Яна Дубинянская

САД КАМНЕЙ

Это оникс, детка. Осенний оникс, самый грустный и спокойный камень. Как будто расходятся круги по воде, по черной воде непроницаемого пруда в ноябре. И случайное солнце, мягкий желтый лучик вот тут, на срезе. Сейчас у нас лето, но ты же помнишь, какая бывает осень?

Это яшма.

Когда природа хочет нарисовать красивую картину, она берет яшму. Рисует, а потом прячет внутри камня, но если постараться, можно найти. Здесь море, видишь? Волны, большие, зеленые и чуть-чуть коричневые, а на горизонте маленький кораблик. Вот закат: солнце, как яблоко, а вокруг него розовые облака. Тут у нас лес, деревья, в камне они называются дендритами, тут опять море, только гладкое, штиль, и чайка летит. Яшма бывает разноцветная, какая хочешь. И черная тоже. А теперь смотри, портрет девочки. Не видишь? Вот у нее глазки, вот улыбка, вот косичка с бантиком…

Это сердолик.

От слова «сердце». Ничего, что желтый, сердце на самом деле тоже немножко желтое, его только рисуют красным. Необработанный не очень красивый. А вот сердоликовые бусы. Бусинки не совсем круглые, они все разные и по форме, и по оттенку, потому что одинаковых камней, как и человеческих сердец, не бывает. Да, эти две по краям — почти, правда. Но ты присмотрись получше.

А сейчас я покажу тебе фокус. На что похоже? Правильно, на яйцо. На большое-большое яйцо здоровенной птицы, страуса, наверное. А теперь посмотрим, что у него внутри. Поднимаем крышечку…

Это горный хрусталь.

Друза. Так говорят, когда камни вырастают вместе, словно букет кристаллических цветов. Давным-давно, в самые что ни на есть незапамятные времена в этом сером камне образовалась полость, пустое место. И в ней начали расти кристаллы горного хрусталя, прозрачные, сверкающие, спрятанные, как сокровище. Если б я их не нашел, они так и заполнили бы собой всю полость, нескоро, через миллионы лет. Но я знаю, как искать, знаю один секрет. Смотри внимательно. Закрываем крышечку назад. Видишь — тоненькая беленькая полоска? Когда найдешь круглый или овальный камень с таким пояском, его надо расколоть молотком и посмотреть. Правда, там может ничего и не оказаться. Совсем-совсем ничего. И обидно.

Вот еще один такой камень-яйцо. Открываем. Что у нас тут? Малюсенькие фиолетовые кубики, и теснятся по краю, чтобы все поместились, им досталась очень маленькая полость, одна на всех. Это флюорит.

А это авантюрин.

Камень, в котором живут золотые искры. Вспыхивают на солнце, гаснут в тени, они и в самом деле живые, честно. Камень чудес и приключений. Ты любишь приключения? Любишь, я знаю. А если тебе кажется, что в жизни их не бывает, что все темно и тускло, то ты глубоко ошибаешься. Очень просто: берем и поворачиваем лампу, направляем луч… Загорелись, видишь?!

Это барит, роза пустыни.

Каменный цветок, выросший в песках, без капли воды. Кажется мертвым. Самым мертвым из всех камней, потому что очень похож на живую, настоящую розу, другие-то камни не притворяются живыми. Но она все-таки из пустыни. Там все по-другому. Там приходится иногда вот так.

Это аквамарин.

«Аква» — значит «вода», «марина» — «морская»… Да что ты говоришь? Мое любимое имя. Аквамарин — это берилл, бериллов на свете много, прозрачных, разных цветов, но он самый красивый из всех. Красивее моря вообще ничего не бывает. Запомнила? Аква-марин.

А это ты наверняка знаешь. Янтарь.

Смола древних деревьев, умница. Загляни сюда, в увеличительное стекло. Маленькая-маленькая мушка прилипла когда-то к смоле, не повезло. Зато она сохранилась в камне навечно, а так давным-давно бы исчезла. Янтарь теплый, живой, солнечный, из него часто делают украшения, бусы, серьги. Не знаю, почему-то я не люблю янтаря. Он и не камень на самом деле. И потом, жалко глупую мушку.

Не устала?..

Это гематит.

Это опал.

Малахит.

Агат.

Бирюза.

Турмалин.

Халькопирит…

* * *

— А теперь выбери себе камушек, и пускай мама купит его тебе на память.

— Я возьму все.

— Ну, не капризничай, выбери. Из этой коробочки.

— Они все мои! Я же их смотрела!! Все — мои!!!

— Женщина, заберите ребенка! Расколотит витрину — будете платить!

— Тихо, тихо, Маришечка, не надо, не плачь, пошли…

ЧАСТЬ

ПЕРВАЯ

Глава первая

ОНИКС

…Не найдут. Вот как я их всех!

Придерживая сбоку перекошенную аварийную занавеску, я пялилась в окно, и когда мимо проносился очередной полустанок — полосатые столбы, пара приземистых строений, тарелка-антенна, собака на цепи, кошка в окошке, бывает же такая жизнь, — хохотала, как сумасшедшая; да я, наверное, сумасшедшая и есть, все так говорят, шепотом, когда я не слышу. Стекло тряслось и дрожало под костяшками пальцев. Фляжка с чеканным тигром — Пашкин, между прочим, подарок, и вещь, несмотря на то что Пашка козел и всегда козлом останется, — еще плескалась в такт колесного перестука, но уже почти ничего не весила в ладони. Двое студентиков, соседей по купе, четвертый час курили в тамбуре, а квадратная тетка забилась на свою верхнюю полку и лежала там смирно, зубами к стенке, убедительно имитируя свое отсутствие — не только тут, но и вообще в бренном мире, который от этого лишь выигрывал. И в целом определенно начинал мне нравиться.

Лес. Дробный ритм темно-коричневых стволов сквозь листву. Золото, охра, умбра, багрянец, лимон, и всегда облетает быстрее, чем успеваешь отснять, всегда уходящая натура, я ненавидела бы осень, если б не так нечеловечески красиво. У самой насыпи — шляпка гриба из-под листьев, казалось бы, нереально разглядеть на такой скорости, а успеваешь: я давно догадывалась, что время совсем не то, чем оно притворяется. Прижаться лбом к стеклу, и вибрация на удивление послушно и быстро попадает в такт биения пульса. Вырвалась, вырвалась. Не догонят.

Мятая морда проводника в дверной щели, совершенно лишняя, диссонансная, да как он посмел, сволочь, скотина, вломиться, нарушить — его вообще не должно быть!!! Схватить с дрожащего столика подстаканник — и в морду, в серую небритую мерзость, почти без размаха, но вложив в бросок истовое усилие полета, злую и яркую страсть, от которой плывет в глазах, подкатывает к горлу, сотрясает все тело. Конечно, слабо, недостаточно, не по-настоящему: настоящего он и не стоит. По-настоящему пробивает последнее время все реже.

Кажется, промахнулась. На стертом купейном коврике сверкают осколки и валяется ложка, подстаканник закатился неизвестно куда, проводницкая морда исчезла и вряд ли появится снова, и курящие студенты тоже. Тетка на верхней полке лежит бездыханно и тихо.

Я присела, откинула голову на мягкий красный валик вдоль стенки купе, прикрыла глаза.

Все будет хорошо. В промежуточном состоянии, когда уже не здесь и еще не там, сама понятия не имеешь где, поверить в лучшее не то чтобы легко — в принципе возможно. Колесный ритм: все-бу-дет-хо… и проникаешься, поддаешься простейшему гипнозу, веришь, как последняя дура. Все любят поезда, ни разу не встречала человека, который не любил бы, а впрочем, разве я общалась когда-нибудь с нормальными людьми? А съемочная группа в поезде — это мгновенная оккупация столика разнокалиберными емкостями из десятка мужских волосатых рук, и домашняя курица от хозяйственной гримерши, и формальная шоколадка от ослепительной недозвезды, и, как всегда, забыли одноразовые стаканы, кому-то идти побираться к проводнику, вот разомнемся красненьким из горла по-братски, по кругу, и разыграем в бутылочку. А потом все говорят одновременно, кричат, придумывают, обсуждают, спорят — и все придуманное гениально, все оспоренное неоспоримо, и ночь не начинается никогда, как не кончается припасенная выпивка… Да, а в Пашкиной фляжке ничего уже, по-моему, не плещется. И день. И осенний лес за окном.

Или все-таки выяснить куда?..

Ленивая мысль долго бродила по кругу, в обход неподъемной головы, прорастающей волосами в дерматиновый валик. Лишняя, как червяк внутри спелого яблока. Постепенно стала невыносимой. Надо, надо. Никто не знает, никто не отследит, но я-то должна быть в курсе, иначе глупо вообще.

В кассе прошло просто: назвала номер ближайшего по времени и самого дальнего по пути следования поезда с табло из неисправных лампочек под потолком, и тут же забыла, выкинула за ненадобностью из головы… Билет! На билете должно быть написано. Только его нигде нет, ну разумеется, проводник забрал; какого черта?!.

Встала, вышла из купе. В коридоре попались студентики, шарахнулись, брызнули в разные стороны, будто котята из-под асфальтового катка, один прилип, распластавшись, к окну, другой сгинул неизвестно куда. Несколько шагов по вздрагивающему вагону, купе проводника, и заклинило, черт, черт!!! Ручка едва не осталась в руке, когда створка наконец поддается, он сам открыл. И тоже отшатнулся с паникой в глазах, проглотив заготовленный мат.

— Куда мы едем?

— М-м-м?!..

— Куда мы едем?!!

Отвечает скороговоркой, неразборчивой, как объявления на вокзале. Ничего, допустим, поняла. Когда мне нужно, я все понимаю.

— А сейчас где?

— Что?..

— Какая следующая станция?!

Называет. Большой город, областной центр, оттуда родом каждый пятый, и даже муж Таньки Самсоновой, если я правильно помню. Запросто — случайная встреча, знакомые общих знакомых, кто-то узнает, кивнет, окликнет, информация пойдет с нарастающей скоростью взрывной волны — и так будет, потому что все, что может случиться, случается непременно, катализированное силой твоего же неприятия и отвращения. Не пойдет. Не туда.

— И раньше нет ни единой станции?

Спросила спокойно. Так, что ему стало по-настоящему страшно.

— Есть, конечно, — залепетал быстро-быстро, пришепетывая, — вот, например, через семнадцать минут Поддубовая-5, только поезд там не…

— Остановите, я сойду.

Развернулась и вышла, не дожидаясь ответа, никого не убив напоследок. Остановит, куда он денется, сам рванет стоп-кран, только бы избавиться от меня как можно скорее. И купе, вагон, да весь поезд хором вздохнет свободнее, как только меня не станет, так было всегда и везде, и лучшее, что я могу сделать для обитаемого мира, — это устроить так, что меня в нем не будет. Милость с королевского плеча. Красивым широким жестом, как падает на землю шелковый шарф или разлапистый кленовый лист.

В купе уже не было никого, тетка воспользовалась передышкой и слиняла, как оживший труп, туда ей и дорога. Моя длинная сумка с ремнем, купленная сто лет назад в Париже, живет по законам пятого измерения, в нее помещается все, а на вид и не скажешь. Схватить с полки и бросить на плечо; но ведь еще семнадцать, пускай пятнадцать, минут — рано, жди, — бывает ли что-то невыносимее ожидания, чем короче и нелепее, тем тяжелее и бессмысленнее? Если б сейчас заглянул в купе проводник или кто-нибудь из попутчиков, меня бы, наверное, по-настоящему пробило. Но никто не заглянет, вот и замечательно. А может быть, удастся что-нибудь с собой сделать, и пробивать больше вообще не будет. Никогда. И к лучшему, потому что оно давно бесплодно и лишено всякого смысла.

В окне мелькали стволы и листья, темно-зеленые вкрапления елей и сосен, и ни малейшего признака человека — она совсем маленькая, наверное, эта станция Поддубовая-5, а ведь могут и проскочить, не сделать остановки. Правильнее будет ждать у выхода, возле проводницкого купе, не давая забыть о себе или надеяться на пощаду. Распрямила плечи, поправила сумку, сделала резкий разворот. Прямо на зеркало.

Мое лицо внезапно — не для слабонервных. Не для меня.

Усмехнулась навстречу хищному носу и рубленым скулам, и глазным ямам с черным огнем на дне, и сведенным в изломанный мост совиным бровям, и кинжальным насечкам на щеках. Стала похожа на усталую женщину — а если чуть повернуться в полупрофиль к свету, то и красивую, я всегда умела выгодно выставлять свет. Коротким движением отбросила назад гриву, мою жесткую чернобурку, поседевшую еще до тридцати, непроглядную соль с перцем, которую стоит только начать красить, чтобы признать безоговорочное поражение в моей войне против всего и всех. Не дождетесь. И не догоните.

Проводник предупредил о краткости стоянки, еще о чем-то, он все бормотал и бормотал, будто рассчитывал заговорить смертника с бомбой, страшную болезнь или бурю. Я привыкла, что меня все ненавидят и боятся, я сама все для того делаю, вернее, оно получается само, без ощутимых усилий. Пускай. Это гораздо лучше, чем когда просто ненавидят.

Поезд рванулся, дернулся, встал. Проводник потерял равновесие, взмахнул руками, за приотворенной створкой его купе с жестяным грохотом посыпались на пол подстаканники. Лес в окне поредел, расступился, впуская в себя занозу низкой постройки под шиферной крышей.

Станция Поддубовая-5.

* * *

— Маринка хорошая. Только она звереет.

— Как звереет?

— Как зверь… зверюшка. Девочки — зверюшки, да? Кричит, и царапается, и все ломает, игрушки даже, и машинку зеленую. И кусается еще!.. Вот. Зубы!

— Ничего себе! Больно?

— Не-ет. Раньше было, а сейчас зажило почти.

— А почему она?.. За что?

— Просто так. Позверела.

— Из-за чего?

— Не помню…

— Алла Николаевна, и такой вот ребенок ходит у вас в группу вместе с нормальными детьми?

— Я неоднократно поднимала этот вопрос. Но там мать-одиночка, льготная категория, вы же понимаете. Необходимо медицинское освидетельствование, вывод комиссии, а никто не хочет брать на себя ответственность… и видели б вы ту маму, несчастная женщина…

— Очень может быть. Но я не допущу, чтобы мой ребенок, чтобы все другие дети… Вы доиграетесь до подсудного дела! Я требую: эта девочка не должна больше посещать коллектив! Иначе…

— Маринка хорошая! Она придумывает! Мы играли в страну, там города, и речка, и море, и машинки, и солдатики танцевали! А она была волшебница, и замок строили еще! В песочнице! Во-о-от такойский! Я не хочу, чтоб она не посещала!! Не хочу-у-у!!!

* * *

Там, где есть станция, должны быть и люди. Иначе никто бы не строил. Простейшая, в один шажок, логическая цепочка. И просека в лесу: две разбитые колеи, топкие, залитые дождями, приподнятая подиумом вязкая середина между ними, все присыпано толстым лоскутным слоем упавших листьев — никто здесь уже целую вечность не ездил и даже, наверное, не ходил пешком. Но ведь куда-то она все равно ведет. Она здесь одна, и это значительно упрощает выбор пути и маршрута.

Когда идешь по прелым листьям, чуть заметная вибрация в подошвах передает упругую полетность походке, скорость нарастает по спирали, естественная, как ветер. Никто не мог ходить со мной по лесу, разве что Яр с его балетным вышколом и безразмерными циркульными ногами, но когда это было, — а так все отставали, начинали материться и шумно дышать, возникать и нарываться. Но те леса, по которым мне приходилось бродить, быстро пасовали и сдавались, подбрасывая трассу, высоковольтную линию, забор частных владений, проплешину базы отдыха. Этот выглядел настоящим, способным не кончиться никогда. Возможно, так оно было бы лучше всего.

Просека постепенно сузилась, потемнела, почти перестав пускать небо сквозь встречные ветви над головой. А ведь здесь уже, пожалуй, не пройдет и тем более не развернется никакая машина. Постройка на станции, с которой я проводила вдаль посвистывавший с облегчением поезд, оказалась обманкой: шиферный лист лежал на двух с половиной полуразрушенных стенах, перфорированных насквозь, будто край кинопленки. Руины, поросшие желтым лишайником. Ни единой непристойной надписи, да и вообще никакой. Ни мусора, ни битого стекла. Подошва стоптанного ботинка валяется в углу единственной уликой, что здесь все-таки ступала некогда нога человека.

Но с призрачной станции шла в лес вот эта просека и, по человеческой логике, должна была куда-то вести. И вот пожалуйста: она тоже оказалась из породы призраков, ложных путей, какими моя жизнь всегда была пронизана во всех направлениях, словно сосудами с отравленной кровью. По большому счету, ничего удивительного.

Просека уже превратилась в дорожку без всяких колей, скоро она истончится до тропинки, все более узенькой, будто исток реки, а там и потеряется в подлеске, уйдет под землю. И дальше я пойду уже сквозь лес, напрямик, а вернее, петляя, путая следы. Не найдут. Теперь уж точно не найдут и не догонят.

Под сомкнутыми влажными кронами все больше меркло, мглилось, проползало промозглым холодом под свитер; с ума сойти, плащ-то остался в купе, надо ж было только сейчас спохватиться. Свитер толстый, верблюжий, авторская работа Галки, вечно вяжущей тихой нашей костюмерши: огромная, в три отворота, горловина колется в подбородок, на груди сложный орнамент по мотивам цифири майя, подол, кольчатый, словно кольчуга, — чуть не до колен, а рукава намного длиннее моих рук и тоже подвернуты втрое. Но все-таки свитер — и ноябрь. А внутреннее топливо из фляжки с тигром уже выветривается, теряет горячительную силу и остальные свойства, господи, да неужели я протрезвею раньше, чем куда-нибудь приду? Вот так остановлюсь посреди леса — и задумаюсь, к примеру, о будущем?..

Тропинка — давно уже тропинка — поступила куда хитрее, чем я думала. Не исчезла, а, наоборот, раздвоилась ласточкиным хвостом, вильнула в разные стороны, оставив на перепутье живописное бревно с черной отставшей корой и бесчисленной порослью мелких грибов, ярко-желтых, ядовитых наверняка. И тут же, по совпадению или команде, оборвалась легкость моего полета, словно испустила дух на глазах горемыки-изобретателя очередная несовершенная модель вечного двигателя. И все равно непонятно, куда идти дальше, и в принципе невозможно куда-либо идти.

Перекинула ногу, села верхом. В детстве, в юности, да и совсем недавно любое бревно подо мной легко превращалось в лошадку или оседланного дракона. Теперь — остается бревном, и уже ничего не поделаешь. Собственно, это и есть самое страшное из всего, что со мной случилось, чему я сопротивлялась в кровь, с чем билась на разрыв, из-за чего в конце концов и оказалась здесь; остальное — пена, плесень, грибная поросль с запахом гнили.

Лес молчал. Беззвучный шелест влажного листа, шорох притихшего ветра, падение одинокой капли. Эти звуки надо усиливать, вытягивать на звукооператорском пульте, чтобы они проявились, обнаружили свою тайную жизнь, как бактерии на стеклышке микроскопа. Голая улитка ползет по шляпке гриба. Морщинистая кора впитывает сырость и, поскрипывая, все сильнее отстает от древесины. Личинка жука точит сердцевину каштана. Сгущаются сизые облака, собирается дождь.

И ни одной мысли, ни одного воспоминания; предположений и планов тем более никаких. Непостижимое, фантастическое состояние, слово для которого люди давно придумали, а значит, с ними, с другими, происходит, случается, бывает — и, наверное, часто. Покой. Когда никого и ничего не хочется изничтожить на месте, сокрушить, и обрушить, и придумать, и взбудоражить, встряхнуть, гальванизировать, погнать вперед, заставить сделать хоть что-нибудь!!!

Правильно же, покой?

Наклонилась вперед, оперла локти о мягкую кору; та, как губка, тут же отдала накопленную влагу, промочила насквозь толстые вязаные рукава. Подбородок на ладони, прикрыть глаза, оставить только звуки и запахи. Запахи куда сильнее звуков, они, наоборот, преувеличены, заострены до предела: прелый лист, грибная сырость, холодная свежесть, дым далекого костра…

Дым?

Вскинула голову, огляделась по сторонам, раздувая ноздри, втягивая в них костерный запах, словно дорожку кокаина. Направление. Откуда?

Кустарник напротив, роскошный, сплошь усыпанный круглыми листьями, похожими на золотые монеты, затрещал, посыпался, раздался темной трещиной, выпустившей суковатую палку, потом корзинку и худенькую лиловую руку, и наружу выбралась девочка. Лет, может быть, девяти-десяти или двенадцати, кто ее знает, да и почему, встречая где-нибудь детей, мы тут же начинаем прикидывать, сколько им лет?

Увидев меня, остановилась напротив, точно на биссектрисе угла расходящихся тропинок. Поправила козырек наползающего на лоб картуза и поддунула прилипшую прядь.

Долго, почти до провиса в хронометраже, мы смотрели друг на друга.

Затем она подошла ко мне вплотную, присела на корточки и принялась срезать перочинным ножиком с бревна желтые грибы.

* * *

Вам правда интересно? Вам действительно нужно?

Познакомились мы лет семь назад, на одном проекте, сейчас уже и не вспомню, какое-то дикое мыло из жизни офисного планктона. Провалилось, кстати, с треском, но Марина-то ушла раньше, ее имени и в титрах не было…

Постойте, девушка, вру. Вам, наверное, как раз будет любопытно: мы же с Маринкой вместе в детский садик ходили! Недолго, месяца полтора, меня потом забрали оттуда, но я ее когда увидел, сразу узнал. Спрашиваю: детсад «Солнышко» в Академе? Она долго смеялась. Все допытывалась, как я ее вычислил, ведь знаете же, бывают люди, у которых детское лицо всю жизнь просвечивает, а она полностью изменилась, вы же, наверное, видели фотографии. Но вот так вот. Удивительно.

Значит, гнали мы это жутчайшее мыло. Совершенно за гранью, потому оно сначала было стыдно слегка, потом весело, стебно, а затем просто перестало задевать совершенно: делаешь свой кусок работы и едешь домой. Что? А, я диалоги писал. И должен был отсиживать полный день на съемочной площадке, потому что вечно ведь форс-мажор: то заболел кто-нибудь, то нужный реквизит не подвезли, то погода другая, и надо срочно все переписывать, адаптировать к обстоятельствам. А Маринку взяли вторым режиссером, на смешные деньги по сериальным меркам. Она была очень конкретно на мели, а они же сразу видят, сволочи.

Это уже потом просочилась информация, что у нее тогда мать умерла, причем буквально во время того скандала с «Мордой войны»: пускай вам кто-нибудь другой расскажет, не люблю передавать через третьи руки, а в общих чертах вы и сами в курсе. Но сначала никто не знал. То есть про «Морду»-то знали, конечно. Косились с самого начала.

Ее никто не любил. И даже я.

Знаете, как она умела? Когда она появлялась где-нибудь, все окружающие проникались к ней сильными чувствами во всем диапазоне, но сильными непременно. Бывают такие люди, доминантные, ничего удивительного. Но Марина… К тем, кто ее сразу ненавидел, она и относилась адекватно, с ответной и, главное, очень конструктивной ненавистью, в работе самое оно. А вот к тем, кто влюблялся в нее с первого взгляда, восхищался, стремился дружить и так далее, была по-настоящему беспощадна. Лучшие чувства пробовала даже не на зуб — на разрыв. Так, что действительно рвалось. Никто не выдерживал, ни один.

Конкретику… ладно, будет вам конкретика. У нас музычку писал один очень талантливый мальчик. Ну да, а кто, вы думали, пашет на таких вот проектах? Сплошь непризнанные гении, которым тоже, представьте, надо что-то кушать. И все они себе говорят примерно следующее: вот подзаработаю, поднакоплю, переживу трудные времена, а заодно потренируюсь в формате, даже прикольно, опять-таки профессионализм лишним не бывает, связями обрасту — и тогда… Честное слово, не слышал, чтобы кто-нибудь из них пробился. Ну да ладно. Мальчик был смешной, с кучей сережек в ухе, вечно в каких-то невообразимых лохмотьях и всегда с гитарой. Постоянно тусовался на съемках, хотя кому он там был нужен, композитор хренов, сдал свою музычку и гуляй. И во всех перерывах, провисах, когда группа на ушах, продюсеры орут, осветители с операторами бухают, — подсаживался к Маринке и пел ей свои песни. А песни у него… я никогда подобного не слышал, ни после, ни до. Брал какие-нибудь всем известные школьные стихи, чуть ли не «Чудное мгновенье» — и вытворял с ними такое невообразимое, почти на грани фола, но никогда не за гранью, органичное и прекрасное. Марина слушала. Ей нравилось, я видел.

А потом он исчез. Говорили, резал вены, говорили, подсел на иглу, черт, не записывайте, я принципиально не передаю сплетен. Но я сам видел — издалека, — как она на него орала. Наверняка из-за какой-то мелочи, ерунды, она же непостижимо легко срывалась с катушек, и, когда срывалась по-настоящему, это было очень страшно. У нее делались такие глаза… один раз при мне молоденькая гримерша реально упала в обморок от ее взгляда или от криков, не знаю. Вполне здоровая девушка. Она уволилась потом, это было уже, кажется, на «Студии-плюс», если я правильно помню.

Что мальчик? Встретил я его не так давно. Да нет, заметно живой, лысый, с вот таким брюшком. Мобильные телефоны продает. Может, оно и к лучшему, разве ж я спорю?

А с того проекта Марина ушла со скандалом, она по-другому ниоткуда не уходила. Продюсер потом пояснял, мол, некоторые пробовали тянуть профессиональный продукт, ориентированный на зрителя, в сторону мутного артхауса. На самом-то деле она ни в какой артхаус наше мыло не тянула, это было в принципе невозможно — просто пыталась придать ему хотя бы малейший смысл. Добиться от актеров естественных интонаций и реакций, не больше, от сценаристов — связной структуры, а от диалогов… К диалогам у нее тоже были претензии, да. И я переписывал; не знаю, как другие диалогисты. Но я-то старался, и потому ко мне она придиралась больше всех. Издевалась, глумилась, припоминала то и дело детсад, я уже не рад был, что сказал ей тогда, при первой встрече…

Кстати, у меня даже фотография сохранилась в детском альбоме. У нее, наверное, тоже такая была. Не видели? Подождите, сейчас принесу покажу.

…Вот. Меня-то вы сразу узнаете, все меня узнают, наверное, мало с тех пор изменился. А она — вторая слева в первом ряду. Правда же, какое чудо?

* * *

— Меня зовут Марина. Я хотела бы остановиться у вас переночевать.

Старуха глянула коротко, без интереса. Перед ней стояла громадная корзина каких-то сухих ягод или, может, орехов, а справа миска, куда она сбрасывала их, отсортированные и очищенные от листьев, черенков и шелухи. Увлекательное занятие, было бы странно, если б я сумела составить ему достойную конкуренцию. Старухины руки ни на миг не прервали движения, а глаза, безразлично скользнув по мне, вернулись контролировать его, хотя что она там видит, в этой темени…

Все это, конечно, раздражало, должно было вот-вот вывести из себя — закричать на запредельном звуке, опрокинуть корзину, схватить за плечи, встряхнуть, заставить!!! — но почему-то все не выводило, не пробивало, даже удивительно. Осмотрелась получше по сторонам: в густеющем полумраке темнел проем за старухиной спиной, светилось единственное окно в низком срубе, громоздились один на другом элементы бестолковой постройки, явно не раз и не два расширенной и дополненной, словно академическое издание научного труда. Все равно же я буду здесь ночевать, куда деваться ночью в лесу. Остальное — мелочи, несущественные детали.

Девочка сказала несколько слов на совершенно чужом, неродственном языке. Старуха отозвалась недлинной фразой, в которой я уловила девочкино имя — Тарья. Тарья, а не Дарья, как мне показалось там, в лесу, а выговор у нее и правда не наш, не померещилось. Какое-то иноплеменное поселение, любопытно будет присмотреться поближе. Завтра.

— Отс, — произнесла старуха. — Отс.

Призывной интонации в ее голосе не было. Любой зов предполагает долю неуверенности в том, что услышат и придут; я всю жизнь орала на съемочной площадке, рявкала грозно и надрывно, вечно забывая усилить громкоговорителем голос… Она знала точно. Прошла минута-полторы, не больше, и возник мужчина, худой и темнолицый, он мог быть ей и мужем, и сыном, и отцом. Девочка что-то втолковала уже ему. Старуха кивнула, не прекращая сортировать свои ягоды или орехи.

— Идемте, Марина.

Это сказал Отс, и я вздрогнула: не было его рядом, не слышал он моего имени — а впрочем, услышал же свое, мало ли, почему бы и нет, неизвестно же, где он находился до сих пор и что у них тут с акустикой. Поправила ремень сумки на плече и двинулась за ним: кажется, вопрос с ночевкой решили, и слава богу. Старуха осталась на месте, при корзине, а девочка вообще исчезла, растворилась в сумерках. Прошелестел ветер, и невидимый огромный лес вокруг напомнил о себе штормовым шепотом. Какое хорошее, правильное место. Внутреннее, самодостаточное, недоступное.

Не догадаются, не найдут.

В тени построек сгустилась совсем уж непроглядная темень, все равно что завязали глаза, и несколько поворотов, и не успеваешь сосчитать, и спотыкаешься на внезапных приступочках под ногами, и хоть бы где-нибудь огонь. Скрип невидимой двери и призрачный отсвет от окна, в котором обозначились серебристым контуром резкая скула и рубленый нос хозяина:

— Это здесь. Располагайтесь, Марина. Иллэ принесет светильник и постель.

Голос у него был глухой и ровный, с неожиданно интеллигентскими интонациями и почти неуловимым акцентом. Если его расспросить, этого Отса, он, конечно, расскажет в скрупулезных подробностях, кто они такие, какого роду-племени, почему здесь живут и как общаются с внешним миром. Так мы и сделаем, но завтра, сегодня мне слишком дорого это ощущение тайной щели, затерянного мира-капсулы, странного, спрятанного, непостижимого.

Он ушел. Я бросила на пол сумку и в ожидании обещанного светильника ощупью опустилась на кровать — твердую, низкую. Склонила голову и несколько минут просидела неподвижно, утопив пальцы в спутанных волосах, массируя виски. Голова по вечерам болит всегда, это данность, я давно привыкла и воспринимаю эту боль как непременный компонент усталости, не больше. День был не из легких, что и говорить. Ведь еще с утра, каких-то двенадцать часов назад, я даже не знала точно, все ли потеряно. Теперь знаю, и это главное изменение, произошедшее за сегодня с моей жизнью.

Старуха Иллэ со светильником все не появлялась, да она и не придет, пока не переберет до конца свою бездонную данаидскую корзину. Я опрокинулась набок, потом подобрала ноги и, не разуваясь, вытянулась на жесткой кровати. Хорошо. Не надо больше двигаться, шевелиться, что-то решать, с кем-то договариваться, на кого-то орать, отвечать за кого-то, в том числе и за себя саму. Вся неимоверная тяжесть запросто сброшена с плеч, как парижская сумка, в которую помещается все необходимое, да и лишнего немало. С лишним они вполне управятся без меня: переживут, свернутся, сдадут технику, рассчитаются за аренду и закроют недостачу, Люська давным-давно научилась подмахивать мою подпись. Собственно, суетиться и разыскивать меня будут максимум дня два-три, потом успокоятся, отвлекутся кто на что и забудут.

Если совсем уж откровенно, я никогда никому не была нужна. Это все они были нужны — мне, я тасовала их, как хотела, и строила, и заставляла подчиняться, и добивалась нужного — мне, кому же еще? — результата, а потом брала других и тоже заставляла, строила, добивалась… И всегда — мимо. Не совсем в молоко, близко, еще чуть-чуть; но все-таки не в яблочко, где-то рядом, а в нашей работе, как в хирургии или в оригами, признается и принимается только абсолютная точность. А иначе приговор: не цепляет. Заслуженный, что уж теперь говорить… И еще вечное ощущение сродни фантомной боли или предчувствию любви: вот-вот, в следующий раз сойдется, совпадет, зацепит, уколет кончиком иглы в нервный узел, непременно, иначе и быть не может!.. Может, чтоб ты не сомневалась. Возможно абсолютно все. Именно по этой причине и нет никакого смысла каждый раз замахиваться на невозможное.

Жалко только девочку, Юлю, она же и правда светилась. Светится. Но далеко не факт, что кто-нибудь еще разглядит, кроме меня. Хотя, с другой стороны, то, что видно мне одной, возможно, и не настоящий свет…

Внезапно свет погас повсюду, во всем обитаемом мире, потух тот рассеянный сумрак, который раньше и в голову не приходило принимать за свет. Наверное, там, вовне, коротко и обыденно выключилось то единственное окно. И никакой луны, никаких звезд сквозь плотный занавес туч. Ни фонарика, ни свечи, ни зеленых цифр на циферблате, ни светлячка в лесу. Конец света. Можно спокойно закрывать глаза, потому что все равно ведь никому не спастись.

* * *

Спи, маленькая.

Моя ноченька, мое солнышко, моя черная жемчужинка. Самый-самый красивый сон, как мы с тобой договаривались… Не раскрывайся, хорошо? Нет, я не ухожу. Спи.

Да, кажется, уже. Только тихо, а то если разбудишь, потом уже не заснет. На нее иногда накатывает вот так, прямо среди ночи… Нет, скорую не вызываю, зачем? Они тоже ничего не могут, только вколоть успокоительное, а я как-то сохранила ампулу и посмотрела потом в справочнике — ужас. Детям вообще нельзя такое колоть! Они же ничего не соображают, они сами боятся, им лишь бы заглушить наповал, даже дозу не рассчитывают, так и вгоняют целую ампулу. Представляешь, Мариша раз извернулась, выдернула у этой тетки шприц и воткнула ей в ногу, сквозь халат, сквозь колготки, или что там на ней было надето, всю иглу целиком! Пришлось дать десятку, чтоб уехали. Мы потом до зарплаты одну гречку варили. Хотя в садике вроде бы нормально кормят… она у меня все ест, солнышко.

Ты ее рисунки видела? Посиди, сейчас принесу. Дверь придержи, вот так, чуть-чуть, чтобы щель. Вот, смотри. Правда же, здорово? Правда? Но это надо вместе с ней смотреть, она про все рассказывает. Здесь же на самом деле не картинка, а целая история, в развитии, с персонажами, с историей каждого, как сундучок в сундучке, понимаешь? Вот это, например, удивленная бабочка. Она удивилась, потому что впервые в жизни увидела дракона, который отдыхает на пляже. Дракон вот, в уголке, он еще маленький и застенчивый, и он умеет строить замки из песка. А у бабочки дома трое детей, мальчик и две девочки, или наоборот… Все время что-нибудь придумывает! Никогда не могу у нее добиться, чтобы рассказала, чем они занимались в садике. Ей неинтересно просто пересказывать. Выдумывает, сочиняет каждую секунду какую-то другую, отдельную жизнь. Она так живет.

А он что?.. Ничего он. Я ему написала тогда, все равно не ответил, не надо было писать. Может быть, и не дошло, теперь-то какая разница. Нет, Мариша совсем на него не похожа. И на меня не похожа, я знаю, она вообще другая. Да, брюнет, но у него-то глаза… слушай, а я ведь не помню уже, какие у него были глаза. Правда, забыла. Когда он уходил, стекло еще запотело, ноябрь, на улице холод, и я протерла рукой брешь полукругом, как радуга. Смотрела, а оно медленно запотевало вновь. И всё. Как не было ничего. А потом — Мариша.

Наследственность — это важно, я понимаю, могло и через поколение передаться, наверное, ты права, надо написать. Только у меня адрес шестилетней давности. Но я попробую.

Это не болезнь, ну как вы не понимаете, и ты, и все?! Ни к какому психиатру я ее не поведу, на учет не поставлю. Когда на нее накатывает… ну как бы тебе объяснить…

Тихо! Ты слышала, она или показалось? Пойду гляну, а то проснется, увидит, что меня нету, а я же обещала не уходить… Все время я ее обманываю. Мне кажется, она вообще давно уже никому не верит. Никому-никому.

Маленькая, ты спишь?..

* * *

Это оникс, детка.

Вода в пруду была матовая и черная, пузырьки воздуха поднимались из глубины и порождали маленькие концентрические круги, на которых едва заметно покачивались желтые вкрапления плавающих листьев. Я нагнулась, подобрала шершавый камешек или, может, орех, — не успела понять и глянуть — и на поверхности разошлись уже серьезные широкие круги, переливаясь, отражая небо. Можно смотреть вечно. Я, наверное, так и сделаю.

При свете дня поселение должно было показаться будничным, а оказалось еще более странным. Проснувшись, лежа ничком одетая на лоскутном одеяле, я первым делом начала искать глазами окно, источник сероватого, но достаточного света. Нашла с трудом: мое окно смотрело створка в створку в другое, наглухо запечатанное ставнями, которых можно было запросто коснуться, не разгибая руки. Кроме лежанки и низкого сундука, в комнате не было ничего, ну разумеется, умываются здесь где-нибудь во дворе — всплеск раздражения, неравновесно вялого, никакого — и распахнутый дверной проем: куда дальше?

Постройки громоздились без всякой системы, создавая лабиринт, из которого, казалось, невозможно найти выход. На узкой тропинке — нелепые, внезапные предметы. То высоченная, в человеческий рост, корзина, то миниатюрная повозочка на резных колесах, то целая связка толстых, перевитых лозой палок — посохов? — то сундуки и сундучки, сложенные один на другой китайской пирамидой, шаткой на вид, то связка каких-то веревок петлей поперек дороги…

А со всех сторон подступали углы и стены, криво, косо, под наклоном, готовые сдвинуться еще чуток, накрениться, схлопнуться — и все. Я лавировала между ними, пытаясь припомнить, какой дорогой вел меня вчера хозяин по имени Отс — Отс же, правильно?.. а хозяйку зовут Иллэ, и еще здесь есть девочка Тарья, Таша, видите же, я все помню, — но выхода никак не находилось, и мимо вот этой корзины я, кажется, проходила уже…

Свернула за угол — и вышла к пруду. Черному, гладко-матовому с неуловимым движением расходящихся по воде кругов, очень похожему на камень оникс, осенний оникс.

В моем саду камней непременно будет точно такой. Единственное, что сада камней у меня никогда не будет, бывают мечты из разряда несбывающихся — в принципе, по определению, так задумано. Лежит себе на периферии сознания и памяти, на границе слепого пятна, то скрываясь за горизонтом, то показывая золотистый краешек, и понимаешь, что никогда, — но если б не оно, было б совсем уж невыносимо жить.

Мой сад камней. Когда все хорошо, когда есть близкая цель и ускользающая победа, я о нем не помню. Только если — обвалилось, рухнуло, разбилось вдребезги, а если подумать, то и не существовало ни разу на самом деле. Ведь каждый раз новая задумка всерьез кажется гениальной, а все, что происходит потом, — цепочкой неправильностей, нестыковок и неувязок, из-за которых погрешность нарастает в геометрической прогрессии. Виноваты исполнители, в нашем деле их слишком много, виноваты начальники, их еще больше, виноваты обстоятельства, всегда вероломные и непредсказуемые: вот если бы сразу, из головы — и на широкий экран… Но и это, как правило, ложь, иллюзия, самообман; неточность всегда есть в самом начале, червоточина сидит уже в идее как таковой, в синопсисе, блуждающем по студиям, в заявке на столе у продюсера, в твоей собственной голове, только признать это куда больнее и обиднее.

Сад камней — существует. Независимо ни от чего. Он просто есть, совершенный, прекрасный. Даже если его и не будет никогда.

Круги от брошенного камешка разошлись, сглаживаясь, к самым берегам, вода снова стала неподвижной, еле заметно тревожимой пузырьками чьего-то дыхания или разложения. Скользнул по невидимой ряби случайный лучик, на мгновение проявив ее, словно пленку, — и тут же исчез, и снова матовая чернота. Желтые листья тихо лежали на воде, распластавшись, торжественно подняв черешки.

Наверное, я вышла из поселения в другую сторону, ведь там, откуда пришла вчера, не было никакого пруда. Возвращаться или попробовать обойти вокруг?

Лес обступал линию пруда, огибая его золотым разомкнутым полукольцом. Сделав несколько шагов вдоль воды, я уперлась в неожиданно плотную, непроходимую стену. Кустарник, издали похожий на пестрое покрывало, щетинился из-под декоративных листьев острыми игольчатыми веточками, густыми, как частый гребень, древесные стволы сплошь заплетали сухие плети ежевики и дикого винограда, не оставляя прохода или даже просвета. Вот это лес. Настоящий, без человеческих уступок вроде дороги-колеи неизвестно откуда и черт знает куда. Такой лес я, пожалуй, понимаю, и даже слишком хорошо. Он не пустит. Я бы на его месте не пустила.

Пришлось снова идти по лабиринту нелогичных построек и непонятной утвари.

С опозданием удивила тишина: в этом маленьком мире каждый звук должен быть слышен по радиусу всего поселения. Чем они, местные жители, занимаются с утра?.. Наверное же, работают, а любая работа предполагает шум. Прислушалась: ни жужжания, ни шороха, ни стука. С другой стороны, по их меркам, уже, наверное, давно не утро. А я еще не умывалась, между прочим.

Завернула за очередной угол, готовая к длинной веренице пристроек, петляющих среди перекошенных стен, — и вдруг вышла на вчерашний двор. Точно такой же, если не считать освещения. Старуха Иллэ сидела в дверном проеме, ритмично запуская морщинистую руку в корзину и роняя в миску отсортированные и очищенные от шелухи орехи. Ее не отключали с вечера, это точно.

Я умею быть приветливой, почему бы и нет. Могу улыбаться во весь рот, почти не напрягаясь, искренне и дружелюбно:

— Доброе утро.

Старуха продолжала свое монотонное движение, казавшееся скорее инстинктивным, чем разумным, вроде работы пчел или муравьев. В двух ее длинных седых косах, спускавшихся куда-то за корзину, проглядывали черные нити, как на негативе. Коричневое сморщенное лицо ритуальной маски с тонким кожаным шнурком сложного плетения поперек лба. А одета, между прочим, в старый спортивный костюм: растянутый ворот, пузыристые треники… Типаж. Уважаю по-настоящему яркие типажи: такая внешность не бывает имманентной, за ней всегда скрыта биография. Правда, далеко не всегда достойная уважения — но все-таки. За массовку у меня таким платят, как за эпизод, это мое условие, жесткое, иначе я не работаю.

Глухая, что ли? На полтора тона выше и громче:

— Доброе утро, Иллэ!

Опять не отозвалась, и вправду глухая, как лесная коряга. Запрограммированная лущить и перебирать орехи, и так целую жизнь, боже, а ведь, пожалуй, трудно придумать более трагичную судьбу. Я передернула плечами, и это вместо того чтобы встряхнуть, заорать, докричаться, у меня строились в линейку и куда более непробиваемые пни, хотя бы лесовики из «Морды», немые, безглазые и вооруженные до гнилых зубов, неприступные, начисто лишенные разума и полные до краев первобытной гордостью, как и их дикие горы… И ничего — договорилась. Сняла. В тот очередной раз, когда казалось, что вот оно, попадание, наконец-то в цель, в кровь, на разрыв — а оказалось, снова мимо, обманка, чертовы черепки. Но то было давно, и я пережила. Все можно пережить и выжить.

Старуха вскинула глаза. Как будто только что, а не две минуты назад, услышала свое имя. Глаза у нее были тусклые, бесцветные, совершенно никакие.

Посмотрела. Вернулась к своей корзине.

Так. Бесполезно.

— Иллэ, где Отс?

На его имя она среагировала — коротким глотком, дрожанием век. И никак больше; но прокололась, дала себя поймать, и теперь уже не сможет и дальше прикидываться глухой, не выйдет. Мне надоела зыбкая поэтичная загадочность, я хочу конкретики, информации, определенности, я никогда не умела без этого жить, не признавая компромиссных недомолвок и спасительной лжи, куда более безжалостная к себе самой, чем ко всем другим, хотя им тоже обычно хватало. Ну так я жду. Где?

— Отс, — снова с длинным опозданием повторила старуха. Негромко, без сомнения и зова. Он сейчас придет, как приходил вчера. Здесь, наверное, все всегда повторяется, прокручивается по кругу, закольцовывается в дежавю. Они так живут.

— Здравствуйте, Марина.

— Отс, — я развернулась на сто восемьдесят градусов, вложив в разворот силу нарастающего раздражения, почему-то не доставшегося старухе. — Где вы ходите? Где у вас тут умываются, где клозет, можете показать?!

Мужчина с темным лицом, при свете дня еще более морщинистым, даже узловатым, словно больное дерево, спокойно кивнул:

— Да, конечно, — безупречная корректность английского дворецкого в энном поколении. — Идемте за мной.

Не так просто. Мне все-таки удалось завестись, пускай слабо, с полоборота и, видимо, настолько же — однако знакомое, единственно родное и самоценное ощущение уже промыло сосуды горячим и пенным, бурлящим, стремящимся наружу, словно пузырьки искристого газа. Пора бы навести здесь порядок, разобраться в целом и в частностях, застолбить расстановку сил, чтобы дошло, чтоб знал в конце концов!!!

Он уже шел, и я шла за ним, плелась хвостом, как на привязи, брела, куда ведут. Постепенно опадала игристая пена в крови, не выплеснувшись, не достигнув края. Когда-то — и не один раз — меня пытались учить добиваться именно такого эффекта: вдохни поглубже, сосчитай до десяти, медленно выдохни, а не пошли бы вы все?! Со мной пробовали по-разному. Ласково увещевали вполголоса и заговаривали медитативным полушепотом, орали вдвое громче, отборным матом, угрожали, трясли кулаками и перли корпусом, и все обламывались, как один, потому что были априори слабее, потому что никому — слышите? — ни единому человеку на свете нечего противопоставить той самой, будоражащей и пенной, поющей в ушах скоростным свистом, пробивающей насквозь силе, о которой я сама ничего не знаю, кроме того, что она у меня есть. Была. Всегда была, сколько я себя помню, а теперь…

Отс посмотрел через плечо, скривил коричневые губы в снисходительной улыбке более сильного. Никакой он не сильный, это я слабее него, слабее кого угодно, потому что в конце концов должно было так случиться, иссякнуть, высохнуть до дна. Мне сорок два, не будем забывать. В этом возрасте такие, как я, все равно так или иначе кончаются.

— Забыл сказать вам, Марина, — мягкий убедительный голос, словно начитавший сотни лекций в иностранных университетах. — Я был с утра на станции, вам пришла посылка. Потом зайдете ко мне, отдам. Умывальник и туалет у нас тут.

…Жестянка на гвозде, приколоченная к дощатой двери с сердечком насквозь, а по ту сторону, конечно, круглая дыра в полу. Открыла, поморщившись от невыносимого скрипа и запаха навстречу. Все как и предполагалось, в рамках стилистики жанра. Хоть что-то — в них.

Упала металлическая капля. Оглушительно, будто контрольный выстрел.

* * *

Оникс — это у нас разновидность халцедона с тонкой плоскопараллельной полосчатостью. Не буду я повторять, не ври, ничего ты не записываешь. А мне, между прочим, нравится про полосчатость, ты вслушайся, как звучит, практически стихи. По-гречески «оникс» — ноготь, и, думаю, своя логика в этом есть: ну-ка, покажи ногти… ага, вот видишь. Похож на агат, но различается расположением полос, да и много чем еще, не спутаешь. Оникс полупрозрачен, сейчас я включу солнце, и ты посмотришь, как будет красиво на просвет.

Знаешь, а ведь от оникса не бывает ничего хорошего — только грусть, разлука, страшные сны. Впрочем, они же все равно есть, оникс там или не оникс. И лучше, когда вот так. Отдельно, в своей специальной нише, на черном облаке, под стеклом. Здесь у меня всегда осень, ее тоже давно пора было отложить в сторонку, под отдельный купол. Никогда я не любила осень, ты же знаешь, но для оникса — самое оно.

Ну как, нравится тебе у меня? А ты думал! Ну давай, полетели дальше.

Глава вторая

ЯШМА

Надо сесть и разобраться. Подумать. Раньше, чем открывать.

Такие посылки я видела последний раз двести лет назад, в детстве — Мариша, скорее принеси ножницы! — они, посылки, приходили с единственного адреса, который я выучила наизусть и потом искала этот город на каждом глобусе, каждой географической карте, и находила всегда выше, чем начинала поиски, на самом краю крайнего-прекрайнего Севера, за пунктирным пояском полярного круга. Там жила мамина родственница, тетушка или двоюродная бабка, я никогда ее не видела — только эти фанерные ящики, тяжеленные, перемотанные шпагатом в шоколадных медальках сургуча. С выведенным шариковой ручкой нашим адресом, маминым именем, с обязательной припиской «и Маришечке». Внутри были консервы, иногда вкусные, сгущенка или ананасы, изредка носочки или бантики для кос. Больше мне никто никогда ничего не присылал. Ниоткуда.

Ящик лежал на спиле толстенного ствола под открытым небом, еще свежего, янтарно-желтого, с четкими кольцами древесных лет. Фанера выглядела по контрасту куда более ветхой, сероватой. Обойные гвоздики по краю, шпагат крест-накрест, сургучная блямба. Мое имя — ФИО, все правильно — красивыми разборчивыми буковками под наклоном по зернистой поверхности, работников почты, видимо, специально обучают экстремальной каллиграфии. И адрес: станция Поддубовая-5.

Никто не знает, что я здесь. Нет, получается, кто-то знает. Даже не так: кто-то знал об этом еще раньше, чем я сама решила и решилась — такие посылки идут долго, ее должны были отправить как минимум несколько дней назад…

Бред.

Или фальшивка.

Давай думать. Прокручивать покадрово назад.

Вот звонок из министерства, все накрывается, объективно и бесповоротно, однако я отказываюсь принимать такую объективность, я готова драться, я сделаю все, что необходимо, и даже больше, и реальность изогнется, подстроится под меня, как это происходит всегда. Ору в трубку допотопного телефона с заедающим диском, такие сохранились только в вестибюлях провинциальных гостиниц, счастье и проклятие которых — внезапные съемочные группы на полмесяца натуры. И одновременный звонок на мобилу, Эдуардыч: все действительно пропало.

Нет, я еще могла бы выгрызть хоть маленький кусочек победы, с трофеем в зубах не так больно и страшно в который раз умирать. Но нет сил, нет сокрушительного гнева, не накатывает, не пробивает. На ничего не значащих полусловах опускаю обе трубы. Стоп-кадр.

Поехали дальше. Вокзал, билет куда угодно, побыстрее, подальше, что тут непонятного?!! — ну разумеется, меня запомнили, уж меня-то запоминают все, везде и всегда. Теоретически, если кто-нибудь из группы бросился бы по моим горячим следам, ему выдали бы в кассе исчерпывающую инфу. До поезда оставалось минут сорок, могли успеть, пока я глушила мутный кофе в прокуренной вокзальной кафешке, почему бы и нет. Могли взять билеты в соседний вагон — и отслеживать на расстоянии, что будет дальше. Жадно прислушиваться, перешептываться, гасить ладонью залпы гнусного хихиканья, приникать воспаленным глазом к скважине, азартно строить предположения и делать ставки, мерзость. Но такой расклад практически все объясняет. Вопрос: кто?

Приподняла ящик со стола-спила, взвесила в руках: легкий, не консервы с Севера. Осмотрела придирчиво, особенно пристально изучая печати на сургуче и налепленную сбоку квитанцию — на вид все совершенно как настоящее, а номер почтового отделения и не должен мне о чем-либо говорить. Где оно тут, интересно, не в полуразрушенных же стенах так называемой станции… Впрочем, у местного Отса, если уж на то пошло, посылка не вызвала подозрений. Открываем?

Если это привет от съемочной группы, брошенной на самовыживание, на произвол судьбы, — то там, конечно, какой-нибудь милый сюрприз в той стилистике, на какую у них хватило чувства юмора и мести, одно не слишком-то отличается от другого.

Да, бросила. Они сами нарывались, они не стоили и не заслужили другого. Там, где надо было сплотиться, встать плечом к плечу и локоть к локтю, ощетиниться штыками общего сопротивления и общего дела, они — словно сорвали крышку с чайника — дали волю всему наиболее мерзкому и гнусному, что назревало давно исподволь, обседало изнутри, как пузырьки воздуха накаляющуюся перед кипением емкость. Вступила в активную фазу латентная война всех против всех, пружинно раскрутились тайные интриги, конфликты интересов и амбиций. Гадко и смешно. Как только прополз слушок, что финансирование по зарплатному фонду до сих пор не перечислено и вряд ли когда-нибудь будет, вся группа со зверским азартом ринулась перетягивать ставки и урывать друг у дружки съемочные дни. Прошел следующий слух, о грядущих сокращениях, сам по себе нелепый и бессмысленный, никакими сокращениями было бы, конечно, ничего не спасти — однако прошел, и делом жизни каждого стало если не самому удержаться на плаву, то хотя бы утопить того, кто ближе.

Мышиная грызня распространилась по всем уровням. Вцепились обоюдно в глотки администраторы и бухгалтеры, водители и монтировщики, подружки-гримерши Ася и Валентина стали смертельными врагинями, кроткий пьяница Толик рассек бровь другому осветителю, помреж Мальский с завидной регулярностью строчил и подбрасывал мне докладные в жанре доноса, а уж что творили актеры… Бог мой, ко всему же можно подойти творчески, а тем более к интригам, особенно если ты артист, к чертям собачьим! — но все гадости, которые эти люди подстраивали друг другу в открытую или исподтишка, были невероятно тупы и плоски, уровень разборок валялся настолько ниже плинтуса, что и выслушивать взаимные претензии конфликтующих сторон, и читать третью версию событий в изложении помрежа было тошно и муторно, словно ехать в тряской машине вдоль многокилометровой мусорной свалки.

Во всем этом не участвовала только Юля. Балетная девочка Юля, мне ее порекомендовал Яр, вот так просто позвонил через десять лет и предложил посмотреть. Я не хотела с ним говорить, не хотела его видеть — и не стала, нечего. Но все-таки поехала в то хореографическое училище, отсмотрела их там всех, начинающих балеринок с мускулистыми икрами, немыслимыми амбициями и заранее изломанными судьбами. Юля. Она светилась. Она бы вытянула на себе все, весь фильм — на одном своем нездешнем свете, но что уж теперь говорить. Будем надеяться, у Яра есть кому позвонить еще.

Итак, если мы допускаем, что все-таки сплотились — не целая группа, конечно, какая-то часть, креативный центр, ядро, — объединились ради страшной мести, так сказать… Открывать? Или, может, не доставлять удовольствия, взять да и выбросить нераспечатанную в пруд?

Резко развернулась — и напоролась на взгляд. Неожиданный и страшный, будто дерево посреди дороги навстречу на полной скорости.

— Кушать будете? — спросила девочка Таша.

* * *

— Он тебе говорит: или ты пойдешь со мной, или я тебя убью. Прямо сейчас. Что ты делаешь?

— Блин. Ну иду с ним.

— Вы идете по длинному-длинному коридору. В конце — свет, серебристый такой, ненастоящий. А по бокам двери, много-много дверей через равные промежутки. Ты замечаешь, что одна из них приоткрыта. Что ты делаешь?

— Вырываюсь и убегаю, да?

— Это я тебя спрашиваю. Можешь вырваться, можешь дальше с ним идти. Или что-нибудь еще придумай.

— Что?

— Танька! Это же про тебя история!!! Я задаю предлагаемые обстоятельства, а ты сама в них действуй. Ну?!.

— Обстоятельства… ты как задашь, блин. Ну я иду с ним дальше. Может, загляну по дороге в щель, что там.

— Ага. Вы идете довольно быстро, щель узкая, но ты успеваешь увидеть светлую комнату и женщину у окна. Очень красивую, в голубом платье. Она оборачивается на ваши шаги, и ты в последний момент понимаешь, что это Анаис.

— Кто?

— Анаис! Ну, волшебница, которая была с тобой на корабле, помнишь, мы позавчера играли? Ее еще захватили в плен черные наемники Ричарда, потому что она как раз израсходовала силу на магический шар. Забыла?

— Помню, помню. А она меня увидела?

— Ты не знаешь. Вы прошли мимо. Свет становится все ярче, но мертвеннее, что ли. От него больно глазам. И вдруг справа резко распахивается створка двери, и вам наперерез выскакивает… Танька, звонок?

— Вроде бы. Кто выскакивает? Доскажи!

— Ты с ума сошла, контрольная же. Бежим!

— Ну Маринка!.. На фига нам эта контрольная, блин, ну опоздаем чуть-чуть. Ты доскажи, а я буду придумывать, что делать…

— Дура!!! Бежим, кому сказала!.. На следующей перемене.

* * *

Тоненькие обойные гвоздики вышли из фанеры легко, будто корешки маленьких растений из земли. Отбросила крышку подальше, в груду хлама, наваленную среди нескольких пристроек, столпившихся углами друг к дружке, словно набитые в тесном доке разнокалиберные корабли.

Внутри лежал сверток из темной ткани, уютный, как свернувшаяся кошка. Развернула мягкую фланель и обнаружила еще одну оболочку, белую, блестящую. И так двадцать раз подряд, пока в руках не останется пустота из-под последней обертки?..

А впрочем, какая разница, не суть важно, что там. Главное — меня все-таки выследили, окружили, загнали в западню, в улавливающий тупик, вот на что оно похоже, это инкапсулированное место, а никакое не укрытие, не убежище, не спасительная щель. Конечно, здесь нельзя оставаться. Может быть, я и позавтракаю тут, с ними, но потом так или иначе придется уходить. Не имеет значения куда. Куда-нибудь, где некому будет так разборчиво написать на зернистой фанере мое имя и адрес — и подбросить брутально, в открытую, не дав себе труда выдержать даже минимальную паузу.

Девочка Таша стояла рядом, смотрела во все глаза, черные и круглые, как последние ягоды на облетевших кустах. Под моим взглядом сглотнула, мимолетно облизала кончиком языка обветренные губы.

— Тарья, где у вас тут почта?

— Что?

— Откуда, спрашиваю, принесли эту посылку?!

Пожала плечами:

— Со станции.

— Я была у вас на станции. Там ничего нет.

— Не знаю. Отс всегда ходит сам.

— И часто он раньше приносил такое вот?

— Но вас же не было раньше.

Хватит. Кажется, ты просто тянешь время, приостанавливаешь его, замедляешь в рапиде, чтобы он не снимался подольше, плотный белый чехольчик, под которым прощупывается что-то твердое, продолговатой формы. Черт возьми: сдернула одним коротким движением. Если они смотрят — бывает хорошая оптика, — то пускай видят, что мне все равно.

Коробочка была ярко-синяя, с золотым вензелем, что-то очень ювелирное, подчеркнутое, претенциозное: никогда мне не дарили подобных вещиц, знаков-символов немереного богатства и небезупречного вкуса, даже и не пытались, даже Висберг, даже в те времена, когда почти ничего обо мне не знал. Забавно будет обнаружить в ней силиконовую какашку из магазинчика приколов — или в лучшем случае обыкновенное ничего.

Разумеется, внутри лежал еще один чехол. Кто бы сомневался.

— Ну?!! — выдохнула Таша.

Подарить ей, что ли? Прямо сейчас, не открывая, это будет красиво. Если, конечно, не силиконовая какашка.

— Давай смотреть.

…И сначала я увидела пальцами. Твердый овал, выпуклый, словно линза, чуть-чуть неровный у нижнего края, поверхность камня всегда остается несовершенной, если шлифует мастер, имея целью не добиться безупречной формы, а извлечь на свет его тайную жизнь, картину, спрятанную внутри. Это яшма — я знала точно, знала раньше, чем глянула глазами. Большой, почти в ладонь, медальон, оправленный в завитки мягкой кожи, на плетеном косичкой шнурке. Подцепила на палец, и камень закачался маятником, недолго, постепенно сокращая амплитуду, тяжелый. Подбросила, поймала в ладонь.

Яшма бывает какая хочешь, и черная тоже, матовая, непроницаемая — но картина в ней все равно есть, пускай неявная, проступающая на повороте в нужных полградуса, под лучом выдержанного в правильной пропорции солнца, в определенном прищуре ресниц. Серебристый женский профиль, а если вот так, то иероглиф, а может быть, пейзаж, дорога, море, ночь. Скользит между пальцами шнурок, рельефный, теплая змейка на ощупь: внимание. Воспоминание, дежавю.

«Прощание», четырнадцать лет назад, мой первый полный метр. Солнце, яркая набережная, и я перебираю десятки таких вот плетеных шнурков, и качаются окантованные кожей попсовые кулоны, а я искала деталь, метафору, сквозной образ, и все было не то, не то!!! И Пашка чуть ли не силой оттащил меня от лотка, на котором не нашлось тогда вот этого конкретно — черного яшмового медальона… А теперь что, теперь поздно, и та неудача, одна из, тоже замята и забыта, да и обусловлена она была, конечно, вовсе не отсутствием в кадре куска черной яшмы.

Но ведь никто, никто не мог знать. Я сама не знала, пока не увидела.

Не может быть и речи о глупом розыгрыше, о мелочной мести, о жадных взглядах в длиннофокусный объектив из-за угла. Что-то совершенно, полярно другое. Ускользающее, как серебристый профиль-иероглиф с выпуклости черного медальона, странное, непостижимое, а потому требующее постижения, проявления рисунка, извлечения каменной картины на свет. И вместе с тем слишком притягательное для допустимого. Нельзя столько знать обо мне, нельзя видеть настолько насквозь. Никому.

— А дадите мне посмотреть?

Протянула, не глядя:

— Смотри. Если понравится, возьми себе.

— Можно?!. — восхищенно-недоверчивый полувыдох-полушепот.

— Тебе нравится?

— Да…

— Бери. Но ты мне за это все покажешь и расскажешь. Как вы тут живете, что у вас где. Я, может быть, надолго к вам, и я должна знать. Договорились?

Таша кивнула быстро-быстро, несколько раз, на ее настороженной звериной мордочке восторг мешался с боязнью обмана, вероломства, подвоха: не может же быть, чтобы такое сокровище — и так дешево, почти что даром. Она права. Я тоже знаю, что даром не бывает ничего. А потому лично мне не нужно. От кого бы то ни было; но хотелось бы знать от кого. И я совершенно точно останусь тут.

Встала из-за спила-стола, стряхнула с кольчужного подола свитера приставшие щепки и древесную пыль. Девочка застегнула наглухо, под горло, молнию на вороте болоньевой ветровки, медальон явно был уже там, под низом, но момент, когда именно Таша надела его на шею, я проглядела, пропустила. Значит, идем осматривать наши новые владения. Хорошо.

Новое место, будь это локации для съемок, или дом отдыха, или фестивальная гостиница, — всегда кажется поначалу слишком большим, запутанным, странным, способным на дивные изгибы пространства и даже времени. Но стоит сориентироваться, разобраться, что к чему, как подобным вещам, иррациональным, родом из чужой и чуждой логики, просто не найдется лишнего угла, квадратного метра на этой уже своей, изученной земле. И загадка разрешится сама собой. Дальше все будет просто, симметрично, соразмерно и красиво, словно сад камней.

* * *

Виталик — сын родной сестры моей покойной мамы, мне он, соответственно, кузен, двоюродный брат. У него было двое детей от первого брака, Сева и Сонечка, Сева сейчас в Штатах, так вот Аня приходилась сводной сестрой Саше, Сонечкиному мужу, я понятно объясняю? Диктофон — это очень хорошо, записывайте, милая. Потом разберетесь, не сомневаюсь, сразу видно, что вы разумная девушка.

Аню я видела еще совсем юной девочкой, на Сонечкиной свадьбе, и потом еще один раз, когда они приезжали к нам в гости, еще до того, как Петю перевели на Северный флот. Вот, смотрите, это мы с Петей в порту, перед отплытием, он тут капитан второго ранга, правда же, какой видный мужчина? Тридцать шесть лет мы прожили вместе, тридцать шесть лет, и ни разу он мне не изменил, даже в дальнем плавании — я бы знала, жены всегда знают, попомните мои слова. Дай Бог вам такого мужа, деточка. Нет-нет, не буду отвлекаться, я прекрасно помню, вас интересует Аня. Вернее, Маришечка, но ее я никогда не видела, только на фото. Все, что знаю, — по Аниным письмам. Она часто мне писала, бедняжка, кому еще ей было писать?

Очень грустная история, да. Аня всегда была странная девочка, я еще на свадьбе заметила. Как будто испуганная, обиженная кем-то, у таких не бывает счастливой семейной жизни, увы. Прелестная, тоненькая, помню, Пете она очень понравилась… не думайте, он никогда не смотрел на других женщин, разве что чисто эстетически. С тем негодяем она встретилась через полгода после того, как мы переехали на Север, тогда она мне еще не писала, иначе я сразу объяснила бы ей, что это за тип. Конечно, он капитально запудрил девочке мозги: красивая трагическая любовь, все или ничего, а если вдруг поугас накал страстей (понятно же, у кого именно он поугас?), то немедленный разрыв и полная свобода. Кому свобода, а кому ребенок через восемь с половиной месяцев. Представьте себе, я еле уговорила Аню написать этому, биологическому отцу — и чтоб вы не сомневались, никакой реакции.

Но вы не знаете Аню. Какие она мне слала письма! Наивные, чистые, прямо-таки искрившиеся от счастья. У нее будет ребенок, девочка — тогда еще не делали УЗИ, но она откуда-то знала, с самого начала знала совершенно точно. У Ани был жуткий токсикоз, дважды ложилась на сохранение, а писала так, будто с ней происходит какое-то чудо. Ну а когда родилась Маришечка…

Как они бедствовали, вы себе не представляете! Аня нигде не работала, пособие на ребенка платили мизерное, а ее родители — там отдельная драматическая история, вам же не очень интересно? Тогда не будем терять нить. Я ей помогала, чем могла, отправляла посылки раз в два месяца, в основном продукты из Петиного сухого пайка: в те времена, вы их, конечно, не застали, милая, был страшный дефицит, но военных-то хорошо снабжали.

