меланхоличным взглядом, и ничто в его облике не говорило о том, сколь тяжело бремя народного заступника.

2

— Для тебя это непростое решение, Йен. Я хочу, чтобы ты знал, как я это ценю. — Роланд Барц сделал пробный глоток, подержал вино во рту и кивнул официанту. Тот, получив одобрение, наполнил бокалы. — Я понимаю, что выход в отставку с поста руководителя убойного отдела нечто большее, чем просто смена работы… Я жду уже очень давно, Йен. Я согласился не беспокоить тебя, пока ты не завершишь очередное дело, но мне действительно нужен человек, способный заняться делами в зарубежных фирмах.

— Я знаю. И задержка меня тоже огорчает. Но, как я уже говорил, мне надо доработать положенные после подачи заявления дни, и я не останусь там ни надень позже. Больше тебе не придется ждать. — Фабель выдавил усталую улыбку.

— С тобой все в порядке? — Барц нахмурился, демонстрируя излишнюю, по мнению Фабеля, обеспокоенность. Они были ровесниками, росли в Норддайхе, что в Восточной Фризляндии, и вместе ходили в школу. Тогда Барц был нескладным долговязым парнем с прыщавым лицом. Теперь его кожа была гладкой и загорелой даже зимой, а неуклюжесть сменилась изяществом манер жителя мегаполиса. Сначала Фабель смотрел на Барца словно из их общей юности, узнавая в нем знакомые черты друга детства, но скоро понял, что за эти годы Роланд Барц сильно изменился. Фабель, в общем, не был удивлен, когда одноклассник, ставший мультимиллионером, после случайной встречи неожиданно предложил перейти к нему на работу, оставив карьеру полицейского в прошлом. Но только сейчас Фабель начал осознавать, в какого богатого и преуспевающего бизнесмена превратился его школьный друг. Ему приходилось заново узнавать его уже как делового человека, но тот нескладный юноша из прошлого ему нравился больше.

— Все нормально, — ответил Фабель не очень убедительно. — Просто тяжелый день.

— Правда?

Фабель коротко рассказал ему о своей встрече с Георгом Айхингером, не вдаваясь в детали, еще не известные журналистам.

— Боже мой… — изумленно протянул Барц. — Я бы ни за что не смог этим заниматься. Ни за что! Что же, теперь это в прошлом и для тебя. Но, если честно, иногда мне кажется, что ты сам так не считаешь.

— Считаю, Роланд, правда! Знаешь, там со мной был один молодой оперативник из МЕК. Он едва сдерживался, чтобы не нажать на курок. А запах тестостерона и оружейного масла почти витал в воздухе. — Фабель покачал головой. — Дело не в том, что я его осуждаю. Он просто продукт своего времени, типичный пример того, во что превратилась полиция. Мне там больше не место.

Ресторан находился в Эфельгонне, и сквозь широкие панорамные окна открывался великолепный вид на Эльбу. Фабель молчал, глядя на огромный контейнеровоз, тихо и грациозно скользивший по воде. Он бывал в этом ресторане с Сюзанной, когда они хотели по-особенному отметить что-нибудь. Цены здесь были такими, что посещение ресторана превращалось в своего рода событие, но это явно не нарушало представления Барца о представительских расходах. Собственно, именно здесь Фабель и встретился первый раз с Барцем и под впечатлением от этого события окончательно решил уйти из полиции.

— Пришло время стать кем-то другим, — наконец произнес Фабель.

— Должен сказать, Йен, — заметил Барц, — что ты все равно не производишь впечатление человека, уверенного в этом на сто процентов.

— Разве? Извини, я слишком долго был полицейским. Пока только привыкаю к мысли, что все это окажется в прошлом. Для меня это серьезный шаг, но я к нему готов.

— Надеюсь, Йен. Но я предлагаю тебе отнюдь не синекуру. Понятно, что здесь не будет таких стрессов и переживаний, как при расследовании убийств, но, уверяю тебя, нагрузка меньше не станет… она просто будет другого характера. Для этой работы требуется человек с твоими данными и, самое главное, с твоим знанием людей. Я просто переживаю, что ты еще сомневаешься.

— Я не сомневаюсь, — заверил Фабель, скрывая за улыбкой свою неуверенность.

— И в этой работе есть еще один плюс, о нем мы пока не говорили, хотя он и очень важен.

— Что ты имеешь в виду?

— Каков, по-твоему, социальный статус директора по экспорту и продажам программного обеспечения? Например, ты представляешь, как воспринимается эта должность, когда ты знакомишься с кем-то на вечеринке, свадьбе или в баре и тебя спрашивают, чем ты занимаешься?

Фабель недоуменно пожал плечами. Барц выдержал паузу и глотнул вина.

— Это ни о чем не говорит. Занимаемый тобою пост не характеризует тебя как личность. И никому до тебя нет никакого дела. Но когда ты говоришь, что являешься полицейским, то у людей тут же складывается о тебе вполне определенное мнение. При слове «полицейский» сразу возникает стереотипное и предвзятое представление о человеке этой профессии. То есть речь уже идет не о том, чем ты занимаешься, а о том, кто ты есть в этой жизни. Я даю тебе шанс уйти от этого, Йен. Предоставляю возможность стать самим собой.

В этот момент подошел официант с горячими блюдами.

— Ага… — довольно улыбнулся Барц. — Теперь, когда нас снабдили всем необходимым, можем поговорить о твоем будущем, а не о прошлом… Еда и бизнес, Йен. Они неразделимы. Нам кажется, что раз мы живем так, как живем, то далеко ушли от своих предков. Но в совместной трапезе есть что-то особенное и сближающее, правда? — Фабель улыбнулся. Он не помнил, чтобы в детстве Барц был таким красноречивым. — Только подумай, сколько за века было заключено союзов и сделок, сколько достигнуто и скреплено договоренностей за обеденным столом. Тебе придется к этому привыкать, Йен. Большинство твоих переговоров будет проходить именно в такой обстановке.

Ужин они завершили за обсуждением ждущих его перемен. Фабелю было трудно представить себя в жизни, заполненной путешествиями и встречами, переговорами и развлечениями. Но тем не менее Фабель никак не мог забыть отчаянный монолог Георга Айхингера о тщетности всей этой суеты.

3

Он приказал себе не думать об этом. Пусть эта мысль отлежится.

Домой Фабель вернулся достаточно рано. Барц хотел было посидеть в баре, но Фабель объяснил, что встал рано утром, а ему еще предстоит писать отчет о случившемся с Георгом Айхингером. Барц только и сказал со вздохом: «Ну, раз надо, так надо…» — но не преминул еще раз подчеркнуть, с каким нетерпением ждет его перехода в свою компанию на пост директора по экспортным поставкам.

Сюзанна пришла к Фабелю домой после работы. В этот день они еще не виделись: она не появлялась в управлении полиции, поскольку провела весь день в отделении психиатрии Института судебной медицины в Эппендорфе. Он разлил по бокалам вино и в ожидании, когда она выйдет из душа, подошел к высокому окну и бросил взгляд на парк и темную гладь поблескивавшего за ним внутригородского озера Альстер. Он любил свою квартиру, оказавшись в ней благодаря редкому сочетанию неурядиц в личной жизни и благоприятной ситуации на рынке недвижимости. Его брак только что распался, а цены на квартиры в Гамбурге упали до рекордно низкого уровня. Однако для комиссара они все равно были высоковаты. Тем не менее эта студия того стоила. Вообще-то она и была рассчитана для комфортной жизни одного человека. Его личное и ни с кем не делимое пространство. Но теперь с перспективой перехода на новую работу наметились и перемены в личной жизни: он и Сюзанна договорились продать свои квартиры и купить новую, чтобы жить вместе. И все же в последнее время решение радикально изменить свою жизнь, не вызвавшее сомнений в прошлом, почему-то уже не казалось таким окончательным и бесповоротным.

Фабель наблюдал за огнями машин, двигавшихся по Шёне Аусзихт вдоль противоположного берега озера, и думал о только что закончившемся ужине с Барцем, о своем будущем, о папке, лежавшей на журнальном столике, но все равно как бы заполнившей комнату своим содержанием. Он понимал, что если откроет ее, то снова окажется втянутым в расследование и все начнется сначала. Нельзя к ней подходить. Пусть себе лежит.

Вошла Сюзанна в махровом белом халате, и Фабель, накрыв папку газетой «Гамбургер моргенпост», обернулся, улыбнувшись. Сюзанна была действительно очень красива и сексуальна, да и умна к тому же. Длинные волосы ниспадали на плечи блестящими черными локонами. Она села на диван и пригубила поданный им бокал с вином.

— Устала? — спросил он, присаживаясь рядом.

— Нет. Не особенно, — ответила она с легкой улыбкой.

— Проголодалась?

— О да! — подтвердила она и притянула его к себе. Полы халата распахнулись.

4

Тимо нашел книгу в мусорном контейнере возле здания университета, за ремонтирующимся домом. Это был старый потрепанный учебник с заляпанной мусором обложкой, очень похожий на когда-то имевшийся у него самого до того, как он продал его вместе со многими другими реликтами студенческой жизни. Правда, сначала прочитал — в то время он еще изучал философию в Гамбургском университете. Это был трактат Эмиля Дюркгейма «Каноны социологического метода» о социальных системах, о необходимости институтов для управления обществом. Дюркгейм считался основоположником социологии, но Тимо с усмешкой подумал о том, что в данном случае гораздо уместнее была бы его последняя работа «Обыденность преступления», недавно проанонсированная в печати.

Тимо, дрожа в легкой не по сезону куртке, облокотился на стену и принялся разглядывать магазин напротив. Становилось темно, и в нем зажгли свет, придавший витринам несомненную привлекательность. Тимо не хотелось прерывать чтение, но темнота сгущалась слишком быстро. Он вздохнул. Книга была частью его прошлого, так неожиданно и непрошенно вторгшегося в настоящее. Ее вид отозвался в нем болью, напомнив о былых мечтах, когда разум его отличался пытливостью и остротой. Все осталось в прошлом. И будто специально, чтобы вернуть его к реальности, ноющая боль в животе усилилась, а по телу пробежали судороги, вызванные не только холодом. Он закрыл книгу: у него не было желания брать ее с собой, но и оставлять здесь тоже не годилось. Он не мог вот так просто расстаться с прошлым.

Макс Вебер, Фердинанд Тоннис и Эмиль Дюркгейм были его любимыми авторами. «Государственная монополия на физическую силу» Макса Вебера была темой его дипломной работы. Во всяком случае, когда он начал ее писать.

В магазине толпилось слишком много покупателей. Придется подождать. Холод был таким пронизывающим, что пробирал до костей. Вебер считал, что право прибегать к физической силе имеют только государственные органы, полиция и армия, иначе воцарится анархия и государство окажется неуправляемым. В своей работе Тимо собрался сакцентировать внимание на том, что такая монополия может вызвать разрушительные процессы, как это, собственно, случилось при нацизме.

Из магазина вышел покупатель в деловом костюме, говоривший по мобильнику, а за ним — пожилая пара. Боль и спазмы в животе Тимо усилились. Он сунул руку в карман куртки и сжал пальцы вокруг леденящей стали рукоятки.

Тимо намеревался подкрепить свой тезис примером Америки, где Конституция разрешала гражданам владение огнестрельным оружием и ношение его, лишая, таким образом, государство монополии на его использование. И все же США не только не развалились как государство, но даже процветают.

Он снова бросил взгляд через улицу. Подъехала машина, и к магазину засеменила женщина. Вскоре она снова появилась в дверях с пакетом в руках, села в машину и уехала. Тимо почувствовал укол чего-то, что не было связано с его недомоганием. Это была скорбь и траур по себе в прошлом: по дисциплинированному и прилежному студенту философии с ясными глазами. Тому, кем он был прежде, до наркотиков.

Тимо вышел из тени и, сгибаясь под порывами холодного ветра, направился к магазину, крепко сжимая в ладони рукоятку пистолета.

5

Покончив с любовными утехами, Фабель и Сюзанна перешли в гостиную и устроились перед окном. Какое-то время они сидели, глядя на темные воды Альстера и играющие на его поверхности блики. Затем Сюзанна склонила голову ему на плечо, он же постарался не подавать вида, что по какой-то непонятной причине ему это неприятно. Это его удивило. Он ощутил раздражение и беспокойство и на мгновение почувствовал непреодолимое желание броситься к машине и уехать, не важно куда, только бы из Гамбурга и вообще из Германии. Такое с ним уже случалось и раньше, но он всегда сваливал это на нервные перегрузки на работе и желание оказаться подальше от всего этого ужаса и напряжения. Но разве сейчас все не было иначе? Ему осталось доработать всего несколько недель, и он станет совершенно свободным. Тогда откуда это чувство паники? Почему он все время думает не о новой, прекрасной жизни, в которой не будет места убийствам, а о той папке, что лежит на столике под газетой?

— Как прошла встреча с Роландом? — спросила Сюзанна.

— Было много чего сказано. Барц стал очень разговорчив. Не знаю, умеет ли он так же хорошо слушать, но по болтливости ему нет равных.

— А мне казалось, что он тебе симпатичен. — В словах Сюзанны чувствовалась настороженность. Фабелю приходилось следить за собой при каждом упоминании о будущей работе — ситуация была такова, что любое сомнение в его голосе могло спровоцировать ссору.

— Так и есть. То есть так было в детстве. Но люди меняются. Сейчас Роланд Барц — совсем другой человек. Но с ним все в порядке. Просто он слишком возомнил о себе.

— Он предприниматель, а они все такие, — заметила Сюзанна. — Его фирма не стала бы преуспевающей и он не смог бы предложить тебе такой оклад, если бы его мучили сомнения. В любом случае совсем не обязательно любить того, с кем работаешь.

— Все в порядке, — заверил Фабель. — Честно. И не переживай — я не собираюсь оставаться в полиции Гамбурга. Я сыт этим по горло. — Он сделал большой глоток пино гриджио, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Он никак не мог выкинуть из головы печальное, растерянное и полное отчаяния лицо Георга Айхингера. Лицо, стоявшее у него перед глазами на протяжении всего ужина с Барцем.

— Что-то не так? — спросила Сюзанна, уловив его вздох.

— Никак не идет из головы Айхингер и весь тот бред, что он нес перед тем, как застрелиться. Он говорил, что понял, проснувшись, что он не настоящий. Что, черт возьми, он имел в виду?

— Деперсонализация. Мы все в какой-то мере ей подвержены. В основном через стресс и переутомление. В случае Айхингера, возможно, все было гораздо серьезнее. Не исключено, что у него развилась диссоциативная фуга.

— Мне казалось, что это происходит, когда люди теряют память. Просыпаются словно в новом городе, с новой личностью или при отсутствии таковой.

— Подобное иногда тоже случается. Сильное нервное потрясение может вызвать нарушение целостности личности. Защитная реакция на отрицательные эмоции проявляется у них в блокировке памяти, вследствие чего такие люди не в состоянии вспомнить, кто они такие. И они начинают осознавать себя как новую личность, пока без биографии.

— Но Айхингер не терял память!

— Да, это так. Но если бы он не покончил с собой, то мог бы выйти в дверь и просто исчезнуть. Не только для окружающих, но и для себя тоже.

— Видит Бог, сколько раз мне хотелось сбежать от себя самого. И когда я стоял перед Айхингером, нажимавшим на курок, был именно такой случай, — горько улыбнулся Фабель.

— Собственно, ты и пытаешься убежать от самого себя в определенном смысле. И это случится, когда ты в последний раз закроешь за собой дверь в своем кабинете и перестанешь быть полицейским.

— Понятно… — протянул Фабель и сделал еще глоток. — И оставить все на попечение брайденбахов.

— Кого?

— Нового поколения, — ответил Фабель, отпивая вино.

6

Стефан остановил машину у круглосуточного магазина при бензоколонке. Он закончил работу всего час назад и чувствовал себя просто отлично: побрился, принял душ, надел новую рубашку и надушился лучшим одеколоном. Он позвонил Лизе и получил приглашение прийти и остаться на ночь. Из магазинов, работавших так поздно, причем всегда имевших хороший ассортимент вин, он знал только этот.

Они встречались уже пару месяцев. Лиза была просто восхитительна. С ней было весело. В меру умная и к тому же хорошенькая. Их связь совсем не обременяла, и Стефану нравилось ее общество, однако в последнее время ему все чаще стало казаться, что Лиза подумывает о переводе их отношений на более серьезный уровень. А этого ему как раз и не хотелось. Во всяком случае, в данный момент. Ведь все и так хорошо, так зачем что-то менять? Хотя иногда он признавал, что в этом есть свой смысл. Однако пока единственное, чему Стефан относился серьезно, была работа. Он старался объяснить Лизе, как для него важно быть полицейским. Через пару месяцев ему предстояло сдавать экзамен на чин комиссара, и подготовка к нему требовала серьезных усилий. Но уж только не сегодня. Сегодня он будет отрываться и вообще оттягиваться. Но сначала надо прикупить винца.

Едва переступив порог магазина, Стефан понял: что-то не так.

Внутри было всего два человека, и оба посмотрели на него, услышав, как звякнул колокольчик на двери. У стойки замер худощавый длинноволосый парень в грязной одежде, за прилавком застыл средних лет турок. Оба мужчины напряженно молчали. Молодой человек резко повернулся, и Стефан увидел в его глазах испуг, а в руках наведенный на него пистолет.

— Спокойно… — стараясь сохранять хладнокровие, прошептал он.

Лихорадочно вспоминая инструкции, он быстро оценил уровень опасности и постарался заметить как можно больше деталей, чтобы выстроить правильную линию поведения. «Вальтер Р8» представлял собой, в сущности, антиквариат. Хотя нет, для Р8 ствол был коротковат. Значит, Р4, принятый на вооружение в полиции Гамбурга сразу после войны. Как бы то ни было, пистолет был старым, и, судя по внешнему виду, за ним не следили. Однако из этого отнюдь не следовало, что ствол находится не в рабочем состоянии.

— Не надо нервничать, — нарочито равнодушно обратился он к парню с затравленным взглядом и грязными волосами, понимая, что тот был более всех испуган создавшейся ситуацией. Стефан вспомнил, как вел себя обер-комиссар Фабель во время инцидента в Йенфельде. — Будем сохранять спокойствие.

Стефан видел, как дрожали у грабителя руки. Вокруг безумных глаз красные круги. Наркоман. Отчаявшийся и напуганный. И Стефан знал, что оружие в руках испуганного человека намного опаснее, чем разозлившегося. Стефан прикинул, каковы шансы на то, что пистолет даст осечку или что наркоман промахнется, если все-таки ему удастся произвести выстрел.

— Стойте на месте! — крикнул наркоман Стефану.

— Я так и делаю, — спокойно заверил его Стефан.

— Ты, — обратился наркоман к турку, — переложи все деньги из кассы в пакет.

Турок и Стефан обменялись взглядами. Он много раз обслуживал Стефана и знал, что тот был полицейским. Турок достал все деньги из кассы и сложил в пакет. Наркоман протянул за ним свободную руку, продолжая держать под прицелом Стефана.

— Хорошо. Теперь — с дороги! Я ухожу. — Юноша попытался придать своему голосу уверенность.

— Я не могу этого позволить… — тихо произнес Стефан.

— Какого черта?! Убирайся с дороги!

— Я не могу этого позволить, — повторил Стефан. — Я полицейский. Мне наплевать на деньги. И я даже не стану препятствовать твоему уходу. Но я не могу допустить, чтобы ты ушел с пистолетом и, таким образом, и далее представлял собою угрозу для общества.

— Ты коп? — Юноша разволновался еще больше. Его буквально трясло. — Чертов легавый? — Он повернулся к турку и направил пистолет на него. — А как насчет этого члена общества? Что, если я пристрелю его прямо сейчас, потому что ты не даешь мне уйти?

Стефан посмотрел на турка. Тот стоял с поднятыми руками, но Стефан видел, что со своим страхом он справляется намного лучше наркомана с оружием.

— Тогда ты лишь укрепишь меня в моем решении: тебя нельзя отпускать. То есть мне придется уложить тебя.

— Каким образом? Ты не вооружен!

— Поверь мне. — Стефан старался говорить спокойно. — Если ты нажмешь на курок, то это будет твоим последним движением. Я специалист по оружию. Я знаю о нем все. Я знаю все о пистолете в твоих руках. Когда и где он был изготовлен. По тому, как его держишь, я вижу, что ты не понимаешь, что делаешь. И я знаю, что ты не сможешь пристрелить нас обоих, потому что я успею свернуть тебе шею. Но пока у тебя остается выбор. Положи пистолет. Выход всегда есть.

— Разве? — Юноша горько усмехнулся. — Наверное, вы имеете в виду восстановление монополии на применение силы?

— Я не понимаю, о чем ты.

— Убирайся с дороги! — Он снова направил пистолет на Стефана. — Зачем тебе это? Почему не даешь мне уйти? В порядке исключения!

— Потому что это моя работа. Отдай мне пистолет. — Стефан сделал шаг вперед. — Давай покончим с этим.

— Ну ладно… — Лицо юноши окаменело.

Стефан изобразил подобие улыбки. Он ошибся. Пистолет был старым и несмазанным, но не дал осечки. И наркоман либо оказался лучшим стрелком, чем предполагал Стефан, либо ему просто повезло. Еще слыша эхо выстрела, Стефан опустил глаза на новенькую рубашку, на отверстие в ней и расплывающееся вокруг пятно крови. Почти классическое попадание. Ноги Стефана подогнулись, и он упал на колени.

— Ну вот почему ты не дал мне уйти? — В голосе юноши звучали истерические нотки, смешанные с ненавистью.

Стефан взглянул на наркомана и открыл рот, чтобы ответить, но почувствовал, что не может дышать.

— Почему?! — жалобно повторил наркоман и снова выстрелил. А потом еще и еще.

7

Фабелю снова приснились мертвые.

Это случалось с ним часто. Он, правда, уже научился просыпаться, при этом слушать, как в ушах громко отдается стук сердца, и чувствовать, как холодный пот становится неотъемлемой частью его мыслительного процесса. Понятное дело, ночные кошмары были естественным побочным продуктом ненужных мыслей и эмоций, хотя он научился подавлять их, когда сталкивался с жестокостью убийц и, главное, со страданиями жертв, сопереживать которым приходилось на каждом месте преступления. Это были истории, написанные кровью, последних ужасных мгновений убийства. Однажды кто-то сказал ему, что мы все умираем в одиночестве: мы можем уходить из жизни в окружении многих людей, но сама смерть происходит как один из самых обособленных и индивидуализированных актов драмы, которой является человеческая жизнь. Фабель так не считал. При осмотре места преступления каждая деталь производила на него сильнейшее впечатление и коварно скрывалась в тайниках памяти, чтобы всплыть на поверхность во время сна. Он никогда не мог смириться с беспощадной несправедливостью того факта, что самые последние и интимные мгновения своей жизни жертве приходилось проводить в обществе своего убийцы. Он помнил, как однажды едва удержался от того, чтобы не разбить в кровь ухмыляющееся лицо подозреваемого в убийстве, хвастливо рассказывавшего о совершенном преступлении и о том, как его жертва умирала от нанесенных им ножевых ран и в отчаянии хватала его за руку, бессознательно пытаясь найти утешение в единственном человеческом существе, оказавшемся рядом. Тот подонок смеялся, описывая это. И в ту же ночь Фабелю во сне явилась убитая женщина.

Теперь же ему приснилось, что он ждал кого-то возле большого зала. Почему-то у него было ощущение, что это происходило в здании ландстага Гамбурга. Он знал, что была какая-то причина, по которой он ждал, и скоро его пустят внутрь. Наконец два безликих служителя распахнули тяжелые двери, и он вошел в огромный банкетный зал. За бесконечно длинным столом сидели множество людей, которые, завидев его, разом поднялись и начали громко приветствовать его. Ему было оставлено самое дальнее место, и, пробираясь туда, он увидел немало знакомых лиц.

Фабеля несколько удивило, что они его тоже узнали: каждый из них был уже мертв, когда ему стало известно об их существовании. Фабель прошел мимо рукоплещущих жертв, чьи убийства он расследовал, и занял место во главе стола. Рядом сидела убитая четыре года назад Урсула Кастнер, часто приходившая к нему во сне. На ее бледных бескровных губах играла улыбка.

— По какому поводу сегодняшнее торжество? — поинтересовался Фабель.

— Это прощальный обед в вашу честь, — ответила она, улыбаясь и стирая салфеткой густую гранатовую ягоду крови, вызревшей в уголке рта. — Вы же покидаете нас, верно? Вот мы и пришли попрощаться.

Фабель кивнул. Он обратил внимание, что место напротив него было свободным, несомненно, его зарезервировали для Ханны Дорн, его недавно убитой подруги студенческих лет. Он снова обратился к Урсуле Кастнер.

— Я сдержал свое обещание, — не без гордости объявил он, — я поймал его.

— Вы поймали его, — повторила она. — Но не другого.

Он заметил, что на пустующее место рядом кто-то сел.

Фабель, даже осознавая то, что он находится в заторможенном состоянии, испытал настоящий шок, увидев, что вместо Ханны Дорн возле него оказалась Мария Клее. Ее улыбка на бескровно осунувшемся лице была едва заметна.

— Что ты здесь делаешь? Тебе здесь не место! — запротестовал он. — Это все…

— Я знаю, Йен, но меня пригласили… — Она хотела что-то добавить, но в это время вновь раздались приветственные возгласы гостей. Вошел шеф-повар с необычайно большим серебряным подносом, закрытым куполом, тоже отлитым из серебра. Он не видел лица повара, но тот был крупным, с буграми мощных мышц, рельефно проступающих под рукавами халата. И все же Фабель понимал, что только ирреальность сна позволяла повару нести столь огромное блюдо.

Поставив поднос на середину стола, шеф-повар снял с него купол. И в это время Фабель заметил, как сверкнули изумрудно-зеленые глаза, и тут же узнал в человеке в белом колпаке Василя Витренко. Мария закричала, и Фабелю показалось, что Урсула Кастнер произнесла: «Вот он — другой!» Фабель как загипнотизированный смотрел на вошедшую молодую женщину, на поднос. Кожа на груди была разодрана, и из открытой раны торчали белые кости ребер. Легкие были вырваны из грудной полости и лежали на плечах. Крылья Кровавого Орла. Процедура, исполненная по старинному ритуальному обычаю викингов, являлась своего рода визитной карточкой Витренко. Фабель, как и Мария, теперь тоже крича от ужаса, почему-то принялся рукоплескать вместе с остальными гостями. Мария повернулась к нему.

— Я знала, что ты придешь, — сказал она, перестав кричать. — Мы так долго ждали его появления. Но я не сомневалась в том, что он захочет попрощаться с тобой.

Витренко обошел стол и приблизился к Марии. Он протянул руку, будто приглашая ее на танец. Фабель хотел подняться и возмутиться, но почему-то не мог сдвинуться с места. Он беспомощно следил за тем, как Витренко увлекал Марию туда, где царил полумрак. Женщина, сидевшая рядом с Урсулой Кастнер, наклонилась и принялась что-то искать под столом. Затем выпрямилась и нахмурилась.

— Что-то потеряли? — поинтересовался Фабель. Он узнал в ней Ингрид Фишман, журналистку, погибшую при взрыве бомбы в прошлом году. Она засмеялась и скорчила ему гримаску.

— Моя нога… — несколько растерянно ответила она. — Она только что была здесь.

И тут Фабель проснулся.

Он лежал в темноте, устремив взгляд в потолок. Захотелось пошевелить ногами под одеялом, просто чтобы удостовериться в том, что они никуда не делись. Рядом тихо и размеренно дышала Сюзанна, спавшая, видимо, без всяких сновидений. Время от времени тишину нарушали звуки, характерные для ночного Пёзельдорфа. Их издавали главным образом редкие машины, шумно прощавшиеся группы припозднившихся гостей. Он осторожно спустил ноги вниз, стараясь не разбудить Сюзанну, и наткнулся пятками на что-то твердое, при ближайшем рассмотрении оказавшееся еще одной парой ног. В высоких черных ботинках. Крупноразмерных. Он поднял голову и увидел перед собой Василя Витренко со сверкавшими в темноте зелеными глазами.

— Посмотри, что я нашел, — обратился к нему Витренко и протянул оторванную женскую ногу.

Фабель на этот раз проснулся окончательно и сел на кровати, чувствуя, как лицо, грудь и плечи покрывают капли холодного пота. Сердце бешено колотилось. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы со всей определенностью убедиться в том, что он больше не спит. Сюзанна простонала во сне и перевернулась на другой бок, не проснувшись, однако.

Он еще долго сидел, потом снова лег, но понял, что заснуть не удастся. В его уставшей голове роилось так много мыслей, что он никак не мог понять, какая именно из них прогоняла сон. Постаравшись не разбудить Сюзанну, он отправился на кухню, заварил себе чай и перебрался в гостиную, где устроился на диване.

Едва проснувшись, он понял, что ознакомится с досье. Собственно, Фабель знал это с самого начала, но весь вечер пытался внушить себе, что даже не притронется к нему. И вот он взял папку в руки и погрузился в чтение.

8

Оливер обожал эти ночные часы. Тихое уединение. Сверкающие огни Кёльна за широким панорамным окном. Из колонок высококлассной аудиосистемы приглушенно струилась грустная джазовая мелодия. Он откинулся на спинку весьма комфортабельного итальянского кресла, обитого мягкой кожей, и сделал глоток виски с содовой, прислушиваясь к легкому перезвону кубиков льда в бокале. Именно в это время суток он мог спокойно поразмышлять о своей жизни: успешной и достойной зависти, окруженной эксклюзивной мебелью и произведениями искусства, виски двадцатилетней выдержки и дорогой недвижимостью. Оливеру нравилась такая жизнь — у него не было проблем с его прошлым.

Он сидел, положив ноги на журнальный столик, с ноутбуком на коленях. Помассировав глаза, Оливер решил, что на сегодня достаточно: он провел на сайте «Антропофаги» почти три часа. Это было равнозначно пребыванию в другом мире. На его частное объявление откликнулись несколько человек, и он всем отослал ответы, однако не беря на себя при этом никаких обязательств. Вне всякого сомнения, в том, что он делал, была доля риска: до сих пор он удовлетворял свою маленькую слабость посредством проституток. Идея воспользоваться услугами девушки, готовой предоставлять их по доброй воле и бесплатно, пришла ему в голову совсем недавно, но он еще не решился на то, чтобы начать договариваться о чем-то конкретном или хотя бы о переводе отношений на новый уровень. Там, в реальном мире, он всегда мог замести следы. Он никогда не заказывал девушек в одном и том же агентстве дважды, никогда не заявлялся второй раз в гостиницу, в которую их приводил, и никогда не регистрировался под своим настоящим именем. В Интернете он оставался бестелесным существом, по сути — бесплотным призраком. Но размещение объявления все меняло в этой ситуации. Как ни странно, но именно здесь, во Вселенной закодированных знаков, где абстрактные образы воплощались в виртуальную, но все-таки реальность с помощью пикселей высокого разрешения, он становился более осязаемым, то есть уязвимым. В общем, ему следовало проявлять особую осторожность.

Однако посещение сайта достигло своей цели. Можно сказать, ему преподнесли настоящий электронный аперитив, способный разбудить поистине зверский аппетит к настоящему делу — точнее, телу.

Итак, завтра вечером. Он договорился обо всем на вечер пятницы. Не исключено, что услугами этого агентства можно будет воспользоваться еще раз. В конце концов, само название фирмы казалось удачным предзнаменованием. Что может быть более подходящим, чем заведение по предоставлению эскорт-услуг под названием «На все вкусы»?

9

Фабелю сразу бросилось в глаза то, что в досье упоминались не только совершенные преступления, но и готовящиеся убийства. Разумеется, такое практикуется при охоте на любого серийного убийцу, но в данном случае полицейские Кёльна не просто допускали такую возможность, но и исходили из того, что им известна точная дата ее претворения в жизнь.

Для города настоящим событием становился ежегодный карнавал, начинавшийся накануне Великого поста. Будучи выходцем с протестантского севера Германии, Фабель не разделял восторгов в связи с его проведением. Разумеется, он знал о нем по радио-, телерепортажам, но никогда не принимал участия в этом мероприятии. Да и сам Кёльн являлся для него чужой территорией: он наведывался в него всего пару раз, причем все визиты были недолгими. Чем больше он углублялся в детали расследования, тем труднее ему становилось ориентироваться в незнакомом городе. Он представил, насколько сложно придется действовать подразделению, о создании которого говорили ван Хайден и Вагнер, на территории всей Германии. Каждой земле была присуща своя специфика и местные традиции. А если сравнивать Ост и Вест, то у них не было даже общей современной истории.

Празднества в Кёльне представляли собой уникальное событие. На юге страны карнавальные действа проходили в более традиционных формах. В Дюссельдорфе, сопернике Кёльна, или в Майнце события развивались по кёльнскому сценарию, но никогда не достигали такого безудержного разгула. И карнавал в Кёльне был не только отметкой в календаре: он стал частью кёльнской души, и участие в нем считалось своего рода почетной обязанностью каждого гражданина Кёльна.

Об этих убийствах Фабель уже слышал. Как и другие, подобные им, последние два преступления имели все основания попасть на первые полосы газет под броскими и внушавшими ужас заголовками. Убийца, разыскиваемый полицией Кёльна, наносил удар только в период карнавала. Убийств было всего два: одно в прошлом году, а другое — в позапрошлом. Следствие возглавлял обер-комиссар Бенни Шольц, вполне отдававший себе отчет в том, что имеет дело с серийным убийцей. Ему это стало понятно сразу, как он очутился на месте второго преступления. Опасаясь, что маньяк вошел во вкус и не остановится, Шольц тут же поставил начальство в известность о том, что могут совершиться новые убийства. И хотя этого тогда не произошло, Фабель разделял мнение Шольца в том, что убийца обязательно нанесет новый удар — в этом году, во время очередного карнавала.

Фабель разложил на журнальном столике материалы расследований. Обе жертвы были незамужними женщинами не старше тридцати лет. В их прошлом было мало общего. Сабина Йордански работала парикмахером. Мелисса Шенкер занималась на дому составлением компьютерных игр. В то время как Йордански отличалась общительностью и всегда была в центре внимания, Шенкер, напротив, вела довольно уединенный образ жизни и сторонилась каких бы то ни было компаний. Йордански родилась и выросла в Кёльне, а Шенкер обосновалась в городе всего три года назад, когда переехала из Касселя. Расследование не выявило у обеих женщин общих друзей или знакомых. Их объединяли лишь обстоятельства гибели.

И ту и другую задушили. На шее остались следы пальцев и орудие преступления — красные мужские галстуки, завязанные вокруг горла как фирменный знак убийцы. Шольц объяснял возможное значение этого знака: Weiberfastnacht был кульминационным днем карнавала. Этот «бабий» четверг устраивался непосредственно перед Великим постом, когда власть перехватывали женщины. В этот день каждая из них имела право потребовать поцелуй у любого мужчины, оказавшегося на улицах Кёльна. Кроме того, существовал обычай, позволявший женщинам отрезать половину галстука у каждого зазевавшегося прохожего. Подразумевалось, что это символизировало переход власти, традиционно принадлежавшей мужчинам, к женщинам. В условиях современного социума этот обычай рассматривался как простое озорство и шалость, но комиссар Шольц полагал, что для убийцы это имело особое значение. Он подозревал, что мотивом убийства для маньяка было психопатическое женоненавистничество либо сексуально обусловленное неприятие женщин. Шольц считал, что это подтверждалось примерами, по сути, ритуального надругательства над трупами: у каждой из жертв было вырезано по полкило плоти из правой ягодицы. Фабель понимал, что кёльнский полицейский мыслит в правильном направлении, однако воспринимал его выводы как преждевременные. Он чувствовал, что убийцу мотивировали не только эти патологические факторы.

Фабель совсем потерял чувство времени и, когда в гостиную, протирая глаза, вошла Сюзанна, сообразил, что провел за изучением досье не меньше двух часов.

— Я проснулась, а тебя рядом нет, — сказала она, зевая. — Что-то случилось? Снова приснился кошмар?

— Нет… нет, — солгал он. — Просто бессонница, вот и все.

Сюзанна увидела разложенные на столике бумаги. Фотографии лиц убитых. Отчеты по результатам вскрытия.

— A-а… понятно. Это что? — В ее голосе был даже не вопрос.

— Меня попросили просто просмотреть материалы одного дела в Кёльне и высказать свое мнение.

Сюзанна помрачнела.

— Ты не можешь позволить себе заниматься другим делом, Йен. Роланд Барц и так проявил невероятное терпение. Он не будет тебя дожидаться вечно. Хотя, видимо, именно на это ты и рассчитываешь.

— О чем ты говоришь?

— Ты отлично меня понял. Ты ведешь себя как девица, которой и хочется, и боязно утратить невинность. Мне кажется, ты никогда так и не решишься. Думаю, дело именно в этом. У тебя не хватит духу уйти из полиции.

— Это неправда, Сюзанна! Я уже принял решение. Я подал в отставку. Я даже отклонил предложение от ван Хайдена и БКА, сделанное ими сегодня.

— Какое предложение?

Фабель взглянул на Сюзанну. В полумраке ее темные глаза, казалось, фосфоресцировали. Он уже жалел, что проговорился.

— Это не важно.

— Так все-таки какое предложение?

— Они хотят создать новую структуру. Нечто вроде федеральной группы по расследованию убийств. Она будет базироваться в Гамбурге, но заниматься сложными делами по всей Германии. Они предложили мне сформировать ее и возглавить.

Сюзанна горько рассмеялась:

— Замечательно! Просто чудесно! Я с ума схожу от переживаний из-за того, что тебе приходится постоянно разгребать какое-то дерьмо, а ты прикидываешь, как увеличить себе нагрузку. В общем, теперь ты собираешься вести дела в масштабах всей страны.

— Я же сказал тебе, что отказался! — Фабель повысил голос. Сделав глубокий вдох, он добавил уже тише: — Я сказал «нет».

— Что происходит, Йен? Неужели ты чуть не сорвался? И тебе едва не отказала выдержка?

— Сюзанна…

— Неужели ты не понимаешь, что вся проблема именно в этом? Ты варишься в собственном соку. Ты не создан для полицейской работы, разве это не ясно? И если бы не убийство причисленной тобой к лику святых Ханны Дорн, тебе бы и в голову не пришло пойти в полицию. Я действительно не понимаю, чем ты ей так обязан, что приносишь в жертву свое будущее и занимаешься делом, которым при другом стечении обстоятельств никогда бы не стал заниматься. Все только и говорят, какой ты великий сыщик. Как много дел ты раскрыл. Но это губит тебя, Йен. Почти каждую ночь тебя преследуют ночные кошмары. Неужели ты не понимаешь, что ничем не отличаешься от Марии Клее? Ты видишь весь этот ужас и то, что вытворяют люди друг с другом, и в результате загоняешь это в себя. И если не остановиться, то в один прекрасный день эта чаша переполнится. И наступит конец всему!

— Ты тоже все это видишь. И также копаешься у них в мозгах, черт побери!

— Но разве ты не чувствуешь разницы? Я сама выбрала профессию судебного психиатра. Я изучала эту специальность, сознательно к ней готовилась. Мой выбор был осмысленным, он сделан потому, что мне это нравится и соответствует моим интересам, а совсем не потому, что в этом крестовом походе я оказалась, выполняя священный долг истинно верующей. — После некоторой паузы Сюзанна продолжила: — Разница между нами заключается в том, что я могу с этим жить. И это не вторгается в мою личную жизнь.

— Я не понимаю, из-за чего мы ссоримся… — Фабель снова сел и устало вздохнул: — Я повторяю, что ушел из отдела по расследованию убийств. И вообще из полиции Гамбурга.

— Мы ссоримся, потому что ты никак не можешь определиться окончательно.

— Ты о чем?

— Ты отлично понимаешь, о чем я, Йен. Это была твоя идея съехаться, но квартиру мы подыскиваем уже несколько месяцев. И не важно, в каком она районе и какая у нее планировка. Ты каждый раз просто выходишь, пожимая плечами. Ты не решаешься поменять работу и никак не определишься со мной. Зачем отрицать очевидное?

— Сколько раз мне нужно повторять, Сюзанна? Я отказался! Точка! И вопрос о моей отставке решен окончательно. Через пять недель я перестану быть полицейским. — Фабель поднялся и положил руки на плечи Сюзанны. — А если квартиры мне не нравились, то в чем здесь моя вина? И это, конечно, не значит, что я не хочу быть с тобой. Я очень тобой дорожу, ты мне очень нужна, и ты это отлично знаешь.

— Правда? — Она отстранилась. — Тогда почему в последнее время ты от меня отдалился? В последние пару месяцев? Не знаю, что я сказала или сделала не так, но ты стал каким-то чужим. Холодным.

— Глупости… — заверил он.

— Неужели? — Сюзанна кивнула на разложенные на столике документы: — А как насчет этого? Разве не глупо браться за новое дело, когда собираешься уходить?

— Глупо, но я уже объяснял: меня попросили просто высказать свое мнение.

— И ты, конечно, не мог отказаться.

— Не мог. Нравится тебе это или нет, но еще пять предстоящих недель я продолжу работать в полиции, Сюзанна.

Сюзанна отвернулась и удалилась в спальню, а Фабель какое-то время еще молча стоял, глядя на закрытую дверь, потом сел в кресло и снова сосредоточил внимание на еще чужом для него городе и двух девушках, нашедших в нем свою смерть.

Увидев, как квартиру заполняет дневной свет, Фабель почувствовал свинцовую тяжесть усталости во всем теле. Он читал, сравнивал и делал заметки на протяжении трех часов. Комиссар Шольц полагал, что обе жертвы были выбраны совершенно произвольно, но, изучив фотографии, сделанные в морге, Фабель кое-что заметил: несмотря на разницу в росте, у обеих женщин были несколько амфоровидные фигуры с мощными бедрами и ягодицами.

Затем Фабель углубился в чтение заметок Шольца.

«Нет никаких свидетельств прижизненного обезображивания тел. Практическое отсутствие крови на месте преступления дает основание полагать, что обе жертвы были сначала задушены, а волокна, найденные на содранной коже шеи, подтверждают, что орудием убийства были галстуки, завязанные на горле. На галстуке, найденном на месте первого убийства, обнаружены микроскопические волокна, цвет и состав которых являются необычными: голубой войлок. Преступник частично раздел и перевернул лицом вниз мертвых — в этой позе они и были позднее обнаружены — и вырезал кусок мышечной массы из верхней части правой ягодицы. В нанесении этого повреждения явно прослеживается какой-то особый смысл. Преступник производит это иссечение не случайно, а целенаправленно. Представляет интерес количество изъятой мышечной ткани. Тщательное измерение размеров раны позволяет точно определить ее вес. В первом случае это было 470, а во втором — 400 граммов. Схожесть веса изъятых убийцей кусков представляется слишком очевидной, чтобы иметь случайный характер, что позволяет предположить наличие у преступника навыков взвешивания. Кроме того, разрезы сделаны уверенно и одним движением, не отрываясь. Эти два факта указывают на то, что преступник может иметь отношение к работе, связанной со взвешиванием мяса, то есть осуществляемой, например, на бойне, при мясозаготовках или фасовке мясных продуктов. Точно так же не исключено, что он может оказаться хирургом или каким-нибудь другим специалистом с медицинской подготовкой.

Количество иссеченной мышечной массы может быть значимо и само по себе. В каждом случае вес был очень близок к 450 граммам, что составляет один фунт, являющийся единицей массы в Великобритании. Это не означает, что убийца обязательно является иностранцем, — скорее, „фунт мяса“ представляет собой метафору и символизирует восстановление справедливости (как в пьесе Шекспира „Венецианский купец“) через наказание жертв. Это может свидетельствовать и о том, что убийца был знаком со своими жертвами.

Идентичность действий преступника в обоих случаях указывает на то, что убийства совершены одним и тем же человеком. Это, а также отнюдь не случайно оставленный на месте преступления галстук вкупе с ярко выраженной психосексуальной ненавистью к женщинам подтверждает, что мы имеем дело с серийным убийцей».

Фабель еще раз пролистал дело. У «Бабьего» четверга было и другое название: «Скоромный» четверг. День, посвященный чревоугодию.

— Нет, дорогой коллега, — пробормотал Фабель, повторно рассматривая фотографии с места преступлений. — Наш друг не собирает сувениры для коллекции. Он голоден! Этот фунт мяса не трофей, а еда!

10

Они стояли и смотрели на три пластиковых пакета на столе Анны. В одном был старый «вальтер-Р4», в другом — сверток с деньгами, а в третьем — большая потрепанная книга. Все пакеты были запечатаны и имели синюю наклейку, указывавшую на принадлежность содержимого к вещдокам.

— Мы нашли это возле магазина, — пояснила, указывая на книгу, Анна Вольф, руководившая следствием. — Философия. Чорба изучал ее: во всяком случае — когда-то.

Фабель молча смотрел на вещдоки.

Анна вкратце описала произошедшее в магазине. Согласно показаниям кассира-турка, Брайденбах, выполняя свой профессиональный долг, погиб, отказавшись выпустить грабителя на улицу с оружием в руках. Турок также сообщил, что погибший полицейский подсказал ему идею наброситься на Чорбу, заявив преступнику, что тому не удастся застрелить их обоих. Когда Тимо начал беспорядочно палить по Брайденбаху, турок выскочил из-за прилавка и сбил его с ног. Сейчас Чорба с разбитым и распухшим после столкновения с турком лицом находился в камере. Обезоружив наркомана, турок бросился к Брайденбаху, но тот был уже мертв. Он признал, что, убедившись в смерти полицейского, не выдержал и избил плакавшего как ребенок грабителя рукояткой пистолета.

— Никак не могу в это поверить, — с тяжелым вздохом признался Фабель. — Он был там. Я имею в виду Брайденбаха и происшествие с Айхингером. Тот самый боец МЕК, что пошел со мной в квартиру. — Он скорбно покачал головой. — Я вел себя как идиот… Я обращался с Брайденбахом так, будто он не был таким же полицейским, как я, только потому, что он выступал в качестве эксперта по огнестрельному оружию. Я ошибался. Он прежде всего был полицейским, а потом уже оружейником.

Анна продолжила свой отчет, рассказав о признании Чорбы, результатах баллистической и судебно-медицинской экспертиз, а также предварительных выводах патологоанатома Мюллера. Фабель слушал не очень внимательно: привычный для сотрудника отдела по расследованию убийств набор сухих фактов и цифр, относящихся ко времени и причине смерти, нанесенных повреждениях и собранных уликах. Он слышал подобное изложение бесчисленное количество раз. Оставалось лишь мысленно вновь и вновь возвращаться к событиям на лестничной площадке жилого дома в Йенфельде, где оказались вместе молодой сотрудник МЕК, только начинавший службу в полиции, и он, Фабель, заканчивавший ее. Он не мог себе простить незаслуженных и скоропалительных выводов о том, чем руководствовался Брайденбах в своей полицейской карьере. Фабелю вспомнилось то, каким молодым и пышущим здоровьем был Брайденбах, и он слегка содрогнулся, увидев теперь его серое, покрытое пятнами крови тело, лежавшее на столе из нержавеющей стали в морге, где Мюллер проводил вскрытие, а еще сохранявшие тепло внутренние органы постепенно остывали в прохладе прозекторской.

Когда Анна завершила свое выступление, он попросил Вернера зайти к нему в кабинет. После представления рапорта об отставке это превратилось в своеобразный ежедневный ритуал, сопровождавший передачу дел. Фабель всегда считал своим преемником Марию, но теперь это исключалось. Он ввел Вернера в курс текущих дел и согласился с тем, что убийством Брайденбаха должны заниматься Анна и Хенк Херманн. Покончив с этими вопросами, Фабель встал из-за стола и снял пиджак с вешалки на двери.

— На сегодня я закончил. Надо сделать кое-какие покупки, — объяснил он Вернеру и, указав на сложенные на столе материалы, появившиеся после утреннего совещания, добавил: — И почему бы тебе не заняться разбором бумаг здесь? Пора уже начинать хозяйничать в этом кабинете.

11

Переходя от одной плиты к другой, Ансгар строго контролировал процесс приготовления блюд. Для человека со стороны кухня ресторана показалась бы прекрасной иллюстрацией полного хаоса: крики, подтверждающие сделанные заказы, перекрывали шипение сковородок, бульканье кастрюль, гул работающих плит и вентиляционных вытяжек; броуновское движение беспорядочно снующего персонала дополняло картину. Но для Ансгара его кухня была тем местом, где царил порядок в высшем, как он полагал, своем проявлении. В этой беспрестанной суете, сопровождаемой музыкой кастрюль и печей, он, подобно виртуозному дирижеру, задавал ритм, под который подстраивались все. Клиент не должен ждать сделанного им заказа слишком долго, стейк не должен быть подан пережаренным или недожаренным. Как и всякий перфекционист, он больше всего дорожил своей репутацией и авторитетом.

Ансгар никогда не был женат. Он никогда не встречал никого, кто понимал бы его особые потребности и пристрастия. А те рано или поздно наверняка бы дали о себе знать. У него, разумеется, были женщины, но в их обществе он старался проявлять себя в общепринятом, традиционном формате, а для удовлетворения других, настоящих своих пристрастий использовал профессионалок. И платил им очень щедро. Однако отсутствие нормальных романтических привязанностей обернулось отсутствием жены. А сына ему заменил Адам, очень старательный и работящий девятнадцатилетний парень. Именно в нем Ансгар нашел человека, способного воспринять сакральные знания настоящего шеф-повара.

Ансгар запустил круговерть кухонных процессов, достигавших обычно своей максимальной интенсивности к обеденному времени. Особое внимание он уделял тому, чтобы каждый сотрудник четко знал свой круг обязанностей. Ансгар отозвал Адама в сторону, намереваясь поделиться со своим протеже очередным секретом кулинарного мастерства.

— Я хочу поручить тебе приготовление Wildschweinschinken[5]. Сегодня это блюдо включено в меню.

— Да, шеф, — с готовностью отозвался ассистент.

Ансгар уже позволял ему такого рода заказы. Адам тщательно смешал травы, специи и добавил горчицу, следуя особому рецепту, которым с ним поделился шеф-повар, а затем пропитал изготовленным таким образом маринадом мясо. Это было еще месяц назад, и с тех пор окорок мариновался в холодильнике. И теперь Адам достал его и положил на разделочный стол.

— Мы будем отрезать от него нужный кусок, только когда поступит заказ, — предупредил Ансгар. — Но я хочу, чтобы ты немного попрактиковался, а потому отрежь-ка пару кусков прямо сейчас. Кстати, подавать это блюдо нужно вместе с салатом. Что бы ты предложил в этой связи?

— Ну… — нахмурился Адам.

— В общем, подумай. Сначала отрежь кусок. Посмотри на структуру мяса, его плотность.

Адам кивнул и, подцепив окорок длинной изогнутой вилкой, приложил к нему нож.

— Подожди, — попридержал его Ансгар. — Я хочу, чтобы, прежде чем резать, ты немного подумал. И не о том, какой толщины должны быть куски. Я хочу, чтобы ты подумал о животном, чье мясо ты собираешься использовать. Закрой глаза и представь его.

Адам немного смутился, но отложил нож в сторону.

— Ты представляешь этого кабана?

— Да.

— Хорошо, а теперь подумай, где он искал себе пропитание в лесу; о том, как выглядел, как быстро бегал. Я хочу, чтобы ты все это себе вообразил, прежде чем браться за нож. Получилось?

— Да.

— Хорошо. А теперь открой глаза и начинай резать. А потом, не останавливаясь, не задумываясь, предложишь состав салата, с которым и будешь подавать окорок.

Адам, одним мастерским взмахом ножа сотворив замечательную вырезку и явно довольный собой, повернулся к Ансгару:

— Это надо подавать с лесными грибами, сладким укропом, дольками апельсина и рокет-салатом.

— Видишь, что получается, если подходить к этому вопросу не просто с точки зрения поглощения пищи, в данном случае мяса, а думать… о живой плоти? Если ты будешь этим руководствоваться, то станешь великим кулинаром, Адам. Не забывай об этом, и ты всегда будешь понимать истинную природу пищи, приготовленной тобой.

С этими словами Ансгар украдкой бросил взгляд через кухню на Екатерину, вздохнул и облизнулся.

12

Фабель, задумав купить свитер с высоким воротом, направился в торговый центр «Альстерхаус» на Юнгфернштиг возле Альстера. Вообще-то, имея в виду его доходы, магазин был явно дороговат, но он любил заглядывать туда, причем довольно часто, не в силах отказать себе в удовольствии побродить по залам и угоститься сырным ассорти в кафетерии на верхнем этаже. Он решил прогуляться туда пешком, и прогноз синоптиков, обещавших хорошее утро, не обманул его ожиданий: серые тучи, закрывавшие небо плотной завесой, рассеялись, и оно отливало холодной чистой синевой.

На подходе к Юнгфернштиг его внимание привлекли звуки музыки и весьма колоритная группа мужчин и женщин, певших на незнакомом языке. Однако чтобы понять, что песня была о всевозможных душевных страданиях и переживаниях, знать этот язык было совершенно не обязательно. Исполнители расположились на широком тротуаре в нескольких метрах от входной арки магазина. Трое мужчин славянской внешности, выделявшиеся в огибавшем их потоке пешеходов как рыбаки на стремнине, всячески пытались привлечь к себе внимание толпы. Один из них подошел к Фабелю:

— Мы собираем подписи, сэр. Не могли бы вы уделить мне минутку?

— Боюсь, что…

— Извините, сэр, я не задержу вас. Вы что-нибудь слышали о голодоморе? — Славянин не спускал с него внимательного и пытливого взгляда ярко-голубых и холодных, совсем как небо над головой, глаз. Вспомнив о другом славянине с пронзительно-васильковыми глазами, проходившем по целому ряду дел, Фабель почувствовал, как по телу пробежал холодок.

— Вы украинец? — спросил Фабель.

— Да, украинец, — улыбнулся мужчина. — Голодомор был преднамеренным актом уничтожения моего народа Советским Союзом и его руководителем Сталиным. Погибло от семи до десяти миллионов украинцев. Четверть населения. Умерли от голода, устроенного Советами в период между тридцать вторым и тридцать третьим годами. — Он открыл папку, которую держал под мышкой. Там были собраны крупнозернистые черно-белые фотоиллюстрации народной трагедии: изнуренные дети, трупы на улицах, огромные братские могилы, заполненные похожими на скелеты телами людей. Подобные картины у Фабеля обычно ассоциировались с холокостом. — В отдельные дни умирали по двадцать пять тысяч украинцев. А за пределами Украины практически никто об этом даже не слышал. Даже у нас в стране открыто говорить об этом стали только после обретения независимости. Россия до сих пор отказывается признать, что голодомор был спланированным актом геноцида, и утверждает, что причиной голода послужили ошибки коллективизации, проводившейся сталинскими комиссарами.

— А вы так не считаете? — спросил Фабель и посмотрел на часы, чтобы не опоздать на встречу с Сюзанной, с которой он договорился увидеться на верхнем этаже.

— Это грязная ложь, — уверенно заявил украинец. — Люди голодали во всем Советском Союзе из-за безумной сталинской мании коллективизации. Это так. Но в тысяча девятьсот двадцать седьмом году мы начали украинизировать свою страну. Сделали украинский, а не русский официальным языком. Сталин видел в нас угрозу и постарался уничтожить голодом. Население Украины сократилось на четверть. Пожалуйста, поставьте свою подпись — это поможет нам в борьбе за признание этого преступления геноцидом. Мы хотим, чтобы Германия, Великобритания и другие страны последовали примеру Испании и официально признали голодомор преступлением против человечества.

— Прошу меня извинить. Я не говорю, что не поддерживаю вашу инициативу, но поставить свою подпись не могу, пока не узнаю об этих событиях больше. Я должен сам во всем разобраться.

— Я понимаю. — Мужчина протянул Фабелю листок. — Здесь говорится, где вы можете найти информацию. И не только от нашей организации. Но пожалуйста, сэр, когда вы прочтете все это, зайдите к нам на сайт и добавьте свое имя к списку.

Когда Фабель оторвал взгляд от листка, украинец уже беседовал с другим прохожим.

Фабель поднялся на верхний этаж «Альстерхауса». Сюзанна еще не подошла, и в ожидании ее он устроился с чашкой ароматного эспрессо за столиком кафе возле эскалатора, откуда просматривалось место, где они договорились встретиться. Он опустил взгляд на листок, врученный украинцем. Фабель никогда раньше не слышал слово «голодомор», но о голоде тридцатых годов знал. В восьмидесятых годах украинский серийный убийца Андрей Чикатило ссылался на голодомор как на одну из причин своего каннибализма. Брата Чикатило убили и съели голодные односельчане, но все это было еще до его рождения. Однако составители петиции намеренно умолчали о том, что голодомор привел к массовому каннибализму. Власти в Советском Союзе учредили специальные суды, выносившие смертные приговоры главным образом людям, замеченным в людоедстве. Убитые горем родители были вынуждены искать тайные места для погребения умерших от голода детей, потому что очень часто их тела выкапывали, чтобы потом съесть. Хуже того: было немало случаев, когда родители убивали и съедали своих же детей. Даже в наши дни на Украине отмечается небывало высокий процент серийных убийств, связанных с каннибализмом.

Но для Фабеля Украина представляла интерес лишь потому, что она была колыбелью, из которой выползло чудовище по имени Василь Витренко. Возможно, именно это подтолкнуло Фабеля достать мобильник и набрать номер Марии Клее. Через несколько гудков звонок был переадресован на сотовый. Ее голос, когда она взяла трубку, был вялым и апатичным.

— Мария? Это Йен. Я решил позвонить и узнать, как ты там. Я не вовремя? — Фабелю казалось, что Мария за время пребывания на больничном так и не выходила из дому, поэтому то, что она была вне своей квартиры, он расценил как хороший признак.

— О-о… со мной все в порядке. — Мария явно не ожидала его услышать. — Я вышла кое-что купить. Как ты?

— Все нормально. Тоже занимаюсь шопингом, в «Альстерхаусе». Как проходит лечение? — спросил Фабель и тут же осекся, устыдившись собственной бестактности.

— Хорошо, — последовал ответ после короткой паузы. — Я строго соблюдаю предписания врачей. Скоро выйду на работу. Но без тебя все уже будет не так.

— Это хорошо или плохо? — Его попытка пошутить явно не удалась.

— Плохо, — ответила она серьезно. — Йен… знаешь, я, наверное, тоже уйду.

— Мария, ты отличный полицейский! И у тебя впереди еще много свершений. — Фабель понял, что повторяет слова, с коими не раз обращался к своим начальникам. — Но поступай, как считаешь правильным. За последние пару лет я понял одну истину: если уверен в необходимости что-то изменить — не откладывай, просто сделай это.

— И я так же думаю! В последнее время… ну, учитывая все обстоятельства… — В ее голосе прозвучала такая отстраненность и потерянность, что у Фабеля тоскливо защемило сердце и появилось чувство тревоги.

— Мария, давай я попозже заеду? Думаю, нам есть о чем поболтать…

— Несомненно, Йен… только не сейчас. Я не готова видеться ни с кем из коллег. Думаю, ты знаешь, пока идет лечение и все такое… вообще-то доктор Минкс сказал, что мне пока лучше избегать контактов с коллегами.

— Действительно? Ну что же, это можно понять, — заверил ее Фабель, хотя это было неправдой. — Тогда как-нибудь в другой раз, попозже.

Они попрощались, и Фабель повесил трубку. Подняв голову, он заметил Сюзанну, растерянно оглядывающуюся по сторонам.

Глава третья

19-21 января

1

Мария выключила мобильник и убрала в карман жакета. Она не солгала Фабелю напрямую, но, умолчав о правде, несомненно, обманула его.

Обстановка была типичной для недорогой гостиницы. Она вытащила вещи из чемодана и разложила по ящикам простенького комода, действуя, как всегда, собранно и четко. Распаковавшись, она такими же размеренными движениями повесила жакет на вешалку и прошла в тускло освещенную ванную комнату, где опустилась на колени перед унитазом и засунула указательный палец с наманикюренным ногтем в горло. Рвота началась почти сразу же. На первых порах ей удавалось вызывать рвоту лишь после нескольких попыток: глаза начинали слезиться, а непроизвольные сокращения долго не приводили к исторжению пищи. Но теперь она довела эту процедуру до совершенства и освобождала желудок легко и быстро. Поднявшись, Мария прополоскала рот и вернулась в спальню.

Она подошла к окну и распахнула его. Внизу на улице было шумно. До нее доносились слова не только на немецком, но и на турецком, русском, фарси, украинском. Эта часть города была скорее сплавом различных культур, нежели их прибежищем. В гостинице было шесть этажей, и номер, занимаемый Марией, находился на верхнем. Она бросила взгляд на крыши, придавленные тяжелым и темным зимним небом. Прямо напротив располагалась квартира с террасой на крыше. В комнатах горел свет, и было хорошо видно, как внутри молодая, с копной черных волос и полной фигурой женщина наводит порядок. Несомненно, она была турчанкой. Марии показалось, что, работая с пылесосом, та что-то напевала. Трудно сказать, являлась ли эта женщина хозяйкой квартиры или просто служанкой, но всем своим видом она как бы показывала, что вполне довольна жизнью и тем, с кем ее делила. Мария почувствовала укол зависти и отвернулась.

Глядя на массивные темные шпили Кёльнского собора, пронзающие серое небо, она с грустью подумала, что в далеком Гамбурге, наверное, сияет солнце.

2

Наигранная общительность Сюзанны раздражала Фабеля больше всего. Он понимал, что она очень старалась держать себя в руках и не дать своему недовольству выплеснуться на окружающих. Сюзанна была уроженкой Мюнхена и по складу характера тяготела к южанам и обитателям Средиземноморья. Фабель часто завидовал ее способности находить выход своим накопившимся эмоциям и тому, как она снимает внутреннее напряжение. Его же родовые корни восходили к северным народам, и он, как говорится, был «застегнут на все пуговицы».

— Что это? — поинтересовалась Сюзанна, кивая на лежавший на столе листок. Фабель вкратце рассказал ей о встрече с украинским активистом на Юнгфернштиг возле «Альстерхауса». — Да… я видела их. Только не поняла, кто они. Ты же меня знаешь — если я заподозрю, что мне пытаются что-то насильно всучить, то просто пройду мимо.

— Это точно были украинцы, — мрачно заметил Фабель. — Почему у них такие пронзительные глаза? Притом совсем светлые, голубые или зеленые.

— Наверное, тут все дело в генах. Разве не ты как-то говорил, что у украинцев много кровных связей с викингами?

— Хм-м-м… — пробурчал Фабель, стараясь разобраться в ворохе роившихся в голове мыслей. — Ну да, я действительно пришел к такому выводу. И, само собой…

— Витренко? — закончила Сюзанна со вздохом. — Йен, мне казалось, что этот призрак остался в прошлом.

— Так и есть. Просто я вдруг о нем вспомнил. Наверное, из-за украинцев. — Чувствуя, что эта столь чувствительная для него тема опять приведет к ссоре, он поспешил ее переменить и стал рассказывать о предстоящей в выходные поездке к матери. Он заметил при этом, что Сюзанна всегда той очень нравилась, а потому жалко, что она не могла составить ему компанию.

Но все это время его не покидало ощущение тревоги, возникшее после разговора с Марией. Он пообещал себе обязательно ее навестить, когда вернется в Кёльн, что бы там ни советовал доктор Минкс.

После обеда они отправились в книжный магазин Отто Йенсена в «Аркаде», находившейся рядом с торговым комплексом «Альстерхаус», куда их пригласили на презентацию книги. Отто был его самым близким другом еще с университета. Высокий, худой и удивительно нескладный, он обладал необыкновенной проницательностью и чрезвычайно острым умом. Отто обожал книги, и его магазин был, пожалуй, одним из самых популярных в городе. Но Фабель всегда считал, что его друг мог бы преуспеть гораздо больше, если бы посвятил себя чему-нибудь другому.

Радостно их поприветствовав, Отто, понизив голос, сообщил, что книга, на презентации которой они присутствуют, на редкость скучна.

— Не стал предупреждать об этом заранее, — объяснил он, — иначе вы бы точно не пришли. А в этой толпе мне просто необходимо с кем-нибудь отвести душу.

— Для этого и нужны друзья, — заметил Фабель.

— Послушай, на этот раз вино очень даже недурственное. А ты наполовину шотландец, наполовину фризландец и, стало быть, ради бесплатной выпивки готов на все.

После презентации Отто устроил небольшой прием для автора и нескольких гостей. Приглашенные, разделившись на группы, чинно беседовали, потягивая вино. Сюзанна и Эльза, жена Отто, быстро ставшие близкими подругами, ушли с головой в оживленное обсуждение совершенно неизвестного Фабелю человека. Воспользовавшись этим, Отто взял приятеля под локоть и отвел в сторону.

— Я хочу тебя кое с кем познакомить.

— Только, пожалуйста, не с автором, — взмолился Фабель. Само мероприятие и автор действительно оказались на редкость скучными.

— Нет-нет. Это действительно интересный человек.

Отто подвел его к невысокому мужчине лет пятидесяти, одетому в полотняный костюм, выглядевший так, будто его никогда не снимали и не касались утюгом.

— Это Курт Лессинг, — представил Отто мужчину в мятом костюме, и тот протянул руку. Умное, определенно привлекательное лицо надежно скрывала непропорционально большая оправа очков с заляпанными стеклами. — Должен предупредить, что он сумасшедший, но поболтать с ним интересно.

— Спасибо за рекомендацию, — отозвался Лессинг и улыбнулся Фабелю, но тут же переключил внимание на подошедшую к ним Сюзанну и, слегка поклонившись, поцеловал ей руку. — Очень рад, — несколько высокомерно объявил он, и лицо его приобрело явно хищное выражение. Фабель даже усмехнулся при виде такого подчеркнуто открытого проявления нездорового интереса. — Вы удивительно красивая женщина, фрау доктор Экхарт.

— Спасибо, — поблагодарила Сюзанна.

— Должен отметить, Сюзанна, — вмешался Отто, — что, несмотря на всю заслуженность этого комплимента, услышать его из уст Курта — огромная честь. Дело в том, что он один из ведущих специалистов мира в области женской красоты.

— Неужели? — Сюзанна смерила Лессинга скептическим взглядом.

— Это действительно так, — скромно потупившись, подтвердил Лессинг с новым легким поклоном. — Я написал получивший широкую известность трактат о том, как эволюционировало понятие «женская красота» в разные века и эпохи. Это моя специальность.

— Так вы писатель? — спросил Фабель.

— Я антрополог, — ответил Лессинг, не спуская глаз с Сюзанны. — И, в какой-то степени, искусствовед. — Наконец, все-таки решив удостоить Фабеля своим вниманием, он повернулся к нему. — Я изучаю антропологические аспекты искусства и эстетики. Мною написана книга, в которой действительно всесторонне раскрывается мой, смею вас заверить, самый неподдельный интерес к женским формам и к тому, как радикально и быстро менялось наше представление о прекрасном.

— Неужто и вправду радикально? — удивилась Сюзанна. — Это мне интересно. Я психолог.

— Красота и интеллект. Эта парадоксальная комбинация всегда повергала в восхищенное изумление и ценилась на всех исторических этапах. Но, отвечая на ваш вопрос, скажу, что — да, взгляды на данный предмет менялись, несомненно, радикально. Но особенно интересно вот что: наше представление о женской красоте менялось за последний век гораздо интенсивнее, чем в любой другой период. Безусловно, ведущую роль здесь сыграли средства массовой информации. Достаточно сравнить кинозвезд сороковых — пятидесятых с современными худосочными моделями. Но что меня особенно поражает, так это единовременное сосуществование разных представлений о женской красоте в рамках одной и той же культуры.

— Что вы имеете в виду? — спросила Сюзанна.

— Ни один мужчина не считает костлявые модели, вышагивающие с неприступно надменным выражением лица по подиуму, привлекательными. Это феминистское понятие женской красоты. Эта обязательная худоба навязывается в качестве эталона красоты самими женщинами. Это то, что различает нас как представителей разного пола и делает в глазах друг друга привлекательными. Мужчинам нравятся округлости, а женщинам — угловатости.

— Но это противоречит тому, о чем вы только что нам поведали, — возразил Фабель. Шутка шуткой, но внимание, проявляемое этим коротышкой к Сюзанне, начинало его раздражать. — Вы утверждали, что идеал женской красоты в разные века был разным.

— Верно, но в определенных рамках. Если взять, к примеру, классический идеал женской красоты, воплощенный в античной скульптуре, то он очень будет напоминать идеал пятидесятых годов прошлого века. Затем наступило время, когда восторгались большими бюстами. Но если посмотреть на шедевры эпохи Возрождения, то мы увидим, что груди там всегда были маленькими и, судя по всему, упругими. В те времена большие груди ассоциировались с кормилицами: женщинами из низших слоев общества, вскармливавшими чужих младенцев, чтобы их состоятельные матери могли сохранить свою фигуру. Потом все резко переменилось, что наиболее наглядно отразилось на полотнах Тициана, где мы видим весьма дородных, мягко говоря, особ.

Фабель подумал об убитых в Кёльне женщинах и вспомнил, что их ягодицы и бедра были достаточно внушительными.

— А как насчет задней части? — поинтересовался он. — На нее тоже распространялась мода?

— В девятнадцатом веке это стало настоящим пунктиком. Турнюры[6] увеличивали заднюю часть до физически неестественных размеров. Но в принципе конфигурация бедер и ягодиц была призвана подчеркнуть талию и показать, насколько она изящна. Вот именно эту роль и играли турнюры. Дело не в конкретной части тела, а в ее пропорциях по отношению к другим. Мужчины, которым нравятся тяжелые ягодицы, всегда замечают тонкую талию, подчеркивающую их. Это связано с нашими изначальными инстинктами. При оценке фигуры другого человека мы прикидываем, насколько тот пригоден в качестве сексуального партнера.

Выйдя после приема на улицу, Фабель довольно быстро поймал такси. Сюзанна предложила поехать к ней.

— Мне кажется, я ему понравилась, — сказала она со смехом.

— Кто бы сомневался.

— Что? — Сюзанна взяла его под руку. — Ты ревнуешь? Он не в моем вкусе…

Фабель улыбнулся, но подумал совершенно о другом: попытался представить, как должна выглядеть та женщина. И теперь знал, какую женщину выберет кёльнский людоед в качестве следующей жертвы, если Шольцу не удастся поймать его раньше.

3

Пара за крайним столиком мешала считать. Андреа каждый раз сбивалась, когда складывала цифры прихода за предыдущий месяц. Расчеты явно не оправдывали ее надежд. В кафе обычно подавали самые простые блюда, и она решила расширить рождественское меню, включив в него традиционные яства, а также потратиться на праздничное оформление. Однако ее заведение располагалось слишком далеко от центра, чтобы привлечь туристов, съехавшихся в Кёльн на рождественскую ярмарку. Даже жидкокристаллические мониторы компьютеров, установленные на высокой стойке в дальнем углу кафе, себя не оправдали. Она изо всех сил старалась не прогореть, а потому нервничала, понимая, что ей опять потребуется «подработка» для сведения концов с концами.

Андреа отложила бумаги и проверила мобильник. Из агентства пришла эсэмэска, сообщающая о двух заказах. При этом один — на предстоящую ночь — ее разозлил своей бесцеремонной срочностью, а при виде второго она сразу занервничала. Уж больно необычным был день. Weiberfastnacht. Кому могло прийти в голову сделать заказ на «Бабий» четверг? Почему именно на этот день, а не на какой-то другой? Она ответила эсэмэской, что принимает первый заказ, и попросила оговорить подробности. Что же до другого, тут надо подумать…

Громкие голоса снова заставили ее обратить внимание на происходящее в зале.

Скандал рассорившейся пары набирал обороты. Инициатором его был мужчина. Они заказали только кофе и, судя по всему, просто нашли место, где могли продолжить перебранку, начавшуюся еще на улице. Андреа внимательно их оглядела. Он был, безусловно, мерзким типом, а она слишком хорошенькой, чтобы водить компанию с такими, как он. Сначала Андреа, обслуживая столики, просто поглядывала в их сторону, но постепенно их ругань становилась все громче и не обращать на нее внимания уже было нельзя. Другие посетители начали проявлять недовольство. Андреа со вздохом закрыла тетрадь с записями и направилась к паре.

— Что-то не так? — Она, опершись на стол ладонями, наклонилась поближе, старясь говорить ровным и спокойным голосом. Пара была настолько поглощена ссорой, что даже не заметила, как она подошла. Молодой человек поднял прыщавое лицо и смерил ее взглядом. На Андреа была черная обтягивающая футболка с логотипом кафе. Под короткими рукавами, играя, перекатывались мускулы, а груди были похожи на два маленьких мячика. На губах мужчины появилась мерзкая ухмылка.

— А тебе-то какое дело? — с издевательской интонацией спросила она.

— Вы причиняете беспокойство другим посетителям. — Андреа по-прежнему старалась сохранять спокойствие. — Вот такое мое дело. Я попрошу вас уйти. Прямо сейчас.

— А как же наш кофе? — поинтересовался мужчина, а девушка нагнула голову, пряча лицо за упавшими волосами.

— Вы почти все выпили. Остальное оставьте. Платить не надо — за счет заведения.

— Да кто ты такая? — Прыщавый, по-видимому, сообразил, что привлек внимание остальных посетителей, и возвысил голос. Он откинулся на спинку кресла, будто оценивая ее густые пепельные волосы, собранные в хвост, толстый слой косметики, ярко-красную помаду, широкие плечи тяжелоатлетки. — Я хочу сказать, что мы пытались отгадать, кем ты родилась. Мужчиной или женщиной. Теперь уж точно не разберешь! Может, ты среднего пола?

Андреа резко выпрямилась.

— Уходите! Немедленно!

— С чего ты взяла, что можешь работать среди нормальных людей? Тем более здесь, где подают и потребляют пищу. Ведь от твоего вида просто тошнит!

Его подруга по-прежнему продолжала молча сидеть, наклонив голову и пряча лицо за волосами.

— У вас есть ровно две секунды, чтобы уйти отсюда, — объявила Андреа, скрывая за ровным тоном кипевшую в ней ярость. — Иначе я звоню в полицию.

