Данил Корецкий

Эмблема с секретом

Пролог

15 июля 2011 г.

Баренцево море

Походный штаб развернули на «Иване Грозном». Все-таки это был самый современный тяжелый ракетный крейсер, несущий на борту три вертолета и имеющий к тому же систему противокачки. И хотя «Антиволна» предназначена для точности выстрелов, когда на борту находятся VIP-пассажиры, она может стать и дополнительной гарантией комфорта. Впрочем, сегодня серая поверхность Баренцева моря была относительно спокойной, а небольшие волны со срываемыми злыми порывами ветра белыми бурунами не могли сколь-либо заметно раскачать двухсотметровый корабль водоизмещением двадцать две тысячи тонн.

Следом за крейсером шли эсминец «Стремительный» и ракетный фрегат «Непобедимый». Они строго соблюдали дистанцию и порядок движения в строю, в немалой степени этому способствовал президентский штандарт, развевающийся под российским флагом на мачте «Ивана Грозного» и создающий особую атмосферу на этих испытаниях.

Глава государства находился на ходовом мостике с небольшой свитой приближенных лиц и, держа в руке мощный бинокль, неотрывно смотрел вперед, туда, где в толще воды маневрировала АПЛ[1] «Москва». Президент отказался от предусмотрительно приготовленной морской формы и переоделся в кроссовки, джинсы, легкий свитер и спортивную курточку с капюшоном и надписью «Россия» на спине. Так было удобней перенести трехчасовой переход с базы до места запуска.

Но спортивно-демократичный вид Первого Лица не снижал уровня ответственности, не разряжал напряженной атмосферы и не расслаблял ни грузного Министра обороны Севрюгина в гражданском костюме с галстуком, ни сверкающего золотыми погонами и шевронами командующего флотом контр-адмирала Колесникова, ни командира крейсера Веренеева в парадном мундире каперанга с болтающимся на левом бедре кортиком, который сотрудники ФСО[2] пытались отобрать и оставили только по прямому указанию Хозяина.

Чуть в стороне переминаются с ноги на ногу штатские. Коротенький здоровяк с толстыми икрами, которые натягивают узкие брючины так, что их приходится периодически одергивать, – Царьков, директор ВНИИ ВМФ «Точмаш», генеральный подрядчик по проекту «Морская молния». Точмашевцы до этого никогда сами не переделывали обычную МБР[3] на морское базирование, это их первый опыт, а какими бывают «первые блины» всем хорошо известно. Поэтому к работе привлекли НПО «Циклон», его главный конструктор Гуляев – высокий худощавый человек с усталым лицом и седыми висками – стоит рядом с Царьковым. Семь месяцев длилась доработка, два месяца ушло на стендовые испытания, причем все это время Минобороны торопил, прессовал нещадно, чтобы вбиться в какие-то свои графики и отчитаться перед Хозяином. Теперь оба настороженно ждут, разделенные тонкой, не видимой глазу, но ощущаемой душами стеночкой взаимного недоверия: если, не дай Бог, произойдет какой-то сбой, то, ясное дело, начнут валить один на другого…

На мостике царила полная тишина, иногда дежурные офицеры или вестовые докладывали обстановку на ухо командиру, Веренеев передавал информацию Колесникову, тот пересказывал Севрюгину, а Министр с видом компетентного знатока сообщал новости Президенту. Чувствовал он себя неуверенно и напряженно, как человек, взявший на себя смелость перевода с незнакомого языка. Одно дело – переводить подчиненным – для них он признанный полиглот, а совсем другое – в присутствии начальника… Компенсируя унизительность своего положения, он злился на Президента: почему тот вместо официального строгого костюма напялил легкомысленные джинсы?!

Свободней всех чувствовал себя рулевой – старшина второй статьи Галушко, которому оставалось до дембеля всего ничего, и изменить этот замечательный факт не мог никто из стоящих за спиной командиров. И никто из них не мог отменить ужин с присланным родителями салом и спижженным из регламентного запаса спиртом.

– Десять минут до старта, господин Президент! – в очередной раз блеснул знанием обстановки министр. – Лодка вышла на глубину запуска…

Царьков и Гуляев переглянулись, сдерживая улыбки. В ракетных и космических войсках разделяют термины «запуск» и «пуск». Первый относится к космическим аппаратам, которые «запускают на орбиту» и оставляют там для выполнения целевой задачи. Но боевую ракету «пускают» в цель, после чего она прекращает свое существование. Профессионалы знают эти отличия и никогда не перепутают слова…

– А какая это глубина? – поинтересовался Глава государства, поднося бинокль к бесстрастному лицу.

Министр беспомощно обернулся. Он не только выглядел как штатский – он и был штатским.

– Тридцать метров, – негромко сказал Веренеев.

– Тридцать метров, – солидно продублировал Севрюгин.

Очевидно, этот диалог включил проигрыватель в голове рулевого.

«На что нам дети, на что нам фермы: земные радости не про нас, все, чем на свете живем теперь мы, – немного воздуха и приказ…» – замурлыкал про себя Галушко. У него было прекрасное настроение, и всякие мелочи, вроде каких-то испытаний не могли его испортить.

– Что ж, подождем десять минут, – кивнул Президент, опуская бинокль. – Хотя сейчас они тянутся как часы…

Все молчали.

– Так ведь? – спросил Президент.

– Так точно! – вырвалось у Веренеева, и он тут же осекся, поняв, что нарушил субординацию. Но начальники не возражали. Наоборот, Севрюгин согласно кивнул головой.

– Включить громкую связь! – приказал командир.

Вахтенный офицер щелкнул тумблером.

– «Москва», как слышите? – ожил динамик под потолком. – Контроль функционирования.

– «Грозный», слышу вас хорошо. Докладываю параметры, – отозвалась АПЛ. – Тангенс угла запуска шестнадцать, угол возвышения двенадцать, котангенс восемь, тоннель траектории…

Севрюгин со значением кивал, будто прекрасно разбирался во всех этих тангенсах и котангенсах.

– Насколько я понимаю, «Молния» морского базирования – это оружие для целой серии новых подводных ракетоносцев, – то ли спросил, то ли утвердительно сказал Президент.

– Так точно! – кивнул Севрюгин. – Как патроны к пистолету…

Конструкторы снова переглянулись.

– С ним хорошо говно есть, – шепнул Гуляев на ухо Царькову и хмыкнул. – Все время вперед забегает…

Тот едва заметно усмехнулся. Если пуск сорвется, в первую очередь достанется на орехи разработчикам, вот они и отвлекались как могли.

«Мы вышли в море служить народу, но нету что-то вокруг людей, подводная лодка уходит в воду – ищи ее неизвестно где…» – мурлыкал себе под нос Галушко.

Волна крепко ударила в борт крейсера, брызги окатили толпящихся на носу референтов, помощников, журналистов и прочую малозначительную братию. Огромный корабль содрогнулся, как бы признавая, что даже самое мощное творение человеческих рук не может противостоять стихии. Но командир «Ивана Грозного» расценил это иначе.

– Меняем курс и стопорим машины, – пояснил он. – Наблюдать будем с этого рубежа.

– Отсчет пуска! – звучит следующая команда.

– Есть отсчет пуска! Десять… Девять… Восемь… Семь… Шесть…

«Здесь трудно жирным, здесь тощим проще, здесь даже в зиму стоит жара, и нету поля, и нету рощи, и нет ни вечера, ни утра…»

– Пять… Четыре… Три…

Президент снова приложил к глазам бинокль. Его примеру последовали старшие офицеры и штатские. Тишина на мостике сгустилась. Слишком многое значил этот запуск для обороноспособности страны. И для каждого из присутствующих. Кроме разве что рулевого Галушко. «Над нами, как над упавшим камнем, круги расходятся по воде, подводная лодка в глубины канет – ищи ее неизвестно где…»

– Два… Один… Ноль!

– Поехали, – Гуляев нервно потирает руки.

На мостике наступает напряженная тишина, даже Галушко перестал мурлыкать.

Вначале ничего не произошло. Но потом темное, набрякшее тысячами белогребенных холмиков море впереди разгладилось и натянулось, очерчивая стометровый правильный круг абсолютно спокойной воды, – будто стекло туда уронили. Ни морщинки, ни всплеска, ничего. Многие слышали об «эффекте купола» при подводном старте баллистической ракеты, но своими глазами видели его единицы.

Круг вспучивается линзой, натягивается, приподнимается и в самом деле становится похожим на невысокий купол. Видно, как из центра, из наметившегося «глаза», прут вниз потоки воды. Потом показывается затупленный нос ракеты, стремительно рвется вверх, выдергивая за собой сине-бело-красное стальное тело, окруженное клубами пара и водяного тумана. На какую-то долю секунды МБР, еще не успевшая полностью сбросить водяные покровы, застывает над поверхностью – сердце екает: неужели двигатели первой ступени не запустились, не сработало зажигание в подводном режиме?.. Сейчас рухнет!.. И тут по глазам бьет вспышка. Красно-желтый огненный шар на миг превратил пасмурную северную хмарь в тропический рассвет, отбросил фантастические резкие тени на пол-мостика и тут же исчез под потоками густого кудрявого дыма.

Через секунду рубка вздрогнула. Мощный нарастающий рев. «Молния», набирая скорость, устремилась вверх – ровно, словно шла по направляющим рельсам. Язык пламени с четкими резными очертаниями вырвался из густого темного шлейфа, как клинок из ножен, он был почти равен ее длине.

Все присутствующие ощутили прилив легкости и щенячьего восторга.

– Идет, родимая!!! – закричал Гуляев. – Идет!

– Идет, идет, идет! – заклинал Царьков, судорожно сжав кулаки.

В бинокли было хорошо видно, что «Молния» поднимается идеально – не отклоняясь от вертикальной оси и не вращаясь; рисунок обращенных к наблюдателям черно-белых технических отметок на корпусе оставался неизменным.

– Три секунды – полет нормальный, – занудно доложил динамик. – Пять секунд – полет нормальный…

Ракета ушла, оставив за собой длинный снежно-белый испаряющийся след, воткнувшийся в серые, затянувшие все небо облака.

– Это газы… конденсация… – пояснил всем и никому в отдельности Царьков. Он весь сиял и лучился радостью.

– Семь секунд – полет нормальный, – победно доложил динамик, и на этом все нормальности закончились.

В облаках что-то сверкнуло, внешние микрофоны донесли звук, напоминающий далекий раскат грома.

– Объект сбился с курса, сработал механизм самоуничтожения, – безэмоционально сообщил динамик. – Ликвидация объекта прошла штатно…

На мостике все молчали, не отрывая биноклей от глаз. То ли хотели отследить падение остатков ракеты, то ли оттягивали момент, когда надо будет смотреть друг на друга и что-то говорить.

Президент первым опустил бинокль.

– Ну что ж, хорошо хоть что-то у вас прошло штатно! – холодно сказал он.

И, повернувшись к Севрюгину, произнес:

– Значит, ваши пистолеты остались без патронов?

Министр вытер рукой вспотевший лоб.

– Мы тщательно изучим и все исправим…

Как можно исправить взрыв ракеты на испытаниях, он бы объяснить не сумел, но эта лукавая формула позволяет начальникам различного уровня уходить от ответственности последние двадцать лет, поэтому ею пользуются не задумываясь: прибегая к немного искаженной компьютерной терминологии – по умолчанию.

– Да, исправим, в ближайшее время, – повторил Министр.

Но Президент его не слушал.

– Подготовить вертолет! – скомандовал он начальнику охраны, уходя с мостика. Накрытый в кают-компании роскошный стол мгновенно осиротел. А здесь ощутимо запахло грозой. И как только герметичная дверь за Первым Лицом захлопнулась, она разразилась.

– Да вы знаете, что я с вами сделаю?! – ужасным шепотом обратился министр к подчиненным.

Контр-адмирал Колесников побледнел и повернулся к командиру крейсера:

– Рапорт на стол, Веренеев! Через полчаса рапорт на стол!

Капитан первого ранга оторопел.

– Я-то тут при чем?! Какое отношение я имею к испытаниям?!

Не привлекая к себе внимания, Царьков и Гуляев тихо покинули мостик.

– По возрасту пиши! И по выслуге лет! – Теперь Колесников покрылся красными пятнами.

– Верное решение! – кивнул Севрюгин. – Распустились тут, понимаешь! Самый умный нашелся!

Из низких серых облаков вдали падали обломки «Молнии». Трещал, сипел и гремел динамик, на этом фоне кто-то виртуозно матерился.

«Нам солнце за день дают в награде, и спирта – словно ожог во рту… Наживы ради снимают бляди усталость нашу в ночном порту. Одну на всех нам делить невзгоду, одной нам рапорт сдавать беде… Подводная лодка уходит в воду, ищи ее неизвестно где…»[4] – уже вслух, хотя и тихо, напевал Галушко. У матроса было прекрасное настроение, и никакой провал никаких испытаний не мог его испортить. Тем более что ужин неотвратимо приближался.

Глава 1

Отдых у моря

6 августа 2011 г.

Ницца

Лазурный берег – лучшее место в мире. Его еще не видно – ни по правому борту, ни по левому, под нами только морская гладь да белые стрелки яхт. Но я чувствую, что он совсем рядом. Как я чувствую? Может, по запаху, как обычно? Вряд ли. Пахнет комфортом, салоном бизнес-класса, «Макалланом» и навязчивыми терпкими духами – так может пахнуть где угодно. По цвету? Море и небо здесь чистая голубая гуашь, почти без оттенков, как в коллажах позднего Матисса, который температуру синего цвета изучил и передал с прецизионной точностью – до десятого знака после запятой. Тоже нет – на подлете к Крыму или к Анталье цвета точно такие, ну, может, до пятого знака… Или память сердца? Это, пожалуй ближе… Хотя точнее – спящий в душе со школьных лет щенячий восторг, когда на цветном экране садился прямо в море огромный «Боинг» с неотразимо белозубым Бельмондо. И сейчас моя душа радостно поскуливает, скребется и виляет хвостом (интересно, могут ли в образе души присутствовать хвост и когти?). А это верный признак того, что Ницца уже внизу…

Конечно, если не выделываться и не разыгрывать из себя сложную натуру, то можно ориентироваться и на более очевидные, вполне прозаические признаки. Я лечу рейсом Берлин – Ницца, самолет несколько минут назад начал снижение, и начал довольно резво – мне даже пришлось взять в руки бокал с виски, который опасно накренился во время маневра. Вдобавок приятный женский голос объявил по внутренней связи, что борт заходит на посадку в аэропорт «Кот-д’Азур», просьба не курить, пристегнуться и т. п. Пристегиваться я не стал, потому что и не отстегивался, не курю я не только при взлете, посадке и между ними, но даже в промежутках между полетами… Но виски свое, конечно, допил. Отличный скотч, кстати – наши авиакомпании не подают такой… Хотя что это я несу? «Luftgantha», конечно, не подает, а «Air Berlin» – пожалуйста!

Заплакал чей-то ребеночек. Ушки болят – перепад давления, и плевать ему на запахи, цвета и все остальное. Молодая мама с русым «конским хвостом» поит его из маленькой бутылочки с соской. Молодец, это помогает.

Взрослые тоже зашевелились, стряхнули остатки сонного оцепенения, принялись жевать резинку и сосать мятные конфеты.

– Ой, смотрите, мы садимся прямо в море! – Пальцы с хищными зелеными ногтями вцепились в мою руку. Вызывающий маникюр принадлежит соседке – волоокой упитанной блондинке. На вид она похожа на… Гм, скажем, на нимфу. Кажется, ее зовут Хельга. Когда-то, на моей настоящей родине, так назывался недоступный, а оттого еще более вожделенный шкаф, за которым писались в очередь и пересчитывались по ночам. Это от нее исходит оскорбляющий обоняние и эстетические чувства тяжелый аромат.

Как и подобает джентльмену, пытаюсь успокоить даму:

– Не волнуйтесь, фрейлейн, вода теплая. И здесь неглубоко.

Слегка откидываюсь в кресле, изучающе оглядываю ее фигуру. С такой кормой не утонешь! Пардон, конечно… А вслух галантно произношу:

– Вам примерно до середины бедра…

– Вы шутите?

Она выкатывает синие глаза с поволокой, в которых застыло умиротворенное выражение жующей сено коровы. Объективности ради уточню – жующей хорошее сено… И грудь у нее тоже как у коровы-рекордистки… Тьфу, что меня зациклило на этих коровах?

Судя по уверенному поведению и манерам профессиональной обольстительницы, она считает себя неотразимой. Что ж, мечтать не вредно. Хотя я думаю о другом. Почему смазливая девушка двадцати двух лет от роду с чрезвычайно развитой фигурой летит одна в Ниццу, где у нее, похоже, нет ни родни, ни знакомых? Впрочем, у меня более узкий интерес: случайно или нет она оказалась рядом со мной?

Скорее всего, случайно. Когда она вышла в туалет, я заглянул в ее паспорт. И насторожился. Потому что паспорт у соседки оказался русский и никакая она не Хельга, а Галина Золотарева из Зеленограда, прописана на улице Свободы, 42, квартира 11. Правда, шенгенскую визу ей открыли две недели назад, а мой билет был забронирован еще в июне. К тому же все четыре часа полета она мирно дремала в кресле, с аппетитом ела, пила шампанское, жевала жвачку, улыбалась бритоголовому мачо, сидящему через проход, – словом, делала все, что хотела. Но не пыталась вызвать меня на разговор, не строила глазки, не прикасалась полноватым коленом к моей чувствительной, как оголенный нерв, ноге. К тому же Хельга явно не шпрехает ни по-французски, ни даже по-английски. Общались мы, естественно, на немецком, как и подобает соотечественникам. Но и на якобы родном языке она изъяснялась тяжеловато, как средняя выпускница языковой спецшколы. Вести искрометную светскую беседу Хельга-Галина явно не могла.

Похоже, здесь все чисто. Ни одна разведка мира не стала бы работать так грубо и «подводить» ко мне самонадеянную самку с сытым лицом и гипертрофированными формами. Все кому надо прекрасно знают мои вкусы: стройные, образованные девушки с тонким одухотворенным профилем, красивыми ногами, маленькой грудью, изящными кистями рук и ступнями. Разве что Борсхана могла так проколоться… Но там не было разведки. И вряд ли появилась. К тому же тогда «подстава» была бы чернокожей…

– Но под нами действительно море!

– Это так, – любезно соглашаюсь я с очевидным фактом. – Просто аэропорт Ниццы находится на полуострове. На маленьком искусственном полуострове. Землю мы увидим только в момент посадки.

– Вот оно что… В последний момент? На что-то это похоже…

– На ресторан.

– ??? – В выпуклых влажных глазах плещется недоумение.

– Да. Вы садитесь за стол, а кавалер подвигает вам стул. Представляете?

Представила. Кивает. Похоже, она не понимает, что это стеб.

– А мы не промахнемся?

– Не должны. Я как-то садился в Куршевеле на двухмоторной «сессне»…

Спохватываюсь, уточняю:

– Это такой маленький самолет, фрейлейн. Так вот, там полоса всего пятьсот метров и обрывается прямо в пропасть. Это не аэропорт даже, а гранитный «стол», и подлетаешь к нему как бы снизу…

Словно опытный пилот, инструктирующий стажера, я показываю на пальцах, как нужно правильно заходить на посадку в Куршевеле, и привычно отмечаю, что в глазах Хельги появилось выражение, которое обычно появляется у всех женщин, с которыми я имею пусть даже самую краткую и самую пустую беседу. Это еще не страсть, но уже и не равнодушие. Так всегда, и я ничего не могу с этим поделать. Да я и не собираюсь ничего делать – каждый должен смиренно нести свою карму. Просто скромно констатирую факт.

– Вы поняли, в чем секрет?

– Конечно! Вы так понятно объясняете…

А то! Там был стул, здесь стол. Привычные, хорошо известные образы, чего не понять? Все-таки педагогическое мастерство не пропьешь!

– Вы часто бываете в Куршевеле? – спрашивает Хельга уже другим тоном. Голос приобрел интимную глубину и волнующие обертоны. – Раз есть свой самолет… У вас там, наверное, и вилла?

Испытующий взгляд из-под длинных, явно искусственных ресниц.

– Да, – не стал кочевряжиться я. – Что-то вроде того…

Хельга задумчиво закусила губу. В глазах уже не просто интерес, там какой-то эротико-экономический мясокомбинат. Берлинские нимфы немногим отличаются от московских. Она полагает, что перед ней первый в ее жизни миллионер, не знающий, как лучше распорядиться своим состоянием. И уже приготовилась накинуть на глупого богача аркан, чтобы помочь ему потратить деньги с умом. О да! Я чувствую, как меня мысленно разделывают на части, запекают на углях и прикидывают, как лучше подать на стол.

– Наверное, там замечательный отдых? А правда, что русские сорят деньгами и проматывают целые состояния?

– Чистая правда! – искренне говорю я, потому что это действительно так. В отличие от всей остальной – нечистой, можно сказать, грязной правды, которую можно смело назвать полуправдой, а если положить руку на сердце – то и полной ложью. Что ж, жизнь имеет много оттенков и полутонов, она напитывает ими слова и фразы, объяснения поступков и характеристики отдельных людей. Правда и ложь переплетаются, как нити стального троса, к тому же у каждого своя правда и каждый по-своему понимает ложь. Поди тут разберись…

В Куршевеле я действительно был. Только не на отдыхе, к сожалению, а по работе. И двухмоторной «сессны» у меня нет – Мартин взял ее напрокат на подставное лицо, хотя посадка действительно была ужасной. Впрочем, ночной взлет оказался еще хуже, просто кошмар, но об этом я вообще не могу рассказывать, даже вспоминать нежелательно… А домик на окраине деревушки Ла Праз, где живет вся курортная обслуга Куршевеля, тот самый, который в отчетах я называл не иначе как «строение 958», виллой назвать трудно…

– И купают девушек в шампанском по пять тысяч евро бутылка?

Взгляд Хельги приобретает некоторую осмысленность и загорается острым интересом. Как будто корова (тьфу, будь она неладна, надо же как привязалась!) перестала жевать и стала рассматривать медленно приближающегося быка.

Про ванны из шампанского – нечистая правда, а точнее – полная чушь. Нимфы, наяды, дриады и прочие труженицы сексуального фронта слетаются в Куршевель, как мухи на мед, но вопреки легендам, которые, впрочем, распространяют они сами, ведут очень аскетичный и напряженный образ жизни, как и вся курортная обслуга. Любой труд вблизи оказывается гораздо тяжелей и бесцветней, чем кажется со стороны. Надежда заполучить в свой бритый банкомат олигархическую кредитную карточку, которая обеспечит безбедное будущее, развеивается почти сразу. Потому что точно такие «банкоматы» имеются у всех, а с золотыми «Визами», «Еврокардами», а тем более платиновыми «Америкэн Экспрессами» здесь, как и везде, напряженка, причем избалованные владельцы суют их только в проверенные, предварительно отобранные щели. Зато «Сирус Маэстро» и «Электроны» водителей и телохранителей с нулевыми или копеечными счетами пихают со всех сторон, так что надо держать ухо востро.

Разнокалиберные «модельки», «студентки» и «телеведущие» – эвфемизмы, которыми стало модным называть шлюх, как горничные, уборщицы и официантки, тоже живут в Ла Празе, набиваясь по пять-шесть человек в самый дешевый номер. Оставив одну из товарок дежурить на телефоне, они слоняются по дорогим кафешкам и ресторанам, пьют кофе и сок, улыбаются во все тридцать два зуба, строят глазки мужчинам, кладут им на столы визитки типа: «Моника – менеджер по продажам», «Кармен – мерчендайзер» или «Алина – актриса». Хотя имена приукрашены: зовут их Маша, Клава, Лена, про актрису – заведомое вранье, она продает или выставляет то же самое, что ее подружки. Если кто-то клюнет и позвонит, ответит «дежурная», которая направит «актрису» или «балерину» по вызову, на заработок в пятьсот евро. Если повезет, то «срубит» тысячу. Вот и все, никаких ванн из «Боллинджера» или «Вдовы Клико» программой не предусмотрено.

Но рассказать все это джентльмен не может, особенно после того, как с дамой произошло чудесное превращение только от искренней веры в существующее где-то далеко-далеко счастье.

– Может быть, и купают, но не часто, – осторожно говорю я. – Для этого надо быть… Ну очень щедрым!

Но Хельга не понимает намеков.

– А у вас есть друзья среди русских миллионеров?

Гм… Мне не хочется ее огорчать, и я привычно прибегаю к полуправде.

– Был один…

На самом деле Головлев, хотя и имел не один миллион долларов на счете, не был моим другом. До поры до времени он обо мне вообще не знал. Да и я не считал его даже приятелем – объект и объект…

– А почему «был»?

Любознательности этой девушки нет конца.

– Его завалило лавиной.

И это полуправда. На самом деле я сделал ему парализующий укол, погрузил в «сессну», и мы вывезли предателя на покинутую родину. Ночью, когда полеты в горах категорически запрещены, Мартин взлетел. Точнее, упал в черноту то ли ночи, то ли пропасти. Бр-р-р! До сих пор мурашки бегут по коже…

– Какой ужас! – Хельга чуть ли не заламывает руки.

На самом деле под лавиной ему было бы лучше. Потому что безнаказанно воровать деньги в наше время можно, а вот государственные секреты – пока нет. Но что это мы все время о грустном?

– А вот, кстати, и аэропорт, – говорю я, кивая на иллюминатор.

Теперь, как бы извиняясь за прежнее равнодушие, Хельга прижимается ко мне не только коленом, но и горячим боком, и мягкой грудью четвертого размера – короче, всем, чем можно. Якобы, чтобы оправдать интерес к только что появившейся за бортом полоске суши. Но все мои оголенные нервы не реагируют: если она прикидывается экзальтированной любопытной девочкой, то я прикидываюсь, будто бы именно так ее и воспринимаю…

Тугие колеса шасси с еле ощутимым толчком касаются бетона. Самолет бежит по полосе, пассажиры радостно аплодируют, даже ребенок перестал плакать.

Жадно смотрю в окно. Солнце бликует в окнах аэровокзала, солидные джентльмены в белых костюмах ждут кого-то у входа, мимо пробегает легконогая стюардесса в синей форме, и они синхронно поворачивают вслед украшенные летними шляпами величавые головы… Ницца… Отдых… Курорт… Отличное настроение… Это я даю себе установку. На самом деле никакого курортного настроения у меня нет. Потому что я не знаю, как все обернется – отдыхом или работой.

– Вы где остановились? – невинно вопрошает Хельга. Она прозрела и явно не против продолжить знакомство.

– Я тут проездом, – не моргнув глазом сообщаю я очередную полуправду. – Через час отправлюсь в Марсель.

* * *

Я посмотрел на часы. Приземлились точно по расписанию. Не выключая двигатели, наш «Боинг-767» зарулил в «карман», освобождая полосу для следующего борта, который в противном случае просто сбросил бы нас в море. Ничего не поделаешь: в Ницце высокий сезон, аэропорт перегружен.

Во время высадки, отсчитывая каблуками ступеньки трапа, Хельга поинтересовалась, нет ли у меня виллы на Лазурном побережье. Я честно признался, что нет. Это была чистейшая правда, которая нравится девушкам куда меньше, чем стопроцентная ложь. С гримаской разочарования фигуристая искательница приключений растворилась в толпе. Я был уверен, что она найдет то, что ищет.

Потом, уже на выходе из аэропорта, я в этом убедился, увидев ее катящей тележку с багажом, в компании какого-то смуглого типа со сросшимися бровями, похожего на кавказца. Или албанца. Впрочем, сутенеры, как и преступники, не имеют национальности, если верить политкорректным доброхотам. Но им верить нельзя. Во-первых, потому, что они часто врут. А во-вторых, оттого, что это неправда – попробуй без соответствующей национальности вступить в итальянскую мафию, китайскую триаду или японскую якудзу…

Было довольно жарко. Катя за собой небольшой, но вместительный чемодан, я прошел мимо очереди на экспресс в Канны и нанял такси – потрепанную красную «Альфа-ромео», за рулем которой сидел невысокий, худощавый, но экспансивный француз, похожий на грача. Судя по бейджику, его звали Шарль.

– Смотрите, что вытворяют эти русские! – Он осуждающе кивнул в сторону двух небритых брюнетов, как братья-близнецы, похожих на опекуна Хельги. И занимаются они схожим делом: сажают в огромный черный внедорожник двух разбитных девушек.

– Они подмяли под себя всю проституцию!

– Гм… Разве это русские? Я представлял их несколько иначе…

– Русские, русские, – энергично закивал «грач». – Но не из самой Москвы. Беженцы с гор. Недавно у них была большая драка с марокканцами. Из-за героина – не могли поделить территорию… Вначале марокканцев было больше и они победили, но потом эти пришли к их общежитию, побили машины, выломали дверь, хотели поджечь дом… Какое-то варварство, у нас к такому не привыкли… Хорошо, полиция подоспела… Их очень боятся, они дикие и злые!

«Альфа-ромео» плавно летела по ровной трассе, обсаженной пальмами и платанами. Справа синело море с застывшими лодками – рыбаки ловили «блюдо дня» для многочисленных ресторанов, на узкой полоске гальки загорали отдыхающие, слева выстроились в ряд дома с красивыми старинными фасадами и затейливой лепниной, которой по большей части не помешала бы хорошая реставрация. На первый взгляд здесь ничего не изменилось, хотя в былые годы эти благословенные места не знали битв приезжих маргиналов за рынки сбыта наркотиков. Что ж, французы сами виноваты – принимают кого попало…

– У вас тут стало весело. А марокканцы тоже беженцы?

– Тоже, – кивнул водитель. – И тех и других угнетали на родине. Только… – Шарль зачем-то оглянулся. – Только эти парни не похожи на угнетенных. С тех пор как они здесь, я не выхожу без этой штуки, – он вынул из кармана кастет и сунул мне под нос.

Кастет как кастет, стальной, с шипами. Такие продаются по всей Европе за пять евро. Но вряд ли он поможет в борьбе против «угнетенных» иммигрантов.

Вскоре «Альфа-ромео» подкатила к массивному солидному зданию с угловой башенкой, выполненной в мавританском стиле: гранд-отелю «Негреско». Изысканная архитектура по-прежнему внушала почтение, но, напоминающее замок разорившегося барона, здание явно знало и лучшие времена, причем с тех времен утекло немало воды.

Высокий белый холл встретил меня прохладой и улыбкой приветливого молодого человека за стойкой рецепции. Многие считают «Негреско» обветшалым символом напыщенности и претенциозности прошлого века, лжеэстеты, морщась, ругают «выжившую из ума» хозяйку, мадам Ожье, уже пятьдесят лет не желающую делать ремонт и менять протершиеся ковры… Конечно, им трудно возразить, но с ними легко не согласиться.

Ведь уникальный ковер в Королевском салоне считается самым большим в мире, и, по слухам, его стоимость составляет десять процентов от цены всего отеля. К тому же можно видеть стертые ковры и продавленные кресла, а можно – представлять тех, кто их стер и продавил. Можно морщиться на потускневшие ручки и люстры, а можно восхищаться тонкими завитушками старинной бронзы и огранкой древнего хрусталя. Я люблю настоящую роскошь старины, запах легенд, следы великих личностей. В огромном овальном зале со свисающей с потолка огромной люстрой бывали Коко Шанель, Марлен Дитрих, Камю, Хемингуэй, Франсуаза Саган… Говорят, что именно здесь князь Монако Рене влюбился в ослепительную Грейс Келли, и ангелочки с цветных витражей благословили их поднятыми пухлыми ручками…

В сопровождении персонального дворецкого по имени Жан, в обитом простеганным бархатом лифте я поднялся на третий этаж, отделанный в стиле Людовика ХV, зашел в просторный трехкомнатный сьют, больше напоминающий музей, чем гостиничный номер: позолота, антикварные статуи и картины, мрамор, фарфор, покрытая патиной бронза, огромная кровать под балдахином. Жан поклялся, что все настоящее – из королевских дворцов! И сам он, в старинном камзоле и парике, будто вынырнул из прошлых веков с единственным вопросом: чего желает месье?

Я пожелал чаю с круассанами и сегодняшний номер «Нис Матен», а сам отправился принять душ. В ванной вместо бадьи с водой и ковшиков я нашел современную сантехнику, причем совершенно не огорчился этим отступлением от стиля.

Тем временем Жан накрыл стол на террасе, причем на крахмальной скатерти стояло столько чайников, чашек, сахарниц, приборов, вазочек с фруктами, вареньями, медом, тарелочек с выпечкой, как будто я собирался обедать, причем не один, а с дамой. Отсюда открывался прекрасный вид на Английскую набережную и зеркально отблескивающую бухту Ангелов. Издавая непонятные звуки – не крики, а скорее вздохи, – летали чайки. Я делал сразу три дела: любовался пейзажем, пил терпкий ароматный чай и просматривал газету.

Одна новость мне не понравилась: власти Ниццы запустили некую программу «Радужный город», призванную привлечь сюда туристов-геев. Ницца – мировой гей-курорт! Кошмар… Остается только надеяться, что местные чиновники провалят это начинание столь же успешно, сколь это сделали их российские коллеги с программами типа «Москва – чистый город» и «Малому бизнесу – зеленую улицу!».

«Впрочем, с чего это вдруг немецкий писатель вспоминает российских чиновников?!» – одернул я себя. К тому же во Франции другие порядки, здесь благие начинания доводятся до конца, даже если они превращаются в свою полную противоположность. Вот понавыдавали видов на жительство «угнетенным» нацменьшинствам, а теперь носят кастеты, чтобы от них отбиваться! Кстати, как уживутся геи со всего мира и эти «угнетенные»? Пожалуй, об этом местный муниципалитет не задумывался… А зря. Ох как зря!

Я усмехнулся, хотя по большому счету ничего смешного в складывающейся ситуации не было. Да немецкого писателя она и не касалась.

Чаепитие подходило к концу, когда я стал свидетелем забавной сценки. На соседней террасе официант накрыл завтрак, но стоило ему уйти, как на стол спикировала чайка и принялась жадно поглощать приготовленное не для нее угощение. Подхватив кусок сыра или ветчины, она вскидывала голову, чтобы ловчее было проглотить, затем быстро хватала следующий и расправлялась с ним таким же образом. Чайка – не воробей и даже не голубь, по размеру она с хорошего гуся, а по прожорливости, может, его и превосходит. За пару минут она нанесла существенный урон чужому завтраку, а затем, очевидно заслышав шаги хозяина съеденной еды, расправила крылья и тяжело полетела в сторону моря, снижаясь по косой линии, как тянущий к аэродрому подбитый самолет. На террасе появился немолодой мужчина в махровом халате и растерянно уставился на разоренный стол, а потом начал что-то объяснять вышедшей следом девушке в спортивном костюме, явно рассчитывавшей на романтический завтрак с видом на море…

Я не стал досматривать эту драматическую историю и, надев легкий кремовый костюм, вышел на улицу, прошелся по набережной, лавируя в пестрых толпах разноязычных туристов между легкими колоннадами, под тентами которых можно отдохнуть от прямых лучей жгучего южного солнца. Ветерок трепал флаги государств, граждане которых отдыхали на пляжах расположенных напротив отелей, в которых они жили. Российских триколоров почему-то не было, хотя русская речь слышалась на каждом шагу. Зато телефоны-автоматы по-прежнему встречались через каждые двести метров.

По шоссе катил плотный поток машин. В основном малогабаритные, чтобы удобно было парковаться, – «Рено», «Пежо» или малютки подороже: «Мини Куперы», «Смарты»… Часто встречаются минивэны или микроавтобусы – многие здесь подрабатывают туристическим бизнесом. Ну и конечно, «Мерседесы», «БМВ», «Ламборджини», «Феррари» – они будто транзитом спешат в Монако, где плотность суперкаров на число населения, пожалуй, даже больше, чем в Москве…

Незаметно я добрался до окруженной высоченными пальмами, стройными кипарисами и аккуратно подстриженными пиниями площади Массена, вымощенной черно-белой плиткой и напоминающей шахматную доску. На семи столбах подняты высоко над землей скульптуры обнаженных мужчин в позах медитации, они равнодушно взирают на толпящихся у «Галери Лафайет» людей, на бесшумно скользящие по вделанным в плитку рельсам космического вида трамваи с затемненными стеклами, на вход в подземный торговый центр и телефонные автоматы у лестницы. Все-таки «Франс телеком» – молодец: несмотря на распространенность вредных во всех отношениях мобильников, он не убирает с улиц проверенные временем таксофоны! И это меня радует.

Я посидел на скамейке, безмятежно глядя в ясное синее небо, по которому то и дело низко пролетали неестественно крупные, садящиеся или взлетающие лайнеры. Они были похожи на рыб. «Боинги-767» напоминали вальяжных дорад; хищные, со стреловидными, загнутыми кверху концами крыльев «семьсот пятьдесят седьмые» – стремительных сибасов; округлые «семьсот тридцать седьмые» – серебристых жирных сардин. А может, такая ассоциация вызывалась тем, что эти три породы составляли основу средиземноморской кухни… Налюбовавшись небом, с удовольствием погулял среди беспечных туристов, съел мороженое в уличном кафе, зашел в пару магазинов, поглазел в витрины… Приемы контрнаблюдения ничего настораживающего не принесли – все чисто. Да я и не давал повода: просто отдыхаю, и все. Зачем за мной следить?

Неспешно дошел до Старого города, нашел симпатичное кафе с террасой, нависающей прямо над городским пляжем. Потягивая дешевое, но холодное розовое вино, рассматривал группу девушек, пытающихся играть в волейбол на крохотном пятачке, свободном от распластанных тел. Мяч постоянно улетал в сторону, задевая отдыхающих. Однако ни воплей, ни ругани это не вызывало. Потревоженные пляжники с улыбкой возвращали мяч, игра продолжалась… О, пардон! О, мерси! О, гран миль пардон!..

Вино быстро закончилось, и я знаком показал официанту, что хочу повторить. Когда он подошел ко мне, на поднос неожиданно грохнулся мяч. Тот самый. Бокал вдребезги, вино выплеснулось на скатерть, чудом не испортив мои великолепные кремовые брюки. Мяч укатился под стол, словно нашкодивший щенок. Официант опасно покраснел, и я подумал было, что сейчас идиллия будет нарушена, и я услышу наконец гром и грохот адекватной ситуации прованской брани.

Не услышал. Официант сдержанно извинился, убрал осколки и заменил скатерть. И тут же принес новый бокал.

– Простите, вы не могли бы вернуть наш мяч? – услышал я мелодичный голосок.

Внизу стояла, мило улыбаясь, брюнетка с собранными в пучок волосами, выгодно контрастирующими с узким белым бикини. Точеные, безупречной формы ноги, покрытые ровным загаром, изящные ступни, розовый педикюр – я еще во время игры обратил на нее внимание. Весьма привлекательна и полностью в моем вкусе. На лице юной волейболистки не было и тени раскаяния или хотя бы смущения. Как и на лицах ее подруг, стоявших позади в позах боттичеллевских граций.

– Мяч, вы не могли бы его бросить? – напомнила девушка и сделала руками подбрасывающий жест, решив, видно, что иностранец не понимает, чего она хочет. – Если вам не трудно, конечно!

– Конечно, нетрудно! – ответил я с интеллигентнейшим парижским выговором. – Но, может, вы не откажетесь составить мне компанию и пропустите со мной по стаканчику вина?

Волейболистки переглянулись, окинули меня оценивающим взглядом. Как я понял, обозначая их по цвету купальников, «белая» и «желто-оранжевая» были очень даже не прочь. «Синяя» в общем-то тоже. Но «зеленая в горошек» – кстати, наименее симпатичная из всех – отрицательно покачала головой и вполголоса произнесла что-то вроде: «Да он старый, вы не видите, что ли?» Любопытное подтверждение моей теории о том, что некрасивые женщины чаще всего оказываются вдобавок еще и глупыми. Я считаю, что для своих сорока двух лет сохранился очень даже неплохо, а единственное, что может меня старить, так это груз опыта и интеллекта который в отличие от возраста, скрыть очень трудно.

– Спасибо, лучше в другой раз! – озвучила общее решение девушка в белом бикини. На ее худощавом лице впервые появилось чувство сожаления, что меня позабавило. – Мы хотим закончить нашу игру, месье!

Что ж. Я наклонился и достал мяч из-под стола. Затем извлек гелевую ручку и написал на нем по-французски: «Точный удар, который попал в сердце. Самым очаровательным волейболисткам Ниццы от Зигфрида Майера, 6 августа 2011 года». И поставил размашистую роспись. Немного старомодно, согласен. Изображать из себя рэпера, изрекающего пошлости и почесывающего промежность, как-то не было настроения.

Я бросил мяч девушкам, получив взамен букет очаровательных улыбок. Только улыбок. С творчеством писателя по фамилии Майер девушки, очевидно, не были знакомы. Но меня почему-то не покидала уверенность, что познакомиться они еще успеют… По крайней мере, обладательница безупречных ног и белого бикини.

Игра продолжилась. Я еще какое-то время любовался стройными телами и грациозными движениями, пока не услышал далекий звон колоколов. Шесть часов – в церкви Святого Николая начиналась вечерняя служба.

Я покинул Английскую набережную и направился к отелю, заложив небольшой крюк через улицы Данте и Бюффа. После двух бокалов розового разыгрался нешуточный аппетит, пора подумать об ужине. Но у меня еще были дела. Я неспешно проследовал вдоль огромных витрин «Золотого квартала», время от времени останавливаясь и рассматривая какой-нибудь костюм за три тысячи евро, а заодно и отражающуюся в стеклах толпу. Мной в этом городе пока что никто не интересовался. Очень хорошо.

На пересечении с Риволи я нашел телефонную будку, укрытую за цветочными лотками. Ровно в шесть тридцать по местному времени я вставил карточку в аппарат и набрал парижский номер. После серии гудков раздался записанный на автоответчик мужской голос: «Хозяев нет дома. Перезвоните позже, пожалуйста».

Теперь я мог со спокойным сердцем отправиться в отель и от мыслей об ужине перейти к самому процессу. Место предстоящего действа было совершенно очевидным. Жить в «Негреско» и есть где-нибудь на стороне – нонсенс. Напротив, я знаю людей, которые за сотни и даже тысячи километров приезжают в Ниццу только для того, чтобы пообедать в одном из ресторанов при отеле, – неважно, «Шантеклер» это или «Ротонда». Лично я предпочитаю «Шантеклер». Здесь обеденное меню не напоминает строфы эпических поэм, а шеф-повар не изображает из себя верховного шамана. Простая изысканная кухня – что еще нужно?

Я заказал закусочный торт со шпинатом и анчоусами, сладкую телятину с трюфелями, лягушачьи окорочка с васаби, зеленый салат и сырную доску, к которой мне подали великолепный «Шато Пальмер» 1961 года.

Старые дубовые панели, красный шелк скатертей, серебряные приборы, мягкий золотистый полумрак, отменная еда и бокал доброго вина в руке, чуть слышная музыка… Я не скрываю своих недостатков, по крайней мере очевидных. Да, я чревоугодник и сноб. Некоторые мои коллеги, а иногда и начальники, говорят, что сибаритство и донжуанство когда-нибудь доведут меня до беды. Наверное, они правы. Как бывают правы люди, никогда в жизни не пробовавшие перигорские трюфели и не любившие прекрасных женщин в королевских альковах… Ведь довести до беды могут и куда менее приятные вещи: например, предательство напарника, халатность связника, непрофессионализм курирующего офицера Центра, да мало что еще! А главное – сам род деятельности, вся наша жизнь очень даже способны «довести до беды». Так что – не работать и не жить? Примерно так я и отвечаю, но держат меня не потому, что я владею непревзойденной логикой Сократа и красноречием Цицерона, а потому, что я умею давать результат. А следовательно, надо терпеть и мое чревоугодие, и снобизм, и даже это… как его… донжуанство! Тем более что признаваемые недостатки говорят, во-первых, об искренности, а во-вторых, о самокритичности. И эти качества отражаются в характеристиках. Таким образом, недостатки плавно перетекают в достоинства.

Я допил свой эспрессо и, пока не исчезло ароматное послевкусие, пригубил золотой «Джонни Уокер». Ужин удался. Правда, на пятьдесят процентов. Потому что настоящее застолье требует красивой и утонченной спутницы, за которую можно произносить витиеватые галантные тосты, которую можно удивлять необычными винами или блюдами, с которой можно вести светскую беседу, в глазах которой можно отражаться, как в зеркале, видя себя солидным мужчиной – умным, респектабельным, щедрым… Но где такую взять? Для разборчивого человека выбор Прекрасной Дамы – сложная задача… Абы кто на эту сложную роль не подходит.

Я машинально оглядел зал, чтобы от противного убедиться в правоте своих умозаключений. Но одиноких девушек, задумчиво глядящих в стакан томатного сока и прицельно стреляющих глазками по сторонам, здесь вообще не было. Это специфика всех ресторанов, отмеченных мишленовскими звездами: здесь обедают люди солидные. И они приходят вкусно есть и заключать миллионные контракты, а не искать случайных знакомств. Поэтому дам полусвета сюда обычно не пускают. Да они и сами не ходят – нет смысла…

Я вздохнул. И тут же подумал, что какой-нибудь моралист мог бы истолковать мой вздох как разочарование результатом осмотра. Глупости! Я избегаю случайных связей! Без крайней необходимости, разумеется. Точнее, без крайней профессиональной необходимости.

Например, Хельга не годилась на роль Прекрасной Дамы за моим столом. Другое дело – волейболистка… Да! Белое бикини не вызывало у меня решительно никаких сомнений: безусловная случайность встречи, прекрасные физические данные… Но, как говорится, не срослось. Бывает.

Зато я могу заказать в качестве утешения бутылочку старого сотерна в свой помпезный номер.

* * *

Поднялся я очень рано, около шести. Причем не по своей воле: разбудили пронзительные звуки полицейских сирен. Уа-уа-уа! Во французских детективных фильмах они воспринимаются по-одному, а в реальной жизни совсем по-другому. Во-первых, почему-то здесь все полицейские машины включают сирены. Либо у них совершается по несколько преступлений в час, чего бесстрастная статистика, к счастью не подтверждает, либо ездить без звукового сопровождения считается у местных ажанов дурным тоном. А может, они просто пытаются спугнуть преступников, чтобы не вступать с ними в единоборство? Но французские полицейские вроде не славятся трусостью и нежеланием работать. Впрочем, сирены врубают и «скорая помощь», и спасатели, и аварийщики – короче, все, у кого они есть. Как бы то ни было, но противное «уа-уа» буквально создает на Лазурном берегу раздражающий звуковой фон. И еще мотоциклисты, которые ревут своими мощными движками в любое время дня и ночи. Когда-то я читал детектив, в котором была глава «Мотоциклисты в Ницце». Автор считал, что они демонстративно противопоставляют себя законопослушию и порядку Лазурного берега. Пожалуй, он прав. Во всяком случае, у меня тоже создается такое впечатление.

Поскольку спать мне больше не хотелось, я вскочил, умылся, надел спортивный костюм, спортивной трусцой выбежал из отеля, спортивно пересек пустую в этот час дорогу, спортивно спрыгнул с высокой набережной на галечный берег и, спортивно преодолев вялое сопротивление сторожа, прорвался на пляж отеля за час до его открытия. Здесь еще никого не было, вода – теплая, как… Избитый образ. Никогда не пил парное молоко, тем более не полоскал в нем ноги, но другое сравнение просто не приходит на ум. Очень теплая вода, скажем так.

Поднимающееся над кварталами Старого города солнце даже не освещало, а нежно подсвечивало черепичные крыши вековых, обветшавших домишек. Русские скоробогачики, нимало не смущаясь, строят дома в Ницце, Антибе и Сан-Тропе из камней замков аристократов, гильотинированных во время Великой французской революции. Злые языки утверждают, что в цементный раствор они добавляют прах бывших хозяев – чтобы облагородить и придать историческую старину новодельным особнякам. Не знаю, как насчет праха, но то, что они используют черепицу старых домишек с толстым слоем векового мха, – это факт. А самое смешное – они уверены, что купили благородство и древность рода и место в истории…

В нескольких сотнях метров от берега белел корпус парусной яхты, и еле слышно доносились божественные звуки генделевской до-минорной сонаты для гобоя. Невероятно. Я даже посмотрел на свой водонепроницаемый «Брейтлинг», чтобы удостовериться, что сейчас и в самом деле август две тысячи одиннадцатого года, и я не в раю. Удостоверившись, я вошел в воду и поплыл, стараясь производить как можно меньше шума и брызг.

На какое-то время я, видимо, просто растворился в море, став его маленькой частицей, наполненной счастьем, как живая клетка наполнена… не помню, цитоплазмой, что ли. Вдох, гребок, выдох, гребок… Очнулся, лишь когда рука ударилась обо что-то твердое. Оказалось, это борт яхты. Я преодолел около километра водного пространства, даже не заметив этого.

– Доброе утро, месье.

Сверху на меня смотрел загорелый молодой человек в капитанской фуражке. Я отчетливо видел девственно-белую подошву туфли на его ноге, которая опиралась на нижний трос леерного ограждения. На подошве было написано: «Tommy Hilfiger». У меня есть такие же, я в них играю в теннис по пятницам.

– Доброе утро, – ответил я. – Отличная погода, не правда ли?

– Ветер ушел, – сказал молодой человек. – В остальном я с вами согласен.

– Ветра нет, потому что нет никакого смысла покидать это замечательное место, – рассудил я. – Побег из рая уже предпринимался нашими праотцами, ничего путного не вышло.

Молодой человек курил сигару, на конце которой вырос солидный хоботок из пепла. Я пытался угадать, попадет он на мою голову или упадет в воду. Молодой человек, видно, подумал о том же и, подавшись в сторону, стряхнул пепел куда-то на палубу. Это явно был жест дружелюбия и расположенности.

– Видимо, вы правы, – сказал он. – Здесь стоит мощный дизель, я как раз собирался его завести, но решил дождаться, когда закончится диск. Не хотелось портить все это…

– Очень правильно. Гендель и привел меня сюда.

– Приятно встретить знатока, – улыбнулся капитан. – Сейчас в моде другая музыка. Ее называют «музон».

– Какие ценители, такая и музыка, – скорбно кивнул я.

– Не хотите подняться на борт? – предложил капитан. – Есть кофе, круассаны. Есть неплохие сигары. Да и звук лучше слушать на палубе: у меня отличная всепогодная акустика.

На представителя передового отряда мировых геев он похож не был, во всяком случае на взгляд неспециалиста. И на контрразведчика тоже – это уже мнение профессионала. Можно было принять приглашение, особенно если учесть, что я немного замерз и вряд ли бы смог так же легко вернуться на берег.

По прижатому к борту трапу, я поднялся на палубу и наткнулся на внимательный взгляд, изучающий мою грудь. Точнее, украшающую ее татуировку.

– Однако! – Капитан не сдержал удивления. – Кто это?

– Макумба, – честно ответил я. – Злой дух, которому поклоняется малый, но свободолюбивый народ в одном африканском государстве.

– И вы тоже ему поклоняетесь? Иначе зачем нанесли эту рожу на свое тело?

– Меня не очень-то спрашивали. Тем более что кроме свободолюбия этот народ исповедует и каннибализм…

Капитан понимающе кивнул.

– Да, эти качества часто идут рука об руку. Вот, наденьте, так вам будет удобней…

– Спасибо, вы очень любезны!

Я с удовольствием закутался в отутюженный махровый халат и осмотрелся.

Яхта была большой: пятьдесят пять футов. Стремительные обводы корпуса, высокая мачта со свернутыми и автоматически разворачивающимися парусами, тысячесильный двигатель, усиленная герметизация… Великолепное судно годилось не только для выхода в открытый океан, но и для приема самых высоких гостей. Палуба из тисовых брусьев, каюты красного дерева, хрустальные люстры, акустика KEF. Отличный эспрессо. Ну и сигары, естественно, «Кохиба панателла», настоящие кубинские. Экипаж состоял из двух мускулистых и довольно мрачных матросов, которые не были похожи на любителей классической музыки. Было странно, что утонченный капитан нанял таких громил.

– Яхта не моя, – сказал молодой человек, видно, угадав мои мысли. – Я арендую ее у местного клуба вместе с рулевым и мотористом. Только в июне получил капитанский сертификат. Это, по сути, мой первый самостоятельный выход.

Он жестом пригласил к столику на палубе, матрос тут же принес медную пепельницу на длинной ножке.

– Алекс Галлахер, – представился капитан. У него был квадратный подбородок и серо-голубые глаза. – Кроме этой яхты я управляю также подразделением компании «Бритиш Тайрз» по производству промышленной резины и пластика. Каждый раз меня одолевает дикая зевота, когда я пытаюсь объяснить своим знакомым, чем я занимаюсь на своей работе.

Он хорошо улыбался, искренне. Сейчас Алекс показался мне несколько старше, чем при первом взгляде. Лет тридцать пять, может, сорок.

– Я Зигфрид Майер, писатель, – в свою очередь представился я. – Мне проще, моя работа не таит ничего замысловатого – я пишу книги. Писать книги могут все: родственники, служанки, любовницы, охранники, даже убийцы. Но если напишет убийца – его обязательно прочтут. А когда я знакомлюсь с каким-нибудь новым человеком, то чаще всего оказывается, что моих книг он не читал.

– О чем же вы пишете? – деликатно поинтересовался Алекс.

– В основном фантастику.

– Есть ли жизнь на Марсе, например?

Он снова улыбнулся.

– Жизни на Марсе нет. Даже на нашей благоустроенной Земле ее не так уж и много. Каждый день люди погибают в авариях, военных конфликтах, от рук маньяков, умирают от инфаркта и даже от обычного гриппа. Сто восемьдесят тысяч человек в сутки. Что же говорить о Марсе и всей остальной Вселенной?

Генделя сменил Альбинони, концерт для гобоя и струнных. Мы с Алексом чинно закурили. Когда перед тобой стоит коробка «Кохибы», я перестаю думать о вреде табака и временно покидаю вагон для некурящих.

– Зато на Марсе нет автомобилей и автобанов, – заметил Алекс. – Это увеличивает шансы на выживание.

– Верно.

Я сложил губы буквой «О» и выпустил несколько колец.

– А также закусочных «Старбакс». И «Макдоналдса».

Алекс посмотрел на меня с уважением. Наверное, это было связано не с банальным осуждением фастфуда, а с умением пускать ровные кольца дыма.

– Там нет футбольных болельщиков, – предположил Алекс.

– Футбола нет вообще, – подтвердил я. – Ни соккера, ни американского.

– Там нет шлюх.

– Это не очень хорошо. Но не смертельно.

– Зато там не проводятся фестивали металлической музыки.

– И балканской народной музыки тоже.

– Нет телевидения.

– И рекламодателей.

– Ни одного политического деятеля.

– И как следствие ни одного журналиста…

– Там можно жить, – заключил Алекс. – Следовательно, жизнь на Марсе все-таки есть?

– Только потому, что об этом не знают люди, – сказал я. – Стоит какому-нибудь ученому найти хоть ничтожное доказательство внеземной жизни, как она тут же исчезнет, испарится, как дым.

– Парадокс, – сказал Алекс.

– Я пишу в основном о парадоксах, – сказал я.

– Наверное, вы неплохо играете в шахматы? – неожиданно предположил он.

– Откуда вы это заключили? – удивился я. – Потому что я фантаст?

– Потому что вы любите музыку эпохи барокко.

Я рассмеялся.

– Верно. Век великих математиков и шахматистов… Я и в самом деле люблю шахматы, Алекс, – признался я. – Не могу, правда, похвастаться громкими победами…

– Тогда, может, партию?

Он принес из каюты шахматную доску. В отличие от прочих предметов обстановки на яхте она оказалась самой обычной и, как модно сейчас выражаться, довольно «поюзанной», с облупившимся лаком на фигурах, царапинами и прочими свидетельствами активного использования.

Мы сыграли две партии – одну я выиграл белыми, вторая закончилась вничью. К десяти утра солнце начало нешуточно припекать, и мы перешли в каюту, где работал кондиционер. Вскоре снаружи послышались возбужденные голоса и странные крякающие звуки.

– Черт бы их побрал! – с досадой сказал Алекс, поднимаясь из-за стола.

– Кто там? – спросил я.

– Еще не знаю, – сказал он. – Но это явно не оркестр под управлением фон Караяна.

Мы вышли на палубу. Рядом с яхтой покачивался на волнах катер береговой охраны. Два типа в форменной одежде скандалили с матросами.

– Вы бросили якорь в неположенном месте! Мешаете заходящим в марину[5] судам! Либо выходите на открытую воду, либо идите на стоянку! Срочно снимайтесь!

– Так ведь штиль! – крикнул в ответ Алекс.

Полицейские переглянулись и заржали.

– Какой штиль! Чем вы там занимались? Вы все проспали! Дует восточный, пять метров в секунду! Так что давайте, сваливайте! Или штраф пятьсот евро!

Похоже, волшебное утро закончилось. Алекс предложил мне остаться на яхте. Он собирался вернуться на стоянку в Старом городе и мог бы подбросить до берега. Я отказался. Не хотелось идти через всю Ниццу в одних мокрых плавках. Мы договорились вместе пообедать в «Ротонде», отметить его первый самостоятельный выход в море. После чего я, гордо проигнорировав трап, «ласточкой» прыгнул в легкую волну.

Обратный путь я проделал на одном дыхании и нисколько не устал. Зато нагулял волчий аппетит. Я провел некоторое время в отеле, приводя себя в порядок, но завтракать решил в городе – так сказать, ближе к народу. Выбрал крохотное уютное кафе на улице Маршала Жоффре, где съел порцию эльзасских блинов с вишней и выпил большую чашку капучино. Пешком прогулялся до площади Массена, по дороге сделал еще один звонок на заветный парижский номер и опять услышал, что хозяев нет дома.

Ветер тем временем поутих, люди толпами повалили на Английскую набережную. Я двигался в общем расслабленном ритме, словно танцуя сальсу. Меня посещали необычные мысли. Мне никуда не нужно было спешить. Я мог поехать в казино в Монте-Карло или посидеть перед матиссовским «Натюрмортом с гранатом» в музее на холме Симез. Мог отправиться в клуб, какой-нибудь «Гранд Эскуриаль», или прогуляться по улочкам, описанным у Ромена Гари в его «Обещании на рассвете». Мог вообще никуда не идти. Просто присесть на скамейку в одной из романтических аллей в садах Альбера I и радоваться жизни. Что я и сделал, рассматривая группу немолодых французов, играющих неподалеку в шары. По сути, я отдыхал. Иван так и сказал:

– Если твой вариант задействован не будет, засчитаем тебе эти две недели как отпуск!

– А в счет оплаты отеля удержите годовую зарплату? – не преминул спросить я.

Но он только отмахнулся.

– Брось свои штучки, не доводи все до абсурда!

Как будто отпуск под дамокловым мечом выброски на «холод», не есть сам по себе абсурд! Все равно что сказать: спи, Дмитрий, расслабляйся, но помни: в любой момент мы можем приказать тебе прыгнуть с десяти тысяч метров и вступить в бой с «черными леопардами». А пока отдыхай и ни о чем не думай! Или уложить в постель с очаровательной девушкой и приставить к затылку пистолет: оттянись в свое удовольствие и не волнуйся – может, я и не выстрелю…

Я бы еще долго моделировал картины злодейского отношения руководства к моей хрупкой и чувствительной натуре, но, к счастью, отвлекся. Мимо, еле передвигая ноги, прошел высокий, высохший, и согнутый, как удочка, француз очень пожилого возраста. За ним на трехметровом поводке брела, обнюхивая окрестные кустики, аккуратно подстриженная и расчесанная болонка, которая выглядела более ухоженной, чем ее хозяин. Из этого можно было сделать вывод, что никакой он не хозяин, а хозяйский слуга, нанятый специально для выгуливания домашней любимицы. Рядом с болонкой терлась грязная и лохматая дворняжка: забегала то с одной, то с другой стороны, обнюхивала, заискивающе поскуливала. Похоже, она завидовала товарке. Хотя была совершенно свободной, а та находилась на поводке, пускай и длинном… Да и сама болонка, судя по высокомерному безразличию, считала, что хорошая еда, слуги, парикмахеры и визажисты вполне оправдывают поводок, тем более почти не ограничивающий свободу… Ну все как у людей!

Наблюдая за объектами моих философских рассуждений, я даже голову повернул вслед так, что чуть не вывихнул шею.

– Вы не подскажете, мы попадем так к Замковой горе? – раздался сзади женский голос.

Это был очень плохой французский, сперва я даже подумал, что ко мне обратились на старинном прованском диалекте, на котором общались герои средневековых рыцарских романов.

Обернулся – медленно и степенно, насколько позволяли доспехи. И сразу перескочил из Средневековья в другую эпоху. Передо мной стояли две молодые девушки приятной наружности, причем одна из них явно была актрисой из этого, как его… «Города грехов». Забыл имя. Симпатичная такая – Кэти Холмс, что ли?

– Вам нужно спуститься к набережной Соединенных Штатов и повернуть в Старый город, – сказал я. – Вы заблудились?

– Блин, ну ты корова. Я ж говорила тебе, что не туда идем, – полушепотом сказала по-русски «Кэти Холмс» и дернула подругу за короткий рукав платья.

– Если вы не против, я мог бы проводить вас, – предложил я. – Мне по дороге – я как раз собирался на яхтенную стоянку.

– У вас есть яхта?

Глаза девушек заинтересованно округлились.

– Конечно! Не плавать же нам с вами по этому чудесному морю на ржавом прогулочном катере, верно?

Я обворожительно улыбнулся.

Ох, понты, понты… Но действуют, заразы! Бьюсь об заклад, и сейчас подействуют…

Они посмотрели друг на друга, потом на меня. Это было еще не вожделение, нет. Но времени впереди у нас предостаточно…

– Мы согласны! – за обеих отвечает блондинка.

– Ну и отлично! Кстати, вы где остановились?

– В «Оазисе», – отвечает брюнетка. – Слышали?

– О да, конечно! – галантно закатывает глаза немец. Может, он и вправду что-то слышал про какой-то оазис. Но я не встречал этого названия в списках пяти– и четырехзвездочных отелей. Да и в списках 3*L не встречал, хотя просматривал их, мягко говоря, не очень внимательно.

– Ну еще бы, там даже останавливались Чехов и Ленин, – довольно сообщает блондинка.

– Надеюсь, не вместе? – ужасается Зигфрид Майер.

Девушки растерянно переглядываются.

– Там не написано…

– Ладно, милые дамы, разберемся, – успокаиваю их я.

Глава 2

Мощь ракетного щита

25 июля 2011 г.

Ужурский полк РВСН

Сверху бескрайний лес выглядел холодным, дремучим и совершенно диким. Все впечатления, кроме последнего, соответствовали действительности. Потому что на самом деле в густых хвойных зарослях находилась тщательно замаскированная часть Ракетных войск стратегического назначения.

Личный вертолет Министра обороны, комфортабельный, отделанный красным деревом, со спальным местом и туалетом, распугивая ревом двигателя многочисленных кабанов и медведей, на которых иногда охотился озверевший от подземных дежурств офицерский состав, приземлился на большой поляне, которую накануне специально расширили, срубив и выкорчевав несколько десятков огромных елей. Надсадный рев смолк, только винт некоторое время крутился со слабеющим свистом, пока не замер в полной неподвижности, печально опустив концы лопастей. И тут же вокруг материализовались военные: два генерала, с десяток полковников и даже несколько майоров, которые выполняли роль сержантов, находящихся на подхвате при встрече высоких гостей, прибывших на ответственное мероприятие. По трапу медленно спустился сам Министр, потом его заместитель, начальник ГРУ, командующий РВСН и сопровождающая мелочь.

Участие Президента в этот раз не планировалось. Фух! – и то хорошо, ответственности меньше. Контрольный пуск многоцелевой межконтинентальной ракеты тяжелого класса 15А18М принимал Министр обороны Севрюгин. Но он понимал: если опять сорвется, то придется ответить и за «Молнию», и за «Воеводу» – так неофициально называли 15А18М. И присутствует Президент или нет, дела не изменит: все равно он сразу узнает все подробности провала, да еще с красочными деталями… Начальник разведки сообщит по должности, да и другие в стороне не останутся – стуканут не по службе, а по душе… Вон тут сколько толстомясых доносчиков с генеральскими погонами! Севрюгин и сам не отличался стройностью фигуры и изможденностью лица, но генералов не любил. Может, оттого, что сам оставался гражданским человеком, а потому был лишен красивого мундира и шитых золотом звезд. А может, потому, что и генералы его не любили.

Поляну окружали мрачные огромные ели, между которыми кое-где еще лежал жесткий, ноздреватый снег. Небрежно поздоровавшись за руку с главными начальниками: командующим округом генерал-лейтенантом Осиповым и командиром дивизии РВСН генерал-майором Подбельским, Севрюгин едва заметно кивнул командиру части, взмахом руки прервал его доклад и, не обращая внимания на остальных, направился к перекрытой маскировочной сетью просеке, где ожидал заново выкрашенный и вычищенный армейский «УАЗ» с двумя потрепанными «пазиками».

– Попристойней ничего не было для министра? – бросил он, недовольно сморщившись. – Или вам высокие гости каждую неделю надоедают? Замучали уже?!

Севрюгин специально проверил и хорошо знал, что ни один министр обороны здесь не бывал и его заместители – тоже. Да и начальники более мелкого уровня нечасто наведывались в эту глухомань. Тем оправданнее ему казалось собственное возмущение.

– Неужели не нашлось приличного автобуса? Не говорю – «Мерседес», хотя бы «Икарус» вшивенький приготовил!

Вопрос был безадресным, и, хотя отвечать в таком случае следовало старшему начальнику принимающей стороны, ни Осипов, ни Подбельский отвечать не стали, наоборот – вопрошающе строго уставились на командира части.

– Так сюда ничего не привезешь, товарищ Министр, – виновато ответил подполковник Тарасенко. – Тем более такую громаду. Лес ведь кругом…

– А как же вы ракеты доставляете? – раздраженно спросил Севрюгин.

Военные говорят: «Изделия». Ракетчики используют сленговый термин «Карандаши». «Ракеты» – чисто гражданский термин, в войсках им не пользуются. Но ведь Министр тоже был гражданским. За это его и не любили генералы. Хотя далеко не только за это.

– Так это когда было… Двадцать лет прошло, дороги сгладились, просеки заросли…

– А «Ка-226», летающий кран, зачем?! – вмешался Подбельский. – Инициативы у тебя нет, Тарасенко, вот что!

– Да где ж его взять, такой кран, товарищ генерал-майор, – уныло проговорил Тарасенко.

– Сообщили бы мне, я бы вопрос закрыл, – барственно прогудел Осипов и улыбнулся министру.

Компетенция командующего округом не распространялась на полки РВСН, никакого толку от обращения к нему не было бы. Да и здесь ему было нечего делать, разве что лишний раз «засветиться» перед Севрюгиным. Все это хорошо знали и понимали, кроме гражданского Министра, который одобрительно кивнул:

– Вот именно! Все от инициативы зависит!

И брезгливо полез в «УАЗ». Остальные начальники расселись по автобусам, а мелюзга пошла пешком.

До «точки» ехать метров пятьсот. Но кажется – пять километров. «УАЗ» подпрыгивал на стыках бетонных плит, взбивая внутренности пассажиров, как коктейль в шейкере. Севрюгина подбрасывало и мотало на продавленном сиденье. Он был мрачнее тучи. Какого черта делать Министру обороны в этом медвежьем углу? Правда, пуск предстоит важный… Дело в том, что «Воеводы» стоят на боевом дежурстве уже двадцать лет, ровно столько, насколько рассчитан их ресурс. И сейчас подлежат плановой замене. Но планы есть, а новых ракет нет. Значит, что? Покаяться, посыпать голову пеплом и подать в отставку? Хрен вам, слава Богу, не в Америке живем, а в стране победившего счастья! Значит, надо продлить ресурс! Провести контрольный запуск: если один «Воевода» полетит, значит, и другие полетят! Тогда составят акты продления на все ракеты, и порядок – пусть стоят еще лет пять или десять… А там видно будет, тем более что через десять лет расхлебывать ситуацию станут уже другие… Но сейчас надо Министру показать личную заинтересованность в успехе, продемонстрировать, что всей душой болеет за дело, даже не убоялся лететь к черту на рога, не щадя немалого живота своего… Конечно, при других обстоятельствах так бы и остался он в Арбатском округе, в своем кабинете: получил отчет из этого долбаного леса, доложил Верховному Главнокомандующему – и поехал на дачу… Если бы не обосрались с «Молнией»! А вдруг и сейчас обосрутся? Тогда Президент вспомнит про невыполненный гособоронзаказ, про хвалебные отчеты, которые хороши всем, кроме одного: ими Америку не достанешь; даже постращает – дескать, в былые времена за такое разгильдяйство расстреливали! Ну сейчас-то обходятся без крайностей и ошибки легко прощают, но должность потерять все равно можно… Никак, ну никак нельзя обосраться!

Подъехали к наружному КП, спустились в бункер из бетона и стали, Министра усадили перед большим монитором, на котором, кроме леса, ничего и не видно, старших начальников посадили рядом, средние выстроились за их спинами. Тарасенко занял место за пультом связи. Безмолвный майор поставил Севрюгину тонкий стакан с крепким чаем в мельхиоровом подстаканнике и с такой же ложечкой. Здесь это выглядело, как в Москве раритетная чашечка из прозрачного фарфора династии Минь. Но Министр такой изысканности не оценил, хотя чай пригубил с удовольствием.

– Где ваша ракета? Где экипаж? Ну, который ее запускать будет? – спросил Севрюгин.

– Пусковой расчет на глубине двадцати метров, изделие в ШПУ[6], шахта замаскирована, – обстоятельно доложил подполковник Тарасенко, чувствуя, что еще до пуска набрал отрицательные очки, и пытаясь реабилитироваться. Ясное дело, что неведомый летающий кран он добыть не мог – не тот уровень компетенции. Одно дело – к приезду начальства приказать солдатикам пожухлую траву зеленой краской покрасить, медвежатинки раздобыть или спирт на ягодах настоять, а совсем другое – о каких-то летающих кранах договариваться да автобус покупать… С кем договариваться? С медведями? На какие деньги покупать? Сохатый не принесет… Здесь на триста километров в округе он и есть самый главный начальник, крутится как может, еле сводит концы с концами. Это не министерство на Арбате, куда тянут и живым, и мертвым… Жена с дочерью давно уехала в Саратов к маме, сам он дичает с каждым годом от одиночества и тоски, с трудом удерживаясь от увлечения универсальным русским транквилизатором… Но высоких гостей такие нюансы не интересуют.

– Командира расчета предупредить о государственной важности запуска!

– Есть, товарищ Министр! Передадим по трансляции.

– И предупредите о персональной ответственности! И я вас всех предупреждаю! Обосретесь – без погон останетесь!

В бункере наступила напряженная тишина. Все знали об оргвыводах после неудачи с «Молнией», когда должность потерял даже командир крейсера наблюдения.

– Вы лично проверили готовность запуска? – обратился Севрюгин к сидящему по правую руку от него генерал-лейтенанту Лысакову, командующему Ракетными войсками стратегического назначения.

– Так точно, товарищ Министр, все цепочки «прозвонили», все блоки протестировали, – осторожно ответил Лысаков. – Учебно-боевые пуски тяжелых ракет этого класса проводятся периодически, дело как бы обычное… Из ста пятидесяти девяти пусков только четыре неудачных.

– Нам и одного хватит, чтобы голову оторвали!

– Уже много лет пускали без происшествий…

– Сколько это – «много»? Пятьдесят лет? Тридцать? Пять?!

Лысаков обернулся, бросил вопросительный взгляд на командира части.

– Последняя нештатная ситуация была в 1991 году! – отрапортовал Тарасенко.

Министр недовольно поморщился. После язвительного замечания, отпущенного Президентом во время испытаний «Молнии», он стал весьма болезненно реагировать на слова «штатный» и «нештатный». В окружении Севрюгина об этом все знали и старались употреблять другие выражения – «удачный» и «неудачный», например. Тарасенко об этом, на свою беду, не знал.

– Какая еще ситуация?! – взорвался Министр. – Докладывайте, как положено!

– Неисправность электросхемы в пусковом блоке! – четко отчеканил побледневший Тарасенко. Он уже предчувствовал, кто станет козлом отпущения в случае чего…

– И что?

– Изделие вышло из ШПУ, упало обратно в шахту и взорвалось! Жертв среди личного состава нет!

– Девятнадцать лет назад, товарищ Министр, – уточнил зачем-то командующий войсками.

– Молодец, считать умеешь! По крайней мере до двадцати.

Министр уже выпустил пар и нагнал страху на подчиненных. То есть сделал все, что мог. И потому успокоился.

– Кто старший подземной смены? – уже мягче спросил он.

– Капитан Сероштан, товарищ Министр! – отрапортовал командир части.

– Передай ему, что за успешный запуск сразу получит майора! Немедленно получит! И ты получишь полковника! Прямо сегодня!

Окрыленный Тарасенко передал. И про особую важность пуска, и про майорское звание.

– Служу России! – раздался из динамика молодой голос. – Регламентная проверка аппаратуры произведена. Системы к пуску готовы. Разрешите начать стартовый отсчет?

– Отсчет разрешаю, – сказал Севрюгин, хотя отдавать команду должен был, при все своей малозначительности подполковник Тарасенко: именно он командир части, именно он отвечает за все, и присутствие больших чинов ничего не меняет!

Внезапно Министр добавил:

– Желаю вам попасть в кал!

Стало тихо – и в бункере, и в эфире. Офицеры с каменными лицами смотрели перед собой, стараясь не переглядываться. Лысаков закусил губу и намертво сжал челюсти. Сидящий рядом командир дивизии РВСН генерал Подбельский резко покраснел и закашлялся в кулак. Очевидно, он опасался, что эти действия будут расценены как некий дерзкий демарш, выпад против самого Министра или проявление несогласия с ним, потому что одновременно он сдавленно повторял:

– Простите, виноват… Бронхит проклятый…

Чтобы было видно: это не выпад, не дерзость и не демарш, а обычный кашель, который с каждым может приключиться.

Но напряжение все равно сгущалось.

Единственным позитивным результатом неудачного пуска в Баренцевом море стал обогащенный некоторыми сленговыми словечками лексикон Министра обороны. «Попасть в кол» на языке ракетчиков – значит точно поразить цель. Почему пристойный кол претерпел такую ужасную трансформацию, наверное, не смог бы объяснить и сам Министр. Мол, оговорился, – и все! Хотя любой психоаналитик связал бы эту оговорку с термином, которым Севрюгин обозначал провал контрольного пуска. Впрочем, сам виновник оговорки быстро поправился.

– То есть, конечно, в кол! Желаю попасть в кол! Кол, поняли!

Но и исправленное пожелание Министра прозвучало как-то двусмысленно. Может быть, из-за угрожающего тона. Все присутствующие вдруг вспомнили, что «кол» – это самая низшая оценка в школе. Припомнились и зловещие фразы: «Посадить на кол», «Вбить в брюхо осиновый кол»…

В общем, ничего хорошего в этом пожелании не просматривалось, поэтому все молчали. Только невидимый капитан Сероштан не мог отмалчиваться, ибо ему, в отличие от всех остальных, надо было поднимать «карандаш». Или, на сленге ракетчиков, «стрелять».

– Спасибо, товарищ Министр. Есть! – раздался из динамика напряженный молодой голос.

Разлапистая сосна на мониторе дрогнула и медленно отъехала в сторону, вместе с толстой крышкой, открывающей черный зев шахты глубиной с пятнадцатиэтажный дом.

– Десять… Девять…

Отсчет начался. В бункере стало жарко, несмотря на включенный кондиционер. Наверное, от излучаемой генералами и офицерами тревожной энергии. Генерал Подбельский мучительно вздрагивал, издавая глухие бухающие звуки, словно бил в огромный барабан. Но уже не извинялся – не до того! Сейчас ни от кого ничего не зависело – ни от Министра, ни от Лысакова, ни от Тарасенко, ни от сидящего за пультом в тесной подземной каморке капитана Сероштана. Все зависело от десятков тысяч деталей, реле, конденсаторов, резисторов и транзисторов, от километров проводов, от миллиона контактов, которые пропаивались в нереально далеком 1989 году. Короче, все находилось в руках Господа Бога. Все остальные были в происходящем грандиозном действе только статистами.

– Два… Один…

Пуск!

Что-то дрогнуло глубоко внизу, заревело, ожило, будто где-то там, под землей, проснулось и недовольно заворочалось огромное чудовище… Стены бункера задрожали, ложечка в стакане противно задребезжала, офицеров окатило тревогой – следствие воздействия инфразвуковых волн, вызванных колебаниями почвы. Наружу медленно выглянула огромная затупленная голова подземного зверя. Вроде как огляделась и пошла дальше, легко и быстро, словно в кошмарном сне, потянулась вверх длинным и толстым зеленым туловищем (34 метра длиной и 3 в диаметре) – исцарапанным, в черных потеках копоти от порохового аккумулятора давления, который и выталкивал ее из шахты. Было в этом движении что-то неумолимое, страшное, противное человеческой природе. Недаром по классификации НАТО 15А18М называли «Сатаной». Она способна преодолеть одиннадцать тысяч километров, пройти сквозь встречные взрывы, сквозь сеть ракет-перехватчиков, сквозь жесткое гамма-излучение и обрушить на врага десять боеголовок мощностью по 0,75 мегатонн каждая. Ракеты этого класса считаются «убийцами континентов». Она могла полностью уничтожить Америку, стереть с лица земли Африку или Австралию, если бы местные аборигены и кенгуру стали вдруг угрожать безопасности России. Сама смерть рвалась наружу, к этому невозможно привыкнуть, потому и занимало дух даже у бывалых ракетчиков, для которых происходящий пуск уже десятый, пятнадцатый или даже двадцатый…

Наконец «Воевода» полностью вылез из шахты, следом вырвалось желтое пороховое пламя, как напутственный поцелуй ада, и тут же включились двигатели первой ступени – вот это уже был гром так гром! В дыму и красно-голубом пламени отлетели в стороны куски уплотнения и ставший ненужным поддон защиты двигателя. Воздух раскалился и раскололся, пропуская могучее тело «Сатаны». Бункер снова качнуло. Сквозь воздушные фильтры пробился тревожный запах гари.

А ракета уже рвала небо, стремительно набирая скорость. Злое голубоватое пламя вытянулось в струнку, не оставляя за собой дыма, оно казалось продолжением стального корпуса. Камеры сопровождали ее своими холодными бесстрастными окулярами: 15А18М, набирая скорость, неслась вверх, уменьшаясь в размерах, только сгусток огня за кормой как будто становился ярче… И вдруг вспыхнул, расцвел в голубом небе морозно-белый инверсионный след – теперь только по нему можно было отследить движение, а потом пропал и след – «Воевода» вышел за пределы тропосферы.

Севрюгин отвел глаза от монитора, посмотрел на Лысакова.

– Ну, что скажешь, генерал?

– Нормальный старт, товарищ Министр, – сглотнул тот. – Теперь подождем информации с Камчатки.

Обыденная уверенность главкома передалась Министру. Он понял, что все идет хорошо и иначе быть не может, потому что… Да потому, что он здесь и лично руководит контрольным запуском! А потому и подчиненные не расслабляются, крутятся-вертятся, как шестеренки особо точного механизма, приводя дело к нужному результату.

Севрюгин помассировал рукой налившийся свинцовой тяжестью затылок. Давление поднялось, что ли?

– Сколько ей лететь до полигона? Пятнадцать минут? Или больше?

– Так точно, двадцать, товарищ Министр! – почтительно ответил Лысаков.

А генерал-лейтенант Осипов с сияющим лицом предложил:

– Самое время коньячку выпить, товарищ Министр! А то вы в кои веки выбрались на свежий воздух…

– Так у нас все готово! – улыбнулся генерал-майор Подбельский. – Как руководство прикажет, так и приступим!

– Да погодите вы со своим коньячком! – отмахнулся Севрюгин. – Вначале надо Президенту доложить!

И, повернувшись к напряженно сидящему за пультом связи Тарасенко, нетерпеливо спросил:

– Ну, что там?

Подполковник снял наушники, включил громкую связь, доложил:

– Отделилась первая ступень, полет проходит в штатном режиме!

– Только не надо мне этих ваших «штатных»! – скривился Севрюгин, останавливая его жестом руки. – Мы в Соединенных Штатах, что ли? Говори по-человечески!

Командир части перевел дух и гаркнул:

– Полет нормальный, товарищ Министр!

– Вот так-то лучше! – одобрил Севрюгин. – Молодец! Через двадцать минут будешь полковником!

Тарасенко судорожно сглотнул.

– Служу России, товарищ…

– Шестьдесят секунд, полет нормальный! – перебил его динамик.

– О! – Севрюгин поднял указательный палец. – Правильно говорит!

Бункер одобрительно загудел. Атмосфера стала праздничной. Сообщение о благополучном завершении полета и поражении учебной цели казалось уже простой формальностью.

Укоротившийся на одну ступень «Воевода», огибая земной шар, летел по тщательно расчитанной траектории на высоте восемьдесят километров. Пространство вокруг было ледяным, разреженным и угольно-черным, яркие звезды казались золотыми головками гвоздей, прибивших к хрустальному небосводу маскировочный бархат. Но сейчас здесь некому было сделать столь поэтическое сравнение: автоматика, даже самая совершенная, к сожалению, бесконечно далека от поэзии. И, к еще большему сожалению, не гарантирует стопроцентного результата. Вдруг ровный полет прервался: огромный конус провалился на сотню метров, рыскнул из стороны в сторону, выстрелил струей огня и поднялся почти на километр. Ракета потеряла управление. Но внизу, на земле, точнее под землей, в стальном бункере, об этом узнали только через минуту.

– Восемьдесят шесть секунд. Нештатная ситуация. Сработала система самоуничтожения. Объект ликвидирован.

– Что?!

Оживленный гул оборвался – как отрезало.

Севрюгин вскочил, набычившись, заложил руки за спину, оглушенно уставился в пустой монитор. Под кожей на скулах перекатывались желваки.

– Какая такая ситуация?! Говорили же – все идет хорошо! С ума посходили? Немедленно все исправить! Я вас сгною!!! Под суд пойдете!!!

Командир части Тарасенко, только что мысленно примерявший на себя полковничьи погоны и папаху, вдруг вскочил и выбежал из бункера, по дороге едва не сшибив чей-то стул. Офицеры потянулись за ним – на воздух, ибо в бункере больше делать было нечего. Тарасенко бежал прочь, в сторону жилого поселка части, до которого было добрых три километра. Бежал тяжело, припадая на ушибленную ногу. Только было совершенно непонятно, зачем и куда он спешит – то ли надеется еще на какое-то чудо, на ошибку в результатах слежения, то ли просто пытается убежать от начальственного гнева…

– Лысаков, немедленно приказ на увольнение этого… этого неумехи! – Севрюгин ткнул пальцем в спину бегущего Тарасенко, будто выстрелил вслед.

А подполковник, закипая злыми слезами несправедливой обиды, задыхаясь, повторял на бегу:

– Накаркал, гад, накаркал! «Изделие» исправным было, а он пожелал попасть в говно! Вот и попали!

Кстати, так думали почти все присутствующие. Но вслух подобную крамолу никто, естественно, не произнес.

Глава 3

Приятные знакомства

7 августа 2011 г.

Ницца

Дам звали Кристина и Юлия. Блондинка и брюнетка. Две молодые учительницы из Москвы. Одна репетиторствует на дому, вторая преподает французский в какой-то гимназии в Химках, оттуда, видимо, и акцент. Мужья вроде бы успешно занимаются бизнесом в душной Москве, а дорогих супружниц отправили проветриться на Лазурку… Похоже, это «облагораживающая» легенда: живут они в захудалом пансионате, в автомобилях по индивидуальным экскурсиям не разъезжают, приглашение на яхту заглатывают, как голодная щука блесну, а на роль гида охотно выбирают никчемного немца… Отставить! Что это я так о себе? Короче, на жен олигархов они не очень похожи. Впрочем, какая разница? Спортивные, налитые, как торпеды, симпатичные, раскрепощенные девицы… Особое уважение вызывает тот факт, что они знакомы с творчеством писателя Зигфрида Майера – читали все его, мои то есть, книги! Включая что-то там про откровенный секс в невесомости. По-моему, они перепутали меня с Генри Миллером.

Ну да ладно.

Я выполнил свое обещание и проводил их к Замковой горе, где высокий гид с поднятой на указке зеленой ленточкой, рассказывал русской группе, как герцог Бервик со своей дюжиной дюжин мортир, сровнял в 1706 году замок Ниццы с землей. А что, сто сорок четыре пушки – это мощная сила! Но девчонок исторические факты не интересовали, поэтому мы прошли мимо, на замковое кладбище. Чистые аллеи, ухоженные могилки, аккуратные, без излишеств памятники…

– Как в хорошем парке! – воскликнула Кристина. – И на кладбище не похоже…

Блондинка была более непосредственной, чем брюнетка. Высокая, плотная, обтянутая розовой блузкой грудь вызывающе торчит вперед, короткие красные бриджи открывают мускулистые икры, красные босоножки, красный лак на ногтях… Прямо этюд в алых тонах! Вот она подбежала к очередному памятнику, прочитала табличку.

– Герцен! Удивительно! Тут же богачи жили… А он за бедных боролся, журнал этот издавал… «Колокол!» Как же он на Лазурке-то оказался? Непонятно!

– Так он же здесь не жил, а умер! – попыталась оправдать Герцена Юля. На ней обтягивающая оранжевая маечка, и белая юбочка, едва прикрывающая ягодицы. Она весит килограмм на десять меньше подруги и ее нижние конечности не имеют явно выраженной мускулатуры, что лично мне милее и приятнее.

– Но перед смертью он здесь жил! – настаивает Кристина, и ей нельзя отказать в логике. – Бедный революционер среди графов и князей! Как так?

– Да, странно, – соглашается Юля.

Эх, милые девочки! И «буревестник революции» товарищ Горький живописал беспросветную жизнь угнетенного самодержавием рабочего класса, проживая на острове Капри, одном из самых дорогих курортов мира. Сам вождь мирового пролетариата товарищ Ленин, бедствуя и мыкаясь по заграничным ссылкам, ухитрялся играть в знаменитом казино в Монте-Карло, до которого отсюда всего около часа хорошей езды… Ему там даже памятник поставили, правда своеобразный: «Промывание мозгов» называется – несколько ленинских голов соединены змеевиком, вроде как от самогонного аппарата… Так что в отечественной истории много интересного и непонятного! Но что об этом может знать Зигфрид Майер? Он и по-русски-то ни бельмеса не понимает!

Поэтому я иду и молча слушаю щебет своих спутниц.

– Ну как он тебе? – спрашивает Кристина, конспиративно стараясь не смотреть в мою сторону.

– Ничего, – вяло отвечает Юля. – Но какой-то мрачный…

Откуда такой пессимизм, красотка? Больше жизни! Я самый веселый человек на земле. Особенно если влюблен… Но, раз создалось такое превратное впечатление, надо исправляться!

– Мы не в России, случайно? – оскаливаю я все тридцать два зуба и тычу пальцем в вывеску: «Сталинградский бульвар».

Девушки непонимающе пялятся на стену углового дома, потом до них доходит.

– Значит, уважают нас! – восторгается Кристина. – А вон, смотри, русское бистро! Давай признаемся нашему ухажеру, что мы голодны. Мне уже надоело жрать багеты по четыре евро, хочу пельменей под водочку. Ты как, Юль?