Мариша была непростой ребенок. Какие ей ставили в детстве диагнозы, это ужасно, не представляю себе, как Аня вынесла. Но потом ничего, вроде бы переросла. Пошла в обычную школу, нормально, по возрасту, еще и училась на отлично, а в старших классах решила поступать на режиссера и двинула на золотую медаль. При всех нервных расстройствах там всегда был железный характер: если что-нибудь вбила в голову, оно у нее будет, хоть бы мир перевернулся. Полная противоположность Ане, та никогда не была уверена, можно ли ей чего-то, заслужила ли — бедная девочка, не знаю, кто ж ее так обидел… А Маришечку с самого младенчества очень любили. Вернее, Аня и любила — за двоих, за десятерых, за всех. Вот и выросла.

Как ее все отговаривали от этого кино! И Аня, и классная руководительница, и в комсомоле, и я писала от своего и Петиного имени. Не женская ведь профессия совершенно! А вы напрасно морщитесь, детка. Если у вас есть этот новомодный диктофон и даже умненькая головка на плечах, это еще не значит, что вам не понадобится настоящий мужчина. Когда мы с Петей поженились, я была на четвертом курсе в Нархозе, шла на красный диплом. И тут назначение на Северный флот — вы думаете, я колебалась хотя бы минуту? Женщина должна уметь приносить жертвы. Нет-нет, я не отвлекаюсь, я именно о ней, о Марине. Боюсь, она жертвовать чем-либо так и не научилась. Все беды в жизни от этого, вы записывайте, записывайте, подумаете потом на досуге…

Не видела я ее фильмов. Да что вы, какой принцип, просто я люблю другое кино, понятное, чувствительное, про любовь, ничего не поделаешь, у меня старомодные вкусы. Недавно показывали по телевизору документальный фильм, запрещенный в свое время, о какой-то там войне. Я потому и не переключила, что зацепилась за ее имя в титрах. Но это же ужас, это невозможно смотреть вообще!..

Извините. Больше я вам, наверное, ничего не смогу рассказать. После Аниной смерти я совершенно потеряла Марину из виду, да, пожалуй, и раньше, в последние годы Аня очень редко мне писала и довольно сухо. Сейчас люди вообще не пишут друг другу писем, не шлют посылок, открыток к праздникам…

Знаете, Петя присылал мне открытку из каждого порта, куда они заходили на стоянку. С местным видом: получалось, как будто мы путешествуем вместе. Тридцать шесть лет!..

Пожалуйста, не верьте, если вам будут рассказывать. Мало ли что он делал у нее в комнате, может быть, зашел соли попросить по-соседски… Инфаркт — это же так внезапно, у Пети много лет было больное сердце. Кромешный ужас, не дай вам Бог пережить. Он все годы смотрел только на меня одну…

О Марише все, извините. Всего доброго, милая. Не забудьте ваш диктофон.

* * *

— Здесь летняя кухня. Вы можете сами себе готовить, если я уйду в лес и не будет никого. Газовый баллон видите? Вон тот краник поворачиваете до упора, а маленький вентиль вверх, и можно включать плиту. Газа много, Отс на той неделе новый баллон поставил. А вся посуда тут.

— Ты часто уходишь в лес?

Глянула удивленно:

— Грибы же сейчас. И орехи. Осенью все в лесу.

— Про всех поподробнее. Много у вас тут живет людей?

— Не-а. Когда Каменки жили, то было много, шумели все время и дрались, мальчишки же. Но они в город уехали. Вон за той крышей, видите, острая — их половина. Вы туда не ходите, а то вернутся и скажут, что у них украли чего-то. А теперь только мы.

— Ты, Иллэ и Отс?

— Да. Здесь у нас баня. Если надо будет, скажите Отсу, он затопит. А так мы ее по субботам топим всегда. Кроме лета, летом-то можно в пруду.

— Купаться?

— Ага. Только там пиявки, но я не боюсь. Иллэ говорит, от пиявок сила. Ты им кровь, они тебе силу. Но она не всегда говорит правильно, потому что старенькая уже.

— Я думала, она вообще не разговаривает. Она твоя бабушка?

— Иллэ?

Таша приостановилась, посмотрела на меня, свела тонкие бровки над терновыми глазами, как если б услышала неожиданный, требующий осмысления вопрос. Пожала плечами. Двинула дальше по лабиринту хаотичных строений и пристроек. Я шла за ней, в ногу, в такт, стараясь запоминать, фиксировать, развешивать внутренние маячки. Я буду здесь жить. А значит, рано или поздно все освою и пойму.

— Тут зимняя кухня и подпол. Если надо яйца, или соленье, или еще что-то такое, можно лезть, только осторожно, там лестница старая, запросто полететь. Отс обещает новую сколотить, но он не успевает все.

— А Отс тебе кто? — уловила в ее глазах все то же непонятное непонимающее выражение и срочно переформулировала: — Он муж Иллэ? Или сын?

— Сын.

Ответ прозвучал, как отзвук, как эхо, и его разумная однозначность осталась под вопросом. Подумалось: может, она плохо воспринимает на слух наш язык, и тут же с опозданием изумило противоположное, а именно ее свободное щебетание без малейшей запинки или неправильности. Но акцент был, вернее, не акцент даже, а интонация странноватая, нездешняя. Хотя что я знаю о здешних местах?..

— Таша, а для чего такие высокие корзины?

— Для полестья. Но можно и катышь собирать.

Кивнула:

— Ага. А вы давно здесь живете? Всегда или приехали откуда-то?

— Всегда.

И снова в ее ответе почудилось эхо: не надо задавать альтернативных вопросов, только предельно конкретизированные, чтобы и взамен получить конкретику, простую и понятную, как вот про полестье и катышь. Ничего, пусть будет, со временем, постепенно пойму, докопаюсь, узнаю. Проявлю, извлеку на свет картину, спрятанную в куске яшмы; для этого я, собственно, и осталась.

— К вам сюда приходят другие люди? Чужие, вроде меня?

— Зачем?

— Ну как зачем… Например, почтальон. Курьер из города, вы же покупаете какие-то вещи, вон, тот же газ, наверное, заказываете? Или мастер, если сломалось что-нибудь. Или врач, если кто-то заболел. Или…

— Нет, Отс всегда сам. Если что-то надо со станции или в городе, он идет и приносит.

— А тебя с собой берет хоть иногда? Ты в школе, кстати, учишься?

— Нет.

На оба вопроса сразу. Нужно не торопиться, задавать по одному.

Таша завернула за очередной угол, и там обнаружился колодец, незаметный, коварный: круглая оцинкованная дыра в земле, ворот сбоку и ведерко на цепи, а так ни возвышения, ни крышки — форменная ловчая яма, особенно в темноте. Надо как следует запомнить место. Девочка указала на него мимолетно, подбородком, но называть и демонстрировать не стала, заговорила о другом:

— Из чужих у нас художник жил. Все лето. В той пристройке, где сейчас вы, она у нас и есть для гостей. И недорого. Вы потом договоритесь с Отсом, если нужно.

— Хорошо, договорюсь. Расскажи. Про художника.

Удивилась:

— Но он же уехал.

— Все равно, мне интересно. Что он здесь делал у вас?

— Жил. Рисовал картины. Художник же.

Она говорила скучно, досадливо, словно не видела смысла развивать тему, и это было странно: для ребенка, живущего в таком вот затерянном и монотонном месте, приезд чужого человека — художника! — должен был стать событием, вспышкой, ярким фрагментом жизни, о котором вспоминают долго и рассказывают взахлеб. Почему?..

— А тебя он рисовал?

— Меня?

И снова неправильно задумалась, свела брови, будто припоминая с трудом; мало ли, вдруг, может, она забыла. Припомнила:

— Нет, только лес.

— И давно уехал?

— Когда лето прошло. А тут Отс живет. Только вы к нему просто так не заходите, он не любит, если просто так. Скажите заранее — тогда можно.

— Они с Иллэ не вместе живут?

Большие глаза:

— Нет.

— А ты?

Кажется, Таша не поняла вопроса. Ну хорошо, уточним:

— Где тут твоя комната?

И тут она улыбнулась, даже нет, сильнее — просияла. Так бывает, когда внезапно открывается, словно момент истины, хорошая и своевременная возможность отблагодарить, отплатить, адекватно ответить на незаслуженное добро. Или подарок.

— Пойдемте, я вам покажу. Это вон туда.

* * *

Тема: Мой лучший друг.

Сочинение ученицы 7 «В» класса Самсоновой Татьяны.

Я хочу написать про мою подругу Марину. Она мой лучший друг, потому что мы сидим за одной партой с третьего класса. Моя подруга Марина учится на отлично и никому не дает списывать, потому что это не по-товарищески, она так думает. Она часто думает не так, как весь коллектив. Но я все равно с ней дружу, потому что мы настоящие подруги с первого класса.

Моя подруга Марина очень разносторонняя личность. Она сама придумала игру, в которую мы с ней играем на всех переменах. Игра называется «Истории». Маринка придумывает историю про волшебников, красавиц, рыцарей, разбойников и всякое разное. А я в этой истории главная героиня, я говорю, что я делаю, и потом она придумывает дальше предлагаемые обстоятельства. Это очень интересно. Моя подруга Марина умеет придумывать лучше всех в классе. Лучше нее придумывает только Александр Дюма, это мой самый любимый писатель. Моя любимая у него книга «Виконт де Бражелон».

Еще моя подруга Марина умеет очень красиво рисовать всякие картинки и даже людей. По рисованию она лучше всех в классе. По всем другим предметам у нее тоже одни пятерки, потому что она хочет стать кинорежиссером, а там большой конкурс, она так говорит. А я хочу стать киноактрисой. Подруги всегда должны помогать друг другу, а у нас с Маринкой дружба на всю жизнь.

Я хочу написать про один случай из жизни, который случился со мной и моей подругой Мариной. Один раз мы возвращались из школы и играли в истории. А мальчишки (Иванов, Рубин, Гальченко и Серых, им потом был выговор на доске позора) подвалили и стали приставать и стрелять жеваными шариками. Я хотела убежать и не связываться, потому что они уроды, даже сама Виктория Игоревна говорила, что по ним колония плачет. Но моя подруга Марина повернулась и как даст Гальченко портфелем по башке! Он свалился сразу прямо на асфальт, хоть и здоровый, как лось, а она отобрала у него рогатку и стала лупить его по морде с безумными глазами. Иванов сразу смылся, а Рубин и Серых сунулись, и моя подруга Марина схватила их двумя руками за волосы и стучала лбами одного об другого до крови. А потом мы пошли дальше, и она бросила ту историю, а начала другую, страшно интересную, даже лучше, чем у Дюма. Ей ничего за это не было, потому что они сами первые начали. А Гальченко лежал в больнице две недели с сотрясением. Моя подруга Марина очень храбрая и скромная. Она потом говорила всем, как будто ничего не помнит.

Моя подруга Марина часто орет по пустякам, даже и на меня, но это ничего, потому что она моя подруга. А в классе с ней не хотят дружить. Я считаю, что это не по-товарищески и коллектив должен пересмотреть свое отношение.

Моя подруга Марина не очень красивая, потому что она брюнетка с черными глазами, а не блондинка с зелеными, как я. Еще она недавно влюбилась. Я знаю в кого. Но это наша с ней тайна, и я никому не скажу, потому что нельзя выдавать тайны лучших друзей.

* * *

А у меня в детстве не было своей комнаты. Был письменный стол в углу нашей с мамой девятиметровки, за которым я делала уроки, рисовала, читала толстые книжки, — маленькая страна-анклав посреди чужого государства, к суверенным законам которой никто, естественно, не желал прислушиваться. Нет, мама-то как раз позволяла мне все, все абсолютно, я ценю, я знаю, что у других бывало гораздо хуже. Но она хотела постоянно быть в курсе меня, моего чтения, моих рисунков и задумок, моей жизни. И не желала понять, что ей туда нельзя.

Когда у человека в детстве нет своей территории, это навсегда. Если вся твоя приватность впихивалась в единственный запирающийся ящик стола — претендовать на большее личное пространство ты уже никогда не сможешь. Впрочем, это как раз не особенно помешало мне жить: только не в нашей профессии, построенной на постоянном контакте, на ветвистых взаимоотношениях и связях, необходимых для запуска человеческого механизма из множества кое-как пригнанных деталей. Я попросту не могла позволить себе самодостаточного одиночества — даже если б и умела.

Маму понять можно, ничего другого у нее, в общем, не было в жизни, только мои детские тайны, и то далеко не все. Уж я-то всегда умела сражаться за них. Так, что сотрясались стены, вспархивали птицы с карниза и ругались матом соседи. Так, что пробивало.

— …Вы слушаете?

— Да, конечно, Таша. Рассказывай.

— Зимой он живет вон там, за печкой. Ходит по ночам, если не знать, то немножко страшно. А весной убегает в лес, до самых холодов. В этом году не вернулся еще. Я как раз жду.

Кивнула, не стала переспрашивать: какое-то животное, наверное, не все ли мне равно, и незачем обижать ребенка, обнаруживая невнимание. Ташина комната была большая, просторная, как павильон на старой студии, и такая же пустая. Печка, лавка, сундук, пирамидка из трех подушек на лавке, льняные занавесочки и тюль на маленьком окне, почти не пропускающем света — золотые пылинки парят в узком квелом луче, — и две пестрые дорожки на полу, косым крестом от печки до сундука и от дверей к окну. Слишком много лишнего, невостребованного пространства — но все оно принадлежит ей одной, и это самое главное.

— А где твои игрушки?

Яркая, светоносная улыбка:

— Сейчас покажу.

Как легкий зверек, Таша прыгнула к сундуку, поколдовала над замком, откинула крышку. И принялась вынимать одну за другой, бережно, невесомо, все они лежали у нее в отдельных ячейках, переложенные чем-то желтым и мягким, вроде ваты или пакли, завернутые в тряпочки, которые она разворачивала осторожно, словно обезвреживала мины, установленные на бесценных произведениях искусства…

Что-то древнее, аутентичное, резное и расписное, ручной работы — я так думала. Какие у нее еще могли быть игрушки?

Не угадала.

Таша расставляла и рассаживала их даже не в ряд — причудливой шахматной цепочкой, исполненной тайного смысла. Голенастых барби с неродными головами и пучками кислотных синтетических волос. Аляповатых заводных черепах, лягушек и птиц с выломанными, по счастью, батарейками. Плюшевых зверей дикой расцветки и неопределимых биологических видов. Дешевые машинки, паровозики и кораблики мейд-ин-чайна. Разрозненные детали пластмассового конструктора, каждая в своем лоскутке. И так далее.

— Нравится?

Кивнула, сглатывая противный, как несъедобная слизь на языке, привкус откровенного вранья:

— Да. Кто их тебе подарил?

Она с готовностью, с ожидаемым удовольствием начала рассказывать. Вот эту барби — Отс, и мишку тоже Отс, а слоника прислали из города на праздник, а машинку — Мишка Каменок, он был хороший, не то что его братья, жалко, что уехал. Конструкторинки сама нашла возле каменковского дома, уже после, когда никого не осталось, вы никому не рассказывайте, а если вернутся и будут искать, я отдам. И черепашку Отс, но уже давно. Она раньше танцевала и пела песенку, а сейчас просто. Очень жалко, но все равно красиво.

— Красиво, — машинально повторила я.

А в общем-то оно же так и есть. Красота как безупречность, гармония, сад камней — в обычной жизни недостижима, и потому красотой чаще всего назначается то, что, наоборот, резко выпадает из привычного ряда, сверкает парадоксальной неожиданностью. Простейший прием, который сама же неоднократно пользовала, особенно в документалке, заказной, необязательной; но я же никогда не умела так, чтобы совсем уж спустя рукава, левой ногой, без единого гениального кадра — или косящего под таковой. Россыпь граненых гаек и болтов на снегу из «Профессионалов»: Пашка плевался тогда откровенной фальшивой постановочности кадра, а теперь его, по слухам, показывают первокурсникам в Стекляшке. Красота — это просто. Ее должно быть сразу видно, в упор, хлестким изумлением по глазам, а остальное не имеет значения.

Под конец Таша достала из сундука и пару совсем других игрушек, что-то деревянное, струганое, потемневшее и затертое временем. Бросила на ковровую дорожку небрежно, без уважения к возрасту, ручной уникальной работе и прочим нездешним предрассудкам. Китайские штамповки в ее мире ценились несравненно выше, и понятно почему. Небрежно, уже отвернувшись, захлопнула крышку сундука.

Я успела увидеть в последний момент, пока она падала, смыкалась, как лягушачья пасть, дождавшаяся мухи. Нет, разглядеть не успела. Но зацепилась, заподозрила, подалась вперед:

— Таша, открой.

— Что?

— Сундук. Открой, пожалуйста.

Она удивленно вскинула глаза, сидящая на корточках, сосредоточенная на прическе пергидрольной барби. Моя просьба была непонятна, потому что вылезала за горизонт новосозданного только что на ковровой дорожке ослепительного игрушечного мирка. Таше не хотелось отвлекаться.

— Если хочешь, я сама, сиди. Можно?

Пожала плечами, возвращаясь к игре. Я ступила вперед, подошла вплотную, нагнулась, пробуя подцепить крышку — наверное, нужно под другим углом, не с той стороны, тяжело-то как, — и наконец откинула, раскрыла, рывком преодолев сопротивление, будто створку гигантского моллюска с перерезанным мускулом внутри.

Внутри. Да.

Обратная сторона тяжелой крышки была забита фанерой, зернистой, вернее, волнисто-рельефной под слоем то ли пыли, то ли плесени или паутины — мутного сероватого налета, и его надо было срочно счистить, стереть, проявить наружу скрытое в нем, словно в необработанном камне. Провела размашисто раскрытой ладонью, тут же окрасившейся грязно-бурым, а затем, закатав к плечу рукав кольчатого свитера — всей рукой, предплечьем, собирая на себя паутину и пыль, ощущая кожей ту наждачно-пружинистую рябь, какую создают единственно мазки масляной краски, мелкие, частые, выпуклые, теснящиеся, наползающие один на другой.

Отступила на шаг.

Картина проявилась фрагментами, полосами, будто сквозь неровный клочковатый туман. Лес. Летний лес, зеленка, неблагодарная натура для съемок и для этюдов, наверное, тоже. Коричнево-оранжевые стволы, мельтешащие мазки листьев, от изжелта-салатового на солнце до черно-фиолетового в тени. Красочная неряшливость, какую часто позволяют себе художники, в ней с успехом получается много чего скрыть; у нас ту же роль играет рваный монтаж, клиповая стилистика, резкие перепады планов — а я вот никогда не пыталась, не пряталась, принципиально ставила на точность кадра, света, тени и линий… Осталось еще слишком много черной грибковой грязи вот тут, в углу, возле самых петель, и надо срочно, немедленно счистить.

Девочка Таша смотрела изумленно, опустив куклу. Как я усердно, явно решив протереть дыру насквозь, вожу кулаком по краю внутренней поверхности крышки.

Красная, в контраст к зелени, монограмма. Буква М из четырех условных перекрещенных шпаг — как в одной его любимой с детства книжке.

Михайль.

* * *

Значит, яшма. Кремнистая, осадочная или осадочно-метаморфическая порода, сложенная в основном тонко- и микрозернистым кварцем, иногда с долей скрытокристаллического халцедона, плюс второстепенные минералы, их долго перечислять, но от них как раз и зависит, какого она окажется цвета, какую прячет картину. Ну хорошо: могут быть включены оксиды и гидроксиды железа и марганца, эпидот, актинолит, хлорит, магнетит, пирит, щелочные амфиболы… нечего-нечего, сам просил. Иногда попадаются кремниевые скелеты радиолярий, морских одноклеточных водорослей, тоже красиво. Яшма — от слова «яспис» — пестрый, крапчатый камень.

Яшмы бывают однотонные, полосчатые, ленточные, пятнистые, пестроцветные, пейзажные, рисунчатые — какие хочешь. И всегда непрозрачные. И никогда не знаешь заранее, что там скрыто внутри. Смотри, любуйся, их тут у меня много, изрядный кусок мира, могу поделиться с кем угодно, не жалко. Недорогой поделочный камень: в жизни, особенно такой, как была у нас с тобой, полно недорогого и поделочного — но ведь настоящее, но ведь прекрасно.

Да ну тебя, не торопись. Давай полетаем, поразглядываем как следует, люблю это место, а у тебя-то тем более должен быть профессиональный интерес, а? Ну да, там впереди еще много всякого-разного. Успеем; чего-чего, а уж времени теперь…

Глава третья

СЕРДОЛИК

А вторую я нашла уже у себя в комнате. Не в сундуке, хотя именно с сундука я, конечно, и начала искать, — а за ставней, прислоненной к стене под углом, призванной не давать створке закрыться. Прикладное, полезное назначение для ни на что другое не годной доски. Угол между ней и краем окна представлял собой сплошную сероватую пряжу многослойной паутины.

Очистила. Да, Михайль. Но ничего особенного, проходной пейзажик, этюд, необязательный, неряшливый; Михайль умел гораздо лучше и всегда знал об этом. Ставня с опозданием, словно обдумав и решившись, начала закрываться с натужным скрипом, и я приперла ее снова, как было. Уже почти спокойно.

Там, у Таши, в ее непомерной детской с ковровыми дорожками крест-накрест и абсурдными пластиковыми сокровищами, я едва-едва удержалась — на самом краю, на изломе, на грани. Уже подплеснуло под горло, бросило в жар, закипело, забурлило раскаленной спиралью — как?!.. откуда?!! — а девчонка-идиотка молчала, вертя головой и глупо хлопая ягодными глазами, и не прекращала причесывать такую же глупую платиновую барби схватить, отбросить, встряхнуть, заорать на пределе звука: откуда это у вас?!! когда он был здесь?!! — я была готова, честное слово. Но удержалась, сбежала оттуда, спотыкаясь на дорожках, сминая их складками и долго, едва не оторвав ручку, дергая не в ту сторону створку двери под взглядом потрясенной Таши. Пронеслась по инерции несколько метров, свернула, остановилась за углом, опершись ладонями на шершавую стену и хватая губами сырой и стылый воздух. И ничего: отпустило, устоялось, улеглось. Даже не пробило как следует. Даже из-за такого — уже не пробивает по-настоящему.

Этим летом у них тоже ведь жил художник. Они, наверное, то и дело останавливаются здесь, художники: прикормленное место, координаты которого циркулируют, передаются по цепочке внутри локального информационного поля, каковое создает вокруг себя каждый профессиональный цех. Пленэр на станции Поддубовая-5. Тихое место, хорошая натура, жилье недорого. Михайль никогда не рассказывал: за пределами цеха такие сведения попросту теряют значение и смысл. А теперь вот я здесь — и в этом тоже нет больше ни смысла, ни особого значения.

Развернула доску лицом, в таком положении она тоже неплохо держала ставню. Нормальные художники указывают на работах дату, хотя бы год — а он только рисовал свою пубертатную монограмму. Судя по слоям плесени и паутины, эти доски провалялись тут черт-те сколько, точнее не датируешь. Можно, конечно, расспросить Отса.

Надо расспросить Отса.

Я вышла из своей каморки в неожиданный, преждевременный сумрак: ноябрьский день всегда заканчивается раньше, чем как следует начнется, натурные съемки в ноябре — экстрим не для слабонервных. Поняла, что снова совсем не ориентируюсь здесь: уже расчерченная, размеченная, нанесенная на внутреннюю карту территория опять поплыла и растворилась, теряя очертания, возвращаясь в исходную терра инкогнита. Таша показывала мне флигель Отса, куда, кстати, нельзя идти без предупреждения — но толку, все равно не найти, независимо от того, был бы хозяин рад мне или нет. Естественнее и разумнее просто его позвать. Почти не повышая голоса (кричать было бы совсем уж причудливо), без направления, в сизую темень, в никуда:

— Отс.

Разумеется, никто не отозвался. Он реагирует, наверное, только на голос своей матери, или жены, или кто она ему, эта старуха. Кстати, когда мы с Ташей обходили поселение, Иллэ уже не было на крыльце, нигде ее не было. Неужели в ее корзине все-таки закончились орехи?

— Вам что-нибудь нужно, Марина?

Ну вот. Могла и не сомневаться.

— Да, Отс. Поговорить с вами. Видимо, я останусь тут на некоторое время, хотелось бы обсудить детали.

— Да, конечно. Идемте.

В мглистом сумраке Отс казался совершенно бесплотной тенью, и я даже никак не могла определить точно, с какой стороны от меня он движется длинными шелестящими шагами. Каждый раз заставали врасплох короткие прикосновения в плечо или спину, направляющие, куда идти. Взял бы уже за руку, было бы определеннее и проще. За лабиринтом по-прежнему незнакомой дороги я никак не успевала и вскоре перестала пытаться следить.

— Осторожнее, здесь крыльцо. Сейчас я включу свет.

Он исчез в ту самую секунду, когда я споткнулась, все-таки налетев на ступеньку, и чуть не клюнула носом, не ухватив никакой опоры в пустоте. И в тот же момент зажегся свет, высветив помещение впереди, как раковину, сквозь стеклянную дверь.

Сам Отс показался через пару мгновений из-за угла, электричество у него включалось где-то снаружи, наверняка одним общим рубильником на весь флигель. Взбежал на крыльцо, распахнул дверь:

— Входите, Марина.

Поднялась, мимолетно пощупав дверь: действительно, стекло, довольно тонкое и практически без рельефного рисунка. В короткой прихожей громоздились какие-то ящики, палки, корзины, стоял в углу серый мешок с длинным завернутым краем, беспорядочно толпились несколько пар обуви, лесной, залепленной грязью, листвой и хвоей. Заколебалась, разуваться ли, но Отс прошел в комнату так, и я вошла вслед за ним.

— Присаживайтесь.

У него тоже было просторно, хоть и чуть поменьше метражом, чем у Таши. Точно такие же дорожки по дощатому полу, полосами и зигзагами, контрастными под белым светом матового плафона. А по всему периметру комнаты стояли стеллажи, узкие, металлопластиковые, вплотную друг к другу, высотой до пятиметровых потолков, еще более парадоксальные, чем Ташины китайские игрушки; но теперь, после картин Михайля, меня тут уже ничто, наверное, не удивит. Все стеллажи были дробно и плотно, словно черепицей, испещрены ребрами пластиковых коробок с дисками. Кино, DVD. Один из них уже почему-то оказался у меня в руках, черт его знает, когда и как; повертела, прочла, поискала взглядом его родную свободную ячейку, вроде бы нашла, сунула, искоса глянула на Отса: кажется, не видел. Если все это дивидишки с фильмами, тут и мои наверняка есть, и все равно непонятно, когда человечество успело снять и оцифровать столько картин. Но, скорее всего, половина все-таки музыка. Надо будет потом спросить.

— Впечатляющая у вас коллекция.

— Неожиданная, вы хотели сказать.

— И то и другое.

— Почему вы до сих пор стоите? Садитесь, я вас слушаю.

Оглядевшись, я сообразила наконец, куда сесть; до сих пор низкая кушетка попадала на слепое пятно, в зону невидимости. Отс давно уже сидел напротив, прямой и бесстрастный, освещенный безжалостно и ярко: сколько же ему примерно лет? Вдруг показалось, вернее, предположилось, что узловатые продольные морщины на его щеках — на самом деле шрамы от ран или ожогов, похожие были у одного лесовика там, в горах… Интересно, может, и здесь «Морда» тоже есть? Был же потом, после всего, небольшой тираж на DVD.

Но пора уже что-то говорить.

— Мне понравилось у вас, Отс. Ваша девочка, Тарья, сказала, что вы сдаете жилье… по демократичной цене.

— Разумеется, это ведь очень скромное жилье.

— Меня оно устраивает. И сколько?..

Он назвал цену, нереальную, смешную, так запрашивают условную копейку за подаренный нож. Кивнула, не выказывая удивления, да и нечего тут выказывать, вынула из бумажника купюру — бокал вина в хорошем ресторане или полтора месяца в каморке, где придерживает ставню пропыленный этюд работы Михайля. Отс принял бумажку спокойным деловым жестом, спрятал в карман. Сделка совершена. Теперь можно просто поговорить.

— Вы часто принимаете постояльцев?

— Не слишком. Все-таки слишком отдаленное от цивилизации место, практически никакой инфраструктуры, — профессионально поставленные лекторские интонации в голосе. — Но случаются люди, которые ищут именно тишины и покоя.

— Писатели, художники?

Напряглась, как будто от его ответа зависело бог весть что.

— Да, художники приезжают регулярно. Здесь хороший пленэр.

А теперь просто назвать имя. Фамилию, которую припоминают теперь лишь в узкопрофессиональных кругах, да и то с трудом, хотя он был талантливее всех. Но всегда чуть-чуть недотягивал, промахивался на волос, отвлекался на ерунду, расслаблялся не вовремя, на мгновение разминался с удачей, и так каждый раз, из года в год, все время где-то рядом, вот-вот, руку протянуть до настоящего успеха. Точь-в-точь как я. И у нас были совершенно одинаковые глаза, все всегда удивлялись.

Его имя и вопросительный знак. А потом пауза, морщины на коричневом лбу и, наконец, ответный кивок: да, кажется, был и такой. Давно, лет десять назад. Может быть, Отс даже великодушно разрешит мне взять себе ту заросшую пылью картину, нужна она мне, черт возьми, два раза нужна — подпирать ставни!!!

— Марина, вы плохо себя чувствуете?

— Нет, спасибо, все хорошо, — и вправду схлынуло, спало, не захлестнуло. — Я еще хотела спросить вас, Отс… о той посылке. Где вы ее взяли?

— На станции.

— Но…

Он кивнул, понимающе улыбнулся — морщины на лице отреагировали неправильно, асимметрично, они и вправду скорее шрамы — и пояснил обстоятельно, будто отвечая на студенческий вопрос:

— Почтового отделения у нас на станции, конечно, нет. Когда вам понадобится что-нибудь кому-то отправить, придется выбираться в город. Но всю входящую корреспонденцию нам привозит два раза в неделю один из проходящих поездов, он останавливается на полминуты и отгружает почту, если таковая имеется. Я всегда отслеживаю, можете быть спокойны.

— То есть эту посылку тоже привезли на поезде, со всей почтой?

— Видимо, да. Я пришел на станцию немного позже, — Отс неопределенно пошевелил узкой жилистой кистью. — Другой почты сегодня не было. Но вообще система доставки у нас налажена, вы были правы, что дали вашим знакомым адрес заранее.

— Никому я его не давала.

Посмотрел без особого удивления или недоверия, как будто так и надо:

— Тогда я не знаю.

В его темном лице не отразилось ни проблеска интереса — что к очевидной несообразности и загадке, что к моим словам и вопросам, что ко мне самой. Мы договорились, я расплатилась, мне пора уходить. Встала, окинула напоследок длинным панорамным взглядом коллекцию по стенам. Ни на одной студии, где мне приходилось работать, ни в архивах или фильмотеках не видела ничего подобного. Интересно, он хотя бы смотрит их регулярно, свои бесчисленные диски?

— У вас тут есть DVD-плеер, Отс?

— Да, конечно, — он поднялся тоже, шагнул в сторону двери. — В соседней комнате. Вы можете иногда заходить ко мне, Марина, выбирать себе какой-нибудь фильм и смотреть. Мне кажется, вы должны ценить хорошее кино.

Усмехнулась:

— Мне тоже так кажется.

* * *

Я боюсь, что они уже… ну, ты понимаешь. Что она с ним спит.

Нет, хороший мальчик, студент с параллельного отделения, Пашей зовут. Приходил к нам один раз, Мариша думала, что меня не будет дома. А так я бы и не узнала даже, она ведь ничего не рассказывает. Серьезный парень, взрослый, после армии, хочет стать кинооператором. У него мама имеет какое-то отношение к кино, я не совсем поняла, что именно за профессия, было неудобно переспрашивать… Выпили чаю, и Мариша сразу его куда-то утащила. Больше не приведет, наверное. Почему она все от меня прячет? Я же всегда… я бы поняла, разрешила бы, помогла, поддержала, и она знает. Почему?..

У них на курсе две девочки всего: Мариша и вторая странная такая, стриженая, на мальчика похожа, она гораздо старше, чуть ли не под тридцать. Там почти все старше, многие уже с каким-то нормальным человеческим образованием, я смотрела по журналу, когда ходила в институт, к их мастеру. Что она мне устроила тогда!.. Видишь, второе стекло так и не вставили с тех пор, а ведь зима скоро. Кричала, будто я вообще не должна там появляться, что я ее компрометирую и еще всякое, совсем уж невообразимый кошмар, но я привыкла, ты же знаешь. А мастер у них — кинорежиссер и артист, очень известный, забыла фамилию, но ты мне сейчас скажешь: отец мальчика-музыканта в сериале про Рыжую. Неужели не смотришь? Подожди, дай вспомню, он много где еще играл…

Мы с ним долго разговаривали про Маришу. Признался, что сразу хотел ее срезать, они вообще неохотно берут девочек на режиссуру, тем более сразу после школы. Училась бы теперь на филфаке… ладно, чего уж там. И до сих пор не уверен, правильно ли решил. Он вообще странно говорит, как бы недомолвками, закругленными, но неполными фразами, и голос такой актерский, поставленный, вкрадчивый. Интересный мужчина… да ну тебя, я про другое совсем. Мне не нужно, ты же знаешь. Сказал, что не уверен, есть ли у Мариши талант. Но у нее есть, говорит, что-то другое, более важное и редкое, чем талант, — подожди, как он сформулировал, — выход на другой уровень, кажется. Другое восприятие, мышление совсем другими категориями. Я не уверена, что правильно его поняла. Все время хотела спросить, не было ли с Маришей на занятиях… не пробивало ли ее там? Но тогда она точно бы не простила.

Понимаешь, она же не любит его, этого мальчика, Пашу. Сразу видно. Смотрит на него так равнодушно, спокойно, как на удобную мебель. Да нет, какие там друзья… Просто, наверное, у них там в институте считается, что обязательно нужен парень, ну, партнер. Это же не нормальный человеческий вуз, не филфак, а кино, богема. Хотя Марише всегда было абсолютно все равно, что где принято… нет, не понимаю. Смотрю, и боюсь, и ничего не могу поделать. Вот завтра она придет и скажет мне так запросто, будто про еду или погоду: мама, я беременна. Хотя нет, она не скажет, будет что-то решать сама. А? Ну да, молодец, напомнила. Но я-то решила по-другому…

Если она по-настоящему влюбится, я все-таки узнаю, наверное. Да нет, как я узнаю… Она же там и живет, на том своем другом уровне, в другом мире, совершенно другом. Подожди, который час?

Слушай, Мариша сейчас придет, и я тебя очень прошу: не смотри на нее, ни о чем не расспрашивай, поздоровайся, и все. И давай о чем-нибудь говорить, я не знаю, ну, о твоей работе, про Сашку твоего… Чтоб она не догадалась. Она совершенно не терпит, когда ее обсуждают.

Нет, это не смешно. Ты все равно не поймешь.

* * *

Мне понравилось просыпаться здесь.

Жесткое, я всегда такие любила, достаточно просторное ложе, усеченный свет из окна, в упор глядящего в другое, наглухо запертое ставнями, беленый потолок над головой, здоровые древесные волокна дверного сруба напротив. Ничего неправильного и лишнего. Когда дневная жизнь приходит конкурировать со сном, она должна быть именно такой — лаконичной, стройной, упорядоченной. Ничего такого, из-за чего мучительно не хотелось бы вставать.

Раньше он присутствовал практически всегда, этот короткий, но невыносимый момент преодоления, концентрации силы в пучок, направленный против всего и всех. Момент, тем более противоестественный и жгучий, если ты просыпаешься не одна: по крайней мере у меня всегда было именно так.

Легким движением села на низкой лежанке, прогнулась, сцепив пальцы за спиной: гибкость позвоночника внушает уверенность в чем угодно. Нашарила щетку на сундуке, несколько раз провела по чернобурой гриве, бросила обратно, подцепила джинсы и свитер. Конечно, неудобно, когда для приведения себя в порядок нужно сразу выходить на улицу, но даже в этом присутствовал отдельный смысл, правильный, тонизирующий; да, собственно, никогда я не зависела напрямую от бытовых удобств. Может быть, ближе к зиме оно станет ощутимее, но до зимы надо еще дожить.

Распахнутая дверь, язык студеного воздуха врывается внутрь. Короткая дорога напрямик к умывальнику, всего несколько шагов среди бревенчатых стен и беспорядочной утвари — а казалось… Здешняя территория как-то сразу, в одночасье, сделалась компактной, небольшой, простой и понятной во всех направлениях. В деревянном сердечке уборной дрожала паутина в капельках росы, покачивался в центре маленький черный паучок. Я представила себе вопль, к примеру, Таньки Самсоновой, окажись она тут, на моем месте, — и звонко, без напряжения и надрыва, расхохоталась вслух.

Вернулась мокрая, забыла прихватить с собой полотенце, пронизанная холодом, преувеличенно, наркотически бодрая. И тут же увидела письмо.

Письмо лежало на подоконнике, между распахнутых для проветривания створок и ставен. Уголок прямоугольного конверта чуть нависал над полом и подрагивал на сквозняке. Я закрыла дверь, и письмо спланировало на пол, пришлось наклоняться поднимать.

Запечатанный конверт старого образца, с картинкой. Почтовый штемпель. Адрес: область, район, станция Поддубовая-5. И мое имя полностью, кто бы сомневался. Все это было отпечатано, и не на компьютере даже — на пишущей машинке, светлые буковки старательно втискивались в типографские строчки на конверте.

Повертела его в руках, присматриваясь, нелепо, как если бы надеялась найти какие-то улики, отпечатки пальцев, что ли. Задела локтем край ставни, она со скрипом начала закрываться, и кусок фанеры, закрашенный мелкими мазками масла и подписанный монограммой «М», с глухим хлопком свалился мне под ноги.

А я уже разорвала край конверта грубыми бумажными волнами. Уже вытянула, торопясь, дергая и сминая, лист бумаги, сложенный вдвое, с подогнутой полоской поперек — стандартный формат А4, исписанный дробно с обеих сторон. И уже узнала почерк.

Выскочила на порог, окатившись сквозняком, как холодным душем:

— Отс!!!

Переждала, прислушиваясь: сейчас появится, мы уже пробовали, всегда он является на зов, словно дух на спиритическом сеансе. Тем более что он точно где-то недалеко, успел же занести письмо в комнату, пока я ходила умываться. Сейчас и спросим у него, откуда. Сомнительно, чтобы на станции и по ночам сгружал почту проходящий поезд.

Пробирал утренний холод, острый и влажный, как лезвие, проникал под кольчужные рукава, с непривычки подмоченные под умывальником. А может быть, и не утренний, просто позднеосенний, за ночь резко похолодало, обычное дело в ноябре. Отс все не приходил, да и нету здесь поблизости никакого Отса, никого здесь нет — уж мне-то всегда хватало рецепторов, позвоночной чувствительности, чтобы определить наличие кого-либо в радиусе, и довольно большом. Письмо лежало на подоконнике, теоретически его могли положить туда и с другой стороны, через окно. И даже дотянуться из окна напротив: кто там живет?

Нет, правда, холодно. Вернулась в комнату, сдернула с лежанки лохматое, будто давно не чесанное одеяло с ярким орнаментом, закуталась, как в плащ. Под ноги попалась так и не поднятая доска, пришлось присесть на корточки, распахнуться, выпустить наружу руку-ложноножку, подцепить, припереть наискось к ставне. Нет, Михайль, так не пойдет. Старый этюд, заросший грибами и пылью, — это нормально, в пределах здравого смысла и невероятного совпадения. Но не письмо. Тем более адресованное мне.

Подметая сначала ступеньки, а затем землю краем одеяла-плаща, прошла по бывшему лабиринту, а теперь просто узкому извилистому ходу между постройками, загроможденному всякой всячиной, во двор. Здесь тоже никого не было, в пустой тишине преувеличенно отдавались фоновые звуки: посвистывание ветра и птиц, шорох мелкого сора под моим шлейфом, шелест листьев, дыхание леса. Возле крыльца стояла корзина старухи Иллэ, почти доверху полная лещины в ажурных сухих юбочках. Миски для очищенных орехов на крыльце не было, а то бы я, наверное, присела полущить. По идее, должно успокаивать нервы, древнее спокойное занятие.

Или постучаться к Отсу, к Таше?

Разумеется, я так и сделала. Заранее зная, что поселение пусто, словно оболочка вроде бы и целого на вид, но подозрительно влажного, почерневшего ореха. Осень. Осенью все в лесу. Поймать момент, приоткрыть створку ставен, протянуть руку, а потом запросто выйти наружу с другой стороны, обращенной к пруду, к лесу или к тропинке, ведущей на станцию, не имеет значения. Чтобы мне не у кого было спросить — до того, как сяду и прочту.

Ну?!.

Мои взаимоотношения с письмами, телеграммами, записками, мейлами, эсэмэсками и прочим всегда были лаконичными и скоростными, без малейших зазоров и пауз: чистое потребление информации, которая может потерять актуальность за лишнюю минуту, но уж точно не станет менее болезненной и непоправимой из-за твоих колебаний. Так было всегда. Меня несчетное множество раз убивали именно так, написанными, а потому неотменимыми словами — и ничего. Весь свой заряд, смертельный либо живительный, нейтральный либо потрясающий до основ твой обитаемый мир, слова получают в момент написания, а вовсе не прочтения, как может показаться.

Я обошла все поселение, так и не определив, окно какой именно постройки граничит с моим: чистый самообман считать, будто я уже сориентировалась и освоилась тут. Черный ониксовый пруд упал под ноги неожиданно, из-за угла, будто подброшенный извне, как посылка с яшмовым кулоном или вот это письмо, которое надо в конце концов прочитать.

Зябко закутавшись в одеяло, подвернув лохматый край в несколько слоев на холодной сырой земле. Можно было, наверное, устроиться поудобнее, в комнате у окна или хотя бы на деревянном крыльце возле корзины. Но хватит проволочек. Все равно ведь уже не будет меньше боли.

* * *

Так и напишете: мужчины Марины?.. Название главы, серьезно?.. Сами придумали? Мужчины Марины! Нет, звучит. Вообще-то она никому не рассказывала, а если вдруг отлавливала какие-то сплетни о себе, это был кромешный ужас для тех, кто, на свою голову, попробовал их распускать. Но все равно: у каждой женщины, даже такой, как она, всегда есть подруга, которая знает. Не какие-то особенные подробности и интимности, но основной фактаж — да. Так и надо? Ну замечательно. Слушайте.

Начнем с Пашки, так проще. Ну, правда, не со школьной же влюбленности начинать, это было бы смешно вообще. Хотя я все помню, мы с Маринкой уже тогда были лучшими подружками, потом вместе поступали, правда, я провалилась на актерском, но потом… Ладно, поехали по взрослому.

С Пашкой они были знакомы всю жизнь и всю жизнь оставались более-менее вместе. Одно время она даже замужем за ним была, выскочила еще в институте, на последнем курсе. Там как-то завязывалось то ли на армию, то ли на распределение в столице… короче, расписались на раз-два — и еще много лет после всего никак не могли выкроить время и силы, чтобы развестись. Пашка был, конечно, козел, во всех смыслах. Маринка его знала как облупленного, но на крупных авторских проектах работала только с ним. Говорила: знаешь, Танька, все-таки свой, апробированный, надежный козел по-любому лучше кота в мешке. Не сказала бы, чтоб он был по-настоящему талантливым кинооператором, так, средненький крепкий профессионал. Надежный, да; по работе, я имею в виду. А надежность она ценила больше всего, по-моему, это единственное, что она вообще когда-нибудь в ком-то ценила.

Ну да, периодически у них возобновлялось. Особенно на выездах, на натуре: понимаете же, обстоятельства располагают, было бы с кем, а тут рядом свое, обкатанное, так сказать, проверенное годами. И главное, никаких взаимных обязательств, ожиданий и претензий — высшая степень взаимопонимания. Вот я, например, если рву с кем-нибудь, то это навсегда, я просто физически не могу общаться со своими бывшими. А Маринка ничего, могла.

Вообще же ее многие в наших кругах искренне считали фригидной: при ее-то темпераменте, при всех этих вспышках, взрывах, скандалах с жутким накалом страстей… Наверное, трудно было представить, что при таком раскладе ее хватает на что-то еще. Но это полная чушь: мужчины у Марины (хи-хи, нет, но звучит же!) имелись практически всегда. Единственное, что в основном кратковременные, попробуй ее выдерживать чересчур близко. О многих ее связях и сказать особенно нечего: не связи, а пересечения, мгновенные и убийственные, вроде короткого замыкания. Говорят, на съемках «Морды», ну, тех, скандальных, у нее завязался роман с лесовиком-террористом, и этот этнический герой потом голой грудью бросился под обстрел… но сама Марина никогда не рассказывала, даже мне — так что вранье, скорее всего. А из тех, кто был на самом деле и кому удалось рекордно долго с ней продержаться…

Ну, Яр, конечно. Яромил Шепицкий, поляк, танцор, хореограф. Вот с кем ей было спокойно, если только про Маринку вообще можно так сказать. Очень красивый мужчина, высокий, стройный, балетный, ну, вы понимаете. Такой уравновешенный и веселый, вся студия была в него влюблена: он тогда работал на одном танцевальном телепроекте и дружил со всеми абсолютно. С Маринкой они познакомились не по работе, а так, случайно, в буфете, что ли. Это на «Студии-плюс» было, они потом накрылись в дефолт, жалко, приятное место и люди работали милые…

Яр всегда умел ее гасить. Поясняю: когда на Марину накатывало, она делалась такая, что посторонние люди, кто не в курсе, чуть ли не бросались в психушку звонить или в скорую; ну мы-то знали, что поделать ничего нельзя, только переждать, пока пробьет и отпустит. А он только улыбнется, отпустит какую-нибудь шуточку по-польски — глядишь, а Маринка уже смотрит по-человечески, приглаживает волосы. И знаете, что я думаю? Они потому и разошлись. Она так не могла — чтобы не пробивало. А вообще-то они удивительно друг другу подходили: как вспомню, вечно смеялись, обсуждали что-нибудь взахлеб, гуляли вдвоем, им обоим нравилось подолгу бродить пешком… Но вот так. Он, кстати, был первым, кто начал искать ее, когда они пропали в тех горах, поднял международные организации и все такое. А когда она вернулась — представляете? — даже не стал с ней встречаться, уехал к себе в Польшу в тот же день.

Был еще Висберг. Ну, Висберг — это отдельный разговор, слегка трагикомического толка. Дело было в Париже на фестивале, Марина возила «Блик», самая сильная ее работа, по-моему. Ездили Маринка с Пашкой, Эдуардыч, который все организовывал, актеры на главных ролях и я как ассистент. Нас поселили в потрясающей гостинице — небольшая, с полосатыми маркизами на балкончиках и окнами на Сену! Ее всю сняли под фестиваль, и только в одном номере жил левый мужик, турист: говорили, он чуть ли не за год забронировал место и отказался менять на что-нибудь другое. Ходил вечно недовольный, в ресторане сидел подчеркнуто один за крайним столиком. Висберг.

Потом оказалось, он безумно богатый, феерический какой-то миллиардер. Большой любитель кино, коллекционер, меценат, при этом кинематографистов на дух не выносил. Когда он начал за Мариной ухаживать, присылать цветы-подарки, Пашка развлекался вовсю, изображая ревнивого мужа. Там по определению ничего не могло быть. И когда до нас дошло, наконец, что все-таки есть… ну, лично для меня оно до сих пор непостижимо. И для Пашки, и для всех абсолютно, кто ее знал. А Висберг потом приезжал в нашу страну несколько раз, все уговаривал Маринку, все надеялся — разумеется, зря. Но само по себе!.. Нет, ее всегда было совершенно невозможно понять. А «Блику» тогда не дали ни черта, жаль, мы надеялись. Насколько я помню, его вообще больше не показывали никогда и нигде.

А я на том фестивале познакомилась с одним режиссером из Болгарии, потрясающим, южным таким красавцем, он еще удивлялся, как это я не актриса, приглашал даже в свой… вам неинтересно, да? Разумеется, мужчины Марины, при чем тут какая-то я. У меня, между прочим, муж есть.

Нужны именно мужчины? Любовники, одним словом? Тогда про Михайля, наверное, нет смысла… я сказала, нет, девушка, и закрыли тему. Да, и я попросила бы нигде на меня не ссылаться. Почему, все чистая правда, ручаюсь за каждое слово, но все-таки. Марина была бы очень недовольна — вы не представляете, что это такое, а я представляю.

Мало ли. Никто ведь до сих пор не знает точно.

* * *

Одинаковых сердец у людей не бывает. Как бусинок в настоящем сердоликовом ожерелье. Иногда кажется: вот, почти совсем оно, совпадение, попадание! Но всегда стоит присмотреться получше, чтобы заметить разницу. Разительную. Непреодолимую. Но это уже потом, а в первый момент невероятное, родственное сходство изумляет, очаровывает, бьет наотмашь, потому что не может же такого быть никогда! А вот оно, есть, настоящее, неровными строчками поперек линованной бумаги. Я сама написала бы именно так. С таким же наклоном рвущихся к верхнему краю листа неправильных букв. Точно теми же словами.

То, другое, единственное письмо Михайля я хранила, наверное, лет пять, таскала за собой в плоском неиспользуемом отделении парижской сумки, временами обнаруживала как нечто неожиданное, чужое; и перечитывала, и порывалась выбросить, и ни разу не хватало духу. Ничего особенного он мне тогда не писал: так, случайно посмотрел по телевизору «Профессионалов» и черкнул пару мыслей по ходу, не больше. Ничего там не было важного, ничего ценного — кроме той обманчивой родственности, запараллеленности, когда смысл следующей фразы ловишь на полмгновения раньше, чем она высказана, а иначе и быть не может. Может, более того, оно иначе всегда. Понятия не имею, куда оно в конце концов пропало, то письмо.

Равно как и откуда взялось это.

Первые несколько строк, даже пару абзацев я еще надеялась на нечто обычное, хоть и невероятное, непоправимое. В конце концов, был же он здесь когда-то, жил, возможно, в моей же комнате, писал этюды — и в какой-то момент вдруг вспомнил и захотел высказать что-то накопленное, подступившее к краю, а почему бы и не мне, и подвернулся листок линованной бумаги… А уже написанное тут же потеряло сиюминутную актуальность, отложилось на потом, засунулось в какую-то щель и забылось, как несколько не слишком удачных этюдов. И вот нашлось: с помощью Отса ли, Таши, неважно. Так бывает. Только оно теперь ничего не значит, не содержит в себе ни события, ни смысла. Одна лишь ностальгия и немного боли.

Но так могло быть, то есть получалось в это верить — два-три абзаца, не дальше. Того, что дальше, не имело права быть вообще.

Продумать, вспомнить, сопоставить. На самом деле не так-то просто их отследить — фрагменты, пиксели, волокна собственной жизни — на предмет, какие из них давно уже стали всеобщим достоянием, что раздергано втихомолку по чьим-то приватным секретам и эксклюзивам, а чего и вправду до сих пор не знает никто. Ну допустим, про суды, пускай и за закрытыми дверями, все были подробно в курсе. И та история с Бранко, она тоже ведь как-то просочилась, не сумела я ее удержать в себе, словно воду в простреленной фляжке… Но чтобы Михайль?!

В который раз придирчиво осмотрела конверт. «Станция Поддубовая-5». В принципе, можно с натяжкой принять за обратный адрес, по рассеянности проставленный рядом с именем адресата, моим именем; всякая случается рассеянность. Отпечатанный на машинке, про машинку мы спросим у хозяев отдельно. Зачем, если само письмо написано от руки?.. Тоже хороший вопрос. Похоже, конверт более поздний, теперешний, фальшивый. Только конверт — само письмо ненастоящим быть не может.

Правда, и настоящим тоже.

— Не сиди. Все простудишь.

Я уже не сидела, выпрямилась в рост — настолько грозно проскрипел старческий голос, что между советом и следованием ему не осталось зазора. Обернулась, посмотрела.

Иллэ стояла чуть выше по берегу и потому казалась неправильно большой. Одетая к тому же во что-то монолитно-ниспадающее, из толстой валяной ткани с вышивкой и кистями по подолу, из-под которого неуместно выглядывали синие треники. Голова старухи оставалась непокрытой, длинные косы подрагивали на безветренном воздухе, они, наверное, не весили ничего вообще. Со сгиба руки свисал широкий валик, вроде свернутого ковра или одеяла.

— Похолодало, — сказала она. — Зима идет. Возьми.

Валик оказался таким же этническим верхним одеянием, тяжелым и колючим на ощупь. Когда я протянула за ним руку, одеяло тут же соскользнуло с плеч вниз, один его косматый угол коснулся края пруда и начал темнеть, впитывая воду. Было ужасно неудобно подбирать его, отряхивать, отжимать, одновременно удерживая одежду на весу, и спохватилась я довольно поздно:

— Спасибо.

— Долго жить будешь?

— Что?

Я действительно не сразу поняла. Старуха смотрела без любопытства, собственно, не было ей никакой разницы, долго ли я буду жить, так, спросила, чтобы поддержать разговор. Тем временем шагнула ближе, взяла у меня одеяло, в ее руках оно тут же сложилось в смирный квадрат, не занимающий много места. Я набросила поверх свитера колючее и длинное, полное душного тепла.

Дошло наконец:

— В смысле, жить у вас? Не знаю пока. Посмотрим.

— Тебе часто почта ходит.

— Да уж, — кривовато усмехнулась; в холодном воздухе жужжало несоответствие, и надо было поймать, отследить, прихлопнуть. Стоп. — Это вы про какую почту?

— Была посылка, сегодня письмо. Отс утром со станции принес.

— Со станции?

Старуха не ответила, бесстрастная морщинистая маска с плетеным шнурком поперек лба и седых кос, нечего ей отвечать, незачем лишний раз повторять очевидное. Развернулась, прижимая к животу сложенное одеяло, словно ребенка или охапку хвороста. Пошла назад, в дом.

— Иллэ!

Не могла же я отпустить ее просто так. Догнала, с непривычки запыхавшись в тяжелой одежде, зашагала было рядом — но дорога уже вильнула в лабиринт построек, и дальше получалось идти лишь в затылок, спрашивая через плечо, в никуда, мимо:

— …художник. Его звали Михайль, он жил у вас, вспомните, пожалуйста, когда именно?

Молчание.

— …у Таши в сундуке, на обороте крышки, его картина, и в моей комнате, возле ставен, он вам оставил — когда это было?

Ей все равно когда. Потому и никакого ответа.

— …и письмо тоже. Вы уверены, что Отс принес его со станции? Разве сегодня почтовый день? Я думала, вы нашли его где-нибудь у себя, нет?

— Нет.

Прозвучало эхом, бессмысленным отзывом: понятно, от кого Таша так научилась. Только с Отсом тут и можно разговаривать по-человечески, черт, надо немедленно его разыскать и спросить про письмо и про Михайля тоже, пускай вспомнит, пускай назовет год, месяц. Хотя какой бы ни назвал — это ничего не объяснит. В то время, когда я была там, в горах, Михайль уже не писал никаких этюдов, тем более здесь.

А раньше — никак не мог написать этого письма.

Иллэ вышла на двор и направилась, разумеется, к крыльцу, по дороге походя бросив одеяло в груду хозяйственного хлама, где оно повисло на какой-то длинной палке с развилкой наверху. Затем уселась на ступеньку, извлекла неизвестно откуда и подвинула к себе две пустые миски, а затем запустила руку в свою бездонную, вечно наполненную корзину.

— Иллэ, а Отс дома? Можете его позвать?

Подняла веки, круглые и полупрозрачные, как у птиц. Посмотрела без проблеска смысла. Кивнула сухим подбородком на корзину:

— Сядь помоги.

Я пожала плечами: да ради бога, совсем недавно это занятие чуть было само меня не притянуло, почему бы и нет? Присела сбоку на нижнюю ступеньку, так, чтобы дотягиваться и до миски, и до корзины — ее край оказался неудобно высоко, придется привставать за каждой горстью. Но это не важно. Важно узнать хоть что-нибудь:

— Где Отс?

Старуха скосила взгляд. Соизволила:

— В лесу.

Черт, придется общаться все-таки с Иллэ; может быть, вот так, совершая монотонную работу в четыре руки, нам удастся договориться. Зачерпнула из корзины полный кулак орехов, колких и слегка влажных на ощупь. Приступим:

— Иллэ, я прошу вас, постарайтесь, помогите мне. Когда-то давно у вас тут жил художник, Михайль Коген. Очень веселый, радостный, праздничный человек, вы не могли его не запомнить. Смешной, черноглазый… глаза точно такие же, как у меня. Все так говорили.

Шелуха ореховых юбочек цеплялась к неловким пальцам, не желала, слишком легкая, падать в миску, разлеталась по двору. Старуха смотрела неодобрительно. Молчала.

— Это от него письмо, понимаете? И потому мне важно знать. Очень важно.

— Для чего?

Иллэ отозвалась настолько неожиданно и разумно, что я вздрогнула, просыпала между пальцами несколько орехов, дробно поскакавших вниз по ступенькам. Действительно. Даже если она ответит, если концы непостижимо сойдутся с концами, если у меня не останется вопросов — это не изменит ничего. Нет у моих вопросов никакой цели. Но я должна знать, хотя бы потому, что без этого знания, конечного, приведенного к общему знаменателю, невозможен мой сад камней.

— Я хочу разобраться. Откуда здесь взялось это письмо.

Старухины пальцы двигались монотонно и точно, через равные метрономные промежутки роняя в миску орехи. Пальцы сами по себе, неподвижная маска лица отдельно и разум где-то рядом:

— Я же сказала тебе.

— Но такого не может быть, — привстать, зачерпнуть новую горсть, незаметно переведя дыхание. — Потому что Михайль… он умер восемь лет назад.

Короткое движение птичьих век:

— Молодой?

Хороший вопрос, с безупречным вкусом подходящий к любой смерти. Михайлю было, дай бог памяти… кажется, сорок два. Конечно, сорок два — как сейчас мне.

— Молодой.

Губы старухи зашевелились: то ли молитва, то ли заговор-заклинание, а глаза стали неподвижными и прозрачными, будто капельки росы на паутине, и только пальцы работали все в том же ритме, запущенные раз и надолго. А я опять уронила орех и спустилась с крыльца собрать просыпанное; а стоит ли усаживаться назад, толку с меня. Попробовать еще порасспросить?.. Бесполезно. Будем ждать Отса, вернется же он когда-нибудь из своего леса.

От узкого лаза в лабиринт я оглянулась на старуху, неподвижную, с шевелящимися губами и темными кистями рук. Вернулась к себе, закрыла дверь на шпингалет и сбросила, наконец, с плеч верхнюю одежду, неподъемную, пахнущую чем-то душным, животным, а теперь ведь придется в этом ходить… если меня и в самом деле что-то здесь держит.

По-прежнему запертые ставни напротив. По-прежнему этюд Михайля, подпирающий створку, почему-то вверх ногами, неужели это я поставила так?.. да какая разница. Присела у окна, положила конверт на прежнее место, на подоконник. Дубль второй. С самого начала. Увидела, взяла в руки, вскрыла — крупно рваный волнистый край, — вынула письмо, развернула, начала читать.

Второй дубль — всегда кривое отражение первого, искаженное, перевернутое, преувеличенное и при этом более трезвое. Все не так, все под другим углом, под оправданным сомнением. Кто угодно мог написать это письмо: мало ли что почерк, да когда я видела его в последний раз, чтобы ручаться на все сто? Мало ли какие личные подробности и потаенные детали: никто не знает точно, кому и что именно о нем известно. Мало ли что родственность, близость, сходство, нащупанные, восполненные либо просто нафантазированные между строк…

Михайль. Если б оно сохранилось у меня, то его первое, единственное письмо, которое я, несмотря на его явную случайность и небрежность, помню почти наизусть, — по крайней мере можно было бы сравнить.

Но у меня ничего не сохранилось.

* * *

Привет, Чернобурка,

давно тебя не видел, не щупал твой жесткий мех, и это неправильно. Как она жизнь вообще?

А я вчера включил ящик и случайно попал на твою штуку про автозавод, извини, если перевру название, «Профессионалы», что ли? Ты будешь смеяться, но досмотрел до конца, честное слово. Ну что тебе сказать. Мы же понимаем оба: это полная туфта, заказуха, «Профессионалы» твои, — но по тому, как человек делает откровенную туфту, только и можно определить, на что он вообще способен. Гайки на снегу — гениально. И сразу же видно, что сама разбрасывала перед съемкой, и без особого смысла, так, для красоты, а работает все равно. Не знаешь как, но работает.

Вот что я тебе скажу, Маринка. Тебе надо снимать документальное кино. Настоящую, серьезную документалку по какой-нибудь мощной теме. Глобальная катастрофа, стихийное бедствие, война, что ли. Подумай, возьмись. Это будет бомба, если ты нечто подобное сделаешь, так, как только ты и умеешь. И у тебя наконец образуется имя, с которым дальше уже сможешь позволить себе выдумывать все, что угодно. Я серьезно говорю.

Муторное сейчас время, угораздило же нас с тобою вляпаться в него. В нынешнем искусстве никого не интересует ничего, кроме жизни. Искаженной, переломанной, вывернутой в особо извращенном ракурсе — но с непременной отсылкой на документальную реальность, ту единственную, которая у нас имеется к услугам каждого, одна на всех. А то, что ты выдумываешь сам, берешь из себя, изнутри, из собственной вселенной, никого не интересует. Потому что люди вообще мало интересуют друг друга.

Я свою «Репетицию времен» опять забросил, что-то она мне перестала нравиться совершенно, хоть и гениальная вещь, конечно. Холст повело на фиг, мог бы и предвидеть, нормальных подрамников таких размеров давно никто не умеет делать. Не хочется, откровенно говоря, вообще ничего. Царапаю дизайн для пары-тройки компаний, и неплохо платят. А в основном валяюсь и хандрю.

Жена мечтает затащить меня к врачу, когда-нибудь я ее точно убью. Передашь мне в тюрьму напильник в ручке флейтса и сто грамм для храбрости в банке из-под растворителя? Ни у кого другого точно ведь не допросишься.

Хорошая ты, Чернобурка. Могу представить, как тебе тяжело. Я-то по крайней мере все делаю сам, ну разве что подрамники не сколачиваю, — а у вас в кино приходится строить целую толпу идиотов, что-то им объяснять, впускать внутрь себя, не надеясь особенно, что поймут. Правда, запускайся с документальным проектом. Потом все будет легче.

Удачи тебе, зверь.

М.

* * *

Да кто угодно мог стилизовать, скопировать, подделать. В конце концов не одной же мне он писал в своей жизни письма. Кому-то, наверное, куда чаще и подробнее, а имея несколько образцов и нужный фактаж, нетрудно сработать что-нибудь эдакое.

Разумеется, та же рука, что и в случае с посылкой, не будем плодить лишние сущности. Мне и тогда показалось, будто такого — никто не может знать; а почему бы и нет? В конце концов четырнадцать лет назад сквозную деталь для картины искала вся группа. Другое дело, я не могла объяснить толком, чего именно хочу, а то, что они предлагали сами, было чудовищно мимо — и я срывалась, орала, убивала на месте!.. Мало убивала, может, если бы позволила себе больше, пронзительнее, из «Прощания» и правда вышел бы хороший фильм. Так или иначе, все примерно знали. Ну и где эти все, чем занимаются теперь?..

Чтобы далеко не ходить — Пашка: вот кого при всем желании не удавалось с тех пор упустить из виду. А ведь он знал про яшму, знал почти точно. С Пашкой у нас всегда, при всей профессиональной и дружеской общности, был зазор вот в это «почти», досадная миллиметровая неточность, из-за которой все летело к чертям быстрее, чем из-за настоящих разногласий, конфликтов и предательств вроде его показаний на суде. Но мог и попасть иголкой в нерв, чисто случайно. И чисто технически запросто мог выследить, разведать, закрутить многоходовку. Креатива и драйва у него бы хватило, а что до мотивов — так он же у меня всегда был козел.

И далеко не он один. Не он один козел, не он один мог знать и позабавиться от души на материале своего знания. Кстати, своего — необязательно тоже, в нашем тесном профессиональном мире не бывает совсем уж отдельных, случайных людей, все так или иначе пересечены друг с другом, знакомы по недлинным цепочкам, повязаны звеньями рукопожатий, поцелуев или постелей, образуя насыщенную питательную среду, где пышно взрастает любая засеянная информация. И Михайля в киномире знали тоже, и гордились знакомством, хотя в нашем-то деле он не понимал ни черта, с треском завалив ту пару постановок, в которые и вляпался-то неизвестно зачем. Он много во что вляпывался просто так, ради интереса или денег, а настоящая работа простаивала либо проскальзывала мимо, и уходила жизнь — никогда, ни из-за чего меня не пробивало так болезненно и насквозь, разрушительно и созидательно, как из-за этого… Теперь-то уже, конечно, нет. Нету ни сил, ни смысла.

Густые строчки, наползающие друг на друга и на верхний край листа. Не было в них больше ни близости, ни родственности, потому что не осталось доверия; просто такой вот почерк, такие вот слова. Невозможные: если про мамину болезнь Михайль, наверное, мог успеть от кого-то услышать, хотя бы от того же Яра, если они и вправду так плотно общались тогда, во время нашего плена, — но суд, он уж точно начался намного позже. Фальшивка, подделка, грубая и циничная. И я так или иначе выясню, откуда она взялась.

Ставни напротив были заперты плотно, без щели, но в их орнаментальной резьбе, если присмотреться как следует, были сквозные элементы, просветы в завитушках. Подтянулась, села на подоконник, подобрала ноги, подалась вперед, выставив руки и поймав щекой бритвенный холод сквозняка между строениями. Отверстие, похожее на запятую, вплотную, близко, лицом к холодному дереву. Впечатляюще, наверное, он смотрится, мой отдельный непроглядно-черный глаз — с той стороны.