Мужчина потянул спутницу за рукав. Та быстро поднялась и, выскользнув из-за стола, выскочила из кафе, стараясь ни на кого не смотреть. Прыщавый смерил Андреа взглядом, полным ненависти. Он хотел оттолкнуть ее, но Андреа не сдвинулась с места.

— Чертова уродина! — язвительно пробурчал он, протискиваясь между ней и столом.

Андреа видела в окно, как мерзкий посетитель ехидно ухмыльнулся ей на прощание, а девушка так и не подняла глаз, стараясь не привлекать к себе внимания. Дождавшись, когда они скроются из вида, Андреа сделала глубокий вдох и широко улыбнулась накрашенными губами остальным клиентам, показав ровные белые зубы.

— Прошу прощения, — извинилась она.

Среди посетителей было несколько завсегдатаев, и один из них заметил:

— Все правильно, с такими подонками иначе нельзя.

Андреа продолжала улыбаться.

— Ты не подменишь меня на минутку, Бритта? — попросила она кельнершу и направилась на кухню. Там она выскочила через служебный ход на аллею, выходившую на боковую улицу, и помчалась по Айнтрахштрассе до перекрестка с Кордулаштрассе.

Они были там. Девушка шла, по-прежнему не поднимая головы, а прыщавый подонок продолжал ей что-то громко выговаривать. Подобное поведение однозначно соответствовало характеру их взаимоотношений и не оставляло сомнений в том, что оно строилось на насилии. Других прохожих видно не было, лишь изредка проезжали машины, шурша шинами по мокрой мостовой, да слышался шум набегавших волн. Андреа свернула за угол. От порывов холодного ветра на руках появились мурашки. Но ярость, кипевшая внутри, не утихала.

Мужчина был слишком увлечен ругательствами в адрес девушки, чтобы заметить, как путь ему преградила Андреа. Он опешил от неожиданности, когда она схватила его за грудки и оттащила в ближайший проулок.

— Как ты меня назвал? — Лицо под слоем косметики превратилось в застывшую маску. Прыщавый не отвечал, и она резким сильным ударом приложила его к кирпичной стене. — Я задала вопрос: как ты позволил себе назвать меня?

— Я… я… — На его лице был написан ужас.

Андреа взглянула на одутловатое и покрытое угрями лицо. Внутри ее вдруг прорвало какой-то клапан, давая выход кипевшей ярости, мгновенно опалившей все тело. Резким движением она мотнула головой и разбила ему лбом лицо. Раздался хруст сломанного носа. Она отпустила его, и он, потеряв от шока дар речи, смотрел на нее дикими от ужаса глазами. Лицо заливала кровь. Андреа, не давая ему опомниться, с размаху нанесла удар ногой в пах. Задыхаясь от боли, он согнулся и сполз на колени, схватившись за разбитую мошонку. Андреа повернулась к девушке. Та замерла от ужаса, не в силах оторвать взгляда от своего компаньона, скрючившегося и завалившегося на бок. Открыв рот, она пыталась закричать, но не могла из-за спазма — в глазах стояли слезы.

— Ты еще хуже, чем он, — с отвращением проговорила Андреа. — Потому что тебе нравится быть жертвой. И ты с этим миришься. Я презираю тебя. И таких женщин, как ты. Как ты можешь позволять ему так обращаться с тобой… на людях? Неужели в тебе нет ни капли самоуважения?

Девушка продолжала смотреть на лежавшего мужчину. На лице — шок и ужас. Андреа презрительно хмыкнула, повернулась и направилась к себе в кафе. До нее донеслись крики девушки:

— Ты уродина! Настоящая уродина!

4

Мария сидела на краю постели в гостиничном номере и размышляла над планом: она знала, что победить хаос можно, лишь действуя по плану.

Спасительная идея, подсказывающая последовательность дальнейших поступков, пришла к ней вслед за тем, как ей позвонила Лиза, вскоре после пережитых неприятностей с Фрэнком. Лиза была ее подругой еще в школе, когда она жила в Ганновере, и они с тех пор продолжали общаться. Она знала о проблемах Марии и всячески поддерживала ее. Лиза предложила Марии сменить обстановку и приехать к ней на несколько дней в Кёльн, но та поблагодарила и отказалась. Для осуществления задуманного нескольких дней мало. А потом все получилось само собой: Лиза перезвонила Марии и сообщила, что ее срочно отправляют в командировку в Японию на три месяца. Для Лизы это было полной неожиданностью, и она переживала, что квартира останется без присмотра на такой долгий срок. Мария оказала бы ей большую услугу, если бы осталась на это время у нее. Лиза знала, что Марии нужна смена обстановки, то есть все складывалось как нельзя лучше. И Лиза удивилась, когда Мария попросила ее предупредить о приезде только соседей по площадке, но при этом не сообщать ее фамилию.

— Я хочу, чтобы какое-то время никто обо мне ничего не знал, — объяснила Мария.

Квартира располагалась в Бельгийском квартале, неподалеку от ворот сохранившегося участка древней стены, окружавшей когда-то город. Лиза сообщила Марии, что единственные, кто соседствовал с ней по площадке, были Дресслеры — молодая бездетная пара, практически все время проводившая на работе и часто отсутствовавшая даже вечерами. Этажом ниже жили еще две супружеские пары, а на первом этаже — другая молодая пара и молодой человек, с которым она практически никогда не встречалась. Лучше и не придумать! Но одного надежного убежища ей было явно недостаточно. К тому же Лиза уедет только в конце недели. Вот почему Мария решила на несколько дней снять номер в скромной гостинице. Возможно, она сохранит этот номер за собой, даже когда переедет в квартиру Лизы.

Она достала из чемодана ноутбук.

Устроившись на кровати, Мария открыла файлы, скачанные из базы данных БКА еще до ухода на больничный. Ее допуск как сотрудницы отдела по расследованию убийств Гамбурга был ограничен, и информация, имевшаяся в ее распоряжении, была слишком общей, но для начала вполне достаточной. На днях у нее состоялся обед со знакомой по полицейской академии, сейчас занимавшей высокий пост в федеральном ведомстве по уголовным делам БКА. Мария заметила тревогу на ее лице, когда та узнала о произошедших с ней переменах. Она поведала Марии о существовании более полного досье на Витренко, но углубляться в эту тему ее знакомая отказалась, и у Марии создалось впечатление, что ту встревожило ее душевное состояние.

Мария понимала, что с ней не все в порядке. Только после нескольких сеансов с доктором Минксом она осознала, что ее поведение перестало быть адекватным, что она погрузилась в мир, где господствуют причудливые ритуалы и одержимость, искажавшие нормальное восприятие действительности. После удара ножом она стала испытывать невообразимый ужас при малейшем физическом контакте с другим человеком. Роман с Фрэнком вверг ее в глубокую депрессию, приведшую к нарушению пищеварения. Теперь Мария не могла смотреть на себя в зеркало без отвращения. Она часто раздевалась догола перед зеркалом, отражавшим ее в полный рост, и проводила перед ним не меньше часа, чувствуя, как ненавидит себя за то, во что превратилась. Взирая на свое отражение, она преисполнялась презрением к своему телу. Вглядывалась в себя и мечтала о превращении в кого-то другого. Не важно в кого. Для нее это превратилось в ежедневный ритуал. Но в ней еще сохранилась прежняя Мария — организованная, четкая и педантичная, решившая перед болезнью собирать собственное досье на Витренко.

Начало этому положило известие о гибели в автокатастрофе украинского следователя Турченко, после чего она решила собирать все факты о деятельности Витренко и его организации. Турченко — всегда спокойный, вежливый и очень толковый адвокат — перешел в следственный отдел и оказался проездом в Гамбурге, преследуя Василя Витренко. Турченко обратился к Марии с просьбой как можно подробнее описать события, приведшие к тому, что она получила удар ножом. Она постаралась объяснить украинскому детективу, точно так же как пыталась растолковать всем экспертам и психологам сразу после ранения, что ее чувство самоуважения было разрушено тем, что Витренко не хотел ее убивать. Вместо этого он мастерски нанес такой удар, что ее жизнь оказалась на волоске. Витренко использовал Марию, чтобы выиграть время. Он знал, что, оставив Марию живой, но в критическом состоянии, можно добиться того, что Фабель фактически прекратит преследование. В общем, Витренко употребил ее, обесчестил ее тело так же, как если бы изнасиловал.

И теперь Мария не могла без отвращения смотреть на свое отражение и не выносила чьего-либо прикосновения. Лечение не помогло. Все оказалось пустой болтовней.

Мария понимала, что, несмотря на все ее старания, составление досье было еще не закончено. Ее злило, что сейчас этим занималась особая оперативная группа из сотрудников федеральных и местных правоохранительных органов. Об этом ей стало известно, когда в присутствии Фабеля и директора крипо ван Хайдена представители БКА выговаривали ей за самодеятельность. Служба наружного наблюдения сфотографировала Марию, когда та разговаривала с главными фигурантами и, по мнению БКА, поставила под угрозу всю операцию. Марии удалось установить доверительные отношения с молоденькой русской путаной по имени Надя, передавшей ей весьма ценную информацию, однако вскоре после этого исчезнувшей. БКА недвусмысленно дало понять, что непрофессиональные действия Марии, видимо, стоили Наде жизни.

Но больше таких ошибок она не совершит. Крупным полицейским операциям всегда предшествовало формирование общей картины, выявление связей, иерархии и руководящих структур, основных баз, обеспечивающих проведение преступной деятельности. Сотни экспертов разрабатывали детали, а руководители следствия сводили их в общий план действий. Незаконные операций Витренко были сосредоточены в основном на торговле людьми. Этот бизнес был сопряжен с более серьезными проблемами, чем угон машин, фактически легализуемый путем перебивки номеров и занесения их в базу данных. Здесь же трагически ломались судьбы людей. Мария собиралась подобраться к верхушке снизу, начав с жертв, и через исполнителей в конце концов выйти на организаторов. А поскольку она была здесь в неофициальном качестве, не имея ни власти, ни полномочий, то могла действовать без оглядки на формальности. Ей все предстояло сделать в одиночку, но она поймала себя на мысли, что помощь Анны Вольф была бы совсем не лишней. В отличие от Фабеля и Вернера, проявлявших чрезмерную щепетильность в отношении законности своих действий и предписанных процедур, Анна никогда не отличалась особой любовью к игре по правилам.

Мария положила свой табельный «ЗИГ-зауэр» на кровать рядом с ноутбуком. И достала другой — портативный «глок-26». До прихода в полицию Мария изучала юриспруденцию и подавала большие надежды. Для нее закон являлся тем краеугольным камнем, на котором покоилось все общество и держался мировой порядок. Раздобыв второй пистолет, она впервые в жизни нарушила закон. Мария по-прежнему оставалась офицером полиции. Ее подготовка и наработанный опыт, несомненно, позволят ей выследить Витренко. Но после этого… если она все еще будет жива, ей и пригодится «глок». Мария не собиралась арестовывать украинца.

Она снова просмотрела файлы в компьютере. «Фермерская ярмарка» — так называлась организованная торговля людьми из Украины, России, Польши и других стран Восточной Европы. И такое название, более подходящее для мероприятия по реализации животноводческой продукции, придумали не следователи, а сами преступники, развернувшие этот порочный бизнес. Мария открыла таблицу, содержащую сведения об известных следствию связях преступников. Таблица походила на разорванную паутину с множеством недостающих нитей. Мария не знала, что выбрать в качестве отправной точки. Преступный синдикат Витренко действовал как хорошо отлаженный механизм. По своему организационному строению он напоминал обычную корпорацию с ее многоступенчатой структурой, контролирующей процессы управления и исполнения, за одним, правда, исключением: на каждом уровне сотрудники не имели ни малейшего представления о тех, кто стоял выше или ниже их. Каждая ячейка возглавлялась «паханом», или «батей», получавшим приказы от «бригадира», в подчинении которого находилось до десяти «паханов». Рядовые бандиты не знали, кто являлся их «бригадиром», передававшим приказы через «паханов». Кроме того, синдикат часто прибегал к услугам наемников, не входивших в организацию, причем совсем не обязательно из родственных этнических групп. То есть украинская мафия в этом смысле принципиально отличалась от итальянской, что значительно затрудняло работу следователей и судей.

Но Мария не нуждалась в новых доказательствах, поскольку не собиралась доводить дело до суда. Ей нужен был только Витренко.

Мария открыла еще один файл, и на экране появилась фотография Витренко, сделанная во время прохождения им военной службы. Полковник Василь Витренко, бывший боец спецназовского подразделения «Беркут». Мария так часто вглядывалась в эту фотографию, что та давно уже не должна была бы вызывать в ней какие-либо эмоции, но этого не случалось. Каждый раз при виде пронзительно-синих глаз украинца, выступающих скул, высокого лба, прикрытого прядью светлых волос, она чувствовала, как внутри все сжималось и под сердцем начинало колоть. Эта рана не затягивалась.

Конечно, сейчас Витренко наверняка выглядит по-другому. Так, Турченко, убитый по дороге в Кёльн, не сомневался в том, что Витренко кардинально изменил внешность посредством пластической операции.

— Но этого ты изменить не можешь, — произнесла Мария вслух, обращаясь к фотографии. — Ты не можешь изменить свои глаза.

5

В полумраке бара негромко звучала песня Аннет Луизан, атмосферу дополняли изысканное оформление, солидная клиентура, безумно дорогие напитки. Оливер понимал, что эта вылазка в свет обойдется ему в целое состояние. Он сидел возле самой стойки, опираясь локтями на столешницу, потягивал коктейль на основе белого рома и поглядывал на свое отражение в большом дымчатом зеркале. Он улыбнулся своим мыслям. Ни вещи, ни люди никогда не были тем, чем и кем казались. Оливер выглядел превосходно: его одежда была столь же модной и дорогой, как и у других посетителей, он был умен и образован, пользовался заслуженным уважением коллег и хорошо зарабатывал. Находясь здесь, он не раз ловил на себе заинтересованные взгляды привлекательных женщин. Если бы кто-нибудь из присутствующих узнал, что он встречается с профессионалкой эскорт-услуг, то был бы крайне удивлен. Но самого Оливера это ничуть не смущало. Он отлично понимал, почему и зачем оказался именно здесь. Ведь его запросы отличались особой экстравагантностью.

Он размышлял над этим, прислушиваясь к хрипловатому голосу Аннет Луизан. Оливеру не нужно было часами мучительно копаться в своем прошлом, чтобы выявить подавляемые эротические склонности, способные объяснить его «пристрастие». Этот случай служил классическим примером, подтверждающим теорию Фрейда. В нем фигурировали его кузина, на редкость жаркое лето и некое событие, открывшее ему глаза на истинные прелести человеческой плоти.

Его кузина Сильвия была на два года старше. Она всегда находилась где-то на периферии семейных встреч, поскольку его дядя и тетя жили вдали от них, на побережье. До того события он не обращал на нее никакого внимания. У него впервые раскрылись глаза на кузину, когда ему исполнилось четырнадцать лет. Ей тогда было шестнадцать, и он не мог оторвать взгляда от вполне зрелых форм коренастой малолетки, крепко сбитого, упругого и гибкого тела. Она была дочерью его дяди по матери, но свою внешность унаследовала от его жены — те же светло-русые волосы и такая же покрытая веснушками кожа, щедро позолоченная летним приморским солнцем. Сильвия всегда предпочитала проводить время на улице. Отчаянная, сильная и ловкая, она быстро стала настолько по-женски сексуальной, что ее перестали считать парнем в юбке. Но больше всего Оливеру запомнилась ее фигура: большие круглые упругие груди и, самое главное, мощные ягодицы.

Однажды они отправились на море все вместе, включая младших брата и сестру Оливера и трех постоянно глупо хихикавших сестер Сильвии. Оливер был недоволен, что за ними увязалось столько малышни. Интуиция подсказывала ему, что при общении с Сильвией они будут лишними, но молчала по поводу того, как себя вести, если они останутся с глазу на глаз.

Это случилось, когда все собрались на семейный праздник возле Штуфхузена. Там открытый восточный берег отделялся от заливаемого приливами участка Ваттенмеер узкой песчаной косой, уходившей в Северное море. Для детей это место, окруженное дюнами, отливавшими золотом на фоне безоблачного лазурного неба, было настоящим раем. Волшебное ощущение усиливалось отсутствием взрослых, всегда скорых на то, чтобы сделать замечание.

Кроме того, там находился «запретный объект», идеально подходящий для детей, жаждущих приключений. Дело в том, что на краю пляжа одиноко стоял домик с покрытой латаной-перелатаной крышей. В нем жил «старый нацист» — сварливый старик, чье упорное нежелание общаться с соседями граничило с отшельничеством. По возрасту он вполне мог участвовать в войне и состоять в нацистской партии, но прозвище «старый нацист» закрепилось за ним стараниями одной из сестер Сильвии, подслушавшей как-то разговор родителей, называвших затворника именно так. Для богатой фантазии детей этого оказалось вполне достаточно, чтобы восполнить воображением недостающие детали, объясняющие, в частности, и то, почему он сторонился соседей. Они решили, что здесь он скрывается от охотников за нацистскими преступниками, разыскиваемыми по всему миру: от Швеции до Бразилии. Они представляли, как он сидит в одиночестве и угрюмо разглядывает истертую и потрескавшуюся от времени фотографию Адольфа Гитлера, ожидая, что вот-вот ворвутся израильские агенты, схватят его и отправят на транспортном самолете в Тель-Авив. Старика они в общем-то не боялись: главную опасность представляли его собаки — свирепая немецкая овчарка и доберман, — заставлявшие случайных прохожих обходить таинственный домик стороной.

Все эти тайны и опасности, конечно, придавали жилищу на окраине косы особое очарование в глазах детей, не перестававших докучать «старому нацисту» и его собакам своим присутствием. После происшествия на пляже старика обвиняли в том, что он нарочно спустил собак с поводка и натравил на детей, совсем как, не исключено, действовал на Восточном фронте. В действительности все было гораздо прозаичнее.

Заросли камышей пересекал небольшой ров, в котором можно было укрыться от свежего морского бриза. Малышня копалась у моря, воздвигая песчаные замки. Пробуждающаяся в Сильвии чувственность безошибочно уловила интерес Оливера к ее телу. Она решила поддразнить его и позвала в воду, намереваясь подурачиться и побрызгаться. Сначала он не хотел идти, но при виде ее надутых от недовольства губок почувствовал, как внизу живота что-то зашевелилось, и завороженно последовал за ней. Намокшая футболка плотно облегала ее груди, а белые шорты подчеркивали формы внушительных ягодиц. Через несколько минут она пожаловалась на то, что замерзла, и побежала греться в песчаный ров. Оливер дождался, пока эрекция чуть ослабнет, и наконец решился присоединиться к непоседливой кузине, прикрывая ладонями пах и стараясь держаться как можно естественнее. Сильвия полулежала, опираясь на локти и выгнув спину, подставив лицо солнечным лучам. Оливер смотрел на нее, любуясь чувственными изгибами упругого, как созревший, но еще не раскрывшийся бутон, тела. Она повернулась и ловко, будто поймала муху, накрыла ладошкой бугорок, образовавшийся вследствие натяжения материи шорт.

В это мгновение на краю рва над ними появилась оскаленная морда добермана. Оливер не отреагировал на этот выпад — слишком был потрясен демаршем Сильвии, а напряжение в паху от ее прикосновения достигло апогея. Она же вскочила и с визгом бросилась бежать. Спасавшаяся бегством фигура разбудила в добермане древний инстинкт преследования жертвы, и он, перемахнув через ров, устремился за ней. Через пару прыжков он догнал ее и вцепился в ягодицу. Оливер видел, как собачьи клыки впились в упругую плоть и мокрые после купания шорты окрасились пятнами крови. В этот же миг Оливер испытал сильнейший оргазм, буквально сотрясший все тело.

Прибежал «старый нацист» и отозвал добермана. Рана, полученная Сильвией, оказалась не такой страшной, как сначала всем показалось, хотя шрам все-таки остался. Однако для Оливера последствия этого события были куда более значительными.

Оливер снова увидел Сильвию только два месяца назад, когда все родственники собрались на свадьбе. Для него эта встреча обернулась самым серьезным разочарованием в жизни. И дело не только в том, что его Венера Северного моря вдруг оказалась свергнутой со своего пьедестала, и не в том, что за прошедшие годы ее тело расплылось. Крепкая упругая плоть обмякла, твердые круглые груди за двадцать лет обвисли, а золотистая от загара кожа потускнела и стала нездоровой и пятнисто-бледной, как у ее матери. Но самое главное — ее потрясающие, чувственные и идеальные по форме ягодицы превратились в какую-то бесформенную и лишенную симметрии массу. Пока они болтали о разной чепухе, Оливеру ужасно хотелось спросить, остался ли у нее до сих пор шрам, но при мысли о том, сколь уродливо он может выглядеть среди бесформенных мягких складок, он ощутил тошноту. Однако эта встреча не излечила его от возникшего когда-то необычного пристрастия.

Оливер потягивал баснословно дорогой коктейль и размышлял о своем поверженном идоле, когда почувствовал рядом чье-то присутствие.

— Это вы герр Мейерхофф? — спросили его с акцентом, показавшимся Оливеру русским или польским. Он улыбнулся и кивнул, чувствуя, как учащенно у него забилось сердце. Если бы не акцент и не отсутствие летнего загара, девушка ничем не отличалась бы от Сильвии в юности. Более того, она была даже красивее ее. Но для Оливера главный критерий заключался не в красоте лица — он мог позволить себе любых красоток. На вид нарисовавшейся девице было лет двадцать с хвостиком. Светло-русые волосы, ясные голубые глаза и кожа, покрытая веснушками. Оливер машинально оглядел ее с ног до головы. Блузка свободного покроя подчеркивала тонкую талию, миниатюрность которой смотрелась особенно эффектно на фоне округлых плеч и весьма представительной груди. Она чуть повернулась, смущенно улыбаясь и понимая, что он хочет увидеть. Прямая юбка сужалась к коленям, плотно облегая крутые бедра и массивные упругие ягодицы.

— Ну и как? Есть у меня то, что вам так нужно? — спросила она. — Я вам действительно очень нравлюсь?

— Вы, моя дорогая, — заметил Оливер с широкой и искренней улыбкой, — просто совершенство.

6

Мария приехала в Кёльн поездом, будучи вынужденной оставить свою машину в Гамбурге. Дело в том, что в свое время она приобрела «ягуар», не устояв перед искушением выглядеть эффектно и заставлять людей оборачиваться, но такого рода машина была приметной для проведения слежки. Так что Марии пришлось потратить первую половину дня на поиски подходящей машины. Но даже маленькие экономичные модели, предлагаемые для аренды, казались ей слишком новыми и бросающимися в глаза. Над Кёльном нависли тяжелые свинцовые тучи, грозившие вот-вот разразиться снегопадом, но по какой-то причине не делавшие этого. Настроение Марии было под стать погоде и усугублялось тем, что начали ныть ноги. Конечно, можно было сделать заказ, просто позвонив из гостиничного номера, но она понимала, что искомая машина должна полностью ее устраивать, а это по телефону не установишь.

Около трех часов дня, когда серое небо начало уже темнеть, она вышла из очередной конторы, занимающейся предоставлением автомобилей в аренду. Это заведение не было отделением национальной или международной компании и располагалось рядом с автосервисом, продававшим заодно подержанные машины. Девушка за стойкой смутилась, когда Мария поинтересовалась, можно ли взять в аренду темно-синий «ситроен-саксо», приглянувшийся ей на стоянке. Вскоре появившийся продавец, судя по всему, еще школьного возраста, объяснил, что данная машина выставлена на продажу и в аренду не сдается. Возможно, взгляд Марии, брошенный на стоянку через окно, пробудил в нем навыки продавца, и он тут же заявил, что, принимая во внимание возраст, эта машина находится просто в превосходном состоянии. Как бы не расслышав вопрос о цене, он начал увлеченно расхваливать ходовые качества «ситроена».

— Оставьте свои пояснения при себе. Я спросила, сколько она стоит.

Мария не мигая устремила на него испытующий взгляд. Продавец покраснел так густо, что не стало видно веснушек. После пробной прокатки Мария предложила ему на семьсот евро меньше, чем он первоначально запросил, и через полтора часа, когда все бумаги были оформлены, выехала на «ситроене» в гостиницу. Она оставила машину на автостоянке за углом. Авто было как раз то, что надо: абсолютно неприметное и словно созданное для слежки. Темно-синяя окраска со временем выцвела, и на кузове не было никаких вмятин и повреждений, способных сойти за особые приметы. Яркую наклейку на заднем стекле Мария соскоблила.

Решив проблему с машиной, она направилась в магазин «Карштадт» на Брайтештрассе, где занялась покупкой одежды, соответствующей «ситроену». В конце концов она обзавелась невзрачной футболкой, джинсами, бейсболкой и парой бесформенных курток, одна из которых была с капюшоном. Весь прикид был в темных тонах. Пробивая чеки за столь непрезентабельный гарнитур, кассирша бросила удивленный взгляд на дорогую дубленку из тонкой кожи и эксклюзивную сумочку Марии.

— Подарки для племянницы, — улыбнувшись, пояснила та.

7

Гостиница была хорошая. За пребывание в ней Оливер мог заплатить наличными, не вызывая ненужных вопросов и косых взглядов. Он забронировал номер заранее, еще до встречи в ночном клубе с обладательницей столь очевидных достоинств, и, как всегда, использовал вымышленное имя. Поэтому, когда в гостиницу перезвонили из агентства по эскорт-услугам и попросили соединить с герром Мейерхоффом, его сразу же соединили. Это также означало, что, когда он вернет девушку на место, не надо будет расплачиваться, привлекая излишнее внимание при отсчитывании евро. Еще в ночном клубе он передал своей избраннице конверт с оговоренной суммой. Все было воспринято очень спокойно и с неизменной улыбкой.

Оливер, как обычно, много говорил и на протяжении всего вечера буквально излучал очарование. Было заметно, что его спутница теряется в догадках, силясь понять, почему такой привлекательный и обходительный мужчина прибегает к услугам подобного рода. Однако, с другой стороны, он недвусмысленно и очень точно описал, какая именно девушка ему нужна. В такси Оливер старался молчать и сосредоточенно разглядывал в окно улицы Кёльна, изредка бросая взгляд на свою спутницу и улыбаясь. Она сообщила, что ее зовут Анастасия, и он одобрил ее имя, подумав про себя, что оно, видимо, столь же «настоящее», как и Мейерхофф. Молчание Оливера было вызвано его предвкушением предстоящего праздника исполнения желаний. Эти моменты он ценил даже больше, чем само действо. Удивительное сочетание нарастающего вожделения и ожидания грядущей трапезы само по себе вызывало обильное слюнотечение, наподобие того как запах аппетитного блюда пробуждает нешуточный аппетит. Он ощущал возбуждающую прелесть полного и упругого бедра, которым Анастасия к нему прижималась.

Оливер оставил таксисту достаточные, но не излишние чаевые, стараясь делать все так, чтобы ничем не запомниться. И через вестибюль гостиницы он провел Анастасию так, чтобы не привлекать внимания.

— Сначала мы немного выпьем в номере, — объяснил он в лифте.

Анастасия шаловливо улыбнулась и, приложив ладонь к его паху, чуть сжала пальцы.

— Кстати, если вам сегодня все понравится, то чаевые меня вовсе не обидят.

Шторы в номере были раздвинуты, и на фоне ночного неба заметно выделялись темные силуэты центрального вокзала и кафедрального собора. В ответ Оливер улыбнулся и запер за собой дверь.

Закрыв задвижку, он подумал, что скорее всего девушка не будет кричать. В отличие от предыдущей.

8

Время от времени каждый мечтает стать кем-то другим. Это наваждение, например, может длиться всего пару часов при слиянии плоти в каком-нибудь заурядном гостиничном номере. Андреа всегда об этом помнила в первые минуты встречи с клиентом. Она не считала себя обыкновенной проституткой — никогда не позволяла продавать себя как кусок мяса. В конце концов, она не была женственной в обычном смысле этого слова, но у всех были свои представления о женском идеале: работа, на которую ее подряжало агентство, занимала вполне конкретную, хотя и довольно узкую, нишу. К тому же она не была заурядной женщиной, и мужчины, платившие за ее общество, не искали обычного секса. Андреа отлично понимала, что ее агентство специализировалось на, мягко говоря, специфических аспектах секс-индустрии, и не особенно задумывалась о том, сколь экстравагантным прихотям оно потакает. Конечно, постоянно возникали подозрения на то, что фирму «На все вкусы» содержали криминальные элементы, но все ее контакты с ними ограничивались звонками по мобильнику и отсылаемым им конвертам с процентом от полученной ею суммы. Она знала, что они вышли на нее потому, что на таких, как она, имелся определенный спрос.

Первый контакт произошел в гимнастическом зале, где Андреа с другими девушками готовилась к районным соревнованиям. К ней подошел довольно неприятный тип, представившийся Нильсеном. Хотя он был одет как бизнесмен, но накачанный торс и жесткий взгляд выдавали в нем бандюгана. Он обратился к ней и трем другим девушкам. Они были примерно в той же физической форме в том, что касается накачанных мышц, что и она. Нильсен сначала представился фотографом, снимающим моделей. Он недвусмысленно дал понять, какого рода снимки делал, но Андреа это не смутило. Она привыкла выступать в бикини, по сути, лишь мешавшем демонстрировать ее оплетенное мышцами тело, и если ее будут разглядывать совершенно голой, то что из того. После второй фотосессии Нильсен упомянул, что основным бизнесом фирмы «На все вкусы» было предоставление эскорт-услуг для клиентов с особыми запросами.

Кёльн был первым городом, в котором ввели налог на доходы проституток, но агентство «На все вкусы» не проявляло особого усердия в ведении бухгалтерского учета и отчетности. На практике это означало, что Андреа благополучно избежала регистрации в качестве труженицы секс-индустрии, функционирующей на непостоянной основе, то есть ее «дополнительные» доходы налогом не облагались. Эти деньги пришлись очень кстати, но Андреа, продолжая работать в кафе, знала, что занималась этим не только ради заработка.

Ее заказали на два часа, и в агентстве ждали, что она перезвонит, чтобы подтвердить, что ей заплатили и клиент ее отпустил. Дело было не в том, что агентство опасалось за ее безопасность — никто не сомневался в том, что Андреа сама сумеет постоять за себя, — но она знала, что в случае каких-то осложнений пара крепких ребят всегда явится на выручку.

Она считала своих клиентов мужчинами, страдающими комплексом неполноценности. Наверное, они и сами были о себе такого же мнения. И обусловлено это было вовсе не ростом — у этого клиента он был не меньше 180 сантиметров, — а тем, что они сами о себе думали и что она о них думала. Клиент, бледный худощавый мужчина лет сорока с небольшим, облаченный в простенький костюмчик, поджидал ее в номере дешевой гостиницы. Он сидел на краю постели со смешанным чувством неловкости и возбуждения на лице. Она спросила, как его зовут, убедилась, что не ошиблась, после чего потребовала конверт с деньгами: Андреа всегда настаивала на наличных. Пересчитав деньги, она сунула конверт в сумочку.

— Раздевайся! — скомандовала она и, скинув с себя плащ, джинсы и бесформенный шерстяной свитер, осталась в наряде из ремней и пряжек, оставивших открытыми груди и гениталии. Как всегда перед приходом к клиенту, она отработала по полной программе в гимнастическом зале, отчего намазанные маслом рельефные мышцы эффектно перекатывались при каждом движении. Мужчина смотрел на нее с благоговением. Он тоже разделся, и Андреа не могла скрыть своего презрения, глядя на демонстрируемую им эрекцию.

— Встань! — приказала она. Он подчинился. — Можешь до меня дотронуться.

Клиент дрожащими пальцами провел по ее телу. Не по груди или гениталиям, а по рукам, животу и бедрам. Она стояла — непреклонная и бесстрастная. На самом деле Андреа любила свою работу: ей нравилось чувствовать, что она олицетворяет власть и силу. Она знала, что в Кёльне немало влиятельных и властных женщин, специализирующихся в садомазохистских играх, но здесь было нечто другое. Ее же клиенты не удивлялись, выполняя приказы, предписывающие отмыть унитаз или почистить обувь. Она делала расчет скорее не на психологию, а на физиологию. Ее клиенты жаждали ее тела, возможности прикоснуться к нему. Иногда это заканчивалось совокуплением. В большинстве же случаев, как, например, в этом, клиент просил исполнить нечто очень особенное.

Мужчина опустил руки, но глазами по-прежнему жадно ощупывал ее тело.

— Ты готов? — спросила она.

Он кивнул.

— Только не по лицу… — попросил он.

— Разумеется, — согласилась она. — Я знаю.

Андреа на мгновение представила прыщавого подонка, устроившего скандал в кафе, и с размаху нанесла мужчине удар кулаком в солнечное сплетение. Тот охнул и слегка согнулся. Андреа поняла, что приложила клиента недостаточно сильно, что он заплатил за большее. Тогда ее посетило другое воспоминание — из далекого прошлого. Она нанесла новый удар, и мужчина сложился вдвое, с трудом подавив крик боли.

Андреа опрокинула его на кровать, уселась верхом и нанесла новый удар. А потом еще и еще.

9

Поездка от Гамбурга до Нордиха заняла у Фабеля чуть больше обычного — почти четыре часа. Зимой такого рода путешествия он предпочитал совершать на поезде. Но, принимая во внимание последний сердечный приступ матери и ее возраст, он чувствовал себя обязанным навещать ее чаще, да и перспектива провести шесть часов за рулем в одиночестве при поездке туда и обратно ему понравилась. Можно было спокойно подумать. Однако, видя, как быстро темнеет небо, он начал сомневаться в том, насколько правильно поступил, сев за руль. Фризляндия представляет собой плоскую равнину, абсолютно не защищенную от резких перемен погоды, обусловленных воздействием бурного Северного моря. Фабель ехал по знакомым с детства местам, как вдруг налетел шквальный западный ветер и, не встречая никаких преград, обрушился на машину потоками дождя со снегом.

Фабель двигался, хмуро вглядываясь в серую ленту автострады и не включая ни радио, ни проигрывателя. Ему действительно нужно подумать. Он решил смоделировать в своем воображении два возможных варианта дальнейшего жизненного пути. Первый, предложенный Барцем, позволял полнее удовлетворять материальные потребности и изолировал его от мира ужаса и насилия. Однако предложение ван Хайдена и БКА привлекало его гораздо больше, хотя он и боялся в этом признаться даже самому себе. Как ни крути, а стать ведущим специалистом страны в своей области было более чем лестно. Фабель искренне пытался взвесить все «за» и «против» объективно и не думать ни о чем другом, но выкинуть из головы кёльнское дело не получалось и мысленно он постоянно к нему возвращался.

Неожиданно Фабель понял, что последние полчаса ехал на автопилоте, полностью отвлекшись от дороги и погрузившись в размышления о будущем, об отношениях с Сюзанной, не забывая и безликого убийцу, орудующего в мало знакомом ему городе. Пейзаж вокруг становился все более монотонным, по мере того как он продолжал путь в сторону Северного моря, туда, где живет его мать.

10

Мария Клее снова прошлась мимо ресторана. За последние два дня она проделала это уже больше десяти раз, не забывая полностью изменять свой облик. В ход пошли даже неряшливые джинсы и затасканный пуховик, а волосы она убрала под вязаную шапочку, прикупленную по случаю в «Карштадте». Она извлекла уроки из прошлых ошибок. Даже если федеральные агенты продолжали следить за рестораном, ее частое появление около него останется незамеченным.

Хотя украинцы не являлись владельцами ресторана «Биарриц», это заведение фигурировало в двадцатистраничном списке мест, предоставлявших, согласно досье БКА, работу нелегальным иммигрантам, переправленным в Германию людьми Витренко. В Кёльне Марии приходилось непросто. В Гамбурге — и даже в Ганновере — она знала каждую улочку, но здесь совсем не ориентировалась и чувствовала себя совершенно беспомощной. Она выслеживала опасного зверя и в любой момент могла сама оказаться уже не охотником, а добычей. Походив по узким переулкам, она выбралась к служебному входу в «Биарриц». Она знала, что здесь работает «по-черному» какой-то украинец — время от времени он выносил мусор из кухни. Мария наблюдала за черным ходом ресторана с проулка, заставленного мусорными бачками. На первом этаже задней стены «Биаррица» окон не было, а пожарный выход закрывала массивная дверь, обшитая металлическими пластинами. Она не сомневалась, что администрация считала эти меры предосторожности вполне достаточными и не сочла нужным установить здесь камеры наружного наблюдения. Это позволяло Марии пообщаться с украинцем, не опасаясь, что их встречу кто-то запишет или вообще заметит. Украинец разговорится, только чувствуя себя в безопасности. Если, конечно, ей вообще удастся заставить его пооткровенничать.

Было холодно, и Мария постаралась одеться потеплее. Последнее время она стала с трудом переносить холод, хотя раньше, до той роковой ночи, этот фактор вообще не учитывался в ее деятельности. Тогда, лежа в высокой траве и глядя на лицо склонившегося над ней Фабеля, она чувствовала такой леденящий холод, о существовании которого даже не подозревала. Она изо всех сил старалась не впасть в обморочное состояние, дышала часто и неглубоко. Ощущая теплое дыхание Фабеля на своей холодной щеке, Мария поняла: холод — это и есть смерть. С тех пор она старалась никогда не мерзнуть.

Дверь служебного входа открылась, и на улицу вышел худощавый парень лет двадцати с небольшим. На нем была белая футболка и заляпанный передник до колен. Он бросил через плечо взгляд на кухню и, облокотившись о стену, закурил. Парень, выглядевший усталым и изможденным, курил с таким видом, будто испытывал необыкновенное и долгожданное удовольствие. Увидев приближавшуюся Марию, он выпрямился и повернулся, явно намереваясь уйти.

— Постой! — окликнула его Мария и показала бронзовый жетон уголовной полиции. — Полиция…

Она рассчитывала на то, что украинец не станет требовать предъявления удостоверения, ей не хотелось бы, чтобы у него возник вопрос в связи с тем, что она осуществляет свою бурную деятельность за сотни километров от подведомственной ей территории. Украинец замер. Испугался.

— Успокойся, — продолжила Мария с усталой улыбкой. — Меня не интересует, на каком основании ты находишься в стране. Я хочу всего лишь задать пару вопросов.

Украинец напряженно кивнул. Мария достала из кармана плаща толстый черный блокнот.

— Тебя зовут… — Мария сделала вид, что ищет имя в блокноте, как будто оно там было записано.

— Славко Дмитрук, — ответил молодой человек, явно проявляя готовность к сотрудничеству.

Он снова бросил взгляд в сторону кухни, желая, видимо, убедиться в том, что их никто не видит. Выйдя из дверного проема и закрыв за собой дверь, он покопался в кармане, извлек свое удостоверение личности и протянул Марии. Стало окончательно ясно, что его пребывание в стране лишено каких-либо законных оснований. Все надписи вокруг фотографии были на кириллице, а желтый трезубец на голубом фоне ясно указывал на страну происхождения.

— Я не сделал ничего плохого, — начал оправдываться Славко на правильном немецком. — Я хочу остаться в Германии. Я хороший рабочий.

— Я не утверждаю, что ты сделал что-то плохое, — я просто хочу задать несколько вопросов.

— О чем?

— О том, как ты сюда попал.

На лице Славко отразился настоящий ужас.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Как тебя занесло сюда из Украины, — пояснила Мария, стараясь говорить как можно спокойнее. Она видела, что парень нервничает все больше и больше, и пожалела об отсутствии у нее таланта Фабеля успокаивать. — Тебе не надо ничего бояться, Славко. Никто не узнает о том, что ты мне расскажешь. Обещаю. Но если откажешься сотрудничать, мне придется обратиться в иммиграционную службу. — Мария старалась говорить медленно и просто, чтобы он понял каждое слово. — Ты меня понимаешь, Славко? Мне надо знать, кто организовал твой приезд сюда, устроил на работу, подыскал жилье…

— Я не знаю… это очень опасный человек. Очень опасные люди. — Молодой украинец снова бросил взгляд на дверь.

— Я тебя понимаю. Но я должна знать, кто устроил тебя на работу.

— Я много работаю. — В глазах Славко стояли слезы. — Я так много работаю! Я хочу посылать деньги своей семье в Украину. Но не могу. Я работаю целый день и часть ночи, а половину денег приходится отдавать человеку, привезшему меня сюда. А вторую половину он забирает за жилье, где я сплю. Это несправедливо. Совсем несправедливо.

Славко начало трясти, и Марии стало его жаль. Она уже жалела, что обманом заставила его поверить в свою официальную миссию. Она знала, что подвергает его опасности, от которой не сможет защитить. Как, впрочем, и себя.

— Славко, мне нужны имена. Хотя бы одно имя. Ты сам сказал, что это несправедливо. Это не работа, а рабство. Эти люди будут все время эксплуатировать тебя. И тебе еще повезло. Подумай о женщинах и детях, продаваемых для черт знает каких целей.

Славко еще раз пристально взглянул на нее и наконец решился.

— Меня переправили из Львова в Гамбург в большой фуре. Там посреди ночи пересадили в фургон, доставили в Кёльн и высадили здесь, у ресторана. Была ночь, и мне велели ждать до утра, то есть до его открытия. Я должен был работать по пятнадцать часов. В двухкомнатной квартире, куда меня определили жить, нас восемь человек. Мы спим по очереди.

Мария кивнула. Значит, перевалочный пункт находится в Гамбурге. Получалось, что группировка Витренко по-прежнему орудовала, базируясь в Гамбурге, правда, старалась там не светиться.

— Кто все это организовал?

— Во Львове был человек… мне только известно, что его зовут Петр. Я не знаю никого из тех, кто принимал нас, когда фура привезла нас в Гамбург. Мне запомнился лишь человек, сидевший за рулем… Мы встречаемся каждую неделю. Его зовут Виктор. На первой остановке в Кёльне нас ждал большой черный «мерседес». Из него вышел человек, по виду очень опасный. Он дал какие-то указания нашему водителю.

Мария покопалась в сумочке и достала фотографию Витренко.

— Тот человек… Это не он?

Славко покачал головой:

— Нет, тот гораздо моложе и похож на военного. Ему лет тридцать — тридцать пять.

— Украинец?

— Да. Я слышал, как он говорил. Не разобрал, что именно, но разговор точно шел на украинском.

В этот момент дверь приоткрылась и показался высокий худой африканец с ведром. Он проследовал с ним к одному из мусорных баков. На обратном пути исподлобья взглянул на Марию.

— Тебя ищет босс, — сказал он, обращаясь к Славко.

— Иду… — Славко явно встревожился, что его заметили за разговором с Марией. — Мне пора.

— Тогда мне придется прийти еще раз, — вздохнула она.

— Но я уже все рассказал. Больше мне ничего не известно.

— Я так не думаю. Кто забирает у вас деньги за жилье?

— А… вы про него. — Славко снова занервничал. — Если вы к нему обратитесь, он сразу поймет, что мы разговаривали.

— Мне нет до него дела. Меня интересуют лишь его хозяева. Он даже не узнает, что мне известно о его существовании.

— Я знаю только его имя — Виктор. Даже фамилии не знаю.

— Когда вы с ним встречаетесь? Как часто?

— В пятницу, при выдаче зарплаты. Большинство работают до глубокой ночи, в субботу отсыпаются, а вечером опять на работу. Виктор приходит за деньгами в субботу и воскресенье. В обеденный перерыв. У тех, кто в субботу в обед работает, он забирает деньги в воскресенье. — Славко уныло покачал головой. — Он ничего нам не оставляет. Говорит, что мы должны отработать все, что потрачено на доставку нас сюда. Виктор — плохой человек. Его все боятся.

— Ты думаешь, что Виктор тоже бывший военный? Как и тот, другой?

— Нет, на военного он не похож. Скорее всего бандюган. Однажды один из жильцов нашей квартиры усомнился в справедливости того, что у нас забирают все деньги. Виктор избил его здоровенной палкой. Сильно избил. А на другой день тот вообще исчез. Виктор сказал, что его отправили в Украину.

Было видно, что воспоминание об этом событии очень встревожило Славко. Он снова бросил взгляд на дверь, оставленную африканцем широко открытой.

— Я пойду. Больше я ничего не знаю.

— Адрес! — потребовала Мария. — Мне нужен адрес квартиры, где вы обитаете. — Заметив на лице Славко тревогу, она попыталась его успокоить: — Не волнуйся — никто ничего не узнает. Я не собираюсь ни приходить в вашу квартиру, ни посылать туда никого из полиции или иммиграционной службы. Мне просто надо выяснить, как выглядит Виктор. Ничего больше. Ты должен мне верить, Славко.

Помедлив, Славко все же дал ей адрес — квартира находилась в районе Хорвайлер. Мария постаралась сообразить, где это, мобилизовав все свои знания о Кёльне.

Славко вернулся на кухню. Двое других его соплеменников, прервав работу, с нескрываемым подозрением смотрели на Марию через распахнутую дверь. По пути домой она думала об испуганном и затравленном Славко. Больше всего она переживала из-за того, что попросила его довериться ей и пообещала оградить от каких-либо отрицательных последствий этого разговора. Но подобные заверения она давала Наде, молодой проститутке из Гамбурга. А потом та исчезла.

Глава четвертая

21–25 января

1

Бусленко договорился, что вся группа соберется в охотничьем домике после обеда в понедельник. Он сам приехал в Коростышев на два дня раньше. В этом городке за сто десять километров к западу от столицы Бусленко родился, и эта удаленность от Киева являлась залогом того, что инструктаж перед отправкой на задание будет проведен в безопасной обстановке. После сильного снегопада дома стали похожи на покрытую пылью мебель, ожидавшую приезда хозяев. Здравомыслящие жители предпочитали не выходить в такую погоду. Те же, кто был вынужден, несмотря ни на что, носиться по своим делам, смотрелись как черные кляксы на белом листе бумаги. И все же Бусленко удалось отыскать продавца пирожков, сидящего по глупости или в погоне за прибылью в будке, оборудованной работающим на керосине нагревателем, в ожидании случайных прохожих. Коростышевские пирожки с мясом славились на всю Украину.

Бусленко прошел к мемориалу павшим воинам, находившемуся среди осыпанных снегом каштанов. За памятником располагались ряды мемориальных плит с портретами погибших. В детстве Бусленко часто приходил сюда с отцом, и тот рассказывал о людях, отдавших жизнь в борьбе за освобождение Украины от фашистов. При защите города пали четырнадцать тысяч человек. Юный Тарас Бусленко завороженно разглядывал портреты героев, размышляя о том, каково это — быть защитником Украины, похожим на казака Мамая. Когда он подрос, отец рассказал ему, что еще больше людей погибло в Коростышеве в тысяча девятьсот девятнадцатом году, Украина пыталась отстоять свою независимость в борьбе с большевиками. Но им памятников не ставили.

Бусленко сел на скамейку и долго разглядывал пирожок, прежде чем надкусить и окунуться в воспоминания детства. Он вытер рот носовым платком.

— Ты опоздал, — еле слышно проговорил он, будто обращаясь к портрету давно погибшего лейтенанта Красной армии на плите перед собой.

— Как ты меня засек? — раздался изумленный голос за его спиной.

— Элементарно. — Бусленко откусил еще раз. Мясо было горячим, и он чувствовал, как оно согревает его. — Я услышал скрип снега, производимый твоими шагами, еще метров за двадцать. Ты занимаешься бумажками и слежкой за сластолюбивыми политиками, а я — своим делом.

— Убийствами?

— Защитой Украины, — ответил Бусленко с полным ртом и кивнул на плиты: — Как они. Удалось что-то узнать, Саша?

Саша Андрузский — худощавый молодой человек в плотном кашемировом пальто и меховой шапке, закрывавшей уши, — опустился на скамейку рядом с Бусленко и зябко поежился.

— Немного. Думаю, что твои сведения верны. И если это так, то поручение давалось абсолютно без всякой официальной санкции. Но полагаю, что руководство желало бы, чтобы Витренко был уничтожен.

— Так, значит, Маларек?

— Насколько мне известно, замминистра внутренних дел чист. Если нет, то ему блестяще удается это скрывать. Правда, если он связан с Витренко, то по-другому и быть не может. Но тогда в этом нет никакой логики. Зачем Малареку посылать тебя с тайной миссией убрать Витренко, если он на него работает? Какой в этом смысл?

— В этом нет никакого смысла, если только он не собирается преподнести меня, упакованного в группу, как подарок Витренко. Не исключено, что целью являюсь я, а Витренко держит палец на спусковом крючке.

— Тогда откажись, — нахмурился Саша. От холода его нос и щеки покраснели.

— Мне придется ехать. Не думаю, что это подстава. В любом случае у меня здесь особый интерес. В мире есть всего три человека, сумевших подобраться к Витренко вплотную: я и двое немецких полицейских. Мы трое — те концы, которые ему не удалось обрубить. Но Витренко очень последователен. И в этом его слабость. Несмотря на всю свою осторожность, Витренко любит оказаться на месте убийства, если цель действительно важна для него. Он любит присутствовать при этом лично. И это единственная возможность достать его. Тебе удалось проверить три имени, сообщенные мною?

— Да. Но все равно мне непонятно. Ты лично их выбрал, потому что доверяешь им. А если доверяешь, то к чему моя проверка?

— Я считал, что знаю Петра Самолюка. — Бусленко говорил о командире штурмовой группы, упустившей Витренко в Киеве. — Ему я тоже доверял. Похоже, купить можно каждого.

— Не беспокойся, я их проверил.

— И об этом никому не известно?

— Если тебе надо узнать, кто имел доступ к министерским файлам, — Саша снова поежился, несмотря на то что одет был вполне солидно, — то ты обратишься ко мне. Не волнуйся, я спрятал все концы в воду. Как бы то ни было, все трое чисты, как и те трое, подобранные мною. Никто из них не служил ни под Витренко, ни под офицерами из окружения Витренко, и никаких возможных связей с ним мне выявить не удалось.

— Значит, ты смог найти мне еще троих?

— Да. — Затвердевшие на морозе губы Саши попытались растянуться в довольную улыбку. — И я горжусь этим. Все трое отвечают сформулированным тобой требованиям. И я включил одну женщину. Ты с ней уже встречался… Капитан Ольга Сарапенко из Киевского управления по борьбе с организованной преступностью.

Бусленко удивился такому выбору, но вспомнил, как по-профессиональному хладнокровно статная «барменша» повела себя при проведении операции в «Селестии», и улыбнулся.

— Думаешь, она справится?

— Она понимает, как Витренко и Молоков разрабатывают свои акции. Она является одним из наших ведущих экспертов по организованной преступности. Ольга имеет незапятнанную репутацию, и, насколько я понимаю, ты имел возможность лично убедиться, как она себя ведет в нештатной ситуации. Как я уже говорил, команда подобралась на редкость хорошая.

— Единственное, что меня беспокоит, так это то, что мы берем их из разных служб, — заметил Бусленко. — Не лучше ли было взять всех из «Сокола»? — Бусленко сам служил в подразделении спецназа «Сокол». По формальным признакам он скорее был полицейским, нежели солдатом. «Сокол» представлял собой элитное спецназовское подразделение, входившее в состав управления по борьбе с организованной преступностью министерства внутренних дел. Остальные члены команды были из других подразделений спецназа МВД: «Титан», «Скорпион», «Снежный барс», «Беркут» и даже «Золотые орлы», где в свое время служил сам Витренко. Двое вообще не относились к системе МВД: они были из подразделения «Альфа» Службы государственной безопасности Украины.

— Я постарался собрать самых лучших из лучших. Каждый из них — мастер своего дела. Мне не дает покоя только то, что и у Витренко команда не хуже. — Саша поднялся и, потоптавшись на месте, чтобы согреться, протянул Бусленко папку, которую тот сразу же убрал во внутренний карман пальто. — Здесь все детали. Береги себя, Тарас.

Бусленко проводил взглядом удалявшуюся фигуру, горбившуюся под порывами морозного ветра.

— Ты тоже, — пожелал вслед коллеге Бусленко, когда тот уже не мог его слышать.

2

Мать Фабеля обрадовалась, увидев сына, тепло обняла его прямо на пороге и, забрав пальто, провела в гостиную. Она была шотландкой, и, услышав знакомый сильный акцент, обусловленный не только ее родным языком, но и фризским, используемый местными жителями, он улыбнулся. Благодаря такому необычному сочетанию Фабель всегда ощущал свою принадлежность к разным культурам. Оставив его греться у камина, она отправилась заваривать чай. Дома Фабель редко пил кофе. По количеству выпиваемого чая обитатели Восточно-Фризских островов не имеют себе равных в мире, намного опережая по этому показателю и англичан, и ирландцев.

В последние двадцать пять лет Фабель редко бывал в своей комнате, но даже с закрытыми глазами мог точно определить, где что лежит. Диван и кресла были новыми, но стояли на тех же самых местах, что и их предшественники. Та же репродукция «Ночного дозора» Рембрандта, непропорционально большой для комнаты книжный шкаф все так же забит книгами и журналами. Тот же маленький письменный стол, за которым мать продолжала писать по старинке письма, будто не существовало электронных средств связи. Для Фабеля здесь было до боли знакомо буквально все — от мебели до толстых стен с тяжелыми деревянными дверями и оконными рамами, казалось, раскрывавшими ему свои объятия. Он испытывал странное чувство по отношению к Нордиху — Фабель приезжал сюда только навестить свою мать и никогда не ощущал близости с этими местами. А ведь именно здесь он провел все свое детство и сформировался как личность. И уехал из Восточной Фризляндии учиться — сначала в Ольденбургский университет Карла фон Оссицки, а потом в Гамбург.

Когда мать с подносом вернулась в гостиную, он решил поделиться с ней своими мыслями.

— Я никогда не думал, что стану полицейским. Во всяком случае, пока рос здесь.

Она удивленно на него посмотрела, явно не зная, как реагировать.

— Удивительно, что теперь, спустя столько лет, я ухожу из полиции и собираюсь работать на человека, тоже выросшего в Нордихе.

— Это не совсем так, — возразила мать. Она налила чаю, добавила немного молока и, положив кубик сахара в чашку, передала ее Фабелю, хотя знала, что он уже тридцать лет не пьет сладкий чай. — Ты всегда был очень серьезным мальчиком. И всегда обо всех заботился. Даже о Лексе. Одному Богу известно, сколько раз он попадал в разные переделки, и ты все время его выручал.

Фабель улыбнулся. Речь шла о его брате Александре, которого дома всегда звали Лексом. Фабель сам едва избежал участи получить имя Йейн, на чем настаивала его мать-шотландка, но в конце концов его немецкого отцу удалось найти компромисс в виде «Йена», что было достаточно близко к тому, что хотела мать. Лекс был старше Фабеля, но последний всегда отличался большим здравомыслием и зрелостью суждений. В те годы легкое отношение Лекса к жизни раздражало Фабеля, а теперь он этому завидовал.

— А эта картина… — Мать показала на «Ночной дозор». — Совсем еще маленьким ты мог часами ее разглядывать. Ты спрашивал, кто на ней нарисован, и я объясняла, что эти люди выходят ночью в город, чтобы защитить жителей от преступников. Я помню, как ты сказал: «Я буду таким же, когда вырасту. Я тоже хочу защищать людей». Так что уже в детстве ты все-таки собирался стать полицейским. — Она засмеялась.

Фабель посмотрел на картину. Он не помнил, чтобы она вызывала у него какой-то интерес и что он спрашивал, чем занимаются изображенные на ней люди. Эта репродукция казалась ему просто привычным элементом интерьера, в котором протекала его жизнь.

— Все равно это все не так, — заметил он и сделал глоток. Он не стал размешивать сахар, осевший на дне чашки. — Это даже не ночная сцена. А темной картину сделал лак. И изображен здесь не ночной дозор. Это городское ополчение, возглавляемое аристократом. Просто оригинал в свое время оказался рядом с другой картиной, которая действительно называлась «Ночной дозор», и названия перепутали.

Маргарет Фабель улыбнулась и укоризненно покачала головой:

— Йен, знание далеко не всегда заключает в себе ответ на вопрос. Эта картина ассоциируется с тем, о чем ты думаешь, глядя на нее, а не с тем, что соответствует историческим реалиям. А про тебя скажу еще вот что. Ты всегда стремился докопаться до истины, разобраться во всем, поэтому то, что ты стал полицейским, не такая уж неожиданность, как тебе кажется.

Фабель снова взглянул на картину. Время действия — день, а не ночь. Не полиция, а дружинники. Несколько дней назад он сказал бы, что это скорее имеет отношение к молодому Брайденбаху, а не к нему. Но Брайденбах погиб, доказав, что настоящий полицейский — это тот, кто подставляет себя под удар, защищая мирных граждан.

Они переменили тему разговора и немного поболтали о Лексе и о том, каким популярным стал его ресторан на острове Силт. Потом мать спросила о Сюзанне.

— У нее все нормально, — сухо ответил Фабель.

— А у тебя с ней?

— А что может случиться?

— Не знаю… — Она нахмурилась, и он заметил, что морщины у нее на лбу стали глубже. Время состарило ее незаметно для Фабеля. — Просто в последнее время ты о ней ничего не рассказываешь. Я очень надеюсь, что у вас все в порядке. Она замечательная женщина, Йен. Тебе просто повезло, что ты ее встретил.

Фабель поставил чашку.

— Ты помнишь дело, которое я вел в прошлом году? Когда так пострадала Мария Клее?

Маргарет Фабель кивнула.

— Там прослеживалась связь с террористами. И я был вынужден заняться анархистскими и радикальными группами, вроде бы уже сошедшими со сцены. Стал копаться в прошлом, если можно так выразиться.

— И какое отношение это имеет к Сюзанне?

— Мне прислали один материал, можно сказать, общего характера. На одной фотографии был парень по имени Кристиан Вольмут. Снимок был сделан в девяностые годы, когда волна терроризма в Германии пошла на убыль. Вольмут хотел вдохнуть в него новую жизнь и посылал бандероли и письма с бомбами в различные американские представительства в Германии. Работал непрофессионально, и в большинстве случаев посылки перехватывались или не взрывались. Но одна все же сработала и унесла жизнь молоденькой секретарши в представительстве американской нефтяной компании в Мюнхене, где тогда же базировался Вольмут. И там же тогда училась Сюзанна.

— Это большой город, Йен, — заметила мать и нахмурилась, явно догадываясь, что последует дальше.

— На фотографии рядом с Вольмутом была девушка. Изображение было смазанным, и она характеризовалась как «неустановленная женщина».

— Сюзанна? — Маргарет поставила чашку на блюдце. — Нет! Ты же не думаешь, что Сюзанна могла быть связана с террористами?

Фабель пожал плечами и сделал глоток. Он забыл, что в чашке был сахар, и почувствовал во рту тошнотворную сладость.

— Я не знаю, что их связывало с Вольмутом, но знаю, что она очень неохотно говорит о студенческих годах и сразу замыкается. По ее словам, у нее некогда был парень, имевшей на нее очень сильное влияние. Съехаться вместе предложил я… Сначала она отнеслась к этому очень настороженно, памятуя о своем прошлом негативном опыте.

— И ты считаешь, что это тот самый террорист Вольмут?

— Я не знаю.

— А даже если и так? Какое сейчас это имеет значение? Если она сама не сделала ничего плохого? Не нарушала закон?

— В том-то и дело, мама… Я никогда не смогу быть уверен, что она в этом не участвовала.

— Ты же не станешь устраивать из-за этого разборки?

— Она чувствует, что между нами возникло отчуждение, и пытается понять, в чем дело. Сейчас у нас не лучший период, и она понимает, что я намеренно откладываю переезд.

— Сюзанна работает в полиции, Йен. Будь ее политические взгляды столь радикальны в прошлом, разве она пошла бы туда работать? Это просто невозможно представить.

— Люди меняются, мама.

— Тогда прими ее такой, какая она сейчас, Йен. Если только…

— Если только — что?

— Если только ты не ищешь для себя предлог закончить ваши отношения.

— Дело совсем не в этом. Мне просто надо знать. Я хочу знать правду.

— Как я уже говорила, Йен, — она улыбнулась — совсем как в детстве, когда говорила ему, какой он уже большой мальчик, чтобы успокоить, — знание не всегда дает ответы на все вопросы.

3

Британские бомбежки не оставили от Кёльна камня на камне. Дошло даже до того, что в конце войны серьезно обсуждалась целесообразность восстановления города или переноса в другое место. Но возвышавшийся среди руин собор напоминал всем, что самый древний город Германии имеет право на новую жизнь. Поэтому Кёльн был отстроен заново. К сожалению, в разбомбленные кварталы вдохнули бесплодную и искусственную форму жизни. Хорвайлер являл собой типичный пример застройки, которая хотя и вызывает чувство профессиональной гордости у архитекторов и дизайнеров, но не котируется среди них же как наиболее оптимальное место проживания.

Вспоминая Славко и его соотечественниках, Мария не могла поверить, что кто-то мог считать Хорвайлер с его лабиринтом многоэтажных жилых кварталов пределом мечтаний. Этот район располагался на северной окраине города, и Мария решила, что Виктор начнет свой субботний сбор дани именно отсюда, а уж потом двинется в сторону центра. Она почти не сомневалась, что правильно определила дом, в котором находится квартира Славко. Она припарковалась напротив и выключила двигатель.

Машина далеко не лучший пункт наблюдения за перемещениями человека. Обычно люди проходят мимо и не обращают внимания, есть в машине кто-нибудь или нет, но если замечают, что в машине кто-то сидит, то обязательно увидят его в следующий раз. Мария оделась неброско и чуть сползла на водительском кресле, чтобы голова не выступала над креслом. Главная трудность заключалась в том, что у нее не было не только фотографии объекта слежки, но даже устного описания. Примерно в одиннадцать тридцать из подъехавшего к дому «ауди» вышел крупный мужчина и проследовал в подъезд. Мария записала время, марку, модель и номер машины. Достав небольшую цифровую камеру с переменным фокусным расстоянием, она сфотографировала его, когда он входил в дом, и когда выходил — с другим мужчиной — помоложе. Мария должна была признать, что он не представлял для нее никакого интереса, и не стала следить за «ауди», когда тот отъехал. Она снова устроилась поудобнее и принялась ждать. Куртка была ей явно велика, зато оказалась теплой и удобной. И особенно радовало то, что благодаря ее мешковатости было совершенно невозможно составить представление о столь ненавистном для самой Марии теле.

Виктор подъехал в двадцать минут первого. На этот раз у Марии не было никаких сомнений. Он выглядел как типичный представитель «низших эшелонов организованной преступности». Об этом буквально кричали его одежда и машина. Иногда казалось, что Василь Витренко и его ближайшее окружение были бестелесными призраками. Только после долгого и тщательного расследования Фабелю и Марии удалось столкнуться с ним лицом к лицу, да и то лишь на несколько мгновений. Синдикат Витренко обретал осязаемость только благодаря субъектам, подобным Виктору. Его нельзя было не заметить. Очень крупный, рост — не меньше двух метров. Одет в длинное черное кожаное пальто, то и дело покрывавшееся складками при движении могучих плеч, волосы выкрашены в ярко-ромашковый цвет. Машина, оставленная им, представляла собой шедевр американского автопрома шестидесятых годов и напоминала огромный океанский лайнер. Мария сделала несколько фотографий и записей. Решив, что Виктор наверняка скоро вернется, она завела двигатель и приготовилась к дальнейшему преследованию.

Он отсутствовал почти полчаса. Появился фургон, проезд которому загораживал брошенный Виктором «крайслер». Водитель несколько раз нетерпеливо нажал на клаксон. Когда наконец появился Виктор с черным пластиковым пакетом в руках, водитель фургона высунулся из кабины и громко обругал его. Виктор, совершенно не обращая на это внимания, обошел «крайслер», открыл багажник и бросил туда пакет. Затем так же неспешно подошел к фургону, рывком распахнул дверцу и, вытащив водителя, с такой силой стукнул его головой о борт машины, что тот как-то сразу обмяк и сполз на землю, склонив голову на плечо. Виктор, по-прежнему неторопливо, достал носовой платок, вытер капли крови, попавшие ему на лицо, сел в «крайслер» и двинулся по боковой улочке, выходившей на Вайхселринг.

— Это мой клиент! — сказала себе Мария. — Наверняка тот самый Виктор.

Выехав со стоянки, она столкнулась с той же проблемой, что и водитель фургона, только теперь проехать ей мешал уже фургон, перегородивший дорогу. Она бросила взгляд на водителя, продолжавшего неподвижно лежать у своей машины. Она в подобной ситуации наверняка отказалась бы от преследования и помогла бедняге. Но она была не в Гамбурге. Включив заднюю передачу, она выехала на боковую улочку. Сюда Мария добиралась по Меркаторштрассе — практически единственной автотрассе, ведущей в Хорвайлер, а потому решила, что до центральной автомагистрали Виктор поедет по Вайхселринг.

После второго поворота направо она рассчитывала оказаться на Вайхселринг, но ошиблась. Выругавшись, лихорадочно огляделась по сторонам, надеясь увидеть где-нибудь указатель и определиться, в каком направлении дальше ехать. Мария нажала на педаль газа и бросила машину вперед по уходившей влево улице. Еще раз повернув направо, она увидела поток автомобилей, несущихся на Меркаторштрассе, но приметной машины Виктора среди них не было. Светофор переключился на зеленый, а она так и не могла решить, куда податься. Сзади нетерпеливо сигналили, и Мария с досадой посмотрела в зеркало: за ней стоял громадный американский автомобиль с украинцем за рулем. Она подняла руку извиняющимся жестом и повернула налево, надеясь, что Виктор сделает то же самое. Она не ошиблась. Мария понятия не имела, как ей удалось оказаться на перекрестке раньше его, но теперь цель, которую она преследовала, двигалась за ней. При мысли, что это может оказаться не случайностью, у нее пересохло в горле. Неужели он заметил ее у дома? Но он даже не смотрел там в ее сторону, будто прошел специальную подготовку и был мастером своего дела. Она считала его просто бандитом, а никак не профессиональным бойцом. Хотя было известно, что часть украинского и русского криминалитета имела за плечами спецназовское прошлое, а то, как решительно Виктор разобрался с водителем фургона, свидетельствовало о его навыках и отсутствии всяких сантиментов. Она притормозила на следующем светофоре и посмотрела в зеркало. Убедившись, что Виктор не включил поворотник, она поехала прямо. Он по-прежнему следовал за ней. Впереди показалась автостоянка, Мария включила поворотник и свернула на нее. Виктор проехал мимо, даже не посмотрев в ее сторону. Мария пропустила вперед пару машин и, вернувшись на автостраду, с облегчением выдохнула. Насколько она могла судить, неприметность ее «ситроена» сослужила отличную службу и ничто не препятствует продолжению преследования. Мария сосредоточилась на нелепых задних плавниках антикварного «крайслера», от которого ее отделяло три машины.

Они двигались на юг в сторону центра еще минут пятнадцать, не сворачивая на автобан А57, по которому она добиралась до Хорвайлера. Виктор останавливался еще дважды — в весьма непритязательных кварталах, где забирал деньги. После второй остановки Мария обеспокоилась тем, что опять оказалась прямо за Виктором, когда две машины, ехавшие между ними, неожиданно свернули на перекрестке. Если он посмотрит в зеркало заднего вида, то наверняка разглядит ее лицо. Она надвинула шерстяную шапочку по самые брови. Сейчас она понятия не имела, где находится, и старалась запомнить названия улиц, по которым проезжала. Они все еще были в черте города, но уже не в жилых кварталах, а в промышленной зоне, и ее тревожило, что машин стало значительно меньше и двигаться дальше незамеченной ей не удастся. Наконец они проехали под автобаном и очутились, если верить желтому дорожному знаку, в жилом районе Оссендорф. Она следовала за Виктором, свернувшим на Каналштрассе, вдоль четырехэтажных жилых домов — других машин за «крайслером» больше не было. Решив, что лучше упустить Виктора, чем позволить обнаружить за собой слежку, Мария свернула налево, развернулась и припарковалась у обочины.

Мария достала из бардачка карту города и нашла на ней Оссендорф. Она не ошиблась — здесь располагался только жилой квартал, что объясняло, почему не было потока транспорта. Виктор здесь жил или заехал забрать деньги. Она решила, что подождет полчаса: если он заехал за деньгами, то, несомненно, скоро вернется на ту же дорогу, по которой приехал; если этого не случится, то она будет дежурить у квартиры Славко каждый день и снова попытается выследить его.

Мария проголодалась. Ее скромный завтрак состоял только из кофе и тоста. При выключенном двигателе печка не работала, и исхудавшее до невозможности тело продрогло до костей, возвращая старые страхи. Она посмотрела на часы: три пятнадцать. Небо затянулось тучами, и начинало темнеть. Когда темнота совсем сгустится, машина Виктора запросто проскочит незамеченной. Она вдруг вспомнила, какой испытала шок, когда увидела за собой его «крайслер» на перекрестке. А если это все-таки не совпадение и он заманивал ее с самого начала? В голову лезли все новые и новые мысли, пугая ее еще больше. Она резко повернулась, чтобы убедиться в том, что огромный зловещий катафалк Виктора не стоит за ней. Тогда Мария снова переключила внимание на дорогу перед собой, заклиная себя успокоиться.

И тут появился, хищно поблескивая клыкастыми бамперами, «крайслер», возвращавшийся на автостраду. Она не ошиблась: он здесь забирал деньги. Мария включила ближний свет, завела двигатель и возобновила преследование.

4

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

Андреа считала про себя каждый жим штанги, лежа на спине, сосредоточив внимание на дыхании.

Шестнадцать, семнадцать…

Она увеличила вес штанги на два килограмма. Если сделать три подхода по двадцать жимов, то к концу тренировки она поднимет на сто двадцать килограммов больше.

Восемнадцать, девятнадцать…

Она чувствовала, как с каждым новым усилием ее нижняя челюсть словно наливается свинцом. С такими упражнениями, то есть радиальной нагрузкой, никакие подтяжки лица не требовались. Обычно на тренировках, в целях достижения максимального эффекта, старались задействовать какую-то конкретную группу мышц на определенном участке тела. Но сухожилия и мышцы шеи и челюсти при этом тоже испытывали нагрузку. Именно лицо реагировало первым на занятия тяжелой атлетикой.

Двадцать.

Андреа медленно опустила штангу на скобы. Главное преимущество многофункционального тяжелоатлетического тренажера заключалось как раз в том, что на нем можно было заниматься, не нуждаясь в посторонней помощи. Андреа знала, что для наращивания мышечной массы и рельефности мускулов нет ничего лучше упражнений, связанных с подъемом тяжестей. Эта методика была отработана еще во времена древних греков и римлян. А использование универсального и многофункционального оборудования избавляло от необходимости прибегать в зале к содействию партнера, обеспечивавшего подстраховку во время занятий.

Она сделала глоток воды и, обработав антибактериальным спреем сиденье и спинку тренажера, тщательно их протерла. Устоявшийся этикет гимнастического зала. Ей нравилось заниматься в эти поздние часы, когда было тихо и очень малолюдно — выключали даже ритмичную музыку, обычно игравшую в качестве фона.

Андреа прошла к станку для тренировки ног. Она немного размялась и потянулась, чтобы разогреться, отрегулировала под себя высоту сиденья и стека с весом, подбитого мягкими подкладками для удержания голеней, после чего зафиксировала регулировочный штырь, повысив нагрузку на десять килограммов.

Раз… два… три…

Андреа почувствовала покалывание, означавшее, что мышечные ткани наполняются молочной кислотой, а она облегчает процесс движения и снимает напряжение. Ощущение было очень приятным. Чувственным. По конечностям и груди прокатилась волна положительных эмоций, вызванная, как она знала, выбросом в эндокринную систему эндорфинов, заглушающих боль.

Четыре… пять… шесть…

У нее отличные бедра. На каждую получаемую команду они реагировали сокращением рельефных мышц под темной от загара кожей. Да, своими бедрами она была довольна, а также брюшным прессом и словно высеченными из камня руками. Огорчали только большие и средние ягодичные мышцы — она работала над ними часами, но избавиться от тонкой жировой прослойки над ними никак не удавалось.

Десять… одиннадцать…

Андреа готовилась к соревнованию шесть месяцев. Ее шансы на победу были очень хорошими, но она боялась, что подведут ягодичные мышцы. Надо поработать с ними дополнительно. Она решила, что сегодня прозанимается на час больше. Нужно сделать все, чтобы от прежней, кроткой Андреа не осталось и следа. Она вспомнила о паре в кафе. О девушке, позволявшей своему парню так с собой разговаривать. Злость, охватившая ее при этом воспоминании, прибавляла новых сил и придавала решимости.

Двенадцать… тринадцать… четырнадцать…

И хотя Андреа делала упражнения под огромной нагрузкой зажмурившись, она заметила мужчину, появившегося в зале и уставившегося на нее. Почувствовав ее взгляд, он отвернулся и встал на бегущую дорожку. Андреа привыкла ловить на себе взгляды. Некоторые, как, например, сейчас, выражали нечто среднее между благоговением и антипатией, но встречались и такие, в которых не было ничего, кроме отвращения.

Пятнадцать… шестнадцать…

Но Андреа больше всего нравилось, когда при виде ее мужчины чувствовали себя сбитыми с толку и не знали, как реагировать. На их лицах она видела странную смесь неприязни и похоти. И Андреа нравилось, какие чувства ее вид вызывал у женщин. Она гордилась лицом и телом, сформированными ею самой. Амазонка Андреа. Впечатление, производимое ее телом, усиливалось собранными в хвост волосами, покрашенными в светло-пепельный цвет. И она пользовалась только самой дорогой косметикой. Бордовая губная помада и темные тени для глаз подчеркивали горящий взгляд голубых глаз.

Семнадцать… восемнадцать…

Однако мало кто выражал свои впечатления. Тем не менее находились мужчины, восторгавшиеся ее телом и считавшие его эротичным. За фотографии в обнаженном виде Нильсен платил ей хорошие деньги. Что уж говорить о тех, кто приходил на соревнования! Мелкие похотливые мужчинки с маленькими сальными глазками.

Девятнадцать… двадцать.

