Энн Саундерс

Круги судьбы

Глава 1

Анита была среди первых пассажиров, идущих на посадку в самолет. Ей было немного не по себе, и она, надеясь избавиться от нервной дрожи и продемонстрировать полную уверенность, ослепительно улыбнулась стюардессе. Однако ей не удалось ввести в заблуждение девушку в серо-голубой форме авиационной компании: стюардесс учат определять робких новичков. Среди многих обязанностей, которые лежат на них, есть и такая не самая тяжелая, но и не простая — заботиться о том, чтобы люди, летящие впервые, не сеяли вокруг себя панику. А преподаватель во время долгой дорогостоящей подготовки не раз подчеркивал, что лучший способ справиться с этой проблемой — блокировать панику в самом зародыше.

Стюардесса шла по узкому проходу, помогая пассажирам разместить вещи, а там, где это было необходимо, — пристегнуть привязные ремни, и будто случайно остановилась возле Аниты.

— Вам удобно, мадам?

Чтобы вызвать расположение, девушка придала своему голосу доверительность. Благодарно улыбнувшись, Анита почувствовала, что почти успокоилась.

Дверь салона захлопнулась, и самолет покатил по взлетной полосе. Он чуть помедлил, прежде чем взметнуть свою гигантскую тушу в небо, и Анита зажмурилась, запоздало пожалев, что не осталась дома. Перед самым отлетом она вооружилась до зубов статистикой и теперь знала, что у нее гораздо меньше шансов попасть в катастрофу в воздухе, чем на дороге с интенсивным движением. Но машинами люди пользуются гораздо чаще, тогда как самолеты по-прежнему вызывают тревогу и поэтому неприятны для всех, кроме разве что небольшой кучки пресыщенных бизнесменов, которые разъезжают по миру за казенный счет.

Внезапно Анита поняла, что самолет уже устремился вверх, в синий, залитый солнцем мир, прорезая клочковатые, как сигаретный дым, облака, и с женской непоследовательностью подумала: «Ну и что тут такого? Если бы Эдвард сейчас меня увидел, он бы мной гордился». Она пожалела, что на этом самолете нельзя лететь до Лехенды. К несчастью, тамошний аэродромчик обслуживал только маленькие самолеты, так что после этого перелета предстоял еще один взлет и еще одна посадка.

Та стюардесса, которая так точно угадала ее настроение, теперь вежливо спрашивала, что подать к ленчу — чай или кофе. Анита начала лениво жевать, но скоро поняла, что, оказывается, проголодалась. Она была слишком взволнована, чтобы хорошо позавтракать там, на земле, — с трудом проглотила половинку тоста и полчашки чая, да и было это уже несколько часов назад. Анита заметила, что ее соседка, женщина лет сорока с печальными карими глазами, едва притронулась к еде.

— Вы тоже летите первый раз? — с сочувствием спросила Анита.

Женщина не сразу ответила — кажется, она погрузилась в свои мысли и ни на что другое не обращала внимания. Затем, когда до нее дошел смысл вопроса, ответила:

— Слава Богу, нет! Я летала раз сто. — Она демонстративно отвернулась от Аниты и взглядом дала понять стюардессе, чтобы та убрала поднос с нетронутым ленчем. Анита обиделась — больше всего ей хотелось сейчас поболтать, чтобы отвлечься, а женщина раскрыла журнал. Раскрыла, но не стала читать. Она не мигая смотрела в одну строчку, даже не притворяясь, что ее что-то заинтересовало, не переворачивая страницы. И Анита больше не пыталась заговорить с соседкой.

Большой самолет приземлился. Когда колеса замедляли бег по полосе, огромные двигатели так взвыли, что, когда наконец лайнер остановился и все стихло, этот звук еще долго стоял у Аниты в ушах. Послышались приглушенные голоса, шарканье ног — люди поднимались со своих мест, собирали вещи. Анита проскользнула вперед, заняла место в медленно движущейся очереди, улыбнулась на прощанье стюардессе и вышла на воздух. Яркое, насыщенного синего цвета небо было чистым, если не считать маленького, словно размазанного пальцем облачка; солнечный свет отражался от белых, угловатых, будто голых зданий аэропорта, так что Аните пришлось сощуриться, чтобы хоть немного защититься от слепящего сияния.

Миновав пограничный контроль и таможню, она остановила какого-то служащего аэропорта и спросила, куда ей идти, чтобы попасть на самолет до Лехенды. Тот ухмыльнулся в ответ и бронзовым пальцем указал в направлении здания, где помещался ресторан.

— Вы хотите сказать, что у меня еще есть время выпить чашку чая? — спросила Анита, обрадовавшись, что ей не придется тут же лезть в другой самолет.

— Я хочу сказать, что и не одну, — услышала она загадочный ответ. Тут ее собеседник раскатисто расхохотался и пошел дальше, качая головой в насмешливом недоумении.

Анита сделала еще одну попытку. На этот раз толку было больше.

— Вам нужен драндулет Рока Беннета. Так… погодите. А! Вон миссис Перриман. Она летит на Лехенду. Вам лучше всего присоединиться к ней.

Секунду поразмыслив, Анита подняла свой чемодан и, пригибаясь, потащила его в сторону маячившей впереди элегантной спины.

— Извините, — произнесла Анита, запыхавшись и подходя сбоку.

Каштановые локоны метнулись в сторону, и на Аниту опять упал взгляд печальных карих глаз, заставивший ее в смятении прикусить губу там, в самолете. Какая неудача! Это ведь та необщительная женщина, которая сидела рядом с Анитой в самолете и не захотела с нею перекинуться и словом.

— Ой, извините! Честно, я не стала бы вас преследовать, если бы мне не сказали!.. — выпалила она в неудержимом порыве откровенности, которую вряд ли можно было назвать любезной.

— Что вам сказали?

— Я спросила какого-то мужчину, где найти самолет на Лехенду.

— А, понятно! И он направил вас ко мне.

— Да. Но ничего, я спрошу еще у кого-нибудь!

— Это бессмысленно, — отрезала женщина. — Приглашаю вас выпить со мной чашку чаю.

— Ой, не могу… Не хочу вам навязываться.

— Но вы уже навязались, дорогая, — резонно заметила женщина. — Кажется, мы обе летим на Лехенду. А если я вас сейчас прогоню, то буду чувствовать себя еще большим чудовищем, чем показалась вам. Обычно я не такая необщительная, но сейчас занята своими проблемами и нагрубила вам, чего со мной обычно не случается. Может быть, попробуем еще раз с самого начала? Я Моника Перриман.

Обескураженная давешним отпором, Анита смотрела на попутчицу, не сразу поняв, для чего та протянула руку. Потом от души улыбнулась, протягивая в ответ свою.

— Анита Херст. Если вы не захотите разговаривать, то и я не буду. Я просто буду рядом с вами.

— Вы же не привыкли быть одна, а? — проницательно посмотрела Моника Перриман.

— Нет, — ответила Анита, и ее глаза, помимо воли, наполнились слезами. — Не привыкла.

— Сначала чай, — сказала Моника Перриман, беря Аниту под руку и легонько подтолкнув ее вперед. — Нам надо кинуть монетку, чтобы решить, кто начнет первой, — загадочно прибавила она.

— Первой? — не поняла Анита.

— Ну да! Облегчать душу. Скидывать бремя. Пожалуй, я схитрю и воспользуюсь преимуществом возраста. Мне не терпится поведать свои беды в ухо незаинтересованного и неболтливого человека. Вы не болтливы, мадемуазель?

— Думаю, нет, — ответила Анита. — Хотя меня давно никто не проверял.

Женщина едва слышно вздохнула:

— Я дура, потому что не держу свои проблемы в себе. Подождите, я возьму чай. Здесь самообслуживание, так что вы пока займите столик.

Моника Перриман сняла перчатки. Широкие ладони, пальцы короткие и толстые — на таких кольца смотрятся плохо. Обручальное кольцо было широким, с большим количеством граней, но Аниту заворожило другое, с рубином.

— Да, оно довольно милое, — произнесла Моника Перриман. — Я бы дала вам его померить, но снять его не так-то просто. Если меня когда-нибудь попытаются ограбить, то хотя бы кольца останутся при мне. — Она растопырила пальцы и пренебрежительно на них посмотрела. — Единственное место, которое меня не раздражает набранным весом! — У нее была довольно странная, немного сухая манера говорить, к которой Анита начала постепенно привыкать. Кто же сделал ее такой циничной, из-за кого в уголках рта залегла горькая складка, а в карих глазах застыла печаль? Она посмотрела на Аниту.

— Не хотите услышать совет женщины, которой досталась нелегкая жизнь? — Она кивнула на обручальное кольцо Аниты. — А я вижу, вы уже выбрали себе мужчину. Так вот. Принимайте его таким, каков он есть. Не вступайте в брак с беспечной мыслью, будто вы сможете переделать мужчину, потому что скорее всего вам это не удастся. К тому возрасту, в котором вступают в брак, мужчина уже более или менее сформировался в своих привычках. И если они не похожи на ваши, уничтожьте письма и верните все подаренные им безделушки, пока дело не зашло дальше и подарки не стали чаевыми, которые набираются за годы подчинения его воле и потакания его глупому эгоизму! — Моника Перриман сжала губы и на миг, кажется, ушла в себя. — Теперь все они мои, что бы ни случилось. Об этом я позаботилась. — Она замолчала, чтобы отхлебнуть чая и взять себя в руки. Держа в ладонях чашку, она продолжала почти умоляюще:

— Не делайте такой ошибки — не слушайте его обещаний. Три года, говорил мой муж. Попробуй прожить на Лехенде три года, и, если тебе не понравится, мы найдем место, которое ты полюбишь. Хорошо, сказала я. Через три года я сказала: «Я привыкала к этому острову за эти три года, и он мне не нравится. Давай уедем». «Еще годик, любовь моя! — упрашивал он. — Дела идут не так уж хорошо». Едва ли что-то переменилось и за десять лет! «Ты же не хочешь, чтобы я все бросил, когда дела пошли лучше? Бросить труд всей моей жизни! Это невозможно! Поезжай навести сестру, — предложил он. — Сравни ее жизнь со своей и не возвращайся, пока твое настроение не переменится».

— Значит, — перебила ее Анита, — вы ездили к своей сестре?

— Да. И сравнила… сравнение оказалось не в нашу пользу. Ведь муж сестры всю свою жизнь проболел и не мог обеспечить семью. Но, знаете, что касается счастья, взаимопонимания друг друга и духовного единения — эта пара даст нам сто очков вперед.

— Но вы все же возвращаетесь к мужу?

— Нет, дорогая! — Моника тяжело вздохнула. — Я ухожу от него! — Она, совершенно удовлетворенная, откинулась на спинку стула, словно сказать такое чужому человеку было большим достижением. — Вы же знаете эту классическую шутку: я пришел сказать, что не приду. Ну вот, и я возвращаюсь сказать, что не вернусь. Конечно, могла бы написать письмо. Даже почти написала его. Но сестра убедила меня не пользоваться выходом, к которому прибегают только трусы. Она сказала, что я должна лично объясниться с Клодом. Так что вот она я! А теперь, дорогая, вы должны мне пообещать, что не проболтаетесь об услышанном ни одной живой душе. Я рассказала вам все это, чтобы облегчить душу. И все! Клод Перриман во всех смыслах прекрасный и добрый человек, рачительный хозяин. Я говорю это потому, что, насколько я понимаю, вы, может быть, станете у него работать. В конце концов, на острове он — главный наниматель, и я не хочу с самого начала поселить в вашей душе предубеждение против него.

— Нет, я не собираюсь там работать.

— Я так почему-то и подумала, но не была уверена. Если вы встретитесь с моим мужем еще где-нибудь, на каком-то общественном мероприятии, полюбите его. Мы оба с ним хорошие люди, но оба встретили не того человека на своем пути и не должны были влюбляться друг в друга. Ну обещайте же мне, пожалуйста!

— Конечно, обещаю!

— Спасибо. Интересно, что же так долго задерживает Рока Беннета? — Моника взглянула на часы. — Он безобразно опаздывает. — Она улыбнулась и прибавила: — Впрочем, как всегда.

— Это что, всем известная шутка? — спросила Анита. — Первый человек, к которому я обратилась, очень развеселился по этому поводу.

— В Роке Беннете нет ничего смешного, он первоклассный пилот, но корыта, на которых он летает, никак не назовешь внушающими доверие. Да не беспокойтесь вы! — продолжала Моника, заметив тревогу во взгляде Аниты. — Насколько мне известно, он еще ни разу не терял, ни самолета, ни пассажиров.

— Кто это тут сплетничает обо мне? — раздался вдруг ленивый голос над ними. — Может быть, я и не очень надежный человек, но никогда не говорю неправды! — Аните с этими словами была подарена улыбка. А взгляд Моники Перриман встретился с синими глазами, полными мужественного очарования, чего их хозяин, увы, совершенно не осознавал и что, вероятно, делало знакомство с ним весьма приятным; Анита тоже подняла глаза.

— Рок Беннет, Анита Херст, — представила их друг другу Моника Перриман.

Анита тут же решила, что его глаза казались такими ярко-синими потому, что оттенялись черными бровями и ресницами.

— Очарован! — Рок Беннет склонился над рукой Аниты в галантном поклоне. Искра притяжения проскользнула между девушкой, в глазах которой все еще хранилась тоска по романтике, не исчезнувшая даже с появлением кольца на пальце, и летчиком, которой все время жил в облаках и, кажется, совсем не нуждался в постоянном женском обществе, несмотря на свои легкомысленные манеры.

Задумчивая улыбка тронула губы Моники Перриман. Она одновременно немного завидовала и немного сочувствовала Аните. Годы любви и страсти всегда сочтены; дикий цветок, распускающийся в молодой груди, имеет сердцевину, которая увядает и умирает или, в исключительных случаях, превращается в прекрасное комнатное растение. «И у нас с Клодом могло быть то же самое, — подумала она. — Все было с нами — страсть, готовая превратиться в тепло и нежность, только мы, увы, так и не нашли подходящей комнаты для нашего цветка…» Ее голос стал жестким, когда она напустилась на все еще нежно глядевших друг на друга молодых людей.

— Мы что, весь день тут стоять будем? Как вы собираетесь зарабатывать себе на жизнь, Рок Беннет, если не хотите предоставить нам обещанную услугу?

— Я не знал, что вы торопитесь, мадам! — протянул он в ответ. — Не знает об этом и мой третий пассажир. Боюсь, нам придется его дожидаться.

— Кто же этот бесцеремонный человек, задерживающий рейс?

— Фелипе Санчес. El valiente[1].

По какой-то необъяснимой причине это объяснение, кажется, вполне удовлетворило Монику Перриман. По какой-то иной причине, столь же туманной, этот ответ вызвал тяжелые предчувствия у Аниты, Ей не терпелось увидеть человека, ответственного за внезапную перемену настроения ее новой знакомой.

Через полчаса он появился, неторопливо шагая; однако некоторые головы повернулись ему вслед, а иные сердца забились сильнее — настолько яркой внешностью обладал этот мужчина. В нем было что-то, что у людей обычно ассоциируется с внешностью представителя европейской аристократии, нечто таинственное, не поддающееся точному определению. После того, как их представили друг другу и Аните чопорно пожали руку — в этом рукопожатии не было ни жара, ни нежности приветствия Рока Беннета, девушка с недоумением вздохнула: неужели эти темные глаза отражают весь его характер? Глаза, в которых смешались безжалостность черной пантеры и дружественная бесшабашность, заглянувшие в ее глаза с такой проницательностью, что ей, как смутившемуся ребенку, пришлось первой отвести взгляд.

Она решила, что их третий пассажир насмехается над ней, потому что, не будучи достаточно взрослой, она не готова была встретить такой взгляд, а губы не выдали его потаенных мыслей, оставаясь сложенными в легкую вежливо-вопросительную улыбку.

— Надеюсь, добрые люди, я не заставил вас долго ждать! — чопорно произнес Санчес.

И Анита с неприязнью подумала о нем, вынося поспешное суждение, хотя всегда гордилась тем, что не грешит подобным ни при каких обстоятельствах.

В самолете ей пришлось сесть рядом с ним. Моника Перриман организовала это очень просто — заняла откидное место в хвосте самолета. Близость к дому мукой отражалась на ее лице. У нее еще было время переменить решение, пока не взлетел самолет. Передумает ли она? Нет? Она ушла в себя и снова превратилась в ту неприступную, даже враждебно настроенную женщину, которую впервые увидела Анита.

— Вы уже были на Лехенде? — вежливо спросил Фелипе Санчес.

Сначала Анита подумала было, что он мог бы сойти за француза, но только потому, что казался менее темпераментным, чем испанец или итальянец. Старательно произносимые английские слова выдавали его гораздо больше, нежели смуглая кожа, делавшая его похожим на гордого и высокомерного испанца.

— Это родина моей мамы, — ответила Анита, приподнимая плечи, чтобы придать больше весомости своим словам.

— Да? — И опять этот испытующий, глубокий взгляд, который заставил ее отказаться от лжи даже в мыслях.

— Я бывала там только в своих мечтах.

— Что может быть лучшей причиной для приезда! Я вам завидую.

— Почему?

— Впервые увидеть остров легенды — незабываемое впечатление.

— Остров легенды, — пробормотала она. — Я и забыла, что остров Лехенда имеет именно этот смысл.

— Конечно, вам приходилось говорить на языке вашей матери? — заметил он.

— Боюсь, на устаревшем, — призналась она и прибавила печально: — Сейчас он мне кажется совсем непонятным.

— Все вернется, — с некоторой горечью произнес он. — Иностранный язык — как юношеские глупости, никогда не забывается совсем. — Анита не успела ответить, как испанец уже показывал в окно. — Если вы внимательно вглядитесь, то увидите африканский берег.

Крохотный мазок облака вырос в завесу, которая закрывала обзор, и только иногда в разрывах мелькало волнующееся море. Однако береговая линия Африки, о которой он упоминал, все не показывалась, и Анита решила, что ее спутник смотрит в иллюминатор глазами памяти. У него был вид бывалого путешественника, как, впрочем, и у Моники Перриман, неоднократно совершавших этот полет и легко примирившихся с хрупкостью летательного аппарата. Все страхи Аниты вернулись.

— Море, море! — От восторга с губ Фелипе вдруг сорвалось испанское восклицание, и Анита, подчинившись ему, посмотрела. Облака, будто вытканные из багровой пряжи, волшебным образом расступились, и взору открылись вулканические острова, состоящие из темных окаменевших глыб, фантастически овеваемых буйными ветрами и жадными поцелуями серого моря. Самолетик вот-вот нырнет в покрытую буйной зеленой растительностью красоту долины Пониенте, и Эдвард встретит ее, чтобы отвезти в лучший, а возможно, и единственный отель, который имеется в Кала-Бонита.

— Вас встречают? — спросил испанец заинтересованно, будто прочитав ее мысли.

— Да. — Этим ответом можно было бы и ограничиться, но демон противоречия заставил Аниту добавить: — Меня встречает жених. — Она, словно забором, попыталась отгородиться от него своими словами. Он понимающе улыбнулся и прищурил глаза.

— Понятно. — Это было одновременно утверждение, понимание и веселое неприятие, выраженное в одном слове. — Тогда давайте попрощаемся прямо сейчас. Расставания обычно бывают скомканы, и времени на искренние пожелания не остается. Желаю вам получить удовольствие от поездки, сеньорита. Полюбите мой остров.

— Я уверена, что так и будет. — Если ее слова прозвучали равнодушно, то это потому, что ее привела в раздражение его хозяйская интонация. Надо же — его остров!

— Мы вот-вот приземлимся. Если хотите, можете держать меня за руку, — предложил высокомерный испанец.

Анита взглянула на предложенную руку, от всей души жалея, что у нее не хватает храбрости отказаться, зная, что его ладонь двинется навстречу ее ладони. Так оно и вышло. Пальцы их крепко переплелись.

— Спасибо, — пробормотала она. — Конечно, мои страхи смешны…

— Не извиняйтесь, — произнес он чересчур резко. — Никогда не бояться — значит, не быть человеком.

— А вы когда-нибудь боитесь, сеньор?

Он не ответил, а странно насторожился, прислушиваясь. Анита знала, что мотор теперь гудит как-то по-другому, но решила, что так и надо и что машина готовится к посадке. Первый намек на то, что не все в порядке, послышался в перемене тона Фелипе и едва заметно усилившемся пожатии его ладони. Через секунду подозрение подтвердилось смыслом краткой речи Рока Беннета.

— Нет причин для беспокойства! — Почему они всегда это говорят, когда причины появляются? — Как видите, я перемахнул через посадочную полосу, но не волнуйтесь — мы сядем.

«Я не стану бояться, — подумала Анита. — Страх быстро растет. Я должна задавить его. Смешно, однако мы обычно преувеличиваем воображаемые страхи и преуменьшаем настоящие.

Двигатель издавал какой-то странный ноющий звук. Потом отрывисто кашлянул и совсем замолчал. Внизу, ряд за рядом в зловещем молчании проносились сосны; самолет пошел на снижение. Время от времени, небо и земля наклонялись под немыслимым углом. Чувства Аниты смешались в калейдоскопе ужаса и восторга. Ей казалось, будто она поднялась над собой, над своим собственным страхом. Да, она может погибнуть, но, удивительное дело, она не боялась, и эта мысль наполнила ее удивлением и благоговением. Если она останется в живых, это будет все равно что второй раз родиться. Этот ужасный опыт некоторым образом обогатит ее жизнь, появится большая определенность в ее жизни.

Лицо Моники Перриман застыло словно маска. Будто она что-то поняла.

Фелипе смотрел на Аниту, судя по внешности — типичную англичанку, может быть, с примесью скандинавской крови, принимая во внимание ее длинные золотистые волосы и неправдоподобно светлую кожу. Эта нежная кожа не скроет и малейшего румянца, а глаза — не то, что глаза испанских девушек — не могут спрятать чувств, горящих в душе, наоборот, отражают каждое их движение. В этом им вовсю помогал маленький носик, который за время их короткого знакомства морщился от смеха, трепетал от нетерпения и по совершенно непонятной причине один раз вздернулся от презрения; ее лицо, как зеркало, отражало все ее чувства. С такой девушкой мужчина всегда будет знать, что она о нем думает. Фелипе Санчес наблюдал, как изгибались уголки ее рта, выражая забавное недоверие, когда она пыталась осознать горечь их теперешнего положения. Увидел он, и как с благородной и трогательной решительностью вздернулся кверху ее подбородок.

Он искренне зааплодировал:

— Bueno![2]

Одна бровь — щепотка нежнейших птичьих перьев — взлетела вверх, выражая вопрос.

— Вы приняли неизбежное, сеньорита.

— Что… — сейчас ее серо-голубые глаза заглядывали в его глаза, а ее голос, несмотря на твердо принятое решение оставаться спокойным, был не совсем ровным, — неизбежное?

— Вы разве не знаете? — Что ей можно было ответить, этому очаровательному, полному надежды и собственного достоинства ребенку?

— Я понимаю, что самолет не может долететь благополучно, если ведет себя, как подбитая птица, — сказала она, остановив на нем выжидающий взгляд.

— Стоимость ремонта двигателя непомерно высока. Року придется выбросить его и купить новый самолет, так что, когда полетите назад, цена удвоится! — Неплохая психологическая подготовка, подумал он, говоря это и глядя, как улыбка тронула ее застывшее от страха лицо.

— Фелипе, почему вас называют el valiente? — спросила она.

Прежде чем он успел ответить, Рок закричал:

— Пристегнитесь перед посадкой!

Только он успел это произнести, как удар о землю, казалось, встряхнул все кости Аниты. Теперь, когда все закончилось, ей захотелось немного посидеть без движения, чтобы прийти в себя и, наверное, помолиться, но Фелипе этого не позволил. Он силой поднял ее на ноги и подтолкнул к выходу.

Самолет приземлился на хвост. До поверхности земли, казалось, опасно далеко, но стоило Аните замереть, как Фелипе Санчес толкнул ее в спину, выбросив из самолета. Анита неуклюже приземлилась и тут же согнулась — лодыжку пронзила боль, резкая, как яркое пламя. И опять ей захотелось остаться на месте, чтобы погрузиться в сладостное забытье. На этот раз Рок потянул ее кверху, поставив на здоровую ногу, и, обняв за талию, потащил прочь от самолета.

— Где Фелипе? — спросила она. Поднявшаяся пыль проникла в горло и мешала говорить.

— Пытается высвободить Монику Перриман. Ее кресло зажало, и она ударилась головой.

— Он ее вытащит?

— Да или погибнет, пытаясь это сделать, — последовал мрачный ответ. — А теперь вы должны… — И его голос стих, исчез.

Анита открыла глаза и оказалась в совершенно враждебном мире, состоявшем в основном из громадных валунов причудливой формы, изуродованных и исполосованных застывшей лавой. Это было похоже на кадры фильма ужасов, и она бы не удивилась, если бы сейчас над ней склонился Франкенштейн. Не удивилась она, и увидев глаза испанца в нескольких дюймах над собой. Не удивилась, но пришла в полный восторг.

— Привет, Фелипе, el valiente! — сказала она.

— Вам нравится меня так называть? — застенчиво спросил он.

— Что вы такого сделали, — размышляла она вслух, — чтобы заработать такой почетный титул?

— Лучше спросите, что я делаю. Боюсь, слава человека измеряется его настоящими делами.

— Я вам не верю! — На этот раз его брови поползли вверх. — Вы ничего не боитесь, — пояснила она. — Вы вытащили миссис Перриман из самолета?

— А что вам об этом известно?

— Рок сказал мне, что ее кресло было зажато и она ударилась головой. Вы ее вытащили?

— Да, — мрачно ответил он.

— А где Рок?

— Он пошел за помощью.

— А почему вы не пошли с ним?

— Оставить тут одну мою хромую уточку?

— А кто здесь еще есть?

— Никого.

— А Моника Перриман?

— О, да! — Анита проследила за невольным движением его подбородка и увидела лежащее невдалеке тело. Моника Перриман, спрятанная от ветра за огромным валуном, была накрыта пиджаком Фелипе. Анита тронула тонкий материал его рубашки, заметив, что и галстука на нем нет. Она отметила контраст между смуглой кожей у него на шее и ослепительной белизной рубашки; такой же белизной сверкали и его зубы.

— Наверное, миссис Перриман чувствует себя уютно и тепло в вашем пиджаке.

— Вам холодно?

— Нет, — соврала она.

— Как ваша лодыжка? Уже легче?

Анита посмотрела на свою лодыжку. Нога была аккуратно перевязана полоской бледно-серого цвета, на которой мерцали серебряные полумесяцы.

— Мой галстук был рад вам помочь! — Фелипе мрачно усмехнулся, увидев ее смущение.

— Кажется, от меня одни неудобства, сеньор… Извините, я не вполне разобрала вашу фамилию.

— Фелипе вполне сойдет, мисс Херст.

— Зовите меня Анитой.

— Анита — испанское имя.

— Конечно. Я наполовину испанка, по маме. Но я вам уже говорила.

— Вы сказали, что Лехенда родина вашей мамы. Человек вполне может родиться в стране, не относясь к коренной национальности. Как же дочери Испании удалось дать жизнь столь типично английскому созданию?

— Это самая большая печаль всей моей жизни. Может быть, природа исправит свое упущение, даровав мне типично испанских детей. Знаете, маленькой девочкой я часами предавалась скорби по поводу того, что унаследовала бледность своего отца-англичанина, а не черные мамины волосы и карие глаза. У нее были чудесные глаза — яркие и сияющие, и скрывали ее мысли за темным занавесом. Мои же — источник непоследовательности. Они отражают всю меня.

— Вы полагаете, что вы человек непоследовательный?

— Я прожила такую бесполезную жизнь, — заговорила Анита, раздумывая, не рассказывает ли она слишком много. Она никогда не была особенно сдержанной, но сейчас поняла — еще немного, и она раскроет душу перед этим мужчиной. Кажется, ей станет гораздо лучше, если найдется сочувствующий слушатель. А Фелипе оказался весьма сочувствующим, он слушал очень внимательно.

— Может быть, вам лучше пойти взглянуть на миссис Перриман? — настороженно спросила Анита.

— Я ничем не могу ей помочь.

— Глядя на то, как вы перебинтовали мне лодыжку, я поняла, что вы ничего не понимаете в медицине. Я просто подумала, может быть, она захотела бы немного поговорить с вами. Если, конечно, она не спит.

Молчание.

— Нет, она спит.

— Она сильно ранена? Кажется, она… — Анита задумчиво наморщила лоб. — Но если она спит, значит, ей не очень плохо.

— Уверяю вас, она ничего не чувствует.

Мысли Аниты путались после недавних событий, поэтому она поняла слова Фелипе буквально и даже ответила:

— Это хорошо! — Ее собственная лодыжка изрядно болела, кроме того, она продрогла до костей. И Анита подумала, что смогла бы поспать немного, если бы не так замерзла.

— Нам можно вернуться в самолет?

— Нет. Самолет взорвался вскоре после приземления. Что вы хотите?

— Свое пальто.

— А, так вы все-таки замерзли! Минуточку!

Ему потребовалось ровно столько времени, сколько нужно, чтобы дойти до Моники. По возвращении он завернул ее в дорогой серый пиджак.

— Так лучше?

— Угу. Чудесно.

Ее непонимание длилось не более минуты. Потом она отдала пиджак обратно.

— Миссис Перриман он нужен больше, чем мне.

Анита не была совсем уж глупенькой и сейчас испуганно и вопросительно смотрела на Фелипе.

— Наденьте пиджак. Должен вам сказать, что Монике Перриман он совсем не нужен.

Анита вспомнила, что произошло с самолетом. Он лежал на хвосте, задрав нос высоко в воздух. Аните стало дурно.

— Я не могу его надеть. Не буду. Это все равно, что снять саван с мертвеца! — В ее голосе появилась неприятная резкость, а уголки губ опустились от отвращения вниз.

Фелипе ничего не ответил, продолжая протягивать ей пиджак. Анита понимала, что стало холодно, что она дрожит от пережитого шока и надо закутаться во что-нибудь теплое. Она понимала, что он может заставить ее сделать это силой, однако она настаивала на своем:

— Я не собираюсь это надевать. Если вы принудите меня к этому силой, я буду ненавидеть вас до самой смерти.

— Если вы не наденете пиджак, ваша смерть наступит очень скоро. Сейчас похолодало, а ночью станет еще холоднее. Ну, будьте же благоразумны!

Если бы в голосе Фелипе было хоть немного пренебрежительности, она продолжала бы упорствовать, но он отнесся к ее понятной брезгливости с умиротворяющим реализмом, и Анита позволила ему натянуть этот проклятый пиджак на ее плечи.

— Как вы можете быть таким бесчувственным? Это естественно! — Она стиснула кулаки, надеясь, что истерика не начнется. — Я разговаривала с ней. Мы пили чай и она рассказала мне такие вещи, о которых в обычных обстоятельствах ей бы и в голову не пришло говорить. Чай и разговоры она считала своим спасением. Теперь все кончено. Ей не придется принимать решение, потому что для нее все кончилось таким образом, какой она, слава Богу, и вообразить себе не могла. — Анита была в смятении и гневе. — Но почему, почему? — Боль усиливалась, и ее голос слабел. Она расстраивалась не только из-за Моники Перриман. Вчера они были еще не знакомы, а завтра Анита, может быть, не сможет вспомнить ее лицо. Она жалела всех, кому пришлось уйти до срока, и каждого, кто оставался, чтобы жить в одиночестве.

— Это ведь не первая ваша встреча со смертью, ведь так? — спросил Фелипе ласково, но проницательно.

— Да! — Ее нижняя губа задрожала, но глаза оставались мучительно сухими. — Моя мама болела, и она умерла. — Как одиноко звучали ее слова! Фелипе почувствовал, что она не может ничего к ним добавить, потому что боль была слишком пронзительной, и он обнял ее. Ее щека повернулась к нему в инстинктивном детском жесте — приласкаться, потом, словно смутившись своего порыва, Анита застыла в его объятиях, словно одеревенела. Но Фелипе почувствовал, что через какое-то время ее напряженное тело расслабилось.

— Вы очень тоскуете по своей маме, — сказал он. — Поэтому вы, наверное, и приехали сюда, чтобы быть поближе к ней?

— Чепуха! — как можно суше ответила она, смущенная тем, что оказалась столь незащищенной перед чужим человеком: ведь у нее не оказалось ни сил, ни опыта, чтобы справиться с ситуацией, в которой она оказалась впервые. — Конечно, мне хотелось побывать в тех местах, где она провела детство и юность. Любой девочке захотелось бы увидеть дом матери. Но не более того…

— Конечно, — согласился Филипе, странно посмотрев на Аниту — иронично и в то же время понимающе. Он догадался, в чем ее слабость — она сама себя не всегда понимала.

— Да к тому же это не остров моей мамы, — проворчала она.

— Это его южная засушливая оконечность, — ответил Фелипе. — И вам представилась уникальная возможность немного заглянуть вперед. В ближайшие годы, когда остров захватят коммерсанты, толпы туристов на автобусах будут отважно преодолевать опасные горные дороги, чтобы поглазеть на этот первозданный хаос.

— Коммерсанты на острове? — переспросила она.

— Ну да! Появятся финансовые акулы, ловцы удачи. Они отнесутся к острову, как ко второму Тенерифе, и станут скупать землю, пока все здесь не зарастет каменными джунглями отелей. Надеюсь, конечно, что этого не случится. Надеюсь, их самолеты взорвутся еще в воздухе.

— Но ведь на самом-то деле вы этого не хотите, правда?

— Разве?

Анита поежилась от пронзившего ее чувства неловкости, однако у нее появилось странное ощущение, что именно этого он и хочет.

— Мне здесь не нравится, — сказала она. — Разве мы не можем сейчас отсюда уйти?

