Елена Ярошенко

Карающий ангел

Глава 1

О скуке железнодорожных путешествий. — Некоторые факты из моей биографии. — Благородные мужчины — суть особь вымирающая. — Ангел Смерти. — Как важно иногда ошибиться дверью. — Великое и святое дело.

Скука — неизбежная спутница в длительных железнодорожных поездках. Прочитана свежая «Нива», новый французский роман после шестой главы стал вызывать отвращение, чай с печеньем проводник приносил уже дважды, мысль о жареной куриной ножке просто неприятна, обаятельная попутчица, с которой можно было бы поболтать, полчаса назад сошла на узловой станции… Остается только рассматривать пейзажи за окном и обдумывать свою жизнь.

В отличие от многих женщин, оставшихся вдовами в молодые годы, я не люблю предаваться горьким стенаниям по поводу моей трагической судьбы, счастливые люди не вызывают жгучей зависти с моей стороны, а окружающий мир мне почти нравится, однако кое-что, а именно общественное положение женщин, в нем следовало бы подправить.

Не знаю, как с другими дамами, но со мной судьба обращалась так, словно задалась целью привести меня к мизантропии, заставить ненавидеть все человечество, а особенно мужчин, и мне понадобились все душевные силы, чтобы сохранить немного доброты. Хотя ради объективности надо признать, что судьба не сразу осыпала меня ударами.

Мое детство было вполне благополучным. Моим воспитанием занимались исключительно женщины — бабушка, матушка, тетушка и гувернантка.

Когда по воскресеньям мы отправлялись в церковь к обедне, вероятно, были похожи на процессию гусениц в соломенных шляпках… Каждая из дам считала своим долгом приласкать меня и побаловать, и даже бесконечные запреты, наложенные на все вокруг («Нельзя бегать и кричать!», «Нельзя гулять одной на улице!», «Нельзя выходить из дома без шляпки и чулок даже в жару!», «Нельзя сидеть на кухне и болтать с кухаркой!»), не так уж сильно портили жизнь. Меня готовили к роли доброй жены, матери и хозяйки дома, а пока высшей добродетелью воспитанной девочки считалось вышивание крестиком и вязание крючком.

Первое предложение руки и сердца я получила, едва окончив гимназию. Жених, молодой гвардейский офицер, весьма благосклонно принятый моими родственниками, казался таким влюбленным… Если бы я могла знать, что судьба уже припасла дубину и готовит мне первый удар.

Накануне свадьбы выяснилось, что жених поддерживает весьма недвусмысленные отношения с некой дамой и имеет от нее незаконнорожденного сына полутора лет.

Разразился скандал… Я, рыдая, улеглась на диван и почти не вставала с него несколько месяцев.

Когда же мне удалось перестать плакать, оказалось, что пережитая трагедия положительно повлияла на мою внешность. Кукольная мордашка приобрела интересную утонченность, а взгляд, в глубине которого пряталась печаль, стал интригующе-загадочным. По крайней мере, так утверждали поклонники, наперебой стремившиеся меня утешить.

Не знаю почему, но я выбрала жандармского ротмистра…

У моего нового жениха была привычка брать с окрестных купцов подношения «борзыми щенками» и присылать мне в виде подарков.

Думаю, все владельцы цветочных и кондитерских магазинов, безвозмездно отдававшие влюбленному ротмистру букеты роз и корзинки с пирожными и шоколадом, проклинали день нашей помолвки на чем свет стоит.

Большую практичность жених проявил и в отношении приданого. Часами он мог обсуждать с моими родственницами каждый пункт в обширном списке приготовленных к нашей свадьбе вещей.

«Любезная маменька», «милая бабушка» и «дорогая тетушка» (так вскоре после помолвки ротмистр стал называть дам из моей семьи) подвергались настоящим атакам.

Однажды мне удалось подслушать их разговор. Я понимала, что стоять у двери, прижимаясь к ней ухом, недостойно, но зато услышанное спасло меня от необдуманного шага.

— Милая бабушка, — вкрадчиво говорил жених, — вы такая славная старушка… И зачем вам столовое серебро? Ей-Богу, не понимаю, что вы в него так вцепились. Любимой внучке к свадьбе можно отсыпать не дюжину, а все три дюжины столовых приборов, да и сахарницу «фраже» с молочником присовокупить. Вы ведь, милая бабушка, в могилу свои приборы не утащите, а мне они еще пригодятся…

К большой радости всех домашних, я расторгла и эту помолвку. Жандармский ротмистр сильно сопротивлялся, но мне в конце концов удалось с ним расстаться.

Вакантное место жениха вскоре занял офицер флота.

Теперь я уже не торопилась со свадьбой, желая узнать своего избранника как можно лучше. Увы, вскоре осложнилась политическая обстановка на Дальнем Востоке. В воздухе витали тревожные слухи о грядущей войне с японцами. Жених получил назначение на Тихий океан.

Броненосец, на котором служил мой моряк, был подбит в первом же бою. Почти все офицеры погибли. Их жены и невесты были безутешны. Я тоже оплакивала гибель жениха и заказала в церкви заупокойный молебен. Но вскоре моряк, живой и невредимый, обнаружился в Америке, в Калифорнии.

Трудно было предположить, что он переплыл океан саженками. Вероятно, его подобрал какой-то корабль. И поскольку желания вернуться в Россию у моряка не было, я, со своей стороны, отказалась воссоединиться с ним на американской почве, то постепенно письма от него приходить перестали.

Очередная расторгнутая помолвка, как дело уже привычное и даже, можно сказать, вполне для меня обыденное, приступов сильного горя не вызвала. И все же тяжелый осадок в моей душе пополнился новым слоем…

Казалось бы, судьба преподнесла мне достаточно уроков, но маниакальное стремление вступить в брак меня еще не отпустило. Да и 1905 год так всех напугал… Очень хотелось чувствовать рядом надежное плечо мужественного и сильного мужчины. И скромный пехотный поручик вновь завладел моим сердцем…

С этим женихом мне удалось дойти до алтаря. Наконец-то мою голову увенчала фата с флердоранжем, а на пальце заблестело обручальное кольцо…

Долгожданное счастье казалось безоблачным, но вскоре я поняла, что сделала роковую ошибку — с родными жениха, живущими в провинции, следовало бы познакомиться до свадьбы. А теперь было некуда деваться от матушки и незамужней сестры мужа, желавших по-родственному поближе сойтись с молодоженами.

Свекровь, появившись в моем доме, который она сочла маленьким, тесным и недостаточно элегантно меблированным, объявила, что будет учить меня, как следует вести хозяйство.

Она принялась распекать кухарку, скандалить с поставщиком зелени и совать нос всюду, начиная от шкафов и буфетов и кончая корзинами с грязным бельем.

Через неделю кухарка попросила расчет, а зеленщик и молочник отказали нам в кредите.

Новая кухарка, по мнению любезной матушки, совершенно не умела готовить, поэтому я должна была с инспекторскими целями стоять на кухне рядом с кухаркой и с утра до ночи контролировать каждый ее шаг. Впрочем, матушка время от времени соглашалась подменить меня на этом посту.

Иногда моя дорогая богоданная родственница сама бралась приготовить какой-нибудь изысканный деликатес. На столе появлялись приторно сладкий компот, сухое, жесткое, отдающее содой печенье или распластанные по тарелке скользкие голубоватые вареники (будучи уроженкой Малороссии, свекровь на всю жизнь сохранила пристрастие к национальной кухне).

В новообретенной сестрице поразительным образом сочетались мания величия и комплекс неполноценности.

С одной стороны, она без конца выискивала недостатки в своей внешности. Утром, разогревая щипцы для завивки, сестрица издавала ритуальные стенания: «Ах, почему у меня не вьются волосы? Ну почему братец кудрявый, а я нет?» Бедная девица ежедневно ломала голову над этим вопросом, но ни к какому выводу так и не пришла. Не меньшие страдания приносили ей ноги, талия, нос, ресницы…

При этом, будучи недовольной каждой отдельной деталью своего облика, в целом она считала себя редкой красавицей, достойной обожания и поклонения, и искренне удивлялась, почему вокруг не видно коленопреклоненных искателей ее руки и сердца.

Общение с милыми родственницами развило во мне массу положительных душевных качеств. Признаться, я даже не подозревала, что обладаю такими неисчерпаемыми запасами терпения и ангельской кротости, но мне удавалось реагировать на все происходящее с редкостной выдержкой и ни разу не опуститься до скандала.

Только тот, кого по возвращении домой встречали две хихикающие мегеры со словами: «Ты ведь не будешь на нас сердиться — мы заглянули в большой сервант, чтобы посчитать твои чайные сервизы, и нечаянно разбили вазу для фруктов. Она так неудобно стояла…» или: «Твой новый жакет такого фасона… Это не для замужней дамы, а скорее для девицы. Оленька его примерила, ей так хорошо, ну уж так к лицу…», поймет, чего мне это стоило…

Когда муж, уличенный в махинациях с казенными деньгами, счел нужным «как офицер и благородный человек» застрелиться, в этом несчастье была одна хорошая сторона — общение с его родственницами удалось резко сократить.

Я оплакала и похоронила вороватого сына Марса, хотя мне было совершенно непонятно, как «офицер и благородный человек» мог запустить лапу в казенные деньги.

Пришлось продать загородную дачу, полученную мной в приданое, и возместить произведенную покойным супругом растрату, хотя от меня этого никто не требовал.

Свекровь и золовка, намеревавшиеся пожить вместе с молодой вдовой, дабы утешить ее в горе, были возмущены столь неразумной тратой. Когда же я отправилась «на воды», не предложив безутешным родственницам составить мне компанию, они покинули мой дом, осыпая меня проклятиями за неблагодарность, черствость и заносчивый нрав.

В Кисловодске я поняла, что для вдовы двадцати двух лет от роду и притом недурной наружности не все в жизни потеряно.

О, как любезно раскланивались со мной мужчины на пятачке возле Нарзанной галереи, как много приглашений на пикники, вечеринки и экскурсионные поездки я получала, какие букеты роз приносили в мой номер посыльные!

Розы в Кисловодске были чрезвычайно дешевы, и все же не каждую даму ими осыпали.

Поднимаясь по курортной тропе на гору и любуясь на далекий Эльбрус, я встретила своего второго мужа.

Надо сказать, что это излюбленный прием беллетристов — знакомство героев на вершине горы, окрашенной лучами восходящего солнца (в крайнем случае на залитой лунным светом палубе корабля среди бушующих волн, но такой вариант слабее, отдает дешевой патетикой). Так что я, молодая вдова, взращенная и воспитанная на популярной беллетристике, сочла обстоятельства знакомства с очередным женихом весьма романтическими и надеялась, что романтика так и будет вечно и нерушимо скреплять наш союз.

Мужчины в погонах по причинам многочисленным и слишком очевидным, чтобы их объяснять, вызывали у меня неприязнь, и мне впервые довелось обратить внимание на представителя частного капитала. Проще говоря, на купца, хотя он сам предпочитал именовать себя предпринимателем.

Спустя три месяца по возвращении с курорта мы обвенчались в Москве, в старинной арбатской церкви Николы Явленного. По слухам, мои знакомые с кислыми минами объясняли друг другу, что срок траура после первого вдовства мог бы быть и подольше…

Новый муж был человеком рассудительным, сметливым, с простонародной хитрецой, с инстинктом дельца, умеющего из всего извлекать деньги, и соответственно очень богатым, но совсем необразованным.

Поначалу мне показалась забавной и сулящей множество новых ощущений идея заняться интеллектуальным развитием близкого человека. Мы стали бывать на вернисажах, театральных премьерах, фортепьянных и вокальных вечерах. Муж читал книги по составленному мной списку произведений классической литературы, методично отмечая галочкой название каждого прочитанного романа. Но, увы, интеллектуальные радости вскоре приелись моему супругу.

Как настоящий коммерсант, он привык мыслить категориями финансовых отчетов, и произведения, не дающие ничего, кроме совершенно ненужных эмоционально-эстетических переживаний, казались ему пустыми. Хотя муж и не относился к тем представителям купеческого сословия, которые полагают, что любовь к иным удовольствиям, кроме удовольствия делать деньги, равносильна тяжкому греху, но его манера наслаждаться жизнью носила своеобразный характер. Впрочем, в его кругу он был не одинок.

— Душенька, я так много работаю, что отдыхать хочется бездумно, наслаждаясь простыми радостями. Отпусти меня сегодня порезвиться, — с такими просьбами он обращался ко мне все чаще.

— Хорошо. Но почему ты не можешь взять меня с собой?

— Ну что ты, ангельчик мой! У нас мужская компания, полный моветон и такие порой безобразия происходят, что молодой благородной даме об этом лучше вовсе и не знать. Не сердись, душа моя, но я уж как-нибудь один…

В его словах была доля истины — он всегда отличался здравым смыслом.

Моменты подобной «резвости с безобразиями» продолжались иногда дня по два-три. Возвращали мне мужа обычно в виде бесчувственного тела какие-то незнакомые люди. Из карманов замызганного дорогого сюртука моего благоверного то торчал женский чулок, то сыпались черепаховые шпильки, из чего можно было сделать вывод, что резвящаяся компания наслаждающихся простыми радостями предпринимателей была не полностью мужской.

Протрезвев, муж искренне каялся, бил себя кулаком в грудь и дарил мне перстень или браслет.

Если же гости в лице компаньонов мужа, людей, по его уверениям, в высшей степени благопристойных, собирались у нас в доме, за роскошно накрытым столом, ничего хорошего из этого тоже не получалось.

Поначалу мужчины, элегантно одетые и чопорные, перебрасывались остроумными репликами по поводу курса ценных бумаг и видов на строительные подряды, потом все быстрее опрокидывались в рот стопки с водкой, беседа принимала какой-то невразумительный характер, и через час-другой слуги уже извлекали скрюченные тела мертвецки пьяных гостей из разных неподобающих мест, вроде торфяной грядки в оранжерее или ледника для мясных туш в погребе.

Романтику в супружеских отношениях было все труднее и труднее поддерживать на прежнем высоком уровне. Я даже задумалась об исконной слабости романтических идеалов. Мне вновь понадобилась вся моя кротость, воспитанная в первом браке.

Новая свекровь, тихая старушка, не претендовавшая на особую роль в доме и поддерживавшая меня во всех семейных конфликтах, советовала отхлестать мужа по щекам, закатить истерику и упасть в обморок, «чтобы в голове у него, окаянного, прояснело».

Но мне не хотелось унижать себя истерическими сценами. Я предпочла мысленно отделить свою жизнь от жизни мужа и искать собственные дела и радости.

Библейскую заповедь «Да прилепится жена к мужу своему…» снова не удалось реализовать на практике. Когда ждешь от брака слишком многого, жизнь неизбежно наказывает тебя за излишний оптимизм. Романтические книги явно не могли служить учебниками жизни…

Через несколько месяцев бесчувственное тело супруга доставили домой с особой осторожностью — оказалось, он ранен в живот.

На купеческом банкете выступал цыганский хор, солистка которого приглянулась моему мужу. Но у нее был возлюбленный-цыган, не желавший отдавать красотку без боя. Муж не оставил своих домогательств, горячий цыган схватился за нож…

В результате муж скончался через день от полученных ран, а ревнивый цыган пошел на каторгу. Все в этом мире преходяще, в том числе и внебрачные загулы.

Я опять овдовела. Меня все жалели, но в данном случае жалость казалась унизительной и неискренней — я унаследовала огромные деньги, и многие завидовали столь удачному стечению обстоятельств. Одним ударом избавиться от постылого мужа и стать миллионершей с независимым капиталом, да еще и в каторжные работы законопатить за этот удар постороннего человека — мало кому так везет!

Казалось бы, все мои беды должны были научить меня осмотрительности и житейской мудрости и заставить наконец возненавидеть мужчин… Но, увы, я по-прежнему стремилась к любви с упорством мотылька, кидающегося на огонек свечи (именно так беллетристы, пишущие дамские романы, сформулировали бы эту фразу).

Прекрасный принц нашелся среди московской богемы. Современная мыслящая личность с самыми возвышенными порывами, презирающая все мелкое и приземленное, — о чем еще можно было мечтать, вступая в брак с артистом известного московского театра?

Я вообразила, что в меня можно просто влюбиться, а мой третий муж вообразил, что, женившись на купеческой вдове, можно легко растранжирить ее капитал.

Наступившее вскоре взаимное разочарование оказалось непереносимым. Я не могла понять, как уважающий себя мужчина может жить на деньги жены, а презирающий все низкое и земное муж не мог понять, как жить на жалованье, если жена имеет капитал.

Предполагалось, что моя основная задача и жизненное предназначение — снова и снова с радостью давать ему деньги, чтобы было что пустить по ветру…

Поначалу он вульгарно попрошайничал, скандалил, униженно молил, потом понял, что я все равно выручу его в сложной ситуации, и стал просто присылать ко мне своих кредиторов с неоплаченными векселями и долговыми расписками.

Мне это совсем не понравилось… К тому же до меня все чаще доходили слухи о коротких, но ярких и бурных романах мужа с какими-то околотеатральными дамами…

Женщины прекрасно знают, что им нужно, но только не заранее. Откуда я могла знать, что значит быть женой актера, выступающего в амплуа героя-любовника, пока сама не попробовала?

Мысль о том, что меня просто-напросто превратили в дойную корову, была отвратительна. Я предпочла разъехаться с супругом, плюнув на все его возвышенные порывы, но заимодавцы быстро протоптали дорожку и к моему новому одинокому дому.

От окончательного разорения меня спасла очередная трагедия — мыслящая личность, основательно набравшись на каком-то банкете, спьяну свалилась в сугроб. Утром дворники нашли в снегу окоченевшее тело моего третьего мужа.

Я оплатила его последние долги и организовала пристойные похороны. Собравшаяся на поминки театральная публика всячески превозносила талант покойного и жалела, что такие редкие самородки всегда уходят от нас безвременно…

Что ж, можно с уверенностью утверждать — во всех трех замужествах мне удалось избежать той смертельной скуки, каковая является результатом бесконечной добродетели… Мужья не давали мне скучать!

Какой естественный вывод может сделать женщина, прошедшая через жизненные испытания и познавшая не лучшие стороны брака? Порядочные, благородные мужчины не исчисляются сотнями, по сути, эту особь можно считать вымирающей, и вероятность встречи с благородным существом мужского пола ничтожно мала…

Казалось бы, после такого разнообразного житейского опыта у меня появились все основания презирать мужчин.

Но эти наглые создания практически не предоставили мне возможности демонстрировать им свое презрение. Знакомые мужчины после похорон моего третьего мужа вдруг стали избегать моего общества и за глаза называли меня Ангелом Смерти.

Можно подумать, это я лично, как средневековая ведьма, загнала в гроб трех невинных!

Я осталась в гордом одиночестве со своими обидами и презрением к мужчинам. И что же мне оставалось делать? Как что? Жить…

Арендовав большую квартиру в новом доме на Арбате, я устроила свой быт по возможности комфортно и стала подыскивать интересное занятие, дабы заполнить досуг.

Благотворительные дамские комитеты, философское общество, любительский театр, марксистские кружки и прочие светские развлечения мне быстро надоели. И тут сама судьба привела меня в дом Общества русских врачей на углу Арбата и Староконюшенного. Собственно, интересовала меня частная студия живописи, принадлежавшая модному московскому художнику Юону, арендовавшему у предприимчивых врачей помещение. Я подумывала взять несколько уроков рисунка. Но в дело вмешался всемогущий случай — передо мной оказалась не та дверь, и совершенно случайно вместо художественной студии я зашла в Московское отделение Российской Лиги равноправия женщин, расположившееся в том же доме.

Нелепая ошибка обернулась крупной жизненной удачей. Бороться за права и свободы женщин — вот это было по мне! Члены Лиги с распростертыми объятиями приняли меня в свои ряды.

Порой нас называют пошлым словом суфражистки, а мужчины с их убогими взглядами на жизнь даже позволяют себе непристойные шутки в наш адрес.

Я полагаю, мы, эмансипированные женщины, должны быть выше недоразвитых субъектов мужского пола, находящих повод для веселья в чужой общественной деятельности и искренне удивляющихся, что некоторые дамы не только обладают умом, но еще и испытывают необходимость им пользоваться.

У меня было три отвергнутых жениха и три мужа, причем не самые плохие мужчины, не выродки и не исчадья ада, и все же я с полной ответственностью утверждаю — любая, даже легкомысленная и пустая, женщина достойнее этих примитивных созданий.

Почему же мужчины, движимые, как всегда, эгоизмом, узурпировали все права — в политике, образовании, науке? Даже в любви нет равноправия — как строго общественное мнение к дамам и как терпимо к мужчинам!

Нет, борьба за наши права — это великое и святое дело. И слава Богу, у меня все больше и больше единомышленниц. Женщины должны объединиться в борьбе, только так мы добьемся победы!

Вот и сейчас я как раз готовлюсь «объединиться в борьбе» с одной своей приятельницей по Лиге равноправия — она пригласила меня погостить в ее имении (летом там чудесно), а заодно помочь ей организовать провинциальный филиал Лиги в соседнем городке. В одиночку ей трудно противостоять косности обывательского сознания.

Глава 2

Нездоровый ажиотаж на провинциальном вокзале, — «Мерседес-Симплекс-Турер». — Родовое гнездо семейства Терских. — У феминисток не бывает таких печальных глаз. — Трагические вести из Москвы. — Тайна завещания старой графини. — Достопримечательности города Слепухина. — Заседание уездных феминисток. — Поэт-декадент Варсонофий Десницын и прелести могильного покоя. — Переполох в имении. — «Бабы помирают…» — Большой друг покойного батюшки. — Благотворительный взнос в пользу земской больницы.

Свою подругу я увидела из окна вагона, как только поезд подошел к станции. Маруся стояла на перроне, всем своим видом вызывая нездоровый ажиотаж в публике. На ней были мужские бриджи, кожаная куртка, краги и английское кепи.

Надо признать, с такой фигурой, как у Маруси, можно позволить себе любую одежду, хоть бриджи, хоть гусарский ментик, хоть греческую тунику, но местное общество все же предпочитало дам в консервативных кружевных платьях и шляпках с цветами.

Несколько подобных прелестниц издали брезгливо лорнировали Марусины бриджи. Сопровождавшие дам господа в котелках и канотье боялись рассматривать Марусю открыто, но тайком все же бросали на нее весьма заинтересованные взгляды.

Зато люди попроще — толстые бабы в цветных платках, ребятишки, разносчик с лотком пирожков, свободная паровозная бригада, пара носильщиков и инвалид, служащий в багажном отделении, — толпились возле моей подруги живописной группой, наслаждаясь экзотическим зрелищем.

Станционный жандарм, возмущенный непорядком, уже делал попытки разогнать зевак:

— Разойдись! Кому сказано, разойдись! Пассажирский поезд прибыл, а вы, бродяги, на перроне давку устраивать вздумали? Разойдись, вражьи души, а то враз в кутузку отправлю!

Мы с моей горничной Шурой вышли из вагона, причем часть вещей — тяжелый саквояж и шляпную коробку — несла я сама, ведь и у прислуги должны быть определенные права, не навьючивать же на нее весь багаж.

— Мари, дорогая! Я здесь! — Мне пришлось окликнуть Марусю и помахать ей рукой, чтобы обратить на себя внимание подруги. Окаменело-индифферентное выражение ее лица, рассчитанное на отпугивание зевак, моментально сменилось самым приветливым и радостным.

— Елена!

Мы расцеловались. Маруся выхватила у меня саквояж и коробку и повела нас куда-то за здание вокзала.

На брусчатке станционной площади стояло роскошное авто. (Некоторые предпочитают называть самодвижущиеся экипажи «моторами», но я предпочитаю слово «авто» — это коротко и элегантно.) Облепившие экипаж мальчишки с упоением давили на грушу клаксона, оглашая площадь довольно-таки мерзкими звуками.

— Ну как тебе мой малыш? «Мерседес-Симплекс-Турер», четыре цилиндра. Правда, прелесть? — спросила Маруся, любовно поглаживая стальной лакированный бок экипажа. — Авто — моя слабость. Я долго колебалась, что мне выбрать — «Олдсмобил», «Форд Мотор» или «Мерседес-Симплекс», — и, кажется, не прогадала. Для технического обслуживания пришлось нанять механика. Я бы и сама с радостью возилась с мотором, я в этом хорошо разбираюсь, но от подобной работы сильно страдает маникюр, а кожа на руках кажется какой-то немытой, машинное масло так и въедается в нее. Приходится стоять рядом с механиком и объяснять ему, что следует делать. Он, бедняжка, бестолков, как все мужчины…

— Маруся, ты хочешь сказать, что мы поедем на этом драндулете?

— Леля, голубчик, ты обижаешь моего «мерсика». Он ведь все понимает. Ты не представляешь, с какой скоростью мы сейчас помчимся. Двадцать пять верст в час! Или даже тридцать… Какой русский не любит быстрой езды? Меня так просто пьянит это ощущение полета… Держи шляпку крепче.

Маруся забралась на место водителя, повернула свое кепи козырьком назад и натянула на лицо безобразные очки на резинке.

Нам с Шурой ничего не оставалось, кроме как составить ей компанию. Авто, фыркнув и чихнув бензином, понеслось по дороге. Мальчишки с гиканьем устремились следом, но вскоре отстали. Даже самый быстроногий мальчик не в состоянии соперничать с чудом техники!

Поговорить дорогой не удалось, за ревом мотора слов разобрать было почти невозможно.

От механического чудовища в ужасе убегали собаки, куры и гуси, шарахались люди. Какая-то баба с ведром со страха перекинулась через низкую изгородь и предстала перед нами в неожиданном ракурсе — ногами кверху…

На выезде из города авто напугало двух старых лошадок, впряженных в огромный воз. Сидевший на возу мужик так ожесточенно жестикулировал вслед авто, что было ясно — он от всей души желает нам чего-то…

Наконец Маруся, лихо въехав в облупившуюся арку и миновав старинный запущенный парк, затормозила у крыльца двухэтажного усадебного дома. На мраморных ступенях лежали в расслабленных позах каменные львы.

— Ну вот, дорогая, счастлива приветствовать тебя в родовом гнезде семейства Терских. Входи, будь как дома. Комнаты для тебя приготовлены на втором этаже. Ты, верно, захочешь умыться и почистить перышки с дороги. Я буду ждать тебя в столовой.

Спустившись вниз минут через сорок, я нашла Марусю за накрытым столом. Лицо подруги показалось мне грустным и задумчивым. Вероятно, у нее что-то случилось, обычно Маруся выглядит жизнерадостной хохотушкой. Ладно, захочет поделиться, сама расскажет, а не захочет, так лучше не тревожить человека бестактными расспросами.

— Как идут дела с организацией филиала нашей Лиги? — спросила я, намазывая кусочек поджаренного хлеба тонким слоем варенья. — Есть здесь толковые женщины?

— Женщины есть. А вот толковые или нет — это как посмотреть. Обыкновенные женщины. Идеи борьбы за равноправие прививаются туго. Правда, мне удалось привлечь к работе Лиги нескольких дам, но не скажу, что это — цвет местного общества. Завтра я буду делать доклад о положении женщины в славянских племенах, я специально готовилась по трудам профессора Ключевского, соберутся члены Лиги, посмотришь на них. Может быть, и ты выступишь экспромтом с какой-нибудь темой? Все-таки свежий человек…

— Маруся, мне не дает покоя выражение твоего лица. У феминисток не бывает таких печальных глаз. Я не хотела задавать тебе вопросы, но все же, прости, у тебя ничего не случилось?

— Ты очень наблюдательная, Леля. Я получила неприятное известие из Москвы. Умерла старая компаньонка моей бабушки. Причем смерть такая дикая — старушка упала с лестницы и свернула себе шею. Жалко ее ужасно… С тех пор как огласили завещание бабушки, обманувшее надежды всех домашних, бедная старушка-компаньонка была вообще не в себе. Бабушка не раз говорила при жизни, что упомянула ее в завещании, а в результате бедняжка, прослужившая в нашем доме всю жизнь, не получила и трех рублей.

— Я помню, с завещанием твоей бабушки получилась какая-то странная история.

— Странная — это слишком мягко сказано! Бабушка была очень богатой женщиной с хорошей коммерческой хваткой. Поверь, ей было что оставить! Завещание она составила задолго до смерти и любила поговорить о своих распоряжениях. Предполагалось, что основной наследницей стану я, но кроме меня были помянуты многие родственники, друзья и преданные слуги. Что-то по мелочи должно было отойти моему двоюродному брату; еще одному родственнику, молодому художнику, были завещаны деньги на поездку в Италию; обедневшая тетка, внучатая племянница бабушки, ждала крупную сумму, оставленную бабушкой ее сыновьям, обе женщины мечтали дать мальчикам университетское образование… Компаньонке, управляющему и домашнему врачу тоже вроде бы причитались какие-то суммы; любимая горничная бабушки и другая прислуга должны были получать пожизненную пенсию, а молодая камеристка, которой жить на пенсию еще рано, ожидала несколько тысяч на свое самостоятельное жизненное обустройство. Бабушка даже собиралась оставить что-то нашей Лиге и одному детскому приюту…

Когда же завещание огласили, оказалось, что все эти распоряжения отсутствуют. Мой двоюродный брат получил абсолютно все — деньги, дома, всю движимость и недвижимость. И никто из нас не знал, когда и почему бабушка изменила свою волю. Мне досталось только это имение, которое она еще при жизни перевела на мое имя. Остальные родственники, кроме кузена, конечно, считают, что с ними поступили несправедливо. Да, он старший из бабушкиных внуков и к тому же мужчина, но мы ведь живем не в Англии, чтобы передавать наследство по законам майората. Однако я не могла допустить, чтобы у гроба умершей шли разговоры о деньгах и дележе наследства. Бабушкиной прислуге, оставшейся без средств, я предложила переехать ко мне в имение, и кое-кто из них согласился. Я тут организовала хорошую молочную ферму, и денег мне вполне хватает, даже удается немного помогать тетке, обделенной наследством, ей ведь нужно поставить на ноги двух сыновей. Но вести из Москвы все время приходят грустные. Сначала бабушкин управляющий сгорел на пожаре. Вспыхнул старый флигель, где он жил, и только обгорелое тело нашли среди головешек. Потом дворник, всю жизнь прослуживший в доме, исчез неизвестно куда, не взяв ни рубля, ни рубашки, ни куска хлеба. В странствие так не уходят… Я уж думаю — жив ли он? А теперь компаньонка бабушки упала с лестницы… Умерла, не приходя в сознание. Страшная смерть… Я ведь знала всех этих людей, и мне тоскливо от мысли, что их больше нет на свете.

— А кого из старой прислуги ты перевезла в имение?

— Няню, бабушкину горничную и кухарку. Они женщины пожилые, новое место найти им было бы трудно, а дорогой кузен собирался выкинуть их на улицу. И еще одну девушку, камеристку, взятую в дом незадолго до бабушкиной смерти. Очень толковая и сообразительная. Думаю, ее следует подучить и сделать секретарем, она так помогает мне в делах Лиги.

— Ну видишь, четыре человека благодаря тебе имеют свой кусок хлеба, живы, здоровы и ни в чем не нуждаются. Ты отчасти исправила несправедливость, допущенную старушкой.

На следующий день было намечено заседание местного отделения Лиги феминисток, для чего Маруся арендовала небольшой зал в Купеческом собрании. До начала заседания она хотела показать мне город, и из имения мы выехали сразу после завтрака.

Небольшой уездный городок был как две капли воды похож на другие городки в южных губерниях России. Назывался он забавно — Слепухин. Основными достопримечательностями были собор, судя по архитектуре — рубежа XVIII и XIX веков, городской базар — довольно грязная площадь, где прямо с возов бойко торговали огурцами и картошкой, уже знакомое мне незамысловатое здание вокзала, торговые ряды, желтую штукатурку которых давно пора было обновить, городской сквер с летним театром и главная улица, на которой кипела жизнь, — здесь расположились банк, почта, гостиница «Петербургская», контора нотариуса, ресторация «Аркадия» и заведение с вывеской «Парикмахер Поль Лежье из Москвы».

На окраине Слепухина, в кирпичных казармах, окружавших пыльный плац, был расквартирован пехотный полк. Город вполне можно было назвать процветающим.

Здание Купеческого собрания, где было назначено заседание феминисток, не отличалось особым изяществом, но построено было добротно, что называется, на века. В синей гостиной собралось человек двадцать приглашенных.

Слепухинские феминистки и вправду оказались дамами не первого разбора. Кроме Маруси Терской и ее камеристки Евгении, стремительно делавшей карьеру и уже почти назначенной секретарем, присутствовали: конопатая телеграфистка, жена местного аптекаря, две гувернантки из состоятельных семей, весь женский персонал земской больницы — фельдшерицы, сестры милосердия, акушерка и кастелянша, несколько учительниц, три чиновничьих вдовы и небогатая помещица. Дамы принесли на заседание цветы из собственных палисадников и какую-то домашнюю выпечку. На столиках был сервирован чай. Обстановка казалась непринужденной. В углу я заметила темный мужской силуэт.

— Неужели мужчины тоже посещают ваши заседания? — тихо спросила я у Маруси.

— Ну если они прогрессивно мыслят и разделяют наши взгляды, почему мы должны их прогонять? Тот господин в углу — местная знаменитость. Известный поэт-декадент Варсонофий Десницын…

— Известный в Слепухинском уезде или шире?

— Его два раза печатали в петербургских журналах. Не знаю, насколько он известен в столице, но что слава его перешагнула границы Слепухина — это точно.

Между тем пора было открывать заседание. Маруся, как председательница, взяла слово, поприветствовала собравшихся, представила гостей — меня и поэта, который, естественно, был хорошо знаком местным дамам, — и приступила к докладу.

В повестке ожидалось еще мое сообщение об успехах французских женщин в деле получения образования, выступление поэта и обсуждение организационных вопросов, а именно благотворительный базар с целью сбора средств для нужд Лиги.

По мне, эти базары, выручка с которых еле-еле покрывает накладные расходы, чистая ерунда. Гораздо разумнее найти состоятельного купца, склонного к благотворительности, и время от времени выпрашивать у него немного денег на общественные нужды. Купцы, сдирающие со своих должников проценты до копеечки, не всегда могут отказать молодым дамам-просительницам, даже если деньги, по купеческому разумению, пойдут на ерунду.

Маруся ознакомила присутствующих с формами языческого брака у славянских племен дохристианского периода в Древней Руси, а также имущественных прав наших прародительниц. Члены Лиги вежливо слушали, но, как мне показалось, скучали. Мое сообщение о современной французской жизни было встречено с большим интересом.

Потом поднялся со своего кресла поэт и вышел вперед, чтобы приступить к декламации. Я наконец смогла как следует рассмотреть его — элегантный, хоть и поношенный сюртук, длинные волосы, выражение бледного лица недвусмысленно свидетельствует: он любит воспевать прелести могильного покоя… Предчувствие меня не обмануло! Поэт заломил руки, поднял к потолку свои дивные голубые глаза и заголосил, слегка подвывая:

В гробу ты лежала тиха и безгрешна,

Юна, пред людьми невиновна.

Как горе мое остро и безбрежно,

Хотя оно вовсе не ново.

Чернеют гроздья волчьих ягод,

Осенний парк наполнен грустью…

О, если б был пропитан ядом

Тот воздух, что вдыхал я полной грудью!

— А разве волчьи ягоды растут гроздьями? — спросила я у Маруси. — Это ведь не виноград.

— Тише, — шикнула она. — Какая ты бестактная! Это поэтический образ.

— Я люблю поэзию без гробов! — прошептала я в ответ и замолкла.

Если отвлечься от «гробовых» поэтических образов, стихи юноши, «чья слава перешагнула границы Слепухина», и по форме показались мне далекими от совершенства. Но мое мнение, похоже, разделяли не все…

Дамы слушали поэта с восторгом. Я наконец поняла, зачем феминистки оборвали свои клумбы — жаждущий отравленного воздуха юноша был осыпан цветами.

Возвращаясь в авто в Марусино имение, я поняла главное преимущество нового транспорта — темную вечернюю дорогу освещали фары, и мы вполне благополучно преодолели все три версты пути. Возле дома стояла чья-то чужая бричка.

У крыльца нас никто не встретил, зато в глубине дома царила страшная суета. Прислуга бестолково носилась по комнатам, слышался женский плач и уверенный басовитый мужской голос. Маруся схватила за руку няню:

— Петровна, ради Бога, что происходит?

— Ой, горе, барышня, помирают, помирают бабы…

— Какие бабы? Кто помирает?

Няня рыдала и отвечала все невпопад.

В конце концов нам удалось выяснить, что заболели кухарка и горничная, привезенные в имение из дома Марусиной бабушки. У них наблюдались симптомы сильного отравления.

Подозрение пало на грибы, которыми кухарка угощала своих старых подружек в честь собственных именин. Няня, страдавшая болезнью печени, отказалась от всех острых закусок и ела мало, а горничная и кухарка налегли и на грибочки, и на огурчики, и на селедочку… Через пару часов обе женщины занемогли, но, слава Богу, няня догадалась сразу же послать за доктором.

Врач, увидев, что хозяйка дома вернулась, попросил ее пройти куда-нибудь в тихое место для конфиденциального разговора. Маруся пригласила доктора в свой кабинет. Я по ее просьбе тоже приняла участие в разговоре. Врач явно предпочел бы говорить с хозяйкой с глазу на глаз, но Маруся строго объяснила, что от гостьи у нее секретов нет.

— Видите ли, мадемуазель Терская, положение у меня довольно сложное.

Врач явно волновался и все время то снимал, то снова надевал пенсне. Мы с Марусей молча смотрели на почтенного эскулапа, выжидая, когда он сможет достаточно ясно сформулировать, в чем сложность его положения.

— Ваша заболевшая прислуга… Видите ли, диагноз таков, что вынуждает меня предпринять определенные шаги…

— А разве диагноз — не отравление? — не выдержала Маруся.

— Отравление, конечно же, отравление, но только, как бы вам сказать, не пищевое.

— Не пищевое?

— Н-да, судя по симптоматике, вместе с пищей женщины получили некое отравляющее вещество.

— Вы хотите сказать — им подсыпали яду?

— Похоже на то, хотя я предпочитаю избегать подобных формулировок, вызывающих в памяти романы Дюма. К сожалению, ваша камеристка, ну, такая молодая вертлявая девица, не знаю, как ее зовут, только что выбросила всю оставшуюся от застолья еду в отхожее место, как она утверждает, от греха, чтобы больше никто не отравился. Я теперь не могу провести исследование продуктов и дать более определенное заключение. Но, во всяком случае, ясно, что кто-то пытался отравить вашу прислугу, и я обязан проинформировать об этом полицию. Но тогда, мадемуазель, вам не удастся избежать громкого скандала и полицейского расследования. Я сталкивался с подобными вещами и хорошо знаю, насколько они неприятны. И сплетни, естественно, неизбежны… Ваше имя, простите уж великодушно, мадемуазель Терская, и так в нашем городе притча во языцех, а после скандала обыватели начнут утверждать, что суфражистки травят в своем доме людей…

— Да Бог с ними, со сплетнями, мне не привыкать! — закричала Маруся. — Лучше скажите, в каком состоянии бедные женщины? Я пригласила их в имение, чтобы дать им возможность достойно жить, а не умереть в мучениях.

— Успокойтесь, успокойтесь, госпожа Терская, к счастью, за мной вовремя послали, я сделал все, что было в моих силах, и жизнь бедняжек уже вне опасности, хотя ущерб их здоровью нанесен серьезный и оправятся они не скоро. На этот раз все обошлось, летального исхода женщины избежали, об этом можно говорить определенно… Поэтому я и позволил себе задуматься о вашей репутации. Я был когда-то большим другом вашего покойного батюшки, мадемуазель, принимал у вашей матушки роды, когда вы изволили появиться на свет… Я помню вас милой толстенькой крошкой в кружевном чепчике и не могу навлечь на голову этой крошки, дочери моего друга, серьезные беды…

Я решила, что мне пора вмешаться.

— Господин доктор, давайте пойдем на компромисс. В полицию мы сообщать не будем. Они вряд ли помогут, а неприятностей госпоже Терской устроят множество. Нам с Мари лучше будет провести приватное расследование, чтобы самим во всем разобраться и избежать повторения подобных трагедий. Я могу позволить себе сделать благотворительный взнос в пользу земской больницы?

— Простите, сударыня, вы хотите купить мое молчание?

— Извините меня, если я вас обидела. Неужели некоторая сумма денег оказалась бы лишней для вашей больницы?

— Конечно, нам пригодились бы деньги для приобретения постельных принадлежностей и прочего… Извольте, если уж вам так угодно помочь уездной медицине, соблаговолите передать ваше пожертвование под расписку в больничный комитет. У нас строгая отчетность. А больных женщин я бы предпочел забрать в больницу — если они будут у меня на глазах в палате, я смогу пребывать в большей уверенности относительно их безопасности. А вы, мадемуазель Терская, пообещайте мне разобраться с этим отравлением и принять меры. Это дело серьезное. Кстати, не желаете ли, чтобы я заодно осмотрел вас и вашу гостью? Вы обе слишком бледны, наблюдается желтизна кожи, синяки под глазами… Ну-ка, мадемуазель, покажите мне язык и скажите: «А-а!» Так я и знал, язык обложен…

Я не люблю врачей. Но этот оказался вполне приятным человеком, и он даже был мне симпатичен. Настолько, насколько вообще может быть симпатичен мужчина, который в курсе, как функционируют твои внутренние органы…

Глава 3

Слишком много несчастий за короткий срок. — Там, где замешаны большие деньги, простых совпадений не бывает. — В Москву! — Загадка испорченных тормозов. — Неутешительные выводы, сделанные Марусей на основе собственного горького опыта. — Варсонофий Десницын — человек широких воззрений.

За утренним кофе мы с Марусей обсуждали вчерашнее происшествие.

— Я ума не приложу, что произошло, кто в этом виноват и что теперь делать. Какая-то дикая история. — Припухшее Марусино лицо выдавало ночные слезы. Каждый глоток кофе давался ей с трудом.

— «Кто виноват?» и «Что делать?» — два классических русских вопроса в любой ситуации. Знаешь что, дорогая, давай отставим в сторону эмоции и спокойно все проанализируем. Когда происходит преступление, криминалисты прежде всего задаются вопросом — кому это выгодно? Кто мог быть заинтересован в гибели этих женщин?

— Никто. Разве только я, чтобы на место старых больных женщин, из жалости взятых в дом, нанять себе молодую выносливую прислугу. Надеюсь, ты не подозреваешь, что, исходя из подобных соображений, я велела кому-нибудь подмешать им в кушанья мышьяка или что там еще подмешивают в таких случаях?

— Маруся, не говори глупостей. Я ночью тоже плохо спала, думала-думала и вспомнила, о чем ты мне рассказывала в день приезда. Это ведь не первый случай, когда что-то странное происходит с людьми, служившими в доме Терских? Причем всегда пострадавшими оказывались люди, появившиеся в доме еще при жизни твоей бабушки и много лет знавшие вашу семью…

— И правда, как же я об этом не подумала? Управляющий сгорел на пожаре, дворник сгинул неизвестно куда, старая бабушкина компаньонка разбилась насмерть, упав с лестницы, теперь горничная и кухарка чуть не отдали Богу душу. Слишком уж много несчастий за короткий срок!

— Если бы врач был не таким опытным, горничная и кухарка могли бы погибнуть, и все выглядело бы вполне естественно — поели тетки грибочков да и отравились. Еще две жертвы прибавились бы к общему списку. И все эти люди служили у твоей покойной бабушки. Неужели старушка с того света призывает к себе своих преданных слуг?

— Неуместные шутки. Буквально со дня смерти бабушки, с тех пор как огласили ее странное завещание, происходят всякие трагические необъяснимые события. Конечно, все это может быть простым совпадением…

— Маруся, дорогая, там, где замешаны большие деньги, совпадений не бывает. Пока трудно объяснить, каким боком связаны исчезновение дворника и наследование семейного состояния, но я уверена, что связь эту можно найти. Давай-ка, голубушка, поедем в Москву и попробуем во всем разобраться. Ты можешь на кого-нибудь оставить свое хозяйство?

— Конечно. Все равно всеми делами практически заправляет няня. Знаешь, все старые слуги очень почтительны со мной, но при этом постоянно дают мне почувствовать, что я — маленькая девочка, которая играет во взрослую даму и хозяйку имения, а они мне просто подыгрывают и следят, чтобы дитя, балуясь, не испортило бы ненароком что-нибудь дорогое. Няня, конечно, видит во мне малютку, которую она совсем недавно, как ей кажется, качала на руках и кормила молочком из рожка. Хотя, честно признаться, свою ферму я бы без помощи няни не наладила. Я-то ничего не понимаю в коровах и не могу проконтролировать скотниц. А няня все это придумала, подсказала мне и теперь всем руководит от моего лица. Лишний пример того, что женщины, даже необразованные, способны к любой экономической деятельности. Этот конкретный пример следует использовать в нашей агитационной работе. Да, я отвлеклась. Имение можно оставить на няню и других слуг, они за всем проследят. А вот на кого оставить женскую Лигу?

— Выбери самую честолюбивую из здешних дам и предложи ей исполнять обязанности председателя. Уверена, что скоро ей и не захочется возвращать тебе твою должность. Итак, голубушка, в Москву! Мы никому не позволим манипулировать нами и травить наших слуг.

— Но ведь если служанкам подсыпали в пищу яд, это сделал кто-то из здешних обитателей, а мы уедем отсюда в Москву.

— Поверь, ниточка тянется туда. Я это не просто чувствую, я в этом уверена и могу привести тебе множество аргументов, но ты, пожалуйста, поверь мне на слово! Нам нужно в Москву. Там ваш родовой особняк, где еще остались старые слуги, ведь не все уехали с тобой в Слепухин. Там твой кузен, волшебным образом приобретший вдруг права на огромное состояние. Там и другие родственники, обойденные этим наследством… В Москве мы во всем разберемся и вычислим, кто отравил трапезу служанок. А здесь ты оказалась в стороне от всех действующих лиц этой драмы. И остается тихо ждать, когда некие злодеи вновь попытаются изничтожить кого-то из твоего окружения… Не знаю, как тебе, а мне пассивность не по нраву! В Москву, Маруся, в Москву!

— Как жаль, что ты так мало у меня погостила, а нам уже приходится уезжать.

— Марусенька, у меня такое чувство, что ты ищешь повод, чтобы никуда не ехать. Я обычно доверяю своей интуиции, а она мне подсказывает, что если мы останемся в имении, изображая полную безмятежность, то новая трагедия не заставит себя ждать. В любой ситуации нужно смело принимать вызов. А на нас лежит особая ответственность за все, что происходит вокруг. Мы, члены женской Лиги, должны доказать обществу, что способны занять активную позицию и воспротивиться злу! Я даю тебе на сборы и решение всех хозяйственных вопросов один день. Послезавтра мы выезжаем в Москву.

В назначенное к отъезду время от поместья Терских двинулся целый караван — впереди, на авто, Маруся, я и мой багаж, следом в коляске, управляемой старым кучером, Марусина няня, собравшаяся проводить нас до поезда, моя горничная, поэт, напросившийся с нами в поездку, и багаж поэта и горничной, в хвосте обоза — тарантас, набитый Марусиным багажом, на котором восседали ее камеристка с собственным чемоданом и автомеханик, сопровождавший нас, чтобы перегнать авто от вокзала обратно в усадьбу. Прислуга, остававшаяся в доме, высыпала на двор, привлеченная редким зрелищем, и долго махала нам вслед платками. Стайка ребятишек с радостным визгом бежала за кавалькадой почти до самого выезда на дорогу, ведущую в город.

Конные экипажи быстро отстали от Марусиного чуда техники. Маруся, щебетавшая о каких-то пустяках, поколдовала с рычагами и педалями и разогнала авто чуть ли не до максимальной скорости. Ее болтовня была почти не слышна за шумом мотора и свистом ветра в ушах, и я даже не заметила, когда она замолчала. Случайно взглянув на лицо подруги, я поняла, что она молчит, сжав посиневшие губы, а ее щеки под автомобильными очками заливает бледность.

— Что случилось? — закричала я ей в ухо.

— Леля, упрись ногами и закрой ладонями лицо, — каким-то странным, металлическим голосом ответила Маруся и свернула на проселочную дорогу, ведущую неизвестно куда.

Авто запрыгало по буграм, нас сильно потряхивало. Я ничего не могла понять, но вопросов подруге решила не задавать. Скорость авто постепенно снижалась. Дорога пошла в гору. «Мерседес-Симплекс-Турер» чихнул и остановился, потом немного прокатился назад, под горку, и встал окончательно. Маруся глубоко вздохнула и положила голову на рулевое колесо.

— Тормоза отказали. Это был какой-то кошмар. Прости, но я думала, мы разобьемся. Пришлось свернуть на эту дорогу, городское шоссе покатое, мы могли разогнаться так, что и косточек наших потом не собрали бы. И что же нам теперь делать? Мы опоздаем на поезд. Экипажи проедут к вокзалу, думая, что мы несемся впереди… Пока поймут, что нас у вокзала нет, пока вернутся и начнут искать. Может быть, возьмем твои чемоданы и пойдем к большой дороге? Если наши и успеют проехать, то кто-нибудь еще нас подберет…

— А твой клаксон работает? Дави на грушу, Маруся. Мы не так уж далеко отъехали, чтобы из экипажей не услышали нашего сигнала. А вот если придется самим тащить тяжеленные чемоданы, расстояние до дороги покажется бесконечным.

Клаксон огласил окрестности омерзительными звуками. Вскоре я сменила Марусю у груши — она полезла взглянуть, что с тормозами.

— Похоже, их кто-то нарочно испортил, — сообщила она вскоре. — Странно.

— Ничего странного! — Я не переставала сигналить клаксоном, и приходилось кричать, чтобы подруга меня услышала. — Покушение на тебя хорошо вписывается в общую цепочку событий. Значит, мы должны быть очень осторожными и внимательными и не давать неизвестным врагам шанса тебя укокошить.

— Ты всегда умела представить дело в оптимистическом свете! Я как-то не люблю, когда неизвестные враги на меня покушаются. Вдруг им все-таки выпадет шанс?

— Голубушка, любишь или не любишь, но обстоятельства таковы… И оценивать их лучше реально. О, кажется, можно прекратить эту какофонию — нас услышали.

По проселочной дороге мчался тарантас.

— Мария Антоновна, что случилось? — кричала испуганная камеристка.

— Ничего, ничего, Женя, все в порядке, все обошлось.

Механик, покинув тарантас, остался возле авто, а мы с Марусей устроились в повозке. Возница развернул лошадей и покатил к городу.

На поезд мы с Марусей все же успели. После обычной вокзальной суеты мы оказались наконец на своих местах и смогли перевести дух после перенесенных волнений.

Шура и Женя отправились к себе в вагон второго класса, сопровождавший нас поэт — в отделение для курящих, а мы с Марусей заказали чаю и достали корзиночку с печеньем и пирожками, приготовленными няней нам в дорогу.

— А твой поэт не случайно решил сопровождать нас в Москву, — между делом заметила я, надкусывая пирожок. — По-моему, он сильно увлечен и готов следовать за тобой хоть на край света…

— Ну почему мой поэт? И почему ты решила, что он увлечен? — Маруся заметно покраснела. — Мы настолько разные… Я люблю точные науки, технику, спорт, а Варсонофий витает в поэтических высях. И потом, я считаю себя сильной женщиной с несколько огрубевшей душой…

Я тихонько фыркнула. «Сильная женщина с огрубевшей душой…» В устах моей подруги такое самоопределение звучало комично. Маруся продолжала:

— А он — утонченный, изысканный, романтическая натура… У Варсонофия такое трагическое видение мира.

— Обычно как раз противоположные натуры неведомые силы притягивают друг к другу. Вероятно, в этом выражается мировая гармония — два разных существа дополняют и уравновешивают взаимные достоинства и недостатки.

— И все же мы очень несходны во всем. Например, меня родители наградили избитым банальным именем — Мария. А у него даже имя необычное — Варсонофий, а сокращенно его зовут Соня.

— С ума можно сойти — мужчина с именем Соня! В этом есть что-то ненормальное.

— А как еще сократить его имя? Вар-соно-фий — Варя, Соня, Фифа? Как ни мудри, получается нечто женское. Что же тут поделать? Леля, ты лучше послушай, какие стихи он прислал мне два дня назад.

Маруся вытащила откуда-то измятый листок и прочла:

Отрину низменное сущее,

Нарушу связь времен,

И пусть меня в волны грядущего

Несет колокольный звон…

— Как я понимаю, за колокольным звоном последует что-нибудь о могильном покое или гробовой тишине, — безжалостно перебила я подругу.

— Ну, в общем, да, — пролепетала Маруся.

— Эк его колокольный звон заносит, однако. Голубушка, уволь меня от прослушивания этих замогильных виршей. Достаточно того, что ты от них в восторге. Меня интересуют гораздо более простые вопросы — насколько серьезны ваши отношения с этим Варсонофием и не планируешь ли ты ограничить свою свободу вступлением в брак?

— Нет, Леля, наши отношения носят возвышенно-платонический характер. Да, честно признаться, мало кому из мужчин приходит в голову рассматривать меня как объект для вступления в брак.

— Маруся, ты говоришь странные вещи! Природа наделила тебя такой совершенной физической Красотой, что каждый встречный мужчина должен падать перед тобой ниц в немом обожании.

— Я пришла к неутешительному выводу, что ниц мужчины падают только в том случае, если внутренне ощущают свое полное превосходство над женщиной. Пусть будет хоть уродиной, но обязательно глупой, слабой и беспомощной. И тогда мужчина с наслаждением возьмет под свое крыло это жалкое существо. А если он поймет, что женщина не совсем дура и к тому же обладает независимым характером, он кинется бежать, сверкая пятками, в непоколебимой уверенности, что избежал страшной западни. У меня, конечно, не такой обширный опыт, как у тебя, но я тоже однажды была помолвлена — и чем это кончилось? Мой жених Владимир Пантелеймонович, или по-домашнему Вальдемар, крупный государственный чиновник, любил, чтобы все в его жизни было регламентировано. Он всегда имел при себе памятную книжицу, куда заносил самые важные дела. Подозреваю, что жизнь его была расписана по минутам на два-три года вперед… Вальдемар, со свойственной ему пунктуальностью, навещал меня обычно по четвергам и воскресеньям. Время мы проводили в интеллектуальных беседах, причем носили они на редкость односторонний характер — ему полагалось часами разглагольствовать, а мне внимать. Моим интеллектуальным развитием Вальдемар не интересовался, будучи уверенным, что для создания семейного очага совершенно достаточно его собственного интеллекта.

«Мне не нужна слишком развитая жена, — любил он повторять. — Это утомляет. И так в жизни приходится порой общаться с надоедливыми людьми, но зачем же жить с ними под одной крышей?»

И вот однажды он вдруг не может, ну просто никак не может прийти ко мне в воскресенье — готовит важнейший правительственный доклад. В четверг он сдержан и тороплив, а в воскресенье — снова спешный доклад. В следующий четверг он вынужден выехать в столицу по срочному вызову в департамент. Я уже было решила, что государственные дела оказались в критическом положении и необходима экстренная помощь Вальдемара, чтобы спасти Россию от краха, если бы знакомые не донесли, что видели его в Москве, в «Славянском базаре», где он кутил с какой-то кафешантанной шансонеткой, причем именно в то время, когда важные правительственные дела якобы призвали его в Санкт-Петербург…

Наверное, я не полностью оправдала его надежды на умственную недоразвитость невесты… Варсонофий, по крайней мере, не тянет меня к алтарю, не навязывает мне своих жизненных взглядов и признает во мне личность. И вообще, Соня явно не страдает мужским шовинизмом. А ты заметила, какой у него проникновенный взгляд?

— Заметила. Такие проникновенные молодые люди с голубенькими глазками обычно легко проникают куда угодно. Они просто вездесущи…

— Но ты же не можешь отрицать, что Соня — человек широких воззрений и с ним интересно? Не надо изображать его каким-то пролазой!

Утром Соня Десницын, человек широких воззрений, пришел навестить нас в нашем отделении для некурящих, выпил с нами чаю и преподнес Марусе очередной поэтический опус, навеянный железнодорожным путешествием:

Крик паровоза звериный…

Прости, милосердный Господь!

Меж чугунных колес машины

Моя погибает плоть.

На рельсах стальные блики,

И замерло сердце в гордыне,

И топот, и шум, и крики

Мне не слышны отныне.

— Кажется, он воображает себя Анной Карениной? — прошептала я Марусе, как только наш мистик удалился.

— Леля, ты злая! Ну что поделать, если у человека такая трагическая муза? — ответила подруга, бережно складывая листок с торопливыми карандашными строчками.

— И сам он просто вылеплен из трагедий, — в тон ей добавила я. — Неужели проникновенный Варсонофий до самой Москвы будет читать нам свои стихи? За что? Что мы ему сделали?

— Леля, ну давай немного потерпим, ведь творческого человека так легко обидеть… Варсонофий в поиске, он ищет новых путей. Соня говорил, что поэт наделен способностью приобщения к запредельному миру посредством художественных символов.

— Маруся, дружок, ты меня пугаешь! Чтобы этак-то, с ходу, повторить такую затейливую формулировку, нужно не один раз ее выслушать. Боюсь, Соня Десницын со своими разглагольствованиями о запредельном мире оказывает разлагающее воздействие на твой художественный вкус…

Мы всю дорогу болтали о ерунде, стараясь не касаться страшных тем — смертей, покушений и всего того, в чем нам следовало разобраться. Но поезд неумолимо приближался к Москве и наши нерешенные проблемы надвигались на нас вместе с Первопрестольной.

Глава 4

Границы моего гостеприимства. — Родственный визит. — Полная раскованность в любой ситуации. — Белый порошок. — Тень за нашими спинами. — Никола на Курьих Ножках. — Детские воспоминания о несносном братце. — Casusbelli. — Кого посвятить в нашу тайну? — Клуб обойденных. — Карфаген должен быть разрушен!

Марусю я пригласила остановиться у меня на Арбате — в доме покойной бабушки, в котором теперь хозяйничал кузен, подруге поселиться было невозможно, а отпустить в гостиницу, где водится разная сомнительная публика, такую юную, неопытную и хорошенькую барышню я не могла.

Однако мое гостеприимство не простиралось столь широко, чтобы предоставить кров еще и Соне Десницыну. Правда, я предложила ему запросто бывать у меня в доме, что, как подсказывало мне внутреннее чутье, налагало на меня добровольное обязательство регулярно кормить поэта обедами и ужинами. Но, в конце концов, моя неприязнь к его замогильной поэзии еще не достигла той степени, чтобы отказать несчастному декаденту в куске хлеба.

Варсонофий снял небольшую, но чистенькую комнату в меблированных номерах по соседству, на Смоленском рынке, а я приказала горничной ежедневно ставить на стол еще один прибор.

Таким образом, вся слепухинская компания была устроена, и мне удалось отдать долг милосердия с наименьшими потерями.

В стратегические планы нашего частного расследования поэт Десницын посвящен не был — какой толк в делах от мужчины, откликающегося на имя Соня да еще и витающего в поэтических эмпиреях?

Прежде всего мы с Марусей решили нанести визит в дом ее покойной бабушки, а уже в зависимости от увиденного там выработать план действий. Для родственного посещения своего удачливого кузена Маруся выбрала излишне официальный наряд — полумужской сюртучок, из-под которого выглядывала белоснежная рубашка с черным галстуком, и строгую прямую юбку. Но даже такая одежда сидела на Марусе весьма кокетливо и подчеркивала все достоинства ее фигуры.

Брать извозчика с Арбата на Поварскую не имело смысла. Мы миновали Николопесковскую церковь, прошли по тихим переулкам аристократической Собачьей площадки и минут через десять стояли у роскошного особняка Терских.

Решительность, с которой Маруся подходила к своему бывшему дому, таяла на глазах, и несколько ступенек лестницы дались моей подруге с большим трудом. В дверной колокольчик пришлось позвонить мне, и я сделала это весьма энергично.

Молодой надменный лакей, открывший нам двери, сухо спросил: «Что угодно?», устремив взгляд куда-то поверх наших голов.

Маруся, рассчитывавшая увидеть кого-нибудь из знакомых слуг, растерялась и забормотала:

— Я — родственница господина Хорватова. Будьте добры, доложите…

— Сегодня не принимают-с! — После этого лаконичного заявления лакей явно собрался захлопнуть перед нашим носом дверь.

Похоже, мне пора было выступить вперед.

— Вот наши визитки. Ступай, скажи хозяину, что его любимая кузина, графиня Мария Терская, а также госпожа Елена Ростовцева ожидают его в гостиной, и будет неплохо, если он пошевелится!

Чему меня научила моя бурная жизнь, так это полной раскованности в любой ситуации, а уж тушеваться перед наглым слугой вообще не в моих правилах. Моя настоятельная просьба была подкреплена еще и целковым, и лакей, ставший в мгновение ока исключительно подобострастным, проводив нас в гостиную, кинулся к хозяину с такой быстротой, что едва не упал, споткнувшись о порожек.

— Мари, дорогая сестрица! — В гостиной возник Мишель Хорватов, одетый по-утреннему в шелковый халат с кистями. — Порадовала, порадовала! Простите, дорогие дамы, что заставил вас ждать, нерасторопность слуг, люди совершенно избаловались…

На мой взгляд, можно было бы и не рассыпаться в извинениях, что нам пришлось ожидать целых три с половиной минуты, но Мишель явно хотел произвести приятное впечатление.

Я знала его мало — когда-то нас представили друг другу на одном из богемных вечеров, столь любимых моим третьим мужем, и не могу сказать, что знакомство с господином Хорватовым было из разряда приятных. Маруся, которой по-родственному приходилось иногда общаться с кузеном, тоже не была от него в восторге.

В атмосфере сквозило какое-то напряжение. Хорватов попытался оживить общение дружеской непринужденностью, но ему это не очень-то удавалось, хотя Мишель говорил, говорил и говорил, почти не умолкая. Его речи отличались редкой бессодержательностью. Если бы попытаться в сжатой форме изложить суть его разглагольствований, за глаза хватило бы двух-трех фраз. Главное, что удалось понять, — внезапно разбогатевший Мишель отнюдь не возгордился своим новым положением, с кузиной Мари он всегда будет поддерживать самые дружеские отношения и, в случае необходимости, готов оказать ей посильную помощь, прекрасно понимая, что он единственный близкий родственник-мужчина, способный опекать одинокую девицу.

— В некоторых случаях одиноким девицам гораздо практичнее избегать излишней опеки родственников-мужчин. — Я не смогла удержаться от невинного замечания.

— О, госпожа Ростовцева верна радикальным позициям эмансипированной женщины! Кстати, мадам, как прикажете вас называть? Госпожа Ростовцева, госпожа Лиховеева или госпожа Малашевич? Кто из ваших покойных мужей был вам ближе, чье имя дороже? Или вы предпочитаете девичью фамилию, простите, не имею чести ее знать?

Маруся густо покраснела от бестактности родственника. Ну меня-то таким комариным укусом не проймешь!

— Вы на редкость любезный собеседник, месье Хорватов. Вообще-то я имею обыкновение представляться, приходя в чужой дом. Всего лишь немного внимания — и вам уже не нужно гадать, как именно ко мне обратиться!

— О, прошу простить, мадам, я действительно бываю слишком рассеян. Извините, милые дамы, мне пора принять лекарство, я немного нездоров.

Хорватов отошел к окну, достал из кармана халата маленький флакончик с каким-то порошком, высыпал немного на руку и жадно втянул в ноздри.

Вскоре он заметно повеселел, глаза его заблестели, на щеках заиграл румянец. Распорядившись подать кофе, он потребовал к нему коньяка, мотивируя это тем, что от чистого кофе у него изжога, потом велел принести еще и шампанского, чтобы выпить за родственную встречу, и совсем уж неожиданно предложил запрячь лошадей в коляску и отправиться к «Яру» слушать цыган.

Не могу сказать, что кутежи с цыганами — мое любимое развлечение в утренние часы. Маруся, похоже, придерживалась того же мнения. Мы предпочли откланяться.

Спускаясь с крыльца особняка своей покойной бабушки, Маруся остановилась и принялась рыться в сумочке, низко склонив голову.

— Ты что-нибудь потеряла, дорогая? — поинтересовалась я, глядя, как моя подруга уже не первый раз перекладывает все содержимое своей сумочки с места на место.

— Что-то подсказывает мне, что да, — многозначительно ответила Маруся, достала платочек и промокнула глаза.

Когда мы вышли на Поварскую, я боковым зрением заметила у ограды особняка Терских какой-то темный силуэт, но не придала этому особого значения — мало ли прохожих гуляет по оживленной улице. На Малой Молчановке мне снова показалось, что за нашими спинами маячит чья-то тень. Я резко обернулась — широкоплечий мужчина в надвинутой на глаза шляпе юркнул за афишную тумбу.

— Леля, ну что же ты все время молчишь? — приставала ко мне Маруся, успевшая взять себя в руки. — Давай же наконец все обсудим! Ну, Леля, очнись, пожалуйста!

— Марусенька, здесь неподалеку есть один старинный храм, его называют «Никола на Курьих Ножках», давай зайдем ненадолго туда, я хочу поставить свечку.

— Да, у меня тоже такое чувство после визита к братцу, что нам надо очиститься. Храм — самое подходящее место для духовного очищения.

Я не могу назвать себя фанатичной христианкой. В церковь я хожу от случая к случаю, и не потому, что в воскресные дни и престольные праздники положено бывать в храме, а потому, что иной раз хочется поблагодарить за что-нибудь высшие силы, или вымолить у них прощения за свои неблаговидные поступки, или рассказать им о своих бедах и попросить о помощи.

Так приходишь в родительский дом, где тебя всегда примут и поймут. Я никогда не разделяла убеждений моего третьего мужа, избегавшего посещать церковь под тем предлогом, что чем ближе ее знаешь, тем меньше почитаешь.

Впрочем, у каждого есть право выбирать — как именно ему верить и что почитать.

Мы с Марусей поставили по свечке перед образом Богородицы и наскоро помолились, каждая о своем.

Прихожане, бывшие в церкви, весьма неодобрительно оглядывали наши наряды — мой английский твидовый костюм и Марусин полумужской сюртучок с галстуком. Как много еще нам, женщинам, надо сделать, чтобы утвердить право носить одежду по своему вкусу, не сообразуясь с мнением толпы!

Выходя из церкви, я снова увидела мужчину в надвинутой шляпе за оградой храма. Похоже, этот субъект решился сопровождать нас до самого дома. Ну, пусть прогуляется на Арбат — не вижу смысла петлять по улицам, скрывая свой адрес, все равно его легко обнаружить в справочнике «Вся Москва».

Незнакомец и вправду доплелся до Арбата. Уже заходя в свой дом, я заметила, что он остановился на противоположной стороне улицы. Что ж, еще одна странность в долгой цепочке странностей, развернувшейся перед нами с Марусей.

К счастью, поэт Десницын к обеду в этот день не пришел, и мы смогли спокойно все обсудить.

— Ну, как тебе понравился мой родственник? — осторожно поинтересовалась Маруся.

— Как тебе сказать? Конечно, он старался сделать все, чтобы мы не посчитали его последним скрягой, пожалевшим чашки кофе для собственной кузины, но мне как-то трудно поверить в его искренность. Кстати, ты заметила, какое лекарство он принимал?

— Какой-то порошок. Не очень-то учтиво заниматься приемом лекарств при дамах.

— Особенно если учесть, что это был кокаин. В отношении других препаратов я не стала бы проявлять столь старомодную щепетильность.

— Постой, ты хочешь сказать, что… что Мишель нюхает кокаин?

— Увы, к несчастью, этот белый порошок мне знаком. Мне доводилось видеть его в действии — мой третий муж незадолго до смерти сильно к нему пристрастился. Должна тебе признаться, это было ужасно! Маруся, насколько хорошо ты знаешь своего кузена?