Последний рывок дался ей особенно трудно: от неимоверного напряжения тело начало мелко подрагивать. Шея и челюсть превратились в переплетение застывших мышц, натянутых как стальные тросы, мускулы на руках одновременно вытянулись и набухли. Она снова перехватила взгляд мужчины. На этот раз он не смог отвести взгляд. И в нем было отвращение. Но не только. Он выражал благоговейный трепет, будто видел нечто удивительное.

И прекрасное.

5

Мария проследила, как Виктор еще дважды заезжал за деньгами, и записала адреса. Прошло уже два часа как стемнело, и следить, не опасаясь быть обнаруженной, стало легче, но все равно опасно — Виктор вполне мог засечь за собой слежку. Если ее заметили, то она об этом скоро узнает.

«Крайслер» двинулся в обратный путь, и через несколько минут Виктор, припарковавшись у обочины в районе Ниппес, вышел и запер машину. Мария проехала по улице дальше и тоже вышла. Украинец пешком прошел метров пятьдесят до жилого дома и вошел в подъезд. За сегодняшний день Мария наблюдала эту картину множество раз, но сейчас Виктор явно завершил обход и приехал домой. Прождав полчаса и убедившись, что Виктор остался у себя, Мария подошла к подъезду и проверила фамилии жильцов, указанные на табличках возле звонков. Одна явно турецкая, две немецкие и ни одной украинской. Правда, одна табличка была не заполнена. Наверняка его. Третий этаж. Эта улица была довольно оживленной. Через дорогу располагались бар, небольшой продуктовый магазин с надписями на кириллице и магазин электротоваров. Возможности Марии продолжать слежку были довольно ограниченны: наверное, придется снова сидеть в машине. Но сначала ей придется какое-то время побыть в баре напротив и понаблюдать за квартирой Виктора из окна.

Едва переступив порог бара, она поняла, что совершила ошибку. Посетителями были в основном мужчины, а немногие ярко накрашенные женщины обращали на себя внимание вызывающими для своего возраста нарядами. Вид оголенных частей их расплывшихся тел вызвал в Марии, одетой в бесформенный свитер и джинсы, отвращение. Она села за столик у окна. Несколько мужчин проводили ее взглядами и, обменявшись какими-то репликами, громко засмеялись. Подошел официант, и она заказала пиво.

— На закуску что?

— Ничего. — Мария рассчиталась за пиво сразу, как только его принесли. Чувствуя на себе взгляды мужчин за стойкой и ощущая враждебность явно нетрезвых женщин, она решила, что понаблюдает отсюда за домом совсем недолго, а потом переберется в машину. Мимо окна прошла пара полицейских. В отличие от своих гамбургских коллег, уже перешедших на новую синюю форму, полиция земли Северный Рейн-Вестфалия по-прежнему носила горчично-зеленую форму, введенную в семидесятых годах. Мария поймала себя на мысли, что прошедшие мимо служители закона показались ей существами с другой планеты. Она понимала: с ней что-то не так, — но сделать с этим ничего уже было нельзя. Гамбург и ее должность следователя остались в далеком прошлом, куда не было возврата.

— Ты как, милашка?

Мария, не оборачиваясь, знала, что к ней обращался один из пьяных, сидевших за стойкой. Она не ответила.

— Я спросил, как дела, милашка, — повторил мужчина и добавил что-то неразборчивое — судя по всему, на кёльнском диалекте.

Так и не притронувшись к пиву, Мария поднялась, чтобы уйти. Перед ней стоял невысокий мужчина в клетчатой рубашке, с огромным выпирающим животом. То, что он оказался совсем близко, вызвало у нее нарастающее с каждой секундой чувство паники.

— Прошу меня извинить, — сказала она, глядя в сторону.

— В чем дело? — спросил он обиженным тоном. — Я просто спросил, как дела. Мы с другом хотели угостить вас.

— У меня есть что выпить. К тому же я уже ухожу. Пожалуйста, дайте мне пройти.

Толстяк, пожав плечами, чуть повернулся, но места для прохода оставил мало. Мария протиснулась мимо него, испытывая отвращение от одной только мысли, что может его коснуться. Она просто хотела убраться из бара как можно быстрее — на них уже обращали внимание, и бармен явно подумывал, не пора ли вмешаться и прийти ей на помощь. Все шло не так: слежка подразумевала, что она будет наблюдать за объектом, оставаясь при этом незамеченной. Проходя мимо пьяного, она почувствовала спертый запах пива, исходящий от него. Он подмигнул своему оставшемуся у стойки приятелю и опустил ладонь на ее ягодицу.

— Негусто… — громко сказал он и засмеялся. — Однако сойдет!

Мария почувствовала, как ее захлестнула волна отвращения, ненависти и паники.

— Руки прочь! — взвизгнула она с такой яростью и силой, что пьяница оторопел, а улыбка на лице сменилась выражением шока. Смех в баре стих, и воцарилась тишина. — Подонок! — издала она резкий крик и молниеносным движением нанесла ему удар в лицо кружкой. Раздался звон разбившегося стекла, а щека толстяка оказалась залитой кровью и пивом. Он отшатнулся, и Мария, получив свободное пространство, с силой ударила его в пах тяжелым ботинком. Увидев, как он сложился пополам, она расхохоталась. Но этот смех был явно истерическим. Она обвела взглядом бар. Все отводили глаза, и даже раскрашенные блондинки впервые за долгие годы старались держаться в тени. Мария видела, как бармен потянулся к телефону. Он собирался звонить в полицию, а полицейский патруль прошел мимо бара всего пару минут назад. Все вышло из-под контроля. Ее гнев вспыхнул с новой силой, и она с размаху ударила ногой корчившегося на полу толстяка в лицо, после чего схватила пальто и устремилась к выходу.

— Мы вряд ли еще увидимся, — бросила она бармену, проходя мимо, и, чуть приподняв свитер, показала ему пистолет, заткнутый за пояс. — Но если ты позвонишь в полицию, я вернусь.

Он положил трубку.

Мария повернула к выходу и увидела стоявшую в дверях пару. От других женщин в баре девушка отличалась разве что молодостью: одета была так же броско, с золотым колечком, продетым через ноздрю. Он был высоким и крупным, в том же длинном кожаном пальто, в котором ездил по городу, когда за ним следила Мария. Виктор посмотрел на стонавшего мужчину в луже пива и крови на полу, затем на бармена и перевел взгляд на Марию. Учтиво улыбнувшись, он вежливо посторонился и дал ей пройти.

Мария выскочила из бара. Оказавшись на холодном ночном воздухе, она беззвучно разрыдалась и направилась в сторону от того места, где оставила машину. Ей придется вернуться за ней позже, чтобы ни Виктор, ни бармен не смогли записать номер.

Пройдя несколько кварталов, она поймала такси. В номере она полностью переоделась и на другом такси вернулась за своей машиной. Мария снова посмотрела в сторону бара, только оказавшись за рулем «ситроена».

Проклятие! Полный провал. Невозможно даже представить, чем еще она могла бы так привлечь внимание Виктора к своей особе. Ей удалось проследить его до жилья. У нее были адреса домов, где он собирал дань. Но пока она не знала самого главного — кому он передавал собранные деньги. Он наверняка не стал бы держать при себе долго такую большую сумму. За ней обязательно кто-то приходил, или он сам отвозил ее кому-то. Причем на регулярной основе. Теперь он знал Марию в лицо. В Гамбурге, при санкционированной слежке с постоянной сменой машин и сотрудников, входящих в группу слежения, в этом не было бы ничего страшного. Засечь одного из пяти труднее в пять раз. Она снова пожалела о том, что не обратилась за помощью ни к Анне Вольф, ни к Фабелю, с которыми работала в убойном отделе гамбургской полиции. В этот крестовый поход она отправилась в одиночку и теперь все испортила. Нужно искать выход.

Не исключено, что Виктор и его шлюха все еще сидят в баре. Может, стоит проникнуть к нему в квартиру и все обыскать? Вдруг удастся найти ключ к следующей ячейке синдиката Витренко? Мария закусила губу и крепко вцепилась в руль, поймав себя на том, что рассуждает как дилетант. Провалилась на службе в полиции и в свободном поиске дров наломала.

Мария включила зажигание и поехала, не представляя, что делать дальше. Перебравшись по мосту на другой берег Рейна, она бесцельно покружила по городу еще с полчаса, а потом остановилась у заправки с круглосуточным кафе. Заказав огромный гамбургер и жареную картошку, она быстро, почти не разжевывая, все проглотила и запила колой. После этого подошла к стойке и, вызывающе глядя на официантку, заказала вторую порцию.

Покончив и со вторым заказом, Мария прошла в туалет, заперлась в кабинке, опустилась на колени перед унитазом и сунула пальцы в рот.

6

Обер-комиссар крипо Бенни Шольц хмурился редко, но сейчас, глядя на экран телевизора, недовольно сдвинул широкие брови под копной темных волос. Не исключено, что ему предстояло решить самую важную за пятнадцать лет службы в полиции задачу, которая способную вызвать общественный резонанс. Каждый сотрудник полицейского управления Кёльна будет судить о нем по тому, насколько удачно ему удастся со всем справиться. Он не привык работать в условиях такого стресса.

Единственными источниками света в кабинете были лишь настольная лампа и мерцающий экран телевизора. Рядом с Шольцем сидел высокий худощавый полицейский в форме, не спускавший глаз с экрана.

— Хасек.

— Хасек? — Шольц повернулся к Руди Шефферу, не скрывая изумления. — Это организовал Хасек? Этот придурок из оперативного отдела?

Шольц, снова повернувшись к экрану, принялся наблюдать, как на разрисованную платформу водрузили черный «Форд-Т» с надписью «Полиция» на боку, неровно выведенной белой краской; вокруг суетились два-три десятка мужчин и женщин, одетых как кейстоунские полицейские из старого кинофильма. Процессия медленно двигалась по заполненной людьми улице. «Кейстоунские полицейские» постоянно натыкались друг на друга, спотыкались, «поливали» зевак из ведер мишурой, стилизованной под воду, лупили друг друга огромными резиновыми дубинками и бросали в толпу конфеты. В целом это была прекрасно срежиссированная обстановка полного хаоса.

— Три года назад за подобное шествие дали специальный приз, — не к месту заметил Руди.

— Я знаю об этом, — огрызнулся Шольц. — Но я понятия не имел, что организатором был этот чертов Хасек.

Настроение у Шольца окончательно испортилось. Почему-то все решили, что лучше Шольца с этим никто не справится. О его своеобразном чувстве юмора были в курсе буквально все и считали, что в этом году лучшего кандидата на роль организатора карнавального шествия представителей кёльнской полиции просто не найти. Однако он сам предпочел бы взвалить на себя раскрытие дюжины убийств, лишь бы не заниматься этим балаганом.

— Ты отобрал вариант головы из папье-маше? — спросил он у Руди. Комиссар Руди Шеффер из отдела дорожного движения был его старым другом, назначенным ему в помощники по его же просьбе. Поскольку именно Шеффер выдвинул его кандидатуру на столь ответственный пост, Шольц решил, что пусть он и попарится вместе с ним.

— Конечно, — добродушно заверил Руди. — Я уже принес прототип. Он там, за дверью.

Шольц уныло продолжил наблюдать за безукоризненным ходом шествия, принесшего Хасеку заслуженную награду. Появился Руди, напяливший на голову огромную маску быка, изготовленную из папье-маше.

— Что это за… — начал Шольц, поворачиваясь на стуле. — Соизволь объяснить: что это за идиотизм?

— Это бык, — виновато изрек Руди приглушенным маской голосом. — Как ты и просил. Знаешь, если мы все нарядимся Bullen[7], будет точно смешно. — Руди имел в виду, что быками в Германии презрительно называли полицейских. Как французы своих — фараонами.

Бенни Шольц был намного ниже Руди Шеффера и, чтобы дотронуться до его плеча, должен был подняться с места. Руди повернул к нему огромную голову из папье-маше.

— Мой дорогой друг Рудигер, — произнес Шольц. — Я полностью отдаю себе отчет в том, что ты родился и вырос в крошечном городке Бергиш-Гладбах. И я принимаю это во внимание… Честно. Но я абсолютно уверен в том, что даже в годы твоего становления как личности ты никогда не видел коровы, быка или любого другого домашнего животного, хотя бы отдаленно напоминающего того, чью морду ты напялил себе на голову. Если, конечно, это не какой-то чернобыльский мутант, забредший в Бергиш-Гладбах.

— Но это всего лишь прототип, — жалобно возразил Руди все тем же глухим голосом.

В эту минуту в кабинет вошел молодой детектив и с изумлением уставился на Шольца, положившего руку на плечо одетого в форму полицейского с причудливой головой. Шольц убрал руку.

— Ты можешь догадаться, что это такое? — поинтересовался Шольц у вошедшего.

— Не знаю, Бенни… Человек-слон?

Руди молча выскользнул из комнаты, предусмотрительно прогнувшись перед дверью.

— Ты что-то хотел, Крис? — спросил Шольц у детектива.

— Ресторан «Биарриц» на Вольфштрассе. Одного из подручных на кухне искромсали на куски тесаком для разрубки туш.

7

В это время года река Тетерев была на редкость живописна: под тонким ледком струилась чистая вода, свободная от густых переплетений водорослей, буйно разрастающихся летом. На берегу стоял приземистый, но просторный охотничий домик. С трех сторон его окружали деревья, покрытые толстым слоем смерзшегося снега. Рядом с домом была установлена большая деревянная рама, на которой охотники развешивали и освежевывали добычу.

Все члены группы собрались здесь за день до приезда Бусленко. Дорога из Коростышева была проложена сюда еще в древности, и по ней, судя по всему, лет четыреста назад начали ездить на повозках, запряженных волами. Из-за глубокого снега добраться сюда было практически невозможно, но водители трех полноприводных «мерседесов» были обучены передвигаться по любой местности — от полярных снегов до пустынь. Приехавшего Бусленко встретил и тепло приветствовал крепкий мужчина лет сорока с крупнокалиберной спортивной винтовкой за плечом. Бусленко при виде напускной беззаботности Воробьева не мог не улыбнуться. Воробьев служил в спецподразделении «Титан» и наверняка держал его в перекрестии оптического прицела уже минут десять, пока окончательно не убедился в том, что за рулем сидит именно он и что он один. Бойцы «Титана» не имели себе равных в обеспечении личной безопасности охраняемых лиц и важных правительственных объектов. В условиях свободного предпринимательства, всячески поддерживаемого правительством Украины, их услугами можно было воспользоваться даже частным образом. Естественно, это могли сделать только те, кому столь дорогие услуги оказывались по карману.

Бусленко открыл дверь охотничьего домика и тут же почувствовал аппетитный запах клецок, готовившихся на печи, растопленной дровами.

— Пахнет вкусно… — довольно заметил он.

— Как раз вовремя, майор.

Человек, помешивавший ложкой в кастрюле, был крымским татарином по имени Стоян. Своей смуглой кожей он был обязан смеси монгольской и турецкой крови, текшей в жилах его предков не одну сотню лет.

— Угоститесь?

— Еще бы! И Воробьеву надо бы тоже оставить. — Бусленко снял верхнюю одежду и поздоровался с остальными членами группы, игравшими в преферанс за грубо сколоченным столом. Бусленко подсел к ним, и вскоре все занялись едой, громко смеясь и нахваливая кулинарные способности Стояна. Их запросто можно было принять за приятелей, решивших вырваться на выходные из города на дикую природу ради рыбалки или охоты и теперь собравшихся у горячей печки в охотничьем домике, чтобы отведать клецок и выпить водки. Но на самом деле они оказались здесь вместе совсем по другой причине.

Наконец с едой было покончено, посуда убрана, и все выжидающе взглянули на Бусленко. Он достал ноутбук и несколько папок, разложил все на столе.

— Кодовое название операции — «Меньшее зло», — начал он без особых предисловий. — По сути, нас просят выполнить задание, входящее в противоречие с украинскими законами и международным правом. Но цель этой операции заключается в обеспечении торжества справедливости и поддержании международного порядка. При этом Украина не должна пострадать. Кое-кто из вас может решить, что незаконность этой операции несовместима с работой в правоохранительных органах. Я обязан также поставить вас в известность о том, что шансов вернуться живыми у нас не много. А если кого-то из нас задержат, то он окажется в тюрьме иностранного государства, но украинское правительство никогда не признает, что имеет к этому отношение, и не станет вмешиваться. Поэтому если кто-то считает, что не может принять участие в этой операции, пусть скажет об этом сейчас. Он сможет уйти, и никто и никогда не поставит ему это в упрек.

Бусленко сделал паузу.

— Должен также сказать, что эта тайная операция имеет своей целью физическое устранение некоторых объектов.

Все молча слушали, не спуская с Бусленко глаз и ожидая продолжения. Он улыбнулся:

— Ладно, считаем, что со вступительной частью покончено, и переходим к делу.

Он развернул экран ноутбука так, чтобы всем было видно, и щелкнул клавишей на беспроводной мышке. На экране появилось фотография украинского офицера средних лет.

— Вот наша цель. Не сомневаюсь, что вы все о нем слышали. Полковник Василь Витренко, служивший в антитеррористическом подразделении спецназа «Беркут». — Бусленко кивнул Белоцерковскому, тоже состоявшемуся когда-то в этом подразделении. — Я хочу, чтобы каждый из вас вспомнил о самом опасном человеке, с которым вам довелось сталкиваться за все время службы. А теперь представьте преступника, в тысячу раз более опасного, и тогда получите представление о Витренко. Его едва не поймали в Гамбурге два года назад, когда за ним охотился его собственный отец, тоже бывший офицер спецназа, и полиция Гамбурга. Витренко привязал отца к противотанковой мине и включил таймер, чтобы полиция имела возможность понаблюдать, как того разнесет на кусочки. Когда речь заходит об убийстве, Витренко считает себя настоящим виртуозом с артистическим талантом, почитающим символы и ритуалы. В девяностом году он возглавил подразделение «Беркут», отличившись до того на службе в Советской армии в Афганистане. Потом он добровольно отправился помогать нашим русским братьям в Чечне. Судя по всему, именно там он стал изменником. Эти люди составляют ядро преступного синдиката, созданного Витренко. Василь является самым опытным убийцей и палачом, какого только можно представить. Как я уже говорил, он считает себя настоящим артистом в своем деле… — Бусленко снова кликнул мышкой, и на экране появилась фотография, на которой в кровавых кусках мяса с трудом можно было разобрать останки человеческого тела. — Он считает, что украинцы являются потомками викингов, что отчасти действительно так, и его визитная карточка — ритуальный знак викингов, известный как «Кровавый орел». У еще живой жертвы выдираются легкие и раскладываются на плечах, символизируя крылья орла.

Бусленко сделал паузу, давая присутствующим возможность осознать услышанное. Но тех было трудно чем-то шокировать. Бусленко снова кликнул мышкой и показал следующую фотографию.

— А теперь познакомьтесь с Валерием Молоковым, русским. Сорок семь лет. Бывший милицейский. Бывший омоновец. Превратил людей, за которыми охотился, в своих деловых партнеров. Одно время считался самым успешным оперативником, поскольку устранил немало руководителей преступного мира России. Однако, как выяснилось позже, он просто убирал своих конкурентов или выполнял заказы на убийство, полученные от сотрудничавших с ним криминальных заправил. И вскоре ни для кого не стало секретом, что если кого-то надо убрать чисто, то лучше Молокова не найти. Так как он был омоновец, его задействовали в боевых операциях в Чечне. Молокову же при этом удалось установить тесные связи с чеченской преступной группировкой. В России он объявлен в розыск за контрабанду, торговлю наркотиками, семь убийств, восемь покушений на убийство, изнасилование и незаконные аресты.

— А правила движения он, случайно, не нарушал? — поинтересовался Стоян и ухмыльнулся, вызвав у всех, включая Бусленко, дружный смех. Небольшая разрядка перед схваткой с таким противником была только на пользу.

— Молоков — единственный представитель высшего эшелона синдиката Витренко, которого нам удалось выявить. У него есть своя структура, что является единственным слабым местом группировки, поскольку вопросам безопасности там не уделяется должное внимание. По сути, союз Витренко с Молоковым был скороспелым браком по расчету… Витренко сделал Молокову предложение, от которого тот просто не мог отказаться. Их интересы пересеклись, и Витренко, перехватив несколько поставок Молокова, сжег один из его контейнеровозов.

— И что там был за груз? — спросила Ольга Сарапенко.

— Живой товар.

— Вот черт! — воскликнул Белоцерковский. — Так это был Витренко? Та трагедия на польской границе?

— Я думала, что это несчастный случай, — заметила Ольга.

— Именно такую версию и озвучили средствам массовой информации, — ответил Бусленко. — Случись это через несколько километров от КПП, расследованием занялась бы польская полиция, и тогда бы все выплыло наружу. Дело замяли специально, чтобы дать нам время выследить Витренко.

— И Молоков сделал правильные выводы? — спросил Белоцерковский.

— Хоть и против своей воли, но он был вынужден уступить Витренко роль вожака, однако остался во главе бизнеса по нелегальной переправке людей за границу. Правда, теперь у него нет никаких соперников. Он работает на Витренко, а каждого появляющегося конкурента тот просто устраняет.

— Тогда почему эта операция не санкционирована? — спросил Стоян. — Украинские преступники, украинская полиция и органы безопасности, украинские жертвы.

— Она не санкционирована по двум причинам. Во-первых, наша задача не захватить Витренко, а ликвидировать. Мы не должны привозить его для суда. А вторая причина в том, что, как я уже говорил, нам предстоит действовать за пределами Украины.

— А конкретнее? — спросила Ольга.

— Конкретнее — в Федеративной Республике Германии.

Это сообщение вызвало бурную реакцию.

— Германии? — переспросил Белоцерковский. — Я никогда не был в Германии. А вот дед был. В сорок четвертом… с Красной армией. Не исключаю, что у меня там есть сводные братья и сестры.

Новый взрыв смеха разрядил обстановку.

Бусленко рассказал, что удалось узнать о Витренко и деятельности его организации. Он сообщил, что, по имеющимся сведениям, она базируется в Кёльне, но продолжает контролировать преступный мир Гамбурга. Размах деятельности был поистине впечатляющим: от угона машин статусных марок и вымогательства до электронного мошенничества. Завершая брифинг, Бусленко продемонстрировал две карты Кёльна: на одной были отмечены места, где им надлежало базироваться, а на другой — заведения, контролируемые синдикатом Витренко. Потом он раздал папки с материалами, конкретизирующими цели и обязанности каждого члена группы.

— Кстати, Витренко не задумываясь убьет вас, чтобы заполучить известную вам теперь информацию. Ему чрезвычайно важно знать, какими сведениями мы располагаем вследствие утечки информации со стороны людей Молокова и из других источников. Ему везде и во всем чудится предательство.

— Здесь все, что нам о нем известно? — поинтересовалась Ольга Сарапенко. Она сидела у окна, что делало особенно заметной удивительную голубизну ее глаз. Когда Саша предложил включить ее в состав группы, Бусленко с ним согласился, имея в виду ее деловые качества, но теперь поймал себя на том, что ее красота мешает ему сосредоточиться.

— Это все, чем нас снабдили, — нарочито резко ответил он. — У немцев информации, судя по всему, намного больше, но они не хотят ею делиться. Как и большинство иностранцев, они считают что слова «украинец» и «взяточник» означают одно и то же. Они боятся утечки информации.

— Их можно понять, — сказала Ольга. — Мы бы схватили Витренко еще в Киеве, если бы не предательство Петра Самолюка.

Бусленко кивнул в знак согласия, но в душе до сих пор не верил, что офицер спецназа мог предать их за деньги.

— Прежде чем мы закончим с этим вопросом, — сказал он, — сообщу вам еще кое-что о двух темных лошадках, задействованных в этой игре. Вряд ли мы с ними пересечемся, но знать о них вы должны. — Он кликнул клавишей на мышке. — Это обер-комиссар уголовной полиции Гамбурга Мария Клее… а это… — он снова кликнул клавишей, — ее начальник — комиссар Йен Фабель, возглавляющий местный убойный отдел. Этим двоим удалось подобраться к Витренко ближе всех, но очень дорогой ценой. Чтобы выиграть время и воспрепятствовать Фабелю в продолжении расследования, Витренко нанес Клее почти смертельный удар ножом, и полицейские были вынуждены задержаться, чтобы оказать ей помощь. При этом Витренко убил двоих из них.

— Так продолжают ли они по-прежнему ловить Витренко? — спросила Ольга Сарапенко.

— Цена, которую платят люди за то, что подобрались слишком близко к Витренко, очень высока, — ответил Бусленко, закрывая крышку ноутбука. — Йен Фабель подал в отставку, а у Марии Клее после этого возникли проблемы с головой.

8

Придя на кухню, Бенни Шольц на мгновение задумался, затем окунул ложку в большую кастрюлю, стоящую на плите. Хотя ее уже выключили, но гороховый суп еще не остыл. Другие кастрюли валялись опрокинутыми, а их содержимое расплескалось по стене, смешавшись с пятнами крови. Шольц попробовал суп.

— Вы специально хотите испортить картину преступления, старший обер-комиссар? — недовольно нахмурилась привлекательная молодая женщина в форме судмедэксперта, стоявшая на коленях посередине кухни.

— Я уже не раз говорил вам, фрау Шиллинг, — озорно ухмыльнулся Шольц, — что если потребуется выявить мой образец ДНК в найденных следах, то я готов предоставить его в любое время и в любом виде. Но прежде мы должны вместе поужинать. Это место подойдет?

— У меня такое чувство, что сегодня мы уже вряд ли найдем что-нибудь, — холодно заметила судмедэксперт, снова наклоняясь над клочьями мышечной ткани на полу. — И я попросила бы вас ничего больше не трогать.

На кухне трудились еще три эксперта и два детектива из отдела Шольца. Это были молодой комиссар уголовной полиции Крис и Тансу — немка турецкого происхождения. Они нерешительно переминались с ноги на ногу, задержавшись в коридоре, ведущем из кухни в главный зал ресторана. Обоим было явно нехорошо, особенно Крису. Шольц еще раз оглядел кухню. Повсюду следы насилия, опрокинутые кастрюли, кровь, размазанная по двери, лужи крови на полу. А в центре всего этого — груда останков, обследуемая Симоной Шиллинг. Именно их вид и вызывал у Криса Файлке приступ тошноты.

— Что здесь произошло? — спросил Шольц.

— Украинец, — не сразу ответил Крис. — Работал на кухне. Скорее всего нелегал. Кроме него тогда здесь были еще трое: два украинца и сомалиец. Украинцы перепуганы до смерти и… молчат. А сомалиец рассказал, что ворвались трое в масках и стали кричать на свою будущую жертву. Но не на немецком — скорее всего на украинском. Один из людей в масках взял тесак для рубки мяса… — При этих словах и без того бледный как мел молодой детектив побледнел еще больше. — Ну… и он с ним сделал все это.

Шольц двинулся было к останкам, но его остановил сердитый взгляд Симоны Шиллинг.

— Полагаю, что еще слишком рано спрашивать о причине смерти? — ухмыльнулся Шольц.

В кровавом месиве на полу было трудно что-то разобрать. Половина лица была разбита ударом тесака, разрубившего кожу, мышцы, сухожилия и кость. Из разреза на руке под коротким рукавом футболки торчал истекающий кровью кусок мяса. Острое лезвие ножа оставило не менее дюжины удивительно ровных ран.

— Полный отчет вы получите от патологоанатома. Вскрытие будет делать герр доктор Людеке, — объявила Симона Шиллинг, поднимаясь с пола.

— Да за него уже проделали всю работу, — сказал Шольц и сам же рассмеялся своей шутке.

Симона Шиллинг обвела взглядом пол, где ее ассистенты уже закончили описание и фотографирование кровавых пятен.

— Нападавшие явно не боялись, что оставят улики. У нас есть не менее шести очень четких отпечатков следов обуви, оставленных в крови. — Она с укоризной взглянула на Шольца. — Не удивлюсь, если половина из них окажутся вашими.

Шольц снова посмотрел на тело. Четыре или пять ран на руках, получены при обороне. Ладонь рассечена до кости.

— А имя мы знаем? — обратился он к детективам, застывшим у двери.

— Славко Дмитрук, — ответил Крис. — Во всяком случае, так сказали в ресторане. Владельцы считают, что ему было двадцать три — двадцать четыре года.

— С тобой все в порядке? — поинтересовался Шольц.

— Подобное зрелище всегда выбивает меня из колеи…

— А чего здесь такого? — Шольц кивнул на тело. — Это уже не человек, а кусок мяса. Кем бы и каким бы ни был Славко Дмитрук при жизни, это уже не имеет никакого отношения к тому, что от него осталось и находится здесь. И это надо принять как данность. Иначе ты когда-нибудь сломаешься, увидев на месте преступления убитого ребенка. И на этом твоя работа в полиции просто закончится.

Крис смотрел на изуродованное тесаком тело, и на его лице было написано сомнение.

— Ты что, пришел сюда натощак? — поинтересовался Шольц. — На пустой желудок все воспринимается гораздо хуже. — Он повернулся и, зачерпнув половником еще теплый суп, протянул детективу: — Попробуй… он действительно удался… гороховый…

Крис резко повернулся и стремительно выбежал из кухни, бросившись через главный зал к туалетам. Тансу Бакрач с нескрываемым упреком посмотрела на своего шефа. Шольц снова обратился к Симоне Шиллинг, изумленно наблюдавшая за происходящим.

— Что не так? — озадаченно спросил он, продолжая держать половник. — Я просто пытался помочь ему прийти в себя…

— Не все люди так бездушно воспринимают чужие страдания, как вы, герр Шольц.

— Зовите меня просто Бенни.

— Хорошо. А меня можете звать фрау доктор Шиллинг. — Она кивнула в сторону убежавшего детектива. — Может, проверить, все ли с ним в порядке?

— Он оклемается. А если нет, то это будет означать, что он выбрал себе не ту работу. И я вовсе не бездушен. Мне очень жаль жертву. Ужасная смерть. Но при виде трупа у меня не пропадает аппетит. Как я уже вполне справедливо отметил, это нелюди, а просто мертвецы. И вы об этом знаете не хуже меня.

— Вы правы, — согласилась Симона Шиллинг. — Для меня тело является уже не человеком, а набором улик. Но чтобы привыкнуть к этому, потребовались годы. Теперь я смотрю на них уже без эмоций, исключительно как профессионал. Но вы… вы просто бесчувственный поросенок!

Шольц ухмыльнулся. Он действительно любил вывести ее из себя.

— Я не бесчувственный, а просто практичный.

В дверях появился Крис.

— С тобой все в порядке? — спросил Шольц и, повернувшись к Симоне Шиллинг, добавил: — Видите? Он просто излишне впечатлительный.

— Не беспокойтесь, я в порядке, — ответил по-прежнему бледный Крис.

— Хорошо, тогда расскажите мне, что здесь произошло. Удалось что-нибудь вытянуть из сомалийца или администрации ресторана?

— Так, самую малость, — вздохнула Тансу. — Сначала сомалиец был разговорчив, а потом вдруг умолк. Думаю, что украинцы просветили его по поводу того, кем могли быть эти бандиты. Несомненно, здесь не обошлось без украинской мафии. Как бы то ни было, всех троих задержали, и сейчас они в КПЗ иммиграционной службы. Руководство ресторана тоже держит рот на замке. Сейчас с ними разбирается инспектор иммиграционной службы.

— Другими словами, добавить нечего? — нетерпеливо переспросил Шольц.

— Не совсем, — ответил Крис. — Перед тем как замкнуться в себе, сомалиец успел сообщить, что видел, как Дмитрук разговаривал с какой-то женщиной — высокой, худой и хорошо одетой. Он решил, что она из иммиграционной службы. Или из полиции.

9

Мария проснулась в шесть утра и прислушалась к тому, как в это хмурое зимнее утро вторника нехотя пробуждается город. Она вспомнила, что последний раз ела в воскресенье вечером в кафе при автозаправке, когда лишь благодаря усилию воли впихнула в себя две порции фаст-фуда, а потом вызвала рвоту. Ее по-прежнему бил озноб. Но что-то все-таки изменилось.

Она мысленно перенеслась в другое время и другое место. Зачем — и сама не знала. Ведь было потрачено столько сил, чтобы оставить эти воспоминания в прошлом. Но все равно картина случившегося всплывала перед глазами с завидной регулярностью. Она вновь представила себя той ночью возле Куксхавена.

Хотя им долго казалось, что они преследуют призрак, их команде все-таки удалось загнать Витренко с парой подручных в угол. И тогда он бросился в окно и растворился в темноте. Мария с двумя местными полицейскими была в оцеплении и прикрывала возможные пути отхода. Витренко, судя по всему, даже не замедлив бега, полоснул ножом по горлу первого полицейского. Мария помнила, как Фабель кричал ей по рации быть осторожной, но она не видела и не слышала ничего подозрительного. Василь Витренко был обучен приемам скрытного передвижения еще с детства. Когда ей сзади послышался какой-то звук, она обернулась, но ничего не увидела. И тут неожиданно Витренко буквально вынырнул из высокой травы и оказался всего в метре от нее. Она попыталась направить на него пистолет, но он легко перехватил ее руку и выкрутил. И в этот момент она почувствовала удар в солнечное сплетение. Мария опустила глаза и поняла, что это был не просто удар. Из-под ребер торчала рукоятка явно ритуального ножа. Она успела заглянуть ему прямо в холодные, пронзительно-голубые глаза. Он улыбнулся и исчез.

Ночь тогда была безоблачной, и она лежала на спине, глядя на звезды. Боль понемногу стихала, хотя она чувствовала в теле присутствие постороннего предмета. Мария поняла, что может дышать короткими судорожными всхлипываниями, но ее тело неотвратимо заполнялось леденящим холодом. Казалось, прошла целая вечность, когда наконец послышался голос Фабеля, звавший ее по имени. На самом деле Мария лежала не более пары минут, но для нее они тянулись так бесконечно долго, что она уже решила, что умерла: наверное, смерть — это просто вечность последнего мгновения. Но тут она услышала Фабеля — он наклонился и что-то говорил ей. Он был единственной ниточкой, связывавшей ее с жизнью. Ее начальник Фабель. Руководитель их группы.

Но здесь, в Кёльне, Фабеля не было. К тому же он все равно подал в отставку и уходил из полиции. Мария знала, что никогда больше не вернется на работу и тоже подаст в отставку. Или погибнет здесь. Эта мысль ее вовсе не пугала. Мария знала, что тогда, три года назад, Витренко все-таки удалось, в каком-то смысле, убить ее. А сейчас он просто изгонит ее измученную мертвую душу из мира живых. Вероятно, было бы лучше, если бы Фабель ее тогда не нашел: хотелось бы думать, что смерть намного привлекательнее того, через что ей пришлось пройти.

А потом появился Фрэнк. Мария понимала, что в жизни никого не любила сильнее. Он поддерживал ее в самые трудные минуты, был нежным, любящим и добрым. И оказался убийцей.

Возле гостиницы остановилась машина и, громко посигналив, возвратила Марию в настоящее. Она подумала о Фрэнке и заплакала. Но не о нем, а о себе. Он был ее последним шансом на спасение.

И хотя Мария чувствовала внутри пустоту, боль и старость, у нее все же появилась цель, наполнявшая все ее существование смыслом, уже полностью утраченным.

Мария приняла душ, оделась и вырвала нужную страницу из телефонного справочника. Она уже собиралась выйти из гостиницы, так и не позавтракав, но передумала и заставила себя спуститься в кафетерий, чтобы съесть мюсли и немного фруктов. Это придало ей сил, и она не пошла в туалет, чтобы спровоцировать рвоту, а решительным шагом сразу направилась на улицу. Ночью выпал снег и уже превратился в серую грязную жижу. Она не стала брать машину и двинулась в центр города пешком. Прежде всего Мария решила посетить парикмахерскую. У нее никогда не было длинных волос, и на услуги дорогих гамбургских стилистов уходила немалая часть ее зарплаты. В этой же парикмахерской набор услуг был довольно ограничен, да и мастерство персонала оставляло желать лучшего. Девушка, явно еще не доучившаяся в школе, вымыла Марии голову и осведомилась о ее пожеланиях. Мария достала из сумочки фотографию.

— Вот так, — сказала она. — Я хочу выглядеть вот так.

— Вы уверены? — удивилась парикмахерша. — У вас такой чудесный естественный цвет. Многие клиентки пошли бы на все за такой прекрасный оттенок. Они постоянно его требуют, но из этого ничего еще ни разу не получилось — во всяком случае, у меня.

— Вы можете сделать как я прошу? — еле сдерживаясь, поинтересовалась Мария.

Парикмахерша пожала плечами и вернула ей фотографию, на которой была Мария вместе с ее подругой и коллегой Анной Вольф.

— Да легко. Ну если, конечно, вы собираетесь на этом все еще так же настаивать…

Через полтора часа Мария снова оказалась на улице. Несмотря на холод, она не стала надевать шапочку. Морозный воздух покалывал открытые теперь уши, и время от времени она останавливалась перед витринами, чтобы бросить на себя взгляд. Теперь ее волосы были темно-каштановыми, но не такими короткими и неровными, как у Анны. Тем не менее ее внешность сильно изменилась.

Ее нерешительность при выборе косметики, подходящей под цвет волос, немало удивила продавщицу в универсальном магазине на Хоэштрассе. Однако через несколько минут Мария, всегда отличавшаяся консервативным вкусом, все же определилась с макияжем и набрала целый пакет довольно ярких теней для глаз, румян и помад.

Продолжив затем свой путь, она пару раз останавливалась, чтобы достать из кармана вырванную страницу телефонного справочника и, еще раз уточнив адрес, сориентироваться по карте Кёльна. Время близилось к обеду, и она, все еще чувствуя непривычную тяжесть в желудке после завтрака, заставила себя зайти в ресторан и проглотить немного супа и кусочек хлеба. Представив, как у нее раздулся желудок, Мария с трудом поборола тошноту, но все же сумела удержаться от рвоты.

Выбирать парики ей помогал продавец средних лет, причем явно нетрадиционной ориентации. Мария назвалась актрисой, любящей все время менять свою внешность. Заметив на его лице сомнение, она добавила, что ей часто приходится это делать, поскольку она снимается в специфических постановках для видео. Мужчина понимающе улыбнулся и предложил ей на выбор самые разные образцы: короткие, длинные, черные, светлые, каштановые. Мария отобрала пять париков, чем привела продавца в полный восторг, а сама пришла в ужас от цены.

— Можете взять их не все сразу… — нерешительно предложил продавец.

— Нет… я заплачу за все!

По пути в гостиницу Мария зашла еще в пару магазинов и вернулась в номер, обвешанная пакетами с покупками. Задернув занавески, она включила свет, полностью разделась и подошла к зеркалу. Она боялась этого момента, зная, что после двухразового приема пищи впервые за долгие месяцы она увидит, как раздулся живот. Но этого не произошло. Мария уже привыкла с отвращением разглядывать свое распухшее от постоянного голодания тело, но сейчас все было по-другому. Будто решение стать кем-то другим изменило ее восприятие, и в зеркале отражалось тело незнакомой женщины. Нанесенный диетой ущерб был очевиден. У Марии всегда было стройное тело с хорошими формами. После месяцев уколов, очищения желудка и постоянного недоедания ее тело выглядело истощенным. Сквозь кожу проступали ребра, а бедра казались тоньше коленей. Руки стали похожи на палки, а шрам от ножевой раны под съежившимися грудями выделялся розовым пятном на бледной безжизненной коже. Лицо под шапкой коротких и ставших темными волос выглядело костлявым и вытянутым. Что она с собой сотворила?

Мария запретила себе думать об этом: теперь ее личность будет отделена от тела, ставшего лишь каркасом, позволяющим создать десяток разных Марий. Это пришло ей в голову утром, когда она пожалела, что не сможет воспользоваться помощью Анны при ведении слежки. Что ж, на самом деле это станет возможным, если она сумеет преобразиться, например в Анну. Эта мысль превратилась в замысел, реализовавшийся в план, придавший ей решимости и целеустремленности. Вместо того чтобы растворяться в толпе, обрядившись в бесформенную хламиду, она превратится в других персонажей.

10

Оливер пил кофе, устремив взгляд на белую стену перед собой. Но он на ней ничего не разглядывал, а просто смотрел, погрузившись в воспоминания о случившемся в гостиничном номере. Прошло уже пять дней, и все по-прежнему было тихо. Но он знал, что полиция его ищет. Он всегда уделял максимальное внимание тщательному планированию и старался не оставлять никаких следов и зацепок. Но кто же мог подумать, что она поднимет такой шум, такой крик! Она же знала, что ему было нужно, знала о его особых желаниях — почему же начала так визжать? Почему все эти глупые шлюхи всегда устраивают такой шум, хотя заранее знают, что их ждет? У Оливера не было иного выхода, кроме как заставить ее замолчать, пока на крик кто-нибудь не прибежал.

Он сделал глоток кофе. Нет, беспокоиться не о чем. Он больше никогда не обратится в это агентство и на время заляжет на дно. А если вдруг снова захочет потрафить своей маленькой слабости, то просто отправится в другой город.

Оливер допил кофе, надел хирургические перчатки из особо прочного латекса, застегнул рукава халата и прошел в соседнее помещение, залитое холодным и безжизненным светом неоновых ламп. На стальном подносе были уже аккуратно разложены ножи и другие столь необходимые ему инструменты.

В воздухе уже чувствовался еще не сильный, но отчетливый запах гниения. Оливер, разумеется, знал его причину: это разлагались клетки синевато-багровых сгустков крови в обширных открытых ранах и начиналось тление тканей под кожей. Но каким бы научным ни было объяснение или понимание происходящих процессов, по сути, это был просто запах смерти. Оливер сделал глубокий вдох, взял скальпель и занес его над уже расчлененными останками, лежавшими на столе.

Глава пятая

26–26 января

1

В ресторане «Шпайзекаммер» всегда было людно, и потому Ансгар Хёффер старался приезжать на работу пораньше. Он не считал, что обязанности шеф-повара ограничивались продолжительностью его смены. В конце концов, ресторан сейчас привлекал больше клиентов, чем когда-либо раньше за последние десять лет, и своей популярностью был во многом обязан именно его, Хёффера, безупречной репутации. До него «Шпайзекаммер» вообще не работал по средам, а сейчас ежедневно находились желающие здесь пообедать или отужинать. Жители Кёльна и других городов с удовольствием приобщались к настоящим шедеврам кулинарного искусства Ансгара, взявшего все лучшее из традиционной немецкой кухни и добавившего к ней изысканность тайских, французских и японских блюд. И для Кёльна с его тремя десятками первоклассных ресторанов это было настоящим достижением. Благодаря тому, что «Шпайзекаммер» столь высоко котировался среди кёльнских гурманов, процветал даже отдел полуфабрикатов. Нельзя сказать, чтобы вклад Ансгара в общий успех оставался незамеченным — он был одним из самых высокооплачиваемых шеф-поваров Кёльна, а хозяева ресторана герр и фрау Гальвиц даже предложили ему стать полноправным партнером. В принципе Ансгар не имел ничего против, но его реакция была осторожной. У него хватало здравомыслия понимать, что такое лестное предложение вызвано финансовыми соображениями, а отнюдь не симпатией к нему как человеку — по его собственному признанию, замкнутому и необщительному. Его единственной страстью была кулинария, и все понимали, что если он перейдет в другое место, то за ним потянется и клиентура.

Его украинская помощница Екатерина ждала появления Ансгара с нетерпением. Она еще не успела переодеться во все белое, и на ней по-прежнему был короткий топик, подчеркивавший полную грудь и оголявший живот. Ансгар старался не смотреть на пирсинг в пупке в виде гвоздика, протыкавшего нежную кожу. Она же не сводила с него светло-голубых глаз, ярко блестевших от волнения.

— Вы слышали, что случилось в ресторане «Биарриц»? — спросила она. Сильный акцент придавал ее речи какую-то особую сексуальность. Ресторан «Биарриц», ориентировавшийся в основном на туристов и деловые ленчи, был Ансгару, конечно, известен.

— И что там случилось? — спросил он, бросив украдкой взгляд на вздымавшийся от волнения топик.

— Убили одного из работников кухни. Позавчера. — И, будто в подтверждение своих слов, Екатерина печально покачала головой. В этот момент она казалась восхитительной.

— Да неужели?

— Буквально изрубили на куски, — подтвердила Екатерина.

— Что ты имеешь в виду? — Чувствуя, как учащенно забилось сердце, Ансгар заглянул в ее голубые глаза. Откуда у украинок такие пронзительные глаза?

— Его разрубили на куски тесаком. — Екатерина никак не могла успокоиться.

«Только не про это! — взмолился про себя Ансгар. — Про что угодно, только не про это!»

— Просто ужасно! — не унималась Екатерина. — Причем на кухне! Куски разбросаны по полу. Как мясо в разделочной!

Ансгар снял пальто и держал перед собой в руках, закрывая с присущей ему скромностью деформированные эрекцией брюки.

— А того злодея, кто это сделал, поймали?

— Нет. А еще убили украинца. Но он был нелегалом, — уточнила Екатерина, снова торжественно кивая головой. Она очень гордилась тем, что работала на законных основаниях. Она прожила в Германии уже пять лет и относилась к соотечественникам, приехавшим недавно, с долей пренебрежения. — Но все-таки это ужасно, правда, герр Хёффер? Я имею в виду, конечно, тесак…

Ансгар коротко кивнул и направился на кухню, по-прежнему держа пальто перед собой.

2

Мария сидела в машине, припарковав ее возле бара. Расчет был на то, что Виктор, живя по соседству, наверняка наведывается сюда регулярно. Она не ошиблась и, увидев его с уже знакомой девицей весьма вульгарного вида, зафиксировала часы и минуты, почти совпавшие со временем его появления в воскресенье. Марию подташнивало. От съеденного в животе было очень тяжело. Она поужинала в ресторане, и обилие пищи вкупе с двумя другими трапезами, состоявшимися в этот же день, заставляло тело протестовать. Но больше всего тошноту вызывало нервное напряжение. Она сама не верила, что сможет решиться на задуманное. Всю вторую половину дня она провела перед зеркалом, пробуя новую косметику и примеряя различные парики. Но внутренний голос ей подсказывал, что ее первоначальная идея была самой правильной. Теперь она выглядела совсем как Анна Вольф. Конечно, та была низкорослой и с карими глазами, но Марии удалось преобразиться в точную копию своей подруги и коллеги. Она нанесла налицо крем, имитирующий загар, и с помощью лака уложила волосы такими же торчащими и непослушными космами, что и у Анны. Она нанесла на губы такую же ярко-красную помаду, какой пользовалась Анна, и накрасила глаза так сильно, как в жизни никогда не делала. Ощущать на лице столько косметики было очень непривычно. Мария даже купила байкерскую кожаную куртку, тут же обвисшую на ее хрупких плечах. Ей даже пришлось соорудить нечто вроде накладной груди, чтобы хоть как-то обозначить собственную, теряющуюся под черной футболкой.

Теперь она была готова. Впереди ее ждало самое главное испытание. Она вылезла из машины, заперла ее и направилась на другую сторону улицы к бару.

Оказавшись в баре, Мария с ужасом почувствовала на себе взгляды тех самых пьянчужек, с которыми столкнулась в прошлый раз. Тот, кому она врезала бокалом, угрюмо посмотрел на нее поверх пластыря, наложенного на опухшую серовато-желтую щеку. Душа у нее ушла в пятки — ее авантюра могла закончиться, так и не начавшись. Однако оба мужчины предпочли отвернуться: полученная накануне взбучка явно послужила им хорошим уроком. А может, они просто еще слишком мало выпили, чтобы приставать к женщине. Но одно было несомненно — они ее не узнали, и Мария злорадно порадовалась тому, что все-таки нанесла увечье настырному толстяку. Однако ей еще предстояло общаться с барменом, тем же самым, что работал в воскресенье. Причем сегодня он был совершенно трезвым. Она села не за столик, как в прошлый раз, а на высокий табурет перед стойкой и с удовлетворением отметила, что взгляды вульгарных блондинок в баре стали еще более враждебными.

— Что изволите? — поинтересовался бармен.

Мария широко улыбнулась. У нее были хорошие зубы, и яркая помада Анны их подчеркивала и придавала рту чувственность.

— Водку с колой, пожалуйста. — Мария изо всех сил старалась произносить слова как жительница Кёльна, а не Ганновера. — Мы с другом договорились встретиться здесь, но я не сразу вас нашла и немного опоздала. Он не оставлял никаких сообщений?

— А как вас зовут? — спросил бармен.

— Анна…

Он уточнил у другого сотрудника и повернулся к ней.

— Нет. Никаких сообщений никто не оставлял. Заказ остается?

— Почему бы и нет? — Мария снова улыбнулась, а напряжение мышц на лице напомнило, что они от этого успели отвыкнуть.

Мария потягивала водку, чувствуя себя ничуть не менее заметной, чем в прошлый раз, однако пока все шло по плану и она постепенно начала успокаиваться. В баре было людно: посетители сидели за столиками, у стойки, толпились группками и громко разговаривали. В этой обстановке она вполне походила на молодую женщину, зашедшую в бар по делам. Мария обратила внимание на то, что немало разговоров велось на каком-то славянском языке. Был ли это польский, русский или украинский, определить она не могла — ей все они казались одинаковыми.

Она бросила взгляд на двух мужчин, приставших к ней в воскресенье. Тот, кого она ударила, похоже, продолжал сокрушаться по поводу постигшей его кары, а его компаньон, тоже выглядевший довольно мрачно, судя по всему, безуспешно пытался найти слова утешения.

Мария повернулась и хотя и не сразу, но все-таки заметила Виктора. Он сидел за столиком в дальнем углу, окутанный облаком сизого табачного дыма. У Марии екнуло сердце, когда она увидела, что он разговаривает с другим мужчиной, а его подружка глазеет по сторонам, явно скучая. По поведению Виктора она поняла, что он явно боялся своего собеседника, причем очень сильно. Мужчина сидел к ней спиной, но она видела его профиль, телосложение и цвет волос и не сомневалась, что сможет опознать его, когда он выйдет из бара. Она допила свой бокал и поднялась.

— А как же ваш друг? — поинтересовался бармен.

— Черт с ним! Ему же хуже! — ответила она с ухмылкой и вышла на улицу.

3

В среду двадцать пятого января Бусленко завершил трехдневный инструктаж группы. Он понимал, что этого недостаточно, но у Витренко было столько информаторов и двойных агентов в правоохранительных органах Украины, что единственное, на что приходилось рассчитывать, были быстрота действий и эффект внезапности.

И все же Бусленко был доволен: Саша его не подвел. После трех совместных дней работы восемь человек из их группы понимали друг друга так, будто они проработали вместе долгие годы. Наиболее выделялась из них Ольга Сарапенко. В отличие от остальных она была единственной, кто пришел из киевской милиции. Ее рекомендовал Саша, и Бусленко согласился ее принять. Вне всякого сомнения, она ничем не уступала другим, и Бусленко все время напоминал себе об этом, стараясь не замечать ее внешних данных.

Однако группа столкнулась с противником, еще более непредсказуемым, чем Витренко. Погода окончательно испортилась, а выпавший снег сделал дорогу непроходимой. Бусленко понимал, на какой риск шел, собирая группу в таком удаленном месте в условиях украинской зимы, но подумал, что отсрочку в пару дней они могут себе позволить. Если снег не прекратится, им придется прокладывать себе дорогу с лопатами в руках.

Бусленко решил, что третий вечер они посвятят отдыху и не станут говорить о предстоящем опасном задании. Крымский татарин Стоян разогрел оставшиеся вареники, и после ужина все сели играть в карты, сменяя друг друга в карауле на морозном воздухе. Когда на часах стоял Воробьев, Бусленко чувствовал себя особенно надежно. Он лично проверил его кандидатуру и назначил ответственным за обеспечение безопасности. За время службы в спецподразделении «Титан» Воробьев приобрел навыки эксперта по вопросам топографии и определения источника возможных угроз. Причем он мог одинаково успешно ориентироваться как в незнакомом городе Германии, так и в заваленном снегом лесу. Двухчасовая смена Воробьева уже несколько минут как закончилась, но он почему-то еще не появлялся.

В комнату вошла Ольга Сарапенко в накинутой на плечи дубленке. Она выходила на улицу подышать свежим воздухом и выкурить сигарету.

— Ты видела Воробьева? — спросил Бусленко.

Она пожала плечами:

— Нет. Но я стояла на крыльце. Может, он делал обход?

Бусленко взглянул на часы.

— Его до сих пор нет, а ведь он никогда не опаздывает.

Бусленко вызвал Воробьева по рации, но тот не отозвался. Он повторил вызов, и снова никакого ответа.

Приказа отдавать не потребовалось. Тенищев и Сердючка уже открыли молнию на огромной холщовой сумке, лежавшей в углу, и принялись раздавать новенькие украинские автоматы «вепрь» и запасные магазины. Себе они взяли АК-74.

— Свет! — скомандовал Бусленко и вытащил из кобуры пистолет «форт-17». В помещении стало темно. Луна была неполной, но ее отраженный от снега свет освещал дорогу, уходившую в лес. Никаких свежих следов. Бусленко бросил взгляд на своих подчиненных: настало время проверить их в деле. Он подал знак Тенищеву, и тот протянул ему прибор ночного видения. Бусленко внимательно оглядел окрестности, надеясь заметить какое-то движение. Ничего.

Он знаком подал команду разделиться на звенья и прочесать местность. Ольге он приказал остаться в доме.

Двигаться бесшумно было невозможно. Снегопад прекратился, но от усилившегося ночью мороза образовалась блестящая корочка, громко хрустевшая под ногами. Для любой засады они были легкой добычей. Бусленко лихорадочно анализировал ситуацию — он уже не сомневался в том, что возникли серьезные проблемы. Воробьев так и не появился. Две группы двигались вдоль обочин дороги; звенья, возглавляемые Тенищевым и Сердючкой, шли от леса, а Стоян и боец «Беркута» Белоцерковский направлялись со стороны реки. Сам же Бусленко, не скрываясь, продвигался по дороге, и те, кто его прикрывал, то и дело резко поворачивались, водя стволами автоматов в разные стороны. Бусленко напряженно вслушивался, пытаясь уловить каждый шорох, доносившийся из леса, что было совсем не просто из-за шума реки, казавшегося просто оглушительным.

Он добрался по дороге до поворота, оставив реку за спиной. Здесь стеной вокруг стоял лес. Он подождал, пока подтянутся остальные. Метров через триста от дома он обнаружил свежие следы на снегу, явно принадлежавшие Воробьеву, — он был единственным среди них, кто носил омоновские сапожищи. Бусленко склонился над ними и, подав остальным знак продвигаться вдоль флангов, пошел по следам в глубь леса, где сугробы были еще выше. Он понял, что Воробьев направился сюда что-то проверить. Бусленко чувствовал, как сильно колотится сердце. Его родной город находился всего в нескольких километрах, а здесь шла настоящая война. Похоже, Витренко не стал дожидаться прибытия Бусленко в Германию и решил покончить с ним прямо здесь. Неожиданно он замер на месте: впереди виднелась поляна, залитая лунным светом, как сцена в театре. На ее краю неподвижно сидел человек. Бусленко опустился на колено и прицелился в фигуру — та не пошевелилась. Тогда он потихоньку стал продвигаться вперед, стараясь не шуметь и по-прежнему держать фигуру на мушке. Он был готов выстрелить, если тот человек обернется. Нога Бусленко вдруг провалилась глубоко в снег и раздавила ледяную корку, покрывавшую лунку. В тишине раздался отчетливый хруст, которого нельзя было не услышать. Но фигура не шевельнулась. Бусленко продвинулся еще немного вперед и узнал черную куртку-«аляску» с надвинутым на голову капюшоном.

— Воробьев! — шепотом окликнул он. — Воробьев… с тобой все в порядке? — Ответа не последовало, и Бусленко подошел еще ближе. — Воробьев!

Он подал остальным знак подойти. Стоян и Белоцерковский появились как призраки, словно из ниоткуда.

— А где Тенищев и Сердючка? — спросил Бусленко.

— Только что были здесь… — ответил татарин.

Бусленко бросил взгляд на лес. Никаких следов двух спецназовцев. Никаких звуков.

— Прикройте меня! — скомандовал Бусленко. — Мы здесь точно не одни!

Он ползком подобрался по снегу к сидящей фигуре.

— Воробьев!

Он уже знал, чего ожидать. На снегу перед склонившим голову спецназовцем расплылось темное пятно. Бусленко дотронулся до его плеча, и тот завалился на бок. На горле проступала полоса, казавшаяся в лунном свете черной.

— Черт! — Бусленко тут же переключил внимание на окружавшие поляну деревья, высматривая прятавшихся за ними врагов. Однако кругом было тихо, и он вернулся на место, где оставил Стояна и Белоцерковского.

— Он мертв. Воробьев был лучшим в своем деле. Но тот, кто его зарезал, оказался половчее. Итак, у нас проблема.

— Это Витренко?

— Одному Богу известно, как ему удалось нас здесь выследить, но это наверняка он.

— А как насчет Тенищева и Сердючки? — спросил Белоцерковский. — Они тоже?

Бусленко вдруг вспомнил об Ольге Сарапенко.

— Немедленно возвращаемся. Быстро!

4

Он смотрел на тело, лежавшее на столе.

Для Оливера в смерти не было никакой тайны. Он привык к ней, потому что за годы работы видел очень много трупов, но по-прежнему помнил самое первое тело. Он смотрел на лицо мертвой женщины и вместо безжизненной плоти видел человека, имевшего свои мечты, смеявшегося и чувствовавшего тепло солнечных лучей. Он видел растяжки после нескольких родов, шрам на колене, полученный еще в детстве, морщинки в уголках губ от частого смеха. А потом он взялся за нож и, сделав первый надрез, принялся копаться в ее внутренностях. И она перестала быть человеком.

После той, самой первой, женщины подобные мысли его уже не тревожили. Он по-прежнему бросал взгляд на лицо, перед тем как начать резать, но уже никогда не рефлексировал при этом. Теперь тела были для него просто хладной плотью, лишенной тепла сначала смертью, а потом холодильником, где совсем окоченевшие трупы безучастно дожидались, когда Оливер займется ими.

Он снова сделал глубокий вдох. Расчленение человеческого тела требует большей физической нагрузки, чем кажется многим. Лишенная жизни плоть представляет собой отяжелевшую мертвую массу, структура которая может быть и податливой, и хрящеватой, и жесткой. Внутренние органы и кости, кожа и жир, хрящи и сухожилия: чтобы пробраться сквозь толщу человеческого тела, необходимы особо прочные инструменты, иногда даже с электрическим приводом. У Оливера, естественно, под рукой было все, что могло потребоваться: ножи и ножницы разной формы и размеров, электрические и ручные пилы.

Как обычно, он начал с обхода вокруг мертвого тела и с его внешнего осмотра. Мужчина был полностью одет, и Оливер обратил внимание на то, что в некоторых местах пропитанная кровью материя черной футболки и кухонной спецовки проникла глубоко в раны. Оливер стал считать разрезы вслух: некоторые оказались такими глубокими, что разошлись, обнажая подкожный слой светлого жира с прожилками, а под ней — более темную массу сухожилий и мышц. Наклонившись поближе, Оливер разглядел кое-где даже белые кости, что свидетельствовало о необычайной силе ударов, нанесенных острым предметом.

В помещении находились и два ассистента, оказавшие Оливеру помощь при переворачивании тела на живот. На спине ран оказалось меньше, но они были не менее страшными.

— Нам надо его раздеть, — обратился к ассистентам Оливер, разрезая и убирая с трупа остатки одежды. Потом он еще раз обошел уже полностью обнаженное тело, делая вслух комментарии.

Самое первое правило, усвоенное Оливером еще в начале своей карьеры патологоанатома, заключалось в том, что не следует торопиться во время первичного осмотра. Это необходимо для того, чтобы сделать в дальнейшем правильные выводы. Он часто сравнивал свою работу с археологией, представляющей собой сплав технологий, науки и профессионализма, необходимый для воссоздания исторической правды. И, подобно археологу, осматривающему местность и выбирающему место проведения раскопок, Оливеру предстояло определить, на что следует обратить внимание.

— Покойный является мужчиной чуть больше двадцати лет, худощавого телосложения. На теле имеются многочисленные раны, нанесенные острым предметом… — Свои наблюдения Оливер наговаривал на диктофон. — Характер резаных ран и разрывы позволяют предположить, что покойный активно защищался от нападения, поскольку большинство ран нанесено до наступления смерти и лишь несколько — после. — Оливер кивнул лаборанту и ассистенту, и те приступили к измерению тела. Тщательно и скрупулезно осматривая каждый разрез, синяк или повреждение, Оливер записывал свои выводы на диктофон. Человека на столе буквально зарубили до смерти, но за методичным перечислением полученных ран Оливер не видел ни ужаса, ни боли, перенесенных погибшим, а только сухо и бесстрастно констатировал их наличие, расположение и параметры. Для Оливера смерть превратилась всего лишь в момент времени, отделявший раны, полученные при жизни, от остальных. В считанные мгновения после наступления смерти все менялось: клетки начинали гибнуть, кровь, постоянно циркулировавшая в теле при жизни, собиралась в самых низких частях тела и окрашивала кожу в синюшный цвет. Химические процессы в мышцах приводили к трупному окоченению, а бактерии в крови и внутренних органах начинали выделять газы, заполнявшие полости и мягкие ткани.

Оливер начал осмотр с головы и постепенно спускался к ногам, постоянно проговаривая вслух все, что видел. Он отмечал на схематичном изображении тела все резаные раны, нанесенные острым предметом, не просто полоснувшим по коже, но и разорвавшим внутренние ткани. Для патологоанатома это имело большое значение. Закончив осмотр, он кивнул лаборанту, приподнявшему голову трупа и подложившему ему под шею специальную подставку.

Продолжая работать, Оливер вспомнил, как его отец разделывал мясные туши. Как давно это было! Лаборант сделал скальпелем подковообразный надрез под черепом, а Оливер приступил к вскрытию грудной клетки. Сначала он произвел поперечный надрез от одной ключицы до другой, а потом уверенным движением продолжил его от горла до паха. Отогнув кожный покров и раздвинув подкожные ткани, он обнажил ребра. На этот раз эта процедура оказалась не такой простой, как обычно, из-за многочисленных ран, нанесенных убийцами. К тому же Оливер никак не мог отделаться от воспоминаний о случившемся в гостинице. Выбрав ножницы, похожие на секатор, используемый садовниками, он начал забираться в глубь грудины. Затем провел два надреза слева и справа от межключичной складки, где ребра соединяются хрящами. Раскрыв грудину, он добрался до околосердечной сумки и вскрыл ее тоже ножницами, но уже не такими большими.

Оливер понимал, что рано или поздно его поймают. Он был умен, а по работе постоянно имел дело с полицией. Он знал, что там работают отнюдь не глупые люди, и после каждого случая вероятность его ареста многократно возрастала. Большим острым ножом он вырезал сердце. Патологоанатом, ассистировавший при вскрытии, взял из сердца с помощью шприца образцы крови и наполнил пробирку для последующего анализа. Оливер отогнул кожу на шее. Один из ударов нападавших пришелся как раз в шею, и Оливер продольным надрезом вскрыл горло. Он видел, что после удара тесаком грудино-сосцевидная мышца оказалась почти полностью рассеченной. Это и явилось непосредственной причиной смерти. Жертва скончалась от потери крови, вызванной множественными резаными ранами, однако вскрытие именно подключичной артерии привело к особенно обильному кровотечению. Оливер даже представил себе, как это было, хотя обычно не задумывался об этом: жертва находилась в глубоком шоке и ощущала экстремальный холод. Потеря сознания и смерть наступили довольно быстро.

Не исключено, что полиция его уже подозревает. Он мог проговориться или что-то сделать, оставить какой-нибудь след. Может, за ним уже наблюдают и ждут следующего шага.

Он сделал срединный разрез в области брюшной полости, большим ножом отделил шейные органы и извлек язык и гортань жертвы. Потом аккуратно вынул скользкую массу, состоявшую из легких, бронхов и аорты. Особую осторожность он проявил при отрезании и извлечении семи метров кишок. Он знал по опыту, что если кишки порвутся, то их содержимое может вылиться наружу, исторгая невообразимое зловоние из смешанного запаха рвоты и экскрементов. На следующем этапе надо было вырезать и вынуть из верхнего отдела брюшной полости печень, поджелудочную железу, селезенку и желудок, опять-таки не отделяя их друг от друга. Занимаясь этим, Оливер продолжал размышлять над своими проблемами и пришел к выводу, что если бы полиция его в чем-то заподозрила, то тогда бы его наверняка отстранили от работы.

Пока ассистент взвешивал извлеченные органы, Оливер извлек и оставил скрепленными между собой почки, мочевой пузырь и брюшную аорту. Теперь в животе жертвы ничего не осталось и стал виден беловато-серый позвоночный столб. Оливер перешел к голове, удалил мозг и внимательно осмотрел внутреннюю поверхность черепа. Завершив экзентерацию, он взял образцы для гистологических исследований и микроскопического анализа и поместил их в раствор формальдегида. Поступать так со всем мозгом, чтобы через две недели разделить его на части и тщательно исследовать, необходимости не было, поскольку существенных черепных травм не наблюдалось. Взятые образцы мозга и жидкостной фракции организма будут направлены в дальнейшем на токсикологическую экспертизу. Еще час потребовался Оливеру на то, чтобы вырезать сегменты кожи на резаных ранах для последующего тщательного анализа.

Закончив вскрытие, Оливер принял душ и поехал домой. Смутное беспокойство его больше не тревожило, и он улыбался, любуясь переливом огней ночного города во влажном воздухе. Казалось, что внутреннему голосу удалось его успокоить: он был для них слишком умен, и им не удастся его поймать. А совсем скоро настанет время карнавала, его карнавала, праздника разговления.

5

Мужчина, с которым разговаривал Виктор, вышел из бара примерно через полчаса. Мария сразу узнала его. Он не был таким высоким и рослым, как Виктор, однако по его внешности и движениям Мария поняла, что имел в виду Славко, когда говорил о военных. В свое время она, желая заочно познакомиться с Витренко, оказавшимся настоящим дьяволом, довольно много узнала о советском и постсоветском спецназе. Одним из критериев отбора в эти элитные подразделения был средний рост и стандартное телосложение: бойцы спецназа должны уметь растворяться в окружающей среде, будь она пустыней, джунглями или городом. Но в их повадках всегда было нечто, выделявшее их из толпы. Мария не сомневалась, что собеседник Виктора имел спецназовскую подготовку и что в синдикате Витренко стоял гораздо выше Виктора.

Мария чувствовала себя неуютно. Она понимала, что следить за ним будет непросто: в отличие от Виктора он наверняка был обучен приемам обнаружения слежки. У нее будет только одна попытка.

Украинец сел в «БМВ» и отъехал. Мария подождала, когда между ними окажется несколько машин, и тоже тронулась. Она решила, что лучше прекратит преследование, чем станет рисковать тем, что ее машину засекут. Они покинули округ Ниппес. Мария вела машину одной рукой, а в другой держала карту Кёльна. Судя по всему, они двигались по Кемпенерштрассе в сторону Нового Эренфельда, и она решила, что он хочет попасть на автостраду. Начался сильный дождь, и Марии пришлось включить дворники. От переживаний и адреналина, полученного в баре при тестировании своего нового имиджа, а также вследствие постоянного стресса и весьма утомительного вглядывания в темноту, в которой время от времени терялась машина украинца, у Марии сильно разболелась голова.

Когда они оказались на автостраде и направились на север, Мария немного успокоилась. Она даже немного отстала и догоняла украинца только перед съездами и разворотами, чтобы не упустить его, если он вдруг соберется свернуть. Наконец очертания Кёльна исчезли с горизонта, и они продолжили путь в сторону Дюссельдорфа. Неожиданно «БМВ», не включая поворотник, съехал на ответвление с дороги, и Мария занервничала, опасаясь, что он так поступил с умыслом. Тем не менее она включила поворотник и последовала за «БМВ». На широкой дуге съезда она потеряла машину из виду. По ветровому стеклу продолжал барабанить дождь, а неосвещенный участок пути окружали только темные деревья. Потом дорога выровнялась и привела к перекрестку. Теперь ей стало видно, насколько это позволяла ночная мгла, что находилось впереди, однако никаких задних огней машины там не просматривалось. Она остановилась. Ни впереди, ни сзади автомобилей не было вообще, и в крошечном мире салона своей машины она оказалась в полном одиночестве. Горящие фары выхватывали из темноты только крупные серебряные капли дождя. Мария вздохнула. Она заранее была готова к тому, что скорее потеряет его, чем подберется слишком близко и выдаст себя. Если ей суждено выходить на дежурство к бару каждый вечер, поскольку наверняка встречи с Виктором носили регулярный характер, значит, так тому и быть. Мария включила заднюю передачу и тронулась с места.

Она знала, что если просто поедет по дороге, то наверняка потеряется, поэтому решила вернуться на автостраду. Прикинув, что диаметр поворота ее «ситроена» позволит ей развернуться прямо здесь, что избавит от необходимости ехать дальше и искать разворот на шоссе, она взглянула в зеркало заднего вида. Все чисто. Мария вывернула руль и, чуть задев правым колесом обочину, отлично справилась с непростым маневром. И в это мгновение два ярких снопа света буквально ослепили ее. Машина украинца мчалась на бешеной скорости по встречной полосе, и она сообразила, что до этого фары «БМВ» были просто выключены. Мария, вцепившись в руль, резко повернула, и «БМВ» промчался мимо, отбросив ее легкую машину в сторону. Однако профессиональная подготовка Марии взяла вверх над инстинктом, и ей удалось выровнять «ситроен». Она выжала педаль газа, и машина резко рванула вперед. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, Мария видела, как «БМВ» сделал «полицейский» разворот, увеличив разрыв между машинами.

Мария лихорадочно думала. Это ублюдок прятался в тени деревьев, выключив фары. Она понимала, в чем заключался его расчет: столкнуть ее машину с дороги, а потом скорее всего размозжить ей голову, обставив все так, будто она погибла в аварии. Не исключено, что именно так они поступили с Турченко, украинским следователем, охотившимся за Витренко. Мария почувствовала, как от страха у нее перехватило дыхание, но в то же время ощутила какой-то подъем и жажду победы. Этому ублюдку ни за что не удастся отделаться от нее.

Она видела за собой фары нагонявшей машины. Навстречу промчались два автомобиля, и на дороге снова стало пустынно. Он знал, что движение на этом участке дороги практически отсутствует, и специально заманил ее сюда. «БМВ» медленно, но верно сокращал расстояние. Не будь дорога такой прямой, шансов выскочить из этой передряги у нее было бы больше: «ситроен» отличался высокой маневренностью и хорошо вписывался в повороты, но на прямом участке конкурировать с мощным «БМВ», разумеется, не мог. Мария до отказа выжимала педаль газа и лихорадочно искала выход из складывающейся ситуации. Он был точно спецназовцем и наверняка мог убить голыми руками, но еще неизвестно, на чьей стороне в данных обстоятельствах окажется преимущество. Впереди показался поворот, а потому он потеряет ее из виду секунд на тридцать — сорок. Не обращая внимания на потоки дождя, заливавшие ветровое стекло, она вписалась в поворот на полной скорости, отстегнула ремень безопасности и, выключив фары, а также габаритные огни, быстро развернула машину на скользкой от дождя дороге. Когда на повороте показался «БМВ», Мария резко остановилась, включила дальний свет и выпрыгнула из машины.

6

Трое спецназовцев направились обратно к домику по берегу реки. Бусленко сообразил, что при таком лунном свете они заблаговременно заметят тех, кто вознамерится приблизиться к ним. В охотничьем домике было по-прежнему темно, а дверь широко распахнута. Бусленко велел Стояну обойти дом под прикрытием Белоцерковского, а сам, сняв оружие с предохранителя, вошел внутрь.

— Капитан Сарапенко?

— Я здесь, — отозвалась Ольга и включила настольную лампу. Бусленко увидел направленный на него пистолет. Она устало улыбнулась и опустила его.

— Очень хорошо… — одобрительно заметил Бусленко, тоже улыбаясь. — Но свет надо выключить. У нас проблемы.

— Воробьев?

Бусленко покачал головой:

— Боюсь, что Тенищев и Сердючка тоже.

В комнату вошел Белоцерковский, и тут же за ним появился Стоян.

— Кругом все чисто. Но есть и плохие вести. Кто-то вывел из строя машины. Выбраться отсюда мы можем только пешком.

— Тогда их задача упрощается, — мрачно заметил Белоцерковский.

— Хватит об этом! — резко оборвал его Бусленко. — Я не позволю ему застать нас врасплох, как Воробьева.

— Ты думаешь, он где-то поблизости? — спросила Ольга.

— О да! Если добыча для него важна, он любит лично присутствовать при выполнении акции, — ответил Бусленко и нахмурился. — Странно… Вчера при разговоре с одним человеком я произнес эти же самые слова. — При мысли о Саше у него защемило сердце. Саша был не боевым офицером, а аналитиком. На редкость легкая и беззащитная цель.

Увидев, как изменилось его лицо, Ольга спросила:

— Что-то не так?

— Человек, сформировавший нашу команду… Он был единственным, кто знал, что мы собираемся здесь. Наверное, он попал к ним в руки.

— Деньги?

— Нет… — покачал головой Бусленко. — Ни за что. Только не Саша. Наверное, они… — Он недоговорил.

Белоцерковский положил руку ему на плечо.

— Тарас, если это был действительно он, то теперь ему уже точно не больно. Узнав все, что нужно, они бы не стали оставлять его в живых.

7

«БМВ» вылетел из-за угла, и его водитель резко затормозил, заметив «ситроен», перегородивший дорогу. Колеса заскользили по мокрому асфальту, но украинцу удалось справиться с управлением и избежать столкновения. Дождавшись, когда «БМВ» с ней поравняется, Мария, стоявшая у дороги, подняла незарегистрированный пистолет и выпустила по машине одну за другой шесть пуль. Боковые стекла разлетелись вдребезги, машина несколько раз вильнула из стороны в сторону, но все же выровнялась и, набрав обороты, умчалась вперед. Мария выпустила еще три пули ей вслед.

Убедившись, что «БМВ» скрылся из виду, Мария достала запасную обойму, перезарядила пистолет и, держа его обеими руками, ждала возвращения противника. Но он не возвращался. Сердце бешено билось, а мокрые от дождя волосы прилипли к голове. Мария чувствовала, что промерзла до костей и ее бьет дрожь.