Но с этой — не получалось разглядеть практически ничего. Мглистый сумрак, фрагменты то ли мебели, то ли стен, что-то дробное, ребристое, и не разберешь; такой вот смутной картинкой обычно нагнетают саспенс, если не хватает фантазии и бюджета. Комната за ставнями была явно пустой, нежилой даже, однако напротив светилась вертикальная линия, отбрасывая на пол косой квелый луч. Смежное помещение, в котором, возможно, кто-то есть. Стоп. Кажется, звук. Оттуда, издалека.

Перегнулась еще сильнее, почти теряя равновесие, прильнула к дырке уже ухом. Точно — там, за следующей стенкой, слышался приглушенный гул, и вроде бы голоса, неразличимый разговор, а потом намного явственнее — музыка. Как в старом фильме, снятом в те времена, когда еще не научились как следует сводить дорожки. Впрочем, на некоторых наших студиях до сих пор не научились.

Там телевизор, что ли? Смотрят кино?

Отс. Ну разумеется, должен же он использовать по назначению свою гигантскую коллекцию; неспособной понять Иллэ врет, будто ушел в лес, а сам… Попыталась представить на мысленной карте расположение его флигеля: далековато, но мало ли каким зигзагом могут идти смежные пристройки. Вот и хорошо. Сейчас.

Накинула валяное одеяние Иллэ, интересно, как правильно: пальто, тулуп, салоп?.. Хотя наверняка там какое-нибудь особое этническое название, надо спросить. Высокий воротник-стойка с запахом мокрого животного царапал подбородок, рукава были длиннее, чем надо, выпуская на волю только самые кончики пальцев, вроде рожек улитки. Подхватила с подоконника письмо и вышла наружу.

Потеплело. Не настолько, чтобы не щипало щеки и не вылетал пар изо рта, но достаточно, чтобы одежда воспринималась как дополнительная тяжесть на плечах. Где-то у горла, возле жесткого воротника, плескалось несильно, не угрожая захлестнуть, мрачно-азартное, решительное, злое. Пускай только попробует ничего не объяснить.

Стеклянная дверь над крыльцом флигеля казалась матовой и черной, без просвета. Я взбежала по ступенькам, подметая их кистями на подоле, остановилась вплотную, прислушалась. Отсюда не различить никаких дорожек, не отделить музыку от иных шумов — но и не тишина, все-таки фон, полупрозрачная, как от пламени, тень звука. Замечательно, значит, дома. Пускай кому-то и не нравится, когда к нему вламываются без предупреждения, ничего, переживет. Я тоже, знаете ли, не люблю контрафактных подарков и поддельных писем.

Дверь задрожала, задребезжала, загудела, хороня под грубым шумом далекий кинематографический звук. Короткая и убедительная, как автоматная очередь, серия ударов в косяк, небольшой продых, потом еще, а если он и теперь не откроет, начну колотить прямо по стеклу. Всегда любила разбивать голыми руками стекла, жаль, никогда не удается запомнить самого момента, острого кайфа разлетающихся под кулаком стеклянных брызг — в тот миг всегда оказываешься далеко и видишь, лихорадочно записываешь в памяти точное и яркое, единственный образ, вспышку, картинку в столбе ослепительного света, возможного лишь тогда, когда пробивает. А потом удивленно разглядываешь кровь на содранных костяшках, похожих на бусинки сердолика. После возвращения они какое-то время совсем не болят.

— Вы что-нибудь хотели, Марина?

Обернулась.

Он подошел к самому крыльцу и смотрел на меня снизу вверх, непривычный в этом ракурсе, одетый в черный поблескивающий дождевик с капюшоном, сброшенным на плечи. Опирался на палку, темную от влаги, особенно при конце, где на острую веточку накололся круглый, словно монета, желтый лист. У ног Отса стояла корзина, полная нереально крупных и красивых, как в кино, белых грибов.

— Зачем же так колотить? — попросил спокойно и негромко. — Разобьете стекло.

* * *

Сердолик состоит из мельчайших волокон халцедона с микровключениями гидроксидов железа. От этих гидроксидов зависит его цвет, и обычно он не настолько яркий и кровавый, как хотелось бы, приходится подкрашивать. Что ты хочешь, камень любви, а с любовью оно так всегда. У сердолика есть другое название, карнеол (скажи, тоже красиво?), от древнегреческого «карнис», что означает «мясо». Сердце, мясо — разница, в сущности, небольшая, иногда полезно об этом помнить.

Да перестань ты дразниться, никогда я не коллекционировала мужские сердца. Коллекция чужих сердец равна списку твоих же ошибок минус один, и это в лучшем случае. А как правило — просто коллекция ошибок, они и в жизни всегда нанизываются одна на другую, словно бусины. Надеваем на ось, вот сюда, возле самого полюса, в снежное декольте: она будет медленно крутиться, и мы рассмотрим как следует. Видишь, насколько разные все, нигде-нигде не повторяется рисунок… А вот и не скажу, любимый, какие тут наши с тобой.

Знаешь что, полетели отсюда.

Глава четвертая

ДРУЗА

— Присаживайтесь, Марина, и подождите немного. С вашего позволения, я приведу себя в порядок после леса.

Кивнула, опускаясь на уже знакомую кушетку: пускай. Пусть приводит себя в порядок, а там никуда не денется, объяснит, ответит на все мои вопросы. Внутри по-прежнему бурлило на правильном уровне, чуть выше диафрагмы, не грозя выплеснуться, но и не затухая раньше времени. Хороший, ровный драйв, на котором и делаются не самые важные, но принципиальные, решающие дела. Подождем.

Отс, по-лесному сырой и глинисто-грязный, с сосновыми иглами в волосах и дождевиком на сгибе руки, обернулся в дверном проеме:

— Можете пока посмотреть поближе мою коллекцию, вам интересно, я думаю.

— Да, мне интересно.

Он вышел, клацнула ручка двери напротив входной, только уже не стеклянной, а белой, глухой. Посидев пару мгновений, я встала и неторопливо заскользила вдоль стеллажей с дисками. Неудобная коллекция: коробки прозрачные, многие без обложек, и определить, что там за фильм, можно лишь вынув диск из ячейки, да и то не всегда — на некоторых вообще не обнаруживается опознавательных знаков. Но здесь точно есть какая-то система, принцип расположения наверняка не алфавитный, железная коллекционерская логика, непостижимая с первого взгляда. А интересно было бы расшифровать, пока он там моется и вытряхивает иголки из волос.

Допустим, если вынимать каждую пятую в одном ряду. И еще отсчитываем в столбик по пять вниз и по три вверх. Сверяя имена и названия, годы и страны, студии и жанры — если таковые указаны на обложке, если таковая есть вообще. Двигаясь влево, в противоположном направлении от дверей.

Игра увлекла, вечно я отвлекаюсь на необязательное, неважное, на игры и ребусы. Ни черта не совпадало в этих густочерепичных дисках, никакой внятной последовательности, ни малейшей системы. То классическая комедия, то, судя по названию, никому не известный артхаус, то несколько серий свежей мыльной оперы, то вдруг набор документалки, то четыре диска подряд, сверкающих и неопознанных, как летающие объекты. Упорно отсчитывая загаданные числа, я незаметно добралась до угла и свернула на перпендикулярную стену. Здесь мне попалась первая музычка: сборник саундтреков из нашумевших фильмов, но все-таки. Повертела с непонятным мне самой торжеством, сунула на место, отсчитала еще пятерку… Прислушалась.

Из-за стены доносилась как раз композиция из только что выловленного сборника. Где-то там, в глубине строения, продолжали смотреть кино, и если это был не Отс… да какой Отс, он ушел мыться совсем в другую сторону, хотя кто знает, как расположены здесь комнаты, в этом его флигеле, вряд ли более логичном, чем коллекция дисков. Во всяком случае, прямого прохода в том направлении нет, разве что потайная дверь скрыта за какой-нибудь из секций. Кстати, очень может быть.

— Я вас слушаю, Марина.

Он возник в том же проеме, точно в таком же виде, как уходил, только чистый и без плаща — ни тебе халата, ни влажных волос. Я сунула диск на место, кивнула:

— Поговорим. Кто у вас там смотрит кино?

Отс пожал плечами, присел на кушетку:

— Никто. Но если вы себе что-нибудь выбрали посмотреть…

За стеной стеллажей вскрикнул напоследок звучный аккорд, а затем зашептали, угасая, куда более тихие слова. Я вскинула палец смешным нарочитым жестом:

— Слышали?

— Нет. Хотя, возможно, я забыл выключить плеер.

— Перед тем как уходили в лес?

— Вас это удивляет? Я не так молод, — голос звучал безупречно ровно, скрывая нарастающее раздражение. — Могу пойти и выключить, если это мешает нашей беседе.

— Не мешает.

И действительно, ничего уже не мешало. Во всем строении, плотно заполняя паузу, стояла неподвижная тишина — ни шелеста, ни ноты. И, кажется, был щелчок. Конечно, я могла его и придумать, но, по-моему, все-таки был.

— Отс, это вы положили мне письмо на подоконник?

— Письмо? — задумался, припоминая, действительно, не фиксировать же ему такие мелочи. — Да, конечно. Вернее, Таша, по моей просьбе. Вы хотели бы отправить ответ?

Какой ответ?!

Сверкающие ребра дисков поплыли перед глазами, разгоняясь, набирая обороты, ускоряющееся вращение лишило комнату прямоугольных форм, а хозяина превратило в никак не умолкающий, снова и снова звучащий на коде голос: ответ, ответ, ответ…

Какой может быть ответ, он издевается, что ли?!!

— Марина!

Проморгалась, попробовала подошвой твердую землю под ногами. Вот она я, стою, и Отс очень близко напротив, глаза в глаза, и руки держат мои запястья, и несколько дисков веером на полу, все правильно: еще немного, и доплеснуло бы до края, а так — почти, не считается, пронесло.

— Извините. Со мной иногда бывает.

— Принести вам воды? Может быть, коньяку?

— Спасибо, — позволила усадить себя на кушетку, аккуратно высвободила руки; теперь-то я сумею нормально сформулировать. — Видите ли, Отс, это письмо написал давно умерший человек, и, насколько я понимаю, когда-то он останавливался у вас. Было бы логичнее, если бы письмо нашлось здесь, а не пришло по почте.

— У нас?

— Михайль Коген. Я видела тут его картины. Вспомните, для меня это важно.

Он посмотрел странно. Без недоумения, наоборот, с каким-то чересчур явным пониманием, которым не спешил делиться со мной — естественно, после дисков-то на полу. Ничего. Дождусь, дожму.

— Я принесу вам выпить, Марина.

— Давайте. И вспоминайте, пожалуйста.

Отс вышел, и я снова прислушалась, но не уловила ничего, кроме его быстро удалившихся шагов. Да какая мне разница, кто или что спрятано в этом флигеле — может, Таша развлекается, а может, и вправду сам собой выключился забытый плеер, какое мне дело до чужих тайн, не отвлекаться, сосредоточиться на собственных. Долбить в одну точку, пока не расколешь серый камень с блестящим ободком. Внутри которого вполне может оказаться пустота.

— Возьмите, вот.

Коньяк, и неожиданно хороший, явно дорогой; но бутылки Отс не принес, только две приземистые рюмки на подносе. Присел рядом, тоже взял рюмку, отпил чуть-чуть, по-гурмански, и откуда он только взялся в этой этнической дыре, эстетствующий коллекционер-киноман с исчерченным шрамами лицом?..

Но я обещала себе не отвлекаться:

— Вы вспомнили, Отс?

— Марина, — он причмокнул, перекатывая коньяк на языке. — С того самого момента, как вы тут появились, вы только и делаете, что задаете вопросы. Это вполне естественно: если б у вас их не накопилось в таком количестве, вы, наверное, и не оказались бы здесь. Ошибка в одном: ваши вопросы — не ко мне. А также не к Тарье и не к Иллэ.

— А к кому же?

— Видимо, к вам самой. Не волнуйтесь, — он поставил рюмку на пол, похоже, чтобы иметь свободные руки на случай, если я снова начну крушить коллекцию, — со своей стороны я отвечу вам исчерпывающе. Письмо пришло поездом, не с обычным почтовым рейсом, но так тоже иногда бывает, если корреспонденция срочная. Я нашел его утром на станции и как раз из соображений срочности передал вам с Ташей, мы вместе ходили по грибы. Никакого другого отношения ни к письму, ни к предыдущей посылке я не имею и дополнительной информации дать не могу. Теперь Михайль… Коген?

Так. Я зеркально повторила жест Отса: еще одна рюмка у подножия кушетки. Слишком сильное искушение, когда в руке стекло.

— Я припоминаю этого человека, однако очень смутно, а Иллэ и Тарья, думаю, не вспомнят вообще. Если он умер, приношу соболезнования. И еще один совет, Марина.

— Да.

— Мне кажется, вы пытаетесь увязать воедино все происходящее с вами здесь. Поверьте, не стоит этого делать. Большинство вещей в жизни совершенно автономны. Вся связь между ними — только в вас самой, внутри. Вы меня понимаете?

Усмехнулась, нагибаясь за коньяком:

— Что ж тут непонятного? Ваше здоровье, Отс. Внутри.

* * *

— Сколько вам полных лет?

— Двадцать один.

— Группа крови?

— Первая, кажется… вроде бы первая-плюс.

— Боткина болели?

— Нет.

— Операции переносили?

— Да, аппендицит.

— Какая по счету беременность?

— Первая.

— Может оказаться и последняя, вы об этом знаете?

— Да. Надо где-нибудь подписать, что вы меня предупредили?

— Не, Людмила Ивановна, они тут еще выделываться будут. Да ты посмотри на себя, стыдно же, здоровая девка, рожать должна!..

— Леля, тише. На учете у врача стоите?

— Нет. То есть да. Наверное. Послушайте, а может, ваша медсестра не будет мне указывать, что я должна, а что нет?

— Если стоите, то у какого?

— У невропатолога. Но я там не была уже лет пять.

— Сходите к врачу, который вас ведет, возьмите справку.

— Да это в другом районе, мы оттуда переехали давно! Вы же меня сейчас все равно погоните по кабинетам в вашей поликлинике, так пусть и…

— Ага, раскомандовалась тут.

— Девушка, не пытайтесь устанавливать здесь свои порядки. Никто вас никуда не погонит. Возьмете справку и приходите в четверг. Я записываю.

— В четверг я не могу, у нас просмотр! А с той недели уже дипломный запуск и выезд на натуру, мне прямо сейчас нужно, чтобы успеть, понимаете?!

— Натура! Дура ты, а не натура! Успеть ей нужно, не, вы слышали, Людмила Ивановна, успеть ей, торопится она, понимаете, спешит со всех ног! Дуреха, у тебя же человек живой внутри!..

— Леля, Леля, перестань. Все, девушка, придете в четверг. Скажите, чтобы следующая заходила.

— Я же вам говорю, я не могу в четверг! Мне нужно сейчас.

— Всем нужно. До свидания.

— Пишите направление. Я никуда не уйду!

— Тю, да она правда псих. Людмилванна, она же сейчас тут все разнесет… не подходи ко мне!

— Леля, позови Петровича или Вадика, быстро. Девушка, я же вам…

— Пишите направление!!!

* * *

С вечера Отс поставил у меня что-то вроде печки, чугунную треногу с красными углями внутри, пышащую жаром и чуть-чуть пахнущую пряным дымом. Как ее топить, он не объяснил, а я и не стала спрашивать: мы же договорились обходиться впредь без расспросов, и надо когда-нибудь начинать. К утру печка, естественно, остыла, угли подернулись пеплом — а снаружи тем временем выпал снег.

Ноябрьский снег всегда кажется бог весть какой ценностью. Страшно ступить, жалко порушить безупречность линий и форм, белизну и новизну, тайну, под которой спрятался вчерашний мир. Покатые плоскости замаскировали бытовой хаос у стен построек, кое-где из-под снега выступали то плетеный край корзины, то обод колеса, то длинные палки-рукояти неизвестно чего. То, что раньше казалось беспорядочным нагромождением хлама и мусора, обрело загадочную законченность, внутреннюю тайну. Ничего подобного, все внутреннее, как правило, оказывается обманкой, сплошным серым камнем там, где успеваешь нафантазировать сверкающую друзу.

Мои следы посреди дорожки, наоборот, выглядели слишком четкой, безжалостной констатацией, уликой чужеродного присутствия; поневоле начинаешь стараться, чтобы хоть носки смотрели в разные стороны.

На умывальник наползала снежная шапка, делая его похожим на гриб, с носика свисала тоненькая сосулька, но вода текла, ледяная, колючая и ломкая на ощупь; чистить с нею зубы — отдельное удовольствие, ну да ладно, не собираюсь же я и в самом деле прожить тут всю зиму и по-настоящему прочувствовать холод. Ноябрьский же снег тем и ценен, что уже к обеду расквасится в грязноватую кашу, и об этом ты знаешь точно — а в неизбежность долгих и утомительных месяцев зимы еще не успеваешь поверить.

От умывальника радиально расходились цепочки следов: естественно, я встала далеко не первая, и если поднапрячь следопытские способности, можно, наверное, вычислить, кто куда направился с утра. Но мне не нужно. У этих людей подчеркнуто своя жизнь, и меня она не должна интересовать точно так же, как их не интересует ничья чужая.

Мои вопросы — ко мне самой, допустим. Вся связь между ними — тоже во мне самой, внутри? Вот это полная ерунда: никогда я не относилась с пиететом к собственным внутренностям, во всех возможных смыслах, начиная с биологического. Важно лишь то, что реально существует вокруг и вне, в реальном мире. Ценно извлеченное из него, выхваченное точно и цепко, заснятое, правдивое, живое. Чистая фантазия — так, приправа сверху, тем более что никогда она не остается чистой, пропущенная через множество промежуточных рук, а затем рассеянная по множеству полярных восприятий. Внешнее априори сильнее и неуязвимее внутреннего, поскольку оно уж точно есть, существует независимо ни от чего.

Я всегда старалась об этом помнить. И при необходимости выбора жертвовать именно тем, что идет изнутри, чего по сути еще и нет, изначально со слишком большой вероятностью непопадания и ошибки. Впрочем, от ошибок и непопаданий это все равно не спасало.

Широкий спил, на котором я пару дней назад открывала посылку и разворачивала одну за другой ее бесконечные оболочки, поблескивал идеально ровным, неприкосновенным слоем снега. Нечего: размашистым движением я прочертила на окружности зигзаг, без какой-либо цели, просто чтобы нарушить, снять заклятие — получилось М, и ничего особенного, это все-таки и моя буква; нет, как-то слишком. Затерла голой ладонью, окончательно уничтожив снежное покрывало. Присела на потемневшую от влаги древесину, почти не холодную через толстый валяный подол.

В кармане нащупалась неизвестно как попавшая туда горсть орехов, и я от души развлеклась прицельной стрельбой по непрочным снежным пластам, которые осыпались большими кусками от каждого удачного попадания, обнажая банальную утварь вроде метел с длинными ручками, корзин для полестья, каких-то ящиков, фанерок с торчащими гвоздиками…

Стоп.

Слезла со спила, подошла, присела на корточки, подняла, очистила ладонью. Мое имя и адрес поплыли синими разводами на подмокшей фанерке, которую я тогда, разумеется, не догадалась перевернуть. Все равно что отбросила в сторону камень с белым пояском, да мало ли их таких, в конце концов; и в голову не пришло попробовать расколоть.

* * *

Он только что звонил, извинялся перед вами, в пробке застрял, но уже скоро подъедет, я думаю. Вы пока проходите, я кофе сварю.

Со мной? А может, не надо, я не готовилась, я не умею вообще… Ну хорошо, попробую.

Мы познакомились на презентации одного фильма, на фуршете, я там случайно оказалась, просто перепал через подружку пригласительный, а так я не имею никакого отношения к кино. Учусь на юридическом, то есть тогда училась на втором курсе, а сейчас в академке с маленьким, третий год уже. Он спит, а то вы посмотрели бы — такое чудо! Вылитый папа на детских фотографиях, один в один. Вы не представляете, как он его любит! Когда у не очень молодого мужчины появляется первый ребенок, сын, это же самое большое счастье, какое только может быть.

Знаете, я сразу, еще при первой встрече, поняла, что мы будем вместе, что у нас родятся дети… он так на меня смотрел! А никто не верил: все-таки большая разница в возрасте, и вообще говорили про него всякое. Но он сильно изменился, правда. Не пьет почти, домой рано приходит… ну, если не на выездных съемках. Он мне как-то сказал, что его прежняя жизнь, до меня, до нас с малышом, была сплошное наваждение. Морок.

Марина? А почему я должна о ней что-то думать? Нет, мы не поддерживали никаких отношений, абсолютно никаких. Я считаю, это ненормально, когда жены дружат между собой, то есть делают вид, будто дружат. Я ее и видела всего один раз, на Пашином юбилее. Мы еще не были женаты, а то он не стал бы ее звать — а так всех пригласил, с кем работал в последние годы. Он же замечательный кинооператор, все считали за честь работать с ним!

Да ну, какое там впечатление… Старая вешалка, сухая, смуглая, глазницы впалые, скулы торчат, седая наполовину — может, если бы покрасилась, выглядела б лучше. Худая, резкая, вся изломанная, голос хриплый, отрывистый, как у птицы. Ведьма. Когда она поднимала тост, свет вдруг погас, представляете? А она стоит напротив окна с таким высоким бокалом темного вина, и глазищи черные сверкают… брр. Еще и ляпнула про него какую-то гадость — на юбилее у человека! Гости посмеялись так вежливо, вроде бы шутка… но на самом деле всем стало не по себе, я видела.

От нее там все шугались, честное слово! И это на празднике, а представляете, каково с ней было на работе, на съемках? Когда она позвала Пашу на тот свой последний проект, я его отговаривала изо всех сил, потому что чувствовала. Но он не мог не согласиться, понимаете, семья же, как раз ребенок родился, нужны были деньги…

А она их кинула всех. Вот так просто взяла и кинула, с долгами, с непроплаченной арендой, я уже молчу, что никто из группы не получил ни копейки! Игорь Эдуардович который месяц пытается что-то выбить из Минкульта в качестве компенсации, но там безнадежно, это я вам как юрист говорю. И если вас интересует мое мнение, то ничего с вашей Мариной не случилось. Тупо ударилась в бега. Она могла, она и не такое может.

Ведьма, да. Она ему полжизни испортила. Женила на себе еще в институте и потом использовала, как хотела, и после развода ничего не изменилось. Если честно, я не могу понять, почему Паша столько лет за ней таскался, куда ни позовет, и даже на ту войну, там вообще был ужас, они чуть не погибли, а потом еще суды… ну, вы в курсе, наверное. Говорил, у них сложился рабочий тандем, но это ерунда все. Ей доставляло удовольствие держать его на привязи. И держала, потому что ведьма, а иначе как объяснить?

Он с ней только время зря терял, себя растрачивал. Она ведь не сняла ни одного стоящего фильма, ни одного! Не улыбайтесь, не надо. Думаете, если я сижу дома с ребенком, то ничего не вижу, ни в чем не разбираюсь? А я смотрела, между прочим. Мне было интересно, хотелось составить свое мнение. И составила, да. Посредственная режиссерша, всю жизнь что-то из себя изображала, старалась прыгнуть выше головы, а толку?! И не отпускала его от себя, надеялась выехать на его таланте. Если б не она, Паша и не пил бы вообще, и все у него могло по-другому сложиться… Конечно, что ни делается, все к лучшему, но…

Он мне много чего рассказывал. Когда она, давно, в молодости, они еще только-только поженились, сделала аборт, Паша об этом узнал чуть ли не через полгода, чисто случайно — нашел больничную выписку среди бумажек. И эта ваша Марина, она никак не могла понять, о чем он говорит, чем возмущается, чего от нее вообще хочет, представляете?! Сделала и забыла, у нее тогда, видите ли, были другие цели в жизни. Не знаю, как вам, а лично у меня не укладывается в голове.

Первое время Паша постоянно о ней говорил. И его друзья-киношники, когда у нас собирались, то и дело ее обсуждали, а особенно после этой истории. Пока я не запретила. Это ведь тоже наваждение: вроде бы уже и нет ее — а все равно держит, не отпускает, крутит вокруг себя…

Послушайте, а вы почему про нее спрашиваете, а не про Пашу? Сейчас перезвоню, что-то он долго не едет… Да кто она такая вообще?!

* * *

На жаргоне художников это называется — нашлепок. Не этюд, этюды немножко другое. Этюд пишется с натуры, либо самоцельно, ради гимнастики для кистей и глаз, либо как материал для будущего большого полотна, его прообраз или вариант, а чаще фрагмент, кадр, из которых потом монтируется целое. В нашлепках же художник придумывает и продумывает живописную композицию целиком, нащупывает, прикидывает, ищет, выбирает лучшее решение. Из головы, из себя, изнутри.

Мелкие неряшливые мазки дробились, пестрели, не давали разглядеть общей картины — только если отставить на вытянутой руке. И тогда проступают фигуры, большие цветовые пятна, контрасты, динамика, композиция. Вот, оказывается, как он это видел. Как оно должно было быть.

О своей «Репетиции времен» Михайль уже несколько лет, и особенно в тот, последний год рассказывал не только мне — втирал всем и каждому, навязчиво, взахлеб, с тем напором и звонким шумом, каким отличаются голые идеи, чересчур грандиозные и громогласные, чтобы когда-нибудь хоть как-то воплотиться. Все и воспринимали это именно так, и даже я. Впрочем, мне было тогда чем заняться, что пробивать и ради чего срываться с катушек — и без Михайля с его идеями, слишком безумными и слишком внутренними для жизни.

«Репетиция времен», да. О ней слышали все. Вхожие в его мастерскую видели и неприлично гигантский подрамник с поведенным в углу холстом, но — я знаю, я расспрашивала, после, потом, когда оно уже не имело особого значения, — Михайль никому не показывал ни этюдов, ни набросков, ни нашлепков.

А теперь — вот. У меня в руках, влажный от талого снега, топорщащийся по краю тонкими гвоздиками в ореолах свежей ржавчины. Можно рассмотреть, спроецировать, представить, как оно могло бы быть. Хотя, скорее всего, это, наоборот, забракованный, бросовый вариант, ненужная фанерка, без сожаления пущенная на крышку ящика для посылки…

Стоп. Посылку-то сколачивали сейчас, просто у кого-то оказался в распоряжении материал для ключевой, но до последнего скрытой детали; видимо, по чьей-то задумке я и должна была обнаружить не сразу. А Отс еще говорил, будто между всем этим нет связи. Советовал искать ее, нарочно не придумаешь, внутри.

Нет уж. Искать мы будем во внешнем мире, единственно реальном и неоспоримом. Если верить Отсу, что его роль заключается в исполнении функций почтальона, приносящего корреспонденцию со станции, — то именно со станции мы и начнем, это будет как минимум логично. Сходить туда прямо сейчас, протоптать себе надежную тропу, разведать местность, а потом устроить встречу почтового поезда, пообщаться с проводником, протянуть ниточку к противоположному концу путей экзотической местной связи. Не исключено, что она порадует меня и еще каким-нибудь сюрпризом — вроде письма или подарка от давно умершего мужчины. Который при жизни, кстати, не забрасывал меня письмами, а уж тем более…

А я вот так запросто — взяла и отдала девчонке, случайно подвернувшейся под руку. Не догадавшись взглянуть на обратную сторону верхней фанерки, в упор не распознав друзу на сколе камня, привычно пожертвовала без сожаления тем, что внутри.

Оказывается, я уже порывисто шагала по лабиринту поселения, поскрипывая снегом, ничуть не заботясь о его первозданной целостности, тоже мне, суеверное детство, розово-наивное лицемерие, к черту! Настоящий здешний ребенок, между прочим, не заморачивается ничем подобным: вон, пожалуйста, сложноперевитая многослойная цепочка следов на снегу, туда-сюда, и не подсчитать, четное или нет количество раз. Будем надеяться, она все-таки дома.

Переложила нашлепок Михайля в левую руку, мимолетно оцарапавшись о гвоздь, надо повытягивать их оттуда. Затарабанила в дверной косяк.

— Таша!

Гулко, пусто. Наверняка все-таки ушла в лес, хотя что там теперь делать, в лесу, если вся прикладная польза от него спрятана под снегом?

— Тарья!..

Она открыла внезапно, как будто перед тем несколько минут подслушивала под дверью. Нечесаная, хмурая, словно прямо из постели — а чьи тогда, спрашивается, следы на снегу?

— А, вы… Вам что?

— Доброе утро, Таша. Есть одно дело. Помнишь, я давала тебе яшмовый кулон, ну, такое черное украшение на шею…

Сверкнула исподлобья:

— Подарки — не отдарки.

— Я не прошу, чтобы ты отдала назад, — черт, а о чем я тогда прошу?! — Просто дай посмотреть, мне нужно.

Таша неприязненно разглядывала носки моих ботинок. Возможно, еще подол одежды и мокрую фанерку в руке. Не поднимала глаз и, похоже, прикидывала, как бы поубедительнее мне соврать.

— Оно потерялось.

— Это ценная вещь, — подпустить в голос угрозу, именно угрозу, а не истерику. — Найди.

— Хорошо, я попробую. Поищу.

Хотела закрыть дверь, но я шагнула вперед, вклинилась, затормозила створку:

— Еще одно, Таша. Я собираюсь сходить на станцию. Можешь показать дорогу?.. Направление хотя бы?

Ждала, что она снова скривится, продемонстрирует неудовольствие, откажется или хотя бы попросит повременить. Ничего подобного: вскинула терновые глаза, улыбнулась, как если б услышала наконец что-то внятное и правильное. Потянула тут же, со стены у косяка, долгополую, как у меня, валяную одежду, сунула руки в рукава, а ноги в заляпанные вчерашней грязью шнурованные ботинки:

— Пошли.

— Спасибо. Я только занесу в комнату… одну вещь.

— Картинку? Ага, давайте.

…Пруд, слегка подмерзший у краев, неподвижный в белой окантовке, отражал белесое небо и уже не казался ониксовым — так, пятно мокрого асфальта. Странно вообще-то, что мы вышли к пруду, я была уверена: станция в противоположной стороне, забрела бы черт-те куда. И тропинка явственно белела, уходя в кустарник, несколько дней назад казавшийся непроходимым. Таша топала уверенно и резво, разметая снег подолом великоватой для нее… Кстати:

— Как называется такая одежда?

— Валяница? Так и называется — валяница. А если с кистями, как у вас, то можно еще «гардус».

— Никогда раньше не видела. Не знаешь, где такое носят?

— Как где? У нас, — задумалась, наморщила носик. — Но Каменки не носили. Ходили по-городскому всю зиму, мерзли.

— Ну, по-городскому тоже можно тепло одеться.

Девчонка хмыкнула недоверчиво и саркастически. Тропинка была совсем тоненькая, и я пропустила Ташу вперед, чтобы не ступать в глубокий снег: и нападало же за одну ночь! Надо что-то думать с обувью, холодно, а левый ботинок уже явно протек насквозь. Какие-нибудь валенки к валянице, чтобы не нарушать стиль; хотя его тут нарушает каждый, кому не лень. Ташины тракторные вездеходы оставляли рубчатые следы с косыми переломанными палочками спрессованного снега. У кого-то были такие же следы, точно, у Яра, только, понятно, несколькими номерами больше — по-балетному носками врозь, длинными елочками вдоль и поперек исхоженных нами вдвоем городских парков, загородных дорог и окрестных лесов. С ним здорово получалось гулять, он хорошо держал ритм и ловил волну, с ним можно было болтать обо всем — что я и делала. Он много чего обо мне знал. И ведь именно он, мне потом рассказали, организовал тогда всю ту грандиозную, международного уровня кампанию нашего спасения — вместе с Михайлем.

Яр, с которым мы разошлись десять лет назад. И больше не увиделись — ни в аэропорту, ни на похоронах, ни на одном из судов, ни когда-либо позже. Но позвонил же он насчет Юли, позвонил доброжелательно и спокойно, без каких-либо вступлений и расспросов. А мало ли. Никто не имеет точного представления о том, какое место он занимает в чужой жизни. Вдруг Яр все эти годы и вправду не выпускал меня из виду, из своего значимого пространства? И наконец поймал момент, чтобы вмешаться, почему бы и не таким вот причудливым образом: разве я когда-нибудь представляла точно, на что он способен? Яр, он какой-то гранью всегда оставался закрытым, чужим, непонятным, иностранцем — так было легче всего себе объяснить. А сам знал обо мне почти все. Даже про сад камней.

— Теперь туда, — сказала Таша; остановилась она так внезапно, что я чуть не наступила на подол ее валяницы. — Видите следы? Это Отс, он ходил на станцию с утра. Не заблудитесь.

— Ты не пойдешь?

Она пожала плечами: мол, если очень надо, могу и пойти, но зачем? Переступила на месте, пропечатывая рубчатые следы. Тропинка уходила дальше, интересно вообще-то, куда она ведет, эта основная магистраль, от которой ответвлялась цепочка следов, крупных, размашистых, отстоящих далеко друг от друга. Хорошо, Ташу можно отпустить.

— Спасибо. Тут недалеко осталось?

— Я не знаю. Туда Отс ходит.

И, не дожидаясь моего удивления — странно, по идее-то она должна была давным-давно излазить весь здешний лес, — зашагала по тропинке. Не назад, не домой. Дальше.

А я пошла по следам Отса. Если это и вправду его следы.

Попадать след в след, естественно, не получалось, ноги тут же провалились по щиколотку, ботинки набрали холода и влаги. Лес обступил вокруг, уже совершенно зимний, без скидок на эфемерность первого снега, кружевной, торжественный. Большинство деревьев и кустарников стояли голыми, расчерчивая серое небо и прозрачный воздух черно-белыми графическими ветками, лишь изредка встречались дубы, не сбросившие серо-коричневых листьев, присыпанных снежными шапочками, а раз попалась калина, рябина, не знаю — преувеличенно яркие кисти ягод под снегом, я непременно заставила бы снять, даже если б не знала пока зачем. Сквозь снег под ногами пробивалась кое-где жухлая трава — изломанными зигзагом или торчащими вверх игольчатыми копьями, а следы Отса… да не было там уже никаких следов.

Остановилась, осмотрелась по сторонам. Следов не было нигде: снежное покрывало, немножко уже ноздреватое, слегка присыпанное листьями и хвоинками, черт, и как это я сумела свернуть с такой четкой, однозначной путеводной цепочки, теперь возвращаться, что ли, по своим же следам, разыскивая момент расхождения, начальной погрешности? Прямо перед глазами, мимолетно опушив холодом лицо, упал с ветки пласт снега, и я запрокинула голову: ни белки, ни птицы, ничего. Пустынный чужой лес, и нет здесь никакой станции, девчонка Тарья нарочно завела меня в другую сторону, в глушь… ладно. Вернуться в поселение по собственным следам и тропинке я уж точно сумею.

Пошла вперед, взрыхляя снег подолом, петляя между деревьями. Вот Яр, например, он всегда находил дорогу даже в лесу, а у меня чувство направления всю жизнь атрофировано напрочь, я могу и по городу накручивать круги и восьмерки широкими чеканными шагами, уверенная, будто двигаюсь куда надо. Сейчас я по крайней мере отдаю себе отчет — что уже немало. И еще за меня снег, он хотя бы даст знать, если очерчу полный круг.

И вдруг снег вспыхнул. Внезапным ослеплением, ударом по глазам — выглянуло солнце, отразившись в каждой снежинке, будто в гранях друзы горного хрусталя, извлеченной на свет. И сразу же лес зазвучал: под лучами солнца все начало таять, с веток дробно падали комочки снега, на лету превращаясь в капли, решетя белый покров внизу. Я притормозила: ну допустим, в один момент не растает, но все-таки скоро моих следов будет совсем не разглядеть, так, может быть, уже — поворачивать, сдаваться, уходить?

Стоп. Еще один звук. Издалека — но на момент, когда он четко вычленился из капельного перестука, уже довольно близкий, нарастающий. Поезд.

Бросилась туда: быстрее, пока не прошел, выйти к рельсам, а там уже нетрудно будет отыскать станцию. Поезд приближался, его звуки, усиливаясь, разнообразились — шумы, вздохи, посвистывания на фоне метрономного стука колес, — а я бежала, проваливаясь в снег, пока не напоролась на сплошной кустарник, колючий, цепкий, непроходимый. Остановилась, переводя дыхание: черт, до чего же неудобно бегать по мокрому снегу, да еще в этом, как его, тяжеленном, с кистями… гардусе.

Поезд простучал мимо, совсем рядом, промелькнул сквозь заснеженные кусты. Не сбавляя скорости, сегодня не почтовый день, и, наверное, некому там, в вагоне, пугать проводника или срывать стоп-кран. Вот и замечательно. Ищем выход к насыпи, затем вычисляем, в какой стороне станция: по идее, ее должно быть видно, если колея не заворачивает. И присмотрим себе укромное местечко, откуда будет удобно встретить его в следующий раз, наш загадочный почтовый поезд.

Колючие кусты вдоль колеи (я надеялась, что вдоль) все никак не заканчивались, топорщились острые ветки, густые, без просвета, уже не заснеженные, а усеянные сверкающими каплями, похожими на почки. Деревьев тут не было, на землю отвесно падали прямые лучи, под ногами расползалось, скользило, проступала из-под снежной каши трава, спутанная, как волосы. Подол намок и отяжелел, стало жарко, я распахнула гардус, вытянула руки из рукавов, оставив его наброшенным на плечи.

И увидела станцию.

Те самые перфорированные насквозь стены, неровный кусок шифера, в волнистых бороздах которого дотаивал снег. Из-за карниза торчал влево на ржавом болте жестяной задник цифры пять, щеточка тонких сосулек на нем исходила капелью. В ту сторону, откуда я подошла, станция отбрасывала тень, и снег тут еще лежал, ноздреватый, но нетронутый, без намека на тропинку или даже цепочку чьих-то следов.

А потом я услышала новый звук, живой и требовательный, трогательный и слабый, заходящийся снова и снова на коду, больше всего похожий, наверное, на младенческий плач. Оттуда, из-за полуразрушенной стены станции Поддубовая-5.

Обошла вокруг.

Ярко-синее клетчатое корытце с длинными матерчатыми ручками стояло геометрически посередине прямоугольника сухой земли под крышей. Из отверстия, прикрытого полукруглым козырьком, выбивались оборки и кружева, ярко-белые, гораздо белее подтаявшего снега, на котором я все-таки поскользнулась в последний момент, подходя ближе.

Нагнулась, присела на корточки.

Он уже не плакал. Смотрел в упор большущими, круглыми, беспросветно-черными глазищами.

* * *

Уходящий год в отечественном кинематографе, к сожалению, не был отмечен яркими дебютами. О кризисе отрасли сейчас говорят все. Молодое поколение, которое сегодня приходит в кино, поиску новых путей и стремлению сказать свое слово в искусстве предпочитает постмодернистскую вторичность и цитатность, формальными экзерсисами (впрочем, тоже лишенными особой оригинальности) пытается подменить пустоту содержания, и это, увы, становится нормой.

«Прощание» — первая картина, которую я посмотрел на фестивале, и, по-хорошему, ею можно было бы и ограничиться: уже по этому фильму общий тренд улавливается отчетливо и ясно. Дебютная работа молодой женщины-режиссера, чью фамилию я не ставил себе целью запомнить, хотя, если не ошибаюсь, она мелькала прежде на студенческих фестивалях короткометражек. В общем, не худшая, достаточно крепенькая, мастеровитая работа. Смотреть это кино вполне можно, однако с тем же результатом можно и не смотреть.

Не буду чрезмерно фиксироваться на том, что автору следовало бы для начала определиться, в каком формате она собирается работать: «сгоняем всей группой оторваться на море» или «снимаем шедевр», — совместить белое с кислым на практике никому не удается, получается только простокваша. Впрочем, обозначение четких задач нынешние молодые режиссеры (что уж говорить о женщинах) в принципе не считают необходимым условием работы. Аппетит, мол, приходит во время еды, вдохновение — в процессе, само по себе. А в результате и на выходе имеем нечто малоопределимое, проваливающееся в щель между направлениями и жанрами вменяемого кинематографа.

Но внежанровая аморфность — не главная беда картины, повторюсь, достаточно крепкой на вид, если не вдаваться в глубину и в детали. Гораздо хуже то, что история, рассказанная в «Прощании», не имеет ни малейшего отношения к жизни, надумана от первого до последнего кадра. Скажем, ничего, кроме недоумения, не вызывает кульминационная сцена, собственно, прощания героев, которым и прощаться-то незачем: мотивации героини лежат в плоскости, непостижимой здравым смыслом. Многие эпизоды и кадры (например, с одноногим нищим на набережной, с младенцем на линии прибоя) в погоне за многозначительностью выпадают как из сюжета, так и из образного ряда фильма. С другой стороны, картине отчетливо недостает сквозного образа, нити, способной хоть как-то связать воедино рефлексии режиссерши, в которых, без сомнения, немало личного. Такое ощущение, будто автор смотрит не вокруг, а внутрь себя: как известно, женщины в кино довольно часто склонны путать профессию с сеансом у психоаналитика.

Остается пожелать дебютантке счастья и гармонии в личной жизни, а нашему кинематографу… тут я даже затрудняюсь, что ему пока еще имеет смысл пожелать. Пожалуй, твердой мужской руки, взгляда — ну, и всего остального.

Из «Фестивальной тетради», журнал «Кино и другие».

* * *

— …Молока. Или я не знаю. Никогда не имела дела с детьми.

Иллэ смотрела бесстрастно. Как будто не было ничего удивительного в том, что вот я вернулась из леса далеко за полдень, пропотевшая и продрогшая, растрепанная, никакая, чуть не до пояса перемазанная грязью, от которой слиплись в сосульки кисти гардуса, с промокшими насквозь ногами — и с младенцем в матерчатом корытце, висящем на лямках наискось через плечо, как почтальонская сумка.

Он пока спал. К счастью, он спал почти всю дорогу — вернее, весь путь-проламывание наугад сквозь колючий и мокрый лес, по непролазной грязи — кроме того случая, когда люлька зацепилась за ветку и накренилась так, что ребенок чуть не выпал оттуда. Тогда подал голос: не заорал испуганно, а скорее изумленно поинтересовался, что происходит. Ну, это я, конечно, выдумала, не бывает у младенцев таких сложных эмоций, как удивление, хотя не знаю, я ничего не понимаю в младенцах. Кажется, они пьют молоко; вот и предел познаниям. Старуха, по идее, должна быть осведомлена лучше.

— Пошли.

Я сморгнула, и вот перед глазами уже удалялась ее спина, а руки по-прежнему оттягивало клетчатое корытце, которое я вообще-то надеялась сразу сунуть старухе, довольно тяжелое и неудобное, если нести так, без лямок. Ладно, тут уже не может быть далеко. Прибавила шагу, догоняя Иллэ. Похоже, она шла к себе, в самое ветхое, первичное на вид здешнее строение, где я еще ни разу не была.

Старуха поднялась по скрипучим ступенькам, отомкнула замок. В темном проеме обернулась и сказала негромко:

— Тарья.

Она же ушла, припомнила я. Дальше по тропинке, ведущей черт знает куда: в город, наверное, раз не на станцию. Хотя, впрочем, могла и вернуться, пока я продиралась через лес, нагруженная младенцем в люльке.

Иллэ скрылась в постройке, и я поднялась следом. Внутри оказалось темно, прямо-таки непроглядно после яркого дня снаружи, буквально на втором шагу в бок врезался острый угол, неожиданно и больно до шипения сквозь зубы, черт, черт!.. Догадалась бы, что ли, отодвинуть занавеску, или у нее тут вообще нет окон? Из темени проступил, как из-под снега, силуэт стола или комода, не знаю, и я оперла на него край детского корытца, стало полегче.

— Поставь тут.

Поверхность стола казалась шаткой, и, установив на нем люльку, я все-таки сгребла в кулак матерчатые лямки, для страховки, на всякий случай. Сняла, наконец-то, тяжелый подмокший гардус, положила рядом на стол. Тем временем стало чуть светлее и одновременно потянуло гарью: Иллэ раздувала красные угли, подняв крышку над трехногой печью. За спиной скрипнула дверь, впуская еще немного света, и старуха бросила, не разгибаясь и не оборачиваясь:

— Молока согрей.

Таша скрылась раньше, чем я ее успела увидеть. Если это была она, конечно.

Вокруг уже серел полумрак, а может, глаза приспособились, раскрылись во всю ширь зрачки, будто диафрагма чувствительного объектива. Спящий младенец белел на белом идеально сферическими щечками, голубоватые тени лежали в полумесяцах закрытых глаз, и сквозь полупрозрачные веки угадывалось, насколько они черные. Никогда раньше не видела таких глаз у младенцев. Да никогда я и не разглядывала младенческих глаз.

Откуда он там взялся, на станции? Поезд не останавливался, я же видела, это совершенно точно. Даже не притормаживал: да и не сбросишь ведь, в самом деле, ребенка на ходу, это же не посылка или пачка газет. Предположить, что кто-то выпрыгнул из вагона с этой бандурой наперевес… ладно, хватит. Поезд совершенно ни при чем. Возможно, он был ни при чем с самого начала.

Возле станции не было ничьих следов, кроме моих. С теневой стороны: на солнечной к моему приходу все растаяло до спутанной травы. Значит, пришли оттуда, с противоположного направления. Пришли, аккуратно поставили корытце под шиферной крышей… и что?

Ждали меня? Нет, ерунда какая-то. Да кто же знал, что именно сегодня я туда приду?!

Знала Таша. Она бросила меня посреди леса и ушла в другую сторону — куда именно, зачем? И, кстати, оказалась же каким-то образом здесь, в поселении, раньше меня. И те странные следы Отса, если, конечно, Отса, оборвавшиеся на снегу…

Старуха разожгла печь, встала, потянулась высокой и прямой, как сухая сосна, фигурой к навесному шкафчику на стене. Шарила долго, балансируя на цыпочках, наконец закрыла створки и обернулась. С прозрачной, почти невидимой в полумраке — только длинный блик сбоку от пламени печи — детской бутылочкой в руках. Сняла полукруглую крышечку, обнаружив соску, похожую на маленький шлем. Ничего удивительного, в таких обособленных вечных хозяйствах ничего не выбрасывается, все стоит на своих местах и ждет своего времени, которое рано или поздно таки наступает.

— Вот, — вбежала Таша, протянула молоко в кастрюльке с ручками, обмотанными полотенцем. Старуха зыркнула на нее почему-то неодобрительно, выговорила несколько резких фраз на своем языке. Девочка кивнула и убежала снова.

— Молоко надо разводить, — сказала Иллэ, уже обращаясь ко мне. — Берешь кипяток, два и один. Знаешь?

— Ничего я не знаю, я же сказала. Делайте, как нужно.

Она чуть повернула голову, в выпуклых глазах жутковато отразились и тут же пропали рыжие огоньки из печи:

— Твое дитя.

Подплеснуло невысоко, предупредительно, Иллэ почему-то держала внутри меня довольно высокий барьер, ей я многое могла терпеливо объяснить:

— Нет. Я нашла его на станции, понимаете? Завтра отнесу в город, в больницу, в роддом, или что там у вас есть… Отс покажет дорогу, надеюсь.

Старуха не ответила, даже мимически никак не отреагировала. Опять ворвалась Таша, на этот раз наперевес с исходящим паром чайником. Иллэ взяла чайник из ее рук, обдала бутылочку кипятком, повернулась в профиль и, прищурив видимый глаз, принялась тонкой струйкой переливать молоко из кастрюльки, точно на треть, затем снова взялась за чайник… Я сморгнула, будто вырываясь из-под гипноза. Мне оно совершенно не нужно.

— Таша.

— Что? — девчонка нависала над столиком, чуть не ныряя в младенческую люльку; даже не обернулась.

— Куда ты сейчас ходила?

— За чайником.

— Нет, — я уже еле сдерживалась, чтобы не встряхнуть ее за плечи. — Там, в лесу. Я пошла на станцию, а ты?..

— А мне не надо было на станцию.

— Тарья!!!..

Голос прыгнул и зазвенел на опасной предельной ноте, Таша выпрямилась, Иллэ дернула головой, мотнулись седые косы, упали на стол мимо бутылочки несколько капель молока. А после краткого, но выразительного стоп-кадра тихонько вякнул разбуженный младенец.

Приоткрыл черные глаза. И сразу же зажмурился, будто увидел нечто ужасное, покраснел, широко разинул беззубый рот с коротким дрожащим язычком — и заорал во всю глотку. Пронзительно. Невыносимо.

Я крутанулась на месте в ужасе и бессилии, едва не зажимая уши:

— Дайте бутылочку!!!

Старуха и девчонка смотрели одинаково равнодушно. Может быть, Иллэ немного бесстрастнее, если тут возможны градации.

— Горячая еще.

Ребенок вопил. На грани ультразвука и боли в барабанных перепонках. И некуда было деться от его крика, и закружились с ускорением огни в печи, и забурлило, и завертело водоворотом, и захлестнуло, и почти уже пробило…

— А может, он мокрый, — предположила Таша. — Вы распеленайте, посмотрите.

Мгла перед глазами разошлась. Я по-прежнему стояла на месте, ничего я не сокрушила и никого не убила, в тесной комнатке все так же висел полумрак, младенец в люльке надрывался от крика. В самом деле, наверное, надо распеленать, черт, я же понятия не имею. Оглянулась на старуху, увидела темное лицо-маску с беспощадно стиснутыми ниточками губ: мое дитя, как же. Ладно, разберемся как-нибудь потом, лишь бы поскорее перестал орать.

Матерчатый верх корытца держался на кнопочках, с ними я справилась быстро, сложнее оказались завязочки на одеяльце, замаскированные в оборках, будто нарочно спрятанные концы. Дальше пошло легче. Еще одно тонкое одеяльце, пеленка, снова пеленка, а там уже и крохотные, действительно мокрые насквозь рубашечка с зашитыми рукавами и мягкие штанишки. Интересно, во что его переодевать; а впрочем, в этом доме наверняка найдется и полный комплект детского приданого, тщательно отстиранного от мочи нескольких поколений, начиная, пожалуй, даже и не с младенца по имени Иллэ…

И вдруг стало тихо.

Голенький ребенок молча лежал в разворошенной груде пеленок и одеял, сверкая в полумраке нечеловеческой, драгоценной прозрачностью, словно друза горного хрусталя в половинке расколотого камня. Смешно сжимал кулачки и разводил в стороны согнутые ножки.

Девочка.

* * *

Горный хрусталь — бесцветная прозрачная разновидность кварца, двуокись кремния, всего-то. Лед, замерзший настолько, что больше не тает: по-древнегречески «кристаллос», когда-то не имело особого значения, кристалл или хрусталь. Он и растет чаще всего кристаллами-многогранниками, похожими на заточенные карандаши с семи- или шестигранной пирамидкой на верхушке и тонкой поперечной штриховкой по граням. А если несколько таких кристаллов срастаются вместе, это друза. Такое красивое, звенящее, хрустальное слово… по-нашему «щетка», если хочешь знать.

Горный хрусталь часто заполняет полости в породе, так называемые жеоды. В замкнутой каменной пустоте, в пузыре застывшей лавы, в известняковой или сланцевой каверне вырастает на халцедоновой подложке друза. Иногда в кварцевых жилах попадаются целые «хрустальные погреба», это очень красиво — летим, покажу.

Они все у меня открыты, все извлечены наружу, все сверкают под луной и солнцем, прекрасные и драгоценные. Красота свободна, обман разоблачен, разочарований больше не будет. Ну да, не мог же ты промолчать и не поддеть, и ты, разумеется, прав: не будет, и тайны, и острой радости внезапной находки… но, знаешь, я не могу больше. Я всю жизнь раскалывала опоясанные камни — и ошибалась гораздо чаще, чем находила. Пускай хотя бы здесь будет вот так. Нет, ты посмотри, ты оглядись по сторонам: красиво же!..

Ведь правда, красиво?

Глава пятая

АВАНТЮРИН

Ночью она несколько раз принималась вякать, и приходилось вставать, выуживать из-под треногой печки завернутую в свитер бутылочку и совать пососать. Первые раза два в этом даже было нечто щекотное, тонизирующее, как и в любом действии за гранью абсурда. Все равно что выйти на улицу и приставать к прохожим с просьбой разъяснить сущность философии Канта или, скажем, играть в шахматы на движущемся эскалаторе — когда-то в институте мы самозабвенно развлекались подобными штуками. Затем просыпаться стало мутно, будто выплывать из глубины стоячего пруда. А потом оказалось, что сон — это непобедимо. И я просто перестала ее слышать.

Утро ударило ярким светом в лицо, я и не подозревала, что в моем закутке возможно такое солнце. Щурясь, задвинула ставню, приперла картиной Михайля, косясь на люльку: спит, вот и пускай, и чем дольше, тем лучше. Надо встать, привести себя в порядок и побыстрее найти Отса, чтобы помог сплавить нечаянное сокровище в город.

Набросила гардус на плечи поверх свитера, вышла за порог и зажмурилась уже по-настоящему.

Солнце сверкало, искрило, прошивало веки золотыми пестринками, смотреть сквозь мельтешащую сетку ресниц получалось строго под ноги, где не осталось и воспоминаний о снеге и взялась плотной коркой вчерашняя грязь. Гардус мгновенно потяжелел, словно водолазный костюм на воздухе, так всегда набирает тяжесть слишком теплая, не по сезону, одежда. Сбросила возле умывальника, повесив на первую подвернувшуюся корзину. Вода брызнула в ладони тоже теплыми, нагретыми солнцем каплями; на лице они обратились в чистую, без ледяного экстрима, ясную свежесть. Проморгалась, настраивая к свету зрительные диафрагмы. Весна, черт возьми, натуральнейшая ноябрьская весна.

Вот и замечательно. Через пару часов в лесу тоже просохнет, и мы без лишних препятствий дойдем куда нужно. Да и корытце с ребенком не в пример легче нести без верхней одежды.

Умывшись, я направилась напрямик к Отсу: в конце концов, чем раньше договоримся, тем лучше, желательно успеть все утрясти, пока она спит, черт его знает, сколько времени подряд они способны спать. Пересекая двор, мимолетно отметила отсутствие Иллэ на вечном посту возле корзины, ну, бывают же в ее хозяйстве и другие дела. Ташина комната — надо бы постучаться, напомнить про кулон, но это не к спеху. Ага, вот и флигель Отса. Будем надеяться, хозяин уже встал и еще не в лесу. Не каждый же день, черт возьми, на станцию подбрасывают младенцев.

Стеклянная дверь блестела по легкому рифлению россыпью искр, за которыми не удалось бы разглядеть и силуэта, даже подойди он вплотную. Но никто не подходил, не отзывался, не реагировал на стук. Черт, однажды мне уже хотелось разбить это стекло, а тем более заманчиво было бы теперь, когда оно и так дробится в праздничном искристом сверкании, словно там, за ним, открывается путь к бог весть каким приключениям. Ладно, спокойнее; не накатывает ведь, а так, мечтается слегка.

Постучала еще раз, подергала за ручку, покрутила с лязгом из стороны в сторону, нажала с силой. Клацнуло. Надо же, открылось.

— Отс!

Когда зов уходит в пустое помещение, это чувствуется сразу, раньше, чем теоретически мог бы донестись ответ. Отса дома не было, и, по идее, я должна была бы закрыть дверь, спуститься и пойти искать его куда-нибудь еще. Я бы так, наверное, и сделала, если б не искры на стекле, не щекотное шампанское ощущение, поднимающееся изнутри, подталкивающее вперед без особой цели — просто потому, что интересно посмотреть, что там.

Просторную комнату с дисками пересекла за две секунды, чего я тут не видела? Белая дверь напротив ярко светилась, похожая на киноэкран, моя тень наползла на нее до того выразительно и четко, что захотелось изобразить из пальцев какую-нибудь птицу или собачку для театра теней. Вместо этого подергала за ручку: ну, конечно, заперто, кто бы сомневался. Впрочем, там у него, наверное, все равно санузел и вообще вряд ли что-то интересное. Но должна быть еще одна дверь, из-за которой доносился тогда звук, по-любому должна!..

Коробки с дисками тоже блестели на гранях, дробя очертания комнаты, как если бы в ней и вовсе не было никаких стен, сплошные тайные ходы в зазеркалье. Прошла вдоль нескольких стеллажей, периодически подталкивая секции ладонью, от чего по всей стене шла вибрация, а больше ничего не происходило. Ерунда, конечно, какое там…

Выстрел.

Когда слышишь выстрел, вздрагиваешь и останавливаешься, так происходит со всеми, кто хотя бы раз слышал выстрелы вживую, близко, с большой вероятностью адресованные тебе. Пускай то была бессмысленная авантюра, эпизод из разряда, возможно, героических внешне, но для себя давно списанных в разряд позорных и лишних — все равно вычеркнуть, избавиться, отменить уже не выйдет, придется так и жить с этим до конца. Да, я вздрагиваю, я боюсь, когда стреляют. Даже в тире или в кино.

Ну разумеется. Там, за стенкой, снова смотрели фильм, такая коллекция не должна простаивать, и я с удовольствием присоединюсь, если, конечно, меня соизволят впустить. Раздался еще один выстрел, уже глуше, я приникла щекой к ребристому стеллажу, пытаясь уловить музыку, интершум, диалоги, закадровый текст, — и тут вся секция плавно, словно на фотоэлементах, ушла вглубь и вбок, открывая искомый проход.

Увидела лицо Бранко, перечеркнутое тремя полосами маскировочной грязи. Короткий, очень короткий кадр на грани микроплана, единственное, что вышло не в браке. Затем длинную, медленную панораму по линии гор, уж этого-то добра мы навезли предостаточно — и только потом все остальное: темно-вишневую стену за пределами широкого плазменного экрана, карниз и тяжелые занавески, одинокое кресло-шезлонг напротив и белый пульт, небрежно или поспешно брошенный на пол.

— Отс!

Позвала без особой надежды: если б он не имел ничего против встречи со мной, то сидел бы сейчас тут, в кресле, обернулся бы, поставил бы на паузу кино; кстати, это будет правильнее всего. Нагнулась, подняла пультик. Стоп.

В тишине ничего не шуршало и не шелестело, не хлопало никаких створок и не удалялось ничьих шагов. На экране висел подрагивающий нечеткий стоп-кадр склона, поросшего лесом. Сквозь ткань занавески, когда-то плотную, но протершуюся в нескольких местах, яркими точками пробивались солнечные искры.

Отдернула резким движением штору, хлопнувшую по ногам, как непослушный парус. Зажмурилась от света, проморгалась, увидела напротив, понятное дело, собственное окно. И только тут с явным опозданием услышала то, что другие женщины улавливают на опережение, с любого расстояния, через наслоения любых шумов. С тем, дабы опрометью метнуться, сшибая все на своем пути, ринуться, успеть, подхватить на руки, укачать, успокоить, дать, черт возьми, грудь.

Стекло бликовало, ничего нельзя было разглядеть, только плач доносился отчетливо сквозь два окна — конечно же, она давно проснулась, подала голос, никого не дождалась и теперь орала истошно, на всю свою неслабую младенческую глотку с дрожащим возле нёба язычком.

И пожалуйста — я уже летела, напоследок отфутболив нечаянно пульт, задев передвижной стеллаж с дисками, споткнувшись на крыльце, не сразу сориентировавшись, куда бежать, хотя, казалось бы, давно же выучила тут все ходы и выходы… Но, черт, неужели никто больше не слышал, Таша, Иллэ?! Что они себе думают вообще?!.

Когда, паровозно переводя дыхание, я вбежала к себе (сообразив по дороге, что молоко в бутылочке кончилось, скорее всего), малышка, к удивлению и к счастью, больше не плакала. Лежала в своем синем корытце, разворошив там все, что смогла, тянула вверх розовые пятки, а зашитыми в полукруглых рукавах ручками пыталась поймать что-то темное и круглое, подвешенное за шнурок над люлькой; оно не давалось, выскальзывало, качалось туда-сюда, будто маятник.

Я подошла ближе, уже почти догадавшись.

Черный яшмовый кулон.

* * *

— Сколько тебе, забыл, лет? Тридцать три?

— Тридцать четыре.

— Жаль. Было бы гораздо концептуальнее. То есть цифра тридцать пять тебя не устраивает категорически?

— Перестань.

— А ты можешь объяснить, зачем оно тебе надо? Ради чего вообще?

— Ради того, что это тема. Это жизнь, это настоящее, черт, я не верю, что ты не понимаешь! Ты же сам мне сове…

— Советовать я умею. Все умеют советовать! И таких советчиков вроде меня надо уметь посылать как можно дальше, а не воспринимать все буквально да еще и творчески развивать их идеи! Ты дура, Чернобурка. Я не думал, что ты такая дура.

— Об этой войне никто не говорит правды. А вранья вокруг нее нагородили столько, что хороший кусок правды вызовет настоящий взрыв! И тогда…

— Да какая там может быть правда… Война и правда, они вообще существуют в разных плоскостях, странно, что до тебя не доходит. И обе, кстати, не имеют отношения к искусству в принципе.

— Знаешь, искусство меня уже достало. Хочется жизни.

— А меня достали те, кому ничего не нужно, кроме так называемой «жизни»! Да, я советовал тебе снимать документалку, потому что им только того и надо. Советовал заработать себе имя и свободу малой кровью, ключевое слово «малой», а лучше бы без крови вообще. Тоже мне, «жизнь»! Жизнь — это другое совсем, и это единственное, что имеет реальную ценность, ее нельзя вот так запросто псу под хвост!

— Не мели ерунды. Никто же не полезет туда тупо напролом, очертя голову. Есть алгоритмы работы в горячих точках, правила безопасности, я много об этом читала…

— Читала она. Идиотка.

— Прекрати обзываться.

— Не волнуйся, когда тебя пришлют частями в цинковом гробу, обзываться больше никто не станет — только хвалебные речи. Но тебе самой будет уже несколько пофиг.

— Михайль!

— Ты не понимаешь самого главного. Самое главное — это ты сама, ничего важнее тебя быть не может, ты — бесконечность, вселенная, уникальный мир, прости за дикую банальность, другой тебя нигде и никогда не будет!

— Так про кого угодно можно сказать.

— А я говорю про тебя. Себя надо беречь и хранить, Чернобурка, пойми. Не смейся, именно сейчас я с тобой абсолютно не шучу. Разумеется, ты, скорее всего, вернешься, и вернешься триумфально, и всех взорвешь своей правдой, и станешь немыслимо крута, и перестанешь со мной здороваться, и вообще. Но это вопрос удачи. Повезет не повезет, не больше.

— Значит, я верю в удачу. Должна я, к черту, хоть во что-то верить?!

— Все авантюристы в нее верят.

— Значит, я авантюристка.

— Кто бы сомневался… Да что бы мне такого сделать, в какую позу встать — чтобы тебя отговорить?!

* * *

Пока я выходила на крыльцо ошпарить кипятком бутылочку, молоко убежало, его остатки вздулись на донышке миски пузырем от ожога. Неудивительно, я и не припомню, чтобы у меня когда-нибудь ничего не убегало с плиты или как минимум не сгорало до угольной корочки; кого-то боится техника, меня — продукты и кухонные принадлежности, так было всегда, я так живу и всюду стараюсь обустроиться таким образом, чтобы поменьше контактировать с ними. В конце концов я же отдельно заплатила Отсу за полный пансион, чтобы мне готовила Иллэ. Где она?

Нигде ее не было. Не было ни старухи, ни девчонки, ни мужчины — я проверила. Я облазила каждый закуток, с заброшенными владениями Каменков включительно, потарабанила в каждую дверь, послушала под каждым окном, обошла вокруг обитаемую землю, убедившись на все сто, что их нет, нет никого вообще.

Поселение стояло пустое, словно сухая оболочка куколки насекомого, черт, дежавю, точь-в-точь как в то утро, когда мне принесли (подбросили?) письмо. Они сговорились, они регулярно сговариваются, оставляя меня наедине то с мертвым мужчиной, то с живым и крикливым младенцем — чтобы я разобралась сама. Зачем им это нужно? Кто и сколько им за это платит?!

Хватит. Мне надоело. Я больше не играю в эту игру.

Детский плач доносился едва-едва, далеким интершумом, завершающим штрихом в картине всепобеждающего абсурда. Молоко надо все-таки вскипятить еще раз, и это будет моя последняя уступка неизвестно чьему сценарию. Прожженной прихваткой отодвинула в сторону испорченную миску, не мыть же ее, в самом деле, отыскала в лязгающей груде посуды подходящий ковшик, налила еще из трехлитровой банки, полной наполовину. И честно, как солдат на часах, дождалась у плиты, пока полезет вверх пузыристая пенка. Хорошо, а теперь берем и разводим, как учила старуха, один к двум. Черт, да потерпи ты там, тихо!!!

Разбавила приблизительно, пролив половину молока и окатив кипятком пальцы. А теперь — бегом, и это последняя идиотская пробежка, которую я тут совершаю. Абсурд уже зашкалил выше некуда, и у меня нет ни малейшего желания покорно дожидаться, каких высот он способен достичь еще.

В последний момент спохватилась, притормозила, вернулась, сунула бутылочку в ведро с колодезной водой — остудить. И не мешало бы прихватить с собой пеленки и детские одежки, выстиранные вчера Иллэ, и еще запасную стопочку с сундука, наверняка ведь оно и мокрое к тому же, это запредельно вопящее существо. Ну вот, кажется, я начинаю потихоньку втягиваться в предлагаемые обстоятельства, просчитывая наперед логику абсурда; к черту!.. Последний раз. Я уже знаю, что делать. И в запасе у меня, если я правильно помню, что говорил Отс, примерно час сорок минут, должно хватить.

Машинальным, неизвестно откуда пробившимся жестом приложила бутылочку к щеке: годится. Бегом!