— Настолько, насколько позволяют редкие встречи родственников узнать друг друга. В раннем детстве мы много играли вместе, и я смутно помню, что несносный братец считал своим долгом отнимать у меня игрушки, дергать за косу и бить лопаткой для песка. Правда, к его чести, надо признать, что порой он и сам плакал в ужасе от собственного зверства, если удавалось поддать мне особенно сильно. Потом его родители уехали за границу и увезли его с собой. Лет десять их не было в России, причем родители его там разошлись и разъехались. Мать Мишеля, моя тетка, поселилась где-то во Франции, а отец с сыном — в Англии. Когда кузен с батюшкой вернулись в Москву, бабушка сперва не хотела принимать у себя зятя, оскорбившего, как она полагала, ее дочь. Только ради внука ей пришлось скрепя сердце восстановить родственные связи. Кузену было тогда лет шестнадцать-семнадцать. Не могу сказать, что мне доводилось часто его видеть — все больше на чьих-то свадьбах, крестинах и похоронах, предполагавших полный сбор родственников. Бабушка тоже не была так уж сильно привязана к внуку, хотя собиралась ему оставить какие-то деньги, тысяч двадцать, если память мне не изменяет. Достаточно для получения хорошего образования и начала самостоятельной жизни. Я так и не могу понять, что же ее заставило вдруг изменить завещание в его пользу? Ты только не подумай, что я говорю об этом исключительно из-за жадности, я уже смирилась с потерей наследства, но все связанное с завещанием бабушки кажется таким странным…

— Маруся, давай наконец говорить начистоту о том, что нас обеих тревожит. Завещание в пользу кузена — подложное, и старые слуги, как и другие близкие бабушке люди, способные пролить хоть какой-то свет на это дело, погибают не случайно. Это, конечно, очень серьезное обвинение, и мы должны подкрепить его фактами, доказательствами, а не нашими интуитивными догадками. Но, как говорили древние римляне, casusbelli — повод к войне — у нас есть. Мы должны приготовиться к серьезной борьбе и сделать все, чтобы справедливость была восстановлена.

Пить кофе мы перешли в кабинет. Кабинет был предметом моей особой гордости. Архитектор, занимавшийся отделкой квартиры, назойливо доказывал, что молодой даме положено иметь не кабинет, а будуар и обстановка в помещении должна быть соответствующей, будуарного характера. Но мне, путем нелегких интеллектуальных дискуссий, жестких споров и угроз разорвать контракт, удалось-таки отстоять свое право на кабинет — этот символ деловой активности, в которой дамам принято почему-то отказывать.

Это был настоящий кабинет, хотя с первого взгляда становилось ясно, что он предназначался не для университетского профессора, не для железнодорожного магната и не для адвоката по уголовным делам.

Стены кабинета были обшиты панелями из светлого дуба, по которым вились изящные нарциссы, с панелями хорошо гармонировали дубовые книжные шкафы, украшенные несложной, но благородной резьбой; на окнах — нежные шелковые шторы, в убранстве преобладают серебристо-сиреневые тона. Обстановка приводила меня в состояние тихого умиротворения, и я любила, даже не имея срочных и важных дел, требующих сидения у письменного стола, провести в своем кабинете часок-другой.

Итак, пить кофе мы перешли в кабинет. Разговор продолжался и там.

— Жаль, что нет ни одного мужчины, на которого мы могли бы положиться, — грустно сказала Маруся. — Дело с завещанием не обещает быть легким. Нам потребуется мужская помощь.

— Глупости! Нет таких дел, с которыми не справились бы женщины. Впрочем, помощь нам действительно понадобится, неважно — мужская или женская. Кого можно посвятить в нашу тайну?

— Может быть, Соню Десницына?

— Вот еще, какой толк от этого мямли с его загробной поэзией? Лучше уж обойтись вовсе без помощников!

— А что, если я обращусь за помощью к дальним родственникам, обойденным наследством, — помнишь, я тебе рассказывала о вдове с двумя сыновьями и непризнанном художнике? Они ведь заинтересованы в том, чтобы получить свою долю наследства, и наверняка окажут нам помощь в случае необходимости.

— Вот это, пожалуй, хорошая мысль. Тебе, Марусенька, придется возглавить Тайное общество обойденных.

— Я бы предпочла называть его не обществом, а клубом. Общество предполагает слишком широкий охват привлеченных. А мы, обиженные наследники графини Терской, создадим свой клуб. Респектабельный клуб с ограниченным членством, а?

— Ну что ж, пусть будет Клуб обойденных. Завтра назначим сбор заинтересованных лиц и сделаем первое краткое информационное сообщение о наших подозрениях с целью выявить их реакцию на происходящее.

Бюст Льва Толстого, стоявший на письменном столе, взирал на нас с возмутительно непротивленческим видом.

— Да-с, Лев Николаевич, начинается битва за золотого тельца, — сказала я ему. — Не одобряете, господин граф? Ну уж не взыщите, спустить негодяю с рук такой обман, да еще и убийства невинных людей мы не можем… Тут уж не до непротивления злу, ваше сиятельство! Карфаген должен быть разрушен!

Глава 5

Меблированные номера «Дон» и их сюрпризы. — «Варсонофий такой ранимый!» — Любимая коллекция моего первого мужа. — «Оружие, спрятанное под одеждой, будет нас полнить!» — Первое заседание Клуба обойденных и распределение обязанностей между его членами.

Вечером мы с Марусей отправились в меблированные номера «Дон» близ Смоленского рынка, чтобы навестить Соню Десницына и пригласить его к ужину. Поэт сегодня у нас не обедал, и Маруся подозревала, что Десницын голодает, так как сам он об обеде не вспомнит.

Я-то была уверена, что поэт на то и поэт, чтобы терпеть телесные муки ради высокого творчества, а кроме того, согласившись сегодня накормить Соню до отвала, с запасом вперед, я собиралась в деликатной форме дать ему понять, что завтра приходить к нам совсем не обязательно — мы ждали Марусиных родственников, способных оказать нам поддержку в борьбе с Мишелем Хорватовым, и визит поэта мог бы помешать откровенному обсуждению проблем наследства.

Мы уже подходили к Смоленскому рынку, и синяя трактирная вывеска номеров «Дон» стала видна за рыночной площадью, когда мне пришлось схватить Марусю за руку и нырнуть вместе с ней за каменный выступ ограды у церкви Святой Троицы.

Из дверей «Дона» вышел Мишель Хорватов собственной персоной, а встреча с ним в настоящий момент не входила в наши планы.

У выезда с Арбата на Смоленский рынок царила безумная суета — сновали прохожие, разномастные экипажи стучали колесами по брусчатке мостовой, уличные разносчики с лотками во весь голос расхваливали свой товар, бегали визгливые мальчишки-газетчики, хозяйки с корзинами громко торговались с приказчиками, выбирая морковку на развалах у овощных лавок…

Неудивительно, что Мишель не заметил нас за этой пестрой кутерьмой и благополучно проследовал по противоположной стороне улицы.

— Маруся, твой кузен зачем-то приходил в номера, где поселился наш поэт, — сказала я подруге значительным голосом.

— Может быть, это совпадение и Мишель был у кого-нибудь другого? — робко предположила Маруся.

— Вообще-то в такие совпадения я верю с трудом, но, конечно, в жизни случается всякое. Не будем говорить Десницыну, что видели Мишеля. Интересно, поэт нам сам что-нибудь объяснит по этому поводу?

Не стоило напоминать Марусе, что Хорватов одержим идеей убивать всех, кто как-то связан с Терскими, а Соня так беззащитен… Впрочем, я слишком трезво мыслящий человек, чтобы лелеять гадкие надежды, что поэта уже нет в живых и вожделенный загробный мир предстал перед ним во всем великолепии… Пусть живет.

В комнате Десницына стоял полумрак — плотно задернутые гардины не пропускали дневного света, а на комоде, как на алтаре, у бюстика Данте горели две свечи.

Десницын ознакомил нас со своим новым творением — поэмой «Сны моей души», начинавшейся так:

Ядовитая ночь тиха,

Умирает мечта утаенная.

Но, к стонам предсмертным глуха,

Дремлет душа моя сонная…

Ладно уж, если беднягу так вдохновляет смерть, пусть лучше умирают мечты, а не люди. Но почему он молчит о визите Хорватова? Неужели Мишель и вправду приходил к кому-то другому? Или у нашего любителя предсмертных стонов есть основания скрывать от нас с Марусей знакомство с ее кузеном? В этом надо разобраться…

Выходя из дверей «Дона», я взглянула на церковную ограду, за выступом которой мы с Марусей недавно прятались. От дверей меблирашки наше укрытие было видно как на ладони, даже странно, что Мишель нас не заметил. Я лично сразу разглядела, кто на этот раз притаился под сенью Святой Троицы.

Там стоял тот самый широкоплечий мужчина в надвинутой на глаза шляпе, что накануне шел за нами от Поварской до Арбата. А теперь случайно околачивается вблизи «Дона»? Я уже говорила, что в совпадения предпочитаю не верить.

Приглашенный к ужину поэт с наслаждением набросился на форель и жареных цыплят, видимо, никакие предсмертные стоны не влияли на любовь здорового молодого мужчины к вкусной пище.

После ужина он долго услаждал нас с Марусей чтением своих загробных виршей, и только моя явная, неприличная и недвусмысленная зевота дала наконец ему понять, что поэтический вечер завершен. Жестоко, но моя душа имеет право быть глухой к чьим-то сердечным стонам, не так ли? Поэт откланялся и поплелся к себе в номера.

— Леля, ты очень сурова с ним, — обиженно сказала Маруся. — Конечно, Варсонофий бывает слегка назойливым, но он ведь такой ранимый! Он придет в отчаяние, думая, что его стихи не пришлись тебе по вкусу.

— Ничего, зато у него будет стимул заняться шлифовкой своего творчества. Я заметила, что у него хромает размер… Неумеренные восхваления не идут поэтам на пользу, им необходимо что-нибудь отрезвляющее! Ну да Бог с ним, Маруся, к делу! — С меня мгновенно слетела вся наигранная сонливость. — Сейчас я покажу тебе любимую коллекцию моего первого мужа.

Я заперла изнутри дверь в кабинете во избежание несвоевременного появления любопытствующей прислуги, достала из китайской вазы ключик от музыкальной шкатулки с секретом, в потайном ящичке которой хранился еще один ключ. Им я открыла большой ларец, спрятанный в нижнем, закрытом отделении книжного шкафа, в свою очередь запертого на ключ, извлеченный из полой мраморной подставки под бронзовой собакой.

— И как ты ухитряешься запомнить, где какой ключик? — удивилась Маруся. — Я бы уже все перепутала и никогда не смогла бы открыть ни один замок.

— В данном случае невольно приходится проявлять осмотрительность. Подальше положишь — поближе возьмешь! Смотри. — Я откинула крышку ларчика и продемонстрировала подруге разнообразные пистолеты, к которым мой первый муж питал слабость всю свою недолгую жизнь. — Покойный господин Малашевич, будучи офицером, очень любил стрелковое оружие. И когда он решил застрелиться, у него был неплохой выбор орудия для самоубийства…

— Прости, Леля, а почему он вдруг надумал свести счеты с жизнью?

— Вероятно, полагал, что судимость не украсит его репутацию. Ты же знаешь этих мужчин — сначала у них не хватает ума или воли, чтобы не проигрывать в карты казенные деньги, а потом они изображают «человека чести», хотя пустить себе пулю в лоб — дело пустое и не приносящее практической пользы никому. На мой взгляд, больше чести в том, чтобы попытаться погасить растрату. Ну ладно, оставим Малашевича, мир его праху, в покое. Выбери себе оружие.

— Зачем?

— Затем, что нас преследует некий тип, и каковы его намерения — пока неясно. Позволь напомнить тебе, что одно покушение на тебя, вернее, на нас, уже было. Мы уже могли разбиться на твоем авто с неисправными тормозами и составить компанию господину Малашевичу в мире ином. Представляю себе, каким буйным цветом расцвела бы поэзия Сони Десницына после твоих похорон! Но лучше уж ему обойтись без дополнительных стимулов для творчества… Надо попытаться хоть как-то защитить себя от возможных покушений в будущем. Поэтому нам с тобой придется вооружиться и в случае необходимости — без жалости стрелять!

— Леля, — пискнула Маруся, — мне еще не доводилось без жалости стрелять, но, кажется, я этого совсем не люблю!

— Ну будем надеяться, что до стрельбы дело не дойдет. Однако, как говорится, порох в пороховницах нужно держать сухим. Смотри, какие красавцы! — Я стала бережно разворачивать промасленные тряпицы и доставать оружие. — Хорош! Это — «смит-и-вессон». А вот этот — системы «браунинг».

— Можно, я возьму этот? — Маруся вытащила изящный дамский пистолетик с инкрустированной перламутровой рукояткой.

— Нет, голубушка, лучше возьми револьвер.

— Почему? Револьвер тяжелый и страшный, а пистолетик такой хорошенький, как игрушка…

— Почему? Потому что взведенный револьвер стреляет значительно быстрее пистолета! Это хоть маленькое, но преимущество в минуту опасности. Кстати, нужно подумать, где и как мы будем носить оружие. Не надевать же кобуру!

— Может быть, просто в сумочке?

— Из сумочки нелегко выхватить оружие внезапно, запутается застежка или какой-нибудь шнурочек, и готово — драгоценные секунды потеряны! Пожалуй, нужно будет сшить специальные подвески, чтобы прятать револьверы под одеждой, а в случае нужды — быстро достать. Корсажные ленты для этого вполне подойдут, они широкие и прочные…

— Леля, но ведь оружие, спрятанное под одеждой, будет нас полнить!

— Я думаю, общество простит нам некоторое несовершенство! Ничего, накинем сверху свободные ротонды, и револьверы не будут заметны.

До глубокой ночи мы вместе с Шурой шили секретные подвесные устройства для двух револьверов, а утром отправились в Кунцево и на какой-то дикой лесной полянке пристреляли оружие, потренировавшись на мишенях из консервных банок и пивных бутылок, в изобилии валявшихся под кустами.

Маруся, всегда любившая технику, прониклась нежностью и к револьверу, быстро овладев искусством чистить и заряжать его. Стрельба подруги была не идеальной по меткости, но злоумышленник, увидев в ее руках оружие, мог бы скончаться на месте хотя бы от неожиданности, а может быть, ей еще и попасть удастся!

Надо сказать, что свободная ротонда из белого кружева на шелковой подкладке, которую Маруся вынуждена была надеть ради маскировки оружия, необыкновенно шла ей. Никто не убедит меня, что женщинам, борющимся за равные права с мужчинами, запрещено быть красавицами. Напротив, мы должны показать обществу, кто именно является венцом творения!

А Маруся в белой ротонде казалась просто Венерой, появляющейся из морской пены. И этот облик, несомненно, подходил ей больше, чем костюм шофера.

К обеду намеченные в союзники Марусины родственники собрались в моем доме. С таким энтузиазмом родня слетается только к одру умирающего богатого дядюшки, но в данном случае речь ведь тоже шла о наследстве. Потенциальные члены Клуба обойденных не заставили нас разочароваться в своем выборе.

Варвара Филипповна Здравомыслова, вдовствующая внучатая племянница бабушки Терской, привела с собой сыновей Колю и Даню — студента и гимназиста в потертых форменных мундирах.

Мальчики были тихи, хорошо воспитаны и заметно стеснялись бедности. Мне сразу захотелось под каким-нибудь благовидным предлогом всунуть Марусиной тетке деньги на новую одежду для сыновей. Впрочем, и самой Варваре Филипповне не помешало бы сменить старую блузку цвета вчерашней овсянки на что-нибудь более элегантное.

Молодой художник, Андрей Дмитриевич Щербинин, был, собственно, не совсем в родстве с Марусей и ее семейством — он оказался всего лишь крестным сыном покойной бабушки, но с раннего детства Андрей так много времени проводил в доме Терских, что его привыкли считать своим.

Старая графиня, видимо, питала к своему крестнику самые нежные чувства — она оплатила его образование в Петербургской Академии художеств, купила ему студию в Москве и собиралась отправить его в двухгодичную поездку по Италии для совершенствования мастерства. В прежнем завещании крестной художник тоже был упомянут, причем сумма, ему предназначенная, могла считаться вполне внушительной.

Узнав, что духовная графини Терской переписана в пользу внука Мишеля, Щербинин воспринял это известие спокойнее, чем другие обделенные родственники. Конечно, с итальянскими планами пришлось распрощаться, но художник уже крепко стоял на ногах — он оформил несколько постановок в модных театрах и кабаре, занимался интерьерами ресторанов и кондитерских, а кроме того, считался неплохим портретистом, во всяком случае, дамы-меценатки из состоятельного купечества очень любили заказывать ему свои портреты.

Честно говоря, я этих дам понимаю — такого красавца, как художник Щербинин, редко можно встретить среди нашей изнеженной и испитой богемы. Андрей представлял собой вымирающий тип русского былинного богатыря: рост, стать, светлая бородка, ясные голубые глаза, застенчивая улыбка — все напоминало о каком-нибудь Микуле Селяниновиче, конечно, с условием, что богатырю удалось бы получить хорошее столичное образование.

Жаль, что я уже успела поставить крест на недостойной, считающей себя сильной половине человечества и больше не ищу личного счастья. Но даже мне, вдове, глубоко разочарованной в мужчинах, доставляло большое эстетическое удовольствие созерцание красавца художника. Все-таки отдельные представители худшей половины рода людского умеют себя подать, этого у них не отнимешь.

Бывшая бабушкина камеристка Женя, уже окончательно возведенная Марусей в ранг личного секретаря, тоже была допущена к нашему стратегическому обеду.

Как и многим слугам Терских, ей должна была быть завещана некая сумма, возможно, меньшая, чем старой няне или компаньонке, прожившим в доме старой графини почти всю жизнь, но все же достаточная, чтобы заинтересовать бывшую камеристку нашей борьбой.

Мы решили, что в качестве полноправного члена Клуба обойденных Женя должна быть посвящена в наши планы и принимать посильное участие в восстановлении справедливости.

Впрочем, за столом мы никаких дел не обсуждали — мне не хотелось, чтобы гости отвлекались от еды, — кухарка постаралась с обедом, и трапеза доставляла истинное наслаждение.

Но как только общество перешло из столовой в гостиную, куда был подан кофе и десертные напитки, разговор естественно коснулся цели визита Марусиных родственников.

Маруся, имевшая большой опыт по части публичных выступлений благодаря деятельности в Лиге борьбы за женское равноправие, суммировала все наши наблюдения, подозрения и догадки и очень толково изложила их присутствующим. Ее выступление было долгим, но интересным и убедительным и прерывалось лишь сдавленными возгласами типа «Боже милостивый!» и рыданиями вдовы Здравомысловой.

В конце концов все присутствующие выразили желание примкнуть к нашим поискам истины, на что мы с подругой, собственно, и рассчитывали.

Правда, мальчикам Здравомысловым, как юным несовершеннолетним существам, отводилась самая минимальная роль, да и художника мы не хотели подвергать излишней опасности — противник, способный пойти даже на убийство, мог лишить Россию очередного таланта. И так в нашей стране имеют обыкновение попусту раскидываться талантливыми людьми, хорошо бы сберечь для Отечества хотя бы художника Щербинина. Еще не все жены фабрикантов получили по портрету, а кондитерские — по витражу его работы.

Но благородный живописец потребовал своего участия в борьбе за правое дело на общих основаниях.

После обсуждения организационных вопросов мы перешли к конкретным мелочам. Щербинин предложил простую и здравую идею — для начала поговорить с нотариусом, оформлявшим завещание крестной. У него должен был сохраниться второй экземпляр ее духовной. Если нас что-либо смутит в оформлении этого документа, мы сможем подвергнуть его судебной экспертизе на предмет подлинности.

— Правильно, Андрей! — Маруся одарила художника благодарным взглядом. — Завещание, конечно же, было составлено в двух экземплярах, и один из них был дома, в бумагах бабушки, а второй — у нотариуса.

— А как фамилия нотариуса, занимавшегося делами графини Терской-старшей? — наконец и мне удалось подать голос.

— Что-то напоминающее о вишне… Вишневский. Нет, Вишняков. — Маруся задумалась. — Точно, Вишняков.

— А Ада Вишнякова имеет к нему какое-нибудь отношение? — Я вспомнила рыжеволосую девушку, представляющую наиболее радикальное, левое крыло нашей женской Лиги.

— Кажется, Ада — племянница нотариуса.

— В таком случае мы завтра нанесем ей визит и попросим устроить нам встречу с дядюшкой для разговора в неофициальной обстановке. Думаю, Ада нам не откажет.

Для нас с Марусей дело на ближайшие дни нашлось. Остальные члены Клуба тоже получили свои задания.

Почтенная вдова Здравомыслова должна была посетить врача графини Терской и выведать все об обстоятельствах ее смерти.

Коле и Дане поручалось последить за особняком на Поварской и номерами «Дон». Нужно же было разобраться, связывает ли хоть что-нибудь кузена Мишеля и поэта Соню, или Хорватов действительно случайно оказался в меблирашках у Смоленского рынка?

Художника мы попросили посмотреть, что за «шляпа» таскается по пятам за нами с Марусей.

На Женю были возложены обязанности штабного адъютанта и курьера.

Провожая гостей, я незаметно передала Марусе конверт с деньгами, который та положила в ридикюль Варвары Филипповны. Вопреки нашим ожиданиям, вдова нашла конверт еще до ухода и со слезами кинулась благодарить Марусю.

— Деточка, родная, если бы не твоя помощь, уж и не знаю, как бы я… Красавица моя, от себя ведь отрываешь!

— Тетушка, на этот раз я ни при чем. Это от госпожи Ростовцевой на новые мундиры мальчикам.

Здравомыслова рассыпалась в таких благодарностях, что мне стало неловко, а бедные Коля и Даня налились краской, как два бурачка. Бедность страшно портит характер человека. Хорошо бы нам удалось разобраться с завещанием графини Терской и вернуть Здравомысловым деньги…

Глава 6

Двойная слежка. — Мусагет или газават? — Опасность чтения утренних газет за чашкой кофе. — Бандитский налет на контору нотариуса. — Польза проходных дворов. — «Ада, мы тебя не оставим!» — Женская солидарность. — Кавалькада из трех экипажей.

Наутро, отправившись с визитом к Аде, мы снова увидели мужчину в шляпе, маячившего в толпе за нашими спинами, но на этот раз в еще большем отдалении мелькала светлая бородка «Микулы Селяниновича» Щербинина, и нам с Марусей было намного спокойнее. Надменно игнорируя «шляпу», мы проследовали на Остоженку в дом госпожи Вишняковой.

Ада нас не разочаровала. Попеняв на то, что мы возмутительным образом забросили дела Лиги женского равноправия, она внимательно выслушала нашу просьбу и пообещала завтра же пригласить к обеду дядюшку и нас с Марусей, чтобы в непринужденной семейной обстановке выведать у старого нотариуса все, что возможно, а главное — узнать, сохранилась ли у него копия завещания старой графини.

Днем у нас обедал поэт Варсонофий, пребывавший в мрачном отчаянии, как непризнанный гений. Утром он посетил модное поэтическое издательство «Мусагет», недавно открывшееся на Пречистенском бульваре, рассчитывая, что его творения будут встречены на ура коллегами по перу. Там, где издают Белого и Блока, не должны пройти равнодушно мимо поэзии Варсонофия Десницына!

Но в издательстве случилось страшное… Кто-то из литературных редакторов, бегло, по диагонали просмотрев тетради с лучшими стихами Десницына, отозвался о них крайне уничижительно. По словам поэта, ему «плюнули в душу».

Соня принес свою оплеванную московскими издателями душу к нам, рассчитывая на сочувствие. Вероятно, мы с Марусей должны были внушать ему что-нибудь оптимистическое — например, что современники никогда не понимают поэтов и только смерть гения откроет всю глубину его творчества людям…

Сердобольная Маруся уже подбирала слова утешения, в моей же черствой душе их не нашлось.

— Почему вы все время молчите, мадам Ростовцева? Вы такая умная женщина, посоветуйте мне что-нибудь, скажите, что вы думаете, я ведь гибну, — взывал ко мне Десницын, склонившись над тарелкой с мясом (горе совершенно не повлияло на его аппетит).

— Ну что вам сказать, Варсонофий? В случаях, когда таланта нет, чрезвычайно полезна преждевременная насильственная смерть…

Десницын затрепетал над недоеденным ростбифом.

— Леля, ты просто сама вежливость, — с укором заметила Маруся. — А что такое мусагет? Какое-то странное слово…

Моя тактичная подруга попыталась придать беседе более светский тон.

— О, я слышу в этом слове восточные ноты, — встрепенулся Соня. — Звон ятаганов, всадники в чалмах…

— Простите, голубчик, но это всего лишь прозвище Аполлона. В древнегреческой мифологии Мусагет — предводитель муз. А если вам нужно какое-нибудь слово с восточным колоритом, могу предложить газават.

Вечером мы получили первые сведения о действиях наших соратников. Художник, взявшийся преследовать «шляпу», потерял его в ходе слежки. Вероятно, тот заметил Щербинина (слишком уж ярок был художник и, конечно же, выделялся в толпе) и поспешил скрыться. Единственное, что смог заметить Андрей, хотя и видел «шляпу» преимущественно со спины, — что тот отличается редкостным уродством.

Откуда взялся этот Квазимодо — осталось загадкой. Что ж, я заранее предполагала, что от творческой личности помощь в практических делах будет небольшой, но излишняя придирчивость никогда не входила в список моих главных грехов.

Мадам Здравомыслова также потерпела фиаско, попытавшись пробиться на прием к почтенному эскулапу, лечившему Терскую-старшую. Кредитоспособность бедной вдовы была хорошо известна московскому обществу, и врач такой пациенткой побрезговал. Варваре Филипповне дали понять, что пациенты буквально рвут доктора Шёненберга на части, каждая минута у него расписана на полгода вперед и госпоже Здравомысловой лучше обратиться к другому врачу.

Придется и это дело брать на себя. Моя кредитоспособность, с тех пор как я обошла вокруг аналоя со своим вторым мужем, купцом первой гильдии Лиховеевым, не является секретом для любителей поклоняться золотому тельцу. Нужно заманить доктора в мой дом, а тут уж я заставлю его выложить все начистоту, даже если он вынудит меня применить к нему китайские пытки…

Жаль, что я не слеплена по образу и подобию Жанны д'Арк, чтобы, воюя за правое дело, скакать в доспехах на белом коне во главе войск. Она ведь тоже воевала в каком-то смысле за чужое наследство (в виде французского престола), намереваясь вернуть его законному претенденту.

И вот пришло новое утро — еще одно утро войны, объявленной нами неправедно разбогатевшему Мишелю Хорватову. К оружию, господа!

За утренним кофе мы с Марусей позволили себе просмотреть свежие газеты. Нельзя, прикрываясь изматывающими антихорватовскими военными действиями, совершенно отвлечься от мировых новостей. Я увлеклась чтением финансового отчета о ценных бумагах, автору которого было не чуждо остроумие, сквозившее даже в подборе сухих статистических данных, а Маруся с интересом просматривала раздел «Происшествия»…

Вдруг пронзительный крик моей подруги, переходящий в нечеловечески высокий визг, огласил столовую. Из перевернутой Марусиной чашки горячий кофе стекал ей на колени, и сперва я решила, что она обожглась и кричит от боли. В качестве первой неотложной помощи я опрокинула на колени Маруси молочник с холодными сливками. Жирное сливочное пятно растеклось по шелковому халату как раз поверх кофейного.

Маруся продолжала кричать. Прислуга, включая пришедшую за бельем прачку, сбежалась на голос моей гостьи и растерянно толпилась в дверях, задавая разные дурацкие вопросы, высказывая пожелания и советы и добавляя свою долю шума в общую какофонию.

— А ну тихо! — властно прикрикнула я на прислугу и плеснула подруге в лицо минеральной водой.

По моим представлениям, такое радикальное средство должно было принести пользу. Маруся, мокрая с головы до ног, наконец замолчала.

— Возьми себя в руки, — мой тон был строгим, я где-то слышала, что в моменты истерики только это и помогает. Говорят, еще очень неплохо дать истеричке пощечину, но мне было жалко Марусю, у нее ведь это не хроническое. — Говори, что случилось и почему ты так безобразно орешь!

— Прости, Лелечка, я не сдержалась, — кроме капель минеральной воды, по Марусиным щекам потекли и слезы. — Вот, смотри!

И она протянула мне намокший газетный лист, расползающийся под пальцами.

— Читай! Читай, Леля, читай!

— «Наш французский корреспондент сообщает из Парижа…»

— Да нет, внизу в отделе «Происшествия», в средней колонке!

— «Бандитский налет на контору нотариуса. Вчера вечером было совершено вооруженное нападение на нотариальную контору господина Вишнякова в Штатном переулке близ Смоленского бульвара… — Мне тоже захотелось громко закричать, но я взяла себя в руки и дрожащим голосом продолжила чтение. — Труп владельца конторы был обнаружен…»

Отшвырнув газету, я позвала:

— Шура!

Мой зов все-таки получился похожим на крик. Горничная отделилась от стайки слуг, продолжавших толпиться в дверях, и робко подошла ко мне.

— Помоги мадемуазель Мари привести себя в порядок. И мне приготовь одежду для выхода. Нам срочно нужно в город. Если без нас придут визитеры, особенно если это будут господа Здравомысловы или Щербинин, пусть оставят письменные сообщения. Положи бумагу и карандаши в прихожей. Если кто-то из них пожелает нас дождаться, пусть ждут, но я не знаю, когда мы будем. Все. Одеваться!

Горничная Шура и бывшая камеристка, а ныне личный секретарь Маруси, Евгения, увели мою заплаканную подругу. У меня была пара минут, чтобы допить остывший кофе и подумать о тщетности всего земного.

Пока мы с Марусей одевались, кто-то из слуг успел поймать извозчика, и, спустившись вниз, мы смогли сразу же устроиться в поданной к подъезду пролетке и попросили возницу трогать. Обернувшись назад, я заметила, что следом за нами двинулась целая процессия — непосредственно за нашей пролеткой в открытом ландо катил «шляпа», приодевшийся, видимо в целях маскировки, несмотря на теплую погоду, в клетчатую крылатку, а в хвосте обоза трусила еще одна лошадка, впряженная в облезлую коляску. В коляске, прикрывшись сложенным мольбертом, сидел некто, и мне не составило большого труда угадать, кто именно.

Что ж, отрадно, что наш Микула Селянинович на посту, но для нашей сегодняшней миссии такой пышный эскорт был нам ни к чему.

— Голубчик, — прошептала я извозчику в спину, — я кладу тебе в карман полтинник. Сейчас свернешь в Кривоарбатский переулок, потом выедешь по Плотникову в Сивцев Вражек, развернешься и по Малому Власьевскому двигай к Гагаринскому. Там остановишься возле серого дома с аркой, мы быстро соскочим с твоей пролетки, а ты еще постой немного в переулке, чтобы движение перекрыть. Понял?

— Ой, барыня, что-то больно мудрено…

— Да чего ж тут мудреного? Покрутись по узким переулкам, где экипажам развернуться и разъехаться сложно, а потом высадишь нас у проходного двора в Гагаринском!

— Эвона как! Чай, от мужа или от любовника скрываться изволите? За сложность маршрута надо бы прибавить…

— Ладно, знаю вашу присказку, овес нынче дорог… Ты давай поворачивай, куда сказано, не в свое дело лезть тебе незачем! Видишь, у нас в хвосте еще два экипажа плетутся? Оторвешься от них — получишь целковый. Поторопись!

— Целковый — это дело, только уж обмануть не извольте!

Вдохновленный моим обещанием, извозчик так затейливо запетлял по кривым арбатским переулкам, что преследователи, неспособные предугадать каждый новый маневр, стали на поворотах отставать, и вскоре наш возница оставил их далеко позади.

Высадив нас у проходного двора в Гагаринском и получив заветный рубль, хитроумный извозчик так развернул лошадь поперек переулка, что ни пройти, ни проехать по нему стало невозможно. Мы же с Марусей, не дожидаясь, пока подтянутся наши преследователи, из которых наиболее нежелательным был, конечно, «шляпа», нырнули в арку проходного двора.

Мне довелось хорошо изучить проходные дворы вокруг Арбата в период моего третьего замужества, когда склонный к транжирству актер преследовал меня с наглыми требованиями немедленной оплаты его просроченных векселей.

Увидев издали благоверного, я сворачивала в первый попавшийся двор, лелея надежду, что мне удастся счастливо избежать встречи с супругом… Но, увы, некоторые дворы упирались в глухую стену!

Двор, по которому пробежали мы с Марусей, не раз давал мне возможность вырваться на свободу — тройной, с внутренними арками и кривыми, извилистыми тропками, он помогал убегавшему раствориться возле Гагаринского и вновь материализоваться уже в Мертвом переулке.

Минут через десять мы оказались на Остоженке, возле дома Ады. Проходя по Мертвому переулку, мы с подругой еще озирались, но преследования не обнаружили, поэтому, пересекая Пречистенку, осмелели окончательно, уверившись, что на сегодня удалось оставить «шляпу» в дураках.

Горько плачущую Аду мы застали на диване с компрессом на голове. От нее только-только ушел полицейский дознаватель, два часа терзавший ее различными бестактными вопросами касательно покойного дядюшки.

То, что мы уже знали из утренней газеты, Ада дополнила эмоциональным рассказом, прерываемым рыданиями и горестными вздохами.

Нотариус Вишняков имел обыкновение задерживаться в своей конторе допоздна. Даже после ухода служащих он частенько проводил вечера в своем кабинете, засиживаясь над бумагами — куда было торопиться одинокому пожилому вдовцу, у которого, кроме племянницы, свихнувшейся, как он полагал, на почве женской эмансипации, никого не было.

Уж дома-то беднягу точно никто, кроме старой экономки и кота Тимошки, не ждал.

В тот роковой вечер Вишняков тоже застрял в конторе, а может быть, уйди он пораньше — остался бы жив… Труп его с огнестрельными ранами нашел в полночь дворник, удивившийся, что у нотариуса до ночи горит свет.

Вероятно, налетчики, которых, как утверждает полиция, обследовавшая помещение конторы, было трое (причем среди них находилась одна женщина), искали какие-то бумаги, потому что буквально распотрошили все папки с документами и усеяли весь пол разрозненными листками слоем в полтора аршина высотой.

Полиция требует, чтобы Ада установила, не пропало ли что-нибудь на месте убийства и если пропало, то что именно, а разве это сейчас возможно? Ада в таком горе, у нее нет ни на что сил, да и кроме того, нужно заняться похоронами — она единственная родственница старика Вишнякова, кто же еще достойно проводит его в последний путь?

Надо что-то делать, но Ада не знает, за что взяться… Она сама еще никого не хоронила, всегда дядя самолично брался за организацию похорон, ограждая ее от неприятных хлопот. А теперь его нет. И еще эти бумаги…

Служащие дядюшки разбежались, боясь повторного нападения на контору. Помочь согласилась только пишбарышня (лишний раз убеждаешься, что женщины намного мужественнее мужчин!), но бедняжка глупа как пробка и пока только рыдает за своим «Ундервудом», оплакивая страшную смерть хозяина.

Разборка документов в конторе займет не один день, а уже сейчас, кроме полиции, Аду рвут на части клиенты покойного. Ведь у всех сложные денежные вопросы — получение наследства, доверенности на управление имуществом, опека над недееспособными, судебные процессы, им срочно нужны бумаги, а Ада не в силах, ну просто не в силах ничего сделать…

Откинувшись на подушку, племянница нотариуса завыла в голос. Я тихонько сжала Марусину руку и глазами дала ей понять, чтобы она поддержала мое предложение:

— Ада, мы тебя не оставим! У Маруси есть тетушка, очень почтенная женщина, вдова, она займется организацией похорон и возьмет на себя все эти утомительные хлопоты. Варвара Филипповна ведь не откажет нам, правда, Маруся?

Маруся поддакнула, а Ада издала какой-то нечленораздельный звук, то ли всхлип, то ли вздох, который можно было принять за согласие.

Наконец-то удастся пристроить к делу вдову Здравомыслову, рвавшуюся в чем-нибудь нам помочь. Она-то хорошо знает, что значит хоронить близких. Я была уверена, что в похоронном деле Варвара Филипповна будет в своей стихии и пользы принесет больше, чем в слежке за загадочными злодеями. И Аде станет полегче. Ну а теперь можно было перейти к главному:

— А еще у Маруси есть личный секретарь, Евгения Дроздова, очень толковая девушка. Мы пришлем ее в нотариальную контору разбирать бумаги. Она быстро наведет там порядок. Кстати, Адочка, мы собирались поговорить с твоим дядюшкой о копии завещания Марусиной бабушки, помнишь?

Ада кивнула.

— Пусть Женя, разбирая бумаги, заодно поищет и нашу. Видишь ли, у наследников возникли кое-какие разногласия, и было бы желательно…

— Господи, девочки, да пусть она ищет все, что угодно! Дядя и сам помог бы вам, но вот теперь… теперь…

Ада снова зашлась горьким плачем.

— Дорогая, пожалуйста, будь мужественной! — Мне было искренне жаль несчастную Аду. — Возьми себя в руки, боль постепенно отступит. Надо же как-то жить дальше. Все мы теряли родных людей…

Повторяя эти ничего не значащие заклинания, которые непременно должны помочь всем страдающим, я тихонько гладила Аду по голове.

— Сейчас мы с Марусей поедем к ее тете и обо всем договоримся. Сегодня у тебя будут и Варвара Филипповна, и Женя, и все устроится…

— Спасибо вам, девочки! Я всегда верила в женскую солидарность! Все-таки наша Лига — это лучшее, что есть в Москве. Какие женщины в ней подобрались! — прошелестела Ада со своего дивана.

Выйдя на Остоженку, мы заметили мрачную фигуру «шляпы», курившего на противоположном углу. Неподалеку от него Микула Селянинович торопливо набрасывал на мольберте высокие купола Зачатьевского монастыря, парящие над крышами старых особнячков.

Мы с Марусей переглянулись.

— Извозчик! — Я подняла руку в кружевной перчатке и помахала проезжавшей пролетке.

— Извозчик! — рявкнул «шляпа», отшвыривая окурок папиросы.

— Извозчик! Извозчик! — заголосил и Щербинин, наскоро добавляя к своему этюду последние штрихи.

Кавалькада из трех экипажей проследовала к Пречистенским воротам.

Глава 7

Дело для мадам Здравомысловой. — Старый дворецкий. — «Не приведи, Господи, такой смерти!» — Письмо покойной компаньонки. — Происшествие на Арбате. — Наши жертвы ради благой цели. — Люблю мужчин, способных на джентльменство. — Роль портретной живописи в легендах о Прекрасных Дамах.

Переговоры с мадам Здравомысловой прошли вполне успешно. Как я и предполагала, она с радостью согласилась взять на себя организационную сторону похорон нотариуса, а также морально поддержать его осиротевшую племянницу.

Несомненно, что по части моральной поддержки вдова будет просто незаменима, тем более после получения от меня некоторой денежной суммы «на представительские расходы», отчего ее собственный дух воспарил прямо-таки в горние сферы.

Когда наконец, усталые и вымотанные хлопотами, мы с Марусей вернулись ко мне на Арбат, я с удивлением заметила на стуле в прихожей какую-то облезлую фигуру.

— Вас тут дожидаются, мадам, — доложила Шура, принимая наши шляпки. — Поскольку вы велели, что, если кто пожелает, пусть ждут, так я и позволила…

Маруся как-то странно вглядывалась в плешивого человечка, вскочившего со стула нам навстречу.

— Петр Никодимович, здравствуйте! — закричала она вдруг, и лицо ее приняло самое искреннее выражение радости. — Здравствуйте, мой дорогой старичок! Как я рада вас видеть! Леля, познакомься — это наш дворецкий. То есть теперь уже не наш, в смысле… Ну… Петр Никодимович служил дворецким в доме у бабушки на Поварской.

— Здравствуйте, здравствуйте, барышня, красавица наша! Здравствуйте и вы, госпожа Ростовцева! — Дворецкий степенно отвесил поклон и мне.

— О, Никодимыч! День добрый! Ты тут за каким делом? — В прихожую выскочила Женя.

— Евгения, вам сейчас придется поехать на Остоженку. Маруся, распорядись, пожалуйста! А вас, Петр Никодимыч, прошу пройти в комнаты. Я прикажу поставить самоварчик. А может быть, и от рюмочки не откажетесь? Марусенька, мы с твоим гостем будем в столовой. Не задерживайся!

Я, пользуясь правом любезной хозяйки, увела старого дворецкого от настырной девицы, чье любопытство мне совсем не понравилось. Интуиция подсказывала, что старик пришел не случайно и мы узнаем что-нибудь об интересующем нас деле.

Те несколько минут, пока Маруся объясняла Жене, для чего нужно ехать на Остоженку, в дом госпожи Вишняковой, мы с Петром Никодимовичем провели в столовой, развлекая друг друга разговорами о погоде. Поскольку нам удалось полностью сойтись в вопросах метеорологических прогнозов, чувство взаимной симпатии не замедлило возникнуть и уже не исчезало до конца беседы.

Невзрачным Петр Никодимович казался только с первого взгляда. Просто многолетняя привычка служить лишь фоном для чужой жизни заставила старого слугу отказаться от всех ярких черт, мешавших ему, как хамелеону, сливаться с предметами домашней обстановки хозяев.

Невозмутимый вид, присущий хорошо вышколенным дворецким из знатных домов, свидетельствовал, что чувство удивления ему органически несвойственно. Да способен ли вообще Петр Никодимович испытывать сильные эмоции? Многолетняя служба словно заморозила его чувства. При этом полная преданность своим господам, даже формально потерявшим право, как Маруся, называться таковыми, сохраняется у подобных людей надолго, если не навсегда. Под корочкой льда могут скрываться глубокие воды…

Как только бывшая молодая хозяйка Петра Никодимовича присоединилась к нам, беседа приняла оживленный характер. Вспомнили бабушку Терскую («Уж такая хозяйка была, упокой, Господи, ее душу! — вздохнул дворецкий. — Всем хозяйкам хозяйка!»), поговорили о Марусиной родне, о старых слугах…

— Да, барышня, дворника-то нашего, Савелия, убили!

— Как убили? Мне писали в Слепухин, что Савелий ушел из дома не сказавшись, думали, на богомолье…

— Да какое там богомолье? Убили, сердешного… Труп недавно нашли в глухом месте, в овражке, за Воробьевыми горами. Два месяца пролежал, простите великодушно, не к столу будь рассказано. Я его опознал, однако мне в мертвецкой раза три дурно делалось, хоть и не барышня я. Да, не приведи, Господи, такой смерти никому, пусть земля ему будет пухом!

Мы с Марусей переглянулись. Смерть собирала вокруг дома Терских обильную жатву. Если бы покойную графиню Терскую подозревали в ведовстве, можно было бы предположить, что она наложила заклятье на всех, кто был с ней связан, назначив им встречу в мире ином… Но боюсь, все это объясняется материалистическими причинами.

— Это какой-то кошмар, — прошептала Маруся. — Савелий был такой добрый мужик, кормил мою собаку, вырезал мне деревянных петрушек… А какие салазки он мастерил для катания с горки, лучше покупных, помнишь, Никодимыч?

В глазах Маруси заблестела влага. Я испугалась, что старый слуга не захочет еще больше расстраивать барышню и не скажет главного, ради чего пришел. А пришел он по делу, это было мне ясно.

— И компаньонка бабушкина, Полина Тихоновна, умерла, — продолжила Маруся дрожащим голосом.

— Да, об этом, собственно, я и говорить с вами, Мария Антоновна, собирался. Позволите? Как за Полиной Тихоновной комнату убирали после ее смерти, нашлись эти бумаги.

Дворецкий вытащил из внутреннего кармана свернутые листы почтовой бумаги.

— Вроде бы как письмо вам, Мария Антоновна, только похоже на черновик. Видать, хотела Полина перед смертью что-то вам рассказать, да не успела. Ну я записи ее сохранил, думал при случае вам доставить. Вот они, голубушка-барышня, вы уж разберите, может, что важное?

Ясно было, что в важности бумаг слуга не сомневался, но мнение свое господам навязывать не хотел.

— Я как узнал от Степки, это лакей новый, бестолочь, а не парень, что вы заходить изволили к молодому хозяину, грешным делом, на карточки визитные посмотрел, ну и осмелился ваш дом, госпожа Ростовцева, разыскать. Думаю, если не у вас барышня наша остановилась, так вы мне подсказку дадите, где искать. Вы уж не взыщите за беспокойство, мне не по чину гостем непрошеным в господские дома врываться…

Оставив нам письмо бабушкиной компаньонки, Петр Никодимович заторопился обратно на Поварскую.

— Вы уж меня простите, Мария Антоновна, теперь порядки в доме новые, не дай Бог, барин молодой осерчают — головы не снесешь. Душевно рад был повидать…

Раскланиваясь, Петр Никодимович вышел в прихожую и стал спускаться по лестнице. Мы с Марусей вернулись в столовую и с жадностью схватили оставленные дворецким бумаги. Но в этот самый момент под окном раздались дикие крики, недвусмысленно свидетельствующие о серьезном уличном происшествии.

— Убили-и! Батюшки, человека убили-и! Задавил, задавил, ирод! — Высокий женский крик вырвался из общего нечленораздельного гама.

Непроизвольно выглянув на улицу, я заметила скорчившуюся на брусчатке бесцветную фигурку дворецкого. Сбивший его экипаж во всю прыть уносился по Арбату в сторону Сенной площади.

С высоты третьего этажа панорама происшествия была как на ладони, причем я заметила, что бедняга упал как раз на трамвайные рельсы, и если сейчас на Арбате появится трамвай, а его вожатый не проявит должного внимания, то…

Додумывать эту мысль до конца было некогда! Схватив за руку Марусю, я потащила ее по лестничным ступеням вниз, на ходу крича слугам, чтобы и они последовали за нами.

Вокруг поверженного наземь дворецкого уже собиралась уличная толпа… Что ж, по крайней мере, вагоновожатый издали заметит это столпотворение и успеет затормозить.

В нашем городе такое количество людей страдает манией любопытства, что можно смело сказать: Москва — город зевак. При всяком счастливом или несчастном случае, теряя разум, целым роем слетаются они к месту происшествия, проталкиваются как можно ближе и, затаив дыхание, предаются блаженному созерцанию. И в этот раз любители поглазеть на чужое несчастье не заставили себя ждать. Пока мы спустились по лестнице и выскочили из подъезда, толпа зевак окружила пострадавшего таким плотным кольцом, что пробиться сквозь него удалось с трудом, вульгарно орудуя локтями и сожалея в душе, что более действенного оружия типа шляпной булавки или зонтика не оказалось под рукой. Ей-Богу, пытаясь сдвинуть со своего пути даму в шелковой жакетке «шанжан», я представляла, с каким удовольствием всадила бы ей дюжину шляпных булавок в подходящее для этого место.

— Сами вы, сударыня, халда! Раз лезу, значит, надо! Точно, больше всех надо, угадали! А у тебя, парень, еще нос не дорос взрослым указывать! — доносилось у меня за спиной. Верная горничная Шура пробивалась на помощь…

К счастью, Петр Никодимович был жив, только без сознания. Я послала Шуру добежать до угла Староконюшенного переулка, в клинику Общества русских врачей, чтобы кто-нибудь из дежурных докторов оказал раненому срочную помощь.

Подоспевший городовой опрашивал свидетелей происшествия. Как ни странно, в толпе, мгновенно слетевшейся послушать стоны раненого, очевидцев происшествия практически не оказалось. Крайне невнятно, с чужих слов кто-то сообщил о некоем экипаже, налетевшем на жертву и скрывшемся в неизвестном направлении.

Самым подробным свидетельством оказался мой рассказ об увиденном из окна, и городовой записал наши с Марусей имена, тем более что, зная пострадавшего, мы помогли представителю власти установить его личность.

Несчастного дворецкого при помощи врача, санитара и нашего швейцара уложили на носилки и понесли в клинику, а мы с Марусей и Шурой, растрепанные и бледные, выбрались из тающей толпы и побрели к подъезду.

— Ох, — прошептала Маруся, еле-еле передвигая ноги. — Моя бабушка говорила про себя: «Я сегодня нахожусь в измочаленном состоянии». Кажется, я наконец поняла, что она имела в виду. Я тоже совершенно измочалена… Какой трудный день выдался!

Я обняла Марусю за плечи и ласково сказала:

— Держись, дорогая! Сейчас мы вернемся, выпьем по рюмке красного вина, пообедаем, поспим пару часов. И станем как новенькие! Столько передряг и хлопот в один день редко выпадает, но не нами же они отмерены.

— Что с вами, дорогие дамы? Вам нужна помощь?

Какое несчастье — у дверей подъезда стоял красавец Андрей Щербинин со своим мольбертом, а мы приближались к нему в таком «измочаленном» виде, что я предпочла бы провалиться сквозь землю. Эх, да что уж! Настоящая феминистка должна игнорировать мнение представителей сильного пола о ее внешности, держаться независимо и вообще презирать все оценочные суждения мужчин, ибо они обычно далеки от истины… Да и что остается делать в такой ситуации?

Да, мы кинулись на помощь пострадавшему человеку, и если ради благой цели пришлось слегка пожертвовать собственной красотой — что ж, пусть эстетствующие субъекты думают что хотят. Наша совесть чиста!

Я заметила, что и Маруся как-то сразу перестала шаркать подошвами, на ходу подобрала шпилькой особо неуместно повисшую прядь волос и изящной упругой походкой поднялась по лестнице к нашей двери.

Чтобы как-то оправдать наш жалкий облик, я кратко рассказала Андрею о несчастье и пригласила его пообедать с нами.

— Благодарю за приглашение, но для обеда да, пожалуй, и для ужина уже поздновато. Если не возражаете, я бы обошелся стаканчиком чая, но с удовольствием задержусь в вашем доме, чтобы провести вечер в таком приятном обществе. Тем более что у меня есть новости по интересующему нас всех делу.

— У нас тоже есть новости! Сегодня был безумный день, и мы просто потеряли счет времени. Я распоряжусь, чтобы вам подали чаю, а мы с Мари пока немного почистим перышки. Обещаю, что долго ждать мы вас не заставим.

Думаю, что полтора часа, потребовавшиеся нам с Марусей для чистки оперений, — совсем не долго в создавшихся обстоятельствах. Во всяком случае, художник не посмел попрекнуть нас за задержку.

Люблю мужчин, способных на джентльменство, — это такая редкость в среднерусских широтах… А не заказать ли и мне Щербинину парадный портрет маслом?

Немного льстивые работы художников-джентльменов, неспособных расстроить даму жестокой правдой, обычно производят сильное впечатление на потомков, незнакомых с оригиналом.

Именно такие портреты и положили основу легендам, что в прежние времена в России жили исключительно редкостные красавицы, а ныне нация вырождается…

Думаю, Щербинин вполне сможет изобразить меня так, чтобы лет через сто, где-то в начале двадцать первого века, ценители, разглядывая портрет, говорили бы друг другу: «Ах, какие женщины были в то время… Этот поразительный «бархатный» взгляд, эта необыкновенная изящность, грация, которой проникнута каждая черточка даже в застывшем изображении… Разве среди нынешних дам можно найти что-то похожее?»

Ну, что-нибудь в этом роде будут говорить, Бог их знает, какими словами через сто лет грядущие господа начнут выражать свои мысли…

Глава 8

Одна из заповедей кодекса настоящей дамы. — Иван Иванович Иванов из номеров «Столица». — Идеальных преступлений не бывает. — Ничто не поднимает настроения так, как парочка-другая трупов. — Слово «money». — Ядовитый змей, пригретый Марусей. — «Я не привыкла прятаться от врагов!» — «Пусть какой-нибудь поп нас с вами по-быстрому окрутит!»

В этот день нам так и не суждено было как следует, со вкусом пообедать… Две молодые элегантные дамы не могут накинуться на еду, как оголодавшие грузчики, если за столом присутствует такой мужчина, как Андрей Щербинин. Даже если в силу обстоятельств за весь день ничего, кроме чашки кофе, не перепало, это еще не повод оскорблять эстетическое чувство нашего гостя. Пришлось довольствоваться какими-то жалкими крохами пищи, изящно проглоченными в ходе светской беседы о новых трупах и покушениях.

Щербинину на этот раз тоже было чем похвалиться — он сумел-таки выследить нашего Квазимодо в шляпе. Правда, насколько я успела заметить, «шляпа» в этот раз не слишком прятался ни от нас, ни от Андрея.

Художник шел за ним по Арбату до меблированных комнат «Столица», где, похоже, наш преследователь и проживает. Записался «шляпа» в меблирашках как Иван Иванович Иванов.

Имя, полагаю, вымышленное, благо в третьеразрядных номерах не проверяют документы постояльцев и можно пустить в ход фантазию. Хотя в имени Иван Иванович Иванов особого взлета фантазии как раз и не наблюдается — можно было бы изобрести что-то более необычное, чем Иван в кубе.

Наши действия на ниве борьбы с тайным злом Щербинин одобрил. Особенно ему понравилась идея внедрить Евгению в контору покойного нотариуса — мало ли какие полезные записи удастся ей там добыть?

— Я уверена, что завещание в пользу Мишеля Хорватова поддельное, в этом практически не остается сомнений. Хорошо бы еще добыть хоть какие-то доказательства, — горький вздох вырвался из моей груди. — Но как это сделать? Мы даже не можем утверждать наверняка, что старика дворецкого сбил на Арбате экипаж, подосланный Мишелем, и именно потому сбил, что несчастный Петр Никодимович позволил себе побеседовать с нами. В полиции такую версию сочтут бредовой…

— Елена Сергеевна, идеальных преступлений не бывает, как утверждают криминальные романы. Ни один преступник, даже самый ловкий, не в состоянии предусмотреть абсолютно все, а уж тем более такой недалекий человек, как Мишель Хорватов. Прости, Маруся, он, конечно, твой родственник, но…

— Не извиняйся, Андрей. Я и сама удивляюсь, что подобный субъект состоит со мной в кровном родстве. Неужели с его убогим умом он самостоятельно придумал и организовал столь изощренное преступление? Ты хорошо его знаешь?

— Как тебе сказать? Я изредка встречался с ним в домах своих друзей, он любит отираться возле людей искусства. И честно говоря, предпочел бы больше не видеть его до тех пор, пока труба архангела Гавриила не призовет нас на последнюю всеобщую вечеринку. Но, к несчастью, с тех пор как он получил крупное наследство, слишком многие считают его желанным гостем в своих домах.

Расстались мы с господином Щербининым далеко за полночь, но после всех пережитых за день треволнений я еще долго не могла уснуть. Наложив на лицо крем, я попросила Шуру заварить мне липового чая и улеглась в постель с криминальным романом Шкляревского. Конечно, стиль его оставлял желать лучшего, но занимательность интриги делала криминальное чтиво незаменимым для отдыха, гораздо более приятным, чем, например, щелканье орешков, портившее зубы и фигуру.

Творчество писателей детективного жанра редко остается в веках, но благодарные современники поглощают его в весьма обильных порциях, прощая авторам погрешности стиля и несообразность сюжета за умение навеять сон упоительный, даже если этот сон окажется кровавым кошмаром…

Кто-то тихонько постучался в дверь моей спальни.

— Антре! — Я с сожалением отложила книгу.

На пороге стояла Маруся в шелковом халатике и с кучей папильоток в волосах.

— Леля, тебе тоже не спится? Можно, я с тобой немного посижу? О, ты читаешь криминальный роман?

— Да. Ничто не поднимает настроение так, как парочка-другая трупов…

— Неужели ты еще испытываешь недостаток в трупах? Уж, казалось бы, чего-чего, а этого нам в последнее время хватает!

— Настоящие, а не литературные трупы — это совсем другое дело. Они не успокаивают, а совсем напротив, дестабилизируют психику…

— Леля, мне так стыдно, что втянула тебя в эту безобразную историю с украденным наследством, убийствами и другими преступлениями. Нашему Клубу обойденных волей-неволей приходится бороться за восстановление своих прав, но ты-то за что страдаешь?

— Маруся, я уже давно сделала разнообразную борьбу смыслом своей жизни. В конце концов, какая разница — бороться за абстрактные права всех женщин мира, вместе взятых, или бороться за имущественные права одной конкретной женщины, узурпированные наглым авантюристом? В такой прикладной борьбе можно получить гораздо более быструю отдачу…

— Леля, ты настоящий ангел.

— Ну, не нужно мне льстить.

— Нет, ангел, ангел!

— Тогда из тех, которых изображают с мечом в руке. Карающий ангел, вставший на защиту обиженных. Ведь и ангелы не всегда безоружны.

— А как ты думаешь, Женя сможет найти в конторе нотариуса копию настоящего завещания?

— Это зависит от многих факторов. Например, был ли нотариус в сговоре со злоумышленниками? Может быть, он своей рукой уничтожил копию настоящего документа и заменил его подделкой. А может быть, даже если и был в сговоре, припрятал подлинное завещание, чтобы держать злоумышленников на крючке и шантажировать при случае. Или при оглашении липового завещания его просто запугали, и он выжидал подходящего момента, чтобы открыть обществу подлинник. Но даже если настоящий документ и хранился в конторе нотариуса, его могли похитить в момент убийства. Ведь не зря же преступники перевернули там все вверх дном. Они что-то искали, и неизвестно — нашли или не нашли. Я четко излагаю?

— Ты длинно излагаешь. И путано.

— Ну, если кратко резюмировать мою мысль — после всего случившегося мы тоже либо найдем настоящее завещание, либо не найдем…

— А не может так получиться, что напавшие на нотариуса Вишнякова бандиты не имеют к нашему делу никакого отношения и искали там что-то свое?

— Для нас это было бы лучшим оборотом событий в данных обстоятельствах, но я уже говорила тебе, что не верю в совпадения. Нападение на нотариуса произошло как раз после того, как мы договорились о встрече с ним. Я боюсь самого страшного — один человек из нашего близкого окружения информирует Хорватова о наших планах. Иначе придется-таки уверовать в роковые совпадения, а никаких оснований для этого я не вижу! Ладно, мы с тобой обо всем подумаем завтра, а сейчас пора спать!

— И бумаги бабушкиной компаньонки тоже посмотрим завтра?

— А как же? Нужно же узнать, из-за чего чуть не погиб старый дворецкий. А теперь иди к себе и ложись отдыхать. Нам нужны силы для борьбы.

Проснулись мы далеко за полдень — прислуге было приказано нас не тревожить, а возможным визитерам предлагалось оставлять письменные сообщения. Утренние газеты к завтраку я попросила не подавать, поэтому обстановка за столом была вызывающе безобидной.

За кофе я решила все же просмотреть записки, оставленные ранними посетителями, и, конечно же, спокойное настроение истаяло, как мартовская лужица под лучами солнца.

Во-первых, Коля и Даня принесли свои отчеты о наблюдении за домом на Поварской и номерами «Дон», из которых следовало, что не только Хорватов снова наведывался в номера, где остановился Десницын, но и сам Соня был вчера на Поварской и мало того что виделся там с Мишелем, но и проходил по улице вместе с ним, болтая по-английски(!). Плохо знавший английский Даня не понял, о чем шла речь, но разобрал слово «money», повторявшееся неоднократно.

Так, раз уж Варсонофий гуляет рука об руку с Хорватовым, беседуя на иностранном языке о деньгах, выводы можно сделать вполне определенные…

Вторым неприятным сюрпризом была записка от самого Варсонофия, этого ядовитого змея, пригретого Марусей и невольно мной:

«Милые дамы!

Уже в четвертый раз меня не принимают в Вашем доме. То я не могу Вас застать, то Вы почивать изволите… Душа моя разрывается от горя! Неужто за какое-то неведомое мне прегрешение Ваши двери и сердца закрылись навсегда для бедного поэта?

P.S. Мария Антоновна, позволю себе присовокупить пару строк, навеянных моим душевным смятением.

Улетаешь ты белою птицей…

Не гони же меня, не кляни!

В моей памяти дивные лица

И те незабвенные дни.

Ваш отвергнутый раб В.Д.».

— Интересно, о каких это незабвенных днях он вспоминает? — задумчиво поинтересовалась Маруся.

— Наверное, о тех днях, когда мы кормили его обедами. Теперь-то ему приходится хлебать щи в трактире. Мне, конечно, не хотелось бы производить впечатление жестокой, бессердечной и злой вырывательницы хлеба у голодного беззащитного существа, но раз уж дело касается Сони Десницына…

— Леля, неужели он крутился возле нас только ради того, чтобы шпионить для Хорватова?

— Елена Сергеевна, к вам господин Хорватов, — объявила вошедшая в комнату Шура. — Прикажете принять?

Воистину, про черта речь — а он навстречь!

— Проводи его в гостиную, Шура. Я сейчас к нему выйду.

— Леля, ты что, хочешь его принять? — трагически прошептала Маруся, округлив свои большие глаза до размера медных пятаков.

— Да. И с интересом выслушаю, что именно привело его в мой дом. Я не привыкла прятаться от врагов!

Хорватов мерил шагами мою гостиную, топая по кромке ковра взад-вперед. На нем был недурного покроя костюм в мелкую клетку, в каких любят щеголять семнадцатилетние юнцы, еще не окончившие гимназию, и вызывающе яркие желтые ботинки.

— Мадам! — При виде меня Мишель любезно шаркнул своей клетчатой ногой. — Я пришел выразить вам благодарность за участие в судьбе моего слуги. Мне стало известно, что именно вам он обязан своим спасением…

— Ну что вы, господин Хорватов, я всего лишь исполнила свой христианский долг.

— Вы — ангел, ангел! — Мишель ткнулся мягкими влажными губами в мою руку. — Благодарю вас!

Ну вот, теперь придется мыть руки с дезинфицирующим раствором — месье Хорватов вызывал у меня большую брезгливость.

Мишель тем временем, облобызав кисть моей правой руки, задержал ее в своей ладони и заставил меня гадать, как лучше поступить: выдернуть у него руку, показавшись невоспитанной, или оставить ее в лапах Хорватова, что может быть им расценено как поощрение столь неподобающей фамильярности.

— Елена Сергеевна! Вы прелестны в этом утреннем кружевном туалете! Заря, просто заря! Этот нежный румянец, напоминающий лепестки розы, эти душистые локоны… О, все это сводит меня с ума!

Мишель продолжал рассыпаться в любезностях, не особо задумываясь об их пошлом звучании. Да уж, встретить зарю в обеденный час повезет не каждому…

Меня, как эмансипированную даму, сильно задевает элемент подобного неравенства между мужчиной и женщиной — почему каждый потертый субъект мужского пола считает себя вправе нести любую чушь в адрес женщины, а несчастная дама должна лишь терпеливо и с благодарностью выслушивать эти, с позволения сказать, комплименты? Попробовала бы я, например, выдать мужчине ответную тираду:

«Как вы прелестны в вашем не по возрасту детском костюмчике, элегантно подчеркивающем кривизну ног! Ваша негустая шевелюра, ваш нежный цвет лица, напоминающий молодую зелень салата, ваше дыхание, напоенное винными парами и запахом табака… О, все это сводит меня с ума! Практически я уже обезумела…»

Боюсь, что не только Мишель, мнение которого интересует меня мало, но и более уважаемые люди прекратили бы со мной всякое знакомство, и свои дни я завершила бы где-нибудь в желтом доме, в уютной палате для буйных одиночек…

— Елена Сергеевна, в нашу прошлую встречу я позволил себе бестактность по отношению к вам («Разве только в прошлую встречу?»), но вы ведь уже простили меня, не правда ли, простили? («Неправда»)! В глубине души я очень скромный, а это все от застенчивости, бывает, несу невесть что и сам понимаю, как я глуп в эти минуты… («Ну почему только в эти… Пожалуй, пора указать господину Хорватову на дверь!») Не сердитесь! Я ведь пришел поговорить о важном деле!

Раз так, придется еще немного потерпеть, хотя мне казалось, что сейчас я начну раздуваться от фраз, кипевших внутри меня. Но ведь нужно же узнать, зачем он, в конце концов, пришел?

— Может быть, вы присядете, месье Хорватов?

— Благодарю вас. — Мишель плюхнулся на диван и состроил умильную физиономию. — Вы такая милашка…

Все! Придется недвусмысленно дать понять этому господину, что любезности придуманы не для подобных случаев. Я резко встала.

— Господин Хорватов, вы меня утомили. Я всего лишь предложила вам присесть, но если подобное приглашение позволяет называть меня милашкой, я беру его обратно!

— Ну простите, простите меня, дорогая Елена Сергеевна! Не хотел, не хотел, но опять невольно сорвалось. Не думайте обо мне плохо, меня вся Москва знает…

— Не сомневаюсь. Вы, полагаю, из тех молодых людей, которых где угодно будут знать. И не с лучшей стороны!

— О, как вы мне нравитесь… такая! В гневе вы очаровательны! («Все-таки придется пригласить слуг, чтобы проводили Мишеля к выходу».) Елена Сергеевна, не сердитесь на меня! Представьте, какая дивная пара из нас получится.

От неожиданности я онемела. Впрочем, я давно уже впала в немногословие, позволив себе произнести вслух лишь пару фраз, но теперь замолк и мой внутренний голос.

— Мне так надоели искательницы богатых женихов! Ей-Богу, они устроили настоящую охоту на меня… А ведь вы, Елена Сергеевна, не заинтересованы в деньгах, оставленных мне старухой бабкой? Вы и сами ухитрились урвать несколько наследств после покойных мужей… В Москве много об этом сплетничают. Мы с вами подходим друг другу — у вас такой разнообразный жизненный опыт, а мне очень нравятся искушенные женщины. Если вы хотите, мы можем позаботиться и об этой глупой гусыне Мари, которую вы взялись опекать. Я готов ей немного помочь… Хотя с ее неумением одеваться и образом жизни провинциального шофера зачем ей деньги? Но на канистру автомобильного топлива и новый разводной ключ я согласен пожертвовать, если вам это доставит удовольствие. Короче, пусть какой-нибудь поп нас с вами по-быстрому окрутит, и переезжайте ко мне на Поварскую. Бабкин особняк вполне подходит для семейной жизни! Мне так не хватает женской заботы, и вам, поди, нелегко вдоветь в вашем-то возрасте и с вашим огненным темпераментом. Ей-Богу, пока дамочки не пустили все мое состояние по ветру, я хочу добровольно отдать себя под вашу опеку. Соглашайтесь, а?

— Признаюсь, мне впервые делают столь оригинальное предложение.

Мишель хихикнул, посчитав мои слова комплиментом. Я продолжила:

— Но боюсь, что принять его не смогу. Я слишком устала от мужей, с которыми уже имела несчастье связывать свою жизнь, и никакие новые матримониальные планы меня не вдохновляют. Надо стараться делать поменьше глупостей.

— Елена Сергеевна, да разве вы хоть когда-нибудь делали глупости?

— Но я ведь выходила замуж трижды. А теперь простите меня, господин Хорватов, я не могу уделить вам больше ни минуты.

— Что ж, вынужден откланяться. Но вы все-таки подумайте над моим предложением, дорогая! Для вдовы вы слишком уж несговорчивы… Никогда не знаешь наверняка, что можно ждать от женщины! Я ведь способен внушить сильное чувство. Очень сильное. Одна дама, не будем называть имен, собиралась из-за меня расстаться с жизнью…

— Вероятно, она решила прыгнуть с Каменного моста в реку, лишь бы только не выходить за вас замуж?

— О, какая вы злюка! В следующий раз я приду с корзиной цветов, сегодня, извините, торопился!

Конечно, я не самого высокого мнения об умственных способностях мужчин, но этот случай просто уникален. Господи, ну неужели же пошлый фертик Хорватов самостоятельно провернул всю интригу с фальшивым завещанием и даже пошел на убийства?

Одно из двух — либо это очень хитрый, умный и жестокий тип, удачно имитирующий круглого идиота, либо кто-то очень хитрый, умный и жестокий стоит за его спиной и держит Хорватова на ниточках, как простую марионетку. И не знаю, какой вариант для нас лучше.

Глава 9

Черновик письма. — Появление синей папки. — Тайна маленького сейфа. — История драгоценной диадемы. — Визит в мастерскую художника. — Любимая модель господина Щербинина. — Пейзаж с дарственной надписью. — Автомобильная поездка. — Мое нелестное мнение о современных мужчинах.

Посмеявшись вместе с Марусей над полученным от ее кузена предложением, мы приступили наконец к изучению бумаг покойной компаньонки покойной же графини Терской, переданных нам накануне камердинером с Поварской.

Итак, перед нами был явно черновик письма, так и не дописанный до конца. Отдельные фразы, кое-что зачеркнуто, но суть понять можно, тем более что почерк писавшей был очень четким, как у человека, изучавшего каллиграфию в середине девятнадцатого века. Каждый нажим, каждая волосяная линия и каждый изысканно закрученный хвостик были на своих местах.