Юля тоже хочет исконной русской еды – пельменей и водки. Удивительно: они два дня как из Москвы, когда успели так соскучиться по русской кухне?

Выслушав предложение перекусить, изложенное на химкинском диалекте французского, я качаю головой.

– Ни в коем случае! Я приглашают вас в ресторан совсем другого класса! «Ротонда», слышали? Лучший ресторан побережья!

Учительницы многозначительно закатывают глаза: мол, да, конечно! И мы дружной компанией движемся к стоянке такси.

– А сколько вам лет, Зигфрид? – бестактно брякает Кристина.

– Тридцать шесть, – не моргнув глазом честно отвечаю я. Точнее, не честно, а искренне. Честность здесь ни при чем, потому что пятый десяток я разменял три года назад. И добавляю:

– Скоро будет!

Тут же перехожу в контратаку:

– А вам сколько?

– А мне… Двадцать пять!

«Ну да, конечно… Носогубные морщины оформляются к тридцати, а глубоко прорезаются к тридцати пяти. И «гусиные лапки» в углах глаз… Так что мы, пожалуй, ровесники, милочка! Причем я скинул себе восемь лет, а ты – все десять, если не больше…» – так думаю я, возмущаясь современной молодежью.

А вслух говорю:

– Такие молодые девушки нуждаются в поддержке и советах зрелого мужчины!

Кристина наклоняется к подруге и, понизив голос, говорит по-русски:

– На фиг мне его советы? Вот бабки – другое дело!

Они цинично смеются.

– Вас? Вас? – с глупой улыбкой спрашивает недотепа-немец. Но тут останавливается такси, и разговор сворачивается.

Через десять минут подъехали к «Негреско». Вымуштрованный швейцар узнал меня и помог дамам выйти из машины.

– Вас ожидает один англичанин, месье, – сказал он.

Это был, конечно, Алекс. В легком белом костюме и светло-голубой тенниске, он занял столик рядом с музыкальным автоматом, похожим на старинный шкаф, который стоял здесь, видно, еще со времен Фрэнсиса Скотта Фицджеральда и «эры джаза». Автомат, к счастью, не работал. По другую сторону от нашего столика возвышалась позолоченная колонна. В этом рассаднике пафоса и китча – пестрые карусельные лошадки, розовые диванчики, напоминающие секундантов официанты – средний счет содержит три – четыре нуля. Впечатления девушек выразил возвышенный штиль Кристины:

– Блин, Юлька, как нас сюда пустили?

На что та незатейливо ответила:

– Значит, мэны у нас крутые!

Наверное, услышав английские слово, британец обаятельно улыбнулся и поднялся навстречу, галантно поцеловал девушкам ручки.

Я представил высокие обедающие стороны друг другу:

– Алекс из Лондона, специалист по промышленной резине. Кристина и Юлия, учительницы французского из Москвы…

– Я не просто учительница! – гордо передернула плечами Кристина. – Я еще переводчик!

– Объясняю: она переводит деньги мужа, – скромно улыбнулась Юлия. – На шмотки, украшения, косметику…

– Неправда! Я, наоборот, помогаю ему в бизнесе! Он иногда направляет ко мне своих партнеров из-за рубежа, ну и документацию всякую…

– Очень интересно. А кто ваш муж? – вежливо поинтересовался Алекс.

– В какой-то оборонной фирме, я толком и не знаю.

Юлия закатила глаза.

– Короче, он тоже переводит деньги. Только государственные.

Все рассмеялись, в том числе и Кристина. Я сразу заметил, что между нею и Алексом что-то промелькнуло, как искра пробежала. По крайней мере со стороны англичанина. Не знаю, возможно, в русских девушках и есть что-то от столь любимого им барокко. С его вычурностью, излишествами и аффектацией. Возможно, Кристина чем-то напоминала ему собор Святого Петра – высокая грудь, струящиеся золотистые локоны… И – да! – этот чудовищный старофранцузский язык! Во всяком случае, на лице Алекса появилось голодное и даже несколько хищное выражение. Я списал бы его на обычный аппетит, но Алекс под столом наступил на мою ногу и показал глазами на Кристину. Я понял. Что ж, бери ее, друг, уступаю без борьбы, дуэлей и прочих глупостей.

Однако мы пришли сюда обедать. Лично я проголодался. А когда я голоден, я в первую очередь думаю о еде… Кстати, в африканской Борсхане, где я также имел счастье бывать, такие разные ценности, как «девушка» и «бифштекс», могут быть объединены в одну понятие – например, «бифштекс из девушки». Но я не поклонник борсханской кухни. И борсханских обычаев тоже. К тому же иногда я решительно против всякого рода интегрирования, особенно если речь идет об объединении удовольствий – их я предпочитаю раздельно. Все-таки два удовольствия лучше одного. А три – еще лучше…

Мы читаем меню в кожаных переплетах. Очень подробные описания блюд, например: «Каре ягненка, выращенного на прованских травах, замаринованного в альпийских специях и бургундском вине, поджаренного на дубовых углях с добавлением…» Короче, не хватает только имен и родословных – самого барашка, хозяина, который его вырастил, и повара, который его приготовил… Девушки сглатывают слюну. Я, признаться, тоже.

– Все-таки молодцы лягушатники, не зря столько голов в революцию посрубали, не зря столько крови пустили, – ерничает Алекс. У англичан и французов взаимная нелюбовь, восходящая, наверное, еще к Столетней войне. Поэтому вывод его предсказуем:

– Зато насчет красиво и вкусно пожрать – первые в мире!

Он сидит, уткнувшись в винную карту, и потряхивает ногой, обутой в элегантнейшую мокасину от Тестони. Пижон! Производит впечатление на наших дам. Самое удивительное, что в моей московской гардеробной стоит пара таких же точно мокасин, такого же светло-серого цвета, одни из моих любимых. Кажется, даже размер совпадает. Хорошо, что я не обул их в эту поездку.

При слове «революция» девушки даже оторвали глаза от меню.

– Это ужасно! – восклицает Кристина. И непонятно, что она имеет в виду: цены или государственные перевороты.

Юля более прямолинейна.

– Кровь не повод для шуток! – Она смотрит обиженно и с укоризной, словно Алекс только что предложил ей зарезать… нет, не барашка, а какого-нибудь французского министра. Или хотя бы обслуживающего нас официанта.

– Революция – очень плохо! Мы это испытали на себе!

Молодцы девчонки! Вот что значит вбитые в головы азы политграмоты и антагонизм к иностранцам! А может, у Юлии были предки-дворяне, пострадавшие в годы «красного колеса»? Есть в ней некий флер врожденного благородства…

– Вы делали революцию, чтобы вашим аристократам и миллионерам стало плохо, – кривит губы Алекс. – И вам это удалось. А французы делали революцию для себя. Чтобы всем стало хорошо. В этом вся разница!

По-моему, он просто прикалывается.

Точно! Алекс отложил винную карту и обаятельно улыбнулся. Улыбаться он умел, я уже говорил.

– Как-то слишком сложно, – призналась Кристина, пряча глаза. По-моему, она просто не успевала переводить. Или не знала каких-то слов.

– Но нам тоже хорошо! – не сдавалась Юлия. – Мне вот хорошо!

– Конечно. В этом благословенном месте всем хорошо, – дипломатично заметил Алекс.

Юлия упрямо наморщила тонкий носик.

– Мне и на родине хорошо! – патриотично сказала она и зачем-то оглянулась. – А вам разве не нравится Москва? Ну скажите, разве там плохо?

Она обратилась почему-то ко мне.

Зигфрид Майер развел руками:

– Никогда не был в Москве. Слышал, что это прекрасный город. Э-э… Икра, водка, медведи… Очень доброжелательные люди…

Вот честное слово, давно так не врал.

– Медведи у нас только в зоопарке, – настороженно уточнила Юлия. – Но мы всем довольны. И не нужно нам никаких революций!

– И рестораны у нас не хуже этого! – неожиданно вставила Кристина.

Браво, соотечественницы! Я вами горжусь!

– Смотри не завирайся, – по-русски процедила Юлия. – В какие такие рестораны ты ходишь?

– А чего? Водил меня один в «Порто»… Они все равно ничего у нас не знают, – с очаровательной улыбкой огрызнулась Кристина. – Будем мы сегодня жрать или нет? Я бы уже и багет проглотила!

Эх, милая, так говорить нельзя! Если девушке все равно что есть – фастфуд или изысканные деликатесы, то ее будут кормить только гамбургерами и картошкой фри! Конечно, не такие джентльмены, как мы. Да и то, по большому счету, мы делаем красивый праздник для себя. А то, что и вам перепадают частицы радости, это… гм, побочный эффект…

Алекс подал знак официанту, стоявшему неподалеку с видом робкого влюбленного. Мы сделали заказ: мусс из фуа-гра с сотерном, свежевыловленный сибас-гриль, утиная грудка прожарки «медиум вел», бутылочка бургундского с виноградников Комт Лафон и к ней сухой козий сыр «кротен», который нам настоятельно рекомендовал сомелье. Сыр принесли наколотый наподобие щебенки и такой же примерно твердости.

– Булыжник – орудие пролетариата, – изрекла Юлия.

Хотя она мыслила стереотипами, но мне определенно нравилась. И дело не только в такой абстракции, как шарм и флюиды. Сквозь веселенькую маечку проглядывали твердые соски, а под узкой крохотной юбкой скрывались ягодицы поистине классического, эллинского совершенства, что наглядно подтверждали щедро открытые остальные части тела.

Ну а что касается сыра, то чем суше «кротен», тем, как известно, он лучше. Официант с гордостью продемонстрировал нам облепленный плесенью молоток, которым разбивал сырную головку, – так в мусульманской провинции родители невесты демонстрируют след крови на брачной простыне.

Обед прошел превосходно. Ближе к десерту созрело решение отправиться на яхте в соседний городок Болье-сюр-Мер, знаменитый своими виллами и живописными лагунами. Если, конечно, девушки не будут против… Кристина с Юлией не были против, они только подкатили глаза и сказали: «Вау!»

Я попросил официанта вызвать такси, но Алекс воспротивился: «Тут недалеко стоянка, там дешевле!» Вот что такое настоящая британская скупость! А я удивился, что новый друг легко отдал триста евро за бутылку «Мерсо шарм» 2001 года… Но натура свое все равно берет, пусть и в мелочах: на разнице в три-пять евро он и прокололся! Что ж, на стоянке так на стоянке, какая разница? Тем более что я сам тоже стараюсь не садиться в ждущий именно меня таксомотор… А вдруг его специально подставили?

Я прошептал пару фраз на ухо официанту, и через пару минут он с улыбкой вынес объемистый бумажный пакет. Девушки заинтригованно переглянулись, и даже Алекс приподнял свою аккуратно подстриженную бровь.

Стоянки здесь на каждом шагу, мы прошли двести метров в сторону, противоположную цели нашего маршрута, сели в новенькую «Рено лагуну» и через десять минут прибыли в марину.

* * *

1 августа 2011 г.

Н-ский ракетный полк стратегического назначения

К вечеру стало прохладно, из лесного массива ощутимо тянуло холодом. Поэтому плащ-накидка лишней не будет. Да и нести караульную службу в белые ночи не так утомительно, и кормят неплохо, и беспощадной дедовщины нет. А до Холмска всего полтора часа на автобусе, это тебе не в сибирской глухомани куковать! К тому же профессию редкую получил, на гражданке без работы не останется. Можно сказать, со службой повезло. Разве что прапорщик Елисеев придирается, когда выпьет. Вначале ничего – улыбается, поет: «Тополя, тополя… И, как в юности вдруг, вы уроните пух на ресницы и плечи подруг…»

А потом начинается: «Не так стоишь, не так докладываешь, головной убор не так надет!» Но это ненадолго, через пару минут как будто тумблер назад перещелкнули – снова улыбка, и снова все вокруг друзья: «Тополя, тополя…»

Про тополя он не просто так поет, тут у вполне мирной песни особый смысл. Потому что прапорщик, как и все остальные, служит в полку «Тополей» – передвижных ракетных комплексов стратегического назначения. Вон выдвигаются на боевое дежурство три огромных восьмиосных «МАЗа», каждый несет здоровенную елду – двадцать два метра в длину и два в диаметре, – это контейнер, а внутри трехступенчатая ракета весом сорок пять тонн, которую если врагу под шкуру загнать, то мало не покажется… «МАЗы» медленно и плавно двигались по проселку – почти двухметровые колеса сглаживали неровности и рытвины. А Васька Федотов научился эту громаду водить, а к концу службы так навострится, что его на любом карьере с руками оторвут! Водил на «МАЗы», «БелАЗы» и «КрАЗы» не хватает, а платят на карьерах огроменные бабки!

Рядовой Федотов удовлетворенно поправил на груди автомат и посмотрел, как чудовищные машины разъезжаются и въезжают в лес, каждая по своей просеке. Сейчас они затеряются на тысяче квадратных километров района боевого патрулирования – попробуй их уничтожить: хрен попадешь! Тем более что там передвигается еще полтора десятка таких же монстров да десяток стоит в «Кронах» в полной боевой готовности! В случае чего такой ответ дадим америкосам – от их хваленых небоскребов только камни останутся!

Три «Тополя» скрылись в лесу. Федотов продолжил обход территории. Он хорошо знал свои задачи. Основная – обнаружить разведывательно-диверсионную группу противника, оказать ей противодействие и поднять тревогу. РДГ – самая реальная опасность для «Тополей». Потому по периметру части работают противодиверсионные группы нашего спецназа, на подходах стоят скрытые видеокамеры и тревожные датчики. Но если враг все же просочился, то задача часового – стать на его пути последним рубежом… Только хрен они сюда пройдут! Хотя в кино всякие чудеса показывают… Например, «Миссия невыполнима», а ее все же выполняют! Конечно, кино есть кино, только раз на экране такое бывает, то и в жизни вполне может произойти. Потому у Федотова патрон в патроннике и предохранитель сдвинут на «автоматический огонь»…

Впереди стоят неказистые сооружения с двухскатной крышей – это и есть «Кроны». Они похожи на обычные гаражи для каких-то там «Жигулей», только побольше. Но ворота все равно узкие, так что загнать туда задом «Тополь» дело непростое, сколько он тренировался, а все равно каждый раз спина потеет… Но все загоняют: и Витек, и Петька, и Федя-Убей-Медведя… Стоит там комплекс на домкратах – вывешенный, отъюстированный, готовый к пуску… Если надо – включится механизм, крыша разойдется, ТПК[7] поднимется, отстрелят крышку, ракета вылетит из гнезда и помчится по заданному маршруту. А с виду захудалый гаражный кооператив на окраине города… Надо обойти его с тыльной стороны, посмотреть – все ли в порядке…

Федотов приблизился к крайней «Кроне», как вдруг наверху раздался резкий скрежещущий звук. Он отскочил, вскидывая автомат: такого звука здесь и сейчас быть не могло! При штатной ситуации, разумеется. Но то, что он увидел, настолько выходило за пределы штатной ситуации, что он окаменел: крыша «Кроны» медленно расходилась! Значит, включен пусковой механизм, за одним действием произойдет другое, потом третье, не пройдет и пяти минут, как произойдет пуск! Несанкционированный пуск, потому что никакого предупреждения по громкой и радиосвязи не было и даже тревожный ревун не включен!

Федотов схватился за рацию, нажал кнопку вызова:

– Гора, я «восьмой», на «Кроне»-6 раздвигается крыша! Причина неизвестна! Повторяю, на «Кроне»-6 раздвигается крыша! Не знаю почему! Повторяю…

Дежурный по части что-то спрашивал, но он не понимал и продолжал кричать одно и то же:

– На «Кроне»-6 раздвигается крыша! Крыша раздвигается сама по себе!

Дежурный сообщил о происшествии командиру полка, тот по экстренной связи доложил в штаб дивизии…

Часовой Федотов смотрел, как крыша раздвинулась окончательно, и в ангаре что-то зашевелилось. Он даже боялся подумать о том, что это может быть. Но происходящее не давало оснований для иллюзий: медленно и неотвратимо в небо поднималась толстая, с тупо закругленным концом громада пускового контейнера.

– Скорей! Скорей! – кричал он в замолкшую рацию, забыв, что пробуждение «Тополя» номер шесть отражается на приборах командного пункта. О часовом все забыли. А известие о чрезвычайном происшествии поднималось все выше и выше по ступеням управленческих структур. Линии связи Ракетных войск стратегического назначения раскалились. Секунды складывались в минуты, наконец информация достигла штаба РВСН.

– Отключить энергопитание! Основное и резервное! – наконец раздалась команда с самого верха управленческой пирамиды. Причем ее спустили напрямую в полк, продемонстрировав, что военная бюрократия умеет быть разворотливой и быстрой, впрочем, как и любая другая, когда огонь разожжен прямо под ее задницей.

«Елда» выпрямилась, уставившись прямо в зенит. Раздался грохот пиропатронов, и крышка контейнера отлетела в сторону, тяжело ударившись об землю.

Нервы Федотова не выдержали, он развернулся и бросился прочь, подальше от страшного места, которое вот-вот должно было стать точкой начала Третьей мировой войны. Бежал он, не чуя ног и не глядя по сторонам, и, конечно, по закону подлости споткнулся и упал, разбив нос и губы. Перевернувшись на спину, он приподнялся на локтях и с замиранием сердца взглянул на пусковую трубу, из которой с секунды на секунду должна была вырваться окутанная клубами пламени ракета. Но ничего подобного не происходило. Минута, вторая, третья… Срез ТПК оставался чистым, четко выступая на фоне серого неба. И он интуитивно понял: обошлось, больше ничего не произойдет. Так и получилось.

Через двадцать минут сел первый вертолет с особистами и военными следователями, а потом понаехало столько начальства, сколько никогда не видел замаскированный в лесном массиве полк. И всем рядовой Федотов докладывал о мельчайших подробностях происшествия, потому что он был единственным человеком, который визуально наблюдал картину ЧП. И, в конце концов, он первым поднял тревогу. Федотов стал героем, полковники и генералы жали ему руку и обещали отпуск. На разбитое лицо рядового внимания не обращали – кого интересуют такие мелочи?

* * *

7 августа 2011 г. Вечер

Залив Ангелов. Борт прогулочной яхты

С открытой воды сверкающая огнями Ницца была видна как на ладони. Дул свежий двухбалльный ветер, и мы шли под парусами. Один из угрюмых матросов стоял за штурвалом и вполне справлялся со своими обязанностями: электроприводы автоматически управлялись с такелажной оснасткой. Его напарник обслуживал красиво сервированный, под крахмальной белой скатертью стол. Увидев захваченную мной «Вдову Клико» и корзинку с клубникой, Кристина и Юлия восторженно зааплодировали:

– Спасибо, мальчики! Красиво жить не запретишь!

– Давайте выпьем за продолжение знакомства! – Алекс сам откупорил шампанское, при этом будто случайно щедро облил девчонок пеной. Те радостно завизжали. И в узкие длинные бокалы он налил от души – так что пена через край побежала на выдраенную палубу. Так «гуляют» мои соотечественники, а не сдержанные бритты…

– За продолжение!

Девушки сноровисто выпили, и Кристина по-русски спросила:

– Юлька, а чего мы в мокром-то сидим?

– Дуры потому что!

В мгновение ока девушки сбросили и так не слишком тяжелые наряды, оставшись в символических стрингах: крохотный треугольник впереди и два шнурочка – вокруг талии и между ягодиц…

– Музыку включай, музыку! – закричала Кристина.

– Секундочку, мадемуазель, – кивнул Алекс и нажал кнопку.

Я ни секунды не сомневался, что «русский прием» на его яхте будет озвучен чем-нибудь из Мусоргского. Не ошибся. Над заливом Ангелов полился неторопливый напев интермедии, будто сам Модест Петрович, тяжело ступая, ходил по нашей тисовой палубе, всматриваясь в… О да. Смотреть было на что. Во времена Мусоргского, если не ошибаюсь, женский купальный костюм состоял из глухого платья ниже колен, панталон и специальных туфель. Да, и еще чулок! Так что для великого русского композитора наши дамы были не просто голыми, а голыми совершенно бесстыдно и вызывающе. Интересно, какую бы музыку он написал, разглядывая наших нимф? Боюсь, что совершенно разнузданную и бесстыдную.

– Какая-то странная у вас группа! – Кристина выпила второй бокал. – Они что, так и будут по клавишами барабанить? И как нам танцевать?

– Извините, – галантно улыбнулся Алекс. – Кажется, я просто перепутал диски. Сейчас подыщем что-нибудь другое.

Скучную классику сменил веселый хип-хоп.

– О! То, что надо! – одобрила Кристина и вцепилась в англичанина, как самка богомола в самца. – Приглашаю на белый танец!

Они сплелись в объятии и принялись медленно раскачиваться, не очень-то стараясь попасть в такт. Руки Алекса жадно ощупывали крепкие бедра и выпуклый зад партнерши. Она в свою очередь запустила ладонь ему под рубашку. Какое бесстыдство! Танец и музыка были для них просто предлогом для тесного телесного контакта! Я пригласил Юлию, чтобы собственным примером устыдить эту распущенную парочку… Но подавать пример целомудрия, когда держишь в руках обнаженное и податливое женское тело, очень трудно, даже для такого аскета, как я. Тем более что Юлия обхватила мою шею руками и подставила губы. Что мне оставалось делать? Прыгнуть за борт и бежать, опозорив всех немецких мужчин? Да и российских тоже, если моя легенда когда-нибудь будет раскрыта? Ни в коем случае, на такое я пойти не мог! Но, честное слово, я просто хотел обозначить вполне невинный дружеский поцелуй и не моя вина, что Юлин язычок, сохранивший вкус шампанского и клубники, вдруг каким-то образом оказался у меня во рту и принялся тереться о мой собственный… Можно ли винить пропустившего удар боксера за то, что он оказался в нокдауне и плохо контролировал происходящее? Вы как хотите, но я бы его не осудил!

Словом, яхта бодро шла на восток, огибая Ниццу и Вильфранш… В черном небе то и дело появлялись яркие огни, двигающиеся в разных направлениях. Но это были не НЛО, а взлетавшие или заходящие на посадку самолеты. А мы… Мы танцевали на палубе, как бы ни называли этот танец завистники и ханжи с других судов, если они рассматривали нас в бинокли. Натанцевавшись и тяжело дыша, то ли от усталости, то ли от возбуждения, мы с Алексом повалились в шезлонги, потягивая ледяной «Дайкири», а девчонок заставили дефилировать перед нами, как моделей на кастинге.

Вопреки «нокдауну» (а может, благодаря ему) я убедился, что не ошибся насчет Юлиной фигуры. Психея по сравнению с ней проигрывала настолько же очевидно, насколько известная светская львица проигрывала не менее известной скандальной балерине. Кристина тоже смотрелась неплохо, но как-то тяжеловато… Ее икры напоминали ножки рояля, широкие запястья и щиколотки – тоже на любителя. К счастью, именно таким любителем Алекс и оказался: он не сводил с нее глаз, голодный блеск которых заставил меня снова вспомнить дикие обычаи Борсханы…

– Спасибо, Зиг! – Алекс расчувствовался и протянул мне руку. У него была крепкая тяжелая ладонь. – Ты здорово украсил мой отпуск! Кстати, ты не похож на немца. Они скупые, педантичные и никогда не приносят с собой шампанское!

Я засмеялся.

– То же самое я думал о тебе. Ты не похож на чопорного англичанина…

Алекс тоже рассмеялся.

– Точно! Мы ведем себя, как подгулявшие русские!

Я поперхнулся коктейлем.

«Почему именно русские? Что это – случайность или зондаж?!»

Но англичанин уже сменил тему.

– О! У нас даже часы одинаковые! – воскликнул он, глядя на мое запястье.

Верно. Я в очередной раз поразился совпадению: мы носили одинаковую модель «Breitling» – «Navitimer 1461». Один из самых точных и неубиваемых механизмов в мире, даже знаменитым «Patek Philippe» до него далеко. В случае необходимости их можно надеть на кулак и использовать в качестве кастета. Хотя с учетом стоимости это должна быть крайняя, жизненно важная необходимость.

– Ничего удивительного! – пожал плечами я. – О таких часах, как и о «Феррари», мечтает каждый мужчина. Только не каждый может себе их позволить…

Прогулка удалась на славу. Мы неплохо нагрузились ромовыми коктейлями, которые мастерски готовил угрюмый матрос, не обращающий на раздетых девушек ни малейшего внимания, как, впрочем, и они на него.

Время летело незаметно. Пощелкивала автоматика, выбирая наиболее выгодный угол парусов, ветер наполнял плотную парусину, яхта ходко шла в черной ночи, по черной воде, вдоль черного берега, под черным небом. Правда, и прибрежная полоса, и небо были испещрены точками огней: то ли это отражались в воде звезды, то ли, наоборот, огни курортных поселков отражались в небе. Не важно. Все равно все было хорошо.

* * *

7 августа 2011 г. День

Стратосфера, борт стратегического ракетоносца

Вверху небо синее-синее, как бы переспевшее, выше и вовсе начинается вечная ночь. Внизу – бездна, замаскированная облаками. По белой вате стремительно несется хищная тень с острым носом и скошенными к фюзеляжу крыльями. Вроде только стартовали с базы под Саратовом, а уже Екатеринбург…

– «Каскад», я «866», вхожу в вашу зону, эшелон пятнадцать тысяч.

– Вижу вас, «866». На эшелоне девять пятьсот под вами гражданский «Ил», встречным курсом.

– Понял, «Каскад». Не плевать, окурки за борт не бросать. А то сшибем ненароком…

Прянишников, командир экипажа, улыбнулся под кислородной маской. Шутка. С таким превосходством юморит капитан восемнадцатипалубного круизного лайнера над болтающимся далеко внизу рыбацким сейнером. На самом деле стратегический бомбардировщик «Ту-160», или «Белый лебедь», как называют его пилоты, лишь немногим превосходит габариты пассажирских самолетов. Да и то не всех. Другое дело, что он способен превратить всю раскинувшуюся внизу Свердловскую область в безлюдную пустыню. И на это им понадобится всего несколько секунд. Меньше минуты. Ну, и полный боезапас, естественно, все сорок тонн… Отсюда и грубоватый армейский юмор, и покровительственный тон. Это точно: ощущаешь себя могучим великаном, Годзиллой каким-нибудь. Одно движение, одно шевеление пальца – и где-то там, внизу, обрушатся дома, засыпая кирпичами вплавленные в асфальт машины, свечками вспыхнут деревья, раскалится до нестерпимого жара воздух, пересохнут реки… Как говорят в полку: «Мир большой, а «Белый лебедь» – еще больше!»

– Что там у вас с погодой, «Каскад»?

– Облачность пять тысяч, ветер двенадцать метров в секунду, с порывами, видимость три тысячи, – сухо ответил диспетчер и отключил связь: пустые разговоры в авиации не приветствуются, это «засорение эфира».

Солнце заливало кабину, предметы отбрасывали неестественно четкие, будто вырезанные из картона тени. Внизу, на высоте девяти с половиной километров, проплыл крошечный силуэт «Ил-86».

«Как детская игрушка, – подумал Прянишников. – Там, внизу, все игрушечное…»

Это его сороковой, юбилейный вылет на «Белом лебеде». Но впечатления не успели притупиться. На пятнадцатикилометровой высоте, за штурвалом самого мощного стратегического бомбардировщика в мире, жизнь воспринимается совсем по-другому. Все запредельно, все будоражит кровь. Включил форсаж, разогнался до максимальных двух тысяч двухсот километров в час, и земной шар съежился, уменьшился в размерах, до Америки, выходит, рукой подать, а на борту двенадцать крылатых ракет, корректируемые и свободно падающие бомбы… Машина судного дня. Стальной ангел смерти. Ему бы «Черным драконом» называться, а не «Белым лебедем»…

«…Налетели гуси-лебеди, подхватили мальчика, унесли на крыльях».

В детстве Прянишников любил эту сказку. Самая странная и страшная сказка в его жизни. Лебеди – белые длинношеие птицы, никакие там не хищники, воплощение доброй силы – здесь почему-то находятся в услужении у Бабы-яги. Крадут мальчонку, пытаются убить его сестру… Понятно, если бы вороны, коршуны. А тут – лебеди! Это как если бы его старшая сестра Варя, которая обычно и читала ему эту сказку на ночь, вдруг оказалась членом разбойной шайки. Или какого-нибудь могущественного тайного сообщества… Да-а, сила! И от этого у него, тогда еще маленького несмышленыша, волосы на голове топорщились от ужаса. Но он снова и снова просил Варьку прочесть ему про гусей-лебедей.

– Прошли Тюмень, – доложил штурман. Володе Семенову двадцать девять, ему, небось, про гусей-лебедей не читали… Да и вообще, нынешняя молодежь прагматична, они над названиями не задумываются. Ждут должностей, очередных званий, выслуги. Может, и правильно…

Грозный «Лебедь» стремительно пожирает расстояние.

– Прошли Омск. Подходим к зоне разрешенного пуска. Расчетное время двенадцать двадцать.

– Ясно, – сказал Прянишников. – Ахметов, предпусковой контроль.

– Есть контроль, – ответил второй пилот.

Несколько минут Ахметов, как положено, контролил пусковые системы – десятый раз за сегодняшний день. Дисплей ПС[8] на все запросы бодро отзывался зеленым огоньком.

– «Каскад», я «866», начинаю снижение, занимаю эшелон девять тысяч, – проинформировал Прянишников наземный командный пункт.

– Эшелон свободен, «866». Расчистили вам небо на восемьсот миль. Ни одного борта.

– Спасибо, «Каскад».

Выйдя на «пусковую» высоту, командир снял ненужную теперь кислородную маску и вытер взмокревший подбородок. Облачный слой приблизился. Скользящая по нему тень «Лебедя» стала крупнее и четче. Ни один хищник в мире не сравнится с ним по мощи и разрушительной силе: ни американский «Лансер», ни «Б-2» с его хвалеными «стелс»-технологиями, не говоря уже о британских и французских бомбардировщиках.

«Гуси-лебеди налетают, крыльями бьют, того гляди братца из рук вырвут…»

Медленно текли минуты. Внизу безлюдное Среднесибирское плоскогорье. Сплошной лес, болота, мелкие холодные речки… Где-то там упал Тунгусский метеорит, до сих пор гадают – что это было? А чего гадать – ясен пень: бомбу сбросили вроде атомной… Только кто сбросил? Откуда они прилетели? С Марса?

Слева осталась Тура. Началась ЗРП – зона разрешенного пуска, где летчики отстреливались по учебным мишеням, а потом разворачивались и уходили домой. Мишени чаще всего устанавливались на таежном полигоне «Нива-6» в глухой местности, где не только птицы перестали гнезда вить, но даже муравьи, по слухам, давно не строят своих муравейников. Но сейчас они отстреляются по Камчатскому полигону.

– А правда, товарищ подполковник, что моряки и ракетчики за одну неделю два ответственных пуска сорвали? – подал голос Ахметов. – Вроде руководству секретный приказ зачитывали…

– Ну, – буркнул Прянишников, – было дело.

Приказ действительно зачитывали. Мутный какой-то приказ. Усилить, улучшить, обеспечить… Как будто до этого не усиливали и не улучшали…

– Так это из-за них мы, что ли, на Куру целить будем? Вроде улучшать их показатели? То-то нас столько начальников провожало… И смотрели странно…

Командир издал неопределенный звук. Похоже, что действительно так. Какой-то срочный запуск, не плановый. И командование действительно на взводе…

– Мне отпуск закрыли. Вчера уже на чемоданах сидел, звонят из штаба: учебно-боевые стрельбы, спиртного ни грамма, готовься к вылету, – пожаловался Ахметов. – А мы бы с женой сейчас на море купались, шашлычок кушали…

– Я тоже слышал: один пуск у них на Баренцевом был, второй то ли в Татищево, то ли в Ужуре, – встрял Семенов. – Там государственную комиссию чуть не накрыло, когда ракета с курса сошла…

– Ерунда это. Никого нигде не накрывало, ракета самоликвидировалась в мезосфере, – сказал Прянишников. – Только откуда вы все это знаете, если приказ до среднего офицерского состава не доводили?

Ахметов усмехнулся.

– А откуда мы сейчас все знаем? Людям же языки не отрезают… Вот и общаемся, обсуждаем – что да как…

– Центр на связи! – перебил его радист.

– Ну наконец-то, – пробормотал Прянишников и включил тумблер связи. – Центр, я «866», слушаю вас.

– Передаю координаты цели, «866», – проговорил скрипучий голос в наушниках и начал диктовать, Прянишников повторял, штурман записывал в своем журнале.

По инструкциям до последнего момента экипаж не должен знать, какое оружие несет под крыльями и в бомбовых отсеках – боевое или учебное, – и какую цель им предстоит поразить. То ли это будет наспех сколоченное фанерное сооружение (тот самый пресловутый «кол»), то ли настоящая танковая армия, ракетная часть, авианосец или даже целый город с вполне реальными жителями. Но на самом деле никакого секрета нет, информация просачивается, как вода из родника, – хоть все щели позатыкай.

И техники по вооружению подмигивают ободряюще: дескать, никакой боеголовки, обычная болванка, и маршрут знакомый, и боекомплект для боевых действий неподходящий… Экипаж с самого начала знал: запуск учебный, потому в револьверных кассетах пускового устройства вместо двенадцати крылатых ракет серии «Бриз» всего одна, а стрелять будут по полигону Кура, до которого от границы зоны разрешенного пуска как раз три с половиной тысячи километров – боевой радиус «Бриза».

Сейчас, когда объявили координаты, это тайное знание подтвердилось. Все последующие действия экипажа происходили по отработанной схеме, в спонтанном режиме, как утренняя чистка зубов.

– Ракету на режим источников бортового питания! – скомандовал Прянишников.

– Есть режим! – отозвался второй пилот.

– Координаты цели! Уточняющие параметры!

– Есть ввод!

– Экипаж к выполнению задания готов! – доложил командир в центр.

После секундной паузы в ответ донеслось:

– «866»… Пуск!

– Есть пуск! – гаркнул Прянишников.

И нажал красную кнопку на штурвале.

По корпусу «Лебедя» прошла еле заметная дрожь. Вибрация – толчок. Катапультное пусковое устройство выбросило в пространство десятиметровое тело ракеты, напоминающей остро заточенный карандаш.

«Бриз» бесшумно падал вниз-вперед, неспешно раскрывая куцые крылья и стабилизаторы. Но пассивная стадия длилась только пару секунд: бортовые компьютеры привязались к местности, сориентировались, проложили маршрут и включили двигатель. Вспыхнул огонь у сопла, за грязно-зеленым, в камуфляжных пятнах «карандашом» протянулся темный шлейф. «Бриз» рванулся вперед, мгновенно набрал скорость и круто нырнул к земле. Бо́льшую часть своего пути он проделает на высоте сорока метров, недоступной для большинства радиолокационных систем.

Безупречная отточенность смертоносных технологий завораживала и восхищала. Прянишников откинулся на спинку сиденья и перевел дух. Все прошло четко и красиво, как на параде!

– Центр, пуск прошел нормаль…

Он оборвал доклад на полуслове. Ракета вдруг, словно уткнулась в невидимую преграду, резко шарахнулась в сторону, шлейф перекрутился, расплываясь в невидимом голубом воздухе. «Бриз» кувыркнулся, свечой пошел вверх, заложил длинную петлю… Еще несколько резких клевков и разворотов… Такое впечатление, что потеряна стабилизация. Опять вверх. Вниз… А потом ракета словно получила новое задание. Уверенно и целеустремленно рванула она навстречу «Белому лебедю».

– Центр, она сошла с курса! – хрипло сказал командир, беря штурвал на себя и нажимая правую педаль. – Идет на нас! Ухожу вверх с разворотом!

– Я вижу, – с некоторой долей растерянности отозвался Центр. – Уходите!

– Встречным идет, товарищ подполковник! – заорал Ахметов. – Прямо на нас! Она нас захватила!

– Чем захватила?! У нее нет наведения на воздушные цели! – рявкнул Семенов, как будто это Ахметов напортачил и поставил бомбардировщик под удар.

– Да знаю я!

Все в кабине знали, что ракеты «воздух-земля» на воздушные цели не реагируют, но стремительно увеличивающаяся в размерах точка опровергала это знание.

– Катапультируемся, командир?!

Прянишников не отвечал. Сжав зубы, он тянул на себя штурвал, как будто гидравлика рулей высоты отказала и он своими мускулами вытягивал вверх трехсоттонную махину.

Ракета надвинулась и нырнула под брюхо «Лебедя», пилоты даже рассмотрели короткие крылья, стабилизаторы и неровные маскировочные пятна… Что они успели при этом почувствовать, неизвестно. Бомбардировщик сильно тряхнуло. Прыгнула вверх и закачалась линия индикации на экране авиагоризонта.

– Б…дь!!!

Кажется, кричали все четверо. Хором, одновременно, как после долгих репетиций. Ракета прошла совсем близко под бомбардировщиком, словно хотела вернуться на свое место в пусковом устройстве. Но, к счастью, передумала. И вот она уже далеко позади, удаляющаяся точка на радаре.

Прянишников, продолжал подниматься вверх. Может быть, потому, что руки приросли к штурвалу, а мышцы закаменели. Когда «горизонт» выровнялся, он вздохнул и проговорил:

– Центр, высота двенадцать тысяч, ракета прошла под нами в западном направлении! Необходима команда на самоуничтожение!

– Система АПР[9] не сработала, повторяем попытку, – мрачно отозвался Центр. – Она опять развернулась…

– Идет на нас?! – У Прянишникова были железные нервы, но сейчас он терял самообладание. Вопреки всем правилам взбесившаяся ракета охотилась на его самолет!

– Нет. Снижается на рабочую высоту. Похоже, идет на Якутск. Почти миллион жителей. Система АПР не работает…

В наушниках что-то крякнуло.

– Да-а-а…

Прянишников слышал, как кто-то выругался. «Налетели гуси-лебеди, налетели, беду на крыльях принесли…»

– Наши действия? – спросил командир.

– Возвращайтесь на базу, – после паузы отозвался Центр.

– Есть возвращаться на базу!

Огромный бомбардировщик лег на левое крыло. Солнце ушло вправо; густые тени, отбрасываемые пилотами и приборами, поползли по кабине. «Белый лебедь» описал большой полукруг и лег на обратный курс. В какой-то момент командиру показалось, что далеко внизу он видит черный шлейф взбесившейся ракеты. И она не показалась ему игрушечной.

Глава 4

Красиво жить не запретишь

7 августа 2011 г. Вечер

Лазурный берег

В Болье прибыли около полуночи, с трудом нашли свободное место в марине, пришвартовались. Алекс замешкался в каюте, собирая вещи, а мы с девушками вышли на берег. Здесь было тихо и пустынно. Плохо освещенная асфальтовая дорога, слева городской пляж: изрытый песок, белый в свете луны, полосатые тенты с рядами топчанов… Метрах в трехстах приземистое одноэтажное здание: туалеты, душевые, раздевалки…

– Поскучайте пару минут, девушки, я сейчас вернусь, – легким пружинистым шагом стайера я побежал туда. Наверное, подружки подумали, что мне приспичило помочиться, но туалет оказался уже закрыт. Впрочем, он был мне и не нужен. Просто рядом всегда находятся телефоны-автоматы. Вставляю карточку в прорезь, набираю номер.

«Хозяев нет дома…»

Звучит как музыка. Я могу дальше наслаждаться жизнью. Вива ла вида!

Я обошел здание и в тени за кустами все-таки сделал то, в чем меня заподозрили Кристина с Юлией. Некрасиво, конечно, не по-европейски. Но раз туалет закрыт, то эта мера вынужденная. Впрочем, оправдание находится всегда. И для бестактности, и для хамства, и для преступления…

Возвращаюсь неспешно, расслабленной походкой. Чувствую, что немного пьян. Такой игривый сумбур в голове. Представляю Юлию в самых непристойных позах. И тут же слышу ее крик.

– Отстаньте, мы никуда не поедем!

В полумраке рядом с девушками горят подфарники, хаотично двигаются какие-то темные тени – словно орангутанги пляшут какой-то первобытный танец. Черт! Да они пытаются затащить вырывающихся девчонок в машину!

Бросаюсь вперед, с трудом сдерживая русский мат. Но обозначить себя надо – может, отстанут…

– Месье, оставьте в покое наших женщин!

Звучит очень слабо и неубедительно, я сам это понимаю, поэтому бегу уже не как стайер, а как спринтер, чтобы от слов поскорей перейти к делу. Дистанция сокращается. На всякий случай я миролюбиво выставляю вперед руки и дружески улыбаюсь. Возмутителей спокойствия четверо, они бросают девушек и выстраиваются в ряд у меня на пути. Их лица в тени, но голоса слышны хорошо.

– Валы его, Магомэд!

Вот те на! Да это «угнетенные русские беженцы»! Их приняли в тихую, чистую и спокойную Европу, а они хотят «валить», то есть убивать, первого встречного европейца, говорящего на чистом французском! Какая черная неблагодарность!

Бегло осматриваю всех четверых. С трудом различаю лица: у троих усы, четвертый просто неряшливо оброс щетиной. Глаза у всех зло блестят, тот, который в центре, держит руку за спиной. Наверное, это и есть Магомед, а сзади он прячет нож, собираясь воткнуть его в мой подтянутый живот… Да что я вам сделал, гады?! Меня охватывает благородный гнев. В такие минуты хорошо бы иметь что-либо еще кроме негодования и ощущения собственной правоты. Например, пистолет или гранату. Или, на худой конец, кастет, желательно с шипами… Но материального подкрепления чувствам у меня, к сожалению, нет. А четверка «беженцев» обступает меня полукругом, от них исходит ощущаемый запах крепкого пота и животной угрозы. Крепкие коренастые фигуры, короткие ноги, за счет этого низкий центр тяжести – недаром выходцы с Кавказа добиваются больших успехов в борьбе. Ну, бороться мы с ними не будем… Я вдруг вспоминаю разваливающееся, скрепленное железными скобами здание на ростовском стадионе «Трудовые резервы». Там Анатолий Тимофеевич Черняев учил меня боксу…

«Здорово, земляки!» – как вежливый человек, мысленно здороваюсь я и, не переставая улыбаться, вскользь бью по подбородку того, кто держит руку за спиной. Движение выглядит обманчиво-легким, но для нокаута не нужен полутонный удар тяжеловеса: достаточно всего тридцатикилограммового щелчка. Но резкого и точного – как раз посередине, тогда наступает мгновенное сотрясение мозга. Я все выполнил правильно: орангутанг упал, причем не назад – от силы удара, а вперед, что является признаком классического нокаута. Об асфальт звякнул нож, и я мгновенно отбросил его ногой подальше. Значит, я не ошибся – это и есть тот самый Магомед, который должен был меня «валыть».

– Месье, это недоразумение, давайте разойдемся по-хорошему, – растерянно улыбаясь, говорит глупый Зигфрид, явно не понимая, на каких крутых парней он налетел.

В ответ слышатся вопли ярости:

– Я твой мама…

– Голову отрэжу!

– Я тэбя бэз соли съем…

Они набрасываются с трех сторон, отчаянно молотя кулаками прохладный, насыщенный кислородом и морскими ионами воздух, будто взбивают привычный коктейль насилия, увечий и смерти…

Я отпрыгиваю назад, приседаю, уворачиваюсь, ухожу с линии атаки, сталкивая их друг с другом… Это вынужденная гуманность. Можно было использовать арсенал, которому меня учили в «сотой школе»[10]: ударить одного в коленную чашечку и сломать ногу, второму перебить гортань, а третьему выбить глаз, но тогда не обойдется без полицейского расследования… Хотя гуманность, как известно, ни к чему хорошему не приводит – долго против трех разъяренных орангутангов я не выстою…

Улучив момент, столь же деликатно сбиваю с ног второго. Но третий прыгнул мне на спину, а четвертый упал в ноги, дернул под колени, повалил, навалился, нашаривая горло. Дело принимало скверный оборот. Девушки визжали, хваленая французская полиция не появлялась, хотя сейчас ее противные сигналы «уа-уа-уа!» показались бы мне райской музыкой.

И тут налетел смерч! Торнадо по имени Алекс. Душившего меня он ударил ногой под ребра так, что у того что-то екнуло внутри, а когда он, скособочившись, вскочил, британец поймал его за руку, описал полукруг и орангутанг, как тряпичная кукла, исполнив сальто-мортале, улетел в аккуратно подстриженные кусты. Четвертый оставил меня, вскочил и тут же попал на прием – ноги мелькнули в воздухе, и жилистое тело хряско шлепнулось на асфальт. Все!

Я поднялся и машинально стал отряхивать одежду. Руки и ноги дрожали.

– Бокс? – спрашивает Алекс, кивая на приходящих в себя нокаутированных «беженцев».

Я киваю и в свою очередь спрашиваю:

– Айкидо?

Теперь кивает он.

– Зачем их калечить? И зачем нам неприятности с полицией?

– Точно!

Мы хлопаем друг друга по плечам и смеемся. Алекс нравится мне все больше. Похоже, что я ему тоже. И оба мы все больше нравимся нашим дамам. Оправившись от испуга, они бросаются к нам на шеи и покрывают совершенно искренними поцелуями. Приятно чувствовать себя рыцарями!

Дальше все идет по плану. Поздний ужин в «Куполь», роскошные апартаменты в «Шато Люмье». Небольшой отель в уютной вилле XIX века. Теплая августовская ночь. Аромат моря и цветущей лаванды. Лунный свет, падающий из высоких сводчатых окон. Смятые в борьбе простыни, серебристо-белое нагое тело.

– Кто ты? – спросила Юлия шепотом.

– Сейчас об этом трудно судить, – ответил я в подходящей к такому случаю уклончиво-романтичной манере. – Утром посмотрим.

– Но ты не такой, как все… И таких татуировок я никогда не видела…

– Это со мной бывает.

– А у меня такое в первый раз…

– Кхм-м… Что ты имеешь в виду? Неужели ты была девушкой?! А я этого не заметил и не оценил?! Прости, ради бога!

Она тихо рассмеялась.

– Я имею в виду – так. Так, как у нас было…

– Значит, это любовь, – говорю я. – Спи, дорогая, и не беспокойся. Это будет еще много-много раз.

Я не вру. Недоброжелатели упрекают меня в скоротечности связей, и совершенно безосновательно! Если женщина мне нравится, я могу долго быть постоянным. Очень долго. И три, и пять дней… Да что там, даже неделю! Я очень люблю фразу, которую как-то сказала мне работница загса: «Они познакомились ранней весной и любили друг друга до глубокой… осени».

Юлия верит мне и потому спокойно засыпает. Я нахожу в мини-баре бутылку старого «Талискера», выхожу на заплетенный плющом балкон, облокачиваюсь на перила и застываю неподвижно – голый, со стаканом шотландского виски в руке. Неспешно прихлебываю ароматную обжигающую жидкость, смотрю на бледную полную луну, напоминающую круг голландского сыра, на пустынную улицу, обсаженную дурманяще пахнущим кустарником… Хорошо, красиво, спокойно…

Я много езжу по миру, очень много. Чаще всего этот мир оказывается намного теплее и уютнее серой московской зимы. Италия, Австрия, США, Аргентина… Борсхана – там вообще жара, и там меня чуть не сожрали, в прямом смысле этого слова. Но во всех этих теплых и жарких странах мне холодно. Зима – она у меня в сердце[11]. Круглый год. Где бы я ни был. Мороз. Лед. На пляже в Малибу – мороз. Пески Сахары – ледяная крошка. В сауне с длинноногими красавицами, как… как в ледяной проруби с полярными акулами! Двусмысленные взгляды. Многозначительные шепоты. Внимательные уши. Опасные движения. Цепкие хищные пальцы. Всюду, всюду. Никуда не деться, не убежать. Это издержки профессии, об этом меня предупреждали еще в «сотой школе». Да я и не жалуюсь…

Но сегодня, сейчас, я почувствовал наконец: отпустило! Растаяло! Значит, я и правда в отпуске? Как здорово!

Неожиданно хлопает дверь телефонной будки в конце квартала. Темный силуэт уверенно движется в мою сторону. Осторожный звук шагов не разбудит никого в эту волшебную ночь… Наверное, это тоже счастливый влюбленный… Силуэт поворачивает к нашей вилле и попадает в круг света от фонаря. Я отступаю в тень.

Алекс!

В голове моей на какой-то миг опять все смешалось. Но на этот раз алкоголь тут ни при чем.

Зачем ему понадобилось звонить среди ночи? И почему он не воспользовался телефоном в номере? Может, не хотел разговаривать с женой при Кристине? Вполне возможно… Кстати, почему у него нет сотового телефона? Правда, его нет и у меня… Потому что мобильник – это пригретый на груди предатель: он выдаст твое местоположение, поможет отследить все передвижения и контакты, прослушать разговоры… Но это евангелие шпионов, нормальные люди о таких вещах не задумываются… А мне надо вести себя как нормальный человек и выкинуть из головы всю эту чепуху!

Я вернулся в постель. Юлия что-то промурлыкала и обняла меня за плечи. Я отодвинулся. Что за фамильярность… Мы еще не настолько близко знакомы…

Заснул я очень быстро. Как, впрочем, и всегда.

* * *

7 августа 2011 г. День

Среднесибирское плоскогорье

Самолет, летящий со скоростью девятьсот километров в час на большой высоте, кажется точкой, которая неторопливо передвигается из одного края неба в другой. Объект, летящий с той же скоростью на высоте сорок метров (уровень крыши типовой двенадцатиэтажки), даже разглядеть с земли трудно. Это просто размытая черта в воздухе. Ураган. Дикий вой. Лопающиеся барабанные перепонки. Ломающиеся ветки деревьев, осыпающиеся листья и хвоя. Разлетающийся в стороны шифер с крыш сельских домов. Тучи мусора и песка, которые закручиваются в воздухе наподобие торнадо…

До Якутска было чуть больше тысячи километров. Час с лишним лета. Задействовать возможности частей ПВО удалось лишь частично: слишком мало времени и необжитая местность. В воздух поднялось звено «Су-27», находившееся на боевом дежурстве в районе Братска. Ракетного вооружения на них не было. Истребители преследовали ракету, обстреливая из 30-миллиметровых пушек, пока не кончился боезапас. У «карандаша» было повреждено оперение, высота полета упала до десяти – пятнадцати метров, а курс стал еще более непредсказуемым.

Но, и подстреленный, «Бриз» упрямо продолжал свой путь. Он распугал стадо оленей и опрокинул чумы в стойбище эвенков, вселив ужас в сердца местных жителей и добавив еще одну легенду в местный мифологический фольклор. Пересек Лену в районе Витима, перевернув несколько рыбацких лодок и вызвав споры – прошел ли здесь торнадо или низко пролетел НЛО.

Система корректировки траектории позволяла ракете повторять все изгибы рельефа и, обогнув любые преграды, достигнуть цели. А целью обезумевшего «карандаша», судя по всему, являлся город Якутск…

Вопрос об эвакуации даже не стоял. В Центре нажимали заветную кнопку АПР и обреченно ждали: не сработает ли все же система? До города оставалось сто километров, шестьдесят, десять… Никаких команд для населения не отдавалось, да и городское руководство не было осведомлено о нависшей опасности. В мэрии шло очередное совещание, горожане занимались своими делами, на алмазном карьере кипела работа. Экскаваторщик Володя опустил ковш и, не заглушая двигатель, выпрыгнул из кабины, сжимая прокуренными зубами мундштук папиросы. Спички кончились, и теперь надо идти прикуривать… Чертыхаясь, он направился к стоящим в отдалении самосвалам, где веселые шофера дымили, рассказывали анекдоты и хохотали.

«Бриз», следуя рисунку рельефа, резко нырнул в карьер, пронесся вдоль нешироких карнизов, едва не касаясь брюхом поверхности, поднимая в воздух черные облака пыли и издавая невыносимый низкий гул, от которого сотрясались окрестные сосны. Но в какой-то момент что-то, видно, окончательно перегорело в блоке управления или вышла из строя система стабилизации, и ракета не успела вовремя набрать высоту. На противоположном конце карьера она резко задрала нос и чиркнула по поверхности хвостовой частью. А мгновение спустя врезалась в стоящий на третьем карнизе экскаватор с работающим двигателем… Топливные баки взорвались, машину окутало пламя.

– Ни фига себе! – сказал Володя. Папироса вывалилась изо рта, ноги обмякли, и он опустился на землю, глядя на свой горящий экскаватор.

– Покурили, блин!

* * *

8 августа 2011 г.

Лазурный берег

Поздний завтрак на террасе под сенью старой оливы. Круассаны, тосты, тончайшие ломтики колбасы, сыр, капучино, джем, мед, фрукты плюс вид на синее море, испещренное белыми парусами. Вид замечательный, зовущий к активной жизни, а вот стол скудноватый. Я люблю утром что-то более основательное, например яичницу с помидорами или ветчиной. Но надо есть то, что есть… Тонкое наблюдение, не правда ли? К тому же только что родился отличный каламбур! Надо бы записывать свои наблюдения, впечатления, умозаключения, чтобы потом, на пенсии, написать книгу. Даже много книг! Только если я стану вести дневники то, скорее всего, до пенсии не доживу. А если и доживу, то в тюрьме…

У Кристины несколько помятый и бледный вид – уж не знаю, что такое Алекс вытворял с ней этой ночью. Юлия, наоборот, – свежа и румяна, как только что сорванное яблоко. Именно она подкинула идею не возвращаться в Ниццу, а продолжить путешествие.

– Монако совсем рядом! И до Италии рукой подать! – воскликнула она, ткнув пальчиком в салфетку с фирменным вензелем «Шато Люмье» и схематической картой Лазурного берега. Действительно, Сан-Ремо находился от нас на расстоянии, едва превышающем толщину Юлиного мизинца.

– Друзья, по-моему, отличная идея! – воскликнул галантнейший Алекс. – Сегодня ужинаем в Монако, завтра – в Сан-Ремо! Я поручу забронировать места в отелях и ресторанах! Ты ведь не будешь против, Зиг?

Я не был против. Отнюдь. Причем в основе моего непротивления лежал не знаменитый собор, не опера и даже не всемирно известное казино, а не исследованные до конца тайны Юлиного тела, сеансы ночного купания и прочие плотские утехи.

– Я – за! – бодро сказал Зигфрид.

Мы вышли в море под торжественные звуки «Бранденбургского концерта». Алекс в лихо заломленной капитанской кепочке стоял на носу – одна рука на штурвале, вторая небрежно приобнимает Кристину. С лица Кристины не сходило выражение, которое в кино обычно появляется после удара тяжелым предметом по голове. Хотя, возможно, это было выражение счастья, я не знаю.

Мы не спешили. Несколько раз бросали якорь, купались нагишом, занимались в воде всякими глупостями, ловили королевскую макрель, а может, и что-то другое, трудно сказать, потому что ничего не поймали. Зато коктейлей было выпито множество, и мы твердо знали, что это «кубинская линия»… Улучив момент, Алекс пожаловался, что жена что-то заподозрила и ему пришлось среди ночи звонить ей из автомата, чтобы Кристина не услышала. Я был доволен своими аналитическими способностями, хотя и удивился такой деликатности по отношению к Кристине. К тому же мои аналитические способности подсказывали еще одну, хотя и неприятную, но жизненную истину: сказать можно все что угодно.

Потом, разомлев от солнца и коктейлей, отправились в крохотные, но комфортабельные каюты, чтобы восполнить ночной недосып. Но и там занимались глупостями, поэтому выспаться так и не удалось. Запах распаренного, пропитанного морем и обожженного солнцем Юлиного тела будоражил меня все дальнейшее путешествие.

В семь вечера обогнули очередной мыс. Перед нами в легкой вечерней дымке открылись склоны гор, облепленные пестрыми строениями. Спускаясь к морю, город плавным крещендо набирал силу и звучание, и теплый воздух дрожал от этого великолепия. Серая глыба Океанографического музея, конусообразные шпили цирка шапито, купола самого знаменитого казино в мире, тюрьма, в которой отбывают наказание то ли два, то ли четыре человека… Мы вошли в марину. По сравнению со стоящими здесь судами – трех– и четырехпалубными – с вертолетными площадками и притороченными к бортам глиссерами наша яхта казалась обычной шлюпкой, которые выдают напрокат на Клязьме.

– Добро пожаловать в порт Эркюль княжества Монако! – торжественно провозгласил Алекс. – По такому случаю мы просто обязаны выпить шампанского! И – в казино! А потом, я знаю один оч-чень приличный ресторан…

Неожиданная заминка: у нас нет вечерних туалетов. «Упс», как говорят московские училки. Покидая Ниццу, мы не планировали посещение казино, и наш гардероб с этой точки зрения выглядит непростительно «кежуал»: хлопковые брюки, шорты, футболки, топики. То, что они от самых престижных производителей, дела, естественно, не меняет. Правда, в ореховых платяных шкафах яхты оказались два смокинга – черный и белый. Нашлись и классические туфли, и сорочки, и бабочки, и даже запонки со стразами. Одежда подошла как мне, так и Алексу, так что вопрос наполовину был закрыт. Но на другую половину оставался открытым: как быть дамам?

– Не беда. Возьмем платья напрокат, – предложил Алекс. – Напротив казино есть хороший салон!

– Я не собираюсь надевать чужую одежду! – неожиданно занервничала Кристина. – Неизвестно, кто его носил до меня. Может, какая-нибудь негритянка. Или китаянка. Может, у них вши…

– Китаянки миниатюрны, как куколки, – деликатно заметил я. – Вам ничего не грозит.

Кристина посмотрела на меня, как французская королева смотрит на идиота-конюха, только что предложившего ей примерить седло и конскую сбрую.

– Разве у вас в Москве еще остались расовые предрассудки? – искренне удивился Алекс.

– При чем здесь предрассудки? – Кристина надула губы. – Просто я не надеваю чужие платья, и все. И в секонд-хенды, кстати, не хожу. Мой муж достаточно зарабатывает… Если купить тут одежду, это другое дело…

– Да, тут должны быть сотни брендовых бутиков, – поддержала ее Юлия. И, перейдя на русский, добавила:

– В Монте-Карло знаешь, какие цены? Если Вадим дал тебе свою карточку и разрешил потратить тысяч двадцать евро, тогда, может, уложишься…

– Зачем мне тратить такие бабки? – зло спросила Кристина. – Я вообще не собиралась в казино!

– Так какого рожна ты сюда приперлась?

– А ты? – оскалилась Кристина. – Собралась в казино – так скатертью дорога! Шорты свои не забудь погладить!

– Это не шорты, а юбка, пусть и короткая! А у тебя, я вижу, классический дресс-код! Знаешь, кто так одевается? Шлюхи в «Космосе»! В таких же красных бриджах негров снимают!

– Откуда столь глубокие познания? – Кристина выгнула бровь.

– С кем поведешься!

Кошмар. Похоже, я ошибался насчет дворянских корней Юлии. Про Кристину я вообще молчу. Мне было неловко за соотечественниц, хотя формально я здесь как бы ни при чем.

– Что они говорят? – недоумевал Алекс, переводя взгляд с одной дамы на другую. – Что-то не так? Они ссорятся?

– Понятия не имею, – сказал я. – Кто их поймет, этих русских?

Если у наших барышень и имелся какой-то тайный расчет на то, что мы с Алексом вдруг возьмем да и раскошелимся на их вечерние обновы, то они круто обломались. Алекс – типичный европеец, у них не принято осыпать дам золотом после первой же ночи. Я со своей стороны такую сдержанность полностью одобряю. Это не скупость, а разумность.

Салон проката одежды оказался действительно рядом с казино. Юлия выбрала длинное открытое платье от Ральфа Руччи. Странное дело: упакованная в кусок камбоджийского шелка стоимостью около восьми тысяч евро, она показалась мне еще более голой, чем прошлой ночью в «Шато Люмье». Кристина проигрывала ей по всем статьям. Я в белом смокинге чувствовал себя официантом. Но у секьюрити казино, встречавших нас на входе в великолепный атриум, не возникло никаких вопросов. Одни только пожелания: «Бон суар! Ке ву сури ля шанс!» – «Добрый вечер! И пусть вам улыбнется удача!» Вранье, конечно, но приятно…

Любое казино всегда остается в выигрыше. Поэтому я только «отметился» за столом рулетки – проиграл для проформы сто евро и остановился. А Юлия рассчитывала выиграть. Она поставила на «зеро» и вдруг сорвала банк! Я думал, от радости она выскочит из своего платья. Как загорелись ее глаза! Какие звездные глубины, какие бездны там открылись! Нет ничего сексуальней молодой красивой женщины, только что выигравшей полторы тысячи евро! Особенно если на ней платье от Руччи, а ты точно знаешь, что находится под ним… Только вот проигрывать прекрасный пол не умеет, а совершенно очевидно, что проигрышем все и кончится. Становиться свидетелем крушения надежд и очередной жизненной драмы я не хотел, поэтому наклонился к маленькому розовому ушку:

– Удачи, дорогая, я схожу за мартини!

По-моему, она меня не услышала.

Я обошел Европейский зал и зал Ренессанса, забрел в Розовую гостиную. Красное дерево, оникс, юрский мрамор. Полнозвучная, полнокровная роскошь. Без всяких подделок, без компромиссов. Я чувствовал себя великолепно. Мне было немного жаль всех этих людей, попавших сюда из своих бетонных коробок, из обшитых сайдингом домов на северном побережье, из трехуровневых коттеджей на Новорижском шоссе, – они выглядели как грызуны, извлеченные из холодных подземных нор на яркий свет. Да, им было от чего сойти с ума. Но я чувствовал себя спокойным и счастливым.

Наконец я добрался до бара. И вот сюрприз: первая, кого я увидел, была Хельга-Галина! Сперва я ее не узнал. Она была одета, как принцесса Монако, явившаяся на тайное свидание, – строгий костюм, шляпка с вуалью. Лицо ее тоже казалось строгим и утонченным, даже неприступным. Она была одна-одинешенька.

– Разрешите? – спросил я, нацелившись приземлиться рядом.

– Нет. Это место занято, – холодно ответила она.

Я на некоторое время застыл в полусогнутой позе. Честно говоря, не ожидал.

– Вы не узнаете меня, Хельга?

Она повернула лицо и посмотрела мне в глаза. Я, наверное, имел вид преглупый. С одной стороны, я видел, что это именно Хельга, с другой – Хельга явно видела меня впервые. Готов биться об заклад. Я немного разбираюсь в человеческих душах и человеческой физиогномике – это тоже, если угодно, критерий профпригодности… Так вот, ни капли фальши, ни капли игры. Она видела меня первый раз в своей жизни.

– Знаете, что-то не припомню, – холодно ответила она.

– Рейс Берлин – Ницца. Шестого августа. У нас были соседние места в бизнес-классе, – напомнил я.

Покачала головой.

– Это совершенно исключено. Я прилетела только вчера.

В ее голосе появились аристократические нотки… Может, действительно ошибся?

– Что ж, извините…

– Будете что-то заказывать, месье? – любезно поинтересовался выросший за стойкой бармен.

– «Джонни Уокер», блю лейбл, двойной!

Из вежливости я хотел предложить угощение даме, но Хельга, или как там ее на самом деле, уже уходила под руку с высоким джентльменом в черном смокинге с бородкой а-ля кардинал Ришелье из фильма про трех мушкетеров. Вид у него был благородный и солидный. Даже, я бы сказал, сановитый. Что ж, при таком раскладе ей совершенно нет резона узнавать случайного попутчика…

Я сел на освободившееся место и стал ждать свое виски.

* * *

8 августа 2011 г. Утро

Москва, Кремль

Президент был одет официально, по протоколу. Никаких джинсов, никакого демократизма, никакой раскованности. Темный строгий костюм. Очень строгий. Самая подходящая форма для того, чтобы устроить выволочку проштрафившемуся Министру обороны, который, не отрывая глаз, монотонно зачитывал убористо напечатанный доклад.

Настроение Хозяина передалось другим «силовикам», собранным сегодня у главы государства. Директор Службы внешней разведки, Директор ФСБ, Начальник ГРУ, Командующий РВСН, Главный военный прокурор сидели вроде бы рядом с докладчиком, но держались как-то обособленно, словно строгий ареопаг, готовый принципиально осудить того, кто выпал из обоймы… Тут же были и ракетчики – Директор ракетного КБ, Главный конструктор, ведущий инженер.

– Сгорел один экскаватор, пострадавших нет… Благодаря своевременным действиям командования военного округа и экстренно созданного штаба последствия ЧП локализованы…

Министр обороны дочитал до конца и осторожно посмотрел на Президента.

Руководитель государства разглядывал его в упор. И лицо, и глаза у него тоже были строгими.

– То есть вы достигли очередного успеха? – сухо спросил Президент. – Третье испытание стратегического ракетного оружия завершилось провалом. Миллионный город подвергся смертельной угрозе. А вы докладываете об успехах экстренного штаба и командования округа! Чудо спасло город, а не ваш штаб! Да еще эта самопроизвольная подготовка к запуску «Тополя»! Что у вас там творится?!

Севрюгин вспыхнул, но голову не поднял, рассматривая узоры на тяжелом толстом ковре.

– Хочу доложить, что за последний месяц три пуска прошли вполне успешно… – негромко произнес он.

– Меня интересуют не те, которые прошли успешно! – отрезал Президент. – Все должны быть успешными! Меня интересуют сорванные испытания, особенно те, которые ставили под угрозу жизнь миллионов наших сограждан! Какие меры вы приняли?

– Все пуски временно запрещены, – выдавил Министр.

– То есть Россия практически обезоружена. Поздравляю вас, – съязвил Президент. – Ни ракетного щита, ни меча возмездия. С 1957 года, когда был произведен первый удачный пуск советской межконтинентальной ракеты, это первый прецедент. Я не ошибаюсь?

– Все отказы расследует специальная комиссия Министерства обороны, – промямлил Севрюгин, понурив голову. – Мы со дня на день ждем результатов…

– А они будут?

Севрюгин молчал.

– Я создам новую межведомственную комиссию. ФСБ, СВР, военная прокуратура, конструкторы и инженеры! – сказал Президент. И повернулся к руководителям силовых структур.

– Попрошу подготовить предложения по составу Государственной комиссии. И подключить к этому делу лучших специалистов! Освободить от других дел, отозвать из отпусков, бросить всех на разгадку проваленных пусков!

– Мы постараемся, товарищ Президент! – приободрился Севрюгин.

Но Президент махнул рукой.

– Вы уже сделали все, что могли! И если вы не исправите положения, то придется укрепить руководство Минобороны!

– Я все исправлю, товарищ Президент! – дрогнувшим голосом ответил Севрюгин. Он по-прежнему разглядывал ковер и начищенные носы своих ботинок.

– Надеюсь. Иначе мне придется исправлять свою кадровую ошибку, – холодно произнес Президент. – Можете быть свободным!

Последняя фраза прозвучала угрожающе.

* * *

8 августа 2011 г. Вечер

Монако. Монте-Карло

К Юлии я вернулся, когда колеса рулетки и фортуны уже прокрутились положенное число раз и наступил закономерный финал. Красные глаза, размазанная тушь, дрожащие губы.

– Как же так? – нервно мяла она кружевной платочек, который прилагался к прокатному платью. – Все шло так хорошо, я выигрывала, и вдруг… За всю жизнь первый раз начало везти… Это несправедливо!

Алекс с трудом оторвал от игровых автоматов Кристину, и мы встретились в вестибюле. Кристина тоже жаловалась на несправедливость, и у подруг появилась общая тема для глупых разговоров, которые меня сильно раздражали. Если бы не безупречные эллинские формы Юлиного тела, я бы послал подружек по известному адресу и с удовольствием поужинал вдвоем с Алексом. Но я ничего не сказал. Если бы вы видели Юлины стройные икры с изящными лодыжками, линию бедер, головокружительно ныряющую в тонкую осиную талию, выпуклые ягодицы… О, да! Вы бы меня, конечно, поняли!

Алекс привел нас в «Альжер» – респектабельный ресторан, расположенный в старинном здании тосканского стиля. Мы сели на веранде второго этажа, внизу, по кругу тщеславия, медленно двигались вокруг казино дорогие автомобили: «Порше», «Феррари», «Ламборджини», «Бугатти», «Мазератти»… Впрочем, этим нас, немцев, не удивишь – выйдите ночью на Тверскую, там еще и не такие парады увидите!

На аперитив выпили по «Кровавой Мэри», потом заказали устриц с шампанским. Девушки постепенно пришли в себя и даже выпили на брудершафт за вечную дружбу. Поцелуй получился неожиданно долгим и подозрительно страстным. Мы с Алексом переглянулись. Официант ждал основного заказа.

– Обязательно возьмите запеченные бобровые лапки, – посоветовал нам Алекс. – Местное кулинарное извращение, больше нигде не попробуешь! И к ним бутылочку старого «Сан-Жанне». И артишоки «кардоне» обязательно.

Я последовал совету нового друга. Как бы это помягче сказать… Блюдо несколько экстравагантно. Как собачьи лапы в китайском ресторане. Артишоки мне понравились куда больше.

– Третий тост – за любовь! – провозгласила Кристина и выразительно посмотрела на Алекса.

Забавно. Я и не заметил, что это уже третий. К тому же здесь вообще принято пить без тостов.

Алекс развел руками, не выпуская бокала.

– В мире, где я живу, не существует таких понятий, как любовь… Я имею в виду свою фирму, конечно, – пояснил он с улыбкой. – «Бритиш Тайрз Инкорпорейтед». Есть рациональный технологический процесс – отработанный, стандартизированный, подчиненный единственной цели: производству промышленной резины и пластика. Но есть три недели, чтобы забыть обо всем этом. Мы теряем рациональность и целеустремленность, обгораем на солнце, сорим деньгами, изменяем женам и мужьям, даем множество пустых обещаний…

Алекс сделал паузу и с любопытством заглянул в свой бокал, как будто одно из этих обещаний должно было находиться именно там, внутри.

– Если это и есть любовь…

Кристина громко вздохнула. Мне вдруг показалось, что сейчас она зальется пьяными слезами.

– Ты хочешь сказать, что пройдет месяц, ты уедешь в свой Лондон и даже не вспомнишь меня?

Алекс хотел что-то ответить, но промолчал и только пожал плечами. Ответ настоящего джентльмена.

– А вот я буду помнить! – с пафосом произнесла Кристина и даже всхлипнула. – Всегда! Мы, русские женщины, никогда ничего не забываем!..

– Вот за вас мы и выпьем! – быстро подхватил я, описывая бокалом в воздухе замысловатый вензель. – За русских женщин!

Алекс благодарно посмотрел на меня. Мы выпили. Дамы осушили свои бокалы до дна.

– Ты абсолютно прав, Алекс! – с неожиданным подъемом сказала Юлия. – Надо брать от жизни все! К черту запреты и мораль! Будем веселиться на всю катушку! Все вчетвером!

Кристина исподлобья взглянула на нее и вдруг рассмеялась.

– Юлька, ну ты и б…дь! – сказала она по-русски, причем скорей одобрительно, чем с осуждением.

И опять поцеловала ее в губы. Юлия даже не думала отворачиваться. Она поставила пустой бокал на стол и обвила рукой шею подруги. М-да… Похоже, нас ожидала бурная ночь.

В этот момент у кого-то из посетителей зазвонил телефон. И я сразу вспомнил, что нарушил рациональный технологический процесс. Точнее, чуть не нарушил: время, отведенное для контрольного звонка, истекало через десять минут.

Извинившись, спустился на первый этаж, между барной стойкой и туалетом нашел телефонную кабинку и через минуту набирал парижский номер. В тесной кабинке было душно, сквозь плотно прикрытую дверь доносилась музыка. Я видел две пары, танцующие в центре зала.

Простая формальность. Через несколько секунд я буду свободен. Мы спустимся в стриптиз-бар, потом отправимся в отель… Перед глазами стояли Юлия и Кристина, слившиеся в страстном поцелуе. Эта картина возбуждала. Подсознание разворачивало ее в совершенно непристойное действо…

– Франсуаза вылетела, – раздался вдруг голос автоответчика в трубке. – Встречайте завтра, в одиннадцать…

Гудки отбоя. «Франсуаза вылетела…» Некоторое время я продолжал держать трубку возле уха, как будто ожидая привычного и желанного: «Хозяев нет дома…» Потом повесил ее на рычаг и вышел. Пары танцевали очень красиво. У одной из девушек на плече была татуировка: плачущий глаз.

Я вернулся к столику и попросил официанта наполнить бокалы.

– Что-то случилось? – спросил Алекс, бросив внимательный взгляд.

– Я возвращаюсь в Ниццу.

Дамы переглянулись между собой.

– Это почему-у? – разочарованно протянула Юлия.

– Изменились кое-какие обстоятельства, – сказал я.

– Неприятности? – спросила Кристина.

– Нет.

– Тогда что же?

Хм-м. Европейцы обычно не задают столько вопросов.

– Со мной хочет встретиться представитель крупного издательства, – сказал я. – Это очень важная встреча. Я не могу ее упустить.

– Ясно, – Кристина посмотрела на меня не то чтобы с укором… Скорее с искренним разочарованием. – А то, понимаешь, любовь, чувства и все такое!..

– И пустые обещания, – напомнил я.

– Но мы-то продолжим путешествие? – спросила она и посмотрела на Юлию, а потом на Алекса. – Мы поплывем в Сан-Ремо?

Алекс задумался.

– Почему нет? Хотя без Зигфрида будет скучно.

– Мы не дадим тебе скучать! – многообещающе улыбнулась Кристина. – Правда, Юля?

– Конечно! – Подруга кивнула.

Изменница! Вместо того чтобы отправиться в монастырь или хотя бы надеть траур…

– На такси до Ниццы сорок минут, – сказал Алекс. – Во сколько тебе надо быть там?

– В первой половине дня, – сказал я и взглянул на Юлию. Она облизывала влажные от вина губы.

– Впрочем, переночевать я могу и здесь.

– Хорошо, – Алекс широко улыбнулся, превратившись в прежнего весельчака и рубаху-парня, подмигнул и добавил с поистине русской интонацией: – Тогда гуляем!

Определенно в нас было что-то общее.

Глава 5

Космический супершпион

Неосведомленному человеку кажется, что космические дали действительно находятся далеко-далеко, а они совсем рядом, рукой подать… Ракета-носитель типа «Союз» достигает высоты двухсот километров всего за десять минут. Это уже полноценный космос, орбита с краткосрочной стабильностью. А по расстоянию десять минут – это как от Пушкинской площади до Охотного Ряда. Или от отеля «Негреско» до площади Массена… Конечно, если не в час пик.

Но на околоземной орбите нет такого понятия, как часы пик и средняя загруженность улиц. Здесь постоянно несется поток из сотен тысяч объектов разного веса, назначения, размера. От банановой кожуры, выброшенной со станции «Мир», фрагментов окаменевшей органики (а попросту, извините, дерьма) до отработанных ступеней ракет и топливных баков размером с железнодорожный вагон, а так же космических аппаратов, как «мертвых», так и действующих.

Скоростной режим никто не регулирует, постовых ГАИ нет и в помине, но скорость у всех участников движения примерно одинаковая – первая космическая. Это около тридцати тысяч километров в час, в сто раз быстрее любого болида из «Формулы-1». Причем орбиты с разным углом наклонения пересекаются, а столкновения чреваты самыми печальными последствиями. Например, в 2006 году крохотная частица диаметром меньше миллиметра пробила радиатор и обшивку грузового отсека одного из американских шаттлов. Год спустя шаттл «Атлантис» едва не стал жертвой другой шальной частицы, которая оставила опасную трещину на иллюминаторе. Это могло быть что угодно: кусочек облупившейся от корабля краски, капля технологической жидкости, даже обрезок ногтя какого-нибудь астронавта, выброшенный в открытый космос вместе с другими отходами… Мусор, одним словом.

А околоземное пространство, по сути, и есть огромная мусорка. Если сведения о жизни людей неолита археологи черпают из содержимого выгребных ям того времени, то археологи будущего будут черпать сведения о нашей жизни из содержимого околоземных орбит. Это не только всякого рода осколки, частицы и фрагменты, но и вот этот похожий на циклопическую гайку спутник «Дунфан» – пионер китайской космонавтики, болтающийся тут еще с начала 70-х… Или спутник связи «Eutelsat», по неизвестным причинам вышедший из строя весной прошлого года и оставивший без порции вечерней «развлекухи» население Молдовы и части Румынии… Или российский разведчик «Космос-2251», чья программа была свернута в 1995-м, а с тех пор ни у кого руки не дошли, чтобы захоронить его на более высокой орбите или, наоборот, обрушить в атмосферу.

Есть и другие спутники, вполне успешно действующие. Но их доля на этой космической свалке ничтожно мала – всего семь процентов. Когда-нибудь и они превратятся в ненужный мусор – кто-то раньше, кто-то позже… Спутники связи, навигационные, метеорологические, военные и прочие… Военных все-таки больше, поскольку многие «мирные» аппараты выполняют тайные функции, связанные с задачами обороны. Кстати, военные не употребляют бытовое словцо «спутник» – у них строгая и четкая терминология: КА – космический аппарат. Так и крутятся многочисленные КА по своим орбитам, смотрят, фиксируют, запоминают, передают в центр…

08 ч. 12 мин. 22 сек. по UTC[12]. Высота орбиты 788 км. Режим сканирования и фиксации включен. Баренцево море, российский сектор, юго-западная часть. Зона охвата 80 км. Фиксируемые события: испытание баллистической межконтинентальной ракеты «Молния» (код НАТО SS-NX-30). Фиксируемые объекты: тяжелый ракетный крейсер «Иван Грозный» и АПЛ «Москва». На главном мостике крейсера – группа военных и штатских руководителей из высших эшелонов российской власти. Идентифицированы Президент и Министр обороны. Лодка и крейсер следуют параллельным курсом на северо-восток. Глубина погружения подлодки 50 метров, скорость 10 узлов…

Немигающий взгляд из космоса устремлен на аккуратную стрижку Президента России. Впрочем, нельзя с точностью утверждать, что он сфокусирован именно на прическе, а не углубился дальше – в кору полушарий головного мозга или в эпиталамус… Поскольку это не человеческий взгляд. Он способен видеть даже то, что скрыто ото всех…

08 ч. 25 мин. 39 сек. по UTC. Зафиксирован пуск ракеты с борта АПЛ «Москва». Размер и тип «купола» выхода ракеты на поверхность соответствует характеристикам БР «Молния». Тип боевой головки – учебная. Стартовая скорость 0,3 км/сек…

Взгляд продолжал фиксировать движение ракеты, одновременно наблюдая за перемещениями подлодки и крейсера, а также находящихся на борту людей. Опять-таки неизвестно, отмечал ли он радостное (или тревожное) возбуждение на их лицах… Или смотрел гораздо глубже и читал мысли.

«…Давай, давай, лети, голуба, не падай! Б…дь, месяц пить не буду, если все пройдет ништяк… Два месяца!.. Хотя нет, сегодня мы с Царьковым напьемся… А потом – три месяца всухую, вот клянусь…»

«…джинсы – исконная американская одежа… А Америка – наш Главный противник! Разве может наш Главнокомандующий носить ихние штаны?!.»

«…Здесь трудно жирным, здесь тощим проще, здесь даже в зиму стоит жара, и нету поля, и нету рощи, и нет ни вечера, ни утра…»

08 ч. 25 мин. 46 сек. по UTC. Сбой в работе испытуемого изделия, самоликвидация в пределах зоны охвата. Спектрограмма взрыва: учебный статус боеголовки подтвержден. Радиус разброса обломков 6 км. Выход за пределы зоны наблюдения. Системы наблюдения и фиксации переходят в пассивный режим.

По секретной орбите движется новый суперсекретный американский спутник-шпион «Misty-2». Все, что связано с ним, является высшей государственной тайной. Даже сам факт его существования глубоко засекречен. О нем не слышали ни сенаторы, ни конгресмены, даже члены комитета по обороне, которые обязаны знать обо всем, что делается в военном ведомстве. Его не видит ни один телескоп, не фиксирует ни одна радиолокационная система обнаружения. Сам же он видит все. Это спутник радарной разведки нового поколения: от него практически ничего нельзя скрыть. Если космический аппарат оптического наблюдения использует для получения изображений солнечный свет и его возможности значительно ограничивают темнота, облачность, ненастная погода, то для «летающего радара» не являются помехой ни ночь, ни облака, ни дымовая завеса, ни разрисованный брезент, ни камуфляжные сети, ни двадцатиметровый слой грунта. Гигантская решетчатая антенна легко пронзает радарными лучами скальный массив, стальное экранирование и даже армированный противоатомный бетон.

Масштабные строительные работы в 45 км к северу от Тиходонска, в районе станицы Бельская. Гравийный и глиняный карьеры общей протяженностью 13 км. 114 единиц строительной техники. Человеческие ресурсы – около 2000 единиц. В процессе монтажа находятся восемь сооружений из армированного бетона, шесть из них – типовые жилые конструкции. Визуально – строительство цементного завода и поселка для обслуживающего персонала. Результаты радарного сканирования: отсутствие внутренних перекрытий в жилом строении № 3 и наличие больших пустот в грунте под ним. Пустоты имеют правильную форму прямоугольного сечения и глубину около 150 метров. Компьютерный анализ перемещения строительной техники выделил строение № 3 как центральный объект, где пересекаются многие трассы следования экскаваторов, бетономешалок, бульдозеров… Спектрограф указывает на огромное количество сплавов железа под его крышей (не менее 10 000 тонн). Вдобавок ко всему окна в строении № 3 нарисованы коричневой масляной краской на основе комбинированной олифы ГОСТ 10503-71…

Космический супершпион умеет выявлять любые объекты противника, как бы тщательно они ни были замаскированы. Мало того, «Misty-2» способен обнаруживать не видимые обычной оптике сдвиги грунта в районе ведения подземных работ, например рытья тоннеля или строительства подземного завода. В буквальном смысле он может достать кого угодно из-под земли!

Средняя Сибирь, тайга под Енисейском. Даже самая мощная оптическая система с орбиты в 790 км обнаружит здесь лишь сплошную зеленую массу с оттенками коричневого и желтого. Для спутника радарной разведки класса «Misty» эта масса имеет неравномерную и довольно любопытную структуру. Например, линейные фрагменты из неорганических материалов, имитирующие рисунок цветовых пятен, характерных для данной местности. Это маскировка. Масштабная, хорошо продуманная и качественно выполненная – однако всего лишь маскировка. Под ней скрывается бетонная трасса шириной 12 метров и длиной 23 километра, на обочине видны стволы поваленных в процессе проходки деревьев. Трасса отходит на восток от шоссе Енисейск – Красноярск и упирается в другой, более обширный объект маскировки. Под ним расположены шахта и склад бетонных конструкций-тюбингов. Во время прошлого мониторинга (трое суток назад) шахты еще не было. Зато количество техники удвоилось. И это только начало. То, что в мире называют «русским долгостроем», на самом деле имеет отношение только к жилому и административному строительству. Во всем, что касается войны, русские обязательны и очень расторопны.

Сам «Misty-2» не похож на творение рук человеческих. Впрочем, и на таинственного пришельца из иных миров, какими их изображают в дешевых фантастических фильмах, он тоже не похож. Поглощающая радарные и световые лучи поверхность покрыта специальным напылением – этаким плащом-невидимкой. Радиолокационная антенна, сплетенная из тонких волокон, напоминает хищную паучью сеть. На фоне звезд «Misty-2» кажется призраком, еще более черным, чем окружающая его космическая ночь… Скажем честно: нужно выкурить не один «косяк», чтобы хотя бы вообразить нечто подобное. Однако эта конструкция создавалась не для того, чтобы поражать чье-то воображение. А для того, чтобы скрыться от зорких глаз систем контршпионажа…

Юго-Западный Памир, Таджикистан. Вершина Санглок, 2500 метров над уровнем моря. Снежные вершины, искрящийся голубоватый лед, чистый, бедный кислородом воздух, яркое солнце, синее небо, прозрачная атмосфера. В распадке между двумя вершинами от горных красот ничего не остается. Серая, как пепел, почва, бурая каменистая порода, выцветшая на солнце трава. Безлюдная суровая местность. И, словно галлюцинация, мираж посреди этой горной пустыни – огромные серебристые сферы, каждая размером с пятиэтажный дом. Словно какой-то великан рассыпал их здесь во время игры в свой гигантский гольф…

Но у «Misty» не бывает галлюцинаций. Объект, находящийся сейчас в зоне сканирования паучьей антенны, хорошо ему знаком – это Центр контроля космического пространства (ЦККП). Под стальными сферическими куполами скрываются телескопы ВАУ – высокоточных астрономических установок, антенны радаров, чувствительнейшие оптические приборы. Рядом находятся грубые приземистые здания служебных корпусов и казарма войсковой части. Все это оптико-электронный комплекс «Окно», главный компонент российской системы контроля за космическим пространством, охотник за космическими шпионами.

Однако сейчас чуткие приборы не видят «Misty». Его «тело» не отражает световые и радиолокационные лучи, огромная антенна практически прозрачна – как паутина. Поэтому при общем поиске обнаружить его невозможно. Если знать координаты: номер орбиты, высоту, плоскость вращения и другие исходные данные, – то можно проводить целевой поиск, и возможность засечь объект появится: победят более точная аппаратура, более совершенные технологии и, конечно, большее мастерство оператора. Хотя процент успеха и тогда будет невысоким.

Зато «Misty» может «разглядеть» объект потенциального противника во всех ракурсах и подробностях.

На территории части находятся тридцать восемь человек. Кто-то несет караул – КПП, штаб, оружейный склад и три наблюдательные вышки. Кто-то отдыхает в казарме после ночного дежурства. Общая неподвижность и слегка пониженная температура тел (около 36,4 в среднем) говорят о том, что эти люди спят. В двадцатиметровой «офицерской» комнате при штабе, обставленной со всем возможным комфортом (мягкий диван, кресла, торшер, ковер), сидит за письменным столом очень крупный человек. Крупный во всех смыслах – и большой, и значительный. Видимо, это командир части полковник Гнетов – висящий на спинке стула мундир отсвечивает тремя большими золотыми звездами. Гнетов совершает не совсем понятные для электронных мозгов «Misty» действия: наливает в стакан жидкость из стоящей перед ним бутылки, залпом вливает ее в себя, а потом начинает колотить по столу кулаком и испускать звуковые волны высокой интенсивности.

В гараже колдует над старым «Уралом» механик. В каптерке режутся в карты рядовые срочной службы. На кухне повар Катерина готовит некое варево из гороха и картошки. Для наблюдающего из 790-километровой высоты спутника военной разведки она по своим физическим параметрам неотличима от прочих обитателей комплекса. Но здесь, внизу, в горах, где на сотни километров вокруг ни одной женщины, Катерина считается существом иного порядка. «Мисс Вселенная», секс-символ, Венера Милосская… Предмет вожделения, одним словом. Противоречие заключается в том, что предмет один, а претендентов на обладание им – тридцать семь. Кстати, странные действия полковника Гнетова как-то связаны с этой нестыковкой. Только непонятно как. Какие проблемы? Доминирующий самец в звании полковника, привлекательная самка без физических недостатков – все должно вроде бы срастись. Как прохождение заряженных частиц по цепи с наименьшим сопротивлением… Но это не электронные устройства, это – люди. У них все по-другому.

