Рышард Капущинский

Путешествия с Геродотом

Возвращение Геродота

Предисловие

Ежи Аксер

<…>Меня пригласили высказаться на эту тему наверняка потому, что по образованию я классический филолог и, видимо, полагая, что у меня самые тесные связи с Геродотом. Ничего нет более далекого от действительности. Геродот всегда был мне в высшей степени безразличен и оставался бы таким, если бы не Рышард Капущинский…

Чтение «Путешествий с Геродотом», в которых Капущинский создает своеобразный коллаж из собственных путешествий по свету и из Геродотовых паломничеств, из собственного неутомимого слушания и из его подслушивания мира, позволило мне увидеть другого Геродота.

Большой, любознательный ребенок, познающий мир, ведомый необоримым желанием пересечь каждую границу. Он постоянно задает новые и новые вопросы и не перестает удивляться, не теряет этого дара, который есть только у детей и у художников. Он не судит, дабы не быть судимым, хотя истории, которые он слышит, бывают страшными, а миры, которые он видит, истекают кровью и пульсируют страданиями. Он не судит также потому, что верит в способность читателя составить собственное мнение. Когда я читаю Капущинского, то думаю о них обоих одновременно: об авторе и о его проводнике, и перестаю предъявлять Геродоту претензии, что вместо детальной критики источников и диагноза современной политической игры он создал чудесную волшебную сказку. Сегодняшние историки находят в ней прекрасный материал для антропологической и этнографической интерпретации, реконструкции ушедших в прошлое сообществ, размышления над человеческим родом. Идея… зафиксировать то, что давно умершие говорили о себе и о других, о своей вере и надеждах, о своих страхах и о своей судьбе, получает в наше время новые бесценные стимулы<…>

В силу профессиональных интересов я знал, что вот уже более десяти лет с чтением Геродота дело обстоит по-другому, чем во времена моей молодости, что сейчас научные интересы формируются так, что Геродот уже второй раз в новое время переживает ренессанс. Чтением актуальным и интересным его впервые сделали прибытие Колумба к берегам Нового Света и эпоха великих географических открытий, погнавшая европейцев из старого света и заставившая их вступить в жесткую конфронтацию с другими культурами.

На стыке II и III тысячелетий от Рождества Христова Геродот возвращается снова. Мультикультурность глобального мира, интерес к множеству доступных для персонального выбора вариантов самоопределения лишает каждого из нас безопасного убежища, гонит из Галикарнаса или из Пинска и велит присматриваться к окружающим, с беспокойством и надеждой искать ответы на главные вопросы.

Наверняка эта книга имеет шанс стать польским аналогом «Английского пациента» Майкла Ондатже… Но англичане всегда, по крайней мере со времен Гамлета, носили с собой или возили какое-нибудь классическое чтиво. Например, Черчилль во время экспедиции против махдистов изучал Ксенофонта. А наш юноша, покинувший свою малую родину, из которой по сети малых и великих рек можно добраться до четырех океанов, впервые пересекая границу Пэнээрландии по пути в Индию, о которой еще ничего не знал, взял с собой в дорогу толстый желтый том, на котором золотыми буквами было написано: Геродот. История. И таким образом внес в польскую писательскую традицию новый тон и расширил наше понимание «границы».

Эту книгу можно рекомендовать еще и по другой причине. Я разделяю опасения автора, что нам грозит временной провинциализм. Ту самую формулу, которую, цитируя Т. С. Эллиота, приводит Капущинский, я с молодости повторяю как заклятие себе и своим ученикам: помните, что мир принадлежит не только живым, он принадлежит главным образом мертвым. Чтение «Путешествий с Геродотом» хорошо лечит от временного провинциализма. Я всегда знал, что наш автор — мастер описания мира таким, каков он есть, но не знал, что он способен так умело плыть по реке времени вверх по течению, к ее истокам.

Рассказчик «Путешествий с Геродотом» сумел закончить повествование в самом подходящем месте в самый подходящий момент. Мы расстаемся с ним в Галикарнасе, родном городе Геродота, когда автор рассказывает, что видит под волнами залива: «…есть там затонувшие острова, на тех островах — затонувшие города и деревушки, порты и пристани, храмы и святилища, алтари и статуи. Есть затонувшие корабли и множество рыбацких лодок. Купеческие парусники и поджидающие их пиратские суда. На дне лежат финикийские галеры, а под Саламином — великий персидский флот — гордость Ксеркса. Бесчисленные табуны коней, стада коз и отары овец. Леса и пахотные поля. Виноградники и оливковые рощи. Мир, который знал Геродот».

Каждый, в ком сохранилась детская способность удивляться и восхищаться, не может не получить удовольствия от такого соединения репортажа и мечты о Затонувшем Городе. Каждый грек классической эпохи похвалил бы такую поэтику и такую умеренность в декларировании авторских позиций.

Ежи Аксер

Вижу, что случилось со мной то же, что происходит со слежавшимися от длительного неупотребления свитками: надо разворачивать память, время от времени перетрясая все то, что там есть.

Сенека

Всякое воспоминание о дне вчерашнем есть день сегодняшний.

Новалис

Все мы друг для друга пилигримы, разными путями стремящиеся на всеобщую встречу.

Антуан де Сент-Экзюпери

Пересечь границу

Прежде чем Геродот отправится в свое очередное путешествие, пробираясь скалистыми тропками, плывя на корабле по морю, скача на коне по бездорожью Азии, прежде чем доберется до недоверчивых скифов, откроет чудеса Вавилона и исследует тайны Нила, прежде чем узнает сотню других мест и увидит тысячу уму непостижимых вещей, он на мгновение появится в лекциях о древней Греции, которые профессор Бежунская-Маловист читала два раза в неделю в Варшавском университете для первокурсников исторического факультета.

Появится и тут же исчезнет.

Исчезнет моментально и так основательно, что теперь, когда через многие годы я пересматриваю конспекты тех лекций, не могу отыскать в них его имени. Есть Эсхил и Перикл, Сафо и Сократ, Гераклит и Платон, Геродота же — нет. А ведь мы конспектировали подробно, конспекты были нашим единственным источником знаний: всего пять лет, как закончилась война, город лежал в руинах, библиотеки пожрал огонь, и учебников у нас не было, книг не хватало.

У профессора спокойный, тихий, ровный голос. Ее темные внимательные глаза смотрят на нас через толстые стекла очков с явным любопытством. Она сидит за высокой кафедрой, а перед ней — сотни молодых людей, большая часть которых не имеет понятия, что Солон — великий человек, не знает, почему впала в отчаяние Антигона, не может объяснить, каким образом у Саламина Фемистокл заманил персов в ловушку.

Честно говоря, мы не очень-то знали, где расположена Греция, и что у страны с этим названием такое сказочное прошлое, такая исключительная история, что ее преподают в университете. Мы были детьми войны; в военные годы гимназии закрылись, в крупных городах порой организовывали подпольные курсы, но большинство в нашей аудитории составляли юноши и девушки из далеких деревень и маленьких городков, недоучившиеся в свое время, недочитавшие. Шел 1951 год, и в институты принимали без экзаменов, потому что главным критерием для приемных комиссий считалось происхождение: дети рабочих и крестьян имели самые высокие шансы на зачисление.

Скамьи были длинные, на несколько человек. И хоть сидели мы впритирку, мест все равно не хватало. Моим соседом слева был Z. — сумрачный молчун из деревни под Радомском, в которой, как он рассказывал, крестьяне держали в домах вместо лекарства кусок сухой колбасы и давали его пососать младенцу, когда тот заболеет. «Думаешь, помогает?» — спросил я недоверчиво. «Наверняка», — убежденно ответил он и снова погрузился в молчание. Справа от меня сидел худой, с узким носатым лицом W. Когда менялась погода, он постанывал, потому что, как он мне однажды объяснил, у него саднило колено от пули, полученной в лесной перестрелке. Но кто с кем перестреливался, кто его подстрелил, так и не рассказал. Учились среди нас и несколько человек из более благополучных семей. Эти одевались чисто, одежда добротная, а у девчат — туфельки на высоком каблуке. Но то были редкие исключения и сразу бросались в глаза. Преобладала же бедная сермяжная провинция: помятые шинели демобилизованных, штопаные свитера, ситцевые платьица.

* * *

Пани профессор показывала нам фотографии античных скульптур и изображенные на коричневых вазах фигуры греков — их прекрасные, скульптурные тела, благородные, гармоничные лица со спокойными чертами. Они были словно из какого-то неизвестного, какого-то мистического мира. Мира, сотканного из солнца и серебра, теплого и светлого, населенного стройными героями и танцующими нимфами. Зачем нам все это нужно, мы тогда не понимали. Разглядывая снимки, Z. мрачно молчал, a W. потирал разболевшееся колено. Другие смотрели внимательно, но отрешенно, не в силах представить той далекой, какой-то нереальной действительности. Через много-много лет появятся люди, которые возвестят о столкновении цивилизаций. У нас же это столкновение происходило уже давно и регулярно, по два раза в неделю, в той самой аудитории, где я узнал, что жил когда-то грек по имени Геродот.

Я пока еще ничего не знал о его жизни и о том, что он оставил нам знаменитую книгу под названием «История». Впрочем, мы все равно не смогли бы тогда прочитать ее, потому что в тот момент польский перевод книги находился в шкафу, под замком. В середине сороковых годов XX века профессор Северин Хаммер перевел «Историю» и отнес рукопись в издательство «Чительник». Как складывалась судьба рукописи в издательстве, сказать трудно, нет документов, но в типографию, в набор она поступила только осенью 1951 года. Если бы дальше все шло своим путем, как обычно, то книга появилась бы в 1952 году и попала бы в наши студенческие руки, пока мы еще изучали историю древнего мира. Но этого не произошло, потому что печать внезапно приостановили. Сегодня уже невозможно выяснить, кто принял такое решение. Цензор? Допустим, он, но наверняка неизвестно. Книгу все же издали в конце 1954 года, а в книжных магазинах она появилась только в 1955-м.

Можно строить предположения, в чем причина столь длительного перерыва между отсылкой машинописного экземпляра в типографию и появлением «Истории» в книжных магазинах. Но перерыв этот начался незадолго до смерти Сталина и закончился вскоре после нее. Рукопись оказалась в типографии, когда западные радиостанции заговорили о том, что Сталин серьезно болен. Подробностей никто не знал, однако все опасались новой волны террора и предпочитали вести себя тихо, не возникать, не давать повода, переждать. Атмосфера была напряженной. Цензоры удвоили бдительность.

Но при чем здесь Геродот? Его книга написана две с половиной тысячи лет назад! И тем не менее — это так. Так, потому что в то время в нашем мышлении, восприятии увиденного и прочитанного господствовала навязчивая идея намека, мания подтекста. Каждое слово с чем-то ассоциировалось, каждое имело двойной смысл, второе дно, потаенное значение, в каждом было что-то закодированное и хитроумно скрытое. Ничто не соответствовало действительности, не было дословным и однозначным, ибо из каждого предмета, жеста и слова высовывался некий знак-намек, проглядывал заговорщически подмигивающий глаз. Человек пишущий испытывал трудности в продвижении к человеку читающему не только потому, что по пути цензура могла конфисковать текст, но и потому, что, когда текст наконец доходил до адресата, тот вычитывал нечто совершенно иное, чем то, что значилось черным по белому, читал и постоянно задавал себе вопрос: а что автор хотел этим сказать, на что он намекает?

И вот представьте, что такой одержимый, измученный обступающими со всех сторон намеками берет в руки Геродота. Сколько же он находит там аллюзий! «История» состоит из девяти книг, и в каждой для тогдашнего читателя намек на намеке. Открывает он, к примеру, совершенно случайно книгу V. Открывает, читает и узнает, что в Коринфе после тридцати лет кровавого правления умер тиран по имени Кипсел, а его место занял Периандр, как потом оказалось, гораздо более кровожадный, чем его отец. Так вот этот Периандр, будучи лишь начинающим диктатором и желая узнать, каков лучший способ удержать власть, отправил к диктатору Милета старому Фрасибулу посланника с вопросом, что надо сделать, чтобы удержать людей в рабском страхе и послушании.

Фрасибул, — пишет Геродот, — отправился с прибывшим от Периандра послом за город и привел его на ниву. Проходя вместе с ним по полю, Фрасибул снова и снова переспрашивал о причине прибытия его из Коринфа. При этом тиран, видя возвышающиеся над другими колосья, все время обрывал их. Обрывая же колосья, он выбрасывал их, пока не уничтожил таким образом самую красивую и густую часть нивы. Доведя посланца до конца поля и не дав никакого ответа, тиран отпустил его. По возвращении же посланника в Коринф Периандр поинтересовался, в чем состоял ответ Фрасибула. А посланник объявил, что не получил никакого ответа, и очень удивлялся, как это Периандр мог послать его к такому безумному человеку, который опустошает собственную землю. Затем он рассказал, что видел у Фрасибула. Но Периандр понял поступок Фрасибула как совет умертвить всех выдающихся граждан и стал с этого момента проявлять к своим соплеменникам величайшую жестокость. Всех уцелевших от казней и преследований Кипсела теперь прикончил Периандр.

А мрачный, маниакально подозрительный Камбис? Сколько же эта фигура вызывает ассоциаций, аналогий, параллелей! Камбис был царем большой тогдашней империи — Персии. Он правил в 529–522 годах до Р.Х.

Для меня совершенно понятно, что был он в высокой степени безумцем… Сперва повелел умертвить своего брата Смердиса… Таков был, как говорят, первый поступок, открывший ряд убийств. Во-вторых, во время поездки в Египет он умертвил сопровождавшую сестру, с которой он сожительствовал, хотя она доводилась ему родной сестрой и по отцу и по матери… Он велел двенадцать самых знатных персов закопать живьем в ямы, несмотря на то что им не было предъявлено никаких существенных обвинений… Он предавался многочисленным подобным безумствам во время своего пребывания в Мемфисе, где он вскрывал захоронения, чтобы посмотреть на останки…

Камбис предпринял поход вглубь Африки без подготовки, внезапно, обуянный бешенством и гневом. Как-то раз он вознегодовал и предпринял поход против эфиопов, но не издал заранее приказа относительно запасов и не задумался о том, что желает отправиться на конец света, а как безумец и лишенный чувств человек отправился на войну… но прежде чем армия прошла пятую часть пути, иссякли все имевшиеся запасы продовольствия, а с нехваткой корма стало не хватать тягловых животных, потому что съели и их. Если бы Камбис, заметив это, изменил свои намерения и приказал возвращаться, то этим решением исправил бы первоначальную ошибку; но он, ни на что не обращая внимания, упорно шел вперед. До тех пор, пока солдаты могли еще что-то из земли выкопать, они жили, питаясь травой, но потом дошли до песчаной пустыни. Там некоторые из них начали делать страшные вещи: жребием выбирали десятого и съедали его. Когда Камбис узнал об этом, то в страхе, как бы они не сожрали друг друга, отменил поход на эфиопов и вернулся.

Как я говорил, «История» Геродота появилась в книжных магазинах в 1955 году. Со смерти Сталина прошло два года. Атмосфера стала легче, люди дышали свободней. Как раз появилась повесть Эренбурга, давшая название новой начинающейся эпохе — «Оттепель». Литература тогда заменяла все. В ней люди черпали жизненные силы, искали директивы, находили откровения.

Я окончил университет и начал работать в газете. Называлась она «Штандар млодых»[1]. Я был начинающим репортером, ездил по присланным в редакцию письмам. Писавшие жаловались на несправедливости и бедность, на то, что государство забрало у них последнюю корову или что в их деревушке до сих пор нет электричества. Цензура ослабла, и можно было написать, например, что в деревне Ходув есть магазин, но всегда пустой, ничего там не купишь. Прогресс состоял в том, что при Сталине нельзя было написать, что какой-то магазин пустой, во всех должно было быть много товаров. Я мотался от деревушки к деревушке, от городишка к городишку на крестьянской телеге или на дребезжащем автобусе; легковые автомобили тогда были редкостью, да что там автомобили — велосипеды, и с теми было трудно.

Мой путь иногда, впрочем, довольно редко, лежал через приграничные деревушки. Потому что по мере приближения к границе земли пустели, и народ встречался все реже. Пустота усугубляла таинственность таких мест. И вот что еще меня поражало: в приграничной полосе царила тишина. Эта таинственность и эта тишина привлекали меня, интриговали. Так и подмывало глянуть, а что там дальше, по другую сторону. Я все думал, что же ощущает человек, когда пересекает границу. Что чувствует? О чем думает? Это, должно быть, момент эмоционального всплеска, возбуждения, напряжения. А с той стороны — так же? Наверняка по-другому. Но что означает это «по-другому»? Как это другое выглядит? На что похоже? А может, оно не похоже ни на что из известного мне и тем самым непостижимо, невообразимо? Но, в сущности, самое большое мое желание, не дававшее мне покоя, мучившее меня и изводившее, было весьма скромным: меня интересовал лишь сам момент, сам акт пересечения границы. Перейти и тут же вернуться — этого мне, думал я, вполне хватило бы, утолило бы мой необъяснимый, острый психологический голод.

Но как это сделать? Из моих школьных и университетских товарищей никто никогда не был за границей. Если у кого-то и были за границей знакомые, то он предпочитал этого не афишировать. Я досадовал на самого себя из-за этой ни на секунду не отпускавшей меня искусительной причуды.

Как-то раз я встретил в коридоре своего главного редактора, статную, видную блондинку с буйными, зачесанными набок волосами. Ее звали Ирена Тарловская. Что-то сказав мне о моих последних текстах, она как бы невзначай спросила о ближайших планах. Я перечислил названия деревень, куда мне предстояло поехать, и дела, которые меня там ждали, а потом набрался смелости и сказал: «Но вообще-то, мне хотелось бы съездить за границу». «За границу? — удивленно и слегка испуганно переспросила она, потому что в те времена ездить за границу было делом необычным. — Куда? Зачем?» — спросила она. «Ну, например, в Чехословакию», — ответил я. Мне совсем было необязательно в Париж или Лондон, нет, такого я не пытался даже вообразить, они меня даже не привлекали, мне хотелось всего лишь где-нибудь пересечь границу, все равно какую, потому что для меня не были важны ни цель, ни линия, ни черта, а важен сам чуть ли не мистический и трансцендентальный акт пересечения границы.

С той встречи в коридоре прошел год. В нашей репортерской комнате зазвонил телефон. Шефиня вызывала меня к себе. «Мы посылаем тебя, — сказала она, когда я встал перед редакторским столом. — Поедешь в Индию».

Первой моей реакцией было потрясение. И сразу — паника: я ничего не знаю об Индии. Лихорадочно ищу какие-нибудь ассоциации, образы, названия. Ничего не нашел: об Индии я не знал ничего. (Идея послать корреспондента в Индию родилась, когда несколькими месяцами ранее Польшу посетил первый лидер страны, не входящей в советский блок, и был им премьер-министр Индии Джавахарлал Неру. Устанавливались первые контакты. Мои репортажи должны были приблизить эту далекую страну.)

Под конец беседы, из которой я узнал, что еду, Тарловская открыла шкаф, взяла книгу и, подавая ее мне, сказала: «От меня, в дорогу». Это была толстая книга в твердом желтом, полотняном переплете. На обложке читаю тисненное золотом имя автора и название произведения: Геродот. ИСТОРИЯ

* * *

Старый двухмоторник, заслуженный ветеран фронтовых вылетов «DC-З», с крыльями в копоти выхлопных газов, с заплатками на корпусе летел почти пустой, с несколькими пассажирами, и летел в Рим. Возбужденный, сидел я у иллюминатора, не отрываясь от картины за бортом самолета, потому что я, никогда до тех пор не бывавший даже в горах, не говоря уже о парении в облаках, впервые смотрел на мир сверху, с высоты птичьего полета. Под нами медленно перемещались разноцветные клеточки шахматной доски, пестрые лоскутные одеяла, серо-зеленые ковры, и все это распростерто, разложено на земле как будто для просушки на солнце. Но быстро начало смеркаться, и как-то сразу вдруг сделалось темно.

— Вечер, — сказал мой сосед по-польски, но с иностранным акцентом. Это был итальянский журналист, возвращавшийся домой, помню только, что звали его Марио. Когда я рассказал ему, куда еду и зачем, и что за границу еду впервые в жизни, и что, в сущности, ничего не знаю, он рассмеялся, сказал что-то вроде «не переживай» и пообещал помочь. Я воспрянул духом, ко мне стала возвращаться уверенность, которая так была мне нужна, потому что я летел на Запад, а меня учили бояться Запада как огня.

Мы летели в темноте, даже в салоне лампочки светились едва-едва, как вдруг напряжение, в котором пребывают все частички самолета, когда двигатели работают на максимальных оборотах, начало слабнуть, гул моторов сделался более спокойным и разреженным: мы приближались к пункту назначения. Марио схватил меня за руку и, показывая в иллюминатор, сказал: «Смотри!»

Я взглянул и онемел.

Все дно этой темноты, насколько хватало глаз, заливал свет. Свет интенсивный, бьющий в глаза, мерцающий, дрожащий. Создавалось впечатление, что там, внизу струится какая-то светящаяся материя, блестящая поволока которой пульсирует светом, вздымается и опадает, растягивается и сжимается. Вся эта лучезарная картина была чем-то живым, подвижным, вибрирующим, полным энергии.

Впервые в жизни я увидел освещенный город. Те несколько городов и городков, которые я знал до той поры, были удручающе темными, в них никогда не светились витрины магазинов, не встречалось разноцветных реклам, а в уличных фонарях, если таковые вообще имелись, лампочки горели вполнакала. Да и кому светить? Вечерами улицы зияли пустотой, автомобилей было мало.

По мере снижения самолета этот пейзаж света становился ближе и увеличивался в размерах. Наконец самолет чиркнул шасси по бетонной полосе, заскрежетал и заскрипел. Мы были на месте. Римский аэропорт — большая стеклянная глыба, полная людей. Теплым вечером мы ехали в город по оживленным улицам. Гомон, движение, свет и звук — это действовало как наркотик. Порой я терял ориентацию, не понимая, где я. Должно быть, я выглядел как дикарь, только что вышедший из лесу: потрясенный, с вытаращенными глазами, пытающийся хоть что-нибудь рассмотреть, увидеть, различить.

Утром из соседней комнаты донесся разговор. Я узнал голос Марио. От меня не утаили, что спор шел на тему, как меня нормально одеть, поскольку я прилетел одетый по моде а-ля Варшавский пакт-56. А было на мне: шевиотовый костюм в контрастную черно-синюю полоску, состоящий из двубортного пиджака с торчащими квадратными плечами и длиннющих широких брюк с большими отворотами, светло-желтая нейлоновая рубашка и зеленый галстук в клеточку. Ну и, наконец, ботинки: массивные мокасины на толстой негнущейся подошве.

А что вы хотите, конфронтация Запад — Восток проходила не только на полигонах, но и во всех прочих сферах. Если Запад одевался легко, то Восток, по контрасту, тяжело; если Запад носил вещи, подогнанные по фигуре, то Восток наоборот: все должно было болтаться. Носить с собой паспорт не требовалось: невооруженным глазом было видно, откуда, с какой стороны железного занавеса явился человек.

С женой Марио мы отправились по магазинам. Для меня это были походы-открытия. Больше всего поразили три вещи. Первая, что магазины полны товаров, они буквально лопались от товаров, которыми были завалены полки и прилавки и которые многоярусными цветными ручьями выливались на тротуары, улицы, площади — Вторая, что продавщицы не сидели, а стояли, не отводя взгляда от входной двери. Странным казалось, что они стояли и молчали, вместо того чтобы сидеть и разговаривать друг с дружкой. Ведь у женщин всегда есть о чем поговорить. Проблемы с мужем, с детьми, как одеться, что со здоровьем, не пригорело ли что вчера. А у меня складывалось впечатление, будто они совершенно незнакомы между собой и не испытывают желания поболтать. Третьим потрясением было то, что продавцы отвечали на вопросы покупателя. Отвечали развернутыми предложениями и в конце говорили grazie! Жена Марио о чем-то спрашивала, а они вежливо и внимательно слушали, так сосредоточенно склонившись к клиенту, будто стояли на старте какого-то забега. И после всего этого снова раздавалось сакраментальное grazie!

Вечером я отважился выйти в город в одиночку. Должно быть, я жил где-то в центре, ибо близко располагалась Стационе Термини, откуда я пошел по виа Кавур до самой площади Венеции, а потом улочками, закоулочками обратно — до Стационе Термини. Я не видел архитектуры, памятников и монументов, меня восхищали только бары и кафе. Повсюду на тротуарах были расставлены столики, за которыми сидели люди, они что-то пили и разговаривали или просто смотрели на улицу и прохожих. За высокими узкими стойками бармены разливали напитки, смешивали коктейли, готовили кофе. Везде сновали официанты, разносившие рюмки, бокалы, чашки с такой жонглерской ловкостью и таким куражом, какие я видел только раз, в советском цирке, когда фокусник достал из воздуха деревянную тарелку, стеклянный бокал и тощую квохчущую курицу.

В одном из кафе я углядел пустой столик, сел и заказал кофе. Спустя некоторое время я заметил, что люди смотрят на меня, несмотря на то что на мне был уже новый костюм, снежно-белая итальянская сорочка и самый модный галстук в горошек Видно, в моем облике и жестах, в том, как я сидел и двигался, было нечто такое, что говорило, откуда я — из нездешнего мира. Я почувствовал, что меня принимают за чужака, и хотя должен был радоваться, что сижу здесь, под чудесным небом Рима, мне сделалось не по себе. Костюм я сменил, но мне не удалось скрыть под ним то, что меня сформировало и что оставило свой след. Я находился в прекрасном мире, который тем не менее напомнил мне, что я для него чужой.

Приговоренный к Индии

При входе в четырехмоторный колосс «Эр Индия Интернэшнл» пассажиров приветствовала стюардесса, одетая в сари пастельных тонов. Мягкий цвет ее одежды словно обещал, что нам предстоит спокойный и приятный полет. Ее руки были сложены как для молитвы, но то был индуистский жест приветствия. На лбу, на уровне бровей я увидел поставленную помадой точку, ярко-красную, словно рубин. В салоне чувствовался сильный и незнакомый мне запах, наверняка это был запах каких-то восточных благовоний, индийских трав, плодов и смол.

Мы летели ночью, в иллюминаторе виднелся только зеленый огонек, мигающий на краешке крыла. Это было еще до демографического взрыва, поэтому летали с комфортом, часто в полупустых самолетах. Так случилось и на этот раз. Люди спали, удобно растянувшись поперек кресел.

Я чувствовал, что не сомкну глаз, а потому полез в сумку и достал книгу, которую Тарловская дала мне в дорогу. «История» Геродота — объемистый, насчитывающий несколько сот страниц том. Такие толстые книги выглядят привлекательно, они — словно приглашение к обильно уставленному столу. Я начал с введения, в котором переводчик Северин Хаммер описывал судьбу Геродота и знакомил нас с замыслом этого труда. Геродот, пишет Хаммер, родился около 485 года до Рождества Христова в Галикарнасе, портовом городе Малой Азии. Приблизительно в 450 году он перебрался в Афины, а оттуда, через несколько лет — в греческую колонию Фурии на юге Италии. Умер около 425 года. В жизни он много путешествовал. Оставил книгу, предположительно единственную написанную им, — как раз «Историю».

Хаммер пытается приблизить к нам образ человека, который жил две с половиной тысячи лет назад, о котором мы, в сущности, знаем мало, а также не можем себе представить, как он выглядел. Оставленный им труд, в его первоначальной версии, оказался доступен только горстке специалистов, которые, кроме знания древнегреческого языка, должны были уметь читать специфический тип записей: текст выглядел как одно бесконечное, не прерывающееся слово, тянущееся через десятки свитков папируса: «Тогда не выделяли ни слова, ни предложения, — пишет Хаммер, — не знали ни глав, ни книг, текст был непрерывным, словно полотно». Геродот скрывался за этим полотном, как за тяжелым занавесом, который ни его современники, ни тем более мы не в состоянии окончательно раздвинуть.

И прошла ночь, и прошел день. Пусть через иллюминатор, но я впервые увидел такой большой кусок нашей планеты. Эта картина навевала мысль о бесконечности мира. Мир, который я знал до той поры, имел километров пятьсот в длину и четыреста — в ширину. А здесь мы летим и летим, и нет этому полету конца, и только внизу, далеко-далеко под нами, Земля все время меняет цвета: то она выжженная, то коричневая, то зеленая, а потом долгое время — темно-синяя.

Поздним вечером мы приземлились в Нью-Дели. Тотчас же меня обволокла влажная жара. Мокрый от пота, беспомощный стоял я в этом странном, незнакомом месте. Люди, с которыми я летел, внезапно исчезли, подхваченные оживленной пестрой толпой встречающих.

Я остался один, не зная что делать. Маленькое и темное здание аэропорта опустело. Я одиноко стоял в ночи, а что было дальше, в ее глубине, я не знал. Спустя какое-то время появился старик в просторном белом одеянии до колен, с реденькой седой бородкой и в оранжевом тюрбане и сказал мне что-то непонятное. Думаю, спросил, зачем я стою посреди пустого аэропорта. Я не знал, как ответить ему, осматривался и решал, как быть дальше. Я был совершенно не подготовлен к этой поездке. В моей записной книжке — ни фамилий, ни адресов. Английский я знал слабо. Дело в том, что когда-то единственной, в сущности, моей мечтой было достичь недостижимого, то есть пересечь границу. Я ведь не хотел ничего больше. Но последовательность событий, раз приведенная в движение, занесла меня сюда, считай на край земли.

Старик подумал немного и в конце концов дал мне знак следовать за ним. Перед входом в здание, в сторонке стоял обшарпанный автобус. Мы сели в него, старик завел мотор, и мы поехали. Успели отъехать несколько сот метров, как водитель притормозил и начал страшно клаксонить. Вместо шоссе я увидел широкую белую реку, уходившую куда-то далеко в темную гущу душной, влажной ночи. Эту реку образовывали спящие под открытым небом люди, часть которых лежали на каких-то деревянных носилках, матах и рогожах, но большинство — прямо на голом асфальте и на тянущихся по обеим сторонам дороги песчаным обочинам.

Я думал, что разбуженные ревом клаксона люди в бешенстве бросятся на нас и побьют или линчуют. Как бы не так! Они по очереди, по мере нашего продвижения по дороге, вставали и отходили, забирая с собой детей и подталкивая едва передвигающихся стариков. В их смиренной кротости было что-то робкое, что-то извиняющееся, как будто, спя на асфальте, они совершили преступление, следы которого теперь пытаются стереть. Так мы продвигались по направлению к городу: беспрестанно ревел клаксон, люди вставали и пропускали нас, и это, казалось, не кончится никогда. В городе улицы тоже оказались труднопроходимыми, и все представлялось большим кочевьем одетых в белое сонных привидений.

Так мы доехали до места, освещенного красной люминесцентной надписью: ОТЕЛЬ. Водитель оставил меня у стойки портье и ни слова не говоря исчез. Портье в синем тюрбане, проводил меня к маленькому номеру, где хватало места только для кровати, столика и умывальника. Ни слова не говоря, стащил с кровати простыню, по которой в панике заползали насекомые, стряхнул их на пол, пробормотал что-то вроде пожелания спокойной ночи и удалился.

Я остался один. Сел на кровати и стал анализировать ситуацию. Минус состоял в том, что я не знал, где нахожусь, плюс — в том, что у меня была крыша над головой, что хоть где-то (в гостинице) я нашел приют. Чувствовал ли я себя в безопасности? — Да. Чужим? — Нет. Необычно? — Да, но что значит чувствовать себя необычно, этого я пока не мог объяснить. Впрочем, это ощущение конкретизировалось утром, когда в комнату вошел босоногий человек и принес мне чайник чая и несколько бисквитов. Такое со мною произошло впервые в жизни. Он молча поставил поднос на столик, поклонился и бесшумно вышел — в его поведении была естественная любезность, поразительный такт, нечто столь деликатное и достойное, что я сразу проникся к нему восхищением и уважением.

Настоящее столкновение цивилизаций произошло часом позже, когда я вышел из гостиницы. С противоположной стороны улицы, на маленькой тесной площади с рассвета стали собираться рикши — худые, сгорбленные люди на тонких жилистых ногах. Должно быть, дознались, что в гостинице остановился сахиб, а сахиб по определению должен быть при деньгах, вот они ждали и терпеливо, готовые к услугам. Меня же одна только мысль, что я удобно устроюсь на сиденье рикши, а худой, голодный, полуживой слабак будет тянуть ее, переполняла невыразимым отвращением, возмущением, гневом. Быть угнетателем? Кровопийцей? Эксплуатировать другого человека? Нет уж, меня воспитали в совершенно другом духе! А именно: что эти живые скелеты — мои братья, товарищи, ближние, плоть от плоти. А потому, когда рикши бросились ко мне с умоляющими и приглашающими жестами, толкаясь и борясь друг с другом, я принялся решительно их отпихивать, ругаться и протестовать. Удивленные, они не могли взять в толк, чего мне надо, понять не могли. Ведь они рассчитывали на меня, я был их единственным шансом, единственной надеждой хотя бы на чашку риса. Я шел не оборачиваясь, бесчувственный, неумолимый и гордый тем, что отверг предложенную мне роль пиявки, сосущей человеческие кровь и пот.

Старый Дели! Его пыльные, узкие улицы в невыносимой жаре, в душном запахе тропического разложения. И эта толпа молчаливо снующих людей, их появление и исчезновение, их смуглые, влажные, ничего не говорящие, непроницаемые лица. Тихие, не подающие голоса дети, какой-то мужчина, тупо озирающий обломки своего велосипеда, рассыпавшегося на проезжей части, женщина, продающая что-то завернутое в зеленые листья, — но что? Что прикрывают эти листья? Нищий, демонстрирующий, как кожа его живота льнет к позвоночнику, — но разве такое бывает, разве такое можно представить? Передвигаться надо осторожно, потому что многие торговцы раскладывают товар прямо на земле, на тротуаре, на обочинах дороги. Вот мужчина, разложивший на газете два ряда человеческих зубов и какие-то старые зубоврачебные щипцы, — так он рекламирует свои стоматологические услуги. Рядом с ним сухонький, сгорбленный человечек продает книги. Копаюсь в беспорядочных кипах и в конце концов покупаю две: Хемингуэя «For Whom the Bell Tolls»[2] (чтобы учить английский) и книгу священника Дж. А. Дюбуа «Hindu Manners, Customs and Ceremonies»[3]. Священник Дюбуа прибыл в Индию как миссионер в 1792 году и провел в этой стране тридцать один год, а плодом его изучения обычаев индусов стала эта купленная мною книга, которая при поддержке Британской Ост-Индской компании была впервые издана в Англии в 1816 году.

Я вернулся в гостиницу. Открыл Хемингуэя и начал с первого предложения: «Не lay flat on the brown, pine-needled floor of the forest, his chin on his folded arms, and high overhead the wind blew in the tops of the pine trees». Ни слова не понял. У меня был маленький карманный англо-польский словарик, другого в Варшаве я не смог достать. Нашел только слово «brown» — коричневый. Стал читать дальше: «The mountainside sloped gently…» Опять с тем же результатом. «There was stream alongside…» По мере продолжения попыток понять хоть что-нибудь из этого текста во мне росли отвращение и отчаяние. Я почувствовал себя в ловушке, обложенным со всех сторон. В тот момент язык показался мне чем-то материальным, чем-то существующим физически, стеной, которая встает на пути и не дает возможности идти дальше, закрывает от нас мир, так, что мы не можем в него проникнуть. В моем ощущении было что-то досадное и унизительное. Здесь, возможно, и кроется объяснение, почему человек при первом контакте с кем-то или чем-то незнакомым ощущает страх и неуверенность и, полный бдительного и подозрительного недоверия, напрягается. Что принесет эта встреча? Чем завершится? Лучше не рисковать и оставаться в защитном коконе привычного! Лучше не высовывать нос за ворота!

Подчинившись первому инстинктивному порыву, я, вполне вероятно, убежал бы из Индии и вернулся домой, если бы не обратный билет на пассажирское судно «Баторий», курсировавшее тогда между Гданьском и Бомбеем. Билет был, а судна не было: в это время президент Египта Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий канал, на что Англия и Франция ответили вооруженной интервенцией. Вспыхнула война, канал заблокировали, «Баторий» остался в водах Средиземного моря. Вот так, отрезанный от родины, я был приговорен к Индии.

Брошенный туда, где глубоко, я все-таки не хотел тонуть. И понял, что спасти меня может только язык. Я задумался: а как же Геродот, путешествуя по свету, справлялся с языковой проблемой? Хаммер пишет, что кроме родного греческого Геродот не знал никаких языков, но поскольку греки были в то время рассеяны по всему миру, везде у них были свои колонии, свои порты и фактории, то и автор «Истории» мог прибегнуть к помощи земляков, служивших ему переводчиками и проводниками. Кроме того, греческий был lingua franca тогдашнего мира, многие в Европе, Азии и Африке говорили на этом языке, который позже заменила латынь, а еще позже — французский и английский.

Не имея возможности вернуться, я был вынужден поднять брошенную судьбой перчатку. Я начал день и ночь вбивать в свою голову слова. Голова трещала, я обвязывал ее холодным полотенцем, но не расставался с Хемингуэем. Теперь я пропускал непонятные описания и читал диалоги, они были полегче.

«— How many are you? — Robert Jordan asked.

— We are seven and there are two women.

— Two?

— Yes»[4].

Все это я понял! И вот это:

«— Augustin is a very good man, — Anselmo said.

— You know him well?

— Yes. For a long time»[5].

Это я тоже понял. Настроение улучшилось. Я ходил по городу, делая заметки по поводу надписей на вывесках, названий товаров в магазинах, слов, услышанных на автобусных остановках. В темноте кинотеатров на ощупь записывал субтитры, копировал лозунги с транспарантов, которые несли встреченные на улице демонстранты. Я пробирался к Индии не через картины, звуки и запахи, а через язык, причем не родной для Индии, а иностранный, навязанный, но настолько укоренившийся, что он стал ассоциироваться с этой страной, а для меня превратился в палочку-выручалочку. Первый раунд моего поединка с Индией состоял в преодолении языка. Я понял, что у каждого мира есть своя тайна и что постичь ее можно только на пути освоения языка. Иначе этот мир останется для нас непреодолимым и непонятным, хоть бы мы прожили там долгие годы. Более того, я заметил связь между названием предмета и его присутствием в моей жизни, потому что каждый раз, возвращаясь в гостиницу, я отмечал, что видел в городе только то, название чего я знал; например, я помню акацию, но не помню росшее рядом дерево, название которого было мне неизвестно. Короче, я понимал: чем больше слов я узнаю, тем более богатый, полный и пестрый мир откроется передо мной.

Все эти дни по прилете в Дели меня мучила мысль, что я не работаю как репортер, не собираю материалы к текстам, которые хочешь не хочешь, а придется писать. Я ведь не в турпоездку отправился! Меня послали для того, чтобы я отчитался, передал, рассказал. Между тем руки мои были пусты, я не чувствовал себя способным что-либо сделать, я даже не знал, с чего начать. Я ведь не просился в Индию, о которой не имел понятия, я мечтал только пересечь границу все равно какую, все равно в каком направлении, пересечь границу — только это, ни о чем больше я не мечтал. Но теперь, когда суэцкая война сделала мое возвращение невозможным, мне оставалось лишь идти вперед. А потому я решил отправиться в путь.

В моей гостинице мне посоветовали поехать в Бенарес — Sacred town![6] — так они объяснили мне. (Я уже успел заметить, сколько в Индии священных вещей: священный город, священная река, миллионы священных коров. В глаза бросалось, как сильно мистика проникает в здешнюю жизнь, сколько храмов, часовен и встречаемых на каждом шагу придорожных алтариков, сколько возжено огня и благовоний, у скольких людей на лбу ритуальные знаки, сколько сидит неподвижно, уставившись в какую-то неведомую мистическую точку.)

Я прислушался к советам и поехал автобусом в Бенарес. Путь туда лежит по долине Джамны и Ганга, по земле плоской и зеленой, через пейзаж, утыканный белыми силуэтами крестьян, бродящих по рисовым полям, тюкающих мотыгами по земле, несущих на голове снопы, корзины или мешки. Но картина за окном часто менялась, потому что округу постепенно заполняла большая вода. Стояла пора осеннего половодья, когда реки превращались в бескрайние озера и моря, а по их берегам кочевали босоногие беженцы, пострадавшие от наводнения. Они бежали от поднимающейся воды, не теряя с ней контакта, уходя лишь настолько, насколько необходимо, чтобы немедленно вернуться, когда вода начнет спадать. В невыносимом зное пылающего дня от воды шел пар, и надо всем стоял недвижный молочный туман.

В Бенарес мы приехали поздним вечером, практически ночью. Город, похоже, не имел предместий, постепенно подготавливающих к встрече с центром, потому что сразу из темной и пустой ночи мы въехали в ярко освещенный, запруженный народом и шумный центр. Почему эти люди так теснятся, давят друг друга, лезут друг на друга, если рядом столько свободного пространства, столько места для всех? Я вышел из автобуса и пошел на прогулку. Дошел до границы Бенареса. С ее внешней стороны — в темноте лежали мертвые, безлюдные поля, с внутренней — внезапно вырастали городские постройки, а город от самой границы своей был полон народа, суеты, света, громкой музыки. Этой потребности жить в тесноте, тереться друг о друга и постоянно толкаться в то время, когда рядом есть свободное место, я объяснить не мог.

Местные советовали не ложиться спать этой ночью, чтобы вовремя, затемно, пойти на берег Ганга и там, на каменных ступенях, тянущихся вдоль реки, встретить рассвет. «The sunrise is very important!»[7] — говорили они, и в их голосе слышалось обещание чего-то воистину великого.

И впрямь, было еще темно, когда народ потянулся в сторону реки. Поодиночке, группами, целыми кланами, колоннами паломников. Калеки на костылях, скелеты стариков на плечах молодых. Скрюченные болезнями, исстрадавшиеся — все с трудом тащились по разбитому асфальту. Вместе с людьми шли коровы и козы, а также стаи костлявых, малярийных собак. В конце концов к этой удивительной мистерии присоединился и я.

Добраться до спускающихся в реку ступеней нелегко, потому что путь лежит через множество узких, душных и грязных улочек, забитых нищими, которые толкают паломников и так страшно, так пронзительно голосят, что мороз пробирает по коже. Наконец, миновав разные проходы и аркады, выходим на верх этих сходящих прямо в реку ступеней. Рассвет едва забрезжил, а ступени уже заполнены правоверными. Одни, те, что побойчее, протискиваются неизвестно куда и неизвестно зачем. Другие сидят в позе лотоса, обратив ладони к небу. Нижний ярус занимают те, кто проходит ритуал очищения: они бродят в водах реки, порой на мгновенье погружаясь в них с головой. Вижу, как семья совершает обряд очищения над упитанной бабулей. Бабуля не умеет плавать и, войдя в воду, сразу идет на дно. Семья бросается вытаскивать ее. Бабуля хватает ртом воздух и снова идет на дно. Я вижу ее выпученные глаза, испуганное лицо. Она снова тонет, и ее снова ищут в реке и еле живую вытаскивают. Весь ритуал смахивает на пытку, но она переносит ее безропотно, может, даже в экстазе.

На противоположном берегу Ганга, а он в этом месте широкий и медленный, тянутся ряды поленниц, на которых сжигают десятки, сотни трупов. Если кому интересно, за несколько рупий он может на лодке подплыть к этому гигантскому крематорию под открытым небом. Здесь снуют полунагие чумазые мужчины, но много и молодых людей, которые длинными баграми поправляют костры, чтобы тяга была посильнее и кремация шла побыстрее, потому что очередь с останками бесконечна, как и ожидание кремации. Похоронная команда то и дело сгребает жаркий еще пепел и скидывает его в реку. Какое-то время серая пыль качается на волнах, но, намокнув, быстро идет на дно.

Вокзал и дворец

Если в Бенаресе можно найти поводы для оптимизма (шанс очиститься в водах священной реки и благодаря этому улучшить душевное состояние и приблизиться к миру богов), то пребывание на вокзале Силдах-стэйшн в Калькутте ввергает вас в совершенно иное настроение. Я поехал туда из Бенареса по железной дороге и, как убедился, это было путешествие из условного рая в безусловный ад.

На станции Бенарес кондуктор посмотрел на меня и спросил:

— Where is your bed?[8]

Я понял, о чем он спросил меня, но выглядел, наверное, непонимающим, и он повторил свой вопрос:

— Where is your bed?

Оказывается, даже среднего достатка люди, не говоря уже о столь избранной расе, как европейцы, ездят в поездах со своими постелями. Такой пассажир появляется на станции со слугой, несущим на голове свернутые в рулон матрас, одеяло, простыню, подушку и прочий багаж. В вагоне (там нет сидений) служащий стелет своему господину постель, после чего безмолвно, будто растворясь в воздухе, исчезает. Мне, воспитанному в духе братства народов и равенства людей, эта ситуация, в которой кто-то идет с пустыми руками, а кто-то несет за ним матрац, чемоданы и корзину с едой, казалась неслыхано унизительной, заслуживающей не только протеста, но даже бунта. Впрочем, я быстро забыл об этом, но когда вошел в вагон, со всех сторон послышались голоса удивленных людей:

— Where is your bed?

Я чувствовал себя глупо из-за того, что у меня, кроме ручной клади, не оказалось ничего, но откуда мне было знать, что, кроме билета, я должен обзавестись еще и матрасом? Однако даже если бы я знал и купил матрас, то все равно не мог бы нести его сам, для этой цели у меня должен быть слуга. А что потом делать со слугою? И что делать с матрасом?

Я уже успел заметить, что для каждой вещи и для каждого вида деятельности здесь полагается специальный человек и что человек этот внимательно следит за тем, чтобы его роль и его место остались при нем, — на этом покоится равновесие в здешнем обществе. Кто-то приносит тебе утром чай, кто-то (уже другой) чистит обувь, еще кто-то стирает рубашку, а кто-то убирает номер — и так до бесконечности. Боже упаси попросить кого-нибудь из гладящих рубашку пришить к ней пуговицу. Само собой, мне, человеку образованному и т. д. проще всего было бы самому пришить пуговицу, но, сделав это, я совершил бы непростительную ошибку, лишив заработка того, кто, как правило, будучи обремененным многочисленным семейством, живет с доходов от пришивания пуговиц к рубашкам. Это общество было педантичным, в нем, словно в кружеве, переплетались роли и квоты, тарификации и предписания, оно требовало от человека большого опыта, живой интуиции и знаний, чтобы проникнуть в эту тонко организованную структуру и освоить ее.

Ночь в поезде была бессонной, потому что в старых, колониальных времен вагонах трясло, бросало из стороны в сторону, громыхало и через незакрывающиеся окна поливало дождем. Серым пасмурным днем мы въехали на Силдах-стэйшн. По всей огромной станции, на каждом клочке ее длинных перронов, на тупиковых ветках и близлежащих залитых водою полях сидели или лежали под струями дождя или просто в воде и грязи (ибо был сезон дождей, и плотный тропический ливень не прекращался ни на минуту) десятки тысяч истощенных людей. Что сразу бросалось в глаза, так это их, вымокших скелетов, нищета, их неисчислимое количество, но, возможно, более всего — их неподвижность. Они казались мертвой частью мрачного пейзажа, единственным живым элементом которого были струи льющейся с неба воды. В абсолютной апатии этих несчастных имелась своя отчаянная логика и рациональность: они не прятались от ливня, потому как спрятаться все равно некуда: здесь был конец их пути, — и не загораживались, потому что нечем было загородиться.

Это были беженцы всего несколько лет назад закончившейся гражданской войны между индусами и мусульманами, приведшей к разделу страны и образованию двух новых государств — Индии и Пакистана, и стоившей сотен тысяч, а может, и миллиона убитых и многих миллионов беженцев. Эти последние скитались уже давно, не в состоянии найти помощь, и, оставленные на произвол судьбы, существовали еще какое-то время в местах вроде Силдах-стэйшн, где в конце концов умирали от голода и болезней. Но было кое-что еще: кочующие по стране колонны скитальцев встречались на дорогах с другими толпами — с массами бегущих от наводнения, которых выбрасывали из деревушек и городков разливы мощных и необузданных рек Индии. И вот миллионы бездомных апатичных людей тянулись по дорогам, падая от потери сил, часто навсегда. Другие старались добраться до городов в надежде на глоток питьевой воды и, если повезет, горсти риса.

Выйти из вагона — даже это оказалось трудно: на перроне ногу поставить негде. Обычно другой цвет кожи привлекает внимание любопытных, но здесь ничто не могло заинтересовать людей, которые существовали как бы за жизненной чертой. Я видел, как рядом какая-то старушка достала из складок своего сари немного рисовых зерен, высыпала их в чашку и стала осматриваться; может, искала воду, может, огня, чтобы сварить рис. Я заметил, как в эту мисочку смотрят окружившие ее дети. Всматриваются, стоя недвижно, молча. Так продолжается какое-то время. Дети не бросаются на рис, рис — собственность старушки, наверное, эти дети что-то впитали раньше, что-то более сильное, чем голод.

Но вот рядом через кочующую толпу протискивается молодой человек. Задевает старушку, мисочка падает у нее из рук, и рис высыпается на перрон, в грязь, в мусор. В тот же миг дети срываются с места, ныряют между ног стоящих, копошатся в грязи, пытаясь найти рисовые зерна. Старушка стоит с пустыми руками, ее опять кто-то задевает. Эта старушка, эти дети, этот вокзал — все постоянно омывается потоками тропического ливня. Стою и я, промокший, боюсь сделать шаг. Впрочем, я все равно не знаю, куда идти.

Из Калькутты я поехал на юг, в Хайдарабад. То, что я увидел на юге, сильно отличалось от тягостных впечатлений севера. Юг казался тихим, спокойным, сонным и немного провинциальным. Слуги местного раджи, должно быть, приняли меня за кого-то другого, потому что торжественно встретили на вокзале и сразу отвезли во дворец. Меня приветствовал любезный пожилой человек, усадил в широкое кожаное кресло и наверняка приготовился к долгому разговору, но мой едва-едва английский совершенно не позволял осуществиться его замыслу. Я что-то там бубнил и чувствовал, как краснею, как пот заливает мне глаза. Дружелюбный господин мило улыбался, и это как-то поддерживало. Все происходило словно во сне. Сюрреализм. Слуги проводили меня в комнату во дворцовом флигеле. Я был гостем раджи, и мне предстояло тут жить. Я было хотел ретироваться, но не знал как — мне не хватало слов, чтобы разъяснить недоразумение. Может, присутствие европейца как-то повышало статус дворца? Возможно. Не знаю.

Каждый день я учил слова, учил упорно, до потери сознания (что светит на небе? — the sun; что капает на землю? — the rain; что колышет деревья? — the wind и т. д. и т. д., двадцать-сорок слов ежедневно), читал Хемингуэя; в книге св. отца Дюбуа я попытался понять главу о кастах. Начало оказалось совсем не трудным; существуют четыре касты, первая, самая высокая, — это брахманы: жрецы, люди духа, мыслители, те, кто указывает путь; вторая, пониже, — это кшатрии: военные и властители, люди меча и политики; третья, еще ниже, — вайшьи: торговцы, ремесленники и крестьяне; и, наконец, четвертая каста — это шудры: люди физического труда, слуги, наемные рабочие. Но чем дальше, тем читать становилось труднее, так как выяснилось, что касты делятся на сотни подкаст, а те, в свою очередь, — на сотни, десятки подподкаст, и так далее до бесконечности. Потому что Индия в каждом проявлении — это бесконечность, бесконечное количество богов и мифов, верований и языков, рас и культур, во всем и везде, куда ни глянь, о чем ни подумай, начинается эта головокружительная бесконечность.

В то же время я инстинктивно ощущал: то, что я вижу вокруг себя, — это лишь внешние знаки, образы, символы, за которыми скрывается широкий и разнообразный мир верований, понятий и представлений, о которых я ничего не знаю. При случае я задумывался, почему он недоступен: только лишь потому, что я не обладаю теоретическим, книжным знанием о нем, или в силу более глубоких причин, в частности потому, что мой ум слишком пропитан рационализмом и материализмом, чтобы вчувствоваться и понять эту исполненную духовности и метафизики культуру — индуизм?

В таком состоянии духа, подавленный обилием подробностей, обнаруженных в труде французского миссионера, я отложил книгу и вышел в город.

Дворец раджи (одни веранды, может, сто остекленных веранд, когда в них открывались окна, по комнате пролетало легкое освежающее дуновение) окружали пышные, ухоженные сады, в которых постоянно что-то делали садовники: подрезали, косили и сгребали граблями, — а дальше, за высокой стеной, начинался город. Идти приходилось по узким и всегда полным народа улочкам и переулкам, мимо бесконечного числа колоритных магазинов, ларьков и развалов с продовольствием, одеждой, обувью, химией. Дождь хоть и не шел, улочки всегда были мокрыми, потому что здесь все выливают на середину проезжей части — она ничья.

Повсюду громкоговорители, а из них — резкие, громкие, протяжные песнопения. Звуки долетают из окон местных храмов, маленьких построек, часто не выше соседних двухэтажных или одноэтажных домов, зато их много. Они похожи друг на друга: побеленные, увешенные гирляндами цветов и блестящих украшений, стройные и светлые, выглядят как невесты в день свадьбы. Настроение в этих храмиках, в общем-то, благостное, как на свадьбе. Людей множество, что-то шепчут, возжигают благовония, закатывают глаза, воздевают руки. Какие-то мужчины (ризничии? служки?) раздают правоверным пищу: то кусок выпечки, то марципан, то конфетку. Если подержать руку подольше, можно получить и две, и даже три порции. Это надо или съесть, или положить на алтарь. В каждый храмик вход свободный, никто тебя не спросит, кто ты и какой ты веры. Каждый выражает свое почтение как умеет, самостоятельно, а не в рамках какого-то соборного обряда, отсюда и всеобщая расслабленность, свобода и даже легкий беспорядок.

Культовых сооружений так много потому, что количество богов в индуизме не ограничено; никто до сих пор не смог провести полную их инвентаризацию. Божества не конкурируют друг с другом, а сосуществуют в гармонии и согласии. Можно верить в одно божество или в нескольких сразу, можно менять одно божество на другие в зависимости от места, времени, настроения или потребностей. Амбиции поклонников какого-то божества подталкивают их устроить для него святилище, воздвигнуть храм. Можно представить себе последствия, приняв во внимание, что этот политеистический либерализм существует уже тысячи лет. Сколько за это время понаставили храмов, часовенок, алтарей, статуй, но сколько в то же время успели уничтожить наводнения, пожары, тайфуны, войны с мусульманами! Если восстановить все храмы одновременно, ими можно было бы застроить полмира!

Вот так, путешествуя, добрался я до храма Кали — богини разрушения, олицетворяющей убийственное течение времени. Только не знаю, зачем ей молиться, если время неумолимо. Кали — высокая, черная, с высунутым языком, носит ожерелье из черепов и стоит с распростертыми руками. Хоть это и женщина, все же лучше в ее объятья не попадать.

К храму ведет дорога между двумя рядами лотков, на которых можно купить благовония, цветные пудры, картинки, висюльки, всевозможный ярмарочный китч. К статуе богини — плотная, медленно продвигающаяся очередь потных взволнованных людей. Дурманящий запах благовоний, душно, жарко, сумрачно. Перед статуей — символический обмен: ты даешь жрецу ранее купленный камешек, а он дает тебе другой камешек. Я понял так: оставляешь неосвященный, получаешь освященный. Но как там на самом деле — не знаю.

Дворец раджи полон слуг, собственно говоря, здесь никого, кроме них, не видишь, как будто все имение отдано в их безраздельное владение. Толпа камердинеров, лакеев, подавальщиков и уборщиков, гардеробщиков, специалистов по завариванию чая и глазировщиков пирожных, гладильщиков и курьеров, истребителей москитов и пауков, но больше всего тех, чей род занятия невозможно определить, постоянно перетекает через комнаты и гостиные, перемещается по коридорам и лестницам, чистит мебель и ковры, взбивает подушки, переставляет кресла, подрезает и поливает цветы.