Но за последние месяцы у нее на душе еще ни разу не было так хорошо.

Этот ублюдок считал ее легкой добычей. Даже она сама так полагала. Но теперь они поменялись местами. Она выпустила в машину девять пуль и должна была задеть его! Мария бегом вернулась к своей машине и снова пустилась в погоню за «БМВ».

8

Они провели в охотничьем домике уже три часа, не включая свет и не позволяя себе ни есть, ни пить.

— Не понимаю, — еле слышно проговорил Бусленко. — Чего они тянут? Нас всего четверо, и помощи ждать неоткуда. Они спокойно могли бы нас прикончить из винтовки с глушителем, и никто бы об этом никогда не узнал. Где же они?

Стоян пожал плечами:

— Я тоже не понимаю. И они очень хорошо умеют заметать следы. — Он выглянул в окно. — Может, они ждут, когда мы выйдем?

Белоцерковский внезапно оживился.

— А может, там никого и не было? — спросил он. — И врага надо искать среди нас самих?

— Ты это о чем? — не понял Бусленко.

— Может, там и нет никаких людей Витренко? А предатель находится среди нас?

— Глупости! — сказал Стоян, но было видно, что ему стало не по себе.

— Тарас прав: о том, что мы соберемся здесь, знал только один человек, — заметил Белоцерковский. — И он не был одним из нас. — Он перевел взгляд на Ольгу Сарапенко. — Она тоже не одна из нас. Откуда нам знать, что она не работает на Витренко?

— Чепуха! — отмахнулся Бусленко.

— Нет, подожди… — сказал Стоян. — Она как раз выходила на улицу, когда Воробьева убили.

Бусленко помрачнел.

— Хватит! Ты хочешь сказать, что ей, — он кивнул на Ольгу, — удалось незаметно подобраться к лучшему специалисту по вопросам безопасности, с которым мне доводилось работать? Только без обид, капитан Сарапенко.

— Никаких обид, — заверила та. — Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что любая версия имеет право на существование. Но может, именно поэтому они и не торопятся. Ждут, когда мы все тут перегрыземся между собой.

— Неплохая мысль. — По выражению лица Бусленко было видно, что он принял решение. Он взглянул на светящийся циферблат. — Через два часа наступает рассвет, и я хочу, чтобы мы были уже в пути. Собирайтесь — мы выступаем.

— Стоян, ты идешь первым. — Бусленко посмотрел на небо. Луна опустилась совсем низко и уже касалась верхушек деревьев. Он поймал себя на мысли, что по-детски обрадовался облакам, появившимся на западе. — Капитан Сарапенко, надеюсь, учить вас обращаться с «вепрем» нет необходимости? — Он передал ей автомат.

— Уж как-нибудь справлюсь.

Бусленко указал на реку слева от охотничьего домика:

— Как и прежде, используем берег для прикрытия. Двигаемся пригнувшись и держимся вместе. Если они устроили засаду, то наверняка в лесу — там есть где укрыться. А при нападении им придется себя обнаружить. Наибольшую опасность представляют в таких ситуациях фанаты и мины-ловушки. Мы можем столкнуться с этим, если они угадали направление нашего движения. Так что ищите растяжки.

Бусленко жестами начал отсчет. По команде Стоян рванулся из сторожки, перемахнул через дорогу и, согнувшись, бросился к берегу. Бусленко ждал. Никаких выстрелов. Стоян знаком дал понять, что все чисто, и Бусленко дал команду на выход Ольге, а потом Белоцерковскому. По-прежнему все прошло спокойно.

Он терялся в догадках. Более удобного момента для нападения на них нельзя и придумать. Казалось, они бегут от призраков. Неужели Белоцерковский действительно прав и предателем оказался один из них? Но не укладывалось в голове, что кто-то из оставшихся в группе смог так легко разобраться с Воробьевым. И уж конечно, женщина на это не способна.

Бусленко осмотрел опушку леса, прильнув к оптическому прицелу своего автомата, и, решившись, побежал к берегу, с хрустом ломая тонкую корку льда на снежном покрове.

9

Мария искала «БМВ» около трех часов. Она не сомневалась, что найдет его где-нибудь на обочине с мертвым или потерявшим сознание украинцем за рулем. Мысль о том, как мало ее трогало то, что она только что убила или серьезно ранила другого человека, ей самой показалась шокирующей. Но ведь он сам пытался убить ее, да и вообще эти люди со смертью на ты. Мария вернулась на исходную позицию, рассчитывая найти какую-нибудь не замеченную раньше дорогу, куда он мог свернуть, но никаких других дорог не было. Значит, ему удалось скрыться. Она проверила показатель топлива — его осталось совсем немного, ей же еще надо было неизвестно как выбираться на автостраду и возвращаться в Кёльн. Да и у нее самой силы были на исходе — выброс адреналина, питавшего ее энергией во время погони, прекратился. Наконец она добралась до перекрестка с указателем на Дюссельдорф, Кёльн и автобан номер 57, выехала на автостраду и покатила в город.

10

Бусленко прикинул, что за последний час они прошли километров пять. Если так, то совсем неплохо, учитывая темноту и характер местности. Никаких растяжек и мин-ловушек не было, и Бусленко уже начал склоняться к тому, что якобы враги, поджидавшие их в засаде, лишь плод больного воображения. Женщина — Ольга Сарапенко — держалась просто молодцом, особенно принимая во внимание то, что она не проходила такой жесткой подготовки, как остальные.

— Привал! — скомандовал он.

— Послушай. — Белоцерковский опустился на землю рядом с Бусленко и прислонился спиной к дереву. — Нет никаких засад. Это точно кто-то из нас.

— Ты куда? — крикнул Бусленко направлявшемуся к берегу Стояну.

— Я тут осмотрюсь, командир. Буду осторожен. И потом, мне надо отлить.

Бусленко кивнул и повернулся к Белоцерковскому.

— Это не мог быть никто из нас. Я думал об этом. Ни у кого такой возможности просто не было. Капитан Сарапенко отсутствовала меньше десяти минут. За это время она могла только добраться до места, где мы нашли Воробьева. Ты, Стоян и я… мы все были в доме.

— Мы не знаем точно, когда убили Воробьева, — возразил Белоцерковский. И тут они вздрогнули от уханья филина, пролетевшего над их головами, громко хлопая крыльями. Оба схватились за автоматы и проводили птицу пристальными взглядами. Однако вскоре они успокоились.

— Начинаем нервничать, — с горькой усмешкой заметил Бусленко. — Что касается времени смерти Воробьева, то я примерно его представляю. Его тело было все еще теплым. При таком морозе это означает, что его убили, когда он возвращался после завершения своей смены. И убили его не призраки, так что не будем терять бдительности.

Добравшись до берега, Стоян лег на землю и внимательно осмотрел окрестности. Вдалеке виднелись огни Коростышева, находившегося примерно в часе хода, но небо уже начинало светлеть и последний участок пути мог оказаться самым сложным. Стоян перевел взгляд на опушку. Ближайшие ряды деревьев были еще видны, но за ними лес стоял сплошной темной стеной. В лесу темень сохранится еще несколько часов. Он решил посоветовать Бусленко перейти под прикрытие деревьев. Это замедлит движение, зато будет безопаснее. Он показал Бусленко двумя пальцами себе на глаза, а потом обвел рукой вокруг. Тот кивнул, разрешая провести разведку прилегающей местности.

Стоян быстро пересек узкую полоску открытого пространства между берегом и лесом, прислонился спиной к толстому стволу и вытащил небольшой прибор ночного видения, собираясь рассмотреть лес получше. Но ничего не было видно. Буквально ничего. Даже прибор ночного видения не мог преодолеть мрак ночного леса.

— Стоян!

Он вздрогнул от обращенного к нему призыва и повернул прибор в ту сторону, откуда донесся приглушенный голос.

— Стоян! Сюда!

Он не ответил, по-прежнему пытаясь определить, откуда его звали, чтобы поразить неизвестного автоматной очередью.

— Стоян! Это Тенищев!

Стоян чуть переместился и, пригнувшись как можно ниже, чтобы в него труднее было попасть, направил ствол автомата в сторону голоса.

— Я здесь! — уже близко прозвучал голос, и через мгновение на опушке показался Тенищев. Весь в грязи и без оружия. Темное пятно на щеке было похоже на кровь. — Сюда… но осторожно! Сердючка где-то рядом. Он шел за вами по пятам. Сердючка — предатель. Это он убил Воробьева и пытался убить меня.

Стоян перебежал к кустам, и они оба залегли, укрываясь за ними. Тенищев выглядел испуганным. Его куртка была порвана, и когда Стоян до нее дотронулся, то почувствовал влагу. Он посмотрел на свои пальцы и увидел на них кровь.

— Ты в порядке? — спросил Стоян. Тенищев кивнул, но Стоян отложил автомат и отогнул ему куртку, пропитанную кровью. — Ты сказал, что Сердючка убил Воробьева?

Тенищев снова кивнул. Стоян забеспокоился — крови было очень много, но, странное дело, рана нигде не просматривалась и не прощупывалась.

— Сердючка работал на Витренко?

— Да, — подтвердил Тенищев. — Трудно представить, правда? А знаешь, что представить еще труднее?..

Стоян в ужасе смотрел Тенищеву в глаза. Он чувствовал, что не может дышать, и, опустив взгляд, увидел рукоятку ножа, торчавшего у него в груди.

— Что я тоже, — пояснил Тенищев, глядя в мертвые глаза Стояна.

11

Бусленко и Белоцерковский уже пятнадцать минут лежали на земле, не сводя глаз с опушки. Небо стало совсем светлым.

— Надо идти… — сказал Бусленко.

— Мы что — бросим Стояна? — возмутился Белоцерковский.

— Стоян убит! — неожиданно решительно вмешалась Ольга Сарапенко. Она находилась чуть пониже под обрывом и следила за противоположным берегом реки. — И нас тоже убьют, если мы не выберемся отсюда как можно скорее. По какой-то причине Витренко решил с нами разобраться здесь… Или просто забавляется, гоняя нас как стадо кабанов. Он, видимо, решил, что в Германии мы создадим ему немало проблем, если сумеем туда добраться.

— Мы никогда не доберемся до Германии, — глухо заметил Белоцерковский.

— Но здесь ему с нами не сладить! — с вызовом воскликнула Ольга. — Я пойду на все, чтобы прикончить этого сукина сына!

Бусленко улыбнулся и повернулся к Белоцерковскому.

Тот кивнул и в это время заметил что-то на светлеющем небосводе.

— Берегись! — крикнул он.

12

Мария настроилась на беспробудный сон до полудня. Она повесила снаружи на дверь табличку «Не беспокоить», дотащилась до постели и тут же отключилась. Проснувшись, она принялась корить себя за то, что спала полностью одетой и не почистила на ночь зубы. Какое-то время она лежала, пытаясь понять или вспомнить, отчего на душе было как-то тревожно. Потом перед глазами всплыла картина вчерашней погони и то, как она стреляла по машине. Не исключено, что она при этом кого-то убила, то есть сама начала совершать преступления, хотя должна была их предотвращать. Конечно, в суде она могла бы сослаться, что действовала в порядке самообороны, но использовала она оружие, которым владела незаконно. И, нажимая на курок, она совершенно сознательно хотела убить украинца. Мария больше не имела права считать себя офицером полиции — теперь она стала, по сути, рядовым членом «комитета бдительных», формируемого из гражданских добровольцев, решивших взять охрану правопорядка в свои руки.

Она подошла к окну и отодвинула занавески. В квартире напротив света не было. Было рано, и небо над домами еще только тускло мерцало, предвещая скорую зарю, но Мария поняла, что больше все равно не заснет. Бросив еще один взгляд на светлеющий на востоке горизонт, она решила, что пора действовать.

Она разделась, приняла душ и, упаковав вещи, спустилась вниз и рассчиталась за номер. Гостиница отлично послужила ей временным приютом, но она жила здесь под своим именем и пользовалась своей кредитной картой. Кроме того, персонал уже обратил внимание на неожиданные перемены в ее внешности. Мария собиралась снять номер в другом месте в этом же районе и остановиться там на пару дней, расплачиваясь наличными. После этого она переедет в квартиру подруги, уехавшей в Японию.

Она вышла на улицу с чемоданами в руках, не имея ни малейшего представления, каким образом ей выйти на след Витренко.

13

Прятаться было негде. Они оба увидели темный круглый предмет, летевший в их сторону, и прижались к покрытой ледяной коркой земле, ожидая взрыва, который неминуемо покончил бы с ними.

Но взрыва не последовало.

На белом снегу упавший предмет выделялся темным пятном, и Бусленко подполз к нему. Это была голова. Он взял ее за волосы и развернул лицом к себе. Стоян. Белоцерковский был уже рядом и видел, что случилось с его татарским другом.

— Сволочи! Я отомщу! — Белоцерковский повернулся к берегу, но Бусленко успел схватить его за рукав и удержать.

— Спокойно! — резко сказал он. — Ты сам знаешь, что происходит, и нельзя терять головы. Мы снимаемся. И попробуем прорваться по берегу. Уходим прямо сейчас!

Белоцерковский кивнул, и Бусленко понял, что тот сумел взять себя в руки.

— Двинулись!

Они пригнулись и бегом устремились к реке. Лес по обоим берегам не был густым, и устраивать там засады было бы намного труднее. Кроме того, вопреки опасениям Бусленко, начавшийся рассвет оказался им на руку.

Правда, русло реки здесь расширялось, а берег стал пологим, лишая их возможности укрываться под обрывом. Услышав за спиной крик Ольги, Бусленко обернулся и увидел, что она упала, а автомат отскочил в сторону и с грохотом ударился о камни.

— Все в порядке? — спросил он.

Ольга села и принялась тереть лодыжку.

— Ничего не сломано, — ответила она, с трудом поднимаясь. — Сильное растяжение, но, слава Богу, перелома нет.

— Идти можешь?

— Думаю, да, — ответила она и добавила с виноватым видом: — Только медленно.

— Будем держаться вместе, — сказал Белоцерковский. Он кинул свой автомат Бусленко и взвалил Ольгу на плечи, будто охотничий трофей. — Мы уже почти добрались. Будете нас прикрывать, командир, — тяжело дыша, сказал он, обращаясь к Бусленко.

Тот улыбнулся в ответ и перекинул через плечо автоматы Ольги и Белоцерковского. Они, осторожно ступая, тронулись в путь, с каждым шагом приближаясь к домам по обоим берегам реки, относящимся к одному из пригородов Коростышева. Но мысли Бусленко были не о том, как добраться живым до родного города. Он с мрачной решимостью думал о своей цели в чужом городе и чужой стране, где его уже ждали.

Часть вторая

КАРНАВАЛ

Пятнадцатая запись в дневнике клоуна

Дата не проставлена

Я голоден, я так голоден, когда я был другим я был маленьким и слабым, и я, другой, не мог никак изменить свой чужой и контролировать свой мир, другой всегда я всегда ел то, что давали, и вел себя тихо и не разговаривал за столом; отец всегда был недоволен и мне приходилось все есть; мы жили за городом на ферме, и у нас была конина, замаринованная в уксусе, вине и специях, и кровавая колбаса и я увидел, как он режет свинью, а я был совсем маленький и видел, как он зажал ее между колен и перерезал ей горло; она КОРЧИЛАСЬ И ВИЗЖАЛА, И ПОВСЮДУ БЫЛА КРОВЬ, И НА ЗЕМЛЕ ОНА БЫЛА ЧЕРНОЙ; и свинья вырвалась и начала бегать, а потом упала, и кровь впиталась в землю и была черной, я чувствовал ее запах; я плакал по ней, плакал по своей свинье, и отец ударил меня и спросил, разве я не знаю, откуда берется моя еда, разве я не знаю, что ем, разве не знаю, что сначала она должна умереть, чтобы мы потом мы ее съели; я не думал об этом тогда, а потом мама приготовила ее и заставил меня есть, и было вкусно, но я вспоминал, как она бегала, истекая кровью, и дергалась, и дергалась, а потом умерла, но мясо мне понравилось, я плакал, но мясо мне понравилось, но не это сделало меня таким, какой я есть, нет причина была в другом, в том, что случилось позже, когда я узнал, что он был мной, а я был им, и что я возвращаюсь к жизни, когда наступает КАРНАВАЛ, тогда они увидят, тогда они узнают, что такое хаос; меня водили в церковь, когда я был маленьким, и мне говорили, что я плохой, и объясняли, что бывает с плохими людьми; тянется вечность, но меня не посадят и не станут изолировать; я УБЬЮ ДРУГОГО и продлю карнавал на весь год, безумием будет охвачен каждый день; я клоун, и я проснулся; ЕСЛИ ИМ НУЖЕН ХАОС, Я ДАМ ИМ ХАОС; я их судный день, и моя улыбка выжжет им глаза, и я БУДУ ИХ ЕСТЬ, буду есть их всех.

Глава шестая

1–3 февраля

1

Фабель положил трубку телефона. Теперь все стало на свои места.

Уже несколько дней ему что-то не давало покоя, и он никак не мог понять, что именно. Это выбивало его из колеи, потому что каждый раз, когда он испытывал такое чувство, потом выяснялось, что для этого обязательно были серьезные основания. Он понимал, почему это происходило: разрозненные обрывки информации, на первый взгляд, казалось бы, не связанные между собой, складывались в подсознании в некую картину, и это воспринималось как сигнал тревоги. Его разговор по телефону с Марией был самым обычным, однако ее слова о том, что психолог рекомендовал ей воздерживаться от контактов с коллегами, показались ему странными.

А теперь, спустя две недели, доктор Минкс сам позвонил ему в управление, и все объяснилось.

Фабель познакомился с доктором Минксом в ходе предыдущего расследования. Доктор Минкс был специалистом по посттравматическим синдромам. Именно в этом качестве он работал в гамбургской клинике по преодолению фобий. Полиция Гамбурга обратилась туда за консультацией, необходимой для Марии. Ее лечением занимался в основном доктор Минкс. Сюзанна слушала его лекции в Мюнхенском университете и была о нем очень высокого мнения.

— Понятно, что я не могу вдаваться в специфику лечения фрау Клее, — вкрадчивым голосом начал доктор Минкс свое обращение, — но я знаю, что она считает вас своим… наставником. Причем не только по работе. Поэтому я и позволил себе позвонить вам.

— А что случилось, герр доктор?

— Ну-у… я был уверен, что влечении фрау Клее мы наконец сдвинулись с мертвой точки, и, на мой взгляд, она совершит большую ошибку, если прервет его. Ей еще далеко до полного выздоровления. Я надеюсь, что вам удастся образумить ее.

— Прошу прощения, доктор Минкс, — не мог скрыть своего удивления Фабель, — но я не совсем понимаю. Вы хотите сказать, что Мария пропускает сеансы?

— Мы не встречались уже четыре или пять недель.

— Скажите, доктор, вы советовали ей на какое-то время воздержаться от общения с коллегами?

— Нет, — изумился Минкс. — Зачем бы я стал это советовать?

Фабель пообещал поговорить с Марией о возобновлении курса лечения и повесил трубку. Мария ему солгала. И не только о лечении. Она солгала и говоря о том, где находилась. И теперь Фабель знал почему.

Он на мгновение задумался, потом снял телефонную трубку и начал набирать первый номер. Ему предстояло позвонить в три места.

2

Бенни Шольц начинал ненавидеть карнавал. Уже некоторые гостиницы на окраинах города давали объявления о том, что они гарантируют предоставление надежного убежища от карнавального умопомрачения и назойливости необузданного веселья. Обещалось обеспечение привычного порядка и безмятежной обстановки до самого Великого поста.

Раньше он никак не мог понять, почему находились люди, переезжающие туда, или почему так много кёльнских семей покидало город на время карнавала. Бенни всегда полагал, что дух истинного жителя Кёльна определялся и формировался именно карнавалом. Но теперь, когда это мероприятие неотвратимо приближалось, а оргкомитет при полицейском управлении, занимающийся вопросами участия в шествии, буквально забрасывал Шольца электронными письмами, сообщениями и звонками, он начинал сожалеть о том, что родился не в Берлине.

Однако настроение ему портило не только это. До «Бабьего» четверга оставалось чуть больше трех недель, и он не сомневался, что Карнавальный убийца снова нанесет удар. Если им не удастся найти новых подходов к раскрытию преступлений, совершенных во время двух предыдущих празднеств, погибнет еще одна женщина. Весь письменный стол был завален папками, и те, что не уместились, лежали на полу веером. Шольцу все время казалось, что он проглядел какие-то важные обстоятельства и факты. Он вроде бы узнал все, что было возможно, о серийных убийцах. Во всяком случае, в теории. Но с таким делом он столкнулся впервые в своей практике и почувствовал, что ему недостает опыта. Он снова позвонил в полицейское управления Гамбурга, но ему ответили, что руководитель отдела по раскрытию убийств Фабель не проявил желания заняться этим делом и подал в отставку. Теперь Шольцу придется еще раз самому внимательно изучить все материалы и оставить надежды на помощь со стороны. Он мысленно обругал Фабеля, послав его к черту. Шольц дважды бывал в Гамбурге. Чудесный город; жаль, что в нем живут такие никчемные люди. И еда там никуда не годится: сплошная рыба или рыбная солянка Labskaus.

Он отвернулся от папок и выглянул в окно: серая масса лежавшего внизу города под мрачным зимним небом глаз не радовала. Шольц решил пока не думать о расследовании и переключился на другую проблему: как же, черт возьми, организовать достойное участие в карнавальном шествии полицейской колонны. Шольц прочитал много книг и облазил весь Интернет, собирая информацию о карнавале. Он узнал о его происхождении, значении и эволюции, которую он претерпел на протяжении веков. Однако его ошибка, видимо, заключалась как раз в том, что он слишком основательно подходил к этому вопросу.

В общем, Шольц продолжал пребывать в отвратительном настроении, когда зазвонил телефон. Он взял трубку и немало удивился, узнав, что звонит Фабель — тот самый полицейский из Гамбурга.

— А мне сказали, что вы уходите из полиции, — не удержался от замечания Шольц. — Я уж и не думал, что нам удастся поговорить.

— Из полиции я действительно ухожу, и говорите вы действительно со мной, — отозвался Фабель. Шольцу подумалось, что молва о знаменитом обаянии северян все-таки небезосновательна.

— Вам удалось ознакомиться с направленными вам материалами, герр Фабель?

— По моему мнению, вы имеете дело с людоедом, — ответил Фабель.

— Вот черт… — не удержался Шольц. — Так вы считаете, что кусок задницы он вырезает, чтобы поджарить на сковородке?

— Я бы сформулировал эту мысль несколько иначе, герр Шольц, но суть вы уловили верно. Скорее всего он действительно готовит свою добычу и съедает его. Хотя в его образе действий и характере применяемого насилия есть определенные нестыковки, я считаю, что речь идет о каннибализме с сексопатологическим подтекстом. Его поглощение человеческого мяса, вполне возможно, сопровождается непроизвольным семяизвержением или активной мастурбацией.

— Думаю, что этого достаточно, чтобы никогда больше не ходить в «Макдоналдс», — пошутил Шольц и рассмеялся. На другом конце промолчали. — А вам уже приходилось раньше встречаться с таким правонарушением, герр обер-комиссар? — Шольц решил перейти на более официальный тон.

— Да, нечто похожее случалось, — подтвердил Фабель. — Но ваш убийца приурочивает свои действия к карнавалу. Думаю, для него это имеет некое символическое значение.

— И для него, и для всех жителей Кёльна, герр Фабель. У вас в Гамбурге проводится карнавал?

— Нет.

— Карнавал — это большее, чем то, что показывают по телевизору. Это не просто карнавальные костюмы и декламация шутливых стихов перед Elferrat. Извините, Elferrat — это одиннадцать избранных членов комитета по организации карнавала…

— Я знаю, что такое Elferrat, герр Шольц, — сухо прервал его Фабель. — Я из Гамбурга, а не из Улан-Батора.

— Извините… я просто хотел сказать, что карнавал отражает саму душу жителей Кёльна, их индивидуальность. Это мироощущение, не передаваемое словами, его можно только испытать. То, что этот псих зациклен на карнавале, свидетельствует о том, что он уроженец Кёльна.

— Думаю, что все не так просто, — заметил Фабель. — Но мы можем это обсудить, когда я приеду.

— Правда?

— Со своим начальством в Гамбурге я уже договорился. Я приеду в пятницу и буду у вас где-то часа в два-три. Вы не забронируете мне номер в гостинице? В самой обычной. Боюсь, что платить за нее придется вашему управлению.

«А чего еще можно ожидать от северянина?» — подумал Шольц, но вслух жизнерадостно произнес:

— Конечно! Никаких проблем.

3

Закончив разговор с Шольцем, Фабель позвонил по сотовому Анне Вольф и попросил ее встретиться с ним возле квартиры Марии.

— Ты помнишь, что у тебя в ящике лежит целая связка ключей, Анна?

— Да, — неуверенно ответила она, насторожившись.

— Захвати их с собой.

— А без ордера разве это законно? — спросила Анна и добавила уже серьезно: — С ней все в порядке?

— Именно это я и хочу выяснить. Да, ордера на проникновение в квартиру у нас нет, но, смею надеяться, Мария в суд обращаться не станет.

— Встречаемся через полчаса.

На площадке, помимо квартиры Марии, было еще две. Фабель позвонил в обе квартиры, но дверь открылась только в одной, на двери которой висела табличка «Францка». На пороге появилась пожилая маленькая женщина с усталым выражением лица.

— В это время Миттенхольцеры на работе, — объяснила фрау Францка.

Фабель показал ей свое удостоверение комиссара крипо и сразу поспешил успокоить, что ничего страшного не случилось. Однако, судя по всему, чтобы встревожить фрау Францка, простого визита полицейского было явно недостаточно.

— Я начальник фрау Клее, — пояснил он. — В последнее время ей нездоровилось, и мы немного волнуемся. Когда вы ее видели в последний раз?

— Уже давно, — ответила фрау Францка. — Я видела, как она с вещами садилась в машину. Это было в среду, ровно две недели назад. У нее был чемодан и сумка с ноутбуком.

— Спасибо, — поблагодарил Фабель и вместе с Анной направился к двери Марии. Фрау Францка проводила их взглядом, пожала плечами и вернулась к себе. Анна принесла с собой свою коллекцию ключей: на металлической вешалке, согнутой в круг, висело не меньше сотни ключей, превращая обруч в своего рода ожерелье. Фабель вспомнил, что в прежние времена, до появления систем запирания дверей с центральным и дистанционным управлением, во всех полицейских участках хранился подобный набор ключей от машин. Он решил пока не выяснять, зачем Анне понадобилось иметь такой внушительный комплект инструментов для незаконного проникновения в жилище, — он всегда подозревал, что Анна не особенно скрупулезно соблюдала все процедурные формальности. До сегодняшнего дня он делал вид, что не знает о существовании ее коллекции ключей. Через пять минут многочисленных попыток они наконец услышали долгожданный щелчок. Анна помедлила и взглянула через плечо на начальника.

— А у Марии есть охранная сигнализация?

— Не знаю… — Фабель на мгновение задумался, а потом кивнул, словно побуждая к энергичным действиям.

Анна пожала плечами и толкнула дверь. Тут же раздался громкий зуммер электронного табло в прихожей.

— Вот черт! — досадливо прокомментировала она ситуацию. Фабель отстранил ее и набрал на пульте комбинацию цифр. На дисплее появились слова «Неправильный пароль», а зуммер продолжал звенеть. Фабель нажал клавишу «Сброс» и набрал новую последовательность. Зуммер замолчал.

— Дата ее рождения? — спросила Анна.

— Дата начала работы в полиции Гамбурга. Я уточнил их обе в ее деле.

— А если бы ни одна из них не подошла?

— Тогда бы я арестовал тебя за незаконное вторжение, — ответил Фабель и направился внутрь квартиры.

— В это я верю…

Они остановились в гостиной, обставленной, как и ожидалось, с безупречным вкусом и поражающей идеальным порядком. На белых стенах висели яркие живописные полотна, причем только оригиналы. Фабель решил, что она покупала их у молодых художников, только начавших свой путь наверх. Мария была из тех, кто сочетал любовь к прекрасному с деловой хваткой.

— Знаете, я всегда завидовала Марии, — заметила Анна.

— В чем?

— Хотела быть похожей на нее. Понимаете… такой элегантной, рассудительной, целеустремленной.

— Сейчас она далеко не такая.

— Неужели вы этого никогда не чувствовали сами? — спросила Анна, разглядывая коллекцию музыкальных компакт-дисков Марии. — Не хотели бы быть кем-то иным? Хотя бы ненадолго?

— Я не так подвержен философским изысканиям, как ты, — солгал Фабель, улыбнувшись.

— Я всегда считала себя слишком импульсивной и безалаберной. А Мария постоянно такая собранная и дисциплинированная. Кажется, даже чересчур. Например… — Анна показала на коллекцию дисков. — Посмотрите: мало того что они все расставлены по жанрам, так еще и в алфавитном порядке! А жизнь так коротка…

Фабель рассмеялся, стараясь скрыть свою неловкость при виде того, как сильно совпадали вкусы и образ жизни Марии с его собственными. Они осмотрели все комнаты. Фабель нашел в самой маленькой из трех спален то, что искал, хотя это совсем не обрадовало его.

— Вот черт! — присвистнула Анна. — Это плохо. Совсем плохо. Уже похоже на наваждение.

— Анна, от этого не становится легче.

— Я хочу сказать, что с подобным мы сталкиваемся при серийных убийствах…

Фабель внимательно осмотрел маленькую спальню. Все стены были увешаны фотографиями и вырезками из газет, а на большой карте Европы булавками с приколотыми заметками отмечены города. Но все было развешано не беспорядочно, а с соблюдением определенной системы. Фабель насчитал четыре направления. Одно было связано с Украиной, второе посвящено сведениям о самом Витренко, третье — незаконной переправке людей, а четвертое — организованной преступности в Кёльне.

— Мария занималась не лечением, — сказала Анна. — Она работала. В одиночку.

— Ты ошибаешься. Это не работа. Это вендетта. Мария собирается отомстить Витренко.

Анна повернулась к Фабелю:

— И что мы будем делать, шеф?

— Ты займешься письменным столом, а я — картотечным шкафом. И еще, Анна… Это строго между нами, договорились?

— Как скажете.

Фабель и Анна разбирали бумаги Марии два часа. Там было много имен людей, с кем она контактировала. Судя по всему, чтобы получить доступ к конфиденциальной информации, она пользовалась своим служебным положением. В списке источников фигурировали эксперт Интерпола по торговле людьми, Белградский центр по борьбе с контрабандой, Неправительственная организация по защите прав человека. Там имелись сведения о состоянии дел, касающихся торговли людьми в Европе, полное досье об украинском спецназе и целая папка всяких вырезок и подборок, не поместившихся на стенах. Некоторые из них были посвящены пожару, в котором заживо сгорели несколько нелегальных иммигрантов, переправлявшихся на Запад в контейнеровозе. Кроме того, там были материалы об одной берлинской фотомодели, получившей смертельный ожог кислотой, о беспощадной войне преступных кланов в бывшей советской республике Грузия, об убийстве возглавлявшего криминальную группировку на Украине украинского еврея в его же шикарных апартаментах в Израиле.

— Нашла что-нибудь? — спросил он у Анны.

— Список гостиниц в Кёльне. Трудно сказать, в какой именно она остановится, но, похоже, в одной из них. Она поддерживала связь с сотрудником Министерства внутренних дел Украины по имени Саша Андрузский.

Фабель кивнул. Им удалось найти немало вспомогательных материалов, но, видимо, самое ценное она забрала с собой в Кёльн. Фабель окинул взглядом маленькую спальню, превращенную в кабинет, в поисках сумки или рюкзака.

— Помоги мне собрать несколько папок. Мне еще надо позвонить.

4

После четырех часов езды по автостраде А1 Фабель остановился, чтобы заправить свой «БМВ». Под пасмурным синевато-серым небом летали редкие снежинки. Он решил не тратить время на посещение закусочной при заправке и взял навынос кофе и сандвич с салями. В машине он включил печку и перекусил, погрузившись в свои записи, сделанные по материалам, присланным Шольцем. Для Фабеля такое чтение мало чем отличалось от чтения романов. Он мысленно совершал перемещения в пространстве и времени и смело вторгался в чужую жизнь. Он располагал всеми подробностями первого ночного убийства, совершенного два года назад. Но труднее всего ему было вообразить атмосферу карнавала. Жители Кёльна, казалось, были одержимы идеей какой-то площадной веселухи и доведенного до абсурда разума. Он прочитал о перемещениях первой жертвы в последнюю в ее жизни ночь. Сабина Йордански в тот день не работала, но, будучи парикмахершей, делала именно то, чем занималась на работе каждый день. Это был «бабий» четверг, и она с подругами собиралась принять участие в карнавальном шествии, а потом посетить несколько баров с живой музыкой. Весь день Сабина провела за тем, что красила волосы сначала своим подругам, а потом себе, причем в самые экстравагантные цвета: ядовито-розовый, красный, ярко-синий или желтый, — и даже делала прическу разноцветной. В этот день появлялась возможность стать совершенно другим человеком, а сделать это было легче в маске, карнавальном костюме или полностью изменив внешность.

Сабина Йордански казалась самой обычной жительницей Кёльна: открытой, веселой и дружелюбной. Ей было двадцать шесть лет, и последние четыре года она проработала в парикмахерской. В период, предшествовавший смерти, она ни с кем не встречалась, что было, судя по всему, не очень типично для нее. В ночь смерти ее видели разговаривающей с тремя парнями, но после тщательной проверки полиция исключила их из списка подозреваемых. Группа из шести девушек посетила той ночью четыре бара. Все выпивали, но ни одна из них пьяной не была. Около двух ночи подруги проводили Сабину до дома на Гереонсваль и распрощались. Прохожие на улице были, но никто конкретно им не запомнился. Никто не видел, как Сабина входила в квартиру, но все считали, что именно так она и сделала.

Девушку нашли полураздетой на следующее утро всего в двух сотнях метров от дома, задушенной красным галстуком, оставленным на месте преступления. Из правой ягодицы было вырезано 468 граммов мышечной ткани. Смерть наступила вскоре после того, как подруги расстались. Ее либо кто-то поджидал на месте, либо следил за группой подобно льву, рассчитывающему, что жертва отобьется от стада.

Сабина Йордански была простой жизнерадостной девчонкой без особых комплексов, не требовавшей от жизни слишком многого. Фабель, не отрываясь от сандвича, принялся рассматривать фотографии с места преступления. Крупные белые ягодицы Сабины были обнажены. Багровый цвет продольной зияющей раны смотрелся особенно зловеще на фоне белизны кожи. Шольц был прав: убийца вырезал кусок уверенным и отработанным движением — не примерялся и действовал точно и расчетливо. Этот парень знал, что делает. Фабель вдруг поймал себя на том, что жует сандвич, разглядывая снимки изуродованного тела, и опешил — в кого он превратился?

Он закрыл папку, быстро доел сандвич и выехал на автостраду, ведущую в Кёльн.

5

На лице Ансгара было написано страдание. Он сел, понимая, что собирается сделать, и уговаривал себя остановиться. Он знал, что в его жизни были минуты слабости. Как, например, сейчас, когда до начала его смены в ресторане оставалось всего полчаса.

Оказавшись за компьютером, он пообещал себе, что не станет заходить на этот сайт. Он обещал себе это и в прошлый раз. И в позапрошлый. Но экран монитора снова недобро замерцал, открывая Ансгару окно в другую реальность, туда, где царили хаос и вседозволенность.

Ансгар опустил пальцы на клавиатуру — он все еще мог выключить компьютер и уйти. Он из всех сил пытался взять себя в руки и устоять перед искушением. Карнавал приближался. А во время карнавала… все позволяли себе всё. Но маленький экран таил в себе особую опасность: он позволял хаосу в его душе соединиться с хаосом совершенно иного порядка — внешним и всеобщим хаосом. Ансгар понимал, что эти виртуальные эффекты не только не утоляют его аппетит, но, напротив, возбуждают еще больше, делают буквально зверским.

Руки дрожали от сладостного предвосхищения, отвращения и страха. Он набрал адрес сайта и не удержался от стона при виде появившихся на экране изображений женщин, изображений плоти.

И кусающих зубов.

6

Первое, на что Фабель обратил внимание при встрече с комиссаром уголовной полиции Бенни Шольцем, был беспорядок в кабинете. Трудно было не заметить и огромную голову из папье-маше, лежавшую в углу. Фабель невольно то и дело бросал на нее взгляд, стараясь понять, что бы это могло быть. В конце концов он решил, что это американский лось.

— Даже не могу передать, как я рад, что вы приехали, — сияя, произнес Шольц и пожал Фабелю руку. Судя по всему, Шольц был лет на десять его моложе. Будучи невысокого роста, он отличался крепким телосложением и физической силой. — Вижу, вас заинтересовала маска быка, приготовленная для участия в карнавале. Дело в том, что мне поручено организовать шествие полицейской колонны в этом году.

— Теперь понятно… — заметил Фабель, вполне удовлетворенный таким пояснением. — Это бык! А я подумал, что лось…

Бросив еще один взгляд на маску, Шольц недовольно скривился и что-то буркнул. Фабель не разобрал, что именно, но ему показалось, что это было слово «проклятие». На лице Шольца снова появилась доброжелательная улыбка.

— Пожалуйста, садитесь, обер-комиссар.

— Зовите меня просто Йен, — предложил Фабель. — Мы же коллеги. — Природная жизнерадостность Шольца располагала к себе, и Фабель это сразу почувствовал, но не очень был этому рад, потому что сразу вспомнил о своем брате Лексе. Тот легко сходился с незнакомыми людьми и ничего не принимал близко к сердцу. Фабель понял, почему Шольц ему понравился — очень похож на Лекса в юности.

— Договорились… Йен, — согласился Шольц. — А я Бенни. Вы уже ели?

— Перекусил по дороге. — Судя по выражению лица Фабеля, он не был в восторге от трапезы.

— Ну… ладно. Я хотел пригласить вас поужинать в типичный кёльнский ресторанчик, если вы не против.

— Конечно… — согласился Фабель. — Но сначала я хотел бы узнать, как продвигается расследование…

— У нас будет для этого время… — Шольц широко развел руки. — Мне так, я имею в виду за едой, лучше думается. Никогда не скрывал, что на пустой желудок мне ничего в голову не лезет.

Фабель улыбнулся.

— Раз уж мы об этом заговорили, — продолжал Шольц, — то должен признать, я уже задумывался о том, что наш парень может оказаться людоедом. Знаете… я не исключаю, что вы правы. Такая мысль уже приходила нам в голову. Но, если честно, мы старались ее не афишировать, чтобы об этом, не дай Бог, не прознала пресса.

— Я практически не сомневаюсь в том, что прав, — решительно заметил Фабель. — И согласен с вами насчет навыков убийцы разделывать мясо. Это может быть хирург, мясник, забойщик скота…

— И это его совершенно не смущает, верно? Он знает, что делает. — Бенни подался вперед и положил локти на стол. — А это правда, что вы англичанин? У вас нет английского акцента. Мне говорили, что вас называют английским комиссаром…

— Я наполовину шотландец, а наполовину фриз, — пояснил Фабель.

— Господи! — засмеялся Бенни. — Это удачная комбинация! Держу пари, что пить вы умеете!

Фабель улыбнулся.

— У вас есть подозреваемые? В деле об этом ничего не говорится.

— Никаких. В том-то и загвоздка. «Бабий» четверг — это сплошная вакханалия. Как, впрочем, и остальные дни карнавала. У всех буквально срывает крышу, кругом царит разврат и свальный грех. Афишка заключается в анонимности. Человек разрешает себе то, чего никогда не позволил бы при обычных обстоятельствах. Идеальные условия, чтобы кого-то укокошить.

— Понятно.

— Но у меня есть версия. Она связана с анонимностью и тем, что в эти дни люди перестают себя сдерживать. Как говорил уже по телефону, я не сомневаюсь в том, что этот парень местный. Думаю, что в остальное время года он самый что ни на есть образцовый гражданин. Жители Кёльна даже считают, что ведут себя гораздо разумнее всех остальных людей на протяжении года, потому что во время карнавала позволяют себе слететь с резьбы и выпустить пар. Может, наш извращенец тоже держит ширинку на молнии и ждет карнавала, чтобы оторваться по полной.

— Отличный психологический портрет! — усмехнулся Фабель. — Хотя лично я обычно излагаю подобные мысли в несколько иных терминах.

— Как бы то ни было, — продолжал Бенни, — даже суды при рассмотрении дел о разводе делают поправку на атмосферу всенародной оргии. Так, супружеская измена в «розовый» понедельник[8] не считается блудом… если, конечно, в остальные дни года все чинно и благородно. Плюс ко всему в последний день карнавала устраивают Nubbelverbrennung — «костер очищения», на котором сжигаются все грехи, совершенные в Дни веселых безумств. Не исключено, что наш парень дает себе волю, списывая все на карнавал.

— Более того, думаю, что за этими убийствами стоит неприятие женщин. Убийца их ненавидит.

— Не уверен… — криво усмехнулся Шольц.

— Ладно… в конце концов, это ваша версия. Обе жертвы были стройными, с крутыми и довольно тяжелыми бедрами. Похоже, они отбирались именно по этому признаку. Особенно учитывая, что он вырезал кусок из определенной части тела.

— Так почему он отбирал именно их? — спросил Шольц. — Потому ли, что его привлекает именно такая фигура, или потому, что из них получается самая лучшая вырезка?

— И потому, и по другому, — ответил Фабель. — Позвольте, я расскажу вам кое-что о каннибалах…

7

Все-таки ему не следовало бы заходить на этот сайт. Теперь он чувствовал безумный голод и не решался глядеть в сторону Екатерины. Он видел, что она заметила его беспокойство на кухне, и наверняка решила, что он чем-то недоволен: либо ее поведением, либо работой. И теперь, как назло, она искала любую возможность заговорить с ним. Ансгар изо всех сил старался держаться от нее как можно дальше, но в тесноте кухни они неизбежно оказывались слишком близко друг к другу и иногда касались телами. Он даже ощущал ее запах.

Ансгар чувствовал себя загнанным в угол. Ему так хотелось быть похожим на остальных мужчин. Тогда бы все было так просто. Она бы позволила ему переспать с собой. Или не позволила. Непринципиально. Но его бы не мучили эти непристойные, опасные, но такие сладостные фантазии. Видеть, как Екатерина рассекала мясо, разделяла сочленения суставов, убирала ножом жир или вырезала куриную грудку, углубляясь в податливые волокна, — все эти простые и безобидные операции превращались для Ансгара в настоящую эротическую пытку. Но больше всего его мучила запретная и тайная надежда на то, что когда-нибудь ему удастся осуществить свою мечту. И он наконец сделает с Екатериной то, чего ему так хотелось.

Уже не в силах контролировать свои помыслы и сокровенные чаяния, он перевел взгляд на Екатерину и ласкал им каждый изгиб ее роскошного тела. Он заметил, что та пристально на него смотрит и улыбается.

Как будто она обо всем догадывалась.

8

Ресторан, в который Шольц привел Фабеля, располагался на Дагоберштрассе в районе Альтштадт, на первом этаже импозантного здания, украшенного фронтоном.

— Что вы порекомендуете? — поинтересовался Фабель.

— Это очень известное в Кёльне место. У них уже примерно год работает новый шеф-повар, буквально творящий чудеса. И они уже начали предлагать карнавальное меню… но вы, наверное, захотите рыбу, — ответил Бенни, изучая меню и хмурясь. — Но особенно хорошо им удается мясо.

— Можете мне не верить, — заметил Фабель с улыбкой, — но мы, северяне, едим не только рыбу.

— Вообще-то рыбу здесь тоже едят. Знаете ли вы, что в свое время Кёльн был крупнейшим рыбным рынком Германии? Благодаря Рейну, выполнявшему в Средние века функцию главной национальной магистрали. И отсюда рыба развозилась по всей Средней Германии. Ладно, как насчет рагу из ягнятины с инжиром? Его здесь отлично готовят. И что вы предпочитаете: хорошее рейнское вино или отличное кёльнское пиво?

Они сошлись на бутылке красного вина и сделали заказ.

— А здесь уютно, — явно расслабившись, заметил Фабель. Высокий сводчатый потолок был побелен, а на улицу выходили массивные арочные двойные двери. Было видно, что снег за окном усилился.

— Да… — Шольц умиротворенно обвел зал взглядом. — Здесь недурно… Собственно, в Кёльне немало мест, где можно приобщиться почти к любой кухне мира. Сейчас в городе проводится много конференций и разных заседаний, соответственно съезжается богатая публика. Мне нравится это место, но иногда хочется отведать чего-то… попроще и поосновательнее, что ли. Мне нравится, когда еда приготовлена на совесть, но без особых изысков, если вы меня понимаете. И вы обещали просветить меня насчет каннибализма, — напомнил Шольц. — Похоже, вам есть что рассказать.

Подошел официант с бутылкой вина, и Шольц предложил Фабелю провести дегустацию, явно полагаясь на вкус обер-комиссара.

— Отличное вино, — оценил Фабель, и официант наполнил оба бокала. — Если честно, то перед приездом сюда я постарался об этом узнать побольше.

Шольц покачал головой:

— У меня все равно это в голове не укладывается. Как можно от этого тащиться?

— Человеческая сексуальность — очень сложная штука, Бенни. Не сомневаюсь, что вам приходилось сталкиваться с самыми невероятными ее проявлениями. Существует немало извращений, связанных с фантазиями относительно поедания своего сексуального партнера или, наоборот, поедания им вас самого. Наши рты суть вторичные половые органы. В определенном смысле можно даже утверждать, что оральный секс является разновидностью каннибалистского поведения.

— Мы точно встречаемся с разными женщинами… — ухмыльнулся Шольц.

— Как бы то ни было, существует несколько форм каннибализма, отличающихся своей мотивацией, если хотите. Антропологи и психологи различают два основных типа: ритуальный и для утоления голода. В последнем случае зачастую мы имеем дело с эпикурейским каннибализмом в чистом виде: люди едят человеческое мясо ради его вкуса или чтобы просто знать, на что это похоже, но при этом никакого сексуального удовольствия не испытывают. Каннибализм для утоления голода чаще всего встречается при выживании, когда нет никакой другой пищи. Например, как раз перед приездом сюда я читал о голодоморе: повальном голоде на Украине, организованном Советами в тридцатых годах. При отсутствии обычной еды голодный каннибализм стал повсеместным явлением.

— Я еще слышал, что есть эндоканнибализм и экзоканнибализм. В чем между ними разница? — спросил Шольц.

— Экзоканнибализм — это когда поедается чужак, а эндоканнибализм — когда съедается кто-то из своего племени или культуры.

— Значит, съесть бабушку на ужин — это эндоканнибализм, — подытожил Шольц. — Но ведь это случается очень редко, разве не так?

— Не так редко, как может показаться. Это присуще каждой культуре и непременно происходило на определенном этапе ее развития. Эндоканнибализм как ритуальное прощание с покойником был вполне обычной европейской практикой в каменном веке.

— То есть?

— Когда, например, умирал родственник, то устраивались поминки, где главным блюдом был усопший, а точнее — его мозг. Это важнейшее археологическое открытие доказало, что уже в каменном веке люди считали, что разум — или душа — находится в мозге человека. Близкие родственники поедали мозг, чтобы приобщиться к духу умершего предка. И в каком-то, еще донаучном, смысле это можно понять. А если вы хотите убедиться в том, что этот обычай существовал и в Германии, то посетите пещеры Хёне в сотне километров отсюда. Там археологи обнаружили признаки регулярно практиковавшегося каннибализма.

— А чем руководствуется наш парень, вырезая вполне конкретный кусок из тела жертвы?

Фабель собирался ответить, но в это время принесли горячее.

— Выглядит очень аппетитно, — оценил он. Рагу из ягнятины было сервировано инжиром и овощами, уложенными на тарелке как произведение искусства. Он попробовал. — М-м-м… и на вкус изумительно. Отличный выбор, Бенни. — Мясо молодого барашка буквально таяло во рту.

Через мгновение Фабель продолжил:

— Возвращаясь к вашему вопросу… Карнавальный убийца вырезает определенное количество мяса, потому что оно составляет порцию, соответствующую его аппетиту. Как если бы вы зашли в мясную лавку и купили килограмм фарша. Другое дело, что наш убийца не воспринимает мясо абстрактно.

— То есть?

— Возьмем, к примеру, наш заказ, — начал объяснять Фабель. — Вот мы сидим здесь и поглощаем рагу из ягненка, но слово «ягненок» в данном случае мы воспринимаем только как обозначение данной пищи. Мы не думаем о молодом барашке и уже тем более о том, как его убили, освежевали и выпотрошили. Даже в мясной лавке мы видим куски мяса и не соотносим их мысленно с конкретной частью туши животного, из которого они вырезаны. Точно так же, если вы видите пасущихся коров, овец или плавающую в пруду утку, у вас не начинается слюноотделение и не возникает мысли, как хорошо было бы их съесть.

— Извините, — заметил Шольц с полным ртом, — но я не понимаю, к чему вы клоните.

Фабель посмотрел на его полупустую тарелку и понял: если он хочет нагнать Шольца, ему следует поменьше говорить и побольше есть.

— Раньше наша связь с пищей была гораздо теснее, но теперь мы живем в эпоху, когда какая-нибудь экзотическая фасоль, ягода или растение доставляются самолетом из другой части мира, чтобы послужить нам гарниром или приправой. Сейчас трудно представить, что главной задачей наших предков была добыча пищи для обеспечения выживания. Осуществлялась она в том числе и посредством каннибализма. Как я уже говорил, это явление существовало во всех без исключения культурах мира на определенном этапе их развития. Тем не менее сейчас оно абсолютно недопустимо с социально-культурной точки зрения.

Шольц поднес к глазам вилку и стал внимательно разглядывать насаженный на нее кусок мяса.

— Интересно, а какая она на вкус… я имею в виду — человечина? — Он пожал плечами и отправил кусок в рот.

— Думаю, что похожа на телятину. Или свинину, — ответил Фабель. — Как бы то ни было, наш убийца не воспринимает пищу абстрактно. Связи в его пищевой цепочке очень тесные. Он видит этих женщин, оценивает внешний вид и выбирает. Он на вид определяет их вкус!

— Что вы хотите сказать? — спросил Шольц с полным ртом ягнятины. — Он ест их из-за вкусовых ощущений?

— Нет… все не так просто. Думаю, что он получает от этого сексуальное удовлетворение. Но здесь намешано еще много чего другого. При военном каннибализме поверженный на поле брани могучий враг поедается, чтобы часть его силы перешла к победителю. При ритуальном каннибализме человек, принесенный в жертву, поедается, чтобы приобщиться к его божественному началу или душе. Этот символизм, до сих пор присутствующий в христианских обрядах, является пережитком языческих верований. И, как я уже говорил, погребальный каннибализм заключается в поедании части тела усопшего близкого человека, чтобы тот мог продолжить жить в вас.

— Или в вас… — добавил Шольц.

— Думаю, что наш убийца абстрагировался от своего сексуального извращения и считает, что устанавливает со своей жертвой отношения, намного превосходящие по близости обычный половой акт.

— Выходит, что, поедая кусок ягодицы жертвы, он приобщается к ее духу и становится родной душой? — спросил Шольц с таким серьезным видом, что Фабель рассмеялся:

— Нечто вроде этого. Но с чего-то это все должно было начаться. Не исключено, что на первом этапе наш парень совершал преступления на сексуальной почве — ну, например, насиловал. А со временем к ним добавился каннибализм. Помните дело Иоахима Кролла? В Дуйсбурге в конце семидесятых?

Шольц кивнул.

— Кролл был насильником, убивавшим свои жертвы, и безнаказанно орудовал почти двадцать лет. А потом на каком-то этапе решил попробовать человечинки. Кстати, для этого он вырезал кусок из того же точно места: из ягодиц и верхней части бедер.

— Вы считаете, что мы имеем дело с подражателем?

— Нет. Кролл вряд ли мог кого-нибудь вдохновить на подражание. Он был типичным неудачником с почти нулевым коэффициентом умственного развития. Умер в девяностом или девяносто первом году прошлого века. Эти совпадения случайны. Но я не сомневаюсь, что Карнавальный убийца начинал с обычных нападений на женщин. Особенно если в ход пускались зубы.

— Да… — Шольц задумчиво ковырял вилкой мясо. — Видимо, вы правы. У одной моей подчиненной — Тансу Бакрач — есть на этот счет своя версия.

— В самом деле?

— Завтра она вам сама все расскажет. Ее заинтересовали несколько старых дел, и особенно одно. Но в детали я не вдавался.

Наступила пауза, и оба полицейских занялись едой.

— Увидев вас, я удивился, Йен, — произнес наконец Шольц. — Мне сказали, что вы уходите из полиции.

— В этом-то все и дело, — отозвался Фабель. Неожиданно ему захотелось поделиться наболевшим, а Шольц со своей непосредственностью и открытостью к этому располагал. Отличное качество для полицейского. — Официально я дорабатываю последние дни. Но на самом деле я не уверен, что поступаю правильно. Раньше сомнения не возникали, а теперь я уже так не чувствую. — Он рассказал Шольцу, как по дороге в Кёльн остановился перекусить и разглядывал при этом фотографии обезображенного тела Сабины Йордански. И это его ничуть не смущало, что вряд ли можно считать нормальным.

— Со мной такое случается сплошь и рядом, — засмеялся Шольц. — Я отношу это к привычке. И думаю, что это позволяет отрешиться от эмоций и видеть вещи объективно и непредвзято. Но остальные думают, что я просто свинья.

— Меня как раз это и беспокоит, — увлеченно продолжил Фабель. — Я слишком ко всему этому привык. И стал слишком отрешенным.

— Но это же наша работа… — заметил Шольц. — Подумайте, каково быть доктором или медсестрой. По идее речь должна идти о спасении жизни, а на самом деле медицина имеет дело со смертью. Врач каждый день общается с пациентами, находящимися на пути к смерти. Причем некоторые из них ужасно страдают. Но такова их работа. Если они будут эмоционально переживать за каждого пациента или думать о неизбежности такого исхода для них самих, то просто сойдут с ума. Это профессионализм. Нельзя себя корить за то, что привыкаешь к смерти.

— Конечно, — криво усмехнулся Фабель, — это было бы замечательным доводом, если бы мы оба не знали, что медики возглавляют список серийных убийц. Во всяком случае, статистически. Как и алкоголиков… и самоубийц…

— Ладно, — согласился Шольц, — возможно, я привел не лучший пример. Но вы поняли мою мысль. Вы профессиональный полицейский. И никто другой. И причина, заставляющая вас находиться здесь, заключается в том, что вы первый в Германии по раскрытию подобных дел. И закрывать на это глаза может оказаться ошибкой.

— Кто знает… — не стал спорить Фабель. Он отпил вина и посмотрел на улицу, залитую светом фонарей. Снегопад прекратился, но успел запорошить белой крупой мостовые и тротуары. За окном лежал незнакомый город. Здесь Витренко торговал человеческой плотью. И здесь была Мария. Одна. — Возможно, вы правы.

9

Они как раз заканчивали десерт, когда зазвонил мобильник Шольца. Он жестом извинился и ответил на звонок.

— Простите, — несколько смутился он, убирая телефон в карман. — Это другое дело, висящее на мне. Мне прямо сейчас сообщили, что оборвалась еще одна ниточка, а мы возлагали на нее столько надежд.

— Убийство?

— Да. Бандитские разборки. На кухне зарубили тесаком подсобного рабочего. — Он усмехнулся. — Не волнуйтесь, ресторан был другим.

— У вас много убийств, связанных с организованной преступностью?

— Не очень. Особенно в последнее время. На этот раз жертвой был русский или украинец.

Фабель почувствовал, как по телу пробежала дрожь.

— Серьезно?

— Да. Примерно год назад здесь обосновалась группировка Витренко — Молокова. Состав как на подбор — все бывшие военные или спецназовцы. Мы считаем, что беднягу убили, потому что застали за передачей информации кому-то из административных органов. Проблема в том, что мы никак не можем найти департамент, чей представитель контактировал с жертвой.

— А почему вы решили, что это был кто-то от государственных структур?

— Его видели разговаривающим с хорошо одетой женщиной за день до убийства. Судя по всему, она была либо из полиции, либо из иммиграционной службы. Но больше ничего выяснить не удалось. Она точно не из наших.

— Понятно… — Фабель отхлебнул кофе, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения, и посмотрел в окно. Мария. Он повернулся к Шольцу и задержал на нем взгляд.

— Вы хотели что-то сказать? — спросил Шольц.

Фабель улыбнулся и покачал головой.

Глава седьмая

4 февраля

1

На следующее утро Фабель встал рано и отправился в полицейское управление Кёльна. Получив гостевой бейджик, он принялся ждать Шольца в просторном вестибюле. Здесь все казалось необычным, даже полицейская горчично-зеленая форма старого образца, от которой в Гамбурге он за два года уже успел отвыкнуть. Просто удивительно, как быстро человек адаптируется к изменениям.

Появившийся Шольц долго извинялся за опоздание и провел Фабеля в свой кабинет. Первый вариант карнавальной маски исчез, и Фабель улыбнулся, увидев, что телефон, папки, клавиатура на столе были сдвинуты в стороны, чтобы освободить место для другого образца, водруженного на середину. На морде был прикреплен лист с огромным знаком вопроса.

— А ведь здорово! — похвастался Шольц и повернулся к Фабелю: — Эта, кажется, еще лучше?

— Она другая… — уклончиво ответил гость.

Шольц снова оценивающе окинул взглядом маску, вздохнул и, посетовав на то, что все равно нет предела совершенству, отнес ее в угол, где раньше лежала предшественница.

— Я хочу познакомить вас с бригадой, работающей над делом Карнавального убийцы, — наконец объявил он, подходя к стеклянной двери кабинета и кивком приглашая двух сотрудников. Фабель догадался, что молодой человек — комиссар отдела по раскрытию убийств: ему наверняка около тридцати лет, но из-за худобы и угреватой бледной кожи он выглядел лет на десять моложе. Женщине с копной вьющихся рыжих волос и полноватой фигурой было тоже около тридцати.

— Это Крис Фальке, — представил Шольц молодого человека, — и Тансу Бакрач.

Фабель улыбнулся. Судя по имени, она была немкой турецкого происхождения, однако яркий цвет волос мог свидетельствовать о том, что ее родовые корни восходят к древним кельтским племенам, поселившимся в Галатее. Оба офицера полиции обменялись с Фабелем рукопожатиями и сели. Он обратил внимание на неформальность отношений между Шольцем и его подчиненными и подумал, не отражается ли это на дисциплине.

— Ладно, Йен, — начал Шольц. — До начала карнавального шествия осталось всего три недели. Не нужно быть оракулом, чтобы предсказать, что наш человек снова отправится на поиски мяса. У меня, вернее, у нас, впервые появляется возможность не просто раскрыть убийство, но и предотвратить. Боюсь, однако, что пока все наши поиски заводят в тупик и похвастаться абсолютно нечем. Поэтому мы будем признательны за любые предложения и идеи.

— Хорошо. Надеюсь, вы меня не осудите, но я позволил себе уже кое-что предпринять еще до приезда сюда, — пояснил Фабель. — Вы помните дело Армина Мьюза?

— Еще бы… Ротенбургского людоеда? — переспросил Шольц.

— Мьюз искал свои жертвы с помощью объявлений. Через Интернет. И для общения он-лайн взял себе ник Мясник. Лет двадцать назад Мьюз мог бы прожить всю жизнь, так и не выйдя за рамки своих фантазий. Но у Мьюза был Интернет, необыкновенно все облегчающий теперь. Чудесное и безликое место встречи, где можно делиться с другими своими фетишистскими фантазиями. Исключительное становится обычным, а извращенное — нормальным.

— Вы считаете, что в нашем случае есть связь с Интернетом? — спросила Тансу.

— Я не исключаю наличия прямой связи в том или ином виде. Но прежде чем расследовать дальше, нам надо понять, что движет нашим убийцей.

— Одному черту известно, — вздохнул Крис, — что у него в голове. Он может жить в мире фантазий. Быть обычным психопатом.

Фабель покачал головой:

— А вот здесь вы ошибаетесь. Судебные психологи и психиатры теперь стараются избегать прежде широко использовавшихся терминов «психопат» или «социопат». Они превратились в клише, постоянно фигурирующие в СМИ и утратившие вследствие этого свое первоначальное значение. Теперь психопатом могут запросто назвать того, кого раньше именовали не иначе как Потрошителем. Вот почему психологи предпочитают использовать термин «антисоциальное расстройство личности», а не «психопатия», определяя им людей, лишенных каких бы то ни было чувств, эмоций и способности сопереживать. Им неведомы угрызения совести. Обычно такие люди заметно выделяются своим симптоматичным поведением уже в детстве. — Фабель помолчал, вспомнив о Витренко, действительно лишенном всего человеческого. — Серийные убийцы обычно страдают не психозами, а расстройством личности. Они сознают, что поступают плохо. Психопат же не отдает себе в этом отчета. Более того, после успешного курса лечения многие бывшие психопаты начинают так терзаться муками совести за причиненное ими зло, что нередко кончают жизнь самоубийством.

— Значит, наш убийца не психопат?

— Я не могу этого утверждать наверняка, но считаю, что это именно так, — ответил Фабель. — У серийных убийц личность меняется в зависимости от ситуации и их окружения. И речь идет не о раздвоении личности в прямом смысле слова, а о том, что их собственная личность не имеет прочной основы. Для них всех характерно гипертрофированное чувство собственного «я». Они считают себя центром всего мироздания. В сочетании с нестойкой личностью именно этим они похожи на психопатов, хотя ими и не являются. Они не сумасшедшие. Мне кажется, что для Карнавального убийцы очень важна уверенность в том, что он не безумец. Он часть общества.

— И в этом ему помогает Интернет? — спросила Тансу.

— Я это допускаю. Ему нужно место, где он мог бы обмениваться своими фантазиями, сравнивать их с другими и даже размещать объявления в поисках жертв. Мне трудно представить, чтобы ваш парень никогда не сидел вечерами, склонившись над компьютером, и не набирал в поисковой системе слово «людоед».

— Допустим, — сказал Шольц, — но что это нам дает?

Фабель вытащил из портфеля папку.

— Перед приездом я попросил одного эксперта из нашего технического отдела подготовить мне список сайтов и форумов, возможно, представляющих интерес для нашего убийцы. Но в глубинах сети есть столько укромных уголков, где можно спрятаться. Как бы то ни было, я попросил ориентироваться на сайты на немецком языке и особенно на те, что зарегистрированы в районе Кёльна.

— А это разве на что-то указывает? Я считал, что для Интернета границы не имеют значения.

— Так и есть. Но если мы найдем кого-то местного, закачивающего материалы на сайт подобной ориентации, то выйдем на представителя этой «эксклюзивной» общины. А через него можно попытаться выйти и на остальных.

Шольц просмотрел папку, брезгливо морщась при виде некоторых фотографий.

— Господи Боже мой! Я даже представить себе не мог, что такое бывает!

— А Интернет их объединяет. С учетом всего сказанного наш убийца скорее всего внешне ведет себя очень тихо. Не исключено, что он считает себя уникальным, и я не сомневаюсь в том, что он наверняка заходил на эти сайты… Но… Андрей Чикатило — украинский каннибал восьмидесятых годов, Фриц Хаарман — в Ганновере двадцатых, Иоахим Кролл в Дуйсбурге семидесятых… все эти убийцы-людоеды существовали до появления Интернета. Всегда есть вероятность вынашивания ими своих фантазий в изоляции от остального мира. Но я надеюсь, что это не наш случай. С Интернетом все чувствуют себя в безопасности и считают, что сохраняют свою анонимность, хотя на деле это далеко не так. — Фабель повернулся к Тансу Бакрач: — Мне кажется, я уже сказал герру Шольцу, что этот убийца мог засветиться раньше. А у вас, по его словам, есть своя гипотеза на этот счет.

— Не просто гипотеза. Думаю, что пара случаев может быть связана с ним напрямую.

— А может, и нет… — Шольц не скрывал своих сомнений. — Их ничто не связывает, кроме того, что они произошли во время карнавала.

— Так что за случаи? — заинтересовался Фабель.

— В две тысячи третьем году нашли мертвой девушку по имени Анн-Мари Кюпперс. Ее забили до смерти. Убийца, впав в нечеловеческую ярость, еще и голову ей отрезал.

— Но по крайней мере ее не душили, — возразил Шольц. — Да и ничего из тела вроде не вырезали. Даже нижнее белье было на месте и вообще не тронуто.

— Вы сказали, что была связь с карнавалом, — сказал Фабель. — Ее убили в «бабий» четверг?

— Нет… — ответила Тансу. — На следующий день. Я дам вам копию двух отчетов.

— А что со вторым?

— Нападение было совершено именно в «бабий» четверг. В тысяча девятьсот девяносто девятом году. Молодую студентку Веру Райнарц, изучавшую медицину, избили, изнасиловали и пытались задушить — внимание! — мужским галстуком.

— Она выжила?

— Да. А самым жутким было то, что нападавший оказался клоуном. Я имею в виду — он был одет в карнавальный костюм клоуна.

Фабель задумчиво потер подбородок.

— Найти здесь связь очень заманчиво. Но вы говорите, что девушку изнасиловали, а наш убийца не вступает в половой контакт. Тогда нашли семя?

— Да. Но самым решающим для меня моментом является даже не попытка задушить с помощью мужского галстука. На ее теле было полно следов от укусов!

— Интересно, — оживился Фабель. — Вы, конечно, связывались с жертвой?

— Увы, — вздохнула Тансу. — Здесь снова тупик. Вера Райнарц бросила Кёльнский университет и примерно через год после нападения вообще исчезла из поля зрения.

— Но у нас наверняка должен быть ее новый адрес, — удивился Фабель. — Она же обязана зарегистрироваться в полиции, если переехала в другой город.

— Никаких следов женщины с таким именем. Но я продолжаю поиски.

— Может, она уже умерла. Разве ее не разыскивали как пропавшую без вести? — спросил Фабель.

Крис тем временем сварил всем кофе и передал Фабелю кружку с изображением клоуна и надписью «Кölle Alaaf!». Фабель знал: по-кёльнски это означало «Да здравствует Кёльн!».

— Она не умерла, — пояснил Крис. — Она изредка пишет родителям, чтобы сообщить, что жива и здорова, но живет, по ее собственному выражению, «совершенно иной жизнью». На письмах нет обратного адреса, но почтовые штемпели кёльнские. Родители живут около Франкфурта, и она сама родом оттуда.

— Хорошо, — подытожил Фабель. — Думаю, что в версии Тансу, предполагающей связь с одним или даже двумя делами, что-то есть. Давайте сосредоточимся на розыске Веры Райнарц.

— А что еще вы сделали перед отъездом? — поинтересовался Шольц.

— Я составил психологические портреты.

— Если вы имеете в виду убийцу, то, естественно, мы это тоже проделали, — помрачнел Шольц.

— Нет, речь идет не об убийце. Я попросил составить социально-психологические портреты жертв. Насколько я понимаю, вы проверили, что у них может быть общего.

— Да. Насколько нам удалось выяснить, их пути никогда не пересекались. Если, конечно, у вас нет другой информации.

Фабель обезоруживающе улыбнулся:

— Послушайте… Я сделал это вовсе не потому, что видел какие-то ваши недоработки. Просто вы обратились ко мне за помощью, а свою домашнюю работу я привык выполнять самостоятельно. И мой подход может отличаться от вашего.

— Справедливо, — согласно кивнул Шольц.

— Я знаю, что вы проделали аналогичную работу, — продолжил Фабель, — но все равно заказал психогеографический анализ.

— Да… мы тоже сделали его. Но поскольку убийств было всего два, наши аналитики сказали, что этого мало для выявления модели поведения. Однако они считают, что сфера его действий ограничивается районом Альтштадта.

— А вы обратили внимание на то, что поблизости были церкви? — спросил Фабель.

— Да, мы заметили это, однако не сочли достаточно важным. В Кёльне очень много церквей. Если бы здесь было что-то связано с религией, то тогда скорее фигурировал бы Кёльнский собор. Именно он является сердцем города, и к нему сходятся все улицы. Вы считаете, что здесь как-то замешан религиозный мотив?

— Возможно. Хотя и маловероятно. Церкви могут иметь значение скорее как здания, а не храмы Божьи. Тем более что их, по вашим же собственным словам, в Кёльне хватает. — Фабель улыбнулся. — Как насчет того, чтобы сегодня стать моими экскурсоводами по городу?

2

Прошла неделя. Ничего. Мария слушала радио, смотрела новости по телевизору, каждый день читала газету «Кёльнер штадтанцайгер». Она, вероятно, лишила жизни другого человека или как минимум серьезно его ранила. Тем не менее нигде не было никаких сообщений о трупе неизвестного или изрешеченном пулями «БМВ», обнаруженном на обочине. Украинец буквально растворился в воздухе. Однако в газете была маленькая заметка об убийстве в ресторане «Биарриц». Она заставила Славко Дмитрука поверить себе, заверяла в том, что сможет его защитить. А вместо этого его изрубили на куски, и все потому, что она заставила его говорить.

От тела убитого ею Виктора уже наверняка избавились его сообщники, или, если ему все-таки удалось выжить, он залечивает где-нибудь свои раны. В обоих случаях его команда наверняка станет ее искать. Во всяком случае, надо просто держаться подальше от бара и квартиры Виктора. И если у них действительно не было никаких наводок на то, где ее найти и кто она такая, то еще не поздно убраться из города и вернуться в Гамбург, к своей работе и самой себе.

Но поездка сюда не была напрасной. Став на время кем-то другим, Марии удалось преодолеть отвращение к себе, испытываемое ею долгие месяцы, и избавиться от фобий и неврозов, наслаивавшихся друг на друга и грозивших свести ее в могилу. Вокруг кипела подготовка к предстоящему карнавальному шествию. И только теперь она начинала понимать, почему жители города с таким нетерпением ждали этих нескольких дней всеобщего разгула. Город превращался в нечто иное, и люди тоже становились другими. А когда все заканчивалось, они снова возвращались к своей обычной жизни, но при этом навсегда сохраняли в глубине души что-то от карнавала. Наверное, она испытывала то же самое.

Но достичь большего ей так и не удалось. И с чего она решила, что может приехать сюда и в одиночку выследить самого опасного и хитрого главаря мафиозного клана в Европе? Теперь она понимала, каким любительским и самонадеянным был ее маленький крестовый поход. Она больше не станет светиться и проведет в квартире подруги неделю или около того, а потом вернется в Гамбург. Там посетит приличный салон красоты и вернет волосам прежний цвет. А потом снова обретет личность прежней Марии, но уже без неврозов. И никто в Гамбурге не узнает, что она приезжала сюда.

Марии надо было разобраться с машиной. Ее вторая гостиница находилась рядом с набережной Конрада Аденауэра, а «ситроен» она оставила за углом рядом с первой. Она отгонит машину туда, где ее купила, и продаст за часть заплаченной ею суммы. Эта временная аренда машины обойдется ей дорого.

Мария сначала хотела одеться в купленную здесь мешковину, но, посмотревшись в зеркало, передумала и надела стильный костюмчик, прихваченный с собой. Она сама удивилась, как он ей шел с черными волосами. Она подкрасилась и снова взглянула на себя в зеркало. Почти как та, прежняя Мария. Она решила сначала позавтракать и только потом заниматься машиной.

Мария вышла из гостиницы, и в ее походке чувствовалась вновь обретенная уверенность и решимость. Через два квартала она почувствовала, что за ней кто-то идет. Неожиданно этот человек подался вперед и как тисками схватил ее за плечо. Ей в пояс уперся ствол пистолета.

— Делайте то, что я велю! — Мария узнала украинский акцент, и ее охватила волна леденящего ужаса. — Сядьте в фургон впереди через заднюю дверь.

Они подошли к машине, и изнутри открылась дверь. Мужчина с пистолетом втолкнул Марию внутрь, а второй человек, находившийся в фургоне, надел ей на голову светонепроницаемый мешок.

3

— Здесь нашли Мелиссу Шенкер — вторую жертву. В прошлогодний «бабий» четверг, — сказал Шольц. Они стояли вчетвером в начале проулка, поеживаясь от порывов пронизывающего и сырого ветра.

Фабель бросил взгляд на улицу, ведущую неизвестно куда. Единственным ориентиром служил видневшийся над крышами домов высокий шпиль. Указывая на него, он спросил:

— А это что?

— Церковь Святой Урсулы.

— А разве не возле нее нашли первую жертву, Сабину Йордански?

— Да, здесь, только с другой стороны. Она жила в квартире на Гереонсвале. Однако, как я уже говорил, это может и ничего не значить. В Кёльне полно церквей. А рядом с нами находятся четыре из двенадцати церквей, построенных в романском стиле. Они носят имена Святой Урсулы, Святого Куниберта, Святого Гереона и Святого Андрея… К тому же… — Шольц повернулся на сто восемьдесят градусов и простер руку в театральном жесте. Фабель тоже обернулся и увидел два огромных темно-серых шпиля Кёльнского собора, зловеще нависавших над городом.

Фабель снова перевел взгляд на место, где год назад совершилось преступление. Узкий проулок, зажатый между двумя четырехэтажными жилыми домами, был вымощен булыжником и чисто выметен. С одной стороны в аккуратном ряду стояли урны и контейнеры для мусора, оставляя место для прохода только одного человека. В день убийства мусорные баки тоже здесь были — Фабель это знал по фотографиям с места преступления. Увидев теперь все своими глазами, он убедился, что его догадка была верной, хотя тогда мог подкрепить ее только снимками.

— Всегда считалось, что убийца сначала находил в карнавальной толпе женщин, отвечавших нужным ему критериям, а потом шел за ними. А я считаю, что свой выбор он делал задолго до этого — за недели, а может, и месяцы. Конечно, нельзя исключать, что он действительно ходил за ними весь вечер, но мне кажется, что он точно знал, где они живут и как добираются до дома, что позволяло ему их опережать. Я думаю, что он именно здесь, сидя в темноте, как паук в засаде, поджидал Мелиссу Шенкер, возвращавшуюся домой.