— Я и сам над этим раздумывал. Но ваша лодыжка не перенесет такого путешествия. Дорога вниз слишком далеко отсюда и слишком опасна, чтобы я мог отважиться нести вас, так что, боюсь, мы должны подождать, пока нас спасут. Рок, должно быть, уже поднял тревогу. Кто-нибудь скоро да появится.

Приедет ли Эдвард? — подумала она. Весь восторг от поездки на Лехенду пропал, но следует проявить некоторую радость по поводу того, что скоро она увидит Эдварда. Милый Эдвард! Ее сердце, конечно, будет заполнено им без остатка. Анита чувствовала, что способна любить верно, преданно. Анита, ухаживая во время болезни за матерью, делала это из любви к ней, а не из чувства долга. Благодарности же ее она никогда не забудет, ее жертвы становились бесценными: она тогда простилась с надеждой сделать карьеру, а немногие друзья вообще не выдержали испытания маминой болезнью. Анита была далека от мысли винить людей, которые бросили ее, когда вся она только и зависела от силы маминой головной боли. В то же время девушка не могла не думать, что узы дружбы, наверное, не были столь крепкими, какими казались, и не стала лить слез над потерей. Может быть, именно это и смягчило ее сердце по отношению к Эдварду: он ни разу не попытался покинуть ее и только восхищался ее верностью долгу дочери. Когда все было кончено, Эдвард не подгонял ее с решением, а просто ждал, пока Анита сможет вернуться к нормальной жизни. Не имея достаточного образования, она могла рассчитывать только на самую посредственную работу. Без мамы квартира казалась ей самым унылым местом в мире, и Анита удивилась, почему они не решились как-то обновить ее, потратив немного денег, которые дедушка Энрике Кортес, мамин отец, оставил им. Деньги эти стали истинным потрясением, потому что их всегда было мало. После его смерти виллу Каса-Эсмеральда, в которой жили три поколения Кортесов, нужно было сдавать внаем, чтобы можно было хоть как-то содержать дом.

— Бедный папа! — сказала мать Аниты, когда впервые узнала о его положении. Анита подумала, что это очень великодушно с маминой стороны после того, что ей пришлось перенести.

— Ты не понимаешь всего, детка, — сказала ей мама, когда Анита попыталась произнести что-то подобное. — Папа был прав, а я не права.

— Не права, потому что хотела быть счастливой, мама? Ты ведь была счастлива с папой? — Да, детка, но слишком недолго. Несколько месяцев счастья за двадцать лет изгнания! Иногда я думаю, что с меня запросили слишком высокую цену за мое счастье.

— Почему ты не написала дедушке, когда папа умер? Я уверена, он бы принял тебя.

— На то была своя причина, дитя мое. — В глазах матери сияла любовь. — Самая замечательная причина в мире! — Потом Инез Херст — странно сочеталось испанское имя с английской фамилией, словно два непохожих друг на друга родственника, — объявила тему закрытой и, несмотря на упрашивания Аниты, отказалась продолжать разговор. В тот раз, по крайней мере.

— У меня колет пальцы на ноге, — пожаловалась Анита.

— А я думал, вы спите, — сказал Фелипе.

— Нет, просто задумалась.

— На какой ноге?

— На поврежденной.

Прежде чем наложить повязку из галстука, Фелипе снял с ее ноги туфлю. Сейчас он мягко взял ее ступню и начал растирать, пока циркуляция крови не восстановилась. Подняв голову, он заметил на ее лице странное выражение.

— С шести лет мне очень хотелось попасть сюда, на остров. Так что можно сказать, что к этому дню я шла шестнадцать лет. И не ожидала, что свою первую ночь здесь проведу так неуютно. Я поплачу, если вы не возражаете?

Глава 2

— А что ты там делала? — требовательно спрашивал Эдвард Селби. — Или, вернее, что делал там этот испанец?

— Он растирал мне ногу, когда она затекла, и дал мне свой платок, когда я собралась поплакать. Эдвард Селби, а что, ты думаешь, он делал?

Эдвард Селби. Анита всегда считала, что это имя имеет некий благородный оттенок. Теперь же оно почему-то показалось ей напыщенным, как и само выражение его лица. Но это была напыщенность обиженного ребенка, ведь Эдвард несколько часов прождал ее на аэродроме, что, должно быть, показалось ему весьма утомительным — в некотором роде он был беспокоен, как голодный лев. Но это компенсировалось многим другим. Наверное, подумала Анита, во всем мире нет второго такого человека, который согласился бы отдавать так много и получать взамен так мало. Во имя дружбы Эдвард отдавал всего себя. Он положил к ногам Аниты всю свою силу и тепло и при этом вел себя, как старомодный воздыхатель. Сколько времени потребовалось, чтобы уговорить Эдварда войти в ее номер в отеле, номер, который он же для Аниты и снял, подняв, похоже, немалую суету и настаивая, чтобы дали именно этот, с миниатюрным балкончиком, выходящим на обрамленную деревьями площадь. За других людей Эдвард сражался гораздо более решительно, чем за самого себя. Он даже старательно отводил взгляд, видела она, чтобы не смотреть на постель.

Раньше Эдвард никогда не целовал ее — может быть, он думал, что в спальне это делать не годится, — а когда поцеловал, Анита уже знала, что это будет за поцелуй. Он бесстрастно касался ее щеки и в редких случаях ненадолго обнимал.

Что она могла знать о собственных чувствах, если они никогда не подвергались испытанию? Мог ли какой-нибудь мужчина возбудить в ней всепоглощающую страсть, которая ошеломляла, приводила в восторг, вытесняя из мира все, кроме его лица, рук, тела? Или такое чувство бывает только в фантазиях и кажется чем-то непостижимым?

Ах, если б она знала! Если б Эдвард хоть раз поцеловал ее не так, как целуют милую племянницу!

— Он к тебе прикасался? — Эдвард нудно продолжал все ту же тему.

— Да. Он трогал мою левую ногу. Ты когда-нибудь замечал, какая у меня восхитительная левая нога? — Ее губы тронула улыбка; ее веселый смех взлетел к лепному потолку, а глаза засияли весельем. — Дорогой, ну не будь же таким старым и консервативным!

Сейчас она была похожа на шаловливого эльфа, в ней еще так много детского, подумал Эдвард с умилением, однако вслух сказал:

— Да, я действительно старый, а все старые — консервативны.

Она все время как-то забывала, что Эдвард — друг и ровесник ее матери. Может быть, потому, что он выглядел моложе своих лет? Анита вспомнила день их помолвки, если только можно было назвать их разговор помолвкой.

— Ты должна отдохнуть, — сказал ей тогда Эдвард. — В эти месяцы ты работала как вол. Тебе очень нужно отвлечься.

— Мне так не кажется. Мама…

— Инез поняла бы тебя, — закончил он за нее. — Садись на самолет и уезжай из страны, это будет полезной переменой для тебя.

— Все очень непросто. Я не знаю, куда я отважусь… поехать одна.

— Я и не предлагал, чтобы ты ехала одна.

— Да?

— Да. Я не предлагаю ничего неприличного. Если тебе будет спокойнее, можешь надеть вот это! — С этими словами он достал кольцо с сапфиром квадратной огранки, по периметру обрамленным бриллиантами в платиновой оправе. Оно прекрасно смотрелось на ее длинном тонком пальце. Когда-то дома эти пальцы порхали по клавишам из слоновой кости, извлекая из них божественные звуки, заполнявшие высокие просторные залы.

Померив, Анита собралась было снять кольцо, но он остановил ее.

— Носи его просто как дань уважения. Не понимаю, почему бы нам не поехать отдыхать вместе.

— А это кольцо имеет еще какое-нибудь значение? — спросила она, думая, какой же все-таки этот Эдвард пуританин, если считает, что людям обязательно надо быть помолвленными, чтобы вместе ехать в отпуск.

Он пытался поймать ее взгляд:

— Имеет, и очень большое.

Наверное, он прочел в глазах Аниты сомнение, потому что закончил беззаботно:

— Оставим пока это! Доставь мне удовольствие своим обществом. То есть я хотел спросить: как ты считаешь, ты сможешь вытерпеть рядом с собой старика?

— Ты не старый, — сказала она ему тогда вполне убежденно.

— Ты не старый, — повторила Анита это и теперь. — Мне кажется, возраст — это глупые предрассудки. — Она взяла его большие ладони, положила их себе на талию и закинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Впервые она взяла в свои руки отношения с мужчиной, поэтому чувствовала дерзостное волнение, но сейчас это ничуть не смущало ее.

— Эдвард, давай не будем здесь оставаться. У меня какое-то странное чувство, что остров не хочет нас принимать.

— Не хочет нас принимать? Это смешно, дорогая!

— Нет, вовсе нет! С самого начала все пошло не так. Сначала мы не могли купить билеты на один самолет…

— Только потому, что мы заказывали их в последнюю минуту. Тем не менее, все кончилось хорошо. Я же смог приехать первым и заказать номера в отеле. Тебе нравится твоя комната?

— Очень. Но не уходи от темы, пожалуйста. В моем самолете испортился мотор, и мы неудачно приземлились… Если и это не дурное знамение, тогда я не знаю, что можно считать таковым.

— Верю, верю — ты очень серьезна.

— Да, Эдвард. Спасибо, что не смеешься надо мной и, пожалуйста, ну пожалуйста, послушай меня. Давай улетим на первом же самолете, все равно куда.

Он убрал руки с ее тонкой талии и погладил ее по щеке. Его темно-карие глаза пристально смотрели на нее.

— Это все предрассудки, Анита! Как ты любишь мне напоминать, что нечто похожее уже было. Инез решила больше никогда сюда не возвращаться. Зная, как она любила этот остров, я всегда думал, что это какое-то странное нежелание с ее стороны, почти страх. Чего она боялась? Что она тебе рассказывала?

— Да ничего. Ты становишься просто смешным, Эдвард!

Но так ли это? Мама и в самом деле высказывала удивительное нежелание возвращаться на свой любимый остров. Как заметил Эдвард, это выглядело так, словно она действительно чего-то боялась.

Однажды, много лет назад, Анита как-то застала мать плачущей над их «сундуком воспоминаний», как они его прозвали. В этот сундук они складывали вещицы, служащие им обоим напоминанием о чем-либо. Программки, вырезки из газет, порыжевшие от времени фотографии. Бабушкины гребни из слоновой кости, кружевные мантильи, такие изысканные и хрупкие, что Анита боялась их вынимать и любовалась ими, не трогая руками. Лоскутки тканей — жесткая изумрудная парча и густого рубинового цвета шелк. Вышитые бисером туфли, расписанные вручную веера и вышитая тамбурным стежком шаль, легкая, как пригоршня тумана. Но на этот раз Инез, беззвучно глотая слезы, прижимала к груди маленький детский ботиночек.

— Возмездие. Жестокое возмездие. — Слова застревали у нее в горле.

— Мама… — пробормотала тогда еще маленькая и очень смущенная Анита.

— Ничего, ничего, дитя мое. В конце концов, я должна благодарить Бога за многое. У меня есть ты.

Но заворачивая ботиночек в оберточную бумагу, чтобы убрать, она смотрела на него с бесконечной печалью.

Анита ничего тогда не понимала. О чем плакала и так сожалела мама? О младенце, который умер? Но ведь это я? — подумала Анита. Ее мама вроде не страдала стремлением, во что бы то ни было удержать при себе ребенка в инфантильной зависимости. Анита часто видела женщин, воркующих над ангелочками в розовых или голубых колясочках, и слышала, как они говорили:

— Ну разве он (или она) не прелесть? Как жаль, что они навсегда не могут остаться детьми!

Ее мама была не такая.

— Ты была чудесным ребенком, — не раз говаривала она Аните. — Очень развитая для своего возраста. В полгода ты уже сама садилась, а в одиннадцать месяцев пошла. Но я начала получать удовольствие от общения с тобой, только когда ты начала ходить в школу. Мне кажется, дети становятся интересными не раньше, чем когда им исполнится лет шесть.

У нее перед лицом будто щелкнули пальцами. Анита моргнула и перевела задумчивый взгляд на Эдварда. Он был большой, спокойный, надежный, этот человек с копной светлых волос.

— Анита, это на тебя совсем не похоже, — с сожалением сказал он. — Я всегда восхищался тем, как ты умеешь принимать жизненные неприятности. А это даже какие-то совсем не реальные трудности, а давно ушедшие в прошлое призраки.

— Но мы с мамой были так близки, что это и мое прошлое, и призраки мои тоже.

— Ну, ладно, пусть останутся!

Да, ей хотелось бы этого. И она не была склонна ворошить пыль давно ушедших времен, но пыль уже поднялась, и Анита это чувствовала.

— Эдвард! Ну же… Решай.

— Нет, Анита, — ответил он. — Я отказываюсь бежать из-за какого-то твоего детского каприза. Ты устала. У тебя была тяжелая полоса в жизни. Ничего удивительного — ты слишком много работала.

Анита упрямо сжала губы. Больше она не станет его просить. Но Эдвард отчасти где-то был прав.

— Надевай ночную рубашку и ложись, — уговаривал он ее.

— Не могу, — ответила она. — Рубашка лежала в чемодане, который остался в самолете.

— Тогда ложись без нее. А потом…

Внезапно Аните захотелось отплатить ему за его нечувствительность, захотелось помучить его, и она спокойно подняла на него взгляд:

— И что потом?

Едва заметная краска проступила на его лице, и секунду он выглядел как человек, взваливший на себя груз непомерной тяжести.

— А потом, когда ты поспишь и отдохнешь, мы пойдем за покупками и купим все, что ты не уложила в большой чемодан, который я привез с собой. Если, конечно, твоя нога позволит.

— Я же сказала, что мне сейчас намного лучше. — От чувства вины у нее даже мурашки побежали по спине — дразнить Эдварда было не просто подло, это было ошибкой. Но тем не менее, он все равно обращается с ней как с ребенком!

Рука Эдварда уже лежала на ручке двери, когда Анита окликнула его:

— Эдвард, мне двадцать два года.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Я выросла. Я женщина.

— Я знаю, что ты женщина.

— Да? А я еще гадала. Мне даже хотелось показать тебе свое свидетельство о рождении.

Эдвард вернулся на середину комнаты. Кажется, он несколько оживился.

— А почему не показала?

— Потому что мне не удалось его найти.

Он слегка нахмурился:

— Разве оно не лежало вместе со страховыми полисами твоей матери и прочими документами?

— Нет. Если мне когда-нибудь понадобится свидетельство о рождении, то придется запрашивать копию.

— Но тебе же надо было его предъявить, когда ты оформляла перед отпуском паспорт.

— Нет. У меня уже есть паспорт. — Эдвард был явно озадачен, и Анита пояснила: — Когда мама заболела, мы решили, что ей нужен отдых. Мы собирались посетить Францию — мама хотела объехать долину Луары. Однако несмотря на то, что все было готово, мы так и не поехали.

— Очевидно, как я полагаю, все документы оформляла Инез? И ты никогда не видела своего свидетельства о рождении?

— Первый вопрос — да, второй — нет. Это так важно?

— Нет, конечно. — Он преувеличенно небрежно взмахнул рукой.

— Кажется, у меня появляется новая привычка — принимать разговоры близко к сердцу.

Когда он ушел, ей показалось, что стало сразу очень тихо. Анита закрыла ставни, сняла с себя одежду и поспешно улеглась между жесткими белыми простынями, которые пахли солнцем. В комнате чуть позже должно быть восхитительно прохладно, когда закрыты ставни. Помещение погрузилось в зеленый полумрак, но все еще было жарко. Анита вытерла испарину со лба тыльной стороной ладони. Ей все говорили в свое время, что, забросив музыку, она отказалась от важной части своей жизни. Но люди были не правы, потому что это случилось, когда уже не стало мамы. Что-то тугое и твердое в ее душе вдруг будто развязалось, оттаяло, и она смогла наконец заплакать. Не найдя платка, она вытирала слезы жесткой белой простыней, пахнущей солнцем. Эдвард не раз советовал ей выплакаться, Анита отвечала, что она не плакса, однако вчера ревела на плече незнакомого мужчины, а сегодня вот — в чужой постели.

Эдвард понимал ее… А он, интересно, скучает по ее маме? Нужно ли было проявлять к нему такую нежность? От этой мысли, приведшей ее в шок, она даже перестала плакать. Ее мать была красива, но Анита никогда не думала о ней, как о женщине, желанной для мужчин. Впрочем, дочери никогда об этом не думают. Да и мама никогда не проявляла интереса ни к кому из знакомых мужчин, кроме мужа, которого она потеряла через четыре месяца после свадьбы. Еще Анита подумала о том, что ее отец, должно быть, был человеком незаурядным, если смог вызвать в женщине такое постоянство и самоотверженность.

История его ухаживания не была из разряда веселых. Инез защищали и охраняли так, словно она была какой-то редкой драгоценностью. Ее отец, кстати, так и считал. Как, должно быть, он был горд, когда предложил руку единственной дочери сыну лучшего друга. Инез не нравился этот союз, но она приняла его, как приняла и диктат обычая, согласно которому девушка из хорошей семьи не вольна выбирать себе мужа. Честь требовала, чтобы дочь почитала желания своих родителей, так что она решила стать выбранному для нее жениху хорошей и послушной женой, надеясь, что любовь, может быть, придет позже, как это иногда случается в браках по расчету.

И тут она встретила его.

Она знала, что нельзя заглядываться на молодого англичанина, и бросила на него всего лишь мимолетный взгляд, зная, что и сердца, и репутации разбивались и от меньшего. Потом был еще один взгляд, и еще, и еще. Их встречи, а они не могли не встречаться, были короткими и тайными, и после каждой Инез плакала, потому что была невероятно чиста. Никогда мужские руки не касались ее, не обнимали ее за талию, а она позволила мужчине не только любить себя (в самом невинном смысле этого слова), но и страстно отвечала на его поцелуи. Потом вдруг наступил момент, когда поцелуев стало недостаточно. Для молодой Инез позволить себе более интимные отношения стало, наверное, большим потрясением, но она была сильно влюблена и рискнула подвергнуться гневу и изгнанию, которые стали неизбежными в ее судьбе.

Отец обозвал ее беспутной, грешной девкой, но все же пришел на поспешно организованную свадьбу, а его полуприкрытые глаза подозрительно блестели — словно от слез.

Анита не знала, что удерживало Инез от возвращения к отцу — стыд или его запрет. Однажды любопытство подвигло Аниту спросить мать об этом, но никакого ответа она не получила. Вместо этого ей было велено продолжать учить гаммы.

Она помнила, как взбиралась на старый табурет у фортепиано, помнила и ощущение холодных клавиш под пальцами. Вскоре мысли вытеснялись мучительно подбираемыми нотами. Даже тогда, мучая музыку, Анита любила ее. Может быть, когда-нибудь она и вернется к занятиям. Но было потеряно слишком много времени, чтобы наверстать даже выученное когда-то; да и в любом случае у нее уже не было прежних амбиций и стремлений. Но музыка еще может стать ее профессией — скажем, если, она решит работать преподавателем.

Потом Анита уснула. Наверное, она очень устала, потому что проспала все время, отведенное для сиесты, и прихватила еще несколько вечерних часов. Когда Анита наконец открыла ставни, небо уже не полнилось желтым сиянием, излучая мягкий, угасающий свет, а горизонт был окрашен в цвета заката. Анита почувствовала себя не просто отдохнувшей, но прямо-таки родившейся заново.

Внезапно зазвонил телефон на столике у ее кровати. Когда она подошла, чтобы снять трубку, ее каблуки громко зацокали по кафельному полу. Думая, что это Эдвард, который решил справиться, когда она будет готова, Анита первая сказала:

— Мы можем пойти купить мне зубную щетку. Я уже одета. И даже обута.

— Да? В обе туфли? Я очень рад это слышать. Значит, вашей ноге уже лучше.

— Да. Почти. Но это… не Эдвард?

— Нет.

Это «нет» прокатилось по ее жилам, словно глоток хорошего вина.

— Фелипе? — Должно быть, он улыбнулся, слушая ее голос, потому что к узнаванию в нем примешался восторг.

— Я звонил, чтобы справиться о вашем здоровье, но, может быть, мне будет позволено сопроводить вас по магазинам? Вы говорите, вам нужна зубная щетка?

— И многие другие вещи.

— Не стану спрашивать какие.

— Я бы вам не сказала, если бы даже вы спросили. Мне очень жаль, но сопровождающий у меня уже есть.

— Конечно, Эдвард?

— Да, Эдвард.

— В таком случае, adiós[3].

— Adiós, — ответила она с легким сожалением.

— Эдвард, почему ты захотел поехать на Лехенду?

— Я не хотел. Это ты хотела.

— Нет, Эдвард. Ты тоже хотел.

Он улыбнулся ей поверх ободка своего бокала и пригубил испанского вина.

— Возможно, — признался он.

— Значит, признаешься.

— Не столь определенно. Хотя…

— Продолжай.

— Ну, не могу сказать, что Инез не подогрела в свое время мой интерес. Она хорошо умела предаваться воспоминаниям, ты же знаешь, и так живо описывала свой дом, что мне порою казалось, что и я тоже там жил. Когда же я приехал сюда, то понял, что вернулся в любимое место.

— Да, понимаю. У меня тоже было такое чувство. Только смутное.

— А потом, думаю, я бы все равно познакомился с этим островом, даже если бы Инез не рассказывала мне о нем. Это как недостижимая мечта, живущая в сердце каждого. А почему? Почему недостижимая? Почему человек не может воспользоваться своими знаниями и материальным положением, чтобы подарить людям их потаенную заветную мечту?

— Эдвард, мне нет дела до твоих меркантильных интересов. Скажи, что у тебя на уме? — спросила Анита, но уже поняла, что у него на уме. — Плавник еще не показался над водой, но, похоже, он был одной из тех акул, о которых говорил Фелипе.

Эдвард так неожиданно хлопнул Аниту по руке, что она даже подпрыгнула.

— Востребуй виллу Каса-Эсмеральда! Отправь арендатору извещение о прекращении аренды. И пусти наконец в дело свое наследство.

— Может быть, дом расположен в неподходящем месте, — еще пыталась защищаться Анита. — Если ты хочешь превратить его в отель…

— Именно этого я и хочу. Да и расположен он просто великолепно. Ты сама об этом прекрасно знаешь.

— Я не могу в спешке решать такие важные дела. Это все так неожиданно.

— Ты хочешь сказать, что самой тебе в голову такая мысль не приходила?

— Нет. — Но на ее щеках выступил предательский румянец. Даже еще не видя своего дома, Анита гордилась тем, что стала его владелицей. Она увидит Каса-Эсмеральда и, возможно, захочет там жить. А как же содержать дом без всяких средств? Если бы у нее была секретарская подготовка, она смогла бы поискать работу в одной из больших экспортных компаний. Может быть, ее нанял бы Клод Перриман. Остров экспортировал сахарный тростник, бананы, картофель, вино и фрукты. Ее знание английского могло бы очень пригодиться, потому что Великобритания была одним из главных партнеров, и Анита вполне могла бы заработать себе на жизнь. Но даже Клоду Перриману не нужна недоучившаяся пианистка.

— Тебе ничего не надо решать в спешке, — удовлетворенно произнес Эдвард, видя, что посеянные семена пускают всходы. Он даже ободряюще похлопал ее по руке, прежде чем снова приняться за еду. — Но подумай об этом серьезно. Если назначить хорошего менеджера, твоя собственность может приносить неплохой доход. Тебе понравилась еда? — Он положил нож и вилку и скомкал салфетку.

— Очень вкусно.

— Вижу, тебе нравится испанская кухня.

— Да, — улыбнулась она. — Почему бы и нет? Я ведь наполовину испанка.

— Не хочешь кофе? — Он отвел взгляд, чтобы подозвать официанта. — С ликером? — Теперь он не смотрел на нее.

К десяти они закончили ужин, который по испанским обычаям происходил очень рано, и Анита надеялась, что Эдвард предложит пойти прогуляться. Вечером, пока они ходили за покупками, Анита мельком увидела несколько любопытных уголков, которые так и манили к себе. Но Эдвард загадочно улыбнулся и сказал, что еще не привык к затяжным испанским ужинам и вообще к такому распорядку и уже хочет спать.

Он проводил ее до двери номера.

— Завтра мы наймем машину и поедем на экскурсию. Ты хочешь этого?

— Да, хочу. — Она медлила, не уходила.

— Анита!

— Да?

— Нет, ничего. — Он быстро, смущенно поцеловал ее в лоб и заторопился прочь по коридору к своей комнате. Он, кажется, собирался ей сказать что-то важное. Его язык уже готов был произнести признание, но потом Эдвард, очевидно, передумал.

Его нерешительность поставила Аниту в тупик. Однако она понимала, что была бы столь же удивлена — да нет, на самом деле — просто поражена, — если бы он силой вломился к ней в спальню и страстно занялся с ней любовью. Как она могла позвать его за собой, когда и сама не знала, чего хочет?

Войдя в номер, Анита сразу заметила огромный букет гвоздик в целлофане. Сняв обертку, она зарылась в них лицом и даже не стала искать карточку. Ей это было не нужно: они могли быть только от Эдварда.

Горничная, которая принесла цветы, доставила и вазу для них — продукт местных гончаров, почти до краев наполненную водой. Анита отлила немного и поставила букет, поворачивая цветы и так и эдак, пока не осталась довольна их положением.

Она еще держала в руке вазу, когда ее внимание вдруг привлекли звуки музыки. Кажется, она звучала прямо у нее под окном. Анита открыла ставни и вышла на балкончик. Внизу стоял мужчина. На нем был черный плащ и широкополое сомбреро; он играл на гитаре. Как только появилась Анита, он запел старинную испанскую любовную песню, эту песню когда-то пела ее мама, простую, милую мелодию, бесконечно печальную. Веселый ритм гитары был несовместим с историей любви и ревности, страсти и смерти, которую меланхолично излагал под музыку молодой человек.

Анита оперлась о перила балкона, и у нее заныло сердце. Можно ли найти истинную любовь без печали и мук?.. Раздался последний бурный аккорд, вот гитара замолчала, голос певца замер на последней сладостной ноте. Юный кабальеро посмотрел на Аниту и помахал ей рукой, подтвердив ее подозрение, что пел серенаду именно для нее. Анита не знала этого молодого человека и решила, что его наняли. Но кто же заплатил ему за то, чтобы он пел под ее балконом?

Она несколько минут вглядывалась в темноту, когда заметила, как из тени появилась фигура. Анита все еще не могла распознать мужчину, но, рискованно перевесившись через перила, бросила ему гвоздику. Он поймал ее, прижал к губам и поднял к ней лицо. Анита узнала Фелипе, и у нее остановилось дыхание.

— Ночь так и манит, сеньорита!.. — пригласил он ее. Она, наверное, кивнула в ответ, хотя сама не была в этом уверена. — Хоть на пять минут выйдите…

— На три! — ответила она.

Уголки его рта изогнулись в улыбке.

— Возьмите плащ. К утру похолодает.

Сумасшествие, восхитительное сумасшествие! Анита заколола свои светлые волосы и накрасила губы яркой розовой помадой. Но ведь она его совсем не знает. Конечно, они по воле случая провели ту ночь вместе, и Фелипе вел себя безупречно, но она все равно его не знает.

Забыв о больной лодыжке, Анита сбежала по ступенькам лестницы, стуча каблуками, как кастаньетами. Может быть, она и не унаследовала смуглую чувственную красоту своей матери, но она была ее дочерью. Кто мог ожидать от нее благоразумия в такую ночь?

Он взял ее под руку с забавно самодовольным видом. Анита не могла тут же мысленно не сравнить его легкое обхождение с официальными манерами Эдварда. Отстраняясь от нее, он обращался с ней, как с королевой. Фелипе смотрел на нее более поземному. Анита не осмелилась бы сказать ему и четверти того, что обычно говорила Эдварду. Рот Фелипе снова приобрел решительно жестокий изгиб, как тогда, в самолете.

— Вам понравилась моя серенада?

— Да. Но, пожалуйста, больше этого не делайте.

Его глаза сверкнули.

— Я всегда воспринимаю отказ как вызов. У меня появилось искушение нанять еще раз своего друга.

— А он ваш друг?

— Сегодня мой друг — весь мир. Вам понравились мои цветы?

— Конечно! Я как раз хотела вас поблагодарить.

Он сказал то, чего не сказала она, — цветы в ее сознании вовсе не были связаны с серенадой и вполне ведь могли оказаться от Эдварда.

— В следующий раз не забуду приложить карточку.

— Вы и на этот раз не забыли, — заметила она. — Вам нравится устраивать провокации.

Он рассмеялся.

— Куда мы идем?

— Сначала поесть.

— Я уже ела.

— Ну, тогда, если мне не удастся уговорить вас поужинать еще раз, вам придется смотреть, как ем я.

В сияющих белых стенах домов и извилистых улочках ощущался какой-то восточный колорит. Его любимый ресторан, как оказалось, был расположен наверху крутого холма, на невероятно узкой улочке. Окна в верхних этажах находились почти рядом друг с другом и были снабжены решетками или маленькими балкончиками. Последние украшались яркими цветами в горшках или же виноградными лозами. Полная сеньора, тяжелое тело которой свидетельствовало об излишествах в жирной пище, вине и деторождении, вышла на балкончик, чтобы снять с веревки высохшее белье. Тощий ободранный кот прошмыгнул между ног и исчез в темном переулке.

Анита не стала есть с Фелипе, но выпила с ним вина. Фелипе кивнул на ее палец:

— Какое необычное кольцо.

— Старинное. Оно принадлежало сестре Эдварда. — Ей отчего-то не казалось странным, что она сидит с Фелипе и говорит об Эдварде. — Она трагически погибла очень молодой.

— Расскажите.

Я стала плаксивой от вина, подумала Анита, пытаясь объяснить появление комка в горле, как уже случалось, потому что ей, конечно же следовало привыкнуть и спокойно говорить об этом по прошествии стольких лет.

— Она с мужем ехала в последнем вагоне поезда, который сошел с рельсов.

— С ними был еще кто-нибудь? — Фелипе умел на лету схватывать суть.

— Мои мама и папа. Только последний вагон и пострадал. И только моя мама осталась жива. Мой папа, Шейла Мастерс, так звали сестру Эдварда, и ее муж Джон погибли на месте.

— Значит, Эдвард уже много лет является другом вашей семьи, если я правильно понял?

— Это случилось за месяц до моего рождения. Мама тогда меня носила под сердцем.

— Эдвард намного старше вас?

— Ему сорок один год. На девятнадцать. Он разыскал маму, чтобы разузнать у нее о своей сестре. Они с сестрой очень любили друг друга, и он тяжело пережил ее смерть.

— Бедная Анита! Вы никогда не знали отца.

— Я знаю, о чем вы подумали, но это не так.

— Нет?

— Нет. — Она никогда не задумывалась о том, что Эдвард годился ей в отцы.

— Ну, пошли, — сказал Фелипе, вставая из-за стола. — Я хочу сделать вам подарок, чтобы он напоминал обо мне.

— Но ведь магазины, наверное, уже закрыты?

— Магазины открыты до тех пор, пока на улице есть хоть один потенциальный покупатель.

Он держал ее за руку, как ребенка. Анита чувствовала его сильные пальцы, стискивающие ее ладонь, и думала о гвоздиках, лунном свете и всей той романтической чепухе, которая приходит на ум любой девушке в такие минуты. Выбранный Фелипе магазинчик торговал недорогими вещицами: кастаньеты, тамбурины, музыкальные шкатулки, веера. Но ведь не для туристов же? Совсем немногие из них знают о существовании этого острова; наверное, все это разнообразие предназначено для служащих экспортных компаний. Пончо, шали, солнечные очки в экзотических оправах… Куклы, одетые в крестьянские костюмы, или в цыганские платья, или в наряды танцоров фламенко.

Какие прелестные вещицы! Аните стало любопытно, что выберет Фелипе ей в подарок, и она волновалась, как маленькая девочка. Она пыталась бороться с волнением, начав разглядывать товары, пока он выбирал, и вот наконец Фелипе вручил ей бумажный сверток.

— Когда я смогу посмотреть, что там? — спросила Анита уже на улице.

— Можете сейчас.

Она надорвала с одного бока нарядную обертку. Подарком оказалась кукла-матадор. Ей не понравилось.

— Спасибо. — Аните удалось выдавить мрачноватую улыбку.

— Вам не нравится? — Фелипе нисколько не удивился. — Вы не восхищаешься этим маленьким храбрецом?

— Меня не восхищает то, чем он занимается.

— Матадорам нужно зарабатывать себе на жизнь.

— Но не таким кровавым путем. Я бы лучше умерла с голоду или пошла просить подаяние.

— Матадор тоже нужен.

— Боюсь, бедный бык так не считает, — пробурчала Анита.

Фелипе поджал губы.

— Он удовлетворяет людскую жажду крови. Все люди — агрессивные животные. Они приходят на бой быков, чтобы избавиться от агрессии. Если бы у них не было такого выхода, как коррида, они били бы жен, приходя домой, и обижали тех, кого любят. Количество преступлений возросло бы, и в женских сердцах поселился ужас. Все-таки лучше так, как есть, да и бык, в конце концов, имеет свой шанс.

— Я никогда не соглашусь с вами. Никогда!

— Это не столь важно, — произнес он по-испански и пожал плечами, чтобы продемонстрировать полное безразличие к ее мнению. — Нам не обязательно соглашаться по всем пунктам. Должны же у нас быть по каким-то вопросам и разные мнения.

— Да, — соврала она так же неубедительно, как и он.

Анита сунула куклу в карман. Лучше ее не видеть.

Уже у себя в отеле она не могла удержаться, спросив:

— Мы с вами еще увидимся?

И тут же пожалела о сказанном — слишком горячо это у нее вырвалось.