Она лежала вся багровая от крика, зажмуренная — одна громадная глотка на скукожившемся в складочки лице — судя по запаху, она ко всему и обделалась, черт, надо притащить воды, вроде бы там еще остался кипяток, разбавить колодезной из ведра… но сначала покормить, чтобы заткнулась. Попробовала сунуть бутылочку в разинутый рот, но маленькое чудовище, вместо того чтобы присосаться, завертело головой, вытолкнуло языком соску и заорало еще громче, по красной щеке потекла молочная струйка. Стены совершили перед глазами полный оборот, мелькнуло окно, картина Михайля, кровать, трехногая печка… стоп. Взять себя в руки, не допустить, переключиться в автоматический режим и методично проделать всю цепочку бессмысленностей, наползающих друг на друга, потому что до прибытия почтового поезда на станцию Поддубовая-5 осталось чуть больше полутора часов, и я обязана успеть.

…Когда оно засопело, выпустив соску из расслабленных губок бантиком — таких малюсеньких, совершенно непонятно, как из них получается громадный орущий рот, — уже нельзя было терять ни секунды. Сумку на плечо; ничего не забыла?.. Разве что этюд возле ставни, не влезет, не все она, оказывается, вмещает, наша парижская сумка пятого измерения. Но фанерку от ящика надо сунуть, черт, эти гвозди, еще порвут изнутри обивку, а выдергивать некогда, надо было раньше… И яшмовый кулон в наружный карманчик на молнии, с люльки может и упасть, потеряться в лесу. Мимолетно заметила на кожаной окантовке камня прикушенный скобочкой след: черт, разве там есть уже зубы?!.

Для очистки совести все-таки очертила параболу вдоль двора, постучала еще раз во все двери, убедилась в ореховой пустоте поселения. Вышла к пруду, отыскала проход и, не глядя по сторонам, зашагала вперед, надеясь на чисто физическое, моторное чувство направления, сродни памяти пальцев пианиста или компьютерщика.

Лес стоял странный, смешной, похожий на роскошную персидскую кошку после купания. Временная зима посбивала на землю половину листьев, поскручивала оставшиеся в лоскутки, сделала покров под ногами неопределенно-бурым с редкими проблесками ярких пятен. Кое-где в ямках или у стволов еще оставались островки ноздреватого снега, неправдоподобные, анахроничные. А солнце прошивало лучами полуголые кроны, и временами, под строго определенным углом, весь лес вспыхивал изнутри золотистыми авантюриновыми искрами.

Разумеется, это авантюра. Но ничего другого же мне не остается.

Ремни корытца и сумки перекрещивались на груди, как солдатская портупея, временами давали перекос, врезаясь в подмышки, приходилось останавливаться и ровнять. Девочка спала, засунув в рот большой палец, сменные одежки у нее оказались с человеческими, незашитыми рукавами. До поезда оставалось минут сорок, нормально — при условии, что я иду в нужную сторону. Но, честное слово, этот лес, безжалостный к слабым, инертным и рефлексирующим, по своей природе должен помогать авантюристам. Иначе было бы вообще неправильно и несправедливо.

Просто поднимусь на подножку и сяду в поезд, точь-в-точь как недавно с него сходила — ни у кого не спрашивая разрешения и сметая с дороги каждого, кто попробует усомниться. Доеду до города, малой родины Танькиного мужа, а может быть, и дальше, как оно покажется нужным и правильным: у нас с собой еще полная бутылочка и стопка запасных пеленок; черт, насобачилась уже, запасливая. Ладно, абсурду и маразму вот-вот будет положен конец. В большом городе пристроить куда-нибудь ребенка не составит труда, а там подумаем, что делать дальше.

Станция показалась из-за стволов внезапно и сразу очень близко, даже не пришлось прибавлять шагу. Шиферная крыша, жестяные буквы, сквозная перфорация стен, все та же подошва и древний ботинок в углу, в прошлый раз он как-то не бросился в глаза, наверное, был припорошен снегом. Времени еще оставалось слишком много, чтобы держать груз на весу: освободилась от ремней, опустила и люльку, и сумку на сухую утоптанную землю. Подождем.

Лес шептался смазанными позднеосенними звуками. Рельсы лежали смирные и тусклые, словно две бесконечные мертвые змеи. Когда поезд подойдет достаточно близко, еще невидимый за поворотом, они, наверное, завибрируют, оживут. А может быть, раньше донесется звук; неважно. Я буду готова. Главное — не позволять себе расслабиться, растечься в тишине. Тем более что тот, кто все это придумал, вполне может наблюдать за мной и сейчас.

Бред. Откуда? С верхушки ближайшего дерева?

Вскинула голову, посмотрела панорамно вверх и тут же сама расхохоталась запредельной — дальше действительно некуда — абсурдности жеста, резко и глухо, как большая птица; ребенок в клетчатом корытце завозился и сбросил половину одеяльца. Тише, черт возьми. Не хватало еще штурмовать вагон с орущим младенцем на руках.

Повернулась направо и увидела поезд. Сразу картинкой, без вибрации и звука — плоский зеленый квадратик с дымком. Раньше времени, но это уже не столь важно. Внимание.

Присев на корточки, опоясалась ремнями и выпрямилась во весь рост. Поезд подходил к станции, распространяя все положенные шумы, стуки и посвистывания, на какой-то момент мне показалось, что он опять не остановится, простучит мимо; вроде бы нет, замедлял ход, тянулся мимо станции длинными вагонами, занавесками с железнодорожной каймой, мертвой зыбью в пластиковых бутылках, неряшливыми натюрмортами дорожной еды, а кое-где и любопытными физиономиями с приплюснутыми носами, чаще детскими, черт, в этом поезде и так слишком много детей, да остановится он когда-нибудь?!.

Мимо проплыла проводница, лицо и белый воротник блузки в темном проеме. Я шагнула вперед: не хватало еще, чтобы пришлось догонять по насыпи, — следом тянулся еще один вагон, точно такой же проем, точно такая же проводница, — и внезапно последний выхлоп, стук, щелк, стоп.

Прямо напротив меня. Даже не пришлось подходить ближе.

— Станция Поддубовая-5, — то ли спросила, то ли прочитала милая девушка, спустилась на две ступеньки, обозначившись изящным силуэтом с отблесками солнца на синей форме. — Вы почту ждете, да? Это, наверное, вам, возьмите.

Обернулась в темноту проема и — раньше, чем я успела сморгнуть, сообразить, отреагировать, отказаться, оттеснить ее с дороги, шагнуть в вагон! — протянула здоровенный, с коробку от телевизора, увесистый ящик.

Он опустился мне точно в протянутые на рефлексе руки, связав их не хуже наручников, перекрыл габаритами горизонт, да попросту заклинил меня, на какое-то краткое время превратил в неподвижную подставку, деталь интерьера станции… а потом вдруг оказалось, что уже все.

Поезд, разгоняясь, стучал дальше, мелькали детские лица, окна, потом уже только вагоны, сокращаясь, быстрее, быстрее, и хвост зеленой гусеницы изогнулся на вроде бы прямых рельсах. Еще недавно мне казалось, будто абсурд достиг высшей точки; с ума сойти, насколько наивно я судила о возможностях абсурда.

Поставила ящик на землю. Картонный, крест-накрест залепленный скотчем, из-под которого просвечивало, естественно, мое имя. Хорошо, посмотрим, что там, какой смысл откладывать? Рванула скотч, сдирая верхний слой картона, от резкого движения закачалось корытце на боку, и маленькая девочка на секунду приоткрыла черные глаза.

И снова заснула, посапывая, пока я изумленно, а затем педантично и не без любопытства по очереди извлекала на свет и придирчиво разглядывала отдельные предметы, в общем-то уместного и даже нужного содержимого.

* * *

Проходите, проходите, Юленька. Разумеется, я прекрасно вас помню, хоть мы и почти не общались тогда, к моему большому сожалению. Мне было приятно, когда вы позвонили, я очень рад вас видеть и быть вам полезным. Это замечательная идея — написать о Марине. Располагайтесь, присаживайтесь, будьте как дома. Знаете, вы ничуть не изменились, такая же юная, очаровательная… В наше время молоденькие прелестные создания берутся за такие серьезные дела, что даже удивительно. Неужели сами собираетесь писать? Целую книжку?

Марина мне была как дочь, скажу без преувеличения. Я же взялся ее раскручивать практически с нуля, ее никто тогда не знал. Случайно увидел на институтской ретроспективе ее дебютную картину, «Прощание», и заинтересовался: почти десять лет прошло, и где этот режиссер, что она сняла еще? Начал наводить справки, и оказалось, все очень грустно. Дебют ее, который произвел на меня сильное впечатление, в свое время прошел практически незамеченным: один фестивальный показ, пара прохладных рецензий, ну, и на региональном канале пустили как-то в два часа ночи. Потом были какие-то заказы для телевидения, а затем этот жуткий скандал с документальным фильмом о войне, после которого она долго не могла прийти в себя; с вашего разрешения, я не буду на нем останавливаться, тем более что мы тогда еще не были знакомы.

Нашей первой совместной картиной стал «Блик». Как вы знаете, Марина сама продюсировала большинство своих фильмов, и «Блик» тоже, но именно тогда я познакомился с ней и предложил свою неофициальную помощь. Признаюсь вам по секрету, Юленька, с моей стороны то была форменная авантюра. Я по натуре все же осторожный человек и обычно работаю на проектах с минимальным риском. Но у меня всегда было чутье. Я увидел ее, прочел сценарий, отсмотрел рабочий материал и понял: это может прозвучать. А когда много лет занимаешься, в общем-то, достаточно проходными вещами, постепенно накапливается острое желание, чтобы с твоей подачи прозвучало что-нибудь настоящее.

Я вложил в нее весь свой опыт, наработки, связи. Мы возили «Блик» в Париж, он участвовал в конкурсной программе, вы не представляете, каких усилий мне это стоило! Марина не ценила, нет. Ей всегда казалось, будто все удавшееся само собой разумеется, а вот неудачи ее заставали врасплох, она не подавала виду, но переживала гораздо больше, чем следовало бы. Ну не мог же я, в конце концов, прямо сразу организовать ей главный фестивальный приз! В нашем деле новый проект, новое имя надо продвигать медленно, поэтапно, вводить в истеблишмент, я бы сказал. Но Марине хотелось сразу.

Причем с ее стороны я, к сожалению, не встречал никакой поддержки: там, на фестивале, вместо того чтобы нарабатывать связи, знакомиться с нужными людьми из кинематографической среды, — она, извините, Юля, за интимные подробности… ладно, не буду. Самое смешное, что она так ни разу и не взяла у него ни копейки: для кино, я имею в виду. А ведь он, этот герр Висберг, действительно очень богатый человек, он мог оказать ей реальную помощь. Когда я попытался посоветовать Марине такой вариант, с ней случился буквально истерический припадок, я просто испугался за ее здоровье, потому что впервые видел такое. Потом, правда, еще далеко не один раз… У творческих людей редко все в порядке с психикой, это один из рисков моей работы, на который, увы, приходится идти.

Нет, я по-прежнему уверен, что не ошибся в ней. Все шло правильно, в нужном направлении, просто она сорвалась раньше времени, а перед тем наделала ошибок. Я сразу ей говорил: нельзя играть в финансовые игры с государством, впутываться в минкультовский проект, лучше бы подождала, неужели вы думаете, что я не нашел бы денег? Я предупреждал, Марина не послушалась. Ей хотелось тут же, в моменте приступать к съемкам, ее, видите ли, «пробило», она боялась «спугнуть, упустить» — я даже не пытался вникнуть, что именно, в творческую сферу я вообще стараюсь не вторгаться. Остальное вы, Юленька, к сожалению, знаете. Жаль, что у вас не сложилась карьера киноактрисы, действительно жаль, сразу было видно несомненный талант. Но ведь вы, кажется, еще танцевали? И танцуете до сих пор?.. Да что вы говорите? Очень жаль, если так, извините мою неделикатность.

Она еще позвонила мне тогда: Игорь Эдуардович, помогите, сделайте что-нибудь! А что я мог сделать? Только пожурить по-отечески, дать ей хотя бы урок на будущее. Нет, я, конечно, попытался, поднял связи, прозвонил по нескольким вариантам — но это было на тот момент совершенно нереально, Марина и сама понимала. Ей надо было спокойно признать неизбежное, извиниться, распустить людей по домам, а она… На самом деле, Юля, меня до сих пор это мучит, никак не могу себе простить…

Да-да. Слушаю. Это срочно? У меня сейчас люди. Что?! Передайте этому мудаку, пускай валит на хрен, да на таких условиях мне сам Садовский будет задницу лизать! Да, так и скажи, два куска — потолок. Все, давай, я занят. Ублюдки…

На чем мы с вами остановились, Юленька?

* * *

Коробка была нетяжелая (поначалу), но габаритная и зверски неудобная, она закрывала обзор, вязала руки, это при сумке и люльке на плечах, и к тому же — какого черта было распечатывать?! — из нее то и дело что-нибудь выпадало, и приходилось останавливаться, приседать на корточки, ставить все на прелую листву, подбирать, укладывать, запаковывать кое-как, снова опоясываться ремнями, обхватывать поудобнее влажный картон, подниматься, идти… Направление — по наитию. Без малейших гарантий, что я вообще иду туда.

Свитер промок насквозь, налился тяжестью, будто и вправду стальная кольчуга, куда там какому-то гардусу, плечи ломило и резало лямками, ноги гудели, а рук я уже и не чувствовала, только расползающийся картон под ладонями — и тут ко всему вякнул ребенок, пока неуверенно, пробно. И еще не пробило, но уже подкатывало, вот-вот! И я разжала пальцы, уронила коробку на землю, увидела рой кружащихся искр… а затем обнаружила себя на берегу пруда.

На кухню. Первым делом, не заходя к себе, потому что девочка в люльке разрывалась воплем, и надо было прежде всего заткнуть, сунуть в рот новую бутылочку. То ли шведская, то ли, не знаю, финская инструкция на громадной банке сухого питания была совершенно нечитаема, зато с картинками, а на плите обнаружился чайник с водой как раз нужной температуры. Теперь памперсы; когда-то я слышала, черт возьми, что они бывают. Тоже подробная картинка-комикс с раскадровкой для полных дебилов; удобная вещь. И новый фланелевый комбинезончик, розовый, с вышитой на груди парой вишенок. А мокрые одежки-пеленки скомкать и без церемоний выкинуть в угол.

Перевела дыхание, наслаждаясь внезапной причмокивающей тишиной, опустилась на табуретку и осмотрелась вокруг.

После хозяйственного разгрома, который я учинила утром, здесь прибрали, вымыли оба ковшика, надраили до блеска плиту, простирнули и развесили парусами детские шмотки. Такое ощущение, что Иллэ и Таша только и ждали моего побега, чтобы проявиться, навести порядок и снова улетучиться перед самым моим возвращением: опять же, теплый чайник. Да ладно, они наверняка где-то здесь.

Все же с младенцами гораздо меньше мороки, чем я думала, — оказывается, они с завидной регулярностью засыпают на пару часов, высвобождая массу времени, а в памперсе, по идее, тем более. В таких вот странноватых, чтобы не сказать больше, размышлениях я вышла во двор, покрутилась вокруг корзины с орехами, полной, как всегда, почти доверху, и отправилась на розыски хозяев. Тарабанить в те же двери, слушать под теми же окнами, выкрикивать те же короткие имена. Дежавю.

Не было здесь никого. Я знала это еще до того, как пошла искать, и потому новые доказательства гулкой пустоты и безлюдности поселения воспринимались даже с удовлетворением, как любое подтверждение правоты. Повсюду глухо и заперто, и стеклянная дверь Отса тоже, она тихонько дребезжала и дергалась под моими ударами и рывками на себя, но не открывалась, а разбить стекло что-то не тянуло, даже странно, да и вряд ли оно просто так разбилось бы, это стекло. Стоп, а как насчет окна с той стороны, из комнаты с видеоплеером, кстати, по-человечески интересно — там и сейчас показывают неизвестно кому кино на широком экране?

Двинулась вдоль стены флигеля, касаясь ее кончиками пальцев, ощущая шероховатую поверхность как объективную реальность, от которой особенно не спрячешься, даже если прилагать к этому все усилия. Реально все: от кулона с яшмой до коробки с памперсами и детским питанием, от мертвого письма до живого младенца — и кто-то же зачем-то это придумал, срежиссировал, организовал, воплотил. Чтобы ради мести, сведения счетов — смешно. На масштабные авантюры не идут из мелких и низменных побуждений; впрочем, равно как и из высоких и благородных. Авантюра самоценна и самодостаточна, это живая сверкающая субстанция, она разворачивается как пружина и развивается по своей логике и своим законам. Однако породить ее, придумать, запустить в жизнь может лишь адекватно крупная, творческая, самодостаточная и сверкающая личность.

Кто, черт бы его побрал?!!

Завернула за угол. Тут стену пришлось отпустить, слишком густо подпирали ее корзины для катыши и несколько валяниц, распяленных на деревянных треножниках, будто пугала. Прошла еще несколько метров — и уткнулась в тупик, совершенно бессмысленный, но не менее ожидаемый. Можно попробовать обойти с другой стороны, только и там, скорее всего, нет никакого прохода, и единственный внешний выход к тому окну — из моего, визави, почти стеклом к стеклу. Если так, их все же придется разбить!.. Оба. Вдребезги. Хоть что-нибудь.

Наплывало дикое, труднопостижимое и вместе с тем безнадежно четкое ощущение: на самом деле сделать ничего нельзя. Все продумано, просчитано наперед, любой вариант моих движений вписан в гипертекстовую схему, любая моя авантюра предусмотрена заранее, а потому по сути не является таковой. Не могла я уехать тем поездом, не могла в принципе, потому что по чьему-то сценарию не должна никуда уезжать.

Я ходила за почтой, только и всего. И на этот раз получила ее из рук в руки, видимо, чтобы осознать: способ как таковой совершенно неважен. Детали вообще не имеют значения, за исключением базовых — кулон, картина, письмо, нашлепок на фанере, младенец. Последнюю посылку, пожалуй, правильно рассматривать с младенцем в комплекте. А также недвусмысленным намеком на мое ближайшее будущее.

Ну это мы еще посмотрим.

Прислушалась: вроде бы никто не плакал. Ладно. О будущих авантюрах подумаем позже, а сейчас надо перенести младенца и вещички к себе, не живу же я, в самом деле, на кухне.

Вернулась и придирчиво осмотрелась, выискивая признаки чьего-то присутствия, хождения по пятам, отслеживания моих реакций и поступков; нет, непохоже, не настолько. Мокрые пеленки по-прежнему валялись комком в углу, чайник остыл, просыпанная пыль детского питания белела на столе двумя полосками, похожими на дорожки кокаина. Подмокшая, расползшаяся вдрызг коробка и парижская сумка стояли у входа, там, где я уронила их, наконец добравшись до цели. И заляпанное грязью корытце со спящей девочкой — на столе.

Нагнулась, повесила на плечо, и лямки точно легли в неощутимые раньше, а теперь внезапно жгучие, болезненные борозды. Пожалуй, ближайшие несколько дней меня вряд ли потянет на авантюры с грузом на плечах. Хорошо хоть здесь недалеко идти.

Моя дверь была плотно прикрыта, но не заперта, и никак не получалось вспомнить, сама ли я оставила ее так. Потянула на себя аккуратно, без скрипа, вошла боком, протискиваясь в неширокую щель. Внутри оказалось тепло, очень тепло. Натоплено, уютно и ласково, как если б именно тут меня ждали. Посверкивали искры из-под крышки круглой печи на треножнике.

А между печью и моей кроватью тихонько покачивалась, будто кто-то тронул ее за мгновение за моего прихода, резная, полукруглая, похожая на качельку-лодочку деревянная колыбель.

* * *

Срочно всем!!!

На Слободенском перевале пропала съемочная группа кинокомпании «Мост-продакшн». Это мои друзья, Маринка, Пашка и Влад. Вот здесь по ссылке статья в «Независимой», но там почти все неправда. Международных конвенций они не нарушали, аккредитация была оформлена как положено. И тем более не разжигали никакой межнациональной розни. Просто снимали фильм.

Последний раз Марина звонила на студию из Былкова четыре дня назад. С тех пор никакой связи. Мы уже дали запрос через «Репортеров без границ», пытаемся пробиться по разным каналам, но никакой новой информации пока нет. Там сейчас активизировались боевые действия, в местном консульстве никто не хочет заниматься какими-то киношниками. Мы собираем группу, чтобы вылететь на место, но возникли проблемы с визами, похоже, кто-то заинтересован в том, чтобы нарочно затягивать процесс. Может быть, у кого-нибудь есть друзья или знакомые внутри страны? Среди местных или в миротворческом контингенте? Пишите в комменты или мне на почту yarshepitsky@gmail.com.

Огромная просьба ко всем перепостить у себя и в сообществах.

Comments (1)

(анонимно) А чё они вообще туда поперлись, авантюристы хреновы?

* * *

Черные глаза. Без малейшего коричневого или серого оттенка. Два блика вспыхивают яркими точками на свету — антизрачки, эффект негатива, удобный прием, когда нужно вывернуть реальность наизнанку. Такие глаза я видела раньше только у двоих людей: у меня самой и у Михайля.

У меня могла родиться точно такая дочка, давно. Михайль — с этими его картинами, посылкой, письмом… черт, да мало ли чего от него можно ждать теперь, после смерти?!

Она смотрела из колыбели сосредоточенно, как если бы тоже думала о чем-то похожем. Перестань, младенцы не думают, у них имеется набор базовых инстинктов и безусловных рефлексов, не больше. Я провела пальцем туда-сюда над ее серьезным личиком, и черные глаза послушно проследили за движущимся объектом — в одну и в другую сторону. Надо что-нибудь придумать, маленькая, куда-нибудь тебя деть.

Сунула ей в ротик страшненькую, преувеличенную подкову-пустышку, качнула колыбель и вышла наружу.

Поселение стояло не просто пустое и безлюдное — теперь казалось, что оно было пустым и безлюдным всегда, нежилое, покинутое давным-давно, то есть нет, с самого начала так и задуманное: оболочка, декорация, съемочный павильон. Со скудной массовкой расплатились, и эти люди ушли, не оставив по себе даже отпечатка человеческого духа. Все двери заперты, все окна закрыты глухими ставнями: войти я могла только в зимнюю кухню, снабженную всем необходимым для ведения хозяйства, скромного, трудоемкого, натурального, так и нужно. Газовый баллон почти полон, к стене прислонен запасной. Типового набора продуктов, сушеностей и солений в подполе должно хватить надолго; сам подпол, отдельный аттракцион с квадратной рассохшейся дверцей в полу и шаткой лестницей в средневековый могильный холод, я уже опробовала накануне. И невидимый колодец во дворе — можно жить. И даже, наверное, дожить до весны.

Не дождетесь. Я все равно не останусь тут, уйду, убегу, встану на рельсы перед поездом, никогда я не отказывалась от поставленной цели только потому, что кто-то — обычно весь мир — был против. Другое дело, что слишком часто банально не хватает сил. Черт, это мерзкое, унизительное, несправедливое ощущение слабости: не потянешь, надорвешься, не сдвинешь с места, и надо срочно выбирать, что именно сбросить, как балласт, без жадности и жалости, ведь настоящие авантюристы всегда идут налегке. И сбрасывать всегда приходится дорогое, драгоценное, жизненно необходимое. Ради чего? Всего лишь призрачных, ненастоящих искорок внутри камня, которые все равно исчезают без следа, как только на него падает тень.

В углу по-прежнему валялся комок вчерашних пеленок, все, халява кончилась, больше никто прибирать за тобой не будет, стирай сама, пока все вокруг не пропиталось совсем уж невыносимой вонью. Нагнулась, и от этого простого движения дикой болью переломило спину: перегрузка, крепатура, надо было рассчитывать силы, а теперь что, остается только терпеть. И приготовить чего-нибудь на завтрак, хотя бы омлет, как вчера на ужин, или глазунью, вон лежит пара яиц, добытых накануне из внушительной яичной пирамиды в подполе… Откуда они, между прочим, там взялись — ты видела здесь хоть одну курицу?

Вот на таких мелочах обычно и прокалываются: у самых лучших режиссеров попадает в кадр то след от реактивного самолета в византийском небе, то полоски от купальника в декольте герцогини, то короткое слово на спинке скамейки, где происходит кульминационное объяснение в любви. Кто бы ни режиссировал эту многоступенчатую авантюру — она небезупречна, далеко не все концы сходятся с концами, не все сцены выстроены соответственно законам драматургии, даже реквизит, тьфу, не подобран как следует. Я сама умею лучше. И я привыкла всегда — сама. Почему же здесь и сейчас я должна играть неизвестно кем написанную идиотскую гипертекстовую роль?

Нет. Я в любом случае найду третий, десятый, двадцать пятый авантюрный вариант, который никак не могли предусмотреть и встроить в сценарий. Придумаю что-нибудь свое. Вырвусь отсюда.

Зажгла газ, разбила яйца на шипящую сковородку. Сдвоенный звук заставил прислушаться, почудился детский плач вдали, выскочила на крыльцо — нет, показалось, в конце концов, она там накормленная и в свежем памперсе, должна была заснуть. Закрыть полупрозрачными веками черные глазищи, которые держат меня здесь вернее любой привязи, прошивая по рукам и ногам бесчисленными нитями, в которых я раньше не подозревала и десятой доли подобной прочности.

Уж эту ключевую деталь продумали как следует, попали точно в цель, в десятку, в нервный узел кончиком иглы. Для такого попадания надо было знать меня слишком хорошо, гораздо лучше, чем я позволяла кому-либо в своей жизни. Лучше, чем я сама знала себя до сих пор.

Черные глаза младенца с искорками на свету. Всего-то. Непостижимо.

Потянуло дымом, я метнулась назад в кухню — сгорело, и безнадежно, дырчатой угольной подошвой, на которой дрожали два сырых еще желтка, подернутые слизистой пленкой, гадость, к черту! Подцепила, не нагибаясь, с пола грязную пеленку, подхватила за ручку сковороду, выскочила наружу, огляделась по сторонам: куда здесь, черт возьми, ни разу не обращала внимания, утилизируют отходы?!. А вдали теперь уже точно плакал ребенок, ну почему она все время орет, это же невыносимо, кто это выдумал?!. И громадная корзина подворачивается под ноги, корзина с орехами, которые некому теперь лущить, некому, слышите?!! Раскаленной сковородой, как топором, сверху вниз, со всей отчаянной, загнанной в угол силой, и трещит лоза, и еще раз, и еще, и корзина падает, катится по ступенькам, взрываясь на каждой из них звездчатой ореховой россыпью, дробным стуком, недостаточным, вялым, нужно еще! Отшвырнуть ненужную горячую тяжесть, вяжущую руки, вложившись в бросок целиком, без направления, без цели, одно самоценное усилие в сведенных болезненно мышцах, и удар, и звон стекла!.. Наконец-то стекла!!!

И тогда открывается такая бесконечность, такая огромная тьма, внезапно прошитая искрами, такой немыслимый простор, такая неизмеримая свобода, головокружительная сверкающая дорога. Пронзительное счастье, недостижимое больше ничем и нигде. Широкий, единственный, уникальный мир, где возможно все, потому что он недоступен никому — только тебе одной. Если пробило.

Пробило!!!

…А потом этот странный, трогательно знакомый эффект ненастоящего, ватного мира вокруг, игрушечной земли, по которой приходится ступать, и ничего, а ведь она, по идее, должна прогибаться под ногами. Забавная легкость, половинная сила тяжести, и надо спешить, спешить, и не потому, что боишься опоздать, просто промедление неестественно, противно природе, диссонансно жизни. И ты уже летишь, звенишь на тонкой запредельной ноте, переливаешься изнутри, ты знаешь и можешь абсолютно все — осталось только записать.

Маленький белый ноутбук поверх лоскутного одеяла, и никто не удивлен, все правильно, так и должно было быть. Осенний лес на мониторе, знакомый значок моей любимой из сценарных программ. Двойной клик, перевести дыхание и на остром выдохе отстучать несколько первых заглавных букв.

Самая невероятная из возможных и выдуманных человеческих авантюр. Вот так: поджав ноги на низкой кровати, опираясь на локоть, вперившись в монитор, согнувшись наискось над клавиатурой.

И время от времени покачивая левой рукой притихшую колыбель.

* * *

Авантюрин — это, между прочим, тоже кварц, полевой шпат. С мелкими включениями пластинчатых или чешуйчатых минералов: слюдки-фуксита, например, или магнетита, гематита, самородной меди… В зависимости от этого он зеленый, красноватый или золотистый. И обязательно с искорками внутри, которые вспыхивают на свету, при повороте камня, сейчас покажу, подожди. Знаешь, почему «авантюрин»? «А вентура» — по-итальянски «случай», такое имя дали венецианскому стеклу, в которое случайно попали пузырьки воздуха и еще какая-то ерунда, и получилось примерно то же самое. Представляешь? Сначала назвали стекло, подделку, а только потом уже настоящий камень. Но зато, что мне нравится, они тогда не видели разницы между случаем — и приключением, авантюрой.

Какой ты нетерпеливый. Ну ладно, смотри. Коснуться, легонько подтолкнуть, наподдать со всей веселой силы, пускай закружатся быстрее планеты, засверкают кометы и метеоритные потоки, вспыхнут сверхновые звезды, разовьются в спирали туманности, родятся новые галактики — а запросто, что хочу, то и делаю, это же все мое!

Мой мир.

Мой собственный сад камней.

ЧАСТЬ

ВТОРАЯ

Марина Маркова

ВСЕ ПРИДУМАНО

оригинальный сценарий полный метр[1]

ИЗ ЗТМ

Сначала непонятно, что это такое: неровный белый фон, на нем какие-то бугорки, выпуклые линии, пересекающиеся сеточкой, белые на белом. Камера медленно отъезжает, и поверхность постепенно выравнивается, а тем временем за кадром звучат, приближаясь, голоса и характерные шумы богемной дружеской пьянки.

МУЖСКОЙ ГОЛОС

У меня родился тост!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС

Тише вы! У Игоря тост!

МУЖСКОЙ ГОЛОС (ИГОРЬ)

Сорок два, старик, — это коварный возраст. Главный рубеж, подстерегающий нас, гениев, после тридцати семи. Высоцкий, Джо Дассен, кто там еще?.. Элвис Пресли…

ДРУГОЙ ЖЕНСКИЙ ГОЛОС

Перестань, а?

МУЖСКОЙ ГОЛОС (ИГОРЬ)

Оля, Олечка, стоп, я ж не закончил еще. Не перебивай. И я желаю тебе, Михайль, с честью преодолеть данный рубеж и в сорок три по-прежнему оставаться гением, каким мы все тебя знаем!

Смех, неразборчивые реплики, звон бокалов. Камера отъезжает все дальше, и становится видно, что белый фон — это огромный загрунтованный холст, прислоненный к стене. На него падают длинные тени гостей за столом, силуэты рук с бокалами беспорядочно тянутся к центру.

ТИТРЫ

ИНТ. МАСТЕРСКАЯ МИХАЙЛЯ — ВЕЧЕР

За столом теснится большая компания, сидят кто на чем, в два ряда, некоторые женщины на коленях у мужчин. Все смеются, пьют, болтают, жестикулируют. МИХАЙЛЬ, обаятельный и подвижный, одной рукой обнимает свою жену ОЛЮ, другой разливает гостям вино.

МАРИНА, брюнетка чуть за тридцать, но с заметной сединой, сидит напротив. Ее лицо выделяется среди остальных резким, замкнутым выражением.

ПЕРВЫЙ ГОСТЬ

Ну так ты рассказывал?..

МИХАЙЛЬ

Ага. Это будет совершенно гениальная штука! Никто ничего подобного раньше не делал.

Широким жестом показывает на холст у противоположной стены мастерской. Все оборачиваются в ту сторону, звучат одобрительные междометия, кто-то присвистывает.

ПЕРВАЯ ГОСТЬЯ

Имеешь в виду размер?

МИХАЙЛЬ (подмигивая ей)

Размер, дорогая, не имеет такого значения, как тебе кажется. Хотя, знаешь, когда я заказывал подрамник, на меня там посмотрели как на идиота…

ОЛЯ

И правильно.

МИХАЙЛЬ

Жена всегда поддержит! Кого угодно, лишь бы не родного мужа.

Целует Олю, встает и подходит к холсту. На его фоне Михайль смешной и маленький. Начинает говорить увлеченно, жестикулируя, водя руками по загрунтованной поверхности.

МИХАЙЛЬ

Это будет многофигурная композиция, персонажей на двести пятьдесят. Философская, многоплановая вещь…

ВТОРАЯ ГОСТЬЯ

Название придумал?

МИХАЙЛЬ

Я все уже придумал! Осталось начать и кончить, фигня. А называться будет «Репетиция времен». Красиво, а?

ПЕРВЫЙ ГОСТЬ (поднимает бокал)

Ну, за «Репетицию времен»!

Все пьют, Михайль вприпрыжку возвращается к столу и успевает чокнуться со всеми по кругу. Кроме Марины — ее полный бокал стоит перед ней на столе.

МИХАЙЛЬ

Чернобурка, ты пьешь?

МАРИНА

Выпью, когда будет за что.

МИХАЙЛЬ

А ты не веришь? Будет. Правда, будет. Скоро.

Они смотрят в упор друг на друга. У них совершенно одинаковые непроглядно-черные глаза.

МАРИНА (вполголоса)

Этот холст у тебя тут уже полгода.

МИХАЙЛЬ (тоже вполголоса)

Не ври. Месяца четыре, не больше.

Тем временем пьянка продолжается, за столом уже обсуждают другое.

ПЕРВЫЙ ГОСТЬ

Новости смотрел? Разбомбили нафиг еще три села.

ВТОРОЙ ГОСТЬ

Миротворцы? Наши?

ПЕРВЫЙ ГОСТЬ

Там непонятка. Валят, как всегда, друг на друга. Но скандал, куча жертв среди мирного населения — женщины, дети…

ПЕРВАЯ ГОСТЬЯ

Ужас какой.

МИХАЙЛЬ (встревая в разговор)

Это в Слободенских горах?

ПЕРВЫЙ ГОСТЬ

По официальной версии, они там укрывали лесовиков в своих селах.

ВТОРОЙ ГОСТЬ

А по неофициальной, типа не укрывали?

ПЕРВЫЙ ГОСТЬ

Ну слушай, все равно. Если это наши, как-то нехорошо получается.

МИХАЙЛЬ

Когда наши лезут туда, куда их не звали, всегда получается нехорошо. Это у нас национальная традиция.

ИГОРЬ

Да расслабьтесь, по-любому америкосы бомбили. И, кстати, правильно сделали. Вы хоть знаете, что эти лесовики вытворяют?

МАРИНА (резко)

А ты знаешь? Ты там был?

ИГОРЬ (оборачиваясь к ней)

Мариночка, солнышко, я журналист. Я умею сопоставлять информацию. И анализировать.

МАРИНА

Не отрывая задницы от стула.

ВТОРАЯ ГОСТЬЯ

А может, хватит о судьбах родины? У Михайля день рождения все-таки.

ВТОРОЙ ГОСТЬ (подхватывает)

И я предлагаю выпить за нашу прекрасную хозяйку, которая уже столько лет его терпит. За тебя, Олечка!

МИХАЙЛЬ

Терпит — не то слово. Она меня, подозреваю, даже любит. А, Оль?

Поворачивается к жене и, развернув ее к себе, целует долго, как на свадьбе. Гости, балагуря, тянутся к ним с бокалами, но это бесполезно, и в конце концов все выпивают, чокнувшись друг с другом.

Марина пьет одна.

ИНТ. МАСТЕРСКАЯ МИХАЙЛЯ — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Вечеринка постепенно сходит на нет. Играет музыка, посреди мастерской топчутся две пары, одна из них — Михайль с первой гостьей, блондинкой выше его на полголовы, он что-то увлеченно рассказывает ей в шею.

Оля собирает посуду со стола. Гости расползлись небольшими группами: кто курит у окна, кто разглядывает картины Михайля, кто дискутирует по интересам.

Марина стоит возле огромного холста. К ней подходит Игорь.

ИГОРЬ

Я тоже так думаю.

МАРИНА (не глядя)

Как?

ИГОРЬ

Михайль у нас действительно гений, без дураков. Был.

Марина оборачивается к нему, и в этот момент мимо протанцовывают Михайль с блондинкой, доносится обрывок его убалтывательного монолога. Блондинка смеется. Рука Михайля гораздо ниже ее талии.

ИГОРЬ

Ничего стоящего он уже не напишет. Выдохся. С гениями, Маринка, это случается сплошь и рядом. Я сам, чувствую, выдыхаюсь на своей чертовой…

МАРИНА

Ну, тебе-то как раз не грозит.

ИГОРЬ

Да ладно, при чем тут я. Просто жалко смотреть на этот идиотский траходром. Перевернул бы уже, что ли, горизонтально…

Марина внезапно дает ему пощечину. Игорь отшатывается, хватается за щеку, задевая локтем холст, и тот гудит, как барабан.

ИГОРЬ

Ты чего?!

Марина молча, с неподвижным лицом, наклоняется, нащупывает на полу у стены жестянку с кистями и так же молча с силой запускает в Игоря. Тот успевает пригнуться, жестянка летит через всю мастерскую, роняя кисти, и врезается в створку открытого окна. Сыплется битое стекло, после паузы раздается женский визг.

Музыка замолкает, гости приходят в движение, нарастает гул бессвязных голосов.

МАРИНА (коротко, Михайлю)

Извини. До свидания.

Быстрым шагом пересекает мастерскую и выходит. Михайль, отпустив блондинку, смотрит Марине вслед, затем поворачивается к гостям и пожимает плечами.

МИХАЙЛЬ

Это Чернобурка. Кто ее знает, тот не удивлен. Остальным бесполезно объяснять.

ИНТ. КОМНАТА МАРИНЫ — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

В комнате полумрак, светится только слабый ночник и зеленая лампочка на обогревателе, над которым Марина греет руки, высунув их из-под пледа. Она сидит в кресле, закутавшись по шею.

Входит МАМА Марины, худенькая немолодая женщина в домашнем халате.

МАМА

Почему ты сидишь в темноте?

МАРИНА (коротко)

Устала. Глаза болят.

МАМА

Как погуляли?

МАРИНА

Нормально.

МАМА

Михайль очень хороший художник. Помнишь, мы с тобой ходили на его выставку в Доме офицеров? Лет семь назад… или восемь?

Марина не отвечает. Мама проходит в комнату, садится на диванчик напротив.

МАМА

Ты не простудилась, Мариша? Я чайник поставила, скоро закипит. Ничего, если я лампу включу?

Клацает выключателем торшера, зажигается свет, и Марина вскидывается.

МАРИНА

Я сказала, у меня глаза болят!!!

Мама поспешно тушит лампу. Марина плотнее заворачивается в плед.

МАМА

Расскажи, как там было. Большая компания собралась? У Михайля, наверное, много друзей…

МАРИНА

Много.

МАМА

И неженатые мужчины?

МАРИНА

Не начинай.

МАМА

Не буду. Ты мобильный забыла, тебе там звонили. И на домашний тоже. Паша несколько раз.

МАРИНА

Чего ему надо?

МАМА

Наверное, что-то по работе. Не стал со мной разговаривать. Звонит, как чужой… А тот парень, танцор из Польши, он тебе не пишет?

МАРИНА (очень сдержанным голосом)

Прекрати.

Мама замолкает. Марина не смотрит на нее. Доносится свист чайника, мама встает, направляется к двери. В проеме оборачивается.

МАМА

Еще тебе с какой-то студии звонили. У меня записано, сейчас гляну.

Выходит на кухню. Марина поднимается, уронив плед, нашаривает на полке мобильный, просматривает непринятые звонки.

МАМА (с кухни)

«Мост-Продакшн»! Их телефон восемь ноль пятьдесят триста четырнадцать…

МАРИНА

Вижу.

(звонит по мобильному)

Студия «Мост-Продакшн»? Это Марина Маркова, кинорежиссер, вы мне звонили… Да… Да, мне это интересно… В десять тридцать, договорились. До завтра.

Мама приносит ей чай, Марина забирается с ногами в кресло, держа чашку на весу. Мама стоит рядом, не зная, выйти ей или остаться.

МАМА

Там что-то важное?

МАРИНА (резко)

Схожу на собеседование — буду знать.

Пьет чай, склонившись над чашкой, дуя и обжигаясь. Мама медлит, не уходит, смотрит на нее. В отсвете с кухни на черных волосах Марины отчетливо видна седина — похоже на мех чернобурки.

МАМА

Ты почему волосы не красишь, Мариша?

Марина поднимает голову, убирает упавшую прядь с лица. И вдруг, впервые за все время — улыбается.

МАРИНА

А мне нравится так.

ИНТ. ПАВИЛЬОН НА СТУДИИ — ДЕНЬ

За столиком в кафе сидит молодой человек в смокинге, посматривает на часы. Вскидывает голову и улыбается — к нему приближается красавица-модель, встряхивая в столбе света золотыми волосами. Это телевизионные съемки: вокруг стоят камеры и софиты, по полу вьются кабели.

Возле одной из камер рядом с оператором — Марина, она поднимает руки крест-накрест.

МАРИНА

Стоп-стоп-стоп. Не годится.

Подходит к модельке, что-то резко втолковывает ей, жестикулирует, носком чертит линию на полу.

Оператор выпрямляется и сдувает челку со лба, подмышки у него совершенно мокрые. Это ПАШКА. Марина возвращается.

МАРИНА

Еще раз. Начали!

Модель проходит к столику, садится, улыбается молодому человеку, ее волосы снова вспыхивают под софитами; Марина синхронно кивает осветителю.

МАРИНА

Снято.

(Пашке)

Ну как оно?

ПАШКА

Да нормально все! Тебе не жирно восемь дублей для одной проходки? Давай перекурим уже.

Марина смотрит на него уничижительно, уже поворачивается отдать новую команду, но в последний момент, передумав, кивает.

МАРИНА

Давай.

(громко, всем)

Перерыв! Девочки, ставьте следующий кадр. Актеры свободны.

Все приходят в движение. Моделька и молодой человек встают из-за стола, у парня под смокингом драные джинсы. Ассистентки меняют на столике скатерть, устанавливают на нем огромную, втрое больше настоящей, банку шампуня, укладывают рядом муляжные фрукты, брызгают на них водой из пульверизатора.

Марина и Пашка выходят из павильона.

ИНТ. КУРИЛКА — ДЕНЬ

Пашка курит у окна в конце коридора. Марина сидит рядом на подоконнике.

МАРИНА

Чего ты мне названивал вчера?

ПАШКА

Разбирал антресоли, нашел ящик с твоими книгами. И красные босоножки.

МАРИНА

Подари любовнице.

ПАШКА

Книги?

МАРИНА

Нет, за книгами я заскочу как-нибудь. Или сам завези. Мама почти всегда дома.

Пашка строит козью морду, Марина понимающе кивает, оба смеются.

МАРИНА

У меня к тебе разговор, Пашка. Была сегодня на «Мост-Продакшне»…

ПАШКА (присвистывает)

Круто.

МАРИНА

Они набирают группу на документальный проект. Под грант от Международного сообщества мира. Выезд на место организуют, селят, кормят, все вопросы по ходу решают, формат свободный…

ПАШКА

Тема?

МАРИНА

Слободенский конфликт.

Пашка свистит и тушит окурок в жестянке на подоконнике, другой рукой крутя у виска.

ПАШКА

Я всегда говорил, что ты идиотка.

МАРИНА (привычно отзывается)

А ты козел. Там очень приличные бабки, между прочим. И полно желающих.

ПАШКА

Ага. Лезть под бомбы. Причем неизвестно чьи. Лично я еще жить хочу.

МАРИНА

Да я тоже. Просто достало уже, шампуни, мыло, вся эта пошлость…

У меня три сценария лежат, никому на фиг не нужны. А тебе не хочется нормальной работы? Ты же профи, Пашка, хоть и козел, мы же с тобой…

ПАШКА (усмехнувшись)

Мы с тобой. Вспомнила баба… Ну, пошли ваять пошлость?

МАРИНА (смеется)

Пошли.

Спрыгивает с подоконника, и они идут назад по коридору.

HAT. УЛИЦА — ВЕЧЕР

Марина идет по улице, ступая по лежалому снегу, присыпанному песком и обломками сосулек.

Заворачивает в подворотню и попадает во двор, где под старыми деревьями снег еще глубокий, рыхлый, со следами собачьих лап, а к подъездам ведут разветвленные тропинки.

Из подъезда выходит высокий мужчина, идет навстречу Марине, но, когда между ними остается несколько метров, вдруг сворачивает с тропинки и проходит к выходу со двора по глубокому снегу.

Марина оборачивается, провожая его взглядом. Следы мужчины на снегу по-балетному смотрят носками в разные стороны.

Марина входит в подъезд.

ИНТ. МАСТЕРСКАЯ МИХАЙЛЯ — ВЕЧЕР

Марина сидит за тем же столом, где праздновали день рождения. Сейчас он загроможден разным хламом, среди которого стоит початая бутылка коньяка и два немытых стакана.

Михайль сгребает хлам на край стола, забирает стаканы, поднимает бутылку и показывает Марине.

МИХАЙЛЬ

Бухнем?

МАРИНА

Сказала же, чаю давай. Я замерзла.

МИХАЙЛЬ

Даю, даю.

Ставит бутылку на стол, отходит в конец мастерской, бросает в раковину стаканы, набирает воды в электрочайник, втыкает в розетку. За его спиной маячит нетронутый холст.

МИХАЙЛЬ (издали)

Грандиозный проект! Будет куча голых баб, и я расписываю каждую под какой-нибудь мировой шедевр: «Джоконда» там, «Девятый вал»… Представляешь себе «Девятый вал» прямо на сиськах?

Громко хохочет. Марина не улыбается.

Подходит Михайль с дымящимся чайником и двумя разнокалиберными чашками. Наливает Марине, себе же, передумав в последний момент, плещет в чашку коньяку. Садится напротив.

МАРИНА

Зачем тебе это надо?

МИХАЙЛЬ

Ты точно как Шепицкий, Чернобурка. Мы тут с ним бухали только что, и он… Яра Шепицкого знаешь, танцора?

МАРИНА (очень коротко)

Да.

Михайль залпом выпивает коньяк и тут же наливает себе еще.

МИХАЙЛЬ

Приехал вчера на гастроли с балетом. Может, и еще останется, говорит, опять приглашают в какое-то телешоу…

МАРИНА (перебивает)

То есть картину ты не пишешь.

МИХАЙЛЬ

Какую?

(оглядывается на холст)

А Ну, знаешь, Чернобурка, это от меня точно никуда не убежит.

Я ведь уже все придумал. Она уже есть — тут, внутри.

(стучит себя пальцем по лбу, смеется)

МАРИНА (серьезно)

У меня тоже много чего — внутри. Только снаружи этого не видно.

МИХАЙЛЬ

Все равно. То, что придумано, уже существует. Точно такое же реальное, как и вот это все вокруг.

(очерчивает круг рукой)

Единственное, что вот эта реальность намного понятнее, она же одна на всех. Поэтому на тренде нон-фикшн, документалка… Что ты, кстати, снимаешь сейчас?

МАРИНА

Шампунь «Сияющий шелк».

МИХАЙЛЬ

Н-да, это грустно. Тебе надо сделать какой-нибудь сильный, убойный документальный проект. Ты-то сумеешь лучше всех, Чернобурка. А после этого сможешь снимать все, что захочешь, помяни мое слово. Слушай, там твой чай уже остыл, давай бухнем все-таки.

МАРИНА

Ну давай.

Михайль выплескивает ее чай в жестянку с кистями, наливает в чашку коньяк. Они пьют.

МИХАЙЛЬ

На самом деле осточертело все. Сегодня начал писать дочку одного депутата, видела б ты ее. Не знаешь, почему все заказчики такие уроды?

МАРИНА

Зачем оно тебе?

МИХАЙЛЬ

Заладила. Ты же снимаешь свой шелк.

МАРИНА

У меня другая ситуация, ты прекрасно понимаешь. А ты ни от кого не зависишь, ты мог бы! Мог бы заняться настоящей работой. Прямо сейчас.

МИХАЙЛЬ

Я займусь. Нет, правда. Просто не хватает сразу на все, но как только…

МАРИНА

Врешь. Тебя хватает и на уродские заказы, и на голых баб, и на бухать со всеми подряд! Только не на работу, настоящую работу! Потому что ты трусишь. Боишься, что выдохся и больше не сможешь! Тебе слабо.

МИХАЙЛЬ

Я выдохся? Мне слабо?!

Вскакивает из-за стола, подхватывает Марину на руки и начинает кружить по мастерской. Марина вскрикивает, невнятно возмущается, пытается отбиваться, смеется. Ее ноги задевают за мольберт, он с грохотом падает.

В дверях мастерской появляется Оля.

ОЛЯ

Миша!

Марина и Михайль синхронно оборачиваются. Михайль ставит Марину на ноги и наклоняется поднимать мольберт.

МИХАЙЛЬ (стоя задницей кверху, взявшись за мольберт)

У нас Чернобурка, мы тут немного бухнули. Будешь с нами?

МАРИНА (смущенно)

Здравствуй, Оля.

ОЛЯ

Привет. Он тебя хоть не уронил, надеюсь?

Марина молча мотает головой. Михайль устанавливает мольберт, подходит к Оле и обнимает ее.

ОЛЯ (тихо)

Ты про таблетку не забыл?

МИХАЙЛЬ

Забыл, конечно. Что б я делал, если бы не ты?

Марина смотрит на них, затем поворачивается, пересекает мастерскую, берет куртку с вешалки. Одеваясь, бросает взгляд на загрунтованный холст, потом снова — на обнимающихся Михайля и Олю.

МАРИНА

Я пошла. Счастливо!

МИХАЙЛЬ (поднимая над плечом Оли раскрытую ладонь)

Пока, зверь! Заходи еще.

ИНТ. ГОСТИНАЯ В КВАРТИРЕ МАРИНЫ — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

По телевизору идет сериал. Мама Марины сидит в кресле у стены в полутемной комнате. Смотрит поверх экрана на стенные часы: половина одиннадцатого. Клацает замок, хлопает дверь, мама оборачивается к выходу.

МАМА

Это ты? Почему так поздно?

ГОЛОС МАРИНЫ

Гуляла.

МАМА

Смысл гулять одной по ночам?

ГОЛОС МАРИНЫ

Откуда ты знаешь, что одной?

МАМА (заинтересованно)

А с кем?

Марина входит в комнату, включает свет, бросает в угол сумку. Поверх маминой головы смотрит на экран телевизора: там идет новостийная заставка.

МАРИНА

Одна, одна. Ты никогда не ошибаешься.

Начинаются новости.

ВЕДУЩИЙ НОВОСТЕЙ

Как сообщает пресс-служба Министерства обороны, причастность наших миротворческих войск к бомбардировкам на Слободенском хребте категорически исключена…

МАМА

Я за тебя волнуюсь.

МАРИНА

Тише ты. Дай послушать.

Показывают сюжет: заснеженные горы, лес, руины разбомбленной деревни, крупно — плачущая женщина в темном платке, ребятишки, выглядывающие из-за щербатой стены. Внизу титр: «Съемки информагентства АР».

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС

Жители этой деревни никогда не имели ничего общего с бандитами, которые называют себя лесовиками и грабят мирное население, отбирая последний хлеб. Наших миротворцев встречали тут месяц назад, по местному обычаю, с хлебом и солью…

МАРИНА

Уже определились бы насчет хлеба.

МАМА

Что?

МАРИНА

Тихо.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС

…никакого отношения к гибели мирных жителей. Местное население готово всячески содействовать миротворческим операциям против банд лесовиков, рассредоточенных в Слободенских горах.

ВЕДУЩИЙ НОВОСТЕЙ

И к другим событиям. Сегодня президент страны…

Марина клацает пультом, выключая телевизор. Мама оборачивается к ней.

МАМА

Зачем ты?..

МАРИНА

Не могу, когда зашкаливает вранье. Противно.

МАМА

Ты уверена, что это вранье?

МАРИНА (резко)

Нет! Потому что я там не была. И они тоже и близко не были, клеят видео из агентства, а текст им спускают сверху, готовый и правильный! Мерзость.

МАМА

У них такая работа. Как у тебя на работе, кстати?

МАРИНА (коротко, пресекая дальнейшие расспросы)

Нормально.

Уходит к себе в комнату. Мама вздыхает, берет с подлокотника пульт и снова включает телевизор.

ИНТ. КАБИНЕТ В НЕКОМ УЧРЕЖДЕНИИ — ДЕНЬ

Марина и Пашка сидят за столом в кабинете — тесном, лаконичном, безликом.

Напротив — такой же безликий чиновник в цивильном. Он подвигает им стопку бумаг.

ЧИНОВНИК

Распишитесь. Здесь, здесь и вот здесь.

ПАШКА (читает себе под нос)

«…обязуюсь не нарушать установленные в административном порядке… строго придерживаться санкционированных… не вступать в контакты с лицами…»

МАРИНА (подняв глаза от бумаг)

Может, вы объясните нам, как тогда работать?

ЧИНОВНИК

В мои обязанности входит выписать вам ордер, после того, как вы подпишете все нужные документы. И все.

ПАШКА

«…от какой-либо ответственности». То есть в моей смерти, если что, прошу никого не винить. Нормально.

ЧИНОВНИК

Вы должны понимать, что речь идет о государственном интересе.

МАРИНА

Мы не будем этого подписывать.

ЧИНОВНИК

Ваше право. Но в таком случае я вам ордера не выпишу, извините. А без него вам не дадут визы.

МАРИНА (постепенно заводясь)

Мы едем по линии Международного сообщества мира. У нас по определению не может быть проблем с визами!

ЧИНОВНИК

Я вас не задерживаю.

Марина встает, протягивает руку через стол.

МАРИНА (требовательно)

Наши паспорта.

ЧИНОВНИК

Вам их вернут в установленном порядке, это займет какое-то время, дней десять. Всего доброго.

МАРИНА

Паспорта!!!

Она резко подается вперед, чиновник отшатывается. Марина комкает подвернувшуюся под руку бумагу, отбрасывает, лихорадочно шарит по столу в поисках более тяжелого предмета.

Пашка дергает ее за локоть, заставляет снова сесть. Наклоняется к ней, шепотом что-то горячо втолковывает, затем начинает собирать в стопочку разбросанные бумаги на столе.

Марина сидит прямо и неподвижно. Чиновник нервно поправляет галстук, косясь на нее.

ПАШКА (чиновнику)

Подпишем, не вопрос.

Подмахивает бумаги по одной, передавая их Марине. Она подписывает тоже.

HAT. ВОЗЛЕ ВЫХОДА ИЗ УЧРЕЖДЕНИЯ — ДЕНЬ

Марина и Пашка спускаются с крыльца безликого здания. Возле выхода висит несколько мирных вывесок: редакция районной газеты, отделение собеса, химчистка, центр детского творчества. Пашка скользит по ним взглядом и усмехается.

Вдвоем они идут вдоль здания по аллее заснеженного парка.

МАРИНА

Противно.

ПАШКА

Не бери в голову. На месте эти бумажки ничего не будут значить.

МАРИНА

Все равно противно.

ПАШКА

Подожди, сейчас.

Сходит с утоптанной дорожки, нагибается, набирает пригоршню снега, лепит снежок и примеривается к ряду одинаковых занавешенных окон.

ПАШКА

Которое из?

МАРИНА (нервно смеется)

Перестань.

ПАШКА

А сама? Блин, да какого черта?

Замахивается и с силой бросает снежок, который рассыпается на лету.

ПАШКА (кричит)

Какого черта я в это вляпался?! Какого черта я везде таскаюсь за тобой?!!

МАРИНА (тихо)

Пашка. Ты лучший. Мой самый лучший друг, хоть и козел.

ИНТ. КОМНАТА МАРИНЫ — ДЕНЬ

Марина собирает вещи. Ничего лишнего: запасной свитер, теплые носки, смена белья, зубная щетка, аптечка, документы. Затягивает компактный рюкзак, взвешивает на руке. Входит мама.

МАМА

Ты куда-то едешь?

МАРИНА

Да, у нас выезд на натуру.

МАМА

Надолго?

МАРИНА (с раздражением)

Как получится. От погоды зависит.

Мама стоит над ней, явно хочет расспросить поподробнее, но в позе и движениях Марины чувствуется такое напряжение, что она не решается. Отступает к двери.

МАМА

Не простудись там.

Разворачивается и выходит. Марина примеряет рюкзак, распрямляет плечи, подтягивает ремни.

ИНТ. КОРИДОР НА СТУДИИ — ДЕНЬ

По студийному коридору с ускорением мчится Михайль. Останавливает всех, кто попадается ему на пути.

МИХАЙЛЬ (первому встречному)

Где мне найти Марину Маркову?

(второму)

Ты Чернобурку тут не видел?

Ему показывают направление, он кивает и летит дальше.

ИНТ. МОНТАЖКА — ДЕНЬ

Марина сидит перед монитором, просматривает отснятый материал и монтирует рекламный ролик.

Врывается Михайль, она оборачивается навстречу. И тут же прячет глаза, неудержимо, смущенно улыбаясь.

МИХАЙЛЬ

Чернобурка, это что, правда?! Ты действительно такая дура? Сколько тебе, забыл, лет?

МАРИНА

Тридцать четыре.

МИХАЙЛЬ

То есть тридцать пять тебя не устраивает категорически?

МАРИНА

Перестань. Ты же сам мне советовал.

МИХАЙЛЬ

Таких советчиков, как я, надо посылать как можно дальше! Ты мне можешь объяснить, ради чего вообще?!

МАРИНА

Потому что тема! Об этой войне никто не говорит правды.

МИХАЙЛЬ

Да война и правда вообще существуют в разных плоскостях! И обе не имеют отношения к искусству в принципе.

Марина встает из-за стола; на мониторе остается стоп-кадр с перекошенной моделькой. Начинает нервно ходить по монтажке.

МАРИНА

Знаешь, искусство меня уже достало. Хочется жизни.

Михайль пытается зайти ей наперерез, все время натыкаясь на углы столов, коробок, стеллажей.

МИХАЙЛЬ

Жизнь — это другое совсем. И она единственная имеет ценность, пойми!

Ее нельзя вот так — псу под хвост!

МАРИНА

Не мели ерунды.

МИХАЙЛЬ

Ты не понимаешь самого главного. Главное — это ты сама. Ты — бесконечность, вселенная, уникальный мир! Себя надо беречь, Чернобурка, пойми. Ну что мне сделать, в какую позу встать, чтобы тебя отговорить?!

Цепляется ногой за провод, теряет равновесие, со стола летит колонка, которую Михайль едва успевает подхватить. Марина вскрикивает, а потом, глядя на него, стоящего с колонкой в обнимку, нервно смеется.

Михайль тоже криво усмехается и ставит колонку на стол.

МИХАЙЛЬ

Я серьезно, Чернобурка.

МАРИНА

Я тоже, Михайль. Пиши тут пока свою «Репетицию времен».

Они смотрят друг на друга в упор одинаковыми глазами. Они абсолютно понимают друг друга, но от этого не легче. Михайль молча поднимает на прощание раскрытую ладонь и выходит из монтажки.

Марина садится за стол и отпускает стоп-кадр.

HAT. ГРАНИЦА — ДЕНЬ

Внедорожник с логотипом студии «Мост-Продакшн» проезжает отрезок между пограничными постами. Останавливается.

Подходят иностранные пограничники, Марина, опустив стекло, протягивает им документы. Пограничник смотрит их, кивает, улыбается, говорит напарнику несколько слов на своем языке. Возвращает документы, показывает жестом: проезжайте. Машина трогается с места.

HAT. ПЕРЕВАЛ — ДЕНЬ

Машина едет по серпантинной дороге в горах, въезжает на перевал. Тормозит неподалеку от края обрыва. Из нее выходят Марина, Пашка и водитель — три маленькие, незначительные фигурки.

Они смотрят на заснеженные горы, на словно графические, попеременно голые и хвойные леса, на темно-красные крыши домиков в долинах, на зубчатую стену средневекового замка, на длинную лыжную трассу с линией подъемника, снова на горные вершины. Это очень красивая страна. Будто бы и нет никакой войны.

ИНТ. КВАРТИРА МАРИНЫ — ДЕНЬ

На экране телевизора — та самая панорама горной страны. Мама Марины, сидя в кресле, смотрит новости.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС

Вот уже третьи сутки не выходит на связь съемочная группа студии «Мост-Продакшн», пропавшая на Слободенском перевале. Ведутся поиски.

Мама Марины смотрит напряженно, что-то припоминая.

ВЕДУЩИЙ НОВОСТЕЙ

И к другим событиям…

Она резко встает, идет на кухню. Там возле висящего на стене телефонного аппарата лежит на полочке груда разнокалиберных бумажек с записями телефонов, имен, названий организаций. Мама Марины судорожно перебирает их в поисках нужной.

МАМА (вполголоса)

«Мост-Продакшн»… точно же, «Мост-Продакшн»…

Стопка бумажек выскальзывает у нее из рук и веером рассыпается на полу.

ИНТ. МАСТЕРСКАЯ МИХАЙЛЯ — ДЕНЬ

Михайль сидит за столом и чертит карандашом эскиз на листке бумаги. Рядом с ним початая бутылка и полная рюмка коньяку. У противоположной стены виднеется нетронутый холст. Михайль глядит в ту сторону, прикладывается к рюмке. Потом снова смотрит на лист, исчерканный уже так, что композиции не разобрать. Размашисто рисует поверх эскиза петлистую виньетку.

Хлопает дверь, и в мастерскую врывается ЯР — высокий, очень пластичный мужчина, тот самый, которого Марина видела возле дома Михайля. Говорит он с легким, малозаметным польским акцентом.

ЯР (кричит с порога)

Ты знал?!

МИХАЙЛЬ

Привет, Шепицкий. Заходи, бухнем.

Яр порывисто пересекает мастерскую, с упора нависает над столом. Михайль поднимает голову.

ЯР

Я тебя спрашиваю: ты знал, что она едет туда?

Михайль уже понял. Встает, машинально сминая листок с бывшим эскизом.

МИХАЙЛЬ

Чернобурка?

ЯР

Последний раз она звонила на студию из Былкова, два дня назад. Они выезжали в горы. С тех пор никакой связи.

МИХАЙЛЬ (выругавшись неразборчиво, сквозь зубы)

Да, Яр, я был в курсе. Но ты же знаешь Чернобурку.

Яр кивает чуть заметно, одними ресницами: да, знаю. Михайль жестом предлагает ему коньяку, Яр снова кивает, уже отчетливее, и садится. Михайль тоже садится, разливает коньяк, они выпивают.

ЯР

Надо что-то делать, Михайль.

Михайль берет со стола скомканный лист и бросает его в угол, в груду мусора и хлама. Мимолетно смотрит на холст.

МИХАЙЛЬ

Надо что-то делать.

ИНТ. СЕЛЯНСКИЙ ДОМ В СЛОБОДЕНСКИХ ГОРАХ — ДЕНЬ

Марина, Пашка и водитель мирно сидят за столом в уютной селянской горнице, перед каждым из них миска с едой и ломоть хлеба.

Здесь маленькие окошки со ставнями и занавесками с вышитой каймой, яркие ковровые дорожки, льняная скатерть, салфетки с орнаментом, посреди стола стоит расписной глиняный кувшин в форме петуха.

Молодая красивая хозяйка берет его и разливает по кружкам молоко, придвигает каждому, что-то говорит на своем языке.

ПАШКА

Спасибо, красавица.

Подмигивает ей, но хозяйка не принимает заигрывания, отходит в глубину комнаты.

Пашка пожимает плечами, отпивает молоко и откусывает большой кусок хлеба. Водитель тоже налегает на еду. Только Марина — резкая, неподвижная и напряженная.

Пашка отодвигает пустую кружку и встает из-за стола.

ПАШКА (хозяйке)

Я выйду, ага? Мне надо.

Хозяйка что-то говорит издали, по ее ровным интонациям ничего нельзя понять. Пашка бодро пересекает комнату и отдергивает занавеску в дверном проеме.

Оттуда внезапно выступает бородатый человек с ружьем, перекрывая выход. Пашка невольно пятится.

ПАШКА

Мужик, мне выйти нужно. Не доходит?

(оборачиваясь, своим)

Блин, ему что, жестами показать?

Водитель нервно усмехается. Откусывает хлеб, жует, запивает.

Марина вдруг резко встает, так, что из ее полной кружки расплескивается молоко, расплываясь пятном по скатерти, кувшин-петух дрожит на пошатнувшемся столе.

Вздрагивает и подается вперед хозяйка.

МАРИНА (кричит)

Сколько вы нас тут собираетесь держать? Мы приехали работать, понимаете?!!

Часовой хмуро смотрит на нее, потом говорит длинную фразу, в которой пару раз повторяется имя «Бранко». Затем шагает вперед, делает знак Пашке и выводит его наружу под ружьем.

ИНТ. СЕЛЯНСКИЙ ДОМ, СПАЛЬНЯ — ВЕЧЕР

Водитель спит на широкой лавке, повернувшись лицом к лоскутному одеялу на стене и всхрапывая временами. На краю лавки сидит Пашка.

Марина нервно ходит туда-сюда по крохотной комнатке с единственным окном.

ПАШКА

Обидно, блин. Если б хоть успели что-то снять.

МАРИНА

Думаешь, они вернут камеру?

ПАШКА

Момент, когда имело смысл думать, давно упущен.

МАРИНА

Прекрати.

ПАШКА

Мы не могли нормально поездить по стране с сопровождением, осмотреться, набрать картинку? Понять хотя бы приблизительно, что к чему?

МАРИНА (саркастически)

Понять. С сопровождением.

ПАШКА

Конечно, лучше торчать в этой дыре без камеры, без мобилок, без всего! Ходить в сортир под ружьем и ждать неизвестно чего и кого.

МАРИНА (устало)

Ты козел, Пашка.