— Выходит, он заранее выбирал не только жертву, но и место нападения?

— Да, и это полностью меняет представление о манере его действий, — отметил Фабель. — Серийные убийцы бывают двух типов: спонтанные и организованные. Первые просто поддаются внезапному внутреннему порыву. Такими обычно и бывают серийные убийцы-людоеды.

— А для нас это что-то меняет? — спросил Крис Файлке.

— Разумеется, — подтвердил Фабель. — Оба типа, совершая свои преступления, часто забирают трофеи, у обоих неустойчивые личностные ориентиры, и чаще всего они неудачники… Но между ними есть принципиальная разница. Спонтанные убийцы — очень недалекие люди. Зачастую с крайне низким коэффициентом умственного развития.

— Как Иоахим Кролл… — Шольц вспомнил их беседу в ресторане.

— Вот именно. Но у организованных серийных убийц коэффициент умственного развития гораздо выше среднего. И они это знают. Они очень умны, но не настолько, как считают сами. Как бы то ни было, я начинаю думать, что наш Карнавальный убийца относится именно ко второму типу. Настоящий стратег. Особенно в данном случае. Мелисса Шенкер была затворницей. Я обратил на это внимание, когда изучал присланные вами материалы. Шенкер практически не выходила в люди и общалась только с двумя подругами, безуспешно пытавшимися вытащить ее из раковины.

— Верно. Именно они уговорили ее поучаствовать в «бабьем» четверге. Я беседовал с ними: они были в полном шоке и считали себя виноватыми. Они уверены, что, не уговори они Мелиссу выйти, та сейчас была бы жива.

— Возможно, так оно и есть. Однако я никак не могу понять, почему убийца выбрал именно Мелиссу. Он, являясь следопытом и охотником, должен был ее повстречать где-то за пределами дома.

Шольц, то ли в знак согласия, то ли от холода, пожал плечами:

— По нашим данным, она отличалась редкостной организованностью. Занималась компьютерами. Разрабатывала игры, кажется. Очень неплохо на этом зарабатывала, хотя, судя по ее квартире, этого никогда не подумаешь. Сейчас, похоже, на игры повышенный спрос.

Фабель перевел взгляд на крыши домов: в одном из них на последнем этаже жила Мелисса Шенкер. Небо над домами было по-прежнему угрюмо-серым.

— А в ее квартире кто-нибудь живет?

— Нет. Она стояла пустой полгода, а потом ее продали. Ее пробрела одна риелторская фирма, с тем чтобы сдавать внаем. Но люди у нас очень суеверные, а шила в мешке не утаишь.

— Они там что-нибудь меняли? Делали ремонт?

— Пока нет.

— Я бы хотел на нее взглянуть, — сказал Фабель.

Шольц залез в карман кожаной куртки и, вытащив связку ключей, позвенел ими как колокольчиками.

— Я почему-то так и подумал…

Квартира оказалась хорошей и — даже в такой пасмурный день — светлой, но без мебели. Осмотр ее ничего не добавил к портрету девушки, составленному Фабелем по материалам Шольца. Белые стены, высокий потолок со встроенными светильниками и деревянный полированный пол освещались в основном серо-голубым дневным светом, проникавшим сквозь сводчатые окна; просторная гостиная дополнялась большим эркером.

— Там она работала, — пояснил Шольц, проследив за взглядом Фабеля. Слой пыли говорил о том, что в помещение давно уже никто не заходил.

— Мне эта квартира не кажется дешевой, — заметил Фабель.

— Я и не говорил, что она дешевая, — возразил Шольц. — Просто по своим доходам она могла бы себе позволить что-то на порядок лучше. За год она заработала больше трехсот тысяч евро. Это был ее собственный бизнес, и даже после продажи игр крупным производителям она сохраняла авторские права и получала гонорар с каждой проданной игры. По словам подруг, она обожала свою работу. Даже слишком.

Фабель, разглядывавший в окно шпили Кёльнского собора, обернулся к Шольцу:

— Что вы имеете в виду?

— Они начинали тревожиться о ее душевном состоянии. Для своих игр Мелисса создавала альтернативную реальность. Придумывала новые миры. Подруги считали, что она проводила слишком много времени в виртуальном пространстве и теряла связь с настоящим. Когда она не работала над созданием новых миров, то жила в уже созданных и играла в онлайновые игры.

Фабель понимающе кивнул:

— Это называется компьютерной зависимостью. Или расстройством, обусловленным воздействием гиперпространства. Продолжительное пребывание в виртуальном мире негативно сказывается на способности к общению с другими людьми и на адекватном восприятии всего окружающего, вызывая смещение понятий. Особенно актуально это для людей с низкой самооценкой, прежде всего недовольных своей внешностью. Это их способ существования вне себя… вне своей личности, не устраивающей их.

— Это стыкуется с тем, что нам удалось узнать о Мелиссе, — добавила Тансу Бакрач. Она стояла под лампой, и от ее света волосы отливали медью. — Нам многое удалось выяснить после ознакомления с ее компьютером. Она размещала на форумах обзоры других игр, интернет-магазинов и все такое. Причем некоторые обзоры содержали до ста пятидесяти слов.

— Что ж, это была ее работа…

Тансу усмехнулась:

— За двухлетний период мы насчитали две тысячи обзоров — в общей сложности порядка трехсот тысяч слов. И многие были не просто очень ядовитыми. Сарказм и стремление произвести впечатление. Представляю, сколько людей имели на нее зуб!

— Вот как?

— Да нет… здесь тоже полный тупик. Все обзоры она размещала под прозвищем. Но и так все было ясно: такие вещи пишут люди, не имеющие личной жизни и анонимно расточающие свою ярость на всех вокруг. И невесть сколько времени она играла в игры. У нее были абсолютно все мыслимые и немыслимые примочки. Все, что помогает уходу от реальности. Правда, я не знала, что для этого существует специальный термин, хотя… Я считала, что это называется социальной неадекватностью…

— Но я не вижу здесь никакой связи с тем, что с ней случилось, — сказал Шольц.

— Может, ее и нет. А какова судьба ее компьютерного оборудования?

— Оно до сих пор находится на складе вещдоков, — ответил Крис Файлке. — Мы решили его там подержать, на случай если вдруг обнаружатся ее знакомые в Интернете. Этого не следовало исключать, особенно учитывая ее образ жизни.

— И как?

— Пустышка. Мы ничего не нашли. Я попросил одного из наших ребят просмотреть все ее файлы. Потом его пришлось снять с этого задания — на него уходило слишком много времени, а результат был нулевым. Проблема заключалась в том, что доступ ко многим файлам был защищен кодировкой, так и не поддавшейся взлому. Но из того, что мы видели, никаких намеков на знакомство по Интернету.

— Если ее знакомый такой же продвинутый пользователь, как и она сама, то это не довод. Если удастся взломать пароль, не сомневаюсь, что мы узнаем об очень активной социальной и сексуальной жизни Мелиссы. По Интернету. А что насчет ее семьи?

— Одна сестра. Похоже, они не были близки. Квартиру продавали через адвокатскую контору. Родители уже умерли.

— А она с кем-нибудь встречалась? Хотя бы раньше?

— Тоже тупик. Мелисса родилась не в Кёльне. Выросла в Гессене. Парней в ее жизни было не много. Мы всех проверили. Пусто.

— Я хотел бы попозже взглянуть на ее вещи. — Фабель еще раз обошел квартиру. Здесь было ее убежище. Надежно защищенное, в нем она чувствовала себя в безопасности и могла жить в цифровом суррогате реальности. Здесь с ней не могло случиться ничего плохого. Опасность и страхи оставались во внешнем мире.

Они вышли и направились по улице, где Мелиссу схватили и убили. Фабель же думал о том, как права она оказалась.

4

Андреа ждала. Голова раскалывалась от намеренного обезвоживания: в последнюю неделю она сократила прием воды до одного стакана в день, чтобы тело сожгло последние запасы жира. В раздевалке она даже не стала садиться, так как не могла позволить себе расслабиться. Сейчас задача ее заключалась в том, чтобы сосредоточиться на каждом кубическом миллиметре своего тела, подчинить каждую клеточку железной воле. Сердце бешено билось, посылая электрические разряды в каждое сухожилие, каждое нервное окончание, каждое волокно мышечной ткани. Андреа закончила занятие с гантелями пять минут назад, а теперь проделывала обычную разминку и отрабатывала позы, которые будет принимать на подиуме, демонстрируя ту или иную группу мышц. Она полагала, что эта процедура обеспечивала мышцам нужный тонус.

Сначала шли обязательные позы: «двойной бицепс спереди», «широчайшие мышцы спереди», «пресс и бедра». Последняя наиболее удавалась ей, так как у нее были просто восхитительные очертания передней зубчатой мышцы. К другим обязательным позам относились «грудь сбоку», «трицепсы» и «двойной бицепс сзади». Самым слабым ее местом была поза «широчайшие мышцы спины сзади», когда нужно поворачиваться к судьям спиной и демонстрировать недостаточную рельефность ягодичных мышц. Однако она тщательно продумала наряд, предназначенный для выступления: он подчеркивал конусообразное сужение мышц спины от плеч к бедрам и отвлекал внимание от ягодиц. Последней обязательной позой была «максимальная мускулистость», сразу переходящая в произвольную позу «балетная позиция, вид спереди».

Послышался восторженный рев толпы. Британская сука закончила свое, судя по всему, удачное выступление. Свист, топот, крики. Называть Максин «Британской сукой» не значило оскорблять — она сама выбрала себе такой спортивный псевдоним, точно так же как Андреа решила назваться «Андреа-амазонка». Они не раз выступали вместе на соревнованиях. Во время турне по Англии Андреа останавливалась у Максин в Ноттингеме, а сегодня Максин будет ночевать у нее. Они дружили: часто вместе тренировались и участвовали в показательных выступлениях.

Но на подиуме ни о какой дружбе не могло быть и речи. Там от каждого требовался только чистый адреналин и агрессия. Даже злость. И все пряталось за широкой, ослепительной и даже глуповатой улыбкой. Там, на подиуме, подруга Максин превращалась в Британскую суку. И ее надо было победить!

Послышались новые приветственные крики, означавшие выход очередной участницы. Андреа должна выходить за ней. Ей нужно было зарядиться агрессией и злостью. И она знала, как это сделать. Для этого было достаточно всего лишь вспомнить кое-что. Ожидая вызова на подиум, Андреа чувствовала, как ее захлестывает волна ненависти и ярости.

Наконец один из служащих широко распахнул дверь, приглашая ее на подиум. Будто лев, выпущенный на арену Колизея, Андреа большими прыжками промчалась мимо служащего под оглушительный животный рев. И поняла, что издает его она сама.

5

Мария поняла, что ее запихнули в багажник машины или фургона. Но думала она не об этом. Ей связали ноги и руки, в рот сунули кляп, завязали глаза и надели на голову какой-то мешок. Мало того — ей надели звуконепроницаемые промышленные наушники. Все это говорило о традиционном приеме, применяемом спецслужбами, чтобы сломить волю жертвы. Лишенный возможности вообще что-то ощущать, человек полностью терял чувство времени. Мария не ощущала ни рук, ни ног и понимала, что ее разум потерял всякую связь с телом, которое более ей просто не повиновалось. Усилием воли она заставила себя напрячь все мышцы и пошевелиться, надеясь, что боль от веревок поможет вернуть ощущение реальности. На какое-то мгновение это сработало, и ей удалось восстановить контроль над телом, но она тут же его утратила, а боль стала тупо посылать сигналы о себе куда-то на периферию сознания.

Мария понятия не имела, сколько времени пролежала в багажнике. Наконец машина остановилась и она почувствовала, что ее вытаскивают. Ее посадили на жесткий стул, привязали к нему и оставили на несколько минут. От туго завязанных на запястьях веревок руки затекли. Наушники, повязка на глазах и мешок на голове не позволяли даже понять, была ли она в помещении или на улице. Мария подумала о тех, кого так казнили. Лишенная способности видеть и слышать, она даже не будет знать, что курок пистолета взведен и палач находится рядом. Смерть придет быстро и неотвратимо, и через мгновение ее уже не будет в живых. Она решила, что это еще не самый плохой способ уйти из жизни, но пока сердце продолжало биться. Всего несколько дней назад она сама удивлялась, как мало боится смерти, но теперь, побыв несколько дней кем-то другим, снова почувствовала вкус к жизни, обретшей для нее новый смысл. Интересно, найдут ли когда-нибудь ее тело? Она представила, как его, нахмурившись, будет разглядывать Фабель, удивляясь цвету волос.

Неожиданно с нее сняли наушники и мешок. Потом вытащили кляп. Сердце Марии учащенно забилось. Не исключено, что, прежде чем убить, ее станут пытать. Убрали повязку с глаз. Неожиданное возвращение к жизни органов чувств ее полностью дезориентировало, голова упала вниз, а в глазах появилась резь от яркого света.

Когда глаза привыкли к свету, она увидела сидевших перед ней мужчину и женщину.

Они находились в небольшом пустом цехе или складском помещении с выкрашенными белой краской стенами, в конце зала виднелась большая двустворчатая дверь, а справа от Марии располагались массивные металлические раздвижные ворота. Под потолком тянулись тросы на электроприводе с висевшими крюками. Она решила, что раньше здесь было нечто вроде мясокомбината.

Женщина встала и сунула Марии под нос какую-то склянку. Вдохнув, та почувствовала спазм и неожиданно пришла в себя.

— Я хочу, чтобы вы меня выслушали, — произнес мужчина с сильным украинским акцентом. — Я хочу, чтобы вы сосредоточились. Вы меня понимаете?

Мария кивнула.

— Мы знаем, кто вы, фрау Клее. Мы также знаем, почему вы здесь и что действуете по собственной инициативе, без санкции и содействия со стороны своего руководства. Вы действуете в одиночку.

Мария промолчала.

— Вы можете быть отличным офицером полиции, фрау Клее, но в данном случае вы действовали как абсолютный профан. Дешевой перекраски волос явно недостаточно, чтобы стать специалистом по ведению слежки.

Мария посмотрела на женщину. Она была молодой и на редкость красивой, с выразительными ярко-голубыми глазами. При такой внешности она не могла затеряться в толпе. Мужчина испугал Марию. У него были такие же пронзительные глаза, как и у Витренко, характерные для многих украинцев. Черные волосы резко контрастировали с бледной кожей типично славянского лица. Подтянутый и уверенный в себе, но заметно уставший.

— И что теперь со мной будет? — спросила Мария. — Почему меня привезли сюда, а не избавились от тела где-нибудь в лесу? Ничего из того, что я знаю, не может представлять для вас интерес.

Украинец и женщина, сидевшая рядом с ним, обменялись улыбками.

— Фрау Клее, у нас нет абсолютно никакого намерения причинять вам зло. Если начистоту, то мы вмешались, поскольку не хотели допустить вашей смерти. Причем в самом недалеком будущем. Неужели вы действительно думали, что Кушнир не заметил, что вы за ним следите, буквально через пару минут, как вышел из бара?

— Максим Кушнир, — пояснила женщина, — это бывший украинский десантник. Оперативник нижнего эшелона в синдикате Витренко. Так что дальше простого боевика, ни разу не видевшего Витренко, вам продвинуться не удалось. Как вы только могли вообразить, что он приведет вас к нему?

— Я и не думала. Я считала, что могу потянуть за эту ниточку дальше.

— На этом бы все и кончилось, — терпеливо пояснил мужчина. Он поднялся и кивнул женщине. Та подошла к Марии и разрезала веревки. — Мы следили за вами. И этого не заметили ни вы, ни Кушнир. Вы оба были слишком заняты разборкой на Дельховенском шоссе.

— Если и так, — заметила Мария, потирая запястья, — то музыку заказывала все-таки я.

— Это верно… — примирительно кивнул мужчина. — Это произвело на меня впечатление. А пока вы искали, как выбраться оттуда, мы за вами прибрались.

— Он умер?

— Вы попали в него три раза. В плечо, шею и почку. Пуля в почке причиняет страшную боль. Он умер от кровопотери.

Мария почувствовала приступ тошноты. Она знала, что скорее всего попала в него, но, не найдя машину, тешила себя надеждой, что никого не убила.

— Теперь, как сами прекрасно понимаете, — сказал украинец, — вы действуете по ту сторону закона. Как и мы.

— Кто вы? — спросила Мария, принимая стакан воды, поданный ей женщиной.

— Мы ваши новые партнеры.

— Украинская разведка?

— Нет. Мы не из Службы безопасности Украины. Формально мы офицеры полиции. Я Тарас Бусленко, капитан спецподразделения «Сокол» по борьбе с организованной преступностью. А это капитан Ольга Сарапенко из киевской милиции, аналога вашей полиции — Службы охраны конституционного порядка. Капитан Сарапенко служит в подразделении городской милиции, занимающемся борьбой с мафией.

— И вы ищете Витренко?

— Да. А он — нас. Мы — это все, что осталось от межведомственной группы из семи человек, специально сформированной для отправки сюда. Нам поручено разобраться с Витренко.

— И вы планируете убийство человека на территории Германии?

— А разве не то же решили сделать вы, если бы добрались до него?

Мария не стала отвечать на этот вопрос.

— Вы сказали, что в группе было семь человек. Где тогда остальные?

— Трое убиты. Двое оказались предателями. Мы собрались в одном удаленном охотничьем домике на Украине. О встрече никому не было известно. Когда мы поняли, что среди нас двое оказались предателями, было уже слишком поздно. Из лесу нам удалось выбраться только втроем, а потом третьего застрелили в спину.

— Это я виновата… — На лице Ольги Сарапенко отразилась боль. — Я подвернула ногу, и Белоцерковский нес меня.

— А я должен был обеспечить прикрытие, — добавил Бусленко. Наступило молчание, и Мария видела, что в своих мыслях эти двое были где-то далеко. Она понимала, что значит жить с такими воспоминаниями и переживать их снова и снова.

— Но почему вы не сформировали новую бригаду? — спросила она.

— Не было ни времени, ни смысла, — ответил Бусленко. — Фактор времени играет на руку Витренко. И мы должны добраться до него раньше, чем он доберется до нас. Мы рассчитываем на то, что он успокоился, сорвав, как он полагает, операцию, загнав нас с капитаном Сарапенко в какой-нибудь медвежий угол, где мы затаились, дрожа от страха. И мы не можем быть уверены в том, что в новой группе не окажется предателей. Мы доверяем только друг другу. И можем положиться еще только на одного человека…

— Кого вы имеете в виду?

— Вас, — ответил Бусленко, возвращая ей пистолет.

6

Публика ревела. Андреа стояла на подиуме: ее тело лоснилось от масла, а ненависть и ярость скрывались за лучезарной улыбкой, заметной даже в самых дальних уголках зала. Она выбрала тяжелую и ритмичную музыку, сотрясавшую все помещение, и думала о том, какой глупой и беспомощной курицей когда-то была. А вот теперь она гордо демонстрировала всем, как выглядит истинная Андреа Сэндоу — Андреа-амазонка. Каждая ее поза вызывала восхищенный гул зала. Завершая выступление, она окончательно сразила всех своей произвольной импровизацией: позой «безоговорочная победа»! Ее бицепсы набухли венами и сухожилиями. Толпа взревела, и многие повставали с мест. Наконец она приняла расслабленную позу, низко поклонилась зрителям и боком быстро покинула сцену, присоединившись к другим участницам. Максин широко улыбнулась и уважительно кивнула, хлопая в ладоши. Андреа поняла, что победила. Вся боль, все страдания и мучения, перенесенные ею, вели к достижению именно этой цели. Но никто во всем зале даже не догадывался, что побежденными в этом состязании были не только соперницы.

Когда судьи объявили свое решение, Максин дружески похлопала ее по плечу. Андреа так расчувствовалась, что чуть не расплакалась, но слез, к сожалению, не было. Ее поздравляли другие участницы, но она чувствовала, что искренне за нее рада только Максин. Ей от этого было не по себе, потому что знала — поменяйся они местами, и она не смогла бы оказаться такой же великодушной.

— Сегодня будем отрываться по полной! — объявила Максин по-английски. — Соревнования закончились, так что неделю ни в чем себе не отказываем, а потом снова за работу.

— Шампанское точно за мной! — подтвердила Андреа, и они вошли в раздевалку. Там их ждали несколько человек, и среди них она узнала члена оргкомитета соревнований герра Вальдхайма.

— Это герр доктор Габриэль и его ассистентка фрау Босбах, — представил Вальдхайм остальных. — Они здесь представляют ассоциацию бодибилдинга и хотят взять кровь на анализ, если вы не против.

— Разумеется, нет! — заверила Андреа, чувствуя, как сводит скулы от усилия, прилагаемого для удержания на лице улыбки.

7

По предложению Фабеля они оставили машину на стоянке и вместе с Шольцем направились к церкви Святой Урсулы. Та располагалась на маленькой площади, зажатой подступившими вплотную домами. На краю площади был бар-ресторан, а сбоку к церкви примыкал приходской домик.

— А где нашли тело Сабины Йордански? — спросил Фабель.

— Вон там, за церковью.

Фабель с остальными проследовал за Шольцем, и они свернули за угол церкви. Как и там, где убили Мелиссу Шенкер, здесь было пустынно и безлюдно. Еще одна смертельная западня.

— А где она жила?

— Ее дом находится дальше по Гереонсваль. — Шольц указал рукой на отходящую от площади улицу.

— Что-то тут не складывается… — Фабель оглянулся и посмотрел в сторону центра города.

— Что именно? — не понял Шольц.

— Я убежден, что убийца поджидал свои жертвы в засаде. Но церковь не находится на этом пути. Она не должна была здесь проходить.

Шольц мрачно улыбнулся и покачал головой.

— Когда она шла домой, с ней были подруги. На этом месте они расстались и разошлись. Даже если бы убийца поджидал ее здесь, то не смог бы напасть, потому что она была не одна.

— Тогда он должен был либо уговорить, либо заставить ее прийти сюда.

— Похоже, что так.

— Это может означать, что данная церковь как-то связана с этим делом. И что, никаких признаков сексуального насилия? — спросил Фабель, хотя ответ знал заранее.

— Никаких, — подтвердила Тансу. — Нет ни следов семени, ни признаков сексуального нападения.

Четыре детектива молча разглядывали место преступления. Второе за день. Фабель начинал понимать, как строились отношения в следственной группе. Шольц вел себя так, будто и не был начальником, а Крис и Тансу обращались к нему только по имени и никогда не называли шефом. Но в действительности Шольц держал подчиненных в ежовых рукавицах и, возможно, был для них куда более строгим начальником, чем Фабель — для своих. Крис — явно новичок, по крохам набиравшийся опыта у Шольца. Тансу умная и волевая, но еще не настолько уверенная в себе, чтобы открыто не соглашаться с Шольцем. Не вызывало сомнений, что Шольц отбросил версию Тансу о связи дела с изнасилованием в девяносто девятом году как беспочвенную. Однако Фабель так не считал.

— Я хочу вам кое-что показать. — Шольц, согнувшись под порывами холодного ветра, подвел Фабеля к массивным темным церковным дверям. Фабель вошел внутрь и оглядел подсвеченные сводчатые потолки и витражи.

— Очень красиво.

— Я не это хотел вам показать. — Шольц провел его к тяжелой металлической двери справа от входа.

— У меня от этого места мурашки по коже, — поежилась Тансу.

Фабель и Шольц спустились по крутым ступеням в подземную усыпальницу.

— Днем здесь открыт доступ для посетителей и постоянно работают камеры слежения. А та массивная дверь, что вы видели, запирается на ночь.

Фабель остановился. Побеленный сводчатый потолок был украшен позолотой. Но она была не только там — все помещение, казалось, было буквально пронизано золотом. Однако Фабеля поразило не это, а то, на что была нанесена позолота.

— Золотая усыпальница, — объяснил Шольц. — Церковь Святой Урсулы — вторая по возрасту романская церковь Кёльна. Вы сами видели, что город подступил к ней совсем близко, но раньше, еще с римских времен, рядом с ней располагалось огромное кладбище.

Фабель обвел крипту взглядом. Стены были украшены настоящими костями и черепами, инкрустированными в стены, образуя строгий геометрический рисунок. Их были сотни, даже тысячи. И все покрыты позолотой. В стенах усыпальницы имелись маленькие ниши с небольшими, видимо гипсовыми, бюстами.

— Вы знакомы с легендой о святой Урсуле? — поинтересовался Шольц.

Фабель покачал головой. Он никак не мог прийти в себя от увиденного. Столько мертвых. Покрытые золотом человеческие кости использовали как украшение. Это внушало благоговейный ужас и вызывало трепет.

— Урсула была британской принцессой, путешествовавшей по этим краям в темные века в сопровождении одиннадцати тысяч девственниц. К несчастью, когда они прибыли сюда, Кёльн осадили орды гуннов. Урсула и все девственницы предпочли умереть, чем быть обесчещенными. — Шольц усмехнулся. — Интересно, кстати, где это они смогли набрать столько девственниц в Кёльне в те времена! Скорее всего со святой Урсулой было одиннадцать девственниц, но в Кёльне любят все приукрашивать и преувеличивать, поэтому первоначальное количество было увеличено сначала до одиннадцати сотен, а затем и тысяч. Во всяком случае, есть все основания считать, что в пятом веке какие-то девственницы приняли мученическую смерть. Согласно легенде, их похоронили на местном кладбище. А когда кладбище решили убрать, то построили «золотую» усыпальницу и перенесли сюда останки для всеобщего обозрения. Судя по всему, здесь находятся кости умерших за пару веков. И еще здесь десятки урн для захоронения костей, а этими бюстами обозначены останки тех, у кого нашлись деньги для особого места их упокоения.

— Это ужасно! — воскликнул Фабель.

— Это католицизм, — улыбнулся в ответ Шольц. — С напоминанием о смерти у нас всегда все было в порядке. Наслаждайся жизнью, пока жив, но не забывай, что впереди тебя ждет смерть и вечность. Как я уже говорил, именно эта мысль и нашла свое концентрированное воплощение в карнавале.

— А почему вы решили мне это показать? — спросил Фабель. — Вы считаете, что это как-то связано с делом? Легенда о девственницах и «золотая» усыпальница? По словам Тансу, на девушку, ставшую жертвой изнасилования семь лет назад, напали, когда она находилась за этой церковью. И она была девственницей.

— Я допускаю наличие связи между этим делом и убийствами. Но мне кажется, что вам будет интересно увидеть это место своими глазами. Оба убийства совершены неподалеку от церкви Святой Урсулы. Не исключено, что все это, — Шольц обвел рукой «золотой» зал, — имеет для убийцы какое-то значение. Может, он считал, что Мелисса Шенкер тоже девственница. Тем более что ее образ жизни был близок к затворничеству. А вот что касается Сабины Иордански, то она производила впечатление девушки, уже лишившейся девственности.

Фабель согласно кивнул.

— Но должна же быть причина для того, чтобы убийца выбрал именно их. Одним лишь пристрастием к их телосложению это не объясняется. Он видел этих девушек раньше. Где-то и как-то их пути точно пересекались.

Фабель снова посмотрел на орнамент и, встретившись с невидящим взглядом пустых глазниц позолоченного черепа, направился к выходу.

— Давайте вернемся в управление — я хотел бы еще раз посмотреть все материалы. Я чувствую, что мы что-то упускаем.

8

— Речь идет об убийстве. — Бусленко наклонился вперед и не сводил с Марии испытующего взгляда. Она ненавидела его пронзительные глаза, похожие на ограненные изумруды. Такие же, как у Витренко. — Давайте начистоту. Мы находимся здесь, чтобы нарушить закон, охраняемый вами по долгу службы. Вы следователь по раскрытию убийств, Мария, и должны лучше других понимать, что никакой закон, строго говоря, не может оправдать убийства Василя Витренко.

— Это оправданно с моральной точки зрения… — заметила она.

— Но это не одно и то же. Если нас поймают, вы отправитесь в тюрьму. Я просто хочу, чтобы между нами не было недомолвок. Если вы хотите уйти, то можете сделать это прямо сейчас. Но тогда возвращайтесь в Гамбург. Я не хочу, чтобы вы нам мешали.

— Я отдаю себе отчет в том, каковы ставки, — заверила Мария. — И я сделаю все, чтобы покончить с ним. Из-за него мне пришлось бросить работу в полиции, а потому я не вижу причин продолжать вести себя как полицейский, когда дело подошло к тому, чтобы покончить с ним раз и навсегда.

— Ну что же… — видимо удовлетворенный услышанным, проговорил Бусленко и развернул карту Кёльна. Однако это был не обычный туристический план города. Такого рода топографическими материалами, как решила Мария, пользуются разведслужбы. На ней было наклеено несколько маленьких красных квадратиков. — Это места — во всяком случае те, что нам известны, — откуда Витренко осуществляет свои операции. О них нам известно довольно много, но все они имеют второстепенное значение, про более серьезные мы ничего не знаем. Кроме того, несомненно, что Витренко изменил внешность. Он может действовать у нас под самым носом, и мы об этом ни за что не догадаемся. А вот на этого негодяя данные у нас есть… — Бусленко положил на стол фотографию. — Это Валерий Молоков, русский. По многим параметрам он является русской разновидностью Витренко. Основное отличие между ними заключается в том, что Молоков не так умен и не так безжалостен. И если Витренко не считает себя обычным преступником и действует так, будто руководит военной операцией, Молоков, несмотря на свое спецназовское прошлое, вполне доволен статусом мафиозного босса.

— Молоков был полицейским? — удивилась Мария.

— Не в том смысле, как вы думаете. Молоков служил в Отряде милиции особого назначения, но его оттуда выгнали — судя по всему, за коррупцию. Учитывая то, что в московских правоохранительных органах ее воспринимают как данность, это надо было заслужить. Молоков отсидел три года в «Матросской Тишине» за нелегальную переправку людей. В этом еще одно его отличие от Витренко, ни разу не входившего в конфликт с законом. Молоков прославился тем, что работал наемным убийцей, и теперь разыскивается за преступления, подпадающие под целый ряд статей. Молоков ненавидит Витренко, но изменить ничего не может. Их пути пересеклись, и Молоков понял, что шансов отстоять свои позиции у него нет. Витренко удалось убедить его пойти на сотрудничество, и Молоков при этом вынужден довольствоваться второстепенной ролью.

— А почему Молокова не выслали из Германии? — поинтересовалась Анна.

— И Молоков, и Витренко живут здесь под вымышленными именами, причем Витренко умеет скрываться под чужой личиной особенно искусно. А полиция Германии до сих пор не знает ни нового имени Молокова, ни как его найти. И в этом заключается наша фора.

— Что вы имеете в виду?

— Мы знаем, где он. Скорее случайно, чем в результате операции. Молоков нас интересует главным образом потому, что он самый высокопоставленный руководитель в синдикате Витренко, находящийся под нашим наблюдением. В отличие от мелкой рыбешки типа Кушнира Молоков действительно может вывести нас на Витренко.

— Похоже, они не питают особой любви друг к другу.

— Верно, особенно это характерно для Молокова. Витренко может держать его в руках, но Молоков — очень опасный тип. Однако в этом мезальянсе есть и другое слабое звено. Ваше Федеральное ведомство по уголовным делам имеет информатора в синдикате. Украинская разведка полагает, что Витренко подозревает людей Молокова в том, что именно они виноваты в утечке информации. Я принимал участие в провалившейся операции по поимке Витренко на Украине. Одного негодяя по фамилии Коткин, бывшего одним из главарей Молокова, нашли мертвым, как и члена нашей команды, продавшегося, как полагают, Витренко.

— Нам надо знать, можем ли мы на вас рассчитывать, — вмешалась Ольга Сарапенко. — Вы согласны участвовать в ликвидации Витренко?

Мария отпила воды и заметила, как у нее дрожат руки. После веревок запястья болели.

— А если действовать по закону? Найти его и передать в руки БКА?

— Вы сами знаете, что это не вариант, Мария, — вздохнул Бусленко. — Это даст ему возможность снова ускользнуть. И наша цель вовсе не в этом. Мы приехали, чтобы покончить с Витренко. Раз и навсегда.

Мария посмотрела на украинца, спокойно выдержавшего ее взгляд. Этот человек называл себя полицейским и знал, что она была офицером полиции, и тем не менее предлагал ей принять участие в совершении убийства. Но ведь она сама приехала в Кёльн с этой же целью. Однако стоит ли ему доверять? Он мог оказаться кем угодно — даже одним из убийц, входящих в банду Витренко. Хотя в таком случае разве она не была бы уже мертва?

— Я уже говорила, — повторила она, — что хочу видеть, как Витренко умрет. Я — с вами.

9

Ансгар, никогда ни за кем не ухаживавший, запинался и с трудом подбирал слова. Екатерине пришлось прийти ему на выручку и помочь сформулировать приглашение, с которым он к ней подкатил, имея в виду совместное посещение карнавальных мероприятий. Действуя совсем как экскурсовод, показывающий заблудившемуся туристу дорогу, она облегчила задачу тем, что предложила сначала сходить вместе поужинать в украинский ресторан.

Ансгар, старше Екатерины как минимум на пятнадцать лет, был далеко не глуп и не являлся легкой добычей. Он понимал, что брак с ним ей сразу даст немецкое гражданство. Однако он искренне верил, что действительно нравился ей. Но знала ли она его истинную натуру и тайные желания?

Рейн разделяет Кёльн не только географически. Уже с первых поселений, появившихся здесь, река служила сначала этнической, а потом социальной и культурной границей. Жители левобережья, представляемые в данном случае Ансгаром, всегда считали, что настоящий Кёльн находится на их берегу реки, а украинский ресторан, куда предложила сходить Екатерина, располагался в районе Вингст, то есть по другую сторону этого символического водораздела, и славился настоящей украинской кухней. Ансгар обратил внимание на то, что основная клиентура, как, впрочем, и администрация, сильно смахивала на украинскую мафию. Многие носили черные костюмы от Армани — повседневную одежду бандитов из Восточной Европы.

Меню было напечатано на кириллице и немецком, но Ансгар решил положиться на вкус Екатерины. Насколько он мог понять, у украинцев было столько же разновидностей борща, как у эскимосов слов, обозначавших снег. Кроме того, там были печева, пампушки, галушки, вареники, битки и огромный выбор десертных блюд. Екатерина предложила начать с закуски из гусиной грудки, потом отведать гетманский борщ, а на горячее — свиные ребрышки, замаринованные в свекольном квасе и подаваемые с галушками.

— Это самая что ни на есть украинская еда, — восторгалась она, гордая возможностью познакомить его с кухней и культурой своего народа.

Подошел официант, чтобы принять заказ на аперитив, и Екатерина вступила с ним в оживленную беседу на украинском. Официант улыбнулся и кивнул.

— Надеюсь, вы не станете возражать, — пояснила она, — но это действительно стоит попробовать…

Официант вернулся с покрытой конденсатом бутылкой, похожей на шампанское. Он открыл ее, и Екатерина, снова взяв инициативу в свои руки, попробовала и довольно кивнула. Официант наполнил бокал Ансгара, и тот сделал глоток. Он почувствовал, как полость рта обволокла ароматная свежесть пенящейся жидкости.

— Потрясающе! — искренне восхитился он. — По-другому и не скажешь!

— Это «Кримарт», — пояснила она со счастливой улыбкой. — Его производит Артемовский завод шампанских вин в Донецкой области. Кстати, он был основан немцем. Из Пруссии. Это вино очень любили Сталин и его окружение.

Ансгар наблюдал, как Екатерина ела и болтала, поддерживая разговор, очаровывая его своим акцентом. Но главное было то, как она ела. Екатерина изо всех сил старалась разговорить его и расспрашивала о детстве, семье, как он решил стать шеф-поваром. Ансгару даже самому захотелось быть более открытым и интересным собеседником. Но больше всего ему хотелось сидеть в этом украинском ресторане в обществе молодой красивой женщины и быть как все остальные люди: с нормальной жизнью и нормальными желаниями.

Екатерину не удручала молчаливость Ансгара. Она много рассказывала о своем детстве на Украине, о потрясающей красоте этого края и радушии людей.

Ансгар слушал и улыбался. Он обратил внимание на то, что Екатерина нарядилась во все самое лучшее. Ее одежда не была дорогой, но ее подбор свидетельствовал о наличии вкуса. Две верхние пуговицы на белой блузке расстегнулись, и, когда она наклонялась, он видел, какой белой и гладкой была кожа на высокой крупной груди. Он оценил ее стремление понравиться. Но весь ужин он старался отогнать темные фантазии, то и дело овладевавшие им при взгляде на нее.

После ресторана они взяли такси. Ансгар признал, что еда ему понравилась. Обычно ему было сложно получить удовольствие от трапезы не в своем ресторане. Во-первых, к нему никогда не относились как к обычному посетителю: в Кёльне он пользовался заслуженной известностью, и все, кто так или иначе был связан с ресторанным бизнесом, отлично его знали. Ансгар не сомневался, что в оживленной беседе Екатерины с официантом среди украинских слов несколько раз прозвучало его имя. Во-вторых, ему было трудно отвлечься от профессиональной оценки и просто получать удовольствие от трапезы. Ансгар по привычке машинально оценивал сочетание приправ, общие вкусовые ощущения и украшение подаваемых блюд. В своем деле Ансгар был настоящим художником и любил смотреть, как другие кладут мазки на свои полотна, чтобы чему-то от них научиться и, возможно, что-то перенять. Многие неуловимые тонкости, делавшие его блюда такими неповторимыми и изысканными, он подсмотрел в самых обычных забегаловках.

Но сегодня, устроившись на заднем сиденье такси с Екатериной, он чувствовал, что съел слишком много. Для Ансгара ценность пищи заключалась не в количестве съеденного, а в качестве, в том, как она была приготовлена. Он чувствовал тепло тела прильнувшей к нему Екатерины. Ансгар понимал, что выпил тоже больше обычного. Это его встревожило: он боялся, что может поддаться порывам, столь старательно удерживаемым под контролем. Вернее, он опасался самого тайного и постыдного из них. В поведении Екатерины ощущалась легкость и беззаботность. Ситуация становилась опасной, и ему все труднее было сдерживать фантазии, все более и более приобретавшие черты реальности.

Ансгар собирался высадить Екатерину у ее квартиры. Он отказался подняться к ней на чашку кофе, сославшись на то, что завтра рано вставать, но она наклонилась к нему и поцеловала, и он почувствовал у себя во рту ее язык и вкус кофе с малиновым ликером, которым они завершили трапезу в ресторане.

Он расплатился с таксистом и направился за Екатериной в ее апартаменты.

10

— Я встречался как-то с одной девчонкой — так вот ей нравилось быть связанной, представляете? — Шольц откинулся на спинку кресла и поднес к губам бутылку кёльнского пива. — То есть связанной по-настоящему каждый раз, когда мы этим занимались. Без этого она не получала никакого удовольствия.

— Спасибо, что поделились… — улыбнулся Фабель и тоже сделал глоток пива. Почувствовав, что алкоголь начинает действовать, он решил сделать паузу, чтобы сохранить ясность ума.

— Я хочу сказать, что без этого у нее не было оргазма, — продолжил Шольц и улыбнулся. — Я все это не к тому, что решил поделиться интимными подробностями своей личной жизни. Просто и по работе, и в личном плане я сталкивался с самыми разными странностями человеческого поведения, если вы понимаете, что я имею в виду, но все равно не могу вообразить, как можно получать удовольствие от поедания себе подобных.

Фабель сидел на диване и лениво отщипывал кусочки пиццы. Шольц предложил забрать все материалы с собой, купить по дороге что-нибудь из готовой еды и поехать к нему на квартиру — вечер предстоял долгий, и было бы лучше не отвлекаться на постороннее.

— Если честно, то за эти годы я тоже понасмотрелся всякого, — заметил Фабель. — Я имею в виду — по работе. И как раз по этой самой причине и подал в отставку.

Шольц ухмыльнулся, глядя, как Фабель ковыряется в пицце.

— Извините, — сказал он. — Она без селедочного соуса.

— Забавно! — рассмеялся Фабель. — Вы все тут потешаетесь над нами, северянами, что мы едим слишком много рыбы. А причина в том, что мы живем на побережье и рыба для нас — самый доступный продукт питания. Вдобавок сказывается и наш вклад в общую культуру. Вы когда-нибудь слышали о гамбургском блюде под названием Labskaus?[9]

— Мне кажется, да, — ответил Шольц, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимость.

— В Гамбург рецепт привезли скандинавские моряки, а уж мы поделились им с англичанами. Если спросить британцев, что такое Labskaus, они недоуменно пожмут плечами, хотя ливерпульцев шутливо называют scousers как раз потому, что это блюдо было так популярно в этом городе. Я хочу сказать, что наши предпочтения в пище определяются тем, что имеется под рукой, ну и, конечно, общением. Разумеется, сейчас можно отправиться в любой супермаркет и накупить чего душе угодно, но сложившиеся с древних времен традиции по-прежнему живы. Точно так же мы наследуем и предубеждения против определенных продуктов, что снова возвращает нас к Карнавальному людоеду. Мне всегда казалось непонятным существование запрещенных к употреблению продуктов. Возьмем, к примеру, свинину. Даже здесь, где поедается так много мяса, и к югу отсюда очень многие люди относятся к свинине[10] с большим предубеждением.

— Разве? — Шольц не скрывал сомнения. — Южнее экватора белых сосисок?[11]

— Даже там среди самых преданных почитателей мяса находятся люди, никогда не притрагивавшиеся к свинине. Свинина — один из самых табуированных продуктов питания на планете. Ее не едят ни мусульмане, ни иудеи, и есть основания считать, что ее запрещали употреблять в пищу даже шотландские горцы. Наверное, это объясняется схожестью свинины с человечиной. В том смысле, что мы живем в век ксенотрансплантации, когда генетически модифицированные свиные органы пересаживаются людям. Племена в Папуа-Новой Гвинее вообще называют человеческое тело «длинной свиньей».

— Думаете, потому, что мясо свиней и людей похоже?

— Полагаю, что это может быть связано с генетической памятью о временах каннибализма. А наше неприятие этого явления рассматривается как показатель цивилизованности. В девятнадцатом веке колонизация часто оправдывалась тем, что осуществлялась ради спасения туземцев от самих себя. А увлечение каннибализмом приводилось в качестве главного свидетельства дикости.

Шольц сделал несколько глотков пива.

— Мы намеренно скрыли от прессы подробности обоих убийств и ограничились заявлением о том, что есть некоторые детали, известные только нам и убийце. Мы даже не подтвердили наличие связи между обоими убийствами. Вы тут справедливо заметили, что сама мысль о людоеде, разгуливающем на свободе, может посеять в людях панический ужас. А прессе только этого и надо.

— Значит, вы допускали, что убийца может оказаться людоедом, еще до того, как я об этом упомянул?

— Да, — подтвердил Шольц. — Но я не был уверен в этом так, как вы. Я просто подумал, что размер вырезки может быть не случайным. Фунт мяса. — Последние слова Шольц произнес на английском. Немного помолчав, он снова принялся за пиво. — Как по-вашему, есть шанс, что наш парень руководствуется не сексуальным каннибализмом, а чем-то иным? Учитывая, что на месте преступления не было найдено следов семени?

— Отсутствие семени не означает, что эякуляции не было. Он может быть просто слишком осторожным, чтобы оставлять улики. Не исключено, что он мастурбирует позже, когда покидает место преступления. Но мы можем вполне допустить, что имеем дело все-таки не с сексуальным каннибализмом. А вдруг убийце просто нравится вкус человечинки. Так сказать, ничто человеческое ему не чуждо.

— О вкусах, понятно, не спорят, но что здесь может нравиться?

— Некая теория утверждает, что благодаря наличию сложных протеинов в мышечной ткани человека некоторые люди, поедая ее, могут испытывать необыкновенный подъем, своего рода эйфорию. Другие полагают, что в человечине каннибалы находят необходимые для жизни компоненты, отсутствующие в других продуктах. Но существует природная недопустимость каннибализма. И для людей, и для животных она выражается в прионовых болезнях: «коровьем бешенстве», куру[12] и тому подобном.

— А если наш убийца просто расширяет свой кругозор, ищет новых острых ощущений? Хочет узнать, каково это — отведать человечины?

— Я сам люблю хороший бифштекс, — сказал Фабель. — Но не думаю, чтобы смог отправиться на пастбище и убить корову, чтобы его отведать. Обычно мы стараемся не думать об источнике того, что потребляем в пищу. Один американский журналист, как-то подкупив служителя морга в Париже, разжился куском свежей человечины, а потом описал свои ощущения при приготовлении и поедании ее. По его словам, человечина напоминает телятину. В любом случае убить — причем дважды! — для удовлетворения эпикурейского любопытства — это нечто! Я склонен считать, что наш убийца скорее всего удовлетворяет какую-то свою сексуальную фантазию.

Шольц собрал коробки из-под пиццы и вышел на кухню, а Фабель воспользовался его отсутствием, чтобы внимательно оглядеть жилище кёльнского детектива. В нем удивительным образом сочеталась практичность и неопрятность, характерные для любой холостяцкой квартиры. Комнатные растения в горшках засыхали от недостатка влаги, и Фабель едва удержался, чтобы не попросить лейку. На книжных полках царил порядок, и у Шольца была внушительная коллекция фильмов на дисках, расставленных в алфавитном порядке. В кажущемся хаосе квартиры ощущалась какая-то удивительная и тщательно продуманная организованность. На стенах висели на редкость удачные художественные репродукции и большая афиша кёльнской театральной постановки «Макбета». Фабель вспомнил ссылку на Шекспира в присланных ему материалах. Шольц вернулся с двумя бутылками пива и расчистил место для папок на журнальном столике.

— Вам нравится Шекспир? — поинтересовался Фабель.

— Не все. Никогда не читал его на английском — слишком плохо его знаю. Но «Макбет» мне нравится. Я помню, как в детстве смотрел фильм «Макбет», снятый Орсоном Уэллсом и дублированный на немецкий. Мне ужасно понравился главный персонаж. Этакий законченный злодей. Но для нашего случая гораздо больше подходит «Тит Андроник».

Фабель улыбнулся. Судя по внешности и поведению, в Шольце было трудно распознать столь тонкого знатока Шекспира.

— В свое время я даже подумывал о том, чтобы стать актером, — смущаясь, признался Шольц. — Наверное, мне больше нравилось быть кем-то другим, чем собой.

— Вообще-то игра актера и работа полицейского — это две большие разницы!

— Да я серьезно никогда и не рассматривал такую возможность, — продолжал Шольц. — Мой отец был полицейским и очень… практичным человеком. Он положил конец моим мечтаниям и в общем-то не оставил мне выбора.

— Что ж, театру не повезло… — улыбнулся Фабель, совсем не представляя Шольца в роли злодея Макбета. Неожиданно он подумал о другом, вполне реальном злодее и почувствовал, как внутри все сжалось. — А как проходит ваше другое расследование? — спросил он как бы между прочим.

— Убийство в «Биаррице»? Трудно сказать. Если честно, я стараюсь не очень в него вникать. Другая специфика. Там есть кому заниматься… БКА и Управление по борьбе с организованной преступностью вцепились в него как бульдоги.

— Правда?

— Вернее, я тоже задействован. И если они найдут что-нибудь относящееся непосредственно к убийству, то обязательно поставят меня в известность. Но я не сомневаюсь в том, что дело там гораздо масштабнее. Судя по тому, что для расследования создали межведомственную группу БКА, речь идет о тандеме Молоков — Витренко.

— Я хорошо знаком с ним. Особенно с Василем Витренко. Наши пути пересекались.

— В самом деле? — Шольц удивленно вскинул брови. — Судя по разговорам, это далеко не безопасно.

Фабель мрачно улыбнулся. Он не знал, насколько Шольц был в курсе его противостояния с Витренко, и не хотел привлекать его внимание к Марии. Во всяком случае, пока.

— А та женщина, с которой разговаривала жертва… — Фабель снова сделал вид, что просто проявляет праздное любопытство. — Ну, та самая, виденная свидетелем за пару дней до убийства. Вы говорили, что она была похожа на представителя власти. Из полиции или иммиграционной службы. Удалось что-нибудь выяснить?

— В том-то и дело, что нет! Мы до сих пор не можем найти никаких следов. Видимо, она просто производила такое впечатление чисто внешне.

— Наверное… — протянул Фабель, отхлебывая пиво и наблюдая за выражением лица Шольца, пока тот раскладывал на столике папки с бумагами. — Вероятно, это просто совпадение…

— Ну, не знаю… Во всяком случае, оперативная группа БКА сбилась с ног, пытаясь разыскать ее. И просила меня помочь.

11

Доктор легко нашел вену на ее еще не остывшем после состязания теле. Затем сестра проводила ее до туалета и ждала около двери кабинки, пока та не вынесла ей мочу для анализа. Все это время Андреа старалась держаться как можно дружелюбнее, но искренности в этом было ничуть не больше, чем в широкой улыбке, не сходившей с ее лица, когда она выступала на подиуме. Она даже пошутила с суровой на вид маленькой медсестрой, хотя на самом деле чувствовала отвращение и ненависть при виде дряблой кожи ее лица и бесформенного тела.

Врач ей тоже не понравился. Он оказался заносчивым и неулыбчивым мужчинкой, сухо велевшим ей протянуть руку, явно демонстрируя нежелание общаться.

— А когда я получу результаты? — спросила Андреа с улыбкой, хотя ее единственным желанием было открутить ему голову.

— Никаких результатов вы не получите. Они будут направлены в оргкомитет, а тот уже проинформирует вас. Но я предоставлю в ваше распоряжение половину взятых на анализ образцов, если вы вдруг захотите провести независимую экспертизу и оспорить наше заключение.

Андреа с трудом удержалась, чтобы не заехать ему в личико кулачком.

— Оспаривать будет нечего.

Доктор встал и убрал в чемоданчик медицинские инструменты.

— Дорогая леди, я врач и делаю анализы для оргкомитетов самых разных спортивных организаций. И вот что я вам скажу. Абсолютным и непреложным медицинским фактом — заметьте, фактом, а не мнением — является то, что наличие мышечной гипертрофии указывает на весьма высокое содержание в организме мужских гормонов. Ваш пример в этом смысле особенно показателен. Женщины могут нарастить мышечную массу через тренировки под нагрузкой, но в гораздо меньшей степени, чем у вас. Только мужчины способны развить такую мускулатуру, не прибегая к запрещенным препаратам. Но даже и они в среднем возрасте теряют способность наращивать рельефную мышечную массу так, как могли в молодости. Почему? Да потому что уровень тестостерона начинает снижаться. Тестостерона, фрау Сэндоу, производимого в нужном количестве только организмами молодых мужчин. И у мужчин его уровень в десять раз выше, чем у женщин.

— Вы обвиняете меня в мошенничестве? — Улыбка сползла с ее лица, а скулы напряглись.

— Я никого ни в чем не обвиняю, а всего лишь констатирую медицинский факт. Вы не могли бы добиться такого телосложения без принятия значительного количества тестостерона. А наш анализ всего лишь покажет, каково его содержание в настоящий момент и достаточно ли его, чтобы тест был положительным. Но я не сомневаюсь, что вам это отлично известно и, готовясь к соревнованиям, вы это учли и приняли меры.

Андреа резко поднялась, чувствуя, что задыхается от гнева. Доктор невозмутимо поднялся и закрыл свой чемоданчик.

— Высокий уровень раздражительности и всплески ярости являются обычным побочным эффектом, фрау Сэндоу. — Он оглядел ее с ног до головы. — И должен отметить, что ваше здоровье оставляет желать много лучшего. Судя по запаху изо рта, перхоти и воспаленной оболочке глаз, ваш организм сильно обезвожен. Пожалуйста, послушайтесь совета врача: пейте как можно больше.

Андреа выпрямилась во весь рост, втянула живот и поиграла мышцами.

— И вы полагаете, что это признак нездоровья? — усмехнулась она.

— Если честно, то — да. Вы уже нанесли большой ущерб своим внутренним органам. Одному Богу известно, как пагубно на вашей печени и почках сказалось регулярное обезвоживание. Думаю, фрау Сэндоу, что вы принимали стероиды, содержащие тестостерон. Но, судя по выраженной васкулярности, — он показал на ее набухшие кровеносные сосуды на предплечьях и бицепсах, — вы, наверное, решили, что вас не поймают на использовании болденона. К сожалению, вынужден вас разочаровать: болденон полностью распадается только за шесть месяцев.

— Но вы не знаете одного, — криво усмехнулась Андреа. — Мои познания в физиологии человека намного превосходят ваши представления о них. Повторяю: ваши анализы ничего не покажут. А если я в прошлом и принимала стероиды, так что из этого? Это не запрещено! Это часть нашей подготовки, как диета с повышенным содержанием белка.

Врач и медсестра направились к выходу. У двери доктор Габриэль повернулся и печально покачал головой:

— Вы позорите имя своего однофамильца, фрау Сэндоу. И я искренне надеюсь, что выдающийся атлет Юджин Сэндоу не был вашим родственником. Он видел смысл этого спорта в возрождении духа классического атлетизма. В достижении гармонии и красоты. В рельефности, но не вычурности. А вы и вам подобные превратили великий вид спорта в шоу уродцев. Как я уже говорил, о результатах анализов вас проинформирует оргкомитет.

Андреа осталась наедине с Максин, обнявшей ее за мощные плечи.

— Дорогая, не обращай внимания, — сказала она по-английски. — С анализами наверняка все будет в порядке. Но я так и не поняла, что этот старикан хотел сказать.

— Ничего, — ответила Андреа и улыбнулась. — Не бери в голову. Давай-ка лучше отправимся в город и отпразднуем.

Но она чувствовала, как в ней продолжает бушевать ярость. Она подумала о невзрачном маленьком докторе и, главное, об этой жалкой безропотной медсестре, хранившей укоризненное молчание. Они были так уверены в себе, но не знали, что имеют дело не только с сильной, но и весьма сообразительной особой. Анализы ничего не покажут.

Сегодняшний вечер они проведут с Максин в городе. Но скоро, очень скоро она даст выход своему гневу.

12

Когда Шольц снова вышел на кухню, чтобы взять себе еще пива и приготовить своему гостю кофе, Фабель разложил на столике фотографии обеих жертв, сделанные до убийства и после.

— Перед отъездом я разговаривал с одним антропологом, — громко начал он, желая, чтобы его было слышно на кухне. — Он изучает, как изменялось понятие женской красоты на протяжении веков. Не то, что объективно является красивым, а то, что мы считаем красивым. Так вот: обе женщины полностью соответствуют канонам красоты определенного периода истории. Фигура слегка аморфовидной формы, хрупкая верхняя половина тела при полноватых бедрах и животе. Это считалось идеалом женской красоты накануне Первой мировой войны. Затем наступило время девиц, похожих на мальчиков, потом «песочных часов» с осиной талией и, наконец, худышек.

— И что? — Шольц вышел из кухни и передал Фабелю чашку с кофе.

— У этих женщин фигура не соответствовала современной моде. И они пытались что-то с этим поделать. — Фабель начал перелистывать папку с материалами.

— Что вы ищете? — поинтересовался Шольц.

— Членскую карточку какого-нибудь спортзала, общества похудания… любой намек на желание прибегнуть к косметической хирургии… сделать липосакцию… что-нибудь в этом роде.

— Но с ними же все было в порядке… — Шольц присоединился к поискам. — В том смысле, что они не были такими уж толстыми ниже пояса.

— Вы даже представить себе не можете, на какие жертвы готова пойти женщина, чтобы избавиться от малейшего изъяна.

Через десять минут они собрали целое досье на Сабину Йордански. Два раза в неделю она ходила в спортзал, регулярно посещала салон красоты, по средам, когда работала только до обеда, занималась плаванием. По Мелиссе Шенкер никакой аналогичной информации найти не удалось.

— Должно же быть хоть что-нибудь! — Фабель с досадой запустил руку в волосы.

— Возможно, Мелисса Шенкер была не так озабочена своей внешностью, — предположил Шольц. — Вся ее жизнь протекала в маленькой электронной вселенной, где внешность не имела значения. В мире, лишенном форм.

— Ладно. — Фабель снова просмотрел папку. — А что такое «Властелины хаоса»?

— Ее главный хит. Ролевая компьютерная игра, разработанная ею. Очень продвинутая и сложная. Судя по всему, она трудилась над ее продолжением, до того как погибла.

Там была обложка игры. Три мифологических персонажа — воин, жрица и маг — стояли на горе посреди фантастического пейзажа.

— «Властелины хаоса»… — Фабель снова прочитал вслух название по-английски. — Мир перевернулся с ног на голову. Дни хаоса. Клоун стал правителем. Все это очень похоже на карнавал. Не исключено, что это и есть искомая связь. Мелисса так много времени проводила в своем электронном мире, что запросто могла там пересечься с убийцей и Сабиной Йордански.

Глава восьмая

6–9 февраля

1

Ансгар лежал в постели Екатерины и наблюдал за ее умиротворенным сном. Их секс был бурным и почти исступленным. Екатерина наверняка решила, что причиной был долгожданный выход страсти, накопленной Ансгаром, давно желавшим ее физически. Отчасти это было правдой: при виде ее наготы у него буквально перехватило дыхание. Но она не могла знать, что их соитие не могло дать ему ту разрядку, которой он так жаждал.

Секс ему понравился. Во всяком случае, он принес то облегчение, которое мог принести любому обычному человеку. Но, лежа в полумраке и глядя на круглое бедро Екатерины, он чувствовал себя как человек, отведавший отличной, разбудившей настоящий аппетит закуски, но не получивший главного блюда. Но первый шаг все-таки был сделан. Теперь они стали любовниками. Возможно, со временем он сможет претворить с ней в жизнь свою самую сокровенную фантазию.

Было воскресное утро, и Ансгара ждал впереди выходной день. Екатерина ушла на работу, сказав, что он может остаться в ее квартире и дождаться ее возвращения вечером. Когда она пришла, уставшая и раскрасневшаяся после кухонной жары, с капельками пота на блестящей коже, то сразу заявила, что отправится сначала в душ, а потом они займутся любовью. Ансгар заверил ее, что в душе необходимости нет, и они предались утехам любви с небывалым пылом.

На следующее утро они позавтракали пирожками с мясом, приготовленными, по словам Екатерины, по старинному украинскому рецепту, запивая их апельсиновым соком и кофе. Сидя за столиком вместе с Екатериной, Ансгар вдруг почувствовал приступ грусти. Он увидел себя со стороны, будто заглянул в окно с улицы: вот он сидит в компании красивой молоденькой девушки, и они вместе завтракают, как и подобает довольной жизнью паре. И самое удивительное — в данный конкретный момент он действительно чувствовал себя довольным жизнью.

Они решили отправиться на работу по отдельности и держаться там так, будто между ними ничего не произошло, но Ансгар понимал, как трудно будет Екатерине сохранить тайну и ни с кем не поделиться ею. Он поцеловал ее перед выходом и направился к оптовикам на Андер-Мюнце, чтобы пополнить кое-какие запасы в ресторане.

Пасмурное небо, висевшее над городом в последние дни, расчистилось, и светило яркое зимнее солнце. На душе у Ансгара было хорошо. Темные силы, прятавшиеся в укромных уголках его второго «я», не решались показаться на таком ярком солнечном свете, и вдобавок ко всему он впервые за долгие годы ощущал себя нормальным. Таким же, как и все остальные.

Ансгар на такси переехал через Цобрюке и пересел в свою машину. Он был очень разборчив, покупая мясо для ресторана, и никогда не брал специи у оптовиков, хотя прочие запасы пополнял именно у них. Для ресторана это было удобно, и все заказы доставлялись точно вовремя, что очень ценилось Ансгаром, любившим во всем порядок и аккуратность.

Он взял большую тележку без бортиков и нагрузил ее упаковками с моющими и чистящими средствами, наборами губок и салфеток и другой хозяйственной утварью, которую оптовики доставят позже. Затем он направился в отдел напитков. Вина Ансгар всегда покупал непосредственно у рейнских виноторговцев и кое-каких французских виноделов, но пиво и крепкие напитки приобретал у оптовиков.

Он заглянул в зал продовольственных товаров и неожиданно увидел ее. На мгновение он замер, но тут же опомнился и, пятясь, скрылся за высокими стеллажами с товарами. Она его не заметила. Ансгар видел ее всего пару секунд, но никаких сомнений у него не было. Он сразу узнал неестественно светлые волосы, яркую красную помаду на губах и темный загар, бросающийся в глаза в феврале. Но главным отличительным признаком были широкие плечи и тренированное тело: она легко катила тяжело груженную тележку к кассам.

Услышав за спиной недовольное ворчание другого покупателя, Ансгар посторонился и подвинул свою тележку поближе к полкам, освобождая проход. Сердце бешено колотилось в груди. Он всегда боялся повстречать ее и тешил себя надеждой, что она давно уехала из Кёльна. Их прошлая встреча длилась всего несколько минут, но и этого было достаточно, чтобы она познала его истинную суть.

2

Теперь, просыпаясь по утрам, Мария чувствовала, что потеряла всякую связь с собой и реальностью. Ее пугало ощущение, что она наблюдала за собой со стороны, будто была персонажем фильма или просто прохожим на улице. Она понимала, что это неправильно и что она изменилась. Будто что-то сломалось внутри. Ее пугало то, что теперь она была способна практически на все, выполняя поручение украинцев. Однако кое-что от старой Марии в ней все же осталось.

Они были вместе уже три дня. Встречались каждое утро на заброшенном мясокомбинате в районе Радерберг, арендованном Бусленко. Мария уезжала ночевать в дешевую гостиницу и добиралась сюда утром на машине. Что-то удерживало ее от упоминания о квартире Лизы и от пользования ею по крайней мере еще несколько дней. Мария понятия не имела, где остановились Бусленко и Сарапенко, а спрашивать об этом не стала. Ее удивляла основательность снаряжения украинцев, хотя группа состояла всего из двух человек. Бусленко и Сарапенко перевезли на склад очень много электронного оборудования и две сумки с оружием. Мария отдавала себе отчет в том, что ее участие в перемещении оружия и военного снаряжения по территории Германии уже является преступлением, гарантирующим тюремный срок.

Самое удивительное, что физически она чувствовала себя гораздо лучше, чем когда-либо за последние месяцы. Она начала регулярно есть, стала набирать вес и больше не ощущала свинцовой тяжести при каждом движении. Вместе с аппетитом к ней вернулась решимость. Рассчитаться за смерть Славко можно было только убийством Витренко. Его убийство было решением всех проблем.

— Мы установили круглосуточное наблюдение за Молоковым, — сообщил Бусленко.

— Но как? Нас же всего трое…

— Убежище Молокова расположено на окраине Кёльна, между Линденталем и Браунсфельдом, в очень зеленом районе. Это огромная вилла, оформленная на русского бизнесмена по фамилии Богданов. Существует ли он на самом деле или это вымышленное имя Молокова или Витренко, нам не известно. Мы установили камеры наблюдения с дистанционным управлением по периметру виллы. Она находится на краю парка, а на улице с другой стороны много деревьев, так что особых трудностей не возникло. — Бусленко ухмыльнулся. — Мне пришлось поработать весь день на муниципальный департамент озеленения. Как бы то ни было, камеры надежны и хорошо замаскированы, правда, расположены не так близко, как хотелось бы. Хорошо бы, конечно, установить и камеры, и микрофоны на самой вилле, но это нереально.

Ольга Сарапенко помогла Бусленко подключить три монитора, настроила их, и на экранах появились изображения большого современного особняка, сделанные с разных ракурсов. Камеры были оборудованы объективами с переменными фокусными расстояниями, что позволяло приближать изображение с помощью джойстиков.

— Даже если бы нам удалось проникнуть на виллу и установить там оборудование, это мало бы что дало, — продолжил Бусленко. — Я не сомневаюсь, что они наверняка сканируют все помещения и каждые пару дней проверяют, нет ли подслушивающих устройств. — Бусленко горько усмехнулся. — Обычная наша проблема. На свое электронное оборудование Молоков ни у кого не должен спрашивать разрешения. И я не сомневаюсь, что по качеству оно намного превосходит наше.

— Проблема в том, — заметила Мария, — что я приехала в Кёльн не ради Молокова.

— Можешь мне поверить, Мария, что мы тоже.

— И чем я могу здесь помочь? — спросила она со вздохом. — Зачем вам надо было открываться мне? Понятно, что к Витренко я бы и близко не смогла подобраться. Действовать скрытно было бы для вас намного легче и безопаснее. Я не вижу, какой вам от меня прок.

— Трое наших товарищей погибли на Украине, — включилась в разговор Ольга Сарапенко. — Ты для нас — еще одна пара глаз. И еще один пистолет, если дойдет до стрельбы.

— Но твоя главная ценность для нас, Мария, — вмешался Бусленко, — заключается в связях. В потенциальном доступе к информации, закрытой для нас. Существует досье на Витренко. Точнее, этих досье — два, но самое полное из них находится в базе данных Федерального ведомства по уголовным делам, и доступ к ней крайне ограничен. Оперативная группа этого ведомства, занимающаяся Витренко, располагает информатором. В нашем распоряжении были только те данные, что ваши власти представили их украинским коллегам, но в них не было главного.

— Василь Витренко просто одержим вопросами безопасности, — пояснила Ольга Сарапенко. — Невозможность достать это досье буквально сводит его с ума. Он подозревает, что утечка информации происходит от человека Молокова, а может, и от него самого, но доказательств у него нет. Мы хотим, чтобы ты достала нам копию самого полного досье на Витренко. Если нам удастся найти информатора, мы сможем надавить на него и выйти на Витренко. И у нас появится свой человек в синдикате, причем он будет знать, что его собственная жизнь зависит от того, удастся ли нам ликвидировать Витренко.

— Но у меня нет доступа к досье на Витренко. Более того, уж кому-кому, а мне точно его не покажут.

— Но у тебя есть коды доступа и пароли к компьютерной системе БКА, — возразил Бусленко. — Для начала этого вполне достаточно. Было бы глупо рассчитывать, что выполнение такой сложной миссии займет всего пару дней. Не исключено, что для вас лучшим решением было бы вернуться через пару недель в Гамбург и снова начать работать в отделе по раскрытию убийств. Информация, добытая таким образом, была бы гораздо ценнее для нашего общего дела, чем ваше присутствие здесь.

— Я здесь, чтобы положить всему этому конец! И чтобы Витренко получил по заслугам! — с вызовом объявила Мария.

Для достижения этой цели она была готова почти на все, но Бусленко просил ее о доступе к сведениям, представлявшим государственную тайну. Причем от имени иностранных боевиков, незаконно действующих на территории Германии. Это было бы предательством, очень похожим на шпионаж.

— Я разделяю твое желание отомстить, — заметил Бусленко. — Но это не голливудский вестерн. Твоя ценность для нас заключается в том, что ты можешь получить сведения об операциях Витренко, имеющиеся в распоряжении германских спецслужб. И мы очень рассчитываем на твою помощь, — мягко произнес Бусленко. — А пока ты можешь оставаться с нами и помогать следить за Молоковым.

Мария дежурила у мониторов в свою смену и аккуратно заносила в журнал все, что происходило вокруг виллы: кто и когда туда приезжал, когда уезжал, номерные знаки машин. И всегда надеялась, что визитером окажется Витренко. Она отказалась предоставить украинцам коды доступа, запрашиваемые ими, но поделилась с ними имеющейся у нее информацией. Себе она объясняла это как своего рода обмен оперативными данными между разными правоохранительными органами.

Бусленко объяснил, что эта ситуация напоминала двух охотников в лесу. Он, Сарапенко и Мария должны были добраться до жертвы раньше Федерального ведомства по уголовным делам БКА, причем незаметно. А для этого ему были нужны коды, чтобы узнать, где устроит засаду другой охотник. Мария понимала, что настойчивость Бусленко со временем только усилится.

Во время дежурства на третий день Мария увидела на мониторе, как к воротам виллы подъехал огромный черный «лексус». Его немедленно пропустили, но камера располагалась слишком далеко, чтобы видеть лица приехавших. Однако когда из машины вылез последний человек, Мария почувствовала, как ее охватила дрожь.

— Ольга!

Та тут же прибежала.

— Что случилось?

— Он… — У Марии перехватило в горле, как будто произнесенное вслух имя могло убить ее. — Это он!

— Откуда ты знаешь? С такого расстояния видно только фигуру!

— Это точно он! И я его видела тоже на расстоянии, как сейчас, только тогда он бежал через поле. Где Бусленко?

— Забирает кое-что у связника. Он… тебе лучше не знать.

— Свяжись с ним по мобильному. Скажи, что цель обнаружена и сейчас находится в доме Молокова. — Мария не спускала глаз с монитора. Наконец-то! Наконец-то она его увидела. Она почувствовала необыкновенный прилив сил от одной только мысли, что наблюдает за ним, а он об этом даже не догадывается. Темная фигура на мониторе, однозначно опознанная Марией, повернулась к одному из телохранителей и, что-то сказав, исчезла в доме.

Мария следила за монитором с выражением нескрываемой ненависти.

— Вот и все! — сказала она почти шепотом. — Теперь ты от меня не уйдешь!

3

В углу гостиничного номера мерцал экран телевизора с выключенным звуком. Шеренга девушек, одетых в красно-белые микроюбки и треуголки, олицетворявшие прусскую военную форму восемнадцатого века, синхронно вскидывали в канкане ноги под звуки неслышной музыки. На заднем плане восседал и с показной веселостью наблюдал за происходящим Карнавальный совет одиннадцати. Карнавал продолжал набирать обороты, и мероприятия «розового» понедельника вскоре должны были достичь кульминации. Фабель лежал на кровати, бездумно глядя на экран, и размышлял о том, что Карнавальный людоед, наверное, тоже готовится к своему выступлению в «бабий» четверг. Фабель только что поговорил с Сюзанной по телефону, причем неудачно. Он не смог толком ответить, когда собирается вернуться в Гамбург, после чего оба надолго замолчали. В конце концов Сюзанна заявила, что они все обсудят по его возвращении, когда бы оно ни случилось, и повесила трубку.

Он перевел взгляд на экран телевизора, где широко улыбавшиеся девушки организованно покинули сцену, уступив ее мужчине в бочке, судя по всему, рассказывавшему что-то смешное, но оценить юмор Фабель не мог из-за выключенного звука.

Он зажег лампу на прикроватной тумбочке и взял папку с материалами по Вере Райнарц — девушке, избитой и изнасилованной в «бабий» четверг в 1999 году. Там была ее фотография в компании других студентов-медиков. Вера оказалась маленькой, с волосами какого-то сизого цвета, но симпатичной. Она стояла с краю и явно смущалась, что ее фотографировали. Другой снимок был сделан в солнечный день в парке или саду. Светлое летнее платье подчеркивало узкие плечи и полные бедра. Та же самая грушевидная фигура, что у других жертв Карнавального людоеда. И, судя по всему, ей снова не нравилось быть в кадре.

Фабель прочитал показания Веры и отчеты врачей и просмотрел фотографии, сделанные в больнице: синяки, ссадины и порезы на лице и шее казались особенно выразительными от яркого освещения при съемке. Он ни за что бы не узнал в этом распухшем от побоев и обезображенном синяками лице девушку на фотографиях, просмотренных непосредственно до этого. На других снимках были зафиксированы раны на теле, в том числе и от укусов. При изнасилованиях следы от укусов встречались довольно часто, но Фабель решил, что Шольц явно поторопился, не придав значения версии о возможной связи этого преступления с убийствами. Тансу Бакрач было нелегко проявить себя в тени такого, с виду доброжелательного, но исключительно авторитарного, руководителя, как Шольц.

Фабель снова задумался о необычном городе, лежавшем за окном гостиничного номера, о его странных обычаях, карнавале, танцующих девушках и клоунах. Об убийце, выслеживающем женщин в ту самую единственную ночь в году, когда те должны чувствовать себя свободными от мужской тирании, о Марии, подвергшей себя смертельной опасности, пытаясь в одиночку найти путь в полной темноте. И это напомнило ему о встрече. Той, что надо обязательно устроить завтра, причем так, чтобы Шольц ничего о ней не узнал.

Тансу удалось раскопать много дополнительной информации о Вере Райнарц. Она была умной — намного умнее своих сверстников — и нацеленной на то, чтобы добиться в жизни многого. По складу ума она была предрасположена к исследовательской работе или специализации в какой-то узкой области. Она встречалась с парнями, но медицинское обследование подтвердило предположение о том, что она была девственницей. Читая материалы, Фабель все время задавался вопросом, что с ней случилось потом и как ей удалось исчезнуть.

Позавтракал Фабель плотно: мюсли с фруктами и йогуртом, пара бутербродов с ливерной колбасой, яйцо всмятку, сок и кофе. Он вышел из гостиницы пораньше, но направился не в управление полиции. С момента приезда он впервые оказался предоставлен сам себе и мог распоряжаться временем по своему усмотрению: Шольц все утро должен был провести на заседании полицейского комитета по подготовке к карнавалу. Сначала Фабель решил, что обсуждать там будут непростые вопросы охраны правопорядка во время проведения карнавала.

— Если бы, — уныло признался Шольц. — Речь пойдет о шествии нашей колонны в «розовый» понедельник. Все хотят моей крови, потому что мы сильно отстаем с подготовкой и костюмами.

Фабель отправился пешком в центр города и поднялся по ступенькам, ведущим прямо от отеля вверх: внизу лежала Банхофсфорплац, ограниченная с одной стороны Кёльнским собором, а с другой — центральным вокзалом. Прямо перед Фабелем располагался торговый центр «Колониален», соединенный с вокзалом. Яркое зимнее солнце слепило глаза на морозном воздухе, а улицы были запружена многочисленными пешеходами, закутанными в шарфы. Здесь находилось самое сердце Кёльна, и именно вокруг него уже две тысячи лет располагались концентрическими кругами главные артерии города. И сюда отправилась Мария в свой крестовый поход ради отмщения. Она надеялась разыскать Витренко. И скорее всего это ей удастся, но он убьет ее.

Фабель прождал не больше десяти минут, когда к нему подошел высокий мужчина с седеющими волосами. Фабель обратил внимание, что Ульрих Вагнер был одет гораздо проще, чем во время их последней встречи в кабинете ван Хайдена.

— Вижу, что вы получили мое сообщение, — сказал Фабель. — Спасибо, что пришли.