«Милая моя девочка (зачеркнуто)… Дорогая моя Машенька! Я долго мучилась, долго страдала, но наконец решилась написать тебе это письмо и рассказать обо всем. Надеюсь, ты сможешь когда-нибудь меня простить. Ты знаешь, я всегда любила тебя, как родную внучку, ты росла у меня на глазах, и сейчас у меня нет никого дороже, чем ты, моя дорогая. Я так виновата (зачеркнуто). Я должна была тебя защитить, ради памяти твоей бабушки, моего дорогого незабвенного друга…

Я не нашла в себе смелости встать на твою защиту, когда тебя буквально ограбили, лишив наследства. Прости меня, если сможешь… Я жалкая, больная, трусливая старуха! Меня запугали и подкупили, хотя обещанного вознаграждения я так и не получила (зачеркнуто)… Я позволила свершиться страшной несправедливости и не знаю, как мне отмолить этот грех. Тяжело жить с больной совестью, и я решила рассказать тебе обо всем. И в суде под присягой готова это подтвердить. Машенька, подлинное завещание твоей бабушки, в котором ты объявлялась главной наследницей, подменили, и я знаю, кто виновен в этом преступлении — это…»

Маруся подняла на меня влажные глаза.

— Ну вот, теперь понятно, почему бедная старушка вдруг сорвалась с лестницы. Ей помогли неудачно упасть… А в ее записях нет ничего такого, о чем мы и сами бы не догадывались. Она не успела назвать ни одного имени…

— Все равно это очень важный документ. Наверное, само письмо или более подробный черновик перехватил преступник, но и здесь вполне определенно говорится о факте подлога. Удивительно, как камердинер нашел этот черновик и сумел донести до нашего дома. Если бы злодеи знали, с чем Петр Никодимович к нам идет, боюсь, мы бы с ним так и не встретились. И теперь никто не разубедит меня, что уличное происшествие — не несчастный случай, а месть преступников бедному старику за этот его визит…

— Леля, а почему ты все время говоришь так неопределенно — злодеи, преступники? Ты не считаешь, что виноват во всем Мишель?

— Боюсь, что да, виноват. Но нам необходимо собрать улики, чтобы определенно назвать его убийцей. Такими обвинениями на основании догадок бросаться нельзя. А пока этот черновик — первый серьезный документ, попавший в наши руки. Шура, — позвала я горничную, — Шурочка, сходи в писчебумажный магазин «Надежда» у церкви Николы в Плотниках, у них хороший выбор канцелярских папок. Купи прочную папку для документов, картонную такую, с завязками. Только цвет подбери не слишком противный — не коричневый и не грязно-зеленый.

Как только Шура вернулась с картонной папкой пронзительно василькового цвета, я спрятала документ в папку, а папку в тайный несгораемый шкафчик, замаскированный картиной" «Вакханка» у меня в спальне. В этом небольшом патентованном сейфе хранились мои самые дорогие драгоценности и самые надежные ценные бумаги.

С некоторыми предметами, спрятанными в тайнике, были связаны незабываемые воспоминания. Например, диадема, усыпанная крупными бриллиантами голубой воды…

Когда-то мой второй муж, промышленник Лиховеев, потратил чрезвычайно много усилий, чтобы найти в ювелирных магазинах Москвы нечто, без слов говорящее об уровне его доходов. Мы готовились к балу в Купеческом собрании, и мне надлежало затмить красотой и изысканностью наряда всех прочих дам. Вечернее платье из жемчужно-серого атласа мы выписали из Парижа, а диадему, похожую, по словам мужа, на «настоящую драгоценность», он сам две недели искал, рыская по городу от ювелира к ювелиру.

— Мне-то что, — повторял Лиховеев, — мне, кроме фрака, все равно напялить на себя нечего. А что фрак? На балу и официанты во фраках будут. А как на тебя в этаких бриллиантах московское общество посмотрит, так сразу все оценят мою кредитоспособность. Такая штучка с камешками достойна императрицы. Да-с! Вот пусть все знают Лиховеева! Хорошему торговцу богатая витрина требуется.

Закончились приготовления к балу драматически. Облаченная во фрак тушка мужа в бесчувственном состоянии покоилась в гостиной, растянувшись поперек персидского ковра. Несчастье, которое может произойти с каждым, кто, принявшись с утра пить шампанское, постепенно переходит на водку…

А я в своем парижском туалете и диадеме, достойной царственных особ, рыдала в спальне…

С тех пор подарок покойного супруга хранился в моем сейфе, молчаливо напоминая о самых ярких страницах моего второго супружества. Покойся с миром, господин Лиховеев!

На всякий случай я рассказала Марусе, где хранится ключ от сейфа (в малахитовом разъемном яйце, лежащем вместе с другими сувенирными пасхальными яйцами в резной шкатулке, спрятанной в нижнем ящике бюро, ключ от которого в фарфоровой туфельке на моем туалетном столике). Кроме ключа, нужен был еще и шифр, который тоже пришлось назвать. Как мне казалось, придуманная мной комбинация цифр исключает случайный подбор.

— Маруся, помнишь, когда началась война с Наполеоном?

— Конечно. В 1812 году. Ты взяла такой примитивный шифр для своего сейфа?

— Не совсем. Нужно еще проделать ряд манипуляций. Прочти дату наоборот.

— 2181.

— Теперь поменяй ее половинки — 21 и 81 — местами.

— 8121?

— А теперь прибавь к каждой циферке по единичке.

— 9232?

— Да. Это и есть шифр. Надеюсь, не забудешь после всех математических действий.

— Леля, ты просто какой-то Кощей! Вечно у тебя яйцо в утке, утка в зайце, а заяц в сундуке.

— Зато надежно! Здесь, в сейфе, и будет храниться главная ценность нашего Клуба обойденных — синяя папка.

За всеми делами я потеряла счет времени, и оказалось, что намеченную операцию по заманиванию к нам врача, лечившего графиню Терскую, проводить уже поздновато.

То есть сам врач, привлеченный гонораром, скорее всего не отказался бы от визита к богатой больной в любое время дня и ночи. Но мне самой нужен был для этой авантюры кураж и ясная голова, а какая ясная голова может быть под вечер, если днем пришлось пообщаться с Мишелем Хорватовым?

Маруся предложила использовать неожиданно появившийся свободный вечер для визита в мастерскую Андрея Щербинина, куда он настойчиво нас приглашал. Тем более у нас был замечательный повод посетить художника — надо же ему рассказать о письме компаньонки старой графини.

Оделись мы особенно тщательно, чтобы на этот раз сразу произвести должное впечатление. Я выбрала простое платье, простое ровно настолько, чтобы безупречность покроя и стиля не бросались в глаза — наряд для неофициального визита должен быть скромным.

Маруся предпочла кружевную ротонду. Видно, она и сама чувствовала, как ей к лицу нежная пена настоящего валансьен.

Мастерская художника была где-то в районе Плющихи, в приходе Неопалимой Купины, и мы решили пройтись пешком — вечер был на редкость приятный.

С Сенной площади мы свернули на тихий, зеленый Смоленский бульвар. Мощная зелень каштанов и сиреневых кустов, скамьи, расставленные в тени деревьев у дорожек; цветы на клумбах, за оградой бульвара, вдоль боковых проездов — небольшие, скрытые листвой особнячки с садами, похожие на деревенские помещичьи усадьбы, — все настраивало на самый идиллический лад. Не только шестиэтажных современных гигантов, постепенно заполонявших старую Москву, но даже двух- и трехэтажных домов здесь почти не было. На углу Ружейного переулка стоял двухэтажный домик с башенкой-куполом, явно кичившийся перед одноэтажными соседями своим городским видом, а дальше, до самой Зубовской площади, где блестели золотые луковки и кресты церкви Знамения Божьей Матери, тянулся ряд старинных особняков.

Свернув в Неопалимовский переулок, за домами которого виднелись купола и шатровая колокольня еще одной старинной церкви, мы оказались в совершенно патриархальном местечке, напоминавшем какой-нибудь маленький уездный городок в провинции.

Из окон одноэтажных деревянных домиков выглядывали сквозь кустики герани сонные болонки и их любопытные хозяйки. Лаяли во дворах цепные псы, почувствовавшие чужих. Кружилась в небе стая голубей. Сквозь брусчатку мостовой пробивалась травка. На клумбах цвели мальвы и золотые шары.

Где-то в глубине квартала, за белым зданием церкви, в зеленом тихом внутреннем дворе, соединявшем два кривых переулочка, мы разыскали двухэтажный желтый особнячок с козырьком над входом. Здесь и проживал наш живописец.

Встретил нас Андрей Дмитриевич приветливо, похоже, искренне обрадовался нашему визиту.

В зале с большим венецианским окном на втором этаже дома была устроена мастерская. Немного знакомая с нравами московской богемы, я рассчитывала увидеть полный творческий беспорядок — разбросанные там и сям краски, кисти, эскизы, сломанные мольберты, подрамники, куски багета и прочее в том же духе.

Но студия Щербинина поражала чистотой и деловым порядком. Все, что можно, было аккуратно и педантично расставлено, разложено, подобрано по размеру в ровненьких стопках, убрано в папки с наклейками, задернуто занавесками.

Демонстрируя свои работы, Щербинин осторожно снимал с полки папки или откидывал тафту с масляных полотен, а как только осмотр картины был окончен, тут же маниакально приводил все в надлежащее состояние.

В одной из первых представленных нам папок были эскизы стенных росписей для одного модного ресторанчика. Замысловатый узор из модернистски изогнутых веточек и лепестков в центре композиции украшала выглядывающая из цветов женская головка. В ней легко было узнать Марусю.

— У меня тут есть несколько разных вариантов, не знаю, какой из них больше понравится заказчику.

Щербинин разложил на столе листы с эскизами, отличавшиеся между собой только оттенками цветовой гаммы да ракурсом, в котором была повернута к зрителю Марусина голова.

— А вот это — эскизы театральных костюмов к музыкальной постановке у Гирша.

В схематично изображенной Коломбине, наряженной в пестрое, тщательно прорисованное платье, тоже угадывалась Маруся.

— Тут что-то на мистико-религиозные темы? — Маруся оттянула край тафты, закрывавшей картину на подрамнике. Это была первая фраза, произнесенная моей подругой во время осмотра мастерской. По большей части она бродила молча, видимо, боялась расплескать благоговение, возникшее после прикосновения к творческой святыне…

— Это — «Коленопреклоненная». Я использую этот этюд в церковных росписях. Один железнодорожный магнат построил церковь в своем имении и приглашает меня расписать трапезную. Эта женская фигура послужит для образа Марии Магдалины в «Распятии с предстоящими».

Клянусь, дама в старинном балахоне, трагически простиравшая руки в пространство, напоминала Марусю еще больше, чем Коломбина.

Далее нашему вниманию была представлена акварель «Старинный маскарад», на которой Маруся представала в образе дамы в домино и пудреном парике екатерининских времен, потом полотно «Диана-охотница», исполненное для кабинета в новом особняке текстильного туза (Маруся в античной тунике с луком и колчаном), и, наконец, пейзаж «Арбатский дворик» (внутренний фасад старого особняка, запущенная клумба, голубая скамья со спинкой, на скамье — Маруся в белом платье с книгой в руке).

Насколько я успела заметить, работы Андрея по своей стилистике напоминали скорее полотна участников петербургского объединения «Мир искусства», чем московской «Голубой розы», но это, наверное, неудивительно — он ведь учился живописи в Петербурге.

Впрочем, я не художественный критик и не претендую на лавры вредного старикана Стасова. На мой дилетантский вкус, работы Щербинина были хороши.

Только одна вещь вызывала недоумение — странно, что Андрею Дмитриевичу заказывают свои портреты какие-то дамы. Ей-Богу, они сильно рискуют! Что бы он ни взялся писать, у него везде получается одна Маруся!

Конечно, облик моей подруги способен украсить любое полотно, но ведь не все заказчицы портретов на нее похожи.

Я лично раздумала заказывать свой портрет Андрею… Может быть, некая тайная смутная надежда превратиться в его музу прежде меня слегка тревожила, но теперь я убедилась — муза у художника уже есть.

Под конец осмотра мастерской мне на глаза попался уже завершенный пейзаж Остоженки, эскиз которого Щербинин набросал возле дома Ады в процессе слежки за Квазимодо.

На картине, кроме высокой колокольни Зачатьевского монастыря и старинных особнячков, появились фигурки двух женщин, оживляющие пейзаж. В одной из них легко можно было узнать Марусю (любимая модель маэстро!), в другой я все же опознала себя.

— Ах, Андрей Дмитриевич, не продадите ли вы мне эту картину? — Я поняла, что кое-что из работ Щербинина весьма привлекательно для меня. — Она мне очень нравится и всегда будет напоминать о нашем приключении.

— Этот этюд? Честно говоря, это не лучшее… Так, спонтанно, волею обстоятельств набросал что-то на холст… Но если вам понравилось, прошу вас, примите от меня в подарок!

— Простите, мне неловко! Я не хотела ее у вас выпрашивать…

— Ну что вы, такой пустяк!

Андрей расписался на обратной стороне холста и начертал несколько приятных слов в мой адрес. Представляю, какую сумму смогут заломить мои потомки за московский пейзаж с авторской надписью Щербинина лет через сто!

Хозяин, завершив экскурсию по своей студии, пригласил нас в соседнюю комнату, куда он распорядился подать чай.

Открывшаяся нам за бархатными шторами гостиная поразила меня еще больше, чем педантично убранная мастерская. Это была удручающе благопристойная комната — красный плюш, вольтеровские кресла, тюлевые занавески, подобранные фестонами, и стеклянный шкаф, достаточно вместительный, чтобы держать в нем полномасштабную копию памятника героям Плевны, набитый сверху донизу кузнецовским фарфором. И кружевные салфеточки, покрывающие все свободные плоскости…

Удивительно, что здесь жил холостой художник. Ни дать ни взять — семейное гнездышко разбогатевших мещан. Тепло, приятно, уютно и без вульгарной помпы… Разве что клетки с канарейкой не хватало.

— Ой, я узнаю эти кресла! — радостно сказала вдруг Маруся.

— Да, они из вашего подмосковного имения. Дом обставила крестная сообразно своему вкусу. А я из сентиментальных соображений ничего не хочу менять в обстановке — старушка так старалась, чтобы мне здесь было хорошо.

— Да, во всем чувствуется бабушкина рука, — Маруся смахнула набежавшую слезинку. — Вот только салфетки…

— Ну это уже рукоделие покойной матушки. Впрочем, признаюсь, кое-что сплел я сам, — Микула Селянинович покрылся нежным девичьим румянцем. — Вязание крючком так развивает мелкую мускулатуру рук, потом гораздо легче часами держать кисть. Я еще в детстве научился у матушки вязать… И эскизы орнамента, естественно, я тоже для нее рисовал.

Да, а в прежние времена мужчины секлись на шпагах, чтобы развить мелкую мускулатуру рук…

И эти изнеженные существа еще хотят, чтобы мы не настаивали на возвращении нам наших прав, узурпированных ими в далеком прошлом! Такие случаи только подтверждают законность феминистских требований. Мы, современные женщины, должны вырвать наши права из их ослабевших рук, иначе мужчины просто уронят непосильную для них ношу.

За чашкой чаю Щербинин рассказывал о своей жизни.

— Здесь тихое и очень удобное для работы место. Окно мастерской выходит на север, освещение правильное… Я все хочу написать пейзаж с видом, открывающимся из моего окна, — такой мирный московский уголок. Дом вообще весьма комфортный, а за ним, в хозяйственном дворе, сохранился кирпичный каретный сарай, в котором я держу свое авто.

— Андрюша, у тебя есть автомобиль? И ты его водишь? — У Маруси так и загорелись глаза. — Поедем кататься!

— Видишь ли, мне крайне неловко, но я совсем недавно выучился водить. Точнее сказать, продолжаю учиться. Бывает, врежусь в какой-нибудь дурацкий столб у дороги или старый сарай снесу — так сказать, учусь на собственных ошибках. Автомобиль как человек — когда он шаловливо настроен, его каким-то невероятным образом заносит от одного тротуара к другому и обратно, а это опасно… К счастью, мне еще не довелось сбить никого из живых существ. Поначалу-то я держал шофера, нанятого в период редкостного финансового благополучия, но ему ведь регулярно нужно платить жалованье. А мои доходы зависят от переменчивой фортуны и вдохновения… Теперь приходится водить автомобиль самому, и я всякий раз, прежде чем сесть за руль, читаю руководство, но всегда почему-то забываю, на какую педаль нужно давить…

— Андрей Дмитриевич, а позвольте нашей Марусе сесть за руль? — предложила я. — Она— настоящий ас водительского дела.

— Маруся?

— А вы не знали? Она водит авто просто виртуозно. Даже когда некие враги (не будем снова ворошить все наши подозрения!) замыслили покушение на нас с подругой и вывели из строя тормоза, Маруся ухитрилась спасти нам жизнь и даже не разбить свой «Мерседес-Симплекс-Турер».

— О, у меня тоже «Мерседес-Симплекс».

— Надо же, моя любимая модель! Андрюша, Андрюшенька, позволь мне вас прокатить! Я так соскучилась по рулю.

Отказать Щербинин не смог. Маруся повязала поверх шляпки шелковый шарф, чтобы ветер не сдувал непослушный головной убор. Нам с Андреем пришлось держать шляпы руками. Машина завелась с полоборота. Выехав на Плющиху, где громыхающее авто произвело настоящий фурор среди уличных мальчишек, собак, кошек и гусей, мы промчались к Девичьему полю и понеслись мимо университетских клиник к Новодевичьему монастырю.

Маруся, наслаждаясь скоростью, в упоении давила на газ и крутила баранку. Андрей заметно побледнел и сидел молча, держась левой рукой за поля шляпы, а правой судорожно сжимая бортик авто.

Конечно, не все хорошо переносят скорость, но современных мужчин нужно приучать к некоторой опасности, не все же им вязать кружевные салфетки…

Глава 10

Похороны как ярчайшее событие в жизни общества. — Траурный цветник. — Этот господин становится невыносимым! — Ловля на живца в московских прудах.

Похороны убиенного нотариуса Вишнякова явились ярчайшим событием в размеренной жизни московского общества. Прошли они на редкость достойно, ибо никто одетый в траур не хныкал, упиваясь притворным горем.

Лига равноправия женщин была представлена на похоронах почти в полном составе — никто из нас не мог оставить в беде нашу сестру по борьбе.

В результате в похоронной процессии оказалось такое количество молодых женщин, что ее легко можно было принять за марш феминисток, не хватало только характерных плакатов типа «Мы требуем равноправия в политике и любви!» и «Женщина достойна университетского образования!».

Даже десятка полтора мужчин, затесавшихся в женскую толпу, и парочка старушек в порыжелых черных платьях не портили общего впечатления.

Мужчины, оказавшиеся в этом траурном цветнике, озирались вокруг с неподобающе восторженными лицами, пытаясь заглядывать под кокетливые вуалетки. Покойный нотариус, слывший при жизни большим дамским угодником, был бы в восторге от собственных похорон — они явно стали гвоздем сезона.

Ада, уже вполне владевшая собой, была безупречно элегантна в черном реглане и узкой шляпке с крапчатой вуалью. Мадам Здравомыслова опекала ее как родная мать.

Я с удовлетворением отметила новую мантильку из черных кружев, покрывавшую плечи Варвары Филипповны. Почтенная вдова выглядела весьма благопристойно.

Мы с Марусей были в скромных траурных платьях, которые позволили себе мило и невызывающе украсить — я двумя нитками хорошего жемчуга, а Маруся небольшой бриллиантовой брошью в виде веточки.

Женя Дроздова, приглашенная на похороны в качестве не только нашей, но и Адиной помощницы, получила от Маруси денежную сумму на траурную экипировку и появилась в хорошенькой черной шляпке.

Сопровождавший нас Андрей Щербинин оказался очень кстати — ему легко удавалось отгонять от нас назойливого Мишеля Хорватова, также крутившегося в толпе на кладбище. Впрочем, вокруг было слишком много молодых привлекательных дам, и внимание Марусиного кузена рассеивалось.

Я стояла чуть в стороне от черной толпы скорбящих, обступивших свежевырытую могилу, и украдкой поглядывала по сторонам из-под широких полей траурной шляпы — говорят, убийц часто тянет на похороны жертвы, может быть, мне на глаза попадется какая-нибудь подозрительная личность. И вправду, вскоре я заметила «шляпу», прячущегося за чьим-то старым склепом.

Этот господин становится невыносимым! Даже в трагический момент похорон нет покоя от этого наглеца! Сегодня мне не до того, но завтра же я постараюсь с ним разобраться.

Поминальный обед, на который остались только родные и близкие (причем общество собралось весьма многолюдное), быстро превратился в некое подобие милой домашней вечеринки.

Родственники покойного были представлены в ограниченном составе — большинство из них давно уже разумно свело общение между собой к ежегодным открыткам на Рождество и Пасху. Они не поторопились на похороны полузабытого дядюшки, ограничившись присланными по почте горячими соболезнованиями наследнице покойного.

Что племянница Ада унаследует все дядюшкино состояние, было давно известно всем, и любящие родственники не видели оснований толпиться у гроба, вгрызаясь друг другу в горло в надежде урвать свою долю из наследственного пирога.

Пришли только бескорыстные любители бывать на семейных торжествах вроде свадеб и похорон, для которых подобные события — настоящий лакомый кусочек. Правда, ввиду отсутствия убитой горем рыдающей вдовы и малолетних детишек в черном, протягивающих к гробу слабые ручки с криком: «Папа, папа, проснись!», церемонии явно не хватало драматического накала, но и так присутствующим будет о чем поговорить.

И все же друзей, особенно друзей Ады, а не ее убиенного дядюшки, собралось более чем достаточно, и именно они придали траурному мероприятию настоящий светский лоск.

Мне в своей жизни пришлось пережить немало и свадеб, и похорон, многие даже считают, что их могло бы быть и поменьше. На основе собственного опыта я берусь со всей ответственностью утверждать, что похороны — гораздо веселее свадеб, они обостряют, как ни парадоксально это звучит, чувство юмора и поднимают настроение.

Покойный, в отличие от новобрачных, не претендует на особые почести и покладисто довольствуется тем, что сочли нужным ему оказать. Цветов на похоронах больше (ведь невесте никто не пришлет огромного, художественно выполненного венка, считается приличнее обойтись скромной корзиной цветов, хотя мне известны случаи, когда венок с траурными лентами был бы уместнее)…

Итак, цветов на похоронах множество, общество подбирается известное, за поминальным столом редко встретишь малознакомых людей (это на свадьбах появление новых богоданных родственничков способно вызвать шок), обстановка обычно складывается непринужденная, никто не посмеет осудить человека, хлопнувшего лишнее, чтобы залить горе, в то время как свадебные излишества не поощряются…

Сначала, конечно, все с приличным выражением скорби поминают покойного и его заслуги перед человечеством, потом отвлекаются, после тоста «За прекрасных дам!» уже текут остроумные речи, далекие от траурного повода, собравшего всех за столом, и не хватает только танцев для полного веселья…

Обаятельный Андрей Щербинин оказался просто душой общества, и Ада была искренне благодарна нам с Марусей, что мы не только помогли руками тетушки Здравомысловой организовать похороны и поминки, но и скрасили их, приведя с собой такого интересного человека.

Вечером, отдыхая дома от всего пережитого, мы с Марусей обменивались впечатлениями.

— Да, из земли взят, в землю отыдешь, — похороны настроили меня на философский лад. — Хотелось бы надеяться, что нотариус обрел вечный покой, но боюсь, в том мире, куда он попал, его беды только начинаются…

— Ты думаешь, он сильно согрешил, впутавшись в авантюру с нашим наследством?

— Думаю, да. Но о мертвых плохо не говорят, Бог ему судья. А Андрей Щербинин неравнодушен к тебе, Маруся. Ты заметила, все женщины на его полотнах похожи на тебя как две капли воды? Вообще, нужно признать — Андрей не мужчина, а мечта, конечно, когда не рассказывает о плетении кружевных салфеток. Ты ему сильно нравишься, если не сказать большего…

— Оставь, пожалуйста! Разве может нравиться девушка, притягивающая к себе трупы как магнит? Смерть среди окружающих меня людей принимает характер эпидемии, и после очередных похорон эта мысль особенно тревожит меня. Слава Богу, хоть старый дворецкий остался жив.

— Кстати, его перевезли в Голицынскую больницу. Завтра пойдем его навестить, а потом прогуляемся по Нескучному саду.

— По саду? Зачем?

— Почему ты удивилась? Там так приятно. Спустимся к реке, подышим воздухом.

— Леля, не морочь мне голову. Ты наверняка что-то задумала, иначе Нескучный сад со всей его приятностью тебя не привлекал бы так сильно.

— Да, задумала. Я хочу заняться ловлей на живца.

— Мы что, будем ловить рыбу в прудах Нескучного?

— Мы будем ловить «шляпу». Сейчас он — самая интересная для меня рыбка из тех, что водятся в московских прудах.

Наутро мы проснулись довольно рано, но позволили себе поваляться в кроватях, потом не спеша пили кофе, настраиваясь на предстоящее приключение.

Женя с утра пораньше отправилась в контору нотариуса продолжить разборку бумаг покойного. Ничего имеющего отношение к завещанию графини Терской пока найдено не было, а наше расследование не должно было топтаться на месте. Значит, придется вплотную заняться загадочным Иваном Ивановичем Ивановым.

Мы зарядили револьверы, подвесив их на корсажных лентах под ротонды, взяли приготовленную Шурой корзинку с яблоками и пирожками для больного и отправились на Калужскую.

Можно было бы попросить Щербинина одолжить нам для поездок авто, но в наши планы сегодня не входило отрываться от возможного преследования. Не торопясь возьмем извозчика и поедем так, чтобы «шляпа» от нас не отстал.

В том, что он будет сопровождать нас в поездке, я нисколько не сомневалась — выглянув утром из окна, я заметила, что он опять трется возле моего дома.

Лошадка, впряженная в экипаж, затрусила по Арбату, по тенистым бульварам, добежала до мрачного Крымского моста с его остроконечными башенками и решетчатым тоннелем…

Все это время где-то за нашими спинами тащилась пролетка с одиноким седоком, которого мы как бы и не замечали.

Свернув у Калужских ворот, мы вскоре въехали на территорию Голицынской больницы и отпустили извозчика. «Шляпа» следовал за нами.

Корзинка с передачей оказалась не нужна — старик дворецкий еще не пришел в себя. Но мы упросили сиделку принять еду — вдруг Петр Никодимович очнется и захочет съесть чего-нибудь домашнего. А нет, так пусть раздадут гостинцы другим больным, которых никто не навещает, а нашему старику мы потом еще принесем.

Поговорив с врачом о состоянии пациента и узнав, что существует большая надежда на выздоровление, мы вышли в больничный парк и направились к реке. По моим расчетам, «шляпа» не должен был потерять наш след…

Глава 11

Как тать в нощи… — Звук выстрела произвел впечатление. — «Не убивай меня, Машенька!» — Формочки, фантик и «кусачий» шарф. — Черная оспа в тяжелой форме. — Хитроумный план почтенного родителя. — «Добро пожаловать в Клуб обойденных!»

Там, где парк смыкался с Нескучным садом, мы перешли в довольно глухую аллею и побрели в глубину старого сада.

Я была уверена, что «шляпа», как тать в нощи, крадется по кустам следом за нами.

Тропинка петляла по высоким холмам Нескучного, то поднимаясь в гору, то спускаясь в низинку. Москва-река неспешно катила свои воды внизу под холмами. Наконец мы нашли уединенное местечко под сенью лип.

Могучие старые липы, заросли боярышника на склоне холма и тихий плеск волн под обрывом делали пейзаж безжалостно мирным. Моя рука так и тянулась к револьверу, но было еще не время извлекать оружие из-под ротонды.

Усадив Марусю на скамейку среди кустов, я сделала несколько шагов по тропинке. Нужно выманить «шляпу» таким образом, чтобы он оказался между нами с Марусей — ему будет труднее оказать сопротивление.

Из кустов послышалось шуршание — видимо, «шляпа» решил, что я ухожу, и не мог определиться, что делать — остаться и следить за Марусей или преследовать меня.

Быстро обернувшись к шуршащему кусту, я выхватила оружие и закричала:

— Выходите с поднятыми руками, или я буду стрелять! Иван Иванович Иванов, я обращаюсь к вам!

Молчание было мне ответом. Но шутить я не собиралась, о чем проинформировала скрывавшегося в зарослях врага. Для подкрепления своих слов пришлось пальнуть в воздух выше куста. Надеюсь, нигде поблизости не бродил парковый сторож…

Звук выстрела произвел впечатление. Ветки затрещали так, словно сквозь них пробирался медведь, и «шляпа» с поднятыми руками вылез на тропинку. Маруся тоже достала револьвер и, вскочив со скамьи, целилась в «шляпу» с другой стороны.

— Стойте на месте! — приказала я. — Вам придется ответить на наши вопросы. И предупреждаю — в случае необходимости мы будем безжалостно стрелять. Вы уже могли убедиться, что на звук выстрела в этот глухой уголок никто не прибежит.

«Шляпа» повернулся к Марусе, сжимавшей обеими руками револьвер, и сделал несколько шагов в ее сторону.

— Остановитесь! — закричала она срывающимся голосом. — Лучше остановитесь, или мне придется вас убить!

— Не убивай меня, Машенька! Я ведь твой брат.

— Не морочьте мне голову! Какой еще брат?

— Двоюродный. Я — Михаил Хорватов.

— Вы сумасшедший! Уж кого-кого, а Мишеля я хорошо знаю. Что за глупости?

Револьвер в Машиных руках задрожал, и я на всякий случай повернее взяла на мушку полоумного субъекта, позволявшего себе так нагло врать. Самозваный кузен плюхнулся на скамью и сдвинул на затылок свою знаменитую шляпу. На секунду мы онемели, потом кто-то из нас — я или Маруся — громко ахнул.

На нас смотрело лицо редкостного урода. Бугристая, словно изрытая ямками кожа в синеватых шрамах, бесформенный нос с безобразной дыркой вместо одной ноздри, вместо правого глаза — покрытая корками щель…

Стало понятно, почему этот человек всегда так низко надвигал шляпу — видеть она ему не мешала, скрывая пустую глазницу, зато под широкими полями, затенявшими лицо, было не так заметно его безобразие.

— Не бойтесь, я просто переболел в детстве черной оспой в тяжелой форме. Маруся, выслушай меня, пожалуйста! Я действительно твой брат, а человек, присвоивший мое имя…

— Как в таком случае звали вашу мать, мою тетку?

— Анна Кирилловна.

— Маруся, такие вещи легко узнать даже постороннему человеку, — я сочла нужным вмешаться. — Спроси о чем-нибудь, что касается узкосемейных дел.

«Шляпа» наконец сообразил, что неучтиво сидеть, когда дамы стоят (даже если в этот момент они целятся в тебя из револьверов), и попытался снова встать. Но я, поигрывая оружием, потребовала, чтобы он продолжал оставаться в сидячем положении — мне так было спокойнее. Если бы он решил броситься на кого-то из нас, он потратил бы лишние секунды на подъем со скамьи, а я за это время приняла бы меры к защите…

— Где находится наша подмосковная дача, на которой мы с кузеном в детстве вместе проводили лето? — Маруся наконец придумала вопрос, на который ответить мог только член семьи.

— В Химках. Машенька, помнишь, там под кустами сирени была деревянная скамья, похожая на эту, — уродливый господин похлопал рукой по сиденью рядом с собой. — Тебе как-то подарили формочки для песочных куличей, такие беленькие, с выдавленной на донышке фигуркой — уточкой или зайцем… Тетя Варя приезжала к бабушке в гости и привезла нам с тобой какие-то игрушки. Ты стала делать аккуратненькие куличики на досках скамьи, а я подкрался и разрубил их лопаткой для песка. Мне просто интересно было посмотреть, насколько они прочные. А ты так плакала, так плакала, что мне стало очень стыдно, и я даже хотел отдать тебе все свои фантики… Помнишь?

Надо признать, голос у него был очень приятного тембра…

— Да, — растерянно призналась Маруся. — У тебя был один фантик, такой красивый, я всегда его выпрашивала…

— С девочкой и собачкой? Но я ведь в конце концов его тебе подарил! Когда ты заболела… Ты тогда лежала такая несчастная, с завязанным горлом, и хрипела… Няня завязала тебе горло старым красным шарфом, а ты все время жаловалась, что шарф «кусачий»…

— Мишенька! — Маруся с рыданиями бросилась на грудь «шляпы». Между прочим, теперь придется отвыкнуть так его называть, нельзя проявлять подобное неуважение к родственникам самой близкой подруги. — Миша, что же с тобой случилось? Я ничего не понимаю! И кто этот… ну второй Хорватов?

— Ты помнишь, когда я еще был маленьким, мои родители вместе со мной отправились в Англию? Отец всю жизнь жил за счет приданого жены и денег тещи, нашей бабушки, но всегда изобретал какие-то способы быстрого обогащения. У него была идея — открыть в России металлургические предприятия, якобы способные принести баснословные прибыли, но для этого ему необходимо было побывать в Англии и пройти практическую стажировку на британских заводах. Он уговорил бабушку оплатить эту поездку. Постоянно мы жили в Лондоне, но отец с матерью регулярно совершали длительные вояжи то в Ливерпуль, то в Манчестер, то еще в какие-то города, оставляя меня дома с гувернанткой и прислугой. Не уверен, что они посещали исключительно металлургические заводы, но дома они отсутствовали часто. Гувернантка, мисс Доув, казалась очень ответственной, да и остальная прислуга — горничная, кухарка — были внимательны и ласковы со мной. К несчастью, жених нашей кухарки служил матросом на корабле британского торгового флота… Из каких-то далеких азиатских колоний экипаж корабля завез редкую форму черной оспы. Родители были в отъезде, когда кухарка, заразившись от своего жениха, заболела и умерла. Вскоре черная оспа обнаружилась у горничной и у меня, а мисс Доув, бросив нас на произвол судьбы, решила спастись бегством. Соседи, увидев, что в нашем коттедже никто не подает признаков жизни, обратились в полицию…

Вернувшись из поездки, родители нашли меня умирающим в простонародном лазарете, в сорокаградусном жару, покрытого струпьями и без сознания. Врачи ждали моей смерти с часу на час.

Мать, проклиная себя за то, что оставила ребенка на чужих людей и с ним случилась такая беда без нее, осталась со мной и стала делать все, чтобы меня выходить. Мне удалось выжить, возможно, благодаря ее заботам, но мое состояние долго оставалось крайне тяжелым, лицо было покрыто страшными язвами, а самое ужасное — глаза и уши сплошь в оспенной коре, врачи боялись, что я лишусь зрения и слуха. Доктора говорили, что наука бессильна, снять кору — значит наверняка убить меня, оставить — я могу выжить, но слепым и глухим…

Слушая рассказ Михаила, мы с Марусей сначала дружно достали платочки и, положив револьверы на лавочку, принялись утирать набегающие слезы, а потом, уже не сдерживаясь, заплакали в голос. Заметив это, Михаил стал сдержаннее — видимо, чужая жалость его угнетала.

— Не буду утомлять вас, милые дамы, излишними неприятными подробностями. Как видите, я выжил, но превратился в редкого урода. Один глаз у меня вытек, ноздря оборвалась… Впрочем, слух удалось сохранить. Но когда отец увидел меня после болезни, он сказал матери: «Прискорбно, но сына мы потеряли. Нашего Миши все равно больше нет. Я не в силах показывать людям этого маленького одноглазого уродца в качестве своего ребенка!»

Мать не могла с этим согласиться. Она-то возносила молитвы Господу за то, что он милостиво сохранил мою жизнь! Мама решила, что между любимым мужчиной и любимым больным ребенком и выбора никакого быть не может — несчастное дитя ей дороже. Но отец понимал, что, оставшись и без жены, и без сына, он лишится и всякой денежной помощи со стороны тещи.

Ему в голову пришел довольно хитроумный план — взять в дом мальчика моего возраста и в дальнейшем выдавать его за меня. А матери было позволено тайно возиться с несчастным уродцем, но ни в коем случае не сообщать никому из родственников и друзей, что это настоящий сын. В противном случае отец обещал найти возможность убить меня и «покончить со своим позором».

В Лондоне жила тогда вдова русского политического эмигранта с двумя детьми. Ее старший сын был моим ровесником. Жили они в страшной нищете, и когда мой отец рассказал бедной женщине, что его единственный сын скончался и он желает усыновить другого мальчика, чтобы окружить его заботой и дать ему хорошее образование и обеспеченное будущее, она легко согласилась. По ее мнению, жизнь старшего сына устраивалась наилучшим образом, а получив от щедрого усыновителя кое-какие деньги, она сможет открыть табачную или овощную лавочку и младшенькому также обеспечит кусок хлеба.

Итак, мои родители разъехались — мама увезла меня во Францию, где втайне ото всех воспитывала, а отец остался с чужим мальчиком в Лондоне, получая от бабушки щедрую помощь на мое воспитание…

— Не думаю, что эти деньги пошли по назначению, — не удержалась я. — Мишель, то есть лже-Мишель, не производит впечатления воспитанного человека.

— Возможно. А моей матери пришлось очень нелегко. Во-первых, деньги, присылаемые из дома, были бы весьма неплохим содержанием для одинокой женщины. Но ей ведь нужно было вырастить и выучить сына, да еще постараться что-то отложить ему на будущее. А во-вторых, людей так пугало мое уродство, что мы с ней были вечными изгоями. В респектабельные школы меня не брали, чтобы я не нервировал благовоспитанных мальчиков своим неподобающим лицом. В простонародных школах дети так дразнили меня, так унижали и избивали, что доводили до нервных припадков. Приходилось приглашать учителей на дом, а они соглашались заниматься с маленьким чудовищем только за очень большие деньги. Когда мать умерла, всякая помощь от бабушки прекратилась — она ведь не знала, что ее настоящий внук остался без средств. На службу меня нигде не брали — кому нужен такой клерк или приказчик? Я кое-как перебивался случайными нищенскими заработками. Деньги, которые мать ухитрилась отложить для меня, быстро таяли. Узнав, что отца уже тоже нет в живых, я подумал, что смерть родителей освобождает меня от необходимости сохранять тайну своего существования на этом свете. Их взаимные обязательства покоились вместе с ними в могилах, а я лично никому не обещал на всю жизнь отказаться от собственного имени. Я решил вернуться в Россию и рассказать все бабушке, в надежде, что она не откажет мне в помощи, узнав мою историю. Здесь я узнал, что и графиня Терская недавно скончалась, а наглый самозванец получил огромное наследство, по праву принадлежащее мне. Я стал наблюдать за домом лже-Михаила, размышляя, в какой момент мне будет вернее объявиться и заявить о своих правах. И однажды увидел на крыльце дома тебя, Машенька. Признаться, трудно было узнать в такой красавице ту маленькую плаксу с белесыми косичками, которой я когда-то отдал свой лучший фантик…

— Мишенька! — Маруся снова обняла своего несчастного кузена и принялась орошать слезами лацканы его пиджака. — Какое счастье, что ты нашелся! И что этот ужасный Мишель нам вовсе не родственник!

— Ну что ж, господин Хорватов, — сказала я. — Добро пожаловать в Клуб обойденных. Ваша история звучит очень убедительно и правдоподобно. Надеюсь, вы не откажете нам письменно изложить все рассказанное вами и подтвердить факты заверенными копиями документов? Простите меня за такой прагматизм, но мы собираем досье на лже-Мишеля. Дело в том, что у нас есть веские основания предполагать, что завещание в его, то есть в вашу, пользу является подложным, основной наследницей должна была стать Маруся. Согласно подлинному завещанию, вам, как внуку графини, причиталась крупная денежная сумма, но отнюдь не все состояние. Поэтому поддельный Мишель, действующий под вашим именем, пошел на подлог. Для того чтобы добиться богатства, господин лже-Хорватов готов на все, не брезгует и убийствами. Наш долг — вывести его на чистую воду. Но если нам не удастся доказать свою правоту в полиции, то, по крайней мере, пусть состояние графини отойдет вам, как истинному члену семьи Терских. После всего, что с вами случилось, вы имеете на него больше прав, чем этот наглый хапуга.

— Простите, вы мне в суматохе так и не были представлены, но я знаю, что вас зовут Елена Сергеевна. Так вот, Машенька, Елена Сергеевна, если только я смогу доказать свои имущественные права, я обещаю отдать половину наследства двоюродной сестре — это будет справедливо. Хотя, раз завещание поддельное, нужно сделать все, чтобы его аннулировать.

— Мишенька! Если нам удастся аннулировать завещание, состряпанное лже-Мишелем, и разыскать настоящее, подписанное бабушкой, я тоже половину состояния передам тебе. Наверняка бабушка так и поступила бы, если бы знала все о тебе, — тут же заявила Маруся. — Только у нас есть еще долги перед родней и старыми слугами. Бабушка собиралась оставить им небольшие суммы, а этот наглый Мишель захапал все себе до последней копейки. Но в любом случае, даже если мы с тобой проиграем, у меня есть свой угол — бабушка успела подарить мне имение на юге. Я наладила там хозяйство, и имение теперь приносит кое-какой доход. Мы с тобой поедем туда, и ты больше не будешь нуждаться…

— Машенька, я не хочу жить из милости у состоятельной кузины, я буду много работать в твоем имении, я возьму на себя все трудные хозяйственные вопросы…

Мне сразу стало ясно, что красавица Маруся и чудовище Хорватов — близкие родственники. Они так и старались перещеголять друг друга в наследственном благородстве.

— Ну вот что, господа, теперь, когда мы все выяснили, не отправиться ли нам домой? Уже вечереет. Как распоряжаться в имении, вы еще успеете обсудить. Я вам советую детально разобраться в приоритетах и выделить главное. А самая главная задача, согласитесь, — отобрать у самозванца то, что принадлежит ему не по праву. Не отвлекайтесь на несущественные планы!

Глава 12

Вульгарные цветы. — Дурная привычка пребывать в ненужных иллюзиях. — «Вас трудно оторвать от низменной прозы!» — Фаня и Соня. — Тайный кукловод и его марионетки. — Почетная вдова Московской губернии. — Можно ли отринуть все искусственное?

Мы все вместе отправились на Арбат. Дверь нам открыла горничная Шура, которая, увидев лицо Михаила, непроизвольно ахнула и отшатнулась. Мне стало бесконечно жаль несчастного изуродованного человека, которому, вероятно, часто, может быть, ежедневно приходится переживать такие сцены.

— Держи себя в руках, Шура, — строго сказала я перепуганной девушке. — Это родственник Марии Антоновны, господин Хорватов. Теперь он часто будет бывать в моем доме. Прими у гостя шляпу!

Шурочка покраснела и попыталась сделать книксен.

На столике в прихожей стояла циклопических размеров корзина с огромными вульгарными розами, похожими на ярко-красные кочанчики капусты.

— Что это, Шура? — поинтересовалась я у горничной, замершей в растерянности у стены со шляпой Михаила в руках. Данный головной убор давно пора было определить на вешалку.

Шура снова произвела некий взбрык коленками, изображая книксен. Сегодня девушке явно отказала ее обычная грация.

— Корзину с розами из цветочного магазина доставили, Елена Сергеевна.

— Я ничего не заказывала в цветочном!

— Это презент, велено вам передать. Там карточка есть, но я не смотрела, чтобы вы не сердились за любопытство.

Капустообразные розы были присланы Мишелем, вернее, лже-Мишелем, как стало теперь очевидно. Карточка содержала краткое и довольно безграмотное послание, в котором трижды повторялось выражение «наш роман».

Маруся и подлинный Михаил уставились на меня с любопытством. Мне осталось только пожать плечами.

— Почему твой мнимый кузен считает, что у нас роман? Я довольно недвусмысленно ему отказала…

— Насколько я его знаю, — заметила моя подруга, — он вряд ли осознал, что получил отказ, до него все так медленно доходит. А по поводу романа… У него есть дурная привычка пребывать в ненужных иллюзиях. Каждый раз, как любое существо женского пола моложе семидесяти пяти лет спрашивает у Мишеля, который час, или заговаривает с ним о погоде, он решает, что у них роман, и хвастается этим на каждом углу. А ты хочешь, чтобы он не говорил о романе с женщиной, которой отважился сделать предложение?

— Шура, — я вновь подозвала горничную. — Будь добра на будущее, смотри на все карточки, поступающие в мой дом вместе с дурацкими презентами, за любопытство я обещаю тебя не ругать, и в случае обнаружения карточки господина Хорватова…

Я оглянулась на Михаила и сочла нужным дополнить:

— Того Хорватова, неприятного, ты меня поняла? Так вот, от того Хорватова ничего не принимать ни под каким видом — ни цветов, ни конфет, ни бриллиантовых колье, ни кульков с пряниками! Ты меня поняла?

— Да. Слушаюсь!

На этот раз книксен у Шуры получился уже вполне сносно.

Я приказала накрывать стол к ужину — после всех приключений нам не помешало бы подкрепиться, а разговор можно продолжить и за столом.

Пейзаж «Остоженка» кисти Щербинина, так галантно преподнесенный мне в подарок автором, уже успел обрести свое место в моем доме, украсив столовую. Заметив картину, Михаил улыбнулся, отчего дрогнули все бугорки и язвы на его изуродованном лице.

— Ба, а господин с мольбертом, пытавшийся меня преследовать, завершил-таки свой этюд? Талантливая работа.

— Еще бы, это ведь сам Щербинин.

— Неужели тот самый известный Щербинин? Модный художник? Кто бы мог подумать? Он показался мне таким олухом со своим мольбертом, когда гнался за мной на извозчике, выбрав для этой цели самого неповоротливого ваньку с сонной лошадкой.

Маруся почему-то покраснела, слушая кузена, и я даже, кажется, догадалась почему.

Когда мы уже собирались сесть к столу и приступить к еде, в комнату вошла Шура и объявила:

— К вам господин Десницын. Прикажете принять?

Ну как же не ко времени черт принес нашего загробного пиита! Теперь, когда его связь с лже-Михаилом не вызывает сомнений, особенно нежелательно посвящать его в наши тайны.

Кстати, вот дело для вновь обретенного Марусиного кузена — разобраться со всеми тайнами поэта Десницына. Михаил — человек взрослый, опытный, поднаторевший в слежке (как долго он изводил нас с Марусей своими преследованиями!), из разговора на английском языке он сумеет извлечь нечто большее, чем слово «money», не зря же он жил в Англии — короче говоря, сменив на посту братьев Здравомысловых, он принесет больше пользы. Схватив Михаила за рукав, я увлекла его в смежную комнату.

— Пожалуйста, побудьте здесь! Я распоряжусь, чтобы вам потихоньку подали ужин сюда.

— Да, я понимаю, я не хочу пугать ваших гостей! Я и сам чувствовал бы себя неловко за столом, понимая, что моя внешность…

— Господи, Миша, о чем вы? Прекратите! Нам просто нужна ваша помощь! Сейчас в столовую пригласят человека, который каким-то образом связан с лже-Хорватовым, мы еще не во всем разобрались. Вам предстоит за ними последить! Пока попробуйте потихоньку понаблюдать за нашим гостем через щель в портьерах, только так, чтобы он вас не заметил, еще не время для вашего явления народу. Присмотритесь, может быть, вы его уже видели и что-нибудь о нем знаете? Я пойду приглашу его и оставлю ужинать.

Я вернулась в столовую и сказала горничной:

— Проси Десницына, Шура! О господине Хорватове ни слова!

Марусе я жестами и взглядами, уже ожидая появления на пороге Сони, также передала приказ молчать о вновь обретенном брате. Кажется, она меня поняла.

Варсонофий, заждавшийся в прихожей нашего приглашения и в конце концов получивший его, влетел как на крыльях.

— Для меня опять открылись двери этого дома! Меня принимают в райском уголке. Чудо, чудо! — вопил поэт, пребывая в полном восторге. — Моя жизнь снова наполнилась смыслом! Я парю в облаках… Солнце озарило меня своим золотым сиянием. О, разумеется, рано или поздно я разобьюсь о земную твердь, но почему бы не парить, пока мне даны крылья?

— Надеюсь, вы не откажетесь поужинать с нами, месье Десницын? — поинтересовалась я.

Вопрос носил формальный характер — в расчете на что иное, как не на приглашение к столу, посетил нас скорбный поэт в час, когда принято приступать к трапезе? Но Варсонофию такой прагматизм, осквернявший его возвышенные чувства, показался оскорбительным.

— Ах, Елена Сергеевна, вас так трудно оторвать от низменной прозы жизни! В вас нет никакого порыва, нет тоски по недосягаемому идеалу… В такой момент говорить о еде…

— Вы хотите сказать, что у вас нет аппетита?

— Да нет, я, собственно, не это имел в виду…

И вправду, на отсутствие аппетита Варсонофий, как, впрочем, и всегда, пожаловаться не мог.

К концу ужина, решив, вероятно, что сытые люди гораздо добрее, Соня, смущенно хихикая, попросил:

— Елена Сергеевна! Не одолжите ли вы мне пару-тройку рубликов?

— Пару-тройку? Вы имеете в виду, что вам нужно три рубля?

— Я имел в виду рублей пятьдесят, а если не жалко, то сотенку… Видите ли, завтра приезжает из-за границы моя матушка. Как любящий сын, я должен организовать достойную встречу родительнице, а это потребует расходов…

— Ну что ж, встреча матушки — это святое! Это делает вам честь, как любящему и заботливому сыну. Извольте.

Я принесла Варсонофию деньги и пригласила его вместе с почтенной родительницей к нам завтра ужинать. Поэт воспарил в такие заоблачные высоты блаженства, ощутив в своей руке хрустящую ассигнацию, что кинулся из тесных стен на волю, мотивируя свой поспешный уход необходимостью приготовить все к встрече мадам Десницыной.

Как только за отлетевшим поэтом захлопнулась дверь, я почти бегом бросилась в соседнюю комнату к Михаилу. Наш гость был чрезвычайно возбужден, по его лицу среди язв и бугров расплывались еще и красные пятна. Ужин, который по моему распоряжению принесла ему Шура, стоял на подносе нетронутым.

— Невероятно, невероятно! — повторял Михаил, расхаживая из угла в угол. — Ведь я уже видел, видел этого человека и не узнавал его! А теперь узнал, когда послушал, как он говорит! Это же Варсонофий, нет никаких сомнений, Варсонофий!

Я понимала, что Марусин кузен по какой-то причине сделался не в себе, но мне хотелось вернуть его к способности вести членораздельную человеческую беседу.

— Миша, послушайте, то, что поэта зовут Варсонофий, мы давно знаем, в этом действительно нет никаких сомнений. А больше вам о нем ничего не известно?

— Простите меня, Елена Сергеевна, я от неожиданности просто обезумел и веду себя дико. Помните, я рассказывал вам о вдове-эмигрантке с двумя мальчиками, они жили в Лондоне и после моей болезни вступили с отцом в сговор. Я все не так объясняю, но, впрочем, неважно. Знаю, вы меня поймете! У этих мальчиков были странные, допотопные имена, кажется, их дедушка по матери был фанатичным старообрядцем и что-то такое выдумал при их крещении. Старшего звали Нафанаил, а младшего Варсонофий. Я хорошо знал их в детстве, Фаню и Соню, мы в Лондоне вместе играли… Так вот, Нафанаил как раз и занял со временем мое место, а его брат Варсонофий…

— Боже милосердный! Так они братья! Теперь понятно, что их связывает и почему они встречаются. Значит, это лже-Мишель приставил к нам своего родного братца для шпионажа и диверсий… Вот кто организовал все покушения в Слепухине!

— Простите, но я не уверен, что Соня способен организовать какие-нибудь покушения. Он всегда был такой романтик, что называется, не от мира сего… Бормотал какие-то мрачные стихи. Еще в раннем детстве: «Туча поднимается, дождик начинается…» Что-то в этом роде… Конечно, известную пушкинскую фразу про «гений и злодейство» трудно отнести к Соне, он, мягко говоря, не гений, но представить, что он замешан в убийствах, просто невозможно!

— Вы хотите сказать, что он не знает обо всех преступлениях брата? Не похоже, что он не в курсе событий…

— Елена Сергеевна, для таких изощренно жестоких планов, которые кто-то претворяет в жизнь, недостаточно коллективного ума братьев Десницыных, включая и то, что известно под названием ума у Варсонофия. Поверьте, организатор этой криминальной интриги нам еще неизвестен, а братья — лишь марионетки в руках опытного кукловода.

— Михаил, если вам не трудно, называйте меня просто Елена или даже Леля, как мои близкие. Маруся мне почти родная, значит, и вы не совсем чужой человек. Так получилось, что я уже называю вас по имени. Давайте будем на равных. Не надо окружать меня излишним уважением. Стыдно все время давать понять женщине, что она — почтенная вдова.

— Неужели вы вдова, Елена Сергеевна, простите, Елена?

— Я не просто вдова, я, если так можно выразиться, неоднократная вдова, хроническая. Меня можно уже величать почетной вдовой Московской губернии, и вряд ли какой-нибудь даме удастся побить мой рекорд по масштабам вдовства за короткий период времени. Но не будем об этом, это так скучно… Условности требуют, чтобы я вела себя как почтенная матрона, но мне этого совершенно не хочется. Не то чтобы я уж совсем не считалась с условностями, но я столько пережила в своей жизни, что считаю себя вправе отринуть все искусственное. Тем более что борьба за право любой женщины сбросить с себя ярмо условностей — одна из важнейших составляющих моей жизни. Пойдемте, Миша, пить чай, Маруся нас заждалась.

Глава 13

На свете не так уж много настоящих любителей приключений. — В ожидании визита лондонской дамы. — О пользе сна для мужской привлекательности. — Регулярные развлечения в виде убийств, покушений и похорон как способ избавиться от скуки. — Можно ли обратиться в соляной столп?

За чаем Маруся все время радостно щебетала, рассказывая своему вновь обретенному брату о разных семейных делах, покойных и здравствующих родственниках и о результатах, довольно скромных, нашего частного расследования.

Михаил обещал нам всестороннюю помощь в борьбе с наглым самозванцем и отдавал свою жизнь в наше полное распоряжение. Я вполне одобрила такое рыцарственное отношение к дамам, бьющимся за восстановление справедливости, хотя обычно предпочитаю рассчитывать только на собственные силы. Но тут случай особый…

В середине разговора Маруся принялась украдкой зевать в кулачок и буквально валиться со стула, тщетно борясь со сном.

— Мне очень стыдно, — бормотала она, — но сегодня был такой трудный день. Пришлось так много волноваться, бояться, плакать и совершать всякие необычные поступки. Подумать только, я чуть не убила собственного кузена, самого близкого из оставшихся у меня кровных родственников. Мишенька, какое счастье, что ты нашелся! А теперь простите, мои дорогие, но мне безумно, просто безумно захотелось спать.

Михаил собрался откланяться.

— Извините меня, я, кажется, вас сильно утомил. На радостях от встречи с сестрой я совершенно потерял счет времени. Мне пора отправляться к себе в номера…

— Миша, ну что хорошего в этих номерах? Оставайтесь сегодня у нас! Двери моего дома всегда открыты для Марусиного брата. Я прикажу постелить вам на диване в кабинете. У меня даже найдутся приличные шелковые мужские пижамы и бархатные халаты, если вам не будет неприятно воспользоваться вещами одного из моих покойных мужей.

— Боюсь показаться назойливым, плохо воспитанным субъектом, но, дорогая Елена, я, пожалуй, соглашусь на ваше предложение. У меня удивительное ощущение — словно я впервые за долгие годы одиночества и несчастий оказался в тепле, среди близких людей, и у меня нет сил уйти из этого тепла в свою одинокую холодную нору. Я понимаю, что не должен так беззастенчиво пользоваться вашей добротой…

— Голубчик, я ведь уже излагала вам свои взгляды на ярмо условностей. Моя горничная приготовит вам постель в кабинете, пижаму, халат, полотенце и все прочее. Если вы устали так же сильно, как Маруся, можете пойти лечь, если нет, давайте еще немного поболтаем. Я привыкла ложиться поздно, а интересный собеседник попадается не каждый день. И еще у меня есть дурная привычка пить по вечерам крепкий кофе, а потом бодрствовать, в то время когда добропорядочные обыватели отходят ко сну. Хотите кофе, Миша?

— Хочу. Я потерял все остатки совести — первый раз в вашем доме, и уже засиделся до ночи, да еще и кофе хочу…

— Не казнитесь. Даже если бы вы отказались, мне все равно пришлось бы заняться его приготовлением — ведь не только вы хотите кофе, но и я…

Чтобы не беспокоить кухарку (все-таки по утрам она встает раньше всех, надо дать человеку возможность отдохнуть), я сама сварила кофе на спиртовке прямо в столовой.

— Прошу вас. Надеюсь, вам понравится. Хотя я не Бог весть какая кулинарка, но кофе варить, кажется, умею.

Михаил бережно, как редкий дар, принял из моих рук фарфоровую чашечку.

— Елена Сергеевна, в вас столько доброты, я давно не встречал подобных людей. Вы так искренне заботитесь о моей сестре, причем в данной ситуации, как я понял, забота о Марусиных делах сопряжена еще и с риском, и с разнообразными житейскими сложностями. Не каждый человек, даже любящий приключения, отважился бы на такую бескорыстную помощь друзьям…

— Просто на свете не так уж много настоящих любителей приключений. В большинстве своем искатели приключений — люди весьма прагматичные, если не сказать алчные, они твердо знают, чего хотят, и весь свой авантюризм направляют исключительно на бесконечные попытки обогащения. А истинные любители приключений, к каковым я отношу себя, руководствуются более возвышенными идеалами, для кого-то, наверное, смешными и нелепыми. Я очень привязалась к вашей сестре, как к родной, не знаю почему, может быть, потому, что наши вкусы относительно фасона платьев, загадок российской истории, сортов чая и проблем женской эмансипации во многом сходятся. И раз уж Маруся попала в беду, мой долг сделать все, чтобы ей помочь. И еще… Я плохо, чрезвычайно плохо отношусь к людям, способным пойти на подлог и убийства ради присвоения чужих денег. Поэтому, если я помогу восстановить справедливость, я буду считать это самым удачным приключением в моей жизни. А теперь давайте отвлечемся от возвышенных мотивов и вернемся на грешную землю. Варсонофий сегодня просил денег, чтобы организовать достойную встречу своей матушке, прибывающей из-за рубежа. Раз Соня — брат Мишеля-Нафанаила, значит, его матушка — та самая женщина, которая продала когда-то старшего сына в богатый дом, то есть вашему отцу.

— Надо думать, да.

— Почему же тогда этот старший сын, присвоивший себе чужое наследство и располагающий большими деньгами, не выделил некоей суммы для достойной встречи родительницы?

— Либо он не желает делиться с родственниками (может быть, хранит какие-то старые обиды на них), либо Варсонофий побирается из соображений конспирации, чтобы не выдать свою связь с разбогатевшим лже-Мишелем.

— А не может ли эта лондонская матушка оказаться тем самым мозговым центром, придумавшим и вдохновившим всю авантюру с наследством?

— Исключать такой вариант нельзя. Я плохо помню эту даму и ручаться за ее моральные качества не могу.

— Тем более что, по рассказам, она производит впечатление весьма меркантильной особы. Не каждая женщина, даже впавшая в нищету на чужбине, способна отдать родного сына в обмен на лавку. Я специально пригласила Варсонофия вместе с почтенной родительницей в гости, хочу присмотреться к ней поближе.

Наша беседа затянулась надолго. Я уже привыкла к лицу Михаила и совершенно перестала замечать его безобразие. Мужчина с умным взглядом (что чрезвычайно большая редкость в российских широтах) кажется мне привлекательным, как бы он ни выглядел. А здоровый глаз Михаила светился таким умом и добротой, что можно было не обращать никакого внимания на уродливую маску, надетую на него страшной болезнью.

Уже глубокой ночью, когда все в доме — и мои гости, и мои слуги — спали мирным сном, я встала с постели и заглянула в дверь кабинета.

В окно светила яркая луна. Михаил, как ребенок, свернулся калачиком на диване и тихонько посапывал своим изуродованным носом. На лице его блуждала улыбка.

Спящие мужчины вообще производят на редкость трогательное впечатление. Ей-Богу, многим из них следовало бы проспать всю жизнь, чтобы не разочаровывать своих женщин присущими представителям худшего пола в период бодрствования грубостью, капризами и склонностью к пороку.

Но в этом человеке, истерзанном судьбой, я подозревала самые высокие душевные качества. Глядя на Михаила и чувствуя острую жалость к нему, я поняла, что придется бороться не только за Марусю, но и за ее кузена, как самого обойденного из всех обойденных в этой жизни.

После случившихся накануне треволнений проснулись мы очень поздно и к завтраку приступили только в первом часу. Компанию нам составил пришедший с визитом Андрей Щербинин.

Не получив за весь вчерашний день никаких известий от нас с Марусей, он сам навестил нас, чтобы узнать, как идут наши дела и не случилось ли чего-нибудь непредвиденного.

— Моя жизнь теперь наполнилась новым смыслом, — заявил Андрей с порога. — Я, конечно, не имею в виду борьбу за деньги, я имею в виду тревогу за жизнь двух очаровательных молодых дам, которые питают склонность к неоправданному риску. Как бы то ни было, а от мучившей меня последнее время смертельной скуки я избавился.

— Боюсь, мы не сможем гарантировать вам регулярных развлечений в виде убийств, покушений и похорон, но сделаем все, что, в наших силах, — любезно ответила я и пригласила Андрея к столу. — Я сейчас представлю вам нового члена нашего Клуба, еще одного представителя семейства Терских. Вы его уже немного знаете.

Щербинин вошел в комнату. Михаил встал ему навстречу.

— Знакомьтесь — Андрей Щербинин, Михаил Хорватов. Настоящий Михаил Хорватов!

Художник остолбенел, подобно жене Лота, обратившейся, как известно, в соляной столп. Я попыталась вкратце рассказать Андрею вчерашние новости и представить вновь открывшиеся обстоятельства, но не была уверена, что этот столп из плоти и крови меня понимал.

Наконец мне удалось увлечь мужчин к столу — за трапезой им будет проще познакомиться, и совместными усилиями мы сможем вывести Щербинина из оцепенения. Мне же самой опять мучительно хотелось крепкого кофе, я ведь тоже имею право на маленькие слабости.

Однако, заметив, как Андрей меланхолично намазывает повидлом кусок окорока, я стала тревожиться — не слишком ли сильному шоку подвергла его слабую душевную организацию и не будет ли это иметь пагубных последствий?

К счастью, радостный голосок Маруси привел Щербинина в чувство и вернул художнику способность адекватно воспринимать окружающую действительность.

Глава 14

Президиум Клуба обойденных. — Стратегическое желание, чтобы кто-нибудь прикрыл меня с флангов. — Парадный обед без вульгарной помпы. — Мои представления об англичанках. — Несостоятельность житейского опыта. — Варсонофий как единственная радость матери в юдоли печали. — Тема сыновьего благополучия. — Фото мистера Волпи.

Вскоре наш завтрак превратился в заседание президиума Клуба обойденных — для полного клубного состава не хватало семейства Здравомысловых и Жени Дроздовой.

Женя отдавала все силы восстановлению порядка в нотариальной конторе, задерживалась там допоздна и там же ночевала. Ада Вишнякова думала, что молодой девушке будет страшно одной ночью в конторе, где недавно было совершено убийство, но Женя совсем не боялась. Мужественная девушка, несомненно, нужно активнее привлекать ее к феминистскому движению.

Наша четверка скоординировала свои планы. Михаила мы отправили назад в номера, чтобы он на досуге подробно описал все случившееся с ним — этот документ станет поистине бесценным для нашего собрания в синей папке. Кроме того, он не должен был прежде времени попасться на глаза мамаше Десницыной, собиравшейся вместе с сыном нанести сегодня визит в мой дом. На нас с Марусей соответственно возлагалась обязанность любезно принять эту даму и попытаться определить, не она ли случайно является мозговым центром операции по захвату чужого наследства и способна ли вообще мадам Десницына играть подобную роль.

Андрея Дмитриевича мы на сегодня отпускали с миром. При посещении мастерской художника я заметила, что в одном из углов там стоит мольберт с девственно-чистым полотном на подрамнике, вероятно, в ожидании начала работы над будущим шедевром. Может быть, нам и удалось отвлечь Щербинина от скуки, но одновременно он отвлекался и от своего творчества. Не совершаем ли мы преступления перед русской культурой, отнимая у нее не созданные мастером полотна?

Однако назавтра я попросила и Андрея, и Михаила быть у меня — в конце концов, пора было устроить ловушку для доктора, давшего заключение о смерти графини Терской.

Есть вещи, которые нельзя пускать на волю случая. Как настоящий стратег, я испытывала сильное желание, чтобы кто-нибудь прикрыл меня с флангов во время боя.

Отпустив свой военный резерв восвояси, я отдала распоряжения по поводу предстоящего обеда. Оказалось, что гости уже почти на пороге, а к торжественному приему ничего еще не готово.

Ну что ж, придется обойтись без вульгарной помпы — Шура с двумя объемистыми корзинами была командирована в ресторан «Прага», чтобы доставить к столу кое-какие закуски («Прага» славилась хорошей и недорогой кухней, и там всегда охотно отпускали блюда навынос), а мы с Марусей пошли привести себя в порядок, чтобы не ударить в грязь лицом перед дамой, прибывшей из европейской столицы.

Мадам, хотя в данном случае лучше сказать — миссис, Десницына так долго жила в Лондоне, что, наверное, стала похожа на настоящую англичанку.

Честно признаться, мое знакомство с англичанками носило поверхностный характер. Если говорить о героинях Диккенса, это обычно совершенно очаровательные девушки с ангельским нравом или старые грымзы. Если говорить об английских гувернантках, служивших в некоторых известных мне домах, чаще всего это были строгие чопорные особы, одевавшиеся очень скромно, но добротно. А британские феминистки, побывавшие в московском отделении нашей Лиги борьбы за права женщин, не произвели на меня особого впечатления — тощие, довольно бесцветные дамы, как я подозреваю, приводившие своим видом в отчаяние собственных портних.

Но, наверное, в Лондоне, где я не была, водятся все-таки элегантные леди, может быть, миссис Десницына почерпнула их манеру держать себя?

Мы с Марусей оделись по-европейски, во всяком случае, так, как представляют европейский стиль одежды лучшие московские модистки (надеюсь, в поисках вдохновения они ходят не на барахолки Сухаревского рынка).

Итак, к приезду гостьи все было готово. Сейчас мы увидим женщину, породившую не только погруженного в мечты о могильном покое Соню, но и лже-Мишеля — Фаню, который свою врожденную склонность к пороку, может статься, впитал с молоком матери. Надо призвать на помощь весь свой житейский опыт, чтобы постараться раскусить эту дамочку.

Появившаяся в моем доме миссис Десницына заставила мой житейский опыт ошарашенно замолчать. Причем молчание это красноречиво свидетельствовало — житейский опыт, увы, оказался несостоятельным…

Рядом с вечно потусторонним Соней стояло некое существо неопределенного возраста, но явно женского пола. На голове у существа вместо шляпы был затейливый балдахин из бархата и страусовых перьев, на шее висела нитка кораллов, каждый из которых мог посоперничать размером с грецким орехом, лицо покрывал слой краски, вполне достаточный для ремонта небольшого домика, а фарфоровые вставные зубы делали улыбку миссис совершенно неотразимой.

Платье дамы было настолько пестрым, что описанию не поддавалось.

— Зовите меня миссис Десни, милочки, — прокаркало существо нам с Марусей. — Мне пришлось немного сократить свою фамилию, в Англии она плохо произносима. Я так долго живу в Лондоне, что стала уже почти совсем англичанкой.

Да, миссис Десни или мадам Десницына — это был фрукт! «Уже почти совсем» английский, но фрукт.

Первый комплимент, который я как хозяйка услышала от гостьи, с интересом осмотревшей мой дом, что квартирка, в общем-то, так себе, но стиль чувствуется.

Сухо поблагодарив, я сочла нужным пригласить гостей к столу. Шурочка с кухаркой ухитрились изобразить из ресторанной снеди вполне достойный домашний стол.

Садясь к столу, миссис Десни многократно подчеркнула, что мы не должны были так беспокоиться, что она не привыкла к излишествам, не то что некоторые, и что ест она очень мало, совсем как птичка.

Я никогда не занималась орнитологией, но мне эта птичка напомнила стервятника за трапезой.

Между тем птичка, с невероятной быстротой склевывающая огромные куски ростбифа, успевала еще и поговорить с нами о житейских проблемах.