ПАШКА (тоже устало)

Да хуже. Я полный идиот, что связался с тобой.

Из-за окна доносится шум подъезжающего автомобиля, затем собачий лай, хлопанье дверей, быстрые шаги, возбужденные голоса. Марина приникает к окну.

Она видит, как из помятого джипа вылезает высокий черноволосый мужчина в камуфляже. Его сразу окружает небольшая толпа, все оживленно что-то говорят, он слушает, кивает, отвечает.

Сквозь толпу проскальзывает хозяйка и обнимает его за шею, приникает к груди. Мужчина машинально поглаживает ее плечи, не прекращая разговора. Затем слегка отстраняет ее и размашистыми шагами идет в дом. Все вразнобой двигаются за ним.

Марина оборачивается от окна.

МАРИНА (Пашке)

Похоже, дождались.

ИНТ. ПРЕСС-КАФЕ — ВЕЧЕР

За столиком у огромного окна в пресс-кафе, людной и шумной «стекляшки», сидят Яр и Михайль.

ЯР

Значит, смотри: запрос через «Репортеров без границ» — это раз. По блогам информация прошла, подняли в топ. Плохо, я почти никого не знаю из вашей прессы…

МИХАЙЛЬ

Игорь должен сейчас подойти. А, вон.

Машет в окно. За стеклом видно, как Игорь перебегает через дорогу. Замечает их, показывает, подняв над головой, свернутую газету.

Игорь подходит к ним и, придвигая себе свободный стул, бросает газету на стол.

ИГОРЬ

Видали? Статейка в «Независимости». Это абзац.

Михайль разворачивает газету. Яр придвигается ближе, читает тоже.

ЯР

Они с ума сошли? Какое разжигание межнациональной розни?

ИГОРЬ

Я же говорю! Полный абзац. Со всеми вытекающими.

МИХАЙЛЬ (задумчиво)

И почему я не удивлен?

ЯР (дочитав)

Ничего не понимаю.

ИГОРЬ

Да что тут понимать. Просто искать их никто не собирается. И выпускать-то наверняка не хотели, но против международных программ фиг попрешь…

Подходит официантка.

МИХАЙЛЬ (Яру и Игорю)

Водки?

(официантке)

Три по сто пятьдесят.

ИГОРЬ (продолжает)

А теперь для всех было бы здорово, если б они оттуда не вернулись. И при этом оказались сами виноваты.

ЯР

Подожди. Но их же все-таки ищут?

ИГОРЬ

Ну, вроде бы пока ищут. Но постепенно спустят на тормозах.

МИХАЙЛЬ (грустно)

У нас так принято, Яр. Ты плохо знаешь нашу страну.

ЯР

Значит, надо искать там, на месте. Я сам туда поеду.

МИХАЙЛЬ

У тебя же контракт на этом, как его, танцевальном шоу.

Яр смотрит на него возмущенно. Михайль примирительно улыбается.

МИХАЙЛЬ

Просто могу поехать я.

Им приносят водку. Игорь поднимает запотевший стакан.

ИГОРЬ

Ну, чтоб Маринка нашлась. Я ее тоже люблю.

Яр и Михайль переглядываются. Яр смущенно усмехается, тоже берется за стакан.

Михайль медлит, он внезапно бледнеет, судорожно сглатывает, прикусывает губу.

ЯР

Что с тобой?

МИХАЙЛЬ (переведя дыхание)

Все хорошо. Давай, за Чернобурку!

(берет свой стакан и выпивает залпом до дна)

ИНТ. СЕЛЯНСКИЙ ДОМ, ГОРНИЦА — ВЕЧЕР

Бранко сидит за столом, уже одетый в чистую льняную рубаху. Перед ним на блюдах и в мисках множество простой, но явно самой лучшей местной еды, большая бутылка, перевитая лозой. Он закончил ужинать, и хозяйка убирает со стола грязную посуду.

Уносит, затем возвращается; Бранко, улыбнувшись и что-то сказав на своем языке, увлекает ее к себе на колени и целует в губы.

Из смежной комнаты входит Марина.

МАРИНА (резко)

Ты Бранко?

БРАНКО (поверх плеча хозяйки, с легким акцентом)

Ты женщина с камерой? Журналистка?

МАРИНА

Я не журналистка, я снимаю кино. Меня зовут Марина. Я хочу с тобой поговорить.

БРАНКО

Давай поговорим.

Отстраняет хозяйку, она пытается возразить, он говорит ей что-то коротко и требовательно. Она встает и, подбоченясь, бросает недовольную реплику.

БРАНКО (хозяйке, резко)

Милана!

Она забирает со стола кувшин-петуха и выходит из комнаты, гневно глянув напоследок на Марину.

Марина подходит ближе, вызывающе опирается ладонями на стол.

МАРИНА

Я приехала сюда работать, Бранко. А твои люди…

БРАНКО

Мои люди все сделали правильно. Откуда нам знать, на кого ты работаешь?

МАРИНА

Ни на кого. Я просто хочу снять правду об этой войне. По-моему, это в твоих интересах.

БРАНКО

В моих интересах как можно дольше оставаться на свободе. Я уже два года в международном розыске. А тут, пожалуйста, ты с камерой…

МАРИНА

За что ты в розыске?

БРАНКО (с некоторым пафосом)

За то, что люблю свою страну. Это преступление.

Марина садится напротив него, придвигает к себе блюдо с хлебцами, тарелку с колбасой, пустую кружку, наливает вина из плетеной бутылки.

Бранко смотрит с легким замешательством, но и с интересом.

МАРИНА (сначала спокойно, но постепенно заводясь)

Конечно, преступление. Ты лесовик, террорист, и не больше. Твоя страна под завязку напичкана чужими военными базами, и твое мнение тут никого не интересует!

БРАНКО (усмехнувшись, с угрозой)

Зря тебе так кажется.

МАРИНА

Мне ничего пока не кажется. Я хочу разобраться. Возможно, помочь тебе.

БРАНКО

Ты — мне?!

Раскатисто хохочет, пьет вино.

Марина тоже пьет до дна. Опускает кружку, смотрит вопросительно и прямо.

БРАНКО (задумчиво)

Все равно вас некуда девать. Ладно, поедешь со мной, будет тебе правда.

МАРИНА

Верни моему оператору камеру.

БРАНКО

У вас там все бабы такие?

Марина пожимает плечами и встает из-за стола.

БРАНКО

Иди собирайся. Мы едем через полчаса.

МАРИНА

Я думала, ты сегодня здесь ночуешь.

БРАНКО

Женщина не должна столько думать.

Смеется. Марина разворачивается и уходит в спальню.

HAT. СЕЛЯНСКИЙ ДВОР — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

По двору снуют туда-сюда множество людей: лесовики в камуфляже, селяне, звучит местный говор. Освещение неровное, глубокая тень перерезана полосами света от фар нескольких потрепанных внедорожников, среди которых выделяется чересчур новая машина с логотипом студии «Мост-Продакшн». Один из лесовиков заляпывает логотип бурой краской, другой свинчивает номера.

Съемочная группа спускается с крыльца дома. У Пашки висят на плечах крест-накрест камера в чехле и квадратная операторская сумка, водитель несет штатив. Увидев, что делают с машиной, он спотыкается и тихо матерится. Пашка кладет руку ему на плечо: спокойно, мол. Они идут к автомобилю.

Марина выходит последняя. Осматривается по сторонам: освещенный кусок плетня под снегом, собачья будка, двое детей сидят на корточках рядом с псом, несколько вооруженных лесовиков перекуривают возле джипа, бородатый мужчина обнимает селянку.

У калитки стоит хозяйка, Марина встречается с ней взглядом. Сходит с крыльца.

Пашка и водитель грузятся в машину, Марина подходит к ним, но тут ее окликает Бранко и жестом зовет сесть в свой джип. Марина с вызовом кивает, пересекает двор и садится к нему, резко захлопнув дверцу.

Хозяйка у плетня отступает в тень.

HAT. ЛЕС В СЛОБОДЕНСКИХ ГОРАХ — НОЧЬ

Несколько джипов едут по горной дороге в зимнем лесу, приглушив фары.

В первой машине за рулем Бранко, рядом с ним Марина, она смотрит в окно, прислонясь лбом к стеклу. Почти ничего не видно, только ритмично мелькают темные силуэты деревьев и гор.

Джипы сворачивают в сторону, на грунтовую дорогу, теперь лес подступает вплотную, ветви то и дело хлещут по стеклам.

Марина рефлекторно отшатывается от очередной ветки, поворачивает голову. Видит сосредоточенный профиль Бранко — темный на темном.

HAT. ЛЕС В СЛОБОДЕНСКИХ ГОРАХ — НОЧЬ

В лесу скрыто место для привала, обширная поляна с утоптанным и укатанным шинами снегом. Джипы стоят полукругом, лесовики, негромко переговариваясь, ставят палатки, разводят костер.

Бранко ходит между ними, отрывисто отдавая распоряжения.

Водитель и Пашка курят возле студийной машины.

Марина подходит к Бранко.

МАРИНА (зябко разминая руки)

Решил заночевать в лесу?

БРАНКО

Ты мерзлячка? Сиди в машине, будет теплее.

МАРИНА

Но зачем? Тебя же так хорошо принимали в селе.

Возле них останавливаются двое лесовиков и начинают, судя по всему, серьезный разговор с Бранко на своем языке. Марина слушает напряженно, пытаясь уловить хотя бы общий смысл, все-таки близкие языки, но это нереально. Закончив обсуждение, лесовики расходятся, и Бранко насмешливо смотрит на Марину.

БРАНКО

Хочешь правды? Скажи своему парню, чтобы настраивал камеру.

МАРИНА

Ее не надо настраивать. Что ты собрался делать?

БРАНКО

Увидишь. Тут военная база в четырех километрах.

МАРИНА

Чья?

БРАНКО

По-твоему, это важно?

МАРИНА

Для тебя, наверное, нет. Но лично мне интересно.

БРАНКО

Ты все увидишь. Если не боишься и не замерзнешь.

МАРИНА

Попробую.

Резко раскидывает руки и расправляет плечи, демонстрируя безразличие к холоду. Бранко усмехается и идет к лесовикам у костра.

К Марине подходит Пашка.

ПАШКА

Что он тебе сказал? Что они затевают?

МАРИНА

Не знаю. Но мы будем снимать.

HAT. ВОЗЛЕ ВЫХОДА ИЗ УЧРЕЖДЕНИЯ — УТРО

Михайль прохаживается туда-сюда мимо крыльца, скользит взглядом по вывескам возле выхода.

Дверь открывается, выходит Яр, спускается по ступенькам. Михайль шагает ему навстречу.

МИХАЙЛЬ

Ну?

ЯР

Это полный идиотизм. Я нигде раньше такого не видел. Только в вашей стране.

МИХАЙЛЬ

Не выпускают?

ЯР

Да у них нет никакого права меня не выпускать! И никаких рычагов тоже нет, поэтому они начинают сами их выдумывать.

МИХАЙЛЬ

Они способны что-то выдумать?

Они идут по дорожке парка мимо ряда наглухо закрытых окон.

ЯР

Оказывается, если я уйду из телешоу, будет международный скандал. Нужно письмо от руководства канала. Нужно заключение какой-то экспертной комиссии. Нужно…

МИХАЙЛЬ

Креативно, не ожидал.

ЯР

Они рассчитывают, что я совсем не знаю своих прав. Почему?

МИХАЙЛЬ

Привыкли. У нас никто не знает.

ЯР

Как вы здесь живете? Ты, Марина?

МИХАЙЛЬ

Да так и живем, как видишь. С переменным успехом.

ЯР

Я хотел забрать ее отсюда. Давно. Она не согласилась. Она никогда со мной не соглашалась.

МИХАЙЛЬ

Она такая. Зверь.

ЯР

Надо прозвонить по всем каналам и промониторить Сеть, может, там что-то новое.

МИХАЙЛЬ

Да. Идем ко мне, будет ближе.

Заворачивают за угол. Начинается снег.

HAT. ЛАГЕРЬ ЛЕСОВИКОВ — УТРО

Снегопад. Землю, взрытую колесами джипов, перелопаченную неровными ломтями чернозема с хвоей, понемногу засыпает свежим снежным слоем.

Лесовики выгружают из джипов и переносят в палатки какие-то ящики, снуют туда-сюда, коротко переговариваясь. На плащ-палатке проносят не то раненого, не то труп.

Марина и Пашка все это снимают. Оба они грязные и донельзя усталые. Пашка, едва удерживая камеру на плече, ведет панораму вслед за носилками.

Один из лесовиков оборачивается, огрызается. Другой, проходящий мимо, грозит оружием. Мгновенно собирается небольшая, но сплоченная группа, назревает конфликт.

Пашка опускает камеру и раскрытой ладонью делает примиряющий жест.

ПАШКА

Все-все-все. Нормально.

(Марине)

Может, хватит?

МАРИНА (зло)

Снимай!

Пашка смотрит, как она подходит к лесовикам и что-то выговаривает им, жестикулирует, командует. Они ее не понимают, смотрят ошарашенно, однако повинуются, расходятся по своим делам. Он снова вскидывает камеру на плечо и снимает дальше.

Марина кивает ему, показывает жестом, чтобы продолжал, а сама удерживает за рукав ближайшего лесовика.

МАРИНА (требовательно)

Где Бранко?

ЛЕСОВИК (переспрашивает)

Бранко?

МАРИНА

Где он?!!

Лесовик указывает направление. Марина бежит, по дороге останавливает еще одного, спрашивает опять. Ей показывают палатку.

Пашка снимает, как она откидывает полог и скрывается внутри.

ИНТ. ПАЛАТКА БРАНКО — УТРО

Марина врывается в палатку. Сидящий на свернутом спальнике Бранко поднимает голову ей навстречу. Пол-лица у него расцарапано, на руке свежая повязка.

МАРИНА

Какого черта?!

БРАНКО

Сама сказала. Иди отсюда.

МАРИНА

Смысл этого грабежа? Ты мне объяснишь?!

БРАНКО

Это не грабеж. Это спецоперация.

МАРИНА

Там ведь даже было не оружие. Какие-то консервы и баночное пиво. И часовые… мальчишки по восемнадцать лет!

БРАНКО

Неважно. Они должны знать, что это не их земля.

Марина, уже готовая сорваться, берет себя в руки, садится напротив него, смотрит в глаза.

МАРИНА

Это уже и не твоя земля, Бранко. Ты грабишь чужие военные базы, но от этого их тут не станет меньше! Даже наоборот…

БРАНКО

Я делаю то, что могу. У них не будет спокойной жизни на моей земле. Моей!

МАРИНА

И что? Чего ты этим добьешься?

БРАНКО

Посмотрим. Да, там были глупые мальчишки. Другие мальчишки будут умнее и останутся дома.

МАРИНА

Бранко… Неужели ты не понимаешь, что такое сейчас война? Тем, кто ее ведет, ни до тебя, ни до тех ребят, ни до твоей земли нет никакого дела. Они просто делят сферы влияния в мире. Делят власть. И каждый твой выстрел, пойми, развязывает им руки! Дает оправдание чему угодно!

БРАНКО

По-твоему, я должен просто сидеть и смотреть?!

МАРИНА (отворачиваясь)

Ты мог бы подумать. Перед тем, как в следующий раз…

БРАНКО

Хочешь подумать за меня?.. А, мудрая женщина?

Придвигается к Марине, здоровой рукой берет ее за подбородок и разворачивает к себе. Она смотрит на него в упор.

МАРИНА

В следующий раз тебя убьют! И всё. На этом кончится!

БРАНКО

Зато пока я живой — не кончится. А я живой!

Его рука скользит от ее подбородка по шее за спину. Марина не отодвигается и не опускает глаз, только нервно передергивает плечами.

БРАНКО

Замерзла?

МАРИНА

Да.

Резким движением сбрасывает куртку и обнимает Бранко за плечи. Он целует ее в губы, просовывая руку под свитер, нависает все ниже, целует в шею, что-то шепча на своем языке.

Марина откидывается на спину, пытается и все не может расстегнуть пряжку на его ремне, дергает раздраженно, расщелкивает наконец…

HAT. ЛАГЕРЬ ЛЕСОВИКОВ — ДЕНЬ

С подветренной стороны палатку все гуще залепляет снегом.

Лесовики разгружают последние ящики, переговариваются, то и дело смеются, постепенно расходятся по палаткам. Снег.

ИНТ. МАСТЕРСКАЯ МИХАЙЛЯ — ДЕНЬ

Михайль и Яр сидят за столом, дежурная бутылка коньяка уже почти пустая, за окном тоже падает хлопьями снег.

ЯР

Ее никогда нельзя было понять. Но мне казалось, что я — могу. Мы с ней гуляли часами по городу, по лесу… у Марины хороший шаг, хороший ритм. И всегда разговаривали без конца, обо всем.

МИХАЙЛЬ

Спорили?

ЯР

Да нет, просто говорили… Она со мной становилась такая спокойная. Как река.

МИХАЙЛЬ (недоверчиво)

Чернобурка?

ЯР

Мне казалось, это хорошо. Думал, раз я один умею успокаивать ее, гасить, то мы всегда будем счастливы. Оказалось — нет. Она не смогла со мной.

МИХАЙЛЬ

Н-да. Это была бы уже не Чернобурка.

ЯР

Я все-таки не понимал в ней самого главного. Ты, наверное, понимаешь. Вы с ней вообще похожи. У вас даже глаза одинаковые.

МИХАЙЛЬ

Да, все так говорят. Смешная она. Зачем она туда полезла?.. Хотя да, ты прав, я-то хорошо понимаю зачем.

ЯР (пожимая плечами)

Работать.

Михайль невольно оборачивается к холсту, по-прежнему чистому.

МИХАЙЛЬ (со вздохом)

Выбила меня эта история, Яр.

А ведь я гениальную штуку придумал. Не рассказывал? Называться будет «Репетиция времен». Вот смотри…

Встает, подходит к холсту и начинает, жестикулируя, объяснять свой грандиозный замысел. По ходу его жесты становятся все более экзальтированными, глаза сверкают все ярче. Слов не слышно, да они и не имеют значения. Яр слушает внимательно, однако без должного воодушевления. Иногда вежливо кивает.

МИХАЙЛЬ

Ну как тебе? Здорово будет, скажи?

ЯР (с улыбкой)

Здорово.

МИХАЙЛЬ

Ты не видишь. А все уже придумано! Практически готово. Самое главное — придумать, неужели ты правда не понимаешь?

ЯР

Не знаю. У нас по-другому. Либо ты выходишь на сцену и танцуешь, либо нет. Гораздо проще.

Михайль возвращается за стол, плещет себе остатки коньяка, хочет налить и Яру, но бутылка уже пуста, и он виновато усмехается. Смотрит через плечо на холст.

МИХАЙЛЬ

Я начну. Как только мы ее найдем. Сразу начну, честное слово.

Посмотрев на часы, он вдруг спохватывается, отворачивается от Яра, достает из кармана и по-быстрому проглатывает таблетку, запивая коньяком.

HAT. ЛАГЕРЬ ЛЕСОВИКОВ — ДЕНЬ, ВЕЧЕР

Снег поредел, отдельные белые мушки кружатся и тают, долетая до костра, вокруг которого сидят лесовики, отдохнувшие, расслабленные. На костре булькает котел, толстый лесовик вываливает в него одну за другой несколько банок тушенки с иностранным логотипом. Другой передает по кругу банки пива из раскуроченного ящика.

Из палатки выбираются Бранко и Марина. Она проводит рукой по растрепанным волосам, он смеется, подмигивает, приобнимает ее за плечи.

Лесовики у костра замечают их, оглядываются, усмехаются, неразборчиво переговариваются.

БРАНКО (глазами указывая на них Марине)

Боишься?

МАРИНА

Я?

Сбрасывает его руку и сама, раньше него, подходит к костру. Наклоняется за банкой пива, откупоривает, оглядывается по сторонам, ища, где бы сесть. Лесовики с готовностью подвигаются, Марина улыбается и кивает; но тут же замечает, что подошел Бранко, место организовали ему, и ее улыбка досадливо улетучивается.

Они садятся к костру. Вокруг нарастает чужеземный гомон, смех, Бранко переговаривается с лесовиками, Марина ничего не понимает, но смеется вместе со всеми. Лесовик, сидящий напротив Марины и Бранко, говорит тост, все с одобрительными репликами сдвигают жестянки над костром.

МАРИНА (Бранко)

За что пьем?

БРАНКО

За победу.

МАРИНА

Ну-ну. За вашу победу!

Стукает своей банкой о его и залпом выпивает, слегка облившись пеной. Вытирается тыльной стороной ладони.

БРАНКО

Я пошутил. Мы пили за нас с тобой.

Крепко обнимает ее и целует, наклонив так, что ее волосы свешиваются почти к самому костру. Лесовики кричат что-то вроде «горько» на своем языке.

Толстый интендант пробует еду в котле и громко заявляет, что она готова. Со всех сторон к нему тянут алюминиевые миски, он наполняет их черпаком и передает по кругу.

У Марины миски нет, и они с Бранко едят из одной, передавая друг другу ложку, а затем шутливо выдергивая ее друг у друга.

Вечереет, костер становится более ярким. Пиво в ящике заканчивается, среди лесовиков происходит короткий, понятный без перевода диалог о том, что надо бы принести еще один, хотя нет, пиво — это несерьезно. Интендант неизвестно откуда, как фокусник, достает громадную оплетенную лозой бутыль и разливает в протянутые кружки мутную жидкость. Несколько пролитых над костром капель, ко всеобщему восторгу, вспыхивают языками пламени.

Бранко предлагает Марине выпить из своей кружки, она отказывается. Положив голову на его плечо, она смотрит на веселящихся лесовиков, чья пьянка из вполне дружеской на глазах становится безобразной.

Один лесовик надевает фуражку американского солдата, испачканную кровью, другой пристраивается к нему сзади с характерными движениями, все вокруг громко гогочут, делают непристойные жесты. Другие двое затевают потасовку, она быстро перерастает в драку, многие присоединяются. Кто-то запевает песню, подхваченную нестройно и грубо, кого-то рвет, кто-то мочится на снег в двух шагах от костра.

Марина встает. Бранко пытается ее удержать, но она резко сбрасывает его руку.

МАРИНА Я сейчас вернусь.

Уходит. Бранко, не морщась, допивает самогон и передает кружку интенданту.

HAT. ЛАГЕРЬ ЛЕСОВИКОВ — ВЕЧЕР

Марина подходит к студийной машине, исцарапанной, заляпанной грязью. Пытается открыть дверцу, у нее не получается, и она с силой тарабанит в стекло. Стекло опускается, из машины выглядывает сонный Пашка.

ПАШКА

Ты с ума сошла? Только-только смог заснуть.

МАРИНА

Ты сюда спать приехал? Ты на работе, по-моему. Тебе за нее бабло дают!

ПАШКА

А потом еще раз дают… и еще раз… Правда, не бабло и не мне.

МАРИНА

Козел.

ПАШКА

Да я ничего. Твоя личная жизнь меня уже черт-те сколько лет как не касается. Чего ты от меня хочешь, Маринка?

МАРИНА

Ничего сверхъестественного. Иди снимай.

Пашка открывает дверцу и выползает из машины. Потягивается, зевает, смотрит издали на костер, вокруг которого пьянствуют лесовики. Шум и взрывы гогота долетают и сюда.

ПАШКА

Что тебе снимать? Вот это безобразие?

МАРИНА

Да. И это тоже.

Пашка вытягивает из машины камеру, включает, балансируется на снегу. Нацеливается на костер, смотрит в видоискатель.

ПАШКА

Свет ни к черту.

МАРИНА

Вытяни как-нибудь.

ПАШКА (опустив камеру на капот)

Я-то вытяну. Только ради чего? Чтобы эти жжывотные заметили и расколотили камеру к чертям?

МАРИНА

Слушай, не трусь, а?

ПАШКА

А ты не бери меня на слабо. Я просто не вижу здесь картинки. Ну, бухают мужики. Ну, покажем мы это на большом экране. А смысл?

МАРИНА

Козел ты. Ну, как знаешь.

Резко разворачивается и идет назад к костру.

HAT. ЛАГЕРЬ ЛЕСОВИКОВ — ВЕЧЕР

Марина возвращается к лесовикам. Кое-кто уже отрубился возле костра, остальные, раскачиваясь, довольно стройно поют заунывную народную песню.

Бранко поднимает голову, оборачивается к Марине; он почти трезв. Она кладет руки ему на плечи.

БРАНКО

Где ты была?

МАРИНА

Давай пойдем отсюда.

БРАНКО

Куда?

МАРИНА

Просто. Погуляем в лесу.

Он встает, обнимает ее, и они уходят в темноту. Лесовики, не переставая петь, перемигиваются и подталкивают друг друга.

ИНТ. КВАРТИРА МАРИНЫ — ВЕЧЕР

Мама Марины смотрит телевизор. На экране — руины разбомбленного села.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС

…по следам ночного налета на военную базу, совершенного бандой лесовиков. В результате спецоперации были уничтожены наиболее злостные пособники бандитов, а также, по некоторым сведениям…

Камера скользит по руинам, уже присыпанным снегом. Крупно — расколотый надвое расписной кувшин в виде петуха.

Мама Марины смотрит.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС

…главарь группировки, уже два года находящийся в международном розыске…

Звонит телефон. Мама опрометью бросается на кухню.

МАМА

Алло?!

(слушает, ее лицо постепенно будто стушевывается)

Да-да, конечно… Да, я тоже так думаю… Спасибо, Михайль.

ИНТ. КВАРТИРА МИХАЙЛЯ — ВЕЧЕР

Михайль сидит на диване, подавшись вперед, говорит в телефонную трубку.

МИХАЙЛЬ

Все будет хорошо, слышите? Завтра-послезавтра мы с Яром туда вылетаем. Мы найдем ее!.. Я вам еще перезвоню.

Отключается, тянется поставить трубку на место, но не попадает в подставку и роняет на стол, откуда она падает на пол, а сам откидывается на диванный валик.

Лицо у Михайля совершенно серое, на лбу и висках капельки пота.

На шум падения трубки прибегает Оля.

ОЛЯ (сдержанно)

Опять?

Михайль кивает, вернее, опускает веки. Оля берет тут же, на столике, аптечку, четкими привычными движениями распаковывает шприц, откупоривает ампулу.

Михайль закатывает рукав и подставляет руку для укола.

ОЛЯ (вводя лекарство)

У тебя химия с десятого. И до сих пор ни анализов, ни рентгена. Что ты себе думаешь?

МИХАЙЛЬ

Я все равно сейчас не могу. Позвони, пускай перенесут недельки на две.

ОЛЯ

Миша!

МИХАЙЛЬ

На неделю. Но сейчас никак, ты же знаешь.

ОЛЯ

Я знаю, что ты сумасшедший. Ты не хочешь жить. Суицидник.

МИХАЙЛЬ

Я?!

Вскакивает с дивана и пытается подхватить Олю на руки, но теряет равновесие, падает обратно и смеется — сначала принужденно, а потом все заразительнее, и Оля невольно улыбается тоже.

ОЛЯ

Я тебя очень прошу, сходи к врачу.

МИХАЙЛЬ

Обязательно. Как только… подожди, а который час?

(смотрит на часы)

Бли-и-ин… Мы же договаривались с Игорем! Опаздываю уже.

Встает, утверждается на ногах и, поцеловав Олю, мчится переодеваться в соседнюю комнату.

Оля смотрит ему вслед. Потом наклоняется, поднимает с пола телефонную трубку, ставит на место и начинает складывать аптечку.

Из комнаты выглядывает Михайль в незастегнутой рубашке.

МИХАЙЛЬ

Ты мою мобилу не видела? Нигде не могу найти.

ОЛЯ

Наверное, в мастерской оставил, как всегда.

МИХАЙЛЬ

Скорее всего. Умница!

Застегивая на ходу пуговицы, пробегает мимо Оли, не взглянув на нее, и выскакивает из комнаты.

HAT. ЛЕС В СЛОБОДЕНСКИХ ГОРАХ — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Марина и Бранко идут по лесу. В темноте лес очень красивый, словно кружевной, снег разбавляет своей белизной непроглядную темень, ложится отсветами на лица.

БРАНКО

У тебя есть кто-нибудь?

МАРИНА

Да. Только мы редко видимся, живем в разных странах. Он поляк, танцор.Ему тоже нравится гулять в лесу.

БРАНКО

Я в лесу живу. И воюю. Война — дело для мужчины, а не танцы. Ты его любишь?

МАРИНА

Нет.

БРАНКО

Почему?

МАРИНА

Не знаю… С ним было хорошо, правда.

БРАНКО (с угрозой)

С кем это тебе было хорошо?

Марина звонко смеется, подпрыгивает, задевая поднятой рукой ветку, им на головы сыплется снег. Марина обнимает Бранко и, встав на цыпочки, стряхивает снег с его волос.

МАРИНА

С тобой, конечно. Ты лучше всех.

БРАНКО

Есть еще кто-то?

МАРИНА (внезапно посерьезнев)

Да.

БРАНКО (ревниво)

Твой оператор?

Марина досадливо машет рукой.

МАРИНА

Не выдумывай, мы развелись давно. Просто работаем вместе.

БРАНКО

Тогда кто?

МАРИНА

Он художник. Он… как бы тебе объяснить… Мы с ним — как зеркало. Смотришь в глаза человеку, мужчине, у которого к тому же своя, совершенно не такая жизнь — и все равно видишь себя. Это даже страшно.

Бранко глядит непонимающе, на его лбу и волосах тают снежинки.

МАРИНА

А ты другой. Ты совсем-совсем другой. Я люблю тебя.

Он прижимает ее к себе, потом чуть отстраняет, берет ее лицо в ладони, и они страстно целуются посреди огромного ночного леса.

HAT. ЛАГЕРЬ ЛЕСОВИКОВ — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

В лагере тихо. Несколько лесовиков еще сидят или валяются вповалку вокруг потухающего костра, но большинства не видно, наверное, отсыпаются в палатках.

Пашка, поставив камеру на капот студийной машины и склонившись над маленьким монитором, отсматривает отснятый материал.

Марина и Бранко выходят из лесу. На границе лагеря они расходятся: Бранко скрывается в своей палатке, а Марина подходит к Пашке.

МАРИНА

Налет на базу?

ПАШКА (не оборачиваясь)

Ага. Иди сюда, смотри.

Марина тоже склоняется над камерой, голова к голове с ним.

МАРИНА

Слушай, а как ты это снял?

ПАШКА

Обыкновенно. С длинного фокуса.

МАРИНА

Врешь. Пашка, тебя же убить могли.

ПАШКА

Я бы не удивился. Я только не понимаю, ради чего оно все. Никто же не увидит.

МАРИНА (выпрямляясь)

То есть?

ПАШКА

Думаешь, твой герой-любовник выпустит нас отсюда? С таким компроматом на себя?

МАРИНА

Это не компромат. Это тоже часть правды.

ПАШКА

Ага, попробуй объяснить своему…

МАРИНА (привычно)

Козел.

ПАШКА

Да ладно тебе. Смотри.

Незаметно, из-под чехла от камеры, показывает ей мобильный, на мгновение включив его как фонарик. Марина удивленно вскидывает глаза.

МАРИНА

Откуда у тебя?

ПАШКА

Твоя? Не знал, какую тырить. Моя уже, видно, кому-то глянулась. Надо позвонить в консульство.

МАРИНА (после паузы)

Позвони.

ПАШКА

Да пробовал уже, здесь не берет, горы. Вот выберемся куда-нибудь, где есть покрытие… Держи.

МАРИНА

Не надо, оставь себе.

Из-за Пашкиного плеча она видит, что приближается Бранко, глазами дает понять, и Пашка прячет мобильный. Затем оборачивается лесовику навстречу, молча кивает и начинает зачехлять камеру. Но Марина кладет руку сверху на бленду.

МАРИНА (окликает)

Бранко!

Бранко останавливается возле них и приобнимает Марину за плечи. Кивает на камеру.

БРАНКО

Хорошее получилось кино?

МАРИНА

Хорошее. Но, знаешь, там не все понятно. Надо, чтобы ты объяснил.

БРАНКО (Пашке, солидарно по-мужски)

Чего она там не понимает?

ПАШКА

Наверное, хочет записать с тобой синхрон.

(переглядывается с Мариной, она кивает)

Пойду штатив достану.

Пашка огибает машину, открывает багажник и начинает возиться в нем.

Бранко покрепче прижимает Марину, она высвобождается. Делает пальцами рамку кадра, смотрит, прищурясь, на Бранко, прикидывает, куда бы его поставить.

Бранко посмеивается, стараясь скрыть, что не понимает происходящего.

МАРИНА

Ты должен сказать на камеру, зачем ты все это делаешь. Хотя бы так, как говорил мне, помнишь? Чтобы тебя услышали.

БРАНКО

А заодно увидели, да? И обновили приметы в базе данных.

МАРИНА

Боишься?

БРАНКО

Я?!

Обнимает ее и жадно целует в губы.

Из-за машины появляется Пашка со штативом и сумкой. Пожимает плечами и начинает устанавливать камеру, свет, выставлять баланс.

Как только Бранко отпускает Марину, она подходит к Пашке, негромко и четко дает указания, выискивает в операторской сумке микрофон-петличку и цепляет на воротник Бранко. Тот хочет было снова поцеловать Марину, но не решается — настолько она собранная, уверенная, жесткая.

МАРИНА

(отступая в сторону, Пашке)

Давай.

Пашка начинает снимать, и в этот момент раздается звук подъезжающей машины, затем все громче нарастает шум, говор, переполох. Звучит имя Бранко, и он подается вперед, выходя из кадра. Пашка разворачивает камеру за ним.

Из темноты возникает группа лесовиков, все они что-то говорят, переспрашивают друг у друга. В центре — оборванный и грязный бородатый мужчина, часовой из селянского дома, где держали пленников. Он бросается к Бранко и начинает сбивчиво говорить.

Лицо Бранко мертвеет.

БРАНКО (коротко, негромко)

Милана?

Пашка продолжает снимать. Марина делает ему знак, чтобы прекратил.

ИНТ. КВАРТИРА И МАСТЕРСКАЯ МИХАЙЛЯ — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Комната освещена мягким светом из-под абажура. На диване у журнального столика сидит Оля, перед ней на вязаной салфетке чашка чая и вазочка с печеньем, все очень уютно и одиноко. Оля говорит по телефону с подругой.

ОЛЯ

…да ну тебя, Кать, когда он по вечерам бывал дома? Я? Да ничего не делаю. Сейчас схожу приберу в мастерской и буду ложиться. Ну давай, пока.

Кладет трубку, допивает чай, встает и собирается идти, но в этот момент звонит телефон.

ОЛЯ

Алло? Михайля нет. Не знаю когда. Вы ему лучше на мобильный позвоните.

Вставляет телефон в гнездо и выходит из комнаты. Пересекает коридор, снимает с гвоздика связку ключей, открывает входную дверь и выходит на лестничную площадку.

Мастерская — дверь напротив — раскрашена безумной яркой росписью с буквой «М» посередине, краски приглушены тусклым светом лампочки на лестнице. Оля подходит к этой двери, вставляет ключ и, поворачивая его, напряженно прислушивается к чему-то. Когда створка подается, звук становится отчетливым: в темной мастерской раз за разом играет рингтон мобильного.

ОЛЯ (негромко, растерянно)

Миша?

В тусклом свете с лестницы ничего не видно. Оля шарит рукой по стене и никак не может попасть по выключателю. Наконец вспыхивает яркий свет.

Оля зажмуривается — и тут же широко, в ужасе раскрывает глаза.

ОЛЯ (кричит)

Миша!!!

HAT. ЛАГЕРЬ ЛЕСОВИКОВ — ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Темнота пронизана полосами света фар, лесовики с оружием рассаживаются в джипы. Бранко стремительно ходит между ними туда-сюда, коротко раздавая команды.

Его догоняет Марина, хватает за плечо, разворачивает к себе.

МАРИНА

Это страшная глупость. Ты даже не знаешь кто!

Бранко отталкивает ее. Движется было дальше, но Марина преграждает ему дорогу.

МАРИНА

Ты просто подставляешь под пули своих людей! Какой в этом смысл, объясни?!

БРАНКО (останавливаясь)

Тебе?

МАРИНА

Ну попробуй!

Он зло, с силой встряхивает ее за плечи. Она не опускает глаз.

БРАНКО (кричит)

Ты, чертова баба, ведьма, тебе надо объяснять?! Почему я не так рад, как ты?!!

МАРИНА (кричит еще громче)

Прекрати!!!

(после паузы, быстро)

Мне тоже ее жалко, правда, очень.

Но ты делаешь страшную глупость, Бранко. Тебя убьют. Просто так, ни за что! Тебя и твоих…

БРАНКО

Молчи!!!

Отшвыривает ее, Марина падает на снег. К ней подбегает Пашка, ругается сквозь зубы, протягивает руку, но Марина уже на ногах. Они переглядываются и понимают друг друга. Кивнув, Пашка разворачивается и бежит к студийной машине.

Бранко отдает еще несколько команд, останавливается у своего джипа, распахивает дверцу.

МАРИНА (кричит ему вслед)

Подожди, я с тобой!

Марина бежит и уже на ходу садится к нему. Джипы отъезжают один за другим.

HAT. ЗАПРАВКА НА ШОССЕ В СЛОБОДЕНСКИХ ГОРАХ — НОЧЬ

Несколько машин едут по ночному шоссе. Впереди светится яркой эмблемой заправка — очень домашняя и уютная в ночи.

Возле шлангов стоит рабочий и разговаривает по мобильному. Рядом тормозит джип, и рабочий подходит ближе. Опускается стекло, Бранко говорит ему несколько слов, рабочий понимающе кивает — они все тут свои.

Марина смотрит, как он отходит, берет шланг и начинает заправлять машину, спрятав мобильный в карман.

Пашка тоже это видит из окна студийной машины. Переглядывается с водителем, который сидит рядом с ним на заднем сиденье, и трогает за плечо лесовика за рулем.

ПАШКА

Я выйду, слышишь? Пока они там.

Лесовик оборачивается, смотрит непонимающе. Ругнувшись, Пашка показывает на пальцах, что хочет выйти. До лесовика наконец доходит, и он кивает.

Пашка выходит из машины и направляется в заснеженные кусты неподалеку от заправки.

Скрывшись с глаз, достает из кармана мобильный, набирает номер и напряженно ждет, пойдет ли вызов. Есть!

ПАШКА

Алло? Девушка, я звоню в консульство. Правильно?

ИНТ. КАБИНЕТ В КОНСУЛЬСТВЕ — НОЧЬ

В ярко освещенном безликом кабинете сидит за столом милая барышня. Говорит по телефону — отрывисто, напряженно, как с начальством.

ДЕВУШКА

Киногруппа со студии «Мост-Продакшн». Звонили только что. Слободенское шоссе, двести тридцатый километр. Нет. Да. Да, конечно.

Кладет трубку, и телефон тут же отзывается звонком. Девушка берет трубку, дежурно улыбается.

ДЕВУШКА

Консульство. Здравствуйте.

ИНТ. ПРЕСС-КАФЕ — НОЧЬ

В стеклянных стенах пресс-кафе — яркие уличные огни, на которые накладываются отражения немногочисленных ночных посетителей.

За столиком у окна сидят Яр и Игорь, перед ними раскрытый ноутбук. Яр заканчивает разговор по мобильному, прячет его в карман.

ЯР

Они там до сих пор ничего не знают.

ИГОРЬ

Гиблый номер. Если людей решили не находить, их и не найдут, это нетрудно.

ЯР

Перестань. Лучше прозвони по своим каналам, и «Репортерам без границ» еще раз.

ИГОРЬ (доставая мобильный)

Когда вылетаете?

ЯР

Я завтра. Михайль — как только получит визу, не знаю, как там у него, сам сейчас расскажет.

Придвигает ноутбук, пробегает пальцами по клавиатуре, просматривает почту, потом блоги и новостную ленту, периодически поглядывая на часы.

Игорь тем временем делает несколько коротких звонков и закуривает, повернувшись к выходу.

ИГОРЬ

На когда вы договорились?

ЯР

С Михайлем? По идее, уже… сейчас перезвоню.

Достает телефон, звонит. Ждет до конца вызова, ответа нет.

ИГОРЬ

Забыл мобилку, он же гений. Попробуй на домашний.

Яр кивает и набирает номер.

ЯР

Оля? Добрый вечер, не разбу…

Осекается, слушает, меняется в лице. Машинально закрывает крышку ноутбука и встает из-за стола.

ЯР (в трубку)

Я сейчас приеду.

HAT. ЛЕС В СЛОБОДЕНСКИХ ГОРАХ — НОЧЬ

Вооруженные лесовики в белых маскхалатах рассыпались цепочкой по лесу. Лес черно-белый, кружевной, сказочный — точно такой же, как и недавно, когда по нему гуляли Марина и Бранко. Сквозь переплетение ветвей просвечивают огни военной базы. Лесовики подбираются все ближе. С задетых ими ветвей беззвучно падает снег.

Бранко негромко отдает команды, они шелестят по цепочке дальше. Чуть поодаль, за его спиной, держатся Марина и Пашка с камерой на плече. Марина подходит ближе и трогает Бранко за плечо.

МАРИНА (тихо, Бранко)

Подумай. А если не они бомбили?

БРАНКО

Молчи.

Они продвигаются вперед сквозь кустарник. Волосы Марины засыпает снегом с потревоженной ветки, Пашка, беззвучно ругнувшись, обтирает ладонью бленду камеры.

Бранко не смотрит на них, для него сейчас существует только база, контуры приземистых строений которой видны уже отчетливо.

Лес практически заканчивается. Впереди — открытое пространство, в темноте хорошо просматриваются на белом фоне ограда из колючей проволоки, посты часовых.

Бранко готовится отдать приказ.

МАРИНА (почти неслышно)

Бранко…

Он оборачивается недоуменно, как будто только заметил ее. И вдруг со стороны базы ударяет залп огня. Пулеметные очереди взрывают снег, лесовики залегают ничком.

Бранко падает, увлекая за собой Марину, хватает ее за плечи, нависает над ней.

БРАНКО (кричит шепотом, почти без звука)

Откуда?! Ты?!!

МАРИНА

Ты с ума сошел. Как я могла, когда?!!

БРАНКО (шипит)

Ведьма!..

МАРИНА

Отступай!.. Может быть, еще…

БРАНКО (оттолкнув ее, командует по цепочке)

Огонь!

Лесовики начинают отстреливаться, бросают гранаты по постам, один за другим вспыхивают и грохочут несколько взрывов. База отвечает шквалом пулеметных очередей.

На Марину и Бранко сыплются срезанные с кустов ветки. Пашка закрывает собой камеру.

БРАНКО (Марине)

Ты хотела снимать? Снимай!!!

(командует)

Вперед!

Выпрямляется в полный рост и срывается с места, Марина пытается его удержать, и в ее руках остается его сброшенный маскхалат. Она тоже вскакивает, нелепо прижимая его к груди, подается вперед.

Рядом поднимается Пашка и начинает снимать сначала с колена, а затем вскидывает камеру на плечо.

Бранко очень темным, контрастным силуэтом бежит прямо на колючую проволоку, и вслед за ним один за другим поднимаются в атаку лесовики. Стрельба, взрывы, крики зашкаливают грохотом, невыносимым после тишины.

Марина зажимает уши — и в то же время сама что-то кричит неразборчиво, то ли Бранко, то ли Пашке. Пашка снимает из-за кустов, и она увлекает его за собой вперед, на открытое простреливаемое место, указывая направление вытянутой рукой, он кивает, тоже кричит что-то в ответ, продолжая снимать.

Бранко падает у самой ограды. И уже не шевелится — его убили сразу, наповал.

Марина роняет на снег его маскхалат, белый на белом.

ИНТ. МАСТЕРСКАЯ МИХАЙЛЯ — УТРО

Белый холст стоит косо, прислоненный к стене. На него падают от окна две длинные тени сидящих за столом.

Это Яр и Оля. У них серые лица людей, не спавших всю ночь. На столе возле сдвинутого в сторону хлама стоит электрочайник, разнокалиберные чашки. Яр размешивает в чашке растворимый кофе, придвигает Оле. Она кивает, но не пьет. Яр делает кофе себе, отпивает большой глоток.

ОЛЯ

Так быстро… Никто не думал, что может быть вот так.

ЯР

Это лучше, что быстро.

ОЛЯ

Я знаю. Он очень боялся… не подавал виду, но страшно боялся, что будет мучительно и долго. Я знаю, Яр. Не говори ничего.

ЯР

Пей, остынет.

Некоторое время они сидят молча. Поднимается солнце, и тени на холсте укорачиваются, сползают на пол.

Ни Оля, ни Яр не смотрят в ту сторону.

ОЛЯ

Во сколько у тебя самолет?

ЯР

В пятнадцать сорок пять. Как ты тут одна?

ОЛЯ

Да я привыкла одна. На меня его никогда не хватало. Ни на меня, ни на себя, ни…

Коротко смотрит на холст и снова отворачивается. Яр допивает кофе, отодвигает чашку.

ЯР

Оля, ты прости, но я точно должен вылететь сегодня. Разыскать Марину. Михайль бы…

ОЛЯ

Я понимаю. Конечно, надо ее спасти. Хотя бы ее.

ИНТ. АМЕРИКАНСКАЯ ВОЕННАЯ БАЗА — ДЕНЬ

Начальственный кабинет на американской базе: лаконичная обстановка, современная оргтехника, на стене портрет президента, флаг, несколько военных фотографий хозяина и одна семейная его же.

Марина, Пашка и водитель, все трое помятые и грязные — на длинной скамье напротив стола, за которым сидит аккуратный и подтянутый американский ПОЛКОВНИК и разговаривает с кем-то по селектору.

Сбоку на приставном стуле — МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК в джинсах и свитере, он сидит скромно, не привлекая к себе внимания, время от времени что-то набирает в наладоннике.

Вся сцена — на английском языке, с субтитрами.

ПОЛКОВНИК (отключив селектор, задержанным)

Вы будете депортированы к, концу дня или завтра. Остались некоторые формальности.

МАРИНА

Верните нам камеру и отснятый материал.

ПОЛКОВНИК

Съемочная техника будет возвращена вам при депортации.

МАРИНА (с нажимом)

И отснятый материал.

ПОЛКОВНИК

Этот вопрос сейчас обсуждается.

ПАШКА (по-русски, Марине)

Блин, а этим-то козлам что не понравилось?

Марина встает, Пашка придерживает ее за локоть, но она стряхивает его руку.

МАРИНА

С кем обсуждается?

ПОЛКОВНИК

На разных уровнях. В том числе с вашим командованием.

МАРИНА

У нас нет командования. Мы кинематографисты! Работаем по программе Международного сообщества за мир, сколько вам можно повторять?!

ПОЛКОВНИК

Вопрос обсуждается.

Еще раз стряхнув Пашкину руку, Марина в несколько порывистых шагов пересекает кабинет и опирается ладонями на стол полковника.

МАРИНА (кричит)

Верните нам отснятый материал немедленно! Слышите?!!

Пытается схватить со стола что-нибудь тяжелое, полковник профессиональным движением перехватывает ее запястье и хочет заломить руку, но Марина держит сопротивление.

ПОЛКОВНИК (негромко, сквозь зубы)

Вопрос о вашем возможном пособничестве террористам тоже еще обсуждается.

Багровеет, стараясь опустить ее руку. Марина держится, тяжело переводя дыхание. Полковник видит, что его белая манжета испачкалась о край ее куртки, и беззвучно ругается.

Молодой человек встает со стула.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

Прошу прощения. Киностудия «Мост-Продакшн»?

Марина и полковник оборачиваются, одновременно отпустив руки. Пашка и водитель тоже поворачивают головы к нему.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (полковнику)

Эти люди находятся в розыске через организацию «Репортеры без границ». Вы не имеете права чинить им препятствия.

ПОЛКОВНИК (менее уверенно)

Все вопросы обсуждаются.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

В противном случае мое агентство немедленно распространит эту информацию. Извините.

Показывает наладонник, на экране которого уже обновляется веб-страница с новостью: «Пропавшая на Слободенском хребте киногруппа задержана командованием миротворческих войск США…»

Молодой человек с улыбкой подмигивает Марине. Она благодарно кивает, но не улыбается.

ИНТ. АЭРОПОРТ — ДЕНЬ

Яр сидит в зале ожидания аэропорта, смотрит на часы, потом на табло, где обновляются названия рейсов.

Пробираясь между рядами и багажом, к нему подбегает Игорь.

ИГОРЬ (переводя дыхание)

Не улетел еще. Какого ты заранее мобилу отключил?!

ЯР

Я не отключал. Аккумулятор сел, наверное.

(резко разворачивается к Игорю)

Что?!

ИГОРЬ

Нашлись они. У америкосов на базе, а до этого были в плену у лесовиков, в общем, там полный абзац.

Я с Маринки тащусь.

ЯР

Она возвращается?

ИГОРЬ

Ага, два раза. Снимает дальше. Михайль правильно говорил, она зверь.

Яр встает, закидывает сумку на плечо.

ИГОРЬ

Остаешься? Это хорошо.

ЯР

На несколько дней, надо помочь Оле с похоронами. Потом — домой.

Игорь поворачивается к нему и смотрит потрясенно, ничего не говоря.

ИНТ. КВАРТИРА МАРИНЫ — ВЕЧЕР

Мама Марины сидит в кресле перед телевизором.

На экране — аэропорт, через зал идут к выходу Марина, Пашка и водитель, окруженные толпой журналистов, в основном иностранных, судя по кубикам на микрофонах. Затем видео меняется — горный пейзаж, панорама.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС

…съемочная группа студии «Мост-Продакшн», побывавшая в плену у банды лесовиков, сегодня возвратилась на родину. По словам кинорежиссера Марины Марковой, это бы…

Пропадает звук. Мама Марины давит на кнопку пульта, встает, подкручивает громкость на самом телевизоре, но звука нет.

На экране — Марина что-то говорит крупным планом. Затем опять общий план аэропорта.

Мама, отчаявшись наладить звук, возвращается в кресло. Массирует левую сторону груди, морщится.

Сюжет заканчивается, на экране — беззвучный диктор.

Она выключает телевизор.

ИНТ. АЭРОПОРТ — ВЕЧЕР

Съемочная группа, окруженная журналистами, выходит из здания аэропорта.

Издали, сквозь стекло, их провожает взглядом Яр, который пьет кофе у стойки в аэропортовском кафе.

На табло появляется рейс на Варшаву. Яр отставляет пластиковый стаканчик, берет сумку на плечо и проходит через зал на регистрацию.

HAT. ПЕРЕД ВХОДОМ В ДОМ КИНО — ДЕНЬ

Весна, конец апреля — начало мая. Хорошая погода, солнечно, деревья отбрасывают пятнистую тень. Перед входом в Дом кино не то чтобы толпа, но людей довольно много. Курят, общаются, внутрь пока не заходят.

Марина у самого входа дает на телекамеру интервью. За спиной у нее небольшая, распечатанная на цветном принтере афиша: «Морда войны», документальный фильм, премьера. Режиссер Марина Маркова, оператор Павел Бондаренко.

МАРИНА

…Нет, ничего сенсационного. Мы просто честно сделали свою работу. Стремились показать правду, вот и все. Больше никакой сверхзадачи.

Мы посвящаем наш фильм памяти Михайля Когена.

(в сторону от камеры)

Это не вырезайте, пожалуйста. Это важно.

ЖУРНАЛИСТКА (кивает)

Ага. А кто это?

МАРИНА (после паузы, не найдя других слов)

Художник.

Журналистка снова кивает, благодарит ее, сворачивает провод от микрофона. Оператор снимает камеру со штатива, берет его на плечо, и телевизионщики проходят в Дом кино.

Подходит Пашка. Марина делает шаг ему навстречу.

МАРИНА

Заходим?

ПАШКА

Да подожди ты, рано еще. Дай перекурю.

МАРИНА

Боишься, когда страшно?

ПАШКА (закуривает)

Перестань. Наоборот, ощущение дикой ирреальности происходящего. Слушай, у нас с тобой правда премьера? Дожили?

Марина нервно смеется. Пашка курит. Мимо них ко входу начинают подтягиваться люди, многие здороваются, Марина кивает им в ответ и указывает, чтобы проходили внутрь.

ПАШКА

Как там теща?

МАРИНА

Мама в реанимации еще. Но, говорят, перенесла нормально, после таких операций всегда долго восстанавливаются.

ПАШКА

Гонорар ты, конечно, угрохала в ноль?

МАРИНА

Козел ты. Но, в общем, да. Будет мимо тебя пролетать что-то интересное — свистни.

ПАШКА

Само собой. Ну ладно, давай, пошли.

Бросает окурок и вместе с Мариной входит в Дом кино.

ИНТ. ЗАЛ В ДОМЕ КИНО — ДЕНЬ

В небольшом просмотровом зале зрители рассаживаются по местам. Телевизионщики ставят камеру в проходе. Белый экран на стене похож на чистый холст, на него падают тени проходящих мимо.

Марина и Пашка садятся в первом ряду. Со второго ряда их трогает за плечи сидящий сзади Игорь.

ИГОРЬ

Ну вы монстры, однако. Как удалось пробить?

ПАШКА (через плечо)

Да запросто. А что такого? Нормальный фильм.

Марина не отвечает, сидит напряженная, прямая, чуть подавшись вперед.

Разговоры в зале постепенно стихают. Гаснет свет, загорается экран.

Марина смотрит. На экране появляется компьютерная панель, рыщет туда-сюда курсор. Потом все отключается — экран снова белый, как холст. В зале нарастает ропот.

Марина резко встает и стремительными шагами проходит в аппаратную, отбросив на экран движущуюся тень. Слышно неразборчиво, как Марина ругается с кем-то.

Вспыхивает свет. Из аппаратной выходит человек в сером костюме, подходит к микрофону перед экраном.

ЧЕЛОВЕК

Я прошу прощения, у нас технические неполадки. Премьера переносится, мы сделаем предварительную рассылку для прессы.

В зале разговоры, сзади раздаются отдельные возмущенные выкрики. Зрители начинают подниматься, зал приходит в движение, броуновское, хаотичное.

ИГОРЬ (Пашке)

Только честно, старик: ты удивлен?

ПАШКА

Да пошел ты.

Народ потихоньку тянется к выходу.

Из аппаратной выходит Марина, лицо у нее замкнутое, неподвижное. К ней обращается тележурналистка, но Марина не останавливается. Проходит мимо Игоря и Пашки, не взглянув в их сторону.

Оба поднимаются и идут к выходу вслед за ней.

ИНТ. КВАРТИРА МАРИНЫ — ВЕЧЕР

Марина приходит домой, она теперь одна. Включает свет в темной прихожей, разувается, вешает на крючок легкую куртку. Проходит в ванную, тоже щелкнув выключателем, слышно, как льется вода в умывальнике.

Марина показывается в проеме, пересекает освещенный коридор, входит в гостиную, включает свет и там. Забирается с ногами в кресло, клацает пультом телевизора.

На экране панорама горной страны, леса стоят ярко-зеленые, очень красиво. Камера планирует на обгоревшие руины разбомбленного села. Плачущая женщина в темном платке, испуганные дети. Ничего не изменилось.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС

…причастность наших миротворческих войск к этим бомбардировкам исключена категорически. Спецоперация же по обезвреживанию засевших в Слободенских горах последних банд лесовиков…

Марина раздраженно щелкает пультом, мелькают рекламы, говорящие головы, клипы, ток-шоу. Останавливается на иностранном сериале из больничной жизни, кладет пульт на подлокотник; собственно, ей все равно, что смотреть.

Раздается телефонный звонок, Марина поднимается и выходит на кухню.

По телевизору почти беззвучно идет больничная картинка, мечутся врачи, спасая больного. Слышно, как Марина говорит по телефону мертвым бесстрастным голосом.

МАРИНА

Да. Да… Не стоит… Конечно, сейчас приеду.

Возвращается в комнату и выключает телевизор.

HAT. КЛАДБИЩЕ — ДЕНЬ

На кладбище — яркое солнце, буйная зелень, оно больше похоже на парк. Марина выходит из низкого помещения крематория и медленно идет одна по аллее между надгробными памятниками.

Откуда-то с бокового выхода ее догоняет запыхавшийся Пашка.

ПАШКА

Привет. Опоздал, извини.

МАРИНА

Наверное, очень хотел успеть.

ПАШКА

Хотел, честно. Я ее правда любил, можешь не верить. Другой такой тещи у меня уже не будет.

МАРИНА

Козел.

ПАШКА

Да знаю. Ты мне лучше скажи такую вещь: тебе тоже прислали?

МАРИНА

Что?

Пашка приостанавливается, достает из кармана сложенную вчетверо бумажку, разворачивает, показывает Марине и снова прячет в карман. Марина пожимает плечами и двигается дальше по аллее.

МАРИНА

Лично я порвала и выкинула сразу.

ПАШКА

Оно, конечно, тоже вариант. Но я, наверное, схожу. Мало ли, может, получится договориться.

МАРИНА

С ними?

ПАШКА

Откуда ты знаешь? Вдруг они там придрались к каким-нибудь мелочам, несущественным, таким, что запросто можно вырезать? И будет нам премьера.

МАРИНА

Перестань. Не будет.

ПАШКА

По-моему, есть смысл сходить и выяснить.

МАРИНА

Иди выясняй.

Они подходят к воротам кладбища. Пашка оглядывается на крематорий, потом снова смотрит на Марину. Хочет сказать что-то соболезнующее, но не решается. Прощально поднимает раскрытую ладонь.

ИНТ. КАБИНЕТ В НЕКОМ УЧРЕЖДЕНИИ — ДЕНЬ

В том же безликом кабинете, перед тем же безликим чиновником сидит Пашка в строгом костюме, непохожий на себя. Второй стул рядом пустой.

ПАШКА

Она просила извиниться, что не может прийти. У нее мать умерла, только вчера похоронили.

ЧИНОВНИК

Прискорбно. Передавайте соболезнования.

ПАШКА

Передам. Я все ей передам. Я, собственно, и хотел…

ЧИНОВНИК

Поговорим с вами, Павел. Вы, если не ошибаюсь, кинооператор. Ваши съемки были использованы как материал для этой картины, правильно?

ПАШКА

Ну… в общем, да.

ЧИНОВНИК

Хорошие съемки. Профессиональные, талантливые.

ПАШКА (с иронией, но неуверенно)

Спасибо.

ЧИНОВНИК

Когда вас в следующий раз пригласят участвовать в проекте, связанном с выездом за границу, обращайтесь для оформления документов непосредственно ко мне, это ускорит процесс. Вот, возьмите визитку.

Придвигает по столу визитную карточку. Пашка, плохо понимая происходящее, берет ее и прячет в карман.

ЧИНОВНИК

Вы заверяли окончательный монтаж «Морды войны»?

ПАШКА

Как это — заверяли?

ЧИНОВНИК

Ну вы же понимаете, все спорные акценты в картине были расставлены на этапах сценария и монтажа. К вашей работе нет никаких претензий. Вы же снимали то, что видели, верно?

ПАШКА (неуверенно)

Да.

ЧИНОВНИК

А писала сценарий и монтировала фильм Марина Маркова. Без вашей помощи, верно?

ПАШКА

Да.

ЧИНОВНИК

Это очень тенденциозная, вредная картина. Порочащая страну, направленная на разжигание межнациональной розни. Подсудное дело, Павел. И с формальной точки зрения вы тоже несете ответственность.

Они смотрят друг на друга в упор. Пашка первым опускает глаза.

ЧИНОВНИК

Лично я не сторонник формального подхода, особенно в вопросах искусства, но…

ПАШКА

Я скажу Марине. Попробую ее уговорить. Мы перемонтируем, покажем вам окончательный вари…

Чиновник кривится, машет рукой. Пашка осекается на полуслове.

ЧИНОВНИК

Я помню эту женщину, Павел. Думаю, с ней невозможно разумно договориться. Будет лучше, если вы передадите нам отснятый материал, и с ним поработает другой кинорежиссер.

Во время реплики чиновника за Пашкиной спиной негромко скрипит дверь, но он не обращает внимания. Молчит.

ЧИНОВНИК

Было бы жаль, если бы пропала такая работа. Верно?

ПАШКА (после паузы)

Да.

ЧИНОВНИК (глядя поверх его головы)

Здравствуйте, госпожа Маркова.

Рад, что вы все же нашли время…

Пашка резко оборачивается, пошатнувшись на стуле. В дверном проеме стоит Марина. Она, конечно, слышала все.

HAT. ВОЗЛЕ ВЫХОДА ИЗ УЧРЕЖДЕНИЯ — ДЕНЬ

То же крыльцо, отстраненные вывески, ряд окон, только аллея, идущая параллельно зданию, — зеленая, весенняя, солнечная.

Марина сбегает с крыльца и порывистыми шагами уходит прочь. За ней бежит Пашка.

ПАШКА

Маринка! Да стой же!

(догоняет, разворачивает на себя)

Ты ничего не поняла.

МАРИНА

Я вообще непонятливая.

Стряхивает его руку, шагает дальше. Пашка идет за ней, едва не срываясь на бег.

ПАШКА

Они нам шьют разжигание межнациональной розни, это статья! Будет суд за закрытыми дверями, тебе оно надо?!

МАРИНА

От тебя мне уж точно ничего не надо.

ПАШКА

Я тебя спасал, дура!

МАРИНА (с ненавистью)

Козел.

ПАШКА

Все равно мы оставим себе копии. И фильма, и всех материалов. Может, получится организовать показ за границей… Марина!!!

Марина резко останавливается, оборачивается к нему.

МАРИНА

Пошел отсюда. Слышал?! Пошел вон!!!

Резко наклоняется, подхватывает с земли большой камень и замахивается на Пашку.

Он рефлекторно отшатывается, крутит пальцем возле виска, переводит дыхание, хочет что-то возразить, но машет рукой и уходит прочь по аллее.

Марина взвешивает камень в руке, разворачивается, примеривается к ряду одинаковых окон. Размахивается и с силой швыряет камнем по стеклу. Звучно сыплются осколки.

ИНТ. КАБИНЕТ ПРОДЮСЕРА НА ТЕЛЕСТУДИИ — ДЕНЬ

В тесном кабинете стены и оргтехника сплошь залеплены постерами из сериалов, вообще интерьер очень дешевый, трешевый. Поминутно звонят то селектор, то телефон, то продюсерский мобильный, помятый продюсер в блейзере и растянутой футболке отвечает всем сразу, односложно, междометиями, параллельно что-то набирая на клавиатуре.

Марина сидит напротив. Она пришла наниматься на работу.

ПРОДЮСЕР

Ясно, что по меркам крупных студий — не фонтан. У нас малобюджетное производство…

(хватает мобильный)

Алло? …Ага, помню, перезвоню.

(Марине)

Главное — чтобы вы поймали формат. Понимаете? Наш зритель…

(берет трубку)

Да, я. По две штуки. Давай.

(Марине)

Зритель, он по вечерам хочет отдохнуть, расслабиться. И мы производим для него качественный форматный продукт. Знаете, что это такое?

МАРИНА

Представляю.

ПРОДЮСЕР

Вот и хорошо. А то все, понимаешь, художники, Феллини. Чуть поработают — и начинают самовыражаться, тянуть в артхаус…

(по мобильному)

Сказал же, перезвоню! А, это ты, подожди…

(прикрыв рукой трубку, Марине)

Ну, если все устраивает, отдел кадров прямо по коридору.

МАРИНА

Я хочу посмотреть монтажку.

ПРОДЮСЕР

Это налево, девочки покажут.

(по мобильному, интимно)

Приветики-приветики.

Марина встает и выходит из кабинета.

ИНТ. МОНТАЖКА (ДРУГАЯ) — ДЕНЬ

Монтажка захламлена грудами каких-то распечаток, неровными стопками кассет и дисков, на столе возле пульта несколько немытых чашек, валяется упаковка из-под еды.

Марина, морщась, прибирает на столе, выбрасывает мусор, переставляет чашки на подоконник, складывает распечатки в кипу.

Затем садится за стол и включает аппаратуру — старую, с большими кнопками и выпуклыми мониторами. На экране фрагмент из сериала местного производства — тупой ситком со смехом за кадром. Марина нажимает на стоп.

Достает из сумки диск и ставит в плеер. Запускает.

На экране — горная страна, панорама, заснеженный лес, лицо Бранко, перечеркнутое свежей ссадиной, отворачивается от камеры, черное автоматное дуло смотрит в небо. Титр: «Морда войны». Следующий: «Памяти художника Михайля Когена».

За спиной Марины раздается деликатное покашливание, и она вздрагивает, судорожно выключает фильм и резко оборачивается.

На пороге монтажки стоит молодой парень в яркой футболке и драных джинсах, с длинными волосами, несколькими сережками в ухе и гитарой на плече, смешной и немного смущенный.

ПАРЕНЬ

Вы будете здесь работать, да?

МАРИНА (коротко)

Видимо.

Вынимает из плеера диск и прячет в сумку. Парень смотрит, не отрываясь, с живым интересом.

ПАРЕНЬ

А кем?

МАРИНА

Режиссером.

ПАРЕНЬ (присвистывает)

Ух ты! А я музыкант. Песни пишу для этой байды. Ну, и вообще, песни.

МАРИНА

Это замечательно.

Встает и выходит из монтажки — парень едва успевает посторониться.

Улыбаясь, он смотрит ей вслед.

ИНТ. ПРЕСС-КАФЕ — ДЕНЬ

Марина с Игорем сидят в пресс-кафе за тем же столиком у стеклянной стены, только за ней — весна, солнце.

ИГОРЬ

Ты сама все понимаешь. Наоборот, было бы странно, если б они разрешили. Забей, Маринка.

МАРИНА

Ага, два раза. Мне повестка в суд пришла.

ИГОРЬ (присвистывает)

Ничего себе, по-взрослому. Ты только не дрейфь. Что тебе реально могут припаять? Так, попугают слегка… за закрытыми дверями.