Фелипе ничего не ответил, а немного спустя сказал:

— Человек чести не станет целовать невесту другого. — Вздернув подбородок, он глянул ей в глаза. — Что бы вы сделали, если бы я поцеловал вас?

— Не знаю.

— Тогда я должен это выяснить. — Он обнял ее. Его губы коснулись ее губ, сначала нежно, испытывая ее желание, и, только дождавшись молчаливого ответа, сладость вспыхнула страстью.

— Теперь мы оба знаем, — прошептал он, выпуская ее.

Предполагалось, что теперь Анита поднимется в свою комнату, разденется и ляжет спать. Поспав, встанет и позавтракает с Эдвардом, словно ничего потрясающего не случилось.

Глава 3

— Сегодня ты выглядишь лучше. Свежее. Я же говорил, что хороший сон тебе на пользу.

— Да, Эдвард.

— Чем бы ты хотела сегодня заняться? Взять машину? Может быть, покатаемся по острову? — Он, как маленький мальчик, очень хотел доставить ей удовольствие.

— Я бы хотела посетить мамин дом. Хочу увидеть Каса-Эсмеральда.

— Конечно. Полагаю, ты подумала над моими вчерашними словами. Могу спорить — ты вчера легла спать и думала только об этом.

— Нет. Совсем о другом.

— Ты меня дразнишь. Ты же сама знаешь, что я подал отличную идею, и ждешь не дождешься, когда можно будет взглянуть на виллу, чтобы посмотреть, можно ли переделать ее в отель.

— Ты очень торопишься, Эдвард. Мне просто хочется увидеть дом.

— И ты его увидишь, моя дорогая. Увидишь! — Она уже заметила за Эдвардом раздражающую ее привычку повторять несколько раз одно и то же.

Вилла Каса-Эсмеральда находилась недалеко от города; к ней можно было добраться двумя дорогами — по опасной горной или по живописному шоссе вдоль берега. Было очень приятно ехать по прибрежному шоссе, опустив окна, и ощущать ветер на разгоряченных щеках. Местные жители считали климат своего острова умеренным, но по английским стандартам было жарко.

Эдвард водил машину осторожно, немного медлительно, обладая запасом терпения, рассчитанным на десять человек. Он не вышел из себя даже тогда, когда часть пути им пришлось тащиться за тяжело груженным осликом. На голове у ослика сидело сомбреро с прорезями для длинных шелковистых ушей, а когда они наконец его обогнали, Анита заметила, какое печальное выражение на морде животного.

Эдвард затормозил у ворот в форме огромного колеса. Над воротами виднелось название дома.

— Вот.

Он уже хотел следом за ней выйти из машины, когда Анита тронула его за рукав:

— Ты не возражаешь, если я пойду одна? — Эдвард, кажется, обиделся, поэтому она прибавила: — Не подумай, пожалуйста, что я тебе не благодарна, что ты! Может быть, не стоит этого говорить, но не знаю, как бы я прожила эти последние месяцы без тебя. Однако сейчас мне надо побыть одной. Я даже не знаю, понравится ли мне или, наоборот, будет страшно. Знаю только, что я должна пойти туда одна. — Он не поймет этого, устало подумала Анита. Но она ошиблась.

Эдвард все понял. Он шутливо вытолкнул ее из машины и надвинул себе на глаза новую соломенную шляпу, словно собрался вздремнуть минут сто.

Ей не сразу пришло в голову, что, наверное, она ведет себя подло: ведь годами слушая воспоминания Инез, он тоже хотел бы теперь посмотреть на дом. Подумав наконец об этом, Анита обвинила Эдварда в том, что он никогда никак не проявлял своих чувств, укорила за то, что он флегматичен, невозмутим, за то, что он — Эдвард.

Дорожка повернула, и вдруг сад словно поглотил ее целиком. Как раз на повороте Анита обернулась. Эдвард, сидевший в машине, показался ей большим и крепким. Эта мысль как-то успокоила Аниту, и она стала рассматривать то, что ее окружало.

Ей вспомнились истории о заколдованных местах и уголках потерянного рая. Анита шла по украшенным арками дорожкам, тут и там встречая уединенные местечки со скамейками, солнечными часами и фонтанами в мраморных бассейнах. Где-то Анита читала, что арабу приятны три звука — музыка, голос женщины, которую он любит (это, наверное, музыка, приятная для любого мужчины?), и звук текущей воды. Арабы кое-что понимали в этом, они знали, какие звуки доставляют наибольшее удовольствие их чувственным натурам. Анита провела бы в саду гораздо больше времени, если бы дом не обладал своим собственным притяжением.

Он оказался не зеленым, как можно было предположить, а белым, и каждой мелочью удивительно совпадал с тем образом, который она себе не раз мысленно рисовала. Да, мама часто его описывала, но увидеть и сравнить — это особая радость. Дом оказался совершенен в каждой детали.

Анита позвонила и прислушалась к настойчивым призывам звонка где-то в глубине дома. Дверь открыла женщина, которой было немного за пятьдесят. Приятное лицо, красивое не то чтобы чертами, но своим выражением. Округлое и мягкое, оно вполне соответствовало ее округлой невысокой фигуре. Рост ее вряд ли превышал пять футов, и ей пришлось немного откинуть голову, чтобы взглянуть на Аниту. Лицо не выразило интереса, и только в наклоне подбородка читался вежливый невысказанный вопрос.

Мяч оказался на поле Аниты, и она не знала, как отыграть его. Заметив чуть подобострастное выражение во взгляде женщины, Анита спросила:

— Ваша хозяйка — дома?

Крошечные ноги в домашних туфлях на мягкой подошве сделали три торопливых шага назад, прежде чем женщина, с удивлением и легким негодованием, ответила, словно сама еще не привыкла:

— Я и есть хозяйка. — Она усмехнулась. — Вы, может, думаете, это глупо, но я словно в прошлое вернулась на время. Я ведь служила семье Кортесов много лет, и мне трудно было представить, что сын арендует виллу на мое имя. — Испанцы люди темпераментные, и, если уж эта дочь Испании заговорила, ей не скоро захочется остановиться. Да Аните это и не нужно было.

— После смерти доньи Инез дом перешел к ее дочери, англичанке, которая не хочет здесь жить, и вот… — Женщина запнулась, сообразив, что делится секретами с посторонним человеком, да и девушка на пороге очень походила на англичанку. Анита, сделав собственные выводы, едва не подпрыгивала он восторга.

— Вы, наверное, Пилар. Мама часто о вас говорила, но я никак не ожидала встретить вас здесь. Я думала, вы уехали с виллы, когда дедушка умер. Мне очень приятно.

Старая служанка взглянула на Аниту:

— Но вы совсем англичанка! Ничуть не похожи…

— Я знаю. Совсем не похожа на Инез, — перебила ее Анита, не в силах сдерживаться. — Но я тем не менее, ее дочь.

Недоверие Пилар сменилось горячим восторгом, и, не зная, что делать — то ли промокнуть глаза краешком белого передника, отвесив Аните поклон, то ли прижать ее покрепче к своей обширной груди, она как-то ухитрилась сделать все сразу. И вот уже Анита идет за Пилар в прохладную прихожую; даже здесь слышится нежный звук текущей воды. Анита удивлялась этому, пока не заметила маленький домашний фонтанчик. Пилар остановилась, чтобы взглянуть на портрет испанца с темными печальными глазами и гордыми, застывшими чертами лица.

— Ваш дедушка, — сказала она Аните сдавленным от обуревавших ее чувств голосом.

Конечно, настроение Пилар не имело никакого отношения к портрету: она была тронута приходом Аниты, и Анита поняла, что ее собственное удивление не может сравниться с удивлением старой служанки. Это не те чувства, от которых можно избавиться в мгновение ока. Анита взглянула на портрет.

Портрет изображал человека, которому, наверное, еще только должно исполниться сорок, значит, он был сделан, когда дочь еще не вышла замуж, и все же на лице проглядывали и печаль, и разочарование. Значит, печаль вошла в его жизнь раньше предательства (что ж, другого слова не подобрать) матери Аниты. Этому человеку пришлось немало перестрадать, ведь он познал и горячие привязанности, и сильные страсти.

Анита остановилась, захваченная новой мыслью: Фелипе очень походил на ее дедушку на портрете. И, задумавшись над этим, Анита испытала шок. Конечно, многие испанцы выглядят похожими — черные глаза, бархатные брови, высокомерные лица. Оба мужчины были очень красивы, и между ними не могло не быть сходства. Тем более, что с прошлой ночи Фелипе неизменно занимал ее мысли и, пока Анита не взяла себя в руки, ей представлялось его лицо всюду, куда бы она ни посмотрела. Впервые в своей жизни она влюбилась. Ей хотелось снова и снова пережить каждое мгновение прошлой ночи, полюбоваться каждой драгоценной секундой. Но не сейчас. Не теперь.

Анита думала, что найдет здесь нежилой мертвый дом, потому что новый жилец не знает частностей жизни прежних хозяев. Но вместо этого встретила Пилар, женщину, которая знала и любила и мать Аниты, и ее дедушку, женщину, которая помнила их слабости и странности. Знала, отчего они смеялись и плакали, что их сердило, что расстраивало. Пилар была человеком сентиментальным, в чем можно было убедиться, только взглянув на ее лицо, и она не посчитала вопросы Аниты вмешательством в частную жизнь. И Аните вдруг показалось, что вилла скрывает какой-то секрет, наверное, потому, что ее мать не хотела возвращаться сюда. Теперь, увидев лицо дедушки на портрете, это нежелание матери показалось Аните еще более странным.

Да, он был человеком непоколебимых принципов, и в то же время ему были ведомы тепло и слабость плоти. Анита не могла бы объяснить, почему она так подумала: она просто знала это. Он был мужчиной, и грехи, вполне терпимые для представителей его собственного пола, оказались непростительными, когда грешницей стала его дочь. Плохо потерять один палец, но, в конце концов, у вас остается еще четыре. Настоящее бедствие — потерять всю руку. У дона Энрике была всего одна дочь. Величайшей печалью его жизни было то, что жена не родила ему сына. Так что во всем мире не нашлось бы такого принципа, который нельзя было поколебать ради единственной дочери. Он мог бы оставить ее при себе, послав к черту и принципы и сплетников.

Тихий вздох заставил Аниту глянуть на Пилар. На добром лице проступила печать какой-то обреченности.

— Пойдемте в зал. Там нам будет удобнее. Вы спросите меня обо всем, что хотите узнать.

Трудно было решить, с чего начать. Пропасть между поколениями, благодаря которой Пилар могла ответить на вопросы Аниты, не дала девушке задать личные вопросы.

Анита начала с человека, который по необъяснимой причине занимал ее мысли совсем недолго.

— Вы, наверное, знали моего отца. Пожалуйста, расскажите о нем. Они с мамой очень любили друг друга?

— Он был англичанин. Очень добрый. Она была совершенно очарована им. Но, наверное, вы это уже знаете. Разве ради него не отказалась она от дома, доброго имени и блестящей партии?

— О, Пилар! — воскликнула Анита, всплескивая руками. — Вы, как все, смотрите только на факты. Мне же нужны чувства. А потом, разве мама не взяла доброе имя отца? И разве их брак не был бы блистательным, если бы отец был жив? Мне надо знать, любила ли мама отца, или же он был просто меньшим из двух зол, потому что мама не переносила человека, за которого семья заставляла ее выходить замуж. Может быть, она просто бежала от жизни, которая ей не нравилась? Мне она давала полную свободу, и я все время думала, что это, наверное, оттого, что ее саму всячески стесняли и сдерживали.

— Стесняют и сдерживают птичку в клетке, — ответила Пилар. — Если откроешь клетку, птичка улетит. Но погибнет. С другой стороны, воробей рожден свободным. Он погибнет, если его держать в клетке.

— Пилар, вы очень мудрая. Я родилась на свободе, а мама еще нет. Наверное, она чувствовала ужасную беспомощность, когда умер отец. Почему же она не вернулась домой?

— Может быть, я чего-то не знаю. Но моя Инез была птичкой в позолоченной клетке. Ее никуда не пускали одну, как и всех благородных испанских девушек, потому что скандал в нашей стране — дело очень серьезное. Она никогда не сопротивлялась пристальному надзору или считала его не очень обременительным, насколько мне казалось, потому что понимала — это делается для ее же блага и родители пекутся только о ее счастье. Ее мать, ваша бабушка, родила только одного ребенка, вы же знаете.

Бабушка? А что за бабушка у нее была? О бабушке Анита вообще никогда не вспоминала. Всегда только о маме, отце и дедушке. Наверное, поэтому ей никогда и не удавалось сложить вместе все части этой истории — чего-то важного всегда недоставало.

Анита не умела быть ни крайне осторожной, ни лицемерной, но сейчас что-то подсказывало ей, что нужно непременно воспользоваться тем или другим. О хозяйке Пилар заговорила столь же ровным голосом, и только взгляд стал немного холоднее.

— А брак бабушки и дедушки? — неуверенно начала Анита.

— Все было по традиции, — отрезала Пилар. — И не отмахивайтесь от этого. Родители вправе употребить всю свою мудрость в таком деле.

— Мне бы показалось это слишком навязчивым, — сказала Анита, но так тихо, чтобы Пилар ее не услышала и не возмутилась. Испанка бы ее не поняла.

— Что могут знать юноши и девушки о таких делах? Они рассуждают глазами и сердцем, а не головой. А когда страсть проходит, остаются лишь узы, потому что семья в моей стране не может быть разрушена. Некоторые браки по расчету тоже не лучше. Иногда один из супругов умирает, но часто случается, что уже слишком поздно. — Пилар проницательно на нее посмотрела. — Поэтому я ничего не скажу вам о дедушке и бабушке.

Наоборот, подумала Анита, вы, Пилар, уже многое мне сказали. Чем ей это поможет, она пока еще не подозревала, потому что загадок становилось все больше. Вместо объяснений ей предлагались намеки, будто существовала некая тайна. Конечно, может быть, она просто фантазирует. Во всех семьях есть свои секреты, о которых не говорят даже тем членам семьи, с которыми они напрямую не связаны. Может, этот секрет и ее никоим образом не касался.

По настоянию Пилар они перекусили, но комок, стоявший в горле Аниты, не проходил. Потом Пилар сказала, что Аните надо осмотреть виллу. Вилла сдавалась со всей мебелью, и все эти ценности принадлежали Аните. Инез решила, что она не сможет ограбить Каса-Эсмеральда, считая, что дом полон чудесных вещиц. Да и платить за перевозку в Англию и страховку пришлось бы очень много. Тем более, полностью обставленная вилла стоила гораздо дороже.

Анита почувствовала интерес. Она считала спальни и отмечала, какие гардеробные можно было бы переделать в ванные. И была в восторге. Из виллы может получиться отличный отель. Потом она подумала о том, сколько придется потратить на реконструкцию, и восторг ее несколько поумерился.

Эдвард дожидался ее все в той же позе, в которой она его оставила. Кажется, он пошевелился только один раз, чтобы отогнать от носа докучливую муху.

— Ну? — только и спросил он.

— Она прекрасна! — Анита хлопнула в ладоши. — Тебе надо было ее посмотреть! — И тут же рассмеялась, вспомнив, что сама не дала ему этого сделать. — Просто замечательно! — продолжила она.

— Да?

— Я встретила Пилар.

— Пилар?

— Да ты знаешь ее. Наверное, слышал, как Инез о ней рассказывала. Она служила Кортесам всю жизнь.

— А, хорошо. Рад, что новые жильцы решили ее оставить. И считаю, что все могут остаться довольны, потому что она знает, что нужно делать в доме, где лучше делать покупки и все такое, а в ее возрасте трудно найти работу.

— Эдвард, ты не понимаешь. Сама Пилар и снимает виллу.

— Пилар! Боже правый! Неужели она может платить за аренду?

— Она не может. За нее платит сын.

Эдвард задумчиво прикусил нижнюю губу.

— Откуда у крестьянского сына столько денег?

— Эдвард, не будь таким снобом. Классы давно уже ничего не значат.

— Все же у него должна быть хорошая работа, чтобы платить за такую виллу.

— Не так уж это необычно, чтобы мальчик из бедной семьи разбогател. Он, наверное, молодец.

— Потому что разбогател?

— Потому что Пилар теперь богата.

— Одно вовсе не означает другое.

— Они были счастливы вместе, — произнесла Анита, явно следуя своим собственным мыслям.

— Кто?

— Мои папа и мама. Иначе, почему мама осталась верна его памяти?

— Я бы сказал, что человек, у которого за спиной есть один счастливый брак, обязательно попробует счастья еще раз. А те, кому не повезло, больше не пытаются. Не надо так удивляться тому, что твои родители были счастливы все то недолгое время, которое провели вместе.

— Откуда ты знаешь?

— Я как-то спрашивал у Инез.

— Как просто.

— Я так и не понимаю, как это у него получилось, что он снял виллу…

Анита рассмеялась:

— У каждого свой пунктик. Не беспокойся, Эдвард. В свое время узнаешь.

— Что узнаю?

— Кто сын Пилар и как он зарабатывает деньги. Когда узнаешь, расскажешь мне. Если его деятельность по эту сторону закона, я, так и быть, поучаствую в бизнесе. Против таких денег я не возражаю. Насчет дома ты был прав. Его действительно можно превратить в отличный отель. Но переделки потребуют больших затрат.

— Я знаю человека, который интересуется инвестициями. Может, поговорить с ним?

— Да, но пока лишь намеками. Я еще не решила окончательно. Может быть…

— Что?

— Ничего. — Не могла же она сказать: «Выйду замуж за испанца, поселюсь в доме, где дверь увита виноградной лозой, разведу кур на заднем дворе, нарожаю пухлых черноглазых детишек с оливковой кожей». Эдварду такого говорить не стоило. Хотя бы пока она носит его кольцо.

— После ленча в отеле Анита поднялась к себе, чтобы полежать. Девушка наполовину испанского происхождения должна привыкнуть к сиесте. Но уснуть она не могла, как ни старалась. Поэтому она встала, надела платье, заранее достав его, чтобы оно разгладилось, и пошла звать Эдварда на прогулку. Анита постучала в его дверь, но ответа не последовало. Скорее всего, он ушел. Какой зануда! Сегодня в десять вечера наверняка опять захочет спать! Эдвард, в отличие от нее, принадлежал к тем медлительным типам, которым обязательно надо выспаться.

Анита не торопясь побрела через площадь, наугад выбрав одну из боковых улочек. Улочка вывела ее на другую площадь. Анита храбро вошла в бар и заказала кофе, думая, как это странно — заказывать кофе у стойки бара. На нее смотрел кудрявый молодой испанец. На нем был красный свитер и черные брюки. Анита кокетливо опустила ресницы.

— Осторожно, дорогая! Здесь девушку могут изнасиловать и за меньшее, — раздался высокий женский голос.

— Вы, конечно, по своему опыту знаете, — не осталась в долгу Анита.

— Да ты, отказывается, остра на язык. Мне это нравится. Подожди, пока я получу омлет и жареную картошку, и тогда сяду с тобой.

Так Анита повстречала Кэти Грей.

Когда Кэти села, они познакомились. Кэти поставила тарелки на стол, но есть не начинала.

— Ты ведь настоящая? — спросила она. — Ты не мираж? Ты не представляешь, что это для меня значит — говорить по-английски с человеком, который только что приехал из Англии. Здесь все говорят по-испански. Такая скука!

— А ты здесь давно? — с улыбкой спросила Анита, наблюдая плещущие через край эмоции своей новой знакомой.

— Полтора года. Я работаю у Клода Перримана, экспортера. И, знаешь, это самая лучшая работа, какая у меня когда-либо была. Может, зарплатой и не похвастаешься, зато здесь, на острове, все дешево. Но если бы ты знала, как мне хочется послушать, увидеть, потрогать кого-нибудь или что-нибудь из старой доброй Англии! — Кэти посмотрела на тарелку. — Я заказываю жареную картошку со всеми блюдами, чтобы чувствовать себя хоть на минуту дома. Но это все равно не то.

Клод Перриман, подумала Анита. Интересно, как он переживает гибель жены? Бедняга.

— У тебя настоящая ностальгия. Почему же ты тогда уехала?

— Здоровье. У меня слабые бронхи, а я еще и курила, чтобы побыстрее загнать себя в гроб. Ты куришь?

— Нет.

— Молодец! И я бросила. Вот только думаю: не поздно ли спохватилась? Раньше вместо еды я предпочитала чашку кофе с сигаретой. Кашель — Бог с ним, но когда у меня перед глазами начали плавать красные и зеленые крути, я решила, что хватит, Кэти, детка!

— И ты взяла и бросила? Ну и сила воли!

Кэти осторожно огляделась:

— Вообще-то нет. Иногда я жульничаю. Надо бы, чтобы какой-нибудь мужчина взял меня в свои железные руки. Это мое единственное условие. Он может быть любого роста, возраста и веса.

— Ты безнадежна.

— Нет, всего лишь чертовски одинока. Я рада была познакомиться с тобой, Анита.

— И я рада, Кэти. Послушай, давай встретимся еще? Хоть этим вечером?

— Ты здесь одна?

— Нет, мой друг остался в отеле.

Кэти кивнула на кольцо на пальце Аниты:

— Это он тебе подарил?

— Вообще-то да.

— Тогда нет, не встретимся. Если так, не стану вам мешать.

Анита вздохнула:

— Это совсем не так. Приходи. Кстати, я была знакома с покойной женой твоего начальника. Я летела вместе с ней на самолете Рока Беннета, и мы попали в аварию при посадке.

Глаза Кэти потемнели.

— Это ужасно!

— Как он?

— Он в страшном горе, почти не в себе. Знаешь, они очень любили друг друга.

Анита нахмурилась. Нет, она знала другое. Они вот-вот должны были расстаться. Когда Моника Перриман поехала к сестре, Клод Перриман не мог не знать о ее настроении — женщина не умеет скрывать такие вещи. Кроме того, Моника намекала, что между ними постоянно возникали мелкие ссоры, а однажды они поругались всерьез. С другой стороны, он знал и теперь живет с мыслью, что не сделал жену счастливой, а мог бы. Он ведь, наверное, должен был позволить себе какой-то компромисс. И теперь ему только хуже от того, что он ничего не сделал. Откровенность Моники Перриман стала не просто ее секретом, а священной тайной. Анита никогда никому не скажет ничего, что могло бы причинить еще большую боль Клоду Перриману.

— Смешную девушку я сегодня встретила, — сказала Анита Эдварду. — После обеда она зайдет к нам в отель выпить. Она тебе понравится, — с надеждой и сомнением прибавила Анита.

Удивительно, но Эдварду Кэти действительно понравилась. Наверное, сработал закон притяжения противоположностей. Кэтрин, или Кэти, как она просила ее называть, извергала эмоции фейерверком. У нее были рыжие волосы; не удивительно, что люди всегда ощущали ее присутствие, как ощущается комета или молния в грозу или что-нибудь такое же яркое и взрывное. С Кэти каждый день был праздником. Она не притворялась тем, чем не была, но всегда словно носила маску, так что никогда нельзя было сказать наверняка, о чем Кэти думает или что ее мучает. Ей шел тридцать шестой год, и природа была милостива к ней, прибавив несколько льстящих ей морщинок на лице, однако время от времени в ее взгляде мелькала грусть.

Они втроем вышли из отеля, чтобы заглянуть в какой-нибудь бар. Появились какие-то знакомые Кэти, и она отошла поговорить с ними. Анита и Эдвард, воспользовавшись этим, провели время вдвоем.

— Что ты о ней думаешь?

— Она… ни на кого не похожа.

— Эдвард, — проворчала Анита. — Не надо осторожничать. Она просто очаровательна, и ты не можешь отвести от нее глаз.

Он как-то глупо улыбнулся.

Анита потрогала кольцо на своей руке:

— Может, закончим с этой загадкой? Это ведь никогда не было предложением в истинном смысле слова. Мне кажется, ты просто хотел меня защитить, ну, признайся, Эдвард? Ну, а теперь я хочу защитить тебя. Нельзя, чтобы Кэти поняла нас неправильно.

— Если… заметь, я ничего не обещаю, но, если придет время, я все расскажу Кэти. Может быть, ты и сама не хочешь носить кольцо?

— Может быть.

— Тогда сними его. Носи на другой руке или совсем спрячь. Оно не может принадлежать никому другому. С этим кольцом связана одна история, когда-нибудь я расскажу тебе ее.

— Когда-нибудь? — Подняв руку, Анита откинула волосы со лба. — Только не надо напускать туман, я и сама неплохо это умею. Я завидую Кэти. Она живет сегодняшним днем. А я застряла между вчерашним и сегодняшним.

— А завтра что будет?

— И завтра то же! — Анита засмеялась. — Я такая… туманная блондинка.

Он посмотрел на нее своим строгим эдвардианским взглядом:

— Девушка, это был ваш последний коктейль.

— Я что-нибудь пропустила? — спросила Кэти, вернувшаяся как раз в этот момент.

— Мы думали это делать завтра, — сказал Эдвард. Он говорил так раскованно и мило, что Анита даже заморгала от удивления.

— Завтра все будет ясно. — Кэти села и устроила свой острый подбородок на сплетенных пальцах. — Завтра фиеста. Вам повезло, что вы приехали именно в это время. Это на острове большой праздник. Он начинается в половине пятого с боя быков, потом торжественная процессия, танцы на улицах и, конечно, фейерверки. Без фейерверка ни одна фиеста не может быть хороша.

— Все здорово, — сказала Анита. — Кроме боя быков.

— Вы должны обязательно пойти, — возразила Кэти. — Это же главное событие года. Люди приезжают отовсюду, они фрахтуют катера и самолеты, чтобы посмотреть на корриду. Остальное — просто так, сопровождение.

— Я не могу. Мне очень не нравится коррида. Я ненавижу убийство в любой форме, и мне кажется, что бой быков — самый жестокий, самый садистский способ. Как мужчины и женщины могут смотреть на это, не говоря уже о том, чтобы аплодировать…

— Хорошо, — сухо, но сочувственно произнесла Кэти. — Ты высказалась. Я не стану с тобой спорить. Я никогда не спорю насчет политики, религии и корриды. Поэтому и не ссорюсь с друзьями. По крайней мере, процессия тебе понравится. Все, начиная от младшего сына сапожника до приходского священника, наряжаются в карнавальные костюмы. Ну, может, приходской священник и не наряжается. Но все остальные, кто может купить кусок ткани и умеет шить ровно, приходят в костюмах.

— А у тебя какой будет?

— Мне не стоит говорить, но раз уж вы все равно пойдете со мной, я буду императрицей Жозефиной. А ты можешь взять мой прошлогодний костюм, — предложила Кэти Аните. — В прошлом году я была арабской невольницей. Тогда я еще не очень хорошо управлялась с иголкой, поэтому сделала простенькое платье до лодыжки, навела черные тени и надела на руки и на ноги браслеты рабыни. Извини, что тебе не могу ничего предложить, — сказала она, с улыбкой обращаясь к Эдварду. — Ты не моего размера. Я представляю тебя Геркулесом. — Аните показалось, что первые три слова Кэти произнесла, сделав особое на них ударение.

Прежде чем расстаться, они договорились встретиться на следующий день.

— Значит, после боя быков? — спросила Кэти, проникновенно глядя на Аниту. И ничего не добилась, потому что Анита ответила:

— Конечно после.

— А я, — вмешался Эдвард, — не разделяю причуд Аниты. И не собираюсь пропустить событие года. Я зайду за тобой, если ты скажешь, где живешь, а потом, после корриды, мы заберем Аниту из отеля. Договоритесь, где вы будете переодеваться.

— Чего тут договариваться, — сказала Кэти. — Мы вернемся ко мне и переоденемся. И не надо будет возить туда-сюда костюмы. — Она еще прибавила, что семья, у которой она живет, не возражает против гостей во время фиесты, да и в любое другое время тоже.

В эту ночь Анита долго лежала в постели, дожидаясь, пока ее возьмет сон. Тело было расслаблено, но ум продолжал интенсивно работать. День был полон сюрпризов. Как хорошо, что она встретила Пилар и поговорила с ней.

Какая милая Кэти. И Эдвард так думает. Может быть, у них что-нибудь получится?

Ее глаза начали закрываться, пальцы, сжимавшие грубую простыню, разжались.

Как плохо, что они… любят бой… быков.

Матадоры — не спортсмены, подумала она, совсем уже засыпая. Они кровожадные создания, лишенные тонких чувств, и убивают ради неприкрытой выгоды.

Глава 4

Кэти сидела рядом. Им удалось купить отличные места в тени, рядом с президентской ложей.

Обычно Кэти целиком была захвачена зрелищем процессии, о которой возвещали трубы, но на этот раз даже блистательные матадоры не привлекли ее внимания. Конечно, она все знала наизусть. Сначала появлялись служители арены — верхом, разодетые в роскошный бархат. За ними шагали в красивых плащах матадоры — убийцы быков, за ними выходили бандерильеро, а потом — пикадоры, тоже верхом.

Толпа встала, крича и хлопая в диком возбуждении, когда бросили ключ от загона, где помещались быки.

Теперь она позабыла о мужчине рядом с нею — в середину вышел самый лучший матадор со своими помощниками.

Наступил момент ожидания, когда все, словно в страхе, затаили дыхание, потом вбежал бык; замелькали его ноги и хвост, он притормозил, подняв пыль, и гневно засопел. Бык был величественный. Пугающий. Удивительный. Прекрасный.

Помощники сделали первый проход, размахивая плащами, чтобы привлечь внимание быка и заставить его напасть, а матадор следил за движениями животного, в соответствии с ним выстраивая свои действия. Всякая случайность в этом процессе должна была быть устранена.

Матадор шагнул вперед, и толпа дико закричала. Он начал с движения правой рукой, за которым быстро последовали другие — вероника, марипоза. Он хорошо проделал подготовительные движения, каждый шаг его был безупречен. Человек и зверь были равны по ловкости и храбрости.

Кэти выдохнула:

— Оох!

Смертельно опасные рога задели бедро матадора, но его лицо выразило презрение, потому что бык промахнулся, а толпа разразилась приветственными криками. Матадор, актер, победитель — все в одном лице!

Взвыли трубы, крики толпы перешли в визг, когда матадор уходил с ринга, а вместо него выехали пикадоры с длинными пиками.

— Мне эта часть корриды никогда не нравилась, — сказала Кэти, беря Эдварда за руку. — Однажды я видела, как упала лошадь, а помощникам не удалось отвлечь быка, и лошадь была вся страшно изранена. Пикадор побежал к барьеру, но ему очень мешали тяжелые наколенники, и он не успел. Это было ужасно.

Толпа опять громко закричала, и Кэти обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как пика пикадора воткнулась в плечо быка, как раз в толстую мышцу у основания шеи. Разъяренный бык бросился на лошадь, но его рога не смогли пробить ее защитные доспехи. Второй пикадор тоже вступил в дело, чтобы ослабить могучие шейные мышцы животного. Можно было сказать, что сейчас испытывалась отвага быка и теперь должна была начаться вторая половина боя.

Вышел первый бандерильеро, чтобы воткнуть в плечи быка бандерильи, украшенные цветной бумагой; он делал аккуратные шажки в стороны, уклоняясь от рогов. Бандерильеро стремился ослабить шейные мускулы быка еще больше, заставляя его наклонять голову ниже и ниже, в то же время раздразнивая его и готовя цель для шпаги матадора.

Наконец все было готово к последней части боя. Матадор посвятил быка президенту ринга. Его возлюбленная, если таковая вообще имелась, на сей раз не присутствовала, иначе он бы посвятил быка ей. Матадор поменял плащ на меньший, и этот был стянут тонким шнуром, называемым мулетой.

Все замерли в нетерпении. Кэти казалось, что в ее груди — раскаленная печь и дыхание обжигает ей горло.

— Вот увидите, он сделает семь пассов! — в возбуждении прошептала она Эдварду.

Семь раз бык кидался вперед и семь раз утыкался в красный плащ. Он был столь же разъярен, сколь восторжена была толпа. Разъярен, озадачен, ослаблен и встревожен. Настало время смертельного удара.

— Убить быка! — ревела толпа в крайнем возбуждении. — Muerte![4]

Это был самый напряженный момент. Чтобы убить быка, матадор должен был, подавшись вперед, встать между рогов. Он оказывался совершенно беззащитным, потому что не был уверен, что бык вдруг не поднимет или не повернет голову. В этот момент одна отвага служила ему защитой.

Шпага погрузилась в могучее тело, найдя верную точку между лопатками быка. Это был отличный чистый удар. Бык вздрогнул и начал падать. Поклон матадора толпе был несколько поспешен, потому что уже умирающий бык еще не опустился на колени. Послышались крики и ахи, когда бык, последний раз мотнув рогами, до крови оцарапал ладонь матадора.

Матадор гордо вытер ее. Нельзя работать так близко от рогов и не получать ран.

— Ничего, — обратился он толпе. — Простая царапина!

Для простой раны кровотечение было слишком сильным, хотя некоторые поверхностные повреждения кровоточат иногда очень сильно. Конечно, если бы была задета кость, матадор не выглядел бы столь бодрым. Но вот кровотечение уняли благодаря наложенной повязке, и рука тут же вскинулась в небо в жесте несколько преувеличенного торжества.

Кэти повела глазами и встретила взгляд Эдварда, несколько расслабленный от облегчения и радости.

— Президент ринга теперь наградит матадора ухом быка! — уверенно сказала Кэти. — А может быть, он решит, что бой был исключительный, и отдаст ему оба уха. Эй! Ты в порядке?

— Да, — ответил Эдвард. Но когда он поднялся и пошел, то слегка покачивался, как пьяный, и лицо его позеленело.

— Где Эдвард? — Это было первое, о чем спросила Анита.