А вот и сердце комплекса: оптико-электронный узел наблюдения, позволяющий контролировать космическое пространство на высотах от 150 до 40 000 километров. Все десять телескопов-рефракторов находятся в рабочем режиме, хотя мониторинг орбит обычно проводится с наступлением сумерек. На центральном пульте дежурит офицер – это старший оператор комплекса капитан Синицын. После училища он служил в группе управления российскими разведывательными КА, теперь обнаруживает и сопровождает чужие…

Его «глазами» являются чувствительные фотометры – оптические приборы, которые фиксируют отраженный от космического аппарата свет. Снимок КА индивидуален, как портрет разыскиваемого преступника. Индивидуальные свойства каждого внесены в специальные справочники: форма, размеры, характер движения, ориентация в пространстве, параметры орбиты. Если продольная ось КА направлена вдоль орбиты, то это аппарат радиоэлектронной разведки. Если ось перпендикулярна орбите и КА смотрит на Землю, то, скорей всего, это оптическая разведка.

Синицын самый опытный специалист на «Окне» и хорошо знает свое «хозяйство». Он владеет различными инструментальными методами поиска космических шпионов. Если аппарат обработан и поглощает световые лучи, то фотометры не смогут его засечь, но можно «подсветить» объект лазерным лучом, нащупать радиолокатором либо использовать радиоэлектронный метод – уловить и усилить прощупывающие лучи разведчика. Но для целевого поиска надо располагать координатами «невидимки», а главное – знать о самом факте его существования… Ведь никто и никогда не ищет тщательно и скрупулезно то, о чем не знает!

Вот появился небесный объект второй звездной величины – пятнышко интенсивного оранжево-красного цвета. Это низкоорбитальный разведывательный аппарат видовой разведки «Лакросс-3», идет точно по расписанию. Капитан сделал запись в журнале наблюдений. Вот прошел «Космос-2251» и тоже попал в журнал, вот скопление мелкого неидентифицированного мусора, вот неизвестно чей обтекатель третьей ступени, вот топливный бак…

А «Misty» продолжает лететь среди звезд, не видимый даже для лучшего оператора «Окна». Сам он наблюдает противника и, возможно, даже «узнает» его: по своеобразному рисунку теплового излучения, по биоэлектрическому полю, индивидуальному для каждого человека…

* * *

Синицын вздрогнул. Вдруг показалось, что кто-то смотрит на него, рассматривает в упор! Чувство было таким ярким, острым, будто невидимая рука коснулась его головы. Может, подкрался кто-то из ребят – напугать?

Он резко обернулся.

Пультовая была пуста. Ряды мониторов, стальные шкафы узлов обработки, пустые кресла у соседних пультов. Четыре глухие стены и низкий потолок. И он, капитан Синицын. Больше никого.

Он сердито фыркнул: нервы, что ли, сдают? Этого еще не хватало!

На экране появилось и вопросительно замигало окно загрузки данных с шестого телескопа. «Загрузить данные?» Синицын щелкнул клавишей ввода. Вспыхнул и пропал индикатор загрузки, в левой части экрана появилась сине-зеленая картинка.

Все, кому положено, все на своем месте. Орбитальный телескоп «Ньютон»… Российский метеоспутник «Метеор-3М»… Индонезийский спутник связи «YTT»… Американский навигатор «Navstar»… Старичок «Lacross»…

Так. Все идут точно по расписанию. Индонезиец, правда, понемногу сползает со своей орбиты. Через месяц-другой, если орбиту не откорректируют, он может столкнуться с итальянским «связистом» «ISM»… Но это не наши проблемы. «Окно» является российским военным объектом, мы не вмешиваемся в гражданские дела других государств.

Ощущение чужого взгляда не проходило. Синицын заставил себя не оглядываться и посмотрел на часы. До конца дежурства осталось двадцать минут.

«Загрузить данные?» Второй телескоп, седьмой телескоп…

Он мог бы сказать, что смертельно устал, если бы эта работа в самом деле требовала от него каких-то усилий. Но нет, не требовала. Он знал комплекс как свои пять пальцев. Геостационарная орбита была для него чем-то вроде места ежедневных прогулок, где замечаешь каждый новый камешек, каждую сломанную ветку. И задачи по целевому поиску вызывали у него тот же прилив адреналина, что и в курсантские времена… Сколько он здесь? Четыре года. Год выслуги идет за два – получается восемь. С учетом предыдущих восьми лет – шестнадцать. Итого… Скоро появится право на пенсию. Ему всего тридцать, и он без пяти минут пенсионер. Может, в этом все дело? Обедненный кислородом воздух, суровые погодные условия, нервное напряжение, высокая ответственность?

Нет. Он считал, что дело в обратном. Тяжелее всего здесь переносится рутина. Как бы это сказать… Отсутствие динамики, драйва, событий! «Картинки» со средних и высоких орбит не меняются месяцами и годами. Там все давно устоялось. Ты просто сопровождаешь космические аппараты, отмечаешь их в своем журнале, как старичок-вахтер на заводской проходной… А ведь когда-то, поступая в училище Космических войск, молодой Синицын мечтал о чем-то, напоминающем фильм «Звездные войны»… «Погони» и даже «сражения» где-нибудь на геостационаре или гелиосинхроне!

Смех, да и только.

Правда, выяснилось, что он обладает некой уникальной способностью – так называемым чувством пеленга. У операторов есть такая тренировочная игра, когда в трехмерном пространстве (скажем, кусок ночного неба в тысячу километров по каждой из осей) нужно вычислить орбиту замаскированного КА. Поиск черной кошки в темной комнате. Угадать невозможно – слишком велик объем пространства. Надо ощущать космос, чувствовать его, отличать пустоту от невидимого, но материального объекта. И, конечно, учитывать гравитационные поля, влияние «солнечного ветра», закономерности запусков, определяемых вращением Земли и расположением космодромов… На основании всего этого нужно наметить несколько точек, которые могут пересекаться с гипотетическим маршрутом секретного объекта… Короче, стрельба в темноте на звук за спиной. На десять выстрелов девять с половиной промахов, и это нормально: цель игры не в том, чтобы обязательно попасть, а лишь в том, чтобы научить оператора быстро и уверенно ориентироваться в пространстве…

Но Синицыну удавалось вычислить орбиту! Он сам не понимал как. Его показатель – шесть из десяти – лучший в училище. Когда-то его собирались даже отправить на международные соревнования по «шип-сёрчингу» (это американский аналог нашего операторского тренинга, что-то вроде «морского боя»), но так почему-то и не отправили. Да и не в соревнованиях дело. В конце концов, он работает старшим оператором на самой современной в России станции слежения – чего еще нужно? Можно сказать, пик карьеры любого офицера Космических войск. Только пик этот чем-то напоминает знаменитую Столовую гору в Южной Африке – пик без вершины. Способности его никому здесь не нужны, большая часть полученных знаний оказалась бесполезной… Вон, Гнетов до сих пор третий закон Кеплера не выучил – и он полковник!..

Коротко прогудел зуммер. Дежурство подошло к концу, сейчас зайдет Пашка Зуев, который через пять минут займет его место за пультом.

Синицын потер рукой затекшую шею и поднялся. Неприятное чувство прошло. На него больше никто не пялился из темноты… Ерунда какая-то. Рассказать об этом начальнику смены – точно комиссуют. Навязчивые фобии, паранойя. Нет. Перетопчутся. Никаких разговоров…

– Ну как? Все крести на месте? – сказал Зуев, заходя в пультовую.

– Все на месте. Держи.

Синицын протянул ему журнал. Зуев быстро просмотрел записи, расписался в графе «смену принял», проставил время.

– Давай-давай, топай скорей в столовку, – буркнул он. – Обед через десять минут заканчивается. А Катерина твоя опять борщ пересолила, не иначе как на почве чувств. Есть совсем невозможно… Ты б женился на ней, что ли, а?

Зуев, прищурившись, смотрел на Синицына.

– Говорят, после женитьбы любовь проходит быстро. Тогда она хоть готовить нормально начнет!

Зуев расхохотался, показывая крупные желтые зубы.

– Да пошел ты, – равнодушно сказал Синицын и двинулся к выходу. Но вспомнил что-то, остановился.

– Кстати! Слыхал, что завтра в Северной Корее большой праздник?

– Какой еще праздник? – насторожился Зуев.

– День Трудовой партии.

– И что?

– А то, что они по этому случаю каждый год «карандаш» запускают – типа в ознаменование прошлых и будущих побед.

Он не без удовольствия полюбовался на вытянувшееся лицо Зуева.

– Так что ты смотри, не проворонь. Смотри в оба. Иначе будешь на «губе» Катеринины борщи вспоминать и облизываться.

– Да врешь ты все, Синицын! – возмутился Зуев. – Нет у них такого праздника! Нас бы всех предупредили!

– Значит, тебя предупредить забыли, – сказал Синицын и вышел из пультовой.

В столовой никого уже не было. Тонкошеий рядовой, гремя огромными сапогами, обходил офицерские столы и собирал грязную посуду. Катерина сама налила Синицыну борщ, плюхнула двойную порцию каши. И уселась с ним за стол поболтать.

– А ко мне в комнату Гнетов опять ломился, – сообщила она первым делом. – Вечером, как только ты на дежурство заступил. Такой весь из себя, вообще…

– И зачем он к тебе ломился? – поморщившись, спросил Синицын. Борщ и вправду был дико пересолен.

– Не знаю. Может, политинформацию хотел провести. Или на звезды посмотреть…

Катерина кокетливо прикусила верхнюю губу и исподлобья посмотрела на Синицына. Она не была ни уродиной, ни красавицей – обычная девушка. Даже немного симпатичнее, чем обычная. Иногда Синицын говорил себе, что на ее месте могла оказаться какая-нибудь толстая баба с усиками или похожая на камбалу таджичка. А тут – стройная, белая, без усиков. Только, как бы это помягче сказать… Испорченная назойливым к себе вниманием.

– Звезды. Ну конечно. Твой Гнетов Венеру от Сириуса отличить не сможет, – сказал Синицын.

– Подумаешь. Зато коробку конфет приволок. И водку.

«Вот дура», – подумал Синицын.

– Хорошо посидели? – спросил он, пододвигая к себе второе.

– Какое там, – вздохнула она. – Даже на порог не пустила. Он пьяный был.

– А откуда про конфеты знаешь?

– В щелку смотрела…

– А он тебе в щелку не заглянул?

– Да ты че? – Катерина надула губы. – С Гнетовым я давно в завязке. Больше никаких, хватит с меня. Он меня тогда чуть не застрелил, хорошо, ребята пистолет отобрали… Тоже мне, Отелло!

Она передернула плечами, изобразила лицом даму из приличного общества. И поймала недоверчивый взгляд Синицына.

– Ну, чего смотришь-то? Не веришь? Дело твое. Как сказала, так и есть. Он еще матом под дверями орал. У кого хочешь спроси. А потом пошел к себе, бухать с горя.

Синицын выплюнул косточки из компота в пустой стакан. В голове шумело после бессонной ночи. Он не удержался и широко зевнул.

– Поспи у меня, слышишь? – проговорила она быстро. – Ну серьезно. Гнетов все равно лыка не вяжет, он даже знать не будет. А у меня два часа перерыв, пока солдатики посуду мыть будут.

Синицын поднялся из-за стола, нащупал в кармане пачку сигарет. Катерина тоже поднялась. Сегодня на ней чистый накрахмаленный халат, он шуршит при каждом движении. Под халатом – полная и мягкая грудь. И много чего еще… Ладно. Сколько раз он говорил себе, что этот глупый роман надо кончать, пока не случилось беды. Но в такие вот моменты кажется – зачем? У Гнетова в Нуреке жена и двое детей. И у Зуева и у многих других. А он – человек холостой. Почему он должен отказывать себе в удовольствиях?

– А я тебе пива холодного припасла и еще кое чего… – привела она последний, самый веский аргумент. – Ты приходи, Сереж, не пожалеешь… Придешь, а?

Улыбается своей фирменной бесстыжей улыбкой. Колдует.

– Хорошо. Приду, – сказал Синицын и потянулся.

Тонкошеий рядовой, сгружая посуду на тележку, бросил на него украдкой полный зависти взгляд.

– Приду. Только своих предупрежу на всякий случай…

* * *

8 августа 2011 г.

Вашингтон, округ Колумбия, Белый дом

Погожее летнее утро, без двух минут восемь. За окнами Овального кабинета солнце и зелень, а здесь – прохладная тень и легкий сандаловый аромат духов «Корсо Комо». Это означало, что первая леди США недавно забегала сюда, чтобы выпить чашку кофе с мужем, обсудить кое-какие дела и пожелать ему хорошего рабочего дня.

Президент сидел за старинным статридцатилетним столом, подарком королевы Виктории, положив длинные ноги в полосатых штанинах на полированную столешницу. Он был высок, худощав и цветом кожи, а также раскованностью манер и, главное, местом своего пребывания опровергал распространенное в Советском Союзе и постперестроечной России представление о том, что в Соединенных Штатах негров (извините, черных, или, еще лучше, афро-американцев) всячески угнетают и даже вешают на фонарных столбах. Он был сдержан, скромен и целомудрен, в отличие от одного из своих предшественников, по милости которого Овальный кабинет недоброжелатели стали называть «Оральным».

В центре кабинета, как бы он ни назывался, два кофейного цвета дивана и обтянутое полосатым шелком кресло (полоска белая – полоска карминовая; дизайнерская находка супруги президента) дожидаются членов Национального совета безопасности. Совещание начнется через две минуты, а пока что глава сильнейшего в мире государства беседовал по телефону со старшей дочерью.

– …О’кей, Энн. Но ты должна понимать, что ей только шесть лет. И она твоя сестра. Когда ты была маленькая, ты тоже капризничала… Что значит «ненавижу»? Прекрати. Ты старше, ты умнее. Постарайся ее отвлечь. Скажи что-нибудь ласковое или смешное… Послушай, вам до школы ехать всего десять минут, и вы каждый раз успеваете поссориться… Нет-нет, я серьезно тебе говорю…

Ровно в восемь двери кабинета открылись и вошли люди, отвечающие за безопасность Америки. Президент убрал ноги со стола и сделал приглашающий жест рукой: заходите, рассаживайтесь, я сейчас.

– Ладно, Энн, мне надо работать. У тебя тоже урок начинается. Давай, не хнычь… И не обижай сестру. Все, пока.

Он встал, поздоровался с каждым за руку: Министр обороны Моретти («отлично выглядите, Джон»), Директор ЦРУ Шеферд («доброе утро, Билл»), Директор Национального разведывательного (космического) агентства Диксон (просто энергичный кивок головой). Секундой позже в кабинет влетела госсекретарь Оливия Паттингтон. Сегодня она была в костюме кроваво-красного цвета, на тонких увядших губах – алая помада. И сама Оливия, и ее губы имеют отношение к циничному названию главного кабинета Белого дома, потому что она является женой того самого президента Паттингтона, шалости которого, перенесенные из супружеской спальни в официальные помещения, и дали основу шуточкам, насмешкам, анекдотам и даже не увенчавшейся успехом процедуре импичмента.

– Извините за опоздание, господа. Трафик… Вы еще не начали?

– Мы еще даже не успели занять свои места, – Президент сухо улыбнулся и опустился в кресло напротив рабочего стола, закинув ногу на ногу. – Прошу вас садиться, господа.

Члены Совета безопасности расположились на мягких диванах по правую и левую руку от президента. Случайно или нет, но мистер Диксон, усевшийся на диван слева, оказался там в полном одиночестве. Моретти, Шеферд и миссис Паттингтон сели напротив него, как экзаменаторы перед экзаменуемым. В каком-то смысле так оно и было.

Президент развернулся к своему столу, взял папку, заглянул в нее, пробежал глазами приготовленный советниками текст.

– Напомню, ровно два года назад Национальное разведывательное агентство, возглавляемое мистером Диксоном, вышло из формального подчинения Минобороны и ЦРУ. Главной причиной для такого шага, точнее, главной его целью было максимальное сужение круга носителей секретной информации, связанной с космической разведкой…

Президент осмотрел присутствующих. Директор ЦРУ раздраженно барабанил пальцами по кожаной папке, Министр обороны сидел с индифферентным лицом, откинувшись на спинку дивана, и внимательно слушал, госсекретарь разглядывала Директора НРА. Хозяин Белого дома продолжил:

– Итак, мистер Диксон получил карт-бланш. Теперь его агентство является самостоятельным игроком на поле добывания стратегической информации. Проектирует космические аппараты, размещает заказы на их изготовление и в сотрудничестве с НАСА осуществляет запуски. Полный цикл – от смутной идеи, как говорится – версии, до итоговой аналитической записки на столе Президента. Никто не вмешивался в его работу, никто не ставил палки в колеса, никто не связывал ему руки. Но члены Совбеза, и в первую очередь мистер Шеферд, обоснованно поинтересовались результатами этой работы…

Сидевший до этого неподвижно Диксон пошевелился и изобразил на лице дружескую улыбку, адресованную его бывшему начальнику.

– Я правильно расставил акценты, Билл? – спросил Президент.

Шеферд кивнул. У него было вытянутое худощавое лицо и внимательные серые глаза. И он не любил излишней независимости, а «излишней» считал любую независимость от него органа, добывающего информацию за пределами США.

– Да, меня интересуют результаты самостоятельной работы Агентства. И на то есть причина. Например, последний космический аппарат «Misty-2» обошелся налогоплательщикам без малого в девятьсот восемдесят миллионов долларов. Запуск производился в условиях беспрецедентной секретности, что тоже влетело в немалую копеечку… А главное, сенаторы не утверждали эту графу финансирования!

– Как такое могло произойти? – Миссис Паттингтон по-птичьи наклонила голову. – Это переходит всякие границы!

– Думаю, что отчет мистера Диксона прояснит ситуацию, – сказал Президент и кивнул докладчику. – Мы вас слушаем, Пол.

Взгляды присутствующих устремились на грузноватого, с добрым, «домашним» лицом Диксона. Некоторые шутили, что он похож на сдобную булочку с изюминками вместо глаз. Но сейчас такое сравнение было бы неуместным. Доброта и «сдобность» исчезли, его лицо сразу стало жестким и даже враждебным. Он наклонился вперед, как будто собрался вставать, даже убрал бумаги с колен. Но не встал. При нынешнем президенте-демократе подобные условности считались лишними. И даже вредными, как проявление подобострастия.

– Спасибо, мистер Президент, – произнес он глуховатым невыразительным голосом. – Проект действительно чрезвычайно секретный, потому его финансирование не утверждалось Конгрессом. «Misty» был запущен с площадки военной базы «Патрик» на мысе Канаверал ровно двадцать четыре дня назад. Обращаю ваше внимание: это первый в истории космической разведки аппарат-невидимка и первый спутник, оснащенный радаром, работающим на принципе синтезирования апертуры…

Диксон поймал недоумевающий взгляд госсекретаря и махнул рукой.

– Я не буду углубляться в научные дебри, миссис Паттингтон. Этот радар делает «Misty» практически всевидящим, вот и все. Мы в агентстве его так и прозвали: «Большое око».

– Скромно и со вкусом! – воскликнула миссис Паттингтон. – Почему бы сразу не «Глаз Божий»? Мистер Шеферд, например, с его непомерным «эго» и стремлением к тотальному контролю, он…

– Да, я бы именно так и назвал, – проворчал Директор ЦРУ. – А себя в кругу друзей я называю «Десницей Господней».

– Вы больше похожи на перст, чем на десницу, Билл, – обронил Президент и показал черный, со светлой внутренностью указательный палец.

Все рассмеялись. Диксон тем временем, не обращая ни на кого внимания, включил свой ноутбук и поставил на журнальный столик между диванами.

– Аппарат интенсивно работает в режиме сканирования, – сказал он. – Результаты перед вами.

На экране замелькали фото каких-то строительных объектов в приближающем ракурсе: вид с орбиты – вид с высоты птичьего полета – общий план – общий план в разрезе с деталями внутренней структуры. Качество снимков было непривычно высоким для космической фотографии. Диксон специально увеличил один из них, чтобы присутствующие могли прочесть название марки бульдозера на стройплощадке, – это был «Komatsu D-65».

– Это не «фотошоп», господа. Изображения построены на основе данных глубокого радиолокационного сканирования. Как видите, это позволяет не только получить снимки объектов с неограниченно высоким разрешением, но и заглянуть под их оболочку. Качество изображений внутренних планов при этом не уступает качеству обычных снимков. Чуда никакого нет: импульс радара проникает через метровый лист бронированной стали или слой бетона толщиной до пяти метров. По сути, перед нами воплощенный миф о «красных лучах».

Диксон оглянулся на миссис Паттингтон и прокашлялся.

– Я, конечно, прошу прощения. Если помните, в семидесятых и восьмидесятых в подростковой среде ходили слухи о некоем шпионском устройстве, которое позволяло просвечивать человека сквозь одежду…

– То есть видеть его голым, – бодро подсказала миссис Паттингтон. – Не беспокойтесь! В шестидесятых, когда я ходила в школу в Чикаго, среди наших мальчиков ходило очень нечеткое фото некой голой дамы – десятая копия с какой-то порнографической открытки. Но мальчики свято верили, что это наша преподавательница английской литературы мисс Хопс, снятая фотокамерой с «красными лучами» прямо во время урока!

– Благодарю вас, – сказал Диксон. – Так вот, сейчас этот кошмар стал реальностью. Мы можем не только увидеть несчастную мисс Хопс без одежды, но и поставить ей какой-нибудь нехитрый диагноз. Например, ангина, сколиоз, радикулит. Или гастрит. Или…

– Уж не беременна ли она? – подхватил Министр обороны Моретти.

– Именно так, – мистер Диксон нажал кнопку на пульте дистанционного управления, на экране ноутбука снова замелькали снимки. – Обратите внимание! Это строительство подземного командного пункта в сорока пяти километрах от Тиходонска, изображение датируется вчерашним днем. Русские применили здесь метод имитации гражданского строительства, и применили очень удачно. Видовая спутниковая разведка на этом участке никаких результатов не дала. Вообще ничего: местность с нулевой военной активностью. Сейчас мы видим объект первой категории секретности, стапятидесятиметровая шахта, не менее десяти подземных уровней. «Стройка века», как говорят русские. При желании мы можем следить за выполнением суточной нормовыработки каждой из строительных бригад и даже выявлять случаи пьянства на рабочем месте. А когда тиходонский КП будет закончен, мы построим его подробную трехмерную модель. Теперь далее…

Он загрузил в слайд-шоу следующую группу снимков. Еще один строительный объект, только вместо степи вокруг простирался густой лес.

– Это Средняя Сибирь, Енисейский район. Шахтная пусковая установка для межконтинентальной ракеты класса «Воевода», а точнее, начальный цикл ее строительства. Над строительными площадками и автомобильной трассой установлены маскировочные полимерные щиты. До последнего времени на всех разведкартах здесь была только тайга, территория Енисейского лесхоза. Наш аппарат обнаружил эту шахту на своем первом рабочем витке во время выборочного сканирования. Толщина бетонной опалубки, состав бетона и присутствие спецтехники для глубокого бурения дают основание полагать, что это ШПУ сверхвысокого класса защиты. То есть первый объект подобного рода в Средней Сибири. Далее…

На экране – зеленые поля, причудливые вензеля бетонных трасс, обтекающих невидимые преграды. Гигантские белые шары и усеченные пирамиды радиолокационных установок. Дальний ракурс, ближний ракурс, «срезы», внутренние планы. На внутренних планах – укрытые под навесами мощные автокраны с телескопическими стрелами. Их тут не меньше полусотни. Рядом в беспорядке лежат какие-то конструкции, похожие на обломки инопланетного корабля.

– Двойное противоракетное кольцо вокруг Москвы, система А-135. В июле этого года здесь закончилось переоборудование станций, установлены новые радиолокаторы. Собственно, об этом и так было известно. Но «Misty» определил их частотные характеристики, а заодно добавил в наш архив подробные планы двух подземных бункеров и транспортного тоннеля, соединяющего командные пункты в Софрино и Бортнево…

Диксон положил пульт на стол и откинулся на спинку дивана.

– Собственно, пока что у меня все.

Некоторое время все молчали. Президент обвел взглядом участников совещания. Моретти в ответ показал большой палец, миссис Паттингтон округлила глаза и губы, что означало, видимо, крайнюю степень удовлетворения. Шеферд выпятил нижнюю губу, будто размышляя – как оценить доклад.

– Бедная мисс Хопс… – задумчиво произнес Моретти.

Президент громко рассмеялся, вслед за ним рассмеялись остальные. Миссис Паттингтон погрозила Моретти пальцем. Шеферд наконец определился с позицией и, покачивая головой, негромко повторял:

– Да, это впечатляет… Особенно если все подтвердится… Да-а…

– Можете задавать вопросы, господа, – предложил Директор космической разведки. Его жесткость исчезла, враждебность растворилась в воздухе Овального кабинета, смешавшись с флюидами положительных и негативных эмоций, которые накопились здесь за двести десять лет. Он дружески улыбался присутствующим.

– Собственно, мистер Диксон, все ясно, – произнесла миссис Паттингтон. – И, по-моему, очень убедительно. Большой успех, думаю, позволит закрыть глаза на формальные нарушения.

– Согласен, это успех! – подвел итог Президент. – Но раз мы собрались, может быть, мистер Шеферд доложит какие-либо новости, представляющие интерес для Совета безопасности?

Директор ЦРУ развел руками.

– Честно говоря, я не готовился так основательно, как Пол, – медленно произнес он. – Но у меня всегда есть чем отчитаться… Сразу несколько наших источников в России утверждают, что ряд учебно-боевых пусков ракет морского, шахтного и воздушного базирования закончились неудачей. А испытания крылатого варианта едва не похоронили город Якутск. Есть информация, что все пуски ракет приостановлены, а все испытательные программы заморожены. Но это предварительные сведения. Они требуют проверки.

– Что ж, сегодня время хороших новостей! – потер руки Моретти и улыбнулся. Но коллеги его не поддержали. Все смотрели на Президента, который выглядел озабоченным.

– В свете приоритетов нашей внешней политики, главным из которых, как вы знаете, является стабильность в мире… вряд ли это повод для радости, господа, – выдержав паузу, произнес он. – Скорее повод для беспокойства…

– О, конечно! – подхватила миссис Паттингтон.

Моретти перестал улыбаться.

– И тем не менее новость любопытная, – продолжил хозяин Белого дома. – Возможные причины, мистер Шеферд?

– Затрудняюсь сказать, господин Президент. Мы направим в Москву специалистов для сбора информации.

– И сделайте это как можно скорее. Я хотел бы услышать новости уже в ближайшее время.

– Сделаю все возможное, господин Президент, – Шеферд склонил голову.

Президент повернулся к Директору космической разведки.

– А вас, мистер Диксон, я хотел бы поблагодарить за хорошую работу. Такое впечатление, что мы заглянули в будущее. Ошеломляющий результат.

– Благодарю вас, – сказал Диксон, вставая с дивана. Похоже, ему давно хотелось это сделать.

Президент тоже встал, пожал ему руку.

– Сколько всего спутников предусмотрено вашей программой?

– Пять. То есть еще четыре…

– Отлично, – сказал президент. – Я сделаю все возможное, чтобы у вас не было проблем с финансированием. У вас большой коллектив?

– Над проектами работают двадцать пять человек. Ну, и еще технические службы, служба наземного контроля, обработки информации… Всего сорок три сотрудника.

– Хм! Совсем немного! Как это у русских в поговорке…

– Не числом, а умением! – блеснул Шеферд, который тесно общался с начальником русского отдела.

– Да, что-то в этом роде… Справляетесь?

Диксон кивнул.

– Люди стараются. Все работают на износ.

Президент улыбнулся.

– Передайте им мои слова благодарности. И вот что… Организуйте ребятам вечеринку в хорошем ресторане. Они молодцы, они это заслужили, честное слово!

Участники совещания поднялись. Встреча подошла к концу. Шеферд подошел к Диксону, прокашлялся, похлопал по плечу.

– Неплохо, Пол, – сказал он вполголоса. – Очень неплохо. Только не вздумай отправиться в «Пош». А тем более в «Алиби Лаунж». Туда все ломятся, модный клуб и все такое… Он перешел на шепот. – Гомик на гомике, просто жуть. Я точно знаю. У тебя ведь нет гомиков в агентстве?

– Спасибо, мистер Шеферд, – сухо ответил Диксон. – Я подыщу место поприличнее.

Глава 6

Пойди туда, не знаю куда

9–10 августа 2011 г.

Ницца

«Франсуаза» оказалась крупным, «пивного» сложения мужчиной с торчащими из ноздрей волосами. Под левым глазом угадывался свежий, не успевший набрать все оттенки синяк.

– Тема простая, – шепотом сказал он и втянул голову в плечи. – Через Франкфурт в Штаты, билет заказан. Насчет Штатов. Там тоже все на мази. Разбираешься с ракетами, и все дела – езжай, куда хочешь…

«Франсуаза» явно нервничал. Потел, оглядывался по сторонам. Как будто хотел дать «маяк»[13] французской контрразведке: я занимаюсь нелегальной деятельностью, берите меня за жопу! Но старался он напрасно – я уже проверился и никого из имеющих отношение к DST[14] не обнаружил. Хотя это и не означало на сто процентов, что их действительно не было.

– Что-то я не очень отчетливо понял задачу, – как можно деликатней говорю я. – Что на мази в Штатах?

Он втянул голову в плечи и снова оглянулся.

– Не знаю. Я раз в полгода выползаю в какую-нибудь дыру и рискую своей шкурой, чтобы изречь очередную хню парню вроде тебя. Гребаная Ницца. Гребаные цыгане. У…щное Средиземноморье. Особенно в августе. Короче, я только передаю, что мне сказали. Слово в слово. Все понял?

Боюсь показаться совершенно тупым, но я опять не понял ровно ничего. И очень сомневался, что кто-то из моего руководства в Москве, включая Ивана, не отличающегося утонченными оборотами речи, просил передать слово в слово про «у…щное Средиземноморье» и «гребаную Ниццу». А особенно про «гребаных цыган».

Мы сидели на «явке» – пустой утренней террасе маленького кафе на окраине, где всегда мало людей. Молодой, спортивного вида официант принес мне американо. На поясе у него висел штопор с накрученной на острие пробкой.

– Гляди! – Я показал глазами связнику.

– Ну и что? – недовольно спросил он.

– Пробка.

– Ясен пень – чтобы ему самому в жопу не воткнулся. Или кому-то в бок. Что тут хитрого?

– Да то, что он вперед думает. Потому у них дискотеки не горят, корабли не тонут, самолеты не бьются…

– Мне это по хер. Не лечи мозги…

У «Франсуазы» была одышка, он моргал, пил воду без газа и постоянно хватал меня за руку. Ладонь его была мокрой и какой-то жирной. Так может себя вести подставной агент, подводящий тебя под арест с поличным. Но при встрече связник назвал пароль, а из кармана рубашки у него выглядывал краешек синего носового платка. Это так называемый «бекас» – временный условный знак, который служит для опознания своих и меняется через определенный интервал времени. Так что все чисто. Хотя быть уверенным в этом на сто процентов никогда нельзя. Но и никакого «поличного» у меня не было.

– Короче, в Штатах резидентуру не напрягаешь, действуешь сам. Легенда прежняя – писатель, книжки-смишки… Деньги придут на твою берлинскую карточку. Б…дь, в Берлине и то веселее, чем здесь! – неожиданно взорвался он. – Б…дь! В Геленджике и то веселее!

Он опять попытался схватить меня за руку, но я спрятал ее под стол. Все ясно. Этот тип из посольской резидентуры, у него дипломатический паспорт, судебный иммунитет, неплохая зарплата и красивая европейская жизнь, которую портят такие, как я, напрягая каждые полгода и заставляя совершать рискованные подвиги. Ведь за контакт с нелегалом его могут выслать из буржуазного рая!

– Так поезжай в Геленджик, дружище, повеселись!

Но «Франсуаза» пропускает подколку мимо ушей. Ему надо быстрее завершить опасную миссию и рвануть от меня подальше.

– Теперь главное. Твоя задача – определить, как они воздействуют на наши ракеты. Больше от тебя ничего не требуется! Выполнил – и свободен!

«Франсуаза» моргнул четыре раза подряд. Глаза красные. Пьет, мудак! Или садит наркоту…

– Кто «они»? – сдерживаясь, спросил я.

Он ненадолго задумался.

– Американцы, кто ж еще? Я так думаю, что раз Штаты, значит, американцы.

– Как они могут воздействовать на наши ракеты? Из другого полушария?

– Я ж тебе сказал: я передаю то, что должен передать. Слово в слово. И все. Ты уж сам дальше кумекай.

– Что значит «воздействовать»? Что случилось с ракетами?

Было в его взгляде нечто земноводное. Что-то от ящерицы. Нижние веки отвисали так, что я мог видеть желтоватый край глазного яблока. Зато верхние почти скрывали под собой мутноватый зрачок. Моргать он мог, естественно, только нижними веками. Он моргнул еще раза четыре.

– Ты, вообще, на каком свете находишься? – хмуро поинтересовался он. – «Евроньюс» хоть иногда включаешь? Или «Фокс», на худой конец?

Я скромно промолчал. Согласитесь, курортный образ жизни отнюдь не располагает к просмотру новостных программ.

– Сегодня в шестичасовом выпуске сюжет крутили из Якутска, – снизошел «Франсуаза». – Там ракета в гравийный карьер залетела. Потеряла управление. Воронка восемь на десять. Несколько человек присыпало.

– Факт не единственный? – поинтересовался я.

– Да нет. Еще несколько запусков накрылись медным тазом. Не случайность, короче! Кто-то вредит. А кто? Кроме америкосов, некому! Так что давай, работай! А я сваливаю из этой гребаной Ниццы. Пока эти цыгане и машину не угнали…

«Франсуаза» поднялся из-за стола, опять оглянулся по сторонам и нервно поскакал куда-то в сторону гренобльской трассы. Даже не попрощался. Полный мудак, короче.

Ну да леший с ним. Задание – вот что травмировало мою нежную нервную систему. Как они могут «воздействовать» на наши ракеты? А хер его знает! И кто вообще сказал, что на них кто-то воздействовал? И где на американском континенте я должен искать злодеев, связанных с инцидентом в Якутске? Как в классической формуле из русской сказки: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».

Я допил свой остывший кофе, вызвал такси и отправился в «Негреско». Самолет завтра в девять утра. Последние сутки отдыха. Если это можно назвать отдыхом. Ведь это не те последние сутки, после которых надо отправляться в свой опостылевший офис, торговую палатку или на завод. Мне предстояло лететь на другой конец света и там искать неизвестно что. И неизвестно где… Так что мысли, роившиеся в моей бедной голове, были далеко не отпускными.

Вид номера напомнил самый первый день в Ницце. Терраса, нежно-голубое море, поток машин, пальмы… Трехдневной давности номер «Нис Матен» лежал на подоконнике, где я его оставил, прежде чем отправиться на прогулку по Английской набережной. Кстати, та юная волейболистка в белом бикини была весьма недурна. Жаль, что нам не суждено больше встретиться.

Однако предаваться унынию не в моих правилах. Я собрал вещи, заказал чашку зеленого чаю и свежие газеты, в том числе «Вашингтон Пост», «Нью-Йорк Таймс» и местную «Ля Сенсасьон», специализирующуюся на скандалах и слухах. Пока несли заказ, включил французский новостной канал ASTV.

Сюжет из Якутска шел последним в разделе «Происшествия». Дрожащая мутная видеозапись с мобильника: какое-то пятно летит по небу, яркая вспышка, грохот, крики. Потом – террасы карьера, воронка и оплавленные останки экскаватора. Представитель Министерства обороны, глядя мимо камеры, бубнит, что версии происшедшего пока прорабатываются, ничего конкретного утверждать нельзя… Группа общественных активистов у стен городской мэрии Якутска с транспарантом: «Мы – не пушечное мясо!»… Местный уфолог в тирольской шляпе и кожаных шортах: «Это был спасательный бот звездолета с Сириуса!»… Ясно.

Пощелкал пультом, просматривая другие каналы. На «France 24» давали тот же сюжет, разбавленный видами Якутска с «Гугл Мап». Место взрыва было отмечено красным кружочком. И – да! – уфолог что-то говорил о каком-то радужном сиянии в небе перед взрывом. До меня вдруг дошло, что французы преподносят данную новость как курьезный случай, связанный с инопланетянами. Оригинально. Может, так устроила наша парижская резидентура? Я вспомнил «Франсуазу». Да нет, кишка тонка!

Вошла горничная, принесла чай, газеты и обязательные круассаны. Впрочем, они никогда не бывают лишними.

В «Вашингтон Пост» и «Нью-Йорк Таймс» буквально несколько строк. «Чрезвычайное происшествие в Якутске… Во время учебного пуска с борта стратегического бомбардировщика Ту-160 одна из ракет класса “воздух-земля” потеряла управление и взорвалась на северо-западной окраине города. Данных о жертвах и пострадавших не поступало. Пресс-служба МО России никак не комментирует случившееся…»

Зато «Ля Сенсасьон» разразилась статьей на целый подвал: «Российский медведь в капкане! Война начнется завтра!» Какие-то анонимные источники в Министерстве обороны РФ говорят о серии неудачных пусков российских ракет, о так называемом «стратегическом параличе». М-да, интересно… Временно заблокирован весь ракетный арсенал дальнего и среднего радиуса действия, ведутся лихорадочные поиски неисправных блоков… Просто превосходно! Читаем дальше. Речь идет, скорее всего, о тщательно подготовленной диверсии, к которой причастны не только русские инженеры и конструкторы, но и высшие государственные чины. Журналистам из «Ля Сенсасьон» абсолютно ясно, что за всем этим стоят ЦРУ и британская МИ-6, они даже название операции где-то выкопали – «Яйцо тиранозавра»!

Идиоты! Я чуть было не швырнул газету в корзину для бумаг. Больше всего возмутило, что в тексте полно орфографических и стилистических ошибок – видно, верстали «с колес», обошлись без корректуры… Однако я заставил себя прочесть статью до конца. Хоть это было и нелегко.

Общий смысл сводился к тому, что операция, которая длится аж с 1979 года (в СССР тогда якобы начали разработку химических ракетных двигателей нового поколения), проходила в три этапа: 1) внедрение в советскую ракетную технику уязвимых узлов, отключаемых дистанционно; 2) обеспечение «стратегического паралича» в определенный момент, так называемый «час тиранозавра» (о, боги!!!); 3) проведение массированной ядерной атаки на военные объекты России и полный ее захват вооруженными силами альянса НАТО. Атаку журналисты «Ля Сенсасьон» обещали в ближайшие два-три дня. Самое время проститься с родными и близкими в России, если таковые имеются, и вывести активы из российской экономики, опять-таки если они там есть.

Пролистал все газеты, но больше по этой теме ничего не нашел. Зато фотография в сегодняшней «Нис Матен» привлекла внимание: благородное лицо, небольшая бородка «а-ля кардинал Ришелье»… Я этого человека не знал, но где-то видел. Где?

Я напряг память. Ах да – казино в Монте-Карло! Только тогда глаза у него были открыты… Это тот высокий солидный мужчина в смокинге, который ушел с Хельгой-Галиной! А в газете его называют со скорбной простотой: «труп неизвестного мужчины»… Я быстро просмотрел заметку:

«Утром 9 августа… в районе порта… без документов… с ножевыми ранениями… личность не установлена…»

Из казино они ушли восьмого около полуночи. Все совпадает… Ай да землячка! Впрочем, криминальная хроника дальнего зарубежья Российского государства не касается, а следовательно, мне не интересна. Газета полетела в корзину, вслед за остальными.

Чай остыл, пришлось повторить заказ. Вдобавок я попросил рюмку выдержанного рому – в качестве антидепрессанта. Разговор с «Франсуазой», чтение бредней про инопланетян и информации об убийстве в одно утро – это уж слишком!

И вот я сижу на террасе, овеваемый запахами моря и цветущего олеандра, дышу легким соленым ветерком, мелкими глотками пью душистый «Клемент», любуюсь белыми яхтами, бороздящими залив вдоль и поперек. Антидепрессант подействовал: я вновь настроился на свой обычный – философско-критический лад.

Итак, присяжный Полянский, верите ли вы, что некая ракета во время испытаний под Якутском потеряла управление? Да. (Охотно верю. У нас что угодно может потерять управление – даже машина Министра обороны!)

Верите ли вы, что российская ядерная триада переживает «стратегический паралич»? Нет. (Уточню: скорее нет, чем да. Все-таки стратегический ракетный комплекс – это не сборочный цех «АвтоВАЗа». Хотя…)

Верите ли вы в «час тиранозавра» и ядерный заговор против России? Нет. (Это полная хня, которую даже не стоит обсуждать по причинам вполне очевидным для профессионалов и просто умных людей.)

Итак, господин присяжный, каков ваш вердикт? Как вы ответите на свой же вопрос: «Как они могут воздействовать на наши ракеты?»

Они. Могут. Воздействовать.

Раз версия центра предполагает постороннее вмешательство, значит, и будем из нее исходить. А вмешивается, естественно, Америка. Как говорится, больше некому. Не по степени злодейства, а по технологическим возможностям. Осталось выяснить – «каким образом». Ладно, выясним – не впервой. Как говорил мой отец, психолог и большой поклонник рыбалки, чтобы узнать тонкости поведенческих реакций представителей рода carassius, следует сесть в лодку и попытаться поймать хотя бы одного карася.

Что ж, полетим в Штаты. Со временем все будет постепенно проясняться. А там и карась поймается…

Тут прозвонил телефон. Это мог быть только портье, больше некому. Но это оказался Алекс.

– Привет, дружище! Встретился со своим издателем?

– Да. И мне надо лететь во Франкфурт. Завтра…

– Жаль. А мы в баре «Эрмитажа»[15], распиваем «Бароло» перед отходом в Италию.

– От души завидую! А как наши красавицы?

– Прекрасно. Передаю трубку твоей…

В трубке фоном слышались музыка и беззаботное хихиканье. Это были звуки другого, недоступного отныне для меня мира.

– Привет, привет! Я так скучаю без тебя! – послышался голос Юлии. Уж больно радостный для покинутой возлюбленной. – Подожди, не мешай…

– Привет, Зиг! – бесцеремонно вклинилась Кристина. – Я тоже соскучилась!

Ах да, теперь она тоже моя девушка. А Юлия вдобавок и девушка Алекса… Я вспомнил, чем мы занимались вчера вечером в каюте яхты, потом в другой каюте, а потом на палубе – уже все вместе… И покраснел. В душе во всяком случае – точно.

В дверь постучали.

– Извините, девочки. Ко мне пришли, не могу больше говорить. Счастливого вам отдыха и всего-всего доброго…

Но в трубке уже опять был Алекс.

– Конечно, конечно! – отозвался он с каким-то непонятным подъемом. – Иди, Зиг! Не скучай! Пока!

Я швырнул трубку на рычаг и пошел открывать. В голове вдруг созрело решение отправиться на набережную и отыскать ту симпатичную волейболистку с очаровательными ножками. О да! Скучать я вовсе не собираюсь!

Я открыл дверь. В коридоре, на красной ковровой дорожке прошлого века, стоял дворецкий Жан в своем белом парике и зеленом камзоле.

– Месье ждут внизу, в баре! – торжественно объявил он.

Вот те на! Я даже не представлял, кто бы это мог быть… Может, у «Франсуазы» опять возникли проблемы с цыганами? Но он не знает, где меня искать… Честно говоря, я даже испытал некоторую тревогу. Спустился вниз, осторожно заглянул в бар – дубовые панели, балкончики с резными перилами, картины на стенах и… веселые взгляды трех пар глаз вкупе со взрывом сумасшедшего хохота.

– Ну, как мы тебя разыграли?! – Кристина сразу бросилась мне на шею, совершенно не соблюдая субординацию: все-таки Юлия дольше была моей девушкой. Но Юля повисла на мне с другой стороны, восстанавливая справедливость.

– Какая встреча, Зигфрид! – Она поцеловала меня в ухо, причем не просто чмокнула, а достала языком почти до барабанной перепонки. Все-таки, у нее не отнять определенных достоинств!

Алекс, развалившись, сидел на кожаном диване.

– Show must go on! – торжественно провозгласил он и привстал, подавая руку. – Так просто ты от нас не отделаешься! Намечается грандиозная прощальная вечеринка! Лягушки, лангусты, белый «Грав», «Пойяк», «Дом Периньон» и прочие извращения!

– У нас уже была прощальная вечеринка, – напомнил я. – Буквально вчера.

– Да, дорогой. И это было так замечательно, что нам захотелось попрощаться с тобой еще раз, – произнесла Юлия и посмотрела мне в глаза с самым очаровательным бесстыдством. – Правда, Кристина?

– Правда, правда! – подтвердила та, быстро ощупывая меня, как будто проводя обыск. Но искала она не наркотики и не оружие, направленность поисков была столь очевидной, что можно было порадоваться тому, что, кроме нас и бармена, в зале никого нет.

Честно говоря, я был ошарашен.

– Как вы сюда попали? Где яхта? И вообще…

– На такси, – сказал Алекс. – А яхта осталась в Порт-Эркюле.

– Теперь понятно…

На самом деле я ничего не понимал. Еще вчера компания собиралась продолжать путешествие. Да и сегодня в девять утра, когда мы прощались, планы оставались прежними. А в час они, бросив все, мчатся ко мне в Ниццу… Ну, девчонки ясно – не часто встретишь такого мужчину, как я. А Алекс? Именно он принимал решение. И, несомненно, у него была совершенно иная мотивация… Какая?

Очевидно, британец уловил мои сомнения и понял их причину.

– Дело в том, что мне тоже придется уехать, – пояснил он. – Срочные дела в Лондоне!

Уф! Я перевел дух. Вполне понятное объяснение. А насколько оно правдиво – меня в конечном счете не касается. Главное, его можно принять на веру в куда большей степени, нежели нежную, почти родственную привязанность к случайному курортному знакомому. Все становилось на свои места, и настроение у меня улучшилось.

– Что ж, тогда гуляем! – Я хлопаю своих девушек по упругим попкам.

Лангусты в пурпурном наряде… Легкий, искрометный, наполненный веселящим газом «Дом Периньон»… И казачий хор на Рю Берлиоз… И фейерверк над морем: огненные пальмы, лиловые солнца… Поездка в открытом лимузине по Английской набережной… Пересечение с бульваром Гамбетта…

– Это знаменитая «последняя миля» Айседоры Дункан, – с умным видом говорит Зигфрид Майер.

– А кто такая Айседора Дункан? – спрашивает Кристина. Русскую учительницу следовало убить за такое невежество, но это наш прощальный вечер и я ограничиваюсь снисходительно-прощающим взглядом. В конце концов, эрудированность не входит в число тех ее достоинств, которые доставляют мне удовольствие… Алекс думает так же.

– Знаменитая певица, любовница вашего соотечественника поэта Есенина, – объясняет он. – Она тоже любила кататься в кабриолете, и именно здесь ее шарф намотался на автомобильное колесо. Глупая смерть…

Браво, Алекс! Для британского специалиста в сфере резиновой промышленности блестящее объяснение! На некоторые огрехи можно не обращать внимания – какая разница, пела она или танцевала?

– Хорошо, что длинные шарфы вышли из моды! – одновременно восклицают девушки.

О, Россия, куда ты катишься!..

Мы же прикатились в трехкомнатный сьют отеля «Негреско», набросали на пол подушек, и началось…

Расцветающий на кончике языка полуночный цветок «Мартеля», тонкие талии, переплетенные руки и ноги, щедрый жар эллинских и простых московских бедер, признания в любви с неизбежной путаницей имен:

– Ты меня любишь?

– Мне хорошо с тобой, Юленька.

– Я Кристина!

– Все равно хорошо.

Предсмертный трепет экстаза, рука педантичного немца, заботливо протягивающая беспечному британцу спасательный круг в скользкой целлофановой упаковке:

– Держи, Алекс! Я не понимаю, кто из нас производит резиновые изделия?

– Спасибо, увлекся! Ты настоящий друг.

Да разве все расскажешь…

Вечер пролетел, был – и нет. И ночь пролетела. И снова – утро, золотистый отблеск на занавесках…

Пора в дорогу.

Юлия и Кристина самоотверженно вызвались проводить нас. Неспешно погрузились в такси, в неловком молчании доехали до аэропорта. Темы для разговоров исчерпаны. Мой самолет вылетает в девять, билет я заказал еще вчера. Рейс на Лондон – в девять тридцать, у касс бурлит беспокойная толпа: индусы, негры, пакистанцы… Они мало похожи на английских джентльменов, но тоже хотят улететь в Лондон, потому мест и нет… Я вопросительно смотрю на Алекса.

– Попробую что-нибудь сделать, – говорит он и, насвистывая какую-то арию, скрывается за массивной дверью с надписью «Chef-Administrateur».

Спустя несколько минут Алекс возвращается, в руках у него билет в бордовой обложке: «бизнес-класс».

– Наша компания давно сотрудничает с французскими авиалиниями, – кратко объяснил он. – Мы поставляем покрышки для шасси.

Настроение у девушек падает быстро и стремительно, как стрелка барометра перед грозой.

– Скажи мне номер телефона, – говорит Кристина, обращаясь одновременно к двум своим мужчинам.

– Я сам тебе позвоню.

– Я сам тебе позвоню.

Ответы звучат синхронно, совершенно одинаково и столь же совершенно неправдоподобно. Кристина насупилась, в глазах блестят слезы.

– Не веришь? Вот глупая, – с неожиданной нежностью говорит Алекс. – Напиши мне свой адрес и домашний телефон. Я, может быть, специально возьму командировку в Москву! Как твоя фамилия?

– Лугина, – весьма правдоподобно всхлипывает Кристина и начинает писать адрес на салфетке. Алекс, как по уши влюбленный юноша, поглаживает ее по спине. Надо сказать, он очень меня удивил.

– Пойдем, не будем им мешать, – сказал я Юле, чтобы упорядочить процедуру прощания. Все-таки, здесь лучше использовать традиционный вариант: один мужчина прощается с одной женщиной.

– Очень печально, – кивнула вторая наша девушка и шмыгнула носом.

Мы подошли к барной стойке напротив входа в зону паспортного контроля. Там похмелялись пивом два колоритных брюнета в гавайках и белоснежных костюмах – так одеваются марсельские бандиты. Они заметно оживились при нашем появлении, даже щеки порозовели. Юлия, ох, Юлия! Думаю, ее формы способны гальванизировать мужские трупы недельной давности.

Я заказал два сотерна и два виски. На плоском экране в углу показывали новости. И вновь появилось знакомое сановитое лицо с бородкой «а-ля Ришелье». На этот раз глаза были открыты и выглядело оно вполне живым.

– Установлена личность мужчины, убитого вчера в Монте-Карло! – оживленно сообщил диктор. – Это американский гражданин Рональд Сазерленд, который два дня назад прибыл в Ниццу на отдых. По предварительным данным, он был ведущим разработчиком электронных средств для космической промышленности США. С 2005 года профессор перестал выступать с докладами на научных конференциях и публиковать статьи в журналах по радиоэлектронике. Возможно, его разработкам присвоили гриф секретности…

– Ты даже не смотришь на меня, – укоризненно сказала Юля, залпом, как водку, выпивая свой сотерн. – А у меня будто руку отняли. Вот взяли и отрезали…

Она всхлипнула.

– Почему именно руку? – поинтересовался я. – И какую – правую или левую?

– Да какая разница… Вот эту!

Она вытянула изящную кисть, будто собираясь отвесить пощечину коварному соблазнителю. Но только уставилась на открытую ладонь, словно читала там свою судьбу, ожидающую ее среди скучных химкинских пейзажей в компании мужа-бизнесмена, если он, конечно, существует.

– А это что? – Я тронул ее пальцы.

– Это протез…

– Однако он теплый. И очень натурально выглядит.

– Я тоже напишу тебе адрес и телефон, – трагическим тоном говорит она. – Хотя ты и не просишь… Или не хочешь?

– Ну что ты, Юленька, конечно, напиши!

Она вынимает из-под рюмки зеленый картонный квадратик с круговой надписью «Бар “Лагуна”», и чирикает что-то на обороте.

– Прекрасная визитка получилась, не то что у Кристины. Спасибо, – я с благодарностью прячу картонку в карман.

Подошли Алекс с безутешной подругой. Она вытирала нос универсальными бумажными салфетками и швыряла их в пепельницу.

– За прекрасно проведенное время! – поднял рюмку Алекс.

– И за новые встречи! – сказала Кристина.

Мечтательница!

– Скорые встречи! – уточнила Юлия.

Фантазерка!

Я посмотрел на Алекса.

Он улыбался мне своей белозубой европейской улыбкой. Симпатичный парень этот Алекс. Похоже, он тоже испытывает ко мне расположение…

– Выпьем, дружище?

– Выпьем! – соглашается он.

И тут я заметил, что расстроенная Юлия под стойкой толкнула свою безутешную подругу ногой и выразительно скосила глаза на двух типов в гавайках и белых костюмах. Кристина бросила быстрый взгляд и едва заметно кивнула. Потом основательно рассмотрела брюнетов. Те призывно оскалились в ответ…

Что ж, все понятно: нам надо найти замену, и чем быстрее, тем лучше! Да, мой друг Алекс, ничего не поделаешь, девочки хотят хорошо отдохнуть, это естественно… И почему их отдых должен зависеть от чьих-то отъездов?

Англичанин тоже все заметил, все понял и понимающе кивнул.

Мы почти одновременно отсалютовали друг другу рюмками и молча выпили. Наверное, за мужскую дружбу. Или просто – за жизнь. За эту, раскинутую на целый мир сложную вышивку, где нити наших путей больше никогда, скорее всего, не пересекутся.

– Мальчики, вы не опоздаете на регистрацию? – заботливо спросила Юлия.

* * *

11 августа 2011 г.

Североморск. Штаб Северного флота

В окно видно неприветливое серое море со стоящими на рейде кораблями. Майор ФСБ Евсеев сделал очередную запись в прошитом и опечатанном спецблокноте:

«Североморск, штаб флота. Отрабатывается личный состав крейсера, несший службу в момент запуска “Молнии”: Степанков, Лукин, Галушко, Реут, Дуневич, Карпов…»

Впоследствии эти короткие заметки лягут в основу подробного рапорта, где перечисленные фамилии будут фигурировать в качестве «объектов отработки». Все «объекты» – матросы крейсера «Иван Грозный». На морском сленге – «рогатые». Сами себя зовут – «мессера»…

– Кстати, почему «мессера»? – спрашивает Евсеев. Он ни к кому конкретно не обращается, но замначштаба кавторанг Ильин приглаживает аккуратные усики и развернуто отвечает:

– В служебных документах личный состав обозначается «мсс» – матросы срочной службы. А они придумали – «мессера», вроде так красивше…

– Гм… А почему «рогатые»?

Ильин мнется.

– Вроде как намек, что служба тяжелая, приходится рогом упираться. Да мало ли что они придумают, товарищ майор! Не обращайте внимания!

Президентская комиссия наделала шороху в армейских частях и подразделениях ВМФ. Четыре спешно собранные межведомственные группы мгновенно разлетелись по «точкам»: представители военно-следственного комитета, военной прокуратуры, военной контрразведки… А Евсеев возглавляет североморскую группу как признанный «охотник на шпионов». Он думал, что дело Мигунова – «Зенита» осталось в прошлом и благополучно забыто, ан нет – высокопоставленного «крота» на высшем уровне командования разоблачают крайне редко: за всю историю КГБ-ФСБ было всего несколько таких случаев. Пеньковский, Поляков, Мигунов… Короче, раз-два и обчелся.

Северный флот стоит на ушах. По плану боевой работы «Иван Грозный» ушел в дальний поход на полгода, но уже через два дня его вернули. Сейчас у штаба толкутся матросики – курят, смеются, толкаются по-мальчишески, ждут допросов. Настроение у всех хорошее: вины за собой не чувствуют – ну, несли вахту в тот день, и что с того? А командиры озабочены, они-то знают, как дела раскручиваются. Или накручиваются. Святых-то людей нет! А спецы ухватятся за крохотную ниточку, потянут, потянут и вытянут на целый клубок!

От озабоченности и придан комиссии аккуратный капитан второго ранга Ильин в отутюженной черной форме – может, сгладит острые углы, смягчит что-то или соломки подстелит… На крайний случай, хоть разузнает что к чему: в какую сторону копают да что нарыли при отработке личного состава…

Евсеев вздохнул. «Отработанные» – как их ни называй: хоть «объектами», хоть «рогатыми», хоть «мессерами», – вряд ли прольют свет на провал запуска, из-за которого не только отрабатываемые части на ушах стоят – все Министерство обороны на ушах стоит, да что там Минобороны – вся страна на ушах!

– Томочка, ты… вы готовы? – заботливо поинтересовался подполковник Мезенцев, начальник отдела ВСК[16].

– Сейчас, Федор Яковлевич, – отозвалась военный следователь, лейтенант юстиции Калинина. Она подключила ноутбук к принтеру и открыла на экране шаблон протокола допроса. Выглядит лейтенант юстиции великолепно, если бы у Евсеева были такие подчиненные, он бы тоже взял себе в помощь…

– Так я зову? – оживляется капитан-лейтенант Ященко, местный особист. Смотрит он на майора Кузьмина – особиста из Центра, начальника по своей линии, который перебирает пачку личных дел.

Через минуту в кабинет с огромной картой на стене входит паренек – крепкий, круглолицый, ноги калачиком, форма ушита, туго обтягивает фигуру. Настоящий годок[17].

– Галушко Алексей Васильевич, старшина второй статьи, крейсер «Иван Грозный»! – докладывает он, вроде как по уставу, но со снисходительной ленцой, как и положено дембелю. И осмотрелся уверенно, по-хозяйски.

Майор ФСБ в темно-синем кителе и четыре офицера следственного комитета и контрразведки его не заинтересовали. Замначштаба – тем более. Лейтенанта юстиции Калинину он осмотрел более основательно и с видимым удовольствием.

– Присаживайтесь, свидетель! – Мезенцев показал на стул. Старшина сел, явно воспринимая такую предупредительность подполковника юстиции как должное.

– Вы хорошо помните день 15 июля? – начал допрос Мезенцев.

– Еще бы! Всю жизнь не забуду!

– В связи с чем он так врезался в вашу память?

Галушко усмехнулся, обнажив крепкие ровные зубы.

– Как с чем? Президент с Министром не каждый день приезжают. Я на ходовом стоял, у штурвала. Вот так их видел, как вас…

– Что-нибудь необычное заметили?

– В смысле?

– Может, разговоры какие-нибудь подозрительные?

– У Президента с Министром?! – Галушко, не отрывавший все это время взгляда от ног прилежно фиксирующей его ответы Томочки, удивленно посмотрел на Мезенцева.

– Да нет, что за глупости! – поспешно открестился от такого предположения подполковник. И бросил лейтенанту Калининой:

– Этот бред в протокол не включать!

Потом обвел взглядом офицеров, будто призывая их в свидетели:

– Сколько здесь людей, никто до такого не додумался!

И снова вернулся к старшине:

– Думай, что говоришь! И понимай, что у тебя спрашивают! Повторяю: слышал ли ты разговоры среди личного состава о… Например, о некомпетентности командования… О бардаке в армии и вообще… в стране! О том, что ракета никуда не полетит… Ну, и тому подобное…

Особист Ященко, подавшись вперед, гипнотизировал старшину взглядом хорька, подбирающегося к цыпленку.

Галушко заерзал на стуле и подтянулся.

– Не-е. Такого не слышал.

– А что вы слышали? – подхватил Кузьмин.

Томочка бесшумно и проворно трогала клавиши компьютера, набирая текст. Теперь Галушко уставился на ее пальцы.

– Да ничего я не слышал, – с досадой сказал он. – Я у руля стоял. Мне не до разговоров было.

– Что ж, выходит, все молчали у вас на корабле? – Ященко повысил голос, как бы демонстрируя, что вот, честные люди смело кричат о недостатках, а темные и сомнительные личности, наоборот, молчат в тряпку.

Галушко пожал плечами.

– Вспомните хорошенько, старшина, – напирал на него Мезенцев. – Все-таки пуск в присутствии самого Президента. Событие. Ответственность…

– А мне-то что? – сказал Галушко.

Томочка Калинина на какое-то мгновение даже перестала печатать и посмотрела на него с удивлением. Ященко хищно оскалился и бросил взгляд на своего начальника.

– Мое дело – вахтить и команды выполнять. Рулевой на то и рулевой, чтобы в оба смотреть… – попытался исправить впечатление Галушко. – Да все нормально было. Несли службу, как обычно…

– Как обычно, говорите? – вмешался майор Кузьмин. – Как обычно?! И ракеты у вас обычно не долетают до цели?!

– Да это не наша ракета! – вскочил Галушко. – Пуск с подлодки был! С ними и разбирайтесь! А у нас на «Грозном» все, что должно летать, оно и летает. А что плавать должно, оно и плавает.

– А пожар в девяносто девятом? – ехидно спросил Ященко. – Задымление на седьмом ярусе? Не у вас разве случилось?

Галушко пожал плечами.

– Может, и у нас. Я тогда не служил. Мне тогда девять лет было.

Мезенцев и Кузьмин переглянулись. Потом Мезенцев посмотрел на Евсеева. Евсеев почесал переносицу. Действительно, Галушко в девяносто девятом не служил. И ракету эту он в глаза не видел. И треп своих товарищей пересказывать не собирается, поскольку через несколько дней выходит приказ о демобилизации и отправится Галушко в свой родной Порхов Псковской области. Жить-поживать и добра наживать. И на здоровье.

– Хорошо. А чем вы занимались вечером 15 июля? – с жадным любопытством вопросил особист, постукивая карандашом по столу.

– Ничем. Отвахтил, поужинал и на отбой…

Ященко усмехнулся.

– Тоже все как обычно?

– Ну да, а как еще?

– А так, что, по имеющимся данным, в этот вечер вы еще с пятью матросами распивали спиртные напитки! – Ященко нехорошо улыбнулся. – Значит, на вашем крейсере это обычное мероприятие? Так, что ли, выходит?

На лице Галушко выступил пот. Теперь он смотрел не на Томочку и не на Мезенцева, а в окно.

– Ничего я не распивал…

– У нас есть показания ваших сослуживцев! – загремел Ященко. – Отпираться бессмысленно! Откуда спирт брали, а? Из медпункта? Из НЗ? Из запасов для регламентных работ? Сегодня спирт слили, завтра ракетное топливо… Если все разворовывать, неудивительно, что ракеты падают!

– Так что, это из-за меня ракета не полетела?! – Галушко так разволновался, что даже вскочил на ноги. – Выходит, я во всем виноват?

Томочкины пальцы летали над клавиатурой. Капитан второго ранга Ильин поднялся и озабоченно, будто внезапно вспомнил что-то важное, вышел.

– Разберемся! – Ященко пристукнул ладонью по столу. – Проведем дознание по факту организованных хищений спирта. А ты будешь ждать результата! И дембель твой – тю-тю! Два месяца, три, полгода! А потом – военный суд, Галушко!

Старшина второй статьи покрылся красными пятнами.

– Вот, блин, попа-а-л!

Евсееву это надоело, и он пошел на воздух. «Какой бред несут, – думал он. – Какой бред!..» И так гладко, словно по нотам… Все межведомственные группы Президентской комиссии сворачивали с основного пути выявления диверсий, вредительства или шпионажа и запутывались в паутине всевозможных нарушений, бытовухи и даже преступлений, не имеющих никакого отношения к обороноспособности страны.

У крыльца замначштаба что-то озабоченно втолковывал матросам, и их лица приобретали несвойственное молодости впечатление озабоченности. Очевидно, кавторанг объяснил, что не все так просто в этом мире и дело пахнет керосином. Под настороженными взглядами «мессеров» Евсеев двинулся по асфальтовым аллеям, обсаженным чахлым кустарником. С моря дул прохладный ветерок, в небе с криками летали чайки.

Позавчера они шерстили АПЛ «Москва», откуда производился пуск «Молнии». Результат: возбуждено уголовное дело по хищению средств, отпущенных на ремонт ходовой части. Нестыковка в несколько миллионов рублей – какая-то темная фирма-подрядчик, где бухгалтером работает дальняя родственница то ли капитана подлодки, то ли командира эскадры…

Другая группа отработала на Ужурском полигоне: два уголовных дела по нарушению уставных правил несения службы и одно – по утрате военного имущества…

Третья свирепствовала на авиабазе «Энгельс-2», где дислоцируются бомбардировщики «Ту-160». Два офицера устроили поножовщину – не поделили жену заместителя командира части по воспитательной работе. Вскрыли. Сам замком – хронический алкоголик и, возможно, гомосексуалист… Тоже вскрыли…

Северо-западная группа установила необоснованные списания дизтоплива: стационарно дежурящие установки «Тополей» в документах безостановочно курсировали по лесным просекам…

И здесь обязательно вскроют какую-то мелочовку, например хищение военного имущества (спирта), по предварительному сговору группой лиц, и наверняка неоднократно…

Всю эту дрянь Мезенцев с Кузьминым безошибочно вынюхивают, как собаки находят закопанную кость. Это их основная функция в группе, они великие специалисты по воровству, неуставщине, аморалке и т. д. Такого добра в любой военной части можно сыскать, если правильно подойти… Но при чем здесь падающие ракеты? Ни при чем. Но старший группы остановить их рвение не может – это будет выглядеть как саботаж правительственного задания особой важности…

Евсеев остановился перед памятником Ленину. Стремительно забываемый вождь мирового пролетариата указывал рукой в море – туда, где на рейде стоял крейсер «Иван Грозный», обреченно ждущий результатов проверки.

«А нет ли у него в голове сканера-передатчика?» – подумал майор. Много лет назад на ракетном полигоне в Дичково он, совсем молодой лейтенант, обнаружил шпионский прибор именно в голове такой статуи[18].

Сейчас он, признанный (оказывается) охотник на шпионов, не видел ничего похожего на шпионскую сеть. Североморск, Ужур, Энгельс, Холмск. Четыре точки на карте России, четыре военные части. Моряки – летчики – ракетчики… Евсеев успел изучить досье на весь командный состав и техническое руководство. Так вот, кроме «ракетных ЧП», их ничто не объединяет. Ни общих контактов, ни подозрительных связей, ни необъяснимых поступков, ни странных поездок… Единственный человек, который присутствовал при всех запусках, – Министр обороны Севрюгин. Может, его проверить?.. М-да… Шутка. Тем более что на борту «Белого лебедя» его все-таки не было…

Что еще? Разработка и производственная база ракет – тоже разные. Воткинский завод в Удмуртии, Смоленский авиазавод, ЦСКБ «Прогресс» в Самаре. Не стыкуется. Возможно, какая-то зацепка отыщется, если копнуть глубже. Но Евсеев в это не верил… Тогда, в 2002-м, чутье подсказало ему проверить статую Ленина, что стало началом конца одного из самых ценных агентов ЦРУ в Российской армии. Сейчас то же самое чутье подсказывало, что они ищут не там. И не то. Евсеев не мог объяснить это чувство, как тогда на полигоне не мог объяснить, чем именно его привлекла металлическая голова вождя.

– Товарищ майор, товарищ майор! – К нему, запыхавшись, подбежал капитан-лейтенант Ященко. Лицо его сияло.

– Лопнул, зараза! – возбужденно выкрикнул особист. – Раскололся!

– Кто? На что раскололся? – ошарашенно переспросил Евсеев.

– Да этот Галушко… Систематически похищал спирт из запасов для протирки оптики и контактов ответственного электрооборудования! А ключи ему давал помощник старшего механика! И еще двое матросов в этом участвовали! Видите, какой масштаб вырисовывается?

– Поздравляю, – кисло сказал майор и направился к штабу.

Глава 7

Памятный знак

12 августа 2011 г.

Национальное разведывательное агентство США

Арлингтон, штат Вирджиния

Конечно, Диксон не повел своих сотрудников в «Пош», а уж тем более – в «Алиби Лаунж». Дело здесь не в назойливых представителях сексуальных меньшинств. И даже не в кусачих ценах. Дело – в конспирации. Национальное разведывательное агентство – глубоко засекреченная организация. Зародившаяся в недрах ЦРУ и Министерства обороны, она многие годы терялась в секретных чревах этих монстров. Но и отпочковавшись, до недавнего времени все равно оставалась невидимкой, не включенной в официальные государственные структуры. Ни телефонных справочников, ни фирменных бланков, ни собственного адреса… Сам факт ее существования составлял государственную тайну.

Но демократия и секретность суть вещи несовместимые. В США невозможно финансировать несуществующую организацию, набирать для нее кадры, обеспечивать сотрудников социальными программами и пенсиями. Постепенно информация о космической разведке просочилась в прессу, хотя людей, осведомленных о ее деятельности, можно было пересчитать по пальцам двух рук.

Широкие контакты сотрудников с посторонними лицами не одобрялись, а уж гулянья, связанные с употреблением горячительных напитков, в чужой среде, были НРА категорически противопоказаны. Поэтому все праздники, отмечать которые было необходимо для сплачивания коллектива, проводились в родных стенах. Под родными стенами подразумевается комплекс строений Национального разведывательного агентства на Салли-роуд, в нескольких кварталах от аэропорта Даллеса, и в сорока километрах от Белого дома. А точнее – конференц-зал на втором этаже административного корпуса.

К пяти вечера ряды кресел в зале были сдвинуты к стенам, столы украсили простые бумажные подносы с бутербродами, подсоленными орешками и крекерами. Вино и виски наливали в пластиковые стаканчики, а музыка (старый добрый кислотный джаз) лилась из чьего-то айфона, подсоединенного к акустической системе.

Конечно, до роскоши «Алиби Лаунжа» этому далеко. Зато на стене висел нарисованный от руки плакат, изображающий мистера Диксона и президента США в каких-то древнегреческих хламидах среди усыпанного звездами ночного неба. Отталкивая друг друга, они пытались заглянуть в микроскоп, нацеленный на крошечную Землю. На микроскопе было написано: «Misty-2». Над головами Диксона и президента висело облачко, какими в комиксах обычно обрамляют мысли и реплики персонажей. В этом облачке была изображена танцующая полная дама в неглиже… пожалуй, чем-то напоминающая миссис Паттингтон. И надпись: «УРА! МЫ ВИДИМ СКВОЗЬ НОЧЬ!!! (…И сквозь одежду тоже!)»

Наверняка это был намек на недавнюю речь Диксона в Овальном кабинете. Но никто не обижался, никто не приходил в ужас. Наоборот – смеялись. Некоторые даже ржали. Видно, программерам и не такое сходило с рук. Сам Диксон, человек крайне неулыбчивый, увидев плакат, скривил рот в скупой усмешке и произнес всего два слова:

– Похож. Канальи.

К половине шестого в зале собрались около полусотни человек – программисты, математики, кибернетики и прочий научный планктон. В основном это были молодые люди – юноши и девушки в возрасте двадцати – тридцати лет. Вряд ли посторонний взгляд смог бы определить, что многие имеют военные звания: форму в НРА практически не надевали, а вид у всех был раскованный и немного легкомысленный, как у их сверстников – студентов, менеджеров салона «Форда», или продавцов кока-колы, собравшихся повеселиться на День благодарения.

Впрочем, в данном случае причина корпоратива имела материальное выражение и не позволяла ее с чем-то спутать. На входе стоял мистер Роу, шеф отдела деловых операций, а если использовать менее высокий штиль – снабженец, с картонной коробкой в руках. Из нее он, как Санта-Клаус, выуживал и с улыбкой вручал входящим круглые значки, приговаривая:

– Не потеряйте, господа. Это память о значительном событии. Уникальный знак. Тираж – всего семьдесят штук.

Обращаясь к эффектной блондинке, он подсластил улыбку и расширил обращение:

– Барбара, дорогая, не волнуйтесь, если и потеряете – это не платина и не золото. Всего лишь азотированный титановый сплав. В порядке исключения я выдам вам дубликат.

– А я и не волнуюсь. Я разбираюсь в драгоценностях и прекрасно вижу, что это сплав, мистер Роу, – сказала Барбара Дельпино.

Она скептически осмотрела лежащий на ладони кругляш.

– По-моему, сделано из бракованных втулок топливной системы.

– Это не просто втулки, детка, – наставительно сказал мистер Роу. – И не просто титановый сплав. Это частичка «Misty». Частичка истории…

– А когда я могу рассчитывать на золото, мистер Роу? – спросила Барбара, поставив снабженца в тупик.

Барбара – математик, старший разработчик проекта. У нее холодновато-правильные черты лица, стройная фигура и насмешливые… пожалуй, даже чересчур насмешливые глаза, выдающие характер. Который, надо полагать, доставляет немало проблем ее поклонникам.

– Ты его уже получила! В финансовом отчете будет написано, что на значки пошло золото 999-й пробы, – вставил Джон Стивенс, долговязый бойфренд Барбары.

Он подмигнул мистеру Роу.

– Или я ошибаюсь?

– Во всем, что так или иначе не касается проблем алгоритмизации, вы разбираетесь из рук вон плохо, мистер Стивенс, – с достоинством ответствовал Роу.

Джон рассмеялся, взял девушку под локоть и повел к столам с бутербродами и выпивкой, на ходу задумчиво рассматривая круг из темного титана.

Земля, за которую прячется солнечный диск, стремительные серебряные спутники на двух серебряных линиях орбит, чуть выше – строгие внимательные глаза, как морщинками окруженные сетью радиолокационных антенн. По кругу надписи: вверху – «Космическое агентство США», внизу – многозначительный девиз – «Видим сквозь ночь»… «Misty» не похож сам на себя, как не похожи на себя три его близнеца. Здесь они все как парашюты-парапланы. Только «Misty» обозначен лишь контуром, его силуэт остался без золотистой «заливки».

– Красивый, – сказал Джон и приколол значок к лацкану пиджака, как делали почти все приглашенные. – А с учетом малой серии цены ему нет!

– На любителя, – равнодушно отозвалась Барбара.

– Кстати, о любителях, – Джон подал ей картонный стаканчик с вином.

– У меня есть знакомый, он фалерист…

– Кто?!

– Чего ты глаза вытаращила? Просто коллекционирует такие штучки. Нормальный с виду парень. Но, как увидит что-то редкое да необычное, его перемыкает в один момент, как силовой контур при деформации носового конуса… Целый спектакль разыгрывает! Сперва изображает, что вообще ничего не заметил. Потом просит рассмотреть поближе. Потом небрежно так бросит, что у кого-то там уже есть такой значок и цена ему пара долларов от силы…

Джон отпил из своего стаканчика, удовлетворенно хмыкнул:

– Впервые пью бордо из одноразовой посуды. Да… А кончится все тем, что он будет нести какой-то вздор и предлагать тебе за этот хренов значок… ну, не знаю. Триста баксов, например. Или орден какой-нибудь…

– Зачем тебе орден? – удивилась Барбара.

– Да сто лет он мне не упал! Но им это не объяснишь. Фалеристы все повернутые. Они этого не понимают.

Джон улыбнулся и отсалютовал стаканчиком молодой чете Роббинсов из группы тестирования программ. Роббинсы отсалютовали в ответ и радостно прокричали: «Математиков – в топку!» Они были, что называется, «чистыми» программистами. Барбара и Джон, которые работали в группе алгоритмизации, относились к другой касте, к математикам. Соперничество между программистами и математиками было чем-то вроде прикола, никогда не перерастая в личную неприязнь.

– Пошли потанцуем? – предложил Джон.

Барбара покачала головой.

– Не сейчас. – Она заглянула в свой стаканчик. – Вот еще выпью, тогда видно будет. Пока что настроения нет.

– Что-то случилось?

– Сазерленду премиальных отвесили чуть не втрое больше, чем мне, – надула губки девушка. – А ведь я была основным разработчиком и фактически руководила группой. А он только указания давал. Я даже за него полный отчет написала, когда он укатил в свою Ниццу…

– Ну, сравнила! Сазерленд – основная фигура проекта! Он придумал «обогащенный импульс». Он, по сути, научил «Misty» видеть сквозь броню и бетон. Раньше такого ведь никто не делал… Ему положено. Там не то что десять тысяч баксов – там премия Тьюринга[19] светит!

По залу прокатился смех, кто-то громко и ритмично зааплодировал, кто-то засвистел. Ричард Гайдук из отдела внутренней безопасности, красный, потный и счастливый, отплясывал украинский гопак под тяжелый рок.

Надо сказать, многие из присутствующих успели хорошо «стартануть»: половина стаканчиков с виски были уже пусты. Но, как показывает опыт, развития не последует, за дополнительной «поддачей» никто не побежит. Расслабились, потанцевали, разошлись по домам – таков обычный сценарий вечеринок формата «конференц-зал».

– Надеюсь, он со мной поделится, – без особой надежды сказала Барбара. – Я тоже могла успешно заниматься «обогащенным импульсом».

– Сегодня вечером, Барби, ты будешь заниматься куда более серьезными вещами.

Она усмехнулась.

– Ага. И получу, наверное, за это премию имени Джона Стивенса. – Она обрисовала в воздухе что-то вроде фаллоса на подставке. – Самую престижную премию в области траха.

Джон наклонился к самому ее уху.

– Это надо еще заслужить, Барби, детка…

Она рассмеялась и едва не расплескала вино.

Музыка внезапно оборвалась, коротко взвыл подключенный кем-то микрофон.

– Раз, два… – послышался голос мистера Роу. – Так, господа, минуту внимания. Одну минутку. Наш уважаемый шеф мистер Диксон хочет произнести небольшую речь. Наверняка он скажет всем нам что-то очень хорошее. Поэтому просьба не шуметь. И приготовьте, пожалуйста, бокалы для тоста.

Как ни странно, шум и вправду прекратился как по мановению волшебной палочки. Все подошли поближе к сцене. На кафедру вышел Диксон в светлой летней рубашке без галстука. Достаточно близко за ним стал невысокий толстяк с красным лицом. Это Боб Феллман – заместитель директора по науке. Он всегда готов подсказать шефу ответ на самый заковыристый вопрос.

– Спасибо, Дональд, – поблагодарил Диксон мистера Роу. – Всем добрый вечер, господа.

Его лицо казалось хмурым и неприветливым и сейчас не напоминало сдобную булочку, но все присутствующие знали, что это лишь особенности его мимики, которые ничего не означают, – кроме того, что Директор агентства не любит выступать на публике.

– Поздравляю с большим успехом, который получил высокую оценку Президента Соединенных Штатов. Передаю от него слова самой искренней благодарности. Огромное спасибо! Всем: техникам, конструкторам, кодировщикам, алгоритмизаторам, тестировщикам, менеджерам, шоферам, уборщикам и лифтерам. А также главам отделов и групп, сотрудникам по связям с общественностью… Кажется, никого не забыл?

– Секретарям-делопроизводителям! – прозвучал звонкий девичий голос.

– Да, конечно. И нашим милым очаровательным секретарям, – поправился Диксон. – А также всем женам и мужьям, всем родственникам, которые с пониманием отнеслись к напряженному графику нашей работы, поздним возвращениям домой, отсутствиям в выходные и праздники, мигреням и так далее. Если не ошибаюсь, за последний год у нас ни одного развода. Это радует. Спасибо.

Зал дружно зааплодировал. Диксон продолжил:

– Президент хотел, чтобы я отвел вас в хороший ресторан, накормил устрицами, напоил коллекционным шампанским, ну а под занавес организовал вам стриптиз…

Хохот. Одна из женщин, кажется Нора Роббинс, крикнула:

– Здесь и сейчас!

– Но я решил не изменять нашим скромным традициям, господа. Сегодня здесь собрались все: и сотрудники центра, и те, кто работает на базах – в Калифорнии, Юте, Техасе. Правда, с нами нет одного человека, но о нем я скажу чуть позднее… Так вот, от имени Президента я поздравляю всех вас с большой научной победой! Это не только научная, но и стратегическая военная победа, важная для вашего государства…

Диксон взял с кафедры свой пластиковый стаканчик с виски, слегка взмахнул им.

– И последнее. «Misty-2» сейчас благополучно движется по своей орбите где-то в районе…

Он посмотрел на часы.

– Где-то, я полагаю, над Пиренейской горной системой. Пока мы тут веселимся, этот железный труженик честно выполняет свою работу. Так что предлагаю поднять наш тост и за него тоже!

Предложение было принято на «ура». Директор выпил вместе со всеми, но не сошел с кафедры, а поднял руку, успокаивая поднявшийся шум, хотя это и не очень удавалось. Лицо его сморщилось еще больше и теперь напоминало печеное яблоко.

– Но, к сожалению, у меня есть и плохая новость…

Теперь все затихли. В наступившей тишине можно было услышать полет мухи, если бы мухи здесь летали.

– С нами нет главного конструктора проекта «Misty», нет профессора Рональда Сазерленда. Он трагически погиб во время краткосрочного отпуска на Лазурном берегу Франции. Почтим его память минутой молчания!

Теперь тишина стала мертвой.

– Благодарю, господа! – выдержав положенную минуту, сказал Диксон. – Продолжайте веселиться. Жизнь имеет черные и белые полосы, у вас сейчас – белая. Вы заслужили этот праздник!

Через несколько минут неприятный осадок от печального известия рассеялся, тем более что Сазерленд относился к касте руководителей и не общался близко с исполнителями. Снова заиграла музыка. Зал наполнился смехом и разговорами. Рядом со столами проворно сновали парни в белых пиджаках стюардов. Они обновляли тарелки с бутербродами и подливали желающим вино и минеральную воду. Время крепких спиртных напитков, похоже, закончилось.

Барбара с Джоном вышли потанцевать.

– Интересно, что с ним случилось? – сказал Джон. – Скорей всего, утонул… Или попал в автомобильную катастрофу…

– Нет, – твердо ответила Барбара. – Это связано с женщиной!

– Почему ты так думаешь?

– Я не думаю, а знаю. Рон был слабым на передок…

Джон отстранился и внимательно осмотрел подругу.

– Откуда ты знаешь?!

– Я же с ним работала. И видела, как он на меня смотрел.

– Только смотрел?

– А что еще? – Она вскинула брови.

– Не знаю. Только я вспомнил, что ты часто оставалась с ним после работы. И ездила в командировки – в НАСА и на Канаверал…

– Сейчас, мистер Стивенс, за гнусные намеки вы получите от меня хорошего пинка коленом в пах.

Джон сделал вид, что испугался и прикрыл уязвимое место рукой. А потом сильно привлек ее к себе.

– Эта тема закрыта, детка, – пробормотал он. – А мы с тобой сейчас поедем в какой-нибудь клуб. В «Пош». Будем танцевать, как бешеные… И беспричинно хохотать… Потом я приглашу тебя в гости… А по дороге захватим бутылочку хорошего вина… Выпьем, ты отправишься в душ и выйдешь оттуда вся такая… Ну, как свежая креветка без панциря… Мне нравится, когда ты такая, я просто весь загораюсь…

Закончилась одна мелодия, началась следующая. Народ потихоньку расходился, вечеринка вошла в завершающую фазу. Кто-то притушил верхний свет, создав приятный интимный полумрак, в котором можно то, что при полном свете не совсем удобно. Мистер Роу, с раскрасневшимся от спиртного лицом, ощупывал фигурку симпатичной китаянки из технического отдела. Роббинс смотрел на них и смеялся, а Боб Феллман рассеянно гладил по спине его жену, норовя то и дело соскользнуть ниже. Так он демонстрировал вторую сторону своей натуры – жизнелюбие, известное окружающим едва ли не больше, чем его научные способности. У всех на груди красовались памятные знаки сегодняшнего вечера.

– Сумбур какой-то получился, – сказала Барбара, трогая матово отсвечивающий кружок на лацкане пиджака Джона.

– Почему «сумбур»?

– Глаза какие-то… Самолетики странные летают. Солнце восходит… Посторонний человек и не поймет ничего.

– А постороннему оно и не нужно, – сказал Джон. – Достаточно, что мы понимаем. Как-никак «Misty» – это секретный проект.

– Тогда сними его, перед тем как выйти на улицу!

– Все прикалываешься? Хорошо. Я сниму значок. А ты снимешь трусики. Договорились?

– Потерпишь до дома. Ты уже забыл, что наобещал мне на сегодняшний вечер? Не сворачивай с курса! Похоже, скоро мы тут одни останемся. Полный вперед! Нет, сейчас не время…

Барбара рассмеялась, схватила его за руки. Джон ловко освободился.

– Я только хотел попрощаться с Роббинсами!

Он вскинул открытую ладонь и крикнул:

– Роббинсы, пока! Математики – соль земли! Программисты – ее перегной! Всем пока!

Продолжая шутливую борьбу, смеясь и толкаясь, молодые люди направились к выходу. Вечеринка удалась!

Глава 8

Техник в Москве

14 августа 2011 г.

Москва. «Шереметьево-2»

Рейс авиакомпании «Дельта» Д-708 Нью-Йорк – Москва прибыл точно по расписанию. Пробежав по посадочной полосе, «Боинг-767» сбросил скорость, благополучно зарулил на стояночное место, и пристыковался к посадочному рукаву.

Поток утомленных перелетом через Атлантику пассажиров стремительно полился из тесного дюралевого корпуса в не слишком широкие коридоры международного аэропорта, чтобы, преодолев шлюзы пограничной и таможенной служб, поскорее вылиться на бескрайние просторы российской земли.

Впереди, как и всегда, шли пассажиры бизнес-класса. Загорелый мужчина лет сорока широкими шагами обогнал своих спутников и первым вышел в зал пограничного контроля, где к стеклянным будочкам, из которых функционировала только половина, уже выстроились очереди с предыдущих рейсов. Но мужчина двинулся к посту для прохода VIP-персон и дипломатов.

В светлом летнем костюме и легкой шляпе, с чеканными чертами волевого лица, он мог играть частного детектива в фильмах, снятых по книгам Чейза и Хаммета. Молодому человеку в пограничной форме с погонами прапорщика он предъявил американский дипломатический паспорт со вложенной карточкой о наличии иммунитета, что максимально ускорило прохождение процедуры въездного контроля.

В таможенной зоне приезжий сразу привлек внимание отсутствием характерного для сверхдальних рейсов объемного и многоместного багажа: с собой у него был только кожаный портплед на колесиках. Но бросившийся наперехват таможенник наткнулся на дипломатический иммунитет, как на каменную стену и немедленно отступил, а пассажир, беспрепятственно перешагнув последнюю контрольную черту, ступил наконец на территорию Российской Федерации.

Москва разительно отличается от державы, столицей которой является. Если судить по Москве, то Россия – это страна роскоши и развлечений, с уровнем жизни гораздо выше среднемирового. Во всяком случае, огнями многочисленных ночных клубов и количеством автомобилей представительского класса она напоминает Лас-Вегас с его бесшабашным бурлеском ночной жизни, колоссальными денежными потоками, лихо закручивающимися наподобие традиционных американских смерчей, легкостью браков и разводов, всевластием мафии и отсутствием места для бедных и больных. Недаром слова из давней песни: «Дорогая моя столица, золотая моя Москва» – приобрели совсем другой смысл, чем раньше.

Иностранцы, впервые прибывающие в русскую столицу, зачастую судят по ней обо всей остальной территории. В коммунистические времена этот феномен использовался для закрепления имиджа СССР как самого передового государства в мире, для чего гости не выпускались за пределы Московской кольцевой автодороги. Правда те, которым все-таки удавалось прорваться, получали неизгладимое впечатление и разносили клеветнические слухи о нищей, темной стране, как бы затаившейся во тьме осеннего слякотного безвременья.

Но похожий на частного детектива американец был опытным туристом: он знал, что без крайней необходимости не следует отходить пешком далеко от аэровокзала, не стоит обольщаться прекрасными девушками, готовыми к необременительному знакомству, и уж ни в коем случае нельзя садиться в машины «диких» таксистов, завлекающих низкими ценами и заоблачным уровнем комфорта. Но он и не собирался ничего этого делать, тем более что его встречали.