МАРИНА

Игорь, я хотела…

ИГОРЬ

А вот это стоп. Освещать процесс, делать тебе геройское паблисити я не буду, себе дороже. Говорю сразу как честный человек, чтобы без обид.

МАРИНА

Я всегда верила в твою честность.

У меня другая просьба.

ИГОРЬ

Ну?

МАРИНА

Пашка сдал им весь рабочий материал и почти все копии, хорошо, что у меня осталась пара дисков. Я хотела тебя попросить передать один за границу, организовать там показ, по твоим каналам.

ИГОРЬ

Тю. Попросила бы лучше Яра Шепицкого. Он для тебя что хочешь сделает, Маринка. Видела б ты, как они с покойным Михайлем здесь…

МАРИНА (перебивая)

Допустим, но он сейчас не здесь. Я прошу тебя.

ИГОРЬ (пожимая плечами)

Давай, не вопрос.

Марина достает из сумки диск, отдает ему. В этот момент подходит официантка, и он поспешно прячет диск под столом.

ИГОРЬ (Марине)

Тебе заказать что-нибудь?

МАРИНА

Кофе.

ИГОРЬ (официантке)

Два эспрессо.

(Марине)

Михайля жалко. Тоже ведь хотел куда-то лететь, кого-то спасать… и прямо на пороге мастерской. Глупо.

МАРИНА (резко)

Почему глупо?

ИГОРЬ

Не бросайся только в меня сахарницей, ладно? Глупо, когда кончается вот так. Вся гениальность, все творческие планы… И в один момент — ни фига. Пшик.

МАРИНА

Это неправда. Все, что придумано, уже существует. Гораздо более реальное, чем…

Делает кругообразный жест, задев пальцами за стекло.

Официантка приносит им кофе.

ИГОРЬ

Слова, слова. Объективная реальность у нас одна. И против нее не попрешь, сама же видишь.

МАРИНА

Объективная реальность — это, по-твоему, что? То, во что все верят? Что показывают по телевизору?

ИГОРЬ

То, с чем нельзя не считаться.

МАРИНА

А ты когда-нибудь пробовал? У Михайля, между прочим, получалось. Я даже не знала, что он. Никто не знал.

ИГОРЬ

Да. Но картину-то он не закончил, то есть и не начал. До последнего страдал всякой фигней.

МАРИНА

Прекрати. Ты не понимаешь. Она уже есть, она все равно проявится. Где-нибудь, когда-нибудь, у кого-то… Ладно. Главное — надо работать. Я побежала.

ИГОРЬ

Беги. За фильму свою не волнуйся, все образуется в конце концов.

МАРИНА

Спасибо.

Встает, достает кошелек, Игорь машет руками, мол, сам расплачусь. Марина кивает ему на прощание, порывистыми шагами пересекает пресс-кафе, выходит на улицу, сквозь стекло видно, как она перебегает через дорогу.

Игорь допивает кофе. Подходит официантка, он просит счет, расплачивается, встает, идет к выходу. Возле самых дверей замедляет шаг и, не останавливаясь, ненавязчиво опускает в урну коробку с диском.

HAT. УЛИЦА, ПАРК — ДЕНЬ

Марина идет по улице. Яркое солнце, слишком жарко для весны, люди идут раздетые до футболок и легких блузок, и она тоже снимает куртку, повязывает на пояс за рукава.

Она сворачивает за угол и входит в парк. Много зелени, много воздуха, сверкает яркий пруд за стволами. Навстречу попадаются изумительно красивые девушки, влюбленные парочки, чудесные дети, мамочки с колясками, на клумбах уже распустились цветы и вылетели первые желтые бабочки, пробегает смешная собака, мечется по дорожке воздушный шарик.

Марина смотрит по сторонам и, профессиональным движением сделав рамку из пальцев, ловит в нее кадр за кадром.

Внезапно в одну секунду наползают фиолетовые тучи, солнце исчезает, небо становится низким и громыхает грозой. Мамы расхватывают и уводят детей, влюбленные разлетаются по кафешкам, собака забивается под куст. Ударяет ливень.

Марина идет через парк под дождем, она уже насквозь мокрая, черные с проседью волосы залепляют ей лицо. Запрокидывает голову, и струи дождя смывают пряди со лба и щек. Она поднимает над головой рамку из пальцев.

В очерченном ими квадрате — безумное, фантасмагорическое клубящееся небо. Прочерчивается зигзаг молнии. Ливень падает сверху веером, словно из одной точки. Это кадр. Это картина на холсте.

В пузырящейся луже плавает воздушный шарик.

Марина идет дальше в непроглядный дождь. Продолжая прикидывать кадры, компоновать их, выдумывать свою собственную реальность. Работать, несмотря ни на что.

ЗТМ

ФИНАЛЬНЫЕ ТИТРЫ

КОНЕЦ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

БАРИТ

Заснеженный лес за окном — быстро, дробно, ритмично, словно продергивают сквозь проектор нескончаемую ленту белого кружева с поперечными мережками. Колеса стучат совсем неслышно, так тикают часы или шумит привычный для аборигенов водопад на гигантской реке. Мимолетно мелькает белая поляна, а может быть, и озеро подо льдом, слишком быстро, чтобы разглядеть, а может, и не было ничего, показалось, а на самом деле есть лишь тот же лес, сказочный, вечный, навсегда. Зима никогда не кончится, дорога никуда не приведет, пейзаж за стеклом не изменится, сколько ни смотри в подрагивающее окно. Разве что потребовать остановку, рвануть стоп-кран и выйти на станцию с обледенелым названием, в снег, в стужу, в неизвестность, которая по определению не скрывает ничего хорошего. Но все-таки выйти, потому как это единственное, что я могу — сама.

Холодно. Я всегда боялась холода, всегда мерзла до обидного беспомощно и скоро, впадая в оцепенение, в неподвижность, в спячку. Против холода я пасую, я уже ни на что не способна, это слишком, это в разы сильнее меня. Не шевелиться, съежиться, поджать колени к подбородку. Попытаться нащупать и притянуть за уголок косматое одеяло, сползшее на пол.

И звук. Самый громкий, самый требовательный, самый главный.

Все, уже встаю.

Не проснулась до конца — но вскочила пружинисто и резво, четко отточенные действия на автомате не требуют дополнительных мысленных усилий. Запустила руку за пазуху гардуса, полулежащего-полустоящего в головах, словно покосившийся стог сена, нащупала теплую бутылочку, вытащила, перевернула до выступившей капельки, сунула в требовательный ротик: вот и тишина, полная довольного причмокивания. Очень удобно, что за последний месяц мы научились придерживать бутылочку сами, двумя ладошками с растопыренными пальчиками, похожими на лучики морской звезды, и тоже на автомате, не просыпаясь, не поднимая черных, словно кончики травинок из-под снега, ресниц на холмиках выпуклых век.

Мое одеяло действительно сползло, к тому же угли в трехногой печи совсем почернели и подернулись пеплом. Разгрести, высвободить сохранившийся внутри жар, раздуть маленькое пламя, подбросить пару-тройку поленьев, а там собраться с духом и отойти от печи, убрать руки от локального, притягательного тепла. В конце концов уже вполне себе утро, зимнее, черное, с большими звездами в небе за порогом. Пора по-настоящему вставать.

Зима дисциплинирует, диктует не то чтобы свои условия — этого я не потерпела бы и от зимы, — но некоторые базовые правила, алгоритмы, которых стоит придерживаться хотя бы по их целесообразности. Зимнее утро начинается с пробежки на зимнюю кухню, такая вот симметрия, а вовсе не случайный каламбур, с отвинчивания на ощупь холодного вентиля на газовом баллоне и вспышки прозрачно-голубого цветка. Закипает чайник, из которого немного воды идет в кофейную джезву, еще сколько-то выливаем в банку остужать для детской смеси, а остальное берем с собой на улицу, чтобы опрокинуть в замороженный умывальник. Поднимается облако пара, все в завитках, как хлопок или баранья шерсть, и пока оно не развеялось в темном ледяном воздухе, надо успеть умыться и почистить зубы. Потом кофе, пронзительный аромат на морозе, яркий горячий вкус — зима обостряет донельзя все простые ощущения и удовольствия, и уже в этом ее безусловная ценность. Иначе я, конечно, ненавидела бы зиму.

А вообще, зима у меня теперь всегда. Просто зима, без месяцев, без чисел и тем более без дней недели, все эти абстракции обессмыслились и отпали сами собой, оставив как единицу времени только световой день и ночь. Ночь намного длиннее, поэтому из нее правильно вычленять утро и традиционно долгий вечер. Для работы. Которая придает смысл всем остальным действиям, совершаемым при свете квелого зимнего солнца уже настолько спокойно и привычно, что они успели очиститься от налета абсурда и сюра, как очищается под снегом с песком жирная поверхность алюминиевой кастрюли.

Ну да, надо чистить кастрюли, надо готовить еду и молочную смесь, стирать одежду и пеленки, мыть полы и посуду, носить воду из колодца, и рубить дрова, и топить печку, и купать маленькую в корытце при последних закатных лучах — это необходимо, это просто, пускай. Ежедневный ритм заводит жизнь, как вечный двигатель, не допуская возможности и даже мысли о том, чтобы сбавить обороты, да оно того и не стоит. Главное, что вот сейчас, утром, пока еще темно, пока она спит…

Стоп.

Сценарий я вчера закончила.

Расползалось утро, медленно, неровно, словно капали водой в акварельную краску, светлело небо, пропадали звезды. Допила кофе, сполоснула чашку остатками воды из умывальника, выплеснула коричневую кляксу на снег. И что теперь?

А ничего.

Если бы не холод, я, наверное, так и осталась бы стоять, застигнутая этим диким, неприемлемым знанием. Вот она, пожалуйста, объективная реальность: утро, зима, умывальник, сердечко сортира, кофейная гуща на снегу — и все, ничего кроме, даже и время остановилось, потому что потеряло всякую ценность. Узкий клаустрофобный мир, ничего общего с настоящим, где вчера была поставлена точка, и ничего не осталось. Ничего. И еще раз ничего. Главное и тавтологично единственное осмысленное слово.

Но мороз — это все-таки аргумент: сначала я втянула руки в рукава гардуса, соединила их муфтой, спрятав посередине чашку, потом начала притоптывать на месте и наконец спряталась назад в зимнюю кухню. Снова разожгла газ, поставила на огонь ковшик с водой — сварить яйцо на завтрак, яиц осталось мало, и пускай бы уже кончились поскорее. Пускай бы вообще поскорее закончилось все. С этой реальностью я никогда не умела как следует находить общий язык. И совершенно непонятно, как теперь жить, если она — все, что у меня осталось. Если выдернули смысл, несущую ось. А следующим этапом (в конце концов, не в первый же раз) непременно станет четкое и безжалостное, как при наведении фокуса на ключевую деталь, осознание того, что никакой оси и смысла и не было вовсе. Что я их попросту выдумала.

Все, что придумано, существует. Моя гениальная главная мысль, повторенная неоднократно и прямым текстом, как того требуют сценарные законы, ведь в кино все должно быть просто и понятно, показано и разъяснено, пускай даже слишком в лоб, иначе нельзя. Ими вообще многое можно пояснить и оправдать, прямыми и несгибаемыми, как рельс, правилами кинодраматургии: кино не жизнь, здесь положено вот так, структурно, в трех актах, нагнетая напряжение по зигзагу, и плевать, что на самом деле все было совершенно по-другому, если было вообще — для кинематографа не существует никакого «на самом деле». Разумеется, все придумано. И уже закончено.

Опустила яйцо на ложке в кипящую воду, глянула на часы, засекая правильные три с половиной минуты, — и тут услышала. И мгновенно, оставив ложку торчать в ковшике, запахивая на ходу разлетающийся гардус, бросилась туда, на этот звук, всесильный, не оставляющий вариантов.

Влетела, перехватывая морозное дыхание, хлопнула дверью и, не останавливаясь, всплеснула ладонями:

— Ну ничего себе!..

Она стояла! До предела накренив колыбель, будто лодку в шторм, вцепившись в борт обеими пухлыми ручками с рельефно выступившими зернышками-косточками, гордо задрав подбородок и крича во всю глотку о собственной силе и смелости, грозящих вот-вот переплеснуть, перекинуться через край.

Метнулась к ней, подхватила на руки. Тяжелая. Похоже, мы выросли уже из этой колыбели, надо придумать что-нибудь еще. Ну все, все, тихо. Не плачь.

А яйцо, конечно, опять сварится там вкрутую.

* * *

— Давай направо, срежем круг.

— Ты уверен? По-моему, так получится еще дальше.

— Не дальше. И там очень красиво. Озеро.

— Ну давай.

— Так ты рассказывала?..

— Да. Редакторский отдел одобрил, отдали читать продюсерам, и все подвисло. Обещали еще на позапрошлой неделе определиться, но до сих пор ни слуху ни духу. Я уже и не звоню.

— Почему?

— Чтоб не достать там всех окончательно.

— Разве это может как-то повлиять на их решение?

— Вообще-то ты прав. Не может, конечно. Наверное, просто боюсь нарваться… ты же знаешь, я и так все время нарываюсь.

— Если хочешь, я позвоню и спрошу.

— Яр! Смешной ты. И как ты им, интересно, представишься?

— Твоим агентом, разумеется.

— Моим кем? Ладно, ну их, забыли. Мне тут одну халтуру предлагают, документалку про автозавод, и, знаешь, я вчера сидела думала, там можно закрутить прикольные штуки…

— Автозавод? Заманчиво звучит.

— Издеваешься, да? А я серьезно, между прочим. Если построить на ритме, на геометрическом изобразительном ряде: все эти конвейеры, механизмы, детали, гайки граненые…

— Я ничего не понимаю в автозаводах.

— Да и я ни черта. Но можно же придумать!.. Главное — чтобы заказчик повелся, они обычно такие непробиваемые идиоты… вот это озеро, да?

— Это маленькое болотце. Озеро дальше, вон там, за соснами.

— Так далеко? А сам говорил… Ну ладно, пошли.

— Если ты устала, на обратном пути зайдем посидеть в одно место, я тут знаю хороший ресторанчик при дороге.

— Кто, я устала? Ладно, давай зайдем, не вопрос. Вот ты мне скажи: у вас в Польше, все-таки благополучная страна, реально там найти деньги на полный метр — самому, мимо государства и крупных продакшнов?

— Я попробую.

— Перестань, я не в том смысле. Меня ситуация интересует, вообще.

— А меня интересуешь ты, Маринка. И ты сама, и твое кино. Я ничего не обещаю, но постараюсь, сразу же, как только вернусь.

— Скоро уезжаешь?

— У нас через месяц гастроли в Америке, нужно возвращаться в труппу, репетировать. А то я бы остался еще… Смотри, вот оно. Правда же, красиво?

— Очень.

— Марина. Поехали со мной.

* * *

Ближе к полудню, в час традиционно слабеющего мороза, я, как обычно, повезла ее гулять. По нашему большому кругу, укатанному полозьями, словно хорошая лыжня на спортивной базе: снега не было уже недели две, я даже соскучилась — люблю, когда снежинки беспорядочно, как бабочки, кружатся в воздухе, да и потеплело бы, наверное.

Санки катились почти сами собой, можно было придерживать веревочку одним пальцем. Малышка, укутанная в теплый комбинезончик на вырост, уверенно сидела на подстилке из сложенного одеяла, высунувшись до пояса из корзины для полестья, в которой я еще пару месяцев назад собственноручно прорезала ножом отверстие, а потом намертво привязала конструкцию к деревянным санкам, тоже обнаруженным в хозяйственной груде между постройками. Вышла приличная коляска, зимний вариант. А зима здесь, судя по всему, никогда не кончится. И до сих пор меня это устраивало вполне.

Кружевной прозрачный лес. Крахмальный скрип под ногами, голос по-настоящему сильного зимнего снега, преувеличенный, будто простейший звукооператорский спецэффект. Идеальная локация для той сцены, где у меня сначала тишина и зимнее кружево, а потом все орут, бегут, грохочут, стреляют, и герой падает навзничь, а героиня снимает… брр. Не знаю, кем надо быть, как извернуться на съемках и монтаже, чтобы не испортить этот эпизод, не превратить его в кричащую и недостоверную сериальную мелодраму. Так писать нельзя. Вернее, так можно писать, потому что на самом-то деле всегда можно все — но только для себя самой.

А я здесь, я гуляю с коляской по кругу, по нескончаемому зимнему кругу, из которого давно уже не пытаюсь вырваться, и не потому, что сдалась, отступила перед невозможным: просто у меня, видите ли, были дела. Или я правда маскирую, замазываю, словно стекло известкой, собственную слабость, бессилие, полную сдачу. Но теперь, когда сценарий окончен, когда заканчивается газ в баллоне, яйца в подполе, памперсы из посылки — всё, кроме зимы, когда сжимается простор для маневра, сворачивается в диафрагму всякий смысл, — теперь уж точно надо что-то делать. Или, как вариант, ждать, пока что-нибудь случится само.

А если ничего не случится?

Она сначала сидела прямо, смотрела внимательно, непроницаемо, бездонно. Потом прикрыла выпуклые веки, сползла чуть набок и вглубь корзины, заснула. Моя маленькая, моя девочка, солнышко, малышка, черноглазик, а больше ее никак до сих пор не зовут, да и незачем, младенцев все равно почти никогда не называют по именам. И потом, так ведь все-таки не бывает, дети не берутся ниоткуда. Где-то же есть у нее и родители, и метрика, и какое-то имя. Я с самого начала не собиралась ее присваивать и не намерена до сих пор.

Да я вообще не понимаю, как можно считать собственным произведением и в принципе собственностью даже и своих детей, ведь каждый человек с рождения — отдельный, самодостаточный и одинокий. Меня всегда возмущал расхожий штамп сопоставления сценариев и фильмов с детьми, какая дичайшая пошлость, заткнитесь, прекратите!.. А потом эти недалекие людишки, пришибленные, отползшие в сторонку, обсуждали подробности моей биографии и приходили к выводу, что это у меня личное, мой комплекс, моя пожизненная боль.

Ничего подобного. Но ты не моя — просто маленькая, девочка, солнышко, малышка, черноглазик… спи.

Выходя на большую дугу, на поворот, замыкающий наш санный путь, я придумала, что дальше, как прожить еще недельку-другую с каким-никаким смыслом. Очень просто, даже странно, что мне не пришло в голову с самого утра.

Вот сейчас вернусь — и сяду редактировать.

Одно из самых убийственных и самоубийственных занятий, превзойти которое может разве что энный по счету монтаж после чьих-то очередных пожеланий. Но даже и первая редактура, совершаемая добровольно и своими руками, — это очень страшно. Отстраниться, отрешиться, резать по живому. Постепенно понимая, что ничего живого там и не было никогда. Пускай не имитация, не грубая подделка; скорее причудливая диковина, изыск природы, возникший в моей внутренней реальности, имеющей слабое отношение к жизни. Вроде барита, каменной розы пустыни, и правда чуть-чуть похожей на настоящую.

Михайль бы смеялся. Взять хотя бы ту сцену, где Оля делает ему укол, задуманную пронзительной и трагической, и, честное слово, я сумела бы снять так, чтобы у зрителя подкатывался ком к горлу, а у самых эмпатичных вплотную подступили слезы — но он смеялся бы, совершенно точно, потому что не было же ничего подобного, наверняка не было, я все это выдумала, а ничто не смешит сильнее, чем такая вот разница между выдумкой и реальностью, очевидная для посвященных. Или его слова обо мне, которых он никогда не говорил, хотя мог бы, конечно. Все равно что подписывать самой себе открытку от чужого имени.

Но Михайля давно уже нет. Как нет и никого из тех, кто мог бы заметить ее невооруженным глазом, ту самую разницу. Я совершенно одна, практически в пустыне. А там, в пустыне, можно иногда вот так.

А сама-то я знаю, насколько это все неправда. И героиня, названная моим именем только потому, что мне так захотелось, элемент не самой новой на свете, но увлекательной игры, со мной настоящей имеет мало общего. И все остальные персонажи тоже. Каждый, кто снимал когда-нибудь игровое кино, понимает, почему иногда хочется распределить роли между не то чтобы близкими или друзьями — между людьми, от которых знаешь, чего ожидать. И которых именно поэтому легко и приятно выдумывать заново.

Да, я ручаюсь, я честно старалась. Искривляла угол зрения, придумывала мелочи, выворачивала наизнанку воспоминания. Разумеется, никогда я не била стекол в его мастерской, он так и не узнал, наверное, что я способна бить стекла, — а если б и знал, ничего бы оно не изменило. И Яр, конечно, никогда не рассказывал ему обо мне… кстати, любопытно было бы узнать, общались ли они тогда хоть сколько-то близко с Яром. Что же касается истории с Бранко, такой мелодраматичной и невероятной, но кинематографически вполне достоверной, ведь в кино все по-другому, — так она вообще, уж себе-то я могу признаться прямо, без туманных недомолвок и оговорок, — от начала и до конца выдумана.

Небольшая поправка. Выдумана не только мной.

Маленькая зашевелилась, заворочалась в своей плетеной коляске, что-то вякнула сквозь сон, приоткрыла на секунду щели под веками, причмокнула губками, перевернулась на другой бок и заснула опять.

У меня — хорошо, не у меня, со мной — есть ребенок, и это объективная реальность, внезапно и необъяснимо проявившаяся тут, на станции Поддубовая-5. У меня есть конверт с письмом от Михайля — или от кого-то, кто знал. И посылка с яшмовым кулоном. И никаких зацепок и пояснений, да они и не были мне нужны, пока я писала сценарий. Кстати, за все это время ничего такого со мной больше не происходило, во всем моем обитаемом мире не случилось вообще ничего, кроме зимы.

Но теперь — по всем сценарным законам, по логике драматургии, которая куда прочней и незыблемей жизненной, — что-нибудь должно произойти.

Большой круг по заснеженному лесу закольцевался, выруливая на невидимый, промерзший до дна бывший ониксовый пруд.

И я ни на полстолько не удивилась, увидев поперек укрывавшей его снежной шубы размашистую цепочку крупных чужих следов.

* * *

Юлька?..

Заходи, конечно, как ты тут вообще оказалась? А остановилась где? Ну и глупо, лучше позвонила бы мне. Садись, рассказывай. Я слышал, что ты… У меня тут есть хороший специалист, пани Стефа, к ней ездят со всей Европы с такими травмами, я сегодня же позвоню. Перестань, показаться надо в любом случае, проконсультируешься, будешь разрабатывать. Не помешает, даже если и вправду надумаешь бросить танцевать. Нет, Юля, не верю. Я же тебя знаю давно. Чем бы ты в таком случае занималась в жизни?

…Подожди. Не может быть. Про Марину?

Нет, почему, не так уж и удивлен. Знаешь, я же тогда не просто составлял тебе протекцию по связям, это была бы пошлость, согласись. Мне хотелось, чтобы вы встретились. Казалось, оно должно пойти очень на пользу вам обеим, вывести на какой-то новый творческий уровень — и тебя, и ее. А вышло вот как. Да я и сам хотел бы разобраться, что именно из этого вышло.

Давай попробуем.

Ты понимаешь, мне ведь никогда не верилось по-настоящему, что мы с ней расстались. Представлялось, будто это временная такая ситуация, вполне естественная, когда люди живут в разных странах. Не виделись уже десять лет, а ощущение было такое, что в любой момент можно позвонить, договориться о чем угодно, встретиться, остаться, быть вместе. Я и позвонил. Марина не удивилась совершенно. Думаю, ей тоже все время казалось именно так. Хотя, конечно, это была неправда. Чистая выдумка, не для кого-то, для себя самих.

Очень многое всегда зависит от неважных вещей, Юлька. От проходных совершенно событий, мелких удач или неудач, рутинных поступков. Которые могут сойтись в контрапункте, а могут и не сойтись, и ты даже не сразу заметишь, насколько это было страшное, фатальное несовпадение. Ну, сорвался контракт, я никуда не поехал. Потом еще один. Потом, наоборот, большой гастрольный тур совсем в другую сторону, в Америку, что ли. И как-то так оказалось, что несколько лет прошло… А потом я все-таки приехал. Сам поднял старые связи на канале, попросился в проект: помнишь, тогда все с ума сходили по танцевальным телешоу? Ну, ты еще маленькая была. Кстати, скажу тебе, тогда попасть в такое шоу — это считалось редкой удачей: и деньги, и роскошная медийная раскрутка — столько пурги о себе я за всю жизнь, наверное, не прочел… В общем, гарантированный взлет практически на ровном месте, а в профессиональном плане смешно, элементарнейшая какая-то латина, вальсы… Юль, я не отвлекаюсь. Я стараюсь как можно точнее вспомнить. Мне самому важно.

Ее уже не было, когда я приехал. Просто не было. Ее мама даже не знала ничего: какие-то съемки, скоро должна вернуться… Михайль вроде бы знал. Но потом это уже не имело значения.

Да ничего я тогда не сделал. Ну, прозвонил в несколько мест, сделал рассылку, выложил объявление в ЖЖ… тебе кажется, это героизм? Хоть сколько-нибудь мужественный поступок? Я даже тот идиотский контракт не решился разорвать, когда они показали мне бумажку со множественными нулями. Юля, запомни, всегда очень внимательно читай все пункты договора, особенно если они набраны петитом. Не выдумывай, я же сказал тебе, что не верю. К тому же, не сомневайся, на издание книг тоже заключают интересные договоры.

Потом я узнал, что ее спасли. Потом умер Михайль… нет, подожди, он, кажется, раньше умер, так неожиданно, мы с ним еще тогда… стоп. Юлька, ты не поверишь, не могу точно вспомнить. Только это чувство совершеннейшего бессилия, дикое и беспощадное ощущение, что все в мире происходит само собой, то есть нет, еще хуже — зависит от каких-то немыслимых, пошлых мелочей, несчастных случаев, накладок, совпадений — от чего угодно, только не от тебя. Я уехал до того, как она вернулась, не специально, просто так получилось, был билет, гостиница зарезервирована до определенного числа… ерунда, конечно, пустяки. Но у меня уже не было сил бороться даже с такими пустяками. Да я и понимал, что это все равно ничего, по большому счету, не изменит в жизни. Кто я такой, чтобы жизнь считалась с моими желаниями?

А вот Марина — могла. Могла заставить считаться с собой кого угодно и что угодно. Тебе, наверное, нарассказывали всякого про нее, называли сумасшедшей, истеричкой?.. Да ну, не надо, я же знаю. Так вот, на самом деле, когда она срывалась, когда ее пробивало, — она могла все. Все абсолютно. И ни у кого, мироздания в том числе, не хватало пороху и сил ей противостоять. Потому что творчество, Юля, — это когда можешь.

…Правда, смешно сказал?

Ты же сама такая. Я еще тогда понял, когда увидел тебя на том кастинге, помнишь? Ты светилась!.. Ты и сейчас светишься. Уверен, Маринка тоже это заметила, она хотела работать с тобой, вы могли бы… ладно, прости.

Но ты сможешь. И написать свою книгу, и вернуться в балет, и сняться в кино — да все что угодно.

Правда. Я знаю.

* * *

Елочкой. Носками в разные стороны. И зрители сразу все понимают: так действует любая хорошая деталь, точная, тянущая за собой цепочку образов и ассоциаций. В одну секунду правильно подобранная, угаданная деталь раскрывает то, на что потребовалась бы в лучшем случае целая реплика, если не сцена, а экранное время стоит дорого. В отличие от моего нынешнего времени, которое ничего не стоит. И это обыкновенные, ничего не говорящие следы.

Последние минут пять маленькая уже ворочалась и поплакивала, проявляя нетерпение и голод, и потому прежде всего я остановилась у крыльца и поднялась с ней на кухню. Уже давно тесное для сна клетчатое корытце, поставленное на стол, отлично служило стульчиком для еды и было испятнано по краю островками засохшей кашки и перетертых овощей. Кашку я пока готовила из порошка, обнаруженного все в той же бездонной посылке: еще месяц назад малышка ела очень понемногу, но теперь концентрат стремительно заканчивался, и скоро, наверное, надо будет попробовать растолочь в ступке какую-нибудь крупу… стоп. Еще неизвестно, что у нас тогда будет — скоро.

Она ела, открывая ротик с готовностью, как птичка, почти не плевалась и не вертела головой. Наверное, ей тоже хотелось побыстрее узнать, что будет дальше. Любопытные черные глазищи, ни в одном из них ни тени, ни облачка сна: похоже, счастливый период, когда она спала практически все время, исключая кормления, безвозвратно позади. Оставлять ее без присмотра хоть в кресле-корытце, хоть в колыбели тоже больше нельзя; хорошо, пойдем вместе. К тому же, скорее всего, так и задумано.

Взяла ее в слинг — смешное слово, на грани приличия, и, главное, никак не припомнить, откуда я вообще его знаю; а так ничего особенного, просто кусок льняного полотна, повязанный через плечо, удобно — и отправилась на разведку. По следам.

Он успел здесь побродить. Следы возвращались, пересекались, пропадали на утоптанном снегу, а на относительно рыхлом вычерчивали причудливые цепочки. Четких отпечатков почти не было; в один из таких я поставила для сравнения свою ногу — ну да, больше, намного, на несколько размеров — ну и что? Определить направление не получалось. Определить не получалось вообще ничего.

Вот он потоптался возле умывальника. Обошел вокруг колодца, да еще и несколько раз, как будто специально путал следы. В ту сторону у нас ничего нет, кроме флигеля Отса, потому и лежит глубокий снег, ага, нашего гостя все-таки туда понесло, пошли за ним, может быть, перехватим где-то там, между строениями. Кстати, не исключено, что это Отс и есть, хозяин вернулся наконец-то: возможно, дабы передать мне новое послание и традиционно ничего не объяснить… Что?

Девочка у меня на груди произнесла короткий, невербализованный, но странно осмысленный по ощущению звук.

А я увидела.

Прикрытую неплотной щелью дверь — со звездчатыми зубцами выбитого стекла по периметру.

Так.

Остановилась подумать. Что, кстати, стоило бы сделать с самого начала.

Почему, черт возьми, почему мне до сих пор ни разу, ни на секунду не пришло в голову самое очевидное: что чужой человек, забредший неизвестно откуда в безлюдное затерянное место в лесу, — это прежде всего опасность? Почему не сработал внутренний аларм, сигнал самосохранения, простейшая осторожность?! Ну да, я не привыкла, я не умею, лично я никогда никого не боялась — но у меня ребенок, в конце концов!.. И что теперь делать?

Она еще что-то сказала. Скоро я, наверное, начну ее понимать.

Ну и?.. Уйти к себе, спрятаться, забаррикадироваться изнутри кроватью, печкой и колыбелью? Затаиться и подождать, пока чужак уйдет сам? Или попытаться выследить его через смежные окна?

Кстати, вполне себе мысль.

Поправив слинг на плече — тихо, слышишь? — я попятилась на утоптанный снег, развернулась и направилась к себе. За время прогулки угли в печи, как всегда, посерели и остыли, пришлось ворошить, раздувать, подбрасывать: одно из ритуальных занятий, совершаемых на абсолютном автопилоте, иногда я сама удивлялась, когда это успела растопить печь? Сегодня оно обращало на себя внимание, поскольку отвлекало, отнимало время, неожиданно обретшее почти кинематографическую ценность. Попался на глаза, как впервые, белый ноутбук со сценарием, ожидающим, кажется, редактуры… я с трудом могла припомнить, о чем там вообще.

Маленькая в колыбели вела себя тихо, встать не пыталась, а может, ей не удавался этот фокус в зимнем комбинезоне. Раздевать ее пока не стоило, печка нагревала комнату не раньше, чем за полчаса, — а с открытым окном тем более, какая уж тут печка.

Ставни, оказывается, успели смерзнуться намертво и долго не хотели открываться, даже когда я повыковыривала забитую в щели утепляющую шерсть. Повисла на створке всей тяжестью, так тянут на себя в шторм корабельные снасти, попятилась, задела картину Михайля, по-прежнему уже без всякой пользы прислоненную к стене… услышала треск и еле удержалась на ногах. Вроде бы получилось.

А ставни того окна, по идее, некому было запереть.

Они поддались даже легче, чем я ожидала, оказалось достаточно подцепить ножиком створку снаружи. А толку?! За ставнями, разумеется, — оконное стекло, матовое, сплошь затканное морозными узорами. Которые я, дотянувшись с подоконника, попробовала стереть сначала подушечками пальцев, потом соскрести ногтями, затем догадалась, перегнувшись, подышать на стекло и размашисто, с нажимом, потереть рукавом…

Крррранк!..

Отшатнулась, едва не полетев на пол.

Стекло треснуло. Вернее, лопнуло, пошло ветвистыми изломанными линиями поверх зимних узоров, надо же, наверное, из-за мороза… И еще сохраняло условную хрупкую целостность, пока я не догадалась несмело коснуться его пальцем. И с негромким звенящим шелестом осыпалось вниз. Колыхнулась от движения воздуха штора, истертая и тяжелая, словно театральная кулиса.

Девочка вскинула голову, посмотрела. Но не испугалась, вернулась к какому-то своему, не отслеженному мною глубокомысленному занятию.

Никогда я не разбивала стекол — вот так. Неожиданно, случайно. Спокойно.

А вообще — многовато битых стекол для одного флигеля. Отс будет очень недоволен. Если здесь вообще был когда-нибудь какой-то Отс.

Но теперь-то мне уж точно ничего не оставалось, кроме как просунуть руку в оскаленную дыру, стараясь не задевать за острые зубчатые края, нащупать шпингалет и опять же слишком легко и плавно, как если б им пользовались ежедневно всю зиму, повернуть вниз и легонько подтолкнуть изнутри на себя.

Перелезать с подоконника на подоконник не рискнула, спрыгнула вниз, в странную узкую щель между строениями, ничем не мотивированную, заглушенную тупиком с одной стороны и свалкой ненужных предметов с другой, но при этом продуваемую насквозь. Съежилась от холода в мгновенно истончившемся свитере, оглянулась назад поверх подоконника: маленькая сидела спокойно. А если все-таки встанет, если выпадет из колыбели, черт, там же еще и печка… Но я ненадолго. Только загляну в какую-нибудь щель, а может, и вовсе послушаю под дверью, и все.

Тихо!

Звук доносился уже сюда, негромкий, накладывающийся на фон крахмального снежного скрипа у меня под ногами и посвистывания ветра в сквозной щели. Неровные шумы, неразборчивые голоса, а потом вдруг музыка, музыка всегда отчетливее и громче, ничего с этим не поделать при сведении звука… Шагнула вплотную под окно и осторожно, двумя пальцами отвела в сторону край портьеры.

Экран висел, насколько я помнила, на ближней стене, отсюда невидимой, зато прямо напротив, точно на линии взгляда оказался зритель. Человек, сидящий в кресле-шезлонге, спокойный, расслабленный, заложивший ногу на ногу, поигрывающий белым пультом на подлокотнике.

Повернул голову.

Яр.

* * *

В пятницу по результатам смс-голосования популярное телешоу «Магия танца» на Первом канале покинула одна из самых элегантных и изысканных пар-участниц: знаменитый польский танцовщик Яромил Шепицкий и его очаровательная партнерша Ольга Бойченко. Безусловной зрительской любви, увы, не хватило этой паре, чтобы продолжить борьбу, которая в нынешнем сезоне выдалась особенно драматичной.

Сегодня Яр Шепицкий возвращается в Польшу, оставляя в нашей стране груды разбитых девичьих сердец. Потомок древнего аристократического рода, наследник фамильного поместья и просто красавец, Шепицкий в течение трех недель возглавлял рейтинг самых завидных женихов по версии еженедельника «Топ-стар». Однако, как стало известно корреспондентам нашего издания из достоверных источников, неотразимого и загадочного польского танцора ждет на родине его невеста Агнешка, студентка экономического факультета Варшавского университета. Что подвигло участника звездного шоу скрывать этот факт: условия контракта или иные причины?

В нашем завтрашнем номере читайте эксклюзивное интервью с юной звездой «Магии танца» Олей Бойченко, полное головокружительных признаний.

* * *

— Случайно, конечно. Просто постучал, побарабанил в стекло, и вдруг… Наверное, от холода.

— Наверное.

— Я заплачу хозяину. Ты меня познакомишь?

— Не знаю. Я его здесь не видела уже пару месяцев. Яр?..

— Что?

— Может быть, ты мне все-таки объяснишь?

— Может быть, ты мне все-таки чаю нальешь? — его такой знакомый ироничный неуловимый акцент, слишком мягкие, плюшевые шипящие.

Он улыбнулся. Он все время улыбался, с тех самых пор, как поймал мой первый обескураженный взгляд поверх подоконника, из-за отведенной портьеры. Как будто искренне обрадовался нашей встрече — и абсолютно не удивился. Как будто мы были вместе всегда. Наше с Яром «всегда» каждый раз начиналось с момента встречи и простиралось во времени в обе стороны, независимо ни от чего.

— Ага, идем. Подожди.

Вернулась к окну, послушала: тихо. Маленькая заснула в колыбели, завалившись набок в своем неудобном комбинезончике, я обнаружила это еще тогда, когда стояла в сквозной щели между двумя окнами. Раньше, чем Яр заметил меня, улыбнулся, подошел и протянул руку, помогая взобраться на подоконник в опасной близости от поблескивавших льдисто осколков стекла. Он не удивился даже этому. Ничему он не удивлялся.

Малышки он, правда, пока не видел. И пока про нее не знал.

То есть нет. Это я пока что понятия не имела, о чем он знал и о чем — нет. В частности, знал ли о том, что встретит здесь меня. И откуда он вообще здесь взялся. И зачем.

Направилась к выходу. Яр щелкнул напоследок пультом, убирая с экрана логотип фирмы, сменивший стоп-кадр на чересчур затянувшейся паузе; кстати, я так и не обратила внимания, что именно он смотрел. Забавно: человек приходит в чужой дом, выбив ненароком стекло входной двери, осматривается, обнаруживая тайный проход за стеллажами, и, нигде не найдя хозяина, спокойно выбирает себе диск и садится смотреть кино. Но это Яр. Яр умел все на свете принимать как данность, в любой ситуации он поступал естественно, так, будто эта ситуация была нормой, и в результате она, как правило, нормой и становилась. Он пытался и меня научить реагировать на все жизненные вызовы именно так. Наивный.

Мы прошли через комнату с коллекцией Отса, и я отметила мимоходом, что на бесчисленных дисках совсем не накопилось пыли. Яр неслышно шел рядом, я и забыла, как пластично он двигается, как незаметно и точно мы с ним попадаем в общий ритм, естественный, словно координация движений одного человека. Надо будет пойти завтра вместе в лес, прогуляться с маленькой… черт. Он взялся неизвестно откуда — и уже так ненавязчиво встроился в мою жизнь, как будто был здесь всегда, как будто так и было задумано.

Но я, черт возьми, как следует его расспрошу.

— Очень приличная коллекция. Он киноман, здешний хозяин?

— Видимо. Я не особенно хорошо его знаю.

— Очень интересно будет познакомиться. Хотя, конечно, начинать знакомство с разбитой двери… Постой, я хотя бы уберу стекла.

Присел на корточки — в повороте, винтообразно, у Яра все движения напоминали балетные элементы, хотя ничего нарочитого в них не было и близко. Я смотрела на него непривычно сверху, в склоненный затылок, подстриженный коротко и ровно.

— Знаешь, я сразу поняла, что это ты. Еще по следам.

— Ты наблюдательная.

— Но сразу же убедила себя, что нет. Как ты мог здесь очутиться?

— Да вот так. Пришел со станции, тут одна дорога. Хотел срезать круг по лесу, но не рискнул. Все-таки это настоящий лес.

— Я знаю. Яр?

— Что, Маринка?

— А на станции… как ты сошел вообще? Тут же не останавливаются поезда.

Посмотрел снизу, странно повернув голову. И выпрямился мгновенным движением, похожим на выстрел в воздух, сжимая в обеих руках по неровной стопке остроконечных стекол.

— Куда выбросить?

— Идем, покажу. Не порежься.

Мы спустились с крыльца, обогнули флигель, пересекли двор; я указала Яру на яму для бытовых отходов, а сама прошла поскорее на кухню, холодно, к вечеру тут всегда подмораживает, а вечер начинается, по сути, сразу после полудня. Зажгла газ, поставила чайник. Не мешало бы и обедом накормить, наверняка же голодный после неблизкой прогулки по зимнему лесу от самой станции…

Да как он там оказался?!.

В проеме появился Яр, выдохнул струю морозного пара и аккуратно прикрыл за собой дверную створку. Сразу стало по-хорошему тесно, так внутренне уютно. Закипел чайник, давай все-таки сначала чаю с мороза, а уже потом придумаем обед. Яр спокойно, по-хозяйски отставил стул, сел, отодвинул на край стола импровизированное детское креслице, не спросив, что это такое. Тесная кухня, две чашки на столе, горячий пар, я и мой мужчина. Тот единственный, с которым мне всегда было спокойно и хорошо, потому что от него исходили упругой волной легкость и понимание — непобедимые, всесильные. Рядом с ним любые проблемы теряли вес, любая боль — остроту, любое возмущение сглаживалось осознанием ничтожности и слабости повода перед вечностью.

Рядом с ним не пробивало. Никогда. И в принципе, по определению не могло пробить.

— Вкусно. С травами, с шиповником?

— Кажется. Я не разбираюсь, это старухина смесь. Тут была такая интересная этническая старуха, Иллэ… Так ты мне скажешь, как ты сошел с поезда, Яр?

— Мне понравилось название. Станция Поддубовая-5. Кстати, почему пять?

— Не знаю…

Он сидел напротив и пил чай, губы в трубочку, маленькие глотки, и на самом-то деле не хотелось ни о чем его расспрашивать — такая законченность была во всей этой сцене. С безупречно организованным тесным кухонным пространством, со склоненными над столом большими плечами мужчины, с его яркими морозными щеками, с запахом травяного чая, с моим умиленным взглядом, подбородком на ладони и локтем на столе, со спящим ребенком где-то за кадром. Удивительная гармония, в которой помимо воли подозреваешь рукотворность: не могла же она и вправду возникнуть сама по себе, в природе — филигранная каменная роза, явно изваянная с натуры в чьей-то тайной скульптурной мастерской…

— Можно еще? — попросил Яр, пододвигая чашку.

Я кивнула и встала.

* * *

Барит — сульфат бария, барий — «барис», тяжелый. Барит — тяжелый шпат. Тяжело, да. И легкости никогда никто не обещает.

Вообще-то он еще образует удлиненные и уплощенные призматические кристаллы и друзы, но у меня здесь только баритовые розы, это радиальные агрегаты, состоящие из таблитчатых кристаллов. На самом деле все очень просто, чистая геометрия, но похоже ведь. Вот бесцветная, вот снежно-белая — правда, красиво? — а там дальше пошли желтые, в пустыне таких больше всего. Мы с тобой никогда не были в пустыне, и я не удивлюсь, если тебе не понравится. Что? Ой, только не ври, договорились?

Правда понимаешь?..

Но я не согласна. Нельзя, никогда нельзя соглашаться на баритовую розу, на подделку, тем более страшную, что она ведь тоже настоящая, природная, а главное, в отличие от живой, она очень надолго, если не навсегда. Все равно нельзя, мы все-таки не в пустыне.

Летим.

Глава вторая

ЯНТАРЬ

— Как ты вообще? Как Агнешка, как дети?

— Все хорошо.

Яр вынул еще один диск, повертел в руках, прочел аннотацию, забраковал, поставил на место. Хозяйничал он тут, у Отса, как у себя дома, и было похоже, что именно здесь он и намерен поселиться навсегда. А с другой стороны, где еще?.. Не у меня же в моей узкой этнической клетушке с печкой, лежанкой и колыбелью. Кстати, маленькая могла уже и проснуться, и это единственное, что должно по-настоящему меня волновать — поскольку в этом я, во-первых, хоть что-то теперь понимаю, а во-вторых, здесь от меня хоть что-то зависит.

— Ты располагайся, я пойду. Вдруг девочка проснулась…

— У тебя дочка?

Он не удивился. Ни капельки. Выбрал еще один диск и отложил в небольшую стопочку, ближайшее меню киногурмана. Интересно, что сказал бы Отс. Впрочем, они, наверное, поняли бы друг друга. Яр всегда умел делать так, чтобы его понимали.

— Большая?

До меня вовсе не мгновенно дошло, о чем он. Подвисла, сообразила:

— Нет, маленькая совсем. Младенец.

О возрасте младенцев принято отчитываться с максимальной точностью, до месяцев, недель и даже дней, никогда не улавливала, откуда такая необходимость. Он должен был заподозрить что-то не то, но не заподозрил, кивнул, больше ничего не спросил, обернулся назад к стеллажам.

Я набросила на плечи гардус и вышла, оставив Яра копаться в необъятной Отсовой коллекции. Ступила на крыльцо, прикрыв бесполезную пустую рамку двери. Глотнула морозного воздуха.

А теперь коротко по пунктам. Ну, во-первых, для очистки совести: мог он и вправду оказаться здесь случайно? Семейный человек, иностранец, ехать без особой цели в том поезде и выйти на станции с понравившимся названием? Бред. Пункт второй: мог он специально разыскивать меня? Уже теплее, наверное же, когда я пропала, поднялся какой-никакой шум. Яр мог узнать от кого-нибудь, хотя бы от Юли, надо будет спросить у него, как она. И вот пожалуйста, никто не нашел меня здесь, а он отыскал — видимо, через Отса, наверняка они знакомы, отпер же он как-то эту дверь, хоть и разбив по неосторожности стекло, с кем не бывает. И карт-бланш на просмотр фильмов из коллекции у него есть, не стал бы деликатный Яр вот так просто, без разрешения…

Но в таком случае, зачем он мне врет?

И наконец, третье. Кажется, уже приходившее в голову — давно, еще осенью, до сценария, в прошлой жизни.

Если это он. Все придумал, все организовал и исполнил от начала и до конца.

Яр.

А как же, режиссер всегда приходит на премьеру, преступника всегда тянет на место убийства… От этой мысли, теперь уже не чисто умозрительной, как тогда, в свежезаснеженном осеннем лесу, а вполне реальной, стало страшно.

Потому что если он — отследил мое бегство в случайном поезде, обнаружил укрытие на затерянной станции в лесу, договорился с хозяином (скорее всего, еще тогда, с самого начала, потому Отс и отказывался отвечать на мои вопросы); если он — педантично подбрасывал мне то яшмовый кулон, то подметное письмо якобы от Михайля (да и его настоящие картины вряд ли случайно очутились здесь), а под конец младенца с приданым и белый ноутбук; если он — проделав это все, явился полюбоваться на творение своих креативных рук и стратегического ума… То это вовсе не Яр.

Ни разу не тот Яр Шепицкий, с которым я гуляла по лесу десять лет назад, шутила в коридорах студии — и которого всегда с легким сердцем отпускала в эту его Польшу, где мне-то уж точно было нечего делать. И тем более не тот, которого я сама недавно выдумала.

Совершенно другой, незнакомый, чужой человек. Непредсказуемый, чуждый, опасный. Ненормальный — в здравых человеческих умах по определению не возникает подобных схем. Никак не соотносимый со спокойным, уравновешенным, ироничным Яром… Ну да, это знакомо, азбука кинематографа, многократно обкатанный прием из классических триллеров, где серийным маньяком-убийцей всегда оказывается самый рассудительный и здравый, открытый и улыбчивый, донельзя нормальный, старый знакомый, свой. Так всегда страшнее. А у меня ребенок.

Она, конечно, уже заливалась вовсю, орала в полный голос, а я ничего не слышала, пока не подошла вплотную к порогу, и нечего изображать из себя настроенную на особую волну, автоматически заботливую, почти биологическую мать. Хорошо хоть, не смогла встать в комбинезоне и нырнуть рыбкой в дощатый пол, но колыбель раскачала как следует, словно лодку в девятибалльный шторм. В неплотно прикрытых ставнях свистел сквозняк, печка потухла, помещение выстудилось чуть ли не до уличной температуры. А я в это время распивала чай — неизвестно с кем. И неизвестно, чем это кончится.

Пока я ее укачивала, пока уговаривала заткнуться, потерпеть, пускай я хотя бы закрою окна и разворошу жар, сейчас, сейчас пойдем на кухню, нет, ну надо же до чего прожорливое существо! — он, конечно, смотрел. Наблюдал с исследовательским интересом, теперь уже вблизи; не исключено, кстати, что Отс вместе с Иллэ и Ташей, перед тем как исчезнуть, понатыкали тут повсюду скрытых камер, если не сделали этого в первые же дни. Теоретически он мог и всю дорогу наслаждаться картинкой. Но сейчас у нас практическая фаза. И надо быть внимательной, бдительной, собранной в кулак, готовой ко всему.

— Да тише ты! Уже, уже идем варить твою кашу…

И вдруг она ни с того ни с сего послушалась, замолчала — я даже успела удивиться. Раскрыла во всю ширь и глубину свои черные глазищи. Уставилась куда-то за мое плечо.

— Похожа на тебя, — сказал Яр. — Красивая.

Улыбнулся.

* * *

— Еще раз. Еще раз, я сказала!.. Сцена та же. Виктор, левее. Пашка, ты готов? Работаем. Мотор!.. Пашка!!!

— Да не ори ты, аккумулятор сдох. Сейчас поменяю, и работаем.

— Давай быстро. Не мог раньше поменять?

— Ни фига, нужно до конца разряжать, дольше прослужит. Сколько сегодня еще снимаем?

— Две сцены, кроме этой. Шевелись ты!

— Каждой по десять дублей? Это я так, уточняю.

— Козел.

— Марина Ивановна, можно вас на секундочку? Мне сегодня нужно пораньше уйти. Видите ли, приезжает подруга, и…

— Ася, это замечательно, а что у Наташи лицо поплыло, вы не видите?!

— Жарко же. Я поправлю сейчас! Только, пожалуйста…

— Идите поправьте. Быстро. Всем приготовиться! Сцена шестнадцатая, дубль седьмой. Мотор!.. Стоп-стоп-стоп. Наташа!

— Что-то не так?

— Все так, попробуй сделать то же самое, но с человеческим лицом.

— Марина, но вы же сами говорили: минимум эмоций.

— Минимум эмоций на человеческом, черт возьми, лице! У кого ты была на курсе?

— А вам зачем?

— Уже незачем. Можешь быть свободна. Совсем. Все претензии решай через Игоря Эдуардовича. Снимаем сцену номер восемь, Володя еще трезвый, надеюсь?

— А если уже бухой, ты и его уволишь?

— Пашка, заткнись. Не твое козлиное дело. Знаешь ведь, я с недозвездами не работаю.

— Да ладно, я вообще молчу.

— Володя, готов? Почему это не в гриме?! Девочки, в чем дело? Ася!

— Аси нету, вы ее отпустили.

— Я не… Хорошо, Валя, сделай ему лицо, быстро! Солнце уходит. Пашка, ты чего?!

— Солнце уже ушло. Как будто сама не видишь.

— Н-да… осень, блин. Колян, Петрович, Толик, выставляйте свет. Живо! Чего? На фиг вашу пулю!!! Всей группе пока перекур. Чего тебе, Танька?

— Маринка, я все понимаю, но за Наталью Эдуардыч тебя убьет. Ты хоть знаешь, кто насчет нее звонил?

— Ты не поверишь, насколько мне фиолетово. Она же ничего не умеет. Ни черта вообще.

— Марина Ивановна, подпишите накладную по смете.

— Прямо сейчас?!

— Из министерства еще вчера требовали.

— Сволочи. Давайте сюда.

— То есть ты это серьезно? И что теперь? Заявлять повторный кастинг?

— Давай повторный… То есть нет. Подожди. Не надо пока.

— Правильно, остынь, может, еще передумаешь.

— Смеешься? Ни фига. Просто мне, Танька, тоже иногда звонят… всякие… черт, а мало ли. Короче, на завтра объявишь группе выходной, а мы с тобой в Аннинку, на хореографическое… Перекур окончен! Восьмая сцена, дубль первый, Володя, ближе к центру, правый свет повыше, Пашка, блин, козел, где ты там? Работаем, мотор!

* * *

— Красивый у тебя кулон.

— Мне тоже нравится. Спасибо, Яр.

Кивнул с улыбкой, закрепляя маленькую двусмысленность моего «спасибо». Я поправила на груди кулон, надетый поверх свитера, яшма в коже идет к шерсти крупной вязки, не кажется на ее фоне слишком массивной. Задуманный как раз для подобной фразы, прозвучавшей вхолостую, в молоко. Нет, так не пойдет. Двусмысленностей больше не будет.

— Ты знал, что я здесь. Правда же, знал?

Внимание. Соврет?

Яр сидел у печки, вороша угли кочергой, и малышка, устроившись рядом со мной на кровати, серьезно и внимательно наблюдала за ним.

Обернулся с обезоруживающей улыбкой:

— Знал.

— Откуда?

— Юля позвонила, сразу, как ты пропала. И я поехал искать. Вокзал, кассы, проводник поезда… просто.

Я кивала, как будто верила. Ну да, мы же знаем, у Яра есть хобби: чуть что ехать за тысячи километров, разыскивать, спасать, для того он и существует в моей жизни, поскольку программа-максимум — увезти меня с собой — никогда ему не удавалась и в этот раз не удастся тоже. Всё сходится. Если не обращать внимания на неувязку в пару месяцев, которые почему-то понадобились ему для таких простых поисков.

— Кстати, как она там, твоя Юля?

— Не знаю, я давно ее не видел. Никакая она не моя, просто очень талантливая девочка, я ее случайно заметил на кастинге для одного телешоу, она туда и не прошла, по-моему… Совершенно необыкновенная. Зря ты так с ней.

— А что я, по-твоему, могла для нее сделать?

— Не знаю… По крайней мере не бросать вот так.

— Перестань. Думаю, она это пережила.

— Да, конечно.

Подбросил пару коротких поленьев, надо же, как здорово мы умеем обращаться с этнической трехногой печью. Веселый уютный треск, теплые отблески на мужских скулах, теплое тельце ребенка тут же, под рукой. Яр ни на секунду не удивился тому, что она у меня есть, маленькая. И между прочим, до сих пор не спросил, как ее зовут — черт возьми, я затруднилась бы ответить.

— Что-то ты не рассказываешь про своих детей, — вот так, превентивно, на шаг вперед. — Уже, наверное, в школу ходят?

— Магдаленка во втором классе. Ясь через год пойдет… или через два. Как Агнешка решит, они же с ней остались.

Навстречу моему недоуменному взгляду — его безмятежный:

— Мы уже года три как развелись. Ты не знала?

— Нет… откуда?

— Черт, почему-то все время кажется, что ты должна все обо мне знать. А тебе, наверное, и не особенно интересно.

— Нет, почему…

Хотя, по большому счету, — да. Никогда я его не отслеживала, не расспрашивала общих знакомых, даже почти не цеплялась за имя, случайно встреченное в новостях культуры или шоу-бизнеса. Не потому, что он так мало значил для меня, — просто его жизнь изначально казалась мне статичной, неизменной в промежутках между нашими встречами, незыблемой, словно застывшей в куске янтаря. Яр женился, у Яра дочка, у Яра сын — вся эта информация, любовно доносимая до меня доброжелателями, проходила сквозь сознание, как вода через москитную сетку, не оставляя следа. Этого все равно не могло быть по-настоящему, а потому это и не имело значения.

Вот и пожалуйста. Свободный мужчина у моего очага. Точно в той же степени мой, как маленькая девочка с черными глазами — моя дочь. Почему бы и нет?

Потому что все это придумала не я. Не люблю. Не приемлю.

К тому же я так и не разобралась до конца, с какой целью это придумано. И какими средствами осуществлено.

— А ты? Ты что, прямо так уж подробно интересовался мной? Гуглил мои проекты, отслеживал перемещения?

— Ну, не до такой степени… то есть да, почти. Ты у меня всегда была, Маринка. Если со мной не всегда, то у меня — точно.

— Никогда меня у тебя не было.

Вздрогнул. Кажется, обжегся. Наконец-то пропала обаятельнейшая, все объясняющая улыбка. Ничем он не заслужил такого безжалостного, хлесткого, убийственного тона. Но чем несправедливее, тем лучше. Тем раньше он скажет мне всю правду.

— Какого черта ты все это устроил, Яр? Откуда у тебя картины Михайля — Оля подарила? А письма? Дала посмотреть? Или сам взял, ненавязчиво, ненадолго, ознакомиться с почерком и стилем?!

Перевела дыхание — быстро, быстро, не останавливаться, не дать ему опомниться:

— Давно ты знаешь Отса — сошлись на почве любви к кино, да? Где он сейчас, и его девочка, и старуха, они и вправду здесь живут или так, нанял массовку? Кстати, почему именно это место? Понравилось название?!

Яр пока молчал. В микропаузе моего вдоха удивленно всплакнула маленькая — никогда она не видела и не слышала меня такой.

— И, главное, откуда… Чей это ребенок?!!

Он смотрел — нет, не ошеломленно, не обескураженно, даже не очень удивленно. Знакомо смотрел: такой точно взгляд появлялся у Яра всякий раз, когда в его присутствии на меня накатывало, когда захлестывало, обещало вот-вот пробить… и натыкалось на ироничную и сочувственную, прищуренную, непробиваемую стену. Под этим взглядом любая трагедия обращалась в шутку, а любой конфликт пустел изнутри, как яичная скорлупа. Не переживай из-за ерунды, говорил Яр. Или еще что-нибудь столь же банальное, бессмысленное и непобедимое.

И вот сейчас он тоже так смотрел и молчал, и делалось очевидным: я полная идиотка, все мои обвинения голословны, а выводы основаны на дурацкой конспирологии, смешной, недостоверной, закольцованной на себя. Проще говоря, я сама все это выдумала — от начала и до конца. Увязла в собственных умопостроениях, как муха в янтаре.

Малышка, передумавшая плакать, но еще не до конца уверенная в этом, сосредоточенно мусолила край лоскутного одеяла.

— Пойдем погуляем, — предложил Яр.

Поднялся с корточек и выпрямился во весь рост.

* * *

Юлька? Это ты?!

Ну Ирина дает. Описала мне какую-то гламурную фифу, журналисточку всю из себя — а это, оказывается, ты. Я фигею с моей супружницы, честное слово. Она тебя в тот раз хоть накормила?.. Ага, ври больше. Пошли на кухню, я тебя сам накормлю. Пельмени будешь? Или ты на диете, как все балетные? Уже нет?.. Вот и замечательно.

Ирка хорошая, ты не обращай внимания, если что. Какого она мне парня родила! Видала? Идем покажу. То есть нет, он сейчас типа засыпает, Ирка нас убьет.

А я тогда забыл, ты уж прости, напрочь вылетело из головы. Поминали с ребятами Володьку, годовщина была… подожди, Володьку ты должна помнить, он же как бы твой партнер тогда был, на той Маринкиной последней картине. Блин, как вспомню… Стой. А почему Ирка говорила, будто ты приходила о ней расспрашивать? В смысле, о Марине?

Ага. Понятно. Я всегда знал, что моя Ирина умная баба.

Значит, так. Я на Марину не стучал. Вот это напишешь в самом начале своей книжки, в предисловии, жирным шрифтом, поняла? Да, нас с ней тогда потягали по кабинетам, еще до судов обрабатывали и так и эдак — но я не стучал, ни разу, ни на полстолько, сыном клянусь! И на судах не показывал ничего, кроме правды, блин, можешь убедиться, теперь, в принципе, реально пробить доступ к архивам, хотя, конечно, тоже поимеют сначала во всех позах. Но если ты собираешься писать по-взрослому, то пробивай, есть смысл.

Пересматривал я, кстати, недавно эту «Морду». Ну и что, спрашивается? Что мы там показали такого, из-за чего могло где-то что-то измениться? Новости смотришь? Вон, на Кавказе опять точно такая же война. И фильмов аналогичных снимают немеряно на международные гранты, и никому от этого ни холодно ни жарко. А люди жизнью рискуют — слышала, может, на той неделе французского оператора застрелили? Ну и будет фамилия в рамочке в титрах, ну, вдове, наверное, страховку выплатят, потому что француз, а у нас бы и так обошлось. И все, больше никаких ощутимых последствий! Если подумать, нам с Маринкой родное государство еще и услугу оказало, дало почувствовать, блин, собственную значимость. А так — бессмысленно все. Вот мотаешься, снимаешь всякую пургу… О, Юлька, живем, у меня еще пол-литра, оказывается, осталось со вчерашнего! Давай? Ну, слушай, будь другом: если с другом, Ирка еще поймет…

Что? Про нашу с Мариной семейную жизнь? И охота тебе страдать фигней? Не было у нас никакой семейной жизни. Чисто работали вместе. Маринка — она ведь лошадь была. Ее никогда ничего не интересовало, кроме работы. Пашка всегда под боком, картинка всегда качественная, удобно, чтобы далеко не бегать. Ну, и перепихнуться опять же по-быстрому, не отходя от кассы… извини, Юлька, ты этого, конечно, не записывай. Если у нее появлялся на горизонте какой-нибудь и вправду вариант, козел Пашка мгновенно терял актуальность. Прикидываешь, малая, я до сорока пяти дожил, прежде чем допер, что и мной можно как-то дорожить, ревновать меня, хотеть от меня ребенка, и даже, не побоюсь этого слова, любить… А ты — семейная жизнь.

Она? Да никого она не любила. Я по крайней мере был ей нужен для работы, а с остальными она и вовсе не церемонилась, попользовалась и затирала на фиг, знаешь, как рабочий материал на кассете затирают? Если кто-то из мужиков для нее что-нибудь и значил, так это, наверное, только тот художник, я его и не знал почти. И то, думаю, чисто потому, что он с ней не спал; пурга это все про одинаковые глаза, букву М и тому подобные примочки. Да, и еще он умер вовремя, в сорок два, как все гении… блин, ей же тоже тогда как раз и стукнуло сорок два. Юлька, прикинь, а мне уже сорок восемь с половиной! Долго жить буду. За это по-любому надо выпить. Ну? Злая ты. Ладно, тогда я сам. Черт, сейчас придет Ирина и такое устроит…

А теперь ты мне скажи, малая: тебе тоже кажется, что Маринка нас всех тогда кинула? По-моему, так она имела право. На все что угодно. Мы же ее по-настоящему достали, ее всю жизнь доставали с особым упорством, вот только нашей тогдашней группе это наконец удалось. Последняя капля, соломинка на спине у верблюда, ну ты поняла. По-хорошему, нас всех убить мало за нее. Ну, кроме тебя, ты-то была чистый ребенок с вот такими глазенками, не понимала ни черта… Стоп, Юлька. А ты сама тогда?.. Черт, выветрилось из головы совсем, вот это смотрю на тебя и думаю: что не так?.. Ну и слава Богу.

И меня тоже. Это я ее кинул, я — Марину, а не наоборот. Я должен был что-то сделать, остановить ее, перехватить, блин, на вокзале, мог бы догадаться. Никто не знал ее так хорошо, как я, она же выскочила за меня, чтоб не соврать, в двадцать один год, и с тех пор мы практически все время были вместе, развод-шмаразвод, какая, блин, разница… Черт, да чего уж теперь.

Но я на нее не стучал! Ты запомнила, Юлька?! Это важно, это самое главное. Маринка, по-моему, так и не поверила… хотя я ей говорил тысячу раз. Я козел, я подлец, я бухая свинья, прости, Юлька, — но я ни разу не стукач. Не стукач!

…Ирочка? А мы тут… Познакомься, это Юля, мы вместе работали на одном проекте. Ну да, именно коллега — а ты что подумала?..

* * *

— Но ты же его хоронил. Ведь правда?

— Ну, не сказать, что прямо я… Оля хоронила. Я немного помог ей по организационным делам, так, мелочи.

— И ты видел его мертвым.

— Что?

— Ничего, прости. Тут странно, Яр. Скажи, а ты когда-нибудь раньше слышал это название — Поддубовая-5? Например, от Михайля?

— От проводника того поезда, когда искал тебя. И сразу понял, что это и вправду была ты… не знаю почему. Может быть, и да, слышал раньше. Но не помню точно.

— Кстати, когда ты разговаривал с тем проводником?

— Тогда же. Почти сразу после того, как ты пропала. Я быстро его нашел.

— А почему…

— Я подумал, что тебе нужно немного побыть одной. Нет?

— Да.

Он шел рядом, поскрипывая в такт моих шагов, легко и уверенно толкая перед собой плетеную коляску. Все он говорил правильно, все разрозненное сходилось, всему непостижимому отыскивались пояснения… На самом деле ничего по-настоящему убедительного, такого, что опровергало бы мои подозрения и разрешало бы сомнения, он не сказал. Просто мне очень хотелось поверить, что Яр — это Яр. Прежний, неизменный, надежный и невозмутимый. Что он оказался здесь пускай не случайно, но вполне закономерно и логично, а к тому, странному, необъяснимому, он отношения не имеет. Что я теперь не одна — против всего этого.

Зимний лес покачивал кружевными ветвями, мы с Яром шли по тропинке одним танцевальным шагом, в одном общем ритме, легко катилась коляска по утоптанному снегу, крепко спала девочка с полупрозрачными веками над бездонными глазами — и я рассказывала ему об всем. Так было хорошо и правильно. Так было всегда, если не считать нескольких пускай долгих, но маловажных перерывов. Наше с ним время застыло в янтаре, а потому сохранилось насовсем, неизменное, нетленное, настоящее. Теплое и почти живое.

— Дашь мне почитать, хорошо?

— Это только первый вариант. Боюсь, его еще править и править.

— Говоришь, я там есть?

— Ты?.. Да как тебе сказать. Там всё придумано. Всё и все.

— Так еще интереснее.

— Думаешь?

— Знаю.

— Всегда ты все знаешь. Когда ты здесь появился, я даже подумала, что это ты… придумал все это.

— Я догадался. Смотрела на меня, как на маньяка-убийцу.

— Ну слушай!.. Кто-то же это сделал. Спланировал, рассчитал по пунктам — ради чего?

— Наверное, чтобы ты написала свой сценарий. Ты же его написала.