Все люди передвигаются в молчании, размеренно, осторожно, так что даже производят впечатление слегка испуганных, однако не видно никакой нервозности, беготни, размахивания руками, можно подумать, что где-то здесь притаился бенгальский тигр, спасение от которого одно: никаких резких движений! Даже в течение дня, в блеске раскаленного солнца они напоминают безликие тени — передвигаются безмолвно и всегда так, чтобы как можно меньше попадаться на глаза: не только не оказаться на вашем пути, но исключить саму вероятность того, чтобы неосмотрительно оказаться в поле вашего зрения.

Одеты они по-разному, в соответствии с выполняемой функцией и статусом: от золотистых тюрбанов, сколотых булавками с драгоценными камнями, до простых дхоти — набедренных повязок у тех, что внизу иерархии. Одни ходят в шелках, подпоясанные расшитыми поясами и в блестящих эполетах, другие — в обычных рубашках и белых кителях. Одно у них общее: все босиком. Даже в галунах и аксельбантах, в парче и кашемире — у всех ноги босы.

* * *

На эту деталь я сразу обратил внимание, потому что в том, что касается обуви, у меня легкий бзик. А появился он еще во время войны, в годы оккупации. Помню, приближалась зима 1942 года, а я без обуви. Старая развалилась, а на новую у матери не было денег. Доступные полякам ботинки стоили 400 злотых: верх из грубой ткани, покрытой какой-то черной водоотталкивающей массой, а подошвы — из светлой липовой древесины. Где достать 400 злотых?

Мы жили тогда в Варшаве, на Крохмальной, рядом с воротами гетто, в семье Скупевских. Пан Скупевский занимался ремесленным производством туалетного мыла, всегда одного, зеленого цвета. «Дам тебе мыла на реализацию, — сказал он. — Продашь 400 штук — будет у тебя на ботинки, а долг отдашь после войны». Ведь тогда еще верили, что война вот-вот закончится. Посоветовал мне развернуть торговлю в электричках Варшава — Отвоцк: там ездят дачники, которым тоже надо умываться, а значит, мыло наверняка купят. Я последовал его совету. Мне тогда исполнилось десять лет, но я уже выплакал половину слез моей жизни, потому что никто не хотел покупать мое мыло. За целый день хождения по вагонам — ничего, редко когда удавалось продать хоть кусок. Один раз мне повезло, и я продал целых три. В тот раз я вернулся домой светящийся от счастья.

Ходил я с мылом и по квартирам. Нажимал на кнопку звонка и начинал горячо молиться. Боже, сделай так, чтобы купили, хотя бы один кусок! В сущности, я занимался попрошайничеством, давил на сострадание. Я входил в квартиру и говорил: «Купите, пожалуйста, у меня мыло. Стоит лишь злотый, скоро зима, а у меня нет обуви». Иногда это срабатывало, иногда нет: повсюду вертелось множество других детей, которые тоже пробовали как-то устроиться — что-нибудь украсть, кого-нибудь обмануть, чем-нибудь торгануть.

Пришли осенние холода, мороз хватал за пятки так, что больно становилось, пришлось с торговлей завязать. У меня было 300 злотых, а пан Скупевский щедрой рукой добавил еще 100. Мы с мамой купили ботинки. Если ногу обернуть фланелевой портянкой, а сверху еще газетой, то в них можно было ходить даже в большие морозы.

Теперь, когда я увидел, что в Индии миллионы ходят без обуви, во мне всколыхнулось чувство своеобразной общности, побратимства с этими людьми, и порой мною овладевало настроение, какое мы испытываем, когда возвращаемся в дом нашего детства.

Я вернулся в Дели, куда со дня на день должен был прийти обратный билет домой. Нашел свою старую гостиницу, даже номер получил тот же самый. Я знакомился с городом, ходил по музеям, пытался читать «Times of India», изучал Геродота. Не знаю, достиг ли Геродот Индии; если принять во внимание состояние путей сообщения той эпохи, мне это представляется маловероятным, но совершенно исключать такую возможность тоже нельзя. Ведь он познакомился со столь отдаленными от Греции местами! Зато Геродот описал двадцать провинций (тогда они назывались сатрапиями) самой большой тогдашней империи — Персии, а Индия составляла как раз одну из самых густонаселенных сатрапий. Народ Индии, бесспорно, самый многочисленный из всех известных нам народов, — констатирует он и далее говорит нам об Индии, о ее положении, обществе, обычаях. — На востоке Индийской земли есть песчаная пустыня. Ведь из всех известных нам народов в Азии, которые мы знаем и о которых существует какая-то более определенная традиция, первыми со стороны утренней зари и восхода солнца живут индийцы; восточнее же Индии лежат земли, представляющие собой песчаную пустыню. В Индии есть много племен, говорящих на разных языках; одни из них кочевники, другие же нет, иные живут в болотистых поймах реки и питаются сырой рыбой, которую ловят со своих тростниковых лодок <…> эти самые индийцы носят одежду из лыка, собирают тростник из реки, треплют его и сплетают на манер циновок и надевают на себя точно панцирь.

Далее к востоку обитают кочевые индийские племена, питающиеся сырым мясом. Зовутся падеями, о них говорят, что они практикуют такие обычаи. Если кто из их соплеменников заболеет, женщина или мужчина, его убивают самые близкие друзья, утверждая, что, если болезнь его съест, его мясо будет испорчено. Он борется с болезнью, но они не обращают на это внимания, убивают его и готовят из него поминальный пир. Если женщина заболеет, ее ближайшие подруги поступают с ней так же, как мужчины поступают с мужчиной. И каждого, кто дожил до старости, они режут словно жертвенное животное и съедают. Но такого практически не бывает, поскольку каждого, кого свалит болезнь, они убивают.

Есть индийские племена, которые придерживаются иных обычаев. Они не убивают ничего из живого и ничего не сеют, у них нет жилищ, а питаются они только травами… Если кто из них заболеет, тот удаляется в пустыню и ложится, и никто о нем не заботится — ни во время болезни, ни после его смерти.

Соитие всех этих индийцев, о которых я рассказал, происходит открыто, как у животных, у всех почти такой же цвет кожи, что и у эфиопов. Их семя, которым они оплодотворяют женщин, не белое, как у других людей, а черное, схожее с цветом их кожи; такое же семя и эфиопы из себя извергают…

Потом я поехал в Мадрас и Бангалор, в Бомбей и Чандигарх. Чем больше ездил, тем больше убеждался в удручающей безнадежности того, что делаю, в невозможности изучить и понять страну, в которой я нахожусь. Индия такая большая! Как описать то, что, как мне казалось, не имеет границ, не имеет конца?

Я получил обратный билет Дели — Варшава с промежуточными посадками в Кабуле и Москве. В Кабул прилетел на закате. Перетекавшее в фиолет ярко-розовое небо бросало последний отблеск на окружавшие долину темно-синие юры. День догорал, погружался в глубокую, абсолютную тишину — то была тишина пейзажа, земли, мира, которую не мог возмутить ни колокольчик на шее ослика, ни дробный топот проходящей за ангаром отары овец.

Полиция задержала меня, так как у меня не имелось визы. Они не могли отправить меня обратно, потому что доставивший меня самолет сразу же и улетел, а других машин на взлетной полосе не было. Совещались, что со мной делать, в конце концов уехали в город. Мы остались вдвоем — я и аэродромный сторож. Это был большой коренастый мужик с иссиня-черной щетиной, мягким взглядом и робкой улыбкой. Он ходил в длинной военной шинели и с винтовкой системы Маузера с каких-то древних военных складов.

Внезапно стемнело, и сразу стало холодно. Меня трясло, потому что я прибыл прямо из тропиков и был только в рубашке. Сторож принес дров, хвороста, сухой травы и на листе железа развел костер. Дал мне свою шинель, а сам закрылся высоко, до самых глаз, темной верблюжьей кошмой. Мы сидели молча друг против друга, вокруг ничего не происходило, где-то далеко стрекотали сверчки, а потом еще дальше заворчал автомобильный мотор.

Утром приехали полицейские и привезли с собой пожилого мужчину, торговца, который в Кабуле покупал хлопок для лодзинских фабрик. Господин Беляс пообещал заняться визой, он находился здесь уже какое-то время и имел связи. Действительно, он не только устроил визу, но и принял меня на своей вилле, довольный, что будет не один.

Кабул — это пыль и пыль. Долину, в которой находится город, пронизывают ветры, несущие с собой из соседних пустынь облака песка, все покрывает и везде проникает светло-коричнево-сероватая завеса, опадающая только в те часы, когда стихают ветры и воздух становится прозрачным, кристально-чистым.

Каждый вечер улицы выглядели так, как будто на них совершается спонтанная, импровизированная мистерия. Царящую здесь тьму прорезают только языки пламени в жаровнях, горящих на уличных лотках, лампочки и лучины бросают мерцающий отблеск на примитивный и бедный товар, разложенный продавцами прямо на земле, на обочинах, на порогах домов. Между рядами огоньков безмолвно проходят закутанные люди, гонимые холодным ветром.

Когда самолет из Москвы стал снижаться над Варшавой, мой сосед дрогнул, вцепился в поручни кресла и закрыл глаза. Его покрытое глубокими морщинами худое лицо было серым. Немодный, дешевый костюм свободно висел на истощенном, костистом теле. Я краешком глаза поглядывал на него. Заметил, как по его щекам текут слезы. И вдруг услышал сдавленное, но ясно различимое рыдание.

— Простите, — обратился он ко мне. — Простите. Но я не верил, что вернусь.

Был декабрь 1956 года. Люди возвращались из ГУЛАГа.

Раби поет Упанишады

Индия стала первой моей встречей с иным, открытием нового мира. Эта неожиданная, пленительная встреча оказалась также и серьезным уроком смирения. Да, мир учит смирению. Потому что я вернулся из поездки пристыженный своим незнанием, неначитанностью, невежеством. Я убедился, что иная культура просто так не откроет нам своих тайн и что к встрече с ней надо долго и основательно готовиться.

Из этого урока следовал вывод, что над собой надо постоянно работать, и первой реакцией было желание бежать на родину, вернуться в знакомые, привычные места, к родному языку, к миру знаков и символов, понятных сразу, без предварительного изучения. Я попытался забыть об Индии, потому что она стала моим поражением: ее огромность и разнообразие, нищета и богатство, загадочность и непонятность ошеломили меня, распластали и одолели. Я снова охотно ездил по родной стране, чтобы писать о ее людях, разговаривать с ними, слушать, что они говорят. Мы понимали друг друга с полуслова, нас объединяла общность жизненного опыта.

Но Индию я, конечно, не забыл. Чем сильнее трещал мороз, тем приятнее было вспоминать жаркую Кералу, чем быстрее наступали сумерки, тем ярче вспыхивала в памяти картинка лучезарных восходов солнца в Кашмире. Мир уже не казался однообразно морозным и снежным, он раздвоился: он был и морозным и жарким, и белоснежным и зеленым, усыпанным цветами.

Если мне удавалось выкроить немного свободного времени (потому что работы в редакции было невпроворот) и денег (случай, к сожалению, тоже редкий), я искал книги об Индии. Но в походах по книжным магазинам и к букинистам я чаще всего терпел фиаско. В книжных магазинах не было ничего. Раз повезло: наткнулся у букиниста на изданные в 1914 году «Очерки индийской философии» Пауля Дойссена. Профессор Дойссен — как я прочел, великий немецкий индолог и друг Ницше — таким образом объясняет сущность философии индусов: «Мир — это майя, иллюзия. Всё иллюзия за одним исключением, за исключением моего собственного я, моего атмана… Живя, человек ощущает себя всем, а потому не может жаждать ничего, ибо у него есть все, что только можно иметь, а поскольку он ощущает себя всем, он не будет вредить никому и ничему, потому что никто не вредит самому себе».

Дойссен осуждает европейцев: «Европейская лень, — сокрушается он, — отваживает от изучения индийской философии», возможно, потому, что в течение четырех тысяч лет своего непрерывного существования и развития эта философия разрослась до столь гигантских размеров, стала столь необъятным миром, что она обескураживает и парализует каждого смельчака и энтузиаста, который захочет овладеть ею. Кроме того, в индуизме сфера непостижимого безгранична, а наполняющее ее разнообразие представлено ошеломляющими, противоречащими друг другу, резкими контрастами. Здесь все естественным образом переходит в свою противоположность, границы как бренных вещей, так и мистических явлений подвижны и неопределенны, одно становится другим, или даже так: одно изначально и извечно является другим, бытие превращается в небытие, распадается и преображается в космос, в божественную вездесущность, в божественный путь, исчезающий в зияющей пропасти небытия.

В индуизме бесконечное количество богов, мифов и верований, сотни самых разных школ, направлений и тенденций, десятки путей спасения, тропинок благочестия, практик чистоты и правил аскезы. Мир индуизма столь велик, что в нем есть место для всех и всего, для взаимного приятия, терпимости, согласия и единства. Невозможно перечислить священные книги индуизма: лишь одна из них — Махабхарата — насчитывает около 220 тысяч шестнадцатислоговых строк, а это столько, сколько в «Илиаде» и «Одиссее» вместе взятых!

Однажды я нашел у букиниста изданную в 1922 году рассыпающуюся и погрызенную мышами книгу Йоги Рамы-Чараки под названием «Хатха-Йога, наука о физическом здоровье и искусстве дыхания с многочисленными упражнениями». Дыхание, — объяснял автор, — самая важная жизненная функция человека, поскольку именно этим путем мы сообщаемся с миром. Если мы перестанем дышать, мы перестанем жить. Поэтому от качества дыхания зависит качество нашей жизни, то, насколько мы здоровы, сильны и умны. К сожалению, большинство людей на Западе, говорит Рама-Чарака, дышат исключительно неправильно, отсюда столько болезненных, увечных, чахлых и страдающих депрессией.

Больше всего меня заинтересовали упражнения, развивающие творческие силы, поскольку именно с этим я испытывал самые большие трудности. «Лежа на ровной поверхности, — советовал йог, — без напряжения мышц, свободно, возложите руки на солнечное сплетение и дышите ритмично. Когда ритм стабилизируется, мысленно возжелайте, чтобы каждый вдох приносил увеличенное количество праны, то есть жизненной силы из космического источника, и отдавал ее вашей нервной системе, собирая прану в районе солнечного сплетения. При каждом вдохе желайте, чтобы прана, то есть жизненная сила, разливалась по всему телу…»

Едва успел я прочитать «Хатха-Йогу», как в руки мне попали изданные в 1923 году «Воспоминания. Отблески Бенгалии» Рабиндраната Тагора. Тагор был писателем, поэтом, композитором, художником. Его сравнивали с Гете и Жан-Жаком Руссо. В 1913 году он получил Нобелевскую премию. В детстве маленький Раби, именно так звали его дома, потомок бенгальской княжеской семьи, отличался, как он сам говорит, примерным поведением, хорошими отметками в школе и образцовой набожностью. Он вспоминает, как по утрам, когда еще темно, отец будил его, чтобы «он учил наизусть санскритские склонения». Спустя некоторое время, пишет он, начинало светать, «солнце всходило, отец, прочтя все молитвы, пил вместе со мною утреннее молоко и, наконец, рядом со мной еще раз обращался к Богу, распевая упанишады».

Я пытался представить себе эту сцену: заря, отец и малыш, заспанный Раби, обратившись в сторону восходящего солнца, поют упанишады.

Упанишады — это философские песни, они возникли три тысячи лет назад, но постоянно присутствуют в духовной жизни Индии. Когда я понял это и подумал о маленьком мальчике, приветствующем зарю строфами упанишад, я засомневался, смогу ли понять эту страну, в которой дети начинают день с распевания философских сентенций.

Раби Тагор родился в Калькутте, он — дитя Калькутты, этого монструозно большого, нигде не кончающегося города, в котором со мной произошел такой случай. Я сидел в гостиничном номере и читал Геродота, когда за окном раздался вой сирен. Выбежал на улицу. Неслись кареты «скорой помощи», люди прятались в подворотни, из-за поворота выскочила группа полицейских, охаживая длинными палками бегущих прохожих. Ощущался запах газа и гари. Я поинтересовался, что случилось. Бегущий с камнем в руке человек крикнул на ходу: «Language war!» — и помчался дальше. Языковая война! Я не знал подробностей, но еще раньше слышал, что языковые конфликты могут принять в этой стране кровавую форму манифестаций, уличных стычек, убийств, даже актов самосожжения.

И только в Индии я понял (раньше об этом я не имел понятия), что мое незнание английского не имеет значения, что здесь только элита знает английский! Менее двух процентов населения! Все прочие говорят на десятках языков своей страны. Каким-то образом мое незнание английского позволило мне почувствовать себя ближе к обычным прохожим в городах или крестьянам в деревнях. Мы ехали на одной телеге — я и полмиллиарда жителей Индии, которые по-английски не знали ни слова!

Эта мысль порой ободряла меня (все не так плохо, если в такой же ситуации, что и я, еще полмиллиарда человек), но она же и беспокоила, хотя уже по другой причине, а именно: почему я стыжусь незнания английского и не чувствую стеснения из-за того, что ни слова не могу сказать на хинди, бенгали, гуджарати, телугу, урду, тамильском, пенджаби и на множестве других языков, на которых говорят в этой стране? Аргумент доступности не играя роли: английскому в то время обучались так же редко, как хинди или бенгали. Выходит, это европоцентризм, убежденность, что европейский язык важнее, чем языки той страны, в которой я как раз и гостил? С другой стороны, признание более высокого статуса английского задевало достоинство индийцев, для которых отношение к их родным языкам представлялось делом деликатным и важным. Ради своего языка они готовы были пожертвовать жизнью, сгореть на костре. Эта решимость и страсть проистекали из того, что у них самоидентификация происходит по языковому признаку. Например, бенгалец — тот, для кого родным является язык бенгали. Язык — это удостоверение личности, даже более — это лицо и душа. Отсюда и конфликты на совершенно ином фоне — социальном, религиозном, национальном — могут принять там форму языковых войн.

* * *

В поисках книг об Индии я заодно смотрел, нет ли чего о Геродоте. Геродот начал меня интересовать, более того — он вызывал к себе симпатию. Я был благодарен ему, что в моменты моей неуверенности и растерянности в Индии он был со мною и помогал своей книгой. Стилем письма он производил впечатление доброжелательного и любознательного человека, у которого всегда много вопросов и который готов к долгому пути в тысячи километров, чтобы найти ответ хотя бы на один из них.

Когда же я обратился к источникам, оказалось, что о жизни Геродота мы знаем мало, да и то, что знаем, не вполне достоверно. В противоположность Рабиндранату Тагору или его современнику Марселю Прусту, которые детально описали каждый эпизод своего детства, Геродот, как и другие великие его современники — Сократ, Перикл или Софокл, о своем детстве ничего нам не сообщает. Не было такого обычая? Сам Геродот говорит лишь, что родом он из Галикарнаса. Галикарнас расположен амфитеатром над тихим заливом, в живописном месте, там, где западный берег Азии встречается со Средиземным морем. Это край солнца, тепла и света, олив и виноградной лозы. Само собой приходит в голову, что рожденный здесь должен по природе своей иметь доброе сердце, открытый ум, здоровое тело и невозмутимый дух.

Биографы вполне солидарны, что Геродот родился между 490 и 480 годом до н. э., вполне возможно, что в 485 году. Значимые годы в истории мировой культуры: в 480-м отходит в мир иной Будда, годом позже в княжестве Лу умирает Конфуций, а за пятьдесят лет до этого родился Платон. Азия тогда представляла собой центр мира; даже если говорить о греках, то самая творческая часть их сообщества — ионяне — жили на территории Азии. Европы пока нет, она существует только в виде мифа, как имя прекрасной девушки, дочери царя Агенора, которую Зевс, преобразившись в золотого быка, увез на остров Крит и там овладел ею.

Родители Геродота? Его братья и сестры? Его дом? Мы все время блуждаем в сумраке неопределенности. Галикарнас был греческой колонией на земле карийцев, местной негреческой общности, подвластной персам. Отца звали Лик-сос, имя негреческое, а потому вполне возможно, что был он карийцем. Но мать его — скорее всего гречанка. Мало того, что Геродот проживал на границе Греции, он был еще этническим метисом. На мировоззрение таких людей, которые выросли среди многих культур, в которых смешаны разные крови, влияют такие понятия, как пограничье, дистанция, непохожесть, разнородность. Мы встречаем среди них самое удивительное разнообразие типов. От фанатиков-сектантов через пассивных, апатичных провинциалов до открытых, восприимчивых перекати-поле — граждан мира. Зависит от того, как перемешалась в них кровь, какие в ней осели духи.

Каким ребенком рос маленький Геродот?

Всем улыбался и ко всем тянул ручонки или был букой и прятался в мамины одежды? А может, он был плаксой и ворчуном, так что удрученная мама порой вздыхала: Боги! Зачем я родила этого ребенка! Или же был радостным и всем нес эту радость? Послушным и дисциплинированным или изводившим всех вопросами: Откуда взялось солнце? А почему оно так высоко, что до него не достать? И почему оно прячется в море? И не боится ли оно утонуть?

А в школе? С кем сидел он рядом на уроке? Не посадили ли его в наказание с каким-нибудь шалопаем? Быстро ли он освоил письмо на глиняной табличке? Часто ли опаздывал? Вертелся ли на уроках? Подсказывал? Ябедничал?

А игрушки? Во что играл маленький грек две с половиной тысячи лет назад? Выструганным из дерева самокатом? Или строил на берегу моря домики из песка? Лазил по деревьям? Лепил из глины птичек, рыбок и коняжек, на которые мы сегодня смотрим в музеях?

Что из всего этого он запомнил на всю жизнь? Для маленького Раби самым высоким моментом стала утренняя молитва рядом с отцом, для маленького Пруста — ожидание в темной комнате прихода мамы, обнимавшей его перед сном. А что было столь же важным переживанием для маленького Геродота?

Чем занимался его отец? Галикарнас — портовый городишко, лежащий на торговом пути между Азией, Ближним Востоком и собственно Грецией. Сюда заходили корабли финикийских купцов из Сицилии и Италии, греческих — из Пирея и Аргоса, египетских — из Ливии и дельты Нила. А не был ли отец Геродота купцом? Не он ли разбудил в сыне интерес к миру? Не пропадал ли он из дома на недели и месяцы, а на вопрос ребенка мать отвечала, что отец сейчас… и здесь она перечисляла названия мест, которые говорили ему только одно: где-то далеко существует всемогущий мир, способный забрать у него отца навсегда, но также — слава богам! — и вернуть его обратно. Не здесь ли рождается искушение познать этот мир? Искушение и решимость?

Из немногих дошедших до нас данных мы знаем, что у маленького Геродота был дядюшка, поэт по имени Панияссис, автор разных поэм и эпосов. Брал ли дядюшка его на прогулки, учил ли искусству поэтики, раскрывал ли секреты риторики, мастерства рассказчика? Ибо «История» не только исполнена таланта, она — пример писательского мастерства, свободного владения ремеслом.

Еще в молодости, кажется, единственный раз в жизни, Геродот оказался втянут в политику, причем благодаря отцу и дяде. Эти двое приняли участие в выступлении против галикарнасского тирана Лигдамида, которому, однако, удалось подавить мятеж. Бунтовщики схоронились на Самосе — гористом острове, находящемся в двух днях морского пути на веслах в северо-западном направлении. Здесь Геродот проводит годы и, возможно, именно отсюда начинает свои путешествия по свету. Если когда и появится он в Галикарнасе, то на очень краткое время. А зачем? Встретиться с матерью? Не знаем. Можно допустить, что больше он туда не вернулся.

Середина V века. Геродот прибывает в Афины. Корабль причаливает в афинском порту Пирей, откуда до Акрополя восемь километров, преодолеваемых верхом на коне или, часто, пешком. В это время Афины — всемирная метрополия, главный город планеты. Геродот здесь провинциал, неафинянин, а потому — немного иностранец, метек, а к таким относятся хоть и лучше, чем к рабам, но все же не так, как к коренным афинянам. Эти последние остро реагируют на все, что связано с происхождением, афиняне — общность с сильно развитым чувством собственного превосходства и своей исключительности, характеризующаяся дерзким поведением.

Но, похоже, Геродот быстро осваивается на новом месте. Этот тридцати с небольшим лет мужчина — человек открытый, дружественно настроенный к людям, что называется, рубаха-парень. У него выступления, встречи, авторские вечера — этим, видимо, и живет. Он завязывает важные знакомства: с Сократом, Софоклом, Периклом. Это совсем не трудно: Афины невелики, насчитывают сто тысяч жителей и представляют собой тесный и хаотично застроенный город. Только два места выделяются: Акрополь — центр религиозных культов, и Агора — место встреч, мероприятий, торговли, политики и общественной жизни. Здесь с самого утра собираются люди, разговаривают, обсуждают жизненные проблемы. Агора всегда заполнена народом, здесь всегда кипит жизнь. Наверняка мы могли бы встретить там и Геродота. Но он не остается в этом городе надолго. Потому что приблизительно в те самые годы афинские власти принимают драконовские законы[9], согласно которым политические права предоставлялись лишь тем, у кого оба родителя родом из Аттики, то есть из окружающей Афины области. А потому Геродот не мог получить афинского гражданства. Он покидает город, снова путешествует, пока наконец не оседает до конца жизни на юге Италии, в греческой колонии Фурии.

Относительно того, что происходит дальше, мнения разделились. Кто-то утверждает, что оттуда Геродот никуда не выезжал. Другие же полагают, что он еще раз посетил Грецию, что его видели в Афинах. Называли также Македонию. Но на самом деле нет уверенности ни в одном из вариантов. Он умирает в возрасте, возможно, шестидесяти лет, но где? При каких обстоятельствах? Провел ли он последние годы в Фуриях, сидя в тени платана и работая над своим сочинением? А может, он к тому времени плохо видел и диктовал писцу? Имелись ли у него записи или ему хватало памяти? У людей в те времена была прекрасная память. А значит, он мог помнить истории о Крезе и Вавилоне, о Дарии и скифах, о персах, Фермопилах и Саламине. И еще много чего, чем наполнена его «История».

А может, Геродот умер на борту корабля, идущего по Средиземному морю? Или во время подъема в горы, когда уставший садится он на камень и больше не встает? Геродот исчезает, покидает нас двадцать пять веков назад в неизвестном году и неизвестном месте.

Редакция.

Поездки по стране.

Собрания. Встречи. Разговоры.

В свободные минуты сижу, зарывшись в словари (наконец-то издали английский!) и разные книги об Индии (как раз появился интересный труд Джавахарлала Неру «Открытие Индии», большая «Автобиография» Махатмы Ганди и прекрасная «Панчатантра, или мудрость Индии» в пяти книгах).

С каждой новой книгой я совершал как бы новое путешествие в Индию, воскрешая в памяти те места, где побывал, каждый раз открывая все новые и новые глубины и стороны, новый смысл вещей, которые прежде казались мне давно известными. Теперь путешествия получались гораздо более многомерными, чем то, первое. И еще я обнаружил, что эти путешествия можно продолжать, повторять, умножать с помощью чтения книг, изучения карт, разглядывания картин и фотографий. Более того, они обладают определенным преимуществом перед поездкой в прямом смысле слова, а именно: в таком — иконографическом — путешествии всегда можно задержаться в любом пункте, спокойно все рассмотреть, вернуться к предыдущей картине и т. д., на что в реальной поездке часто нет ни времени, ни возможности.

Я все глубже погружался в своеобразие и богатство Индии, думая, что со временем она станет моей виртуальной родиной, как вдруг, в один прекрасный осенний день 1957 года меня вызвала из редакционной комнаты наша всеведущая секретарша Кристина Корта и загадочно шепнула:

— Ты едешь в Китай!

Сто цветов для Председателя Мао

Осень 1957

В Китай я пришел пешком. Но сначала через Амстердам и Токио долетел самолетом до Гонконга. В Гонконге по местной железной дороге добрался до маленькой станции в чистом поле, откуда, как мне объяснили, я попаду в Китай. Дело было так: я стоял на перроне, ко мне подошли кондуктор и полицейский и показали на видневшийся далеко у горизонта мост, а полицейский сказал:

— China!

Китаец в форме британского полицейского провел меня немного по асфальтовому шоссе, после чего пожелал счастливого пути и вернулся на станцию. Дальше я шел один, таща чемодан в одной руке и сумку с книгами — в другой. Солнце палило немилосердно, воздух был горячим и тяжелым, назойливо жужжали мухи.

Мост оказался коротким, с металлическим ограждением, под ним текла наполовину высохшая река. Дальше стояли высокие ворота, убранные цветами, на них какие-то надписи по-китайски и вверху герб: красный щит, на нем четыре звезды поменьше и одна большая, все золотые. У ворот толпились пограничники. Внимательно посмотрели мой паспорт, переписали данные в большую книгу и сказали идти дальше, в направлении видневшегося поезда, до которого оставалось с полкилометра. Я шел по жаре, потный, окруженный тучами мух.

Поезд стоял пустой. Вагоны такие же, как и в Гонконге: лавки стоят рядами вдоль всего вагона, отдельных купе нет. Наконец поезд двинулся. Мы ехали по залитой солнцем зеленой земле, в окно залетал горячий и влажный воздух, пахло тропиками. Мне это напомнило Индию, такую, какой я помнил ее по предместьям Мадраса или Пондишери. Благодаря этим индийским ассоциациям я почувствовал себя привычно: я находился среди пейзажей, которые уже знал и успел полюбить. Поезд то и дело останавливался на маленьких станциях и на каждой брал пассажиров. Одеты они были одинаково. Мужчины в темно-синих тиковых, застегнутых до самой шеи куртках, женщины — в цветастых, одинакового покроя платьях. И все сосредоточенные, молчаливые, лицом по направлению движения.

Когда вагон наполнился, на одной станции сели три человека в форме цвета яркого индиго — девушка и два ее помощника. Девушка громким и решительным голосом сделала длинное объявление, после чего один из сопровождавших ее мужчин раздал всем кружки, а второй из металлической лейки налил каждому зеленый чай. Чай был горячим, пассажиры дули на него, пытаясь остудить, и шумно отхлебывали маленькими глотками. По-прежнему царило молчание, не нарушаемое ни единым словом. Я пытался прочесть хоть что-нибудь по лицам пассажиров, но их лица оставались неподвижными и ничего не выражали. С другой стороны, я не хотел слишком уж приглядываться, поскольку это можно было расценить как бестактность, даже более того — счесть подозрительным. Меня тоже никто не разглядывал, хотя среди этих тиковых униформ и цветастых ситцев я в своем итальянском костюме, год назад купленном в Риме, должен был выглядеть странно.

Через три дня пути я добрался до Пекина. Стало холодно, дул студеный, сухой ветер, засыпавший город и людей тучами серой пыли. На едва освещенном вокзале меня встречали два журналиста из молодежной газеты «Джунго»[10]. Мы обменялись рукопожатиями, а один из встречавших встал по стойке смирно и сказал:

— Мы рады твоему приезду, ибо он свидетельствует о том, что провозглашенная председателем Мао политика ста цветов приносит плоды. Председатель Мао рекомендует нам работать с другими и делиться опытом, что и делают наши редакции, обмениваясь постоянными корреспондентами. Мы приветствуем тебя как постоянного корреспондента «Штандара млодых» в Пекине, а взамен наш постоянный корреспондент в соответствующее время поедет в Варшаву.

Я слушал их, дрожа от холода, потому что на мне не было ни куртки, ни пальто, и все высматривал какое-нибудь теплое местечко; наконец мы сели в автомобиль марки «Победа» и поехали в гостиницу. Там нас уже ждал человек, которого журналисты из «Джунго» представили как товарища Ли и сказали, что он будет моим постоянным переводчиком. Говорили мы с ним по-русски, — русский стал моим языком в Китае.

Я представлял себе это так: получу номер в одном из тех домиков, что скрывались за глиняными или песчаными стенами, тянущимися в бесконечность вдоль пекинских улиц. В — комнате — стол, два стула, кровать, шкаф, книжная полка, печатная машинка и телефон. Я буду заходить в редакцию «Джунго», спрашивать о новостях, читать, ездить по стране, собирать информацию, писать и посылать статьи — и все время учить китайский. А еще я увижу музеи, библиотеки и памятники архитектуры, встречусь с профессорами и писателями, вообще встречу много интересных людей в деревушках и городах, в магазинах и школах, схожу в университет, на рынок и на фабрику, в буддийские храмы и в партийные комитеты, а также в десятки других мест, о которых стоит узнать и которые стоит посетить. Китай — большая страна, говорил я себе и радостно думал, что кроме корреспондентской и репортерской работы у меня будет бесконечное количество впечатлений и что, когда придет время покидать эту страну, я уеду обогащенный новым опытом, открытиями, знаниями.

Исполненный лучших чувств, я поднялся с товарищем Ли на второй этаж, в номер. Товарищ Ли занял номер напротив. Я хотел было закрыть дверь, но тут же понял, что на ней нет ни замка, ни щеколды, да к тому же петли так прилажены, что дверь всегда открыта наружу. Я заметил, что номер товарища Ли точно так же открыт и что он может постоянно держать меня в поле зрения.

Я решил притвориться, будто ничего не заметил, и принялся распаковывать книги. Достал Геродота, который лежал у меня в сумке сверху, потом три тома «Избранных сочинений» Мао Цзэдуна, «Истинную книгу Южного Цветка» Чжуанцзы (издание 1953 года) и купленные в Гонконге книги: «What’s Wrong with China» Роднея Джилберта (1926), «А History of Modem China» K. C. Латуретта (1955), «А Short History of Confucian Philosophy» Лю У-чи (1955), «The Revolt of Asia» (1927), «The Mind of East Asia»[11] Лили Обегг (1952), a также учебники китайского языка, которому я решил учиться с первого же дня, и словари.

На следующее утро Ли привез меня в редакцию «Джунго». Я впервые увидел Пекин днем. Во всех направлениях, куда ни кинь взгляд, простиралось море низких домов, скрытых за стенами. Над стенами виднелись только верхушки темно-серых крыш, края которых слегка загибались вверх, словно крылья. Издалека это напоминало стаю черных птиц, застывших в ожидании сигнала к полету.

В редакции меня приняли очень тепло. Главный редактор, высокий худой молодой человек, сказал, что рад моему приезду, ибо таким образом мы выполняем указание председателя Мао, которое звучит так: пусть расцветают сто цветов!

В ответном слове я сказал: я тоже рад приезду, я в курсе ожидающих меня задач и хочу добавить, что привез с собой тома «Собрания сочинений» Мао Цзэдуна, которые собираюсь изучать в свободное время.

Это заявление было принято с чувством глубокого удовлетворения. Впрочем, весь разговор, во время которого мы пили зеленый чай, настраивал на обмен любезностями и славословия в адрес председателя Мао и объявленной им политики ста цветов.

Вдруг хозяева словно по приказу замолчали, товарищ Ли встал и посмотрел на меня; я понял, что визит завершен. Со мной очень тепло попрощались, улыбаясь и заключая в объятия.

Но все было так продумано и организовано, что в течение моего визита мы ничего не решили и не то что не обговорили, но даже не затронули ни одного конкретного вопроса. Они ни о чем меня не спрашивали и мне не дали возможности спросить хотя бы о том, каким будет мое дальнейшее пребывание и моя работа.

Но, подумал я, может, таковы их обычаи? Может, у них не принято брать быка за рога? Я много слышал о том, что на Востоке иной, более размеренный ритм жизни, что каждому делу — свое время, что надо быть спокойным и терпеливым, научиться ждать, внутренне очиститься и замереть, что в Дао ценится не движение, а спокойствие, не действие, а бездействие, и что любая спешка, горячка и суматоха вызывают здесь неприятие, как признак плохого воспитания и неумение вести себя в обществе.

Я понимал, что всего лишь пылинка по сравнению с такой громадой, как Китай, и что я — один, а также что моя работа не значит ничего перед лицом великих задач, стоящих здесь перед всем народом, в том числе пред газетой «Джунго», и что я должен набраться терпения и дождаться, когда и до моих дел дойдет очередь. А пока что у меня был номер в гостинице, питание и товарищ Ли, не расстававшийся со мной ни на минуту; когда я находился в номере, он сидел у своей двери, наблюдая, чем я там занимаюсь.

А я сидел и читал первый том Мао Цзэдуна. Это было в духе момента, потому что везде висели красные транспаранты с лозунгом: УСЕРДНО ИЗУЧАЙТЕ ВЕЛИКИЕ МЫСЛИ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ МАО! Вот я и читал речь, произнесенную им в декабре 1935 года на совещании партактива в Вайобао; докладчик рассматривает результаты Великого Похода, называя его «походом, не имеющим прецедентов в истории». «В течение двенадцати месяцев, изо дня в день преследуемые и бомбардируемые с неба десятками самолетов, прорывая окружения, уничтожая вражеские группы прикрытия и ускользая от погони чуть ли не миллионной армии, преодолевая бесчисленные трудности и препятствия — мы все шли вперед; мы отмерили собственными ногами более двенадцати с половиной тысяч километров, мы прошли через одиннадцать провинций. Скажите, знала ли история подобные походы? Нет, никогда». В этом переходе армия Мао «покоряла высокие цепи гор, покрытых вечным снегом, и преодолевала болотистые равнины, где до сих пор не ступала нога человека», не позволила окружить себя силам Чан Кайши и смогла потом перейти в контрнаступление.

Иногда, устав от чтения Мао, я брал книгу Чжуанцзы. Чжуанцзы — пламенный даос, он презирал все тленное и в качестве примера для подражания указывал на Ху Ю — великого даосского мудреца. «Когда Яо, легендарный правитель Китая, предложил ему взять власть, он обмыл свои уши, оскверненные такими словами, и уединился на безлюдной горе Кишань». Вообще, для Чжуанцзы, так же как и для библейского Екклесиаста, мир внешний — ничто, суета: «Борясь с внешним миром или покоряясь ему, мы словно галопирующий конь несемся к концу. Разве это не печально? И то, что мы трудимся всю жизнь и не видим плодов своих трудов, разве это не прискорбно? И что нам, измученным и обессиленным, некуда вернуться — разве это не прискорбно? Люди говорят, что существует бессмертие, но что в нем проку? Тело разлагается, а вместе с ним и разум. Разве это не самое прискорбное?»

Чжуанцзы весь в колебаниях, ничто для него не является твердо установленным: «Речь — всего лишь выдуваемый воздух. Речь должна сообщать что-то, но то, что она должна сообщить, пока еще точно не определено. Существует ли на самом деле нечто такое, как речь, или ничего такого нет? Можно ли считать, что она чем-то отличается от птичьего щебета?»

Я хотел спросить товарища Ли, как он, будучи китайцем, понимает эти фрагменты, но ввиду продолжавшейся кампании по изучению высказываний Мао побоялся, что фрагменты Чжуанцзы прозвучат слишком провокационно, поэтому я выбрал абсолютно невинный мотив, о бабочке: «Как-то раз Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка, беззаботная бабочка, свободно летавшая и не знавшая, что она — Чжуан Чжоу. И теперь неизвестно: бабочка была сном Чжуан Чжоу или Чжуан Чжоу был сном бабочки. А ведь Чжуан Чжоу и бабочка сильно отличаются друг от друга. Это называется изменением сущности».

Я попросил товарища Ли объяснить смысл этого рассказа. Он выслушал, улыбнулся и тщательно записал. Сказан, что даст ответ, но сначала должен посоветоваться.

Так никогда он и не дал мне ответа.

Я закончил чтение первого тома и приступил к чтению второго тома Мао Цзэдуна. Конец тридцатых годов, японские войска уже оккупировали значительную часть Китая и постоянно продвигаются вглубь страны. Два соперника — Мао Цзэдун и Чан Кайши — заключают тактический союз с целью дать отпор японским захватчикам. Война продолжается, оккупант жесток, а страна разорена. По мнению Мао, лучшей тактикой в борьбе с превосходящими силами противника является ловкое маневрирование и беспрестанное тормошение противника. Он постоянно об этом пишет и говорит.

Я как раз читал доклад Мао о продолжительной войне с Японией, доклад, с которым он выступил весной 1938 года в Янъани, когда товарищ Ли закончил телефонный разговор в своем номере, повесил трубку и пришел сказать мне, что завтра мы едем к Великой Стене. Великая Китайская Стена! Чтобы посмотреть на нее, люди приезжают с другого конца земли. Это ведь одно из чудес света. Уникальное создание, чуть ли не мифическое и в каком-то смысле непостижимое. Потому что китайцы возводили эту стену с перерывами две тысячи лет. Начали во времена, когда жили Будда и Геродот, и все еще продолжали строить, когда в Европе уже творили Леонардо да Винчи, Тициан и Иоганн-Себастьян Бах.

Длину этой стены указывают по-разному — от трех тысяч до десяти тысяч километров. По-разному, потому что нет единой Великой Стены, их несколько. И в разное время их строили в разных местах и из разных материалов. Общим было одно: как только новая династия приходила к власти, сразу начиналась стройка Великой Стены. Мысль о возведении Великой Стены не отпускала китайских монархов ни на мгновение. Если работы и прерывались, то только из-за нехватки средств, но сразу же, как лишь бюджет позволял, работы возобновлялись.

Китайцы строили Большую Стену для защиты от нападений подвижных и агрессивных кочевых монгольских племен. Армиями, табунами, отрядами приходили эти племена из монгольских степей, с гор Алтая и из пустыни Гоби, нападали на китайцев, постоянно угрожали их государству, пугали призраками резни и рабства.

Но Большая Стена — лишь верхушка айсберга, символ, знак Китая, герб и щит этой страны, которая на протяжении тысячелетий была страной стен. Потому что Большая Стена обозначала северные границы империи. Стены возводились также между противоборствующими царствами, между районами и кварталами. Они защищали города и деревни, перешейки и мосты. Они защищали дворцы, правительственные здания, храмы и ярмарки. Казармы, полицейские участки и тюрьмы. Стены окружали частные дома, отгораживали одного соседа от другого, одну семью от другой. А если принять во внимание, что на протяжении сотен и даже тысяч лет китайцы беспрерывно строили стены, если учесть их всегда большую численность, их самоотверженность и энтузиазм, их образцовую дисциплину и трудолюбие, то мы получим сотни миллионов часов, отданных на строительство стен, часов, которые в бедной стране можно было бы употребить на обучение какой-нибудь профессии, на обработку новых полей, на разведение породистого скота.

Вот куда уходит мировая энергия.

Как нерационально! Как бесполезно!

Большая Стена — это стена-гигант, стена-крепость, протянувшаяся на тысячи километров через безлюдные горы и пустоши, стена — предмет гордости и, как я уже говорил, одно из чудес света: она одновременно свидетельствует и о человеческой слабости, и о какой-то аберрации, о какой-то страшной ошибке истории, о невозможности для людей в этой части планеты прийти к соглашению, о невозможности сесть за круглый стол, чтобы вместе решить, как с пользой задействовать резервы человеческой энергии и ума.

Это оказалось несбыточной мечтой, потому что первая реакция на возможные проблемы была другой: построить стену, закрыться, отгородиться. Поскольку то, что приходит извне, ОТТУДА, может нести только угрозу, предвещать только беду, оно может быть только посланником зла, да что там посланником — самим воплощением зла.

Но стена служит не только обороне: защищая от внешней угрозы, она позволяет контролировать и то, что происходит внутри. В стене есть проходы, есть ворота и калитки. Так вот, защищая эти точки, мы устанавливаем контроль над теми, кто входит и выходит, проверяем, есть ли у них разрешения, фиксируем имена, всматриваемся в лица, наблюдаем, запоминаем. А стало быть, такая стена — одновременно и шит и ловушка, защита и клетка.

Хуже всего то, что во многих людях она формирует психологическую установку защитника стены, создает тип мышления, в котором через все проходит барьер, делящий мир на плохой и низший — тот, что снаружи, и хороший и высокий — тот, что внутри. Вдобавок совсем не нужно, чтобы такой защитник лично находился у стены, он может быть вдали от нее, достаточно того, что он носит в себе ее образ и придерживается тех правил, которые навязывает логика стены.

К Великой Китайской Стене ехать около часа по дороге на север. Сначала через город. Дует порывистый ледяной ветер. Пешеходы и велосипедисты наклоняются вперед — только так можно противостоять вихрю. Везде текут реки велосипедистов. Каждая река приостанавливается на красный свет, как будто перед ней встала дамба, а потом медленно приходит в движение, до следующего светофора. Этот монотонный ритм нарушают только внезапные порывы ветра. И тогда река начинает бурлить и выплескиваться, подгоняя одних и заставляя других остановиться и спешиться. В рядах велосипедистов возникают замешательство и хаос. Но ветер стихает, и все снова возвращаются на свои места и упорно движутся дальше.

На тротуарах в центре множество людей, но часто можно увидеть идущих колоннами детей в школьной форме. Они идут парами, машут красными флажками, кто-нибудь во главе колонны несет красный флаг или портрет Доброго Дядюшки — председателя Мао. Дети хором что-то скандируют, поют или восклицают. «О чем это они?» — спрашиваю я товарища Ли. «Хотят изучать мысли председателя Мао», — отвечает он. Полицейские, которые стоят на каждом углу, всегда задерживают движение, пропуская эти колонны.

Город желто-темно-синий. Желтые стены вдоль улиц, а темно-синие — робы, в которые одеты люди. Эти робы — достижение революции, объясняет товарищ Ли. Прежде людям нечего было носить, и они умирали от холода. Мужчины острижены по-солдатски, женщины, от девочки до старушки, — под горшок: короткие челки, сзади тоже коротко. Надо хорошо приглядеться, чтобы различить лица, но это считается некультурным.

Если кто-то несет сумку, то эта сумка точно такая же, как и все прочие сумки. Аналогично — головные уборы. Не знаю, как люди, пришедшие на большое собрание и вынужденные оставить в раздевалке тысячи одинаковых шапок и сумок, смогут потом разобраться где чье. Но они знают. Значит, настоящие различия не обязательно состоят в чем-то большом, масштабном, это может быть самая мелкая деталь, например, по-другому пришитая пуговица.

На Великую Стену всходят через одну из заброшенных башен. Стена — гигантское строение, ощерившееся массивными зубцами и башенками, такое широкое, что по его верху могут идти плечом к плечу десять человек. Стена, если смотреть на нее оттуда, где стоим мы, в обе стороны серпантином тянется в бесконечность, исчезает где-то за горами, за лесами. Пустота, ни души, ветер буквально срывает головы. Увидеть это, дотронуться до глыб, принесенных сюда много веков назад падающими от тяжкого труда людьми. Зачем? Какой в этом смысл? Какая выгода?

Со временем, чем дальше, тем увереннее, я стал относиться к Великой Стене как к Великой Метафоре. Потому что меня окружали люди, с которыми я не мог найти общего языка, меня окружал мир, который я не мог постичь. Мое положение становилось все более и более странным. Надо писать, но о чем? Пресса только на китайском, то есть непонятном для меня языке. Поначалу я просил переводить мне товарища Ли, но каждая статья в его переводе начиналась со слов «Как учит председатель Мао» или «Следуя указаниям председателя Мао» и т. д. и т. п. Но откуда мне было знать, на самом ли деле там все так и написано? Единственным связующим звеном с внешним миром служил товарищ Ли, однако именно он и оказался самым непреодолимым барьером. В ответ на каждую просьбу о встрече, о разговоре, о поездке он обещал передать мое пожелание в редакции. Но никогда потом не возвращался к этому разговору. В одиночку выходить я тоже не мог: товарищ Ли всюду следовал за мной. Да и куда я мог пойти? К кому? Города я не знал, людей тоже, телефона у меня не было (он был только у товарища Ли).

Но самое главное — я не знал языка. И стал самостоятельно его изучать. Я пытался продраться сквозь чащу иероглифов, пока не попал в тупик: им оказалась многозначность иероглифа. Где-то я прочитал, что существует более восьмидесяти английских переводов Дао-дэ-цзин (этой библии даосизма), и все они компетентные и верные, но в то же время — совершенно разные! У меня подгибались ноги. Нет, подумал я, ничего у меня не выйдет, не одолею. Иероглифы мелькали перед глазами, пульсировали, изменяли очертания и положение, связи, зависимости и сочетания, множились и делились, выстраивались в столбцы и ряды, одни приходили на место других, формы с — ао неизвестно откуда брались в — оу, или я неожиданно путал ин с инь, что уже ошибка совершенно непростительная!

Китайская мысль

Времени у меня было много, и я читал книги о Китае, те, что купил в Гонконге. Они оказались настолько увлекательными, что на какое-то время я забыл о греках и о Геродоте. Я думал, что мне придется здесь работать, и хотел узнать как можно больше об этой стране и ее людях. Я тогда еще не понимал, что большинство пишущих о Китае корреспондентов сидят в Гонконге, Токио или Сеуле, что это могут быть как китайцы, так и некитайцы, но во всяком случае владеющие китайским языком, и что моя ситуация в Пекине была чем-то запредельно нереальным.

Я постоянно ощущал присутствие Великой Стены, но не той, которую видел несколько дней назад на севере в горах, а стены гораздо более грозной, непреодолимой Великой Стены Языка. Эта стена окружала меня со всех сторон, она вырастала при каждом произнесенном китайцами слове, ее возводили непонятные мне разговоры, газеты и радиопередачи, надписи на стенах и транспарантах, на товарах и при входе в госучреждения, везде, везде. Как же хотелось мне увидеть хоть одно знакомое слово или даже букву, зацепиться за них, вздохнуть с облегчением, почувствовать себя в своей тарелке, как у себя дома, — но напрасно! Ничего нельзя было ни прочесть, ни понять, ни разгадать.

Впрочем, в аналогичной ситуации я находился и в Индии! Там я тоже не мог продраться сквозь чащу местных алфавитов. А если бы я поехал еще куда-нибудь, неужели я не столкнулся бы с похожими барьерами?

И вообще, откуда взялась эта языково-алфавитная вавилонская башня? И как возник алфавит? Когда-то, у своего праисточника он должен был начаться с какого-то знака. Кто-то поставил этот знак, чтобы что-то запомнить. Или передать другому. Или чтобы заколдовать какой-то предмет или территорию.

Но почему один и тот же предмет люди обозначают совершенно по-разному? Повсюду в мире человек, гора или дерево выглядят более или менее похоже, а все же в каждом алфавите им соответствуют разные символы, изображения или буквы. Почему? Почему это первое, самое первое в каждой культуре существо, желая описать мир, на одном конце света поставило вертикальную черточку, на другом вместо этого поставило кружочек, а на третьем — две черточки и треугольник? И как — единолично или коллективно — было принято решение остановиться именно на таком обозначении? Его заранее обговорили? Обсудили у костра? Утвердили на семейном совете? На совете племени? Посоветовались со стариками? С колдунами?

Ведь потом, когда решение принято, уже нельзя будет вернуться. Дела начинают идти своим путем. Из этого самого первого, самого простого различия — одну черточку поставим слева, а другую справа — возникают все другие, более сложные и хитрые, потому что адская логика эволюции алфавита чаще всего приводит к тому, что со временем он все больше усложняется, становится все менее понятным для непосвященных и даже, как потом не раз оказывалось, вообще недоступным для понимания.

И хотя письменность хинди и китайская оставались для меня одинаково непроницаемыми, различия в поведении людей в этих странах было очевидным. Индиец — существо расслабленное, китаец — собранное и чуткое. Толпа индийцев — бесформенна, тягуча и нетороплива, толпа китайцев сформирована в шеренги, она дисциплинирована, она марширует. Чувствуется, что над толпой китайцев стоит руководитель, высший авторитет, тогда как над толпой индийцев витает сонм бесчисленных и ничего не требующих божеств. Если толпа индийцев наткнется на что-нибудь интересное, она остановится, приглядится и начнет обсуждать увиденное. Толпа китайцев в той же ситуации проследует дальше, сплоченная, дисциплинированная, со взором, обращенным к намеченной цели. Индийцы больше привержены обрядам, более благоговейны, более религиозны. Мир духа и его символы — всегда поблизости, он присутствует, он ощутим. По дорогам шествуют святые, толпы паломников тянутся к храмам — обители богов, собираются у подножий священных гор, купаются в священных реках, сжигают умерших на священных кострах. Китайцы представляются менее открытыми, значительно более сдержанными и замкнутыми. У них нет времени на праздники, потому что они должны выполнять указания Мао или другого авторитета; вместо того чтобы воздавать почести богам, они думают о соблюдении этикета, и вместо паломников по дорогам шествуют производственные бригады.

И лица их тоже разные.

Лицо индийца может удивить нас какой-нибудь неожиданностью: красной точкой на лбу, цветным узором на щеках или улыбкой, обнажающей ряд темно-коричневых зубов. Лицо китайца не преподнесет нам таких сюрпризов. Оно гладко, и черты его неподвижны. Складывается впечатление, что никто не в силах возмутить поверхность этого лица, оно говорит лишь о том, что за ним скрывается нечто такое, о чем мы не знаем и никогда не узнаем.

Как-то раз товарищ Ли взял меня в Шанхай. Пекин и Шанхай — два мира! Меня поразила громада этого города, разнообразие его архитектуры: один квартал построен во французском стиле, другой — в итальянском или американском. Повсюду, на протяжении километров, тенистые аллеи, бульвары, променады, пассажи. Размах застройки, движение большого города, автомобили, рикши, велосипеды и толпы, толпы пешеходов. Магазины и то там, то здесь даже бары. Гораздо теплее, чем в Пекине, воздух мягкий, чувствуется близость моря.

Когда мы проезжали по японскому кварталу, я заметил массивные, кряжистые буддийские ступы. «Открыто ли это святилище?» — спросил я товарища Ли. «Здесь, в Шанхае, наверняка да», — ответил он мне с долей иронии и пренебрежения[12], как будто Шанхай — конечно, Китай, но не стопроцентный, не вполне маоистский.

Буддизм распространился в Китае только в первом тысячелетии нашей эры. До того времени целых пятьсот лет господствовали два параллельных духовных течения, две школы, две ориентации — конфуцианство и даосизм. Учитель Конфуций жил в 560–480 годах до Рождества Христова. Нет согласия среди историков в вопросе, моложе или старше Конфуция создатель даосизма Лаоцзы. Многие специалисты даже утверждают, что Лаоцзы вообще не существовал, а та единственная книжечка, которую, как считается, он после себя оставил — Дао дэ цзин, — это всего лишь собрание отрывков, афоризмов и высказываний, составленное анонимными писцами и копиистами.

Если допустить, что Лаоцзы существовал и был старше Конфуция, то можно признать истинной многократно повторяемую историю о том, как молодой Конфуций отправился туда, где жил Лаоцзы, и попросил его совета: как жить? «Избавься от грубости и вожделения, — ответил старик, — избавься от привычки угодничать и от чрезмерных амбиций, ибо все это вредит. Вот и все, что могу тебе сказать».

Если же Конфуций был старше Лаоцзы, то он мог передать своему более молодому соотечественнику три великие мысли. Первая: «Как сможешь ты служить богам, если не знаешь, как услужить людям?» Вторая: «Зачем платить добром за зло? Чем же тогда надо платить за добро?» И третья: «Откуда тебе знать, что такое смерть, если ты не знаешь, что такое жизнь?»

Мысль Конфуция и мысль Лаоцзы (если таковой существовал) возникли на закате династии Чжоу, приблизительно в период Воюющих Царств, когда Китай был разодран, поделен на множество государств, ведущих друг против друга опустошительные войны. Человек мог случайно избежать резни, но, став жертвой сомнений и страха перед завтрашним днем, он задавал себе вопрос: как выжить? И именно на этот вопрос пытается дать ответ китайская мысль. Возможно, это самая практичная философия из всех существующих в мире. Не в пример индийской мысли она редко углубляется в трансценденцию и пытается дать простому человеку совет, как выжить в ситуации, в которой он оказался по той простой причине, что никто не спрашивал его согласия родиться в этом жестоком мире.