— После того, что вы рассказали мне по телефону, я не мог не прийти. — Вагнер поднял взгляд на огромный собор. Один из шпилей был одет в строительные леса, и их перекрытия на фоне грандиозного сооружения казались тонкими спичками. — Теперь тут все время что-нибудь ремонтируют. Собор строили триста лет, а ремонт тянется вечно. — Он улыбнулся. — Совсем как в романе Грэма Грина… встреча в соборе и все такое.

— Я решил не встречаться в управлении полиции. Я работаю сейчас вместе с Бенни Шольцем над делом Карнавального убийцы. Я не хотел бы… смешивать одно с другим. У меня не было времени заехать в штаб-квартиру БКА, а вы сказали, что будете в Кёльне…

— Никаких проблем. Кстати, я хотел спросить: ваше решение… ну, то, о чем вы говорили по телефону… оно окончательное?

— Да… — Фабель подумал о своем звонке Вагнеру из кабинета в Гамбурге, как только узнал от доктора Минкса об исчезновении Марии.

— Должен сказать, что разделяю ваше мнение о необходимости увезти отсюда фрау Клее как можно скорее. И не потому, что она опять может поставить под угрозу всю нашу операцию, а ради ее собственной безопасности. Но должен быть с вами откровенен, герр Фабель…

— Зовите меня Йен… — Непринужденность в общении, характерная для Кёльна, начинала приносить свои плоды и сказалась даже на Фабеле.

— Должен быть с вами откровенен, Йен: я считаю, что карьера фрау Клее в полиции закончена.

— Давайте сначала сосредоточимся на спасении ее жизни, а потом уже поговорим о карьере.

До этого Фабелю приходилось бывать в соборе всего лишь один раз, и только пройдя через двойные двери и оказавшись в центральном зале, он вспомнил, какое испытал тогда благоговение. Вне всякого сомнения, это здание поражало своей уникальностью. Казалось просто невероятным, что такое огромное сводчатое помещение могло быть заключено в строительные материалы. Какое-время оба детектива молча взирали на величественный зал и огромные, украшенные цветными витражами окна. При входе Фабель и Вагнер прошли мимо невысокого плотного мужчины с копной светло-соломенных волос и пышными усами, одетого в пуховик. Очки были сдвинуты на лоб, и он смотрел вверх, недоуменно разглядывая панель витража. В одной руке он держал ручку и толстый блокнот, а в другой — путеводитель.

— Извините… — обратился он к ним по-английски, когда они проходили мимо. — Не могли бы вы сказать… этот герб там наверху… видите…

— Наверное, он принадлежит какой-нибудь богатой купеческой семье Кёльна, — пояснил Фабель.

— Это очень странно, — озадаченно произнес мужчина и улыбнулся. — Это совершенно точно… все всякого сомнения… носорог! Но в путеводителе написано, что эта панель была установлена в Средние века. Я всегда полагал, что в те времена в Германии об этом ничего не могли знать…

— Вы испанец? — поинтересовался Фабель, владевший благодаря матери английским как родным и легко различавший разные акценты.

— Я живу в Испании, но сам мексиканец. Меня зовут Пако, — ответил турист и широко улыбнулся. — Я писатель, и такие вещи меня интересуют. — Он восхищенно покачал головой. — Это просто удивительный город!

— Боюсь, что вы обратились не по адресу. Я сам из Гамбурга…

— А может, это семья торговала с Африкой, — предположил Вагнер. — Но Кёльн был основан римлянами и имел связи со всеми уголками империи. Он всегда был центром торговли для остальной Европы и для мира. Однако боюсь, что тоже вряд ли смогу объяснить, откуда здесь носорог.

— Все равно спасибо, — поблагодарил турист.

Они уже собирались уйти, как вдруг Вагнер остановился.

— Вообще-то у меня есть возможное объяснение.

— Правда?

— Еще с языческих времен для представления разных аспектов жизни Христа широко использовался символизм. В Средние века особой популярностью пользовались собрания басен, сказок и аллегорий о животных, а Христа или его воскрешение из мертвых часто обозначали разными экзотическими животными. Так, для представления воскресения часто прибегали к финикийскому мифу о птице феникс и изображению пеликана.

— Но почему пеликана? — удивился Фабель.

— Тогда считалось, что пеликаны разрывали себе грудь, чтобы накормить потомство.

— А носорог? — поинтересовался турист.

— Носорог был символом гнева Господнего, заслуженной кары.

— Очень интересно, — заметил турист. — Спасибо.

Фабель и Вагнер оставили его у витража продолжающим разглядывать удивительное изображение и качать головой.

— Я поражен вашей эрудицией, — признался Фабель с улыбкой.

— Я родился и вырос в очень религиозной католической семье, — пояснил Вагнер. — А это не проходит даром.

Фабель и Вагнер уселись на церковную скамью под одним из огромных витражей, сквозь который солнечные лучи отбрасывали на каменный пол красные, зеленые и синие пятна.

— Потрясающе, правда? — сказал Вагнер. — Вы знали, что Кёльнский собор оставался самым высоким зданием мира до конца девятнадцатого века? По-моему, он уступил первенство только Эйфелевой башне.

Фабель кивнул.

— Сколько на него ушло камня! Неудивительно, что строительство длилось три века.

— Это не только место поклонения, но и утверждение того, как велик Бог и как ничтожны мы.

— Насколько я понимаю, несмотря на то что ваше детство прошло в католической среде, вы не самый религиозный человек. Это так, Ульрих?

— После знакомства с досье на Витренко легче поверить в дьявола, чем в Бога.

— Я хотел бы познакомиться с этим досье. Это возможно?

Мимо прошел экскурсовод в одежде монаха с коробкой для подаяний и стопкой путеводителей. Он остановился около американского туриста и попросил того снять бейсболку.

— Здесь по-прежнему молятся, — пояснил монах.

— Доступ к нему очень ограничен, — ответил Вагнер, когда монах и американец отошли и не могли их слышать. — Нужно заполнить специальные формы, даже чтобы просто взглянуть на него. Я посмотрю, что можно сделать, Йен. Однако если вы хотите этим заняться, то нужно все оформить официально. Одного не в меру инициативного полицейского из Гамбурга, мешающего расследованию, с нас более чем достаточно.

— Это справедливо. Вам удалось выяснить то, о чем я просил?

Судя по выражению лица Вагнера, это было непросто.

— Отель «Линден» на набережной Конрада Аденауэра. Она поселилась там три недели назад. Девятнадцатого января. Прожила неделю и выписалась двадцать шестого. Вы понимаете, что получение этой информации не вполне законно?

— Из вас выйдет хороший разведчик, Ульрих, — улыбнулся Фабель. Он вспомнил, что отель «Линден» был первым в списке гостиниц, найденном ими с Анной в квартире Марии. — Так я могу рассчитывать, что увижу досье на Витренко сегодня вечером?

— Вечером? — нахмурился Вагнер. — Я попробую. Вообще-то я не имею права выносить досье за пределы офиса… Я заеду к вам в гостиницу около восьми.

— Спасибо. Я действительно очень признателен.

— Ладно, Йен. Только не забывайте, о чем мы договорились.

— Не забуду, — пообещал Фабель. — До вечера.

Он проводил взглядом Вагнера, направившегося к западному порталу собора и прошедшего при этом мимо мексиканского туриста, по-прежнему стоявшего возле витража и что-то записывавшего, время от времени поглядывая на носорога, которого не должно было быть.

4

Пока Ольга Сарапенко разговаривала с Бусленко по мобильному, Мария не сводила глаз с экрана монитора, дававшего не очень четкое изображение главного входа на виллу Молокова, и боялась, что пропустит уход Витренко.

— Тарас велел нам оставаться на месте, — сообщила Ольга, закончив разговор. — Он отправился в Линденталь и будет на месте минут через двадцать. Если Витренко к тому времени еще не уедет, Тарас проследит за его «лексусом».

— В одиночку? Бусленко повторяет мою ошибку.

— Тарас знает, что делает, — возразила Ольга и тут же, будто извиняясь поправилась: — Ты же понимаешь, что я хотела сказать. Его этому учили.

— Как и людей, за которыми он собирается следить, — отозвалась Мария, не отрывая глаз от экрана монитора.

Ольга подвинула стул и устроилась рядом с Марией — они обе напряженно вглядывались в экран, на котором уже ничего интересного не происходило. Два охранника. Один у двери, второй совершает обход. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мобильник Ольги снова зазвонил. Разговор был кратким.

— Он на месте. Мы должны сообщить, в какую сторону повернет «лексус», когда выедет из ворот.

5

По дороге в гостиницу Фабель зашел перекусить. Он устроился в угловой кабинке кафе-бара на первом этаже старинной пивоварни возле собора и заказал традиционное кёльнское пиво. Его всегда подавали в узких и высоких, похожих на пробирки бокалах, и Фабель обратил внимание на то, что, как только бокал опустошался, туг же приносился другой без всякого заказа. Затем он вспомнил о существовавшем в Кёльне обычае: свежее пиво будут приносить постоянно, пока клиент не накроет свой пустой бокал подставкой. В данный момент эта традиция показалась ему очень разумной. Он подумал, как хорошо было бы задержаться в таком уютном заведении и потихоньку напиться. Однако, к сожалению, он не мог позволить себе этого. Фабель ни разу в жизни не напивался до потери сознания, так как это означало бы потерять контроль над ситуацией и отдаться на волю случая. Подошел официант в длинном переднике и сказал что-то абсолютно непонятное. Фабель озадаченно посмотрел на него и потом рассмеялся, вспомнив о другой кёльнской традиции. В подобных местах официантов называли Kobes, и говорили они на непонятном местном диалекте, часто сдабривая свою речь крепкими словечками. Официант тоже ухмыльнулся и повторил вопрос на верхненемецком языке, после чего Фабель сделал заказ.

Кёльн разительно отличался от Гамбурга. Интересно, подумал Фабель, можно ли изменить себя, изменив окружение, в котором живешь? Если бы он родился здесь, а не на севере, был бы он другим человеком? Вернулся официант с его заказом и новым бокалом пива, и Фабель постарался выкинуть все эти мысли из головы. По крайней мере на какое-то время.

6

Прошло уже четыре часа, но Мария отказалась от предложения Ольги сменить ее у мониторов. Становилось темно, и вилла на экране превратилась в неясную геометрическую фигуру с ярко освещенными окнами. Неожиданно над дверью зажглись две лампы, осветив стоявшего на крыльце охранника.

— Передай Бусленко, что они выходят… — скомандовала Мария украинке.

Дверь распахнулась, и на пороге появился телохранитель Витренко. Заднюю дверь «лексуса» держали открытой для кого-то, кто еще не вышел из дома. Затем в дверном проеме показалась высокая фигура, при виде которой у Марии снова побежали мурашки по коже. Витренко мог изменить лицо, но какой-то первобытный инстинкт подсказал ей, что это тот самый человек, чья фигура навсегда врезалась ей в память. Он остановился и немного наклонил голову. Мария замерла. Ей казалось, что Витренко смотрит через камеру прямо ей в глаза.

Он прошел вперед и сел в «лексус». Машина выехала из ворот.

— Они повернули направо.

«Лексус» исчез с экрана. Вместе с Витренко.

— Тарас у них на хвосте, — сообщила Ольга. — Они едут в сторону автобана. Он хочет, чтобы ты помогла ему со слежкой. — Она бросила Марии переговорное устройство. — Третий канал. Тарас скажет, куда ехать. Я остаюсь здесь, на связи, буду держать тебя в курсе.

— Может, лучше поехать тебе? — спросила Мария. Перспектива столкнуться с Витренко неожиданно внушила ей ужас. — Ты же лучше подготовлена!

— Я такая же сотрудница полиции, как и ты. С одной только разницей — ты работаешь в полиции Германии. Тарас считает, что в случае осложнений это может пригодиться.

— Но я совсем не знаю город…

— У нас есть навигатор, чтобы подсказать тебе дорогу. Возьми свою машину. И не теряй время!

На улице было темно, сыро и холодно. В этот зимний вечер огни Кёльна казались тусклыми. На Линденталь вела прямая дорога мимо Цолльштока и Зюльца. Переговорное устройство, лежавшее на пассажирском сиденье, молчало. Подъезжая к Штадтвальд-парку минут через десять, Мария включила его.

— Ольга… Ольга, ты меня слышишь?

— Я тебя слышу.

— Куда мне ехать дальше?

— Я на автобане и двигаюсь на север, — послышался голос Бусленко. — Езжай до перекрестка Крайц-Кёльн-вест, потом по шоссе А57 на север. Я сообщу, если мы повернем. Ольга, помоги Марии добраться до автобана через Юнкерсдорф. Машина Витренко едет не особенно быстро, но Мария нас сможет догнать, только если мы остановимся. Ольга, как думаешь, куда мы направляемся?

— Подожди, — сказала Ольга, и наступила пауза. — Похоже, Витренко покидает город. Не исключено, что направляется на север. В Гамбург.

— В такой поздний час вряд ли, — с сомнением заметил Бусленко. Его голос, казалось, раздавался с другого конца света. В темноте и под струями дождя, заливающими ветровое стекло, Мария чувствовала себя совсем одинокой. Как она здесь очутилась? Как она могла так довериться незнакомым людям? Кто мог подтвердить, что они те, за кого себя выдают? Она постаралась выкинуть эти мысли из головы. Они спасли ей жизнь, нашли тело Максима Кушнира и избавились от него. Они смогли придать целостность ее непродуманному и почти провалившемуся плану и сделать его осуществимым. По крайней мере теоретически.

Мария нажала кнопку на переговорном устройстве.

— Скажите, куда мне дальше ехать…

7

Отель «Линден» располагался в нескольких минутах ходьбы от места, где Хансаринг переходил в набережную Конрада Аденауэра, опоясывавшую изгиб Рейна. Это вселило в Фабеля надежду, что в Марии сохранилось присущее ей здравомыслие: расположение гостиницы давало ей возможность находиться в центре событий, не привлекая к себе внимания. Он велел таксисту подождать и быстрым шагом направился в вестибюль. Миловидная темноволосая девушка за стойкой приветливо ему улыбнулась, но, увидев удостоверение офицера полиции Гамбурга, тут же нахмурилась.

— Волноваться нет никаких оснований, — сразу поспешил он успокоить ее. — Я просто разыскиваю одну женщину. — Фабель показал ей фотографию Марии. — Вы ее видели?

Она снова нахмурилась.

— По-моему, нет… но на прошлой неделе я не работала. Я позову старшего смены.

Она исчезла за дверью и вернулась с юношей, который подозрительно оглядел Фабеля.

— Чем я могу вам помочь, герр?..

— Обер-комиссар Фабель, — улыбнулся детектив и снова показал свое удостоверение. — Я приехал из Гамбурга и разыскиваю эту женщину… — Он подождал, пока девушка передаст юноше фотографию. — Ее зовут Мария Клее. По имеющейся информации, она останавливалась в вашем отеле. Но могла зарегистрироваться под другим именем.

— А что она сделала?

— А я не понимаю, какое это имеет отношение к ответу на мой вопрос. — Фабель подался вперед и облокотился на стойку. — Так вы видели ее или нет?

Старший смены внимательно изучил фотографию.

— Да, видел. Но она выглядела не так, как здесь.

— В каком смысле?

— Она выехала пару недель назад. — Он что-то набрал на клавиатуре. — Да, точно, двадцать шестого. Но когда она выезжала, то волосы были коротко острижены и черные. И потом, одежда…

— И что с одеждой?

— Она всегда одевалась по-разному. Не в том смысле, что меняла наряды… Она меняла стиль одежды. То одевалась очень дорого, то — в какую-то бесформенную дешевку.

Фабель сразу сообразил, что речь шла о слежке. У нее была зацепка, и она ее разрабатывала.

— Что-нибудь еще? Она с кем-нибудь здесь встречалась?

— Об этом я ничего не знаю. Но видел, как она оставляла на нашей стоянке свою машину, а ее номер у нас не регистрировала. Мы чуть не увезли ее на эвакуаторе, но один из носильщиков вспомнил, что машина принадлежит ей. Я собирался с ней об этом поговорить, но не успел, поскольку она как раз выехала.

— А номер вы записали?

— Разумеется… — Не по годам важный начальник смены снова обратился к компьютеру и, написав что-то на листке, передал его Фабелю.

— Но этот номер начинается на «К», то есть он кёльнский. — Фабель еще раз взглянул на листок. — А что это была за машина?

— Дешевая и старая. По-моему, «ситроен».

— А вы не знаете, куда она направилась отсюда?

Старший смены пожал плечами. Фабель написал номер своего сотового на обратной стороне визитной карточки.

— Если вы снова ее увидите, тут же позвоните мне. Это очень важно!

Вернувшись в такси, Фабель снова достал список гостиниц Кёльна и постарался представить себя на месте Марии. Он решил, что она съехала из этого отеля, потому что зарегистрировалась под своим именем. Она попробует найти что-то еще, более неприметное. Он подался вперед и передал водителю список.

— Если бы вам надо было устроиться в гостиницу под чужим именем и расплатиться наличными, не вызывая вопросов, куда бы вы направились?

Водитель, размышляя, надул губы и через мгновение обвел ручкой три отеля.

— Думаю, в один из них.

— Хорошо. — Фабель откинулся на спинку сиденья. — Давайте начнем с ближайшего.

8

— Они останавливаются, — нарушил наконец-то молчание, показавшееся вечным, голос Бусленко. — Мы возле какого-то заброшенного заводского здания около котлована, или затопленной каменоломни, или чего-то в этом роде. Тут еще какая-то другая машина. Похоже на встречу.

— Ты видишь с кем? — сквозь треск статики послышался голос Ольги.

— Нет… не вижу. Мария, ты где?

— Я на А57 около Дормагена, двигаюсь на север. — Марии было явно не по себе. Как выяснилось, она ехала по тому же самому маршруту, что и в день, когда играла в кошки-мышки с Максимом Кушниром.

— Хорошо… — Бусленко размышлял вслух. — Ты доберешься минут через пятнадцать. Езжай по Привициальштрассе в сторону Дельховена до развилки, потом сверни налево, и увидишь проселочную дорогу. На ее обочине я и остановился. Моя машина — черная «ауди». Увидимся через пятнадцать минут.

— Договорились, — сказала Мария, чувствуя, что во рту пересохло.

— Ольга, — снова раздался голос Бусленко, — я собираюсь сходить посмотреть, с кем встречается Витренко.

— Подожди, Тарас. Лучше дождаться Марию. Думаю, что тебе надо связаться с местной полицией. Тогда мы его точно достанем.

— Мы сделаем по-моему. Все будет в порядке. Но я выключу рацию, пока буду отсутствовать. Не исключено, что Витренко расставил охрану.

— Будь осторожен, Тарас, — предупредила Мария и надавила на педаль газа. Наконец-то настал час икс, и с Витренко будет навсегда покончено.

Ольга, подсказывая Марии, куда ехать, помогла ей добраться до места, указанного Бусленко. Дороги стали уже, а дома встречались все реже. Тянулись поля, густые перелески из голых деревьев. Чернильная синева сумерек постепенно переросла в сплошную ночную мглу. Дождь прекратился.

— Я добралась до перекрестка на Привициальштрассе, — сообщила Мария. — Что дальше?

— Поверни направо и езжай прямо еще примерно с километр. Там ты должна увидеть проселочную дорогу, упомянутую Тарасом, где он спрятал машину.

Мария сначала проскочила проселочную дорогу, не заметив ее за густыми зарослями папоротников, и была вынуждена дать задний ход, чтобы вернуться. Метров через двадцать она нашла черную «ауди» Бусленко. Она вышла и тут же почувствовала, как на морозном воздухе ее начала бить дрожь, уже знакомая по прежним временам. В этой дороге и ночной мгле было нечто сродни дежа-вю.

— Я нашла машину, — сказала она в переговорное устройство, стараясь не шуметь, и заглянула в забрызганное каплями окно. — Но Бусленко здесь нет.

— Оставайся на месте и не шуми, — ответила Ольга. — Он просто еще не вернулся и наверняка скоро появится.

Мария посмотрела на часы. Речь шла о пятнадцати минутах. Она добралась за двенадцать. Мария увидела, что на пассажирском сиденье что-то лежит.

— Ольга… Он оставил переговорное устройство в машине.

Послышались разряды статики, и потом голос Ольги:

— Он предупредил, что будет сохранять радиомолчание.

— Разве было бы не лучше взять его с собой и выключить, а не оставлять здесь?

— Мария, не нервничай и просто дождись его.

Мария сунула свое переговорное устройство в карман и направилась обратно к дороге. Идти было трудно из-за разъезжавшейся под ногами грязи. Выбравшись на дорогу и стараясь держаться поближе к папоротнику, она осторожно осмотрелась, нет ли приближавшихся машин. Все было тихо, только на ветру негромко поскрипывали голые сучья деревьев. Она двинулась дальше и вскоре увидела открытое поле с каким-то строением, похожим на амбар. Возле него были припаркованы две машины. Мария снова почувствовала приступ тошноты, и сердце бешено забилось. Все здесь удивительно напоминало поле и сарай возле Куксхавена, где состоялась ее встреча с Витренко. Она смотрела на небо в тучах и голое зимнее поле, будто стараясь себя убедить, что она не вернулись в прошлое на машине времени. Никаких звезд на небе, никакой травы. Мария низко пригнулась и бегом направилась обратно к своей машине. Подбежав к ней, она залезла внутрь и, заперев дверцу, вцепилась руками в руль. Мария посмотрела на ключи, все еще висевшие на брелоке с логотипом автомагазина. Еще было не поздно повернуть ключ зажигания, дать задний ход и выехать на шоссе, ведущее в Гамбург. Она могла бросить все и начать сначала.

Наконец, решившись, Мария открыла бардачок, достала свой табельный «ЗИГ-зауэр» и незаконно приобретенный «глок» и сунула их в карманы. Потом она снова потянулась к бардачку, вытащила бинокль и направилась по дороге к амбару.

Место было абсолютно голым, без всякого укрытия. Пробраться незамеченной не представлялось возможным. Конечно, Бусленко знал, что делает. Как и Витренко со своими пособниками. Но Марию никто этому не учил, и никаких навыков, которые могли здесь пригодиться, у нее не было. Она быстро и тихо добралась до края поля, где на ветру одиноко раскачивалось дерево, окруженное жидким кустарником. С помощью бинокля она внимательно осмотрела поле, амбар и припаркованные машины. Никакого движения. Ни охранников, никаких признаков жизни. И никаких следов Бусленко. Мария села на мокрую землю, прислонившись спиной к дереву. Кругом стояла полная тишина, если не считать завываний ветра. Казалось, Мария осталась совершенно одна в этой черной и пугающей вселенной. Она достала пистолеты, проверила обоймы и передернула затворы, досылая патроны в стволы, и сняла их с предохранителей. Потом она убрала «ЗИГ-зауэр» обратно в карман. При прерывистом от напряжения дыхании изо рта вырывались клубы пара, образуя на морозном воздухе причудливые фигуры призраков.

Мария сделала глубокий вдох и, пригнувшись как можно ниже, рванула через поле к амбару, выставив перед собой пистолет.

Она пробежала примерно половину, когда неожиданно темноту прорезала полоса света.

9

Еще не успев осознать, что произошло, Мария инстинктивно среагировала на желтую полосу света, залившего поле из открывшегося окна. Она бросилась на холодную влажную землю и распласталась на ней, пригнув голову. Сообразив, что ее все равно могут заметить, она быстро откатилась в тень и подняла глаза. В ярком четырехугольнике окна, залитого светом, никого не было. Затем там на мгновение промелькнула фигура, в которой Мария успела узнать ненавистного противника. Она подняла пистолет и прицелилась в Витренко, но тот сразу исчез. Мария поднялась и, не спуская глаз с окна, пробежала еще метров двадцать, после чего снова упала на землю. Она обвела быстрым взглядом поле, освещенное окно и весь амбар: никого. Что-то было не так. И куда, черт возьми, подевался Бусленко?

Неожиданно Мария с ужасом вспомнила о переговорном устройстве. Она прихватила его с собой, и уже несколько минут они с Ольгой совсем не общались. Та могла объявиться в любую секунду, и сигнал вызова сразу бы выдал Марию головорезам Витренко. Она лихорадочно покопалась в кармане и, вытащив рацию, нечаянно уронила ее. Мария лихорадочно накрыла его руками в перчатках, чтобы заглушить звук, если она вдруг заработает, и, нащупав кнопку выключения, облегченно выдохнула.

Теперь она была уже совсем близко от амбара и могла незаметно подобраться к нему вплотную. Наконец она оказалась у каменной стены и, прислонившись к ней спиной, обвела взглядом поле и лишенный листвы кустарник живой изгороди. Внутри все буквально кричало о грозящей опасности. Что-то случилось и пошло не так. Это место слишком походило на то, другое, тоже с полем и сараем. Ей слишком легко удалось добраться до амбара незамеченной, совсем как той ночью, когда Витренко, абсолютно уверовав в свою безопасность, не выставил охрану. Вряд ли он совершит подобную ошибку еще раз. Но на этот раз разница заключалась в том, что рядом не было Фабеля, способного прийти на помощь. Мария очень замерзла. Она еще раз проверила пистолет и начала двигаться в сторону окна.

Мария поняла, что строение оказалось скорее не амбаром, а каким-то промышленным зданием. Рама в окне была относительно новая, а стекло — толстое и грязное. Мария напрягла слух, стараясь понять, что происходит внутри, но шуршание травы от поднявшегося ветра заглушало все звуки. Обхватив рукоятку пистолета обеими руками, она подалась вперед, и ей удалось бросить мимолетный взгляд в окно, после чего она тут же отпрянула назад и уперлась спиной в стену. Голова лихорадочно работала, пытаясь обработать полученную информацию. Внутри находился Молоков в окружении минимум трех подручных. Витренко видно не было, но это не означало, что его там нет. Мария постаралась успокоиться и взять себя в руки. Настало время вновь превратиться в офицера полиции. Фабель всегда говорил, что главная задача каждого полицейского состоит в том, чтобы оградить невинного человека от опасности, а порядок — от хаоса. Мария не сомневалась, что в ближайшие минуты там совершится убийство — кого-то ждала скорая и, возможно, мучительная смерть.

Заглянув на мгновение в окно, она успела заметить человека, которого там не должно было быть. Он сидел на стуле посередине комнаты. Его рук не было видно: наверное, они были связаны за спиной. Молоков и его люди стояли вокруг. Наверное, собирались сначала пытать, а уже потом убить.

Придется рискнуть.

Мария вытащила рацию из внутреннего кармана и убавила громкость до минимума.

— Ольга… ответь! Ольга!

Тишина.

— Ольга, ответь! — В голосе Марии звучали нотки отчаяния.

— Мария, куда ты пропала? Я старалась связаться с тобой! Рация Тараса тоже молчит…

— Они захватили его…

— Что?

— Они захватили Тараса. Думаю, что они хотят убить его.

— Господи! Что ты собираешься делать?

— Все зашло слишком далеко, Ольга. Настало время мне опять превратиться в полицейского. У нас нет выбора. Я хочу, чтобы ты прямо сейчас позвонила в полицию Кёльна, сказала, что работаешь в киевской милиции и что комиссару по расследованию убийств из Гамбурга срочно нужна помощь. Скажи им, что мы выследили Василя Витренко, и пусть срочно свяжутся с оперативной группой БКА. Нам нужно, чтобы они появились здесь как можно скорее. И, ради Бога, поторопись!

— Все поняла… и все сделаю. Ты сама в безопасности?

— На данный момент — да. Но мне придется вмешаться, если местная полиция не появится раньше, чем эти ублюдки займутся Тарасом. Поторопись!

Мария выключила переговорное устройство, оторвалась от стены и снова заглянула в окно. Молоков кричал на Бусленко, размахивая руками. Иногда он поворачивался, чтобы бросить взгляд на что-то или кого-то вне поля зрения Марии.

Витренко.

Мария пригнулась под окном и, быстро добежав до угла, заглянула за него. Возле входной двери топтались двое охранников с пистолетами. Положение осложнялось: ей не удастся сразу попасть в помещение, где держат Бусленко. Она обошла здание с другой стороны.

Ей надо было попасть внутрь! Она чувствовала, как к глазам подступили слезы. Она подумала о том, как прожила последние три года, о событиях в поле возле Куксхавена, о Фабеле и Фрэнке. Она понимала, чем были вызваны слезы: она оплакивала себя. Ту, что была до всех этих событий. И она оплакивала жизнь, с которой ей предстояло расстаться. Местная полиция не успеет добраться сюда достаточно быстро. Ей и Бусленко предстоит погибнуть, а Витренко, наверное, снова удастся ускользнуть. Выбора у нее не было. Она должна положить этому конец. Она обязана добраться до этой комнаты и успеть пристрелить Витренко до того, как ее саму изрешетят пулями. Она не сомневалась, что Витренко находился вместе с остальными. Она понимала, что вряд ли узнает его в лицо — он наверняка изменил внешность. Но глаза! Их она не может не узнать!

Мария выпрямилась и, сделав несколько глубоких вдохов, вытерла слезы. Какое-то время она прислушивалась, втайне надеясь, что услышит приближение полицейских машин. Ветер, шумевший среди голых деревьев и в кустах живой изгороди позади здания, каким-то образом успокоил ее и внушил уверенность. Мария достала табельный «ЗИГ-зауэр» и теперь держала пистолеты в обеих руках. Она усмехнулась: совсем как в кино. Но это удваивало ее шансы убить Витренко, прежде чем им удастся пристрелить ее.

Мария просунула руку сквозь разбитое стекло и, подняв шпингалет, стала открывать окно. Оно жалобно и громко заскрипело, возмущаясь тем, что его впервые за много лет решились потревожить. Мария испуганно замерла и потом потихоньку возобновила процесс, пока ей не удалось открыть створку достаточно широко, чтобы протиснуться внутрь. Она снова прислушалась, надеясь, что помощь уже на подходе. Куда, черт возьми, они запропастились? Мария старалась не думать о шуме, который она наверняка произвела, когда перелезала через подоконник и спрыгивала на покрытый мусором пол. Несмотря на холод, она чувствовала, как над верхней губой появились капельки пота. Мария снова замерла и прислушалась: за дверью раздавались какие-то голоса. Она направила оба пистолета на прогнившую деревянную дверь. Голоса же постепенно стихли. Наверное, в этом здании было всего два помещения, разделенных коридором. Подобравшись к двери, она заглянула в щель проема и увидела часть коридора. В соседней комнате негромко разговаривали. Никто не кричал.

Мария приняла решение действовать быстро. Она широко распахнула дверь, выставив вперед пистолеты, и приготовилась открыть огонь, но в коридоре никого не оказалось, а из двери в паре метров впереди пробивался свет. Ее не могли не услышать, но продолжали разговаривать. Она двинулась вперед. Прямо перед ней оказалась дверь, ведущая на улицу, но охранявших ее головорезов не было видно: наверное, они по-прежнему оставались на месте. Однако ей надо было быть готовой к тому, что при звуке выстрелов они тут же бросятся внутрь. Она подумала, что для двух подготовленных спецназовцев с автоматическим оружием исхудавшая женщина на больничном, находящаяся на грани нервного срыва, никаких проблем представлять не будет. Но страха не было: он оставил ее после первого шага в коридор. Ей кто-то рассказывал, что неизбежность смерти часто не просто делала людей бесстрашными, но и прибавляла сил и решимости.

Мария подалась вперед и влетела в комнату, выставив оба пистолета и готовая в любой момент нажать на курок.

10

Ульрих Вагнер опоздал на десять минут. Фабель поджидал его в баре, сидя так, чтобы видеть всех входящих и не пропустить детектива.

— Выпьете? — спросил он, когда Вагнер подошел к нему.

— Думаю, да, — ответил тот. Они забрали свои напитки и устроились на диванчике возле окна с видом на Тюринерштрассе, железнодорожные пути и шпили собора. — Может, лучше подняться к вам в номер? — спросил он, доставая из портфеля толстую папку. — Здесь есть не очень приятные фотографии. И кстати, мне нужно, чтобы вы расписались в журнале, подтверждая то, что имели доступ к досье.

Фабель окинул взглядом помещение бара. В дальнем углу сидели несколько бизнесменов. Еще одна группа, но уже молодежи лет двадцати с небольшим, что-то громко обсуждала и смеялась. Через два столика сидела пара, настолько погруженная друг в друга, что вряд ли бы заметила даже пожар.

— Думаю, что пока нам здесь никто не помешает, — ответил Фабель. — Если станет слишком людно, то мы всегда сможем перебраться в номер.

Вагнер открыл папку.

— Здесь собраны очень и очень неприятные факты. И мы видим, как развивался бизнес Витренко. Он сильно изменился, адаптируясь к новым условиям. Вне всякого со мнения, Витренко возглавляет самую крупную преступную группировку из тех, что занимаются незаконной переброской людей с Востока на Запад. Кроме того, он контролирует основную часть нелегальной проституции Германии. Причем внимание он теперь уделяет узкой специализации. Пытается закрыть образовавшуюся нишу, если можно так выразиться.

— В каком смысле?

— Есть немало людей со специфическими наклонностями. И Витренко поставляет проституток, чтобы удовлетворить именно этот спрос. Не думаю, что мне придется долго выбирать фотографии, чтобы это проиллюстрировать. Это действительно просто ужасно. И большинство проституток идут на это отнюдь не добровольно. Витренко торгует ими как мясом, Йен. В досье собрано все, чем мы располагаем на настоящий момент. И должен тебя предупредить, что немало людей было против твоего знакомства с этими материалами.

— Об этом известно другим? А они знают, зачем мне это понадобилось?

— Нет. Если бы я упомянул о фрау Клее, то наверняка бы выписали ордер на ее арест. Я сослался на то, что пытаюсь тебя вовлечь в расследование, чтобы ты согласился возглавить создающуюся Федеральную комиссию по расследованию убийств.

— Значит, вы не поставили их в известность о моем решении?

— Нет. Но время для этого еще есть.

Фабель просмотрел материалы досье. Они внушали ужас. Бесчисленные жестокие убийства, осуществленные по приказу Витренко в Средней Азии и Европе, имели своей целью преподать урок всем, кто осмелится встать на его пути. В досье был подробный отчет о деятельности Витренко в Гамбурге, включая нападение на Марию Клее. Детали массового убийства, о котором собирала сведения Мария. Тогда тридцать мигрантов были сожжены заживо в контейнеровозе на украинско-польской границе. Фабель прочитал об одном грузинском главаре преступной группировки, отказавшемся от партнерства, предложенного Витренко, так как хотел, чтобы его единственными партнерами стали трое сыновей, когда подрастут. В День отца Витренко прислал этому грузину три посылки, в каждой из которых была отрезанная голова одного из сыновей. В досье были материалы о некой украинской красотке, силой принужденной работать элитарной проституткой. Она попыталась вырваться из лап Витренко и обратилась в берлинскую полицию. Ее нашли привязанной к стулу, установленному перед зеркалом. Она умерла от удушения: дыхательные пути были обожжены серной кислотой, которую ей плеснули в лицо. Вряд ли после этого она могла себя разглядеть, но того, что она успела увидеть, было вполне достаточно, чтобы удовлетворить Витренко. В досье описывалось и сделанное явно по заказу Витренко убийство в Израиле одного украинского еврея, возглавлявшего другую преступную группировку. Знакомясь с материалами, Фабель не мог не восхищаться проницательностью Марии. Без всякой помощи со стороны Федерального ведомства по уголовным делам БКА она самостоятельно смогла выявить причастность Витренко к, казалось бы, не связанным друг с другом преступлениям.

— Здесь вас вряд ли что-нибудь удивит… — заметил Вагнер. В папке был отчет об убийстве Витренко своего отца, свидетелем чему был сам Фабель.

— Мы должны сделать все, чтобы вытащить Марию из Кёльна, — заметил Фабель, не поднимая глаз от папки. — Если до Витренко дойдут слухи, что она объявила ему личную вендетту, он не сможет отказать себе в удовольствии расправиться с ней.

— Согласен, Йен, но главное для нас — выследить Витренко. Мария Клее оказалась в этой ситуации по собственной инициативе.

— Но эта инициатива родилась не на пустом месте… — Фабель перевернул страницу и увидел новые фотографии жертв. Подняв глаза, он убедился, что остальные посетители бара не видят, какие ужасные материалы у него в руках. — Что это?

— А-а… — отозвался Вагнер. — Это то, что осталось от элитной межведомственной группы специалистов украинского спецназа. Операция «Ахилл». Мы полагаем, что это была последняя отчаянная попытка убрать Витренко с лица земли путем незаконного убийства на территории Федеративной Республики.

— Это что — в Германии? — Фабель показал на лес, видневшийся на заднем плане фотографии.

— Нет. Это неподалеку от местечка под названием Коростышев к западу от Киева. Они собрались там для подготовки к заданию. В охотничьем домике. Символично, правда?

Фабель снова посмотрел на фотографию.

— И все получилось наоборот. Очень похоже на Витренко. Выживших нет.

— Напротив, — возразил Вагнер с улыбкой знатока. — Как вы и сказали, все очень в стиле Витренко. Спецназовцев, чьи тела вы видели, скорее всего убили члены их же группы. После чего скрылись. Украинцы разбирались с картиной случившегося несколько дней, прежде чем им удалось восстановить ее, и считают, что смогли определить, кто возглавлял группу внедренных агентов Витренко. За несколько дней до этого украинцы попытались схватить Витренко в один из его редких визитов в Киев. Украинским спецслужбам удалось внедрить своего человека, командира подразделения «Сокол» Петра Самолюка, игравшего роль тройного агента. Он и сообщил, где и когда появится Витренко. Но его выдал «крот», и Самолюка кастрировали и убили. А когда собрали группу, то в нее как раз и внедрился этот «крот» и еще два агента Витренко. Судя по всему, двоим из группы почти удалось добраться до Коростышева и оказаться в безопасности, но их все-таки убили и оттащили обратно в охотничий домик… На снимке все видно.

Фабель внимательно посмотрел на фотографию. На ней был снят раздетый мужчина лет тридцати со вспоротым животом, подвешенный на раме, используемой охотниками для освежевания убитых оленей и кабанов. На стене позади рамы чем-то красным, похожим на кровь, было написано несколько слов на кириллице.

— Что это значит? — поинтересовался Фабель, показывая на надпись.

— Хм… Мне это тоже было интересно. Судя по всему, написано для тех, кому это было понятно. «Сатана обладает даром пребывания сразу в двух местах». Наверное, очередная прихоть Витренко. Думаю, это предназначалось парню со вспоротым животом.

— А кем он был?

— Он отвечал за операцию «Ахилл». По нашим сведениям, был очень достойным человеком, — ответил Вагнер. — А «кротом» Витренко считается женщина из киевской милиции по имени Ольга Сарапенко. Не исключено, что именно по ее приказу этому парню перед убийством сначала вспороли живот. Он охотился за Витренко несколько лет.

— И как его звали? — поинтересовался Фабель.

— Бусленко. — Вагнер сделал глоток. — Тарас Бусленко.

11

Мария стояла в дверном проеме. Она сразу бросила взгляд в ту часть помещения, что не была видна снаружи, рассчитывая найти там Витренко. Но в закоулке никого не оказалось. Она перевела взгляд и увидела двух головорезов, стоявших рядом с сидевшими Молоковым и Бусленко. Никаких следов Витренко. Она решила пожертвовать жизнью впустую. Все присутствующие обернулись и посмотрели на нее. Пистолеты в ее руках вздрогнули: две пули попали Молокову в горло, а на месте правого глаза появилось отверстие от пули, прошедшей в мозг. Он еще падал, а Мария уже открыла стрельбу по первому охраннику. Некоторые пули попали в стену, но три угодили ему точно в грудь. Мария заметила движение второго охранника, но отреагировать на него уже не успевала.

Бусленко бросился вперед, и Мария удивилась, что он не связан. Он с размаху врезался в спецназовца; тот, хотя на лице его выразилось изумление, быстро пришел в себя и попытался отбиться ногой. Бусленко увернулся и тут же сам нанес удар ногой охраннику в пах, а ребром ладони — в горло. Раздался хруст, и охранник упал на колени, держась за горло, — его лицо на глазах становилось синюшным. Бусленко обхватил ладонями его лоб и челюсть и резким движением рванул голову в сторону. Раздался громкий треск, и глаза охранника сразу закатились. Бусленко отбросил тело в сторону и, взглянув на Марию, мрачно кивнул. Она обернулась к двери, ожидая, что охранники снаружи кинутся на шум. Но там никого не было. Мария стояла, не в силах унять дрожь.

— Все в порядке, Мария… — тихо и успокаивающе произнес Бусленко. Он взял ее за дрожавшие руки и отобрал пистолеты. — Все в порядке. Все кончено. Ты просто молодчина!

— Охранники… — сказала она, задыхаясь. — Снаружи…

— Все в порядке, — снова успокоил ее Бусленко. — О них позаботились.

Мария услышала, как в коридор кто-то вошел.

— Ольга? — Мария перевела недоуменный взгляд на Сарапенко, стоявшую в дверях. В руках та держала снайперскую винтовку с телевизионным оптическим прицелом и неестественно длинным стволом, снабженным глушителем и пламегасителем. — Я не понимаю, — произнесла Мария. — Полиция… где полиция?

— Мы сами здесь все подчистим, — сказал Бусленко, убирая в карманы пистолеты Марии. Он обнял ее за плечи и подтолкнул к выходу.

— Витренко… — произнесла Мария слабым голосом. Дрожь в теле не утихала. — Где сам Витренко? Он же должен быть здесь!

Бесконтрольная дрожь еще больше усилилась, и Марии было трудно стоять. То, что произошло снаружи, было ясно без слов. Два охранника лежали мертвыми с пулями в теле и голове. Третий все еще сжимал пистолет, глядя невидящими глазами в темное хмурое небо. Мария где-то читала, что именно так убирают свои цели снайперы: сначала стреляют в тело жертвы, а потом делают контрольный выстрел в голову. Она посмотрела на Ольгу, продолжавшую держать в руках снайперскую винтовку. Ее удивило, что обычная сотрудница милиции из Киева поступила точно так же.

— Останься здесь, — сказал Бусленко. — Ольга, я подгоню свою машину и подвезу вас к машине Марии, на которой вы и вернетесь в Кёльн. Я не хочу оставлять здесь никаких следов нашего пребывания.

— А как быть с этими? — спросила Ольга, кивая на тела охранников.

— Мы затащим их внутрь. А потом я пришлю кого-нибудь все подчистить. Но сначала нам нужно убраться отсюда как можно скорее.

— Кого-то пришлешь? — удивленно переспросила Мария. Ее голос по-прежнему был слабым, и она явно не понимала, что происходит. — Кого ты можешь…

— У тебя шок, Мария. — Ольга передала Бусленко снайперскую винтовку и, достав из кармана шприц, сняла с иголки защитный чехол.

— Зачем ты это носишь с собой? — спросила Мария, но была слишком слаба, чтобы помешать Ольге оттянуть ей рукав пальто и свитера и сделать укол. — Что ты…

— Это поможет тебе снять напряжение, — объяснила Ольга, и почти сразу Мария почувствовала, как по телу пробежала теплая волна охватившей ее сонливости. Ощущение было такое, что она почти тут же погрузилась в сон, хотя и продолжала оставаться на ногах. Дрожь прекратилась.

— А я уже решила, что пришел мой последний час… — призналась она Ольге, но та не ответила.

— Я подгоню машину, — сказал Бусленко и побежал к дороге.

Теперь Мария полностью расслабилась и не испытывала никаких страхов. Провожая взглядом удалявшуюся фигуру Бусленко, она поняла, что видела ее раньше, на таком же поле, как это, только очень давно. Чувствуя, как Ольга крепко сжимает ей руку, она удивилась, что не узнала его раньше, а узнала только теперь, когда увидела на расстоянии, как на экране монитора.

Мария поняла, что ей все равно суждено умереть, и повернулась к Ольге, продолжая бессмысленно улыбаться при мысли о том, как глупо все вышло.

Глава девятая

9-11 февраля

1

Фабель поднял глаза и с удивлением увидел стоявшего рядом Бенни Шольца.

— Как вы здесь оказались? — спросил Фабель, закрывая папку. — Извините, это герр Вагнер из БКА…

Вагнер встал и обменялся с Шольцем рукопожатием.

— Мы уже встречались, — сказал Шольц и, заметив на лице Вагнера недоумение, добавил: — Тот случай с мошенничеством по Интернету два года назад…

— Ах да… Ну конечно… Как поживаете?

— Лучше всех! — ухмыльнулся Шольц и перевел взгляд на закрытую папку. — Извините, я, наверное, не вовремя?

— Нет… все в порядке, — заверил Фабель, — я просто воспользовался возможностью обсудить с герром Вагнером одно гамбургское дело, которым мы оба занимаемся. Выпьете с нами?

— Вообще-то я тоже по делу. Как вам известно, я все утро провел на совещании оргкомитета по участию в карнавале, но озадачил Тансу и Криса, поручив им проверить некоторые интернет-сайты, обнаруженные вашими технарями. Но все утро не мог вас разыскать…

— Неудивительно. Если честно, я решил просто прогуляться по городу в качестве туриста.

— Понятно… кое-что нам все-таки удалось. В Кёльне зарегистрирован некий сайт под названием «Антропофаги», посвященный каннибализму. Вообще-то особого сексуального подтекста там нет, но если копнуть поглубже, то наталкиваешься на очень странные вещи. Мы не знаем, кому на самом деле принадлежит этот сайт, но нам известна компания, размещающая его на своем домене, делающая дизайн и все такое. Я подумал, что мы можем туда завтра наведаться вместе.

— Отлично! Вы уверены, что не хотите выпить?

— Нет, спасибо. Но это еще не все. Я подумал, что вы пожелаете составить мне компанию и кое-куда проехать. Вам будет приятно узнать, что мы последовали вашему совету и отслеживали все сообщения о нападениях и любых происшествиях, где имели место укусы. Кое на что нам надо посмотреть вместе…

Эта гостиница разительно отличалась от шикарного отеля, час назад покинутого ими. Причем она не выглядела какой-то обшарпанной или убогой, а просто была предназначена для людей со скромным достатком — место, где небогатые туристы или мелкие торговцы могли остановиться на ночь. Кроме того, как уже было известно Фабелю, здесь можно было расплатиться наличными, не вызывая ненужных вопросов. Шольц остановился у самого входа, чем вызвал недовольство швейцара, тут же направившегося к ним, чтобы попросить отогнать машину. Шольц решил все проблемы, сунув ему в нос удостоверение сотрудника крипо. Заметив, что Фабель специально отстал, чтобы разглядеть гостиницу, он обернулся:

— Все в порядке, Йен?

— Что? Да… конечно.

— Несколько недель назад здесь кое-что произошло, — пояснил он Фабелю. — Администрация гостиницы отказалась от услуг полицейских, заявив, что все под контролем и они решили все проблемы своими силами. Извинились за беспокойство и все такое. На самом деле в таких местах постояльцам просто не хочется видеть людей в форме. И гостиница может потерять клиентуру на выходные, когда номера здесь снимают парочки.

Шольц постучал рукой в перчатке по высокой стойке администратора.

— Криминальная полиция Кёльна, — представился он. — Я хотел бы поговорить с вашим менеджером, герром Анковитцем.

У стойки возник высокий худой мужчина.

— Я могу вам помочь? — поинтересовался он у Шольца и, заметив Фабеля, добавил: — A-а, герр Фабель, здравствуйте еще раз… Я не ожидал увидеть вас дважды за один день. Вы по тому же вопросу?

— Нет… совсем по другому, — сказал Фабель, не обращая внимания на нахмурившегося Шольца.

— Мы здесь по поводу происшествия, случившегося двадцатого января, — сказал Шольц, поворачиваясь к Анковитцу. — Вы сами звонили в полицию.

— A-а, вы об этом… Но все благополучно разрешилось само собой. Так что происшествие, с одной стороны, было, но последствий никаких. Из номера с криком выскочила женщина. Но никаких обвинений она решила не выдвигать.

— Да, все это мне известно. Меня интересует, что именно она рассказала. В полицейском отчете написано, что, по ее словам, кто-то укусил ее за задницу. Причем очень сильно.

Анковитц ухмыльнулся:

— Да, так оно и было.

— Ничего веселого в этом нет. Мы пытаемся проследить возможную связь с двумя убийствами, находящимися в стадии расследования. А теперь без всяких шуток — она была проституткой?

Анковитц облокотился на стойку и обвел взглядом холл, убеждаясь, что никто из постояльцев его не слышит.

— Да. Проститутка. Я уже видел ее раньше. Мы это, конечно, не поощряем, но иногда закрываем глаза. Видите ли, в порту каждую ночь швартуются разные суда. Если все выглядит прилично и не афишируется, мы особо не вникаем, носят ли отношения между нашими гостями личный или профессиональный характер.

— С кем она была? — спросил Фабель.

— С мужчиной лет тридцати пяти… Хорошо одетым и представительным. У меня сложилось впечатление, что они до приезда сюда посидели в каком-то дорогом ресторане. Она была тоже одета на выход. — Анковитц хохотнул. — Хотя, должен признаться, на мой взгляд, ее наряд был не самым удачным.

— В каком смысле? — поинтересовался Шольц.

— Ну, на ней была юбка в обтяжку, узкая и прямая, как носили в пятидесятых годах. На вид — недешевая, но ей точно не подходила.

На лице Шольца отразилось нетерпение.

— У нее очень большой зад. Просто огромный. Похоже, что она специально хотела это подчеркнуть. А так — она очень красива. Вот почему нам показалось смешным, ну, сами понимаете, когда она выбежала из номера с криком, что ее укусили за мягкое место.

— Укусили сильно?

— О да! Очень много крови, и одна из наших польских горничных — Марта — ей помогла. Марта сказала, что укушенная была украинкой, но понимала польский. Наверное, их языки похожи. Так вот, Марта сказала ей, что укус очень сильный и надо обратиться в больницу, но девушка отказалась.

— А где был мужчина, когда поднялся весь этот шум?

— Он, наверное, сразу собрал вещи и сбежал. Причем по лестнице, а не на лифте. Я вместе с портье тут же поднялся в номер, но его там уже не было.

— А номер? Кто за него платил: он или она?

— Он. Наличными. Сказал, что оставил бумажник с кредитками дома. Обычно мы просим кредитки, чтобы знать, куда выставить счет за пользование мини-баром, но он оставил залог в сто евро.

— Позвольте мне угадать: за залогом он не вернулся, — предположил Фабель.

Анковитц покраснел.

— Нет. — Фабель понял, что залог перекочевал в карман управляющего.

— Нам нужно найти эту девушку, — сказал Шольц. — Вы говорите, что видели ее раньше?

Анковитц смутился.

— Да. Может, раз или два.

— А мужчину?

— Нет, в тот вечер я видел его впервые.

— Где, по-вашему, мы можем ее разыскать? — спросил Фабель.

Анковитц смутился еще больше и, достав из-под стойки телефонный справочник, нашел нужную страницу и написал в блокноте несколько слов, после чего вырвал листок и протянул Фабелю.

Листок забрал Шольц.

— Спасибо за сотрудничество, — поблагодарил он.

— Похоже, герр Анковитц сам неравнодушен к большим задницам, — заметил Шольц, обращаясь к Фабелю, когда они возвращались к машине. — Он с ходу сообщил, на какое агентство работает девушка.

Фабель устроился на пассажирском сиденье в «фольксвагене» Шольца и неожиданно понял, как сильно устал. День оказался длинным, и, наверное, он выпил слишком много пива. Он был рад, что по дороге обратно Шольц предпочитал помалкивать, что было на него не похоже. Фабель разглядывал в окно залитые огнями улицы Кёльна на фоне черно-синего неба и вдруг сообразил, что дорога в отель уж слишком затянулась, а улицы, по которым они проезжали, были ему незнакомы. Они оказались на берегу Рейна, где велось большое строительство, а две огромные башни собора нависали над ним как огромные портовые краны. Шольц резко затормозил и остановил машину на бетонном стапеле, после чего вышел, хлопнув дверью, и подошел к воде. Лучи фар светили прямо на него.

Фабель тоже вышел и подошел к Шольцу. Какое-то время оба молчали, наблюдая за неспешным движением длинной баржи с развевавшимся на корме флагом.

— Так вы объясните мне, что все это значит? — тихо спросил Шольц, не отрывая глаз от баржи. — Я застаю вас с парнем из БКА, и вы ведете себя так, будто я застал вас со спущенными штанами. Потом я узнаю, что вы проводили в моем городе частное расследование, пока я был занят другими делами. Я хотел бы знать, что, черт возьми, происходит, сэр!

Фабель вздохнул:

— Когда я упомянул, что сталкивался с Василем Витренко, вы сами сказали, что это не тот человек, чей путь вы хотели бы пересечь. Это правда. Наша встреча закончилась смертью двух полицейских и серьезным ранением третьего. Им была Мария Клее — моя лучшая помощница. Именно ей предстояло сменить меня после отставки на посту руководителя отдела по расследованию убийств. Но хотя физически она выздоровела, ее душевное состояние оставляло желать много лучшего. Мария и сейчас находится на больничном. После серьезного нервного срыва она должна была проходить курс реабилитации. Проблема в том, что, как я подозреваю, она старается выследить Витренко в одиночку.

— Понятно… — Шольц повернулся к Фабелю. — Почему вы мне об этом не рассказали раньше?

— У вас и так было чем заняться.

— Что верно, то верно. И я верчусь, как уж на сковородке, чтобы поймать убийцу. А если мне это не удастся, то он снова нанесет удар, причем уже через две недели. И я очень рассчитывал на вашу помощь.

— Я это знаю, Бенни.

— Но у вас все это время были другие планы. Если честно, то мне очень жаль вашу помощницу, но не она является моей проблемой. Я считал, что вы целиком посвятите себя моему расследованию.

— Давайте начистоту, комиссар… Я приехал помочь вам. Но меня очень беспокоит моя сотрудница и я продолжу ее поиски. Однако это отнюдь не означает, что я не сделаю для вас все, что смогу.

— Погодите… — Шольца словно осенило. — Теперь я понимаю… Я же тоже этим занимаюсь, верно? Неудивительно, что мы не могли разыскать женщину из полиции или иммиграционной службы, разговаривавшую со Славко Дмитруком, перед тем как того изрубили на куски. Так это была она, точно?

— Я этого не исключаю. Но и утверждать тоже не могу.

— Понятно… — Шольц повернулся и направился обратно к машине. — Завтра с утра мы вместе первым делом поговорим об этом с моим начальством.

Всю дорогу до отеля Шольц не проронил ни слова. Перед тем как вылезти из машины, Фабель задержался.

— Послушайте, Бенни, — обратился он к Шольцу, — все, что я говорил, — истинная правда. Я помогу вам выследить этого серийного убийцу, и я не могу помешать вам доложить своему начальству о Марии. Но в результате это только осложнит оба расследования.

— Ваши частные поиски пропавшей женщины не являются официальным расследованием. А мое дело — является!

— Формулируйте как хотите. Но мы уже продвинулись с делом Карнавального убийцы. Вы действительно хотите, чтобы меня отрывали от расследования служебной проверкой?

— И что вы предлагаете?

— Моя главная задача здесь та же, что и ваша, — поймать этого сумасшедшего, прежде чем он снова убьет. Но с вашей помощью мне будет гораздо легче найти Марию, пока она не попала в серьезные неприятности. Но сначала мы найдем этого сукина сына! — Фабель ухмыльнулся. — Пойдемте в бар, выпьем что-нибудь и все обсудим.

Шольц помолчал, продолжая держать руки на руле, и наконец произнес:

— Ладно. Но платите, разумеется, вы.

2

Как обычно, утром Фабель вызвал в отель такси и направился через мост Северинбрюке в район Кальк, где располагалось полицейское управление. Утро выдалось ясным, и, пересекая Рейн, Фабель мог видеть вдалеке ажурные конструкции железнодорожного моста Сюдбрюке. Несколько длинных барж величаво двигались по реке на юг, в самое сердце Европы, на север, в Голландию и другие страны. Фабель постарался представить, как все выглядело раньше, когда еще не было машин, скоростных поездов и трейлеров. Наверное, Шольц прав — в Средние века Рейн действительно был главной магистралью. Казалось, что время невластно над рекой — современные баржи являлись отражением традиции, столь же древней, как и вся европейская цивилизация.

В управлении полиции дежурный офицер ему улыбнулся и пропустил внутрь без сопровождения. Фабелю было странно направляться в Кёльнский отдел по расследованию убийств не в статусе гостя. Он ощущал себя почти что сотрудником, постоянно работающим здесь, и невольно вспомнил о предложении, сделанном Вагнером и ван Хайденом: если бы он его принял, то ощущал бы себя тогда так же в любом уголке Германии.

Когда Фабель вошел в кабинет следователей, Тансу разговаривала по телефону. Ее густые рыжие волосы были собраны заколкой сзади, открывая нежную линию шеи. Тансу с ее полноватой фигурой вряд ли можно было назвать красавицей, но Фабель находил ее привлекательной — точнее, сексуальной. Она кивком показала ему на кабинет Шольца и прикрыла на секунду трубку ладонью.

— Он ждет вас, — сказала она. — Пожалуйста, не уезжайте, пока не поговорите со мной.

— Хорошо, — пообещал Фабель.

Шольц тоже разговаривал по телефону и жестом пригласил Фабеля сесть. Насколько Фабель мог судить по услышанным репликам комиссара, речь шла о предстоящем шествии полицейской колонны на карнавале, и Шольц был явно недоволен тем, как шла подготовка. Фабеля поразило, что Шольц воспринимал это гораздо ближе к сердцу, чем те убийства, которые расследовал. До этого Фабелю вообще казалось, что лишить Шольца равновесия и вывести его из себя практически невозможно.

— Доброе утро, — мрачно поздоровался Шольц, повесив трубку. — Готовы поговорить с нашими интернетчиками?

— Да. Но Тансу просила выслушать ее до того, как мы отправимся по делам.

Шольц пожал плечами:

— Сегодня нам нужно нанести еще один визит. Я навел справки об агентстве по эскорт-услугам, о котором сообщил наш гостиничный друг вчера вечером. Думаю, что вас это должно заинтересовать.

— Вот как?

— Этим агентством «На все вкусы» заправляет некий герр Нильсен, гражданин Германии. Тансу пытается о нем все выяснить. Но настоящими владельцами являются два украинца — Климкин и Лысенко. На учете в полиции не состоят, но подозреваются в тесных связях с организованной преступностью, особенно в нелегальной переправке людей через границу. Поэтому угадать, на кого конкретно в этом бизнесе работают Климкин и Лысенко, вряд ли составит проблему.

— На Витренко!

— Точно! Ребята из отдела по борьбе с организованной преступностью просили проявить особую осторожность.

— Вы общались с сотрудниками этого отдела? Надеюсь, про Марию Клее вы ничего не говорили?

— Пока нет. И ребята были из нашего городского отдела. А Федеральное ведомство по уголовным делам понятия не имеет, что мы собираемся пообщаться с Нильсеном. Но скрывать это постоянно я не смогу. Как бы то ни было, «На все вкусы» действует на законных основаниях и платит налоги. Во всяком случае, с тех доходов, что официально регистрируются. — Шольц ухмыльнулся. — Наверное, вы уже в курсе, что торговля женским телом впервые стала официально облагаться налогом именно в Кёльне.

Фабель кивнул. Кёльн был первым немецким городом, обложившим подоходным налогом сотрудниц секс-индустрии и легализовавшим этот бизнес.

— Мы очень гордимся тем, что являемся пионерами в налогообложении секса. Трудность заключалась в том, чтобы определить размер дохода той или иной труженицы, вкалывающей на этом поприще, — продолжил Шольц. — В том смысле, что если, например, представить себе налоговую декларацию со статьей «Оральный секс», то по каким пунктам следует отчитываться за истекший финансовый год? Ребята из налогового управления подсчитали возможный диапазон доходов и определили среднюю цифру. Таким образом и образовался налог с единой ставкой в сто пятьдесят евро в месяц на одну проститутку. Даже учитывая, что не все доходы декларируются, Кёльн стал просто купаться в деньгах. Меня всегда мучил вопрос, не превращается ли при этом наш бургомистр в сводника.

Размышления Шольца были прерваны появлением в кабинете Тансу.

— И все-таки после долгих и мучительных поисков мне удалось кое-что разузнать о Вере Райнарц — той студентке медицинского факультета, что была изнасилована в девяносто девятом.

— Вы нашли ее? — спросил Фабель.

— Да… вернее, формально нет, во всяком случае, не Веру Райнарц. Но теперь я знаю, почему мы не смогли отыскать ее по тому адресу, куда она могла переехать. Веры Райнарц больше не существует. Она совершенно официально изменила имя шесть лет назад.

— Наверное, это было продиктовано желанием провести черту между случившимися тогда событиями и будущим, — заметил Фабель.

— Но это как раз и странно, — сказала Тансу. — Мне казалось, что она захочет уехать из Кёльна как можно дальше, но она осталась в городе. В чем смысл смены имени, но не местожительства?

— Я так понимаю, что у вас есть ее адрес? — спросил Фабель.

— Да. Я собиралась съездить к ней сегодня, — ответила Тансу.

— Если вы не возражаете, я бы хотел составить вам кампанию, — попросил Фабель. — И герр Шольц, конечно, тоже.

— Ладно. — Фабелю показалось, что в голосе Тансу были нотки обиды.

— Я уверен, что вы нашли зацепку, способную оказаться в нашем расследовании самой перспективной. — Фабель повернулся к Шольцу: — Я читал о предложении Тансу объединить расследования этих преступлений в одно дело и согласен с ней. Думаю, что это нападение шесть лет назад и убийства могут быть связаны между собой.

— А убийство Анн-Мари Кюпперс через год после этого? Той, которую забили до смерти?

— Трудно сказать. Своей жестокостью оно похоже на нападение на Веру Райнарц, но с убийствами я не вижу пока ничего общего. Однако полностью исключать такую возможность нельзя. Главное заключается в том, что если Вера Райнарц была жертвой нашего парня и выжила, то она единственная, кто его видел.

— Я узнаю, где она живет, и мы сможем навестить ее после обеда или вечером, — пообещала Тансу.

Офис агентства «На все вкусы» находился в Дюце, и на «фольксвагене» Шольца они добрались туда за считанные минуты. Улица представляла собой смесь жилых кварталов и разных мелких заведений: там были ресторан, бар, кулинария и компьютерный магазин с мастерской по ремонту оргтехники. Сверившись с записями, Шольц подвел Фабеля к двери между кулинарией и компьютерным магазином. На табличке со звонками значились названия разных фирм.

— Нам сюда, — сказал Шольц. — Агентство по предоставлению эскорт-услуг «На все вкусы». Второй этаж…

Офис был обставлен так, чтобы сразу внушить представление о серьезном бизнесе. Лео Нильсен был облачен в консервативный темный костюм, а строгий интерьер вполне подошел бы для солидной строительной фирмы. Никаких вульгарно одетых женщин в приемной, а секретарша была неприметной серой мышкой, и тоже в консервативном костюме. Самого Нильсена можно было бы принять за преуспевающего бизнесмена практически из любой сферы деятельности, не будь его шея таких же размеров, как и голова, а костюм не трещал бы по швам при каждом движении мощных плеч. Кроме того, на щеке красовался длинный продольный шрам. Фабель решил, что первый опыт управления персоналом Нильсен получил, отнимая выручку у проституток-наркоманок, обретавшихся возле центрального вокзала.

— Чем могу помочь? — поинтересовался Нильсен. Эти обычные слова в его устах звучали явно непривычно.

— Мы по поводу одного происшествия, — объяснил Фабель. — В гостинице «Линден». Одна из ваших девушек пожаловалась, что ее укусил клиент. Мы хотели бы с ней поговорить.

— Мы уже с этим все решили, — ответил Нильсен с усталым вздохом. — Мы… она решила не выдвигать никаких обвинений.

— Мы в курсе. — Шольц присел на край письменного стола, уронив на пол настольный прибор для канцелярских принадлежностей и дорогой калькулятор. — Но — как бы это лучше выразиться? — нам на это наплевать! Мне нужно имя этой девушки прямо сейчас, или я вытащу на свет Божий всю вашу картотеку, все платежки, сделанные по кредиткам, и нанесу личный визит каждому клиенту, имевшему счастье общаться с вашими шлюхами.

— Вам вряд ли удастся чего-то добиться угрозами, — презрительно ухмыльнулся Нильсен, явно сохраняя присутствие духа.

— Никто никому не угрожает, — вмешался Фабель и выразительно посмотрел на Шольца. — Нам нужно просто имя девушки. Она может располагать важной информацией, относящейся к расследуемому нами убийству.

Нильсен сделал вид, что просматривает файлы в компьютере.

— Иногда девушки предпочитают не называть своих настоящих имен.

— Надеюсь, к интересующей нас особе это не относится, герр Нильсен, — заметил Фабель, — иначе все может сильно осложниться. Послушайте, нас совершенно не интересуете ни вы лично, ни ваш бизнес. Нас не особенно интересует даже эта девушка. Нам нужен только ее клиент. Но, если хотите, мы можем заняться и проверкой вашей конторы. Пообщаться с некоторыми клиентами…

Нильсен смерил Фабеля недобрым взглядом и, помолчав, сдался:

— Хорошо, она с вами свяжется…

— Нет, — возразил Фабель, — так не пойдет. Нам нужен ее адрес, и мы хотим поговорить с ней прямо сейчас.

Нильсен вздохнул, написал в блокноте несколько слов и, вырвав листок, передал его Фабелю.

— Сейчас она с клиентом. Но когда вы туда приедете, она уже освободится. Я скажу ей, что вы в пути и чтобы она вас дождалась. Вы найдете ее в вестибюле.

— Мне кажется, мы чем-то не понравились герру Нильсену, — ухмыляясь, заметил Шольц, когда они направлялись к машине. — Господи, с каким удовольствием я бы разобрал этот вертеп по кирпичику! Даже трудно представить, сколько в их документах людского горя. Если верить ребятам из отдела по борьбе с оргпреступностью и Федерального ведомства по уголовным делам, «На все вкусы» — один из конечных пунктов по утилизации живого товара, поставляемого синдикатом Витренко.

Фабель подумал о досье на Витренко. В списке организаций, задействованных в его цепочке, агентство «На все вкусы» не значилось. Хотя, с другой стороны, таких фирм было десятки. Источник, поставлявший информацию Федеральному ведомству по уголовным делам, был поистине бесценным. Фабель просил показать ему полное досье, но и из него имя информатора и все ссылки, способные навести на его след, были убраны.

Зазвонил мобильник Шольца.

— Это Тансу, — сообщил Шольц после разговора. — Она проверила нашего друга Нильсена. Примерно десять лет назад он отсидел три года за вооруженное нападение, связанное с наркотиками. С тех пор он чист, но, на мой взгляд, точно связан с оргпреступностью.

— На мой тоже, — согласился Фабель. — При этом он не похож на обычного бойца Витренко. Судя по всему, наш украинский приятель перевел свой бизнес в стадию глобализации. Не исключено, что он предоставляет лицензию на отдельные виды своей деятельности.

— Тансу также сообщила, что не могла связаться с Верой Райнарц, или как она теперь себя называет, но у нее есть и рабочий, и домашний адрес. Тансу спрашивала, не можем ли мы встретиться с ней часа в четыре. Но я считаю, что сначала нам надо нанести визит в интернет-компанию. А гостиница, где нас ждет проститутка, как раз по пути.

Отель оказался одним из самых шикарных на правом берегу Рейна. Как и было условлено, Фабель и Шольц ждали в вестибюле. Стена первого этажа была полностью стеклянной, и Фабель любовался панорамой моста Гогенцоллерн-брюке, Альштадтом на другом берегу и высокой башней собора Святого Мартина. Но центральное место в этом пейзаже по праву принадлежало нависающей громаде Кёльнского собора.

— Потрясающий вид! — не удержался Фабель.

— Да уж! — подтвердил Шольц явно из вежливости и оглядел вестибюль. — Похоже, это она.

К ним неуверенно направлялась девушка с встревоженным выражением лица. К удивлению Фабеля, она была одета гораздо консервативнее, чем он ожидал, но потом сообразил, что в такой гостинице ее сфера услуг явно не приветствовалась. Наблюдая за ней, Фабель обратил внимание на то, что она была стройной, но с довольно широкими бедрами. Фигура точь-в-точь как у жертв Карнавального убийцы.

— Вас зовут Людмила Близнюк? — спросил Шольц, с трудом выговорив фамилию.

— Да. Но я никогда не представляюсь полным именем. Обычно меня зовут Мила. Все мои бумаги в порядке.

— И вы работаете под псевдонимом Анастасия?

— Да. Я не сообщаю клиентам, как меня зовут на самом деле. А в чем дело?

— Позвольте мне взглянуть на ваши документы. — Шольц протянул руку.

— Что? Здесь? — Она нервно оглянулась на стойку портье.

Шольц нетерпеливо повторил свой жест, и Мила вытащила из сумочки удостоверение личности и пару иммиграционных бумаг.

— Может, будет лучше присесть где-нибудь в укромном месте… — предложил Фабель, показывая на низкие диванчики у окна.

— Мила, мы хотим поговорить с вами об инциденте с клиентом, произошедшем несколько недель назад. О мужчине, укусившем вас. — Фабель старался говорить не так агрессивно, как Шольц. — Это не имеет ничего общего с тем, чем вы зарабатываете на жизнь. Мы считаем, что мужчина, который вас укусил, опасен.

— Уж кому-кому, а мне-то это известно! — сказала Мила по-прежнему настороженно. — Все считали, что это очень смешно. Что меня укусили за… Не помню, как это называется по-немецки…

— Задницу, — подсказал Шольц.

— Да. Хороша шутка! У меня большая задница, и он меня за нее кусает. Очень смешно! Но он очень плохой человек. Опасный! Мне пришлось наложить швы. Он был как животное, а не человек! Я видела потом его лицо, все перемазанное кровью.

— Давайте начнем по порядку, Мила, — предложил Фабель. — Опишите нам, как он выглядел.

— Лет тридцать, может, тридцать пять, почти под два метра ростом… Фигура обычная, но выглядит подтянутым, будто много времени проводит в спортзале. Темные волосы, голубые глаза. Симпатичный. Не похож на обычных клиентов.

— А что он был за человек? Я имею в виду: богатый или бедный, образованный или нет?

— Он был точно образованный и при деньгах. Это видно по одежде.

— Он расплачивался наличными? — поинтересовался Шольц.

— Да. И дал мне немного чаевых. Я знала, что у него есть особые пристрастия. В агентстве меня предупредили.

— Что он любит кусаться?

— Что ему нравится большой зад. Как у меня.

— И что случилось в номере?

— Мы поднялись в номер, и он попросил меня раздеться. А затем стал трогать мой зад. — Мария рассказывала так, будто описывала какие-то рутинные события, и ничуть не смущалась. — Потом он сам разделся, и я подумала, что мы перейдем к сексу. Самому обычному. А он очень грубо толкнул меня на кровать. Я занервничала, а он продолжал разговаривать очень спокойно и спросил, можно ли укусить меня за зад. Я решила, что он хочет типа поиграть. А он набросился на меня как животное. И укусил очень сильно. Клянусь, он пытался вырвать зубами целый кусок…

Фабель и Шольц обменялись взглядами.

— Продолжайте, Мила, — сказал Фабель.

— Я начала кричать, и он перестал, но только чтобы ударить меня. Я его оттолкнула и начала кричать еще сильнее. Он запер дверь, но я сумела открыть ее и вырвалась в коридор. Потом на помощь прибежала польская девушка и другие. А когда мы вернулись в номер, его там уже не было.

— Почему вы об этом ничего не рассказали полиции, когда ее вызвали? — спросил Фабель.

— Управляющий гостиницей сказал, что ему не нужны неприятности. Потом позвонили из агентства и сказали, чтобы я помалкивала. Они не хотели, чтобы вы, то есть полиция, устроили им неприятности.

— И вы согласились, — сказал Шольц.

— А у меня был выбор? Но молчать я не хотела. — Мила посмотрела в окно на Рейн и Кёльнский собор, выделявшийся темной массой на фоне светлого неба. Потом повернулась к полицейским с серьезным видом. — Все решили, что это ерунда. Что он — как бы это выразиться? — просто немного увлекся. Но они его не видели. Они не видели его лица и глаз после укуса. Он больше не был похож на человека. Он превратился… Я не знаю, как сказать по-немецки. На украинском мы называем таких зверей вовкуляками. Знаете, когда человек превращается в волка.

— Вервольф, — произнес Фабель и посмотрел на Шольца.

3

Ансгар знал, где она работает. Он проследил, куда она направилась с оптового рынка в понедельник.

Он сидел в машине на автостоянке и ждал ее. У него не было никаких конкретных планов, а в этот путь без цели его толкал чистый инстинкт. Вот если бы у него действительно сложились нормальные отношения с Екатериной, тогда не исключено, что он смог бы держать себя в руках практически все время, лишь изредка позволяя хаосу в душе получать выход. В конце концов, он уже и раньше так поступал с этой женщиной. И то, что он снова ее встретил через столько лет, казалось ему знаком свыше. Она наверняка работала в ресторанном или гостиничном бизнесе. Ему никогда не приходило в голову, что он может когда-нибудь столкнуться с ней, работая в одной сфере деятельности. Ансгар незаметно проследовал за женщиной, когда та направилась с тележкой, груженной покупками, к небольшому автофургону, а потом проехал через весь город до кафе на северо-западной окраине Альтштадта.

Сегодня он вернулся на это место. Кафе было оформлено в современном стиле и походило на множество других подобных заведений, а над большим застекленным входом красовалась вывеска «Амазония кибер-кафе». Ансгара позабавило название. Он даже подумывал, не зайти ли внутрь, поскольку она вряд ли сможет узнать его, но потом решил не рисковать и подождать на улице.

Ансгар посмотрел на часы. До начала его смены оставалось два часа.

Их он проведет здесь.

4

— Бумаги были похожи на настоящие, — заметил Шольц, когда они перебирались по мосту на левый берег Рейна. — Но я готов спорить на что угодно, что они поддельные.