— А ребенок?! Я не знаю, что с ней делать.

— Ну, судя по всему, ты неплохо справляешься. А памперсов мы купим еще.

— Где?

— В городе. Я сам куплю.

— Попробуй.

Он посмотрел удивленно, и я сама удивилась, как это мне могли казаться неразрешимыми проблемами такие простые вещи. Но дело же не в этом, не в памперсах, черт возьми!

— Она чужая, Яр! Я даже не знаю, как ее зовут.

— Написала полный метр, а имени ребенку не придумала?

Смущенно пожала плечами. Заметила вдруг, что мы уже сошли с моего большого круга, с укатанной дорожки, что идем по глубокому снегу, не тронутому ничем, кроме птичьих следов и веточек с шишками и сухими ягодами, насыпавшихся со времени последнего снегопада. Снег, старый, ноздреватый и мощный, как геологический пласт, удерживал нас, не давая провалиться больше чем по щиколотку. Мы с Яром всегда любили гулять по глубокому снегу. Яр хорошо ориентируется в лесу, а я, как всегда, давно потеряла направление, вот здорово, что мне наконец-то есть на кого положиться…

А если все-таки — он?!

Ради того, чтобы я написала сценарий: примем его предположение за признание. А дальше? Может быть, чтобы наконец-то согласилась уехать с ним?

А что, я уже готова. С кем угодно, лишь бы вырваться отсюда, из заколдованного места, где от меня ровным счетом ничего не зависит. Если сейчас произойдет еще что-нибудь из того же логического ряда, хотя о какой логике тут может идти речь, короче, если случится что-нибудь еще — я, наверное, не выдержу. Но меня больше не пробьет, нет, это как раз исключено, потому что рядом Яр. Тогда не знаю что. Наверное, так и задумано. И уже не сделаешь ничего.

— Все, что придумано, уже существует. Помнишь, Яр?

— Да, так Михайль говорил. Правильно?

— Странно, что ты помнишь.

— Продолжаешь меня подозревать?

Улыбнулся; прочертилась морщинка по яркой морозной щеке. Нет, Яр, больше не буду. Надо же хоть кому-нибудь верить.

— Тихо, — перестал улыбаться, притормозил, поднял палец вверх. — Слышишь?

Откуда-то слева, из чащи, из переплетения голых ветвей кустарника, на которых кое-где сохранились черные сморщенные ягоды, донеслись, приближаясь, шум и треск, шаги напролом, междометия и негромкий мат. Яр развернулся всем корпусом на шум, слегка накренив коляску; девочка заворочалась, зашевелила губами, поймала, извернувшись, край одеяла в рот и сонно зачмокала.

Когда я отвела глаза от коляски, человек уже выбрался из кустов, расхристанный, красномордый, заснеженный. Провел кулаком по губам, то ли вытираясь, то ли слизывая снег. Прищурился, сказал неразборчивое.

— То jest zabardzo, — негромко пробормотал Яр.

Я кивнула:

— Забардзо.

Слишком. Куда уж, черт возьми, еще.

Это был Пашка.

* * *

В Министерство культуры,

начальнику Управления по делам кинематографии

Докладная записка

Довожу до Вашего сведения, что ситуация с проектом режиссера и продюсера Марковой М. И. под рабочим названием «Два человека», под реализацию которого сопродюсером Марковой М. И. Губским И. Э. было получено частичное государственное финансирование в размере 50 (пятидесяти) тысяч в эквиваленте, к сожалению, является на сегодняшний момент критической.

1. Как мне стало известно в рабочем порядке, рекомендованные Управлением изменения в сценарий автором Марковой М. И. внесены не были.

2. Предподготовительный период был затянут Марковой М. И. на 2,5 (две с половиной) недели без уважительных причин, в результате чего возникла угроза здоровью членов съемочной группы (ноябрь-месяц).

3. Организация съемочного процесса была проведена с многочисленными нарушениями. В частности, базовая гостиница, забронированная Марковой М. И. на весь съемочный период, не отвечает требованиям санитарно-гигиенических норм.

4. Марковой М. И. был проведен внеплановый кастинг, повлекший за собой списание в брак 14 (четырнадцати) сцен отснятого материала, а также моральную травму молодой актрисы Пелешенко Н. М. и нецелевую выплату компенсации последней из государственных средств.

5. Кандидатура новой исполнительницы главной роли, Струнской Ю. А., несовершеннолетней и не имеющей специального актерского образования, с Управлением не согласована.

6. Съемочный процесс осуществляется Марковой М. И. с неоправданной долей режиссерского давления и произвола. График рабочего дня, закрепленный трудовым законодательством, Марковой М. И. не соблюдается.

7. Обстановка в творческом коллективе нездоровая, процветают производственные конфликты вплоть до рукоприкладства, наблюдается неумеренное употребление алкогольных напитков и моральное разложение. Мои многочисленные попытки обратить внимание Марковой М. И. на данные факты не встретили адекватного понимания.

8. Психическое здоровье Марковой М. И. под вопросом, что подтверждают многочисленные факты (перечень прилагается).

Прошу Вас принять меры.

* * *

Пашка матерился длинно и изобретательно, особенно когда выяснилось, что отогревать его я собираюсь чаем с травами, за отсутствием прочих вариантов. Хотя кто знает, может быть, у старухи Иллэ и припрятано где-то что-нибудь покрепче. Но не искать же, в самом деле, ради какого-то Пашки, козла, неизвестно откуда и слишком уж вовремя свалившегося на мою голову.

Яр морщился, но молчал. Обдумывал. Яр, появлением Пашки нивелированный с роли моего единственного мужчины и друга — или даже возможного автора всего происходящего — до позиции отдельного элемента, янтарной бусины с кусочком прошлого внутри, нанизанной на общую нить. Которую так и не ясно, кто держит в руках.

Не Пашка, это уж точно.

Но и Пашка может что-то знать.

— Рассказывай, как ты сюда попал. Быстро.

— Я? Маринка, ты смеешься?! Я в город шел с базы, свернул не туда, заблудился, блин!.. — незаконченная тирада взмахнула длинным непечатным хвостом. — Уже думал, замерзну тут на хрен. Ты-то здесь откуда?

— Я тут живу. И в первый раз слышу про какую-то базу.

— Лыжная база в лесу. Нормальная, кстати, и недорого. Поддубовая-3 — скажи, прикольное название? Вроде секретного города.

Я коротко переглянулась с Яром. Яр допил чай, отодвинул чашку на середину стола и спросил:

— Ну и где твои лыжи?

Пашка вытаращился удивленно:

— Какие лыжи? Я же в город шел! Посмотреть на цивилизацию, в баре посидеть. Как ты себе представляешь: заваливается мужик в бар в лыжах?

Расхохотался во всю ширь прокуренных, но крепких пока зубов. Пашка. Я вдруг заметила, что он, оказывается, сильно сдал: обрюзгший, красные прожилки на дряблых щеках и в белках мутноватых глаз. И черт его знает, произошло ли это за последние пару месяцев — или он уже много лет выглядел все хуже и хуже, а я не замечала, упорно видела перед собой того парня с операторского, за которого двадцать с чем-то лет назад по дружбе выскочила замуж да так и не расставалась толком с тех пор.

И не то чтобы я так уж сильно ценила его профессионализм, никогда не был Пашка выдающимся кинооператором, да и просто хорошим, если руку на сердце, тоже. О его надежности, каковой я много лет сама себе объясняла наше затянувшееся сотрудничество, после тех Пашкиных показаний, после сдачи рабочих материалов «Морды» речь уже, конечно, не шла… И все равно. Ничего мы не могли с этим поделать. Мы попросту слиплись, увязли друг в друге, как глупые мушки в янтаре. Никогда я не любила янтарь, он и не камень вовсе. Не уверена, что ему найдется место в моем саду.

— А вообще я с тебя тащусь, Маринка, — Пашка сунул в рот горсть орехов, заработал челюстями. — Допрашиваешь, как если бы это я смылся с концами, бросив группу куковать в жуткой глухой дыре. Ты не представляешь, что там было. Какой кипеж поднялся, когда все доперли…

Засмеялся довольно. Ему явно приятно было об этом вспоминать. А мне — любопытно послушать.

— Расскажи.

Заметила краем глаза, как нахмурился Яр. Ему не было ни приятно, ни любопытно. В моей противоестественной, но прочной связке с Пашкой ему не оставалось ни малейшего места. Иностранец, чужой, лишний; ничего, пускай послушает тоже.

— Интересно, да? Я думаю, почти как на своих похоронах побывать. Ну, сначала все друг друга спрашивали, кто тебя видел. Самое смешное, что находились такие — аж до следующего вечера… ты же пятнадцатого смылась, я правильно помню?

— Не знаю, я не помню вообще.

— Точно-точно, я потом вычислил задним числом. Семнадцатого начали конкретно нервничать: съемок нет, из министерства названивают, в гостинице кончилась бронь, выселяют, а транспорта нет. Короче, восемнадцатого приехал Эдуардыч. И только тогда до народа дошло, что ты… ну, совсем. Да, перед тем еще Толик с Петровичем опять подрались, Петрович в реанимацию загремел. Бабы друг другу морды попортили, ну, дело житейское. Мальский, естественно, телеги катал километрами, не знаю даже, куда он их все потом пораспихивал. Смешно было, Маринка, зря ты там где-нибудь поблизости не спряталась, обхохоталась бы. Ну, потом Эдуардыч как-то все разрулил, вывезли нас оттуда, разогнали по домам, а бабло до сих пор обещают, — Пашка снова захихикал, действительно, что может быть смешнее. И вдруг посерьезнел, словно сменился план на раскадровке. — Да, ты, наверное, не в курсе. В последний день твоя девочка пропала.

Вскинул голову Яр. Я напряглась, чувствуя, что вот оно наконец проявляет себя, проглядывает на свет — червоточина, черное вкрапление внутри медового янтаря, маленькая мушка, вечность назад принесенная в жертву его будущей уникальности и ценности — а этого нельзя, нельзя никогда, и лучше не слышать:

— Какая девочка?

— Ну, твоя, балетная. Юлька.

— Как пропала?! — вступил Яр, и Пашка перевел на него взгляд недоуменно, а затем на его лице зримо отразилась логическая цепочка, кивнул понимающе:

— Да примерно так же, как и Маринка. Все вещи остались в номере, а ее нет нигде, и уже автобусам отходить… Потом заявили, конечно, в милицию. Вроде бы ее видели какие-то свидетели где-то на вокзале. Но, короче, так и не нашли, — обернулся ко мне. — Как и тебя, кстати.

Я повернула голову:

— Она же тебе звонила, Яр.

Он повторил без интонации, отзвуком, эхом:

— Звонила.

Прикрыл глаза, шевельнул губами, вспоминая, прикидывая. Посмотрел в упор:

— Шестнадцатого. А потом я, когда приехал, не смог ей дозвониться. И… не придал значения. Я искал тебя.

И стало очень тихо. Надо было принять, понять, осмыслить. Юля, единственная, кто имел хоть какое-то значение там, в отброшенном за ненадобностью мире, за границей заколдованного леса, зимы, станции Поддубовая-5. Моя осознанная и признанная вина перед ней, девочкой, которая светилась, — оказалась в разы страшнее и непоправимее, чем я думала. И уже поздно куда-то бежать, что-то делать, даже если б я и могла; слишком давно, древняя сосновая смола застыла в неизменную каменную данность, и придется с этим жить дальше.

Теперь понятно, зачем он тут оказался, Пашка. Видимо, я должна была узнать именно от него: роли расписаны четко, поворотные пункты точно расставлены по ключевым сценам. И Яр тоже узнал от Пашки, только что, — чем и доказал свою непричастность к авторству этой постановки. Ну хорошо. Посмотрим, кто появится следующим. Что будет дальше. Надо же, а я сомневалась, произойдет ли хоть что-нибудь.

А маленькая давно не подавала голоса, вспомнила я со внезапной паникой, как о невыключенном утюге, тоже мне, ситуативная мать; а если она уже надрывается черт-те сколько?! А я сижу тут на кухне, пью чай, треплюсь и не слышу… Набросила на плечи гардус, кивнула, ничего не объясняя, Пашке с Яром, вышла в зимнюю вечернюю мглу, в несколько скрипов по снегу проскочила к себе. Не спишь?

Она не спала и не плакала, сидела в колыбели и сосредоточенно вертела в пальчиках свою любимую игрушку — яшмовый кулон. На кожаной оправе давно вилось по кругу дополнительное тиснение от четырех новеньких острых зубов. Подняла головку, улыбнулась, что-то сказала весело и беззаботно.

Я взяла ее на руки, завернула в одеяло — нечего возиться с комбинезоном, тут два шага всего. Интересно, кстати, где мы размещаем Пашку — тоже у Отса, рядом с коллекцией? Да ну, что за чушь, не собирается же и он здесь навеки поселиться. Взбежала по крыльцу, мимолетно вспомнив старуху Иллэ: так странно, казалась вечной, а теперь уже, наверное, больше никогда сюда не вернется. Вошла на кухню, и Пашка с Яром синхронно подняли головы навстречу.

— Проснулась? — риторически спросил Яр.

Пашка не спросил ничего. Смотрел на маленькую, не отрываясь, как будто видел впервые; а впрочем, он действительно ее впервые и видел, что он мог разглядеть тогда, в лесу, в глубине плетеного сооружения на полозьях, меньше всего похожего на детскую коляску, заблудившийся, полузамерзший, деморализованный?.. И потом, это же Пашка. До него всегда медленно доходили самые очевидные вещи.

— Маринка, — наконец выговорил он.

Это слово прозвучало не то обвинением, не то укором, не то краткой историей жизни с полным комплектом воспоминаний и длинных взаимных счетов. Чем угодно, только не моим, простым и обычным, именем.

* * *

Янтарь — смола ископаемой сосны эпохи мела и эоцена, очень давно, как раз когда вымерли динозавры. Название литовское, окраска от золотистой и медовой до красновато-коричневой. Еще бывает белый (костяной), черный, слоистый, облачный, пенистый. Блестящий или реже матовый, и часто с инклюзами — включениями растений, пауков, клещей, насекомых.

Его можно растворить в спирте или ацетоне, можно поджечь в пламени свечи, и пускай себе горит со всеми своими инклюзами, а мы вдохнем напоследок аромат смолы, и ни о чем не будем жалеть. А если потереть, потревожить, то возникнет электрический разряд, затрещит, заискрит, ударит током… не больно. Чтобы по-настоящему больно — это не к янтарю.

Ну, где ты там застрял? Долго еще собрался разглядывать в лупу этих несчастных мошек? Им все равно ничем уже не поможешь. Летим.

У меня тут есть кое-что поинтереснее янтаря.

Глава третья

ФЛЮОРИТ

— Так давай снимем. Эдуардыч найдет бабло…

— Смеешься?

— Почему? Эдуардыч тебе и не такое прощал. Он же знает, что ты крейзи, как все гении.

— Сам ты крейзи.

— Дык с кем поведешься.

Пашка довольно расхохотался; доносившийся из-за двух ставен и одного стекла звук усилился, и я почти физически почувствовала, как напрягается Яр, как щелкает пультом, прибавляя громкость на видеоплеере. Яр, которого мало что в мире могло вывести из себя.

Пашка приходил ко мне ночью, и мы, конечно, переспали, и нам было, кажется, хорошо — черт, я ничего не помнила точно, я же спала, я так до конца и не проснулась, и в какой-то момент — приснившийся, настоящий? — вроде бы даже усомнилась: а может, и не он, может, Яр?.. И поразилась жуткому равнодушию этой мысли. А затем заплакала девочка, потому Пашка, наверное, и не остался; едва одевшись, бежал во тьму, в мороз, и я не удивилась бы, если б к утру его уже не было здесь вообще.

Но Пашка был. Не знаю, где именно он переночевал, но с утра, когда я выскочила в зимнюю кухню нагреть воды для молочной смеси, он уже вовсю хозяйничал там, варил кофе, заглядывал во все кастрюли, баночки и коробки, пробовал пальцем что-то тягучее, нюхал щепотки трав. И мы как-то сразу, без неловких пауз, вступили в легкую, ни к чему не обязывающую болтовню, позавтракали вдвоем, потом переместились ко мне, и маленькая тянулась за дразнящей Пашкиной пятерней, похожей на шевелящегося спрута, и смеялась вместе с нами — а потом я взяла да и рассказала ему про сценарий. И Пашка тут же предложил: давай снимем. Он всегда вызывался работать со мной мгновенно, на этапе неоформленной еще идеи, уж точно до того, как читал сценарий.

Я болтала с ним, и наползало странное, обманчивое ощущение, будто мир наконец разомкнулся. Что где-то там, за пределами некоего радиуса, очерченного вечной зимой и кружевным заколдованным лесом, по-прежнему идет жизнь, клубятся интересные события, даже снимают кино! Веселая работа для легких на подъем рисковых людей. Было что обсудить, распланировать, задумать — а там рвануть и попытаться. Как будто и не было ничего. Никаких загадок, никаких несообразностей и чуждых закономерностей искаженного и замкнутого мира станции Поддубовая-5, потерявшей актуальность и силу. Поскольку я уже написала сценарий. Почти собрала воедино свой будущий сад камней.

Но совсем рядом, за окном, во флигеле Отса, то и дело нервно подкручивая громкость, смотрел кино Яр. Не должен он смотреть сейчас кино, с чего это вдруг, мало ли существует занятий, более подходящих моменту; да его вообще не должно сейчас здесь быть. Но он был, они находились тут оба, на общей, слишком тесной для них территории, и ничем хорошим это кончиться по определению не могло.

Маленькая подтянулась, взялась обеими ручками за край колыбели и резким, уже привычным усилием продемонстрировала свой главный на нынешний момент фокус, не побитый пока рекорд, последнее достижение. Пашка придержал ногой накренившуюся колыбель. Малышка стояла — такая взрослая, розовощекая, гордая собой.

— Классная девка, — сказал Пашка, и в голосе его отчетливо прозвучала смесь зависти и ностальгии. — Ты молодец, Маринка. Я всегда знал.

Протянул руку, и маленькая, изловчившись, схватила его за палец, не пошатнувшись на крепких, широко расставленных ножках.

* * *

А почему именно мы должны были ее искать? Она забрала документы, подписала обходной лист. Хотя у нее задолженность осталась по библиотеке, две книги, «Краткая история танца» и Мопассан — кстати, вы не в курсе, может, их нашли в ее вещах? А то ведь знаете как оно сейчас, фонды практически не пополняются…

Хорошая девочка, да. Нам всем очень жаль. Мы так за нее радовались! Мы всегда очень рады, когда кому-нибудь из учениц выпадает шанс. Ведь с трудоустройством в нашей профессии всегда тяжело, особенно если вдруг без блата, потому и приветствуем участие во всяких творческих конкурсах, кастингах, отборах для работы за границей. В прошлом году Юленька чуть было не прошла кастинг в популярное ревю. А помните телешоу «Магия танца» на первом канале? Ну да, уже давно, лет десять назад, но ведь вся страна смотрела! Так вот, Олечка Бойченко — это она в журнале «Elle», видите? — тоже наша девочка. Конечно, теперь ее подзабыли, но у нее и сейчас очень много приглашений в разные проекты, в ночные клубы, на корпоративные праздники!.. И другие девочки понимают, что им есть куда расти. Они у нас все очень дружат между собой! Всем училищем праздновали, когда Юленьку пригласили сниматься в кино. Кто ж мог подумать, какой ужас, прости Господи…

Знаете, а ведь она мне сразу не понравилась. Та режиссерша, как ее, говорите? Да, Маркова Марина. Черная, страшная, на людей кидалась чуть что. Ну да, иногда девочки подшучивают друг над другом, ну прицепят что-нибудь к платью, ну подложат битого стекла в пуанты… они же совсем дети еще. Но как эта жуткая женщина на них вызверилась тогда!.. И знаете, что я думаю? Это она подговорила Юленьку забрать документы. Юле же два года еще оставалось, училась хорошо, шла на золотой аттестат. Но вы же сами понимаете — кино. Все девочки хотят быть кинозвездами, Господи прости…

А вы уверены? Вы точно знаете, что она, эта Марина, правда из кино? А то у нас тут разное говорят. Она ведь тоже, я слышала, пропала, как и наша Юленька… не дай Бог.

Зачем в отделение? Я уже вам все рассказала, что знала. При чем тут вообще наше учебное заведение, хотела бы я знать? Мы меньше всего хотели бы фигурировать… Наша Аннинка, Анненское хореографическое училище, между прочим, древнейшее в стране, у нас традиции! Мы даем девочкам творческую профессию, открываем перед ними широкую дорогу!

Вы бы лучше разобрались как следует с этой, якобы из кино…

* * *

У Пашки все оказалось просто. Прозвонить справочную на предмет расписания поездов, оформить заказ на остановку по требованию (он клялся, что на железной дороге с незапамятных времен существует такая услуга), собрать вещи и в нужный момент быть на станции, делов-то. Я слушала, кивала и постепенно проникалась: он прав. Я не могла уехать только потому, что осталась одна с маленькой. А теперь, когда со мной, черт возьми, сразу двое мужчин, помощников и носильщиков, — почему бы и нет?

Вырваться наконец отсюда, потому что сколько можно?! Вернуться, поразить всех наповал своим возвращением и воскрешением еще вернее, чем исчезновением и давно всеми признанной гибелью. А там, поймав момент массового поражения и ступора, всех построить, нагнуть, запрячь, заставить работать в едином механизме. Запустить и снять фильм. Тем более что все уже придумано.

Возможно, так и было спланировано с самого начала. Но мне надоело разгадывать чужие ребусы. Будем считать, что в данном случае совпали цели и желания. Мои с неизвестно чьими.

Пашка завеялся куда-то — договариваться, звонить, а может, и так, в туалет. Я добыла из-под лежанки парижскую сумку — когда он был, если был вообще, этот Париж? — сплющенную в длинный блин за ненадобностью пятого измерения. Положила в отдельный карман маленький белый ноутбук. По-хорошему, перед редактурой сценарий надо распечатать, увидеть на бумаге. На первом же встречном принтере. Так, что у нас еще из необходимых вещей?

Маленькая наблюдала за моими сборами медленными движениями черных глаз из-под периодически смыкающихся век. Она хотела спать, уже засыпала. В это время мы с ней обычно выходили на прогулку.

За спиной скрипнула створка, впуская высокую и широкую, как дверной проем, струю холодного воздуха. Как будто непонятно, что здесь ребенок, что дверь нужно прикрывать за собой, едва проскользнув внутрь, какой же ты все-таки козел!..

Гневно обернулась навстречу.

— Ты не идешь гулять? — спросил Яр.

— Дверь закрой!

Выкрикнула заготовленное по инерции, тем более что какая разница, кто из них. Яр спохватился, аккуратно прикрыл створку. Малышка вздрогнула от моего крика и снова опустила веки, похожие на блюдца из мутного стекла.

Он подошел ко мне, по дороге споткнулся о распластанную сумку, посмотрел на нее недоуменно, словно припоминая, что же это такое может быть. Перевел глаза на засыпающую девочку, затем в угол под ставнями, где стояла картина Михайля; мой взгляд следовал за его, след в след, словно по тропе, прокладываемой через минное поле. И тем более неожиданно наши глаза встретились.

— Ты уезжаешь? — коротко спросил Яр. — С ним?

— Не неси ерунду. Мы все вместе уезжаем. Или ты собирался так здесь и жить, на этой Поддубовой-5?

— Я ничего не собирался.

— Вот именно! — я заводилась, и это было странно, Яр никогда меня не доводил, он всегда, наоборот, не давал завестись, не позволял захлестнуть и пробить. — Ты сидишь и тупо смотришь кино, как будто тебя ничего не интересует. А надо что-то делать! Я прожила в этом кошмаре три месяца и не свихнулась, но я не могу больше!..

Яр должен был что-нибудь сказать. Например, он мог бы отпустить какую-то польскую шуточку, это срабатывало безотказно. Вообще-то он редко говорил при мне по-польски, сознательно сводя к минимуму свой иностранный шарм, имманентное и незаслуженное мужское преимущество. Или просто улыбнуться, заглянуть в глаза, провести ладонью по щеке, как он всегда умел. Мог бы, должен был — но молчал, не трогался с места, и я не понимала, я отказывалась понимать!.. И заводилась еще больше, набирала обороты, при этом четко, будто под ярким зимним солнцем, осознавая: все равно не пробьет. Фальшивка, обманка, холостые обороты — на изнеможение. Почему он молчит? Почему не делает ничего?!

Он шагнул вперед и толкнул меня в грудь — резко, сильно, зло, непостижимо, — и я не удержалась на ногах, растянулась поперек лежанки, больно стукнувшись спиной о ее край, и, стиснув зубы, сдержала вскрик, потому что маленькая же, и вскинула глаза с гремучей смесью гнева и изумления. Но взгляду не хватило пространства, взлетной полосы для разгона. Потому что Яр уже был слишком, слишком близко. Уже нависал вплотную, опершись на локоть, уже расстегивал грубым и точным движением молнию на моих джинсах — и я тоже рванулась к его поясу; почему-то в кино герои прежде всего избавляются от верха одежды, да кому он мешает на самом деле, верх, вот черт, застежка на ремне, как ее там, щелк, быстрее, быстрее…

Что-то ритмично стучало там, за окном, наверное, ставня, я же разбила тогда стекло, и Яр тоже разбил, теперь во флигеле сквозняк, продувает из конца в конец… Стучало все сильнее, все настойчивее, и на стук наложился свист, громкий, пронзительный, переходящий в завывание, страшный голос холодного зимнего ветра. Жарко, стянуть свитер через голову, отбросить в сторону, неизвестно куда, быстрее, слышишь, еще быстрее!..

Прижалась, приникла, прилипла к нему. Мне все еще было жарко, но Яр уже нащупал на полу и подтянул до груди лоскутное одеяло. Тут и распахнулась дверь, впуская ледяной ветер, клубы мелких снежинок и Пашку в расстегнутой куртке и с непокрытой головой, тяжело переводящего дыхание.

— Ну слава богу, — выдохнул он после естественной паузы: и насмешливо, и с облегчением. — Я уже думал, вы в лес пошли. Видали, что делается?

Я завернулась в край одеяла и приподнялась к окну. Увидела неясную белую муть. Кивнула Пашке:

— Ничего себе.

* * *

Вот эта комната, мадемуазель. Окна выходят на Сену, здесь настоящий старый Париж, не с открыток для туристов, а истинный, для тех, кто понимает. С кинофестивалем в те годы работала Мариз, моя давняя подруга, и она всегда селила участников в нашей гостинице. Большинство не ценило, нет. Особенно из стран бывшего соцлагеря, Восточная Европа, я имею в виду, про русских вообще молчу. Эти люди понимают только деньги, пьянку и гламур. Потому у них и кино такое. Не принимайте на свой счет, мадемуазель, в вас-то чувствуется порода. Готова поспорить, ваша прабабушка была графиня, из эмигрантов… нет? В таком случае… О да, русский балет! Я должна была догадаться.

Окна мы сменили два года назад. Раньше были обычные рамы, не металлопластик, и над ними полосатые маркизы, очень стильные, вы можете посмотреть на фотографиях внизу. Лично я была за то, чтобы заказать новые по тем же эскизам, однако хозяин решил иначе. Все должно меняться, жизнь не стоит на месте. Но тогда маркизы еще были, и она любила сидеть в их тени одна, облокотившись на подоконник, когда все другие пьянствовали в номерах. Удивительная женщина. Она понимала Париж, понимала настоящее. Как ее звали, напомните?.. Марина, да, конечно, Марина.

Однажды она сказала мне: Валери, вы в вашей стране умеете так красиво, так спокойно, так правильно жить. И при этом ваши режиссеры снимают великое кино. Ей было трудно соединить в уме, как такое возможно. У вас великое получается только на сопротивлении, на пределе, на грани, когда жить уже нельзя, и все равно никто не ценит сразу.

Она очень устала, эта женщина, Марина. Она хотела успеха, славы, признания, хотела любви. Но всего этого нельзя хотеть, оно приходит только само, когда не ожидаешь. Она спугнула свой успех и свою любовь. Я все видела, я всегда вижу все, что происходит в нашей гостинице. Хозяин говорит мне: Валери, вы — ее душа. Мой сын хочет, чтобы я бросила работу здесь, уехала к нему, на Лазурный Берег. Но разве это возможно?

В тот день у них был показ, она привезла свой фильм, не помню, какое-то короткое название. Женщина-режиссер — я не совсем это понимаю. Вечные нервы, вечная борьба амбиций с подчиненными мужчинами. Куда гармоничнее, когда он — режиссер, а она — актриса. Был мужчина, который находил ей деньги на кино, организовал ей эту поездку… промоутер, продюсер, как у вас говорят? Она его ненавидела. Он хотел сделать ее звездой и заработать на ней, а она не хотела и не могла зависеть от мужчины, которого не любила.

Так вот, на показ они поехали вместе. Вернее, поехала вся группа, но другие сразу вернулись отмечать в номере у их кинооператора, веселого парня, у них с Мариной явно что-то было, общее прошлое, но оно уже не имело значения. А они двое остались на торжественный банкет, Марина и ее продюсер. На таких банкетах, насколько я знаю, происходит все самое важное: завязываются профессиональные знакомства, связи, договора на будущее. Но она возвратилась в гостиницу. Очень рано, еще засветло. И я поняла, что это ее провал.

Не картины, картина прошла на приличном уровне для новичка, я не могу судить сама, но мне так сказала Мариз, а она понимает. Но то был провал Марины лично, потому что она отказалась принять правила, а у нас так нельзя. Это у вас можно добиться желаемого только тогда, когда не признаешь никаких правил, и она привыкла. А он очень злился потом, тот мужчина. Он много в нее вложил и хотел, чтобы она была шелковая. Но дело даже не в этом: она унизила его. Показала, что без нее он здесь ничто. Никому он не был интересен там, на банкете, один. Я думаю, он не простил. Если они дальше работали вместе, он, видимо, ждал случая, чтобы вернуть ей то унижение. Разве я не права?

А она перечеркнула себе все, во всяком случае, здесь, в Париже. Наша гостиница еще несколько лет принимала кинофестиваль, но Марины больше не было и быть не могло. Жаль. Она необыкновенная женщина… Очень красивая, как парижанка. Она не красила седину, это так смело. Ей шло.

Да, я знаю, почему она тогда вернулась. Но, мадемуазель, если б я не умела хранить такие тайны, хозяин давно выписал бы мне расчет, а не называл душой гостиницы. Но вы мне нравитесь, и я помогу вам. Идемте.

Разрешите представить: мсье Висберг, наш постоянный гость, вот уже много лет верный нашей гостинице. Мадемуазель Юлия, балерина и писательница, она впервые в Париже. По-моему, у вас есть общие знакомые, вам будет о чем побеседовать, а я удаляюсь, с вашего разрешения. Утром подать вам кофе в номер как всегда, мсье Висберг?

* * *

— Ни фига себе, как завывает, — сказал Пашка.

Яр промолчал. Завывало и правда впечатляюще, жутковатой музыкальной пьесой с вариациями: вверх, вниз, и еще раз, и еще, и длинная пронзительная нота, и неожиданная шуршащая пауза, а потом опять воющие, визжащие качели, туда-сюда, туда-сюда… В паузах было слышно, как мягко бьются в окно снежинки, словно батальоны бабочек бросались в заведомо бессмысленную атаку на стекло. На подоконнике уже намело снежный валик почти в пол-окна. За всю зиму здесь ни разу не было такой метели.

— Интересно, как оно надолго, — пробормотал Яр.

Пашка присвистнул. Чем хотел сказать — вот черт, я до сих пор прекрасно его понимала и с полуслова, и с присвиста, — что вопрос насчет «надолго» неактуален. Нас уже занесло достаточно, чтобы забыть о связи с внешним миром… надолго. В этом смысле да.

— Пересидим, — нейтрально сказала я. — У нас все есть. Я тут прожила практически всю зиму, и ничего.

Встала, подбросила угля в трехногую печку, поворошила кочергой. Вообще-то надо срочно придумать, как нам быть дальше. Когда в крохотной каморке, заносимой снаружи снегом, теснятся вокруг печи двое таких разных мужчин, одна женщина, с которой оба недавно спали, и маленький ребенок, не имеющий отношения ни к одному, ни к другому, ни к третьей, — это слишком много, слишком близко, слишком высокая концентрация чуждости и противоречий.

Чересчур маленькое пространство — одно на всех, — как узкая полость, почти щель, в которой тулятся друг к другу лиловые кубические кристаллики флюорита. Если тесно прижаться друг к другу, то еще можно как-то разместиться и выжить. Но это нереально. Этого не будет.

Пашка начал первый, всегда он был козел, тут уж не поделаешь ничего:

— Твоя? — короткий указующий взгляд сначала на Яра, затем на маленькую в колыбели.

Яр мог не принять вызова, потушить, загасить в зародыше. Мог, но не стал. Ничего не ответил, улыбнулся с явным, преувеличенным превосходством.

Пришлось вмешаться, попробовать разрулить, отдалить неизбежное:

— Это вообще чужой ребенок, я же говорила. Ее подбросили. Оставили на станции.

— На станции, серьезно? Я тащусь. Ты всегда классно умела придумывать, Маринка.

— Пашка! Я не…

Осеклась, потому что Яр смотрел странно. Так смотрят люди, начиная догадываться о правде. О том, что до сих пор им ее не говорили, а если и говорили, то не всю.

— Яр!..

Опустил глаза. Проговорил негромко:

— Все, что придумано, существует.

Он цитировал. Может быть, мой сценарий, которого не читал, и сейчас уже не вспомнить, пересказывала ли я его настолько подробно, с дословными репликами. А может, и непосредственно Михайля; почему он вспомнил его сейчас?

И снова нахлынуло хорошо знакомое, намертво привязанное к этому месту, где ставню подпирает его картина, а во внутреннем отделении парижской сумки лежит его — его? — письмо и его же нашлепок на почтовой фанере, дикое, непостижимое чувство. Что он тоже здесь. И тогда нас не просто слишком много во внутренней каменной полости. Мы заполняем ее всю, стыкуясь грань в грань. И уже нет места не только для движения, маневра, конфликта — даже для дыхания.

За окном взвыло особенно резко, рыдающе, невыносимо. Маленькая спала беспробудно, она всегда хорошо засыпала в снег. Надо придумать ей, наконец, имя. Все, что придумано, существует.

— Давайте решим, как мы разместимся, — заговорила о другом, о деловом, об отвлекающем. — Пока все равно нельзя отсюда выбраться. Думаю, вам обоим будет удобнее во флигеле Отса, где коллекция, только там выбиты сте…

Пашка ритмично кивал в такт моих слов:

— И ходить к тебе по очереди, по графику, да?

— Козел.

Это сказала не я. Это сказал Яр, наш деликатный иностранец, артист, от которого я никогда в жизни не слышала грубых слов, разве что иногда, на публику, что-то вроде psia krew, так, не всерьез, для экзотики. Выговорил сквозь зубы, как сплюнул.

Пашка посмотрел на него весело и благодарно, как если бы наконец дождался давно желаемого. Пришло его время бить морду, и он не собирался упускать такой прекрасной и своевременной возможности.

Вот только не было пространства для замаха. Слишком узкая щель, битком набитая ершистыми неповоротливыми кристаллами.

— Интересное было кино? — похоже, Пашка передумал. Вернее, отложил на неопределенное время.

— Тебе не понравится, — бросил Яр. — Но там еще много разного.

— Кстати, да, — поддержала я, пожалуй, чересчур поспешно. — Отс разрешал мне брать диски. Если хотите, мы могли бы… пока метель…

— А порнуха есть?

— Пашка!..

Он широко улыбнулся. Это был даже не выпад — так, пробное движение, холостой выстрел, чтобы никто особенно не расслаблялся. У него в запасе имелась еще чертова прорва таких.

— Найдем, — пообещал Яр. Тоже в чисто ритуальном смысле, демонстрируя готовность.

Идиоты.

— Идиоты, — выговорила еле слышно, чувствуя страшную пустоту внутри, там, где должно было бурлить и подплескивать к самому краю. — Ребенка разбудите.

Пронзительная буря поутихла, стали слышны частые мягкие удары, как будто заколачивали обитую толстой тканью крышку гроба. Я подскочила, ошеломленная внезапной мыслью, метнулась к двери, налегла на створку. Да!!! Она не поддавалась, ее успело завалить, подпереть снегом с той стороны, полость оказалась куда меньше, чем я думала, меньше, чем необходимо, чтобы выжить! Даже людям, которым нечего делить.

Пашка встал и налег на дверь вместе со мной. Створка медленно, тяжело подалась, отгребая клином целую гору снега. Внутрь с оглушительным свистом ворвалось хлесткое, ледяное, наконец-то дождавшееся; потухла и задымила печка, всплакнул ребенок. За моей спиной возник Яр, наклонился над плечом, поспешно прикрыл:

— Будем время от времени расчищать, чтобы не завалило.

Снова завыло тоненько и нежно, на одной жалобной ноте. Маленькая сбросила одеяло и спала в своей любимой позе со вскинутыми вверх кулачками, трогательная, беззащитная. Я укрыла ее и присела на корточки перед печью раздувать и подкармливать огонь. Домашний очаг, черт бы его побрал. Даже в кино, где все однозначнее и проще, я никогда не позволяла себе таких прямых, как рельс, и лобовых, как толстое стекло, метафор.

Если бы здесь и вправду был Михайль, он бы что-нибудь придумал. Такое, что сгладило бы углы и притерло друг к другу кристаллические грани. Или, наоборот, приблизило бы взрыв, ускорило коллапс, разрушительный и яркий, похожий на фейерверк с брызжущими в стороны искрами. Я не знаю, что именно. Никогда я ничего о нем не знала наверняка, а он всегда был способен на все. В том числе и оказаться сейчас здесь, рядом, близко, вплотную… перестань, что за пурга.

Там, снаружи, дуло теперь равномерно, с силой, с беспощадностью, с пронзительным свистом.

— Пурга, — не понять, в прямом или в переносном смысле бросил Пашка. — Маринка, а ведь тебе нравится.

Не вставая, я резко обернулась от печки. Выгодно подсвеченная, наверное, сзади огненно-красным по контуру волос и щеки.

— Что?

— Все это, — продолжил почему-то Яр, так естественно, будто свою, а не Пашкину мысль. — Как если бы ты сама это все и придумала.

* * *

— У вас есть медицинское образование?

— Нет.

— Тогда зачем вы спрашиваете?

— Ну, как… Это моя нога. Мне хотелось бы знать.

— Хотелось бы ей… мне бы тоже много чего хотелось. Почитаешь потом историю, там написано. Подробно.

— Я просила, ее на руки не дают. У вас тут такие правила.

— Выписку почитаешь! Это мне хотелось бы знать, кто ты такая и зачем ты туда полезла?

— Я не видела. Было темно.

— Что ты вообще там делала?! Ночью, одна, без документов? Ты понимаешь, что если бы тебя нашли на пару часов позже, была бы ампутация!.. А если бы к утру…

— Да, понимаю. Но это несчастный случай. Так бывает, вы же знаете, вы хирург. Расскажите мне, пожалуйста, что с ногой. Своими словами, у меня нет медицинского образования.

— Да ладно тебе, не бойся. Операция прошла неплохо, тьфу-тьфу, полежишь на вытяжке, может, даже и хромать почти не будешь. Ничего страшного. Не балерина же?

— Нет.

— Как тебя зовут? Почему ты там оказалась? Несчастная любовь?

— Нет.

— Убежала из дому?

— Примерно.

— Сколько тебе лет? Хоть это, к чертям, скажи, нам же дозы рассчитывать надо!

— Семнадцать.

— Где мои семнадцать лет… Девочка. Не хочешь говорить, как тебя зовут, откуда ты и зачем, — не говори, мы тебя и так и так на ноги поставим. Но запомни на будущее: в семнадцать лет нельзя делать первое, что пришло в голову. И в восемнадцать нельзя. И в двадцать, и в двадцать пять… ну, к тридцати ты, надеюсь, станешь умнее.

— А в сорок два?

— Что в сорок два?

— Так, ничего.

— Нет уж, давай рассказывай. У тебя пожилой любовник, что ли, папик?

— Нет.

— Тогда что?

— Ничего. Я так сказала.

— Допустим. Тогда я пошел, у меня еще семь палат на обходе.

— Просто…

— Что?

— Просто когда в семнадцать точно видишь, как будет в сорок два… это очень страшно. И хочется по-другому. Хоть как-нибудь.

* * *

Пашка честно пытался вникнуть:

— То есть сначала тебе подбросили письмо.

— Нет, сначала была посылка с яшмовым кулоном. Помнишь, мы когда-то искали с тобой, на «Прощании»… ни фига ты не помнишь, а я еще, как дура, думала на тебя. Эта посылка была сколочена из фанеры с его нашлепком… ну, живописным наброском, этюдом… но ту картинку я не сразу нашла.

— Ага. А потом письмо. Ты уверена, что это он писал?

— Он не мог писать, — устало, как ребенку, пояснил Яр. — Он умер восемь лет назад.

— Мог восемь лет назад и написать.

— Не мог, — я перевела дыхание, качнула колыбель. — Там такие вещи, которых Михайль не мог знать. Про ту войну, про Слободенский перевал… Я кое-что использовала потом в сценарии. Может быть, вы потом прочтете.

— Кстати, — протянул руку Пашка, — оно у тебя тут близко? Дай посмотреть.

Никогда он не понимал самых простых и незыблемых вещей, всегда был козел и таковым остался. Втолковала холодно:

— Сценарий прочтешь, я имела в виду. Письмо адресовано мне.

— То есть, — поднял глаза Яр, — ты все-таки думаешь, что оно настоящее. От него.

— Я ничего уже не думаю.

В наглухо законопаченных снегом щелях между ставнями было ничего не разглядеть, зато за периодически приотворяемой створкой двери виднелась уже непроглядная темень. Маленькая спала, хоть бы она не проснулась до утра. Пашка и Яр смотрели друг на друга поверх круглой печи, и на их лица ложились одинаковые красноватые отсветы, нивелируя несходство, индивидуальность, всякую разницу.

— А оно точно было, это письмо? — спросил Пашка. — Покажи.

Усмехнулась:

— Думаешь, я тут совсем уж поехала крышей?

Нагнулась, выудила парижскую сумку из-под кровати, снова бесформенную, плоскую: побег отложен, не пригодилась. Но и письмо, и раскрашенная фанерка лежали там, в боковом кармане, и я неслышно вскрикнула, оцарапав руку, черт, за всю зиму можно было удосужиться повытягивать эти гвозди… Конверт за что-то зацепился, я дернула нервно, сминая край — и вдруг поняла, еще на ощупь, не глядя.

Письма не было. Пустой конверт с неровно надорванным краем и машинописным адресом, безликий, ни о чем не говорящий, кроме того, что кто-то догадался объединить местный топоним с моим именем.

Обернулась через плечо. Пашка и Яр глядели с ожиданием в одинаковых оранжевых глазах. Я сунула конверт обратно и выпрямилась, держа двумя пальцами фанерку, ощетинившуюся почтовыми гвоздями:

— Вот. Правда же, Яр, это Михайль? Нашлепок к «Репетиции времен».

Посмотрел недоуменно:

— К чему?

— Его последняя картина, многофигурная композиция, огромный холст… ты не знал? Забавно. Получается, я и вправду все придумала.

— Ты можешь, — пробормотал Пашка. — Ни разу не сомневался.

Яр взял у меня нашлепок. Держа на вытянутой руке, прищурившись, словно ювелир-оценщик, повернул к свету и рассматривал пристально, как бы ища подвох. Вернул:

— Может быть, и Михайль. Не знаю, я не очень…

— Тут есть его картина с подписью, с М! — я метнулась было к окну, зацепила колыбель, остановилась покачать… черт. Все это не имело смысла.

Кому я собираюсь что-то доказывать, если один из них рылся в моих вещах, вытащил письмо, а теперь смотрит на меня с кошачьими искрами в глазах?! А может быть, и оба, а не один, они могли сговориться, мало ли было возможностей, пока я крутилась на кухне… Как вышло, что они появились тут почти одновременно? Чересчур плотно набились в мое жизненное пространство, а затем как-то плавно и незаметно, вместо того чтобы убивать друг друга, взяли меня в клешни с обеих сторон?!

— Подожди, поехали дальше, — проговорил Пашка. — А потом, значит, тебе подбросили ребенка. Точно так же, как эту картинку или письмо. Да?

— Примерно.

— Ты же никогда не хотела детей.

Можно было ответить. Что здесь меня ни разу не спрашивали, чего я хочу, а чего — нет. И если в происходящем и существует какая-то логика, то это уж точно не логика моих желаний… Промолчала. Легонько качнула колыбель — как лодку у пристани. Маленькая дышала ровно, ее личико было белым и безмятежным, чуть подрагивали выпуклые веки.

— Я вот думаю, — сказала неторопливо, скрывая за раздумчивой интонацией иронию и даже сарказм, — может быть, вас обоих мне тоже подбросили?

Они снова переглянулись, просто удивительно, насколько синхронно и слаженно у них это получилось.

— Нет, правда? Если кому есть в чем признаться по данному поводу, я жду.

— Я тебе все рассказал, — бросил Яр сухо, корректно и чуть быстрее, чем надо.

Пашка держал паузу. Целый длинный, в несколько тактов, многоступенчатый заунывный пассаж метели за окном.

Прорезался:

— Ну, это смотря что иметь в виду.

Метель притихла, словно тоже приготовившись слушать, наставив потайные микрофоны, в печке громко, будто пробный щелчок, треснул расколовшийся уголь. Яр вдруг встал — резким пружинным движением, от которого я вздрогнула, в два длинных шага подошел к двери, нажал плечом, отгребая очередной снежный пласт. Там, за дверью, за пределами очищаемого конуса, нападала, наверное, целая гора. Где-то между постройками, в груде прочей утвари, лежали, кажется, большие деревянные лопаты для снега, но теперь-то какая разница…

Яр уже закрывал дверь, и белые мошки таяли на его волосах и ресницах, когда мы услышали крик. Далекий, смазанный, не понять, мужской или женский, — но услышали мы его все, даже маленькая заворочалась в колыбели и на длинную секунду открыла глаза.

Крик повторился. Кажется, ближе — а может, просто громче и отчаяннее, на пределе возможного звука.

Пашка встал, и Яр четко и точно, как баскетболист, поймал его движение и взгляд:

— Пошли.

Оба оделись по-солдатски мгновенно, и я тоже вскочила, поспешно просовывая руки в негнущиеся рукава гардуса. Запутавшись в них под двумя одинаково недоуменными мужскими взглядами.

— Ты-то куда намылилась? — бросил Пашка, и я автоматически, без паузы, словно отбивая мяч, в тысячный раз сообщила ему, кто он такой.

— Марина, — сказал Яр с незнакомым сухим холодком в голосе. — Ты останешься. С ребенком.

С ребенком, да. На это мне было совершенно нечего возразить. И я еще стояла посреди внезапно просторного помещения, натопленного и уютного, вполне пригодного для жилья, стояла сама над колыбелью, вполоборота, с гардусом на одном плече, — а их уже не было, обоих, даже и голоса ушли куда-то в метель, растворились, пропали. А маленькая снова уснула, переменив позу, свернулась калачиком, как эмбрион: младенцы, наверное, неплохо помнят тот период своей недлинной жизни. Какого черта Пашка ляпнул, что я никогда не хотела детей?..

Но не стоять же так до самого их возвращения. Сняла гардус, бросила на кровать и подошла к двери послушать метель. В деревянную створку с той стороны сёк теперь сухой снег, как будто сыпался песок, бесконечный, беспощадный.

Круглая печь распространяла концентрические красноватые волны тепла и света, дугообразные отблески ложились на колыбель. Центр моей вселенной. Моей собственной внутренней полости, где нипочем не уместиться чересчур многочисленным лишним кристаллам.

И стало совершенно очевидно, что никто не вернется. Так должно быть, так задумано, чтобы они не возвращались.

К черту!!!

Я распахнула дверь, и снежинки ударили в лицо точным и сильным слаженным залпом, ослепили, иссекли кожу, забили дыхание. Гардус, накинутый на плечи, взмыл, словно крылья или кавалерийская бурка на полном скаку, этнические кисти зацепились за что-то в проеме, пусть их, к черту, не холодно и так. Вырвалась наружу, словно сверкание кристаллических искр из расколотой полости, наконец-то, сколько можно было! Метнулась, пробивая руками и телом обжигающий снег, туда, в бурю, в метель; не может же она, в самом деле, тоже подчиняться кому-то, чьей-то воле, фантазии, выдумке… хотя…

Крик раздался опять, отчетливо, совсем близко.

И я уже знала, кто это кричит.

* * *

Флюорит — плавиковый шпат, фторид кальция, название от латинского «флюор» — «течение». Оказывается, его добавляют в руды, чтобы снизить температуру плавления и придать текучесть. Ты не знал? Я тоже.

Чаще всего флюорит фиолетовый и зеленый, но бывает и голубой, желтый, розовый, а еще оптический — он бесцветный, прозрачный. А дальше у нас идет сплошная стереометрия, приготовься. Спайность совершенная по октаэдру. Сингония кубическая. Форма кристаллов — октаэдры или кубы. Образует плотные или зернистые массы, либо шестоватые или радиально-лучистые агрегаты. Еще или хочешь жить?

Добывают его из практически мономинеральных жил или месторождений замещения в известняках. В нашем случае скорее второе. Сплошное замещение, и все идет в плавильную печь.

Но смотри, как красиво.

Глава четвертая

АКВАМАРИН

Он был тяжелый. Страшно тяжелый, кто бы мог подумать, он всегда казался мне щуплым и мелким, несерьезной комплекции для мужчины, мой женский взгляд был тогда заточен на куда более внушительные размеры… Немыслимая, неподъемная тяжесть. Глубокая борозда в снегу выше колена, все равно мгновенно заметаемая метелью. Только тяжесть; холода я не чувствовала по определению, ни в теле сквозь прошиваемый ветром свитер, ни в пальцах, давно потерявших чувствительность. И ни единого звука, кроме оглушительного свиста бури, и никак не понять, жив он или нет. Пока не дотащишь.

Жив он или нет. Хороший вообще-то вопрос.

А еще я не помнила, закрыла ли дверь. Ее, конечно, все равно сразу же захлопнуло ветром, раньше, чем снег и холод успели проникнуть внутрь, — но ужас был уже в том, что я забыла, забыла… Она могла проснуться. Могла опрокинуть колыбель, добраться до печки… ну же, быстрее, быстрее!..

Если б он пришел в себя. Если б помогал хоть немного, отталкивался, что ли, ногами… бред. Он умер восемь лет назад. То, что он оказался здесь, что кричал на пронзительной ноте в снежную мглу, — само по себе переворачивает все. Всякие мои представления о мире, логике, рассудке. Проще всего было бы предположить, что наконец-то, прожив здесь нескончаемую зиму и дописав сценарий, единственный мой мост между реальностью и придуманным, я все-таки ожидаемо сошла с ума, а дальнейшее — галлюцинация, включая и неподъемное тело, и борозду в снегу, и крик… Да, но крик ведь слышали и Пашка с Яром. Господи, ну какой Пашка, какой Яр?!

Можно продолжить. Какой сценарий, какая девочка, какие письма и посылки, какая станция Поддубовая-5? Безумие — слишком зыбкая и неопределимая вещь, чтобы вот так однозначно назвать точку отсчета. Именно поэтому артхаусный кинематограф очень любит тему безумия, такую аморфную, расплывчатую, способную заполнить любую форму, сгладить любые шероховатости и лакуны драматургии. Если герой сошел с ума, уже не имеют значения мотивации и причинно-следственные связи. Мало ли что зародилось в воспаленном воображении, больном рассудке? Это легче всего. Я никогда этого не делала.

Не могу, не могу. Остановилась, хватая ртом колючий ветер с едкими каплями снежинок. Тело Михайля сползло вниз, стекая между негнущимися пальцами, и на нем мгновенно, будто в ускоренной съемке, образовался белый налет, нет, уже слой снега; присесть на корточки, счистить ладонью хотя бы с лица — бесполезно, словно чертить вензеля на воде. Надо двигаться дальше. Надо его дотащить, надо вернуться к маленькой, а там будет видно. Наверное. Хоть что-нибудь.

Снег летел крупными хлопьями, делая темноту белесой и совершенно непроглядной, искривлялось пространство, размывались расстояния: вокруг могло быть много километров безлюдной беловатой тьмы, независимо от того, что я совсем недавно выбежала из теплого дома, вещественного, реального, я же прожила там три месяца, там горит огонь в печи, там спит мой ребенок!.. Бессмыслица. Такого вообще не бывает. Никогда, нигде; по крайней мере в том же мире, где залепляет глаза горизонтальная метель…

Присела на корточки, запустила пальцы в снег, схватилась за что-то похожее на мятое листовое железо, попыталась встряхнуть, оторвать от земли:

— Михайль!!!

Мотнулась голова. Кажется, шевельнулись губы и ресницы… ну, таких деталей сейчас уж точно не разглядеть. Но он жив, это совершенно точно. Иначе какой был ему смысл умирать восемь лет назад?!

И вдруг его тело потеряло вес. Внезапно, будто отключили силу тяжести; от изумления я разжала пальцы. Он не упал, остался в странной полулежачей позе — опираясь на локоть, наверное. Другой рукой медленно провел по лицу, счищая снег.

Метель снова стала мелкой, прозрачной, секущей. Михайль пытался проморгаться, ритмично вспыхивали искорки в его глазах, это ведь отраженный свет, и его источник где-то рядом… Оглянулась через плечо и проследила взглядом по лучу, явственно обозначившемуся в снежинках. Щель по краю неплотно притворенной двери, моей двери — совсем близко.

Повернулась к Михайлю, он уже сидел, загрузнув в снегу, безуспешно вытряхивал снег из непокрытых волос и что-то неразборчиво бормотал, гудел без слов. Ничего, сейчас отогреется, начнет соображать. Только добраться, уже осталось немного, совсем чуть-чуть.

Потянула его за руку и вяло, почти без эмоций, удивилась неподъемнейшей тяжести, да как я вообще могла куда-то его тащить? Наклонилась к самому лицу, жестко и с силой затрясла за плечо:

— Может, все-таки попробуешь встать?!

* * *

Простите, но на вашем месте, патрон, я не стал бы подписывать. Если желаете знать мое мнение, тут имеют место мошенничество и грабеж. Разрешите обосновать? Это отнимет у вас не больше пяти-шести минут.

Аренда девятнадцать евро в сутки. Вы были раньше в тех краях, патрон? Я наводил справки. За девятнадцать евро в сутки там можно было бы арендовать дворцовый комплекс, если б он там, конечно, был. Тем более на длительный срок; я вообще не понимаю, почему вы договаривались посуточно. Дешевле обошлось бы купить эту землю со всеми постройками и прилегающим лесом. Да, я в курсе, что она не продается. Я о грабительской аренде.

Подведение коммуникаций — пятьдесят тысяч евро. Каких таких коммуникаций, разрешите уточнить? Да за подобную сумму местная рабочая сила… Хорошо, буду краток. Эти деньги разворуют и пропьют. На девяносто процентов.

Высокотехнологичное оснащение — полмиллиона евро. Оставляю их на вашей совести, патрон. После всех ваших объяснений я так и не сумел постичь, что именно вы имеете в виду.

Транспортировка коллекции — шесть тысяч евро. Страховка — триста тысяч. Пропускаем: во все, что касается вашей коллекции, я не вмешиваюсь.

Железная дорога — двадцать тысяч евро. Если я правильно понимаю, тут вы имели дело с государственной структурой, сложно, да, разумеется. Но можно было разговаривать жестче. В этой стране, насколько мне известно, чиновники начинают торговлю с совершенно нереальных цифр, а затем соглашаются на вполне приемлемые. Почему вы не посоветовались вовремя со мной?

Отступная семье Каменок — пять тысяч евро. Из соображений человеколюбия, я уже молчу о практических, эту сумму следовало бы сократить как минимум вдвое, а лучше на порядок. Эти люди никогда не видели даже приблизительно сопоставимых денег. Последствия непредсказуемы.

Статисты — пятнадцать евро в сутки. Подождите, это общий бюджет или каждому? Ну хоть тут вы меня успокоили. Хотя, честное слово, хватило бы и десяти, даже и восьми на всех. Поинтересуйтесь при случае ставками в местном театре.

Реквизит (полный список прилагается) — четыре тысячи евро. Штучная работа, понимаю. Допустим.

Так. Ну, по этому пункту я воздержусь от комментариев. Хотя, патрон, если бы вы не дали этому человеку понять, что он может диктовать вам условия… Хорошо, молчу. Тридцать тысяч евро, майн готт…

Настоятельно рекомендую вам пересмотреть бюджет. Ваше право, патрон, пренебречь моими рекомендациями, но…

Да, конечно. Сегодня же передаю в банк.

Не смею больше отнимать ваше время, патрон.

* * *

— Подожди. А кто тебе сказал?

— Как это кто? Все.

— Вот так прямо подходили по очереди к ручке и докладывали: скончался наш горячо любимый гениальный художник Михайль Коген?

— Перестань. Нет, конечно.

— Что, не гениальный?

— Не подходили и не докладывали. Первое время, как я вернулась оттуда, от меня вообще пытались скрыть… Но я узнала потом. Не помню от кого.

— Ага, помнить еще такую фигню.

Лукаво посмотрел снизу вверх, подмигнул веселым черным глазом. Михайль сидел на ледяном крыльце, завернувшись в откопанную то ли на кухне, то ли в подполе бесформенную старую валяницу, он утонул в ней весь, целиком, чуть не до глаз. Где-то в глубоком, как нора, безразмерном рукаве пряталась чашка кофе, и наружу вырывался пар — будто клубы дыма из тоннеля. Поднес ко рту, закрыв видимую часть лица, отхлебнул. Снова глянул нахально и прямо:

— Ну, Чернобурка? Вспоминай. Кто тебе сообщил прискорбную весть? А то самому интересно.

Он хихикал, и кутался в древний гардус с оборванными кистями, и счастливо крякал, отпив очередной глоток, и выпускал колечками в морозный воздух пар изо рта, и между делом болтал со мной, стоящей на крыльце ступенькой ниже с почти нетронутой чашкой в руках. Михайлю было хорошо, он получал многослойное, стереоскопичное удовольствие от жизни, как всегда умел это делать. Какая я все-таки дура. Не мог же он, в самом деле, ни с того ни с сего умереть.

— Наверное, Ольга сказала? — предположил, хитро сощурившись. — Да?

— Не помню, правда.

Я правда не помнила, такие невозможные, немыслимые вещи подсознание блокирует, затирает, задвигает подальше во имя самосохранения. Даже в сценарии у меня эта сцена опущена, оставлена за кадром; да она все равно не работала бы, там и так слишком много эпизодов, в которых кто-то узнает про чью-то смерть.

— Это она из ревности, — убежденно заявил Михайль. — Ну дает баба.

— Из ревности? Оля?

— А ты как думала? Она к тебе всегда ревновала зверски… слушай, классный у тебя кофе, Чернобурка, свари еще. Ни к кому другому так, как к тебе.

— Не ври.

— Я никогда не вру. Тем более тебе, это же бесполезно. Все равно ты видишь меня насквозь.

Все он врал, никогда я не видела его насквозь. Наше с ним неоспоримое, многократно декларированное им же самим, и другими тоже, сходство ни разу не предполагало взаимной прозрачности и ясности. Михайль тоже ничего обо мне не понимал, никогда, иначе бы… Но все это неважно. Он жив. Произошла непостижимая, глобальная, многоступенчатая ошибка, мистификация, не знаю.

В конце концов я не видела его мертвым. А сейчас вот он сидит здесь, передо мной, на крыльце — живой. Какие еще требуются доказательства, зачем нужны объяснения?

Ну… просто интересно.

— А где ты был все это время?

— Путешествовал, — отозвался он, не сморгнув. — Весь шарик практически объехал, и не галопом, останавливался, жил везде подолгу. Чертова прорва этюдов, гигабайты фоток, я тебе как-нибудь покажу. Кучу новых больших вещей задумал, вот выберемся отсюда, и засяду писать… Ты же сама тогда изо всех сил намекала, что у меня творческий кризис. Гении, как учит нас история, всегда спасались от кризисов путешествиями, чем я хуже?

— Но все думали, что ты умер!

— Слушай, давай по порядку. Кто эти все?

— Ну, Игорь… Пашка… Оля… да все вообще.

— С Олей мы, допустим, уже разобрались. Пашка твой ничего не мог знать, он же был с тобой там, в горах, если не ошибаюсь. Игорь — это вообще несерьезно, правдивый журналист, блин. Ну, Чернобурка, вспомни кого-нибудь еще.

Он смотрел поверх валяного воротника наглыми, но все равно моими глазами, посмеивался, пил кофе. Он попросил еще, спохватилась я, надо пойти сварить… надо уйти. Побыть хоть чуть-чуть одной, вспомнить, пережить, продумать — и что-нибудь ему сказать. Черт, но почему так, почему все расползается, не желает фокусироваться, ну не может же быть, чтоб я была не в состоянии назвать ни одного нашего общего знакомого!..

— Яр. Яр Шепицкий, он же тогда...

— А Шепицкий тут при чем? Он, если я правильно помню, вообще сидел в своей Польше.

— Ты неправильно помнишь!

Михайль пожал плечами и протянул мне чашку, пальцев его не было видно, она торчала прямо из рукава, словно разновидность искусственной пиратской руки. Я взяла ее за уже холодный, цепкий на морозе круглый бок, и пустой рукав опустился, даже самые кончики пальцев не успели мелькнуть. Внезапно стало первостепенно важно — увидеть, убедиться, что они там есть.

Выплеснула на снег бурую звезду, мгновенно провалившуюся вглубь свежего пушистого белого ковра. Обернулась:

— Пошли в кухню. Холодно тут.

Михайль с готовностью подскочил, подметая ступеньки полами гардуса, шитого на кого-то большего раза в полтора:

— Пошли.

Пальцы у него, конечно, были. Синевато-красные, заиндевевшие, хоть и прятались все время в рукавах. Михайль, южный человек, всегда плохо переносил холод. Сразу же за порогом, сбросив гардус, он начал их греть, шумно выдыхая, как бегун после длинной дистанции.

— То есть ты путешествовал восемь лет?

— Почему восемь? — глянул с искренним изумлением, блеснули зрачки в серой полутьме. — А, ну да… где-то так.

— А здесь ты, кстати, когда был?

— Где — здесь?

— Тут, на станции Поддубовой-5. На пленэре. Я нашла твои этюды.

— Мои?

Снова заминка, удивленное движение бровей к переносице; черт, но ведь выезд на пленэр в экзотическую глушь — не из тех событий, которые надо отдельно вспоминать, даже если это было давно. Захотелось потащить его за руку, предъявить, развернуть напротив холста с буквой «М», будто на очной ставке: ну, твое, нет?! И пускай выкручивается. Пускай врет, посмотрим, как это у него получится.

Усмехнулся, кивнул несколько раз подряд:

— А, ну да, я же Ташке дарил картинку. Хорошая девочка Ташка, смешная, видела ее? Только позировать не хотела, боялась почему-то, хоть ты тресни. В прошлом году я был, в августе-сентябре. Зимой-то они в городе живут… Как тебя сюда занесло в несезон?

— А тебя?

Ну наконец-то. Хоть что-то, похожее на зацепку, чтобы окончательно не съехать в зыбкое никуда. Девочка Таша говорила о художнике; значит, это он и был — самое простое, то, что раньше всего должно было прийти в голову. Если б я не вбила в нее — давным-давно и без всяких на то оснований — его смерть.

Аккуратно сняла с плиты джезву с близко подошедшей пеной; что бы я тут делала без кофе, хорошо, что на кухне обнаружился приличный запас — наверное, Отса, спасибо его парадоксальным интеллигентским привычкам. Михайль, кстати, должен хорошо его знать, он всегда легко сходился с самыми разными людьми. Поставила греть воду для молочной смеси и вдруг уловила, что он, оказывается, уже вовсю отвечает на мой вопрос:

— …и сошел. Люблю смотреть, как выглядят те же самые места зимой. Кто ж знал, что такая буря… Слушай, Чернобурка, а ведь если б ты меня не вытащила, у меня были все шансы замерзнуть насмерть, правда?

Пожала плечами, придвигая ему чашку. Михайль обхватил ее ладонями, греясь.

— Вот был бы идиотизм.

— Пожалуй.

В кастрюле забурлил кипяток, я выставила ее на крыльцо охлаждаться. Вообще-то маленькая могла уже и проснуться, и шаткая колыбель, и печка… черт, сколько можно, каждый раз одно и то же, мания какая-то. Надо, наверное, отбросить нелепую деликатность и перебраться с девочкой в более подходящее и безопасное место, во флигель Отса, например. Устроился же там как-то Михайль. Единственное, сквозняк, надо что-то с ним сде…

— Что это у тебя?

Он вертел в руках баночку молочной смеси. Я усмехнулась, достала бутылочку, отобрала у него банку и всыпала четыре мерные ложки; нет, наверное, надо уже пять. Смеси оставалось чуть-чуть, на самом дне.

— Детское питание.

— Кому?!

— Ну не тебе же.

Занесла чуть теплую кастрюлю обратно: мороз охлаждал воду мгновенно, лучше любого холодильника. Пожалуй, даже передержала, надо немного подогреть. Михайль потрясенно смотрел, как тонкая струйка стекает точно в узкое горло бутылочки, не касаясь краев, — как будто в жизни не видел подобного фокуса. Рука у меня, конечно, дрогнула, и круглая лужица пролилась на стол.

— Ты что, с маленьким здесь?

Он назвал ее точь-в-точь как я, разве что ошибся окончанием. Мы с ним всегда много чего делали одинаково. Я закрутила соску и встряхнула бутылочку несколько раз, по инструкции, мимолетно представив Михайля за тем же занятием. Улыбнулась, перехватив его живой — такой пронзительно, подчеркнуто, преувеличенно живой и любопытный взгляд. Кивнула одними ресницами.

— Так пошли, покажешь!

Пожала плечами:

— Пошли.

Михайль смешно заскакал на одной ноге, запутавшись в гардусе, наступив, кажется, на подол или даже рукав. Справился, накинул и выскочил за мной на крыльцо.

Ну конечно, она проснулась. Но лежала на спине, не пытаясь встать, молчала, смотрела укоризненно, засунув палец в рот. Причем вовсе не на меня.

За спиной шумно завозился Михайль. Кажется, приоткрыл и захлопнул поплотнее дверь, выпутался из гардуса, сбросил его на пол; я то ли слышала, то ли чувствовала все это спиной, почему-то не решаясь обернуться. И увидеть то, куда так неотрывно и любознательно глядела она — своими непроницаемыми, черными…

— Могла бы мне сказать, — глухо выговорил Михайль.

* * *

Да, конечно, я уделю вам оговоренное время. И советую вам, фройляйн, не тратить его на реверансы и вводные слова о погоде. Вообще же с вашей стороны было неразумно настаивать на так называемом живом общении, вы могли бы получить исчерпывающую информацию в письменном виде, если бы прислали перечень интересующих вас вопросов моему секретарю. Согласен, это уже не имеет значения. Приступайте к делу, будьте добры.

С фрау Мариной Марков мы познакомились здесь, в Париже, на ежегодном фестивале некоммерческого кино. Да, именно в этой гостинице, вас правильно информировали; профессиональная этика, разумеется, не позволяет вам открыть ваши источники? Ничего, думаю, прояснить данный вопрос будет несложно. Я консервативен и верен своим привычкам, но от отеля, где останавливаюсь вот уже много лет, ожидал большей степени уважения к приватности.

Тем более что все это совершенно частная история, которая вряд ли может представлять интерес для публики. Я согласился с вами встретиться, фройляйн, только из уважения к памяти Марины и с единственной целью — воспрепятствовать вам обратиться к менее достоверным источникам. Надеюсь, мои слова будут переданы корректно и без лишних комментариев. Я просил бы вас прислать расшифрованную стенограмму нашей беседы моему секретарю.

Я далек от мира кино, тем более вашей страны, и первое вынужденное знакомство с данной средой не было приятным. Однако не в моих правилах судить людей по внешним атрибутам их поведения, даже если они отвратительны. Я предположил, что столь асоциальное поведение этой публики может быть оправдано их артистическим талантом, ведь общеизвестно: гений как никто далек от общества с его условностями, и несовпадение порой принимает самые уродливые формы. Потому я решил посетить несколько фестивальных просмотров.

В своем большинстве те люди вовсе не были гениями. Претенциозные пустышки, прячущие за свинством свою творческую импотенцию. После просмотра нескольких поделок я утвердился в данном выводе и собирался передать контрамарку другому лицу. Но не в моих правилах спешить, я всегда делаю последний, контрольный шаг. Я посетил еще один просмотр и увидел «Блик» Марины Марков.

Талантливая женщина в кино — это всегда трагедия. Марина Марков была гениальна. И рядом с ней не было никого, кто мог бы не то что помочь — хотя бы приблизительно понять.

Если я говорю «никого», значит, так оно и есть. Эти, которых вы имеете в виду, не стоят моего времени, и я не нахожу нужным о них распространяться.

Фрау Марина была нервозна, импульсивна, болезненно самолюбива и независима, что совершенно естественно, учитывая масштаб ее гения и условия, в которых ей приходилось работать. Я был готов к тому, что она отвергнет мою поддержку. Я был готов ко всему: к непониманию вплоть до неприятия, к насмешкам, к агрессии… Да, вы правы, я богатый и влиятельный человек, дорожащий репутацией; но гений — слишком большая редкость, чтобы при встрече с ним помнить о своих амбициях. Я был готов на все. Однако мы с Мариной на удивление быстро и точно нашли общий язык. Гений всегда мудр.

Говорили, что она совершила большую ошибку, демонстративно не оставшись на фестивальный банкет после показа, где присутствовали первые лица европейской киноиндустрии. Но, во-первых, это вовсе не было демонстрацией. А во-вторых, она не могла больше играть в эти бессмысленные игры — после нашего разговора. Его содержание известно только нам двоим, и я не советовал бы вам, фройляйн, выслушивать и тем более публиковать его в пересказе третьих лиц.

Что? По данному вопросу — без комментариев. Во избежание взаимной неловкости будем считать, будто вы его и не задавали.

Я не упускал фрау Марков из виду вплоть до самой… трагедии, подробности которой вам известны. К сожалению, я вынужден признать, что не сумел ни воспрепятствовать такому исходу событий, ни оказать Марине ту реальную поддержку, которая была ей нужна. С моей стороны было бы недостойно стремиться показать себя в вашей монографии в выгодном свете. Что такое благие намерения и куда они ведут в конечном счете, известно каждому. Касательно же ее отношения ко мне… увы, я совершенно уверен: в эти последние месяцы и дни она ни разу обо мне не вспомнила. Ни единого разу.

Всего доброго, фройляйн… Юлия? Удачи вам в вашем труде. Мой секретарь вас проводит, будьте добры договориться с ним о визировании стенограммы. Было неожиданно приятно пообщаться. Жаль, что я не имею сейчас возможности показать вам свою коллекцию, небезынтересную для ценителей кино. Герберт, проводи фройляйн.

И передай этой курице, старшей горничной, чтобы не попадалась мне на глаза, иначе я сделаю так, что ее вышвырнут отсюда пинком без рекомендаций!.. Да, и я должен знать точно, какой именно информацией она располагает, эта девочка. Возможно, просто интуиция… надеюсь. Завтра, максимум через два дня я хочу видеть ее исчерпывающее досье.

Я держу себя в руках, Герберт. Я всегда держу себя в руках.

* * *

— Михайль, ну о чем ты? Ты сам хоть понимаешь, о чем говоришь?

— Как будто сама не видишь. Посмотри на его глаза.

— Ее, это девочка. Да у меня у самой такие же глаза! Но она не…

История ее появления, уже пересказанная мною двукратно (и где они теперь, Пашка и Яр, убежавшие в метель, — черт, мне же все равно, как будто это нормально, чтобы в снежной ночи пропадали не самые чужие люди!), казалась неестественно круглой, обкатанной, словно кусочек бутылочного стекла, фальшивый маленький аквамарин, найденный на пляже. Кого я хотела убедить такой откровенной липой, явной и не самой затейливой выдумкой? Уж точно не Михайля, который всегда умел выдумывать куда виртуознее, чьи картины начинали существовать уже по факту их замысла, а мистификации живой плотью срастались с реальностью.

Который сейчас, в данный момент, длинный, как секунда на раскаленной сковороде, — не придумывал, не врал. Но и правдой то, что он утверждал с обиженной детской искренностью, быть никак не могло.

— Начнем с того, что я не видела тебя восемь лет.

— Ага, я тогда еще и умер. Это мы уже проходили, не начинай по кругу.

— И вообще, мы же с тобой никогда не…

— Надо меньше пить.

— Михайль!

Он в сто первый раз вскочил и заметался туда-сюда по тесному помещению, то и дело задевая за печку — точь-в-точь как тогда в монтажке, куда ворвался в надежде убедить меня не идти на войну. Ту сцену я не выдумывала, ну, может быть, сделала чуть более динамичным наш взаправдашний, отложившийся в памяти до единого слова диалог. Возможно, потому теперь она мне нравилась меньше всего, она принадлежала не мне одной, цеплялась за объективную реальность и загрузала в ней, как в зыбучем песке… Но сцена, которая происходила сейчас, вообще никуда не годилась, напрочь расходясь с любой логикой, как жизни, так и кинодраматургии.

Впрочем, маленькая смотрела с интересом. Ей нравился этой смешной, мечущийся чернявый дядька. И они в самом деле были с ним невероятно, зеркально похожи. Если, конечно, гладкое и плавное, с едва намеченными чертами, детское личико в принципе может быть похоже на взрослое лицо; по-моему, подобное сходство люди всегда выдумывают сами.

Разве что глаза. Но с глазами мы уже вроде бы разобрались.

Михайль остановился, обернулся, и глаза его казались еще темнее и бездоннее, чем обычно, если такое возможно вообще:

— Я не думал, что ты способна вот так… Марина.

Он назвал меня по имени, и я вздрогнула — настолько это прозвучало неправильно и непоправимо. Для Михайля я всегда была — Чернобурка. Тогда, в свои под тридцать, тридцать, за тридцать, я не красила стремительно седеющую гриву лишь затем, чтобы не потерять это тайное имя; потом, конечно, уже просто так, поскольку стало все равно. И вот сейчас оно взяло и кончилось, внезапно, одномоментно, оборвалось в той самой точке, откуда должно было, по идее, начаться заново… Только потому, что ему почудилось неизвестно что.

— Ты же знала, как я хотел ребенка. Ольга не могла, у нее был первый аборт неудачный, будто в плохом романе… давно, не от меня. Мне, ясное дело, никто не сказал.

С усилием сдержала неуместный нервный хохоток:

— Мне тоже.

— Перестань хихикать!

— Я не… Слушай, Михайль, а разве внебрачных детей у тебя нет?..

— Сорок пять человек, личная гвардия. Лучше заткнись, Марина.

— А может, ты не будешь хамить?

Но он, похоже, только начал, он разворачивал свою обиду, как нескончаемый свиток, и уже не было ни возможности, ни смысла подсечь ее под корень, выкорчевать в основании, противопоставив жалкую истину его непробиваемой выдумке. Поздно. Сейчас оставалось лишь оправдываться и пытаться искать примирения. Предварительно приняв за основу заведомо ирреальное и немыслимое…

Ну и пусть.

— Михайль… ну хорошо. Давай она будет наша дочь, если тебе так хочется. Вот она, здесь, вот мы с тобой. Чем ты вообще недоволен?

— Ты развела меня, как мальчишку, и я еще должен быть доволен?

— Тебе не стыдно пререкаться у нее на глазах?

Замер в полушаге, успев, впрочем, зацепить ногой круглый край печки, опасно задрожавшей на своих трех ногах. Покосился через плечо:

— Думаешь, она понимает что-то?

— Все она понимает.

— Врешь. Хотя все равно.

Он как-то внезапно рухнул на противоположный край лежанки, несоразмерно сотрясая ее своим малым весом, и съежился там: подбородок в ладони, локти в колени. Как будто и нет никого; лучше бы продолжал маячить, черт возьми. Маленькая завозилась и ловко села, примяв подушку, затем сочла это недостаточным и, подтянувшись на край колыбели, утвердилась на ногах, не спуская внимательного взгляда со своего самозваного отца.

— Как ты ее назвала? — спросил он.

Не могла же я сказать бесхитростную правду: это было бы как-то слишком, такой ответ закольцевал бы нарастающий по спирали абсурд в безвыходную окружность. Не надо.

Ответила.

— Похоже на тебя, — сварливо прокомментировал Михайль.

* * *

Мишка ботинки оставил. Новые, весной только купленные. Мой дурак мне говорит: забудь, мол, новые купим. Ему сколько в руки ни дай, все сквозь пальцы протечет. Зачем, спрашиваю, новые, если эти новые?!

Приехала. Тогда еще осень была, поздняя, ноябрь, но деревья в листу стояли, теплая осень была в том году, к холодной-то нынешней зиме. Думаю, осторожно так, лесом, потихоньку пройду в дом и заберу, никто и не заметит, а если и заметит, то я хозяйка или кто? Мне чужого не надо. А наше, вдруг что, назад он все равно стребовать не сможет, мне Жучиха сказала, у нее дочка в городе на юридическом.

Увидела я его сразу. Ой, бабы, лучше бы не видеть. Ужас один, страхолюдина. Высокий, худой, как жердь, темный весь, кожа как у негра почти, и, главное, шрамы, жуткие такие шрамы на щеках. Как будто резали бритвой вверх-вниз, я еще издали подумала, может, показалось, а оно так, морщины? Резали, точно. Или сам себя изуродовал: я читала в журнале, бывает такая секта.

Какое там один. Привез с собой старуху древнюю и девчонку, возрастом как Мишка мой. Ну и мальчик там был его, шустрый такой молоденький мальчик в костюме, при галстучке, это он с Каменком разговаривал про хату, нашел с кем. Ну деньги-то я сразу конфисковала, пока он, дурачок мой, сидел и мечтал себе, что они такое и к чему. А то бы яхту купил. Не смейтесь, бабы, он еще как мы гуляли, говорил: заведутся денежки — купим с тобой, Катя, яхту. А и пошла, потому что мужик хозяйственный, непьющий почти, и живем хорошо, сыны вон какие. Единственное, дурак.

Мальчик тот живо укатил на своем джипе через лес, хороший джип, надо бы и себе такой, только на права сначала сдать. А старуха и девочка с этим остались. Он еще пререкался со старухой непонятно, по-немецки, что ли, она ему будто доказывала что-то, орала на него, но потом замолкла, села на крыльцо орехи лущить. Орехи, нет, вы представляете?

Порушили они там у нас чисто все. Не знаю, как потом будем разгребаться, хоть рабочих нанимай. Понастроили черт-те чего, времянок каких-то, на дворе не повернуться, флигель разворотили, понабросали хламу разного, кучами прямо, тьфу. Но большой дом не трогали. Я Каменку сразу сказала: ты хозяин, договаривайся как знаешь, но чтобы большой дом не трогали мне. В общем, посмотрела я на все это, повздыхала, взяла Мишкины ботинки, хотела идти уже, а тут она. Та девчонка.

Хорошая девчоночка, Мишкиного возраста, могли бы дружить. Старшие мои ничего, они ж погодки, друг с дружкой всегда играли, ну и дрались тоже, не без этого, а Мишке на станции плохо одному без друзей. Я ее подозвала, девчонку, заговорила, рассказала про Мишку моего. А затем осторожненько повыспросила насчет этого, хозяина ихнего. Зачем ему. Такие ж, бабы, деньжищи!.. Мой-то продешевил, я думаю, мог бы запросить втрое, да что с дурака возьмешь.

И знаете, как она сказала? Будто он богатый иностранец, миллионер, и затеял все — из-за любви. Вот это, бабы, скажу вам, любовь!.. Чтоб вот так взять и в нашу-то глушь сунуться. Хоть и страшный сам, как смертный грех, но все равно же!

Хотела б я на нее, на ту, посмотреть.

* * *

Марина.

Маринка, Мариша, Маришечка, не плачь, моя морская девочка, самая красивая на свете, красивее моря ничего не бывает. Вот я тебя и присвоила, заплатив пускай не самым дорогим, но тем единственным, что неоспоримо принадлежит мне — своим именем. Аквамарин, запомни, это берилл, самый красивый из всех, я тебе покажу. Потом я еще много чего покажу тебе и много чему тебя научу, раз уж ты моя, раз так получилось. Это будет наш общий сад камней, наш единственный настоящий мир. Тем более что мы уже почти весь его облетели — вдвоем с твоим отцом.

— Ну что, упаковалась, готова?

Михайль заглянул в приотворенную дверь, впуская сквозняк и снежинки, надо же, опять идет снег. Увидел, что ничего у нас не упаковано, и смешно разозлился, морща нос:

— Ну ты даешь, Чернобурка! Я оба стекла уже вставил!

— Серьезно? Что-то мы тут за окном ничего не слышали.

— Ну хорошо, одно вставил, другое обдумал, осталось начать и кончить, фигня. Чем ты тут занималась?!

— Обдумывала, как лучше все сложить.

— Ну так вперед! Мы вообще сегодня переберемся или как?

— Михайль, а ты точно уверен?..

— Давай-давай!

Убежал, захлопнув дверь так сильно, что она приотворилась снова, сама собой, пришлось идти закрывать. Выглянула наружу: еще светло, дни удлиняются, не исключено, что скоро настанет весна. Вещей у нас с Маринкой было всего ничего, за две-три ходки могли бы перенести на руках, но Михайль настаивал на том, чтобы перебраться во флигель сразу, в один присест. И его совершенно не интересовало, что подумает об этом Отс, если вдруг вернется.

Я и сама знала, что он не вернется, да и в любом случае это не имеет больше значения. В нашем реальном мире работают другие координаты и ценности, у нас все теперь другое, включительно с прошлым и будущим, и мы оба об этом знаем. Вернее, все трое, да, маленькая, солнышко, моя Мариша?

Разумеется, в парижскую сумку поместилось все: и то, что я привезла с собой, и то, что осталось от Маринкиного приданого, боже мой, ну как мы будем жить без памперсов? Хотя Михайль, наверное, достанет еще, он же может, он может все. Даже стекла вставлять; где он их тут, кстати, взял, хотелось бы знать?

— Ну, ты уже?

— Ага, бери сумку. Я Маринку понесу.

— Давай сюда и сумку, и Маринку!

— Михайль…

— В темпе, в темпе! К ночи устроимся, как белые люди. Чего тебе еще?

— Ничего. Смешной ты.

— На себя посмотри.

Он, конечно, не мог оставить без ответа ни одной моей реплики, колючий, словно кожура каштана, как не мог ни на миг выпасть из движения, деятельный, текучий, будто ртутный шарик. Михайль. Неподвижный, безмолвный, в гробу; воображенная картина оказалась настолько несовместимой с реальностью, что попросту смешила. А когда-то она мне удавалась чуть не каждую ночь — более чем убедительной. С лихвой восполняя то, чего я не видела своими глазами.

Вот и нечего было верить.

Маринка не захотела к нему на руки, расплакалась; наверное, придавил неудобно, нагруженный сумкой на плече и гардусом поперек локтя. Я оттеснила Михайля от колыбели, затем, нагнувшись, сунула ему в руки его же собственную картину — в один присест так в один, нечего мелочиться. Подхватила Маришу, тяжелую, скользкую в теплом комбинезоне, и шагнула к двери.

Вот только не надо обманывать себя. Нечего самым нелепым образом пытаться сопоставить и увязать тонкими нитями причин и следствий все то, что было раньше, — с настоящим, в обоих стереоскопично наложившихся друг на друга смыслах. Все, что было, отменено, все обнулилось и запущено сначала. Представь его себе лучше в постели, и не пытайся возражать в свое жалкое оправдание, будто никогда ничего такого не видела.

Получилось тоже смешно, и Михайль недоуменно обернулся:

— Ты чего, Чернобурка?

— Да так. Я тебя люблю.

— Ну и фиг тебе. Я-то тебя все равно больше.

В двери действительно поблескивало новое стекло, не рифленое, как раньше, а гладкое и прозрачное, ну и пусть, нам тут совершенно не от кого скрывать нашу жизнь. Михайль открыл, протопал через огромный Отсов коллекционный зал. Под стеллажами с дисками натекли лужицы талой воды; ужас, а если метель повредила коллекцию?!.. Надо немедленно перетереть ветошью все коробочки, пускай это на первый взгляд и непосильная работа, я теперь тоже все могу. Михайль уверенно распахнул дверь, ведущую во внутренние помещения флигеля, где я ни разу еще не была.

И мы попали домой.

Дом — это то место, которое узнаешь сразу, еще по запаху, раньше, чем включаешь свет и осматриваешься по сторонам. Я знаю точно, пускай у меня никогда и не было настоящего дома, так, жила где-то с мамой, потом сама, и не имело значения, где именно: просто коробка, стены, окна и потолок над головой. И затхлый нежилой дух всякий раз, когда возвращаешься со съемок, и побыстрее распахнуть оконные створки, впуская чужие запахи снаружи, заполняя вакуум все равно чем, лишь бы не нарушать законы физики. Впрочем, ничего этого никогда не было, мы же договорились. Пора понемногу избавляться от фантомных, как боль, чужих воспоминаний.

Наш дом — здесь. В этих чистых, теплых, уютных комнатах — сколько их тут всего, две, три, больше? — где непостижимым образом не застоялся воздух и не легла пыль, хотя никто не заходил сюда… два, три месяца?

Все-таки первым делом открыла форточку проветрить, отогнув край занавески теплого медового цвета, мягкой и шелковистой на ощупь, как шкурка домашнего зверька. Когда Маринка подрастет, непременно подарим ей кошку или щенка. У нас тут будет много домашних животных.

Еще кино. Разумеется, кино, мы каждый вечер будем выбирать себе по диску и садиться все вместе там, в просмотровой комнате, где Михайль тоже вставит оконное стекло. Коллекции Отса хватит на всю жизнь, и новинки мирового кинематографа мы станем выписывать, нам будут привозить их на проходящем поезде и оставлять перемотанные скотчем пакеты под худой шиферной крышей с жестяными буквами «Поддубовая-5». В мире снимается очень много кино, и никто не пострадает, если конкретно я больше не буду этого делать.

Мой последний сценарий отменен и обнулился вместе со всей прошлой жизнью — как ее концентрат, вытяжка, настойка на реальности, которой больше нет. Если вдруг я когда-нибудь напишу еще один, там уж точно будет все, абсолютно все придумано. Только так и возможно настоящее творчество: создание принципиально новых миров, не требующих подпорок в так называемой объективной реальности, обладающей тем единственным сомнительным достоинством, что она одна на всех.

Правда, для создания чего-то похожего на собственный мир нужно, чтобы — пробило. А отсюда уже некуда и незачем пробивать.

Раздела Маринку, посадила ее на ковер с длинным ворсом, будто мягкая трава, наконец-то у нас есть где ползать, ведь мы давно уже выросли из колыбели. В спальне, конечно, стоит и ждет детская кроватка, было бы странно, если б ее здесь не оказалось. Отворила ближайшую дверь, но она вела не в спальню, а в ванную: сверкающий кафель с морскими узорами, широкая ослепительная раковина и сама ванна — как бассейн, сегодня Маринка впервые в жизни искупается по-человечески, да я и сама успела забыть, как оно. Во внезапной тревоге повернула кран с красным вентилем; ф-фу, да ладно, перестань, неужели ты и вправду боялась, что не будет горячей воды?

— Ну как, осмотрелась? Можно жить?

— Можно. Михайль…

— Да?

— Ничего, если я сейчас в ванну залезу?

Он выглянул из соседней комнаты, состроив физиономию безмерного удивления:

— Ты у меня спрашиваешь? Чернобурка, чего ты такая смешная?

— Ну тебя. За Маринкой присмотри.

Михайль кивнул. За его спиной в дверном проеме угадывался угол широкой кровати под медового цвета покрывалом, ниспадающим складками. И еще край деревянной детской кроватки, похожей на резной пряничный домик.

Я вошла в ванную и щелкнула шпингалетом.

Ванна — это роскошь. Именно роскошь, а вовсе не первой необходимости предмет гигиены; представление, искусственно навязанное нам цивилизацией. Для того чтобы полностью и как следует вымыться, включая мою густую гриву, достаточно чайника горячей воды, ведра холодной, ковшика и лохани в теплой зимней кухне. С момента моего появления здесь, на станции Поддубовая-5, я мылась именно так, не испытывая особых, а потом и вовсе никаких неудобств. Да, немного сложнее было ежевечерне купать ребенка, это вообще самое трудное из всего, что приходится с ним делать, но постепенно я привыкла — а Маринке нравилось с самого начала, она смеялась заранее, готовясь расплескивать ножками теплую воду, подкрашенную травяным отваром.

Но роскошь — это правильно. Она должна быть, это компонент того, что поднимает жизнь над набором необходимостей, создает простор для маневра необязательных желаний и прихотей, крохотным довеском превращает спокойное довольство в острое счастье. Я отвернула вентиль, и второй, и подкрутила по очереди, пробуя на руку, теплая вода побежала вниз, сначала с веселым стуком, потом беззвучно, наполняя округлую эмалевую ложбину, и морская кафельная плитка отражалась в ней, окрашивая в цвет аквамарина. Красивее моря ничего не бывает, и на море мы непременно поедем тоже. Все будет так, как я придумаю, оно уже именно так, потому что все придуманное — существует. Да, Михайль?

Он стоял в дверях. И как у него это получилось, я же вроде бы закрывалась на шпингалет?.. И смотрел, и улыбался, и щурил ресницы, а я лежала в наполняющейся теплой ванне, глядела снизу вверх на него, непривычно высокого, большого, — и запросто видела себя его, точно такими же, как мои, глазами. Узкая и смуглая, зыбкая и плывущая в аквамариновых отблесках на блестящей поверхности; мне сорок два, я помню, смотри, правда же, я могу даже гордиться тем, что мне сорок два?..

— Где Маринка?

— Спит.

Он улыбался.

* * *

Аквамарин, как мы знаем, — разновидность берилла, шестигранные кристаллы, призмы. С названием все просто, на таком уровне каждый может похвастаться, будто знает латынь: «аква» — «вода», «марина» — «морская». Он получил свое имя за цвет, и это странно, потому что цвет (обусловленный, кстати, изоморфным вхождением в структуру берилла ионов железа, имей в виду) — самое непрочное, что у него есть. Если долго держать аквамарин под ярким солнцем, он попросту выгорит. И обратно: из простого бледно-зеленоватого берилла можно получить аквамарин, если нагреть его до четырехсот-пятисот градусов, и попробуй потом отличи.

А потому по-настоящему драгоценным, уникальным, отличным от чего бы то ни было его делает то непредвиденное и необычайное, что можно обнаружить внутри. Помимо трещинок и пузырьков жидкости или газа, какие бывают во всех бериллах, в аквамаринах встречаются тонкие игольчатые включения, слои мелких кристаллов, «хризантемы», «снежные знаки»… да все что угодно. Смотри не отрываясь. Туда, внутрь.

И еще, запомни, это важно: аквамарин — глыба. Там, где прочие ювелирные камни мелочатся на караты, его кристаллы могут быть огромны — и при этом безупречно драгоценны. Если уж создавать, так целый мир.

Я умею.

И я возьму тебя с собой.

Глава пятая

САД КАМНЕЙ

— Ты слышишь? Что это?

— Понятия не имею. Иди сюда.

Время совсем не то, что кажется, я знаю давно. Когда раннее-раннее утро, в постели тесно, темно и тепло, и нет ни малейшего промежутка между нашими телами, и что-то ритмично стучит за окном — это вечность. Это высшее наше счастье, что вечность не проходит никогда, ведь ничто временное не имеет ценности, важно лишь то, что непременно, неотменимо останется с нами. Совершенное, собранное воедино в абсолютной гармонии, словно мой сад камней.

И, наверное, было бы немножко не то, если бы не это волшебное, необъяснимое постукивание…

— И все-таки, что это, Михайль?

— С крыши капает, я думаю.

— Солнца же нет еще.

— Выгляни, сама посмотри.

Вечность можно прервать в любой момент, ничего ей не сделается, тем она и прекрасна. Вот так просто — отлепиться и встать, откинув край одеяла, точно зная, что в любой момент можно вернуть как было, что это навсегда. И когда в комнате даже под утро тепло, и не надо, кутаясь в гардус, лихорадочно раздувать угли в печке, — в этом тоже что-то есть.

Отодвинула портьеру и зажмурилась: солнце уже было, яркое зарево над лесом, фантастические отблески на поверхности пруда; окно спальни выходило на пруд — бонус к безупречному всему остальному. Солнце вставало над черным кружевом деревьев, высветляя и окрашивая фон для их причудливого плетения, протягивало сквозь и поверх тонкие, почти горизонтальные лучи. А в ответ с нашего карниза с готовностью обрывалась и летела вниз дробная радостная капель.

Я обернулась:

— С крыши капает.

— Я же говорил.

— Весна.

— Ага. Стой как стоишь.

Михайль сел на кровати, прищурился, посмотрел на меня длинно и запоминающе, в его взгляде читалось легко, без малейшей заминки: на редкость удачное освещение, и обнаженная фигура, и складки портьеры, и рассветные мягкие краски, и серебристый штрих капели за окном. Когда-нибудь он так меня и напишет, не сейчас, а может, и никогда, или не совсем меня, не имеет значения, — уже увидено, запомнено, задумано. Лучшее начало дня. Можно вставать.

Дотянулся до халата на полу, смешной, почему-то он стеснялся ходить по комнате голым. Поднялся с постели, запахнулся и наклонился над Маришиной кроваткой. Улыбнулся:

— Спит.

— Вот и не буди.

— Поздно. Кажется, проснулась.

— Сейчас запросит есть, а у меня еще ничего не готово, — я крутанулась на месте, почему-то до сих пор не получалось так сразу, на автомате, ориентироваться в собственном доме. Шагнула к двери, и Михайль напутственно набросил мне халат на плечи, нашел, из-за чего беспокоиться.

Уходя, мимолетно оглянулась: он взял ее на руки, еще полусонную и потому тихую, поднес к окну и увлеченно что-то нашептывал, указывая на рассвет и капель.

Я варила кашку, ритмично помешивая ложкой в тефлоновой кастрюльке на современной снежно-сверкающей плите, и шумела запрограммированная кофеварка, и щелкнул, отключившись, тостер, и все это было излишне и прекрасно, самой своей необязательностью подтверждая непотопляемую прочность моего мира, нашего мира, нашего сада камней. Кажется, теперь я понимаю, почему девочка Таша так гордилась своими штампованными пластмассовыми игрушками — потому что можно ведь и без них, запросто, спокойно, не чувствуя потери; зато с ними приходит искристое ощущение сверхгармонии, переполненности, радости через край.

Но почему, интересно, она не хотела позировать Михайлю?

…После завтрака мы пошли гулять — под солнце, в капель, в новорожденную весну. Тропинку занесло в метель, и рыхлый снег уже без малейшего звука пружинил под ногами, налипал на подошвы и на полозья коляски, странно все той же, из корзины, из прошлой жизни — ну, так получилось, потому что Михайль пока не ездил за покупками в город. Лес чернел на глазах, сбрасывая пластами временные белые одежды, наброшенные бурей. С ветвей капало в сложносочиненном ритме, снег под деревьями превратился в изрытую дырчатую губку, иногда попадало и по голове — звонким ударом, каждый раз неожиданным, как выстрел.

Михайль катил вперед коляску, то и дело налегая с заметным усилием, когда она буксовала в липком снегу. И оглядывался по сторонам, любуясь, восхищаясь, запоминая, задумывая. И подмигивал мне: видишь, мол? И еще, склонив голову набок, улыбался в коляску, внутрь, в белое кружевное убежище внимательных черных глаз.

Маринка не спала. Похоже, поняла наконец, что сон — не единственный и далеко не лучший способ провести прогулку. Ее глазищи двигались туда-сюда и видели, я знала точно, смешное в ракурсе отцовское лицо, и кружащиеся прозрачные кроны, и летящие вниз, будто из одной точки, сплошным стеклянным конусом или веером, стремительные капли. Ей нравилось на них смотреть, и она смотрела. В коляску они не залетали, ни единая: такая вот хорошая, функциональная конструкция, все-таки ее придумала я.

А я всегда умела придумывать.

* * *

Здравствуйте, уважаемая фрау Марков!

Это сугубо официальное письмо, и я просил бы вас воспринимать мое послание именно так. Я ознакомился с вашим оригинальным сценарием под условным названием (у вас же всегда так пишут, подстраховка из соображений авторских прав?) «Два человека». Компания «Гроссштадт», фактическим владельцем и председателем совета директоров которой я являюсь, готова принять участие в производстве кинокартины в качестве основного финансового партнера. Продюсирование фильма, подбор съемочной группы и прочие творческие вопросы будут оставлены всецело на ваше усмотрение, фрау Марков.

Как мне стало известно от моего и вашего давнего партнера в сфере кинематографии (вы знаете, о ком я говорю), вы рассматриваете вариант государственного финансирования картины. Со всей искренностью не рекомендую вам останавливаться на этом варианте. С вашим государством нельзя иметь дел ни в каких вопросах, а в творческих особенно.

Но ты все равно не послушаешься, я же знаю. Я собирался оказать тебе помощь анонимно, через подставных лиц и фиктивную фирму, но это было бы унизительно для тебя, ведь такие вещи все равно не могут оставаться в тайне от начала и до конца. Пойми, Марина, я предлагаю тебе сотрудничество не только потому, что ты — это ты, и тем более не из-за того, что я до сих пор надеюсь… Это было бы пошло, я понимаю. Странно и страшно, что ты почему-то не понимаешь.

Я действительно прочел сценарий, мне предоставил такую возможность И. Э., вряд ли он согласовывал свои действия с тобой, но тебе не стоит растрачивать нервы еще и по данному поводу. Марина, это будет хороший фильм. Если, конечно, его снимешь ты и тебе никто не будет мешать.

Представляю, как ты смеешься, как запускаешь пальцы в свою гриву цвета соли с перцем (давно тебя не видел, возможно, ты уже носишь другой цвет?), как говоришь снисходительно: Отто, ты же ничего в этом не понимаешь. Это не совсем так, Марина. За прошедшие годы я существенно пополнил свои знания в области кинематографа, развил вкус, казавшийся тебе бюргерским, хоть он и никогда таковым не был. Я собрал неплохую коллекцию кинофильмов на DVD и желал бы ее тебе показать.

Помнишь, когда-то мы говорили с тобой о саде камней? О той высшей гармонии в себе и в мире, к которой необходимо стремиться, несмотря на то, что она недостижима? Постарайся понять: своим отказом — а я его, к сожалению, предвижу — ты если и не разрушишь свой сад камней, то отдалишь его от себя на слишком большое расстояние для одной-единственной человеческой жизни. Если же сделаешь шаг мне навстречу, то тем самым получишь как минимум передышку, период истинного творчества, а значит, и возможность обустроить и приблизить свой сад.

Ты меня знаешь, я ничего не потребую взамен. Соглашайся. Напиши хотя бы, что обдумаешь мое предложение; я сочту эту формулировку не вежливым отказом, а и вправду готовностью подумать и согласиться.

Дубликат письма (его деловой части, разумеется) я направляю И. Э., чтобы тебе не пришлось самой вводить его в курс дела. Думаю, он примет мое предложение без каких-либо значимых оговорок. Не знаю, впрочем, насколько для тебя ценно его мнение.

Подумай сама.

Жду вашего ответа, фрау Марков.

Отто Висберг,

председатель совета директоров компании

«Гроссштадт-Ltd».

* * *

— Объективная реальность, Чернобурка, это компромисс. Результат договора между людьми, заключенного для удобства взаимодействия — и только. Больше она ни на что не нужна. Нечто вроде правил этикета, ну ладно, пускай дорожного движения. Ты когда-нибудь видела, чтобы кто-то ни разу в жизни не нарушал правил?

— Не знаю. Ты, наверное, постоянно нарушаешь.

— На себя посмотри. На самом деле никакой объективной реальности не существует. Ага, ничего себе сказанул — «на самом деле»… По большому счету, все живут в своих мирах и сами их придумывают. А ты еще удивляешься.

— Все?

— Ну хорошо, не все, это я загнул. Конечно, большинство предпочитают не творить, а встраиваться. В ту реальность, которая поближе. Созданную, допустим, их родителями, школой, двором, армией, институтом, женой, мужем, работой, начальством, друзьями, обществом, церковью, массмедиа, государственной идеологией… До многих, кстати, рано или поздно доходит, что их собственная реальность была бы куда лучше приспособлена для жизни. Но прорваться в нее не так-то просто — потому что стоит блок. Довлеет ценность этого компромисса, общественного договора, на который далеко не каждый осмеливается посягнуть. А если и попробует, не имея ничего по-настоящему своего за душой, то это обычно плохо кончается.

— Тюрьмой, психушкой?

— И зачем я тебе рассказываю, Чернобурка, ты же сама знаешь. Но это не про нас с тобой. Мы-то всегда все придумывали себе сами. А что придумано — уже существует. Если в человеке достаточно творческих сил, чтобы создавать собственную реальность, так называемая объективная теряет всякий смысл, может заткнуться, поджать хвост и отползти в сторонку. Зачем она нам?

— Ты сам сказал: для взаимодействия с другими людьми. Видишь ли, для того чтобы организовать съемочный процесс, приходится взаимодействовать с чертовой прорвой…

— Правильно. Ты сама всю жизнь сознательно устанавливала в себе этот блок, а так оно еще хуже. Потому тебя и пробивало в твою настоящую реальность — с криком, с болью, на грани, я же помню. Бедная моя Чернобурка, дикий мой зверь…

— Тихо! Слышишь, по-моему, Маринка… нет, вроде бы показалось. Совершенно необязательно меня жалеть. И потом, еще неизвестно, куда именно оно… пробивает.

— Ой, только не разводи мне тут мракобесия, договорились? Не терплю, когда люди, способные создавать, творить — сами! — прячутся за какие-то искусственные построения и величины, плодят лишние сущности. Зачем, ты мне можешь объяснить? Я думаю, чтобы уйти от ответственности за сотворенное, так оно, разумеется, удобнее и легче, иногда ведь получается такое, что самому становится страшно.

— Это уж точно.

— Тебе холодно, что ли? Иди сюда. И все-таки, по-моему, имеет смысл оставаться честным. Когда творец говорит о себе: я, мол, только инструмент или транслятор, делает вид, будто его пробивает куда-то вовне — в космос, в ноосферу, в иные миры, да называй как угодно! — это попросту стыдно. Ты сама — космос, Чернобурка. Ты у меня — бесконечность, бездонная, сверкающая, полная звезд…

— Ты у меня тоже, надо полагать? Никогда ты не страдал от скромности, дорогой, насколько я помню.

— Да ладно тебе. Мне-то всегда было легче. Я же не ставил никаких блоков, плевал на все на свете компромиссы. Я просто в ней жил, в своей реальности, все придумывал сам и пускал в нее кого угодно, не жалко. Ты, правда, почему-то упорно не хотела в нее встраиваться. Никогда. Слушай, ты явно замерзла. Давай еще по кофейку, а?

— Ты тоже никогда не встраивался в мою. Михайль…

— Что?

— Почему же ты — сейчас?..

— Ты сама знаешь. И лучше не будем об этом.

— Не будем.

* * *

Главным событием нынешнего книжного года критики с редким единодушием называют биографическое исследование дебютантки Юлии Струнской «Марина. Жизнь и дальше», посвященное неординарной личности и загадочной судьбе кинорежиссера Марины Марковой. Это имя тоже прогремело внезапно и совсем недавно, после мировой премьеры кинофильма «Все придумано» (Германия), снятому по ее последнему сценарию, который был обнаружен при неоднозначных обстоятельствах.

Сегодня Юлия Струнская — наша собеседница.

— Юлия Алексеевна, только честно: вы знали?

— О фильме? Все задают этот вопрос, и непонятно зачем, если ответу все равно не верят. Нет, я не знала. Так совпало. Поймите, бывают совпадения.

— Но вы же встречались с Отто Висбергом. Его имя есть в списке благодарностей, и даже одна из глав называется.

— То есть саму книгу вы не читали еще? Прочтите, если у вас нет, я подарю. Да, я разговаривала с герром Висбергом в Париже, в той гостинице, где… Но, видимо, мне не удалось завоевать его доверие. Он ничего не сказал ни о найденном сценарии, ни о будущей картине, хотя на тот момент уже подбирал съемочную группу. Я сопоставила потом.

— А вы сами верите в его непричастность к гибели Марины Марковой?

— Во-первых, к исчезновению. А во-вторых, если человеку удалось доказать это следствию, почему я, вы или еще кто-нибудь должны все равно не верить?

— Ну, со следствием всегда можно договориться. Особенно располагая такими средствами. Как известно, Отто Висберг входит в десятку…

— Так он, наверное, и со мной мог договориться, правда? Зачем же вы тогда спрашиваете? Извините, но я думала, мы будем говорить о моей книге.

— Конечно-конечно, Юлия Алексеевна. Почему вы решили написать о Марине Марковой? Ведь ее имя, я имею в виду раньше, до премьеры, было практически никому не известно. Ну, за пределами узкого профессионального круга. Ваша книга могла остаться совершенно незамеченной.

— Наверное. Для меня это было не очень важно. Я хотела только понять — для себя. Мы познакомились с Мариной… ну, все знают предысторию, как она приезжала к нам в Аннинку, пригласила меня на пробы, это все неважно тоже. Важно, что я тогда не успела. Ни узнать ее как следует, ни поработать по-настоящему вместе. Когда перед тобой вот так мелькает значимый, главный человек, ты успеваешь это понять и больше ничего — становится обидно и страшно. Я должна была все-таки узнать о ней больше. Разобраться в ней: почему она так жила, что вообще делать с такой вот жизнью…

— Вы имеете в виду и свою собственную жизнь? Все рецензенты вашей книги отмечают некие параллели. Например, исчезновение со съемок. Что с вами было в те годы, пока вы числились в розыске?

— Ничего интересного. Я не хотела бы об этом говорить.

— А почему вы не вернулись ни в балет, ни в кино?

— Из-за травмы, вы же знаете. И вообще… Про меня — неинтересно, правда. Спрашивайте лучше про книгу.

— Разумеется. Скажите, Юлия Алексеевна, теперь, когда стали известны многие тайные моменты жизни Марины: как последнего периода, связанного с авантюрой Висберга, так и вошедшие в картину по ее автобиографическому сценарию, — намерены ли вы издать новую, доработанную версию книги?

— Нет, зачем? И, кстати, напрасно вы считаете ее сценарий автобиографическим. Там же все придумано.

— Вам правда так кажется?

— А зачем тогда, по-вашему, это название? И, знаете, если уж на то пошло, в моей книге все придумано тоже. Разными людьми, и никто из них не знал настоящую Марину. Сначала я пыталась как-то сопоставлять их воспоминания, суждения и оценки, складывать в мозаику, чтобы где-то на стыках, пускай точками, вспышками обнаружить объективную реальность… Нет, не получается, не стыкуется, пропадает всякий смысл. Потому что все придумано. Вы прочитайте, правда. И сами увидите.

— Непременно. И в завершение нашей беседы традиционный вопрос о творческих планах.

— Наверное, придумаю что-нибудь еще. (Смеется.)

* * *

Это оникс, детка. Осенний пруд у нас за окном. Ты пока не помнишь осени, но ты ее еще увидишь и полюбишь, честное слово.

Это яшма. Ну, яшму ты давно знаешь на вкус.

Это сердолик, его бусины — как сердца, наши с папой, например.

А это горный хрусталь, друза, скрытая до поры до времени, точь-в-точь как ты, маленькая. Подожди, у тебя же теперь есть имя, так что забегаем вперед, смотри: это аквамарин.

Что мы там пропустили? Флюорит, барит, янтарь… ладно, как-нибудь потом. И авантюрин; вот это интересно, да. Хотя мало кто способен совершить настоящую сверкающую авантюру… Но ты все-таки запомни, это наш с тобой камень, Маринка.

И еще впереди много всякого разного: гематит, опал, малахит, агат, бирюза, турмалин, халькопирит… Все — твои. Бери сколько хочешь, я никогда-никогда не буду тебе чего-то запрещать, отбирать у тебя, ограничивать, уродовать твой сад камней. Тебе не придется бежать, пробиваться с отчаянной болью в свой глубинный, настоящий мир. Ты с самого начала будешь жить там, где пожелаешь, в том мире, который придумаешь сама. В своем прекрасном и совершенном саду.

Заглянул Михайль. Увидел, что ребенок спит, и вошел преувеличенно тихо, на цыпочках, задев по дороге тумбочку, откуда с грохотом полетела неровная стопка книг. Маринка, разумеется, не дрогнула даже веками, выпуклыми полупрозрачными лепестками, под которыми, медленно двигаясь туда-сюда, смотрели сон ее бездонные глаза.

Подошел, сел на кровать позади меня, обнял, прижался, дохнул горячо в шею. Я откинулась назад, в его тепло, в нашу вечность — прекрасную, даже когда не занимаешься любовью и не споришь о сложных материях, а просто сидишь вот так, молча, почти не шевелясь, не считая легкой, почти машинальной ласки, без которой просто не получается быть рядом.

Только неудобная складка пледа, вклинившаяся между нами. И слишком жарко, надо бы найти, где здесь регулируется отопление, все-таки весна. И еще что-то не так, небольшое несоответствие, досадная мелочь… стоп: почему Михайль здесь, он же, кажется, собирался в город?

Шепотом, через плечо:

— Ты же в город хотел, за памперсами.

— Так растаяло все, дорогу развезло, — щекотным возле ключицы. — Грязища.

Высвободилась — жарко! — и обернулась. В последний момент пригасила звук:

— Слушай, но там же две штучки осталось!

— До завтра как раз хватит.

— А если завтра еще сильнее развезет?

Отодвинулся, спустил ноги с кровати. Прищурился:

— Чернобурка, посмотри на меня.

— Смотрю.

— Разве это важно?

Он улыбался, и я тоже разулыбалась неудержимо, как будто кончики улыбки сами собой увильнули из плена и расползлись в разные стороны. Кивнула:

— Нет.

И срочно прибавила:

— Но все-таки надо купить.

— Я куплю. Честно.

Маринка зашевелилась, повернулась на бочок, и мы разом умолкли, будто застигнутые стражей заговорщики. Несколько мгновений просидели неподвижно — статуи, соляные столбы, восковые фигуры. Переглянулись: идем-ка отсюда. Вышли бесшумно в соседнюю комнату, где у Отса, видимо, было что-то вроде кабинета. И очень органично разместился на широком подоконнике, перпендикулярно к массивному компьютерному столу с большим плоским монитором, сканером-принтером и прочей оргтехнической чепухой, мой маленький белый ноутбук.

— Кстати, Михайль, а где у тебя тут была мастерская?

Приподнял брови:

— У меня? Здесь?

— Когда ты приезжал в прошлом году.

— А-а. Чернобурка, но я же приезжал на пленэр. Ты в курсе, что такое пленэр?

— В общих чертах. Но теперь-то тебе, наверное, понадобится мастерская?

Он глянул как-то неуверенно, сморщив лоб, как если бы я спросила бог весть о чем. Неопределенно повел бровями:

— Ну да, видимо.

— Может быть, там, в той комнате, — счастливая мысль пришла мне в голову прямо сейчас, в моменте, и я додумывала ее по ходу, не переставая говорить, — где я жила зимой? Или в ней плохое освещение? А давай пробьем там в стене большое окно! Получится, как ты думаешь?

— Попробуем.

Михайль присел в компьютерное кресло и принялся понемногу крутиться в нем, рассеянно глядя в окно, за которым уже привычным фоном падала тонкими серебристыми столбиками капель. Черт возьми, но ведь мы обсуждаем не что-нибудь, не какую-то абстрактную объективную реальность, а его будущую мастерскую! Или ему и это неважно? Почему я должна все придумывать сама?!.

— И красок у тебя тут, конечно, нет, и холста, и подрамников, и вообще ничего. Как тебе кажется, в этом городе можно купить приличные?..

— Поглядим. Достанем, я думаю.

Он улыбался, и мальчишески крутился на стуле, и постепенно, будто проявляясь на длинном, выходящем из затемнения кадре, становилось очевидно: так оно у нас теперь и будет всегда. Сначала небольшая встречная инерция, остаточное сопротивление человеческого материала, не привыкшего ощущать себя таковым, а затем… Нет, собственная реальность способна преподносить сюрпризы, в том числе самые причудливые и неожиданные — у меня была не одна возможность в этом убедиться. Странно было бы считать, будто знаешь, чего ожидать от этой бездонной бесконечности по ту сторону, там, внутри. Но в конечном итоге все эти хаотичные, запутанные нити сплетаются в правильный узор, вьются в единственном необходимом направлении и с ювелирной точностью воплощаются именно в то, чего ты хочешь, чего хотела с самого начала.

Все придумано. И придумано — мной.

А его реальность, та, где имелось место для кого угодно, и для меня тоже, — вот только встроиться в нее было никак нельзя, не потеряв при этом свою, — та реальность кончилась восемь лет назад. Потому что если, как мы договорились, эта сверкающая дорога, звездная бесконечность ведет не вовне, не в космос и другие миры, а в строго обратном направлении — значит, в тот невозможный, немыслимый момент, о котором мы вместе решили не помнить, кончается все. Все, что придумано. Бесповоротно, навсегда.

Остается лишь то, что сделано. Реализовано в зыбком компромиссном пространстве, которого могло и вовсе не быть. Михайль никогда не принимал ее всерьез, объективную реальность, и она с зеркальной беспощадностью ответила ему тем же.

А потому он остался только здесь — в моей. Остался, потому что мы вместе, держась за руки, облетали мой сад камней. Ему понравилось. А значит, теперь это будет наш общий сад. Навсегда.

Я смогу. Я все еще придумаю.

Он легко вскочил, приобнял меня за плечи, поцеловал в шею, добравшись горячим прикосновением до кожи сквозь спутанную гриву волос:

— Ну ладно, зверь. Оставайся на хозяйстве. Попробую прорваться за памперсами, что ли.

* * *

Я, Герберт Бланк, являюсь личным секретарем герра Отто Висберга в течение четырех лет и семи с половиной месяцев. Вся деловая документация и переписка патрона последних лет проходила через мои руки. Кроме того, в мои обязанности входило исполнение различных поручений, связанных с организацией деловых встреч и переговоров, а также паблик рилейшнс.

Что касается интересующего следствие эпизода, я бы отнес его скорее к бизнес-проектам патрона, хотя, разумеется, нельзя исключать и некоторых личных мотивов. Герр Висберг поддерживал деловые отношения с Губским Игорем Эдуардовичем, коллегой Марины Марков и сопродюсером ее последнего фильма, подготовку которого патрон отслеживал, начиная со сценарного периода, и куда предпринял попытку влиться финансово, к сожалению, неудачную.

Будучи близко знаком с фрау Марков и неравнодушен к ее судьбе, патрон предвидел, что работа над этим фильмом может окончиться для нее тяжелым нервным срывом. На такой случай мною по его поручению был подготовлен в районе локаций съемок, в населенном пункте Поддубовая-5, мини-отель уникальной концепции, где фрау Марков могла бы восстановить физические и творческие силы. Никаких иных целей герр Висберг, по его словам, не преследовал.

Здесь прилагаю бизнес-план и смету данного проекта — на мой взгляд, неоправданно завышенную. Я отдаю себе отчет в том, что этот факт свидетельствует против герра Висберга, однако не считаю себя вправе скрыть его от следствия.

Структура бизнес-плана также показалась мне чрезмерно усложненной, однако я привык уважать желания патрона. Его стремление присутствовать на месте лично и остаться неузнанным, реализованное с помощью пластического грима, я, с вашего разрешения, оставлю без комментариев.

Мое участие в проекте ограничивалось организацией предварительных работ по устройству мини-отеля и переговорного процесса с привлеченными лицами. К моменту прибытия Марины Марков меня уже не было на месте, потому ни о ее личности, ни о характере их отношений с герром Висбергом в тот период я ничего сообщить не могу.

Патрон обращался ко мне по данному проекту еще несколько раз, поручая расследовать некоторые факты и явления, непредвиденно возникшие по ходу дела: в частности, это касалось происхождения корреспонденции, приходившей на имя фрау Марков. К сожалению, исполнить эти поручения мне не удалось. Будучи убежденным материалистом, я склонен объяснять неудачу исключительно своей недостаточной квалификацией в данной области.

На момент возвращения герра Висберга в Париж я уже более месяца занимался другими делами и не считал этичным задавать патрону вопросы по проекту, который посчитал свернутым. Разговор на эту тему между нами произошел еще через два с половиной месяца, когда патрон неожиданно поручил мне посетить наш мини-отель, где, по его предположениям, фрау Марков должна была заканчивать работу над новым сценарием. Данное поручение не показалось мне экстраординарным. Третьего марта я отбыл на станцию Поддубовая-5.

Здесь прилагаю подробный отчет о поездке, предоставленный мною герру Висбергу. Ознакомившись с ним, патрон пришел в состояние крайнего волнения и сам, в срочном порядке, отменив все ранее назначенные встречи, отправился туда. Я его не сопровождал. Ноутбук с последним сценарием фрау Марков патрон обнаружил лично, о чем мне стало известно позже. Я же во время своего визита счел правильным ни к чему не прикасаться.

Предлагать свои интерпретации данных фактов и делать какие-либо выводы считаю некорректным и способным бросить тень на мою профессиональную репутацию. В остальном выражаю готовность всячески содействовать следствию.

С моих слов записано верно.

Герберт Бланк, секретарь-референт,

свидетель по делу № 561209003

(Отто Висберга)

* * *

Где-то далеко ветер стучал ставней, или дверной створкой, или чем-то еще, не знаю, надо закрыть. Тоненько посвистывал в такт безостановочный пронзительный ветер, со вчерашнего вечера поднявший почти горизонтально ледяную серую морось в воздухе. Ранняя весна неотличима от поздней осени. Наполнить то же самое состояние природы радостным предчувствием подступающего тепла можем только мы сами. По сути, мы придумываем весну. Иначе неизвестно, наступала бы она вообще.

Маринка хныкала всю ночь. Может быть, простудилась, мы слишком долго гуляли вчера, у нее носик был совсем холодный, когда вернулись. И еще перепад температуры, я так и не смогла как следует отрегулировать калорифер. Сейчас, например, холодно, и не хочется вылезать из-под одеяла, насколько проще оно было с круглой печкой на треножнике — раздуть угли, подбросить дров… Надо, чтобы Михайль включил на полную, где он там?

Где Михайль?!

Взвилась пружиной, болезненно, как ожог, ощущая всей кожей пустоту и холод постели. В детской кроватке ровно, чуть громче обычного посапывала Маринка, а его не было. Вечером был, заснул рядом, и горячая рука расслабилась и потяжелела у меня на животе, и ночью, когда я вставала к маленькой, ворочался и что-то неразборчиво ворчал сквозь зубы, а сейчас — нет… и это все, навсегда.

Я чересчур быстро к нему привыкла, отвлеклась, перестала его придумывать — и вот он исчез так же легко и бесповоротно, как пропали в метели ненужные больше Пашка с Яром. Но ведь он нужен? Я же не могу без него?!.

— Тебе кофе в постель, Чернобурка?

Он заглядывал в приотворенную дверь, взъерошенный, в халате, щурился, улыбался:

— Или все-таки в чашку?

Палец к губам, страшные глаза, жест в сторону кроватки: разбудишь! Михайль осекся, прикрыл пальцами губы, как если бы только что солгал. Кутаясь в одеяло, я проартикулировала чеканным шепотом:

— Отопление подкрути. Холодно.

— Ага.

Михайль исчез, скрылся, не успела я подосадовать: черт, надо было попросить его разобраться с этим, ритмично стучащим на ветру. Вставать по-прежнему было холодно, но и лежать в огромной пустой постели — невыносимо, и утро уже уходило между пальцев, ничто никогда не раздражало меня сильнее, чем бесцельная потеря времени. Поднялась рывком, запахнув одеяло на груди и, волоча его за собой, как плащ, подошла к окну.

За стеклом висела серая мерзость, даже не туман, своим дымчатым флёром облагораживающий очертания, а так, неопределенная муть. Растаявший пруд лежал среди ноздреватых берегов старого снега асфальтовой лужей без блеска и движения; впрочем, иногда по ней пробегала мелкая, как озноб, мимолетная рябь. Похоже, гулять мы сегодня не пойдем. Там, снаружи, вообще совершенно нечего делать. На целый день вперед, и хорошо, если на один.

Склонилась над Маринкой; ее носик посвистывал в такт ветру, словно чуть слышная, какая-то дополнительная скрипка. Не было бы температуры… Нагнуться внутрь кроватки так, чтобы дотянуться губами до лобика, оказалось неудобно и трудно, перекладина упиралась в грудь, и еще эти колесики, попробуй их зафиксировать на месте…

— Я на максимум поставил! — жизнерадостно сообщил Михайль, и Маринка вздрогнула, скривилась, расплакалась раньше, чем проснулась. Я подхватила ее на руки, поцеловала наконец-то в лобик — вроде бы нормальная, но лучше все-таки померить — и, укачивая, гневно обернулась.

Виновато пожал плечами:

— Ей же все равно есть пора.

И никакого кофе он, разумеется, не принес. Ради бога, сварю сама, но трепаться-то было зачем?!

— Да, наверное. Покачай ее, я на кухню.

— Давай сюда.

Я передала ему маленькую, перелезла из одеяла в халат (кажется, действительно становилось теплее) и, уходя, остаточным спинным слухом уловила, что Мариша уже не плачет, что она мгновенно успокоилась у него на руках — и это почему-то было точно так же неправильно, как пустая постель с утра и непрерывный свист холодного весеннего ветра за окном.

После ее и нашего завтрака, такого необременительного и быстрого со всеми этими жужжащими и перемигивающимися огнями таймеров благами цивилизации, вдруг оказалось, что уже полдень, сумеречный, серый, неотличимый от раннего утра, — но где оно, это утро, куда, на какие такие дела оно ушло, просочилось до капли? Время совсем не то, что кажется, да, я знаю, я помню. Но надо же что-то делать, как-то договариваться с этим внезапно спрессовавшимся и в то же время пугающе пустым и бессмысленным временем…

Резким четырехкратным звуком, перекрывая фон ветра, отозвался электронный градусник под теплой детской ручкой. Тридцать шесть и девять. Если поставить такую цель, можно додержать до тридцати семи и получить законное право нервничать. Где, хотелось бы знать, берут врача на этой станции Поддубовая-5?.. Хороший вопрос, а главное — своевременный. Посмотрела на термометр еще раз. Тридцать шесть и девять, слава богу. Правда, до вечера еще… далеко?

— Михайль!

Он не отозвался, и снова обожгло внезапным, непоправимым: отвлеклась, отпустила, не удержала!!! Прекрати, не гони ерунду, где его носит, черт возьми?!

— Чего тебе?

Отозвался издалека, из-за стенки, из кабинета. Не соизволил подойти. Ладно-ладно. Я уложила сонную Маришу, несколько раз повозила туда-сюда ее кроватку — спит? — и бесшумно вышла из спальни.

Михайль сидел за компьютером. Сосредоточенный, подавшийся вперед, похожий на озабоченную нахохлившуюся птицу. Периодически шевелил мышь и снова замирал перед монитором, глядя вперед пристально, задумчиво, творчески. Трогательный настолько, что я улыбнулась, подошла на цыпочках и тайным, нежным, юным движением закрыла ему глаза.

— Чернобурка, отстань!.. Ну вот, потерял. Где оно было?

Только теперь, с опозданием, с противоестественной проволочкой — глянула на монитор. И расхохоталась резко и нервно, тоже как птица. Михайль раскладывал пасьянс. Напустив на себя нелепый, преувеличенно серьезный вид, будто от результата зависели судьбы мира.

Моего мира, между прочим.

— Было же… Черт, кажется, продул. Чего ты хотела?

— Ничего. Что мы будем делать, если Мариша заболеет?

Развернулся в кресле:

— У нее температура?

— Нет пока. Но…

— Вот и не паникуй пока.

Он снова повернулся ко мне спиной, клацнул мышью, и на зеленом мониторе опять выстроились столбиками игральные карты.

— Михайль!..

— Что? — с легким раздражением, не оборачиваясь.

— Ты так и будешь до вечера?..

— Тебе не нравится?

Кажется, всплакнула Маринка, я метнулась в спальню убедиться, что показалось, что спит. Вернулась, встала у него за спиной, над его душой, азартно увлеченной черт-те чем, и продолжила с того же места:

— Разве тебе нечем заняться? Делом, я имею в виду?

— Подожди, не отвлекай. Сейчас сойдется… Вот!

Он победно вскинул кулак и крутнулся в кресле на полтора оборота, я едва успела отскочить. Пронеслись, смазываясь в движении, его улыбка и затылок; затормозил лицом ко мне, посмотрел снизу вверх. За его спиной на игровой заставке гипнотически перетекали друг в друга бесконечные колоды карт. Прищурился, подмигнул:

— Каким еще делом, Чернобурка?

— Ну, сам же говорил, задумал в своем путешествии кучу всего. Ты вообще художник или кто?

— А ты?

Он смотрел на меня еще с полминуты, пока я собиралась с ответом, пока надеялась, будто он возможен, какой-то ответ. Затем пожал плечами, отвернулся и, забыв о моем существовании, снова разложил на мониторе свою бессмысленную карточную лесенку.

Не более бессмысленную, чем все остальное.

За окном уже по-настоящему смеркалось, и желтый электрический свет (я не помнила, когда его включила, а может быть, это и Михайль), не давая ощущения тепла и уюта, лишь ограничивал и без того тесное пространство, в котором и вправду было абсолютно нечего больше делать. Только существовать, ну ладно, пускай жить. Только держать этот мир… да какой там мир — мирок, внутренний, маленький, клаустрофобный — и при всем этом очень непрочный, нестойкий, готовый обвалиться в любой момент, стоит мне ослабнуть и отвлечься.

Мой сад камней, доведенный до совершенства, хотя вообще-то оно недостижимо — но именно недостижимые цели одни и представляют интерес и ценность. Я смогла, я построила его, собрала воедино. Значит, вот такой он и есть, на большее меня попросту не хватило. Теперь остается лишь лелеять, ухаживать любовно, сохранять в нерушимой безупречной неподвижности, которая, наверное, и есть счастье.

Пойти, что ли, кофе себе сварить.

Кухня с опущенными жалюзи, битком набитая мебелью и бытовой техникой, мечта домохозяйки, показалась совсем уж неприлично тесной, будто и не рассчитанной на присутствие человека, а что, все эти электронные штучки вполне самодостаточны и могут обойтись без меня. Брезгливо покосилась на кофеварку с таймером, такую удобную еще утром. Не дождетесь, не напрасно же я прихватила с зимней кухни настоящую латунную джезву.

Но и это отдельный вопрос — что считать настоящим, особенно теперь. Допустим, объективной реальности давно не существует, мы с Михайлем в четыре руки подписали ей приговор; хотя, если разобраться, кто мы такие, чтобы? Не сомневаюсь ли я, чуть не ежесекундно, настоящий ли, из плоти и из крови, он сам?.. и наша Маринка?! — не говоря уже о менее существенных и жизненно необходимых вещах. Я живу теперь в той реальности, где по определению нет ничего непреложного и неоспоримого, которая не держится ни на чем надежном — разве что на моих собственных плечах.

И так было всегда. Знакомая до тусклой, тупой боли, немыслимая, нечеловеческая тяжесть, по определению неотделимая от творчества. От странного и ничем не оправданного желания создавать свой мир — вместо того чтобы с комфортом встраиваться в чей-то чужой, существующий давно и прочно. А потом, и это неизбежно, обнаруживать, что снова не получилось, что в твоем совершенном саду камней ключевые точки смещены, пропорции нарушены, вокруг зияют изъяны и червоточины, катастрофически не хватает размаха и простора, а жизненное пространство скомкано и продолжает съеживаться на глазах…

Черт!!!

Пена вспучилась и перелилась через край, гася огонь и заливая плиту коричневой звездой, черт, я даже этого не могу, даже сварить как следует кофе, черт, черт, и раскаленная решетка обжигает пальцы, и пронзительный детский плач из спальни, неужели некому успокоить, да как вообще?!!!..

И внезапно, без предупреждения — разворачивается пружиной ослепительная звездная бесконечность, пропадают верх и низ, взрываются осколками границы прежнего мира, ударяет свежий вихрь в лицо, один за другим лопаются стальные тросы, яркая вспышка дает начало и силу полету, закручивается космическая спираль, простирается вдаль сверкающий путь — во всех возможных и невозможных направлениях.

Пробило, разве, неужели?.. Сейчас?!

Пробило!!!

…Ватный, зыбкий, почти лишенный силы тяжести, теперь уже точно ненастоящий, потерявший всякую актуальность и цену мир вокруг. Выплыть в коридор, проскользить два шага до кабинета, выцепить блуждающим взглядом светящийся монитор у занавешенного окна, поймать наконец-то вектор этого странного, почти машинального движения. Невесомый, как пушинка, вздох облегчения: теперь все будет хорошо.

Теперь что-нибудь будет.

В дверном проеме — потрясенный мужчина с ребенком на руках. Виноватая улыбка к ним, туда, вовне. Я сейчас, то есть я потом, позже… я не знаю.

Они поймут.

* * *

Да, я в курсе, что такое классический японский сад камней.

В малом, ограниченном, замкнутом пространстве выстраивается каменный мир: совершенный, безупречный, статичный, предназначенный для созерцания, направленный внутрь, поскольку лишь то, что там, внутри, одно и имеет значение и ценность. Сад камней — не для прогулок, его осматривают с места, если, конечно, не имеют возможности облететь, как мы с тобой.

Ничего не происходит, но каждая смена ракурса разительно меняет картину. Их непременно нечетное число (кстати, ты сосчитал?), и один всегда скрыт, с любой точки — даже отсюда, с высоты нашего полета, — потому что нельзя же не оставить места непознанному, запредельному, тайному.

Сад камней абсолютно гармоничен и при этом напрочь лишен симметрии, выстроен геометрически точно, однако естественно вписывается в окружающий ландшафт. И еще стена, видишь? Она присутствует практически всегда, как монотонный и монолитный фон, позволяющий выгодно оттенить бесконечное разнообразие, многогранность, красоту и философскую наполненность нашего сада.

Посмотри на нее, на эту стену. Внимательно посмотри. Потому что сейчас ее не будет.

Вот-вот накренится безупречная гармония, поползут и неудержимо покатятся по склону ее тщательно подобранные элементы, искривятся, изломаются точные линии, вздыбится изнутри земля, совершенную композицию раскидает силой взрывной волны, а острые осколки сплошь иссекут узкое пространство, созданное для созерцания вдвоем, для нас с тобой.

Мне самой пронзительно, невыносимо жаль. Но по-другому нельзя. Ты понимаешь, я верю, что понимаешь, должен же хоть кто-то, ведь правда?!.

Прощай.

Дальше я полечу одна.

Примечания

1

(с)Маркова Марина, 20… Станция Поддубовая-5.

Content

Яна Дубинянская
САД КАМНЕЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая ОНИКС

Глава вторая ЯШМА

Глава третья СЕРДОЛИК

Глава четвертая ДРУЗА

Глава пятая АВАНТЮРИН

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая БАРИТ

Глава вторая ЯНТАРЬ

Глава третья ФЛЮОРИТ

Глава четвертая АКВАМАРИН

Глава пятая САД КАМНЕЙ

Примечания