– Добрый день, Роджер! – Ричард Петтерсон широко улыбался, демонстрируя неестественно белые зубы, либо отбеленные, либо обклеенные винирами. Их ладони сошлись в крепком рукопожатии, и тут же в толпе встречающих бесшумно сработал затвор специального, скрытого в пуговице фотоаппарата. Похлопав друг друга по плечам, они направились к выходу, и каждый их жест, поворот, улыбка и наклон головы фиксировались с разных сторон специальными камерами.

И приезжий, и встречающий знали про съемку, но их это не волновало. Действовали они совершенно открыто и спокойно. Ричард Петтерсон тоже был в легчайшем, почти прозрачном костюме и шляпе, как принято в Америке. В России не надевают шляпу с пиджаком, да и дорогие летние костюмы не носят в повседневной суете, тем более что прохладный лен сильно мнется и на второй раз выглядит так, как будто его достали из… В общем, из неподходящего места.

Планируя какую-либо операцию, они бы постарались не выделяться, а наоборот – растворились среди местных жителей. И, конечно, не было бы этой демонстративной встречи, и не садились бы они в посольский «Кадиллак» с флажком США на правом переднем крыле… Но, несмотря на старательную демонстрацию мирных намерений, американцы понимали, что местная контрразведка все равно отработает их по полной программе. Точно так же и ФБР поступило бы с представляющими оперативный интерес русскими, сколь бы наглядно они ни демонстрировали свою лояльность.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что их сопроводили до самого посольства, и последний снимок зафиксировал багажник и номерной знак «Кадиллака», уже наполовину въехавшего в тяжелые ворота.

* * *

15 августа 2011 г.

Баренцево море

Из рабочего блокнота майора ФСБ Евсеева:

«День 12-й. Баренцево море, Западный сектор. Эсминец “Гремящий”, бортовой номер – 406. Задача: сбор и анализ фрагментов МБР морского базирования “Молния”.

На борту двести человек экипажа, да мы с Кузьминым и Мезенцевым. Лейтенант Калинина сошла на берег, у нее бронхит. А у морячков по этому поводу – траур…

Кроме нашего эсминца в зоне поисков курсируют три боевых катера. Мы перекрыли тридцать квадратных миль богатых рыбных угодий в нейтральных водах. То и дело на горизонте появляются сейнеры и краболовы. Они сбавляют ход и гудят – недовольны. Но за ярко-желтые буи с подсветкой никто не заходит, боятся. Норвежцы, немцы, финны… Даже камбоджийский флаг видели. Много российских судов.

Особенно старается один краболов с забавным названием “Mama Hanna”. Норвежец. Капитан радировал, что у него здесь стоят крабовые ловушки, требует пропустить в зону поисков. Наши ответили, что его ловушкам давно hanna, пусть не беспокоится. Тот грозит вызвать береговую охрану, устроить международный скандал. Валяй, устраивай. Норвежец нарезает круги вокруг зоны, гудит, шипит, никак не может успокоиться.

Усилился ветер. Утром анемометр показал пять баллов. Качает прилично. Это осложняет работу. Все, что плавало на поверхности, разметало по всему квадрату. К вечеру, видно, придется сушить “Яшку”, пока не оборвало кабеля и тросы. Сушить – значит поднимать из воды. А “Яшкой” моряки прозвали телеуправляемый батискаф-робот АСКШ-88. До сих пор он нас здорово выручал: глубина на выходе из Кольского залива составляла около двухсот метров, а здесь сто – сто пятьдесят… Без робота пришлось бы тралить вслепую – застряли бы на полтора – два месяца.

От Мезенцева и Кузьмина толку никакого. Один бродит по палубе зеленый, в руках пластиковый стакан на 0,5 литра. В стакан он время от времени блюет. Кузьмин вообще не показывается из каюты. Допрашивать и прессовать некого, вот они и сникли.

Вчера “Яшка” поднял на поверхность предмет странной формы. Что-то вроде искривленной полусферы. Полураскрытый цветочный бутон. Нет, трудно описать. Всю ночь мыли и отскребали в поисках идентификационной метки. Гуляев утверждает, что это фрагмент первой ступени, сильно оплавленный и деформированный ударом о поверхность воды. Все может быть. Гуляев возглавляет экспертно-аварийную группу НПО «Циклон», он там главный конструктор – разбирается, наверное…

Что успели найти. Элементы обшивки – всего 148 фрагментов разного размера. Камера сгорания КДУ[20], гироскоп системы ориентации, части приборного отсека. Маршевый двигатель и сегменты обшивки, точнее то, что от них осталось. Болванка – заменитель боеголовки. И самое ценное, пожалуй, – горстка обугленных микрочипов, осколки пластиковые платы системы управления. Которые уместятся в пачке из-под блока сигарет…

День 13-й. Там же.

Шторм семь баллов. “Яшку” подняли на борт. Работа встала. Послал шифрограмму в Центр.

Сидим с Гуляевым, перебираем наше добро. Он сказал, что ракета может упасть по двум причинам: внешнее воздействие или внутренние неполадки. Это ясно: сбили или сама навернулась. Но внешнего воздействия, говорит, не было.

– Почему? – спрашиваю.

– По пробам воды. При перехвате гептиловый[21] фон на месте крушения имел бы эллипсоидную форму, вытянутую по оси направления удара. Что-то вроде узбекской дыни. А форма совсем другая!

Гуляев начертил на карте круг. Да, на дыню не похоже. Скорее на арбуз. А если отбросить дыни, арбузы, груши и прочие фрукты-ягоды, то остается одно – внутренние неполадки. Единственное объяснение. Которое, правда, имеет бесконечное множество вариантов…

Но не это главное. Главное – связь со случаями в Ужуре и Якутске. Потому что если нечто произошло один раз, то это никогда может не повториться. Если нечто случилось дважды, то оно обязательно произойдет в третий раз. А если нечто повторилось 3–4 раза, то оно будет происходить всегда, в любой момент! Надо выявить связь между всеми авариями, тогда можно найти их общую причину. Что общего между катастрофами “Молнии”, “Воеводы” и “Бриза”?

Гуляев разводит руками. Он не знает, какая тут может быть связь.

Норвежец все трется рядом, обнаглел. В окне рубки постоянно что-то бликует, как будто они снимают нас на камеру. Поговорил с нашим капитаном. “Сейчас сделаем”. Через пять минут наш эсминец включил сирену и дал предупреждающий залп из АУ-18. “Mama Hanna” моментом взяла курс на север и ушла в точку.

К вечеру капитан “Hanna” появился в эфире. Говорит, что выставит счет нашему Министерству обороны на два миллиона долларов – за ловушки, упущенную выгоду и моральный урон. Пусть выставляет.

День 14-й. Там же.

Прогноз на неделю: 7–8 баллов.

Из Центра приказ: паковать найденные фрагменты в контейнеры, опечатывать и отправлять в Москву. Операция закончена, завтра снимаем оцепление.

Связался с Липатовым в Ужуре. Его поисковая группа тоже сворачивается. Они собрали по крупицам практически всю носовую часть. Там управление, астронавигация и “мозги”. Повезло. Но им легче. Это не штормовое море. Хотя в тайге тоже не развернешься…

В Якутске, насколько знаю, еще работают. Там все непросто, город рядом. У нас сейнеры и краболовы, а у них – грибники, уфологи, сталкеры какие-то. И журналисты, и просто любопытствующие. Представляю, какая шумиха поднялась бы, увидь они нашу третью ступень. Привет с Альфа Центавра, не иначе…

Лешего бы к ним запустить, он навел бы порядок.

До полуночи паковали контейнеры. Завтра в Североморск, потом – Москва. Пишу предварительный отчет. Пока что ничего не стыкуется.

Сделал запрос в Главный штаб РВСН по статистике подобных случаев. Всего 6 % отказов. Имеются в виду учебно-боевые пуски, не испытания. А у нас три с половиной ЧП подряд, если считать случай с “Тополем”. Небывальщина какая-то…»

* * *

17 августа 2011 г.

Норвегия

В начале третьего ночи краболов «Mama Hanna» на малом ходу вошел в норвежскую гавань Вадсё.

Дежуривший на 22-м причале Ул Торсен узнал судно, еще не успев толком разглядеть надпись на борту. В августе краб нерестится и набивается в ловушки как дурной, а краболовы возвращаются переполненные, едва не черпая бортами воду. «Hanna» шла с высокой осадкой и пустыми трюмами.

Торсен отсигналил капитану люминесцентными жезлами и лично принял швартов.

– Как все прошло? – спросил он.

– Хорошо, – сказал капитан. – Очень хорошо. Угощайся.

Он протянул Торсену пачку американских сигарет. Торсен кончиками пальцев вытянул одну. По трапу спустился помощник капитана, хлопая себя по щекам и чертыхаясь. К норвежским комарам привыкнуть очень непросто.

– Спасибо, – сказал Торсен и закурил.

– О нас что-нибудь говорили в порту? – спросил капитан.

– Конечно, – сказал Торсен. – Приехали браконьеры из США, зафрахтовали «Hanna» и ушли на краба. Сейчас только браконьеры и ходят в море.

– Без команды? Вчетвером, с рулевым и мотористом?

– Бывает, ходят и вообще без экипажа. Бывает, и в одиночку ходят. Это не промысловый лов. Просто вы любите вкусно пожрать.

Торсен раздвинул в улыбке толстые губы.

– Это хорошо, что так говорят, – сказал капитан.

– Да. Я приложил некоторые усилия.

Капитан переглянулся с помощником. У обоих красные глаза и опухшие лица – то ли от комариных укусов, то ли от страшной усталости.

– Ты успешно справился с работой, – сказал капитан Торсену. – Я обязательно передам это.

– Спасибо. Кстати, где Свенсон и Вандель?

– Отрубились. Один у штурвала, второй прямо в машинном отделении. Это был трудный рейс. Проследи, чтобы их поощрили.

– Хорошо, – кивнул Торсен.

– А сейчас нам нужна кодированная связь. А еще ванна с горячей водой и нормальный завтрак. Без консервов и всяких морепродуктов.

– Я все подготовил, – сказал Торсен.

Он полез в карман и достал ключи от машины.

– Мой «Рено» на парковке за железнодорожным переходом. В бардачке адрес и ключи от дома. На всякий случай я забил маршрут в навигатор. Будете на месте через минут сорок. Выдержите?

– Не впервой, – капитан зевнул.

– В квартире есть компьютер с криптографическим модулем, ванная, чистое белье, полный холодильник.

– О’кей. Тогда мы пошли.

Капитан, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем в судно за своей спиной.

– Документы найдешь в рубке. Оформи тут все, как положено. Да, не забудь забрать радиосканер и экспресс-лабораторию. И возьми со своих ребят подписку о неразглашении. Когда дежурство заканчивается?

– В шесть.

– Мы уже будем спать. Не шуми.

– Понял.

Торсен проводил капитана и его помощника к выходу с пристани.

В порту пересменка, людей почти нет. Ночь светлая, полупрозрачная, как кружевное дамское белье из серого гипюра, а портовые краны похожи на скелеты динозавров. Маленький «Рено» Торсена оказался единственной машиной на стоянке. Капитан и помощник молча сели в машину и отправились в город.

А через час из Вадсё в Лэнгли ушло кодированное сообщение:

«Доктор – Центру. Факт крушения подтверждаю. Означенный квадрат оцеплен, идут поисковые работы. Площадь оцепления – 30 миль. Крушение произошло на высоте до 60 км, что подтверждают показания местных рыбаков и диаметр разброса. В морской воде обнаружены следы гептила. Вел наблюдение с расстояния 1,5 морской мили. Видеоматериалы и результаты радиоперехвата прилагаю».

Из штаб-квартиры ЦРУ копия ушла в Москву, в резидентуру посольства США. Только адрес поменялся: «Центр – Технику».

* * *

18 августа 2011 г.

Пригород Якутска

– Что принес?

– Да вот, в саду нашел, в траве…

– Показывай.

Шаповал помедлил, огляделся по сторонам. Встреча проходила на обочине колдобистой лесной тропы, выходящей на дорогу Карьерный – Якутск. Кроме высокого мужчины в щегольских кожаных шортах до колен и самого Шаповала, рядом никого не наблюдалось.

– Непонятная штука, – сказал он значительно. – Неземная какая-то. Дай, думаю, покажу знающему человеку… Вы же у уфологов главный?

Шаповал достал из кармана завернутый в платок предмет из блестящего металла. Мужчина в шортах взял его, взвесил на ладони, поднес к глазам. На поверхности ясно различались следы наждачной бумаги.

– Как сам думаешь, что это такое? – спросил мужчина в шортах.

– Да вот не знаю даже. Странно выглядит. Дюже странно. Как бы не с того…

– С чего?

– Ну, с того. С инопланетного этого. Корабля в смысле…

– А ты сам видел, как он разбился?

– Я нет. А мой кореш – Вовка, как раз на экскаваторе работал. Вышел прикурить, а этот прямо в него! В экскаватор в смысле. Во как! И еще человек сто видели – водилы, работяги, весь карьер, короче… А эта штука явно оттуда.

– Почему ты так думаешь?

– Почуял. Как дотронулся, у меня меж лопаток прямо холодом пробило… Сразу спрятал, чтобы эти, из поисковой группы, не увидели. Там же и военные, и комитетчики, – зачем мне неприятности?

Шаповал поежился, показав, насколько явственно от его находки веет непознанным и таинственным и насколько рискованно то, что он утаил ее от властей.

– Не сомневайтесь даже, гражданин. Стопроцентный товар из Зоны, без обмана. – Шаповал подумал секунду, вспоминая иностранное слово. – Артефак! Чистой воды артефак!

– Т.

– Что?

– Т на конце. АртефакТ.

Мужчина в шортах еще раз посмотрел на предмет. Он очень походил на фрагмент старательно обточенной ложки из нержавейки.

– И что хочешь за него? – спросил он.

– Две тысячи шестьсот рублей, – сказал Шаповал уверенно.

– Почему именно две шестьсот? – удивился мужчина. – Почему не три тысячи? Не две? Не пять?

– Так я, того… Ну, – Шаповал шмыгнул носом. – Чтоб никого не обидеть.

Мужчина посмотрел Шаповалу в глаза. Потом сказал:

– Понятно.

И полез в карман.

Сердце Шаповала забилось. Похоже, сделка состоится. Странные все-таки люди эти уфологи: ищут инопланетный разум, мать их, звезды там считают, планеты и все такое, а сами не видят, что у них под самым носом творится. Будто сами с какой-то неведомой планеты свалились. И про две тысячи шестьсот, главное, спрашивает. Вот чудило!.. У них в Карьерном, да во всей Якутской области, наверное, каждый ребенок знает, что пузырь самого дешевого вина «Поляна» стоит 26 рублей. Соответственно сто пузырей будет стоить 2600 рублей. А сто пузырей «Поляны» – это мечта каждого гомо сапиенса, населяющего планету Земля. Вот и вся арифметика, и вся уфология. Проще некуда. Какие звезды, какие там НЛО?

– Да, кстати, – сказал мужчина в шортах. – Я слышал, поисковая группа работала у тебя во дворе…

Шаповал не отрывал взгляда от его руки. Он облизнул губы и нетерпеливо бросил:

– Ну работали.

– Сколько их?

– Главных трое, из Москвы. Ну и наших, целая куча…

– Кто старший, не знаешь? Я хочу к нему официально обратиться. За комментариями.

Шаповал наморщил лоб.

– Подполковник, высокий такой, сутулый. Николай Иванович зовут. А фамилия Карницкий. Он по телефону ответил: «Карницкий слушает».

– Что-нибудь нашли?

Ишь, любопытный попался… Не отвяжешься! Лучше бы сразу бабки отстегнул!

– Да так, ерунду всякую, – скороговоркой проговорил Шаповал. – Пластмаски какие-то зеленые, железки всякие – их вокруг разбросало. Ничего интересного, короче. Так ты берешь товар или будешь кота за хвост тянуть?

– Сейчас, сейчас…

А между тем дело близилось к полудню, трубы горели.

Шаповал начал терять терпение.

* * *

Взрыв злополучной ракеты «Бриз» разделил поселок Карьерный на две части.

Огороженная колючей проволокой-«егозой» зона поисковых работ изначально охватывала только алмазный карьер и прилегающий к нему ольшаник. Но после того, как в огородах по улице Свердлова нашли части стабилизатора и носовой обтекатель, зону расширили. Вдоль улицы растянули еще несколько бухт проволоки, установили шлагбаум на въезде и выставили охрану. Впускали-выпускали только по паспортам и только жителей отгороженной территории. А это ни много ни мало восемь дворов.

Так в Карьерном появилась режимная Зона. И появилась Территория, которая соответственно Зоной не являлась.

Демидовы, например, в Зоне живут, 23-й дом, сразу за карьером. В первую пятницу сентября должны были свадьбу сыграть, дочку замуж выдают. А теперь свадьба расстроилась, Нинка в слезах. Какая может быть свадьба без гостей, без жениха да за колючей проволокой?

Евдокия Ниловна, заслуженный пенсионер, тоже в Зоне оказалась. К ней внук из Чебоксар приехал погостить – не пускают! Приходится внуку угол снимать у соседки на Территории, а бабка туда обедать приходит, чтоб повидаться с ним да словом перемолвиться.

Похожая история у Лены Филоненко, разведенки из 25-го. К ней хахаль из Якутска каждые выходные наезжал – самогону попить, кровать раскачать. Теперь им приходится по кустам встречаться. А однажды он спьяну через проволоку полез и изодрался так, что «скорую» вызывали, швы накладывали. Еще и в милиции сутки отсидел, объяснительные писал.

Но кому война, как говорится, а кому – мать родна.

После того как показали ЧП под Якутском по всем новостям, наехали в Карьерный журналисты. Из Москвы, из Хельсинки, из Варшавы – отовсюду. Поговорят с жителями поселка, отснимут сюжет, переночуют на Территории – и восвояси. Но за ночлег и прочие услуги платили валютой. Платили щедро.

Прибыла сюда целая экспедиция уфологов, якутский клуб «Накануне». Полет свихнувшегося «Бриза» наделал в этой среде немало шороху. Очевидцы утверждали, что на месте взрыва имели место необъяснимые оптические явления: свет приобретал радужный оттенок, предметы искажались, как если смотришь через огромный мыльный пузырь, а на месте карьера вдруг появлялась абсолютно ровная зеркальная площадка, где стояли неподвижно четыре гуманоида… В Интернете ходила подборка снимков с мобильного телефона, озаглавленная: «таинственный объект под Якутском. Армагеддон начался». «Бриз» выглядел здесь как гигантский красноватый червяк, размазанный в воздухе на фоне леса и убоговатых домишек…

Уфологи разбили палаточный городок на лесной поляне близ Карьерного, в пятистах метрах от западной границы Зоны. Они прочесывали заросли в поисках артефактов, просвечивали почву и растительность с помощью каких-то белых ламп, опрашивали местных жителей, а также активно скупали у них продукты и спиртное местного производства. Причем местные, не стесняясь, заламывали иногда самые космические цены. Некоторые обитатели Зоны пытались наладить бизнес, предлагая уфологам разный металлолом под видом «инопланетных осколков».

Шаповал преуспел в этом больше других. Вчера он спихнул какой-то чудачке в розовой панаме диск от культиватора. Похоже, культиватор она в жизни не видела. Отсыпала без лишних слов двести рублей, даже благодарила еще. Шаповал понял, что продешевил. Вечером, обмыв с корешами сделку, он отыскал в сарае заготовку для блесны из столовой ложки, которую когда-то делал, да не закончил. Навел блеск, посмотрел так и сяк. Решил, что здесь можно сорвать большой куш. И, похоже, не ошибся…

– Так берешь товар? – нетерпеливо повторил он.

Мужчина в шортах доброжелательно улыбнулся.

– Конечно, – сказал он, но руку из кармана по-прежнему не доставал. – Только скажи мне, вот эти люди из поисковой группы… Что они говорят? Они между собой общаются вообще?

– Говорят, что у Ленки Филоненко грудь богатая, – процедил Шаповал. – Да ясное дело, не молчать же им там в тряпку все время! Радовались, что взрыв над самой землей случился, осколки недалеко разлетелись… Типа они там какую-то важную часть надыбали, приборы какие-то.

– Надыбали? – переспросил мужчина.

– Ну, нашли, значит.

– А ты никакие приборы не находил?

Шаповал мысленно перебрал в голове весь хлам, скопившийся в сарае, прикидывая, есть ли там что-то подходящее под определение «прибор». Старую радиолу, что ли, на детали пустить?

– Возможно, – сказал он сдержанно.

Мужик в шортах кивнул. Поверил. Ну и отлично. Меньше, чем за пять двести Шаповал со своей радиолой не расстанется.

– Ну а какие-то гипотезы насчет самого объекта они высказывали? – продолжал интересоваться мужчина. – Они хоть понимают, с чем они имеют дело?

– С пониманием, я так думаю, у них полный затык, – авторитетно высказался Шаповал. – Ракета, говорят, какая-то крылатая. Типа с самолета ее запустили, а она чего-то не туда полетела. Думали, что весь Якутск навернется. И у них там вообще проблема такая стоит, что ракеты как-то не так себя ведут. На всех полигонах, по всей стране. Типа взлетают, а потом с ума сходят…

– Это электромагнитная атака, или так называемая «белая волна», – вздохнув, объяснил мужчина. – Стандартная технология, предваряющая инопланетное вторжение… А эти искатели долго еще в Карьерном будут?

– Послезавтра сворачиваются, – проговорил Шаповал сквозь зубы. – Ты, мужик, вот что. Ты или деньги давай, или до свиданья. Мы тут с тобой битый час уже перетираем.

– А у меня с собой денег нет, – неожиданно заявил мужик. Он достал пустую руку из кармана и помахал ею в воздухе. – Давай вечером на этом месте. Ты заодно еще что-нибудь принесешь. Посмотрим, обсудим, переговорим. Договорились?

У Шаповала упала челюсть.

– Как это нет?! – заорал он. – Чего ж ты мне в таком разе по мозгам ездил-то, а?! Я бы десять раз этот долбаный артефак сбагрить успел, мать твою! Меня там кореша ждут, поляну накрыли! Что я им скажу?

Мужик рассеянно смотрел куда-то вдаль. Очевидно, ему было начхать, что скажет Шаповал своим корешам.

– Вечером. Приходите вечером, – повторил он. – Мы обязательно все обсудим.

Вот сволочь! Шаповал еще некоторое время разорялся и махал руками, но в конце концов понял, что это бесполезно. Пришлось убираться несолоно хлебавши.

В шесть вечера он вернулся к палаточному лагерю вместе с Мухомором, Архипычем и Сашком-младшим, имея твердое намерение если не обогатиться, то хотя бы набить уфологу морду. Но и здесь его подстерегала неудача: оказалось, что мужик в кожаных шортах, он же замруководителя клуба «Накануне» Сергей Сергеевич, пару часов назад укатил в Якутск по организационным делам и, когда вернется, неизвестно… Над палаточным лагерем уфологов нависла угроза вторжения куда более разрушительного, чем нашествие марсиан в «Войне миров». Трубы горели, кровь кипела. Шаповал чувствовал себя оскорбленным в лучших чувствах.

К счастью, одна доверчивая активистка в розовой панаме проявила интерес к некоторым артефактам. Торговаться времени не было, магазин закрывался через сорок минут. В результате обмена активистка получила злополучную заготовку для блесны и набор деталей от радиолы «Сириус-М» (привет с далекого Сириуса!), а группа пришельцев – сумму денег, тождественную пяти литрам «Поляны». Таким образом, контакт цивилизаций все-таки состоялся… Хотя вряд ли это событие оставит след в истории человечества.

В тот же вечер в московскую резидентуру ЦРУ поступило зашифрованное сообщение: «Джедай – Первому. Факт крушения крылатой ракеты под Якутском подтверждаю. Причины неизвестны, поисковая группа из сотрудников ФСБ и военнослужащих собирает фрагменты ракеты. Старший группы подполковник Карницкий Николай Иванович. Источники сообщают о множественных отказах техники на ракетных полигонах страны».

Резидент отписал шифровку Технику. Это была его тема.

* * *

23 августа 2011 г.

Москва. УФСБ

Никогда еще Евсеев так не радовался возвращению в Москву. Две недели он провел в командировках, причем не по своей линии. Болтался по свинцовым волнам, переносил качку, бродил по выщербленным бетонным пирсам, вникал в неуставщину, пьянство и аморалку, творящиеся в частях ВМФ, ел казенную пищу или консервы, отбивался от ежевечерних, положенных «по протоколу» застолий с обязательным «шилом» – мутным и теплым, после разбавления водой, спиртом. Все это напоминало ему давнюю командировку в Дичково. Но оттуда он вернулся с триумфом, зацепив за ниточку, ведущую к глубоко законспирированному агенту ЦРУ. А нынешняя поездка дала нулевой результат: признанный «охотник на шпионов» вернулся с пустыми руками! Радовало одно – что теперь все закончилось и можно вернуться к своей работе.

В первый же день капитан Солодов доложил обстановку:

– Четырнадцатого числа из Нью-Йорка прилетел журналист Роджер Кински с дипломатическим паспортом и карточкой иммунитета…

– Журналист с дипломатическим иммунитетом?!

– Так точно! – кивнул Солодов.

– В «Шереметьево» его встретил Ричард Петтерсон, – капитан положил на стол пачку фотографий размером 13 на 18.

– Это проясняет картину, – задумчиво проговорил Евсеев, разглядывая, как установленный сотрудник ЦРУ, работающий «под крышей» пресс-атташе, жмет руку человеку в надвинутой на глаза шляпе, идет с ним к выходу, садится в посольскую машину, которая проезжает по Москве и заезжает в американское посольство.

Потом он выбрал крупные планы лица прибывшего: прямой, слегка нависающий над верхней губой нос, четко очерченный рот, выступающие скулы, квадратный подбородок с ямочкой посередине… Глаз не видно: вначале мешали поля шляпы, потом к ним добавились каплевидные темные очки.

– Наглая рожа! – сказал заглядывающий через плечо Солодов.

– А по-моему, симпатичный парень. Ему бы в кино сниматься. Есть в нашей картотеке?

– Да. Установленный разведчик Збигнев Ковальски, поляк. Родился и вырос в США. Специализируется по России, считается сильным аналитиком. Работал в Москве с 1998-го по 2001-й под легендой корреспондента «Вашингтон пост» и с 2006-го по 2008-й обозревателем «Мира политики». Конечно, без дипломатического прикрытия. Приезжал несколько раз на международные конференции и научные конгрессы. Каждый раз вел себя совершенно естественно, ни на чем не засветился.

– А в этот раз?

Капитан пожал плечами.

– Кроме демонстративного поведения – ничего, – он ткнул пальцем в снимок, на котором Кински и Петтерсон выходили из «Шереметьево». – Во какие американские красавцы! Словно у себя дома, даже маскироваться не считают нужным.

– Передвижения, встречи, контакты?

– Гулял по Москве, был во МХАТе, Третьяковской галерее, посещал рестораны – «Нобу», «Большой», «Ля Меню»… Один или вдвоем с Петтерсоном. В контакты ни с кем не вступал. Попыток уйти от наблюдения не предпринимал.

– Странно! – подвел итог Евсеев. – Зачем ему тогда дипломатическая неприкосновенность?

– Не знаю, – честно ответил Солодов.

– А надо знать! – сказал Евсеев то, что и должен сказать начальник в такой ситуации. – С чего вдруг специалист по России, хороший аналитик, приезжает в Москву, защищенный иммунитетом? По какой теме он работает? Может, наклевывается перспективная вербовка на высоком уровне?

Он показал пальцем на потолок, как будто вербовка могла происходить на верхних этажах или на чердаке здания ФСБ.

– А может, ожидается «слив» серьезной информации?

Капитан Солодов молчал, и Евсееву это нравилось: не поддакивает начальству, оперирует только фактами, высказывать непроверенные предположения избегает…

– Подготовьте план целенаправленной отработки этого типа. Постоянное наружное наблюдение, по возможности – использование технических средств съема информации, контроль переговоров… Надо плотно заняться этим «аналитиком»!

– Руководство не утвердит такой план, – неожиданно сказал Солодов. – Роджер Кински не дал для этого совершенно никаких оснований. А у нас есть фигуранты, которые действительно требуют пристального внимания, людей и техники не хватает. Впрочем, вы и так все это знаете.

Евсеев вздохнул: капитан был прав на все сто процентов.

– Ладно. Тогда ограничимся выборочным наблюдением. Может, он даст какую-то зацепку…

Глава 9

Зигфрид Майер в Вашингтоне

16 августа 2011 г.

Вашингтон

Все возвращается на круги своя. А после отдыха все приступают к работе.

Я в столице США, 15-я стрит, отель «Мэдисон». Из окна открывается вид на Большое Асфальтовое море. Кругом стершие национальные различия самодостаточные американцы с их вечными белозубыми улыбками и любовью к пиву в баночной упаковке. Надутые черные горничные, которые после дивертисмента Стросс-Кана[22] готовы дать отпор любому сладострастному европейцу. Огромные машины с многолитровыми двигателями. «Старбакс», «Уолмарт», «Макдоналдс». Где-то здесь то, что я должен найти. Жаль – не знаю, что искать…

В общем, праздник закончился. Может, мне все приснилось? Великолепная яхта, фейерверк огней и денег в Монте-Карло, «Альжер», бобровые лапки по-монегасски, старое «Сен-Жене». Мой друг Алекс снисходительно смотрит, как Кристина с Юлей целуются взасос на террасе, жаркие объятия с Иреной в полумраке музея среди настороженно наблюдающих рыцарских доспехов, обнаженная Галочка и проигранная схватка с грехом прелюбодеяния… Или греху я проиграл с Лерой? Тьфу, последние эпизоды совсем из других снов! Которые расплылись в череде минувших лет, как след яхты расплывается и тает в бирюзовых волнах Средиземного моря… И прекрасный Лазурный берег уже растаял в тумане будней, оставшись только в моей памяти. Вряд ли я встречу кого-то из друзей – героев своих красочных снов… Но ничего страшного в этом нет, главное, что удалось проснуться…

Впрочем, жаловаться не в моих привычках. Пусть французские каникулы уплыли в прошлое – я всегда нацелен в будущее и теперь бодро несу службу здесь, в десяти минутах ходьбы от Капитолийского холма… Очередной рабочий день, как и положено, начинается с завтрака. В отеле есть неплохой зал на крыше, но я предпочитаю заказывать в номер. Американский завтрак не балует изобилием. На столе слегка одомашненная версия фастфута: чашка американо, настолько «политкорректного» по содержанию кофеина, что здесь уместнее была бы литровая кружка, несколько кусочков колбасы, сыр, два вареных яйца, томатный сок и несколько тостов.

И самая главная часть моего рабочего завтрака – стопка… нет, не того, о чем вы подумали и что не обходится без тостов. Не водки. Стопка свежих газет: весь спектр американской прессы – от «Вашингтон Пост», «Вашингтон Таймс», «Нью-Йорк Таймс» до «Протестанта», «Жизни мормонов», «Вестей синагоги» и даже «Мозаики», «Криминальной хроники» и «Обнаженного тела»! Коридорный удивился такой всеядности и широте интересов, но за пятнадцать долларов перестал удивляться и добросовестно скупил все, что имелось в киоске внизу. Когда забрасываешь бредень, лучше, чтобы он был подлиннее.

Я бегло просматриваю страницы, иногда вчитываюсь в представляющую интерес заметку. Со стороны все выглядит, как обычное бездельное времяпрепровождение джентльмена на отдыхе. На самом деле это сложная аналитическая работа: контент-анализ печати.

Во времена СССР, «железного занавеса» и строжайшей цензуры отдел контент-анализа ЦРУ ухитрялся извлекать секретную информацию из открытой советской прессы! По косвенным признакам, маскировать которые, склонные к хвастовству коммунистические идеологи не догадывались… Хрестоматийным стал пример, который мы изучали в Школе: возведение секретного объекта в степях Тиходонского края. Вся документация по нему носила сугубо закрытый характер. Зато о невиданном жилищном строительстве в крохотном, никому не известном городке Степнянске радостно трубили все газеты. А заодно – о введенных в строй новых детских садах и школах, рабочих общежитиях… О нерадивых хозяйственниках, не успевающих разгружать грузовые составы, в результате чего простаивают сотни вагонов и железнодорожники несут большие убытки. О регулярных визитах в Степнянск министра атомной промышленности, других больших московских начальников, сопровождаемых первыми лицами края…

Даже не очень умный человек по перечисленным признакам может сделать вывод, что в Степнянск понаехали тысячи людей из других регионов, что туда поступает много грузов, а это характерно для крупной стройки, причем, судя по уровню контролирующих визитеров, стройки государственной важности. А частые приезды главы Минатома позволяют определить характер строящегося объекта: атомная станция! Так оно на самом деле и было.

Сейчас я читаю, что пишут о русских ракетах. Ничего нового не появилось. «Обнаженное тело» и религиозные издания тему игнорируют начисто, «Мозаика» по-прежнему выдумывает «жареные» факты и фантастические объяснения, «Вашингтон Пост» мусолит «исконно русское разгильдяйство», устаревшую технику и полное разложение в армии. Слабовато, ребята! Хотя… Если бы к катастрофам приложило руку ЦРУ, то тему, скорей всего, закрыли бы напрочь, и хваленая американская свобода слова не помогла бы…

Еще я интересуюсь таинственным убийством Рональда Сазерленда. Французской полиции удалось установить, что он познакомился с молодой блондинкой, предположительно немкой, и с ней провел вечер, предшествующий своей гибели… Выяснили даже, что он посетил казино в Монте-Карло… Личность блондинки, правда, не установили: она была крайне осторожной и умело отворачивалась от телекамер, зато составили синтетический портрет, по которому детективы ведут розыск. Что ж, молодцы, хорошо копают…

Я дожевал последний тост с колбасой, допил кофе. По второй линии контент-анализ принес определенные результаты… Потому что убитый таинственным образом превратился из ведущего разработчика космической электроники в простого профессора безымянного университета. Это очень странно. При такой напористой работе полиции и при жадном интересе репортеров к трагической смерти Сазерленда вся его личная жизнь должна была быть вывернута наизнанку и размазана по газетным страницам. Где родился, с кем жил, чем занимался, имел ли любовницу и врагов… Ничего подобного нет. Ни интервью со вдовой, родственниками, друзьями, соседями, коллегами по работе – другими профессорами этого университета. Какого, кстати, «этого»? Все университеты имеют названия, а когда пишут просто: «профессор университета», то сразу ясно – что-то тут не так…

Продолжаю вытягивать заброшенный бредень и лишний раз убеждаюсь, что на его длине экономить нельзя. Потому что в, казалось бы, малоперспективном «Протестанте» нахожу то, что искал: «Наконец-то на родину доставлен активный прихожанин нашей церкви Рональд Сазерленд, трагически погибший в распущенной и отягощенной грехами Франции. Община хотела упокоить его бренное тело на протестантском погосте, но по решению властей похоронен он будет на Арлингтонском кладбище, завтра в 12 часов…»

Я подскочил на месте. Вот, это уже горячо! С чего вдруг «профессора университета» хоронят на военном кладбище героев? Неужели у него двадцать лет военной выслуги и награды типа креста «За выдающиеся заслуги» либо «Пурпурного сердца»?! Нет, надо обязательно отдать последние почести таинственному покойнику! Смерть часто срывает завесу тайны с окончившейся жизни… Или, по крайней мере, приоткрывает ее…

Бросаю взгляд на часы и начинаю быстро собираться.

* * *

Где-то читал интересные записки, связанные с кладбищами. Католическое, дескать, – это парк с тихими аллеями, в приятном сумраке поблескивают лежащие на подстриженных газонах плиты, приглашающие к философским размышлениям о жизни и смерти… Православное – налезающие друг на друга ржавые, ощетинившиеся остриями ограды, вечная нехватка места и обязательные «подзахоронения», огромные дорогие памятники, продолжающие прижизненную ярмарку тщеславия, теснота, заставляющая перелазить через чужие могилы, стихийные мусорные свалки, упавшие деревья… А протестанское – открытое поле, геометрическая разметка, стоящие столбиками памятные плиты, напоминающие ровные шеренги выстроенных на плацу солдат… Если сделать скидку на то, что православные кладбища явно списаны с российских образцов, а следовательно, отражают менталитет и уровень жизни одной страны, а не особенности веры, то с этими наблюдениями можно согласиться.

Сейчас я иду по зеленому полю, безукоризненно разграфленному ровными рядами белых столбиков. Как ни посмотришь – по прямой или по диагонали, – они выстраиваются в безупречно ровные линии. На мне взятые напрокат черный костюм, белая сорочка, черный галстук, черная шляпа, черные лакированные башмаки, в которых отражается яркое солнце. Торчащий из нагрудного кармана белый платок придает траурному наряду некую торжественность. Такой «прикид», словно маскировочный комбинезон, помогает слиться с местностью и должен внушать доверие в кладбищенской обстановке… Но он явно не соответствует погоде, из-под шляпы то и дело выбегают капли пота, и я вытираю их платком, только другим, чтобы не нарушать скорбной парадной торжественности.

Я иду в сектор Z–112, где через полчаса состоится церемония предания земле мистера Р. Сазерленда. Так мне сказали в местном офисе. На лужайках со столбиками пустынно, только в определенных местах постоянно толкутся люди. У могилы Неизвестного солдата, который здесь называется «солдатом, известным только Богу», экскурсанты смотрят смену караула, потом фотографируются у скромной плиты с именем Джона Кеннеди, любители бокса находят плиту знаменитого Джо Луиса – «Черной молнии», увлеченные историей Штатов приходят поклониться командующему кавалерией северян генералу Шеридану…

А я направляюсь проститься с рядовым профессором, непонятным образом затесавшимся среди знаменитых исторических фигур… Попутно осматриваюсь по сторонам, получаю новые впечатления, делаю выводы. Судя по всему, американцы лишены пафосной амбициозности: самое шикарное надгробие украшает могилу англичанина – фельдмаршала Джона Дилла, начальника генштаба Великобритании, впоследствии возглавлявшего миссию в США. Его конная статуя напоминает памятник маршалу Жукову на Манежной площади и резко выделяется среди аскетичных столбиков и плит. На моей родине, даже на провинциальном погосте, найдутся памятники и побогаче…

В секторе Z–112, у свежевырытой ямы с одноразовым лифтом внутри, уже собрались скорбящие, которые делятся на две резко контрастирующие между собой группы. С одной стороны взрослые мужчины и женщины в черных траурных нарядах со скорбными лицами – похоже, это родственники усопшего. С другой – молодые, довольно развязные парни и девушки, надевшие маски скорби и непривычную строгую одежду. Но и маски, и одежда не убеждали – чувствовалось, что это маскарад и через час они вновь взлохматят тщательно приглаженные волосы, вместо пиджаков и цивильных брюк с башмаками натянут привычные майки, джинсы, кроссовки и с хохотом побегут по дорожкам, толкаясь и «прикалываясь» друг с другом… Это, наверное, «студенты» покойного профессора.

Я тоже надеваю маску безутешного горя, но маску столь же достоверную, как и мой костюм, затем, промакивая платком слезящиеся глаза, примыкаю к первой группе, полностью сливаясь с расстроенными родственниками. Даже если проводы таинственного ученого будут визуально контролировать сотрудники ФБР (а это часто бывает на похоронах секретоносителей), они вряд ли сумеют отличить зерно от плевел. Конечно, в этой аллегории, простите меня, родственники, себя я считаю отменным крепким зернышком.

Вслушиваюсь в разговоры, ничего особенного не слышу, но зато немного вникаю в обстановку. Сазерленд разведен, его бывшая жена – высокая, костистая, похожая на воблу в маленькой черной шапочке с черной вуалью. Конечно, она здорово уступает Хелге-Галине. Но если бы бывший муженек держался подальше от красоток, и ближе к ней, то был бы жив и, возможно, здоров. Взрослые сын и дочь, какие-то тетушки, кузены и их жены… Все жалеют Рональда и не понимают, чего вдруг он поехал в Ниццу. Кроме этой темы, ничего больше не обсуждается. Вроде прогуливаясь, приближаюсь к другой группе, даже прошу у одного «студента» прикурить – специально для таких контактов я обзавелся пачкой «Мальборо». Но их разговоры либо вообще не имеют отношения к происходящему, либо связаны с догадками – кому и зачем понадобилось его убивать.

– Говорят, там видели каких-то арабов, – говорит симпатичная брюнетка с выразительными глазами.

– Скорей всего, за этим стоят русские, – понизив голос, говорит невысокий паренек с рассыпающимися соломенными волосами.

– Тихо ты, – шикает на него мужчина постарше и настороженно оглядывается.

Затягиваясь сигаретой, я индифферентно отхожу в сторону. Почему профессора Сазерленда могли убить русские? Чем он им мешал? Неужели своими лекциями по политологии? На моем пути оказался еще один «студент», с растрепанными волосами и просветленным взглядом отличника. Я предложил ему сигарету, но он вежливо отказался.

– Я брат Сары, – представился я, понятия не имея, кто такая Сара, но рассчитывая на то, что молодой человек тоже этого не знает. – Ужасная потеря, правда?

– Невосполнимая! – кивнул он. – Рональд был таким простым человеком… Несмотря на все свои регалии, он держался как равный: первым здоровался, спрашивал о делах в семье…

– А как у него работала голова! – воскликнул я. – Он все время о чем-то думал! И ему все время приходили в голову интересные мысли! Уверен, что он сделал много научных открытий!

– Десятки патентов, – снова кивнул молодой человек и пригладил непокорные волосы. – Особенно его последняя разработка… Это вообще феерия!

– Боюсь, я мало понимаю в науке, – скромно признался родственник покойного.

– Видите ту девушку? – «Отличник» кивнул на брюнетку с выразительным взглядом. – Представьте, что вы подошли к ней вплотную, а она вас не замечает. Зато вы спокойно рассматриваете то, что у нее под одеждой!

– Да, это было бы здорово! – искренне ответил я. – В такую минуту нам надо быть сплоченными и поддерживать друг друга. Надеюсь, коллектив не забудет про Марту. И других родственников…

– Ни в коем случае! – заверил меня молодой человек.

Ровно в назначенное время приехал черный сверкающий «Кадиллак» и еще несколько машин, полированные борта которых отражали солнечные лучи, слепя глаза собравшихся. Одновременно подтянулось отделение морских пехотинцев с винтовками М-4 на плечах и небольшой военный оркестр. Из «Кадиллака» извлекли тяжелый ореховый гроб, из других машин вышли солидные мужчины зрелых лет. Они не были похожи на родственников и на университетских работников тоже. Это явно государственные служащие, причем из солидных правительственных структур. Старшим, несомненно, являлся бесцветный толстячок с неприметной внешностью. Начавшие редеть светлые волосы, круглое лицо с маленькими глазками напоминало сдобную булочку с изюминками. Его сопровождали два атлета, профессию которых выдавали быстрые цепкие взгляды по сторонам. Личные телохранители!

– Мы прощаемся с нашим другом Рональдом Сазерлендом, – начал церемонию прощания охраняемый. Он стал анфас, и мне показалось, что это неприметное лицо я уже где-то видел.

– Рон был не только хорошим человеком, но и отличным работником. У меня никогда не было к нему никаких претензий…

«Ага, значит, это непосредственный начальник покойного. Декан? Ректор университета? Что-то мало похоже…»

– Рон – настоящий ученый и высококвалифицированный специалист. Многими нашими техническими достижениями мы обязаны его таланту. И особенно это ощутимо сейчас, когда он добился удивительного эффекта в хорошо известном процессе. Но усовершенствовать или хотя бы объяснить его изобретение никто не сможет. И мы понимаем, что вопреки известной поговорке незаменимые люди есть, и Рон был одним из них…

Речь оказалась короткой, потом так же коротко выступили родственники. Почетный караул щелкнул затворами и трижды выстрелил в высокое голубое небо. Запахло горелым порохом. Под торжественную музыку последний лифт медленно унес бренные останки профессора Сазерленда в недра земли.

Церемония закончилась, люди начали расходиться. Начальник Рона подошел к бывшей супруге покойного и произнес дежурные слова соболезнования. Несмотря на протокольную обязательность, они шли от души. Выражение его лица неуловимо изменилось, и я вспомнил, где его видел. В оперативной картотеке особо важных секретоносителей Америки – вот где! Это Пол Диксон собственной персоной! Начальник космической разведки США! Ай да «профессор университета» Сазерленд!

* * *

18 августа 2011 г.

Вашингтон

Как все тесно связано в нашем небольшом мире! Нет, я не имею в виду мир шпионажа, который действительно невелик. На огромной, казалось бы, планете Земля наложились друг на друга территории Ниццы, казино в Монте-Карло, Вашингтона и Арлингтонского кладбища, пересеклись линии жизни и смерти Майера, Хельги, Сазерленда и… Пола Диксона. Простая случайность? Совпадение? Или все-таки кончик ниточки? Скорее всего – последнее. Ибо в бухту Случайностей киты, подобные Директору космической разведки, никогда не заплывают.

Зайдя в Интернет-кафе, через разовый подставной аккаунт я сбросил донесение в Центр и получил указание сконцентрироваться на «американском следе».

О’кей. Точнее: «Есть!»

Будем концентрироваться.

После завтрака отправился в спа-салон. Там у меня был заказан комплекс «Утренняя гармония» с инфракрасной сауной, пилингом на турецком столе, глубоким массажем спины и прочая и прочая, включая даже чайную церемонию… Разумеется, все это время я концентрировался. Думал. Алгоритмизировал. Как старый опытный разведчик должен заметить, что ароматические процедуры особенно положительно влияют на мыслительные процессы. И я пришел к выводу, что надо проработать версию о причастности Национального разведывательного агентства США к катастрофам наших ракет. Можно, конечно, представить себе неких патлатых ямайских колдунов, которые по заданию Пентагона устраивают крушения, сжигая миниатюрные копии нашей «Молнии» или «Воеводы»… Но, скорей всего, все же это делает НРА с помощью новейших достижений современной науки.

Не исключено, что именно Сазерленд разрабатывал те устройства, которые привели к катастрофам. А значит, это не злой умысел, а тот самый «побочный эффект», который никто, кроме покойного Сазерленда, не может объяснить. Тогда кажущаяся неминуемой война опять отодвигается на неопределенное время. Уф! Слава богу! Впрочем, все это надо доказать…

После я прогулялся пешком до площади Лафайет, выпил рюмку аперитива в кафе с видом на Белый дом. К НРА никаких подходов нет, это ясно. Но техническое обеспечение разведывательного офиса возложено на космическое ведомство США – совершенно открытую, как считается, организацию.

Поэтому обедал я в «Синей утке», недалеко от штаб-квартиры НАСА. Еда простая, почти фермерская: салат из лобстеров, баранина «Кэти Ролл», пирожки «Раджа». Правда, к баранине пришлось заказать бутылку калифорнийского «Санта-Клэр» урожая семьдесят восьмого года – чтобы не привлекать внимания вкусовыми диссонансами… Но это необходимость, никуда не денешься – я не могу позволить себе подозрительного поведения.

Зато к вечеру я успел набросать вчерне заявку на имя исполнительного директора НАСА.

«Уважаемый мистер Добсон-мл.! Обращаюсь к Вам не только как представитель старшего поколения европейских писателей-фантастов (так называемой “золотой эры” фантастики), но и как коллега-ученый. Вам, должно быть известно, что в своих произведениях я опираюсь на научные факты, интерпретируя их в определенных континуумах и перверсиях. В этом суть моего творческого метода. Международный успех, признание критики и многочисленные отзывы читателей дают мне основания полагать, что метод оправдывает себя, а качественная научно-фантастическая литература весьма востребована в наши дни, несмотря на некоторые негативные тенденции в мировом книгоиздательстве.

Поэтому, выражаясь фигурально, зеленая лампа на моем писательском столе не гаснет ни днем ни ночью, я скромно тружусь над созданием новых миров и неустанно размышляю о судьбах мира, в котором мы с Вами, мистер Добсон-мл., имеем счастье жить… Как раз сейчас в работе у меня находится рукопись под условным названием “Дай руку, пришелец!”, посвященная исследованию проблемы контактов с иноземными цивилизациями. При этом мое внимание привлекла так называемая “Зона “М”, в которой наиболее велика вероятность наблюдения неопознанных летающих объектов, именуемых в обыденной речи “летающими тарелками”. Речь идет, как Вы, несомненно, знаете, о небольшой области на границе с Мексикой, где периодически регистрируются аберрации разного свойства: оптические, акустические, электромагнитные и проч. Как один из виднейших популяризаторов космической аэронавтики и науки в целом считаю своим долгом развеять мифический туман, окружающий “Зону “М”, а заодно, используя багаж собственных знаний и опыта, прояснить суть некоторых явлений, происходящих там. Потому прошу обеспечить мне доступ на означенную территорию и по возможности сопровождение компетентного сотрудника НАСА. Надеюсь на скорый и положительный ответ.

С уважением

Зигфрид Майер, писатель, почетный академик Всемирной академии высшего сознания (г. Бангкок, Королевство Таиланд), действительный член научного общества “Универсум” (г. Мюльхаузен-Штадт, Германия)».

…Согласитесь, без пары бокалов калифорнийского состряпать такое письмо было бы невозможно.

Я кое-что отредактировал, по мелочи. Перечитал еще раз. Мне не очень понравилось, что слово «виднейший» здесь употребляется лишь единожды. «Виднейший популяризатор…». Блекловато. Нельзя сказать, чтобы я страдал болезненным самолюбием, даже напротив. Но здесь определенно нужно было заявить некий уровень. Я долго и безуспешно пытался всунуть слово «виднейший» еще куда-нибудь… Видно, я просто устал. В конце концов бросил это занятие, отправил свое послание на электронный адрес штаб-квартиры НАСА и спустился в бар.

Это был нелегкий день. Я имел полное право побаловать себя чем-нибудь эдаким. Парочка коктейлей «Кентукки дерби спешл» пришлась как нельзя кстати. Я в Америке, в конце концов! Тем более что виски для этого коктейля используют только коллекционное, а листья дикой мяты доставляют (во всяком случае, так уверял меня бармен) исключительно из высокогорных районов Колорадо.

Алгоритмизация. Анализ. Интегрирование.

Несмотря на поздний час и расслабляющую обстановку, мой мозг ни на секунду не прекращал работать над поставленной задачей. Все-таки прав был генерал Иванников, когда говорил, что я совершенно не умею отдыхать…

Между тем откуда-то послышались волшебные звуки фортепиано. Я поднял голову. В глубине зала отъехала в сторону тяжелая портьера. Там обнаружилась убранная цветами миниатюрная сцена, скорее даже просто возвышение. За самым обычным кабинетным роялем сидел обычный парень в обычной белой рубашке, который извлекал из инструмента поистине необычную музыку.

«Ба! Я в Америке!» – подумал я впервые с каким-то теплым чувством.

Возможно, причиной тому был не только пианист, но и «Кентукки дерби спешл». Не помню, входит в его состав экстракт корня йохимбе или это немного из другой оперы… Но когда на свободное место в центре зала вышли несколько танцующих пар, я тоже встал и пригласил одну очаровательную афроамериканку.

Правильный овал лица, короткая стрижка, кожа легкого шоколадного оттенка. Ярко-зеленые кошачьи глаза (скорее всего, цветные линзы)… Под облегающим красным платьем – гибкая фигура, как полагается, самой… самой… самой безупречной формы.

«Прости меня, Юлия из Химок, – подумал я, – но до этой красотки тебе все-таки далеко. Хотя видит бог, я долго хранил тебе верность, гораздо дольше, чем ты мне. Pardonne-moi!»

Ее звали Энн. Она училась в Школе передовых международных исследований Пауля Нитца.

– И чем ты будешь заниматься, когда выучишься?

– Буду работать в секретариате ООН, – просто ответила она.

Как здорово! Значит, я не завожу легкомысленную интрижку, а разрабатываю перспективного кандидата на вербовку!

Мы покачивались в такт мелодии. Движения ее были подобны медленному бегу прибрежных волн. Или движениям пантеры на ночной охоте.

– Ты ведь не американец, – сказала она полувопросительно.

– Я из Германии. Писатель.

– О! Знаменитый?

– Самый обычный, – скромно уточнил я.

Она крепче прижалась ко мне.

– В Вашингтоне так редко встретишь писателя. Даже самого обычного.

– Я знаю. А знаешь ли ты, что эманация, исходящая от нас, омолаживает и продлевает жизнь?

– Всем?!

– Нет, только близким людям. Очень близким. Которые находятся с нами в тесном контакте.

Простейший математический анализ показывал, что Энн не могла оказаться здесь специально в расчете на встречу со мной. Слишком сложный, даже невозможный расчет. Я мог чувствовать себя свободно. В конце концов, даже если посмотреть на это с точки зрения конспирации… Странно бы выглядел известный немецкий писатель (весьма и весьма еще привлекательный мужчина), оказавшийся в столичном городе и не попытавшийся снять хотя бы одну красотку!

Так что я действовал строго мотивированно и конспиративно, причем исключительно в интересах дела.

– Тебе часто приходится описывать эротические сцены? – спросила она с истинно американской прямотой.

– Приходилось, – так же честно ответил я, поглаживая выпуклые и твердые наощупь ягодицы.

– А помнишь… – Она посмотрела мне в глаза. – Помнишь, кто-то из героев Хэмингуэя спросил: «Ты откуда берешь свои сюжеты: из головы или из жизни?»

Начитанная девушка. Впрочем, сейчас планка начитанности сильно понизилась. Достаточно прочесть две-три книги – и готово!

– В общем-то я фантаст… – Я усмехнулся. – Но кое-что беру из жизни.

Она с улыбкой откинулась назад, сцепив руки у меня на шее и прижавшись низом живота.

– А это мы посмотрим!

Как откровенно! Неужели провокация? Придется идти на риск – ведь чем раньше узнаю, что меня раскрыли, тем лучше!

– Тогда давай поднимемся, и я покажу тебе свой номер, – столь же откровенно говорю я.

* * *

В одиннадцать утра на мой почтовый ящик пришел ответ от мистера Добсона-младшего:

«Уважаемый мистер Майер! Очень приятно, что наше агентство попало в круг Ваших творческих интересов. К сожалению, значительную часть территории, которую Вы именуете “Зоной “М”, занимает военная база “Брукс-Кэмп” 20-й воздушной армии американских ВВС. Думаю, для Вас вполне очевидно, что как исполнительный директор НАСА я не вправе решать вопросы допуска в эту зону. За разрешением Вы можете обратиться в главный офис штаба ВВС либо в штаб Космического командования в г. Петерсон, Колорадо.

Если у Вас есть какие-либо другие вопросы или пожелания, Вы можете связаться с менеджером по связям с общественностью мистером Бэнксом. Мы всегда открыты к сотрудничеству и будем рады помочь Вам.

С наилучшими пожеланиями

Л. Добсон-мл.»

Если отбросить вежливые формулировки, то можно было смело сказать, что мистер Добсон послал меня по хорошо известному в России адресу из трех букв. Хотя он имел такое же право разрешить мне посещение «Зоны “М”», как и сам глава департамента военно-воздушных сил. Дело в том, что там расположены несколько объектов НАСА – центр слежения и две секретные лаборатории, – а подразделение 20-й воздушной армии (численностью не более ста человек) занято их обслуживанием и выполняет чисто номинативную роль. Ну ладно. На фер, так на фер…

– Ты уже встал? Уже работаешь?

Энн вышла из ванной комнаты, запахивая на ходу махровый гостиничный халат, – свежая, прохладная, м-м… Великолепная. Но мне сейчас было не до ее великолепия. Она постояла некоторое время на пороге гостиной, словно давая мне возможность полюбоваться собой, а потом наброситься и сорвать этот дурацкий халат. Не дождавшись, подошла, целомудренно чмокнула в щеку. Я закрыл почтовый браузер, встал и по-братски обнял гибкую черную пантеру.

– Я работаю даже когда сплю, детка, – сказал я.

– Знаю. Этой ночью ты очень хорошо поработал. – Она скосила свои зеленые кошачьи глаза на мой компьютер (так и не понял, носит она линзы или нет).

– А сейчас, наверное, по горячим следам решил набросать еще одну эротическую сцену?

– О да, – сказал я. – Сцена с прекрасной инопланетянкой. Только эротика в данном случае, как бы… Это слишком мягко сказано. Скорей крутое порно!

Я впервые убедился, что негритянки тоже умеют краснеть.

– Это было так фантастично! – тихо вымолвила она.

– Что ж. Я – фантаст, ничего удивительного…

– Нет. Ты – гений пера.

– Спасибо. Даже не знаю, чем заслужил такую оценку.

Она призывно улыбнулась. Великолепные зубы. Ни к селу ни к городу подумалось вдруг, что если бы Энн родила от меня ребенка, то мой родной сын был бы наполовину негр. Мистер Полянский-мл. При этом у него были бы гарантированно белые здоровые зубы, поскольку у представителей негроидной расы более крепкая и светлая зубная эмаль. Да, это хорошо. Но тут же я вспомнил, что еще у него будет черная кожа…

Дурацкие мысли.

– Кстати, ты не опоздаешь на свои утренние лекции? – спросил я.

– Я на них вообще не пойду! – Энн сбросила халат и, схватив меня за руку, как пантера добычу, потащила по неизвестной тропе. Которая уперлась в широкую кровать.

Вот и работай в таких условиях!

* * *

20 августа 2011 г.

Вашингтон

Ямайских колдунов было бы ловить легче. Установить адрес одного, запихнуть в машину, он расскажет про остальных – и дело в шляпе. А что делать бедному одинокому немецкому писателю в перенаселенном американском Вашингтоне? Тем более после того, как из НАСА его послали на…

Сказать после этого, что я ломал голову над проблемой, означало ничего не сказать.

Почти с ума его свела

Ума пытливого пила…

Это про меня.

Понял, что без помощника не обойтись, и запросил Центр, чтобы связали с каким-нибудь нашим нелегалом. Оказывается, их тут не так уж много. Во всяком случае, тех, которые могут в настоящее время со мной работать. Очень не много. Прямо скажем – мало. Даже очень мало. Если быть совсем точным, то один. Да и то связь с ним потеряна лет семь назад, и искать его надо по косвенным данным…

Я сутки просидел над телефонным справочником, но безуспешно: следы моего единственного потенциального помощника растворились во времени так же, как след замечательной яхты моего временного друга Алекса. Я уже решил, что эта ниточка оборвана навсегда, но, сидя перед телевизором, вдруг наткнулся в рекламной паузе на анонс каких-то «Свободных лекций профессора Мартина Маркуса».

Грузный самец в рубашке «Burberry», с окладистой бородой а-ля Лопахин уверенно вещал с экрана: «Война давно началась. Мы этого не чувствуем, но мы все под огнем. Это – воздействие. Невидимое. Губительное. Необратимое. Наши потомки будут говорить: “Все началось с Фаррской битвы 1973 года. Мир изменился и никогда уже не станет прежним”. Но, чтобы это открылось потомкам, нужно знать и нам…» Бред, конечно. Но это и был «косвенный признак» – именно у Маркуса работал помощником интересующий меня человек.

И вот я собираюсь на лекцию, благо что проходила она в Вашингтоне, в одном из корпусов частного университета Хопкинса. Правда, посмотрев адрес на карте, обнаружил, что находилось это далековато, на юго-восточной окраине, в не самом благополучном районе города. Но делать было нечего, и я поехал…

Лекция проходила в старом кирпичном здании, похожем на заброшенный заводской корпус времен Великой депрессии. Огромная аудитория с уходящими в темноту высокими потолками. Духота. На длинных деревянных лавках, как на старинном железнодорожном полустанке, расположились слушатели числом около сотни. Профессор Маркус неподвижно стоял за кафедрой, время от времени дергая плечом и делая рукой жест в сторону экрана за спиной. Сидящий за проектором худощавый черноволосый человек послушно переключал кадр, и на экране появлялась следующая фотография.

Люди слушали молча и как-то, я бы сказал, обреченно. Как будто их участь была давно решена и теперь оставалось лишь как-то дожить, дотянуть тот краткий срок, что отпущен нам высшими силами. Обстановка вполне соответствовала духу лекции.

Вкратце суть ее состояла в том, что на юге штата Техас, в окрестностях городка Фарр, существует особая «зона проекции». Участок пустынной земли площадью в несколько десятков километров с незапамятных времен подвергается излучению особого рода. Здесь бесследно исчезают люди, не работают мобильные телефоны, глохнут автомобили, магнитофоны записывают потусторонние голоса, говорящие всякую тарабарщину, а аэрофотосъемка, проводившаяся здесь в начале шестидесятых, каким-то невероятным образом запечатлела вместо песчаных ландшафтов с кактусами… участок поверхности Луны в районе Моря Ясности.

Даже нет желания пересказывать всю эту чушь. Но я слушал внимательно. Точнее, делал вид, что слушаю внимательно, а сам рассматривал помощника. Острые черты лица, быстрые движения, заметная сутулость.

– Фаррская зона является космическим лифтом, через который на Землю переправляются представители цивилизации Камней. Это существа небелковой природы, использующие в качестве источника энергии электролизованную пыль. Выглядят они как обычные булыжники, а живут на Луне. Прошу иллюстрации…

Помощник пустил на экран фотоматериалы экспедиции «Аполлон-17» с какими-то нагромождениями камней и желобообразными следами в лунном грунте.

– Эти существа давно и успешно колонизируют Землю с помощью «лифта» в Фаррской зоне, – грозно пророкотал профессор Маркус. – А чтобы мы не слишком при этом трепыхались, они облучают нас потоками заряженных частиц, которые вызывают техногенные катастрофы, природные пожары, а также революционные брожения на Ближнем Востоке. Единственная попытка помешать этому вторжению, известная как битва при Фарре, произошла летом 1973 года и закончилась полным уничтожением спецроты 58-го крыла 19-й воздушной армии США…

В передних рядах послышался шум, на пол упало что-то тяжелое, люди стали вставать, пытаясь разглядеть, что случилось. Похоже, кому-то стало плохо. И действительно, профессор Маркус рявкнул в микрофон:

– Объявляется перерыв! Кто-нибудь, наберите 911, в конце концов!

Слушатели вывалили на улицу, жадно вдыхая полной грудью свежий воздух. Они оживленно разговаривали и размахивали руками. Худощавый черноволосый помощник отошел в сторону и звонил по телефону. Я незаметно приблизился и кашлянул.

– Простите, можно вас побеспокоить?

Он взглянул удивленно и закончил разговор.

– Я адвокат, прибыл от дядюшки Джеймса, – с расстановкой сказал я, чтобы он понял.

Но он не понял.

– Какой дядюшка Джеймс? – растерянно спросил он.

– Повторяю: я адвокат, прибыл от дядюшки Джеймса. По поводу завещания…

В прищуренных серых глазах промелькнуло понимание, потом удивление, потом внимание.

– Если дядюшка умер, то я единственный наследник, – после некоторой заминки произнес он и оглянулся.

– Подробнее поговорим вечером, – сказал я. И назвал место и время встречи.

– Хорошо, – кивнул мой собеседник.

…Университетские корпуса окружал зеленый сквер, к Оксон Драйв вела старая липовая аллея. Переведя дух, я направился по ней, а через несколько минут уже стоял на обочине улицы, поджидая проходящее такси.

Мне повезло. Довольно скоро рядом со мной остановился оранжево-черный «Шевроле-импала» размером с морскую яхту.

– Пятнадцатая стрит, отель «Мэдисон», – сказал я, садясь на заднее сиденье.

– Будет сделано, шеф! – ответил шофер с сильным русским акцентом. – Поехали!

Машина рванула с места. Я вольготно раскинулся на широких, сильно потертых подушках, анализируя прошедшую встречу. Что ж, реакцию агента можно считать нормальной. Растерянность, заминка – это естественно. Главное, что он не послал меня куда подальше… Хотя теперь он может заявить в ФБР… Надо будет тщательно провериться на месте встречи…

Что-то заставило меня взглянуть на счетчик. На табло происходило какое-то беспорядочное коловращение цифр, как будто кто-то подбирал секретный код методом слепого тыка.

– У вас что-то со счетчиком, – сказал я шоферу.

– Чего? Не-е, все в порядке! Не обращайте внимания!

Он по-свойски врезал по счетчику свободной рукой.

– Хозяин внедряет какую-то новую формулу учета… Чтобы мы не мухлевали, значит!

Он подмигнул мне в зеркало.

– Все в интересах клиента, как говорится!

– А как, интересно, я узнаю окончательную сумму? – спросил я. – Ваше руководство пришлет мне справочник с формулами?

Шофер с готовностью рассмеялся, даже не дожидаясь окончания фразы.

– Это не боитесь! Одно легкое движение, как у нас говорится, – и все перед вами!

Он нажал какой-то рычажок под коробкой счетчика. Там высветились цифры – 3 доллара 35 центов. Вполне адекватная сумма для той пары миль, что мы успели отмахать от места посадки. Не совсем понятно, правда, зачем нужна эта канитель с коловращением…

– Издалека приехали? – поинтересовался таксист.

– Из Берлина.

– По делам или как? Хотя не говорите, и так вижу, что по делам. На туриста вы не похожи. А вот на серьезного человека – да. Серьезные люди в Ивашкино только за делами и ездят, это факт. Им эти музеи с мемориалами до одного места. Верно ведь говорю?

– Какое еще Ивашкино? – Я сделал недоуменное лицо.

– Ну, Вашингтон, значит! – опять рассмеялся он. Смех у него неприятный – и подобострастный, и одновременно недобрый, искусственный.

– Я-то из России сам, из Питера! Так это мы так Вашингтон между собой называем – Ивашкино! Ха-ха! Типа как по созвучию, понимаете? Там «ваш» и здесь «ваш»! Ивашка, и все тут! Ха-ха-ха! А вы в России никогда не были?

– Нет, – ответил я коротко.

– Это правильно. А вы немец, наверное, да? Раз из Берлина, да?

– Послушайте, – сказал я. – У меня был трудный день…

– О’кей, о’кей! Никаких проблем! – Он тут же приподнял руки над рулевым колесом, словно собираясь сдаваться. – Я все понимаю! Просто хочется клиента развлечь, чтобы ему не скучно было в дороге… Обслужить, так сказать, по высшему разряду! А так я понимаю! Ага! Все, замолкаю!

Но он не замолчал. В ту же секунду раздался звонок мобильного телефона. Мой шофер достал из кармана трубку.

– Але, на проводе!.. Ну здоров, брателла! Чего барабанишь? – по-русски произнес он, продолжая вести машину. – А-а, ну понятно. А я тут фрица одного в Оксоне подцепил, прикинь.

Он покосился на меня в зеркало и понизил голос.

– Рожа сытая, костюмчик, все такое, ну…

Короткий утробный смешок и еще один взгляд в мою сторону.

– Ладно, земеля. Не ссы. «Шарманка» крутится, никуда он не денется. Ага… В общем, я с Оксона сейчас двигаюсь в центр по Индианке. Понял, да? Скажи нашим, пусть подстрахуют на всякий случай. В восемь на Рекриейшене пересечемся, как договаривались, там потарахтим… Ну, давай.

Мне все это очень не понравилось. «Шарманка» какая-то, приблатненный говорок… Тьфу, подумал, угораздило же нарваться на соотечественника!

Я посмотрел в окно – мы только что выехали на Южную Кэпитол-Стрит, в сумерках виднелись кирпичные таунхаусы района Белвью.

– Остановите здесь, – сказал я. – Мне нужно выйти.

– Что-то случилось? – спросил он, не снижая скорости.

– Пока ничего. Остановите машину, пожалуйста.

Таксист буркнул что-то под нос, но продолжал ехать как ни в чем не бывало. На табло счетчика произвольно колобродили цифры.

– Уважаемый, вы слышите меня? – Я повысил голос.

– Да не глухой! – с видимым раздражением отозвался таксист. – Сами ж сказали – вези на Пятнадцатую! Я отлично все расслышал!

– А сейчас мне надо в Белвью.

– Так у нас не положено!

– Я сейчас позвоню руководству вашей фирмы и разберусь, что у вас положено, а что нет.

– Ага! Разбирайтесь на здоровье! – гаркнул он в ответ, уже не скрывая враждебного отношения. – Я бы на какие-то пять миль вообще не подписывался, коль на то пошло! Так тоже не делается!

– Тогда я позвоню в полицию, – сказал я. – Прямо сейчас, из машины.

Таксист бросил на меня полный ненависти взгляд, выругался по-русски. Потом резко бросил машину в правый ряд и затормозил на обочине.

– Сколько я вам должен? – спросил я.

Он ухмыльнулся, дернул свой рычажок.

– Сто двадцать долларов, мистер!

Я посмотрел: на счетчике выскочили цифры: «120-15». Похоже, он даже великодушно скинул мне пятнадцать центов.

– Этого не может быть, – сказал я. – Мы проехали совсем немного.

– Здесь счетчик считает, а клиент отдыхает! У нас на фирме если из одного дистрикта в другой переехал, сразу семьдесят баксов сверху! Вы где садились? В Оксоне! Это юго-восточный дистрикт! А сейчас мы в северо-западном! Вот, тут все написано! – Он ткнул в какую-то табличку на панели, испещренную мелким шрифтом. – Так что давай плати, у меня времени нет!

– Ваш счетчик неисправен, я уже говорил…

– Все исправно! Если не нравится – пиши жалобу! А баксы гони сюда!

Он заблокировал с ключа двери в салоне.

– Тут у нас строго, и не захочешь платить, так вытряхнем!

Таксист кивнул на только что припарковавшуюся перед нами такую же черно-оранжевую машину. Оттуда донеслось громыхание мощной акустической системы.

– Так что, звонить в полицию?

– Звони не звони, а платить придется! Вот оно, на счетчике все указано!

На самом деле я, конечно, не собирался звонить ни в какую полицию. Нелегалу надо держаться подальше от правоохранительных органов страны пребывания. Проучить наглеца? Да заодно и его дружка? Но кто его знает, как все обернется… Значит, этот вариант тоже отпадал. Других вариантов не было.

– Хорошо, – сказал я, доставая из бумажника деньги. – Возьмите и откройте дверь.

Таксист взял протянутые купюры, покрутил в руке, внимательно рассмотрел.

– А как насчет чаевых? – произнес он с ухмылкой.

– Обойдешься, – сказал я.

– Нехорошо, шеф…

Тогда я взял телефон в руку и решительно нажал первые попавшиеся кнопки. Блокиратор двери сразу выскочил вверх. Я открыл дверь и вышел наружу.

– Вали отсюда, фриц! – проорал таксист мне вслед. – Мало вас душили в сорок пятом! Вон, будку какую отъел на нашем горбу! И не попадайся мне больше, понял, да?

Из второго такси показался громадный тип в кепочке (вот там была будка, это точно!). Он положил руки-окорока на крышу машины и с видимым удовольствием наблюдал за нами.

Мне стоило немалого труда сдержаться. Но я все-таки сдержался. Опытный разведчик калькулирует иначе, чем обычные люди. Цена вопроса – сто двадцать долларов и уязвленное самолюбие. Это ничто по сравнению с успехом операции и боеспособностью российских стратегических сил…

Я молча повернулся и пошел в обратную сторону, к пересечению с Чисапик-роуд. Через несколько минут я подошел к стоянке у супермаркета «Ми энд Май» и сел в нормальное желтое такси с нормальным водителем-индусом, который благополучно доставил меня к отелю.

* * *

24 августа 2011 г.

Вашингтон

– Ну, как тебе ресторан? – Мой собеседник лучится радостью и гостеприимством. Это наша вторая встреча. Он действительно рад восстановлению связи. Это бывает редко. У него искренние глаза и доброе лицо. Чем-то он действительно напоминает дрозда. Недаром его псевдоним – Птичка.

– Правда, бесподобная еда?

Я только подкатываю глаза и мычу, как будто не хватает слов выразить свой восторг. Хотя, по существу, это тот же «Макдональдс», только со скатертями, а «Биг-Мак» стоит не четыре доллара, а пятьдесят. Но считается, что мы едим не просто серийный фастфуд с конвейера, а высококачественное порционное блюдо, вдумчиво и мастерски приготовленное известным поваром специально для нас. Скорей всего, так оно и есть. Но и булочка, и котлета имеют тот же самый вкус. И картошка фри тоже. Не говоря уже о кетчупе.

Однако я никогда не озвучу свои мысли, чтобы не оказаться неблагодарной свиньей. Потому что Птичка вполне мог меня никуда не приглашать или привести в обычный «Макдоналдс» и накормить четырехдолларовым бутербродом. Да он вообще мог со мной не встречаться, ибо в отличие от «Франсуазы» над ним висит не высылка из страны, а двадцать лет тюрьмы. Это в лучшем случае.

– За удачу! – Сотрапезник невысоко, чтобы не привлекать внимания, приподнимает стакан томатного сока и залпом выпивает.

На самом деле это коктейль «Кровавая Мэри», и водка должна плавать над томатным соком, но он смешал ингредиенты. Что ж, небольшие ошибки можно Птичке прощать – он американец и сын американца, приглашать на обед, говорить тосты и пить «Кровавую Мэри» он научился у моих земляков, с которыми общался с малых лет, – его отец тоже был нашим агентом. И, кстати, благополучно дожил до старости и умер своей смертью.

– Я нашел одну шлюху, у которой сестра работает в Пентагоне, секретарем у какого-то генерала. Можно найти к ней подход.

– Спасибо, друг!

Называть его по прозвищу как-то неудобно, а имени я не спрашивал.

– Если бы ты точнее обозначил свой интерес, я мог бы быть более полезным, – деликатно говорит он.

Я молчу. Не могу же я признаться, что сам не знаю, в чем мой интерес.

– Немного позже я это сделаю, – обещаю я.

Надеюсь, что так и будет. Постепенно картина проясняется. Вчера я зашел в Интернет-кафе и получил информацию о том, что явных неисправностей во взорвавшихся ракетах не обнаружено. Не выявлено также признаков диверсий, саботажа или иных следов злонамеренного вмешательства до их старта.

Это подтверждает версию о руках внешнего врага. Оставалось установить – кто он, где его руки и как они сумели навредить. В Пентагоне должны это знать.

– Давай продумаем, как мне познакомиться с этой шлюхой… То есть с секретаршей!

– Хорошо, друг! – улыбается Птичка. Он тоже не знает, как меня зовут.

* * *

24 августа 2011 г.

Пригород Вашингтона

– Какой еще Том? – рассеянно спросила Барбара, рассматривая в зеркало новую блузку. Она одернула складки, повернулась боком, озабоченно нахмурилась. – В груди тянет, по-моему. Тебе не кажется?

– Я тебе рассказывал о нем! – отозвался из соседней комнаты Джон Стивенс. – Значки коллекционирует. Фалерист. Менеджер по связям из НАСА.

– Просто чудовищно. Она выпирает, Джон! – пожаловалась Барбара.

Он вошел в комнату, на ходу застегивая запонки.

– Выпирает! Даже пуговицы расходятся, – повторила она с ужасом. – Я раньше не замечала, что у меня такая огромная грудь!..

– Как у Памелы Андерсон! – удовлетворенно констатировал Джон. – Я ведь только из-за нее на тебя и запал. Ну-ка, подвинься, милая…

Он пристроился рядом, поправляя воротник рубашки.

Он скосил глаза на ее отражение и добавил:

– Задница у тебя тоже огромная, кстати.

Она повернулась к нему, возмущенно хлопая ресницами.

– Что означает эта фраза, мистер Джон Стивенс?!

– Это комплимент, – спокойно пояснил Джон.

Барбара повернулась к зеркалу спиной, изогнув шею.

– По-моему, она не такая уж и большая…

– Ты ведь не видишь ее в тех ракурсах, как я. Недаром я люблю ставить тебя на локти-колени!

Она вздохнула.

– Твои комплименты трудно отличить от оскорблений! Ну ладно… Грудь как у Памелы Андерсон, а попка как у кого?

Джон отступил на шаг, пристально глянул на оцениваемую часть тела, расставил руки в этаком «измерительном» жесте.

– Как у Феллмана!

Одно стремительное движение – и рядовой математик Джон Стивенс схлопотал острым локотком в ребро. Сперва ойкнул (для виду), а потом рассмеялся, весьма и весьма довольный произведенным эффектом.

– А откуда ты знаешь про задницу Феллмана? – перешла в атаку Барбара. – Где ты ее замерял? А-а! Я поняла! Ты его тоже ставил в такую же позу!

– Тихо, тихо, детка! – Джон отступал, ловко уворачиваясь от новых и новых ударов. – Об этом никто не должен знать. Это корпоративная… Нет, это настоящая государственная тайна! – Он расширил глаза и сказал страшным голосом: – У него там мозг!

– Где? – Барбара остановилась, потрясенная. – Ты что мелешь?

– Там. Сзади. Два полушария, – Джон похлопал себя по заду. Он был торжественно-серьезен. – О, не смейся, детка… Феллман не совсем обычный человек. Он – инопланетянин. Но это страшная тайна. А его могучий мозг требует определенной стимуляции, понимаешь? Поэтому руководство мне доверило… Как самому сексуальному мужику в нашей конторе… – Он закрыл глаза и покачал головой. – Короче. Я не знаю, как ты к этому отнесешься… Но если хочешь знать, именно благодаря такой стимуляции и был придуман «обогащенный импульс».

– Представляю! – Барбара расхохоталась, причем никак не могла успокоиться. Очевидно, она представила весь процесс в деталях, и хохот стал истерическим. Щеки покраснели, на глаза навернулись слезы, она повалилась на стул.

– Ну, мистер Стивенс! – сквозь смех выдавила старший разработчик проекта. – Если я описаюсь, тебе придется обходиться без меня. С Феллманом!

Она вскочила, стрелой метнулась в туалетную комнату, опрокинув на бегу стул.

– Ты подлец, Джон Стивенс! – донеслось из ванной вперемежку с хохотом, всхлипыванием и тонким мышиным писком. Джон, ухмыляясь, прошелся по комнате, поднимая и опуская брови. Затем пошел повязывать галстук.

…Через пятнадцать минут они ехали по Род-Айленд-авеню на север, в сторону Норт-Парк.

– Теперь напомни мне еще раз, дорогой, куда мы направляемся, – сказала Барбара. Она успокоилась и пребывала в хорошем настроении.

– Мы едем ужинать к Тому, – терпеливо повторил Джон. – К Тому Бэнксу.

– Это хорошо. Только…

– Что?

– Мы могли бы прекрасно поужинать в нашем кафе на Мэдисон-Плейс. Объясни, зачем мы премся за тридевять земель?

– Объясняю. Помнишь, возникли проблемы при запуске седьмой модели?

– Еще бы. Нас могли лишить годового бонуса!

– Мне пришлось контактировать с НАСА, а контактное лицо там именно Том. Он встречал меня, сводил с нужными специалистами – короче, помогал во всем. Мы подружились, несколько раз пили пиво, он познакомил меня с подружкой… Очень приятная девушка. А Том пообещал как-нибудь пригласить меня в гости. И вот это «как-нибудь» наступило.

– Что ж, мистер Стивенс, вы все понятно объяснили. Надеюсь, я не умру от скуки.

– Безусловно! Они замечательные ребята! И ты увидишь, как он засуетится, когда увидит вот эту хрень.

Не отрывая взгляда от дороги, он отогнул в сторону Барбары лацкан пиджака, где красовался титановый кружок с изображением спутников и надписью «Национальное космическое агентство».

– С этим значком ты похож на коммивояжера, – хихикнула Барбара.

– Пусть. Зато я раскручу Тома на бутылку «Реми Мартен».

– А это еще что такое?

– Коньяк. Французский. Я читал, что очень знаменитый. Ну очень-очень! Он прячет его где-то в гараже. Нам обойдется совершенно бесплатно.

– Откуда у твоего Тома такой коньяк? – удивилась Барбара. – Он ведь этот… обычный менеджер по связям, ты говорил?

– Не знаю, – сказал Джон. – Выменял на какую-нибудь очередную глупую железку. Или еще на что-нибудь. Правда, может, он уже выпил его. Выжрал без всякого пиетета. Он вообще такой… – Джон неопределенно помахал в воздухе пальцами. – Увлекающийся.

– Алкоголик, что ли?

– Нет, не алкоголик. Знаешь, бывают такие люди. Все время что-то на что-то меняют. Продают-покупают. Один чудак в Канаде продал обычную шариковую ручку на Интернет-аукционе за доллар, потом купил на эти деньги три ручки. Тоже продал. Что-то на них купил… Степлер, что ли. Поменял на калькулятор. Тот – на бутылку шампанского. Шампанское – на коллекцию сигар. И так далее, и так далее… Пока не выменял старую машину. «Олдсмобил». Вполне на ходу. Катается теперь на этой развалюхе, очень гордый собой и вполне довольный. Понимаешь, о чем я? – Джон посмотрел на нее. – Получается, что он купил машину за доллар. Прикольно, да?

– Ничего прикольного, – отрезала Барбара. – Глупости.

– Ага. А вот таким людям, как Том, вставляет. Такие и становятся коллекционерами. И алкоголиками, кстати, тоже…

Барбара рассмеялась. Джон посмотрел на нее.

– А что тут такого?

– По-моему, дорогой, это как раз ты сейчас собираешься обменять какой-то несчастный значок на бутылку французского коньяка за две тысячи долларов!

Джон подумал, почесал в затылке.

– Ну, в общем-то, да, – согласился он. – Ты права, как ни прискорбно. Наверное, из меня тоже получился бы какой-нибудь фалерист…

– Знаешь, что мне напоминает это слово? – перебила она. – Фаллический аферист. Вот это из тебя точно получилось бы!

– Это комплимент или оскорбление?

– Теперь ты поломай над этим голову! – довольно ответила старший разработчик.

* * *

Чем отличается званый ужин работников космической отрасли и космических шпионов от всех прочих званых ужинов в США? Да ничем. Абсолютно ничем.

Стандартный коттедж на зеленой лужайке. Затейливый латунный звонок. Ритуал приветствия. Прихожая, украшенная дизайнерской напольной вазой. Короткая процедура знакомства: «Барбара – Том». «Элси – Джон». Очень приятно. Как дела? Великолепно! Грохот случайно задетой вазы. О, пардон! Нежный шепот в ухо: «Неуклюжий медведь!» И вопли хозяев: «Ничего страшного!»

Гостиная. Диваны, кресла. Мохнатый индийский ковер под ногами. Виски, водка, вино, содовая. А может, по косячку? Ха-ха-ха! (Это шутка, подобные шалости запрещены им строго-настрого!) Из закуски – чипсы, фрукты и орешки.

Обмен комплиментами.

– Чудесная блузка, Барбара! Это ведь Армани, верно?

– Это Амбьенте. Ах, у вас так уютно! Как вам это удается, Элси? Этнические нотки, о! Я просто обожаю!

Первая рюмка. Увертюра. Немного о том, что сближает:

– Да-да, я вас помню, Том! И Элси тоже! Мы пересекались на испытательном стенде в Пасадене, когда готовили последний запуск!

– Я вас тоже помню, Барбара! Еще подумал тогда: что эта красотка из НРА здесь делает? Не иначе как собирается запустить в космос очередную шпионскую штучку!

– О, наши штучки, Том, запускаются на ваших ракетах!

– Уж это точно! Мы – обычная тягловая сила! Рабочие лошадки!

– А мы грузим вас по своему усмотрению!

– И обычная лошадка превращается в троянского коня!

– Ха-ха-ха!

Обязательный поход на задний двор, где жарится барбекю. Все с вожделением смотрят на доходящие над углями стейки, распространяющие волнительные ароматы. Еще по рюмочке. Женщины отлучаются на минутку – полюбоваться на редкие георгины, выращиванием которых увлекается Элси. Затем мужчины удаляются в гараж, чтобы осмотреть новый корейский внедорожник Тома. Обычный разговор: как берет с места, сколько потребляет в городском цикле, дорог ли в обслуживании… Хозяин будто впервые обращает внимание на значок, приколотый к лацкану пиджака гостя. – Я видел такой на распродаже! Сорок пять центов штука. – Небрежно всматривается. – Хм-м. Ничего, симпатичный…

Последнюю фразу он добавляет как бы исключительно из вежливости.

– Это нам на работе выдавали, – так же небрежно роняет Джон. – Уникальнейшая вещь. Новейший титановый сплав для космической техники, тираж пятьдесят штук. Кто-то на вашей распродаже явно продешевил.

– Может, я ошибся, – говорит Том.

– Наверное.

Стейки доспели. Хозяева и гости устраиваются за столиком на лужайке. Ваше здоровье!

Отменная телятина. Прекрасное виски. Приятный вечер.

Обсудили третью часть «Паранормального явления». А также последнюю серию «Доктора Хауса». Перемыли кости Хью Лори. Пришли к выводу, что в нем есть нечто женственное. Плавно перешли к Дженни Моррисон, его партнерше по сериалу. Пришли к выводу, что у нее красивые ноги. Поговорили о красоте вообще. О женских ногах. О ногах присутствующих здесь дам…

Том куда-то исчез. Элси по секрету сказала, что он очень много работает в последнее время, а стресс привык снимать алкоголем. Она беспокоится, как бы это не переросло в…

Но тут появляется Том с бутылкой двенадцатилетнего «Чивас Регал». Он слегка в подпитии.

– Так, на чем мы остановились? Да, женские ноги. Джон, ты счастливчик! У твоей подружки самая красивая фигура в ЦРУ!

– Мы больше как бы не относимся к ЦРУ, – замечает Джон.

– Да?

Том немного смущен. Сползание на скользкие темы государственных секретов чревато: болтать в среде секретоносителей, находящихся под контролем ФБР, не принято.

– Впрочем, какая разница… Ваше здоровье!

Итак, о государственных секретах больше ни слова, но мало ли на свете других тем? К тому же выпито уже достаточно, чтобы отбросить некоторые условности.

Элси со смехом рассказывает, как они занимались сексом с Томом на знаменитом лондонском колесе обозрения. Она тоже слегка подшофе.

– Мы потом выходим из кабинки, а кассир спрашивает: почему она раскачивалась? Что-то сломалось? Ха-ха-ха! Десятитонная кабина, представляете?

Все смеются. Да, забавно. Барбара что-то рассказывает про свою английскую родню, тоже что-то очень смешное. Том подливает виски себе и Джону и придвигается поближе.

– Нет, я точно вспомнил, – говорит он. – Это было на июльской распродаже у нас в Норт-Парк. Точно такой значок. Я думаю, тебя надули насчет пятидесяти штук тиража. Они, скорее всего, скупили эти значки по дешевке в какой-нибудь китайской лавке. А вам сказали, что это эксклюзивная вещь.

– Я не знаю, Том. Мне по барабану, если честно. Но вряд ли наш Директор стал бы надувать личный состав. Тем более он выпущен по конкретному случаю. Если не в пятидесяти экземплярах, то в семидесяти – максимум.

– Да мне тоже по барабану… Дай-ка гляну поближе…

Джон снял значок и протянул Тому. За его спиной он незаметно подмигнул Барбаре.

Том покрутил значок в руках.

– А что там такое вытравлено на нем? «Видим сквозь ночь»? Это что, типа девиз? А это что – спутники?

– Я сам толком не разобрался, – сказал Джон. – Да, спутники какие-то летают.

– Черт. А нам начальство ни разу никаких значков не дарило, – с искренним сожалением сказал Том.

– Это ж надо, как не повезло, – посочувствовал Джон.

– Ладно, – сказал Том. – Даю десять долларов. Он наверняка стоит в три раза дешевле. И это никакой не титан.

– Мне по барабану, – повторил Джон. – Только извини, но я как бы… Это все-таки подарок руководства.

– Понимаю, понимаю, – закивал Том.