— Отдыхает. — Кэти подавила смешок. — Не переживай. Мы встретили Клода Перримана, это мой босс, помнишь, я тебе говорила? — Как будто Анита могла забыть! — Он отвез Эдварда к себе, чтобы тот немного полежал. К параду он отдохнет и придет в себя.

— Эдвард никогда не болеет, — встревожилась Анита. — Что с ним стряслось?

— Это его первая коррида. Со многими такое случается. Ну, давай одеваться. Очень хочу показать тебе свой костюм.

Он оказался бледно-зеленого цвета, с высокой талией и низким вырезом. В ложбинке между грудей покоилась жемчужина на цепочке. Свои рыжие волосы Кэти зачесала высоко, как и подобало императрице Жозефине. От этого ее шея, казалось, стала длиннее, руки и талия тоньше, а жемчужина, словно магнит, притягивала взгляды к ее великолепной груди.

— Ну как? — спросила Кэти, оглядывая себя.

— Восхитительно! Застегни мне «молнию», — попросила Анита, — и помоги надеть украшения.

Кэти уверила Аниту, что та выглядит очень изысканно; это подтверждало и большое зеркало — элегантное платье длиной до лодыжки, которое дала ей Кэти, очень шло к юному гибкому телу Аниты. Ее глаза, искусно подкрашенные, терялись в таинственной загадочной темноте, а браслеты на ногах сияли и позвякивали при малейшем движении.

Кэти, понаблюдав за неловкими попытками Аниты справиться с тушью для ресниц, сама взялась за ее макияж. Теперь же, разглядывая свое отражение, Анита не могла не оценить искусство новой подруги. Для достижения нужного эффекта Кэти использовала светлые и темные тона, сузив ее по-детски пухлые щеки, выделив и подчеркнув подбородок. Кэти приподняла Аните уголки глаз и придала губам чувственную полноту. Анита была шокирована и возбуждена своим новым, таким соблазнительным видом. Но тут почувствовала, что, даже рискуя обидеть Кэти, вряд ли выйдет в таком виде на улицу. Однако Анита покорно отдалась в руки подруги, которая нанесла последние мазки и уже надевала ей на голову мантилью. Теперь, под нею, черты лица Аниты казались несколько смазанными, зато сияли глаза, чарующие глаза искусительницы.

Анита чувствовала, что ее не захватила лихорадка праздника, которой охотно поддалась Кэти и другие люди, попавшиеся им на улице. Анита же оставалась серьезной и немного грустной, когда все вокруг веселились. Коррида была словно аперитивом перед вечерними празднованиями — коктейлем, от которого поднималось настроение. Это был настоящий бой, и поэтому настроение у всех было приподнятым.

Как и говорила Кэти, все люди на улицах были в карнавальных костюмах. Толпа прибывала. Анита и Кэти, идя по улице, видели, как со всех сторон открывались двери, выпуская демонов, драконов, клоунов с огромными головами из папье-маше, древних греков и римлян, мужчин в набедренных повязках, женщин в юбках с фижмами, уток, гномов, а также — дети веселились не меньше, чем взрослые, — крохотных лошадок и сарацинов. Маленький арабский принц шагал рядом с малышкой русалкой — из-под чешуи виднелись маленькие ножки, а хвост девочка перекинула через руку.

Почти все были в масках. Кэти надела прелестную маску из бархата. Некоторые женщины были в плащах-домино с большими капюшонами. Иные мужчины воспользовались возможностью надеть маску, которая скрывала не только лицо, но и всю голову. Встречалось множество комических масок с искаженными чертами. Были и трагические — злобные, усмехающиеся, скалящиеся.

Анита решила держаться поближе к Кэти, но, оглядевшись, поняла, что решение приняла слишком поздно: их уже разделила толпа. Девушка и представить не могла, откуда взялись все эти люди, превратившие доселе мирный остров в настоящий бедлам.

Процессия начала свое шествие, и люди подались вперед, чтобы лучше видеть. И тут Анита обнаружила, что толпа несет ее. Руки, ноги, голоса со всех сторон плотно окружали ее, и Анита ощутила собственное сердцебиение, которое не могла заглушить даже громкая, раздражающая ее музыка, и нараставшее отчаяние — Анита пробивалась вперед, пыталась бежать вместе со всеми, оступалась, ее толкали локтями, и наконец, испугавшись, она потеряла равновесие. И тут чья-то рука крепко подхватила ее за талию.

— Всегда мечтал взять в плен рабыню, — произнес Фелипе.

Она перестала дрожать, а терзавшая ее музыка вдруг показалась сладостной. Медовый свет раннего вечера, трогая, словно пальцами царя Мидаса, белые стены домов, придавал им мягкий золотисто-розовый тон.

— Так-то оно лучше, — сказал он. — Чего вы испугались?

— Сама не знаю. Словно какой-то водоворот накрыл меня. Мне не было весело, наверное, это и вывело меня из себя.

— Вы были похожи на испуганную газель. От чего вы убегали?

— Не знаю. Меня словно кто-то толкнул.

Наверное, она двинулась снова, потому что его руки вокруг ее талии сомкнулись, чтобы удержать ее. В этом прикосновении было что-то успокаивающее, и Анита на мгновение замерла. И тут же легкость на сердце сменилась странным предчувствием: когда-нибудь она убежит от него в момент слепой паники. Это странное пугающее предчувствие взволновало ее до крайней степени. Анита встряхнула головой, отчаянно пытаясь избавиться от наваждения. Оно явилось неизвестно откуда — его не надо было ни искать, ни приглашать. Анита прикрыла глаза и попыталась успокоиться.

Справившись с неловкостью, она спросила:

— Как вы меня узнали?

Он взял в пригоршню ее длинные светлые волосы, которые она не стала закалывать.

— Вам ни к чему спрашивать о таком, — усмехнулся он.

— А где ваша маска? — спросила она, оглядывая его костюм матадора.

— Никогда не надеваю их.

— А вот это — слишком правдоподобная деталь. — Она тронула его забинтованную левую руку. Он поморщился. — Да вы и впрямь поранились, — сказала она. — У вас кровь на рукаве. Но где…

Фелипе отвел с лица мантилью и оборвал вопрос, готовый слететь с ее губ, поцелуем. Это не был нежный поцелуй, не был он и средством отвлечь ее. Фелипе просто хотел поцеловать ее. Ему необходимо было поцеловать ее. И он ее поцеловал. Анита счастливо вздохнула.

Ей не пришлось говорить ему что-то, чтобы объяснить происходившее в ее душе. Он все понял без слов. Он понял даже лучше, чем она сама. Как-нибудь потом они поговорят об этом, но не сейчас. Наверное, слово могло бы пошатнуть тонкое равновесие в его пользу. Фелипе думал, что правильно ее понимает: он уловил ее стремление к полету, жившее в ней. И не мог это выразить словами.

Он развернул Аниту лицом к свету и заглянул в ее сиявшее счастьем лицо. Под взрослым женским макияжем он уловил детское выражение и искорки грусти в ее взгляде. Пальцами раненой руки легонько погладил ее лицо. Скулы стали менее напряженными от его прикосновения, когда он провел сверху вниз по щеке к подбородку, а потом неловко положил ей руку на затылок. Здоровая рука, крепкая, как стальной обруч, обвивала ее талию, и восторг пронзил все ее тело еще до того, как Фелипе коснулся ее губами, наполняя все ее существо лихорадкой фиесты.

— Где ты пропадала вчера? — допытывался Эдвард следующим утром.

— А ты? — ответила она вопросом на вопрос.

— Я не очень хорошо себя чувствовал, если хочешь знать. Наверное, от жары. Вчера ведь было очень жарко. Арена раскалилась словно печка.

— Но Кэти говорила, что вы сидели в тени.

— Значит, я что-то съел. Да, вот в чем дело. Это точно — испанская еда!

— Объелся быком? — грубо пошутила Анита.

Он выглядел обиженным.

— Оставь. Я не в настроении шутить. Пришлось пропустить большую часть праздника, но я не зря провел время: вчера я кое-что разузнал. Вечером ты снова была с тем испанцем.

— Честно говоря, да. Это ты и разузнал? Его зовут Фелипе.

— Я хорошо знаю, как его зовут. Лучше, чем ты.

— Что это значит?

— Тебе не понравится то, что я скажу.

— Давай говори, посмотрим.

— Ты знаешь, что мы с Кэти встретили Клода Перримана?

— Знаю.

— Так вот. Я не очень хорошо себя чувствовал, и он отвез меня в отель. Он сам не хотел идти на праздник по причине траура. Да и я, признаться, тоже, так что остался, чтобы составить ему компанию, и мы долго говорили. Он все рассказал мне про этого испанца. Его зовут Фелипе Санчес. Он сын Пилар.

— Почему же мне это не должно понравиться? Это только говорит в его пользу. У него явно есть деньги, и он достаточно хорошо заботится о матери, если содержит ее. Не все сыновья такие заботливые.

— Я еще не закончил. Есть еще кое-что. Он богат. И если бы захотел, то мог бы купить десять таких вилл, как Каса-Эсмеральда. Дело в том, как он их зарабатывает.

— Ты предполагаешь, что он занимается чем-то предосудительным?

— Я ничего не предполагаю. Я сообщаю тебе одни факты.

— Ну, так и сообщай. Перестань делать из этого драму и скажи наконец, чем он занимается.

— Он сражается с быками. И убивает их. Он матадор.

Глава 5

Ну, подумала Анита, а чего ты ожидала, девушка? Разве тебя не согревало, не привлекало его отличие от других мужчин? Не ощутила бы ты себя обманутой, если бы он оказался банковским служащим, владельцем магазина или юристом, как Эдвард? Осторожность Эдварда и его предсказуемость раздражали Аниту. Но матадор!..

Эдвард был с ней очень нежен. Его мрачные глаза ловили ее взгляд; он опустил руки ей на плечи, словно все понял и теперь предлагал свою поддержку.

— Смешно, но случилось именно то, чего я так опасался. Я хотел, чтобы ты уехала из Англии, и пытался завлечь тебя идеей превратить Каса-Эсмеральда в отель. Хотел занять тебя делом. Но боялся, что ты сделаешь то, что сделала.

— А что я сделала?

— Влюбилась или думаешь, что влюбилась, в совершенно неподходящего человека.

— Ты, оказывается, предвидел и это? Какой ты, однако, проницательный!

Он вздохнул, услышав ее саркастическое замечание:

— Оказалось, не совсем. До недавнего времени ты вела такую занятую жизнь. До болезни матери музыка занимала все твое время, и ни один мужчина не мог бы выдержать соперничества с роялем и музыкой. Ты играла виртуозно, с чувством и удивительной техникой. У меня до сих пор сжимается горло от восторга, когда я вспоминаю твою игру. Какая жалость, что пришлось бросить музыку!

— Ты старый хитрый льстец, Эдвард Селби! Я никогда не играла очень хорошо. — Несмотря ни на что, Анита была польщена и тронута его похвалой. — Ты же знаешь, отчего мне все пришлось бросить. У мамы были ужасные головные боли, она страдала от малейшего звука. Иногда ее раздражало, если я начинала говорить громче, чем просто шепотом. Словно у нее крайне обострился слух. Так что повседневные звуки жизни, к которым мы привыкли и уже не слышим их, усилились в тысячу раз… Капанье воды из незакрытого крана, щелканье выключателя, кажется, даже чирканье спички — все раздражало ее.

— Ты поступила очень благородно.

— Ерунда! Я ничего такого не сделала.

— Только отказалась от единственного своего призвания и теперь брошена в жизнь без всякого опыта. Может быть, ты хорошо разбираешь ноты, но ровным счетом ничего не знаешь о том, как влюбляются и перестают любить, и ведешь себя, словно подросток-несмышленыш. Но ты давно уже не ребенок, взрослая женщина и, предполагается, должна иметь хоть какой-то опыт по части обращения с мужчинами, знать, как избежать некоторых ситуаций. А откуда у тебя этот опыт? Инез знала и боялась этого. Перед смертью она так и сказала мне: «Позаботься о ней, Эдвард. Защити, потому что в таком состоянии, в каком она теперь, она влюбится в первого встречного искателя приключений, который проявит к ней интерес».

Анита глянула на кольцо, подаренное Эдвардом, которое она носила не снимая на правой руке.

— Так вот почему… твоя забота?.. Потом что мама просила?

— Даже если бы Инез ничего мне не сказала, мне бы все равно пришлось приглядывать за тобой. Мы связаны…

— Каким образом, Эдвард?

Он застенчиво отвел глаза. Анита была совершенно озадачена, пока его робкая улыбка не намекнула на действительное положение вещей. Наверное, он думал, что сентиментальность — исключительно женская особенность. Видно, именно этим и объяснялось его неловкое притворство.

— Не забудь, я впервые увидел тебя, когда тебе был день от роду. Я очень тебя люблю, и мне бы не хотелось, чтобы ты влюбилась не в того…

— А Фелипе как раз тот, кто нужен.

Насмешливое его движение бровью словно вопрошало: «А откуда тебе знать?»

Она знала. Она чувствовала сердцем. Для Эдварда же это область являлась непознанной стихией. Его аналитический ум юриста требовал голых фактов. Анита сосредоточенно нахмурилась, словно готовясь к тому, чтобы представить дело в суде.

— Вот ты назвал Фелипе авантюристом, а знаешь, кто такой авантюрист? Это человек, гоняющийся за удачей, пользующийся недозволенными средствами в достижении цели, человек, который готов принять участие в любом опасном предприятии. Это все, кажется, во всем подходит Фелипе. Его профессия, конечно, не самая почетная, но на это должны были быть свои причины. Дело не в том, что человек делает, а почему он это делает. Я хочу сказать, нельзя наказывать ребенка за шалости, не потрудившись сначала выяснить, почему он так себя ведет. Разве нет?

— Вижу, этот парень нашел в твоем лице горячую защитницу. Ты хочешь сказать, что по какой-то неизвестной причине у него появилась потребность самовыразиться именно таким образом? Что он должен именно так самоутверждаться? Да?

— Или стараться быть похожим на кого-то. Может быть, на своего отца?

Откровенное непонимание, читавшееся во взгляде Эдварда, сменилось неловкостью и смущением, и он начал водить пальцем по скатерти. Ему ужасно не нравилось обсуждать вещи, которые имели хоть малейший привкус скандала, а может быть, походя очерняя Фелипе, он не хотел делать того же самого в отношении Пилар. Во всяком случае, заговорил он странно невыразительным голосом:

— Эта сторона его жизни несколько загадочна. Все знают, что у Пилар был когда-то мужчина. — Он поморщился, давая тем самым Аните новую пищу для сомнений. — Но все это очень туманно. Об этом вслух не говорят.

— А вот на тебя посмотришь и все сразу поймешь. Может быть, в этом и заключается причина?

— Да, может быть, — признался Эдвард с мрачным оживлением. — Если бы я не знал своего родителя, — осторожно продолжал он, — я бы задрал нос повыше только для того, чтобы досадить всем.

Представив, как Эдвард задирает нос повыше, Анита улыбнулась, и лишь любовь к нему удержала ее от насмешки, хотя Эдвард не мог не заметить шаловливого блеска ее глаз. Он улыбнулся в ответ и накрыл своей ладонью ее руки.

— Я не могу запретить тебе видеться с этим парнем. Я не являюсь твоим официальным опекуном, да и ты все равно совершеннолетняя. Но я прошу тебя, — он стал серьезным, — будь осторожна.

Анита понимала, что Эдвард беспокоится. Он милый, умеет сочувствовать, но его страхи не имеют оснований. Фелипе не может ее обидеть, убеждала она Эдварда. Немного подумав, она поправилась — не может обидеть намеренно. А если даже это и случится, бегством не избавишься от обиды. Иногда надо иметь смелость смотреть правде в глаза. Может быть, если станешь себя вести именно так, словно ты достаточно взрослая, сильная и храбрая, то желаемое непременно получишь.

Эдвард молча следил за ходом ее мыслей, незаметно наблюдая за сменой выражений лица. По нему, одно за другим, пробежали выражения сомнения, досады, и осталось одно — упрямство, к которому он так привык и к которому отнесся с должным уважением. Такое лицо у нее было всякий раз, когда она встречалась с чьим-либо вызовом. Да, у нее хватало воли, чтобы не отворачиваться от проблем: Эдвард знал это, наблюдая, как она вела себя во время болезни матери. Но именно потому, что Анита все еще не оправилась от перенесенного, она не была готова вступить в серьезную битву.

Эдвард вздохнул. Он сделал, с его точки зрения, главное: он раскрыл ей глаза. Больше он ничего не может предпринять.

— Мне надо было сыграть роль злого дядюшки и отвезти ее домой, — признавался он позже Кэти. — Только…

— Если ты так поступишь, — предупредила она, — фантазия Аниты разыграется еще больше: увлечение она станет считать чем-нибудь более серьезным. Лучше не вмешивайся, и пусть все выдохнется само собой.

— Если бы это было так! — вздохнул Эдвард.

У него объявился неожиданный союзник: Пилар тоже хотелось, чтобы дело умерло естественной смертью.

— Моя мать тревожится насчет нас, — сказал Фелипе Аните. — Она сказала мне, что нам нельзя любить друг друга, потому что нас разделяет непреодолимый барьер.

— Что она имеет в виду?

Он пожал плечами:

— Когда мать решает быть загадочной, понять ее бывает невозможно. Но у меня есть идея. Тебе не нравится, как я зарабатываю себе на жизнь?

— Нет, Фелипе, честно, не нравится.

Между ними повисло молчание, во время которого оба мысленно созерцали этот неприступный барьер. И тень его легла на их лица, притушив улыбки, которыми они обменялись при встрече. Они не договаривались о свидании, а случайно встретились на улице.

— Я все равно шел к тебе, — признался Фелипе. — По делу.

— По делу?! — Было бы просто святотатством в такой день говорить о делах!.. Дела должны вестись исключительно в Англии, под хмурыми небесами, в промежутках между чашками теплого чая. Анита это узнала после посещений конторы Эдварда.

— По какому делу?

Лицо Фелипе переменилось, застыло, в нем появилось что-то гордое, в сжатых губах — высокомерное презрение.

— Сейчас я говорю по поручению своей матери. Она просила меня обратиться к тебе по некоему делу. Она хочет приобрести Каса-Эсмеральда.

То есть ты хочешь купить виллу для нее, подумала Анита. Иначе где же Пилар возьмет на это деньги?

— Продашь?

— Не знаю. Мне надо подумать. Мне не нравится, что ты заставляешь меня думать о делах, когда хочется, свернувшись, лежать, как ящерица, под солнцем. Нет, наверное, я не стану продавать ее. Может быть, я попрошу твою мать покинуть дом и превращу Каса-Эсмеральда в отличный отель.

Она засмеялась, вовсе не желая его обидеть, но Фелипе нахмурился. Солнце заблестело в его черных зрачках, превратив их в смотровые щели, откуда он не без угрозы наблюдал за ней.

А потом вдруг и Фелипе рассмеялся:

— Я не очень хорошо понимаю английский юмор. Это что — шутка?

— Если бы это была шутка, то дурная, Фелипе. Я ничего не стану решать насчет продажи, пока не поговорю со своим юристом. И сегодня же.

— Я вижу, ты еще не знакома с особенностями нашей телефонной связи. Возможно заказать звонок в Англию, но это не значит, что ты сегодня же и дозвонишься.

Она понимала, что он очень мягко высмеивает ее незнание по части ведения дел, и была очень рада ответить:

— Не по телефону. При личной встрече. Мой юрист здесь, со мной.

Это его ничуть не смутило.

— Как тебе удобнее. Ты всегда берешь его с собой, как запасной пиджак?

— Нет, но иногда Эдвард раздражает меня как человек, который видит меня насквозь.

— Ах, так это Эдвард! — Фелипе взял ее левую руку, распрямил пальцы и изобразил притворное удивление, потому что на руке не было кольца.

— Теперь мне Эдвард нравится больше, чем раньше. Обязательно поговори с ним, но не забывай, что я хочу купить для матери виллу.

Его тон как бы являлся подтверждением его слов.

— Это так для нее важно?

— Стать хозяйкой дома, где она была служанкой? Конечно, это для нее очень важно.

У Аниты не было готового ответа, хотя она подозревала, что здесь кроется нечто большее, и поэтому они оставили эту тему. В любом случае девушка склонялась к тому, что Фелипе еще не знал ни одного из вариантов ее ответа и был столь же недоверчив, как и она. Будучи реалистом, он, наверное, смотрел на желание матери, как на романтическую причуду, которую из любви к ней ему хотелось бы исполнить.

— Пилар должна гордиться тем, что у нее такой сын, — вдруг сказала Анита.

— Я старался, чтобы она мной гордилась. — Он сказал это с таким видом, словно что-то недоговорил, и Анита вспомнила намеки Эдварда о том, что сведения об отце Фелипе весьма туманны. Может быть, Пилар не всегда была рада тому, что у нее родился сын. Может быть, когда-то, в прошлом, он доставлял ей немало огорчений.

Лехенда совсем не походил на чопорную Англию, и те немногие, кому удалось вырваться из тесной сети моральных запретов страны, страдали от своих дурных поступков. Особенно было грустно, если оступалась женщина. Мужчина подвергался гораздо меньшему осуждению, и в некоторых случаях, когда было известно, что жена холодна или отказывается исполнять супружеские обязанности, скажем, по болезни, репутация мужчины только укреплялась от того, что он заводил себе любовницу. Но и на тот случай существовали определенные правила, которым следовало подчиняться, и главное — чтобы женщина не принадлежала к низшему классу.

— Послушай, — сказала Анита, не в силах отрицать внезапное сочувствие к желанию или капризу Пилар, заставивших женщину стремиться к обладанию Каса-Эсмеральда. — Мне не надо говорить с Эдвардом. Я решила. Твоя мать может купить дом. Он мне не нужен.

— Ты уверена?

Она заметила слегка циничный изгиб уголков рта Фелипе — еще один ключик к разгадке его характера. Анита понимала, что чуть ли не коллекционирует их и прячет где-то в секретном отделении своей памяти, чтобы потом вытащить, собрать все вместе и попытаться понять, «отчего он тикает».

Этот ключик дал понять Аните, что Фелипе относится с презрением к ее покорности. Ему не нужна была легкая победа, он презирал слабость и сам не делал поблажек. Он бы стал бороться с ее намерением превратить его дом в отель, но первым бы восхитился ее боевым духом.

Открыв новые черты в Фелипе, Анита открыла новое и в себе самой. Там, где дело касалось его, она утрачивала весь свой боевой пыл. Если бы это было в ее силах, она бы избавила его от всех шрамов, которые жизнь оставила в его душе, исправив все несправедливости. Ей очень хотелось, чтобы он был счастлив.

Однако как она могла испытывать подобные чувства, если все, что ему нравилось, его агрессивный подход к жизни, да и сам его образ жизни, вызывало у нее только отвращение?

Анита ощущала тревожащее чувство антипатии, когда находилась рядом с ним. Оно не было чем-то новым и возникло с самого начала их знакомства. Это чувство в то же время имело налет чего-то странного, необъяснимого, потому что Анита только недавно научилась распознавать его. Как мотылек, летящий к пламени и боящийся его, Анита все понимала, но находилась в счастливом неведении относительно того, какую боль может принести подобная травма. Если ей вообще приходило нечто подобное в голову, она представляла себе это как незначительный порез пальца, а не как страшный ожог, который оставляет рубцы слишком глубокие, чтобы их можно было потом исцелить.

Эдвард почти не удивился, когда Анита сказала ему, что Фелипе хочет купить для матери Каса-Эсмеральда. И она даже задумалась над тем, что же может действительно удивить Эдварда и вывести его из равновесия. Когда она сообщила ему о своем намерении продать виллу, он чуть ли не слово в слово повторил Фелипе:

— Ты уверена, что хочешь этого? — Тон его был спокоен, и в нем не таилось скрытой насмешки, как было у Фелипе постоянно.

— Да, вполне уверена.

— Думаю, ты поступаешь мудро, — сделал он вывод, — если хочешь оборвать после отпуска все, что связывает тебя с этим местом.

Она приняла это замечание, со значением приподняв бровь, но ничего не ответила. Вместо этого достала из сумочки визитку.

— Фелипе просил меня передать тебе. Это имя и адрес его адвоката. Он подумал, что вы вдвоем сможете договориться о цене и набросать контракт. — Неправильно поняв выражение его лица, Анита прибавила: — Или это нехорошо — взваливать на тебя подобное дело? В конце концов, это и твой отпуск. И он тебе очень был нужен. Я все время забываю, как много ты работаешь. Прости.

Может, Эдварда было трудно чем-то удивить, может, он бывал порой медлителен, но независимо ни от чего, он всегда был готов ответить ошарашивающей оплеухой.

— Нет, ну что ты! Ты вообще вспоминаешь обо мне, только когда есть какое-нибудь дело. Ты считаешь меня ходячим юридическим справочником.

— Нет, Эдвард, это не так, — ответила Анита, почувствовав его обиду и немало удивившись ей. Раньше он никогда не возражал, если его считали человеком, лишенным эмоций.

Эдвард встретился с ее неуверенным взглядом и вдруг тронул ее руку, словно они не разговаривали на одном языке, а ему надо было добиться контакта с ней.

— Я хотел сказать тебе…

— Да, Эдвард? — слишком поспешно и настороженно сказала Анита.

Но вместо того чтобы взять быка за рога, Эдвард ушел от разговора.

— Нет, ничего, — ответил он, кажется, радуясь, что получил визитку. И, попробовав на зуб ее пригодность, снова вернулся к делу: — Колеса завертятся быстрее, если я повидаюсь с этим парнем. Международная переписка превращает простую сделку в затяжной процесс. Да и, честно говоря, я не возражаю.

Анита кивнула и перестала сверлить его взглядом. Она проглотила легкое разочарование оттого, что наполовину обещанного откровения так и не последовало. Наконец она решила, первое: что проголодалась. Второе: уже подошло время обеда. Анита простилась с Эдвардом, чтобы подняться наверх, переодеться и освежиться.

Эдвард посмотрел на свои часы, поразмыслил, не позвонить ли адвокату Фелипе прямо сейчас, чтобы назначить встречу, и решил, что да, но не стал в тот же миг подниматься. Он задним числом пожалел, что Анита не слишком покладистая, слишком упрямая. И еще о том, что Инез была столь неразумна и опрометчиво настаивала на своем.

Глубоко вздохнув, он поднялся и пошел узнать, где телефон.

Анита поняла, что до окончания отпуска встреча с Клодом Перриманом неизбежна. Она уже говорила Кэти, что посплетничала с Моникой Перриман за чашкой чая, не уточняя, о чем они говорили. Не подозревая ни о чем, Кэти все это рассказала Клоду Перриману. Вполне естественно, что он захотел повидаться с женщиной, которая разделила с его женой не только последние часы своей жизни, но и последние мысли.

Когда Клод Перриман пригласил Кэти, Эдварда и ее на обед, Анита растерянно согласилась, потому что не могла придумать убедительной причины для отказа.

— Вечер будет ужасный, — кисло призналась она Эдварду.

Он нахмурился, услышав, какое определение она подобрала, и попытался ее успокоить:

— Капризы. Что бы от тебя ни требовалось, я уверен, ты все сделаешь прекрасно.

— Может быть, мне придется лгать, — сказала Анита.

Эдвард смотрел на нее, ожидая продолжения. Анита задумалась над своими последними словами. Хранить чужие секреты — дело всегда нелегкое, и она решила, что и так сказала больше, чем следовало.

По понятным причинам она очень нервничала, идя в гости. Чтобы набраться храбрости, надела свое лучшее платье и наложила макияж с особым старанием. Подумала, что, наверное, действует примитивный инстинкт — наносить боевую раскраску перед тем, как выступать в военный поход.

Извилистая дорога вывела их из города и, огибая жесткий кустарник, пустилась вдоль прелестных, окруженных галькой бухточек. Всю дорогу они, кружась, поднимались все выше над морем, и, хотя дорога страшно сузилась, Эдвард держал прежнюю скорость.

Воздух стал мягче, тени растворились в быстро надвигавшихся сумерках, дорога теперь не отклонялась от моря надолго, и даже когда его не было видно, по-прежнему доносился его мирный плеск. Кэти сказала, что на следующей развилке надо повернуть направо.

В обсаженной деревьями аллее стояла почти полная темнота, ревниво охранявшая дом, расположившийся на уединенном высоком холме.

Эдвард припарковал машину, и они вышли. Далеко внизу море поднималось и опадало, словно глубоко дышащая грудь, украшенная драгоценностями — яшмой и аметистом, краски которых горизонт оттенял синевато-фиолетовой полосой.

Кэти и Эдвард уже шагали по посыпанной галькой дорожке к двери, которая распахнулась, как только они подошли. Анита неохотно последовала за ними.

Клод Перриман, который держал экономку и двух горничных, сам открыл двери, приветствуя гостей. Ее оппонент, как думала о нем Анита, имел обманчиво добродушный вид и не привлекал внимания ни ростом, ни лицом. Песочного цвета волосы были слегка тронуты сединой, и Аните он не показался совсем чужим — благодаря рассказам Моники она теперь немного его уже знала. Само по себе это было немного опасно: ей следует вести себя очень осторожно.

— Как хорошо, что вы приехали, — сказал хозяин.

— Как хорошо, что вы пригласили нас, — ответил учтиво Эдвард.

— Прежде чем мы сядем выпить, может быть, вы хотите посмотреть дом? — Его светло-карие глаза цвета очень сухого шерри остановились на Аните.

— Это было бы мило, — выдавила она, чувствуя, как улыбка замерзает у нее на губах.

Все же дом был просто прелестный, и в более счастливых обстоятельствах Анита с удовольствием воспользовалась бы столь редкой возможностью посмотреть, рассмотреть и порадоваться, как удачно использованы натуральные материалы — сосна и местный камень.

Все комнаты нижнего этажа, включая патио, расходились от большой Г-образной гостиной. На втором этаже каждая спальня имела свою ванную. Единственной минорной в общей гамме нотой оказалось неиспользуемое крыло, где располагалась детская комната. Может быть, в этом причина…

Мысль тотчас же ускользнула, когда она неожиданно встретилась взглядом с хозяином. О да, ей надо быть осторожнее.

Глава 6

Клод, так он просил себя называть, вручил им по коктейлю. Начался общий разговор. Через некоторое время вошла черноглазая девушка и застенчиво объявила, что обед готов. Разговор снова легко потек по двум основным направлениям. И вот когда Анита начала чувствовать себя довольной, как котенок, лежащий пузиком кверху, хозяин дома сделал неожиданный прыжок:

— Скажите мне, мисс Херст, что привело вас на Лехенду?

— Если я могу называть вас Клодом, то и вы зовите меня Анитой.

— Я надеялся, что вы это позволите.

Возникла неловкая пауза.

— Думаю, причина самая обычная. У меня отпуск.

— Это не обычная причина, Анита. — Кажется, Клод Перриман немного помедлил, прежде чем произнести ее имя, словно потрогал его мягкой лапой, и продолжал: — Остров не привлекает туристов… пока.

— Я так понимаю, с вами можно не согласиться, Клод. Это мой отпуск, но у меня есть причина посетить Лехенду.

Анита понимала, что, если она расскажет что-то, настоящая причина ее приезда только запутает его. Он не поймет странного порыва, который заставил ее посетить родину матери, порыва, обнаружившего пугающе темную сторону ее жизни, которую Анита почти боялась исследовать. Словно она не сама приняла решение, а ее заставили приехать и узнать… Нет, конечно, он не поймет этого, вот почему Анита облекла в слова только то, что он мог бы понять.

— Я получила в наследство недвижимость. И приехала посмотреть, чтобы решить, оставить ли ее за собой, чтобы потом превратить в коммерческое предприятие, или продать.

— И?

— Я решила продать.

— Наследство не годится для коммерческого использования?

— Напротив. Превосходит все ожидания.

— Тогда не понимаю…

— Кое-кто уже подал заявку, — пояснила Анита.

Он казался совсем озадаченным:

— Но мне вы сказали, что недвижимость ваша?

— Да, но…

— Анита не обладает деловым складом ума, — вовремя вмешался Эдвард. — Она имеет в виду свои чувства, связанные со всем этим.

— Ах вот оно что! — Песочного цвета брови взметнулись вверх. — Позвольте, я расскажу вам свое золотое правило успеха: никогда не смешивать чувства и бизнес.

— Полностью с вами согласен, — поддержал его Эдвард.

А я нет, подумала Анита. Пилар была первой в чувствах, в эмоциях, назовите это как угодно. Она прожила в этом доме более тридцати лет, и ничто — ни рост цен на недвижимость, ни ваше недоверие, мистер Клод Перриман, — не переубедит меня. И еще: теперь я знаю, почему Моника хотела уехать от вас, и если бы я оказалась на ее месте, то сделала бы то же самое.

Кажется, все смотрели на нее, и Аните даже показалось, что она облекла в слова свою последнюю мысль. Но потом поняла, что ошиблась: всеобщее внимание привлекло ужасно хмурое выражение ее лица.

— Я вот подумала… — Тяжелый глоток. Надо сказать что-то, что объяснит ее мрачный взгляд. О вдохновение! Где ты? — А это… — она потыкала вилкой мясо на своей тарелке и умоляюще подняла глаза, — не осьминог?

Эдвард побледнел и перестал жевать. Кэти заморгала и поспешно положила свой нож и вилку. Клод закинул голову и громогласно расхохотался:

— Мое милое дитя! Ну что вы за прелесть!

— Нет, а все же?

Да, все же? — вопрошали взгляды Кэти и Эдварда, хотя губы Кэти теперь не были сложены столь уж мрачно — просто она перестала улыбаться.

— Не стану вас дразнить, нет.

— Хорошо. Не могу сказать, что это невкусно, но я слышала, что и осьминог очень вкусный.