— Не знаю, — отозвался Фабель. Мила настаивала на том, что оказалась в Германии по собственной воле и сама выбрала, чем зарабатывать на жизнь. Она точно не выглядела подавленной, а там — кто знает. Проституция — легальная или нет — не была занятием, выбираемым по собственной воле. А боязнь Милы, что ее увидят беседующей с двумя полицейскими, вряд ли объяснялась только ее профессией. Шольц обращался к ней с нескрываемым презрением. Фабелю нравился Шольц, нравилась его открытость, беззаботность и дружелюбие, но отношение кёльнского полицейского к женщинам не могло не тревожить. У Фабеля всегда в подчинении были женщины, но все сотрудники попадали в его команду исключительно по своим деловым качествам. Фабеля смущало, что Шольц не воспринимал Тансу всерьез, хотя ее профессионализм как полицейского не вызывал сомнений. А то, как Шольц обращался с Милой, его просто возмутило.

«Медиа-Парк» на северной окраине района Нойштадт был относительно новым элементом ландшафта Кёльна.

— «Кёльнская башня» открылась примерно четыре года назад. Там еще полно незанятых офисных помещений, — объяснял Шольц, пока они колесили по окрестным улицам в поисках места для парковки. В конце концов они заехали на подземную автостоянку и направились под моросящим дождем к сверкающей стеклом и сталью «Кёльнской башне». Офис «Интерсперс медиа» располагался на пятом этаже.

Там не было никакой приемной, а большинству сотрудников, сидевших за компьютерами или перемешавшихся по огромному общему залу, было не больше тридцати лет. Все одеты в толстовки, майки и джинсы. В подобных местах Фабель всегда чувствовал себя пришельцем из другого времени. Хотя он и считал себя приверженцем либеральных взглядов, но в похожих ситуациях в нем пробуждался реакционер-консерватор. Подобно лютеранину с Севера, он считал, что люди должны ходить на работу в приличном виде, что мужчины, носящие серьги, могут быть только пиратами, что татуировки и женщины несовместимы.

— Крутое место… — заметил Шольц, явно не разделяя подобного консерватизма. К ним направилась весьма полная молодая женщина. Несмотря на тучность, она была одета в джинсы и топик, из-под которого свисали складки жира. Само собой, у нее был пирсинг — кольцо, продетое сквозь ноздрю.

— Я могу вам помочь? — спросила она, явно давая понять, что как раз помощь в ее планы не входила. Шольц показал ей полицейское удостоверение, и она нахмурилась еще больше.

— Нам нужен Дэвид Литтгер.

— Тогда вам придется подождать. У него совещание.

Шольц снисходительно улыбнулся, как будто она была ребенком, сказавшим очевидную глупость.

— Нет-нет… дело в том, что нам не придется ждать. Мы расследуем убийство, поэтому приведите его прямо сейчас, или мы сами пройдем на совещание. Я ясно выразился?

Молодая женщина возмущенно фыркнула и резко повернулась, показав им необъятные размеры своей фигуры сзади.

— Ей следует поучиться вежливости, — заметил Шольц. — Одному черту известно, что сделал бы наш парень при виде такой задницы. Он бы точно ловил кайф не меньше чем полгода.

Фабель невольно рассмеялся. Девушка через минуту вернулась и, поджав губы, провела их в помещение для совещаний, находящееся в центре зала за стеклянными перегородками. Из мебели там был только большой стол для переговоров и установленный на нем удивительно тонкий экран, рядом с которым лежала беспроводная клавиатура и мышь. Увидев вошедших Шольца и Фабеля, трое типичных с виду компьютерщиков поднялись и покинули конференц-зал, а Шольц повернулся к оставшемуся мужчине.

— Вы Дэвид Литтгер? — поинтересовался он и, не дожидаясь приглашения, сел. Фабель остался стоять у двери. Литтгер кивнул, с нескрываемым подозрением разглядывая полицейских. Ему было чуть больше тридцати, светло-соломенные волосы коротко подстрижены, а слабый подбородок скрывала щетина. — Я комиссар Шольц, а это обер-комиссар Фабель. Мы приехали поговорить об одном сайте, обслуживаемом вами. Кстати, вы же сделали и дизайн.

— Боюсь, что не смогу предоставить такую информацию. «Интерсперс медиа» связана очень жесткими рамками коммерческой конфиденциальности…

— Послушай, придурок, — сказал Шольц с приятной улыбкой, будто вел светскую беседу. — Я не собираюсь с тобой препираться. Мы расследуем убийства, и у меня в кармане лежит прокурорский ордер. Если ты вынудишь меня его предъявить, то мы тут же закрываем эту лавочку и распускаем сотрудников по домам, опечатываем все файлы и останавливаем работу, пока не найдем то, что ищем. Это не нужно ни тебе, ни мне, потому что мои поиски извращенцев, связанных с этим сайтом, могут затянуться. Кроме того, нежелание сотрудничать будет расценено мной как проявление твоей возможной личной причастности к его содержанию и, не исключено, соучастию в убийствах. В таком случае нам предстоит провести очень много времени в обществе друг друга в ближайшие двадцать четыре часа. И происходить это будет не здесь, а в полицейском участке.

— Как называется сайт? — невозмутимо поинтересовался Литтгер. Если Шольцу и удалось произвести желаемое впечатление, то Литтгер это умело скрывал. Шольц передал ему листок бумаги.

— Они называют себя «Антропофаги», — пояснил Шольц и сверился с записями. — Как они сами себя позиционируют, это «место встречи в режиме реального времени отдельных граждан и групп, заинтересованных в обмене информации по разжевыванию человеческой плоти и каннибализму». Другими словами, «Объединенные умалишенные». А твоя крутая компьютерная контора размещает это дерьмо в сети и делает дизайн сайта.

Литтгер продолжал сохранять невозмутимость.

— Я помню его. Мы разместили его на своем сервере полгода назад. Мы не обслуживаем его. Сделали только дизайн сайта и шаблон для обновления и загрузки данных. Что же касается содержания, то никакой ответственности мы за него не несем. Мы просто предоставляем доступ к сайту. А это ничем не регулируется. Интернет — это как Дикий Запад. Полная анархия. Мы не можем проверять каждый сайт, находящийся на нашем ведущем узле.

— А если кто-то разместит фотографии, на которых насилуют детей? — спросил Фабель.

— Такого рода информация недопустима, — заверил Литтгер. — Но прежде чем закрыть доступ и обратиться в полицию, нам надо располагать фактами. — Он вздохнул. — Послушайте, я дам вам имя и адрес, но вы должны показать мне соответствующие бумаги. Без официального предписания раскрыть информацию я не имею права — клиенты просто сживут меня со свету. Я готов сотрудничать, но не хочу, чтобы с моим бизнесом случилось все то, о чем вы говорили раньше. Я дам вам все сведения, имеющиеся в моем распоряжении. Но мне нужен документ, предписывающий это.

— А вот с этим не так все просто, герр Литтгер. — На лице Шольца появилось выражение, что он бы рад помочь, но… — Дело в том, что если я буду действовать по официальным каналам, а вы проболтаетесь клиентам, или, к примеру, в прессу просочится какой-то намек, что ваша фирма попала в поле зрения следствия, то одному Богу известно, кто еще может об этом узнать. Мы же просто скорее всего не успеем подготовиться. Я готов вам дать честное слово, что никто не узнает источника нашей информации.

— Знаете что, герр Шольц? — сказал Литтгер. — Я думаю, что у вас нет ордера.

Улыбка сползла с лица Шольца, и он помрачнел.

— Хотите меня испытать?

— Об этом никто не узнает?

— Если, конечно, ваша веселая толстушка или кто другой из служащих не проболтается. Но им совершенно не обязательно знать, о чем именно мы беседовали.

Литтгер наклонился над столом и что-то набрал на беспроводной клавиатуре.

— Пожалуйста! — объявил он. — Его имя Петер Шнаус. Вот его адрес. Это в Бушбеле, который находится неподалеку от Фрехена.

— Хорошо, — вмешался Фабель. — Думаю, мы нанесем герру Шнаусу визит. Мы можем рассчитывать на ваше благоразумие? Я бы очень не хотел, чтобы герр Шнаус узнал о предстоящей встрече заранее. А пока, не могли бы вы войти на этот сайт? Я бы хотел задать вам пару вопросов.

Литтгер пожал плечами и набрал адрес на клавиатуре. На экране появилась заставка сайта.

— А что означает слово «антропофаги»? — поинтересовался он, пока сайт загружался.

— Это греческое слово, — пояснил Шольц. — Оно означает «каннибалы». В некоторых фольклорах этим словом называют безголовых людей с глазами и ртами на груди, питающихся человеческой плотью.

— Потрясающе…

Фабель положил ладонь на мышку: на сайте была галерея снимков, форум и раздел, посвященный частным объявлениям.

— Видите, какое дерьмо? — спросил Шольц.

— Да, — отозвался Фабель. — Странные материалы, верно?

— Ну да… но я вообще-то ожидал что-нибудь запредельное и порнографическое. А здесь все просто непонятно. Я вижу только, что кто-то дал волю воображению с элементами эротики и неумело изобразил каких-то шлюх в бикини, целиком заглатываемых рыбой.

— Это, поверьте, и является порнографией для таких людей. Этот фетиш называется вореафилией. Они доводят себя до оргазма, фантазируя о том, что съедят кого-то или что съедят их самих. Ситуация, описанная вами, называется «мягким вариантом» и показывает людей или животных, заглатываемых целиком, без кровопролития. А «жесткий вариант» подразумевает разрезание или разрывание человеческой плоти с огромным количеством пролитой крови. Хотите — верьте, хотите — нет, а поверить в это трудно, но есть вореафилы, испытывающие оргазм, просматривая фильмы о дикой природе. Например, когда львы разрывают на части и пожирают антилоп.

Шольц покачал головой:

— Черт! Как я уже говорил, не могу представить, как люди могут сюда заходить и как их представление о сексе может быть таким извращенным.

— Не сомневаюсь, что Интернет создает для этого благоприятную среду. Он предоставляет им возможность обмениваться своими фантазиями и убеждать друг друга в том, что это не является извращением. Садисты, педофилы, насильники — все они поступают точно так же, — пояснил Фабель. Литтгер пожал плечами, будто показывая, что это не имеет к нему ни малейшего отношения. Фабель кликнул мышью на разделе частных объявлений. — Вот что нам нужно… да, это здесь. — Он прочел вслух одно из объявлений: — «Любовь кусается». Хорошее название, правда? «Изнывающий от любви хищник ищет покорную жертву для вореафильских утех. Она должна быть не толстой, но с внушительным задом, так чтобы в него можно было бы запустить зубы. Отвечать только искренне заинтересованным. Никаких профессионалок, только спелые груши, желающие, чтобы их съели. Обращаться к Lovebiter, почтовый ящик AG1891». — Фабель повернулся к Литтгеру: — Вы можете выяснить, кто разместил это объявление?

— Это всего лишь ай-пи адрес, и на него можно выйти откуда угодно. Из интернет-кафе или через вай-фай, где поддерживается беспроводной выход в Интернет. И по кредитке тоже нельзя проследить: тот, кто дал объявление, конечно, должен заплатить за его размещение, но на этом сайте нет защищенной программы пользования кредитками. Поэтому приходится направлять объявление в бумажном виде на соответствующий почтовый ящик вместе с деньгами за размещение.

— Тогда у этого парня, у Шнауса, есть выход на автора объявления? — спросил Шольц.

— Не обязательно. Автор мог оплатить услугу денежным переводом или даже приложить наличные. Но Шнаус может предоставить пароль входа на почтовый ящик для всех ответов откликнувшихся на объявление.

— Мы должны найти этого Lovebiter, — сказал Шольц, обращаясь к Фабелю. — Он живет в том же темном мире, что и наш клиент. Они могут быть связаны.

— Он может даже оказаться им, — добавил Фабель.

5

Вернувшись в управление, они обнаружили, что их поджидает Тансу.

— Удачный день? — спросила она у Фабеля. Он кратко ввел ее в курс дела, пока Шольц проверял в кабинете поступившие сообщения и электронную почту.

— До конца дня он будет точно не в духе, — предупредила Тансу. — Полицейский комитет по подготовке к карнавалу лезет на стенку из-за того, что наша колонна еще не готова к шествию.

Фабель заглянул сквозь стеклянную перегородку в кабинет Шольца и ухмыльнулся. Кёльнский детектив стоял с телефонной трубкой в одной руке, а второй либо ворошил волосы, либо отчаянно жестикулировал, обращаясь к невидимому собеседнику.

— Послушайте, Тансу, — сказал Фабель, — пока у нас есть время, я хотел бы попросить вас об одной услуге…

— Конечно, герр обер-комиссар, — ответила она с хитрой улыбкой.

— Это здесь, — пояснила Тансу. Они побывали по домашнему адресу Веры Райнарц, раздобытому Тансу, но там никого не оказалось. — Здесь она работает.

Фабель перевел взгляд на кафе. На пасмурной зимней улице его окна гостеприимно светились ярким светом.

— Как ее теперь зовут? — поинтересовался Фабель.

— Сэндоу. Андреа Сэндоу.

Они вошли в кафе, и при виде одной из официанток Фабель улыбнулся. Ее точно можно было назвать амазонкой. Сначала Фабель даже решил, что это переодетый мужчина. На обнаженных руках и под тканью футболки вздувались накачанные мышцы, а обильно нанесенная косметика и платиновый цвет волос были такими же неестественными, как и бронзовый средиземноморский загар. Он даже засомневался, а могла бы она в принципе вписаться в концепцию красоты женского тела, разработанную знатоком своего дела по имени Лессинг.

— Извините, — обратился Фабель к этой официантке. — Мне нужна Андреа Сэндоу… Это кафе, кажется, принадлежит ей?

— Это я и есть. — Амазонка выпрямилась в полный рост и смерила Фабеля холодным взглядом голубых глаз. — Чем могу помочь?

Фабель опешил. Он представлял себе нынешнюю Веру Райнарц похожей на те фотографии, что он видел: хорошенькой девушкой. Он помнил, какой застенчивой и стеснявшейся фотографироваться студенткой она была.

— Фрау Сэндоу, — вмешалась Тансу. — Вы можете подтвердить, что раньше ваше имя было Вера Райнарц?

Подведенные глаза на лице, лишенном женственности, сузились в щелки.

— Что все это значит?

Фабель огляделся. В кафе, кроме них, было еще с десяток посетителей, сидевших за разными столиками.

— Послушайте, мы из полиции… мы можем где-нибудь поговорить без свидетелей?

— Ты не подменишь меня на минутку, Бритта? — крикнула Андреа и повернулась к трем детективам: — Мы можем поговорить на кухне.

— Позволю себе заметить, фрау Сэндоу, вы очень сильно изменились, — сказал Фабель. На кухне он отошел в сторону, освобождая место для Тансу и Шольца. Андреа Сэндоу, как теперь звали Веру Райнарц, была ниже Фабеля и даже Тансу, но благодаря своей физической форме заметно выделялась среди них на тесной кухне. — Я бы ни за что не узнал вас по старым фотографиям.

Андреа хмыкнула:

— Это было не изменением, а перевоплощением. Полным и необратимым. Так что вы хотели?

— Мы хотели поговорить с вами о человеке, напавшем на вас, — сказала Тансу. — Я знаю, что это было очень давно, но мы считаем, что он не остановился.

— Конечно, не остановился. — Еще одна высокомерная улыбка, сжавшая широкую и сильную челюсть; на щеках образовались глубокие ямочки. — Я знаю, почему вы хотите поговорить со мной. Я ждала вас. Речь идет об убийствах, верно? В последние два «бабьих» четверга?

— Вы думаете, это тот же самый человек? — спросила Тансу.

— Я знаю, что это тот же самый человек. И вы тоже. Поэтому вы и пришли.

— Тогда почему вы не пришли сами? — спросил Фабель. — Раз так уверены, что это он?

— А зачем? Вам все равно не удастся его поймать. Никогда.

— А почему вы изменили имя? — спросил он.

Андреа пристально посмотрела на Фабеля. Так могли смотреть только мужчины.

— Какое вам до этого дело?

— Я просто подумал, что это была реакция на случившееся. А если так, то почему вы остались в Кёльне? Вы же сами не из этих краев. Ваши родители живут во Франкфурте, верно?

— Надеюсь, вы не сказали им, где я живу? — На лице Андреа неожиданно появилась злость.

— Нет-нет… — заверила Тансу успокаивающим тоном. — Мы не стали бы — и не можем — разглашать такую информацию без вашего согласия. — Тансу бросила взгляд на Фабеля, и он понял почему. По непонятной причине между ним и Андреа возникла антипатия. Взаимная враждебность. Он еще мог понять, что ей не нравилось вторжение полиции в ту новую жизнь, которую она себе организовала, но почему он сам чувствовал враждебность по отношению к ней, являлось для него полной загадкой.

— Когда вы занялись бодибилдингом? — спросил он.

— После нападения. Мне надо было пройти большой курс физиотерапии. Мне нужно было набраться сил, и занятия включали работу с тяжестями. Тогда мне и пришла в голову эта мысль. Переделать себя. Создать себя заново.

— Но с вами и так было все в порядке, — сказала Тансу. — Вы просто оказались жертвой. Вы вините себя за случившееся?

— Нет! — с вызовом ответила Андреа. — Я знаю, что вся вина лежит на том ублюдке. Но хорошенькая малышка Вера Райнарц была слишком мягкой и слабой, слишком податливой. Всего боялась. Может, поэтому он и выбрал ее. Потому что она выглядела как жертва.

— Но ваша карьера в медицине… — не унималась Тансу. — Я читала, что вы подавали очень большие надежды. Вы могли преуспеть в медицине.

— Есть немало других областей, где можно преуспеть, — ответила Андреа. — Это все было частью прошлого. Веры Райнарц. А теперь я преуспеваю в чем-то другом. Я начала заниматься бодибилдингом в двухтысячном году. Я имею в виду — заниматься серьезно. Я стала настоящей профессионалкой. Не только по самому виду спорта и упражнениям, но и по его истории и философии. Вы знаете, что отцом современного бодибилдинга является немец, Юджин Сэндоу? Он начал карьеру как цирковой атлет, а закончил тем, что разработал стандарты для всего бодибилдинга. Он провел первый в мире конкурс красоты атлетического сложения и был на нем судьей. А другим судьей был Артур Конан Дойл — английский писатель, придумавший Шерлока Холмса.

— Сэндоу… — повторил Фабель. — И вы взяли его имя… Но почему?

— Я должна была стать кем-то другим. Поэтому я и стала культуристкой, герр Фабель. Как я уже говорила — полное перевоплощение. И для нового тела мне требовалось новое имя.

Андреа подалась вперед и оперлась руками на кухонный стол. Вены на предплечьях вздулись, отливая синим на загорелой коже. Фабель заметил непроизвольное подергивание бицепса, будто тот жил своей, отдельной от тела, жизнью. Андреа перехватила его взгляд.

— Я вызываю у вас отвращение? — спросила она. — Неужели мое тело производит на вас такое впечатление? Большинство мужчин разделяют ваше мнение. Но остальные… вы не поверите, как реагируют остальные. Они приходят на соревнования толпами. Они приходят и любуются мной и другими девушками. Вы знаете, что идеальный мышечный тонус исчезает после тренировки в течение часа? Мы качаемся перед каждым выступлением, проделываем полный курс упражнений. И это не для разминки, а чтобы продемонстрировать на сцене свою лучшую форму. — Она подалась вперед еще больше и заговорщицки понизила голос. — Вы знаете, что некоторые фанаты-мужчины приходят за кулисы до или после соревнования? Маленькие людишки, просящие позволения к нам прикоснуться. К бедрам, к рукам. Чтобы почувствовать мышцы в идеальном тонусе. Они это делают из восхищения спортом. Почти что благоговения. Но это не мешает им возбуждаться. Дело в том, герр Фабель, что лекарство для одних может оказаться ядом для других. А что для вас лекарство?

— Вы сказали, что убийца «бабьего» четверга был мужчиной, напавшим на вас, — сказал Фабель, выдерживая взгляд Андреа. — С чего вы так решили? Было ли той ночью, когда на вас напали, нечто, что вы вспомнили только потом и о чем не сказали сразу?

В смехе Андреа слышалась горечь.

— Вы знаете, герр Фабель, что даже по прошествии всех этих лет он по-прежнему не оставляет меня в покое? Этот клоун?

— Я уверена, что так и есть, — сказала Тансу. — Такое событие нельзя пережить без посттравматического стресса.

— Нет, я не об этом. С этим я справилась. Все это… — она выпрямилась и напрягла мышцы, — я создала, чтобы оставить те события в прошлом. И дело вовсе не в изнасиловании. Этот ублюдок так меня избил, что я решила — не выживу. Отчасти именно это и произошло. Вера умерла, а я выжила. Он оставил на месте преступления искалеченное тело, а я его восстановила. Меня не мучают кошмары, в которых клоун на меня нападает. Никаких приступов пост-травматической паники. Я хотела бы с ним встретиться вновь… и переломать ему все кости. Когда я говорила, что он не оставляет меня в покое, я имела в виду не это. Этот больной ублюдок пишет мне!

— Что? — Фабель обменялся взглядами с остальными. — Как? По электронной почте?

— Нет. Присылает письма. Раз в несколько месяцев.

— Погодите, — вмешался Шольц. — Вы хотите сказать, что он берет ручку, пишет на бумаге и отсылает вам по почте?

— Обычно с письмами происходит именно это, — подтвердила Андреа.

— Но это же улика! Это наш шанс выследить его! — Фабель не смог сдержать негодования. — Почему же вы не связались с полицией?

Андреа пожала плечами:

— Когда пришло первое — вскоре после нападения, — я испугалась. Тогда я была еще той — мягкой, робкой и податливой, слишком напуганной, чтобы что-то предпринять. Вот почему я и решила изменить свое имя, и все встало на свои места. А потом стали приходить другие письма. Даже когда я изменила имя и поменяла адрес. Они приходят не часто, но приходят.

— Вы их сохранили? — спросил Шольц.

Андреа покачала головой:

— Теперь я сжигаю их не читая. Но те, что я читала, были все одинаковыми. Безумные фантазии. Как сильно он снова хотел все повторить, как ждал своего часа.

— Неужели вас это не тревожит? — недоверчиво поинтересовалась Тансу.

— Нет. Он больше не в силах меня напугать. Не исключено, что мы снова встретимся, но на этот раз бояться должен он.

— Мне нужно, чтобы вы постарались вспомнить как можно подробнее содержание этих писем, Андреа, — твердо сказал Фабель. — Я хочу, чтобы вы спокойно все обдумали и записали что вспомните. Сделайте это сегодня же вечером, и мы пришлем кого-нибудь забрать материалы в кафе завтра утром. Как я уже говорил, нам нужна любая информация, способная помочь выйти на него.

— Как насчет его имени?

Какое-то мгновение Фабель не мог поверить, что Андреа говорит вполне серьезно.

— Он подписывается?

— В каждом письме он представляется Петером Штумпфом.

Фабель услышал, как Шольц издал стон.

— Это имя вам о чем-нибудь говорит? — спросил Фабель у Андреа.

— Ни о чем.

— А вам наверняка говорит, — сказал он, обращаясь к Шольцу.

— Еще бы! Но мы поговорим об этом позже.

Когда они возвращались к машине, Шольц заметил знакомого на другой стороне улицы.

— Привет, Ансгар! — крикнул он, и Фабель с Тансу перешли вместе с ним дорогу. — Помните ресторан, куда я водил вас на днях? «Шпайзекаммер»? — спросил Шольц у Фабеля. — Это Ансгар Хёффер, шеф-повар. Я считаю, что лучше его в Кёльне нет, а это говорит о многом. Как дела, Ансгар?

— Все в порядке… А у вас? — ответил вопросом Ансгар. Это был высокий мужчина с крупной головой. Редкие волосы коротко подстрижены. Глаза за стеклами очков казались большими и печальными. Но Фабеля удивило, что повару было явно не по себе.

— Лучше всех! — заверил Шольц. — Как вас сюда занесло?

Ансгар снова смутился.

— Были кое-какие дела. Вы остались довольны нашей кухней? — обратился Ансгар к Фабелю.

— О-о, простите, я должен был вас познакомить… Ансгар, это обер-комиссар Фабель из полиции Гамбурга. Он здесь… по делам.

Фабель и Ансгар обменялись рукопожатием.

— Все было превосходно, — сказал Фабель. — Мы оба заказали рагу из ягнятины. Просто пальчики оближешь!

Немного поболтав, они расстались. Ансгар направился в сторону центра решительной походкой.

— Потрясающий повар! — воскликнул Шольц, когда они подошли к машине.

— Хм… — отозвался Фабель и обернулся, чтобы посмотреть еще раз на удалявшегося Ансгара. Тансу тоже обернулась.

Когда они уселись в машину, Шольц не торопился включать зажигание.

— Все это уже выходит за всякие рамки, — произнес он. — Во что она себя превратила? И что, черт возьми, все это значит?

— То, что ей пришлось пережить, любого выбьет из колеи, — сказала Тансу. — Думаю, что она отвергает свое женское начало. Что бы она ни утверждала, мне кажется, она считает, что виновата сама.

— Нет, — поправил ее Фабель, — она во всем винит Веру Райнарц. Будто Вера была каким-то другим человеком. Вы обратили внимание, как часто она говорила о себе в прошлом как о постороннем человеке?

— А вот меня больше всего заинтересовало имя, используемое в качестве подписи в этих письмах, — сказал Шольц. — Петер Штумпф. Теперь у меня нет никаких сомнений, что на Андреа напал наш убийца. Вы с самого начала были правы, Йен.

— Вообще-то первой эту мысль высказала Тансу.

— Чудесная лирическая нотка, — продолжал Шольц, не обратив внимания на слова Фабеля. — Понятная только местным. К западу от Кёльна расположен маленький городок под названием Бедбург. Его самым знаменитым или печально известным жителем был Петер Штумпф, обитавший там в шестнадцатом веке. Бедбургское чудовище — один из первых официально зарегистрированных серийных убийц Германии. И его казнь была тоже самой страшной в истории Германии.

— Получается, что насильник и мучитель Андреа подписывается именем этого самого Петера Штумпфа. А с чего вы решили, что он и есть Карнавальный людоед?

— Потому что Петер Штумпф был людоедом. Каннибалом! На его совести десятки жертв. Он также признался, что обладал способностью менять облик и продал дьяволу душу за возможность превращаться в волка. Штумпф утверждал, что насиловал свои жертвы в облике человека, а потом превращался в волка и сжирал их. Не исключено, что наш убийца тоже считает, что превращается из насильника в людоеда.

— Думаю, что это большая натяжка, но соглашусь, что он действительно может верить в некое свое преображение. Например, под личиной клоуна. Гораздо важнее то, что у нас есть его ДНК после нападения на Веру… или Андреа. Вы сказали, что Штумпфа казнили. Это важно?

Шольц криво усмехнулся:

— Нам рассказывал об этом священник в воскресной школе. Маленький ужастик, чтобы оживить уроки катехизиса. Петер Штумпф был богатым фермером, по своей воле и без всяких пыток признавшимся, что с детства был некромантом и черным колдуном. Он утверждал, что его несколько раз навещал дьявол, подаривший ему в обмен на его душу волшебный пояс, наделявший его сверхъестественной силой. Однако ценой этой силы стала не только душа Штумпфа — пояс превращал его в волка. Он признался, что разорвал на части и съел бесчисленное количество мужчин, женщин и детей. Судя по всему, особое предпочтение он отдавал беременным. Два блюда в одном. После суда его привязали к колесу и раздробили кости ног, рук и груди обухом топора. Дело в том, что люди боялись, что он восстанет из могилы, и верили, что если сломать все кости, то этого не произойдет. Потом раскаленными докрасна щипцами вырвали у него, еще живого, куски плоти, после чего отрубили голову и сожгли труп дотла. То есть в прямом смысле окончательно и бесповоротно умертвили плоть.

— Но это не сработало, — мрачно заметил Фабель. — Похоже, Петеру Штумпфу удалось вернуться из царства мертвых.

6

Фабель решил, что Шольц позволил Тансу поехать с ними к Петеру Шнаусу, только чтобы не завозить ее сначала в управление и не делать крюк. Перед тем как выехать на Аахенерштрассе, Шольц заранее позвонил Шнаусу и договорился о встрече. Он объяснил, что Бушбель лежит к северу от городка Фрехен и добраться туда проще, не заезжая в город.

— Кстати, — добавил Шольц, — Бедберг, где жил печально известный Петер Штумпф, как раз по дороге.

Бушбель и Фрехен располагались всего в девяти километрах от городского центра, и пейзаж вокруг был типично городским. Однако в Бушбеле улицы были просторнее и вдоль них росли деревья, что ясно указывало на окраину кёльнской конурбации.

— А как Шнаус разговаривал по телефону? — поинтересовался Фабель.

— Виновато, — ответил Шольц. — В чем конкретно — сказать не могу, но он точно перепугался, когда узнал, что с ним хотят поговорить полицейские.

Они остановились у довольно дорогого с виду дома с самым большим садом, который Фабелю довелось видеть в Кёльне со дня приезда. Это был типичный дом состоятельного представителя среднего класса: не роскошный особняк миллионера, но достойное жилище человека со средствами, что подтверждалось и наличием возле дома «Мерседеса-500» Е-класса.

Они уже подошли к дому, но было ясно, что мысленно Шольц находится в каком-то другом месте.

— Послушайте, — сказал он, — мне совсем не нравится эта ваша идея… Это слишком рискованно…

— Это моя идея, — поправил Фабель. — И я обратился к Тансу с просьбой оказать услугу…

— Как я уже сказал, мне это совсем не нравится, — перебил его Шольц, — но я не стану возражать на определенных условиях. Мы обсудим это, когда закончим здесь.

Входная дверь открылась, прежде чем они успели постучать. На порог вышел мужчина лет сорока и тут же закрыл ее за собой. Под два метра ростом, атлетического телосложения и приятной наружности, он точно подходил под описание Милы укусившего ее клиента.

— Комиссар Шольц? — спросил он, обращаясь к Фабелю.

— Нет, это я, — ответил Шольц. — Герр Шнаус?

— Да. В чем дело? У меня дома жена и дети…

— Мы насчет вашего сайта, — пояснил Шольц.

— О-о… — Шнаус растерялся. — Так я и думал. Послушайте, я сказал жене, что это по работе.

— А в какой области вы трудитесь?

— Программное обеспечение компьютеров.

Фабель еще раз бросил взгляд на припаркованную машину и дом и решил, что не ошибся в выборе будущей сферы приложения своих сил.

— Ладно, оставим это. Пока. Есть место, где мы можем поговорить?

— У меня в кабинете… — Шнаус пригласил их в дом и провел через большой зал. Кабинет был просторным, светлым и современным, с большим столом, на котором стояли два дорогих с виду компьютера.

— Вы отсюда управляете сайтом? — спросил Фабель.

— Послушайте, это просто хобби, ничего больше… Я делаю это не ради денег…

— А исключительно ради удовольствия… — ухмыльнулся Шольц.

Шнаус покраснел.

— Послушайте, это трудно объяснить. Это просто… — Он замолчал, не зная, чем закончить фразу. — Что вы хотите узнать?

— Для начала вы можете рассказать, как провели вечер пятницы двадцатого января.

Шнаус набрал что-то на клавиатуре.

— Я был во Франкфурте. На конференции.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Около сотни людей. Я выступал там с презентацией нашего нового продукта.

— Вы там ночевали?

— Да. В общей сложности я провел там три дня.

— А что за новый продукт? — поинтересовался Фабель. — В смысле, каким программным обеспечением вы торгуете?

— Мы являемся дистрибьюторами компьютерных игр. Но не только. Торгуем образовательными интерактивными программами и прочим в этом роде.

— Вам приходилось слышать о разработчике игр по имени Мелисса Шенкер?

— Нет… — Если Шнаус и говорил неправду, то очень убедительно. — Это имя мне не знакомо.

— А как насчет игры «Властелины хаоса»?

— О да… об игре я не просто слышал: мы ее дистрибьюторы.

— «Властелины хаоса» была разработана Мелиссой Шенкер, — сказал Фабель.

— Правда? Я этого не знал. Это не входит в пакет сведений, необходимых мне для работы. Я редко в курсе, кто придумал концепцию игры или разработал ее.

Наступила пауза.

— Зачем вам это, герр Шнаус? — спросил Фабель. — Я хочу сказать, что у вас есть хорошая работа, семья. Зачем вам нужен такой сайт?

— Свои слабости есть у каждого. У кого-то они явные, у кого-то — скрытые. Я веду очень благопристойный образ жизни. Я хороший муж и отец, и моя жена понятия не имеет о моих… странностях. Если бы я не нашел способ «выпускать пар», то в один прекрасный день чаша могла бы переполниться и все бы вышло из-под контроля и разрушило мою устоявшуюся и налаженную жизнь. Поэтому я и завел безобидный и непорнографический сайт, относящийся к вореафилии и каннибализму.

Фабель вспомнил о другом самом обычном бизнесмене с устоявшейся и стабильной жизнью, не дававшем выхода творившемуся у него в голове хаосу. И все кончилось тем, что он снес себе полголовы прямо перед Фабелем.

— С чего вы взяли, что все относящееся к каннибализму — особенно сексуальному каннибализму — является безобидным? — спросил он.

— Я не имел в виду ничего плохого… — вяло промямлил Шнаус.

— Я скажу вам, почему мы здесь, герр Шнаус, — вмешался Шольц. — Мы ищем безумца, все еще разгуливающего на свободе и откусывающего у женщин куски тела. Не исключено, что нескольких он убил. А это, друг мой, мне не представляется невинным развлечением. Я познакомился с вашим сайтом. И меня не удивляет, что вы хотите держать эту грязь подальше от жены. Мне кажется, что если она узнает о вашем маленьком хобби, то вы до конца жизни не увидите ни ее, ни своих детей. И я готов обратиться за ордером и вывернуть здесь все наизнанку. Это может быть вашим милым и дорогим сердцу домом, но именно отсюда вы управляете сайтом, а значит, оказываетесь в самом центре полномасштабного расследования нескольких убийств. Я обещаю, что завтра утром это место будет кишеть судмедэкспертами, полицейскими в форме, и если не удастся сохранить это в тайне, то и журналистами тоже.

Шнаус выглядел так, будто его вот-вот стошнит.

— Нет… пожалуйста, не надо… Я сделаю все, что вам нужно. Я дам вам любую интересующую вас информацию. И обещаю закрыть сайт. Просто скажите, что я должен сделать… Лишь бы жена и дети ничего не узнали!

— Что ж, для начала, герр Шнаус, — сказал Фабель, — мы хотим, чтобы вы не закрывали сайт. Во всяком случае, пока.

Глава десятая

13–14 февраля

1

Мария повернулась на бок, корчась от непроизвольных судорог, сотрясавших все тело. Она с трудом устроилась на локтях и коленях и опустила голову вниз. Спазмы в животе не прекращались. Почувствовав кожей грязь, она поняла, что была голой, и ее тут же накрыло ледяной волной жуткого холода. Вслед за ней накатилась вторая волна, такая же свирепая, как и первая, но на этот раз — ужаса. Витренко. У нее не укладывалось в голове, что Бусленко был призраком. Тарас Бусленко на самом деле оказался Василем Витренко. Она не ошибалась насчет его глаз. Их он изменить не мог. Витренко удалось убедить ее в тайной операции украинских спецслужб. Он остался верен себе — всегда любил подбираться к жертве как можно ближе. Он любил вносить сумятицу в умы своих жертв. Он играл с ней с самого начала. И теперь игра подошла к концу.

Мария попыталась определить, сколько времени пробыла без сознания. Продолжая трястись от холода, она поднесла к глазам руки и увидела следы уколов. Они могли держать ее в таком состоянии часы, дни и даже недели. Мария села и, подтянув колени к груди, обхватила их руками. Ее продолжали сотрясать спазмы, буквально выворачивая все тело изнутри. Кожа, давно покрытая мурашками, потеряла всю пигментацию и была уже даже не белой, а какой-то синевато-зеленой. Она почему-то подумала, что от холода действительно синеют, и огляделась по сторонам. Даже лампа была неоновой и светила безжизненным холодным светом. Никаких окон. Никаких звуков. Снаружи могло быть любое время суток. Они достигли первой и самой важной стадии допросной пытки — полной дезориентации объекта.

Они поместили Марию в холодильник для мясных туш и включили его. Тот самый холодильник, который, как уверил ее Бусленко — нет, Витренко! — не работал. Неужели он уже тогда знал, что убьет ее именно здесь? Она поискала глазами хоть что-нибудь, пусть даже грязную тряпку, чтобы прикрыть наготу и хоть немного отодвинуть неизбежную смерть от переохлаждения. Ничего не найдя, она еще сильнее обхватила колени руками. На Витренко это не было похоже. Смерть здесь была бы слишком простым решением. Да, сейчас ей безумно холодно, но она знала, как действует гипотермия: очень скоро она перестанет дрожать, а затем даже почувствует тепло. Оно накатится вместе с мягкой сонливостью, обусловленной воздействием эндорфинов, начинающих насыщать тело по команде мозга. И она мирно заснет, чтобы уже никогда не проснуться.

Нет, на Витренко это не похоже. В этой смерти не было достаточно боли. Достаточно ужаса. Достаточно страха.

Мария получила все ответы позже, но насколько позже — определить ей не удалось. С громким лязгом отодвинулся засов, и дверь в холодильник распахнулась. В проеме стоял Витренко с новым лицом и холодным тяжелым взглядом старых глаз. Рядом с ним с пистолетом в руке — Ольга Сарапенко. Оба одеты в пальто. Витренко безучастно разглядывал Марию.

— Если я буду говорить, ты в состоянии меня понять?

Мария кивнула, но движение головы было почти незаметно на фоне дрожи и судорог.

Витренко подошел к ней и рывком поднял на ноги. Она, сопротивляясь, старалась прикрыть свою наготу, но он ударил ее тыльной стороной ладони по лицу наотмашь. Потом еще раз. И еще. Мария почувствовала во рту вкус крови и удивилась, какая та была холодная. Витренко оттолкнул ее, и она рухнула на грязный ледяной пол. Тепло от содранной кожи показалось ей даже приятным.

— Если я буду говорить, ты в состоянии меня понять? — повторил он.

— Да, — услышала Мария свой едва слышный голос. Она хотела ему сказать, что ее голос дрожал от холода, а не страха.

— Ты все еще жива только потому, что я хочу тебя использовать. Если перестанешь быть мне нужной, убью. Тебе это ясно?

Мария снова кивнула, и тяжелый ботинок Витренко обрушился на ее ребра.

— Тебе это ясно?

— Да! — с вызовом крикнула она. Внутри у нее что-то хрустнуло, но она не обратила на это внимания. — Да, ясно!

— Ты меня просто умиляешь… — сказал Витренко. — Ты считаешь, что если я смог так повлиять на твою жизнь, то ты сможешь повлиять и на мою. А на самом деле ты никто, просто пустое место! Тебе кажется, что ты что-то собой представляешь, имеешь какую-то ценность, но ты ошибаешься. Ты из кожи вон лезла, чтобы осложнить мне жизнь. А ты знаешь, как я наказываю тех, кто осложняет мне жизнь? Знаешь?

— Да, — вяло произнесла Мария.

— Ты можешь оказаться мне полезной по двум причинам. Во-первых, как проводник к информаторам в моей организации и сведениям, собранным на меня вашим Федеральным ведомством по уголовным делам.

— У меня нет доступа… — сказала Мария.

— Я не говорил, что ты можешь предоставить мне эту информацию или что у тебя есть доступ. Я сказал, что ты можешь явиться средством для ее получения. А вторая причина, скорее завершающая… Когда ты перестанешь быть мне нужной, я собираюсь использовать тебя, чтобы преподать урок другим. Как я всегда поступал, в том числе и с Бусленко, я покажу на твоем примере, что сделаю с каждым, кто посмеет встать на моем пути. На что ты рассчитывала? — Витренко вопросительно посмотрел на нее, будто хотел понять, как можно оказаться такой глупой. — Я подарил тебе жизнь. Той ночью на поле, когда ты пыталась меня остановить. Ты считаешь, что мой нож случайно не достал до твоего сердца? Да ты представляешь, сколько сердец я проткнул насквозь? Разрезал, как яблоко, на две половинки?

Мария с трудом поднялась. Она старалась не думать, как выглядело ее исхудавшее и посиневшее от холода тело.

— Почему же ты со мной не покончишь? — с вызовом спросила она. — Почему не убьешь?

Витренко снова наотмашь ударил ее по лицу. Она пошатнулась, чувствуя, как перед глазами все поплыло. На виске и щеке опять появилось ощущение тепла.

— Ты не слышишь, что я говорю? Мне нужен доступ к так называемому досье на Витренко, хранящемуся в БКА.

— Зачем? Оно тебе не нужно — я сама могу рассказать все, что тебе следует знать. Ты считаешь себя Чингисханом, или Александром Македонским, или еще кем-то вроде них. А знаешь, что говорится в этих файлах? Что ты неудачник! Бывший младший командир с комплексом Наполеона. Ты не воин, Витренко. Ты самый обычный мелкий мошенник. — Мария порадовалась, что теперь ее голос не выдал, как ей страшно.

Витренко улыбнулся:

— Спасибо, что поделились своими догадками, фрау Клее, но мне гораздо интереснее узнать, какую информацию собрала ваша оперативная группа по моим операциям. Мне нужно это досье. Не то, что мы забрали у Бусленко. Мне нужна полная немецкая версия.

— А у меня есть вопрос: если ты такой крутой руководитель преступного мира, то как же позволил мне убить твоего заместителя?

— Молокова? — Витренко ухмыльнулся. — Я не позволил тебе убить его… я заставил тебя его убить. И сделал это, потому что уверен: он пошел на сделку с немецкими властями. Думаю, что он хотел меня им выдать. Я не знаю наверняка, но не исключаю, что именно он был вашим информатором. Он был амбициозным и бесчестным. Я должен был от него избавиться, и мне показалось забавным, если за меня это сделаешь ты. Тем более что это отлично вписывалось в мой план. Скажите, фрау Клее, ваша готовность пожертвовать жизнью, когда вы разбирались с Молоковым на том заводе, была продиктована желанием спасти меня как Бусленко или убить меня как Витренко?

— Догадайся сам.

— А то место тебе понравилось? — На его губах снова заиграла жестокая улыбка. — Я имею в виду поле и все остальное. Я специально устроил встречу с Молоковым именно там, зная, что ты оценишь это по достоинству. А мне удалось тогда испортить тебе всю оставшуюся жизнь, верно, Мария? Я знаю, что случилось с твоим парнем, знаю о больничном и лечении у доктора Минкса. Думаю, ты не имеешь права называть кого-то сумасшедшим. Кстати, нам пора перейти к кодам доступа и известным тебе паролям для входа в базу данных Федерального ведомства по уголовным делам.

— Они тебе мало что дадут, — сказала Мария.

— Пусть это тебя не волнует: мы знаем, что ты очень и очень мелкая рыбешка. И помочь нам подобраться к досье ты можешь не этим. И все-таки, какие коды и пароли доступа тебе известны? Ты их помнишь наизусть или где-то записала?

— Закрой за собой дверь, когда будешь уходить, — сказала Мария, не в силах сдержать новый приступ дрожи. — Здесь ужасный сквозняк!

— О нет, в мои планы не входит заморозить тебя до смерти, Мария. — Витренко кивнул Ольге Сарапенко, та передала ему свой пистолет и вышла из помещения, однако почти сразу вернулась с большим ведром, из которого поднимался пар. Не говоря ни слова, Ольга опрокинула обжигающее содержимое ведра на голую кожу Марии, и та закричала от нестерпимой боли. Казалось, что ее лицо, руки, грудь охватили жаркие языки пламени, и она повалилась на пол и начала судорожно корчиться. Агония от ошпаривания казалась вечной. Наконец ей удалось оторвать ладони от лица и опустить глаза на руки и ноги. Она ожидала увидеть побагровевшую от ожогов и вздувшуюся волдырями кожу, но все выглядело нормально. Места, куда попала вода, просто слегка порозовели. Витренко дождался, пока Мария придет в себя.

— Я научился этому маленькому фокусу давно, — пояснил он. — Вода здесь чуть теплая. Не причиняет жертвам никакого вреда, но если их хорошенько заранее остудить, то ощущение от обливания такое же, как и от кислоты. — Сарапенко принесла второе ведро и снова вылила его на Марию. Та вновь почувствовала боль, но уже не такую сильную, как раньше, и только в местах, еще оставшихся сухими после первой водной процедуры. Теперь тепло казалось почти желанным. — Видишь? — произнес Витренко. — Теперь ты уже привыкла.

Сарапенко принесла третье ведро и передала его Витренко.

— Дело в том, что центральную нервную систему очень легко обмануть — ей трудно понять разницу между экстремальным холодом и экстремальной жарой. — С этими словами он вылил на нее третье ведро.

На этот раз мир вокруг Марии разлетелся на тысячи крошечных осколков невероятной по силе обжигающей боли. Не в силах терпеть невообразимые мучения, она издала животный крик, окончательно уверившись, что эта агония не может не закончиться смертью.

2

Оливер знал, что совершает ошибку. Он шел на слишком большой риск, но это только усиливало остроту ощущений. Впрочем, он уже понял, что это было не намного опаснее, чем обращаться снова в агентство по предоставлению эскорт-услуг, особенно после инцидента в гостинице. На следующей встрече его запросто может поджидать полиция. А сейчас был совсем другой случай. И, в отличие от проститутки, работавшей за деньги, через объявление он может встретить женщину, разделяющую его чаяния и желающую, чтобы он это сделал.

И вот теперь другой бар, другая обстановка, но то же предвкушение и те же мечты, характерные для томительных минут ожидания. Ее ответ был идеальным. Из всех полученных на объявление откликов Suzi22 написала лучше всех. Не вызывало сомнений, что она была искренней, а фотография, приложенная ею к ответу, — настоящая. Снимок был неважным, сделали его на пляже, где она была в бикини, с намеренно закрытым лицом. Она была довольно полной, но не в бедрах, как хотелось бы Оливеру, а вообще. Но так как снимок был сделан спереди, заднюю часть было практически не видно, и она вполне могла оказаться такой, какие ему нравились. Но самое главное — она недвусмысленно дала понять, чего именно ждала от встречи.

— Ганс? — Оливер обернулся. Она оказалась ниже и не такой полной, как он решил по фотографии. Но в ней была сексуальность, а задняя часть — достаточно внушительной, чтобы вонзить в нее зубы.

— Да… Сьюзи?

— Это я. Вернее, не совсем, хотя и вы, думаю, на самом деле тоже не Ганс. Давайте посмотрим, как пройдет вечер, а уж потом решим, как быть дальше.

Оливер улыбнулся. Она была еще и умна. И знала, чего хотела. Ему оставалось только надеяться, что она знала, чего хочет он.

Сьюзи отказалась от предложения Оливера поужинать.

— Давайте лучше поедем в какое-нибудь тихое место, — сказала она и лукаво улыбнулась. — Мне кажется, нам обоим хочется того, что не заменит никакая итальянская кухня.

Оливер почувствовал, как учащенно забилось сердце, и ощутил движение в паху.

— Поехали в мой номер в гостинице.

— Нет, — сказала она. — Мы поедем не в вашу гостиницу, а ко мне. Мне там будет спокойнее, и нам не придется волноваться… насчет шума.

Оливер обдумал ее предложение. Ему не нравилась перспектива отправиться в незнакомое место, тем более что свой отель он тщательно выбирал. И ему следовало проявлять особую осторожность. Ведь если что-то пойдет не так, то он может запросто потерять голову, и тогда все выйдет из-под контроля. А он должен быть уверен, что пути отхода хорошо продуманы и подготовлены.

— Вы так считаете? — спросил он. — Мне казалось, что гостиница — это… нейтральная территория.

— Послушайте, Ганс, — сказала Сьюзи, продолжая улыбаться, но в ее голосе звучала решительность. — Мы оба знаем, чего хотим. Мы не такие, как все, в отношении желаний. Вы же понимаете, я хочу, чтобы под рукой у меня было все, что нужно, чтобы не допустить инфекции и все такое. Поверьте, Ганс, это может положить начало чудесным отношениям. Так вы идете или нет?

Какое-то время Оливер испытующе смотрел на нее и, решившись, произнес:

— Хорошо! Поехали…

3

В последнем ведре была ледяная вода. После обливания теплой эффект от нее оказался просто шоком. В результате у Марии перехватило дыхание, и на несколько мгновений она даже лишилась сознания. Когда она пришла в себя, сердце бешено колотилось, а слева под рукой и через всю грудь пульсировала безумная боль. Она слышала, что люди могли умереть от сердечного приступа, если проводили слишком много времени в ледяной купели после продолжительного пребывания в парной. Сейчас ей пришлось пережить похожее ощущение, причем многократно усиленное. Боль начала утихать, но ей стало ясно, что новых и таких резких перепадов температуры сердце наверняка не выдержит. Кроме того, Мария понимала, что последняя процедура лишила ее тело последних остатков тепла. В голове все плыло.

Витренко стоял рядом. Она подняла на него глаза, и на мгновение ей показалось, что он снова обрел прежний облик, а волосы стали светлыми. Потом иллюзия рассеялась, волосы потемнели, черты лица изменились, и только глаза остались прежними. Он присел на корточки и, схватив за короткие крашеные волосы, оттянул ее голову назад, заставляя смотреть на него.

— Как тебе было в другом обличье, Мария? — На новом лице Витренко синие глаза светились холодом. — Совсем новое ощущение, правда? На какое-то время ты превращаешься в совершенно другого человека. Ты считала, что познакомилась с Тарасом Бусленко. Да, он действительно существует. Вернее, существовал. Как и ты, он принимал все слишком близко к сердцу. А это просто бизнес! Но Бусленко оказался слишком энергичным молодым глупцом, патриотом. Он искренне питал слишком много романтических иллюзий относительно будущего Украины. Как и для тебя, найти меня и убить стало его навязчивой идеей. Поэтому все, что я говорил тебе… все это были его слова. Он жил во мне, и, в каком-то смысле, ты действительно была знакома с настоящим Бусленко. Как тебе знакомство с мертвецом? — Витренко разжал пальцы, и голова Марии упала вперед. — Ты ведь тоже хотела меня убить, верно, Мария? Хотела так сильно, что была готова заплатить за это своей жизнью. Но настоящей Марии Клее эта задача оказалась не по зубам, верно? Для этого тебе пришлось перевоплотиться в кого-то другого. А причина в том, что ты настоящая была слишком сломлена и запугана. Но я скажу тебе одну вещь: старая Мария Клее была права. Тебе следовало остаться испуганной.

— Я хочу спать… — с трудом выдавила Мария.

— Хорошо. — Витренко улыбнулся, и неожиданно его голос сделался мягким и дружелюбным. Витренко снова превратился в Бусленко. — Я позволю тебе поспать, Мария. Под одеялами, чтобы было уютно. И не здесь, в холодильнике, а там, где тепло. Я дам тебе выпить чего-нибудь горячего, чтобы согреться перед сном. Коды доступа… тебе нужно всего лишь сообщить их мне или сказать, где они находятся, и я выведу тебя отсюда и дам возможность поспать.

Мария поняла, что перестала дрожать. Ей стало теплее, а сонливость усилилась. Веки налились свинцом, и держать их открытыми было все труднее. Она обманет Витренко… От звонкой пощечины ее глаза распахнулись.

— Мария, не спи! Если ты здесь уснешь, то уже не проснешься. Там, снаружи, ты можешь спать и жить. Скажи мне коды доступа.

— Я не помню… — Глаза Марии снова стали закрываться. Витренко начал что-то кричать, и Мария сквозь окутавшую голову пелену решила, что он ругается на украинском. Она почувствовала удар ботинком по ребрам, но боли не ощутила: слишком хотела спать, а мысли уже витали далеко от тела.

Мария закрыла глаза и провалилась в темноту.

4

— Это здесь… — сказала Сьюзи. Они поехали на ее машине, что, с одной стороны, Оливера вполне устраивало, поскольку устранялся риск того, что его опознает какой-нибудь не в меру наблюдательный водитель такси. С другой стороны, у него не будет быстрой возможности оттуда выбраться, если что-то пойдет не так. Сьюзи провела его по лестнице и впустила в свою квартиру. Все двери в ней были закрыты, за исключением той, что вела в спальню. Он полагал, что сначала они посидят в гостиной, но Сьюзи провела его прямо в спальню.

— Как? — удивился он. — Вот так, сразу? — Он оглядел спальню, оказавшуюся на удивление безликой, учитывая необычные наклонности его спутницы.

— Давай сначала немного поболтаем, — предложила она и, сев на край кровати, жестом предложила ему устроиться рядом. — А потом повеселимся.

Оливер сел, начиная тревожиться. Он всегда считал себя хищником, определявшим правила игры. Неожиданно события начали развиваться по другому сценарию, и Оливеру это явно не нравилось. Раньше он никогда не задумывался о том, какое удовольствие ему доставляла власть над своими жертвами. Их ужас. Шок. Страх.

Он решил, что должен обязательно перехватить инициативу, и почувствовал, как внутри поднимается волна ярости. Если она добровольно не уступит ему и не даст то, что нужно, он ударит ее по лицу. И дело было не в том, чего именно хотела она, а в том, чего хотел он.

— Вы уже это делали раньше? — поинтересовалась Сьюзи. Ее волосы были заколоты сзади, и она их распустила. Чудесный каштановый цвет, только гораздо насыщеннее, чем у Сильвии, пробудившей в нем аппетит к женской плоти много лет назад.

— Конечно, делал, — подтвердил он. — И много раз. Может, вы разденетесь? Давайте начнем.

— Чуть позже, — сказала Сьюзи. — Я хочу знать, делали ли вы это с другими девушками.

— Разумеется, — снова подтвердил он. — И часто. Я же сказал!

— А им это нравилось?

— Ну, как сказать… Наверное, не так, как вам. Они все неправильно понимали.

— Они не хотели, а вы все равно делали?

— Трудно сказать… наверное, да. А разве это важно? — нахмурился Оливер. Эта глупая сука все портила. Какого черта ей вздумалось разговаривать? Он грубо схватил ее за плечи. — Вы сами написали в ответе, что хотите этого! Так хватит тянуть!

— Хотите меня укусить?

— Да! — ответил Оливер, задыхаясь. Весь кислород уходил на злость и похоть. — Я укушу!

— Вы хотите, чтобы у меня пошла кровь, и вырвать зубами кусок из ягодиц? — Сьюзи наклонилась совсем близко. Он чувствовал запах ее тела, волос. — Как кусали других?

— Да… — Он распахнул ее блузку и увидел большие и теплые груди.

— Подождите… — твердо сказала она и оттолкнула Оливера. — Расскажите мне о них…

— Я делал им больно. — Оливер чувствовал, что не может себя контролировать. — Очень, очень больно! А теперь я сделаю больно тебе, ты, глупая сука! — закричал он. — Ты просто дразнишь меня, грязная шлюха, и ответишь за это! Я тебя укушу и отымею, а если поднимешь шум, то выбью из твоей башки всякое желание произнести хоть слово! — Он набросился на нее и замахнулся для удара.

Но удара не последовало. Его предплечье пронзила резкая боль от ее контрудара, а в паху все разорвалось от резкого удара коленом. На смену ярости пришло недоумение, сменившееся страхом, когда он понял, что она заломила ему сзади руку и прижала лицом к стене. Он не мог пошевелиться, чувствуя щекой холодную стену. Послышались другие голоса. Шум. Крики. И комната наполнилась темными фигурами. С пистолетами в руках. Теперь его ощупывали другие руки. Наручники. Сьюзи развернула его и отбросила со лба пряди тяжелых волос.

— А теперь, Ганс… я скажу тебе, как меня зовут на самом деле. Как и обещала. Тансу Бакрач. Комиссар криминальной полиции Тансу Бакрач. А ты, жалкий извращенец, арестован!

Когда его выводили из квартиры, Оливер увидел, что теперь все двери были открыты. Комнаты оказались пустыми. Никакой мебели. В них прятались полицейские, поэтому она и провела его прямо в спальню. Это все было подстроено. Наверное, они записывали на пленку весь их разговор со «Сьюзи», начиная со встречи в гостинице.

В прихожей ждали двое полицейских в штатском. Конечно, Оливер хорошо знал того, что был поменьше ростом и темноволосым и глядел на него, не в силах скрыть изумления. «Сьюзи» повернулась к тому, что повыше, светловолосому, которого Оливер никогда раньше не видел, и усмехнулась:

— Ничего себе услуга, о которой вы попросили…

5

— Что с вами, Бенни? — поинтересовался Фабель, пока Тансу и полицейские в форме вели «Ганса» к полицейской машине. — Вы смотрите так, будто повстречали призрака!

— Черт… — пробормотал Шольц, все еще не в силах прийти в себя от шока. — Черт меня подери…

— В чем дело? — Довольная ухмылка на лице Тансу уступила место тревоге.

— Ты разве не знаешь, кого только что арестовала? Это герр доктор Оливер Людеке.

— Патологоанатом?

— Он самый. Вот теперь поднимется такая вонь, что мало не покажется!

— Патологоанатом… — задумчиво повторил Фабель. — Человек, который может профессионально отрезать точное количество человеческой плоти.

Допрос проводил Шольц, попросивший Фабеля помочь ему. Но ничего хорошего из этого не вышло. Фабель почувствовал к Оливеру Людеке резкую неприязнь с самого первого взгляда. Он знал, что ощущал бы то же самое, даже если бы познакомился с ним на каком-нибудь светском приеме, а не в качестве главного подозреваемого при расследовании двух, а возможно, и трех ужасных и жестоких убийств. Людеке отказался отвечать на все вопросы и ограничился жалобой на свое незаконное задержание.

— Не нужно быть провидцем, чтобы понимать, что нас ждут большие проблемы, — сказал Шольц Фабелю, когда они закончили. — Он уже связался со своим адвокатом, и можно не сомневаться, что тот сразу позвонил прокурору и начальнику полиции. Мы должны его расколоть как можно быстрее.

— А вы уверены, что это наш убийца? Тем более что вы знакомы лично?

Шольц хмыкнул:

— Особенно потому, что я знаком с ним лично.

— Он вам что — не нравится?

— Оливер Людеке привлекателен, обаятелен, богат, умен, у него очень хорошая, высокооплачиваемая и престижная, работа, и его регулярно видят в обществе очаровательных женщин. Конечно, я ненавижу этого ублюдка! Но если отбросить это в сторону, то есть немало других причин, почему я всегда терпеть не мог герра доктора Людеке. В нем спеси — выше крыши! И даже больше! Он так себя ведет… Он не из наших, если можно так выразиться. Понимаю, что это звучит глупо, но в Кёльне не имеют значения родовые корни человека. Карл Маркс сам долго жил в Кёльне, но утверждал, что мировую революцию невозможно начинать здесь… Она никогда не охватит город, где рабочий и хозяин завода выпивают в одном кабачке. Возьмите других патологоанатомов: работать с ними — одно удовольствие. Всегда готовы прийти на выручку. А Людеке, если к нему обратиться, смотрит на тебя как на насекомое.

— Вы хотите сказать, что он отличный подозреваемый, потому что сноб?

— Снобизм здесь совершенно ни при чем, Йен. Для Людеке все остальные — просто низшие формы жизни. Меня совершенно не удивит, если он считает, что остальные люди появились на Земле только для того, чтобы обслуживать его потребности. И это отлично согласуется с поведением сексуального хищника, совершенно безразлично относящегося к боли, причиняемой другим, и даже к их смерти.

— Он, безусловно, является нашим лучшим подозреваемым за все время следствия. Но если он действительно обладает такими связями, как вы говорите, нам надо действовать быстро и не дать ему ускользнуть. Как дела с ордером на проведение анализа ДНК?

— Тансу осаждает офис прокурора, — ответил Шольц. — Мы должны его получить в течение пары часов.

— Будем надеяться, что все получится, — сказал Фабель.

— Вот черт! — пробормотал Шольц, глядя через плечо Фабеля. Тот обернулся и увидел плотного мужчину лет пятидесяти, направлявшегося по коридору в их сторону. Было видно, что он привык командовать. Когда он приблизился, Шольц представил Фабелю начальника полиции Удо Кеттнера.

— Мы оказались в очень щекотливой ситуации, Бенни, — сказал Кеттнер. — И потенциально весьма неприятной. Похоже, с доказательной базой у вас не все благополучно.

— Он собирался напасть на Тансу, — заявил Шольц.

— Это будет трудно доказать.

— У нас есть запись, — заметил Фабель.

— То, что у вас есть на пленке, герр Фабель, может быть расценено как полностью соответствующее характеру объявления, данного им. Он может заявить, что арест был произведен в результате провокации, устроенной следствием. Кроме того, он будет утверждать, что не сделал ничего предосудительного, поскольку, будучи неженатым, встречался с молодой женщиной для возможной физической близости по обоюдному согласию.

— Это все адвокатские увертки, — сказал Шольц.

— Они уже задействованы, — мрачно подтвердил начальник полиции Кеттнер. — Мне позвонили через тридцать минут после ареста Людеке. Они собираются оспорить законность ареста, ссылаясь на то, что его подставили.

— И как нам быть? — поинтересовался Шольц.

Кеттнер ухмыльнулся:

— Пользоваться телефоном умеют не только адвокаты Людеке. — Он протянул Шольцу бумагу. — Я решил, что небольшая помощь со стороны прокуратуры может ускорить дело. Вот ваш ордер на проведение экспертизы ДНК. Но, ради Бога, Бенни, сделай все по правилам!

Фабель, Тансу и Шольц устроились в кабинете обер-комиссара. Из угла на них молча взирала последняя версия «бычьей» карнавальной маски. Время от времени Шольц угрюмо поглядывал на нее.

— До «бабьего» четверга осталось восемь дней, — заметил он. — Я очень надеюсь, что Людеке окажется тем, кого мы ищем. Но если ДНК не совпадет, дело — совсем дрянь.

— Даже если и совпадет, то мы сможем обвинить его только в нападении и изнасиловании Веры Райнарц, — заметил Фабель. — Не вызывает сомнений, что он сексуальный садист с предрасположенностью к каннибализму, но без признания и других улик мы никогда не свяжем его с убийствами. А судя по самонадеянности Людеке и заоблачным гонорарам его адвокатов, на признание нам рассчитывать явно не приходится.

— Обыск ничего не дал. Его кабинет и квартиру перевернули вверх дном, но там все чисто, — уныло заметил Шольц. — Больше всего меня злит, что инструменты, используемые им для вырезания кусков мяса, может быть, у нас под самым носом. Я никогда не сталкивался с подозреваемыми, чья работа заключалась в том, чтобы потрошить трупы. Это сплошной кошмар для криминалистов. И почему эта Вера Райнарц, или Андреа Сэндоу, или как там она предпочитает себя называть, не сохранила хотя бы одно из этих чертовых писем!

— Но и тогда это связало бы его только с нападением на нее, — возразил Фабель. — А чтобы связать его с убийствами, мы должны опираться на образ действий преступника: на использование галстука для удушения жертв и укусы. У нас же пока только косвенные улики. Послушайте, Бенни, возможно, нам никогда не удастся доказать его причастность к убийствам, но если мы засадим его за нападение на Веру Райнарц и изнасилование, то по крайней мере уберем его с улиц города в «бабий» четверг. Мы добьемся приговора суда, и несколько предстоящих «бабьих» четвергов он проведет в тюрьме. Если, конечно, ДНК совпадет.

Их разговор прервал Крис Файлке, чье бледное лицо подростка выглянуло из-за двери.

— Мы поймали ублюдка, Бенни! — Он просто сиял от радости. — ДНК полностью совпала! Оливер Людеке был человеком, изнасиловавшим Веру Райнарц.

6

Андреа, одетая в короткую юбку и свободную черную блузку, открыла дверь Фабелю и Тансу. На ее запястьях красовались массивные браслеты, а косметики на лице, казалось, было даже больше, чем во время их последней встречи. Всем своим видом она старалась продемонстрировать принадлежность к женскому полу, однако чулки только подчеркивали натруженные мышцы бедер, блузка — ширину плеч, а косметика — по-мужски резкие черты лица. Фабель снова удивился, почему Андреа вызывает в нем такое отторжение.

— Я собиралась уходить! — заявила она.

— Это не займет много времени, — сказал Фабель и сделал движение в сторону двери, но Андреа не двинулась с места.

— У меня назначена встреча. Я не могу опоздать.

— Мы поймали его, Андреа, — сказал Тансу. — Мужчину, напавшего на вас восемь лет назад.

— Вы уверены, что это он? — спросила Андреа, сохраняя полное спокойствие.

— Абсолютно, — заверил Фабель. — Анализ ДНК полностью это подтвердил. Его зовут Оливер Людеке.

Маска на лице дрогнула. Андреа не спускала с Фабеля изумленного взгляда.

— Оливер Людеке?

— Вы его знаете?

Андреа посторонилась.

— Вам лучше войти. Я позвоню и постараюсь перенести встречу…

7

Мария снова потеряла чувство времени. Она понятия не имела, как долго спала или была без сознания — несколько минут или несколько дней. Первым ощущением, когда она очнулась, была боль: болели ребра, лицо и содранная на теле кожа. Мария цеплялась за боль. Этому ее научил Витренко: боль означала жизнь.

Она поняла, что лежит на матрасе, брошенном на металлическую походную кровать. Ее снова одели, и одежда пахла потом и грязью. Сверху были наброшены несколько одеял, и она по-прежнему находилась в холодильнике для мясных туш. Хотя нет: наверное, ее на какое-то время оттуда забирали, чтобы она могла согреться и не умереть от гипотермии. Для этого требовалось время и необходимые навыки. Мария закатала рукава пальто и свитера. Она нашла то, что искала, на левой руке: след от недавнего укола в вену. Голова раскалывалась от боли, но она все же поняла, что произошло: чтобы повысить температуру тела, ей поставили капельницу с теплой глюкозой и физиологическим раствором, а также маску с подогретым и увлажненным кислородом.

Мария знала, что они ее убьют. Но до этого ей предстоит пережить много боли: сам процесс, во-первых, порадует Витренко, а во-вторых, позволит ему вытащить из нее всю необходимую информацию. Но Мария понимала, что ради одних ее знаний Витренко вряд ли стал бы продлевать ей жизнь. Он наверняка что-то замыслил и собирался с ее помощью получить доступ к своему досье, что стало для него навязчивой идеей. Она должна бежать — спасти ей жизнь мог только побег.

Мария снова почувствовала, как сильно замерзла. Она села на краю кровати и завернулась в грязные одеяла, после чего стянула перчатку и помахала рукой. Температура воздуха в холодильнике была терпимой. Чтобы согреть помещение, требовалось много времени. Нагревателей видно не было, но ими наверняка пользовались. Мария решила, что ее вынесли, не позволили умереть от переохлаждения, а потом чем-то накачали и держали без сознания, пока немного не нагрели помещение. Теперь здесь был не застенок для пыток, а всего лишь тюремная камера. По крайней мере на какое-то время.

Мария попыталась встать, но резкая боль от сломанных ребер пронзила все тело. Она осторожно ощупала себя под свитером. Грудь была обмотана. Она снова легла, думая о Бусленко — человеке, известном ей только потому, что за него себя выдавал Витренко. Она лежала не шевелясь, смотрела на потолок с холодной неоновой лампой и оплакивала того, с кем никогда не была знакома.

Открылась дверь, и на пороге появился плотный мужчина с миской в руках. Мария видела его впервые, но он очень походил на русского или украинца. Коротко стриженный, с недавно сломанным носом. Мужчина поставил миску возле кровати и, не говоря ни слова, вышел. Значит, теперь появились и другие. Судя по всему, Витренко куда-то уехал и занялся более важными делами. Мужчину, только что принесшего еду, Мария решила про себя называть Носом. Она начала есть горячее варево, не обращая внимания на то, что оно обжигало рот, и с радостью ощущая, как грудь и живот наполняются теплом, и съела все без остатка.

Мария удивилась, что в миске оказалась металлическая ложка. Закончив есть, она ее облизала и попробовала потереть о каменный пол. Через пару минут она потрогала край ложки пальцем: да, ее можно заострить и превратить в оружие. Расковыряв шов матраса, она сунула туда ложку, после чего натянула на глаза одеяло, чтобы хоть как-то спрятаться от сводившего с ума холодного света неоновой лампы. Сон никак не шел. В голове шумело от множества придуманных и тут же отвергнутых планов побега. Ее могли больше и не кормить сегодня, но другой возможности спастись она не видела. Она понимала, что даже в своей лучшей физической форме ни за что бы не справилась с Носом. Ее единственный шанс — застать его врасплох и быстро убить. Если ей удастся заточить ложку, то можно попытаться перерезать ему артерию на горле. У нее будет всего лишь одна попытка.

Дверь открылась. Мария притворилась спящей под одеялом и слушала приближавшийся стук тяжелых ботинок. Нападать сейчас было бессмысленно: чтобы заострить край ложки, ей потребуется как минимум день. С головы сорвали одеяло. Она повернулась и, морщась от света, увидела Носа, державшего в руке ее миску. Другой рукой он показывал жестом, чтобы она вернула ложку. Мария нахмурилась, делая вид, что не понимает. Он повторил жест, но она пожала плечами. Нос устало вздохнул, поставил миску на пол и вытащил из кобуры массивный пистолет. Передернув затвор, он снял пистолет с предохранителя и приставил ей дуло к щеке. Свободной рукой он повторил свой требовательный жест. Мария потянулась к импровизированному тайнику в матрасе и, вытащив ложку, протянула ее Носу с циничной ухмылкой. Тот ухмыльнулся в ответ и, забрав ложку, стукнул Марию в лоб рукояткой пистолета.

Мария с ненавистью смотрела на Носа, стараясь не потерять сознание и чувствуя, как по щеке потекла струйка крови. Они оба отлично понимали, что она собиралась убить его, но Нос, безучастно смерив ее взглядом, повернулся и вышел, забрав с собой миску с ложкой. Когда он закрыл за собой дверь, свет погас. Мария вспомнила, что выключатель располагался сразу за дверью. Темноте она обрадовалась: теперь можно уснуть, не закрываясь с головой вонючим одеялом.

В ней что-то происходило. Казалось, что боль только укрепила ее решимость и обострила все чувства. В голове появилась ясность, а мысли стали четкими. Это называлось умерщвлением плоти. Боль отошла на задний план: чем меньше она обращала на нее внимания, тем свободнее себя ощущала. Всю свою энергию Мария направила на поддержание мыслительного процесса. Выход обязательно найдется!

8

— Вы знаете Оливера Людеке?

— Да… — Андреа смотрела перед собой невидящим взглядом, будто обратив его в прошлое. Потом покачала головой. — Не могу поверить. Людеке. Вы уверены?

— Да, — подтвердила Тансу. — Никаких сомнений. Откуда вы его знаете?

— Мы вместе изучали медицину в университете. — Андреа скрестила ноги, и край юбки чуть задрался. Из-под чулка Фабелю стала видна полоска голой загорелой кожи.

— А куда вы сегодня собирались? — спросил он. — Я имею в виду, что если эта встреча важная, то мы могли бы зайти попозже или даже завтра. — Фабель специально произнес слово «встреча», повторив его за Андреа. Не «свидание» и не «визит».

— Нет, все в порядке. Я предупредила, что задержусь. — Она повернулась к Тансу: — Я сказала, что мы были студентами, однако он учился на два года старше. Но мы все его знали. По нему сохли многие девчонки.

— Вы тоже? — поинтересовался Фабель.

Андреа перевела на него пристальный, как у мужчины, взгляд.

— Наверное. Тогда на меня это было похоже. Размазня. Но он никогда не показывал, что замечал меня. Не могу поверить, что он… — Ее лицо окаменело. — Ублюдок! Оставьте меня с ним наедине на полчаса, и больше никаких проблем он вам не доставит. Но почему? Почему он так со мной поступил?

— Судя по всему, у этого Людеке серьезные проблемы с головой, — пояснил Фабель. — Наверное, вы не единственная его жертва, причем выжить удалось далеко не всем. Однако доказать нам это будет нелегко.

— Но если его признают виновным в нападении на вас, — добавила Тансу, — то мы сможем оправить его за решетку надолго. Достаточно долго, чтобы собрать доказательства его причастности к убийствам.

— Вы готовы дать показания против него? — спросил Фабель.

— Конечно, готова!

— Для вас это может оказаться непростым испытанием. Я имею в виду — выступить в суде.

Андреа горько рассмеялась:

— Вы считаете, что это ничтожество может меня испугать? Я жду не дождусь, когда мы встретимся в суде и я расскажу всем, как он со мной обошелся.

— Хорошо… — Фабель помолчал. — Вы сказали, что знали его. Когда вы учились вместе.

— Да.

— Но вы не узнали его той ночью?

— Нет, он был загримирован. В клоуна.

— Я должен спросить еще вот что. Не получится ли так, что Людеке заявит о сексе по обоюдному согласию? Раз вы были знакомы и он вам нравился?

— Вы в своем уме? — На шее Андреа запульсировала жилка. — Он же меня едва не убил! Вы видели, в каком я была состоянии?

— Послушайте, фрау Сэндоу… — Фабель старался говорить как можно мягче. — Вы должны мне верить, когда я говорю, что считаю его больным извращенцем и негодяем. Но я должен знать, не началось ли это по согласию, а потом вышло из-под контроля. Его адвокаты могут запросто избрать именно такую линию защиты.

— Нет! Я была на вечеринке, как и рассказывала. А когда вышла, то на улице меня ждал клоун. Сначала он просто смотрел на меня и не двигался. Я пошла домой и заметила, что он увязался за мной. Я побежала, и он тоже. Я решила, что в толпе мне удалось затеряться, но потом он вдруг вынырнул буквально из ниоткуда возле церкви Святой Урсулы. А потом изнасиловал меня, избил и снова изнасиловал. И все это время держал меня галстуком, обмотанным вокруг шеи, не давая дышать.

— И он кусал вас?

— Много-много раз.

— У нас есть фотографии укусов, — сказал Фабель. — Мы сравним их с его прикусом. Поверьте, фрау Сэндоу, мы упрячем его за решетку надолго.

— Я бы никогда на него не подумала. Я считала, что это кто-то чужой. Какой-нибудь псих, положивший на меня глаз. — Андреа погрузилась в воспоминания и вдруг встрепенулась. — Я не исключаю, что он был на той вечеринке. Меня допрашивали и интересовались именами всех мужчин, кто там был, но я назвала только кого знала. Это же был карнавал, и все были одеты в разные карнавальные костюмы. Поэтому он тоже мог там быть. Я знаю, что были допрошены все студенты моего курса.