– К тому же он прикольный.

– Да. Прикольный. Тридцать долларов, старик.

– Нет, извини.

Том вдруг вытаращился на него.

– А хочешь, я дам тебе взамен юбилейный знак «Ай-Би-Эм»? Они тоже своим сотрудникам дарили, когда в июне отмечали свое столетие! Дизайнерская вещь, там даже светодиоды горят! Сейчас принесу!

Он вскочил с места.

– Нет-нет, Том! Сядь, пожалуйста, – Джон рассмеялся. – Я ведь не работаю на «Ай-Би-Эм»! Зачем он мне?

– А сербский милицейский жетон? Эксклюзивная вещь! Будешь Барбару пугать: я – сербский милиционер, бу-га-га!

– Бу-га-га! – ответил Джон.

– Том! – окликнула Элси. – А помнишь ту историю на Гавайях, как ты чуть не попал в акулью сеть?

– Да погоди ты! – с досадой отмахнулся Том.

Он нехотя вернул значок, мутным взглядом проследил, как Джон цепляет его обратно на пиджак.

– Ну и фиг… с ним, – пробормотал он с усилием. – Все! Ладно. Без обид. Все нормально, Джон. Я все равно рано или поздно заполучу, что хочу… Не от тебя, так от кого-то еще…

Кряхтя, он потянулся в карман за сигаретой.

– Ты видел мою коллекцию? Вот дерьмо, ты еще не видел мою коллекцию! Идем, покажу!

Он поймал Джона за рукав.

– Пятнадцать тысяч единиц, старина! Целое состояние! Лучшая коллекция во всем штате, чтоб я так жил!.. А может, и во всей стране! Там есть все! Почти все… Не хватает значка депутата российской Госдумы! Этого скандалиста, как там его… Вот была бы вообще чума!

– А зачем тебе значок российского депутата? – спросила Барбара. – Да еще персональный?

– Ну, как… Это очень, очень круто! – Том энергично мотнул головой. – Это ведь знак касты неприкасаемых, всевластной государственной мафии. А «мистер 355» самый известный из них.

– Что за «мистер 355»? – вяло поинтересовался Джон.

– Каждый знак имеет свой номер. У того типа, который объявляет войны, затевает драки в парламенте и таскает женщин за волосы, как раз такой номер. За его значок любых денег не жалко…

Он шумно потянул носом.

– А у тебя нет знакомого русского депутата, Джон? – неожиданно спросил он.

– Чего нет, того нет, – со смехом ответил Джон.

– Жаль.

– Только тех значков выпущены тысячи, – сказал Джон. – А этих – полсотни. Их даже никто не видел…

Том нервно схватился за бутылку виски, собираясь наполнить стаканы.

– И еще, – добавил Джон. – Он из деталей одного очень важного спутника. Представляешь? Это часть космического аппарата, который сейчас носится вокруг Земли и выполняет очень важную работу!

Том отставил бутылку, будто что-то вспомнив. Глаза его горели.

– Во! – Он поднял вверх указательный палец. – Для таких дорогих гостей, как ты, Джон, у меня припасено кое-что поинтереснее!

Он тяжело поднялся, опираясь на бутылку и, как-то странно пританцовывая, удалился в сторону гаража.

– Просто помешался на своих значках, – слегка заплетающимся языком выговорила Элси.

– Да нет, все нормально, – сказал Джон.

– Он такой увле… Увле-ка-ю-щий-ся.

– Барбара тоже считает меня увлекающимся, – Джон посмотрел на подругу. – В некотором смысле.

– Да ты просто маньяк! – сказала Барбара и рассмеялась.

– За это надо выпить! – провозгласил Том, появившийся перед ними с заветной бутылкой «Реми Мартен» в одной руке и гроздью коньячных бокалов в другой.

– Ого!

Джон зааплодировал.

– Это особый «Мартен ХО»! – с гордостью объявил Том, расставляя и наполняя бокалы. – «Экстра олд» – особо старый. Ему сто лет. Любимый напиток королевы Елизаветы! Чтоб я так жил!

Джон, как положено, поколдовал над бокалом, разгоняя напиток по стенкам, согревая его теплом ладоней и вдыхая аромат. Отсалютовал Барбаре, заговорщически подмигнул. Барбара хихикнула в ответ.

Попробовал. Ничего особенного. Коньяк как коньяк. Он решил, что просто слишком пьян. Догоняться столетним «Реми Мартен», конечно, не лучшая идея…

– Джон, старина! Ты видишь, мне для тебя ничего не жалко! – проорал ему на ухо Том. Коньяк он выпил одним махом, как водку. – Ты – мой лучший друг!

– Джон, я бы на твоем месте отдала этот несчастный значок, – сказала Барбара. Том ей почему-то показался вдруг каким-то жалким и непутевым. – Обычная титановая втулка, к тому же бракованная, сколько таких ты перещупал! Тем более у нас их два! И пойдем лучше потанцуем!

Джон посмотрел в опустевший бокал.

– Что-то я не распробовал, кажется, – с улыбкой заметил он.

Барбара покачала головой: как тебе не стыдно! Том тупо посмотрел на нее, потом на Джона.

– А-а? Что? Никаких проблем, старина!

Покачнувшись и расплескав коньяк себе на брюки, он наполнил его бокал до краев.

– Том, ты пьян! – воскликнула Элси.

– Д-для друга!.. Н-ничего не жалко! – хрюкнул Том.

– Мне тоже, – сказал Джон.

Он снова отстегнул значок и с шутливой торжественностью вручил его Тому.

– Забирай, дружище. Он твой. Если нам еще вручат какую-нибудь такую фигню… Можешь считать, что она уже у тебя в кармане.

Он поднял бокал.

– Твое здоровье, Том! Твое здоровье, Элси!

* * *

Возвращались поздно. Редкие встречные машины мигали им фарами: где-то впереди на Род-Айленд авеню заступил на ночное дежурство дорожный патруль.

– Не гони, слышишь? – сонным голосом пробормотала Барбара.

– Нормально. Я почти протрезвел, – сказал Джон.

Она откинула сиденье, устраиваясь поудобнее.

– Зато Том упился в дым, бедняга, – сказала она спустя некоторое время.

– Да.

– Странный он парень.

– Я тебя предупреждал. Зато теперь можешь похвалиться перед подругами, что пила знаменитый французский коньяк.

– Бр-р, – сказала она. – Вот это уже точно было лишнее…

– Возможно. Зато я выиграл наш спор, – сказал Джон.

– Какой еще спор?

– Ты что, забыла? – Джон удивленно приподнял брови. В его глазах отражались зеленые и красные огни придорожной рекламы. – Мы с тобой спорили, что если Том проставит коньяк, то я ночую у тебя. Вот. И еще, что этой ночью ты делаешь все, что я захочу.

Она приподняла голову и недоверчиво посмотрела на него.

– Ты врешь, эй! – сказала она. – Не было такого!

– Было, было. Ты просто не помнишь. – Он вздохнул и добавил: – Пить надо меньше, дорогая.

Она хотела как-то возмутиться, возразить, рассердиться, в конце концов… Но вместо этого неожиданно для самой себя зевнула.

– Ты ужасный проходимец, Джон Стивенс, – пробормотала она, снова впадая в сладкую дорожную дрему.

Глава 10

Операция «Сеть»

25 августа 2011 г.

Москва, Кремль

Оказывается, чужая тема Евсеева не отпустила. Внезапно его вызвали на экстренное заседание комиссии по ракетным ЧП, причем отказаться было невозможно. Радовало одно: подведут итоги – и комиссию распустят. Или соберут еще раз через месяц-другой. Но особо мешать основной работе не будут. Не должны по крайней мере.

Заседание проходило в 14-м корпусе Кремля, рядом со Спасскими воротами. В служебных помещениях сердца России Евсеев никогда раньше не был, только по телевизору видел. Собирался он туда с трепетом. Еще бы: Кремль – самый центр российской власти, к которой он приобщится!.. Специально предупредили – явиться в форме, без телефона, оружие и спецсредства исключены, кроме служебного удостоверения иметь паспорт. Ну еще бы… Он ожидал от этого визита чего-то необычного, такого, о чем будет потом много раз рассказывать своим жадно внимающим внукам.

Но все выглядело достаточно буднично. Список на входе, проверка документов, металлодетектор… И идешь между голубых елей по ровной дорожке посередине ровного зеленого газона к солидному зданию, хорошо известному по телевизионным заставкам и газетным снимкам. Вместо огромного Георгиевского зала его проводили в относительно небольшую комнату, где уже находилось человек двадцать – тоже участники совещания. Евсеев узнал среди них Гуляева, главного конструктора НПО «Циклон», с которым они работали на эсминце «Гремящий». Подошел узнать, что происходит.

– Сам не знаю, что там стряслось такого экстренного, – вполголоса прогудел Гуляев. – Меня прямо с полигона выдернули: вертолет, потом спецрейс, всю ночь летел… Наверное, Первое лицо хочет заслушать отчет своей комиссии!

Через минуту в комнату вошел молодой человек с ясными комсомольскими очами.

– Президент ждет. Личных вопросов не задавать. И вообще не задавать вопросов, только слушайте и записывайте. Прошу пройти за мной.

Они поднялись на второй этаж, где находится так называемый «Р-2» – резервный рабочий кабинет президента. Все происходило слишком быстро, в голове у Евсеева ничего не успевало откладываться. Только заметил замаскированную рамку металлодетектора в одном дверном проеме да узкие колонки системы «Янтарь»[23] – в другом. И вымуштрованных парней в костюмах с галстуками на всех ключевых точках. Впрочем, не заметить их было невозможно. Да они и не маскировались.

И вот члены комиссии уже на месте. Оказалось, что это не сам кабинет, а примыкающий к нему актовый зал, похожий на тот, в котором проходят торжественные собрания на Лубянке. Ничего удивительного – все актовые залы в России похожи, как братья-близнецы.

На первых двух рядах уже сидели какие-то важные товарищи, о высоком социальном статусе которых свидетельствовали только их спины, потому что голову никто не повернул.

На входе парни в черных костюмах быстро вклинились в группу вошедших, отдавая каждому короткую команду ровными механическими голосами.

– Третье справа в четвертом ряду, – услышал Евсеев рядом с собой.

Спустя мгновение дошло, что речь идет о кресле. Комитетская выучка помогла. Он сел на указанное место. Тут же рядом с тяжелым вздохом опустилось – нет, рухнуло – чье-то грузное тело. Евсеев повертел головой. Гуляева рядом не было, он остался где-то сзади.

Когда вошедшие расселись, дверь справа открылась, и в зал вошел сам глава Российского государства, неожиданно показавшийся Евсееву довольно симпатичным, гораздо симпатичнее, чем по телевизору. И еще моложе. Навстречу ему бросился грузный человек с покрасневшим от волнения лицом, который, уменьшившись в росте, склонился к Президентскому уху и принялся беззвучно шевелить губами.

Все встали. Президент отстранил краснолицего, поднялся на невысокий подиум, прошел к столу, коротко кивнул собравшимся и сел в кресло. Все сели.

– Начинаем работу, – буднично сказал Президент.

Человек с красным лицом уже стоял перед подиумом за легкой трибуной, развернувшись вполоборота к Президенту. Он что-то говорил. Голос его был похож на гул трансформатора. Евсеев видел рыхлый профиль на фоне окна и пытался вникнуть в смысл слов. Но слова расплывались. Профессиональное ухо не воспринимало их, с ходу отсеивало в мусор.

Проведена большая работа…

Выявлены некоторые недостатки…

Наша первоочередная задача…

Евсеев вдруг узнал этого человека. Это был Министр обороны Севрюгин. Он старательно напряг все свое внимание, но к этому времени Севрюгин закончил и сел на место в первом ряду.

Слово получил следующий докладчик, отрекомендовавшийся Главным экспертом комиссии. Он был худ, с всклокоченной головой и с приспущенным галстуком.

– Результаты несколько обескураживающие, – с ходу заявил Главный эксперт без всякого вступления. Судя по внешнему виду, к военному ведомству он никакого отношения не имел. Евсеев его не знал.

– Комиссия проделала огромный объем работы. Выезжавшие на места группы собрали большой эмпирический материал, и мы его тщательно исследовали, обобщили отчеты групп… Окончательный доклад составил полторы тысячи страниц, и я могу его зачитать…

Эксперт поднял толстенную папку, чтоб все видели.

– Избавьте от частностей, Юрий Яковлевич, – прервал его негромкий голос Президента. – Прошу изложить суть.

– Спасибо, – Юрий Яковлевич кивнул в сторону стола и встопорщил седые брови.

– Итак, никаких видимых причин отказа наша группа не обнаружила. Это касается всех трех образцов, потерпевших крушение.

Он обвел глазами аудиторию.

– Конечно, можно допустить, что узлы, явившиеся причиной внутреннего конфликта, не обнаружены. Лично я в такое допущение не верю. Мы располагаем достаточным количеством фрагментов, чтобы распознать конструктивный либо технологический брак… Таковы факты. Все остальное, как говорится, от лукавого. Я закончил.

Евсееву его речь почему-то понравилась. Очень коротко и предельно ясно. Хотя, если задуматься, в результате все запутывается еще больше. В первых рядах поднялся сдержанный ропот.

– А что выявила проверка в ракетных частях? – сказал кто-то с места.

– Ноль! И еще раз ноль! – ответил Юрий Яковлевич, задрав брови на самый лоб. – Техническое состояние изделий в пределах нормы. Признаков саботажа не обнаружено. Выявлен целый ряд нарушений, но они не имеют причинной связи с катастрофами. Даже на Энгельсской авиабазе, где, согласно некоторым сведениям, царит дух Дикого Запада и моральное разложение, даже там техпроверка показала 9,8 балла из десяти возможных. В наших условиях финансирования это очень высокий…

– Я все понял, – прервал его Президент. – Значит, дела обстоят лучше некуда!

Наступила звенящая тишина. Евсеев услышал тяжелое, с присвистом дыхание соседа.

– Ракеты у нас в идеальном состоянии. Причины отказа не выявлены. И тем не менее отказы почему-то случаются. И ракеты падают.

Президент медленно, с усилием пригладил волосы ладонью ото лба к затылку.

– Мне кажется, я все это давным-давно уже слышал, Юрий Яковлевич. Здесь содержится явное несоответствие. Логическая нестыковка.

– Я не специализируюсь на риторике, – тихо сказал Главный эксперт. – Я имею дело с техникой и фактами. А факты таковы, как я их доложил.

– Тогда, может, кто-то подскажет нам, как эту нестыковку разрешить? – Президент, казалось, не услышал его.

Все молчали. Долго. Минуту, две, пять. Нет, конечно, не пять… Евсееву просто показалось. Ведь ответ казался таким очевидным – с точки зрения риторики, с точки зрения техники, с любой точки! Но пауза повисла. Запредельная, мучительная. Словно участники совещания соревновались между собой, кто дольше высидит не дыша.

– Я считаю, надо сделать выборку и провести контрольные пуски! – услышал Евсеев свой собственный голос. Голос был слегка охрипший, но все-таки его.

По залу прошел легкий шорох. Первые ряды обернулись. Он увидел множество узнаваемых, или, как стало модно говорить, медийных, лиц: вот глава президентской администрации, вот секретарь Совбеза, вот заместитель Министра обороны, вот Директор ФСБ, вот заместитель председателя Правительства, вот еще какой-то Министр, командующий РВСН, а это депутат, глава Комитета по обороне…

– Как вы сказали?

Президент нашел его глазами, знаком поднял с места. Евсеев одернул китель, выпрямился.

– Надо отобрать несколько ракет разных классов, на разных полигонах, – сказал он уже тверже. – Выбрать произвольно, чтобы исключить совпадения. И протестировать все стадии полета. Оборудовать датчиками внешних и внутренних воздействий. Типа самолетных «черных ящиков». И посмотреть, что они нам покажут.

Майор Евсеев вспотел. «Мама родная, – подумал он. – Зачем я вылез? Сказали же – вопросов не задавать! Хотя это и не вопрос, а ответ…»

Но отступать было поздно.

– Нестыковка в том, что ракеты исправны, пока они находятся на земле, – сказал Евсеев, прокашлявшись. – Проблемы начинаются, когда они поднимаются в воздух. Я считаю, надо продолжать проверку в рабочем режиме. До тех пор, пока не найдем причину. А то просто мистика какая-то получается…

Серые глаза Президента сверлили его где-то в области солнечного сплетения. Там образовалась сосущая пустота. Захотелось даже чем-то прикрыть грудь, но Евсеев продолжал стоять, вытянув руки по швам. Он понял, что не должен был высовываться. Его никто не тянул за язык.

Молодой человек с комсомольскими очами, следуя какому-то невидимому знаку, подскочил к Президенту, тихо произнес несколько слов, ткнул пальцем в список приглашенных.

«Докладывает, кто я такой и откуда взялся», – догадался Евсеев.

– А нам ничего больше и не остается, – нарушил вдруг тишину Президент. Он еще раз пригладил волосы рукой, как будто хотел выжать из них воду, и посмотрел в стол.

– Тестирование надо продолжать. Метод исключения. Все верно. Садитесь, товарищ Евсеев.

Евсеев сел и сложил вспотевшие руки на коленях.

– Ну, ты, майор, даешь… – послышалось рядом сквозь тяжелое дыхание. Он повернул голову. Да это замдиректора ФСБ Никонов! Когда бы и где они оказались на соседних местах как равные? Никогда и нигде. Только здесь, перед Президентом, они действительно равны в своей малозначительности.

– Здравия желаю.

А в зале снова говорили. Почти одновременно. Севрюгин, Юрий Яковлевич, командующий РВСН… Все, оказывается, так и думали. Произвольная выборка и тестирование полетных характеристик. А что еще можно предложить? Сроку – две недели. Полигоны для тестовых полетов отберет лично Президент. Курировать испытания будет представитель ФСБ… Хотя бы тот же Евсеев. Завтра сбор рабочей группы, все подробности на месте.

Подождите. Как Евсеев?! Почему?! Это не лезло ни в какие ворота! Ему необходимо заниматься разведчиком Роджером Кински, а вместо этого дают новое задание по ракетам! Нет, надо как-то отбояриться от чужого дела!

На выходе из зала парень в черной «тройке» вручил ему пропуск с завтрашним числом.

– Явка за полчаса. Не опаздывать, пожалуйста.

Все быстро расходились, вытекали через разные выходы – несколько человек отправились с Президентом в правую дверь, министры вытекали в левую, более мелкие чины возвращались к главному выходу. Евсеев тоже направился туда. Где-то на периферии зрения возникло бледное восковой бледностью лицо Гуляева.

– Так поздравляю! Дельная мысль!

Евсеев механически пожал протянутую руку.

– Заварил ты кашу, майор, – это Никонов, его самый большой начальник, если не считать Директора. – Но это хорошая каша. И то, что повар наш, поднимает авторитет ведомства!

– Товарищ генерал, это же не моя линия! И не нашего отдела вообще! У меня сейчас появился очень перспективный фигурант для отработки по линии «Ш»[24], и отвлекаться на несвойственные дела никак не с руки!

Никонов недовольно выпятил нижнюю губу.

– Пусть этим фигурантом другие занимаются! Что, у нас людей нет?! А тебе лично Президент задание дал! Ты хоть понимаешь, что это означает? Какая на тебе… на всех нас лежит ответственность?!

Евсеев почувствовал себя полным дураком.

– Понимаю, товарищ генерал.

– То-то же! Сейчас сразу ко мне, нарисуем план оперативного обеспечения техмероприятий, и я сразу доложу Директору!

– Так точно, – сказал Евсеев.

А сам подумал: какой сегодня может быть план, если техмероприятия разрабатывает рабочая группа, а она соберется только завтра?

И всю дорогу до Лубянки в голове тупо вертелось: «Заварил ты кашу… Заварил ты кашу…»

А разве он ее заваривал?

* * *

28 августа 2011 г.

Полигон РК-12. Дичково

«Никому не дано дважды войти в одну воду».

Многие неправильно понимают эту поговорку: дескать, что сделано один раз, то уже не удастся повторить. На самом деле смысл в другом: повторить-то можно, но обстановка и условия будут другими – та, бывшая вода уже утекла, сейчас речку наполняет новая. И входишь ты в новую воду, хотя и в старом месте…

Приезд Евсеева на Дичковский полигон вызвал даже не испуг, а откровенную панику, что-то вроде массового приступа давней фобии, которую уже считали излеченной и забытой. Ни начштаба Рогожкин, ни особист Мамедов давно здесь не служили – после скандала с радиосканером сменился весь высший офицерский состав. Но на генетическом уровне архивных личных дел, по легендам, передававшимся молодым от ветеранов, по «страшилкам» особиста, помнили в Дичково, хорошо помнили шпионский скандал 2002 года! И даже фамилию молодого лейтенанта из Москвы, который его инициировал, тоже, оказывается, не забыли!

При температуре воздуха +48 °С аэродромный бетон и асфальт в жилом городке дышали влагой и цветочными ароматами – солдатики их поливали из «керхеров» с шампунем каждые десять минут. Кусты вдоль главной улицы-аллеи городка ровно подстрижены, казармы светились свежей персиковой краской, плац был заново разлинован. Ярко-зеленые урны масляно блестели, как если бы их только что окунули во что-то ядовитое. Напротив штаба, там, где раньше стоял чугунный Ленин, не осталось даже постамента – только круглая ухоженная клумба, засаженная пожухшими на местной жаре розами.

Зато справа от клумбы сиял свежей красной краской огромный стенд: «Жизнь части». В правом верхнем углу красовался портрет командующего РВСН генерал-лейтенанта Лысакова, который чуть свысока, как и подобает командиру, взирал на славные дела одного из вверенных ему воинских подразделений, представленные под его требовательный отеческий взгляд.

Здесь имелся текст присяги, которая, надо полагать, свято соблюдалась всеми – от рядового до полковника. Десятка три фотографий, фиксирующих безупречную службу и хороший отдых военнослужащих: обслуживание и пуск ракеты, развод караульного наряда, напряженное бодрствование дежурной смены, торжественное прохождения личного состава перед трибуной с командованием, концерт художественной самодеятельности…

Видимо, художник только-только успел закончить работу над этим монументальным произведением. Или даже не совсем успел. Краска местами потекла, и присяга напоминала исходящие кровью титры фильма про вампиров. Огромное лицо под форменной фуражкой с залитым чем-то красным подбородком и плачущими красным глазами, без всякого сомнения, изображало только что хорошо откушавшего главного героя.

Ничего удивительного. Еще вчера никто не мог знать об этом визите – ни Евсеев, ни изображенный на стенде ракетный главком, ни даже Министр обороны. Лишь к полуночи рабочая группа комиссии по ракетным ЧП определилась с площадками для контрольных пусков (Дичково, Ужур, Ашулук) и списком дополнительного контрольного оборудования. А уже в восемь утра был снаряжен спецборт, которым прибыла сюда возглавляемая Евсеевым опергруппа ФСБ и бригада технической поддержки со всем необходимым. Совершенно непонятно, как слухи об этом визите просочились на полигон. Но рисовали Лысакова, стригли кусты и красили урны минувшей ночью. Больше было просто некогда.

– Температурная аномалия, товарищ майор! Смола ведь на крышах кипит! – оправдывался бледный от переживаний и бессонницы начштаба Курков. Начальник полигона находился в отпуске, и все проблемы обрушились на его плечи. Он перебежками сопровождал Евсеева, уверенно направляющегося к штабу вдоль знакомой аллеи.

– Вы не беспокойтесь! Сейчас мигом все поправим!

Евсеев не беспокоился, но его не успокаивал.

Высоко в голубовато-белом небе застыл хищный силуэт ястреба. Где-то далеко звенел жаворонок. Больше ни одного пернатого в округе заметно не было. Похоже, всех местных ворон и сорок отстреляли этой же ночью. И девять лет назад их отстреливали, но тогда с конкретной целью… Огромных комаров тоже не было. Успели вытравить? И от змей не предостерегают… Неужели и на них охотились бесконечной минувшей ночью? Кстати, тогда, в 2002-м, командира части тоже не было… Все повторяется в круговороте событий и дел, все повторяется…

Они вошли в здание штаба, поднялись на второй этаж. Здесь их ожидал молодой чернявый капитан с быстрыми, чуть прищуренными глазами.

– Оперуполномоченный военной контрразведки капитан Зейналов! – отрапортовал капитан. И пошутил несколько напряженно: – Неужели еще один шпионский радиосканер, товарищ майор?

Евсеев посмотрел на него внимательно. Особист перестал улыбаться.

– Проходите, товарищи, проходите, – засуетился Курков, открывая дверь.

В кабинете гудел кондиционер, еле слышно напевал голос в радиоточке. Все сияло первозданной чистотой. При Рогожкине кабинет выглядел совершенно иначе.

Евсеев протянул Куркову запечатанный пакет с личной подписью Министра обороны.

– Это вам.

Начштаба надрезал конверт канцелярским ножичком для бумаг. Рогожкин для всех надобностей пользовался штык-ножом от АКМ, даже закуску им резал.

Курков достал предписание, прочел. Новая забота заставила вытянуться его и без того напряженное лицо.

– Сколько у нас времени? – спросил он.

– Совсем немного, – сказал Евсеев.

* * *

Из рабочего блокнота майора ФСБ Евсеева:

«Вторая командировка. День 3-й.

Дичково, военный полигон РК-12.

Век учись, как говорится. Только что узнал, что ракеты индекса Р-36М изготавливались по схеме “завод – старт”. С завода-изготовителя они прибывают на место уже “упакованные” в пусковой стакан. Конструктивная особенность. Чтобы извлечь их оттуда, надо либо везти вместе со стаканом обратно на завод в Москву, либо… Ну да, осуществить пуск.

А как ставить датчики?

Я-то рассчитывал, что все работы будут проводиться в ангаре. Само собой. Ангар расчистили, пригнали тяжелый ракетный тягач. И только потом Курков робко так заикнулся: товарищ майор, а зачем? Неужели будем изделие вместе со стаканом выдирать?

Олух!!! Потеряли четыре часа!

Зато обнаружил, что могу довольно складно и убедительно материться. У Зейналова как-то странно подергивался нос, впервые такое вижу.

Кстати, в 2002-м особистом здесь был татарин Мамедов, сейчас – Зейналов, дагестанец. В Дичково контрразведка – что-то вроде отряда янычар?

Связался с Москвой, там долго консультировались, никто не мог принять решение. Наконец наш Главный эксперт Юрий Яковлевич сказал:

– Ставьте датчики на “36-й” – немодифицированный образец. Внешнее воздействие моделей не различает!

Молодец! И потому, что умница, и потому, что не срет в штаны, когда надо взять на себя ответственность.

Вечером с бригадиром технарей спустились в арсенал, осмотрели толстое зеленое тело “Р-36”. Заглянули в технологические люки, осмотрели разъемы, поискали места, куда можно поставить дополнительные датчики. А таких мест-то и нету! Тесно везде. Доступ к важнейшим узлам и системам отсутствует. Ничего странного: инженеры воплотили замыслы конструкторов “в металл”, изделие готово к использованию. А к чему сводится “использование” для сотрудников полигона? К заправке и пуску! Техдоводку в таких условиях, конечно, никто никогда не проводил. Почему об этом никто не заикнулся на совещании рабочей группы в Москве, для меня остается величайшей загадкой.

Из Ужура и Ашулука ничего. Там наверняка столкнулись с такой же проблемой. Москва тоже молчит, не вносит корректив, не дает мудрых советов.

Надо справляться своими силами. Не везти же эту елду на завод, в самом деле…»

«День 5-й. Наши технари молодцы – они решили задачу. Все допоборудование установлено.

Даже не верится.

Втиснули в технологические люки 5 детекторов излучения, подсоединили их к питающим проводам. В головную часть вместо имитирующей боеголовку болванки поставили “черный ящик” в титановой оболочке, который сохранит всю телеметрическую информацию даже в случае ядерного взрыва. И передатчик, сообщающий на КП сведения датчиков каждую минуту полета.

Опять залезаю в арсенал, со специального подъемника осматриваю зеленое чудовище, точнее, произведенные в нем изменения. Бригадир техдоводки рядом – показывает, объясняет, я принимаю по списку каждый датчик, сверяю с журналом проведенных работ. Убедившись, что все совпадает, пломбирую отсек, ставлю роспись в журнале. Я – последний, кто прикоснулся к этому узлу до старта. Тут же вспоминается детская поговорка: “Последняя рука хуже дурака”…

Нет, все должно быть в порядке. Когда мы заканчиваем, “Р-36” окружают автоматчики. Никто не подойдет к ней до самого пуска, и я лично буду это контролировать!

Из прохладного, пахнущего металлом и смазками хранилища поднимаемся на поверхность. Груз, давивший все эти дни, свалился с плеч. Я в восторге жму руку бригадиру:

– Вы даже не представляете, что вы сделали!

Тот кисло усмехается.

– Почему же, прекрасно представляю. Совершили акт вредительства, нарушив заводскую комплектацию и утвержденную КБ схему электрических цепей изделия “Р-36”. А вы это подтвердили своими подписями. Раньше за такое расстреливали, сейчас дадут лет по пятнадцать…

У меня даже челюсть отвисла.

– Шутите?

Бригадир пожимает плечами.

– Пошутить могут те, кто находится наверху, – он показывает пальцем вверх. – На этот раз неудачи вполне можно списать на наше вмешательство…

Я, щурясь, смотрю на голубое небо. Вряд ли оттуда последуют такие шутки. Но для того руководства, которое пониже, такой сценарий вполне вероятен… Хотя времена не те. А главное – такая шутка ничего не даст: катастрофы ведь не закончатся…

– Не бойтесь, это исключено! – твердо говорю я.

– Надеюсь, – отвечает бригадир.

Короткий часовой перерыв.

Мне отвели кабинет на третьем этаже штаба, это бывшая ленинская комната. Телевизор, небольшая библиотечка, кондиционер. Да, еще древний проигрыватель “Аккорд-101” и стопка виниловых дисков. Валерий Ободзинский, “Самоцветы”, Эдуард Хиль, о… Дин Рид!..

Сейчас бы холодного-прехолодного пива с таранькой… Но откуда здесь такая роскошь?

Осторожный стук. Бочком-бочком входит сержант с подносом. На подносе – запотевшая бутылка пива, стакан и гора сушеных окуньков. Я даже ничего сказать не успел, только глянул. Не знаю, что там у меня на лице изобразилось. Сержант даже не крикнул, а хрюкнул:

– Никак нет, товарищ майор, я ошибся!!!

И мигом исчез.

Что-то с лицом у меня, наверное, не то. Но я тут же изменил выражение, выскочил в коридор и вернул служивого обратно».

«День 6-й. Ракета на старте. Заправка. Снова иду ставить пломбы и расписываться. Этих росписей в случае чего мне хватит на несколько пожизненных сроков.

Взвод охраны берет пусковую вышку в кольцо.

Все. Мавр сделал свое дело. Остается ждать приказа. Пуск будет проходить дистанционно, нам даже на кнопку нажимать не придется, только доложить о готовности… Кто будет нажимать, я даже точно не знаю. Может, в штабе округа в Астрахани. Или даже в Москве.

Срочно в душ. И – отдыхать. Вернее, ждать».

«Ночь 6-го дня. В полночь на аэродроме приземлился новенький “Ми-35М” с бортовым номером 50-“желтый”. Его видно через бинокль из окна ленинской комнаты. Двигатель заглушили, но наружу никто не выходит. Думаю, это вертолет Генерального штаба.

Значит, они и будут пускать…»

* * *

– А ведь я в 2002-м служил в Дичково, товарищ майор, – негромко сказал Зейналов, глядя в подсвеченную прожекторами ночь за окном. Он жадно курил, собирая пепел в спичечный коробок. – Я помню, как вы приезжали… Мы тогда все деревья облазили и чердаки, искали этот сканер. А Колька Иващенко чей-то транзистор разломал, плату оттуда достал и отнес вам. Чтобы увольнительную заработать…

– Вы рядовым служили? – спросил Евсеев. Он тоже смотрел в окно. В инфракрасный бинокль можно было разглядеть пусковую вышку, на аэродроме ритмично мигали габаритные огни вертолета.

– Да. Я с вами на той подъемной платформе был, когда Ленину голову снимали. Не помните меня?

– Нет.

– А я помню. Когда вы достали этот сканер оттуда, у вас лицо было такое…

– Какое?

– Счастливое, – Зейналов старательно обточил кончик сигареты о дно коробка. Она стала похожа на ракету. – Светилось даже.

– Это сканер светился, – сказал Евсеев.

Ему сейчас было не до Зейналова с его воспоминаниями. Команду на пуск могли отдать в любую минуту.

– Я на всю жизнь это запомнил, – прозвучал в темноте голос особиста. – У нас в казарме тогда шутки офицеров повторяли: вот лох московский приехал в штиблетах.

Голос осекся.

– Извините, конечно, товарищ майор, но вы действительно в таких штиблетах были идиот… смешных… А потом в одну минуту все переменилось. Все наше начальство будто ниже ростом стало. Рогожкин особенно. Непонятно, то ли сожрать вас были готовы, то ли сапоги лизать. Я такого никогда раньше не видел…

Евсеев снова приставил бинокль к глазам. Его одинаково раздражали едкий сигаретный дым и проникновенный голос Зейналова. Скорее бы уже давали пуск.

– Я тогда сказал себе, что тоже хочу работать в ФСБ. Прямо на этой платформе поклялся… У нового начштаба рекомендацию выпросил в Академию ФСБ… Готовился, зубрил как проклятый… И поступил. Сразу после «срочки». На контрразведывательный.

Помолчали. Рация на подоконнике издала короткий хрипящий звук и снова замолчала. Евсеев взял ее, приложил к уху. Ничего.

– Так что вы, можно сказать, вроде крестного отца для меня, товарищ майор… – пробубнил Зейналов.

И спустя минуту спросил:

– А с Рогожкиным что было, не знаете? Его ведь в Москву вроде вызвали?.. И даже арестовали… Но потом он к нам приезжал…

Над стартовым столом вдруг взвилась красная сигнальная ракета, оставляя на сетчатке сверкающий дугообразный след. Монотонно загудела сирена. И в ту же секунду рация ожила:

– Всем службам и подразделениям! Учебно-боевая тревога!

* * *

«Утро 7-го дня.

Как только ракета ушла, меня вызвали в вертолет Генштаба. Там – Второй замминистра обороны, Главный эксперт комиссии Юрий Яковлевич и полковник РВСН из рабочей группы по контрольным пускам.

Взлетели сразу. Курс на Ашулук. Как куратор я должен лично проверить готовность изделий на всех стартовых площадках. Головой отвечаю.

В рассветном небе отчетливо виден белый инверсионный след “36-й”.

Здесь хорошая звукоизоляция и довольно комфортно. Юрий Яковлевич объяснил мне, что это новейший транспортно-боевой вертолет, на вооружение поступили всего три единицы. Он с увлечением рассказывал о модернизированных узлах и системах вооружения, но я слушал вполуха. Кураторские заботы не дают покоя. Но жалеть поздно.

На подлете к Ашулуку передали, что наша ракета самоликвидировалась в пределах 300-километровой зоны. Связался с Дичково, приказал своей опергруппе отправляться в зону крушения.

…Ашулук, полигон РК-13.

Брат-близнец Дичковского полигона.

К счастью, допоборудование уже установлено. Моя задача – проверить целостность пломб, поставить свою подпись в рапорте о готовности изделия. С точки зрения здравого смысла – полная бессмыслица. Зачем гонять для этого огромный девятитонный вертолет? С точки зрения бюрократической, формальной, это называется локализацией ответственности. Если обнаружится, что причиной сбоя послужила элементарная халатность, отвечать за все буду я один. Пожалуй, разумно. Не для меня, конечно.

В 15:00 – пуск.

В 15:04 небо на востоке осветилось зеленоватой вспышкой. Самоликвидация.

Молча грузимся в вертолет и – дальше, в Ужур…»

«День 8-й.

Пуск “36-й” с Ужурского полигона прошел без сучка без задоринки. Спустя двадцать пять минут ракета благополучно поразила цель на полигоне “Новая Земля”. Первый удачный старт за последние два месяца. Хоть что-то.

В Ужуре начинается работа по расшифровке телеметрии, а я возвращаюсь в Дичково. Там уже готовы первые результаты. И они обнадеживают. В том смысле, что появилась хоть какая-то зацепка.

Датчики на дичковской ракете непосредственно перед потерей управления зафиксировали поток электромагнитного излучения на гипервысоких частотах…»

Глава 11

Повод к войне

6 сентября 2011 г.

Москва

Человеку надо выделяться среди себе подобных. Фамилия, имя, отчество, год и место рождения – то, что полицейские и контрразведчики называют «установочными данными», помогает это сделать. Но кроме официальных ФИО существуют неформальные обозначения индивидов – прозвища, отражающие черты внешности, манеры поведения, привычки, свойства характера или, наконец, фамилию. Буратино, Худой, Мямля, Жадина, Яблоко, Рыба… Детский сад, школа, университет. Иногда прозвище меняется или отмирает – это происходит при взрослении и смене социальной среды. Способствует избавлению от прозвищ продвижение по социальной лестнице, а также занятие атлетизмом, боксом и другими видами единоборств. Чаще всего после тридцати лет неформальное имя отпадает само собой и может «всплыть» только при встрече с однокашниками или друзьями детства.

В отличие от бытовых прозвищ, которые никакого практического значения не имеют, смысловая нагрузка теневых имен уголовного мира – кликух, погонял, погремух – очень велика. Кликуха заменяет блатному имя, среди своих она более известна, чем записанная в паспорте фамилия. Она никуда не исчезает и сопровождает своего обладателя всю жизнь, хотя может со временем меняться. Например, вертлявого пацана, стремящегося к воровской науке, прозвали Бесом, но, когда он вошел в силу и набрал авторитет, кликуха стала ему мала, да и по масти не подходила: чертями и бесами обзывают уголовную мелочовку, шелупонь. Сменить погоняло сложнее, чем поменять фамилию, хотя процедура эта не связана со сбором справок и хождением по инстанциям. Просто в один прекрасный день в локальной зоне своего отряда в ответ на обращение «Бес» он воткнул гвоздь в глаз обратившегося. «Теперь я – Бескозырка», – негромко сказал он, бросая окровавленный гвоздь на «запретку». И вся процедура. Причем все кому надо об этом молниеносно узнали, а бывший Бес без всяких заявлений, ходатайств и объявлений в газетах стал Бескозыркой.

В разведке дело обстоит совсем по-другому. Здесь прозвище называют оперативным псевдонимом, или псевдо, оно не имеет широкого распространения, а наоборот – засекречено и известно очень узкому кругу людей, допущенных к конкретной операции. Из соображений конспирации псевдоним не должен каким-либо образом связываться с личными или профессиональными свойствами своего носителя, он меняется от одной операции к другой или при перемещении из страны в страну, чтобы контрразведка противника не могла за него ухватиться.

На этот раз прибывший в Москву офицер имел оперативный псевдоним Техник. Псевдо не было привязано к фамилии прикрытия – Кински так, как кликуха Бес-Бескозырка привязана к фамилии Бескудников, носителя которой Техник завербовал в 2007 году на случай необходимости выполнения «мокрых дел». Бес-Бескозырка проходил под этими погонялами всю жизнь, и его знали все – от профессиональных преступников до сотрудников уголовного розыска и исправительных колоний. Знали и чем он занимается: в прошлом – разбойными нападениями на квартиры, а потом – рэкетом и руководством крупной ОПГ в Тиходонске. Если кличка где-то «засветится», от нее легко перейти к самому Бескозырке. Произойдет громкий налет – по «почерку» тоже обязательно «отработают» известного фигуранта. То есть кликуха, способ совершения преступлений и личность гражданина Бескудникова образуют равнобедренный треугольник и от каждой его вершины можно легко добраться до двух остальных.

Другое дело – псевдоним Техник. Он никогда ранее не существовал и был присвоен только для проведения данной конкретной операции. Его знал лишь ограниченный круг тех, кто был непосредственно в ней задействован. После завершения операции он перестанет существовать. Если бы даже псевдоним стал известен русской контрразведке, это бы ни на шаг не приблизило ее к Роджеру Кински. Вычислить его по совпадению псевдо с родом занятий было нереально. Кински не имел никакого отношения к гаражу, кондиционерам, шифровальным машинкам или другим техническим системам, а занимал скромную должность политического обозревателя пресс-службы посольства США в Москве.

Сидел в крохотном кабинете на пятом этаже нового здания посольства в Большом Девятинском переулке. Годовой оклад, даже с учетом традиционного рождественского бонуса, весьма скромен по нынешним московским меркам. Круг его обязанностей в трудовом контракте очерчен довольно смутно: освещать в печати политическую обстановку в России, давать комментарии событиям российско-американской политики и способствовать взаимопониманию двух народов. Довольно общо для политического обозревателя с дипломатическим иммунитетом. Даже странно…

А может, ничего странного и нет. Может, просто так надо.

Справедливости ради надо заметить, что Техник не слишком усердствует на ниве международной журналистики. В кабинете своем бывает редко. Если он на месте, из-за двери слышится негромкая музыка – как правило, это европейские композиторы начала – середины XVIII века. Техник любит музыку. Только звучит она недолго, и он опять куда-то надолго исчезает.

Где он бывает все остальное время, с кем встречается, чем занят – об этом мало кому известно. У него нет друзей среди сотрудников посольства. Он как бы вне круга их интересов и проблем. Иногда даже кажется, что он подчеркнуто дистанцируется от этой среды. Например, ездит на «фокусах» российской сборки, что в посольстве считается непатриотичным. Одевается словно на выставку высокой моды, будто дает коллегам уроки вкуса и чувства стиля. А однажды явился на работу в шортах, майке и скромных теннисных туфлях стоимостью с хороший костюм.

Но Технику все сходит с рук. У него особый статус. Об этом никто не говорит вслух, но догадываются многие. Пока обычные посольские сотрудники составляют информационные письма, пишут аналитические обзоры, пьют кофе, заводят интрижки и убиваются по поводу московских пробок, Техник обретается где-то в горных вершинах, где сверкают молнии, грохочут лавины и зловеще смотрят из ледяной тьмы холодные всевидящие звезды.

* * *

С Кутузовского проспекта он свернул на улицу 1812 года. Хороший зеленый район старой застройки. Здесь удобно нарезать круги с выездом на проспект и обратно – лучший способ обнаружить «хвост», а заодно и избавиться от него. Но он приучил русских к своей безвредности, поэтому персональное наблюдение за ним не установили. Бросали иногда бригаду, но тогда он просто-напросто сходил с маршрута – зачем гусей дразнить без крайней необходимости? В этот раз, похоже, «наружка» работала в другом месте: сегодня, как сговорившись, все сотрудники резидентуры в подозрительном молчании разъехались по городу. Техник сделал страховочный круг и заехал на автомойку.

Погода стояла пасмурная, время от времени накрапывал дождик. Машин мало. В первом боксе работники поливали из шлангов новенькую «Ладу», а ее владелец в небесно-голубой футболке курил на лавочке под навесом.

Техник остановился на площадке, к нему сразу подбежал менеджер с блокнотом.

– Шампунь, воск, сушка, – на чистейшем русском бросил Техник через приоткрытое окно.

– Второй бокс, пожалуйста.

Он отдал деньги, загнал машину в бокс и тоже присел на лавочке. Мужчина в голубой футболке покосился на него, закурил новую сигарету.

– Ну? – негромко спросил Техник, разглядывая асфальт под ногами. В паролях-отзывах необходимости не было: он лично в 2000 году завербовал студента Бауманского училища, у которого старший брат служил в ракетных войсках. Причем завербовал на какой-то совершенной ерунде. И дал ему ироничное псевдо Сверчок. А теперь бывший студент – руководитель группы в ракетном КБ, а брат уже полковник, и Сверчок дружит с его товарищами и сослуживцами, даже специально накрывает столы по убедительным поводам…

– Пуски ракет запрещены, – так же тихо ответил мужчина. – Считают, что катастрофы вызваны диверсиями…

– Кто же диверсанты?

– Неизвестно. На полигонах и в частях идут проверки. Все словно с ума посходили. Контроль на самом высшем уровне. Совещание проводил сам…

– Причина?

– Пока не знают. Никаких явных следов на обломках не обнаружено.

Техник помолчал. Его страна никакого отношения к русским катастрофам не имела. Тогда кто? Иран? Ирак? Ерунда… Или это обычное русское разгильдяйство?

Рядом, в боксах, гремела музыка и шипели струи воды под давлением. Их никто не слушал. Во всяком случае, он хотел в это верить.

– Что происходит сейчас? – спросил Техник после паузы.

– Прилетают комиссии, большими группами – человек по тридцать. Военные, фейсы, технари. Привозят аппаратуру – типа локаторов. Выставляют по периметру, на машинах возят туда-сюда, с вертолетов… Что-то ищут. Сигнал какой-то ловят.

– Какой сигнал?

– А хрен его знает…

Техник пощипал себя пальцами за нижнюю губу. Посмотрел на часы.

– Выясни – какая аппаратура, какой сигнал. Зачем они его ловят. Даю неделю. И еще. Поинтересуйся, кто такой Карницкий Николай Иванович, подполковник. Он командовал комиссией в Якутске.

– Постараюсь, – кивнул мужчина в футболке. – У Петьки день рождения в субботу, многие приедут. Потрусь между ними, послушаю… Да и братан всех знает, наверняка этого Карницкого высветит…

– Вот и давай, высвечивай!

Из бокса вышел парень в брезентовой куртке и резиновых сапогах.

– «Лада» готова.

Сверчок поднялся, бросил окурок в урну и прошел в бокс. Через минуту он медленно вывел машину и укатил в сторону проспекта. На Техника он даже не оглянулся.

Техник посидел на скамейке еще какое-то время, щурясь на пасмурное небо. Снова посмотрел на часы. Это была дорогая модель «Breitling» на серебряном браслете, которая по стоимости перетягивала «Форд», на котором он сюда приехал.

Но для него это было не важно. Любая техника требует уважительного к себе отношения. Поэтому, забирая машину из бокса, он тщательно проверил качество мойки, заставил протереть влагу на порогах, сурово попенял за потеки воска на лобовом стекле. Стекло по его требованию обработали специальным средством, заново протерли. Мастер пообещал требовательному клиенту скидку в десять процентов со следующего обслуживания. Техник сдержанно поблагодарил, сел в чисто вымытую машину и уехал.

– Опять крутой попался, видно, бандюган! – сказал мойщик в брезентовой куртке напарнику и вытер лоб, покрытый каплями – то ли брызг, то ли пота.

– Да не-е, на бандюгана он не похож! – сказал мастер. – Видать, человек порядок любит!

Он посмотрел на своих рабочих и вздохнул.

– Не то что вы, лоботрясы!

* * *

8 сентября 2011 г.

Полигон РК-12. Дичково

Мистика. Наваждение. Дежавю. Что еще?

На полигоне просто не могли в это поверить. Ни Курков, ни Зейналов, ни другие офицеры. Разум отказывался.

Но когда в вихре степной пыли, черный и страшный, как ангел судного дня, приземлился военно-транспортный «Ка-60» из Москвы с пятнадцатью сотрудниками ФСБ, военной контрразведки, военной прокуратуры, инженерно-технической службы и спецоборудованием на борту… Тогда поверить пришлось.

В Дичково снова – снова! – ищут шпионскую аппаратуру! Только на этот раз не радиосканер, а скрытый источник мощного электромагнитного излучения.

Просто морок какой-то.

Прибывшие мгновенно сформировали поисковый штаб, заняв две комнаты рядом с кабинетом Куркова, и сразу провели совещание с комсоставом полигона.

– «Тридцать шестая» была штатно оборудована множеством контрольных датчиков: подачи топлива, ориентации в пространстве, силы тяги, вектора движения и тэдэ и тэпэ, – доложил исходные данные майор Евсеев. – Каждый датчик извещает бортовой компьютер о малейших отклонениях в работе, а тот отдает команды, которые эти отклонения нивелируют. Возможно, что крушение ракеты было вызвано сбоем в компьютере. А сбой, вполне вероятно, вызван потоком электромагнитного излучения на гипервысоких частотах, который зафиксировали контрольные датчики как раз перед потерей управления. Наша задача – обнаружить источник этого излучения! Задача понятна?

Понятна… Вроде… Офицеры пожимали плечами и отводили глаза. Такое предвзятое внимание именно к их подразделению не могло радовать.

Но Евсеев не сказал им, что контрольные датчики других сбившихся с курса «изделий» тоже зафиксировали такие потоки. И их визит в Дичково – только одна ячейка операции «Сеть», которая была наброшена на все объекты РВСН с «красным» уровнем доступа, а таких на территории РФ более трехсот. Если бы командиры Дичковского полигона это знали, наверное, им стало бы легче… Но облегчение переживаний личного состава отрабатываемых частей и подразделений не входило в задачу представителей Центра.

Служебные, учебные и строевые мероприятия были отменены, солдаты брошены на прочесывание территории. Крыши, чердаки жилых домов, трансформаторные станции, гаражи, мусорные контейнеры, прилегающие лесополосы… Все как без малого десять лет назад! Увешанные детекторами электромагнитного излучения инженеры возглавляли группы солдат, обходили квартиры на верхних этажах офицерских «малосемеек», забирались на радиолокационные вышки, мониторили территорию полигона с вертолета.

Командовал операцией майор Евсеев, который ухитрялся находиться в разных местах и на которого все местные смотрели с суеверным страхом. Черный шаман. Ворон злосчастья. Он опять здесь, и нате вам – призраки прошлого возвращаются!

В двадцать четыре часа полигон был перевернут вверх дном, вытряхнут и обследован до последнего закоулка. Ни-че-го!

– Первый этап поисков закончен. Результата нет, – доложил командир группы поиска капитан Карпенко на ночном заседании поискового штаба.

Это было ожидаемо. «Изделие» стартовало с полигона в штатном режиме, проблемы начались только на рубеже 180–220 километров. Но и оставлять у себя в тылу необследованную территорию тоже было нельзя. Теперь поиски должны продолжиться.

– Вторая и третья вспомогательные группы уже выдвинулись в район сел Каледниково и Варламово, где были найдены обломки, – объявил Евсеев. – Мы отправляемся туда утром.

– Значит, полигон все-таки чист? – хмуро вопросил Курков, которому прошедшие сутки дались очень нелегко.

– Пока мы ничего не нашли, – сказал Евсеев.

– Что означает «пока»? – не выдержал начштаба. – Вся часть раком, простите, встала! Сколько нам так стоять прикажете?

– Сколько надо, столько будете стоять, – отрезал Евсеев. – Мы ищем источник излучения. Как он выглядит, его параметры, работает он постоянно или дискретно – этого никто не знает. Поэтому ничего наверняка сказать нельзя. Мы продолжаем искать.

– Вы, товарищ начштаба, уясните для себя одну простую вещь, – вступил в разговор военный прокурор подполковник Аверин. – Возбуждено уголовное дело, статья 281-я, «Диверсия», до двадцати лет, а возможно, и пожизненное. Ваша задача сейчас – помогать следствию. То есть нам. Нравится вам это или нет, никого не волнует. Есть факт крушения, есть факт злоумышленного действия. В свете вышесказанного ваша позиция – раком, как вы сами выразились, – кажется мне очень даже логичной. Ваш полигон, вам и отвечать…

Курков побледнел.

– При чем тут злоумышленные действия?! Кто это сказал?

– Результаты экспертизы говорят, – спокойно ответил Евсеев. – Ракета подверглась воздействию мощного электромагнитного потока. Это не случайность. Ни один из радиолокаторов на полигоне, никакой другой случайный источник таких значений не даст. Это результат чьей-то продуманной, осознанной деятельности. Враждебной деятельности.

– Значит, кому-то выгодно, что ваши ракеты падают, товарищ начштаба! – растягивая слова, произнес Аверин, глядя в упор на Куркова.

У того дрогнули губы. Сидящий рядом Зейналов вскочил.

– Но ведь ни одного ЧП за все время моей службы! – воскликнул особист. – Ни одного! Почему… почему опять мы?

– Успокойтесь, капитан, – сказал Евсеев. – Успокойтесь и сядьте. Станет вам от этого легче или нет, но знайте: вы не одни находитесь в таком двусмысленном положении… И новейшие датчики электромагнитного излучения мы установили не только у вас. Но подробно рассказывать обо всем я не имею права! В восемь утра группа должна быть в Каледниково. Всем отдыхать!

Хотя Евсеев говорил и держался уверенно, а потому производил впечатление осведомленного человека, на самом деле такое впечатление было обманчивым. В голове – каша из нахватанных в спешке технических терминов и самых общих примитивных сведений о механизме управления «изделий». Хорошо, пусть центральные компьютеры ракет злонамеренно выведены из строя вредоносным излучением, тут вроде бы все понятно. Но каким образом это сделано? Создавалось впечатление, что источник излучения либо произвольно перемещался с одной точки пуска на другую, либо существует целая сеть источников. Но кто ими управляет?

В недрах президентской комиссии по ракетным ЧП успела родиться теория под интригующим названием «Арфист», согласно которой естественное излучение Земли, возникнув в одном месте, распространялось далее скачкообразно, пронизывая пространство подобием «струн», в которые попадали (а иногда не попадали, как в случае последнего старта с Ужура) ракеты российских стратегических сил. К сожалению, теория эта не объясняла, почему под действие излучения попадали именно российские ракеты, а не, скажем, китайские или корейские, и почему оно не действовало на гражданские, военные самолеты, вертолеты, крейсера и подводные лодки и другую напичканную электроникой технику.

Значит, излучение все-таки действовало выборочно, направленно и управлялось в режиме реального времени. Целью его были объекты ядерной триады России!

Осуществить диверсию столь циклопического масштаба могли только США, давний и главный наш стратегический противник. Ни Китай, ни Великобритания, ни одна из европейских держав просто не осилили бы такую задачу.

…Евсеев больше недели курсировал между полигонами в Дичково и Ашулуке, анализировал информацию, поступающую с других точек. В конце концов он должен был признать, что операция «Сеть» если еще не провалилась, то близка к провалу. Объект поисков оставался таким же туманным, как и в самом ее начале. Что они ищут, в конце концов, – скрытый в песках электромагнитный генератор? Передвижную станцию, закамуфлированную под обычный фургон? Некоего злоумышленника с чемоданчиком и направленным излучателем? Даже это оставалось неизвестным. Правда, сейчас на сотне полигонов и подразделений РВСН установлены датчики электромагнитного излучения, рано или поздно оно должно попасться в расставленную сеть!

* * *

– Ого. Ты загорел, Иван.

– На даче работал, – коротко ответил Техник. – Что у тебя интересного?

Как он рассмотрел? Безжизненный свет ламп дневного света съедает полутона… Глазастый, Ушан! Недаром он присмотрел его тогда, в 2000-м… И не ошибся. Парень стал военным обозревателем, входит в кремлевский журналистский пул, обширные знакомства, много информации… Правда, не всегда точной, но это неизбежно, когда работаешь по линии «П»[25]. Здесь нет формул и чертежей, только слова…

– Да как-то зыбко все. Подозревают диверсии. Правда, доказательств вроде нет. Хотя, может, и раскопали чего-то в обломках, но не распространяются, так что точно никто ничего не знает.

– А кого подозревают в диверсии?

– Ясно кого! Америкосов!

– По каким основаниям?

– По самому простому – больше некому!

Ушан – потому что уши торчат. А так – выглядит агент вполне интеллигентно: лицо «ботаника», очки, умный взгляд… Правда, одет неряшливо – мятые короткие брюки, красная майка, сланцы на босу ногу… Не комильфо. Да что там – вообще быдлячество! Техник терпеть не мог, когда надевают сланцы на босу ногу и так разгуливают по городу. Тем более что эти ноги обычно бывают грязными. Правда, у Ушана – чистые. Да и на работу он так не ходит.

– Какие меры принимаются?

– Президент создал собственную следственную комиссию. От Севрюгина паленой шерстью за версту несет.

Журналист встал, помассировал пальцами шею, покрутил головой, чтобы размять позвоночник. Техник сидел на скамейке, закинув ногу на ногу. Он был в отглаженных джинсах, замшевых туфлях и выглаженной белой рубашке от Каналли с небрежно завернутыми и незастегнутыми манжетами.

– Да! – Ушан хлопнул себя по лбу. – Ищут электромагнитное излучение. Вроде как им ракеты сбивали!

Чушь какая-то! Техник раздраженно скривился.

Стояла глухая сентябрьская ночь. Вверху сияла неоном надпись «Круглосуточная автомойка», в боксе шумела и гремела вода – там мыли серебристый «фордик». В десятке метров по Дмитровскому шоссе проносились редкие фуры.

– У меня есть перспективный человечек, – сказал Техник. – Лугин Арсений Павлович, замдиректора ЗАО «Импульс». Это бывший филиал Института экспериментальной физики.

– О-о-о! Так это ядерщики! – многозначительно кивнул агент. – Они атомные заряды рассчитывали…

– …а сейчас производственно-коммерческая компания. Связи с оборонкой сохранились, кормятся субподрядами. Короче, тема интересная.

– А этому твоему Лугину, ему какой интерес? Пошлет меня подальше, и всех делов.

– Не пошлет, – сказал Техник. – На нем клейма негде ставить. Вот, возьми конверт. Это только то, что я успел проверить и подтвердить к сегодняшнему вечеру. Надо – будет еще. Но этого хватит. Ему семь лет только за незаконный экспорт технологий светит. А это самая легкая из его статей. Записывай координаты!

– А как ты вышел на этого фрукта?

– Случайно. С его женой отдыхали…

– На даче, что ли? – усмехнулся Ушан. – На грядках?

– Не важно.

Техник нахмурился.

– Это верный контакт. Если этот Лугин не шизоид, сразу проведешь вербовку. Он упадет к тебе в руки, как созревший плод.

– Да-а, кому-то жены падают, а кому-то… Плод, чтоб его. Она хоть ничего была?

– Хочешь узнать подробности? – Техник без тени улыбки посмотрел на агента.

У него было обычное лицо коренного обитателя мегаполиса. По-мужски красивое, даже интеллигентное. Но иногда оно вдруг становилось угрожающе острым, как лезвие топора. И в этой угрозе не было ни капли наигранности, демонстративной злобы, дешевой игры «под крутого», которая вошла в моду в последнее время. Какой там мегаполис! Перед агентом был хищник редкой, исчезающей породы. Его следовало остерегаться. Взвешивать каждое слово. Собеседник вспомнил об этом (лучше поздно, чем никогда) и сказал поспешно:

– Нет. Это не мое дело.

– Правильно, – сказал Техник.

Он подошел к окошку бокса, посмотрел, как моют его «Форд».

– Пусть псевдо у него будет Кристиан, – сказал он.

Собеседник задумчиво почесал подбородок.

– Кристиан… Все-таки сложновато. Может, что-нибудь…

– Ладно. Пусть будет Крис.

– Крис. – Собеседник осторожно улыбнулся. – А если – Крыса, а?

– Крис, – повторил Техник. – За два дня проведи встречу и будь готов доложить. Это аванс.

Он передал еще один конверт, потолще.

– Можешь идти. Я тебя найду.

Ушан направился к выходу. А уши у него уже не так топорщатся. Значит, псевдо к приметам внешности не подходит. И это очень хорошо.

Дверь бокса поползла вверх. В клубах тумана на асфальт выкатился чистенький, как с конвейера, «Форд». Собеседник к этому времени успел раствориться в темноте. Где-то впереди зажглись фары припаркованной у шоссе машины. Загудел мотор, мигнул оранжевый сигнал поворотника. Машина вырулила на полосу движения и тут же скрылась.

Техник придирчиво осматривал свой «Форд». Вид у него был недовольный. Глядя на него, мойщик встряхнул свою мокрую ветошь и еще раз прошелся по стеклам и оптике.

* * *

Начальнику отдела военной контрразведки

майору Петренко С.А.

Рапорт

10 сентября 2011 года я находился на праздновании дня рождения у полковника Аралова П.С. При этом я обратил внимание, что его брат – Аралов В.С., который работает в режимном КБ, замаскированно расспрашивает присутствующих – старших офицеров ракетных войск – о подполковнике Карницком Н.И., который включен в особо секретный список руководителей комиссий по операции «Сеть».

О чем и докладываю на ваше усмотрение.

Старший инспектор штаба РВСН

подполковник Финогенов В.В.

Резолюция: 1. Отработать сотрудников штаба и лиц, контактировавших с Карницким в Якутске, с целью определения источника утечки информации.

2. Взять в разработку Аралова В.С. и Аралова П.С. на предмет их связей с иноразведкой.

Майор Петренко С.А.

* * *

Шаповал с закадычными дружками расположились в леске, неподалеку от бывшего лагеря кретинов-уфологов, которые съехали наконец к такой-то матери и перестали загаживать окружающую среду. Правда, кроме загаживания они выполняли и очень полезную функцию: покупали ничего не стоящее старье. Вот и сегодняшняя «поляна» накрыта на их деньги. Деньги, конечно, хорошая вещь, но у них есть плохое свойство – они быстро заканчиваются. До несправедливости быстро. Поэтому в сегодняшнее застолье вплеталась печальная нотка.

– Ништяк, пацаны, может, еще чего-нибудь упадет, самолет какой или вертолет, – обнадежил компанию Мухомор. – Тогда опять понаедут всякие лохи с «капустой» в карманах.

– Вот за это давайте и вздрогнем! – поднял стакан Архипыч, прикидывая, сколько еще осталось бутылок. Выходило, что около шести. Нет, точно шесть. Значит, можно гулять по полной…

Они лежали прямо на траве, а грубо нарезанная колбаса, плавленые сырки и непереносимо соленые корнишоны были высыпаны на расстеленную в центре газету.

– Хорошо! – сказал Сашок-младший, вытирая тыльной стороной руки красные губы, будто он был вампиром. И закусил колбасой.

– Я, пацаны, водку не люблю. Она грубая. Вот винишко по жилам с приятностью разливается…

– Не скажи! – вступил в дискуссию Архипыч. – Водка – она самый замечательный продукт. Если, конечно, правильная. А если самопал какой – тогда и кони двинуть можно…

– Во-во! Я тебе и толкую! Кто слышал, чтобы винишком траванулись? Никто не слышал. А водкой? Витька из Карьерного – раз, Фофан – два…

– Ты не путай, Фофан спиртом траванулся…

– А водяру из чего делают? Не из спирта?

В двухстах метрах на проселке стоял микроавтобус с наглухо затонированными стеклами и надписью «ТЭЦ-аварийная» на борту. Внутри в приятном сумраке сидели три человека, один, в наушниках, слушал содержательную беседу, графическое изображение которой прыгало на экране монитора.

– Ну что? – спросил мужчина, старший по возрасту и, судя по всему, по положению.

– Чушь всякая…

– Наш фигурант там?

– Не могу разобрать. Был там.

– Был-то был… А если сплыл? А мы группу пустим?

– Давайте я схожу, посмотрю, – предложил парень в джинсах и белой тенниске.

– Сходи, Коля, – кивнул старший. – Если он на месте, нажми кнопку, я сразу даю команду…

– Если самолет упадет, то лучше не военный, – вернулся к теме Сашок-младший. – Лучше бы пассажирский. Тогда самим много денег найти можно. И никакие уфологи не нужны!

– Если те сволочи вернутся, я с их главным, зуб даю, поквитаюсь! – скрипнул зубами Шаповал. – Два часа мне мозги морочил, а потом – денег нет! Во-от су-ка-а-а!

– Да, такое прощать нельзя! – подтвердил даже Архипыч, который славился своей рассудительностью.

В это время на поляну вышел молодой еще парень, раза в два моложе, чем Сашок-младший. Он был в джинсах, белой маечке и улыбался.

– Здорово, мужики! А как мне на Карьерный выйти? – спросил он, внимательно осмотрев всю компанию и чуть задержав взгляд на Шаповале. – А то заблукал что-то…

– Я те щас заблукаю! – вызверился Шаповал, который почуял исходящую от незнакомца опасность. – Пошел на фуй, а то мигом глаз на жопу натяну…

– Да вы извините, если что не так, – смиренно сказал парень, хотя было не похоже, что он испугался.

И это еще больше насторожило Шаповала. Раз не испугался, то почему в ответ не кроет матом, не грозит ноги выдернуть? А плечи у него крепкие и взгляд такой, что видно: он сам кому хочешь глаз на жопу натянет…

Зеленые ветки сомкнулись за незнакомцем.

– Может, догнать? – предложил Мухомор. Без охоты предложил, так, для порядка.

Но ответить никто не успел: вдруг затрещали кусты и со всех сторон выскочили черные фигуры в шлемах и с короткими автоматами наизготовку.

– Лежать! Руки за голову!

Через несколько секунд все было кончено: черный смерч утащил закованного в наручники и голого по пояс Шаповала в сторону дороги. Фигуры в шлемах исчезли, о происшедшем напоминали только сломанный вокруг поляны кустарник да полученные собутыльниками травмы. Архипыч держался за печень, Мухомор баюкал вывихнутую руку, Сашок-младший потирал скулу.

– Хорошо, вино оставили… Давай, наливай!

– Я просто бутылку поднял, а они сразу в рожу…

– Менты так не арестовывают, – подвел итог опытный Мухомор, который когда-то отсидел за хулиганство. – И, подумав, добавил: – Вы как хотите, а я с Шаповалом больше пить не буду!

* * *

Когда Шаповал узнал, что его задержала ФСБ, да еще по ракетному делу, он чуть не обмочился. И сразу вспомнил, что фамилию старшего группы называл заместителю председателя клуба уфологов «Накануне» по имени Сергей Сергеевич. Но поиски Сергея Сергеевича результатов не дали. Тогда решили брать Аралова В.С.

…Сверчок и раньше был суеверен. В последние дни он стал законченным фаталистом. Садовое кольцо следует объезжать по часовой стрелке. Слева направо. Там – счастье и удача. Только по часовой.

Он сделал несколько остановок – купил сигарет, купил зачем-то «Московские новости», которые сроду не читал. Покружил по дворам и переулкам на Сретенке. Всякий раз ему удавалось оторваться от назойливого черного «Опеля», отчего Сверчок испытывал небывалое чувство облечения, даже эйфории. Но всякий раз «Опель» ожидал его у выезда на кольцо. И не важно, откуда Сверчок выезжал – с Трубной или с Костянского – или даже возвращался опять по Сретенке. «Опель» ждал именно там, где нужно. Невероятно. Похоже, они просто игрались с ним.

Сверчок стремительно перестраивался из ряда в ряд, разгонялся перед светофором и резко тормозил на мигающем зеленом, надеясь, что они не успеют среагировать и проскочат перекресток по соседней полосе. Как бы не так.

Встреча в девятнадцать ноль-ноль. Дежурная встреча, еженедельный доклад, сверка планов, новое задание. Нет, в этот раз все будет по-другому. Если будет. Но время еще есть. Надо придерживаться часовой стрелки, и будет счастье…

Один круг. Второй. А дальше что?

Он случайно выпустил окурок из губ, даже не заметив этого. Он вообще не помнил, когда закурил. Потом задымилась обивка на сиденье и припекло яйца. Хорошо так припекло. Сверчок подскочил, зачем-то врезал кулаком по сигналу и чуть не въехал в троллейбус. Проезжавшие водители оборачивались на дым, валящий из его салона. Кто-то смеялся. Девушка в «Лексусе» сделала ему ручкой. Сверчок поливал брюки и сиденье минералкой из бутылки и ругался на чем свет стоит.

Черный «Опель» тоже проехал мимо. Медленно. Рассматривали его, что ли? Уроды. Сам Сверчок никого не увидел, там тонированные стекла. Потом «Опель» резко набрал скорость и укатил вперед, на Крымский Вал…

Это его последний шанс.

На третий круг Сверчок не пошел, свернул на Кутузовский проспект – была не была. Без четверти семь. Пробки. Ему надо встретиться с Иван Иванычем во что бы то ни стало. Рассказать о ситуации. Может, он что-то придумает. У него должны быть какие-то варианты на случай провала. Ведь он профессионал. Агент ЦРУ. Хотя… Почему он решил, что Иван Иваныч работает именно на ЦРУ? Это просто распространенный штамп. Может, на МИ-6. Или вообще на какую-нибудь иранскую разведку. Похож Иван Иваныч на иранца? Пожалуй, нет. Но это еще ничего не значит. Во всяком случае, бежать в Иран Сверчок не хотел. Да ему пока что и не предлагали…

«Неужели действительно придется бежать»? – с ужасом подумал Сверчок.

Старший брательник третий день не появляется дома, на звонки не отвечает. В штабе говорят: срочная командировка. Но Петька никогда не уезжал, не предупредив его. И у жены глаза на мокром месте. Она вообще ничего не объясняет, просто молча бросает трубку. Здесь что-то не так…

И в тот же день, когда пропал Петька, Сверчок заметил: за ним следят. Сразу заметил, это было совсем не сложно. Три смены: на работу провожает один, встречает другой, вечером сопровождает третий. Иногда меняются сменами. Две машины: черный «Опель» и серый «Дэу». Даже не особо шифруются, как будто им это и не надо.

В родном КБ тоже что-то изменилось. Сразу, в одночасье. Вдруг отменили совещание по его проекту. Последние полгода гнали, торопили: Аралов где? Аралов, давай! А теперь – отменили. Старый собутыльник Мазурский не позвал на день рождения. Людочка из отдела кадров не звонит. Уж до чего прилипчивая дама… Как отрезало.

И не только Людочка. Ему вообще перестали звонить.

Сколько нервов он измотал, сколько разных мыслей передумал.

Что случилось? И главное – что делать?

Нервничать нельзя, они сразу поймут, что он боится. Да-да. Но и ходить как ни в чем не бывало… Не получается.

Надо встретиться. Иван Иваныч растолкует, что делать. Ведь это он втянул его в это дело, вражий сукин сын…

В левом зеркале Сверчок заметил знакомую серую морду «Дэу» и чуть не взвыл. До назначенного места оставалось всего ничего, два светофора. И времени нет. Он опять запаниковал, не зная, что предпринять. Переть буром, надеясь на авось, или…

Нет.

Он резко перестроился в правый ряд, заехал в автобусный «карман» и резко затормозил, больно ударившись грудью о рулевое колесо. Включил аварийную сигнализацию. Это условный знак, означающий большие проблемы. «Дэу» просвистела шинами по соседней полосе, тоже метнулась вправо, затормозила в трех метрах впереди.

Сверчок полез за новой сигаретой. Руки ходили ходуном.

Двери «Дэу» распахнулись, оттуда упруго выпрыгнули двое в светлых брюках и легких рубашках, бросились к нему с двух сторон, рванули дверцы. Один, худощавый, чернявый, чем-то похожий на грача, запрыгнул на заднее сиденье и, схватив Сверчка за горло, под челюсть, резко задрал ему голову. Второй, атлетически сложенный мужчина с бешеным кирпично-красным лицом, плюхнулся рядом. Он мгновенно выключил аварийку, выдернул ключ из замка зажигания.

– Ну что, гнида, отсигналился своему хозяину? – рыкнул он и ударил ладонью по панели. – Кто ты после этого? Сказать? Сука ты, гондон штопаный! Где встреча?!

Резким рывком он оторвал воротник клетчатой шведки Сверчка.

– Руки давай!

На запястьях защелкнулись наручники, прищемив кожу на левой руке.

– Ой, больно!

– Я тебя сейчас за яйца к бамперу привяжу! До самой Лубянки будешь у меня вприпрыжку скакать! Где у тебя встреча?

Из потока машин вынырнула черная «Ауди» с тремя антеннами и сплошными нулями на номерах. Она не стала съезжать на правую полосу, а просто остановилась рядом. Оттуда, хлопнув дверцей, уверенно вышел мужчина постарше в костюме и галстуке. Нагнулся к окну.

– Ну что, сказал, где встреча?

– Нет пока, – ответил атлет.

– Грузите его к нам. А сами понаблюдайте за его машиной…

Сверчок пошевелил перетянутыми запястьями.

– Я не понимаю, в чем дело, товарищи? – сказал он каким-то неожиданно разболтанным, вихляющим голосом. – Может, я неправильно припарковался?

* * *

Техник всегда страховался. Он вел Сверчка с поворота на Кутузовский, а потому успел заметить и включенную на минуту аварийку, и бросившихся к машине агента людей.

«Сверчок спалился», – подумал он.

Мало того что подумал на русском, он именно по-русски сформулировал: спалился. Именно так это называется сейчас.

«Возможно, я спалился тоже», – пришло в голову уже в следующую секунду.

Правда, за эту секунду Техник успел изрядно отдалиться от места происшествия. Стрелка спидометра приблизилась к сотне, обороты взлетели.

Вот только без паники, сказал он себе.

Приближалась развязка с Минской улицей, Техник сбавил скорость и свернул туда. Доехал до Филевского парка, остановился.

Стоял больше получаса, наблюдая за улицей в зеркало заднего обзора. Если за ним был незамеченный «хвост», контрразведчики легко поймут, кому Сверчок подавал условный знак. И если не было, тоже могут вычислить. Теперь у них везде натыканы камеры слежения, проанализировать машины, прошедшие мимо… Но это надо постараться. К счастью, у него обычные, не дипломатические номера. К тому же они прикрыты тонкой сеткой, которая затрудняет идентификацию.

Большая Филевская улица кипела по случаю вечернего часа пик, машины шли плотным потоком. Некоторые, словно устав от спешки, ненадолго приставали к «берегу», раскрывали свои двери-жабры, а через некоторое время снова вливались в разномастную и разноцветную массу. Техник старался отслеживать все более-менее подозрительные машины. Подождав, он проехал немного вперед, снова припарковался. Нет, вроде чисто. Ничего не заметил.

За это время он успел обдумать ситуацию и возможные варианты ее развития.

Связь всегда была односторонняя, Сверчок самостоятельно не сможет выйти на него – Ивана Ивановича Иванова. Но зато сможет опознать по фото. Правда, для этого нужно, чтобы именно его фото сунули Сверчку. Маловероятно. Техник нигде не светился, работал аккуратно… Но это ничего не значит… Покажут все фотки!

* * *

– Какая встреча? Какие знаки? Я просто ехал по своим делам и никому не подавал никаких знаков! О чем вы говорите вообще? – недоумевал в это время Сверчок, ерзая на старом венском стуле. Кабинет без окон с крашенными масляной краской стенами, где он сейчас находился, одинаково походил как на медицинский изолятор, так и на камеру пыток.

– У меня двигатель закипел, я сразу остановился! Куда мне было деваться? И что тут такого? Я могу штраф заплатить, в конце концов!

– Заплатишь, не волнуйся, – успокоил его атлет с кирпично-красным лицом.

Он больше не размахивал кулаками и не матерился. Правда, при этом упорно продолжал «тыкать», а в голосе слышалась угроза. Вдобавок ко всему он непрерывно прохаживался взад-вперед где-то за спиной Сверчка. Это действовало на нервы.

– Куда же вы направлялись в таком случае? – вежливо спросил второй мужчина, который появился здесь всего минуту назад.

Он никого не корчил из себя и скромно сидел на еще одном обшарпанном венском стуле напротив Сверчка. Другой мебели здесь не было.

– Хотел проведать мать, – буркнул Сверчок.

– Где она живет?

– В Марфино.

– У нее что-то случилось?

– Ну, в общем-то… Да. Сердце у нее.

– Вы везли ей лекарства?

– Да. То есть… Нет, – спохватился Сверчок. – Но я собирался купить по дороге.

– А почему так долго ехали, Вадим Сергеевич? Кружили по городу?

Сверчок заметно побледнел. Вот дерьмо. Да, это не посиделки для Петькиных дружков устраивать. Здесь игра другая, здесь соображать надо быстро. Мгновенно.

– Так я ж говорил вам… – Он вскинул глаза и добавил увереннее: – Лекарство искал.

– Какое именно? – прогудел из-за спины кирпично-красный.

Сверчок запнулся. Корвалол? Валерьянка? Что там еще?

– Капли эти… Капли Зеленина, – вспомнил он.

– И на всем Садовом не оказалось нужных капель?

– Да, – сказал Сверчок.

Вежливый бросил взгляд поверх его головы – переглянулся с кирпичным.

– Странно, Вадим Сергеевич, – сказал вежливый. – Да в любой аптеке. Даже в автомобильной аптечке, если покопаться, они имеются. Только вы ведь даже из машины не выходили. Как же так?

– Я, это… Ну…

– Ты, Аралов, воду не мути! Мама, сердце, все дела! – наклонился совсем близко кирпичный. И заорал прямо в ухо Сверчку: – Чего тебе от Карницкого надо было, а?! Чего выспрашивал? Кто тебе заказал его? Не молчи, Аралов, колись! А то поздно будет!

Сверчку показалось даже, что сейчас он начнет бить по голове, как раньше бил по панели автомобиля. Он невольно втянул голову в плечи.

– Я не знаю… Кто такой Карницкий? – пробормотал он.

– Ага! Десятого числа еще помнил, а сейчас забыл! Так тебе напомнят! Сейчас приведут сюда парочку сослуживцев твоего брата, они тебе напомнят! Как коньяк подливал да выспрашивал под пьяную гармошку! Сразу вспомнишь!

– Не понимаю, ничего не понимаю… – только и мог сказать Сверчок.

– Так пригласить их сюда? – раскатисто проревел кирпичный. – Может, лучше брата твоего пригласить, которому ты карьеру… да хер с ней, с карьерой! – всю жизнь ему переломал?!

Сверчок покачал головой. Он и в самом деле не понимал. И ответа на последний вопрос он не знал. Можно пригласить, конечно… Но лучше, наверное, не приглашать…

– Что сказал? А? Не слышу! – гремело в одном ухе.

– Вадим Сергеевич, не волнуйтесь, – впивался в другое ухо вежливый и сладкий голос.

Сверчок поднял глаза и наткнулся на доброжелательный, немного даже печальный взгляд.

– На самом деле мы можем так долго препираться с вами, Вадим Сергеевич. У нас время есть, сколько угодно. Но вам – лично вам – лучше сразу рассказать все. Самому. Мы ведь знаем о вашей связи с агентами иностранной разведки. Да, не удивляйтесь. Знали с самого начала. Каждая ваша встреча зафиксирована. И сегодня вы ехали как раз на очередную такую встречу. Потому и кружили по Садовому, хотели удостовериться в отсутствии слежки. Ведь так?

Сверчок остолбенело молчал. Как? Им все известно? Не может быть. Блефуют.

– Имя! Как его зовут?! – заорал кирпичный и ударил кулаком по…

Нет, не ударил, Сверчку просто показалось. Неудивительно. Этот голос бил в темя не хуже кулака…

– Очень хорошо! Уже гораздо лучше, Вадим Сергеевич! – Слова вдруг посыпались ласковые и холодные, как замерзшая черника. – Где он живет? Как вы связываетесь? На кого он работает?

– Кто? – спросил Сверчок недоуменно.

– Да ваш Иван Иванович! – улыбнулся вежливый. – Вы ведь сами только что сказали!

Елки. Сказал. Да, наверное, сказал. Когда он успел?

– Я не знаю, – сказал он.

Опасливо покосился на стоявшего за спиной кирпичного, торопливо добавил:

– Честно, не знаю… Если надо, он звонит мне из таксофона… Может, он просто журналист… Да, наверное, журналист…

– В ЦРУ до хренища таких журналистов!!!

– Я не знаю. Я просто предполагаю. Может, откуда-то еще… Я ничего о нем не знаю… Честно…

Вежливый посмотрел на него с укором и тяжело вздохнул. Кажется, он не очень верил честному слову Сверчка.

– О брате своем подумай, чучело!!! – опять взрывал темя злобный окрик из-за спины. – Он ведь из-за тебя всего может лишиться! У него семья! О матери-сердечнице подумай! Да и о себе тоже!!! Говори! Говори! Или все – или ничего, расклад такой!!!

Говори. Колись. Кошмар. Кошмар. Сверчок говорил что-то. Но поскольку он и в самом деле ничего не знал, то теперь уже и сам себе не верил.

Вежливый вздыхал и тер переносицу. «Ну что, может, Евсееву звонить?»

Кирпичный орал и тыкал в лицо Сверчку какие-то фото. Автомобильный поток на Кутузовском проспекте. Вот его, Сверчка, машина стоит на обочине. А где Иван Иваныч? Где его машина? Покажи! Другое фото. Третье. Четвертое.

Сверчок заплакал. Нет здесь машины Иван Иваныча. Он на разных машинах приезжал. Здесь слишком много машин, он не знает…

* * *

– Сегодня же! Они арестовали нескольких агентов, теперь этот твой Сверчок… Круг сужается! Хочешь, чтобы тебя объявили персоной нон грата[26]? По легенде, твоя жена родила, вот телеграмма. Вот билет. Вылет ночью, в ноль два.

– Я бы задержался еще на пару дней, – сказал Техник. – Сверчок про меня ничего не знает.

Они сидели в резидентуре, на пятом этаже, в специальной герметичной комнате, надежно защищенной от прослушивания.

– Просто хотел навестить хорошую знакомую, – продолжил Техник.

Петтерсон смотрел на агента. На его аккуратную стрижку, выглаженную белую рубашку, на которой в самую отчаянную жару не проступают пятна пота под мышками, на кремовые брюки, которые никогда не морщинятся в паху, как у всех мужчин, на его безмятежное лицо. Конечно, дипломатический иммунитет – хороший зонтик, но высылка может здорово повредить карьере…

– Они изучают записи с камер на Кутузовском проспекте в районе развязки с Третьим транспортным кольцом, – разъяснил он, как взрослый человек разъясняет банальную истину семилетнему несмышленышу. – Похоже, собираются «просветить» каждый автомобиль. И потом, ты же сам все знаешь…

Техник знал. Если ухватились за ниточку, то, как правило, разматывают весь клубок.

– Впрочем, вы правы, – добавил он тут же. – Пора, давно пора вернуться к законной жене, обнять красотку Мэри и новорожденного мистера Кински. Может, выпьем холодного пива за их здоровье?

– Не люблю пива, – сказал Петтерсон. – И вообще не пью в жару.

– Жаль, придется одному, – сказал Техник. Никакой жены, никакого ребенка у него на самом деле, конечно же, не было. И пива он тоже не любил.

– Напиши лучше отчет и отправь шифротелеграмму, – посоветовал Петтерсон.

Техник вздохнул.

– Обязательно. Выпью и отправлю. О том, что русские женщины – лучшие в мире.

– Это не большой секрет. Но многие с тобой не согласятся. Я бы, например, проголосовал за испанок. Все упирается в личный опыт.

– Разведка и есть личный опыт и личные оценки, – сказал Техник.

Уже через сутки он будет в Вашингтоне. Там еще не закончился жаркий сезон, в метро духота, и небо над аэропортом Даллеса выцвело и облиняло за долгое лето.

Может, попробовать снять там какую-нибудь симпатичную русскую телку? Русских в Вашингтоне сейчас хоть пруд пруди. Это, конечно, не приветствуется, но рискнуть можно.

От этой мысли Технику сразу стало легче.

Ночью он улетел. А в России продолжали раскручивать клубок. В Якутске, кроме Шаповала были задержаны еще двое жителей, тайно снимавших на видео работу группы технической службы ФСБ, а в зоне отчуждения рядом с Ашулукским полигоном, прямо в степи, нашли оборудованный по всем правилам конспирации наблюдательный пункт. В Мурманске и Красноярске зашевелились находящиеся «под колпаком» агенты ЦРУ, начались активные перемещения по области, пошли зашифрованные звонки в Москву. Вдобавок за последние восемь – десять дней было зафиксировано более десяти тысяч попыток взлома серверов шифросвязи ФСБ и Министерства обороны. Необычайный всплеск хакерской активности совпал с началом операции «Сеть», и это тоже не было случайностью…

Говоря по-русски, «знает кот, чью сметану съел».

По предложению Евсеева, комиссия направила доклад на имя Президента о возможной причастности США, а в частности их Центрального разведывательного управления, к крушениям наших ракет. Буквально на следующий день трое американских дипломатов в Москве – сотрудники политического отдела – получили официальное уведомление о нежелательности их дальнейшего пребывания на территории РФ с требованием покинуть территорию страны в двадцать четыре часа. Министр иностранных дел в интервью «Российской газете» объявил о переносе октябрьского саммита США – Россия на неопределенный срок. Вполне возможно, намекнул он, саммит не состоится нигде и никогда. Но это зависит не от нас, а от американской стороны.

Это был полноценный политический скандал.

По большому счету, двум государствам оставалось только отозвать своих послов, после чего можно было ожидать официального объявления войны. По крайней мере холодной.

Глава 12

Сплошные непонятки

Лэнгли, штаб-квартира ЦРУ

14 сентября 2011 г.

Любое обострение международных отношений влечет повышенное внимание заинтересованных правительств к разведке. Ничего удивительного, что русский отдел стал самым востребованным в Центральном разведывательном управлении. И что в нем немедленно было собрано расширенное оперативное совещание, которое открыл шеф русского отдела Мэл Паркинсон.

– Высшее руководство США желает знать, что происходит с русскими ракетами, – начал он. – Целая серия катастроф исключает их случайный характер. Более того, заставляет задумываться над их причинами…

Паркинсон любил все раскладывать по полочкам. Длинный указательный палец смотрел в потолок, под седыми бровями поблескивали серые внимательные глаза. Невозмутимостью он был похож на старого английского дворецкого из анекдотов. «Прошу прощения, сэр. Я только что обезоружил двух грабителей в вашей спальне. Прикажете подавать чай?..»

Но старина Мэл заметно сдал за последние годы. Возраст. Трудные времена. Чертова работа. Самый напряженный национальный сектор в управлении. А сейчас это напряжение увеличилось в десять раз. Пальцы заметно подрагивали, веки покраснели от бессонницы, под глазами набрякли мешки.

– Русские решили, что это наша работа. Возможно, сыграло свою роль усиление активности нашей агентурной сети. Москва отреагировала очень болезненно. Октябрьская встреча на высшем уровне сорвана, несколько наших дипломатов высланы из страны. Даже раскрытие «Зенита» в свое время не спровоцировало такого демарша…

Паркинсон раздвинул в улыбке бледные губы.

– Мы находимся в более выгодном положении, чем наши коллеги в Москве. Поскольку точно знаем, что США не имеют отношения к катастрофам. Но тогда кто?

Мэл Паркинсон обвел взглядом участников совещания. Кроме руководителей служб русского отдела – Барнса, Канариса, Фьюжна сюда были приглашены главный технический консультант ЦРУ профессор Кольбан и заместитель директора Национального разведывательного агентства Боб Феллман. Потому совещание и называлось расширенным.

В кабинете было душно. Сухой, как щепка, Паркинсон, похоже, не потел даже в сорокаградусную жару. Зато легко простужался. Поэтому кондиционер работал на самой малой мощности, лишь обозначая прохладу.

– Итак. Наша задача, господа, как можно скорее найти ключ к вышеозначенной проблеме. Это имеет большое политическое значение. Очень большое. Какие будут соображения?

– Проблема может быть искусственной, мистер Паркинсон, – первым подал голос Эл Канарис, руководитель аналитического отдела. Белый хохолок, обычно торчащий над его высоким лбом, от жары поник и прилип в виде загогулины над правой бровью. – Здесь явно не сходятся концы с концами… Похоже на провокацию, сэр.

Сидящий напротив него, через стол, профессор Кольбан выдавил что-то вроде: «Фух!»

– В семидесяти процентах случаев речь идет о технике давно и хорошо опробованной, – продолжал Канарис, бросив на профессора испепеляющий взгляд.

Кольбан ответил своей обычной ядовитой улыбочкой. Это он придумал для коллеги шутку: «Как вы совмещаете работу в ЦРУ с руководством “Абвером”?»