— Верно.

— Просто когда думаешь об этом… да?

— И это плохо, — сказал Клод. — Если размышления мешают попробовать что-нибудь новое… Мой авантюрный дух все время требует новых вкусов, новых впечатлений.

Анита поежилась. Он смотрел на нее совсем не так, как полагается смотреть на женщину недавно овдовевшему мужчине. Быстрый взгляд на Кэти и Эдварда показал, что они не заметили ничего неподобающего. Анита испугалась, что превращается в одну из тех ужасно тщеславных особ, которая воображает, будто каждый встречный мужчина обязательно должен влюбиться в нее. Ну хоть немножко.

Интересно, подумала Анита, когда он спросит про Монику? Может быть, он ждет, что она начнет первая? Нет, решила она, он дожидается подходящего момента, чтобы затронуть эту крайне деликатную тему. Деликатную или мучительную?

Он оказался в неожиданном трауре, а ведь любил только приятные впечатления и отворачивался от всего остального.

Но за кофе его лицо стало таким печальным, что Анита подумала: может быть, она ошибалась?

— Кэти, — сказал Клод Перриман. — Выберите с Эдвардом какую-нибудь музыку у проигрывателя. Что-нибудь успокаивающее. Пожалуйста.

— Да, мистер Перриман. — Кэти, являясь его служащей, не фамильярничала.

Эдвард, бросив на Аниту быстрый взгляд, пошел следом за Кэти. Кажется, подумала Анита с нежностью, это становится для него привычкой — идти вслед за Кэти.

Оглянувшись на Клода, она увидела, что холодный жесткий мужчина, каким она только что видела его, совершенно исчез. На его месте сидел застенчивый человек, по-детски обиженно надувший губы. Он даже моргнул раз-другой редкими, песочного цвета ресницами, чтобы избавиться от появившейся на глазах влаги.

— Кажется, в аэропорту вы пили чай с моей покойной женой, дожидаясь самолета?..

— Да, Клод.

— Как она выглядела? Как была причесана? Говорила что-нибудь обо мне?

Кэти, и Эдвард, и испанка-экономка, которая в это время убирала со стола, старались не смотреть на этого сломленного горем человека, чтобы как-то не задеть его обнаженную душу. Анита почувствовала, что ей хочется взять эти дрожащие пальцы в свои. Взять, погладить, согреть.

— Моника выглядела прекрасно, — сказала Анита. — Но, наверное, она всегда отлично выглядела. Была весела и очень хотела вернуться. Она волновалась, как девочка, ожидая, когда же наконец попадет домой.

— Ко мне… ко мне? Она так сказала?

Он был так взволнован, а ложь по сравнению с этим была такая мелкая.

— Когда она говорила о вас, ее голос теплел.

— Мы очень любили друг друга.

— Да, я знаю, Клод. Она очень радовалась, что скоро будет вместе с вами.

— Ой, мамочки! — страдальчески воскликнула экономка и, всхлипывая, выбежала из комнаты.

Кэти и Эдвард наконец выбрали пластинку.

— Спасибо, дорогая моя. — Эти слова Клода прозвучали на фоне «Отражений в воде» Дебюсси. И, как отражение в воде, выражение лица Клода переменилось, стало менее трагичным, отрешенным.

— Она показывала вам свои драгоценности?

— Да, свои часы. И еще я заметила ее обручальное кольцо. Оно было просто прелесть.

— Нет же! — нетерпеливо перебил он. — Другие драгоценности. Она очень любила дорогие безделушки. Я баловал ее, потакал ее прихотям. Она увидит браслет или брошь — я покупаю. Я ни в чем ей не отказывал.

— Ни в чем? — отважилась она спросить.

Он отвел взгляд.

— Я всем известен своей щедростью, — произнес он с легким упреком.

— Я вам верю. Не надо клясться.

— А вы очень проницательны. — Он говорил тихо, и из-за музыки их никто не мог слышать.

Для остальных он по-прежнему казался скорбящим вдовцом, который беседует с сочувствующей приятельницей. Только Анита заметила происшедшую в нем перемену.

— Вы же знаете? — спросил он.

Она колебалась долю секунды:

— Да.

— Моника вам сказала?

— Да.

— Думаю, она возвращалась ко мне только потому, что хорошо знала, с какой стороны ее хлеб намазан маслом.

Даже сейчас, глядя на его ничем не прикрытое высокомерие, Анита не сказала ему, что Моника не возвращалась. Анита не могла быть такой жестокой.

— А зачем вы тогда все это наговорили? Конечно, я вам благодарен. На таком небольшом острове, как этот, сплетни — это хлеб, масло и джем. Конечно, мой имидж пострадает, если люди будут знать, что мой брак дал трещину. Однако мне интересно узнать, почему вы это сделали.

— Без всякой причины. Вы обманули меня. На какое-то время мне показалось, что вы и в самом деле очень переживаете.

— В самом деле? Конечно, я по ней тоскую. Она же была моей женой.

— Вы везде можете найти утешение.

— Сомневаюсь. Слишком сложно.

— Из-за имиджа?

— Вот именно. Если, конечно, я не познакомлюсь с какой-нибудь милой приезжей девушкой.

— Я тоже приезжая. Вы на это намекаете?

— Вы восхитительно откровенны! Да, на это я и намекаю.

— Я буду еще откровеннее. Вы меня в этом смысле не привлекаете.

Она чуть не добавила: «Вы мне вообще не нравитесь», но решила, что это будет уж слишком.

— Жаль, — сказал он, — потому что вы очаровали меня. Но я не смогу ухаживать за вами. Это будет нереспектабельно, вам пришлось бы приезжать ко мне.

— Вот этого никогда не будет.

— Никогда — это очень долго. Так вы уверены, что не видели украшений моей жены?

— На ней ничего не было. Кроме часов и кольца, о которых я уже вам сказала.

— Она не носила украшений. По соображениям безопасности она складывала их в кожаный мешочек, который прятала на себе. У нее был такой пунктик — не сдавать ценности в багаж.

— Я его не видела.

И только позже Анита поняла смысл его уловки. Дело не в том, что он пытался за ней ухаживать, — Анита не сомневалась: он пытался вызвать ее на более откровенный разговор. И никакого дела ему не было до того, как его жена выглядела или как была причесана. На самом деле его интересовали только ее драгоценности.

Чем больше она об этом думала, тем больше убеждалась, что маленький кожаный мешочек так и не был найден ни на груди Моники Перриман, ни где-нибудь еще.

Если бы драгоценности были у Клода, ему не нужно было бы проявлять такую настойчивость.

Он очень любил красивые вещи, и его дом служил ярким тому доказательством. И, как многие любители и коллекционеры, ничего не нравилось ему больше, чем демонстрировать свои сокровища. Как гордо водил он своих гостей по дому, останавливаясь у особенно интересных предметов! Если бы украшения жены лежали в сейфе, Анита не сомневалась, что и их он бы вытащил, чтобы гости могли восхититься его хорошим вкусом и отдать должное его щедрости. Он обладал тем типом самоуверенности, который нуждался в постоянной подпитке, и никогда не упустил бы возможности лишний раз продемонстрировать свою страсть к красивым вещам.

Нет, драгоценностей Моники у Клода не было. Тогда где же они?

Вдруг Анита вспомнила ее последние слова: «Если вам с ним не по пути, тогда порвите его письма и верните все безделушки, пока они просто подарки, а не чаевые, получаемые за годы, что вы подчинялись его воле и потакали его глупому эгоизму».

В тот раз Аните показалось, что в словах собеседницы было слишком много цинизма и горечи, но, познакомившись с Клодом, она лучше стала понимать, с чем приходилось мириться Монике и почему она так себя чувствовала. И словно в ответ на собственные мысли Моника заключила в том разговоре: «Теперь они мои, что бы ни случилось. Об этом я позаботилась».

Тогда Аните эти слова показались непонятными, сейчас же ей стало все совершенно ясно.

Моника взяла с собой украшения, может быть, даже по настоянию Клода. Анита даже представила себе, как он говорил: «Они сделаны для того, чтобы их носили. Драгоценностями нужно восхищаться, а не оставлять их пылиться где-нибудь в сейфе». Под этими словами подразумевалось: «Я хочу, чтобы твоя сестра увидела, какой я щедрый».

Моника вняла его настояниям и решила, очевидно, что это вполне ей подходит, а может быть, она даже не заглядывала вперед и в последний момент, наверное, припрятала так тяжело доставшиеся ей безделушки, как она их называла, сделала запас на то время, когда уже не смогла бы рассчитывать на поддержку Клода. Может быть, она положила их на хранение в банк, да еще и на вымышленное имя. Она и у сестры могла их оставить…

Словом, получилась довольно мрачноватая шутка, и не смешная вовсе, оставляющая после себя горький привкус. Во всяком случае, Аните очень хотелось, чтобы этот Клод Перриман никогда не вернул украшения своей жены.

Глава 7

Мысль о том, что дни бегут очень быстро, омрачала ей всю следующую неделю. В тот день сразу после завтрака Анита встречалась с Фелипе. Совсем недавно он позвонил, чтобы договориться о встрече, и Анита, как только услышала его голос и узнала, что они сейчас встретятся, тут же ощутила себя счастливой.

Анита отдавала себе отчет в том, что у них с Фелипе не может быть общего будущего, но сейчас она решила пренебречь здравым смыслом и наплевать на пересуды общества. Иногда вдруг выпадает в жизни удивительный момент, так непохожий на все остальное, как красный леденец в коробке зеленых. И она, словно ребенок, собиралась сполна насладиться нежданной радостью.

Анита по-сестрински любила Эдварда и хотела, чтобы и он был счастлив, а он так легко мог упустить свое счастье, подходя к этому делу слишком рассудочно, выискивая и тут, по его словам, рациональное зерно.

— Эдвард… — начала Анита, отвлекая его от теплой хрустящей булочки.

— М-м?

— Мне кажется, ты до сих пор не женился, потому что тебе ни разу не встретилась подходящая девушка. Полагаю, ты очень разборчив. Конечно, мужчина в твоем положении и должен разумно относиться к выбору жены. Ей надо уметь хорошо выглядеть, потому что тебе придется представлять ее своим клиентам. Она должна быть умной, иначе смертельно тебе наскучит. Должна быть красивой, потому что смотреть тебе на нее придется много лет подряд. Мне кажется, девушка, которая удовлетворяет двум требованиям из трех, уже вполне подойдет, а уж та, которая подходит по всем пунктам, — просто находка… И когда ты встретил такую девушку, то есть я хочу сказать, что Кэти подходит тебе совершенно и… — Она замолчала, отчасти потому, что продолжать было бы бестактно, отчасти потому, что Эдварду было трудно справиться с выражением собственного лица. — Ты смеешься надо мной, — обиделась Анита.

— Нисколько, — заверил он, думая о том, как мило она выглядит этим утром. Лихорадочно счастливая, это ясно, но все же достаточно заботливая, чтобы побеспокоиться и о старом холостяке.

Анита задумчиво покрутила в пальцах прядь волос. Терзать волосы, понимала она, невротическая привычка, от которой надо избавляться. Обычно девушка так и делала, прежде чем сесть за фортепиано перед большой аудиторией: прикусывала, дергала, накручивала на палец пряди волос. Эдварду не надо было спрашивать, что привело ее в состояние предконцертного волнения. Ему бы сказать: «Не ходи сегодня к Санчесу». Но он понимал — во всем, что касается этой темы, от нее не добиться ни малейшей уступки; и даже хуже — чуть угасшее пламя раздора могло вспыхнуть с новой силой, а потом, обжегшись, она не захочет доверяться ему, потому что побоится услышать: «Ну вот, я же тебе говорил».

А Кэти уже отчитывала его.

— Тед, — сказала она ему. — Не лезь! Парень не для нее, не спорю, но не так уж он и плох. Он ее не обидит. Анита сама себе делает больно, и ты ничем тут не поможешь, потому что, если сейчас вмешаешься, она станет только растравлять себе раны, страдая над тем, что могло бы произойти, но не случилось. Так что не вмешивайся. Нет ничего хуже, чем мужчина, который лезет не в свое дело.

— Даже хуже, чем женщина?

Его горячность, наверное, удивила ее, но нельзя сказать, что она была обескуражена. Сердитое лицо Кэти вдруг осветилось мальчишеской улыбкой, против которой невозможно было устоять, и она воскликнула с притворным высокомерием:

— Такого не бывает! Женщины предлагают помощь, но никогда не вмешиваются!

— Хм! — выдавил он из себя. — Ха!

— Ну вот, рычишь, как медведь, — сказала она тогда с серьезным видом, но давая ему понять, что у нее припрятано кое-что в рукаве, и сейчас, набравшись смелости, она это предъявит. — Дорогой Винни Пух! — воскликнула она, и, чтобы показать, что это любовное поддразнивание, Кэти глянула на него обожающими глазами. Эдвард не знал, как ему на этот раз удалось сохранить бесстрастное выражение лица. Никто никогда не называл его Тедом и уж тем более Винни Пухом. Даже непомерно уставая сам от себя, он не был уверен, что сможет избавиться от величественности Эдварда. И вот Кэти убедила его, что сможет.

Конечно, ей бы это ни за что не удалось, если бы Эдвард сам не захотел, чтобы его убедили. Просто любопытство заставило его не защищаться — и вот… Ощущение было весьма приятным… Ему не приходило в голову сделать Кэти предложение. Он и не стал, так как был очень доволен тем, что сумел оседлать свои эмоции. Но волна его чувств разбилась о высокий барьер, воздвигнутый Кэти, и этот барьер Эдварду явно не позволялось преодолеть, пока не будет утверждено что-нибудь весьма необходимое и нужное для Кэти.

Он не ожидал такого, потому что Кэти не показалась ему одной из тех твердых, расчетливых женщин, с которыми ему приходилось сталкиваться. Поэтому, хорошенько подумав, Эдвард мысленно зачеркнул «твердая» и «расчетливая» и поменял на «чистая» и «невинная». В мире меняющихся ценностей он был рад встретить человека, чьи предпочтения находились в правильном порядке, и Эдвард чувствовал, что его приязнь к Кэти растет с каждым днем. Он увидел не просто любящую повеселиться пустышку, но женщину, рядом с которой приятно, и женщину, которую он может уважать.

Здесь, конечно, таилась ловушка — ни один мужчина не может одновременно уважать женщину и лелеять эротические мечты в отношении нее. Насколько понимал Эдвард, было только два способа бороться со своими любовными порывами: подавить их или придать им респектабельный вид. И чем больше Эдвард думал о последнем варианте, тем больше ему нравилась эта идея. Она была хороша не только для Кэти, но и для самого Эдварда. Потом он испугался: а вдруг он неправильно интерпретировал то, что видел? А вдруг его радар сообщил ему неверные сведения? Эдвард принимал самое важное в своей жизни решение, но вдруг Кэти не хочет замуж или просто его не любит?

Его беспокойство было так велико, что вместо того, чтобы подыскать какие-то подобающие нежные слова, он сделал ничего не подозревающей девушке предложение руки и сердца. Бедняжка Кэти непонимающе смотрела на него целую минуту, а потом расплакалась. Ему показалось, что она отказала ему. Даже когда Кэти обвила руками его шею, Эдвард стал думать, что она просто хочет смягчить его разочарование. И думал так до тех пор, пока она, рассмеявшись, не спросила его дрожащим голосом:

— Ты не будешь меня целовать? — Тут Эдвард начал подозревать, что Кэти все-таки приняла его предложение — лишь подозревать, поэтому он переспросил еще раз. Она заморгала и кивнула.

— Тебя действительно очень трудно убедить в чем-то. Конечно да!

Тогда он поцеловал ее, чувствуя смущение и нежность. Потом он поцеловал ее по-настоящему.

— Прости, если ты считаешь, что я вмешиваюсь в твои дела, — говорила Анита. — Но только со стороны видно, как вы подходите друг другу. Может, вы и договоритесь о чем-нибудь?

— Да, договорились. Уже.

— Прости? — не поняла Анита.

— Договорились пожениться.

— Кто?

— Я и Кэти.

— А, ну вот! Я же тебе и толкую! — Анита порозовела от удовольствия, словно эта идея принадлежала ей целиком и полностью.

— Кажется, ты должна меня поздравить, — немного обиделся Эдвард.

— Кэти и Эдвард собираются пожениться, — сообщила Анита Фелипе.

— Молодцы Кэти и Эдвард!

Почему мужчины, вздохнув, подумала Анита, лишают женщин маленьких радостей жизни? Ей не терпелось поведать кому-нибудь такую замечательную новость, а Фелипе был единственный, кому она могла это рассказать. Он отразил ее атаку одним словом «молодцы» и решил, что тема закрыта. Ну, это уж слишком! Женщины так не пугаются разговоров о свадьбе — женщина бы на его месте уже бы лопалась от любопытства и задавала бы бесконечные вопросы, которые требовали бы длинных развернутых ответов.

Но с другой стороны, женщина не застала бы другую женщину врасплох улыбкой. Сначала улыбка появилась в его сощурившихся глазах, потом добралась до левого уголка рта.

— Ты сегодня чудесно выглядишь, — сказал он.

Щеки Аниты порозовели от комплимента, и она опустила глаза.

— Не привыкла к комплиментам? — с легкой насмешкой спросил он.

— Честно говоря, — начала она, наматывая прядь волос на палец, — я скорее не привыкла к мужчинам.

— Да, вот это откровенность. — Он был обезоружен ее прямотой. — Если бы я хотел тебя соблазнить, это замечание испортило бы всю игру. Но, видишь ли, я не имею таких намерений. Так что можешь расслабиться.

— Могу?

— Более того, я обещаю, выражаясь твоими словами, не гнать лошадей. То есть если вдруг мои намерения окажутся не совсем честными, я скажу тебе, и ты сама будешь решать, дать мне пощечину или… — Конец фразы искусителя повис в воздухе, столь же соблазнительный, как и подушки на диване, и приглушенный свет, и музыка в номере.

Анита поморгала, чтобы вернуть солнечный свет и невинность помыслов безоблачного дня.

— Ты зверь! — напала она на него. — Ты меня дразнишь!

— Да, — серьезно признался он. — Может быть, это и есть мое убежище. Ты такая юная, что просто мучение.

— Мне двадцать два года.

— Я не об этом. Где же ты жила?

— Я бы нравилась тебе больше, если бы мне только на словах было двадцать два?

— Подобное замечание вызывает у меня желание сказать тебе, что я действительно думаю. Но если я скажу, ты снова покраснеешь. Так что я пойду на компромисс. Сейчас ты хороша такая, какая есть. Кстати, с чего ты затеяла такой разговор?

— Из-за чемодана.

— Какого чемодана?

— Который ты несешь.

— А, этого!

— Да, этого. Что там? — с подозрением пробормотала она. — Мужчины обычно не ходят на свидание к девушкам с чемоданами.

— Это совсем не то, что ты думаешь. Уверяю тебя, по меньшей мере, хотя бы сегодня, со мной ты в такой же безопасности, как если бы ты осталась наедине со своим бесценным Эдвардом. У тебя есть с собой косынка? Если нет, сбегай за ней, иначе будешь жаловаться, что твоя прическа напоминает воронье гнездо. Мы едем на морскую прогулку.

— Я не очень люблю морские прогулки.

— Тогда возьми косынку и таблетки от морской болезни. Скорее, а то мы опоздаем на катер. Надеюсь, тебе понравится.

— Да, — просто ответила она.

На катер они не опоздали: он еще мягко покачивался у маленького причала. Они сели рядом на узкое деревянное сиденье, все теснее прижимаясь друг к другу, потому что входили новые и новые люди, пока Анита оказалась чуть ли не в кармане Фелипе. Он заботливо обнял ее за плечи.

— Удобно?

— О да! — кивнула она.

— Так тесно будет недолго, — сказал Фелипе. — Катер ходит между островами и всю дорогу будет высаживать пассажиров.

— Как автобус?

— Да, только вместо водителя и кондуктора — barquero[5].

Вдали от берега свежий бриз разлохматил их волосы и грозил, как и предвидел Фелипе, испортить прическу. Анита попыталась повязать косынку, но не смогла справиться с концами, которые, казалось, на глазах зажили собственной жизнью. Фелипе пришел ей на помощь, обернув концы косынки вокруг шеи и завязав их узлом под подбородком. Его пальцы нежно касались ее шеи, и Анита испытала такое наслаждение, словно весь мир вокруг растворился и они остались только вдвоем.

Она подумала вдруг о профессии Фелипе, и настроение у нее тотчас же испортилось. Наверное, никогда невозможно быть полностью счастливым. Нужно только оглядеться, чтобы заметить — почти каждый человек несет свой крест. Может, это и есть ее крест? Сможет ли она вынести его? Как недолговечно это ощущение безмятежного счастья, как быстро вернулись мрачные мысли, чтобы испортить ей прекрасный день!

Равномерное покачивание катера, вибрация двигателя, разговоры пассажиров… Жаркое солнце осыпает серебряными блестками вздыбленный хребет моря, а горизонт обозначен цепью островов металлически-серого цвета, едва различимых в серо-зеленом дрожащем мареве; без этой границы небо напоминало бы гигантскую сине-серую чашу, перевернутую над точно такой же чашей. Этот вид Анита будет вспоминать потом всю жизнь, как и этого мужчину рядом с нею, с резкими чертами лица, слишком твердой линией подбородка, не внушающей спокойствия, жестко очерченными губами, в которых проглядывает жестокость, подчеркнуто черными глазами и густыми черными бровями. Общее впечатление меняется только тогда, с нежностью подумала Анита, когда один уголок его рта, а именно левый, поднимается в однобокой усмешке.

Анита пристально смотрела на губы Фелипе, желая, чтобы они произнесли что-нибудь веселое и развеяли ее мрачные мысли. Но губы по-прежнему сохраняли прямую линию, усиливая ее неловкость, тяжесть на душе, потому что Анита вдруг поняла отчетливо в один прекрасный момент — их мысли несутся навстречу друг другу.

— Я навсегда запомню твое лицо в бликах от солнца и от воды, — сказал он.

Если бы у меня хватило смелости, подумала Анита, я бы спросила: «Когда ты будешь меня вспоминать? Все завтра, завтра, завтра… когда мы не будем вместе? Что это, неужели конец? Неужели я больше никогда тебя не увижу?» Но у нее не хватило смелости, и она не стала спрашивать. Вместо этого она вспомнила, какой календарь у нее был однажды. Внизу каждого оторванного листка был напечатан афоризм дня. Мудрый, забавный, дающий пищу для размышлений, но среди них не было ни одного столь горького, как этот момент в ее жизни, приведший ее на самую грань этого трагического открытия.

У Аниты было странное чувство, будто это путешествие станет для нее каким-то открытием. Фелипе и задумал его, имея в виду нечто подобное, но Анита опасалась, что открытие ей совсем не придется по душе.

Она никогда не пыталась скрыть от него своих чувств. Ее плотно сжатые губы выражали неприятие его образа жизни, а глаза застенчиво говорили о том, что лежало на сердце. Может быть, Фелипе понимал ее сердце не лучше, чем она сама. Она хорошо чувствовала его воинствующую мужественность и испытывала жгучее, обжигающее возбуждение, когда он прикасался к ней. Анита уверяла себя, что влюбилась в него, тогда как тут подразумевалось чисто физическое взаимное влечение. Потому что, конечно, если бы она любила его, ей было бы на все наплевать — пьяница он, игрок или даже матадор.

— Мне показалось, ты говорила, что не выносишь качку? — заметил Фелипе, когда пришло время сходить на берег.

— Это я на всякий случай сказала, — ответила Анита. — Иногда не переношу.

— Говорят, расстроенный желудок принадлежит ничем не занятой голове.

— Логично. Мне кажется, когда тебе больше не о чем думать, как о том, что тебя тошнит, тебя и в самом деле начинает тошнить.

— А тебе было о чем подумать, да?

Фелипе выпрыгнул из катера, поставил чемодан и протянул ей руку. Потом, в последний момент, он проигнорировал протянутую в ответ ладошку, железным захватом взял ее за талию и снял Аниту с борта катера.

Отпустив ее, Фелипе взял Аниту за руку и повел из гавани через широкую площадь, запруженную трамваями и велосипедами, автобусами и машинами, в относительное уединение узкой боковой улочки.

— Фелипе! — Она подергала его за руку. — Куда ты меня ведешь?

Туфли Аниты скользили на отполированных камнях мостовой, в отличие от сандалий Фелипе на веревочной подошве, которые, казалось, были сделаны специально для того, чтобы крепко держаться на такой каверзной поверхности.

— Не хочу, чтобы со мной так обращались! — пожаловалась она, пытаясь догнать его. — Скажи мне, что ты затеял.

— Конечно, querida[6]. Я веду тебя в дом Пепе и Исабель. Двоих людей, которых я очень люблю.

— Это правда?

— Правда, — ответил он. — Хотя не вся.

Анита дернула руку, которая крепко ее держала, заставив Фелипе остановиться.

— Фелипе!

Вот и все, что ей удалось сказать. Наверное, не ее была в том вина. Может быть, Фелипе все равно бы узнали. Однако едва его имя слетело с ее губ, они оказались в центре внимания восторженной толпы. Из улиц и переулков слетелись люди, чтобы похлопать Фелипе по спине и пожать ему руку. Подходили женщины, чтобы подарить ему восхищенный взгляд, одни — невинный, другие — горячий, призывный.

Анита, обнаружив, что ее выталкивают за пределы толпы, поняла две вещи: Фелипе может получить любую женщину, какую захочет, и еще он — местная знаменитость. На его родной Лехенде все были его друзьями, потому что, во-первых, он был их Фелипе, а во-вторых, известный матадор. Здесь он был матадором до мозга костей, которого обожали только из-за того варварства, которым он занимался на арене.

Не то его присутствие заразило людей лихорадкой фиесты, не то сегодня день выдался такой, потому что…

Ее взгляд оказался притянут к яркому плакату на стене — Plaza de Toros[7]. Кроваво-красные буквы горели над изображением матадора, чья фигура выгнулась чувственно и горделиво, отведя плечи назад и выдвинув вперед бедра, над фигурой бегущего быка. Взгляд Аниты зацепился вдруг за дату, и она совсем расстроилась. Сегодняшняя!

Анита едва ли заметила, что Фелипе подошел к ней, обвил рукой ее талию и что-то говорил своим друзьям. Вслух: «Она совершенно удивительная девушка», а шепотом ей: «Я не позволю, чтобы моя слава разделяла нас». Анита могла бы, если б захотела, шагнуть в этот заколдованный круг и оказаться рядом с Фелипе. Но как ей это сделать, если она чувствовала то, что чувствовала? Можно ли рассуждать и стремиться за звездой? Анита ощутила радость, боль и ревность. Радость, потому что Фелипе не позволил ей ощутить себя покинутой; боль, потому что ей не нравился этот жестокий спорт; ревность, потому что Анита заметила, какие взгляды бросали на нее самые бойкие сеньориты, и поняла: пока она размышляет, они радостно и охотно пойдут с Фелипе. Однако больше всего Аниту поразило, что Фелипе смотрел мимо этих пышных красоток с сочными губами, черными как смоль волосами, большими бюстами и тонкими талиями: он видел только ее.

В толстой белой стене зиял черный проем двери.

— Вот этот дом, — сказал Фелипе. — Пепе, Исабель! — позвал он. Никто не отозвался. — Никого нет дома. Им надо отвезти детей к матери Исабель, чтобы она присмотрела за ними, пока… — И Фелипе задумчиво посмотрел на Аниту.

— Я знаю, — перебила его Анита. — Я уже все поняла. Пока идет бой быков. — Она кивнула на чемодан, который он поставил в прохладной, немного запущенной гостиной в доме своего друга. — Там твой рабочий костюм, да?

Он кивнул.

— Почему ты не сказал мне сразу?

— Потому что если бы ты знала, то не согласилась бы поехать. Но тебе пора посмотреть. Ты должна видеть меня на арене, разделить со мной эти мгновения — торжество, славу. Нам нечего скрывать друг от друга. Если между нами барьер, как говорит моя мать, мы вместе должны сломать его. Вместе мы можем… Только вместе. Понимаешь?

— Я понимаю, но не могу. У меня не хватит духу.

— У меня хватит на двоих. — В его взгляде мелькнула какая-то сумасшедшинка, беспокойный восторг: он, наверное, уже предвкушал свой выход на арену. В крови каждого матадора гнездится лихорадка, она-то и ведет его на арену навстречу смерти. Анита почувствовала, как заразно это безумие. Лихорадка проникла и в ее кровь, учащая пульс. Его руки сомкнулись вокруг нее — она ощутила волну силы и нежности. У него должны быть сильные руки, чтобы…

«Нет!» — зародился крик в ее душе, но с губ сорвался только хриплый шепот, на который Фелипе, конечно, не обратил внимания.

Через несколько часов он возьмет верх над быком, а сейчас взял верх над ней. Словно предчувствовал, что после этого дня Анита станет любить его или ненавидеть, а не будет нерешительно колебаться между этими чувствами. Она или откажется от доводов рассудка и станет принадлежать ему, или же возненавидит за смерть каждого убитого им быка, который падал к его ногам, и Фелипе уже никогда не познает нежность ее губ, дрожащих под его губами, дрожащих, но пытающихся вырваться. Даже может быть, что Анита найдет любовь к нему в своем сердце, а он все равно проиграет… Если победит бык.

Не только тела, но и мысли молодых людей тесно соприкасались, и она поняла, о чем думал сейчас Фелипе. И вот уже не только он целует ее так, словно у них нет никакого завтра и этот несчастный барьер рухнул, но и она перестала сдерживаться и пытаться отвернуться, и губы ее стали мягкими, нежными, податливыми. Фелипе ослабил свою железную хватку и держал ее в нежных объятиях. Он целовал ее закрытые глаза и открытые губы. Целовал пульсирующую на шее жилку, которая ускорила биение сердца до лихорадочного ритма, и, когда Анита в шутливом протесте положила ему ладошку на губы, Фелипе взял ее пальцы и принялся осыпать их поцелуями. Однако Фелипе лишь играл с ней.

Когда она начинала поддаваться, он намеренно сдерживал свою страсть. Анита обиделась, а потом вспомнила, что они в доме его друзей, Пепе и Исабель, которые могут вернуться в любую секунду.

От этого она почувствовала себя храброй и дерзкой, как те сеньориты с огненными взорами — никак она не могла их забыть. Приняв вид самой отчаянной из них, Анита спросила:

— Фелипе, а если бы мы были где-нибудь в другом месте?

— Если бы мы были в таком месте, где нам не смогли бы помешать, ты бы не осмелилась так вести себя. А я, — с сожалением вздохнул он, — не стал бы так скромничать. Предупреждаю, будет другое время и другое место. И тогда ты не будешь такой смелой. — Пальцем он приподнял ее подбородок и заглянул в глаза. — Ты — просто собрание настроений. И каждое из них совершенно очаровательное. Ты околдовала меня так, что я и себя забываю. Я нехороший человек в том смысле, в каком священник считается хорошим, но и не такой черный, каким ты меня представляешь. Существуют разные степени греха: серый, черный и совсем пропащий. Ты меня представляешь последним. — Повисла пауза, во время которой ее ресницы опустились на щеки. — Ты не отрицаешь. Я не могу уйти с пьедестала. Что бы я ни сделал, я не могу упасть в твоих глазах, потому что я и так на самом дне. Так что любая перемена мнения возможна только в лучшую сторону.

— В таком случае к чему все это сегодня?

— Чтобы ты могла оценить собственные чувства. Посмотреть, можешь ли ты разделить судьбу грешника.

— Ты не такой, Фелипе. Может быть, безжалостный, да, но не грешник. Не верю, что ты родился безжалостным, это жизнь сделала тебя таким. Дорогой, если понимание — это шаг в нужном направлении, я понимаю тебя.

Глупая слеза выкатилась из ее зажмуренных глаз, и Фелипе смахнул ее.

— Прелестная девочка! — сказал он. И все. Для испанца это была очень невыразительная речь, но Аниту она тронула гораздо больше, чем если бы Фелипе наговорил кучу бессмысленных неискренностей. Нельзя плакать — слезы признак того, что она еще не повзрослела, а чтобы удержать Фелипе, надо оставаться сияющей и бодрой — к черту этих испанских сеньорит с их тугими формами и восхищенными взглядами! Если Анита будет вести себя, как глупая школьница, это нисколько не поможет. А потом, у них есть завтрашний день. И много-много завтрашних дней.

Когда-то, еще маленькой девочкой, Аниту пригласили в гости. Она оказалась самой младшей, к тому же, не имея ни братьев, ни сестер, она не умела играть в шумные подвижные игры, знакомые всем детям. Она не могла занять стул в «музыкальных стульях», а за столом желе никак не хотело сидеть у нее на ложке, и все дети смеялись. Потом они играли в другие игры, все более и более грубые, пока Анита уже не смогла больше терпеть и не убежала. Она побежала домой к маме.

Глава 8

— Фелипе, ты здесь! — Девушка в кружевной блузке и черной бархатной юбке над пеной алых нижних, вихрем ворвалась в комнату, обвила прелестными руками шею Фелипе и притянула его худую щеку к своей нежной щеке.

— Ну, разве я не везучая девушка?! — восклицала она. — У меня два красавца кавалера!

— Исабель тебя еще не заметила, — раздался тихий голос из-за спины Аниты. Анита была рада отвести глаза от такого зрелища и посмотреть на Пепе.

— Не беспокойся, — сказал он ей, — Фелипе знает, как обращаться с моей женой.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — довольно сухо ответила Анита. — Другое дело, может ли он? Или даже — хочет ли? Разве ты нисколько не ревнуешь?

Пепе широко улыбнулся, показав ровные белые зубы:

— Конечно ревную! Наверное, я был бы больше счастлив, если бы женился на толстой домашней сеньоре! — Взгляд его гордо остановился на гибкой фигурке, все еще пребывающей в объятиях Фелипе.