— Так это была студенческая вечеринка? — спросила Тансу.

— В основном. Но не только. Скажите, а его не отпустят до суда?

— Нет, если это будет зависеть от нас, — заверил Фабель.

— Не волнуйтесь, Андреа, — сказала Тансу. — Мы проследим, чтобы он к вам не приближался.

— Я и не волнуюсь, — ответила Андреа, по-прежнему пристально глядя так, как смотрят только мужчины. — Как я уже говорила, если нам удастся снова встретиться, переживать надо ему.

По дороге к машине Тансу Фабель обернулся и посмотрел на дом, где жила Андреа, будто искал ответ на какой-то вопрос.

— Что-то смущает? — поинтересовалась Тансу.

— Вы видели, как она была одета?

— Как будто собиралась на свидание. Если честно, то если бы не ее мышцы, я бы решила, что она оделась почти как проститутка. А что?

— В том-то и дело! — сказал Фабель. — Она оделась как на свидание, но утверждала, что у нее «встреча». Как будто речь шла о работе. У меня возникла дикая мысль… Не смейтесь, но я думаю, что наша амазонка вечерами подрабатывает. Причем не кем-нибудь, а проституткой.

Глава одиннадцатая

«Бабий» четверг. 23 февраля

1

Когда Фабель приехал в Управление полиции Кёльна, весь мир, казалось, сошел с ума. Наступил «бабий» четверг, и даже полицейские нарядились в карнавальные костюмы. В отделе по расследованию убийств Шольц сидел в своем кабинете, полностью одетый в полицейскую форму. Только форма эта была женской.

— Обер-комиссар Фабель, — предостерегающе начал Шольц, — только не подумайте, что я…

Тансу Бакрач явилась в костюме кошки, подчеркивавшем женственность тела и дополненном мохнатыми ушами и нарисованными усами. Крис Файлке вырядился в американского шерифа. Остальные полицейские тоже были в разных костюмах, в том числе и клоунов, что Фабель посчитал явно неуместным.

— Должна отметить, Йен, — сказала Тансу с упреком, — что вы могли хотя бы постараться.

Действительно, в обычном пиджаке спортивного покроя, черной водолазке и хлопчатобумажных брюках Фабель явно выделялся из толпы. Хорошо еще, что он вовремя сообразил обойтись сегодня без галстука.

Все собрались в кабинете Шольца.

— Ладно, — сказал Шольц серьезно, несмотря на свой необычный наряд, — мы все на дежурстве до полуночи, а потом идем в бар, где покажем нашему гамбургскому коллеге, что такое настоящая вечеринка. А до этого я хочу, чтобы вы патрулировали на отведенных участках и смотрели в оба. Карнавальный убийца всегда нападал перед полуночью «бабьего» четверга. Понятно, что наш главный подозреваемый сейчас за решеткой, и если ночь пройдет без происшествий, то это будет лишним подтверждением того, что мы поймали нужного человека.

На уточнение маршрутов полицейских нарядов Шольц потратил еще десять минут и снова повторил приказ всем оставаться на посту, пока он не даст команду расходиться.

— Вы уверены, что хотите тоже выйти на дежурство? — спросил Шольц у Фабеля после брифинга. — Я мог бы отрядить туда полицейских.

— Не надо… Но я бы позаимствовал Тансу, чтобы ориентироваться на местности.

— Если только для этого, то пожалуйста, — ответил Шольц и слегка подтолкнул Тансу локтем. — В этом кошачьем наряде она выглядит довольно сексуально. — Фабель замялся, не зная, как лучше ответить, и в кабинете возникла неловкая пауза. — Будьте на связи, — продолжил Шольц. — Если вам что-нибудь понадобится, просто дайте мне знать. Господи, как же я надеюсь, что мы поймали нужного парня! «Бабий» четверг — это сплошное безумие, самый разгар карнавала. В городе будет одновременно проходить с десяток карнавальных шествий, а уж сколько людей будет отрываться по полной — даже представить невозможно. С сегодняшней ночи и до «розового» понедельника в городе будет настоящее сумасшествие. Не самый удачный момент, чтобы ловить разгуливающего на свободе психа.

— Все указывает на Людеке, — сказал Фабель. — Предрасположенность к каннибализму, галстук для удушения жертв, жестокость по отношению к женщинам…

— Но мне почему-то все равно не по себе… — не сдавался Шольц.

— Совершенно очевидно, что существует связь между нападением на Веру Райнарц и убийствами. Но вопросы остаются. Почему одна жертва изнасилована, а другие — нет? — вздохнул Фабель. — Ладно, все это ерунда. Я просто перестраховываюсь. Уверен, что Людеке и есть наш убийца.

— Я тоже так считаю, — сказал Шольц и, поморщившись, поправил юбку. — А теперь, с вашего позволения, перед выходом на улицу мне надо подтянуть колготки.

Тансу припарковалась перед домом Андреа.

— Вы по-прежнему считаете, что это необходимо? — поинтересовалась она.

— Интуиция. Если мы присмотрим за ней в «бабий» четверг, мне будет гораздо спокойнее.

— Что ж, думаю, что вреда от этого не будет, а потом точно отпразднуем.

Улица начала заполняться праздношатающимися людьми. Видя множество разряженных женщин, пристававших к прохожим, Фабель порадовался, что находится в обществе Тансу. Ему было странно, как в своей собственной стране все могло казаться настолько чужим.

— Наверное, вы считаете, все это чересчур, верно? — прочитала его мысли Тансу.

— Да нет… вернее, да, — засмеялся Фабель. — Просто я никогда не видел ничего подобного.

— Это понятно: вы не Jeck и даже не Imi. К этому надо привыкнуть. — Увидев на лице Фабеля недоумение, она пояснила: — Кёльнский диалект. Jeck — это тот, кто родился в Кёльне, его уроженец. Например, я или Шольц. У нас есть пословица, разъясняющая, кого можно считать настоящим кёльнцем. Mer sinn all jet jeck, äver jede Jeck es anders… Это означает, что все Jeck’n — сумасшедшие, но каждый — по-своему. A Imi мы называем тех, кто живет в Кёльне, но родился не здесь, а где-нибудь еще в Германии или за границей. Как Андреа.

— А кто же тогда я? — улыбаясь, поинтересовался Фабель.

— Думаю, что Jass — то есть гость.

Мимо машины прошла группа женщин, громко распевавших по-кёльнски. Они остановились на углу улицы и начали приставать к каким-то парням.

— Пока еще все очень даже невинно, — заметила Тансу. — Сами увидите, что будет твориться в «розовый» понедельник. Вот тогда действительно будет царить полная неразбериха! Все будет не тем, чем кажется, а люди — не теми, за кого их принимают. Например, карнавальное шествие возглавляют «Три звезды»: Хозяин карнавала, к которому обращаются «Ваше сумасбродство», Крестьянин и Дева. И, само собой, Дева — всегда мужчина, переодетый в женское платье.

— Я обратил на это внимание, — засмеялся Фабель. — Похоже, для вас это по-настоящему важно. Хотя на кого, на кого, а уж на Деву Бенни был точно похож меньше всего. — Фабель взглянул на окна Андреа. Шторы были отодвинуты, и в окнах горел свет. — Но один человек сегодня точно не проникнется духом карнавала. Несмотря на все физические метаморфозы и внешнюю агрессивность, Андреа Сэндоу все равно остается Верой Райнарц, человеком со сломленной психикой. — Фабель снова перевел взгляд на улицу.

— Что там? — спросила Тансу.

— Тот мужчина… — Фабель кивнул на человека, стоявшего на другой стороне улицы напротив дома Андреа. Он тоже смотрел на окна ее квартиры и выделялся среди окружающих отсутствием карнавальной атрибутики. — Я видел его раньше.

— Конечно, видели, — сказала Тансу. — Это Ансгар Хёффер, шеф-повар ресторана «Шпайзекаммер». Мы встретили его у кафе, когда разговаривали с Андреа в первый раз. Это просто совпадение.

Они наблюдали, как Ансгар перешел улицу и направился к подъезду дома Андреа.

— Думаю, нам надо поговорить, — произнес Фабель и взялся за ручку дверцы. Едва они вылезли из машины, как их окружила толпа веселившихся людей. Тансу и Фабель пытались выбраться из нее, но одна тучная женщина заключила Фабеля в объятия и крепко поцеловала в губы под одобрительные крики остальных.

— Пропустите! — закричал Фабель. — Полиция!

Однако выбраться ему все равно не удавалось. Он увидел, как Ансгар обернулся на шум и на его лице отразился испуг.

— Герр Хёффер! — крикнул ему Фабель через плечо упитанной «Белоснежки», загораживавшей путь. Хёффер повернулся и бросился бежать. Фабель и Тансу начали выбираться из толпы с удвоенной энергией.

— Останьтесь здесь! — скомандовал Фабель. — Вызовите подкрепление, но сами не уходите и продолжайте следить за Андреа. — Он бросился за Хёффером по улице, но, завернув за угол, столкнулся с новой группой гуляющих. Фабель остановился и обвел толпу взглядом, стараясь найти Хёффера. Он смог его обнаружить пробирающимся через скопление бесновавшихся людей только потому, что Ансгар был без шляпы и в обычной одежде. Фабель рванулся за ним, но снова натолкнулся на живую стену, сквозь которую начал энергично прокладывать путь, не обращая внимания на насмешливые крики окружающих.

— Полиция! — отчаянно кричал он, но безликая масса ухмыляющихся людей никак не реагировала. Наткнувшись на какое-то препятствие, Фабель поднял глаза и увидел огромную бородатую толстую балерину ростом больше двух метров. «Балерина» сгребла его в охапку.

— Что за спешка? — проревела она хриплым голосом. — Хочешь всем испортить праздник?

У Фабеля не было времени пускаться в объяснения, и он с размаху заехал «балерине» коленом в пах, после чего объятия разжались. Он вырвался из толпы и увидел, что Ансгар сворачивает за угол. Устремившись за ним и оказавшись на соседней улице, Фабель чувствовал, как от холодного воздуха горят легкие. Он подумал, что надо бы сообщить по рации о своем местонахождении, но понятия не имел, на какую тихую и темную улицу неожиданно выскочил. Машины там были припаркованы только с одной стороны, чтобы оставить узкий проход для проезда в один ряд. Фабель остановился. Он видел, как Ансгар свернул именно сюда и наверняка не успел добраться до следующего поворота. Значит, он был здесь и где-то прятался. Фабель медленно двинулся вдоль машин, заглядывая между ними.

— Хватит, герр Хёффер, — окликнул он, пытаясь отдышаться. — Мы знаем, кто вы, и рано или поздно выследим вас. Я хочу только поговорить.

Тишина.

— Пожалуйста, герр Хёффер. Это все равно бессмысленно…

Примерно в десяти метрах впереди между машинами показалась темная фигура.

— Я не собирался никому причинять вред… — тонким и жалобным голосом произнес Ансгар. — Нет! Она сама мне разрешала. Я просто хотел повторить… Я болен…

Фабель подошел поближе, медленно потянулся к поясу и достал наручники.

— Мы можем поговорить об этом, герр Хёффер. Мне это нужно. Чтобы понять. Но вам надо пройти со мной. Вы же сами это понимаете, верно? — Фабель замедлил шаг и вдруг заметил, как между машинами блеснуло лезвие ножа, выхваченного Ансгаром из кармана. Фабель потянулся за пистолетом, но сообразил, что не вооружен: как офицер полиции за пределами своей юрисдикции, он не имел права носить оружие. Ансгар, которого била дрожь, держал вытянутый нож перед собой.

— Я болен, — повторил он. — Я извращенец и недостоин жить… Я не могу больше выносить эту муку… — В тусклом свете уличных фонарей лезвие снова блеснуло: он занес над собой нож, чтобы заколоться. Фабель бросился на Ансгара и придавил его к стене — нож со звоном упал на землю.

— Не выйдет! — произнес Фабель и, развернув Ансгара спиной к себе, заломил руки и защелкнул наручники. — Одного я уже так потерял!

2

— Так кто же наш убийца? — поинтересовался Шольц. — Я действительно ни черта не понимаю! У нас есть неопровержимое доказательство, что в девяносто девятом Веру — Андреа изнасиловал Людеке, а теперь еще и Ансгар Хёффер, отиравшийся возле ее квартиры, готов дать признательные показания.

— Мы еще не знаем, в чем именно он готов признаться, — сказал Фабель.

— Думаю, что догадаться несложно… Обыск в его квартире дал немало интересного. — Шольц кивнул на коробку с вещдоками у себя на столе. — И мы наскоро заглянули в его компьютер. Угадайте с трех раз, какой сайт был его любимым.

— «Антропофаги»?

— С первой попытки! — подтвердил Шольц.

Фабель просмотрел содержимое коробки с вещдоками. Несколько журналов, DVD-диски, видеокассеты. Названия фильмов говорили сами за себя: «Зомби-людоедки», «Каннибалы острова Лесбос», «Пища для дьяволиц».

— Нравится? — спросил Шольц. — Хотите посмотреть?

— Здесь что-то не так. Не соответствует. Давайте побеседуем с ним. А пока пусть Тансу дождется полуночи у дома Андреа Сэндоу. Вы рассказали ей о последних событиях?

— Да… Она надеется, что это не должно помешать ее приходу на вечеринку…

Фабель смерил взглядом Шольца с головы до ног.

— Между прочим, — заметил он с ухмылкой, — я бы на вашем месте переоделся перед допросом…

Увидев бледного и понурого Ансгара Хёффера с содранной от удара о стену на щеке кожей, Фабель искренне пожалел его.

— Что вы делали возле квартиры Андреа Сэндоу? — спросил Шольц.

— Я хотел увидеть ее. Мне нужно было… — Он замолчал, не закончив фразу.

— Нужно — что? — переспросил Фабель.

— У меня есть отклонение…

— Насчет каннибализма? — уточнил Шольц, и Ансгар удивленно на него посмотрел:

— Откуда вы знаете?

— Не глупите, Ансгар, — сказал Шольц. — Вы же сами понимаете, что к чему. Вы знаете, почему находитесь здесь. И кстати, мы познакомились с вашей грязной фильмотекой.

— Я не думал, что делаю что-то противозаконное… — Ансгар умоляюще смотрел на детективов.

Шольц хотел что-то сказать, но Фабель его опередил. Теперь все встало на свои места.

— Ансгар, вам известно, кто такая Вера Райнарц?

— Нет…

— Так я и думал. Но вы знаете Андреа Сэндоу?

— Я знаю ее только по имени. Как Андреа-амазонку. Я не видел ее с тех пор, как это случилось. А на прошлой неделе случайно встретил… и выследил. Выяснил, где она работает. Где живет.

— Когда вы впервые с ней встретились?

— Мы встречались только один раз. Три года назад. Я нанял ее через агентство эскорт-услуг. «На все вкусы». Я заплатил ей…

Шольц переглянулся с Фабелем.

— Вы заплатили ей. А за что именно, Ансгар?

— Я могу вам показать… — Ансгар поднялся, расстегнул ремень, спустил брюки и повернулся боком, чтобы Фабель и Шольц могли рассмотреть его ягодицу.

3

Тансу сидела в машине и наблюдала за окнами Андреа Сэндоу. Скучное занятие, особенно учитывая, что заниматься этим приходилось в «бабий» четверг, когда кругом все от души веселятся. Но она сама выбрала эту профессию, а смысл ее сводился к наблюдению и защите. Ей было приятно сознавать, что, кто бы ни оказался убийцей — Людеке или Хёффер, — вероятность того, что на улицах сегодня будет безопасно, была высокой. И Андреа ничто не угрожало.

В окне промелькнула тень. Тансу даже хмыкнула: ей уже начинало мерещиться непонятно что. Она могла поклясться, что видела… Нет, это просто невозможно! Свет погас. Тансу взяла в руки переговорное устройство. Нет! Докладывать просто нечего. Того, что ей почудилось, просто не может быть! Наверное, Андреа решила лечь спать, чтобы ночь «бабьего» четверга поскорее прошла. И все же Тансу решила проверить.

Улица по-прежнему бурлила толпами веселившихся прохожих, и Тансу старательно лавировала между отдельными группками, пробираясь к нужному ей подъезду. Она позвонила в домофон, но никто не ответил. Она подождала с минуту и собиралась позвонить еще раз, но в это время дверь подъезда распахнулась и на улицу выплеснулась группа оживленно переговаривавшихся людей. Тансу успела попридержать дверь, пока та не закрылась, и направилась вверх по лестнице.

Она постучала. Никакого ответа. Она постучала снова, на этот раз громче.

— Андреа! — позвала она через закрытую дверь. — Андреа! Это комиссар Бакрач из криминальной полиции. Откройте!

Снова никакого ответа, но за дверью послышался шорох. Сердце Тансу тревожно забилось: а что, если ей не померещилось? Она вытащила пистолет, сняла с предохранителя и направила дуло вверх.

— Андреа! Мне кажется, вам угрожает опасность! Я вхожу! — Тансу отступила на шаг и, сделав глубокий вдох, с силой ударила ногой по двери. Потом еще раз. Замок не выдержал, и дверь распахнулась. Она видела коридор, но в комнатах было темно. Тансу подумала, не стоит ли сначала вызвать подкрепление, но боялась, что потеряет драгоценные секунды, а это может стоить Андреа жизни. Она вошла в прихожую и, прижавшись спиной к стене, нечаянно задела висевшую на ней фотографию; та, упав, со звоном разбилась. Опустив взгляд, Тансу увидела снимок молодой женщины: хорошенькой, с длинными каштановыми волосами и в воздушном летнем платье. Вера. До того как изуродовала свое тело тяжелой атлетикой и стероидами. До того как стала Андреа. До того как этот ублюдок Людеке ее изнасиловал и сломал ей жизнь.

— Андреа? — Тансу распахнула дверь в первую комнату, лихорадочно размахивая пистолетом по сторонам. Тишина. Но она же слышала, что Андреа была в квартире! Или кто-то другой! Она быстро вернулась в коридор. Дверь в следующую комнату была закрыта. Тансу потянулась к ручке, но дверь неожиданно распахнулась и ее чуть не сбила с ног темная фигура, выскочившая из комнаты. Внезапность нападения застала Тансу врасплох, и она, опешив, отпрянула, чем тут же воспользовался клоун, сдавивший руку, державшую пистолет. Тансу попыталась вырваться, но безуспешно: еще сильнее сдавив руку, клоун стал ею бить по двери, пока пистолет с грохотом не упал на пол. Тансу попыталась нанести удар свободной рукой, но клоун легко отбил его. Тансу отчаянно пыталась освободиться, но в железных тисках клоуна все было бесполезно. Он схватил ее за горло и с неимоверной силой ударил о стену. Не в силах сделать вдох, она начала задыхаться, и клоун неожиданно отпустил горло, но тут же с силой ударил ее под дых, выбивая из пылающих легких последние остатки воздуха.

Тансу почувствовала, как на горле затягивается петля, и, подняв глаза, увидела перед собой нападавшего, скрытого размалеванной маской клоуна.

4

Фабель и Шольц бегом добрались до лифта и спустились в гараж.

— Ехать сейчас все равно что скользить по льду! — пожаловался Шольц. — Возьмем большой полицейский фургон и поедем с мигалками и сиреной. Будем надеяться, что и перед нами море расступится. — Он снова попытался вызвать Тансу по рации, но та по-прежнему не отвечала. — Другие наряды уже в пути. Но вы же сами догадались, верно? Но как?

— Насчет Ансгара? По его фильмам. Есть два типа вореафилии — одни фантазируют о том, чтобы съесть человека, а другие — чтобы съели их. Последний тип распространен гораздо больше. А все диски с фильмами, изъятые в квартире Хёффера, были о женщинах, поедающих мужчин. А теперь у нас есть связь между изнасилованием и убийствами. Причинно-следственная. Я очень надеюсь, что мы не опоздаем…

5

Тансу яростно сопротивлялась, но понимала, что долго не продержится — силы были явно на исходе. Сознавая, что ее единственный шанс — полностью выложиться в решающем движении, она с силой ткнула пальцами свободной руки клоуну в глаз. Тот отпрянул, и Тансу тут же нанесла удар коленом, метя в пах, но попала в бедро. Она сорвала повязку с горла: ее опасения подтвердились — это действительно был красный галстук. Тансу бросилась на пол и попыталась дотянуться до пистолета. Неожиданно ей показалось, что стены дома обрушились и погребли ее под собой — это клоун с размаху прыгнул ей на спину и снова сбил дыхание. Он перевернул девушку и обхватил за горло. Но тут же замер, почувствовав, как в его собственное горло упирается дуло пистолета.

— Только дай мне повод нажать на курок, — произнесла Тансу сквозь стиснутые зубы. — После всего, что ты сделал с этими женщинами! Где Андреа?

Послышался стук ботинок по ступенькам, и через мгновение дверь распахнулась. В квартиру ворвались полицейские, скрутили клоуна и замкнули ему за спиной наручники.

Тансу поднялась с пола и отряхнулась.

— Я спросила, где Андреа.

— Это и есть Андреа…

Тансу обернулась и увидела в дверях Фабеля и Шольца. Она снова посмотрела на клоуна. Мужские черты лица. Квадратная челюсть.

— Этого не может быть…

— Может, — подтвердил Шольц. — Поэтому мы и не находили следов семени на месте убийств.

— Она убила всех этих женщин?

— Да, всех. Но первой женщиной, убитой ею, оказалась она сама. Вера Райнарц.

Они посторонились и пропустили полицейских, поднявших Андреа на ноги. Та смотрела на них пустыми глазами, а на губах по-прежнему играла нарисованная на лице улыбка.

— В этом и была связь между изнасилованием и убийствами. Как я уже говорил Бенни, причина и следствие. Людеке изнасиловал ее и множественными укусами сделал жертвой своего извращения. Она ненавидела себя, вернее, Веру Райнарц в себе, и подражала нападению Людеке на нее. Но на этом не остановилась и пошла еще дальше. Она вырезала у жертв кусок плоти и съедала ее. К этому ее подтолкнула встреча с Ансгаром Хёффером.

— Йен обо всем догадался, — заметил Шольц. — Мы сразу помчались к тебе на помощь, но, насколько я понимаю, ты отлично справилась и без нас.

— Я в этом не так уверена, — сказала Тансу, потирая горло.

— Вам нужен врач? — поинтересовался Фабель.

— Нет, мне нужен бармен. Но сначала, похоже, придется заполнить кое-какие бумаги.

6

В небольшом баре было оживленно и шумно. Как раз то, что требовалось Фабелю. Три часа утра, и вечеринка в самом разгаре. Шольцу, Фабелю и Тансу приходилось постоянно наклоняться вплотную друг к другу, чтобы перекричать толпу.

Андреа была уже в камере. Шольц договорился, чтобы она прошла психиатрическое освидетельствование как можно скорее. Но на следующий день это сделать будет невозможно. Похоже, во время карнавала даже психиатры позволяли себе расслабиться. Фабель и Шольц рассказали Тансу о ране на ягодице Ансгара и его навязчивой сексуальной фантазии быть съеденным; как агентство «На все вкусы», специализировавшееся на удовлетворении самых необычных запросов клиентов, привлекло Андреа и как Ансгар на одну ночь стал ее добровольной «жертвой».

Теперь Андреа сидела в одиночной камере, не отвечала ни на какие вопросы и ни на что не реагировала. Фабель не исключал, что она даже не сознает, что делала. У нее в квартире нашли дневник с характерным бессвязным бредом, однако из него следовало, что Клоун считал себя мужчиной, чья личность не имела ничего общего с девушкой по имени Андреа. Подобно тому как Андреа полностью отрешилась от Веры Райнарц и всего, что с ней связано.

— Раздвоение личности? — удивилась Тансу. — А я считала, что все это сказки.

— Корректным научным термином является «диссоциативное расстройство личности», — поправил Фабель. — Американцы в него очень верят. Но вы правы: за пределами США отношение к этому психиатров гораздо более сдержанное. Хотя не сомневаюсь, что именно к этому будет апеллировать Андреа, чтобы избежать тюрьмы. Не исключено, что ее игра в молчанку на допросе — не что иное, как способ защиты.

Они сидели за угловым столиком, и Фабель обратил внимание, что его бокал с пивом постоянно обновляется, хотя он об этом и не просил. Он с удовольствием слушал песни на непонятном наречии, распеваемые подвыпившими посетителями бара, и понимал, что сам, похоже, сильно перебрал. Тансу сидела рядом, и каждый раз, когда она наклонялась, чтобы ее было слышно, он чувствовал тепло ее тела.

— Бенни сказал, что вы вычислили Андреа, — сказала Тансу. — Но как?

— По ряду признаков. Вы же сами говорили, что Кёльнская дева должна быть мужчиной, — ответил Фабель. — Что карнавал позволяет людям стать кем-то другим, выпустить наружу то, что обычно загоняется вовнутрь. В Андреа было нечто, что беспокоило меня с самого начала. Я был в соборе, и один иностранец спросил, откуда на витраже носорог. Среди множества метафор воскрешения из мертвых эта является символом силы и праведного гнева. Именно так себя и ощущала Андреа. Она убивала этих женщин, потому что они напоминали ей Веру Райнарц. Она покончила с Верой юридически, когда полностью сменила имя, а потом начала убивать снова и снова, чтобы покончить с ней физически. А последней подсказкой явился большой недостающий кусок мяса в ягодице Ансгара. Чтобы все сложить воедино, не надо быть Шерлоком Холмсом.

Они перестали говорить о работе, и Фабель почувствовал, как действие алкоголя становится все сильнее. Шум в баре еще больше усилился, и говорить стало вообще невозможно. Когда к ним присоединилась еще одна группа полицейских, все решили, что пора перейти в другое место. Фабель заметил, как Шольц, стараясь не привлекать внимания, потихоньку покинул бар в обществе молодой симпатичной девушки, наряженной монашкой.

— Это Симона Шиллинг, — пояснила Тансу, — руководитель отдела судмедэкспертизы.

Фабеля подхватила толпа и вынесла на улицу. Кругом бушевало веселье, и Фабель вдруг понял, что отделился от группы полицейских и слился с прохожими. Ночной воздух не только не отрезвил его, а, наоборот, оживил старые страхи, что он теряет над собой контроль.

— А я уже боялась, что мы вас потеряли… — Он обернулся и увидел рядом Тансу. — Наверное, нам лучше найти какое-нибудь место поспокойнее. Но сначала я настаиваю на старинном обычае «бабьего» четверга и требую поцелуя…

— Ну что ж, — отозвался Фабель с улыбкой, — закон есть закон… — Он наклонился, чтобы чмокнуть Тансу в щечку, но она взяла его лицо в ладони и притянула к себе. Он ощутил у себя во рту ее язык.

Глава двенадцатая

24–28 февраля

1

Мария очнулась, увидела свет и почувствовала себя замерзшей и разбитой. Все клеточки тела ныли так, будто на натянутых струнах тела исполнялось бесконечное глиссандо, а потом на передний план выступила боль от раны на голове, еще не зажившей после удара пистолетом. Сначала ей показалось, что они снова включили холодильник, но потом поняла, что это просто реакция организма на перенесенные мучения. Для Марии холод не был признаком смерти — он означал, что она по-прежнему могла чувствовать, а значит, была жива.

Ее удивило спокойствие, с которым она призналась себе, что им удалось добиться своего. Она отдавала себе отчет, что в ней что-то изменилось, что теперь она мыслила по-другому. Она лежала и думала о Марии Клее как о ком-то постороннем, а не о себе. Возможно, Мария Клее действительно умерла, но то, во что или в кого она превратилась, намеревалось выжить любой ценой. Она лежала в пустом холодильнике, покрытая синяками и надломленная, и думала о том, что единственная возможность выжить заключалась в отказе от собственного «я» и направлении всех внутренних ресурсов на поиск выхода из создавшейся ситуации.

Мария с трудом поднялась на ноги, обернулась в одеяло и подошла к тяжелой входной двери холодильника. Она прижалась головой к ее холодной стальной поверхности, но та оказалась слишком толстой, чтобы пропускать какие-то звуки из соседнего помещения. Она медленно обошла помещение, стараясь найти хоть что-нибудь, способное послужить оружием, но не нашла ничего подходящего. Но даже если бы поиски и увенчались успехом, то это импровизированное оружие вряд ли могло представлять хоть какую-то опасность для Носа с пистолетом в руке. Мария вернулась к матрасу и села, продолжая размышлять. Они по-прежнему ее кормили. Значит, Витренко она зачем-то нужна живой, хотя и не исключено, что всего лишь на несколько дней. Она осторожно потрогала вздувшуюся на голове шишку, чтобы напомнить себе, что ее благополучие никого здесь не волновало. Она была заложницей. Лучшего места для заключения и не придумать: ее — как кусок мяса! — сунули в холодильник, чтобы сохранить до тех пор, пока она не понадобится.

В следующий раз еду принесла Ольга Сарапенко. Потом Нос. Наверное, они дежурили по очереди и сменяли друг друга. Если ей и суждено попытаться спастись, то это надо сделать в смену стервы Сарапенко. Мария понимала, что против Носа у нее нет шансов. Однако и возможность справиться с Сарапенко казалась тоже довольно призрачной, тем более что Мария была далеко не в лучшей физической форме. Однако за годы работы в отделе по расследованию убийств Мария четко уяснила одно: любой человек может убить другого. Дело было не в силе, а в настрое и готовности пойти на все.

Мария понимала, что если Витренко и собирался использовать ее в качестве козыря, то все равно не оставит ее в живых. А когда надобность в ней отпадет, он совершенно спокойно лишит ее жизни способом, соответствующим его извращенному пониманию справедливости. Ее смерть будет медленной, мучительной и ужасной. Она усилием воли заставила себя вернуться к своему нынешнему положению. Она избежит участи, уготованной для нее Витренко, и не важно, удастся ли ей действительно сбежать или она погибнет при попытке к бегству.

План начинал принимать очертания.

Не исключено, что в здании постоянно находился только Нос или Ольга Сарапенко. Весь спектакль со слежкой был устроен только ради того, чтобы ввести Марию в заблуждение. Хотя, с другой стороны, вряд ли… Была еще одна причина: Витренко подозревал Молокова в предательстве и держал под наблюдением. Молоков был приговорен к смерти задолго до того, как на сцене появилась Мария. По словам Витренко, Бусленко действительно получил такое задание, но его предали. Не исключено, что свою роковую роль в этом сыграла Ольга Сарапенко.

Других охранников не было. Когда Нос или Сарапенко приносили пищу, из-за открывавшейся двери не доносилось никаких посторонних звуков. Хуже всего было, если Нос ждал Сарапенко за дверью, когда та входила. Мария снова и снова прокручивала в голове все возможные варианты, как убрать Ольгу. Но они наверняка были готовы ко всему. Ни Сарапенко, ни Носа не удастся застать врасплох, если спрятаться за дверью, или притвориться больной или мертвой, или неожиданно напасть. Ей надо было придумать что-то необычное и неожиданное. И это должно быть, когда Ольга Сарапенко войдет в холодильник с едой. Мария с горечью подумала, что она так долго избегала еды, а теперь именно еда предоставляла ей единственный шанс на спасение. Она вспомнила, как часто вызывала рвоту, чтобы освободить желудок от съеденного. И какого совершенства в этом достигла. У нее в голове забрезжил план.

По ее прикидкам, до следующей еды оставалось четыре-пять часов. И это время надо использовать максимально эффективно.

2

Фабель прищурился, глядя на узкие полоски света, пробивавшиеся через закрытые жалюзи. Голова гудела, а во рту было противно. Он приподнялся на локтях и увидел, что лежит один на широкой низкой кровати. В воздухе стоял непривычно густой запах кофе. Он перевел взгляд на плакат, висевший на стене напротив. На пейзаже, напоминавшем ландшафт неизвестной планеты, стройные скалы были увенчаны темными остроконечными каменными шапками. На окружающем фоне или в лучах восходящего солнца башни казались золотисто-красными, а благодаря вырезанным окнам напоминали жилища эльфов или каких-то непонятных существ.

— Каппадокия, — пояснила Тансу, вернувшаяся с кухни. На ней был шелковый облегающий халат. — Место называется «Камины фей». Вам приходилось бывать в Турции? — Она присела на край кровати и передала ему чашку с кофе.

— Спасибо, — поблагодарил Фабель. — Нет, не приходилось… Послушайте, Тансу…

Она улыбнулась и приложила палец к его губам.

— Пейте кофе. Вам точно станет легче. Голова болит?

— Немного… Я не привык так много пить.

— В том-то и прелесть карнавала — можно позволить себе больше обычного. — Она решительно поднялась. — Мне надо принять душ. А вы пока завтракайте.

— Со мной все в порядке, — заверил Фабель. — Но мне лучше поторопиться. Я хотел купить что-нибудь для дочери. Кёльнский сувенир.

— Вы женаты? — поинтересовалась она, хотя было видно, что ответ ее совсем не интересует.

— Разведен.

— Вам повезет, если найдете открытый магазин. Попробуйте на Хоэштрассе — там должно что-то работать.

На улице было ясно и морозно, но на свежем воздухе головная боль постепенно стихла. В гостинице Фабель увидел, что весь персонал наряжен в парики и прицепил фальшивые носы. Ему пришла в голову крамольную мысль, что все местные жители просто не знают меры и не умеют остановиться вовремя. Ему захотелось вернуться домой, обратное Гамбург. Поговорить с Сюзанной и оставить все позади. Включая Тансу. Но сначала надо найти Марию и увезти с собой.

Он принял душ и надел свежую водолазку и вельветовые брюки. Его спортивный пиджак весь пропах сигаретным дымом, и он повесил его на шкаф проветриться, после чего накинул пальто и вышел. Он попытался дозвониться до Сюзанны, но, услышав автоответчик, повесил трубку, решив не оставлять никакого сообщения. Потом он позвонил Шольцу по мобильнику и договорился встретиться с ним в управлении полиции и пообедать вместе в столовой. Учитывая, как трудно в этот день было поймать такси, Шольц пообещал прислать за ним служебную машину.

Когда Фабель приехал в управление, его направили в гараж, где как раз монтировалась внушительная конструкция на колесах для участия в шествии. Шольц был занят горячей дискуссией с высоким худым полицейским в форме. Вернее, горячился один Шольц: полицейский, прислонившись к платформе на колесах, молча и уныло кивал.

— Чертов карнавал! — пробурчал Шольц, поздоровавшись с Фабелем. — Остались довольны вчерашней ночью?

Фабель внимательно на него посмотрел, стараясь уловить в его голосе нотки сарказма, но их не было, и Фабель мог только порадоваться, что Шольц исчез раньше и не мог знать о том, что они с Тансу оказались вместе.

— Еще как! Думаю, что мы все заслужили праздник. Вы готовы допросить Андреа Сэндоу?

— Давайте сначала перекусим.

По дороге клифту Фабель обернулся и бросил еще один взгляд на платформу.

— Похоже на какую-то средневековую боевую машину. В ней можно спрятать целую армию. Может, ваше шествие следовало назвать «Троянский конь»?

Лицо Шольца скривилось, ясно давая понять, что шутки по поводу полицейской колонны на карнавале явно неуместны.

— Сэндоу продолжает молчать. Так что не удивляйтесь, если мы снова потеряем время. Я уже договорился, что попозже подойдет психиатр, чтобы дать свое заключение.

В столовой они заняли столик у окна. Фабель заказал кофе и сандвич с ветчиной, но есть совсем не хотелось. Виной было похмелье, усугубленное отвращением к мясу, постепенно нараставшее по ходу следствия. Он посмотрел в окно, за которым бурлила странная жизнь чужого города. Он по-прежнему хотел домой, в Гамбург, но понимал, что обязательно сюда еще вернется. Обязательно. Побывав в Кёльне хоть раз, человек привязывался к нему на всю жизнь.

— Послушайте, Бенни, — сказал он наконец, — я выполнил свою часть сделки и помог поймать людоеда. Теперь очередь за вами. Я очень волнуюсь за Марию Клее, и, чтобы найти ее, мне нужна ваша помощь. И беспокоиться о конфиденциальности больше не нужно: я собираюсь обо всем рассказать в Федеральном ведомстве по уголовным делам. Если нам не удастся найти ее быстро, она окажется в лапах Витренко и тот убьет ее.

— Я уже этим занимаюсь, — с довольной ухмылкой сообщил Шольц. — Видите — я тоже выполняю свои обещания. Я направил полицейских во все гостиницы, дал им привезенные вами фотографии и предупредил, что она могла перекраситься в брюнетку.

— Спасибо, Бенни. Я тоже приступаю к поискам вплотную.

— Мне еще понадобится ваша помощь. По крайней мере на пару дней, пока мы будем допрашивать Андреа Сэндоу. Но это вряд ли займет много времени и помешает вести поиски Марии: не думаю, что нам удастся вытянуть из нее хоть слово.

После обеда они направились в допросную, куда доставили Андреа: ее волосы были гладко зачесаны назад, а лицо — чисто вымыто. Без косметики она еще больше напоминала мужчину. Вопросы задавал Шольц, но Андреа продолжала хранить молчание и не сводила с Фабеля тяжелого взгляда ничего не выражающих глаз. Через двадцать минут бесполезных расспросов полицейские сдались.

— Подождем, что скажет психиатр, — сказал Шольц. — Должен заметить, что Андреа, похоже, к вам неровно дышит. Как будто меня там вовсе не было.

— Да уж, — согласился Фабель. — Мне кажется, что мое присутствие все только портит.

— А почему бы вам до вечера не отдохнуть? После вчерашней ночи вид у вас неважный.

— Мария…

— К вечеру у меня будут результаты обходов гостиниц, и мы вместе посмотрим, удалось ли что-нибудь выяснить о ее местонахождении, — сказал Шольц. — А пока вы можете расслабиться. В конце концов, вы только что раскрыли убийство.

— Может, вы и правы. Отдых мне не повредит, — устало улыбнулся Фабель и согласился, что до гостиницы его подбросит патрульная машина.

— А вы можете высадить меня на Хоэштрассе? — спросил он водителя. — Я хотел бы пройтись по магазинам.

Хотя некоторые магазины действительно были открыты, но и в них царил карнавальный дух: только теперь Фабель начинал понимать, почему эти дни назывались сумасшедшими. Искать сувенир для его дочери Габи было делом бесполезным.

Зазвонил мобильник.

— Со мной только что связался один из полицейских, — сказал Шольц. — Похоже, Мария Клее выехала из второй гостиницы в субботу четвертого числа. В других гостиницах она не объявлялась и просто исчезла. Вы уверены, что она не вернулась в Гамбург?

— Минутку… — Мимо проходила шумная группа уличных артистов, и Фабель посторонился. — Нет, и это совершенно точно! Одна из моих сотрудниц — Анна Вольф — постоянно проверяет, не появилась ли она в Гамбурге… Подождите… — Артисты, один из которых жонглировал тремя золотыми шарами, обступили Фабеля. — Вы позволите? — спросил Фабель. — Я разговариваю по телефону! — Он обратил внимание, что все были в черном и в одинаковых масках, но не в привычных карнавальных, а скорее в венецианских: больших, золотых и безликих. Жонглер пожал плечами и отошел. — Я говорил, — продолжил Фабель, — что если бы Мария появилась в Гамбурге, я бы об этом обязательно знал. Я начинаю беспокоиться по-настоящему, Бенни.

— Не нужно, я держу руку на пульсе.

Фабель закрыл крышку мобильника, и группа артистов вновь его обступила. Жонглер снова подобрался совсем близко и покачивал головой в золотой маске из стороны в сторону, будто разглядывая детектива.

— Дайте пройти! Мне некогда! — Фабеля начинало злить это представление.

— Хотите увидеть хороший фокус? — спросил жонглер, и Фабелю показалось, что тот говорил с акцентом. Неожиданно остальные схватили его за руки и прижали к стене. — Я знаю очень хороший фокус… — Маска снова закачалась. — Я могу сделать так, что сумасшедшая полицейская сука из Гамбурга исчезнет навсегда.

Фабель попытался вырваться, но «артисты», продолжая весело смеяться, не давали ему двинуться с места. Он почувствовал, как под ребра уперлось острие ножа. Фабель бросил взгляд за спины жонглеров: прохожие, спешившие в магазины на этой торговой улице, не обращали на происходящее ни малейшего внимания. Его убьют прежде, чем он успеет позвать на помощь. Смерть всегда настигала человека в одиночестве.

Жонглеры, кривляясь, плясали перед ним, и Фабель не был уверен, почему они это делали: желая усыпить бдительность прохожих или издевались.

— Я могу заставить исчезнуть с лица земли кого угодно, — продолжал жонглер. — Любого! Я мог бы навсегда покончить и с тобой, причем прямо здесь и сейчас!

— Что тебе надо, Витренко?

— А почему ты решил, что Витренко — это я? Нас здесь много.

— Потому что ты подонок и маньяк и жить не можешь без театральщины! Именно так ты убил всех в Гамбурге. Именно для этого ты сделал меня свидетелем убийства собственного отца!

Маска снова наклонилась к Фабелю еще ближе.

— Тогда ты знаешь, что твоя сучка умрет в мучениях. Она у меня. Мне нужно досье. И ты мне передашь его полную копию и без всяких купюр, иначе получишь Марию Клее по кусочкам.

— Я не могу получить даже копию досье. Оно дается под расписку и только для ознакомления.

— Но ты же неглупый человек и обязательно сможешь что-нибудь придумать, Фабель! Ты же все равно уходишь из полиции, так что какая тебе разница? Но если я не получу от тебя досье, то от меня ты получишь Марию Клее по кускам весом в килограмм каждый! И я обязательно прослежу, чтобы она прожила как можно дольше, пока их будут отрезать.

— Когда? — спросил Фабель.

— Сейчас же праздник! Так что — в «розовый» понедельник. Во время шествия. Жди на углу Комёдинштрассе и Тунисштрассе, и я подошлю кого-нибудь за ним. В такой же маске.

— Я отдам его только тебе.

— Ты даже не знаешь, как я теперь выгляжу. За этой маской может скрываться кто угодно.

— Я узнаю. Как узнал сегодня. Если придет кто-то другой, досье я не отдам.

Послышался приглушенный маской смех жонглера.

— Ты надеешься заманить меня в такую примитивную ловушку?

— Ты любишь пощекотать себе нервы и примешь это как вызов. Никакой западни не будет. Отдай мне Марию, и больше ты о нас никогда не услышишь.

— Не разочаровывайте меня, герр Фабель. Если хотите, я могу прислать вам в гостиницу кусок ее тела, чтобы убедить, что она у меня и я не шучу…

— Я верю, что она у тебя. Не притрагивайся к ней, и я сделаю то, что ты хочешь.

— Хорошо. Но предупреждаю — при малейшем подозрении на присутствие полиции фрау Клее разрубят на куски живой.

Фабель кивнул. Его резко толкнули, и он упал. Когда прохожие помогли ему подняться, он увидел, как в толпе исчезает последний человек в золотой маске.

3

При звуке отодвигавшегося засова тяжелой стальной двери у Марии заколотилось сердце. Теперь все зависело оттого, кто принес еду: Нос или Ольга Сарапенко. Хотя едой это назвать было трудно — чтобы ослабить физически и лишить способности ясно мыслить, ее держали практически на голодном пайке. Недоедание вкупе с неожиданным включением и выключением света должно было полностью ее дезориентировать. Дверь открылась. Мария не стала смотреть, кто вошел. Решение о том, стоит ли нападать и убивать, будет принято в самый последний момент. Она знала заведенную процедуру: поднос оставят у двери снаружи, а тот, кто его принес, сначала осмотрит через дверной проем все помещение, а потом возьмет Марию на мушку.

Мария, скорчившись, стояла на коленях, прижимая руки к животу и жадно хватая ртом воздух.

— Мне плохо… — произнесла она, по-прежнему не поднимая глаз. Это был единственный вариант: она знала, что Витренко строго-настрого приказал держать ее живой, пока она не выполнила уготованную ей роль. Послышались приближавшиеся шаги. — У меня лекарство… — задыхаясь, еле выговорила Мария. — В пальто… пожалуйста, помогите мне! — Она очень не хотела, чтобы ее тюремщик закрыл дверь и отправился звонить Витренко получить указания, как быть дальше. Поэтому, создав проблему, она тут же подсказала ее решение. Мария очень рассчитывала, что ее вещи по-прежнему находятся здесь. Таблетки, лежавшие в пальто, были антидепрессантами, полученными от доктора Минкса. Вошедший не шевелился: изобразить мнимое недомогание было слишком очевидной уловкой. Мария ожидала такой реакции и поднесла ко рту ладонь, будто с трудом сдерживая рвоту. Она незаметно засунула безымянный палец в рот и дальше — в горло. Реакция последовала мгновенно — ее тут же вырвало. От скудной пищи, принятой бог знает сколько часов назад, рвотная масса была совсем незначительной, но ее хватило, чтобы показать, что дело серьезное. Мария повалилась на бок и закрыла глаза. Она услышала шаги и почувствовала удар ногой по ребрам, но сумела не шевельнуться. Пауза — охранник явно размышлял, какую угрозу могла представлять Мария, если она все-таки притворялась, — затем звуки убираемого в кобуру пистолета. Она почувствовала, как ее шеи коснулись пальцы и пытались нащупать пульс.

И в этот миг Мария раскрыла глаза. Широко. Над ней склонилось лицо Ольги Сарапенко: в ее глазах успела промелькнуть тревога, будто она увидела перед собой нечто, уже потерявшее человеческий облик.

4

В гостиничном номере Фабеля висел традиционный для отелей эстамп, изображавший нечто абстрактное, нарисованное яркими красками. Фабель присел на край кровати и долго на него смотрел, будто картина могла подсказать ему, как действовать дальше. Голова разламывалась. Его поражала откровенная наглость Витренко, решившего напасть на высокопоставленного офицера полиции в самом людном месте и потребовать от него предать все, во что он верил.

Глядя на картину, Фабель вспомнил репродукцию «Ночной дозор», висевшую в гостиной матери, и о том, что он видел в этой картине, когда был маленьким. Защиту других от зла.

Фабель знал, что ему предстоит сделать, и боялся. Этому противилось все его существо. Он снял трубку и набрал номер.

— Привет, Ульрих, это Фабель. Я звоню насчет досье Витренко…

5

Во время долгих размышлений в холодной темноте Мария пришла к выводу, что для успеха ей просто необходимо какое-то острое оружие. Она рассчитывала, что ей удастся заточить ложку, но ее отобрали, надолго лишив всякой надежды. Но потом она сообразила, что у нее в арсенале, конечно, было острое оружие, но чтобы им воспользоваться, нужно окончательно потерять человеческий облик.

Серо-белые стены были заляпаны кровью. Сарапенко протянула к Марии руку, стараясь в последние мгновения жизни ощутить прикосновение к другому человеческому существу. Фонтан крови у нее на шее постепенно стихал, и протянутая рука безвольно упала на грязный пол. Чувствуя, как ее бьет дрожь, Мария с трудом поднялась на ноги и рукавом вытерла кровь с губ и лица. Она достала пистолет из кобуры, стараясь не смотреть на обезображенное лицо Ольги, чью красоту она уничтожила. Но никакого ужаса Мария не испытывала. Как будто просто наблюдала за собой со стороны. Она вышла из холодильного помещения, лихорадочно озираясь вокруг и размахивая пистолетом. Никого. Никаких следов Носа. Бросив взгляд на мониторы охраны периметра, Мария удостоверилась, что везде все спокойно. Она принялась вытаскивать ящики и осматривать все шкафы, пока не нашла три обоймы для пистолета Ольги и два пистолета, отобранных у нее самой. В углу стояла корзина для мусора, и она опрокинула ее содержимое на пол. Увидев недоеденный бутерброд, намоченный пролившимся кофе, она засунула его в рот и проглотила, почти не разжевывая: его затхлый запах смешался с привкусом крови Сарапенко, все еще стоявшим во рту.

Нос появился через главный вход в конце здания с большой коробкой в руках. Увидев Марию, он тут же бросил коробку и сунул руку под кожаную куртку. Мария нарочито медленно двинулась ему навстречу. Она услышала несколько выстрелов и почувствовала, как задергался у нее в руках пистолет Ольги. Нос, раненный в грудь и левый бок, медленно сполз на колени. Рука выскользнула из-под куртки, и Мария выстрелила в него еще дважды. Нос выронил пистолет, и тот с грохотом упал на пол — Мария ногой отбросила его в сторону. Он поднял глаза, судорожно хватая воздух раскрытым ртом. Мария понимала, что он серьезно ранен и умрет, если не получит срочную медицинскую помощь. Она не сомневалась, что он это понимал не хуже ее. Он попытался подняться, но она заставила его лежать, наступив ногой.

— Где состоится обмен? — спросила она.

— Обмен? — переспросил он между судорожными вдохами.

Мария прицелилась и нажала на курок. Правое колено разлетелось вдребезги, и он издал истошный крик. Джинсы мгновенно пропитались черно-бурой кровью.

— Меня должны на что-то обменять, — сказала Мария по-прежнему спокойно. — Думаю, что на досье. Итак, где состоится встреча и с кем?

— Да пошла ты…

— Нет, — так же спокойно возразила Мария. — Да пошел ты сам! — Она наклонилась и приставила дуло к его лбу.

— Возле собора, — сказал Нос. — На углу Комёдинштрассе и Тунисштрассе. С Фабелем.

— Йеном Фабелем?

— Он должен обменять досье на тебя.

— Когда?

— В «розовый» понедельник. Во время шествия.

— Спасибо, — поблагодарила Мария. — Ты умрешь, если не получишь помощь. У тебя есть сотовый?

— В кармане.

Мария уперла дуло пистолета ему в щеку, а свободной рукой вытащила из куртки мобильник и убрала в карман. Затем, не обращая внимания на крики боли, она собрала все силы и, ухватив Носа за воротник куртки, перетащила по полу в холодильник, где оставила рядом с телом Ольги Сарапенко.

— Как я уже сказала… — Мария бесстрастно посмотрела на украинца и закрыла дверь холодильника. — Да пошел ты сам!

6

Фабель стоял на углу Комёдинштрассе и Тунисштрассе под нависающими шпилями Кёльнского собора и наблюдал, как сменяли друг друга карнавальные колонны. Бесконечные толпы организованного хаоса. Бросив взгляд в сторону Тунисштрассе, Фабель узнал приближавшуюся колонну полицейского управления. Он смотрел на проплывающее мимо шествие, но его мысли были заняты совершенно другим — он думал о предстоящей встрече и вновь перебирал все возможные варианты. Он даже допускал, что запросто может погибнуть сам: если Мария мертва, то Витренко наверняка покончит с ним, едва досье окажется у него. При этой мысли Фабель еще крепче сжал пластиковый пакет с бумагами.

Он вспомнил, как Шольц объяснял ему, что «розовый» понедельник не имел ничего общего с розами и происходил от устаревшего нижненемецкого Rasen, что означает «бесноваться». И вот теперь Фабель воочию наблюдал, как город действительно потерял рассудок. Мимо проплыла гигантская фигура из папье-маше, изображавшая американского президента Джорджа Буша со спущенными штанами, которого разъяренный араб стегал по мягкому месту. За ней следовала фигура нового канцлера Германии Ангелы Меркель в костюме нимфы, а потом — группа знаменитых немецких телеведущих, рассовывавших деньги по карманам. Кругом все громко кричали приветствия и ловили конфеты, разбрасываемые участниками каждой колонны.

Шествие замедлилось и ненадолго остановилось, чтобы его участники могли выровнять свои ряды и восстановить дистанцию между процессиями. Возбужденная толпа продолжала реветь и неистовствовать. Фабель окинул взглядом окружающих: клоуны в огромных и неестественно ярких шляпах, дети с раскрашенными лицами на плечах родителей. И тут в нескольких рядах сзади он увидел знакомую золотую маску и черные одежды. Фабель двинулся в его сторону, но заметил другого человека в таком же наряде. Потом еще одного. И еще. Всего их оказалось пять… нет, шесть, и все они были в разных местах и держались отдельно друг от друга. И все смотрели на Фабеля, а не на процессию. Он остановился и попытался определить, под какой маской скрывается Витренко. Две фигуры приблизились к нему и вместе с Фабелем образовали своеобразный остров в этом море зевак.

— Я предупреждал, что передам досье только самому Витренко, — произнес Фабель. Оба человека в золотых масках не двинулись с места, но за спиной раздался знакомый голос:

— А я — что не попадусь в ловушку!

Фабель обернулся и увидел еще одну золотую маску. Две другие приблизились к нему вплотную.

— Оно у тебя?

— Я переснял оригинал. Где Мария?

— В безопасности. Я отпущу ее, как только вернусь вместе с досье.

— Нет, не пойдет! Мы так не договаривались! Ты сказал, что обмен произойдет здесь. Если я позволю тебе уйти с досье, ты убьешь ее. Или она уже убита. — На них обрушился град конфет с проезжавшей мимо карнавальной платформы. В ответ на кельнский клич «Alaaf… Helau!» толпа проревела: «Kölle Alaaf!»

— Вы правы, герр Фабель, я действительно больше не могу на нее обменять. Но теперь это не важно, потому что вы принесли досье. Спасибо. И прощайте!

Витренко схватил Фабеля за плечо и толкнул к одному из своих подручных, а второй выхватил из рук детектива пакет. Свободной рукой Витренко нанес Фабелю удар ножом снизу в область живота, и тот согнулся, пытаясь вдохнуть.

В этот момент из-под полога платформы полицейской колонны высыпали полицейские, а Бенни Шольц, стоявший наверху в женской униформе, спрыгнул вниз и бросился к Фабелю. Толпа восторженно загудела, решив, что это заранее спланированное представление, но, вопреки ожиданиям, полицейские буквально врезались в толпу и стали сквозь нее продираться. Витренко посмотрел на Фабеля, потом перевел взгляд на нож в своей руке, одетой в перчатку, и, бросив его, скрылся в толпе.

— Не дайте ему уйти! — закричал Шольц своим людям, пробираясь к Фабелю.

7

Шольц осторожно обнял Фабеля за плечи и помог подняться.

— Все в порядке?

Фабель опустил взгляд на продырявленные ножом плащ и пиджак.

— Просто сбилось дыхание.

— Хорошо, что вы угадали с его оружием. Если бы он решил застрелить, то жилет от ножевых ранений точно бы не помог.

— Пошли! — поторопил Фабель.

Полицейские уже схватили двух подручных Витренко и сорвали с них золотые маски. Фабель, Шольц и с полдюжины полицейских в форме пробирались сквозь толпу, которая, отдаляясь от шествия, постепенно редела.

— Вон он! — крикнул один из полицейских, показывая на фигуру, бежавшую в сторону Рейна.

— Стойте! — остановил преследование Шольц. — Там еще один! — Он показал на другую фигуру, удалявшуюся в сторону вокзала. — И еще! — Третья золотая маска блеснула на солнце, поворачивая к собору.

— Надо разделиться и поймать всех! — прокричал Фабель. — Преследовать минимум по трое. Это опасные ублюдки! Бенни, мы за тем, кто бежит к собору. Оружие есть?

Шольц сунул руку под одежду и вытащил автоматический «ЗИГ-зауэр», после чего вместе с Фабелем и полицейским бросился в сторону собора. Они обежали его с южной стороны и неожиданно оказались в безлюдном месте. Приветственные крики толпы по-прежнему раздавались совсем рядом, но Фабелю показалось, что они принадлежали другому миру. Все трое остановились, чтобы перевести дух.

— Он не мог проскочить, — сказал полицейский. — Просто не успел бы.

Фабель задрал голову и взглянул на огромную массу собора. С южной стороны многочисленные опоры венчались шпилями, которые опоясывали неф подобно выстроенным во фронт солдатам. Опустив глаза, он заметил небольшую боковую дверь.

— Собор сегодня открыт? — спросил он.

— Не для публики, — ответил Шольц. — Но позже там пройдет Fastenpredigt — особая месса накануне Великого поста. Думаю, что сейчас к ней готовятся.

— Он вошел внутрь, — сказал Фабель. — Собор сам как перекресток. Он постарается оторваться от нас и выйти с другой стороны. Пошли!

Тяжелая дверь захлопнулась за ними с громким эхом. На каменном полу у порога лежал седовласый человек с окровавленной головой.

— Как вы? — спросил, наклонившись к нему, Шольц.

— Я… я хотел остановить его. Сказал, что собор закрыт. Он ударил меня…

— Останься с ним! — приказал Шольц полицейскому. — Вызови подкрепление по рации. Я хочу, чтобы перекрыли все порталы собора. Йен, держитесь поближе ко мне. Скорее всего это один из подручных Витренко, прихваченных им для отвлекающего маневра, но осторожность не помешает.

Фабель вытащил пистолет, полученный от Шольца перед встречей с Витренко. Они прошли по боковому нефу мимо того самого окна, где несколько дней назад Фабель обсуждал носорога с мексиканским писателем.

— Да этот зал как футбольное поле, — сказал он, обращаясь к Шольцу. — Этот негодяй может быть где угодно!

— Вы проверяете скамьи слева, а я — справа.

Они медленно двинулись по проходу. Звуки продолжавшегося карнавального шествия постепенно стихали. Они приблизились к поперечному нефу, и Фабель посмотрел на великолепный золотой саркофаг с мощами трех святых королей. Слева послышался какой-то звук.

— Вон там, за ширмой… — прошептал он Шольцу и направил туда пистолет.

— Бога ради, только не стреляйте! Эта «ширма» — алтарь святой Клары! Он бесценен!

— Как и моя жизнь! — Фабель кивнул в сторону триптиха: — Вы заходите оттуда.

Фабель по-прежнему держал пистолет нацеленным на алтарь и осторожно продвигался вперед, готовый выстрелить в любой момент. Убедившись, что Шольц на месте, он заглянул за триптих. Неожиданно на него обрушился сильный удар, и он, покачнувшись, выпустил пистолет из рук. Почувствовав, как в щеку уперлось холодное дуло, Фабель поднял глаза и увидел перед собой золотую маску.

— А теперь выходи и брось оружие! — послышался твердый и спокойный голос Шольца. — Или я выпущу тебе мозги!

— Отпусти меня, или он умрет! — сказал человек в маске. — Я это сделаю!

— И попрощаешься с жизнью! — отозвался Шольц. — И победителей здесь не будет, Витренко.

Мужчина убрал пистолет от лица Фабеля и медленно опустил на каменный пол. Потом выпрямился и снял маску. Он оказался темноволосым и гораздо моложе, чем, как представлялось Фабелю, был Витренко.

— Это не он, — сказал Фабель. — Думаю, что это не он.

— Уверены? — переспросил Шольц.

Фабель наклонился, поднял свой пистолет и отошел к Шольцу, держа бандита на мушке.

— Выходи! Ну же!

— Вы правы, Фабель. Я не Витренко. Он уже наверняка скрылся. Он же говорил, что не попадется в ловушку.

— И кто ты?

— Пилип Гнатенко. Никто, по вашим меркам.

— Никто, готовый умереть или отправиться в тюрьму, чтобы выиграть для своего босса несколько минут? — поинтересовался Фабель.

— Если понадобится. Вы ничего не знаете о нашем кодексе чести, Фабель.

— Выйди на свет! Я хочу видеть твое лицо.

Сзади послышался шум, и Фабель резко обернулся.

— Мария?

Фабель не верил своим глазам. Измученное посеревшее лицо с ужасным кровоподтеком на лбу. Чудесные светлые волосы коротко острижены и покрашены в черный цвет, как и говорил служащий отеля. Одета во что-то черное и дешевое, а в каждой руке — по пистолету: оба ствола направлены на украинца. Шольц навел на нее свое оружие.

— Все в порядке! — успокоил Фабель. — Это Мария! Та самая, о которой я говорил!

— Если вас не затруднит, — сказал Шольц, — я хотел бы узнать, какого черта здесь происходит!

— Это он! — сказал Мария. — Тот самый дьявол!

— Мы не знаем, действительно ли он Витренко, — возразил Шольц. — Он называет себя его подручным. Думаю, что вам лучше отдать мне свои пистолеты, фрау Клее.

— Глаза, Йен, посмотри на его глаза. Их он изменить не мог!

— Выйди из тени! Ну?! — Фабель по-прежнему держал его на мушке.

Тот улыбнулся и вышел на свет. Он слишком молод и слишком темноволос, чтобы быть Витренко. Но когда ему на лицо упали лучи света из высоких сводчатых окон, синий цвет глаз не оставил никаких сомнений в его личности.

— Я решил, что с моей новой внешностью смогу одурачить вас, но, к несчастью, фрау Клее уже общалась со мной раньше.

— Он выдал себя за украинца по имени Тарас Бусленко, — пояснила Мария.

— То есть за полицейского, посланного за ним?

Мария кивнула.

Витренко сложил руки на голове.

— Я сдаюсь, — сказал он. — Никаких уловок.

— Так просто? — удивился Фабель. — С чего бы?

— Есть много способов оказаться на свободе, — ответил Витренко. — Фрау Клее может это подтвердить. Мы нашли останки охранников, Мария. Бедная Ольга. Похоже, кусаешься ты лучше, чем лаешь. Но, как я уже говорил, способов вырваться на свободу бесчисленное множество. И я знаю, что ваше Федеральное ведомство по уголовным делам заинтересовано в информации, которой я могу поделиться. В конце концов, я уже и так сообщил ей немало.

— Мне это известно, — подтвердил Фабель. — В папке, что ты у меня забрал, все страницы чистые, но ты же не сомневался, что я не отдам досье, верно? И оно тебе вообще не было нужно!

— Я могу повторить свой вопрос? — сердито нахмурился Шольц, не сводя дула с Витренко. — Кто-нибудь мне удосужится объяснить, что, черт возьми, происходит?

— Так называемое досье на Витренко — это полная чушь! Информатором внутри синдиката являлся сам Витренко. Дезинформация, разбавленная для достоверности кое-какой реальной мелочовкой. Идея заключалась в том, чтобы имитировать горячий интерес к получению досье и убедить тем самым Федеральное ведомство по уголовным делам в подлинности содержащихся в нем сведений.

— Бусленко умер ради того, чтобы придать достоверность обману? — переспросила Мария дрогнувшим голосом. — И ради этого же так меня мучили? Все — ради обмана?

Витренко пожал плечами:

— Что я могу сказать? Я не мог устоять перед духом карнавала. Но Бусленко умер из-за своей веры в другую ложь — что Украина стоит жизни. Патриот! И болван! А теперь, если вас не затруднит, наденьте на меня наручники и отправьте в тюрьму. Конечно, против меня собрано много улик. И все они в том самом досье на Витренко. Хотя постойте: там же все неправда? Интересно, сколько времени вы сможете держать меня за решеткой…

— А убийство полицейского в Куксхавене? Покушение на убийство Марии? Контейнеровоз с живыми людьми, сожженный по твоему приказу? Думаю, этого хватит с лихвой…

— А я думаю, что моим адвокатам и их медицинским экспертам найдется много что сказать относительно надежности показаний фрау Клее как свидетеля, — ухмыльнулся Витренко. — Дело в том, Фабель, что я снова окажусь на свободе. Как и в прошлый раз. Только другим способом.

— Нет! — воскликнула Мария. — Только не на этот раз!

Фабель и Шольц не успели среагировать. Мария выстрелила из обоих пистолетов и продолжала нажимать на курок, пока не кончились патроны. Пули изрешетили грудь и живот Витренко и отбросили его к стене. Синие глаза потускнели, и он медленно сполз на пол, оставляя на каменной стене кровавый след. Мария выпустила из рук пистолеты, и Фабель увидел, как изменилось ее лицо.

Еще не придя в себя от шока после случившегося, он понял, что прежней Марии уже никогда не будет.

8

Когда Фабель возвращался по покрытому травой холмистому парку Маринфельд, было уже темно и в ночное небо с треском устремлялись искры большого костра.

— Не думал, что встречу вас здесь, — сказал Шольц, протягивая ему бутылку кёльнского пива.

— В больнице от меня мало толку. Я договорился, чтобы Марию перевезли в Гамбург. Понятно, что после того, как вы закончите следствие.

— Вообще-то совершенно не важно, где находится ее тело. Потому что ее разум и тело больше никак не связаны. Мне очень жаль, Йен. Честно.

— Спасибо, Бенни.

К ним подошла Тансу Бакрач. Фабель заметил, как Шольц тактично отошел в сторону, чтобы не мешать.

— Как вы? — спросила Тансу и накрыла его руку своей.

— Плохо. Хуже некуда. Я возвращаюсь в Гамбург. Но через неделю-другую вернусь, чтобы помочь Бенни все закончить. Послушайте, Тансу… насчет того, что случилось…

Она улыбнулась и кивнула на костер:

— Это «костер очищения», на котором сжигаются все грехи и глупости Безумных дней. Здесь и сейчас. Будь счастлив, Йен.

— Ты тоже, Тансу. — Фабель поцеловал ее и молча проводил взглядом: она направилась к друзьям, и в отблесках пламени ее фигура казалась особенно женственной.

Эпилог

Гамбург

Фабель сидел с Марией у окна. Он держал ее за руку, но она смотрела в окно. Из него открывался вид на разные корпуса больницы и другие строения, а также большой треугольный газон, обсаженный деревьями, окружавшими больничный комплекс. За ним пролегала оживленная автострада, откуда доносились приглушенные звуки проезжавших машин. Фабель знал, что хоть взгляд Марии и устремлен на эту неказистую картину, она ее не видит. Он мог только предполагать, что было перед ее глазами. Может, это поле возле Куксхавена. Может, сад или какое-нибудь любимое в детстве место в Ганновере. Но чем бы это ни было, оно существовало только в ее воображении — мире, и в нем теперь протекала вся ее жизнь. Но Фабеля больше пугало другое — что Мария теперь вообще ничего не видит и внутри ее царит пустота.

Он продолжал с ней разговаривать, отметил, что в Гамбурге она выглядит лучше, а доктор Минкс снова займется ее лечением. Что управление полиции делает все возможное. Мария по-прежнему не отвечала и продолжала смотреть в окно на автостраду. А может, просто глядеть и ничего при этом не видеть. Фабель продолжал говорить о выздоровлении, но знал, что рассчитывать на него не приходится — во всяком случае, на полное. Он рассказывал о коллегах и понимал, что ей уже никогда не доведется работать с ними. Он говорил с ней с тем же нарочитым спокойствием, что и на поле возле Куксхавена, когда она лежала при смерти. Только на этот раз он понимал, что спасти ее не сможет.

Иногда на ее губах появлялась улыбка, но Фабель знал, что это было реакцией не на его слова, а на что-то в доступном только ей мире, где она теперь жила.

В тот день в Гамбурге шел дождь. Фабель встретился с Сюзанной в баре за углом ее дома в Пёзельдорфе, на нейтральной территории.

— Сюзанна, я хотел поговорить с тобой, — объяснил он. — Думаю, нам надо внести ясность.

— Я полагала, что все и так ясно, — сухо отозвалась она. — Во всяком случае, для тебя. Я имею в виду твой телефонный звонок перед отъездом в Кёльн.

Фабель рассеянно подвинул бутылку пива на край столика. Он вспомнил о трех телефонных разговорах, состоявшихся в последние недели: с Вагнером из Федерального ведомства по уголовным делам, Роландом Барцем и Сюзанной.

— Послушай, Сюзанна, — мягко начал он, — когда я приехал в Кёльн, все очень запуталось. Думаю, в немалой степени это связано с карнавалом. Но меня это мало трогало, пока я не узнал, что Мария решилась на вендетту, как потом оказалось, стоившую ей рассудка. В Кёльне я оказался в окружении людей, на самом деле выдававших себя за других… Веры Райнарц, превратившейся в Андреа Сэндоу и утверждающей, что не может ничего поделать с клоуном-убийцей… затем Витренко, выдававшего себя за другого человека и водившего за нос всех окружающих… Но я… я знал, кем был. А самое смешное, что я не знал про себя этого раньше. Или не хотел этого признавать, мне трудно судить.

— И кто ты?

— Я полицейский. Как и несчастный молодой Брайденбах, который предпочел расстаться с жизнью, лишь бы не пустить на улицу человека с оружием… как Вернер, или Анна, или Бенни Шольц в Кёльне. Вот кто я такой. И что я такое. И моя задача — быть между плохими парнями и мирными гражданами. И раньше я не понимал, что это не просто работа. Пусть грязная и неблагодарная, но это именно то, что составляет самый смысл моей жизни. Я всегда говорил себе, что по призванию я историк, что мне следует заниматься какой-нибудь научной деятельностью, а не работать в полиции, где оказался совершенно случайно и где все — не мое. Но это не так, Сюзанна. Нашла ли работа меня, или я сам на нее вышел, но это закономерно и должно было произойти.

— Значит, ты согласился на новую федеральную должность? Возглавить этот суперотдел по расследованию убийств?

— Не совсем. Я сказал, что готов оказать любую помощь и поделиться своими навыками и умениями везде, где возникнет необходимость. Но главное — я понял другое. Гамбург — мой родной город. Здесь живут люди, которых я хочу защищать.

— И что это означает для нас? — холодно спросила Сюзанна.

Фабель наклонился к ней и взял ее руки в свои.

— А вот это я хотел спросить у тебя…

Кёльн. Шесть месяцев спустя

Андреа сидела на краю кровати. Никакой косметики, никакой помады, темные у корней пепельные волосы собраны на затылке в хвост.

В камере были только кровать, стол и скамья, привинченные к полу. Никаких тяжестей, пригодных для тренировок. В этом заключалась главная проблема, не подлежащая решению, пока ее держали в одиночке. Но Андреа знала, что за ней следят, опасаясь возможного самоубийства, рано или поздно ее должны перевести в другое место. А до тех пор для тренировки основных групп мышц ей придется использовать только тяжесть собственного веса. Она понимала, что без силовых нагрузок наверняка потеряет мышечную массу, но сохранить себя в форме ей точно удастся. Она поднялась и подошла к углу камеры, оперлась ногами о стену, чтобы увеличить нагрузку на руки, и начала отжиматься. Она знала, что в глазок за ней следит медсестра. Они не смогут все время держать ее в одиночке и не позволять пользоваться спортзалом. А там были штанги и силовые спортивные снаряды. И она сможет снова наращивать мышечную массу. И силу. А пока в ее распоряжении были только отжимания: шесть подходов в день по двадцать раз, три дня в неделю. Девятнадцать тысяч отжиманий в год. В остальные дни, когда руки и верхняя часть тела отдыхали, она повторяла ту же процедуру с приседаниями.

Она подберет время занятий так, чтобы не мешать сеансам терапии, работе, перерывам на еду и общим мероприятиям. Она станет примерной пациенткой или заключенной: она не знала, как их здесь называли. И в один прекрасный день ее отпустят. Возможно, ненадолго, но она убедит их, что излечилась и опасности больше не представляет. Что она снова стала кем-то другим.

Еще в самом начале занятий бодибилдингом Андреа усвоила, что для развития тела необходимо уметь сосредоточиваться. Поставить перед собой цель. И добиваться ее достижения. Она стиснула зубы, чувствуя, как от последних усилий руки налились тяжестью. Когда она только начинала, то всегда мысленно представляла себе лицо карнавального клоуна, избившего, изнасиловавшего ее и чуть не задушившего галстуком. Это лицо стояло перед ней на каждой тренировке каждый божий день. Оно позволяло ей добиться нужной степени концентрации на достижении поставленной цели.

Но теперь для концентрации ей нужен другой объект. При каждом движении она твердила как мантру два слова, которым было суждено стать ее неизменными спутниками на протяжении всех дней в неволе.

Йен Фабель.

А когда ее выпустят, она по-прежнему будет сильной.

Благодарность

Я хотел бы выразить искреннюю признательность за помощь и поддержку Уэнди, Джонатану и Софи; моему агенту Кэрол Блейк; живущим в Хатчинсоне редактору Полу Сайди, Тэсс Коллавуэ и литературному редактору Нику Остину; Бернду Рюлькёттеру; Ульрике Свиден, возглавляющей полицейское управление Гамбурга; главному патологоанатому Института судебной медицины доктору Йену Сперхаке; Удо Рёбелю; Анье Зиг.

Я хотел бы также поблагодарить всех своих издателей в разных странах мира за помощь и содействие.

Примечания

1

В Германии он считается пятым временем года; стартует карнавал 11 ноября (11-й месяц) в 11 часов 11 минут. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Криминальная полиция.

3

Букв. «удар из сострадания» (фр.); последний, смертельный удар, которым умирающего добивают из жалости.

4

Турецкая баня.

5

Кабаний окорок (нем.).

6

Элемент платья в виде плотной подкладки, располагавшейся сзади, ниже талии, для придания фигуре своеобразной формы.

7

Бык (нем.).

8

Последний понедельник Масленицы, предпоследний день карнавала, день карнавального шествия в Кёльне.

9

Густой суп из рыбы, мяса, картофеля и соленых огурцов.

10

Среднестатистическое потребление в Германии — 96 кг в год на человека.

11

Weßwurstaquator (нем.) — шутливое наименование условной культурной границы между Старой Баварией и остальной Германией.

12

Болезнь нервной системы из группы медленных вирусных инфекций, встречается в Новой Гвинее.

Content

Крейг Расселл
Мастер карнавала

~~~

Пролог «Бабий» четверг в канун Великого поста. Кёльн. Январь 1999 года

Часть первая

Первая запись в дневнике клоуна Время: 11 часов 11 минут, 11 ноября

Глава первая 14-16 января

1

2

3

4

5

Вторая запись в дневнике клоуна Дата не проставлена

Глава вторая 17-19 января

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава третья 19-21 января

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава четвертая 21–25 января

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава пятая 26–26 января

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая КАРНАВАЛ

Пятнадцатая запись в дневнике клоуна Дата не проставлена

Глава шестая 1–3 февраля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава седьмая 4 февраля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава восьмая 6–9 февраля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава девятая 9-11 февраля

1

2

3

4

5

6

Глава десятая 13–14 февраля

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава одиннадцатая «Бабий» четверг. 23 февраля

1

2

3

4

5

6

Глава двенадцатая 24–28 февраля

1

2

3

4

5

6

7

8

Эпилог Гамбург

Кёльн. Шесть месяцев спустя

Благодарность

Примечания