Нам было сообщено, что Варсонофий — самая большая и единственная радость матери в этой юдоли печали, именуемой жизнью. Любящая мать ни за что не рассталась бы со своим ангелом и не позволила бы ему переехать в эту ужасную, далекую от цивилизации Россию, если бы не его поэтический дар. Что делать, мальчик пишет стихи по-русски, а в Британии спрос на русскую поэзию ничтожен. Не каждый же родится Герценом, чтобы в Лондоне печатать свои произведения на родном языке и распространять их в России… Чтобы не губить сына, матери пришлось оторвать его от себя («С кровью, буквально, с кровью!») и отпустить к варварам-соплеменникам…

По мнению миссис Десни, ее сын — юноша редкого таланта, чьи стихи просто не все понимают, ведь на свете не так много тонко чувствующих людей.

Этот монолог сопровождался такими красноречивыми взглядами в мою сторону, что стало ясно — в ее представлении я была предводителем злобной толпы гонителей и хулителей бедного Варсонофия и главным варваром в дикой России.

Видимо, не только Соню, но и его матушку преследовала идея, что он умеет писать стихи.

Однако людей, знакомых с его трагическим творчеством, в том числе и меня, преследует не менее навязчивая мысль, что он не умеет и, боюсь, никогда не научится писать стихи, и нужно всеми силами пресекать его попытки в этом направлении.

Будучи убежденной последовательницей радикальных взглядов, да к тому же женщиной по природе черствой и не склонной к состраданию, я намеревалась откровенно разъяснить миссис свою позицию по вопросу отношения к поэзии, но потом все же решила сдержаться.

Не то чтобы меня остановило человеколюбие, просто я пришла к мысли о тщетности попыток объяснить любящей матери, что ее сын — бездарь…

Несмотря на мое молчание, миссис Десни явно не прощала мне тайного недоброжелательства и взирала на меня с кротким видом мученицы, истерзанной несправедливостью. В руках она растерянно вертела расстегайчик.

— У Сони сейчас нелегкий период в жизни, — продолжала страдалица-мать. — Мы рассчитывали на получение некоторой денежной суммы, по моим подсчетам, она должна была быть весьма крупной и помогла бы мальчику полностью отдаться творчеству, не думая о суетном и земном. Но выплата этих денег задерживается…

Так-так, разговор наконец принял интересный оборот! Скорее всего, братец Нафанаил, обещавший поделиться с Соней чужими деньгами, бессовестно обделил его. Уж не собираются ли они по-родственному пощипать состояние лже-Мишеля?

Обойденных наследством становится все больше, но Соне с матушкой в нашем Клубе не место!

— Я была вынуждена приехать в Москву, чтобы помочь сыночку в делах! — продолжала миссис Десни, жеманно обмахиваясь надкусанным пирожком. — Мне нелегко было оставить свою торговлю в Лондоне на чужих людей, но только очень эгоистичная мать предпочтет собственное благополучие благополучию своего ребенка!

Интересное заявление в устах женщины, продавшей старшего сына, чтобы обзавестись лавкой… Кажется, у нас с ней разное представление о благополучии детей!

Тема сыновьего благополучия навела любящую матушку на еще один важный аспект проблемы — женитьбы Варсонофия и поиска для него достойной невесты.

— Конечно, мальчику давно пора подумать о браке, — щебетала миссис Десни. — Настоящему таланту нужна спутница, способная пойти ради него на определенные жертвы. Пробиваться самому очень трудно… И потом, мужчина все-таки не должен быть один.

Я со своей стороны заверила ее, что, если Варсонофий навсегда останется холостяком, это будет настоящая социальная катастрофа.

— Но я сама хотела бы по достоинству оценить невесту, прежде чем благословить его брак, — ответила заботливая мать, искоса поглядывая на Марусю. — Я должна быть уверена, что соискательница руки моего сына будет достойна такого мужа. Знаете ли, есть определенная категория женщин, которые становятся для мужа скорее обузой, чем спутницей жизни…

Похоже, слепая материнская любовь подсказывала миссис Десни дикие идеи, что ее убогий Соня — настоящее сокровище и большой подарок для каждой невесты.

Мой же черствый рассудок утверждал, что скорее дражайший Варсонофий превратится в обузу, если не сказать, в булыжник на шее любой женщины, согласившейся сдуру связать судьбу с этим сокровищем…

— Вот когда судьба моего дорогого сыночка будет устроена, я смогу подумать и о себе. На собственной жизни тоже нельзя ставить крест. Привлекательной женщине никогда не поздно встретить свою любовь.

Неожиданный поворот. Неужели миссис прибыла из туманного Лондона на родину, чтобы приискать подходящего жениха?

Но нет, оказалось, жених уже найден и ждет не дождется возможности воссоединиться с русской красавицей. Миссис Десни даже предъявила нам фотографию некоего господина с мощной английской челюстью, щеточкой усов, колючими глазками и большими залысинами.

— Мой дорогой друг, я бы сказала, интимный друг, — миссис Десни сделала многозначительную паузу. — Мистер Волпи, человек глубокой порядочности и необыкновенных душевных качеств. Только благодаря его заинтересованной помощи я спокойна за свою лавку, оставшуюся без хозяйского глаза…

Пить кофе мы перешли в гостиную. Миссис Десни извлекла откуда-то позолоченную пудреницу, щедро украшенную россыпью крупных стекляшек, и изящно припудрила свой огромный лиловый носище.

Утомительный вечер подходил к концу. Варсонофий сиял от гордости, представив нам свою английскую матушку, а матушке, в свою очередь, — собственных светских знакомых.

Теперь я уже не сомневалась, что мамаша Десни — не тот монстр, который организовал охоту за состоянием графини Терской. Но в этом стоило убедиться, ведь ничего нельзя оставлять на волю случая…

Уходя, миссис Десни попросила меня и впредь не отказывать ее сыночку в покровительстве, которое я с такой щедростью расточаю… Я пообещала помочь Варсонофию в случае нужды.

Что ж, если нашего пиита посадят в тюрьму, я сдержу слово и принесу ему пару яблок и калачик…

Глава 15

Новые документы в синей папке. — Диспозиция сражения с доктором Шёненбергом. — Я симулирую тяжелую болезнь. — «А ну как у бедной барышни пальчик на курке дрогнет?» — Добрый и злой гении. — Мужчина, способный вложить в свои действия столько души… — «Вы хотите, чтобы я сам подписал себе приговор!» — Два покушения на врача и их случайная жертва. — «Бедная бабушка! Она была такой славной». — Четыре рюмки валерьянки и графин коньяка.

Следующим пунктом в планах нашего Клуба стояла беседа с врачом старой графини и получение от почтенного эскулапа достоверных показаний об обстоятельствах смерти старушки.

С утра все участники акции собрались у меня. Михаил принес большой конверт с собственноручно записанным подробным рассказом обо всех обстоятельствах подмены настоящего Михаила Хорватова на подставного, с приложением всех имеющихся у него документов, включая нотариально заверенный перевод выписки из истории болезни, выданной ему в английском лазарете.

Присовокупив все документы к нашему собранию и спрятав синюю папку в сейф, мы приступили к обсуждению диспозиции сегодняшнего сражения с врачом.

Было решено, что мужчины спрячутся в дальней комнате и будут сидеть там, пока я не дам условный сигнал — дерну шнур сонетки для вызова слуг. Тогда придет их черед выступить на сцену.

Маруся же все время будет рядом — она встретит доктора, проводит его в мою спальню, войдет вместе с ним, задавая участливые вопросы, и останется возле моей постели.

Я в нежном белом пеньюаре улеглась в кровать, кашляя, как чахоточная больная в последней стадии — требовалось время, чтобы войти в образ.

Шура была отправлена к доктору с запиской от меня и устным указанием слезно просить его о визите к не в шутку занемогшей барыне самых честных правил.

Андрей и Михаил заняли свой пост в комнате для прислуги, куда я сердобольно отправила сигары и графинчик с коньяком, чтобы мужчины могли скрасить ожидание и сохранить кураж.

Через сорок минут в моем доме появился доктор Шёненберг, лечивший дам из московского «хорошего общества», в том числе и покойную графиню Терскую.

— Здравствуйте, доктор! — Маруся, согласно плану, любезно встретила Шёненберга. — Спасибо, спасибо вам, что вы так быстро пришли по нашему вызову!

— Это мой долг, мадемуазель!

Я была уверена, что, получив записку от меня, доктор Шёненберг прямо-таки бегом побежит исполнять свой долг! Моя кредитоспособность ни у кого не вызывала сомнения, вдова Лиховеева-Ростовцева — это вам не вдова Здравомыслова, которой можно и отказать, презрев всякие рассуждения о долге…

— Счастлив видеть вас, мадемуазель Мари! Мы ведь не встречались с того печального дня, я говорю о похоронах графини… Прошу простить, что напомнил вам об этом горьком событии. Вы великолепно выглядите, мадемуазель Мари, приятно смотреть на юную даму, олицетворяющую представления о здоровой, цветущей девице…

— Но вот моя подруга мадам Ростовцева что-то плоха…

— Не тревожьтесь, голубушка, посмотрим, полечим. Все будет хорошо!

Маруся провела доктора ко мне. Я тут же затряслась в приступах мучительного кашля.

Для меня кашель был воистину мучительным во всех отношениях, попробуйте-ка извлечь столько хрипов из здоровых легких!

— Здравствуйте, здравствуйте, Елена Сергеевна! Да, голубчик, кашель-то суховат. Хорошо, что вы меня пригласили. Что-то вы, голубчик, расклеились… Не следим, не следим за здоровьем, милочка моя! Такая современная, широко мыслящая дама, известная своим радикализмом, и такое пренебрежительное отношение к себе самой! Как же можно было довести себя до болезни, голубчик? Раньше, раньше нужно было за мной послать, при первых же симптомах…

(Он просто милашка! Надеюсь, множество его бывших больных, благополучно оказавшихся на том свете, молятся там за его здоровье.)

— Ох, доктор, одна дама, которой я покровительствую, попыталась обратиться к врачу при первых симптомах, так знаете, что ей ответил этот черствый медик? Что он — известный врач, очередь к нему расписана на полгода вперед и пусть она себе идет со своими симптомами восвояси…

Доктор Шёненберг, конечно же, сразу почуял, какого черствого медика я имею в виду, и решил увести разговор в сторону.

— Каким тоном превосходства над бедной женщиной вы говорите о своем покровительстве ей, Елена Сергеевна! Как это в духе радикалов — презирать брата своего только за то, что он родился не в роскоши…

— Полно, Константин Конрадович! Я вас звала не для политических дискуссий!

— Понимаю, — доктор скорбно поджал губы, — сейчас я приступлю к осмотру…

— Не трудитесь! Вызывая вас, я преследовала только одну цель — услышать от вас подробный рассказ о смерти графини Терской. Насколько мне известно, вы лечили ее и именно вы подписали свидетельство о смерти.

Доктор растерялся.

— Я… Вы… Елена Сергеевна, я ничего не понимаю! Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать именно то, что и говорю. Я сомневаюсь в верности поставленного вами диагноза и хочу, чтобы вы сейчас объяснили мне как на духу, что произошло на самом деле!

— Простите, мадам, но вас, как я понимаю, это совершенно не касается!

— Зато может коснуться вас, и основательно коснуться, учтите!

— Это возмутительно! Вы меня заманили под предлогом болезни… Я врач, я давал клятву Гиппократа, я пришел лечить больную, а тут разыгрывается какой-то пошлый спектакль! Я немедленно ухожу! Немедленно!

Шёненберг повернулся к двери, но проход уже перекрыла Маруся, державшая в руках револьвер. На мой взгляд, это было излишне, а впрочем, кто знает?

— Вот видите, мадемуазель Терская очень волнуется. Ей необходимо узнать правду о кончине любимой бабушки. Да, Маруся?

Маруся кивнула и хрипло прошептала:

— Да.

— Бедняжка, она вся на нервах. Вы, господин Шёненберг, как врач должны понимать — женский организм так тонок, нервные потрясения ему вредны. А ну как у бедной барышни пальчик на курке дрогнет?

Я говорила с врачом, а сама дергала шнурок. Ну же, мальчики, скорее! Мы вас ждем. Сейчас ваше появление будет очень кстати!

— Вы занимаетесь шантажом! — взвизгнул Шёненберг. — Вы — преступницы! Теперь я понимаю, кто дважды покушался на мою жизнь.

— Так на вашу жизнь уже дважды покушались? Разговор принимает интересный оборот. Буду очень признательна, если вы не сочтете за труд подробно осветить также и факты покушения, но прошу заметить, мы с госпожой Терской-младшей не лишаем людей жизни (при этих словах доктор опасливо покосился на револьвер в Марусиной руке), во всяком случае, не стремимся к этому, напротив, мы желаем сохранить жизни людей, находящихся в данный момент в опасности, а также восстановить справедливость, попранную…

Дверь распахнулась, и на пороге предстали Андрей и Михаил, олицетворяющие грубую силу и решимость действовать.

Их внешность представляла забавный контраст — писаный красавец Щербинин и изуродованный болезнью Хорватов удивительно удачно дополняли друг друга, как добрый и злой гении в сценических постановках.

Впрочем, наш несчастный доктор не увидел ничего забавного в появлении двух высоких сильных мужчин, вставших за спиной вооруженной Маруси.

Шёнеберг упал на стул, лицо его приняло обреченно-горестное выражение, а пальцы мелко затряслись.

Я сочла возможным прервать свою речь, чреватую приступами косноязычия, и скорбно обратилась к вошедшим:

— Вот, господа, доктор не хочет нам помочь…

Шёненберг издал нечленораздельное бульканье:

— Я… Вы… Нет… Поскольку… Гм… Да…

Михаил молча подошел к столу и ударил по нему кулаком.

От удара подпрыгнули все предметы, находящиеся в комнате, включая меня, Щербинина, Шёненберга и револьвер в Марусиных руках.

Я невольно взглянула на Михаила с восторгом — не так много мужчин на свете, способных вложить в свои действия столько души.

Шёненберг покрылся красными пятнами и зарыдал хватающим за душу голосом:

— Извольте, извольте, я все, все скажу! Но вы губите меня, губите! Мне останется только застрелиться!

Далее последовал крайне сумбурный и сбивчивый монолог, из которого следовало, что смерть госпожи Терской-старшей носила насильственный характер и симптомы отравления для опытного врача были очевидны.

Но путем шантажа Шёненберга вынудили подписать свидетельство о смерти от сердечного приступа. Он угодил в совершенно безвыходную ситуацию — проклятые злодеи узнали, что он держит подпольный кабинет, где оказывает за большие деньги определенные услуги дамам и девицам из хорошего общества, попавшим в интересное положение в неподходящий момент. Придание подобных обстоятельств огласке имело бы губительные последствия — лишение медицинской практики, суд, Сибирь…

Он вынужден был пойти на подлог. Однако с тех пор на его жизнь уже дважды покушались, и нет никаких гарантий, что следующее покушение не окажется удачным. Удачным для убийц, конечно…

— Господин доктор, я прошу вас изложить все это в письменном виде. А присутствующие при нашем разговоре свидетели удостоверят вашу подпись. Михаил, будьте добры, предложите доктору бумагу и перо.

Надеюсь, что мое лицо в протяжение разговора сохраняло нужное зловеще-строгое выражение.

— Вы хотите, чтобы я сам подписал себе приговор! — Шёненберг залился такими горькими слезами, что мне, несмотря ни на что, стало его жалко.

— Не надо так отчаиваться! Предмет шантажа вы можете не указывать, мы со своей стороны тоже не станем раскрывать ваши позорные тайны. Укажите, что преступники угрожали вашей жизни или жизни кого-нибудь из ваших близких и таким образом вынудили вас пойти на подлог. Это будет выглядеть тем более убедительно, что два покушения на вас, как вы говорите, уже было. Итак, вы под угрозой собственной жизни выдали фальшивое свидетельство о смерти графини, но, помня о долге врача, при первой же возможности, опять-таки рискуя жизнью, донесли до родственников графини правду и даже дали письменные показания, которые можно использовать в официальном расследовании. Согласитесь, такой поворот вас полностью обеляет.

— Но если преступники предстанут перед судом и расскажут всю правду о причинах шантажа?

— Это будет гнусный оговор, месть врачу, раскрывшему их грязные преступления. Кстати, а кого вы имеете в виду под преступниками и проклятыми злодеями? Вы еще не назвали ни одного имени.

— Как я понимаю, главным заинтересованным лицом в этом преступлении был Мишель Хорватов (Михаил при этих словах вздрогнул, но я решила на всякий случай не раскрывать пока перед доктором его инкогнито). Конечно, Мишель — человек недалекий, сам он не мог придумать такой дьявольский план. Кто-то за ним стоит, скорее всего адвокат, который занимается его делами. А все переговоры со мной вела дама.

— Дама? Немолодая, причудливо одетая?

— Нет-нет, молодая, довольно хорошенькая, элегантная, одета со вкусом. Но очень наглая.

Появление какой-то молодой и наглой дамы оказалось для меня полной неожиданностью. Еще одно новое лицо вышло на сцену в нашей трагедии.

— Доктор, а что с покушениями?

— Сначала на меня в переулке возле моего собственного дома поздно ночью, когда я возвращался от тяжелобольной пациентки, напал громила с ножом. Я оказал сопротивление, но ему удалось сильно поранить мне руку, которой я хватал нож. Вот видите — шрамы. Я долго не мог держать в руках скальпель. К счастью, наш дворник тогда еще не спал, выскочил на шум, стал свистеть, кричать: «Караул!», попытался как-то помочь, на свист прибежал городовой, и громила, бросив меня, удрал. Этот случай я сперва принял за обычное нападение. Случаются подобные вещи в Москве, знаете ли, случаются… Но когда кто-то отравил мой кофе и скончалась наша старая кухарка, стало ясно — за мной идет охота.

— Кухарка скончалась? Боже, еще одна жертва! Надо скорее остановить эту компанию выродков!

— Да, компания ужасная, вы правы! В то утро я не успел выпить свой кофе — меня срочно вызвали к пациентке. Кухарка, чтоб добро не пропадало, в таких случаях выпивает весь кофейник сама. Вернувшись домой, я обнаружил ее уже мертвой.

— Но ведь проводилось, наверное, полицейское расследование?

— Проводилось, голубушка, проводилось… Но я не был заинтересован раздувать эту историю, вы понимаете — почему, и, грешным делом, подмазал кого следует. Официальный вердикт гласил: несчастный случай. Дескать, кухарка в мое отсутствие решила принять сердечных капель, но по своей малограмотности перепутала в аптечке пузырьки и ошибочно подлила себе в кофе яду…

— И вам поверили?

— Но ведь я не прикасался к кофейнику, не видел его даже, не выходил на кухню и в момент смерти бедной женщины не был дома. Это подтвердил посыльный от больной пациентки, который вытащил меня в тот день из-за стола. Почему же полиции мне не поверить? Я-то сам уже установил, что отраву подсыпали в банку с молотым кофе, и сваренный из него напиток, естественно, превращался в яд, но, простите великодушно, мне вовсе не хотелось, чтобы полиция проводила в моем доме дознание, выясняя, кто именно мог это сделать. Может быть, вы меня и осудите за эту слабость…

— Ладно, господин Шёненберг, я не буду принимать на себя обязанности Фемиды в глобальном масштабе, меня интересует одно конкретное преступление и то, что с ним непосредственно связано. Садитесь к столу и пишите обо всем, что имеет отношение к смерти графини Терской. Свое участие в событиях представляйте, как подскажет ваша совесть, не знаю, как уж вы с ней договоритесь. Но по интересующему меня вопросу прошу соблюдать четкость, объективность и достоверность. И надеюсь, этот случай заставит вас наконец задуматься о заведомо ложных показаниях, фальшивых свидетельствах, подпольных абортариях и отказе в медицинской помощи несостоятельным пациенткам. Вы упомянули, что давали клятву Гиппократа. Текст присяги, под которой подписываются выпускники медицинских факультетов, широко известен. Даже я помню наизусть выдержки: «Принимая с глубокой благодарностью даруемое мне наукой звание врача, я даю обещание в течение всей моей жизни не помрачить честь сословия, в которое вступаю. Обещаю во всякое время помогать по лучшему моему разумению прибегающим к моей помощи страждущим…» ну и так далее. Вам не помешало бы освежить в памяти текст данной вами присяги, Константин Конрадович! Особенно в части, касающейся помощи страждущим и чести сословия…

Когда доктор наконец ушел, оставив на столе стопку мелко исписанных листов, я заметила, что Маруся так и стоит с револьвером в руке, а по ее лицу медленно текут слезы.

— Леля, Леля, значит, бабушку все-таки убили! Ужас, ужас!

Она положила револьвер на стол рядом с показаниями доктора Шёненберга, а сама опустилась на пол, держась за резную ножку стола, по-детски вытирая слезы ладошкой.

— Бедная бабушка! — Единственный глаз Михаила был тоже на мокром месте. — Она была такой славной.

Встав на колени возле Маруси, Михаил обнял ее, и они стали всхлипывать вместе.

Я взглянула на Андрея. Он стоял, прикрыв лицо клетчатым платком, из-под которого доносились невнятные слова о дорогой крестной. В конце концов он тоже присоединился к сидящим на полу, и они втроем составили довольно живописную группу плачущих, в своем роде аллегорию скорби.

Я почувствовала, что и у меня запершило в горле и в носу и слезы вот-вот брызнут из глаз неудержимым потоком, но я все же взяла себя в руки и, оставив скорбящих в тесном родственном кругу, вышла из комнаты.

— Шура, пожалуйста, четыре рюмки…

— Коньяка?

— Валерьянки! Одну мне, остальные — господам в спальню. А впрочем, и коньяка тоже!

— Четыре рюмки?

— Графин! И побольше!

Глава 16

Попытка покарать преступников как лучший способ почтить память жертвы. — Дело для Михаила. — Монументальное полотно «Голгофа». — Колоритная трагическая внешность, подходящая для разбойника. — «Подслушивать некрасиво!» — «Подмазка» слуг закона как гарантия их беспристрастности.

Несмотря на всю горечь от того, что наши подозрения полностью подтвердились, у меня все же было и чувство некоторого удовлетворения от хорошо проведенной сложной операции.

Обед проходил в молчании. Вся компания, с припухшими глазами и мрачными лицами, вяло, без аппетита заглядывала в тарелки, оставляя еду в них почти нетронутой.

Я решила вернуть мысли присутствующих в нужное русло.

— Господа, я сочувствую вашему горю, но мы отдали дань скорби, давайте займемся практическими делами.

— Леля, ты не представляешь, как мне жаль бабушку! Бедная, бедная! — Кажется, Маруся готова была снова зарыдать.

— Я полагаю, лучшим способом почтить ее память будет наша попытка покарать преступников. И мы сделаем все возможное, чтобы эта попытка увенчалась успехом! Нам удалось собрать кое-какие сведения, заинтересующие полицию и судебные власти.

С этим все были согласны.

— Через пару-тройку дней мы сможем передать документы, подтверждающие факты преступлений, представителям власти. Но для начала хотелось бы уточнить еще кое-какие мелочи.

— Что ты имеешь в виду?

— Во-первых, какова роль адвоката, о котором упомянул доктор? Во-вторых, что за дама вела переговоры с Шёненбергом от лица лже-Хорватова? И в-третьих, замешан ли в этой грязной истории Варсонофий Десницын? Маруся знает, я не люблю этого юношу и не одобряю его траурную поэзию, но это еще не повод, чтобы обвинить его в причастности к убийствам. Если мы натравим на него сыскное отделение, Варсонофию в любом случае не удастся избежать суда. Значит, либо мы должны быть уверены, что он — тоже преступник, либо должны оставить его в стороне и не вмешивать в наши дела.

— Но ведь кто-то же испортил тормоза машины в Слепухине? Кто же, если не Соня, который постоянно крутился там возле Машеньки? — Андрей был уверен в виновности Сони, но боюсь, в его убеждениях большую роль играла ревность.

Остальные колебались, соглашаясь признать виновность поэта только при наличии неоспоримых улик.

— Господа! У меня созрел следующий план, — как всегда, инициативу мне пришлось брать в собственные руки. — Миша, вы ведь не очень довольны номерами «Столица», в которых остановились? Еще бы, дыра жуткая… А что, если вам переехать в «Дон» на Смоленском рынке, поселиться по соседству с Десницыным и попытаться разобраться, какие же отношения связывают его с преступным братцем и замешан ли он в делишках самозванца?

Михаил почему-то быстро взглянул на Андрея.

— Видите ли, Елена Сергеевна, мы с Мишей уже договорились, что он переедет ко мне. Я не могу оставить внука своей любимой крестной в каком-то клоповнике. И кроме того, Михаил окажет мне большую помощь в работе. Я задумал монументальное полотно «Голгофа» на евангельский сюжет. Пока писал эскизы к фреске «Распятие с предстоящими», у меня родился замысел картины на аналогичную тему, но только это будет полностью светская живопись, далекая от канонических требований. И тут очень важное значение приобретает образ разбойника, распятого вместе с Христом.

— Вы имеете в виду Варавву?

— Нет, дорогая Елена Сергеевна, Варавву-то как раз и не распяли, он был помилован. Распяли двух других разбойников, одного по правую, другого по левую сторону от Иисуса. Один из них насмехался над Христом, а другой — уверовал в Него и сказал: «Помяни меня, Господи, когда приидеши во Царствие Твое!» А Христос ответил: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со мною в раю!» Из всех евангелистов только Лука уделил внимание этому событию, ни Матфею, ни Марку, ни Иоанну беседа разбойника с Христом не показалась существенной. А меня этот евангельский эпизод всегда волновал. Он глубоко символичен. Представьте себе картину на этот сюжет. Если бы можно было взглянуть на Лобное место сбоку, на переднем плане находилась бы фигура раскаявшегося разбойника, а за ним и над ним парил бы светлый образ Христа, и уже вдали темный силуэт злодея, умершего без просветления. Вы понимаете, что образ первого распятого очень важен для моего замысла? У Миши такая колоритная, такая трагическая внешность, он будет идеальным натурщиком для фигуры страдающего, гибнущего в мучениях разбойника, в последний миг обратившегося к Христу. Михаил уже обещал мне попозировать…

— Андрей, у вас очень интересный замысел, и я нисколько не сомневаюсь, что образ распятого Миши сделает ваше полотно настоящим шедевром, но, голубчик, из-за неправедно отнятого у вас наследства приходится отвлекаться на неприятные житейские дела. А главное, помимо меркантильных наследственных расчетов, я хочу напомнить о большом количестве жертв и большом потенциале убийцы. Воистину, «и ад следовал за ним». Пока только мы с вами можем спасти тех людей, до которых еще не дотянулся Нафанаил. Должны ли мы стоять в стороне в белых одеждах? И Мишина помощь тут незаменима. Ведь, кроме Михаила, долго жившего в Лондоне, никто из нас не знает в совершенстве английского языка. Только он, подслушав разговоры Фани и Сони, сможет понять, о чем идет речь, — ведь братья имеют обыкновение беседовать друг с другом по-английски.

— Во-первых, подслушивать некрасиво, а во-вторых, братья Десницыны могут Мишу узнать. — О некрасивых поступках заговорила, конечно же, Маруся.

— Маруся, убивать людей направо-налево еще более некрасиво, чем подслушивать! Я уже сбилась со счета, сколько жертв и покушений на счету этой компании. Сегодня выяснилось, что еще и доктора Шёненберга чуть-чуть не убили, а его кухарку отправили-таки на тот свет. Господа, пора положить конец этой пляске смерти! Даже если и не все наши поступки будут этичными, цель оправдывает средства, как говорится! А по поводу опознания Миши — как я поняла, семейство Десницыных полагало, что мальчик Хорватовых скончался от какой-то тяжелой болезни, и именно поэтому мамаша Десни и предоставила Хорватовым своего старшенького на замену. Возможно, они даже не знали, что у Миши была черная оспа. Теперь, по прошествии стольких лет, некий мужчина со следами перенесенной оспы поселится рядом с Соней Десницыным в небогатых номерах и будет стараться не слишком мозолить глаза нашим братцам — почему они вдруг должны опознать в нем давно умершего приятеля своих детских игр? Нафанаил, как известно, навещает брата в «Доне», и встречи эти будут продолжаться, тем более что теперь еще и матушка прибыла из Британии. Нужно за ними там последить! Нас ждет немало открытий, поверьте. И в конце концов, речь идет всего лишь о нескольких днях, пока все встанет по своим местам и мы сможем передать самозванца с компанией в руки полиции. А пока… Я, конечно, не вправе вмешиваться в таинство ваших творческих замыслов, Андрей, но, может быть, вы сделаете несколько этюдов Мишиного лица, так, между делом, а всерьез позировать он вам будет немного позже, когда лже-Мишель окажется в арестном доме.

— Но он ведь тоже, почуяв опасность, захочет, как и Шёненберг, «подмазать» полицейских, и они не заметят очевидных фактов, — осторожно предположил Михаил.

— Что ж, и я пока в состоянии «подмазать» полицейских. Такая равномерная двусторонняя «подмазка» дает возможность надеяться на определенную беспристрастность.

— Я со своей стороны готов принять участие в расходах, — подал голос Щербинин. — Я небогат, но на «подмазку» служителей закона деньги найду, раз только таким путем мы сможем добиться справедливости!

— Что ж, господа, теперь давайте обсудим вопрос с адвокатом лже-Мишеля, — мне, как всегда, пришлось вернуть разговор в нужное русло. — Помните, какую идею подбросил нам доктор? Может быть, адвокат и вправду вдохновитель всех преступных деяний? Как бы узнать, услугами какого присяжного поверенного пользовался Мишель-Нафанаил? В Москве столько адвокатов…

— Я знаю! Правда, я случайно знаю, — откликнулась Маруся.

— Откуда?

— Ну я же несколько лет принимала этого Нафанаила за собственного кузена. Разве странно, что я могу быть в курсе некоторых семейных дел? Фамилия адвоката — Чеплаков. Георгий Карпович Чеплаков, присяжный поверенный. Где он живет, не помню, но за имя ручаюсь!

— Что ж, адрес установить несложно. Шура, дружок, принеси мне из кабинета адресную книгу «Вся Москва» за этот год.

Через пять минут у нас был адрес конторы и дома адвоката Чеплакова. Жил он в Большом Знаменском переулке, а практиковал на Никитской.

Глава 17

Никчемность планов, рожденных разгоряченной фантазией. — «Господа, не будем играть в благородных разбойников!» — Чушь в конверте. — Сведения из Большого Знаменского переулка. — Лучше на всякий случай изменить внешность. — Два сундука из кладовки. — Наше преображение. — Все-таки двадцатый век на дворе!

Воодушевленные успехом, достигнутым при получении показаний доктора Шёненберга, Андрей и Михаил стали уговаривать меня всем вместе ворваться к адвокату с оружием и заставить его говорить правду.

Мне пришлось долго, стараясь быть по возможности убедительной, объяснять опасность, бесполезность и никчемность подобного плана, рожденного разгоряченной фантазией.

— Господа, возгордясь нашими достижениями, вы совершенно потеряли голову и пытаетесь совершать подвиги, не доступные никому из нас ни по врожденным способностям, ни по жизненному опыту. Не будем играть в благородных разбойников! Позвольте напомнить вам, что Дубровский, а тем более Робин Гуд жили в другие исторические эпохи, а в наши дни подобные приключения кончаются в полицейском участке. Любая военная операция, каковой, несомненно, является для нас приватный допрос адвоката Чеплакова, требует серьезной подготовки и детальной проработки. Буря и натиск должны применяться только в крайнем случае!

В результате был принят мой скромный вариант операции «Адвокат». Я написала Чеплакову записку неопределенного содержания с неразборчивой подписью и отправила с ней Шуру в Большой Знаменский переулок.

Она должна сказать прислуге адвоката, что принесла письмо от дамы, которое велено передать хозяину лично в руки. По моим расчетам, Чеплаков еще часа два просидит в своей конторе, так что Шуре с запиской предложат подождать. Она использует это время для того, чтобы подружиться с горничной или лакеем Чеплакова и выведать какие-нибудь полезные сведения из жизни господина присяжного поверенного.

Потом, так и не дождавшись хозяина, скажет, что больше не может задерживаться, и удалится вместе с запиской. Если же, паче чаяния, ей все-таки придется с ним столкнуться, пусть отдаст записку Чеплакову и уйдет. То-то адвокат поломает голову, от кого принесли эту чушь в конверте!

Я обильно надушила листок почтовой бумаги самыми пронзительными и ядовитыми духами, какие только смогла найти на своем туалетном столике, и набросала несколько слов, обратившись к адвокату: «Мой сладкий котик!» (Терпеть не могу обращение «сладкий» в интимной переписке, некоторые из моих былых поклонников лишились всех шансов на благосклонность с моей стороны только потому, что злоупотребляли подобными эпитетами.)

Запечатав свое мерзкое послание в голубой конверт без адреса, украшенный двумя целующимися голубками, я выдала Шуре на извозчика и отправила ее в Большой Знаменский.

В ожидании сведений из логова адвоката мы решили не расходиться и сели играть по маленькой в вист. Ставки были по копейке, так, только чтобы снять игрой нервное напряжение.

Надо сказать, что мы с Марусей быстро оставили господ Щербинина и Хорватова без единого медяка. Я всегда была уверена, что женщинам гораздо проще сконцентрировать на чем-то внимание, особенно в карточной игре, где промахи фортуны легко исправляются ловкостью рук…

Шура вернулась часа через два. Сведения, добытые ею в Большом Знаменском, оказались весьма интересными.

Супруга адвоката Чеплакова пребывает на курорте, горничная уехала вместе с ней, повару предоставлен отпуск, так как хозяйство ведется по-холостяцки, Чеплаков дома не обедает и не ужинает. За домом присматривает молодой лакей, которому очень понравилось намерение Шуры с ним подружиться. Письмо от некоей дамы было встречено как обыденная вещь, видимо, господин Чеплаков в отсутствие супруги пустился во все тяжкие. Правда, к себе никаких дам адвокат не приводит, но сам возвращается домой очень поздно, подшофе, пахнущий дамскими духами и испачканный помадой.

Ну что ж, раз противник находится в таком деморализованном состоянии, надо попробовать нанести ему визит… Но лучше на всякий случай изменить внешность — если беседа с адвокатом примет угрожающий оборот, можно будет скрыться бегством, замести следы и сделать вид, что мы совсем здесь ни при чем…

Я не люблю полицейские участки, хотя при небольшой «подмазке» пристава такой пустяк, как незаконное вторжение в частные владения, конечно же, можно будет замять. Однако, как говорится, не буди лихо, пока оно тихо. Лучше подстраховаться…

После короткого, но бурного обсуждения было решено, что мы вчетвером станем изображать компанию подгулявших купчиков с дамами легкого поведения. Если наша экспедиция потерпит неудачу, возможные свидетели будут утверждать, что по Большому Знаменскому переулку катались пьяные купцы с девками, а лица в вечерних сумерках рассмотреть не удалось…

Я приказала извлечь из кладовки два сундука, с которых Шура тщательно обтерла пыль. В одном лежали мои старые маскарадные наряды, из которых легко будет сконструировать пару платьев для проституток. А во втором сундуке хранились театральные костюмы моего третьего мужа, господина Ростовцева, сценический псевдоним — Некручина-Ростовский.

Надо признать, покойный Некручина обладал идеальной фигурой, весьма выигрышно смотревшейся на сцене. Да, красавец мужчина, на театральное амплуа первого любовника он претендовал не без оснований… Но его сценические наряды оказались впору как нашему Микуле Селяниновичу, так и несчастному Михаилу. Проклятая оспа изуродовала только его лицо, а стать осталась при нем.

Андрею легко удалось перевоплотиться в купца — красная кумачовая рубаха, поддевка, картуз с лакированным козырьком (костюм Кудряша из «Грозы» Островского) полностью преобразили нашего богатыря. Даже его светлая артистическая бородка и длинноватые волосы оказались кстати. Сапоги у Андрея в хозяйстве имелись — он выезжал в них на этюды в деревню.

С Михаилом дело обстояло сложнее — его лицо было настолько характерным, что требовалась серьезная маскировка, дабы это не бросалось в глаза. Мы помудрили так и этак, и тут мне в голову пришла мысль нарядить Михаила черкесом — кавказский наряд подарил Некручине-Ростовскому какой-то грузинский князь во время гастролей театра в Тифлисе.

Черкеска с газырями смотрелась на Михаиле великолепно, но главное — костюм черкеса давал возможность спрятать лицо. Мертвый глаз был завязан красным платком, прикрывшим заодно и половину щеки — ведь не было ничего неестественного, что горячий кавказец, привыкший чуть что хвататься за кинжал, потерял глаз в какой-нибудь стычке… Нижнюю часть лица закрыла накладная борода, рот спрятался под черными усами, мохнатая папаха, надвинутая до бровей, довершила образ. Даже рваный нос органично смотрелся на лице свирепого и дикого абрека.

Мы с Марусей легко подобрали себе подходящие детали туалета — я выбрала платье с пышной красной юбкой в воланах (костюм испанки, сохранившийся от какого-то давнего масленичного маскарада), Марусе приглянулась юбка от костюма цветочницы, усеянная большими маками (лет пять назад я блистала в ней на сцене любительского дачного театра в водевиле «Цветочная клумба»).

Бусы, полушалки, взятые напрокат у моей кухарки, и шелковые банты должны были дополнить наши наряды. Еще мы с Марусей собирались наложить на лица толстый слой грима, нарумянить щеки, насурьмить брови, подвести губы в виде красных сердечек — в общем, добиться полного сходства с продажными женщинами.

Но оставалась одна деталь — не могли же мы в подобном виде выйти из моей квартиры на лестницу и пройтись по Арбату, рискуя встретить знакомых и соседей!

Хоть я и не слишком дорожу молвой и полагаю, что ничто так не способствует популярности, как сомнительный слушок, но допустить зарождения сплетни, что мы с Марусей подрабатываем на панели, я все же не рискнула — трудно окончательно сбросить ярмо условностей.

Андрей предложил нам отправиться в его мастерскую и там принять соответствующий вид.

— А вы не боитесь, что соседи заметят, какая странная компания вышла из вашего дома — две проститутки, пьяный купец, черкес?

— У меня бывает множество самой разнообразной публики. Все решат, что это очередные натурщики, позировавшие для новой картины. К тому же я собираюсь одолжить у приятеля с Плющихи экипаж — не брать же извозчика для нашего маскарада. А в автомобиле мы будем смотреться совсем уж дико.

— Вы правы. Что ж, не будем терять времени. Шура, принеси, пожалуйста, кофр и уложи все эти наряды. И поедем с нами, голубчик! Поможешь нам там переодеться.

Выходя из квартиры, мы столкнулись с Женей Дроздовой, вернувшейся из конторы нотариуса.

— Женя, прости, я не успею все тебе рассказать, — второпях произнесла Маруся. — Мы сейчас отправимся к адвокату Мишеля в Большой Знаменский, только сначала заедем к господину Щербинину и переоденемся ради маскировки.

Женя смотрела на нас удивленно, похоже, ничего не поняла. Или слишком устала от тяжелой работы, которую мы так эгоистично на нее нагрузили.

— Ладно, потом, обо всем потом! Как твои дела?

— Я закончила разборку бумаг нотариуса, но завещания так и не нашла!

— Жаль. Но теперь это уже не так страшно. У нас необыкновенные новости! Ты же ничего не знаешь, а за последние дни было столько событий! Отдыхай, Женечка, завтра обо всем поговорим!

В доме Андрея с помощью верной Шуры мы с Марусей превратились в двух вполне достоверных жриц любви. Надо сказать, мужчины не только выразили восхищение плодами наших усилий, но и стали украдкой бросать на нас быстрые оценивающие взгляды, которых я прежде не замечала. Неужели мы переусердствовали и слишком убедительно вошли в образ, разбудив в их мужском естестве какие-то темные порывы?

Пока мы гримировали Мишу под абрека, Андрей сходил на Плющиху и вернулся в хорошей рессорной коляске, запряженной парой гнедых лошадок. Натянуть косоворотку и картуз было уже делом двух-трех минут.

— Миша, вам доводилось править лошадьми? — спросил Андрей. — Вам, как кавказцу, лучше дать вожжи в руки…

— Я давно не ездил, Но думаю, справлюсь.

Мы спустились во двор к коляске. Впряженные в нее лошади были настоящими красавицами. Я подошла к ним и погладила правую кобылку по лоснящейся темно-рыжей шее, на которую волной ложилась черная грива. Жаль, что я не догадалась взять с собой кусок черного хлеба с солью — угостить лошадей. Но не возвращаться же, плохая примета.

Я люблю лошадей. Мне всегда хотелось иметь собственный выезд, а кроме того, еще и верховую лошадку. Но держать лошадей легко тем, кто живет в сельской усадьбе или хотя бы в особняке с просторным двором. А для жителей многоквартирных домов собственные лошади — большая обуза. В маленьком дворе моего дома не предусмотрены ни конюшни, ни каретные сараи, негде держать сено и овес, негде пасти животных… Да и кучеру, которого пришлось бы нанять, нужно подыскивать помещение, не может же он жить в квартире, населенной одними женщинами, — он всех стеснял бы… Я поэтому и не держу мужскую прислугу, чтобы всем в моем доме было комфортно.

Может быть, мне стоило бы переехать в особняк с просторным зеленым двором где-нибудь на полудеревенской Плющихе, завести лошадей, корову, домашнюю птицу, самой возиться с цветами на клумбе…

Но я так люблю современный европейский комфорт — водопровод с горячей водой, большую ванну, электрический свет. Скоро я установлю у себя еще одну модную новинку — телефонный аппарат, связаться по которому можно не только с Петербургом или Берлином, но, говорят, даже и с Америкой. Все-таки двадцатый век на дворе!

Глава 18

Колоритная компания в рессорной коляске. — «Стаканчики граненые упали со стола». — «Там, кажется, покойник…» — Иногда можно и мужчину пропустить вперед. — Одноглазый джигит в черкеске. — «У меня для вас плохие новости!» — Любители дамского общества. — Жаль, что я сегодня без револьвера. — «Простите, я беспокоился…»

Пора было ехать. Подсаживая нас в экипаж, дикий абрек взял меня под руку и сжал локоть чуть-чуть сильнее, чем следовало.

Колоритная компания в рессорной коляске, представлявшая собой одноглазого джигита на козлах и развалившегося на сиденье провинциального купчика, обнимавшего двух размалеванных девиц, двинулась по Новоконюшенному переулку.

Выехав к Зубовской площади, мы пересекли бульвары, оставив по правую руку дом Вагнера со знаменитой аптекой, и покатили по Пречистенке к храму Христа Спасителя.

За Пречистенскими воротами коляска свернула налево за угол, в первый же переулок, длинный, тихий и безлюдный. Мы с Марусей, прижавшись с двух сторон к кумачовой рубахе Андрея, заголосили:

Стаканчики граненые упали со стола,

Упали и разбилися. Разбилась жизнь моя!

Стаканчиков граненых теперь я не найду.

А про свою кручину кому я расскажу?

Вот входит в залу барин, закручены усы,

Так чинно-благородно он смотрит на часы.

Смотри, смотри, мерзавец, смотри, который час!

Быть может, ты красавицу в последний видишь раз…

Знакомство с произведениями городского фольклора, который многим кажется вульгарным, иногда бывает чрезвычайно полезным. Во всяком случае, в моем представлении веселящиеся жрицы любви должны были петь что-то подобное — «и прямо со стаканом — с балкона головой, и буду белой пеною лежать на мостовой…», ведь в веселье этих женщин есть что-то надрывно-истеричное, и мы с Марусей исполняли свои роли вполне убедительно.

Не успев завершить трагическую балладу о самоубийстве на почве несчастной любви, мы подъехали к воротам обширного владения, в глубине которого стоял увитый на европейский манер плющом двухэтажный кирпичный дом.

Посовещавшись, кто останется в экипаже, мы решили, что Мише надо сидеть на козлах, чтобы, в случае необходимости, можно было быстро погнать экипаж. Купчик с двумя девицами направился к дому адвоката. Два окна в доме были освещены.

— Судя по мусору на крыльце и оборванной с петель занавеске, криво висящей в окне, хозяйка дома сейчас далеко. Сидит себе в шезлонге у моря, любуется южной луной и рассказывает какому-нибудь сочувствующему господину, что никто и никогда не мог понять ее нежного сердца и тонкой, ранимой души, а черствый и равнодушный муж позволяет себе зевать в ее присутствии до вывиха челюстей, — предположил Андрей.

Ни на звонок, ни на стук дверь никто не открыл. Непонятно, где был тот общительный лакей, с которым познакомилась Шура, но хозяин, судя по свету в окне, похожем на окно спальни, ночевал дома.

Вероятно, спал тяжелым сном после развлечений, которыми пытался смягчить горечь своего одиночества…

— Леля, помнишь, у Конан Дойля в какой-то истории, кажется, в «Собаке Баскервилей», девица спускается из окна по плющу?

- Что ты хочешь этим сказать?

Маруся подергала плети плюща, испытывая его на прочность.

— А что, если попробовать не спуститься, а подняться? Окно не так уж высоко.

— Ты с ума сошла! Плющ может оборваться.

— Ничего, Андрей меня подстрахует. Правда, Андрюша? Ты ведь не дашь мне разбиться?

Щербинин подсадил Марусю повыше, и она ловко подтянулась по плющу к окну.

— Ну что там, что? — нетерпеливо спросил Андрей.

Маруся, вглядевшись в окно, ахнула и разжала руки. К счастью, Щербинин успел подхватить ее на руки, и они вместе упали в траву под окном. Кажется, никто не пострадал, но возились, вставая с земли, они подозрительно долго.

У меня зашевелилось нехорошее предчувствие. Неужели мы опять опоздали?

— Маруся, что там было?

— Кажется, покойник. Там лежал какой-то мужчина в залитой кровью одежде. Похоже, мертвый. Я не знаю, я так испугалась…

— Господа, бегом к экипажу! Уезжаем!

Усевшись в коляску, которую Михаил с кавказским гиканьем погнал в сторону Знаменки, мы стали тихонько совещаться, что делать. Вдруг несчастный адвокат не убит, а только ранен, а мы даже не попытались оказать ему помощь!

С другой стороны, для полиции мы в наших нелепых маскарадных костюмах будем самыми первыми подозреваемыми, и никто не разубедит стражей порядка, что мы хотели всего лишь побеседовать с жертвой. Впрочем, в каких бы костюмах мы там ни оказались, результат был бы тот же.

Значит, остается порадоваться, что мы проявили такую предусмотрительность и явились в Большой Знаменский в чужом облике. А может быть, напротив, это будет свидетельствовать о наших дурных намерениях…

— Леля, ты все-таки очень умная! — прошептала Маруся.

— У меня как раз появились основания усомниться в этом, — ответила я. — Очень жаль, что мне в голову пришла эта дикая, дурного тона выдумка! Но что толку причитать? Давайте действовать! Господа, нужно как-то известить полицию о новом убийстве. Они привезут с собой врача и, может быть, успеют спасти несчастного! У кого есть бумага и карандаш? — Я придумала очередной план действий.

Маруся и Михаил с отчаянием заявили, что у них бумаги нет. К счастью, Андрей, уезжая из дома, машинально сунул в карман карандаш и блокнот, в котором постоянно делал беглые эскизы. Он вырвал лист и предложил мне, но я попросила другой, из середины блокнота — на первом чистом листке могли отпечататься следы рисунков или записей с предыдущих страничек. Для полиции это будет лишней зацепкой. Я недаром люблю почитывать детективы — элементарные знания по криминалистике они поставляют потенциальным преступникам в избытке.

Попросив остановить экипаж под фонарем, я кривыми печатными буквами накалякала, что в Большом Знаменском в таком-то доме произошло убийство.

Далее следовало подойти к зданию полицейского участка (хорошо бы в этот момент никакого постового, городового, или как там называют охрану, возле дверей участка не было, надеюсь, все полицейские уже спят!), всунуть в дверь записку, громко постучать и убежать, прежде чем доблестные стражи порядка откроют дверь.

Так мы известим полицию о происшествии в Большом Знаменском, но сумеем увернуться от дачи показаний и возможных подозрений в наш адрес. Мне не хотелось бы превратиться в лакомый кусочек для полицейского дознавателя.

Я собралась было идти к участку сама, но Михаил мне не позволил. Что ж, я не всегда борюсь за свое право везде быть первой, иногда можно и мужчину пропустить вперед. Настоящая феминистка должна быть чужда ортодоксальности.

Одноглазый джигит в черкеске с газырями не успел приблизиться к двери полиции, как она распахнулась и на крыльцо высыпало несколько служивых в полицейских мундирах.

— Бегом, щучьи дети, растудыть твою, — распоряжался начальственным тоном старший, наверное, пристав. — Герасименко, Стопарев — в Знаменский, проверьте, что там! Если правда убийство — известить, оцепить, врача, сообщить в сыскное и так далее, как положено. Бегом, растудыть!

— Вах, дорогой, зачэм так кричишь? — поинтересовался джигит.

— Затем, что сообщение об убийстве получили! А ты чего тут, генацвале, под ногами путаешься? Чего не в указанные часы по улицам шатаешься? Надо бы тебе разъяснить, да недосуг теперь. Иди домой спать, чума одноглазая, а то живо ночевку на съезжей устрою!

Вернувшись к экипажу, Михаил трагически произнес:

— У меня для вас плохие новости!

— Господи, да что за день сегодня! Миша, я ненавижу, когда начинают с этой ритуальной фразы! Говорите, что там?

— Кто-то уже сообщил в полицию об убийстве! Если бы мы задержались в Знаменском еще на пару минут, нас бы арестовали возле тела. Вероятно, кто-то загадочный этого и хотел, но все похоже на мистику. За нами ведь никто не следил!

Вскочив на козлы, Миша стегнул лошадок, и они затрусили к Арбатским воротам. Мы все молчали, глубоко задумавшись.

На Арбатской площади я предложила нашей компании разделиться, чтобы перестать привлекать к себе внимание. Андрей, сняв картуз и купеческую поддевку (от кумачовой рубашки пока некуда было деться, но ведь у богемы свои причуды, не так ли?), окольными путями отправится на Плющиху и вернет хозяевам экипаж, мы с Марусей по Арбату пойдем домой, тут рукой подать, а Миша в папахе и газырях тихими переулками проберется на Смоленский бульвар и далее к домику Щербинина, где пока и укроется. А завтра мы все соберемся у меня и обсудим дальнейшие планы.

— Но, Елена Сергеевна, вам с Марусей придется вернуться домой на Арбат в таких фривольных нарядах. Вы ведь именно этого и боялись, — осторожно заметил Андрей.

— Ничего, уже поздно, нас вряд ли кто-то заметит из знакомых и соседей, все спят. Мы накинем полушалки на головы и тихонечко, по стеночкам дойдем до дома. Иногда бывает полезно держаться в тени. Швейцару объясним, что были на костюмированном вечере. Давайте скорее закончим эту затянувшуюся дискуссию, пока мы не привлекли внимание городового. Прощайте, господа!

Прикрыв платками наши нелепые прически со множеством бантиков и размалеванные лица, мы с подругой засеменили к дому. За нашими спинами застучали копыта лошадей — Андрей, пересев на место возницы, тронул экипаж, направившись почему-то на Поварскую. Видимо, решил выехать на Кудринскую, а оттуда уже через Новинский бульвар и Смоленский рынок пробраться на Плющиху. Эх, на всякий случай не стоило бы кататься мимо дома лже-Мишеля, береженого Бог бережет.

Арбат был почти пустым, наши шаги по плитам тротуара гулко отдавались в тишине, потом их повторяло эхо, и казалось, что за нами кто-то идет. Я несколько раз оборачивалась, но никого не было видно.

Нам оставался до дома всего какой-то квартал, когда из-за угла вывернулась компания подвыпивших парней.

— Ух ты, какие цыпочки тут по ночам гуляют, — развязно заявил один из них, загораживая мне дорогу. — Вот чего нам не хватало! Чур, моя — та, что справа.

Другой парень уже схватил за руку Марусю. Так-таки и не обошлось без приключений! Жаль, что я сегодня без револьвера, пугание огнестрельным оружием положительно действует на нравственные устои ночных гуляк. Придется снять с ноги туфельку и приложиться каблуком к глазу любителя дамского общества. Обычно я не одобряю применение грубой силы по отношению к слаборазвитым субъектам мужского пола, но что еще прикажете делать, чтобы освободиться от их непрошеных восьмипудовых объятий?

Неожиданно за нашей спиной от стены отделилась громадная черная тень, коршуном метнувшаяся на наших самозваных ухажеров. Мелькнула мохнатая папаха, блеснули в свете фонаря серебряные газыри. Миша, Мишенька Хорватов, появившийся так кстати, схватил двух самых активных уличных приставал за шиворот и приподнял над землей.

— Черкес! Тикай, братва, черкес!

После этого истерического вопля из всей веселой компании на улице остались только те двое, что барахтались в стальных руках Михаила. Остальные исчезли так быстро, словно провалились сквозь землю. Стукнув испуганных гуляк лбами друг о друга, наш мужественный защитник пустил несчастных парней вдогонку остальным.

— Миша? — Я нащупала на тротуаре свою туфельку и всунула в нее ногу. — Вы же должны были пробираться в сторону Смоленского бульвара по Сивцеву Вражку или по Левшинскому переулку! Почему вы здесь?

- Елена Сергеевна, простите, я беспокоился, сможете ли вы благополучно дойти до дома по такому позднему времени. Как только вы скроетесь в своем парадном, я сразу же начну пробираться к Смоленскому бульвару, раз уж вы просите…

— Спасибо, Миша! Обо мне давно уже не заботился никто, кроме меня самой. Оказывается, это очень приятно — быть объектом чьей-то заботы.

— Братец, когда ты разрубал лопаткой мои песочные куличики, я и представить себе не могла, сколько благородства проявится в тебе со временем!

Сделав кузену такой комплимент, Маруся потащила меня к дому. С Арбата нам следовало исчезнуть как можно быстрее…

К счастью, швейцар безмятежно дремал и даже не заметил, как мы осторожно проскользнули мимо него в дом. Лентяю следовало бы дать нагоняй за такое несение службы, но сегодня его сонливость оказалась очень кстати.

Глава 19

Приключение становится все менее и менее забавным. — Шоколад всегда улучшает настроение. — Одежда — личное дело каждой женщины. — «Я — дама практичная, но чрезмерной скупости не одобряю». — «Госпожа графиня желает сделать крупный заказ!» — Атлас ренессанс и алансонские кружева. — Фея, спустившаяся на московские улицы из своего зачарованного замка.

Несмотря на всю вчерашнюю усталость, проснулась я на рассвете и долго лежала в постели, думая о нашем приключении, которое становилось все менее и менее забавным.

Чувствуя себя совершенно разбитой (уже не в первый раз за последние дни) и решив выпить кофе, чтобы взбодриться, я выползла в столовую и обнаружила там Марусю.

— Знаешь, Леля, мне что-то не спится. Я все думаю, думаю — эта борьба за наследство чем дальше, тем ужаснее…

— Марусенька, давай отвлечемся от мрачных мыслей! Нам с тобой нужны положительные эмоции. Сейчас я приготовлю кофе на спиртовке, это несложно, а будить кухарку я пока не хочу. Выпьем кофе с конфетами, у меня в серванте для таких случаев припрятана коробка пралине — шоколад всегда улучшает настроение, жаль, что нельзя есть его много и часто. И давай с утра съездим на Кузнецкий Мост, прогуляемся по французским магазинам, может быть, купим себе каких-нибудь новых тряпок, они улучшают настроение еще сильнее, чем шоколад.

— Леля, кстати, я хотела попросить тебя — свози меня, пожалуйста, в модные лавки. Я решила обновить свой гардероб. Конечно, настоящая феминистка должна одеваться скромно и функционально, но ведь нигде не сказано, что она должна быть похожей на чучело. Мне так надоело ходить в кожаных Шоферских куртках и полумужских сюртучках! Когда ты одолжила мне свою белую кружевную ротонду, я поняла, что не могу больше жить так, как прежде. Даже то миленькое траурное платье, которое мы купили для похорон Вишнякова, помогло мне почувствовать себя другим человеком… Наверное, левое крыло нашей Лиги во главе с Адой Вишняковой меня осудит.

— Глупости! Прежде всего нужно научиться быть независимой от чужого мнения. Одежда — личное дело каждой женщины, и мы должны убедить общество в своем праве носить то, что нам хочется, что нам нравится и в чем нам удобно! Кожаную куртку — так кожаную куртку, дорогие кружева ручной работы — так кружева! И никто, ни радикалы, ни консерваторы, ни ревнители старых традиций не должны нам ничего диктовать!

— Ты замечательно говоришь! То, что прозвучало сейчас в виде тезисов, можно развить, дополнить историческими примерами и использовать для доклада на заседании Лиги. Мы так давно не занимались делами эмансипации!

— Ничего, эмансипация может немного подождать! А сейчас давай соберемся и отправимся на Кузнецкий. Позавтракаем где-нибудь в кондитерской и прогуляемся по магазинам… Пройдем по Кузнецкому, потом в Петровский Пассаж и к Мюру и Мерилизу — там все рядом.

— Леля, а ты мне поможешь что-нибудь выбрать? У тебя такой хороший вкус…

— Не подлизывайся, я все равно буду тебе давать советы в таких количествах, что сама будешь не рада!

— Вот и хорошо, я давно не заказывала себе ничего нового и не знаю, что сейчас в моде. Только, Леля, выбирай не слишком дорогие магазины. Деньги у меня есть, правда, не так уж и много, а ведь в Москве можно потратить на наряды астрономическую сумму…

— Ладно, в самые дорогие салоны мы с тобой не пойдем, но против дешевых вульгарных лавчонок я возражаю. Во всем следует придерживаться золотой середины. Я и сама дама практичная, как ты знаешь, но чрезмерной скупости не одобряю. Поскольку меня воспитывали в старых традициях, я никогда не откажусь от убеждения, что молодой девице из хорошего общества необходим гардероб на все случаи жизни, причем вещи должны подчеркивать достоинства этой девицы, а не выпячивать ее недостатки. Такими свойствами обладают не самые дешевые вещи… Итак, мы отправимся в те места, где тебя оденут alacarte и не сдерут с нас за это три шкуры, ограничившись всего одной, но ты пообещай мне не падать в обморок, когда модистка подаст счет: я половину расходов беру на себя.

— Ах, Леля, так я не могу! Ты ставишь меня в неловкое положение…

— Брось, пожалуйста, какие неловкости между своими людьми? Если уж я берусь кому-нибудь помогать, то обычно бываю последовательной в своих поступках. А сейчас хороший гардероб — это главное, что тебе нужно, после восстановления справедливости, конечно. Как я заметила, господин Щербинин смотрит на тебя весьма заинтересованным взглядом. Ему скорее всего не так уж важно, какого именно фасона твое платье, но это важно для тебя, чтобы ощущать себя настоящей красавицей, без всяких подделок…

— Леля, как ты хорошо меня понимаешь!

— Ну тогда собирайся, и поехали.

— Мы так и удерем из дома ни свет ни заря? Я вчера обещала Жене с утра рассказать обо всех новостях по нашему делу, а она еще не проснулась…

— Ничего, пусть как следует отдохнет, ей пришлось нелегко в последнее время… Вечером узнает обо всем вместе с другими членами нашего Клуба. Сегодня надо созвать всех. Но об этом потом. Сейчас у нас с тобой короткая передышка, и давай используем ее с толком. Все-таки вчера мы пережили сильное потрясение, и нам нужно привести в порядок нервы. А я давно пребываю в убеждении, что примерка модных платьев — лучшее успокоительное для молодых дам. Выпьем у Филиппова чаю с пирожками и на Кузнецкий. Вперед, Маруся, нас ждут приятные дела!

В магазинах Петровки и Кузнецкого Моста мы смогли наконец полностью отвлечься от мыслей о презренных авантюристах, убийцах и трупах, которыми была усеяна наша жизнь.

Сначала мы с подругой прошлись по большим магазинам, посмотрели выставленные в них модели дамской одежды — мне хотелось определить, что именно придется Марусе по вкусу, чтобы она комфортно чувствовала себя в своих новых нарядах. Потом я повела жаждущую преобразиться барышню в небольшую, малоприметную мастерскую, принадлежащую модистке-француженке, чьи услуги я всегда оценивала чрезвычайно высоко.

Маруся в своем скромном сюртучке и с простой прической выглядела немного нелепо среди роскошных модных вещей. Мадам Бертье радостно кинулась ко мне, как к постоянной и весьма состоятельной клиентке, но, узнав, что предстоит заняться молодой девушкой, стоявшей у витрины с тканями, вежливо подошла к Марусе, незаметно окидывая оценивающим взглядом сюртучок моей подруги. Даже сама любезность модистки по отношению к Марусе носила какой-то слегка высокомерный характер.

Что ж, если мадам Бертье решила, что богатая купеческая вдова привела к ней свою бедную родственницу, чтобы в виде благодеяния заказать бедняжке недорогое платьице, стоит модистку разубедить.

— Разрешите представить вам мою подругу — графиня Мария Антоновна Терская.

— Ах, ваше сиятельство, я так польщена, так польщена: — Мадам рассыпалась в любезностях совершенно иного качества. Судя по выражению ее лица, она клялась себе никогда больше не делать слишком поспешных выводов, исходя из покроя сюртучка клиентки.

— Госпожа графиня желает сделать крупный заказ (любезность мадам достигла такого градуса, что уже грозила выбросом пара). Графиня Мари прибыла из имения налегке, и теперь ей срочно нужны наряды на все случаи жизни. Прежде всего два-три милых домашних платья и два-три костюма для визитов… Бального платья на первый случай хватит и одного, это лучше заказывать к каждому конкретному празднеству специально и с учетом характера бала, а вот вечерних платьев сделайте несколько и еще парочку туалетов для малых приемов. Теперь не забыть бы деловые костюмы (графиня много сил отдает общественной деятельности), костюмы для спорта и загородных поездок (графиня придерживается прогрессивных взглядов на стиль жизни современной женщины). Особо прошу обратить внимание на костюм для автомобильной езды, графиня сама водит авто (мадам Бертье взглянула на Марусю с таким безумным восторгом, что я стала тревожиться за рассудок модистки — не слишком ли сильным потрясением для бедной женщины будет наш заказ), а также наряд для яхт-клуба. Из верхней одежды пока ограничимся летним кружевным пальто, темным регланом для дождливой погоды и парой жакетов. Причем жакеты должны быть без всяких ненужных излишеств, но безупречного кроя, то, что называется дорогая простота. Один из жакетов можно отделать мехом. Если у вас есть готовые модели, мы с удовольствием их посмотрим, а остальное будете доставлять ко мне на Арбат по мере изготовления, но только прошу вас, мадам, поспешить. В расходах особо не стесняйтесь, но, конечно, в пределах разумного, я хорошо знаю существующие расценки на ткани и работу.

Мадам Бертье вооружилась карандашом, и мы приступили к обсуждению деталей.

— Что касается вечернего платья, я помню, у вас была одна очень милая модель — платье на атласном чехле розовато-сиреневого цвета с широкими, вершков в шесть-семь, кружевными воланами. Кажется, его взяла младшая Сабашникова, я видела ее на балу в похожем. Сделайте что-либо в этом стиле, конечно, не копируя фасон и цвет. Но чтобы на шелке было много дорогого кружева, это очень нежно и трогательно смотрится.

— У вас изумительный вкус, мадам Ростовцева. Какую ткань предпочитает госпожа графиня — атлас а-ля рэн, атлас ренессанс, атлас мервей или, может быть, шелк дюшес?

Маруся растерянно посмотрела на меня. Думаю, даже когда ей прежде доводилось покупать дорогое платье, она меньше всего интересовалась сортом шелка, и теперь вопросы модистки ставили ее в тупик. Бедная девочка! Раньше выбором ткани занималась за нее бабушка, старая графиня, а оставшись без ее опеки, Маруся решила высокомерно презирать дамские штучки. Придется прийти ей на помощь…

— Мервей и дюшес слишком плотные, бальное платье должно быть воздушным. Давайте остановимся на атласе ренессанс.

— Какой вы желаете цвет? В этом сезоне самые модные тона — «зеленый Нил», «майская роза», «индийское небо» и «северная заря».

Девушки из салона размотали перед нами несколько штук тончайшего атласа, отливающего перламутровым блеском.

— А какое кружево вы предпочитаете? Брюггское, малинское, валансьен, венецианское, брюссельское?

— Я полагаю, для такого платья лучше всего подойдет алансон. Только, мадам Бертье, очень прошу вас, чтобы кружево было настоящее, а не имитация…

— Ах, госпожа Ростовцева, вы меня обижаете! Я бы еще предложила госпоже графине бальную накидку из белого кашемира на шелковом подбое, со скромной отделкой из лебяжьего пуха. Мы как раз только сегодня закончили над ней работу. И не откажите взглянуть на наши готовые платья. Девушки, Эмма, Ирма, извольте показать ее сиятельству лучшие модели!

Из представленных мадам платьев мы отобрали пять, сидевших на Марусе так, словно они на нее и были сшиты. Прекрасно подошел и деловой костюм — модный жакет с отворотами и большими пуговицами и укороченная прямая юбка, едва доходящая до щиколоток (смело, но не вызывающе!). Еще четыре платья нужно было немного подогнать по фигуре, остальные наряды мадам обещала сшить за неделю из выбранных нами тканей.

Ввиду срочности и важности заказа мадам Бертье собиралась запереть парадную дверь своего салона и усадить за работу весь персонал. Я уверена, что, когда через неделю в салоне появятся другие клиентки, имя и титул Маруси станут для мадам Бертье хорошей рекламой. Так и представляю себе, как, обслуживая очередную жаждущую преображения даму, мадам щебечет:

— Как, вам, дорогая мадемуазель, не нравятся буфы? Я не буду спорить о вкусах, но вот молодая графиня Терская (а она одевается в моем салоне) предпочитает именно такие рукава…

И доверчивая клиентка попросит модистку воспроизвести наряд аристократки, чтобы олицетворять собой хороший тон. Ну что ж, талантливая модистка имеет право на свои маленькие слабости и хитрости. Я, как борец за всевозможные права всех женщин, в том числе и модисток, признаю за ними и такое право.

Когда-то Оскар Уайльд позволил себе следующее замечание: «Первый долг женщины — угождать своей портнихе. В чем состоит ее второй долг, до сих пор не выяснено».

Если в первом утверждении есть рациональное зерно, то второе отдает самым беззастенчивым мужским шовинизмом, впрочем, что еще можно было ожидать от Уайльда? Не стоит излишне вдаваться в эту щекотливую тему…

Пока девушки из мастерской подгоняли отобранные нами наряды, в том числе и очень миленькое серо-голубое платье из гродетура со вставочкой из валансьенских кружев, мы с Марусей посетили еще шляпную мастерскую, обувные лавки, салон дамского белья и магазин кожевенных изделий, в котором выбрали несколько сумочек и три пары лайковых перчаток. В парфюмерном салоне у Мюра и Мерилиза, перенюхав все образчики новых духов, мы приобрели ParfumKechi парижской фирмы ParfumerieModerne.

Все купленные нами товары, за исключением широкополой светлой шляпы и летних туфелек, мы велели доставить на Арбат.

По возвращении в салон мадам Бертье Маруся переоделась в то миленькое шелковое платье с кружевом (я всегда была уверена, что валансьен ей очень к лицу), на голову она водрузила новую шляпу, а ноги всунула в только что купленные туфли. Мадам Бертье рассыпалась в таких изысканных французских комплиментах, что их даже невозможно точно перевести на русский язык.

Остальные готовые вещи и ту одежду, что Маруся сняла с себя, должен был отнести к нам домой разносчик. А мы с подругой отправились немного пройтись, чтобы она привыкла к своему новому облику.

На улице я специально перешла на другую сторону, чтобы издали как следует оценить Марусю в серо-голубых шелках. Красота увиденной мною картины превосходила все самые смелые ожидания.

Маруся шла по Кузнецкому Мосту, как фея, спустившаяся на московские улицы из своего зачарованного замка, а встречные мужчины… О, трудно описать, что с ними творилось! Они расступались перед Марусей, как Красное море перед Моисеем, а потом, онемевшие и остолбеневшие, долго смотрели ей вслед.

Да, кажется, я не прогадала с выбором модистки для подруги. Хотя, признаться откровенно, далеко не каждое милое платье вызывает у прохожих на Кузнецком то восхищение, на которое рассчитывает его обладательница. Красота платья должна соединяться с красотой дамы в единое гармоничное целое. Ведь в Марусиной внешности не изменилось ничего, кроме появления новой оболочки из серо-голубого гродетура, а каков эффект! Я буду не я, если наш художник не лишится дара речи при виде своей музы!

Пожалуй, мы спровоцируем расцвет творчества господина Щербинина, и потомки будут благодарны Марусе, мне и мадам Бертье за бесценные шедевры, на которые мы вдохновили творца.