— Почему мы о тебе ничего не знаем? — повернулся Пепе к Аните.

— Наверное, потому, что и знать-то особенно нечего, — ответила она. — Я пока не прошла испытательный срок. Меня еще можно вернуть в магазин с запиской: «Не тот размер», или «Не та форма», или «Цвет не подходит».

Пепе рассмеялся:

— Я бы сказал, что ты как раз подходящего размера и формы, да и цвета. — Его загорелые пальцы тронули прядь светлых волос. — Вполне подходит.

— Мне больше нравятся черные волосы.

— Черные волосы грубые. Твои же мягкие, шелковистые, как солнечные лучи. Как приятно их трогать, приятно ласкать.

— Тронь солнце и обожжешься, Пепе, любовь моя.

Пепе убрал руку и широко раскрытыми невинными глазами посмотрел на жену. Очаровательная улыбка куда-то пропала с ее лица, и теперь Исабель была страшно сердита на Пепе. Анита готова была рассмеяться. Ей было все равно — ухаживал за ней Пепе или же просто решил отомстить жене, она видела, что не одна Исабель кипит от ревности, Фелипе тоже смотрит свирепо.

— Я сделаю кофе, — сказала Исабель. — Ребята хотят поговорить, так что пойдем, поможешь мне, — весьма нелюбезно предложила она Аните.

Маленькая тесная и темная кухонька вся пропахла чесноком.

— Твой первый бой быков? — сразу взялась за нее Исабель, безошибочно выбирая то, что обидит Аниту.

— Да.

— Волнуешься?

— Нет.

— Ты давно знаешь Фелипе?

— Нет.

— Да это и не важно, — сказала испанская девушка, добавив обиды Аните. — Иногда время ничего не значит. Секунды вполне хватит, а?

— Почему ты меня обижаешь? — устало спросила Анита.

— Потому что это очень легко сделать, — мстительно ответила Исабель. — Меня тошнит от твоего английского спокойствия. Почему ты не дерешься, не пинаешься и не срываешь свое настроение на том, кто оказался поблизости?

— Как, не понимаю, я оказалась поблизости от тебя? — Анита была озадачена.

— Ты? Да ты просто Снежная королева! Ты от всех далеко!

— Нет. И ты сама это знаешь. Мы же понимаем друг друга как сестры, а, Исабель?

— Не понимаю, о чем ты?.. — с ненавистью прошипела красавица.

— Понимаешь. Я не сразу сообразила. Но теперь я знаю, почему ты так себя ведешь. Пепе тоже не зрителем будет на корриде, ведь так?

— Да. Он в команде Фелипе. Он пикадор.

— Это опасно? Я ничего про корриду не знаю.

— Матадору опаснее. — Взгляд, брошенный искоса. — Но тоже опасно.

— Разве со временем не привыкаешь?

— Со временем только хуже! — Она раздраженно цокнула языком. — Как можно тебя ненавидеть, если ты так все понимаешь?

— Почему хуже, Исабель?

— Появляются дети. Так что со смертью играет уже не только твой муж, но и их папа.

— Сколько у вас детей?

— Двое. Мальчик и девочка. Пепито и Пилар.

— Пилар? — переспросила Анита, хотя имя было достаточно популярное.

— В честь матери Фелипе, которая приходится Пепе тетушкой.

— А я и не знала, что они родственники.

— Мать Пепе и мать Фелипе — родные сестры, — объяснила Исабель. — Отец Пепе был грубый и жестокий человек. Он был рыбаком, и мать Пепе наконец-то избавилась от него, когда его лодку однажды перевернуло в шторм. Отец Фелипе, господин, который был у Пилар, заплатил хорошие деньги за образование Пепе и Фелипе. Он не обязан был этого делать, особенно для Пепе, который ему вообще никто. Некоторые говорят, что он решил прослыть благотворителем, чтобы пустить пыль в глаза госпоже, своей жене, но мне кажется, у него было просто золотое сердце.

— Ты знаешь, кто был отцом Фелипе?

— Знаю, что он был, и все. Даже Фелипе не подозревает, кто он, и мне кажется, что это очень грустно. Мальчик должен знать своего отца.

Да, молча согласилась Анита про себя.

— Если Фелипе и Пепе имеют образование, зачем им заниматься тем, что они делают теперь, чтобы заработать себе на жизнь?

— Они не могли найти хорошо оплачиваемую работу, но могли найти прилично оплачиваемую.

— Так почему же?..

— Они мужчины, а мужчинам надо самоутверждаться. Фелипе должен доказывать, что он в два раза лучше всех остальных мужчин, потому что нет такого мужчины, которого он мог бы назвать отцом. А мой Пепе должен доказывать, что он такой же храбрый, как и Фелипе, потому что в его глазах брат — самый великий. Если в этот раз будет мальчик, мы назовем его Фелипе.

— В этот раз?

Исабель погладила свой плоский живот.

— Здесь еще один малыш. Я тебе первой сказала. Для Пепе месячный цикл — просто дни в календаре. А в календарь он никогда не заглядывает.

— Ты скажешь ему? Сегодня вечером?

— Нет, не сегодня. Может быть, завтра. Сегодня он будет пьян от успеха, и его желания будут совсем примитивными — бутылка вина и женщина. Завтра будет достаточно времени, чтобы напомнить ему о его обязанностях.

Завтра, подумала Анита. Но завтра может и не быть…

Анита сидела на жестком деревянном сиденье и смотрела вниз, на пустую арену, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Исабель ушла за подушками, словно какие-никакие удобства могли хоть как-то подправить дело. Она обещала вернуться раньше, чем начнется процессия.

Она вернулась, Анита уныло поблагодарила ее за подушку, и процессия начала свой традиционный круг по арене. Громкая оживленная музыка, сверкающие костюмы матадоров, бандерильеро и пикадоров. Каким красивым казался Фелипе! Прекрасные лошади, яркие чистые цвета, как такое может не нравится?

Но Анита смотрела на все это блестящее представление сквозь слезы. «Со временем только хуже», — вспомнились слова Исабель. Тело Аниты никогда не знало мужчину. Как большинство девушек, она думала об этом, но недолго и не всерьез. Пока не появился Фелипе, который разбудил в ней женщину. Теперь ей хотелось принадлежать ему, клясться, разделить с ним жизнь. Но дележ получается несправедливый. Она разделит моменты его славы, однако слезы ожидания будет проливать в одиночестве. Она разделит с ним дом и детей, мучаясь опять же в одиночестве. Она тронула свой живот тем же жестом, как и Исабель трогала свой. Что, если…

Времени рассуждать уже не оставалось. Фелипе, как главный матадор, испрашивал позволения начать корриду. Президент бросил ключ от загонов, где содержались быки. Потом очень демонстративно Фелипе снял свой роскошный плащ и подошел к Аните. Он протянул ей плащ, и их пальцы соприкоснулись.

Господи, не заставляй меня смотреть. Сделай что-нибудь, чтобы я могла не видеть последнего удара.

Арена опустела, остался только Фелипе и его команда. Вбежал бык, поднимая тучи пыли, и заметался по арене в поисках выхода. Со злыми глазами и рогами убийцы. Непредсказуемый зверь, чьи повадки Фелипе должен знать, если хочет остаться в живых.

Ассистенты выступили вперед, размахивая плащами перед быком, провоцируя его на нападение. Фелипе следил за движениями животного. Анита так крутила и дергала пряди своих волос, что у нее разболелась кожа головы. Фелипе вышел в центр ринга.

— Браво! — кричала в неистовстве толпа, когда он безупречно выполнял все положенные движения одно за другим. Аните на все это было невыносимо смотреть. Невыносима красота женщин, и сила мужчин, и жестокость, подразумеваемая под силой. Все здесь было неестественно преувеличено, выпячено. Вот оно, слово: выпячено. Крайне экстравагантная толпа. Нужно ли ей непременно наслаждаться этим средневековым варварским зрелищем с энтузиазмом, напоминающим горячку? Неужели обязательны эти крепкие сигары, яркие цвета, жаркое солнце? Все мелькало у Аниты перед глазами. Что она тут делает? Это все — не ее. И никогда не будет ее.

Фелипе уходил с арены. Овации толпы звенели в ушах Аниты. У нее было совсем неподходящее настроение, и, вместо того, чтобы подумать: «Какое прекрасное начало! Какой должен быть замечательный бой!» — она подумала: «Десять минут передышки». Ее сердцебиение успокоилось, успокоилось и дыхание, когда первый пикадор, не Пепе, а какой-то молоденький мальчик, которого она еще не видела, выехал на ринг.

Теперь Анита смотрела не вникая. В пикадоре было что-то величественное, бесстрашное и даже бессмертное — как в существе высшего порядка, которое снизошло к своим потомкам. Для толпы те немногие храбрецы, рисковавшие жизнью, были гигантами из мира мифов, они в состоянии были совершать ужасные жестокости и все же не могли поступать дурно, и их почитали как богов. К этим чувствам прибавлялось удивление, потому что эти люди были смертными героями, которых можно было победить. Анита почувствовала себя воином в справедливой войне и даже пробормотала «Ole!» вместе со всей толпой, когда пика пикадора коснулась могучего загривка быка.

Она почувствовала, как Исабель рядом замерла, и поняла, что сейчас выйдет Пепе. Он вышел под громовые крики «Ole!». Пепе был здесь свой и потому необычайно популярен. Его движения были быстры, уверенны и приправлены тем качеством, которое не добыть никакими часами тренировок, только врожденной храбростью. Все же одного мастерства и храбрости тоже недостаточно. Для победы человек должен обладать и кое-чем еще, а именно — удачей. Удача — соль человеческой жизни. Несоленое тесто поднимается, как слава, но на вкус ужасно. Неудачливый смертный — все равно, что приговоренный.

Это случилось за секунду до того, как Пепе повел вниз свою пику. Его пальцы уже направили древко, когда бык перестал рыть копытом землю и сбоку кинулся на лошадь, зацепив и лошадь, и всадника. Лошадь упала на бок, и рога быка нашли незащищенное место на ее теле. Пепе, оглушенный, но не раненый, поспешно вскочил на ноги, зная, что разъяренный бык сейчас кинется на него, но коленные доспехи стесняли движения пикадора.

Несмотря на то, что ассистенты кричали, размахивали плащами, рассвирепевший зверь никак не отвлекался от цели. Нельзя даже было сказать, куда бык нанес удар, так быстро все случилось. Сначала казалось, что Пепе удалось увернуться от атакующего зверя, а в следующий момент он уже кубарем покатился по пыльной земле.

Анита пребывала в том состоянии ступора, когда кажется, что все вокруг происходит не наяву. Исабель кинулась на арену и увидела распростертое тело мужа, которое укладывали на носилки. Анита догнала их уже у машины «Скорой помощи». Как быстро приехала машина!.. Не стояла же она тут все это время, намекая на человеческую уязвимость?

Исабель отважно села в машину рядом с Пепе. Перед Анитой уже закрывались двери, когда испанка попросила:

— Лучше впустите ее, а то вам же будет хуже. Она невеста его двоюродного брата.

Один из санитаров в белом халате сказал другому:

— Двоюродный брат этого парня — Фелипе, el valiente.

И они оба взглянули на Аниту с таким видом, словно хотели сказать: «Это девушка героя!»

С белым от пережитого страха лицом и растрепанными волосами Анита, наверное, не очень походила на такую девушку. И поняла, какой крепкой оказалась Исабель, догадываясь, почему взяли и ее: как Исабель могла ее оставить, такую бледную, напуганную, издерганную? «Невеста» — это слово на самом деле ничего не значило. Исабель не хуже самой Аниты понимала, что ей никогда не быть невестой Фелипе. Иначе все время придется ездить на машине «Скорой помощи».

В больнице Анита, пребывавшая в надежде и ожидании, в ужасе спросила Исабель:

— Как ты можешь оставаться такой спокойной?

Девушка-испанка пожала плечами:

— Если я буду волноваться, у меня может случиться выкидыш. — Она подняла на Аниту полные муки глаза и с отчаянием тихо продолжала: — Может, ты и права. Может, мне надо метаться и биться головой об стену. Зачем мне еще один сын, если у меня не будет Пепе?

— Нет, нельзя говорить так. Ради Пепе ты должна быть спокойной.

— Наверное, это потому, что я люблю его больше, чем он любит меня, — проронила Исабель после долгого молчания. — Ненамного. Но все же больше. Как раз хватает, чтобы почувствовать разницу.

— Ты о чем?

— Почему я такая, какая есть. Или, скорее, почему я сама не своя. Почему душа моя может разрываться на части, а внешне все будет, как было. Да ладно, тебе не надо этого понимать. Но тебе всего лишь надо любить немного сильнее, чтобы начать это понимать. Я тебя совсем, наверное, запутала?

— Нет.

— Я испортила тебе настроение?

— У меня его и не было.

— Я была ужасно противной. Извини, потому что ты мне нравишься.

— И ты мне нравишься, Исабель. Ты просто удивительная.

— Жаль… — Голос Исабель осекся.

— Чего?

— Ты была бы замечательной кузиной.

— А где Фелипе? — вдруг все вспомнив, воскликнула Анита. — Почему он с нами не поехал? Почему он сейчас не с нами?

Исабель посмотрела на нее с упреком:

— Не будь дурочкой. Как бы это ему удалось?

— Ты хочешь сказать, что ему… надо было остаться… там?

— Конечно. Люди заплатили за зрелище большие деньги. А потом, он должен посчитаться за брата. За то, что случилось с Пепе, он потребует два уха.

Ужасно… ужасно! Это все просто ужасно!

Будто и не было этих лет, они улетели прочь, и она снова была той маленькой девочкой в гостях. Другие были больше, сильнее и храбрее, а игры, в которые они играли, оказались слишком грубыми для нее. Анита по-своему пыталась подладиться, но ей, слабенькой, это не удалось. И ничего не оставалось, как убежать. Тогда она бежала домой. Но где сейчас ее дом, когда мамы уже нет на свете?

Надо где-то найти новый дом, обрести свое завтра. Но только не здесь. Здесь для нее не будет этого завтра. Но, пожалуйста, Господи, пусть для Пепе это завтра наступит.

Ее молитва была услышана. Назавтра Пепе открыл глаза. Ему многое пришлось вынести. Его левой руке досталось от рогов злобного зверя, и некоторое время даже думали, что он потеряет руку. Но благодаря мастерству медиков руку удалось сохранить, хотя она уже никогда не будет такой сильной, как раньше, и, конечно, в будущем, когда Пепе придет на корриду, он ограничится всего лишь ролью зрителя. Его это не очень беспокоило. У него была сильная правая рука, любящая жена и двое, нет, скоро уже трое детей. Пожалуй, ему все же повезло. И, конечно, это случилось оттого, что Исабель любит его чуть больше, чем он ее.

Глава 9

Анита вернулась домой и решила начать совершенно новую жизнь. Она не надеялась, что это будет легко; так вышло само собой. По меньшей мере, ей удалось найти вполне приличную работу — она стала учить музыке детей в средней школе Абби-Лейн.

Анита только начала второй урок, когда Флер Фрезер, которая была в это время свободна, просунула голову в дверь, чтобы сказать, что ее просят к телефону в кабинете директора.

Анита недовольно вздохнула: она работала всего месяц, и к ней еще только приглядываются. Ей нравилось тут, и она хотела бы здесь остаться. Директриса, мисс Стэндиш, — пятьдесят лет с хвостиком, тусклые седые волосы, никогда не знавшие краски, — считает болтовню учительниц по телефону во время уроков неподобающим времяпрепровождением.

— Мужчина или женщина? — спросила Анита у Флер.

Восемнадцатилетняя Флер, недавняя выпускница, все еще была похожа на школьницу. Уж она-то не окончит свои дни школьной училкой, старой девой.

— Мужчина, — сказала Флер с благоговением. — Бегите. А я присмотрю за вашими крошками. Конечно, мое общество не разовьет у них большую любовь к музыке. Фортепиано в моих руках — инструмент пытки, но если молотить погромче, то не будет слышно их кошачьего мяуканья.

Мисс Стэндиш ерзала за своим столом, озадаченная.

— Думаю, я вам буду мешать и вы попросите меня удалиться?

Анита чуть не рассмеялась, увидев, какое мучение написано на лице директрисы.

— Нет, конечно! Извините, пожалуйста. Обещаю выяснить, кто это, и сразу положить трубку.

— Ничего! — сварливо ответила обезоруженная ее обхождением мисс Стэндиш. Чтобы создать хоть какую-то иллюзию уединения, она тактично отошла к окну, повернувшись спиной к Аните, которая взяла трубку:

— Алло!

Ей ответил незнакомый голос:

— Мисс Херст?

— Да.

— Мисс Анита Херст?

— Да.

— Меня зовут Кейт Гиффорд, хотя вам это имя ни о чем не скажет. Я работаю в страховой компании «Кардинал».

— Это мне тоже ни о чем не говорит.

— Я так и думал, но надо же с чего-то начать. Я расследую инцидент, который произошел на Лехенде шестого июня. Как я понимаю, вы были пассажиром на самолете Рока Беннета?

— Да. — И в качестве уступки мисс Стэндиш спросила: — Вы оторвали меня от работы, чтобы узнать только об этом?

— У вас нет дома телефона, — ответил голос.

— Нет, зато автобус идет до самого моего дома.

— У меня машина. Вы будете дома, если я заеду сегодня вечером?

— Зачем?

— Чтобы задать вам несколько простых вопросов. Обычное дело. Я отниму у вас не более пятнадцати минут. Скажем, если это будет в половине восьмого?

— Хорошо.

Она положила трубку на место, и в этот миг тонкий луч октябрьского солнца упал на ее руку. Анита вспомнила теплое солнце Лехенды, вспомнила и все остальное, что так или иначе надеялась забыть.

— Мисс Херст, с вами все в порядке?

Анита почувствовала, что ей надо быть в порядке. По крайней мере — внешне. Она так старалась, и теперь уже ничто не должно расстраивать ее.

— Да, я в порядке.

— Не похоже.

— Меня все время догоняет прошлое, вот и все. Это от неожиданности.

— Да, — задумчиво произнесла директриса, и Анита удивилась: о чем в этот момент вспомнила сама мисс Стэндиш? Она, как и Кэти, была человеком сегодняшнего дня. Быстрые, прямые люди не могут жить одновременно настоящим и воспоминаниями о прошлом.

— Кто-нибудь там, в классе, присматривает за вашими детьми?

— Флер Фрезер. Она сама предложила.

— Хорошо. Пусть еще посидит с ними. Я искала случая поговорить с вами. Да, я знаю, о чем вы думаете. Директор легко может вызвать на откровенность, но я предпочитаю ждать, пока представится случай. Я человек пассивный.

— Да, — сказала Анита, не осмеливаясь возражать.

— Вы счастливы? — Анита опешила: такого вопроса она никак не ожидала. Она молчала. — Конечно, все относительно, но тем не менее?..

— Ну, если вопрос звучит так, тогда да, счастлива.

— Я не совсем понимаю, почему вы стали у нас работать. Вы слишком умны, чтобы учить бездарных подростков основам музыки. И признаю, что мое собственное образование позорно мало в этой области, но профессиональную пианистку я всегда могу узнать.

— Здесь главное слово «профессиональная». Нас таких очень много. Чтобы пробиться, необходим гений, или полная самоотдача, или и то и другое. Талантом я не обладаю, а самоотдача — это долгая одинокая дорога, а мне нравится быть с людьми. А это, — Анита широко развела руки, словно хотела обнять всю школу, — мне нравится. Дети не все бездарные, вы же знаете. Да и дежурство в столовой не такое уж наказание.

Да, да, хотелось сказать директрисе, но ведь это только для того, чтобы заполнить пустоту. Но этого недостаточно. И новая учительница в общем ничего так и не сказала. Каждый человек волен заполнять свою пустоту. Флер Фрезер, которая сейчас подменяет Аниту, тоже заполняет. Флер будет работать только до тех пор, пока ей не встретится подходящий мужчина. Она была типичной современной девушкой — яркой, раскованной, иногда даже слишком. Но Анита тоже молода и тоже одета по современной моде. У нее и фигура лучше, чем у Флер, и глаза больше. Почему же, глядя на Аниту, испытываешь чувство, будто перед тобой будущая старая дева? Через десять лет мне уходить на пенсию, подумала мисс Стэндиш, а Анита Херст так и останется тут, в школе, и подарит мне на прощанье традиционный букет.

Анита начала ощущать неловкость, когда наконец зазвенел звонок. Кажется, мисс Стэндиш тоже почувствовала облегчение.

— Звонок. Идите, — сказала она и прибавила едко: — Пропустив один урок, не надо опаздывать на следующий.

— Да, мисс Стэндиш, — беспомощно ответила Анита.

И только позже Анита поняла, какую глупость сделала, согласившись на визит этого господина. Кэти, которая всего на неделю приехала в Англию, договорилась с ней о встрече именно сегодня вечером. Анита не станет отменять встречу с Кэти, она так рада ее видеть, но как позвонить страховому агенту и сказать ему, чтобы не приходил, Анита тоже не знала. Придется принять обоих. А если они приедут в одно время?

Смешно! Она не хочет встречаться со страховым агентом, потому что он напомнит ей о том, что ушло, и в то же время ждет Кэти. Анита немного подумала и решила, что Кэти не только прошлое, но и будущее. Будущее Эдварда.

Милый Эдвард! С тех пор как они вернулись из отпуска, он места себе не находит, боится, что Кэти может передумать, взять обратно заявление об уходе, которое она подала заблаговременно и которое вообще-то не обязана была подавать, просто она предоставила Клоду Перриману возможность подыскать ей замену, а им с Эдвардом — время на раздумья.

— Это был просто вихрь, — сказала тогда Кэти. — Теперь у нас появится время писать друг другу письма… и хорошо подумать.

Она писала и Аните. Длинные веселые письма ни о чем. А тогда, как раз перед тем, как Анита собралась уезжать, Кэти отвела ее в сторонку, чтобы поговорить по душам.

— Поверь мне, это пройдет.

— Я слышу железное лязганье опыта?

— Да, черт тебя и его возьми! Если скажешь Эдварду, я больше никогда не буду с тобой разговаривать.

— Что скажу Эдварду?

— Он был бизнесменом, а я стала главным его бизнесом. Но он сказал, что его жена тяжело больна.

— А она была здорова?

— Радость моя, у него вообще не было жены. Это было просто прикрытие. Чтобы я не начала клянчить у него кольцо.

— И что?

— Появилась куколка. Ноги от шеи, и все при всем. Я имею в виду — в голове. Хотя и остальное не подкачало. Ну, она сразу его раскусила. За крепкими скулами и прищуренными глазами она разглядела маленького мальчика, который увидел яркую новую игрушку и захотел получить ее любой ценой. Ценой оказался брак, а я вышла в тираж. Удивлена?

— Нет. Я ни секунды не верила в твои сказки о плохом здоровье.

— Ты не расскажешь Эдварду?

— Нет.

— Он думает, что моя невинность не тронута. Знаешь, для него это очень важно.

— Знаю.

— Я не стану его разочаровывать.

— И это я знаю.

Зазвенел звонок. Анита заткнула пробкой пузырек с духами и пошла открывать дверь, глянув по пути на часы. Семь пятнадцать. Для страхового агента еще рано.

Ее широкая улыбка померкла до просто вежливой, когда она пригласила агента войти и переспросила:

— Это вы Кейт Гиффорд?

— Да.

— Тогда входите.

Надо ли предложить ему выпить? Конечно, он не в гости к ней пришел, но вежливое поведение спрямляет острые углы.

— Не хотите ли выпить? — вежливо спросила она. — Боюсь только, что выбор у меня весьма ограничен. Джин или кофе?

— На ваше усмотрение.

— Тогда кофе.

Анита была очень довольна. Ей хотелось приберечь джин для Кэти. Она даже пожалела, что не сделала запаса спиртного для того, чтобы по-настоящему отпраздновать возвращение Кэти домой. Анита все время забывала, что теперь уже не стеснена в деньгах. Благодаря новой работе ее кошелек стал немного поглубже, а деньги в банке, полученные от продажи Каса-Эсмеральда, оказались неплохой материальной базой, с которой так приятно существовать. Во время маминой болезни пришлось бросить работу и строго экономить на всем. Приток денег дал Аните возможность переехать из старого дома, где они жили с Инез, в менее унылую квартиру с современной обстановкой, которая при меньших усилиях производила более благоприятное впечатление.

— У вас тут мило, — начал Кейт Гиффорд, чтобы как-то поддержать разговор.

— Мне тоже нравится. Вам с молоком?

— С молоком, пожалуйста. — Он наблюдал, как Анита наливает молоко в чашку, а потом осторожно взял чашку из ее рук.

— Ну, — сказала она выжидающе, сев напротив него, положив ногу на ногу и зацепив носок верхней ноги за лодыжку нижней, — начинайте.

— Это обычная процедура, как я и говорил. Что конкретно случилось шестого июня?

— Начиная с какого момента?

— С той минуты, когда вы вышли из самолета. Я так понимаю, вы повредили лодыжку?

— Верно.

— Продолжайте.

— Ну, — Анита сглотнула, — Фелипе Санчес был со мной, а Рок Беннет пошел за помощью. Но ведь вы, наверное, хотите узнать, что случилось с самолетом?

— Просто рассказывайте. У вас хорошо получается. Беннет отправился за помощью. Вы и Санчес остались.

— И Моника Перриман.

— Да?

— Она летела в той части самолета, которая больше всего пострадала при посадке. В хвосте. Фелипе вытащил ее оттуда, и она прожила минут пять-десять, не больше.

— Санчес оказывал ей помощь?

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Измерял ей пульс, расстегивал одежду… и все такое.

— Он накрыл ее своим пиджаком. Вы это хотели услышать?

— Ну да, примерно. Он был один?

— Нет, я тоже там была.

— Там же или на некотором расстоянии?

— Хорошо, я была на некотором расстоянии.

— Это вас не удивило?

— Что?

— Может быть, миссис Перриман было бы лучше, если бы за ней ухаживала женщина, а не чужой мужчина?

— Не знаю, что он делал, я находилась довольно далеко от… них.

— Я вас расстраиваю, мисс Херст. Извините, понимаю, что это не очень приятные воспоминания.

— Вы же выполняете свою работу. Извините, если не смогу вам помочь. Я не говорю, что не хочу вам помочь, но, боюсь, просто не могу рассказать о том, что вы хотели бы узнать.

— Но вы уже рассказали, — возразил он.

Гиффорд был приятным молодым человеком и просто выполнял неприятное задание. Внешне он чем-то напоминал Рока Беннета. Такие же чарующие голубые глаза. Почему она не влюбилась в Рока Беннета, тогда бы жизнь для нее была гораздо проще? Но ведь так и было. Анита вспомнила явное притяжение, которое с появлением Фелипе сошло на нет. Она взглянула на Кейта Гиффорда. Ничего не произошло, и она была рада, когда он ушел.

В следующий раз, когда зазвонил звонок, это была она.

— Кэти!

— Во плоти, моя дорогая! Эдвард хотел поехать со мной, но я сказала, что у нас тут девичник. Как ты, моя блондинка? О Господи!

Анита неуверенно рассмеялась:

— Что, так заметно?

— Немного. Скажи же тетушке Кэти, кто тебя обидел!

— Один мужчина. Но это не то, о чем ты думаешь.

— И очень жаль. Это бы означало, что ты больше не сохнешь, сама знаешь по кому. Ну, давай рассказывай.

— Это представитель страховой компании, и он расспрашивал меня про тот день. Наверное, Рок Беннет обратился за компенсацией стоимости после гибели своего самолета. Конечно, никто не заплатит столько денег, не проведя тщательного расследования. Смешно, но…

— Что?

— Кажется, он больше всего интересовался тем, что Фелипе оставался на некоторое время один с Моникой Перриман, чем всем остальным.

— О Господи! — беспомощно воскликнула Кэти.

— Ты что-то знаешь?

— Не спрашивай! — взмолилась Кэти. — Зачем ворошить прошлое?

— Я и не ворошу. Оно само ко мне возвращается.

— Хорошо, дорогая моя. Есть чем смочить горло?

— Джин!

— Отлично. Спасибо. Ну, с чего бы начать…

— С Фелипе.

Кэти ласково посмотрела на Аниту и взяла ее за руку.

— Неужели мир все еще вертится вокруг него?

— Да, Кэти.

— Значит, сейчас ты расстроишься. Когда я уезжала, он был обвинен по подозрению в воровстве.

— В воровстве? Но это же смешно! Что он украл?

— Драгоценности Моники Перриман. Клод Перриман обратился в страховую компанию, поэтому к тебе и приходил этот агент. Мешочек, в котором Моника носила свои украшения, так и не был найден — ни на ее теле, ни возле самолета, и как ни неприятно мне это говорить, но у Фелипе было и время, и возможность.

— Что я сейчас и подтвердила в беседе с агентом, — с горечью закончила Анита. — Да, кажется, я очень помогла следствию. Но ведь, — с надеждой продолжала она, — нельзя же приговорить человека только потому, что у него была возможность взять что-нибудь. Нашли ли какие-нибудь украшения?

— Еще нет.

Анита с облегчением вздохнула и посмотрела на Кэти.

— Что-то еще?

— Ну, — осторожно начала Кэти, — еще куча денег, за которые он никак не может отчитаться.

— Какие деньги?

— Те, что он выплатил тебе за дом.

— Опять я! Кажется, я тащу его на плаху. Но я не понимаю, Фелипе ведь не беден.

— Нет, он человек состоятельный. И весьма благоразумный. Он знает, что когда-нибудь ему придется уйти с арены, поэтому все деньги, которые зарабатывает, инвестирует в те или иные предприятия.

— Получается, что все его деньги вложены в дело и он не может взять их?

— Конечно, может. Но потребуется некоторое время, хотя и это не проблема — если вдруг ему понадобится большая сумма наличными, банк будет рад выдать ссуду. Дело в том, что Фелипе ничего такого не делал. Он заявляет, что Пилар купила дом на свои собственные деньги.

— А откуда у Пилар столько денег?

— Вот именно!

— Погоди, — сказала Анита. — Это все пустые рассуждения, потому что у Моники Перриман не было с собой драгоценностей.

— Не было?

— Нет. Она собиралась уйти от Клода. Она сама мне говорила об этом еще тогда, в аэропорту, еще прибавила что-то такое странное, чего я не поняла тогда, только гораздо позднее… В двух словах, Моника считала, что сполна расплатилась за дорогие украшения, она их называла безделушками, которые покупал ей Клод, и мне кажется, она их где-то спрятала, чтобы потом продать и обеспечить себе приличную жизнь.

— Ты ведь очень любишь Фелипе, да? — ни с того, ни с сего вдруг спросила Кэти.

— Нельзя перестать любить человека только потому, что он тебе не подходит. Но я не понимаю, какое это имеет отношение к тому, что я тебе рассказываю.

— Разве? — Кэти подалась вперед и накрыла теплой ладонью руку Аниты. — Детка, будь разумной, зачем же подгонять факты под ситуацию? Клод и Моника Перриман очень любили друг друга. Моника с нетерпением ждала возвращения к Клоду. Она радовалась возвращению, как ребенок.

— Откуда ты знаешь?

— Ты сама мне об этом сказала. Ты сказала это Эдварду, Клоду и его экономке. Помнишь, тогда вечером, у Клода?

— Я соврала.

— Ой, Анита! — с сожалением произнесла Кэти.

— Да, я соврала тогда, а не сейчас. Моника Перриман действительно сказала мне, что уходит от Клода.

— Но она любила его, — тихонько вставила Кэти.

— Да, любила его, но не его жизнь. Я никогда об этом раньше не думала, но моя жизнь с Фелипе могла быть похожа на их брак. Не считая того, что у Фелипе больше чувств ко мне, чем было у Клода.

Кэти, нахмурившись, выслушала критику своего бывшего работодателя, но достаточно дружелюбно заявила:

— Хорошо, тогда ты соврала. Но почему?

— Разве непонятно? Ты же видела Клода Перримана. Могла бы ты сказать ему или любому другому недавно овдовевшему мужчине, что жена собиралась от него уйти? Что Моника ехала к нему тогда только затем, чтобы лично объясниться, так как, считала она, это менее жестоко, чем писать письмо?

— В таком случае — конечно нет, но зачем надо было врать так изобретательно?

— Клод умеет очаровывать. Он обаятельный. Я только посмотрела на него и не могла не сказать. Он был как маленький мальчик, выпрашивающий конфетку. Понимаешь?

— Да, — ответила Кэти, помрачнев, — понимаю.

— Потом я очень жалела об этом.

— Потом? То есть сейчас?

— Нет, тогда же. Он оказался подлым и жадным. Я все очень хорошо помню. Он спросил меня про украшения. А потом начал ко мне подкатываться.

— Подкатываться?

— Ну да, прикрываясь своим несчастным положением, начал подбивать ко мне клинья. Сказал, что я очаровала его и мы могли бы тайно встречаться.

Кэти тихонько прихлебывала джин с апельсиновым соком. На этих словах она с такой силой поставила стакан на столик, что содержимое фонтаном взметнулось вверх и выплеснулось из стакана. Она сильно побледнела:

— Это уж слишком! Я немного знаю Клода Перримана, и он относился ко мне, да и к любой другой женщине несколько отстраненно, демонстрируя лишь уважение, и ничего больше. Вот смешно, я почти тебе поверила, пока ты не обозвала Клода Перримана бабником.

— Я ничего не выдумала, — упрямо настаивала Анита. — Это правда.

— Докажи, — нервно сказала Кэти.

— Как? — беспомощно воскликнула Анита. — Ой, погоди, наверное, это можно сделать. Моника Перриман ведь это сказала еще кое-кому.