– Та же «Р-36» принята на вооружение в 1988 году. Больше двадцати лет с ней не возникало проблем, а сейчас одно ЧП за другим. Раз мы здесь ни при чем, то…

Канарис развел руками.

– Такого просто не бывает!

– Конкретнее. Какова цель провокации? – спросил Паркинсон.

– Знаете, как бывает в боксе? Спортсмен демонстрирует свою беспомощность, усталость, открывается и тем провоцирует противника на атаку. А сам – раз! И наносит встречный хук – нокаут, чистая победа!

– Вы хотите сказать, что русские имитируют проблемы со своим ракетным щитом, чтобы вынудить нас сделать какой-то шаг? – угольно-черное лицо шефа оперативной службы Фьюжна блестело от пота, и он промокнул его большим клетчатым платком. – Например, начать ядерную атаку и получить ответный удар?

На этот раз Кольбан откровенно хихикнул, Барнс его поддержал, даже Паркинсон улыбнулся.

– Я бы не стал исключать такого варианта, – невозмутимо продолжил Канарис.

– Но катастрофы ракет подтверждены независимыми источниками и объективными данными – их обломками! – рявкнул Фьюжн.

– Не говоря о том, что это просто глупость, – сказал Кольбан.

Канарис надулся.

– Я только высказал свое мнение!

– Спасибо, Эл, мы его ценим, – кивнул Паркинсон и перевел взгляд на замдиректора НРА.

– Я пригласил ведущего научного специалиста космической разведки мистера Феллмана, которому есть что сказать по данной проблеме. Прошу вас, Боб.

Толстяк Феллман чуть привстал в знак уважения и рухнул обратно на стул.

– Мне есть что показать! – уточнил он. – Наше агентство работает с одним из самых совершенных аппаратов радарной разведки. Между собой мы зовем его «Невидимый глаз»… Собственно, я ведь не собираюсь вам его продавать…

Феллман принужденно усмехнулся и, выпятив нижнюю губу, подул на лицо.

– Поэтому сразу о деле. В нашем распоряжении есть терабайты фото– и видеоматериалов обо всех крушениях российских ракет, заснятых с орбиты семьсот восемьдесят километров. Часть из которых я и представлю вашему вниманию…

Он вставил флэш-карту в миниатюрный нетбук.

– Я не гарантирую, – добавил Феллман, выставляя перед собой ладони. – Ни в коем случае не гарантирую, что среди колоссального количества информации вы обязательно найдете то, что вам как-то поможет. Но увидеть это вам, несомненно, будет полезно для дальнейшего нашего сотрудничества.

Он нажал клавишу, и тут же на плоском огромном экране плазменного телевизора появилось изображение Земли, снятое из ближнего космоса. Оно быстро увеличилось, будто камера стремительно провалилась вниз, пролетела сквозь облака и зависла над свинцово-серой морской поверхностью, по которой катились невысокие волны с белыми бурунчиками. В центре кадра оказались несколько военных кораблей, изображение было настолько четким, что можно было рассмотреть российские флаги. Потом фокус переместился в сторону.

– Мы провели монтаж, оставив только то, что представляет интерес в связи с предметом исследования, – пояснил Феллман.

Камера продолжила падение, прошла сквозь воду и теперь рассматривала огромное веретенообразное тело подводной лодки. Открылся один из шестнадцати люков, и в облаке воздушных пузырей из него выдвинулся и быстро пошел навстречу объективу толстый «карандаш» баллистической ракеты.

Ракета уверенно стремилась к поверхности, под ней бурлила вода, превращающаяся в пар от соприкосновения с огнем реактивной струи. Камера снова взлетела над морской поверхностью. Пробив в самом центре вспучившуюся в радиусе нескольких сот метров водную «линзу», ракета вырвалась в воздушную среду и помчалась вверх. Крупным планом надвинулся на экран обтекатель головной части, потом взгляд камеры проник под стальную оболочку, и на экране стали сменяться какие-то блоки, переплетения проводов, схемы, заполненные топливом баки, – словно этажи мелькали перед стеклянными стенами падающего лифта…

По комнате пронесся удивленный вздох.

– Поразительно! – произнес Фьюжн. – Как вы это сделали?

– Потом, – кратко ответил Феллман. – Это лишнее, извините!

Он что-то переключил на нетбуке, и камера вновь показала ракету со стороны, точнее сверху. Но продолжалось это недолго: вдруг огненный шар распер стальной корпус «карандаша» изнутри, осколки с силой разлетелись в стороны и градом посыпались вниз… Можно было рассмотреть, как они плюхались в воду.

– Эпизод номер один, – сказал Феллман. – Смотрим дальше, в хронологической последовательности.

Потом последовали все остальные эпизоды которые, кроме взрывов ракет включали и самопроизвольно раскрывшуюся крышу ангара «Тополя».

Участники совещания заглянули в пусковую шахту ужурской ракетной части, бегло осмотрели начинку знаменитого «Сатаны», полюбовались вдумчивым лицом рядового Федотова с вытаращенными глазами и с разодранным криком ртом, увидели кабину «Белого лебедя» и смогли пересчитать членов экипажа, ознакомились с внутренним устройством крылатой ракеты «Бриз»…

– Как вы это делаете, черт возьми?! – не выдержал Паркинсон.

Феллман пожал плечами.

– При сканировании используется метод синтезирования апертуры, что позволяет заглянуть под обшивку ракет.

– Корпус экранирован! – возбужденно прокаркал с места профессор Кольбан. – Как под него можно заглянуть? Шумы и «снег»!

– Мы «вскрываем» подземные бункеры с такой же легкостью, с которой Дон Жуан раздевал женщин, мистер Кольбан, – небрежно бросил Феллман, смахивая пот с верхней губы. – После этого они выглядят как иллюстрации в «Википедии». Вы не совсем понимаете, о чем говорите…

– Я не понимаю? – искренне удивился профессор и нацелил на Феллмана круглые птичьи глазки. – По-вашему, я идиот?

– Мистер Кольбан… Лоуренс, дружище, ну… Давайте не будем! – поморщился Паркинсон. – Перейдите на более конструктивный тон!

– Хорошо, я попробую.

Кольбан откинулся на спинку стула, забросил ногу на колено и задумался. Все невольно уставились на его носки нежно-голубого цвета. Томительно текли минуты. Все ждали.

– Скажите, коллега, – наконец Кольбан всем корпусом развернулся к Феллману (стул жалобно скрипнул) и впился в него глазами. – Вот скажите: ваш чудо-спутник зафиксировал последний пуск с Ужурского полигона? Удачный пуск, я имею в виду?

– Нет, – обалдело сказал Феллман. – Ужур тогда находился вне зоны сканирования… То есть сразу после прохода над широтой Ашулука нам пришлось бы серьезно корректировать наклон орбиты… Это нерационально и даже чревато, вы понимаете…

– Ага! Отлично! – неизвестно чему обрадовался профессор. – А какой-нибудь другой удачный пуск русских? Хоть один?

– Их просто не было в последнее время, мистер Кольбан.

– Во-от! – Кольбан потряс воздетой рукой. – А те, что были, прошли нештатно, я прав?

– Да.

– И все они зафиксированы вашим спутником?

Феллман посмотрел на сидящего рядом Фьюжна, потом на Паркинсона: что этот странный человек хочет от меня?

– Да. Все зафиксировано, мистер Кольбан, – терпеливо объяснил он. – Вы же сами видели…

Кольбан приоткрыл рот скособоченной буковкой «о», окинул стол победным взглядом. Как всегда в случае с профессором, здесь можно было вообразить что угодно: то ли перед вами полусумасшедший старик, то ли вдохновенный гений, правда, очень дурно воспитанный.

– Ну что ж… По-моему, тут все ясно! Неужели никто ничего не понял? – проскрипел Кольбан. Он был очень доволен.

Феллман, пыхтя, вынимал флешку из нетбука. Канарис о чем-то шепотом спросил сидящего рядом руководителя технического сектора Барнса. Тот посмотрел на часы и пожал плечами.

– Все настолько просто, что мне даже неловко. Когда спутник пролетает и фиксирует старт – ракета падает! Не фиксирует – она летит, как ни в чем не бывало! Значит, ваш спутник и сбивает русские ракеты! А вы путаете причину и следствие!

– Как такое возможно? – спросил Феллман. – Как не боевой, а разведывательный аппарат может сбивать ракеты?

– Радар. Режим сканирования. Вот и все. Вся истина!

В кабинете стало тихо. Алан Фьюжн оборвал зевок. Было слышно, как за окном капает на карниз вода с наружного блока кондиционера.

– Профессор, давайте не будем говорить загадками, – начал Паркинсон.

– Погодите. Секунду, – перебил его Феллман и нетерпеливо помахал рукой. Его гладкий лоб вдруг прорезали складки. – Погодите! Вы хотите сказать… Частотный резонанс? В гипервысоких?.. Но это… Хотя да. Только…

Кольбан самодовольно кивал.

– Можете назвать мое открытие «эффектом Кольбана».

По лицу Феллмана вовсю струился пот, но он не обращал на это внимания.

– Тогда это просто невероятное совпадение…

– Не городите чепуху, коллега! – отозвался Кольбан. – Если событие имеет место быть, какое же оно невероятное? Это и без аксиоматики Колмогорова ясно, как дважды два…

– Но тогда получается… Их процессор дает больше трехсот гигагерц?!

– Не обязательно. Достаточно совпадения кратных значений…

– Хватит! – рявкнул Паркинсон, на время теряя свою невозмутимость. – Объясните нам человеческим языком, в чем дело? Кольбан! Феллман! О чем вы?

– Сейчас.

Феллман опять потряс рукой.

Он снял очки, сжал пальцами переносицу и сморщился, как от боли. Когда он опять поднял голову и посмотрел на шефа русского отдела, в верхней части носа остались красные отметины от пальцев.

– Профессор говорит, что, когда «Misty» пролетает над стартующей ракетой, его радар…

Он замолк на секунду и усмехнулся непонятно чему.

– Короче, радиоволны аппарата воздействуют на ее бортовую вычислительную систему. Эффект электромагнитного резонанса. Совпадение частот. Компьютер просто зависает, а все системы идут вразнос. Проще пареной репы. Все сходится. «Обогащенный импульс», я ведь сам его… – Феллман хлопнул себя рукой по колену и рассмеялся. – Простите, господа. Но это в самом деле забавно. Я ведь первый должен был догадаться!

– Стоп, стоп. Еще раз, пожалуйста, – заерзал Паркинсон, который все любил раскладывать по полочкам. – Значит, если спутник пролетает над стартовой площадкой, то у русской ракеты зависает компьютер и она падает. Если спутник не пролетает, то с ракетой все в порядке. Я правильно понял?

– Вы удивительно догадливы, Мэл, – бросил Кольбан.

– Но этого просто не может быть! – сказал Канарис уверенно. – Откуда такие совпадения? По-вашему, русские специально приурочивают запуски своих ракет к моменту пролета вашего спутника, что ли? Это во-первых. Во-вторых, спутник летает не только над Россией, а падают почему-то только русские ракеты. Это не кажется вам странным?

Кольбан уже растянул губы в язвительнейшей ухмылке, собираясь размазать невежду Канариса по столу, но Феллман остановил его жестом руки.

– Во-первых, не спутник, а космический аппарат, – слегка брюзгливо сказал он. – Во-вторых, ничего странного здесь нет. Профессор Кольбан в самом деле предложил нам изящную гипотезу, которая пусть и нуждается в уточнении и проверке… Но в систему данных, которые имеются у нас сейчас на руках, она вписывается идеально. И многое объясняет. Русские, конечно, не подстраиваются под наш аппарат, мистер Канарис. Наоборот, «Misty» программируют таким образом, чтобы он в нужное время оказался в нужном месте. Если это физически достижимо, конечно. Его главная задача – мониторинг деятельности ракетных сил нашего условного противника. Поэтому мы стараемся ничего не пропустить, понимаете?

– Ну а как насчет других ракет? Хотя бы наших, американских? – подал голос Дэвид Барнс. – Ведь «эффект Кольбана» случаен? А вдруг наши ракеты завтра тоже начнут сходить с ума? Вдруг и у нас повторится то, что произошло в Якутске?

– Нет. Оно бы произошло уже вчера, – сказал Феллман. – Дело в том…

– По крайней мере, мы были бы сами в этом виноваты! – прокаркал Кольбан. – В отличие от русских!

– Дело в том, – продолжил Феллман, когда профессор успокоился, – что речь в самом деле идет о случайном совпадении параметров устройств. Я бы сказал даже – о невероятном совпадении. Бортовые компьютеры ракет-носителей уникальны, это как бы, м-м… ключ безопасности, что ли. Такая техника секретна и минимально унифицирована. Процессоры «Интел» русские на свои бортовые компьютеры не поставят – понимаете, о чем я? Поэтому параметры вычислительных систем уникальны. И если российские БК уязвимы для радара «Misty», то это почти стопроцентная гарантия того, что для американских БК здесь угрозы никакой нет… Получилось этакое «умное» излучение, которое поражает только чужие компьютеры и не трогает свои…

– «Умное» излучение… – повторил Мэл Паркинсон задумчиво.

У него вдруг порозовели щеки. Шефа русского отдела видели бледным, видели зеленоватым, видели серым, как сырая цементная штукатурка. Но таким его еще не видел никто и никогда.

– Значит ли это, Кольбан, что мы создали новое сверхэффективное электронное оружие? – спросил Паркинсон, чеканя каждое слово. – Что мы можем запустить десять, двадцать таких «Misty» и таким образом вывести из строя все стратегические ракетные силы России? А в перспективе – силы любого противника?

До присутствующих постепенно дошло, что он имел в виду. Картина вырисовывалась заманчивая. Захватывающая. Невидимое оружие, дающее неограниченную власть над современным компьютеризированным миром. В любой его точке. Практически одномоментно. Да что ракеты! Можно сбивать с курса корабли и самолеты, вырубать реакторы подводных лодок и атомные электростанции, обесточивать города и целые континенты! Это будет почище атомной бомбы в сорок пятом… Да-а, старина Паркинсон, надо отдать ему должное, умел мыслить в геополитических масштабах!

– Нет, не значит! – прозвучал в кабинете скрипучий голос Кольбана, разом похоронив все надежды на безграничное господство.

– Почему? – спросил Паркинсон.

– Радар работает в определенном спектре частот – от 130 до 300 гигагерц. В каком диапазоне его излучение отключает русские компьютеры, никто сказать не может. Возможно, это зависит от индивидуальных характеристик элементов его микросхем: начиная от чистоты кремния в транзисторах и кончая пределами величин резисторов. Случайное совпадение этих уникальных характеристик дало побочный эффект. Но повторить его невозможно! – Кольбан развел руками.

– Все можно повторить, – угрюмо процедил Канарис.

– Все, да не все! – усмехнулся профессор. – Феллман сказал ясно: это невероятное совпадение параметров! Не-ве-ро-ят-но-е! Как можно повторить невероятность? Кто слышал о таком?

Наступила тишина. Большинство присутствующих ощущали себя приготовишками на споре десятиклассников. Каждому хотелось поучаствовать в обсуждении, но не каждый был уверен, что ему это удастся.

– А микросекунда – это сколько? – шепотом спросил у Феллмана Канарис.

– Десять в минус шестой. Одна миллионная, – ответил Феллман.

Паркинсон свел брови.

– Неужели никто не может решить эту задачу?

– Рональд Сазерленд может, – сказал Кольбан. – Точнее – мог. А теперь… Боюсь, действительно никто!

– Вот и съездил отдохнуть в Ниццу, – вздохнул Феллман. – Какие-то арабы, какое-то ограбление… Кстати, полиция так и не нашла виновных…

– А если просто воспроизвести еще один «Misty»?

– Еще один, два, три, тысячу… Они будут прекрасно выполнять свою основную работу и вести очень точную разведку. Но сбивать с курса русские ракеты они не будут. Если опять случайно не совпадут индивидуальные характеристики, дающие побочный эффект. Но вероятность повтора – одна на миллиард!

Кольбан закусил губу, задумавшись. И неожиданно спросил:

– Вы были единственным ребенком в семье, Паркинсон?

Шеф удивленно поднял брови.

– Нет. У меня был брат. А какое…

– Он был похож на вас? – перебил его Кольбан.

– Не очень…

– Хорошо. А теперь просто представьте, Мэл, сколько детей должны были нарожать ваши родители, чтобы на свет появился полный ваш двойник. Не только лицо, рост и так далее, но и группа крови, отпечатки пальцев и даже привычка разглядывать свои руки, разложенные на столешнице…

Паркинсон торопливо убрал руки со стола.

– …и многое-многое другое. То есть полное совпадение внешних и внутренних параметров. Такого в природе не бывает, вы согласны?

– М-м… – выдавил Паркинсон.

– Но в нашем случае оно произошло. А вы хотите, чтобы это неуловимое совпадение поставили на конвейер.

Кольбан улыбнулся и развел руками.

– Нам надо благодарить судьбу за подарок, – сказал он. – Ценный и единственный, Мэл. Другого не будет.

Паркинсон пошевелился и вздохнул. Краска ушла с его щек. Теперь это был обычный старина Парк, шеф русского отдела, одного из самых «горячих» и неблагополучных национальных секторов в ЦРУ.

– Что ж, – сказал он и вздохнул еще раз. – Раз больше ничего не остается… Тогда постараемся использовать этот подарок на все сто процентов!

* * *

Из рабочего блокнота майора ФСБ Евсеева:

«15 сентября 2011 г.

Все детекторы, установленные в ходе операции “Сеть”, наконец включены в работу. 21 577 датчиков, контролирующих изрядный лоскут территории России. “Бредень” тянется от астраханских степей вдоль северной границы Казахстана до самого Якутска. Если зловредное излучение существует, оно обязательно попадет в его ячейки.

Центр обработки данных расположен в Саратове. Я только что оттуда – тестировали каналы связи. Все в норме. С начала августа я в разъездах. Научился спать в самолете. Научился есть в самолете. Даже брился в самолете пару раз. Учитывая, что электробритвой принципиально не пользуюсь (отцовское воспитание), это было не просто. Но ничего, не зарезался. Правда, вся физиономия будто расцарапана. Кошкой. Или… Нет, только кошкой.

Посмотрел сейчас на себя в зеркало. Привычного Юры Евсеева там практически нет. Какая-то “вампирская сага”. Ничего удивительного. Устал. Двадцать одна с половиной тысяча электромагнитных датчиков усовершенствованного типа ЭМДУ-83 хороводом кружат вокруг меня – даже глаза закрывать не надо.

Жду результатов. Отчеты будут идти каждые двенадцать часов. Сам я вряд ли что-то пойму в этой цифири… Ну да у меня есть Юрий Яковлевич, наш главный эксперт и вообще человек уникальных возможностей и одаренностей… Не соображу, допустимо ли в русском языке употребление слова “одаренность” во множественном числе? Наверное, нет. Но для Юрия Яковлевича можно сделать исключение.

А вообще-то выспаться надо, вот что».

«17 сентября 2011 г.

Есть!!! Поймали!!!

Ошибка исключается. В первые же сутки после задействования всей сети пошла волна… Девятый электромагнитный вал. От Сорочинска (45 км от полигона Дичково) и дальше, через Челябинск и Курган, поперло аж до Омска. Я потом видел карту фиксации излучения: будто танк прошел гусеницами. Скорость невероятная. Все это расстояние от Оренбурга до Омска волна преодолела за 3 минуты 20 секунд! На фикскарте получилась такая прерывистая, как заштрихованная под линеечку, зона покрытия шириной от 18 до 80 километров. Я сразу вспомнил версию “Арфист” – мне она раньше казалась бредом полнейшим. Теперь уже не кажется. Вот оно – живое, ползучее, летящее, настоящее!!!

Только что это такое?!

Ровно через 1 час 33 минуты звонок из Саратова: пошла повторная волна, опять на гипервысоких частотах. Теперь она сместилась на десяток километров восточнее.

Третья волна ударила еще через час сорок три. Потом четвертая, пятая, шестая… Практически с равными интервалами…

Вечером собрание комиссии. Юрий Яковлевич сказал, что источником излучения может быть только космический аппарат. Скорость перемещения близка к первой космической, периодичность появления – 93 минуты – равна периоду обращения тела на околоземной орбите высотой от 650 до 800 километров. Вся загвоздка лишь в том, что ни на одной из этих орбит нет объекта, способного излучать радиоволны с такими параметрами. Все спутники – и наши, и американские, и иные прочие – все находятся под наблюдением, все они каталогизированы. Утром был послан запрос в штаб Космических войск, штаб запросил оптико-электронный комплекс “Окно” на Памире и дал вполне компетентный ответ: “Нет такого объекта”. Не-ту! Или он невидим, или… Или это излучение из дальнего космоса! Но каким образом оно воздействует на наши ракеты? И зачем?

Никто не знает. Даже Юрий Яковлевич. На ум приходят совершенно дикие гипотезы про враждебный инопланетный разум (подозреваю, не мне одному). Но у нас не кружок любителей фантастики, поэтому высказывать их вслух никто не рискует. Воцаряется немного растерянное молчание. Версий нет.

Как это часто бывает в последнее время, я первый не выдерживаю. Встаю и предлагаю организовать “мозговой центр” с привлечением светил отечественной науки. Первая реакция – полное отторжение. “Государственная тайна!”, “Раструбят по всему свету!” Вторая реакция мягче: “Светила” и так задействованы во всех значимых проектах, им не привыкать давать подписки”, “Народ капризный, своевольный, их не соберешь…”

Сижу, молчу. Я здесь вроде как сбоку припека. Решайте сами, как хотите.

Поздно вечером звонок из администрации Президента: “Юрий Петрович, решение о создании консультативного совета принято на самом высшем уровне. Завтра к 14–00 извольте представить список кандидатур”. – “Почему именно я? – спрашиваю. – Я ведь, кроме Эйнштейна и Бойля-Мариотта никого не знаю!” – “Но ведь вы курируете расследование?” – “Да”. – “Предложение вы внесли?” – “Я”. – “Ну вот видите! Начните с этих ваших знакомых, а они и других подтянут. Успехов вам, Юрий Петрович…”»

«19 сентября 2011 г.

Наконец срослось. Собрал всех. Или почти всех.

Институт физики им. Ландау, Институт теоретической и экспериментальной физики, ВНИИ радиотехники (бывший секретный НИИ-244), НИИ “Радиоприбор”, Ижевский технический университет, ну и конечно, физфак МГУ в лице доктора И.П. Середы…

Странно как-то выглядит все это. Я, кадровый офицер ФСБ, “специалист по шпионам”, как называют меня некоторые, челноком сную между научно-исследовательскими организациями, согласовываю, хлопочу, нервничаю, а иногда начинаю говорить совершенно мне несвойственным медоточивым тоном. С некоторыми мировыми светилами мы уже почти на “ты”. Более того, мой голос по телефону узнают некоторые жены, дочери и малолетние внуки. “Илларион Дмитриевич у себя?” – “Простите, Юрий Петрович, он сейчас в ванной! Перезвоните попозже!” Очень мило.

Только шпионов ловить, по-моему, легче.

Есть утвержденный на президентском уровне список консультантов, есть целая папка документов распорядительного свойства (у нас, в силовых структурах, это зовется просто: приказы) за несколькими самыми высокими подписями. Но ведь это не военные. Это – ученые. Самые занятые и неорганизованные штатские на свете. Приказы для них ничто. Они не слушаются ничьих приказов.

Профессор Гольц находится в Зеленчукской обсерватории (Северный Кавказ), где у него «забито» 56 часов работы на местном радиотелескопе. Доктор Середа занят в каком-то международном эксперименте со скрученными радиоволнами в Венеции. Семинары. Конференции. Подтопленные (кто их все время подтапливает, интересно?) лаборатории. Тысяча и тысяча причин.

Жена, видя, как я мучаюсь, предложила подключить подразделение “Альфа” и собрать всех профессоров в одном месте к установленному времени. Что ж, “альфисты” вполне могут это сделать.

Смешно.

Нет, не смешно. С каждого мне предстояло еще взять подписку о неразглашении. Это отдельная история, не хочу даже вспоминать.

Конечно, сыграл положительную роль антураж всей этой истории. Президентская комиссия, заседает в 14-м корпусе Кремля, возможно, прибудет Сам… Под таким соусом даже Илларион Дмитриевич Боков согласился пробудиться в восемь утра, профессор Гольц все-таки бросил свой радиотелескоп, а доктор Середа оставил венецианские гондолы.

Что ж, посмотрим, во что это выльется. По крайней мере, я сделал что мог. Завтра увижу, что из этого получится».

«20 сентября 2011 г.

Надейся на хорошее, а готовься к худшему. Мне казалось, я готов.

Но это только казалось.

Как бы это объяснить покороче… Я не ученый, я даже не имею технического образования. А потому ощущал себя полным дураком. Параметры частот, конус охвата, чистота кремния в транзисторах…

В общем, по версии профессора Гольца, все дело в каком-то редком совпадении частоты излучения и тактовой частоты БЦВМ (бортовая цифровая вычислительная машина. Проще говоря – бортовой компьютер ракеты). Выстраивается такая порочная цепочка: излучение – резонанс – сбой. Причем сбой необратимый. Ракете попросту “выносит мозги”…

Я очень коротко изложил основную суть. На самом деле было много шуму и споров, мне как неспециалисту не очень понятных. Заседание едва не сорвалось, когда доктор Середа заявил, что он принципиально не работает с данными, полученными со стороны. Он, ученый с мировым именем, должен лично удостовериться в корректности работы датчиков, лично провести все замеры и только тогда, возможно…

К счастью, заседание почтил своим присутствием сам Президент. Это было очень кстати. Ученый люд сразу подтянулся, отринул капризы и настроился на конструктивный лад. Но в конце нас все равно ждало полное фиаско.

Президент: “Спасибо, господа, вы максимально точно очертили проблему. Как ее решить?”

Гольц: “Нужно экранировать весь наличный парк БЦВМ”.

Юрий Яковлевич: “Это невозможно. Изучаемый вид излучения обладает высокой проникающей способностью. А экраны толщиной пять – десять метров не поднимет ни одна ракета”.

Доктор Середа: “Найти и блокировать источник излучения. Надеюсь, это не летающая тарелка”.

Профессор Боков: “Заменить все бортовые компьютеры. Других решений нет”.

Юрий Яковлевич: “Это работа на полтора – два года. В лучшем случае”.

Президент: “Полтора – два года без ракетного щита? Это исключено. Ищите другое решение!”

Юрий Яковлевич: “Если бы мы еще знали, что это за источник…”

Гольц: “Похоже, это новое супероружие!”

Министр Севрюгин: “Чье? У кого может быть такое супероружие? У американцев? Разведка не получала информации даже о начале его разработки!”

Боков: “Да, географическое оружие они разрабатывали. Землетрясения, ураганы, цунами… И волновое оружие различной направленности пытались. Но все эти попытки успехом не увенчались…”

Настроение у всех упало. Секретное супероружие, надо же! От него нет спасения. И оно нейтрализовало нашу ядерную триаду. Осталось нанести удар, на который нечем будет ответить…

Гольц: “Похоже, война уже начата! И мы даже точно не знаем, кем именно! Возможно, не узнаем и тогда, когда… проиграем ее подчистую…”

Севрюгин (вяло): “Только не надо панических настроений…”

А ведь Гольц прав! Похоже, война действительно начата. И уже не холодная! А насчет того, что мы не знаем – кем, то уважаемый профессор ошибается. Кому надо – знают. По техническому потенциалу есть только одна страна, которая может это сделать. И именно ее агенты “засветились”, выведывая эффективность нового оружия! Так что мы знаем, чья это работа!

Президент: “Попрошу остаться Министра обороны, директоров СВР и ФСБ”.

И Президент знает. Иначе бы попросил остаться Гольца и вызвал уфологов…»

* * *

Памир, 2225 метров над уровнем моря

25 сентября 2011 г.

Чем хорошо на ЦККП – он размещен там, где всегда ясно и солнечно. Но чистое голубое небо и яркое солнце – это те радости, которые очень скоро приедаются. Льготы службы в повседневной жизни не ощущаются, к тому же к ним тоже быстро привыкаешь.

А чем плохо… Если записывать недостатки, то на одном листе не уместишься. И разреженный воздух, и сильный ультрафиолет, и повышенный радиационный фон, который будто бы не превышает нормы, и отсутствие нормального досуга – тут не сбегаешь в самоволку в ближайший поселок, чтобы купить водки и пообщаться с женским полом… А главное – скученность и ограниченный круг общения. Тридцать семь лиц, которые видишь изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц… Очень скоро некоторые превращаются в рожи и хари, на которые и смотреть противно. Но с маленького обжитого пятачка высокогорья никуда не денешься, разве что когда вертолет привозит продукты, можно перекинуться парой слов с пилотами, испытав радость общения со свежими людьми. Но они почти сразу улетают… Да, еще однообразная еда: замороженное в камень мясо, макароны, перловка, тушенка, лук и чеснок… Поэтому иногда командир Центра разрешает добровольцам пойти в горы поохотиться, и это целое событие не только для самих охотников, но и для всей части.

Находится много желающих отправиться в увлекательное путешествие, скрашивающее нескончаемые пресные будни. Но абы кого на это ответственное дело не посылают – только лучших стрелков. Наиболее часто ходят старлей Серов с СВД[27] и капитан Фиськов со старенькой двустволкой двенадцатого калибра. С собой они берут трех-четырех помощников, которые выполняют роль носильщиков. Охотники спускаются немного ниже, где в каменистых распадках водятся пищухи и огромные – до восьми килограммов – сурки, а на лугах много горных птиц: уларов, каменных куропаток и полевок, кекликов. Там же можно отыскать горных козлов, баранов и серн. А если подняться вверх – к снежной границе, то вполне возможно добыть тура…

Добытчики отсутствуют день или два, иногда три, а весь личный состав с нетерпением ждет их возвращения. Ибо от успеха охоты зависит очень важный вопрос: удастся ли полакомиться свежатиной? Крупная дичь попадет в общий котел, а сурки и птицы окажутся на столе у руководящего состава. Как любит говорить полковник Гнетов: «Дедовщину еще никто не отменял». Ему виднее, он начальник.

– Ну, что там? Есть какие-то новости?

Озабоченный полковник Гнетов входит в дежурную часть штаба. К майору за пультом связи стекается вся информация о передвижении объектов в космическом пространстве, ему поступают шифротелеграммы от высшего командования, перед ним стоит красный телефон прямой линии с Генеральным штабом. Он знает все. И, конечно, может ответить на любой вопрос начальника.

– Так точно! Кнопин отследил в бинокль: они возвращаются! Сейчас на отметке два…

– Ну, ну… Что ты тянешь!

– Да нормально все, Василий Палыч, – улыбается дежурный. – Здоровенного барана завалили! Ребята еле везут санки.

– Так сразу и говори! – Гнетов тоже улыбается. – Со второй отметки идти часа полтора, к обеду как раз успеют.

И вдруг раздается громкий требовательный звонок красного телефона. Улыбки мгновенно стирает с лиц офицеров. Как будто в дежурку залетела шаровая молния. Майор вскакивает, вытягивается по стойке «смирно» и только после этого берет трубку.

– Дежурный ЦККП майор Голунов!

– Генерал Воробьев. Давай командира, быстро!

Темный горный загар мгновенно сошел с лица офицера. Он молодцевато гаркнул в трубку прямой связи:

– Есть, товарищ генерал! Он как раз в штабе!

Выразительно посмотрел на Гнетова, отнял трубку от уха и протянул начальнику.

– Кто? – одними губами спросил полковник.

– Воробьев! – так же беззвучно ответил дежурный.

Вот не было печали! Гнетов выдохнул в сторону, как будто там, в далекой Москве, куратор Космических войск мог учуять запах спиртного.

– Командир части полковник Гне…

Ему не дали договорить.

– Доложите обстановку! – Властный бас в трубке заставил Гнетова невольно вздрогнуть и от старательности выпучить глаза. Что это значит? Чем он привлек внимание высокого начальства?

Гнетов лихорадочно соображал. Личный звонок генерала Воробьева – событие экстраординарное, причин может быть только две: чаще какой-то колоссальный прокол и соответствующий разнос с оргвыводами или, крайне редко, большой успех и соответствующая благодарность. Благодарить вроде не за что. Точно не за что. Да и тон у генерала не праздничный. К тому же в девять утра никто не спешит с благодарностями. Значит, прокол… Неужели кто-то насчет пьянки стукнул? А может, и про Катьку? И про пистолет?! Нет, тогда бы позвонил куратор из управления кадров капитан Фиськов, максимум – начальник отделения майор Выготский. Может, в ночном отчете накосячили? Да его ж только полчаса как отправили, там и расшифровать-то еще не успели, поди… Ну и Синицын опять-таки отчет составлял, он хоть и сукин сын, но косяков за ним не водилось…

– Товарищ генерал-майор, сопровождение и поиск объектов ведутся в штатном режиме! Чрезвычайных происшествий в части не зафиксировано! – Гнетов сглотнул и по-неуставному добавил: – Все в порядке, товарищ генерал-майор!

– Что вы понимаете под «порядком»? – Генерал Воробьев отчетливо выделил последнее слово. – Не внесенные в реестр объекты обнаруживали?

А черт его знает! Ближний космос – это просто мусорка, там столько всякого дерьма… В том числе и в самом прямом смысле – отходов жизнедеятельности обитаемых станций. Но вряд ли Генеральный штаб интересует дерьмо. Воробьев спрашивает о новых космических аппаратах.

– Никак нет! – выпалил Гнетов почти уверенно. – Общий поиск ведется постоянно, но положительных результатов не получено.

– А говоришь – «порядок»! – недовольно пробасила трубка. – Вот что, Гнетов. Поступила информация, что американцы запустили секретный КА. И он работает на орбите с июля, принося колоссальный вред обороноспособности наших вооруженных сил. А ты его до сих пор не выявил! Это, по-твоему, «порядок»? Почему не обнаружен столь вредоносный объект? И что надо, чтобы обнаружить его в самое ближайшее время?

Полковник набрал воздуха в грудь. Что надо? Сам-то он за пультом не сидит, ясное дело, вопрос скорее к Синицыну… Но того как назло рядом нет, отсыпается после ночной вахты… Да еще, небось, с Катериной. Сукин сын, одним словом! И что сказать-то? Какой ответ правильный?

– Наверное, это ложная информация, товарищ генерал-майор! – бодро отчеканил Гнетов. – Никаких неопознанных КА быть не может! Мы тщательно отслеживаем космос! Последний новый КА зарегистрирован в мае, это индонезийский спутник связи, он находится под нашим постоянным наблюдением!

– В общем, так, – помолчав, буркнула трубка. – Липовые отчеты мы все писать научились! Но есть такие вещи, с которыми лучше не липовать. Дело на контроле у Президента! Все силовые министры на ушах стоят! Безопасностью страны шутить нельзя. Сам понимаешь, это не просто увольнением пахнет, это тюрьмой пахнет! А может, и чем похуже!

У Гнетова лицо покрылось крупными каплями пота, даже спина взмокрела.

– Поэтому я твоего ответа не слышал и по инстанции докладывать пока не буду. Сейчас направим тебе шифровку с официальным приказом. Просейте все пространство и найдите этот чертов КА! И чем быстрее, тем лучше.

Связь прервалась.

Гнетов подождал еще какое-то время. Благоговейно положил трубку на рычаг, словно обладателем голоса был могущественный джинн, который все еще обитал там, внутри красной пластмассовой оболочки.

– Синицына сюда. Быстро, – тихо сказал он, продолжая смотреть прямо перед собой, словно в ступоре.

Глава 13

По следу невидимки

Вашингтон. 28 сентября 2011 г.

– Такси?! – переспросил худощавый портье в черной, с золотыми пуговицами и позументами ливрее и в немыслимом в такую жару черном цилиндре. Только сильный кондиционер спасал его от теплового удара. – Ехать на такси не рекомендую, мистер, – извиняющимся тоном добавил он. И поспешно пояснил: – От «Мэдисон-отеля» до штаб-квартиры НАСА всего-то три мили, а пробки такие, что не проберетесь и за два часа. Лучше воспользоваться автобусом – для общественного транспорта выделены отдельные полосы.

Что ж, может быть, он прав – надо быть ближе к народу. Пусть даже этот народ американский…

– Спасибо, друг! – демократично сказал я и вышел на улицу.

Солнце слепило глаза, и я надел каплевидные «полицейские» очки. С умилением сел в знакомый с детства «Икарус» с прицепом-«гармошкой». Не знаю, как и почему, но на многих городских маршрутах американской столицы курсируют именно эти яично-желтые венгерские автобусы. Только новенькие – даже запах искусственной кожи в салоне как у только что купленного автомобиля.

Итак, вчера я получил долгожданное сообщение, и мое аморфное задание приобрело наконец конкретные очертания. Спутник. Период обращения девяносто три минуты. Это он, гадюка, каким-то образом воздействует на наши ракеты! Но обнаружить его не удается. Невидимка, блин… Я должен вычислить его дополнительные параметры и найти способ устранить его вредоносное воздействие! Ну что ж, по крайней мере задача понятна. Поздно вечером встретился с Птичкой.

– Я переговорил с той шлюхой насчет тебя, – сказал он, приветливо улыбаясь. – Ну, в смысле насчет ее сестры…

– По сестре отбой, – скомандовал я. – А шлюху держи про запас, может, пригодится.

Да, даже наверняка пригодится! Но сейчас мне надо сосредоточиться на космическом ведомстве…

Я вышел на 4-й Юго-западной улице, миновал большую парковочную площадку и оказался перед входом в главный офис Национального космического агентства США.

– Мистер Майер?

Подтянутый седовласый охранник едва взглянул на протянутую мной визитку.

– Зигфрид Майер, писатель, – с достоинством уточнил я. – Мне необходимо встретиться с Томом Бэнксом, менеджером по связям. Мистер Добсон в личной переписке рекомендовал мне его как очень толкового сотрудника, поэтому я…

– Корпус «Б», четвертый этаж, сэр, – седовласый кивнул в сторону лифта и отошел в сторону. – Сразу увидите, его кабинет напротив выхода.

Ни спецпропуск, ни паспорт, ни водительские права, ни номер соцстраховки – ничего не спросил, вот так сразу взял и пропустил!

«Что ж, эта страна определенно обречена», – подумал я, глядя сквозь закрывающиеся двери лифта в обтянутую синей униформой спину гостеприимного, а следовательно, профессионально несостоятельного цербера.

Том Бэнкс встретил меня, как почтительный и истосковавшийся сын встречает вернувшегося из долгих странствий отца. Он был молод, подтянут, белобрыс и по-американски жизнерадостен, а на лацкане его пиджака блестел значок с явно космической тематикой. Он резво поднялся, когда я вошел в кабинет, энергично тряс руку, улыбался, излучал волны благожелательности – в общем, всеми силами старался показать, что мой визит чрезвычайно радостен и приятен для него лично.

– О да! Я, безусловно, наслышан о вашем творчестве, мистер Майер! – беззастенчиво врал мистер Бэнкс. – Но сам не читал, к большому моему сожалению!

– Это и в самом деле достойно сожаления, мистер Бэнкс, – строго заметил я. – Особенно в части, касающейся документального освещения проблем космонавтики. Хотя и художественная проза на космическую тему, несомненно, представляет интерес для пиар-менеджера главного космического ведомства!

– Вы правы, мистер Майер! – покаянно склонил голову Том, продемонстрировав большую макушку – водоворот соломенных волос вокруг пятна розовой кожи. Если бы он был негром, или, используя политкорректные термины, афроамериканцем, то с учетом специфики ведомства, где происходил разговор, его макушка напоминала бы «черную дыру», безжалостно заглатывающую неосторожно приблизившиеся звездолеты, а иногда и целые планеты. Во всяком случае, именно так написано про «черные дыры» в известных литературных произведениях. Например, в моем романе.

– Я постараюсь обязательно прочитать ваши книги! – пообещал носитель «черной дыры».

Зигфрид Майер довольно улыбнулся и полез в пластиковый пакет.

– Как раз для этого я захватил их с собой! И даже надписал – специально для вас. Обязательно прочтите, мистер Бэнкс! Это как глоток доброго старого бренди в нашу эпоху суррогатных напитков!

– О, конечно, конечно!

Мистер Бэнкс взглянул на тяжелые тома и прямо-таки просиял.

– Да здесь не глоток, а добрый бочонок!

Похоже, в бренди он знал толк.

Книги, надо сказать, и в самом деле выглядели шикарно: твердый глянцевый переплет, солидный объем, цветные рисунки, фамилия автора вытеснена крупными золотыми буквами… Фантастическая «Марсианская схватка» вообще как кирпич, а документальные очерки «Развитие советской космонавтики в 1961–2001 гг.» – немного потоньше. Кроме обещанных авторских подписей, на задних обложках каждой имелись мои фото: на одном Зигфрид Майер совсем молод, на другом – уже в зрелом возрасте. Ненавязчивое подтверждение длительности и сложности его писательского пути. Не скажешь, что они напечатаны одновременно. Да и тираж каждой не больше сотни экземпляров, хотя в выходных данных стоят цифры 25 и 30 тысяч. Правда, в Интернете и прессе с помощью хорошо известных технологий создан информационный фон, соответствующий вымышленным тиражам. Тысячи мнимых читателей яростно скрещивали копья в блогосфере и на страницах приближенных к литературе изданий: одним мои произведения безусловно нравились, другим – категорически нет.

К сожалению, я не мог поддержать ни ту ни другую сторону. Честно говоря, сам я этих замечательных книг не читал. Хотя пытался. В конце концов, автор ведь должен быть в курсе собственных произведений – я человек очень ответственный. Но одолеть этот многословный бред, причем на суконном, школьном немецком языке, просто оказалось не в моих силах… Очерки о советской космонавтике представляли собой компиляцию из нескольких вполне сносных по качеству источников и выглядели более-менее прилично. Зато 650-страничную «Схватку» можно пересказать одной фразой: они прилетели на Марс и всех убили, а перед этим еще долго издевались. Книга просто поражала обилием кровавых сцен и совершенно бессмысленными эпизодами с изнасилованием представительниц марсианской расы…

До сих пор не знаю, кто это написал. Может, какой-нибудь немецкий шпион, угодивший в нашу тюрьму и вынужденный зарабатывать улучшение условий содержания. Или обычный сексуальный маньяк, на иркутской зоне. А скорей всего – графоман, окончивший в свое время немецкую спецшколу.

Так что насчет «глотка старого доброго бренди» я несколько преувеличил. Но мне нисколько не стыдно. В конце концов, я разведчик, а не книготорговец.

– Итак, чем могу быть вам полезен? – поинтересовался мистер Бэнкс, продолжая излучать благожелательность.

– Я собираю материал для новой книги, она посвящена войнам с представителями внеземных цивилизаций…

– Хм, это в самом деле интересно! Я, например, даже не знал о существовании такой проблемы!

– Вы зря иронизируете, мистер Бэнкс. Первое зафиксированное в письменных источниках сражение произошло на юго-восточном берегу Мертвого моря около восемнадцатого века до нашей эры в районе так называемого Содомского Пятиградия. Речь идет обо всем известных Содоме и Гоморре. Я, кстати, намерен привести в своей работе данные археологической экспедиции Университета Нью-Мексико, которая работала в этом районе в 2001–2004 годах… Что вы скажете, например, о многочисленных находках образцов синтетического пластика на месте гибели Содома?

– Любопытно, конечно, – сказал мистер Бэнкс. – Но при чем здесь пластик?

– Это загуститель для напалма.

– Ого! – сказал мистер Бэнкс. – Очень интересно. Значит, Содом и Гоморра были выжжены напалмом?

– Да.

– С синтетическим загустителем?

– Абсолютно верно.

– И сделали это инопланетяне? – Похоже, он опять иронизировал.

– Именно так, мистер Бэнкс. А сражение, которое происходило в Соединенных Штатах в 1973 году, на окраине Фарра, в Техасе? Оно получило в средствах массовой информации название «Великой Фаррской битвы»… Вы, конечно, знаете об этом?

– Фаррская аномалия? – сказал мистер Бэнкс с некоторым сомнением. – Но неужели вы думаете, что там и в самом деле воевали инопланетяне? Эту чушь придумала желтая пресса. Более солидные и разумные издания говорили о некой техногенной катастрофе, но эта версия, кстати, тоже не получила достоверного подтверждения…

– Как?! – изумился я. – А труды всемирно известного профессора Мартина Маркуса? Я недавно посетил его лекцию – очень, очень большое впечатление! Слушатели даже падали в обморок, и это легко проверить! Позвоните, я вас очень прошу, позвоните в «скорую помощь» – и вы сами убедитесь…

Судя по выражению лица пиар-менеджера, у него внезапно заболели зубы.

– Почему бы в таком случае вам не положить труды этого… гм… профессора в основу своей книги? Раз вы так ему дове…

– Молодой человек, – перебил я, – любой мыслительный процесс основывается на череде фактов. Факт, а затем осмысление, понимаете? Уж простите меня за резкость, но как-никак я профессиональный писатель, мыслитель в некотором роде… Поэтому я предпочитаю сначала исследовать явление, добыть факты, а потом уже делать выводы.

Конечно, в Роскосмос никакого иностранного писателя с его глупыми вопросами и без пропуска класса «супер-пупер» никогда бы не пустили. Но если бы все-таки пустили и этот чудный разговор происходил где-нибудь в тамошнем кабинете, думаю, мне бы давно указали на дверь. Нет, не указали – вытолкали бы взашей. Но в этой обреченной стране все не как у людей, поэтому мистер Бэнкс лишь слегка поморщился и произнес:

– Конечно, конечно, мистер Майер, я понимаю. Только каким образом я могу вам помочь?

– Это очень просто, мистер Бэнкс! – проворчал я. – Мне всего-то и нужно посетить район аномалии и во всем разобраться на месте. Думаю, я сумею найти осколки обшивки НЛО…

– Боюсь, что это невозможно. Насколько я понимаю, мистер Добсон предупреждал вас об этом.

– Конечно, предупреждал! – воскликнул я. – И что же, по-вашему, теперь я должен написать в своей книге, что «Зона “М”» и в самом деле настолько опасный и таинственный объект, что попасть туда невозможно даже исследователю с мировым именем?

Бэнкс рассмеялся.

– Вы лукавите, мистер Майер. Ничего таинственного там нет, кроме военного аэродрома, пары ангаров и нескольких казарм. И обычной пропускной системы, как на всяком военном объекте.

– Вы, американцы, очень и очень подозрительные люди! – посетовал я.

Сейчас я действительно лукавил. В нашем Роскосмосе, куда немецкий писатель, конечно, никогда бы не попал, но, если бы все-таки каким-то чудом просочился, да еще стал интересоваться закрытыми территориями и дислокацией воинских частей, его бы в лучшем случае уже выдворили из страны. Зато здесь я мог безнаказанно испытывать хваленую американскую толерантность.

– Но можно хотя бы ознакомиться с архивами этой военной базы, как ее… «Брукс-Кэмл», за 1973 год?

– Обычный срок секретности таких документов – 40 лет, – с терпеливой любезностью пояснил Бэнкс. – Так что в 2013 году, я думаю, вы без проблем сможете их прочесть. Но для этого опять-таки обращаться нужно не к нам, а в штаб ВВС.

В дверь постучали, вошла девушка в строгом деловом костюме с толстой папкой в руках.

– Данные по индексам цитирования за август, мистер Бэнкс, – объявила она. – Я на всякий случай продублировала их в вашей личной электронной папке.

– Спасибо, Лиз.

Бэнкс встал и прошел к девушке.

– Извините…

Я посторонился, давая ему дорогу. Бэнкс взял папку и вернулся на свое место. Девушка вышла. Эти несколько секунд заминки в нашей беседе дали мне немало ценной информации – гораздо больше, чем сама беседа. Во-первых, я почувствовал легкий запах спиртного, исходящий от мистера Бэнкса. А во-вторых, я успел рассмотреть его значок. Там был нанесен довольно емкий рисунок – земной шар, окруженный какими-то эллипсоидами (орбиты, что ли?), и надпись сверху по кругу: «Космическое агентство США»… Интересно! Специалисты знают, что так закамуфлировано называют Космическую разведку. Но при чем тут она? Я был заинтригован.

– Отлично, мистер Бэнкс! – воскликнул я с воодушевлением. – Однако у меня есть вопросы, которые я не могу адресовать руководству ВВС. Они касаются непосредственно НАСА. Вот, пожалуйста…

Я протянул мистеру Бэнксу два листа с длинным списком требуемых мне материалов – от стенограммы переговоров членов экипажа «Апполон-17» с Центром управления, результатов анализа лунного грунта до списка официально зарегистрированных наблюдений «летающих тарелок», отчетов служебного расследования о крушении НЛО в 1947 году под Рокуэллом и актов медицинского вскрытия погибших в нем гуманоидов…

Что характерно, мистер Бэнкс при этом не упал со стула, не ударил кулаком по столу, не крикнул: «Да вы меня за дурака держите!», и даже вообще не выразил неудовольствия. Можно было подумать, что он его и не испытывает. Хотя поверить в это российскому гражданину было совершенно невозможно. Но немецкий писатель Зигфрид Майер был более легковерным, он кротко улыбался, благодарно рассматривая пиар-менеджера.

– Список обширный. Боюсь, на это уйдет несколько дней, – невозмутимо сказал Том. – Вы готовы подождать?

– Ничего больше не остается, – смиренно согласился я. – Единственная просьба… Вы такой приятный молодой человек и так искренне мне помогаете… Когда закончите работу, давайте встретимся в неформальной обстановке. Здесь неподалеку я заприметил симпатичный мексиканский стейк-хаус…

– «Фого де Чао», – уточнил Бэнкс. – Я иногда обедаю там.

– Отлично. Может, пообедаем вместе? Думаю, я сумею рассказать вам интересные факты из истории русской космонавтики. Кстати, – будто невзначай вспомнил я, – как насчет винной карты в этом заведении? Что-нибудь достойное там имеется?

– Они специализируются на национальных напитках, – сказал Том. – Туба, текила, тепаче, мескаль… Но я предпочитаю выдержанный коньяк.

Он улыбнулся и добавил не моргнув глазом:

– Коньяк там тоже имеется.

– Ну и отлично! Буду с нетерпением ждать встречи, мистер Бэнкс, – сказал я, встал и откланялся.

* * *

Я не очень люблю коньяк. Честно говоря, совсем не люблю. Для души я бы предпочел виски или водку под соответствующую закуску, которой в этой части света, разумеется, не водится. К тому же национальная кухня требует и национальных напитков. Мексиканский стол, конечно, не отличается большой оригинальностью. Буррито или энчилада напоминают шаурму, тортильи неотличимы от кукурузного лаваша, фахито – практически тот же стейк, курица по-мексикански – обычная жареная курица… Обычный рис, фасоль и… господствующий над всеми приправами огненный перец чили, который-то и придает национальный колорит блюдам канувших в Лету ацтеков и который очень хорошо запивать текилой, или убойным грубым мескалем с жирной гусеницей на дне бутылки… Но для работы я готов пить и есть что угодно. Когда-то меня учили питаться даже гусеницами, отнюдь не законсервированными в восьмидесятиградусном спирте. По сравнению с этим пить «Мартель» под фахито – не слишком большая жертва. Тем более что коньяк позволил быстро сблизиться с пиар-менеджером НАСА.

– Знаете, Зигфрид, вы меня удивляете. Ну неужели вы и вправду считаете, что инопланетяне следят за нами? Да еще воюют между собой? – Том Бэнкс слегка заикался, лицо его покраснело, на лбу выступили крупные капли пота. Галстук он сунул в карман и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки, полностью утратив официальный облик должностного лица и приобретя вид разудалого гуляки, которому море по колено.

Никогда не верьте тем, кто говорит, что русские пьют больше, чем европейцы и американцы, вместе взятые. На халяву пьют все, независимо от расы и гражданства. Мы почти допили бутылку, и коньяк произвел метаморфозу, превратив чопорного американского клерка в свойского парня. Да еще и в близкого друга известного немецкого писателя.

– Видите ли, Том, серьезные ученые, например Мартин Маркус…

– Никакой он не ученый! – вскипел мистер Бэнкс. – Это помесь сумасшедшего и мошенника…

– Ну и ладно! – неожиданно согласился я. – А откуда у вас такой интересный значок? Никогда таких не видел.

Бэнкс гордо скосил глаза на лацкан своего пиджака.

– И нигде не увидите! – Он любовно поправил черный кругляш. – Их выпустили совсем недавно, и всего несколько десятков, по случаю какого-то успеха в одном серьезном ведомстве. Сделаны из отбракованных деталей для космических аппаратов, из новейшего титана. А я коллекционирую значки и с трудом заполучил его у своего друга. Это очень редкая вещь! Я так рад…

Он наклонился, приподнял лацкан и поцеловал драгоценное приобретение.

– Удивительное совпадение! – поразился я. – У меня в Берлине тоже есть неплохая коллекция – так сказать, увлечение молодости… Можно взглянуть?

Мистер Бэнкс кашлянул. Видно было, что ему очень не хочется выпускать из рук свою реликвию. Но как отказать другу и единомышленнику? Сделав над собой усилие, он отстегнул значок, медленно протянул. Я бережно взял его двумя пальцами за края и осмотрел.

Да, интересная штучка… Действительно какие-то орбиты вокруг земного шара, надписи по кругу – сверху: «Космическое агентство США», а под рисунком: «Видим сквозь ночь». А вот страшные нечеловеческие глаза в каких-то решетках смотрят сверху на Землю… Хм-м… Значит, Разведывательное агентство США обладает способностью ночного видения… А что там, кстати, на этих орбитах? Спутники? Спутники! М-да… Похоже, это овеществленная утечка нужной мне информации… Ведь тот спутник-невидимка, который сбивает с курса наши ракеты, объявился совсем недавно! Может, он и есть успех космической разведки США? И именно ему посвящен этот памятный знак?

Мистер Бэнкс кашлянул еще раз. Я смущенно улыбнулся и вернул ему значок.

– Очень красивый и редкий экземпляр, – сказал я. – Наверное, пришлось отвалить кучу денег?

– Обошлось хорошим коньяком, – сказал он, цепляя значок на место. – «Реми Мартен ХО», столетний, слышали про такой?

– О! – Я почтительно округляю глаза. – Такая овальная бутылка, со стеклянными зубчиками по контуру, вогнутая посередине, с тремя медальонами и пробкой в виде трилистника?

– Да нет, бутылка обычная. А коньяк крутейший – «экстра олд». Слышали?

– Никогда! – с сожалением говорю я.

Парень все перепутал. Тот коньяк, о котором он толкует, стоит сто восемьдесят долларов. А вот «Реми Мартен Луи XIII» действительно изготавливается из столетних спиртов и тянет на три тысячи. С хвостиком. Но, как уже сказано, я не люблю коньяк. И не хочу разочаровывать симпатичного, а главное, нужного мне парня.

– И то только потому, что Джон мой друг, – продолжает Том. – К тому же у Барбары есть точно такой же значок. Теперь он будет у них как бы общим. Один на двоих.

– Будут носить по очереди, – сострил я.

– Вряд ли, – Бэнкс блеснул ровными белыми зубами. – Он им и не особо нужен, как я понимаю.

– Разве они не коллекционеры? Зачем они тогда их покупали?

– Да ничего они не покупали. Им выдали на работе. Совершенно бесплатно.

Он неопределенно покрутил в воздухе растопыренными пальцами.

– Вот ведь везет, – вздохнул я и поднял рюмку.

– Увы. Только не тем, кому надо, – посетовал Том. Мы чокнулись в очередной раз. Официант в пончо и сомбреро смотрел на нас с уважением.

– Продайте его мне, – сказал я.

– Че?! – Он даже протрезвел.

Че-че! Ниче! У меня прекрасная интуиция. Сейчас я чувствовал, что разгадать этот изобразительный ребус – значит, получить ценную информацию. Причем не прорываясь в секретные лаборатории НАСА и не вскрывая сейфы с особо важными документами…

– Я вам дам триста долларов! Нет, даже пятьсот!

Том удивленно взглянул на меня. Его недавнее дружеское расположение вдруг исчезло.

– Это исключено, мистер Майер, – довольно сухо заявил он. – Как бывший коллекционер вы должны понимать: раритеты и «топы» коллекции не выставляются на продажу. Это ее сердце, ее гордость и суть.

– Да все я прекрасно понимаю! Сам таким был, – я небрежно махнул рукой. – Но в данном случае вы ничего не теряете!

– Как так? – Он вытаращил влажные глаза.

– Раз вашим друзьям эти значки достались бесплатно, то они без особых сожалений расстанутся и со вторым, отдав его вам. Ну, поломаются, возможно, для порядка… И все равно отдадут. В крайнем случае, раздобудут себе еще один значок – опять-таки бесплатно! Думаю, что вы как настоящий коллекционер должны знать множество способов уломать их.

Я заговорщически подмигнул. Мистер Бэнкс задумался.

– В общем-то да, – согласился он. – Там, где два значка, обязательно найдется и третий…

– Совершенно верно! «Где два, там и три», как говорят у нас в Германии!

На самом деле я вовсе не уверен, что германская народная мудрость когда-либо рождала подобные перлы. Но это не важно. Гораздо важнее, что из слов мистера Бэнкса вытекает следующее: его друзья – Джон и Барбара – работают в Разведывательном агентстве. Это единственная причина, по которой значки могли достаться им обоим бесплатно и без всяких усилий.

– Официант, где наша курица по-мексикански? – воскликнул обычно сдержанный Том Бэнкс, требовательно взмахнув рукой.

– Одну минуту, мистер! Она прожаривается до золотистой корочки!

В ресторанчике было довольно шумно: демократичные цены привлекали посетителей и почти все столики были заняты. Никто не зацикливался на национальных особенностях заведения: здесь сидели и белые, и чернокожие, и метисы, и китайцы, и молодая японская парочка в обязательных круглых очках. Несколько мексиканцев тоже присутствовали, но вели себя скромно: не выпячивали национальную принадлежность, не разыгрывали «хозяев положения», не «ставили» себя, громко смеясь, звеня шпорами, придираясь к посетителям, размахивая огромными ножами и стреляя в потолок из никелированных револьверов. Да у них и не было ничего этого – ни шпор, ни ножей, ни тем более револьверов. Америка не терпит разнузданности, она нивелирует всех гостей, превращая их в безнациональных «граждан США», обязанных соблюдать местные законы, нарушения которых она тоже не терпит и никому не прощает. Поэтому даже наши лихие кавказские джигиты, приезжая в Вашингтон, ведут себя совсем не так, как в Москве…

Официант – единственный, кому позволялось здесь ходить в мексиканской одежде, с бутафорским револьвером на боку, – наконец принес курицу и принялся ее разделывать. Она выглядела великолепно – золотисто-коричневая, источающая жир, жар и аромат непереносимо острых специй.

– Где два, там и три, – задумчиво произнес беспардонный Зигфрид Майер, наблюдая, как острый блестящий клинок ловко препарирует аппетитное блюдо. – Может, с учетом этого вы согласитесь обменять свой знак на какой-нибудь другой раритет?

– А что у вас есть? – сразу спросил мистер Бэнкс. Все-таки американцы – деловая и практичная нация!

– Ну-у… Я не помню уже толком. А что вас интересует?

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

– Испанская рейтарская кокарда в серебряном исполнении, шестнадцатый век. «Медаль двух шпаг» Людовика XVI, восемнадцатый век. «Морская медаль» Людовика XIV…

– Семнадцатый век, если не ошибаюсь, – подсказал я, вспомнив школьный курс по истории.

– Верно, – сказал мистер Бэнкс.

– Это очень серьезные экспонаты, – сказал я со знающим видом.

– А другие меня просто не интересуют! У меня лучшая коллекция в штате, если хотите знать.

– Охотно верю, мистер Бэнкс.

Конечно, я верил. Я был просто ошарашен. Подумать только, Людовик XIV!.. Где взять такие артефакты?

– Но кроме исторических и военных знаков сейчас в моду вошли политические атрибуты, – вдруг добавил Том, отодвинувшись от стола и с удовлетворением глядя, как псевдомексиканец кладет ему на тарелку половину курицы.

Я насторожился.

– Если бы вы предложили мне нагрудный знак депутата Госдумы России, я бы поменялся! – неожиданно заявил мистер Бэнкс и принялся яростно уплетать фантастически красивую прожаренную ножку.

Я чуть со стула не упал.

– Знак депутата Госдумы? Разве это такая редкость?

Но Том Бэнкс только кивнул – он не мог говорить с набитым ртом.

– Я, конечно, мало знаю о России, мистер Бэнкс, – осторожно заметил я. – Но, насколько могу судить по телепередачам, этих депутатов там, простите, как собак нерезаных…

– Гм… Угум…

Отхлебнув коньяку, пиар-менеджер получил возможность снова говорить.

– Не любой знак. Только под номером «355».

– Почему именно этот?

Он удовлетворенно откинулся на спинку стула.

– Потому что он принадлежит одной из самых скандальных фигур российской политики. Знак с номером «355» будет цениться выше, чем даже «Медаль двух шпаг».

Мистер Бэнкс с сомнением посмотрел на немецкого писателя.

– Боюсь, вы не сможете мне его предложить…

– Как знать, как знать! – бодро ответил я. – Обязательно свяжусь со своим доверенным лицом в Берлине!

– Попытайтесь, – на лице пиар-менеджера заиграла его обычная доброжелательная улыбка. – А пока спасибо за угощение. Мне пора домой. Вашими вопросами я займусь безотлагательно. Хотя вы понимаете, какой объем работы мне предстоит выполнить…

– Конечно, я все понимаю, мистер Бэнкс! – воскликнул я. – И постараюсь найти достойное место, в котором мы отметим ваше трудолюбие!

По дороге в гостиницу я зашел в Интернет-кафе и отправил в Центр зашифрованное сообщение с пометкой «срочно к исполнению». Меня совершенно не интересовало, как будет добыт депутатский знак номер «355». И кому он принадлежит – тоже не интересовало. Меня интересовало скорейшее восстановление российского ракетно-ядерного щита. И сохранение мира во всем мире! Потому что депутатов много, а мир у нас один.

* * *

Москва, 2 октября 2011 г.

Аккредитованные при Госдуме журналисты успели обзвонить отсутствующих коллег, так что к концу вечернего заседания холл был набит битком. Операторы, фотографы, звукоинженеры с длинными палками-«бумполами», милые репортерши с микрофонами – все старались заранее занять наиболее выгодные позиции. Не обходилось без грызни и коротких стычек, но в общем и целом все было спокойно, все знали друг друга.

– Молоток Аскольдович, который раз выручает! – громко радовался длинноволосый оператор в толстовке, пристраивая на плече камеру. – Клевая замануха в вечернем эфире будет! А без него хоть ящик не включай!

Камеру украшала цветная наклейка с логотипом одного из центральных каналов.

– Этот клоун в следующий раз Думу подпалит, – хмуро отозвалась репортерша с профессионально-непроницаемым лицом, хорошо знакомым зрителям независимого телеканала «Лен-ТВ». – У него явный комплекс Герострата…

– А что? Нормальная будет картинка! – сказал оператор.

Вокруг рассмеялись.

Наконец двери зала заседаний распахнулись, депутаты потянулись наружу. Кто-то молча прокладывал себе путь сквозь толпу журналистов, не обращая на них внимания, кто-то криво улыбался, догадываясь, чем вызван царящий вокруг ажиотаж, а кто-то еще не успокоился после дебатов и продолжал шумно возмущаться…

И тут вспыхнули осветители, зажужжали фотокамеры, журналисты разом подались вперед – из дверей выплыл «герой вечера» Семен Фатальский в окружении пары дюжих депутатов из его фракции, которые выполняли функции «внутренних» охранников, для чего, собственно и были включены в избирательный список. Растрепанная седая шевелюра, узел галстука в районе левого уха, лицо старого сатира и фирменная хищная улыбочка. Хотя зубы заметно потускнели и разъехались.

– Опять встречают, глянь! – зареготал он, ткнув локтем в живот коллегу. – Любят меня журналисты, Петя! И народ, значит, любит тоже!.. Любишь меня, а? – Он потрепал по щечке симпатичную журналистку. – Ну только честно, да?

Девушка натянуто улыбнулась.

– Как же вас не любить, Семен Аскольдович, такого красивого!

– Во! Правильно! Меня надо любить! Надо! Все слышали? – проорал Фатальский. – А то плохо будет!

– Семен Аскольдович! Насчет сегодняшнего вашего заявления! – Журналистка подняла руку с микрофоном. – Это правда, что вы будете добиваться разрыва дипломатических отношений с США?

– Не только! Я буду добиваться объявления войны! – громко провозгласил Фатальский. – И никакой не «холодной», а горячей! Самой настоящей! Сколько можно терпеть?! Хватит!!! Нашу страну мешают с говном, а мы все какими-то трусливыми полумерами ограничиваемся! Подумаешь, выслали из Москвы парочку их дипломатов! Не-ет!!!

Фатальский взмахнул рукой, едва не сметя стоящих перед ним журналистов.

– Я требую адекватных мер! Они пытаются нас нагнуть! Их шпионы наводнили всю страну! Обнаглели! Они всю нашу ракетную оборону ощипали, эти американцы!!! Так и есть! Я знаю, о чем говорю! Они думают, отделаются высылкой этих засранцев! Не-ет!!!

Он погрозил пальцем симпатичной журналистке.

– Руки отрубить!!! Когда им по диппочте придет труп посла в пакете, тогда они задумаются!!! Завтра же займусь этим!

– Чем? Упаковкой американского посла? – с холодной усмешкой поинтересовалась репортер «Лен-ТВ».

– Да! – проорал ей в лицо Фатальский. – Мне стоит только свистнуть – от посольства США один фундамент останется! Сотни тысяч сбегутся! Они всех вас в мелкий винегрет покрошат! Так и будет!

– Откуда столько злости, Семен Аскольдович? Шпионы всегда были и будут, и не только американские, но и российские тоже…

– Заткнись лучше, дрянь! – каркнул депутат и толкнул журналистку в плечо. Оператор попытался загородить собой коллегу, но один из депутатов-охранников вырвал у него камеру, а второй незаметно ударил в живот.

– Ты на кого работаешь, дрянь? Вот из-за таких, как эта, они и распоясались!!! – продолжал орать Фатальский, вместе со свитой постепенно продвигаясь к выходу. – Ничего не знают, лишь бы рот открыть! Дрянь! Проститутка! А американцы тем временем всю нашу ПВО к рукам прибрали, вот так!!!

– Что вы имеете в виду? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Я знаю, что имею! Завтра, если что, ни одна наша ракета не взлетит! А мы спим и лапу сосем!

Он выдернул вверх руку с вытянутым указательным пальцем.

– Кровь за кровь! Посла – в мешок! США – выжечь напалмом!

– А как их выжечь, Семен Аскольдович, если вы говорите, что наши ракеты уже не летают?

Фатальский даже не обернулся. Дюжие коллеги оттеснили журналистов, давая ему возможность открыть дверь. Семен Аскольдович неожиданным для его грузной стати семенящим шагом вытрусил на крыльцо. Внизу уже ожидала шикарная черная машина, на которую не хватит никакой депутатской зарплаты.

Через считаные секунды удлиненный «Мерседес», сверкая спецсигналами и треща «крякалкой», мчался в сторону Рязанского проспекта. Фатальский развалился на заднем сиденье, сжимая в правой руке стакан со скотчем, в который усатый человек неопределенного возраста бросал мельхиоровыми щипчиками кусочки льда из широкогорлого термоса. Он сидел справа, как и подобает советнику Фатальского, его правой руке, главному идеологу партии, спичрайтеру, пресс-секретарю, доверенному лицу и прочая, прочая, прочая… Одет он был в пиджак с глухим воротом, похожий на военный френч.

– Хватит, Жора, хватит, – брюзгливо остановил его Фатальский. – Что я, должен талую воду пить?

Потом, уже обычным, слегка охрипшим голосом, спросил:

– Ну что? Нормально смотрелось?

– Дергаетесь много, Семен Аскольдович, – ответил Жора. – Для здоровья вредно.

– Ну… Это ж я не всерьез! – отмахнулся Фатальский. – У меня волнение дальше рубашки не идет!

– Давление все равно прыгает, ему-то по барабану. Не ровен час еще загнетесь вот так, во время спича… Как старый конь.

Фатальский устало посмотрел на него и добродушно оскалился.

– Типун тебе на язык! И никакой я не старый…

– Да это я так, – смутился советник. – Спектакль сегодняшний опять на аплодисментах. Слушайте, Семен Аскольдович, а откуда вы про ракеты-то раскопали? Это верняк? Или просто деза голимая?

– Ни то ни другое. Слухи в определенных кулуарах, – неопределенно выразился Фатальский и высокомерно усмехнулся. – Из очень высоких кулуаров. Любой пук оттуда что-то да означает…

Фатальский отпил из стакана, причмокнул, прикрыл глаза.

– Устал, Жор.

Советник понимающе кивнул.

– Сейчас отдохнете, Семен Аскольдович.

– А эта, из «Лен-ТВ»… как ее?

– Борисова. Светлана Борисова.

– Да. Вот сука. – Фатальский задумчиво пожевал губами и отхлебнул еще. – Но на морду ничего.

– Может, при случае намекнуть ей на… – Жора качнул густыми бровями. – На эксклюзивное интервью?

– Не. Не клюнет. Потому что дура.

Фатальский отвернулся в окно и некоторое время молчал.

– Но все равно намекни. Чтоб потом не обидно было.

Зазвонил телефон. «Внешний» охранник Степа, сидящий на переднем сиденье, взял трубку.

– Да. Хорошо. Передам.

Он повернулся к Семену Аскольдовичу:

– Герман отзвонился. Там все готово. Парилка – восемьдесят пять градусов. Пиво «Шпатен», ростовские раки, ереванский сиг – все как вы любите. Девушки – Таня и Рита.

– Это те, в которых я бананы кидал на прошлой неделе? – нахмурился Фатальский.

– Нет. Новенькие. Цыпочки от Мамаши Кураж.

– Хм. Совсем новенькие?

Охранник усмехнулся, соединил указательный и большой палец правой руки и провел в воздухе невидимую ровную-ровную линию.

– Даже ценнички еще не истерлись, Семен Аскольдович.

– Хорошая у нас работа! – мечтательно произнес расчувствовавшийся Фатальский, допивая виски. – Мы всегда на встречах с избирателями. И когда с химкинскими по торговому комплексу «перетираем», и когда от «подкрышников» взносы принимаем, и когда с «телками» в бане паримся… Потому что все они граждане, – назидательно сказал он.

И, выпятив губы «хоботком», нарочито сурово приказал водителю:

– Топи газ, Вася, я на встречу с избирателями опаздываю!

Тот снова включил сирену и прибавил газу.

* * *

Хрупкая блондинка с азиатской раскосинкой в глазах – это Таня. Симпатичная брюнетка с тонкой талией и арбузной грудью – Рита.

Семен Аскольдович застал их в массажной комнате, завернутых в махровые простыни и похожих на пирожные-трубочки с нежным розовым кремом.

– Ха! Привет, вкусненькие! – проорал Фатальский, трусцой вбегая в зал и в нетерпении потирая ладони. – Ну, что там у нас? Быстро, быстро, девочки! Папочка очень проголодался!

Он жестом показал, что им следует делать. Простыни тут же полетели на пол. Девушки, смеясь, изобразили что-то вроде старинного менуэта и присели в глубоком реверансе. Семен Аскольдович зааплодировал.

– Отлично! А теперь – в душик! – скомандовал он. – Папочку надо помыть!

Мыло пенное, вода горячая, девчонки веселые, проворные. А тело у Семена Аскольдовича – дряблое и вены на ногах синими узлами. Недавно он проходил комплексное обследование в одной германской клинике, и врач сказал ему:

– Картина удручающая, герр Фатальский. По большому счету, у вас полноценно функционирует всего один орган.

– Мозг? – гордо предположил Семен Аскольдович.

– Нет. Это не мозг, – сказал врач.

Однако Семен Аскольдович не унывал, не в его это привычках. Орган, который не мозг, и в самом деле функционировал на удивление стабильно. Этого было достаточно.

– Ну что, гражданки избирательницы, нравится трахаться с народным избранником? – вопил он, перекрикивая шум воды и грохот музыки из открытых дверей массажной. – С исторической личностью, а?!

Судя по ответному визгу, нравилось. И даже очень.

Душ – парилка – бассейн – массажная.

И опять в том же порядке.

Пиво – раки – виски – пиво – Таня.

Пиво – раки – виски – пиво – Рита.

«Папочка» сегодня в ударе. Правда, второй раз он в парилку уже не пошел.

Степа несет службу в прихожей: стережет хозяйское добро и играет в «головоломку» на телефоне. Вася сидит в машине и контролирует территорию. Советник Жора от встреч с избирательницами уклоняется, он отправился на второй машине домой в Люблино. Есть подозрение, что у него проблемы с ориентацией. Но на работе это никак не сказывается, так что пустяки.

…В какой-то момент Семену Аскольдовичу стало плохо. Прикончив очередную порцию виски, он вдруг стал задыхаться. Присев на мраморный выступ у бассейна, он сказал:

– Стоп, вкусненькие… Перерывчик небольшой… Там, в шкафу… – Он показал рукой на дверь соседней комнаты, где остались его вещи. – Хотя нет. Скажи лучше Степе, пусть нитроглицерин тащит…

Таня выбежала. Через пару секунд появился встревоженный Степа с нитроглицерином.

– Ну что ж вы так, Семен Аскольдович! Совсем себя не жалеете! – ворчал Степа, протягивая шефу лекарство. – «Скорую» вызывать?

– Не надо, – сказал Фатальский, кладя таблетку под язык. – Это «Виагра», чтоб ее… Сейчас буду в норме. Пара минут…

– Простыни несите! – крикнул Степа девушкам.

Те быстро выполнили приказание. Охранник, подстелив простыни, уложил депутата на холодный мрамор.

– Воды!

Таня помогла Семену Аскольдовичу напиться. Он погладил ее по загорелому бедру.

– О! Завтра пойдет слух, что меня пытались убрать цээрушники! – сказал он, оскалив рот в знакомой усмешке. – Точно! И опять журналисты полезут! А я…

Он вдруг болезненно сморщился и схватился за грудь.

– А я буду назло всем загадочно молчать… – закончил он сквозь сцепленные зубы.

– Вы, главное, навсегда не замолчите, Семен Аскольдович! – обеспокоенно сказал Степа. – Может, все-таки «скорую»?

Семен Аскольдович отрицательно покачал головой и прикрыл глаза.

– Домой, – сказал он негромко.

Степа позвонил водителю, сказал, чтобы заводился – шефу плохо. Начались сборы. Семена Аскольдовича кое-как одели, посадили в машину.

– Эй, стоп! С девчонками расплатились? – вспомнил вдруг он.

– Да ну их в баню, Семен Аскольдович! – махнул рукой Степа. – Поехали!

– И то правильно! – согласился Фатальский. – Еще они мне должны. Потому что электората у нас много, а депутатов мало…

И, помолчав, добавил:

– А я так вообще единственный!

* * *

Только на следующий день обнаружилось, что с пиджака Семена Аскольдовича исчез значок депутата Госдумы. Фатальский, которому к утру стало значительно лучше, поднял великий хай. Охрана переполошилась. Стали искать, что пропало еще. Нет, только значок…

Сразу заподозрили Таню и Риту.

– Точно! Они могли забежать в комнату для переодевания, пока я лекарство Семену Аскольдовичу давал! – сказал охранник Степа.

Позвонили Мамаше. Та заявила, что знать таких не знает, она посылала других девчонок и те куда-то исчезли. А откуда взялись Таня с Ритой – это вообще не ее дело и не ее забота.

– Подстава! – сразу сообразил Фатальский. – Провокаторы! Они там съемку вели!

Охрана помчалась в баню на Рязанский. Надавали банщику по морде, перевернули все вверх дном, разобрали деревянную обшивку в парилке, на подозрительных местах сбили мрамор в бассейне и массажной. Никаких следов записывающей аппаратуры не обнаружили.

– А зачем им вообще значок-то этот сдался? – спросил кто-то.

Ни ответа, ни разумных гипотез на этот счет ни у кого не было.

– По пьянке, наверное, – высказал универсальное предположение Жора. И все с ним согласились.

К полудню Фатальский немного успокоился. Значок депутата Госдумы – вещь ценная, уникальная, его номер прописан в депутатском удостоверении. Но депутатам выдается комплект из двух значков – один на булавке, второй с винтом, к тому же от предыдущих созывов у него осталось штук десять. Так что место на левом лацкане пиджака не останется пустым…

Правда, ни о каком штурме посольства США речи быть уже не могло. Советник Жора распространил в СМИ информацию о неудавшемся покушении на Фатальского и связал это со вчерашним заявлением депутата. Вечером Семен Аскольдович появился на публике и сделал заявление. Волю народа не сломить, победа будет за нами и т. д. и т. п. Загадочно молчать, как он предполагал ранее, почему-то не получалось.

* * *

Вашингтон, 6 октября 2011 г.

Рано утром я, как всегда, проверил очередной подставной аккаунт, созданный в Берлине на один день, и обнаружил долгожданное электронное сообщение, зашифрованное простым, но эффективным кодом.

Уже через час сорок минут я был в здании железнодорожного вокзала. По сравнению с аэропортом Даллеса оно показалось пустынным, чтобы не сказать – заброшенным. Сонное царство. Американцы вообще-то не жалуют поезда – они путешествуют на самолетах и колесят по стране в своих огромных прожорливых машинах. В данной ситуации меня это более чем устраивало.

Не привлекая ничьего внимания, я быстро прошел в блок с автоматическими камерами хранения, нашел нужную ячейку и открыл ее, воспользовавшись сообщенным шифром. Внутри, на потертом железном дне, лежал почтовый конверт, в котором находилось нечто более тяжелое, чем письмо. Я положил его в карман, поднялся на второй этаж, в кафе, и заказал чашку чаю и свежий пирог со сливами. Пирог был еще горячий. Похоже, их выпекали здесь же, в небольшой электропечи за стойкой.

– Великолепно! – громко сказал я, откусив первый кусок. – Яблочные уже порядком надоели.

– Это все Стив, наш повар, – охотно отозвался немолодой человек за стойкой. У него было осунувшееся усталое лицо и бейджик «Роберт» на полосатой форменной жилетке. – Он готовит их по старому фамильному рецепту. Хороший парень, золотые руки. Нам с ним повезло, я так считаю.

Я кивнул. Пирог буквально таял во рту. Совсем не похоже на привычную еду в вокзальных кафешках.

«Странно, – подумал я, – вот люди, которые считаются нашим “противником № 1”. Не только на военно-политическом, но и на бытовом уровне. И этот официант, и повар, который выпекает пироги со сливами по бабушкиному рецепту, и их родственники, дети, соседи – все они ненавистные «пиндосы», от которых ждут козней и происков против нашего государства. Во всяком случае, если верить интернет-блогосфере, они только и думают, чтобы завладеть нашими богатствами: нефтью, газом и всем остальным. Чем остальным? Тридцатиметровыми квартирами, «Ладами-Калинами», садовыми участками по шесть соток? Не знаю. Трудно представить, чтобы Роберт бросил свое кафе и побежал отбирать богатства у какого-то бедолаги Юрия, который тоже крутится как белка в колесе, чтобы свести концы с концами…

И вроде уже давно нет острого противостояния между нашими странами, и ракетами мы уже не целимся друг в друга, а Юрии и Иваны все опасаются за свою скудную собственность. Почему? Значит, кому-то это надо? Кто-то их учит? Те, у кого земля измеряется не сотками, а гектарами, жилье не метрами, а тысячами метров, а дачи возведены не на садовых участках, а на собственных островах?

Да-а-а, не все так просто… Юрии и Роберты не решают, с кем воевать. А те, другие, решают! Кстати, перенацелить ракеты – дело десяти минут, и Вашингтон обязательно входит в число основных целей. И чтобы Роберт и Стив продолжали потчевать россиян (пусть даже нелегалов, находящихся под легендой) вкусной едой и говорить им всякие добрые слов, надо восстановить комплекс ракетной обороны России, вернуть ядерный паритет, чтобы не появлялось глупых соблазнов: а вдруг получится? Если даже из пятидесяти ракет полетят три, то от железнодорожного вокзала останется так же мало, как и от всей американской столицы. А от этого уютного кафе – еще меньше. И предотвратить такой финал должен я, и никто другой! Так что, друг мой Роберт, ты мог бы угостить меня и бесплатно. Если бы, конечно, знал, что сидит перед тобой, пьет ароматный чай и объедается этим замечательным пирогом не просто симпатичный и со вкусом одетый мужчина, а Спаситель мира! Причем без преувеличений».

С моего места были хорошо видны холл и вход в здание, а также часть блока с камерами хранения. За все прошедшее время внизу прошло не больше десятка людей – в основном мамы и папы с детишками. Все они зашли с улицы и направлялись в расположенный под крышей вокзала Железнодорожный музей, который недавно открылся. Из блока хранения не выходил никто, там вообще было безлюдно.

Удостоверившись, что слежки нет, я встал и сунул под тарелку пятидолларовую купюру.

– Спасибо, Роберт. Передайте вашему повару, что пирог удался на славу.

Немолодой усталый человек высунул голову из-за кассового аппарата.

– Обязательно передам. Ему будет приятно.

Вернувшись в отель, я разрезал конверт и вытряхнул на ладонь маленькую увесистую вещицу. Тусклый блеск серебра. Бело-сине-красная эмаль. «Депутат Государственной думы ФС РФ». На обратной стороне, правее винта с плоской гайкой, – четырехзначный номер: «0355». Все точно. Молодцы коллеги, быстро и точно сработали. Могут же, когда захотят!

…Ровно в полдень позвонил Бэнкс.

– Я собрал кое-что для вас, мистер Майер. Вы можете подойти и ознакомиться с копиями документов в любое удобное время.

– А как насчет сегодняшнего ланча? – Я решил сразу брать быка за рога. – К тому же у меня для вас тоже кое-что есть.

– Отлично, – голос Бэнкса потеплел. – Я обедаю в два. В прошлый раз вы говорили о каком-то мексиканском кафе на Вирджиния-авеню…

– К черту кафе! – сказал я. – К черту мексиканцев! По такому случаю можно посидеть в хорошем французском ресторане. Что скажете насчет «Цитронель»? Он в Джорджтауне. Не слишком далеко от вашего офиса?

– Это заведение самого Мишеля Ришара. Там дикий ценник, – предупредил Бэнкс.

– Я не знаю, кто такой Мишель Ришар. Значит, договорились.

Насчет расположения я немного ошибся. Джорджтаун находился в пяти милях юго-западнее, чем я предполагал, и, кажется, это уже даже не Вашингтон. Или не совсем Вашингтон. Но мистер Бэнкс пришел ровно в два. Для этого ему, видно, пришлось покинуть рабочее место минут за двадцать до перерыва.

– Это стенограмма переговоров экипажа «Аполлон-17» с Центром управления. Даты – с 12 по 14 декабря 1972 года. Со стороны «Аполлона» – астронавты Сернан, Эванс и Шмит, их реплики отмечены инициалами. Со стороны Центра – руководитель полета Роберт Паркер…

Он выложил на столик папку с бумагами, сохраняя самый деловой вид.

– Честно говоря, не совсем представляю, что тут может быть интересного для вас, мистер Майер…

– В моей работе, знаете, всякое бывает, – туманно выразился я. – Главное, пробудить фантазию!

Официант подал салат из цесарки и по бокалу «Шевалье-Монтраше» урожая семьдесят девятого года. Бэнкс, как ни старался, слегка изменился в лице.

– Хотите, чтобы я вернулся на работу пьяным, распевая «Марсельезу»? – осторожно хохотнул он.

– «Монтраше» больше располагает к оперным ариям, чем к революционным маршам, – заметил я. – На горячее будет фаршированный заяц с каштанами, вы не против? А, ну и «Кот Роти», естественно.

Бэнкс поерзал на сиденье.

– В общем-то… Ладно. Пусть будет заяц.

Главное блюдо подавал сам шеф-повар. Тот самый Мишель Ришар, великий и ужасный потрошитель карманов. Оказался, кстати, очень простым и веселым человеком, просто душа компании. Он даже ухитрился чем-то рассмешить чопорного пиар-менеджера НАСА.

Заяц был великолепен. Вино превосходно – Бэнкс практически в одиночку ухлопал всю бутылку.

– Ну а как ваши поиски? В Берлине, я имею в виду? – спросил он, осоловело глядя на меня поверх графина сорокалетнего «Камю Кюве», который нам подали на десерт. Спросил, чтобы спросить, явно не надеясь на положительный ответ.

– Неплохо, – буднично сказал я, выкладывая на стол значок. – Вот результат.

Бэнкс, демонстрируя полнейшее равнодушие, достал из кармана складную лупу с подсветкой, раздвинул ее и взял значок в руки. Минут пять он пыхтел, критично рассматривая его со всех сторон и в разных ракурсах. Но постепенно стал оттаивать. Каменные черты лица смягчились, плотно сжатые губы разошлись в улыбке, руки задрожали.

– Да, это то, что надо! – оживился он и подлил себе коньяку. – Просто фантастика! Как вам это удалось? – Коньяк проследовал по назначению.

– Не знаю, – немецкий писатель-фантаст пожал плечами. – У наших коллекционеров хорошие связи с русскими коллегами.

Том явно не верил своим глазам.

– Но это действительно знак того самого знаменитого скандалиста! Напомните, как его фамилия?

Снова пожатие плечами.

– Я даже в нашем Бундестаге не всех знаю по фамилиям.

– Ничего, – сказал он. – Я подберу все материалы… Это будет гвоздь моей коллекции. Рядом со значком обязательно повешу его портрет и биографию…

Том Бэнкс ликовал.

– Это как медвежья голова, украшающая стену гостиной. Личный трофей.

– Или фетиш, – не удержался я.

– То есть? – Бэнкс пьяно мотнул головой.

– Не важно. Мне кажется, что вы несколько преувеличиваете значимость некоторых символов… Насколько мне известно, в самой России такие значки особенно не котируются. Я имею в виду – у коллекционеров. Мне кажется, вы, американцы, просто боитесь русских. Потому у вас такой интерес к любым атрибутам российской власти… Это как собирать нацистские кресты и кинжалы…

– Что ж, пожалуй! Империя зла и Третий рейх… Олицетворение грозящей опасности! Ведь добытый на охоте медведь ценится выше, чем какой-нибудь… козел, скажем.

«Сам ты козел», – подумал я. Но вслух ничего не сказал.

Было видно, что значок произвел на Бэнкса сильное впечатление. Он будто опьянел еще больше. Я вдруг понял, что он болен. Эта болезнь не диагностируется врачами, и от нее не придуманы лекарства, но она существует. Патологическая зависимость от собственных желаний – вот как она называется! Больной «подсаживается» на что угодно: марки, значки, деньги, игру, водку, женщин… И готов на все ради достижения цели. Мне всегда жаль подобных бедняг. Хотя… Простите за цинизм, но работать с такими людьми – одно удовольствие.

– Однако я тоже хотел бы порадоваться новому приобретению, – потупившись, говорит Зигфрид Майер. – В смысле своему значку.

– О, конечно, конечно…

Бэнкс достал из кейса черный титановый кружок, со значением протянул мне.

– Теперь он ваш, мистер Майер.

Я молча взял таинственный кругляш, замотал в салфетку и положил в карман. Земной шар и эллипсы околоземных орбит, зловещий взгляд из темноты, серебристые спутники… Иероглифы секретных событий. Я готов был сорваться с места и бежать в свой отель, чтобы поскорее разгадать этот головоломный ребус. Но поспешность только вредит нашему делу. Так же, впрочем, как и любому другому. К тому же я всегда стараюсь выжать из удачно сложившейся ситуации все, что возможно.

– Спасибо, мистер Бэнкс! Прикасаясь к частице настоящего космического изделия, я испытываю подлинное вдохновение, которое поможет мне написать не одну книгу! Я очень вам признателен. И вашим друзьям – Джону и Барбаре!

Бэнкс расплылся в улыбке.

– Наши чувства обоюдны, мистер Майер!

– А знаете что… – Я дотронулся пальцем до лба, словно меня озарило. – Я бы с удовольствием пригласил всю вашу компанию на порцию черных трюфелей и бутылочку «Шатонеф дю Пап». Конечно, если это не будет выглядеть навязчиво, поскольку с Джоном и Барбарой я не знаком…

– Они нормальные молодые люди, без церемоний, – успокоил меня Бэнкс.

– Отлично. В ближайшую субботу, как думаете?

– Я передам ваше приглашение и думаю, они его примут. Только…

Бэнкс вдруг задумался и перестал улыбаться.

– Понимаете, они работают в такой организации, где очень большое значение придается секретности… Поэтому не надо говорить о нашем обмене. И вообще упоминать этот значок. Потом я скажу, что его потерял, и не просто потерял, а уронил в реку. Только тогда я смогу рассчитывать получить второй.

Немецкий фантаст вскинул обе руки, будто на него наставили автомат ППШ где-нибудь под Сталинградом.

– Я все понял, мистер Бэнкс! Я никогда не видел вашего значка и даже не подозреваю о его существовании!

– С вами приятно иметь дело, Зигфрид! – искренне воскликнул Том.

Я польщенно улыбнулся.

– С вами тоже, Том!

И я был искренен. Да по-другому и быть не могло: ведь мы же друзья! А друзья всегда довольны друг другом.

Глава 14

Четвертый спутник

Вы когда-нибудь искали клады? С риском для жизни опередить конкурентов и раздобыть карту с заветным крестиком, обойдя змеиные гнезда, перейти пустыню, перестрелять напавших койотов, несколько раз безрезультатно рыть ямы и, измучившись до полусмерти, снова и снова уточнять координаты и повторять попытки – и вот наконец истлевший, но еще крепкий сундук… Оправдает ли его содержимое потерянные силы, сожженные нервы, огромные надежды? В общем, вы меня понимаете.

Вернувшись в отель, я вывесил на дверь номера табличку с просьбой не беспокоить. Заперся на ключ. Выключил из розетки телефон. Закрыл жалюзи. Принял прохладный душ. Побрился. Свежее белье. Шелковый халат от Бруно Банани. Немного светлого рому. Включил компьютер, сел за стол. Стакан справа, нетбук слева. Перед собой положил блокнот и ручку с логотипом отеля, а также купленную по дороге пятикратную лупу.

Потом вынул скомканную ресторанную салфетку, благоговейно развернул и с душевным трепетом извлек значок.

Я впервые мог рассмотреть его во всех деталях.

Итак. Круг диаметром в полтора дюйма из серебристо-белого металла с черненой лицевой поверхностью. По краю окантовка светлого платинового цвета, по ней идут две надписи на английском: вверху – «Космическое агентство США», внизу – «Видим сквозь ночь». Внутренняя часть значка темного, почти черного цвета. Из точки «11 часов» (по аналогии с циферблатом часов) в точку «5 часов» спускается желтоватая дуга, обозначающая край земного шара. Слева из-за дуги выглядывает такое же желтоватое солнце с короной из пяти лучей. В правой верхней части проглядывает серый контур Африканского континента. Выше виден Гибралтарский пролив и южная оконечность Испании, слева – восточный край Южной Америки. Земной шар по линии «6 ч. – 2 ч.» пересекают две серебристые параболы, изображающие околоземные орбиты. На каждой из них по два спутника, изображенные в виде космических ракет…

«А мы летим орбитами, путями неизбитыми, пробит метеоритами простор…» – вспомнил я давнюю космическую песню. Хорошая была песня. Жалко, теперь таких не поют. Ну а какими орбитами летят эти ракеты? Кто и куда их нацелил? Ответ дан здесь же: космическое агентство США – вот кто! В верхней части значка – два круглых недобрых глаза, окруженных сеткой, очертаниями напоминающей голову совы… Это глаза космической разведки…

Я перевернул эмблему и рассмотрел ее с обратной стороны – вначале невооруженным глазом, потом через лупу. Гладкая белая поверхность без полировки, при увеличении отчетливо видны штрихи фрезерования, крепежная булавка приварена довольно грубо… Значит, этот кругляш не готовили специально под значок – очевидно, он действительно первоначально являлся какой-то деталью… Конечно, наши эксперты из КБ космических аппаратов исследуют химический состав металла, подтвердят или опровергнут его новизну и перспективность. В первом случае химикам и металлургам дадут задание на разработку технологий производства нового вида титана, а вся космическая отрасль получит возможность сделать очередной шаг вперед. Но это, так сказать, побочный эффект… Я не химик и тем более не металлург, не руководитель, слава богу, конструкторского бюро. Я… Как бы это ловчей и толерантней сказать… Хотя ладно, назовем вещи своими именами – я шпион. И меня интересует информация, запечатленная на этом кружке.

Сдается мне, что кто-то из наших военно-политических соперников (слова «враги» или даже «противники» в наше время торжества пресловутой толерантности не употребляются, хотя от этого враги и противники не перестали существовать), так вот, кто-то из наших дружественных конкурентов словил измену от собственной… если не глупости, то неосмотрительности. Графически отразив на памятном знаке некое важное событие, они поставили на нем свою подпись, в смысле указали название организации, которое имеет право появляться только на документах с грифом «совершенно секретно». Это откровенный сигнал: «Мы лопухнулись! Мы были уверены, что эта штучка не выйдет за пределы круга сотрудников космического агентства, которые и так знают, где они работают и каких успехов добились. А потому мы нарисовали и написали здесь все, что есть на самом деле. Мы не подумали, что какой-то Боб или Джон может подарить ее какому-то Фицжеральду или Тому. И уж тем более не подумали, что какой-то Бонд или Полянский могут найти разведывательный подход к ничего не подозревающему Тому и выманить у него носитель секретной информации!»

Если, конечно, это действительно носитель такой информации. А может, это просто значок с рисунком. И не отражает он подлинные события, а является вольной импровизацией художника на космическую тему. Тогда, кроме секретного названия, которое и так известно всем заинтересованным ведомствам мира, ничего секретного в этой картинке нет… Короче – или в откопанном сундуке действительно сокровища, или там старые кости и истлевшие тряпки. Но узнать это, не открыв сундук, невозможно.

Итак, начинаем анализировать. Начнем со спутников. Я задал в Интернете поиск о космических запусках по линии Национального космического агентства. Как и следовало ожидать, в официальных источниках правительства США – молчание. В независимой прессе тема поднималась, но чаще всего в связи с финансовыми затратами – деньги налогоплательщиков, знаете ли… В конце концов в архиве «The Denver Post» я нашел серию публикаций, посвященных космическим «разведчикам» в XXI веке, и проекты космического агентства в этой области упоминались трижды. Два запуска были произведены с морской платформы «Одиссей» и один – с базы «Патрик» на мысе Канаверал. Три спутника. А на значке их – четыре. Почему?

Я вооружился лупой, еще раз осмотрел значок. Да, четвертый спутник отличался от остальных. В самом деле. Он очерчен легким серебристым контуром, в то время как три его собрата были «полнотелыми», то есть залиты внутри такой же серебристой краской.

Сперва я подумал, что это технический брак или случайное механическое повреждение. Но сейчас понял, что это не так. Линии контура ровные, без сколов. Различие намеренное.

Что это могло значить?

Скорее всего, то, что настоящий четвертый спутник тоже чем-то отличается от своих предшественников. Чем? Если продолжать аналогию с изображением, то он…

Я убрал лупу, вытянул руку со значком.

Да, пожалуй. Он менее заметен. Он почти не заметен на расстоянии вытянутой руки. Невидимый спутник.

Новые технологии? Антирадарное покрытие? Что-то еще? Мне трудно об этом судить, я не специалист. Кстати, насчет радаров. «Видим сквозь ночь»… Если уж исходить из того, что на значке нет ни одного случайного штриха, сие выражение тоже может нести вполне определенный смысл. А именно, что спутник оснащен радарной системой слежения, для которой (в отличие от оптической) нет понятия дня и ночи, – она «видит» даже сквозь завесу дыма, не только сквозь ночь. Кстати, решетки-морщинки вокруг глаз, внимательно взирающих с высоты на грешную землю, очень похожи на радарную антенну. А если еще вспомнить слова «отличника» на похоронах Сазерленда о том, что можно незаметно подойти вплотную и проникнуть взглядом под одежду, то можно сделать вывод: значок отражает действительные события! И посвящен запуску спутника-невидимки, обладающего более широкими способностями, чем все предыдущие! Правда, какое отношение он имеет к нашим ракетам? Ладно, разберемся…

Прежде чем двигаться дальше, я решил проверить информацию о пусках космического агентства. Публикация в «The Denver Post» показалась мне вполне заслуживающей доверия (там упоминалось и несколько российских секретных проектов в области космической разведки, упоминания были точными и по делу). Но элементарная добросовестность требовала искать подтверждение и в других источниках.

Я нашел. Где-то с десяток американских и европейских Интернет-ресурсов, а также почтенные «Houston Chronicle», «Chicago Tribune» и провинциальная «The Berkshire Eagle» (городок Питтсфилд в Массачусетсе) в том или ином контексте упоминали о трех запусках носителей с военными спутниками космического агентства на борту. Да здравствуют свобода слова и независимая американская пресса! В этот раз я обратил внимание на даты. Первый из спутников был запущен 22 октября 2005 года с платформы «Одиссей» в Тихом океане. Второй – 6 декабря 2007 года с той же платформы. Третий – 14 января 2009 года со стартовой площадки авиабазы «Патрик» на мысе Канаверал во Флориде.

Разница между каждым из трех запусков составляла два года. Случайная цифра? Вряд ли. Скорей всего, это связано с графиком финансирования программы.

Итак, интервал – два года. Значит, четвертый спутник-«невидимка» полетел в 2011 году. Ну-ка, посмотрим, что у нас, точнее у них (у нас ты хрен найдешь такую информацию в свободном доступе), запускалось в этом году с площадок во Флориде и Тихом океане… Есть! В феврале стартовал «Сатурн» с экипажем и научным грузом, включающим 12 контейнеров с сумчатыми мышами… Это официальная информация. Проверяю ее по комментариям на специализированных форумах: астрономы-любители, профессиональные журналисты, специализирующиеся на скандалах, – «стрингеры», всякого рода фанаты – от космического оружия до фантастических и реальных «Звездных войн». Они никаких сенсаций не раскопали. Похоже, все так и есть: обычный экипаж и рядовой груз с мышами… Попутно формирую список наиболее толковых и вызывающих доверие блогеров и серьезных форумов, чтобы в поисках фактов не просеивать явную хрень.

В мае в космос ушел еще один «Сатурн» – грузовой. Топливо, кислород, научная аппаратура. Все чисто. Народ на форумах в основном обсуждал проблему с теплоизоляцией, которая едва не стала причиной отмены старта.

10 июля с космодрома на мысе Канаверал стартовал шаттл «Атлантис». Это был завершающий старт всей 30-летней программы космических челноков, историческое событие. На форумах шум, треск и рыдания. На сайте НАСА вскользь отмечено, что в подготовке старта принимало участие министерство обороны США. О грузе – ни слова. Но груз-то был, это ясно. Только какой? Ни «стрингеры», ни астрономы помочь мне ничем не смогли. Высказывались разные предположения (спутник-разведчик в числе первых), но фактами, как я понял, никто не располагал.

Думай, Зигфрид, думай, недаром ты писатель-фантаст! Вон, Жюль Верн сколько всякого напридумывал, и почти все исполнилось!

«Утверждают космонавты и мечтатели, что на Марсе будут яблони цвести», – включилась в мозгу еще одна старая космическая песня. А ведь, пожалуй, действительно будут! Но вырастят их китайцы, которых доставят туда американцы. Зато продавать марсианские яблоки будут на наших рынках таджики, причем втридорога!

Я встал, умылся, подлил себе еще рому. Приоткрыл жалюзи. В Вашингтоне было уже утро, шесть тридцать. На пересечении Шестнадцатой и С-стрит успела образоваться пробка. Из южного окна виднелся белый купол Капитолия. Ни к селу ни к городу вспомнилась вдруг толкиеновская сага о хоббитах и Кольце, как его там… Всевластья. Как эти несчастные коротышки карабкались на какую-то гору, чтобы уничтожить Кольцо, средоточие всей силы главного злодея Саурона, – и все это в двух шагах от его главной резиденции. Смелая операция! Как говорят разведчики, «взяли на парадоксе»… Но я не был коротышкой (рост 179 см, вес 87 кг, красив и строен, как элитный эльфийский воин). А мой противник, положа руку на сердце, не был сказочным злодеем. В этом-то вся и сложность… А еще у меня уже плохо работала голова. Но это мой единственный инструмент…

Я вернулся к столу. Итак, «Атлантис», 10 июля… И тут меня как шарахнет: десятое июля! А пятнадцатого был учебный пуск «Молнии» с АПЛ «Москва», закончившийся катастрофой! Первый в ряду аварийных пусков, с которого берет отсчет «стратегический паралич»! Именно после запуска «Атлантиса» все пошло наперекосяк! Значит, он и вывел на орбиту четвертый спутник! Значит, этот самый «невидимка» и есть разыскиваемый мною вредитель! Который может незамеченным подкрасться к девушке, заглянуть ей под одежду, а потом еще и грубо трахнуть! Хотя последнего ему никто не поручал… Или все-таки поручали?

Солнце поднималось все выше над Вашингтоном, в номере стало душно, пришлось включить кондиционер. Рому больше не хотелось, хотелось только спать. Но я чувствовал себя кем-то сродни астроному Ловеллу, который по возмущениям орбит Урана и Нептуна вычислил существование невидимой планеты Плутон! Ай да Зигфрид, ай да сукин сын! Адреналин выплеснулся в кровь, и я с новыми силами принимаюсь перекапывать все, что касается запуска 10 июля. Что же они везли? Косвенная информация может просочиться самым неожиданным образом. Как в анекдоте: «Сколько в роте солдат? Военная тайна! А сколько порций каши на ужин сготовили? Двести двадцать!»

Но и командиры молчат, и кашевары не помогают. Историческая составляющая этого старта буквально заслонила все остальное. Специалисты и дилетанты обсуждали следующий проект НАСА, вспоминали отлетавшие свое «челноки», спорили о том, рано ли закрыли программу или, наоборот, поздно. В общем, просидев за компьютером до одиннадцати утра, я никаких новых сведений не почерпнул.

Зато нашел в сети великое множество фото и видеороликов этого запуска. В каком угодно виде – с мобильного телефона, бытовой «мыльницы», профессиональной камеры, с эффектным монтажом, музыкой и комментариями и прочими делами… Белый корабль с короткими, словно подрезанными, крыльями застыл на стартовом столе, прикрепленный к двум ракетам-ускорителям и огромному рыжему баку с топливом. На отсчете «семь» включаются маршевые двигатели. Пламя из желтого превращается в красное, затем в малиновое… Включаются боковые ускорители – старт! Шаттл отрывается от стола, поднимается вверх, одновременно разворачиваясь вокруг оси и корректируя угол полета. В конце концов он уходит в небо в слегка «опрокинутом» положении, хвостовым оперением вниз. Камера следит за полетом, наращивая «зум», и через какое-то время видно, как отстреливаются и летят вниз боковые ракеты-ускорители…

Впечатляющая картина. Но прояснить, какой именно груз несет с собой шаттл, мне это не помогло.

«А собственно, зачем мне это? – спросил я себя в какой-то момент, когда солнце уже вовсю било сквозь щели в жалюзи, кондиционер в номере работал на полную мощность, а у меня перед глазами плыли розовые и желтые круги. – Ну вывели американцы на орбиту секретный груз. Во внутреннем отсеке шаттла, находится новейший спутник-«невидимка», способный не только “видеть сквозь ночь”, но и выводить из строя ракетную технику моей страны… Так зачем мне искать этому документальное подтверждение? Надо искать в космосе самого вредителя и “решать с ним вопрос”, используя многозначный эвфемизм последнего времени…»

Я быстро составил рапорт-шифрограмму, приложил фото значка в высоком разрешении, добавил несколько ссылок на сайты, откуда черпал информацию, а также на видеоматериалы о старте «Атлантиса». Разбил все это на четыре закодированных архива, сбросил на флешку, вышел на улицу, отойдя на приличное расстояние, взял такси и поехал в одно из заранее присмотренных интернет-кафе. Затем, через меняющийся каждый день по специальному графику подставной сайт, отправил послание по е-мейлу, открытому на острове Большой Кайман.

После чего вернулся и наконец лег спать. Могу поклясться, что во сне я проник на борт «Атлантиса» и нашел злополучного вредителя. Он и в самом деле оказался невидимым, опознать его удалось только по круглым совиным глазам, которые таращились на меня в темноте, а также по железному загнутому клюву, который то и дело пытался долбануть меня в лоб, пока я, обливаясь потом, катил спутник к люку грузового отсека. И все-таки я ухитрился открыть тяжеленную крышку и пинком выбросил зловредного «невидимку» наружу…

«Опять все надо делать самому!» – пожаловался я невесть откуда взявшейся волейболистке в белом бикини. «Бедный Зигфрид!» – сказала она, показывая куда-то вдаль. Я посмотрел и увидел птицу в ночи, летящую к звездам на огромных мощных крыльях.

* * *

Памир, 10 октября 2011 г.

Традиционная трапеза после ночного дежурства проходила в молчании. Катерина сидела, уложив на столик отмытые с лимоном (чтобы кухней не пахли) руки, и смотрела, как Синицын равнодушно поглощает ее пшенную кашу с поджаркой. Самые лучшие кусочки для него приберегла – ни жилок, ни сала, все по ГОСТу, даже самому Гнетову такая поджарка не снилась, не говоря уже о простых солдатиках. А он хоть бы слово сказал.

– Наши барана подстрелили, – сообщила она радостную весть. – Здоровенного – с трудом волокут. Так что я тебе на обед свежайших отбивных нажарю.

Но Синицын будто не услышал.

– У тебя все в порядке-то? А? – не выдержала.

Он мотнул головой, промычал что-то типа «угу».

– А чего смурной-то?

– Спать хочу.

– Так сейчас отоспишься. У меня. Я тебе и снотворное приготовила.

Он поднял глаза.

– Какое еще снотворное?

Катерина улыбнулась, глядя на его вытянувшееся лицо.

– Сто грамм, вот какое! – победным тоном объявила она. – Специально с вертолетчиками договаривалась. И пиво, и водку заказала! Вон, только что домой сбегала, в морозильник положила. А колбаску с помидорчиком, наоборот, – достала. Помидор-то холодный нельзя, невкусно…

– Выключусь и без твоих ста грамм, – отмахнулся он.

– Да ты и так выключенный!

– Тебе хлопот меньше.

Она не обиделась. Фигушки, не дождется. Не на ту напал.

– А мне, может, нравится хлопотать, – промурлыкала Катерина. – Ты вон совсем черный стал, похудел – не высыпаешься, поди. Потому что ночью дежуришь, а потом думаешь, о чем не положено. А у меня ты ни о чем думать не будешь. Ляжешь и уснешь, а к обеду встанешь, как огурчик…

– Ну да. У тебя все встают, как огурцы. Это я знаю, – сказал Синицын.

Она выпрямилась.

– Ну чисто старый дед! – Посмотрела на него, усмехнулась. – А вот и не все! А только те, кого приглашаю!

Капитан ничего не сказал, молча отставил тарелку. Вид у него и в самом деле неважнецкий. Сдал как-то за последнее время. На днях, говорят, к фельдшеру ходил, тот ему порошок какой-то выдал – от головной боли, что ли. А может, снотворное. Но Катерина-то баба опытная, знала, что лучшего лекарства, чем стопка водки и горячий секс, еще не придумали.

– Так что, точно придешь или как в прошлый раз?

Синицын усмехнулся.

– Конечно, точно, – отхлебнул чай из стакана, поставил на место. – А то кого-нибудь пригласишь на свободное место. А меня жаба потом задушит. Я ведь жадный, ты знаешь…

– И ни разу ты не жадный, брось.

Синицын встал, одернул форменную рубашку.

– Мне ведь и в самом деле выспаться не помешает. А такой мягкой и свежей постели, как у тебя, на нашей высоте больше не найдешь.

Катерина тоже поднялась из-за стола – налитая, ладная, что грудь, что бедра, что попа – все на месте, а еще по талии фартуком туго-натуго перетянута, чтобы подчеркнуть все достоинства.

– Постель у меня свежая, это верно! – хмыкнула она и потянулась. – И не только постель!

Выспаться… Что-то в последние недели с ним произошло, какая-то дрянь приключилась, из-за чего сон превратился в настоящую проблему.

Две недели? Или все три? Когда это началось?

Синицын не помнил.

Сперва стремительное погружение, провал, темнота – и тут же он вскакивает, весь в поту, с колотящимся сердцем. Ощущение угрозы. Взгляд. Пустой, бездушный, металлический, свинцовый… но тем не менее осмысленный. Опасный. Так мог бы смотреть нацеленный на него автомат с компьютерными мозгами.

Вот и все. На этом ночной отдых заканчивался. Синицын мог лежать, мог сидеть, мог считать верблюдов или смотреть в потолок. Заснуть после такой встряски ему удавалось редко, да и то спустя короткое время он снова просыпался, едва сдерживая крик.

Иногда ощущение взгляда преследовало его во время работы, в столовой или на спортплощадке, где они с Зуевым в свободную минуту перекидываются в мячик. Ни с того ни с сего вдруг – как будто кто-то посторонний пришел и встал за спиной, сверлит темя. Темная фигура с мертвыми глазами. Но здесь другое дело: когда занят чем-то, перенести взгляд легче.

Синицын догадывался, что это не просто бессонница или усталость. Проблема серьезнее. Только обращаться к врачам он не хотел. Стыдно. К тому же до пенсии осталось всего ничего, а тут в запас по состоянию здоровья… Да еще с психиатрическим диагнозом. Нет. Уж лучше сифилис какой-нибудь, чем «дурка»…

Сегодня опять было, прямо во время дежурства. Он даже время запомнил – 06:38. Пятьдесят две минуты до окончания вахты. Он снимал данные с шестого телескопа, паковал в архив, чтобы потом отправить на узел связи. Один, никого в пультовой нет. Стальная дверь заперта, как положено по инструкции. Но что-то бесплотное, как темный газ, все равно просачивается в комнату, скапливается в дальнем углу за спиной, формирует расплывчатую фигуру с длинными колышущимися руками и остроконечной, как пуля, головой… Что тебе надо? Зачем смотришь на меня? Откуда ты взялся вообще?

Синицын приучил себя не оглядываться. Все равно ничего не увидит. Он отправил все данные на УС, перевел аппаратуру в автоматический режим, затем сдал вахту Шевченко. Закончил работу. Когда выходил из пультовой, все-таки не выдержал, глянул в дальний от окна угол. Нет там никого. «Тебе, капитан, лечиться надо!» Вот-вот.

…У Катерины уснул легко, сам не заметил. Лежал на боку, рука у нее на груди, она ему в ухо щебечет про какой-то бидон с «левой» сметаной, чушь всякую… Потом приподнялась на локте, посмотрела. «Спишь уже, Сереж? А? Ну спи, спи…» Грудь у Катерины пышная. И вообще она баба ничего. Вон, уходила его только что, как катком асфальтным…

Синицын уснул и видел, как они с Катериной сидят в пультовой и она просит его достать во-он ту звездочку с орбиты 790. Он отнекивается, мол, звездочка-то не моя, говорит, и все такое. Катерина только пуще разохотилась: достань, и все. Халат накрахмаленный снимает, руками гладит себя по голым бедрам, брови шалашиком – колдует опять. Синицын на нее прикрикнул: молчать! смирно! Она вскочила голая, стоит и плачет. Жалко ее стало. Он взял вахтенный журнал, взял каталог объектов, скрепленный полковой печатью, стал проверять. Нет на орбите 790 никакой такой звездочки, не числится! Значит, ничья она, значит, ничего за нее не будет! Ладно, говорит он Катерине, сейчас достану, вот только телеметрию проверю… Отвернулся к компьютеру данные загрузить – и снова почувствовал это. Смотрит кто-то. В спину смотрит. И волосы дыбом становятся… «Катерина, это ты? – крикнул. – Опять колдуешь?» А оглянуться боится. И тут вдруг грохот, шум, кутерьма, осколки какие-то в стороны летят…

– Да я это! Чего всполошился-то так?

Синицын сидел на кровати и ничего не понимал.

– Чуть стену не пробил, бешеный! Ты что? – слышался рядом голос Катерины. – Вставай, говорю! Там тебя Гнетов ищет чего-то!

В окна било яркое солнце. Катерина, набросив домашний халат, прибиралась на столе, убирала в холодильник водку и остатки закуски.

– Зуев твой прибегал: начальство Синицына срочно требует! – говорила она, проворно сметая хлебные крошки в ведро. – Я сказала, нету тебя здесь, не приходил. Он и дальше побежал. Так что давай, вставай скоренько, пока они там всю часть не обегали…

Он встал, надел брюки, застегнул часы, глянул. Сорок минут каких-то спал, чтоб им пусто было!

– Что ему надо? – хмуро проговорил Синицын.

– Не знаю! Больно-то со мной обсуждают ваши дела!

Синицын уже стоял одетый перед дверью. Голова кружилась. Катерина, не обращая на него внимания, сбросила халат, застегнула лифчик, надела платье, стала причесываться перед зеркалом.

– Ладно. Я пошел. Гнетову привет передать?

Катерина, зажимая губами заколки, промычала что-то неразборчиво. Синицын махнул рукой и вышел.

* * *

Возле метеостанции стоит беседка с табличкой «Место для курения» и огнетушителем на красном щите. Там сидел Зуев в своей любимой позе «зю», задумчиво смотрел на крохотный окурок в своей руке и что-то насвистывал. Услышав шаги, он поднял глаза, прикрыв их ладонью от солнца, сморщился. Лицо у него коричневое и вытянутое, как у таксы, а брови выгорели, будто их и нет.

– А-а, Синицын. Сразу объявился, конспиратор хренов! Я так и знал, что у Катерины зависаешь!

– С чего это ты решил? – сказал Синицын.

Зуев оскалился.

– А с чего это она среди белого рабочего дня будет у себя в комнате торчать в одном халате на голое тело?

– Под халат, что ли, заглядывал? Или пощупать успел?

– Ну нет… Да брось! Конечно, нет! – Зуев перестал скалиться. – Оно и так видно… Я только зашел и сразу вышел! Мне чужого не надо, если хочешь знать!

– Знаю, – сказал Синицын. – В общем-то потому и пришел. Отмажешь меня перед Гнетовым?

Зуев посмотрел на него и снова уставился на свой окурок.

– Как я тебя отмажу? Я все обошел, доложил дежурному: нигде нету. Теперь сам выпутывайся. Скажи – в горы гулять ходил, снежного человека искал. А еще лучше – охотников встречал. Мол, очень свежатинки захотелось!

– После ночного дежурства? – скривился Синицын. – В это только снежный человек поверит. Лучше скажи, что я в каптерке спал.

– Так я ж уже доложил… – неуверенно протянул Зуев.

– Мало ли что доложил! Вначале не увидел, а потом второй раз заглянул – и нашел!

Зуев молчал. Это обнадеживало.

– Короче, скажешь, что спал я там. В каптерке. На топчане. Я тебе за это бутылку пива выставлю. Усек?

Зуев вздохнул.

– Где ты его возьмешь, пиво-то?

– Две бутылки, – сказал Синицын. – У Катерины есть. Она, кстати, сказала, что у тебя лицо интеллигентное.

– Ладно, – сказал Зуев. – Пиво тут редкость, а звездюлины все равно каждый день сыпятся.

– Вот и договорились. Чего он хотел-то?

– Гнетов? Да из Генштаба вроде как звонили. Говорят, проворонили какой-то важный объект. Чуть ли не вражеский КА. Ну, он тебя сразу «на разбор», ты ж у нас главный по тарелочкам.

– Ерунда, – уверенно сказал Синицын. – Если мы проворонили, то другие тем более не каркнули бы… Тогда откуда они знают?

Зуев пожал плечами.

– Позвони в Генштаб и спроси. Они тебе подробней объяснят.

– Ладно… Где он сам?

– Гнетов-то? – опять переспросил Зуев. – Да где ж ему быть. В дежурке торчит, журналы наблюдений смотрит, в затылке чешет.

– Чего смотреть, он же ничего не понимает в нашей науке! – Синицын усмехнулся. – Ладно. Я пошел свою звездюлину ловить. Ты все понял, Зуев? В каптерке я был, как договорились.

– Да понял, понял! Топай, не боись! – Зуев замахал руками. – Так у вас с Катериной получилось хоть что-нибудь? Ну, я в смысле… Уж больно недовольный вид у нее был!

– Это потому, что не вовремя явился! Соображать надо, Зуев!

В штабе Гнетова не оказалось. Дежурный сказал, что полковник устроил всем разгон, а потом куда-то ушел.

– Наверное, к себе, больше некуда.

Действительно, не на ледник же он поперся…

Кабинет начальника был заперт. Синицын постучал, изнутри послышался окрик:

– Кто там? Чего надо?

– Капитан Синицын явился по вашему приказанию!

– Б…дь! Наконец-то! Да неужели ты еще приказы выполняешь?

Что-то громыхнуло, послышался звук приближающихся шагов. Дверь распахнулась. На пороге стоял Гнетов – красный, без кителя, форменная рубашка без погон, ворот расстегнут, зеленый галстук висит на заколке, болтая белыми резинками.

– Боевой пост, Синицын!!! – взревел он. – Ты знаешь, что такое твой боевой пост?! Это место!!! Где тебя в любую минуту!!! Может найти начальство!!!

Полковник качнулся вперед, намереваясь ухватить Синицына за ворот рубашки. Тот отступил в сторону, Гнетов нырнул в пустоту и едва не упал, но ухватился за дверной косяк.

– Ты где был, Синицын?! Почему оставил боевой пост? Под трибунал захотел?!

– Никак нет, товарищ полковник, – спокойно сказал Синицын. – Ничего я не оставлял. Пост сдал, находился в расположении части, отдыхал после дежурства.

– Врешь, Синицын! В общежитии тебя не было! Опять, б…дь, повариху свою жарил, курву эту!!! Я знаю! Моральное разложение, б…дь, вот как это называется! Я тебе суд офицерской чести устрою!

– Я в каптерке спал, товарищ полковник.

– Молчать!!! Не вешай лапшу на уши!

– Точно говорю. Зуев меня там видел.

– Зуев тоже п…ит!!! – орал Гнетов. – Зуева тоже под трибунал!

Синицын пожал плечами: под трибунал так под трибунал. Тем более что трибуналов давно нет, они в военные суды преобразованы!

Гнетов исподлобья посмотрел на него, вытер рукавом рот, мотнул головой из стороны в сторону, как боксер во время разминки.

– А почему в каптерке спал, а не на своем месте?

Он выглянул в коридор, затащил Синицына в кабинет и запер за ним дверь.

– Чтоб не мешали, – сказал Синицын. – В общаге то орут, то смеются, то ногами топают, то музыку слушают. Я там никогда не высыпаюсь.

Гнетов встал посередине комнаты, широко расставив ноги, с хрустом потер ладонью мощный загривок. Зевнул.

– Не надо мне только, понимаешь… басни всякие…

Он наклонился, достал из-под стола початую бутылку водки, пристально посмотрел на нее, потом на Синицына.

– Выпьешь? – спросил почти примирительно.

– Спасибо, товарищ полковник, – ответил Синицын. – На боевом посту не употребляю.

Гнетов покачал головой, осклабился. Молча плеснул в стакан, выпил.

– Вот за это я тебя и не люблю, Синицын. Мутный ты человек. Ненашенский… И чего в тебе Катерина нашла? А? Только что неженатый? Так все равно не женишься…

Синицын смотрел в окно. Несколько рядовых катили к котельной бочки с соляркой, под ногами у них путался лохматый пес Апогей, прикормленный здесь еще при предыдущем начальстве.

– А на начальство ты зря залупаешься. Ты ведь против меня никто. Ты – клоп. Я мог бы сделать так, что ты бы уже завтра сидел в каком-нибудь сраном Оленегорске, крутил бы турнели на допотопной РЛС, а после дежурства дрючил не Катьку, а тюленей. А вот я этого не делаю. Хотя могу. Очень даже легко. А ты хорошего отношения не ценишь, подставляешь своего командира!

Полковник выдвинул стул, сел на него верхом, облокотившись на спинку, и смотрел на Синицына снизу вверх красными глазками.

– Вот сам посуди. Звонят мне сегодня из Москвы. Из Генерального штаба звонят. Есть у них информация о каком-то неотслеженном КА, хотя я не знаю, откуда она у них. Может, по агентурной линии, может, еще откуда. Они спрашивают: как же так, Гнетов, вот мы про этот спутник знаем, а вы – нет. И куда это годится? Что бы ты на моем месте ответил, Синицын?

– Я бы запросил данные по спутнику и проверил.

– На, проверяй! Они и официальную шифрограмму прислали!

Командир части дотянулся до стола и протянул подчиненному бланк с красной полосой наискосок.

– …По имеющимся данным, слабовидимый КА выведен на орбиту 10.07. 2011 года шаттлом «Атлантис». Анализ видеозаписи позволил прийти к выводу, что разворот «Атлантиса» после старта на 140 градусов соответствует азимуту выхода на орбиту наклонением 57 градусов. С учетом полученных данных приказываю провести целевой поиск неизвестного космического аппарата и об обнаружении доложить в Генеральный штаб… – вслух прочел Синицын и растерянно развел руками.

– Так для целевого поиска одного наклонения орбиты мало, товарищ полковник. Надо и другие координаты знать. Апогей, перигей, эксцентриситет… Раз он слабовидимый, то какое антирадарное покрытие используется… Если титановое, то инфракрасный лазер не поможет, нужен ультрафиолетовый… А если…

– Ты мне голову не морочь! – загремел Гнетов. – Читай шифровку! Там все написано: провести поиск и об обнаружении доложить! И все параметры, какие нужны, там есть! Иди, обнаруживай! Это твоя работа! А если ты про чужие КА от начальства узнаёшь, то какого, б…дь, рожна ты здесь делаешь?!

– Для целевого поиска нужны развернутые координаты, товарищ полковник, – упрямо повторил оператор. – По одному наклонению это все равно что общий поиск! Та же иголка в сене, только указали, с какой стороны стога…

Гнетов встал, с грохотом отшвырнул стул ногой.

– Это ты генералу Воробьеву расскажешь! Быстро к пульту и веди радарный поиск! А стемнеет – расчехляй оптику! Что хочешь делай – чтобы нашел этот гребаный спутник!

– Да я не спал после ночи! У меня глаза слипаются!

– Больше у тебя ничего не слипается? Надо было отдыхать, а не Катьку топтать! Иди и ищи! Не выйдешь, пока не найдешь!

– Что искать-то?! Я же сказал: комплекс координат нужен!

– Тебе Москва прислала все, что нужно! Координаты Северного полюса знаешь? Если не понимаешь ничего, то я тебя туда и отправлю, тюлени уже заждались! Понял меня?!

По сравнению с разбушевавшимся Гнетовым собственные фобии – взгляды из ниоткуда, темные фигуры в углу – показались какой-то детской чепухой, они съежились и бесследно исчезли. «Ему бы психотерапевтом работать!» – подумал Синицын. А вслух выпалил:

– Тюлени тут ни при чем, товарищ полковник. Как можно обнаружить аппарат по одному параметру орбиты? Коли в Москве этого не понимают, вы им и должны объяснить! Вы-то уже четвертый год на станции, а тоже, выходит, не понимаете!

Гнетов слушал его, повесив челюсть на грудь.

– Что-о?! Это ты мне?! Это я не понимаю?! Я ж тебя, б…дь, об стену размажу!

Он схватил стул, грохнул им об пол, – обломки полетели во все стороны, в волосатой руке осталась ножка с угрожающим острым концом.

– Ты меня учить будешь?!

Он двинулся на Синицына. Тот понял, что перед ним и в самом деле стоит выбор: или военный суд, или проломленная голова. Первый вариант казался предпочтительней. Синицын отступил к двери, оглянулся в поисках чего-нибудь увесистого.

К счастью, Гнетов в драку не полез – то ли побоялся, то ли просто сообразил, что, оставив комплекс без старшего оператора, он и сам, скорее всего, отправится к заждавшимся тюленям. Он отшвырнул в сторону импровизированную дубинку, застегнул ворот рубашки, привел галстук в надлежащее положение, надел китель, стал по стойке «смирно» и скомандовал:

– Капитан Синицын, приступить к выполнению приказа Генерального штаба! Об исполнении доложить!

– Есть! – Оператор повернулся через левое плечо и вышел из кабинета.

* * *

Запустить космическую ракету не так просто, как отправить в полет воздушный лайнер. Потому как соперничающие страны внимательно следят друг за другом: а вдруг супостат надумает подвесить над их головой контейнер с бациллами чумы, боевой лазер или самую обычную ядерную бомбу! А процедура запуска настолько масштабна, что ее не скроешь от посторонних глаз: тут и оживление на полигоне, и вывоз ракеты на стартовый стол, и подобный кратковременному землетрясению грохот двигателей, и инверсионный след в атмосфере, и сам выход в космическое пространство – все это фиксируется сейсмографами, спутниками-шпионами, радарами, центрами контроля околоземного пространства, другими техническими средствами, не говоря уже об агентурной разведке…

Поэтому в специальном журнале на оптико-электронном комплексе «Окно» были зафиксированы не только официальные старты с космодромов США, которые широко освещались американской и мировой прессой, но и секретные – с Центра космических полетов на острове Уоллопс, со специальной морской платформы «Одиссей» в акватории Тихого океана, с подводных лодок «Посейдон» и «Калифорния» в Атлантике и Индийском океане – словом, все запуски вообще. И запуск шаттла «Атлантис» 10 июля 2011 года был отражен в этом документе. Но к какому из средств доставки на орбиту привязать вредоносного «невидимку»? И как его обнаружить? Это гораздо более трудная задача! Потому что есть спутники двойного назначения, которые месяцами и годами могут отрабатывать мирную программу, а потом, по специальному сигналу, перепрофилироваться в «шпиона». Или незаявленные штуковины, которые могут в удобный момент выбросить на орбиту из того же «Атлантиса»… Лазейки для коварного супостата, конечно, есть. Их должна «затыкать» автоматика комплекса, которая отслеживает изменения в привычной картине неба. Но на самом деле автоматика далеко не всемогуща.

Синицын еще раз просмотрел журналы наблюдений за последние шесть месяцев. И за весь последний год. Сверил с каталогами обнаруженных КА. Все вроде сходится. Не должно быть никакого неучтенного КА. А с другой стороны, он есть, даже наклонение орбиты известно… Как они все это разузнали, интересно…

Система обнаружения работала в автоматическом режиме, у пультов дежурила бригада операторов в полном, «чрезвычайном» составе.

– Отрабатываем орбиту наклонением 57 градусов! – скомандовал Синицын. – Второй телескоп на ручной режим!

А у него вторая бессонная ночь. Но чем черт не шутит! Он сел за пульт и, хотя глаза слипались, до самого утра скрупулезно просеивал небо, пока по сетчатке не стали ползать серые и черные мухи. Бесполезная трата времени. Пространство глубиной сорок тысяч километров, бездна. С таким же успехом можно искать в океане оброненную запонку… Хотя движение запонки, идущей ко дну, описывается куда более простыми параметрами, чем движение спутника. Да и никакой океан не сравнится по размеру с космосом, пусть даже ограниченным гравитационным полем Земли.

Он вышел из пультовой, сел на скамейку под навесом, закурил.

Опять утро. Начинало светать. В Ходжарках, Каришах и других горных кишлаках, расположенных ниже по склону Санглокских гор, еще темно, в домах жгут свет. Здесь же, на самой верхотуре, солнце уже поливает комплекс косыми лучами, как снайпер, притаившийся за черной восточной грядой.

«Интересно, есть ли в Каришах электричество? – лениво подумал Синицын. – Или там до сих пор жгут допотопные керосиновые лампы?»

Сто процентов за лампы. Хотя и двадцать первый век, и все такое… Высокоточные астрономические установки, напичканные новейшей электроникой, одной ногой в космосе, можно сказать… А тут – керосиновые лампы. Экономика. Никто не станет тащить в горы линии электропередачи! Или не экономика, а дикость?

– Ну что, Синицын? Чем порадуешь?

Темная фигура на фоне восходящего солнца. Синицын вздрогнул и в первое мгновение едва не выронил окурок. Но это оказался всего лишь Гнетов.

– Автоматика новых объектов не обнаружила!

Капитан встал с места.

– Поиск в ручном режиме результатов не дал. Необходимы более точные координаты!

Как ни странно, Гнетов не стал орать и размахивать руками. Он молчал, что-то соображая. Наверное, протрезвел и понимал, что криком спутник не запеленгуешь. Надо докладывать обстановку в Москву, запрашивать дополнительные параметры. Но где они их возьмут?!

– А чего тогда ты здесь сидишь, прохлаждаешься? – недовольно спросил он. – Почему не за пультом?

– Остохренело потому что! – неожиданно для себя сказал Синицын чистую правду.

– Что?!

– Рапорт подаю. На перевод или на увольнение – мне все равно!

Он не собирался этого говорить, а сейчас сказал и почувствовал облегчение.

– Вот так, значит? Крысы бегут с корабля?

– Крысы как раз остаются.

– Ну-ну…

Гнетов шумно прочистил горло и сплюнул под ноги.

– Ну смотри, Синицын. Вольному воля, как говорится…

– Спасенному рай, – закончил Синицын.

Полковник с сомнением посмотрел на него, будто недослышал. Буркнул что-то под нос и ушел.

Над восточными скалами поднималось рыжее, как апельсин, утреннее солнце.

* * *

Вашингтон, 12 октября 2011 г.

Бедный Зигфрид, бедный Зигфрид…

Я долго не мог сообразить, где я и откуда взялся этот назойливый пискливый звук.

Это был сигнал почтового ящика, оповещающий о новом сообщении. Ноутбук стоял на полу у моего изголовья. Не вставая с дивана, я кое-как дотянулся до клавиатуры, включил экран. Письмо из Вены, от благодарного читателя. Значит, надо опять ехать уже в другое Интернет-кафе и проверять Берлинский почтовый ящик. Новый, разумеется. Что Центр мог мне прислать, ведь работа завершена? Неужели благодарность? Или копию Указа о присвоении звания Герой России? Эх, вряд ли… Опыт показывает, что с хорошими сообщениями никогда не торопятся!

И точно!

«Для обнаружения “Невидимого глаза” необходимо располагать точными координатами его орбиты. В настоящее время известно только наклонение орбиты, которое составляет 57 градусов. Крайне желательно установить также апогей, перигей, эксцентриситет, фокальный параметр, тип антирадарного покрытия и т. д…»

Особенно меня умилило это «и т. д.». Как будто по первому желанию Центра я могу из разведчика превратиться в астронома, астрофизика, Нобелевского лауреата, друга Директора НАСА и еще черт знает в кого! Потом еще раз вчитался в строчки сообщения. Признаться, я понятия не имею, что такое фокальный параметр. Тем более какой-то эксцентриситет.

«Бедный Зигфрид», – подумал я. Сон оказался пророческим. Похоже, мне и в самом деле придется лететь в космос и своими руками уничтожать этот треклятый спутник…

Может, мне в качестве приза хотя бы достанется прекрасная волейболистка? Все-таки я умный и прозорливый, я заранее назначил встречу осведомленным людям!

* * *

С самого начала все шло лучше некуда. Мы болтали и шутили, как старые знакомые. Ни тени напряжения, ни тени неловкости. Тощую супругу Бэнкса Элси я очаровал с ходу, что называется, одной левой. Том Бэнкс немилосердно мешал выдержанный «Сент-Эмильон» с коньяком, и с лица его не сходило восторженное выражение типа «а не накатить ли нам еще?».

Чопорный Джон и красотка Барбара, которые представились как сотрудники «одной космической компании», смотрели на меня как на богатенького чудаковатого дядю-фрица, швыряющегося деньгами; они смеялись, снисходительно подшучивали надо мной, но при этом легко и непринужденно прикончили две бутылки «Шатонеф дю Пап». Лучшего и желать не стоило. Ко всему прочему, старина Ришар (он лично обслуживал наш столик) разошелся не на шутку. Черные трюфели были выше всяких похвал, а во фрикандо из телятины он, похоже, вложил свою трепетную, сочную и в меру прожаренную французскую душу.

Но главным блюдом, конечно, был я сам – приятный собеседник, гурман, сердцеед, блистательный писатель, остроумец, весельчак… Хотя, честно говоря, поводов веселиться было не так и много. Точнее, совсем не было. Мне много раз приходилось подпаивать людей и выведывать у них секреты – в этом и состоит моя работа. Но обычно следовало выведать нечто, облаченное в слова и легко вписывающееся в застольную болтовню, – имя, место, какой-то факт или даже просто его наличие: «да – нет», и тому подобную, понятную и соответствующую обстановке информацию. Когда беседа льется рекой, а сознание расслаблено алкоголем, даже его секретные отделы приоткрываются и нужное слово обычно рано или поздно вылетает, недаром даже поговорка есть: «Слово не воробей…»

Сейчас следовало вытянуть из собеседников не слова, а математические формулы и цифры, которыми даже подпившие, но вполне умственно полноценные и далеко не наивные государственные служащие, да и просто нормальные люди, будь они даже учителями математики, не оперируют во время приятного обеда. Как этого добиться? Предложить: «А давайте поиграем в числа»? Подмешать в вино пентотал натрия[28]? Затащить их в подвал и мучить, пока не сознаются? Глупости…

В конце концов, я, как бы между прочим, выложил на стол 650-страничную «Марсианскую схватку», свой единственный козырь.

– Ого! – поразилась Элси Бэнкс. – И вы все это придумали сами? Из головы?!

– Здесь осталось еще на десяток-другой романов, – скромно заметил я, приложив ладонь ко лбу. – И на парочку увесистых сборников новелл.

– У вас, должно быть, три головы как минимум, мистер Майер! – воскликнул Джон с плохо скрытым сарказмом.

– О да. У меня три головы. Сегодня я решил надеть вот эту…

– Она вам очень идет! – Это, конечно, Элси.

Пора было ковать железо, пока горячо.

– На самом деле никакой писательской головы не хватит, если рядом нет толкового научного консультанта, – сказал я. – Здесь успех во многом зависит от того, насколько повезет встретить нужного человека.

– Вы имеете в виду Тома? – спросила Барбара.

– Конечно. Обязательно упомяну его в предисловии. – Я продекламировал: «Эта книга никогда не была бы написана без помощи Томаса Бэнкса, специалиста самой креативной компании мира – НАСА».

– Круто, – улыбнулся Джон.

– Но мне нужны еще консультанты, – сказал я. – Хорошего не бывает много, вы понимаете.

– Смотря в какой области, – сказал Джон. – Мы с Барбарой довольно узкие специалисты.

– Я исследую проблему «Фаррской аномалии», или, как ее еще называют, «Зоны “М”». Но, если шире, меня интересует Контакт в целом. Во всех возможных проявлениях…

– Простите, но «Зона “М”» – это обычный технологический миф, сказка, – перебила меня Барбара. – Разве он имеет какое-то отношение к космическим исследованиям?

– Мистер Майер связывает «Зону “М”» с последней высадкой на Луне, – вставил Том, рассматривая на свет свой бокал с «Камю Кюве». – Миссия «Аполлон-17», если помните.

– Высадка в кратере Нансена? Декабрь семьдесят второго? – Барбара скосила на меня прекрасные зеленые глаза. – По-моему, заурядная миссия. Эксперимент по гравитации, по космическому излучению, исследования лунного грунта… Или я чего-то не знаю?

– Участники миссии имели контакт с представителями негуманоидной цивилизации, – сказал я, внутренне содрогаясь от собственных слов. Вообще, самое противное в моей профессии (на самом деле горячо мною любимой), что иногда приходится выдавать себя за умалишенного.

На какое-то время все замолчали.

– Ва-ау! – протянула Элси.

Джон расхохотался.

– Нет, вы это серьезно?

– Вполне, – с достоинством ответил я.

– Минераловидная цивилизация, – авторитетно заявил Бэнкс. Его язык заметно заплетался. – Камни, короче. Типа живые. Они еще питаются этим… Не помню. Кажется, статическим электричеством.

Элси вперила в меня пылающий взор.

– А как они размножаются, мистер Майер?

– Дроблением, конечно! – сострил Джон.

– Это не важно, – сказал я. – Важно, что они контролируют нашу жизнь! По крайней мере, пытаются. Они используют «пространственный лифт», который соединяет Море Ясности с окраиной Фарра в Техасе…

– Помилуйте! Да это какой-то трэш! – не выдержал Джон.

Я сделал вид, будто не расслышал.

– А еще они наблюдают за нами с орбиты. Вот так-то, господа…

Я собственноручно наполнил всем бокалы. Мне в самом деле захотелось выпить. Даже напиться. Чтобы пережить подобные минуты, необходим алкоголь, и чем крепче, чем больше, тем лучше.

– Камни летают на орбите? Наблюдают за нами? – вежливо уточнила Барбара.

– Да. Они выглядят как камни. А некоторые вообще никак не выглядят. Они невидимы.

– Хм, интересно… Значит, у них тоже иридиевое напыление? – Барбара посмотрела на Джона.

– А может, и золотое! – захохотал тот. – С бриллиантовой крошкой! И сотни авантюристов принимаются охотиться на несчастных пришельцев! Как вам сюжет, мистер Майер? Дарю!

– Сюжет неплохой! – благосклонно киваю я. – Особенно если написать сценарий! Может получиться очень зрелищный фильм…

Бэнкс едва не расплескал коньяк себе на брюки.

– У тебя, оказывается, тоже есть творческие способности, Джон! – воскликнул он.

– А как ты думал? – гордо сказала Барбара. – Дорогой, почему бы тебе самому не написать сценарий? Невидимые камни с орбиты заглядывают в земные дома, лаборатории, военные штабы – сквозь железо, кирпич, бетон! А в качестве побочного эффекта – люди сходят с ума…

– И никто не может установить причину! – продолжал веселиться Джон. – Даже сами камни ее не знают…

– Так не бывает, – с видом знатока говорю я.

– Все бывает в этой жизни, мистер Майер, все бывает! – Джон хлопает меня по плечу.

– Это только у вас, в НРА, все бывает, – кривит губки Элси. – Вы же еще не окончательно стряхнули с себя пыль «фирмы»… А у нас пока ничего сверхъестественного не происходило…

Лицо Джона сразу стало серьезным.

– Хватит, Элси, – с нажимом сказал он. – Давай сменим тему!

– Предлагай! – капризно ответила она и допила свой бокал. – Только чтобы мне было интересно!

– Тогда о гладиолусах! – вмешался Том Бэнкс. – О твоих любимых цветах!

– Георгинах! – обиделась Элси. – Я выращиваю георгины! Ты даже не знаешь, какие у меня любимые цветы! Муж называется!

Обстановка осложнялась. Вечер может испортиться и перейти в обычные семейные разборки. Такого допустить нельзя!

– Георгины! Какое совпадение! – воскликнул я с самым восторженным видом. – Элси, я ведь тоже большой поклонник георгин!

Она окинула гостей победным взглядом.

– Я в вас и не сомневалась, мистер Майер! Человек с тонкой душевной организацией не может не любить эти цветы! – Элси вперила в меня пылающий взор. – Вам больше нравятся шаровидные или нимфейные?

– Разумеется, шаровидные! – уверенно ответил я.

– А какой у вас любимый сорт? У меня, например, «Грейсленд»! А вы видели «Розовый закат»? Просто фантастика, правда?

На самом деле я понятия не имел, как эти георгины вообще выглядят. Из цветов я знал только розы, которые обычно дарил женщинам. Но в данный момент это не было важно.

– Я не видел «Розовый закат», – сказал я честно. – Зато видел кое-что другое. У нас в Германии вывели совершенно новый сорт георгина, который назвали в честь последнего полета «Атлантиса»… Угадайте – как?

– «НАСА»! – важно изрек Том. – Или «Закат».

– Нет, – сказал я. – Его так и назвали – «Атлантис». Красивейший бутон. Просто роскошный. Причем, как я слышал, у него очень длинный стебель…

– Мексиканские георгины бывают до шести метров! – вставила Элси.

– Может, еще выше. Как мне объяснили, это было сделано специально. Высота стебля сорта «Атлантис» подчеркивает тот факт, что последний шаттл работал на чрезвычайно высокой орбите…

Я посмотрел на Элси. «Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость…»

– Да полная ерунда! – возмутилась она. – «Атлантис» работал на обычных 225 километрах! Это низкая орбита! Что это они выдумают там, у вас в Германии?

Я только развел руками: «Мол, знать не знаю, что эти дураки там себе думают, и никакого отношения к этим глупым мыслям не имею».

– Хотя нет, стоп! – перебила она. – Он же еще спутник должен был доставить на 788-й километр!

– Ого! Это гораздо выше! – обрадованно воскликнул я. – Очень высоко! Это в апогее, как я понимаю? Видите ли, чтобы читатель поверил в достоверность описанного, надо все время использовать специальные термины: научные, профессиональные… Апогей, перигей, этот, как его… Эксцентриситет!

– Вы очень добросовестный писатель, мистер Майер! – умилился Том. – Я хочу выпить за вашу скрупулезность и обстоятельность! И за успех ваших книг!

– Спасибо, спасибо! – Я со светской улыбкой тренькнул своим бокалом о бокал Тома, потом чокнулся с остальными. – Давайте выпьем, и я расскажу смешной анекдот…

Вечер снова вошел в правильную колею дружеского застолья. Немец и четверо американцев веселились, говорили друг другу добрые слова, смеялись – словом, отдыхали на полную катушку, почти как русские. Если верить словам незабвенного Штирлица о том, что запоминается только последняя фраза, то сегодняшний вечер должен был запомниться моим гостям лишь анекдотами и довольно двусмысленными шутками, но никак не разговорами на космическую тему.

Потом к нам подошел озабоченный Ришар.

– Как вам понравилось мое фрикандо? – затаив дыхание, спросил он.

– Фрикандо было выше всяких похвал, – сказал я.

Ришар перевел дух и просиял.

– Я очень рад, месье Майер! На десерт могу предложить черничный мусс, мраморный сорбе, двенадцать видов мороженого… – Он принялся терпеливо перечислять длинный список всяких вкусностей. И за столом вспыхнула оживленная дискуссия, что именно лучше выбрать.

Через полтора часа Джон и Барбара стали собираться. Я проводил довольную пару до выхода. Прощались мы не как друзья – как близкие родственники.

– Спасибо, мистер Майер, все было просто великолепно, – широко улыбаясь, Джон долго тряс мне руку, а красотка Барбара даже чмокнула в обе щеки.

– Я никогда не ела таких вкусностей! – восторженно воскликнула она. – А вкус этих вин запомню на всю жизнь!

Я чуть не прослезился и, глядя вслед уходящим молодым людям, мысленно махал безупречно-белоснежным платком.

Вернувшись к столу, я обнаружил Тома Бэнкса сильно пьяным. Элси пошла в туалет, а он, навалившись на стол, смотрел на меня бессмысленными глазами.

– Что ж, м-м… Все было очень м-мило… Оч-чень дружеская атмосфера, дорогое угощение…

Момент был подходящий.

– Это только малая толика моей признательности вам, – достав из внутреннего кармана пухлый конверт, я положил его на белую скатерть перед Томом. – Ваши консультации оказали мне неоценимую помощь…

– Что это?

Пиар-менеджер открыл конверт, перебрал плотную пачку новеньких стодолларовых купюр и, немного протрезвев, повторил:

– Что это?

– Пять тысяч долларов, – беспечно ответил Зигфрид Майер. – Ваш гонорар за литературное консультирование.

От следующей минуты многое зависело. Том Бэнкс на миг задумался и быстро спрятал конверт в карман.

– С удовлетворением принимается! – важно объявил он. – Вы честный и порядочный человек, мистер Майер.

– Это только аванс в счет нашей дальнейшей дружбы, – я похлопал Тома по руке, которая только что взяла деньги. – Надеюсь, вы не откажете мне в дальнейших консультациях?

– Никогда! – решительно потряс головой он.

– А скажите, мой компетентный друг, как мне лучше описать схватку в космосе? – спросил честный и порядочный немецкий писатель. – Ну, например, земляне хотят сбить боевой спутник пришельцев. Как описать это правдоподобно, чтобы надо мной не смеялись знающие люди?

Том Бэнкс снисходительно и довольно улыбнулся.

– Это простая задача. Ракета с Земли без труда уничтожит угрожающий объект. Даже самолет-истребитель может подняться в стратосферу и поразить низкоорбитальный аппарат крылатой ракетой. Можно использовать боевой лазер. В жизни они еще слишком громоздки, но в книге вы можете использовать усовершенствованный вариант: компактный, легкий, запитывающий энергию импульса от Солнца…

– Прекрасно, прекрасно, – писатель поспешно записывал на салфетке.

– А можно использовать старый, но сохранивший способность к маневру спутник, – продолжил вдохновленный таким вниманием Том. – Подставить его под аппарат пришельцев – на космических скоростях они превратятся в пар…

– Просто замечательно! – Я спрятал ручку, засунул салфетку в карман. – Вижу, мы прекрасно сработаемся! Если я буду занят и вместо меня придет мой друг, можете полностью доверять ему. И проконсультируйте его с таким же желанием и той же компетентностью, с которой консультировали меня. Впрочем, мы еще это обсудим.

– Хорошо, – тяжело кивнул Том. – Только лучше не говорить ничего моим друзьям. Ни Джону, ни Барбаре. Да и Элси, пожалуй, тоже.

Похоже, он начал кое-что понимать.

А Джон с Барбарой доехали домой на такси, разделись, приняли душ и, повалившись в постель, занялись акробатическими упражнениями. Через полчаса они перестали кувыркаться и обменялись впечатлениями о прошедшем вечере.

– Великолепная еда, отличное вино, – сказала Барбара. – Да и этот немец забавный. Смешной такой…

– Он вовсе не показался мне смешным, – покачал головой Джон. – И его вопросы не показались смешными. Скорей наоборот…

– Да он ничего такого и не спрашивал!

– Тогда зачем накрывать такой дорогой стол? Чтобы иметь удовольствие просто пообщаться с секретоносителями высшей категории?

– Откуда он знает, что мы секретоносители?

– Это тоже загадка.

– Не забивай себе голову, милый, – сказала Барбара и чмокнула Джона в плечо. – Позвони завтра в ФБР, пусть они все проверят. Это ведь их компетенция.

– Я так и сделаю. А сейчас давай спать.

Через несколько минут обнаженные молодые люди спали здоровым крепким сном.

А в московский Центр кружным конспиративным путем через Сеть мировой паутины Интернета этой же ночью ушла электронная шифровка:

«Высота орбиты 778 километров, антирадарное покрытие, предположительно – иридиевое напыление. Других конкретизирующих данных получить не удалось. Писатель».

* * *

Памир, 15 октября 2011 г.

В столовой пахло капустой и немытой посудой. Народу мало, обед почти закончился. В окошке раздаточной торчал «срочник» в грязно-белом фартуке. Завидев приближающегося Синицына, он вытянул шею.

– Товарищ капитан, прошу прощения, но вас велено не кормить… Вы сняты с довольствия. Как убывший со станции…

– Да знаю! Я не есть пришел, – отмахнулся Синицын. – Катерина на кухне?

– Так точно.

– Позови.

Солдат с сомнением покосился на стоящий рядом таз с нарезанным хлебом (а вдруг стырит?), но убрать не решился. Когда он ушел, Синицын все же взял из таза несколько кусков и растолкал по карманам. Продукты у него закончились еще вчера, а до вертолета неделя, не меньше.

– Ну, и чего пришел?

Катерина остановилась в шаге от окошка. Впервые Синицын видел ее такой: холодный взгляд исподлобья, губы поджаты, руки шлагбаумом сложены на груди.

– Вот тебе раз! – сказал он. – Ты что, не выспалась?

– Не твое дело. Говори, чего надо.

– Ничего мне не надо. Вот, повидать хотел.

– И чего?

– И больше ничего.

Катерина зло сощурила глаза.

– Ишь, чувствительный стал! Соскучился! Может, просто пожрать захотелось? Или там каких других развлечений?

Она громко, с какими-то базарными интонациями выкрикивала слова, словно призывая в свидетели всех присутствующих. Публики в столовой было негусто, но два лейтенанта, заканчивавшие обед за дальним столиком, оглянулись на них.

– Странная ты какая-то сегодня, – сказал он. – Что случилось, говори прямо?

– Он еще спрашивает! Поматросил и бросил – так получается? Рапорт подал, и всем пока, счастливо оставаться? Молодец, ловко! Только больше тебе здесь ничего не обломится! Иди, откель пришел!

Лейтенанты зашевелились, обмениваясь мнениями.

– А-а, вот в чем дело, – сказал Синицын. – Ладно, тогда пардон. Думал, хоть один здесь человек нормальный есть…

Он повернулся, чтобы уйти.

– Тут все нормальные… – сказала вслед Катерина. – Ты вон, из Гнетова дурака делал, а я тебя слушала…

Синицын остановился, развернулся на каблуке.

– Я думал, у тебя чувства…

– Ах, ты думал?! Ты в каком-то своем мире живешь, я толком и не знаю, чего от тебя ждать и чего ты хочешь на самом деле-то… Работа, работа, телескопы эти, звезды и все прочее… Я думала, ты жениться хочешь, а ты как все остальные… Тогда уж лучше с Гнетовым, с ним все просто и понятно, к тому же он тут всем заправляет, его слово – закон…

Катерина опять кричала, лейтенанты с явным интересом наблюдали за развитием конфликта.

Но капитан не успел ответить. С улицы донесся шум, характерный механический стрекот, дружный топот сапог. И чей-то далекий крик: «Вертушка!» Лейтенанты рванули на крыльцо. Синицын выбежал за ними.

На бетонную площадку перед командно-вычислительным центром садился вертолет. Завис почти над самой крышей КВЦ, затем развернулся, сдал в сторону и опустился, тяжело припав на шасси. Из здания штаба выскочил Гнетов, на ходу что-то дожевывая и негнущимися пальцами застегивая пуговицы кителя. Следом вылетел замнач Клебанов, заметался по плацу, чем-то неуловимо напоминая подстреленное животное, к нему с разных сторон стягивались офицеры, запыхавшиеся «срочники», техобслуга комплекса. У всех был обалделый и встревоженный вид.

– Е-мое! – завопил над самым ухом Синицына лейтенантик. – Что там творится такое? Транспортник ведь только через неделю должен был прилететь!

– Это не транспортник… Глянь, бортовые номера желтые, – ответил второй. Стоящего рядом с ними капитана они словно не замечали. – Начальство какое-то прибыло… П…ц полный. Пошли лучше, пока полкан головы не поснимал…

Лейтенанты куда-то исчезли. Гнетов с замначем легкой рысью подбежали к вертолету, остановились, ожидая, когда остановятся лопасти. У Гнетова потоком воздуха сорвало фуражку, она покатилась обратно к штабу. Кто-то из солдат поймал ее и вручил ему.

Дверь вертолета распахнулась, выбросили стальной трап. Из темных недр машины появился тучный человек в генеральской полевой форме.

– С-стройсь!!! – отчаянно завопил замнач.

Те, кто успел стянуться к плацу, торопливо занимали свои места в развернутом строю. Приложив руку к фуражке, Гнетов громко рапортовал.

Еще один генерал. Еще… Двое в штатском. Четыре спецназовца в бело-синем камуфляже «Снег» с укороченными «АКС-74У».

Последним вышел сам командующий Космическими войсками генерал-лейтенант Зыкин. Его Синицын узнал сразу – фото товарища Зыкина украшало стенд в «красном уголке» штаба. Только там его лицо было более… благожелательным, что ли. Менее недовольным.

Гнетов стоял бледный, как полотно. В воздухе пахло большой головомойкой.

Да, подумал Синицын, эти люди явно прилетели не за мной. И очень хорошо. Но лучше все-таки уносить отсюда ноги, пока не поздно.

Он оглянулся. В раздаточной Катерины уже не было, ушла…

Пойти, что ли, к себе, да завалиться спать назло всем?

* * *

Из рабочего блокнота майора ФСБ Евсеева:

«Западный Памир, гора Санглок, комплекс оптико-электронного наблюдения “Окно”. 2200 метров над уровнем моря.

Местное время 15:25.

Мы в кабинете начальника комплекса полковника Гнетова. Только мы и Гнетов (чтобы, как я понимаю, не подрывать его авторитет перед подчиненными). Генералам надо выпустить пар. Утром они получили нагоняй от министра обороны, теперь сами должны вломить кому-нибудь по первое число. Это снижает риск инфарктов.

Гнетов это чувствует. Он напуган и как-то нездоров. О нашем визите его никто, естественно, не предупреждал.

– Не хочу никого пугать, товарищи, – рокочет Зыкин зловещим голосом. – Но просрать это задание нельзя! Если кто-то не понял, я повторю: нельзя!

Он из-под густых бровей сверлит Гнетова.

– Да, я понимаю, товарищ генерал-лейтенант…

– Плохо понимаешь! Никуда не годится! Если бы понимал, ты бы этого долбаного “невидимку” давно мне на блюдечке принес!

Гнетов хлопает глазами.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант…

– Не надо мне такточкать! – Зыкин совсем выходит из себя. – Если и сейчас обосрешься – вон, я и конвой с собой привез, сразу в “Лефортово” на нары отправлю!

– Мы приложим…

– Юрий Яковлевич, отдайте этому чучелу конверт с новыми данными! – Зыкин повернул пылающее лицо к главному эксперту. – И пусть начинают работу!

Юрий Яковлевич передает конверт. Гнетов вскрывает его трясущимися руками.

– Здесь только высота орбиты, период обращения и напыление… – проговорил он. – А остальное?

– Что тебе еще надо?! – Зыкин с размаху хватил кулаком по столу. – Иди, работай, не выводи меня!

Гнетов решительно направляется к двери. Останавливается. Мнется.

– Товарищ генерал-лейтенант…

– Что еще?!

– Световой день еще не кончился… – бормочет он. – Расчехлять приборы нельзя… Оптика на свету теряет характеристики, портится…

– Работай!!! – орет Зыкин.

Гнетов пулей вылетает из кабинета.

Я смотрю на Юрия Яковлевича. Обычно даже в самой трудной ситуации он находит в себе силы шутить, как-то разряжает обстановку. Сейчас главный эксперт молчит.

Н-да…

А еще каких-то пять часов назад я стоял в пробке на Ленинградском шоссе, подумать только. Позвонил адъютант Министра обороны:

– Есть новые данные, Юрий Петрович. Надо немедленно лететь в Таджикистан. Это команда Самого.

– Зачем лететь? Почему Таджикистан? Почему именно мне?

– Вы курируете техническую часть проекта «Сеть». Сейчас все зависит от технической части. Нужен результат. Во что бы то ни стало. И срочно. Осмотритесь, за вами вылетел вертолет. Не задерживайте.

Куда “за вами”?! Откуда они могут знать, где я нахожусь? Дурацкий вопрос. Запеленговать мобильный телефон ничего не стоит. Особенно когда задействованы такие силы…

Я съехал на обочину перед МКАД, сразу за речным мостом. Справа поле, небольшой прямоугольный клочок земли, окруженный строительными площадками. И на него уже опускался зеленый военный вертолет. Все водилы и пассажиры сотен машин таращились, как он с ювелирной точностью опустился в центре покрытого жухлой травой прямоугольника.

Не успел я закрыть машину, как люк открылся, наружу выбросили короткую решетчатую лестницу. А ведь еще и лопасти не успели остановиться… Да, намек понял: “Поторапливайтесь, Юрий Петрович! Время не ждет!”

Земля успела раскиснуть, все туфли заляпал, пока добежал. Только заскочил в салон, как они вновь включили двигатели, машину потащило в неприветливое осеннее небо. Так стремительно события в моей жизни еще никогда не развивались. Надо же предупредить Марину! Позвонил по сотовому, но из-за гула двигателей ничего не было слышно.

Сели в Ступино. Военный аэродром, белоснежный “Ан-72” на взлетной полосе с разогретыми двигателями. Опять бегом.

В салоне 8 человек. Из знакомых только Юрий Яковлевич. Остальные – военные, в больших чинах. И охрана.

– Похоже, последняя командировка! – устало улыбнулся Юрий Яковлевич.

Знакомимся. Три генерала – Воробьев, Зыкин, Березин. Зыкин возглавляет Космические войска, Березин – начальник Службы космического наблюдения, Воробьев курирует их в Генштабе… Большие шишки! Но очень озабочены…

По дороге мне все объяснили. Буквально несколько часов назад были получены новые данные по вражескому спутнику-“невидимке”. Высота орбиты и тип антирадарного покрытия. Интересно, как их получили? И кто это сделал? Наверное, наш безымянный нелегал, который действует в самом логове врага… Представляю, как рискует этот парень… Но теперь, когда параметры орбиты получены, на самом верху ждут немедленного результата. Правда, параметр только один, и один был известен ранее. Один плюс один – два. На самом деле их должно быть около десятка, а то и больше.

– А можно засечь спутник по двум параметрам? – спрашиваю Юрия Петровича.

Тот пожимает плечами.

– Известно время и координаты старта, известен носитель, известно наклонение орбиты, теперь вот – ее высота. Если наши баллистики-аналитики хорошо напрягут мозги, то могут и засечь. Правда, если бы его запустили вчера, было бы проще. Земля ведь вращается, происходит “межвитковый сдвиг”, за два месяца первоначальное положение КА относительно точки наблюдения существенно изменилось…

– Засекут, во что бы то ни стало! – громко отчеканил Зыкин, вращая глазами. – В лепешку расшибутся, а засекут! Другого выхода нет!

Под Оренбургом дозаправка. Мы с Юрием Яковлевичем немного прогулялись по полосе, он мне рассказал, что был сегодня с Зыкиным и Воробьевым на приеме у министра обороны. Все очень приватно, кабинет незнакомый, едва ли не через черный ход пускали. Севрюгин высказался очень эмоционально. Дескать, не могли засечь вражеский спутник, все дополнительных данных просили? Вот вам данные! Теперь ловите супостата это единственный шанс восстановить стратегический потенциал. Если сработаете, как надо, отыщете вражеский КА, наши ракеты будут летать. Ну а если нет, то, понятно, не будут. Но едрить вашу мать! На кой хрен тогда стране нужны Космические войска и Центр космического контроля, в частности?! И на кой хрен нужны генерал Зыкин, генерал Воробьев и профессор главный эксперт? Так что в случае неудачи с генералов он лично сорвет погоны и арестует, а гражданскому просто набьет морду, и пусть отправляется к себе на дачу и ждет повестку… Так что некакого хрена в Москве прохлаждаться и ждать у моря погоды, надо самим отправляться в “Окно”. В хвост, говорит, и в гриву, пока не достанут они этого вредителя…

Хотя Юрий Яковлевич храбрился и говорил, что он погон не носит и ничего ему министр не сделает, но чувствовалось, что и он весьма озабочен. Потому что отсутствие погон не гарантирует от мордобития…

– Ну а шанс у нас хотя бы есть? – спрашиваю.

– По двум параметрам? – Юрий Яковлевич поморщился. – Теоретически есть. А практически… Все от специалиста зависит. Это все равно что искать лежбище тигра в сотнях гектаров тайги. Если просто так бродить, ни в жизнь не найдешь. И вертолет не поможет, и бинокль… А если за дело возьмется опытный егерь, который и тайгу хорошо знает, и повадки звериные, и места, в которых тигр может лежку сделать, – тогда совсем другое дело…

В стороне Зыков размахивал руками, двое других генералов стояли, опустив головы. Над всеми моими спутниками навис дамоклов меч неминуемой расправы. Я почувствовал себя виноватым. И, очевидно, чтобы хоть в чем-то сравняться с ними, пожаловался:

– А мы вон с женой вечером собирались в “Табакерку” на премьеру…

– И что дают в “Табакерке”? – поинтересовался Юрий Яковлевич.

– “Женитьбу Фигаро”.

– Это с Безруковым, что ли?

– Да.

Эксперт улыбнулся.

– Ничего страшного, Юрий Петрович. Вы ничего не потеряли.

Пролетели через весь Казахстан с севера на юг. Узкая полоска Узбекистана – Ташкент, Фергана… Посадка на военном аэродроме “Айни” под Душанбе. Жара под тридцать градусов. В воздухе колышатся гигантские желтые столбы – пылевая буря. Пересели на вертолет. Болтанка…

“Зачем?” – еще раз спрашиваю себя».

* * *

Из рабочего блокнота майора ФСБ Евсеева:

«Местное время 19–00.

Купола башен открыты. Бесшумно вращаются гидростатические опоры. Идет работа по поиску спутника-“невидимки”.

Мы торчим в пультовой, следим за экранами, хотя лично я мало понимаю, что там происходит. Да это и не требуется – все делает автоматика.

Но Юрий Яковлевич, как это ему свойственно, вникает в детали. Спустя полтора часа он уже советует дежурному оператору внести какие-то изменения в алгоритм обработки информации. Тот не хочет, Юрий Яковлевич настаивает, завязывается спор, в конце концов изменения вносятся – и о чудо! – в каком-то из секторов сразу обнаруживается два незарегистрированных ранее объекта. У пульта собираются все, включая Зыкина. Идет сверка по каталогу, уточнение некоординатных параметров. Ожидание, надежда… Ну? Неужели все-таки получилось?

И – разочарование. Новые объекты оказались техническим мусором. Какие-то обломки.

Все молча расходятся.

Через десять часов Зыкину докладываться министру обороны. Гнетов ходит неслышно, щеки трясутся. Мне кажется, он просто не знает, куда себя деть.

Честно говоря, я тоже.

Пытаюсь разговорить одного из операторов по фамилии Зуев. Расспрашиваю о комплексе, о системе распознания объектов. Он объясняет. Вникаю. Кое-что даже становится понятно.

Программа сканирует пространство, «нарезая» его на определенные участки. Идет обработка. Например, для наблюдателя изображение спутника на тысячекилометровой высоте ничем не будет отличаться от изображения, скажем, какой-нибудь Альфа Кассиопеи. Для программы же это, как говорят одесситы, две большие разницы. Она сразу отсекает сигналы, выходящие за пределы “технички” (т. е. техногенной деятельности). Совершить какое-нибудь астрономическое открытие здесь абсолютно нереально. Вспышку сверхновой, возникновение гигантского протуберанца на Солнце или даже приближение огромного астероида, к примеру, зафиксируют даже любители-астрономы, – “Окно” же удалит это событие из памяти как не представляющее интереса. Зато оно способно уловить блеск металлической гайки на орбите… А также куда более мелких предметов (и не обязательно металлических)… Хотя, как я понял, программа в режиме поиска спутника отсекает и слишком слабые сигналы, чтобы не “забивать” картинку.

В результате мы получаем изображение с “техническими” сигналами определенной световой силы. Программа сверяет их с данными, хранящимися в базе, – “накладывает кальку”, чтобы определить, какой из сигналов уже регистрировался ранее, а какой появился только во время этого сеанса…

Примерно так.

Но у нас все равно ничего не получается.

– Вот это пятно – швейцарский телекоммуникатор “Свисс-Куб”… А это “иранец”, зондирующий аппарат… А вот наш “старичок-разбойник” – “Космос-2251”. Его еще в 90-е вывели из эксплуатации, все равно что груда железного хлама…

Оператор показывает мне распечатку участка неба. Размытая белая сыпь на темном фоне. Каждое белое пятнышко снабжено подписью, состоящей из набора цифр и букв английского алфавита.

– Это значит, что объект опознан. Здесь указывается его номер в каталоге. Видите? “Калька” пока что идет один в один.

– То есть “невидимку” вы пока не видите? – уточняю.

– Его здесь нет, – уверенно говорит Зуев. – Или он замаскирован так, что мать родная не узнает.

– А как же параметры, которые вам сегодня доставили?

Он пытается мне что-то объяснить, рисует схемы на бумажке. Есть апогей, понимаете, и есть перигей, между ними может быть разница в несколько сот километров… И так далее.

Короче, параметров недостаточно. То, о чем предупреждал Юрий Яковлевич. Как же поймать тигра?

– Но ведь безвыходных ситуаций не бывает, – подбадриваю я оператора. – Просто надо постараться…

У нас в конторе это называется «гнать позитив».

– Так стараемся… Мы третий раз сканируем этот участок, и все одно и то же! Нужно выключать автоматику и переходить в ручной режим, ничего другого не остается…

– Так в чем дело? Переходите!

– Легко сказать. – Зуев отвернулся. – Здесь класс нужен. Чутье особое. Как бы второе видение… Я не потяну.

– Что за глупости! Юрий Яковлевич! Товарищ генерал-майор!

Собралось начальство. Обсуждаем целесообразность включения ручного режима поиска. Зыкин смотрит на часы: до доклада министру осталось восемь часов.

– Хоть в ручном, едрить вашу, хоть в ножном… Да хоть через жопу! Достаньте мне его быстро! Ничего больше знать не хочу!

Отключили автоматику. Усадили моего оператора за пульт. Человек десять дышат ему в спину.

– Веду захват произвольной плоскости орбиты 788, – докладывает Зуев чуть дребезжащим голосом.

– Веду сканирование… Распознание… Сверка…

Напряженное молчание.

– Новых объектов не обнаружено… Повторить попытку?

– Повторяйте! – рычит Зыкин.

– Есть. Веду захват произвольной плоскости орбиты 790.

Через полчаса Зыкин не выдерживает:

– Пусть попробует кто-то другой! Так мы до второго пришествия будем мудохаться! Давайте другого оператора!

– Шевченко, за пульт! – крикнул Гнетов.

Сел Шевченко – молодой капитан. Гнетов говорит, он лучший оператор на комплексе, “сам Синицын его натаскивал”.

– Кто такой Синицын? – спрашиваю.

– Он здесь уже не работает, – Гнетов смотрит в сторону. – Давай, Шевченко, не подведи!

Еще полчаса бесплодных блужданий по пространству. Шевченко производит захват по какой-то своей схеме, но у него пока что не клеится. Зыкин посопел, посопел, в конце концов, вышел из пультовой, хлопнув дверью. Я отвел в сторону оператора Зуева.

– Объясните мне толком, о каком Синицыне шла речь?

– Бывший старший оператор комплекса, настоящий ас, – поясняет он.

– Почему бывший? Где он сейчас?

– Да с Гнетовым рассорился, сейчас транспорт на Большую землю ждет.

– То есть как это – ждет? Он здесь?

Договорить мы не успеваем. Возвращается Зыкин – с грохотом, топотом и матом.

– Все! Хватит! Гнетов, сам садись за пульт! Садись, кому сказал! Ты здесь за все отвечаешь! А ты саботируешь задание особой государственной важности!

Гнетов белеет.

– Товарищ генерал, я кое-что придумал! Разрешите отлучиться на десять минут! Я найду оператора! Десять минут…

Не дожидаясь ответа, он вылетел из операторской так, что воздух вокруг него закрутился в кокон…»

* * *

Катерина привалилась спиной к стене и стонала сквозь сжатые зубы. Припав на одно колено, Синицын уткнулся лицом в ее грудь. Нет, поцелуем это назвать было нельзя. Нежность? Влечение? Нет, не то. Что же это было? Голод. Банальный голод. На Катерине из одежды только фартук, туго обхватывающий ее талию, почти разрезающий надвое. Из-за этого грудь и зад раздулись до каких-то неестественных размеров – как воздушный шарик, перетянутый посередине.

Да и с самим Синицыным что-то было не то. Он опустился на колено, но все равно почему-то был гораздо выше ее; ему пришлось низко склонить голову, чтобы добраться до ее груди. Поза была очень неудобной, шея болела…

А где-то за его спиной стоял Гнетов. Он размахнулся для удара, рука уже описала короткую дугу и вот-вот должна была опуститься на голову Синицына. Возможно, в руке был зажат нож или топор. Этого Синицын не знал. И не особо беспокоился по этому поводу. Потому что время замедлилось до полной остановки. Три фигуры застыли неподвижно на самом краю катастрофы, которая, возможно, так никогда и не произойдет. Еще целую вечность Синицыну предстоит ощущать во рту солоновато-терпкий вкус Катерининой кожи, вдыхать запах борща, к которому он и стремился и который исходил от ее фартука, слышать непрерывный стон на одной высокой ноте, больше похожий на механический гул… И целую вечность Гнетов будет обрушивать свой удар на его затылок. Но так никогда и не обрушит.

Почему?

Что случилось со всеми ними?

Ответ очевиден и в то же время как-то неуловим. Абсурден.

Они – объект наблюдения. В этом, похоже, все дело.

Они – это то, что видит Нечто, обитающее среди вечного мрака и холода, вращающееся в бездне за много-много километров отсюда. Темный силуэт с острыми фосфоресцирующими глазами. Для него не существует времени – ни секунд, ни месяцев, ни лет. Нечто накололо их на тонкую булавку вечности и бесстрастно изучает, проникая сквозь кожные покровы и оболочку разума. Оно – не человек и не имеет с ним ничего общего. Чтобы понять человека, ему необходимо разложить его на цифры. Этим оно, собственно, и занято в настоящий момент.

Синицыну становится страшно. Каждая клетка организма сопротивляется, пытается уйти из-под пристального взгляда, который превращает их в числовые множества. И ему кажется, что он разваливается на миллиард частиц.

Но в то же время он прикован к своему месту. Не может ни крикнуть, ни пошевелиться. И даже проснуться не в силах… (да-да, краешком сознания он понимает, что все это только сон, кошмарный сон).

Неужели Катерина с Гнетовым ничего не замечают?

Нет. Катерина уже превратилась в полную разухабистую цифру 8, похожую на снежную бабу. Гнетов с вытянутой вперед рукой и отклоненным назад корпусом стал цифрой 7. Между ними припала на колено двойка с выгнутой дугой шеей… Это он сам, Синицын.

Восемьсот двадцать семь. 827.

«Это очень важно», – подумал он.

Что важно?

Только теперь ему стало ясно: катастрофа уже произошла. Только что. Двойка склонила голову не потому, что хочет приникнуть к чьей-то груди, а потому, что получила страшный удар в затылок. Потому что она – помеха, преграда. Преграда между семеркой, застывшей в позе дровосека, и восьмеркой в поварском фартуке.

Восемь – два – семь.

Восемьсот двадцать семь.

Стук топора, хруст костей. Холодный взгляд из темноты.

Ужас перед вечностью.

* * *

…В конце концов остался только стук.

Тук!

Синицын вскочил с кровати. Голова раскалывалась, будто ее и в самом деле отходили острым тяжелым предметом. И сонное чувство безысходности еще не улетучилось.

Тук! Тук!

– Эй, ты живой там?

Он встал, прошел несколько шагов, массируя затылок. Открыл дверь.

– Отсыпаешься?

Это был Гнетов. Трезвый. Бледный. Одну руку он держал за спиной. На влажных волосах остался примятый круг от фуражки.

– Дождь, что ли? – спросил Синицын. Он думал, что сон продолжается.

– Какой еще дождь? – буркнул Гнетов. – Он пригладил волосы, посмотрел на ладонь, вытер ее о брюки. – Можно войти?

Удивленный такой вежливостью, Синицын молча посторонился. Полковник вошел, прикрыл за собой дверь и остался стоять, хмуря брови.

– Я, это… – Он прокашлялся. – В общем, тут начальство к нам пожаловало, ты в курсе, наверное… Так вот, дело одно есть к тебе, капитан…

– Я больше не при делах, – перебил его Синицын. – Я здесь человек посторонний. Меня даже не кормят уже три дня.

– Да эти долбачи все перепутали! Вот, поешь, – Гнетов вынул руку из-за спины и положил на стол сверток, поспешно развернул.

Хлеб, банка печеночного паштета, кольцо краковской колбасы, которая пахла так вкусно, что Синицын сглотнул слюну. Но заботящийся о нем Гнетов являл собой столь невероятное зрелище, что он подумал, будто еще спит. Может, поэтому он отломил кусок колбасы, отщипнул хлеба и принялся жадно жевать.

– Тебя обратно на довольствие поставили. Да и вообще, забудь, что было!

Полковник нервно прошелся по небольшой, скудно обставленной комнате.

– Этот спутник хренов, который мы искали… Короче, там новые параметры пришли по нему. Надо постараться его засечь, Синицын. Дело государственной важности, понимаешь…

Воротник его форменной рубашки тоже мокрый. И под мышками расплывались густые темные пятна пота. «Будто лес валил», – подумал Синицын. В голове вдруг мелькнуло смутное узнавание, какой-то образ из недавнего сна. Мелькнуло и тут же пропало. Сон успел выветриться из памяти.

– Так и засекайте на здоровье! – сказал Синицын. Он мгновенно проглотил колбасу, налил воды из графина, жадно выпил. Жить стало веселее. И уже не хотелось Катерининого борща. Кстати, где он у нее был под фартуком-то? Во фляжке? Или она как-то кастрюлю привязала? Тьфу ты, это же сон! – У вас три смены операторов, засекайте! Я-то при чем?

– Да ты чего, Синицын? – вытаращился Гнетов. – Я тебя не узнаю! Ты ж всегда мечтал о такой охоте! Там – супостатовский шпион-гадюка, здесь – ты за пультом!

– Я уже не за пультом, – решительно сказал Синицын. – Я рапорт подал. Вертолет придет – и до свиданья!

Он не удержался, отломил еще колбасы с хлебом, стал увлеченно есть.

– И куда? С чем? Тебе сейчас орден реальный светит! – сказал Гнетов, сдерживаясь. – И квартира! «Двушка» в Нуреке с видом на памятник Ленину! И майорские погоны, должность хорошая… Все, о чем можно мечтать!

– Я только о вертолете мечтаю. А вы зарабатывайте себе орден, квартиру, должность! – с полным ртом пробурчал Синицын. – Чего от меня надо-то? Оставьте меня в покое!

– Да как ты не поймешь, – Гнетов прижал руки к груди. – Меня из армии попрут, если мы этот спутник не засечем!

– Давно пора! – Синицын снова выпил воды. Теперь он был сыт и хотел только одного – снова лечь спать.

– Под суд отдать грозятся, – жалобно сказал Гнетов. – Помоги мне по-дружески!

Синицын зевнул, направился к кровати, сел. Сетка противно скрипнула.

– Я тебя прошу, Синицын. Как солдат солдата. Не за себя. По-человечески прошу, честное слово. – Гнетов провел растопыренной ладонью по лицу. – Оказывается, наши ракеты летать не могут, потому что эта дрянь там, наверху, зависла… Автоматика ее не видит. Вручную хлопцы пробовали, без толку. Мы все в говне, получается. Не только я, весь комплекс… Шевченко, Зуев, Клебанов. И вся страна в говне…

– При чем здесь страна?! Вы здесь пьянствуете, аппаратуры не знаете, профессионалов не бережете. А сейчас вы в говне и оказались…

– Ну хочешь, я на колени стану?

Синицын смотрел на своего начальника. Сейчас это был совсем другой Гнетов. Как могут столь разные личности умещаться в одном человеке?

– Да зачем мне ваши колени? Я никогда самодуром не был, никогда людей не гнобил. И сейчас пойду не из-за вас…

– Что? Пойдешь?

Гнетов на глазах возвращался к жизни. Он радостно смотрел, как Синицын вталкивает ноги в форменные коричневые туфли, как застегивает пуговицы на зеленой рубашке.

– Пойду! – буркнул он. – У меня с этой невидимой гадюкой и личные счеты есть!

* * *

И вот капитан Синицын за пультом. Опытный тигролов начал поиск зверя в огромной тайге. Так, исключаем болота и их окрестности: тигры сырость не любят… Районы свежих и давних пожарищ тоже обходят стороной… Площадь поиска уменьшилась, но не намного…

– Проверь еще раз на орбите 788! – командует генерал Зыкин. – У нас была по ней информация!

Глупая команда. По этой орбите уже «отстрелялись» все предыдущие операторы и ничего не обнаружили. Возможно, когда-то спутник и летел по ней, но с каждым витком орбита меняется. «Межвитковый сдвиг» – вот как это называется. И от того, что 788-ю будут прочесывать круглые сутки, КА на ней не появится. Если тигр покидает район лежки, то больше сюда не возвращается…

Нет, надо рассчитать его возможное положение… Итак, запуск с космодрома на мысе Канаверал, координаты 28°28´30˝ северной широты 80°33´10˝ западной долготы, наклонение орбиты 57 градусов, первоначальная орбита 788, периодичность обращения 93 минуты… Теперь попробуем определить, где он может быть сейчас… Трудное дело. Слишком много пустого пространства. Оно на самом деле далеко не пустое – и белки, и медведи, и волки, и лисы, но тигра там нет…

Семьсот восемьдесят восемь километров… Гравитация на таких высотах агрессивная, спутник должен «сползать» вниз, к Земле, со скоростью приблизительно…

Синицын принялся щелкать клавишами компьютера. КА может корректировать свое местоположение, чтобы замедлить снижение к плотным слоям и огненной смерти… Теоретически можно подождать, когда он включит маневровые двигатели и обнаружит себя. Короткая вспышка химического двигателя. Мгновенная фиксация. Победа. Только не будут супостаты проводить корректировку в зоне нашей видимости. Скорее, где-нибудь над своим Западным полушарием. Да чего скорее… Точно. Они не идиоты все-таки…

– Уже почти час прошел! – недовольно прогромыхал сзади Зыкин, обращаясь к кому-то из генералов. – Раньше эти ваши операторы хотя бы сканировали космос и каждые пять минут докладывали что да как. А Синицын, этот ваш ас, только щелкает, будто на машинке печатает… Чего печатать-то? Искать надо!

Час прошел, вот как… Синицыну казалось, что он только что занял место за пультом. Непривычное скопление людей (во время дежурства в пультовой больше трех-четырех человек никогда не бывает), и – тишина, нарушаемая осторожным покашливанием и скрипом грубой армейской обуви. Нервный, взвинченный Зыкин, изрядно озабоченные московские генералы, тихий, похожий на побитого пса Гнетов… Какой-то штатский, наверняка «фейс»[29], с умными, пронзительными глазами… Лица промелькнули и исчезли. С того момента, когда Синицын сел за пульт, окружающий мир перестал существовать для него.

И – правильно. Не отвлекаться.

– Лоцирую орбиту 786! – доложил он, демонстрируя, что исправляется.

Кто-то за спиной шумно перевел дыхание. Зыкин, скорее всего. Нервничает. Но сейчас не до него.

Два телескопа – шестой и седьмой – сканируют орбиту, просеивают черноту космоса. Орбита у «невидимки», скорее всего, эллиптическая, сильно вытянутая, как у большинства разведчиков. С перепадом высот километров так в… Ну, не меньше шестисот. Не меньше. А наверняка и гораздо больше. В перигее, на минимальных высотах, он «бреет» Восточное полушарие, снимает информацию, отключает «мозги» нашим ракетам, а потом отдаляется, уходит, уходит… Надо знать тигриные повадки: ареал обитания медведей он обходит, да и кабанов не любит, старается себе район освободить…

Та-ак. Кстати, с самого начала абсолютно не ясно, о чем идет речь – об апогее или перигее. И почему здесь фигурирует только один параметр? Почему назван именно он?

Надо попытаться представить, как это происходило. Информацию могли выхватить где-то в частной переписке… Нет, маловероятно. В разговоре, а? Наш парень, разведчик, завел непринужденный разговор… Или принужденный? С утюгом, что ли?.. Или с этой, как ее… «Сывороткой правды»…

Орбита 786 похожа на черную с зеленоватым оттенком пустыню. Зеленоватый оттенок – это не цвет жизни, а результат случайного цветового смещения матрицы экрана. Правдоподобные цвета здесь никому не нужны. Солнце здесь голубое. По пустыне гуляют лиловатые облачка мусора и утыканные антеннами аппараты, вспыхивающие в отраженном солнечном свете, как елочные лампочки в новогоднюю ночь.

Синицын сверился с каталогом. Все КА, которые должны проходить в эти минуты над Памиром на низких орбитах в зоне прямой видимости, – все на месте. Вот они, купаются в пойманных панелями лучах Солнца, которое светит сейчас над Рио-де-Жанейро, Кингстоном и Майами… И где-то рядом с ними притаился «невидимка». Он ничего не отражает, только поглощает, как «черная дыра». Темный силуэт в ночи.

– Орбита 786 – пусто! – объявил Синицын. – Иду на орбиту 760!

Голоса за спиной.

…Нет, все-таки не так. Закладывать перигей над российскими военными объектами рискованно. Чем ниже спутник, тем больше шансов его обнаружить. Тогда перигей логично переместить западнее, к Литве, Польше, Германии… Ну. И высота орбиты в нашей точке уж никак не будет равняться 788 километрам. Вот никак, хоть ты зарежься…

И к человеческому жилью тигр не приближается, даже если от заимки дымок учует, – тут же уберется подальше. И если лесорубы топорами стучат – тот же расклад…

На какой же орбите его искать?

О, да, да…

Перестань. Это гадание на кофейной гуще, сказал себе Синицын. Вычислить траекторию спутника, имея из всей колоды на руках лишь одно из значений высоты орбиты и предполагаемое значение ее наклонения, невозможно. Слишком много вариантов.

«Значит, включай свою хваленую интуицию! – раздался бодрый (слишком бодрый) голос. – Включайте свое знаменитое «чувство пеленга», капитан Синицын! Черная кошка в темной комнате… Шип-сёрчинг! И так далее!..»

«ЭТО НЕВОЗМОЖНО!» – высветилось на экране монитора.

Почему?

«ПОТОМУ ЧТО ЭТО НЕВОЗМОЖНО, И ВСЕ!»

Он прикрыл глаза. Приступ страха не имел ничего общего с тем болезненным чувством, которое преследовало его в последнее время. Сейчас он, наверное, просто боялся провалить задание. Люди, обступившие его со всех сторон, пугали больше, чем…

Пристальный взгляд из холодной пустоты. Ломота в затылке. Угроза. Тигр подкрадывается сзади. Он не видит его, но чувствует. Звериный запах, бесшумный звериный шаг…

Восемь. Два. Семь.

Восемьсот двадцать семь.

Чувство узнавания было пугающе сильным, как будто он на мгновение опять провалился в сон, а реальность подернулась мутной рябью.

Синицын встряхнул головой. Черт. С чего вдруг «невидимка» пойдет вверх? Но он почему-то уверен, что именно так и произошло. Мало ли у зверей обманных маневров…

Поиск в ручном режиме выматывает, обычно следопыты сменяют друг друга… А иногда тигр наводит на них морок – и с дороги сбивает, и в болото направляет… Может, это и сейчас происходит? Но зачем зверю на самого себя направлять? Нет, скорей это все-таки интуиция…

– Орбита 760 – пусто! Перехожу на орбиту 827! Продолжаю поиск!

Прежде чем механизмы телескопов успели отреагировали на команду, он подумал: «С какого хрена ты это взял?! Почему 827? Откуда?!»

От верблюда. Он не знал. Что-то приснилось. Бр-р-р… Все! Надо сворачиваться, смываться, объявлять, что он сдается… Он действительно вымотался и чертовски устал. Сделать последние сканы с этой чертовой высоты, и ходу отсюда. Пусть Зыкин со своей компанией клянут его, пусть Гнетова отправляют в отставку, да хоть на нары, ему все равно…

И тут он увидел тигра.

В поясе Ориона пропала одна звезда. Его главное украшение – голубой сверхгигант Альнилам, Эпсилон Ориона, звезда 1,69 звездной величины – исчезло с экрана монитора.

Сперва Синицын подумал, что ему мерещится.

Да, он с самого начала отключил фильтры, реагирующие на технические всплески, и экран был похож на московский проспект в новогоднюю ночь. Да, от долгого вглядывания в яркое ночное небо у наблюдателя иногда случается «звездная слепота»… Но ведь остальные звезды пояса – Минтака и Альнитак – вот они, на месте!

Руки автоматически забегали по клавишам пульта. Лазерная подсветка – раз. Иридиевое покрытие отражает ультрафиолетовый луч, значит, включаем УФ-лазер! Максимальное увеличение – два…

Альнилам окружает светлая туманность, молекулярное облако NGC 1990. На его фоне была видна черная угловатая тень. Объект не отражал свет, не отражал радиоволны, но ультрафиолетовый лазер его высветил! Тень двигалась с большой скоростью, вгрызаясь в голубоватый ореол. Секунда, другая, третья…

Синицын затаил дыхание.

Объект полностью накрыл собой Альнилам и молекулярное облако вокруг. Он был виден как на ладони. Это шестиугольник почти идеальной формы. Черный зрачок посередине голубоватой радужки. Нечеловеческий пристальный взгляд из темноты…

– Вижу неопознанный объект на орбите 827, – неожиданно спокойно проговорил Синицын. – Фиксирую и начинаю сопровождение.

В пультовой стало тихо.

– Какой объект? – полушепотом переспросил кто-то.

– Неопознанный, – повторил Синицын. – И невидимый. Но я его веду. Передаю координаты на центральный пульт, подключаю все телескопы. Теперь он от нас никуда не денется. Готово – тигр на мушке!

В пультовой поднялся шум. Говорили все. Гремел, грохотал, раскатывался во все стороны голос Зыкина.

– Если и вправду поймал, я этого капитана в Москву, в штаб заберу, на полковничью должность! И ты, Гнетов, награду получишь!

– Служу России, товарищ генерал! – бодрым голосом отрапортовал полковник. Похоже, командир стал прежним Гнетовым.

Синицына кто-то ободряюще похлопал по плечу, кажется «фейс» в штатском. Но он не обернулся, продолжая смотреть в экран. Тут главное – не облажаться… Все проверить, на сто процентов! Он выключил лазерную подсветку.

Левый, западный край тени вышел за пределы молекулярного облака и пропал в темноте. И тут же обозначился ее восточный край – там ярко вспыхнул Альнилам, скрытый до этого тенью спутника. Экран заметно посветлел. Теперь ничего не напоминало о присутствии «невидимки», который двигался дальше по своей орбите, скрытый от чужих глаз, опасный и недосягаемый… Недосягаемый ли?

Синицын снова включил подсветку. Ультрафиолетовый лазер чуть передвинул луч в соответствии с траекторией движения засеченного объекта и сразу нащупал «невидимку».

Впрочем, он уже не невидимка. Темный шестиугольник, которому будет присвоен свой номер в каталоге «Окна». Теперь он каталогизированный «объект AAP 72210/12». Основные параметры его движения уже прописаны, команда операторов фиксировала второстепенные. Вплоть до эксцентриситета. И ему никуда теперь не деться, можно быть уверенным. На тигра надели ошейник с GPS-маячком…

– Ну что, капитан? – нетерпеливо спросил Зыкин. – Это он?

– Говори, Синицын, не тяни кота за хвост! – вписался в разговор Гнетов.

– Так точно, товарищ генерал, – устало ответил Синицын. – Слабовидимый космический аппарат противника обнаружен и зафиксирован.

– Давай, Гнетов, быстро мне связь с Москвой! – рявкнул Зыкин.

– У меня все готово, товарищ генерал! – с готовностью отозвался тот.

Возбужденно переговариваясь и облегченно посмеиваясь, московские гости и командир части вышли из операторской, которая стала коротким эпизодом в их насыщенных событиями жизнях.

Синицын тоже встал. В конце концов, он уже не в штате. У него тоже было хорошее настроение. До вертолета еще несколько дней, даже если кормить не будут – колбаса и консервы остались, продержится… И чужой нечеловеческий взгляд уже не будет его мучить – он победил в их поединке… Выйдя на улицу, капитан глубоко вдохнул студеный горный воздух и улыбнулся.

* * *

Из рабочего блокнота майора Евсеева:

«Зыкин связался с самим Севрюгиным, доложился: дескать, в сложной географической и погодной обстановке добрались до высокогорной точки, организовали космический поиск, мобилизовали личный состав, активизировали резервы – в общем, обнаружили вредоносный КА и зафиксировали его координаты. Министр его похвалил, генерал, сияя, как начищенный пятак, вытянулся, отрапортовал: «Служу России!» Севрюгин захотел говорить с командиром. Зыков передал трубку, включил громкую связь. Гнетов ни жив ни мертв, рта раскрыть не может. Севрюгин ему благодарность от Министерства обороны, правительства и лично от Президента, с модернизацией комплекса обещает помочь, то да се. А Гнетов едва в обморок не падает, еле выдавил: “Служу… Советскому… то есть России!”

И смех и грех.

Гнетов затевает большое застолье с таджикским пловом и манпаром (какое-то местное варево с лапшой). Местная повариха Катя, говорят, большой специалист по этой части. Правда, при этом усмехаются и подмигивают. Что за “эта часть” такая, интересно? Послали вертолет в Нурек за коньяком, мы – “московское начальство” – в роли почетных гостей. Синицына не звали. О нем вообще ни слова. Правда, слышал, что Зыкин вроде бы предложил ему место оператора в Ногинске-9, под Москвой. Может, так, а может, и не так… Генералы довольны, возбуждены, каждый хочет хвалиться, докладывать об успехах, только кому докладывать? Над Березиным начальник Воробьев, над ним Зыкин, все тут – кому докладывать? Ну, понятно, министру доложили, а кровь-то играет, адреналин выплеснуть хочется, поэтому звонят подчиненным, устраивают разносы: мол, вы там совсем мышей не ловите, вот я тут шпионский спутник выявил…

Ну а мы с Юрием Яковлевичем – пас. Потому что не любители пьянок. Отговариваемся крайней усталостью, генералы усмехаются. Им наши отговорки по барабану. Хотите отдыхать – идите, комната выделена. Так что наш бонус – здоровый восьмичасовый сон. Отоспались, погрузились в вертолет, взлетели. Генералы помятые, “с бодуна”, но держатся хорошо, стойко, сказывается привычка. Синицын вроде тоже должен был лететь с нами, но не полетел. Наверное, про него уже все забыли. Начальники нынче сами блестящие победители, на фиг им какой-то капитан!

На аэродроме снова загрузились в белый “Ан-72”, генералы спят, мы бодрствуем, пять часов перелета. На подлете к Москве пришла радиограмма с новым указанием. С аэродрома в Ступино сразу помчались на Знаменку, в Министерство обороны, – там заседание комиссии по ракетным ЧП, специально подогнали под наше возвращение. Домой заскочить не успел.

Заседание вел секретарь Совбеза Бровин. Торжественно объявил:

– Слово предоставляется командующему Космическими войсками генералу Зыкину, который только что прибыл из Центра космических наблюдений!

Зыкин когда-то успел побриться, привести себя в порядок и вид имел довольно бодрый. Доложил суть: спутник-“невидимка” обнаружен, сопровождается всеми доступными средствами наблюдения, мы свою задачу выполнили!

Все покивали: “Хорошо! Очень хорошо! Молодцы!”

– И что теперь с ним делать? – мрачно спросил Бровин. – От того, что его обнаружили, помехи ракетам не исчезнут…

Зыкин потерял победительный вид и развел руками.

– А это надо обсудить! Какие будут мнения, товарищи?

– Что тут обсуждать? Это враг, надо сбить его к чертовой матери! – сказал замдиректора ФСБ Никонов. – Пусть военные предложат конкретные варианты.

Бровин повернул голову в сторону “зеленой” группы комиссии. “Зеленой” в смысле мундиров. Представители Вооруженных сил занимали места в правой части зала. Они одобрительно зашумели. А генерал Козьмин, командующий противоракетной обороной, встал:

– Вариантов несколько. Номер один – сбить “изделием” “земля-космос”. Номер два – поднять “Лебедя” и использовать “Бриз”. Номер три – химический лазер воздушного базирования! На “Ту-160” смонтирована опытная установка, испытания прошла успешно, вот и опробуем в боевых условиях!

– Правильно! – “Зеленая” группа одобрительно зашумела.

– Секунду, товарищи! А историю с китайцами в 2007-м все помнят? – поднялся с места элегантный молодой мужчина в безукоризненном костюме. – Со спутником “FY”?

На груди – бейджик с триколором. Очень уверенные манеры. Это представитель администрации президента. Как то бишь его фамилия… Искрин!

– Тогда напомню, – продолжил он. – В 2007-м китайцы сбили собственный метеоспутник, вышедший из строя, применив твердотопливную баллистическую ракету. Не американский и не японский спутник, подчеркиваю. Собственный, китайский. В результате получили гигантское облако из двадцати тысяч обломков. Ну, и международный скандал соответственно. Их обвинили в милитаризации космического пространства…

Зеленые мундиры озадаченно молчат. Устами президентского представителя говорит сами знаете кто.

– Американцы тоже в лужу сели! – раздался чей-то голос. – Со своим “Сто девяносто третьим”!

– Да, – сказал Искрин. – Сели. Я знаю. Они сбили старый разведывательный спутник “USA-193” и тоже получили облако обломков. Правда, несколько меньшее, поскольку часть фрагментов переместились на низкие неустойчивые орбиты и сгорели в атмосфере. Их тоже обвиняли в милитаризации космоса. И догадываетесь, чей голос звучал громче всех? А ведь это был их собственный, американский спутник. Вот такая картина! А вы предлагаете прямую агрессию! Уничтожение иностранного космического аппарата в открытом космосе – это не шутки! Это все равно что взять и потопить американское судно в нейтральных водах!

– Не мы эту бучу затеяли! – нахмурил брови командующий ПРО. – Они первыми нанесли удар!

– А кто об этом знает? – спросил представитель. – Это для нас с вами очевидно, что “невидимка” выводил из строя наши ракеты. А вот мировая общественность об этом не подозревает, ибо его воздействие было скрытым. Ответ же, который вы предлагаете, будет явным.

В зале воцарилось озабоченное молчание.

– Простите, но я не совсем понимаю задачу, – поднялся Никонов. – Спутник надо уничтожить, но при этом сбивать его нельзя. Так, что ли?

– Спутник надо обезвредить максимально безопасным способом, – сухо сказал Искрин. – Не нужно утрировать.

– Тогда это вопрос не к нам! – буркнул с места командующий ПРО. – Мы военные люди! Мы ракеты запускаем!

– Кстати, – Искрин развернулся к нему. – Вы можете гарантировать, что ракета долетит до спутника, а не развернется и не ударит по какому-нибудь из наших городов? Ведь его дестабилизирующее излучение никуда не делось!

Ответа не было.

– Вот то-то и оно! – продолжил представитель. – И должен напомнить, что пока еще действует “президентский мораторий” на пуски и испытания стратегических ракет. Состояние ЧП никто не отменял…

– Тогда каков выход из ситуации? – спросил Козьмин. – Во всяком случае, у нас никаких других вариантов нет!

Снова наступила тишина.

Честно говоря, я устал. По дороге сюда успел позвонить Марине, заказал ей крепкий рассольник со сметаной и – обязательно! – с хорошим куском свиной грудинки. Сейчас я больше думал об этом, чем о неких военно-политических задачах, которые перед нами (почему перед нашей службой?) ставил президентский представитель. Стыдиться мне нечего. В конце концов, для таких дел есть МИД, есть Служба внешней разведки, есть куча советников, которые пусть себе ломают голову. Политическая задача подразумевает политическое решение. Ноты протеста, переговоры, организация информационного фона… Я все больше склонялся к мысли, что заседание является не более чем формальным поводом распустить комиссию за ее очевидной бесполезностью. Ну и на здоровье! Вот только зачем для этого было срывать меня прямо с Серпуховского аэродрома?

Так и подмывало встать и озвучить свою точку зрения на проблему. Как называет это моя жена, “хроническое недержание инициативы”. Не раз и не два я попадал из-за этого в разные истории, но всегда умудрялся выкручиваться и даже чего-то добивался (по крайней мере, уважения к самому себе)… Но сегодня я твердо решил молчать.

– Что думает главный эксперт?

– Мне нечего вам предложить, – нехотя признался Юрий Яковлевич.

И тут прозвучал голос из “зеленой” группы. Принадлежал он командующему ПРО, от которого, собственно, и ждали неких универсальных и устраивающих всех предложений.

– Раз боевой вариант не проходит, значит, необходима тайная операция, для которой у нас есть специальные службы, – Козьмин сделал широкий жест в сторону левой части зала, где сидели я и мои коллеги. Здесь, в отличие от группы зеленых мундиров, преобладали обычные штатские костюмы-двойки фабричного кроя (качеством, естественно, похуже, чем у Искрина).

Козьмин блестяще “перевел стрелки”. Все взгляды теперь были направлены на нас.

– Мы – контрразведка, и мы рады бы как-то исправить ситуацию, но у нас ни полномочий, ни возможностей таких нет, – сказал замдиректора Никонов. – Думаю, нужно подключать Службу внешней разведки. Тайные действия за рубежом – это их прерогатива!

– За рубежом, но не в космосе! – с раздражением заметил директор СВР. – К тому же мы занимаемся ракетными ЧП с того момента, когда “Молния” потерпела крушение в Баренцевом море. И именно мы вывели наших военных на “невидимку”, именно мы разведали параметры его орбиты!

– Вот и отлично! – сказал Никонов. – Сделайте еще один шаг. Это ведь игра на вашем поле! Раз вы сумели сказать “а”, скажете и “б”…

– Резонно! – кивнул Искрин. И обратился к секретарю Совбеза:

– Как вы считаете, Николай Николаевич?

Бровин закивал.

– Очень правильное решение.

– Какая игра на “нашем поле”? – тщетно взывал к окружающим директор СВР. – Разве космос – это наше поле?

Но его уже никто не слушал. В зале благодушно переговаривались, расслабленно смеялись. Жертва была выбрана, обсуждение закончено, заседание объявили закрытым.

На выходе меня догнал празднично возбужденный Гуляев:

– Между прочим, наверху уже наградные списки готовят! Информация из надежных источников! Ты там под восемнадцатым номером!

Я сказал, что ни о чем таком не слышал.

– Так, может, заскочим, в “Шеш-беш”, по соточке? Обмыть полагается!

Я отказался. Гуляев тут же переключился на какого-то моложавого подполковника РВСН, а я поспешил домой.

На улице лил настоящий тропический ливень. Пришлось вызвать такси. Ехали долго. Пробки, пробки. Воздух в Москве мутный, сероватый, как будто в нем мыли половую тряпку. А я вспоминал убийственную жару Дичково, чистые, холодные, прорисованные тонкой кистью ландшафты Памира и комариные тучи Мурманска. Как-то вдруг дошло, что перевернута еще одна страница жизни.

Я достал блокнот и, пока мы стояли в очереди на Крымском мосту, пролистал свои записи. Интересная штука получается: дело о ракетных ЧП, начинавшееся довольно нелепо и бывшее для меня, можно сказать, чем-то вроде общественной нагрузки, на самом деле зацепило сильнее, чем я мог предположить. Это вам не поимка шпиона, пусть даже такого архиважного и законспирированного, как Мигунов, это – безопасность всей страны в ее самом буквальном значении. Ее стратегический щит, ее способность постоять за себя. Способность, которую, надеюсь, мы помогли ей вернуть. Надеюсь, что так.

Вот было только обидно, что последняя точка в этом деле будет поставлена не мной, а неизвестным парнем, который сидит в самом логове противника и каждый миг рискует своей шкурой. Которого никто не знает и которого я никогда не увижу…»

Глава 15

Старый знакомый

Вашингтон, 18 октября 2011 г.

Ноутбук требовательно прозвонил: «Проверьте почту!» На часах четыре утра. Коллеги в Москве принципиально игнорируют разницу в часовых поясах. Впрочем, нет – они о такой ерунде просто не задумываются. Выхожу в гостиную, сажусь за комп, проверяю очередной почтовый ящик на сайте Сальвадора. Да, есть письмо от фирмы, торгующей коврами: реклама с предложением выгодных скидок. На расшифровку ушло некоторое время, наконец с удивлением читаю: «Используя ваши оперативные возможности, предложите способ скрытой нейтрализации объекта “Невидимый глаз”, без применения военных средств и методов.»

Офигеть! У меня даже сон прошел. Беспомощные дети и всемогущий пионервожатый.

«Дядя Полянский, почему не летают наши ракеты?»…

«Дядя Полянский, как нам найти этот чертов спутник?»…

Ну а теперь: «Дядя Полянский, как нам этот спут-ник ликвидировать тихо и красиво, чтобы никто не догадался?»

Я даже не удивился, честное слово. Настолько все это предсказуемо… Ведь выявить “Глаз” – это полдела, потом надо его уничтожить! Но об этом никто не думал. Кроме меня, который всегда просчитывает ходы до конца партии… Правда, не исключено, что следующим заданием станет приказ мне лично уничтожить зловредный аппарат… А что, с Ивана станется…

В спальне с тихим щелчком включился ночник.

– Зигги, что-то случилось?

Я возвращаюсь к кровати. Грива ярко-рыжих волос, чувственные губы, капризный спросонья взгляд зеленых глаз. В свете ночника они кажутся бездонными. Джейн, кажется…

– Ничего страшного, – сказал я. – Эсэмэска из Германии. Племянник напоминает, чтобы я привез ему игрушку.

– Игрушку? Племянник? В четыре утра?!

– Что с ребенка возьмешь. У них уже восемь часов. Он плохо умеет считать и понятия не имеет о часовых поясах.

Я вздыхаю.

– К тому же он плохо воспитан.

«Кажется, Джейн» с улыбкой всматривается в мое лицо. Губы вздрагивают, а в бездонных глазах я уже различаю вращающиеся красные спирали, этакие «халли-галли», вестники предстоящего бурного оргазма.

– Бедный Зигги. Похоже, племянничек тебя совсем достал…

– Не без того, дорогая.

– А ты не грусти, – шепчет она. – Забудь. Иди ко мне, добрый дядюшка Зигги!

Губы складываются бантиком, одеяло откинуто в сторону. Великолепное тело, молодое и гибкое, раскрывается передо мной, как раковина с драгоценной жемчужиной. Я прячусь в этой раковине, ищу жемчужину и утешения, нахожу и то и другое…

А потом мирно засыпаю.

* * *

Деньги для агента и другие материальные предметы передавать по Интернету еще не научились. Поэтому в одиннадцать у меня «моменталка»[30]. В компактном пластиковом пакетике десять тысяч долларов и памятный знак. Деньги Птичка заберет себе, а значок передаст в резидентуру. Ответ на последнее задание я передал обычным путем, по законспирированной электронной связи. Там короткий совет: «Ликвидировать американский космический аппарат, не вызвав скандала на самом высоком правительственном уровне, возможно лишь в одном случае: заодно уничтожив и США». Шутка. Там рецепт Тома Бэнкса: использовать старый спутник, сохранивший способность к маневру, выбрав момент, когда «Глаз» будет находиться над противоположным полушарием, – тогда контроль и управление им затруднено…

У меня чемоданное настроение и куча дел.

Обладательницу рыжей гривы и бездонных глаз пришлось спровадить ранним утром. Ее действительно звали Джейн, и она ушла, уверенная, что сегодня мы ужинаем в «Бэкед энд Вайред», а потом идем в «Конститьюшн-Холл», где Найджел Кеннеди дает двухчасовый концерт. Ничего страшного. Она немного позлится, потом попытается разыскать адрес Зигфрида Майера в Берлине (может, даже слетает туда на выходных), потом успокоится, а потом… Потом я стану ее самым дорогим воспоминанием. Возможно, она даже выучит немецкий язык, чтобы прочесть «Марсианскую схватку». Затем откроет для себя Гёте, Манна и Рильке. А также Вагнера, Шуберта, Штокхаузена и даже (пардон) «Раммштайн». Полюбит Германию. Людей, живущих там. Природу. И вообще… Это прекрасно. Приятно выстраивать мосты взаимопонимания между народами.

В моем бумажнике лежит авиабилет на 16:50, рейс Вашингтон – Франкфурт-на-Майне. Командировка закончена, пора домой. Я поработал очень плодотворно. Можно даже сказать, очень, очень! Вычислил «Невидимый глаз», активизировал агента Птичку, подготовил к вербовке Тома Бэнкса. В самом деле пора. Для того чтобы в полной мере ценить достоинства французской кухни, европейского барокко и средиземноморского климата, нужно время от времени жить в Москве.

И я уезжаю. Точнее, улетаю. С менеджером на рецепции я уже обо всем договорился. Он позвонит Джейн в семь вечера и скажет, что мне пришлось экстренно отбыть на родину. Самое удивительное, что это чистая правда. Он же отправит мой багаж в аэропорт Даллес, к рейсу на Франкфурт. И он же вызвал такси. Вашингтонское такси я с некоторых пор недолюбливаю и специально попросил, чтобы он позвонил в приличную фирму. Машина пришла из «North Coast», солидной VIP-компании. Водитель – белый американец с роскошными баками под Элвиса Пресли.

– Добрый день, сэр. Куда изволите?

Легкий оксфордский акцент. Копия государственной лицензии со всеми печатями на передней панели. Я немного успокоился.

– Сайентологическая церковь на Пенсильвания-авеню, – сказал я. – Пересечение с Седьмой улицей.

– Я знаю эту церковь, сэр. Желаете послушать в дороге музыку?

– Включите что-нибудь спокойное…

Водитель не лез с разговорами, машину вел уверенно, аккуратно и быстро. Не успело отзвучать вступление, а за окнами нашего «Мерседеса» уже промелькнула перевернутая чаша Белого дома.

Назначать «моменталку» в здании сайентологической церкви, наверное, признак дурного тона. Конечно, есть вероятность встретить там Джона Траволту, Тома Круза или Кэти Холмс (я бы не отказался, если бы она выступила в роли моей агентессы). Однако это маловероятно.

– Когда будем на месте? – спросил я водителя.

– Семь – десять минут, сэр.

Никогда не надо забегать вперед. Тут же раздался визг тормозов, и машину сотряс сильный удар. Мы остановились.

– Извините, сэр, – спокойно проговорил водитель. Он включил ручной тормоз и открыл свою дверцу. – Пожалуйста, не выходите из салона и не волнуйтесь. Одну минуту.

Это был перекресток с Двенадцатой улицей. На светофоре горел красный сигнал. Все ясно: мой водитель затормозил и нам в зад въехала другая машина, которая затормозить не успела… Я оглянулся. По яркой расцветке я сразу узнал ее – оранжево-черная «Шевроле-импала». Оттуда уже выскочил какой-то кривоногий в маечке-безрукавке, он махал длинными волосатыми руками и скороговоркой орал на смеси русского и английского:

– Ну ты факеншит влетел п…ц куда смотришь бакланище бля урод недоделанный там бля зеленый какого х…я тормозишь ассол бля тебя кто водить учил сука щас бля руки поотрываю башкой об столб чтоб знал ну ты влетел ну все п…ц!!!

Он быстро-быстро подбегал к моему водителю, словно намереваясь протаранить его головой, потом так же быстро отбегал, трагическим жестом указывая на разбитую радиаторную решетку своей машины, и снова устремлялся вперед, не переставая орать. «Элвис» возвышался над ним на две головы. Он что-то негромко втолковывал кривоногому. Остановились еще несколько машин. Вокруг собирался народ.

Лицо кривоногого таксиста мне незнакомо. Это явно не тот парень, что подвозил меня с Оксон-драйв после лекций профессора Маркуса. Возможно, и машина другая, просто выкрашенная в «фирменные» цвета. Но в том, что я вижу перед собой соотечественника, сомневаться не приходилось.

Послышался пронзительный звук автомобильного сигнала. На другой стороне улицы притормозила еще одна оранжево-черная «Импала». Кривоногий издал победный клич:

– Ну теперь ты точно попал, мудак!!! Щас покатим, ага!!!

Он разогнался, с силой толкнул «Элвиса» в грудь… Но тут же каким-то странным образом опрокинулся на асфальт. Не знаю даже как. Я увидел только, что невесть откуда взявшийся полицейский упирается коленом в его спину, придерживая вывернутую назад волосатую лапу и снимая с пояса наручники. Второй полицейский связывался с кем-то по рации, одновременно жестами призывая водителей остановившихся машин освободить полосу движения. Оранжево-черная «Импала» на другой стороне улицы завелась и уехала. Мой «Элвис» подошел ко мне, отряхивая ладони. Его сопровождал парень в бейсболке с надписью «North Coast».

– Тысяча извинений, сэр! Вам придется пересесть в машину к Сэму, он мигом доставит вас на место. – «Элвис» указал на парня. – Ну а мне необходимо остаться для дачи показаний.

– Не стоит извиняться, все понятно. Сколько я должен?

– Рассчитаетесь с Сэмом, у него есть показания моего счетчика. Да, кстати. За непредвиденную задержку вам положена тридцдатипроцентная скидка. Таковы правила нашей компании. Удачи!

До Седьмой улицы, собственно, оставалось всего ничего. Через две минуты мы были на месте. Я рассчитался с Сэмом по полному счетчику и даже набросил немного сверху.

– Это лишнее, конечно, – сказал водитель, пряча деньги в карман. – Но все равно спасибо.

– И вам тоже, – сказал я.

Благодарил я не зря. И расщедрился тоже не на пустом месте. Дело даже не в том, что «оранжево-черные» таксисты получили по заслугам. Этот небольшой инцидент стал как бы моделью ликвидации «Глаза». Спонтанно, случайно, никакого злого умысла – комар носа не подточит!

К тому моменту, когда я входил под своды Scientology Church на Пенсильвания-стрит, я был уверен, что ракетный щит (и он же меч) Российского государства в самое ближайшее время будет полностью восстановлен. В туалет я зашел ровно в одиннадцать. Птичка был уже на месте и умело маскировался: чтобы случайный наблюдатель ничего не заподозрил, он мочился в писсуар. Я сунул пакет ему в карман, вымыл руки и вышел. Мы не обменялись ни словом, ни жестом и никак не проявили, что мы вообще знакомы.

Вот и все. Прощальный обед в «Карусели». Прощальная рюмка восьмилетнего «Пенни Паркер» за счет заведения. Последний взгляд на Белый Дом и площадь Лафайет. В 15:30 я был в аэропорту имени Даллеса. Сегодня обычное влетно-вылетное оживление было разбавлено французскими флагами и плакатами: «Привет участникам Дней французской культуры!», которые держали веселые и нарядные молодые люди. За стойкой регистрации стояла хрупкая милая азиатка в форменном жакете, который подчеркивал ее на удивление полную и соблазнительную грудь. Я протянул документы и проворчал:

– Ну разве это не издевательство, что самую симпатичную девушку в США я встречаю, покидая эту страну?

Она взглянула на мой билет и раскрыла паспорт. Посмотрела мне в глаза и вдруг как-то двусмысленно усмехнулась.

– Для вас не все еще потеряно, мистер Майер…

– В каком смысле?

– Судя по всему, вам придется немного задержаться.

Я не успел произнести ни слова. Она кивнула. В мгновение ока рядом со мной оказались двое крепких парней в штатском.

– Мистер Зигфрид Майер? Агент Браун, агент Циммер, Федеральное бюро расследований.

Перед моими глазами блеснули служебные жетоны, и время остановилось. Я знал, что это шок. Когда я немного пришел в себя, мы уже куда-то шли быстрыми шагами. Точнее, агенты шли, а меня почти несли, крепко взяв под руки и иногда отрывая от земли.

– Я гражданин Федеративной Республики Германии, я заявляю решительный протест! – выкрикнул я по-немецки. Но никто не обратил на это ни малейшего внимания, тем более что толпа молодых людей с флагами и плакатами шумно встречала прибывшую наконец французскую делегацию.

– Помогите, меня похищают! – повторил я заведомо бесполезную попытку.

– Буквально пара минут, простая формальность. Вам не о чем беспокоиться, – не останавливаясь, успокаивающе приговаривали агенты, и я убедился, что психология задержаний одинакова во всем мире.

Мы оказались в какой-то комнате на нижнем уровне. Агент Циммер в десятый раз осматривал мой паспорт, ухмыляясь во весь рот и игнорируя мои возмущенные реплики. По обеим сторонам от меня стояли вооруженные сотрудники охраны. Агент Браун куда-то исчез, а потом вернулся в сопровождении грузного джентльмена в старомодном пенсне. Тот с брезгливым интересом рассматривал меня, пока я разорялся и стращал их всевозможными карами.

– Я требую, чтобы вы связали меня с посольством Германии! Это возмутительно! Это черт знает, что такое!!! Я известный писатель, лауреат премии Бюхнера! Вы очень и очень пожалеете! И ваше начальство тоже пожалеет!.. Я личный друг канцлера Меркель!

Конечно, я немного сгустил краски. В моем положении это простительно. Услышав про Меркель, джентльмен в пенсне разлепил губы и буркнул:

– Вы напрасно так волнуетесь. Сейчас вас отвезут в посольство.

– Отлично! – вскричал я. – Только и вы начнете волноваться, когда потеряете работу!

Я нарочно вел себя как последний лох. А сам лихорадочно думал: где прокол? Джон и Барбара? Бэнкс? Птичка? Или отследили сеть подставных электронных адресов?

Меня вывели в подземный гараж и посадили в лимузин с наглухо зашторенными стеклами. Джимены[31] зажали меня с двух сторон, от их сильных тел исходило ощутимое тепло.

До германского посольства от аэропорта не больше двадцати минут езды. Мы ехали почти полтора часа. Водительское место было отгорожено толстым зеркальным стеклом, я ничего не видел, кроме строгих профилей агентов Циммера и Брауна. Если бы я чеканил монеты, я бы выбрал моделью Брауна – профиль у него гораздо более четкий. Но ни чеканить монеты, ни печатать купюры я не мог. И не столько потому, что это запрещают законы США, сколько оттого, что на руках у меня были наручники. Не грубые и тяжелые стальные браслеты, а легкая одноразовая полоска из прочнейшего пластика, которая, впрочем, прекрасно выполняла свои функции.

Машину стало покачивать и встряхивать на каких-то колдобинах. Куда меня везут, в конце концов?!

Наконец лимузин остановился, дверь распахнулась, повеяло запахом сосен.

– Прибыли, мистер Майер. На выход.

Я вышел и огляделся. Лес. Сосны и буки. Двухэтажный коттедж в стиле «эколоджи». Высокий забор по периметру. Пасмурное вечернее небо. Больше ничего.

– Что за глупые шутки! Меня должны были привезти в германское посольство!

Циммер и Браун переглянулись.

– Ничего не знаем, мистер Майер, – агент Браун пожал плечами. – Наверное, какая-то ошибка. Мы все выясним в самом скором времени. Вам лучше немного подождать.

Делать нечего, втроем мы направились к коттеджу. Меня проводили в гостиную с камином и высокими окнами. Стекла наверняка бронированные. Невиданный в Америке забор выдал назначение этого места – спецобъект. Значит, тут все устроено так, что не сбежишь. Везде телекамеры, датчики движения, ночью на территорию выпускают собак. Скорей всего, доберманов.

– Вы на пороге неслыханного международного скандала, господа! – торжественно объявил я. – Немедленно снимите с меня наручники! Объявите причину ареста! И приведите мне германского консула!

– Сядь и сиди, писатель. Сейчас всех приведем!

Агент Циммер по-свойски – толчком – усадил меня в кресло у большого письменного стола с компьютером, стопкой бумаги и набором гелевых ручек. Потом, вынув из кармана хромированные кусачки, перекусил пластиковую полоску. Я принялся растирать натруженные запястья.

– Вы же писатель, – добродушно сказал агент Браун. – Вот и пишите. Опишите все: кто вы, где родились, кто родители, ну, вы знаете…

– Откуда мне это знать?!

– С какой целью приехали в США, с кем контактировали, с кем установили неформальные отношения, о чем разговаривали и чем интересовались…

Картина прояснялась. Птичка здесь ни при чем, и электронные адреса тоже. Скорей всего, и Том Бэнкс ни при чем, иначе спросили бы: «Кому и за что давали крупные суммы денег?» Это Джон и Барбара. Бдительные, суки!

– Можете писать ручкой, можете набирать на компьютере. Судя по ноутбуку в вашем багаже, вы умеете им пользоваться. Но свою краткую биографию в любом случае напишите от руки…

Ясно, образцы почерка. Потом возьмут отпечатки пальцев, сфотографируют анфас и профиль и начнут прогонять по своим учетам… Но там на меня ничего нет. Потом посадят на полиграф[32], проверяя написанное. Потом…

– Вам включить компьютер? – улыбнулся Браун.

– Спасибо, сам справлюсь.

Они ушли, заперев дверь. Я на какое-то время остался предоставленным самому себе. И собственным мыслям.

Будут десятки раз допрашивать об одном и том же – ловить на микроскопических расхождениях, проведут очные ставки с этими олухами из Космической развед-ки. Проверят мою легенду. Начнут искать родственников и друзей писателя Зигфрида Майера в Берлине. Н-да. Шиш чего найдут. И вот тогда возьмутся за меня по-серьезному…

Я встал и прошелся по гостиной.

На какое-то время, похоже, придется забыть о хороших новозеландских винах. И о плохих тоже. О представительницах французской культуры, да что там – обо всех брюнетках и блондинках! Даже о рыжих. Об афроамериканках, азиатках, латинках, славянках… Сколько это продлится, интересно? Если докажут шпионаж – лет двадцать пять. Если останутся только подложные документы и незаконный въезд в страну, то лет восемь. По местным меркам это немного…

* * *

ЦУП[33], Средняя полоса России

23 октября 2011 г.

– Это наш лучший инженер-оператор, Пархоменко Владимир Юрьевич! – лучезарно улыбаясь, сказал начальник Центра. – Ювелир своего дела! Передвигает аппараты с точностью до сантиметра! А это наши гости – Иван Иванович и Петр Петрович…

Инженер имел вид простецкий и несколько напуганный. Растерянно хлопая глазами, он переводил взгляд со своего самого большого начальника на двух незнакомцев, похожих друг на друга, как близнецы-братья или как клоны, выращенные по одному стандарту в специальной лаборатории. Одинаково рослые, широкоплечие, в одинаковых костюмах, с похожими в своей незапоминаемости лицами и явно ненастоящими именами.

– Очень приятно познакомиться, Владимир Юрьевич! – Иван Иванович по-родственному улыбнулся и крепко пожал оператору вялую и потную от напряжения ладонь. – Мы хотим, чтобы вы перевели «Космос-2251» вот на эту орбиту в указанное время. Желательно одним импульсом.

Он перестал улыбаться и протянул листок с несколькими строчками отпечатанных букв и цифр. Пархоменко взял, вчитался, пожал плечами.

– Это достаточно простая задача…

Он замолчал, хотя в воздухе повисла недосказанная часть фразы: «И почему здесь столько начальства?»

– Вот и отлично! – кивнул Иван Иванович. – До времени «Ч» ровно полтора часа.

Они прошли к пульту. Когда Пархоменко занял свое место и положил руки на панель управления, его «простецкость» исчезла. Сейчас он напоминал пианиста-виртуоза перед ответственным концертом. Начальник и гости замерли за его спиной, как почтительные слушатели, внимательно наблюдая, как руки инженера порхали по кнопкам и клавишам. На мониторе появился давно отработавший свой срок «Космос».

– Я готов, – негромко доложил Пархоменко. – Можно хоть сейчас осуществить перевод: новая орбита пуста.

– Нет, Владимир Юрьевич, – мягко, но настойчиво вмешался Петр Петрович. – Перевод должен быть произведен в указанное время, с точностью до микросекунды…

– Но принимающая орбита свободна! – повторил оператор.

– С точностью до микросекунды, – повторил Петр Петрович.

Томительно тянулись минуты. Наконец время «Ч» наступило. Оператор дождался когда тонкая, с волосок, стрелка достигла нужной цифры, и тут же нажал кнопку. У сопла двигательной установки на миг вспыхнул огонек. Движение спутника на мониторе не было заметно, но сменяющиеся в углу монитора цифры показывали изменение его местоположения. И вдруг «Космос», как в мультипликации, дернулся, деформировался и исчез! На его месте расползалось облако пара и рой осколков.

– Что это?! – испуганно вскрикнул Пархоменко. – Я вывел его в нужную точку и в указанное время! И на пустую орбиту!

Начальник центра стоял, молча уставясь в экран. Он не знал, как нужно реагировать. Гости обменялись быстрыми взглядами.

– Не волнуйтесь, Владимир Юрьевич! – Иван Иванович успокаивающе положил руку на плечо взволнованного оператора. – Вы безукоризненно выполнили поставленную задачу!

Инженер-оператор с облегчением вздохнул. Начальник центра тоже расслабился и перевел дух.

* * *

США, спецобъект ФБР под Вашингтоном

24 октября 2011 г.

Так все и было. Пять дней меня допрашивали с утра до вечера: то Циммер, то Браун, то они оба, но никаких противоречий, позволяющих поставить мои показания под сомнение, им выявить не удалось. Очных ставок, правда, не проводили, потому что ни знакомства с Томом, Джоном и Барбарой, ни факта нашего замечательного ужина я не отрицал, как не отрицал и интереса к деталям освоения космического пространства, необходимых мне для правдоподобного описания битв с кровожадными марсианами. После рассказов о марсианах и цивилизации разумных камней со мной поработали два приглашенных спеца, по-моему, психолог и психиатр, один даже с гипнотическими способностями – тоже впустую, даже гипноз не помог. Прошел я и обязательный тест на полиграфе, с тем же результатом – положительным для себя и отрицательным для моих мучителей.

Хотя, честно говоря, особо они меня не мучили и даже пытались подружиться. Днем, в свободное время, позволяли гулять по огромной территории, на которой я обнаружил пустой бассейн и вертолетную площадку, кормили сносно, но без изысков, иголки под ногти не загоняли, даже «сыворотку правды» не кололи. Значит, не уверены, что я шпион. А нарушать закон и слишком круто обходиться с немецким писателем чревато большими неприятностями.

Но свободный режим пребывания и лояльное отношение не могли ввести в заблуждение профессионала. Ночью по территории действительно бегали доберманы, я видел как минимум трех вооруженных охранников и понимал, что если появится повод к «потрошению», то они наплюют на законодательные запреты и возьмутся за меня всерьез. Но повод не появлялся.

На шестой день за завтраком я, как всегда, напомнил о немецком консуле и высказал предположение, что вся Германия взволнована бесследным исчезновением знаменитого земляка и близится невиданный дипломатический скандал.

– Мы люди маленькие, мистер Майер, – извиняющимся тоном сказал агент Браун, уплетая тосты с джемом и запивая апельсиновым соком. – Сегодня прибудет сотрудник ЦРУ, который компетентно рассмотрит вашу проблему.

– Какую проблему?! У меня нет никаких проблем! Не считая тех, которые вы мне создали!

– Тем лучше, мистер Майер, – кивнул агент Циммер, аккуратно выедая ложечкой яйцо всмятку. – Значит, все скоро разрешится.

Гулять мне почему-то не разрешили, поэтому я полдня сидел в глубоком кресле перед телевизором и смотрел французские комедии, которые гораздо остроумнее и смешнее местных. Да здравствуют Дни французской культуры! Может, они сделают тоньше души прагматичных американцев? Хотя вряд ли… Но легкие фильмы не могли развеять поднимающуюся из глубины души тревогу. ЦРУ есть ЦРУ, и «компетентность» его специалистов хорошо известна всем заинтересованным лицам.

Уже приближался обед, когда на улице послышался шум мощного двигателя, а через несколько минут в дверь постучали.

– Занято! – крикнул я. И добавил: – Вход только для германского консула!

Дверь отворилась. Вошел элегантный человек в легком светлом костюме, с кожаной папкой под мышкой, бумажным пакетом «Макдоналдс» в руке и обворожительной улыбкой на холеном лице.

– Здравствуйте, мистер Майер! С удовольствием прочел ваши книги! – Не переставая улыбаться, он подошел вплотную, поставил пакет на стол и протянул руку.

Дмитрий Полянский подозревал нечто подобное, хотя вероятность была небольшой: закон больших чисел крайне редко допускает такие совпадения – это все равно что развернуться, выстрелить в подброшенное за спиной яблоко и попасть в самую середину! Но писатель Майер поднялся навстречу, с крайним изумлением на лице, которое и могло быть единственным чувством, охватившим неискушенного немца, увидевшего вдруг перед собой Алекса Галлахера, управляющего подразделением компании «Бритиш Тайрз», тонкого ценителя муз и музыки, своего астрального брата и телепатического родственника. Руку удивленный Зигфрид все же протянул, но на крепкое пожатие ответил вяло и бесцветно, как и подобает удрученному невинному узнику.

– «Марсиансианская схватка» – просто шедевр! – продолжил он. – Может, стоит предложить ее Голливуду?

– Может быть, – вздохнул Майер. – Когда закончатся все недоразумения…

– О, конечно! – сказал Алекс. – А какие, собственно, недоразумения?

– Похоже, меня приняли за кого-то другого! Наверное, за наркодилера или сутенера, представляете? – Немецкий писатель горестно взмахнул руками.

– Для сутенера вы выглядите слишком интеллигентно. Может, вас принимают за шпиона? – предположил Алекс.

Держался он холодно и отстраненно. Немудрено: ситуация щекотливая, а личное знакомство с подозреваемым в шпионаже не добавляет баллов в карьере сотрудника ЦРУ. Хотя и не снимает их. Все зависит от того, как это знакомство подать. Но сейчас поведение моего знакомца скорей обнадеживало. Было бы хуже, если бы он бросился меня обнимать: «Зигги, дружище, как я по тебе соскучился! Давай поговорим откровенно, как добрые друзья!» Это бы означало, что он доложил начальству о наших контактах в Ницце и полон решимости использовать их, чтобы меня «расколоть». А судя по избранной линии, он мог и сообщить о случайной, ни к чему не обязывающей летней встрече, но не стремится вылезти из кожи, чтобы меня провалить. Хотя в подобной ситуации никогда не скажешь наперед, что у человека на уме и что он собирается сделать.

– Ну, какой из меня шпион? – неприятно удивился Зигфрид Майер и принужденно улыбнулся. – Надо же! Даже смешно, ха-ха…

Но лицо мистера Галлахера было очень серьезно.

– Самый обыкновенный. Можно назвать шпиона разведчиком – дела это не меняет.

Мистер Майер разозлился.

– Я не шпион, я – писатель! И горжусь этим! Я пишу книги! Я творю! Я живу на Марсе! Там нет автомобилей, нет закусочных «Старбакс», нет футбольных болельщиков, наркодилеров, сутенеров… И шпионов там тоже нет!

– Ого. Кто-нибудь на Марсе может подтвердить вашу личность? – спросил Алекс совершенно серьезно. – Сказать: да, это писатель Зигфрид Майер, вот его медицинская страховка, вот его купчая на недвижимость, вот булочная, где он отоваривается каждое утро?

– На Марсе нет булочных! – отрезал Зигфрид.

– Я догадываюсь, мистер Майер. А в Германии, на вашей родине, – есть?

– Есть! Все подтвердят! Можете проверять сколько угодно! Пытать утюгом моего издателя, дантиста, финансового агента, соседку фрау Хеншель, ее дебильноватого племянника и ее кошек! Десятки свидетелей! Нет, сотни! Мои книги свидетели! Все мои читатели свидетели, а их тысячи! Зигфрида Майера знает вся Германия!

Я говорил очень уверенно, как говорят чистую правду. Но сейчас правда была, как бы это лучше сказать… несколько замутненной. Образ немецкого писателя напоминал голограмму: осматривай со всех сторон, но не трогай, иначе рука провалится в пустоту. Зигфрид Майер действительно существовал, поэтому свидетельство о рождении, которое много лет назад попало в руки нашей Службы, было настоящим и выданный на его основании паспорт – тоже. Настоящими были и некоторые моменты биографии Майера, так называемые базовые точки. Ее делали наши специалисты – создатели чужих биографий, когда-то я тоже занимался этой работой. Некий молодой человек получает паспорт Зигфрида Майера, год учится в колледже в Мюнхене, потом пропадает из жизни, а через пять – семь лет другой молодой человек живет под его именем в Бамберге и работает официантом в закусочной, а затем снова исчезает… Так Майер «засвечивается» в нескольких пространственно-временных точках, и любая последующая проверка стопроцентно подтвердит его пребывание здесь… Но где он находился в промежутке между ними – никто и никогда установить не сможет. И где находится настоящий Зигфрид Майер – тоже никто не знает. Фрау Хеншель видела меня ровно два раза, я подарил ей свою книгу, и она под присягой подтвердит, что ее сосед-писатель очень милый человек, но все время разъезжает по миру. И лучше бы никто не проверял – где он разъезжает… А книги вообще самое слабое место. Это блеф – мыльный пузырь. Вместо указанных многотысячных тиражей они отпечатаны в паре сотен экземпляров. Многочисленные отзывы в прессе, письма читателей, статьи критиков и прочий информационный фон создан нашей Службой.

– И не только Германия – весь мир! – нервно кричу я, потому что между большой и маленькой ложью нет никакой разницы.

– Не надо кипятиться, мистер Майер, – сказал Алекс.

– Как не кипятиться?! В Берлине срываются важные встречи, через неделю я должен сдать первую часть ру-кописи в издательство… А вместо этого торчу тут, как идиот!

– Мне очень жаль, – он пожал плечами.

Повисла пауза. Долгая. Неловкая. В левом углу, как раз за спиной Алекса, стояли огромные напольные часы. Я видел, как вздрогнула и сдвинулась с места минутная стрелка.

– Вы, наверное, голодны? – спросил Алекс и полез в свой пакет, вынимая из него свертки в более тонкой бумаге и большие закрытые стаканы с тем же логотипом «Макдоналдс». – Гамбургеры, молочный коктейль, а кофе я закажу свежий.

– Спасибо, – наверное, в моем голосе прозвучали саркастические нотки. – Давно не пробовал гамбургеров. Кофе, наверное, растворимый?

Алекс снова пожал плечами.

– Это, конечно, не «Альжер», не «Цитронель» и даже не «Фого де Чао». Но нормальная свежая американская еда.

– Согласен. Что ж, как патриот Америки… – Майер развернул гамбургер, сжал мягкую булочку, чтобы легче поместилась во рту, откусил большой кусок.

– Зачем вы расспрашивали сотрудников НАСА о параметрах спутника-разведчика? – спросил Алекс. – Интересовались значком Национального разведывательного агентства?

– Каким значком? – удивился я.

– Тем самым, мистер Майер. «Видим сквозь ночь». Который вы даже хотели выменять у Тома Бэнкса, но у того хватило ума отказаться…

Это уже была явная подсказка.

– А-а, кругляш с совиными глазами!

– Именно.

– И что тут такого? – вопросил я. – Неужели это какой-то особенный значок? Я увидел его на лацкане пиджака менеджера НАСА, он мне понравился. Но Том отказался меняться.

– Да, – кивнул Алекс. – Кстати, он его потерял. Уронил в реку.

– И в этом тоже я виноват?

Мой бывший друг молчал.

– Это просто чудовищно! – заявил я с апломбом. – Безосновательные подозрения, какой-то идиотский значок, и из-за этих глупостей я уже неделю сижу под арестом!

Снаружи полил дождь. Я видел, как из-за деревьев выбежал человек в штатском и вприпрыжку устремился к дому.

– Вы не под арестом, вы в гостях.

– Тогда нельзя ли попросить кого-нибудь из гостеприимных хозяев привезти мне хорошую порцию лазаньи и бутылочку кьянти? – дерзко сказал я. – Что-то мне надоела американская еда!

* * *

– Улик ноль. Дело дохлое.

Техник закрыл за собой дверь, сел в кресло, закинул ногу за ногу и положил папку на колени.

– Парни, это ведь было ясно с самого начала. У вас нет ничего. Вам нечего ему предъявить.

Агент Циммер посмотрел на агента Брауна и почесал пальцем щеку.

Они находились в кабинете в северном крыле «Дома свиданий». Коттедж, расположенный в заповедной зоне на самой границе штата Делавер и округа Колумбия, имел и официальное наименование, что-то вроде «рекреационная база N, строение номер такой-то». Но сотрудники ФБР чаще называют его именно так – «Дом свиданий». Откуда это название, догадаться нетрудно, если знать специфику работы данного ведомства.

По металлической крыше гулко барабанил дождь. Из окна просматривалась вертолетная площадка – там стоял похожий на синюю рыбину «Bell-430», на котором сюда прибыл Техник.

– Так объясните мне, пожалуйста, – ровным голосом сказал он, – зачем было впрягать в это дело «фирму» и меня лично?

Агент Циммер пожал плечами.

– У нас есть заявление Джона Стивенса и Барбары Дельпино… Речь идет о государственной безопасности. Мы обязаны были отреагировать.

– Чего же не реагируете?

Агент Браун пошевелился в своем кресле, тяжело вздохнул.

– Ситуация резко изменилась. Мы подозревали, что он подбирается к сверхважному спутнику космической разведки. А этот спутник перестал существовать. Так что актуальность дела утрачена…

Техник ненадолго задумался.

– Значит, навредить нам он уже не может?

– Как можно навредить взорвавшемуся спутнику? – мрачно спросил агент Циммер.

– Тогда чего же вы хотите? Намазать ему зад горчицей?

Браун снова вздохнул.

– Мы хотим перетрясти его биографию. Если он не тот, за кого себя выдает, мы сможем предъявить обвинение в незаконном въезде в страну по подложным документам. А в тюрьме он станет разговорчивей…

– Очень хорошо, – кивнул Техник. – А я при чем?

Циммер вздохнул.

– Наши возможности в Германии, да и вообще в других странах, весьма ограничены. А для вас это привычное поле действий…

Техник покачал ногой, хмыкнул.

– Ага. Значит, мы должны сделать вашу работу для того, чтобы вы хоть за что-то упекли в тюрьму известного писателя из дружественной страны?

– Да, – цинично кивнул Браун. – У ФБР нет своей резидентуры в Германии. Если начать переписку с тамошней полицией, то это займет уйму времени. Мы не можем его столько держать, поэтому рассчитываем на вашу помощь…

– Ну, раз так… Ладно!

Техник встал с кресла.

– Кстати, парни. Кому-то из вас придется каждый день гонять в ресторан и привозить ему приличную еду. Что-нибудь из итальянской кухни: лазанья, паста, говядина, сыр, вино – но только хорошее. Овощи. Можно морепродукты. Иначе он пожалуется, и выяснится, что вы держали его зря. Тогда вам придется объясняться с германским послом… И будет большой международный скандал!

Агент Браун вопросительно посмотрел на агента Циммера. Тот пожал плечами.

– В километре есть хороший ресторанчик. Сколько дней уйдет на проверку?

– Дня два. Или три.

– Ну, три дня продержимся.

– Счастливо оставаться!

Техник прошел к выходу, открыл дверь и вышел. Через несколько минут загудел двигатель вертолета.

* * *

Москва, 24 октября 2011 г.

Из рабочего блокнота майора Евсеева:

«7:00 утра. Бреюсь в ванной. Из кухни доносится запах кофе. В гостиной бормочет телевизор. Марина в одних трусиках сидит в позе полулотоса и смотрит новости (говорят, занятия йогой и телевизор несовместимы, но только не для нее!). Когда она закончит, а я побреюсь, мы будем завтракать. За завтраком обсудим, куда поехать на выходные. Наверное, в Суздаль. Снимем отель на берегу Каменки, днем будем гулять по городу, вечером поужинаем в “Квасной избе”. А может, поедем в Псков. Или в Новгород… Идиллия! Жизнь опять вошла в привычное русло. Никаких перелетов, отчетов, казарм, подводных лодок. Никаких президентов, министров и генералов. Я счастлив. Тихо, по-обывательски счастлив. Это даже сложно объяснить…

И вдруг посреди этого розового сиропа – Маринкин вопль:

– Юра! Юра! Иди сюда! Скорее!

Что-то в новостях показывают.

Честно говоря, сердце екнуло. Первая мысль: очередное ракетное ЧП. Американский спутник “зомбировал” нашу ракету, она упала на большой город. Псков. Новгород. Суздаль. Или летит сейчас на Москву. Или еще что-то в этом роде.

Я отложил бритву и выбежал в гостиную. На широком плоском экране – компьютерная анимация. Космос, земной шар; огибающая его крупная точка, за которой остается красная линия. Точка движется, но вдруг превращается в красную звездочку, обозначающую взрыв, вокруг разлетаются маленькие точечки, образуя небольшое облачко, которое, расползаясь, движется дальше.

– Сбили НЛО, – сказала Марина, перекладывая ножки. – По всем каналам передают. Инопланетный корабль-невидимка. Там ничего не было, пустое место, а спутник на что-то наткнулся, и – взрыв! Неужели они и вправду существуют?

Из-за ее трескотни мне было ничего не слышно. Взял пульт, сделал громче.

– …Авария произошла над территорией Восточной Сибири. Как информировали сотрудники Сети космического слежения США, сегодня в 02:56 по московскому времени российский спутник “Космос-2251” столкнулся на околоземной орбите с неопознанным объектом. В результате столкновения спутник полностью разрушен…

Бесстрастный голос диктора сопровождал повторяющиеся кадры анимации. Красная линия расцветает звездочкой-взрывом и исчезает, оставляя рой осколков. Расцветает – исчезает. Пошла нарезка из кадров хроники 90-х: старт “Союза” с “Космосом-2251” на борту, торжественный доклад Министра обороны Грачева Президенту Ельцину на фоне российского флага… Потом – кадры из “Звездных войн” Лукаса: космические корабли сталкиваются, разлетаются в огненную пыль…

– Неопознанный объект, слышал? – вставила Марина. – Я еще в детстве всяких фантастических фильмов насмотрелась, как они прилетают и всех нас завоевывают. И все надеялась, что на нашем веку такого не случится. А они уже здесь, представляешь? Я просто в трансе.

– Помолчи! – сказал я.

Комплекс “Окно” на Памире, купола телескопов ВАУ. Съемка старая, поворотные механизмы еще выкрашены в сочный оранжевый цвет. Сейчас он иногда пробивается под облупившейся зеленой краской. Напористый молодой голос упруго бился в динамиках:

– …Некоторые информагентства, ссылаясь на источники в Роскосмосе, передают, что речь идет о столкновении с “объектом-невидимкой”, который не наблюдался ни астрономами-любителями, ни профессиональными станциями слежения. На пути движения российского спутника не было никаких препятствий. Средства слежения проводят постоянный мониторинг орбит искусственных космических объектов, и в данном случае ничего не предвещало аварии… О возможном неземном происхождении объекта свидетельствует тот факт, что он не включен в международный кадастр космических аппаратов, кроме того, ни одна из “космических стран” не заявила о потере своего спутника. Хотя более реалистичной, конечно, является версия о столкновении “Космоса” с метеоритом…

– А в “24 часах” говорили, что его подбил инопланетный разведчик. – Марина поправила коврик и приняла позу полного лотоса. – А еще, что вокруг Земли их полным-полно, они все время наблюдают за нами, а мы и не догадываемся.

– Это точно, – сказал я.

На экране появилось лицо обладателя упругого голоса – молодого человека с отпечатком всезнания на лишенном морщин челе.

– …Российский спутник “Космос-2251” был запущен в 1993 году. Он выработал свой ресурс через два года и все это время бездействовал, по сути превратившись в космический мусор. Есть версия, что незадолго до столкновения спутник совершил маневр и перешел на более низкую орбиту. Так ли это, Николай Константинович?

На экране появился командующий Космическими войсками. Он сидел за столом в мундире и старательно хмурил брови.

– Нет, конечно. Там топливо закончилось еще в прошлом веке! – буркнул он, и было видно, что его раздражают дилетантские вопросы.

– У вас есть версии причин аварии?

– Мы будем разбираться с этим вопросом. Версий пока нет.

– Мог ли “Космос-2251” столкнуться с другим спутником, который каким-то образом выпал из поля зрения наших наблюдателей?

– Это невозможно! – отрезал командующий. – Мы отслеживаем на орбите даже объекты размером с булавку, поскольку любая мельчайшая частица способна нанести большой вред. Чтобы мы не заметили спутник – такого быть не может. Все спутники учитываются и каталогизируются, все они находятся под контролем. К тому же не мы одни наблюдаем за околоземным пространством. Нас бы предупредили о возможном столкновении коллеги из США, Германии, Франции, других стран. Да и скандал был бы крупный…

– Значит, ни одна из стран не заявляла протест в связи с аварией? – спросил назойливый ведущий.

– Нет, конечно. Только мы можем жаловаться на потерю аппарата. Второго участника столкновения ведь не существует! Хотя некоторые ваши коллеги утверждают, что пострадали инопланетяне…

– А может быть, наш “Космос” столкнулся с метеоритом?

– Это самое вероятное объяснение.

Тут мне показалось, что на лице командующего мелькнула улыбка. Буквально на мгновение.

– Ну а то, что на околоземной орбите появилось еще одно облако мусора… – Он опять нахмурил брови. – Конечно, это никому не нравится. Но мы тут ничего сделать не могли. Это не наша вина. Надеюсь, скоро осколки сгорят в плотных слоях атмосферы.

Я выключил телевизор.

– Так это метеорит, – разочарованно проговорила Марина.

– Ну конечно же! – воскликнул я.

– Почему ты так улыбаешься?

– Ты очень соблазнительно выглядишь…

Марина польщенно подкатила глаза и захлопала в ладоши, хотя в моих словах была только половина правды. А вторая заключалась в том, что с оперативной точки зрения любимую жену можно было рассматривать как усредненного представителя планеты Земля, отобранного методом случайной выборки. И ее реакция оказалась такой, на которую мы рассчитывали. Очень хорошая реакция… И средний француз, и средний немец, и средний американец тоже поверят, что “Космос” погиб от удара метеорита. Правда, определенная часть согласится, что это происки инопланетян, но с такой версией тоже можно смириться…

– Вставай, пойдем завтракать! – Я протянул руку, поднял Марину, и мы пошли завтракать. А ближе к обеду мне на службу по закрытой связи позвонил Юрий Яковлевич.

– Поздравляю, – сказал он. – Догадываешься с чем?

– Догадываюсь, – сказал я. – Слышал. И даже смотрел в новостях.

– Мне тут каждый час приходят данные с детекторов на “полосе контроля”. Помнишь операцию “Сеть”?

– Конечно, помню. Двадцать одна тысяча пятьсот семьдесят семь датчиков. Закрываю глаза – и они все передо мной. Кружатся.

– Кружатся даже? – удивился Юрий Яковлевич. – Так вот, все затихло. Ни одного всплеска, даже малейшего. Если так пойдет, на следующей неделе – пробные испытания. Опять в Баренцевом.

– Надеюсь, мое присутствие там не обязательно?

Юрий Яковлевич усмехнулся.

– Тебя позовут позже, Петрович. Если все накроется – то снова работать. А если все закончилось – то получать награду.

– А как супостаты?

– Думаю, очень расстроены. Но виду не подают. Не могут же они признаться, что нелегально запустили невидимый и вредоносный аппарат? Это же самих себя высечь!

– Да, красивая комбинация, – сказал я. – А кто ее придумал?

– Что придумал? – не понял Юрий Яковлевич. – А-а, ты про это… Бах-тарарах… Не знаю. Да это и не важно. Главное, что проблема решилась и все довольны.

– Я доволен. Вы довольны. А вот где-то далеко отсюда, за океаном, кто-то сейчас на стену лезет. Или пьет с горя.

– Пить вредно, – сказал Юрий Яковлевич назидательно. – Но это их проблемы.

Что ж, тоже правильно…»

* * *

Окрестности Вашингтона. Спецобъект ФБР

28 октября 2011 г.

Агенты Циммер и Браун выглядели нашкодившими щенками. Их обычная уверенность испарилась, и они старательно отводили глаза. Видно, чувствовали, что окончательно сели в лужу.

Техник обошелся без рукопожатий, молча опустился в кресло, достал из папки бумаги и разложил перед собой.

– Надеюсь, писатель в порядке? – поинтересовался он.

– Что ему сделается, – буркнул Браун. – Он лучше нас живет. Ест изысканные блюда, пьет дорогие вина. Валяется вон, телевизор смотрит. Как на курорте…

Техник покосился на монитор камеры наблюдения. Зигфрид Майер возлежал на диване в гостиной с телевизионным пультом в руке. Он был безукоризненно выбрит, аккуратно причесан, с повязанным на шее шелковым платком. На пленника он походил мало. Технику даже почудился пряный аромат «Hugo Boss Baldessarini».

– Курорт – это хорошо, – сказал он. – Может быть, удастся избежать международного скандала…

Циммер посмотрел на Брауна. Потом на Техника.

– То есть… Он чист?

– Насчет чистоты не знаю, я не гигиенист. Во всяком случае, писатель Зигфрид Майер – это писатель Зигфрид Майер, а не кто-то другой. Он внесен в домовую книгу, в налоговый реестр, зарегистрирован в 12-м районном отделении полиции Берлина, поскольку сдает квартиру под охрану на время своего отсутствия. Да, в Берлине он бывает не так уж и часто, это единственный подозрительный момент…

Браун что-то пробормотал. Техник вопросительно посмотрел на него, но тот махнул рукой: не важно.

– …А когда бывает, то всегда здоровается со своими соседями. Они его помнят. Он лечит зубы в клинике на углу Курфюрстендамм и Уландштрассе. Стрижется в салоне братьев Лех на Тиргартенштрассе. Закупается продуктами в «Микс Маркте» на той же улице. Продавщицы его тоже очень хорошо помнят, а одна из них, как я полагаю, даже знакома с ним достаточно близко. Теперь что касается его профессиональной деятельности. Зигфрид Майер является действительным членом научного общества «Универсум», что в городке Мюльхаузен-Штадт. К науке данное общество никакого отношения не имеет, скорее это клуб уфологов-любителей, страдающих графоманией. Но, согласно протоколам общества, мистер Майер числится там архивариусом и примерно раз в полгода выступает с докладом.

Циммер покраснел и закашлялся. Техник подождал, пока он успокоится, затем продолжил:

– Та же ситуация и с Всемирной академией высшего сознания в Бангкоке. Почетный академик, обладатель титула «Познавший третью ступень бытия». Кстати, по случаю присвоения этого звания дал обед для академиков в ресторане отеля «Ройял Орхид Шератон», где произнес прочувствованную речь… Здесь все есть! – Техник подвинул к ним стопку бумаг на столе. – Можете ознакомиться на досуге.

Браун уставился в бумаги. Циммер набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул.

– Вот задница! – сказал он. – И все это время мы, как идиоты…

Он махнул рукой.

Техник посмотрел на часы.

– Думаю, выяснить, кто есть кто, вы сможете и позже, – сказал он. – А сейчас в наших общих интересах избавиться от этого типа как можно скорее. Чем быстрее он покинет США, тем целей будут ваши задницы.

Агент Циммер задумался, потом кивнул.

– Пожалуй. Вот скотина! Как он нас подставил! А мы каждый день возили ему жратву…

– Действительно, неблагодарный тип, – сочувственно согласился Алекс. – Я собираюсь прямо сейчас отвезти его в аэропорт.

– Будем обязаны, – мрачно произнес Браун. – Я уже поработал официантом и таксистом быть не хочу.

– У вас есть ровно пять минут, чтобы проститься с мистером Майером и озвучить какие-то положенные в таких случаях протоколом фразы, – сказал Техник.

– Извиняться, что ли? – сказал Браун. – Перед этим, черт его дери…

– Это вам решать. И желательно побыстрее.

* * *

Машина мчалась на северо-запад, в сторону аэропорта Даллеса. Стрелка спидометра застыла в районе восемьдесят миль. Мы молчали. Алекс смотрел на дорогу, лишь изредка отрывая взгляд от лобового стекла, чтобы переключить радиостанцию или поправить громкость приемника. Почти на всех станциях передавали франкоязычную музыку – рок, хип-хоп, шансон…

– Такое впечатление, будто вас сегодня завоевали французы, – сказал я.

– И сегодня, и вчера, – сказал Алекс. – И всю неделю. Дни культуры Франции в США. Большая французская вечеринка. К счастью, она уже заканчивается.

– Что ж, вино у них неплохое, не спорю, – сказал я. – И кухня. А с культурой… – Я покачал головой. – Кроме Глюка и Дебюсси – ни одного приличного композитора.

– То ли дело вы, немцы! – усмехнулся Алекс.

– А что? Немцы – великая нация! – сказал я. – Брамс, Бетховен, Вагнер…

– Шнитке, – сказал Алекс.

Я посмотрел на него. Шнитке – потомок поволжских немцев, но в общем-то российский композитор. Русский. И это общеизвестно. Я понял намек и промолчал. Алекс тоже не стал продолжать тему. Через какое-то время он выключил радио и прибавил скорость.

На Массачусетс-авеню выстроилась пробка. Пропускали длинную процессию, состоящую из девушек, одетых в короткие сине-красно-белые юбки. Они размахивали французскими флагами, играли на саксофонах, махали блестящими жезлами и распевали «Марсельезу».

– Да, кроме вина и кухни еще есть французские женщины! – вспомнил я. – Посмотри, у них даже трусики в сине-красно-белую полоску!

– Они тут всю неделю ходят, – сказал Алекс, поглядывая на часы. – В трусиках и без трусиков. Вчера на Шестой улице был Большой карнавал бикини. Позавчера – «Мулен Руж» в парке «Гарфилд»…

– А я все это время просидел у вас под замком!

– Да, это возмутительно, – согласился Алекс. – В качестве компенсации я отправлю тебя парижским рейсом – это ближайший. И им летит часть французской делегации – библиотекари и музейщики.

Минут через десять процессия прошла. Алекс полез в бардачок, достал оттуда «мигалку», поставил на крышу. Включил сирену. Пофафакал сигналом для самых непонятливых. Машины впереди стали послушно сползать на правую полосу, и вскоре перед нами образовался свободный ряд.

Алекс утопил педаль газа и, подмигнув, сказал мне:

– Ну что, Зигги, какой немец не любит быстрой езды?

Я опять понял намек и опять промолчал. Не время и не место сейчас состязаться в остроумии: в машине тоже могут быть «жучки».

Мы неслись со скоростью сто двадцать миль в час и успели вовремя. Алекс заехал прямо на летное поле и остановился в ста метрах от огромного горбатого «Боинга-747» на который уже шла посадка. Мы вышли из машины.

– В Ницце мы хорошо провели время, – сказал Алекс.

Невидимая стена отчуждения между нами исчезла. Он вновь превратился в замечательного простецкого парня, моего курортного приятеля.

– Очень хорошо, – уточнил я.

– Там не было забот.

– И вранья.

– Нет, вранье было, но в малых дозах.

– Можно сказать, в микроскопических.

– Зато там была дружба.

– И любовь.

– Может быть, видимость любви?

– Пожалуй, так будет точнее. Но не хотелось бы подвергать уточнениям и дружбу.

– Согласен. Это совершенно излишне.

– Там была безмятежная жизнь.

– Это мы видели ее такой. Там были разные жизни. И смерти.

– Ты имеешь в виду ту драку?

– Нет, там убили нашего ученого. Невосполнимая потеря. Я как раз занимаюсь этим убийством.

– «Не сумел уберечь – сумей отомстить», – говорят арабы.

– У арабов много мудрых мыслей. Но, к сожалению, они сами все чаще дают повод ими пользоваться. И в этой истории они замешаны. Хотя мы так и не смогли выйти на конкретных людей…

– «Долг платежом красен» – говорят русские, – я посмотрел прямо в спокойные серо-голубые глаза. – Ты ведь считаешься специалистом по русским?

– Считаюсь, – кивнул Алекс. – Во всяком случае, я знаю, что Айседора Дункан не певица, а танцовщица. Но, признаюсь по секрету, до конца русских так и не понял.

– От тебя это и не требуется. Тебе ведь надо найти убийц?

– Конечно.

– Галина Золотарева, русская, из Зеленограда, улица Свободы, 42, квартира 11. Выдает себя за немку, представляется Хельгой…

В глазах Алекса появился напряженный интерес. Но он молча слушал.

– Шенгенская виза открыта 23 июля, прилетела в Ниццу 6 августа рейсом из Берлина, здесь ее встречали люди, похожие на арабов. Таксист Шарль на красной «Альфа-ромео» знает многих из них. А 8 августа я видел ее в казино в Монако с вашим парнем. За час до того, как его убили.

Алекс молчал. Но по глазам было видно, что в его голове уже вовсю работает компьютер, составляя план розыска.

«…В консульстве ФРГ в Москве запросить копии документов гражданки Золотаревой. Там есть и фотография, и цель визита, и приглашающее лицо, и предполагаемое место проживания, и номер телефона. Возможно, что-то она наврала, но зерна правды всегда можно выковырять из плевел лжи. Проверить документы авиакомпании: когда взяты билеты, по какому документу (тут может всплыть второй паспорт), как оплачивались, какой телефон оставлен для связи (так можно узнать запасной номер). Возможно, выплывет номер кредитной карты, позволяющий отследить платежи в Ницце. Далее – аэропорт прибытия: записи видеокамер, опросы таксистов, персональный – Шарля. Скорей всего, удастся получить портреты ее смуглых «русских» друзей и информацию о них. А дальше – обычная отработка полученных данных, которая, скорей всего, закончится арестами преступников. Увы, и Хельги-Галины, которая будет именоваться соучастницей и если не даст чистосердечных показаний, то получит лет десять – пятнадцать, не меньше…»

Компьютер закончил работу. Алекс улыбнулся своей замечательной улыбкой и подал мне руку.

– Счастливого полета!

– Спасибо.

– Хорошо бы еще провести совместный отдых в Ницце.

– Или в каком-либо другом хорошем месте.

– В мире много хороших мест.

– Очень много. Но вряд ли это получится. Трудно представить, как мы будем созваниваться и строить отпускные планы.

– Очень трудно.

– Практически невозможно.

– По крайней мере, пока мы не оставим службу и не выйдем на пенсию.

– Ну какая у писателя служба? И какая пенсия?

– Да, смех один.

Мы все еще держались за руки. У Алекса была крепкая ладонь и теплая сухая кожа. Как у меня.

«Боинг», словно огромное чудовище, всосал в себя длинную вереницу пассажиров. Мы синхронно посмотрели на одинаковые часы.

– Тебе пора. Твой билет у стюардессы. Первый класс.

– Спасибо! Тебя что-то беспокоит? У тебя печальные глаза…

– При больших тиражах твоих книг нет в магазинах.

– Их быстро раскупают. Это хорошо.

– Да. Плохо, что продавцы не знают таких успешных изданий.

– Я это учту.

– Прощай, Дмитрий!

– Прощай, Збигнев!

«Алекс» развернулся и быстро зашагал к автомобилю. Я знал, что он не обернется, как положено в сентиментальных фильмах. И я, не оборачиваясь, побежал к трапу, с которого стюардесса в синей униформе строго и требовательно махала мне рукой.

– Посадка окончена, месье! – поджав губы, сказала она, когда я поднялся к овальному проему люка. – Вы опаздываете и всех задерживаете!

– Извините, мадемуазель, это последние хлопоты, которые я вам доставил, – произнес я с акцентом коренного парижанина и улыбнулся.

Губы девушки в синем разгладились, тон смягчился.

– Пожалуйста, месье, занимайте любое свободное место!

Пригнув голову, я нырнул в чрево летающего левиафана, вошел в широкий салон с двумя проходами между трех рядов кресел. И сразу же направился к свободному месту рядом с худощавой девушкой со струящимися по плечам блестящими волосами цвета вороньего крыла.

– У вас первый класс, месье! – послышался сзади голос стюардессы. – Прошу сюда.

Она указывала на ведущую в «горб» лестницу, но я отрицательно покачал головой:

– Спасибо, я останусь здесь.

Девушка увлеченно читала «Фигаро» и не оторвалась даже тогда, когда я сел рядом и принялся возиться с ремнем.

– Что-нибудь интересное, мадемуазель? – деликатно спросил я, стараясь, чтобы в моем голосе звучали волнующие модуляции. И, придвинувшись поближе, так что наши плечи сомкнулись, заглянул в газету, сразу наткнувшись на броский заголовок: «Катастрофа русского спутника». Ниже жирным курсивом набрано: «Движение на околоземных орбитах становится слишком напряженным: теперь и там случаются аварии, как на Елисейских Полях!»

– Совершенно фантастическое происшествие! – экзальтированно произнесла соседка и посмотрела на меня широко распахнутыми серыми глазами.

Я на миг лишился дара речи и, только сделав над собой усилие, с трудом вымолвил:

– Да, скоро и в космосе дорогу не перейдешь…

Но такое воздействие на меня оказала не эта сенсационная новость. Просто в соседнем кресле сидела волейболистка из Ниццы, та самая, в белом купальнике, о которой я не переставал думать все это время! Не может быть! Может, просто похожая девушка? Прическа вроде другая… Я осмотрел ее руки: тонкие запястья, изящные кисти… Незаметно скосил глаза вниз, на босоножки, – и тут все в порядке… Все равно не может быть!

– Вы меня не узнаёте?

Длинные ресницы хлопнули – раз, другой.

– А разве мы знакомы?

– Конечно! Я Зигфрид Майер, писатель. В Ницце я дал вам автограф. Помните?

И тут же по мелькнувшему в серых глазах интересу я понял, что не ошибся.

– А-а-а, написали на мяче… – Она засмеялась. – Теперь помню! Разве бывают такие совпадения?

Закон больших чисел не проявляет своих милостей дважды. Разве что для очень хороших людей, к которым я, безусловно, отношусь… Теперь все стало на свои места.

– Но тогда у вас была другая прическа.

– Да, я закалывала волосы… Вы всегда запоминаете такие мелочи?

– Это совсем не мелочь! И потом, я вообще все про вас знаю. Вы приезжали на Дни французской культуры. А работаете… библиотекарем! Так?

– Да, библиотекарем, в Руане… Откуда вы знаете?

– Сейчас я вам все расскажу. Рассказ будет длинным, но и полет долгий, к тому же здесь должны подавать хорошее шампанское…

«Боинг» уже шел на взлет.

* * *

Москва, Центр разведслужбы

30 октября 2011 г.

– Товарищ генерал, пришло сообщение от Писателя, – дежурный майор положил на полированный стол бланк с расшифрованным сообщением.

– Странно! Ему самому пора прибыть, а он шифровки шлет…

Генерал Иванников взял краснополосый бланк в руки, пробежал глазами, задумчиво выпятил нижнюю губу, потом перечитал вслух: «По оперативной необходимости должен заехать в Руан на три или семь дней. Писатель».

Иван поднял на майора непонимающий взгляд.

– Интересно, от чего зависит – на три или на семь?

Эпилог

Из рабочего блокнота майора Евсеева:

«Все контрольные пуски в ноябре – декабре прошли успешно. И “Молнии” из глубины Баренцева моря, и “Бриза” с “Белого Лебедя”, и “Воеводы”, и “Тополя”. Ура! Мы нейтрализовали зловредное излучение “Невидимого глаза” и вернули России ракетно-ядерный щит. И, что немаловажно, – меч тоже! Приятно, что я тоже внес вклад в эту работу… И вот 30 декабря – награждение в Кремле. Ясное голубое небо, солнце, под ногами хрустит свежий пушистый снежок, мы собираемся возле Кутафьей башни и проходим внутрь организованной группой.

Нас всего трое: Юрий Яковлевич, Никонов и я. Ни Гуляев, ни Царьков, ни многочисленные военные в наградной список не попали. Впрочем, когда мы прошли в Георгиевский зал, там оказались еще претенденты – командующий космическими войсками Зыкин, полковник Гнетов с Памира да директор Свр с двумя неизвестными личностями. Когда стали вызывать для вручения наград, прозвучали их фамилии: генерал Иванников и подполковник Полянский. Последний на этом награждении казался инородным телом: лощеный красавчик с тщательно уложенной прической, в отличном костюме с блестящим отливом, тщательно подобранной рубашечке и галстуке – метросексуал какой-то! За какие такие “боевые заслуги” его наградили?! Скорей всего, вписали в наградной лист чьего-то родственника! А настоящие трудяги остались за кадром: что капитан Синицын с Памира, что неизвестный разведчик из самого логова супостатов…

После награждения был фуршет, но этот Полянский на него не остался. И хорошо: он мне не понравился».

Ростов-на-Дону – Ницца

2006–2012 г.

Примечания

1

АПЛ – атомная подводная лодка.

2

ФСО – Федеральная служба охраны.

3

МБР – межконтинентальная баллистическая ракета.

4

Слова из песни Александра Городницкого «Про американнских подводников».

5

Марина – стоянка яхт.

6

ШПУ – шахтная пусковая установка.

7

ТПК – транспортноопусковой контейнер.

8

ПС – пусковая система.

9

АПР – автоматический подрыв ракеты.

10

«Сотая школа» – кодовое название разведшколы

11

Пребывание разведчика в чужой враждебной среде на профессиональном сленге называется работой «на холоде».

12

UTC – мировое координированное время.

13

«Маяк» – условный сигнал.

14

DST – внутренняя контрразведка МВД Франции.

15

«Эрмитаж» – фешенебельный отель в Монте-Карло.

16

ВСК – военно-следственный комитет.

17

Годок – флотский вариант названия старослужащего – «дед».

18

Эта история описана в романе «Рок-н-ролл под Кремлем».

19

Премия Тьюринга – самая престижная международная премия в области информатики и программирования, составляет 250 000 долларов.

20

КДУ – корректирующая двигательная установка.

21

Гептил – крайне токсичная составляющая ракетного топлива.

22

Стросс-Кан – глава Международного валютного фонда, обвиненный в изнасиловании чернокожей горничной в нью-йоркском отеле.

23

«Янтарь» – система определения радиоактивных веществ.

24

Линия «Ш» – шпионаж.

25

Линия «П» – политическая разведка.

26

Персона нон грата – нежелательное лицо, подлежащее высылке из страны пребывания.

27

СВД – снайперская винтовка.

28

Пентотал натрия – «сыворотка правды».

29

«Фейс» – сленговое название сотрудника ФСБ

30

«Моменталка» – мгновенная передача материалов при коротком контакте.

31

Джимены – сленговое наименование агентов ФБР.

32

Полиграф – детектор лжи.

33

ЦУП – центр управления полетами космических аппаратов.

Content

Данил Корецкий
Эмблема с секретом

Пролог

Глава 1 Отдых у моря

Глава 2 Мощь ракетного щита

Глава 3 Приятные знакомства

Глава 4 Красиво жить не запретишь

Глава 5 Космический супершпион

Глава 6 Пойди туда, не знаю куда

Глава 7 Памятный знак

Глава 8 Техник в Москве

Глава 9 Зигфрид Майер в Вашингтоне

Глава 10 Операция «Сеть»

Глава 11 Повод к войне

Глава 12 Сплошные непонятки

Глава 13 По следу невидимки

Глава 14 Четвертый спутник

Глава 15 Старый знакомый

Эпилог

Примечания