Мы погуляли, пообедали в ресторане «Прага», куда две дамы могли спокойно зайти и без кавалеров, не вызывая осуждения, ввиду семейного и благопристойного характера этого заведения. Кухня в «Праге» была превосходной и недорогой — легкое меню, подходящее для парочки воздушных фей: бутылка французского вина, консоме риш, цыплята кокет Монте-Карло, перепелка с латуком и цветной капустой, на десерт — груши жуанвиль; по счету — 7 рублей 80 копеек. Пообедав, мы вернулись домой.

Вся передняя была завалена коробками и свертками с доставленными на дом покупками, а посыльные все прибывали и прибывали.

— Елена Сергеевна, голубушка, мы так волновались, — защебетала Шура. — Встали утром, а ни вас, ни Марии Антоновны нет! Мы туда, сюда, нету! И след простыл… Что думать прикажете? Ну а как разносчики из магазинов с коробками прибывать начали, так мы хоть бояться за вас перестали.

— Шурочка, мы сегодня очень устали, но эта усталость приятная, не то что вчера. Нам с Марией Антоновной нужно часок отдохнуть. А тебе вот деньги на извозчика, съезди к Неопалимой Купине, попроси господина Щербинина быть вечером у нас. Господин Хорватов-второй тоже должен быть там. И его зови. А потом пригласишь мадам Здравомыслову с сыновьями. И кухарку предупреди, что к вечеру будут гости. Женя дома?

— Да.

— Очень хорошо. Пусть никуда не уходит, а вечером присоединится к нам. У нас есть новости для всей нашей честной компании. Ну а сейчас мы с мадемуазель Мари будем отдыхать — мы просто валимся с ног.

Глава 20

Явление Маруси в новом платье. — «Господа, у меня для вас приятный сюрприз!» — Немая сцена. — «Это послужит последним штрихом в нашем частном расследовании». — Обморок. — Хотелось бы надеяться, что мы все делаем правильно.

Я задернула в своей спальне шторы и позволила себе немного подремать. Ей-Богу, как только мы перестанем бороться за наследство графини Терской, я всерьез подумаю о тихой, спокойной жизни без тревог и приключений. Кажется, мне стало не хватать именно этого.

К вечеру стали собираться гости. Первыми пришли, как и следовало ожидать, Щербинин и Михаил. Они тоже провели день с пользой — Андрей успел написать пару эскизов к «распятому разбойнику», а Миша несколько часов безропотно позировал, воображая, что обращается к Иисусу с последней мольбой.

Явление Маруси в новом платье (темный шелк, падающий свободными складками, на шее — скромная, но очень дорогая ниточка жемчуга) вызвало восторг. Андрей, кажется, только усилием воли удержался от того, чтобы не пасть ниц у ног своей богини.

Домашние вечеринки обычно предоставляют широкие возможности для демонстрации новых нарядов, но нам предстоял званый вечер иного толка — деловая встреча товарищей по борьбе, и я посоветовала господам не отвлекаться.

Пока вся наша компания не собралась в гостиной, Миша не выходил к обществу — его первое появление перед членами нашего Клуба должно было стать значительным и по-театральному эффектным событием. На этом настояла я, хотя кое-кто (не буду называть имен, некоторые красавицы легко попадают в цепкие лапы беса гордости) полагал, что это пустая суетность, и упрекал меня в пристрастии к вульгарной помпезности.

Итак, в креслах и на диванах гостиной разместились члены нашего Клуба — Маруся в жемчугах, Щербинин, ошалевший от ее красоты, бледная и какая-то замученная Женя, мадам Здравомыслова в дорогой блузе, загадочно изменившей выражение ее лица, Коля и Даня в новых форменных тужурках и я в скромном платье от мадам Бертье и с парочкой небольших, совсем неброских брильянтиков в ушах.

— Господа, у меня для вас приятный сюрприз. Я хочу представить вам человека, который по праву должен занять подобающее ему место в нашем обществе. — Я встала и откинула портьеру, закрывающую выход в соседнюю комнату. Из-за портьеры вышел Михаил. — Знакомьтесь, господа! Михаил Хорватов, настоящий Хорватов, двоюродный брат нашей Маруси. Прошу любить и жаловать!

Такую немую сцену, которую изобразили мои гости, за исключением, конечно, посвященных в суть моего сюрприза Маруси и Андрея, мне не доводилось видеть в лучших сценических постановках.

По и так бледному лицу Жени разлилась такая голубизна, словно ее умыли синькой, мадам Здравомыслова по-рыбьи хватала ртом воздух, а у Коли и Дани почти синхронно отвисли подбородки. Мыто все уже привыкли к характерным особенностям внешности Михаила, а на неподготовленного человека он, безусловно, производит сильное впечатление. Ну ничего, пусть гости приходят в себя, а я продолжу:

— Итак, господа, позвольте кратко изложить вам последние новости. Нашелся кузен Маруси, имеющий все права на свою долю наследства…

— А вы уверены, что… хм, молодой человек… ну вы понимаете… в смысле… хм… настоящий?

Не могу сказать, что мадам Здравомысловой удалось гладко выразиться, но в целом ее беспокойство можно признать обоснованным.

— Не сомневайтесь, дорогая Варвара Филипповна! Историю и причины замены одного юноши на другого, постороннего, мы вам потом подробнейшим образом представим. Итак, даже если нам и не удастся доказать, что завещание графини Терской поддельное, ее настоящий внук вступит в свои права и, учитывая желание покойной бабушки, выделит прочим родным и близким положенные им суммы… Но должна сказать, нам удалось добыть важные документы и свидетельские показания (они хранятся в моем тайном сейфе), которые могут уличить лжеМишеля в ряде преступлений, в том числе и убийстве старой графини…

— Как? Она была убита? — в один голос закричали те, для кого этот факт был новостью.

Я кратко поведала собравшимся о результатах беседы с доктором Шёненбергом. По лицу Варвары Филипповны катились капли пота, мальчики нервно шептались. Женя продолжала синеть, а ее искусанные губы покрылись каким-то серо-лиловым налетом. Удивительно впечатлительная девушка!

— Женя, вы хорошо себя чувствуете? Может быть, желаете воды или каких-нибудь капель, в моей аптечке богатый выбор лекарств, я распоряжусь…

— Нет-нет, благодарю вас, я просто слегка разволновалась, это пройдет…

— А мне, если можно, воды и капель, — попросила мадам Здравомыслова. — Я тоже разволновалась, и раз уж вы предложили… Валерьяночки, а можно и чего-нибудь посильнее.

В качестве более сильного средства я приказала подать графинчик коньяка. Мадам Здравомыслову вполне устроила подобная замена.

— Позвольте мне вернуться к интересующим всех нас событиям. Человек, известный нам как Михаил Хорватов, на самом деле оказался Нафанаилом Десницыным, братом хорошо известного в нашем узком кругу Варсонофия Десницына, поэта-декадента, чьи стихотворные вирши только разгоряченная фантазия самого автора позволяет считать поэзией.

Здравомыслова хлопнула еще одну рюмочку, а Женя молча вцепилась дрожащими пальцами в край стола, возле которого сидела.

— Поскольку у нас веские основания предполагать, что Нафанаил имеет очень жестокого и хладнокровного сообщника, необходимо усилить слежку за ним и за его братом. Они встречаются в номерах «Дон» у Смоленского рынка, где проживает Варсонофий. Причем имеют обыкновение беседовать между собой по-английски. Господин Хорватов выразил согласие переехать в «Дон» и, поселившись рядом с Варсонофием, последить за деятельностью братцев Десницыных, а также постараться понять, о чем идет речь в их приватных беседах. Я полагаю, это послужит последним штрихом в нашем частном расследовании, данные которого подлежат передаче в полицию для возбуждения уголовного дела…

Раздался грохот падающего стула и еще каких-то предметов обстановки. Женя в глубоком обмороке очутилась на полу. Мужчины, конечно же, растерялись (я всегда была уверена, что эти слабые создания ни на что не годны в любой сложной ситуации), мы с Варварой Филипповной кинулись к распростертому на полу телу несчастной девушки, пытаясь привести ее в чувство, а Маруся побежала за слугами, что было самым разумным, ибо вместе с Шурой и кухаркой в гостиной появились холодная вода, полотенце, нашатырь, уксус и свежий ветерок из открытой форточки.

— Бедная Женечка! Она так много работала в конторе Вишнякова, днем и ночью! Ей, конечно же, было там страшно, хоть она и храбрилась, но вот нервы не выдержали. Нужно врача! — заявила Маруся, гладившая очнувшуюся Женю по голове выше холодного компресса.

— Можно позвать господина Шёненберга, теперь он нам не откажет и даже почтет за честь оказать услугу, — предложила я.

— Нет! — вдруг истерически закричала Женя. — Нет! Умоляю, умоляю вас, только не Шёненберга, ради всего святого, только не Шёненберга!

— Ты с ума сошла, Леля! — укоризненно прошептала Маруся. — Этого соучастника убийства?

— Ну он, положим, не соучастник…

— У бедной девочки плохо с нервами, а ты предлагаешь отдать ее в руки доктора, покрывавшего убийц ее бывшей хозяйки. Врачей, что ли, в Москве мало?

Я признала Марусину правоту. Заседание нашего Клуба пришлось считать закрытым в связи с неожиданной болезнью Жени. Бедняжку уложили в постель и вызвали к ней совершенно постороннего врача, прописавшего микстуру, порошки и постельный режим с хорошим питанием дня на два, а после осторожные прогулки на свежем воздухе, фрукты и полное отсутствие всяких волнений.

Члены Клуба обойденных разошлись. Михаил и Андрей отправились в мастерскую художника, планируя посвятить еще один вечер работе над образом разбойника. Мадам Здравомыслова предложила нам свои услуги по уходу за больной и, получив вежливый отказ, раскланялась. Мальчики ушли с мамой.

На следующий день, с раннего утра, Михаил должен был вселиться в «Дон». Надеюсь, его отчет о наблюдениях за братьями Десницыными будет последним документом в нашей синей папке и скоро ее сможет перелистать полицейский пристав или судебный следователь… Хотелось бы надеяться, что мы все делаем правильно.

Глава 21

«Странная она какая-то, эта Женя». — Петр Никодимович рассказывает страшные вещи. — «Как можно быть такими легкомысленными и беззаботными?» — Сейф пуст. — Внутренний голос не заткнешь! — Приходится иногда разочаровываться в людях. — Жизнь Миши в смертельной опасности.

Утром Маруся уговорила меня отправиться в Голицынскую больницу навестить бедного Петра Никодимовича. Шуру мы взяли с собой, вручив ей объемистую корзинку с гостинцами для больного.

Кухарка, собиравшаяся на рынок, упросила нас подвезти ее на извозчике до Смоленской-Сенной. Обычно, во избежание ненужного баловства, я позволяла ей только возвращаться с рынка на извозчике, чтобы не тащить самой тяжелых корзин, а с пустыми руками к рынку можно и прогуляться — движение и физические нагрузки очень важны для женского организма. Но сегодня мне хотелось быть доброй.

Петр Никодимович на этот раз чувствовал себя гораздо лучше. Он не только давно пришел в себя, но и успел окрепнуть. Дело явно шло на поправку.

Марусе он очень обрадовался, и я решила, что надо оставить их одних — мы с Шурой люди для старика посторонние, а Маруся — внучка его любимой хозяйки, девочка, выросшая у него на глазах и превратившаяся во взрослую даму. Пусть Петр Никодимович пообщается с ней без всякого смущения. Мы с Шурой вышли в больничный парк, нашли скамью в тенечке и уселись ждать Марусю.

— Шура, как Женя ночью чувствовала себя после вчерашнего? Вы ночуете в одной комнате, ты не заметила, она хорошо спала?

— Да нет, не спала она. Все что-то металась, ворочалась, то встанет, то ляжет…

— Неужели ей стало хуже? Нас так напугал вчера ее обморок. Нужно дать ей как следует отдохнуть.

— Может, и нужно, да только, по моему разумению, дело тут не в болезни.

— О чем ты, Шура?

— Сама не знаю, а только странная она какая-то, эта Женя! Что-то в ней не так.

Я не успела расспросить Шуру подробнее о ее умозаключениях, потому что нас разыскала больничная сиделка и попросила пожаловать в палату: дескать, зовут, и поскорее…

— Леля! — закричала Маруся, как только я вернулась в палату. — Петр Никодимович рассказывает страшные вещи. Ты знаешь, кто управлял экипажем? Ну тем самым экипажем, который сбил Петра Никодимовича на Арбате? Мишель!

— Невероятно! Вы не могли ошибиться?

— Почему же невероятно? Леля, ты сама понимаешь, что никакой ошибки тут нет. Это очень в стиле Мишеля, в одном ряду с другими покушениями и убийствами. Бедный мой старичок, теперь я вас не оставлю на растерзание этому монстру.

— Петр Никодимович, мы попросим вас написать обо всем случившемся на бумаге. Не возражаете? Вашу подпись удостоверит врач и еще кто-нибудь из присутствующих, и эта бумага, возможно, будет со временем передана в полицию или судебному следователю, если возбудят уголовное дело. Вы согласны? Нельзя оставлять преступления безнаказанными.

— Извольте, голубушка Елена Сергеевна, да только лежа мне писать неловко, чернила могу на себя опрокинуть, а вставать пока доктора не велят, говорят, сильное сотрясение у меня в мозгах произошло.

— Хорошо, я сама запишу ваш рассказ, а вы только поставите под ним собственноручную подпись. Сестра, принесите нам письменные принадлежности и бумагу, будьте так добры.

— Эх, никогда не думал, что придется в полицию на кого-то из хозяев доносить, — вздохнул Петр Никодимович. — Да уж не иначе судьба такая, что ж тут поделаешь…

У выхода мы неожиданно столкнулись с Адой Вишняковой. Она шла в больницу с целью пригласить на ближайшее заседание нашей Лиги женский медицинский персонал, среди которого было много сторонниц эмансипации.

— Леночка! Маруся! Рада вас видеть. Вы обе куда-то пропали и совсем не появляетесь на мероприятиях Лиги. Так не годится, девочки! Неужели вы собираетесь предать наши общие убеждения?

— Ада, дорогая, я клянусь, что скоро мы снова со всем пылом займемся делами Лиги. Ну еще неделя-другая, мы только должны завершить одно чрезвычайно важное дело.

— Что ж, поступайте, как подсказывает ваша совесть, но, по-моему, никаких дел важнее борьбы женщин за свои права быть не может. И потом, неужели вы не поможете мне даже с организацией благотворительного концерта и лотереи-аллегри в пользу интеллигентных тружениц? Это бессовестно, я так на вас рассчитывала!

— Адочка, пожалуйста, не сердись. Мы потом тебе обо всем расскажем, и ты поймешь, что у нас не было другого выхода, кроме как уйти на время с общественного поприща. А тебе в помощь мы делегируем мадам Здравомыслову и Женю Дроздову, хорошо?

— Что ж, это не совсем равноценная замена, хотя мадам Здравомыслова полна нерастраченной энергии и Женя очень старательная и ответственная девушка. И все же, надеюсь, у вас в конце концов найдется время, чтобы заняться нашим общим делом? Как можно быть такими легкомысленными и беззаботными, когда миллионы женщин страдают под гнетом мужчин?

Судя по всему, Ада уже полностью оправилась от горя, вызванного утратой близкого родственника.

Вернувшись домой, я решила прежде всего спрятать в сейф показания старика дворецкого.

«Вакханка» висела на стене несколько кривовато, вероятно, когда в последний раз Шура вытирала пыль в спальне, она нечаянно сдвинула угол рамки.

Впрочем, сегодня ведь Шура ездила с нами в больницу, а не занималась уборкой квартиры… Утром же с «Вакханкой» было все в порядке, я бы заметила такой наклон рамки!

Дверца спрятанного под картиной сейфа была не заперта, а лишь прикрыта.

С тяжелым сердцем распахнула я свой несгораемый шкафчик и обнаружила, что он пуст. Ни драгоценностей, ни ценных бумаг, ни васильковой папки с документами, изобличающими лже-Мишеля, ни крупной суммы наличных денег в нем не оказалось.

В моем мозгу промелькнул ряд довольно циничных выражений, которые порядочная дама не должна позволять себе оглашать ни при каких обстоятельствах. Но ведь внутренний голос не заткнешь! Не могу сказать, что я теперь разорена, но удар по моему состоянию был нанесен чувствительный.

Слава Богу, я хорошо усвоила один из главных уроков своего второго мужа, промышленника Лиховеева — никогда нельзя класть все яйца в одну корзину. Разорить меня не так просто — недвижимость, счета в банках, соучредительство в нескольких коммерческих предприятиях останутся при мне.

И все же… Видимо, придется обратиться в полицию. А синяя папка, к несчастью, утрачена. Как бы эти Документы славно дополнили мое заявление… Эх, как же я не догадалась снять с них заверенные копии и передать на сохранение какому-нибудь нотариусу! Ну нельзя, нельзя класть все яйца в одну корзину, сколько раз можно убеждаться на собственной шкуре в прописных истинах!

За моей спиной стояли Маруся и Шура, ошарашенно глядя на вскрытую дверцу пустого сейфа.

— Шура, позови сюда всех, — попросила я.

— А из всех одна кухарка дома, только-только с рынка вернулась, — ответила горничная.

— А Женя?

— Ее нет.

Беглый осмотр комнаты, в которой жила Евгения Дроздова, показал, что исчезли также и ее документы, и лучшие вещи.

Скромная белоснежная блузка и черный галстучек, в которых ходила обычно Марусина секретарша, скомканные, валялись в углу.

Дешевый полупустой чемодан Жени стоял на кровати раскрытый и распотрошенный.

Более детальное изучение шкафов во всем доме позволило сделать еще один вывод — пропали кое-какие новые наряды Маруси от мадам Бертье, мой английский чемодан и кожаный саквояж, пара дорогих шляп, моя любимая французская помада и духи Kechi, недавно приобретенные нами у Мюра и Мерилиза.

Итак, ответственная, трудолюбивая и надежная Женя оказалась воровкой. Как ни печально, но приходится иногда разочаровываться в людях… Но как же ей удалось так легко открыть мой сейф?

— Леля, Леля, — зарыдала вдруг Маруся, — Лелечка, это я во всем виновата.

— Глупости, дорогая моя! Как ты можешь быть во всем виновата?

— Нет, нет, во всем виновата я!

— Маруся, дружок, извини, но ты в своем уме?

— О, к сожалению, в своем! И он оставляет желать много лучшего… Когда ты объясняла про ключи и про шифр сейфа, мне это показалось очень сложным, я решила, что непременно забуду и перепутаю, где какой ключ и что делать с датой войны 1812 года, и записала в свой блокнотик шифр и еще где спрятаны ключи. Вчера я заметила, что блокнотик куда-то делся, но ты знаешь, я так часто теряю всякие мелочи. Сегодня хотела его как следует поискать, но боюсь, что уже не найду.

— Почему? Сегодня ты его, возможно, как раз и найдешь. Теперь он больше никому, кроме тебя, не нужен.

— Леля, Лелечка, ты меня никогда не простишь? Я сделала такую страшную глупость! Но я совершенно не могла подумать… Я… Я никогда и ни в чем не заподозрила бы Женю… Она так не похожа на воровку!

— Дорогая моя, у злодеев очень часто бывает отличная маскировка — милые, добрые, простые лица.

— Но мне… Мне всегда было так жаль ее… Она ведь из благородной семьи, училась в гимназии, правда, не кончила курса. Отец спился, семья разорилась, она осталась без средств… Такая обычная и такая грустная история — женщина, наша сестра, выброшена в мир без гроша, если не гувернанткой, то камеристкой… Она задыхалась в тисках бедности…

Маруся зарыдала хватающим за душу тонким, отчаянным голосом.

— Дорогая моя, перестань наконец оплакивать заблудшую душу Жени. Бог ей судья, что случилось, то случилось.

— Но ведь для тебя это такая неприятность! Ты столько потеряла.

— Знаешь, потерями я обычно называю нечто более серьезное. А неприятности… Я знаю, как обращаться с любыми неприятностями — нужно повернуться к ним спиной, и они останутся позади! Меня сейчас тревожит другое — вместе с деньгами, золотыми побрякушками и дорогими тряпками пропала одна вещь, имеющая ценность только для нас. Я говорю о синей папке. Если Женя ее взяла, значит, она собирается ее как-то использовать. Из этого следует, что она знает того, кому хотелось бы получить бумаги из папки. Может быть, знает давно и шпионила в его пользу в моем доме. От нее ведь не было секретов! У меня не зря возникало чувство, что противник предугадывает наши ходы и опережает нас на один шаг. А зачем ему было предугадывать? Он от Жени знал все достоверно…

Вдруг слова встали у меня в горле комом и сердце сжалось от страха.

— Леля, что с тобой? — кинулась ко мне Маруся.

— Она знает про настоящего Михаила. Мы сами всем, в том числе и Жене, его представили и сказали, что он переедет в «Дон» следить за Десницыным. Нам с тобой не мешало бы помнить, что мы занимаемся восстановлением справедливости и спасением жизней, а не наоборот…

— Боже мой! — Маруся отчаянно схватилась за голову. — Эта компания убивает всех кого ни попадя, неужели они оставят в живых претендента на наследство? Ты помнишь ее обморок? Она не рассчитывала, что объявится настоящий Хорватов, и не смогла совладать со своими чувствами. А теперь жизнь Миши в смертельной опасности! Леля, скорее!

Глава 22

Правила приличия выдуманы не для таких случаев. — По Арбату наперегонки. — Ласково шуршащий аргумент. — Клятва Гиппократа — великая вещь! — Карета с красным крестом. — О чем следует умолчать, чтобы не сбить следствие с толку. — Господа из сыскного отделения в моем доме. — История про мстительного абрека, укрывшегося в диких горах.

Мы с Марусей одновременно сорвались с места и, задевая друг друга локтями и юбками, бросились к двери. Я даже забыла о главном завете моей покойной бабушки: «Настоящая дама никогда не выходит на улицу без шляпки и перчаток!» По-моему, правила приличия выдуманы не для таких случаев.

— Шура, беги к Неопалимой Купине и проси господина Щербинина бросить все дела и немедленно прибыть в «Дон». Скажи, что это вопрос жизни и смерти! — прокричала я на бегу.

Чуть не скатившись по лестнице, мы с Марусей выскочили на Арбат.

Как назло, ни одного свободного извозчика не было. Вот когда они не нужны, длинная вереница возниц будет уныло тащиться за тобой и призывать: «Барыня, пожалуйста, экипаж! Мигом домчу, только прикажите!»

Трамвая на горизонте тоже не было, но это и неудивительно. Хоть я почти не пользуюсь подобным транспортом и не могу считаться знатоком в этом деле, мне неизвестны случаи, когда трамвай подошел бы к остановке в нужную минуту.

Подобрав юбки, мы побежали по Арбату наперегонки. Как все-таки неудобны наши дамские наряды для женщин, живущих активной, насыщенной событиями жизнью! Надеюсь, со временем мы сумеем добиться права свободно носить брюки, и женщина в брюках не будет вызывать нездоровый ажиотаж на улице.

Мы продолжали свой бег. Впереди уже маячил Никола в Плотниках. Маруся, будучи более молодой и спортивной, стала вырываться вперед. Городовой, удивленный столь неприличной поспешностью, сделал было попытку остановить двух бегущих взапуски дам, но, взглянув в наши лица, отступился и махнул рукой. И правильно. Даже вооруженная казачья сотня на конях не заставила бы нас вернуться.

К несчастью, впереди меня ждала еще одна преграда, не казачья сотня, конечно, но лже-Мишель Хорватов, он же Нафанаил Десницын, собственной персоной встал у меня на пути.

— Елена Сергеевна, дорогая, солнце мое! Вы так мчитесь, словно за вами гонятся духи загубленных поклонников! Остановитесь поболтать…

Вот уж кого я могу растерзать сейчас в клочья, так это Мишеля-Нафаню.

— Прочь с дороги, я спешу!

— Как вы безжалостны! Неужели у вас не найдется пары слов для старого друга?

— Человек, который живет по чужому паспорту и регулярно совершает преступления, не может быть мне другом!

Пожалуй, не стоило говорить об этом сейчас, но я не сдержалась. И так я слишком долго была терпеливой. А никакая человеческая добродетель не бывает беспредельной.

Маруся, вырвавшаяся вперед, махала мне рукой из коляски извозчика. У дома Нейгардта ей удалось взять экипаж…

Швейцар номеров «Дон» попытался задавать нам какие-то вопросы, но мы просто смели его с дороги. Впрочем, не просто — я позволила себе слегка потрясти швейцара, вопрошая: «В каком номере живет одноглазый господин?»

Мой вопрос был сформулирован бестактно по отношению к Мише, но я выбрала самую характерную примету его внешности, чтобы доходчиво объяснить, что именно мне нужно поскорее узнать. Дорога была каждая минута, а разговор со швейцаром, чреватый подробными разъяснениями, мог бы излишне затянуться.

Номер Михаила был заперт.

— Постоялец выходил? Отвечай, истукан, постоялец из этого номера сегодня выходил на улицу?

— Не могу знать, — швейцар вытянулся и по-военному щелкнул каблуками. Вероятно, унтер в отставке. Что ж, военный человек в данной ситуации может быть кстати.

— Ломайте дверь! — приказала я, громко постучав и не дождавшись ответа.

— Сударыня, это никак невозможно… Без дозволения постояльца…

— Боюсь, с ним случилось несчастье. Ломайте, дорога каждая минута!

— Ну как же все-таки, без городовых, без хозяйского согласия. Хозяин-то, поди, не похвалит, он у нас характерный. Как бы оно не того…

— Того-этого, не рассуждайте, ломайте, и все! Ущерб я покрою. Ломай, братец, ломай!

Для убедительности пришлось достать крупную купюру. Хорошо, что проклятая Женечка утащила у меня еще не все.

Мой ласково шуршащий аргумент показался швейцару вполне убедительным. Отойдя на шаг от двери, он крякнул, потом поддел дверную планку плечом и со всей силы навалился на тонкие доски. Дверь затрещала и открылась. Все вместе мы ворвались в номер.

Михаил лежал на полу. По белому полотну рубашки расплывалось кровавое пятно.

Маруся громко закричала. Я схватила его руку и нащупала пульс. К счастью, сквозь холодную кожу Мишиной руки мне удалось ощутить слабое биение.

Повернувшись к швейцару, я внятно и по возможности убедительно сказала:

— Врача! Карету «Скорой медицинской помощи»! Полицию! Живо!

— Так карету-то пока дозовешься, — вздохнул швейцар, крестясь. — Может, священника лучше призвать, причастить умирающего…

— Рассуждать, христианин, будешь после, — грубо прервала я его. — В номерах живет какой-нибудь врач?

— Живет, матушка, в пятом нумере.

— Бегом за ним! Скажите, нужно оказать помощь тяжело раненному человеку, пусть придет сразу с инструментом. А потом все равно — «Скорую» и полицию. Бегом, я сказала! Чем дольше тут проторчишь, тем меньше получишь на водку.

Личная заинтересованность человека в деле никогда не вредит. А впрочем, можно и слегка припугнуть.

— Если не поторопишься, постоялец умрет, а ты под суд пойдешь за то, что оставил человека погибать. Я первая на тебя показания дам!

Бывшего унтера как ветром сдуло. Через пять минут возле Миши уже суетился врач, прибежавший с первого этажа без пиджака, но зато с медицинским саквояжем. Что ни говори, а клятва Гиппократа — великая вещь! Мне пришлось ассистировать врачу, так как Маруся была вся на нервах и, мягко говоря, немного не в себе.

Еще через пять минут в номер Михаила ворвались Андрей Щербинин и Шура.

— Господа, в чем дело? Здесь не цирк, я оказываю помощь пострадавшему. У него серьезные ножевые раны, и толпа в комнате будет мне мешать, — обернулся к ним врач.

— Это свои, — робко прошептала Маруся.

— Свои тоже могут подождать в коридоре. Мадам, подержите тазик, — обратился он ко мне. — И вон тот пузырек подайте, пожалуйста.

На помощь нам кинулась еще и Шура. Щербинин тоже кинулся, но не к нам, а к Марусе. Ну что ж, и ей, ослабевшей и расстроенной, была нужна помощь, особенно помощь Андрея…

В коридор, вопреки просьбам доктора, так-таки никто и не вышел. Наоборот, вскоре в сопровождении швейцара в номер поднялся городовой, потом пожаловали еще какие-то полицейские чины из местного участка, за которыми послал городовой, а под конец приехала карета «Скорой помощи», и санитары, пробиваясь через плотный слой зевак в коридоре, на лестнице и у входа в гостиницу, унесли на носилках бедного Мишу, бесчувственного, но с обработанными ранами, забинтованного и получившего полный шприц какого-то лекарства.

Действия врача из номеров «Дон» коллега, прибывший со «Скорой», вполне одобрил. На наши вопросы, будет ли раненый жить, почтенные эскулапы давали уклончивые ответы и разводили руками.

Карета с красным крестом повезла раненого в Шереметевскую больницу на Сухаревку, а наша компания, совершенно подавленная случившимся, поплелась в полицейский участок давать показания.

Дорогой мы успели договориться не болтать в полиции лишнего, ограничиться минимумом предоставленных властям сведений. Расскажем следующее — Миша настоящий наследник графини Терской, из-за чего и пострадал, Нафанаил Десницын живет по чужому паспорту и получил чужие деньги, Женя Дроздова с ним в сговоре, обокрала свою хозяйку и госпожу Ростовцеву и скрылась.

Об остальном пока умолчим, дабы не сбить следствие с толку. Слишком уж сложна интрига, и слишком много всяких запутанных историй случилось с нами за последнее время, ведь так вдруг не объяснишь это ни полицейскому приставу, ни судебному следователю…

Даже если бы я попыталась изложить все события в письменном виде, учитывая нравственные аспекты преступлений и напирая на душераздирающую картину былого величия, ныне обращенного в прах, ибо законные наследники графского состояния выброшены из родового гнезда, а старые слуги и близкие к дому люди мрут как мухи, вряд ли полицейский дознаватель заинтересовался бы моими жалкими потугами предстать автором авантюрно-психологического романа.

Так что утаивание некоторых известных нам событий можно считать тонким приемом политического толка, который должен принести больше пользы, чем вреда.

Ввиду кражи, которая для меня отступила на задний план перед покушением на жизнь Михаила и растворилась до полной незаметности, пришлось, к сожалению, не только давать подробные показания в участке, но и приглашать господ из сыскного отделения в дом, демонстрировать им вскрытый сейф, разбросанные вещи Жени, опустошенные шкафы и прочее.

Не приученная к присутствию полиции в доме, прислуга рыдала и клялась в своей непричастности к преступлениям.

К вечеру среди моих соседей распространился слух, что госпожа Ростовцева связана с террористами и в ее спальне под кроватью был обнаружен склад бомб. Сталкиваясь со мной на лестнице, все очень удивлялись, что я еще жива и даже не под арестом…

Мне же пребывание в доме сыщиков пошло на пользу, так как удалось выведать у них кое-какие важные сведения.

Господин из сыскного, досматривавший комнату Жени, между делом обмолвился о недавнем убийстве в Большом Знаменском. Во мне тут же проснулось самое искреннее гостеприимство, и я уговорила истомленных служебными обязанностями полицейских для восстановления сил слегка перекусить и выпить по чашечке чая.

Обещанные чашечки легко и непроизвольно превратились в рюмашечки, языки служителей порядка развязались, и мне даже почти не пришлось наводить разговор на тему убийства адвоката Чеплакова, нужные сведения сами собой так и полились из уст полицейских.

— Дурак пристав с убийцей разговаривал и упустил, головой не подумал, дубина стоеросовая, а теперь ищи-свищи, — рассказывал размякший агент сыскного отделения. — Кавказец подозрительный возле полицейского участка крутился, вопросы всякие задавал, так нет чтобы сунуть его в кутузку до выяснения обстоятельств, этим бестолочам, видите ли, не до того было — к мертвому телу торопились. Убежало бы от них мертвое тело! А после выяснилось, что адвокат покойный большим женолюбием отличался и ухитрился с кавказской княжной романчик закрутить. Угораздило его! Женатый человек… Это и с нашей-то девицей из семьи с устоями амурничать — беды наживешь, а то — кавказская княжна! Джигиты за большую обиду и бесчестье этот роман посчитали. Весь ихний род — батюшка, дедушки, дядюшки, братья, их кунаки, родственники и свойственники — взбеленились и поклялись отомстить. У нас ведь, если какой горский народ зацепишь, такая кровная месть обнаружиться может, почитай, вендетта корсиканская. Очень горцы этими вендеттами увлекаются, тем более что это дело, не требующее больших расходов, а во внешнем шике ему не откажешь. Так вот, некий горец появлялся вместе с веселой пьяной компанией, проститутки там, пардон, мадам, за выражение, ну и все как положено, возле дома адвоката в вечер убийства. Вероятно, прихватил с собой собутыльника и бабенок для пущего куража, зашел к Чеплакову поговорить, кровь в голову ударила, зарезал адвоката и был таков.

Проверили всех живущих в Москве родственников опозоренной девицы — у всех алиби, по гостиницам искали — нигде кавказец с такими приметами не останавливался… Надо думать, голубчик где-нибудь по борделям скрывался, раз со шлюхами к адвокату прикатил. Эти-то сударыни ведь не признаются, ежели и прятали абрека, им не впервой. А теперь как его искать? Кавказец как кавказец. Говорят, вроде морда у него слегка порченая — то ли оспины, то ли следы пороха, но поди там разбери под бородой и папахой. Он один глаз платком завязывает, вроде как наполовину слепой, но это скорее всего маскировка, небось уже прозрел. Я так полагаю, и искать его смысла нет, уже к аулу своему в горах подъезжает, теперь залезет на какую ни то дикую вершину, и следов его мы не найдем. А ведь обидно, что почти в руках держали, да по дури выпустили!

Я с интересом выслушала историю про мстительного абрека, укрывшегося в диких горах, а потом попросила рассказать о других столь же занимательных случаях.

Нужно было, чтобы беседа крутилась не только возле убийства Чеплакова, а широко коснулась всей криминальной обстановки в Первопрестольной. Со временем доблестные сыщики и не вспомнят, какие именно байки они у меня в доме травили…

Глава 23

Плачевные результаты нашей деятельности. — Поэт Варсонофий арестован. — Страдалица-мать. — «Ледяное, чуждое всякому милосердию сердце». — Практический совет. — «Для некоторых жизнь продолжается…» — Философское восприятие жизни в обыденных, житейских ситуациях.

Итак, на том этапе, когда полиция подключилась к расследованию, результаты всей нашей деятельности казались весьма плачевными.

Миша Хорватов в тяжелом состоянии лежал в больнице, нотариус Вишняков и адвокат Чеплаков были убиты. Женя с деньгами и драгоценностями, а главное, с синей папкой скрылась неизвестно куда. Попытки полиции задержать лже-Мишеля тоже не увенчались успехом — пока мы суетились в номерах «Дон» возле раненого Михаила, квази-Хорватов тоже бесследно исчез.

Одна радость была в том, что имущество, унаследованное лже-Мишелем, было до полного разбирательства описано, а его банковские счета заморожены. По крайней мере, он не успеет промотать все то, что присвоил, отправив в мир иной чужую бабушку.

Единственным уловом полицейских был поэт Варсонофий, заподозренный в причастности к преступлениям и арестованный в номерах «Дон».

Меня лично сам факт ареста Десницына-младшего по соседству с местом покушения на Михаила Хорватова несколько смутил — так ли уж он причастен к делам братца Нафанаила, если не захотел скрыться с очередного места преступления?

Но кто никак не мог смириться с предполагаемой причастностью Варсонофия к убийствам, покушениям и махинациям с чужим наследством, это, конечно, миссис Десни, ведомая материнским чутьем. Она даже явилась просительницей в мой дом, ибо справедливо подозревала, что судьба сыночка во многом зависит от наших показаний.

Узнав, что страдалица-мать просит ее принять, Маруся поспешила скрыться в своей комнате. У нее были основания не испытывать симпатии к представителям семейства Десницыных.

Принимать мамашу Десни мне пришлось самой. Я попросила Шуру проводить миссис в гостиную. Когда несчастная мать возникла в дверях, ее можно было бы принять за аллегорическую фигуру скорби, если бы не экстравагантный наряд. На голове страдалицы была чрезвычайно изысканная лиловая шляпа, украшенная золотистой лентой с длинным и узким как штык желтым пером и парой мелких кремовых розочек. Канареечно-желтая юбка была обшита по низу лиловыми полосками и воланами. Жакет миссис Десни, фиолетового цвета, был отделан какими-то блестящими золотистыми галунами. Пронзительно желтые перчатки-митенки венчали эту цветовую симфонию. Вероятно, любителям желтофиолей наряд убитой горем мамаши мог бы ласкать взор, но я нахожу эти цветы довольно вульгарными. Может быть, у меня извращенный вкус…

Лицо миссис Десни хранило строгое выражение. Я предложила бедной страдалице кресло, чтобы ей ловчее было страдать. Она проследовала через комнату молча, зловеще шурша желтой юбкой, и уселась с видом мученицы первых веков христианства, старающейся поудобнее устроиться в клетке с диким львом, куда определили ее жестокосердые гонители веры.

— Простите, госпожа Десни, Мария Антоновна не сможет к вам выйти, она нездорова после вчерашнего, — я сочла нужным извиниться за подругу. — Нервы, знаете ли…

— Конечно, сейчас все молодые девицы очень нервны, — желчно произнесла миссис. — Вот когда я была девушкой, никто из нас не знал даже, что такое нервы!

Я полагала, что воспоминания об этих былинных временах не имели отношения к визиту госпожи Десни в мой дом, но сочла за лучшее промолчать.

Несчастная мать продолжала развивать свою мысль, говоря, что все современные девушки вообще, а представительницы некоторых вырождающихся семейств старой московской аристократии в частности равнодушны и жестоки к людям, и если ее бедный сын безвинно оказался в застенке, то немалая доля вины в этом придется на долю кое-кого, не будем называть громких имен…

Не скрою, подобные намеки в адрес моей лучшей подруги показались мне в данных обстоятельствах неуместно сварливыми.

— Не надо воспринимать все так трагически, госпожа Десни! Официальные власти по закону разберутся в степени причастности вашего сына к данному делу. А безвинные страдания — превосходный двигатель для творческих порывов. Мне доводилось слышать от поклонников поэзии вашего сына, что этот юноша далеко пойдет. Если предположить, что он пойдет по этапу в Сибирь и дойдет до Туруханского края, его трагическая муза расцветет пышным цветом.

— Как вы жестоки! О, как вы жестоки! Превращать и без того несчастного, заключенного в узилище без всякой вины человека в мишень для издевок! Какое у вас ледяное, чуждое всякому милосердию сердце. — Мученица вытащила желтый платочек в крупную сиреневую клетку и зарыдала. — Неужели вы не понимаете, что мой бедный мальчик — жертва мошенничества, орудие в руках бесчестных людей! Он слишком наивен, слишком доверчив, слишком легко поддается дурному влиянию… Не губите, не губите его, он так молод и талантлив…

Что и говорить, Варсонофий умел заставить струны материнского сердца звучать наивыгоднейшим для него образом!

— Сударыня, я не стану утверждать, что в глубине моего сердца таятся неисчерпаемые запасы милосердия и деликатности, возможно, кто-то и упрекнет меня в черствости, но, согласитесь, преступления, совершенные вашими сыновьями, слишком серьезны…

— Я ничего не говорю о старшем сыне! Полагаю, вам уже известна трагическая история нашей семьи. Нафанаил в младенчестве был оторван от матери и лишен благотворного домашнего воспитания. В том, что он стал чудовищем, моей вины нет…

С этим как раз я взялась бы поспорить, но снова промолчу.

— Но Соня, Соня! Это неземное поэтическое создание! Вы не представляете, что с ним творится, как пребывание в тюремной камере влияет на его душу, на его рассудок. Он просто-таки сходит с ума…

Я осознавала, что ум у Варсонофия — самое слабое место, и особенно рассчитывать на его устойчивость не приходится. Но все же трагизм, с которым миссис Десни воспринимала происходящее, казался преувеличенным.

— Он передал мне из тюрьмы такую страшную записку… Бедный мальчик близок к самоубийству, — продолжала несчастная мать. — Он так прямо и пишет, что готов свести счеты с жизнью. Вот, прочтите!

Госпожа Десницына извлекла из сумочки мятый бумажный листок. Я бегло взглянула на размытые слезами строки. Интересно, кто рыдал над этой запиской — поэтическое создание Соня или его безутешная матушка?

— Сударыня, вы позволите дать вам практический совет? Когда получаете письмо о том, что кто-то хочет свести счеты с жизнью, — не верьте ни единому слову. Люди, которые грозятся покончить с собой, никогда этого не делают.

— Вы хотите обидеть меня? Что ж, топчите, топчите ногами убитую горем мать. Плюйте ей в лицо. Сейчас вы можете себе это позволить!

Не знаю, каким образом утверждение, что ее сын скорее всего останется жив, можно приравнять к плевку в лицо матери, но больная фантазия миссис Десни подсказывала ей именно такую трактовку событий.

Бедная мать рыдала, закрывшись своим платочком, гармонично сочетающимся со шляпкой, а я, собираясь сказать ей еще что-либо уничижительное, вдруг не нашла слов. Более того, я почувствовала жалость к этой нелепой, безвкусно одетой, истощенной несбыточными мечтами тетке и ее дурковатому младшенькому, по ошибке отравленному тонким ядом, именуемым искусством.

Мое хроническое негодование по отношению к семейке Десницыных (за исключением одного ее представителя, находящегося в данное время в безвестной отлучке) улетучилось как раз в тот момент, когда приближалось время возмездия… Ладно уж, если поэт не убийца, а что-то подсказывает мне, что это именно так и есть, мы не станем топить его своими показаниями в пучине статей Уложения о наказаниях. Придется просить об этом членов Клуба обойденных…

— Держите себя в руках, сударыня. Я ведь не утверждаю, что ваш Соня — самый отпетый и беспринципный субъект из тех, кого порождала цивилизация. Он вполне еще способен возродиться к новой жизни и даже стать выдающимся человеком. Могу ли я предложить вам чашку чая, госпожа Десницына?

Страдающая мать отвергла угощение так свирепо, словно речь шла о покушении на ее нравственные устои.

— Благодарю, мне сейчас кусок в горло не полезет. Я могу думать только о несчастьях моего бедного сына, томящегося в Бутырском замке. Побалуйтесь чайком сами. Для некоторых жизнь продолжается…

С видом человека, истерзанного несправедливостью, госпожа Десницына гордо покинула мой дом.

Надо сказать, разговор с английской матушкой преступных братцев был довольно неприятным и оставил осадок.

Я уже давно, еще со времен своего первого замужества, приучаю себя относиться к жизни во всех ее проявлениях философски. В сущности, философия довольно простая наука, если, конечно, не берется за осмысление первичности материальных субстанций или взаимоотношений труда и капитала.

В обыденных житейских ситуациях основной философский закон — считать все, что бы с вами ни произошло, не стоящими внимания пустяками. Главное, чтобы вы сами не придавали бы этим пустякам ровно никакого значения.

Плохо только одно — как правило, вам так и не удается выработать у себя философский взгляд на жизнь…

Глава 24

Клуб обойденных не должен сложить оружия. — У постели раненого. — Можно ли доверять полицейскому агенту? — Новый замысел Щербинина. — «Это кощунство какое-то!» — «Грех отказывать, когда тебя так просят!»

— Маруся, сейчас, когда у меня прошел первый шок после кражи и восстановилась способность реально оценивать ситуацию, я думаю, в нашем деле далеко еще не все потеряно. Клуб обойденных не должен сложить оружия. Из документов, бывших в синей папке, невосстановим только черновик письма старой компаньонки. Доктора Шёненберга при определенной затрате сил можно будет склонить к повторному написанию показаний. Бумаги Петра Никодимовича остались у нас. Михаил тоже сможет еще раз изложить свою историю…

— Сможет, если выживет. Леля, пожалуйста, поедем на Сухаревку в больницу. Я не могу найти себе места. Мы, конечно, ничем ему не поможем, но нам самим будет легче рядом с ним.

— Что ж, поедем! Я тоже очень хочу проведать Мишу. А Шуру пошлем к Здравомысловым, пусть расскажет им в подробностях обо всем случившемся. У меня уже нет сил приглашать Варвару Филипповну и еще раз обсуждать кражу, покушение на Мишу и прочие новости. Шура вполне справится с такой беседой сама. Все-таки неловко оставлять Здравомысловых в неведении касательно столь важных фактов, они же полноправные и весьма заинтересованные члены Клуба обойденных.

Михаил был в забытьи, но врачи успокоили нас известием, что, по их мнению, угроза его жизни миновала. В палате у постели раненого сидел Андрей и торопливо делал в блокноте карандашные зарисовки Мишиного лица. Господи, откуда у всех творческих людей такая нездоровая одержимость в работе, наверное, и на похоронах собственной матушки он делал зарисовки, чтобы использовать трагические впечатления в новой картине.

— Мари! Елена Сергеевна! Какое счастье — врачи определенно утверждают, что Миша будет жить!

Маруся, у которой глаза и так были на мокром месте, тут же воспользовавшись поводом, заплакала от радости. У меня тоже, честно говоря, свалился с души настоящий камень. Но от слез я постаралась удержаться и решила перевести разговор в прозаическое русло:

— А что за облезлый тип топчется в коридоре у входа в палату? С такими неприятными бегающими глазками?

— Полицейский сыщик. Мера предосторожности, предпринятая начальником сыскного отделения, и, как мне кажется, отнюдь не тщетная, все-таки на Михаила было совершено покушение, — ответил Андрей, нанося карандашные штрихи на листок бумаги.

— Я как-то не слишком доверяю полиции в подобных делах. От кого этот сыщик охраняет Мишу? От бандита со зверской рожей и кинжалом в руках? Такой здесь вряд ли появится. А нас с Марусей, например, он ни о чем не спросил, и мы беспрепятственно прошли в палату. Нафанаилу Десницыну помогает женщина, теперь-то мы даже знаем, кто она… Если Евгения под видом посетительницы или сестры милосердия проберется в палату к беззащитному Мише, дорого за его жизнь я, простите, не дам… Этот полицейский агент, как я понимаю, не склонен задерживать дам, так что…

— Леля! Боже мой, ты говоришь страшные вещи! Что же делать? Как же нам защитить Мишу?

— Во-первых, как только он придет в себя и врачи разрешат забрать его из больницы, мы перевезем его на Арбат, будем охранять и сами, при помощи хороших врачей, будем выхаживать. В таких делах, кроме как на самих себя, положиться не на кого.

— Лучше перевезти его ко мне, на Плющиху. Там ему будет спокойнее, — вставил Андрей.

— Хорошо, мы потом решим, где будет спокойнее и безопаснее. А во-вторых, пока Миша в больнице, я намерена приставить к нему частного охранника.

— Кого-кого? — в один голос спросили Маруся и Андрей.

— Охранника. Я знаю одного человека, который берется за различные конфиденциальные поручения — охрана, слежка, приватные расследования. Он прежде служил в полиции, а теперь на вольных хлебах, числится помощником присяжного поверенного и имеет свою клиентуру, которой помогает в щекотливых ситуациях.

— Леля, а он не жулик? Такие темные личности, готовые на все, обычно и на преступления способны. Откуда ты его знаешь? — спросила Маруся.

— Может быть, он и не без некоторой жуликоватости, но по большому счету человек честный…

— Потрясающая характеристика, — хмыкнул Щербинин.

— Мне порекомендовала его одна дама, сумевшая благодаря расследованию, проведенному этим господином, без труда получить развод. Наш закон всегда предпринимал все возможное, чтобы предотвратить разводы, заставляя доведенных до отчаяния совместной семейной жизнью супругов влачить свой жалкий крест пожизненно. Я не могу осуждать женщин, которые в поисках выхода из тупика обращаются к услугам человека, позволяющего себе незначительные вольности с законом. У меня тогда были серьезные неприятности с третьим мужем (которые, увы, разрешились сами собой трагическим образом). Но частный сыщик брался мне помочь гуманным и цивилизованным путем, и не его вина, что Некручина-Ростовский замерз в пьяном виде на улице. Я бы предпочла уличить мужа в интимной связи с пятью-шестью дамами и с миром отпустить на свободу…

— Сыщик такими грязными делами занимается? — разочарованно протянул Андрей.

— Что значит — грязными? Я не могу согласиться с таким определением. Развод, при всех его неприятных сторонах, иногда бывает не просто суровой необходимостью, а настоящим спасением для женщины! Миссия господина Легонтова весьма благородна! И я бы на вашем месте не торопилась клеймить этого рыцаря справедливости. Кто виноват, что бракоразводная практика в нашей стране сопряжена с такими немыслимыми и непреодолимыми трудностями, и гораздо легче убить человека, чем расстаться с ним по-хорошему? Это еще большая удача, что доказанный факт супружеской измены считается веским основанием для развода, иначе каждому домашнему деспоту и тирану, склонному к тому же прелюбодействовать на стороне, пришлось бы подсыпать в суп цианистый калий. А это, согласитесь, как-то не по-христиански! Сколько женщин загубили бы свои бессмертные души, отправив мужей в мир иной, а потом сами сгнили бы на каторге, если бы не частные сыщики, берущиеся за рискованные расследования и выступающие свидетелями в суде, изобличая прелюбодеев? Склонным к неумеренной гульбе мужчинам немного позора не повредит, это обычно действует отрезвляюще, но зато им сохраняется жизнь, что, по-моему, весьма благородно и человеколюбиво…

— Леля, ты давно не выступала на собраниях нашей Лиги. Какая изумительная тема для дискуссии… Нас ты убедила. Не так ли, Андрей? Давай пригласим твоего сыщика, пусть нам поможет, — согласилась Маруся.

— Я жалею, что мне не пришло это в голову раньше. Профессионалы в деле расследования всегда лучше дилетантов. Мы недооценили противника и сделали слишком много ошибок. Надо срочно подключать к деятельности нашего Клуба настоящего детектива.

— Ну хорошо, за безопасностью Михаила в больнице он присмотрит. А как он может помочь в розыске наших сбежавших убийц? Тем более что к делу уже подключилась полиция, — осторожно заметил Андрей.

— Голубчик, умоляю вас, не возлагайте особых надежд на полицию. Поверьте, они будут разводить руками и говорить что-нибудь вроде: «Мы прилагаем все силы, но увы, наши старания пока не увенчались успехом… Розыск сбежавших преступников идет полным ходом, и конечно же… всенепременно… безусловно… предпримем самые действенные меры к обнаружению и поимке…» И чем дальше, тем убедительнее будут рассказывать о своих подвигах и титанических трудах, а убийцы тем временем выедут за границу.

— А что же сможет сделать ваш сыщик, Елена Сергеевна?

— У меня есть одна идея. Мамаша Десни, возможно, знает, где найти старшенького, или будет его искать (сын все-таки!) и выведет нас на след Нафанаила. И тут уже дело хорошего профессионала этот след взять!

— Я сам шел к этой мысли со вчерашнего дня, но так и не сумел облечь ее в столь четкую форму, — тихо проговорил Щербинин.

— Это потому, что вы мыслите зрительными образами. А наши унылые дела так далеки от искусства.

Андрей закончил работу над своими набросками и закрыл блокнот.

— Я вижу, работа над вашей картиной продвигается…

— Да, мне наконец удалось поймать нужное страдальческое выражение для лица распятого разбойника. Кстати, Елена Сергеевна, у меня к вам большая просьба… Вы не согласились бы попозировать мне?

— Я?!

(В чем дело? Неужели художественный образ Маруси его уже не устраивает?)

— Видите ли, я давно ищу подходящую модель для фигуры Божьей Матери… Если возможно, буквально пару сеансов…

— Извините, я не ослышалась? Вы хотите, чтобы я послужила моделью для фигуры Божьей Матери?

— Именно. Когда я увидел вас в гостинице над раненым Мишей, у вас было такое лицо… Я имею в виду, такое трагически-возвышенное выражение лица, что я сразу понял, как должна выглядеть Богородица на моем полотне…

— Один из моих покойных мужей, купец Лиховеев, говаривал в таких случаях — вы или с ума сошли, или тронулись, простите великодушно! Как я могу позировать для Богородицы? Это кощунство какое-то! Вам лучше поискать модель среди монахинь, живущих праведной жизнью…

— Обычно у монахинь (кстати, я уверен, никто из них не согласился бы позировать, почитая это мирской суетой и греховным делом) слишком благостное выражение лица, далекое от всяких страстей… А мне важно передать трагедию матери, любимый сын которой распят на кресте и умирает страшной смертью у нее на глазах. До его воскрешения еще далеко, и даже уверенность в этом грядущем воскрешении и мысль о том, что Отец Небесный не оставит сына, не мешают ей переносить страдания Иисуса как свои собственные. Отчаяние, милосердие, горе и самоотречение — сколько самых сильных чувств должно было сливаться в этот момент на лице Богородицы. Пожалуйста, Елена Сергеевна, не отказывайте мне… Если вы вспомните, какими глазами смотрели на умирающего Мишу…

— Но, может быть, вам сможет позировать Маруся?

— Честно говоря, Маруся должна предстать там в другом образе, не хочу пока раскрывать весь замысел… Но мне очень, очень нужна ваша помощь, Елена Сергеевна!

— Грех отказывать, когда тебя так просят, Леля! — В голосе Маруси прозвучали какие-то новые, я бы сказала, ревнивые нотки. Не хватало еще обидеть лучшую подругу!

— Хорошо, мы с Марусей как-нибудь к вам зайдем в ближайшее время. В одиночестве мне будет скучно изображать натурщицу…

Глава 25

Проценты или наличность. — Сплетни часто льстят. — «Господин частный сыщик прибыли!» — Александр Матвеевич Легонтов, специалист по конфиденциальным поручениям. — Дело продвигается семимильными шагами. — О вреде романов для юношества. — Прекрасная пора, ожидающая человечество в начале XXI века.

По дороге домой я решила заехать в банк, чтобы получить некоторую сумму наличными. Приглашение частного сыщика предполагало немалые затраты, а после опустошительного налета Жени на мой сейф именно в наличности у меня была определенная нужда.

К великому неудовольствию банкиров, пришлось снять деньги с одного из лежачих счетов, на котором прежде только скапливались процентные начисления. Сам директор банка, в прошлом имевший дело с покойным господином Лиховеевым, убеждал меня не делать глупостей, ибо я потеряю кое-что из положенных мне процентов, воспользовавшись своими деньгами до истечения календарного года.

— Модест Серафимович, друг мой, вы меня удивляете! Меня обокрали, я буквально осталась без копейки, с какой-то сотней в портмоне, и вы предлагаете мне полгода жить в нищете, дожидаясь ваших не слишком-то соблазнительных процентов по вкладу?

— Елена Сергеевна, голубушка, к чему такие крайности? Да вам кто угодно даст в долг. Даже я, на что не люблю давать в долг, а вам, извольте, готов!

— А уж я, дорогой Модест Серафимович, как не люблю брать в долг, и не передать! Тем более вы, как истый банкир, деньги дадите не бескорыстно, а под процент. Боюсь, проценты, начисленные мне через полгода банком, не покроют суммы процентов по вашему займу. Может быть, для банка такой поворот дела и удобен, а для меня, простите, нет. Так что, голубчик, извольте уж распорядиться принести мне деньги и не откажите послать кого-нибудь из надежных служащих проводить нас с подругой на Арбат, не люблю я, грешным делом, перевозить в сумочке такие суммы без провожатых…

Когда-то общие знакомые насплетничали, что дражайший Модест Серафимович отзывался обо мне так: «Елена Сергеевна, конечно, не принадлежит к интеллектуальной элите, но там, где дело касается практической сметки и денежных интересов, она далеко не дура». Вот и не буду его разубеждать… Вообще, передавая сплетни, люди часто не понимают, что они мне льстят.

Дома я вынуждена была опять спрятать деньги в свой оскверненный сейф, измыслив новый шифр и новые тайники для ключей. Теперь-то я ни за что не стану посвящать в эти секреты Марусю, чтобы снова не стать жертвой ее легкомыслия.

Впрочем, Женя с деньгами и драгоценностями уже отбыла в неизвестном направлении, а другие лица, проживающие в моем доме, грабить меня не будут. Во всяком случае, я на это надеялась.

Теперь следовало позаботиться о приглашении частного сыщика. Я уже была достаточно кредитоспособна, чтобы просить его о помощи. Моля Бога, чтобы у сыщика сейчас не было других серьезных клиентов и чтобы за время, прошедшее с момента нашего знакомства, он не успел бы поменять адрес и его не пришлось бы долго разыскивать, я отправила Шуру с запиской в знакомый мне дом в тихом переулке на Ордынке, где квартировал, а также держал контору помощник присяжного поверенного Александр Матвеевич Легонтов, большой специалист по конфиденциальным поручениям.

Через час возвратившаяся с Ордынки Шура постучала в дверь моей комнаты и торжественно доложила:

— Господин частный сыщик прибыли!

— Спасибо, Шура! Проводи его в кабинет. Мы с Марией Антоновной сейчас подойдем.

За время, что мы не встречались, господин Легонтов практически не изменился. Надо сказать, для человека сомнительной репутации он выглядел очень неплохо. У него были манеры истинного джентльмена, атлетическая фигура и смуглое лицо, смутно напоминающее лица тореадоров в их романтическом варианте, изображаемом на страницах французских иллюстрированных журналов.

— Александр Матвеевич, голубчик, спасибо, что не отказали в моей просьбе и сразу пришли! Мы умоляем вас о помощи…

— Елена Сергеевна, для вас — все, что в моих силах! Неужели опять неприятности с мужем?

— Мой муж, если вы имеете в виду господина Некручину-Ростовского, умер…

— О, прошу простить, мадам!

— Не извиняйтесь! Не хочу показаться циничной, но его смерть не была для меня трагедией…

— Понимаю.

— Новым мужем с тех пор я еще не успела обзавестись, тем более что покойный Некручина был, если вы помните, моим третьим супругом. Замужество, конечно, дело хорошее, но не стоит превращать его в привычку.

— Трудно с этим не согласиться.

— В этот раз речь идет о деле моей близкой подруги.

— У вашей подруги тоже неудачный брак, мадам?

— Она не замужем. И не всем же страдать от неудачных браков, в жизни случаются и другие беды…

В комнату вошла Маруся. Сыщик поспешно вскочил с дивана, на который я его усадила, и чинно раскланялся.

После церемонии знакомства и нескольких сдержанных и корректных комплиментов, полученных и мной, и Марусей от галантного сыщика, мы смогли перейти к делу.

Поскольку помощник присяжного поверенного, а в прошлом — полицейский агент, уже не служил в ведомстве, способном причинить нам крупные неприятности, наш рассказ был весьма подробным. Он касался загадочных смертей, о которых в другой ситуации следовало бы умолчать, всех самых смелых предположений относительно преступлений Нафанаила и компании, а также анализа деятельности Клуба обойденных с учетом допущенных ошибок и просчетов.

Некоторые из наших выводов базировались не столько на фактах, сколько на логических умозаключениях, но ждать дальнейшего развития событий, способного окончательно прояснить картину преступления, было просто некогда — положение все ухудшалось. Пора было принимать экстренные меры…

Господин Легонтов весь обратился в слух.

— Необыкновенно интересное дело! — заявил он по окончании нашей исповеди. — Я за него берусь. Ставка моего гонорара вам известна, мадам.

— Спасибо, дорогой Александр Матвеевич! Я знала, что смогу на вас положиться. Но помните, главное — это охрана и защита господина Хорватова в Шереметевской больнице. Наши противники после не совсем удачного покушения на его жизнь могут повторить свою попытку, они, как я успела заметить, ни перед чем не останавливаются и никакие трудности их не пугают. А для нас главное — спасти господина Хорватова, в противном случае мы никогда не сможем себе простить, что не уберегли его. И вообще, мне не хочется, чтобы рядом с нами разыгрывалось действо, напоминающее пьесы Шекспира, в которых к финалу практически все действующие лица становятся покойниками, а последний случайно уцелевший второстепенный персонаж долго мечется по сцене, разыскивая хоть кого-нибудь, к кому можно обратиться с финальным монологом.

— Не тревожьтесь, дорогие дамы! Играть Шекспира мы не будем — я не люблю трагедии. За жизнь господина Хорватова с этой минуты отвечаю не только я, но и весь персонал моей конторы, включая стенографистку. Я немедленно отправляюсь на Сухаревку и лично за всем прослежу!

— Прекрасно! Прошу вас, — я протянула Легонтову пухлый конверт. — Тут ваш аванс и деньги на текущие расходы, сопряженные с нашим заданием. Как поддерживать с вами связь? Посылать записки или телеграммы на Ордынку, в Первый Казачий переулок?

— Елена Сергеевна, у меня на Ордынке теперь есть телефон. Вы можете мне просто телефонировать. Если меня не будет у аппарата, ваше сообщение запишут и передадут мне по возможности быстро. Очень удобный и прогрессивный способ связи.

Легонтов протянул мне визитку, на которой, кроме ордынского адреса, был обозначен еще и телефонный номер.

— Но откуда я буду телефонировать? Придется каждый раз бегать на почту… В нашем доме только один телефонный аппарат, в квартире адвоката с третьего этажа, но он не поощряет соседей, приходящих к нему позвонить. Пожалуй, я тоже установлю у себя телефон. Я давно собиралась это сделать и уже вела переговоры со станцией, но в последнее время как-то отвлеклась на другие дела. Тогда вы тоже сможете телефонировать мне, докладывая о результатах расследования. А теперь прошу вас, господин Легонтов, поспешите на Сухаревку и обеспечьте охрану нашего раненого.

— Елена Сергеевна, позвольте перед уходом задать вам один практический вопрос? Вы уничтожили платья, в которых ездили в Большой Знаменский переулок, где вами был обнаружен труп адвоката?

— Нет, — растерянно ответила я. — Мне как-то не пришло это в голову! Я даже не помню, куда мы их кинули.

— Прислушайтесь к мнению опытного человека — найдите их и сожгите. У вас ведь в гостиной есть камин? Сейчас не настолько жаркая погода, чтобы стремление провести у горящего камина вечер вызвало бы большое недоумение у окружающих.

— Благодарю за совет, Александр Матвеевич. Непременно.

Удивительно, что полицейские агенты, рывшиеся в наших шкафах после исчезновения Жени Дроздовой, не обратили внимания на эти тряпки. Они ведь знали, что подозрительного джигита в Знаменском сопровождали две гетеры. Возможно, кто-нибудь из свидетелей описал и наряды дамочек… А красное платье и юбка в крупных маках валялись у них под носом!

Но когда я пыталась представить, что было бы, если б они обратили на эти тряпки внимание, извлекли бы на свет Божий и потребовали объяснений, — мне становилось дурно…

— Ну вот, — удовлетворенно сказала я Марусе, когда за сыщиком захлопнулась дверь. — Дело продвигается семимильными шагами, просто семимильными.

— Леля, а тебе не кажется, что мы расписались в собственной слабости? Ты сама говорила, что нет таких дел, с которыми не смогла бы справиться энергичная женщина, а теперь нам пришлось для оказания помощи пригласить мужчину?

— Не столько мужчину, сколько сыщика. Здесь речь идет не о том, что слабые женщины обратились за помощью к мужчине, а о том, что дилетанты обратились к профессионалу. К сожалению, женщины практически не занимаются частным сыском, а жаль — у нас был бы выбор, к кому обратиться. Впрочем, как только у человека появляется выбор, он начинает метаться как Буриданова ослица…

— А ты уверена в его компетентности? Почему он всего лишь помощник присяжного поверенного, а не поверенный?

— Видишь ли, адвокатура — сословие свободное, но бывших полицейских там недолюбливают и в присяжные поверенные им пройти нелегко. В таком случае есть один выход — стать помощником какого-нибудь авторитетного адвоката. Помощник есть помощник, процедура упрощается — достаточно написать заявление в Совет присяжных поверенных, подкрепленное просьбой известного в судебных кругах человека, зачислить вас в помощники, ибо адвокат по роду своей деятельности нуждается в помощи. А там уж как с ним договоришься — либо действительно помогаешь ему, находясь на побегушках, либо занимаешься относительно самостоятельной адвокатской практикой, а материалы к судебным заседаниям передаешь боссу, который выступает защитником в суде. Насколько мне известно, практика господина Легонтова такова, что он берется за услуги самого конфиденциального свойства, но в суде при этом выступать ему приходится крайне редко даже в качестве свидетеля — не все его клиенты намерены нести в суды всю собранную им грязь. Как сыщик он — профессионал высочайшего класса, хотя и позволяет себе некоторый, как бы точнее выразиться, юридический экстремизм, а вечным помощником присяжного поверенного ему приходится быть отнюдь не из-за недостатка честолюбия.

— А во сколько профессионал сыска оценил свои услуги? Он сказал, что тебе знакомы его расценки, но сумма так и не прозвучала.

Я сказала Марусе, во сколько в денежном исчислении обойдется помощь профессионала, немного приуменьшив стоимость его услуг, чтобы не пугать бедную девочку.

Марусины глаза округлились.

— А у него губа не дура!

— Что поделать, дорогая, эти цены устанавливаем не мы, а в жизни ничего, кроме несчастий, бесплатно не дается.

— Леля, ей-Богу, я не знаю, когда смогу расплатиться с тобой за все, что ты для меня делаешь…

— Перестань, дорогая, какие счеты между своими людьми? Ведь если бы я попала в подобную историю, ты ведь тоже, полагаю, сделала бы все возможное, чтобы мне помочь? Может статься, что в следующий раз тебе придется выручать меня.

— Не дай Бог! То есть я, конечно, сделаю для тебя все, но попасть в такую передрягу я не пожелала бы даже своим врагам, не то что лучшей подруге. И все-таки этот сыщик меня ошарашил. В романах, особенно в романах для юношества, сыщики всегда — воплощение бескорыстия и благородства. А этот какой-то рвач…

— Маруся, господин Легонтов — не рвач и не сказочный рыцарь, а самый обычный человек, который руководствуется прежде всего собственными интересами. А романы, особенно романы для юношества, — вещь довольно вредная. В них всегда фигурируют персонажи с чистым сердцем, открытой душой и благородным образом мыслей, и у молодых читателей создается превратное представление об окружающей их действительности. Бедняжки переживают разочарование, если не сказать потрясение, узнав человечество таким, какое оно есть.

— Ты видишь все в каком-то мрачном свете! Неужели человечество так и погрязнет в своих пороках?

— Не думаю. Все же в мире наблюдается некоторое смягчение нравов, если не принимать в расчет Нафанаила Десницына или членов партии эсеров, вооруженных динамитными шашками и проводящих свои дни в охоте за очередным полицмейстером. Человечество становится милосерднее, и если так пойдет и дальше, то лет через сто, в начале XXI века, насильственная смерть станет неслыханным делом и рассказ об убийстве будет восприниматься как нечто совершенно неправдоподобное. «Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе…»

— Елена Сергеевна! — в дверь постучала Шура. — Хожалый повестки нам всем принес. И вам, и Марии Антоновне, и мне, и даже кухарке. К судебному следователю вызывают…

Глава 26

В Окружном суде. — Фотография из желтой папки. — Первоклассная отравительница, которая практически не оставляет следов. — «Какое жуткое дело…» — Загадочная притягательность вредной пищи. — «Обещания, даже данные без большой охоты, надо выполнять».

На следующее утро мы с Марусей и прислугой отправились в здание Окружного суда давать показания по делам об ограблении сейфа в квартире госпожи Ростовцевой и покушении на господина Хорватова. По этим преступлениям было заведено два разных дела, хотя я на месте следователя объединила бы их в одно.

Судебный следователь, тощий человек с изможденным, унылым лицом, встретил нас безрадостно. У меня сразу возникло ощущение, что такие визитеры, как мы, отвлекали его от чрезвычайно важных дел, и он с видом покорности жестокой судьбе приготовился выслушать весь вздор, на какой мы только способны, заранее зная, что толку ни от нас, ни от наших показаний не будет. Но учить следователя правилам вежливости и основам хорошего тона я сочла преждевременным.

Он собирался беседовать сначала со мной, в качестве потерпевшей, а потом уже со всеми остальными, как свидетелями, но Маруся уговорила следователя допустить нас с ней в кабинет одновременно и просто оформить два разных протокола.

Хотела бы я видеть мужчину, который посмел бы легко отказать Марусе Терской в ее просьбе!

Унылый судебный следователь, во всяком случае, к числу подобных субъектов не относился, несмотря на его скорбную мину. Напротив, он вдруг сделался настолько любезен, что даже пригласил второго письмоводителя, который вел протокол допроса Маруси, в то время как первый был занят только моими ответами.

После ряда формальных вопросов и ответов, обязательных, как я полагаю, в подобных случаях, следователь жестом факира вытащил откуда-то желтую папку, а из нее извлек фотографию.

— Почтенные дамы, прошу вас внимательно рассмотреть фото и ответить, знакома ли вам эта женщина?

Женя Дроздова косилась на нас с фотографии с ехидной усмешкой.

— Да, знакома! — закричали мы почти одновременно.

— Елена Сергеевна, прошу вас ответить на мой вопрос, — следователь решил соблюдать очередность в даче показаний.

— Это — Евгения Дроздова, бывшая сначала камеристкой, а потом секретарем моей близкой подруги графини Терской и в качестве секретаря проживавшая вместе со своей хозяйкой в моем доме.

Маруся подтвердила мои слова.

— Ваше сиятельство, при каких обстоятельствах вы приняли данную особу на службу?

Вопрос был адресован Марусе, и второй письмоводитель изготовился записывать в свой протокол ее ответ.

— Собственно говоря, нанимала ее не я, а моя покойная бабушка, графиня Терская, а после смерти бабушки я предложила всем ее слугам переехать в мое имение в Слепухинском уезде. Несколько человек прислуги, среди которых была и Дроздова, согласились и перебрались в Слепухин.

— Но она, я полагаю, была взята в ваш дом не с улицы? Вы видели ее рекомендательные письма, знаете, где она прежде служила?

— Господин следователь, как же я могла видеть ее рекомендательные письма, если нанимала ее бабушка? Мне и в голову не пришло бы интересоваться такими вещами…

— А жаль! Ну а ваш собственный отзыв, госпожа графиня, об этой девушке?

— Честно сказать, до последнего времени я могла бы дать о Жене только самые благоприятные отзывы. Она трудолюбива, исполнительна, о честности я теперь говорить уже не рискую, но казалась она честной, неплохо образованна, обладает приличными манерами, при этом услужлива…

— Самые лестные характеристики! — хмыкнул следователь.

— Да, я хорошо к ней относилась, поэтому случившееся было для меня большим ударом. Я мечтала помочь ей найти свое место в жизни…

— В качестве вашего секретаря?

— Это всего лишь первая ступень. Я сама много внимания уделяю общественному поприщу, и Женя могла бы найти себя на ниве женских организаций. Положение современной женщины в России настолько тяжело, наши права так беззастенчиво попраны…

Маруся села на своего конька и прочла следователю небольшой доклад о целях и задачах феминистских организаций. Следователь пытался направить беседу в нужное русло, но это оказалось непросто — у Маруси большой опыт публичных дискуссий и замечательное умение вырвать инициативу у собеседника, а следователь был джентльменом, да и титулованные особы не каждый день попадали в его скучный казенный кабинет…

Я сочла своим долгом прийти на помощь бедному судейскому чиновнику:

— Маруся, дружок, господин следователь желал бы узнать все, что можно, о Жене, а не о женском вопросе в целом.

— Ах да, извините. Так вот, о Жене. Она была довольно интеллигентной, из благородной, но обедневшей семьи и тяжелым трудом добывала свой хлеб, мечтая о лучшей доле. Такая, знаете ли, бледная, истощенная несбыточными мечтами барышня…

— Бледная — да, пожалуй, — согласился следователь. — Но это не от благородного происхождения, а скорее от бессонных ночей, проводимых не совсем согласно с кодексом обычной добродетели…

— Что вы хотите сказать?

— Прошу простить, но ваша интеллигентная Женя совсем не та, за кого себя выдавала. Мне известно по крайней мере пять имен этой дамы — Евдокия Тушкина, Гюзель Ахмедова, Пистимея Докукина, Фаина Бывшиц и Жаклин Велье. Не будем касаться ее моральных устоев, поверьте, они невысоки, самое страшное в том, что ваша Женя — первоклассная отравительница, которая умеет все продумать заранее, все рассчитать, все предусмотреть и практически не оставляет следов.

Немая сцена в кабинете следователя была достойна пера лучших писателей. Мы с Марусей буквально остолбенели. Господи, какие же мы были идиотки с нашей бездарной игрой в детективов! И за что Господь так милостив к нам? Мы ежедневно обедали за одним столом с профессиональной отравительницей и при этом ухитрились остаться в живых!

— В качестве отравительницы Женя не всегда действовала первоклассно, — заявила очнувшаяся Маруся. — Теперь я понимаю, кто пытался отравить служанок в имении.

— Отравить служанок? О чем вы, госпожа графиня?

Маруся набрала воздуху в грудь и выпалила все о слепухинском отравлении, потом о несостоявшейся автомобильной аварии, о явлении кузена Миши, о старом дворецком, о загадочных смертях нотариуса и адвоката (слава Богу, опустив упоминание о нашем маскарадном визите в Большой Знаменский и сославшись на сведения, почерпнутые из газет, — об убийстве адвоката много писали)… Она не рассказала еще и о половине всех известных нам фактов, когда следователь, вытащив из кармана клетчатый платок, стал нервно протирать взмокший лоб.

— Господи Боже мой, госпожа графиня, и это все правда? Какое жуткое дело… Томов на двадцать потянет. Сразу видно, что речь идет об очень больших деньгах… Ведь в бедных семьях как? Даст муж спьяну поленом по голове законной супруге — двухнедельное расследование, суд присяжных, Сибирь… А у вас все так запутано, да еще и вы сами ухитрились все концы в клубок завертеть.

— Господин следователь, мы не сказали вам главного — старую графиню Терскую, по нашим предположениям, тоже отравили. У нас были документы, которые мы собирали для передачи вам, но Дроздова их похитила вместе с деньгами и ценностями из сейфа, — добавила я.

— А больше никаких сюрпризов у вас не припасено, милые дамы? Кажется, мне на сегодня уже хватит. Сейчас дадите показания касательно смерти графини-бабушки и можете быть свободны. Прошу покорно простить, но мне надо обдумать и сопоставить все факты. На меня словно снежный ком свалился. Вашей прислуге скажите, что сегодня я всех отпускаю и пришлю им повестки на другой день.

Долго еще два письмоводителя наперегонки скрипели перьями, заполняя листы с нашими показаниями, пока судебный следователь не дал нам понять, что аудиенция окончена.

Когда мы вышли из кабинета, Шура и кухарка, дожидавшиеся в коридоре, тихонько плакали. Вероятно, им грезилось, что из кабинета следователя нас с Марией Антоновной выведут в кандалах и отправят непосредственно в арестный дом — многие люди недоверчиво относятся к судебным чиновникам и жандармам, подозревая их в злокозненности. Узнав, что мы свободны, а прислуге сегодня так и не придется давать показания у страшного следователя, Шура и кухарка просто расцвели.

Все вчетвером мы погрузились в экипаж и отправились было к дому, только что не распевая дорогой песни, но потом я вспомнила, что необходимо решить вопрос с установкой телефонного аппарата в моей квартире, и попросила возницу свернуть к телефонной станции.

Как хорошо, что я решилась тронуть свой банковский счет, презрев жалкие недополученные мной проценты. Приятное шуршание купюр в портмоне помогло мне в самые короткие сроки решить вопрос с телефонизацией моей квартиры. Монтера с аппаратом обещали прислать завтра же.

Что ж, завтра я опробую свой телефон, позвонив Легонтову и рассказав о сегодняшнем визите к следователю. Раз уж сыщик взялся за наше дело, нужно доводить до его сведения все новости, но, полагаю, до завтра это терпит.

Обедать нам пришлось чем Бог послал, ибо кухарка, просидев весь день в свидетельской комнате Окружного суда в ожидании так и не состоявшегося допроса у следователя, вернулась домой одновременно с нами и метнулась на кухню, когда все уже мечтали об обеде и просили ее поторопиться. В результате собранная на скорую руку трапеза состояла из баночных сардин, каких-то овощных солений, яичницы с ветчиной, сыра, фруктов и подсохших песочных пирожных, залежавшихся в буфете.

Зная обстоятельства сегодняшнего дня, корить бедную женщину за нерадивость было невозможно, но из всего обеденного меню только фрукты могли принести нам какую-то пользу, а остальные блюда — чистый вред. И все же мы проглотили этот обед, поленившись дойти до ближайшего приличного ресторана…

Вообще в сардинах, плавающих в масле, и яичнице с жирной ветчиной таится какая-то загадочная притягательность. Обычно женщины прекрасно знают, что ради сохранения молодости и красоты необходимо питаться овсянкой и тертой морковью, делать по утрам гимнастические упражнения и совершать длительные пешие прогулки, но, будучи готовыми принести на алтарь красоты любые моральные и материальные жертвы, овсянку, гимнастику и пеший поход в три версты считают для себя невозможными… А вот позволить себе пару вредоносных бутербродов с сардинками, приправленных горстью оливок, — сколько угодно. Се человек, как сказано в Писании…

После обеда, мучаясь поздним раскаянием и ощущая себя кладбищем сардинок, я вспомнила об обещании, данном мной Андрею Щербинину, — позировать для его новой картины.

— Ну что, Маруся, не зайти ли нам сегодня к Андрею? Обещания, даже данные без большой охоты, надо выполнять.

— Но мы сегодня не были в больнице у Миши.

— Прости за излишний прагматизм, но, пока твой кузен не пришел в себя, наши визиты в больницу не имеют особого смысла. Угрозы для его жизни больше нет, теперь нужно просто подождать, пока Миша восстановит силы. Толпиться у его постели, мешая санитаркам и врачам и воображая, что этим мы облегчим его страдания, — занятие довольно глупое. Другое дело, когда Миша очнется… Не забудь, что за его безопасностью следит надежный человек. Александр Матвеевич непременно даст нам знать, где бы мы ни были, если в состоянии раненого наступят какие-то перемены. Тогда мы, бросив все, полетим на Сухаревку. Мне кажется, когда Миша придет в себя, он будет рад нас видеть…

— А ты не думаешь, что он на нас рассердится? Ведь это мы так легкомысленно подставили его грудь под удар.

— Спросим у него, когда он будет в состоянии говорить. А пока давай навестим Андрея.

Глава 27

«Визиты к судебному следователю женщину не украшают». — Работа над будущим шедевром. — Я боюсь показаться бестактной. — Маруся в образе иерусалимской сиротки. — Тайна Андрея Щербинина. — «Я отправлюсь в сибирские дебри!» — Радужные перспективы добровольного изгнания в Туруханский край. — «Истинный влюбленный не должен отступать перед трудностями!» — Господа, болтающиеся без дела в Шереметевской больнице.

Несмотря на то, что до Неопалимой Купины было недалеко, на этот раз мы взяли извозчика. Нужно было беречь силы, говорят, позирование — дело весьма трудное при кажущейся своей простоте.

— Леля, ты такая усталая, — сказала, заглянув в мое лицо, Маруся, когда мы с ней тряслись в пролетке по Арбату.

— Говори уж прямо — выгляжу неважно. Что ты хочешь, визиты к судебному следователю женщину не украшают… Впрочем, может быть, Андрей будет этому только рад — сегодня я как раз в состоянии олицетворять собой мировую скорбь…

Щербинин нам искренне обрадовался. Нам был предложен чай, от которого мы с подругой отказались, упросив маэстро сразу же приступить к работе над будущим шедевром. Думаю, большего удовольствия Андрею не доставило бы даже приглашение править каким-нибудь королевством. Они с Марусей замотали меня в темные полотнища и установили на подиуме в позе дам с гравюр Гюстава Доре.

Андрей припал к мольберту, а Маруся побродила по мастерской, полистала эскизы в одной из папок, примерила лежавший на полке берет со страусовым пером и заскучала.

— Андрюша, а можно я повожусь с твоим авто? — спросила она неожиданно.

— Да, конечно, — рассеянно ответил Андрей, смешивая краски на палитре. — Ключ от каретного сарая в прихожей, в верхнем ящике столика из карельской березы.

Я не выдержала.

— Маруся, дорогая, боюсь показаться бестактной, но позволь напомнить тебе, что буквально одна капля машинного масла сделает твое новое шелковое платье ни на что не пригодной тряпкой.

— Да, действительно, — Маруся растерянно оглядела свой элегантный наряд. — Я об этом не подумала. Но мне так хотелось бы заглянуть в мотор Андрюшиного авто, мне кажется, этот «Мерседес-Симплекс» нуждается в заботе не меньше, чем его хозяин…

— Дорогие дамы, безвыходных положений, как известно, не бывает! — Андрей наконец оторвался от своего мольберта. — Я могу предложить черный сатиновый халат, который использую для работы. Например, когда приходится, лежа на козлах, расписывать потолки в ресторанах, краска имеет обыкновение капать с кисти прямо на одежду, и без халата тут не обойдешься.

Халат, украшенный кое-где разноцветными масляными подтеками, был предоставлен в Марусино распоряжение. Моя подруга, облачившись за ширмой в эту хламиду с мужского плеча, перепоясалась какой-то бечевой и стала производить трогательное впечатление нищенки.

На месте Андрея я бы нашла на полотне место для изображения Маруси в образе иерусалимской сиротки, стоящей в толпе созерцающих казнь. Впрочем, с протянутой рукой на паперти у Николы в Плотниках она в этом халате тоже смотрелась бы неплохо. Редкая сердобольная купчиха прошла бы мимо, не положив в ее ладошку грошик.

Но Марусе все было безразлично. Получив у Андрея еще и пару гуттаперчевых перчаток для защиты рук, она с фанатичным блеском в глазах помчалась к автомобилю.

Проводив мою подругу любящим взглядом, Андрей неожиданно опустил кисть и трагически произнес: «Ах, Елена Сергеевна, я так несчастлив!»

Нужно было иметь черствое, лишенное всякого милосердия сердце, чтобы не спросить у него, что случилось.

Ответ был весьма многословным, но совершенно невнятным. Андрей намекнул на наличие у него некой тайны, которую он не решается открыть.

— Вам бы я мог рассказать, но… Ей-Богу, не знаю, что вы подумаете… Вы, без сомнения, такая чуткая женщина, но как мне решиться… Это так трудно.

— Андрей, ради Бога, перестаньте. Это только в дамских романах герои любят заявлять, причем в первой же главе, что никому не могут открыть свою роковую тайну, хотя у них для этого, собственно, нет абсолютно никаких причин, кроме явного желания автора хоть чем-нибудь занять своих персонажей и растянуть повествование страниц на двести. На двести первой странице выясняется, что герой — сын герцога, похищенный во младенчестве цыганами… В жизни же все роковые тайны носят весьма прозаичный характер: незаконнорожденный ребенок — раз, любовница-шантажистка — два, тайный брак — три, огромные долги — четыре, дурная болезнь в тяжелой форме или наследственное сумасшествие — пять… Да вот, пожалуй, и все, если не предположить еще, что вы завербованы иностранным агентом и работаете на военную разведку кайзера Вильгельма или в качестве члена ЦК партии эсеров готовите покушение на московского генерал-губернатора…

Андрей уже хохотал за своим мольбертом.

— Елена Сергеевна, вы меня уморили! Конечно же, я не имел в виду ничего подобного!

— Какое счастье! У меня прямо-таки камень с сердца свалился. Так в чем же суть вашей роковой тайны?

Щербинин тут же стал угнетающе серьезным.

— Я люблю Марию Антоновну.

Щека Андрея, видная из-за мольберта, заливалась краской.

— Ну, голубчик, это-то вовсе не тайна, это как раз заметно невооруженным глазом. Но почему вы говорите о своей любви таким трагическим тоном?

— Я полагаю, что Марусе моя любовь совсем не нужна! Она не только не хочет слушать мои признания, но даже старается лишить меня всякой возможности хоть как-то коснуться этой темы. Боюсь, ничего, кроме равнодушия, я не встречу. Это так больно, когда вместо любви тебе предлагают горячую дружбу, а то и вовсе прохладные отношения.

— Ну, горячая дружба все же лучше…

— Но я на ней уже обжегся! Как только эта дикая история с украденным наследством завершится для Маруси благополучным образом, я уеду куда-нибудь из Москвы. Отправлюсь в сибирские дебри…

— Подождите, голубчик, я что-то не могу взять в толк, как отъезд в дебри может способствовать разрешению обсуждаемого вопроса?

— Полагаю, что именно сибирские дебри подходящее место, чтобы уйти от здешней суетной жизни… Я так несчастлив! Я хочу покоя…

— Надеюсь, вы хотя бы не догадаетесь уйти от здешней суеты в мир иной? Покоя, причем вечного покоя, там предостаточно, но помните, что самоубийство — большой грех. В этом смысле сибирские дебри, конечно, предпочтительнее. А что, простите, вы собираетесь делать в этих дебрях? Поселиться в раскольничьем скиту? Или добровольно разделить с каторжанами тяготы жизни в Туруханском крае?

— Я и там могу заниматься искусством…

— Какой вы еще, в сущности, ребенок, Андрей! Представьте себе, вы забьетесь в какой-то медвежий угол, где восемь месяцев в году — зима, а остальные сезоны столь скоротечны, что не успеваешь заметить, как они сменяют друг друга. Разница между весной и другими временами года лишь в том, что весной там грязь по колено, а в другое время — немного ниже колена, не считая долгой зимы, когда сугробы по пояс. Снега или дожди идут постоянно, в вашей маленькой избушке все время горит очаг, у которого вы пытаетесь согреться и высушить свою мокрую одежду… А если к вам доберутся какие-нибудь гости, например, пара соседей-каторжников, осужденных за грабежи на улицах, они тоже появятся у вас мокрые до нитки и развесят свое платье у огня… Вам всю жизнь придется провести среди испарений сохнущей одежды.

— Но ведь там много интеллигентных людей, например, политические ссыльные…

— О да, вы можете подружиться с политическими и найти себе компанию интеллигентных людей, очутившихся в Сибири за то, что взорвали карету губернатора вместе с его женой, детьми, старухой тещей и гувернанткой… Кстати, интеллигентные террористы тоже будут приходить к вам в мокрых куртках.

— Но творчество всегда творчество! Я могу писать где угодно, а мои работы приобретут новое звучание…

— О да, можно даже написать целую туруханскую серию, что-нибудь в стиле Ярошенко. Например, «Всюду жизнь», только без железнодорожного колорита. Революционеры-подпольщики будут в восторге от ваших работ, имя Щербинина замелькает на страницах партийной прессы, а жандармское управление возьмет вас на заметку за сочувствие антиправительственной деятельности. В ссылку-то вас отправить будет уже невозможно — из Сибири в Сибирь человека послать затруднительно… И все потому, что вы решили уподобиться Варсонофию Десницыну и устраивать свою жизнь по возможности более трагически. Кстати, о Варсонофии… Я полагаю, в связи с арестом он переживает творческий расцвет и в настоящее время создает очередной шедевр, вдохновленный стенами камеры в Бутырском замке.

— Но Маруся… Я ведь так страдаю!

— По-моему, в отношении Маруси у вас сложилось неверное мнение. Насколько я успела заметить, ваши шансы покорить ее сердце весьма высоки, во всяком случае, выше, чем у кого бы то ни было. И я вам or души этого желаю. Не надо пугаться, если вам сначала скажут «нет», именно так и скажут ради соблюдения ритуала. Но истинный влюбленный не должен отступать перед трудностями. Дерзайте!

В мастерскую ворвалась Маруся, слегка испачканная машинным маслом.

— Андрей, я вылизала мотор чуть ли не языком — будет работать как часы! Вы еще долго собираетесь творить нетленное полотно? Бросьте это дело! Поехали кататься! Заодно завернем на Сухаревку и узнаем, как дела у Миши.

В Шереметевской больнице, как только мы стали наводить справки о состоянии больного Хорватова из хирургического отделения, нами заинтересовалось сразу два болтавшихся без дела господина. Один, малоприметный низенький серый субъект, оказался полицейским агентом, второй, плечистый и коренастый, с фигурой борца, был помощником Легонтова и подменял его на этом важном посту. Я сердечно поблагодарила господ сыщиков за бдительность.

Врачи в один голос утверждали, что Михаилу лучше. Он спал, и тревожить его было нельзя.

Глава 28

Чудо технического прогресса. — Телефонный номер как источник беспокойства. — «До чего же мне надоели срочные дела!» — Нежданная встреча в Последнем переулке. — У нас появился шанс! — «Куда мы должны бежать с револьверами?» — Пользование телефонным аппаратом в теории и на практике.

Наутро в мой дом прибыл монтер с телефонной станции, протянул по квартире провода и установил на специально подготовленном столике чудо техники — телефонный аппарат. Мне были вручены листы с подробной инструкцией, как следует этим чудом пользоваться. Текст, набранный мелким слепым шрифтом на дешевой газетной бумаге, предназначался, по-видимому, для каких-нибудь идиотов, которым совсем нечего читать, ибо главная премудрость, как я успела быстро убедиться на практике, состояла в том, чтобы как можно громче кричать в трубку телефонистке: «Барышня, дайте номер такой-то! Номер такой-то, я вам говорю!»

Монтер, закончив работу, предложил мне сделать пробный звонок, чтобы насладиться открывшимися передо мной техническими возможностями, но телефон, не дожидаясь никаких моих действий, сам залился пронзительной трелью.

Собравшаяся у аппарата публика в лице монтера, Маруси, меня, горничной Шуры и кухарки разглядывала трезвонившее чудо, как редкого зверька в зоологическом саду. Наконец, после долгого созерцания, я поняла, что мой аппарат звонит, значит, кто-то желает со мной побеседовать, хотя свой номер я еще никому дать не успела. Это было странно. Понукаемая монтером, я сняла трубку и осторожно сказала в нее: «Алло! Я слушаю вас, говорите!»

Трубка булькнула и вдруг разразилась визгливым монологом:

— Так, все понятно! Я так и знала, что у него женщина! Притащил к себе какую-то девку! Мерзавец! Негодяй! Чудовище! Мерзкий, прожженный, истасканный бабник! Он дождется, я плесну ему в лицо серной кислотой! И ты, проклятая тварь, потаскуха, у меня дождешься!

Я оторопела. Может быть, нужно было просто опустить трубку на рычажки аппарата, но я, находясь в странном психологическом оцепенении, почему-то продолжила разговор:

— Кто вы, сударыня? И чего вы хотите?

— Кто я? Вот это наглость! И чего я хочу? Вы слышали когда-нибудь что-то подобное? Эта дрянь осмеливается задавать мне вопросы! Кто я, ты еще узнаешь! Лучше скажи, кто ты такая и как смеешь хватать телефонную трубку в чужом доме?

Общение с незнакомой скандалисткой мне быстро надоело. Но она несколько раз перезванивала и назойливо пыталась высказать мне все, что она обо мне думает…

Наконец трубку взял монтер, поговорил с дамой по-мужски, и ее звонки прекратились. Оказалось, как, смущаясь, объяснил этот доблестный представитель телефонной станции, любезно предоставленный мне номер совсем недавно принадлежал известному молодому актеру, который попросил его заменить, ибо внимание дам, выражающееся в круглосуточных телефонных звонках, стало его сильно утомлять. А поскольку абонентки актера еще не знают, что номер ему заменили, какое-то время мне, вероятно, придется терпеть неудобство из-за ошибочных звонков.

Будучи хорошо (и не понаслышке) знакома с нравами известных актеров, я только ахнула. Да, хорошенький сюрприз за мои собственные деньги преподнесла мне телефонная станция!

Впрочем, в любом горе бывают и положительные стороны. В данном случае их было даже две — во-первых, телефонный аппарат работал безукоризненно, а значит, и мои абоненты, а не только дамы, интересующиеся актером, смогут со мной связаться, а во-вторых, можно было порадоваться, что в период недолгого брака с господином Некручиной-Ростовским мне не пришло в голову обзавестись телефоном. То-то натерпелась бы я!

После обеда я предложила Марусе посвятить вечер отдыху. Последние дни принесли столько треволнений, что пора было подумать о состоянии нашей психики и дать ей возможность восстановиться.

Мы разошлись по своим комнатам, прихватив с собой по паре апельсинов и по новому переводному роману, и решили насладиться покоем.

Правда, тишина в квартире время от времени взрывалась звонками, но я велела Шуре подробно объяснять поклонницам актера, что этот номер больше ему не принадлежит, что это квартира некой одинокой дамы. Надеюсь, скоро слух о замене телефонного номера распространится среди всех знакомых служителя муз.

Я постепенно перестала обращать внимание на звон, долетавший до моих ушей. С тем, что ты не в силах изменить, приходится мириться… В конце концов, могу я провести остаток дня в праздности и безделье? Могу… Значит, пусть этот дурацкий актер и его дурацкие девицы все вместе, взявшись за руки, идут к черту!

Рассеянно жуя дольку апельсина, я открыла пахнущий типографской краской томик, прилегла и собралась было погрузиться в чтение, но мысли мои все время уносились куда-то в чуждые героям романа дали, и в какой-то момент, заметив, что нить повествования потеряна, я вынуждена была снова и снова перечитывать каждый абзац.

Я, может быть и против желания, размышляла о наших противниках. Какое невероятное количество убийств и покушений на чужие жизни они совершили, не будем касаться мелких преступлений типа воровства и мошенничества. Смерть графини Терской, ее управляющего, компаньонки, дворника (он-то что такого мог узнать?), попытка отравить старых служанок в слепухинском имении, покушение на нас с Марусей, два покушения на домашнего врача графини и в результате случайная смерть его кухарки, убийства нотариуса и адвоката, наезд на старого дворецкого, попытка зарезать в гостиничном номере Мишу Хорватова… Это только те преступления, о которых мы знаем, а может статься, были и еще какие-то неизвестные нам жертвы.

Убийц разыскивает полиция, но нет никаких гарантий, что поиски увенчаются успехом. Нафанаил, не блещущий умственными способностями, явно был в подручных. Вероятно, мозговым центром шайки является Женя Дроздова, а она умна и изворотлива, ее возможности мы уже знаем.

Теперь, когда на наследство наложен арест, они могут исчезнуть из Москвы. Затеряются с фальшивыми документами где-нибудь в провинции, в глуши, или уедут за границу… Даже при условии, что все полицейские и пограничные службы получили ориентировки на поиск парочки преступников с описанием их примет, нельзя гарантировать, что каждый служивый проявит должное внимание. Мало ли преступников уходит в Европу через финскую границу, уплывает из больших портов в трюмах иностранных кораблей или с диких южных берегов на шхунах черноморских контрабандистов… Изобретательный человек всегда найдет возможность решить свои проблемы.

Нам, жаждущим справедливости и мечтающим о возмездии убийцам, надеяться остается только на то, что они укрылись где-нибудь в Москве и пережидают, пока не стихнет суматоха и внимание полиции не переключится на другую шайку. Но тут уж дело возмездия полностью переходит в наши руки…

Сыщики обычно люди одержимые, но, как и большинство энтузиастов, одержимы бывают своей идеей лишь сиюминутно.

Если они с жаром ищут преступников, то, как охотничьи борзые, идут исключительно по свежим следам. Как только следы остыли, их интерес к делу угасает. Новое злодейское преступление, глядишь, не заставит себя ждать, и внимание сыщиков будет полностью поглощено новым объектом поиска.

А прежних злодеев коли уж не успели поймать, так, значит, не судьба. Пусть гуляют на воле… Поэтому нам особенно важно было обратиться к господину Легонтову — он-то не переключится на новое дело до тех пор, пока ему платят за старое.

Я сама не заметила, как за этими важными мыслями стала задремывать и клониться головой на страницы непрочитанного романа…

Но тут стук в дверь прервал мой так толком и не начавшийся сон. Стучала Шура.

— Елена Сергеевна! К вам господин Здравомыслов, прикажете принять?

С трудом разлепив тяжелые веки, я ответила:

— Проводи его в гостиную, Шурочка. И попроси подождать. Я сейчас выйду.

— Слушаюсь! Только господин Здравомыслов утверждает, что дело очень срочное и не терпит никаких отлагательств!

Господи, кто бы знал, до чего же мне надоели срочные, не терпящие никаких отлагательств дела!

«Господином Здравомысловым» был младший сын Варвары Филипповны, гимназист Даня.

Господин Здравомыслов-юниор пребывал в сильном волнении и вскочил мне навстречу с дивана с поспешностью пружинного чертика, выскакивающего из шкатулки с сюрпризом.

— Елена Сергеевна, Елена Сергеевна! Я их видел! Видел!

— Даня, голубчик, что случилось? Кого вы видели?

— Ну эту девицу, которая служила у Маруси и сначала нам вроде бы помогала, а потом обокрала вас и удрала! И господина с Поварской, который как бы Хорватов, а на самом деле вовсе не Хорватов…

— Где вы их видели? Даня, это очень важно!

— Я понимаю. Я поэтому сразу к вам, только мне пришлось пешком со Сретенки идти, а это время, хоть я и торопился…

— Даня, я вас умоляю, перестаньте волноваться, возьмите себя в руки. Ну-ка, голубчик, посчитайте про себя до десяти, а потом начните рассказывать еще раз, четко и обстоятельно.

Большой четкости мне добиться так и не удалось, но из рассказа мальчика стало ясно — он случайно, на улице, встретил наших злодеев и даже незаметно проследил за ними.

Даня был в гостях у приятеля, жившего где-то в переулках возле Сретенки. Мадам Здравомыслова, которой не чуждо милосердие, попросила сына зайти оттуда на Сухаревку в Шереметевскую больницу узнать, как дела у Михаила, пришел ли раненый в себя и, если пришел, не нужно ли ему чего-нибудь — морса или бульона.

Послушный Даня, направившись в сторону Сухаревки, вдруг заметил, что по тротуару навстречу ему шествуют Евгения Дроздова с кавалером, в котором без труда удалось узнать сбежавшего Нафанаила Десницына. Мальчикам Здравомысловым неоднократно доводилось следить за ним в начале нашего расследования, когда все члены Клуба обойденных с удовольствием играли в сыщиков, и теперь юный следопыт не мог спутать Нафанаила ни с кем.

Даня, заметив наших врагов издали, благоразумно юркнул за афишную тумбу, все-таки навык в слежке у парня уже был (надеюсь, он не пойдет в филеры по окончании гимназии).

Парочка убийц проследовала мимо, не обратив внимания на мелькнувшего в толпе гимназиста. Даня проследил, как они скрылись в дверях меблированных комнат.

— Знаете, такой высокий дом в Последнем переулке? В нем меблированные комнаты. Они туда прошли, этот Хорватов, то есть этот, который как раз не Хорватов, и эта дама, то есть женщина, то есть девушка, ну, в общем, воровка… А у поддельного Хорватова лицо было мрачнее, чем небо над головой.

Образное сравнение — день сегодня и вправду на редкость пасмурный.

— Но, Елена Сергеевна, я ведь со Сретенки пешком, даже почти бегом, и все равно долго получилось…

Бедный мальчик, у него не было денег на извозчика!

— Елена Сергеевна, а вдруг они меня все же заметили? Они ведь успеют удрать, то есть сбежать, прежде чем мы сможем что-нибудь сделать!

— Даня, мы попробуем сделать все, что в наших силах. Ты просто молодец, сумел их выследить, теперь у нас появился шанс перехватить эту криминальную парочку. Мы с Марией Антоновной срочно отправимся на Сретенку и постараемся не дать им сбежать. Но нам нужна будет помощь. Надеюсь, на сретенских полицейских можно будет положиться в таком деле. И еще двух человек необходимо известить. Вот тебе деньги, поймай на Арбате двух извозчиков (только бери лихачей, а не ванек, которые плетутся шагом) — одного для нас с Мари, а на втором поедешь в приход Неопалимой Купины, найдешь за церковью дом художника Щербинина, расскажешь ему все, и пусть, если возможно, приедет на Сретенку в Последний переулок к нам на выручку. Да, и еще одному человеку я сообщу эту новость, он-то согласно взятым на себя обязательствам волей-неволей должен нам помогать. Но ему я постараюсь протелефонировать. Слава Богу, я успела установить у себя телефон, теперь можно воспользоваться достижениями прогресса.

Даня отправился за извозчиками, а я побежала в комнату Маруси. Моя подруга сладко спала, по-детски подложив ладошку под щеку.

— Маруся, вставай, пожалуйста! Нам срочно нужно на Сретенку!

— Леля, зачем ты меня будишь? Я только-только задремала… И зачем нам на Сретенку? Я думала, мы больше не будем играть в сыщиков!

— Конечно, теперь мы будем играть в убийц! Где твой револьвер? Цепляй его скорее, и побежали!

Маруся наконец как следует проснулась.

— Господи, что происходит? Куда мы должны бежать с револьверами?

— Объявились Нафанаил и Женя Дроздова! С револьверами мы будем бежать им наперерез! Не задавай много вопросов, некогда, я дорогой все тебе как следует расскажу. Лучше найди фотографию Нафанаила. Наверное, в твоем альбоме с портретами родственников найдется и твой квазидвоюродный брат? Возьми ее с собой, может пригодиться для городовых. И поторопись, вдруг негодяи сбегут у нас из-под носа?

— Ох, у меня вся прическа растрепалась, пока я спала…

— Прическу делать некогда! Заколи как-нибудь волосы шпильками и прикрой их шляпкой. Я пойду звонить по телефону Легонтову, думаю вызвать его — на Сретенке он окажется кстати. А ты, ради Бога, собирайся скорее! Я полагаю, именно в таких случаях принято восклицать: «Сейчас или никогда!» Во всяком случае, герои авантюрных романов поступают именно так!

Звонить куда-то по телефону оказалось не таким простым делом, каким представлялось теоретически. Я внимательно прочитала инструкцию и вроде бы сделала все как надо, но вместо конторы господина Легонтова на Ордынке попала почему-то в ресторан «Славянский Базар». Может быть, в другой день, обрадовавшись выпавшей мне возможности, я позволила бы себе заказать на вечер отдельный кабинет в «Базаре» для себя и своих друзей, раз уж судьба соединила меня с рестораном, но сегодня мне, ей-Богу, было не до праздных развлечений.

Повторное чтение инструкции и общение с телефонисткой Центральной станции привели к неожиданному эффекту — я попала в аптеку Адольфа Штарка, где какая-то нервная дама, видимо, излишне возбудимая супруга аптекаря, кричала в телефонную трубку о наглых вертихвостках, донимающих своими похотливыми звонками почтенного, семейного и добропорядочного господина. Странно, что этот аптекарь Штарк, имея неограниченный доступ к валериановым каплям, не потчует свою супругу лошадиными дозами сего живительного напитка.

В третий раз мне удалось поговорить с маленьким мальчиком, сообщившим мне, что ни папы, ни мамы, ни Веры, ни кухарки нет дома, он один и ему очень скучно… Развлекать невинную крошку беседой было некогда, тем паче что, насколько мне известно, господин Легонтов холост, а стало быть, меня снова соединили с другим абонентом.

В конце концов, плюнув на чудо техники, я взяла свой револьвер, накинула ротонду, схватила за руку Марусю, и мы побежали на Арбат, где нас уже ждал нанятый Даней извозчик.

Впрочем, убегая, я все-таки велела Шуре сесть у телефона и не отходить от него, пока она не сумеет дозвониться на Ордынку Легонтову.

В людях сильна вера в чудеса техники, и я не являюсь исключением…

Глава 29

Не лучшая погода для подвигов. — Две хрупкие женщины, вооруженные револьверами и презрением к негодяям. — Почему я предпочитаю не иметь дела с полицией. — «Дорогая, старайся все-таки их не убить!» — Потенциальная опасность, исходящая от местных жриц любви. — «Не вынуждайте меня стрелять прицельно, господа!» — Изысканные проклятья. — Лысая голова в дверном проеме. — Я устремляюсь в погоню.

Низкие черно-лиловые тучи, с утра висевшие над городом, прорвались-таки дождем, как только мы выехали с Арбата. Не лучшая погода для подвигов, впрочем, тяжелые погодные условия в момент их совершения только добавляют мужественным людям героизма и заставляют простых смертных слагать о борцах легенды.

Итак, две хрупкие женщины, вооружившись револьверами и презрением к негодяям, шли восстанавливать попранную справедливость… Ну ладно, не шли, а катили в экипаже — все равно, в этом есть что-то героическое.

Дорогой я успела передать Марусе весь рассказ Дани в красках и обсудить с подругой, что нам следует предпринять для поимки зловещей парочки. Мы решили, что перво-наперво необходимо обратиться к какому-нибудь полицейскому — житейский опыт подсказывал, что переоценивать свои силы не стоит.

Пока экипаж катил по Сретенке, я высматривала, не мелькнут ли где красные погоны городового. Обычно эти места кишмя кишат полицейскими, но по закону подлости именно сейчас почтенные стражи порядка куда-то разбежались. Дождь, что ли, их спугнул, как воробышков?

Наконец у самого поворота в Последний переулок, когда впереди у Сухаревки уже рисовался окутанный дождем силуэт церкови Троицы в Листах, а еще дальше плыла над домами старинная башня, я заметила представителя московской полиции, одиноко мокнущего на перекрестке.

— Господин полицейский! — закричала я из экипажа. — Нам нужна ваша помощь.

Городовой почтительно козырнул.

— Мы имеем сведения, что в меблированных номерах в Последнем переулке скрываются опасные преступники, находящиеся в полицейском розыске по обвинению в убийствах, покушениях на убийства, крупных кражах и мошенничестве. Помогите нам их арестовать!

На лице городового играли какие-то сложные, плохо переводимые на язык слов эмоции.

— Прошу простить, мадам, но что значит помочь вам арестовать преступников? Арестовывать преступников дело полиции, а не ваше. И кого, позвольте спросить, вы называете преступниками? Вы предъявляете людям серьезные обвинения, нуждающиеся в проверке.

— Проверять некогда! Задержите их под нашу ответственность, а потом все проверите и сможете убедиться.

— Вы, сударыни, мне еще и имен-то своих назвать не соизволили, а уже хотите, чтобы я под вашу ответственность задерживал каких-то преступников. Окажите такую честь, дамы, назовитесь!

— Простите, мы сразу же должны были представиться. Мое имя Елена Ростовцева, а это графиня Мария Терская.

Страж порядка заметно подобрел. Будучи противницей сословных предрассудков, я уже не в первый раз вынуждена использовать Марусин титул, чтобы хоть чего-то добиться. Стыдно, это пахнет отказом от принципов… Жаль, некогда обдумывать собственные поступки!

Городовой повторно взял под козырек:

— Унтер-офицер Комелин. Прошу вас, сударыни, изложите мне суть дела.

Я вкратце рассказала недоверчивому унтеру о преступлениях десницынской шайки.

— Мы тоже стали жертвами этой компании. На нашу жизнь покушались, нас обокрали на крупную сумму, а кроме того, в результате мошеннических действий госпожа графиня лишилась законного наследства после смерти своей бабушки, которую убийцы отправили в мир иной. Пожалуйста, арестуйте их!

— А сколько, вы говорите, убийств они совершили?

— Нам известно про семь случаев со смертельным исходом и девять покушений на человеческие жизни, к счастью, не увенчавшиеся успехом.

— Ну, дорогие дамы, тогда мне потребуется помощь! Сейчас я отправлюсь в полицейский участок, проверю, действительно ли эта парочка в розыске…

— Простите, но узнавать, кто из преступников на сегодняшний день в розыске, следует до того, как вы заступили на дежурство!

— Прошу не учить меня, мадам! Если ваши сведения подтвердятся, я прибуду в Последний переулок с подкреплением и организую поимку злоумышленников.

— Что ж, не смею задерживать! Но потом вы же будете удивляться, что москвичи относятся к городской полиции без должного уважения. Даже сознание того, что за такой арест вас повысят в чине, не делает вас храбрее!

— Прошу покорно простить, но я не горю желанием встретиться один на один с господином, так умело владеющим оружием, что на его совести уже семь трупов. К тому же там еще и дамочка, и тоже не робкого десятка…

— Но вы же полицейский!

— Суть полицейской работы состоит в поимке преступников, а вовсе не в совершении подвигов, сударыня. Если дело с этой парой обстоит так серьезно, как вы говорите, пристав пришлет в Последний переулок человек пять, а может, и сам прибудет. Не волнуйтесь, арест произведем в лучшем виде. Честь имею!

— Ну, ты поняла, почему я предпочитаю не иметь дела с полицией, даже когда их помощь необходима? Так Нафанаил и станет дожидаться, когда полицейский пристав самолично прибудет с отрядом городовых в номера для его поимки! Вот, Марусенька, как раз тот случай, когда женщинам приходится брать все на себя! Надеюсь, доблестные стражи порядка в конце концов подтянутся в Последний переулок, но пока все зависит от нас с тобой. Убийцы твоей несчастной бабушки могут скрыться, если мы не примем мер. Ну, ты готова? Пошли! Дай Бог, чтобы они еще не успели удрать…

Марусю пришлось оставить под дождем у дверей в номера. На случай, если мне не удастся задержать преступников в здании, она должна будет перехватить их у выхода и в самом крайнем случае выстрелить в них.

— Только, дорогая, старайся все-таки их не убить, целься в ноги. Я уверена, что суд тебя оправдает, исходя из обстоятельств дела, но проходить по суду за убийство — удовольствие сомнительное. Я попытаюсь не допустить, чтобы они вырвались из здания, но всякое бывает. Надеюсь, ты сможешь меня подстраховать.

Мне, честно говоря, не хотелось оставлять на этом посту Марусю, но что было делать? Больше всего я боялась, как бы ее не посчитали за проститутку, подлавливающую у номеров клиента. Эти места были известны всей Москве свободой нравов, а соседствующий с Последним переулком Соболев, несколько лет назад переименованный в Большой Головин переулок, считался местом красных фонарей.

Если от какого-нибудь уличного приставалы Маруся еще смогла бы отбиться, местные жрицы любви, имевшие обыкновение мстить забредающим в их владения конкуренткам, представляли большую опасность. Одна надежда, что в дождь искатели приключений не так часто бродят по улицам, проститутки тоже отсиживаются где-нибудь в тепле, а полиция, которая должна вот-вот прибыть под предводительством унтер-офицера Комелина, поторопится…

Войдя в номера, я показала швейцару фотографию лже-Мишеля из Марусиного альбома и поинтересовалась, в каком номере остановился данный господин, подкрепив свой вопрос такой крупной купюрой, что старик не нашел в себе сил ответить невежливо. По его уверениям, господин с дамой из тридцать второго были сейчас в номере.

Вскоре я уже поднималась на третий этаж, собираясь встать на часах у тридцать второго номера и не выпускать из него мерзавцев, вернее, мерзавца и мерзавку, до приезда полиции. Недалеко от двери тридцать второго номера в стене была ниша непонятного архитектурного назначения, в которой я устроила свой наблюдательный пункт. Неужели унтер-офицер Комелин так и не догадается поспешить?

Мне не так уж долго пришлось размышлять о нерасторопности полиции и брошенной под дождем, можно сказать — на панели, Марусе. Дверь тридцать второго номера распахнулась, и из него шагнул навьюченный чемоданами Нафанаил.

Я мгновенно выхватила револьвер и метнулась к двери. В проеме, за спиной Нафанаила, стояла Женя в новой роскошной шляпе, самовольно позаимствованной из шкафа своей хозяйки, и с моим английским саквояжем в руках.

— Назад, — злобно прошипела я, целясь в Нафанаила. — Вы не покинете номер, или я буду стрелять!

— Ой, Елена Сергеевна! — Нафанаил расплылся в такой широкой и абсолютно неуместной улыбке, что я невольно вспомнила про его флакончик с порошком. Не иначе, недавно нанюхался и теперь не в силах адекватно воспринимать происходящее.

Женя, схватив Десницына за шиворот, вдернула его обратно в номер и попыталась захлопнуть дверь у меня перед носом.

К счастью, я успела вставить носок туфельки в дверную щель. После короткой борьбы мне удалось перетянуть медную ручку на свою сторону. Мне мешал зажатый в руке револьвер, а Жене — Нафанаил, бестолково застрявший у входа, цепляясь багажом за дверные косяки.

Женя попыталась ударить меня кулаком в лицо, но, поскольку ей пришлось тянуться через плечо Нафанаила, все еще стоявшего между нами с чемоданами в руках, смогла задеть меня лишь по касательной.

— Повторяю, я буду стрелять! Первый выстрел — в воздух!

От моей пули разлетелся стеклянный колпачок на лампе, мерцавшей в глубине номера.

— Не вынуждайте меня стрелять прицельно, господа! Я неплохо справляюсь с оружием.

Господа прислушались к моим словам. Звук выстрела часто делает людей более сговорчивыми. Нафанаил бросил наконец чемоданы на пол и отступил в глубь комнаты. Женя старалась держаться за ним и тоже вынуждена была ретироваться от двери. Воспользовавшись свободным входом, я проникла в тридцать второй номер.

Номер оказался настоящей клетушкой, если не назвать его собачьей будкой, которую только разгоряченная фантазия владельца могла считать меблированной комнатой.

Две пары глаз настороженно следили за револьвером в моей руке. На всякий случай не нужно подходить слишком близко к этой парочке, они могут попытаться выбить у меня оружие. Но при такой тесноте держаться от них подальше тоже было почти невозможно.

— Итак, господа, прошу вас отойти к стене и положить на нее поднятые руки, чтобы мне было спокойнее. И будем вместе ждать полицию, которая должна прибыть с минуты на минуту.

— Гадина! Стерва! Мерзкая шлюха! — Женя вдруг разразилась такими изысканными проклятиями, что я замерла от неожиданности. После нескольких обыденных, можно сказать, повседневного обихода, трафаретных ругательств, широко распространенных в профессиональном жаргоне извозчиков, содержателей трактиров и склонных к алкоголизму сапожников, Женя перешла к тщательно подобранным, замысловатым по конструкции проклятиям, освещающим мое недостойное прошлое, настоящее и будущее, а также охватывающим ближайших кровных родственников и покойных мужей…

Что-то часто меня в последнее время ругают… Подобные вульгарные вопли, конечно, не могут доставить эстетического наслаждения, но ведь существует примета — когда человека ругают, ему все удается. Старайся, Женя, старайся — удача нужна мне как никогда!

Во время этой экспрессивной тирады кто-то со всей силы принялся колотить в дверь.

— А вот и полиция, — облегченно вздохнула я. — Слава тебе, Господи, дождались!

Но, увы, это была не полиция. Какая-то лысая голова сунулась было в номер, оценивающе оглядела обстановку, задержавшись на секунду взглядом на револьвере в моей руке, ойкнула и панически скрылась, плотно прикрыв за собой дверь (из чего следовало, что к голове прилагаются еще и как минимум руки). В глазах Жени заиграло злорадство.

Но на Нафанаила явление лысой головы произвело ошеломляющее впечатление. С истерическим криком: «Полиция! Полиция! Я не хочу, не хочу! Нет!» — он метнулся к окну, распахнул створки и вскочил на подоконник.

— Не валяйте дурака, Десницын! — бросила я ему вслед, но фигура Нафанаила уже исчезла из оконного проема.

Не похоже было, что он кинулся из окна оземь — никаких звуков, свидетельствующих о падении Нафанаила на грешную землю, снаружи не донеслось. Предположить, что он вознесся, я тоже не могла — после всех его деяний небеса не приняли бы подобного грешника.

Скорее всего, где-то рядом с окном проходит пожарная лестница или широкий карниз.

Что мне делать? Преследовать сбежавшего Нафанаила или остаться в номере и до приезда полиции держать на мушке Женю, превратившуюся в злобную фурию?

В конце концов, Маруся сможет перехватить Женю на выходе, если та попытается сбежать, а Нафанаил вполне способен удрать по крышам. И тогда — ищи-свищи!

Скинув свою дурацкую ротонду и подобрав юбки, я влезла на подоконник. Предчувствие меня не обмануло — вдоль стены, рядом с окнами шла пожарная лестница, и по ней поднимался Нафанаил. Его зад, обтянутый тканью в мелкую клетку, маячил где-то в вышине, на уровне последнего этажа.

Зацепившись свободной от револьвера рукой за ржавую лестницу, я шагнула на ближайшую к окну ступеньку, устремившись в погоню.

Глава 30

Скромное платье для визитов, незаменимое в гардеробе деловой женщины. — Мужчина должен уметь проигрывать достойно. — «Это все Женька, клянусь вам!» — Я не люблю сослагательного наклонения. — Мелодраматическая сцена. — Путь к вратам вечности. — Господь неплохо справляется с делами.

Господи, как же мне мешала моя одежда! «Скромное платье для визитов, незаменимое в гардеробе деловой женщины» (как комментировал эту модель французский журнал мод), было совершенно не предназначено для визитов в логово убийц и последующей погони за ними. Но что делать, выбирать не приходилось!

Хорошо хоть, что на руках у меня оказались перчатки из выворотной кожи — лайковые, слишком гладкие и шелковистые, скользили бы по мокрому железу, мешая крепко уцепиться, а я и так дважды чуть не сорвалась, оступившись на скользких ступеньках.

Нафанаил уже успел выскочить на крышу и бежал куда-то по ней, грохоча каблуками по железу. Пытаясь его нагнать, я зацепилась подолом за задравшийся край кровельного листа и основательно разорвала юбку, но зато теперь мне было гораздо легче и свободнее бежать — она не так стесняла меня в шаге.

Десницын доскакал до противоположной стороны крыши и растерянно метался, не решаясь спрыгнуть на соседний, более низкий дом. Еще бы! Пролететь в прыжке три этажа и удачно упасть на кровельное железо близлежащей крыши не так-то легко. Я понимала, что Нафанаилу страшно и он, скорее всего, уже загнан в угол.

Не спеша, стараясь не поскользнуться на покатой, мокрой от дождя жести и не выронить оружие, я приближалась к нему.

Сумерки сгущались, небо, и так мрачное, темнело на глазах. Дождь лил не переставая. Мечущаяся в струях воды над переполненным дождевым желобом фигура Десницына теряла четкость своих очертаний. Если так пойдет и дальше, я могу в потемках промахнуться, приведись мне стрелять…

— Нафанаил, успокойтесь! Мужчина должен уметь проигрывать достойно. Поднимите руки вверх, и пойдемте сдаваться полиции!

— Елена Сергеевна! Лелечка! За что вы так со мной?

— За что? Как за что? А совершенные вами убийства?

— Клянусь, я здесь почти ни при чем! Я сам, своими руками, почти никого и не убивал… Это все Женька, клянусь вам! На самом-то деле ее Дуськой зовут… Я клянусь вам…

— Да чем вы можете поклясться, Десницын? Вашей честью? Честью вашей семьи? Любовью вашей матушки?

— Напрасно вы так. Моя мать не такая уж скверная женщина. Да, был период, когда она бедствовала и от нищеты вынуждена была расстаться со мной, но она не желала мне зла. А вот Дуська — просто исчадье ада! Это она придумала устроиться на службу в дом старухи Терской и отравила ее. Вы не поверите, но мне было очень жаль старую графиню, хоть она мне и не родная бабка…

— Угадали, я вам не верю!

— А вы поверьте! Это все было задумано и исполнено Дуськой. Это она заменила завещание. И; тормоза в Марусиной машине она испортила. И нотариуса застрелила она. Да, да, своими руками! И адвоката она зарезала… Я только на дворецкого, старика Петра, наехать пытался и то ведь до смерти задавить его не смог…

— Вы этим хвалитесь или жалуетесь?

— Елена Сергеевна, вы говорите со мной с таким презрением… А ведь я люблю вас, правда-правда, с того самого дня, когда вы с дурой Маруськой заявились в мой дом на Поварской…

— Вы действительно считаете, что этот дом — ваш?

— А что? Он и был бы моим, если бы вы не вмешались! Зачем вы все испортили? Я ведь искренне делал вам предложение! Я вправду хотел на вас жениться!

— Чтобы потом вы или Женя-Дуся подсыпали мне цианида в кофе и присовокупили бы к украденному состоянию еще одно наследство?

— У меня такой мысли не было, клянусь! Может быть, у Дуськи проклятой… Она замучила меня! Я мечтал о браке с вами как о спасении, а то эта стерва в конце концов заставила бы меня на ней жениться и тоже потом отравила бы, а сама в качестве вдовы захапала бы все деньги Терских… А если бы мы с вами были вместе, она не смогла бы ничего сделать. Вы такая сильная женщина, умная, ловкая, вы бы мне помогли! Мы бы от нее откупились и жили бы счастливо.

— «Если бы были вместе», «она бы не смогла бы», «мы бы откупились бы»… Я не люблю сослагательного наклонения, Нафанаил! И почему вообще вам пришла в голову дикая мысль, что мы с вами когда-нибудь были бы вместе, причем жили бы на чужие, ворованные деньги и ими же счастливо откупались от шантажистов? Меня отнюдь не прельщает такая перспектива! У меня свои планы на будущее, и вы в них не значитесь. Пойдемте, нам пора! Полицейскому дознавателю расскажете, кто кого убил и что было бы, если бы…

— Елена Сергеевна, я утром отправил вам письмо. Вы, похоже, еще не получили его? Я там многое объяснил…

— Из всех ваших объяснений меня интересует только один пункт — каким образом эта Женя-Дуся приобрела над вами такую власть, что вы пошли на убийства, подлоги, воровство?

— Действительно, она так вертит мной. Смех да и только, правда?

— Простите, я не усматриваю в этом обстоятельстве ничего особенно комического!

— Она доставала для меня кокаин… Я… Я не могу без него… Вы не представляете, как это страшно! Я так рассчитывал на вашу помощь!

— Какую помощь? Если я должна была доставать для вас кокаин, так это не по моей части!

— Елена Сергеевна! Вы — потрясающая женщина, у вас острый мужской ум и при этом — женское обаяние и чертовская привлекательность… Почему вы меня отвергли? Я так старался расположить вас к себе! Может быть, я делал что-то не так, но ведь искренне, искренне!

С улицы донеслись звучные полицейские распоряжения и команды. Слава тебе, Господи, унтер-офицер Комелин прибыл-таки с полицейским подкреплением. Но как же долго полиции нужно было раскачиваться! Надеюсь, на Страшном суде с души унтера спросят за эту задержку.

— Наша беседа непозволительно затянулась, господин Десницын. К тому же она носит излишне приторный характер, чтобы считать ее приятной! Давайте завершим вечер воспоминаний. Пора! Кстати, и полиция, появление которой я вам так давно обещаю, уже здесь. Сейчас самое время раскаяться в грехах и пожалеть о том, что вы были недостаточно добродетельны. Можете помолиться.

— Я почти не знаю молитв.

— Прискорбно. Ваш дедушка-старообрядец был бы вами недоволен. Ну что же вы, Нафанаил? Не вынуждайте меня принимать жестокие меры. Я могу выстрелить вам в ногу, чтобы лишить возможности сопротивления и бегства, но потом мне придется тащить вас, раненого, стенающего, прямо в объятия полицейских. Такое развитие событий вас устроит? Если устроит, то у вас дурной вкус.

— Леля! Вы мне никогда не верили, но я вправду любил вас!

— Нафанаил, прекратите! Это уже стало смахивать на мелодраматическую сцену из плохого романа!

По пожарной лестнице на крышу поднимался полицейский, напевая себе под нос мелодию, смутно напоминающую ту, что исполняет хор солдат в «Фаусте» Гуно. Воинственное мурлыканье звучало все ближе и ближе.

Еще один страж порядка пытался выбраться на крышу сквозь узкое чердачное окно. Оттуда доносились приглушенные выражения, свидетельствующие, что занятие городового, застрявшего в окне, было не из легких.

Мне показалось, что дождь стал стихать. Впрочем, я все равно была уже мокрой, и растрепанные пряди волос, выбившихся из-под съехавшей набок шляпки, прилипали к лицу. С уверенностью можно сказать, что активная борьба с преступностью не способствует женской привлекательности.

Впрочем, современную независимую женщину такие мелочи не должны занимать. Я всегда стараюсь быть привлекательной, хотя бы для того, чтобы не раздражать чужого эстетического чувства и не мозолить другим людям глаза, но если уж не получилось, значит, не получилось, и пусть общество меня простит — у меня в данный момент более важные дела.

Нафанаил вытащил из кармана свой флакончик с белым порошком и, насыпав на руку ровную дорожку, жадно втянул порошок ноздрей.

— Как было бы хорошо воспарить над суетным миром, направляя свой путь сквозь сияющие россыпи звезд к вратам вечности…

Лучше бы он писал стихи, как его братец, чем убивать людей направо-налево…

— Десницын! Стоять! — раздался громовой бас полицейского над самым моим ухом. — Руки вверх!

Попавший в капкан чердачного окна городовой тоже выбрался на свободу и спешил к нам, грохоча сапожищами. За его спиной мелькнула еще одна тень.

— Сдавайтесь, Десницын! Вы арестованы!

— Я не сдамся, — тихо сказал Нафанаил не столько полицейским, сколько мне. — Не сдамся. Не хочу. Прощайте, Елена Сергеевна!

Перегнувшись через крышу, он уцепился за водосточную трубу и попытался по ней спуститься вниз. Не рассчитанная на человеческий вес, труба заскрежетала и сломалась. Нафанаил, сжимая в руках кусок трубы, рухнул вниз.

— Убився! От же ж бисова детына, не тем будь помянут, — сказал толстый городовой, рассматривая с крыши распростертую внизу на тротуаре фигуру, освещенную падающим из окон светом.

— Елена Сергеевна, с вами все в порядке? — Вместе с полицией на крыше возник Андрей Щербинин. — Я так волновался…

— Спасибо за заботу. Андрей, вам давно пора называть меня Лелей, как зовут все близкие друзья. Но только зачем вы рисковали собой? Преступники могли быть вооружены. Я-то хоть с револьвером…

— Я тоже прихватил дуэльный пистолет моего дедушки. На всякий случай. К счастью, он не понадобился.

— А Марусю вы видели? С ней все в порядке? Она смогла задержать Женю?

— С Марусей все хорошо, только она вымокла под дождем и переволновалась. А Женя из здания не выходила.

— Да что вы? Неужели она до сих пор прячется где-то здесь? Господа, — я обратилась к полицейским, — прошу вас обыскать здание. Еще одна преступница скрывается где-то в номерах, из здания она не выходила. При ней, возможно, будут важные документы и похищенные у меня драгоценности.

Присутствующие на крыше полицейские кинулись исполнять мою просьбу, может быть, потому, что среди них не было унтер-офицера Комелина, и это пошло на пользу делу. Допускаю, что унтер — глава многочисленного семейства и долг перед ближними не позволяет ему рисковать жизнью, дабы не осиротить малюток, но, если бы он хоть поторопился с подмогой, дело могло принять другой оборот…

Спустившись вниз, я обнаружила у входа, над распростертым телом Нафанаила, полицейских и неизменную толпу зевак. Откуда в безлюдном, залитом дождем переулке вдруг в такой поздний час появились люди, кучно вставшие над мертвым телом и предавшиеся созерцанию, — это для меня загадка.

Вымокшая Маруся плакала в стороне.

— Леля, какое счастье, что с тобой ничего не случилось. Когда вы вылезли на крышу, я не могла понять, что там происходит, и чуть с ума не сошла от страха!

— Успокойся, все уже позади!

— Леля, скажи мне, только честно, — Маруся быстро взглянула в сторону покойника, — это сделал Господь или ему кто-нибудь помог?

— Думаю, Господь и сам неплохо справляется с делами…

Полицейские, обыскав меблирашки в Последнем переулке от подвала до чердака, нашли склад контрабандного вина и задержали несколько жуликов, находящихся в розыске, а также парочку беспаспортных субъектов, но, увы, не обнаружили ни Жени, ни васильковой папки, ни драгоценностей. Чертова девица исчезла бесследно. Может быть, она вылетела из окна на помеле? Я бы не удивилась, случись такое…

В тридцать втором номере среди брошенного барахла было найдено несколько платьев, украденных у Маруси, и флакон французских духов Kechi. Маруся почувствовала к своим вещам, побывавшим в преступных лапах, непреодолимое отвращение.

Вся наша компания — Андрей, Маруся и я — провела в Последнем переулке довольно много времени, участвуя в разнообразных формальных бюрократических действиях, любезных сердцу слуг закона.

В какой-то момент поблизости от нас возник и сам владелец меблированных комнат, на лице которого отражалась сложная гамма эмоций. Он нервно крутился среди полицейских и ничего не говорил, но во взглядах, обращенных в мою сторону, можно было прочесть решительно все нелестные выражения, которые в цивилизованном обществе считаются непечатными. Видимо, владелец полагал, что я — главная виновница заварушки в его номерах и нависших над ним неприятностей с полицией.

Увы, несправедливые подозрения порой преследуют и самых достойных… У меня появился еще один повод игнорировать мнение некомпетентных людей и развивать свои философские взгляды в сторону полного стоицизма.

— Леля, нам, наверное, придется еще ехать в полицию давать показания, — прошептала Маруся и поправила шляпку на моей голове. — А мы в таком виде… Как же мы покажемся в полицейском участке, это все же общественное место?

— Пожалуй, это и вправду уж слишком по отношению к полиции, но что нам чужие страдания? Пусть потерпят. Надеюсь, никто из городовых не впадет от нашего вида в состояние глубокой меланхолии.

В завершение вечера нам действительно пришлось отправиться в полицию и по свежим следам дать показания касательно происшествия в меблированных номерах.

Представляю, какой сюрприз ожидает завтра судебного следователя, вяло занимающегося нашим делом! Подобное развитие событий может обескуражить кого угодно. Сильный духом человек со стальными нервами мог бы ограничиться обмороком, а люди послабее, с заурядной психикой рискуют сойти с ума. Впрочем, судебный следователь, скорее всего, не склонен принимать наши приключения близко к сердцу, и за его психическое здоровье можно не волноваться.

Поздней ночью нас, наконец, отпустили и проводили со всем почетом, какой только можно ожидать от полицейского участка.

Когда мы уходили, владелец меблированных номеров все еще оставался в полиции. Похоже, гостеприимный пристав не имел намерения и его провожать с почетом.

Что ж, пусть все случившееся послужит выжиге-хозяину должным уроком. У него еще есть возможность раскаяться и дать обет вести скромную, простую, полную воздержаний жизнь и творить добро.

Глава 31

Картина вчерашних событий во всем своем ужасающем безобразии. — Целительный антипростудный бальзам. — Визит господина Легонтова как средство от депрессии. — «Если все в жизни воспринимать слишком серьезно, можно сойти с ума!» — Отповедь мужскому шовинизму. — Уникальный случай в медицинской практике.

Приключения в Последнем переулке не прошли для нас бесследно — мы с Марусей простудились под холодным дождем и утром проснулись без голоса. К тому же картина вчерашних событий с утра прояснилась перед моим мысленным взором и предстала во всем своем ужасающем безобразии. Маруся переживала сходные эмоции.

Обычно бывает наоборот — то, что вечером кажется мрачным и безнадежным, наутро предстает в розовых жизнерадостных красках. Нам же вчерашний вечер рисовался каким-то диким кошмаром. От сознания собственной глупости, бездарности, никчемности и удивительного умения испортить все, что только возможно, мы впали в крайне раздражительное состояние и в продолжение всего завтрака спорили и переругивались хриплым шепотом.

— Ладно, дружок, — просипела я наконец. — Что толку заниматься самоедством? Все мы несовершенны. Даже если купить счеты, чтобы подсчитывать собственные грехи, ничего уже не изменишь. Моя бабушка говорила — прожитое, что пролитое, не воротишь. Давай немного позаботимся о себе. Я чувствую — если мы не примем экстренных мер, к ночи смерть начнет ломиться в наши двери… Не дадим ей возможности разгуляться! От начинающейся простуды есть замечательное старое средство — смешать крепкий горячий чай, немного водки и пару ложек меда. Гадость, конечно, редкостная, но проглотить можно. Давай, Марусенька, поправим здоровье, а потом подумаем, что делать дальше. Пока мы живы, ничто в жизни еще не потеряно! Все можно пережить, кроме смерти. Вот Нафанаил Десницын, не тем будь помянут, уже проиграл все, что мог, и теперь держит ответ за свои дела пред силами более могущественными, чем полицейский пристав или судебный следователь.

Проглотив изготовленный по старинному рецепту целительный антипростудный бальзам и укутавшись в шали, чтобы предаваться мрачному отчаянию было комфортнее, мы уселись у камина и погрузились в тоскливые размышления, которым очень способствовало неприятное головокружение, вызванное приемом большой дозы «лекарства».

Как ни уговаривай самих себя, что все в порядке, противно осознавать собственную никчемность и беспомощность. Эх, ну почему я все-таки не выстрелила Нафанаилу в ногу? Теперь он, перебинтованный, но вполне живой, лежал бы в тюремном лазарете и давал показания судебному следователю в ожидании грядущего судебного процесса.

Я, конечно, не дошла до такой степени самобичевания, чтобы в порыве раскаяния признать себя убийцей Десницына-старшего, но в целом мои внутренние ощущения были не из приятных. Незавидная мне выпала роль!

Шекспир, как известно, утверждал, что весь мир — театр, а люди в нем актеры… Как-то мне в последнее время не нравится репертуар этого театра, да и режиссерская концепция из рук вон плоха…

Может быть, я постепенно пришла бы к полному философскому неприятию окружающего мира, но визит господина Легонтова отвлек меня от этих раздумий.

Ответить на его приветствие мне удалось почти громким и звонким голосом, из чего можно было сделать вывод, что начинающаяся ангина ослабила свою смертоносную хватку на моем горле.

— Елена Сергеевна, я вчера, к сожалению, задержался в больнице и слишком поздно узнал, что вы вызывали меня в Последний переулок. С Сухаревки мне было бы рукой подать к месту событий, но я, увы, вернулся на Ордынку, в свой Первый Казачий, и уже оттуда снова отправился на Сретенку, потеряв время. Когда я оказался в Последнем переулке, там все было кончено, и я смог только опросить очевидцев и от них узнать о вашем приключении.

— Что ж, если вы, как и другие, относите меня к числу искательниц приключений, то можете считать, что я их вчера нашла. И даже в избытке.

— Ничего не поделаешь, все имеет свою оборотную сторону. Стало быть, в результате вчерашних событий поддельный Хорватов, не давшись в руки полиции, рухнул с крыши и разбился насмерть, а дама, известная вам как Евгения Дроздова, бесследно исчезла, прихватив с собой самое ценное из украденного. Вы, как я узнал, пытались воспрепятствовать как первому, так и второму событию…

— Да уж, если я за что-нибудь берусь — эффект потрясающий, любо-дорого посмотреть!

— Приятно, что вы не теряете присутствия духа. Если все в жизни воспринимать слишком серьезно — можно сойти с ума. Однако, не в обиду вам будь сказано, по моему мнению, женщины не должны заниматься частным сыском и ловить преступников. Для дам самое подходящее занятие — варить повидло (сейчас как раз разгар сезона варки). А если вы беретесь за несвойственные вам дела, все равно получается одно повидло с сиропом…

От таких наглых, дышащих мужским шовинизмом речей у меня снова заболело горло, и мне пришлось прокашляться. Что ж, я не хотела быть бестактной и злой, видит Бог, не хотела, но меня к этому вынуждают. Вообще в глубине сердца я чрезвычайно деликатна, но на ногу себе наступать не позволю никому!

— Позвольте напомнить вам, господин Легонтов, вы были наняты вовсе не для проповедования своих замшелых домостроевских взглядов, не делающих, по моему убеждению, чести современному мужчине, а совсем для иных, может быть, и менее приятных дел. И если уж вы оставили нам для связи свой телефонный номер, могли бы с большим вниманием относиться к переданной вам информации. В таком случае вашим клиенткам не пришлось бы, отвлекаясь от изготовления повидла, ночью под проливным дождем гоняться по крышам с оружием в руках за преступниками, в то время как вы безмятежно исполняете обязанности больничной сиделки!

Может быть, я не во всем была права, но ведь и он тоже… Легонтов расхохотался.

— Ну, уели вы меня, Елена Сергеевна, уели! Всегда подозревал, что вы — штучка, но вы превзошли мои самые смелые ожидания. Простите великодушно, я не хотел вас обидеть. Давайте не будем ссориться. Сейчас главная задача — разыскать Женю Дроздову.

— Боюсь, она мчится в вагоне экспресса в дальнюю даль, а в Москве и след ее уже простыл.

— Не будем предвосхищать события. Возможно, она решила затаиться до тех пор, пока не утихнет шумиха, и не спеша подготовить свое исчезновение из Москвы. Как я понял, эта особа ничего с кондачка не делает, а тщательно готовит каждую свою операцию. Если она рискнет задержаться в Москве хотя бы на несколько дней, у нас есть шанс не упустить ее.

— Честно признаться, не представляю, как именно мы сможем реализовать этот шанс! Не хочу показаться умственно отсталой, но…

— И не нужно, умственная отсталость даму не украшает. О наших шансах предоставьте подумать мне! Я уже предпринял определенные шаги.

— Ну что ж, тогда последний вопрос — как дела в Шереметевской больнице и на кого вы оставите нашего раненого?

— Ох, Елена Сергеевна, до чего же мне нравится женская логика! Не вы ли меня только что упрекали за излишнее пристрастие к должности больничной сиделки? Не волнуйтесь, там все благополучно, господин Хорватов пришел в себя, спрашивал про вас и молодую графиню, мне кажется, он пошел на поправку. О его безопасности позаботится надежный человек. Хотя я уверен, что покушений на него больше не будет.

— Почему?

— Они перестали быть кому бы то ни было выгодными. То ли дело, пока был жив Нафанаил, претендовавший на имя и состояние Хорватова. А теперь, даже если и удастся лишить Мишу жизни, ваша злодейка Дроздова ничего с этого дела не приобретет. Так зачем ей, с ее-то расчетливостью, пустые хлопоты? Если только из мести…

— Не будем исключать и такой возможности. Оставьте там своего человека, прошу вас. Нам с графиней будет спокойнее.

— Желание дамы — закон. А теперь я, с вашего позволения, отправлюсь на поиски мадемуазель Дроздовой. Мой внутренний голос подсказывает, что она еще в Москве, а в таких вопросах на его слово можно положиться.

После беседы с господином Легонтовым мне совершенно расхотелось болеть, пить всякую горячую дрянь и сидеть, завернувшись в шаль, мысленно погружаясь в пучину самого мрачного отчаяния. Кажется, и Маруся не настаивала на подобном препровождении времени.

Наскоро перекусив, мы выбрали по красивой шляпке и отправились в них на Сухаревку. Ведь Миша очнулся! Шура несла корзину, в которой были бутылки с куриным бульоном и ягодным морсом, немного фруктов и какое-то чрезвычайно воздушное блюдо в мисочке. Кухарка специально приготовила его для Михаила, причем, орудуя венчиком для сбивания, она клялась, что это — легкая и полезная пища и для раненого будет в самый раз. Мы прихватили эту розовую пену с собой, но я твердо решила посоветоваться с доктором, что можно приносить раненому и предлагать в качестве угощения. Дилетанты в вопросах медицины могут навредить больному человеку, даже когда руководствуются лучшими побуждениями.

Выходя из дома, мы встретили Андрея Щербинина, шедшего к нам в гости. Узнав, что мы отправляемся в Шереметевскую больницу к Мише, он с удовольствием составил нам компанию, причем галантно освободил Шуру от ее корзины. Что, на мой взгляд, справедливо, ибо сильный и здоровый мужчина не должен безучастно смотреть, как женщина несет поклажу, даже если эта женщина — прислуга.

Михаил был в сознании и очень нам обрадовался. Выглядел он, честно признаться, неважно. Бледность его лица почти переходила в синеву, и все шрамы и оспины, нанесенные ему когда-то безжалостной болезнью, были заметны как никогда. Мише нельзя было делать резких движений, но он все же приподнялся и схватил одной рукой мою ладонь, а другой Марусину.

— Как я счастлив, что ко мне пришли две такие прекрасные, самые прекрасные в мире женщины!

Я не люблю неприкрытую лесть, но Мише, чудесным образом вернувшемуся с того света, можно было простить что угодно.

— Мне вчера было так одиноко здесь! Я мечтал вас увидеть…

— Простите, Миша, но вчера у нас было одно важное дело — мы напали на след ваших убийц.

— Неужели? И что, удалось поймать?

— Не совсем. Хотя мы попытались сделать все, что было в наших силах… Но не преуспели в этой попытке. Евгения ухитрилась скрыться, а Нафанаил… Не знаю, порадует ли вас такая весть, но Нафанаила больше нет. Отныне вы — единственный Михаил Хорватов, а человек, покушавшийся на вашу жизнь, скоро будет предан земле…

— Радоваться чужой смерти — большой грех, на такое способны только выродки. Даже если это смерть врага. Раз судьбе было угодно так распорядиться нашими жизнями, остается только молиться, чтобы Господь простил Нафанаилу его прегрешения и даровал новопреставленному рабу своему вечный покой. К тому же покушался на мою жизнь вовсе не Нафанаил…

— Неужели Варсонофий? — вскричали мы с Марусей в один голос.

— Нет, ко мне пришла Женя и сказала, что Мария Антоновна прислала ее с поручением. Я знал, что она служит у Маруси секретарем, видел ее на заседании нашего Клуба, когда она упала в обморок, и нисколько не усомнился, что ее действительно прислали ко мне по делу. Я впустил Женю в свой номер, мы разговаривали, и вдруг, совершенно неожиданно для меня, она выхватила нож и ударила мне под ребра. Доктор сказал, что у нее не слишком сильная рука, что называется, «дамская», иначе нож вошел бы глубже и рана была бы смертельной. Я настолько не ожидал нападения с ее стороны, что не оказал никакого сопротивления и даже не защищался толком.

— Миша, не надо! Не говорите об этом сейчас и не вспоминайте. Вам нужен покой, вы должны выздоравливать, а отрицательные эмоции только вредят — зачем переживать их снова?

— И все-таки страшно подумать…

— Страшно! Отсюда вывод — думать надо меньше, и страшно не будет. Посмотрите лучше, какой красивый букет мы вам привезли. Андрей с его тонким художественным вкусом сам выбирал цветы у торговки.

Щербинин собственноручно расставлял цветы в вазе, подбирая их по оттенкам и превращая букет в настоящее произведение искусства. Странно, что он еще не привез в больничную палату пару своих кружевных салфеток…

Поболтав с Михаилом и напоив его морсом, мы с Марусей отправились искать врача.

Доктор пригласил нас в кабинет и, услышав, что речь идет о пациенте Хорватове, как-то засуетился.

— Простите, дорогие дамы, вы — родственницы Хорватова?

— Я отношу себя к числу его друзей, а вот госпожа графиня — родственница, и наверное, самая близкая из оставшихся у Михаила Хорватова родственников. А почему вы об этом спрашиваете?

— Не волнуйтесь, меня просто чрезвычайно заинтересовал этот случай. Видите ли, я служу в хирургическом отделении, где мне часто встречаются пациенты с колотыми, резаными или огнестрельными ранами. И я по мере сил оказываю им помощь. Но мои научные интересы гораздо шире. Я приватно занимаюсь очень важной областью медицины — пластической хирургией. Вы знаете, что это такое?

— Весьма смутно.

— Пластические операции помогают людям избавиться от врожденных или приобретенных дефектов внешности. Иногда мало спасти человеку жизнь — нужно помочь ему сохранить лицо, причем сохранить в буквальном смысле. Например, ожоговые или травматические рубцы, шрамы — в какую трагедию может превратиться для человека такая пожизненная отметина?

Кажется, я стала наконец понимать, в чем дело.

— Вы хотите сказать, что собираетесь заняться Мишиным лицом?

— Именно, голубушка, именно! Такой уникальный случай представился впервые в моей практике. Эта операция будет иметь огромное научное значение!

— Но я не позволю, чтобы моего двоюродного брата, еще не оправившегося от тяжелых ран, превращали в подопытного кролика для научных экспериментов, — звенящим голосом заговорила Маруся.

— Сударыня, не торопитесь, не отказывайтесь так с маху! Тем более господин Хорватов способен принять подобное решение самостоятельно, а с вашей стороны я ожидал лишь некоторой психологической помощи и поддержки для него в трудный момент. Соблаговолите ознакомиться с этими фотографиями, госпожа графиня, они убедят вас гораздо лучше моих слов.

Доктор извлек из ящика стола папку и принялся передавать нам фотографические снимки.

— Обратите внимание — у пациентки на щеке огромное темное родимое пятно, покрытое волосами. Настоящая драма для молодой девушки, к тому же весьма недурной наружности, если исключить пятно. Вот, прошу вас, — снимок сделан после первой операции, а этот после второй, дополнительной. Согласитесь, разница поразительная. Сейчас молодая дама замужем, имеет двух прелестных малюток и присылает мне благодарственные открытки на Рождество и Пасху. А этот случай просто страшный — деревенские парни на престольный праздник устроили драку кольями и одному парнишке, семнадцати лет, раскроили нос чуть ли не на две половины. Вот результат моей работы, которой я особенно горжусь, — небольшие шрамы, незаметные на фото, и вполне благопристойный нос, собранный из кусков. Так, тут у меня целая подборка господ офицеров с военными увечьями: последствия осколочного ранения, сабельного удара, ожоги на лице; теперь соблаговолите рассмотреть, что получилось в результате хирургического вмешательства… Ну-с, милые дамы, я вас убедил?

— Простите, доктор, но ведь у вас не было пациентов после черной оспы. Сабельный удар или родимое пятно — это совсем другое дело.

— И тем не менее, сударыня, я уверен, что смогу помочь господину Хорватову. Прошу вас, уговорите его рискнуть и довериться мне. И кстати, госпожа графиня, вы, как ближайшая родственница, вероятно, располагаете семейными фотографиями господина Хорватова до болезни. Я должен определить, каким образом, я бы даже сказал, по какому фасону моделировать его новое лицо.

— Но Михаил переболел оспой в детстве, а теперь он взрослый, и в любом случае «фасон» его лица нельзя моделировать по образу того пятилетнего мальчика с локонами, одетого в матросский костюмчик, фотографию которого я могу вам предоставить.

— М-да, пожалуй. А может быть, найдется фото его отца в молодости, вероятно, они были бы похожи, если бы не болезнь сына.

— Вот уж на кого, на кого, а на своего отца, в силу семейных обстоятельств, он ни за что не захочет быть похожим…

— Господа, — я сочла нужным вмешаться, — мне кажется, вы слишком увлеклись деталями грядущей пластической операции, а между тем в данный момент у нас, простите, доктор, есть более срочные и насущно необходимые дела. Господин Хорватов сначала должен оправиться после ранения, окрепнуть, восстановить силы, и только потом он, возможно, согласится подправить свою внешность. Вот тогда мы и обсудим все детали и «фасон» его нового лица. А пока ответьте, доктор, когда можно будет перевезти его к нам в дом? Полагаю, домашняя обстановка, хорошее питание, уход и дружеское окружение будут способствовать его выздоровлению?

— Без сомнения, без сомнения, сударыня. Торопиться не будем, но через несколько дней, может быть, через недельку я дам разрешение перевезти его из больницы. Вы правы, семейное окружение порой творит чудеса.

Глава 32

Дискуссия о целесообразности гостеприимства. — Неприятное дело. — Встреча у ворот Бутырской тюрьмы. — Благотворительность как забота о тюремщиках. — Поэма «Узник». — «Благодарю вас, читать стихи не нужно». — Трудная миссия.

Наутро я приказала Шуре, кухарке и специально приглашенной поденщице убрать мою комнату до состояния стерильной чистоты и подготовить там все для комфортного пребывания раненого. Я сама пока решила перебраться в кабинет. Хотя доктор собирался продержать Михаила в больнице еще неделю, я надеялась, что удастся уговорить его сократить срок до двух-трех дней, и надо было заранее все устроить.

Накануне Андрей Щербинин настаивал, что ему будет гораздо удобнее забрать Мишу в свой дом, чем мне, что они близкие люди, почти родственники, что внук его крестной матери ни в чем не будет нуждаться и так далее, и так далее… Пришлось проявить характер и развязать дискуссию о нецелесообразности подобных планов.

— Во-первых, в доме холостяка, к тому же, простите великодушно, ведущего богемный образ жизни, больному человеку не может быть удобно, даже если он ни в чем не нуждается. Во-вторых, мы с Марусей будем всегда рядом с Мишей и сами за всем проследим, а это совсем другое дело, чем помощь экономки, даже если она и в высшей степени достойная женщина, в чем я нисколько не сомневаюсь…

Я приводила аргументы один за другим, и в конце концов Андрей был вынужден признать мою правоту (может быть, он ее и не совсем признал, но подчинился натиску).

Раз уж Щербинин проявил благородство, согласившись со мной касательно переезда нашего больного ко мне на Арбат, я решила ответить взаимной любезностью и освободить их с Марусей от своего общества на сегодняшний день.

Всегда нужно успеть уловить тот момент, когда становишься в тягость ближним, особенно если эти ближние представляют собой влюбленную пару. К тому же мне предстояло еще одно неприятное дело, сделать которое я предпочла бы в одиночестве, — я собиралась отправиться в Бутырский замок и добиться свидания с заключенным там Десницыным-младшим. Впрочем, теперь на свете остался только один Десницын…

Когда-то я со зла подумала, что если Варсонофий окажется за решеткой, то, движимая законами человеколюбия, я приду к нему на свидание с ситным калачиком. Прости меня, Господи, за это пророчество, я не думала тогда, что мои слова сбудутся столь буквально…

Как только пролетка извозчика, оставив позади нарядную Тверскую, миновала Триумфальную арку и понеслась по Тверской-Ямской в сторону заставы, окружающий городской пейзаж стал на глазах меняться — все меньше и меньше новых домов и богатых витрин было вокруг. Бутырский Камер-Коллежский вал с его старыми двухэтажными домишками и убогими лавками выглядел уже совсем уныло. И чем ближе мы подъезжали к тюремным воротам, тем мрачнее и мрачнее казался город. Словно и не было на свете ни роскошного Кузнецкого, ни пышной Тверской, ни уютного Арбата, ни чинной Пречистенки… Меня всегда удивляло, как много непохожих, разнохарактерных городов сгрудилось в кучу в границах Москвы. Разве Арбатские ворота и Бутырка могут сосуществовать в одной географической точке? Им следовало бы разбежаться в разные стороны по земному шару.

Однако и в этих населенных неведомыми бутырскими аборигенами местах мне сразу же встретилось знакомое лицо. Впрочем, это лицо попыталось меня демонстративно проигнорировать, ибо этим лицом оказалась миссис Десни, матушка братцев Десницыных. Видимо, она появилась здесь с целью проведать младшенького.

Не знаю, известно ли было любящей матери, что старшего сына уже нет на свете? Пожалуй, следует осторожно поговорить с ней о кончине Нафанаила. Надеюсь, она не испепелит меня взглядом на месте за мое участие в событиях, принявших столь трагический оборот…

— Здравствуйте, миссис Десни! — окликнула я ее. Страдалица-мать злобно зыркнула в мою сторону, ничего не отвечая. Одета в этот раз она была скромно, так сказать, сообразно обстоятельствам, если не считать двух-трех роз и нескольких вишенок на полях шляпы и кроваво-красной шали.

— Я пришла проведать Варсонофия, миссис Десни.

По моим соображениям, подобное заявление должно было смягчить сердце непреклонной дамы.

— Пришли полюбоваться на дело рук своих? Что ж, вы можете радоваться и гордиться собой! Талантливый юноша гниет в тюремной камере — вы ведь этого хотели? И это благодаря вам, вам! Наслаждайтесь победой! Засаживайте поэтов в тюрьмы, заковывайте в кандалы, принимайте все зависящие от вас меры, чтобы они никогда не выбрались из тесных клеток! Смейтесь, когда слышите их рыданья! Но помните, что узники могут за себя отомстить! И месть будет страшной!

Интересно, почему она говорит о поэтах во множественном числе? Все остальные жертвы, понесенные отечественной литературой, за исключением непризнанного гения Варсонофия, отнюдь не на моей совести! Впрочем, что взять с бедной женщины? Боюсь, у нее в голове все помутилось от горя…

— Сударыня, — тихо ответила я. — Я намерена добиться свидания с вашим сыном.

— Но это совершенно невозможно! К нему не допустили даже меня, его мать! В Великобритании я бы знала, к кому пойти, как хлопотать, там меня поддержали бы друзья, а здесь, в этой варварской России, я совершенно потерялась…

— Успокойтесь, дорогая миссис Десни! Не знаю, как в Великобритании, а у нас все хлопоты сводятся в основном к денежной благодарности, вовремя переданной должностному лицу. Все, что нельзя, у нас обычно немножко можно в порядке исключения, если не скупиться на благодарность. Миссис Десни, может быть, вы позволите мне называть вас по имени-отчеству? Мне кажется, так будет проще…

— Я не уверена, но если у вас есть такое желание… Можете называть меня Диаклетиада Амфилохиевна. Не знаю, что для вас проще, вы женщина нестандартных взглядов и убеждений…

— Да, пожалуй, все-таки проще — миссис Десни. Теперь я понимаю, что имена ваших сыновей в традициях семьи.

— Не будем отвлекаться на посторонние темы в горький час, когда Соня заключен в узилище. Вы хотели пробиться на свидание к моему мальчику…

Свидание с Варсонофием оказалось действительно делом вполне заурядным по своей доступности, правда, потребовало больших материальных затрат.

Служащие Бутырской тюрьмы нисколько не удивились, что некая дама желает свидания с заключенным (ситуация носила в их глазах тривиальный характер), но намекнули, что охотно приняли бы от меня определенную сумму «благотворительных пожертвований».

Я быстро сообразила, что они признают единственный вид благотворительности — заботу о служащих Бутырской тюрьмы, и внесла свою лепту в их благосостояние, после чего заключенный Десницын был препровожден в комнату для свиданий, где мне позволено было с ним переговорить. Позже мать заключенного поэта должна была сменить меня и тоже вдоволь пообщаться с сыном.

Может быть, мне следовало бы пропустить неутешную мать вперед, но я хотела расспросить поэта до того, как любящая маменька обработает его неустойчивую психику.

Варсонофий казался бледнее обычного, но в целом выглядел совсем неплохо. Его голубенькие глазки приобрели трагическую выразительность, а слегка запавшие щеки добавили облику поэта нужный романтический колорит.

Увидев меня, Соня откинул голову и принял позу, напоминающую об известном портрете лорда Байрона, хотя чисто внешнего сходства между мятежным лордом и нашим рифмоплетом не наблюдалось. В голосе Сони прибавились новые модуляции, говорящие о мужественно переносимых страданиях.

— Здравствуйте, Елена Сергеевна! Очень мило с вашей стороны, что пришли проведать меня в сырых казематах…

— Надеюсь, у вас здесь много времени для творчества, и ваш талант, попав на благодатную почву сильных эмоций, заиграет новыми гранями. Многие поэты, оказавшись в тюремных стенах, дарили миру шедевры. Вспомните хотя бы «Балладу Редингской тюрьмы» Уайльда…

— Неуместные параллели! Впрочем, это вполне в вашем духе, госпожа Ростовцева, превращать и без того жалкого, несчастного, обиженного человека в мишень для издевок. Кстати, я действительно тружусь тут над новой поэмой «Узник», основанной на фактах моей биографии… Никогда еще я не творил с таким душевным подъемом!

— Вашу поэму, несомненно, ждет успех! Но о творческих изысканиях мы побеседуем позже. Давайте поговорим о серьезных вещах, Варсонофий.

— Мое творчество — очень серьезное дело! Во всяком случае, для меня нет ничего серьезнее! Хотя свободолюбивые изыски моей поэзии не всем близки…

— Понимаю. Но я пришла поговорить о другом. Хотелось бы узнать о вашей истинной роли в цепи преступлений, связанных с наследством старой графини Терской.

— Господи, Елена Сергеевна, никакой роли в преступлениях у меня не было, клянусь вам! Я даже почти ни о чем не знал…

— Почти? А не вы ли устроили покушение на нас с Марией Антоновной, выведя из строя тормоз в ее авто?

— Покушение? Я? Елена Сергеевна, дорогая, вы воспринимаете мою личность слишком поверхностно!

— Варсонофий, не льстите себе насчет собственных глубин!

— Господи, вы считаете меня исчадьем ада? Неужели вы полагаете, что я способен вывести из строя какую-нибудь сложную технику типа автомобиля? То есть я способен, конечно, но только если случайно сломаю ее по своему полному невежеству в технических вопросах… Я стараюсь и не прикасаться ни к чему механическому. А сознательно вывести что-то из строя, простите великодушно, не могу, просто не представляю себе, как эти устройства действуют и что именно нужно сделать для их поломки…

В этом он, пожалуй, прав. Хотя я не уверена, что некомпетентность в технических вопросах может служить в качестве алиби.

— Но вы ведь не случайно вдруг возникли в Слепухине, свели знакомство с Марией Терской и стали крутиться возле ее дома?

— Я бы сказал — не совсем случайно, но без всякой задней мысли…

— Варсонофий, простите, вы сами-то понимаете, что говорите?

— Просто мой брат, на денежную помощь которого я очень рассчитывал, попросил меня поехать в Слепухин и присмотреть там за его квазикузиной. Фаня тогда был Михаилом Хорватовым со всеми имущественными правами Хорватова и боялся, что Мари как-нибудь догадается, что он не совсем Хорватов, то есть, я хочу сказать, совсем не Хорватов…

— И вы все это знали — что он выдает себя за другого человека, что он обобрал бедную девушку-сироту, что жизни этой девушки грозит опасность, что погублено столько людей, включая несчастную старуху Терскую…

— Елена Сергеевна, клянусь, я ничего не знал про убийства… И потом, я полюбил Марию. Полюбил безумной поэтической любовью… Я не пережил бы, если бы с ней что-то случилось! Я наложил бы на себя руки…

— Какой практический смысл в вашем накладывании рук, если бы с Марией случилось несчастье?

— Когда я только представлял себе, что ее убили, меня охватывало такое горе… Оно выливалось в поэтические строки, и тогда рождались самые лучшие мои стихи. Помните?

В гробу ты лежала тиха и безгрешна,

Юна, пред людьми невиновна…

— Я помню, помню. Благодарю вас, читать стихи не нужно. Давайте вернемся к суровой прозе. Боюсь, судебный следователь расценит ваше поведение как соучастие в преступлениях из корыстных соображений. Судебные следователи вообще люди черствые и не склонные разбираться в сложных поэтических эмоциях.

— Из корыстных соображений? Вы говорите о корысти? Да ни я, ни матушка почти ничего не получили от Нафанаила! Во всяком случае, ничего из того, на что мы рассчитывали…

— Кстати, вы уже знаете, что ваш брат позавчера вечером погиб, сорвавшись с крыши?

— Да, мне на вчерашнем допросе об этом рассказали. Я посвятил Нафанаилу стихи:

Смерть укрыла тебя крылом,

Унесла в далекие дали…

— Варсонофий, ради Бога, увольте меня от прослушивания реквиема по Нафанаилу. Хотя не сомневаюсь, что это — поэтический шедевр, ибо тема смерти для вашей трагической музы близка. Но я снова прошу — давайте придерживаться практических вопросов, у нас мало времени. Ваша мать, похоже, еще не знает о смерти Нафанаила. Ее сейчас к вам пропустят…

— Маму? Она придет сюда? О, как я вам благодарен! Это ведь вы помогли ей добиться свидания?

— Вы сами скажете ей о смерти Нафанаила?

— О нет, я прошу вас! Эти жалкие, краткие мгновения свидания потратить на разговоры о Нафанаиле? Мир его праху, но ведь он предал свою семью, не оказал ей помощи, а все его деньги захапала эта наглая Дуська, которая в вашем доме выдавала себя за Женю.

— Так вы знали, что под именем Жени рядом с нами проживает убийца? Варсонофий, вы, конечно, далеки от жизненных реалий и не можете адекватно воспринимать действительность, но всему должны быть пределы. Вы что, хотели нашей смерти?

— Вашей смерти? Вы говорите о вашей смерти? Что ж, валяйте, делайте из меня бесчеловечное чудовище, жаждущее погубить всех вокруг! Вы всегда меня недолюбливали…

— Вы так ничего и не поняли! Мне остается только молиться, чтобы приговор суда в отношении вас не был бы слишком суровым.

— А вы считаете, что я все-таки пойду под суд? За что?!

Свидание матери с сыном было долгим, но я терпеливо дожидалась миссис Десни у входа. Сейчас мне придется рассказать ей о смерти старшего сына… Как она отнесется к этому известию?

С одной стороны, мать, отдавшая сына чужим людям в обмен на лавку, не должна быть слишком эмоциональной. Но с другой стороны, откуда мне знать, что чувствует женщина с двумя детьми на руках, задыхаясь в тисках бедности? Вправе ли я кого бы то ни было осуждать?

Миссис Десни, выпорхнув из ворот Бутырского замка, выглядела почти жизнерадостной. Ее шаль трепетала, как крылья мотылька, если бы, конечно, мотыльки тоже испытывали пристрастие к ярко-красному цвету.

— Ах, Елена Сергеевна, я все-таки была к вам не совсем справедлива. Милосердие не чуждо и вашему сердцу. Вы так помогли мне, устроив это свидание с сыном. Мой сыночек, мой Соня был так рад меня видеть! Спасибо, Елена Сергеевна, что вы не бросили несчастную мать!

— А как ваш второй сын, миссис Десни? Вы о нем что-нибудь знаете? — осторожно стала спрашивать я, пытаясь потихоньку подвести разговор к печальной теме. Нельзя о смерти близких объявлять человеку без всякой подготовки!

— Этот мерзавец скрылся, бросив своих родных на произвол судьбы! Мы и раньше не видели от него никакой помощи, а теперь-то он совсем забудет, что у него есть мать и брат…

— И вы не имеете о нем никаких сведений? Вы давно не встречались с ним?

— А вы что, голубушка, хотите через меня выйти на его след? Ну тут я вам не помощница!

— Нет, напротив, я сама имею кое-какие известия о Нафанаиле и могла бы поделиться с вами. Думаю, вам это было бы интересно…

— Ну так не тяните, говорите! Что за манера крутить вокруг да около? Какие такие сведения вы можете мне сообщить? Нафанаил еще в Москве или удрал из города?

— Он был в Москве. По крайней мере, позавчера.

— Он что, связался с вами?

— Скорее я с ним. И у него не все благополучно…

— Еще бы, он сам устроил себе неприятности, да к тому же и младшего брата втянул! То, что он использовал наивного Соню в своих делишках, я ему никогда не прощу! И не говорите мне о его неприятностях!

— У него страшные неприятности, миссис Десни! Просто страшные!

Самая главная неприятность Нафанаила в том, что он умер. Сейчас, сейчас его мать это поймет. Господи, какую трудную миссию я на себя взяла!

— О да, неприятности страшные, — продолжала несчастная мать крайне сварливым голосом. — Его же разыскивает полиция. И, кстати, все это произошло не без вашей помощи, мадам Ростовцева! Я, конечно, не хочу никого упрекать…

Бедняжка не понимает, что с убийцами это может произойти и без чьей-то помощи — каждый из них в любой момент может оказаться в полицейском розыске только в результате собственной криминальной деятельности… Впрочем, я тоже не хочу никого упрекать, речь сейчас не об этом.

— Полиция его уже нашла, миссис Десни.

— Он что, арестован? Да говорите же наконец по делу, что вы морочите мне голову? Он арестован?

— Хуже.

— Что может быть хуже?

— Мужайтесь, дорогая миссис Десни! Во время ареста он погиб.

Миссис Десни не закричала, не заплакала. Она просто на глазах стала сжиматься, словно из нее вытекал воздух, и превращаться в сморщенную, нелепо разодетую и размалеванную старуху. Наконец ей удалось разлепить мгновенно пересохшие губы и прошептать:

— Прошу вас, не оставляйте меня! Проводите меня в номера, где я живу. Вы мне, конечно, не друг, скорее враг, но все же вы — христианка. Не бросайте меня, Елена Сергеевна!

Я взяла извозчика и повезла бедную женщину в ее временное пристанище. Там мне пришлось пробыть с ней еще пару часов, пока она не заснула.

Надо обратиться с просьбой к Варваре Филипповне Здравомысловой помочь несчастной миссис Десни организовать скромные похороны Нафанаила. У Здравомысловой большой опыт по похоронной части, и потом, она ведь хорошо знала Нафанаила, долгие годы считая его своим родственником. Простим покойного и отдадим ему последний долг.

Глава 33

Изваяния на диване в гостиной. — Письмо с того света. — Шартрез из маленьких рюмочек. — Мнение судебного следователя об эмансипированных дамах и мое мнение о представителях закона, обладающих сварливым нравом. — Нужны ли мучения ради красоты?

Вернувшись вечером на Арбат, я застала Андрея и Марусю на диване в гостиной практически в тех же позах, в каких я оставила их утром, уходя из дома. Влюбленные напоминали застывшие изваяния. Неужели они за весь день даже не шевельнулись?

Конечно, любовь творит чудеса, но чтобы живые люди могли замереть на несколько часов — это уже чересчур. Надо бы рассказать им о поездке в Бутырку и о миссис Десни, но пусть сначала как следует отомрут…

Я прошла в кабинет. На столе лежало несколько писем, на одном из которых адрес был накорябан довольно небрежным и совсем незнакомым мне почерком.

Впрочем, не совсем незнакомым… Мне уже доводилось видеть где-то эти каракули. Ах да, когда-то в корзине с капустнообразными розами, присланными мне лже-Мишелем, я нашла его карточку с безграмотным объяснением в любви, записанным похожим почерком…

Я вскрыла конверт. На плотном листе, покрытом мелкими кляксами и размашистыми кривыми строчками, стояла подпись — Н. Десницын. Это было то самое письмо Нафанаила, о котором он говорил мне перед смертью.

Письмо содержало новые уверения в любви и те клятвы в непричастности к убийствам, которые мне уже довелось выслушать на крыше меблирашек в Последнем переулке. Правда, на этот раз все было изложено не так сумбурно, а к клятвам в относительной невиновности Нафанаила прибавились клятвы в полной невиновности Варсонофия.

В конце письма Нафанаил выражал уверенность, что нам с ним теперь уже не суждено встретиться, и посылал мне свое благословение. В момент, когда эти строки были написаны, они являлись ошибочными — встреча, приведшая к таким печальным последствиям, была уже не за горами, но сегодня, когда я читаю письмо погибшего Фани, с ним трудно не согласиться — мы никогда, во всяком случае на этом свете, не встретимся и увидеть его я смогу разве что в гробу. Я аккуратно сложила письмо.

Если бы Десницын-старший был жив и по-прежнему раздражал бы меня своей вульгарностью, я бы порвала его послание и выбросила клочки вон. Но после его смерти у меня были основания отнестись к письму с большим вниманием.

— Леля, ты получила письмо? — спросила меня внезапно очнувшаяся Маруся, заметив в моих руках конверт и покрытый каракулями лист.

— Да, с того света…

— Что ты имеешь в виду?

— Это письмо отправил незадолго до смерти Нафанаил. Он испытывал потребность кого-то благословить, сходя туда же, куда сходил Державин, благословляя Пушкина. Надеюсь, в отличие от Державина, Нафанаил не собирался передать мне профессиональное мастерство.

— Леля, ты шутишь даже в такой момент!

— Ну надо же внести в нашу мрачную жизнь животворные ноты! Как недавно заметил господин Легонтов, если воспринимать все слишком серьезно — можно сойти с ума.

— А что ты станешь делать с этим письмом?

— Отнесу следователю. Он хоть и не проявляет особого рвения, может быть, такая бумага его все же заинтересует.

— А мы сегодня были у Миши. Ему лучше. И он спрашивал о тебе.

Надо же, оказалось, влюбленные успели даже побывать на Сухаревке. А я-то полагала, что они недвижимо сидели весь день на диване…

— Жаль, что я не поехала с вами. Я возле Бутырского замка встретила миссис Десни, помогла ей устроить свидание с Соней, а потом мне пришлось сообщить ей о гибели Фани, она еще ничего не знала. Это семейство никогда не вызывало у меня особых симпатий, но в такой момент нельзя же было оставить ее одну! В похоронных хлопотах тоже кому-то из нас придется принять участие, надеюсь, мадам Здравомыслова не откажется. Миссис Десни слишком долго прожила в Лондоне и плохо представляет реалии российской жизни. Сама она ничего организовать не сумеет.

— Леля, у тебя опять был тяжелый день! Давайте после ужина пойдем гулять. Должно же в жизни быть что-то приятное! Пройдемся по Пречистенскому бульвару до храма Христа Спасителя, а потом спустимся к реке. Вечером у воды так хорошо. И где-нибудь по дороге купим бутылку шартреза, а когда вернемся домой, зажжем свечи в гостиной, будем неспешно беседовать и потягивать шартрез из маленьких-маленьких рюмочек.

Мы с Андреем вынуждены были согласиться, что Марусин план не лишен прелести.

Первое дело, которое я решила сделать наутро, было посещение Окружного суда. Судебный следователь восседал в своем кабинете, устремив тоскливый взгляд в пространство, причем выражение на изможденном лице почтенного судейского чиновника застыло такое, словно он наблюдал собственное будущее, окрашенное в беспросветные тона. На столе перед слугой закона стоял остывший стакан чая в мельхиоровом подстаканнике казенного образца.

Как мне показалось, следователь не пришел в восторг от моего неожиданного появления в его кабинете.

— Сударыня, я же послал вам повестку с вызовом на завтра, — прошелестел он, вялым жестом предлагая мне сесть.

— Да, но у меня появился один важный документ, который я хотела бы вам передать.

Следователь бегло просмотрел предсмертное письмо Нафанаила.

— Получено по почте? Хорошо, я присовокуплю письмо к прочим бумагам, но ведь это дело не срочное, могло бы подождать до завтра. Ладно, мадам, раз уж вы взяли на себя труд почтить меня своим присутствием, давайте побеседуем о том, что вам удалось наделать в Последнем переулке. Я знаком с событиями по рапорту полицейского дознавателя, но хотелось бы выслушать и вашу версию.

Однако, прежде чем приступить к расспросам, следователь еще долго ворчал об эмансипированных дамах, которые упиваются собственной мудростью и являют собой картину воплощенного торжествующего тщеславия, и при этом всегда ухитряются пролезть туда, где их присутствие особенно нежелательно, устроить бессмысленную суету, всем осточертеть, вывести людей из себя, заставить совершать ненужные и необдуманные поступки и только после этого пребывать в уверенности, что день прожит не зря…

Я прекрасно понимала, каких именно дам он имеет в виду, но кротко выслушала его бесконечный монолог. В свое оправдание я смогла сказать пару слов о том, что некоторые представители закона, обладающие неподобающе сварливым и вздорным нравом, настолько халатно относятся к своим обязанностям, что обыватели, в число которых входят и женщины, вынуждены брать дело правосудия в свои руки и, рискуя жизнью, вступать в единоборство с преступниками, дабы помешать им избежать возмездия, в то время как мужчины, облеченные властью, балуются чайком за канцелярскими столами.

(Кажется, какие-то похожие упреки я недавно высказывала сыщику Легонтову. Что поделать, мужчины мыслят слишком стереотипно, и приходится повторяться, ведя диалог с каждым представителем этого чванливого, но тупого пола.)

После непродолжительного обмена любезностями мы пришли к взаимному решению, что на сегодня прений достаточно, и я смогла наконец приступить к даче показаний.

Следователь засыпал меня множеством казуистических вопросов, демонстрируя чудеса проницательности. Я в свою очередь старалась показать, до каких высот логики способна добраться женщина, не только обладающая умом, но и имеющая привычку им пользоваться.

Будучи убежденной сторонницей женской эмансипации, я считаю нужным при встречах с мужчинами, кичащимися своей ограниченностью и мнимым превосходством над прекрасным полом, давать им понять, как они не правы. Если же они будут упорствовать в своих заблуждениях и попытаются остаться при своем мнении — что ж, это их беда, я сделала все, что могла, наставляя их на путь истинный из человеколюбивых соображений…

— Сколько же вы мне сегодня наговорили, сударыня, — вздохнул следователь, заканчивая писать протокол. — Хорошо еще, что я не вызвал стенографистку, чтобы записывать ваши показания. Бедную барышню поразили бы судороги, и мне пришлось бы отправить ее в больницу.

— Зато ваше любопытство полностью удовлетворено, я надеюсь?

— Не столько любопытство, мадам, сколько чисто служебный интерес к делу. Если бы не долг службы, так гори огнем все эти дела…

— Так нужно ли надрываться, господин следователь? Вышли бы в отставку, поселились бы где-нибудь в тихом уютном месте, развели бы садик, рыбачили, по вечерам перекидывались в картишки с друзьями…

— Сударыня, вы никогда не пробовали писать психологические романы? Полагаю, ваш опыт был бы удачным.

— Обычно романы, особенно трехтомные, пишут те, кто страдает от отсутствия ярких событий в собственной жизни. А я сейчас, простите великодушно, загружена делами по горло!

— Заметьте — чужими делами! Вы, собственно говоря, не имеете никакого отношения к событиям, происходящим в семействе Терских-Хорватовых, но почему-то непременно оказываетесь самым главным действующим лицом в любой их сваре. Даже ограбление, которому вы подверглись, является следствием вашего излишне активного участия в борьбе за наследство, которое вам не принадлежит.

— Господин следователь, вы никогда не замечали, что чужие дела всегда гораздо важнее собственных и заниматься ими гораздо интереснее?

— Мне, повторюсь, чужими делами приходится заниматься по долгу службы, и особого веселья я в этом не нахожу. Кстати о чужих делах, вы случайно не знаете, где может находиться Дроздова-Тушкина, которую вы спугнули в Последнем переулке?

— Вот этого я, признаться, не знаю.

— Слава Богу, что вы хоть чего-то не знаете! Будьте любезны, напомните вашим друзьям — господину Щербинину и графине Терской, что я завтра жду их здесь, в Окружном суде, на предмет дачи показаний по делу.

Да уж, этого следователя трудно назвать приятным человеком. Но вправе ли я осуждать его за проявление мизантропии? Легко ли ежедневно заниматься чужими преступлениями, каждое из которых может подорвать в человеке веру в христианские добродетели? Видимо, из-за специфики своей службы он во всем видит только плохие стороны…

Вернувшись домой, я поинтересовалась — не было ли телефонных звонков или каких-либо иных сообщений от господина Легонтова. Увы, Легонтов не подавал никаких вестей. Значит, на след Жени ему выйти так и не удалось.

После обеда мы с Марусей отправились в больницу к Михаилу. Он явно шел на поправку. Доктор обещал выдать его нам на руки дня через два, если все и дальше пойдет столь же благополучно.

Когда Михаил увидел меня в дверях больничной палаты, его единственный глаз засиял таким нежным светом, а на лице расплылась такая радостная улыбка, что у меня потеплело на сердце.

Не знаю, согласится ли он на пластическую операцию, по-моему, он и так неплохо выглядит, особенно в глазах тех, кто привык к особенностям его внешности. И нужно ли искать лишних мучений ради внешней красоты?

Глава 34

Похороны преступного Нафанаила. — Как нелегко бывает держаться в рамках христианского всепрощенчества. — Телефонное послание господина Легонтова в изложении Шуры. — Флигель в Казачьем переулке. — Знатный «сурприс». — Связанная старуха. — «Вы — чудовище!» — Женя Дроздова.

Похороны Нафанаила Десницына явно уступали по пышности похоронам нотариуса Вишнякова, что, собственно говоря, справедливо — нельзя же оказывать равнозначные почести и душегубу и жертве.

Маруся и Андрей с утра уехали в Окружной суд, так что родня Терских-Хорватовых была представлена одной Варварой Филипповной Здравомысловой.

Мое предложение помочь несчастной миссис Десни с организацией похорон Нафанаила мадам Здравомыслова поначалу приняла в штыки, и пришлось долго уговаривать ее, взывая к христианскому милосердию и в красках рисуя тяжелое положение одинокой, убитой горем матери преступных братцев.

Позволив себя уговорить, Варвара Филипповна все же подошла к своей миссии с большим чувством ответственности и организовала достойные, насколько позволяла ситуация, проводы покойного.

Я невольно обратила внимание на один нюанс — к миссис Десни, по мнению Варвары Филипповны, вполне можно было обращаться свысока, милостиво-покровительственным тоном, а госпожа Здравомыслова, давно задыхавшаяся в тисках благопристойной бедности и терпящая много унижений, явно испытывала потребность проявить высокомерие, чтобы хоть слегка отыграться за свои беды. Тем не менее женщины почти подружились.

Кроме нас троих, за гробом шла кучка прислуги из особняка Терских, возглавляемая вышедшим из больницы Петром Никодимовичем, чья голова, впрочем, еще была в бинтах. Я бы не осудила старика, решившего проигнорировать похороны человека, пытавшегося его убить. Но старый дворецкий, по-христиански простив все обиды, пришел хоронить своего случайного и нелюбимого хозяина.

— Раз уж так судьба распорядилась, что мы этому господину служили, так и проводить его в последний путь нам надобно, а сколько злодейств на его совести — в том ему не перед нами ответ держать и не нами с него спросится, — сформулировал Петр Никодимович свою позицию.

У ворот кладбища к маленькой похоронной процессии присоединилась еще какая-то группа мужчин, похожих на карточных шулеров. Они отрекомендовались друзьями покойного, проводили гроб с телом Нафанаила до могилы и даже сказали над ней несколько теплых слов, состроив на лицах, напоминающих о всех возможных пороках, благостные мины.

Мадам Здравомыслова, ненадолго забывшись и отвлекшись от своего христианского всепрощенчества, ухитрилась-таки напомнить присутствующим, что покойный много грешил и вообще жил, мягко говоря, не в ладах с моралью. Миссис Десни затравленно вздрогнула и втянула голову в плечи.

— Варвара Филипповна, все-таки госпожа Десницына — мать покойного, — осторожно прошептала я ей на ухо.

— Что ж, я это ей в вину не ставлю, — ответила человеколюбивая вдова.

Церемония похорон, хоть и скромная, и недолгая, все равно оказалась тягостной. Домой я вернулась усталой и разбитой. Видимо, простуда, полученная на крыше в Последнем переулке, еще не до конца отпустила меня. Озноб и ломота в суставах напоминали, что на свете существуют такие приятные вещи, как чай с травками и медом, диван, теплый плед, дамские романы в трех томах и спокойный сон, наконец…

Но из всего, что было мне необходимо, пришлось довольствоваться только наскоро проглоченным стаканом чая. Не успела я переступить порог дома, Шура протянула мне листок бумаги, на котором она в меру своих сил записала телефонное послание господина Легонтова.

«Елена Сергевна гаспадин Легонтов вилели пиридать, чтобы вы срочно ехали к нему на Ардынку дело важное хотя и сурприс. Но вы будити рады если патарапитца изволити. Задерживатца они ни вилели».

— Шура! Как только я разберусь с делами Марии Антоновны, нам с тобой придется позаниматься грамматикой. Ты совсем разучилась писать по-русски! Просто безобразие! Сколько я тебя учила, а ты опять пишешь слово «господин» с двумя «а». Выбери себе книгу — и каждый вечер читай хотя бы страницы три-четыре и запоминай слова. А по средам и пятницам будем писать диктанты.

Шура присела в книксене.

— Это как вам будет угодно. Только если с телефонной трубки на слух записывать, грамматики все равно никакой не выйдет — писать-то надо быстро, и думать некогда.

— Шура, а ты не думай — просто всегда пиши «господин» и «Ордынка», хорошо? А думать тут не о чем. Ты ведь взрослая девушка, скоро появится у тебя жених, напишешь ему письмо о любви, а он смеяться будет.

— Жениху как ни пиши, лишь бы от души! А за такого, кто будет надо мной смеяться, я не пойду — больно нужно! Господин Легонтов, Елена Сергеевна, вас поторопиться просили, извините, что напомнила. Пусть, говорит, барыня без задержки на Ордынку приедут. Он же не думал, что вы мою записку разбирать приметесь, ждет небось не дождется!

И Шура снова присела. Нет, воспитательница из меня никудышная, хотя дерзкая девчонка права — нужно поторопиться!

— Ладно, голубушка, приготовь мне платье переодеться и принеси стакан чаю. К разговору о грамотности мы еще вернемся.

Заменив траурное платье на обычное и сделав несколько глотков ароматного чая, я снова надела шляпу и нехотя отправилась на Ордынку.

Что за дурацкий сюрприз выдумал господин Легонтов? Неужели этот невыносимый человек не мог сам завтра прийти ко мне со своим сюрпризом? Как бы славно я сейчас подремала на диване в кабинете, а нужно брать извозчика и тащиться в Замоскворечье. И что там может меня ждать? Какая-нибудь ерунда!

Лошадка, как на грех, попалась неторопливая, плелась нога за ногу, и я успела вдоволь наворчаться про себя, пока добралась в экипаже на Ордынку.

Легонтов жил в Первом Казачьем переулке между Ордынкой и Полянкой. Тихий, зеленый и совершенно безлюдный переулок, застроенный неказистыми, по большей части деревянными домами, тянулся от ордынской Екатерининской церкви к Полянскому храму Успения.

Еще совсем недавно, несколько лет назад, этот переулок называли Жуковым, но и новое название, немного непривычное, хотя и исторически оправданное, уже прижилось.

Говорят, еще в XVII веке здесь расположилось Казачье подворье, просуществовавшее почти две сотни лет. Но замоскворецкие купцы, полноправные хозяева здешних мест, давно обустроили Казачий переулок так, чтобы и память о Войске Донском сгладилась. Он теперь напоминал не казачью станицу и даже не Москву начала XX века, а какой-нибудь захолустный уездный городишко, вроде патриархального Слепухина.

Легонтов арендовал большой двухэтажный флигель, стоящий в отдалении от других строений — сарайчиков и амбаров — в глубине просторного, поросшего травой двора. За флигелем находился старый яблоневый сад, разделенный с хозяйственным двором высокой резной деревянной решеткой.

По двору лениво бродили толстые куры, а громадный петух деловито выискивал что-нибудь съедобное, копошась возле самого крыльца, рядом с зеленой жестяной бочкой, стоявшей под желобом. Дополняли пейзаж колодец с затейливым узорным навесом и будка с сонным апатичным псом, невнятно тявкнувшим на меня, чтобы формально исполнить свой долг сторожевой собаки. Наглая кошка плебейской серой окраски демонстративно прогуливалась перед собачьей конурой, вероятно втайне мечтая дестабилизировать психику пса, но ее игнорировали. Я бы не удивилась, если бы посреди такого деревенского двора валялась в луже свинья, но вот свиньи-то тут и не было.

Странно, что частного сыщика Легонтова занесло в такой глухой уголок. Хотя, возможно, он не случайно обосновался здесь — многие клиенты требуют от него соблюдения полной конфиденциальности, а в безлюдном дворе среди курочек, собачек и кошек их никто не увидит, не узнает, и тайные визиты в контору сыщика так и останутся тайными…

Деревянный флигель с мезонином, в котором обосновался Александр Матвеевич, был похож на жилище не слишком зажиточного купеческого семейства. Казалось, в комнатах такого домика должно быть много тяжелых пузатых буфетов и комодов, на стене висят портреты хозяина и хозяйки — «самого» и «самой» — в богатых рамах, углы украшают фикусы, а подоконники — герань, кружевные скатерки, фарфоровые слоники и голубки, пахнет конопляным маслом, мышами и сухой лавандой…

Но на первом этаже разместилась вполне современная контора с канцелярскими столами и шкафами, с телефонным аппаратом, с пишбарышней в белой блузке, бойко стучавшей по клавишам громоздкого «Ундервуда», с большими картами Москвы и Московской губернии в простенках.

Деловая жизнь тут явно била ключом. Служащих было немного, человека три, не считая машинистки, но все они, как муравьи, копошились у столов, не поднимая голов от бумаг. Похоже, Легонтов считал, что чрезвычайно вредно прививать персоналу вкус к праздности.

Контраст между деревенской ленью двора и деловой обстановкой конторы заставил меня улыбнуться — наша матушка Москва всему ухитряется придать свой особенный стиль.

Господин Легонтов вышел мне навстречу.

— Елена Сергеевна! Здравствуйте, прекрасная Елена! Вы не представляете, какой подарок я вам приготовил!

— Моя горничная уже уведомила меня, что вы припасли «сурприс».

— Да уж, «сурприс» знатный. А сколько сил, сколько чудес изобретательности, сколько ловкости, храбрости и железной хватки от меня потребовалось! Я уж и не говорю о своем чертовски остром уме и дьявольской проницательности!

— Вы о себе прекрасного мнения!

— О, я просто пытаюсь привлечь ваше внимание к моим положительным качествам. Вдруг вы их не заметите! Прошу вас, поднимитесь со мной в мезонин — я хочу продемонстрировать вам, на что я способен!

— На что вы способны? Вы меня пугаете, господин Легонтов!

— Ах, Елена Сергеевна, если не сводить этот глагол к одному значению, можно смело утверждать, что способен я буквально на все!

— Ну что ж, положусь на ваше слово. Пойдемте!

Мы вышли в тесную прихожую, откуда на второй этаж вела узкая и крутая лестница.

— Осторожнее, мадам! Позвольте вашу руку! Сейчас мы пройдем в жилое помещение, где я имею счастье обитать. Так сказать, скромная холостяцкая нора.

— Александр Матвеевич, почему вы обосновались в таком патриархальном уголке? С коммерческой точки зрения, вам выгоднее было бы иметь контору в деловой части города, в новом респектабельном здании.

— Не люблю я, грешным делом, эти респектабельные дома с гранитным рустом и фигурами мускулистых атлантов у подъезда. Я сам человек вполне патриархальный, вот и уголок на свой вкус нашел…

— Неужели?

— Елена Сергеевна, если мне как заведенному приходится бегать по Москве, выполняя волю клиентов, это не значит, что я — современный человек, живущий в ритме наступившего XX века. Я всего лишь так зарабатываю деньги. А в душе мне хочется старомодного покоя — уютных комнат, канареек в клетках, герани в красных горшках, мягких кресел в мелких ситцевых цветочках…

— Александр Матвеевич, а вы случайно кружевных салфеток на досуге не вяжете?

— А что?

— Да вот, говорят, успокаивает и развивает мелкую мускулатуру рук. Вам потом было бы проще держать в руке револьвер или кастет…

— Ох, Елена Сергеевна, ну какая же вы все-таки язва, простите Великодушно!

Гостиная Легонтова в мезонине как раз соответствовала обозначенному им джентльменскому набору — и две клетки с кенарями у окна, и мощный куст душистой герани в глиняном горшке, и кресло в цветочек с подушкой-думочкой и низкой скамеечкой для ног. Однако Легонтов не пригласил меня в гостиную, а провел в другую комнату, открыв ключом крепкую филенчатую дверь.

Посреди комнаты сидела привязанная к массивному дубовому стулу старуха с кляпом во рту. Лицо ее казалось крайне измученным, а из-под темного платка на лицо падали выбившиеся седые пряди.

Да уж, «сурприс» так «сурприс». Я не терплю никаких издевательств над женщинами, поэтому прежде, чем хоть как-то обдумать увиденное и понять, что бы это значило, я заголосила:

— Господин Легонтов! Это какой-то кошмар! Да вы с ума сошли! Вы что, издеваетесь над бедной женщиной? Вы подвергали ее истязаниям? Какой ужас! Я и вообразить не могла ничего подобного! Немедленно развяжите ее! Слышите? Немедленно! Я отдам вас под суд! Посмотрите, с каким отчаянием смотрит на нас бедняжка!

Легонтов совершенно спокойно и безучастно выслушал мой гневный монолог. Чудовище! Более того, я заметила, что глаза его смеются! Изверг!

Я не знала, что следует сделать в первую очередь — кинуться развязывать бедную женщину и оказывать ей помощь или надавать оплеух негодяю. В качестве первого шага я схватила Легонтова за лацканы пиджака и как следует потрясла, чтобы сделать свои слова более убедительными.

— Елена Сергеевна, ради Бога, успокойтесь. Нужно было вас подготовить, но, клянусь, я не ожидал такой реакции! Успокойтесь! Вы ничего не поняли!

Легонтов в свою очередь слегка встряхнул меня.

Я на всякий случай замолчала. Если уж я ничего не поняла, пусть объяснится, но что тут можно не понять?

Александр Матвеевич взял в углу кувшин с водой и губку и стал медленно и тщательно мыть лицо связанной старухи. Ее темная, ссохшаяся и загрубевшая кожа была покрыта множеством морщин и грубых складок, и вот сыщик, скинув пиджак и засучив рукава, принялся осторожно прикладывать губку к каждой морщине, протирая их в разных направлениях.

Да он же сумасшедший, как я сразу этого не поняла!

Но с лицом бабки вдруг стали твориться странные вещи. Сухая морщинистая кожа, размокая под губкой, покрывалась каким-то мутным налетом, он смывался, а лицо под ним молодело на глазах и становилось все более и более знакомым…

Боже милосердный! Это была Женя Дроздова!

Глава 35

Никогда не нужно торопиться кричать. — Наказание за грубость нрава. — «Воды дай, гад!» — Представление Жени о «справедливом» перераспределении благ земных. — «До встречи в 1918 году, господа!»

Я онемела.

— Ну, что скажете, Елена Сергеевна? — Легонтов с довольным видом осматривал результат своих трудов. — Вот он, мой сюрприз!

И вправду, надо было хоть что-нибудь сказать. Извиниться. Поблагодарить. Или еще что-нибудь… Я прокашлялась.

— Вы меня просто убили, Александр Матвеевич!

Кажется, я хотела сказать что-то другое, но вырвалась у меня именно эта дурацкая фраза. Честно говоря, мне было стыдно за свою недавнюю вспышку. Никогда не нужно торопиться кричать — вдруг это и не понадобится?

— Я убил? Ну что вы говорите, мадам? Я никого не убиваю! Я только мщу за попранную справедливость. Может быть, не совсем бескорыстно, но пусть камень в меня кинет тот, кто сам без греха. А по части убийств найдутся другие охотники…

— Александр Матвеевич, а зачем вы ее так сильно связали? Ей, наверное, очень неудобно, и руки-ноги затекли…

— Да вот пришлось наказать за грубость нрава. Не люблю хамоватых людей. А что у бедняжки ручки-ножки затекли, так мне ее почему-то не жалко… Полиции на руки передадим, так в камере отойдет. Там заняться нечем, пусть ручки-ножки себе разминает в ожидании суда. Но поскольку наняла меня не полиция, а вы, высокочтимая сударыня, так прежде всего вам я свою добычу и предъявляю. Может быть, вы сочтете нужным парой слов перекинуться с мадемуазель Дроздовой?

Легонтов вытянул изо рта Жени кляп. Она глотнула воздуха и визгливо закричала ему: «Сволочь!»

— Как вы плохо воспитаны, мадемуазель! Я осуждаю подобное поведение даже в среде базарных торговок, а уж в разговоре между нами, благородными людьми, можно было бы выбирать выражения. Все-таки здесь дама. — Происходящее явно забавляло Легонтова.

— Воды дай, гад! — Голос Жени прерывался. Похоже, от долгого сидения с кляпом во рту у нее и вправду пересохло горло.

Легонтов поднес к ее губам кувшин, и она с жадностью сделала несколько глотков.

— Женя, перестаньте ругаться, — предложила я. — Давайте поговорим спокойно. Криком вы все равно себе не поможете.

— Давайте, — неожиданно согласилась Женя. — С вами, Елена Сергеевна, я могу говорить спокойно, вы не так раздражаете меня, как этот ваш надутый гусак, берущийся за любую грязную работенку.

— Но при нашей встрече в Последнем переулке вы не проявляли по отношению ко мне особой сдержанности в выражениях…

— Ну у каждого могут сдать нервы. Иной раз и поговоришь о наболевшем, не подбирая слова… А так вы мне даже симпатичны — дамочка, которая ухитрилась за короткое время избавиться от трех мужей, не может не казаться милашкой.

— Женя, ко мне вы можете относиться как угодно, но за что вы так возненавидели Марию Антоновну? Она сделала вам столько добра.

— А за что мне ее любить? И какое же добро она, позвольте спросить, мне сделала? Какое добро она вообще способна делать? Чего стоят ее жалкие унизительные подачки? И чем она может быть мне симпатична? Богата, красива, беспечна и безмозгла. И с детства привыкла, что все должно подаваться ей на золотом блюде. Надеюсь, вы слишком умны, чтобы полагать, что Терская-младшая столь добродетельна и благородна, как это кажется ей самой. Она всю жизнь живет играючи — играет в заботу о ближних, в борьбу за права женщин, в свой дурацкий механический драндулет, в молочную ферму, устроенную в имении ее старой нянькой…

— Почему вы полагаете, что все это игра? Например, борьба за права женщин? Мария со всем пылом занимается делом эмансипации, она такая энергичная девушка…

— Да уж, энергии ей не занимать, она умудрилась переборщить даже с этой добродетелью. И меня пыталась привлечь к своим феминистским играм. Этой гусыне всегда было невдомек, что бороться за права необязательно, главное — пользоваться ими. Но что разумное может прийти в голову богатой куклы, красивой как ангел и тупой как кролик? Богатство вообще враг ясного ума, выдумки и изобретательности, оно побуждает человека полагаться на свои деньги, а не на свой ум и свои силы.

— Зато вы, с присущей вам изобретательностью, ухитрились отправить в мир иной кучу народа, в том числе бедную старую графиню, оставив Марусю полной сиротой.

— Бедную графиню? Бедную? О нет, очень богатую! Я так и вижу эту мелочную капризную старуху с выражением вечного недомогания на лице от избытка денег. Мне довелось послужить у нее в камеристках, и надо признать откровенно, редкая камеристка не пожелала бы смерти такой хозяйке.

— Пожелать смерти и убить — вещи совершенно разные.

— Бросьте, это почти одно и то же. Конечно, не каждый сумеет реализовать свои желания. Люди обычно боятся убивать. А ведь это так легко сделать, если у вас есть минут пять свободного времени и никого не оказалось поблизости от вашей жертвы.

Мне стало страшно и отвратительно. Сидевшая передо мной молодая, красивая женщина была настоящим чудовищем.

— А покойный Нафанаил разделял ваши взгляды?

— Покойный Фаня был таким ничтожеством и тюфяком, что я даже не хочу о нем говорить. Полный ноль. Но он был мне нужен — вся комбинация с наследством могла выгореть только в том случае, если бы мы прикрывались именем Михаила Хорватова, внука старой графини.

— Комбинация? Значит, завещание в пользу внука все же было поддельным?

— Естественно, поддельным! Старая карга графиня собиралась отдать Маруське все, за исключением каких-то крох. А меня, раз уж пришлось ради денег связаться с придурковатым Фаней, крохи не устраивали. Мне нужно было все. Вот и пришлось нарисовать подпись старухи Терской под другой бумагой. Правда, осел нотариус припрятал у себя настоящее завещание и пытался нас шантажировать. Я вынуждена была с парой своих друзей навестить его в конторе и пристрелить. Но в тот вечер, в суматохе, мы не смогли найти в бумажных залежах нотариуса завещания старой ведьмы Терской. Слава Богу, вы сами позже предоставили мне возможность порыться в его шкафах не спеша.

— И вы нашли настоящее завещание?

— Да, нашла. Почему бы мне его и не найти?

— И что, уничтожили?

— Зачем? Оно мне могло бы для чего-нибудь пригодиться. Мало ли как дело повернулось бы? Никогда не нужно прежде времени уничтожать важные бумаги. Я и папочку вашу дурацкую сберегла, а уж завещание-то и подавно! Нужно же мне было иметь в руках нечто, способное удержать Нафанаила в узде, если бы он зарвался?

— А где оно теперь?

— Ишь, как вы вскинулись! Где оно, где оно? Вам-то что за печаль? Уж вы-то, уважаемая Елена Сергеевна, в числе наследников графини не значитесь!

— Завещание у меня, не волнуйтесь, — тихо сказал мне Легонтов. — Это вторая часть моего сюрприза.

— Вот видите, Елена Сергеевна, всегда найдется подходящий субъект, готовый за умеренную плату устроить вам приятный сюрпризик. А тем, кто не в силах платить, нужно заботиться о сюрпризах для себя самостоятельно.

— Ладно, вы убили графиню Терскую ради наследства, вы убили нотариуса и адвоката, чтобы замести следы, но зачем вы убивали людей, непричастных к вашим интригам? Зачем вы убили дворника? Для практики?

— Этот блаженный подслушал во дворе мой разговор с Нафанаилом и, хоть сам ничего и не понял, мог его кому-то передать. Кому-то понятливому. Значит, стал опасен… А впрочем, кто сказал, что я имею какое-то отношение к убийству дворника? Это на суде доказать никак не удастся!

— Женя, мне страшно вас слушать!

— Ой, не надо! Вы-то, Елена Сергеевна, не из пугливых!

— Вы не верите в Бога? Я поражаюсь, как вы не побоялись взять на себя столько греха?

— Бог и грех — понятия либо для тупых неразвитых крестьян, либо для философствующих, занимающихся богоискательством интеллигентов. Я не отношу себя ни к тем, ни к другим. Есть поступки рациональные и нерациональные. Заботиться о себе и своем будущем — рационально.

— Значит, в своих действиях вы руководствовались исключительно завистью?

— Вы вульгарно трактуете мотивы моих поступков. Зависть — это слишком мелко. Речь идет о справедливом перераспределении между отдельными представителями человечества благ земных. Подчеркиваю, о справедливом! Почему Марии Антоновне все земные блага в нарядных свертках, перевязанных цветными бантиками, были выставлены уже к колыбели? Потому что ее предки уже лет триста, а то и пятьсот назад успели хапнуть денег? И заметьте, никто не интересуется, честным ли путем графы Терские на всех этапах существования своего семейства приращивали богатства! А теперь пришел мой черед кое-что прирастить для себя, изъяв у случайной и недостойной владелицы. Знаете такую революционную песню — «В борьбе обретешь ты право свое…»? Вот я и борюсь за свои права! И не таким идиотским способом, как вы с гусыней Мари. Я пошла другим путем! Вам знакомы труды Маркса?

— Знакомы. И не могу сказать, что я от них в восторге. Я не отношусь к числу поклонников Маркса. Но неужели и вы называете себя марксисткой? При всей неоднозначности его теории, Маркс все же писал о другом.

— Каждый имеет право творчески преломить философские догмы, применяя их на практике.

— Простите, я не имею желания развязывать дискуссию касательно основ марксизма. Лучше ответьте — тогда, в Слепухине, вы пытались убить нас с Марией, испортив тормоза авто?

— Боюсь, я не слишком сильна в технике, и этот опыт нельзя назвать удачным. Лучше использовать проверенный яд, чем возиться с тормозами без гарантии на успех.

— А почему вы позже не повторили попытку? Ведь у вас было много возможностей отравить нас с Марией Антоновной. Вы часто ели за одним столом с нами.

— У меня, видите ли, поменялись планы. На вас я, собственно, и не хотела покушаться, тогда, в автомобиле, вы случайно подвернулись под руку в комплекте с вашей подругой. А потом мне пришла в голову забавная мысль — надо выдать вас замуж за Нафанаила-Мишеля и поживиться еще и вашими деньгами.

— Что за дикая идея? Как вам пришло такое в голову? Допустим, поживиться чужими деньгами вы любите, но путь к моим деньгам вы выбрали неверный. Неужели вы вообразили, что Нафанаил Десницын в качестве мужа мог бы показаться кому-то соблазнительным?

— А почему нет? Вдовы порой готовы выскочить за кого угодно, хоть за черта с рогами. Но Фаня с присущей ему вульгарностью умудрился все испортить. Да, так вот, пока я носилась с этой идеей, мне нужна была и живая Мария Антоновна, ведь находиться в вашем доме и держать, так сказать, руку на пульсе событий я могла только в качестве ее служанки.

— А вы не боитесь суда?

— Честно говоря, не очень. Во-первых, никому не удастся доказать, что я имею отношение хотя бы к половине этих убийств; во-вторых, большую часть сделанного можно свалить на Нафанаила, он теперь оправдаться не сможет; в-третьих, хороший адвокат так распишет мою трагическую жизнь, приведшую меня в сети авантюриста-соблазнителя Десницына, что присяжные будут рыдать и от всего сердца мне сочувствовать; а в-четвертых, женщин вообще не подвергают излишне суровым наказаниям. Террористкам, посягавшим на основы государственной власти, взрывавшим губернаторов, а заодно и пять-шесть случайных жертв, дают лет восемь от силы, а то и меньше. А бедной девушке, которую злодей вынудил стать невольной соучастницей в убийствах, не имеющих особого социального значения, сколько дадут? Ну даже в самом страшном случае, в самом-самом, поеду и я на восемь лет в Сибирь. И что? Знаете такую песню — «Я Сибири, эх, да не страшуся! Сибирь ведь тоже русская земля…». Толковый человек, а особенно женщина, везде сумеет устроиться. Сейчас мне двадцать два года, а через восемь лет будет тридцать. Не такой уж плохой возраст! Так что, господа, до встречи в 1918 году! Еще увидимся!

Не стану разочаровывать Женю и рассказывать ей, что следователь знает о ее делах гораздо больше, чем ей, может быть, хотелось бы. Впрочем, не удивлюсь, если подобную особу и это не пугает…

— Буду за вас молиться, — сказала я. — А сейчас вам пора в арестный дом.

Легонтов снова заткнул Жене рот кляпом. И к лучшему, ибо, послушав ее еще немного, можно было бы разочароваться в основах мироздания.

— Ну что, Елена Сергеевна, к кому ее доставим — к судебному следователю или к полицейскому исправнику?

— Давайте передадим ее в полицию. Следователя тоже стоит наказать за грубость нрава, как вы выражаетесь. Пусть узнает обо всем самым последним. Он это заслужил…

Глава 36

Знакомый саквояж. — Мои драгоценности в платке с каемкой. — Возвращение васильковой папки. — Настоящее завещание. — Деятельность высших сил по наведению порядка в мире смертных. — Перстень на память. — Прогулка в хорошей компании. — «Господин Легонтов всегда к вашим услугам!»

Мы с Легонтовым спустились вниз. Александр Матвеевич открыл огромный несгораемый шкаф, стоявший в его служебном кабинете, и извлек кожаный саквояж. Саквояж был очень похож на тот, что исчез из моего дома вместе с Женей и содержимым моего сейфа.

— Узнаете эту вещицу? — спросил Легонтов. Я кивнула. Александр Матвеевич раскрыл саквояж и извлек из него мои ценные бумаги, мои украшения, завернутые в ситцевый платок с синей каемкой, и васильковую папку, принесенную когда-то Шурой из арбатского писчебумажного магазина «Надежда».

В папке так и лежали все наши тщательно собранные документы о преступлениях компании любителей чужих наследств, а также настоящее, по всем правилам оформленное завещание старой графини Терской, найденное Женей в конторе нотариуса. Наконец-то оно попало в мои руки, и теперь я могу быть спокойна за судьбу моей подруги и ее близких.

Развернув набивной платочек, я, как и обещал Легонтов, увидела свои пропавшие драгоценности, включая бриллиантовую диадему. Как ни странно, все было цело.

— Вы упомянули о крупной сумме денег, которые также были похищены из сейфа, — сказал Легонтов. — Но денег мне обнаружить не удалось — либо наши голубчики успели все потратить, либо где-то припрятали. Связанная мадемуазель не признается. Не пытать же ее — все-таки дама. Так что не взыщите, Елена Сергеевна, денег нет.

— Александр Матвеевич, деньги — не самая страшная потеря, это дело наживное. Вы вернули мне то, что действительно важно было вернуть.

— Строго говоря, этот саквояж со всем содержимым следовало бы передать судебным властям и приобщить к материалам дела в качестве вещественных доказательств. Но по своему опыту знаю, что драгоценности или неименные акции, превратившись в вещественные доказательства, имеют обыкновение к концу процесса растворяться самым магическим образом. Я никогда не следовал букве закона тупо, в этих делах нужен творческий подход. Возьму-ка на себя смелость вернуть ваше достояние непосредственно вам в руки, тем более что я заинтересован прежде всего в соблюдении интересов моей клиентки. Не думаю, что эпизод с очисткой вашего сейфа от ценностей и документов будет фигурировать на суде как значительное преступление, если речь идет о нескольких убийствах и подделке миллионного завещания. Если бы суммировали все сроки наказаний, ваша Дроздова заработала бы лет двести пятьдесят каторжных работ. А так, сколько улик ни предъявляй, небось больше десяти лет молодой девице жалостливые присяжные и судьи все равно не дадут…

— Вы мудрый человек, Александр Матвеевич! Способность прислушаться к тому, что подсказывает житейский опыт, помогает избавиться от некоторых иллюзорных представлений о справедливости. Но все же остается Божий суд, иначе Женя не попалась бы вам в руки и не сидела бы теперь связанная в ожидании переезда в тюремную камеру.

- Елена Сергеевна, я очень высоко оцениваю деятельность Всевышнего по наведению порядка в мире смертных, но не умаляйте и мои скромные заслуги! Было не так-то легко выследить Женю, скрывавшуюся на заброшенной уединенной даче в Сокольниках, и догадаться, что она пытается улизнуть под личиной безобидной старушки.

— Но согласитесь, в Сокольники вас привели высшие силы.

— Возможно. Если это они внушили мне мысль разыскать извозчика, который увез девицу с саквояжем из Последнего переулка. В таком случае я им весьма признателен.

— Александр Матвеевич, а что было у нее с лицом? Я никогда не видела такого убедительного грима. Я хорошо знаю многих актрис, и нарисованные морщинки на лицах молодых женщин, занятых в сценических постановках, так и отдают театральной условностью.

— Это несложный трюк. Делается специальный раствор на основе ржаной муки и наносится на лицо. Высыхая, он стягивает кожу, собирает ее в морщины, делает темной и сухой. Возможно, для лица это не очень полезно, и не каждая дама рискнет проводить такие эксперименты со своей кожей, но как разовая мера, чтобы избежать опасности быть узнанным, годится. Когда из ворот дачи выползла древняя старушка, чем-то похожая на вашу беглую Женю, и засеменила прочь, прижимая к себе саквояж, я прежде всего обратил внимание на ее руки. Меняя свою внешность, люди много внимания уделяют лицу и совершенно забывают о руках. Как я и предполагал, Дроздова тоже не сочла нужным состарить кожу на руках, в надежде, что этого никто не заметит. А ведь лилейная молодая ручка с полированными ноготочками не могла принадлежать той старой карге, которую она из себя изображала. Вот, дорогая Елена Сергеевна, как вредно пренебрегать мелочами. Перехватить мнимую бабку и доставить ее ко мне в контору на Ордынку было уже делом пустяковым.

— Александр Матвеевич! Разрешите вручить вам эту безделушку в качества сувенира на память о нашем общем приключении.

Из кучки драгоценностей, лежавших на ситцевом платке, я вытащила мужской перстень с бриллиантом. Сколько каратов было в камне, я не помнила, но знала, что много.

Когда-то мой второй супруг, господин Лиховеев, выиграл этот перстень в Купеческом собрании, играя в карты с известным сахарозаводчиком. Всех обстоятельств дела Лиховеев не запомнил и сам, но когда под утро его в большом подпитии доставили домой и мы с лакеем принялись стаскивать с хозяина дома смокинг, из кармана выпал дорогой перстень. Поправляя здоровье огуречным рассолом, Лиховеев вспомнил, что вроде бы накануне играл в карты с господином Фесенко и обставил его не только на большие деньги, но и на какую-то блестяшку с камушком. Выигрыш ушел на оплату банкета для всех присутствующих, а колечко, заявил Лиховеев, пусть валяется дома на память о поражении главы конкурирующей фирмы.

У меня «блестяшка с камушком» никаких приятных воспоминаний не рождала. Может быть, господину Легонтову она придется по вкусу и напомнит какие-то забавные моменты нашего приключения? Я протянула перстень Александру Матвеевичу.

— Елена Сергеевна, простите, но вы ставите меня в чрезвычайно глупое положение.

— Почему?

— Я не привык получать дорогие подарки, и в особенности ювелирные украшения, от женщин, рассчитывая обычно только на оплату моего скромного труда.

— Оплата — само собой, это вопрос скучный и деловой. Впрочем, извольте, можете и это считать оплатой — законный процент за возврат моих утраченных драгоценностей. И весьма небольшой процент, заметьте.

— Ну что ж, на таких основаниях я могу принять ваш подарок.

Легонтов надел кольцо на палец левой руки.

— Александр Матвеевич, мне, пожалуй, пора. Я у вас на радостях засиделась, но нельзя же злоупотреблять вашим гостеприимством.

Я сложила обратно в саквояж узелок с драгоценностями, васильковую папку и свои ценные бумаги.

— Очень признательна вам за все. Поторопитесь передать Женю в руки полиции, ее содержание здесь, боюсь, не совсем законно, а я не хочу, чтобы у вас начались неприятности. Да и ей тяжело сидеть со скрученными руками и ногами, с кляпом во рту… Она, конечно, исчадье ада, но это не значит, что над ней можно измываться. Мы — цивилизованные люди.

— Не беспокойтесь. Несколько минут в запасе у нас еще есть. Я провожу вас до извозчика, Елена Сергеевна!

— Честно говоря, я хотела немного погулять. Я давно не гуляла по Замоскворечью, а здесь так уютно и спокойно. Мне сегодня очень не хватает покоя. Сначала похороны Нафанаила, дело не из приятных, потом ваш «сурприс» в виде Жени. Общение с этой девицей угнетает мою психику. Пока я слушала ее разглагольствования, мне казалось, что на меня выливают ушаты грязи…

— Но вы, Елена Сергеевна, держались с таким достоинством, что низвели все ее рассуждения до идиотского чириканья.

— Но это чириканье было исполнено злобы и ненависти. Пойду пройдусь по переулкам, по Ордынке, по Полянке, по Якиманке — восстановлю душевное равновесие.

— Елена Сергеевна, побойтесь Бога, я не могу отпустить вас на прогулку в одиночестве. У вас в руках саквояж, в котором целое состояние, не считая документов и завещания, дающих право вашим друзьям на еще одно состояние. Неужели вы хотите этим рисковать? Мало ли что может произойти с одинокой дамой на улице?

— Александр Матвеевич! У меня все это уже воровали. Неужели случается, чтобы у человека дважды за короткий промежуток времени воровали одно и то же? Это невероятно, такого не бывает!

— Мадам, я повидал в этой жизни всякое и могу авторитетно заявить — невероятные вещи происходят с нами гораздо чаще, чем нам того хотелось бы. Я не Бог весть какой кавалер, но раз уж вам припала такая охота побродить по Замоскворечью, позвольте составить вам компанию. Мне будет спокойнее, что ни с вами, ни с драгоценным саквояжем ничего не случится и не придется вторично разыскивать ваши ценности по всей Москве.

— Я бы с охотой приняла ваше предложение, но как же быть с Женей? Она ведь не может сидеть со скрученными руками до окончания нашей прогулки? Конечно, если вы поручите кому-то из ваших помощников доставить ее в полицейский участок…

— Нет уж, удовольствие доставить в полицию задержанную мной преступницу и мысленно щелкнуть по носу нерасторопному приставу я не упущу! Ничего с криминальной дамочкой не случится, пусть подождет, пока я буду наслаждаться вашим обществом. Из человеколюбия я, так и быть, прикажу, чтобы ее за это время накормили, напоили и дали возможность, пардон, справить естественные надобности. Мы ведь не звери! Так что, дорогая Елена Сергеевна, за преступницу можете не волноваться — она проведет это время в относительном комфорте. Может быть, и вы не откажетесь от чашки чая?

— Благодарю вас, но раз уж мы решили отправиться в путешествие по Замоскворечью, не будем его откладывать.

— В таком случае — вашу руку, мадам!

Мы с господином Легонтовым медленно бродили по старым улочкам среди невысоких домиков, зеленых садов и резных деревянных заборов. Впрочем, здесь, как и по всей Москве, уже велось строительство современных домов — кирпичных гигантов в шесть этажей со сверкающими фасадами, гранитными подъездами, эркерами, балконами, кариатидами, каменными орлами или вазами в нишах и внушительными монументальными швейцарами в униформе у богатых дубовых дверей.

Неужели и Замоскворечью суждено будет со временем утратить свою неповторимую московскую физиономию и превратиться в некий городской район неопределенно-европейского вида?

Безжалостные перемены в облике города меня просто убивали… Как большинство москвичей, я предпочитала жить в новом комфортабельном доме, но любоваться старинными уголками с одноэтажной поэтически-бестолковой застройкой.

Александра Матвеевича прогулка по Замоскворечью тоже настроила на лирический лад.

— Знаете, дорогая Елена Сергеевна, в молодости я был большим любителем приключений, и мне удалось-таки немало испытать на своем веку, но с годами я все более и более начинаю ценить покой.

— Я заметила это по вашим канарейкам и мощной герани…

— Конечно, здесь я смог устроить жизнь согласно собственным неприхотливым вкусам — тихий домик, как у старой бабушки, сад, курочки… Вы видели, какой у меня великолепный петух? Просто красавец… Но честно говоря, я уже подумываю о полном переустройстве своей жизни — с одной стороны, хотелось бы сделать ее более спокойной, размеренной, уйти от утомительной частной практики, а с другой стороны — мне вдруг замечталось, чтобы моя жизнь была более изящной…

— Вы меня удивляете все больше и больше! Я-то полагала, что сделать свою жизнь более изящной мечтают не сыщики, а приказчики из галантерейных лавок.

— А какая между сыщиком и приказчиком разница, за исключением рода занятий? Я надумал уйти от дел, купить себе дачку в Финляндии…

— В Финляндии?

— Да, где-нибудь в Выборгской губернии, поближе к Петербургу. Там есть замечательные дачные места на Финском заливе — чистое Балтийское море, желтый песок, сосны, гранитные валуны… И жилищу можно придать там совсем иной, нежели в Москве, стиль. Воображение рисует мне ухоженный парк, уютную виллу на берегу моря, гостиную, обшитую дубовыми панелями, хорошие картины на стенах, крахмальную белоснежную скатерть на столе, тонкий фарфор и столовое серебро…

— Вы просто поэт! Эта замечательная картина так и встает перед глазами…

— Но в ней чего-то не хватает!

— Ну, продолжать описание можно до бесконечности — вы еще не коснулись мебели, штор, паркета…

— Ах, Елена Сергеевна, это все незначительные частности. В моей будущей вилле не хватает красивой, элегантной хозяйки в костюме для верховой езды…

— Ну это дело наживное! Любая дама с удовольствием разделит с вами одиночество на вилле в Выборгской губернии.

— Но меня устроит не любая! Елена Сергеевна, я всегда мечтал встретить женщину, похожую на вас. В вас так гармонично сливаются все женские черты, которые мне симпатичны…

— Ну что вы, у меня ужасный характер! Я, откровенно говоря, настоящая стерва! Вы и сами, помнится, не так давно утверждали, что я — язва.

— Это поверхностное ощущение. Хотя, надо признаться, некоторая язвительность придает вам особый шарм. Женщина, умеющая придумать тонкую колкость, способна к мыслительному процессу во всех его проявлениях.

— А двойственность моей натуры? С одной стороны, я непоколебимо стою на позициях женской эмансипации, а с другой — во мне слишком много дамского, чтобы считаться настоящей феминисткой.

— Ну что ж, прогрессивно мыслящая, современная и независимая женщина, не растерявшая при этом своей женственности и очарования, — это же прекрасно! Забитые домашние клушки, лишенные самостоятельного мнения, и деловые эмансипированные особы, ввергнутые в пучину службы и потерявшие из-за этого женский облик, одинаково неприятны. Елена Сергеевна, перестаньте выдумывать глупости! Никакие доводы не отвратят меня от мысли, что такая редкая женщина, как вы, рождается раз в столетие! Конечно, у вас есть определенный житейский опыт, а я еще никогда не пробовал себя в роли мужа, но если вдруг вам надоест одиночество, помните — господин Легонтов всегда к вашим услугам.

— Александр Матвеевич, дорогой, можно сразу же попросить вас об одной услуге?

— Для вас я готов на все!

— Вы позволите мне не считать все вышесказанное вашим официальным предложением? Я не хочу, чтобы наши отношения в чем-то осложнились, а предложение руки и сердца порой может испортить дружбу. Прошу меня простить, но я пока не мечтаю о переменах в судьбе, хотя для вас я тоже готова на все, кроме ложного шага…

Глава 37

Взаимные сюрпризы. — «Есть ли у нас шампанское?» — Кульминационный момент. — «Поздравляю господ наследников!» — «За нашу удачу, господа!» — Судебные чиновники — народ занятой. — Досада и довольство в равных долях. — Гомерический хохот судейского сухаря. — «Как ярко светит после бури солнце!»

Вернулась домой я довольно поздно, но и Маруся, и Андрей Щербинин, крутившийся в доме, и даже прислуга с сияющими лицами вышли встречать меня в прихожую.

— Дорогие мои, у меня для вас большой сюрприз!

— Леля, у нас тоже большой сюрприз для тебя!

— Ну так с которого сюрприза начнем?

— Можно с нашего? Лелечка, я так хочу тебе все сказать, что могу лопнуть от нетерпения! — Маруся набрала побольше воздуха в легкие и выпалила: — Мы забрали Мишу из больницы и привезли его сюда! Правда! Он уже отдыхает в твоей комнате и совершенно счастлив! Как хорошо, что ты распорядилась заранее все там подготовить к его приезду! Мы подумали, что тянуть нечего, Мише в больнице плохо, и решили сделать тебе сюрприз и перевезти его домой. Что скажешь?

— Это замечательно! Он спит?

— Кажется, нет. Он мечтал дождаться тебя.

— Отлично! Значит, мой сюрприз порадует еще и Мишу. Пойду умоюсь и переоденусь — все-таки я с улицы, а в доме раненый, а потом пройдем к нему. У меня потрясающие новости! Спросите пока у Шуры, есть ли у нас шампанское, и если нет — отправьте ее в лавку, пусть принесет пару бутылок. Сегодня нам есть что отметить.

— Леля, только ты, пожалуйста, недолго! Ты меня так заинтриговала, что я теперь умру от любопытства!

Маруся сегодня явно могла говорить исключительно одними восклицаниями.

Пока я приводила себя в порядок, вся компания, включая кухарку, собралась у постели Михаила, и мое появление выглядело как сценический выход главной героини в кульминационный момент.

— Итак, господа. — Я открыла саквояж. — Минуту внимания… Ап!

Васильковая папка была извлечена мной на белый свет.

— Наша папка, — пискнула Маруся. Остальные затаили дыхание. Я медленно, жестом циркового факира развязала тесемки.

— Неужели все бумаги целы? — осторожно спросил Щербинин.

— Кое-что даже прибавилось! — Я вынула один из документов. — Вот, это настоящее завещание графини Терской. Мерзавка Женя все же ухитрилась найти его в конторе нотариуса Вишнякова и припрятала до поры. Благодаря помощи господина Легонтова завещание попало ко мне в руки и теперь может быть предъявлено представителям закона. Поздравляю господ наследников! Теперь вы благополучно можете вернуть себе все достояние семейства Терских, включая и особняк графини на Поварской.

— Леля, и мы теперь должны переехать туда из твоего дома? Конечно, мы, наверное, до смерти тебе надоели…

— Ну что ты, Марусенька, как ты можешь так говорить? Моя жизнь давно уже не была такой интересной! И торопиться с переездом не нужно. Главное, что родовой дом Терских теперь снова ваш. Но и мой дом для вас всегда открыт. Нам ведь тут совсем неплохо всем вместе? Спешка в деле с переездом будет только вредна — во-первых, нельзя без конца перетаскивать раненого с места на место, ему нужен покой; во-вторых, ты, дружок, еще не вела хозяйство по-настоящему самостоятельно, и в роль хозяйки особняка я советую тебе вживаться постепенно, чтобы не набить шишек; а в-третьих, такое замечательное представление, как возвращение юных наследников в родовую усадьбу, нельзя провести кое-как, без должной подготовки. Тут нужна хорошая режиссура. Это событие вызовет явный общественный интерес и большое внимание газетчиков, так что вам с Мишей нельзя ударить лицом в грязь. А теперь давайте наполним бокалы! Миша, глоточек шампанского вам не повредит? Может быть, для вас предпочтительнее выпить чуть-чуть легкого красного вина?

— Подожди, Леля, я забыла спросить тебя еще об одной важной вещи. Если завещание нашла и где-то припрятала Женя (кажется, она на самом деле не Женя, но я буду по привычке так ее называть), то как же это спрятанное завещание попало в твои руки? Как ты его нашла?

— Ну, сначала в мои, вернее, не столько в мои, сколько в руки Александра Матвеевича, попала сама Женя, а с ней вместе и завещание, и кое-что еще… Например, вот это.

Я вынула из саквояжа узелок, развязала его и продемонстрировала обществу свои бриллианты.

— Слава Богу, твои драгоценности нашлись! — воскликнула Маруся. — Я так переживала, что они пропали из-за меня!

— Ну не столько из-за тебя, сколько из-за этой наглой авантюристки, воровки и убийцы. Вы не представляете, чего мне пришлось от нее наслушаться, когда я решила с ней поговорить!

— Леля, у тебя сегодня был тяжелый день! Сначала похороны, потом поездка на Ордынку, и там тоже одни отрицательные эмоции…

— Ну почему одни отрицательные? Там случилось кое-что, после чего у меня поднялось настроение! Ну, давайте же наконец выпьем шампанское! За нашу удачу, господа!

Наутро я, прихватив васильковую папку, отправилась к судебному следователю, и опять без всякого приглашения с его стороны. Он уже знал, что накануне женщина, известная мне как Евгения Дроздова, была по моему заданию схвачена в Сокольниках и передана в руки полиции, поэтому пребывал в состоянии некоторой неопределенности — то ли благодарить меня за помощь, то ли устроить выволочку за самодеятельность.

Сначала следователь промариновал меня минут сорок в свидетельской, чтобы я как следует осознала, что господа судебные чиновники — народ занятой и найти свободные двадцать минут для нежданного визитера им затруднительно, потом меня пригласили пройти в кабинет, где мрачный слуга закона перебирал бумаги на своем столе.

— Добрый день, господин следователь, — радостно поприветствовала его я. — Как много у вас бумажек! А я, грешным делом, вам еще принесла…

— Премного благодарен, госпожа Ростовцева! Каждое ваше появление — просто подарок судьбы, ибо добавляет работы не только мне, но и всем моим коллегам, — брюзгливо заметил следователь, жадно тем не менее схвативший папку. Погружаясь в чтение, он что-то еще невнятно бурчал, но вскоре удовлетворенно затих. Похоже, досада и довольство были отмерены в его сегодняшнем настроении в равных дозах. Надеюсь, он все же сумеет правильно разобраться в приоритетах и будет мне благодарен в конце концов. Несмотря на высказывания следователя о том, что я добавляю работы всему их департаменту, на самом-то деле он не мог не понимать, что мы с господином Легонтовым большую часть их работы взяли на себя.

— Да уж, Елена Сергеевна, папочка у вас знатная! Хотя, чтобы представить эти документы в суд в качестве доказательств, придется еще немало повозиться.

— Но согласитесь, мы вам все-таки в чем-то помогли, хоть и действовали до последнего времени как дилетанты…

— Я удивляюсь, Елена Сергеевна, как вы ухитрились превратить в игру и развлечение такое сложное и грязное дело, с убийствами, с покушениями… Неужели вам так-таки и нечем было больше заняться?

— Вы же знаете, я защищала интересы близких мне людей, которых не могла бросить в трудную минуту на произвол судьбы!

— Боже, как вы любите защищать чьи-нибудь интересы, Елена Сергеевна! Вас просто хлебом не корми, дай только чужие интересы позащищать… И тут уж вы просто сметаете все на своем пути! Буря и натиск! Слава Богу, сфера интересов ваших друзей носит локальный характер — вы, как смерч, могли бы разметать пол-Москвы…

— А локальность натиска очень важна! В таких делах нельзя разбрасываться! Нужно правильно выбрать потенциальный объект в виде подходящего беспринципного негодяя и убийцы и, не отвлекаясь, атаковать, концентрируя на этом все силы. Я объявила Десницыну, не тем будь помянут, и Дроздовой настоящую войну, и даже в те минуты, когда мне не приходилось лично приближаться к передовой, некоторые досадные неудобства прифронтовой полосы мне пришлось претерпеть. Что ж, на войне как на войне! Зато теперь наша полная победа близка, и я могу быть спокойна за жизнь и достояние своей ближайшей подруги и ее родственников.

Судебный следователь вдруг расхохотался. Это было удивительно, я ведь не говорила ничего настолько комичного, что могло бы вызвать гомерический хохот со слезами и разбрызгиванием слюны. Да и трудно было ожидать приступа веселости от этого мрачного судейского сухаря, пропитанного мухоморным ядом…

— Елена Сергеевна, вы меня уморили, — прохрюкал наконец развеселившийся следователь, утираясь клетчатым платком. — Вы удивительная особа, хотя мне кое-кто намекал, что действия ваши не были бескорыстны. Дескать, взалкав чужих богатств, вы начали ломиться в закрома покойной графини Терской и устроили всю эту суматоху, чтобы чем-нибудь под шумок поживиться.

— Простите, это ваше мнение или вы пересказываете мне чьи-то досужие сплетни?

— Да нет, мое мнение далеко от подобных пассажей. Я нахожу, что вы — сумасбродка, но вполне бескорыстная. А это по нынешним временам большая редкость. Сейчас, знаете ли, расчетливых людей стало удручающе много, а бескорыстных столь же удручающе мало. Ваши друзья должны вас ценить. А теперь, госпожа Ростовцева, не откажитесь ответить на несколько вопросов под протокол. Как ни приятна неофициальная беседа с вами, увы, мне приходится вернуться к своим служебным обязанностям. Нуте-с, с чего начнем? Давайте-ка прежде всего подробно поговорим о поимке Дроздовой-Тушкиной…

Возвращаясь домой, я столкнулась на Арбате с Андреем Щербининым, который несся куда-то сломя голову. Я его окликнула. Андрей поприветствовал меня так бурно, словно я вернулась из опасного путешествия, тянувшегося года два.

— Как я счастлив, Елена Сергеевна, Леля, Лелечка! Вы не представляете, что со мной случилось!

— Кажется, все-таки немножко представляю! Дело ведь в Марусе, не так ли?

— Да, да, вы угадали! Мария Антоновна приняла мое предложение! Она согласна выйти за меня замуж! Я просто до неприличия счастлив!

Андрей набрал в легкие побольше воздуха и со всей мочи заголосил:

Как ярко светит

После бури солнце!

Его волшебный луч

Мир озаряет

И к жизни

Травку пробуждает…

Как ярко светит

После бури солнце!

Судя по всему, исполнителю при полном отсутствии вокальных способностей хотелось вложить в мелодию всю душу. Полагаю, именно такая манера пения вдохновила когда-то Некрасова на бессмертные строки: «Этот стон у нас песней зовется…»

Возле поющего Щербинина мгновенно собралась небольшая толпа зевак, притягивающая все новых и новых любопытствующих. Впереди стояли два молодых маляра в испачканной краской одежде и с деревянной лестницей, заслонявшей обзор задним зрителям, что вызывало справедливые нарекания. Но поглощенные зрелищем маляры не думали о чужом удобстве.

— Слышь, Петруха, — задумчиво сказал один из них другому, — разрази меня гром, если этот сударь не воображает себе, что он поет… Эй, господин хороший, не охрипните часом!

— О, соле, о соле мио, — продолжал надрывать связки Андрей. Да, этот человек был действительно счастлив!

Глава 38

Ада Вишнякова с газетой в руках. — Тот случай, когда жалость унижает. — Вечер в тесном кругу. — Потомок князя Дмитрия Щербины. — Трагическая сага князей Щербининых. — «Нужно быть слепым, чтобы ничего не понять». — «Если позволишь, виды на него буду иметь я». — Возрождение мадам Здравомысловой. — «Господи, благодарю Тебя за то, что Ты помог нам восстановить справедливость!»

Дома меня ожидала Ада Вишнякова с газетой в руках.

— Леля! Это возмутительно! — кинулась она ко мне. — Я сегодня открываю газету и натыкаюсь на большую статью, где фигурируют ваши имена. У вас было столько захватывающих приключений, а меня оставили в стороне! Я удивляюсь, как у вас только хватило совести проигнорировать товарища по борьбе! Неужели вы ни в грош не ставите женскую солидарность? Или вы считаете меня настолько бездарной, что я и помощи вам оказать не в силах? Я не ожидала от членов нашей Лиги такого свинства! Марусе я уже высказала все, что думаю по этому поводу, а теперь наступил твой черед меня послушать…

— Подожди, дорогая, не кипятись! Мы вовсе не хотели тебя игнорировать, просто события приняли неожиданный для нас самих оборот! И потом, мы тебя немножко жалели, все-таки смерть дяди…

— Это как раз тот случай, когда жалость унижает! Тебе не кажется, что я более чем кто-то другой имела право посчитаться с убийцами бедного старика? А вы меня оставили в стороне! Может быть, я не лучший сыщик, но я бы занялась этим делом со всей энергией, со всем энтузиазмом!

— Адочка, мы тоже оказались не лучшими сыщиками, хотя и у нас энтузиазма было хоть отбавляй! Но сколько же ошибок мы ухитрились наделать со всем нашим энтузиазмом, пока не обратились наконец за помощью к профессионалу! Но теперь мы больше не будем играть в сыщиков…

— А во что же вы будете играть теперь?

— В ближайшее время мы будем играть в званый вечер с музыкой и шампанским и будем рады, если ты к нам присоединишься!

Устроить вечер было необходимо — нужно же было отметить счастливое завершение нашего дела и помолвку Маруси и Андрея. Правда, организовать слишком пышные торжества я не рискнула — все-таки в доме был раненый. Было решено собраться тесным кругом. В тесном кругу всегда свободнее дышится.

Кроме жениха и невесты, на вечере присутствовали мадам Здравомыслова с сыновьями, старший из которых испросил у меня позволение привести знакомую барышню, Ада Вишнякова и еще две активистки нашей Лиги, господин Легонтов, несколько друзей Андрея, в числе которых была милая семейная пара с Плющихи, одолжившая нам когда-то свой экипаж и лошадок для поездки в Большой Знаменский переулок, и Марусина няня, специально прибывшая из Слепухина на ее помолвку. Михаила мы рискнули вывести к гостям и усадить в удобное кресло. Маруся взяла с Миши слово, что он, если вдруг почувствует себя плохо, сразу же даст нам знать и мы поможем ему перейти в спальню и отдохнуть.

Ввиду того что праздник носил камерный характер, оркестр приглашать не стали. Были только пианист и скрипач.

В самой непринужденной обстановке мы выпили за здоровье жениха и невесты, за выздоровление Миши, за нашу общую победу, за меня и мою бескорыстную помощь друзьям (замечательные витиеватые здравицы награждали меня всеми возможными лестными эпитетами, было очень приятно), за будущую блестящую карьеру Коли и Дани, за шедевр Андрея Щербинина, работающего над монументальным полотном «Голгофа», за процветание Лиги борьбы за права женщин и приобретение женщинами всех возможных прав и свобод, за успехи частного сыска и деятельность конторы господина Легонтова…

В конце концов у всех гостей раскраснелись лица и стали заплетаться языки, а общее веселье приняло самый безудержный характер. Даже мадам Здравомыслова разошлась и станцевала с приятелем Андрея тур вальса. Зрелище было из разряда незабываемых — почтенная вдова напоминала ожившую и затанцевавшую кариатиду.

Нам с Марусей пришло в голову, что для Михаила участие в вечеринке может быть утомительным. Он побыл с гостями, порадовался, поднял бокал вместе со всеми, но, как ни крути, он еще нездоров. Надеюсь, Михаил понял, что руководила нами не жестокость и не желание оставить его в одиночестве, в то время когда другие пьют и пляшут.

Я настояла на том, что раненому нужен покой, и мужчины на руках перенесли Мишу в спальню.

Мы потом по очереди заходили немного посидеть с ним, чтобы он не чувствовал себя брошенным.

— Елена Сергеевна, я все же решил отважиться на пластическую операцию, как только оправлюсь от ран, — сказал он мне, когда я принесла ему стакан чая.

— Миша, стоит ли так рисковать и подвергаться мучениям?

— Мое лицо в его нынешнем виде приносит мне столько страданий, что никакая операция с ними не сравнится. Все же я — мужчина, и к физической боли умею относиться терпеливо.

— Ну что ж, такой вопрос решать только вам. Но не переоценивайте способность мужчин терпеливо переносить боль. Легенды об этой способности слагают сами мужчины, причем из разряда тех, кто о боли не имеет никакого представления. Я посоветовала бы вам отпустить бороду — она скроет половину лица и без операции. Когда вы были абреком, нетрудно было заметить, что борода вам очень идет.

Андрей Щербинин пришел сменить меня в комнате больного. Я оставила мужчин поболтать наедине и незаметно для гостей прошла в кабинет — привести себя в порядок, попудриться, поправить помаду и немного передохнуть.

Вскоре в мою дверь постучалась Маруся.

— Леля, я сегодня такая счастливая! Мы с Андреем будем венчаться весной, на Красную Горку, говорят, это хорошее время для венчания. Вот только не знаю, какую церковь выбрать — Симеона Столпника на Поварской, мы считаем ее своей приходской, или Большого Вознесения у Никитских ворот? У Симеона Столпника венчался Шереметев со своей крепостной актрисой, а у Вознесения — Пушкин с Гончаровой…

— Ни тот, ни другой брак не могут служить рекламой семейной жизни. Не вдаваясь в подробности, напомню тебе, что в семье Шереметевых рано овдовел муж, а в семье Пушкиных — жена. А что ты думаешь о Неопалимой Купине? Кажется, Андрей — ее прихожанин? Замечательная старинная церковь с богатой историей…

— А что, можно венчаться и в Неопалимой Купине… Меня одно печалит: скоро я стану княгиней Щербининой и графов Терских уже не останется…

— Разве Андрей — князь? Я первый раз об этом слышу!

— Он никогда не афишировал ни своего происхождения, ни титула. У него была такая скромная трудовая жизнь, в которой аристократический титул просто неуместен. А теперь, когда все изменилось… Ты только не думай, мы совсем не так меркантильны, и дело вовсе не в деньгах… Хотя немного и в деньгах. Без денег быть обедневшим князем с хорошей родословной просто нелепо. Чтобы гордо носить титул, нужны материальные средства для поддержания своего достоинства.

— Ну, денег для поддержания княжеского достоинства вам теперь хватит, конечно, если молодой князь не проявит склонности к кутежам и азартным играм. Но судя по его пристрастию к вязанию кружевных салфеточек, у него другие приоритеты. Удивительно, что он ни разу ни словом не обмолвился о своем происхождении… Я была уверена, что он всего лишь однофамилец князей Щербининых. Их род достаточно прославлен в истории, но фамилия сама по себе не такая редкая. Знаешь, как с князьями Гагариными? Имя очень громкое, но мне доводилось встречать множество их однофамильцев и даже представителей крестьянского сословия, носивших фамилию Гагарин. Может быть, кто-нибудь из них еще ухитрится прославить свое имя, но другим способом, далеким от аристократической известности…

— Ну Андрей-то настоящий князь Щербинин, Рюрикович, прямой потомок того мирославльского князя Дмитрия Щербины, который известен своей битвой с половцами на реке Рухне. Помнишь, в летописях подробно рассказывается про Рухонское стояние?

— Помню, помню! Это когда русичи полмесяца стояли на одном берегу реки, а половцы — на другом и никто не решался начать бой? Если князь Дмитрий был похож на своего потомка, вероятно, он со всей дружиной вязал перед схваткой кружевные салфеточки, чтобы потренировать мелкую мускулатуру рук и ловчее владеть мечом…

— Леля, грешно смеяться над нашими предками. Щербинины — род знатный, все помнят и Ерофея Щербинина, казненного Иваном Грозным, и Никиту Щербинина, казненного Алексеем Михайловичем Тишайшим, и Василия Щербинина, казненного Петром Первым, и Онуфрия Щербинина, казненного Анной Иоанновной…

— Марусенька, я знаю нашу историю. В течение нескольких веков ветви родословного древа Щербининых с завидной регулярностью насильственно обрубались. И все же… В трагической саге князей Щербининых были и светлые страницы. Например, после событий на Сенатской площади царь Николай Первый декабриста Щербинина не казнил, а сослал в Нерчинск. А ведь тоже мог бы предать смерти по традиции, ведь все его венценосные предки не обходились без того, чтобы не казнить какого-нибудь Щербинина… И вообще, в девятнадцатом столетии все Щербинины гибли уже пристойно, не на плахе — то под Бородином, то на Кавказе, то под Плевной, не считая пяти-шести знаменитых дуэлей с трагическим финалом… Конечно, баловнями судьбы этот род назвать трудно.

— Зато род Терских, как получил графский титул при Петре, так с тех пор и процветал — и при Анне Иоанновне, и при Елизавете, и при Екатерине, и позже… Ни заговорщиков среди наших не было, ни декабристов, ни дуэлянтов, ни народников… Даже героя, мужественно стоявшего в каре под французскими ядрами, не нашлось!

— Зато среди Терских есть одна вполне симпатичная феминистка, при определенных обстоятельствах способная к чудесам героизма.

— Да, при всем своем процветании Терские полностью выродились, не оставив, кроме меня, других титулованных потомков. Как ты думаешь, если подать прошение на высочайшее имя, чтобы нам разрешили именоваться Щербинины-Терские? Обидно, что наш род бесследно исчезнет… Или пусть Миша добивается, чтобы ему разрешили носить имя и титул, принадлежавшие в девичестве его матери. Когда знаешь все обстоятельства его жизни, желание отказаться от имени отца и принять имя матери не вызывает удивления, правда? Миша вполне достоин носить имя графа Терского. Я думаю, вы с ним поженитесь, и ты тогда станешь графиней Терской…

— Ты что-то несусветное выдумываешь! Миша, если у него возникнет такое желание, вправе добиваться титула, принадлежавшего семье его матери, но при чем тут я? Я прекрасно прожила всю жизнь, не имея отношения к титулованной аристократии и не стремясь в этот круг. К тому же откуда ты взяла, что мы поженимся? Что за дикая идея?

— Леля, прости за бестактность, но только мне не говори, пожалуйста, что брак с Мишей — дикая для тебя идея! Нужно быть слепым, чтобы ничего не понять. А я не слепая! Думаю, вопрос с вашей свадьбой решится очень скоро…

Хитро улыбаясь, Маруся выскользнула из моей комнаты. Я тоже направилась к гостям, и сразу же Ада, раскрасневшаяся от шампанского, отвела меня в угол посекретничать.

— Леля, а кто этот интересный смуглый господин?

Она кивнула на Легонтова.

— Мой знакомый. Тебя что интересует?

— Буквально все. Ты имеешь на своего знакомого какие-то виды?

— Боюсь, что нет. У меня пока не возникало желания иметь на него какие-то виды…

— Тогда, если позволишь, виды на него буду иметь я! Чем он занимается?

— Он — помощник присяжного поверенного. Но у него собственная контора и довольно большая адвокатская практика…

— Юрист! Мой любимый тип мужчин. Леля, это судьба! Как мне нравится этот господин… Марусин жених тоже интересный мужчина, конечно, для тех, кому по вкусу нордические типы с белесыми волосами и бесцветными глазами. А я всегда предпочитала знойных брюнетов. Этот господин Легонтов — просто писаный красавец!

Да уж, кажется, помощник присяжного поверенного попал в оборот. Хорошо зная, с какой энергией Ада обычно добивается поставленной цели, я уже не сомневалась, что скоро Легонтов найдет, с кем разделить одиночество на вилле в Выборгской губернии…

Ада унеслась вальсировать с Александром Матвеевичем, а моим вниманием завладела мадам Здравомыслова.

— Елена Сергеевна, душечка, очаровательный вечер, просто очаровательный! Я должна сказать: с тех пор как я познакомилась с вами, я буквально возродилась к жизни! У меня появилось столько новых друзей, столько интересных занятий, столько захватывающих приключений! А наша Лига? Это же великое и святое дело! Я прямо-таки нашла себя в служении нашей общей идее. Ведь именно в общественных делах отдельная личность обретает свое счастье. Помните, как в той песне — «В борьбе обретешь ты право свое»… Правда, сыновья смеются надо мной, но что делать? Сильный пол никогда не понимал, какую роль играют женские общественные организации. А потом, все дети эгоистичны. Они выросли, у них своя жизнь, свои интересы, но им по-прежнему кажется, что мать годна только на то, чтобы прикрывать их от всех житейских невзгод, как квочка цыплят. А ведь теперь, когда дети стали взрослыми, я могу наконец жить собственными интересами, собственными страстями и увлечениями! Вот в европейских странах женщины, даже женщины, мягко говоря, не первой молодости и не Бог весть какой красоты, чувствуют себя гораздо свободнее и наслаждаются всеми радостями жизни. Даже эта глупая пеструшка миссис Десни имеет в Лондоне кавалера и подумывает о новом замужестве. Да-да! Она показывала мне фотографию своего поклонника. Такой, знаете ли, интересный мужчина, весьма интересный. Мистер… мистер… как же его? Какая-то характерная англосаксонская фамилия… Не то Вопли, не то Влипли…

Я вспомнила фотографию бравого мистера Волпи, которую с гордостью предъявила нам матушка преступных братцев. Что ж, если этот мистер сделает глупость связаться с семейкой Десницыных, фамилия Влипли подойдет ему больше всего…

Мои гости танцевали. Настроение у всех было прекрасное. Может быть, в данном случае это было не совсем уместно, но мне захотелось обратиться к Всевышнему с короткой молитвой: «Господи, благодарю Тебя за то, что Ты помог нам восстановить справедливость!»

Глава 39

Краткий обзор событий, предшествовавших венчанию Маруси и Андрея. — Слава поэта Десницына. — Новое поприще Ады Вишняковой. — Полотно «Голгофа». — Лицо Михаила. — Блестящее событие в приходе Неопалимой Купины. — Сплетни мерзких злопыхателей. — Происшествие с новобрачными. — Три фрака. — Бриллианты и кружева. — Загадочное письмо. — Я скажу тебе «да». — До встречи…

До того, как Маруся и Андрей смогли наконец обвенчаться, произошло еще множество событий.

О торжественном возвращении молодых наследников в родовое гнездо своих предков можно подробно не рассказывать — не только в Москве, но и во всей России не нашлось бы газеты, не уделившей особого внимания этой теме. Фотографии графини Марии Терской и ее двоюродного брата господина Хорватова, ставших жертвами наглых преступников, но сумевших добиться восстановления своих прав, печатали на страницах прессы с такой регулярностью, что Марусю и Михаила стали узнавать на улицах.

Женя Дроздова, бывшая на самом деле Евдокией Тушкиной, и Варсонофий Десницын оказались под судом.

Приговор в отношении Тушкиной оказался не так мягок, как ей хотелось бы, но больше десяти лет каторги она все же не получила. В отношении Варсонофия мнения присяжных разделились — был ли молодой поэт причастен к преступлениям своего брата и его любовницы или не осознавал, во что его втягивали? Поэта все жалели… Вынесенный ему приговор был щадящим — всего два года ссылки.

Варсонофий, написавший в тюрьме поэму «Узник», имевшую большой успех у революционно настроенной интеллигенции, в ссылку уехал уже знаменитостью.

Отрывки из его поэмы безвестные композиторы положили на музыку и превратили в песни, которые частенько исполнялись на похоронах революционеров. Как только допоют знаменитую «Вы жертвою пали…», так затягивают «Сырые тюремные стены…» на слова Десницына. В этом произведении революционный романтизм на редкость удачно сочетался с кладбищенско-замогильными мотивами, характерными для поэзии Варсонофия, что делало вещицу чертовски подходящей для хорового исполнения над разверстой могилой очередного безвременно ушедшего борца.

Думаю, Соня достиг в своем творчестве вершины — наконец его трагическая лирика зазвучала среди любезных его сердцу гробов.

Прибыв к месту ссылки, в маленький городок Пермской губернии, Варсонофий уже вовсю наслаждался всероссийской известностью. Дочь местного предводителя дворянства, девушка либеральных взглядов и с хорошим приданым, прельстившись славой жены знаменитого литератора и борца с самодержавием, согласилась носить фамилию Десницына.

Нас с Марусей Соня по-прежнему считал своими друзьями, изредка писал о своих делах и требовал помощи, если нужно было пойти поругаться в какое-нибудь московское издательство, задержавшее высылку гонорара.

Мне бы очень хотелось, чтобы Варсонофий невыносимо страдал от мук раскаяния, но, хорошо зная Соню, я понимаю, что особо рассчитывать на это не приходится…

О Жене Дроздовой (как же трудно привыкнуть называть ее Дусей!) до нас дошли следующие слухи: прибыв на каторгу, она провела там всего два месяца; передохнув и оглядевшись, авантюристка совершила дерзкий побег и с тех пор находится в розыске.

Конечно, такая предприимчивая барышня не стала бы гнить на каторге, трудно было бы этого ожидать. Теперь она пребывает неизвестно где, и я подумываю, не дать ли в газетах объявление:

«К сведению господ наследников, упомянутых в завещаниях богатых бабушек.

Будьте бдительны! Некая дама, способная на многое, если не на все, алчет ваших богатств!»

Братья Здравомысловы, получив свою долю наследства, завели хороших рысаков, дорогой гардероб и друзей из числа золотой молодежи, а учиться стали из рук вон плохо. Классический пример того, что деньги и трудолюбие суть две вещи, плохо сочетаемые между собой… «Уж сколько раз твердили миру…», но всегда удивляешься, заново открывая эту истину!

Зато мадам Здравомыслова отныне обратилась к бескорыстному служению обществу и является активной деятельницей на ниве женской эмансипации. Частые встречи с Марусей, со мной, а главное, с Адой пробудили у почтенной вдовы интерес к деятельности нашей Лиги, и Варвара Филипповна взвалила на свои плечи тяжкий крест борьбы за женские права.

Этой борьбе мадам Здравомыслова отдается с таким энтузиазмом, что популярность ее среди феминисток быстро поднялась до заоблачных высей, и на следующем общем собрании нашу неофитку скорее всего выдвинут в состав руководства Лиги.

А что касается Ады Вишняковой, она от дел Лиги несколько отошла, так как пробует себя на новом поприще — служит в конторе господина Легонтова. Не знаю, какие интересы привели Аду в контору Александра Матвеевича, подозреваю, что обычный женский интерес к ее хозяину, но постепенно адвокатско-сыскная деятельность захватила Аду целиком.

Господин Легонтов не нахвалится на свою новую помощницу. В каких-то сложных случаях помощь Ады действительно незаменима, ибо никто пока не может себе представить, что молодая привлекательная особа, случайно встреченная на улице, на самом деле — частный сыщик, ведущий за вами слежку по заданию ревнивой супруги или конкурирующей фирмы…

Ада утверждает, что просто нашла себя в этом деле, ибо служба сыщика замечательно интересна… Впрочем, мы все давно были уверены, что для женщин нет преград в освоении новых профессий и приобретении навыков.

Андрей Щербинин завершил свое полотно «Голгофа, или Помяни меня, Господи, когда приидеши во Царствие Твое». Успех был оглушительный, превосходящий все ожидания. Остальных картин, представленных на вернисаже, публика, похоже, вообще не заметила. Народ толпился у щербининской «Голгофы», всячески выражая свой восторг. Художественные критики, даже самые злобные и зубастые, разразились хвалебными рецензиями.

Распятый рядом с Христом разбойник, обративший в предсмертной мольбе к Иисусу свое лицо, изуродованное болезнью и искаженное страданием, вызывал слезы у чувствительных дам, рыдавших перед картиной…

Прежнее лицо Михаила Хорватова, послужившего моделью для распятого разбойника, сохранилось только на этом полотне и на подготовительных этюдах к картине, лучший из которых Андрей подарил Мише на память.

Михаил, решившись на мучительную операцию, обрел новую внешность. Конечно, никто был не в силах вернуть ему потерянный глаз, но что касается черт лица, формы носа и губ и удаления самых уродливых рубцов, оставленных черной оспой, — доктор постарался на совесть.

Оперировали Мишу дважды, после чего он проводил по месяцу в бинтах, страдая от боли, но зато теперь у него было вполне привлекательное лицо, на котором, правда, еще сохранилось несколько шрамов.

Мы с Марусей уговариваем Михаила отказаться от третьей операции, способной убрать эти шрамы — нельзя же позволять до бесконечности резать и перекраивать собственное лицо, а шрамы мужчину не портят, напротив, почти украшают.

С элегантной черной повязкой на мертвом глазу, шелковистой бородкой, закрывающей пол-лица, и мужественными шрамами Михаил стал похожим на романтического благородного пирата, что ему очень шло. Принарядившись в честь Марусиного венчания во фрак с белой манишкой, Миша явно обращал на себя внимание дам.

Для венчания жених и невеста выбрали скромную церковь Неопалимой Купины, в приходе которой жил Андрей Щербинин.

Никогда кривые переулки между Плющихой и Смоленским бульваром не видели такого количества представителей титулованной аристократии, собравшихся в одном месте на пышное торжество. Во всяком случае, с тех пор как в конце восемнадцатого столетия прекратились ежегодные крестные ходы из Успенского собора Кремля к Неопалимой Купине, эта церковь не собирала одновременно столько отпрысков самых знатных и прославленных родов, сколько съехалось на свадьбу князя Щербинина и графини Терской.

С тех пор как Маруся получила огромное наследство, у нее появилось множество друзей и дальних родственников, о которых прежде не было ни слуху ни духу. Особенно когда стало известно, что графиню Терскую высочайшей милостью произвели во фрейлины, что ей уже прислана голубая лента с бриллиантовым вензелем, которая должна быть на ее левом плече в дни пребывания при императорском дворе, и вскоре после свадьбы новоявленная княгиня Щербинина-Терская поедет с мужем в Санкт-Петербург представляться царствующей фамилии. Тут уж восторг московского высшего света достиг своего апогея.

Впрочем, аристократическое общество было на этом венчании сильно разбавлено демократично настроенными феминистками из нашей Лиги женского равноправия, пришедшими пожелать подруге счастья и напомнить, чтобы она не забывала за семейными радостями об идеалах женской эмансипации.

Еще одной живописной группой, державшейся наособицу от аристократического общества, были представители московской богемы из окружения жениха. Титулованные гости снисходительно поглядывали на нищих художников и тихонько объясняли друг другу: «Молодой князенька такой любитель богемной жизни! Но вот женится, так остепенится!»

Старая белая церковь с шатровой колокольней традиционной русской архитектуры была убрана в честь молодых необыкновенно пышно. Новые ковры, множество свечей и дорогих по весеннему времени парниковых цветов украшали храм. Поклониться местной святыне — чудодейственному образу Богородицы «Нечаянная радость» — выстроилась целая процессия.

Венчал молодых настоятель Неопалимой Купины отец Капитон, духовник князя Андрея. Старичок ради торжества нарядился в парадное, сверкающее золотом облачение и сам весь лучился радостью.

Торжественный чин венчания, запах ладана, свечей и цветов, поздравления гостей, шампанское в церковном дворе, мелькание нарядной толпы, улыбающиеся приветливые лица — все смешивалось в одну праздничную карусель. Гости, представляющие разные кланы московского общества, постепенно сливались в одну колоритную толпу, тем более что в Москве у каждого найдутся знакомые или знакомые знакомых в любых социальных слоях, и это часто упрощает общение. Сперва художники принялись активно внедряться в ряды феминисток, потом к ним присоединились аристократы… Вскоре гости разбились на живописные группы — там бедный художник из мелкопоместных дворян пил шампанское с сыном сенатора, за спиной которого стоял длинный ряд предков; тут старый граф осыпал комплиментами фельдшерицу из родовспомогательной клиники, активную сторонницу женской эмансипации; неподалеку молодой портретист бегло набрасывал угольком личико юной княжны…

Я запомнила только счастливые слезы Маруси, необыкновенно хорошенькой в своем подвенечном наряде, доброе лицо священника и мудрый иконописный лик Богородицы, взиравшей на нас с прославленной иконы. И все время где-то рядом был Михаил, и чувствовать в толпе его близость мне было очень приятно.

Очень приятно… до тех пор, пока я не услышала за своей спиной шепот:

— Обратите внимание, мадам Ростовцева так и вьется возле наследников старой графини. Почуяла деньги!

— Да уж, эта бабенка своего не упустит! Мужей у нее было что грязи…

— И заметьте, никто из них на нее не жаловался! Только один за другим поразительно быстро отправлялись в лучший мир… Уверен, что шустрая дамочка уже закогтила очередного разбогатевшего кандидата в покойники!

— Но вроде бы она очень помогла законным наследникам старой графини Терской… В газетах об этом писали…

— Батенька, и вы верите нашим продажным газетным писакам? За деньги они любого выведут ангелом. Я так сразу сказал жене — эта мадам Ростовцева по уши завязла в деле с наследством, наверняка была в сговоре с убийцами, но в нужный момент вывернулась, сыграв на благородстве наивной дурочки Терской-младшей! Еще когда на купеческой попойке цыган заколол миллионера Лиховеева, ее второго мужа, я подозревал, что и тут без ушлой Елены Сергеевны не обошлось. Уж больно богатое наследство на нее свалилось, чтобы считать эту смерть роковой случайностью. Думаю, она хорошо заплатила табору, чтобы какой-нибудь цыганский забулдыга сыграл ревнивца…

Я невольно почувствовала, как мои щеки наливаются краской. Эх, почему правом вызывать на дуэли обидчиков пользуются только мужчины? Я тоже неплохо стреляю, а единственный, увы, способ защиты, доступный мне в данную минуту, — это устроить наглецам скандал…

М-да, устроить скандал и испортить лучшей подруге свадьбу? Нет, не дождутся! Я не базарная торговка, чтобы орать по любому поводу, я себя слишком уважаю, и такая добродетель, как самообладание, мне не чужда. Хорошо, что Миша как раз отошел поздравить жениха и невесту и не слышал слов этих злопыхателей. Я обернулась и смерила господ сплетников взглядом, под которым они поперхнулись. Ничего, господа, вдохните глубже, спазм скоро пройдет, а позже я найду случай свести с вами счеты. Если, конечно, не прощу вас со временем согласно заповедям христианского милосердия.

Вернувшись ко мне, Михаил взял меня под руку и отвел в сторону.

— Леля, мне очень нравится эта церковь. Может быть, мы тоже будем венчаться в ней?

— Мишенька, не надо предвосхищать события! Я еще не решилась на венчание.

— Ну так решайся, пожалуйста, скорее! Я очень этого жду!

— Не знаю, согласится ли священник венчать меня в четвертый раз…

— Ничего, если не согласится — мы похлопочем у церковного начальства. Это разрешимая проблема — ты ведь три раза овдовела, а не развелась, твоей вины в этом нет.

— А ты думаешь, мне легко после трех неудачных замужеств отважиться на четвертый брак?

— О, ты способна и не на такие проявления отваги! Ты самая мужественная женщина на свете и при этом самая женственная — редкое сочетание! Я уже тебе говорил, что тебе просто до сих пор попадались совершенно неподходящие мужчины, не стоящие тебя. Отважься еще на один брак, клянусь, он будет самым лучшим, и ты ни о чем не пожалеешь!

— Леля, Миша! — позвала нас Маруся. — Дорогие мои, куда вы пропали? Идите скорее, сделаем общую фотографию на память!

После всех тостов, поздравлений и свадебных фото к церкви начали подавать экипажи гостей — праздничный обед должен был состояться в особняке Терских на Поварской.

Жених и невеста уселись в автомобиль, украшенный цветами и лентами, причем невеста, естественно (естественно для меня, но не для прочих гостей), села за руль.

В толпе прошел удивленный ропот, но тут же множество голосов стало повторять, что это очаровательно, современно, ничего более модного и придумать было нельзя, что у богатых аристократов свои причуды, а молодая княгиня так мила даже в своей эксцентричности…

Свадебный кортеж без жениха и невесты отправился на Поварскую, а счастливые новобрачные, оставляя тающий бензиновый дымок, помчались на своем авто в сторону Девичьего поля, чтобы, немного прокатившись, развернуться и успеть благодаря чуду техники на Поварскую одновременно с гостями. Не знаю, почему им в голову пришло кататься, видимо, захотелось ненадолго остаться наедине.

Дом на Поварской был превращен в сплошной цветник — цветочными гирляндами и букетами особняк был украшен заранее, причем украшали его друзья жениха, профессиональные художники и декораторы, поэтому придраться в оформлении залов было не к чему. Но дом заполнили и многочисленные букеты и цветочные корзины, присланные знакомыми и друзьями молодоженов, цветы были буквально везде, и по красоте старый особняк, наверное, мог бы посоперничать с райским садом.

Единственное, что меня удивило, — огромное количество кружевных салфеток, покрывавших все возможные плоскости в комнатах.

Слабость молодого князя к плетению кружева была мне известна, но когда же он успел натащить столько образчиков своего рукоделия в дом невесты? Вроде он всегда появлялся налегке, в крайнем случае с букетом, тортом или папкой эскизов. Неужели его папки и коробки с тортами были снабжены двойным дном и салфеточки вносились в особняк Терских контрабандой?

Но в целом даже кружева ручной вязки не портили общего впечатления. Все-таки это был рай — множество роскошных цветов, множество великолепных фруктов и кружева, сплетенные руками праведников…

В нашем Эдеме не хватало только новобрачных. Маруся и Андрей, собиравшиеся прибыть одновременно или почти одновременно с гостями, где-то задержались. Томившиеся ожиданием гости обменивались тонкими, понимающими улыбками…

Все были настроены благодушно, любовались цветами, болтали со знакомыми, кокетничали… Но у меня на душе стало как-то неспокойно — ей-Богу, пора бы уже новобрачным вернуться! Что с ними случилось? Заглохло авто? Они могли бы вернуться на первом же встречном извозчике и послать за машиной слуг… А вдруг они попали в аварию? Я до сих пор помню историю с тормозами… Боже мой! Женя-Дуся ведь сбежала с каторги! Вдруг чертова девка снова взялась за свое и мстит бывшей хозяйке? Во время венчания машина стояла в переулке за церковью, и любой мог ее повредить…

Не хочется думать, что случилось несчастье, но ведь Андрей и Маруся давно должны были добраться до Поварской, они ведь знают, что целая орда гостей ждет не дождется их появления и продолжения свадебных торжеств. Так где же молодожены? Что с ними?

Я поделилась своими волнениями с Михаилом. Он попытался успокоить меня, но и сам заметно занервничал. Думаю, еще немного, и мы с Мишей отправились бы разыскивать пропавших новобрачных. Но тут появился растерянный молодой лакей, тот самый неотесанный парень, который встретил нас с Марусей в доме Терских после возвращения из Слепухина, и шепотом пригласил Михаила и меня на крыльцо «по самому важному, касающемуся свадьбы делу».

У крыльца стоял Андрей Щербинин, растрепанный, в грязном и рваном венчальном фраке.

— Боже милостивый! — закричала я, сразу предположив самое страшное. — Что с Марией? Она жива?

— Успокойтесь, милая Леля, Машенька жива. Но… Видите ли, мы в таком виде, что не знаем, как теперь быть, как появиться на собственной свадьбе… Дорогой на нас напали бандиты. Пришлось отбиваться. У Маши разорвана фата. Она плачет там, за углом, в паре кварталов отсюда.

Мы все ринулись бегом в указанном Андреем направлении и свернули в Большой Ржевский переулок. Должна сказать, что мне сразу удалось взять хороший темп и не отстать от мужчин, я имею в виду, от Андрея и Миши, ленивый лакей плелся кое-как в хвосте нашего забега. Заметно было, что бежать ему никуда не хотелось, но остаться на месте было неловко, раз уж господа куда-то сорвались.

Маруся горько плакала, сидя в авто посреди Большого Ржевского переулка. Лакированные бока автомобиля покрывал слой пыли и грязи. Оборванные цветочные гирлянды, украшавшие авто, являли собой жалкое зрелище. Пышная прическа новобрачной была сбита набок, а роскошная фата с флердоранжем, грязная и порванная в нескольких местах, еле держалась…

Мужчины заговорили одновременно, причем их речи, полные высокого драматического накала, сводились к тому, что положение удручающе безвыходное, свадьба безнадежно испорчена, и самое лучшее, что можно сделать, — извиниться перед гостями и предоставить им возможность несолоно хлебавши разбрестись по домам…

— Господа, а вы не хотели бы немного подумать, прежде чем распускать свадебных гостей по домам и лишать Марию праздника, который скорее всего будет единственным в ее жизни? (Из сострадания к избитому новобрачному я умолчала, что свадьба может быть и не единственной, в любом случае такие события не всегда повторяются регулярно.) Подумайте, господа, подумайте! Подобная гимнастика ума бывает весьма полезна. Итак, Андрей, какие травмы вы получили?

— Кажется, особо серьезных травм нет. Только шишка на затылке. Ну и сильные ушибы кое-где, они незаметны под одеждой. Вот одежда — это да…

— Одежда — это как раз пустяк. Вас не тошнит, голова не кружится? Отвечайте честно! Нет? Значит, побои не столь значительны, будем считать вашу шишку и прочее косметическими дефектами. Снимайте фрак! Снимайте, не стесняйтесь, здесь все свои! Миша, и ты свой снимай! Андрей, надевайте Мишин фрак, у вас похожие фигуры, я запомнила это с тех пор, как наряжала вас в театральные костюмы Некручины-Ростовского. Прекрасно, сидит так, словно на вас и шили. Одалживать лучшему другу фрак на свадьбу — старая добрая традиция. Насколько я помню, Пушкин женился во фраке Павла Нащокина…

— Как сейчас помню, Пушкин женился во фраке Нащокина! — передразнила меня Маруся, наконец улыбнувшись сквозь слезы. — Можно подумать, ты лично присутствовала на венчании Александра Сергеевича.

— Я, Марусенька, люблю читать мемуары — много интересного и поучительного можно узнать. Так, теперь ты пойди сюда, любезный, — я поманила топтавшегося невдалеке лакея. По случаю свадебных торжеств вся мужская прислуга в доме Терских была наряжена в приличные фраки, взятые напрокат. — Снимай-ка фрак и ты, голубчик, и отдай его хозяину.

— Ты хочешь, чтобы я надел фрак лакея? — шепотом спросил Миша.

— В данных трагических обстоятельствах это неуместная чистоплюйская реакция. В конце концов, жених не ты, и никто не будет особо разглядывать качество ткани на твоих рукавах. Да это и не надолго. Степан, — я вспомнила, что молодого лакея называли в доме Степкой. — Ты сейчас бегом побежишь в салон, в котором выдают фраки напрокат, и выберешь там самый лучший. Возьми немного посвободнее, чем на себя, твой фрак хозяину слегка тесноват. Вернешься в особняк и снова потихоньку поменяешься одеждой с господином Хорватовым. Господа, дайте Степану денег на аренду фрака, а то я выскочила без портмоне. И на извозчика, для скорости…

Степан, зажав в кулаке деньги, мгновенно скрылся с наших глаз.

— Так, — я удовлетворенно оглядела переодетых мужчин. — Должна сказать, господа, вы выглядите просто прекрасно. Отправляйтесь к гостям, успокойте их, развлеките, а если будут спрашивать о новобрачной — говорите: будет с минуты на минуту, меняет уборы, чтобы сделать сюрприз присутствующим. Миша, сразу по приходе найди мою горничную Шуру, она помогает вашей прислуге, и передай, чтобы птицей летела на Арбат. Мы с Марией ее там будем ждать. Андрюша, а вам позвольте дать еще один совет — покрутитесь с гостями минут пятнадцать, уделите всем внимание и потихоньку спрячьтесь в задней комнате — вам нужно полежать с холодным компрессом на шишке, простите за вульгарную прозу. Такими вещами шутить не стоит. Все свадебные торжества еще впереди, вы, как жених, должны быть в форме.

Я отцепила обрывки фаты от Марусиных волос, кое-как подколола ее рассыпающуюся прическу, и автомобиль понес нас с подругой на Арбат.

Дома я прежде всего попросила кухарку приготовить для Марии Антоновны крепкого чаю, а из старой заварки сделать бедной новобрачной примочки на веки, чтобы скрыть следы слез. По опыту знаю, что небольшие компрессики из спитого чая бывают весьма эффективным средством для приведения женских глаз в порядок после горького плача.

Маруся тем временем кратко рассказала мне о своем неприятном приключении. Отъехав от церкви, они с Андреем решили совершить небольшую автомобильную прогулку. Разумнее было бы развернуться на Девичьем поле и догнать свадебную процессию, тащившуюся в разнокалиберных экипажах на Поварскую, но Маруся увлеклась скоростью и сама не заметила, как авто долетело до Лужников. А ведь всем известно, что это за места! Лужнецкая шпана частенько пошаливает, особенно если в их вотчину забредают чужие…

Автомобиль с парочкой интеллигентных новобрачных показался местным ухарям легкой добычей. Трое парней попытались остановить его, причем один, вскочив на подножку, стал хвататься за рулевое колесо и чуть не спровоцировал аварию. Возмутившегося Андрея вытащили из машины и стали избивать, впрочем, вяло, без энтузиазма, так — «для науки».

Маруся с разводным ключом в руке кинулась на помощь возлюбленному. Одного из нападавших ей удалось оглушить, остальные отшвырнули тоненькую девушку как тростинку. И тут Маруся вспомнила, что в машине спрятан револьвер, тот самый, который я предоставила в ее распоряжение в период нашей битвы за наследство.

(В другой раз я как следует отругала бы ее за небрежное отношение к стрелковому оружию, — разве можно бросать такую опасную вещь неизвестно где, в месте, доступном для случайных людей, — от этого-то и бывают все несчастья! Но в этот раз револьвер покойного господина Малашевича как раз оказался в нужный момент в нужном месте, и тут уж сказать нечего…)

Маруся вытащила оружие, закричала бандитам, что будет стрелять, и дала первый предупредительный выстрел в воздух. Нападавшие обернулись к Марусе с такими лицами, словно увидели перед собой восставшего из могилы вурдалака, и кинулись бежать, бросив у машины своего оглушенного разводным ключом приятеля.

При желании Маруся могла бы превратить его в мишень, но врожденный гуманизм помешал ей это сделать. Благородный человек не добивает лежачего, а ждать, когда тот встанет на ноги, было некогда…

Рассказав обо всем, Маруся явно почувствовала себя лучше. Говорят, в Америке состоятельные люди посещают психоаналитиков, которым рассказывают о своих несчастьях за очень большие деньги. У нас в такие моменты принято использовать подвернувшегося под руку друга, причем совершенно бесплатно.

Подоспевшая Шура занялась Марусиной прической (тут моя горничная даст сто очков вперед любому парикмахеру Жану «из Парижу»). Я же отправилась в спальню, открыла свой сейф и извлекла из него бриллиантовую диадему. Пусть камушки послужат для доброго дела, раз уж провидение и господин Легонтов ухитрились чудесным образом вернуть мне эту вещицу.

Но наряд новобрачной хорошо бы еще дополнить новой фатой. Жаль, я не дала задания князю Андрею связать что-нибудь кружевное к возвращению невесты на Поварскую, думаю, он бы успел…

Что-нибудь кружевное… Хм, что-нибудь кружевное… Кружевное? Мой взгляд, пометавшись по комнате, остановился на скатерти, покрывавшей столик у окна. Есть! Маруся получит дивную фату!

Эту скатерть я когда-то получила в подарок от своей покойной бабушки, у которой некогда была прекрасная кружевница, умевшая при помощи коклюшек плести настоящие чудеса. Мало того что кружева, изготовленные этой мастерицей, были редкостно красивы, они еще и служили много-много лет, не теряя вида. Моей скатерке было лет шестьдесят, но если бы не старинный сложный узор, казалось, ее только вчера сняли с коклюшек.

Я осторожно сдернула кружево со стола и встряхнула. Совсем недавно, перед Пасхой, в доме застелили чистые скатерти, не успевшие еще пропылиться… Что же, если с одной стороны скатерку присборить и подколоть под диадему к Марусиным волосам, будет совсем недурно…

Я прикинула импровизированную фату к прическе многострадальной новобрачной. Результат превзошел самые смелые ожидания. Старинное благородное кружево так оттеняло свежую красоту моей подруги, что оставалось только ахнуть. Да и бриллиантовый убор превратился прямо-таки в царский венец… Маруся счастливо улыбалась из зеркала — полагаю, теперь ей не стыдно будет вернуться к гостям!

Когда мы уже выходили из квартиры, чтобы вместе отправиться на Поварскую, я обратила внимание на конверт, лежавший на столике в передней. Видимо, прислуга оставила там недавно принесенное письмо.

Конверт, надписанный незнакомым почерком, был адресован мне. Читать было некогда, но я прихватила письмо с собой. По прибытии на Поварскую улучу минутку, вскрою письмо и прочту. Не умирать же от любопытства до окончания свадебных торжеств!

Дорогой я успела накоротке подумать о Мишином предложении. А что, если рискнуть и принять его? Мы все столько пережили вместе, что невольно сроднились, и Михаил теперь совсем не чужой для меня человек. Может быть, брак, построенный на дружеских чувствах, окажется долговечнее, чем в семьях, опирающихся лишь на романтическую влюбленность?

Да и только ли на дружеских чувствах будет основан этот брак? Зачем себя обманывать? Если уж женщина хоть раз искренне пожалела мужчину, значит, любовь потихоньку наполняет ее сердце. А мне так часто доводилось жалеть бедного Мишу по самым разным поводам…

Из нас получится неплохая пара — ведь французы недаром утверждают, что женщина интересна своим прошлым, а мужчина своим будущим…

Явление Маруси в бриллиантах и кружевах ручкой работы произвело ошеломляющее впечатление. Заждавшиеся гости восторженно ахнули и легко простили новобрачной долгое отсутствие — всем стало ясно, что молодая княгиня поменяла свадебный убор на иной, более роскошный, потребовавший и новой прически, и некоторых перемен в подвенечном наряде, и поэтому немножко задержалась. Гости объясняли друг другу, что бриллиантовый венец на голове новобрачной стоит целое состояние, пол-Москвы за него можно купить, так нельзя же было в таких драгоценностях кататься на автомобиле по Девичьему полю. Очень практично со стороны молодой явиться на венчание в простой фате с флердоранжем, а уже в собственном особняке, в безопасности, поменять флердоранж на бриллианты и роскошные старинные кружева. Фата, дополнявшая диадему, — сама по себе произведение искусства, и можно представить, в какую сумму обошлась эта вещь…

Примерно такими же репликами обменивалась и я с энергичной газетной дамой, ведущей раздел светской хроники. Журналистка, в протяжение нашей беседы бегло записывавшая в блокнот сведения для статьи, была мне хорошо знакома по Лиге равноправия женщин. Я была уверена, что материал о Марусиной свадьбе будет подан в газетах как нужно. Если бы эта дама не подписывала свои корреспонденции псевдонимом «месье Анатоль», что является беспринципной уступкой мужскому шовинизму, я не могла бы предъявить ей никаких претензий.

После разговора с «месье Анатолем» меня перехватил Миша.

— Леля, после всех сегодняшних событий я как никогда уверен, что ты — именно та женщина, которую я мечтал встретить всю свою жизнь. Рядом с тобой так легко и надежно! И это большая удача. Ведь должен же хоть кто-то в этом мире сохранять ясную голову и в любой ситуации знать, что нужно делать.

— Мишенька, ты отводишь мне какую-то скучную роль. Я не хочу брать на себя обязательство всегда сохранять ясную голову.

— Хорошо, я не возражаю против того, чтобы ты ее потеряла, конечно, чуть-чуть, самую малость… Полное отсутствие головы будет тебе не к лицу. Так что ты мне ответишь?

— Воспитанной даме было бы приличнее долго отвечать тебе «нет», потом, весьма не скоро, перейти к уклончивому ответу, и только после изматывающих многомесячных баталий тебе удалось бы с боем вырвать слово «да». Но ты знаешь, что я — враг условностей и всю жизнь пытаюсь сбросить их ярмо. Я скажу тебе «да» сразу и без всяких боевых действий. Только пообещай, что никогда не будешь покушаться на мою независимость. Иначе мне придется гордо уйти и даже громко хлопнуть на прощанье дверью, а я этого совсем не хочу!

Тут, собственно, можно было бы и завершить мои записки. Матерые беллетристы любят заканчивать повествование либо свадьбой, либо, на худой конец, предложением руки и сердца. Мне удалось совместить оба эти приема, что порадовало бы дамские сердца и породило бы мажорный аккорд в финале… Но ведь еще нужно прочесть письмо, в суматохе прихваченное мной в Марусин дом с Арбата. Я разорвала конверт.

Елена Сергеевна!

Может быть, вам уже известно, что мне легко удалось избежать длительного пребывания на каторге, куда ваша дружная компания так мечтала меня определить. Я вернулась в Москву и издали с интересом наблюдаю за вами.

Вы весьма преуспели в устройстве дел внучков-наследничков старухи Терской, и, как я полагаю, не без определенных выгод для себя. Старая перечница графиня может возрадоваться на небесах, в существование которых я, впрочем, не очень-то верю. Чертовски обидно, что такие деньжищи прошли мимомоих рук и достались этому дурачью.

Но я обещаю пораскинуть мозгами и наверстать упущенное. Так что, назначая вам встречу в 1918 году, я погорячилась. Мы встретимся раньше. Я, как вам известно, человек азартный и, вполне вероятно, еще смогу взять реванш. Тем более мне есть за что отомстить, не так ли?

До скорой и радостной встречи!

Вечно ваша Евдокия, или, если вам угодно,

Евгения.

Ну что ж, до встречи так до встречи. Я, в отличие от Евгении-Евдокии, верю во многие непреложные истины. Например, в то, о чем сказано в Книге Екклезиаста: «Хотя грешник сто раз делает зло и коснеет в нем, но я знаю, что благо будет боящимся Бога…»

Content

Елена Ярошенко
Карающий ангел

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39