— Да? — недоверчиво переспросила Кэти, и, хотя щеки ее немного начали розоветь, взгляд оставался по-прежнему угрюмым, и Аните было неловко.

— Она рассказала своей сестре. Я хорошо помню, что Моника говорила мне — именно сестра уговорила ее вернуться и поговорить с Клодом, а не пользоваться тем выходом, каким пользуются трусы. Кэти! — Анита перестала нервно ходить по комнате туда-сюда. — Я не прошу тебя поверить мне безоговорочно, но помоги, если можешь. Ты, случайно, не знаешь, где живет сестра Моники Перриман?

— Моника говорила мне, но я не помню. Я не забиваю себе голову ненужными деталями. — Увидев умоляющий взгляд Аниты, Кэти опустила глаза. — Ну, просто тогда это казалось мне не важным.

— Подумай, Кэти, хорошенько, ну, вспомни.

— Где-то на севере, это точно. Она вылетала ранним рейсом, с посадкой в Лутоне. Она говорила… да, до Чанли или Чарнли меньше чем полчаса езды от аэропорта Манчестера.

— Кэти, я тебя люблю! — восторженно воскликнула Анита. — Милая, хорошая, недоверчивая Кэти, поедем со мной в этот Чанли или Чарнли!

— Ты, наверное, с ума сошла.

— Ну да, — согласилась Анита. — Тебе же совесть не позволит отпустить меня одну.

Словно все уже было решено, Анита развернула карту и начала изучать местность вокруг Манчестера. Она не нашла ни Чанли, ни Чарнли, зато нашла Чедли.

— Может быть, — сказала на это Кэти и прибавила неохотно: — Хорошо, когда ты хочешь поехать?

— Я бы хотела завтра, но мисс Стэндиш, наша директриса, этого ни в кое случае не одобрит. Давай лучше договоримся на субботу, чтобы меня не выгнали с работы. Ты умеешь водить машину?

— Да. А у тебя есть машина?

— Нет. — Анита помолчала. — У Эдварда есть.

— Послушай, допустим, ты уговорила меня принять участие в этой своей авантюре, но у Эдварда слишком много здравого смысла.

— Нам не нужен Эдвард. Только его машина. Ты же сможешь с ним поговорить, Кэти?

И только потом Анита поняла, что выболтала секрет, о котором поклялась никому не говорить. Ей стало стыдно, но, с другой стороны, разве у нее был выбор?

Глава 10

Пришла суббота.

— Как хорошо, что Эдвард дал нам машину, — сказала Анита, когда они уже пустились в путь.

Часов в восемь выглянуло солнце, а в полдевятого уже спряталось. Пошел дождь. И шел уже целый час. Сельская местность под покрывалом мороси выглядела уныло, а мелькание щеток на ветровом стекле вызвало у Аниты головную боль.

— Ты уже придумала, что мы станем делать, когда приедем туда? — спросила Кэти.

— Нет.

— Тем более, мы даже не знаем, как зовут сестру Моники.

— Надеюсь, что Чедли — небольшая деревня, где есть пара кумушек-сплетниц, которые все обо всех знают. Наверное, там не так уж много женщин, к которым из-за границы приезжала сестра, которая с тех пор успела умереть и у которой муж имеет экспортную фирму.

— Хорошо, предположим, мы ее разыскали. Что мы… прости, что ты собираешься ей сказать? «Я знаю, что Моника Перриман оставила у вас свои драгоценности»?

— М-м-м. Трудно сразу ответить…

— Приехали, — спустя пятнадцать минут сказала Кэти.

Задремавшая было Анита встрепенулась и огляделась.

— Это деревня! — с облегчением воскликнула она.

Как и предвидела Анита, разыскать сестру Моники не составило большого труда. Почта закрылась на ленч, но дальше, вниз по дороге, была открыта зеленная лавка, в которой они и навели справки у продавщицы со щеками, похожими на спелые яблоки. Та была рада помочь. Сестру Моники звали Фрида Томпсон, она жила в третьем коттедже по дороге, ведущей к реке.

— Вам лучше оставить машину где-нибудь здесь, — посоветовали им. — Человек из страховой компании застрял в своей машине, и Джиму Майерсу с фермы пришлось вытаскивать его трактором.

Кэти и Анита молча переглянулись. Анита подумала, что нечего было и надеяться поспеть первыми. Это поколебало ее решимость, но только на время. Стоило ей подумать о Фелипе, как уверенность вернулась к ней.

Дорога к коттеджу действительно оказалась ужасной, и Анита, шагая по колее, переменила мнение о Кейте Гиффорде в худшую сторону. Надо быть круглым дураком, чтобы полезть сюда на машине.

Потом она стала думать про сестру Моники, Фриду Томпсон. Удочка, прислоненная к стене, напомнила ей, что должен быть еще и мистер Томпсон.

Пришлось стукнуть три раза, прежде чем дверь отворили. Анита ожидала, что увидит немного постаревший, потрепанный вариант Моники Перриман. Вовсе нет. Светло-голубые глаза смотрели на нее с лица с острыми скулами. Тяжелый грубый рот выражал осторожность и враждебность. В этом она чем-то напоминала Монику. Манеры были столь же бесцеремонны, как и у сестры. Сдерживая нетерпение, Анита представилась:

— Я Анита Херст, а это моя подруга, Кэти Грей. Мы знали вашу сестру.

— Ну, тогда лучше войдите, — неприветливо отозвалась Фрида Томпсон, приоткрывая дверь. — Я была бы вам признательна, если бы вы говорили потише, мой муж болен.

— Извините, — хором пробормотали обе.

— Ничего-ничего. Он всегда болен. Не одно, так другое. Деликатное сложение, знаете ли.

Гостиная оказалась большой и неуютной. Анита вспомнила, как Моника рассказывала, что муж сестры всю жизнь проболел и поэтому не сумел много заработать.

— Наверное, вам приходится нелегко, — сказала девушка вслух. Это прозвучало неловко, такое чужим людям не говорят — Фрида Томпсон не нуждалась в сострадании.

— Наверное, хотите присесть?

Они сели, приняв предложение, которое таковым не являлось и которое прозвучало только потому, что в хозяйском настроении верх взяла врожденная деревенская вежливость, а не поселившаяся в ней с недавних пор враждебность. Эта зажатая, загнанная в угол женщина совсем не походила на ту сестру, о которой с такой любовью говорила Моника Перриман.

— Чаю? — Тон был по-прежнему неприветливым, и обе гостьи отказались.

Последовало напряженное молчание, в течение которого Анита подыскивала разные способы продолжить разговор.

— Ваша сестра была счастлива с Клодом Перриманом?

Светло-серые глаза смотрели настороженно, и у Аниты появилось подозрение, что хозяйка ожидала подобного вопроса.

— А почему бы им не быть счастливыми? С его-то деньгами.

— Деньги еще не обеспечивают счастья, миссис Томпсон, — с неожиданным даже для себя назиданием сказала Анита. Где-то она раз ошиблась, все спутала, и теперь стала путать еще больше.

— Они были счастливы, — решительно заявила Фрида Томпсон.

— Вот и все, что я хотела бы знать, — произнесла Анита поднимаясь.

Неужели женское любопытство позволит Фриде отпустить их, не спросив, зачем Аните надо было это узнать? Наверное, ее страх перейти какую-то границу оказался сильнее любопытства, решила Анита.

Они не перемолвились и словом, пока не вернулись в машину, где Кэти сказала:

— Ты явно промахнулась.

— Ты думаешь? — недоверчиво спросила Анита.

— Лучше скажи, чего ты от нее добивалась, — вместо ответа попросила Кэти.

— Дело не в том, чего я добивалась, — осторожно ответила Анита, потому что как она могла ответить прямо, не называя эту женщину ни лгуньей, ни воровкой? — Дело в обстоятельствах.

— Да, бедная женщина, — неверно поняв ее, посочувствовала Кэти. — Она переживает не лучшие свои времена. Смерть близкого человека всегда пугает. А гибель ее сестры была очень трагична. Совсем недавно Моника Перриман была здоровой, полной сил женщиной, и вдруг… И эта бедная женщина должна еще жить и жить со своим больным мужем.

— Ты думаешь, именно от этого она выглядела такой нервной и испуганной?

— Детка, — встревоженно спросила Кэти, — о чем ты думаешь?

— Я думаю, что Моника именно ей отдала на хранение свои драгоценности. Думаю, когда она узнала, что сестра погибла, она, наверное, поторопилась с выводами, решив, что тело Моники было в самолете, когда он взорвался. Когда самолеты взрываются, обычно мало что остается, и некоторые вещи так и не находят. Поэтому Фрида ничего не говорила о том, что драгоценности у нее, надеясь, что потом, через какое-то время, она сможет потихоньку продавать отдельные предметы и покупать себе вещи, которые раньше ни за что не могла бы себе позволить. Наверное, об этом думала и Моника. Она собиралась жить на вырученные от продажи украшений деньги, а требования у нее были повыше, чем у Фриды. Может быть, Фрида даже думает, что выполняет волю погибшей сестры. Не сомневаюсь, когда появился этот парень из страховой компании, Фрида пожалела о своем решении, но прошло уже столько времени, что она при всем желании не могла просто так вытащить и отдать эти вещи. — Анита остановилась, чтобы посмотреть, как будет реагировать на ее слова Кэти. Кэти еще окончательно не сдалась, но уже внимательно прислушивалась к словам Аниты.

— Не подгоняй факты. Она была расстроена и не хотела с нами разговаривать, но это можно объяснить: у нее болен муж.

— Так болен, — прибавила Анита, — что только что вернулся с рыбалки. Удочка стояла на улице, а у двери еще лежали грязные сырые сапоги — там, где он их скинул.

— Может быть, это миссис Томпсон любит ловить рыбу.

— Сапоги были огромного размера.

— Она крупная женщина.

— С непропорционально маленькими ногами — я обратила внимание.

— Думаешь, ее муж спрятался наверху? Но зачем?

— Потому что он напуган еще больше, чем его жена. Могу поспорить, что сейчас они потихоньку сбрасывают украшения в реку, если только не сделали это после посещения представителя страховой компании.

— Но я же была права. У тебя ничего не вышло.

— Да, — призналась Анита. — Не вышло. Даже если я и права, то все равно не смогу ничего никому доказать. Я рада хотя бы одному.

— Чему же?

— Экономка Клода не может не рассказать страховому агенту, как счастливы были супруги Перриман, и, если повезет, она может повторить слова, которые сказала я: что Моника радовалась, как ребенок, в предвкушении встречи с Клодом. Никто и не заподозрит, что Моника хотела его бросить. Так что никому и в голову не придет, что Томпсоны завладели потерянными драгоценностями. Если они не проболтаются, с ними ничего не случится.

— Я так и не поняла ничего, — изумилась Кэти.

— Мне очень в свое время понравилась Моника Перриман и очень жаль ее сестру и мужа. Мне бы не хотелось им навредить.

— А Фелипе? Если они виновны, тогда он — нет. Ты же не можешь промолчать и позволить обвинить его.

Анита подула на пальцы, словно обожглась, и мрачно улыбнулась на заявление Кэти, идущее вразрез с ее прежней позицией.

— Сложная ситуация, — признала она.

К тому времени, когда они вернули машину Эдварду, она еще так и не нашла решения. Конечно, пришлось все ему рассказать.

Кэти повернула оба больших пальца вниз, давая понять, что их поездка не удалась.

— Проголодались? — спросил он.

— Не очень. Мы поели на обратном пути, — ответила Анита.

Кэти, которая становилась очень чуткой, когда дело касалось Эдварда, сказала:

— Но это было так давно. Я уже хочу есть.

— Я купил камбалы, — улыбнулся довольный Эдвард.

Как приятно смотреть на общение двух влюбленных друг в друга людей, подумала Анита. С Эдвардом резкость Кэти смягчалось — она стала совсем нежной. Эдвард был сильным, был защитником. В глубине же души Аниты жили боль и одиночество. Невозможно было смотреть на них и не думать о Фелипе. Все, о чем она надеялась забыть, всколыхнулось с новой силой — ее любовь, ее страсть, воспоминания о том, что было, и вдруг пришла новая мысль, новая, но необычайно ясная.

Эдвард жарил рыбу. Кэти накрывала на стол. На пол упало несколько крошек хлеба. Анита смотрела на них, словно они могли насытить ее новую идею. Она уже подготовила ответы на все вопросы, которые задаст Эдвард. Когда все стало четко и ясно, Анита объявила о своем решении.

— Я бросаю работу. Съезжаю с квартиры. Я возвращаюсь.

— Возвращаешься?

— Да, на Лехенду.

— К этому испанцу? — спросил Эдвард.

— Если он меня примет. Может быть, он думает, что я и так принесла ему несчастье.

— Ты? — переспросила Кэти.

— Я — корень всех его проблем. Когда я повредила лодыжку, он остался со мной, вместо того чтобы пойти с Роком Беннетом. Пилар не думала покупать дом, пока не увидела меня, так что я в ответе за большую сумму денег, появление которой он не может или не хочет объяснить. Никому не приходит в голову, что Моника могла положить свои украшения в какой-нибудь сейф, потому что я стала рассказывать, как рада она была вернуться к Клоду. И, если этого еще недостаточно, у меня даже не хватило благоразумия подумать об алиби Фелипе на время после катастрофы. Я подала его отсутствие страховой компании на тарелочке.

— Полагаю, ты немного несправедлива к себе, — сказала Кэти.

— Ты, наверное, сошла с ума, — поддержал ее Эдвард. — Он совсем не такой, как ты, Анита. Он грубый и не может быть иным. Он матадор. Если его мораль допускает многое, я не удивлюсь.

Пока Анита собиралась ответить, за Фелипе вступилась Кэти.

— Замолчи! — воскликнула она, побледнев от гнева. — Не выношу такого высокомерия! Неужели ты будешь любить человека меньше, если он не всегда был добродетелен?

— Спокойно. — Анита тронула Кэти за локоть.

— Поздно! — ответила Кэти. — Я все могу рассказать Эдварду. Если я этого не сделаю, он всю жизнь будет ломать голову, что я имела в виду.

— Ты ничего не обязана мне рассказывать, — сказал Эдвард.

— Ты уже знаешь?

— Я знаю, что мы оба не дети. И не прошу, чтобы ты делилась со мной воспоминаниями о своем прошлом — только будущем.

Глаза Кэти заблестели от слез, но она ничего не ответила.

Заговорила Анита, чтобы как-то напомнить о своем присутствии:

— Ты молодец, Эдвард. Прости, что я считала тебя старомодным и консервативным.

— Я все равно думаю, что ты не в себе, — сказал он. — Но все равно, удачи тебе. У тебя есть деньги?

— У меня есть деньги от продажи дома, ты разве забыл?

— Ах да, конечно! Глупо о таком забыть. Сделай мне одолжение, не сжигай за собой все мосты. Думаю, тебе придется бросить работу. Я так понимаю, мисс Стэндиш не станет держать за тобой место?

— Мисс Стэндиш никогда не простит мне, что я уехала, не предупредив ее заранее. Конечно, она ни за что не пойдет мне навстречу.

— Я тоже так думаю. Но погоди расставаться с квартирой и с мебелью. Если все пойдет хорошо, пришли мне весточку, и я все сделаю. — Его глаза подозрительно заблестели. — Думаю, ты можешь на меня положиться — я не продешевлю при продаже.

— Кстати, о сжигании мостов. — Кэти улыбнулась, принюхиваясь.

От плиты шел недвусмысленный запах и валил синий дым.

— Рыба! — расстроенно воскликнул Эдвард.

Глава 11

Прошло три недели, прежде чем Анита смогла уехать. Три недели мрачных туч, редких дождей и даже немного бледного зимнего солнца. Кэти жалела, что Анита не сможет провести Рождество с ними и не приедет на их свадьбу, которая была назначена на первое января.

Анита пыталась сохранять унылое выражение лица, но ей было трудно, потому что при одной мысли о возвращении сердце ее начинало петь. Она попыталась вычеркнуть воспоминания о Фелипе из своего прошлого, но это было так же бесполезно, как пытаться загнать дым обратно в дымоход. Проигнорировав предложение Эдварда послать письмо, Анита решила ехать без предупреждения, чтобы увидеть, как радостный изгиб кривит уголки его рта, сначала левый, потом правый.

Как странно возвращаться. Первая поездка почти изгладилась из памяти, и Аните казалось, что она двигается по дороге, когда-то приснившейся ей.

Кое-что отличалось. С дружеским безразличием, а не со скрытой подозрительностью Аниту приветствовала другая стюардесса. Эти девушки действительно натренированы сразу вычислять малейший нюанс характера пассажира. В тот раз она распространяла волны страха, сейчас лучится от счастья. Знает ли девушка в форме, что это первый полет совсем другого человека? Полет из детства в зрелость, от одиночества к дружбе, от разбитого сердца к сердечной привязанности.

— К ленчу чай или кофе?

— Кофе, — ответила Анита, чтобы не отступать от правила. В прошлый раз она тоже пила кофе. Она села у окна. И в тот раз она сидела у окна. Соседкой ее, как и в тот раз, была женщина.

Анита повернула голову в тот момент, когда повернулась и соседка — ее карие глаза излучали тепло и радость, она улыбалась, желая сломать барьер молчания.

Анита хотела ответить на безмолвное приглашение познакомиться, как вдруг вспомнила. Нет! В прошлый раз она познакомилась с попутчицей, и вот, что из этого получилось! Она вздрогнула. Лучше остаться одной, но в полном порядке!

Большую часть полета Анита провела, прижимаясь лицом к стеклу. Похрустывание в ушах и чувство поднимающихся вверх внутренностей подсказали ей, что самолет пошел на снижение.

Капитан произнес свою обычную речь. Стюардессы надели шляпки, перчатки и готовились к посадке. Анита все время сглатывала, чтобы избавиться не только от давления в ушах, но и от ощущения подступающей паники. За время лихорадочных сборов она не успела испугаться. Когда Анита вышла на залитый солнцем аэродром, ей показалось, что это глупо — позволять непонятным страхам портить себе день.

Анита танцующим шагом подошла к таможне, разыскала свой чемодан, ответила на рутинные вопросы и снова вышла на улицу. К ней неторопливо приблизилась высокая фигура, и у Аниты подступил к горлу счастливый комок.

— Рок! Рада вас видеть.

— Рад видеть вас, Анита.

На нее вдруг накатил страх, накатил и пропал. В прошлый раз Рок Беннет понравился ей, но они едва ли сказали друг другу два десятка слов — после катастрофы он тоже был подавлен, не зная, хватит ли у него средств и духу продолжать полеты.

И только когда колеса самолета коснулись посадочной полосы на Лехенде, Анита набралась смелости и спросила о Фелипе.

— С ним все в порядке, — сообщил ей Рок. — Наверное, вы слышали о том дурацком деле с драгоценностями Моники Перриман?

— Да. Что — все прояснилось?

— Я бы не сказал.

— А что бы вы сказали?

— Фелипе все еще наслаждается свободой, и, думаю, это хороший знак.

— Он не вор, — излишне горячо воскликнула Анита.

— Я это знаю и без вашей защиты, — настороженно улыбнулся Рок. — Ну, вот мы и дома. — Он имел в виду — на земле, но Аните представилось другое.

Она вдохнула полной грудью и округлила губы, выдыхая слово «дом», пробуя его на язык. Двигатели перестали работать, и стояла тишина.

— Не хотелось бы торопить вас, — сказал Рок, — но если в этот раз все пойдет не так, как в прошлый, и если вам нужен симпатичный, умный и остроумный собеседник, позвоните мне.

— Спасибо, Рок. — Она подалась вперед и коснулась губами его щеки. — А пока до свиданья.

Если в этот раз все пойдет не так, как в прошлый, сказал он… Все уже выглядело немного не так. Нет, ничего не переменилось, она сама стала другая. Она стала немного старше, немного мудрее. В этот раз она уже рассматривала этот остров не как курортное место, а как место, где можно пустить корни и жить дальше.

Ей было приятно, что владелец отеля узнал ее, засуетился и освободил ее прежний номер. Дома. Да, это чувство окутывало ее, как теплое уютное одеяло. Если бы только избавиться от комочка страха в горле. Но справиться с этим по силам только Фелипе.

После ленча Анита села в автобус, который высадил ее примерно в километре от Каса-Эсмеральда. Странно, на этот раз сад не выглядел таким большим. Дорожка, которая в прошлый раз вилась бесконечными петлями, теперь быстро кончилась. Может быть, зря она решила поехать без предупреждения и всех удивить? Взрослое понимание удушило детское предвкушение, сдавив ей горло.

Анита позвонила, стараясь привыкнуть к своему новому ощущению. Полгода — большой срок. За полгода многое может случиться. Лето превращается в осень, а осень — в зиму. Минуты бегут и увлекают за собой, поэтому не замечаешь, что настоящее становится прошлым, но никогда — будущим. Завтрашний день — это что-то неуловимое, то, за чем все гонятся. Но он отказывается торопиться и, как бы осторожно ты ни подбиралась к нему, проскальзывает между пальцами, и оказывается, что ты схватила настоящее.

Дверь открылась. Анита улыбнулась, но оказалось, что это вовсе не Пилар. Молодая девушка, наверное, нанятая для помощи по хозяйству, стояла в дверном проеме — там, где полагалось стоять Пилар.

— Сеньора Санчес? — вежливо спросила Анита.

Девушка весело улыбнулась:

— Сеньоры нет дома. Сеньора уехала в гости к сестре.

— А сеньор Санчес?

— Сеньор в Мадриде, на корриде.

— Понятно. А когда он приезжает из Мадрида?

— В конце недели. Но потом он едет в Барселону.

— Хорошо, спасибо, — сказала Анита, повернулась и быстро пошла прочь, словно у нее было еще много дел.

Итак, эта смешная поспешность ни к чему не привела. Миссис Стэндиш обрушилась на нее без всякой причины. Анита могла бы остаться, пока ей не подыскали бы замену, сделать тот же самый шаг, но с меньшей поспешностью.

Вдруг девушка ощутила, как она устала. Эти самолеты летают, когда им вздумается, поэтому сегодня пришлось встать еще до рассвета. А раньше, пока можно было поспать, она была слишком возбуждена. Сейчас Анита с тоской подумала об уютной кровати в отеле и о том, что идти туда очень долго. Автобус пойдет обратно только через несколько часов, и ей совсем не хотелось сидеть у дороги, дожидаясь случайной машины, которая могла бы подвезти, — этот отрезок дороги не очень-то привлекал автомобилистов. Можно пойти к перекрестку, но в таком случае, если поход не увенчается успехом, придется идти назад.

Анита видела, как к перекрестку подъезжает автомобиль, однако, как она и подозревала, он свернул на более короткую горную дорогу, по которой можно быстрее добраться в город. Но прежде чем Анита успела отвести взгляд, машина затормозила, подняв облако пыли, развернулась и подъехала к ней.

Когда машина остановилась рядом и Анита разглядела, кто сидит за рулем, она перестала улыбаться и нахмурилась. Все же она очень устала и была расстроена, поэтому не стала отказываться, когда Клод Перриман, потянувшись, распахнул перед ней пассажирскую дверь.

— Как вам удалось узнать меня издалека?

— По вашим волосам, дорогая. Вы как куст жасмина в цвету. Не стану спрашивать, что привело вас к нам снова. Таким образом я смогу тешить себя глупой надеждой, что это было мое непреодолимое обаяние. Очень рад вас видеть. Ну, куда бы вы хотели поехать?

Не «Где вас высадить?» — подумала Анита.

— Подвезите меня, пожалуйста, к отелю, если не опаздываете на работу, — подчеркнуто сухо сказала она.

— Мне вдруг расхотелось работать.

— Но мне не расхотелось спать. Эту ночь я совсем не спала. Я только что приехала.

Он наклонился вперед и посмотрел на тени, появившиеся от недосыпа у нее вокруг глаз.

— Да, тетя! Я буду хорошим мальчиком и поиграю один, если вы пообещаете мне награду.

— То есть вы отвезете меня сейчас домой, если я пообещаю провести с вами вечер?

Он сложил губы трубочкой:

— Обычно девушки любят гулять со мной.

Некоторое время она смотрела на него, склонив голову набок.

— Хорошо. Согласна.

Клод Перриман включил первую передачу, и они поехали.

— Не самое горячее согласие, — пожаловался он.

— Я буду рада провести с вами вечер, — поправилась Анита. Она и сама не понимала, почему пошла по линии наименьшего сопротивления. Это было нечто большее, чем просто любезность в ответ на то, что ее подвезли.

В этот раз с ней не было ни Эдварда, ни Кэти, да и Фелипе далеко, а вечер, когда снисходит задумчивое и унылое настроение, надо было как-то занять. Кроме того, нельзя не принять во внимание и обычное любопытство. Клод мог рассказать о том, как обстоят дела с поисками драгоценностей его покойной жены. Может, поэтому она так быстро и капитулировала? Может быть, это был конец ее поисков? Может быть, Аните надо встретиться с Клодом, чтобы разузнать все о Фелипе, ведь его самого здесь нет, значит, и рассказать ей он сам о себе ничего не может?

Спросить сразу, значит, все испортить. Клоду, как и любому мужчине, нужна долгая подготовка, и, как его гостья, Анита не сможет лишить его такого удовольствия. Если в разговоре ничего не выплывет, она сама затронет эту тему, но очень осторожно, выбирая подходящий момент.

Клод остановил машину у отеля:

— Девять часов не поздно? Я привык работать по вечерам, но если это поздно, я мог бы изменить свое расписание.

— Нет, не надо. Девять вполне подойдет. Мне надо поужинать? Или вы что-то планируете?

— Не ужинайте. К несчастью, здесь не такой выбор ресторанов, как в лондонском Вест-Энде, но все же есть кое-что интересное.

Вечер прошел достаточно приятно. Наверное, в предыдущий раз она была груба и он тоже, и их взаимная грубость родила ощущение противостояния. Однако полгода сделали свое дело, и весь вечер Клод оставался одинаково приятным мужчиной, который подвез ее днем.

Они совершили нечто вроде набега по барам. Под его руководством Анита напробовалась морепродуктов, а также отведала копченой свинины, которая хорошо шла под местное вино. Потом они поехали вдоль берега по освещенной луной прибрежной дороге.

Клод остановил машину, чтобы покурить, а Анита любовалась блестками огней на спокойном море. От луны бежала дорожка, она казалась такой плотной, что по ней хотелось пройтись, а тишина и покой ночи наполнили ощущением покоя. С тактом, которого Анита в нем не подозревала, Клод молчал, не желая нарушать хрупкого равновесия, пока Анита не сказала:

— Поехали, — и только тогда завел машину.

И снова он остановился у ее отеля. И опять Анита не спросила его ни о чем, просто сказала:

— Как-то ко мне заходил человек из страховой компании. По поводу драгоценностей Моники… — Ой, нет, это слишком прямо! Она хотела начать как-нибудь постепенно. — Ну, я и подумала, может быть, что-нибудь стало известно?

— Вещи так и не нашлись. Вы это хотели узнать?

— Да, это. Потом… ну… Кэти говорила, что Фелипе Санчес — главный подозреваемый.

— Ну и словечко, — резко бросил Клод. — Единственное, что ему можно предъявить, так это деньги, в происхождении которых он не может отчитаться.

— Да, я об этом знаю. — Анита вздохнула. — Но разве это его деньги? А не Пилар?

— Да, Пилар.

Ужасное долгое молчание.

— Ну, ладно, не говорите. Я и так проявляю слишком много любопытства.

— Женщина, которая признает, что сует носик не в свое дело, — с притворным восхищением заметил он, — к тому же прелестный носик! — Он шутливо дернул ее за нос и слегка коснулся ее щеки тыльной стороной указательного пальца. — Не волнуйтесь, я ничего не испорчу. Чисто платонические отношения лучше, чем вообще никаких.

— Спасибо, Клод.

— За что?

— За то, что поняли — это то, что мне нужно. Мне кажется, и вам нужно именно это. А еще мне кажется, Моника оставила в вашей душе гораздо более глубокий след, чем все думают.

— Вы не правы. Может, я шокирую вас, но знаете, сейчас я сделаю ужасное признание — я рад, что она погибла, вы слышите?

— Слышу, Клод, но не верю вам.

— Тогда я объясню, а потом вы. Я был рад, что она не достанется никакому другому мужчине. Что вы на это скажете?

— Скажу, что вы, похоже, слишком много выпили. Боюсь даже, что вы не сможете доехать домой. Почему вы смеетесь?

— Я смеюсь над вами. Вы самая непредсказуемая женщина из всех, кого я знаю. Когда я стараюсь вам понравиться, вы воротите нос. Но как только я стал гадким и противным, вы начали ходить вокруг меня кругами.

— Мне и в голову не приходило так об этом подумать, но, пожалуй, это верно. Я так и чувствую себя. Но не потому, что вы гадкий и противный, а потому, что вы перестали обманывать себя. А теперь мне пора. Может быть, вам вызвать такси?

— Нет, я в порядке. Мы встретимся с вами завтра? Вдруг у меня появятся какие-то новости.

— Вы так говорите, словно я поехала с вами только для того, чтобы выяснить, как идут дела, — нахмурилась Анита.

— А разве нет?

— Нет, конечно, — горячо возразила она.

— Значит, мы с вами еще встретимся? Да, кстати, я так и не знаю, откуда у Пилар взялись деньги. У нее есть письменное подтверждение, что это ее деньги. Пилар показывала документ моему адвокату, но, конечно, он не сказал, кто ее благодетель.

— В то же время?

— Что?

— Завтра, в девять?

К тому времени, как Анита добралась до постели, было уже очень поздно, но из-за того, что она долго спала днем, сейчас ей спать не хотелось. Клод сказал, что она ходит вокруг него кругами, а теперь Анита не была уверена, что он не делает того же — убаюкивая ее нежными словами, подкармливая ее любопытство намеками и взывая к ее материнскому инстинкту. В деловом мире Клод не может не быть хватким предпринимателем, а дома оказывается обиженным и недоумевающим ребенком. Все знают, что неблагополучный ребенок — это не непоседа, а тот, чья домашняя жизнь дала трещину, а он не ведает, отчего и как.

Ясно, откуда Пилар взяла деньги. Отец Фелипе оказался достаточно предусмотрителен, чтобы обеспечить ей будущее. Никто не говорил, но у Аниты сложилось впечатление, что он уже умер. С одной стороны, решила Анита, хорошо, что это выяснилось, для Фелипе хорошо, то есть в том случае, если раньше он ничего не знал о деньгах. Ему приятно будет думать, что Пилар любили и о ней позаботились, а не выбросили, использовав… И вдруг она почувствовала, что устала… очень устала…

Не то чтобы Анита не хотела встречаться с Клодом. Она ощущала его понимающие взгляды и резко обрываемые разговоры, когда они подошли к группке знакомых Клода.

— Они говорят о нас, — сказала Анита Клоду.

На это Клод предложил:

— Мы вполне можем проводить вечера у меня дома.

Брови Аниты поползли вверх.

— Тогда уж всем им точно будет о чем поговорить.

Некоторым образом Анита говорила за него — ей было все равно, о чем подумают люди, но ее беспокоило, как будет чувствовать себя Клод, и подумала, что его чувства слегка изменились.

— Да, — согласился он. — Будет.

Тут Анита поняла, что приятное время закончилось. Больше она не должна встречаться с Клодом.

На следующий день она узнала, что возвращается Фелипе. Она зашла в лавку, чтобы купить шампунь. Это была одна из тех интересных лавочек, где продается все, от бананов до пляжных вещиц, и, заплатив за шампунь, Анита не ушла, а остановилась поглядеть на вечернее шелковое платье, когда услышала, как хозяйка магазинчика говорит молоденькой продавщице:

— Лучше поторопись с этим заказом для Каса-Эсмеральда. Сегодня утром звонила сеньора Санчес и сказала, что ее сын приедет завтра, а ей понадобилось кое-что заранее, чтобы подготовиться к его приезду.

Анита была так рада это слышать, что в знак благодарности купила платье.

К невероятному удивлению персонала, она вышла пообедать в ресторан отеля — все предыдущие вечера она обедала с Клодом. Оттуда ее позвали к телефону.

— Анита, мне надо с вами увидеться.

— О, Клод! — сказала она, скрывая явное разочарование, хотя как ей мог позвонить Фелипе, если он только завтра приезжает? — Мы же все обсудили и договорились, что нам не стоит больше встречаться.

— Договориться, значит, прийти к согласию. Вы сказали, что нам не стоит больше встречаться, и я неохотно подчинился. По моему мнению, это не соглашение.

— Хорошо, Клод. Я должна идти.

— Не выслушав, что я хочу сказать?

— А что вы хотите сказать?

— Появился неожиданный поворот в этом деле с украшениями Моники.

— Да?

— Но это не по телефону. Я заеду за вами. Минут через десять вас устроит?

— Через полчаса. После того, как я пообедаю.

Испанский обед не предназначен для того, чтобы его проглатывали в полчаса, но, пропустив несколько блюд, Анита все же ухитрилась сделать это и уже ждала на крыльце отеля, когда подъехал Клод Перриман. Она села в машину, и он отъехал, не спросив, как обычно это делал, куда они отправляются. И только когда фары высветили виллу на холме, Анита сообразила, что он привез ее к себе домой.

— Сегодня у слуг выходной. Мы можем поговорить наедине, — объяснил он.

— А это необходимо?

— Мне нужен ваш совет.

Она, вздохнув, подчинилась, и Клод проводил ее в дом. Во всем происходящем ощущалась какая-то мрачная неизбежность, словно все предыдущие события вели именно к этому моменту.

— У вас чудесный дом, — сказала Анита, стараясь, чтобы голос звучал не очень фальшиво.

— Вы правда так считаете? Я сам помогал оформлять его. Архитектор показал мне планы, а я внес изменения, чтобы все соответствовало моим вкусам.