Именно в этой принципиальной точке пути Конфуция и Лаоцзы (если таковой существовал) расходятся, а точнее, на вопрос, как выжить, каждый из них дает собственный ответ. Конфуций говорит, что человек рождается в обществе, и потому на нем лежат определенные повинности. Самые важные из них — выполнение указаний властей и подчинение родителям. А также уважение к предкам и к традиции. Точное соблюдение этикета. Поддержание существующего порядка и отрицательное отношение к нововведениям, переменам. Человек Конфуция — существо лояльное и покорное власти. Если, говорит Учитель, ты будешь покорно и добросовестно выполнять ее предписания, выживешь.

Другую позицию занимает Лаоцзы (если таковой существовал). Создатель даосизма советует держаться от всего подальше. Ничто не вечно, говорит Учитель. А потому не привязывайся ни к чему. Все сущее исчезнет, а потому будь выше этого, сохраняй дистанцию, не старайся кем-то стать, к чему-то стремиться, чем-то обладать. Действуй через бездействие, твоя сила — в слабости и беспомощности, твоя мудрость — в наивности и незнании. Если хочешь остаться в живых, сделайся бесполезным, никому не нужным. Живи подальше от людей, стань внутренним отшельником, довольствуйся чашкой риса, глотком воды. А самое главное — следуй дао. Но что такое дао? Этого-то и нельзя сказать, потому что сущность дао в его неопределенности и невыразимости: «Если дао можно определить как дао, то это не истинное дао» — говорит Учитель. Дао — это путь, и следовать дао значит держаться этого пути и идти вперед.

Конфуцианство — философия власти, чиновников, структуры, порядка и стояния по стойке смирно, философия даосизма — мудрость тех, кто отказался участвовать в игре и хочет быть только частицей ко всему равнодушной природы.

В определенном смысле конфуцианство и даосизм — это этические школы, предлагающие разные стратегии выживания. Там, где они обращаются к простому человеку, у них есть общий знаменатель, а именно рекомендация быть смиренным. Интересно, что примерно тогда же и тоже в Азии возникают два другие центра мысли, которые рекомендуют малым мира сего точно то же самое, что конфуцианство и даосизм: смирение (буддизм и ионическая философия).

На картинах конфуцианских художников мы видим сцены из жизни дворца: императора, сидящего в окружении напряженно застывших чиновников, шефов дворцового протокола, напыщенных генералов и покорно склонившихся слуг. На картинах даосских художников представлены далеко простирающиеся пастельные пейзажи, едва проступающие цепи гор, лучезарные туманы, тутовые деревья и — на первом плане — нежный, колышущийся на невидимом ветру листок бамбука.

Теперь, когда мы гуляем с товарищем Ли по улицам Шанхая и мимо меня то и дело проходит какой-нибудь китаец, я задаю себе вопрос, кто он — конфуцианец, даос или буддист, то есть к какой школе принадлежит — чжу, дао или фо.

Вопрос, конечно, интересный, но вводит в заблуждение, уводит от сути дела. Потому что великая сила китайской мысли — в гибком и объединяющем синкретизме, соединении в единое целое разных направлений, взглядов и установок, таком соединении, в котором не разрушаются основы ни одной из школ. На протяжении тысячелетней истории Китая происходили самые разные вещи: то преобладало конфуцианство, то даосизм, то буддизм (трудно назвать их религиями в европейском понимании этого слова, поскольку в них нет понятия Бога), порой между ними возникали напряжения и вспыхивали конфликты, один император поддерживал одно духовное направление, другой — другое, иногда его деяния способствовали сплоченности, иногда — разобщению и противоборству, но потом все заканчивалось согласием, взаимопроникновением форм, появлением некой формы сосуществования. В бездну веков этой цивилизации летело все, и все поглощалось ею и впоследствии принимало безусловно китайский вид.

Процесс соединения и перемены мог происходить также и в душе каждого отдельного китайца. В зависимости от конкретных обстоятельств главное место в этом процессе занимал то конфуцианский, то даосский элемент, потому что не было ничего раз и навсегда установленного, ничто не было закрыто и опечатано. Чтобы выжить, требовалось быть послушным исполнителем. Внешне покорным, но внутренне отчужденным, недоступным, независимым.

Мы снова оказались в Пекине, в нашей гостинице. Я вернулся к моим книгам. Начал изучать историю великого поэта IX века Хань Ю. Сторонник идей Конфуция, Хань Ю начинает бороться с влиянием буддизма, чуждой для Китая индийской идеологией. Он пишет критические эссе, яркие памфлеты. Его шовинистическая деятельность так разгневала властвующего императора, сторонника буддизма, что он приказал умертвить Хань Ю, но, вняв мольбам придворных, заменил смерть ссылкой в теперешнюю провинцию Гуандун, туда, где полно крокодилов.

Я не успел узнать, что произошло дальше: кто-то из редакции «Чжунго» пришел ко мне вместе с сотрудником из внешнеторгового ведомства, который привез письмо из Варшавы. Коллеги по редакции «Штандара млодых» писали, что, поскольку трудовой коллектив выступил против закрытия газеты «По просту», ЦК отстранил всю редколлегию, и газетой сейчас руководят три присланные комиссара. В знак протеста часть журналистов уволились, другие выжидают. В письме коллеги спрашивали меня, что я намереваюсь делать.

Внешторговец ушел, а я недолго думая сказал товарищу Ли, что получил приказ срочно возвращаться домой и должен начать сборы. Товарищ Ли и бровью не повел. Какое-то время мы смотрели друг на друга, потом спустились в столовую, где нас ждал ужин.

Из Китая, так же как из Индии, я уезжал с грустью, даже с чувством потери, но в то же время в моем отъезде присутствовало нечто от сознательного бегства. Я был вынужден бежать, потому что столкновение с новым, доселе неизвестным миром втягивало меня в его орбиту, он поглощал меня целиком, овладевал мною и подчинял себе. Меня с самого начала охватил восторг, горячее желание познать, целиком погрузиться в этот мир и раствориться в нем, стать таким, как здешние люди. Будто я там родился и воспитывался, будто там началась моя жизнь. Мне сразу захотелось окунуться в изучение языка, прочитать о стране множество книг, посетить каждый закуток неизвестной мне земли.

Это была своего рода болезнь, какая-то опасная слабость, потому что я понимал: эти цивилизации так огромны, так богаты, сложны и разнообразны, что для изучения хотя бы частички одной из них, даже самой малой, потребуется вся жизнь. Они словно здания с бесчисленным количеством комнат, коридоров, балконов и мансард, составленных в такие лабиринты, что если попасть в какой-нибудь из них, то уже не выйдешь, хода назад не будет. Став индологом, синологом, арабистом или гебраистом, приобщившись к одной из этих поглощающих человека специальностей, уже не найдешь ни времени, ни места для чего-либо другого.

Но меня влекло то, что было за границей каждого из этих миров, меня искушало знакомство с новыми людьми, новые дороги, новые небеса. Жажда пересечения границы, желание узнать, что там за ней, постоянно жили во мне.

Я вернулся в Варшаву. Моя странная ситуация в Китае, моя тамошняя неприкаянность, бессмысленное парение в вакууме, быстро прояснились. Идея послать меня в Китай возникла на волне двух оттепелей: одной в Польше — октября 1956 года, и другой в Китае — Ста Цветов председателя Мао. Но прежде чем я туда добрался, и в Варшаве и в Пекине началось движение вспять. В Польше Гомулка начал кампанию против либералов, а в Китае Мао Цзэдун приступил к драконовской политике Большого Скачка.

В сущности, мне следовало бы выехать из Пекина на следующий же день после прибытия. Но моя редакция молчала; в страхе борясь за выживание, там обо мне все забыли. А может, они хотели сделать как лучше, может, они думали, что я в Китае как-нибудь перекантуюсь? А вот редакция «Чжун-го», думаю, была своевременно проинформирована китайским посольством в Варшаве о том, что корреспондент «Штан-дара млодых» является посланцем газеты, которая уже висит на волоске, и когда она пойдет под гильотину — вопрос времени. Возможно, однако, что традиционные правила гостеприимства, столь важное здесь стремление сохранить лицо и врожденная вежливость не позволили им выбросить меня на улицу. Они скорее создавали такую обстановку, в которой я сам должен был догадаться, что оговоренная ранее модель сотрудничества уже неактуальна. И чтобы сам сказал: я уезжаю.

Память мира на его дорогах

Сразу по возвращении в Польшу я сменил редакцию: стал работать в Польском агентстве печати. Поскольку приехал я из Китая, мой новый шеф, Михал Хофман, решил, что я должен разбираться и в делах Дальнего Востока тоже, и поручил мне ими заняться. Речь шла о части Азии, простирающейся на восток от Индии до островов Тихого океана.

Едва ли наши знания о мире можно назвать всеобъемлющими, но о своих подведомственных странах я не знал вообще ничего, а потому мне приходилось корпеть ночами, чтобы разведать хоть что-нибудь о партизанах в джунглях Бирмы и Малайи, о бунтах на Суматре и Сулавеси или о восстании племени моро на Филиппинах. Мир снова предстал передо мною как огромная тема, овладеть которой во всей полноте невозможно. Тем более что времени на это у меня оставалось мало — все дни занимала редакционная работа: из разных стран постоянно приходили сообщения, которые надо было прочесть, перевести, сократить, отредактировать и отослать в средства массовой информации.

Долетавшие ко мне каждый день вести из Рангуна и Сингапура, из Ханоя, Манилы и Бандунга не позволили мне прекратить путешествие по странам Азии, начатое в Индии и Афганистане и продолженное в Японии и Китае. На письменном столе под стеклом лежала довоенная карта этой части света; по ней я не раз водил пальцем, разыскивая Пном-Пень, Сурабайю, Соломоновы острова или какой-то Лаоаг, который невозможно найти и где произошло покушение на кого-то важного или вспыхнула забастовка рабочих каучуковых плантаций. Я мысленно переносился из одной точки в другую, стараясь представить себе реальные места и события.

А вечерами, когда редакция пустела и в коридорах становилось тихо, я брал с полки том «Истории» Геродота и отдыхал от информации о забастовках и вооруженной борьбе, покушениях и взрывах, потрясавших жизнь неизвестных мне стран.

Геродот начинает свою книгу с объяснения того, зачем он вообще ее написал:

Геродот из Галикарнаса представляет здесь результаты своих исследований, чтобы происшедшее с человечеством со временем не стерлось в памяти[13] и великие и удивления достойные деяния как греков, так и варваров не остались в безвестности, в особенности же для того, чтобы выяснить, почему они вели войны друг с другом.

Эта фраза — ключ к пониманию всей книги.

Во-первых, Геродот сообщает нам, что он проводил какие-то исследования. Сегодня мы знаем, что он посвятил им всю свою долгую по тем временам жизнь. Зачем он сделал это? Почему еще в молодости принял такое решение? Кто побудил его заняться этим? Или кто-то поручил? Или Геродот пошел на службу к какому-то вельможе? Совету старейшин? Оракулу? Кому это потребовалось? Зачем?

А может, охваченный страстью к познанию, влекомый неотвязной и неопределенной потребностью, он все это делал по собственной инициативе? Может, он от природы обладал пытливым умом, и его мозг беспрестанно рождал тысячи вопросов, будораживших его целую жизнь, не дававших ему спать? И если его гнало любопытство, то как он находил время, чтобы удовлетворять его в течение долгих лет?

Геродот признается, что был одержим манией запоминания; он понимал, что память — это нечто несовершенное, хрупкое, недолговечное и даже — обманчивое. То, что в ней содержится, то, что она сохранила, может улетучиться, исчезнуть, не оставив и следа. Все его поколение, все жившие тогда на свете люди боялись того же самого. Без памяти жизнь невозможна, ибо только она возвеличивает человека над миром животных, формирует его душу, но вместе с тем она так обманчива, неуловима, коварна. Отсюда — неуверенность человека в себе. Минуточку, ведь это было… Ну, вспомни, когда это было! Это ведь был этот, как его… Ну, вспомни, как его звали! Нет ответа, и за этим «нет ответа» расстилается пространство незнания, то есть небытия.

Современный человек не заботится о своей личной памяти, потому что его окружает память складированная, расположенная на расстоянии вытянутой руки: энциклопедии, учебники, словари, инструкции. Библиотеки и музеи, лавки древностей и архивы. Звуковые и киноленты. Интернет. Несметные собрания бережно хранимых слов, звуков и образов в квартирах, на складах, в подвалах, на чердаках. Если ты ребенок, учительница обо всем расскажет тебе в школе, если ты уже студент — все узнаешь от профессора.

Ничего или почти ничего из этих учреждений, приспособлений и приемов не существовало во времена Геродота. Человек знал ровно столько, сколько смогла сохранить его память. Отдельные избранные начинали учиться писать на свитках папируса и на глиняных табличках. А остальные? Занятия культурой всегда оставались уделом аристократии. Там, где культура отходит от этого принципа, она гибнет.

В мире Геродота едва ли не единственным депозитарием памяти был человек. И чтобы извлечь то, что хранится в памяти человека, обращались непосредственно к нему; а если он жил далеко, то отправлялись в путь; а когда встречались — садились рядом и слушали его рассказ; слушали, запоминали, а иногда записывали. Именно так появляется репортаж как жанр.

Вот и бродит Геродот по свету, встречается с людьми и слушает их рассказы. Они сообщают ему, кто они, рассказывают свою историю. Но сами-то они откуда знают, кто они такие, откуда взялись? Говорят, что слышали от других, прежде всего от своих предков. Те передали им свое знание, так же как теперь они передают его другим. Это знание имеет форму разных преданий. Люди сидят у костра и рассказывают. Потом их рассказы назовут легендами и мифами, а в то время, когда они рассказывали и слушали, верили, что это чистейшая правда, самая что ни на есть реальная реальность.

Люди слушают, костер горит, кто-то подкладывает хворост, свет и тепло огня оживляют мысль, будят фантазию. Эти чередующиеся повествования практически немыслимы без того, чтобы где-то вблизи не горел костер или темноту дома не рассеивала какая-нибудь лампадка или свеча. Свет притягивает, он сплачивает группу, освобождает в ней добрую энергию. Пламя и общность. Пламя и история. Пламя и память. Гераклит (он старше Геродота) считал огонь исходным элементом любой материи, первоначальной субстанцией; все, говорил он, подобно огню, находится в вечном движении, все гаснет, чтобы снова возгореться. Все течет и все изменяется. Так же и с памятью. Одни ее образы гаснут, их место занимают новые. Вот только эти новые не тождественны старым, они — другие: как нельзя дважды войти в одну и ту же реку, так же невозможно, чтобы новый образ был точно таким же, как и предыдущий.

Этот закон бесповоротных перемен прекрасно понимает Геродот и восстает против его разрушительной природы, чтобы происшедшее с человечеством со временем не стерлось в памяти.

Какова должна быть смелость, убежденность в собственной силе и своей миссии, чтобы посметь сказать: я делаю нечто такое, благодаря чему происшедшее с человечеством со временем не сотрется в памяти. История человечества! Но откуда он взял, что может существовать история человечества? Его предшественник — Гомер — описал историю одной конкретной войны, Троянской, а потом приключения одинокого путника — Одиссея. Но не историю же человечества! Это ведь какое-то новое мышление, новые понятия, новые горизонты. В этой фразе Геродот раскрывается перед нами не как какой-нибудь захолустный писарь, провинциал, льнущий к своему маленькому полису, патриот одного из нескольких десятков городков-государств, из которых состояла тогдашняя Греция. Нет! Автор «Истории» выступает как творец, обнимающий взором весь мир, способный мыслить в планетарном масштабе, словом, как первый глобалист.

Разумеется, карта, которая находилась перед его глазами или которую представлял себе Геродот, отличается от нашей сегодняшней, поскольку его мир был значительно меньше нашего. В центре — гористые и (в те времена) лесистые земли вокруг Эгейского моря. Те, что лежат на западном берегу, — это Греция, а те, что на восточном, — Персия. И здесь мы сразу проникаем в суть: как только подросший Геродот начинает что-то понимать, он видит, что мир этот поделен, что он распадается на Восток и Запад, что два эти ареала находятся в состоянии спора, конфликта, войны.

Тот вопрос, который ему и каждому мыслящему человеку приходит в голову, звучит так: как такое возможно? И именно этот вопрос стал частью приведенной выше фразы Геродотова труда: Геродот из Галикарнаса представляет здесь результаты своих исследований<…> в особенности же для того, чтобы выяснить, почему они вели войны друг с другом.

Вот именно. Мы видим, что вопрос этот волнует людей тысячи лет, что с тех пор как человечество себя помнит, он постоянно возвращается и возвращается: почему люди воюют друг с другом? К чему стремятся, когда начинают войну? Что руководит ими? О чем они тогда думают? Какова их цель? Вопросы, бесконечная вереница вопросов! И вот Геродот посвящает свою наполненную неутомимыми трудами жизнь тому, чтобы найти на них ответы. При этом из вопросов общих и абстрактных он выбирает наиболее конкретные, связанные с теми событиями, которые происходили на его глазах или память о которых еще жива, а если поблекла, то каким-то образом все-таки существует; словом, он концентрирует свое внимание и свои штудии на вопросе: почему Греция (то есть Европа) ведет войну с Персией (то есть с Азией), почему два эти мира — Запад (Европа) и Восток (Азия) — воюют друг против друга, причем воюют не на жизнь, а на смерть? Неужели так было всегда? Неужели так будет всегда?

Все это интригует его, занимает, он всем этим поглощен, его интерес неутолим. Можно представить себе человека, одержимого какой-то не дающей покоя идеей. Он возбужден, он не может усидеть на месте, мы видим его повсюду, и где бы он ни появился, он привносит атмосферу волнения и беспокойства! Те, кто не любит покидать дом и выходить из привычного круга, а таких всегда и везде большинство, считают этих непохожих ни на кого и ни на что типов чудаками, одержимыми, а порой и умалишенными.

Быть может, именно так современники и воспринимали Геродота. Он сам ничего об этом не говорит. Да и обращал ли он вообще на это внимание? Он был занят своими путешествиями, подготовкой к ним, а потом отбором и приведением в порядок привезенных материалов. Ведь путешествие начинается не тогда, когда мы отправляемся в дорогу, и кончается не тогда, когда мы достигли конечного пункта. В действительности оно начинается значительно раньше и не кончается практически никогда, потому что лента памяти продолжает прокручиваться даже тогда, когда мы физически давно уже сидим на месте. Все-таки существует нечто, что можно назвать болезнью путешествий, и это, в сущности, болезнь неизлечимая.

Мы не знаем, в каком качестве путешествовал Геродот. Как торговец (любимое занятие людей Леванта)? Скорее всего, нет, поскольку он не интересовался ни ценами, ни товарами, ни рынками. Как дипломат? Но такой профессии тогда еще не существовало. Как шпион? Но какого государства? Как турист? Нет, туристы путешествуют, чтобы отдохнуть, а Геродот в пути тяжело работает: он и репортер, и антрополог, и этнограф, и историк. При этом он типичный человек дорог. И эти его скитания отнюдь не маята повесы, не беззаботная перемена мест; путешествия Геродота всегда имеют перед собой цель, он хочет познать мир и его обитателей, познать, чтобы потом описать. Прежде всего описать великие и достойные восхищения деяния как греков, так и варваров…

Такова его первоначальная цель. Но с каждым новым путешествием мир перед ним разрастался, ширился, простирался все дальше и дальше. Оказывается, за Египтом есть еще Ливия, а за ней — земля эфиопов, то есть Африка; а на востоке, за великой Персией (пересечь которую можно за три месяца стремительного марш-броска) находится надменный и недоступный Вавилон; а потом неизвестно где заканчивающаяся родина индов; а на западе — Средиземное море, простирающееся далеко, до Абили и Геркулесовых столпов; а потом, как говорят, есть еще одно море, а на севере — тоже моря, и степи, и леса, населенные бесчисленными скифскими народами.

Анаксимандр из Милета (прекрасный город в Малой Азии), он старше Геродота, создал первую карту мира. Он считал, что земля имеет форму цилиндра. На внешней поверхности живут люди. Земля окружена небесами. Равноудаленная от всех небесных тел, она парит в воздухе. В ту эпоху появляются и другие карты мира. Чаще всего Земля представлена на них плоским овальным щитом, со всех сторон омываемым водами великой реки Океан. Океан — не только граница Земли, но и источник вод для всех рек мира.

В центре этого мира находилось Эгейское море, его побережье и острова. Отсюда Геродот начинает свои путешествия. Чем дальше продвигается он к границам Земли, тем чаше встречает что-то новое. Он первый, кто открывает мультикультурную природу мира. Первый, кто убеждает, что каждая культура требует понимания и приятия. А для того, чтобы понять, ее надо сначала узнать. Чем одна культура отличается от другой? Прежде всего обычаями. Скажи мне, как ты одеваешься, как ведешь себя, какие у тебя обычаи, каких богов чтишь, и я скажу тебе, кто ты таков. Человек не только творит культуру и живет в ней, человек носит ее в себе, человек и есть культура.

Геродот, знающий о мире очень много, тем не менее не знает о нем всего. Он никогда не слышал о Китае или Японии, не знал об Австралии и Океании, не подозревал, что существует и процветает великий американский континент, да что там Америка, он не имел точных сведений о Западной и Северной Европе. Мир Геродота — мир средиземноморско-ближневосточный, то есть солнечный мир морей и озер, высоких гор и зеленых долин, олив и вина, проса и ягнят, блаженная Аркадия, периодически омываемая кровью.

Счастье и несчастье Креза

В поисках ответа на самый важный для него вопрос — как возник конфликт между Востоком и Западом, почему между ними враждебные отношения? — Геродот ведет себя очень осторожно. Он не восклицает: внемлите, я знаю! Совсем напротив: он прячется в тень, а к ответу призывает других. Эти другие в данном случае — знатоки истории среди персов. Так вот, эти ученые персы, говорит Геродот, утверждают, будто виновниками мирового конфликта Восток — Запад являются не греки, не персы, а некий третий народ — бойкие профессиональные торговцы финикияне. Эти финикияне ввели в обычай похищение женщин, что и послужило началом всей этой глобальной заварухи.

Итак, финикияне похищают в греческом порту Аргос царскую дочь по имени Ио и вывозят ее на корабле в Египет. Потом какие-то греки высаживаются в финикийском городе Тир и похищают оттуда царскую дочь по имени Европа. Какие-то другие греки похищают у царя колхов его дочь — Медею. В свою очередь, Александр из Трои похищает Елену, жену греческого царя Менелая, и привозит ее в Трою. В ответ греки нападают на Трою. Вспыхивает большая война, историю которой увековечил Гомер.

Геродот вспоминает слова персидских мудрецов:

Персы считают, что похищение женщин — дело людей несправедливых, но яростно мстить за похищенных могут только люди безрассудные; люди разумные ничуть не беспокоятся о похищенных женщинах, потому что ясно, что если бы те сами не захотели, то их бы не похитили. И в доказательство он приводит историю греческой царевны Ио так, как представляют ее финикияне: Они утверждают, что вовсе не увозили Ио насильно в Египет, так как она уже в Аргосе вступила в любовную связь с хозяином корабля. Когда же почувствовала себя беременной, то от стыда перед родителями добровольно уехала с финикиянами, чтобы скрыть свой позор.

Почему Геродот начинает свое великое описание мира со вздорного (по мнению персидских мудрецов) дела о взаимном похищении девушек? Потому что он считается с законами медиарынка: история, чтобы ее хорошо продать, должна быть интересной, она должна содержать щепотку перца, какую-то сенсацию, элемент триллера. Этим условиям как раз и отвечают повествования о похищенных женщинах.

Геродот живет на переломе двух эпох: еще доминирует традиция устного повествования, но уже начинается время письменной истории. Вполне возможно, что жизненный распорядок Геродота выглядел следующим образом: он отправлялся в путешествие, во время которого собирал материалы, а потом возвращался, ездил по разным городам Греции, организовывал нечто вроде авторских вечеров и рассказывал о том, что видел в своих путешествиях, что пережил. Возможно, эти встречи давали средства, которые Геродот выделял на следующие свои экспедиции, а потому он был заинтересован в том, чтобы людей собиралось как можно больше. И начинать следовало с эпизодов с привкусом сенсации, которые приковали бы внимание, подогрели бы интерес публики. В повествовании его то и дело появляются темы, призванные взволновать, удивить, изумить слушателей, которые без этих стимулов заскучали бы и разошлись по домам, оставив рассказчика с пустым кошельком.

Но, сообщая о похищении женщин, автор стремился не только к легкой сенсации, не только к пикантному сюжету. Уже в самом начале изысканий он пытается сформулировать свой первый закон истории. Идея закона возникла, когда из собранного в странствиях множества материалов по разным эпохам и разным местам Геродот захотел вычленить некий принцип, подчиняющий это на первый взгляд хаотичное и случайное собрание фактов. А возможно ли вообще найти такой принцип? Геродот говорит, что возможно. И это как раз ответ на вопрос «кто начал». Кто первым нанес обиду? Имея перед мысленным взором этот вопрос, мы сможем легче передвигаться в запуганных лабиринтах истории, сможем понять, каким она подчиняется правилам и какие ею движут силы.

Исключительно важно дать определение этому принципу и осознать его, потому что в мире Геродота (да что там Геродота, до сих пор встречаются такие сообщества) царил закон мести, закон реванша, «око за око». Причем возмездие — не только закон, не только право, но и священная обязанность. Кто не отомстит, тот будет проклят своей семьей, кланом, сообществом. Обязанность отомстить лежит не только на мне — члене поруганного племени. Это должны сделать и боги, и даже безличный и вневременной Рок.

Какую функцию выполняет отмщение? Страх перед ужасной местью, перед ее неотвратимостью должен удерживать каждого от совершения чего-то, что наносит вред другим. Он должен быть сдерживающим моментом, голосом рассудка. Но если кого-то и страх не удержит и этот кто-то допустит несправедливость по отношению к другим, он тем самым выкует первое звено в цепи отмщений, цепи, которая может тянуться через поколения, через века.

Есть какой-то мрачный фатализм в механизме мести, нечто неотвратимое. Казалось бы, ни с того ни с сего на человека вдруг обрушиваются несчастья, а он не может понять — за что? Что вдруг случилось? А все просто: его настигла месть за преступление жившего десять поколений назад праотца, о существовании которого он даже не подозревал.

Второй закон Геродота, касающийся не только истории, но и жизни человека, звучит так: счастье человеческое недолговечно. И наш грек доказывает эту истину, описывая драматическую, волнующую судьбу лидийского царя Креза, в чем-то схожую с судьбой библейского Иова, для которого Крез, возможно, послужил прототипом.

Лидия, его царство, — это сильное азиатское государство, расположенное между Грецией и Персией. Там, в своих дворцах, Крез собрал несметные богатства, горы золота и серебра, которые прославили его по всему миру и которые он с гордостью показывал своим гостям. Дело было в середине VI века до Рождества Христова, за несколько десятилетий до того, как родился Геродот.

Как-то раз в Сарды, столицу Лидии, прибыли все греческие мудрецы того времени, и в их числе афинянин Солон (он был поэтом, творцом афинской демократии, известным своей мудростью). Крез лично принял Солона, приказал своим слугам показать ему сокровища и, в полной уверенности, что их вид ошеломит гостя, обратился к нему: Хочется мне спросить тебя, видел ли ты самого счастливого из людей? А спросил так, убежденный, что он и есть тот счастливейший из людей.

Но, вероятно, Солон не угодил ему ответом, назвав среди счастливцев нескольких героически погибших афинян и добавив: И меня, знающего, сколь изменчиво и завистливо божество, ты, Крез, спрашиваешь о судьбе людей? За нашу долгую жизнь приходится много увидеть, чего и не хочется, многое вынести. Я определяю жизнь человеческую семьюдесятью годами, или двадцатью пятью тысячами двумястами днями. Из всех этих дней ни один не похож на другой. И поэтому, Крез, человек — это игрушка в руках судьбы. Однако я вижу, что ты очень богат и царство твое многолюдно. Но того, о чем ты меня спрашиваешь, я не могу о тебе сказать, пока не узнаю, что жизнь твоя завершена. Пока жизнь не дойдет до своей последней черты, не следует спешить с оценкой и говорить: «Я счастливый». В каждом деле следует видеть конец, каков он будет: ведь очень многим людям бог лишь показывает счастье, чтобы потом их сбросить в пропасть.

И в самом деле, после отъезда Солона кара богов сильно ударила по Крезу, и это, видимо, за то, что он возомнил себя счастливейшим человеком на свете. У Креза было два сына: статный Атис и другой, глухонемой. В Атисе он души не чаял, берег его как зеницу ока. Но случилось так, что во время охоты его ненамеренно убил один из гостей Креза, некий Адраст. Поняв, что совершил, он впал в отчаяние. В день похорон Атиса Адраст дождался, пока народ разойдется и вокруг могилы станет пусто, а потом, поняв, что из всех известных ему людей самый тяжелый жребий выпал ему, покончил с собой над могилой.

После смерти сына Крез два года жил в глубокой печали. Тем временем к власти в соседней Персии приходит великий Кир, благодаря которому мощь страны быстро растет. Опасаясь, как бы государство Кира не стало слишком сильным, и видя в нем угрозу Лидии, Крез замышляет предупредить возможную персидскую агрессию и ударить первым.

В то время у сильных мира сего был обычай согласовывать принимаемое решение с оракулом. Таких оракулов в тогдашней Греции было много, но самый главный находился в храме, расположенном на крутом горном склоне в Дельфах. Чтобы получить благоприятное предсказание, следовало умилостивить дарами дельфийского бога. Крез задумывает гигантское жертвоприношение.

Он велит забить три тысячи голов скота.

Он велит заготовить в качестве жертвы тяжелые слитки золота и серебра.

Он велит развести громадный костер, в жертвенном огне которого сжигает золотые и серебряные ложа, пурпурные плащи и хитоны.

И всем жителям Лидии он приказывает принять участие в жертвоприношении.

Мы можем представить, как многочисленный и покорный лидийский народ тянется по дорогам туда, где пылает большой костер, и как люди бросают в огонь все самое ценное: золото, украшения, сакральную и домашнюю утварь, праздничные и повседневные одежды.

Для изрекаемых оракулом предсказаний характерны осторожная многозначность и туманная неясность. Их тексты составлены так, что в случае ошибки (а такое случалось часто) оракулу несложно вывернуться, не потеряв лицо. Тем не менее вот уже много тысяч лет люди с горящим взором, жадно вслушиваются в слова ворожей — такова неослабевающая и неистребимая сила желания поднять завесу с завтрашнего дня. Как видно, Крез тоже не был свободен от такого желания. Он нетерпеливо ожидает возвращения своих посланников к разным греческим оракулам. Ответ дельфийского оракула звучал так: выступив против персов, ты уничтожишь большое государство. Зайдясь в милитаристском раже, Крез, изо всех сил стремившийся к этой войне, так интерпретировал предсказание: если выступишь против Персии, то разобьешь ее. Ведь Персия тогда представляла собой — и здесь он был прав — большое государство.

Вот он и выступил, но войну проиграл, уничтожив, в соответствии с предсказанием, большое государство — собственное, а сам попал в рабство.

Плененного Креза персы отвели к Киру. А Кир повелел сложить огромный костер и на него возвести Креза в оковах, а с ним дважды семь сынов лидийских. Быть может, Кир хотел принести их в жертву как победный дар некоему божеству или же исполнить данный обет. Быть может, наконец, так как Киру была известна набожность Креза, Кир возвел лидийского царя на костер, желая узнать, не спасет ли его от сожжения заживо какое-нибудь божество… А Крез, стоя на костре, в своем ужасном положении все же вспомнил вдохновенные божеством слова Солона о том, что никого при жизни нельзя считать счастливым. Когда Крезу пришла эта мысль, он глубоко вздохнул и трижды произнес имя Солона.

И тогда по приказу стоявшего рядом Кира переводчики спросили Креза, кого он призывает и что это значит. Крез начал было отвечать, но костер уже занялся по краям. Кира одолело сострадание и страх перед возмездием: он меняет решение и приказывает поскорее загасить костер, а Креза вместе с сопровождавшими его юношами освободить. Но, несмотря на старания, огонь погасить не удавалось.

И когда Крез увидел напрасные старания всех затушить пламя костра, он громко воззвал к Аполлону <…> Крез слезно призывал бога, и тогда средь ясного неба и полного безветрия внезапно сгустились тучи и разразилась буря с сильным ливнем, который и потушил костер. Кир повелел ему сойти с костра и обратился к пленнику с такими словами: «Крез! Кто из людей убедил тебя идти войной на мою землю и стать мне врагом вместо друга?» На что Крез отвечал: «Я поступил так, царь, тебе во благо и на горе себе. Виновник же этого греческий бог, который побудил меня к войне. Ибо нет на свете столь неразумного человека, кто предпочтет войну миру. В мирное время сыновья погребают отцов, а на войне отцы — сыновей. Впрочем, такова, должно быть, была воля богов».

Кир снял с него оковы, усадил рядом с собой, оказывая величайшую честь. При этом и сам Кир, и вся его свита смотрели на Креза с удивлением. Крез же, погруженный в раздумье, молчал.

Два величайших тогдашних властителя Азии — побежденный Крез и победитель Кир — сидят рядом, смотрят на угасший костер, где совсем недавно один должен был сжечь другого. Как можно себе представить, Крез, которого еще час назад ждала мучительная смерть, все еще в шоке; и когда Кир спрашивает его, что он мог бы для него сделать, Крез выступает против богов: «Владыка! Ты окажешь мне величайшее благодеяние, позволив послать греческому богу, которого я чтил превыше всех других богов, вот эти оковы и спросить его: неужели у него в обычае обманывать своих друзей?»

Каково святотатство!

Более того, Крез с согласия Кира послал несколько лидийцев в Дельфы с поручением возложить оковы на пороге храма и спросить, не стыдно ли богу того, что он своими пророчествами склонил Креза к войне с персами… Кроме того, им следовало спросить, в обычае ли у греческих богов проявлять неблагодарность.

На что дельфийская Пифия ответила им словами, в которых заключен третий закон Геродота:

Предопределенного роком не может избежать даже бог. Крез ведь искупил преступление предка в пятом колене. Этот предок, будучи телохранителем Гераклидов, соблазненный женским коварством, умертвил своего господина и завладел его царским саном, вовсе ему не подобающим. И хотя Аполлон постарался, чтобы предназначенное Крезу несчастье[14] обрушилось только на потомков Креза, а не на него самого, ему не удалось отвратить предреченного…

Таков был ответ Пифии лидийцам, а те передали его Крезу. Он выслушал ее и признал, что это его собственная вина, а не вина бога.

Конец битвы

Я уж было подумал, что окончательно расстался с Крезом, в котором даже успел рассмотреть что-то человеческое: и в его наивном и нескрываемом тщеславии по поводу богатства, приводящего весь мир в восхищение (то были тонны золота и серебра, наполнявшие его бесчисленные сокровищницы); и в его неколебимой благочестивой вере в пророчества дельфийской прорицательницы; а потом — в его страшном отчаянии, вызванном смертью сына, к которой он опосредованно был причастен; в его трагическом душевном надломе после потери государства и в апатичном согласии на собственную мученическую смерть в пламени костра; в его святотатственном бунте против божественных предначертаний; в том, что ему пришлось так тяжело расплачиваться за грех неизвестного ему пращура. Итак, повторяю, я думал, что насовсем попрощался с наказанным и униженным Крезом, как вдруг он опять появился на страницах книги Геродота, на этот раз в обществе царя Кира, который во главе персидской армии отправился на покорение живущих в глубине Средней Азии, на берегах Аму-Дарьи воинственных и диких массагетов.

IV век до нашей эры, и персы предпринимают великое наступление — они идут покорять мир. Через многие годы и века то же самое будет пытаться сделать то одно, то другое государство, но в ту далекую эпоху для столь амбициозной попытки от персов потребовалась максимальная отвага и решимость. Они уже покорили ионян и эолийцев, покорили Милет, Галикарнас и множество других греческих колоний в Западной Азии, покорили мидян и Вавилон, словом — все, что только можно было покорить в ближних и дальних пределах, оказалось под персидским господством, а теперь Кир отправляется на покорение племени-государства, затерявшегося где-то на окраинах известного тогда мира. Видимо, он считает, что, поработив массагетов и заняв их земли, еще на один шаг приблизится к тому моменту, когда можно будет во всеуслышание триумфально заявить: «Мир — мой!»

Но эта потребность иметь все, ранее приведшая к краху Креза, приведет к поражению и Кира. Интересно, что наказание за неуемную жадность встречает человека всегда в тот момент — в этом-то и состоит его (наказания), сокрушающая сила, — когда ему кажется, будто он в шаге от вожделенной цели. За наказанием следуют разочарование в мире, горькая обида на мстительную судьбу и удручающее чувство униженности и бессилия.

А пока что Кир направляется в глубь Азии, на север, на покорение массагетов. Этот поход никого не удивлял: все знали, что Кир не усидит спокойно, поскольку он простирая руку к каждому народу. Много было у Кира весьма важных побудительных причин для этого похода. Прежде всего — его рождение, именно его убежденность в том, что он сверхчеловек, а потом — то счастье, которое сопутствовало ему в войнах, ибо ни один народ, на который ополчался Кир, не смог избежать порабощения.

О массагетах же известно только то, что живут они в широких равнинных степях Средней Азии, а также на островах на реке Аму-Дарье, где летом выкапывают и едят разные коренья, а те плоды, которые находят на деревьях, сохраняют и едят зимой. Мы узнаём от Геродота, что массагеты потребляли что-то вроде наркотиков, что были они предшественниками сегодняшних ширяльщиков и нюхачей: Там есть будто бы также и другие деревья, приносящие особого рода плоды. Собравшись толпой в одно место, массагеты зажигают костер и затем усаживаются вокруг и бросают эти плоды в огонь. От запаха сжигаемого плода они приходят в состояние опьянения, подобно тому как греки пьянеют от вина. Чем больше плодов они бросят в огонь, тем сильнее их охватывает опьянение, пока наконец они не вскакивают, пускаются в пляс и начинают петь песни.

Царицей массагетов была в те времена женщина по имени Томирис. Между ней и Киром разыгрывается смертельная, кровавая драма, в которой свою роль сыграет и Крез. Кир начинает с хитрости: делает вид, что просит руки Томирис. Но царица массагетов быстро поняла истинные намерения царя персов, которому, считает она, нужна не она сама, а ее царство. Видя, что этим путем ему не достичь намеченной цели, Кир решает нанести удар по массагетам, находившимся на другом берегу Аму-Дарьи, реки, до которой он добрался в авангарде своего войска.

Из Сус, столицы Персии, до берегов Аму-Дарьи дорога длинная и трудная, а точнее — вовсе нет дороги: приходится переправляться через горные перевалы, через раскаленную пустыню Кара-Кум, а потом идти по бесконечным степям.

Это напоминает безумный поход Наполеона на Москву. И персом, и французом правила одна и та же страсть — завоевать, покорить, овладеть. Оба потерпят поражение, потому что нарушат эллинский закон, закон умеренности: никогда не хотеть слишком многого, не желать иметь все. Но в тот момент, когда они начинают поход, они слишком возбуждены, чтобы понять это, стремление захватить все отнимает способность мыслить, лишает рассудка. С другой стороны, если бы миром правил рассудок, осталось бы тогда вообще место для истории?

Но пока что поход Кира продолжается. Должно быть, то была бесконечная колонна людей, табуны коней и возы амуниции. В горах измученные солдаты срываются со скал, в пустыне многие погибают от жажды, и целые отряды теряются в бесконечных степях. Ведь тогда не было ни карт, ни компасов, ни биноклей, ни дорожных указателей. По всей вероятности, им приходилось расспрашивать представителей встреченных племен, брать из их числа проводников, а может, и прибегать к советам прорицателей. Так или иначе, но большая армия — с трудностями, иногда, как это бывало у персов, погоняемая ударами бичей, — непреклонно продвигалась вперед.

Только Кир в этом мучительном пути не испытывает неудобств. Всякий раз, когда великий царь выступает в поход, то, сделав дома хороший запас хлеба и мелкого скота, он берет с собой, кроме того, еще воду из протекающей у Сус реки Хоаспа, единственной реки, откуда он пьет воду. Множество четырехколесных повозок, запряженных мулами, с этой-то кипяченой водой из Хоаспа в серебряных сосудах всегда следует за царем, куда бы он ни отправлялся.

Меня интересует эта вода. Заранее вскипяченная вода. В серебряных сосудах (серебро охлаждает), а надо пересечь пустыню. Эту воду, как мы знаем, везут многочисленные четырехколесные повозки, которые тянут мулы.

Повозки с водой, а солдаты падают в пути от жажды. Солдаты гибнут, а повозки катят дальше, не задерживаются, вода не для солдат; это кипяченая вода для Кира, ибо царь другой воды не пьет, и если бы ее не хватило, он умер бы от жажды. Возможно ли вообще представить что-либо подобное?

Вот еще что меня интересует. В этом походе участвуют фактически два царя: великий и правящий Кир и второй — лишенный трона Крез, который еще вчера чуть не сгинул на костре, разложенном этим первым. Каковы же теперь отношения между ними? Геродот утверждает, что дружеские. Но ведь сам он не принимал участия в этом походе, более того — его еще не было на свете. Едут ли Кир и Крез на одной повозке, у которой наверняка позолоченные колеса, позолоченные ручицы, позолоченное дышло? Не вздыхает ли тайно Крез при виде этого золота? Разговаривают ли они друг с другом? А если разговаривают, но наверняка есть и третий — переводчик, потому что языков они не знают. А о чем им, собственно, разговаривать: они едут так дни и недели, в конце концов, раньше или позже все темы будут исчерпаны. А если еще к тому же каждый из них молчун, натура скрытная?

Интересно, что происходит, когда Кир хочет напиться воды? «Принесите воды», — приказывает он слугам. В водоносы берут особо доверенных людей, давших клятву, что не пригубят украдкой священной влаги. И вот по приказу приносят серебряный кувшин. Один ли пьет теперь Кир или говорит: «Выпей, Крез!» Геродот ничего об этом не сообщает, а ведь момент-то важный: в пустыне без воды не выживешь, быстро умрешь от жажды.

Но возможно, они едут порознь, и тогда вопрос отпадает. Возможно, у Креза есть собственная емкость с водой, все равно с какой, не обязательно из той же самой реки Хо-асп. Собственно говоря, мы ничего об этом не знаем, потому что с Крезом на страницах Геродотовой «Истории» мы встретимся снова, только когда армия дойдет до широкой и спокойной Аму-Дарьи.

Кир, которому не отдалась царица Томирис, объявил ей войну. Сначала приказал строить понтонные мосты через реку, чтобы провести по ним армию. Но в то самое время, когда он был занят этими работами, к нему прибывает посланник от Томирис, передавший Киру слова, полные рассудительности и благоразумия: Оставь это, царствуй над своей державой и не завидуй тому, что мы властвуем над нашей. Но ты, конечно, не захочешь последовать этому совету, а предпочтешь действовать как угодно, но не сохранять мир. Если ты хочешь испытать свои силы с нами, тебе нет нужды строить мосты: мы отойдем от реки на расстояние трех дней пути, и ты спокойно перейдешь на нашу землю. А если предпочитаешь встретиться с нами на своей земле — сам отойди на то же самое расстояние от реки.

Услышав это, Кир собирает совет старейшин. Все единодушно советуют отступить и принять Томирис и ее армию на своей, персидской стороне реки. Лишь один не разделяет этого мнения — Крез. Он начинает философски: Пойми прежде всего вот что, — говорит он Киру, — существует круговорот человеческих дел, который не допускает, чтобы одни и те же люди всегда были счастливы. Словом, Крез прямо остерегает, что счастье может отвернуться от Кира, и тогда придется несладко. А потому советует перейти на другую сторону реки и там — поскольку он слышал, что массагетам неизвестно богатство и что они никогда не испытывали больших радостей, — зарезать стада овец, выставить чистое вино и разные яства и устроить для них великий пир. Массагеты будут есть и пить, после чего, опьянев, уснут. Персы возьмут их в рабство. Кир принимает план Креза, Томирис отступает от реки, персидские войска вступают на землю массагетов. Нарастает напряжение, обычно предшествующее большой битве. Услышав слова Креза о переменчивости фортуны, Кир — опытный, потому что уже двадцать девять лет правит Персией, — начинает понимать всю важность предстоящих событий. Он уже не так уверен в себе, как прежде, не такой дерзкий и самодовольный. Ночью у него дурное видение, а днем, беспокоясь за судьбу своего сына Камбиза, Кир отсылает его в Персию в сопровождении Креза. Кроме того, ему кажется, что против него плетутся заговоры.

Тем не менее он по-прежнему во главе армии, он должен отдавать приказы, все ждут, что он скажет, куда поведет. И Кир педантично следует советам Креза, не понимая, что таким образом неотвратимо приближается к собственной погибели. (А не сознательно ли Крез ввел Кира в заблуждение? Расставил силки, чтобы отомстить за свое поражение и испытанное унижение? Этого мы не знаем, об этом Геродот умалчивает.)

Кир оставляет самую небоеспособную часть своего войска, разных оборванцев, бродяг, немощных и больных, всякого рода — как потом говорили в ГУЛАГе — доходяг, обрекая их на верную смерть. И действительно, в столкновении с передовыми отрядами армии массагетов от них ничего не остается. Теперь, вырезав наименее ценную часть персидской армии и увидев оставленные персами яства, массагеты уселись пировать, затем они наелись досыта, напились вина и улеглись спать. Тогда пришли персы, перебили большую часть врагов, а еще больше захватили в плен. В числе пленников был и сын царицы Томирис, предводитель массагетов по имени Спаргапис.

Получив известие о судьбе сына и войска, Томирис отправляет к Киру посланца со словами: Верни моего сына и уходи подобру-поздорову из моей земли, после того как тебе нагло удалось погубить третью часть войска массагетов. Если же ты этого не сделаешь, то клянусь тебе богом солнца, владыкой массагетов, я тебя, ненасытного, сумею досыта напоить кровью.

Это сильные и зловещие слова; впрочем, Кир не обращает на них внимания. Упоенный победой, он радуется, что вывел Томирис в поле, отомстил ей за то, что она отвергла его домогательства. Царица пока не знает, какое горе у нее: когда хмель выветрился из головы ее сына Спаргаписа, он, осознав свое бедственное положение, попросил Кира освободить его от оков. Лишь только царевич был освобожден и смог владеть руками, он умертвил себя.

Начинается смертельная и кровавая оргия.

Видя, что Кир не внял ее словам, Томирис собрала свою армию и напала на персов. Геродот: Эта битва, как я считаю, была самой жестокой из всех битв между варварами… Сначала обе армии осыпали друг друга стрелами, а когда стрел не стало, в дело пошли копья и кинжалы. Поначалу силы были равными, постепенно, однако, удача перешла на сторону массагетов. Большая часть персидской армии погибает. Среди погибших и Кир.

Последующее напоминает греческую трагедию. Поле усеяно трупами солдат обеих армий. На побоище выходит Томирис с пустым мехом для вина. Ходит от одного убитого к другому и собирает кровь со свежих еще ран, заполняя ею мех. Царица, верно, вся была в крови. Жарко, окровавленными руками она отирает лицо. Все ее лицо в крови. Смотрит по сторонам, ищет труп Кира. Когда его нашли, царица велела всунуть его голову в мех. Затем, издеваясь над покойником, стала приговаривать так: «Хотя я осталась в живых и одолела тебя в битве, ты все же погубил меня, так как ты хитростью захватил моего сына. Поэтому-то вот теперь я, как и грозила тебе, напою тебя кровью».

Так кончается эта битва.

Так погибает Кир.

В живых на сцене остается только преисполненная отчаяния и ненависти Томирис.

Геродот ничего не комментирует, он по репортерской обязанности лишь добавляет несколько сведений о неизвестных грекам обычаях массагетов: Когда массагет почувствует влечение к какой-нибудь женщине, то вешает свой колчан на ее кибитке и затем спокойно сообщается с этой женщиной. Никакого предела для жизни человека они не устанавливают. Но если кто у них доживет до глубокой старости, то все родственники собираются и закалывают старика в жертву, а мясо варят вместе с мясом других жертвенных животных и поедают. Так умереть для них — величайшее блаженство. Скончавшегося же от какого-нибудь недуга они не поедают, но предают земле. При этом считается несчастьем, что покойника по его возрасту нельзя принести в жертву.

О происхождении богов

Оставим Томирис на покрытом трупами поле битвы. Томирис побежденную, но вместе с тем победившую, в отчаянии, но и торжествующую, Томирис — эту несгибаемую пламенную Антигону азиатских степей; я ставлю Геродота на полку, после чего начинаю просматривать последние сообщения с телетайпной ленты, которые корреспонденты «Рейтер» и «Франс-пресс» прислали из Китая, Индонезии, Сингапура и Вьетнама. Из них мы узнаем, что вьетнамские партизаны вступили в очередной бой с войсками Нго Динь Зьема (результат столкновения и количество жертв неизвестны); что Мао Цзэдун объявил новую кампанию: нет больше политики ста цветов, теперь во главу угла ставится перевоспитание интеллигенции, то есть тех, кто умет читать и писать (разве мог кто подумать, что это помешает в жизни), насильно сошлют в деревню, где, паша землю или копая оросительные каналы, они избавятся от либеральных стоцветочных иллюзий и познают настоящую пролетарско-крестьянскую жизнь; что президент Индонезии Сукарно, один из идеологов новой политики панча-шила[15], потребовал от голландцев покинуть его страну, их недавнюю колонию. Кое-что из этих сообщений узнать можно, но мне в них всегда не хватало контекста и чего-то такого, что можно назвать локальным колоритом. Легче всего мне представить профессоров пекинского университета, как они едут в грузовике, съежившиеся от холода, едут, сами не зная куда, и взоры их застит туман.

Да, Азия полна событий, и сотрудница, доставляющая в редакционные комнаты новостные распечатки, все подносит и подносит их мне и кладет на стол. Но со временем я замечаю, что мое внимание больше привлекает другой континент — Африка. В Африке, как и в Азии, тоже неспокойно: восстания, мятежи, перевороты и беспорядки. Но поскольку к Европе этот континент расположен ближе (единственная граница между ними морская — Средиземное море), голоса оттуда слышатся гораздо отчетливее.

Африка сыграла большую роль в мировой истории, изменив иерархию в мире. Новому Свету она помогла обогнать Старый и взять над ним верх — благодаря тому, что, предоставляя свою рабочую силу (а длилось это более трехсот лет), она умножала его изобилие и мощь. Потом отдавший много поколений самых лучших, самых сильных и выносливых людей, обезлюдевший и истощенный континент стал легкой добычей европейских колонизаторов. И вот теперь он пробуждается от летаргического сна и собирает силы, чтобы добиться независимости.

Я стал склоняться в сторону Африки еще и потому, что с самого начала Азия лишила меня уверенности в себе. Цивилизации Индии, Китая, Великой Степи оставались для меня гигантами, которые требовали всей жизни, чтобы хотя бы к одному из них только приблизиться, не говоря уже о том, чтобы хорошо его узнать. Африка же казалась мне более раздробленной, дифференцированной, состоящей как бы из великого множества миниатюр и благодаря этому легче уловимой, более доступной.

В течение долгих веков всех привлекала некая аура таинственности, окружавшая этот континент: словно в Африке должно быть что-то единственное, сокровенное, какая-то мерцающая, вороненая точка во тьме, до которой трудно, если вообще можно, добраться. И каждому, конечно, хотелось испытать себя, найти и открыть это таинственное нечто.

Та же проблема занимала и Геродота. Он пишет: сказывали ему люди из Кирены, которые отправились к оракулу Аммона, что завязали по случаю отношения с царем аммониев Этеархом (аммонии жили в оазисе Сива в Ливийской пустыне). Этеарх рассказал, что пришли к нему как-то насамоны (а народ это ливийский, живущий на Сирте[16] и в области, расположенной несколько далее на восток). По прибытии этих насамонов царь спросил, не могут ли они сообщить более точные сведения о Ливийской пустыне. Те ответили, что были когда-то у их вождей сыновья, отважные молодые люди. Возмужав, эти юноши придумывали разные сумасбродные затеи и даже выбрали по жребию пятерых из своей среды совершить путешествие по Ливийской пустыне с целью проникнуть дальше и увидеть больше всех тех, кто раньше побывал в самых отдаленных ее частях. На ливийском побережье Северного[17] моря <…> всюду живут ливийцы, а именно многочисленные ливийские племена <…> к югу от моря и этих племен полно диких зверей. Еще далее к югу от страны диких зверей земля песчаная, безводная и совершенно безлюдная. Итак, юноши, посланные сверстниками, отправились в путь с большим запасом воды и продовольствия. Сначала они шли по населенной местности, а затем, миновав ее, прибыли в область диких зверей, а оттуда, наконец, в пустыню, держа путь все время на запад. После многодневного странствования по обширной пустыне они снова увидели растущие на равнине деревья. Подойдя к деревьям, юноши стали рвать висевшие на них плоды. В это время на них напали маленькие, ниже среднего роста люди, схватили их и увели с собой. А языка этих людей насамоны не могли понять, и те, кто их вел, также не понимали речи насамонов. Юношей вели через обширные болота и наконец доставили в город, где все люди были так же малы, как и их сопровождающие, и тоже черного цвета. Мимо этого города протекала большая река, а течет она с запада на восток, и в ней были видны крокодилы.

Это отрывок из II книги Геродота — сообщение о путешествии в Египет. Читая его (текст составляет несколько десятков страниц), мы можем познакомиться с творческой лабораторией грека.

Как работает Геродот?

Он прирожденный репортер: он путешествует, смотрит, разговаривает, слушает, чтобы потом записать то, о чем узнал и что увидел, или просто для памяти.

Как он путешествует? Если по суше, то на коне, осле или муле, но чаще всего пешком, а если по воде, то на лодке или корабле.

Он один или в сопровождении раба? Неизвестно, но тогда каждый, у кого были средства, брал с собой раба. Раб нес поклажу, жбан с водой, мешок с провиантом, письменные принадлежности — свиток папируса, глиняные таблички, кисти, стило, чернила. Раб был товарищем в пути (трудные походные условия нивелировали классовые различия), поднимал дух, защищал, обращался к людям, расспрашивая о дороге. Мы можем представить себе, что отношения между Геродотом — пытливым романтиком, жадным до знания ради знания, дотошным исследователем мало кому нужных тем, и его рабом, который в пути должен был заботиться о делах земных, повседневных, бытовых, напоминали отношения между Дон Кихотом и Санчо Пансой, а их стороны — древнегреческим вариантом более поздней кастильской пары.

Кроме раба, в дорогу брали также проводника и переводчика. Поэтому команда Геродота могла состоять, не считая его самого, по крайней мере из трех человек. Но обычно к ним присоединялись попутчики.

В очень жарком египетском климате дорога легче поутру. Путники встают на заре, завтракают (пшеничные лепешки, фиги и овечий сыр, разбавленное вино — тогда пить было еще можно, ислам воцарится здесь только через тысячу лет), а потом отправляются в путь.

Цель странствия — собрать новые сведения о стране, ее людях и их обычаях или удостовериться в уже имеющихся сведениях. Потому что Геродот не довольствуется чьими-то рассказами, он старается проверить, сопоставить услышанные версии, сформулировать собственное мнение.

Так и на этот раз. Он приехал в Египет через сто пятьдесят лет после смерти правителя страны Псамметиха. Геродот узнает (а быть может, услышал об этом еще в Греции), что Псамметиха более всего занимал вопрос: какие люди были самыми первыми? Египтяне думали, что они, но Псамметих, хоть и был царем Египта, все же сомневался. И велел он пастуху воспитать двух младенцев в безлюдных горах. Тот язык, на каком они произнесут свои первые слова, и укажет на самый старый народ на свете. Однажды дети, которым исполнилось тогда два года, были голодны; и произнесли они слово «бекос», что по-фригийски означало «хлеб». Тогда Псамметих объявил, что первыми людьми были фригийцы, а позднее появились египтяне; этим уточнением он заслужил себе место в истории. Исследования Псамметиха интересуют Геродота, так как они доказывают, что египетскому царю известен нерушимый закон истории, гласящий: возвысившийся будет унижен; не будь алчным, не рвись в первые ряды, будь умеренным и смиренным, ибо настигнет тебя карающая рука Судьбы, отсекающая головы гордецам, возвысившимся над другими. Псамметих хотел отвести эту опасность от египтян и переместил их из первого ряда во второй: фригийцы были первыми, а вы только после них.

Так я слышал от жрецов Гефеста в Мемфисе <…> и даже направился в Фивы и Гелиополь, чтобы установить, сходятся ли тамошние рассказы с мемфисскими. Итак, он путешествует, чтобы проверить, сравнить, уточнить. Слушает рассказы о Египте, о его размерах и рельефе, и комментирует: Мне показалось правдивым то, что жрецы рассказали о стране. У него на все есть свое собственное мнение, и в рассказах других он ищет его подтверждения.

Больше всего Геродота восхищает Нил, загадка этой великой и таинственной реки. Где его истоки? Откуда он берет свои воды? Откуда несет ил, дарующий жизнь этой огромной стране? Что до истоков Нила, то никто из египтян, ливийцев или греков, с которыми мне приходилось иметь дело, не мог ничего мне сообщить об этом. Он решает искать их сам, углубляется насколько возможно в Верхний Египет: Свои изыскания я распространил как можно дальше, так как я сам доходил до города Элефантины; начиная же оттуда, мне пришлось, конечно, собирать сведения по слухам и расспросам. Если плыть вверх по течению до города Элефантины, то местность круто повышается. Поэтому здесь нужно привязывать канат к барке с обеих сторон и тащить вперед, как быка. А если канат оборвется, то барку отнесет течением вниз. Расстояние же это составляет четыре дня плавания. Здесь Нил образует излучину наподобие Меандра. После еще двух месяцев путешествия и плавания вверх по Нилу прибываешь в большой город по имени Мерое <…> О дальнейшем же его течении никто ничего определенного сказать не может. Ведь страна эта безлюдна из-за сильного зноя.

Он оставляет Нил, тайну его истоков, загадку сезонного подъема и снижения воды, и начинает внимательно изучать египтян, их образ жизни, привычки и обычаи. Он отмечает, что нравы и обычаи египтян почти во всех отношениях противоположны нравам и обычаям остальных народов.

И внимательно, скрупулезно фиксирует:

Женщины у них ходят на рынок и торгуют, а мужчины сидят дома и ткут… Мужчины носят тяжести на голове, а женщины — на плечах. Мочатся женщины стоя, а мужчины сидя. Естественные отправления они совершают в своих домах, а едят на улице на том основании, что раз эти отправления непристойны, то их следует удовлетворять втайне, поскольку же они пристойны, то открыто. Ни одна женщина у них не может быть жрицей ни мужского, ни женского божества, мужчины же могут быть жрецами всех богов и богинь. Сыновья у них, если не хотят, не обязаны содержать престарелых родителей, а дочери должны это делать даже против своего желания. В других странах жрецы и жрицы носят длинные волосы, а в Египте они стригутся <…> Другие народы живут отдельно от животных, а египтяне — под одной крышей с ними <…> Тесто у них принято месить ногами, а глину руками… Половые органы другие народы оставляют так, как создала их природа, только египтяне и те народы, которые переняли этот обычай от них, совершают обрезание.

Далее и далее тянется подробный список египетских обычаев и привычек, которые приезжего издалека удивляют и поражают непохожестью, своеобразием и исключительностью. Геродот говорит: смотрите, эти египтяне и мы, греки, мы такие разные, но тем не менее так хорошо живем друг с другом (потому что в Египте тогда было много греческих колоний, население которых приязненно сосуществовало с автохтонами). Геродот никогда не возмущается и не осуждает непохожесть, а старается изучить ее, понять и описать. Своеобразие? Оно должно лишь подчеркивать единство, определять его жизненность и богатство.

То и дело он предается своему излюбленному занятию, если не сказать страсти. А именно пеняет своим сородичам за их спесь, высокомерие, убежденность в собственном превосходстве (это из греческого происходит слово «варвар», обозначающее говорящего не по-гречески, непонятно, бессвязно, а значит — низшего, худшего). Свою склонность кичиться греки привили позже другим европейцам, и как раз против нее борется Геродот на каждом шагу. В том числе и когда сравнивает греков с египтянами: он как будто специально поехал в Египет, чтобы там собрать материал и подтвердить правильность своей философии умеренности, скромности и здравого смысла.

Он начинает с фундаментального, трансцендентального вопроса: откуда греки взяли своих богов? Каково их происхождение? «Как откуда, — ответят греки, — это же наши боги!» «А вот и нет, — дерзко возражает Геродот, — наших богов мы взяли у египтян!»

Как хорошо, что все это говорится в мире, где нет еще средств массовой информации и все это слышит или читает лишь горстка людей. Если бы суждения Геродота вышли за границы узкого круга, его немедленно побили бы камнями или сожгли на костре! Но поскольку он живет в домедийную эпоху, то может спокойно сказать, что египтяне прежде всех ввели у себя всенародные празднества и торжественные шествия, а от них уже все это заимствовали греки. О великом греческом герое — Геракле: тому, что не египтяне от греков, а греки от египтян переняли имя Геракла, у меня есть много доказательств, в их числе и то, что родители этого Геракла — Амфитрион и Алкмена — оба были родом из Египта <...> Но Геракл — древний египетский бог <…> И как они сами говорят, семнадцать тысяч лет протекло с того времени, как из сонма восьми богов возникло двенадцать, одним из которых я считаю Геракла. Желая внести в этот вопрос сколь возможно больше ясности, я отплыл в Тир Финикийский, узнав, что там есть святилище Геракла. И я видел это святилище, богато украшенное посвятительными дарами<…> Мне пришлось также беседовать с жрецами бога, и я спросил их, давно ли воздвигнуто это святилище. И оказалось, что в этом вопросе они не разделяют мнения греков<…>

Что поражает в этих исследованиях, так это их светский характер, отсутствие sacrum и обычно присущего ему возвышенного, высокопарного языка. В этой истории боги не предстают чем-то недостижимым, безграничным, внеземным, дискуссия — абсолютно деловая, житейская — вертится вокруг темы, кто первый выдумал богов — греки или египтяне.

Вид с минарета

Спор Геродота с земляками касается не существования богов как такового (мира без этих Высших Существ наш грек, возможно, не смог бы представить), а того, кто у кого позаимствовал их имена и изображения. Греки говорили, что их боги — часть их родного мира и из него они берут свое начало, тогда как Геродот старается доказать, что весь свой пантеон, по крайней мере большую его часть, греки взяли у египтян.

Здесь, дабы усилить свои позиции, он прибегает к аргументу, который считает неотразимым, к аргументу времени, старшинства, возраста. Он спрашивает: какая из культур старше, греческая или египетская? И тут же рассказывает: Когда однажды писатель Гекатей во время своего пребывания в Фивах перечислил свою родословную в пятнадцать поколений, а его родоначальник, шестнадцатый предок, по его словам, был богом, тогда жрецы фиванского храма Зевса поступили с ним так же, как и со мной, хотя я не рассказывал им своей родословной. Они привели меня в огромное святилище и показали ряд колоссальных деревянных статуй<…> в количестве триста сорок пять (пояснение: Гекатей — грек, а каждый египетский колосс символизирует одно поколение). Вот и смотрите, греки, кажется, говорит Геродот: наша родословная насчитывает только пятнадцать поколений, а у египтян — аж триста сорок пять. Ну и кто же от кого позаимствовал богов, если не мы от египтян, которые гораздо старше нас? И для того, чтобы рельефней показать своим соплеменникам пропасть исторического времени, разделяющую два эти народа, он уточняет: ведь триста человеческих поколений означает десять тысяч лет, считая по три поколения на сто лет. И приводит мнение египетских жрецов, что за это время не появилось ни одного нового бога в человеческом обличье. А значит, делает вывод Геродот, те боги, которых мы считаем нашими, существовали в Египте уже более десяти тысяч лет!

Однако если признать, что Геродот прав и что не только боги, но и вся культура пришли в Грецию (то есть в Европу) из Египта (то есть из Африки), тогда можно выдвинуть тезис о неевропейских корнях европейской культуры (вокруг этого вопроса идет дискуссия вот уже две с половиной тысячи лет, и в этом споре много идеологии и эмоций). Вместо того чтобы выходить на это страшное минное поле, обратим внимание на одно обстоятельство: в мире Геродота, где сосуществуют множество культур и цивилизаций, отношения между ними очень разные. Мы можем наблюдать случаи, когда одна цивилизация находится в конфликте с другой, но есть и такие цивилизации, между которыми поддерживаются обмен и взаимообогащающие заимствования. Более того, есть цивилизации, которые некогда противостояли друг другу, боролись друг с другом, а теперь сотрудничают, чтобы завтра, возможно, снова встретиться на тропе войны. Словом, для Геродота многокультурность мира является живой, пульсирующей тканью, в которой нет ничего от века данного и определенного, напротив: она находится в состоянии беспрестанных изменений, создает новые отношения и контексты.

В 1960 году я впервые увидел Нил. Сначала вечером, когда самолет шел на посадку в Каире. Сверху река напоминала в этот момент блестящий разветвленный черный ствол, увешанный гирляндами уличных фонарей и светлыми розетками площадей большого и оживленного города.

В те времена Каир был центром национально-освободительного движения Третьего мира: здесь жили множество людей, которые завтра станут президентами новых государств, здесь находились штаб-квартиры различных антиколониальных партий Азии и Африки.

Кроме того, Каир — столица образованной два года назад Объединенной Арабской Республики (объединившей Египет и Сирию), президент которой — сорокадвухлетний полковник Гамаль Абдель Насер, рослый, монументального телосложения египтянин, личность властная и харизматичная. В 1952 году Насер, которому было тогда тридцать четыре, встал во главе военного переворота, свергнувшего короля Фарука, а сам четырьмя годами позже, уже в звании президента, возглавил Египет. Долгое время существовала сильная внутренняя оппозиция: с одной стороны против него боролись коммунисты, с другой — «Братья мусульмане», заговорщическая организация исламских фундаменталистов и террористов. Насер сдерживал их при помощи многочисленной полиции.

Я встал утром, чтобы пойти в центр города, а это путь неблизкий. Я остановился в гостинице в районе Замалик, довольно зажиточном, построенном когда-то в основном для иностранцев, но теперь там жили самые разные люди. Я знал, что мой оставленный в гостинице чемодан непременно перероют, а потому решил взять с собой пустую бутылку из-под чешского пива «Пильзнер» и выбросить ее по дороге (в то время Насер, ревностный мусульманин, проводил антиалкогольную кампанию). Бутылку, чтобы ее не было видно, я положил в серый бумажный пакет и вышел с ним на улицу. Несмотря на раннее утро, уже становилось душно и жарко.

Я огляделся в поисках урны. И встретился глазами с привратником, сидящим на табуретке у ворот, из которых я только что вышел. Он смотрел на меня. Э, подумал я, не стану выбрасывать, а то он потом проверит урну, найдет бутылку и донесет гостиничной полиции. Прошел немного дальше и увидел стоящий особняком пустой ящик. Я уже хотел бросить в него бутылку, когда заметил неподалеку двух мужчин в длинных белых галабеях. Они просто стояли и разговаривали, но, увидев меня, стали меня разглядывать. Нет, не мог я выбросить бутылку при них, наверняка заметили бы, к тому же ящик вовсе не был предназначен для мусора. Не задерживаясь я прошествовал далее, пока не увидел урну, но и здесь, неподалеку, перед воротами сидел араб и внимательно смотрел на меня. Нет, нет, сказал я себе, я не имею права рисковать, слишком уж подозрительно он смотрит. Вот так, с бутылкой в руке шел я как ни в чем не бывало.

Впереди лежал перекресток; в центре перекрестка стоял полицейский с жезлом и свистком, а на одном из углов сидел на табуретке какой-то человек и смотрел на меня. Я заметил, что он одноглазый, но этот единственный глаз всматривался в меня так упорно, так назойливо, что мне стало не по себе, я даже испугался: вдруг попросит показать, что у меня в пакете. Я прибавил шагу, лишь бы выйти из поля его зрения, и сделал это тем более охотно, что заметил урну. Но, к сожалению, неподалеку от урны, в тени чахлого деревца сидел пожилой мужчина, сидел и смотрел на меня.

Дальше улица делала поворот, но и за поворотом было все то же самое. Я нигде не мог выбросить бутылку, потому что, озираясь по сторонам, постоянно встречался глазами с чьим-то направленным на меня взором. По мостовой ехали машины, ослики тянули груженные товаром тележки, чопорно, словно на ходулях, шествовали верблюды, но все это происходило как бы на втором плане, на первом был я, шедший все время под чьим-то пристальным взором; люди стояли, сидели (чаще всего), проходили мимо, разговаривали, но все при этом смотрели, чем я занимаюсь. Моя нервозность росла, я все больше потел, мой пакет промок, и я боялся, что бутылка вылетит из него и разобьется о мостовую, привлекая и без того направленное на меня внимание улицы. Честное слово, я не знал, как быть дальше, а потому вернулся в гостиницу и спрятал бутылку в чемодан.

В следующий раз я вышел с ней ночью. Ночью было лучше. Я бросил ее в первую попавшуюся урну и с легким сердцем пошел спать.

Теперь, гуляя по городу, я мог лучше разглядеть улицы. У каждой были глаза и уши. Здесь какой-то дворник, там — какой-то сторож, рядом неподвижная фигура на топчане, немного поодаль кто-то просто стоит и смотрит. Многие из этих людей ничем конкретным не заняты, но их взгляды пересекаются, сплетаясь в связную, густую наблюдательную сеть, покрывающую все пространство улицы; здесь не может произойти ничего, что не было бы своевременно замечено и отслежено. Отслежено и сообщено.

Интересная тема: лишние люди в силовых структурах. Развитое общество, стабильное и организованное, является совокупностью четко определенных ролей; этого не скажешь о большей части проживающих в городах Третьего мира. Там все жилые районы наполнены бесформенной, текучей, лишенной четкой градации, позиции, места или предназначения субстанцией. В любой момент и по любому поводу эти люди могут устроить столпотворение, образовать сборище, создать толпу, у которой обо всем есть свое мнение и на все есть время, которая рвется к участию хоть в чем-нибудь и хотела бы обрести хоть какое-то значение, но никто на нее не обращает внимания, никому она не нужна.

Все диктатуры подпитываются этой праздной магмой. Они могут даже не тратиться на дорогостоящую армию профессиональных полицейских. Достаточно обратиться к этим чего-то ищущим в жизни людям. Дать им почувствовать, что они могут оказаться полезными, что кто-то на них рассчитывает, что их заметили, что они тоже что-то значат.

Выгода от этого союза обоюдная. Прислуживая диктатуре, маленький человек с улицы начинает чувствовать себя частью власти, кем-то важным и значимым, а кроме того, поскольку на совести у этого человека, как правило, мелкие кражи, случайные стычки, он преисполняется чувством безнаказанности. Диктатура же получает в его лице дешевого, практически бесплатного, но усердного и вездесущего агента-щупальце. Впрочем, его даже трудно назвать агентом. Это всего лишь некто, кто хочет быть замеченным властью; он старается быть на виду, напоминает о себе, всегда готовый оказать услугу.

Как-то раз, когда я вышел на улицу, один из таких людей (я догадался, что «из таких»: он всегда стоял в одном и том же месте — должно быть, имел свой участок) задержал меня и спросил, не хочу ли я пройтись с ним, он покажет мне старую мечеть. Вообще-то я очень доверчив и подозрительность считаю не признаком ума, а скорее недостатком характера; в данном же случае тот факт, что тайный агент предложил мне осмотреть мечеть, а не проследовать в отделение, принес мне такое облегчение, что я согласился без колебаний. Он вел себя вежливо, на нем был опрятный костюм, и он неплохо говорил по-английски. Сказал, что зовут его Ахмед. «А я — Рышард, но ты зови меня Ричард, так тебе будет проще».

Сначала пешком. Потом долго на автобусе. Выходим в каком-то старом районе, тесные улочки, переулки, маленькие площадочки, тупики, кривые стены, узкие проходы, глиняные серо-коричневые стены, жестяные рифленые крыши. Если кто попадет сюда без проводника — не выберется. Там и сям какие-то двери в стенах, но двери закрыты, наглухо задраены. Никого. Иногда тенью пролетит женщина, иногда появится группка малышни, но, всполошеная окриком Ахмеда, сразу исчезнет.

Так мы добираемся до массивных металлических ворот, на которых Ахмед выстукивает какой-то тайный шифр. Внутри шарканье сандалий, а потом громкий лязг ключа в замке. Нам открывает сторож неопределенного возраста и вида и обменивается с Ахмедом несколькими фразами. Через маленькую, со всех сторон огороженную площадку он ведет нас к вросшей в землю двери минарета. Она открыта, оба жестом предлагают мне войти. Внутри царит густая тьма, но можно различить контур винтовой лестницы, которая ведет на минарет, формой напоминающий большую фабричную трубу. И высоко-высоко над темнотой — точка: она испускает свет и кажется отсюда далекой звездой. Это небо.

— We go![18] — интригующе и вместе с тем повелительно говорит Ахмед; еще раньше он пообещал мне, что с вершины этого минарета я увижу весь Каир. — Great view![19] — заверял он. Идем. Но пока ничего хорошего не видно. Лесенка узенькая и скользкая, так как ступеньки засыпаны песком и штукатуркой. И хуже всего, что нет перил, никаких поручней, скоб, веревки, словом, ничего, за что можно было бы уцепиться.

Но ничего — идем.

Идем и идем.

Самое главное — не смотреть вниз. Ни вниз, ни вверх. Смотреть только вперед, вперив взгляд в ближайшую точку, в ту ступеньку, которая находится на уровне глаз. Отключить воображение, воображение обязательно нагонит страху. Пригодилась бы какая-нибудь йога, какая-нибудь нирвана и тантра, какие-нибудь карман или мокша, что-нибудь, что позволило бы не думать, не чувствовать, не существовать.

Но ничего — идем.

Идем и идем.

Темно и тесно. Головокружительно круто. Отсюда, с вершины минарета муэдзин пять раз в день созывает правоверных на молитву. Это протяжные, напевные призывы, порой весьма благозвучные: возвышенные, проникновенные, романтические. Ничто, однако, не указывало на то, что наш минарет использовался для этой цели. Казалось, его покинули много лет назад, здесь пахло гнилью и вековой пылью.

Не знаю, то ли от потраченных на покорение минарета сил, то ли от неопределенного и постоянно нарастающего страха, я начал ощущать усталость и отставать. И тогда Ахмед стал подгонять меня:

— Up! Up![20] — А шел он следом, лишив меня возможности отступления, маневра, бегства. Я не мог развернуться и обойти его: сбоку разверзалась пропасть. Что поделаешь, придется идти дальше.

Идем и идем.

Мы поднялись уже очень высоко по этой лестнице без перил, и было страшно, потому что любое резкое движение одного из нас привело бы к падению вниз обоих. Мы вошли в парадоксальный клинч неприкасаемости: сначала вниз полетит тот, кого коснулись, тотчас за ним — тот, кто коснулся.

Но позже эта симметричная система изменилась не в мою пользу. На самой вершине сделана окружающая минарет маленькая и узкая терраска — место для муэдзина. Обычно оно огорожено каменным или металлическим барьером. Здесь, видимо, барьер был металлическим. Но за столько веков он успел проржаветь и отвалиться, так что у этого узкого выступа на стене не было никакого ограждения. Ахмед легонько вытолкнул меня наружу, а сам, стоя на лестнице и безопасно прислонившись к проему в стене, сказал:

— Give me your money[21].

Деньги у меня лежали в кармане брюк, и я боялся, что, сделав самое незначительное движение рукой, я упаду с этой высоты. Ахмед заметил мои колебания и повторил, но уже настойчивее:

— Give me your money!

Возведя очи горе лишь для того, чтобы не смотреть вниз, я осторожно засунул руку в карман и медленно вынул бумажник. Он взял его, не говоря ни слова, развернулся и стал спускаться.

Теперь самым трудным казался каждый сантиметр пути с открытой террасы до первой ступени лестницы — пути, составлявшего менее метра. А потом — геенна схождения вниз, на чужих ногах, тяжелых, парализованных, как будто вросших в камень ступеней.

Сторож открыл мне ворота, а какие-то дети — в этих переулках проводников лучше них не сыщешь — вывели меня к такси.

Я еще несколько дней прожил на Замалике. Ходил в город по той же самой улице и каждый раз встречал Ахмеда. Он стоял на том же самом месте, контролируя свой ареал.

И смотрел на меня пустыми глазами, как будто мы раньше никогда не встречались.

Думаю, я тоже смотрел на него пустыми глазами, как будто мы раньше никогда не встречались.

Концерт Армстронга

Хартум, Аба, 1960

По прилете в Хартум я взял такси и сказал водителю: «Отель “Виктория”». Но тот не говоря ни слова, без расспросов и объяснений привез меня в гостиницу «Гранд».

— У них так всегда, — объяснил встреченный здесь ливанец. — Если в Судан приезжает белый, значит, считают они, он наверняка англичанин, а если англичанин, то, само собой, должен жить в «Гранде». Не жалейте, «Гранд» хорошее место для встреч, вечером все сюда приходят.

Доставая из багажника мой чемодан, водитель другой рукой описал полукруг, показав на открывающийся передо мной вид, и гордо добавил: «Blue Nile!»[22] Я посмотрел на протекавшую внизу реку: серо-изумрудная, очень широкая и быстрая. Гостиничная терраса, длинная и затененная, как раз выходила на Нил, а от реки ее отделял широкий бульвар, вдоль которого росли старые раскидистые фиговые деревья.

В номере, куда привел меня портье, шумел укрепленный на потолке вентилятор, но его лопасти лишь перемешивали горячий как кипяток воздух. Жарко здесь, подумал я и решил выйти в город. Я не ведал, что творю, ибо стоило мне отойти от отеля на несколько сот метров, как я понял, что попал в западню. С неба лился жар, пригвождавший меня к асфальту. В голове застучало, дыхание перехватило. Я почувствовал, что не смогу идти дальше, и одновременно осознал, что мне не хватит сил вернуться в гостиницу. Меня охватила паника: казалось, если я хотя бы на мгновение не спрячусь в тень, солнце убьет меня. Я стал лихорадочно озираться и обнаружил, что во всей округе я — единственное движущееся существо, что вокруг меня все неживое, закупоренное, мертвое. Ни человека, ни животного.

Боже, что делать?

А солнце лупит по голове, словно кузнечный молот, я ощущаю его удары. До гостиницы слишком далеко, а поблизости ни строений, ни навеса, ни чего-нибудь еще, что могло бы спасти. Ближе всего оказалось манговое дерево, и я поплелся туда.

Добрел до ствола и сполз на землю, в тень. Тень в такие минуты становится чем-то абсолютно материальным, тело принимает ее так же жадно, как спекшиеся губы — глоток воды. Тень дает отдохновение, утоляет жажду.

После полудня тени вытягиваются, растут, начинают наползать одна на другую, а потом темнеют и наконец переходят в черноту: наступает вечер. Люди оживают, к ним возвращается желание жить, они приветствуют друг друга, разговаривают — довольные, что как-то удалось выстоять в этом катаклизме, то есть пережить очередной день, похожий на день в аду. В городе начинается движение, на проезжей части появляются автомобили, более людно становится в магазинах и барах.

В Хартуме я жду двух чешских журналистов, нам предстоит вместе поехать в Конго. Конго охвачено огнем гражданской войны. Я начинаю нервничать, потому что чехов, которые должны были прилететь из Каира, не видно. Ходить по раскаленному городу днем невозможно. В номере тоже трудно выдержать — слишком жарко. И на террасе долго не посидишь, потому что постоянно кто-нибудь подходит и задает вопросы: кто я такой, откуда родом, как меня зовут, зачем приехал, не собираюсь ли начать здесь дело, скажем, купить плантацию, а если нет, то куда я поеду дальше, один ли я, есть ли у меня семья, сколько у меня детей, чем они занимаются, бывал ли я в Судане раньше, как мне нравится Хартум, а Нил, а моя гостиница, а мой номер?

Вопросам несть числа. В первые дни я терпеливо отвечал. А как иначе: может быть, их задают из вежливого интереса, который здесь принято проявлять к иностранцам? А может быть, эти люди из полиции, а полицию лучше не злить. Спрашивающие появлялись, как правило, единственный раз, а потом приходили новые, одни передавали меня другим, словно эстафетную палочку.

Но двое — необыкновенно симпатичные молодые люди, они всегда ходили вместе — стали появляться чаще. Студенты, у них теперь много свободного времени, потому что глава правящей военной хунты, генерал Аббуд, закрыл их институт — гнездо беспорядков.

Но как-то раз они, оглядываясь по сторонам, попросили у меня несколько фунтов, на которые они купят гашиш и мы сможем съездить за город, в пустыню.

Как себя вести, получив подобное предложение?

Я гашиш никогда не курил; интересно, какие возникают ощущения? А вдруг они из полиции и хотят упрятать меня в каталажку, чтобы потом вытянуть деньги или депортировать? И это в самом начале моего путешествия, которое кажется таким привлекательным! Конечно, мне страшно, но я выбираю гашиш и даю им деньги.

Ранним вечером они приехали на обшарпанном открытом внедорожнике. У него только одна фара, но сильная, как аэродромный прожектор. Свет разгоняет тропическую тьму, непроницаемую, словно черная стена, которая на мгновение расступается, чтобы пропустить автомобиль, и сзади сразу смыкается вновь, так что если бы не подбрасывало на колдобинах, можно было бы подумать, что машина стоит на месте в закрытом помещении.

Мы ехали около часу, асфальт — надо сказать, жуткий, весь выщербленный — давно кончился, перед нами расстилалась пустынная дорога, кое-где по обочинам виднелись большие, будто вылитые из бронзы, каменные глыбы. Около одной из них мы круто повернули, еще немного проехали, и водитель резко затормозил. Начинался откос, а внизу отливал серебром подсвеченный луною Нил. Пейзаж был идеально минималистский: пустыня, река, луна, вобравшие в себя весь мир.

Один из суданцев достал из сумки плоскую, уже початую бутылку «Уайт Хорс», из которой каждому досталось по несколько глотков. Потом старательно свернул две толстые самокрутки, одну дал приятелю, а вторую мне. В пламени спички я увидел его проступившее из ночи темное лицо и блестящие глаза, уставившиеся на меня, как будто в задумчивости. Может, он дал мне отраву, подумал я; впрочем, не уверен, думал ли я тогда о возможной отраве или еще о чем-нибудь, ибо уже попал в иное измерение, в котором не имел веса, в котором ничто не имело веса и все находилось в движении. Это движение было нежным, мягким, волнообразным. Какое-то ласковое убаюкивание. Ничто не летело сломя голову, ничто не взрывалось. Все дышало спокойствием и тишиной. Все было приятным прикосновением. Все было сном.

Но самым необычным оказалось состояние невесомости. Не той неуклюже раскоряченной, которую демонстрируют космонавты, а какой-то ловкой, ладной, легкой невесомости.

Не помню, как я взлетел, зато прекрасно помню, как я плыл в темных просторах, но темных какой-то очень светлой темнотой, даже лучезарной, плыл сквозь разноцветные кольца, вроде тех легких обручей — хула-хупов, которые крутят дети, а кольца расступаются, кружат и заполняют все пространство.

Когда так плывешь, самую большую радость доставляет чувство освобождения от тяжести собственного тела, от сопротивления, которое оно обычно оказывает, от его упорного, неумолимого противодействия, на которое раньше ты наталкивался на каждом шагу. Оказалось, что тело вовсе не обязано противостоять тебе, и пусть на мгновение, пусть в столь необычных обстоятельствах оно может стать твоим союзником.

Я вижу перед собой капот внедорожника, а краем глаза — разбитое зеркало бокового вида. Горизонт становится ярко-розовым, а песок пустыни — графитно-серым. Нил в эту минуту предрассветной зари — синий. Я сижу в открытой машине и трясусь от холода. У меня озноб. В это время суток в пустыне холодно, как зимой в Сибири, пробирает до мозга костей.

Но когда мы возвращаемся в город, встает солнце, и сразу становится жарко. Страшно болит голова. Единственное, чего хочется, так это спать. Спать. Только спать. Не двигаться. Не быть. Не жить.

Через два дня мои суданцы пришли в гостиницу и поинтересовались моим самочувствием. Как мое самочувствие? Ох, друзья, как мое самочувствие? Вот именно, как твое самочувствие, потому что приезжает Армстронг, завтра на стадионе будет его концерт.

Я тут же выздоровел.

Стадион располагался далеко за городом, маленький, плоский, тысяч на пять мест. И при этом заполнился он только наполовину. Посредине, на траве был подиум, слабо освещенный, но мы сидели близко, и Армстронга с его маленьким оркестриком было хорошо видно. Вечер выдался жаркий и душный, и Армстронг вышел на подиум уже мокрый, потому что, кроме всего прочего, на нем был пиджак, а на шее — галстук-бабочка. Он поприветствовал всех, подняв руку, в которой держал отливающую золотом трубу, и сказал в ужасно трещавший микрофон, что рад играть в Хартуме, и не только рад, а счастлив, после чего рассмеялся своим открытым, свободным, заразительным смехом. Таким смехом, который всех вокруг заставляет смеяться. Но стадион сдержанно молчал, не вполне зная, как себя держать. Зазвучала ударная установка, контрабас, и Армстронг начал с песни весьма уместной и весьма своевременной — «Sleepy Time Down South». Трудно сказать, когда я впервые услышал голос Армстронга, но есть в этом голосе нечто, отчего кажется, будто ты его знал всегда, и, когда он начинает петь, каждый искренне убежден в своей компетентности и говорит: О да, это он, Сачмо!

О да, это был он, Сачмо. Он пел «Hello, Dolly, this is Louis, Dolly», а потом «What a Wonderful World» и «Moon River», пел «I touch your lips and all at once the sparks go flying those devil lips», но публика продолжала сидеть тихо, аплодисментов не было. Не понимали слов? Или слишком много откровенной эротики для мусульманского слуха?

После каждого номера и даже во время пения Армстронг вытирал лицо большим белым платком. Эти платки ему постоянно подносил специальный человек, сопровождавший Армстронга по Африке, — в этом состояла его единственная функция. Потом я увидел: платков набралась целая сумка, десяток-другой.

После концерта люди быстро разошлись, исчезли в ночи. Я был потрясен. Я слышал, что выступления Армстронга вызывают взрыв энтузиазма, безумство, экстаз. Ничего из этих высоких эмоций не было на стадионе в Хартуме, хотя Сачмо спел много спиричуэлз из южных штатов — Алабамы и Луизианы, куда уходят его корни. Но та Африка и эта, нынешняя, стали разными мирами, не имеющими общего языка, неспособными понять друг друга, образовать эмоциональную общность.

Суданцы отвезли меня в гостиницу. Мы сели на террасе, пили лимонад. Некоторое время спустя машина привезла Армстронга. Он наконец сел за столик, собственно говоря, упал на стул. Крепко сбитый широкоплечий мужчина. Официант принес ему апельсиновый сок. Он одним махом выпил его, потом еще и еще стакан. Сидел уставший, понурив голову, и молчал. Ему было шестьдесят, и он — этого я тогда не знал — страдал болезнью сердца. Армстронг во время концерта и Армстронг сразу после него — два разных человека: первый веселый, безмятежный, живой, с сильным голосом и широким диапазоном трубы; второй — грузный, выжатый, бессильный, с погасшим лицом, покрытым глубокими морщинами.

Тот, кто покинет безопасные стены Хартума и отправится в пустыню, должен помнить, что там его поджидают коварные ловушки. Песчаные бури постоянно изменяют конфигурацию местности и переставляют ориентиры, и если путешественник в результате такого беспокойного поведения природы потеряет дорогу — он погибнет. Пустыня полна загадок и может вызвать страх. Никто не отправляется туда в одиночку и без верблюда, потому что человек не в состоянии взять с собой столько воды, чтобы преодолеть расстояние, отделяющее один колодец от другого.

Геродот, путешествуя по Египту и зная, что рядом Сахара, предусмотрительно держится поближе к реке, он всегда вблизи Нила. Пустыня — это солнечный огонь, а огонь — это дикий зверь, способный сожрать все: у египтян огонь считается диким зверем, который поглощает все, на что нападет, насытившись же, он умирает вместе с тем, кого он поглотил. И Геродот приводит такой пример: когда царь персов Камбис пошел покорять Египет, а потом направился на юг, чтобы занять Эфиопию, часть своих войск он направил на войну против аммониев — народа, жившего в оазисах Сахары. Войска его, выйдя из Фив, после семидневного марша через пустыню достигли города под названием Оасис. Далее следы этой армии теряются: а что с ними случилось потом, этого никто не знает, кроме, пожалуй, самих аммониев и еще тех, кто слышал их рассказы. К аммониям они, во всяком случае, не дошли и назад не вернулись. Сами же аммонии рассказывают об этом вот что. Из Оасиса персы пошли на них через песчаную пустыню. Приблизительно на полпути между Оасисом и ними, как раз во время завтрака поднялся страшный южный ветер и погреб войско под кучами песка. Так погибли персы.

Прилетели чехи — Душан и Ярда, — и мы сразу отправились в Конго. Первый пункт с конголезской стороны — придорожное поселение Аба. Оно располагалось в тени высокой зеленой стены, а стена оказалась началом джунглей, выраставших здесь внезапно, словно отвесная скала на равнине.

В Абе была автозаправочная станция и несколько магазинов. Все под сенью трухлявой деревянной аркады, под которой сидели несколько человек, неподвижных, праздных. Они ожили, только когда мы остановились расспросить, что нас ожидает в этой стране и где можно обменять фунты на местные франки.

Это оказались греки; они образовали здесь колонию на манер сотен похожих, рассеянных по всему миру еще со времен Геродота. Этот тип поселения дожил благодаря им до наших дней.

У меня в сумке лежал том Геродота, и, когда мы отъезжали, я показал его одному из прощавшихся с нами греков. Он увидел имя на обложке и улыбнулся, но улыбнулся так, что я не смог понять, то ли он выражает свою гордость, то ли беспомощность, потому что не имеет понятия, о ком речь.

Лицо Зопира

У самого выезда из маленького городка Паулис (Конго, Восточная провинция) мы застряли, потому что у нас кончился бензин. Стоим на обочине дороги, ожидая, что когда-нибудь кто-нибудь проедет мимо и уступит нам канистру. Остановились в единственно возможном месте — в школе, руководимой бельгийскими миссионерами, приором которых был мелкого телосложения, высохший, явно серьезно больной св. о. Пьер. А поскольку в стране уже давно идет гражданская война, миссионеры обучают детвору войсковой муштре. Дети носят на плече длинные толстые палки, вышагивают четверками, поют и скандируют речевки. Как суровы их лица, как решительны их движения, сколько серьезности и проникновенности в этой игре в войнушку!

У меня раскладушка в пустом классе, на дальнем конце школьного барака. Здесь тихо, отголоски боевой муштры едва слышны. Передо мной клумба в цветах — буйных, гигантских тропических георгинов и гладиолусов, центурий и каких-то других, красоту которых я вижу впервые и названий которых не знаю. Меня тоже захватывает атмосфера войны, но не той, что здесь, а другой, отстоящей от нас во времени и в пространстве, той, которую царь персов Дарий вел против завоеванного Вавилона, войны, описанной Геродотом. Сижу я в тенечке, на крылечке и, отмахиваясь от мух и комаров, читаю его книгу.

Дарий — человек молодой, в двадцать с небольшим лет ставший царем самой могущественной в то время империи — персидской. В этом многонациональном государстве какой-нибудь из народов постоянно поднимал голову, восставал за свою независимость. Все подобного рода выступления персы подавляли легко и беспощадно, но вот появляется серьезная угроза, опасность, которая может определить судьбу государства: восстает Вавилон, столица другой империи, Вавилонии, девятнадцать лет назад, в 538 году, включенной царем Киром в состав персидского государства.

Итак, Вавилон хочет получить независимость, и этому не следует удивляться. Лежащий на пересечении путей, соединяющих Восток с Западом и Север с Югом, он считается самым большим и наиболее динамичным городом планеты. Он — центр мировой культуры и науки. Славится, в частности, как центр математики и астрономии, геометрии и архитектуры. Пройдет век, и роль города-мира перейдет от него к греческим Афинам.

А пока вавилоняне знают, что при персидском дворе царит безначалие, что совсем недавно там правили маги-самозванцы, что в ходе дворцового переворота их свергла группа персидских вельмож, которые только что выдвинули из своей среды нового царя — Дария. Зная все это, вавилоняне готовят антиперсидское восстание и собираются провозгласить независимость. Геродот отмечает, что вавилоняне восстали после тщательной подготовки. Ясно, пишет он, что они готовились на случай осады и, полагаю, делали это в полной тайне.

Здесь в тексте Геродота следует такой пассаж: Но когда началось открытое восстание, вавилоняне сделали вот что. Каждый выбрал себе по одной женщине (кроме матери), какую хотел; остальных же всех собрали вместе и задушили. А по одной женщине каждый оставил себе для приготовления пищи. Задушили же своих жен вавилоняне, чтобы не тратить на них пищи.

Не знаю, представлял ли себе Геродот то, что написал. Задумался ли над этими словами? Ведь в тогдашнем, VI века, Вавилоне насчитывалось самое малое 200–300 тысяч жителей. Из простого вычисления следует, что на удушение обрекли несколько десятков тысяч женщин — жен, дочерей, сестер, бабушек, возлюбленных.

Ничего больше об этой казни наш грек не сообщает. Чье это было решение? Народного собрания? Городской управы? Комитета защиты Вавилона? Имела ли место хоть какая-нибудь дискуссия по этому вопросу? Может, хоть кто-нибудь выступил с протестом? Кто принял решение относительно способа уничтожения женщин? О том, чтобы их задушить. Не было ли других предложений? Например, прервать их жизнь ударом копья? Меча? Сжечь на костре? Сбросить в Евфрат, протекающий через город?

Вопросов множество. Могли ли оставшиеся дома женщины хоть что-то прочитать в лицах мужчин, вернувшихся с собрания, принявшего роковое для них решение? Душевные колебания? Стыд? Боль? Безумие? Маленькие девочки, конечно, ни о чем не догадались. А те, что постарше? Не подсказала ли что-нибудь интуиция? Все ли мужчины хранили молчание? Что, так ни в одном и не заговорила совесть? Ни с одним не случилось истерики? Никто не побежал по улицам города и не закричал?

А потом? Потом все собрались вместе и задушили. Стало быть, был какой-то сборный пункт, куда все должны были прийти и где происходил отбор. Потом те, кому оставили жизнь, шли в одну сторону, а куда шли другие? Наверное, назначили каких-то городских стражников, к которым подводили девочек и женщин и которые их душили одну за одной? Или же мужья и отцы сами должны были задушить их перед комиссией, наблюдавшей за проведением экзекуции? Царило молчание? Или раздавались стоны? Их стоны? Их мольбы оставить жизнь младенцам, дочерям, сестрам? Как потом поступили с телами? С десятками тысяч жертв? Ведь достойное погребение — условие дальнейшей спокойной жизни, в противном случае дух убиенных вернется и будет мучить по ночам. Стали ли с той поры вавилонские ночи пугать мужчин? Они просыпались? Не могли заснуть? Чувствовали, как демоны хватают их за горло?

Чтобы не тратить на них пищи. Вот именно, потому что вавилоняне готовились к долгой осаде. Они знали ценность Вавилона, города богатого и цветущего, города висячих садов и позолоченных храмов, и понимали: Дарий не отступит и попытается покорить их если не мечом, то голодом.

Царь персов не терял времени. Как только до него дошла весть о восстании, Дарий выступил со всем войском против вавилонян. Подойдя к Вавилону, царь приступил к осаде города. А вавилонян осада вовсе не беспокоила: они поднимались на стенные зубцы и, кривляясь, издевались над Дарием и его войском. А один из них так говорил: «Что вы сидите здесь, персы, и бездельничаете? Убирайтесь-ка лучше восвояси! Только когда лошачиха ожеребится, возьмете вы наш город!» Так сказал какой-то вавилонянин в уверенности, что лошачиха никогда не ожеребится.

Так издевались они над Дарием и его войском.

Можем ли мы представить себе эту сцену? Под стенами Вавилона собралась самая большая в мире армия. Встала лагерем вокруг города, окруженного мощными стенами из саманного кирпича. Стены высокие и такие толстые, что поверху может проехать повозка, запряженная четверкой коней. В этих стенах восемь больших ворот, а весь комплекс окаймляет глубокий ров. Перед столь монументальным сооружением армия Дария была беспомощна. Порох в этой части света появится только через тысячу двести лет. Огнестрельное оружие изобретут через две тысячи лет. Пока не существует даже осадных орудий: у персов явно нет таранов, вавилоняне чувствуют, что их невозможно победить, и ведут себя бесстрашно: им ничего нельзя сделать. Понятно, почему, стоя на городской стене, они издевались над Дарием и его войском. И каким войском!

Расстояние между противостоящими сторонами столь мало, что осажденные могут разговаривать с осаждающими, поддевая и раззадоривая последних. Если Дарий подойдет к стене поближе, то услышит оскорбления в свой адрес. Неслыханное унижение, причем длится оно уже приличный срок: прошел уже год и семь месяцев, и Дарий и все его войско были очень раздосадованы, что не могли взять Вавилон…

И все же через некоторое время наступили изменения. На двадцатом месяце осады явилось Зопиру диковинное знамение. Одна из его вьючных лошачих ожеребилась.

Молодой Зопир был сыном знатного перса Мегабиза и принадлежал к высшим слоям персидской элиты. Он взволнован известием о том, что его лошачиха ожеребилась. Он видит в этом знак, сигнал богов: Вавилон может быть покорен, — и идет с этой новостью к Дарию. Рассказывает ему о происшедшем и спрашивает, на самом ли деле так нужен Дарию этот Вавилон.

— Да, очень, очень нужен, — отвечает Дарий. — Но как это сделать?

Он осаждает город вот уже почти два года, он перепробовал почти все способы, приемы и хитрости, и тем не менее в стенах Вавилона не появилось ни одной трещинки. Дарий упал духом и не знает, что предпринять: отступить — значит покрыть себя позором, а кроме того — потерять важнейшую из сатрапий, но и перспектив овладения городом он тоже не видит.

Сомнения, душевный разлад, колебания. Видя своего царя в столь угнетенном состоянии, Зопир размышляет, как бы он сам брал этот город. Он удаляется — Геродот не уточняет куда — и там железным или бронзовым ножом отрезает себе нос, уши, обривает голову, как это делают преступникам, и велит высечь себя бичами. И в таком виде предстает перед Дарием. Дарий потрясен. Он с криком вскочил со своего трона и спросил, кто и почему так его изувечил.

Весь в кровоточащих ранах, с распухшим лицом, вернее с тем, что от него осталось, с глазами, залитыми кровью, Зопир все-таки находит в себе силы и отвечает:

— Нет, кроме тебя, на свете человека, который имеет власть так поступить со мной. Не другой кто сделал это, а я сам себя изувечил, потому что горьки мне издевательства вавилонян над персами.

На что Дарий ответил:

— Жалкий человек, прекраснейшее имя ты пятнаешь самым позорным поступком, утверждая, что так немилосердно изувечил себя ради осажденных. Разве, глупец, враги скорее сдадутся оттого, что ты сам себя изувечил? Не сошел ли ты сума, так искалечив себя?

Ответ Зопира показывает, как мыслили люди той культуры, того времени, а именно: человек, чье достоинство было попрано, человек, почувствовавший себя униженным, оскорбленным, несправедливо заклеймленным, может доказать своему обидчику его неправоту только актом самоуничтожения. Я чувствую себя заклейменным, а будучи таковым, я не могу жить. Лучше смерть, чем ощущение выжженного на моем лице клейма. Зопир хочет освободиться от этого ощущения. И вот что он делает — изменяет свое лицо; теперь оно ужасно, зато это лицо перса, не осмеянное вавилонянами.

Знаменательно, что Зопир не трактует оскорбления со стороны вавилонян как личные, обращенные лично к нему. Он не говорит: меня оскорбили, он говорит: нас оскорбляют, нас, всех персов. И выход из этой унизительной ситуации он видит не в призыве всех персов к войне, а в единичном, индивидуальном акте самоуничтожения (или нанесения самому себе увечий), акте, который для него является освобождением.

Дарий осудил поступок Зопира как безответственность и авантюру, но тут же хватается за него, как утопающий — за соломинку, дабы отвести позор от всего народа, от империи, от величия монаршей власти.

Он принимает план Зопира, который состоял в следующем: Зопир пойдет к вавилонянам, сказав, что он бежал от преследований и пыток Дария. Вот они — раны, вот оно — лучшее доказательство! Он уверен, что ему удастся убедить вавилонян, он завоюет их доверие, а добившись того, что они дадут под его начало войска, впустит персов в Вавилон.

И в один прекрасный день стражники вавилонских стен заметили, как в сторону их города-крепости тащится — оборванный, весь в крови — человек и все время оборачивается назад, как бы опасаясь погони. Стражи у ворот, заметив его с башен, спустились вниз, чуть приоткрыли створки ворот и спросили, кто он и зачем пришел. А тот отвечал, что он Зопир и хочет перейти к ним. Услышав такой ответ, привратники привели его и поставили перед общинным советом вавилонян. Представ передним, Зопир стал жаловаться, объявив, что увечье нанес ему царь Дарий, и добавил, что царю это не сойдет с рук.

Совет верит его словам и дает ему войско, чтобы он мог отомстить царю. Запир только того и ждал. По уговору в десятый день с момента его псевдобегства в Вавилон Дарий отправляет к воротам города тысячу самых плохих своих солдат. Вавилоняне вылетают из ворот и срубают эту тысячу под корень. Еще через семь дней Дарий снова посылает под стены крепости самых плохих солдат, но на этот раз две тысячи, а вавилоняне под предводительством Зопира и этих разбивают наголову. Слава Зопира растет среди вавилонян, они уже считают его героем и спасителем. Проходит двадцать дней и, в соответствии с планом, Дарий посылает еще четыре тысячи солдат. Но и этих уничтожают вавилоняне. В благодарность они назначают Зопира своим верховным главнокомандующим и комендантом города-крепости.

Теперь в руках у Зопира ключи от всех ворот. В условленный день Дарий со всех сторон начинает штурм Вавилона, а Зопир открывает ворота. Город был взят: овладев Вавилоном, Дарий повелел прежде всего разрушить стены и сломать все ворота… Затем царь приказал посадить на кол около 3000 знатнейших граждан.

И снова, после этих событий, Геродот переходит к описанию повседневной жизни. Оставим разрушение стен, хотя работа, должно быть, была гигантская. Но посадить на кол три тысячи мужчин? Как это происходило? Был ли это один кол, а все стояли в ожидании своей очереди? И каждый смотрел, как насаживают на кол его предшественника? Они не имели возможности убежать, так как их связали, или же, парализованные страхом, просто не могли пошевелиться? Вавилон был центром мировой науки, городом математиков и астрономов. Их что, тоже на кол? На сколько же поколений или даже столетий задержалось развитие знаний?

Однако Дарий думал о будущем города и его обитателей. А чтобы у вавилонян были жены и от них потомство (своих собственных жен, как я уже сказал, вавилоняне задушили, чтобы сберечь съестные припасы), Дарий сделал вот что. Он повелел соседним племенам послать своих женщин в Вавилон — каждому племени известное количество, так что в общем туда собралось 50 ООО женщин. От этих-то женщин и произошли нынешние вавилоняне.

В награду Дарий дал Зопиру Вавилон в пожизненное правление. А Дарий, по рассказам, говаривал, что предпочел бы видеть Зопира не изувеченным, чем владеть еще двадцатью Вавилонами.

Заяц

Стрелы его заострены,

и все луки его натянуты;

копыта коней его подобны кремню,

и колеса его как вихрь.

Исаия 5:28

Только персидский царь завершает одно завоевание, как тут же начинает другое: после покорения Вавилона Дарий лично отправляется в поход против скифов.

Где Вавилон, а где скифы! Тогда надо было преодолеть половину известного во времена Геродота мира. Сам поход от одного места до другого длился подчас месяцами. Для того чтобы пройти пятьсот-шестьсот километров, армии требовался месяц, а тут расстояние в несколько раз больше.

Даже крепкому Дарию путь должен был даться нелегко. Хотя едет он в царской повозке, повозку эту (как легко представить) жутко трясет. В то время не знали еще ни рессор, ни пружин, не додумались пока ни до шин, ни даже до резиновых ободов. И вдобавок ко всему — отсутствовали какие бы то ни было дороги.

А значит, страсть его так сильна, что заставляет забывать обо всех неудобствах, об усталости, телесных страданиях. Дарий жаждет расширить империю и тем самым распространить свою власть над миром. Интересно, что в те времена вставало перед мысленным взором людей, когда они слышали слово «мир». Ведь тогда не создали еще ни охватывающих весь мир карт, ни атласов, ни глобусов. Птолемей родится только четыре века спустя, Меркатор — через две тысячи лет. Не было возможности взглянуть на нашу планету с высоты птичьего полета: да и существовало ли тогда само это понятие? Знание о мире формируется через понимание непохожести соседа:

— Мы зовемся гилигамами. Наши соседи — асбисты. А вы, асбисты, с кем граничите? Мы? С авсхисами. А авсхисы — с насамонами. А вы, насамоны? Мы с юга — с гарамантами, а с запада — с маками. А эти маки с кем? Маки — с гинданами. А вы с кем? Мы — с лотофагами. А они? Они с авсеями. А кто живет дальше, так, чтобы совсем далеко? Аммоны. А за ними? Атланты. А за атлантами? Этого уже никто не знает и даже не пытается себе представить.

Нет возможности бросить взгляд на карту (которой, к тому же, и не существует), чтобы уверенно изречь школьную истину: Россия граничит с Китаем. Для установления этого факта в те времена требовалось расспросить десятки (одно за другим, передвигаясь к востоку) сибирских племен, пока не доберешься наконец до тех, что граничат с китайскими племенами. Однако что касается скифов, то, отправляясь в поход, Дарий имел о них кое-какую информацию и пусть приблизительно, но знал, в какой стороне их искать.

Великий Владыка занимается покорением мира в какой-то степени как заядлый и методичный коллекционер. Он говорит себе: подо мною уже ионяне, карийцы и лидийцы. Кого мне еще недостает? Недостает фракийцев, гетов и скифов. И в его сердце разгорается желание обладать теми, до кого пока не дотянулись руки. А они, все еще свободные и независимые, не знают, что, всего лишь обратив на себя внимание Великого Владыки, подписали себе приговор. И что их покорение — дело времени. Ибо редко когда приговор приводится в исполнение с легкомысленной и безответственной торопливостью. Как правило, в таких ситуациях Царь Царей напоминает затаившегося хищника, который, держа в поле зрения выбранную жертву, терпеливо ожидает подходящего момента для броска.

С тою только разницей, что в мире людей нужен еще повод. Важно придать действию ранг общечеловеческой миссии или исполнения воли божьей. Впрочем, выбор не слишком велик: или дело представляется так, что мы вынуждены защищаться, или — что на нас возлежит обязанность помочь другим, или — что мы выполняем волю небес. Оптимальный вариант — соединение всех трех мотивов. Нападающие должны выступать в роли помазанников, избранников божьих, на которых Он остановил свой взгляд.

Повод Дария:

Век назад скифы вторглись на земли мидян (иранский народ рядом с персами) и господствовали над ними двадцать восемь лет. Теперь Дарий мстит за тот, казалось бы, давно забытый эпизод и выходит на скифов. Перед нами пример действия закона Геродота: отвечает тот, кто начал, а поскольку он сделан нечто плохое, то должен быть наказан, даже по прошествии многих лет.

Трудно сказать, кто такие скифы.

Они появились неизвестно откуда, существовали тысячу лет и исчезли потом неизвестно куда, оставив после себя прекрасные изделия из металла и курганы, где погребали своих покойников. Скифы образовывали группу, а позже и конфедерацию земледельческих и скотоводческих племен, населявших пространства Восточной Европы и азиатской степи. Их элиту и авангард составляли царские скифы — боевые конные разъезды, подвижные и напористые; базой для них служили земли, лежащие на север от Черного моря, между Дунаем и Волгой.

Скифы были также грозным мифом. Так назывались народы чуждые и загадочные, дикие и жестокие, которые в любую минуту могут напасть, ограбить, увести в плен или убить.

Трудно рассмотреть подвластные скифам земли, их жилища и стада, потому что все это заслоняет снежная пелена: в области, лежащей еще дальше к северу от земли скифов, как передают, нельзя ничего видеть и туда невозможно проникнуть из-за летающего пуха. И действительно, земля и воздух там полны пуха, а это-то и мешает зрению. Геродот комментирует: Об упомянутом пухе, которым, по словам скифов, наполнен воздух, и оттого, дескать, нельзя ни видеть вдаль, ни пройти, я держусь такого мнения. К северу от Скифской земли постоянные снегопады, летом, конечно, меньше, чем зимой. Таким образом, всякий, кто видел подобные хлопья снега, поймет меня; ведь снежные хлопья похожи на пух, из-за столь суровой зимы северные области этой части света необитаемы. Итак, я полагаю, что скифы и их соседи, образно говоря, называют снежные хлопья пухом.

Сейчас в те земли, куда через двадцать четыре столетия ступит Наполеон, отправляется Дарий. Ему не советуют делать этого: Артабан, сын Гистаспа, царский брат, настойчиво отговаривал царя от похода, указывая на недоступность скифской страны. Но Дарий не слушает и после основательных приготовлений выходит во главе большой армии, состоящей из представителей всех народов, над которыми он властвовал. Геродот сообщает астрономическую по тем временам цифру: 700 000 человек, пеших и конных, кораблей же было 600.

Первый мост Дарий приказывает построить на Босфоре. Восседая на троне, он наблюдает, как его армия проходит по этому мосту. Второй мост перебрасывает через Дунай. После того как армия прошла, он велит разрушить мост, но один из военачальников, некий Кой, сын Эрксандра, умоляет его не делать этого:

— Царь! Ты ведь собираешься в поход на страну, где нет ни вспаханного поля, ни населенного города. Так прикажи оставить этот мост на том месте и охрану его поручи самим строителям. Если все будет хорошо и мы найдем скифов, то у нас есть возможность отступления. Если же мы их не найдем, то по крайней мере хоть обратный путь нам обеспечен. Меня вовсе не страшит, что скифы одолеют нас в бою, но я боюсь только, что мы их не найдем и погибнем во время блужданий.

Этот Кой оказался пророком.

Пока Дарий велит оставить мост и движется дальше.

Тем временем скифы узнают, что против них выступила большая армия, и собирают совет царей соседних народов. Есть среди них царь будинов — большого и многочисленного голубоглазого и рыжеволосого народа, питающегося сосновыми шишками. Есть царь агафистов, у которых женщины общие, чтобы все жили друг с другом в братском согласии и не знали ни зависти, ни вражды. Есть и царь тавров, которые с захваченными в плен врагами поступают так: отрубленные головы пленников относят в дом, а затем, насадив их на длинный шест, выставляют высоко над домом, обычно над дымоходом. Эти висящие над домом головы являются, по их словам, стражами всего дома.

Вот делегаты скифов обращаются к этим и другим собравшимся на совет царям и, ссобщая о надвигающейся персидской лавине, взывают: Вам ни в коем случае не следует держаться в стороне и допустить нашу гибель. Давайте выступим единодушно навстречу врагу…

И чтобы склонить их к сотрудничеству и к общей борьбе, говорят, что персы идут не только против скифов, но хотят покорить все народы: раз [персидский] царь переправился на наш материк, он подчинит все народности на своем пути.

Цари, как сообщает Геродот, выслушали речи скифов, однако их мнения разделились. Одни сочли, что скифам, безусловно, надо помочь и выступить вместе, остальные же предпочли остаться в стороне, считая, будто на самом деле персы хотят отомстить только скифам, а прочих не тронут.

Видя такие разногласия и зная, что противник весьма силен, скифы решили избежать открытого боя и стали медленно отступать, угоняя скот, засыпая колодцы и источники и уничтожая траву на земле. Они разделились на две группы и, держась от персов на расстоянии дневного перехода, начали безостановочное отступление, при этом дезориентируя неприятеля своими маневрами и заманивая его все дальше в глубь страны.

Что решили, то и сделали.

Кибитки с женщинами и детьми, а также весь остальной скот<…> они направили вперед с приказанием все время двигаться на север.

На север, где от людей жаркого юга — персов — их будет защищать мороз и снег.

В открытый же бой с вторгшейся на скифские земли армией Дария они не вступают. С этого момента их тактикой, их оружием будет хитрость, маневренность и засады. Где они? Убежали — быстрые, загадочные, словно миражи, ведь вот только что были здесь, в степи — и нет их уже.

То там, то тут Дарий видит их конницу, видит несущиеся галопом передовые отряды, исчезающие за линией горизонта. Ему докладывают, что их видели на севере. Он направляет армию туда, но, достигнув нужного места, воины видят, что их завели в пустыню. В этой пустыне никто не живет, а лежит она в стране будинов, растянувшись на семь дней пути. И так далее, и так далее. Геродот подробно пишет об этом. Скифы хотят заставить несогласных соседей присоединиться к общей борьбе, а для этого петляют таким образом, чтобы войска Дария в погоне за ними прошлись по землям тех племен, которые предпочли остаться в стороне от борьбы. Теперь, задетые персами, они волей-неволей будут вынуждены присоединиться к скифам и вступить в борьбу с Дарием.

Чем дальше, тем больше царь персов чувствует свою беспомощность; он посылает наконец гонца к скифскому царю с требованием прекратить бегство и либо сразиться с ним, либо признать его господство над собой. На что царь скифов отвечает: мы вовсе не убегаем; но у нас нет ни городов, ни возделываемых полей — нам нечего защищать. А потому мы не видим причины для сражения. Однако за свои слова — что ты, дескать, наш господин — и за свое требование, чтобы мы это признали, ты дорого заплатишь.

Услышав слово «рабство», скифские цари пришли в негодование. Они любили свободу. Они любили степь. Они любили безграничное пространство. Возмущенные тем, как их унизил и оскорбил Дарий, они скорректировали свою тактику. Решили не только петлять и кружить, не только запутывать следы, но и нападать на персов, когда те будут искать пропитания для себя и корма для своих коней.

Положение армии Дария становится все более тяжелым. Здесь, в огромной степи мы видим столкновение двух стилей, двух структур. Сплоченной, жесткой, монолитной структуры регулярной армии и свободной, подвижной, неуловимой структуры небольших тактических соединений. Это тоже армия, но аморфная армия теней, призраков, разреженного, прозрачного воздуха.

— Выходите, покажитесь! — кричит Дарий в пустоту. Но ответом ему лишь тишина чуждой, необъятной, бескрайней земли. Он стоит на ней со своей могущественной армией, которую не может использовать: она бессильна и ничего не значит, потому что вес ей может придать только противник, но он не желает появляться.

Скифы видят, что Дарий оказался в трудной ситуации, и посылают к нему с гонцом дар: птицу, мышь, лягушку и пять стрел.

У каждого человека есть своя когнитивная и интерпретационная карта, своеобразная понятийная сетка, которую он, чаще всего инстинктивно и бессознательно, накладывает на каждую встреченную им реальность. Но порой реальность не соответствует нашей сетке, не укладывается в ее ячейки, и тогда эту реальность и ее элементы можно увидеть в ложном свете и в результате ложно интерпретировать. Это обрекает человека на жизнь в обманчивой реальности, в мире ложных понятий и знаков.

Так случилось и на этот раз.

Получив от скифов дары, персы собрали совет. Дарий полагал, что скифы отдают себя в его власть и приносят ему (в знак покорности) землю и воду, поскольку мышь живет в земле и питается, как и человек, ее плодами; лягушка обитает в воде, птица же больше всего похожа [по быстроте] на коня, а стрелы означают, что скифы отказываются от сопротивления. Такое мнение высказал Дарий. Против этого выступил Гобрий. Он объяснял смысл даров так: «Если вы, персы, как птицы не улетите на небо, или как мыши не зароетесь в землю, или как лягушки не попрыгаете в болото, то не вернетесь назад, пораженные этими стрелами». Так персы стремились разгадать значение даров.

А тем временем скифы выступили в боевом порядке с пехотой и конниками, для сражения с персами. Вид, должно быть, они имели впечатляющий. Все археологические раскопки, все, что было найдено в курганах, где скифы погребали усопших в их одеяниях, вместе с конями, оружием, амуницией и украшениями, говорит о том, что их головные уборы были покрыты золотом и бронзой, что на их конях была упряжь, проклепанная и скрепленная чеканным металлом, что у них были мечи, топоры, луки и колчаны, тонко гравированные и богато украшенные.

Две армии стоят друг против друга. Одна — персидская, самая большая в мире, и вторая, маленькая, — скифская, стоящая на страже земли, дали которой заслонены от Дария белой пеленой снега.

Вот он, момент высокого напряжения, думаю я, но тут приходит мальчик и сообщает, что аббэ Пьер приглашает меня на другой конец двора, где в тени раскидистого мангового дерева поставлен стол, а на столе ждет обед.

— Минуточку! Сейчас! — говорю я, вытираю испарину со лба и читаю дальше:

Когда скифы уже стояли в боевом строю, то сквозь их ряды проскочил заяц. Заметив зайца, скифы тотчас же бросились за ним. Когда ряды скифов пришли в беспорядок и в их стане поднялся крик, Дарий спросил, что означает этот шум у неприятеля. Узнав, что скифы гоняются за зайцем, Дарий сказал своим приближенным, с которыми обычно беседовал: «Эти люди глубоко презирают нас, и мне теперь ясно, что Гобрий правильно рассудил о скифских дарах. Я сам вижу, в каком положении наши дела. Нужен хороший совет, как нам безопасно возвратиться домой».

Историки сходятся во мнении, что именно скифы остановили продвижение Дария в Европу. Но какова же в этом историческая роль зайца? Не будь его, судьбы мира могли сложиться по-иному. Главной причиной отступления Дария стало, в конечном счете, то, что, беззаботно гоняясь за зайцем на глазах персидской армии, скифы продемонстрировали пренебрежение опасностью, презрение к персам. И это презрение, это унижение оказалось для персидского царя ударом более страшным, чем проигрыш великого сражения.

Настала ночь.

Дарий приказывает, как всегда в эту пору, разложить костры. У костров он оставляет тех, у кого больше нет сил на дальнейший поход — увечных, больных, слабых. Велит постоянно беспокоить ослов, чтобы те ревели, создавая видимость нормальной жизни персидского лагеря. А сам под покровом ночи начинает отступление во главе своей армии.

Среди умерших царей и забытых богов

Желание еще какое-то время побыть с Дарием заставляет меня перескочить в описании своих путешествий из Конго 1960 года в Иран года 1979, то есть в страну исламской революции, во главе которой стоит почтенный, суровый и несгибаемый старец — аятолла Хомейни.

Это перескакивание из одной эпохи в другую — постоянное искушение для человека, который, будучи рабом и жертвой неумолимых законов времени, хочет на какое-то мгновение, пусть иллюзорно, но почувствовать себя его властелином, встать над ним и по своей прихоти сочетать друг с другом разные этапы, стадии и периоды, соединять их, разъединять и перетасовывать.

И все-таки почему Дарий? Читая написанное Геродотом о восточных правителях, мы видим, что в общем-то все они творят страшные вещи, но встречаются среди них и такие, которые порой делают что-то еще, и это «еще» может оказаться полезным и добрым. Вот так и в случае с Дарием. С одной стороны, он — убийца. Так было, когда он выходил с армией на скифов. Тогда один из персов, Эобаз, у которого было трое сыновей и все они должны были идти в поход, попросил царя оставить хоть одного сына. Царь ответил, что он оставит ему как другу и скромному просителю всех трех сыновей. Эобаз весьма обрадовался в надежде, что все его сыновья будут освобождены от похода. Дарий же велел слугам умертвить всех его сыновей. И они, казненные, действительно остались там.

С другой стороны, он — рачительный хозяин, заботится о состоянии дорог и почты, чеканит монету и поддерживает торговлю. Но прежде всего, едва ли не с момента своего воцарения, он начинает строить прекрасный город — Персеполь, значимость и великолепие которого сравнивают с Меккой и Иерусалимом.

В Тегеране я слежу и описываю последние недели шаха. Большой, разбросанный по песчаному пространству, хаотичный город полностью дезорганизован. Движение остановилось из-за ежедневных, нескончаемых демонстраций. Люди (мужчины — все черноволосые, женщины — все в хиджабах) идут не просто километровыми, а многокилометровыми колоннами, с песнями, скандируя, ритмично выбрасывая вверх сжатые кулаки. Все чаще выезжают на улицы и площади бронемашины и стреляют по демонстрантам. Стреляют на поражение, падают убитые и раненые, и, разогнанная паническим страхом, толпа рассыпается, прячется по подворотням.

С крыш стреляют снайперы. Попали в кого-то, и тот делает движение, как будто споткнулся и вот-вот упадет вперед, но его тут же подхватывают идущие рядом и относят на край тротуара, а шествие продолжается, ритмически-грозно выбрасывает кулаки. Иногда впереди идут девушки и парни, одетые в белое, с белыми повязками на голове. Они — мученики, готовые стать смертниками. Именно это и написано на их повязках. Иногда, пока демонстрация еще не двинулась, я подхожу к ним, пытаясь прочитать, что выражают их лица. Ничего не выражают. Во всяком случае, ничего такого, что я смог бы описать, для чего сумел бы найти подходящее слово.

К середине дня демонстрации заканчивались, торговцы открывали магазины, букинисты, которых тут полно, раскладывали на улице свои собрания. Я купил у них два альбома о Персеполе. Шах гордился этим городом, устраивал там большие празднества и фестивали, на которые собирал гостей со всего мира. А поскольку этот город заложил Дарий, то я непременно хотел поехать туда.

К счастью, наступил месяц рамадан, и в Тегеране стало спокойно. На автовокзале я купил билет до Шираза, от которого до Персеполя рукой подать. Билет достал без труда, хоть позднее автобус оказался полным. Это был «Мерседес», автобус-люкс с кондиционером, бесшумно летящий по прекрасному шоссе. Мы проезжаем обширные пространства темно-палевой каменистой пустыни, иногда попадаются бедные, глиняные, без намека на зелень деревушки, толпы играющих детей, стада коз и отары овец.

На остановках дают всегда одно и то же: тарелку рассыпчатой гречневой каши, горячий шашлык из баранины и стакан воды, а на десерт — чашку чая. Говорить трудно — ведь я не знаю фарси, но атмосфера приятная, мужчины дружелюбны, улыбчивы. А вот женщины отводят взгляд в сторону. Я уже знаю, что не следует их разглядывать, но когда долгое время находишься среди одних и тех же иранок, можно заметить: вдруг какая-нибудь из них поправит чадру, и на мгновенье из-под нее блеснет глаз — непременно черный, большой, в обрамлении длинных ресниц.

В автобусе у меня место у окна, но несколько часов пути пейзаж не меняется, а потому я достаю из сумки Геродота и читаю о скифах.

Есть у них такой обычай. Когда скиф убивает первого врага, он пьет его кровь. Головы же всех убитых им в бою скифский воин приносит царю. Ибо только принесший голову врага получает свою долю добычи, в противном случае — ничего не получает. Кожу с головы сдирают следующим образом: надрезают кожу вокруг ушей, затем хватают за волосы и вытряхивают голову из кожи. Потом кожу очищают от мяса бычьим ребром и мнут ее руками. Выделанной кожей скифский воин пользуется как полотенцем для рук, привязывает к уздечке своего коня и гордится ею. У кого больше таких кожаных полотенец, тот считается доблестным мужем. Иные даже делают из содранной кожи плащи, сшивая их, как козьи шкуры<…> человеческая кожа крепка и блестяща и превосходит сияющей белизной почти всякую иную. Дальше не читаю, потому что за окном внезапно появляются пальмовые рощи, широкие зеленые поля, здания, а потом — улицы и фонари. Над крышами поблескивают купола мечетей. Мы в Ширазе, городе садов и ковров.

В гостинице мне сказали, что в Персеполь ездят только такси и что лучше всего отправиться затемно, потому что тогда можно увидеть, как встает солнце, бросая первые лучи на руины царского дворца.

Водитель такси уже ждал у гостиницы, и мы сразу поехали. Было полнолуние, и я мог видеть, что мы продвигаемся по плоской, как дно высохшего озера, равнине. После получаса езды Джафар — так звали водителя — остановился и достал из багажника бутылку воды. Вода была ледяной, да и вообще в этот час стоял жуткий холод, я так дрожал, что он сжалился надо мной и дал одеяло.

Мы общались на языке жестов. Он показал, что я должен умыть лицо. Я сделал это и хотел вытереться, но он жестом остановил меня: мокрое лицо должно высохнуть на солнце. Я понял, что таков ритуал, и застыл в ожидании.

Восход солнца в пустыне — всегда яркое, порой мистическое зрелище, в этот момент мир, тот, что отчалил от нас вечером и исчез в ночи, вдруг возвращается. Возвращается небо, возвращается земля, возвращаются люди. Все это снова существует, и мы все это снова видим. Если где-то поблизости оазис, то мы увидим его, если колодец — то и его увидим. В этот удивительный момент мусульмане падают на колени и читают свою первую молитву дня — салад ас-субх. Но их восторг передается также и иноверцам, все одинаково переживают возвращение солнца в этот мир, и это, возможно, единственный неподдельный акт экуменического братского единения.

Становится светло, и тогда во всем своем царственном величии появляется Персеполь. Этот большой каменный город храмов и дворцов расположен на гигантской террасе, высеченной в подножии гор, которые внезапно, без переходных стадий вырастают в том месте, где кончается равнина, на которой мы стоим. Солнце обсушивает мне лицо, и смысл здесь таков: солнце, так же как и человек, для того чтобы жить, нуждается в воде. Если, просыпаясь, оно видит, что может взять несколько капель с лица человека, то будет более благосклонным к нему в тот час, когда становится жестоким, — в полдень. И выкажет ему свою милость посредством разных вещей — дерева, крыши, пещеры. Нам прекрасно известно, что не будь солнца, не было бы и тени. Вот так: хоть солнце и наносит нам удары, оно же нас и защищает.

Такой же рассвет, как сейчас, занимался в конце января 330 года до нашей эры, когда через два века после начала строительства города к Персеполю во главе своих войск приближался Александр Македонский. Он пока не видит строений, но знает об их великолепии и о том, что внутри них сокрыты несметные богатства. Как раз на той самой равнине, на которой мы стоим сейчас с Джафаром, он встречает странных людей: их потрепанные фигуры сильно отличались от тех изысканных искателей его благосклонности и коллаборантов, с которыми Александру приходилось иметь дело до сих пор. Издаваемые ими приветственные возгласы, а также ветви умоляющих[23] в их руках свидетельствовали о том, что это греки. Все они — в основном среднего или пожилого возраста, возможно, это были наемники, некогда воевавшие на неправедной стороне, на стороне жестокого монарха Артаксеркса Оха. Они являли собой печальное и жуткое зрелище: каждый из них был страшно искалечен. Типично по-персидски у них были отрезаны носы и уши. У одних не было рук, у других — ног, и у каждого на лбу было безобразное клеймо. «То были люди, — говорит Диодор, — имевшие навык в искусствах и ремеслах и хорошо преуспевшие в них; им оставили только те конечности, которые были необходимы для их ремесла, лишив их остальных конечностей».

И вот эти несчастные просят Александра не возвращать их на родину, в Грецию, а оставить здесь, в Персеполе, который они построили: попав в Грецию с такой внешностью, «каждый из них чувствовал бы себя изолированным, там они вызывали бы жалость, были бы отбросами общества».

Подъезжаем к Персеполю.

В город ведет широкая и длинная лестница. С одной ее стороны тянется высокий, высеченный в темно-сером, прекрасно отшлифованном мраморе рельеф: ленники шествуют к царю, чтобы принести ему верноподданическую клятву. На каждую ступеньку — а их больше десяти — приходится по одному леннику. Мы восходим на ступень, и нас сопровождает приписанный к ней ленник; мы делаем еще шаг, и он передает нас следующему, а сам остается на месте, охраняя свою ступеньку. Поразительно, что высеченные фигуры по размеру и форме абсолютно тождественны, до мельчайшей детали. На них богатые, до самой земли одеяния, навороченные головные уборы, обеими руками каждый держит перед собой длинное копье, на плече — узорный колчан. Выражение лица серьезное, и, хотя ожидает их акт челобития, все держатся прямо, полные величественного достоинства.

Идентичность ленников, сопровождающих нас при юсхождении по ступеням, производит парадоксальное впечатление движения при их абсолютной бездвижности; пока мы идем, мы видим одного и того же ленника, и в то же время создается впечатление, что, постоянно двигаясь, мы не сходим с места, как будто нас держат какие-то невидимые хитрые зеркала. Наконец мы достигаем вершины и теперь можем оглянуться назад. Вид прекрасен: под нами, внизу, расстилается безбрежная, в эту пору дня вся залитая ослепительным солнцем равнина, которую пересекает только одна дорога — ведущая в Персеполь.

Эта обстановка создает две прямо противоположные в психологическом отношении ситуации.

Со стороны царя: царь стоит на вершине лестницы и смотрит на равнину. Он видит, как на другом ее конце, то есть очень-очень далеко, появляются какие-то точки, пылинки, зернышки, едва заметные и трудно различимые крошки. Царь смотрит, думает, что бы это могло быть. Через некоторое время пылинки и зернышки приближаются, растут и постепенно принимают какие-то очертания. Это, наверное, ленники, думает царь, но, поскольку первое впечатление самое важное, а ему вообразились пылинки и зернышки, они запечатлеваются в его мозгу именно такими. Проходит еще какое-то время, уже видны фигурки, очертания. Не ошибся, говорит царь окружившим его царедворцам, точно: ленники, я должен идти в Зал Приемов, чтобы успеть сесть на трон, пока они дойдут (царь не разговаривает с подданными иначе, как сидя на троне).

А теперь ситуация, как она видится со стороны всех прочих, в том числе и ленников: они появляются на противоположном конце Персеполя. Они видят его великолепные, поражающие воображение строения, его позолоту и керамику. Потеряв дар речи, падают они на колени (но хоть и падают на колени, это еще не мусульмане, которые дойдут сюда через тысячу сто лет). Придя в себя, они встают, отрясают пыль с одежд своих. Это видит царь — как движение пылинок и крошек. Теперь, по мере приближения к Персеполю, растет их восхищение, но вместе с тем растет и смирение, чувство собственного ничтожества, малости, бренности. Да, мы — ничто, царь может сделать с нами все, что только захочет, если даже повелит идти на смерть, мы примем ее беспрекословно. Но если им удастся выйти отсюда целыми и невредимыми, какой высоты они достигнут в глазах своих соплеменников! «Это тот, который был на приеме у царя, — скажут о нем. А потом: — Это сын того, который был на приеме у царя, потом внук, потом правнук и т. д.» — род получает охранную грамоту на многие поколения.

По Персеполю можно ходить и ходить. Здесь пусто и тихо. Никаких гидов, охранников, торговцев, агентов. Джафар остался внизу, и я один, среди большого кладбища камней. Камней, уложенных в колонны и пилястры, украшенных рельефами и порталами. Ни один камень не сохранил природной формы, не остался таким, каким его нашли в земле или в горах. Все тщательно отесаны, подогнаны, обработаны. Сколько же многолетнего кропотливого труда вложено здесь, сколько пота и тяжкого труда тысяч и тысяч людей. Сколько же из них, тащивших эти гигантские глыбы, погибли? Сколько пали от истощения и жажды?

Обычно, когда смотришь на мертвые уже храмы, дворцы, города, возникает вопрос о судьбе строителей. Об их боли, о сломанных руках и ногах, о выбитых осколками камня глазах, о суставах, скрученных ревматизмом. Об их несчастной жизни. Их страданиях. И тогда невольно возникает вопрос: могли бы все эти чудеса возникнуть без страданий? Без плети надсмотрщика? Без страха, поселившегося в душе раба? Без тщеславия в сердце властителя? Словом, могло бы возникнуть великое искусство прошлого без того, что есть в человеке низкого и подлого? Не создала ли его убежденность в том, что низкое в человеке может быть побеждено только возвышенным, прекрасным, что только через напряжение сил и воли можно создать нечто прекрасное? И что единственное, что никогда не меняется, — это красота? И существующая в нас тяга к прекрасному?

Прохожу далее через пропилеи, через Зал Ста Колонн, через Дворец Дария, Гарем Ксеркса, через Великую Сокровищницу. Ужасно жарко, и совсем не осталось сил ни на Дворец Артаксеркса, ни на Зал Совещаний, ни на десятки других построек и руин, образующих этот город мертвых царей и забытых богов. Я спускаюсь по большой лестнице мимо череды ленников, идущих принести клятву верности царю.

Возвращаемся с Джафаром в Шираз.

Я бросаю взгляд назад: Персеполь делается все меньше и меньше, его все плотнее закрывает поднимающаяся из-под колес машины пыль, и наконец он совсем исчезает за первым поворотом при выезде из города.

Я возвращаюсь в Тегеран.

К толпам демонстрантов, к песням и скандированию, к гулу выстрелов и запаху газов, к снайперам и букинистам.

Со мной Геродот; он рассказывает, как Мегабаз, один из военачальников Дария, оставленных по его приказу в Европе, покоряет Фракию. Есть среди фракийских народов некие травсы. Образ жизни травсов в общем такой же, как и у других фракийских племен. Только обычаи при рождении и кончине у них особенные. А именно вот какие: вокруг новорожденного младенца родные усаживаются и плачутся о том, сколько горя предстоит перенести ему в жизни, перечисляя все человеческие горести и заботы. Покойника же погребают под шутки и веселье, отмечая, что он уже избавился от всех жизненных зол и печалей и пребывает теперь в полном блаженстве.

Почести для головы Гистиея

Я выехал из Персеполя, а теперь покидаю Тегеран, чтобы вернуться (во времени на двадцать лет назад) в Африку, но по пути я должен сделать еще одну остановку — мысленную — в греко-персидском мире Геродота, ибо над ним стали собираться грозные тучи.

Итак:

Дарию не удается покорить скифов; его, азиата, останавливают у ворот Европы. Он видит, что их не победить. Более того, им вдруг овладевает страх, как бы они не догнали и не уничтожили его, а потому под покровом ночи он начинает отступление-бегство, мечтая лишь об одном: покинуть Скифию и как можно скорее вернуться в Персию. Он отступает со всей своей громадной армией, скифы же немедленно пускаются за ним в погоню.

Обратный путь для Дария только один: через мост на Дунае, который он сам построил, когда начинал вторжение. Этот мост находится под охраной ионян (греков, населявших Малую Азию, которая во времена Геродота находилась под персидским господством).

А тем временем дела в мире принимают такой оборот: зная короткий путь и имея в своем распоряжении коней, скифы успевают к мосту раньше персов и собираются отрезать им путь к отступлению. Они обращаются к ионянам, чтобы те разрушили мост: это позволило бы скифам расправиться с Дарием, а ионянам вернуло свободу.

Предложение для ионян, казалось бы, прекрасное; они собираются на совет, первым слово берет Мильтиад и говорит: «Замечательно! Ломаем мост!» — и все поддерживают его (в совещании участвует не народ Ионии, а тираны, фактические наместники Дария, навязанные им народу). И тогда слово берет Гистией из Милета, который придерживался другого мнения. По его словам, каждый из них в настоящее время является тираном в своем городе милостью Дария. Если же могущество Дария будет сокрушено, то ни сам он, Гистией, и никто другой уже не сможет сохранить своей власти над городом, ибо каждый город предпочитает народное правление тираническому. С этим мнением Гистиея тотчас же согласились все участники совещания, хотя раньше все соглашались с мнением Мильтиада.

Эта перемена мнения имеет разумные основания: тираны поняли, что, если Дарий потеряет трон (и наверняка голову), они на следующий же день тоже потеряют должности (и наверняка головы); скифам они сказали, что мост разберут; а на самом деле сохранили его, дав возможность Дарию безопасно вернуться в Персию.

Дарий оценил историческую роль, которую сыграл в тот момент Гистией, и решил наградить его всем, чем только тот пожелает; но в то же время не разрешил ему вернуться на должность тирана Милета и взял с собой в столицу Персии Сусы — в качестве своего советника. Гистией — человек амбициозный и циничный, таких лучше держать в поле зрения, тем более что он вырос до роли спасителя империи, которая без его голоса там, у моста через Дунай, возможно, прекратила бы свое существование.

Но не все потеряно для Гистиея. Потому что тираном Милета, главного города Ионии, становится верный его зять Аристагор. Он тоже амбициозен и властолюбив. И все это происходит в то время, когда среди покоренных ионян нарастает недовольство и даже сопротивление господству персов. Тесть и зять инстинктивно чувствуют: настала пора употребить эти настроения себе во благо.

Но как договориться, как согласовать план действий? Для того чтобы добраться из Сус (где находится Гистией) в Милет (где правит Аристагор), гонцу требуется три месяца интенсивного марша и по дороге, и по пустыне, и по горам. Другой связи нет. Этим воспользовался Гистией: Как раз в это время прибыл к Аристагору из Сус вестник от Гистиея (на голове у вестника были написаны письмена) с советом отложиться от царя. Ведь Гистией желал склонить Аристагора к восстанию, но не мог найти другого безопасного способа передать свой совет, так как все дороги из Сус охранялись. Тогда Гистией велел обрить голову своему верному слуге, наколол на голове татуировкой знаки, а затем, подождав, пока волосы отрастут, отослал его в Милет. Гистией дал слуге только одно поручение: прибыв в Милет, просить Аристагора обрить ему волосы и осмотреть голову. Знаки же на голове слуги, как я уже сказал, призывали к восстанию. А Гистией поступил так, потому что вынужденное пребывание в Сусах было для него великим несчастьем.

Аристагор представляет своим сторонникам послание Гистиея. Выслушав его, все проголосовали за восстание. Он же отправляется за море, искать союзников, потому что Персия значительно сильнее Ионии. Сначала он плывет на корабле в Спарту. Здесь правит царь Клеомен, он был, отмечает Геродот, не совсем в своем уме, почти невменяемый, однако, как потом оказалось, проявил много прыти и здравого смысла. Так, услышав, что речь идет о войне против царя — владыки всей Азии, пребывающего в столице — Сусах, Клеомен пришел в себя и спросил, далеко ли до этих самых Сус. Тут Аристагор, человек, впрочем, хитрый, который сумел бы ловко обмануть царя, совершил ошибку. Ведь если он хотел завлечь спартанцев в Азию, то ему следовало бы скрыть истину, а он все-таки решил сказать правду, именно, что идти до царской столицы надо три месяца. Тогда Клеомен, не дав Аристагору закончить дальнейшую речь об этом пути, сказал: «Друг из Милета! Покинь Спарту до захода солнца! Ты хочешь завести нас в землю на расстоянии трехмесячного пути от моря: это совершенно неприемлемое условие для нас!» Так сказал Клеомен и отправился домой.

С этим и отбыл Аристагор в Афины — самый большой греческий город. Здесь он меняет тактику и, вместо того чтобы разговаривать с одним предводителем, обращается к большой толпе (согласуясь с очередным законом Геродота: легче обмануть толпу, чем одного человека) и призывает афинян оказать помощь ионянам. Поддавшись уговорам, они решили послать на помощь ионянам двадцать кораблей… Эти корабли стали началом бедствий для греков и варваров (то есть началом великой греко-персидской войны).

Но пока дело до войны не дошло, события будут развиваться не столь стремительно. Начнется все с восстания ионян против персов, оно продлится несколько лет и будет кроваво подавлено персами. Вот несколько сцен:

Сцена 1 — поддерживаемые афинянами, ионяне захватывают и сжигают Сарды (второй после Сус город Персии).

Сцена 2 (знаменитая) — спустя некоторое время, то есть через два-три месяца, известие об этом доходит до царя персов Дария. Услышав эту весть, прежде всего, как говорят, царь, не обратив никакого внимания на ионян (он прекрасно знал, что им в любом случае придется дорого заплатить за восстание), спросил только, кто такие афиняне. А после того как ему сообщили это, царь потребовал свой лук, вложил в него стрелу и пустил ее в небо. Когда же стрела полетела в воздух, он сказал: «Зевс! Дай мне отомстить афинянам!» После этих слов он, говорят, приказал одному из слуг каждый раз перед обедом трижды повторять ему: «Владыка! Помни об афинянах!»

Сцена 3 — Дарий призывает Гистиея, которого начинает в чем-то подозревать, так как это его зять Аристагор вызвал ионийское восстание. Гистией все отрицает и лжет в глаза: Царь!.. Неужели я мог подстрекать к какому-нибудь действию, от которого у тебя возникнут потом великие и малые беды? И пеняет царю за то, что тот призвал его в Сусы, ибо если бы он, Гистией, был в Ионии, никто бы не взбунтовался против Дария. Поэтому как можно скорее позволь мне отправиться в Ионию, чтобы я мог восстановить прежнее положение и моего наместника в Милете, который повинен во всем, предать в твои руки. Дарий поддается уговорам, позволяет ему отъехать и советует после исполнения обещаний вернуться в Сусы.

Сцена 4 — тем временем бои ионян с персами идут с переменным успехом, но более сильные и многочисленные персы постепенно берут верх. Это видит Аристагор, зять Гистиея, и решает отколоться от восставших, более того — уехать из Ионии. Геродот говорит об этом с презрением: Милетянин Аристагор не отличается мужеством. Он, который привел в волнение Ионию и поднял великую смуту, видя это, думал теперь о бегстве. К тому же стало ясно, что невозможно одолеть Дария. В этой сцене он собирает совет своих сторонников и говорит, что для них лучше было бы заранее подготовить безопасное убежище на случай, если их изгонят из Милета. Собравшиеся решают, как быть дальше. В конце концов Аристагор взял с собой всех желающих, отплыл во Фракию и занял местность, куда направился. Во время одного из походов на фракийцев сам Аристагор и его отряд<…> погибли от руки врага…

Сцена 5 — освобожденный Дарием Гистией добирается до Сард и предстает перед сатрапом Артафреном, племянником Дария. Разговаривают. «Как ты думаешь, — спрашивает его сатрап, — почему восстали ионяне?» «Понятия не имею, — уклончиво отвечает Гистией. Но Артафрен знает свое: «Дело обстоит, Гистией, вот как: сшил эту обувь ты, а надел ее Аристагор».

Сцена 6 — Гистией видит, что сатрап раскусил его и что взывать о помощи к Дарию не имеет смысла: гонец до Сус шел бы три месяца, возвращение с охранной грамотой от Дария заняло еще три, вместе полгода, за это время Артафрен мог бы сто раз отсечь ему голову. А потому он под покровом ночи бежит из Сард на запад, в направлении моря. До побережья идти несколько дней, можно вообразить, как Гистией несется что есть духу, постоянно оглядываясь назад: нет ли за ним погони Артафрена. Где он спит? Чем питается? Мы не знаем. Одно точно: он хочет возглавить ионян в войне против Дария. Гистией предает второй раз: сначала он предал дело ионян, чтобы спасти Дария, теперь он предает Дария, чтобы выступить во главе ионян против него.

Сцена 7 — Гистией попадает на населенный ионянами остров Хиос. (Остров изумительно красив, я мог бесконечно смотреть на залив и выступающие на горизонте темно-синие горы. Вообще, вся описываемая драма развертывается на фоне чудесных пейзажей.) Но только он выходит на берег, ионяне арестовывают его и сажают в тюрьму. По подозрению в сотрудничестве с Дарием. Гистией клянется: нет, он хочет возглавить антиперсидское восстание. В конце концов ему поверили, выпустили из тюрьмы, но поддержки оказать не хотят. Он чувствует себя одиноким, планы большой войны против Дария кажутся ему все более и более фантастическими. Но его амбиции ничуть не слабнут. Несмотря ни на что, он не теряет надежды, его распирает властолюбие, не дает покоя мания предводительства. Он просит местных жителей помочь ему отплыть на континент, в Милет, где он когда-то был тираном. Между тем милетяне, на радостях, что избавились от Аристагора, вовсе не имели желания принимать к себе в страну другого тирана, так как уже вкусили блага свободы. И когда Гистией под покровом ночи сделал попытку силой проникнуть в город, какой-то милетянин нанес ему рану в бедро. Так-то изгнанный из своей страны тиран вынужден был возвратиться на Хиос. Гистиею не удалось, однако, убедить хиосцев дать ему корабли. Из Хиоса он направился в Митилену и там уговорил лесбосцев предоставить ему корабли. Великий Гистией, некогда наместник славного города Милет, совсем недавно восседавший рядом с Царем Царей — Дарием, теперь скитается от острова к острову, ищет для себя места, сочувствия и поддержки. Но вынужден или спасаться бегством, или его бросают в темницу, или дают от ворот поворот, бьют и ранят.

Сцена 8 — Гистией пока не сдается, держится на поверхности. Возможно, ему все еще грезится скипетр. Снятся мощь, величие. Во всяком случае, он производит настолько хорошее впечатление, что жители острова Лесбос дают ему восемь триер. Во главе этого флота он плывет в Византию. Тут они заняли крепкую позицию и стали захватывать все идущие из Понта корабли, кроме кораблей тех городов, которые изъявши готовность подчиниться Гистиею. Вот так низко он пал, постепенно скатившись до морского пиратства.

Сцена 9 — до Гистиея доходит известие, что возглавивший восстание ионян Милет захвачен персами. После победы в морской битве над ионянами персы принялись осаждать Милет с суши и с моря. Они стали делать подкоп под стены и подвезли всевозможные осадные орудия. На шестой год после восстания Аристагора персам удалось целиком овладеть городом. Жителей они обратили в рабство…

(Для афинян поражение Милета стало страшным ударом. Когда Фриних поставил на сцене сочиненную им драму «Взятие Милета», зрители залились слезами. За эту пьесу афинские власти наложили на автора огромный штраф в тысячу драхм и запретили когда-либо ставить ее в Афинах. Искусство должно служить укреплению духа и развлечению, а не бередить раны.)

На известие о падении Милета Гистией реагирует странно. Он прекращает грабить корабли и плывет с лесбоссцами на Хиос. Хочет быть поближе к Милету? Или бежать дальше? Но куда? Пока что он устраивает на Хиосе резню: хиосская стража не допустила его в город, и тогда Гистией напал на хиосцев… В схватке тиран перебил много хиосцев…

Но эта резня ничего не решила. Она стала всего лишь результатом отчаяния, бешенства, безумия. А потому Гистией покидает обезлюдевшую землю и направляется на Тасос — расположенный недалеко от Тракии остров, известный своими золотыми рудниками. Он устанавливает блокаду Тасоса, но тот не сдается. Он оставляет надежду на золото и плывет на Лесбос — единственное место, где его принимали относительно прилично. Но на Лесбосе голод, а ему надо накормить свое войско, поэтому он направляется в Азию, чтобы здесь, в Мисийской области, снять урожай, хоть как-нибудь прокормиться. Круг сжимается, податься некуда. Он в ловушке. Потому что нет пределов человеческому ничтожеству. Человек низкий все глубже погрязает в мелочности, все больше запутывается. До тех пор, пока не погибнет.

Сцена 10 — там, куда добрался Гистией, как раз находился перс Гарпаг, предводитель немалого войска, который напал на высаживающегося на берег Гистиея, взял его в плен и уничтожил большую часть его воинов. Но прежде чем это произошло, Гистиея во время его бегства настиг какой-то персидский воин и уж было хотел заколоть. Тогда тиран объявил ему по-персидски, что он — Тистией из Милета.

Сцена 11 — Гистиея привозят в Сарды. Тут Артафрен и Гарпаг велят на глазах всего города распять его (ужасная боль!). Потом ему отрезают голову, которую велят забальзамировать и доставить царю Дарию в Сусы. (В Сусы! Как же должна была выглядеть эта голова после трех месяцев пути, пусть даже забальзамированная!)

Сцена 12 — Дарий узнает обо всем и пеняет Артафрену и Гарпагу за то, что они не прислали ему живого Гистиея. Он приказывает привести голову в порядок и похоронить с почестями.

Он хочет по крайней мере таким образом отдать почести голове, в которой несколько лет тому назад, возле моста над Дунаем родилась мысль, спасшая Персию и Азию, а ему, Дарию — царство и жизнь.

У доктора Ранке

Тогда, в Конго, описанные Геродотом истории так увлекли меня, что я порой больше переживал страсти войны, разгорающейся между греками и персами, нежели той реальной, конголезской войны, на которой я был корреспондентом. Но, конечно, страна «Сердца тьмы»[24] тоже давала о себе знать. Как разрывающими то здесь, то там тишину отголосками выстрелов, опасностью ареста, избиения и смерти, так и всеобщей изматывающей атмосферой неясности и невозможности хоть что-нибудь предвидеть. Потому что в любую минуту в любом месте могло произойти все самое страшное. Не существовало никакой власти, никаких сил правопорядка. Колониальная система распалась, бельгийские администраторы сбежали в Европу, а на их месте появилась какая-то темная, шальная сила, чаще всего принимающая вид пьяных конголезских жандармов.

Можно было убедиться, сколь грозной становится освобожденная от иерархии и порядка свобода, или, точнее говоря, анархия, освобожденная от этики. В подобной ситуации немедленно, с самого начала верх берут силы агрессивного зла, всякое отребье и зверье. Так произошло и в Конго, которым тогда завладели жандармы. Встреча с каждым из них могла оказаться роковым испытанием.

Вот иду я по улочке в маленьком городке Лисали. Светит солнце, пусто и тихо.

Прямо на меня выходят два жандарма. Я замираю, но бежать бессмысленно, потому что, во-первых, некуда, а во-вторых, жара такая, что я едва волочу ноги. Жандармы в полевой форме, на головах — шлемы, закрывающие половину лица, они вооружены до зубов, у каждого автомат, гранаты, нож, ракетница, палка, складной столовый прибор — весь переносной арсенал. Зачем им столько всего, думаю я; а еще их мощные торсы оплетены какими-то ремнями и подтяжками, к которым пришиты гирлянды колечек, застежек, крючков и кнопок.

Возможно, эти одетые в шорты и рубашки молодые люди довольно симпатичны и не прочь поприветствовать тебя, а в случае надобности показать дорогу. Но форма и амуниция заменяли им натуру, характер и навязывали отношение к миру, а также выполняли еще одну функцию — затрудняли или делали вовсе невозможным нормальный человеческий контакт. Сейчас ко мне шли не обычные добрые люди, а некие лишенные человеческих признаков существа, космические пришельцы. Новые марсиане.

Они приближались ко мне, а я был весь в поту, ноги мои наливались свинцом и становились все тяжелее. Дело в том, что они знали то же самое, что и я: их приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Апеллировать не к кому: нет никакой вышестоящей власти, никакого суда. Если изобьют, то изобьют, если убьют, то убьют. Настал один из тех редких моментов, в которые человек чувствует настоящее одиночество: когда он один предстает перед безнаказанным насилием. Мир опустел, смолк, обезлюдел и куда-то исчез.

Кроме того, в этой сцене на улочке маленького конголезского городка участвуют не только два жандарма и один репортер. В ней принимает участие также кусок мировой истории, которая уже давно, много веков назад поставила нас друг против друга. Ибо между нами стоят поколения работорговцев; стоят палачи короля Леопольда, которые дедам сегодняшних жандармов отрубали руки и отрезали уши; стоят с палками надзиратели хлопковых и сахарных плантаций. Память об этом ужасе годами передавалась в племенных сказаниях, на которых воспитывались и те, с кем я сейчас столкнулся на улице; легенды заканчивались словами надежды на то, что когда-нибудь придет день отмщения. И вот он пришел, этот день, и они и я знаем об этом.

Что будет? Мы все ближе, уже совсем близко.

В конце концов они останавливаются.

Я тоже останавливаюсь. И тогда из-под нагромождений постромков и железок раздается голос, которого я не забуду, потому что его тон была вежлив, даже просителен:

— Monsieur, avez vous unå cigarette, s’il vous plaît?[25]

Надо было видеть, с каким рвением, торопливостью и даже услужливостью полез я в карман за пачкой сигарет, последней оставшейся у меня, но это неважно, неважно, берите, мои дорогие, все забирайте, садитесь и курите хоть всю пачку, сразу и до конца!

Доктор Отто Ранке рад, что у меня все обошлось. Эти встречи часто заканчиваются очень плохо. Жандармы могут связать и избить. А скольких они убили! К нему приходят белые и черные, а тех, кого отдубасили, что называется, от души, он сам приносит. У них нет пощады ни к одной расе, своих тоже не жалуют, даже больше, чем европейцев. Это оккупанты в своей собственной стране, не знающие ни меры, ни границ. «Если меня не трогают, — говорит доктор, — то лишь потому, что я им нужен. Когда они напьются, и под рукой не окажется никого из гражданских, чтобы разрядиться, они начинают биться между собой, и потом их привозят сюда, чтобы им зашивали головы и соединяли кости. Достоевский, — вспоминает Ранке, — писал про такое явление как ненужная жестокость. У жандармов, — говорит он, — есть эта черта: они жестоки без малейшего повода и нужды».

Доктор Ранке — австриец и живет в Лисали с конца Второй мировой войны. Мелкого телосложения, но, несмотря на приближающиеся восемьдесят, живой и неутомимый. Своим здоровьем, по его словам, он обязан тому, что каждое утро, пока солнце еще ласковое, он выходит на заросший зеленью и цветами двор, садится на табуретку, а слуга губкой и щеткой трет ему спину, и делает это так основательно, что доктор даже тихонько постанывает от боли, но также и от удовольствия. Его стоны и фырканье, смех детей, собравшихся вокруг принимающего водную процедуру доктора, прерывают мой сон, потому что все это происходит перед окнами моей комнатки.

У доктора частная клиника: выкрашенный белой краской барак неподалеку от виллы, в которой он живет. Он не убежал вместе с бельгийцами, потому что, говорит, он уже стар и у него совсем никого нет. А здесь его знают, и он надеется, что местные его в обиду не дадут. Доктор поместил меня у себя, как он сказал, на сохранение. В качестве корреспондента мне нечего было там делать, потому что связь с Польшей отсутствует. Не выходит ни одна газета, не работает ни одна радиостанция, и не существует никакой власти. Я пытаюсь выбраться отсюда, но как это сделать? Ближайший аэропорт — в Стэнливиле — закрыт, дороги (а сейчас сезон дождей) превратились в болота, суда по реке Конго давно не ходят. На что рассчитываю — не знаю. Немного на счастье, больше — на людей вокруг меня, но больше всего на то, что мир изменился к лучшему. Это, конечно, абстракция, но хоть во что-то верить надо. А пока что хожу раздраженный, нервы разыгрались не на шутку. Меня охватывают ярость и бессилие — частые состояния в нашей работе, ведь пустые, безнадежные ожидания контакта с родиной и миром съедают порой все время.

Если говорят, что в городке нет жандармов, можно отправиться в поход по джунглям. Джунгли кругом, они рядом, тянутся во всех направлениях, заслоняя мир. В них можно войти только по утоптанной латеритовой дороге, по-другому невозможно, иначе эту крепость не взять: сразу останавливает зеленая масса ветвей, лиан и листьев, с первого шага ноги утопают в слякотном вонючем болоте, а на голову начинают падать какие-то пауки, жужелицы и гусеницы. Впрочем, кто-нибудь неопытный побоится углубляться в дебри, а местным даже мысль такая не придет в голову. Джунгли — это как море или скалистые горы: замкнутая, особая, независимая сущность.

Они всегда наполняют меня страхом.

Я боюсь, что из чащи выскочит какой-нибудь хищник, или с быстротой молнии бросится на меня ядовитая змея, или я услышу свист летящей стрелы.

Однако, как правило, когда я направляюсь в сторону зеленого колосса, следом по дороге бежит куча детей, желающих меня сопровождать. Дети веселятся, смеются, шалят. Но вот дорога входит в лес, и они замолкают, становятся серьезными. Возможно, в своих фантазиях они видят, что где-то там, в сумраке джунглей, таятся привидения, чудища, колдуньи, которые воруют непослушных малышей. Так что лучше вести себя тихо и быть начеку.

Иногда мы останавливаемся на дороге, на краю джунглей. Здесь царит полумрак и душно от умопомрачительных запахов. Животных у дороги не видно, зато слышны птицы. А еще слышно, как капли стучат по листьям. Слышен загадочный шелест. Дети любят сюда приходить, чувствуют себя здесь как дома и все знают. Какое растение можно сорвать и пожевать, а к какому нельзя даже прикасаться. Какие плоды можно съесть, а какие — ни за что на свете. Они знают, что пауки опасны, а ящерицы — ничуть. И знают, что надо смотреть вверх, на ветки, потому что там может притаиться змея. Девочки серьезнее и осторожнее, чем мальчики, я смотрю, как они ведут себя, и велю мальчикам, чтобы слушались девочек. Мы, вся наша экскурсия, как будто в большом, упирающемся сводами в небо кафедральном соборе, в котором человек ощущает себя маленьким и видит, что все вокруг больше, чем он.

Вилла доктора Ранке стоит у широкой дороги, которая пересекает северное Конго и бежит вдоль экватора, ведя через Бангуи к Дуала над Гвинейским заливом и кончаясь здесь, приблизительно на высоте Фернандо По. Но это далеко, больше чем за две тысячи километров. Часть пути заасфальтирована, но сегодня от асфальта остались только рваные, бесформенные клочья. Если мне приходится идти по этой дороге в безлунную ночь (а тропическая темнота густая, непроглядная), я передвигаюсь медленно, шаркаю подошвами, прощупывая ногой землю, чтобы ни в коем случае не сойти с дороги. Внимательно, осторожно, потому что здесь столько невидимых дыр, ямок, буераков. Когда ночью проходят колонны беженцев, случается, тишину прорывает внезапный крик — значит, опять кто-то попал в яму и сломал ногу.

Беженцы. Все в одночасье стали беженцами. Летом 1960 года, сразу после объявления Конго независимым вспыхнули столкновения, племенное противоборство, а потом и война, дороги наполнились беженцами. Там, где дело доходит до конфликта, сражаются жандармы, армия и импровизированные отряды племенной милиции, тогда как гражданские, чаще всего — женщины и дети, убегают. Маршруты этих перемещений очень трудно воспроизвести. Общий принцип таков: оказаться как можно дальше от поля битвы, но не настолько далеко, чтобы потом потеряться и не найти пути обратно. Еще один важный момент: можно ли на пути следования найти хоть что-нибудь съестное. Это все люди бедные, имеющие при себе самую малость: женщины — ситцевую юбку, мужчины — рубашку и штаны, какой-нибудь кусок материи, чтобы накрываться ночью, горшок, кружку, пластиковую тарелку. И таз, чтобы все это сложить.

Но главное при выборе трассы — учесть межплеменные отношения: проходит данная дорога по дружественной территории или, упаси Боже, по земле врага. Потому что придорожные деревни и поляны в джунглях населены разными кланами и племенами, и отношения между ними — наука трудная и запутанная, здешние люди осваивают ее с самого детства. Благодаря этому можно жить в относительной безопасности, избегать конфликтов. В том регионе, где я сейчас нахожусь, десятки племен. Они образуют целые союзы и конфедерации в соответствии с только им известными обычаями и правилами. Я — чужак и не знаю, как разложить все по полочкам, сгруппировать. Откуда мне знать, каковы отношения между мвака и панде или между банджа и байя?

А они знают, потому что от этого зависит их жизнь.

Они знают, на какой тропинке и кто кладет отравленные шипы, где закопан топор.

Откуда же взялось столько племен? В самой Африке сто пятьдесят лет тому назад их было десять тысяч. Достаточно пройтись по дороге: в первой деревне — племя тулама, но уже в следующей — другое племя, аруси. По одной стороне реки — мурле, а по другой — топота. На вершине горы живет одно племя, а у подножья — совсем другое.

У каждого свой язык, свои обычаи, свои боги.

Как это получилось? Как родилась эта неслыханная разнородность, такое неимоверное богатство? С чего все началось? Когда? Где? Этнографы говорят, что началось все с какой-то маленькой группы. Возможно, с нескольких групп, каждая из которых насчитывала тридцать-пятьдесят человек. Если бы численность группы была меньше, она не смогла бы прокормиться. Я сам видел в Восточной Африке два племени, в каждом из которых было не более ста человек.

Ну хорошо, тридцать-пятьдесят человек. Таков зачаток племени. Но почему этот зачаток, зародыш должен сразу обрести свой язык?

Как вообще человеческий ум мог придумать такое безумное количество языков?

Каждый с собственным словарем, грамматикой, флексиями и так далее? Можно понять, что большой, миллионный народ общими усилиями придумал для себя язык. Но здесь, в африканском буше, речь идет о малых племенах, которые существуют на краю жизни, едва-едва, ходят босые и вечно голодные, однако при этом им присущи некие амбиции, они наделены достаточными способностями, воображением, звуковой чувствительностью и памятью, чтобы придумать себе язык — отдельный, собственный, только для себя.

Впрочем, не только язык. Потому что одновременно, с самого начала существования они начинают придумывать себе богов. Каждое племя своих собственных — единственных, незаменимых. И почему они начинают не с одного бога, а сразу с нескольких?

Почему человечество должно прожить тысячи и тысячи лет, чтобы дозреть до идеи единого бога?

Почему эта идея не появляется сразу?

Итак, наука доказала, что вначале была только одна группа, максимум несколько. Но со временем их становилось все больше и больше. И вот что интересно: новая группа и не думает оглядеться на местности, исследовать ситуацию, вслушаться в язык, на котором разговаривают люди, нет — она сразу приходит со своим собственным языком. С собственным набором богов. С собственным миром обычаев. Сразу демонстративно обозначает свою непохожесть на других.

С годами, с веками этих групп-эмбрионов-племен все больше и больше. И тесно становится на этом континенте многих людей, многих языков и богов.

Везде, где бывал Геродот, он старался фиксировать названия племен, их местоположение и обычаи. Где кто живет. С кем соседствует. Потому что знание о мире тогда, в Ливии и Скифии, так же как сегодня здесь, в Конго, формировалось горизонтально, а не вертикально, с высоты птичьего полета, синтетически. Я знаю своих ближайших соседей — это все, а они знают других, а те — следующих, и так мы дойдем до мировых границ. А кто все эти кусочки соберет и уложит?

Никто.

Их невозможно сложить вместе.

Когда читаешь у Геродота растянувшиеся на страницы перечисления племен и их обычаев, то видишь, что соседи подбираются по принципу противоположности. И понимаешь, почему между ними столько вражды, столько противоборства. В клинике доктора Ранке — аналогично. Поскольку у койки больного день и ночь сидит вся его семья, разные кланы и племена занимают разные палаты. Главное, чтобы каждый чувствовал себя как дома и чтобы одни на других не напускали колдовских чар.

Я пытаюсь выявить различия между ними. Хожу по клинике, заглядываю в палаты: это просто, потому что в таком влажном и жарком климате все открыто настежь. Но люди похожи друг на друга, они бедны и апатичны; только если внимательно прислушаться, можно заметить, что они говорят на разных языках. Если им улыбнуться — они ответят, но это будет улыбка, которой долго пришлось пробиваться наружу и которая расцветет на лице лишь на короткое мгновение.

Творческая лаборатория нашего грека

Представился случай, и я покинул Лисали. Случай! Теперь здесь передвигаются только так. На пустовавшей в течение многих дней дороге вдруг появился автомобиль. Сердца наши забились сильнее. Когда он подъехал, мы остановили его. «Bonjour, monsieur, — обращаемся мы к водителю. — Avez-vous une place, s’il vous plaît?»[26] — спрашиваем мы с надеждой. Места, разумеется, нет. Машины всегда забиты до отказа. Но все уже так стиснуты, что инстинктивно, без уговоров и угроз, стискиваются еще больше, и мы непонятно как, в какой-то головоломной позе едем. И только когда машина снова трогается в путь, начинаем расспрашивать тех, что поближе, знают ли они, куда едем. На этот вопрос нет четкого, однозначного ответа, потому что, в сущности, никто не знает, куда мы едем. Едем туда, куда сможем доехать!

Нами быстро овладевает мысль, что все мы хотели бы уехать как можно дальше. Война застала людей в самых разных уголках Конго, этой огромной и лишенной связи страны, а потому те, кто искал работу или навещал семью, хотели бы вернуться к себе, но не имеют такой возможности. Единственный способ — ехать на попутках приблизительно в направлении дома, ехать — вот и все.

Сегодня много таких, кто находится в пути неделями и месяцами. Карт нет, а если бы какая-нибудь и нашлась случайно, сомнительно, что человек отыщет на ней название деревни или городка, куда хочет вернуться. Да и на что этим людям карта, если в большинстве своем они не умеют читать. Поражает в здешних заблудившихся путниках их апатичное согласие на все, с чем они встречаются в пути. Есть возможность ехать — они едут. Нет такой возможности — сидят на придорожном камне и ждут. Более всего меня интересовали те, кто, потеряв ориентиры и будучи не в состоянии хоть с чем-нибудь соотнести встречающиеся названия, держали путь в направлении, противоположном нужному, но с другой стороны — откуда им было знать, в какую сторону ехать? В том месте, где они оказались в данный момент, название их родной деревни никому ни о чем не говорило.

В таких блужданиях лучше держаться вместе, быть в большой группе соплеменников. Но тогда, конечно, нечего рассчитывать на попутки. Тогда надо идти днями и неделями, просто идти. Здесь часто встречаются кочующие кланы и племена. Иногда это длинная колонна. Весь скарб на голове — в узелках, в тазах, в ведрах. Руки всегда свободные, они необходимы для поддержания равновесия, чтобы отгонять мух и комаров и утирать пот с лица.

Можно остановиться на краю дороги и вступить с ними в разговор. Они отвечают охотно — если знают ответ. На вопрос, куда идут, отвечают: в Кинду, в Конголо, в Лусамбо. При ответе на вопрос, где это находится, возникают трудности, ибо как объяснить чужестранцу, где Кинду, но иногда некоторые показывают рукой направление — на юг. При вопросе, далеко ли это, затруднения возрастают: они не знают. На вопрос, кто вы, отвечают, допустим: йеке, или табва, или лунда. Много ли вас? И этого не знают. Если спросить молодых, те переадресуют вопрос старшим. Если спросить старших, они начнут препираться друг с другом.

Из карты, которая есть у меня («Afiique. Carte Générate», изданная в Берне фирмой Куммерли и Фрей, без даты), следует, что мы находимся где-то между Стэнливилем и Ируну, то есть пытаемся добраться до тогда еще спокойной Уганды, до Кампалы, где я мог бы выйти на связь с Лондоном и через него начать пересылать информацию в Варшаву: в нашей профессии удовольствие от путешествий и восхитительных видов должно уступать место главному — установлению связи с центральным бюро и пересылке туда важной текущей информации. Нас только затем и посылают в мир, и никакие оправдания во внимание не принимаются. Итак, если я доберусь до Кампалы, то, думаю, смогу поехать в Найроби, потом — в Дар-эс-Салам и Лусаку, оттуда — в Браззавиль, в Бангуи, Форт Ламе и далее. Планы, наметки, мечты, маршруты, пройденные пальцем по карте, кажутся писанными вилами по воде, когда сидишь на утопающей в бугенвилях, шалфее и вьющейся герани просторной веранде очаровательной виллы, покинутой бельгийцем, хозяином неработающей лесопилки, а окружившие твое жилище дети с бемолвным вниманием рассматривают белого человека. Странные вещи творятся на свете, думают они: недавно старшие говорили, что белые ушли, а тут оказывается, что вовсе нет.

Африканское путешествие продолжается, а спустя какое-то время места и даты начинают путаться: тут столько всего, континент бурлит от событий, я разъезжаю и пишу, у меня ощущение, что вокруг происходит нечто важное и уникальное и что все это стоит зафиксировать.

Но несмотря ни на что, если остается хоть немного сил, я стараюсь в свободные минуты читать. Например, написанную еще в 1901 году дотошной исследовательницей и неутомимой путешественницей англичанкой Мери Кингсли «West African Studies»; или изданную в 1945 году умную книгу «Bantu Philosophy» св. о. Пласида Темплза; или в высшей степени рефлективную «Afrique ambigue» (Париж, 1957) французского антрополога Жоржа Баландье. Ну и, конечно, Геродота.

В этот период я на некоторое время прекратил отслеживать судьбы людей и войн, о которых он писал, и занялся его творческой лабораторией. Как он работает, что его интересует, как он общается с людьми, о чем спрашивает их, как выслушивает ответы? Это было важно для меня, потому что тогда я старался овладеть искусством репортажа, а Геродот представлялся мне ценным мастером-помощником. Геродот и люди, с которыми он встречается, — это интриговало, поскольку все то, о чем мы пишем в репортажах, идет от людей, и отношения я — он, я — другие, их качество и градус позже окажут влияние на качество текста. Мы зависим от людей, и репортаж является, возможно, наиболее соборно творимым родом писательской деятельности.

Между тем, читая книги о Геродоте, я заметил, что авторы исследуют исключительно сам текст нашего грека, отмечают его точность и солидность, но не обращают внимания на то, как он собирал материал и как позднее ткал свой богатейший и гигантский ковер. И именно эта сторона представлялась мне достойной изучения.

Впрочем, было и нечто большее. Со временем я стал активнее обращаться к «Истории» и по мере моих обращений к ней стал ощущать что-то вроде сердечности к Геродоту, даже дружбы с ним. Мне трудно было обойтись не столько без книги, сколько без личности ее автора. Чувство сложное, описать его трудно. Потому что это сближение с человеком, которого я не знаю лично, но который занимает меня и привлекает своим отношением к другим, своим образом жизни: ведь где бы ни появилась эта личность, она сразу становится центром, началом межчеловеческой общности, создает ее и сплачивает.

Геродот — дитя своей культуры и доброжелательного к человеку климата, в котором она развивалась. Это культура длинных и гостеприимных столов, за которые в теплые вечера усаживается множество людей, чтобы поесть сыра и оливок, выпить холодного вина, поговорить. И именно это открытое, не ограниченное стенами пространство на морском берегу или на горном склоне освобождает человеческую фантазию. Встреча дает сказителям случай проявить себя, устроить спонтанное состязание, в котором побеждают те, кто умеет рассказать самую интересную историю, вспомнить о самом необычном событии. Факты мешаются здесь с фантазией, путаются времена и названия, рождаются легенды, возникают мифы.

Когда мы читаем Геродота, у нас складывается впечатление, что он охотно принимал участие в таких посиделках и был на них внимательным слушателем. Его память феноменальна. Мы, современные люди, избалованные достижениями техники, в том, что касается памяти, — инвалиды, мы впадаем в панику, если в нужный момент под рукой не оказывается книги или компьютера. Но даже и сегодня мы можем добраться до обществ, в которых еще можно заметить, что человеческая память невероятно сильна. И как раз в мире такой памяти жил Геродот. Книга была большой редкостью, надписи на камнях и стенах — еще большей редкостью.

Были люди, и было то, что они друг другу в непосредственном контакте сообщали. Для того чтобы выжить, человеку требовалось чувствовать рядом с собой присутствие другого человека, видеть его и слышать — не существовало никакой иной формы коммуникации, а стало быть, и иной возможности жизни. Эта цивилизация устной передачи информации сближала их, и они знали, что Другой — это не только тот, кто поможет раздобыть пищу и защититься от врага, но и тот единственный и незаменимый, кто может объяснить мир и быть проводником в этом мире.

Насколько же богаче этот прастарый, античный язык непосредственного, сократовского контакта! Потому что в нем важны не только слова. Важно, а часто и самым важным оказывается то, что мы передаем невербально: мимикой, жестами, телодвижениями. Геродот понимает это и, как каждый репортер или этнолог, старается войти со своими героями в непосредственный контакт, чтобы не только слушать, что они рассказывают, но и смотреть, как рассказывают, как ведут себя в этой ситуации.

Сознание Геродота не просто раздвоено, оно разодрано: он знает, что, с одной стороны, самым главным и чуть ли не единственным источником знания является память его собеседников, но, с другой стороны, он понимает, что память — тонкая, изменчивая и хрупкая материя, что память — это исчезающая точка. Вот почему он спешит: ведь люди забывают или уезжают, и их уже не отыщешь, в конце концов они умирают, а ему хотелось бы собрать как можно больше относительно достоверных сведений.

Зная, что он продвигается по столь зыбкой почве, Геродот весьма осторожен в своих сообщениях, постоянно оговаривает, подчеркивает свою позицию информационного посредника:

Сей Гигес был, насколько я знаю, первым из варваров, который посвятил дары в Дельфы…

Пожелал, как сообщают, доехать до Итаки…

Насколько мне известно, у персов существуют такие обычаи…

Итак, как я допускаю, делая вывод из известного о неизвестном..

Согласно тому, что мне стало известно из того, что говорят…

Таково мое сообщение о том, что говорят о самых дальних странах…

Правда ли это, не знаю, но пишу лишь то, что говорят…

Не могу точно сообщить, которые из ионян показали себя в той битве трусами, а которые смельчаками, потому что они обвиняют друг друга…

Геродот понимает, что его окружает мир неопределенностей и неточного знания, поэтому он часто извиняется за пробелы, объясняет и оправдывается:

Невозможно спорить с тем, кто утверждает о существовании Океана, потому что эта сказка основывается на чем-то сомнительном и неясном. Мне, по крайней мере, ничего не известно о существовании реки Океана. Имя «Океан» придумал, по моему мнению, Гомер или еще какой-нибудь древний поэт и ввел его в поэзию…

Что находится за этой землей… никто в точности не знает, ибо ни от кого я не могу добиться признания, что видел это собственными глазами…

Как велика численность скифов, я не мог точно узнать, а слышал об этом совершенно противоположные рассказы…

По мере своих возможностей — а это, с поправкой на эпоху, означает и большие усилия и большую самоотверженность, — он старается все проверить, добраться до источников, установить факты:

Хоть я упорно старался, так и не смог разузнать ни от одного очевидца, существует ли к северу от Европы море…

Как я узнал из расспросов, это святилище — самое древнее из всех храмов Афродиты…

Желая получить об этом достоверные сведения от людей, которые могли мне их предоставить, я отплыл в Тир Финикийский, ибо слышал, что там есть святилище Геракла<…> и вступил в разговор со жрецами бога и я спросил их<…> И я убедился, что их ответ отличается от того, что говорят греки <…>

Есть в Аравии местность, куда я сам отправился, чтобы разузнать о крылатых змеях. Прибыв на место, я увидел кости и хребты змеев в несметном количестве…

Об острове Хемнис: <…>по рассказам египтян, это плавучий остров. И хоть я сам не видел, чтобы он плавал или двигался, но…

Эти рассказы, по-моему, бредни<…> потому что я сам видел, что…

Но если он что-то знает, то откуда? Потому что слышал или видел:

Рассказываю только то, что мне рассказали сами ливийцы…

По рассказам фракийцев, левый берег Истра занят пчелами…

До сих пор я рассказывал о том, что видел своими глазами, руководствуясь собственными суждениями или сведениями, которые я собирал лично. Теперь же я хочу сообщить то, что я узнал по рассказам из египетской истории. Впрочем, к рассказам [египетских жрецов] мне придется добавить кое-что из собственных наблюдений…

Если кому-нибудь правдивым покажется то, что рассказывают египтяне, он может принять это. Моя же цель во всем этом труде — рассказанные всеми детали так записать, как я о них услышал…

Когда я спросил жрецов, верно ли сказание эллинов [об осаде Илиона], они ответили, что знают об этом из расспросов самого Менелая…

О колхах: <…>колхи, по-видимому, египтяне: я это понял сам еще прежде, чем услышал от других<…> Я пришел к такому выводу, потому что они темнокожие, с курчавыми волосами… Гораздо более зато основательны следующие доводы. Только три народа на земле искони подвергают себя обрезанию: колхи, египтяне и эфиопы…

Я буду так писать, как рассказывают некоторые из персов, которые хотят не приукрашивать историю Кира, а представить истинную правду…

Геродота все удивляет, поражает, восхищает или пугает. Многому он не верит, зная, как легко люди дают себя увлечь фантазии:

Эти же самые жрецы говорят, что мне не кажется правдоподобным, что сам бог является в святилище…

[Египетский царь Рампсинит] сделал вот что. (Впрочем, я этому не верю.) Он поместил будто бы свою дочь в публичный дом, приказав ей принимать всех без разбора…

Лысоголовые рассказывают, что мне представляется неправдоподобным, что в горах там живет козлоногий народ, за ними — другие, которые спят по шесть месяцев. В это я совсем не могу поверить…

О неврах, будто они умеют оборачиваться волками: я в эти сказки не верю, тем не менее они настаивают на этом и клянутся…

О статуях, которые пали перед людьми на колени: это дело мне кажется невероятным, а кому-нибудь другому, возможно, покажется правдой…

Этот первый в истории глобалист высмеивает невежество своих современников: Смешно видеть, как многие люди уже начертили карты земли, хотя никто из них даже не может правильно объяснить очертания земли. Они изображают Океан обтекающим землю, которая кругла, словно вычерчена циркулем. И Азию они считают по величине равной Европе. Поэтому я кратко расскажу о величине обеих частей света и о том, какую форму имеет каждая.

И после представления Азии, Европы и Африки он завершает свое описание мира восклицанием: Никак не могу понять, почему трем частям света, которые являются одной землей, даны названия по именам женщин…

Прежде чем псы и птицы раздерут его

До Эфиопии я добрался, сделав крюк через Уганду, Танзанию[27] и Кению. Тамошнего водителя, с которым мне чаще всего приходилось ездить, звали Негуси. Щуплый, с непропорционально большой, но красивой головой на худой жилистой шее. Обращали на себя внимание его большие черные глаза: подернутые лучезарной поволокой, они казались глазами мечтательной девушки. Негуси был педантично аккуратен: на каждой стоянке он тщательно чистил одежду от пыли щеткой, с которой не расставался. Очень практично, потому что здесь в сухой сезон полно пыли и песка.

Мои путешествия с Негуси — а мы проехали с ним в трудных и рискованных условиях тысячи километров — подтвердили мне еще раз, какое богатство языков сокрыто в другом человеке. Надо только постараться заметить это и прочесть, расшифровать. Настроенные на то, что другие сообщают нам что-то словами — сказанными или написанными, — мы не задумываемся над тем, что это лишь один из многих способов передачи информации. Ибо говорит все: выражение лица и глаз, жесты рук и движения тела, волны, которые оно посылает, одежда и манера ее ношения, а также десятки других датчиков, передатчиков, усилителей и глушителей, которые составляют человека и его, как говорят англичане, химию.

Ограничив межчеловеческий контакт электронным сигналом, техника обедняет и глушит этот разнородный невербальный язык, на котором, будучи в непосредственной близости, мы постоянно общаемся, даже не отдавая себе в том отчета. Кроме того, этот язык без слов гораздо более искренний и правдивый, чем высказанное или написанное, — ведь на нем труднее соврать и скрыть ложь. Вот китайская культура, для того чтобы человек мог как следует скрыть свои мысли, выявление которых могло бы оказаться опасным, выработала искусство неподвижного лица, непроницаемой маски и пустого взгляда, и за этой завесой человек может спрятаться.

Негуси знал по-английски только два выражения: «problem» и «по problem». Однако с их помощью мы находили общий язык даже в самых трудных ситуациях. Этих выражений да еще того самого невербального языка, каким является каждый человек, если к нему внимательно присмотреться, хватало, чтобы не чувствовать себя чужими и потерянными и вместе колесить по стране.

Вот мы в горах Гоба, где нас останавливает военный патруль. Армия здесь безнаказанная, жадная и часто пьяная. Вокруг скалистые горы, мертвая пустота, ни души. Негуси вступает в переговоры. Вижу, как он что-то объясняет, прикладывая руку к сердцу. Те тоже что-то говорят, поправляют автоматы, шлемы, отчего выглядят еще грознее. «Негуси, — спрашиваю я, — problem?» Есть два варианта ответа. Он может как бы мимоходом ответить «по problem!» и, довольный, поехать дальше. Но может сказать серьезным и даже испуганным голосом: «problem!» Это означает, что я должен достать десять долларов, которые он передаст солдатам, чтобы те позволили нам ехать дальше.

Мы поехали дальше. Вдруг неизвестно почему — на дороге ничего особенного не заметно, а окрестности пусты и мертвы — Негуси начинает беспокоиться, вертится и оглядывается. «Негуси, — спрашиваю я его, — problem?» «No», — отвечает он, продолжая оглядываться по сторонам, а я вижу, что он взвинчен. Атмосфера становится напряженной, его страх начинает передаваться мне, неизвестно, что нас ожидает. Так проходит час, но вдруг, после какого-то поворота, Негуси расслабляется и, довольный, постукивает по баранке в такт какой-то амхарской песни. «Негуси, — спрашиваю я, — no problem?» «No problem!» — отвечает он обрадованно. Позже, в ближайшем городке я узнаю, что мы миновали участок дороги, на котором банды часто нападают, грабят и даже могут убить.

Здешние люди не знают большого мира, не знают Африки и даже собственной страны, но на своей малой родине, на земле своего племени им известно все о каждой тропинке, о каждом дереве и камне. У таких мест перед ними нет секретов, потому что люди с детства познавали их, часто по ночам пробираясь в темноте, касаясь руками стоящих у дороги каменных глыб и деревьев, нащупывая босыми ногами, куда поведет невидимая тропка.

Вот и я путешествую с Негуси по земле амхаров, как будто по его вотчине. И хотя он бедняк, но где-то в глубине сердца лелеет гордость за свою огромную страну, границы которой только он в состоянии охватить.

Мне хочется пить, Негуси останавливается у какого-то ручейка и приглашает меня зачерпнуть его кристальной холодной воды.

— No problem! — говорит он, заметив, что я сомневаюсь, достаточно ли чиста вода, и окунает в нее свою большую голову.

Потом мне захотелось присесть на выступающих неподалеку скалах, но Негуси возражает:

— Problem! — предостерегает и показывает зигзагообразным жестом, что там могут быть змеи.

Каждая поездка в глубь Эфиопии — для журналиста, конечно, роскошь. Обычный день проходит в сборе информации, написании сообщений, походах на почту, откуда дежурный телеграфист высылает их в лондонское бюро ПАП (получается дешевле, чем посылать непосредственно в Варшаву). Сбор информации — дело трудоемкое и рассчитанное на удачу, это охота, с которой редко возвращаешься с трофеем. Здесь выходит только одна газета, в ней четыре полосы, и называется она «Ethiopian Herald». (Несколько раз я сам видел в провинции, как приезжает из Аддис-Абебы автобус и привозит вместе с пассажирами один экземпляр газеты; люди собираются на площади, а городской голова или местный учитель читает вслух те статьи, что написаны по-амхарски, либо передает содержание тех, что написаны по-английски. Все стоят и слушают, настроение почти праздничное: из столицы привезли газету!)

В Эфиопии правит император, там нет политических партий, профсоюзов или парламентской оппозиции. Есть, правда, эритрейские партизаны, но они далеко на севере, в недоступных горах. Есть также сомалийское движение сопротивления, но и оно — в недоступной пустыне Огаден. Конечно, можно и туда добраться, только на это уйдут месяцы, а я — единственный польский корреспондент на всю Африку, не имею права замолчать и пропасть где-то в глуши континента.

Откуда же брать информацию? Коллеги из богатых агентств — «Рейтер», «Ассошиэйтед пресс» или «Франс-пресс» — привлекали переводчиков, но у меня на это нет денег. Вдобавок у каждого из них в бюро стоит мощный радиоприемник. Это американский «Зенит», трансокеанический, из которого можно услышать весь мир. Но он стоит целое состояние, так что я о таком могу только мечтать. Остается одно: ходить, расспрашивать, слушать и копить, собирать, нанизывать информацию, мнения и истории. Я не жалуюсь, потому что благодаря этому знакомлюсь с людьми и узнаю много таких вещей, о которых не прочтешь в газетах и не услышишь по радио.

Когда на континенте становится тише, я договариваюсь с Негуси съездить в провинцию. Слишком далеко не уедешь, потому что здесь легко застрять на целые дни, а то и на недели. Но за сто-двести километров, прежде чем начнутся большие горы? К тому же приближается Рождество, и вся Африка, даже мусульманская, ощутимо успокаивается, что уж говорить об Эфиопии, стране вот уже шестнадцать веков христианской? Поезжай в Арба Минч! — советуют знающие люди, причем с такой убежденностью, что это название начинает приобретать для меня магический смысл.

Место оказалось воистину необыкновенное. На плоской и пустой равнине, на низком перешейке между двумя озерами — Абая и Чамо — стоит деревянный, покрашенный белым барак «Бекеле Моле Отель». Каждая комната выходит на длинную открытую веранду, порог которой соприкасается с берегом озера; отсюда можно прыгать прямо в изумрудную воду, которая, впрочем, в зависимости от того, как падают солнечные лучи, становится то голубой, то зеленоватой, то погружается в фиолет, а вечерами — в густую синеву и черноту.

Утром крестьянка в белой шамме ставит на веранду деревянное кресло и массивный резной деревянный стол. Тишина, вода, несколько акаций, а далеко на горизонте — высокие темно-зеленые горы Амаро. Человек действительно чувствует себя здесь хозяином жизни.

Я взял с собой пачку журналов со статьями об Африке, но время от времени заглядываю и в Геродота, который всегда выручал меня, становясь моим отдохновением, спасением, переходом от мира нервной гонки за информацией к спокойствию, равновесию и тишине, струящимся из времени давно прошедшего, от персонажей, давно не существующих, а то и с самого начала бывших лишь плодом нашей фантазии, фикцией, чьей-то легкокрылой тенью. Но сейчас моя надежда на передышку оказывается иллюзией. Потому что я вижу, какие серьезные и страшные дела творятся в мире нашего грека, и чувствую, как поднимается и надвигается историческая буря, зловещий ураган истории.

До сих пор я совершал с Геродотом дальние путешествия — к границам его мира, к египтянам и массагетам, к скифам и эфиопам. Теперь мы должны закончить эти походы и оставить далекие рубежи земли, ибо события переносятся в восточную часть Средиземного моря, туда, где Персия соприкасается с Грецией, а если взять шире, Азия — с Европой, то есть туда, где находится самый центр мира.

В первой части своего труда Геродот как бы построил гигантский амфитеатр под открытым небом, в который поместил десятки, даже сотни народов и племен из Азии, Европы и Африки, а это значит — весь известный ему род человеческий, и сказал: «А теперь смотрите, ибо перед вашим взором разыгрывается величайшая мировая драма!» И все внимательно смотрят, потому что с самого начала происходящее на сцене принимает воистину драматичный оборот.

Старый Дарий, персидский царь, готовит большую войну против Греции, чтобы отомстить за свои поражения при Сардах и под Марафоном (один из законов Геродота: не унижай людей, ибо люди будут жить жаждой отомстить за унижение). Он втягивает в эти приготовления всю империю, всю Азию. Но в 485 году (отметим, что, возможно, именно в этом году родился Геродот), после тридцати шести лет правления, умирает. На трон не без помощи интриг восходит его молодой сын Ксеркс, любимое дитя жены, а теперь вдовы Дария — Атоссы, о которой Геродот говорит, что она держала в своих руках всю империю.

Ксеркс продолжает дело отца — подготовку к войне с греками, но сначала думает ударить по Египту, поскольку египтяне восстали против персидской оккупации своей страны и хотят провозгласить независимость. Перс считает, что подавление египетского восстания — дело более важное, а поход против греков может подождать. Так считает Ксеркс, а вот его старый кузен, сын сестры покойного Дария, очень влиятельный Мардоний, говорит: что там египтяне, идем сначала на греков! (Геродот подозревал, что Мардоний очень стремился к власти и хотел стать сатрапом завоеванной Греции.) Владыка, негоже, чтобы афиняне, которые много уже зла сделали персам, не понесли кары за свои деяния!

Геродот говорит, что Мардоний со временем убедил Ксеркса и подтолкнул-таки его на греческий поход. Тем не менее персидский царь сначала отправляется в Египет, подавляет восстание, снова обращает страну в рабство и только тогда собирается двинуться на греков. Он понимает всю важность этого предприятия и поэтому собирает совещание персидских вельмож, чтобы выслушать их мнения, и делится с ними своими планами покорения мира: Персы! <…> О деяниях Кира, Камбиса и отца моего Дария и о том, какие они сделали завоевания, вы сами прекрасно знаете и рассказывать вам не нужно. Я же по вступлении на престол всегда размышлял, как бы мне не умалить царского сана предков моих и совершить не меньшие, чем они, деяния на благо персидской державы<…> Ныне я собрал вас, чтобы открыть мой замысел. Я намерен, соединив мостом Геллеспонт, вести войско через Европу на Грецию и покарать афинян за все зло, причиненное ими персам и моему родителю<…> и я не сложу оружия до тех пор, пока не возьму и не предам огню Афины<…> Если мы покорим афинян и их соседей… то сделаем персидскую державу сопредельной эфирному царству Зевса. И не воссияет солнце над какой-либо другой страной, сопредельной с нашей<…> Ведь, как я слышал, дело обстоит так: на свете больше не останется ни одного народа, который осмелился бы восстать против нас, когда мы разделаемся с теми, о которых я сказал. Так мы наложим ярмо рабства и на виновных перед нами, и на невиновных.

После него слово берет Мардоний. Чтобы привлечь Ксеркса на свою сторону, он начинает льстиво: Владыка! Ты — самый доблестный из всех прежде бывших и будущих персов.. После этого ритуального славословия он старается убедить Ксеркса, что одолеть греков не составит никакого труда. No problem! — кажется, говорит Мардоний. Далее он утверждает, что греки не умеют воевать, что из-за невежества и глупости они воюют самым безрассудным образом<…> Кто же, в самом деле, дерзнет, о царь, восстать против тебя, если ты ведешь с собою всю мощь Азии и все корабли? Я убежден, что греки никогда не решатся на такую дерзость.

Среди собравшихся воцарилась тишина: Остальные персы между тем хранили молчание, не осмеливаясь возражать против высказанного мнения.

Да это и понятно! Представьте себе ситуацию: мы в Сусах, столице персидской империи. В прохладном тенистом зале царского дворца сидит на троне молодой Ксеркс, а вокруг, на каменных скамьях — вызванные персидские вельможи. Совещание поднимает вопрос последней битвы за мир: если эту войну выиграть, весь мир будет принадлежать персидскому царю.

Вот только поле этой битвы далековато от Сус: хорошим гонцам требуется три месяца, чтобы покрыть расстояние от Сус до Афин. Трудно даже представить операцию, осуществляемую так далеко. Но не по этой причине собравшиеся персы не осмеливаются высказать противное мнение. И хотя они такие важные и влиятельные, хотя и составляют верхушку элиты, они знают: живут они в авторитарном и деспотическом государстве, и достаточно одного жеста Ксеркса, чтобы у любого из них голова слетела с плеч. Вот и сидят они, испуганные, и вытирают пот с лица. Боятся подать голос. Настроение, должно быть, напоминает атмосферу заседаний Политбюро, во главе которого был Сталин: та же ставка — не карьера, а жизнь.

Однако нашелся и тот, кто безбоязненно возвысил голос. Это старик Артабан, брат покойного Дария, дядя Ксеркса. Правда, и он начинает осторожно, как бы оправдываясь: О царь! Не будь здесь различных суждений, не пришлось бы и выбирать наилучшее из них, а лишь принимать одно-единственное… И напоминает, что в свое время не советовал отцу Ксеркса, брату своему Дарию, выступать против скифов, полагая, что это плохо кончится. Так и произошло. А что уж говорить о греках! Ты, царь, желаешь ныне идти против людей, гораздо доблестнее скифов, которые, как говорят, одинаково храбро сражаются и на море, и на суше.

Он советует все как следует обдумать. Он критикует Мардония за то, что тот подталкивает царя к войне, и предлагает ему: Мы оба оставим наших детей в залог<…> Если поход царя окончится так, как ты говоришь, то пусть мои дети будут умерщвлены, а вместе с ними и я сам. Но если выйдет так, как предвещаю я, то пусть та же участь постигнет твоих детей и тебя самого, если ты вообще вернешься домой. Если же ты не согласишься с этим, но все-таки поведешь войско на Грецию, то я предрекаю тебе: когда-нибудь иные люди здесь, на персидской земле, еще услышат, что Мардоний, ввергнувший персов в бездну несчастий, погиб, растерзанный псами и птицами[28] где-нибудь в афинской земле…

Напряжение этой встречи растет, все понимают, что в игре сделана самая высокая ставка. Разгневанный Ксеркс называет Артабана малодушным трусом и в качестве наказания запрещает идти с ними на войну, а решение свое объясняет так: Никто из нас не может больше отступать. Сейчас речь идет о том, нападать ли нам или самим стать жертвой нападения: тогда или вся наша часть света покорится грекам, или их часть попадет под власть персов. Ведь при такой вражде примирения быть не может.

И закрывает совещание.

А с наступлением ночи Ксеркс стал мучиться словами Артабана. Размышляя всю ночь, царь пришел к выводу, что вовсе неразумно ему идти войной на греков. [Приняв новое решение,] Ксеркс заснул. И вот ночью, как рассказывают персы, увидел он такое сновидение. Ксерксу показалось, что перед ним предстал высокого роста благообразный человек и сказал: «Выходит, ты, перс, изменил свое решение и не желаешь идти войной на греков?<…> Нехорошо ты поступаешь, меняя свои взгляды<…> Каким путем решил ты идти днем, того и держись!» После этих слов призрак, как показалось Ксерксу, улетел.

С наступлением дня Ксеркс снова собирает совещание: он объявляет, что изменил свое мнение, и войны не будет. Услышав это, обрадованные персы пали к ногам царя.

Ночью, однако, Ксерксу во сне опять явился тот же самый призрак и сказал:…если ты тотчас же не выступишь в поход, то выйдет вот что. Сколь быстро ты достиг величия и могущества, столь же скоро ты вновь будешь унижен.

Напуганный этим ночным видением Ксеркс соскочил с ложа и через гонца вызвал к себе Артабана. Он рассказывает ему о ночных кошмарах, мучивших его с того момента, как он решил отказаться от похода на греков: когда я, опомнившись, изменил свое решение, мне не раз во сне являлся призрак и настойчиво запрещал следовать твоему совету. А теперь призрак удалился даже с угрозами. Если бог послал мне это видение и непременно желает, чтобы мы пошли войной на греков, то этот же призрак явится, конечно, и к тебе с таким же повелением.

Артабан пытается успокоить Ксеркса: Эти сновидения, сын мой, исходят не от богов. Ведь я гораздо старше тебя и могу разъяснить тебе сновидения, каковы они. Обычно ведь люди видят во сне то, о чем они думают днем. Мы же в последние дни только и были заняты этим походом…

Однако Ксеркс не может успокоиться, ночное привидение настигает его и велит ему идти на войну. Он предлагает Артабану надеть на себя царские одежды, сесть на царский трон, а потом ночью лечь на царском ложе. Артабан так и делает <…> и, когда после этого он отошел ко сну, явился ему во сне тот же самый призрак, что и Ксерксу. Призрак стал в изголовье Артабана и сказал так: Это ты стараешься всячески отговорить Ксеркса от походя на греков?<…> Так знай, ты не останешься безнаказанным ни в будущем, ни теперь за то, что тщишься отвратить веление рока.

Такими словами угрожал призрак Артабану и, казалось, хотел выжечь ему глаза раскаленным железом. Громко вскрикнув, Артабан подскочил и сел рядом с Ксерксом. Затем, рассказав царю сон, он… сделал вывод: поскольку мы начинаем поход по божественному внушению и греки, видимо, обречены божеством на погибель, то и я сам теперь меняю свое решение и стою за поход…

Во время сборов к походу у Ксеркса было еще одно видение. Царь вопросил магов, и те истолковали видение так: оно указывает на то, что вся земля и все народы подчинятся власти персов. Сновидение же было вот какое: Ксерксу приснилось, что он увенчан оливковым венцом, а оливковые ветви простерлись по всей земле. Затем, однако, венец, возложенный на голову царя, исчез…

— Негуси, — сказал я утром, начав собираться в дорогу. — Возвращаемся в Аддис-Абебу.

— No problem! — ответил он и улыбнулся, демонстрируя свои фантастически белые зубы.

Ксеркс

В самом начале трудно разглядеть конец.

Геродот

Когда мы снова оказались в Аддис-Абебе, эта сцена, точно ночной призрак из сообщений Геродота, возвращалась ко мне долгое время. Ее посыл был пессимистичным, роковым: человек в своих поступках несвободен, у него нет выбора. Он несет в себе свою судьбу, что-то вроде генетического кода: он должен идти и делать то, что назначено ему судьбой, предопределением. Оно — Высшая Сущность, вездесущая и всеобъемлющая Космическая Движущая Сила. Никто не выше предопределения, даже Царь Царей, да что там царь, даже боги. Вот и Ксерксу ночное видение было отнюдь не в образе бога, с которым еще можно вступать в прения, которого можно не послушаться или даже попытаться перехитрить; а вот с предопределением этого сделать нельзя. Оно анонимно, без имени и четких очертаний, оно лишь предостерегает, дает советы или угрожает.

Имея раз и навсегда записанную судьбу, человек должен только считывать этот сценарий и выполнять его пункт за пунктом. Если он плохо прочтет его или попытается изменить, тогда-то и появится это самое видение-предопределение и сначала погрозит пальчиком, а когда это не подействует, нашлет на гордеца несчастья, наказание.

Вот почему покорность предопределению есть условие выживания. Прежде всего Ксеркс смиряется с выпавшей ему миссией, а именно: отомстить грекам за нанесенное персам и его отцу оскорбление. Он объявляет им войну, клянется, что не остановится, пока не захватит Афины и не предаст их огню. Но потом, прислушиваясь к голосу разума, меняет мнение, подавляет мысли о войне, отказывается от вторжения, выходит из игры. Но именно в этот момент ночью к нему является призрак: «Безумец, — казалось, говорит он, — отбрось колебания! Твое предназначение — ударить по грекам!»

Поначалу Ксеркс пытается проигнорировать ночной инцидент, счесть его наваждением, быть выше него. Но этим он еще больше злит и раззадоривает привидение, которое снова является к его трону, к его ложу, теперь уже не на шутку разозленное и грозное. Тогда Ксеркс ищет спасения, потому что он не уверен, не впадает ли он в помешательство, вызванное грузом ответственности, — ведь ему необходимо принять решение, которое предопределит судьбы мира, причем предопределит, как потом окажется, на тысячи лет. И тогда он призывает к себе своего дядю Артабана: «Помоги!» — просит он его. Тот поначалу советует, чтобы Ксеркс забыл про сон. «Сны — пустое», — говорит Артабан.

Но это царя не убеждает, виденное во сне не отпускает его, а призрак становится все более настойчивым и неумолимым. В конце концов даже Артабан, человек рассудительный и умный, рационалист и скептик, отступает перед привидением и не просто отступает, а становится горячим его сторонником, активным проводником императива привидения-провидения. Выступить против греков? Что ж, выступим. Причем немедленно! Человек находится во власти вещей и духов, а здесь мы видим, как власть духов превосходит власть вещей.

Простой перс или грек мог бы по поводу этих ночных кошмаров Ксеркса подумать: «О боги, если такой великий правитель, Царь Царей, владыка мира, — всего лишь игрушка в руках провидения, то что могу значить я, серый человек, ничтожнейший из ничтожных, пыль земли!» И вынести для себя из этой истории удовлетворение, даже — оптимизм.

Ксеркс — фигура удивительная. Хотя он какое-то время правит миром (почти целым миром, за исключением двух городов — Афин и Спарты, и это не дает ему покоя), нам мало что известно о нем. Он восходит на престол в возрасте тридцати двух лет. Он снедаем жаждой власти — власти над всеми. (Мне вспоминается заголовок статьи, имени автора которой я, к сожалению, не помню: «Мама, будет ли у нас когда-нибудь все?». Это именно то, чем живет Ксеркс: он хочет иметь все.) Никто ему не возразит, за возражение платят головой. Но в таком климате молчаливого попустительства довольно одного слова возражения, чтобы владыка почувствовал себя неуютно, заколебался. Вот так и сейчас, в случае с Артабаном: прислушавшись к его словам, Ксеркс настолько обескуражен и так неуверен в себе, что решает отступить. Но подобные проблемы, споры и колебания — удел людей. А теперь в этот земной мир вступает Высшая, Всеопределяющая Сила, и ее голосу будут внимать все. Веление судьбы должно исполниться, его нельзя ни избежать, ни изменить, даже если оно ведет в пропасть.

А потому Ксеркс в соответствии с тем, что ему велит провидение, идет на войну. Он знает, в чем состоит его самая большая сила, сила Востока, сила Азии: в количестве, в бесчисленной массе, которая самой своей тяжестью и натиском сокрушит и уничтожит врага. (Приходят на память сцены из Первой мировой войны: на мазурских болотах русские генералы посылали на штурм неприятельских позиций целые полки, в которых только у части солдат были винтовки, к тому же без боекомплекта.)

Сначала в течение четырех лет Ксеркс занимается созданием своей армии — мировой армии, в ряды которой вольются все народы, все племена и кланы империи. Одно лишь перечисление их занимает у Геродота несколько страниц. Он подсчитывает, что эта армия — пехота, конница, команды кораблей — составляет пять миллионов человек. Преувеличивал. Но все равно армия огромная. Как ее прокормить? Как напоить? Люди и животные выпивали по пути целые реки, оставляя после себя их пустые русла. Кто-то замечает, что в лучшем случае Ксеркс ел только раз в день. Если бы царь, а с ним и вся армия ели два раза в день, то вся Фракия, Македония и Греция превратились бы в пустыню, а все местное население умерло бы голодной смертью.

Геродота завораживает шествие этой армии — мощного потока людей, животных, того, что называется материальной частью, — пестрота одежд и разнообразие амуниции, а поскольку у каждого народа свои одежды, красочность и разнородность толпы трудно описать. В центре шествия две колесницы: священная колесница Ахурамазды, которую везло восемь белых коней. Позади самих коней следовал пешком возница, держа в руках узду, так как никто из людей не мог подниматься на седалище этой колесницы. За этой колесницей ехал сам Ксеркс на колеснице, запряженной нисейскими конями<…> Дальше идут копьеносцы, дальше — конница, потом отряд десяти тысяч бессмертных. Они сверкали золотом. Вели за собой повозки, на которых были наложницы и многочисленные слуги в прекрасных одеждах<…> и, наконец, шли все остальные нестройные полчища.

Однако пусть нас не сбивает с толку многоцветье идущей на войну армии. Это не парад, не праздник. Совсем напротив. Геродот отмечает, что эту трудно и молчаливо идущую армию каждый раз надо подгонять плетью.

Он внимательно следит за поведением персидского царя. У Ксеркса неуравновешенный, непредсказуемый характер, какой-то поразительный клубок противоречий, напоминающий характер Ставрогина.

Вот он со своей армией на пути в Сарды: увидел растущий у дороги прекрасный платан, который велел облечь в золотые одежды и приставить к нему на вечные времена стражу.

В нем еще живо восхищение красотой увиденного в пути дерева, прекрасного платана, когда докладывают ему, что большая буря на Геллеспонте разбила и уничтожила те мосты, которые он велел построить и по которым армия, шедшая под его предводительством на Грецию, могла попасть из Азии в Европу. Узнав об этом, Ксеркс распалился страшным гневом и повелел бичевать Геллеспонт, наказав 300 ударов бича, а затем погрузить в открытое море пару оков. Передают еще, что царь послал также палачей заклеймить Геллеспонт клеймом. Впрочем, верно лишь то, что царь велел палачам сечь море, приговаривая при этом варварские и нечестивые слова: «О ты, горькая влага Геллеспонта! Так тебя карает наш владыка за оскорбление, которое ты нанесла ему, хотя он тебя ничем не оскорбил. И царь Ксеркс все-таки перейдет тебя, желаешь ты этого или нет. По заслугам тебе, конечно, ни один человек не станет приносить жертв, как мутной и соленой реке». Так велел Ксеркс наказать это море, а надзирателям за сооружением моста через Геллеспонт — отрубить головы.

Мы не знаем, сколько голов было отрублено. Мы не знаем, покорно ли приговоренные строители подставили свои головы, пали ли они на колени, прося о милосердии. Резня, должно быть, была жуткой, ибо такие сооружения возводили тысячи и тысячи строителей. В любом случае, эти приказы успокоили Ксеркса, привели его в состояние внутреннего равновесия. Его люди наводят через Геллеспонт новые мосты, а маги сообщают, что все знамения говорят о счастливом будущем.

Обрадованный царь решает продвигаться дальше, и тут к нему приходит лидиец Пифий, умоляя об услуге: Владыка! У меня пять сыновей. Им всем выпало на долю идти с тобой в поход на Грецию. Сжалься, о царь, над моими преклонными летами и освободи одного моего старшего сына от похода, чтобы он заботился обо мне и распоряжался моим достоянием. Четырех же остальных возьми с собой, и я желаю тебе счастливого возвращения и исполнения твоих замыслов.

От этих слов Ксеркс снова впадает в бешенство: Негодяй! Ты еще решился напомнить мне о своем сыне… Разве ты не раб мой, который обязан со всем своим домом и с женой сопровождать меня?.. Дав такой ответ, царь тотчас же повелел палачам отыскать старшего сына Пифия и разрубить его пополам, а затем одну половину тела положить на правую сторону пути, а другую — на левую сторону пути, по которому должно было проходить войско.

Так и стало.

Бесконечная армейская река, подгоняемая свистом бичей, текла по дороге, а солдаты видели лежащие по обеим сторонам кровавые останки старшего сына Пифия. А где сам Пифий? Стоит подле трупа? Мечется между останками? Как ведет себя, когда мимо него по этой дороге проезжает в своей колеснице Ксеркс? Какое у него выражение лица? Как теперь узнаешь: ведь, будучи рабом, Пифий должен был стоять на коленях с головой, опущенной до земли.

Все время Ксеркса сопровождает чувство неуверенности. Червь сомнения постоянно гложет его. Царь пытается скрыть свои чувства за надменностью и высокомерием. Чтобы ощутить себя более сильным, внутренне собранным, уверенным в своих силах, он устраивает смотр армии и флоту. От одного только количества вооруженных сил захватывает дух: стрелы, за один раз выпущенные из луков, закрывают солнце, корабли, собранные в заливе, закрывают его воды: Дойдя до Абидоса, Ксеркс пожелал произвести смотр своему войску. Для этого раньше нарочно был воздвигнут здесь на холме трон из белого мрамора<…> Там царь восседал, сверху вниз глядя на берег, обозревая войско и корабли. После смотра он пожелал видеть гонки судов<…> Царь был доволен гонками и флотом<…> Видя, что весь Геллеспонт целиком покрыт кораблями и все побережье и абидосская равнина заполнены войском, Ксеркс возрадовался своему счастью и прослезился.

Царь плачет?

Его дядя Артабан, завидев плачущего Ксеркса, так сказал ему: «О царь! Что за резкая смена настроения? Ведь ты сначала обрадовался своему счастью, а затем пролил о себе слезы». На что Ксеркс ответил: «Конечно, мною овладевает скорбь, когда я думаю, сколь скоротечна жизнь человеческая, так как изо всех этих людей никого уже через сто лет не будет в живых».

Их разговор о жизни и смерти был долгим, но наконец царь отсылает своего старого дядю в Сусы, а сам, дождавшись рассвета, предпринимает переправу через Геллеспонт на другой берег, в Европу: После восхода солнца Ксеркс вылил в море из золотой чаши жертвенную влагу, вознеся молитву солнцу, дабы не случилось несчастья, которое помешало бы ему покорить Европу, пока он не достигнет ее пределов.

Выпивая реки, поглощая на своем пути все съедобное и держась береговой линии Эгейского моря, армия Ксеркса минует Фракию, Македонию, Фессалию и доходит до Фермопил.

О Фермопилах рассказывают во всех школах, обычно им отводится целый урок, ученики должны нарисовать карты, иногда — написать контрольную и заготовить шпаргалку на экзамен.

Фермопилы — это узкий перешеек, проход между морем и высокой горой, находящейся к северо-западу от сегодняшней столицы Греции. Захватить этот проход — значит получить открытую дорогу на Афины. Это понимают персы, знают об этом и греки. Потому-то и разгорится здесь кровавая битва, в ней погибнут все сражающиеся греки, но и потери персов будут огромными.

Поначалу Ксеркс считал, что горстка греческих защитников Фермопил просто разбежится при виде гигантской армии персов, и спокойно ждал этого. Но греки под предводительством Леонида не отступали. Сгорая от нетерпения, Ксеркс посылает конного разведчика. А тот, подъехав к греческим позициям, видит, как одни из греков занимались телесными упражнениями, а другие расчесывали волосы. Он смотрел на это с удивлением и старался заметить число врагов. Когда же он все точно узнал, то спокойно уехал назад, так как на него не обратили внимания. По возвращении всадник передал Ксерксу все, что увидел. Услышав рассказ разведчика, Ксеркс не мог понять, что спартанцы таким образом действительно готовятся, как подобает мужчинам, к борьбе не на жизнь, а на смерть.

После нескольких дней битвы на сцену выходит предатель и показывает персам горную тропинку. Персы окружают греков, и все греки погибают. После битвы Ксеркс ходит по усыпанному трупами полю, ищет останки Леонида. Найдя их, Ксеркс велел голову Леонида отсечь и насадить на кол.

Все последующие битвы Ксеркс проиграл. Осознав свое поражение, он испугался, что греки, приплыв к Геллеспонту, сорвут мосты, и он, отрезанный, обреченный на гибель, останется в Европе. Тогда Ксеркс задумался о бегстве.

И он на самом деле бежит, бежит с поля битвы еще до окончания войны. Возвращается в Сусы. Ему тридцать с чем-то, и он до конца жизни процарствует в Персии. Нам мало известно об этом периоде. Занимался постройкой своего дворца в Персеполисе. Может быть, чувствовал внутреннее опустошение? Может, находился в депрессии? Так или иначе, он пропал для мира. Ему перестали сниться сны о могуществе, о господстве над всем и вся. Говорят, его интересовали тогда только женщины: он построил для них большой, прекрасный гарем, руины которого мне довелось видеть.

Ксерксу было пятьдесят шесть лет, когда в 465 году его убил Артабан — начальник охраны. Этот самый Артабан выдвинул в цари младшего брата царя — Артаксеркса. Тот, в свою очередь, убил Артабана в стычке, вспыхнувшей между ними во дворце. Сына Артаксеркса — Ксеркса II — убил в 425 году его брат Согдиан, а того потом убил Дарий II и т. д. и т. д.

Афинская клятва

Прежде чем Ксеркс уйдет из Европы и, побежденный, вместе с падающими от истощения, болезней и голода отрядами вернется в Сусы (Куда бы на своем пути, к каким бы людям они не приходили, они питались, грабя их запасы. А где запасов не находили, там съедали траву, растущую из земли, и кору, сдираемую с деревьев, и листья, срываемые как с плодовых, так и с лесных деревьев, ничего не оставляя. И делали они так с голоду. Кроме того, напала на войско зараза и понос, которые по пути их косили. Больных царь оставлял…) — итак, прежде чем все это произойдет, многое еще случится и много прольется крови.

Ведь пока что идет война, в которой Персия должна победить Грецию, то есть Азия — завладеть Европой, деспотизм должен уничтожить демократию, а рабство разделаться со свободою.

Поначалу все указывает на то, что так именно и будет. Персидское войско идет через Европу сотни километров, не встречая никакого сопротивления. Более того, ряд греческих мини-государств, в уверенности, что победа столь большой армии неизбежна, без борьбы переходит на сторону персов. А потому по мере своего продвижения армия Ксеркса становится все более многочисленной и сильной. Так, одолев фермопильскую преграду, Ксеркс подобрался к Афинам. Занимает город и предает его огню. Но хотя Афины превратились в развалины, Греция не прекратила своего существования; ее спас гений Фемистокла.

Фемистокл был избран предводителем[29] Афин. Это происходит в трудное время, в напряженной атмосфере, так как стало известно, что Ксеркс готовится напасть на город. В этот самый момент Афины получают много денег с лаврийского серебряного рудника. Популисты и демагоги сразу почуяли, откуда ветер дует, и бросили лозунг: «раздать всем поровну»! Наконец у каждого что-то появится, наконец все будут довольны.

Но Фемистокл не теряет самообладания и решимости: «Афиняне, — говорит он, — опомнитесь! Над нами нависла смертельная угроза. Единственное спасение не в том, чтобы раздать деньги, а в том, чтобы на них построить сильный флот, который сдержит персидскую агрессию!»

Картину этой великой войны древности Геродот воссоздает по принципу контраста. С Востока надвигается громадный, мощный вал: находящаяся в железных руках царя-властелина, царя-бога слепая верноподданническая сила. С другой стороны — раздробленный, раздираемый противоречиями, полный внутренних конфликтов, споров и антипатий греческий мир, мир племен и независимых полисов, у которых нет даже единого, общего государства. Во главе этой разношерстной стихии выступают два центра — Афины и Спарта, а сложные отношения и расстановка сил между ними определят ось всей истории древней Греции.

В этой войне противостоят два человека. Молодой, с сильным ощущением своей абсолютной власти Ксеркс — и Фемистокл, постарше, убежденный в своей правоте, смелый в мыслях и делах. Их положение несравнимо: Ксеркс правит, отдает приказы, Фемистокл же, прежде чем отдать приказание, должен получить согласие лишь номинально подчиненных ему вождей и одобрение всего народа. Каждого из них мы видим в разных ролях: один стоит во главе надвигающейся, словно лавина, армии, торопящейся одержать окончательную победу, второй лишь primus inter pares, время уходит у него на уговоры, аргументацию и дискуссии с беспрестанно митингующими и препирающимися по любому поводу греками.

У персов нет сомнений, их единственная мысль: лишь бы царь был доволен. Они точно русские солдаты из стихотворения Мицкевича «Редут Ордона»:

Несметное войско валом валит, владыку боготворя.

Пусть жизнь отдадим, но развеселим грозного царя.

А вот натура греков раздвоена: с одной стороны, они привязаны к своим малым родинам, своим мини-государствам, у каждого из которых есть свои интересы и собственные амбиции, а с другой — их объединяют общий язык и боги, а также смутное, но порой с новой силой оживающее чувство более широкого, панэллинского патриотизма.

Война идет на двух фронтах: на суше и на море. На суше, после взятия Фермопил, персы долгое время не встречают сопротивления. А вот их флот то и дело оказывается в драматичной ситуации. Прежде всего, он несет большие потери из-за бурь и штормов. Резкие порывы ветра бросают персидские суда на прибрежные скаты. Здесь они рассыпаются в щепки, а экипажи тонут.

И поначалу греческий флот представляет для персов опасность даже меньшую, чем бури. Кораблей у персов в несколько раз больше, и этот перевес оказывает влияние на моральное состояние греков: они то и дело впадают в панику, теряют присутствие духа и думают о бегстве. Их вообще трудно назвать прирожденными задирами. Война — не их стезя. Если есть шанс избежать столкновения, они обязательно им воспользуются. Случалось даже, что, желая избежать стычки, они предпочитали убраться на край света. Разве что им противостоит другой грек вот тогда они сражаются яростно.

Так и теперь: под напором персов греческий флот отступает и отступает. Фемистокл, его командующий, где может и сколько может пытается приостановить отступление. «Держитесь, — призывает он, — старайтесь не сдавать позиции!» Иногда его слушаются, но не всегда. Отступление продолжается, и в конце концов греческие суда находят укрытие в расположенном недалеко от Афин Саламинском заливе[30]. Здесь греческие капитаны чувствуют себя в безопасности. Вход в залив такой узкий, что перс со своим громадным флотом сто раз подумает, прежде чем решится войти в него.

Вот Ксеркс и думает; Фемистокл, впрочем, тоже. Ксеркс думает: входить или не входить? Фемистокл думает: заманю Ксеркса в заливчик, его площадь так мала, что численное преимущество использовать невозможно, а значит, у меня есть шанс выиграть. Ксеркс думает: я выиграю, сев на морском берегу на троне — персы увидят, что царь смотрит на них, и будут сражаться как львы! Фемистокл еще не знает, о чем думает Ксеркс, и чтобы заманить персов в залив, прибегает к хитрости: посылает на лодке человека в стан персов, наказав ему, что тот должен передать. Звали этого человека Сикинн, и был он слугой и учителем детей Фемистокла<…> Прибыв на лодке к военачальникам варваров, Сикинн сказал вот что: «Послал меня военачальник афинян тайно от прочих греков (он на стороне Ксеркса и желает победы скорее вам, чем грекам) сказать вам, что греки объяты страхом и думают бежать. Ныне у вас прекрасная возможность совершить величайший подвиг, если вы не допустите их бегства. Ведь среди греков нет единства, и они не окажут сопротивления: вы увидите, как станут сражаться между собою те, кто в их стане на вашей стороне, и те, кто против». После этого Сикинн тотчас же возвратился назад.

Фемистокл оказался хорошим психологом. Он знал, что Ксеркс, как каждый властитель, человек тщеславный и что слава ослепляет его, отнимает способность разумно мыслить. Так случилось и на этот раз. Вместо того чтобы подальше держаться от ловушки, какую для большого флота представляет маленький залив, Ксеркс, ободренный к тому же донесением о распрях между греками, отдает приказ войти в Саламинский залив и тем самым закрыть им пути к отступлению. Персы совершают этот маневр ночью, под покровом темноты.

В ту же ночь, когда персы скрытно и тихо приблизились к заливу, среди ни о чем не догадывавшихся греков разгорается очередной спор: Между тем военачальники греков под Саламином продолжали жаркий спор, не зная еще, что варварские корабли уже окружили их. Они думали, что враги стоят еще на прежнем месте, где они видели их днем.

Когда они узнают о подходе персов, то поначалу не могут поверить в это, но в конце концов принимают весть и, подгоняемые Фемистоклом, готовятся к битве.

Битва начинается на заре, так что Ксеркс, сидящий на троне у подножья горного массива Эгалеос, что напротив Саламинского залива, может наблюдать за ее ходом. Всякий раз, видя, что кто-нибудь из его людей отличился в сражении, он спрашивает имя смельчака, и писцы записывают имя начальника корабля с прибавлением имени отца и названия его родного города. Ксеркс верит в свою победу и хочет потом наградить ее героев.

Многочисленные описания битв, какие мы находим в литературе всех времен, имеют одну общую черту: они дают картину большого хаоса, страшного замешательства и космических масштабов суматохи. Даже прекрасно подготовленный строй в момент фронтального столкновения превращается в беспорядочную окровавленную толпу, в которой трудно найти концы и которой трудно управлять. Одни спешат убить других, а те смотрят, как бы увернуться или хотя бы смягчить направленный на них удар, и все тонет в крике, стонах, скрежете, гаме и дыме.

Так же было и у Саламина. Если противоборству двух человек присуща определенная ловкость и даже грация, то залив, где происходило столкновение двух флотилий, состоящих из деревянных кораблей и приводимых в движение тысячами весел, должен был напоминать большой сосуд, наполненный сотнями вяло ползающих, неуклюже взбирающихся на стенки и беспорядочно переплетенных крабов. Судно билось о судно, одно переворачивалось, другое со всей командой шло на дно, третье пыталось сдать назад; где-то несколько намертво сцепившихся кораблей трепали друг друга; кто-то пытался развернуться, ускользнуть из залива; во всеобщей неразберихе греки нападали на греков, персы — на персов, пока наконец, после нескольких часов морского ада, эти последние не решили, что проиграли, и не пустились на уцелевших кораблях в бегство.

Как реагирует Ксеркс на поражение? Его охватил великий испуг. Первым делом он отсылает в Персию своих сыновей, которые сопровождали его в походе. В качестве опекуна он посылает с сыновьями Гермотима родом из Педаса, главного царского евнуха.

Судьба этого человека заинтересовала Геродота, и он расписывает ее в деталях: [Гермотим] отомстил за нанесенную ему обиду самой страшной местью, которую я только знаю. Гермотим был взят в плен врагами и выставлен на продажу в рабство. Купил его хиосец Панионий, который зарабатывал себе на жизнь постыднейшим ремеслом: он покупал красивых мальчиков, оскоплял их, приводил в Сарды или в Эфес на рынок и там продавал за большие деньги. У варваров же евнухи ценятся дороже, чем неоскопленные люди из-за их полной надежности во всех делах. Панионий оскопил уже много других мальчиков, так как этим ремеслом он жил, и, между прочим, и этого Гермотима. Впрочем, Гермотим не во всем был несчастлив: из Сард вместе с прочими дарами он прибыл к царю и спустя некоторое время достиг у Ксеркса наивысшего почета среди всех евнухов.

Когда царь с персидским войском выступил в поход на Афины и находился в Сардах, Гермотим по какому-то делу отправился на побережье в Мисию, в местность под названием Атарней, где живут хиосцы. Там он встретил Паниония. Гермотим узнал Паниония и долго и ласково беседовал с ним, перечислив сначала все блага, которыми ему обязан. Затем он обещал Панионию сделать в благодарность много добра, если тот переселится с семьей в Атарней. Панионий с радостью согласился на предложение Гермотима и привез жену и детей к нему. Когда ж Гермотим захватил в свои руки Паниония со всей семьей, то сказал ему вот что: «О ты, добывающий себе пропитание самым позорным ремеслом на свете! Какое зло я или кто-нибудь из моих предков причинили тебе и твоим? За что ты превратил меня из мужчины в ничтожество? Ты думаешь, конечно, что твое преступление осталось тогда сокрытым от богов? Но боги по закону справедливости передали тебя за твои нечестивые деяния в мои руки. Поэтому не упрекай меня за кару, которую я тебе уготовлю». После этой злобной речи Гермотим велел привести четверых сыновей Паниония и заставил его отрезать у них детородные члены. Панионий был вынужден это исполнить. А после этого Гермотим принудил сыновей оскопить своего отца. Так мщение настигло Паниония…

Преступление и наказание, оскорбление и месть, раньше или позже, но они всегда идут в паре. В отношениях как между индивидами, так и между народами. Кто первый начинает войну, то есть, по представлениям Геродота, совершает преступление, того в конечном счете, немедленно или через какое-то время, настигнет возмездие, наказание. Это соотношение, эта обратная связь — глубинная суть судьбы, смысл неотвратимого предопределения.

Пришлось познать его Панионию, теперь дошла очередь и до Ксеркса. В случае Царя Царей все не так просто: ведь, кроме того, что он человек, он еще — символ народа и империи. Узнав о потере флота под Саламином, персы в Сусах не стали раздирать на себе одежды, они обеспокоены только судьбой царя: как бы с ним не сталось чего плохого. Вот почему, когда он возвращается в Персию, его въезд обставлен с торжественной пышностью, народ ликует и вздыхает с облегчением; что там тысячи павших и утонувших, что там разбитые корабли, когда самое главное — царь — жив и снова снами!

Ксеркс уходит из Греции, но оставляет в ней часть своей армии. Командующим назначает Мардония — зятя Дария и своего двоюродного брата.

Мардоний начинает осторожно. Не торопясь, спокойно проводит он зиму в Фессалии. Потом отправляет гонца к разным оракулам, чтобы узнать свое будущее. Руководствуясь предсказаниями, он посылает в Афины находящегося в родстве с персами Александра из Македонии[31]. Так он рассчитывал скорее всего привлечь на свою сторону афинян, которые, как он слышал, были многочисленным и храбрым народом и к тому же являлись главными виновниками морского поражения персов. Если бы афиняне вступили с ним в союз, то он смог бы легко, как твердо надеялся, достичь господства на море, что, конечно, и случилось бы. А так как на суше Мардоний чувствовал себя гораздо сильнее греков, то рассчитывал на полную победу над ними.

Александр прибывает в Афины и там старается убедить местных жителей не вести войну с персами и попытаться договориться с их царем: в противном случае они погибнут, ибо мощь царя сверхчеловеческая, а рука его очень длинная.

На что афиняне дали ему такой ответ: Нам и самим известно, что боевая сила царя во много раз превосходит нашу. Поэтому нас вовсе не приходится упрекать в неведении. Тем не менее, стремясь к свободе, мы будем ее защищать, пока это в наших силах<…> А теперь сообщи Мардонию ответ афинян: пока солнце будет ходить своим прежним путем, мы никогда не примиримся с Ксерксом. Мы выступили против него, полагаясь на помощь богов и героев, святилища и кумиры которых царь предал пламени…

А спартанцам, прибывшим в Афины из опасения, что афиняне войдут в соглашение с персами, сказали: Ваши опасения понятны, но знайте, что нет на свете столько золота, нет земли, столь прекрасной и плодоносной, чтобы мы ради этих благ захотели перейти на сторону персов и предать Грецию в рабство<…> и вот что еще знайте: пока жив еще хоть один афинянин, не будет у нас мира с Ксерксом…

После этих слов Александр и спартанцы покинули Афины.

Исчез временной барьер

Это уже не Аддис-Абеба, это Дар-эс-Салам — город над заливом, который представлял собой столь идеальное полукружие, что мог быть одним из сотен ласковых греческих заливов, перенесенных сюда, на восточное побережье Африки. Море здесь всегда спокойно, мелкие медленные волны с тихим ритмичным плеском бесследно уходят в теплый прибрежный песок.

В этом городе, насчитывающем не более двухсот тысяч жителей, сошлось и перемешалось полмира. Само название Дар-эс-Салам, что по-арабски значит «Мирный Дом», указывает на его связи с Ближним Востоком (впрочем, связи позорные, ибо отсюда арабы вывозили африканских рабов). Но центр города занимали главным образом индийцы и пакистанцы, представлявшие все языковые и конфессиональные варианты цивилизации своего субконтинента: здесь были и сикхи, и мусульмане, приверженцы Ага Хана, и католики из Гоа. Отдельные общности образовывали выходцы с островов Индийского океана — Сейшельских и Коморских, Мадагаскара и Маврикия; из смешения и союзов самых разных народов Юга возникла симпатичная раса. Позже сюда стали тысячами приезжать на житье китайцы, строители железной дороги Танзания — Замбия.

Европейца, впервые столкнувшегося с таким разнообразием народов и культур, какую он видит в Дар-эс-Саламе, поражает не только то, что вне Европы существуют еще какие-то миры, — об этом он, по крайней мере теоретически, с какого-то времени знает, — но прежде всего то, что эти миры встречаются, контактируют, смешиваются друг с другом и сосуществуют без посредничества и вроде как без ведома и согласия Европы. В течение многих веков она была центром мира в буквальном и явном смысле слова, и теперь до сознания европейца с трудом доходит, что народы и цивилизации живут собственной жизнью и без него, что у них свои традиции и свои проблемы. И что он здесь чужак, а его мир — реальность далекая и абстрактная.

Первым, кто осознал многообразие мира как его суть, был Геродот. Нет, мы не одни, — говорит он грекам в своем труде и, чтобы доказать это, совершает путешествия на край земли. — У нас есть соседи, а у них — свои соседи, и все мы вместе живем на одной планете.

Для человека, жившего прежде на своей малой родине, пространства которой он легко мог одолеть пешком, это новое, планетарное измерение действительности стало открытием, изменившим его видение мира, оно придало миру новые пропорции и познакомило с неизвестными до той поры системами ценностей.

Путешествуя по свету и встречая самые разные племена и народы, Геродот видит и отмечает в своих записях, что каждый из этих народов имеет собственную историю, которая творится независимо, но в то же время параллельно с историями других народов. История человечества напоминает большой котел; его содержимое находится в состоянии постоянного кипения, в нем беспрестанно сталкиваются бесчисленные частички, двигающиеся по своим орбитам, встречающиеся и пересекающиеся в бесконечном количестве точек.

Геродот открывает и кое-что еще, а именно многообразие времени, или, точнее — многообразие способов его исчисления. Так, простые крестьяне мерили время сельскохозяйственными сезонами, горожане — поколениями, летописцы древних государств — правящими династиями. Как все это сравнить, как найти единую формулу пересчета или общий знаменатель? Геродот постоянно над этим размышляет, ищет ответ. Мы, привыкшие к механическому отсчету времени, не осознаем в полной мере, какой проблемой была для человека мера времени, сколько в этом было трудностей, загадок, тайн.

Иногда, если у меня выдавался свободный день или вечер, я садился в свой потрепанный зеленый «лендровер» и ехал в гостиницу «Sea View», где можно было расположиться на веранде, заказать пиво или чай, послушать, как шумит море или, когда стемнеет, как стрекочут сверчки. Это было одним из излюбленных мест для встреч, и сюда часто заглядывали коллеги из разных агентств и редакций. В течение дня мы кружили в поисках новостей. Но в этом далеком провинциальном городе мало чего случалось, и, чтобы заполучить хоть какую-нибудь информацию, приходилось объединять свои усилия, а не состязаться друг с другом. У одного лучше поставленный профессиональный слух, у другого — зрение, третьему просто сопутствовало журналистское счастье. И каждый раз при встрече или на улице, или в гостинице «Sea View», или в одном из самых посещаемых кафе, у итальянца, происходил обмен добычей. Кто-то прослышал, что из Мозамбика приезжает Мондлэйн, другие говорили, что ничего подобного, приезжает Нкомо, к тому же из Родезии. Кто-то узнал про покушение на Мобуту, остальные возражали, что это наверняка сплетня, но как это проверить? Из подобных слухов, шепотков, догадок, но также, конечно, из фактов мы создавали нашу информацию и посылали ее в мир.

Бывало, если на веранде никого, а у меня с собой как раз оказывался Геродот, я открывал книгу наугад. В «Истории» множество повествований, отвлеченных рассуждений, наблюдений, слухов. Народ фракийский после индийцев — самый многочисленный на земле. Будь фракийцы единодушны и под властью одного владыки, то, я думаю, они были бы непобедимы и гораздо могущественнее прочих народов. Но так как они никогда не могли прийти к единодушию, потому-то они и слабы<…> Детей своих они продают на чужбину. Целомудрия девушек не хранят, позволяя им вступать в сношение с любым мужчиной. Напротив, верность замужних женщин блюдут строго и покупают себе жен у их родителей за большие деньги. Татуировка считается у них признаком благородства. У кого ее нет, тот не принадлежит к благородным. Человек, проводящий время в праздности, пользуется у них большим почетом. Напротив, к земледельцу они относятся с величайшим презрением. Наиболее почетной они считают жизнь вора и разбойника. Таковы самые замечательные их обычаи.

Отрываю взгляд и вижу, как в освещенном разноцветными лампочками саду одетый в белое официант — индиец по имени Анил — кормит бананом свисающую с ветки мангового дерева ручную обезьянку. Зверушка строит смешные рожицы, и Анил хохочет до упаду. Этот официант, этот вечер, тепло и сверчки, банан и чай напоминают мне Индию, мои дни восхищения и потерянности, вездесущесть тропиков, пронизывающую человека и там, и тут с одинаковой интенсивностью. Кажется даже, что до меня долетает запах Индии, но это всего лишь Анил с бетелем, анисом и бергамотом. Впрочем, Индия здесь повсюду: постоянно попадаются на глаза индуистские храмы, индийские рестораны, плантации сизаля и хлопка.

Возвращаюсь к Геродоту.

Частое чтение его произведения и даже в каком-то смысле сживание с ним, привычка и привязанность, своеобразный рефлекс и навык стали оказывать на меня странное воздействие, дать определение которому я затрудняюсь. Он вводит меня в некое состояние, когда я перестаю ощущать, что существует временной барьер, что от событий, описываемых Геродотом, меня отделяют две с половиной тысячи лет, пропасть, в которой покоятся и Рим, и Средневековье, рождение и существование мировых религий, открытие Америки, Возрождение и Просвещение, паровая машина и электрическая искра, телеграф и самолет, сотни войн, в их числе две мировые, открытие антибиотиков, демографический взрыв, тысячи и тысячи вещей и событий, — все они, когда мы читаем Геродота, исчезают, как будто их и не было или как будто они сошли с первого плана, с авансцены, и отошли в тень, скрылись за кулисой, за занавесом.

Ощущал ли себя Геродот, родившийся, живший и творивший на другом берегу разделяющего нас океана времени, более бедным? Ничто не говорит об этом. Совсем напротив, он живет полной жизнью, познает весь мир, встречается с множеством людей, слушает сотни историй; он человек активный, подвижный и неутомимый, находящийся в постоянном поиске, все время чем-то занятый. Он хотел бы еще узнать о разных событиях и секретах, разгадать множество загадок, ответить на длинный список вопросов, но ему не хватает времени, сил и времени, он просто не успевает, точно так же, как и мы не успеваем, жизнь человека так коротка! Мешает ли ему то, что нет быстрых поездов, самолетов, что пока еще нет даже велосипеда? Можно в этом сомневаться. Или так: больше сведений собран бы и оставил он нам, если бы в его распоряжении были поезда или самолеты? В этом тоже можно усомниться.

У меня создалось впечатление, что проблема Геродота совершенно иная. А именно: он решается под конец жизни написать книгу, видимо, потому, что сознает: собрано огромное количество историй и сведений, и, если не увековечить их в книге, все они, пока еще хранящиеся в его памяти, просто пропадут. Та же самая, что и всегда, борьба человека со временем, борьба с провалами в памяти, с ее мимолетностью, с ее постоянной тенденцией к истончению и исчезновению. Вот из этого-то противостояния и рождается идея книги, любой книги. В этом залог прочности записанного слова, его, хотелось бы сказать, вечности. Потому что человек знает — а старея, понимает это все лучше и ощущает все острее, — что память слаба и изменчива, и, если не зафиксировать своего знания и опыта в более прочной форме, чем мысли в голове, то все, что он носит в себе, пропадет. Вот почему все стремятся писать книги. Певцы и футболисты, политики и миллионеры. А если сами не смогут или у них нет на это времени, то поручают сделать это за них другим. Так есть и так будет всегда. Тем более что писательство кажется всем занятием легким и простым. Тех, кто так думает, можно отослать к высказыванию Томаса Манна: «Писатель — это человек, которому писать труднее, чем прочим людям».

Желание сохранить для других как можно больше из того, что человек сам узнал и пережил, делает произведение нашего грека не просто записанной историей династий, царей и дворцовых интриг, а, несмотря на то что он много пишет о властителях и о власти, повествованием о жизни простых людей, о верованиях и методах ведения хозяйства, о болезнях и неурожаях, о горах и реках, о растениях и животных. Например, о кошках: Во время пожара с кошками творится что-то удивительное. Египтяне не заботятся о тушении огня, а оцепляют горящее пространство и стерегут кошек, а те все же успевают проскользнуть между людьми и, перескочив через них, бросаются в огонь. Это повергает египтян в великое горе. Если в доме околеет кошка, то все обитатели дома сбривают себе только брови. Если же околевает собака, то все сбривают себе волосы на теле и на голове.

Или о крокодилах:

О крокодилах нам нужно сказать вот что. Четыре зимних месяца крокодил ничего не ест. Хотя это четвероногое и земноводное животное, но кладет яйца в землю и высиживает их. Большую часть дня крокодил проводит на суше, а ночь — в реке. Ведь вода ночью теплее воздуха и росы. Из всех известных нам живых существ это животное из самого маленького становится самым большим. Ведь яйца крокодила немного крупнее гусиных, и детеныш соответственно величине яйца вылупляется маленьким. Когда же он вырастает, то достигает длины в 17 локтей и даже более. У крокодила свиные глаза, большие зубы с выдающимися наружу клыками в соответствии с величиной тела<…> Все другие звери и птицы избегают крокодила, только трохил — его друг, так как оказывает ему услуги. Так, когда крокодил выйдет из воды на сушу и разинет пасть, птичка проникает в его пасть и выклевывает пиявок. Крокодилу приятны эти услуги, и он не причиняет вреда птичке.

Этих кошек и крокодилов я заметил не сразу. Они всплыли во время какого-то очередного сеанса чтения: я вдруг со страхом увидел, как кошки, словно обезумевшие, прыгают в огонь; а когда я сидел на берегу Нила, мне показалось, что я вижу разверстую пасть крокодила и скачущую в ней бесстрашную маленькую птичку. Потому что произведение грека, как и каждое выдающееся произведение, надо читать многажды, и каждый раз перед нами будет открываться новый слой, другие, не замеченные ранее сюжеты, повороты и оттенки. Потому что в каждой великой книге содержится несколько книг, надо только до них добраться, открыть, вчитаться и понять.

Геродот живет полной жизнью, ему не мешает отсутствие телефона и самолета, он не может даже сожалеть, что у него нет велосипеда. Эти вещи появятся только через тысячи лет, но все равно, он даже не догадывается, что нечто подобное может понадобиться ему, и прекрасно без них обходится. Жизнь мира и его собственная жизнь обладают своей силой, своей неослабевающей и самодостаточной энергией. Он ощущает ее, она окрыляет его. Поэтому он наверняка должен был быть человеком добродушным, общительным, приветливым, ибо только таким люди открывают свои тайны. Перед кем-нибудь замкнутым, мрачным они не откроются, мрачные натуры будят в других желание отстраниться, дистанцироваться, даже порой нагоняют страх. И если бы у него был такой характер, то ничего бы он не сделал, и не было бы у нас его книг.

Я часто об этом думал, ощущая не без удивления и даже беспокойства, что по мере углубления в чтение Геродота во мне набирает силу эмоциональное и ментальное отождествление с тем миром, с теми событиями, о которых повествует наш грек Меня гораздо больше волновало разрушение Афин, чем последний военный переворот в Судане, а потопление персидского флота было чем-то более трагическим, чем очередной военный мятеж в Конго. Теперь переживаемым миром была не только Африка, о которой я обязался писать как корреспондент агентства новостей, но и тот, другой мир, который исчез сотни лет назад и который находился далеко отсюда.

А потому нет ничего странного в том, что, сидя в душную тропическую ночь на веранде гостиницы «Sea View» в Дар-эс-Саламе, я думал о мерзнущих в Фессалии солдатах армии Мардония, которые в морозный вечер — в Европе как раз стояла зима — пытались согреть у костра окоченевшие руки.

Пустыня и море

Оставляю пока греко-персидские войны с бесконечными походами варварских войск и со спорами в стане сварливых греков, кто из них главнее и чье признать руководство, так как в этот момент позвонил алжирский посол Джуди и намекнул, что «стоит встретиться». Оборот «стоит встретиться» обычно содержит некое обещание, упование на приятную возможность, нечто достойное внимательного ознакомления, как будто кто-то говорит: «Приходи, не пожалеешь, у меня для тебя кое-что есть».

У Джуди прекрасная резиденция — прохладная белая вилла в пышном, старомавританском стиле, спланированная так, чтобы всюду была тень, даже там, где по логике должно быть много солнца. Мы сидели в саду, из-за высокой стены доносился шум океана. Было время прилива, и где-то из глубин моря, из-за горизонта подступали высоченные волны, которые разбивались недалеко от нас, потому что вилла стояла прямо над водой, на низком каменистом берегу.

Во время встречи разговор шел обо всем и ни о чем, и только я стал задумываться, зачем Джуди меня пригласил, как он сказал:

— Думаю, тебе стоит поехать в Алжир. Там сейчас может быть интересно. Если хочешь, дам визу.

Он меня крайне удивил. Шел 1965 год, в Алжире ничего особенного не происходило. Вот уже три года, как страна стала независимой, и во главе ее стоял интеллигентный, популярный молодой человек — Ахмед Бен Белла.

Никаких подробностей Джуди не стал сообщать, а поскольку для него, мусульманина, приближалось время вечерней молитвы и он достал четки и стал перебирать их изумрудные бусинки, я счел, что пора домой. Я пребывал в сомнениях. Если обратиться в наши официальные органы за согласием, они станут выпытывать, для чего этот выезд, по какому поводу и т. д. Да я и сам не знал, зачем мне туда ехать. Путешествие по Африке без официального обоснования считалось для польского журналиста страшным должностным нарушением и требовало дополнительных финансовых расходов, а я служил в таком агентстве новостей, где считали каждый грош и по поводу даже самых маленьких трат приходилось долго объясняться.

Но в манере, в которой Джуди сделал мне свое предложение, в интригующем тоне его голоса было нечто столь убедительное и даже повелительное, что я решил рискнуть и поехал. Я летел из Дар-эс-Салама через Банги, Форт-Лами[32] и Агадес; поскольку на этих линиях самолеты маленькие и медленные, а потолок полета — низкий, то весь путь над Сахарой был полон пленительных картин, то многоцветно-веселых, то монотонно-сумрачных: порой среди лунной мертвенности, видимо, для контраста внезапно возникал зеленый и многолюдный оазис.

В самом Алжире аэропорт оказался пуст и закрыт. Наш самолет, поскольку он совершал внутренний рейс, тем не менее приняли. Его сразу окружили солдаты в серо-зеленой форме и проводили нас, нескольких пассажиров, к стеклянному зданию. Контроль был необременительным, а солдаты — разговорчивыми. Сказали, что ночью произошел государственный переворот, в ходе которого «тиран был свергнут», а власть перешла к Генеральному штабу. «Тиран? — хотелось мне спросить, — какой тиран?» Я видел Бен Беллу два года назад в Аддис-Абебе. Он производил впечатление любезного, даже милого человека.

Большой, залитый солнцем город амфитеатром расположился в заливе. Постоянно приходится взбираться в гору или спускаться вниз. Улицы по-французски изысканные и по-арабски оживленные. Все пестрое и яркое, благоухает, дурманит, утомляет. Все привлекает, зазывает, восхищает, но и вызывает беспокойство. Если устал, можешь отдохнуть в одной из многочисленных кафеен, хочешь — в арабской, хочешь — во французской. Можешь перекусить в одном из сотен баров или ресторанов. А так как море близко, то предлагается бесконечное множество того, что зовется «фрутти ди маре»: устриц, кальмаров, осьминогов, ракообразных, моллюсков.

Но Алжир — это прежде всего город, где встречаются и сосуществуют две культуры: христианская и арабская. История этого сосуществования и есть история города (у которого, между прочим, своя длинная предыстория: финикийская, греческая, римская). Так что человек, все время находящийся или в тени церкви, или в тени мечети, постоянно ощущает пролегшую между ними границу.

Взять хотя бы центр города. Его арабская часть называется Казба. Чтобы попасть туда, надо подняться в гору по широким каменным ступеням. Но проблема не в ступенях, проблема в том, что по мере углубления в закоулки Казбы мы все острее ощущаем свою инородность. А впрочем, разве на самом деле старались мы заглянуть, углубиться в закоулки? Или же постарались как можно скорее пройти, избавиться от неприятного ощущения, когда замечаешь на себе десятки пар неподвижных, отовсюду внимательно всматривающихся глаз? А может, нам все это только кажется? Может, мы слишком впечатлительны? Но почему тогда именно в Казбе обостряется эта чувствительность? Почему мы абсолютно спокойны, если кто-то нас рассматривает на французской улице? Почему на французской улице это нам не мешает, а в Казбе мешает, вызывает дискомфорт? Ведь глаза похожи, факт рассматривания тоже, а тем не менее обе ситуации мы воспринимаем совершенно по-разному.

А когда мы наконец минуем Казбу и окажемся в каком-нибудь французском квартале, не то чтобы из нашей груди обязательно вырвется шумный вздох облегчения, но мы наверняка почувствуем себя лучше, нам будет комфортнее, естественнее. И почему с этими тайными, даже неосознанными состояниями души и ощущениями ничего нельзя поделать? В течение тысяч лет и на всем белом свете — ничего?

Иностранец, прилетевший со мной одним рейсом в Алжир, не смог бы догадаться, что прошлой ночью здесь произошло такое важное событие, как государственный переворот, что популярного во всем мире Бен Беллу сместили, а его место занял никому неизвестный и, как выяснится вскоре, замкнутый и неразговорчивый офицер, командующий армией — Хуари Бумедьен. Вся акция была проведена ночью, далеко от городского центра, в шикарном районе вилл, называемом Хидра, в той его части, которая занята правительством и генералитетом и недоступна для простых людей.

В самом городе не было слышно ни стрельбы, ни взрывов, по улицам не ездили танки, не маршировала армия. Утром люди, как обычно, шли на работу, торговцы открывали магазинчики и лавочки, бармены приглашали на утренний кофе. Дворники поливали улицы, давая городу хоть немного благословенной влаги перед полуденной жарой. Страшно урчали автобусы, пытаясь заползти на крутые улицы.

* * *

Я ходил подавленный и злой на Джуди. Зачем он уговорил меня приехать? Зачем я здесь? Что отсюда напишешь? Как оправдать свой приезд? В таком удрученном состоянии я вдруг увидел, что на авеню Мохаммед V стала собираться толпа. Направился туда. Оказалось, всего лишь ротозеи, сбежавшиеся посмотреть, как на перекрестке ругаются два водителя. На другом конце улицы я увидел еще одну группку людей. Пошел к ним. Они стояли и ждали, когда откроется почта. Мой блокнот оставался пустым.

Здесь, в Алжире, имея за плечами уже несколько лет работы репортером, я стал понимать, что иду по ложному пути. По пути поиска зрительных образов, который приводит к иллюзии, будто образом, картинкой можно отделаться от необходимости более глубокого понимания мира, будто его можно объяснить только посредством того, что он нам соизволил показать в моменты своих спазматических конвульсий, когда он сотрясается от взрывов и стрельбы, когда его озаряет пламя или окутывает дым, пыль и чад, когда все вокруг превращается в руины, на которых сидят растерянные люди, склонившись над телами погибших.

Но как дошло дело до этой трагедии? Что выражают наполненные криком и кровью сцены гибели? Какие подспудные и недоступные глазу, но мощные и неудержимые силы привели к ним? Они — конец процесса или его начало, предвестники грядущих напряженных конфликтов? И кто будет отслеживать их? Мы, корреспонденты и репортеры? Нет. Ибо как только на месте событий похоронят погибших, уберут остовы сожженных автомобилей и сметут с улиц разбитое стекло, мы уже собираем вещички и отправляемся дальше, туда, где в данный момент горят автомобили, бьют витрины и роют для погибших могилы.

Неужели нельзя преодолеть этот стереотип, выйти за этот ряд картин, попытаться проникнуть вглубь? Не имея возможности написать ни о танках, ни о сгоревших машинах и разбитых витринах магазинов, потому что ничего такого я не видел, но желая оправдать свою самовольную экспедицию, я стал искать фундамент и пружины переворота, определять, что за ним кроется и что он означает, то есть разговаривать, присматриваться к людям и к месту, а также — читать, словом, попытался что-то понять.

И тогда я увидел Алжир как одно из наиболее привлекательных и драматичных мест в мире. На небольшом пространстве этого прекрасного, но запруженного города накладывались один на другой два больших конфликта современного мира. Один — между христианством и исламом (выразившийся здесь в столкновении колонизаторской Франции с колонизируемым Алжиром). Второй конфликт, обострившийся сразу после ухода французов и получения Алжиром независимости, возник в лоне самого ислама: между его течением, открытым для диалога, я бы сказал, средиземноморским, и течением закрытым, родившимся от чувства неуверенности и потерянности в современном мире, пользующимся современной техникой и организацией течением фундаменталистов, которые считают защиту веры и обычаев условием своего существования, своей уникальной идентичности, а другой у них нет.

Город Алжир, колыбелью которого во времена Геродота была рыбацкая деревушка, выросшая потом в порт финикийских и греческих кораблей, лицом обращен к морю; с другой его стороны сразу начинается большая пустынная провинция, называемая «блед»: это пространство принадлежит народам, которые чтут законы старого, замкнутого ислама. В Алжире прямо говорят о существовании двух разновидностей ислама: одну они называют исламом пустыни, другую — исламом реки (или моря). Первая разновидность — это религия боевых племен кочевников, которые в самой суровой, враждебной человеку природной среде, каковой является Сахара, сражаются за выживание; вторая разновидность — это вера купцов, странствующих торговцев, людей дорог и базаров, для которых открытость, способность договариваться и обмениваться — не только вопрос торговой прибыли, но и условие самого существования.

Пока правили колонизаторы, оба эти направления объединялись против общего врага, но потом дело дошло до столкновения.

Бен Белла был человеком средиземноморским, воспитанным во французской культуре, с открытым умом и миротворческими способностями, местные французы в разговорах называли его мусульманином реки и моря. Бумедьен, напротив, стоял во главе армии, которая годами сражалась в пустыне, там у нее были свои базы и лагеря, оттуда поступали в нее новобранцы, оттуда она получала помощь и поддержку кочевников, жителей оазисов и пустынных гор.

Они даже внешне различаются. Бен Белла всегда ухоженный, элегантный, изысканный, любезный, с доброжелательной улыбкой на устах. Когда через несколько дней после переворота Бумедьен впервые предстал перед публикой, он выглядел как танкист, который только что вылез из засыпанного сахарскими песками танка. Впрочем, он попробовал улыбнуться, но было видно, что у него это не получается, что это не его стиль.

В Алжире я впервые увидел Средиземное море. Увидел вблизи, мог окунуть в него руку, почувствовать его прикосновение. Я мог не спрашивать дорогу, потому что знал: спускаясь ниже и ниже, в конце концов доберешься до моря. А впрочем, оно было заметно издалека, как будто было повсюду: блестело в просветах между домами, виднелось в перспективе сползающих вниз улиц.

В самом низу протянулся портовый квартал, рядком стояли пахнущие рыбой, вином и кофе простые деревянные стойки. Но главное — порывы ветра доносили терпкий запах моря, мягкую, успокаивающую свежесть.

Я никогда не видел города, где природа была бы столь благосклонна к человеку. Потому что в нем присутствует все сразу: и солнце, и прохладный ветерок, и свежесть воздуха, и серебро моря. Может быть, именно потому, что я столько о нем прочел, он мне показался знакомым. В его гладких волнах чувствовалось спокойствие, безмятежность и что-то еще, что звало продолжить путешествие и познание. Так и хотелось сесть в лодку к тем двум рыбакам, что отправлялись на лов и отчаливали в эту минуту.

* * *

Я вернулся в Дар-эс-Салам, но Джуди уже не застал. Мне сказали, что его вызвали в Алжир. А поскольку он состоял в числе заговорщиков, то, думаю, для того, чтобы продвинуть по службе. Во всяком случае, сюда он не вернулся. Я его больше не встречал, а потому не мог поблагодарить за приглашение к путешествию. Военный переворот в Алжире стал началом целой серии подобных переворотов, которые в течение последующей четверти века мучили молодые пост-колониальные государства континента. Государства эти с самого начала оказались слабыми, многие из них остались таковыми и по сию пору.

Кроме того, благодаря поездке я впервые оказался на берегу Средиземного моря. Мне кажется, что с той минуты я немного лучше стал понимать Геродота. Образ его мысли, его любознательность, то, как он видел мир.

Якорь

Мы не расстаемся со Средиземным морем, морем Геродота, но теперь мы в его восточной части, там, где Европа встречается с Азией, где обе части света соединяются друг с другом цепью солнечных островов, которые своими тихими, спокойными заливами так и манят мореплавателей причалить и отдохнуть.

Предводитель персов Мардоний покинул зимние квартиры в Фессалии и отправляется на юг, спешно ведет свою армию на Афины. Когда же он подходит к городу, он не застает в нем его жителей. Афины разрушены и пусты. Население покинуло город, спряталось на Саламине. Он посылает туда своего человека, некоего Мурихида, снова предложить афинянам сдаться без борьбы и признать царя Ксеркса своим владыкой.

Мурихид делает это предложение высшей афинской власти — совету пятисот, а к дебатам, разгоревшимся в собрании, тем временем прислушивается афинская толпа. Все слышат, как слово берет один из членов совета по имени Ликид; он говорит, что лучше было бы принять мирные предложения Мардония и как-нибудь договориться с персами[33]. Услышав это, афиняне взорвались гневом, обступили Ликида и побили его камнями.

Задержимся немного на этой сцене.

Мы в демократической Греции, гордой свободой слова и свободой мысли. И вот один из граждан публично высказывает свое мнение. Тут же раздается крик! Ликид просто забыл, что идет война, а если война, то все демократические свобода, свободу слова отбрасывают в сторону. Потому что война идет по другим, своим собственным законам, сводя весь перечень принципов к одному, основному и исключительному: любой ценой победить!

И когда Ликид закончил свое выступление, его сразу умертвили. Можно представить, сколь возбужденной, разгневанной и нервной была слушавшая его толпа. Этим людям персидская армия наступала на пятки, они потеряли уже полстраны, потеряли свой город. В том месте, где шли заседания совета и толклись любопытные, не было недостатка в камнях. Греция вообще каменистая страна, камня здесь много. Все по нему ходят, достаточно только нагнуться. Именно это и происходит! Каждый берет из-под ног камень и бросает в Лики-да. Он, видимо, поначалу в ужасе кричит, а потом, обливаясь кровью, стонет от боли, свертывается в комок, хрипит, молит о милосердии. Все напрасно! Рассвирепевшая толпа в безумии, она уже не слышит, не думает, не в состоянии остановиться. Она остынет, только когда забросает Ликида камнями, превратит в месиво, заставит замолчать навсегда.

Но это еще не все!

Геродот пишет, что афинские женщины, узнав о происшествии, знаками подстрекая и забирая по пути с собой одна другую, явились к жилищу Ликида и побили камнями его жену и детей.

Жену и детей! Детишки-то в чем виноваты? В том, что их папа подумал о поиске компромисса с персами? Да знали ли они вообще хоть что-нибудь об этих персах? И что разговор с ними был чем-то нехорошим, даже грозил смертью? И понимали ли малыши, как выглядит смерть? Как она страшна? В какой момент они поняли, что эти бабушки и тетеньки, вдруг собравшиеся перед их домом, принесли не сладости и виноград, а камни, которыми разобьют им головы?

Судьба Ликида демонстрирует, насколько острым и болезненным был для греков вопрос коллаборационизма с агрессором, какие сильные эмоции он вызывал. Что делать? Как себя вести? Что выбрать? Сотрудничать или сопротивляться? Разговаривать или бойкотировать? Договариваться и пробовать выжить или встать в героическую позу и сложить голову на поле брани? Трудные, бередящие раны вопросы, мучительные дилеммы.

Перед лицом этой альтернативы греки постоянно разделены, и дело не ограничивается дискуссиями и словесными перепалками. Они воюют с оружием в руках: афиняне с фиванцами, фокийцы — с фессалийцами, хватают за горло, выкалывают глаза, отсекают головы. Ни один из персов не вызовет у грека столько ненависти, сколько может вызвать другой грек — но из противостоящего лагеря или из конфликтующего с ними племени. Может быть, тут отзываются какие-то комплексы, чувство вины, воспоминания об отступничестве, предательстве, потаенные страхи, боязнь божественного возмездия?

В любом случае новые конфронтации произойдут уже скоро, в двух последних битвах этой войны — под Платеями и Микале.

Сначала — Платеи. Когда Мардоний понял, что афиняне и спартанцы не покорятся и не пойдут на уступки, он сровнял Афины с землей и направился на север, на земли сотрудничавших с персами фиванцев, где ровная местность подходила для стандартного боевого порядка персов, для их тяжелой конницы. На эту равнину, именно в районе Платей, прибыли преследовавшие персов афиняне и спартанцы. Обе армии заняли позиции друг против друга, построились и замерли в ожидании. У всех создалось ощущение, что приближается великий момент, решающий, смертельный. Текли дни, и обе стороны пребывали в тревожном и парализующем бездействии, вопрошая богов (каждая сторона — своих), настала ли та самая минута, когда можно начать битву, но каждый раз получали отрицательный ответ.

В какой-то день один из этих фиванцев, грек-коллаборационист Аттагин устраивает для Мардония пир, на который приглашает пятьдесят самых знаменитых персов и столько же замечательнейших фиванцев, усадив каждую пару перс — фиванец на отдельном ложе. На одном из них сидит грек Ферсандр, а рядом с ним — перс, имени которого Геродот не сообщает. Оба вместе едят и пьют, но наступает момент, когда философски настроенный перс спрашивает Ферсандра: «Видишь ли пирующих здесь персов и войско, которое оставлено нами в стане там на реке? — Видимо, перса мучили злые предчувствия, потому что он продолжил: — От всех этих людей, ты скоро увидишь, останется лишь горстка воинов». Слова эти он произнес со слезами. Пытаясь предупредить рыдания явно опьяневшего перса, но будучи сам трезвым, Ферсандр обращается к нему с весьма разумными словами: «Не следует ли сообщить обо всем этом Мардонию и подчиненным ему военачальникам?» На что перс отвечает трагической, но очень мудрой сентенцией: «Друг! Не может человек отвратить то, что должно совершиться по божественной воле. Ведь обычно тому, кто говорит правду, никто не верит. Многие персы прекрасно знают свою участь, но мы вынуждены подчиниться силе. Самая тяжелая мука на свете для человека — многое понимать и не иметь силы что-либо сделать».

Великое сражение под Платеями, которое закончится поражением персов и надолго определит господство Европы над Азией, предваряют мелкие столкновения, в которых персидская конница атакует обороняющихся греков. В одной из таких стычек гибнет Масистий — фактический заместитель предводителя персидского войска. При атаке отрядов конницы конь Масистия, скакавшего впереди, был поражен стрелой в бок. От боли он взвился на дыбы и сбросил Масистия. Афиняне тотчас же накинулись на поверженного врага. Коня его они поймали, а самого Масистия прикончили, несмотря на отчаянное сопротивление. Сначала афиняне, правда, не могли справиться с ним, так как он был вооружен вот как: на теле у Масистия был чешуйчатый золотой панцирь, а поверх надет пурпурный хитон. Удары по панцирю не причиняли Масистию вреда, пока какой-то воин, заметив причину безуспешных попыток, не поразил его в глаз. Так-то упал и погиб Масистий.

Теперь разгорается жаркая борьба вокруг останков, ибо останки военачальника — святыня. Отступающие персы сражаются за них, чтобы унести с собой. Но все напрасно. Побежденные, они возвращаются в свой лагерь. Когда конница возвратилась в свой стан, все войско погрузилось в глубокую скорбь по Масистию, и больше всех — сам Мардоний. В знак печали персы остригли волосы и даже гривы коней и шерсть на вьючных животных и разразились громкими воплями по покойнику. Вся Беотия огласилась звуком скорбных воплей о гибели самого уважаемого после Мардония человека у персов и их царя.

Греки же, не отдавшие труп Масистия, положили тело на повозку и возили его между рядами воинов. А на покойника стоило посмотреть из-за статности и красоты. Последнее стало причиной того, что воины покидали свои ряды и побежали посмотреть на Масистия.

Все это происходит за несколько дней до решающего сражения, которое ни одна из сторон не отваживается начать из-за неблагоприятных предсказаний. С персидской стороны прорицаниями занимается некий Гегесистрат, пелопонесский грек, но враг спартанцев и афинян. Этого-то Гегесистрата спартанцы еще до Платейской битвы схватили и, бросив в оковы, хотели казнить за причиненное им великое зло. Попав в такую беду, когда дело шло о жизни и смерти, а перед смертью его ожидали еще страшные пытки, Гегесистрат пошел на невероятное дело. Он лежал в темнице в окованной железом деревянной колодке. Ему случайно удалось завладеть принесенным кем-то в темницу ножом, и он тотчас замыслил самое смелое дело, которое когда-либо, насколько мне известно, совершал человек. Гегесистрат отрезал себе ступню, чтобы вытащить ногу из колодки. После этого он подкопал стену, так как выходы охранялись стражей, и бежал в Тегею. Ночью он шел, днем же скрывался в лесу и отдыхал, и на третью ночь благополучно добрался до Тегеи, хотя весь Лакедемон поднялся на поиски беглеца. Спартанцы были поражены отвагой узника: они видели только лежащий на земле обрубок ноги, но самого его не могли найти.

Как он это сделал?

Ведь это столько работы!

Ведь недостаточно только рассечь мышцы, надо еще перерезать сухожилия, разделить кости. Конечно, о случаях самострела мы слышим и в наше время. Говорят, что в ГУЛАГе люди порой отсекали себе кисти рук или ножом делали себе харакири… Однако всегда речь шла о том, чтобы получить освобождение от каторжной работы, попасть в больничку и там прийти в себя. Но отрезать себе ступню и побежать?

Бежать?

Нестись?

Как это возможно? Разве что тащиться на двух руках и одной ноге? Но ведь вторая должна была страшно болеть и кровоточить! Как он сдерживал кровотечение? Не терял ли сознание от потери сил? От жажды? От боли? Не чувствовал ли, что еще немного, и он сойдет с ума? Не одолевали ли его кошмары? Не мучили ли видения? Не попала ли в его рану инфекция? Ведь он как-то соприкасался с землей, с пылью и грязью, как иначе ему передвигаться? Не стала ли у него распухать нога? Гноиться? Синеть?

Так или иначе, он избежал погони спартанцев, начал выздоравливать, смастерил себе деревянный протез и стал прорицателем персидского предводителя Мардония.

Между тем напряжение под Платеями росло. После нескольких дней беспрестанного жертвоприношения богам прорицания становятся настолько благоприятными, что Мардоний решается дать сражение. Обыкновенная человеческая слабость: ему не терпится поскорее разгромить врага и стать сатрапом Афин и всей Греции. А потому его конница начинает преследовать греческие войска, поражая их метательными снарядами и стрелами из луков<…> после чего вся конница варваров начинает наступление. Когда опустели колчаны, начинается страшная рукопашная борьба. Несколько сот тысяч человек сходятся в смертельном борцовском поединке, сжимают друг друга в удушающих объятиях. Можно представить себе это коллективное сопение и стенание, хрипы, вопли и проклятия!

В этой кровавой схватке лучшим бойцом показал себя, по мнению Геродота, спартанец Аристодем, с которым приключилась такая история: он входил в число тех трехсот спартанцев Леонида, что защищали Фермопильское ущелье и погибли. А вот Аристодем не совсем известно как, но выжил, за что был подвегнут позору и бесчестью. Согласно спартанским понятиям, в Фермопилах выжить не мог никто: все, кто там действительно сражался, должны были погибнуть. Отсюда и надпись на братской могиле отряда Леонида: «Прохожий, Спарте расскажи, что здесь лежащие не предали ее закона».

Видимо, суровые законы Спарты не предусматривали наличия ветеранов войны у проигравшей стороны. Вышедший на бой мог выжить только в качестве победителя, а в качестве побежденного — только погибнуть. Между тем из отряда Леонида лишь Аристодем остался в живых. И теперь этот факт покрывает его голову позором. Все подвергают его остракизму: никто не хочет разговаривать с ним, все с презрением отворачиваются от него. Чудом сохранившаяся жизнь начинает тяготить его, жечь, душить. Ему становится все труднее сносить эту тяжесть. Он ищет какое-нибудь решение своей ситуации, облегчение ее. И вот предоставляется случай смыть позор, а вернее, героически покончить с жизнью, на которой стоит клеймо. В битве под Платеями Аристодем показывает чудеса храбрости: Аристодем бился, как исступленный, выйдя из рядов, и совершил великие подвиги лишь потому, что явно искал смерти из-за своей вины.

Напрасно. Законы Спарты неумолимы. В них нет и капли милосердия, ничего человеческого. Раз допущенная ошибка остается таковой навсегда, а кто покрыл себя позором, никогда не смоет его. Вот почему среди выделенных греками героев битвы нет имени Аристодема: искавший смерти из-за своей указанной выше вины, Аристодем не был отмечен.

Исход сражения определила смерть предводителя персов — Мардония. В те времена военачальники не скрывались в тылу в замаскированных бункерах, а шли на бой во главе своего войска. Один только минус: когда предводитель погибал, армия рассыпалась и бежала с поля битвы. Предводитель должен был быть виден издали (чаще всего он сидел на коне), потому что поведение воинов зависело от того, что делает командир. Так случилось и под Платеями: Мардоний сражался на белом коне, но когда он погиб и окружавшая его самая тяжелая часть войска пала, тогда и остальные обратились в бегство, оставив поле битвы грекам.

Геродот отмечает, что с греческой стороны беспримерной непоколебимостью отличался один человек. Им был афинянин Софан: он носил на панцирном поясе прикрепленный медной цепью железный якорь. Якорь этот он всегда выбрасывал, подходя к неприятелю, чтобы нападающие враги не смогли его сдвинуть с места в строю. Если же враги бежали, то он брал якорь и так преследовал их.

Какая высокая метафора! Как же нужен нам не спасательный круг, дающий возможность безвольно болтаться на поверхности, а тяжелый якорь, с помощью которого человек смог бы приковать себя к своей работе.

Черное значит прекрасное

С дакарского побережья к острову Горе местный паром идет неполные полчаса. Стоя на его корме, мы видим, как город, который какое-то время колыхался на гребнях волн, вздымаемых паромным винтом, становится все меньше и меньше, пока не превращается в светлую каменную полосу, протянувшуюся через весь горизонт. В этот момент паром поворачивается кормой к острову и среди гула мотора и грохота разных железяк чиркает бортом о бетонную пристань.

По деревянному молу, а потом по пляжу и далее по извилистой узкой улочке я должен дойти до «Pension de famille», где меня ожидают сторож Абду и молчаливая, сдержанная в движениях и всегда чем-то занятая хозяйка — Марием. Абду и Марием — супружеская пара, ждущая, как видно по силуэту женщины, пополнения в семье. Несмотря на их молодость, это будет уже четвертый ребенок. Абду удовлетворенно смотрит на выразительно выпирающий живот жены, это своеобразное доказательство, что в их доме все в порядке. «Если женщина ходит с плоским животом, — говорит Абду, а Марием поддакивает, — это значит, что творится что-то нещадное, что-то противоречащее законам природы». Обеспокоенные родственники и знакомые начинают расспрашивать, настойчиво выведывать, строить полные опасений, а порой и злорадные домыслы. А так все идет в соответствии с мировым ритмом, и женщина раз в год доказывает свою щедрую и неутомимую плодовитость.

Оба они принадлежат к общности пёль, самой большой этнической группе в Сенегале[34]. Петь имеют более светлый по сравнению с другими жителями Западной Африки оттенок кожи. Потому одна из теорий говорит о том, что прибыли они сюда с берегов Нила, из Египта много-много лет тому назад, когда Сахара была еще покрыта зеленью и можно было безопасно путешествовать там, где сейчас пустыня.

Отсюда еще более обширная теория, получившая развитие в пятидесятых годах XX века в работах сенегальского историка-лингвиста Шейха Анта Диопа, — о египетско-африканских корнях греческой цивилизации, а следовательно — европейской и вообще западной. Поскольку физически человеческий род появился в Африке, то и европейская культура имеет свои корни на этом континенте. Для Шейха Анта Диопа, создавшего обширный сравнительный словарь языков — египетского и уолоф, высоким авторитетом является Геродот, который утверждает в своем труде, что многие элементы греческой культуры заимствованы из Египта и Ливии и что поэтому культура Европы, особенно в том, что касается ее средиземноморской части, имеет африканские корни.

Тезис Анта Диопа совпадает с развитой в Париже в тридцатых годах XX века громкой теорией негритюда. Ее авторы — два молодых в то время поэта: сенегалец Леопольд Сенгор и потомок африканских рабов из Мартиники Эме Сезар. Их поэзия и манифесты исполнены гордостью за свою веками унижаемую белым человеком расу и за то, что они чернокожие, возносили хвалу достижениям и ценностям, которые внесли люди черной расы в мировую культуру.

Все это происходит в середине XX века, в эпоху пробуждения неевропейского сознания, поиска представителями Африки и вообще так называемого Третьего мира своей идентичности, а в случае африканцев — желания избавиться от комплекса раба. Как тезис Диопа, так и теория негритюда Сенгора и Сезара дают понять европейцам (это отражено, в частности, в работах Сартра, Камю или Дэвидсона): наша планета, на которой до сих пор господствовала Европа, становится новым, мультикультурным миром, и другие, неевропейские общности и культуры считают себя вправе и намерены занять достойное и уважаемое место в семье народов.

В этом контексте рождается проблема отношения к Другому. До сих пор всегда рассматривались отношения Я — Другой, когда Другой — представитель моей же культуры. Теперь в отношениях Я — Другой этот последний представляет отличную от моей культуру, он сформирован ею, признает собственные обычаи и ценности.

В 1960 году Сенегал получает независимость. Президентом становится тот самый упоминавшийся выше поэт, завсегдатай клубов и кафе парижского Латинского кварта-да — Леопольд Сенгор. То, что в течение лет оставалось теорией Сенгора и его друзей из Африки, стран Карибского бассейна и обеих Америк, оставалось мечтой, планом возврата к символическим корням, к утраченным источникам, к началам их мира, из которого их грубо вырвали орды работорговцев, на многие поколения бросив в чуждую среду, унижающую и враждебную, теперь впервые могло стать практическим действием, амбициозным проектом, смелым и направленным в будущее.

И Сенгор с первых дней своего президентства начинает готовить Первый всемирный фестиваль искусства чернокожих — Premier Festival Mondial des Arts Nègres. Именно так, потому что речь шла об искусстве всех чернокожих, а не только африканцев; надо было показать его размах, его величие, его универсальность, жизнестойкость и разнообразие. Африканскость служила его источником, всемирность же представляет его сегодняшний масштаб.

Сенгор открывает этот фестиваль в 1963 году в Дакаре. Он должен продлиться несколько месяцев. Поскольку я опоздал на открытие, мест в гостиницах города не осталось, пришлось поселиться на острове, в «Pension de famille», который содержат Марием и Абду, сенегальцы народности пёль, возможно, потомки египетского феллаха, а то и самого фараона.

Утром Марием приносит мне кусок сочной папайи, кружку очень сладкого кофе, половину багета и баночку джема. Хоть она и молчунья, обычай велит утром задать пару ритуальных вопросов: как я спал, выспался ли, не жарко ли было, не кусали ли меня комары, что мне снилось. «А если мне ничего не снилось?» — спрашиваю я. «Это невозможно», — отвечает Марием. Ей всегда что-нибудь снится: дети, гулянье, как она навещает родителей в деревне. Очень хорошие и приятные сны.

Я благодарю за завтрак и иду на пристань. Паром довозит меня до Дакара. Город живет фестивалем. Выставки, лекции, концерты, театры. Здесь и Восточная и Западная, Южная и Северная Африка, здесь Бразилия и Колумбия, весь Карибский бассейн с Ямайкой и Пуэрто-Рико во главе, здесь Алабама, острова Атлантического и Индийского океанов.

На улицах и площадях множество театральных представлений. Африканский театр гораздо менее формален, чем европейский. Везде может собраться любая группа людей и сымпровизировать представление. Нет текста, все — продукт мгновения, настроения, буйной фантазии. Все может стать темой: как полиция ловит шайку воров, как торговцы дерутся за торговую точку, как жены соперничают между собой за благосклонность мужа, который к тому же влюблен в какую-то другую женщину. Содержание должно быть простым, а язык — понятным для всех.

У кого-то возникает идея, он объявляет, что будет режиссером. Режиссер раздает роли и начинается игра. Если это улица, площадь или двор, сразу собирается толпа. Во время действия люди смеются, комментируют, кричат «браво». Когда действие интересное, то, несмотря на страшную жару, зрители стоят и внимательно следят за развитием интриги, но если представление не сложится, импровизированная труппа не сыграется, то театр быстро исчезнет, актеры и зрители разойдутся, оставив место другим, которым, может быть, повезет больше.

Я вижу, что актеры время от времени прерывают диалог и начинают какой-то ритуальный танец, а все зрители присоединяются к ним. Но бывает и так: танцующие вдруг становятся серьезными и сосредоточенными — участие в общем ритме для них существенное и важное событие. А потом танец кончается, актеры возвращаются к диалогу, а зрители, еще минуту назад пребывавшие в трансе, снова веселы, снова смеются.

Театр ассоциируется не только с танцем. Его важный, практически неотъемлемый элемент — маска. Иногда актер играет в маске, но бывает, что он просто держит ее при себе — под мышкой, в руке, даже прилаживает на спину, потому что в этой жаре трудно постоянно закрывать лицо. Маска — символ, артефакт, полный эмоций и значений, она говорит о существовании какого-то иного мира, знаком, знамением, посланием которого является. Маска что-то сообщает нам, от чего-то предостерегает, казалось бы, мертвая и неподвижная, она самим своим видом пытается вызвать в нас чувства, подчинить нас себе.

Сенгор собрал на время из разных музеев тысячи и тысячи масок. В таком нагромождении, в таком сочетании они создали особый, таинственный мир, посещение которого стало ни с чем не сравнимым эмоциональным опытом. Начинаешь понимать, почему маски приобретают такую власть над людьми, гипнотизируют их, парализуют или вводят в экстаз. Становится ясно, почему потребность в маске и вера в ее магическую силу объединяли целые сообщества, позволяли им общаться через континенты и океаны, давали ощущение общности и идентичности, представляли собой форму коллективной памяти и традиции.

Переходя от одной театральной площадки к другой, идя с одной выставки масок и скульптуры на другую, я не мог отделаться от ощущения, что стал свидетелем возрождения великой культуры, появления у нее чувства самоценности, значимости и гордости, осознания своего глобального, универсального масштаба. Потому что там были не только маски из Мозамбика и Конго, но и обрядовые лампочки макумба в Рио-де-Жанейро, и гербы богов-хранителей гаитянского вуду, и копии саркофагов египетских фараонов.

Но вместе с этой радостью возрождающейся общности я испытал и разочарование. Пример: как раз в Дакаре читаю недавно изданную увлекательную книгу американского писателя Ричарда Райта «Black Power»[35]. В начале 1950-х годов некто Райт, афроамериканец из Гарлема, ведомый желанием возвращения на землю предков — в Африку (говорили: в лоно Матери-Африки), отправляется в Гану. Тогда Гана боролась за независимость, бунтовала, митинговала, протестовала. Райт принимает участие в этих митингах, знакомится с повседневной жизнью городов, посещает рынки Аккры и Такоради, разговаривает с торговцами и плантаторами. И видит: хотя у них, как и у него, тот же самый, черный, цвет кожи, они, африканцы, и он, американец, совершенно чужды друг другу, у них нет общего языка, то, что важно для них, ему абсолютно безразлично. По ходу африканского путешествия это ощущение чуждости становится для автора все более непереносимым, он переживает его как проклятие и наваждение.

Философия негритюда как раз старается убрать поделившие мир черных барьеры между их культурами и возвратить ему общий язык и единство.

В «Pension de famille» у меня номер на втором этаже. Какой номер! Большой, весь каменный, вместо окон два отверстия, вместо двери — одно, зато размером с парадные ворота. Есть и широкая терраса, с которой отовсюду, куда ни глянь, видно море. Только море и море. Атлантика. Комнату продувает холодным бризом, и такое ощущение, что живешь на корабле. Остров неподвижен, и в каком-то смысле неподвижно и всегда спокойно море, зато постоянно меняются цвета — моря, неба, дня, ночи. Впрочем, всего: стен и крыш домов в соседней деревушке, парусов рыбацких лодок, песка на пляжах, пальм и манговых деревьев, крыльев постоянно кружащих здесь чаек и крачек. Человека, тонко чувствующего цвета и оттенки, это место поначалу захватывает и ошеломляет, но потом дурманит и тяготит.

Недалеко от того места, где стоит мой отель-пансионат, между большими прибрежными валунами и растительностью видны остатки известковых стен, разрушенных временем и солью. Эти стены и весь остров Горе пользуются самой дурной, криминальной славой. В течение двухсот лет, а может, и больше этот остров был тюрьмой, концлагерем и портом отправления африканских рабов на другое полушарие — в обе Америки и в страны Карибского бассейна. По разным подсчетам, из Горе отправлено до двадцати миллионов молодых мужчин и женщин. Для тех времен число невообразимое! Массовый отлов и высылка людей опустошили Африку.

Континент обезлюдел, зарос бушем и сорняками.

Непрерывно, в течение многих лет из центра Африки до того места, где сегодня стоит Дакар, гнали колонны людей, а оттуда их переправляли на лодках на остров. Часть из них гибли на месте от голода, жажды и болезней, пока они ожидали корабли, которые повезут их через Атлантику. Мертвых сразу выбрасывали в море, где они становились добычей для акул. Побережье вокруг Горе было акульей кормушкой. Хищники кружили вокруг острова целыми стаями. О бегстве нечего было и думать: рыбы поджидали смельчаков, сторожили их ничуть не меньше, чем белые тюремщики. Из тех, кого везли за океан, считают историки, не менее половины гибли в пути. От Горе до Нью-Йорка по морю шесть тысяч километров. Это расстояние и страшные условия путешествия выдерживали только самые сильные.

Отдаем ли мы себе отчет в том, что богатство мира с незапамятных времен создавалось руками рабов? От систем орошения Месопотамии, китайских стен, египетских пирамид, афинского Акрополя[36] до плантаций сахара на Кубе и хлопка в Луизиане и Арканзасе, до угольных шахт на Колыме и немецких автобанов? А войны? С незапамятных времен войны велись, чтобы захватить рабов. Захватить, заковать в колодки, погнать кнутом, сломить волю, почувствовать удовлетворение, что у тебя в собственности есть другой человек. Это важная, а часто и единственная причина войн, мощная и даже явная их пружина.

Те, кто все-таки выживал (говорили, что судно везет black cargo), привозили с собой африканско-египетскую культуру, которая так восхищала Геродота и которая, прежде чем добраться до другого полушария, была описана неутомимым греком в его книге.

А какие рабы были у самого Геродота? И сколько? Как он с ними обращался? Думаю, он был человеком доброго сердца, и они не жаловались на своего господина. Геродот побывал с ними в разных краях, и, возможно, позже, когда он осел в Фуриях писать свою «Историю», рабы служили живой памятью, ходячими энциклопедиями, напоминая ему имена, названия и детали — в том случае, если он что-либо запамятовал, — и таким образом приложили руку к созданию потрясающего богатства этой книги.

Но что с ними стало, когда Геродот умер? Их выставили на продажу? Или они были уже так стары, что вскоре последовали за своим господином в мир иной?

Сцены безумия и благоразумия

Приятнее всего было бы сидеть вечером на террасе за столиком с лампой и, слушая долетающий отовсюду шум моря, читать Геродота. Но как раз это трудно сделать: стоит зажечь лампу, как темнота сразу оживает, а на свет летят тучи насекомых. Наиболее возбужденные и пронырливые экземпляры, видя перед собой свет, несутся что есть сил на него, врезаются в раскаленную лампочку и падают замертво. Другие полусонно кружат, но зато без конца, безостановочно, как будто свет подзаряжает их какой-то неисчерпаемой энергией. Настоящей напастью были какие-то малюсенькие мошки, такие бесстрашные и настырные, что никакие меры против них не действовали: одни гибнут, а туча следующих уже нетерпеливо ждет, чтобы броситься в атаку. Тот же самый энтузиазм демонстрировали и другие жучки-червячки и разнообразные злобные назойливые насекомые, названий которых я не знаю. Но самая большая помеха для читающего — какой-то вид ночных бабочек, которых, очевидно, что-то беспокоит и раздражает в человеческих зрачках, потому что они стараются облепить вам глаза, закрыть их, склеить веки своими грязно-серыми, мясистыми крыльями.

Время от времени мне на помощь приходил Абду. Приносил полуразвалившуюся печурку с тлеющими на дне угольками, на которые он сыпал из мешочка смесь кусочков древесной смолы, каких-то корешков, шелухи и ягод, а потом дул в потрескивающий огонь со всей мочи своих богатырских легких. В воздухе начинал разноситься тяжелый, удушливый, острый запах. И, как по приказу, большинство насекомой братвы бросалось в паническое бегство; остальные же, не столь проворные, оставались на месте и, одурманенные, ползали какое-то время по мне и по столику, а потом, внезапно остановившись, как парализованные падали на пол.

Абду выходит с довольным выражением лица, а мне на какое-то время гарантировано полное спокойствие и я могу читать. Геродот потихоньку приближается к концу своего труда. Его книгу заключают четыре сцены:

I. Батальная сцена (последнее сражение — Микале):

Как раз в тот день, когда греки разгромили армию персов под Платеями, а ее остатки начали отступление в Персию, на другом, восточном, побережье Эгейского моря греческий флот разбил под Микале другую часть персидской армии, закончив тем самым победную для Греции (и Европы) войну с Персией (то есть с Азией). Сражение под Микале длилось недолго. Войска стояли друг против друга. Когда греки были уже готовы, они двинулись на варваров. И вдруг, идя в атаку, получили известие, что под Платеями их собратья разбили персов!

Каким образом они получили эту весть, Геродот не сообщает. Дело темное, потому что расстояние между Платеями и Микале приличное, самое малое несколько дней плавания (по морю). Сегодня есть догадки, что, возможно, победители передавали информацию от острова до острова по линии костров: увидев на соседнем острове костер, каждый последующий в линии разводил свой костер и так далее. Теперь же, когда молва распространилась с быстротой молнии, греки все смелее и быстрее шли в бой. Битва яростная, сопротивление персов решительное, но в итоге побеждают греки. Прикончив большую часть варваров в сражении или во время бегства, греки предали затем огню все их корабли и укрепление. Потом они вытащили добычу на берег…

II. Любовная сцена (лав-стори и ад ревности):

В то же самое время, когда армии персов истекают кровью и гибнут под Платеями и Микале, а их остатки, преследуемые и уничтожаемые греками, пытаются добраться до персидского города Сарды, скрывающийся за его стенами царь Ксеркс, не думая о войне, о позорном бегстве из-под Афин и полном разгроме империи, предается рискованным и извращенным любовным игрищам. Психологии известно понятие вытеснения: если кого-то одолевают неприятные переживания и воспоминания, он убирает, вытесняет их из памяти, достигая таким образом умиротворенности и душевного равновесия. То же самое, видимо, должно было происходить и с Ксерксом. Во всем великолепии своей власти он ведет на греков самую большую армию мира, а на следующий после поражения год забывает обо всем, и единственное, что его в то время интересует, — это женщины.

Сразу после бегства из Греции и укрытия в Сардах Ксеркс воспылал страстью к супруге своего брата Масиста, которая также находилась там. Хотя он и послал к ней вестников, ее оказалось невозможным склонить к измене… и тогда он устроил свадьбу своего сына Дария и дочери этой женщины и Масиста. Так царь надеялся скорее достичь своей цели. Стало быть, поначалу царь охотится не за молодой девушкой (ее звали Артаинта), а за ее матерью, женой своего брата, которая в Сардах виделась ему более привлекательной, чем ее дочь.

Тем не менее вкусы Ксеркса меняются, когда он из Сардов возвращается в столицу империи — Сусы — и выстроенный там царский дворец. По прибытии туда царь принял в свой дом молодую супругу Дария. Тогда он почувствовал охлаждение к супруге Масиста: теперь он изменил свои чувства. Ксеркс воспылал любовью к супруге Дария, дочери Масиста, которая ему и отдалась.

Через несколько времени, однако, супружеская неверность жены Дария открылась вот каким образом. Аместрида, супруга Ксеркса, подарила царю удивительной красоты пестрый плащ, который она сама выткала. Ксеркс с радостью надел его и пошел к Артаинте. Насладившись этой женщиной, царь сказал ей, что она может просить у него все, что она захочет: в награду за любовь он готов исполнить любую ее просьбу…

Невестка не раздумывая сказала: плащ. Испуганный Ксеркс пытается отговорить ее от этой прихоти по одной простой причине: он испугался, что Аместрида утвердится в своих подозрениях относительно его поведения, и предлагает девушке города, несметное количество золота и войско, во главе которого будет стоять она одна. Однако упрямица раскапризничалась и сказала: плащ и только плащ, ничего, кроме плаща.

И царь мировой державы, властитель жизни и смерти миллионов людей уступает. Не в силах переубедить эту женщину, Ксеркс был вынужден подарить ей плащ. А та, весьма обрадовавшись подарку, стала красоваться в нем.

Аместрида услышала, что плащ у Артаинты. Разузнав затем подробно о происшествии, царица обратила свой гнев не на эту женщину: она предположила виновницей и исполнительницей этого дела ее мать и замыслила погубить супругу Масиста. Аместрида выждала время, когда ее супруг Ксеркс давал царский пир, устраиваемый раз в году, в день рождения царя… Только в этот день царь умащает свою голову [елеем] и раздает подарки. Этот-то день и выждала Аместрида и потребовала отдать ей в подарок супругу Масиста. Поняв, зачем она обратилась к нему с такой просьбой, Ксеркс нашел требование выдать жену брата недостойным и возмутительным, которая к тому же была совершенно невиновна в этом деле. Между тем царица стала настойчиво добиваться исполнения своей просьбы, и царю пришлось (на царском пиру царь никому не может отказать в просьбе) наконец, правда весьма неохотно, дать согласие. Затем, отдав эту женщину во власть Аместриды, Ксеркс поступил так. Он позволил царице делать со своей жертвой все, что она захочет, но послал за братом и сказал ему следующее: «Масист! Ты… доблестный муж. Так вот, отпусти свою супругу, с которой ты живешь, а я дам тебе в жены вместо нее мою дочь. Пусть она будет твоей супругой. Твою же теперешнюю супругу отпусти: мне неугодно, чтобы ты жил с нею».

Пораженный этими словами Ксеркса Масист сказал так: «Владыка! Какие бесполезные речи заводишь ты со мною! Ты повелеваешь оставить мне супругу, от которой у меня есть сыновья и дочери<…> кроме того, нам хорошо друг с другом<…> позволь, о царь, мне жить с моей супругой».

На что разгневанный Ксеркс ответил: «Хорошо же, Масист! Теперь моя воля такова: не выдам я за тебя свою дочь, и со своей женой ты больше не будешь жить. Ты научишься принимать то, что тебе предлагают!» Услышав эти угрозы, Масист поспешно вышел со словами: «Владыка! Ты ведь меня еще не погубил!»

Между тем, пока Ксеркс вел этот разговор с братом, Аместрида послала телохранителей Ксеркса изувечить жену Масиста: она велела отрезать у несчастной груди и бросить псам, а также нос, уши и губы, вырезать язык и отправить в таком виде домой.

Сказала ли что Аместрида своей сопернице, когда та оказалась в ее руках? Или, медленно, кусочек за кусочком отрезая от ее тела (острая сталь тогда еще не была известна), осыпает ее бранью? Грозит рукой, сжимающей окровавленный нож? Или только сопит от ненависти? Как вели себя люди из ее стражи, которые должны были держать жертву? Ведь та наверняка кричала от боли, вырывалась. Засмотрелись на женскую грудь? Молчали в страхе? Хихикали исподтишка? А может, полосуемая по лицу ножом жертва все время теряла сознание и ее приходилось поливать водой? А что с глазами? Выколола царица ей глаза или нет? Геродот ничего не говорит об этом. Забыл? А может, Аместрида забыла?

Масист же, еще ничего не зная, но предчувствуя недоброе, бегом бросился домой. Увидев свою жену страшно изувеченной, он тотчас же, посоветовавшись с сыновьями, отправился вместе с ними и некоторыми другими людьми в Бактры. Он хотел поднять восстание в Бактрийской области, чтобы лишить царя престола. Это, я думаю, ему бы и удалось, прибудь он к бактрийцам и сакам пораньше. Эти народности любили Масиста, и он был сатрапом Бактрии. Ксеркс, однако, проведал о его замыслах и отправил в погоню отряд, который настиг Масиста в пути: он был убит вместе с сыновьями и приверженцами. Вот мой рассказ о страсти Ксеркса и смерти Масиста.

Все это происходит в верхних эшелонах власти империи, то есть в самом опасном, постоянно кровоточащем месте. Царь сожительствует со снохой, разъяренная царица бичует невинную невестку. Потом жертва с отрезанным языком не сможет даже пожаловаться. Добро будет наказано, потерпит поражение: хорошего человека Масиста убьют по приказу брата, погибнут и его сыновья, жена будет жутко обезображена. В конце концов, много лет спустя погибнет от кинжала и Ксеркс. Что стало с царицей? Погибла от рук творящих возмездие дочерей Масиста? Ведь колесо преступлений вертелось безостановочно. Читал ли Шекспир Геродота? Да, наш грек описал мир дичайших страстей и цареубийств за две тысячи лет до автора «Гамлета» и «Генриха VIII».

III. Сцена отмщения (распятие):

В Сесте и на прилегающих землях правил тогда назначенный Ксерксом сатрап Артаикг, страшный нечестивец, обманувший даже царя во время похода на Афины. Геродот обвиняет его в краже золота, серебра и прочих драгоценностей, а также в том, что тот совокуплялся с женщинами в святилище.

Преследуя остатки персидской армии и желая разрушить мосты на Геллеспонте, по которым армия Ксеркса пришла в Грецию, греки дошли до самого укрепленного города персов на европейской стороне — Сеста, и начали его блокаду. Поначалу они долго не могли взять город. Греческие воины уже хотели было вернуться домой, но их вожди не позволили им сделать это. Между тем в Сесте кончились остатки продовольствия, и засевших в городе стал косить голод. Осажденные в крепости уже дошли до последней крайности, так что варили и ели ремни от лож, когда же они съели даже и это, то персы однажды ночью бежали из города: персы с Артаиктом… спустились по противоположной стороне стены, там, где было меньше всего неприятелей.

Греки бросились в погоню за ними. Афиняне вскоре нагнали… Артаикта с товарищами и<…> после долгого сопротивления перебили. Остальных же взяли в плен живыми. Этих последних афиняне повели в оковах в Сест, среди них был также Артаикт с сыном<…> Потом его отвели на то место побережья, где Ксеркс велел построить мост (по другим рассказам — на холм, что над городом Мадитом), и пригвоздив его к деревянной доске, повесили. А сына его на глазах Артаикта побили камнями.

Геродот не говорит нам, жив был ли распятый отец, когда камнем разбивают голову его сыну. Мы не знаем, дословно ли надо понимать оборот «на его глазах», или это лишь метафора. Возможно, Геродот не спрашивал свидетелей про эту страшную подробность. А может, они сами не смогли ответить ему, так как знали историю лишь из чьих-то рассказов.

IV. Ретроспективная сцена (искать ли страну, где лучше?):

Геродот напоминает, что дедом распятого Артаикта был некий Артембар, который некогда предложил правившему в то время царю персов Киру Великому принять предложение его соотечественников: «Так как Зевс<…> вручил владычество над Азией персам, а среди персов — тебе, Кир, давайте же покинем нашу маленькую и суровую страну и переселимся в лучшую землю<...> Ибо когда же еще нам представится удобный случай, как не теперь, когда мы владычествуем над многими народами и в наших руках целая Азия?»

Услышав эти слова, Кир не удивился предложению и велел его выполнять. Тем не менее он советовал персам готовиться к тому, что они не будут больше владыками, а станут рабами. Ведь, говорил он, в благодатных странах люди обычно бывают изнеженными, и одна и та же страна не может рождать и удивительные плоды, и доблестных воинов. Тогда персы согласились с мнением Кира и отказались от своего замысла. Они предпочли, сами владея скудной землей, властвовать над другими народами, чем быть рабами на тучной равнине.

Я прочел это последнее предложение в книге и положил ее на столик. Кадильные чары Абду давно перестали действовать. Снова вокруг роились тучи мошек, москитов и ночных бабочек. И стали даже более беспокойными и назойливыми. Я сдался и покинул террасу.

А утром пошел на почту отослать корреспонденцию. В окошке меня ждала телеграмма. Мой добрый шеф — Михал Хофман — просил, если в Африке ничего особенного не происходит, приехать на переговоры. Еще несколько дней я пробыл в Дакаре, а потом попрощался с Марием и Абду, прошелся по узеньким улочкам Горе и полетел домой.

Открытие Геродота

Как-то вечером, еще до отъезда из Горе, меня навестил коллега, чешский корреспондент Ярда, с которым я познакомился еще в Каире. Он тоже приехал в Дакар на Фестиваль искусства черных. Мы часами ходили по выставкам, пытаясь угадать смысл и предназначение масок и скульптур бамбара, маконде или ифе. На наш взгляд, все они выглядели грозно. Посмотришь на такие ночью, в мерцающем свете костров и факелов — испугаешься.

Сейчас мы разговаривали о том, как трудно написать об африканском искусстве в короткой статье, в нескольких словах. Нас бросили в иной, дотоле неизвестный нам мир: оперируя только нашими понятиями и нашим словарем, невозможно передать то, что мы видели. Осознавая эти проблемы, мы оказались перед ними беспомощными.

Во времена Геродота мы с Ярдой считались бы скифами, поскольку те жили в нашей части Европы. На быстрых конях, которые так восхищали грека, мы скакали бы по лесам и полям, стреляли из луков и пили кумыс. Геродот очень интересовался бы нами, расспрашивал об обычаях и верованиях, о том, что мы едим и во что одеваемся. А потом описал бы в подробностях, как, заманивая персов в ловушку снежной зимы и крепкого мороза, мы победили их армию и как преследуемый нами великий царь Дарий едва спасся.

Во время нашего разговора Ярда заметил на столике книгу Геродота. Спросил меня, каким образом я на нее вышел. Я рассказал, как получил ее в дорогу и как по мере чтения стал участвовать сразу в двух путешествиях: в одном — репортерском, по заданию газеты, и в другом — вместе с автором «Истории». Я сразу добавил, что само название «История» расходится с сутью дела. Ибо в те древние времена слово история означало скорее «исследование» или «разбирательство», «выяснение», и именно такое понимание в большей степени соответствовует целям и притязаниям автора. Он не сидел в архивах и не писал академический труд, как это в течение многих веков делали позже ученые, он хотел разобраться, познать и описать, как из повседневной жизни возникает история, как люди создают ее, как получается, что ее направление часто противоречит стараниям и ожиданиям. Это определяют боги — или же человек, из-за своих несовершенств и ограниченности, не в состоянии умно и рационально сформировать свою судьбу?

Начав читать эту книгу, сказал я Ярде, я задался вопросом, как автор собирал к ней материал. Ведь еще не существовало библиотек, богатых архивов, папок с вырезками из газет, бесконечного числа баз данных. Но уже с первых страниц Геродот отвечает на этот вопрос; он пишет, например, так: Знатоки истории среди персов говорят… или: финикийцы утверждают, что… И добавляет: Вот как говорят персы, а вот как финикийцы, я же не стану решать, так или иначе было, о ком же наверняка знаю, что он первый обвинил греков, того укажу, а потом пойду далее в своем повествовании, переходя как через малые, так и через большие группы людей. Как тех, что были в давнее время большими, а потом стали маленькими, а те, что в мое время большие, прежде были маленькими. Зная, что человеческое счастье не остается долго в одном и том же месте, я упомяну одинаково и одних и других.

Но откуда Геродот, грек, мог знать, что говорят далеко живущие персы или финикийцы, жители Египта или Ливии? Из своих путешествий, расспросов, наблюдений, из рассказов других и того, что он сам увидел, из накопленного знания. То есть первым его актом было путешествие. Но разве не то же самое делают репортеры? Ведь первая наша мысль: отправиться в путь. Дорога — источник, кладезь богатства. Только в пути репортер чувствует себя в своей тарелке, дорога — его дом.

По мере чтения Геродота я все больше открывал в нем братскую душу. Что приводило его в движение? Что заставляло действовать? Что позволяло сносить трудности пути, рисковать? Думаю, что интерес к миру. Желание оказаться там, любой ценой увидеть это, обязательно пережить то.

В сущности, такая страсть — явление редкое. Человек по своей природе существо оседлое, потому он и смог заняться земледелием и оставить рискованное и бедное существование охотника-собирателя, осесть на своем клочке земли, отгородиться от других стеной или межой, готовый за этот свой клочок проливать кровь, даже отдать жизнь. Если он покидал насиженное место, то только под давлением обстоятельств, гонимый голодом, эпидемиями, войной; или же — в поисках более выгодной работы и более высоких доходов — он становился лодочником, странствующим торговцем, проводником караванов. Но чтобы по собственной воле в течение многих лет бродить по свету ради того, чтобы всего лишь узнать, познать, понять? И для того, чтобы все это позже описать? Таких людей всегда мало.

Откуда в Геродоте эта страсть? Может быть, ее породил вопрос, появившийся в детском уме, вопрос «откуда берутся корабли?» Играя в песке на краю залива, дети видят, как где-то далеко, на линии горизонта вдруг появляется корабль, он идет в их сторону, становится все больше и больше. Но откуда он вообще взялся? Наверняка большинство детей не задает себе таких вопросов. И вот вдруг один, строя домики из песка, спрашивает: откуда прибыл этот корабль? Ведь та линия, которая очень-очень далеко, казалась концом мироздания! Неужели за той линией есть еще какой-то мир? А за ним — другой? Какой? И ребенок начинает искать ответы. А потом, вырастая, ищет еще настойчивее, с еще большей пытливостью.

Частичный ответ дает уже сам путь. Движение. Путешествие. Книга Геродота возникла именно как результат пугешествия, как первый большой репортаж в мировой литературе. Ее автор обладает репортерской интуицией, у него репортерские глаз и ухо. Он неутомим, он вынужден плыть по морю, пересекать степь, уходить в пустыню — и он дает нам отчет о проделанной работе. Он поражает нас своей стойкостью, он никогда не жалуется на усталость, ничто его не отвращает, он ни разу не сказал, что чего-то боится.

Чем он руководствуется, когда, бесстрашный и неутомимый, бросается в свое большое приключение? Думаю, полной оптимизма верой, которой у нас, нынешних, уже давно нет: верой в то, что мир можно описать.

Геродот с самого начала увлек меня. Я часто заглядывал в его книгу, возвращался к ней, к ее героям, к описанным сценам, к десяткам рассказов, к бесчисленным отступлениям. Я каждый раз пытался войти в этот мир, сориентироваться в нем, освоиться.

Это было совсем не трудно. Судя по тому, как он смотрел на мир и описывал его, он человек снисходительный и доброжелательный, мирного нрава и сердечный, что называется, рубаха-парень. В нем нет злости, нет ненависти. Он старается все понять: почему кто-то поступает так, а не иначе. Он не обвиняет человека как личность, он обвиняет систему; не индивид по природе плох, никчемен, извращен, а плоха система, в которой пришлось жить индивиду. Вот почему он выступает за свободу и демократию и против деспотизма, единовластия и тирании: по его убеждению, только в первом случае человек имеет шанс вести себя достойно, быть собой, быть человечным. Смотрите, кажется, говорит Геродот, маленькая группка греческих полисов победила великую восточную силу только потому, что греки чувствовали себя свободными и за эту свободу готовы были отдать все.

Но, признавая превосходство своих соплеменников, наш грек вовсе не пристрастен по отношению к ним. Он видит, что хороший принцип дискуссии и свободы слова легко может породить бесплодную и губительную свару. Он показывает, что греки могут ссориться друг с другом даже на поле битвы, когда на них идет враг. Видя, что на них наступают воины Ксеркса, что в их сторону уже летят первые стрелы и руки врагов уже сжимают рукояти мечей, греки заводят спор, по кому из персов следует нанести первый удар: по тому, который слева, или по тому, который справа? Разве не эта склочность стала причиной того, что греки так никогда и не создали общее, единое государство?

Армии насекомых, которые ранее атаковали только меня, теперь, когда появился Ярда, разделились и образовали два больших, злобных, жужжащих клубка. Не в состоянии справиться с ними, устав от их назойливости, мы взываем к помощи Абду, который, точно древний жрец, отгоняет своими благовонными воскурениями злые силы, принявшие в нашем случае вид агрессивных москитов и кусачей мошкары.

Постоянно откладывая на потом разговор о текущей ситуации в Африке (тема, которой мы обязаны заниматься каждодневно), остаемся с Геродотом. Читавший книгу давно, Ярда говорит, что помнит не слишком много, и теперь спрашивает, что меня поразило больше всего.

Ее пронзительный трагизм, — отвечаю я. Геродот — современник величайших греческих трагиков — Эсхила, Софокла (с которым, возможно, даже дружил) и Еврипида. Его время — золотой век театра, сценическое искусство проникнуто духом религиозных мистерий, народных ритуалов, массовых празднеств, молебствий и дионисийства. Все это влияет на то, как пишут греки, как пишет Геродот. Он представляет историю мира через судьбы индивидов, на страницах его книги, цель которой — сохранить прошедшее в людской памяти, всегда присутствует конкретный человек с именем, великий или ничтожный, добрый или жестокий, победитель или побежденный. Под разными именами и каждый раз в разных контекстах и ситуациях здесь выступают Антигоны и Медеи, Кассандры и служанки Клитемнестры, Дух Дария и копьеносцы Эгисфа. Миф перемешан с реальностью, легенды — с фактами. Геродот старается отделять одно от другого, он не пренебрегает ни одной линией и не устанавливает их иерархию. Он знает, насколько образ мысли и решения человека зависят от живущего в нем мира духов, снов, страхов и пророчеств. Он знает, что призрак, пришедший во сне к царю, может предопределить судьбу государства и миллионов его подданных. Он знает, как слабо существо человеческое, как беспомощно оно перед страхами, рожденными собственной фантазией.

В то же время Геродот ставит перед собой самую дерзновенную цель: увековечить историю мира. Никто до него не пытался сделать это. Он первый, кому в голову пришла такая мысль. Постоянно собирая материалы для своего труда и расспрашивая свидетелей, сказителей и жрецов, он сталкивается с тем, что у каждого в памяти осталось нечто свое, что одно и то же каждый помнит по-своему. Кроме того, за много столетий до нас он открывает важную, но предательскую черту памяти: люди помнят то, что хотят помнить, а не то, что происходило в действительности. Каждый окрашивает реальность по-своему, каждый готовит из нее собственную смесь, в своем стиле. А следовательно, добраться до прошлого как такового, каким оно было на самом деле, невозможно, нам доступны лишь разные его варианты, более или менее правдоподобные, более или менее отвечающие нам сегодняшним. Прошлого нет. Есть лишь его бесконечные версии.

Геродот отдает себе отчет в этой сложности, но не сдается, продолжает свои исследования, приводит разные мнения о каком-нибудь событии или отвергает их как абсурдные, противоречащие здравому смыслу. Он не хочет быть пассивным слушателем, безучастным хроникером, он стремится участвовать в созидании этого прекрасного искусства, каковым является история — сегодняшняя, вчерашняя, совсем давняя.

Впрочем, на создание картины мира, которую он нам передал, оказывали влияние не только его собеседники, свидетели минувших дней. Делали это и его современники. В те времена создатель находился в тесном контакте с теми, для кого он творил. Книг ведь тогда в широком обороте не было, и автор просто зачитывал публике то, что написал; публика слушала, сразу реагируя на услышанное и комментируя его. Ее поведение могло быть для него важным показателем того, принимают ли люди содержание и способ изложения.

Путешествия Геродота были бы невозможны, если бы не существующий в те времена институт проксеноса — друга гостя. Проксенос, или кратко — проксен, был своего рода консулом. Добровольно или за плату он помогал приезжим из того города, откуда сам был родом. Обосновавшийся и наладивший связи на новом месте, он занимался приезжим земляком, помогал ему в делах, в получении информации, облегчал налаживание контактов. Роль проксена была исключительной в этом необычном мире, где боги жили среди людей и отличить одних от других зачастую было трудно. Приезжим принято было оказывать гостеприимство: никогда не знаешь, кто этот путник, просящий о крыше над головой, — человек или бог, принявший облик человека.

Ценным и неисчерпаемым источником служили Геродоту весьма распространенные тогда всякого рода стражи памяти — доморощенные историки, странствующие сказители. До сих пор в Западной Африке можно встретить и послушать гриота. Гриот ходит по ярмаркам и деревням, рассказывая легенды, мифы и истории своего народа, племени, клана. За мелкую плату, даже за скромную еду и кружку холодной воды старый гриот, человек великой мудрости и буйной фантазии, расскажет вам историю вашего края, что и когда в нем произошло, какие бывали случаи, события, чудеса. А правда это или нет, того никто не сможет сказать, да и лучше этого не ворошить.

Геродот путешествует, чтобы ответить на детский вопрос: откуда на горизонте берутся корабли? Откуда они приплывают? Значит, то, что мы видим собственными глазами, — еще не край света? Значит, есть еще и другие миры? Какие? Когда ребенок вырастет, он захочет их познать. Но все же лучше, чтобы он совсем из ребенка не вырос, чтобы немного остался ребенком. Потому что только дети задают важные вопросы и на самом деле хотят что-то узнать.

И Геродот с детским восторгом и горячностью познает свои миры. Самое важное его открытие, что миров много. И что все они — разные.

И каждый важен.

И их надо познать, потому что эти другие миры, другие культуры — суть зеркала, в которые смотримся мы и наша культура. Благодаря которым мы лучше понимаем самих себя, ибо мы не сможем познать себя, пока не столкнемся с другими.

Вот почему, сделав свое открытие — открытие культуры других как зеркала, с помощью которого мы можем взглянуть на себя, чтобы самих себя лучше понять, — Геродот встает каждое утро и продолжает свой путь.

Окруженные светом, мы стоим в темноте

Но Геродот не всегда сопровождал меня. Часто отъезд происходил внезапно, и у меня не оставалось времени вспомнить о моем греке и взять его с собой. А бывало и так: я брал книгу, но у меня оказывалось столько работы, а тропическая жара так выматывала, что я не мог собраться с силами и перечитать архиважный разговор о власти между Отаном, Мегабизом и Дарием или вспомнить, как выглядели эфиопы, с которыми Ксеркс вышел на покорение Греции. Эфиопы носили барсовые и львиные шкуры. Луки их из пальмовых стеблей имели в длину не менее четырех локтей. Стрелы у них маленькие, камышовые, на конце вместо железного наконечника — острый камень<…> Кроме того, у них были копья с остриями из рога антилопы, заостренными в виде наконечника. Были у них и палицы, обитые железными шишками. Идя в бой, они окрашивали половину тела мелом, а другую — суриком.

Но даже не заглядывая в книгу, я легко мог вспомнить многажды читанное описание эпилога войны между греками и амазонками: После победоносного сражения при Фермодонте греки, как гласит предание, возвращались домой на трех кораблях, везя с собой амазонок, сколько им удалось захватить живыми. В открытом море амазонки напали на эллинов и перебили всех мужчин. Однако амазонки не были знакомы с кораблевождением и не умели обращаться с рулем, парусами и веслами. После истребления мужчин они носились по волнам и, гонимые ветром, пристали наконец к Кремнам на озере Меотида. Кремны же находятся в земле свободных скифов. Здесь амазонки сошли на берег и стали бродить по окрестностям. Затем они встретили табун лошадей и захватили его. Разъезжая на этих лошадях, они принялись грабить скифскую землю. Скифы не могли понять, в чем дело, так как язык, одеяние и племя амазонок были им незнакомы. И скифы недоумевали, откуда амазонки явились, и, приняв их за молодых мужчин, вступили с ними в схватку. После битвы несколько трупов попало в руки скифов, и таким образом те поняли, что это женщины.

Они принимают решение женщин больше не убивать, а послать молодых скифов в количестве, соответствующем количеству амазонок, разбить неподалеку от них свой лагерь. Скифы сделали так, потому что желали иметь детей от амазонок.

Отправленные скифами юноши принялись выполнять эти приказания. Лишь только женщины заметили, что юноши пришли без всяких враждебных намерений, они оставили их в покое. День ото дня оба стана все больше приближались друг к другу<…> В полдень амазонки делали вот что: они расходились поодиночке или по две, чтобы в стороне справить нужду. Приметив это, скифы стали поступать так же. Как-то раз один из юношей застал амазонку одну, женщина не прогнала юношу, но позволила вступить с ней в сношение. Разговаривать между собой они, конечно, не могли, так как не понимали друг друга. Жестом амазонка показала юноше, что он может на следующий день прийти на то же место и привести товарища и что она явится тоже с подругой. Юноша возвратился и сказал об этом остальным. На следующий день этот юноша явился на то же место с товарищем и застал там уже ожидающих его двух амазонок. Когда прочие юноши узнали об этом, они расположили к себе остальных амазонок. После этого оба стана объединились и стали жить вместе.

* * *

Даже если я не обращался к тексту «Истории» в течение многих лет, я помнил о ее авторе. Когда-то это была реальная фигура, потом на две тысячи лет его забыли, а сегодня, после стольких веков — он снова живой, по крайней мере для меня. Я наделил этот образ тем выражением и чертами, которые хотел придать ему. Это уже был мой Геродот, а потому — особенно мне близкий, такой, с которым я находил общий язык и которого понимал с полуслова.

Я представлял, как он приходит, когда я сижу у берега моря, кладет палку, вытряхивает из сандалий песок и сразу начинает разговор. Наверняка он из тех рассказчиков, которые охотятся за слушателями, им нужны слушатели, без них они вянут, не могут жить. Это тип неутомимых и постоянно взволнованных посредников: где-то что-то увидят, что-то услышат — и тут же должны передать это другим, они не в состоянии даже на минуту утаить что-либо в себе. Так они видят свою миссию, это их страсть. Пойти, поехать, узнать и немедленно сообщить всему свету!

Впрочем, таких безумцев земля рождает не много. Рядовой человек не слишком интересуется миром. Он как-то живет, и чем меньше усилий от него эта жизнь потребует, тем, считает он, будет лучше. А познание мира предполагает усилия, причем немалые, забирающие всего человека. Большинство людей развивает в себе противоположные способности: способность смотря — не видеть, слушая — не слышать. Потому-то, если появляется кто-то вроде Геродота — обуянный страстью к познанию, да еще наделенный умом и писательским талантом, — такой человек сразу попадает в мировую историю!

Одно отличает людей такого рода: это ненасытные люди-губки, которые все легко впитывают и так же легко с этим расстаются. В них ничто надолго не задерживается, а поскольку природа не терпит пустоты, им постоянно нужно что-то новое, они постоянно должны что-то впитывать, добавлять, множить, увеличивать. Ум Геродота не в состоянии задержаться на одном событии или на одной стране. Его все время что-то манит, подталкивает. Тот факт, который он сегодня открыл, завтра больше его не привлекает, он уже должен идти (ехать) дальше, еще куда-то.

Такие люди полезны для других, но, в сущности, несчастливы, потому что очень одиноки. Они, конечно, ищут близких себе людей, и им даже кажется порой, что в какой-то стране или каком-то городе они нашли, уже познакомились с ними и все о них разузнали. Но в один прекрасный день вдруг чувствуют, что их ничего с теми людьми не соединяет, что они могут немедленно отсюда уехать, потому что внезапно понимают: их озарила своим светом какая-то другая страна, какие-то другие люда, а то событие, которое они еще вчера так переживали, поблекло и потеряло всякое значение и смысл.

По-настоящему они ни к чему не привязываются, не пускают корни слишком глубоко. Их способность сопереживать искренняя, но поверхностная. Вопрос о стране, понравившейся больше остальных, приводит их в замешательство, они не знают, что ответить. Действительно, какая из стран? По-своему все, в каждой есть что-то интересное. В какую страну им хотелось бы вернуться? Снова замешательство: они никогда не задавали себе таких вопросов. Куда они наверняка хотели бы вернуться, так это на дорогу. Снова оказаться в пути — вот что их влечет.

В действительности мы не знаем, что манит человека в мир. Любопытство? Жажда переживаний? Потребность постоянно удивляться? Человек, который перестает удивляться, опустошен, у него перегоревшее сердце. В человеке, который считает, что все уже было и ничто не может его удивить, умерло самое прекрасное — красота жизни. Геродот — прямая противоположность. Подвижный, увлеченный, неутомимый кочевник, полный планов, замыслов, гипотез. Он всегда в пути. Даже когда он дома (но где его дом?), он или только что вернулся из экспедиции, или уже готовит новую. Путешествие как напряжение физических сил и ума, как попытка узнать все — жизнь, мир, себя.

Он носит в голове карту мира, впрочем, он сам создает ее, изменяет, дополняет. Это живая картина, подвижный калейдоскоп, мелькающий экран. На нем происходят тысячи вещей. Египтяне строят пирамиду, скифы охотятся на большого зверя, финикийцы крадут девушек, а Феретима, царица Кирении, умирает лютой смертью, ибо ее тело заживо сгнило от кишащих в нем червей.

На карте Геродота есть Греция и Крит, Персия и Кавказ, Аравия и Красное море[37]. Нет ни Китая, ни обеих Америк, ни Тихого океана. У него нет уверенности относительно очертаний Европы, задумывается он и над самим происхождением этого названия. О Европе никто не знает наверняка, как о ее части, простирающейся на восток, так и на север, омывается ли она морем; то лишь известно, что она так протяженна, как две другие части света, вместе взятые<…> Не могу также узнать имена тех, кто эти границы установил и откуда взялись эти названия.

Он не занимается будущим, завтра — это просто очередное сегодня, его интересует вчерашний день, исчезающее прошлое, он боится, что оно улетучится из нашей памяти, что мы потеряем его. Мы — люди, потому что рассказываем истории и мифы и этим отличаемся от зверей, общая история и общие легенды укрепляют общность, а человек может существовать только в сообществе, благодаря ему. Еще не придуманы индивидуализм, эгоцентризм, фрейдизм, это будет только через две тысячи лет. Пока что люди собираются вечерами за длинным общим столом, у костра, под старым деревом, хорошо, если рядом море, едят, пьют вино, разговаривают. В эти разговоры вплетены бесконечно разнообразные рассказы. Если появится случайный гость, путник, его пригласят к столу. А он будет сидеть и слушать. А завтра он пойдет дальше. В новом месте его снова пригласят за стол. Сценарий этих вечеров повторяется. Если у путника хорошая память, а у Геродота память, должно быть, была феноменальная, то со временем он сможет собрать много историй. Это один из источников информации для нашего грека. Другим источником служило то, что он увидел. А еще — то, о чем он думал.

Было время, когда путешествия в прошлое привлекали меня больше, чем мои реальные корреспондентские поездки. Такое случалось в минуты усталости от современной жизни. Все в ней повторялось: политика — грязные игры и вранье; жизнь старика — бедность и безнадежность; разделение мира на Восток и Запад — вечно одно и то же.

И точно так же как когда-то я хотел пересечь границу в пространстве, так теперь меня тянуло пересечь границу во времени.

Я боялся, что могу попасть в ловушку провинциализма. Понятие «провинциализм» мы обычно связываем с пространством. Провинциален тот, чье мышление ограничено узким пространством, которому он приписывает чрезмерную, универсальную значимость. Но Т. С. Элиот предостерегает от другого провинциализма — не пространства, а времени. «В нашу эпоху, — пишет он в эссе о Вергилии в 1944 году, — когда люди более чем когда бы то ни было склонны путать ум со знанием, а знание — с информацией, и пытаются решить жизненные проблемы в технических терминах, рождается новый вид провинциализма, который наверняка попросит для себя иного названия. Это провинциализм не пространства, а времени; для него история — всего лишь хроника изобретений человечества, которые свое отслужили и были выброшены на свалку; мир для него — исключительная собственность живущих, в которой умершие не принимают ни малейшего участия. Провинциализм этого вида несет с собой опасность того, что все мы, все, живущие на планете, можем стать провинциалами, а те, кому это не нравится, могут стать отшельниками».

Есть, стало быть, провинциалы пространства, а есть провинциалы времени. Каждый глобус, каждая карта мира показывает первым, как далеко они зашли в своем провинциализме, как ослеплены им; равно как и каждая история, в том числе и каждая страница Геродота, показывает вторым, что настоящее время существовало всегда, ибо история является лишь непрерывным потоком настоящего, а уходящая в глубь времен история была для живших тогда людей их самым близким сердцу днем сегодняшним.

Для того чтобы спасти себя от провинциализма времени, я отправлялся в мир Геродота. Многоопытный, мудрый грек был моим проводником. Мы вместе странствовали в течение многих лет. И несмотря на то что в дороге лучше одному, я думаю, мы не мешали друг другу: нас разделяло расстояние в две с половиной тысячи лет и еще другой вид дистанции, проистекающий из моего почтения: хотя в отношениях с другими Геродот был прост и доброжелателен, у меня всегда оставалось ощущение, что я общаюсь с гигантом.

Таким образом, мои путешествия проходили в двух измерениях: во времени (в древнюю Грецию, Персию, к скифам) и в пространстве (текущая работа в Африке, Азии и Латинской Америке). Прошлое существовало в настоящем, оба эти времени соединялись, образуя непрерывный поток истории.

Но правильно ли я делал, пытаясь убежать в историю? Имело ли это какой-нибудь смысл? Ведь, в конце концов, мы находим в ней то же самое, от чего, как нам казалось, мы можем убежать.

Геродот втянут в некую неразрешимую дилемму. С одной стороны, он посвящает жизнь попыткам сохранить историческую правду, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение. С другой, главный источник в его исследованиях — не реальная история, а история, рассказанная другими, то есть такая, какой она им виделась, то есть выборочно закрепленная в памяти и позже по-своему представленная. Словом, это история не объективная, а такая, какой его собеседники хотели бы, чтобы она была. И из этого противоречия нет выхода. Мы можем попытаться уменьшить его, смягчить, но никогда не достигнем совершенства. Неустраним субъективный фактор, его деформирующее присутствие. Наш грек понимает это и потому все время оговаривается: «как мне сказали», «как считается», «по-разному это представляют» и т. д. Так что в идеальном смысле мы всегда имеем дело не с реальной историей, а с рассказанной, представленной, с той, каковой — как кому-то кажется — она была, с той, в которую кто-то верит.

Эта истина — возможно, самое большое открытие Геродота.

До Галикарнаса, где когда-то родился Геродот, я добрался с острова Кос на маленьком суденышке. На середине пути старый молчаливый моряк снял с мачты греческий флаг и водрузил флаг турецкий. Оба флага были помяты и потрепаны.

Городишко лежал в глубине лазурного залива, заполненного оставшимися без дела в это осеннее время года яхтами. Вопрос о дороге в Галикарнас полицейский вежливо скорректировал: в Бодрум, потому что теперь именно так, по-турецки, называется это место. В маленькой дешевой гостинице на побережье у портье было воспаление надкостницы, его щеку так страшно раздуло, что я опасался, выдержит ли его кожа. И на всякий случай встал подальше от него. В крохотной комнатушке наверху ничего на закрывалось — ни дверь, ни окно, ни створки шкафа, — и я почувствовал себя в привычной, знакомой обстановке. На завтрак у меня был великолепный турецкий кофе с кардамоном, лепешка-пита, кусок козьего сыра, лук и оливки.

Я пошел по главной улице городка, усаженной пальмами, фикусами и азалиями. В одном месте, на берегу залива, на длинном столе, с которого стекала вода, рыбаки продавали утренний улов. Они придавливали скачущую по столешнице рыбу, разбивали ей голову гирькой, моментально потрошили и широким жестом выбрасывали внутренности в залив. В этом месте вода кипела от рыбы, поджидавшей кормежки. Под утро рыбаки загоняли ее в сети, вытаскивали и бросали на осклизлый стол — под нож. Так природа, пожирая свой хвост, кормила себя и людей.

* * *

На середине дороги, на выступающем в море мысу, стоит на возвышении построенный еще крестоносцами замок св. Петра. В нем размещается довольно необычный музей подводной археологии. Там выставлено то, что ныряльщики нашли на дне Эгейского моря. Бросается в глаза большая коллекция амфор. Амфоры известны уже пять тысяч лет. Исполненные изысканной грации, стройные, с лебяжьими шеями, они соединяют в себе изящество формы со стойкостью материала — обожженной глины и камня. В них перевозили оливковое масло и вино, мед и сыр, зерно и фрукты, и были они распространены по всему античному миру — от Геркулесовых столпов до Колхиды и Индии. Дно Эгейского моря усеяно черепками, но много там и целых амфор, возможно, до сих пор хранящих масло и мед: лежат себе где-нибудь на уступах прибрежных скал или под песком вроде притаившихся, неподвижных существ.

Но то, что достали ныряльщики, — лишь часть оставшегося под водой мира. Как и тот мир, в котором мы живем, мир подводных глубин разнообразен и богат. Есть там свои острова, на тех островах — свои города и деревушки, порты и пристани, храмы и святилища, алтари и статуи. Есть затопленные корабли и множество рыбацких лодок. Купеческие парусники и поджидающие их пиратские корабли. На дне лежат финикийские галеры, а под Саламином — великий персидский флот, гордость Ксеркса. Бесчисленные табуны коней, стада коз и отары овец. Леса и пахотные поля. Виноградники и оливковые рощи.

Мир, который знал Геродот.

Но больше всего меня взволновала темная комната, похожая на мрачную таинственную пещеру. В ней на столах, в витринах на полках лежат поднятые со дна моря и специально подсвеченные предметы из стекла: кубки, тарелочки, кувшинчики, флакончики, бокалы. Когда зал открыт и снаружи падает дневной свет, этого не увидишь. И только когда закроют двери и станет темно, смотритель поворачивает выключатель. Во всех сосудиках загораются лампочки, и хрупкое матовое стекло оживает, начинает переливаться, светиться, пульсировать. Мы стоим в кромешной темноте, как будто на дне морском, на пиру у Посейдона, фигуру которого освещают богини, держащие высоко над головой масляные светильники.

Мы стоим в темноте, окруженные светом.

Я вернулся в гостиницу. За стойкой вместо захворавшего парня стояла молодая черноглазая турчанка. Когда она увидела меня, ее лицо приняло выражение, в котором профессиональная улыбка, призванная привлекать и искушать туристов, сдерживалась императивом традиции демонстрировать в отношении чужого мужчины серьезность и бесстрастность.

Памяти Рышарда Капущинского

Послесловие

Ксения Старосельская

Я с глубокой благодарностью думаю о книгах, которые он написал, и с глубокой печалью — о книгах, которых не успел написать. Большой писатель, благородный человек, без устали странствовавший по нашему завораживающему, но вечно неспокойному миру. Человек, для которого любые барьеры существовали лишь для того, чтобы их преодолевать — мыслью, сердцем, творчеством.

Вислава Шимборская, лауреат Нобелевской премии по литературе

В Варшаве 23 января 2007 года умер Рышард Капущинский. Умер, месяц с небольшим не дожив до своего семидесятипятилетия. Не дожив, очень возможно, до получения Нобелевской премии — его имя в 2006-м называлось среди кандидатов, а многие с уверенностью говорили: «Ну уж в будущем году непременно…». Весть о его кончине мгновенно облетела мир. В самых разных уголках земли последние тридцать лет в ответ на вопрос, кто вам известен из современных польских писателей, едва ли не первым прозвучало бы имя: Капущинский (не в одном книжном магазине в Европе у него есть «своя» полка, чего удостаивается далеко не всякий писатель). В разных уголках, но, к сожалению, не у нас… впрочем, об этом позже.

Кто он был? Каким был? Ответить очень просто: он был репортер, который возвел репортаж в ранг высокого искусства («лучший журналист XX века» — по мнению Гарсиа Маркеса; «Геродот нашей эпохи» — прозвучало со страниц «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг»). Он был поэт (недавно в Польше опубликован томик его стихов), и этот дар, очевидно, помогал ему писать свои книги так, что материя сухих фактов обретала поэтические черты, увлекала читателя, и тот, погружаясь в живой, наглядный мир образов и событий, становился их участником и одновременно получал импульс к серьезным размышлениям. Салман Рушди однажды сказан: «Если тебе нужны сухие факты, обращайся к кому-нибудь другому; за Капущинского берешься тогда, когда хочешь вникнуть в предмет глубже и основательнее». Любознательность его не знала границ: ему было дело до всего, что происходит здесь и сейчас; он был щедр и делился своими впечатлениями и наблюдениями, своими мыслями, никогда не навязывая собственного мнения, не беря на себя роль судьи, не принимая ничьей стороны — описывал то, что видел и как видел, брал нас с собой в свои путешествия и открывал такие пласты, куда без него мы бы не сумели проникнуть. Он был скромен, прост, обаятелен; с ним было интересно и легко. Он был смел — кто-то может сказать «до безрассудства». У него был острый глаз и потрясающая интуиция: он умудрялся оказываться в горячих точках планеты ровно в тот момент, когда там происходили важнейшие не только для данной страны, но и для всего мира события. Он не ведал, что такое равнодушие; ему был интересен каждый собеседник — он умел слушать и понимать. Он был полон энергии и планов. Он был стремителен, молод; он был живой — невозможно поверить, что его больше нет. Правда остались книги; они — свидетельства бурной истории второй половины XX века и образец для тех, кто хочет овладеть журналистским мастерством; откликнувшись на известие о его смерти, мексиканская газета «Эль Универсал» сообщила: «Его книги стали обязательным чтением для студентов журналистики во всем мире».

Писать Рышард Капущинский стал очень рано: в 17 лет опубликовал первую заметку в газете. По образованию он историк, по роду занятий — журналист. Главный круг интересов — страны Третьего мира. Впервые поехал за границу — в Индию — в 1956 году, и началась жизнь корреспондента: с 1962 года он работает в Африке (в воюющее Конго, рискуя жизнью, проникает тайком, без разрешения), в 1967-м — ездит по закавказским и среднеазиатским республикам Советского Союза, с 1967 года — корреспондент в Латинской Америке, с 1974-го — в Анголе, с 1974-го по 1980-й побывал в Эфиопии и Иране, потом опять в СССР — в бурное перестроечное время, потом опять в Африке… И всегда, вернувшись, садился за книгу, а потом, не дожидаясь ее выхода, снова куда-нибудь уезжал, возвращался, писал… и так всю жизнь. В конце жизни — так уж получилось — написал о величайшем (по его собственным словам) репортере всех времен — Геродоте, точнее о себе как его ученике в тени учителя. Писал постоянно, хотя в 2000 году признался, что устал от слов: «Слова подешевели. Размножились, но потеряли значимость. Они везде. Их слишком много. Они клубятся, кишат, облепляют тебя, как стаи назойливых мух. Оглушают. Мы тоскуем по тишине. По молчанию. Хочется пройтись по полю. По лугу. По лесу, который шумит, но не болтает, не тараторит, не токует». И все равно не молчал. Не считал себя вправе молчать — тем более сейчас, когда на всем свете люди, не задумываясь о последствиях, творят безрассудства, не желают, несмотря на печальный опыт прошлого, браться за ум, когда повсеместно множится жестокость, горе, несправедливость. Ведь для него профессия журналиста, писателя была не средством сделать карьеру, а миссией. На литературном фестивале в Нью-Йорке в 2004 году в ответ на вопрос, может ли литература что-либо изменить в нашем мире, он сказал: «Может. Уверен — иначе я не мог бы писать».

Пожалуй, лучшая книга Капущинского — «Император»; ее герой — эфиопский правитель Хайле Селассие, а составлена она из перемежающихся авторскими вставками саморазоблачительных «исповедей» анонимных царедворцев. В ней усматривали аллюзии на господствующий в Польше режим, но брать надо шире: это повествование о механизмах любой диктаторской власти, о взаимоотношениях двора и правителя. Читается «Император» залпом, как роман, портреты персонажей столь выразительны, что так и просятся на сцену (и в варшавском театре «Повшехны» в 1979 году был поставлен прекрасный спектакль). Не менее увлекателен (и полезен как предостережение для будущих диктаторов) «Шахиншах» — рассказ о режиме иранского шаха Реза Пехлеви и крушении этого режима (иранская революция начала 80-х была двадцать седьмой по счету, свидетелем которой оказался Капущинский). «Император» переведен на 21 язык (в том числе на русский — неприметная книжечка небольшим тиражом была издана в СССР в 1992 году), «Шахиншах» — на 12; на русском — увы, только после смерти автора — он вышел под одной обложкой с «Императором» в издательстве «Логос» в 2007-м. О крахе другого режима, советского, в частности, рассказывается в «Империи» (1993), где собраны впечатления Капущинского о поездках по СССР — от дальнего севера до южных окраин — в разные годы, вплоть до 1993-го. И «фронт» разворачивающихся в стране событий в эпоху перемен (1989–1991) прибавился к двенадцати настоящим фронтам, на которых автор за свою жизнь побывал. И тут он смело кидался в самое пекло, едва не погиб «при исполнении», как случалось уже не раз (чуть не утонул у берегов Занзибара, умирал от тяжелейшей малярии в Уганде и от жары и жажды — в Сахаре, четырежды чудом избежал расстрела): в Баку в 1989-м лежал один с высокой температурой, в полубреду, в квартире, брошенной бежавшими от погромов хозяевами. (А 14 декабря, еще не оправившийся, выстоял на лютом морозе длинную очередь в московский Дворец молодежи, чтобы проститься с Андреем Сахаровым.)

Проводя годы за пределами своего отечества, Капущинский не отрывался от польской реальности. В один из самых драматических моментов истории Польши — в августе 80-го, когда на Балтийском побережье начались массовые акции протеста и впервые громко заявила о себе «Солидарность», — он мчится туда, к бастующим рабочим Гданьской судоверфи. В еженедельнике «Культура» печатались его страстные репортажи, констатирующие и приветствующие рождение новой Польши; с его легкой руки в обиход вошел термин «роболь» — не рассуждающий, покорно тянущий лямку работяга, на смену которому пришел новый рабочий, наконец очнувшийся и выступивший в защиту своих прав; это великой важности событие он назвал «Праздником Распрямившихся Спин, Поднятых Голов».

С конца 80-х Капущинский начинает публиковать произведения особого жанра — по сути, тоже документы новейшей истории: за 15 лет выходят пять книг с одинаковым названием «Лапидарий» («Лапидарий I, П» и т. д.). В предисловии к первой из них (отрывки напечатаны в 1993-м в журнале «Иностранная литература») он пишет: «Лапидарий — это место, куда складывают найденные камни, остатки скульптур, строений, словом, предметы, являющиеся частью несуществующего (уже, еще, никогда) целого, с которым неизвестно, что делать. Может, они сохранятся как свидетельство минувшего времени, как след исканий, как символы? А может быть, в нашем мире — страшно разросшемся, огромном и необозримом, хаотичном и не поддающемся упорядочению — все тяготеет к штатскому коллажу, произвольной композиции, то есть именно к лапидарию?» «Лапидарии» Капущинского — собрание дневниковых записей, цитат, собственных соображений по тому или иному поводу, портретных зарисовок; фрагменты этой мозаики читатель волен выбирать и складывать соответственно своим интересам.

А параллельно он опять возвращается к Африке, «региону, заряженному каким-то тревожным и стремительным электричеством», и пишет книгу «Черное дерево», где исторические материалы и документальные свидетельства чередуются с размышлениями и непосредственными наблюдениями автора, записями по живому следу, почти беллетристическими новеллами. Картина в целом, как всегда у Капущинского, — полнокровная, зримая. И очень часто страшная.

Последней большой его книгой стали «Путешествия с Геродотом» (2004). И вот они представлены российскому читателю. В нынешнем году в издательстве «Логос» выйдет «Империя». Автор об этом не узнает — а ему так хотелось видеть свои книги на русском языке! Разные обстоятельства — политические, конъюнктурные — в разное время мешали их публикации, что не позволило Капущинскому занять (в высшей степени заслуженно) одну из главных позиций в «русскоязычной» польской литературе. Не попали имена русских переводчиков и в сборник «Путешествия с Рышардом Капущинским. Рассказы тринадцати переводчиков» (составитель и редактор Вожена Дудко), готовившийся ему в подарок к 75-летнему юбилею и вышедший сразу же после его кончины. О своем авторе рассказали переводчики из Албании, Швеции. США, Финляндии, Болгарии, Румынии, Испании, Франции, Австрии, Чехии, Италии… Там мог бы оказаться один наш соотечественник — друг и главный переводчик Капущинского, замечательный человек Сергей Ларин, но его к тому времени уже не было в живых. Он умер в 2002 году, едва закончив работу над «Черным деревом» — перед тем, как попасть в больницу, откуда не вышел, читал верстку книги, русскому изданию которой по желанию автора предпослан эпиграф: «Посвящается светлой памяти переводчика Сергея Ларина».

Но книги на русском языке появляются и будут жить.

Ксения Старосельская

Примечания

1

«Знамя молодых» (польск.) — ежедневная молодежная газета, выходившая в 1950–1997 гг. Здесь и далее — примечания переводчика.

2

«По ком звонит колокол» (англ.).

3

«Индуистские манеры, обычаи и церемонии» (англ.).

4

«— Сколько вас? — Спросил Роберт Джордан.

— Семеро, и две женщины.

— Две?

— Да.» (англ.)

5

«— Агустин — очень хороший человек, — сказал Ансельмо.

— Вы его хорошо знаете?

— Да. Уже давно» (англ.)

6

Священный город (англ.)

7

Восход солнца — это очень важно! (англ)

8

Где ваша постель? (англ.)

9

Драконовские в теперешнем, переносном смысле, т. е. излишне жестокие, потому как в прямом смысле драконовские, т. е. составленные афинским архонтом Драконтом, или Драконом, законы датируются 621 г. до н. э.

10

«Джунго» значит «Китай».

11

«Что стряслось с Китаем», «История современного Китая», «Краткая история конфуцианской философии», «Восставшая Азия», «Мудрость Восточной Азии» (англ.)

12

В силу архитектурных особенностей ступа не имеет внутреннего пространства, а потому и не может быть «открыта» в одном из значений этого слова.

13

Для того, чтобы читателю легче было найти нужное место в «Истории» цитаты приводятся максимально близко к наиболее доступному переводу Геродота на русский язык (Геродот. История. Л.: Наука, 1972; перевод Г. А. Стратановского), к тому же по стилю близкого к польскому тексту С. Хаммера в изложении Капущинского.

14

Имеется в виду падение Сард.

15

Панча-шила (хинди) — пять принципов международных отношений, выдвинутые в 1954 г. Индией и КНР.

16

Сирта — залив на Средиземном море между Триполи и Бенгази.

17

Средиземного.

18

Идем (англ.).

19

Потрясающий вид (англ.).

20

Наверх! Наверх! (англ.)

21

Давайте деньги (англ.).

22

Голубой Нил (англ).

23

Ветви умоляющих — обмотанная шерстью ветвь оливы, которую желающий выступить в народном собрании клал на алтарь как заявку на выступление.

24

Повесть Дж. Конрада (1902)

25

Не будет ли у вас сигареты, месье? (франц.)

26

«Здравствуйте, местечка не найдется?» (франц.)

27

Название страны «Танзания» появилось лишь в апреле 1964 г. с объединением независимой (с 1961 г.) Танганьики и независимого (с 1963 г.) Занзибара.

28

Это не вполне согласуется с персидской ментальностью, да и сам Геродот отмечал, что у персов считалось почетным, если труп растерзают хищные птицы и звери.

29

Архонтом и стратегом.

30

Остров Саламин находится в Сароническом заливе.

31

Александр I, сын и наследник Аминты, царь Македонии, правил приблизительно до 450 г. до н. э.; Александр III Македонский, он же Великий (356–323 гг. до н. э.), правил позже.

32

До 1973 г. название г. Нджамена.

33

У Геродота: «не отвергать предложение Мурихида, а представить его народному собранию», т. е. снять решение вопроса с совета пятисот и передать на всенародное обсуждение.

34

Самая большая этническая группа в Сенегале — уолоф (36 %), второе место делят пёль, они же фулани, (17 %) и серер (17 %).

35

«Власть черных» (англ.)

36

По этому вопросу в науке существует много разных точек зрения. По мнению большинства ученых, рабы в строительстве всего вышеперечисленного участия не принимали.

37

Тогда и чуть позже именем Mare Erythraeum называли часть Индийского океана, а не нынешнее Красное море.

Content

Рышард Капущинский
Путешествия с Геродотом

Возвращение Геродота Предисловие Ежи Аксер

Пересечь границу

Приговоренный к Индии

Вокзал и дворец

Раби поет Упанишады

Сто цветов для Председателя Мао

Китайская мысль

Память мира на его дорогах

Счастье и несчастье Креза

Конец битвы

О происхождении богов

Вид с минарета

Концерт Армстронга

Лицо Зопира

Заяц

Среди умерших царей и забытых богов

Почести для головы Гистиея

У доктора Ранке

Творческая лаборатория нашего грека

Прежде чем псы и птицы раздерут его

Ксеркс

Афинская клятва

Исчез временной барьер

Пустыня и море

Якорь

Черное значит прекрасное

Сцены безумия и благоразумия

Открытие Геродота

Окруженные светом, мы стоим в темноте

Памяти Рышарда Капущинского Послесловие Ксения Старосельская

Примечания