Анита заметила, что он говорит немного нечетко, словно в легком опьянении.

— Так вы расскажете мне об этой неожиданности?

— Сейчас. Сначала выпьем. Что вы будете?

— Пожалуйста, кофе. Может, я сама сделаю?

— Да, пожалуй. Потому что мой пить невозможно.

— Можете со мной не ходить. Меня очень привлекает идея потеряться в вашей суперсовременной кухне.

Анита сварила крепкий черный кофе. Ей показалось, что Клод злоупотребляет алкоголем, и она решила, что это его немного протрезвит.

Она неохотно покинула кухню, чтобы вернуться к Клоду. Он сидел в компании большого стакана с бренди. Анита забрала у него бренди и дала чашку кофе, легкомысленно заметив:

— Обмен — не грабеж.

Он сморщился.

— Выпейте! — посоветовала она.

Клод послушно глотнул кофе:

— И она так говорила.

— Кто?

— Моника. Она заставляла меня пить черный кофе, когда думала, что я слишком много выпил.

— Как долго вы были женаты?

— Пятнадцать лет.

— Вы не можете все позабыть за пять минут, — мягко сказала Анита.

— Уже полгода прошло.

— Все относительно. Полгода ничто по сравнению с пятнадцатью годами.

Клод Перриман глянул на нее. По его лицу нельзя было понять, что он собирается сказать или сделать.

— Идемте со мной, — одним движением он поставил свой кофе, вскочил на ноги и грубо схватил Аниту за локоть, заставив и ее встать. Он не заметил, что у нее в руке чашка. Чашка подпрыгнула на блюдце, выплеснув обжигающую жидкость. Анита вскрикнула, когда кофе проник сквозь ее платье и обжег ее. Но он этого словно не замечал, с силой таща ее прочь из комнаты, распахивая по пути двери, или комментируя цветовую гамму в комнате, или описывая ту или иную перспективу.

— Да, Клод! — почти в отчаянии повторяла она. — У вас чудесный дом.

Он дернул ее за руку вверх, на лестницу второго этажа, и снова, таща по коридору, распахивая на ходу двери справа и слева, показывал ей комнату для гостей, отделанную в голубых тонах, невообразимо роскошную персиково-золотистую ванную. Они оказались в главной спальне, огромном помещении со встроенными шкафами и большим трюмо. Кровать, изголовьем повернутая к окну и имеющая в ногах комод, терялась в этой просторной спальне.

— Все… просто прекрасно, Клод. У вас хороший вкус и потрясающая интуиция.

Безумие его вдруг прошло, он словно протрезвел, ссутулился.

— Да? У меня все это есть и в то же время нет ничего. Смотрите! — Он откатил в сторону раздвижную дверь, и консервативная персиково-бежевая гамма комнаты обогатилась новыми тонами. Синие, зеленые, ярко-розовые и бледно-розовые цвета. Шелка, бархат, блестящие и матовые материи, жесткие и мягкие, прозрачные и плотные. Никогда Анита не видела так много платьев и такого разнообразия расцветок и фактур. Клод толкнул другую панель, и открылась перспектива меховых накидок и боа.

— Вы бы подумали, что женщина, у которой такой гардероб, не может не быть счастлива, не так ли? Возьмите что-нибудь, что привлекает ваше внимание, — сказал он. — Примерьте! — Он заметил на ее платье пятно от кофе. — Ой, какая же вы неловкая девочка! Ничего, сейчас в этой куче мы что-нибудь вам подберем. Ну-ка, посмотрим. Немного подумав, он вытащил длинную узкую бархатную юбку и белую кружевную блузку с широкими рукавами.

— Это вам пойдет. Моника только раз его и надела, — уговаривал он.

Анита подумала, что с его стороны это очень великодушно — предлагать вещи, почти не ношенные его женой. Но мысль о том, чтобы надеть хоть что-нибудь из принадлежавших умершей женщине платьев, вызвала у нее отвращение.

— Ничего, — похлопала она по все еще дымящемуся пятну на испорченном платье. — Уже высыхает.

— Все это могло бы быть ваше, — сказал Клод. Во взгляде его светлых глаз появилось что-то гипнотическое.

— Что вы имеете в виду, Клод?

— Я хотел бы жениться на вас.

Анита сглотнула.

— Спасибо, Клод. Это удивительный комплимент, и, если бы он был искренний, я бы могла поддаться искушению и согласиться, — ответила она, пытаясь помягче отказать ему.

— О чем вы? Я говорю совершенно искренне. Я хочу жениться на вас.

— Понимаю, Клод. Но причина у вас не та. — Анита с трудом подбирала слова. Они все у нее были, но ей не хватало не то возраста, не то мудрости, чтобы произнести их без усилия. — Почему-то судьба решила сплести наши жизни. Из-за того, что я была с Моникой, когда она погибла, из-за того, что перед этим она решила открыть мне свое сердце, в ваших глазах я крепко с ней связана. Мы с вами не были знакомы, и поэтому у меня сложилось свое мнение на ваш счет. Я получила живой портрет Клода Перримана таким, каким его представляла Моника, картину пятнадцати лет спокойной семейной жизни. Я знаю вашу нежность и вашу силу, ваши достоинства и недостатки. Я знаю вас так хорошо, что вполне могу занять место Моники, не испытывая ни малейших затруднений, потому что я уже знаю, чего ожидать от вас.

— Вы говорите так, словно это очень плохо.

— Это так и будет. Сейчас вам кажется, что вы предаете Монику. Вам надо, чтобы кто-то ее заменил, и вы убедили себя, что судьба послала меня вам именно для этого.

— А разве нет?

— Нет. Просто наши дороги однажды пересеклись. Вот и все.

— Но мне так хорошо с вами.

— Конечно. Так же хорошо вам было бы с матерью или с сестрой. Я просто вас знаю. Вы не сможете ни удивить, ни шокировать меня. Так что ищите утешения у кого-то другого, а потом женитесь. Женитесь просто потому, что вы без ума от девушки и ни на секунду не можете с ней расстаться. Она наверняка где-то здесь, эта девушка. Нужно только поискать… Ну, а каков же был ваш сюрприз?

— Сегодня утром украшения Моники анонимно подбросили в лондонский офис страховой компании.

— Это действительно сюрприз! — По Аните было видно, что она нисколько не удивилась, ожидая все время чего-то вроде этого.

— Нет, — сказал Клод. — Мы оба знаем, кто их отправил.

— Что вы собираетесь делать?

— Делать? — Кажется, он пришел в замешательство. — Ничего.

— Ничего? Никакого миротворческого жеста?

— То есть?

— Разве вы не поняли, что я сказала? Вы можете сделать кому-нибудь добро, избавившись в то же время от своего комплекса вины. Ну, скажем, отправьте сестре Моники и ее мужу билеты, пригласите их сюда в оплаченный отпуск.

— Не знаю… Вы думаете, я должен?..

Анита оставила Клода размышлять над этим. Она вышла из дома и из его жизни. Он даже не заметил, как она это сделала.

Она ощущала себя свободной, ничем не связанной. Плывя с приливом, она распутывала все запутанные линии судьбы. Завтра приедет Фелипе, и Анита не могла дождаться этого, заранее сгорая от счастья и восторга.

Она была счастлива, потому что не знала о том, что случилось до ее рождения. Новости все еще лежали под спудом времени. Но ее приезд разворошил старое, давая жизнь ростку, который пока только проклюнулся.

Круги судьбы сплетались в новые узоры.

Глава 12

Анита вышла из дома Клода, не очень хорошо представляя, как вернется в отель. Идти пешком было не только очень далеко, но и опасно. Обочина дороги была очень узкой. Луна пряталась за облаками, и стояла полная темнота.

Свет из кабачка мигал, словно маяк, и Анита с чувством облегчения направилась было к нему. Она спросила хозяина, нельзя ли воспользоваться его телефоном, и, с его разрешения, заказала по телефону такси. Она решила, что ждать машину просто так глупо, и сделала то, что сделала бы Кэти на ее месте — взяла себе джин с тоником. Но, не в пример Кэти, Анита не стала допивать его, когда прибыло такси. Оставив на стойке почти целый стакан, подгоняемая какой-то непонятной тревогой, Анита вскочила в машину.

На первом же перекрестке из-за тучки выглянула луна, пребывающая, должно быть, в весьма кокетливом настроении. Идущая навстречу машина имела преимущество, и водитель такси терпеливо притормозил. Машина пронеслась мимо, обдав их ветром, и сердце Аниты сжалось — она успела разглядеть знакомый профиль. Но она была в таком состоянии, что не решилась доверять собственным глазам и не поверила, пока шофер не сказал:

— Наш герой вернулся.

— Это был Фелипе Санчес?

— Вы его знаете?

Сердце ее гулко стукнуло.

— Да, я его знаю. — Анита наклонилась вперед.

— Поезжайте за ним. Если вы его догоните, я заплачу двойную цену и двойные чаевые.

— Si, сеньорита, — ответил шофер, резко опуская ногу на педаль газа.

Машина Фелипе была мощнее, но у него не было вдохновения в виде двойной оплаты и двойных чаевых. Не было у него и шести голодных ртов на иждивении, и он не тратил каждую песету еще до того, как она заработана. А Анита тем временем уже сожалела о своем поспешном обещании — такси брало повороты на двух колесах и собиралось взлетать с каждого ухаба. Оставалось надеяться, что она все же останется в живых, чтобы выполнить свою часть договора с водителем.

Каким-то чудом им удалось все же догнать Фелипе, еще большим чудом — прорваться вперед и, сигналя ему гудком, виляя по дороге из стороны в сторону, заставить его остановиться, встав самим так, чтобы загородить ему проезд. Анита расплатилась с водителем такси. Фелипе выскочил из машины с видом крайнего гнева. На полдороге они встретились.

Гнев на его лице сменился удивлением, и на миг Аните показалось, что вот сейчас он схватит ее в объятия и обрушит на нее шквал поцелуев. Фелипе шагнул вперед и остановился. Лицо его приобрело вежливое и безразличное выражение.

— Ну, и что это такое? — спросил он, словно она вела себя как не очень умный ребенок.

— Честное слово, не знаю. Какой-то глупый порыв.

— Он мог выйти тебе боком. Вот возьму и не повезу тебя в отель или где ты остановилась.

— Там же, где и раньше. Но я и не прошу, чтобы ты подвозил меня.

— Глупышка! — Он взъерошил ей волосы, прощая детскую шалость. — Садись.

Она послушалась, глотая слезы. Его немного преувеличенное легкомысленное обращение выбило ее из колеи. Словно не было между ними прежнего глубокого взаимопонимания и тепла. Анита даже вдруг подумала: а не выдумала ли она эти объятия, поцелуи, чудо взаимной любви? Поэтому и рассердилась:

— Нет, Фелипе Санчес. Не сяду.

И тут Анита увидела, что под его вежливостью спряталось напряжение. Его глаз задергался в нервном тике — странное проявление нервозности для человека, чья храбрость на арене рядом с быками производила впечатление не совсем нормальной.

— Скажи мне, — Анита начала с того единственного предмета, который хорошо знала, — это из-за твоей работы?

— Не настаивай, детка. Я не могу тебе лгать, и поэтому лучше, чтобы ты ничто не знала.

— Это твоя работа? — требовательно повторила Анита. — Потому что я тогда сбежала? Если так, пожалуйста, забудь о моей трусости и помни только, что я вернулась, став старше и сильнее, и постараюсь…

Осторожно он закрыл ей рот пальцем.

— Перестань, Анита. Не унижайся. — Он тяжело вздохнул. — Да, другого выхода нет. Я должен тебе все рассказать. — Он откинулся на спинку сиденья и начал: — Как ты считаешь, судьба — это линия или круг?

— Линия, — не задумываясь ответила она. — Она ведет через широкий океан, который иногда спокоен, иногда в шторме. Иногда появляются препятствия. Иногда нет.

— Красиво, но неверно. Судьба — это бесконечный круг, без начала и без конца. Он начинается задолго до твоего рождения и кончается намного позже твоей смерти, смерти твоих детей, внуков и правнуков. Он крутится, как хочет, и может случайно остановиться, и ты никогда не предполагаешь, какая тайна из твоего собственного прошлого или из прошлого твоих родителей вдруг откроется. По твоей теории получается, что у каждого из нас независимая судьба, но это не так. Человек может стать королем, если в нем течет королевская кровь. Нужен всего лишь один поворот круга…

— Не понимаю, какое это имеет к нам отношение.

— Сейчас поймешь. Пожалуйста, послушай и обещай не перебивать меня, если даже сначала тебе покажется, что это не важно. — Он дождался ее согласия и продолжал: — Ты знаешь, что моя мать много лет служила твоим дедушке и бабушке. Но мне кажется, ты их совсем не знала.

— Нет, я не знала ни дедушку, ни бабушку. Конечно, ты-то знал, если вырос в том же доме. Ой, извини! Я тебя перебила?

— Я тебя прощаю. Да, я знал их.

— Расскажи мне о них.

— Расскажу, если ты помолчишь. Энрике Кортес был прекрасным человеком, человеком высоких принципов, обладавшим и юмором, и теплотой, и силой, и слабостями.

— А бабушка? — перебила Анита.

— Довольно строгая. Сильная женщина, не умеющая прощать. Суровая подруга, думал я, когда еще не начал понимать подобные вещи, для моего любимого сеньора. У нее был единственный ребенок, твоя мама, и больше иметь детей она не могла. Может быть, несправедливость природы заставила ее чувствовать себя неполноценной женщиной. Поэтому она в одночасье утратила всю нежность и совершенно охладела к твоему дедушке. Конечно, это все случилось задолго да того, как я родился, и с моей стороны это все догадки. Я знал его как терпеливого человека, и думаю, он был очень терпелив, очень нежен со своей женой, надеясь, что время все исправит. Но ничего не вышло. Потом он встретил другую женщину.

— Твою мать?

— Я ждал, что ты об этом спросишь. Спасибо, что спросила.

— Ты давно знаешь, что Энрике Кортес был твоим отцом?

— Я никогда и подумать не мог, что он мой отец. На людях он и мать никогда не проявляли чувств по отношению друг к другу. Их добрые отношения укладывались в традиционные представления о хороших отношениях между хозяином и служанкой, которая давно живет в доме. О том, что там было нечто большее, я узнал только перед отъездом в Мадрид. Появились обстоятельства, которые заставили мать рассказать мне об этом.

— Деньги на покупку дома?

— Да, но об этом потом. Моя мать приехала в Каса-Эсмеральда совсем юной девушкой. У нее всегда был ровный веселый характер, и, наверное, ему очень нравилось смотреть, с какой радостью она выполняет обычную ежедневную работу — готовит еду, убирает дом. Они оба были такие люди, которые хотят идти по жизни легко. Они не стали бы намеренно причинять кому-то боль.

— Ты говоришь про бабушку. Она знала?

— Думаю, да, иначе она бы уволила мать. А она оставила ее и позволила мне жить в Каса-Эсмеральда.

— Интересно почему? Это никак не вяжется с тем, чего можно было бы ожидать от холодной женщины, не умеющей прощать.

— Разве я не сказал, что она была горда? Слишком горда, чтобы рискнуть оказаться в центре скандала. К тому же ей надо было защитить твою мать. Инез в то время была впечатлительным четырнадцатилетним подростком. Так что, принимая все это в расчет, твоя бабушка осторожно пустила слух, что Пилар бросил какой-то заезжий джентльмен. Это, конечно, выставляло мать в невыгодном свете, но она не стала возражать.

— А деньги? Дедушка оставил что-нибудь твоей матери по завещанию?

— Он не оставил завещания. Поэтому поместье естественным образом перешло к наследнице.

— К моей маме?

— Нет, к его жене.

— Но бабушка умерла раньше.

— Я не сказал, что к твоей бабушке. Я сказал — к его жене. Энрике Кортес женился на Пилар Санчес за полгода до своей смерти. Но я и этого не знал, — ответил он на вопрос, который Анита не задала.

— Тогда почему моя мама унаследовала Каса-Эсмеральда?

— Ну, по словам моей матери, это получилось так. Она вышла замуж за Энрике Кортеса не из-за выгоды. Она так ему и сказала и попросила его составить завещание в пользу Инез. Он признался, что постоянно переживает за дочь, и, если всех устроит, он оставит матери виллу, а дочери — деньги. Мать сказала, что ей ничего не нужно, и заметила, что если он оставит ей виллу, то это вызовет ненужные толки. Она была счастлива выйти замуж за сеньора, но не хотела бы, чтобы все об этом узнали, не желала, чтобы ворошили несчастливое прошлое. Сеньор Кортес очень хотел оставить матери что-нибудь. Они договорились, что он завещает Инез виллу, а матери оставит достаточно денег, чтобы она могла купить себе жилье.

— Но ты сказал, что он не оставил завещания.

— Нет. Он умер, не успев сделать этого. Мать передала нотариусу его волю и подписала бумаги, согласно которым вилла и вся обстановка на ней переходили к твоей матери, а также немного денег. Мать жалела, что не может сделать больше.

— Понятно. Так что, получается, Пилар выкупила свой собственный дом?

— Она так не считает. Ты же знаешь, она очень любила Инез. Ей очень хотелось, чтобы Инез получила то, что полагается ей по закону.

— Мне кажется, я должна вернуть деньги.

— Ты очень обидишь мою мать, если сделаешь это.

— Что же мне делать?

— Поезжай домой. И забудь обо всем, — посоветовал Фелипе.

— А как же мы?

— Я вижу, ты не совсем поняла, — с мрачной обреченностью сказал он. — Судьба сыграла с нами злую шутку. Мы встретились и полюбили друг друга. Может быть, это была не любовь. Может быть, мы спутали любовь и естественную привязанность, которую человек испытывает к родственному ему человеку. Поэтому нельзя говорить «мы» в том смысле, в каком ты сказала. Может быть, со временем мы сможем видеться, встречаться, спокойно говорить об этом, даже смеяться. Не забудь обо мне, когда придет время крестить твоего первенца. Я знаю, что эта привилегия иногда дается брату матери девочки.

— Ой… я…

Не стоит подробно описывать мучительные мысли Аниты. Несколько последующих дней она была погружена в молчание, более горестное, чем слезы.

Анита дала телеграмму Эдварду, и он встречал ее в аэропорту. Если он и был удивлен ее поспешным возвращением, то никак не проявил этого. Ничего не сказал он и о том, что она переменилась.

Лицо осталось прежним, но вместо теплой плоти, округлых щек с намеком на детское обаяние, классического рисунка носа и женственной полноты губ оно теперь, казалось, все было вырезано из холодного мрамора. А шея выглядела слишком тонкой для того, чтобы держать тяжелый узел волос на затылке.

Он повез Аниту не к ней домой, а к Кэти, хотя жилище Кэти предназначалось для временного проживания и было неуютным и неудобным. Там было очень тесно, но Эдвард решил, что Аните так будет легче. Он не знал, почему она вернулась так быстро и с такой болью во взгляде. Несомненно, придет время и она все расскажет. А Кэти повела себя просто удивительно. Она бросила приготовления к собственной свадьбе, отложив церемонию на неопределенное время, до более счастливых времен, и все время без остатка отдала Аните. Аните, которая не делала ничего, чтобы как-то отблагодарить за такое участие, а каждое проявление участия встречала холодно и отстраненно.

Кэти проявила бесконечное терпение и выдержку, спокойно, не обижаясь, перенося приступы плохого настроения Аниты и отмахиваясь от ее едких замечаний и придирок, как от случайных капель воды.

Пришла весна, и, казалось, в одночасье появились нежные зеленые ростки, все вокруг заиграло красками весны — зелеными, желтыми, лиловыми, розоватыми. Все это время Анита не могла говорить о том, что произошло. Всякий раз, делая попытки начать рассказ, она давилась от отвращения. Невинная, она чувствовала себя грязной, виновной в чем-то ужасном.

Но однажды утром она проснулась и ощутила голод. Было утро яичницы, жареного хлеба, подъема и действий. Утро для дел, а не для бесплодных размышлений.

— Кэти, как, ради Бога, тебе удавалось со мной мириться все это время? Не отрицай — я была просто невыносима!

— Ты говоришь в прошедшем времени? Может, мне это записать? — радостно воскликнула Кэти.

Анита чувствовала себя лучше. Она рассказала свою печальную историю Кэти и Эдварду. Потом решила, что надо включаться в жизнь. Она возобновила контакт с Флер Фрезер, молодой учительницей, которая заменяла ее в тот день, когда ее вызвали к телефону, и Флер познакомила Аниту со своими друзьями. Среди них был и молодой человек по имени Стив Роклиф.

Ей никак не удавалось избавиться от воспоминаний. Иногда, после целого дня успешной борьбы с ними, они накатывали с ночной темнотой тем мраком, который не рассеивается ни уличными фонарями, ни звездами. Ночью всегда становится хуже.

Сначала ее не интересовал сам Стив. Анита принимала его, как принимают аспирин против сильной головной боли, предпочитая его компанию воспоминаниям, которые никак не хотели ее покинуть. Стив отличался от других мужчин. Те уставали от ее совершенного безразличия и быстро переносили свой интерес на более отзывчивых особ. Стив же был несколько заинтригован и поддался причудливому желанию разбудить Аниту от летаргии и возродить ее прежний характер.

С внешней стороны он преуспел. Анита стала менее безразличной, более энергичной, словно желая сжечь всю накопленную энергию. В благодарность она приветствовала Стива теплой улыбкой, а прощаясь, улыбалась неохотно.

Только тот, кто знал Аниту раньше, понимал, что она лишь притворяется счастливой. В эти дни Анита не чувствовала покоя. Ее руки редко находились без движения, она то и дело резко поворачивала голову, словно ожидала, что сейчас кто-то войдет, в глазах ее вспыхивало ожидание чего-то хорошего. Но свет гас, когда дверь так и не открывалась.

Когда Анита рассказала свою печальную историю, Эдвард мог бы добавить кое-что, от чего она бы взвилась, как весенний мотылек. Но он не проявил должной твердости. Он решил, что время еще не пришло. Анита еще не могла рассуждать здраво, и она словно балансировала на узком краю собственных эмоций. В это время она бы вышла замуж не за мужчину, а за свое романтическое представление о нем.

Эдварду пришлось признать, что этот испанец, как он продолжал называть Фелипе, представлял собой очень яркую, мужественную личность. Он попросил Кэти, которую считал эмоционально очень уравновешенной, объяснить, в чем тут дело. Она прикрыла глаза и мечтательно ответила:

— Наверное, все дело во взгляде. На ум приходят мысли о спящем вулкане.

— Это как-то не очень умиротворяет, — задумчиво ответил он тогда ей.

— Да, дорогой. — Кэти открыла глаза и придвинулась на диване поближе к Эдварду. — Он не моего типа. Ты абсолютно прав, Эдвард, дорогой! Спящий вулкан хорошо рассматривать на экскурсии, а чувство некоторой опасности только прибавляет остроты ощущениям, но жить рядом с ним очень неудобно. Без него Аните лучше.

— Ты думаешь? — ухватился за эту мысль Эдвард.

После того разговора Эдвард почувствовал себя увереннее. Мнение Кэти приглушило угрызения совести.

Но нельзя было бесконечно откладывать разговор с Анитой. И чем дальше он откладывал, тем хуже это могло обернуться. А потом, всегда была опасность, что она сама обо всем разузнает. В календаре Эдвард обвел в кружок число: к тому времени она вполне придет в себя. И вот этот день настал.

— Мне нужно поговорить с тобой, Анита.

Антенна Кэти работала в полную силу. Ей ничего не сказали, но она поняла, что разговор пойдет о чем-то важном.

— Наверное, мне лучше уйти? — предложила она.

— Нет, Кэти, останься. Я думаю, Анита не станет возражать. Твое присутствие может даже помочь. — Он повернулся к Аните. — Об этом надо было рассказать давно. Еще Инез должна была рассказать тебе. Я думаю, она не сделала этого из гордости. Я возвращаюсь к тем дням, когда ты была еще совсем крошкой, к тому дню, когда последний вагон поезда, в котором ехали Инез и еще три человека, сошел с рельсов. Только Инез осталась в живых. Но и она получила ранения, несколько месяцев пролежала в больнице, страдая от внутренних повреждений. Врачи сделали все, что могли, но в конце концов ей пришлось узнать, что она никогда больше не сможет иметь детей. Это чуть не убило ее. Она никак не могла примириться с мыслью, что ей уже не придется держать на руках собственное дитя.

Анита вспомнила, как мама рыдала над детским ботиночком. Она беспомощно посмотрела на Эдварда и впервые заговорила о том, о чем раньше только думала.

— Но ведь есть я. Я ее ребенок.

— Нет, Анита. Во время катастрофы Инез была беременна, и она потеряла своего единственного ребенка.

— Тогда чей же я ребенок?

— Ты помнишь, кто еще ехал в вагоне?

— Да. Мне об этом часто рассказывали. Там был мой папа и еще одна пара, незнакомая моим родителям. Шейла и Джон Мастерс, твоя сестра и ее муж.

— Правильно, — тихо сказал он. — Джон тогда только что забрал мою сестру из больницы. Поэтому они ехали в этом поезде. Им пришлось оставить ребенка в больнице, потому что девочка плохо набирала вес после рождения. Им было очень жаль оставлять ее, но они были счастливы, что она родилась, тем более, что уже через неделю крошку обещали выписать.

— Это и была я? — хрипло и недоверчиво спросила Анита. Ее пальцы крутили локон.

— Я однажды пытался тебе сказать. Тогда я дал тебе кольцо своей сестры, твоей матери. Но ты неверно поняла меня. — Эдвард продолжал очень осторожно свой рассказ, но чувствовал, как Анита отдаляется от него. Она перестала накручивать на палец волосы и крепко ухватилась за его руку, тщетно пытаясь сохранить ощущение надежности и покоя.

Она возненавидела его, как и опасался Эдвард, за то, что он разрушал всю стройную канву ее жизни. Словно она старательно и с большим трудом составляла картину — секунды, минуты, часы, годы жизни переводились в затейливые стежки, а учительница по рукоделию возьми и скажи ей: «Очень хорошо, дорогая, только ты вышивала не по своей канве. Вот твоя». И ей вручили чистое полотно.

Анита не хотела этого, отказывалась принимать. Нет, нет, я — Анита Херст. Инез — моя мать. Она сбежала с молодым англичанином, который стал моим отцом. Мои дедушка и бабушка — Энрике и Мария Кортес.

В эти мгновения ей не пришло в голову, что Эдвард не отнимает у нее прошлое — никто не может этого сделать: Эдвард дает ей новое будущее.

Ощущение реальности все еще не вернулось к Аните, но теперь она хотя бы могла взглянуть на пустое полотно, которое больше уже не было пустым, — слова Эдварда вышили на нем новые имена, события, жизнь.

— У Джона и Шейлы Мастерсов было мало родственников, да и те жили очень далеко. У Джона был один брат в Шотландии и два в Америке. У Шейлы была тетя в Корнуолле и двоюродная сестра в Илтшире. Наши родители умерли один за другим за год до того. Родители Джона, которые тоже умерли, были не здоровы и не могли позаботиться о новорожденной. Оставался один я. Я бы как-нибудь справился. Я бы ни за что не отдал тебя в приют. Когда Инез сказала, что хочет тебя удочерить, я не знал, что и делать, и, поверь, согласился на это не без внутренней борьбы. Доктора, ни на чем не настаивая, сказали, что для Инез это было бы лучше всего. Они вылечили ее тело, но ничего не могли поделать с душевными ранами. Они сказали, что новорожденный ребенок сможет облегчить боль и помочь ей примириться с собственным бесплодием. Как ты, возможно, и сама заметила, в случае Инез это было очень трудно. Она была очень женственна и при нормальных обстоятельствах удовлетворилась бы не менее чем шестью детьми. Она дала тебе всю любовь, которую могла бы дать шестерым, но никогда не говорила о своей беде. Она так и не вышла замуж, потому что, на ее взгляд, в браке без детей не было никакого смысла. Может быть, она так решила, глядя на свою мать, которая тоже была менее плодовита, чем ей хотелось бы. Инез видела, как брак родителей остывает и выхолащивается по той же самой причине, видела, как мать все удаляется от отца и переживала за них обоих. Она чувствовала, что слишком похожа на свою мать, чтобы выйти замуж еще раз и рискнуть чьим-то счастьем. В глубине души она чувствовала, что отношение матери к отцу было жестоким, неправильным, и не хотела причинять боль и унижения другому мужчине. Такая жалость! Потому что, мне кажется, Инез не из тех женщин, которая могла жить в одиночестве. Помню, как я спрашивал ее: «А как же счастье?», но не мог переубедить ее. Это удивительно, потому что мужества ей было не занимать.

— Мужества? — переспросила озадаченная Анита.

— Счастье не всегда дается легко. Иногда требуется много мужества, чтобы быть счастливым.

Морщинка между бровями Аниты пропала. Она смотрела уже с меньшей тревогой.

Кэти, которая сидела так тихо, что они почти забыли о ее присутствии, подошла к Эдварду. Две тонкие руки легли ему на плечи.

— Спасибо, что разрешил мне остаться. Спасибо.

Аните пришло в голову, что Кэти обожает Эдварда и приняла бы его на любых условиях, но любовь Эдварда к Аните могла бросить нехорошую тень на их счастье. Для стороннего человека такая связь могла выглядеть очень странной. Иногда ей самой это все казалось очень странным.

Родство! Конечно, она племянница Эдварда и может любить его, не чувствуя вины или неловкости перед Кэти.

Многое теперь становилось ясным. Инез не вернулась на Лехенду, потому что отказывалась признаваться, что Анита не была ее родной дочерью, она не хотела выдавать ее за родную внучку Энрике Кортеса — это было бы ложью. По ее женской логике, не было ничего дурного в том, чтобы самой жить с этой ложью, но мораль не позволяла вносить ложь в дом отца.

— Я так рада за тебя, Анита, — говорила Кэти. — Что бы ты ни сделала, решение будет только твоим. Не вини Эдварда за то, что он не сразу тебе это рассказал. У него были на то свои причины.

Анита пришла в себя:

— Ты хочешь сказать… Фелипе? Конечно, теперь нет никакого барьера, я должна ехать к нему прямо сейчас. Помоги мне, Кэти. Мне так много надо успеть сделать. Я должна позвонить, чтобы заказать места на самолете, и решить, что взять с собой.

— Ты уверена, что тебе нужно именно это? — спросил Эдвард.

— Ты спрашиваешь, хватит ли мне мужества быть счастливой? — спросила она, пользуясь его собственными словами. — Как сыну Энрике Кортеса, Фелипе не нужно самоутверждаться, но даже если он решит, что не может бросить корриду, мне безразлично. Ты меня понимаешь, не так ли, Кэти?

Кэти заморгала и кивнула.

Эдвард неожиданно поцеловал племянницу в щеку.

— Я тоже понимаю тебя, — сказал он. — Но не торопись. Послушай дядю Эдварда! — Он усмехнулся, заметив, как она на него посмотрела. — Эта привилегия должна быть предоставлена Фелипе. Я отправлю ему длинную телеграмму. Ему и решать.

Анита только собралась возразить, когда вдруг поняла, что Эдвард сказал «Фелипе», а не «этот испанец». Она была так рада, что он наконец перестал сопротивляться, и согласилась ждать. Может, трудно было выдерживать это решение, но зато Анита была избавлена от лишних объяснений. Телеграмма, лишенная драматических интонаций, справится с этим делом гораздо лучше.

Много раз Анита представляла себе мысленно сцену встречи. По какой-то неясной причине она была одета в голубое — в чудесный насыщенный цвет ляпис-лазури. Беспочвенная фантазия — в ее гардеробе не было ни одной вещи такого цвета. Ее вздернутый подбородок дрогнет, когда она увидит его, и одинокая слеза медленно потечет по щеке. Одна слеза будет символизировать море слез, которые не может пролить ее замерзшее сердце. Но между надеждой и ожиданием жило чувство смутного беспокойства: она, может быть, уже не нужна Фелипе.

Кэти и Эдвард ушли в кино. Они звали с собой Аниту, но она отказалась, честно признавшись, что слишком нервничает, чтобы высидеть весь фильм, какой бы он ни был интересный.

И занялась мелкими домашними делами. Погладила два фартука и блузку. Постирала две сорочки и свитер. До девяти читала, сожалея все-таки, что не пошла с Кэти и Эдвардом, и раздумывая, не лечь ли ей спать.

Раздался звонок в дверь.

Сердце, кажется, ушло в пятки, пока Анита добежала до нее, забыв о помятой юбке, о том, что не накрашена, а волосы весьма неромантично собраны резинкой в пучок.

Она открыла дверь, глубоко вдохнула и дрожащим голосом произнесла:

— Фелипе!

По его взгляду было совершенно ясно, что он хотел сказать, и ей не потребовалось никаких усилий, чтобы упасть в его объятия. Они поцеловались на виду у всех, кто мог бы оказаться в холле. Пальцы Фелипе осторожно сняли резинку с ее волос, и шелковистая волна упала ей на лицо. Анита почувствовала, как по коже головы бегут мурашки — Фелипе медленно пропускал ее волосы сквозь пальцы.

— Давно я мечтал это сделать, — признался он.

На мгновение он выпустил ее из объятий, но его глаза — сияющие, зовущие — напомнили Аните и о ее давнишней мечте: чтобы у ее ребенка были такие же чудесные глаза, что и у Инез, а ведь они так походили на глаза Фелипе. И почему ей это не приходило в голову раньше?

Примечания

1

Герой и храбрец (исп.).

2

Хорошо! (исп.).

3

До, свидания (исп.).

4

Смерть! (исп.).

5

Лодочник, рулевой (исп.).

6

Коррида (исп.).

7

Арена для боя быков (исп.).

Content

Энн Саундерс
Круги судьбы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания