Александр Сивинских

Конклав ночи

Охотник

Меня зовут Родион Раскольник. Я не герой Достоевского, и мой мир прост, как геометрическая фигура. В нем существуют только три вершины: они, вы и я. Вы для них – еда. Они для меня – добыча. Вас я мог бы предостеречь: «Бегите отсюда, пока целы», но вместо этого говорю: «Подходите ближе». Вы мне не нужны, нужна приманка для них. Поэтому, откликнувшись на мое предложение, стойте смирно – и ждите. Скоро вы почувствуете на лице влажное и смрадное дыхание. Это явились к трапезе они. И значит, наступает мое время – время истребителя упырей.

А когда все закончится, я вложу в ваши дрожащие руки лопату и скажу: «Закопай то, что осталось. Закопай поглубже».

Часть первая

Я

Барак вздымался передо мной, будто дом-пожиратель людей из ночного кошмара. Да так оно, собственно говоря, и было. В эту двухэтажную хибару с заколоченными окнами только попади. Большой удачей будет, если назад выйдешь. Тем не менее я собирался именно войти. Более того, я собирался и выйти из него. Живым и по возможности невредимым.

Я попрыгал на месте, попробовал, легко ли ходят кинжалы в ножнах, снял помповый «Моссберг» с предохранителя и спросил Мурку:

– Готова, девочка?

Росомаха посмотрела на меня из-под черных косм и как будто кивнула.

– Тогда входим, – сказал я, включил укрепленный на лбу фонарь, натянул респиратор и поджег шнур вышибного заряда. Отскочил в сторону. Коротко полыхнуло. В тяжелой, обитой изнутри кошмой двери возникла дымящаяся дыра. Я пнул дверь ногой и с ухмылкой сказал: – Да пребудет с нами ярость.

Мурка одобрительно рыкнула и рванулась вперед. Ярости ей было не занимать.

Внутри пахло мокрой землей и прелым деревом. Облупившаяся штукатурка, могильная темень, какие-то звуки, напоминающие постукивание тысяч крошечных коготков, – все как всегда. Никакого разнообразия, никаких неожиданностей. Это хорошо. Мы с Муркой не из тех, кто любит неожиданности на охоте.

Первый кровосос встретился уже в коридоре. Несмотря на позднее утро, он еще не спал. Как ни странно, среди упырей тоже имеются такие вот сомнамбулы, не способные к полноценному сну в каморке уютного гроба. Частью это новообращенные, а частью, наоборот, старцы, мучающиеся бессонницей. Был ли этот старым или молодым, в созданной искусственно тьме барака разобрать не представлялось возможным.

Наверное, это все-таки был желторотик. Опытная тварь почуяла бы нас заранее, а этот лишь хлюпнул, когда Муркины клыки разорвали его жилистую шею. Сделав дело, Мурка резво отпрыгнула в сторону. Тут же все вокруг заволокло горячим паром, бьющим из дыры в глотке кровососа. Издыхающий упырь буквально выкипел дочиста, и через секунду его опустевшая одежда шлепнулась на пол мокрым комком. Даже сквозь респиратор я ощутил жуткую вонь тухлятины. Бедная Мурка, каково сейчас ей, с ее нежным обонянием.

Впрочем, моя четвероногая напарница не стала ждать окончания процесса, а метнулась по лестнице на второй этаж. Следовать за ней смысла не было. Обычно наверху скрываются самые малахольные кровососы. Те, которые в четкой вурдалачьей иерархии соответствуют армейским «духам». «Старики» и «дедушки» спят внизу. «Сержанты» и «старшины» – в подвале. «Офицеры» же, называемые также патриархами и матриархами, в таких хибарах не обитают никогда. Честно говоря, мне пока не приходилось с ними сталкиваться. И слава богу. Даже «старшины» чертовски опасные противники, что уж говорить об упырях, которые способны ходить под солнцем и неслышимым пением приманивать жертвы. Прямиком себе на ужин.

Первый наш крестник, сдохнув, переполошил, разумеется, весь гадюшник. Не успел я решить, в какую дверь войти сначала, как выбор был уже сделан за меня. Из квартиры с сохранившимся номером «три» выперло нечто огромное, пузатое, но довольно проворное. Определенно женского пола. В руке толстуха сжимала кривой, словно ятаган, обломок стекла. Да и орудовала она им как заправский башибузук. Два раза крест-накрест рубанула зубастая тетка, и всякий раз кончик стеклянной сабли проходил в каких-то сантиметрах от моего лица. Оба раза я уклонялся играючи. Реакции мне не занимать, ловкости тоже, но мы ведь не на арене цирка, верно? К тому же моей клоунессе могли прийти на подмогу другие артисты. Поэтому, когда она махнула своей опасной стекляшкой в третий раз, я поднырнул под ее руку и перехватил кисть. Под пальцами оказалась субстанция, мало похожая на человеческую плоть. Что-то вроде пластилина. И только кости, сухожилия да суставы были на ощупь вполне твердыми.

Это ненадолго. По опыту знаю.

Вместе с кулаком противницы я повернул острие стеклянной сабли в обратную сторону, после чего толкнул толстуху-кровопийцу от себя. Инстинктивно сопротивляясь, она подалась вперед – и наделась горлом на стекло, как каплун на вертел. И тут же с чудовищным грохотом рухнула ничком. Я едва успел отскочить в сторону. Гейзер пара, в который превратилась упыриха, с шипением взметнулся до потолка.

Не слишком верьте, когда вас убеждают, будто вурдалака можно прикончить только серебром да осиновым колом. Чем угодно можно. Главное – знать, куда всадить клинок или пулю. Или клыки. Мы с Муркой знаем.

Следующие две квартиры, четвертая и вторая, оказались пустыми. Лишь следы когтей на стенах и полу да кучи неопределенного тряпья в углах. Думать, откуда оно тут взялось, абсолютно не хотелось.

Зато за дверью с номером «один» меня ждал весьма теплый прием. Сразу две твари, находящиеся в превосходной форме – худые, подвижные, зубастые, – рванулись на меня с разных сторон. Синхронно. Одна прыгнула с чудом сохранившегося шкафа, другая – из ближнего угла. Должно быть, они намеревались ошеломить меня суворовским натиском и привести в замешательство внезапностью нападения. Если бы у меня нашлось немного времени, я, возможно, даже пожалел бы их. За отсутствие изобретательности. Как я уже говорил, упыри везде и всегда действуют до скуки однообразно.

Но времени у меня, как обычно, не нашлось.

Я выбросил правую руку с ружьем навстречу тому монстру, что прыгнул сверху. «Моссберг» рявкнул. Свинцовая сорокаграммовая пилюля с начинкой из химически чистой ртути влетела клыкастому прыгуну прямо в пасть. Башку ему оторвало словно кукле, попавшей под трамвай.

Второй тем временем успел не только добраться до меня, но и получить по морде сапогом. Человека такой удар гарантированно отправил бы в нокаут, упырю же хоть бы хны. Впился в икру кошмарными зубами и начал грызть. Не будь на мне сапог с укрепленными кевларом голенищами, остался бы без ноги. Однако кевлар – замечательная штука, способная удержать даже пулю. Не напрасно его используют в бронежилетах. Пока тварь бессильно слюнявила сапог, я пригвоздил ее к полу кинжалом. Проделывать это пришлось буквально наугад. Первый упырь уже вовсю превращался в пар, и даже сильный фонарь на каске не мог толком рассеять туман, заполнивший квартиру. Я не попал кровососу в корпус, голову или шею, а попал в плечо. Он дико заверещал и начал скрести пальцами по кинжалу, по полу и по своему телу, отрывая от пола щепки, а от себя клочья гнилой кожи.

Пристрелить его было делом поистине милосердным. Что я немедленно и проделал.

Дождавшись, пока пар несколько рассеется, я вытащил кинжал из пола и обтер его губкой, нарочно припасенной в кожаном кисете. Губка была смочена ружейным маслом. Лучший, между прочим, дезинфицирующий состав в данных обстоятельствах.

Первый этаж был зачищен. В подпол без Мурки соваться мне было неохота. Я, конечно, парень резкий и настоящий профи по части истребления нежити, но, когда имеешь дело с вурдалачьими «сержантами», лучше перестраховаться. У них резкости не меньше. Да и другие козыри в рукаве припасены.

– Мурка! – крикнул я, выйдя в коридор. – Куда ты пропала? Ты жива?

Последний вопрос был риторическим. Семилетняя росомаха, разорвавшая за свою жизнь раз в двадцать больше упырей, чем я имел подружек, вряд ли могла испытать затруднение с парой-другой кровососов-новобранцев.

Однако леденящего душу воя, который означал: «Все путем, чувак, моя часть работы выполнена на пять с плюсом», – почему-то не раздалось.

Полный скверных предчувствий, я устремился наверх. Я прыгал через три ступеньки, не обращая внимания на угрожающий скрип лестницы, и думал об одном: «Только бы она была жива. Пусть ранена, хрен с ним. Животные этой гадостью не заражаются, и я ее выхожу».

Квартира наверху сохранилась всего одна. Остальные стены обрушились, завалив этаж обломками досок, кусками штукатурки, обрывками обоев. Окна, как и следовало ожидать, были не только заколочены, но и завешены многими слоями одеял, матрасов и спортивных матов. Среди мусора исходили остатками пара две мокрые кучи одежды – останки убитых Муркой упырей. Больше ничего.

И никого.

Я вломился в уцелевшую квартиру и едва не полетел книзу головой в огромный пролом в полу. На первом этаже, точно под дырой, располагалась небольшая клетушка, что-то вроде чулана. Как я его проглядел, находясь внизу, ума не приложу. Наверное, вход был тщательно замаскирован. Кровососы, несмотря на общую тупость, иногда проявляют чудеса сообразительности.

По чулану медленно кружились, выбирая момент для броска, два ночных хищника. Лесной и городской. Росомаха и упырь.

В том, что тварь являлся «сержантом», а то и «старшиной», сомневаться не приходилось. Одежда на нем отсутствовала вообще. Голая синевато-серая, пупырчатая, как кирзовый сапог, кожа. Удлиненный череп, резко выступающая вперед нижняя челюсть, почти полное отсутствие носа и волос, зато поистине гигантские хрящеватые уши. Резко выпирающие лопатки, похожие на зачатки крыльев. Непомерно раздутые суставы плеч, коленей и локтей. Когти. А главное – манера двигаться, напоминающая не то птичью, не то змеиную. Неожиданные ускорения, замедления и порывистые, будто клюющие, перемещения головы.

Опасный, очень опасный противник.

Почти такой же опасный, как Мурка. Даже, может быть, как я.

Опустившись на одно колено, я стал ждать. Когда крадущийся по кругу «сержант» оказался на линии огня, потянул спусковой крючок.

Помповое ружье двенадцатого калибра – страшной убойной силы вещь. Особенно на малых расстояниях. Упыря будто лавиной снесло. Он опрокинулся на пол и заелозил там, пытаясь подняться на четвереньки. Из простреленной грудины толчками выплескивалась пенящаяся жидкость, чертовски похожая на темное пиво. Издыхать он, похоже, не собирался. Как не собиралась Мурка доделывать начатое мною.

Умная девочка, знает, что в нашем деле спешка хуже паники.

Я мягко соскочил в чулан. Передернул затвор «Моссберга». Прицелился в голову упырю.

И тут он прыгнул. Только что валялся на спине, еле шевелился и, казалось, был вполне готов к отправлению в ад – и вот бросился. Стремительно. Такие впечатляющие броски мало кто, кроме нас с Муркой, видал, и слава богу. Потому что выполнить их способны только раненые кровососы высокого ранга. А раненый упырь, как любой раненый хищник, опасен вдвойне.

Вначале поджарое тело «сержанта» собралось в комок, а в конце полета – разжалось. Когтистые лапы замолотили, точно лопасти промышленного вентилятора. Каждый удар, попади он по мне, мог разорвать надвое. Однако я ждал этого прыжка и поэтому за мгновение до него нырнул в сторону и вниз. Упырь врезался в стену. Стена, оказавшаяся всего лишь тонкой дощатой перегородкой, рухнула. Полетела пыль.

Кровосос, нелепый и страшный точно огромное насекомое, зигзагами кинулся прочь. Я выстрелил вдогонку, но не попал. Преследовать его смысла не было. Все равно вернется. Наружу ему нельзя, сгорит как бенгальская свеча. Единственный шанс сохранить не жизнь, нет, существование – это попытаться расправиться с нами. А потом дождаться ночи и отправиться за единственным лекарством, которое требуется упырю.

– Ты все равно вернешься, тварь! – крикнул я.

Он вернулся.

Он был страшен. Ничего человеческого в нем больше не осталось. Семьдесят килограммов перерожденной плоти и сто семьдесят лошадиных сил дикой ярости. Он даже двигался по-звериному, на четырех конечностях. И двигался с такой скоростью, что казалось, бестий здесь несколько.

Я выставил вперед ствол ружья (в трубчатом магазине оставались последние два патрона) и прижался спиной к стене барака. Мурка молча скалилась возле моей ноги. Упырь тенью метнулся вверх, на миг прилип к потолку, а когда я выстрелил, оттолкнулся и полетел на нас. Это было почти красиво. Гигантская тварь с растопыренными лапами и разинутой пастью, несущаяся на нас по воздуху со скоростью атакующего орла. Рассматривать такое зрелище в убогом свете горняцкого фонаря? Кощунство.

Локтем и ногой я ударил назад.

Гвозди я предусмотрительно вытащил еще перед началом операции. Доски, которыми было заколочено окно, держались только на «честном слове». Щит-ставня вывалился наружу. В барак хлынул свет утреннего солнца.

Мы с Муркой прыснули в разные стороны. Вспыхнувший синеватым огнем упырь с пронзительным визгом вылетел в окно и упал на растрескавшийся асфальт тротуара.

Горел он недолго, зато чадно, с треском и обилием искр.

Наружу я выбрался как воспитанный человек, через дверь. Мурка тоже.

* * *

Добравшись до машины, я прежде всего разоружился и сбросил амуницию. Шлем с очками и двухрежимным (видимый свет и ультрафиолет) фонарем, респиратор. Японские доспехи для кэндо – не классические, а современная реплика, изготовленная из высокотехнологичных материалов. Сапоги. Потом напоил Мурку, умылся под переносным рукомойником, укрепив его на запаске «УАЗа», и напился сам. И лишь после этого достал мобильник и позвонил.

Ответили сразу:

– Мордвинова у аппарата.

– Алиса Эдуардовна, – сказал я, – это Колун.

Идиотский псевдоним, по-настоящему идиотский. Впрочем, если судить о собственной физиономии беспристрастно, то довольно точный. Не говоря уж о фамилии. Моя фамилия – Раскольник. Угадайте с двух попыток имя. Впрочем, достаточно и одной.

– Здравствуйте, Колун. Чем порадуете?

– Дело сделано, – сказал я. – Было семь штук, полный прайд. «Сержант», баба «маркитантка» и пять «солдат» разного возраста. Все испарились, старший с фейерверком. Можете высылать уборщиков.

– Вы в порядке?

– В полном.

– Отлично. Гарантируете, что все чисто?

Ненавижу этот вопрос. Уже одно то, что Родион Раскольник (оперативный псевдоним Колун) позвонил и доложился – первейшая гарантия стерильной чистоты очередного объекта. Абонент, с которым я разговаривал, знала это абсолютно точно. Не первый раз контактируем. Но она была обязана задать этот вопрос, так же как я – обязан на него ответить. Наш разговор записывался, особая компьютерная программа определяла, действительно ли мне принадлежит голос. Если он принадлежал именно мне, запись становилась официальным документом.

– Гарантирую, – сказал я.

– Принято. Уборщики выезжают. – После щелчка, сигнализирующего, что запись отключена, Алиса Эдуардовна чуть менее официально добавила: – Благодарим, Родион. Вы молодец. И Мурка молодец. Обязательно погладьте ее за нас.

– Иногда мне кажется, – проговорил я, – что есть люди, втайне желающие, чтоб меня все-таки сожрали. Не упыри, так хотя бы напарница. – И заключил: – Сами погладите при случае. Если руки не жалко.

Алиса Эдуардовна довольно засмеялась и отсоединилась.

– Пора мотать отсюда, – объявил я Мурке, побросал вещички в машину и сел за руль.

Росомаха устроилась по соседству: широко расставленные задние лапы на сиденье, передние на панели, башка выставляется в боковое окно. Требовать у нее пристегнуть ремень безопасности – совершенно бесперспективное занятие. Знаю по опыту.

Я завел мотор, выждал минутку-другую, чтоб он хорошенько прогрелся, и тронул «УАЗ» с места.

* * *

Полагаю, мы с Муркой представляем собой весьма экзотическое зрелище. Судите сами: здоровенный молодой мужик с грубоватым лицом, зверское выражение которого не способна облагородить даже ухоженная «шкиперская» бородка, – и росомаха. Насколько мне известно, считается, что приручить или выдрессировать росомаху невозможно в принципе. Это самый коварный, злобный и независимый хищник на свете, хуже гиен и ягуаров. Так оно и есть. Мурка – коварная, злая, не приручаемая. Да я никогда и не делал попыток приручить ее или выдрессировать. Все гораздо проще. Или сложней, как посмотреть.

Мы дружим. Мы сотрудничаем. Мы целиком и полностью равны.

Началась наша дружба до банальности просто: я нашел в лесу тяжелораненого зверя. Росомаху. Другой бы бросил подыхать или добил, а я решил дать ей шанс. Сильное животное, по-своему красивое; редкое. Пусть со скверной репутацией, но ведь и моя собственная – не из тех, которые ставят в пример подрастающему поколению. К тому же росомаха пострадала в явно неравной схватке. Кроме огнестрельной раны на теле имелись множественные следы от зубов. Тогда я только лишь начинал карьеру охотника на кровососов, не умел отличить упыря-«духа» от вурдалака-«сержанта» и потому решил, что погрызла росомаху охотничья собака.

От потери крови будущая Мурка настолько ослабела, что не могла даже огрызнуться, когда я наскоро бинтовал страшно разорванный бок. Только приподнимала черную губу и еле слышно шипела. Наверное, ей казалось, что она скалится и грозно рычит. Закончив первичную перевязку, я отнес ее к машине и привез домой. А уж там, с помощью знакомого ветеринара, приступил к лечению всерьез. Собственно, ветеринар только извлек картечины и наложил швы. Да с большой изобретательностью обматерил меня за кретиническую идею выходить зверюгу, которая непременно перегрызет мне глотку, если выживет. Впрочем, он был уверен, что росомаха нипочем не выживет.

Закончив операцию, мы очень славно с ним попировали. Ветеринар пил исключительно за то, чтоб пациентка сдохла. Я, разумеется, за то, чтоб выздоровела.

Она выздоровела. И, едва набравшись сил, сполна отплатила мне за милосердие и уход.

Как я уже говорил, тогда моя карьера истребителя упырей только начиналась. Меня не принимали в расчет ни патриархи кровососов, ни те большие люди, которые следят за поголовьем ночного племени. Обе стороны считали, что в самое ближайшее время меня либо прикончат, либо инфицируют, покусав. Подобных мне ухарей, решивших, что их святое предназначение – истреблять вурдалачий род, появляется ежегодно приличное количество. Причины у всех различные. Для кого – месть, для кого – идея борьбы со Злом, для кого – желание экстремальных развлечений. Для многих – деньги. Я сам именно из последних, с небольшой такой, бодрящей примесью идейности.

Так вот, будучи восторженным идиотом (тогда для меня на первом месте стояло желание поразвлечься на грани), я натворил глупостей. Выбил прайд не полностью. И так-то семейка была куцая, всего четыре члена, так я еще умудрился проморгать «маркитантку» и «сержанта». Не заглянул в погреб. Прайд обитал в сравнительно безлюдной местности, в единственной уцелевшей избе давно заброшенной деревни. Питались упыри свиной кровью: недалеко располагалась свиноферма пятачков этак на полста. Свиновод меня и нанял за какие-то смешные деньги.

Чем хороша сельская местность, так это тем, что люди там до сих пор верят в существование нечисти. Они не сомневаются в том, что на земле есть колдуны, ведьмы, лешие и домовые. И, обнаружив поросенка с разорванным горлом, не ударяются в размышления о неизвестных физических законах, вследствие которых произошла трагедия. Они просто ищут охотника на упырей и оборотней. Потому что обычные волки в современный свинарник проникнуть, как правило, не способны.

Был я тогда хорош: разъезжал на черном мотоцикле «Урал», в кожаном плаще, порыжевшем от времени, высоких шнурованных ботинках и танкистском шлеме. Волосы у меня были почти до лопаток, на боку казацкая шашка, а за поясом – двуствольный обрез. Еще у меня имелся топор, закрепленный на правом бедре. С таким-то именем да без топора?

В логово я вошел в полдень, предварительно сорвав с окон ставни и выломав дверь. О том, что такие приготовления могут оказаться бесполезными во время проливного дождя, при отсутствии прямых солнечных лучей, я не догадывался.

Без особого труда пристрелил двух новобранцев, решил, что больше никого нету, и подпалил избу. Дождь хлестал сильный, но горела изба замечательно. Крыша у нее сохранилась, поэтому бревенчатые стены были сухими. Ну вот, дом сгорел, заодно сгорели и дворовые постройки, на которые перекинулся пожар. А две твари в погребе под амбаром уцелели. Бока им подкоптило, но это только добавило злости. Они дождались ночи и, руководствуясь нюхом, помчались мстить. Войти в обитаемый дом незваными упыри не могут, тут известное поверье справедливо… Но спал я по летнему времени в гамаке, на свежем воздухе. Крепко спал.

Разбудил меня громогласный вой и рык – это прикончившая обоих кровососов Мурка торжествовала победу. Впрочем, повторюсь, имени у нее тогда еще не было.

Она осталась жить со мной. И охотиться. Я думаю, у нее к упырям собственные счеты. Те рваные раны на боку были именно от вурдалачьих зубов – это я понял позже. Что же касается заряда картечи… Говорят, патриархи кровососов почти никогда не пользуются на охоте клыками и когтями. Зато очень часто – огнестрельным оружием. А кровь крупного лестного хищника: медведя, волка, рыси или росомахи – является для них настоящим деликатесом.

Один вопрос меня тревожит. Что будет, если мы когда-нибудь прищучим того самого нетопыря, чье желание полакомиться кровью росомахи превратило Мурку в истребителя нечисти? Оставит она меня или нет?

Оставит?

Или нет?

* * *

Наш великолепный «УАЗ» катил по проселку. Он и впрямь великолепен, можете поверить мне на слово. Он прекрасен той брутальной красотой, которой обладает военная техника – и оценить которую способны только мужчины. Настоящий серьезный вездеход, не чета паркетным внедорожникам, годным только на то, чтобы преодолевать выбоины в городском асфальте. Тракторные колеса с глубоким протектором, далеко выступающий бампер из швеллера. Агрессивный кенгурятник, мощная лебедка. Тент снят (позднее лето, еще тепло), и поэтому видны дуги из толстых нержавеющих труб. Основной цвет песочный, бамперы и колесные диски – матово-черные. На капоте аэрография: почти фотографически точное изображение Мурки, угрожающе распахнувшей пасть. По бокам – разбросанные в нарочитом беспорядке оттиски когтистых лап. Все на службу утилитарности, даже рисунок. Он служит неповторимым опознавательным знаком для своих и предостерегающим, отпугивающим – для чужих. Согласитесь, подобная роспись как бы намекает, что характер владельца машины крайне далек от покладистого. Для понта только блестящие гайки, крепящие колеса, да хромированная выхлопная труба, выведенная этакой гусиной шеей вверх и украшенная дырчатым расширителем. Впрочем, и труба с расширителем не совсем для понта. Именно она окрашивает звук выхлопа в те басовитые тона, которые сладко волнуют сердце всякого автолюбителя. И заставляют сильнее и сильнее давить на газ.

Обычно я так и поступаю, но не сегодня. Сегодня мне не следовало торопиться. Возле пересечения проселка и шоссе я должен был встретить колонну уборщиков и показать им точную дорогу на объект. А вдобавок разъяснить, что там и как. Тоже одна из традиций, которую я не совсем понимаю. Можно подумать, уборщики спустились в наши края с облачка и без сопровождающего немедленно забредут в какое-нибудь болото. Однако – так принято. А неписаные законы следует соблюдать, это притягивает удачу.

Доехал. Подождал минут десять, наслаждаясь мягким августовским теплом. Бродил босиком по увядающей травке, ворошил ступнями опавшие березовые листочки. Напевал «Черный ворон, что ж ты вьешься…». Мурка, неприхотливое создание, перебралась на заднее сиденье и успела задремать.

Наконец показалась колонна. Солидная. Впереди полицейский «бобик» с включенной мигалкой, за ним две пожарные машины. Потом «Газель» с разнорабочими. Следом три тягача: на платформах – пара гусеничных бульдозеров и видавшая виды стенобитная машина с чугунным шаром. Потом новенький колесный экскаватор. Далее здоровенный самосвал «Татра». Замыкал колонну еще один «бобик» с мигалкой.

Я помахал рукой. Первый полицейский экипаж остановился.

– Здорово, орлы, – поприветствовал я двоих служивых, вышедших из него, пожал протянутые руки.

Один из парней мне уже встречался. Звали его Ильясом, а фамилию я все время забывал. Со мной иногда такое случается, подолгу не могу запомнить чью-нибудь фамилию. Необязательно сложную, любую. Такое ощущение, что ее звучание попадает в памяти на «сбойный сектор». Другой полицейский был совершенно незнаком. Молоденький старший лейтенант со строгим, но по-юношески румяным лицом. Румянец сводил на нет всю старательно изображаемую лейтенантом суровость. Наверное, он об этом не догадывался, иначе давно бы перестал хмурить бровки и сжимать губы в ниточку.

– Ну че? – спросил Ильяс быстро. – Куда ехать? Туда? – Он махнул рукой в сторону проселка.

– Ага, – сказал я. – Туда. Слушайте, ребята, а зачем такая делегация? Хватило бы вас да пожарки.

– Это не вам решать, – сказал строгий старлей. – Ваше дело – указать нам дорогу. Дальнейшее вне вашей компетенции. Кстати, я бы предпочел знать, с кем беседую. Представьтесь, пожалуйста.

Я повернулся к Ильясу и мотнул головой на лейтенанта:

– Чего это он? Изображает министра внутренних дел?

Ильяс произвел физиономией замечательную пантомиму, которую я расшифровал примерно так: «Новенький, но сильно деловой. Наших дел не знает, но считает, что ему это и не нужно, потому что он – сам себе указ. Видимо, имеет хорошую волосатую „лапу“ наверху».

А сам румяный бурно возмутился:

– Почему вы говорите обо мне в третьем лице, как об отсутствующем?

– Потому что ты для меня пока что пустое место. Усек, товарищ лейтенант?

– Старший лейтенант!

– Мне без разницы. Страшный так страшный.

Начинающий беситься старлей, поняв, что со мной каши не сваришь, переключился на Ильяса:

– Хайруллин, может быть, вы мне объясните, кто это такой?

Ильяс растерянно заморгал. Ему явно не хотелось рассказывать обо мне, не получив на то одобрения от большого начальства. Но и перечить старлею казалось неразумным.

– Ладно, сам представлюсь, – сказал я, приходя ему на помощь. – Родион Раскольник, сторож коллективного сада номер шестнадцать. В настоящее время нахожусь здесь по заданию партии, правительства и лично подполковника Рыкова, чтобы указать воинской колонне дорогу на Берлин.

– Прекратите кривляться, – с досадой сказал старший лейтенант. – Хайруллин, повторяю вопрос, что это за человек?

– Так это… он же сказал, – протараторил Ильяс. – Родион. Сторож шестнадцатого сада. У моей мамки там участок. Фамилия Раскольник. Должен показать дорогу и че-нибудь прибавить об объекте. Его господин подполковник лично знает.

Старлей хмыкнул с сомнением. Похоже, подполковник Рыков, начальник Северо-Восточного отдела городской полиции, не являлся для него очень уж крупным авторитетом.

– Ну а теперь мне хотелось бы знать, с кем имею честь беседовать, – сказал я.

– Старший лейтенант Чичко, – сухо сказал румяный. – Ответственный за рейд. А теперь, гражданин Раскольник, сообщите все, что считаете существенным.

Вообще-то я парень незлобивый и на контакт иду легко. Просто не люблю, когда передо мной начинают выпячивать собственную важность. Особенно такие вот субъекты – молодые да ранние. Я поскреб пальцем бородку и заговорил:

– Поедете по этой дороге. Километров через восемь будет как бы населенный пункт. Как бы поселок. Как бы – потому что нежилой, – уточнил я. – Раньше там стояла кирпичная фабрика, работали на ней «химики», расконвоированные заключенные. Или осужденные – как правильней, вам лучше знать. Фабрика загнулась, «химиков» перегнали на сорок девятый километр, сетку-рабицу плести. Ну это вы тоже знаете. А бараки, где они жили, остались. Десять двухэтажных бараков по восемь квартир в каждом. Здания деревянные, из бруса. Гниловатые. Поэтому большая часть техники явно лишняя. На мой взгляд, лишняя, – произнес я, заметив, что старший лейтенант Чичко снова начинает раздраженно поджимать губы. – Ваша цель – самый ближний к фабрике дом, слева от дороги. Номер его второй. Табличка там сохранилась, не ошибетесь. – Я помолчал, раздумывая, стоит ли дергать тигра за хвост, решил, что стоит, и добавил: – Если интересно мое мнение, барак лучше бы сжечь.

– Ваше мнение не интересно, – отчеканил Чичко. – Я вообще не понимаю, зачем мы теряем время, выслушивая то, что я уже знаю. – Он окинул меня недружелюбным взглядом. – Можете быть свободны, гражданин Раскольник.

– Премного благодарен, ваше благородие, – сказал я ему, шутовски поклонившись, а Ильясу кивнул: – Увидимся.

Тот хитро подмигнул мне и полез обратно в «бобик».

* * *

Я не зря заявил суровому Чичко и хитрому Ильясу, что мое мнение – не усложняя дела, сжечь барак. Говоря начистоту, я бы предпочел сжигать любые логова упырей сразу, даже не входя внутрь. И уж тем более не затевая рискованных для жизни стрельб и размахиваний холодным оружием. В том, чтобы действовать против кровососов огнем, нет ничего сложного. Чаще всего их обиталища находятся поодаль от места проживания людей. Имея продуманную организацию дела, пожары можно локализовать, а информацию о них – скрывать.

Однако в свое время мне абсолютно недвусмысленно дали понять, что такой подход неприемлем. Неприемлем по многим причинам. Например, общественности трудно объяснить, с какой целью государственные структуры варварски уничтожают заброшенные строения, вместо того чтобы аккуратно разбирать по бревнышку. Почему из сжигаемых или разрушаемых домов выскакивают горящие люди? Кто они – бомжи, беспризорники, мигранты или кто-нибудь еще? Неужели правительство допускает или даже тайно одобряет геноцид этих неизвестных людей? И так далее. Множество, огромное множество причин – и ни одна из них, на мой взгляд, не является по-настоящему существенной. Что ясно говорит о том, что главную причину скрывают даже от меня. Не значит ли это, что существование определенного количества кровососов кому-то выгодно? И вряд ли патриархам-упырям, им-то как раз глубоко параллельно, скольких низших истребят охотники вроде меня.

Выгодно кому-то из нас, живых теплокровных людей.

Именно по этой причине я иногда работаю индивидуально, не ставя в известность полицейского подполковника Рыкова. Втайне даже от улыбчивой, дружелюбной Алисы Эдуардовны Мордвиновой. Моей кураторши из безвестного для широкой публики отдела «У» Министерства по чрезвычайным ситуациям. Удивляться тому, что отдел «У» приписан именно к МЧС, не стоит. Взрывное увеличение числа низших кровососов, происходящее в последнее время, ситуация самая что ни есть чрезвычайная. Докопаться до корней ее возникновения мне не позволят. Но прореживать число упырей мне по силам.

Подозреваю, такая самодеятельность может когда-нибудь выйти боком. Однако, как я уже говорил, частичка идейности во мне сохранилась. Она-то и заставляет время от времени сменить броско разрисованный «УАЗ» на скромный мотоцикл с коляской, а дорогущие высокотехнологичные доспехи для кэндо – на стеганые штаны и телогрейку, упрочненные вымачиванием в соляном растворе. Замаскировавшись таким образом, я отправляюсь туда, куда меня никто не посылал, и уничтожаю кровососов без одобрения свыше. Притом совершенно безвозмездно.

Но поверьте, именно эти рейды приносят мне наибольшее удовлетворение.

Подождав, пока колонна пройдет мимо, я сел за руль и покатил прямым ходом домой. Сейчас ничто не удерживало меня от гонки на полной скорости. Я проорал «вперед, заре навстречу!» и вдавил педаль акселератора. Когда стрелка спидометра дошла до отметки 90 км/час, давление на педаль пришлось ослабить. Только не подумайте, что я страшусь высоких скоростей или постов ДПС. Просто «УАЗ», при всех его положительных качествах, не тот автомобиль, на котором стоит участвовать в гонках на скорость. Больно уж трясет.

Тем не менее даже на девяноста километрах в час до коллективных садов я домчался махом. Через город, с его пробками и светофорами, ехать было не нужно.

Остановив машину перед воротами, я двинулся отпирать засов.

В ажурной металлической беседке, что находилась рядом с воротами, сидели две старушки с ведрами и корзинами, полными овощей. Ждали автобус. Старушки, как и большинство садоводов, были мне знакомы. Загорелая до черноты, прямая как палка бабка Евлампиева и пухлощекая бабка Сытина.

– Здравствуйте, Родион Кириллович, – закивали они наперегонки. – Уже куда-то съездили? На охоту, что ли?

Конечно, бабульки имели в виду совсем не ту охоту, на которой я побывал. Однако наблюдательности им было не занимать.

– Да какая там охота, – сказал я и махнул рукой. – Сейчас не сезон. Мурку выгуливал вдали от нервных горожан. Ну и сам по шишкам пострелял.

– Дорогие небось патроны-то? – посочувствовала Евлампиева. Она была постарше.

– Что сейчас дешево? – вздохнул я. – Разорился бы, если б покупал готовые, а не сам заряжал. А вы, смотрю, уже наработались?

– Да мы на рынок, – объяснила Сытина. – Сейчас самый сезон. Овощи хорошо идут, зелень тоже. Мы ведь и не дорого просим, а все копеечка к пенсии.

– Так-так, – кивнул я, возвращаясь в машину.

– Мы там вам на крылечко морковки положили и цветной капусты.

– Спасибо, девушки. – Я улыбнулся. – Если б не вы, исхудал бы как спичка. Ветром бы носило по участкам. Сами бы сачком ловили.

Старушки от комплимента буквально расцвели.

– Да какие мы девушки! Песок сыплется, можно зимой на скользкие дороги выгонять. А вот вас, Родион Кириллович, как раз девушка ждет. Красивая.

– Ого, – удивился я. – Красавица пожаловала к чудовищу. Как она, на ваш взгляд, смелая? Не испугается моей физиономии?

Я скорчил страшную рожу. Старушки захихикали.

– Да разве ж вас, Родион Кириллович, можно испугаться? Вы ж самый добрый мужчина на свете.

– Джентльмен, – сказала Евлампиева.

– «Там живут несчастные люди джентльмены, на лицо ужасные, а вообще, спортсмены», – пропел я к радости старушек, коротко просигналил и въехал на территорию коллективного сада № 16.

* * *

Красивая девушка, что бесстрашно явилась в берлогу доброго внутри джентльмена-чудовища, сидела на крылечке и грызла морковку. Зубки у нее были – хоть сейчас на тюбик зубной пасты. Волосы светлые, короткостриженые, глаза ярко-синие, а губы ярко-алые. Фигурка превыше всяких похвал, спортивная такая. И впрямь очаровательная особа. Лет ей, думаю, было побольше двадцати. А может, и двадцати пяти побольше.

Я заглушил двигатель, вылез из машины, прошагал прямиком к ней. Она встала.

Не передать, сколько в этом движении было грации. Я кивком поприветствовал ее и сказал:

– Войдите, пожалуйста, в дом, прекрасная незнакомка. И поскорей.

– Что за спешка? – удивленно спросила она чрезвычайно приятным голосом. У меня от такого голоса даже легкая щекотка возникла в животе.

Я положил ладонь ей на талию и нежно подтолкнул девушку к двери, ведущей в дом.

– Двигайте, двигайте, мадемуазель. Видите зверушку на заднем сиденье? Росомаха. Давайте-ка внутрь, пока она дремлет.

– Это и есть знаменитая Мурка? – беспечно откусывая морковку, спросила красавица. Сдвинуть ее с места легким движением не удалось.

– Она самая, – подтвердил я и нажал сильнее.

Под ладонью напряглись упругие мышцы.

– Жутко раздражительная особа, – добавил я. – На незнакомых людей реагирует крайне нервно. Особенно на красивых женщин.

– Ревнует, – заключила девушка и вошла-таки в дом.

– Безусловно, – согласился я, входя следом. – Представляться нужно?

– Вам нет. А я представлюсь. Корреспондент «Вечернего Проспекта» Ирина Рыкова.

– Очень приятно, Ирина. Милости прошу сюда. Это гостиная, она же столовая. Устраивайтесь, где покажется удобней. Рекомендую вон то бордовое кресло возле печки. Выглядит не ахти, но комфорт… прямо-таки неописуемый.

Она уселась, забросив ножку на ножку. Если бы на ней были не бриджи, а платьице или юбочка, мне немедленно потребовался бы ледяной душ. Впрочем, он мне и сейчас не повредил бы. Но ведь не оставишь гостью одну, когда по окрестностям рыщет ревнивая росомаха, верно? Однако чуточку холодной жидкости все-таки пойдет на пользу, решил я. Хотя бы внутрь.

Я достал из холодильника бутылку минеральной воды, разлил по стаканам.

– Вы подполковнику Рыкову случайно родственницей не приходитесь?

– Даже не однофамилица, – засмеялась девушка.

– Значит, дочь.

– Не угадали.

– Племянница.

– Снова не угадали. – Ирина покачала отрицательно пальчиком. – Жена.

– Ах, вот оно что, – протянул я.

Настроение немного упало. Вообще-то я ничего не имею против чужих жен. И даже наоборот. Но супруга крупного полицейского чина, к тому же пусть косвенного, но начальника, – это вам не супруга садовода. Я махом выпил минералку и спросил:

– Так что же привело вас ко мне, Ирина Рыкова?

– Хочу написать статью для «Вечернего Проспекта».

– О Мурке?

– И о ней тоже. Но в первую очередь о вас.

– Да что же во мне такого замечательного? – спросил я, вновь наполняя стакан водой. – Обыкновенный сторож обыкновенного коллективного сада. Живу, никого не обижаю. Зверь у меня, конечно, обитает редкий, но есть ведь люди, которые крокодилов разводят. Или страусов. Напишите о них.

Ирина посмотрела на меня долгим изучающим взглядом и сказала:

– О них неинтересно. Крокодилы, страусы… Экзотика, конечно, однако за рамки обыденности не выходит. Другое дело – вурдалаки. Как думаете?

Честно говоря, в тот момент я подумал, что подполковнику Рыкову стоило бы кое-что несколько укоротить. Болтливый язык, имеется в виду.

Вслух я, впрочем, выразился чуточку иначе:

– Вы зря пришли, Ирина. Никакого интервью не получится. Я не понимаю, о чем вы говорите. Вурдалаков не существует. Или вы обратились не по адресу. Институт исследований сверхъестественных явлений и таинственных существ находится где-то в центре города. Там вам поведают о вампирах и оборотнях, о том, что среди нас живут эльфы и пришельцы из морских бездн. Что попросите, то и расскажут. А из меня выдумщик – как из колуна пловец, – выдав эту одному мне понятную шутку, я улыбнулся. – Конечно, это не значит, что я вас выпроваживаю. Хотите чаю?

– Хочу, – сказала Ирина. – Родион, почему вы не хотите мне ничего рассказать?

– Так ведь нечего рассказывать. Тема закрыта как лженаучная.

Я наполнил водой чайник, включил его и начал накрывать на стол. Сыр, масло, варенье, мед, булочки. Стол я предварительно придвинул к креслу, где расположилась очаровательная и такая любопытная гостья.

Ирина поднялась из кресла, принялась мне помогать. Она ловко намазывала масло на булочки и продолжала наседать:

– Хорошо, тогда зайдем с другой стороны. Например, так. Мне стало интересно, почему вы, молодой, здоровый и сильный мужчина, занимаетесь такой ерундой, как охрана каких-то садов. Чем вас привлекла должность огородного пугала?

Ее настойчивость мне понравилась. Допускаю, окажись на месте милашки Ирины старая кляча с плохо промытыми волосами и папиросой в зубах, я бы отреагировал на продолжение допроса не столь благосклонно. Но корреспондент Рыкова была настолько хороша, что я решил немножечко поиграть по предложенным ею правилам.

– Должность пугала? Отлично сказано, у вас острый язычок, Ирочка, – похвалил я.

Она хихикнула. Против Ирочки возражений не последовало. «Ну что ж, – подумал я с воодушевлением, – если разобраться, подполковники такие же люди. И рога у них растут не реже, чем у обычных мужчин». Я наполнил чаем граненые стаканы в старинных подстаканниках, придвинул к гостье варенье и философски сообщил:

– Вообще-то, служба садовым сторожем – замечательная штука. Судите сами, Ирочка. Во-первых, всегда свежий воздух и свежие овощи да фрукты. Во-вторых, масса свободного времени и полное отсутствие начальства. В-третьих, хорошее служебное жилье, которое мне досталось бесплатно. Разве вам не кажется уютным этот двухэтажный домик с большим двором, верандой, гаражом, баней и артезианской скважиной? Часть удобств, конечно, на улице, но я неприхотлив. В-четвертых, близко лес, река и пруд, а зимой – приличная горнолыжная трасса. Единственным минусом могло бы оказаться низкое жалованье.

– Однако не оказывается. – Она позвенела ложечкой в стакане. – Почему?

– Потому что есть еще один плюс. Самый существенный.

– И это?..

– Дачницы, – торжественно провозгласил я.

– О господи! – Ирина откинулась на кресле и всплеснула руками. – Что вы имеете в виду, Родион? Неужели вас привлекают пожилые дамы?

Я укоризненно покачал головой:

– У вас странное представление о женщинах, которые занимаются садоводством. Уверяю, среди них встречаются не только старушки. Пожилых, конечно, большинство. Многие из них испытывают ко мне материнские чувства. Например, с удовольствием снабжают продуктами. А те, что привлекают… Впрочем, лучше один раз увидеть, так ведь? Идемте. Идемте-идемте, прошу вот сюда, вверх по лестнице. Как раз чай немного остынет.

Я привел заинтригованную Ирину в мансарду и эффектным жестом сдернул накидку с телескопа. Ирина несколько секунд изумленно рассматривала прибор, а после звонко расхохоталась.

– Вы рассматриваете дачниц в телескоп?

– Это скорей подзорная труба. А так да, случается. Летом многие, особенно те, что помоложе, предпочитают работать в одних купальниках. Отчего не полюбоваться красивым женским телом. В конце концов, даже великие живописцы прошлого изображали собирающих виноград девушек. Вы же не станете обвинять их в отсутствии вкуса или в чем-нибудь похуже?

Похоже, этим сравнением я привел Ирину в некоторое замешательство. Но она быстро оправилась.

– Ну хорошо, – сказала она. – Допустим, вы в самом деле способны обходиться минимумом удобств. Допустим, вам нравятся ни к чему не обязывающие интрижки с дачницами. И так далее. Но как вы боретесь со скукой? Бродить дозором ежедневно и еженощно вокруг сотен садовых участков… Лично я померла бы с тоски через неделю.

– Открою секрет, – сказал я. – Дел еще меньше. Никакого дозора. С тех пор как у меня появилась росомаха, любители поживиться имуществом садоводов или овощами-фруктами с их участков обходят наш сад стороной. И два соседних тоже. На всякий случай. По слухам, только за первую зиму несения службы Мурка загрызла насмерть не то пять, не то восемь бомжей. А за следующее лето – двоих наркоманов, воровавших мак.

– И эти слухи правдивы? – Ирина в шутку изобразила испуг. – Откуда они взялись?

– Слухи не берутся ниоткуда, – хохотнул я. – Вы же корреспондент, Ирочка. Наверняка знаете об этом лучше, чем я. Само собой, пришлось поработать с населением. Впрочем, старушки здесь сообразительные и актрисы превосходные. Такого шороху в городе навели, что ко мне даже полиция наведывалась. Узнавали, куда я схоронил трупы убитых росомахой людей.

– И куда же? – блеснула великолепными зубками Ирина.

– Утопил в Тещином болоте, – проговорил я вполголоса, прикрыв рот рукой, словно открывал великую тайну.

Ирина кивнула, показывая, что игру поддерживает.

Между тем игры с моей стороны не было. Я и впрямь упокоил в Тещином болоте того бомжа, которого на самом деле задрала Мурка. Несмотря на легковесное название, болото достаточно обширно. При желании там можно спрятать не одно, а пятьдесят одно тело. И следов не останется. Да мне, собственно, и прятать-то особенно нечего было. Тем мужиком, что пал от Муркиных когтей, оказался широко известный в узких кругах Федя-маленький. В прошлом артист цирковой труппы лилипутов. Среди местных бездомных он являлся значительным авторитетом. Во-первых, маленький мерзавец умел виртуозно метать ножи, а во-вторых, обладал решительным (правильнее сказать, жестоким) характером.

Этот самый Федя-маленький в компании двоих подручных и полез «бомбить» один из домов моего сада. Выломали замок, собрали алюминиевую посуду, какие-то соленья, прихватили одеяло и только намерились покинуть место преступления, как в дверях возникли мы с Муркой. «Лежать!» – рявкнул я. Сообщники Феди оказались благоразумными людьми: тут же пали ничком, съежились и затихли. Зато главарь решил проявить геройство, идиот. С испугу, что ли? Шустро метнул два ножа – в росомаху и в меня. Дело было осенью, я просто прикрыл лицо толстым овчинным воротником куртки. Лезвие пробило воротник и застряло, лишь слегка кольнув скулу. Шуба Мурки была еще богаче – позже выяснилось, что острие даже не поцарапало ей тела. Больше ножей лилипут не метал. Мурка разделалась с ним одним ударом лапы. К счастью, Тещино болото не замерзает круглый год. Понемногу горят торфяники, бьют горячие сернистые ключи. Отвратительное место: зловоние, дым, грязь, то́пи – чистый ад. Бомжей, свидетелей Муркиного злодеяния, я превратил в соучастников, заставив сначала тащить Федино тельце, а после рыть яму на самой границе подземного торфяного горения. Думаю, сейчас от бывшего «виртуоза летающих ножей Федора Бро» не осталось и пепла. Зато бомжи с тех пор навсегда забыли о существовании коллективного сада № 16. Информация среди бездомных распространяется скорее, чем по знаменитому цыганскому радио. Что же до «торчков»… Как говорится, дыма без огня не бывает.

– И как отреагировали стражи порядка на ваше признание? – спросила Ирина.

– Едва не потащили на следственный эксперимент, – сказал я. – Пришлось познакомить их с теми милыми бабушками, которые трудились по моей просьбе распространительницами слухов. Кстати, и ваш муж посодействовал. Намекнул, чтоб оставили меня в покое.

– Ага! – торжествующе воскликнула Ирина. – Значит, вы все-таки с ним знакомы? А еще отпирались!

– Ну ничего себе, – возмутился я. – Разве я от этого отпирался?

– Конечно от этого. Вы же сказали, что касательства к истреблению упырей никоим боком не имеете.

Вот настырная особа. Я снова начал понемногу нервничать.

– Точно так, не имею. Потому что упырей вообще не существует.

– А с мужем моим между тем знакомы?

– Послушайте, милая барышня, – сказал я с досадой. – Кончайте морочить мне голову. Какая связь между мной, подполковником Рыковым и вурдалаками? Которые, уверен, не водятся нигде, кроме кинокартин про Дракулу. Я понимаю, вам, газетчикам, всякое лыко в строку. Вы и чих соседской кошки с тихоокеанским ураганом в два счета свяжете, лишь бы статейку настрочить. Но я-то…

Ирина прервала меня довольно бесцеремонно, просто приложив ладошку левой руки к моим губам. Ладошка была замечательная, теплая, мягкая – такие только целовать.

Я и поцеловал, а что? Сама спровоцировала.

Она покачала головой, не то укоризненно, не то снисходительно. А потом запустила правую руку в тесный карман бриджиков, что-то там нашарила и выудила на божий свет. Молча бросила на столик подле телескопа. Звук был будто от игральных костей.

Затем она отняла ладошку от моего рта (я успел чмокнуть ее еще раз) и сказала:

– А это как прокомментируете, Родион?

Я скосил глаза. На столике и впрямь лежали кости. Только не игральные. Да и не вполне кости, по справедливости говоря. Это были зубы.

Четыре великолепных упыриных клыка.

* * *

– Дьявольщина, – пробормотал я.

Сказать, что Ирина меня ошеломила, – значит не сказать ничего. Те кровососы, с которыми я имел дело, никогда не оставляли после себя твердых останков. Ни скелета, ни волос, ни клыков. Попав на солнце, они мгновенно сгорали дотла – лишь жирные хлопья сажи падали на землю да лезла в ноздри вонь паленой шерсти. Получив заряд картечи или пулю, будучи проткнуты клинком или растерзаны зубами Мурки, упыри целиком превращались в густое облако смрадного пара. Да иногда оставался ком мокрой одежды – если кровосос ко времени гибели еще нуждался в прикрытии тела. Просохнув, эти тряпки покрывались желтовато-коричневой коркой. Химический состав ее был довольно сложен, но все-таки ничего сверхъестественного.

Клыки же значили одно. Верховного кровопийцу. «Офицера». Патриарха или матриарха. О, эти твари были не чета моим «солдатикам» и даже «старшинам». Они и появляются-то (едва не сказал «на свет»; впрочем, редкий патриарх боится дневного света) совсем не таким образом, как рядовые упыри. Для того чтобы сделаться патриархом, соискателю следует убить одного из соплеменников и съесть его сердце и печень. А также, простите за неаппетитные подробности, половые железы. Хотя бы по кусочку откусить, прожевать, проглотить. После чего вырвать клыки и предъявить Конклаву Ночи.

Если Конклав решает принять неофита в свои ряды, клыки оставляются ему. К нему же переходит имя и титул погибшего кровососа, а также сопутствующие бонусы вроде права владения крепостными низшими. Если же нет… Знаменитых своей изобретательностью древнекитайских палачей стошнило бы при виде мучений, которым подвергаются несчастливцы-соискатели, прежде чем умереть. Упыри в заплечных делах обладают многотысячелетним опытом. И любят пытки беспредельно. Ведь там льется кровь.

– Где ты это взяла? – спросил я.

Ирина пожала плечиком:

– Думала, ты сообразительней. У Славика, разумеется. – Взглянув на мое непонимающее лицо, уточнила: – Ну у мужа. У подполковника Рыкова.

И тут меня скрутил приступ безумного смеха. Конечно, это было нервное, но удержаться я не мог. Подполковник Рыков, человек, который едва ли не за ручку привел меня в ряды профессиональных охотников из отдела «У» при МЧС… Человек, который раскрыл передо мной множество тонкостей истребления кровососов… Человек, который поведал мне базовые знания о нежити, – не был человеком. Он был патриархом, боже ты мой! Самым настоящим высшим упырем. Оборотнем в погонах. Наконец, законным мужем этой красавицы. Как тут не заржать?

Отсмеявшись, я попросил у Ирины прощения и поинтересовался:

– Ну а от меня-то чего тебе нужно? Ну хранит твой Славик какие-то подозрительные зубки, и что? Может, это палеонтологическая находка? Клыки древней акулы или саблезубого тигра. Желаешь получить объяснения, спрашивай у него.

– Не прикидывайся кретином, Родион. – Она тоже решила перейти на «ты». – И не держи за дуру меня. Я хочу, чтоб ты его прикончил.

– Кого? – вздрогнул я.

– Рыкова, – сказала она. – Убей Рыкова, Раскольников.

– Просто Раскольник, – механически поправил я. – Без «-ов». – Потом спохватился: – А зачем, Ирочка? Он хороший дядька. Служака отличный. И солнца не боится. По-моему, ты фантазируешь.

– Он высший. Скажешь, тебе неизвестно, кто они такие?

Я с самым правдивым видом помотал головой. Ирина хмыкнула и заговорила:

– Высшие упыри, они же патриархи и матриархи. Аристократия кровососов. Теплокровные создания, имеющие иммунитет к ультрафиолету. Высшие – не чета бледным ночным тварям. Гемоглобин получают без насилия. Людей на пищу не убивают, при укусах даже не заражают. Владеют множеством способностей. В частности, умеют командовать людьми и низшими вурдалаками, которых считают за рабочий скот. Из высших состоит Конклав Ночи, который, по слухам, оказывает громадное влияние на человеческую политику и экономику. Держит в руках прессу, телевидение, другие пути распространения информации – например, Интернет. Внутри Конклава существует несколько группировок, идет постоянная «холодная» война за расширение сфер влияния. Когда «холодная» война переходит в «теплую», на поле боя выходят «солдаты». Те самые ночные вампиры, о которых снято столько фильмов и написано книг. Иногда помимо «солдат» патриархи используют гульхантеров – истребителей вурдалаков. Таких, как ты, Родион. Ну как, продолжать введение в кровососоведение или уже достаточно?

– Спасибо, хватит, – пробормотал я, изумленный обширностью познаний Ирины. И добавил: – Насколько мне известно, истребителями руководят все-таки люди.

– А откуда тебе это известно, Родион? – спросила Ирина с сарказмом.

– От подполковника… Блин! И все равно, на кой тебе его убивать? Разойдись с ним – и все дела. Суду скажешь, дескать, не удовлетворяет как мужчина. Или еще чего-нибудь.

– Например, что он пьет у меня кровь, да? Не фигурально, а реально.

– Погоди, – сказал я и взял Ирину за плечи. – Ты что, всерьез?

– Конечно, – ответила она. – Рыков жрет мою кровь, Родион!

Я отшатнулся и по-новому посмотрел на женщину. Внимательно. Изучая. Однако ни анемической бледности, ни следов от укусов на шее или точек от донорских игл на руках не обнаружил. Конечно, были и другие места… Почему, например, она в брючках?

Она истолковала мой взгляд верно. Расстегнула пуговку и стянула бриджи. Трусики у нее были тонюсенькие, розовые, с изображением черного большеухого котенка впереди. Бедра и ноги – идеальные. У меня сразу вылетели из головы все вурдалаки на свете.

Ирина повернулась, демонстрируя ноги в тех местах, куда обычно загоняют иглы или клыки. Тоже чисто.

– Не бойся, Родион, – сказала она. – Я не опасна. Обычная смазливая баба. И Рыков меня не кусает. Даже не колет. Он ведь любит меня. – Ирина сделала паузу и вдруг ткнула пальцем в низ живота. Точно в черного котенка на трусиках. – Он другой кровью лакомится.

Я сжал кулаки, прищурился и медленно, раздельно, громко сказал…

Нет, не стану повторять.

* * *

Мы пили остывший чай и молчали. Мне нужно было очень и очень хорошо взвесить все «за» и «против». Конечно, помочь Ирочке – святой долг настоящего мужчины, тем более охотника на нежить. Однако нападение на высшего упыря Конклав без последствий не оставит, это к гадалке не ходи. Им даже не придется действовать самостоятельно. Достаточно натравить на меня человеческое следствие. За убийство подполковника полиции коллеги Рыкова шкуру с меня спустят в два счета. И связи в отделе «У» при МЧС не помогут.

Стало быть, если я возьмусь за эту работу, нужно будет обстряпать дело так, чтобы никаких следов не осталось. В первую очередь придется избавиться от трупа.

Конечно, ликвидировать тело дохлого патриарха кровососов – задачка копеечная. Всего-то и нужно извлечь сердце, печень и яички да выдрать клыки. Дальше отработает физиология. Надежно отработает. Высший испарится так же стремительно, как обычный вурдалачий «солдатик» первого года службы, которому Мурка распластала горло.

Одна незадача. Тот, изящно выражаясь, стоматолог, что удалит патриарху клыки, автоматически перейдет в категорию соискателей на титул упыря-«офицера». Со всеми вытекающими радостями. Как то: сперва суд Конклава, а после – либо пыточная, либо упыриный титул, вечная жажда крови, умение управлять живыми существами и нежитью. А в перспективе – встреча с тем, кто в свою очередь захочет добраться до его внутренних органов и зубов.

Такая вот веселенькая будущность.

Допускаю, кому-то возможность заделаться долгоживущим, пусть и гемоглобинзависимым существом покажется заманчивой. Мне – нет. Слишком уж кардинально придется изменить жизненные принципы. А я пусть и глубоко аморальный тип, но не настолько же.

Тогда какой выход? Снова кормить Тещино болото? Не лишено изящества. Главное при этом – со стопроцентной уверенностью знать, что погребенный в трясине труп не захочет выкарабкаться оттуда для интимного общения со своим обидчиком. Сложно? Сложно. Однако это уже сложности технические, а не нравственные.

Мысль о том, что убивать придется не какого-то постороннего упыря, а отличного мужика подполковника Рыкова, я старательно гнал. В конце концов, эта сволочь несколько лет напропалую манипулировала мною. Почти убежден, что низшие кровопийцы, которых я уничтожал с его подачи, являлись собственностью противников Рыкова в Конклаве. Ирина права: тайная холодная война среди упырей-патриархов не прекращается с начала времен. И действуют эти твари, помимо всего прочего, человеческими руками.

Я в два больших глотка допил чай, доел булочку с сыром и сказал:

– Хорошо, предложение принимается. Поговорим об оплате.

Ирина вскинула на меня синие глаза. Лицо ее при этом приняло выражение несправедливо, смертельно обиженного ребенка.

– Об оплате? – тихо сказала она. Тон был таков, что становилось совершенно ясно – мои слова стали для нее неожиданностью. Страшной, горькой неожиданностью.

Я внутренне зааплодировал. Превосходная актриса.

– Милая Ирочка, – протянул я с укором. – Ведь ты же сама давеча усердно подводила меня к признанию, что я добываю средства к существованию далеко не охраной садовых участков. Да, я отстреливаю упырей вовсе не из альтруистских побуждений. Я профессионал и беру за работу по высшему тарифу. Все бессребреники, к твоему сведению, давно перекочевали на кладбище. Или стали такими же, как твой покорный слуга.

– И сколько нынче берут профессионалы?

– Договоримся, – сказал я. – Умеренно берут. Думаю, полковничьей вдове обручальное кольцо продавать не придется. Конечно, многое будет зависеть от сложности операции. Окончательный расчет произведем по факту. Аванс, разумеется, вперед. Десять тысяч вечнозеленых единиц. Можно наличными, можно безналом. Счет в Сбербанке сообщу.

– Грабеж, – констатировала она. – Родион, ты, оказывается, и сам кровосос.

– Работа накладывает определенный отпечаток, – усмехнулся я.

– Скидки предусмотрены? – Ирина нежно взяла мою кисть в свои руки.

– А то! – проговорил я, отбрасывая ногой столик. – Постоянным клиентам – существенные…

* * *

Ближе к вечеру, хорошенько отдохнув и подкрепившись, я вновь погрузился в «УАЗ». После того как договор с Ирочкой Рыковой был заключен и скреплен многими… гм… печатями (хочется верить, не иудиными), у меня появились кое-какие неотложные делишки за пределами сада. Провернуть их следовало до наступления ночи.

Мурка где-то гуляла, и слава богу. Там, куда я направлялся, ее присутствие было крайне нежелательно.

Я вывел машину за ворота, церемонно раскланялся с садоводами на автобусной остановке, получил от пожилой семейной пары литр облепихи, а от знакомой «разведенки» Лилии осуждающий и одновременно пылкий взгляд – и покатил в город.

Час пик еще не наступил, поэтому до школы № 36, старейшей школы Северо-Восточного района города, я добрался за какие-нибудь сорок минут.

Она и впрямь была чрезвычайно стара: кирпичное трехэтажное здание с двускатной крышей, окруженное неухоженным сквером. Слева и справа возвышались уродливые пристройки – спортзал и мастерские трудового обучения. Из-за спортзала виднелась длинная черная труба котельной. Такие храмы знаний строили, должно быть, еще до рождения моих родителей. Между тем тридцать шестая школа и поныне считалась пристойным учебным заведением. Преподаватели в ней работали очень даже сильные.

Впрочем, сама школа меня интересовала мало. Строго говоря, не интересовала вовсе. Мне был нужен здешний сторож, а по совместительству истопник и ведущий кружка военного дела. Фамилия сторожа была Игнатьев, по имени-отчеству он являлся моим полным тезкой.

Я загнал машину на хозяйственный двор, заглушил двигатель и осмотрелся. На двери кочегарки висел замок, зато вход в подвал был открыт. Я направился туда.

Подвал, право слово, выглядел куда более ухоженным, чем наземные постройки. Бетонные стены увешаны детскими рисунками в рамках, пол тщательно выметен. Множественные железные двери заперты качественными висячими замками и покрашены в веселенькие цвета. Родион Кириллович, в чьем ведении находились эти места, был известным аккуратистом. У него даже в котельной чистота и цветочки.

Сойдя вниз, я прислушался. Справа – тишина, зато слева доносились хлесткие сухие щелчки. Это в тире стреляли из духовых винтовок. Игнатьев был, разумеется, там.

Я пошагал на звук.

Увидев меня, Родион Кириллович заулыбался, блестя металлическими коронками, и скоренько свернул стрельбы. Дети уходили из тира ворча, косились на меня с заметной злостью. Я их вполне понимал, но мне было сегодня не до сантиментов.

Выпроводив стрелков, Игнатьев сгонял меня закрыть подвал изнутри, а когда я вернулся, спросил:

– Ну чего тебе, тезка?

– Да ты ведь уже догадываешься, Родион Кириллович, – сказал я.

Он досадливо поморщился и кивнул. Конечно, он догадывался.

– Пришла пора платить по векселям?

– Точно, – сказал я, – пришла.

* * *

Уверен, окажись на месте Игнатьева любой другой человек, постоянно служил бы мишенью для подростковых и детских шуточек и злых розыгрышей. Он как будто нарочно был создан для этого: худенький, низенький, старенький горбун с огромными полупрозрачными ушами, вислым сиреневым носом пьяницы и хромающей походкой. Любой другой человек. Да только Игнатьев не был человеком – и дети это наверняка чувствовали.

Игнатьев был высшим упырем.

Впрочем, не совсем высшим. И, кажется, не совсем упырем. Когда-то, более полувека назад, молодой, самоуверенный колхозный механизатор Родя Игнатьев прикончил чрезвычайно влиятельного матриарха. Огромную бабищу, Героиню Социалистического Труда, депутата Верховного Совета СССР и проч. и проч. Собственного председателя колхоза.

Председательница была падка до молодой мужской плоти в любых проявлениях. Родион изобразил, что снедаем бешеной страстью, заманил кровопийцу в укромное место, там стрельнул из двустволки самодельными серебряными жаканами в грудь, а потом отсек косой голову. Распотрошил. Для потомственного крестьянина разделка туши не проблема. От сердца он кусочек съел. И от печени съел. А от яичников не смог, сколько ни пытался. Проблевался Игнатьев, вырвал у нетопыря клыки, понаблюдал, как «пар ушел в свисток», и поехал в город на председательском «виллисе».

Новых сородичей он уже чувствовал нутром.

Однако суд областного Конклава высших своим его не признал. Дело было даже не в нарушении Игнатьевым правил умерщвления предшественника. Скорей в том, что клан, к которому относилась покойная героиня труда и депутат, обладал в нашей местности подавляющим большинством голосов. Приговор был закономерен. Медленное умерщвление. Очень медленное.

Новоиспеченного нетопыря начали терзать. В конце концов его замучили бы, если б не кончина товарища Сталина. Последующий расстрел патриарха патриархов, Лаврентия Павловича, спровоцировал в вурдалачьей верхушке грандиозную грызню за власть. Механизатор Родя Игнатьев, прикончивший авторитетного матриарха бериевского клана, в одночасье из разменной пешки превратился в фигуру для совсем другой игры. В козырного валета. Он вдруг сделался едва ли не примером для подражания. Его выпустили. Искалеченного, постаревшего, с удаленными напрочь клыками. Утратившего веру в счастье, приносимое обращением в высшего упыря. Ему предстояло длительное, очень длительное существование в шкуре инвалида и доходяги.

Он ушел в подполье. Где и пребывал по сию пору…

* * *

– Тезка, – сказал Игнатьев, начав составлять винтовки в ружейный шкаф. – Я тебе уже говорил, что ты дурачок?

– Много раз.

– Почему же ты до сих пор не поумнел? – Он закрыл дверцу, опечатал и повернулся ко мне: – Почему, мальчик?

– А смысл? – спросил я. – Ты вот, Кирилыч, такой умный – аж страх берет. Всю вурдалачью историю на шесть тысяч лет знаешь, всю человеческую – на пять. Но прибытку тебе от этого ноль целых шиш десятых. Сидишь тут, как гриб, бледнеешь, плесневеешь. Ни славы, ни почета.

– Ошибаешься, – сказал Игнатьев. – Выгода самая прямая. Спокойствие! Ты этого пока не понимаешь, потому я и говорю: ду-ра-чок! Кстати, бьюсь об заклад, если получишь то, за чем пришел, рискуешь и вовсе не дожить до понимания.

– Спасибо, дяденька. Приму во внимание. Где она?

– Кто она? – спросил старый крючкотвор, хитро прищурившись. – Или что? Ты все-таки уточни, тезка, чего тебе от меня нужно. А то я ведь пожилой, соображалка плохо функционирует.

– Книга Рафли, – четко произнес я. – Кодекс высших упырей.

– Так ведь такой книги не существует! – не очень натурально удивился Игнатьев. – Она ж на дне Океан-моря, под Алатырь-камнем схоронена. Или под Сухаревской башней Кремля? Я что-то толком и не припомню…

– Ты покривляйся, – сказал я с угрозой. – У меня-то, конечно, терпение не безразмерное, но я Мурку приведу. Она с удовольствием твои сказки послушает.

Игнатьев взглянул на меня с осуждением. Или с ненавистью?

– Мне не до шуток, Кирилыч, – сказал я значительно более мирно. – Книга у тебя. Ты проболтался, когда окосел от крови того прогероиненного насквозь «торчка», которого зарезала моя росомаха. Наркотики – страшно вредная штука, старичок. Даже для высших.

– Понятно, – протянул Игнатьев. – Ну тогда, серьезный мой, возьмешь ее сам.

– Далеко ехать? Я на машине.

– Машина тебе не понадобится, – усмехнулся он. – Ножками дотопаешь. А далеко или близко – это, мальчик, как получится.

– То шутки у тебя, то загадки.

– Никаких загадок. Сплошная диалектика. Единство и борьба противоположностей, а также переход количественных изменений в качественные.

Он присел на корточки возле лежака для стрельбы и с неожиданной силой сдвинул его в сторону. Потом пальцем очертил на открывшемся пыльном прямоугольнике пола неправильную фигуру вроде эллипса. Пробормотал что-то и надавил открытой ладонью внутрь получившегося контура.

С душераздирающим звуком, напоминающим стон издыхающего слона, пол, очерченный эллипсом, исчез. Из открывшегося черного проема потянуло холодом.

– В добрый путь, тезка.

– Мне потребуется фонарь, – сказал я, завороженно всматриваясь в этот жуткий колодец.

– Нет. – Игнатьев покачал головой. – Либо ты идешь так, либо мы прощаемся.

– Ох, дьявол, – сказал я.

– Дьявол? Вполне возможно, вы встретитесь, – скверно ухмыльнулся Игнатьев.

* * *

Какое-то время я висел на руках, набираясь решимости разжать пальцы. Глубина ямы могла оказаться любой, а переломать ноги хватит и шести метров. И даже трех, особенно если внизу набросаны какие-нибудь булыжники. Или того хуже, вкопаны заостренные колья. Мне запоздало пришло в голову множество разумных мыслей. Например, такая: как я стану выбираться? Или такая: надо быть не просто дурачком, а настоящим идиотом, чтобы поверить упырю. Вдруг он попросту решил избавиться от надоедливого человечишки? В конце концов, что нас связывает? Дружба? Очень сомневаюсь. Деловые отношения? Тоже не факт. Тот наркоман был единственным блюдом, которое я преподнес Кирилычу. Да вдобавок и неживым уже – едва теплым трупом.

Я поднял глаза. Подкованные каблуки игнатьевских сапог находились буквально рядышком с моими пальцами.

– Пособить? – невинно осведомился он и качнулся с пятки на носок.

Руки разжались сами собой.

Приземлился почти сразу же, и полуметра не пролетел – однако светлый эллипс над головой исчез, будто не бывало. Под ногами чувствовалось что-то мягкое, пружинящее. Потрогал. Не то мох, не то лишайник. Влажный, прохладный. Я пошарил руками вокруг. С трех сторон на разном удалении нащупал стены, покрытые, кажется, тем же лишайником. Справа преграда отсутствовала.

Тишина стояла – гробовая.

Я встал и, ведя пальцами левой руки по стене, чтоб не потерять хотя бы этот ориентир, сделал крохотный шажок. Потом еще один. Потом остановился и прислушался. Мне вдруг показалось, что мои шаги вызвали какое-то движение там, впереди. Движение, сопровождаемое легчайшим шорохом, словно десятки мелких змеек начали расползаться по стенам, цепляясь чешуйками за мох.

Так оно и было. Шуршание. Еле слышное. Не приближается и не отдаляется. Как будто то, что издает звуки, ждет. Меня ждет. Я наклонился и достал из-за голенища высокого солдатского ботинка нож. Старый добрый нож последнего шанса. Короткий засапожный клинок с простой деревянной рукояткой и лезвием «лист ивы», выкованным из двух зубьев бороны. По древнему русскому поверью, именно зуб бороны – лучшее оружие против упырей.

Проверено. Поверье право.

Стиснув зубы, я двинулся вперед. Чем дальше я шел, тем больше мне казалось, что тьма понемногу рассеивается. Что в глубине мха нет-нет да мелькает слабенький зеленоватый блик. Точно скрывающиеся там светлячки запускают на пробу свой светоносный биохимический процесс и тут же пугливо останавливают. Я поиграл ножом и с отчаянной решимостью рявкнул:

– Кирилыч, хватит баловства. Свет, живо!

И стало по слову моему. Лишайники – на полу, на стенах, на высоком потолке, с которого они свисали клочковатыми бородами, почти касающимися моей макушки, – засветились. Напитались неверным пульсирующим светом, в котором я с отвращением разглядел то, что издавало звуки.

Это была сеть. Или, положим, решетка. Она полностью перегораживала коридор, по которому я пробирался к (возможно) Книге Рафли. Сеть шевелилась, ее ячейки то увеличивались, то сжимались. Они постоянно меняли форму, издавая тот самый шелест, который заставил меня пережить несколько не самых приятных в жизни минут. Решетка состояла из миллионов уховерток. Некоторые насекомые были обыкновенными, некоторые – поистине гигантскими. С палец, а то и крупнее. Они ползали друг по другу, стригли своими хвостами-клешнями, падали на пол и вновь взбирались вверх. Смотреть на это копошение было по-настоящему гадко. Настоящая, мать ее, уховерть.

Нас разделяло каких-нибудь пять-шесть шагов.

Позади уховерти коридор расширялся, образуя значительных размеров помещение. Пожалуй, при желании в нем можно было устроить баскетбольную площадку. Правда, для зрителей места почти не осталось бы.

Я нервно облизнулся, наклонил голову, прикрыл левым локтем лицо, выставил руку с ножом вперед и помчался на штурм мерзостной преграды.

Четыре, три, два, последний прыжок – и вот уже на меня обрушился сухо шелестящий дождь. Насекомые скребли цепкими конечностями по обнаженной коже, шевелились в волосах, щипались и кусались. Я замотал головой, выронил нож и принялся с бешеной скоростью стряхивать с себя уховерток. Управился за минуту, вряд ли быстрее. Сброшенные твари немедленно устремлялись обратно к горловине коридора и вновь начинали строить свою пугающую уховерть.

Пошарив в вездесущем мху, я разыскал нож и, как был, на корточках, осмотрелся. Помещение оказалось даже больше, чем виделось из коридора. Высокий потолок, закругленные углы и – пустота. Лишь возле дальней стены вздымалась какая-то кочка. Она тоже была целиком затянута мхами-лишайниками – но резко отличающегося цвета. Если мшистые бороды на потолке и стенах, если влажный ковер на полу имели преимущественно темно-зеленый окрас, то кочка была серовато-желтой. Будто огромный гнойник. Разумеется, Кодексу упырей было в этом гнойнике самое место.

Я размашисто пошагал к нему. Вблизи выяснилось, что высота кочки почти мне по грудь. А то, что я принял за лишайники, лишайниками не являлось. Это были все те же уховертки. Бесцветные полупрозрачные букашки; внутри каждой пульсировала светящаяся желтоватая жилка. Они впились своими крошечными челюстями в постамент, на котором лежал предмет, отдаленно напоминающий небольшой противень с крышкой. Точнее разобрать форму и вид предмета не представлялось возможности, потому что насекомые располагались почти вплотную друг к другу. Самые здоровые твари вцепились в «противень». Наружу торчали брюшки с угрожающе шевелящимися крючками.

Пробормотав десятка два наиболее энергичных проклятий и набравшись тем самым кое-какой решимости, я начал счищать уховерток ножом.

Что тут началось! Насекомые взбесились. Они молотили лапками, изгибались, словно через них пропускали электричество, и стригли, стригли, стригли своими страшненькими «ножницами» на концах тел. А потом начали лопаться. Светящиеся внутренности бесцветных уховерток разлетались брызгами – и обжигали подобно слабенькой кислоте. Руки пока терпели, но, что будет, если капля едкой гадости угодит в глаз?

Недолго думая, я сшиб то, что могло оказаться Книгой Рафли, на пол. Ногами отскреб останки членистоногих стражей. Сделалось видно, что это и впрямь книга, заключенная в переплет из тисненой кожи и застегнутая на два медных замка. Я завернул книгу в стянутую с себя куртку и лишь после этого смог, наконец, перевести дух.

Всего через мгновение выяснилось, что расслабляться было ой как рано.

Мох зашевелился и начал отслаиваться. Сначала небольшими клоками, в основном с потолка и верхней части стен. Однако вскоре стали обнажаться средняя и нижняя части стен и даже пол. А потом – потом мох оторвался сплошным пластом, образовал чудовищное подобие бесформенной лапы и попытался меня схватить. К счастью, это образование было довольно неповоротливым. Чего не скажешь обо мне.

Я задал деру.

Как миновал уховерть, откровенно говоря, не заметил. За спиной шлепало и чавкало огромное, мокрое, мохнатое. Наверняка кровожадное. Поэтому сеточку из копошащихся букашек, способную напугать по-настоящему разве что нервных школьниц, я проскочил вмиг. Лишайники приходили в движение уже повсюду. Ноги все сильнее засасывало, на плечи и голову валились отвратительно хлюпающие ошметки. Думать о том, как я стану выбираться наверх по гладким стенкам колодца, абсолютно не хотелось. Да, в общем-то, и некогда было. Я бежал.

Коридор вился, шел то под уклон, то изгибался буграми. Ничего подобного при движении туда я не замечал. Похоже, подземелье просто-напросто не желало меня выпускать. Вдобавок я стал слышать за спиной тяжелые шаги и шумное дыхание. Был ли это отзвук моих собственных шагов или какое-то существо действительно выбралось из тайного лаза, выяснять не хотелось абсолютно. Становилось все темней, свечение в лишайниках угасало. Чересчур быстро угасало! Наконец меня охватил полный мрак… и коридор закончился.

От стены, в которую я с ужасающим грохотом врезался, пахло ржавчиной. Кажется, это была железная дверь. Я свирепо заколотил по ней кулаками. Через считаные секунды в глаза ударил ослепительный свет, и я прыгнул в это слепящее сияние, крича страшным голосом: «Закрывай!» Да и как было не орать? За мгновение до того, как железная дверь распахнулась, мне почудилось, что до спины моей что-то дотронулось. Легко, почти нежно. Но уверен, прикосновения этого я не забуду до самой смерти. Потому что это было прикосновение вечности – только не той, которая зовется бессмертной памятью человечества, а той, которая ждет наши тела в покойной глубине могилы.

Дверь с лязгом захлопнулась. Я проморгался. Передо мной стоял Игнатьев. Удивительное дело, мы находились вовсе не в тире, откуда начался мой поход за Книгой Рафли, а рядом с лестницей, ведущей к выходу из подвала. Обернувшись, я выяснил, что железная дверь принадлежала «Складу хозяйственного инвентаря», об этом извещала аккуратная фанерная табличка.

Игнатьев смотрел на меня, как еретик на Великого Инквизитора, со смесью уважения и испуга.

– Думал, не выберусь, – мрачно заключил я.

Он утвердительно кивнул.

– Сволочь ты, – сказал я. – Мог бы предупредить.

– О чем, Родя? Клянусь, я понятия не имею, что с тобой произошло. Когда сам спускался туда, кроме стопок старых классных журналов да плесневелых географических карт, не заметил ничего. С другой стороны, я ведь не человек. И был там не для того, чтобы взять, а для того, чтобы оставить.

– Каких, на хрен, карт, Кирилыч? Там лишайники-каннибалы и уховертки, которых в наших краях не бывает.

– Это видел ты, Родя, – мягко проговорил Игнатьев. – Я предупреждал, каждый находит там разное. Например, наш дворник – только лопаты да метлы.

С этими словами Кирилыч вновь распахнул дверь «Склада хозяйственного инвентаря». Помимо воли я отпрыгнул назад… и тут же нервно хохотнул. Действительно, инвентарь. И каморка-то крошечная, три на четыре метра. Никаких вам уховерток, светящихся мхов. Никакого коридора, где бродит чудовище, дышащее вечностью, и прочего пугающего добра. Вернее, зла. Только носилки, лопаты, метлы. Мешок цемента, бочка олифы и тачка без колеса. Под потолком – запыленный плафон с мутной лампочкой.

Я мотнул головой:

– Запирай.

Игнатьев закрыл дверь, повесил замок. На сверток у меня под мышкой он старался не смотреть, но время от времени помимо воли косил-таки глазом.

– Хочешь взглянуть? – спросил я.

– Нет. – Он замотал головой, словно эпилептик. – И тебе не советую. Лучше было вообще ее не трогать. Если высшие проведают, что Кодекс у тебя, я за твою жизнь и мышиного трупика не дам. – Кирилыч помолчал и добавил: – Меня ведь, Родя, даже не столько за Председательницу пытали, сколько за эту Книгу. Хотели, чтоб отдал. А я, дурак, молчал. Думал, она мне власть дарует. Да только ни черта она не дарует. Зато отнимает многое. Почти все.

– Это действительно подлинник Книги Рафли?

– Копия, конечно. И даже не первая. Но ценность ее от этого ничуть не меньше. И вред тоже. Зачем она тебе… – Кирилыч пожевал губами и выдавил, будто пощечину отвесил: – …Человечек?

Вместо ответа я поставил ногу на первую ступеньку, ведущую вверх, и сказал:

– Зачем-зачем… Да какая разница. Не грузись чужими проблемами, старый. Обещаю вскорости вернуть твою прелес-с-сть.

– Да чего там, – отмахнулся Игнатьев. – Это ты не грузись, тезка. Книга ко мне сама вернется. Не в первый раз.

– Что?

– Она меня выбрала, Родя. Признала владельцем. А может, хранителем. И вернется все равно. С тобой или, – он гаденько хихикнул, – без тебя.

– Типун тебе на язык, кровосос, – пробормотал я.

* * *

Весила Книга Рафли килограмма три. Толстые корки скреплялись между собой двадцатью тремя медными кольцами. На кольцах имелись насечки, но такие мелкие, что я и в лупу не смог разобрать, письмена это, рисунки или просто орнамент. Страницы выглядели как пергаментные; все проложены тонкими листами непонятного материала вроде слюды. От раскрытия книгу оберегали два хитрых, тоже медных, замочка. Думаю, при желании сломать их не составило бы труда.

Соблазн полистать одну из знаменитых отреченных книг был, конечно, огромным. Не исключено, что именно этот манускрипт входил в пропавшую библиотеку Ивана Грозного. Что именно в нем безумный царь видел лица или имена бояр, которых считал заговорщиками, посягающими на его власть. Разумеется, то не было правдой ни на йоту.

Если Книгу Рафли впрямь написал Чернобог, каждый знак в ней, каждая точка, каждая виньетка на миниатюрах была пропитана ложью. Достоверной, как самая чистая правда, убедительной и от этого еще более страшной – ложью.

Что текст? Даже переплет таил в себе угрозу. С первого взгляда на него создавалось ощущение: и узор тиснения, и сеточка мелких трещин, возникших от старения кожи, непременно что-то означают. Казалось, стоит внимательно посмотреть на переплет минуту-другую, и откроется некий тайный код. Но минуты шли, код не открывался, увиденные образы через мгновение оборачивались обыкновенным переплетением линий. Зато росло какое-то тупое раздражение, какая-то безадресная злость. Появлялось острейшее желание, чтобы вот сейчас кто-нибудь вошел, помешал изучать неподдающиеся расшифровке узоры. И тогда-то, в конце концов, нашлось бы на ком сорвать злобу.

Поймав себя на этой гадостной мысли в очередной раз, я ругнулся, набросил на проклятый манускрипт мешковину, перевязал шпагатом и сунул сверток в оружейный сейф.

Раздражение, однако, не прошло.

Не знаю, как у других, а у меня для успокоения нервов имеется ровно три надежнейших средства. Все три действуют лучше всего после подготовительного этапа, который заключается в посещении бани. Истопив ее, выждав, чтоб «выстоялась», напарившись всласть, следует приступить к способу один, два или три. Способ номер один: заключить в объятия представительницу прекрасного пола и ласкать до полного изнеможения. Своего или ее. Способ номер два: степенно употребить под щи или пельмешки бутылочку «беленькой». После чего, допивая вторую полулитру, играть на гитаре и петь душевные песни. Опять-таки до изнеможения. Способ номер три самый быстродействующий. Нужно заняться снаряжением боеприпасов и уходом за оружием.

Конечно, схемы под номерами один и два на сторонний взгляд выглядят более заманчиво, однако в третьем имеется особая прелесть. Понять ее способны только завзятые охотники да, может быть, военные. Или влюбленные в свое дело оружейники.

К тому же я всерьез побаивался, что контакт с дамой может завершиться не благостно, а напротив, печально. Слишком уж отчаянно мне хотелось рвать и метать. То же самое опасение относилось к алкоголю. Пьяный псих куда опаснее трезвого. Именно поэтому я остановился на «оружейном» методе лечения нервов.

Вдобавок мне скоро должны понадобиться специальные боеприпасы.

Баню я решил оставить на потом.

Первым делом почистил и поправил на «тонком» оселке ножи, топорик и казацкую шашку. Вообще-то шашка – почти идеальное оружие для ближнего боя. Тело низшего упыря сравнительно непрочно. Рассечь его от шеи до седалища или смахнуть голову сможет и подросток. К сожалению, в использовании шашки существует единственный недостаток. Или ограничение. В тесных помещениях и подвалах, где мне чаще всего приходится орудовать, длинный клинок, цепляющийся то за одно, то за другое, часто оказывается скорее обузой. Поэтому с некоторой поры я и прекратил пользоваться шашкой, переключившись на кинжалы.

Их у меня два. Оба (так же, как засапожный нож) выкованы на заказ из зубьев старинной бороны. Это не прихоть и не понты. С древнейших времен известно, что зуб бороны убивает упыря гарантированно. А уж если из него откован кинжал… У моих – тридцатисантиметровые лезвия; слегка загнутые, обоюдоострые; крепкие овальные гарды и рукоятки из лосиного рога. Гвозди ими рубить, может, и нельзя, но конечности у кровососов отсекаются без проблем. И черепа пробиваются как тыквы. Проверено.

Покончив с холодным оружием, взялся за огнестрельное. Сначала почистил старый двуствольный обрез «тулки», потом «Моссберг», оба зарядил. Детей и супруги у меня нет, поэтому ружья предпочитаю держать с патронами в стволах. Привычка для моей профессии чрезвычайно полезная, хоть и грубо нарушающая технику безопасности.

На сладкое взялся за любимый процесс изготовления боеприпасов. Картечи у меня имелось в достатке, а вот пули кончались. Классическая пуля «федерал» для помпового ружья цельносвинцовая, я же использую сплав. Семьдесят процентов свинца и тридцать серебра. Конечно, заряд обыкновенной свинцовой картечи, угодивший в голову или грудь, не оставляет кровососу ни единого шанса дождаться следующего заката. Однако «сержанты» дьявольски быстры. Далеко не всегда удается попасть куда хотелось бы. И тут-то небольшое количество серебра в боеприпасе оказывается той волшебной крупинкой, что запускает реакцию немедленного испарения упыря. Как кристаллик соли, который, попав в перенасыщенный солевой раствор, заставляет его мгновенно закристаллизоваться.

Только и этого мне мало. Сердцевину пуль я начиняю ртутью. Вот уж это для нетопыря – полный напалм. Хуже термоядерного удара. Почти то же самое, что лучи полуденного солнца. Грамм ртути способен заменить полкило серебра – и этим все сказано.

Я надел брезентовый фартук, рукавицы, натянул респиратор и разжег газовый горн. Прежде у меня был электрический, но кто-то из садоводов пожаловался в «Горэлектросеть», будто, когда я его включаю, весь сад переходит на «щадящий» режим питания. Лампочки моргают, холодильники вырубаются, телевизоры гаснут. Кляузника я, понятно, вычислил и выжил из садоводческого братства к чертовой матери. Без пыток и угроз, с помощью одних лишь методов социального давления. Просто объяснил народу, что у нас здесь почти коммуна, стукачи не нужны.

С электропечью, однако, пришлось расстаться все равно.

Расплавив в тигельке свинец и серебро, я залил его в форму. Дождался, пока остынет, снял верхнюю половинку формы. Пять блестящих стаканчиков нетерпеливо ждали, чтоб я наполнил их крепчайшим, поистине сногсшибательным пойлом. С огромными предосторожностями я поместил в каждую из заготовок капельку ртути, сверху – чешуйку асбеста. Залил новой порцией сплава. Прикрыл форму другой крышкой, стянул струбцинами. Когда пули окончательно остыли, вытряхнул на стол, поправил ножом насечки на передней части, снял приливы. Готово. Фирменные снаряды «нарцисс» для вас и ваших ночных кошмаров.

Попав в цель, пуля раскроется, как цветок (отсюда и название), ртуть выплеснется, а получивший гостинец кровосос молниеносно превратится в пар. Во всяком случае, любой низший упырь – точно. Сохранится ли эффект при попадании в патриарха, мне предстояло выяснить уже очень скоро.

Отлив двадцать пять «нарциссов», я решил, что пока достаточно.

Как и следовало ожидать, нервы за время работы пришли в порядок. Чтобы окончательно вернуть доброе расположение духа, я затопил баню и позвонил так странно смотревшей на меня давеча «разведенке» Лилии.

– Привет, цветочек, – сказал я, когда Лиля взяла трубку. – Спорим на коробку шампузо, что тебе безумно хочется этой ночью посмотреть на Млечный Путь. В мой прекрасный телескоп.

– Продул, – сухо ответила Лиля. – Выигрыш заберу завтра.

В трубке издевательски захохотали короткие гудки.

Я почесал репу и, вздыхая, отправился на кухню варить щи из прибереженной на такой случай мозговой косточки. Нужно было еще настроить на трезвую голову гитару. А также, пока не закрылся алкомаркет, сгонять за уважаемой мною кристалловской «Столичной».

И за проигранным шампанским.

Лиля, помнится, любит полусладкое. Как все они. Как все эти «разведенки», «одиночки» и просто несчастные в браке женщины. С прочими мне почему-то никогда не везло.

Снова поскребя пальцем макушку, я набрал на мобильнике номер, который оставила Ирина Рыкова.

– Слушаю, – сказала она почти сразу.

– Любишь полусладкое шампанское, красавица?

– Терпеть не могу, – ответила она.

– А водку?

– Безусловно, да.

– «Столичная» завода «Кристалл», – сказал я. – Холодная. А еще щи, горячие. Баня, жаркая. Гитара… ну немножко расстроенная. И я. Сама знаешь, какой.

– Жди, – сказала она.

* * *

Разбудил меня телефон. Звякнул, вырвал из сна – и затих, зараза. Было без четырех минут час ночи. Час! Егип-петские казни…

Голова, как ни странно, была ясная. Но глаза, конечно, слипались. Спал я от силы двадцать минут. До водки со щами мы так и не добрались. Как и до гитары. Сразу из бани, под одной махровой простыней отправились в спальню… Разумеется, жалеть о пропущенном ужине я не помышлял.

Я погладил теплое Иринино плечо, не удержался и повел ладонь дальше.

Телефон опять забренчал. Ругнувшись сквозь зубы, я схватил трубку, зашипел сердито:

– Слушаю…

Тишина в трубке. А сигнал почему-то продолжает тренькать. До меня наконец дошло, что звонит сотовый. Вот тебе и ясная голова. Я нашарил мобильник.

– Слушаю, блин!

– Это я тебя слушаю, блин!

Меня продрало до самой селезенки. Пот мгновенно выступил по всему телу, точно прессом выдавили. Голос подполковника Рыкова, чья драгоценная половина, голая как младенчик, дрыхла рядышком со мной, перепутать с любым другим было воистину невозможно. Фамилия ему подходила идеально.

– Что случилось? – спросил я.

– Где эта сучка, Раскольник? Где! Эта! Мать ее! Сучья! Мать ее! Сука!

– Рядом лежит, – пробормотал я, набравшись мужества. – Разбудить?

– Ты что, трам-тарарам, издеваешься?! – Рыков заорал так, что меня почти контузило. – Кто рядом лежит? Твоя росомаха? Ты что, трам-тарарам, зоофил, Родя?

– Так вам Мурка нужна?

Облегчение – слишком незначительное слово, чтобы передать ту душевную благодать, которая снизошла не меня, когда я понял, что грозный подполковник ищет вовсе не свою легкомысленную женушку.

– Сообразил наконец-то, – несколько спокойней и уже без мата сказал Рыков. – Ну да, зверюга твоя. Кто же еще? Ты в курсе, что она натворила?

– Откуда, господин подполковник, – сказал я. – Вы ж только кричите…

– Тут закричишь, – прервал он меня. – Короче, так. Живо на машину и дуй сюда. Сквер возле памятника челюскинцам, где шлюхи тусуются. Я тут, у самого входа. Пулей, Родя.

– Оружие брать? – спросил я, но Рыков уже отключился.

– Мурка, – сказал я. – Мурочка, что же ты натворила, паразитка…

* * *

Сквер возле памятника челюскинцам, наверное, никогда еще не видывал такого количества ответственных лиц. «Скорая помощь», штук пять разнокалиберных полицейских машин, два здоровенных «лендровера» МЧС. Несколько шикарных тачек, судя по номерам, принадлежащих большим городским начальникам. Мигалки разных цветов пульсировали, точно прожектора на концерте поп-музыки. Желтые ленты с косыми черными полосами трепетали, будто серпантин. Ряженых из силовых ведомств, какие только можно выдумать, было как грязи. Словом, имел место форменный карнавал. Только невеселый.

Меня с моим «УАЗом» не подпустили к массовке и на квартал. Меня бы вообще не подпустили, но Рыков, видимо, дал необходимые указания. Откуда ни возьмись, появился старый знакомый, полицейский сержант Ильяс Какой-то-там. Схватил меня за рукав, поволок за собой. На мои вопросы он не отвечал, только бормотал что-то вроде: «Ты офигенно попал, Раскольник, офигенно, тебе кирдык».

Притащил в сквер.

Народ там стоял небольшими кучками. Морды у всех были значительными, с оттенком трагичности. В одной компании я заметил моего куратора от МЧС Алису Эдуардовну. Виду, само собой, не подал. Она, впрочем, тоже. Конспирация!

На асфальтовой дорожке, по которой днем прохаживаются мамочки да бабушки с колясками, а вечером девушки без комплексов, виднелось огромное кровавое пятно. Тела уже не было, зато имелся меловой контур. Кровь, судя по очертаниям, натекла из горла погибшего.

Ох, беда, подумал я.

Подошел Рыков, решительный и мрачный, как какое-нибудь древнее божество стихийных бедствий. На нем была камуфляжная форма, в кобуре – пистолет. Я помимо воли поежился. Конечно, сейчас Ирина уже находится дома – и, как положено преданной жене, греет супружеское ложе в ожидании мужа и повелителя. Но совесть…

Но пистолет…

– Отойдем-ка, – сказал подполковник.

Мы отошли, присели на скамейку. Рядом возвышалась куча строительной арматуры, гора песка и щебня. В сквере что-то ремонтировали или строили.

Рыков закурил. Я косился на него и думал, что ничуть этот крупный, краснолицый и явственно озабоченный серьезными проблемами мужик не похож на кровососа. Даже на высшего. Обыкновенный замотанный полицейский подпол. Впрочем, доверять внешности было, по меньшей мере, глупо. Например, горбатенький, тщедушный Игнатьев походил на упыря еще меньше.

– Видишь, что натворила твоя скотина? – спросил, наконец, Рыков.

– Ну вижу, – сказал я. – Только ведь не факт, что это Муркина работа.

– Не факт говоришь? – Он искренне удивился.

– Вы же знаете, господин подполковник, она на людей не нападает. Ни при каких обстоятельствах. Только на ночных, из которых вся жидкость паром улетучивается. А тут – кровища. Или… – я решил подбросить аккуратно замаскированный крючок, – …или она завалила высшего? Кто это был?

– Хохорев Степан Виленович. – Рыков посмотрел на мое недоуменное лицо и объяснил: – Директор «ТХТ», известного издательского концерна. Крупная столичная птица. С самим премьером накоротке знаком. Школьный, блин, однокашник. Приехал к нам по приглашению мэра. Журнал какой-то организовывать или типа того.

– В два часа ночи, – сказал я ехидно. – В сквере, где проститутки собираются. Без охраны. Хороший, видно, должен был получиться журнальчик. С веселыми картинками. Жалко, если сейчас такой многообещающий проект закроют. Кстати, вы мне не ответили, господин подполковник. Этот ваш Хохорев был высшим? Из-за того здесь и МЧС?

– Не был, не был он высшим. И никакой он не мой, понял, парень? А чрезвычайники тут потому, что сначала была версия… – Рыков хмыкнул: – Ну ты понял. Когда у трупа глотка разорвана, основная версия всегда одна.

– Сначала, значит, была основная версия, – пробормотал я. – А потом, значит, отпала. И крайней оказалась почему-то моя Мурка. Почему, господин подполковник? Из высших соображений?

– Потому что есть свидетель.

– Большая удача! И надежный? – озаботился я. – Или так, потас… э-э… девушка какая-нибудь?

– Свидетель надежный, – сказал Рыков. – Даже более чем. Мой собственный сотрудник. Да ты видел его прошлым утром. Старший лейтенант Чичко. Рулил командой «уборщиков», румяный такой.

– И чего он тут забыл? – спросил я удивленно. – Он сутенер? Или мальчик для…

– Задолбали твои тупые шутки, Раскольник! – рявкнул подполковник. – Спортсмен он, ясно? Совершал пробежку перед сном и увидел, как на человека напало хищное животное. Опознал росомаху. Попытался помочь, так она и его цапнула. А потом скрылась. Хохорев умер у него на руках.

– Где сейчас этот герой? – спросил я. – В больнице?

– Нет, дома. В больницу ехать отказался наотрез. Раны, говорит, пустяковые. Карьерист хренов! – с внезапным раздражением добавил Рыков.

– Под вас копает, – понял я гнев подполковника.

– Сопля он еще под меня копать. Хоть и выдвиженец кое-чей. Ты вот что, в сторону не уводи. Короче, так. Росомаху надо уничтожить.

– Кому надо? – окрысился я.

– Всем, – веско сказал подполковник. – И тебе в первую очередь, Родион. Убитая, она будет просто дохлым зверем. Ничьим диким животным. А пока живая – она твоя. И сто, бляха муха, человек с радостью подтвердят это под присягой. Могут и такие сознательные отыскаться, которые слухи о прежних убийствах людей росомахой вспомнят. Понятно?

Я кивнул. Конечно, можно было начать объяснять, что Мурка вовсе не моя. Что она – существо независимое. Но кто бы меня послушал?

– Ладно, – сказал я. – Разберемся.

– Не «разберемся», Родя. Ты должен сказать: «Есть, господин подполковник, пристрелить бешеное животное».

– Слушай, Рыков, – отчетливо проговорил я, уставившись ему в переносицу стеклянным взглядом. – Ты тоже брось тупые солдафонские шутки. Можешь своими полицаями командовать хоть до умопомрачения. Или женой. А мне ты, в общем-то, никто. Уяснил?

– Вон ты какой, оказывается! – неприятно удивился Рыков.

– Что, не знал?

– Да знал я, Родя. – Он расстроенно покачал головой. – Но и ты пойми меня. Чичко, сволочь такая, за это дело зубами уцепится. Ты правильно подметил, у него цель ясная – меня в невыгодном свете выставить. Мне ж его нарочно подсунули, хлыща московского. А он не промах, лезет везде. В каждой бочке затычка. И хрен куда задвинешь. Он уже в курсе, что ты, типа, мой протеже. Что я покрывал тебя, когда слухи поползли, будто росомаха бомжей и наркоманов убивает. Да я не удивлюсь, если Мурка его поцарапала, когда он целоваться на радостях полез. Такой подарок от нее получил…

Я слушал Рыкова, и у меня мало-помалу зрела одна очень любопытная мыслишка. Прямо-таки до крайности любопытная. А если учесть некоторые обстоятельства, то и многообещающая.

– Эй, – он вдруг пихнул меня в бок. – Ты чего лыбишься? Я что-то смешное сказал?

– А? А-а, нет… Господин подполковник, вам, как я понимаю, нужно сейчас радикально выслужиться перед начальством. Обелиться. Например, найти настоящего преступника, упыря. Чтобы Чичко со своей выдумкой про росомаху-людоеда оказался полным идиотом. Так?

– Да хрен я уже сейчас обелюсь. Преступник мне тем более не нужен. Я ж за бешеных зверей не отвечаю, на это СЭС существует. А вот маньяк в районе – это уже серьезно. Нет, парень, выслужиться для меня теперь уже нереально… Погоди, – спохватился он. – Ты сказал – упыря?

– Ага. Высшего, – забросил я следующий крючок. – Наверняка ведь у вас имеется на примете «офицер», которого бы хотелось прикончить больше жизни. Кроме Чичко, конечно. – Я ухмыльнулся удачному каламбуру. – А за патриарха вам не только издателя порнухи простят, но и орден дадут. Или звездочку. Главное, знать, куда обратиться с его трупом. Если не знаете, подскажу. – Я стрельнул глазами в сторону эмчеэсников.

– Предлагаешь с огнем поиграть, Родя? Патриарх – это не шуточки. Даже самый завалящий.

– Да вы и без того всей задницей в костер угодили.

– Это точно. Ну, положим, я бы решился. Возникает несколько проблем. Первая и самая основательная: я не знаю ни одного высшего. Ты – знаешь? Имеешь точные списки? Могу ручаться, тоже нет.

Ручается он. Ну и змея.

– Ерунда, – сказал я. – Отлично обойдемся без списков, фотографий и прочего барахла. Сами явятся, стоит свистнуть. Как миленькие прискачут. У меня – Книга Рафли.

– Ч-что? – спросил он враз осипшим голосом. – Какая книга?

– Книга Рафли, – повторил я хладнокровно. – Кодекс упырей, написанный, по преданию, самим Чернобогом. Кровосос, в чьих руках окажется эта штука, может таких однокашников премьера, как этот жмур-порнографист, каждый день на завтрак кушать. А возможно, и самим премьером на Вальпургиеву ночь полакомиться. – Я усмехнулся. – Ну как, играете ва-банк, господин подполковник?

– Да, – твердо сказал Рыков. – С таким джокером можно и рискнуть. Где эта книжка?

Я заговорщицки прижал палец к губам, отрицательно покачал головой и ушел.

* * *

Выходя из сквера, я вновь увидел полицейского сержанта Ильяса с намертво забытой фамилией. Я подмигнул ему и поманил за собой. Он, широко задействовав мимику и артикуляцию, изобразил «не могу». Я потер пальцем о палец. Ильяс помялся и, наконец, кивнул. Постучал по запястью, намекая на часы, и показал растопыренную пятерню. Я улыбнулся. И сомнений не было, что он согласится. Этот проныра сумел бы без проблем ускользнуть даже с поста возле Мавзолея, если бы был уверен, что отлучка принесет заработок.

Дойдя до своей машины, я засек время. Ильяс появился через пять минут ровно.

– Ну чего? – как обычно скороговоркой спросил он, запрыгнув на место рядом со мной и сняв фуражку.

– Проросло дельце на полсотни баксов, братишка. Во-первых, мне бы хотелось полюбоваться на труп Хохорева Степана Виленовича. Во-вторых, потолковать со смельчаком и спортсменом Чичко.

– Че’т не понял, за какое дельце полтинник-то? – хитро прищурился Ильяс. – За первое или второе?

– За каждое, грабитель, – вздохнул я.

– А, тогда клево. Ты знал, к кому обратиться, Раскольник. Короче, у наших экспертов холодильник гробанулся на фиг. Поэтому Хохорева увезли в городской морг. А у меня в морге свояк работает. Прозектором. Сейчас как раз его смена. Но ему тоже придется дать. Рубчиков пятьсот. Найдешь пятихатку?

– Не вопрос, – пожал я плечом.

– Тогда поехали. Только мобилу дай, я ему звякну.

– Помнишь номер?

– У меня память – во! Да и че там помнить? Начало «мегафоновское», конец – шесть шестерок.

– Правда, что ли? – поразился я.

– Провалиться мне, – хихикнув, сказал Ильяс и запиликал телефонными кнопками.

…В морг мы зашли со служебного хода. Свояк Ильяса, крупный мужик с лицом горького пьяницы и руками вроде экскаваторных ковшей, поджидал нас снаружи, куря самокрутку. Табачок у него был явно самосад, ароматный как черт-те что.

Получив свою пятисотенную, прозектор выбросил окурок в урну и молча двинулся внутрь здания, громко шаркая потрепанными войлочными тапочками.

В морге я оказался впервые, и мне там решительно не понравилось. Во-первых, здание, на мой взгляд, требовало капитального ремонта. Или хотя бы покраски. Облупленные стены и двери из расслоившейся фанеры навевали жуткую тоску. А во-вторых, здесь попахивало. Примерно так же пахнет от низших упырей. Только намного острей и, как бы это выразиться… «горячей». Конечно, я понимал, что кровососам тут делать совершенно нечего, но натренированные рефлексы приказывали держаться настороже. Я даже отстал на минуту, будто бы перешнуровать ботинок, а на самом деле для того, чтобы вытащить из-за голенища нож и спрятать в рукаве. Паранойя? Жизненный опыт доказывал, что лучше быть параноиком, нежели мертвецом.

Мы прошли длинным коридором, свернули, поднялись этажом выше, прошли немного, опустились по плохо освещенной лестнице в подвал.

– Наверное, неудобно таким путем покойников таскать, – подал я голос.

Прозектор остановился, повернулся ко мне всем телом, некоторое время что-то соображал, а потом сообщил:

– Вообще-то доступ к холодильным камерам имеется короткий. И ворота широкие, удобные, прямо с улицы. Но через тот вход ты еще успеешь въехать.

Ильяс захихикал. Свояк покосился на него неодобрительно, перевел взгляд на меня.

– А пока не торопись, ладно?

– Договорились, – сказал я.

В подвале уже не то чтобы пахло, а откровенно разило трупным запахом. Температура держалась сравнительно высокая, градусов восемнадцать. Похоже, охлаждающие агрегаты были неисправны не только у полицейских экспертов. Двери здесь были из оцинкованного железа, с крошечными застекленными окошечками. Окошечки закрашены белой краской. Мы подошли к двери под номером «четыре», и прозектор объявил:

– Хохорев тут. Лежит прямо на смотровом столе, не перепутаете. Входите, а я постерегу.

– Слышь, Раскольник, – протараторил Ильяс. – Давай один. Я че’т не кайфую от трупаков.

– Ты тоже входи, – отрезал прозектор, отпирая замок. – Мало ли, нагрянет кто-нибудь, не дай боже. Не хочу проблем.

Он зажег в камере свет, и мы с Ильясом вошли.

Бывший однокашник премьера и впрямь лежал на столе. Тело даже не прикрыли простынкой. Брюки ему оставили, но торс был обнажен, ступни босые. На большом пальце ноги – бирка из рыжей клеенки с неразборчивыми записями шариковой ручкой.

Ильяс остался возле двери. По-моему, его слегка мутило. Ничего, сто енотов быстро вернут душевное равновесие.

Я медленно обошел смотровой стол слева, остановился. Рана на шее мертвого издателя выглядела кошмарно. Вернее, вместо шеи присутствовала одна сплошная рана. Казалось, Степана Виленовича терзала целая стая волков одновременно. Или одно существо, но имеющее гигантскую пасть. Например, как у белой акулы. Моя Мурка не смогла бы так разорвать человеческое горло в принципе. Я отлично знал ее точный, можно сказать «хирургический» стиль и был уверен: тут поработала не она. Впрочем, сказать, что я догадывался, чьих это клыков дело, было нельзя. Такие раны мне никогда не встречались. Вообще.

– Ну че? – пискнул от двери Ильяс. – Налюбовался?

– Нет еще, – сказал я и приподнял ножом верхнюю губу покойника. Зубы нормальные и даже отличные, при жизни у Хохорева явно был дорогой стоматолог. Все до одного на месте. Я бросил взгляд на грудь и живот. Кровь, конечно же, натекла из горла, следов вскрытия не имелось. Набравшись духу, расстегнул у мертвеца штаны, приспустил. Гениталии целы. Значит, Степан Виленович действительно не высший, которого безвестным, но крайне впечатляющим способом решил завалить кандидат на принадлежность к племени ночных.

– Вот теперь все, – сказал я, убирая нож обратно за голенище.

Сержант, облегченно выкрикнув «слава Аллаху», пулей вылетел из камеры. Я посмотрел на лицо Степана Виленовича. Оно было запачкано кровью, но абсолютно безмятежно. Ни испуга, ни страдания. Словно горло ему разодрали внезапно, молниеносно и одним движением.

* * *

Старший лейтенант Чичко, бесстрашный борец с взбесившимися росомахами, квартировал в полицейском общежитии. Без Ильяса внутрь меня, скорей всего, не пустили бы: вахтер выглядел чрезвычайно внушительно и посторонних явно не жаловал.

А общежитие оказалось более чем пристойным. Двухкомнатные квартиры-малосемейки с кухнями, ванными и балкончиками. Повсюду порядок, вкусные ароматы домашней пищи, живые растения в кашпо. Два работающих лифта без запаха мочи и настенной росписи а-ля «я знаю строение женского тела». В вестибюле первого этажа работал большой телевизор, возле него сидели женщины в халатиках и спортивных костюмах. Смотрели ночной канал о чувственной любви. Пара зрительниц была очень даже ничего. Ильяс, шепнув, чтоб я ни в коем случае не выдавал его Чичко, присоединился к ним. Сразу затараторил, тут же вспыхнул ответный смех. Похоже, моего провожатого здесь хорошо знали и питали к нему добрые чувства.

Комната Чичко располагалась на четвертом этаже, в самом конце коридора. Рядом была дверь, ведущая на большой общий балкон. Там курили и не вполне трезвыми голосами беседовали об автомобилях. В полтретьего ночи. Оказывается, полицейские, как и их супруги, необыкновенно мало нуждаются в сне.

Приложив ухо к двери, прислушался. Кажется, в комнате старшего лейтенанта кто-то был – и тоже не спал. Я негромко постучал. Подождал и постучал снова, требовательней. Послышались шаги, знакомый строгий, но с юношеским звоном голос спросил:

– Кто?

– Открывай, Чичко, – сказал я. – Это Раскольник.

Дверь приоткрылась. Старший лейтенант высунул плечо и перебинтованную голову. На щеке виднелась длинная, неглубокая царапина.

– Кто вас сюда пустил в такое время?

– Без разницы. Дай войти, разговор есть.

– Во-первых, принять я вас не могу, у меня гости. А во-вторых, пока вы мне не скажете, каким образом проникли на территорию охраняемого общежития, никакого разговора не будет. Вообще.

– Ладно, – сказал я. – Будь по-твоему. Меня провела женщина.

– Какая женщина?

– Ты что, лейтенант, контуженый? – удивился я. – Баба, понял? Замужняя. Благоверный у нее натуральный зверь. Но в настоящее время, к счастью, на «круглосуточном», х-хэ. Так что не пытай, буду молчать как красный партизан. Да и ты ведь мне свою не показываешь, а? – Я заговорщицки подмигнул.

– Прекратите мне «тыкать», Раскольник. И с чего вы взяли, что мой гость – дама?

– Если у меня рожа неандертальца, это не значит, что я тупой. Запах французских духов распознать как-нибудь сумею. Только не говори, что это твой собственный парфюм, – усмехнувшись, добавил я. – Почему-то мне кажется, что лейтенанты полиции таким не пользуются. Или я ошибаюсь, голуба?

Румяное лицо Чичко от гнева покрылось алыми пятнами, он махом выскочил в коридор и сгреб меня за грудки.

– Послушай, ты, урод… – зашипел он гневно.

– Так-то лучше, – сказал я спокойно. – А то «вы» да «вы».

С балкона вышли двое мужиков в футболках и трениках. Посмотрели на нас. Тот, что был погрузнее, отрывисто спросил у Чичко:

– Проблемы, земляк? Что за кадр? Мешает отдыхать?

Я стоял смирно, улыбался насколько мог дружелюбно. Конечно, с такой внешностью, как у меня, выражать дружелюбие весьма затруднительно. Все равно собеседнику кажется, что этот звероподобный мужик с пиратской бородкой замышляет недоброе.

– Да нет, ребята, все в порядке, – сказал Чичко и тут же от меня отцепился.

– Точно?

– Абсолютно точно.

– Ну смотри. Если что, имей в виду – пошумишь, выскочим.

– Ага, спасибо. Но у меня, правда, все под контролем.

Мужики, оборачиваясь, удалились. Чичко попыхтел, потом сунул голову внутрь комнаты, крикнул: «Подожди десять минут, здесь по делу пришли!» – и вытолкал меня на балкон, с которого только что вышли курильщики.

– У тебя десять минут, Раскольник. Что нужно?

– Хочу точно знать, видел ли ты, как росомаха напала на издателя. Мне по барабану твои финты и операции по утоплению Рыкова. Это ваши дела. Хочешь использовать меня и мою зверюгу в своих интригах, флаг тебе в руки. Но. Повторяю, я должен твердо знать, необходимо ли ее уничтожить? Дело-то ведь нешуточное. Если Мурка впрямь виновата, убью сам, клянусь. Только не ври, Чичко, как мужчину прошу.

Он помялся, заговорил:

– В общем, так. Непосредственно момента нападения я не видел. Когда выбежал из-за поворота, она сидела рядом с телом.

– Точно росомаха?

– Я охотник с вот таких лет, Раскольник.

– А Хохорев был еще жив?

– Вряд ли. Ноги у него подергивались, но, по-моему, это была агония. Сначала я, само собой, опешил, но потом какая-то отчаянность проснулась. Там арматура была свалена, ремонт, видимо, идет… Ну я один штырь взял – и на нее. Двинул разок, да она увернулась и мне лапой… А потом убежала.

– Значит, все-таки не она, – облегченно сказал я. – Камень с души.

– А тогда кто, Раскольник?

– Слушай, старлей, ты знаешь, зачем вчера ездил в поселке «химиков» барак ломать?

– Там вроде бродячие животные обосновались. Мне так Рыков объяснил. А в дом никто не входил, нас предупредили, что опасно. Да не слишком-то и хотелось.

– Ну так вот, Чичко, там не простые бродячие животные были. А офигенно, просто офигенно кровожадные. Это я тебе официально заявляю, как специалист.

– Специалист? Какой специалист?

– Внештатный сотрудник МЧС. Отдел по истреблению животных, представляющих опасность для человека.

– Мне сразу показалось, что ты нисколько на сторожа садов и огородов не похож, – улыбнулся Чичко. – А что за животные? Собаки?

– Псы. Целая стая. Я их сначала отстрелял, а потом уже вас вызвал.

Чичко покивал, потом взглянул на часы и сказал:

– Ну все. Десять минут прошли. Прощай, истребитель псов.

– Спокойной ночи.

Он улыбнулся и прищелкнул пальцами.

* * *

Мурка поджидала меня дома, пряталась под порогом. Морда и лапы у нее были вымазаны в крови. На мой взгляд, недостаточно обильно – ведь лужа в парке была просто огромной. Еще один факт ее невиновности. Хотя, при той скорости, с которой орудует росомаха, крови на ней вообще не должно было остаться.

– Ну и как ты объяснишь случившееся? – спросил я.

Мурка, естественно, промолчала. Заметно было, что ей не по себе. Она мелко подрагивала и странно поводила головой – так, будто ей что-то мешало. Что-то, воткнувшееся в шею. Вроде занозы.

– Тебя ранили, девочка? Стой смирно, посмотрю.

Честно говоря, мне жутко не хотелось смотреть, что там ей мешает. Даже самая преданная собака вряд ли вытерпит, когда хозяин начнет прикасаться к больному месту. Росомаха тем более. Приговаривая «тихо, тихо, моя радость», я осторожно раздвигал пальцами густую, очень длинную шерсть, стараясь не дотрагиваться до кожи. Мурка терпела. Несколько раз она принималась урчать – но без угрозы, скорей подбадривая. Прежде чем обнаружить искомое, я заметил пару-тройку мелких царапин неопределимой природы – и, наконец, увидел источник неудобства. Это был зуб. Обломленный зуб высшего упыря.

– Интересно, кто же мне врал, подполковник или старший лейтенант? – пробормотал я, разглядывая белую, как сахар, «занозу». Ответ мне был, в общем-то, известен. Главная проблема – разобраться, правильный ли это ответ.

Сходив в гараж, я взял пассатижи, вернулся к пациентке и сказал:

– Мурочка, сейчас будет немного больно. Ты, пожалуйста, попробуй не кусать меня, ладно? Я постараюсь управиться буквально одним духом. Ты же знаешь, милая, Родя не сделает тебе ничего плохого. Знаешь, правда? Вот и славно. Да пребудет с нами ярость. Приготовься… Терпи!

Когда я рванул зуб, она коротко рявкнула – и только. Потом я унес пассатижи, аккуратно присыпал ранку порошком стрептоцида и показал росомахе на «УАЗ»:

– Прыгай. Поедем в пампасы, как можно дальше.

Она переступила с лапы на лапу и вдруг легла. Уезжать ей явно не хотелось.

– Что, – спросил я, – удивлена? Считаешь, перетрусил и поэтому гоню? Зря так думаешь. На тебя объявлена массированная охота, подружка. Этот мужик, которого ты видела зарезанным, оказался очень важной шишкой. Вернее, для многих влиятельных людей и ночных его гибель вдруг стала очень нужной. Одним так, другим эдак – но всем появление этого покойника оказалось на руку. Так вот, пока они разбираются и грызутся, ты пересидишь в лесу. Соображаешь?

Мурка смотрела на меня, не мигая.

– Надеюсь, соображаешь, – сказал я и полез в машину. Она встала и мигом запрыгнула на излюбленное место рядом со мной.

Конечно, из соображений конспирации и маскировки ее следовало бы загнать назад да вдобавок забросить какой-нибудь дерюгой… Но я решил воздержаться от крайних мер. И без того чувствовал себя далеко не самым лучшим образом.

– Гадская политика, – сказал я с ненавистью и завел двигатель.

Переночевал там же, где высадил Мурку, – в лесу. Идея провести ночь дома, постоянно ожидая, что Рыков или кто-нибудь еще явится, дабы с пристрастием расспросить меня, где спрятана Книга Рафли, показалась мне не самой здравой. Я вытащил из багажника спальный мешок, завернулся в него и отменно выспался. Знал: моя лохматая девочка стережет покой напарника надежней, чем любые замки и запоры.

* * *

На следующий день коллективный сад № 16 стал чертовски популярным местом. Ко мне валом валили журналисты, мелкие чиновники из всяких там «Обществ защиты животных» и просто придурки, желающие посмотреть на росомаху-людоеда. О том, что кровожадный зверь вполне может пополнить список жертв именно ими, любопытные граждане, похоже, не догадывались.

Представители силовых структур своим вниманием меня покамест не баловали. Думаю, полицейских ищеек придержал Рыков, а волкодавов из Министерства по чрезвычайным ситуациям, а также из безопасности и тому подобных контор – Алиса Эдуардовна.

На все вопросы посетителей ответы у меня были заготовлены. Да, говорил я, в прошлом году содержал росомаху. Нашел в лесу раненой, выходил, а после – просто куражился. Считал, что хищный зверь на цепи – это круто. Сначала животное дичилось, потом стало смирным. В конце концов оно мне надоело. Слишком много требуется свежего мяса для кормежки. Пришлось выпустить. Росомаха некоторое время еще наведывалась сюда. Видимо, по старой памяти. Рассчитывала, что снова появится мясо. Однако в последний месяц или даже два не видел ее ни разу. Что-что, вы утверждаете, будто я лгу? А на каком основании? Ах, имеете показания очевидцев… Ну так пусть вам эти всезнающие очевидцы и дальше рассказывают свои небылицы. Смотрите-ка, превосходные стихи получились. Предлагаю вынести их в заголовок вашей статьи. Желаю здравствовать.

Ближе к вечеру навестила Мордвинова. На кураторше был дорогой свитер, дорогие «статусные» джинсы и мужские мокасины. Поверх свитера висела золотая цепочка с кулоном в виде индейского божка Кукулькана. Такой наряд, очевидно, должен был показать, что общение нам предстоит полностью неофициальное. Примерно о том же извещало ее поведение – обходительные манеры престарелой бисексуалки, вкрадчивая речь, обращение «дорогой мой». Собственно, она и была бисексуалкой, с возрастом все более склоняющейся к одним лишь лесбийским отношениям. Вместе с тем в ней трагически угасала женственность, хотя могу предположить, что в молодости Алиса Эдуардовна была чудо как хороша. Впрочем, личную жизнь со служебной Мордвинова никогда не путала. Поэтому бисексуальность ее меня ничуть не тревожила. Я пригласил ее пить чай. Она согласилась.

Разговор кураторша начала не сразу, долго ходила вокруг да около и делала туманные намеки. Выслушав очередную, кажется, пятую историю о гражданине Имярек, который не совсем правильно понимал стоящие перед всеми нами задачи, я потерял терпение.

– Алиса Эдуардовна, вступление слишком затянулось. Говорите конкретно, что нужно. Чтобы я грохнул Мурку?

– Да ни в коем случае, дорогой вы мой. К чему подобное живодерство? Такой красивый зверь. Кстати, где она сейчас?

– Убежала, – сказал я бесстрастно. – Со вчерашнего утра в глаза не видел.

– Замечательно, очень удачно. Знаете, дорогуша, мне кажется, вы не видели ее еще дольше. А может быть, вообще никогда. Домыслы сплетников вряд ли могут считаться серьезными фактами того, что вы владели этим зверем.

«Н-да, – подумал я, – отдел «У» полностью солидарен с Рыковым. Отсутствует Мурка – отсутствуют доказательства. Только подполковник прямо велел пристрелить, а эта – тонко намекнула. Дипломатша хренова».

– Вы правы. Пересуды обывателей о какой-то ручной росомахе – полная чушь. Эти бестии не приручаются в принципе, любой дрессировщик скажет.

– Очень верное понимание ситуации. Родион, вы умница!

Мы помолчали, прихлебывая чай. Через минуту я объявил:

– Алиса Эдуардовна, мне нужен отдых. Месяца на два. Устал.

Она закивала – как будто даже с облегчением:

– Конечно-конечно, Родион. Сама намеревалась предложить вам нечто подобное. Более того, отдел «У» готов выплатить отпускные и совершенно вычеркнуть вас из своих списков. Временно, разумеется. Чтобы какой-нибудь излишне рьяный функционер не побеспокоил в течение этих двух-трех месяцев. Понимаете, дорогой вы мой?

Разумеется, я понимал. Руководство отдела «У» не желало иметь ничего общего с человеком, который вляпался в двусмысленную историю. Да и хрен с ними.

– Понимаю. Рад, что мы нашли общий язык, – сказал я.

– Мы всегда его находили. – Кураторша улыбнулась и поднялась. – Отдохните хорошенько, дорогой вы мой Колун.

– Уже нет. Просто Родион, – усмехнулся я… и внезапно почувствовал себя мастерски изнасилованным.

Мордвинова с притворным огорчением постучала себя по лбу и начала прощаться. Я проводил ее до ворот сада, пообещал «непременно звонить», помахал вслед ручкой. Мерзкое ощущение использованной и выброшенной вещи не только не проходило, а даже усилилось.

Я вернулся домой. Там уже заливался телефон. Звонила Ирина. Голос ее звучал взволнованно:

– Родион… В общем, так. Относительно нашего договора. Я должна это видеть. Должна обязательно присутствовать. Иначе мне не будет покоя. Буду все время бояться и думать, что он вернется.

– Надеюсь, у тебя достаточно крепкий желудок, – сказал я. – Сцена обещает быть неаппетитной.

– Приму противорвотное. Но ты-то не против?

– Желание клиента для меня закон. Только имей в виду, красавица, окончательная стоимость возрастет.

– Договоримся, – сказала она, как я когда-то, и положила трубку.

Не успел я привести мысли в порядок, телефон зазвонил снова.

– Здорово, Раскольник. Рыков на линии. Проверка канала на «прослушку» включена, все чисто, так что не мандражи. Итак, относительно ночной беседы. Что ты хочешь взамен?

«Твою шкуру, офицер».

– Сущую малость, господин подполковник. Первое: вы быстрым темпом и навсегда заминаете дурацкую версию, что столичного порнографа задрала Мурка. Полагаю, на самом деле виноваты бродячие собаки, которых развелось немерено.

– Не вопрос, уже делается. Дальше.

– Второе. Если Книга Рафли действительно поможет составить список кровососов, то копия списка – полная, без купюр – должна появиться у меня.

– Ты храбрый парень, Родя. Я всегда это знал. Годится, заметано.

– Ну и третье. Немножко наличных. Из конторы по устранению чрезвычайных ситуаций меня полчаса назад уволили, а жить на что-то нужно.

– Сумма?

– Договоримся.

Дьявольщина, до чего ж прилипчивое словечко!

– Когда и где встречаемся?

– Завтра в полдень. На Тещином болоте. Возьмите джип, дорога дрянная, настоящая канава. Доедете до ее конца, там уже будет стоять моя машина. Слева увидите тропку, ведет в кусты. Пешком движетесь по ней метров пятьсот. Там будет еще один отворот налево, я помечу красной тряпочкой. По нему – метров двести ходу. Выйдете на полянку. Там и стану ждать. Сходить с тропинки не советую, можете ухнуть в грязь по маковку.

– Понято, – сказал Рыков, ничуть не удивленный странным местом встречи. – Увидимся.

* * *

Эту ночь я решил тоже провести вне дома. Душа пребывала в беспокойстве, инстинкт самосохранения вопил благим матом, требуя непременно куда-нибудь укрыться. В надежное место, где меня ни за что не сообразят искать. Где даже не учуют.

«Где умный человек прячет опавший лист? – спрашивал Честертон и сам себе отвечал: – В лесу».

«Или в куче листвы, – добавил бы я, – которую навалили дворники». Тем более, в лесу я уже был.

Игнатьев (жил он прямо в котельной, там была смежная комнатка) встретил меня удивленным восклицанием:

– Уже наигрался Кодексом? Решил вернуть?

– Не совсем, – сказал я. – Надобно где-то ночку перекантоваться. Пустишь к себе, Родион Кириллович?

Он скривился. Пускать меня ему жутко не хотелось.

– А что за нужда?

– Опасаюсь, за книжечкой кто-нибудь придет. Помешает сладко почивать.

– Говорил я, что ты дурачок… – пробурчал Игнатьев. – Сколько ночей собрался квартировать?

– Одну.

– Плата знаешь какая?

– Догадываюсь, – сказал я и вытащил из рюкзачка фляжку. Фляжка была увесистая и теплая. На бойне я побывал каких-нибудь полчаса назад.

– Нет, тезка, скотскую кровушку ты сам хлебай. Мне б чего-нибудь послаще.

– Своей, что ли, наточить? – Я хохотнул.

– А ты брось ржать, жеребец.

– Не понял! – рыкнул я с угрозой. – Что за вурдалачьи шуточки?

– Все ты понял, Родя, – сказал Игнатьев строго. – Или сливаешь двести миллилитров жидкости, или возвращаешь мою вещь. Так вот, если хочешь одновременно рыбку съесть и на елку влезть, не оцарапав попы, будь готов выступить донором. Инструментами обеспечу, стерильными и качественными. Иначе – катись колбаской. К бабам своим, авось приютят.

– Ну ты и упырь, – сказал я.

Игнатьев криво усмехнулся и открыл настенный шкафчик. Запаянных в целлофан систем для взятия донорской крови там была целая стопка. Как он их собирался использовать, любопытно знать? Если, не дай бог, выяснится, что для принятия кровушки у школьников, убью старого мерзавца собственными руками. Но позже.

Он достал из шкафчика пакет с системой, а еще красный медицинский жгут, бросил на стол.

– Управишься один или нужно помочь? Честно говоря, я бы предпочел, чтоб ты обошелся самостоятельно. Вид текущей жидкости меня чертовски нервирует. Про запах и не говорю. Запросто могу сорваться с нарезки. Не хочется, чтоб это произошло в твоем присутствии. Больно уж у тебя ружье страшное.

– Обойдусь без ассистентов, – сказал я. Потом разорвал пакет и вынул содержимое.

Мне вдруг показалось, что игла – с водосточную трубу диаметром, а трубочки – с пожарный рукав. Детская боязнь шприцев. Я усмехнулся, дождался, пока Игнатьев выйдет, закрыл дверь на крючок и перетянул руку жгутом…

Если правильно воткнуть иглу и хорошо работать кулаком, двести миллилитров крови можно нагнать очень быстро. Когда мешок, входящий в систему, наполнился, я живо распустил жгут, вытащил иголку, приложил к ранке смоченную в спирте ватку. Снял «Моссберг» с предохранителя. Только после этого откинул крючок.

Игнатьев сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, и ритмично сглатывал. Трясло его, как от лютого холода.

– Иди, жри, паразит, – бросил я с отвращением и посторонился.

Вместо того чтобы встать на ноги, он опустился на четвереньки и хромающей иноходью устремился в комнату. В момент, когда он пробегал мимо меня, возникло острое желание выпустить пулю ему в башку. Я ударил изо всей силы кулаком по стене.

Посасывал он мое угощение минут пятнадцать. Звуки при этом издавал – хоть уши затыкай. Думаю, даже похотливый старец, получивший в полное распоряжение несовершеннолетнюю девственницу, причмокивал и отдыхивался вдвое реже. Чтобы не превратить трапезу в казнь, мне пришлось, в конце концов, удрать из кочегарки на школьный двор. Там и ждал.

Насытившись, Игнатьев изменился до такой степени, что плохо знакомый с ним человек мог бы пройти мимо, не узнав. Сторож в буквальном смысле слова помолодел лет на двадцать. Морщины разгладились, глазки засверкали, даже горбик как будто исчез. Этакий мужичок-бодрячок, гроза сорокалетних вдовушек. Он вышел из котельной пружинистым шагом, потянулся и воодушевленно сообщил:

– Тезка, ты настоящий друг.

– Ага, сейчас, – сказал я с досадой. – Друг, товарищ и еда.

– Кончай злиться, Родя. Небольшое кровопускание даже полезно для организма, ты же знаешь.

– Полезно. Особенно для твоего. Слушай, Кирилыч, зачем тебе столько систем, а?

– Подрабатываю медбратом, – усмехнувшись, сказал он. – Ну а если без шуток… В округе навалом малообеспеченных людей, готовых за приличную плату стать донорами. Пятьдесят баксов за стакан жидкости – многим это кажется отличным бизнесом. А мне на недельку хватает. Иногда даже на две.

– Если узнаю, что привлекаешь детей…

Игнатьев покачал головой, с серьезной миной проговорил:

– Ни при каких обстоятельствах, Родя. С голоду умирать буду, но ребятишек не трону.

– Запомню. А сейчас давай решим, куда прибрать на ночь это? – Я покачал на пальце рюкзачок с Книгой Рафли.

– Ну и для чего было давеча ее забирать? Взял бы непосредственно утром.

– Я ж дурачок. Только задним умом крепок. Так куда?

Он посмотрел в небо, потоптался, развел руками и предложил:

– Назад, конечно. В подвал под тиром.

Я покрутил пальцем у виска.

– Кирилыч, ты, наверное, того. Рехнулся с перепою. Еще одного хождения туда я точно не переживу.

– Да ладно, брось трястись. Сам отнесу. Угостил ты меня на славу, почему бы взамен не сделать одолжение?

– А вот с этого места поподробней, – сказал я. – Если и без меня питаешься кровью местных доноров, что ж такая благость тебя обуяла? Неужели моя жидкость гуще, чем у остальных?

Игнатьев уставился на меня как на человека, сморозившего очевидную глупость.

– Да ты совсем темный, тезка! Конечно, гуще. Ты ж этот, как его, пассионарий. Натуральный герой. Пойми, это только для людей всякая кровь в принципе одинакова, а делится лишь на группы и резус-факторы. На самом деле все решительно не так. Вы, будто слепцы, переливаете кровь старика младенцу, а неудачника – счастливцу. Кровь старухи, одолеваемой климаксом, – роженице, а законсервированную кровь алкоголика – раненому солдату. Вам и в голову не приходит, что каждый донор делится не просто водичкой с эритроцитами да лейкоцитами, а жизненной силой и отчасти судьбой. Думаешь, почему я до сих пор благодарен тебе за того наркомана? Вовсе не потому, что досыта нажрался крови свежей убоины. Он при жизни был чертовски талантливым человеком, этот «торчок». Не то поэтом, не то музыкантом – некроз уже понемногу начинался, и на вкус я не разобрал. По справедливости говоря, за его убийство Мурку надо на медленном огне поджарить. В его крови даже после смерти бурлило столько энергии, что мне просто башню сорвало, как выражаются школьники. Именно от энергии высшего человека, а не от каких-то крох героина я тогда опьянел. Даже ты, прости уж, Родя, по сравнению с ним – всего лишь как свежеиспеченный «лейтенант» ночных по сравнению с патриархом уровня…

Игнатьев вдруг запнулся и умолк. Даже рот ладошкой прикрыл, будто ребенок, страшащийся выдать великую тайну.

– Уровня кого, Кирилыч? – спросил я вкрадчиво.

– Никого, – торопливо ответил он. – Кровь Христова, до чего же забористое твое пойло, тезка! Пошли, отнесем Книгу, пока меня не свалило.

– Пошли. Только учти, доставать – тоже тебе.

– Слово! – поклялся он.

Провести ночь в одной комнате с ним я категорически отказался. Он и не настаивал. Сказал, что все равно заснуть с полным брюхом не сможет. Да и жалко бездарно терять редкие часы полноценной как никогда жизни. Прямо так и выразился! Похоже, кровь того поэта-наркомана и впрямь здорово изменила Игнатьева.

Почему-то не мог заснуть и я. Поворочавшись минут двадцать, выбрался на свежий воздух. Игнатьев обнаружился на школьном дворе. Он стоял, широко раскинув руки, запрокинув лицо к небу, и что-то говорил. Я прислушался и едва не расхохотался. Старый упырь читал стихи.

«…И серп луны, – декламировал он, – Меркурий-плут и хвост кометы. Меня по-прежнему зовут в исходе лета. Туда, где нет пустых обид и слов натужных. В обитель трепетных харит – от вас, бездушных. Где талий облачный чертог, иначе – граций. Куда я лишь однажды смог тайком пробраться. Где жарким пламенем горит поэтов атом, а звезда с звездою говорит тихим матом».

Когда он окончил чтение, я зааплодировал. Игнатьев обернулся. Глаза сверкнули красным.

– Что надо? – почти прошипел он.

– Кирилыч, – сказал я, – ты меня потряс. Чьи стихи?

– Мои.

– Вурдалак-поэт – это ж надо!

Он поманил меня пальцем. А когда я подошел, сказал вполголоса:

– Запомни, Родя: высшие, даже такие инвалиды, как я, вовсе не вурдалаки. Те жалкие твари, те ходячие трупы, что боятся солнечного света и воняют мертвечиной, – они упыри. А мы – антиупыри. Антивампиры. Неизмеримо высшие существа по отношению к презренной, вечно голодной падали. И по отношению к людям тоже. Мы даже появляемся абсолютно иным способом, чем низшие. Они кусают, чтобы дать начало потомству. Мы же, напротив, вкушаем тело родителя, как вы вкушаете в церквях тело Христово. Низшие – мертвы. Мы живы. Мы горячи, мы полны чувств. Мы сотворили вашу историю, мы творим ваше настоящее, за нами – ваше будущее, Родя. И ты в этом еще убедишься.

– Аллилуйя, – проговорил я и добавил: – Знаешь, Кирилыч, этот твой вампирский пафос такое унылое говно, что аж зубы сводит. Давай-ка без него. Прочитай лучше что-нибудь забавное.

Он нахмурился, пожевал губами, а потом бесшабашно мотнул головой:

– Наверное, ты прав. В том смысле, что рассыпать жемчуга перед кабаном – нелепая затея. Ну слушай. – Он снова развел руки, обратил лицо к небесам и заговорил: – «…Знаю, знаю, сколько б ни осталось – не лететь, хотя бы проползти, – темная, нездешняя усталость ждет, зараза, на конце пути. Знаю больше: разве сядут пчелки на цветок, где кончилась пыльца? Вот и не придут ко мне девчонки на конце пути – Пути Конца…»[1]

* * *

Было пасмурно, с неба сыпалась водяная пыль. И – ни ветерка, чтобы развеять ненавистную для всякого охотника на упырей хмарь. Погоду хуже просто трудно вообразить. Я туго затянул пояс и под горло застегнул свой кожаный, порыжевший от старости плащ, но все равно зяб. Видимо, организм чувствовал, что с плащом придется расстаться, – плащ только сковывал движения. Портупея с оружием и ранец с Книгой были у меня надеты под ним.

Полянка, определенная для рандеву с Рыковым, представляла собой неправильный четырехугольник двадцать на сорок метров. С трех сторон ее охватывали густые заросли осокорей и ольхи, с третьей, наименьшей, открывалась настоящая топь. Там громоздились разномастные кочки, возвышались гнилые стволы березок, а чуть дальше – поблескивали торфяной водицей «окна». Дна у них не было.

Отыскав в кустарнике неподалеку сухое и довольно толстое поваленное дерево, я велел Ирине сесть на него и ждать. Думать о том, что подполковник сумеет почуять ее запах, я себе запретил. Перед делом – никаких сомнений. К тому же болотные испарения, полные сероводорода, – достаточно вонючая штука, чтобы перебить запах женского тела. А парфюмерией по моему распоряжению она сегодня не воспользовалась.

– Мне кажется, здесь есть комары, – проговорила Ирина, когда я уходил. – Может быть, разрешишь использовать хотя бы «Комарэкс»?

– Сейчас конец августа, красавица, – сказал я. – Насекомых нет. Да и не странно ли жене настоящего кровососа бояться комаров?

Она захихикала.

Мне пришлось погрозить ей пальчиком.

Рыков пришел ровно в двенадцать, хоть часы проверяй.

– Для чего ты взял сюда саблю, Родя? – спросил подполковник, приближаясь и протягивая для пожатия руку. – Камыши рубить? Или опасаешься нашествия ночных?

– Ага, – сказал я. – Вроде того.

– Так ведь сейчас день.

– И впрямь, – сказал я. Затем крепко сжал ладонь Рыкова в правом кулаке, а левым, с надетым кастетом, ударил подполковника в висок.

Он охнул и повалился ничком. Я снял кастет, спрятал в карман штанов, вытянул из ножен шашку. Примерился по лежащему телу – и с маху рубанул. Потом еще раз. Шашка, на исходе движения воткнувшаяся в топкую почву, чавкнула. Потом я стянул с себя плащ и набросил на тело. Обернулся к кустам, где скрывалась Ирина:

– Выходи, красавица. Подполковника Синей Бороды больше нету.

Она вышла. Бледная, ссутулившаяся, но губы решительно сжаты и руки-ноги не трясутся.

– Уже все? Он мертв? Совсем?

– Ну, основная работа сделана. И, смею утверждать, сделана хорошо. Для того чтобы докончить дельце, надо вырезать ему кое-какие внутренние органы, отхватить кое-какие наружные и выбить зубы. Тогда – точно крышка. Инструменты нужны?

– Какие инструменты?

– Кусачки, скальпель. Молоток. – Я посмотрел на Ирину в упор. – Ты ведь не просто так хотела присутствовать во время кончины муженька. Собиралась стать высшей. Разве нет?

– Да, – сказала Ирина с вызовом.

– Что и требовалось доказать. Приступай. – Я снял с плеч ранец, пошарил в кармашке, выудил кривые садовые ножницы, складной нож – и протянул ей.

– А ты, Родион… Ты не можешь сделать это для меня?

Покачав головой, я бросил инструменты поверх плаща и сделал шаг назад.

– Потроши сама, красавица. Если б ты собиралась въехать на моем горбу в рай, я может, и не возражал бы. Но в ад – уволь.

– А что у тебя еще в сумке?.. – спросила она с фальшивым интересом.

Ирина явно тянула время, дожидаясь чего-то. Или, скорей всего, дожидаясь кого-то. Но играла сегодня стократ паршивее, чем во время нашей первой встречи. Все-таки зрелище казни супруга – не самое лучшее успокоительное средство. Даже для такой крепкой особы.

– В сумке у меня то, за чем пришел Рыков, – сказал я нарочно погромче. Пусть тот, кого мы ждем, услышит наверняка. – Книга Рафли.

– Да не может быть! – раздался мужской голос.

«Дождались», – подумал я почти с облегчением. Все-таки присутствовали у меня некоторые опасения, что супруга подполковника Рыкова действует исключительно по собственной инициативе.

Кусты, скрывавшие до недавнего времени Ирину, расступились. На полянку пружинисто вышагнул человек в ярком спортивном костюме и пижонских серебристых сапогах. Голова у него была забинтована, глаза скрыты за синими противосолнечными очками. На щеках играл полупрозрачный юношеский румянец.

Старший лейтенант Чичко, герой борьбы с дикими животными собственной персоной.

– Книга Рафли! – повторил он благоговейно. – Кровь Господня, а ведь я догадывался, что старый нетопырь ни на что другое не клюнет.

– Наконец-то все в сборе, – вздохнул я, отступая к самому краю твердой почвы. Ранец перекочевал обратно за плечи. Зато в руке у меня возникла граната.

– Можно начинать сеанс черной магии с ее последующим разоблачением, – объявил я. – Сознавайся, Ирина, ты с самого начала была в сговоре с этим младым кровососом? Он ведь и подговорил тебя пожаловаться на Рыкова мне?

Ирина, насупившись, безмолвствовала.

– Ну не молчи, красавица, – подбадривал я. – Неужели ты, такая сообразительная, не понимала, что ему просто нужно спихнуть подполковника чужими руками? Думаешь, ты ему интересна? Не обольщайся. Патриархи и матриархи предпочитают живых, человеческих партнеров. Если б он даже позволил тебе стать высшей, то лишь затем, чтобы потом прикончить. Знаешь, эти нетопыри – забавные существа. Вроде американских индейцев, коллекционировавших скальпы. Только собирают не волосы, а клыки сородичей. Чем богаче коллекция, тем влиятельней обладатель. Но не думаю, что лейтенант дал бы тебе шанс присвоить зубы подполковника Рыкова. Слишком лакомый кусочек. Скальп вождя, понимаешь?

– Кончай тянуть время, ты, человечек, – презрительно сказал Чичко. – Брось заговаривать зубы. Давай сюда Книгу – и останешься жив.

– Минуту терпения, ты, клоп-переросток, – сказал я с вызовом, поправил лямки ранца и подбросил на руке гранату. – Отдам. В обмен на информацию.

– Наглый какой, – обратился Чичко к Ирине, как бы призывая ее разделить неудовольствие моей наглостью. Ирина только хмыкнула. Чичко кивнул: – Ну бог с тобой, спрашивай.

– Зачем ты убил Хохорева, офицер? – последнее слово я проговорил четко, почти проскандировал.

– Весь город знает, что его загрызли бродячие псы. Да ведь именно ты, Раскольник, мне об этом все уши прожужжал позапрошлой ночью.

– Так мы никакой каши не сварим, товарищ лейтенант. – Я покачал головой. – Похоже, тебе все-таки придется нырять за Кодексом в самую трясину. – Я снова подбросил гранату. – Интересно, взрыв в болоте так же страшен для подводных обитателей, как, например, в озере или пруду?

– Это была месть, – прошипел взбешенный Чичко. – Святая расплата. Восстановление справедливости. Лет семь назад Хохорев был редактором в издательстве, которым сейчас руководит… Руководил. Я – человечком. Я принес ему рукопись романа. Отличного романа, безоговорочно гениального. Я вложил в труд всю душу. А этот негодяй сначала тянул время, скрывался от меня за своими секретаршами, не отвечал на телефонные звонки и письма, а потом – отказал. Меня даже на порог не пустили, когда я хотел выяснить причины отказа. Да их попросту не было, человечек!

– Успокойся, милый, – подала голос Ирина.

– В ярости я сжег роман, – продолжал говорить Чичко, не обращая на нее внимания. – О чем до сих пор чудовищно жалею. Увидев Хохорева здесь, понял, что заклание этого жирного кролика может стать по-настоящему полезным для служебного роста старшего лейтенанта Чичко. И это – помимо мести. Я перервал ему глотку с упоением. Жаль, насладиться зрелищем агонии помешала росомаха. Она у тебя настоящая бестия, Раскольник. Я бы хотел попробовать ее крови, очень хотел! Теперь давай мне Кодекс.

– Нет, Чичко. Знаешь, я передумал. Ты недостоин его. Ты же обыкновенный нытик, интеллигентишка. Роман! Гениальность! Месть! Тьфу. Патриарх, владеющий Книгой Рафли, должен быть хладнокровен, целеустремлен и бесстрастен. Ирина, иди сюда. Я отдам ее тебе. И даже помогу распотрошить Рыкова.

Ирина растерянно оглянулась на Чичко.

– Иди-иди, – подбодрил он. Наверное, думал, что отнять Кодекс у женщины будет проще. Неужели считал меня абсолютным идиотом?

Когда Ирина приблизилась, я заставил ее надеть ранец. Оттолкнул. Чичко дернулся к ней, но тут же замер. Глубокое, как самая глубокая здешняя топь, дуло «Моссберга» смотрело ему в грудь.

– Свинец, – сказал я. – Серебро. И ртуть. Адская смесь, лейтенант, просто адская. Пять пуль по сорок граммов каждая. Итого – полфунта самого губительного на свете и во тьме вещества. Сделай один шаг, упырь, и я превращу тебя в пар. Кстати, очаровательные сапожки. Когда сдохнешь, подарю их одному знакомому педерасту. Он наверняка будет счастлив. Дьявол, да я мечтаю, чтоб ты пошевелился.

Тем временем Ирина крошечными шажками двигалась к лежащему поодаль продолговатому предмету, укрытому моим старым кожаным плащом. Казалось, кто-то осторожно тянет женщину за невидимую веревочку, и она чувствует это, но сопротивляться не в силах. С лица ее так и не сошло выражение растерянности. Но не только. Добавилось и что-то вроде детского ужаса.

Из-под плаща выставлялась рука. Указательный палец плавно двигался – подзывая, приманивая. Ирина сделала последний шаг, почти наступив на этот палец. И тогда плащ взвился в воздух, отброшенный стремительным движением, а возле женщины встал подполковник Рыков. Широкий, улыбающийся. Невредимый.

– Ты молодец, Родя, – сказал Рыков и крепко обнял (а по совести говоря, болезненно стиснул) плечи жены. – Не подвел меня. А теперь убей сопляка!

Вот так мне посчастливилось услышать первый в жизни приказ высшего упыря. Да не какого-нибудь свежеиспеченного нетопыря, имеющего пару маломальских клыков в загашнике да пару во рту, а самого настоящего патриарха. Сопротивляться ему – невозможно. Я еще дослушать не успел эту команду, а руки уже начали стрелять. Промахнуться на таком расстоянии казалось нереальным.

Я промахнулся четырежды.

Пятая, последняя пуля сшибла Чичко с ног.

Он шлепнулся на живот, но тут же поднялся на четвереньки и вдруг – словно вывернулся наизнанку. Одежда и повязка с головы разлетелись в стороны сотней грязных лоскутов. Вместо Чичко возникло кошмарное существо. Мертвенно-бледная кожа, сильные конечности с цепкими пальцами-когтями, лиловый кожистый гребень вдоль хребта, гигантские половые органы и толстая, складчатая как у игуаны шея. Головы – не было. Действительно не было. Шея оканчивалась пастью. ПАСТЬЮ. В эту жуткую дыру без труда вошел бы футбольный мяч. Два ряда треугольных зубов двигались в противофазе, будто зубцы газонокосилки. В ярко-алой с желтыми разводами глотке что-то пульсировало. Не то клубок змей, не то десяток языков. Рана от пули – на груди – быстро затягивалась.

Вурдалак обратил пасть к небу, издал пронзительный вой и прыгнул. На меня.

Я встретил его взмахом шашки. Он увернулся. От первого удара, но не от второго. Кончик клинка чиркнул по исполинским гениталиям. Упырь завизжал, сделал быстрый, очень длинный скачок в сторону. Еще один. Повалился, перевернулся на спину и начал с остервенением не то грызть, не то лизать поврежденные органы. Не успел я приблизиться, чтоб довершить дельце, как он вновь оказался на четырех лапах. Прижался брюхом к земле. Омерзительно виляя задом, словно течная кошка, и так же противно мяукая, попятился.

А потом втянул свою шею-пасть в костистые плечи. Чтобы через мгновение, выбросив ее резко вперед, плюнуть.

Клубком не то змей, не то языков.

Когда харкотина врезалась мне в лицо, оказалось, что это – пиявки. Огромные и очень, очень проворные пиявки. Они тут же впились в щеки, в лоб, в губы, а одна – в левое веко. Было больно, было чудовищно больно, точно в лицо мне плеснули кипятком или кислотой. Я сразу потерял ориентацию в пространстве. Выронив шашку, принялся с диким ревом сдирать ногтями твердые извивающиеся тельца паразитов. Казалось, они отрываются вместе с кусками кожи и мяса. Какой-то частицей сознания, чудом сохранившим трезвость мысли, я понимал, что являюсь сейчас легкой добычей для Чичко. Поэтому отступал назад, брыкаясь вслепую ногами.

Упырь все не нападал.

Выцарапав последнюю пиявку, я приоткрыл один глаз.

Чудовище тонуло. Из взбаламученного, покрытого лопающимися пузырями болотного газа «окна» выставлялась только мучительно вытянутая, исполосованная когтями шея с разинутой пастью да судорожно скрюченная кисть.

«Оом-мо-хыыыы», – вырывался из пасти почти человеческий стон.

Рядом, на кочке сидела Мурка и внимательно наблюдала за гибнущим вурдалаком.

– Ты едва не опоздала, девочка, – пробормотал я окровавленным ртом и облегченно улыбнулся.

Мурка неодобрительно скосила на меня глаз.

– Отличная работа! – победоносно заорал Рыков. – Иди сюда, я обниму тебя, Родька!

– С гребаными упырями обниматься… – пробормотал я.

Он услышал и захохотал. Потом резко оборвал смех и повторил, заботливо и душевно, как добрый доктор Айболит, выговаривая слова:

– Подойди, Раскольник. Ты же кровью истечешь. А я запросто остановлю кровотечение. Подойди ко мне.

И вновь тело перестало слушаться разума; ноги сами собой понесли меня к проклятому нетопырю. Глаза залило кровью из ран на лбу, я не видел, куда ступаю, спотыкался, скверно ругался во всю глотку, но шел. Наконец, приблизился. Он сказал: «Замри, мальчик» – и принялся вылизывать мое лицо горячим, мокрым толстым язычищем. Начал со рта и бороды.

– Меня сейчас вырвет, – предупредил я, когда Рыков оставил в покое мои губы и взялся за глаз.

– Перетерпишь, – приказным тоном сказал он, ненадолго прервавшись. – Иначе заставлю сожрать все, что попадет на меня.

Пришлось терпеть. Зато, когда он закончил эти омерзительные процедуры, рожа моя стала как новенькая. То есть, возможно, на ней и остались язвочки от челюстей пиявок, но боль прошла совершенно. И кровь больше не сочилась.

– Круто, – сказал я, ощупав лицо. – А геморрой не лечите?

– Лечу. Горячей кочергой, – сообщил Рыков, с любовью поглядывая то на меня, то на Ирину. Но чаще всего на рюкзачок. – Осталось решить вопрос с докучливым лейтенантиком. Почему-то он все еще не утонул. Может, упихнуть его палкой? Или пальнуть в глотку из ружья? Чем у тебя заряжены патроны, Родя? «Нарциссами»?

– Как выяснилось, вы вообще живучие твари, – сказал я. – Поэтому у меня есть предложение получше.

– Граната! – весело воскликнул Рыков. Настроение у него было замечательное. – Но где же она?

Я мотнул головой:

– Сунул в рюкзак, когда его Ирине передавал. Надо было освободить руки для ружья. Повернись-ка, красавица.

Ирина, все еще безмолвная и заторможенная, будто сомнамбула, медленно повернулась. Когда подполковник понял, что я собираюсь сделать, было уже поздно. Упершись левой рукой между лопаток Ирины, правой я с силой дернул рюкзачок на себя. «Липучки» на лямках расстегнулись. Я отпрыгнул назад.

– Стой! – жутко закричал Рыков.

– Мурка, – скомандовал я.

Росомаха, давно уже подкравшаяся сзади, сшибла подполковника на землю. Затем коротким, точным ударом лапы хлопнула его по затылку.

– Это предупреждение, – сказал я. – Не вздумай проверять ее реакцию, подполковник. Переломать упырю шейные позвонки для нее легче, чем для тебя – вылизать мой глаз. Поверь, знаю, что говорю.

И все-таки отходил я с опаской. По пути подобрал шашку, обтер о штаны, сунул в ножны. Затем, прыгая с кочки на кочку, подобрался к никак не желающему окончательно утонуть Чичко. Осторожно подсунул под когтистые пальцы рюкзачок с Книгой Рафли. Пальцы судорожно сжались, дернулись – и вурдалак, будто только того и дожидался, ухнул в трясину целиком. Лишь на месте широко разинутой пасти закрутилась воронка жидкой грязи.

В эту воронку я и метнул гранату. Изо всех сил рванулся обратно, прыгнул, закрывая голову руками, вжался в мокрую траву и почувствовал, как вздрогнула земля. На спину и затылок упало несколько ошметков грязи.

Рыков зарыдал в голос, словно единственного ребенка потерял.

Я встал, развернулся. На взбаламученную поверхность болота поднимались пузыри.

– Вот теперь действительно все, – тихо проговорил я и крикнул: – Мурка, девочка, отпусти подполковника. Его время еще не наступило. А ты, Рыков, не забывай наш договор.

– Какой договор, гаденыш? – всхлипывая, провыл тот. – Книгу-то ты уничтожил.

– Зато жизнь тебе сохранил, ночной. Если это можно назвать жизнью. И жену. Если это можно назвать женой. Пошли, Мурка.

На земле валялись противосолнечные очки с синими стеклами. Одна дужка была погнута. Сначала я хотел наступить на них, но потом раздумал и перешагнул.

Уже заведя машину, вспомнил, что мой боевой плащ так и остался валяться на болоте. Возвращаться за ним жутко не хотелось.

Я и не стал.

* * *

Возле коллективного сада № 16 меня поджидали.

– Здравствуй, Родион, – сказала «разведенка» Лилия, закрывая зонт. Должно быть, она находилась тут долго, потому что дрожала буквально как цуцик. – Я за шампанским. Мой выигрыш, помнишь?

– Садись, – пригласил я ее в машину.

– Зачем? Сто метров и пешком пройду. – Она направилась открывать ворота. – А тебя тут какой-то старичок спрашивал. Горбатый, с железными зубами. Ласковый такой. Просил передать, чтобы ты не волновался по поводу потери какой-то книжки. Она, мол, там и лежит, куда вчера прибрали. А тебе он хорошо сделанную фальшивку подсунул.

От такого известия меня сначала взяла оторопь, потом нахлынул гнев… а потом я расхохотался. Ну, Игнатьев, ну и ловкая же сволочь! Вот уж кто и рыбку съел, и на колючее деревце взгромоздился без потерь.

Пока я ржал над собой и двумя высшими, которых без труда обманул старенький беззубый инвалид, ворота распахнулись.

Лилия держалась за створку и ждала, когда я въеду.

– Слушай, Лилька, – сказал я минутой позже, ведя «УАЗ» рядом с нею. – А что, если часть шампани мы с тобой сейчас выдуем? У меня ананас имеется и шоколад.

– Ты же не любишь шампанское, – удивилась она. – Бабский напиток. Лимонад.

– Приоритеты меняются, – сказал я. – Хочется мне, Лилька, в Париж съездить. Пока садово-огородный сезон не закончился, сторож тут не особо нужен. В крайнем случае Мурочка постережет. А во Франции ведь ничего, кроме шампузо, не наливают.

Лилия усмехнулась.

– И знаешь что… – Я заглушил машину и посмотрел ей прямо в глаза. – Поехали вместе, а?

– Разыгрываешь, – проговорила она глухим от обиды голосом.

– Да нисколько, – сказал я, привлек ее к себе и поцеловал.

Мурка ткнула меня башкой в бок и одобрительно рыкнула.

Часть вторая

Вы

Вурдалака я притянул к осине обычной стальной проволокой. Пяток мотков вокруг шеи, по парочке на локти и кисти рук, а также на колено правой ноги. Левую привязывать не было смысла, удар Муркиной лапы оторвал толчковую конечность гада почти по самый пах. Из места разрыва торчал обломок красноватой, будто проржавевшей кости, капала гнилая жижа. И при этом ночной все еще не сдох, хотя не был даже «сержантом». Обычная падаль самого низкого ранга. Это показалось мне очень и очень странным. Обычно они испаряются от значительно менее жутких травм. Феномен повышенной жизнестойкости следовало хорошенько изучить. Поэтому и появились в судьбе упыря осина, проволока и наше с Муркой пристальное внимание.

Я закончил строгать подобранную с земли сухую ветку и сильным ударом вогнал заостренный конец в ухо нашему подопытному. Уродливая башка дернулась, безгубый рот приоткрылся, из глотки раздалось еле слышное шипение. Запах разложения усилился. Я отступил на шаг и отвернул лицо в сторону. Мурка опустила голову к земле и совершенно по-человечески прикрыла морду лапами. Однако ожидаемого выброса тухлого пара опять не случилось. Упырь не слишком энергично подергался и затих.

– Вот ведь! – удивленно сказал я. – Вот ведь, вот ведь…

Других слов у меня просто не нашлось. Осиновый кол – ну пусть не кол, колышек – в черепушке, а эта дохлятина только лениво шипит. Может, на нее и солнечный свет не действует? Впрочем, это мы скоро проверим. Светает.

Мы приняли это чудо природы возле городского приюта для беспризорных животных «Трезор». Одиночки-низшие, не отчаявшиеся еще до такой степени, чтоб нападать на людей, рано или поздно объявляются в тамошних окрестностях. Ночью приют не охраняется, да и внезапно погибшие собаки или кошки никого не удивляют и не расстраивают. Скорей наоборот – меньше возни с усыплением. Мало кто знает (это не афишируется), но бродячих животных держат в приюте не дольше месяца. Если за это время не отыскался старый хозяин или не образовался новый, зверушку без лишних эмоций отправляют в мир иной. Бюджет приюта не резиновый, а свежие постояльцы прибывают постоянно. Без перерывов на выходные и праздники.

В «Трезоре» работает одна тетка из нашего садоводческого товарищества. Если внезапные ночные смерти питомцев становятся чересчур частыми, она мне сообщает. В этот раз упырь жировал на дармовой кровушке долго – всю неделю, которую я провел в Париже с Лилей.

(Неделя эта оказалась легкой, радостной и чрезвычайно приятной, но почему-то после возвращения домой у нас ни разу не возникло желания встретиться. Даже перекинуться словечком по телефону. Похоже, мы пресытились друг другом. Так же, как мороженым и шампанским.)

Взять упыря оказалось чрезвычайно просто. Был он каким-то сонным и неагрессивным. Когда я вошел в приютский двор, он тупо дергал сетку вольера, в котором содержалась только что ощенившаяся дворняга. Гвозди уже начали разгибаться, но еще держались. Обычно у вурдалаков хватает соображения справиться с задвижкой, а у этого, как видно, мозги сгнили полностью.

Свежеиспеченная мамаша, мелкая собачонка с одним глазом, была настроена защищать потомство. Скалилась и яростно лаяла. Вообще, вой, визг и лай стояли оглушительные. О вонище и говорить нечего – в «Трезоре» и так-то запахи крепкие, а тут… От ненависти и страха многие звери попросту обделались. Наверное, поэтому дохляк не заметил нашего с Муркой появления. Я набросил ему на шею проволочную петлю на длинной палке, какой орудуют ловцы собак, и поволок прочь. Он предпринял вялую попытку вырваться, однако со мной не забалуешь. Дальше он шел покорно и безмолвно. Менее опытному истребителю это, может, и показалось бы странным, ну а я навидался всякого.

Я отвел его от приюта метров на двести и кивнул Мурке:

– Давай.

Росомаха сделала быстрый выпад передней лапой. Оторванная нога упыря закувыркалась в воздухе. Однако дальше ничего не произошло. Дохляк просто повалился наземь, где начал извиваться, как разрубленный червяк, но не испарился. Хоть и должен был. Да просто обязан!

– Охренеть, – сказал я. – А ну-ка…

Положил орудие собачатника на землю, прижал шест ногой, чтоб тварь не вскочила, и саданул ножом в тощую спину. Нож провалился, будто в трухлявый пень – вновь безрезультатно. После этого, собственно, я и решил заделаться естествоиспытателем. Отбуксировал упыря поглубже в лес – он то скакал за мотоциклом на трех конечностях, то волочился на пузе – и привязал к осине.

Увы, полноценного эксперимента так и не получилось.

От стоящего неподалеку «Урала» послышалась музыка. Что-то вроде музыки. Мэнсоновская «They Said Hell's Not Hot», искаженная динамиком мобильного телефона. Эта мелодия у меня стоит на вызов от куратора из МЧС. Агрессивные аккорды сразу настраивают на нужный лад.

– Прикинь, не такая здесь глушь, как мы считали, – сказал я Мурке. – Постережешь красавца, пока я беседую?

Росомаха приподняла верхнюю губу, показав ряд зубов. Постережет.

Я рысцой добежал до мотоцикла, вытащил лежавшую в коляске телогрейку и достал из кармана трубку.

– Слушаю, Алиса Эдуардовна.

– Где вы, Родион? – недовольно спросила куратор. – Битый час торчу возле вашего дома. Всех окрестных комаров накормила досыта.

Комары. В середине сентября. Ну-ну.

– Здесь недалеко. В лесочке. Зверушку свою выгуливаю. – Знать о моей самодеятельности ей было вовсе не обязательно. – Она у меня жаворонок. Рано просыпается.

– Господи ты боже мой! Пора бы вам избавиться от нее.

Старая песня. «От вашей хищницы одни неприятности, люди ее боятся до усрачки» – и так далее. Мне на эти разговоры плевать. Во-первых, мне, наверное, единственному в мире, посчастливилось найти общий язык с росомахой. Во-вторых, она отменно уничтожает упырей. Ну и главное – я просто люблю эту злющую скотину с чудовищно дрянным характером. Не как хозяин, как друг.

– Алиса Эдуардовна, у вас ко мне какое-то дело? Или вы звоните в пять утра, просто чтоб рассказать об опасности дрессуры диких животных?

– Разумеется, дело, – раздраженно отозвалась она. – Немедленно приезжайте ко мне. У нас крупные неприятности.

– Что-то я не понял. Вы около моего дома или все-таки у себя? – поинтересовался я невинно.

– Мне не до шуток, Раскольник! – завизжала Мордвинова. – Мигом в Управление! Да не вздумайте притащить с собой свою зверюгу. Самолично ее пристрелю.

– Рискните здоровьем, – огрызнулся я, но она уже дала отбой.

Лесба несчастная. Видать, здорово начальство ей вдуло, раз на меня голос повысила. Впервые, между прочим. Интересно, что там приключилось?

– Мурка, мне надо ехать. Прямо сейчас. Жаль, конечно. Хотелось бы еще пообщаться с нашим семижильным дружком. Как можно более тесно.

Я бросил на пленника кровожадный взгляд. Тот медленно, с натугой вращал головой, словно намеревался перепилить шею о проволоку. Торчащая из уха ветка придавала ему сходство с биороботом инопланетной цивилизации. Крайне недружелюбной цивилизации, имеющей эстетику, кардинально отличную от земной.

– Ты тут закончи, ладно? Если не хочешь мараться сама, дождись солнышка. И вот еще что… к городу сегодня не приближайся. Да пребудет с тобой ярость.

Росомаха глядела на меня исподлобья, и было абсолютно неясно, что у нее на уме. Как всегда. Только хвост слегка покачивался. Буду считать, что это – хороший знак.

Едва я успел вставить ключ в замок зажигания, как со стороны осины послышалось сдавленное рычание и тяжелые, мокрые удары.

Эх, не видать упырю рассвета.

* * *

Отдел «У» располагался во втором корпусе областного Управления МЧС. Напротив, через площадь с памятником первому космонавту Земли, возвышалось здание администрации Гагаринского района города. В некотором отдалении слева и справа начинались престижные жилые районы, к которым от площади вели красивые аллеи, заключенные между автомобильными дорогами.

Проигнорировав знак «Только для служебных машин», я припарковал мотоцикл рядом с «форрестером» Мордвиновой. Кроме того, там находился дежурный «форд» чрезвычайников, бронелимузин какого-то шишки да микроавтобус охраны. Видимо, на этих тачках и привезли звездюлей моей кураторше. Рядом с микроавтобусом курил хмурый парень в черной униформе. Мы обменялись изучающими взглядами, и я пошагал к входу.

В здании было пустынно, однако освещение горело не дежурное, а полное. Вахтер меня хорошо знал, однако потребовал предъявить пропуск.

– Нету, – сказал я.

– Тогда не пущу. Покиньте помещение.

– Кончай дурака валять. Позвони Мордвиновой. Скажи, Раскольник пришел.

Он нехотя набрал двузначный номер.

– Алиса Эдуардовна, тут к вам посетитель. Без пропуска. Да, да… Но ведь без пропуска… Понял. Хорошо, Алиса Эдуардовна.

Трубка бережно, будто хрустальная, легла обратно на телефон.

– Проблема решена? – спросил я.

– Входите, – процедил он. – По коридору налево. Пройдете до конца, увидите заглубленный переход в корпус номер два…

– Знаю.

– …В корпусе номер два подниметесь на второй этаж, – продолжал бубнить вахтер, – комната двести семнадцать. Мордвинова Алиса Эдуардовна вас ждет.

Для кого он это говорит? Не для меня точно. Я обернулся. Давешний парень в черном смотрел на нас сквозь приоткрытую стеклянную дверь.

– Все в порядке! – прокричал вахтер. – Это внештатный сотрудник. У него назначено!

Чувствуя себя объектом пристального внимания, я прошел через вертушку, выполнил все инструкции вахтера и уже через несколько минут был в кабинете куратора.

– Как же долго вы добирались, – устало сказала Мордвинова.

Она разместилась не за рабочим столом, а на диване. Рядом стояла тумбочка, на ней – чайник и вскрытая упаковка маковых сушек. Кураторша пила из тяжелой темной кружки что-то горячее.

– Хотите кофе? Правда, у меня только растворимый и без кофеина.

– И без сахара, наверное.

– Будете смеяться, но совершенно верно, без сахара. Зато есть фруктоза.

– Обойдусь. Давайте ближе к делу.

– К делу так к делу. Присаживайтесь, Родион. Беседа будет долгой.

Я прошагал к столу и устроился в кураторском кресле.

* * *

Километрах в ста от нашего города имеется село Шилово. Довольно большое, с животноводческим комплексом, цехом по переработке молока и тепличным хозяйством. Располагается село в живописном месте, окружающие леса богаты дичью, а река – рыбой. Неудивительно, что многие состоятельные люди области обзавелись там дачами. В том числе – областной министр здравоохранения, тамошний уроженец.

Кроме чисто дачного интереса были у министра в селе Шилове и другие. Владелец тамошнего животноводческого комплекса и всего остального приходился министру личным другом и деловым партнером. По официальным данным, доля министра в шиловском хозяйстве составляла двенадцать процентов. По неофициальным – больше половины. Поэтому, когда месяц назад коровки на ферме вдруг начали болеть и худеть, министр не на шутку встревожился. А когда на прошлой неделе принялись активно дохнуть, рассвирепел.

Сначала веселую жизнь устроили ветеринарной службе. Взбодренные добрым словом министра, ветеринарные коновалы живо привили коровок всеми средствами, которые были в наличии. Медицина не помогла, падеж продолжался. Вторая порция чиновничьего гнева оказалась мощнее раза в два, поэтому спровоцировала помимо простейших манипуляций со шприцами еще и мозговую деятельность. Какой-то умник вспомнил аббревиатуру МЧС и фамилию Мордвинова.

Вчера вечером Алиса Эдуардовна получила задание изучить обстановку и доложить меры, необходимые для ликвидации заболевания. Стандартная мера на подобный случай давно разработана: отправить в подозрительный район опытного истребителя кровососов. Если окажется, что дело в расплодившихся упырях, проблема решается силовым способом в предельно сжатые сроки. Если же кровососы не виноваты, производится мастерский перевод стрелок на кого-нибудь следующего.

В этот раз специалистом по смертельно опасным коровьим хворям был назначен я. Мне предстояло получить задание сегодня утром, часиков в восемь-девять. Однако ночью случилось страшное. В скромной конюшенке при министерской даче скопытился фантастически дорогой жеребец, любимец министра. Буквально на руках у хозяина. Обезумевший от горя коневладелец помчался в областной центр, чтобы лично засвидетельствовать всю гамму чувств к нерасторопной мадам Мордвиновой. Ну и засвидетельствовал.

Министр и сейчас находился где-то в здании Управления. Алиса Эдуардовна предполагала, что в медицинском кабинете. Такие потрясения не проходят бесследно для пожилых мужчин, отягощенных народным доверием и избыточным весом.

По справедливости сказать, не прошли они бесследно и для моей кураторши. Губы у нее подрагивали до сих пор.

– Взаимодействовать будете с братьями Байрактарами, – сказала Мордвинова, закончив вводную.

– Иностранцы, что ли? – спросил я.

– Азербайджанцы. Старшего зовут Джамал Юсиф-оглу. Сорок два года, образование высшее, не женат. Именно он является компаньоном господина Коремина. Вот, прошу.

Мордвинова придвинула ко мне стопку фотографий.

Джамал выглядел на все пятьдесят. Короткие седеющие волосы, тяжелое лицо с мясистым носом, усы щеточкой. В объектив он смотрел вроде бы приветливо, но вряд ли эта приветливость была до конца искренней. Сразу понятно – непростой мужик.

– Второй брат. Тагир. Ему тридцать семь. Имеется семья. Жена Элла и трое малолетних детей.

Судя по снимку, большим умом Тагир не отличался. На брата походил только носом да усами. Зато шея у него была – дай боже. Можно на рынке использовать. Вместо колоды, чтобы мясо рубить.

– Обладает большой физической силой, – подтвердила мои догадки Алиса Эдуардовна. – Мастер спорта по вольной борьбе, чемпион в тяжелой весовой категории. При Джамале состоит телохранителем. А это их племянник Эмин.

Эмин оказался хрупким юношей с огромными, как у теленка, очами и почти африканскими кудряшками.

– Сведений о нем мало. Имеется предположение, что в Россию его отправили, чтоб уберечь от службы в армии. К серьезным делам хозяйства его не подпускают. Занимается всякими мелочами, а больше за девками деревенскими бегает. Так, что еще… Эмин и Тагир являются гражданами Азербайджана. Джамал Юсифович семь лет назад получил российское гражданство. Тогда и прибрал к рукам все, что осталось от шиловского колхоза. Брат с семьей приехал к нему годом позднее. Племянник – только прошлой зимой.

– На контакт пойдут? – спросил я.

– Должны. Они больше всех заинтересованы в том, чтоб все закончилось быстро и счастливо. О вашем скором прибытии их уже известили. Участкового инспектора тоже, поэтому проблем с ношением оружия не будет.

– Ну и ладненько. Тогда я пошел собирать вещички. Выеду где-нибудь через час.

– Хорошо, – сказала Мордвинова. – Только я вас умоляю, не берите с собой росомаху. Там же коровы…

Замечание было абсолютно здравое. Да я и сам не взял бы. Домашний скот чует Мурку за версту и боится ужасно.

– Договорились.

– Ну вот и славно. – Кураторша вымученно улыбнулась. – Хоть этот камень с души сняли. Успехов, Родион. Сообщайте мне буквально обо всем. Обещаю любое содействие.

– Ну это уж как водится, – сказал я, направляясь к двери. – Держитесь тут.

– Постараюсь.

На стоянке я вразвалочку прошествовал мимо микроавтобуса министерской охраны, заглянул в окно. Мой бдительный знакомец клевал носом в кабине.

* * *

Ивана Артемовича Чепилова я подсадил на выезде из города. Это был крепкий пожилой мужик настолько внегородского вида, что походил скорей не на человека, а на оживший еловый пень. Малоношеный кримпленовый костюм устаревшего еще в прошлом веке покроя, серо-зеленая рубашка-поло с китайского рынка, полицейские ботинки, черная бейсболка с сетчатым верхом. Готовый персонаж для Шукшина. Этим он меня и подкупил. А еще лицом – хорошо выбритым, с крупными чертами, глубокими морщинами и кирпичным загаром. Глаза его я разглядел позже – голубые, не по возрасту яркие, умные и с хитрецой.

– Далеко надо? – спросил я, останавливая «УАЗ».

– В Шилово-Заречное, – ответил он. – Подвезешь, что ли?

– В Шилово пожалуй. А в Заречное вряд ли. Даже не знаю, где это.

– Так это одно и то же, – сказал он, забираясь на соседнее место.

Сиденье ощутимо просело. Ну точно – пень. Или, может, леший? Жаль, Мурки со мною нету, уж она бы на счет раз определила таежную нечисть.

– В Лесное-то его при большевиках переименовали, – стал объяснять пассажир. – Потому что Шилов помещиком был. Злостный крепостник, понимаешь ты, хоть и герой Измаила. Разве можно таким именем называть колхоз-миллионер, да притом лидирующий в области животноводства? Нет, нельзя! Это ж контрреволюция получается. А в перестройку название обратно вернули. Живо вспомнили, что Шилов был передовым барином. Школу для крестьянских детей построил, больницу. Коровьи породы улучшал. Ну и у крепостных людишек породу улучшал, сколько сил хватало. А хватало, говорят, долго. – Мужик улыбнулся, показав ряд синеватых железных зубов. – Тебя-то как зовут, благодетель?

– Родион, – сказал я, трогая машину.

– Хорошее имя, старинное. А меня Иваном Артемовичем. Фамилия Чепилов. Можно просто Артемьич. Так что приятно познакомиться, Родя.

– Взаимно, Артемьич.

Я потянулся к приемнику. Пассажир как бы невзначай кхекнул.

– Не возражаешь? – спросил я.

– С чего бы? Твоя машина, ты хозяин. Только это, не «Радио Шансон», ладно? А то как затянут: «Лагеря, лагеря, триста верст по этапу…» – аж с сердца воротит. Тоже мне, кандальники. Ясно же, что не бывали ни в каких лагерях. Хрипят, голосом играют, но слышно: прикидываются. А я на дух не выношу, когда врут.

– Сам, выходит, бывал в лагерях-то? – Я взглянул на него с интересом.

– Да вроде того. Только не в воровском, а в лечебно-трудовом. Ты уж, наверно, не помнишь, при Советах такие имелись. Да мно-ого. Алкоголиков в них лечили. Ударным трудом. Назывались профилакториями, а только кто и там и там потерся, говорили: точно та же зона. Вот один в один. Только в ЛТП перед сном еще уколы садили. От любви к вину, понимаешь ты, здорово хорошие.

– И помогли укольчики-то? – Я принялся нажимать кнопку приемника. Наконец нашел нечто подходящее и положил руку обратно на руль.

– Помогли, а как же. После выписки года два терпел. Потом по новой… Слушай, Родя. – Артемьич покачал тяжелой головой. – Не в обиду, конечно, но это тоже не пойдет. «Бум-бум-бум» да «бам-бам-бам». Десять минут послушаешь, дураком станешь. Думаешь, почему сейчас народ такой дерганый стал? Из-за этого вот бумканья. Хороших-то песен нету теперь.

– Так ведь совсем скучно будет. Час ехать, не меньше.

– А ты лучше меня послушай. Я врать, как твои радио-шансоны, не буду. Расскажу про свою жизнь.

– Ну валяй, – сказал я без всякого воодушевления. – Только повеселее чего-нибудь, чтоб не усыпить. Про баб там, про мордобой…

– Ладно, будет тебе про баб. И про мордобой тоже, – пообещал Артемьич.

Снял бейсболку, пригладил редковатый бобрик цвета соли с перцем и завел:

– По молодости я в Забайкалье служил. То есть сперва-то сержантская школа в Приамурье, потом полгода в Капьяре, ну а после туда направили. Сержантик я был не простой, КМС по тяжелой атлетике да вдобавок баянист. Поэтому место досталось не пыльное. Аккумуляторщиком при военном аэродроме. Понятно, что работал больше в спортзале да в клубе. Ну и по девкам, само собой. Медсестрички, заправщицы и прочие товарищи в юбках. Где-то с годик так прослужил – а тянули тогда на сухопутке треху – и встретил Лидочку. Приехала к батьке в гости на лето. Студентка мединститута. Восемнадцать лет, фигура – с ума сойдешь, глазищи, как у французской киноактрисы. Батька у нее был летчик-испытатель, полковник и орденоносец. Так что солдат она за людей не считала. Сержантов тоже. Меня это здорово задело. Ну и повел осаду по всем правилам. Опыта-то у меня к тому времени было – дай бог. И что ты думаешь? Через две недели – готово. Моя. От и до.

– То есть абсолютно? – Я подмигнул.

– Ты давай не моргай, а на дорогу смотри. Видишь, какой-то придурок нарисовался. Мечется по дороге, как в жопу ужаленный.

Нас и впрямь только что обогнала дико завывающая серая «девятка». Машина шла по сплошной разделительной, то и дело мотаясь влево и обратно. Водителю явно не терпелось обогнать еще и идущий перед нами «крузак», но возможность пока отсутствовала. По встречной ползла длинная вереница густо чадящих на подъеме фур. Наконец между грузовиками появился небольшой разрыв, и «девятка», едва не сбив боковое зеркало джипа, устремилась вперед. Владелец джипа гневно засигналил, на фурах тоже загудели.

– Представляю, какой там сейчас стоит мат, – пробормотал я. – Кстати, знаешь, Артемьич, на каких машинах ездят самые большие мудаки?

– На «мерседесах», поди?

– Не угадал. На отечественных «тазах» типа зубило. Да еще на «фокусах». В первых сидят дебилы, которые мечтают быть крутыми, но не настолько богаты, чтоб купить хорошую тачку. А во вторых – те же дебилы, только уже подкопившие на типа настоящую иномарку, не кореятину и не китайца. И от тех и от других лучше держаться в стороне.

– Учту, – сказал Артемьич.

– А у тебя что? – слегка запоздало поинтересовался я.

– Мотоцикл. «Иж». Хотя я на нем все равно дальше покоса не выбираюсь. Он без техосмотра… Дальше-то рассказывать?

– Ага. Как я понимаю, самое интересное только начинается.

– Так и есь. Ну вот, сам я к тому времени тоже башку потерял от любви. Совсем. Все забросил – баян, тренировки… Аккумуляторы тем более. Только с ней. С ней. Каждую минуточку. На шаг отойти не мог. Помню, подниму ее так на руках голенькую – она ровно пушинка для штангиста-то – и поцелую. Сперва в пупочек, а потом прямо туда, в журавушку. И слезы от счастья бегут. Эх… Само собой, батька ее живо все узнал. Поймал меня, говорит: перестанешь девчонке мозги пудрить или пожалеешь. Ноги-руки переломаю, яйца растопчу. А я чего, храбрый. Хрена ли мне, штангисту КМС’у! Хмыкнул, козырнул и ушел без единого слова. Той же ночью они и нагрянули в аккумуляторную. Сам орденоносец и четверо старшин из комендантского взвода с ним. Здоровенные лбы. Сверхсрочники. Ну, мужики. Мы и так-то комендантских гоминдановцами звали за сволочное поведение, а сверчки среди них вообще… Самые звери. Полковник Лидочку в охапку и за дверь. А старшины – за меня. Одного-то я изломал… и все равно повалили. Рот заткнули. Связали. Крепко, аж кожа кое-где полопалась. Трусы стянули, а к ятрам контакты от зарядной станции. Ну ты в курсе, «крокодильчики». И ток пустили, суки. Сами ушли. Вернулись где-то через час, когда у меня уже все вкрутую сварилось. То ли от электричества, то ли от нервов. Ногами еще добавили. Палец выломали – глянь, до сих пор кочергой. Объяснили несчастным случаем, конечно. Будто я от недосыпа сам на клеммы упал.

– Двадцать раз подряд, – подхватил я.

– Так и есь. Пару месяцев в госпитале витамины в жопу покололи – и прощайте, товарищ сержант. Комиссовали. К прохождению дальнейшей службы не годен. Инвалид. Приехал я домой – и запил. По-темному, жутко. Матушку гонял, во до чего дошел! Бати уж давно не было, некому мозги-то вправить. Да и чего там вправлять? Хоть у трезвого, хоть у пьяного – одна Лидочка перед глазами. Как поднимаю вот так на руках голенькую и целую прямо туда. И ведь, главное, как живую вижу, а внизу ничего не шелохнется. Ну допился как-то раз до того, что гадюки с крысиными головами стали мерещиться, сцапал веревку и айда в амбар. Матушка меня нашла, когда уж в петле устраивался. Заревел я быком, сопли до колена распустил. Рассказал ей все. Она: ты давай, успокойся, дело поправимое. Травки есть такие, что старика взбодрят, не то что парня. А дальше дело само пойдет. Ты красивый, от девок отбоя не будет.

Ну что, травки эти хероставки, они вроде помогли. Да только не полностью. От них баловень-то ломом, а толку никакого. Неохота, ты понимаешь! Как не мой прибор. Лом и есть. Железяка. И – пустая. Сухостоина. Я, когда это понял, опять в амбар с веревкой наладился. Только в этот раз даже не дошел. Матушка с сеструхой, как выяснилось, наблюдение устроили. Опять рев, опять слезы. Мои, мои слезы. Я, ты понимаешь, на слезу почему-то быстрый. Что тогда, что сейчас. Особенно спьяну. Ладно, говорит мама, раз такое дело, пойду к Монку-старику. Он, если кому помочь решит, от всего вылечивает.

На другой день прямо с утра пошли они с сеструхой. Купили водки, как люди научили, да и двинулись. Пешком, транспорта-то не было. Ну, вернее, был у нас мотоцикл бати покойного, «Иж» сорок девятый, но какие из них мотоциклисты? А мне самому почему-то нельзя было к старику. Такое условие. Монко этот жил не в нашем селе, а в черемисской деревне. Километров семь через гору. В основном по лугам, ну и лес, само собой.

– Без дороги?

– Ну почему? Дорога была. Плохонькая, конечно. Конная. Ну вот, туда-то они быстро дошагали. Монко-старик по-доброму был настроен. В избу их пустил, накормил, все выспросил. Поругался на полковника не по-русски, потом водку забрал и в горницу ушел. Дверь закрыл плотно. У них, у черемисов – или кто он там был, может, мариец – в избах-то двери между комнатами, ты понял! Вернулся минут через десять, водку обратно отдает. А в ней что-то плавает. Не то комок волос, не то корешки. Выпоите, говорит, в пять дней, обязательно с парным молоком – и все будет как надо. Отудобеет ваш парень, женится, внуков тебе, старая, нарожает. Только одно условие. Как домой пойдете, назад не оглядывайтесь. Хоть там что будет, не оглядывайтесь. Оглянетесь – все, пропало лекарство. Да и вы обе тоже пропадете. Напугал так-то и выпроводил.

Идут они, значит, назад. Боятся. Где-то полпути прошли, слышат – за спиной как будто кто на лошадях едет. Да с колокольчиками. Гармошки играют, люди поют, орут как пьяные. То ли свадьба, то ли еще что. Только почему-то одни мужики. И слов не понять. Матушка с сеструхой наказ помнят, не оборачиваются. А свадьба все ближе, орут все страшней. Как есть уже ссорятся, но гармошки не замолкают. Анна, сеструха-то, побелела навроде известки – и в вой. Говорит: ой, больше не могу, сердце заходится. Или обернуся щас, или умру. Матушка, ни слова не говоря, – раз ей по рылу. Раз снова. А кулак у нее знаешь какой? – больше моего. Сеструха чуть не повалилась от материнской ласки. И знаешь, сразу шум-то пропал. Они – бегом. Бежали-бежали, запыхались. Бабы, что с них взять. Только на шаг перешли, опять за спиной колокольчики, гармони, шум.

А там как раз к дороге лес близко подходит. Мама Анну хвать за руку, да в кусты. Забрались поглубже, схоронились под лесину вывороченную. Чего там натерпелись, не пересказать. Высидели сколько-то, прислушались – вроде тихо. Выбрались на дорогу, видят: идут двое, бабы. Догнали. Оказалось, знакомые, нашенские старухи. По богородскую траву ходили на луга. Мама спрашивает, не знаете, кто, дескать, проезжал на лошади с гармонью? А те: никого не видывали. Поблазнилось, бывает. До дому вместе дошли, ничего больше не слыхали.

Стали меня поить как велено. Я пью, а сам не верю. Что эти знахари могут такого, чего витамины не смогли, думаю. Только зря не верил. К концу недели на гулянку меня потянуло, ты понимаешь. К девчатам. Взял баян и бегом. Обрадовался, а как же. Месяца не прошло, Танюху встретил. Полюбил вроде, женился. Дочь родилась, а Лидочку никак забыть не могу. Однажды в отпуске собрался тихомолком – и в Забайкалье. На аэродроме-то остались кое-кто знакомые.

– Заправщицы и медсестрички? – весело предположил я.

– Так и есь, они. Порасспросил их. Рассказали, что полковник вскоре после моего досрочного дембеля перевелся куда-то. Едва ли не на Кубу. И семью с собой увез. В общем, пропали следы. Так и жил. С Танюхой своей, с ребятишками, а мысли нет-нет да вернутся к Лидочке. Из-за того и пировал. Запойно. А в прошлом году получаю, ты понимаешь, письмо. Только увидел почерк, дыхание перехватило. От нее, от Лиды. Оказывается, она тоже меня не забывала. Только замужем была. Верной, понимаешь ты, женой, поэтому и вестей не подавала. А тут муж ее бросил, к какой-то шалаве молоденькой удрал, она и решилась написать. Адрес-то мой у нее остался. Хорошую жизнь прожила. Трое детей, две дочери и сын. Сын в деда пошел, тоже военный летчик-испытатель. Фотографию прислала. Сама все такая же красавица, тоненькая как девчонка. И дочери красавицы. А сын… Ну так и есь, правильно подмигиваешь. Вылитый я. Одно лицо. Я ей пишу: это что, мой? Лида отвечает: твой. Только он, говорит, этого не знает, а сообщать пока не решаюсь.

Артемьич замолчал.

– Ну а потом что? – подбодрил я его.

– Да ничего особо хорошего. Лида все-таки набралась храбрости, сказала ему про меня. А тот: не знал никакого отца, кроме законного, и знать не желаю. Если, не дай бог, приедет этот твой деятель, с лестницы пинками спущу. – Артемьич осел в кресле, будто за один миг сделался тяжелей прежнего, и быстро отвернулся к окну.

– Н-да, дела, – сказал я сочувствующе. – Хоть с Лидой-то удалось повидаться?

– А как же! – Он оживился. – Да не один раз. Как раз, понимаешь ты, со свидания еду.

– Ну тогда совсем другое дело. Хеппи-энд состоялся, остальное пустяки.

– Еще бы Танюха моя так считала. А то ревнует ведь. Сейчас приеду, будет мне хеппи-энд. Многосерийный. Ну да ничего, я привычный. Переживу.

Справа мелькнул указатель со стрелкой «Шилово, 1 км». Я снизил скорость, чтоб не проскочить отворот.

– А ты к нам по какой надобности? На охоту небось? – Артемьич мотнул головой в сторону заднего сиденья, где лежали рюкзак и ружье в камуфляжном чехле. – Сейчас самый сезон на боровую дичь. Рябчиков у нас – страсть великая! Идешь по лесу, пищат со всех сторон. А то как вылетят прямо из-под ног, да с десяток сразу – «Ф-р-р!». Палкой сбивать можно.

– Вообще-то, я по ветеринарной части. Сообщают, у вас падеж крупного рогатого скота. Надо разобраться с этим делом. Но, может, и на охоту выберусь, – сказал я. – Как по времени получится.

Артемьич оценивающе взглянул на меня и ухмыльнулся.

– Ветеринар из тебя, конечно, знатный. Коровы, наверно, от одного взгляда на твою физиономию телятся до срока.

Я резко дал по тормозам. «УАЗ» клюнул мордой. Не пристегнутый Артемьич полетел вперед, но успел-таки упереться руками в переднюю панель. Ловкий мужик.

– Слушай, дядя, давай-ка поуважительней! – рявкнул я. – Не нравится моя физиономия, высажу к хренам. Дальше пешком пойдешь.

– В принципе, тут не больно далеко. – Артемьич даже не предпринял попытки открыть дверцу. – Погодка хорошая. За полчасика доковыляю. Только тебе-то от этого что за польза?

– Как минимум, чувство удовлетворения. А вот какая мне польза от тебя? Про «журавушку» и травку-хероставку я уже знаю…

– Ну дак польза самая прямая. Во-первых, отеля в Шилово нету, приезжие останавливаются у местных. Ты только не нервничай, Родя, но я правду скажу. С твоим портретом найти добрую старушку, которая пустит переночевать, шибко проблематично. А я свою Танюху всяко уболтаю. Во-вторых, про коров и их падеж лучше меня мало кто знает. Я ж еще недавно пастухом был у фермеров.

– Ну и третье, конечно, – добавил я. – Жена. Многосерийный хеппи-энд по результатам свидания с Лидочкой при мне вряд ли устроит.

– Сообразительный ты мужик, Родя. – Артемьич вытащил из кармана пачку «Балканской звезды». – Закурю, что ли?

Тент на машине натянут не был, и я кивнул:

– Травись, пастушок.

* * *

В километре от поворота асфальт оборвался, началась широкая, довольно сносная гравийка. Недавно здесь прошел дождь, дорога еще не окончательно просохла, поэтому пыли почти не было. По сторонам за березовыми рощицами тянулись поля, украшенные огромными потемневшими рулонами сена. Или, может, соломы. Слева, примерно в километре, виднелась полоса густой зелени.

– Там река? – спросил я.

– Ну. Тёрка, – сказал Артемьич. – Да только название одно, что река. Коту под мышки. Сам увидишь, как через мост поедем. Деревня на том берегу.

– А мне говорили, у вас рыбалка хорошая.

– Так и есь. Только не в Тёрке, а на озерах. А ты еще и рыбак?

– Да я вообще универсал.

Дорога и река постепенно сближались. Скоро сквозь заросли черемух и осокорей стали различимы отблески солнца на текучей воде. Промелькнула стайка белых птиц.

– Мелко не мелко, но чайки-то живут, – заметил я.

– Так чего им не жить? Наоборот, хорошо. На мели рыбку ловить легче. Приближенная кормовая база и все такое. Ты же ветеринар, должен эту кухню хорошо знать.

Я покосился на невозмутимое лицо Артемьича и спросил:

– Слушай, знаток кормовых баз, образование у тебя какое?

– Дак Ленинские университеты миллионов.

– В смысле? Высшая партийная школа? Или ты так ЛТП называешь?

– Второе.

– Что-то мне кажется, что одним профилакторием не обошлось.

Он покачал головой и нехотя признался:

– Ну еще заочный сельхозтехникум. Потом в сельхозакадемии на зоотехника учился. Тоже заочно. Два курса. Почти два. Если бы не вино, может, и закончил бы.

– Вот я и смотрю, что для пастуха ты больно умный.

Артемьич оскорбленно скривил рот.

– Думаешь, все пастухи – умственно отсталые? Ошибаешься, Родя. Но об этом мы потом поговорим. Обстоятельно, под рюмочку. А сейчас давай аккуратнее. Мост у нас того… давно не чиненный.

Мост и в самом деле выглядел опасно. То есть когда-то его строили на совесть. Срубленные из толстых бревен и заполненные доверху щебнем быки покоились на бетонных основаниях. Бревенчатый настил в три наката покрывал слой щебня, поверх которого лежал асфальт. По бокам вместо перил были вкопаны тракторные покрышки. Но сейчас вся эта внушительная конструкция здорово обветшала. Один из быков заметно накренился. В другом не хватало пары бревен, из прорехи выставлялся ржавый велосипедный остов. Сквозь щели повсюду прорастала трава, а кое-где даже маленькие деревца. Асфальтовое покрытие зияло выбоинами. Часть тракторных покрышек вовсе отсутствовала, а часть была пожжена.

– Гляжу, вас недавно бомбили, – сказал я, потихоньку въезжая на мост.

– Дак некому ремонтировать. Колхоз издох, а фермерам плевать. Они свою продукцию через брод возят.

В этот момент у меня возникло отчетливое ощущение, что машина начинает заваливаться вправо. Чертыхнувшись, я дал по газам. «УАЗ» рванулся, словно живой, и в две секунды съехал с разваливающегося сооружения. Я затормозил и обернулся, ожидая увидеть красочную картину обрушения.

Мост стоял как ни в чем не бывало.

– Твою мать! А раньше про брод нельзя было сказать? – Меня разобрала нешуточная злость.

– Можно, конечно. Только брод-то возле фермы, а я с грузинами даже близко видеться не хочу.

– С какими еще грузинами?

– Ну с хозяевами тамошними. Как их, язык сломаешь… Байрактары. Джамал, Тагирка и молодой Куба. Это прозвище такое. Потому что кожа шибко темная и кудри как у негра. А имя у него Эмин. Хороший мальчишечка, между прочим.

– Они азербайджанцы, – сказал я.

– А что, есть разница? – удивился Артемьич с простодушием средневекового землепашца, для которого все народы делятся исключительно на русских, немцев и прочих татар.

– Конечно. В Ленинском университете миллионов должны были объяснить.

– Видать, забыли. А у нас все их грузинами зовут. Они не обижаются. – Артемьич подумал и добавил: – Или виду не показывают.

– Ладно, называйте, как хотите, мне без разницы. Куда ехать-то?

– Пока рули прямо. Сначала ко мне завернем. С Танюхой познакомлю, устроишься, вещички бросишь, перекусишь. А дальше видно будет.

Решив, что план не самый плохой, я включил передачу.

Село располагалось вдоль реки Тёрки и состояло всего из двух, зато длиннющих, километра по три, улиц. Большие кирпичные дома, надворные постройки и обширные огороды давали знать, что народ здесь не бедствует. Перед многими домами стояли автомобили или мотоциклы. Яблони в палисадниках ломились от тяжести яблок.

– Богато живете, – заметил я.

– Ты про застройку? Дак наследие проклятых Советов. У нас ведь по решению партии показательное животноводческое хозяйство созидали. С крестьянскими дворцами, газовым снабжением и водопроводом. Доярок в Верховный Совет выбирали. Пьяниц вроде меня в академиях обучали…

В голосе его, помимо язвительности, слышалось что-то вроде тоски по утраченному колхозному раю.

– Ты никак коммунист, Артемьич.

Он задумался.

– Шут его знает. С одной стороны, дурдома и тогда хватало. Взять те же ЛТП… Но ведь с другой-то – в этом дурдоме хоть кормили по распорядку. Причем всех. Трижды в день, а на полдник компот с коржиком. Короче говоря, нету у меня однозначного ответа, Родя. Да ни у кого, думаю, нету. – Он надел бейсболку. – Все, приехали. Вон к тому дому сворачивай, с синими воротами который.

Жена Артемьича, тетка Татьяна, встретила блудного супруга без ласки, но и без скандала. Проворчала: «Натаскался, кобель. А тебя тут фермеры искали» – уклонилась от поцелуя. На меня вообще посмотрела как на предмет мебели. Раз уж привез муж новый комод, придется его куда-нибудь поставить, протереть от дорожной пыли и накрыть вышитой салфеткой. В смысле – покормить.

После щей из свежей капусты (вместо ожидаемой телячьей косточки в них плавали волокна не самой лучшей тушенки) и очень вкусных шанежек под холодное молоко Артемьич позвал меня «перекурить это дело». За воротами он присел на скамеечку, со вкусом затянулся и только потом объяснил, как добраться до фермы. Находилась она километрах в полутора за селом. Правление, где заседали Байрактары, располагалось там же.

* * *

Джамал Юсифович оказался точь-в-точь таким, как я себе представлял. Приятным в обхождении, но притом хватким, жестким и хитрым. Он сразу налил мне коньяка из здоровенной плетеной бутыли, выставил тонко порезанный сыр, бутерброды с красной икрой и предложил задавать вопросы.

– Только покороче, Родион. Для разговора у меня есть пятнадцать – двадцать минут. Забот по горло. Реально – не провернешь.

– Двадцати минут хватит. Вопросов немного. А коньяк превосходный, – отметил я.

– Наш, азербайджанский, девять лет выдержка! В магазине такого не найдешь. Ты еще сыру, сыру покушай. Знаешь, какой вкусный – ум отъешь! Здесь готовим, по эксклюзивным рецептам. Администрация области для себя закупает.

Я попробовал сыр.

– Знаете, в администрации с ним не прогадали.

– Мы тоже так считаем.

С политесом было покончено, и я приступил к делу:

– Итак, Джамал Юсифович, когда и с чего все началось? Не сочтите за допрос. Кое-что мне рассказали, но подробности узнавать желательно из первых уст.

Он покивал.

– Где-то месяц назад или чуть больше стали падать надои. Причем не у всех коров сразу, а у некоторых. Если бы у всех, значит, с кормами что-то. А раз только у отдельных – болезнь. Ветеринар у нас хороший, но определить ничего не смог. Говорит, абсолютно здоровые животные. Тогда у Тагира, это мой брат и главный помощник, появилась мысль, что виноват пастух. Сейчас стадо находится не на ферме, а на летнем выпасе, в лугах. Там навес оборудован, поилки, аппараты для доения – короче, все, что нужно. Вот брат и решил, что пастух крысятничать начал. Доит коров ночью, а молоко продает налево. Я поначалу отнесся так… – Байрактар скептически наморщил нос и пошевелил в воздухе пальцами. – А потом думаю – может быть. Этот Чепилов мужик образованный, раньше в правлении колхоза работал. И очень такой… себе на уме. Провели следствие своими силами. Выяснить ничего не выяснили, но пастух явно вел себя подозрительно. Что-то скрывал или кого-то боялся. Мы долго разбираться не стали, уволили да и все. Взяли двух других. Только стало еще хуже. Надои не повысились, а вскоре и первая корова пала. С явными признаками истощения. Думали опять на Чепилова. Что отравил в отместку. Взяли участкового милиционера-полиционера, пришли к нему домой, а жена говорит – он уж несколько дней как уехал в Забайкалье. А на следующую ночь уже две коровы умерли. Тогда по-настоящему забеспокоились. У нас здесь дача Михаила Михайловича Коремина. Министр здравоохранения области, знаешь, наверно?

– Знаю.

– Вот. Пошли к нему. Помогите, Михаил Михайлович, сами не справляемся. Он сразу все к сердцу принял. Говорит, где вы раньше были? Я же родом отсюда, для меня шиловские беды как свои! Вызвал ветеринаров из области. Обследовали животных. Никаких признаков болезней не нашли, только некоторые слишком истощены, будто голодали. Прокололи им уколы импортные. Витамины, гормоны. Для аппетита и улучшения пищеварения. Коровы сразу начали хорошо кушать. Мы успокоились, врачи оставили лекарства нашему ветеринару и уехали обратно. А прошлой ночью новая беда. Да еще какая! У Михаила Михайловича погиб конь. Прямо в конюшне. С теми же признаками, что и наши коровы. Смертельное истощение. Но такого просто быть не может. Я буквально на днях видел его, ах и красавец! Сытый, сильный… – Джамал Юсифович развел руками. – Просто мистика какая-то.

– Разберемся, что за мистика, – пообещал я.

– Очень на это надеюсь.

Дверь открылась, и в помещение вошел смуглый мужчина. Средних лет, лысеющий, зато с роскошными усами. Рослый, не ниже метра девяноста, он обладал выпуклым торсом, кривоватыми ногами и обширной талией. Однако выглядел при этом не рыхлым, а мощным, очень мощным. Тагир Байрактар собственной персоной. Ошибиться было трудно.

– Здравствуй, – сказал он мне гортанно. – Ты Раскольников?

– Типа того. – Я решил, что в уточнении, как правильно произносить мою фамилию, нет нужды. – А ты Тагир?

Он не ответил. Внимательно изучил мою фигуру, словно собирался прямо сейчас предложить борцовский поединок, но вместо этого повернулся к брату.

– Пора ехать. Люди ждут.

– Я помню. Заводи машину. Буду через две минуты.

Тагир на прощание одарил меня тяжелым взглядом и вышел. Джамал подождал, пока дверь за ним закроется, и улыбнулся.

– Не подумай, что брат грубый. Просто считает, что настоящий мужчина должен быть суров и немногословен.

– Пожалуй, он прав, – согласился я. – Джамал Юсифович, мне понадобится помощник. Чтоб был в курсе всех местных дел, мог проводить куда потребуется и так далее. Найдется такой человек?

– Конечно. Здесь живет наш племянник, Эмин. Приучаем к делам, все такое. Тагир должен был его привезти. Ты подожди, попей коньяку, я его пришлю.

– Да я тоже пойду.

– Нет-нет, сиди! – возразил Байрактар, на мой взгляд, чересчур шумно и поспешно. – Пей, кушай, угощайся. Какие могут быть дела на голодный желудок? Из-за наших маленьких залипух гость страдать не должен. К тому же скоро принесут мясо. Обещай дождаться!

– Ну раз вы настаиваете… – Я развел руками. Портить отношения с этим человеком мне не хотелось.

– Именно что настаиваю.

Он кивнул на прощание и вышел.

Подождав, пока шаги стихнут, я скользнул к окну. Интересно, почему он так взвился в ответ на мое желание выйти вместе с ним? Не хочет, чтоб я видел людей, которые ждут?

К большому разочарованию, рассмотреть ничего не удалось. Вид закрывала разросшаяся яблоня-дичок. Как раз на уровне второго этажа, где располагалась контора, ее ветви становились особенно густыми. Сквозь листву просвечивали только какие-то фрагменты: пыльный бок черного джипа, чья-то спина в натовском камуфляже «малтикам» (уже порядком выцветшем), нога в высоком ботинке. Нога была определенно женской – повыше шнуровки виднелась гладкая загорелая икра. Через секунду исчезло и это. Хлопнули дверцы, рыкнул мотор отъезжающей машины. А у меня за спиной раздалось:

– Добрый день, Родион Кириллович. Меня прислал дядя Джамал.

Я обернулся. У порога стоял юноша. Среднего роста, худенький, очень смуглый и очень-очень кудрявый – прозвище Куба деревенские дали ему не зря. Одет он был обычно – вельветовые джинсы, черная футболка с логотипом баскетбольной команды. Зато обувь юноши обращала на себя самое пристальное внимание. Высокие массивные мартинсы на его тонких ногах выглядели чужеродно. Особенно в сочетании с не особенно арийской внешностью.

Темные глаза смотрели прямо, почти с вызовом.

– Привет, Эмин. – Я двинулся ему навстречу, протягивая руку. – Про Кирилловича, кстати, забудь. Не привык и привыкать не собираюсь. Договорились?

– О’кей, – сказал он.

Кисть у него оказалась тонкой и слабой, будто из куриных косточек. Однако Эмин напрягал ее так отчаянно, что я не стал обижать парня и стиснул пальцы как следует. Зрачки у него расширились, а губы наоборот сжались, но этим проявления боли и ограничились. С характером парень, понял я.

А потом принесли жареное мясо с овощами и зеленью. Пахло от него так обворожительно, что малейшие воспоминания о щах и шаньгах тетки Татьяны улетучились напрочь.

* * *

По-русски Эмин говорил хорошо, практически без акцента, и лишь иногда сбивался – волнуясь, строил фразы не совсем правильно. Оказалось, мама у него наполовину украинка, наполовину еврейка, учительница русского языка и литературы в частном колледже.

– И вообще в Баку много русскоязычных, – пояснил он. – У нас гостеприимная страна, мы всегда помним добро. Хотя зло тоже не прощаем!

Я решил уйти от скользкой темы и поинтересовался, чем занимается его отец. Тоже преподает?

– Отца нет. Погиб.

Н-да, удачно сменил тему…

– Прости, – сказал я.

– Ничего. Это давно случилось. Я его даже не помню. Он был музыкантом, пианистом. Очень известным. Имел много поклонников. Поклонниц еще больше. Однажды какой-то ревнивый муж или жених натравил на него собаку. Трусливая тварь, шакал, не посмел убить сам. Отец возвращался после концерта. Поздно. Приехал на такси, встал возле подъезда покурить, а тут собака и набросилась. Видимо, специально тренировали убивать, сразу разорвала горло. Он до утра лежал… – Эмин замолчал, с трудом сглотнул. – Убийцу так и не нашли. И собаку не нашли.

Собака… горло… талантливый пианист… Мне тут же вспомнились слова старого недоделанного упыря Игнатьева: «Пойми, это только для людей всякая кровь одинакова. Вам и в голову не приходит, что каждый донор делится не просто водичкой с эритроцитами да лейкоцитами, а жизненной силой и судьбой… Мы пьянеем от энергии высшего человека».

Неужели и в этой истории без кровососов не обошлось? Хорошенькое совпадение.

– С тех пор меня берегут, как будто я не мужчина, а какая-то драгоценность, – с обидой и злостью сказал Эмин. – Еще бы, единственный наследник рода! У дяди Тагира одни дочери, у дяди Джамала вообще детей нет. Это при такой-то фамилии! Знаете, что она обозначает?

– Ума не приложу.

– Знаменосец! – гордо проговорил он. – А разве знамя трусам или слабым доверяли? Только героям. Мы – наследники великих воинов. Мои предки первыми шли на врага. Я хотел после школы в военное училище поступать, а меня сюда сослали. К коровам!

Он гневно всплеснул руками и добавил несколько слов по-азербайджански. Думаю, услышав их, мама-учительница совсем не обрадовалась бы.

Я подвинул к нему рюмку с коньяком.

– Не расстраивайся раньше времени. Сам не заметишь, как все образуется. В молодости всегда кажется, что если желаемое не получаешь прямо сейчас, то не получишь уже никогда. Или слишком поздно, когда оно станет ненужным.

– А на самом деле? – с детской надеждой на чудо спросил Эмин.

Я не стал его разочаровывать.

– На самом деле то, чего заслуживаешь, стороной не обойдет. Думаю, ты неспроста оказался единственным мужчиной в этом поколении Байрактаров. Это судьба, Эмин. Твое знамя где-то обязательно тебя ждет.

– Вы правда так считаете? – спросил он, блестя глазами.

– Само собой, – убежденно ответил я, хоть и понимал, что вся эта пафосная хрень про судьбу и знамена рождена исключительно коньячными парами. До чего же забористое пойло содержалось в плетеной бутыли! Если наладить его поставки президентским спичрайтерам и сценаристам патриотических фильмов, озолотишься в два счета.

Но, блин, как же теперь вести машину?..

* * *

Прохладный воздух, напитанный крепким силосным духом, быстро проветрил мне мозги, однако ехать в таком состоянии на дачу министра я все же не решился. Да нас, наверно, и не пустили бы к трупу высокородного жеребца. Поэтому отправились мы на летний выпас.

Полевая дорога вилась и раздваивалась, а то и растраивалась, но вовсе не оттого, что я был пьян. Просто местные водители считали: если на дороге возникает гигантская лужа или яма с грязью, преодолевать ее, рискуя засесть по самые ступицы, нет ни малейшей нужды. Гораздо легче объехать преграду стороной.

– Кстати, Эмин, а что за гости у твоего дяди? – поинтересовался я как бы между прочим. – Женщина вроде бы какая-то…

– Да, женщина. Красивая! Блондинка. – Он в восхищении прищелкнул языком. – С ней мужик. Они здесь уже вторую неделю. Дядя Джамал говорит, что они историки. Археологи. Ищут следы древней цивилизации. Я хотел побольше разузнать, но Тагир так на меня рявкнул, что сразу расхотелось. Сунешь, говорит, свою любопытную голову, сильно пожалеешь. Изобью, как чужого вообще. Не понимаю, что в этом такого?

И такого и этакого в этом могло быть сколько угодно. Знаю я этих археологов, которые ведут тайные дела с местными хозяевами земель. Вероятно, здесь и в самом деле имеются какие-нибудь курганы или городища. Только раскапывать их частным лицам строго запрещено. Потому что называются такие действия грабежом исторических захоронений.

– Боится, что ты начнешь к блондинке приставать, – сказал я с усмешкой. – Сам, поди, на нее залип.

– Конечно, залип. Видели бы вы, как он вокруг нее вьется. Как шмель над цветочком. – Эмин изобразил ладонями порхающие крылышки и рассмеялся. – Только зря. Она на него даже смотреть не хочет.

– Вот он и бесится, – подхватил я. – А как их зовут, знаешь?

– Нет. К женщине дядя Джамал при мне обращается мадемуазель, а дядя Тагир – красавица. Мужика оба зовут господин генерал.

– Археолога – генералом?

– Ну на самом деле это вроде такая шутка. Но уважают его точно как генерала.

Дорога взбегала на приземистую, длинную гору, поросшую у основания молодым березняком, а выше – лесом посерьезней. Немного в стороне от дороги из частокола елей торчала округлая замшелая вершина скалы, похожая на голову медведя. Темнело треугольное отверстие пещеры. Поодаль возвышалась еще одна каменюга, чуть ниже, зато двурогая. Мне показалось, что на макушке «медведя» кто-то стоит, но толком разглядеть человека не удалось. Впереди возникла жуткая промоина. Пока я ее объезжал, скалолаз исчез.

Когда машина оказалась на гребне горы, перед нами распахнулась великолепная панорама. Лесистые горные отроги широко уходили влево и вправо, точно обнимая бесконечные луга с прозрачными перелесками. Вилась блестящая змейка реки, параллельно ей была брошена цепочка небольших озер в оправах из камышей и рогоза. Примерно в километре от нас, на берегу изогнутого полумесяцем озерца виднелись строения летнего коровника. Длинные навесы с дощатыми фальш-стенами метра по полтора высотой, пара вагончиков на колесах, какие-то сараюшки. Сейчас загоны пустовали. Коровы паслись, а точнее сказать, дремали в тенечке под горой. Возле сонного стада бродили две лошади. Под седлами, но без всадников.

– Это пастухов кони, – пояснил Эмин. – Нет, ты только посмотри! Сами дрыхнут, а с коней даже уздечки не сняли. Реднеки уродские.

Судя по прорезавшемуся акценту, он здорово вспылил.

– Ого! Проснулась классовая ненависть к наемным работникам? – предположил я с иронией и пустил «УАЗ» накатом вниз.

– Зачем ненависть? Вот перед ними был Артемьич, тот классный. Только его уволили. Тагир выдумал, что он молоко ворует. Но ведь глупость это, понимаете, глупость! Он ничего не воровал. Наоборот. Одна корова часто убегала, так он красивый большой колокольчик из дома принес, на шею ей привязал. А эти пастухи какие-то гнилые. В глаза улыбаются, а чуть отвернешься, готовы кнутом по шее хлестнуть.

– Гнилые они или нет, но потолковать с ними придется. – Я покосился на сердитого Эмина и добавил твердо: – Причем без тебя.

– Э, зачем без меня? – вспыхнул он сильнее прежнего.

– Потому что ты начнешь ругаться, они начнут оправдываться, и абзац. Разговор испорчен. Мне такое счастье и близко не нужно. Если хочешь сделать им выволочку, сходишь потом, когда закончу. Ясно?

– Да, – буркнул он и демонстративно отвернулся.

Я вылез из машины, присел пару раз, разминая суставы. Хмель слетел почти полностью, только где-то на границе между чувствами и разумом еще искрился золотой коньячный ручеек, не столько разъединяющий, сколько сближающий эти столь различные берега.

– Как зовут пастухов?

– Петька и Лешка. Петька за старшего. Он длинный, с одной рукой. Лешка тоже длинный, бородатый. Шутить любит.

– С обеими? – спросил я.

– Что?

– У Лешки обе руки на месте? А то вдруг Петька бороду отпустил. Перепутаю как не фиг делать.

Эмин хихикнул.

– Обе, обе целые.

Я нацепил на морду выражение сдержанного дружелюбия пополам с ответственностью и двинулся искать пастухов.

Они вовсе не спали, сидели под деревом и обедали. Оба средних лет, худые, загорелые, в стареньком солдатском камуфляже и берцовках. У однорукого Петьки за спиной висела широкополая шляпа из мягкого войлока, бородатый Лешка повязал голову белым платком на манер банданы. На цветастой клеенке перед пастухами были разложены яйца, соленые огурцы, сардельки, крупно напластанный белый хлеб. В эмалированных кружках налито молоко. Рядом лежал здоровенный беспородный пес и деятельно хрустел желтыми куриными лапами. Этого добра перед ним навалили богато, не меньше килограмма. О страшном вреде куриных костей для собачьего пищеварения здесь, похоже, никто не знал.

Пес встретил мое приближение глухим рыком, но трапезу не прервал.

– Приятного аппетита, мужики, – сказал я.

– Спасибо, – ответили они вразнобой. – Присаживайся и ты, угостись.

– Благодарю, сыт. У меня к вам небольшое дельце. Поговорим?

– Ну дак чо, говори, – сказал однорукий Петька.

– Только не про говно, – весело добавил бородатый Лешка. – А то я за столом брезгую.

– А если про дохлых коров, не брезгуешь?

– Дак ты, значит, этот самый специалист из города, – протянул Петька, большими глотками допил молоко и вытер губы рукавом. – Из МЧС, что ли? Нас предупреждали, что приедешь.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Меньше объяснять. Зовут меня Родион, а интересует все, что остальных не интересовало.

– В смысле? – удивился Лешка. – Типа, сколько раз в день Музгарко по-большому ходит?

– Заметь, не я начал про говно.

– Дак и не я. Он у нас конфетками какает, прикинь! То «Дунькина радость», а то «Загадка».

– Помолчи, Леха, – прервал напарника однорукий. – А ты давай конкретней, парень.

– Ладно, буду конкретней. Ветеринары, которые были здесь до меня, выяснили, что коровы ничем не болеют. А все равно гибнут. Значит, причина не в болезнях. У меня есть кое-какие мысли, но без фактов это – туфта. Поэтому сначала хочу выслушать людей, которые постоянно живут рядом с буренками. Лучше вас ситуацию никто не знает, правильно?

– Ну так оно вообще-то, – уклончиво сказал однорукий.

– Да ладно, Петруха, чо нам будет, если скажем, как есь? – встрял бородатый. – Короче, это самое… Сделали коровам-то.

– Что сделали?

– Ну дак это… Испортили. Порчу навели.

Будь на моем месте другой, после такого заявления покрутил пальцем бы у виска и распрощался с пастухами. Мне же и в голову не пришло отнестись к заявлению Лехи с насмешкой.

– А кто, знаете?

– Ясно кто. Иван Артемьич.

– Чепилов, бывший пастух, – уточнил однорукий. Он внимательно изучал мою реакцию на слова напарника. Видя, что я остаюсь серьезным, решил вмешаться сам. – Вишь в чем дело, его в армии изуродовали по мужицкой части. Врачи не вылечили, а вылечил черемисский колдун. Вот тогда Артемьичу и передалося. Так-то он тихий, никому не делает. Но нашенские с ним все равно не связываются. А грузинам чо, они ж чужие. Сдуру и наехали на него. Сказали, будто молоко ворует, да еще с работы выгнали. Хоть кто обидится.

– А как обиделся, наслал на стадо гадюк, – сказал Леха. – Они подползают тихонько и молоко сосут. При этом яд внутрь попадает. Раз маленько, да другой раз маленько. Корова сначала выглядит как здоровая, а потом – хоп, и откинула копыта.

– Интересненько, – сказал я и покосился на Музгара, который управился с костями и теперь заинтересованно обнюхивал мою ногу. – Але, приятель, я невкусный.

– Пшел на место, дурак! – гаркнул на пса Леха.

Тот послушно отбежал на несколько шагов и встал, помахивая обрубком хвоста. Судя по выражению морды, настроение у него было игривым.

– Какой-то он у вас странный, – заметил я. – На сторожевую собаку не особо похож. Помогает хоть чем-то или просто за компанию держите?

– А ты ночью сунься, узнаешь, – с усмешкой предложил Леха. – Живо без штанов останешься. А то и без чего поинтереснее.

Петр, видимо для наглядности, поправил то, без чего именно рискует остаться неосторожный ночной посетитель.

– То есть ночью к стаду никто подобраться не может, – констатировал я.

– Ты про волков, что ли? В принципе, если где-то рядом стая, коровы от страха могут и заболеть, и надои сбавить, – задумчиво проговорил однорукий. – Только серых давно повыбили всех. Да и скотина чует их издали, тихомолком терпеть не будет.

Он был прав. Я вспомнил тот безумный лай и вой, который вызвал в собачьем приюте один-единственный кровосос. Бесшумно к жертве мог подобраться только патриарх. В крайнем случае «сержант». Да и то не любой, а специально надрессированный опять же высшим. Так что – одно из двух. Либо здесь разбойничает продвинутый упырь, либо дело в колдовстве Артемьича. Для всех было бы лучше, если вина лежала на бывшем пастухе. Даже самый злопамятный человек не будет куражиться бесконечно. Удовлетворит мстительность и успокоится.

Другое дело патриарх. Без причины эти твари ничего не предпринимают. Если нетопырь экстра-класса затеял что-то, связанное с кровью (пусть даже кровью животных), значит, имеет далекоидущие цели. И не успокоится, пока этих целей не достигнет. Первое, что приходит в голову в нашем случае, – разорение Байрактаров. Конечно, фермеры – мелочь, но под эту лавочку можно крепко пощупать за вымя господина Коремина. Что уже совершенно другой уровень. Кстати говоря, погибший жеребец вписывается в сценарий планомерной травли министра просто безукоризненно.

Хреново… Неужели придется бодаться с патриархом? Хреново!

– Хочу осмотреть коров, – заявил я.

– Дак успевай, гляди, пока лежат, – сказал Петр. – Встанут, не набегаешься. Или тебе провожатый нужен?

– Ну как бы желателен.

– Леха, в атаку, – распорядился однорукий и начал ловко собирать снедь в потрепанный школьный рюкзачок.

Сопровождаемые Музгаром, мы направились к стаду. Черно-белые коровы мерно двигали челюстями, не обращая на людей ни малейшего внимания, только иногда трясли головами, отгоняя мух. На больших подвижных ушах болтались алюминиевые бирки, словно серьги. Пахло навозом и молоком. Истощенными животные не выглядели, скорей наоборот. Шкуры на толстых боках лоснились, шеи были чистенькими. Впрочем, если здесь кормился высший, обнаружить следы от вурдалачьих укусов практически нереально. Раны затягиваются за считаные минуты. Я осмотрел десятка полтора буренок с одинаковым результатом. С нулевым.

– Когда пала последняя?

– Позавчера.

Так-так. Позавчера корова, а вчера жеребец. Налицо очередность, которая необязательна для порчи. Другое дело – охота. Быть одновременно в двух не самых близко расположенных местах затруднительно даже для высшего упыря. Полное брюхо к дальним путешествиям не располагает. Значит, сглаз отпадает. Твою-то мать!

– Хворала перед этим?

– Ну ты чудной! – удивился Леха. – В стаде двести голов с лишним. Я чо, у каждой перед сном температуру мерить буду? Если кто чего и заметил, так разве доярки. Их утром и вечером на «Газели» привозят. Аппараты-то доильные тут есть, а баб нету. И очень жаль… – Он горестно наморщил нос. – Но бабы сказали бы в случае чего. Дескать, приглядите за той, чо-то она смурная. Видать, все в порядке было.

Я присел на корточки рядом с коровой, которая казалась несколько худее прочих. Она повернула ко мне морду, заглянула большими лиловато-черными глазами в самую душу, шумно, в два приема втянула влажными ноздрями воздух, после чего умиротворенно рыгнула и возобновила процесс жевания. Да нет, и эта упитанная. Я потрепал буренку по теплой холке (вдоль хребта у нее пробежала дрожь – не то удовольствия, не то раздражения) и встал.

– А как вообще гибель происходит? Ну там, дико мычат перед смертью или бьются. Или еще что-то?

– Дак в том и шняга, что ничем ничо. Вечером подоят их, а утром глядь, одна или две не встали. – Он помолчал и с сомнением прибавил: – Разве что у дохлых кости сильнее выпирают. Будто их не поили несколько дней. А может, так только кажется. Смерть, она ведь не только покойников меняет, но и наше отношение к ним…

– Ничего себе завернул! – восхитился я. – Сам придумал?

Леха смутился.

– Куда мне. Ивана Артемьича слова. Он на кладбище выступал, когда бывшего председателя хоронили. Много говорил, да так баско, заслушаешься. Жалко, я только это запомнил.

– В следующий раз бери диктофон, – посоветовал я.

– Чо? В какой следующий раз?

– Шучу-шучу. Труп куда девали, в могильник?

– Ты про председателя?

– Про корову.

– А! Дак на колбасу пустили. Видел, мы сардельки жрали? Из нее. Ох и вкусные!

Леха подождал моей реакции. Я смотрел на него с каменным выражением лица.

– Конечно в могильник, – сказал он, сдаваясь.

– Далеко отсюда?

– Далеконько, вообще-то. Километров десять. Но у тебя, смотрю, проводник имеется. – Он мотнул головой в сторону «УАЗа». – Это кто там сидит, Куба?

– Ага.

– Ты с ним того… осторожнее. Гниловатый парнишечко. Из-за любой ерунды визжит как резаный. А пошлешь подальше, так Джамалу ябедничает.

Я хохотнул.

– Он примерно то же самое про вас сказал.

– Слушай его больше, соплю зеленую. – Леха высморкал поочередно каждую ноздрю, вытер пальцы о штанину. – Понаехали нашу кровь пить, суки. Одно слово, грузине!

– Они азербайджанцы, – возразил я привычно.

– Да не один ли хер. Ладно, мне идти надо. Коровы зашевелились, сейчас вставать начнут. Чуть моргнешь, усвищут за озера. Опухнешь обратно выгонять.

– Ну и мне пора. Спасибо за помощь, Алексей. Петру тоже благодарность передай. Я, возможно, ближе к ночи еще разок подъеду. Вдруг все-таки волки… Возражать не будете?

– Подъезжай, жалко, что ли. Мы в зеленом вагончике ночуем. Только из машины сразу не вылезай, посигналь сперва. А то Музгарко вечером лютый становится. Не подержать, так порвет за милую душу. Бывай, Родион.

Он развернулся, свистнул в два пальца и быстро зашагал к обернувшейся на свист лошади.

* * *

Устраивать выволочку пастухам Эмин, как видно, передумал. Он был занят другим. Откинув спинку кресла, «гниловатый парнишечко» расположился в позе ковбоя, закинув скрещенные ноги на торпеду. Правой рукой он прижимал к бедрам папку со страховочными документами на «УАЗ», в левой держал шариковую ручку. Поверх папки лежала старая штрафная квитанция за превышение скорости. Тихо похихикивая, Эмин что-то рисовал на ее обороте. Он так увлекся, что, кажется, не заметил моего приближения. Я присмотрелся к рисунку и, не сдержавшись, восхищенно хмыкнул. Да и было от чего.

Скупыми, точными штрихами в стиле японских миниатюр Эмин набросал фантастическое существо, помесь коровы и женщины. Части тел человека и животного сливались и переходили друг в друга так затейливо, что определить точно, где чье, составляло изрядного труда. Женщина-корова, совершенно обнаженная и томная, как одалиска, возлежала на лужайке у пруда. В пруду отражались облака и плавали рыбки. Но хихикал Эмин не над грудастой химерой. Поодаль он разместил прячущегося за кустом чертополоха мужчину – вылитого пастуха Леху. Чертополох не мог скрыть того, что штаны у нарисованного бородача спущены до колен, естество напряжено, а на лице застыло похотливое выражение.

Услышав мое хмыканье, он ойкнул и торопливо смахнул рисунок книзу.

– Не боись, Пикассо, – успокоил я. – Это не злые пастухи с кнутами, а дядя Родион.

– А я и не боюсь. Просто от неожиданности.

Эмин изогнулся, пошарил под сиденьем, достал сначала папку, потом рисунок. Опустил ноги на пол, привел спинку кресла в нормальное состояние.

– А ты, оказывается, большой талант.

Похвала ему очень понравилась, однако признать это – значило повести себя чересчур по-детски.

– Не такой уж большой, – возразил он.

– Да ладно скромничать. Подаришь? – Я протянул руку к рисунку.

– Конечно, берите, – сказал Эмин после краткой заминки, которую я предпочел не заметить.

– Только распишись. А то представь ситуацию: станешь ты мировой знаменитостью, захочется мне выставить этот шедевр на Сотбис, чтоб миллион заработать, а там скажут – подделка! Это не Байрактар.

Он польщенно улыбнулся и поставил снизу закорючку. В последний момент стержень скользнул и прорвал тонкую бумагу.

– Ох, блин, – расстроился он. – Испортил.

– Забей. Так даже лучше. На Сотбис привру, что тебя завистник под локоть толкнул. Эксперты восхитятся, к цене еще сотню тысяч накинут. – Я завел машину и начал разворачиваться, благословляя высокую посадку и полный привод «УАЗа», которому по кардану хреновые обочины. – Надеюсь, у тебя есть свой Сальери?

– В Баку был. Даже несколько было.

– Значит, точно талант. Бездарям не завидуют, – подытожил я. – Слушай, ты дорогу до скотомогильника знаешь?

– Знаю. А вы зачем туда хотите?

– Откопаю трупы, посмотрю, что к чему. Лопата есть, ОЗК и респиратор тоже. Работенка, конечно, не для эстета, но уж такая моя судьба – с дохлятиной возиться.

Эмин сочувственно покачал головой и сказал:

– Ничего не выйдет. Во-первых, мы едем не в ту сторону…

Я чертыхнулся и вытянул шею, осматриваясь. Развернуться пока что не представлялось возможности. «УАЗ» одолевал подъем в гору, по сторонам высились срезанные бульдозером глинистые откосы. Ширины дороги едва хватило бы разъехаться, встреться нам другая машина. Да и то впритирку. Вот тебе и клиренс.

– …А во-вторых, их все равно залили щелоком. Там, наверное, и копыт-то не осталось.

– Муд… – начал я, но вовремя прикусил язык.

Если утилизацией трупов руководили Байрактары, мальчишка мог обидеться за неуважение к родственникам. А если вдобавок прав пастух Леха, то и наябедничать на меня дядюшке. Не то чтобы я боялся гнева Джамала Юсифовича или кулаков Тагира, но и конфликтовать из-за ерунды не видел смысла.

– Мудрый поступок.

Эмин, однако, не обратил на мои слова ни малейшего внимания. Он был озабочен: ерзал в кресле, крутил головой и явно намеревался о чем-то меня попросить.

– Что тревожит, Пикассо? – спросил я. – Сознавайся. В оплату за шедевр с коровкой и пастушком дядя Родион готов сделать для тебя доброе дело. Что вообще-то для него, – я поднял вверх указательный палец, – не свойственно!

Он буквально расцвел и сбивчиво заговорил:

– Да, я как раз хотел попросить… Это недолго, вы не думайте… Ведь у этой машины хорошая проходимость?

– Просто отличная. «Хаммер» отдыхает.

В доказательство я придавил акселератор. Двигатель зарычал, выведенная вверх выхлопная труба фукнула сизым дымом. Из-под колес полетели камешки. Затрясло заметно сильнее. Эмин схватился правой рукой за страховочную дугу, левой замахал указующе.

– Сейчас, когда заедем наверх, будет лесная дорога. По ней можно доехать до Медвежьей скалы. И дальше, до Быка.

– Бык – это двурогий камень? Тот, что мы видели, когда сюда ехали?

– Да, правильно. Говорят, где-то рядом с одной из этих скал зарыты сокровища. Двести – триста лет назад здесь жили разбойники. Большая банда. Царю даже пришлось против них войска посылать. А может, не царю, а губернатору. Короче, банду уничтожили, но награбленное так и не нашли. Вот я и подумал, а что, если та красивая женщина и генерал – ну с которыми дядя Джамал мутит, – никакие не археологи? Может, они только говорят, что ищут древние цивилизации, а сами ищут золото разбойников?

К тому времени, когда он закончил высказывать свои романтические гипотезы, мы уже были наверху. В лес и впрямь уходила дорога, и даже не сказать, чтоб невообразимо страшная. Судя по колеям, в которых виднелась затертая грязью щепа, ветки и сухая кора, по ней таскали волоком бревна-хлысты. Обломок одного такого бревна, метров пяти длиной, лежал параллельно дороге. Толстенный сосновый ствол по всей длине разрывала глубокая трещина. Шуточки Генерала Мороза, не иначе.

Конечно, будь я на легковушке, десять раз подумал бы, прежде чем тут прокатиться. Но на «УАЗе» рискнуть можно. Я потихоньку въехал под сень еловых лап.

Сразу сделалось зябко, потянуло влажным ветерком, которого не ощущалось на открытом пространстве. Над головой протяжно заскрипело дерево, словно предостерегая от столь опрометчивого поступка.

– Отлично, будем грабить караваны, – деловито сказал я, начисто игнорируя пугающие голоса леса. – В смысле искателей сокровищ. Только уговор: все старинное оружие – мне. Особенно холодное. Клинки с чеканкой – моя слабость.

– Зачем грабить? – ответил Эмин, боязливо озираясь по сторонам. – Просто посмотрим…

– На блондинку, – подхватил я.

– А вы не смейтесь. – Он нахмурился, недовольный моим тоном. – Увидите ее один раз, забыть не сможете.

– Раз так, предпочел бы с ней вообще не встречаться. В целях сохранения душевного покоя, – сказал я, после чего полностью сконцентрировался на управлении. Не хватало еще пропороть колесо в этой чащобе.

Впрочем, по дороге, испаханной лесовозами, ехать пришлось недолго. Буквально через километр она раздвоилась в виде буквы «V». В нужном нам направлении уходила более узкая, зато и намного более приличная дорожка, абсолютно не тронутая лесозаготовительной техникой. Засыпанная сухой хвоей и прихотливо украшенная выпирающими из земли корнями, она петляла между толстых еловых стволов. Тем не менее ширины ее было вполне достаточно для проезда. Похоже, к аналогичному выводу приходили и другие граждане, не любящие пешего туризма. На участках, где слой хвои истончался, виднелись следы колес, а кое-где на ошкуренных желто-костяных корнях можно было рассмотреть отпечатки протектора.

Метрах в двухстах от Медвежьей скалы машину пришлось оставить. Дорога закончилась небольшой полянкой, в середине которой стоял покосившийся стожар – длинная жердь, окруженная разной длины подпорками. На подпорках сохранились клочья почерневшего сена, а на вершине центральной жерди сидел ястреб с полосатой, как свитер Фредди Крюгера, грудкой. Появление машины он встретил индифферентно и снялся с места, только когда я надавил на сигнал.

Эмин взглянул на меня с осуждением. Не то пожалел птицу, не то испугался, что, услышав рев клаксона, красавица-блондинка спрячется от нас в каком-нибудь археологическом раскопе.

По узкой, полого забирающей вверх стежке мы двинулись туда, где сквозь деревья проглядывали серые бока каменного Топтыгина. Чем ближе подходили к скале, тем более редким становился лес. Наконец он совсем сошел на нет, и перед нами открылся травянистый склон, который, будто зеленовато-желтая бурка, наползал на плечи здоровенной каменной глыбы. Размером глыба была с двухэтажный дом и вблизи мало походила на медвежью голову, скорей – на неплотно сжатый кулак. Мы вскарабкались на самую макушку. Выяснилось, что со стороны, противоположной травянистому склону, высота значительно больше. Каменная поверхность почти отвесно уходила вниз десятка на три метров. Лишь в паре метров от вершины виднелся продолговатый выступ. Думаю, именно он придавал скале вид медвежьей морды.

Поверхность камня была сухой и шершавой, с редкими нашлепками лишайника. Поскользнуться на ней казалось делом почти невозможным, однако я все равно краем глаза присматривал за Эмином. А парень будто нарочно лез к самому краю. В конце концов я не вытерпел:

– Аккуратней, Пикассо. Что ты там высматриваешь?

Эмин обернулся. Глаза у него азартно горели.

– Пещеру. Кажется, к ней можно подобраться. Если спрыгнуть на ту площадку…

– Не вздумай, – строго сказал я.

– Почему?

– Не приведи бог, промажешь да навернешься в пропасть. Как я потом объясню Джамалу сломанную шею единственного наследника?

– Давайте вместе, осторожно.

– Все, дискуссия окончена, – отрезал я. – Пошли обратно. Археологов здесь, как видишь, нету. Поищем возле Быка.

– Ну тогда я один, – сказал Эмин и шагнул к краю скалы.

– Стоять! – рявкнул я, но он уже плюхнулся на задницу, быстро перевернулся на живот и соскользнул вниз.

* * *

Запрокинув лицо кверху, Эмин стоял в центре скального выступа и торжествующе улыбался. «Засранец, – подумал я. – Щенок вонючий. Напинать бы тебе хорошенько, чтоб знал».

Увидев меня, он затараторил:

– Не сердитесь, Родион. Это совсем не опасно. Мне Иван Артемьич рассказывал. Наш бывший пастух. Он давно обещал, что сводит сюда, да только…

– Ну и как ты собираешься оттуда выбираться? – перебил я. – Умеешь летать?

– Зачем летать? Здесь есть тропочка. Спускайтесь, увидите.

– Если есть тропочка, какого хрена ты прыгал?

– Думал, вы мне иначе не разрешите.

Это он угадал, не разрешил бы.

– Ладно, – сказал я, – посторонись.

Изящества во мне примерно столько же, сколько миловидности, поэтому приземлился я с немалым шумом, в сопровождении града из камешков и содранного мха. На ногах, однако, удержался. Удержался и от желания отвесить паршивцу хорошенькую затрещину. Отряхнулся и начал осматриваться.

Выступ был достаточно обширен – ровная площадка с небольшим понижением уровня «пола» в сторону скалы. Думаю, здесь мог свободно разместиться мой «УАЗ», и еще осталось бы место для хоровода. Я чуть ли не наяву увидел эту картину: взявшись за руки, вокруг машины бредут братья Байрактары, Эмин, Артемьич, оба пастуха, пузатый мужик в генеральском кителе и фигуристая дамочка, похожая на молодую Шэрон Стоун. А в «УАЗе» сижу я и ритмично давлю на сигнал, задавая темп. Представил и ухмыльнулся. Какой только бред не приходит в голову от избытка кислорода. Видать, не зря писатели любят создавать свои шедевры на даче.

Эмин истолковал мою гримасу по-своему.

– Нравится вид? Мне тоже. Красиво.

– Красотами потом полюбуюсь, – буркнул я. – Где тропочка?

– Да вот же!

Он махнул рукой влево. Действительно, площадка там переходила в каменный карниз шириной около метра. Пройти можно.

– Хорошо. А пещера?

– А пещера – вот.

Чтобы толком разглядеть ее, пришлось отступить почти к самому краю и задрать голову. Вход в таинственную полость имел треугольную форму и не слишком впечатляющие размеры. Да и сама пещера, по моему разумению, вряд ли была значительно больше деревенского сортира.

– Подсадите? – нетерпеливо спросил Эмин. – Нет, я, конечно, и сам могу…

– Вставай, – сказал я и присел, подставив сцепленные в замок руки. – Посветить-то найдется чем?

– Да. – Он вытащил из кармана дешевую пластиковую зажигалку, нажал кнопку на боку. В донышке вспыхнул голубенький светодиод. – Тагир такие любит. Когда газ заканчивается, мне отдает. Можно вставать?

– Ну я же сказал.

Весу в парне оказалось килограммов пятьдесят. При большой нужде я мог бы его не только поднять к пещере, но и забросить обратно на вершину Медвежьей скалы. Он сноровисто вскарабкался вверх, а я повернулся лицом к лесу.

Вид открывался действительно прекрасный. Хвойные деревья перемежались лиственными, преимущественно березами, кое-где уже начавшими желтеть. Кроны покачивались, и казалось, будто по верхушкам идет щетинистая желто-зеленая волна.

В пяти-шести сотнях метров от скалы я разглядел что-то вроде поляны, заросшей кустами и папоротником. Сквозь растительность там и сям просматривались останки почти полностью разрушенного строения из дикого камня. На краю поляны стояла маленькая ярко-синяя палатка, возле нее виднелась обширная яма. Кажется, в яму спускалась алюминиевая лесенка, но, возможно, это просто отблескивало солнце на жирных глинистых стенках. Людей возле палатки не было, но я не сомневался – именно там можно обнаружить красавицу-блондинку и ее спутника.

Я улыбнулся – будет мальчишке сюрприз, когда вернется из своей занюханной пещеры.

Тем временем Эмин все еще возился у самого входа – это можно было определить по хорошо слышному пыхтению. Потом что-то восторженно забормотал, но резко смолк… и вдруг с душераздирающим воплем (в лесу отозвалось эхо) вылетел из пещеры вон. Продолжая вопить, он начал сползать вниз. Не удержался, рухнул на площадку и сжался в комок, закрыв голову руками. Я напрягся, но его никто не преследовал.

Продолжая держаться настороже – возле скалы пещеру не видно, стало быть, не видно и того, кто может из нее выскочить, – я подошел к Эмину. За шкирку поднял на ноги. Лицо у него было бледным, в некрасивых алых пятнах. Перепугался пацан по-настоящему.

– Эй, спелеолог, что за паника? Кто там был? Змея?

– Не… знаю, – прерывисто выдохнул парнишка. – Шевелится.

Он дернулся, готовый хоть с обрыва сигануть, лишь бы оказаться подальше от пережитого ужаса.

– Большое?

– Не очень. Я сначала думал, щенок или зайчик, а у него пасть! Вот такая, как у ротвейлера. – Эмин сложил ладони ковшом, а затем развел согнутые пальцы. Пасть получилась и в самом деле внушительная. – Давайте скорее уйдем!

– Спокойней, Пикассо, – сказал я. Упоминание огромной пасти мне очень не понравилось. Конечно, у страха глаза велики, но игнорировать такие вещи не в моих привычках. – Надо сначала поглядеть, кто там людей пугает.

– Не ходите, Родион! – взмолился Эмин.

– Отставить панику, – сказал я, вытащил из кармана штанов складной нож и высвободил широкий клинок. – Поверь, мне приходилось обращаться с этой штукой. Кролика ошкуриваю в три секунды. Давай, садись на корточки. Руками упрешься в землю, голову опустишь, спину скруглишь, мышцы напряжешь. Встану тебе на загривок. Вытерпишь?

Вопрос, обращенный не столько к парню, сколько к его самолюбию, возымел желаемое действие. Эмин блеснул глазами и без слов плюхнулся на четвереньки.

Я зажал черную резиновую рукоятку в зубах, поставил ногу на сгорбленные плечи. Затем вторую. Опора оказалась ненадежной, как расшатанный школьный стул – и даже вроде бы захрустела. Однако выбирать не приходилось. Нашарив пальцами более-менее надежные выступы на камне, я рывком подтянулся, проскреб ботинками по неровностям скалы, зацепил какую-то опору, оттолкнулся от нее и оказался наверху.

Сразу выяснилось, почему Эмин долго топтался возле входа. В какой-нибудь паре шагов глотку лаза практически полностью перекрывал нависший камень. Закопченный, исчерченный надписями «здесь был я», выглядел он так, будто вот-вот обвалится. Пролезть можно было либо в щель под ним, либо в другую – справа. В нижнее отверстие бугая вроде меня удалось бы протолкнуть разве что гидравлическим поршнем. Дыра сбоку казалась более проходимой, особенно если снять лишнее. Я начал расстегивать куртку, когда рядом брякнулась зажигалка-фонарик.

– Поймали? – крикнул Эмин.

– Да, благодарю.

– Видите что-нибудь?

– Ни хрена.

– Но я правда…

– Верю, – оборвал я его. – А сейчас марш к машине. Жди меня там.

Он обиженно запыхтел.

– Живо, я сказал!

Послышались удаляющиеся шаги, сначала топающие, затем более короткие и осторожные – парнишка шел по карнизу. Мелькнула мысль проследить за выполнением приказа, но потом я решил забить. Что я, нянька? Ослушается – скажу Джамалу.

Подумав немного, снял и футболку. Из пещеры тянуло влажным теплом, к которому примешивался хорошо заметный запах псины. Никаких звуков. Я прижался спиной к скале, выставил вперед руку с зажигалкой и понемногу, бочком, начал продвигаться вглубь. В самом узком месте пришлось полностью выдохнуть, однако пролезть без помехи все равно не получилось. Проклятый камень неприятно пробороздил обнаженную грудь, наименее дружелюбно обойдясь с левым соском. Я матюгнулся и подумал, что, если внутри и впрямь притаилась зверюга с пастью ротвейлера, смыться так быстро, как это удалось худенькому Эмину, у меня не получится.

За камнем пещера расширялась, но все равно выглядела неказисто. В самом высоком месте, возле входа, в ней было метра два. Ширина метров пять и примерно вдвое больше – глубина. Примерно с середины бугристый потолок понижался, придавая помещению клиновидную форму. На сравнительно ровном полу валялись свечные огарки, пивные бутылки, пакеты от сухариков, какие-то обгорелые палки – видимо, бывшие факелы – и прочий хлам. К усилившемуся запаху зверя примешивалась застарелая гарь и что-то вроде тухлятины, но не животной, а растительной. Так пахнут гниющие овощи.

Под ногой хрустнуло. Я перевел бледный светодиодный луч книзу и поморщился – мне посчастливилось наступить на пластмассовое тельце куклы в растрепанном платьице. Голова у нее отсутствовала, а значит, напугать моего Пикассо игрушка никак не могла. Посветив вокруг, я выяснил, что единственным местом, где мог прятаться зубастый «зайчонок», являлся дальний конец пещеры, самый низкий и темный.

Я сделал четыре осторожных шага и остановился. Вот оно. На пределе видимости громоздилась темная масса – сваленные в кучу зимние пальто и шапки, из-под которых выставлялся угол драного матраса в ржавых разводах. Идеальное логово для саблезубых пещерных зайцев. Не выпуская подозрительное место из виду, я подкатил ногой бутылку и пнул ее в сторону кучи. Точно попасть не удалось, бутылка улетела на добрый метр в сторону и с грохотом, показавшимся мне оглушительным, разбилась.

Стекло не успело осыпаться на пол, когда из-под вороха тряпок выметнулось маленькое существо с непропорционально большой головой и тощим сизым тельцем. Двигалось оно на четырех конечностях, каким-то странным скоком: башка на тонкой шейке нелепо мотается, слабые задние лапы чудом не заплетаются за более мускулистые передние, – но притом быстро и почти бесшумно. Лишь из разинутого рта вырывалось тонкое шипение.

В полуметре от меня тварь прыгнула. Так скачут жабы – с виду тяжело, однако далеко и точно. Целилась она не то в мой голый живот, не то пониже. Я ждал чего-то в этом роде и, когда она уже взмыла в воздух, прикрылся согнутой в колене ногой. Тварь врезалась в подошву башмака, мгновенно вцепилась в нее всеми конечностями. Я не стал ждать, что она предпримет дальше, и опустил ногу. Было огромное желание топнуть изо всех сил, размазать маленькую мерзость по полу, растереть в пюре, но я сдержался.

Тварь скребла когтистыми пальчиками по жесткой коже башмака. В широко разинутой пасти виднелось всего два зуба. Как по заказу на манер заячьих – впереди сверху. Башка, однако, была почти человечья, и почти человечьими были пятипалые ручки и ножки с маленькими ступнями. Уродливое личико наглядно демонстрировало, что получается, когда упырем становится полугодовалый ребенок. Заражение, судя по всему, началось недавно, недели две-три назад. На голове еще оставались мягкие волосы, губы не окончательно усохли до узких и жестких кожистых валиков, нос и уши едва начали терять форму. Больше всего изменения коснулись кожи и глаз. Упыренок смотрел на меня абсолютно черными, слабо фосфоресцирующими зенками без белков.

Я смачно, от всей души выругался. Можно понять высших кровососов, когда они натравливают «солдат» на взрослых людей, чтоб пополнить ряды слуг. Можно понять даже новообращенных упырей, которые частенько возвращаются домой и кусают близких, вообразив загнивающим мозгом, что даруют им фантастическое здоровье и почти бессмертие. Но понять тварь, которая превратила в чудовище младенца, – невозможно.

– Почему эти суки просто не убили тебя? – сказал я и двинул ногу, под которой корчился маленький уродец, вперед. Его тощая спина пробороздила по камню, наверняка очень болезненно, но он не завопил. Шипел, как и прежде, да скоблил башмак твердыми коготками. Я оперся на пятку (она оказалась между хиленьких ножек) и прыжком переставил вторую ногу. Куча тряпья оказалась на полшага ближе.

– Но не переживай. Дядя Родион найдет их и выпустит им всю требуху наружу. Все их вонючие кишки. А для тебя кошмар скоро кончится.

Я сделал еще несколько таких шажков-скачков. Продолжая прижимать упыренка к полу, присел. Дотянулся ножом до обгорелой сучковатой палки, подтащил, взял в руку и уже ею начал ворошить упыриное гнездо.

Тошнотная вонь гниющих овощей и мокрой шерсти ударила в нос. Из-под кучи начали расползаться мокрицы и проворные синевато-черные жуки. Выкатилась стеклянная бутылочка для детского питания с обгрызенной до лохмотьев резиновой соской. Внутри бултыхались жидкие остатки какой-то гадости.

– Похоже, покусала-то тебя мамочка. Да, крошка? Кстати, кто ты, мальчик или девочка? Хотя можешь не отвечать, скоро узнаю.

Среди ветхих, засаленных пальто отыскался обрывок домотканого половика. Я выволок его наружу.

– А вот и пелёнка. Грубовата, конечно, но ведь ты не из неженок. Подгузник искать не буду, ладно?

Я говорил и говорил, не в силах остановиться. Знал: стоит мне замолчать, и в наступившей тишине разрастется, заполнит всю пещеру очевидность того, что мне предстоит убитьребенка.

Кое-как расстелив половичок и придерживая его палкой, я поместил уродца сверху. Способ, отлично зарекомендовавший себя во время продвижения к куче, не подвел и на этот раз. Одно шаркающее движение ноги, и младенец оказался точно там, где нужно. Мне осталось только взяться за углы половичка и, не мешкая ни секунды, спеленать упыренка. Туже, туже, еще туже.

Если кому-то интересно – это оказалась девочка.

Выбравшись из пещеры, я до боли закусил губу и изо всей силы швырнул нетяжелый снаряд вдаль. Он полетел, быстро вращаясь. Вскоре грубый саван размотался. Тельце маленького вурдалака вспыхнуло недолговечным огненным шариком. В лес упала только тряпка да несколько хлопьев сажи.

* * *

– Кто там был? – спросил Эмин, когда я вернулся к машине. Он старался держаться так, будто ничего не случилось, но злобный блеск в прищуренных глазах выдавал его с головой.

– Крыса, – ответил я.

– И что вы с ней сделали?

– Зарезал, освежевал, съел. Люблю сырую дичь.

– А серьезно?

– Прибил камнем.

– Там вроде камней-то подходящих не было.

– Были-были. Драпал бы помедленней, так заметил бы, – сказал я с ухмылкой. – Ладно, Пикассо, не дуйся. Я еще кое-что разглядел. Тебе наверняка понравится.

– Что? – оживился он.

– Лагерь археологов.

– Где?

– Да тут недалеко, километр максимум. Сейчас сходим или на завтра отложим?

– Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, – провозгласил улыбающийся Эмин и выскочил из машины.

– Держи. – Я вручил ему вытащенный из «бардачка» полиэтиленовый пакет. – Скажем, что грибники. А то неудобно являться, будто зеваки какие-то. Согласен?

Он закивал. Я прихватил второй пакет и, поигрывая складнем, двинулся в ту сторону, где разглядел синюю палатку. Путь шел под гору, лес был относительно чистым от валежника, поэтому двигались мы быстро. На березовых пнях (когда-то здесь пилили дрова) встречались семейки крепеньких толстоногих опят, так что вскоре мы наполнили пакеты и стали полностью соответствовать придуманной «легенде».

Глазомер меня не подвел, минут через пятнадцать мы вышли точно к раскопу. Это оказалась не просто яма, а вскрытый подвал, явно относящийся к развалинам, которые я видел с Медведя. Сами развалины выглядели примерно как затерянный город инков в южноамериканской сельве. От бывшего строения – или нескольких строений – мало что осталось. Лишь небольшие участки каменной кладки, почти полностью заросшие папоротниками, волчьим лыком да можжевельником. Вскрытый археологами подвал выглядел не лучше. Стены из необработанного известняка разрушились, выдавленные оседающей почвой. Из дыр между камнями торчали рыжие языки глины. Казалось, потревожь яму хотя бы чихом, и хана. Все осыплется за краткий миг. Во всяком случае, желания слезть вниз у меня не появилось.

Но это только у меня, археологи были храбрее. В подвал спускалась легкая алюминиевая лестница. Однако ни внизу, ни наверху людей не было видно. Палатка тоже пустовала. Ни спальных мешков, ни другого туристического хозяйства в ней не обнаружилось, зато лежала пара отличных заступов, какие-то совочки, щеточки, ножички, скребки, невысокие корытца вроде противней для духовки и прочее в том же духе. Стоял закрытый на цифровой замок алюминиевый ящик с хромированными накладками. На ящике – две ярко-желтые каски с фонариками. Видимо, археологи совсем не страшились набегов сборщиков цветмета и прочих грабителей.

Возле палатки на брезенте были аккуратно разложены темные черепки, проржавевшие в хлам железяки, объемистая прямоугольная бутылка синего стекла, а также обломки костей. Кости, на мой взгляд, были коровьими. Все эти сокровища покрывал тонкий налет землицы, местами подсохшей, а местами слегка влажной. Думаю, предметы древней культуры были разложены для просушки.

– Э-ге-гей, хозяева! – позвал я громко. – Экскурсии принимаете?

Тишина была мне ответом. Я по-разбойничьи свистнул. Отозвалось только эхо.

– Странно. Рабочий день в полном разгаре, а гробокопатели где-то шляются. Или их проклятие фараонов настигло?

– Каких фараонов? – спросил Эмин, озираясь. Выражение разочарования на его лице становилось все более отчетливым. – Фараоны же в Египте были.

– Фараоны только в Египте, а их проклятие – везде. Хоть в Антарктиде древние захоронения разори, один хрен вырвется и уничтожит всех. Об этом даже кино есть. «Нечто» называется.

– Шутите, – понял пацан.

– Пытаюсь. Знаешь, что мне интересно. Кто на самом деле здесь копал? – Я махнул рукой в сторону груды земли и камней. – Как-то с трудом представляю себе генерала с лопатой в руках. Тем более хрупкую дамочку.

– Она не очень-то хрупкая, – возразил Эмин. – В смысле у нее отличная спортивная фигура. Да и генерал без живота, крепкий мужчина. Слушайте, Родион, – вдруг встрепенулся он и уставился на темный зев раскопа. – А что, если их завалило под землей? Мы тут шутим, а они там, может, погибают без света и воздуха? Я слезу!

Он отбросил пакет с опятами и дернулся в сторону ямы.

– Куда? – В этот раз я был настороже и сразу поймал его за воротник.

– Пустите!

– Остынь, спасатель. Не видел разве, что инструменты и каски лежат в палатке? Это только ты да я с зажигалкой по пещерам лазаем. Настоящие археологи так не поступают.

– Тогда где они?

– На обед уехали, – сказал я. – Посмотри вокруг. Ни кострища, ни очага какого-нибудь. В палатке тоже нет ничего похожего на примус. Да и объедков не видать. Вывод прост. Питаются они не здесь.

Эмин покачал головой, прикрыл глаза и грустно усмехнулся.

– Ой. Я настоящий баран. Их же дядя Джамал кормит.

– Получается, если поспешим, можем застать их на ферме, – деловито сказал я.

– Может, все-таки спустимся в эту яму? Вдруг найдем что-нибудь ценное? Они вернутся, а мы такие: опа, смотрите, что нашли!

– Ага, и блондинка в благодарность страстно расцелует тебя прямо в губы, – продолжил я, озвучив невысказанную юношескую мечту. – Хватит на сегодня приключений. Пошли. Да не забудь грибы подобрать.

– Мне не надо.

– Зато мне надо. Хозяйке отдам, сразу меня полюбит.

Играя желваками, Эмин поднял пакет, сложил в него рассыпавшиеся опята. Сделал движение, намереваясь отдать мне, но наткнулся на хмурый взгляд и резко передумал.

– А у кого вы остановились?

– У Ивана Артемовича Чепилова и жены его Татьяны.

– Везет! Артемьич классный.

– Он-то классный, но вот хозяйку я бы предпочел помоложе лет на тридцать. И незамужнюю.

…Когда мы съехали с горы и покатили по полям, навстречу попался «патрол» Байрактаров. Пер он прямо по осевой, занимая всю ширину дороги. Сворачивать водитель явно не собирался. Пришлось притормозить и сместиться в сторону мне. За рулем, небрежно выставив в открытое боковое окно локоть, сидел Тагир. Проезжая мимо «УАЗа», он демонстративно отвернулся.

Пассажиров сквозь тонированные стекла разглядеть не удалось, но я всей шкурой почувствовал, что из салона на меня посмотрели две пары внимательных, изучающих глаз.

* * *

Я высадил Эмина возле фермы, а сам поехал к Чепиловым. Надо было хорошенько отдохнуть. Может быть, даже вздремнуть перед ночным бдением возле коровьего стада.

Артемьич стоял у приоткрытого окна и курил с необыкновенно строгим видом – словно церемонию государственного значения исполнял. Однако, увидев меня, мгновенно оживился, поплевал на окурок и замахал рукой: заходи! Я оставил машину у ворот и вошел в избу. Тетки Татьяны дома не оказалось. Рассказывая в лицах, как жена допытывалась, что я за человек, Артемьич принял у меня опята, налил кружку мутноватого кваса с ароматом хрена, показал, где сортир, дождался возвращения оттуда, проводил в мою комнату, а потом вдруг прервался на середине фразы и спросил:

– Ну, чего нарыл, ветеринар?

– Да так, – уклончиво сказал я. – Пока ясно, что ни черта не ясно.

– А ты поспрашивай знающих людей. Может, повезет интересное услышать.

– Знающий – это, видимо, ты?

– Так и есь!

– Ладно. Обязательно воспользуюсь советом. Но сперва прилягу, вздремну. Что-то меня разморило.

– Конечно, ложись. – Он убрал с подушки накидку, украшенную вышитыми георгинами. – Только разденься, а то Танюха осердится.

Я сбросил одежду, стянул носки и в одних трусах бухнулся на кровать.

– Удобно? – заботливо поинтересовался Артемьич.

– Красота!

– Ну тогда я пойду. Когда разбудить-то?

Я взглянул на часы. Было чуть больше пяти пополудни.

– В восемь вечера.

– Хорошо. Как раз ужин поспеет. Баньку истопить?

Я задумался. Если бы не предстоящая поездка на летний выпас, банька оказалась бы очень кстати. Однако ночью желательно быть не распаренным и умиротворенным, а собранным и злым.

– Не надо. На вечер у меня другие планы.

– Как знаешь.

Артемьич вышел из комнаты, а я закрыл глаза и задумался. Новые факты кое-что меняли в ситуации, и не сказать чтоб эти изменения очень мне нравились.

Еще недавно падеж коров и гибель скакуна можно было объяснить действиями высшего против Байрактаров и господина Коремина. Озоровал какой-то патриарх, чтоб довести министра до инфаркта, обычное дело. Но после обнаружения чудовищного младенца все несколько запуталось.

Теперь следовало принимать во внимание не только продвинутого кровососа, но и мамочку упыренка. Странную, между прочим, мамочку. Можно даже сказать – загадочную. Во-первых, не сидит днем возле чада. (А где сидит?) Во-вторых, откуда взялась, кем заражена? В-третьих, чем питается? Причем настолько ловко прячет следы своих трапез, что местные о ее жертвах не знают. А ведь в шкуре упыря, судя по изменениям во внешности ребенка, мамочка пребывает около месяца. Голодать столько времени она не могла.

Сам собой напрашивается вывод, что она-то и нападала на фермерский скот. И сроки подходят, и расположение логова поблизости от выпаса. Да вот беда, я абсолютно уверен, что низшего, едва сформировавшегося вурдалака коровы учуяли бы метров за сто. Музгарко пастухов – тем более.

Что же получается? А получается, что какие-то добрые дяденьки дарят мне простое, но удобное решение. Грохнуть упыриху, отрапортовать куратору об успехах, получить премию и успокоиться. И бабу эту бедную, бомжиху какую-нибудь, заразили нарочно, загодя, чтоб спихнуть на нее все грехи.

Возможно, я проглотил бы эту подачку не моргнув глазом. В конце концов, министр Коремин мне не друг и не родственник, чтобы рвать жопу за его интерес. Возможно, так и было бы. Однако эти мерзавцы допустили огромную ошибку. Заразили женщину с грудным ребенком. С младенцем, которого мне пришлось убить. Этого я им не прощу.

– Артемьич! – позвал я. – Артемьич, можно тебя на минутку?

Он появился так быстро, будто под дверью ждал. Сел на табурет, широко расставив ноги и упершись в колени руками. На физиономии у него отразился живейший интерес и жгучее желание общаться.

– Слушай, у вас здесь в последнее время люди не пропадали?

– Ну как сказать… Нормальные люди нет, а вот побирушка одна потерялась.

– Что за побирушка?

– Да кто ж ее знает. Не то цыганка, не то таджичка. Вся в платках, в юбках, а под юбками – штаны. С ребеночком. По-русски плохо говорила. Откуда взялась, неизвестно. Бабы болтали, что ее ночью на машине привезли и вышвырнули. Так ли, нет ли, этого я не скажу. А бабы и не то сочинят. Днями-то сидела у почты, попрошайничала. Спала в избушке тут в одной. Там давно никто не живет, и наследников нету, чтоб выгнать. Сначала боялись, что воровать начнет. Следили сколько-то дней. Нет, не воровала. Сидит целыми днями на земле, как кочка. То ребенку титьку дает, то ладошку тянет. Участковый хотел ее в район увезти, но она ему денег сунула, он и отступился. Бабы, правда, говорят, что не только денег. А я думаю – врут. Участковый бы ею побрезговал. Ну вот, недели три ошивалась, а потом исчезла. С концами. Ради порядка малость поискали в лесу да на реке, но быстро бросили. Как говорится, нет человека, нет проблемы. А ты что, думаешь, она как-то связана с коровьими болезнями? Привезла под своими юбками какую-нибудь неведомую холеру?

– Все может быть.

– Не, навряд ли, – убежденно сказал Артемьич. – Если так, то первым делом захворала бы скотина в деревне, а не у фермеров. Тогда еще я пас стадо. Так вот, могу сказать, что цыганки этой на выпасе и близко не было.

– А что там было, Артемьич? – спросил я ласково. – Ты же знаешь. Скажи.

Он прищурился.

– Я-то могу сказать. Да ведь ты поверить не сможешь.

– Смогу, Артемьич. Хоть в порчу, которую ты наслал, хоть в гадюк, которые молоко воруют.

– Про порчу и гадюк тебе Лешка с Петькой наплели? – Артемьич усмехнулся. – Они бы еще рассказали про черемисского колдуна, который меня в молодости вылечил, а сейчас не может умереть, пока свою силу мне не передаст. Брехня это, Родя. Если б я решил отомстить Джамалке, то уж точно не стал бы коров морить. Да и кореминского жеребца не стал бы. Скотина бессловесная в людской дурости не виновата. Что до змей, которые молоко сосут… Это и правда случается иногда. Сам видывал. Но тут другое. – Он помолчал. – Человек это сделал, Родя. Шибко нехороший человек. И коров он не травил, нет. И не доил. Он из них кровь выпускал.

– Кто? – напрягся я. – Ты его знаешь?

– Точно не уверен, а наговаривать не хочу.

– Да не тяни ты.

Артемьич вздохнул и тихо сказал:

– Тагирка Байрактар.

– Фермер? – Я, честно признаться, оторопел. Как подброшенный, сел на кровати, запустил пальцы в волосы и с силой поскреб голову. – Ни хрена себе заявочка! А зачем?

– Откуда мне знать. Может, у них на Кавказе так принято. Вон, скажем, татаро-монголы в походах пили кровь своих лошадей. Исторический факт. Хотя, конечно, ты сейчас скажешь, что Тагирка не татарин, а азербайджанец.

Я молча помотал головой. Я был потрясен. Артемьич сумел меня удивить и поставить в тупик. Он дал мне версию, какой я просто не мог вообразить! При этом в нее аккуратненько – насколько вообще возможно в реальной жизни – укладывались практически все факты.

Сторожевой пес был спокоен, так как знал ночного посетителя. Коровы тоже. Перед отбором крови животным могли вводить обезболивающее, а после – кровеостанавливающее. Кровь породистого жеребца современным татаро-монголам должна казаться небывалым лакомством, а инфаркт министра-компаньона – удобным случаем для присвоения всего хозяйства. Ну и так далее. Даже упыриха-таджичка, кормившая младенца кашицей из гнилых фруктов, этой версии не противоречила. Зараженная женщина могла попросту умереть от голода, так и не решившись напасть на человека или зверя. Неясным оставалось одно – кто ее укусил, но это мелочи.

Красиво, черт возьми. Очень красиво.

Слишком красиво, чтоб быть правдой.

Или нет?

Я снова лег, укрылся одеялом до подбородка и сказал:

– В восемь часов, Артемьич. Разбуди меня в восемь.

* * *

Встал я, впрочем, в половине девятого. Глаза никак не желали открываться. Я боролся с упрямыми веками, словно Самсон с пастью льва, и одолел только после того, как добрел до рукомойника, набрал полные ладони воды и плеснул себе в лицо. Затем был ужин – густая ароматная похлебка из мелко нарубленных опят и картошки, щедро заправленная сметаной, давешние ватрушки, разогретые в микроволновке, и молоко. Вдоволь молока. Слава богу, лактозу я усваиваю без проблем, поэтому опустошил две огромные кружки.

Тетка Татьяна, видать, свыклась с мыслью, что у нее в доме будет жить «ветеринар» с внешностью варнака, и смотрела на меня значительно теплее, чем во время знакомства. А может, ей просто нравилось, с каким аппетитом я наворачиваю стряпню. Мало какая женщина устоит перед столь наглядным признанием ее кулинарного таланта.

– Далеко ли собрался? – спросил Артемьич, когда я встал из-за стола, поблагодарил хозяйку и двинулся к выходу. – Или секрет?

– На выпас поеду. Хочу посмотреть, как животные ночуют.

– Ага, так я и думал.

– Проницательный ты мужик, Артемьич.

– Есть маленько. Слушай, Родя, возьми меня с собой. Вдруг пригожусь.

– Например? – удивился я.

– Ну, скажем, Музгарку придержу, чтоб он тебе чего не отгрыз. Он ночью больно уж лютый делается. Тропочки покажу вокруг загонов. А то пойдешь в темноте с дозором да и забредешь в репьи либо в озеро. Да и вообще, вдвоем веселей.

Заранее зная, что отвечу, я оценивающе взглянул на его кряжистую фигуру (он приосанился), на, несомненно, очень сильные руки и согласился:

– Ладно, поехали. Если баню пропустить не жалко.

– А мы не топили, раз ты отказался, – сказал Артемьич.

Он быстрей меня выскочил из дома, быстрым шагом миновал двор, забрался в машину и, уже не спрашивая дозволения, закурил.

Было около десяти, начинало смеркаться. По улице катила ребятня на велосипедах, гуляли стайки молодежи. За ними зорко наблюдали жители старшего возраста, сидящие на скамеечках возле ворот.

Появление на дороге разрисованного «УАЗа» вызвало заметное оживление во всех возрастных группах. Мне на любопытство шиловцев было начхать, а вот Артемьич прямо-таки расцвел. Он раскланивался со зрелыми земляками, прицыкивал на девчонок, шутливо грозил кулаком парням – словом, наслаждался ситуацией как мог. По-моему, он даже слегка расстроился, когда село закончилось. Однако долго без общения Артемьич не мог. Едва мы отъехали на сотню метров от последнего дома, как у него нашлась новая тема для разговора.

– Родители-то у тебя живы? – спросил он.

– Нет.

– Ох, жизнь наша… И давно?

– Давно. Я их вообще не знал.

Трудно поверить, но у такого дуболома, как я, мама и папа были интеллигентными людьми, учеными-исследователями. Не знаю, хорошими ли, но преданными науке наверняка. Это их и сгубило. Фатальную дозу не то облучения, не то биологической гадости они схватили еще до моего рождения. Отец умер, даже не успев посмотреть на первенца. Мама пережила его на полтора года. Я, как на грех, родился и рос абсолютно здоровым.

– Детдомовский, значит?

– Не-а. Дед воспитал.

– Хорошее дело. Дед плохому не научит! А бабки что, тоже не было?

– Как посмотреть. Теоретически-то была, но на практике…

Жизнь у деда выдалась бурной. Сначала спортсмен, член сборной РСФСР, потом тренер женской волейбольной команды. Об этом не принято говорить, но большой спорт всегда был допинговым. В той или иной степени фармакологию употребляет абсолютное большинство соревнующихся спортсменов. Дед своих девчонок очень любил, поэтому снабжал самым лучшим. Непревзойденным женским препаратом в то время являлся туринабол производства ГДР. Вещество практически не давало побочных эффектов, не обнаруживалось на допинг-контроле, зато резко улучшало результаты в «скоростных» видах спорта. Легкоатлетки ГДР рвали соперниц на мировых аренах во многом за счет «турика». Советским спортсменам достать это чудо было почти невозможно, однако у деда имелись хорошие друзья в немецкой федерации волейбола. Они снабжали таблеточками деда, тот – своих подопечных. Ну и сам употреблял за компанию. Дело в том, что туринабол помимо силы и скорости повышает либидо, настроение и все такое. Короче говоря, дед не только отлично тренировал, но и отменно трахал всю свою любимую команду. Девочки отвечали на это новыми победами. А потом его кто-то сдал. Завистников в спорте не меньше, чем в творческих кругах. Команду задержали на таможне в Австрии, случился скандал. Дед взял всю вину на себя. Его быстренько исключили из партии и вышибли на пенсию. Команду расформировали, девушек разобрали другие тренера. Дед устроился администратором в охотхозяйство – впрочем, довольно приличное, минспортовское. Бабушка, ошеломленная размахом измены, немедленно бросила распутного мерзавца. Через полгода вышла замуж за стоматолога и улетела с ним за океан. Тогда как раз начали отпускать евреев «на историческую родину», которая у большинства из них обнаружилась почему-то в США. А вскоре и я осиротел. Дед забрал меня к себе. До восьми лет я жил в лесу. Потом школа-интернат, техникум, армия, год егерства в дедовом заказнике и, наконец, теперешнее садоводческое товарищество.

– Ну а другие дед с бабой? – не унимался Артемьич.

– Сведения о них отсутствуют, – отрезал я.

Это и в самом деле так. Дед на расспросы о маминых родителях начинал страшно материться. Ничего более конкретного, чем «проклятая шлюха», «мудак мелкий» и обобщающего «упыри драные», я от него не слышал. Думаю, именно в ту пору у меня развилась стойкая неприязнь к кровососам и мудакам. А вот к женщинам легкого поведения почему-то нет. Загадка.

– Сейчас-то жив твой дед?

– Жив-здоров, – сказал я. – И хрен морковкой. Ни одной юбки не пропустит.

Устроился дед неплохо. В девяностые на пару с приятелем из Минспорта приватизировал то самое охотхозяйство. Сейчас это – целый туристический комплекс с полным набором брутальных развлечений. Охота, рыбалка, конные прогулки, заезды на джипах по бездорожью и прочее в том же духе. Популярное местечко. Дед как сыр в масле катается. И по бабам до сих пор ходок: допинги нового поколения, если пользоваться в разумных дозах, обладают заметным омолаживающим действием. Только со мной у него проблемы. Кризис общения. Оборзел внучок, больно самостоятельный стал.

– Интересно было бы пообщаться, – сказал Артемьич.

– Да уж, – согласился я. – Вы бы нашли общий язык.

Показался летний коровник. Был он темен и тих, лишь в зеленом вагончике светились окна, да двигался вдоль дальнего загона бело-рыжий клубочек – Музгарко. Лошадей не было видно.

– Не спят еще пастушки-то, – сказал Артемьич. – Странно. Обычно они уже полдесятого отбиваются. Вставать-то рано.

– Наверно, меня ждут. Обещал, что подъеду.

Я подогнал машину к самому вагончику. Изнутри доносилась сбивчивая речь спортивного комментатора, рев трибун. Музгарко был уже тут как тут. Обещанной ярости в его поведении я не усмотрел, однако вылезать поостерегся, надавил на клаксон.

Дверца вагончика приоткрылась, выглянул бородатый весельчак Леха.

– А, ветеринар! Приехал все-таки. – Обернулся, сообщил напарнику: – Я ж говорил, ветеринар это. С Чепиловым. – Потом снова посмотрел на нас. Помолчал, раздумывая, что делать дальше, и наконец сказал без особой приветливости: – Здорово, Иван Артемьич.

– Здорово, Алексей. Как жизнь?

– Все путем. Заходить будете?

– Нальете, так зайдем, – с мурлычущими интонациями любителя халявы проговорил Артемьич. – У Петра-то больно хорошая самогонка бывает. Грех не попробовать.

Леха хмуро уставился на меня. Делиться самогонкой ему совсем не хотелось.

– Он шутит, – сухо сказал я. – Ты же шутишь, Иван Артемьич?

Чепилов недовольно шмыгнул носом.

– Так и есь, шучу.

– Вот и хорошо. Алексей, вы отдыхайте спокойно, мы вас тревожить не будем. Походим здесь, посмотрим. Главное, решить вопрос с собакой.

– А че тут решать? – удивился Леха. – Был бы ты один, тогда понятно. А раз с Артемьичем, Музгарко не тронет.

– Тогда все. Спокойной ночи.

– Ага, – сказал Леха и скрылся в вагончике.

Я заглушил машину, открыл дверцу, опустил ноги на землю. Стоящий возле заднего колеса пес (на шине виднелась свеженькая мокрая отметина) внимательно следил за моими действиями.

– Кусаться не советую, – предупредил я. – Будешь хорошим мальчиком, прощу обоссанное колесо. Будешь плохим, пожалеешь.

Он сделал шажок ко мне, остановился. Затем второй, третий… а потом, обдав ногу горячим дыханием, ткнулся носом в колено и потрусил прочь.

– Вот и подружились, – с видимым удовольствием констатировал Артемьич. – Молодцы. Слышь, Родя, а если бы он не захотел стать хорошим мальчиком? Что бы ты сделал?

– Укольчик бы поставил. Все ветеринары так поступают.

Я расстегнул ружейный чехол и вытащил «Моссберг». Вообще-то перевозка охотничьего оружия в собранном состоянии запрещена. Однако я считаю, что человек, который на «ты» с полицейским подполковником и уважаемыми людьми из МЧС, имеет крепкий иммунитет к закончику-другому.

– А это, видимо, шприц? – предположил Артемьич.

– Так и есть, – ответил я его любимым выражением.

Он усмехнулся. Я включил и надел налобный фонарик, второй передал ему.

– Ну что, пора взглянуть на наших телочек.

Мы подошли к навесу и двинулись вдоль длинной дощатой фальш-стены. Высотой она была мне по грудь, поэтому всю внутреннюю часть коровника, разгороженную на загоны, было отлично видно. До противоположной стены, точно такой же, было метров двадцать. До конца загона – все сто.

Телочки крепко спали в индивидуальных отсеках, разделенных П-образными перегородками из труб. Мерно вздымались гладкие пятнистые бока, подергивались украшенные бирками уши. Слышалось сильное ровное дыхание, пофыркивание, иногда – звук отрыжки. Пахло… пахло именно так, как должно пахнуть в непосредственной близости от двух сотен коров. Не сказать что приятно, но гораздо лучше, чем в ином сортире, – и уж точно лучше, чем в упырином логове. Во всяком случае, острого желания нацепить респиратор я не испытывал.

– Ах вы мои красавицы, – сказал вдруг Артемьич с нежностью.

Я чуть не споткнулся от удивления.

– Опа. Нормальных ты нашел красавиц. Опять небось шутишь?

– Какие шутки. Все взаправду.

– Обалдеть!

Чепилов неодобрительно покачал головой.

– Понятно, что для вас-то, городских, корова – неведомая зверюга. Уродливая, вонючая, тупая. Чуть ли не опасная.

– Но мы, городские, конечно, ошибаемся, – подхватил я.

– Так и есь. Коровы, Родя, по-своему красивы. Ты присмотрись, поймешь. У них прекрасные глаза. Рога так вообще произведение искусства. Это, между прочим, еще древние греки заметили. Пахнет от них – не от коровника, а именно от коров – парным молоком. У них острый ум. Примерно как у кошек. Вдобавок они такие же хитрые. И своевольные. Ласку любят. А сообразительные до чего!

Артемьич оживился, и я понял, что меня сейчас порадуют очередной историей.

– Помню, была у нас в стаде одна буренка. Не в этом, а еще в колхозном. Такая упрямая и своенравная, что жуть. Звали Марта. Главный вред она приносила в коллективе. Была у нее страстишка – прятаться от пастухов в лесу. Идет она, идет вместе с остальным табуном… вдруг шмыг в лес! – и там схоронится. А вместе с нею пяток подружек. Встанут и замрут. Между елок хрен разглядишь. Ну пастухам что делать? Носятся по лесу, выгоняют этих стерв. На рожи паутина липнет, по жопе пот бежит. А остальные коровенки тем временем то в посевы забредут, то на дороге разлягутся, а то и вообще домой наладятся. Короче, караул полный. Подумал я, подумал, да и велел повесить паразитке на шею ботало. Колокольчик, выражаясь по-городскому. И наступила красота. Только Марта в лес, а колокольчик об веточки звяк-звяк-звяк. Пастухи пошлют на звук младшого, тот епнет Марте по сраке хворостиной, обматерит, и порядочек. Все бойцы опять в строю. Продолжалось счастье ровно два дня. На третий Марта тыгыдым-с в лес, а колокольчик молчит. Молчит, зараза! С ног сбились искать партизанку. Наткнулись буквально случайно, когда собирались уже плюнуть: ночуй с волками, дура. И что ты думаешь? Стоит эта тварь и держит ботало во рту! А морда невинная. Пришлось делать ошейник покороче, чтоб не дотянулась. Так она вообще веревку оборвала. Сделали сыромятную…

– Тогда она на ней повесилась! – подхватил я.

– Не знаю, может, и так. Я как раз на стакан сел. А вскоре и в ЛТП отправился.

– Блин, Артемьич, погоди. Так не пойдет. Здесь по закону жанра надо бы присобачить какую-нибудь мораль.

– Да какая может быть мораль, когда говоришь о коровах, Родя? – удивился Чепилов. – Они совершенно аморальны. А уж как в коровьей среде развито лесбиянство, этого тебе лучше вообще не знать. Вообще не знать. А еще…

– Тихо, – прервал его я и быстро погасил оба фонарика. – Там кто-то есть.

* * *

Вдоль противоположной фальш-стены коровника – снаружи, подобно нам, только навстречу – двигалась неясная фигура. Сгорбленная, худая, маленькая, она перемещалась нелепыми короткими рывками. Словно кто-то невидимый сильно толкал горбуна в спину, отчего тому приходилось пробежать несколько шажков, мотая головой, а затем замедлить ход почти до полной остановки и покорно ждать нового толчка. Именно так передвигаются истощенные до предела, обессиленные от голода упыри.

Коровы почему-то не реагировали. Молчал и Музгарко.

– Это еще что за жертва Бухенвальда? – прошептал Артемьич.

– Скоро узнаем. Как нам его быстрее перехватить?

– Давай за мной.

Пригибаясь и косолапя, Чепилов побежал обратно в сторону пастушьего вагончика. Через несколько метров остановился. В стенке виднелся широкий проход. От него вглубь коровника уходила бетонная дорога. По обеим сторонам – канавки, до половины заполненные мерзкой жижей. Серая, слегка светящаяся в лунном свете поверхность бетона была украшена двумя грязными полосами. Да и между ними виднелось всякое.

– Сквозанём тут, – сказал Артемьич. – Дороги через весь коровник идут. Трактор по ним корма развозит. А обратно – навоз.

Я отодвинул его и, стараясь не наступать на грязь, двинулся вперед. Метров через пять-шесть дорогу под прямым углом пересекла такая же, затем – еще одна. Далее вдоль стены шел ряд коровьих апартаментов. Во всех спали постоялицы.

– Вон там пусто, – шепнул Артемьич.

В загоне, на который он указал, было не совсем пусто. На полу лежал толстый слой соломы, перемешанной с продуктами коровьей жизнедеятельности. В углу стояло несколько пар вил и совковых лопат. Чудовищно грязные снизу, все они обладали гладкими черенками, до блеска отполированными руками скотников.

Прежде чем шагнуть внутрь, я наклонился к Чепилову и прошипел:

– Кто-то тут давеча брехал, что навоз убирают.

– Все убрать невозможно, – философски ответил он.

В полуприсяде я прокрался по пружинящей подстилке к фальш-стене и осторожно выглянул наружу.

Упырь был уже близко. Он двигался все теми же неуклюжими перебежками, но притом абсолютно бесшумно. Тощие руки болтались вдоль серо-пятнистого, как бетон, тела. С головы свисали облезлые веревочки некогда длинных черных кос. По торсу, на котором можно было пересчитать все ребра, шлепали высохшие мешочки грудей. Однако жалости дамочка отнюдь не вызывала. Растянутые в уродливой ухмылке губы обнажали два ряда влажных темно-желтых зубов, острых и искривленных, как лезвия маникюрных ножниц. Глаза фосфоресцировали, будто у только что выловленного ерша.

Нас она не чуяла. Все ее существо заполняло ощущение близости жертв. Огромных спящих бурдюков, заполненных сладкой горячей кровью.

Это было мне на руку. Я не собирался убивать тварь сразу.

Над ухом страшно засопел Чепилов. Я обернулся, стукнувшись лбом о козырек его бейсболки, и одними губами скомандовал:

– Назад!

Не знаю, услышал он мой приказ или каким-то чудом разглядел, но отпрянул мгновенно. Я махнул ружьем, показывая: «Еще дальше», – и наткнулся взглядом на инструменты скотника. Решение созрело мгновенно. Молча сунув ружье в руки Артемьичу, я на корточках пробрался в угол, выбрал вилы почище и так же на корточках вернулся обратно к стене. Когда, по расчетам, упыриха оказалась возле нашего загона, я резко выпрямился.

Она и была рядом и смотрела прямо мне в лицо.

Она знала, что мы здесь. Все время знала.

Вилы я держал над плечом как гарпун и, как гарпун, послал вперед. Тварь уклонилась почти фехтовальным пируэтом. Цапнула обеими руками за черенок и с необыкновенной силой и скоростью дернула. Ладонь обожгло трением. Вил у меня больше не было.

Распахнув рот, упыриха издала низкий, скорей стонущий, чем угрожающий, рык, а потом рывком развернулась и бросилась бежать. Я выхватил из рук Артемьича «Моссберг» и с максимальной скоростью трижды пальнул в спину удаляющейся твари. Она будто читала мои мысли – за мгновение до первого выстрела вильнула в сторону, затем опять и опять. Матюгнувшись, я перемахнул стенку и побежал за ней. Некоторое время позади слышалось тяжелое топанье и пыхтение Чепилова, потом он отстал.

Упыриха направлялась к озеру. Я не верил своим глазам. Какого хрена?! Кровососы боятся воды, это аксиома. Их организмы слишком тяжелы, чтоб держаться на плаву дольше десятка-другого секунд. Тонут вурдалаки быстро, как металлолом, а под водой хоть и не околевают сразу, но начисто теряют ориентацию, основанную в первую очередь на обонянии.

А эта гадина, мать ее так, бежала к озеру!

Утрамбованная возле коровника земля с вытоптанной травой скоро сменилась густыми зарослями высоченной крапивы, перемежаемой чертополохом и какими-то дудками с зонтиками наверху. По лицу и рукам хлестали шершавые жгучие листья, к одежде липли колючие семена. Целые снопы погибших растений – то сухих, то осклизлых – устилали землю. Я запинался, скользил по ним, будто по мокрой глине. Бежать становилось все труднее. Если бы упыриха начала петлять или я отстал чуть больше, то наверняка потерял бы ее в этой ночной крапивной чащобе. Однако оставляемый ею след был прям, а расстояние между нами – достаточным для того, чтоб видеть движущуюся серую спину.

Наконец крапива начала редеть. Появились похожие на мать-и-мачеху лопухи с мясистыми мокрыми стеблями – такие обычно растут вдоль берегов. Озеро было близко. Я уже различал отблески лунного света на водной глади, чуял запах воды.

Сначала захлюпало под ногами упырихи, а потом ухнул в воду и я. Сразу по колено. Дно оказалось илистым.

На фоне озера беглянку было видно превосходно. Двигалась она куда медленней, чем раньше, с видимым усилием вытаскивая ступни из топкого ила и тоненько подвывая. Видимо, полностью преодолеть страх перед водой она так и не сумела. Разделяло нас метров двенадцать – пятнадцать. Я опустился на одно колено. Поднял ружье. Выключил предохранитель. Плотно прижал приклад к плечу. Сделал глубокий вдох. Задержал дыхание. Прицелился в область костистых лопаток. Оставалось только потянуть спусковой крючок.

На затылок обрушилось что-то тяжелое. И охеренно твердое.

Будь мой череп хоть немного тоньше, а реакция хоть немного медленней, прибрежная живность могла бы всю ночь угощаться взбитым человеческим мозгом. Разве что осколки кости приходилось бы иногда выплевывать. Однако обошлось. Подсознание среагировало на мелькнувшее отражение в воде. Я успел податься вниз и вбок, поэтому удар прошелся вскользь, в основном по правому плечу. Плечо сразу онемело. Я бухнулся на четвереньки. Фонарь слетел с головы, булькнул и тут же погас. Ружье погрузилось в ил – и это дало хоть какую-то опору моим рукам. Я по-лягушачьи скакнул вперед.

Второй удар угодил туда, где меня уже не было. Рубящий, направленный по горизонтальной дуге, он был еще страшнее, чем первый. Нападавший хотел покончить со мной за один раз и был наказан. Закон сохранения импульса сыграл с ним злую шутку. Дубина – березовый дрын диаметром с пивную бутылку – выскользнула из рук, шлёпнулась в воду. Подняв высокий бурун, она точно торпеда понеслась к центру озера. Сам злодей ухнул следом.

Теперь мы были на равных.

Трудно представить что-то более неэстетичное, чем ночная драка двух здоровенных жлобов по колено в иле и по пояс в воде. Поминутно падая, мы рычали, хрипели, душили и топили друг друга. Тыкали пальцами в глаза, рвали уши и рты. Били кулаками, локтями, головами. Кусались. Противник был зверски силен и проворен. Ушибленное плечо не давало мне развернуться на полную, и скоро я понял, что проигрываю. Этот гондон меня утопит, а я даже не буду знать, кого искать в аду, чтоб продолжить выяснение отношений в котле с кипящей смолой. Наплевав на оборону, я вывернулся из его лап и как мог быстро попер к берегу. Он не сразу сообразил, что к чему, поэтому потерял несколько очень важных мгновений. Я успел выбраться на сушу. Оскальзываясь и спотыкаясь, бросился прочь от воды.

Он догнал меня в крапиве. То есть не совсем догнал. В дичайшем обезьяньем прыжке он поймал мою ногу, дернул. Я начал падать. Успел выставить вперед руки, коснулся кончиками пальцев земли, и тут в лоб мне врезался сухой обломок репейного стебля. Толстый как огнетушитель и крепкий как железо.

* * *

Я открыл глаза. Ярко светила луна. Уродливая башка нависающей надо мной упырихи на фоне бело-желтого круга казалась очерченной нимбом. Парадоксальное зрелище длилось не дольше мгновения, потом тварь качнулась, и неприглядная жизненная правда взяла свое.

Из разинутой пасти разило, но не жирной вонью гниющей плоти, а сухим запахом плохо выделанной овчины. Видимо, упыриха и впрямь ни разу не жрала после трансформации. Однако сейчас она была готова «развязать» – я видел это по ее напряженной позе, по ищущим движениям узловатых пальцев, слышал в издаваемых ею звуках, чувствовал по вибрации согнутых ног, которыми она сдавливала мои бока. Слабо сдавливала, слишком слабо для вурдалака. Я мог бы свернуть ей шею одним движением, если бы мои запястья не были заведены за спину и болезненно-туго стянуты чем-то тонким и прочным. Кажется, проволокой. Такая же участь постигла и лодыжки. Долбаный здоровяк, вместо того чтоб прикончить меня своей дубиной, связал и оставил на корм кровососу.

Медлить было нельзя. Я видел, что тварь решилась. Сейчас она откинется далеко назад, ее подвижные зубы сместятся в гнездах так, что займут положение, перпендикулярное челюсти. А потом упыриха нырнет к моему горлу, словно распрямившаяся ветка. Несмотря на истощение, инерции тела хватит, чтоб зубы пробили кожу и на полную глубину вошли в мышцы – до сосудов и трахеи. Затем зубы повернутся еще раз – внутрь, словно кошачьи когти, – разрезая все, что попадется на пути. Мы оба захлебнемся кровью.

Один – истекая, другая – насыщаясь.

Упершись пятками и затылком, я резко подался вверх, вставая наподобие борцовского моста. Мне почти удалось сбросить тварь. Слабые колени разжались, она повалилась, но в последний момент успела схватиться руками за мои плечи. Я с рычанием забился, не обращая внимания на дикую боль в ушибленном затылке, попытался крутнуться вбок. Тогда эта гадина вцепилась мне в лицо. Большие пальцы воткнула в рот, а указательные и средние – в глаза. Я ополоумел от боли. И вдруг все кончилось.

Никто не сидел у меня на груди, никто не пытался разорвать щеки, выковырнуть глаза, перегрызть глотку. Я перекатился на живот, подтянул к груди колени и, оттолкнувшись от земли лбом, поднялся. Со второго раза.

Упыриха практически висела в воздухе, как воздушный гимнаст на кордах. От ее тощей шеи в стороны и вверх шли два туго натянутых троса. Присмотревшись, я понял, что это – пастушьи кнуты. Заканчивались они в руках людей, сидящих на лошадях. У правого была всего одна рука. У того, что слева, всклоченного и бородатого, за спиной находился еще один человек. Во лбу у него, будто звезда у Царевны Лебеди, горел светодиодный фонарик. Лошадь с двумя всадниками пританцовывала и пофыркивала. Другая стояла как вкопанная.

– Не зря Эмин говорил, что к вам опасно поворачиваться спиной, – прохрипел я. – Так и норовите кнутом по шее хлестнуть.

– Куба тебе наболтает. Слушай его больше, – сказал Петр.

Он старался держаться молодцом, но голос предательски вибрировал. Зато кнутовище в единственной руке было неподвижно, точно в стену вмуровано.

– Слезай живей, Артемьич, надо ветеринара развязывать, – прикрикнул на седока за спиной бородатый Леха.

Тот уже и сам сполз по крупу коня на землю.

Обойдя присмиревшую тварь по широкой дуге, Чепилов подошел ко мне. Я по-прежнему стоял на коленях, хотя желание лечь было почти непреодолимым. Глаза слезились, вдобавок начали опухать. Кровоточили щеки и десны, исцарапанные когтями вурдалака. С новой силой разболелся затылок. Только лоб, которым я саданулся о пенек репейника, почему-то не болел.

Давненько меня так не увечили.

Артемьич, матерясь под нос, начал ковыряться с проволокой. Наконец руки освободились и бессильно повисли вдоль туловища. Поднять их я не мог, только едва-едва шевелил пальцами. Ну и то хлеб. Тем временем Чепилов освободил и ноги. Я с кряхтеньем встал и, пошатываясь, побрел к озеру.

– Эй, ты куда? – крикнул Леха.

– Ружье, – сказал я. – В воде. Надо найти. Дорогое, сука.

Артемьич догнал меня, схватил за рукав:

– Да ну на фиг, какой из тебя водолаз. Утонешь. Отдыхай давай. Я поищу.

– Спасибо, – пробормотал я. – Оно возле самого берега.

– Разберусь. Ты лучше подумай, что дальше с цыганкой делать.

– Так это она?

– Ну. Только че-то всю перекосило. Новая болезнь какая-то, что ли?

– Вроде того.

– Мля, мужики! Так он, поди, из-за этого сюда и приехал! – воскликнул Леха. – Вот тебе и ветеринар. А сам – «волки, коровы»…

– Кнут крепче держи, умник, – прикрикнул на него Петр. – А ты, Родя, рожай скорее. Кони нервничают.

Я развернулся и потащился к плененной твари.

Зубы у нее уже вернулись в обычное положение, глаза были прикрыты. Она вся обмякла, лишь кулачки, сжатые на кнутах возле шеи, подрагивали.

К моим рукам, слава богу, начала возвращаться подвижность. Кровь болезненно пульсировала в кончиках пальцев, и эта боль казалась чертовски приятной. Я повращал кистями, согнул и разогнул локти. Достал из кармана складень и двумя ударами отделил голову упырихи от тела.

Пастухи заорали, но, когда останки вурдалака превратились в пар, разом заткнулись.

Из крапивы выскочил мокрый до нитки Артемьич. В руке он держал «Моссберг». Из стволов текла жидкая грязь.

– Че вы вопите как на пожаре? А где цыганка? Родя, на хера тебе нож?

– Песец цыганке, – сказал дрожащим голосом Леха. – Твой ветеринар ей башку отчекрыжил.

– Хорош врать. Тело где?

– Испарилося, – сообщил Петр.

– Да идите вы в задницу со своими шуточками!

– Погоди, Артемьич, – оборвал я его. Сложил нож, убрал в карман и заговорил: – Мужики… Дело, короче, такое. Это был не человек. Вернее, уже не человек. Ваша цыганка где-то заразилась опасным вирусом и начала гнить заживо. Излечение невозможно.

Пастухи напряглись. Я поспешил их успокоить:

– Передается болезнь только через кровь, так что не ссать. Алексей угадал правильно, меня прислали сюда из-за нее. Работаю в МЧС, в отделе «У». Расшифровывается «упырь». Если надо, покажу документы. В машине лежат.

– И цыганка, выходит, упырь? – спросил Леха. – Как в кино?

– А то ты не видел, как она задымилась, – сказал Петр. – С людями такого не бывает.

– Называем упырями, а кто это на самом деле… – уклонился я от ответа. – В общем, это не моя компетенция. Я простой уборщик. Нахожу зараженных и ликвидирую. Когда у вас начались непонятки с коровами, начальство решило, что мне надо здесь побывать. Как видите, не ошиблись.

– Толковое у тебя начальство.

– Так и есть, – сказал я. Кажется, присловье Артемьича прилипло намертво.

– И что дальше? – спросил Леха.

– Дальше мне хочется помазать ранки зеленкой, выпить теплого молочка с печеньем и немножечко поспать.

– Я не в этом смысле.

– А я в этом. Вы, мужики, прикоснулись к делу, которое сопряжено с государственной тайной. Орденов и премий за это не дают, зато неприятностей можно огрести – во! – Я провел ребром ладони по горлу. Пастухов надо было хорошенько напугать, поэтому я старался быть максимально убедительным. – Забудьте, что видели, языками не болтайте, и все будет в ажуре. Обещаю, в рапорте о вас – ни слова.

– Ну так это самое… Мы-то, конечно, молчок, – пробормотал Леха. – Скажи, Петро?

Тот кивнул. Я взглянул на Чепилова. Он прижал грязную растопыренную пятерню к сердцу.

– Заметано, Родя.

– Хорошо. Тогда уходим. В какой стороне коровник?

– Не переживай, довезем.

Леха спешился. Вдвоем с Артемьичем они помогли мне вскарабкаться на лошадь. Я сразу приник к ее шее, охватил руками – не как любовник, как древолаз. Жесткая грива пахла потом.

Бородач спросил: «Удобно?» – я пробурчал: «Да». Он ловко забрался на лошадь напарника. Пастухи уехали.

Чепилов взял моего коня под уздцы, что-то ему пошептал на ухо и повел шагом. Меня мутило, поэтому я не сразу понял, что он разговаривает уже не с животным, а со мной.

– Что? – переспросил я.

– Как, говорю, тебя угораздило цыганке-то поддаться? Ее же соплей перешибить можно.

– Она была не одна.

– Ага. Я так и подумал. Даже догадываюсь, кто ей помог тебя отбуцкать. Хочешь, скажу?

– Жги.

– Тагирка Байрактар. Больше некому. Что, прав?

Я приподнял руку и показал ему большой палец. Конечно, Артемьич был прав. Но тут сообразить несложно. Гораздо трудней понять другое. Как взаимосвязаны Байрактар и упыриха? Почему тварь привела меня к нему? Почему он не добил меня, а оставил ей на растерзание? Что за уродливый, невозможный симбиоз живого и мертвого? А может – меня вдруг осенило, – все куда проще? Тагир и есть высший? Ох, блин.

– Вот и добрались, – прервал мои размышления Чепилов. – Давай-ка, помогу слезть.

Помощь была кстати. Если бы не Артемьич, я попросту свалился бы на землю кулем. Едва я встал на ноги, Петр увел лошадь.

Мы находились возле второго, прежде пустовавшего вагончика. Сейчас он был освещен, дверь стояла нараспашку. На лесенке сидел Леха – через плечо мятое вафельное полотенце, в руке эмалированный чайник. Рядом на ступеньке стояла полупустая бутылка водки. За спиной пастуха виднелся угол лежанки, застеленной шерстяным солдатским одеялом, и маленький стол.

Не без труда я избавился от ботинок (мокрые шнурки пришлось разрезать), стянул с себя всю одежду, включая трусы. Оперся обеими руками о стенку вагончика, наклонил голову и сказал:

– Сначала затылок.

Артемьич взял у Лехи чайник, начал тонкой струйкой лить теплую воду на рану и копаться в ней чем-то холодным. Боль ощущалась, однако значительно более слабая, чем я ожидал. Наконец он закончил. Щедро плеснул на затылок водки (я зашипел) и объявил беззаботно:

– Череп цел, мозг не задет!

Леха засмеялся.

Артемьич с напускной суровостью прицыкнул на него, а затем спросил у меня:

– Как пациент смотрит на то, что Иван Артемьич промоет и остальные царапины?

– Положительно. Только задницу не гладь и яйца не трогай. Щекотки боюсь.

Леха заржал пуще прежнего, всхлипывая и колотя ладонями по коленкам. У него явно начался отходняк от стресса.

– Да ни за какие деньги, – пообещал Чепилов. – А ты, борода, хорош веселиться. Топай спать. У тебя подъем ранний.

– Ага, я и сам собирался, – сказал пастух и, похохатывая, ушел.

Управился Артемьич за считаные минуты. Орудовал он уверенно, но грубовато. Заметно было, что привык иметь дело не с людьми, а со скотиной. Закончив, звонко шлепнул меня по ягодице ладошкой.

– Все. К несению службы годен.

– А по жопе бить обязательно?

– Извини, привычка. Забыл, что ты не корова.

– Смешная шутка. Жалко, Леха ушел, оценить некому.

Я отобрал у него водку, прополоскал рот, выплюнул, а остатки выпил. Потом двинулся к «УАЗу».

– Далеко собрался? – озабоченно спросил Артемьич. – Родя, поверь, сейчас плохое время кататься на машине.

– Знаю. Кое-что взять надо.

Из багажника я достал старый портфель рыжей кожи. На боку можно было разглядеть выдавленное изображение кадуцея. Прихватив портфель с собой, я побрел обратно. Залез в вагончик, сел на лежанку. Голая кожа ощутила колючую поверхность одеяла. Я раскрыл портфель. Вынул салфетку в стерильной упаковке, «патронташ» одноразовых шприцев, несколько ампул, вату, пузырек муравьиного спирта.

Артемьич, устроившийся на второй лежанке, следил за моими действиями с тревогой.

– Это для чего такое богатство?

– Антисептики, болеутоляющие. Средства для ускоренного заживления ран…

Я наполнил шприц из двух разных ампул, стравил воздух, зажал пластиковую трубочку между губами. Протер бедро смоченной в муравьином спирте ваткой. Взял шприц тремя пальцами и, держа будто карандаш, вогнал иглу на полную глубину в мышцу. Медленно нажал на плунжер указательным пальцем. Медленно вытащил иглу. Показалась капелька крови, я накрыл ее той же ваткой и начал бережно массировать. Спустя десять секунд взялся за новую ампулу.

– …А также витамины и антибиотики. Утром буду как новенький.

– Можно посмотреть?

Я кивнул.

Артемьич взял пустую ампулу и без запинки прочитал:

– Нандролона фенилпропионат. Это какой витамин, если по-русски? Что-то я позабыл.

– Ю, – отозвался я. – От морщинок на х…

– Так вроде как раз от нандролонов он и сморщивается. Хотя переломы заживают быстрее, да.

– Больно умный, – сказал я.

– У нас в советские годы не только молочное стадо было, но и мясное. А бычки без кое-каких уколов уж больно медленно вес нагуливают. Вот мы и знакомились с достижениями ветеринарной фармакологии.

Он взял следующую ампулу, покрутил в пальцах, укоризненно покачал головой.

– Не хилая у тебя аптечка, Родя. И кто ж снабжает такими редкими витаминами?

– Дед Пихто.

– Это тот, который тебя воспитал? Ты не говорил, что его Пихтом зовут.

Большинство препаратов я действительно получал через деда. В свободной продаже они отсутствуют, а с его связями можно достать что угодно.

– Отстань, а? И вообще, ложись спать.

– Лягу, не волнуйся. Только сперва хочу над тобой маленечко пошептать.

– В каком смысле пошептать?

– В целебном. Заговоры, приговоры, молитвы. Куда полезней, чем всякая химия.

Я нахмурился.

– Давай конкретней. Колдовать, что ли, собрался?

– Колдуют колдуны, – сказал он неожиданно строго. – У меня другой профиль. Можешь называть народным целительством.

Решив, что ничего страшного от его «шептания» не случится, я махнул рукой.

– Ладно, приступай. Только…

– Про яйца помню, можешь не повторять. А сейчас ляг, закрой глаза и умолкни:

С инъекциями я уже разделался, поэтому выполнил его указание без возражений. Наклонившись над моим лицом так низко, что я почувствовал его кисловато-табачное дыхание, Артемьич забормотал что-то неразборчивое, убаюкивающее.

* * *

Подействовали на меня целительские нашептывания Артемьича или дедовы укольчики, но проснулся я от жуткой, болезненной эрекции. А еще – от ощущения чужого присутствия. Впрочем, тот, кто находился рядом, агрессивности не проявлял. Я осторожно, на крошечную щелочку, приоткрыл один глаз.

Рядом с лежанкой стояла крепенькая бабенка лет тридцати в синем халате с забрызганным молоком подолом. У нее были шальные серые глаза, полыхающие румянцем щеки и губы той формы и сочности, за которую иные дамочки продают душу дьяволу пластической хирургии. Уперев в бока полные руки, гостья с жадностью рассматривала ту мою часть, которая поднялась раньше хозяина.

– Интересуешься предметом, красавица? – спросил я вкрадчиво.

Она, вопреки ожиданиям, не вздрогнула, не взвизгнула. Перевела взгляд на меня и сказала:

– Так и есь.

Я захохотал. В этот раз по ее лицу скользнула тень легкого удивления.

– Ну так присаживайся поближе, – сказал я сквозь смех.

Она поняла мои слова чересчур буквально и после манипуляций с одеждой – менее ловких, чем у стриптизерши, но не менее возбуждающих – уселась сверху.

Некоторое время спустя, сообщив, что зовут ее Люба, она разведена, сюда прибыла на утреннюю дойку и что после девяти вечера ее можно, а вернее нужно найти по такому-то адресу, моя нежданная гостья удалилась. Я повалялся минут пятнадцать и встал.

Затылок все еще побаливал, но очень незначительно. В остальном я чувствовал себя прекрасно. На лежанке, где спал Артемьич, обнаружились вычищенный и смазанный «Моссберг», налобный фонарик, складной нож, мобильник – наверняка безнадежно испорченный водой, и моя одежда. Все еще влажная, но уже не мокрая. Возле порога стояли ботинки. Вместо шнурков были вдернуты толстые капроновые нитки.

Ежась от прикосновения влажной ткани, я быстренько оделся и проверил телефон. Как и следовало ожидать, купание в озере оказалось для него фатальным. Что ж, спишем в непредвиденные расходы. Надеюсь, мадам Мордвинова не станет ерепениться, и МЧС без лишней волокиты накинет к гонорару дополнительные двести пятьдесят – триста евро. Пожалуй, стоит известить кураторшу об этом уже сейчас. А заодно доложить о событиях прошедшей ночи. Кажется, у Артемьича есть мобильник.

Распахнув дверь вагончика, я зажмурился от яркого солнца, а первым, что увидел, когда сетчатка адаптировалась, были коровы. Они лениво выходили из загона, толкаясь боками и тряся тяжелыми головами. Слева и справа гарцевали на конях пастухи – лишь чуть менее понурые, чем их подопечные. Музгара я нигде не заметил, зато разглядел, как вдалеке пылила удаляющаяся грязно-белая «Газель» с доярками. Артемьич сидел на корточках возле моего «УАЗа» и курил, подкрашивая напитанный коровьими ароматами воздух запахом самосада. Увидев меня, он приподнял бейсболку в шутливом приветствии.

Я с хрустом потянулся и прихлопнул севшего на щеку слепня. Переполняемый ощущением здоровья и силы, спрыгнул с лесенки. Ночные похождения казались не то затершимся давнишним воспоминанием, не то вообще вымыслом – страшной историей, услышанной в полудреме из радиоточки.

– Как самочувствие? – поинтересовался Артемьич.

– Отличное. – На стенке пастушьего вагончика висел рукомойник, и я направился к нему. – Просто отличное.

– Оно заметно, ага.

– Раз заметно, чего спрашиваешь?

Вода в рукомойнике оказалась почти горячей, наверняка наполняли из чайника. И это было прекрасно. Знаю, что мужчина может считаться крутым только в том случае, если принимает по утрам ледяной душ или того краше – обтирается колючим снегом, стоя по колено в сугробе. Но гнаться за имиджем супермена в ущерб комфорту? Когда этого не может оценить даже доярка Люба? Да бросьте.

Орудуя нашедшимся тут же кусочком мыла, я вымыл шею и лицо, руки до локтя. Прополоскал рот и пригладил мокрой пятерней волосы.

– Слушай, Артемьич, ко мне тут красавица заглядывала…

– Люба-то? – Чепилов покивал с серьезным видом. – Хорошая девушка. Не шалава какая-нибудь.

– Уверен? Тогда какого хрена она приперлась к незнакомому мужику?

– Не приперлась, а пришла. Потому что я попросил. Так и так, говорю, лежит в шатре добрый молодец, снится ему красна девица. Возможно, с твоей внешностью. Вот она и заглянула проверить. Судя по тому, что долгонько не возвращалась…

Ему почти удалось меня смутить.

– Все, умолкни, – оборвал я его. – Тоже мне, толкователь сновидений.

– Да что там толковать, все на виду было, – сказал он, ухмыльнувшись, и затушил окурок об колесо. – Чем займемся?

– Надо доложиться начальству. Мобильник дашь? Мой того, – я сделал ладонью волнообразное движение, изображая тонущий предмет, – отработался.

– Какой разговор! Конечно, бери.

Он запустил руку во внутренний карман, выудил старенькую «Нокию» в истертом, пожелтевшем силиконовом чехле, передал мне. Я занес палец над клавиатурой и нахмурился, вспоминая номер кураторши.

– Только здесь все равно сети нету, – сообщил Артемьич.

Я чертыхнулся.

– А где есть?

– Вон там, на самой верхотуре. – Чепилов махнул рукой в сторону горы, которую мы переваливали, направляясь на выпас. – Ну и в деревне кое-где. У моего соседа на чердаке, например. Мы с Танюхой оттуда звоним, если приспичит. Около моста хороший участок, антенна аж три палочки кажет. На ферме прекрасно ловится и возле дачи министра.

– Офигеть, – удивился я. – У вас тут квадратно-гнездовая сеть, что ли?

Он пожал плечами.

– Физика. Закон распространения радиоволны. У нас своей вышки нету, а от ближайшей сигнал проходит только по узкой полосе. Видимо, из-за рельефа. Я в прошлом году ради интереса отмечал на карте известные места, где принимает, а потом это самое… Извиняюсь за выражение, точки-то и экстраполировал. Так ко мне потом вся деревня ходила смотреть, что получилось.

– Ну и башка у тебя, Артемьич, – сказал я уважительно. – Как у академика.

– Так и есь. Так оно и есь.

Он величественно кивнул и сделал вид, будто поправляет галстук. Шут старый.

– Ладно, поехали на гору, а потом домой. Шаньги трескать да молоко пить. Все равно оставаться здесь смысла нету.

Я завел двигатель, оставил прогреваться, а сам тем временем сбегал за ружьем и портфелем с медикаментами. Когда вернулся, Чепилов уже устроился в машине. Побросав вещи на заднее сиденье, я сел за руль и предложил:

– Давай-ка завернем с мужиками попрощаться.

– Не, Родя, не стоит. Они на тебя малость сердиты.

– Ну здорово живем! – огорчился я. – За что? За Любу небось? Она чья-то подружка?

– Да какая там Люба… – Артемьич покачал головой. – Музгарко пропал. Считают, из-за ночных дел. Он ведь тебя найти помог, а потом сразу куда-то умчался. И с концами.

Настроение у меня мигом испортилось. Во-первых, было жалко пса, с которым я почти подружился. Но главное заключалось в другом. Пастухи были, разумеется, правы. Этой ночью именно я разворошил уголья, которые без моих действий могли тлеть бесконечно долго, обжигая время от времени только коров. Конечно же, я знал, что так получится. Готовился к тому, что могут появиться жертвы. И на тебе! Оказался не готовым смириться с самой малой. Как всегда.

Как, мать его, всегда.

* * *

На вершине горы телефон принимал превосходно. Я съехал с дороги, заглушил мотор, после чего с ожиданием уставился на Артемьича. Тот истолковал мой взгляд абсолютно правильно. Вылез из машины и, сообщив: «Прогуляюся, подышу», – двинул в направлении леса.

Звонил я на служебный номер, и куратор отозвалась после первого же гудка:

– Мордвинова слушает.

– Здравствуйте, Алиса Эдуардовна, – сказал я, – это Раскольник.

Повисла короткая пауза, потом раздался щелчок, и в трубке возник слабо уловимый звуковой фон. Кураторша включила запись, а возможно, и громкую связь. Подозреваю, в кабинете находился кто-то еще.

– Куда вы пропали, Родион? – раздраженно поинтересовалась Мордвинова. – С пяти утра вам звоню. У нас тут черт знает что творится, настоящая Фукусима, а вы телефон отключаете.

– У меня его больше нету. Утонул.

– Очень, очень вовремя!

Раздражение у нее только усилилось, и это означало, что заводить речь о компенсации пока не стоит. Жаль.

– Так вот, – продолжила Мордвинова, – появились кое-какие новости по Байрактарам. Весьма многообещающие.

– У меня тоже.

Она будто не слышала.

– Наши источники в Азербайджане сообщают, что Тагир Юсифович после завершения спортивной карьеры на протяжении двух лет занимался тем же, чем и вы.

– Дачные участки стерег?

Слова вырвались совершенно непроизвольно. Я пожалел о сказанном раньше, чем услышал ответ, но было уже поздно.

– Прекратите юродствовать, Раскольник! – взорвалась Мордвинова. – Тагир был истребителем. И чертовски хорошим, к вашему сведению. Счет особей, которых он ликвидировал, идет на десятки. Более того, он сумел расправиться с патриархом.

Мордвинова сделала паузу, давая время осознать невдолбенную крутость азербайджанского коллеги. Вместо того чтоб разразиться возгласами восторга, я сказал:

– Ваши сведения неполны. Он убил минимум двух, и клыки второго у него сейчас в кармане.

– Что? – опешила куратор. – Почему вы так решили?

– Да потому, что Тагир сам высший! – не слишком заботясь о сохранении тайны переговоров, рявкнул я.

Если Артемьич ушел не слишком далеко, у него был шанс услышать много интересного. Однако сбавлять тон я не собирался. Очень уж мне не понравилось, что Мордвинова опоздала с важными сведениями. А то и вовсе придержала их.

– Это он интригует против господина Коремина. До больницы уже довел, но будьте уверены, на этом не остановится. Ферму для своего братика у министра Тагир все равно оттяпает. Потому что настроен серьезно. Завел «солдата», а может, нескольких. Этой ночью использовал одного, чтоб заманить меня в ловушку. Не знаю, правда, что именно собирался сделать. Просто скормить кровососу, заразить, чтоб я сгорел поутру, или заразить, чтоб подгрести под себя. Мне повезло, что видовых умений у него меньше, чем хитрости. Нетопыриным гипнозом не владеет. Или владеет хреново – едва-едва, чтоб скотину успокоить. Так что я, как изволите слышать, жив. А его дрессированная зверушка сдохла. – Я отдышался и подвел черту: – Сегодня Тагир Юсифович последует за ней.

– В каком смысле последует? Что вы собираетесь сделать?

– Найду да пристрелю, – сказал я.

Мордвинова издала звук, похожий на всхлип, и вдруг вместо ее бесполого тенорка в трубке зазвучал другой голос. Твердый, властный бас, абсолютно мне незнакомый.

– Никого ты не пристрелишь, Колун. Сейчас сядешь на жопу и будешь сидеть ровно, не дергаясь. До тех самых пор, пока тебе не скажут, что делать дальше. Уяснил?

Случаются в жизни моменты, когда самый независимый человек понимает: его независимость закончилась, дальше – стена. Железобетонный забор, который не перелезть и не пробить. Даже пытаться не стоит. Для меня наступил именно такой момент.

Физиономия моя, и без того малопривлекательная, перекосилась от ненависти к обладателю баса просто кошмарно, о чем мне услужливо сообщило зеркало заднего вида. С трудом разжав зубы, я выдохнул:

– Уяснил.

– Жди звонка, – громыхнуло в трубке.

Спустя секунду вновь забренчала Мордвинова. Бабские нотки в ее голосе звучали заметнее, чем когда-либо:

– Как только что-то прояснится, я перезвоню на этот номер. Вас устроит?

– Да, – ответил я сухо. Знать о том, что на большей части территории Шилова связь отсутствует, ей было вовсе не обязательно.

– Тогда до связи?

Я нажал отбой. Возникло непреодолимое желание шваркнуть телефон о ближайшее дерево, а обломки втоптать в землю. Осторожно, будто это был не прочный финский аппарат, а тончайшая елочная игрушка, я положил мобильник на торпеду и закрыл глаза. Шишка на затылке начала пульсировать. Толчки крови отдавались аж в коренных зубах.

Твари, думал я. Твари. Такие же упыри, хоть и не воняете падалью. Взять бы вас всех да бросить в одну яму, чтоб жрали друг друга. Того, кто останется, залить щелоком, как дохлятину в скотомогильнике, а прах закатать под бетон. Чтоб следа не осталось.

– Кхе-кхе, – издалека сообщил о своем приближении Артемьич. Лицо у него сияло, как у именинника. Бейсболку он снял и держал перевернутой, бережно прижимая к животу. Внутри что-то лежало. – Уже наговорился? Можно назад?

– Можно, – сказал я, остывая. – Что это у тебя? Ёжик?

– Да нет, кое-что повкуснее.

Чепилов подошел ближе. Кепка была полна мелких лесных орехов. Часть россыпью, часть – на обломанных веточках.

– Угощайся, если зубы крепкие, – предложил он.

– Зрелые хоть?

– Вот ты мне это и скажешь.

Я выбрал орех покрупнее, зажал между большим и указательным пальцами, поднатужился и раздавил скорлупу. Частенько финал этого фокуса омрачается тем, что ядро давится вместе со скорлупой, но в этот раз оно уцелело.

– Хочешь? – Я протянул орех Артемьичу.

– Скушай сам, я еще успею, – сказал он.

После чего с умильной улыбочкой повторил мои манипуляции. К счастью для моего самолюбия, с куда меньшим успехом. Он надавил чересчур сильно, скорлупа так и брызнула в разные стороны вместе с ядром. Впрочем, я сделал вид, что не заметил этого, он – что никакого конфуза не произошло. Мы уважительно покивали друг другу. Артемьич погрузился в машину и разместил кепку на коленях.

Забросив очищенный орешек в рот, я тронул «УАЗ» с места, однако был вынужден остановиться. Навстречу из-под горы вылетел знакомый «патрол». Почти не снижая скорости, он свернул на дорогу, по которой мы с Эмином ездили к Медвежьему камню. И все-таки, пусть на краткий миг, я успел разглядеть в приоткрытом окне Тагира Байрактара. Увиденное доставило мне несказанное удовольствие. Мой ночной спарринг-партнер выглядел так, словно его лицом долго и трудолюбиво дробили кирпич для получения декоративной крошки. Вот тебе и патриарх, подумал я, синяки с морды свести не может.

– Может, догоним? – с неожиданным азартом предложил Чепилов. – Начистим рыло, расспросим хорошенько, какого хрена он на работника МЧС напал. Вдвоем-то всяко заломаем.

– Хорошая идея, – сказал я. – Годная. Жаль, Иван Артемьич, ты пока что не мое начальство.

– Неужели запретили? – сочувственно спросил он.

– Категорически. До особого распоряжения. С-суки… Ладно, поехали домой. Все равно он здесь не один, археологов привез. А свидетели в благородном деле чистки рыл нам явно ни к чему.

– Это да. Свидетелей в таком деле лучше не иметь.

Он вытащил из бейсболки одну веточку, начал задумчиво обрывать с нее орехи.

– Кстати говоря, что за руины неподалеку от Медвежьего камня? – спросил я. – Археологи как раз в них копаются.

– О, легендарное место, – сказал Чепилов. – Племенная станция скота Высокая Дача. Вотчина нашей легендарной землячки Дарьи Митрофановой. В сороковые-пятидесятые ее вся страна знала. Депутат Верховного Совета, кавалер ордена Ленина, с самим Сталиным ручкалась. Считается, что она выводила на Высокой Даче какую-то сверхпродуктивную породу коров. Не знаю, так ли, но мужиков она там затрахивала вусмерть. Ненасытная, говорят, была баба. И ведь что творила, распутница! Выбирала парней помоложе да посмазливей. А самой уж хорошо за полтинник было. Этакая Екатерина Великая на колхозный лад. Ну и добаловалась, конечно. Один ухарь спьяну ее и порешил. Притом, слышь ты, особо зверским способом. То ли косой, то ли топором. Распотрошил, говорят, как тушу на бойне. Все зубы выбил. Вроде бы даже сердце съел. Или печень. А потом сбежал. Так и не нашли.

– Какая была фамилия у ухаря? – сиплым от волнения голосом спросил я. – Не Игнатьев случайно?

– Да кто ж его помнит. Он приезжий был, механизатор, что ли. В деревне-то без году неделю прожил, когда его Митрофанова подцепила. А что?

– Слышал похожую историю. Произошла в пятьдесят третьем.

– И у нас в пятьдесят третьем! Неужто совпадение?

– Вряд ли, – сказал я задумчиво.

Мне почти наяву виделась глумливая ухмылка старого упыря Игнатьева, открывающая два ряда железных зубов… и Книга Рафли, добытая им у очень влиятельного матриарха по прозвищу Председательница. Вместе с клыками и потрохами.

– Ну ладно, неважно. Что дальше было?

– Дальше такое началось – туши свет, ховайся в погреб. Расследовать убийство прибыла группа аж из Москвы. Арестовали колхозную верхушку, а допрашивали так вообще всех. Высокую Дачу оцепили войсками, пригнали экскаваторы, бульдозеры и за одну ночь все сровняли с землей. Племенной скот, который там был, пустили под нож, а туши куда-то увезли. Через месяц следователи уехали, но оцепление стояло еще полгода. Две вышки сколотили, палатки поставили, лес вырубили. Караулы с собаками, колючка, все чин чинарем. Колючка еще долго висела. Когда охрану сняли, пацаны туда лазили, конечно, но ничего интересного не нашли. Единственное, что необычно, вся территория была засыпана чем-то вроде извести. Долго потом ничего не росло.

Пока он рассказывал, мы ехали в сторону Шилова. Каждое новое предложение, сказанное Артемьичем, словно наматывалось на колеса «УАЗа», замедляя движение все сильнее и сильнее. Едва закончился рассказ, машина дернулась, заглохла и остановилась.

– Ты чего, Родя? – спросил после долгой паузы Чепилов. – Забыл, как сцепление выжимать?

Я обратил к нему невидящий взгляд.

– А?

– Об чем задумался, спрашиваю?

Я побарабанил пальцами по рулевому колесу.

– Прикидываю, что мне сделают за нарушение приказа.

– А давай-ка доверимся судьбе. – Артемьич вытащил из кепки орех, покрутил между пальцами, прищурившись на него, как ювелир на драгоценный камень. – Если ядрышко уцелеет, вернемся. Если нет, поедем домой. Согласен?

– Яволь, – сказал я. – Действуй, посланник фатума.

* * *

Бревно – давешний хлыст, разорванный морозом, – было тяжеленным, вдобавок успело врасти в землю. Я подсунул под более тонкий конец монтировку, опертую на камень, нажал изо всех сил, но оно все равно приподнялось всего-то на сантиметр. Впрочем, этого хватило. Артемьич накинул на бревно заранее подготовленную петлю из троса и ловко продернул ее примерно на полметра. Пока я вызволял монтировку из-под легшего обратно ствола, он закрепил второй конец троса в фаркопе «УАЗа».

– Продолжаем славные традиции, – сказал я, садясь за руль.

– Ты о чем? – удивился Чепилов. Он успел снять брезентовые рукавицы, в которых управлялся с тросом, и машинально похлопывал ими по бедру.

– Ну как же. Здесь ведь триста лет назад какие-то варнаки орудовали. А у них любимое занятие – перекрыть дорогу поваленной лесиной да устроить засаду.

– А, вон ты о чем. Угу, было дело. Только это самое… не подумай, что каркаю, но они хреновато кончили.

Осуждающе посмотрев на него, я включил пониженную передачу. Машина медленно двинулась вперед. Трос натянулся, «УАЗ» словно бы присел на задницу. Я ждал, что он забуксует или даже встанет на дыбы, но обошлось. Медленно, с натугой, хрустя и роняя комья налипшей почвы, подцепленный конец бревна сдвинулся с места и вскоре лег поперек лесной дороги. Немного наискосок, но проезд был перекрыт надежно. Решив, что этого достаточно, я сдал назад. Артемьич освободил трос, отбросил к бревну, наспех замаскировал клочками мха и сухой корой, которую наковырял сапогом в колеях.

Тем временем я достал из багажника боевую амуницию, начал снаряжаться. Доспехи, шлем, ремни, ножи, перчатки. Помповик, заряженный фирменными «нарциссами». С сомнением посмотрел на ботинки, зашнурованные капроновыми нитками, но решил оставить так. Если до сих пор не лопнули и не развязались, то еще полчаса выдержат.

– Это японское? – уважительно спросил Чепилов, постучав согнутым пальцем по налокотнику.

– Да.

– Солидная броня. Умеют узкоглазые красивые вещи делать. – Он, будто сравнивая, посмотрел на брезентовые рукавицы, зажатые в левой руке, и добавил: – Опасаешься, что Тагирка тоже зараженный?

– Нет. Во-первых, опасаться уже поздно. Я с ним ночью так крепко наобнимался, что, будь он бабой, пришлось бы жениться. А будь шлюхой – лечиться. Во-вторых… Он не зараженный. Он распространитель. Поэтому садись-ка ты в машину и газуй отсюда подальше. Тихо! – гаркнул я, заметив, что Чепилов собирается возразить. – Тихо, Иван Артемьич. Ты меня и так уже выручил больше, чем следовало. И еще больше поможешь, если свалишь отсюда. Сам говорил: свидетелей иногда лучше не иметь. То, чем я собираюсь заняться… В общем, ты понял.

Он кивнул и полез на водительское сиденье.

– Теперь слушай инструкции. Отгонишь машину метров на двести в направлении села. Встанешь у дороги, я там видел пару подходящих мест. Мотор не глуши. Если кто-то намылится ехать в мою сторону, посигналишь. Если понадобится твоя подмога, – я хлопнул его по плечу, – свистну. Договорились?

Артемьич положил широкую ладонь поверх моей руки, молча пожал. Я отступил в сторону. «УАЗ», дико завывая, рывками покатил прочь. Когда он скрылся из виду, я сошел с дороги и укрылся за невысоким пихтарником. Деревца были такими фантастически пушистыми, будто выросли нарочно, чтобы стать моделями для рождественских открыток.

Ждать пришлось минут десять. Сначала послышался звук мотора, потом появился джип. Тагир был настоящим джигитом. Даже в лесу он гнал с максимально возможной скоростью. Дорога была ему знакома, и возникшее поперек нее бревно Байрактар заметил не сразу. Хорошие тормоза выручили, «патрол» успел остановиться – хоть и перед самой преградой. Я втайне надеялся, что машина врежется в бревно со всего маху, сработает подушка безопасности, зафиксировав голубчика в тесных объятиях, а мне останется только подскочить и садануть ему через открытое окно прикладом в ухо. Но человек предполагает, а Бог располагает. Впрочем, вариант без подушки безопасности меня тоже устраивал, пусть и меньше.

Тагир покрутил головой (я сидел на корточках, поэтому остался незамеченным), выругался, согнулся, нашаривая что-то под сиденьем. Из машины он вылез с ярко раскрашенной бейсбольной битой в левой руке.

– Эй, кто тут? – гневно заорал он и треснул битой по бревну. Раздался металлический звон, бита была алюминиевая. – Эй, бараны, вылезайте! Убрали полено живо! Ноги переломаю! – Он добавил что-то по-азербайджански и снова ударил по «полену». – Слышите, нет?!

Я нарочно шумно поерзал и, пригибаясь, изобразил бегство в глубь леса.

– Стоять! – взвыл Тагир. – Стоять, баран!

Он бросился следом. Ярость застила ему глаза, иначе он мог бы увидеть, что отбежал «баран» совсем недалеко.

Когда Байрактар прорвался сквозь пихтарник, я встретил его прикладом в лоб. Глаза, только что выпученные от бешенства, закатились. Он рухнул на колени, выронил биту и завалился на меня. Я быстро уложил его на землю, завел руки за спину, стянул в запястьях тремя пластиковыми хомутами для электропроводки. Подобрал биту и врезал ему по башке еще раз – сильно, но аккуратно. Для надежности. Потом бегом вернулся к джипу. Отогнал его задом на пяток метров от бревна, распустил трос с лебедки – немного, пару витков. Трос был сплошь покрыт грязью пополам со смазкой; как видно, лебедкой давным-давно не пользовались. На конце троса крепился маленький литой крюк. Сойдет, хотя я бы предпочел карабин.

О том, как я волок бессознательную, более чем стокилограммовую тушу из лесу, постоянно ожидая, что этот медведь очнется и вцепится в меня клыками, можно было снять целый сюжет для телеканала «Дискавери». Наконец я вытащил его на дорогу, где и бросил ровно между джипом и бревном.

На одну ногу Тагира я нацепил петлю от троса, все еще затянутого на бревне, другую обмотал тросом от лебедки «патрола». Захлестнул крюк за трос, а чтобы он не свалился прежде времени, закрепил пластиковым хомутом. Потом сел в джип и стал медленно подавать его назад.

Когда тросы натянулись, разведя ноги Байрактара под прямо-таки непристойным углом, Тагир очнулся и исступленно заколотил башкой по земле. Я поставил машину на ручник и вылез наружу.

– Привет, борец, – сказал я, опускаясь на одно колено рядом с его лицом. – Умеешь делать шпагат?

Он выпучил налитые кровью глаза и замычал. Кричать в полный голос он не мог, я предусмотрительно заткнул ему рот ветошью и заклеил широким скотчем.

– Ладно, не тужься, это вопрос десятый. Первым будет другой. Догадываешься, что это такое?

Я с нарочитой медлительностью вытащил из ножен кинжал и продемонстрировал Тагиру. Это был отличный боевой кинжал – с длинным, чуть изогнутым на конце темным и грубым клинком, небольшой крестовиной и тяжелой медной рукояткой. Его режущая кромка была не острее, чем у акаэмовского штык-ножа, но острота ему и не требовалась. Кинжал предназначался не для того, чтоб резать. Это было колющее оружие. Я предпочитал наносить им удары сверху вниз. В область ключиц. Или в башку.

Полюбовавшись на возникший в глазах Тагира страх, я легонько, чтоб не продырявить кожу, кольнул его в шею.

– Вижу, что знаешь. Ты ведь многое знаешь, правда? Кто я такой, зачем приехал, кем послан. Я тоже кое-что о тебе разведал. Кем ты был. Кем стал. Поэтому не будем терять времени. Меня интересует, что ты ищешь в развалинах Высокой Дачи и зачем валишь министра Коремина. Выкладывай, нетопырь. Только не вздумай клевать мне мозги. Если заподозрю, что пытаешься заморочить упыриными штучками, проткну кадык.

Я сорвал с его рта скотч, кончиком кинжала выковырнул забитую в пасть тряпку. Он с хрипом втянул воздух через зубы, закашлялся. Первым словом Тагира после того, как он прокашлялся, стало какое-то азербайджанское ругательство, полное шипящих звуков.

– Я тебя не понимаю, ночной. Говори по-русски.

– Ты что творишь? Куда лезешь вообще? Тебе же конец, баран! Конец, понял?!

Он яростно плюнул, целясь мне в лицо, но густая тягучая слюна повисла на нижней губе.

– Диалог не получается, – констатировал я.

Прошагал к джипу и включил лебедку. Совсем ненадолго, но этого хватило. Тагир завыл, быстро и сильно колотя по земле связанными руками, словно оказался на борцовском ковре и попал на болевой прием. Когда я вернулся, то увидел, что его джинсы лопнули по шву. И еще – на них расплывалось мокрое пятно.

Опухшее, исцарапанное в ночной драке лицо было мокро от слез.

– Бессмертные тоже плачут, – сказал я. – И писают в штанишки. Повторяю вопрос…

– Какой вопрос, фашист? – плачуще закричал Байрактар. – Какой, к шайтану, вопрос? То, что ты спрашиваешь, никому нельзя знать. Кто узнает, умрет.

– Кончай пугать, ночной.

– Ночной? Почему ты все время зовешь меня ночной? Разве у вас так называют гульхантеров?

– Гульхантеров у нас называют истребителями. Ночными – упырей. Чаще всего высших.

– Ты дурак, – сказал Тагир, внезапно успокаиваясь. – Ты все перепутал. Или тебя зачем-то обманули. Я не пью кровь. Я ничего не ищу в развалинах. И на министра мне насрать. Министр мутит дела с братом. А я у Джамала наемный работник. Почти раб, понял! Брат принял мою семью, когда мы сбежали из Баку. Только сначала заставил поклясться, что я не буду просить долю в бизнесе.

– Интересно, почему ты сбежал? Дружки убитого патриарха преследовали?

– Да! Я пошел в гульхантеры, чтобы отомстить за младшего брата. Он был великий музыкант, и его загрыз высший. Тогда я поклялся найти этого гада. Я нашел его и зарезал как собаку.

– А клыки взял себе?

– Замолчи, дурак! Клыки я раздробил молотком. В порошок. Яйца, сердце, печень настрогал как бастурму, проткнул шампурами и бросил в костер. Жег его всю ночь, пламя два метра было! Когда достал, там одни угли остались. Все! На следующий день улетел в Россию. Семья уже здесь была.

– Ну допустим, – сказал я с сомнением. – Тогда объясни, зачем сливал кровь у скотины?

Он закрыл глаза и замотал головой:

– Нет, нет, нет.

– Брось отпираться, это видели.

– Нет, нет, нет.

– Почему напал на меня? Ты же действовал заодно с упырихой. Она выманила меня, привела к тебе. А потом ждала, когда ты меня оглушишь, свяжешь и бросишь на съедение.

– Нет, нет, нет.

– Да, мужик, да. Говори.

– Я не могу. Они отомстят. Они всю семью, всю мою семью…

Тагир прикусил губу, потекла кровь. Это было уже слишком. Ни один высший не позволит себе такого. Да, ради личных целей они способны на что угодно. Выставлять себя шутами или идиотами, пресмыкаться, валяться в экскрементах или отдаваться извращенцам, но только не показывать посторонним собственную драгоценную жидкость. Нет. Ни один. Никогда.

Что же я наделал?

Я бросился к джипу. Забыв выключить ручник, проехал на метр вперед, кубарем вылетел наружу и бегом вернулся к Тагиру. Стащил петли с ног, разрезал хомуты на руках. Он почти не реагировал на мои действия. Лежал, уткнувшись лицом в колею, и рыдал. Я поднял его.

– Зачем ты сюда приехал? – выкрикнул он. – Зачем все испортил? Сейчас они всех убьют, всех заразят. Сына, дочерей, жену.

Так вот, значит, на что его подцепили. На страх за семью. Примитивно и надежно.

– Успокойся, знаменосец. Я этого не допущу.

– Ты? Ты не допустишь?

Тагир схватил меня за плечи, начал трясти. Я покорно терпел. Ждал, когда он выпустит пар, чтоб потом спокойно выяснить, кто его шантажирует.

Зря я расслабился. Он вдруг отпустил меня, размахнулся и со страшной силой врезал волосатым кулачищем мне в челюсть.

* * *

Это был настоящий, стопроцентный, хрестоматийный нокаут. Я очнулся на земле, весьма и весьма не скоро, беспомощный как грудничок. Пошарил слабыми руками вокруг, нащупал ружье и каску. Приподнял голову. В глазах двоилось.

Тагир сидел за рулем. Лобовое стекло у джипа напротив водительского места было разбито. Вырисовывались явственные отпечатки биты. Из дыры наружу выходил лебедочный трос, кольцами лежал на капоте. С лебедки он был спущен полностью, уходил к большой придорожной сосне, обматывал ее несколькими скрещивающимися витками и лишь потом возвращался к джипу.

К кольцам на капоте и дыре в стекле.

До меня медленно начинало доходить, что все это хреново пахнет. Я встал на колени и замахал вялой рукой:

– Стой, Тагир! Стой! Не надо!

«Патрол» рыкнул мотором и поехал назад. Сразу очень быстро – видимо, Байрактар вдавил акселератор до предела. Трос на капоте зазмеился, кольца стали неумолимо исчезать.

– Сто-о-ой!!!

Трос рывком натянулся. В разбитое стекло ударила изнутри темная масса, вышибла все, что осталось, и в окружении осколков обрушилась на дорогу. Джип заглох, проехал еще несколько метров и остановился.

На четвереньках, мотая гудящей головой, я подполз к Тагиру.

Все было кончено. И все – залито кровью. Петля врезалась в шею так глубоко, что ее стало почти не видно. Крюк до половины погрузился в разодранную плоть.

На меня вдруг напала икота. Сотрясаемый мучительными спазмами, я встал на ноги, попятился, а потом развернулся и бросился бежать. Добежав до перегородившего дорогу бревна, остановился. Его нужно было убрать, и как можно скорее. Я соорудил из указательного пальца и мизинца «козу», свел концы, сунул в рот, прижал к напряженному, подогнутому вверх языку и засвистел. Я свистел, икал и снова свистел. До тех пор, пока не появился «УАЗ» с Артемьичем.

Артемьич не стал требовать никаких объяснений. Спросил, есть ли у меня топор, а получив его, умчался в лес и скоро вернулся с двумя крепкими жердинами. Пользуясь ими, как рычагами, мы спихнули бревно обратно на обочину, сняли с него трос и как могли ликвидировали следы завала. Я оттащил жерди подальше, сунул под валежник, а Чепилов, пользуясь тем, что на вершине горы имеется связь, вызвал участкового.

Тот прибыл минут через двадцать, и не один, а с Джамалом Юсифовичем, Эмином и еще какими-то людьми. Они пригнали с собой грузовую «Газель» с тентом и маленький автокран. Я к тому времени успел переодеться и более-менее успокоиться. Лишь икота окончательно не прошла.

Участковому мы рассказали историю, о которой уговорились заранее. Возвращались с выпаса, решили по дороге набрать орехов. Увидев, как джип Байрактаров завернул в лес, Артемьич вспомнил, что там есть богатый, мало кому известный орешник. Направились к нему не сразу. Выжидали время, чтоб не раскрыть заветное место Тагиру и его спутникам. А когда все-таки поехали, наткнулись на это.

Записав показания, участковый разрешил нам убраться восвояси.

Хмурый, но собранный Джамал Юсифович попросил забрать с собой Эмина. Так мы и поступили, тем более что парень и сам не возражал.

Он вообще был крайне молчалив и послушен. Увиденное повергло его в глубокую депрессию. Хоть он и недолюбливал младшего из дядьев, но вряд ли желал ему такой страшной, необъяснимой и абсолютно неожиданной смерти. Артемьич поманил его на заднее сиденье, там обнял за плечи и начал что-то тихо говорить. Наверное, «шептал» по своему знахарскому обыкновению. С тем мы и отбыли.

* * *

У ворот чепиловского дома стояла пыльная «японка», приземистая как ящерица и длинная как срок политзаключенного. Половина заднего бампера у нее отсутствовала, бока пачкали пятна ржавчины. Ни рядом, ни за рулем никого не было.

– Это к тебе, Родя? – спросил Артемьич.

– Вряд ли. Мое начальство на таких развалюхах не ездит. А больше я никого не жду.

– Кажется, я знаю, кто это, – сказал Эмин.

Еще на подъезде к селу он заявил, что не желает быть человеком, который сообщит жене Тагира о случившемся. И вообще хотел бы находиться подальше от дома, где скоро появится покойник. Просил высадить на ферме, но Артемьич пригласил его к себе. По крайней мере до вечера, а если захочет, то и на пару деньков.

– Земляки? – спросил я у него.

– Нет. Это люди из той деревни, где живет Монко-старик.

– Черемисский колдун, я тебе про него рассказывал, – пояснил Артемьич.

– Погоди, если он уже был стариком, когда ты вернулся из армии, сколько ему сейчас?

– Лет сто. Для колдуна самый расцвет.

Я скептически хмыкнул.

– Расцвет мертвецов. А ты-то их откуда знаешь, Пикассо?

– Они один раз приезжали к дяде Джамалу, – сказал Эмин. – Предлагали комбикорм. Очень дешевый, наверняка краденый. У нас как раз гостил министр, другие уважаемые люди. Дядя, конечно, отказался, сказал, что ворованное не покупает. Они рассердились и пообещали, что Монко наведет порчу на всех наших коров. Тогда Тагир их просто вышвырнул.

– Так, может, все ваши неприятности – их рук дело?

– Нет. Дядя потом к ним сам съездил, все уладил. Вернулся довольный, как слон. В ту же ночь нам целый трактор комбикорма привезли.

– Выходит, Артемьич, пришла твоя пора комбикорм покупать, – сказал я. – Предлагаю не мелочиться. Бери сразу вагон.

– А жрать его ты будешь? – угрюмо огрызнулся Чепилов. – Ладно, схожу, узнаю, что им надо. Будьте пока здесь, орехи вон грызите.

Он ушел в дом, а мы последовали его совету, хоть и не буквально. Эмину я вручил пассатижи, а сам давил скорлупу газовым ключом. Оказалось чрезвычайно удобно. Под умиротворяющее похрустывание прошло минут десять – пятнадцать. Мы успели съесть половину орехов, да еще угостить трех подошедших девушек, одна из которых смотрела на юного Байрактара с очевидной влюбленностью. Эмин старательно делал вид, что пылких взглядов девушки не замечает. Чтоб не смущать молодежь, я отошел в сторонку.

Вскоре появился Артемьич, да не один, а в сопровождении крошечного толстенького мужичка. У толстячка было бесцветное будто обмылок лицо да огромный стальной перстень на левом мизинце – и больше ничего, что стоило бы упоминания. Чепилов махнул ему рукой: «Заводи машину», – а сам направился ко мне.

– Придется мне уехать, Родя. В лучшем случае до утра. А то и дольше.

– Что-то серьезное?

– Монко-старик помирать собрался. Меня требует.

Я потрясенно уставился на Артемьича.

– Хочешь сказать, колдун не может умереть, пока не передаст тебе свою колдовскую силу?

– Грубо говоря, так и есь.

– Ты шутишь, что ли? Иди вон, Эминовым девчонкам сказочки рассказывай.

– Не шучу я, Родя. Сказками тут и не пахнет. Ты хоть на свое лицо в зеркало посмотри, а потом вспомни, какое у Тагирки было. И сравни. Думаешь, у тебя за одну ночь все раны зажили и синяки сошли, потому что укольчики хорошие? Шиша! – Он соорудил кукиш. – Это мое шептание подействовало. Монко мне с той давнишней водкой часть своего умения передал. И на крючок подцепил, гад. Я к нему потом годы и годы ездил, учился. Не хотел, а ехал. Тайком, ты понял! Как наркоман. И в запои-то уходил, чтоб от него избавиться. Только не помогало. А знал бы ты, как меня в ЛТП без его уроков корежило…

Артемьич скрипнул зубами.

– Ну так откажись, – сказал я. – Не езди, и все. Пусть теперь его покорежит. Пусть сдохнет в мучениях.

Толстячок с железным перстнем словно услышал мои слова: длинно, прерывисто просигналил.

– Не могу. Он же на родне отыграется. Танюху проклянет, детей. А так… – Чепилов криво усмехнулся. – А так хоть у меня появится шанс до ста лет прожить.

– Ну как знаешь, – сказал я. – Только не вздумай перед смертью меня вызывать. Хрен я приеду.

– Ладно. – Он кивнул с предельно серьезным видом.

– Мобильник оставишь?

– Да оставил уже. У Танюхи заберешь. Заодно объяснит, откуда лучше звонить. Или Кубу спроси. – Артемьич мотнул головой в сторону Эмина. Тот что-то рассказывал девушкам, энергично жестикулируя; судя по взрывам смеха, речь шла вовсе не о гибели Тагира.

– Как-нибудь разберемся, – пообещал я. – Успехов, подколдунок.

– И тебе, ветеринар.

Мы пожали руки. Чепилов пошагал к «японке». Хлопнула дверь – куда сильнее, чем требовалось. Машина тут же сорвалась с места.

Я подбросил последние орешки и долбанул по ним разводным ключом, точно бейсболист битой. В основном промазал, конечно.

Тетка Татьяна сидела за накрытым столом, подперев голову руками. Лицо у нее было задумчивым, но куда менее печальным, чем я ожидал. Может, муж-колдун – это не так уж страшно?

– Здравствуйте, Родион, – сказала она, поднимая взгляд. – Кушать будете? Есть окрошка, жаркое из курицы.

– Я бы с большим удовольствием, но сначала надо позвонить. Очень важно. Иван Артемьич сказал, что оставил вам телефон…

– Оставил. – Она повернулась к буфету, открыла выдвижной ящик, вытащила мобильник, протянула мне. – Вот. Знаете, где принимает?

– У соседей на чердаке?

– Ага. Проводить?

– Не надо, тетя Таня, – сказал я с ангельской кротостью. Такой тон мгновенно находит отклик в женских сердцах. Особенно если дамочке хорошо за пятьдесят, а с личной жизнью не так чтобы очень гладко. Опробовано и отрепетировано на моих дачницах. Главное – не перегнуть палку.

Не подвел прием и в этот раз. Тетка Татьяна посмотрела на меня с почти материнской теплотой.

– Тогда я жаркое-то покамест в печь уберу. Чтоб не остыло.

– Буду благодарен, – сказал я и вышел из избы.

Эмин по-прежнему развлекал девчонок, да так, что те и про орехи забыли.

– Я же в детстве был юннатом! – цитировал он, тряся пушкинской шевелюрой и размахивая руками. – Я ж кормил собак убогих! Я же пестовал пернатых и, пардон, членистоногих!

Девчонки хохотали.

– Салют, юннаты, – сказал я, приближаясь.

Все притихли, только одна из девушек, самая пухленькая и беленькая, никак не могла угомониться, продолжала хихикать в ладошку.

– Дико извиняюсь, что прервал сеанс поэзии, но мне нужно позвонить. Желательно поскорее. – Я постучал указательным пальцем по мобильнику. – Иван Артемьич советовал обращаться в таких случаях к молодежи. Выручайте.

– Вам к мосту надо, – сказала смешливая беляночка. – Там хорошо ловит.

– Чо это к мосту? – возмутилась Эминова воздыхательница. – На ферме в сто раз лучше!

– Зато до моста ближе!

– Ближе – это наш выбор, – оборвал я назревающий конфликт. – Дорогу покажете?

– Я покажу, – сказал Эмин.

Мне вовсе не хотелось, чтоб он прислушивался к переговорам с Мордвиновой, поэтому я заявил:

– Стоп-стоп-стоп! Так не годится. Неужели кавалеры могут бросить прекрасных дам на пыльной дороге, в то время когда сами направляются под сень прибрежных ив? По-моему, это дурной тон. Девушки, не возражаете, если мы с Эмином предложим вам прокатиться до реки?

Девушки не возражали. Смешливая беляночка устроилась рядом со мной, остальные забрались на заднее сиденье. Эмин оказался посередине, что очень понравилось ему самому, но куда меньше – его воздыхательнице. Для общего удовольствия я промчался по селу дважды из конца в конец и только потом направил машину к реке.

С тех пор как я приехал в Шилово, мост как будто перекосился еще сильнее. Загонять на него «УАЗ» казалось чистым самоубийством. Узнав, что самый уверенный прием на противоположном берегу, я решил сходить туда пешком. Эмин предлагал проводить, но я неуклюже отшутился. Он, впрочем, был только рад. Девчонки тоже. Я снял ботинки и носки, закатал штаны и, беспечно посвистывая, отправился вброд.

На этот раз Мордвинова не отвечала долго. После того как мне в пятый раз было предложено «оставить сообщение для автоответчика», и я всерьез обдумывал, с чего начать доклад терпеливому автомату, кураторша наконец подняла трубку.

– Добрый день, Алиса Эдуардовна, – сказал я. – Спешу обрадовать, у меня есть две новости. Одна, как водится, хорошая.

– Родион? Какого черта, мы ведь договорились…

– С хорошей и начну, – перебил я. – Я ошибался, Тагир Байрактар – никакой не высший.

– Разумеется, он не высший. Только как вы это выяснили? Вам, кажется, запретили к нему приближаться.

– Теперь это не имеет значения. Он погиб.

– Как? Как погиб?

– По-идиотски. Сломал себе шею при помощи лебедки от джипа.

– Какой лебедки? Какого джипа? Вы в своем уме?

– Я-то да. А он, похоже, спятил.

– Родион, вы… Ерунда какая-то… – Мордвинова была явно растеряна. – Скажите, что вы бредите, пьяны, что у вас температура под сорок.

– Никак нет, Алиса Эдуардовна, я полностью здоров. Более того, собираюсь в ближайшее время разделаться со всей здешней шушерой. Можете так и передать своему командиру.

– Нет, погодите, погодите. Вы торопитесь. Ни с кем разделываться не нужно. Сейчас как раз решается вопрос…

– Да насрать на ваши вопросы, – оборвал я ее. – Здесь какой-то нетопырь шантажировал истребителя. Бывшего, но это неважно. Заставлял добывать кровь, действовать в паре с низшим упырем. А под конец вынудил совершить самоубийство. У меня на глазах. Наверное, думал преподать урок. Преподал, чо. Теперь я точно знаю, что, если не вырежу ему сердце, он и до меня доберется. Так что готовьте труповозку, скоро она вам понадобится.

– Родион, одумайтесь! Высшего нельзя убить безнаказанно. Пример Тагира Байрактара…

– До связи, – сказал я. Выключил телефон, вытащил из него батарейку и сим-карту. По правде говоря, в этом не было ни малейшего смысла, но мне неимоверно хотелось занять руки. Хоть чем-нибудь.

* * *

Следующие несколько часов я потратил на завтрак (вернее уже обед), очередную порцию инъекций, короткий сон, проверку амуниции и оружия, еще один укол – самый болезненный, с самыми опасными «побочками». А также на пустые, ни к чему не обязывающие разговоры с теткой Татьяной, Эмином, соседями Чепиловых – пожилой супружеской парой, которую заинтересовал мой «УАЗ», и, наконец, с участковым.

Последняя беседа получилась самой интересной и взбодрила меня драматической концовкой. Господин лейтенант от большого ума вообразил, что приезжий ветеринар – никакой не ветеринар, а злодей и преступник. Сняв с меня показания по поводу самоубийства Тагира (дело происходило во дворе у Чепиловых; видимо, это должно было заставить меня потерять бдительность), он вдруг выхватил пистолет и попытался устроить эффектный арест. Для успеха не хватило самой малости: практического опыта задержаний. Пистолет оказался мало того что на предохранителе, так еще и не взведен.

Пришлось господина лейтенанта маленечко помять, сковать собственными наручниками и спустить в погреб. К счастью, погреб был пуст, пол выстелен толстым слоем папоротника, и переохлаждение внутренних органов участковому не грозило. Чтоб не слишком орал, когда очнется, я вставил ему в пасть найденную во дворе резиновую грушу-спринцовку. От груши припахивало бензином, бока были испачканы разводами машинного масла, но ничего более гигиеничного под руку не подвернулось.

Операция прошла тихо, без свидетелей, однако знак судьбы получился в высшей степени вразумительным. Дальше тянуть нельзя. Впрочем, я и сам это понимал: в организме уже начали раскручиваться физиологические, а главное, психические реакции, запущенные последним уколом. Ледяное хладнокровие, бодрая спортивная злость, прилив сил, обострение чувств – все то, что через четыре – шесть часов обернется апатией и диким раздражением на грани психоза. И как минимум недельной импотенцией.

Бедная доярка Люба.

Я вернулся в избу. Тетка Татьяна и Эмин сидели перед телевизором, сопереживая диковато выглядевшему молодцу, который с помощью кошачьего черепа и этюда Рериха пытался расшифровать тайные знаки на месте безвременной гибели отечественного шансонье. Шла «Битва экстрасенсов».

– Эмин, – позвал я, – можно тебя на минутку?

Он повернулся ко мне:

– Да, конечно.

– Выйдем в сенцы.

Он с сожалением бросил последний взгляд на экран и поплелся за мной. Экстрасенс как раз начал кружиться словно дервиш и подвывать как баньши. Выглядело это, надо признать, очень колоритно, тетка Татьяна от восторга даже заохала.

– Тебе не кажется, что мы все кое о ком забыли? – спросил я Эмина в сенях.

– Н-не знаю, – растерянно протянул он. – О ком?

– Ну ты даешь, Пикассо. Об археологах, конечно.

– Блин! – воскликнул он. – Блинский блин! Они же без обеда остались. Дяде Джамалу сейчас точно не до них.

– Вот-вот, – сказал я. – Предлагаю съездить на раскопки и забрать бедолаг. Ты со мной?

– Конечно! – Эмин бросился во двор, но резко остановился.

– Проблемы? – спросил я.

– Наверно, надо взять что-нибудь с собой… Хотя бы бутербродов. Они же там голодные как волки.

– Считаешь, на нас могут наброситься?

– А?

Он был так взволнован перспективой скорого спасения прекрасной археологини от голодной смерти, что растерял все чувство юмора. Или не все?

– Орешков погрызут. Девушке полезно, а на генерала нам с тобой плевать, правильно? – Я подмигнул. – Остались орешки-то?

– Немного. Самые мелкие и крепкие, которые грызть нельзя.

– Тем лучше.

– А?

– Не тормози, Пикассо. У тебя появится превосходный шанс услужить даме. Будешь героически сокрушать скорлупу пассатижами, а ядра отдавать ей.

Он просиял:

– А ведь точно!

– Эх ты, знаменосец. Всему учить надо.

Я достал из кармана ключи, вложил ему в руку и легонько подтолкнул его к выходу из двора.

– Беги, заводи машину. Мне надо в сортир заглянуть.

Эмин ушел, а я спустился в погреб. Лейтенант успел очухаться, ворочался и мычал. Я взял его под мышки, прислонил к стене. Присел на корточки рядом, покачивая на пальце поддетым за спусковую скобу «макаровым». Участковый замычал громче и возмущенней.

– Помолчи, герой. Сейчас я уеду из села, на окраине кого-нибудь поймаю, попрошу тебя освободить. Передам ключ от наручников и мобилу. Когда оковы тяжкие падут, перезвони по последнему номеру в списке вызовов. Ответит человек из МЧС, мой начальник. Женщина, но с очень большими полномочиями. Чрезвычайники вам, полицаям, не указ, но сейчас ситуация особая. Именно поэтому я здесь. Тебе об этом уже сообщали. Но раз у тебя в мозгах перемкнуло, кто-то должен их прочистить. Не удивляйся, если моя патронесса сделает это через задний проход. И это… пушку свою не забудь.

Я встал, положил пистолет на одну из полок, идущих вдоль стены, а потом выбрался по приставной железной лесенке наружу.

Двигатель «УАЗа» работал, Эмин нетерпеливо крутил головой.

– Так, Пикассо, назрел вопрос на сто рублей одной бумажкой. Имеется у тебя надежный приятель, которому можно доверить небольшое, но важное дело? – спросил я, включив передачу.

– Имеется. Только это девушка. Нормально?

– Пойдет и девушка. Я за равноправие полов. Показывай, куда рулить.

– А сто рублей?

– Надо еще посмотреть, стоит ли она таких денег.

К моему удивлению, надежной Эмин посчитал вовсе не свою воздыхательницу, а беленькую толстушку-хохотушку. Я вручил ей ключик и телефон, объяснив, что их надо отнести тетке Татьяне Чепиловой и попросить, чтоб та передала все участковому, сидящему в погребе.

– Прикольно! – обрадовалась толстушка. – А кто его туда посадил?

Ответ, рассчитанный на бесхитростную деревенскую девочку, у меня был припасен заранее.

– Сам забрался, – заявил я с простецким видом. – Увидел, как туда шмыгнула крыса, и прыг за ней! Крыса в нору спряталась, вот он и решил засаду устроить. А чтоб не возникло желания убежать, приковал себя наручниками к стене. Как японский пулеметчик.

– Чо-то вы, по ходу, врете, – хихикая, сказала толстушка.

– Совсем чуть-чуть, – сказал я. – Сделаешь?

– Дак чо, сделаю. Мне нетрудно.

– А если серьезно, почему участковый оказался в подвале? – спросил Эмин, когда мы отъехали.

– Потому что я американский шпион, а он меня раскрыл. Пришлось его обезопасить. До той поры, пока заложника не возьму.

– Выходит, я заложник?

– Йес оф коз.

– Но ведь я даже не гражданин России.

– Для нас, пиндосов, никакой разницы. Азербайджан входил в состав СССР? Входил. Значит, все жители – русские, а по совместительству коммунисты и враги свободного мира. К тому же ты гений палитры и карандаша. Ценный кадр. Пожалуй, я тебя с собой заберу, когда эвакуироваться буду. Продам в рабство на студию Диснея, миллионером стану. Кстати, и сто рублей отдавать не придется.

– Ловко вы избежали ответа.

– Не льсти мне, Пикассо. На самом деле отмазки – корявей некуда.

Я сделал вид, что крепко задумался. Он притих.

– Ладно, скажу. Только чтоб молчок. Никому ни слова.

Эмин кивнул:

– Разумеется.

– Есть тут одна доярка. Зовут Люба, возраст под тридцать, симпатичная, веселая, живет без мужа…

– Понял, о ком вы, – стараясь держаться строго, как и следует человеку, которому по секрету рассказывают о любовнице, сказал Эмин. – Приятная женщина.

– Тогда, думаю, ты и остальное уже понял. Участковый ваш тоже на нее планы имеет. Не знаю, кто ему надул в уши, что я с ней трахался. Прибежал злющий, начал предъявы выставлять, за пистолетик схватился. Пришлось немного остудить. В погребе как раз прохладно.

– Вы настоящий мужчина, – сказал Эмин уважительно. – Хотел бы я быть хоть наполовину таким крутым.

– Любой хотел бы, – сказал я важно.

Он рассмеялся.

* * *

На центральной жердине стога точь-в-точь как вчера сидел ястреб, горделивый и неподвижный. Сигналить в этот раз я не стал, просто кивнул ему, будто старому знакомому. Подсознательно надеялся, что он как-нибудь отреагирует – расправит крылья или издаст ободряющий клекот, который убедит в успехе будущего предприятия, но полосатый мерзавец даже клювом не повел.

Эмин выпрыгнул из машины с поспешностью отбывшего штрафное время хоккеиста и нетерпеливо уставился на меня. Я сидел, хмурился и осторожно поглаживал живот.

– Ну так мы идем или нет?

– Слушай, Пикассо, ты двигай пока один. Я догоню. Минут через десять. В крайнем случае через пятнадцать.

– Что случилось?

– Судя по всему, окрошка тетки Татьяны не нашла общего языка с моими лактобактериями. Собачатся на чем свет стоит.

Он смущенно хихикнул.

– Так что давай, брат, вперед и с песней. Только смотри, без меня археологов сюда не приводи. Как бы не вышло конфуза.

– Ладно. Я им пока о вас расскажу.

– Хорошая мысль. Ты, главное, сделай акцент на моих душевных качествах. Так, мол, и так, не больно красив этот Родион Кириллович, но в сущности – чистый ангел. А теперь все, беги. – Я открыл «бардачок» и зашуршал бумагой, показывая, что продолжение разговора не входит в мои планы.

Эмин ушел. Выждав пару минут, начал собираться и я. Доспехи и укрепленные кевларом сапоги оставил в багажнике – от гипноза, наводимого высшим, они все равно не спасут, – а вот шлем с фонарем надел. И взял почти все оружие. «Моссберг», оба кинжала, засапожный нож и складень. Распихал по набедренным карманам перевязочные материалы и всякую мелочовку: фальшфейеры, спички, батарейки, шприц-тюбики с антибиотиками и обезболивающим. Подтянул ремни разгрузки, проверил шнуровку ботинок (от капроновых ниток я избавился еще в деревне). Закинул в рот по паре таблеток эфедрина, гуараны и аспирина, запил водой.

Я проделывал эти привычные, отработанные до автоматизма действия, а сам думал о том, каким клоуном и придурком буду выглядеть, если археологи окажутся обычными людьми. Впрочем, какая разница? Какая, в дупло, разница? Очаровывать бабу я не собираюсь, мужика или Эмина – тем более.

Наконец подготовка была закончена. Я толкнул дверцу багажника, она захлопнулась с резким звуком. Коршун встрепенулся, снялся с шеста и полетел. Когтистые голенастые ноги сначала подергивались, словно отталкиваясь от воздуха, а потом прижались к пестрому животу. Птица почти скрылась из виду, когда до меня донесся протяжный крик: «Пи-и-ить, пи-и-ить!»

Если это и был знак, то не самый воодушевляющий.

– Канюк долбаный, – сказал я. – Лучше б ты промолчал.

* * *

И вновь лагерь археологов встретил меня тишиной и запустением. В нем почти ничего не изменилось, за исключением предметов древней культуры, разложенных на брезенте для просушки. Помятая, зеленая от медных окислов керосиновая лампа без стекла. Странного вида ножницы, выгнутые из цельной стальной полосы и больше похожие на гигантский пинцет. Россыпь жестяных бирок, предназначенных для коровьих ушей.

Ружейным дулом я откинул полог палатки. Алюминиевый ящик стоял на месте, а вот желтые каски с фонарями отсутствовали. Крышка ящика была чуть-чуть приоткрыта, из-под нее выставлялся узкий заостренный предмет, не поместившийся внутри целиком. Я забрался в палатку и поднял крышку ящика. Предмет оказался полотном косы-литовки. Деревянное косовище сгнило практически целиком, зато грозный изогнутый нож был целехонек. Черный, слегка отливающий синевой, как надкрылья жука, он блестел жирной смазкой. На смазку налипли волокна тряпицы. Видимо, коса была в нее завернута для сохранности. Лезвие выглядело так, словно его отбили и наточили минуту назад. Возле обушка виднелось клеймо: звезда и угловатые буквы «АМЗ».

«Неужели та самая, которой Игнатьев порешил Председательницу?» – подумал я. Снял перчатку, поставил полотно вертикально, щелкнул по нему ногтем. Вслушался в тягучий, глубокий звон. Быть может, человек с безупречным музыкальным слухом и разобрал бы в этом звуке ответ, но у меня – ни хрена не получилось.

Я положил косу обратно, вылез из палатки, еще раз огляделся по сторонам и позвал:

– Пикассо, ты где? Ау, хоть кто-нибудь!

Эмин не отозвался. Никто не отозвался.

Догадаться, куда подевался мой излишне энергичный спутник, было проще простого.

Морщась и ругаясь сквозь зубы, я подошел к раскопу. Лесенка почему-то валялась внизу. Пришлось прыгать.

Я приземлился на корточки и замер. Никакого движения, если не считать струйки осыпавшейся земли. Одной рукой я поставил лестницу на место.

Отсюда подвал выглядел значительно менее опасным, чем сверху. По периметру были установлены свежие, сочащиеся смолой столбики. Они подпирали ржавые, но вполне еще крепкие рельсы, на которых покоились бетонные плиты свода. В тех местах, где стенная кладка разрушилась наиболее сильно, располагались дощатые щиты. Их удерживали глубоко вбитые железные прутья и наклонные подпорки. Словом, работа была проведена основательная. Эмин оказался прав. Тот, кого Байрактары звали генералом, и впрямь не боялся ручного труда.

И все-таки было заметно: эта часть подвала далеко не главная. Всего лишь прихожая, место, через которое легче проникнуть дальше. Туда, куда вел полукруглый темный лаз, похожий на увеличенный зев русской печи.

Ступая предельно бесшумно, я направился к нему. Лаз был сооружен давным-давно. Выложенная из тесаного камня арка, в которую с обеих сторон вмурованы грубые дверные петли. От створок не осталось и следа, однако свет, попадавший в подвал через отверстие раскопа, за дверь не проникал. Будто проход намертво перегораживал угольно-черный щит.

Соваться в темноту с одним только налобным фонарем показалось мне занятием крайне недальновидным. Я зажег фальшфейер и бросил внутрь.

Осветилось низкое помещение, состоящее из широкого коридора и череды камер наподобие тюремных «одиночек», только без дверей и решеток. Определить общую протяженность подземного узилища было невозможно, дальний конец терялся во мраке. Вдоль камер пролегала чертовски знакомо выглядящая бетонная канавка. Я проскользнул через дверь, заглянул в первую камеру, увидел жестяной лоток, трухлявую деревянную конструкцию вроде просторного ящика на ножках, и тут до меня дошло.

Никакая это была не тюрьма. Это был коровник. Подземный коровник.

О том, каких здесь выращивали буренок, и думать не хотелось. Вовремя Игнатьев расправился с Председательницей, ой вовремя.

Почти прижимаясь левым боком к стене, я начал осторожно продвигаться вперед. Загоны пустовали, даже поилки и кормушки имелись не во всех. Дойдя до фальшфейера, я позвал вполголоса:

– Эмин!

Затем громче:

– Эмин Байрактар! Пикассо хренов! Отзовись!

В ответ как будто донесся слабый всхлип. Я пнул фальшфейер в направлении звука и рявкнул:

– А ну-ка, хватит ныть. Бегом сюда!

Всхлипывание затихло, однако послышался новый звук. Сухой шелест множества крошечных конечностей. Услышав хотя бы раз, забыть его невозможно. Так шуршала уховерть в подвале железнозубого упыря Игнатьева.

Шорох, будто выстрел стартового пистолета, запустил процесс метаморфоза. На беленых стенах начали проступать бесформенные влажные пятна. Они разрастались с огромной скоростью и тут же вздувались неопрятной серовато-зеленой пеной плесени. Из самых крупных кочек, извиваясь угрями, лезли какие-то отростки – не то грибы, не то полипы. Повсюду суетливо бегали уховертки.

Я бегом бросился к камере, из которой минутой ранее донесся всхлип.

Абсолютно голый Эмин стоял на коленях, низко склонив голову и зажав уши ладонями. Смуглую спину от плеча до поясницы пересекали две параллельные, слабо кровоточащие царапины. Одежда аккуратной стопочкой лежала рядом, поверх башмаков. Зажигалка с почти погасшим светодиодом валялась в углу, под опрокинутой поилкой. Плесень была здесь повсюду. Один из грибовидных отростков тыкался остренькой шляпкой в огонек – точно обнюхивал.

– Эй. – Я протянул руку, несильно ткнул Эмина в плечо. – Эй, ты цел?

Он покачнулся и съежился еще сильнее.

В коридоре за спиной что-то неуловимо изменилось. Не то кратковременное перемещение воздуха, не то мизерное изменение температуры. Очаровательный женский голос, игривый и очень-очень знакомый, произнес:

– Надо отметить, задница у тебя, Родион, весьма привлекательная…

Я обернулся, но никого не увидел.

– …В отличие от лица. – Голос наполнился нотками разочарования.

– Раньше такие мелочи не слишком тебя заботили, – сказал я. – Выходи, Ирочка. Хватит в прятки играть.

– Разве я прячусь? Ты просто плохо смотришь.

Темнота наполнилась движением, и тут же выяснилось, что Ирина Рыкова и в самом деле стоит прямо передо мной. Моя недавняя возлюбленная, клиентка и мое самое большое разочарование. Со времени памятной встречи на Тещином болоте она здорово изменилась. Стала тоньше в талии, у́же в бедрах, заметно мускулистей, но от этого, как ни парадоксально, еще красивей. Даже скулы, очерченные более резко, чем раньше, не портили ее. Даже уменьшившаяся – в объемах, но не в соблазнительности – грудь.

– Вижу, моя девочка подкачалась. Сколько жмешь лежа? А становая сколько?

– В комплиментах ты по-прежнему не силен, – промурлыкала она и улыбнулась. Намеренно широко, чтоб я оценил ее прекрасные зубки. Нечеловечески прекрасные.

Это было явной демонстрацией. Дальнейший разговор не имел смысла. Нужно было немедленно стрелять, благо ствол «Моссберга» смотрел Ирочке прямо в живот. Но я не мог согнуть палец. Не был способен физически. Обе руки онемели до самых плеч, сделались страшно тяжелыми и слабыми, словно кости превратились в мягонькие хрящики, а связки и мышцы – в холодец. Но язык покамест повиновался.

– О, у тебя новый дантист, – сказал я. – Познакомишь?

– Увы, нет. Представляешь, он утонул в болоте. А сверху на него упала граната. И взорвалась. Бабах, брызги в стороны! Кошмарная трагедия. – Она надула губки. – Да ведь ты его, кажется, знал? Полицейский. Старший лейтенант Чичко. Такой душка.

– Возможно, возможно. Мы были знакомы совсем недолго. Кстати, каков он оказался на вкус?

– Крайне гадок. – Ирочка поморщилась. – То, что следовало съесть, перемешалось с болотной грязью и жутко воняло тиной. Приходилось выковыривать осколки гранаты! Фу, не напоминай мне об этом. Лучше скажи, зачем подослал сюда этого мальчика.

Она показала пальчиком на Эмина. Заточенный лопаточкой ноготь слабо фосфоресцировал.

– В качестве приманки, конечно же, – сказал я. – Знал, что такая глупая и капризная тварь, как ты, не устоит перед желанием полакомиться талантливым человечком.

– Глупая и капризная? Да ты охамел, Раскольник.

Ирочка взмахнула рукой. Я почувствовал прикосновение к щеке, быстрое и поначалу совсем не болезненное. Боль пришла через секунду. От уголка глаза до нижней челюсти будто приложили раскаленную струну. Я зашипел.

– Ой, у тебя кровь на лице, – с притворным сочувствием сказала Ирочка. Затем добавила, уже совсем без выражения: – Что же делать, что же делать.

– Позови муженька. У него язык как у собаки. Вылижет ранку, она и заживет. Впрочем, можешь попробовать сама. Верю, у тебя получится.

– Я бы попробовала, но очень уж ты уродлив. Да и вообще, здесь лакомство получше.

Проскользнув мимо меня, она грациозно наклонилась. Под тонкой тканью водолазки прорисовались острые позвонки. Округлый задок прямо-таки требовал сорвать с него излишне тесные джинсы. Эта сучка меня убивать собирается или соблазнять?

Ирочка провела языком по спине Эмина. Распрямилась.

– Ммм… Изумительная жидкость. Видно, это и впрямь очень талантливый мальчик. Я буду пить его долго. Неделю. Месяц. Может быть, еще как-нибудь им воспользуюсь. А ты мне больше не нужен.

Она взяла меня двумя пальчиками за подбородок и резко толкнула. Я вылетел в коридор, шлепнулся на задницу. Раздавленная плесень мгновенно промочила штаны. Влага была едкой, как уксусная эссенция. Кожу тотчас защипало.

– Кажется, кто-то недавно говорил о собаках? Ну так будет тебе собака. Развлекайся!

Ирочка тоненько свистнула.

Застучали приближающиеся шаги. Цок-цок – когти по бетонному полу, шлеп-шлеп – лапы по мокрым лепешкам плесени. Цок-цок, цок-цок; шлеп-шлеп, шлеп-шлеп.

В меркнущем свете фальшфейера возникла фигура крупного пса. Шерсть с головы и тела облезла полностью, и узнать Музгара мне удалось лишь по хвосту да лапам. Выпуклые сливы глаз смотрели только вперед. В раскрытой пасти болтался сухой ремень языка. Вывернутые наружу зубы были зубами упыря. Вопреки абсолютной невозможности заразить животных вирусом «У». Вопреки всему, что я знал о ночных, – Музгар был вурдалаком. И он был голоден.

Он вскинулся на дыбы.

За мгновение до этого я рывком наклонил голову к плечу, а плечо подал навстречу. Клавиша, расположенная на ремне шлема точно под ухом, клацнула. Фонарь погас. Вся энергия батарей направилась к ультрафиолетовому излучателю.

Музгар завизжал. Невидимый луч прожег в нем дыру диаметром с гандбольный мяч. Края дыры вспыхнули, засветились, как уголья в кузнечном горне. Огонь начал быстро распространяться, и вскоре вурдалак пылал уже весь. Я опрокинулся на спину, перекатился через голову и вскочил на ноги. Энергии в батареях должно было хватить еще на пару секунд. Подпалить высшего ультрафиолетом нереально, однако ослепить, обжечь, шокировать – вполне можно.

Ирина Рыкова беспечно склонялась над Эмином, вылизывая его со страстью любовницы. Поток драгоценного излучения уперся в ее очаровательные ягодицы, скользнул по спине. Фонарь тихо пискнул и издох.

Фальшфейер выбросил последний пучок искр. Нетопырица обернулась. Глаза сверкнули алым.

* * *

Одеревеневшие пальцы все еще не шевелились, но к рукам от локтя до плеча подвижность уже вернулась. Я двинул левую руку вперед, а правую подал назад.

В левой ладони было зажато цевье ружья.

Указательный палец правой лежал на спусковом крючке.

Вспышка, вырвавшаяся из ствола «Моссберга», показалась ослепительной. От грохота заложило уши.

– Что, тварь! – заревел я. – Сожрала? Сладкая у Раскольника ртуть?

Безжалостно сильные руки схватили меня за ремни разгрузки, швырнули на пол. Маленький, но страшно твердый башмак врезался в ребра, отбросив на добрый метр. Ружье выпало. Я схватился за рукояти кинжалов. Следующий удар пришелся в живот. Если бы не пряжка ремня, Ирочкин пинок разорвал бы мне все внутренности. Затем удары посыпались практически без перерыва. Несколько раз мне удавалось подняться на четвереньки, но это ничего не меняло – кроме того, что Ирочка, оскорбительно хохоча, пинала меня под зад. Я кувыркался по подвалу, полностью утратив ориентировку в пространстве и растеряв все оружие, кроме засапожного ножа. До него я просто не мог добраться, и слава богу – только себя изрезал бы. Вся чертова химия, которую я вколол и сожрал, перегорала впустую, ее действия едва хватало на то, чтоб смягчить боль. Меня забивала ногами женщина, красивейшая из всех, что я знал в жизни. Забивала, как мальчишки – угодившую в капкан крысу, и спасения от этого не было.

Удары прекратились внезапно. Я открыл глаза. Перед лицом вырисовывались алюминиевые перекладины. Сверху падал яркий дневной свет.

– Вылезай, убийца, – приказала Рыкова. Она даже не запыхалась. – Сдохнешь наверху. Насажу на сухую елку и буду любоваться, как тебя вороны клюют. А когда завоняешь, запах будет для меня приятней, чем любые духи.

– Сама убийца, – просипел я в ответ.

– Я еще никого не убила. А ты только что застрелил мальчишку.

– Врешь! – Скребя пальцами по стене, я развернулся. На Ирочке не было ни царапины. – Врешь, сука.

– Да пошел ты.

Она схватила меня за ремень и вытолкнула на поверхность. Без натуги, как игрушечного. Я сделал несколько семенящих шагов и рухнул на палатку. Палатка повалилась.

Из раскопа показалась Ирина Рыкова. Она взбиралась по лестнице легко, почти танцуя. Без помощи рук. В руках у нее были мои кинжалы.

Я вцепился в палатку, вставая, потянул на себя. Затрещала рвущаяся ткань. Из отверстия входного лаза вывалился ящик, еще какое-то барахло. Опустевшая палатка не весила практически ничего. Сломанным ребром выпирал центральный шест, неопрятной бахромой болтались растяжки с колышками на концах. Я метнул ярко-синий ком нейлона в нетопырицу. Пока та с проклятиями барахталась внутри, кромсая ткань кинжалами, я пинком открыл ящик и схватил косу.

Когда Ирочка высвободила голову и плечи, я был наготове.

Черное стальное полотно вжикнуло, очертив убийственный полукруг. Прекрасная головка Ирочки Рыковой полетела в яму.

Следом опрокинулось обмотанное нейлоном тело.

* * *

Спина Эмина с правой стороны была разворочена «нарциссом» от лопатки до шеи. Я вколол ему все уцелевшие уколы, как мог перебинтовал и только после этого вынес на поверхность. Он едва дышал. Жить ему оставалось от силы полчаса.

– Рыков! – заорал я во всю дурь. – Генерал, твою мать! Ты же здесь! Иди сюда, спаси парня!

Откликнулось только эхо. Да еще канюк. «Пи-и-ить! Пи-и-ить!».

– Ну и хер с вами, – сказал я. – Обойдусь.

До сих пор мне не приходилось препарировать человека. Тем более женщину. Если отбросить эмоции, не так уж это оказалось сложно. И даже почти бескровно. Вся кровь, что не вытекла через разрубленную шею в первые секунды, свернулась, превратившись в резинообразную массу вроде жевательного мармелада. Она даже к рукам не липла. И совсем не было запаха. Никакого. Будто я потрошил манекен.

Извлеченные органы я порубил на мелкие кусочки, побросал в найденную на месте палатки бутылку с минеральной водой, хорошенько взболтал и влил Эмину в рот.

Дальнейшее от меня не зависело, поэтому я заменил батарейки в фонаре и снова полез под землю. Нужно было разыскать оружие, забрать одежду и обувь Эмина.

Подземелье и без своей повелительницы не избавилось от плесени, уховерток и прочей вурдалачьей гадости. Не смолкло и шуршание, оно лишь слегка изменилось, напоминая теперь чей-то неразборчивый, но грозный шепот. Шепот то слышался где-то вдалеке, то звучал совсем рядом. Иногда казалось, что сопровождающее шелестящий звук дыхание, холодное и влажное, шевелит волосы возле уха. Это здорово действовало на нервы, и, если бы не благотворное действие спортивной фармакологии, я бы не вынес – с диким криком бросился прочь.

Когда я вернулся, Эмин выглядел намного лучше. Он спал. Щеки порозовели, дыхание сделалось глубоким и ровным. Срезав бинты, я увидел, как плоть новообращенного упыря выталкивает из себя шарики ртути, осколки кости, раскрывшийся «цветок» пули. Как ветвятся сеточки растущих сосудов и рубцуются раны.

Зрелище могло впечатлить, не будь я так сильно избит. Когда собственное тело болит и ноет, чужое волшебное исцеление трогает мало.

Выкроив из палаточной ткани небольшой лоскуток, я завернул в него Ирочкины клыки. Обмотал нитками, которые натеребил из той же палатки, и повесил на цепочку, что охватывала шею Эмина. Рядом с изящным золотым полумесяцем синий нейлоновый сверточек смотрелся диковато, но я был уверен, что первому высшему из рода Байрактаров и в голову не придет выбросить главное сокровище его новой жизни. В определенном смысле – то самое знамя, которое Эмин мечтал нести с гордостью и бесстрашием.

Потом я кое-как одел и обул его, присел на ящик и стал ждать, когда проснется. Страшно хотелось пить. На дне бутылки оставалось немного бордового бульона, но один его вид вызывал у меня тошноту. Я выплеснул мерзкую жижу в крапиву.

Через час жажда сделалась невыносимой. Обыскав все вокруг, я не нашел никакой замены питью – лишь пригоршню перезрелых ягод шиповника, сухих как палая листва. В «УАЗе» меня ждал целый термос холодного кваса тетки Татьяны и большая канистра с водой для умывания, однако оставлять Эмина без присмотра нечего было и думать. Если подполковник Рыков действительно где-нибудь поблизости, беспомощный мальчишка станет для него настоящим подарком.

В конце концов я не вытерпел и начал жевать водянистые дудки какой-то травы. Сок был чертовски горьким. Я жевал, кривился, отплевывался и вновь жевал. Где-то на пятом-шестом стебле меня скрутил сильнейший желудочный спазм, я аж ружье выронил. И тут-то словно по заказу над дырой раскопа показалась желтая каска. Потом – лицо подполковника Рыкова.

– Ну и грязищу ты здесь развел, – укоризненно сказал он.

– Проваливай обратно, чистюля, – ответил я. – Пристрелю.

Цена моим угрозам была – копейка. Я помнил, с какой небрежностью Рыков командовал мной на Тещином болоте, и понимал, что при желании этот нетопырь способен заставить меня проделать такое, что самоубийство Тагира Байрактара покажется смешным ребячеством. Однако падать на спинку и поднимать лапки перед соперником – не в моих привычках.

– Проваливай, – повторил я. – Что не ясно?

– Ну-ну, Раскольник, брось эти глупости. Мы же старые, испытанные друзья. – Он выбрался по грудь. – Неужели начнем ссориться из-за какой-то бабы?

– Не ласков ты к своей жене.

– Говоря по совести, да. Мля, Родя, я вообще ни одной женщины не знаю, ради которой стоило бы портить отношения с таким полезным мужиком, как ты. А Ирка мне порядком надоела. Избалованная, похотливая стерва. Прикинь, она с твоим крестником Чичко трахалась. А может, и с Тагиром.

Подполковник вылез по пояс, оперся руками и рывком взгромоздился на край ямы. Поерзал, усаживаясь удобнее. Пристроил на коленях небольшую, туго набитую спортивную сумку. Странное дело, он держался скованно, без обычной властной хамоватости большого ментовского начальника. Вряд ли его так впечатлило ружье. Скорей всего, была иная причина. Уж не в подземном ли коровнике отыскалось нечто настолько грозное, что заставило высшего кровососа поджать хвост?

– Хотя вру, была одна достойная женщина, – добавил Рыков. – Дарья Никитична Митрофанова, председательница здешнего колхоза и героиня труда. Так ведь и ту в тысяча девятьсот пятьдесят третьем какой-то ублюдок прикончил. И ради чего? Ради поддельной книжонки. – Он стащил каску с головы, взъерошил волосы. – Сознайся, Раскольник, ты ведь знал, что Книга Рафли поддельная.

Рыков не спрашивал, он утверждал.

– Знал, – согласился я. – Разве принес бы тебе настоящую?

Он пожал плечами.

– Ну а что? Кому и отдавать, если не мне. Только я знаю, как ею распорядиться с максимальной пользой. И с максимальным человеколюбием.

«Ну да, лучший друг овечек – конечно же волк, а людей – вурдалак».

– Раз уж речь зашла о человеколюбии. Господин генерал, у тебя вода есть?

– Благодарю за присвоение высокого звания, но пока только полковник, – поправил он. – Вернее, уже полковник. Можешь поздравить. А вода есть, держи.

Рыков кинул мне плоскую фляжку. Воды в ней было меньше половины.

Я выпил все до дна, отбросил фляжку в сторону. Она брякнулась о камень.

– Ну, для настоящего кровопийцы полковника до генерала рукой подать. Теперь даже «тыкать» неудобно.

– Верно мыслишь, Раскольник. Придется отвыкать.

Кажется, он и впрямь не собирался мстить за обезглавленную Ирочку. Ладно, решил я, поболтаем, коли так. Авось узнаю что-нибудь полезное.

– Обещать не буду, но попробую, – сказал я. – Значит, обрывки липового Кодекса Высших тебя… то есть вас и вашу женушку не устроили. И вы решили поискать настоящий. Здесь.

– Не совсем так, но к истине близко.

– Соплеменники в курсе? Помощь не предлагали?

Он понял, о какой помощи я говорю, и ухмыльнулся.

– У местных статус маловат в мои дела лезть. Только и хватило духу – тебя подослать.

– Чего?!

– Мля, Раскольник, кончай простачка корчить, – сказал Рыков утомленно. – Может, поначалу ты и правда не понимал, что к чему. Но после того, как с Иркой встретился, должен был сообразить, зачем тебя сюда направили. Так – нет?

«Хрена там сообразил. Разыграли как пешку».

Прикусив нижнюю губу, я кивнул:

– Так и есть.

– Вот видишь. Ну да ты не расстраивайся, я с ними разберусь. Навсегда забудут, как полковнику Рыкову гадить. Хочешь, набью из Мордвиновой чучелко и тебе подарю? В огородном товариществе такой штуке цены не будет. Поставишь какой-нибудь вдовушке на участок вместо пугала. Урожай гарантирован.

– Угу, только чучела лесбиянки в моем саду не хватало.

Рыков захохотал.

– Ладно, – сказал я. – С местными понятно. А остальные?

– А у остальных нету серьезных оснований, чтоб вмешаться. Я в отпуске, могу заниматься чем угодно. Археологические изыскания – мое новое хобби. Предаюсь ему со всем рвением. Да и не факт, что наши шавки кому-то доложили о моей поездке.

Припомнив обладателя грохочущего баса, велевшего мне после самоубийства Тагира сидеть смирно, я хмыкнул. Кем бы ни был посетитель кураторского кабинета, но только не мелочью. И не тупицей. Он знал, что лучший способ заставить меня что-либо сделать – настрого это запретить.

– Что ты хмыкаешь? – спросил Рыков с подозрением.

Я качнул ружьем.

– Да вот, вижу, кое-что уже изыскали. Какие сокровища в сумочке-то прячете?

– Не твое дело, Раскольник. – Он явно занервничал. – Не твое, понятно! И вообще, чья бы скотина мычала. Археология по-любому гуманней, чем охота. Пусть даже на кровососов.

– А нищенку с ребеночком вы тоже из гуманизма заразили, господин полковник? – вскипел я. – Коров губили? Жеребца министерского? Тагира Байрактара шантажировали?

– Хорош истерить! – прикрикнул он. – Чужие заслуги мне не приписывай. Это все Иркины косяки. Никак не могла наиграться с силой высшего. Мой – только конь. Каюсь, не удержался. Очень уж хорош был жеребец. Да и министра давно недолюбливаю. Дрянной человечишка. Подкузьмить такому – одно удовольствие.

– А собака? – спросил я.

– Что собака? – удивился Рыков.

– Господин полковник, ну зачем вы дурака включаете? Ирочка натравила на меня псину, обращенную в упыря. Раньше я даже не слыхал, что такое возможно. Животные, включая высших приматов, не заражаются. Дохнут от укусов, и все.

– Ох, Раскольник. Здесь, – Рыков показал большим пальцем в подвал, – все возможно. Председательница такого наворотила, что академик Сахаров с водородной бомбой от зависти обделался бы.

– Пф. Когда это было-то?

– Когда было, когда было… – передразнил он. – Зря фыркаешь. Такие дела срока давности не имеют. А Дарья Митрофанова была без дураков выдающимся животноводом. Выводила породу ночного скота, иммунного к солнечному свету.

– Крупного рогатого?

– Крупного, мля, зубатого. Кто-то считает, что так и не успела. А кто-то, что наоборот – успела. Но все сходятся в одном. Тракторист, который ее зарезал, был не просто соискателем на титул высшего. Этот подонок намеренно на нее охотился. На ее секреты. Жаль, Конклав его не додавил.

– Кстати, о Конклаве, – перебил я Рыкова. – Господин полковник, нашему мальчику наверняка понадобится поддержка. Как бы его не посчитали самозванцем. Рассчитываю на содействие. Рекомендации, протекция, все такое.

– С какого перепугу он стал нашим? – поразился Рыков. – Мля, Раскольник, ты издеваешься. Скормил какому-то сопляку мою жену, а сейчас хочешь, чтоб я за него вписался перед Конклавом? Ты башкой не ударялся, нет?

– Ударялся, – сказал я. – Причем не раз. Если бы не шлем, хрен бы выжил.

– А, ну тогда понятно. Ладно, растолкую ситуацию, благо она очень проста. Эмин – исключительно твой мальчик. Сам создал это чудовище, сам с ним и нянчись.

Другой реакции ждать не приходилось. Патриархи – прирожденные одиночки. Любые их союзы временны и надежны не более, чем предвыборные обещания кандидатов в депутаты Государственной думы. И тем не менее, ради выгоды высшие способны на многое.

– Нянька из меня… Зато могу предложить за протекцию кое-что нажористое, – сказал я.

Он оживился:

– Другой разговор. Что именно?

– Доступ к Книге Рафли. К настоящей.

Рыков одним неуловимым движением встал на ноги. Вторым – переместился ко мне. Схватил за ремень, как давеча Ирина, и поднял. Он был ниже меня на добрый десяток сантиметров, но мои ступни все равно повисли в воздухе.

– Надеюсь, это не шутка, Раскольник, – прорычал он. – Второй такой подставы, как на Тещином болоте, я не допущу. Мы понимаем друг друга?

– Целиком и полностью, – сказал я, легонько пристукнув дулом «Моссберга» по его нижней челюсти. – А теперь поставь меня на землю, ночной. Только нежно. У ружья спуск больно слабый.

Рыков опустил меня как пушинку. Я демонстративно щелкнул предохранителем и уточнил:

– Так мы договорились насчет Эмина?

– Договорились, – сказал он.

– Ну красота. Самые животрепещущие вопросы решены. Теперь можно и по домам. У вас найдется мобильник, господин полковник? Звякну Мордвиновой, пока она еще не чучелко. Пусть присылает уборщиков.

– Сам приберусь, – сказал Рыков. – А тебе советую вообще не упоминать об этом месте. Ни куратору, ни мамочке, ни даже росомахе твоей долбаной. Настоятельно, Родя. – Он сверкнул глазами. – Со своей стороны обещаю, что у МЧС и Байрактаров вопросов к тебе не возникнет. Про полицию и речи нету. Теперь забирай парнишку и дуй отсюда ко всем чертям.

– Его уже можно будить?

– Будить-то можно. Разбудить не получится. По крайней мере сегодня.

Так оно и оказалось. Промучившись минут пять, я оставил бесплодные попытки. Забросил Эмина на плечо и, проклиная свою доброту, побрел к машине. Путь лежал в гору, низкое солнце било между стволами деревьев точно в глаза. Я щурился.

* * *

У меня не было ни малейшего желания возвращаться в село. Даже Любу видеть не хотелось. Впрочем, она зазывала в гости после девяти вечера, а сейчас едва перевалило за семь. Время передумать еще оставалось.

Вспомнив слова Артемьича о том, что уехать из Шилово можно через брод возле фермы, я направил машину туда.

На ферме пахло разогретым металлом, дуговой сваркой, хвоей и краской. Чудовищно худой мужик в брезентовом фартуке варил могильную оградку из шестигранных прутьев с пиками наверху. Несуетные старухи в темных платках вязали пихтовые веночки. Похожая на учительницу женщина выводила на черном крепе русские и арабские письмена. Двое не совсем трезвых парней сколачивали из свежеструганых досок длинные скамьи, шумно споря о том, как мусульмане хоронят покойников – сидя или лежа, в гробу или в одной простыне. До меня никому не было дела.

Я разыскал охранника, попросил открыть контору и перенес Эмина в кабинет Джамала Юсифовича. Там уложил на диван, наказав не будить до утра. К счастью, охранник оказался не из въедливых и вполне удовлетворился объяснением, что парень перебрал с горя – как-никак родного дядюшку потерял.

Брод был по ступицу колеса, а дорога за ним – отсыпана белой известняковой крошкой и неплохо накатана.

Километра через четыре впереди показался путник. Очень широкий, он шел навстречу, прямо по центру дороги, и было в нем что-то неестественное. Казалось, его ноги ниже колен вдвое короче, чем у нормального человека. Каждый шаг отмечал столбик белой пыли, словно под подошвами взрывались петарды. Пыль висела не дольше секунды, после чего бесследно рассеивалась. При абсолютном безветрии. Я снизил скорость, хоть и без того еле полз, помигал фарами, посигналил. Он не реагировал. Пёр, будто собрался на таран.

Мы сблизилось, я остановился и вылез из машины. Я давно рассмотрел, что это Чепилов, только никак не мог понять, что у него с ногами. А когда понял, боялся поверить глазам. Шаг за шагом ноги Ивана Артемовича погружались в дорогу. Тонули, точно под ними лежала жидкая грязь, а не утрамбованная щебенка и гравий. Меня одолела жуть. Даже в подвале Председательницы мне не было так страшно, как здесь, под ясным небом.

Уткнувшись в бампер, Чепилов остановился.

– Екарный бабай, Артемьич, – сказал я. – Ты чего творишь? Дорога и так плохая.

Он медленно поднял голову. Лицо было темным, будто Чепилов только что вылез из угольной шахты. Под глазами набрякли мешки, губы пунцовели, как у исцелованной девки.

– А, ветеринар. Опять огреб. И от кого на этот раз? – Он протянул руку, словно хотел проверить, не поддельные ли у меня синяки и царапины, не размажутся ли потеками краски. Я отшатнулся: от пальцев веяло жаром.

– С бывшей подружкой поругались.

– Тяжеленькая у нее рука.

– Ну ты-то всяко тяжелей. Земля не держит.

Артемьич опустил глаза, недоуменно хмыкнул.

– Ты тоже видишь? А я-то думал, мерещится.

Он поочередно вытащил ноги из ям. Ступни оказались необутыми, в рваных, пропыленных насквозь носках. Больше он не проваливался.

– Похоже, крепко тебя колдун загрузил, – заметил я.

– Так и есь. Все грехи за сто лет переложил. Если не больше. Будто у меня своих не хватало.

– Что делать-то теперь с ними будешь?

– Дак жить, – просто и спокойно ответил Артемьич. – Ты ведь живешь со своими, и ничего.

– Своя ноша не тянет, – отмахнулся я. – Замолю в старости.

– Так оно, конечно. Только ведь ты сегодня на себя еще и чужую повесил. Да как бы не тяжельше моей. – Он помолчал, явно что-то обдумывая, и вдруг предложил: – Давай заберу ее у тебя.

– Знаешь, Иван Артемьич, иди-ка ты на хрен с такими предложениями, – сказал я.

– Чего так сразу? – огорчился он. – Может, подумаешь минутку?

Я начал сатанеть. Мало мне было вурдалаков, еще и колдун нарисовался. С замашками не то духовника, не то психоаналитика.

– Отвали, пока по зубам не схлопотал.

– Понимаешь, чем расплачиваться придется, – протянул он, то ли сожалея о моей осмотрительности, то ли одобряя ее. – Ладно, больше предлагать не буду. Найду кого-нибудь посговорчивее.

– Правильно. Главное, ищи такого, чтоб щекотки не боялся.

– Спасибо за совет, Родя. Обязательно воспользуюсь. А сейчас уезжай. Да смотри не оборачивайся, – предостерег Чепилов почти с угрозой. – Худо будет.

Забравшись в машину, я решился-таки, перегнулся через дверцу и протянул руку для пожатия:

– Бывай, Иван Артемьич.

Он дернул головой, как отгоняющая слепня корова, заложил руки за спину и быстро зашагал в сторону фермы.

Нестерпимо хотелось посмотреть ему вслед. Хотя бы в зеркало заднего вида. Все происходило абсолютно неправильно. Человек, к которому я испытывал искреннюю симпатию, один из крайне редких небезразличных мне людей, уходил без прощания, словно чужой. Я уже почти убедил себя, что относиться всерьез к шуточкам деревенского пастуха, всем этим сказкам про колдунов и ведьм, – огромная глупость, когда за спиной послышался ритмичный звон бубенчиков. Потом к нему добавился возникший внезапно, но сразу очень громко звук гармошки, залихватский посвист и пьяные мужские крики, отдаленно напоминающие пение.

Шум приближался.

Может быть, мне стоило дождаться этой бесовской свадьбы, выяснить раз и навсегда, что никакого колдовства не существует, а после догнать Артемьича, встряхнуть хорошенько, чтоб вылетела из башки дурь, и сказать, какой он отличный мужик. Пригласить в гости вместе с теткой Татьяной. Рассказать про свою кособокую жизнь – откровенно, с кучей необязательных подробностей, как рассказывал он про свою. С Муркой познакомить. Может быть. Однако я до конца выдержал образ резкого парня, гульхантера с нервами из легированной стали. Прищурился, выпятил бетонный подбородок, отжал сцепление и грубым толчком включил первую передачу.

Из-под колес вырвались клубы белой пыли. Будто того и ждали.

Никаких чародейских следов на дороге, конечно же, не было.

Часть третья

Они

Первая куча тряпья встретилась еще при входе в школьный хоздвор. Сверху она успела подсохнуть – тварь испарилась не менее часа назад. Неужели опоздал?

Второй послед сдохшего вурдалака обнаружился на недавно опиленном тополе и под ним. В развилке ветвей застряла драная кофта крупной ручной вязки, снизу лежали вельветовые джинсы и когда-то дорогие, но сейчас утратившие презентабельный вид кроссовки. Размер обуви был минимум сорок четвертый. Я представил силу существа, способного затащить здоровенного упыря на трехметровую высоту, чтобы там прикончить, и присвистнул. Не будь я уверен во взаимной ненависти Игнатьева и Мурки, решил бы, что тут поработала моя росомаха.

Третий след остался на обшитой листовым железом двери угольного склада. Мокрая спецовка дорожного рабочего, пробитая рыбацкой пешней. Здесь запашок еще держался. Под спецовкой валялись стоптанные кирзовые сапоги, по их расположению было видно, что погибель настигла упыря на бегу. Пешню наверняка метнули: прошив кровососа, она пробила еще и дверь, войдя до самой рукоятки.

Потом я разглядел и четвертый оттиск. Упырь пришел без одежды, поэтому от него осталась лишь бесформенная клякса на складской стене – словно бак помоев выплеснули. Приблизительный центр кляксы был обозначен дворницким ломом. Тяжелый лом, расщепив серые доски, наклонился: его плоский конец лежал на земле.

– Ни хрена себе мамаево побоище, – пробормотал я.

Еще два вурдалака избавились от вечного голода на лестнице, ведущей в тир. Судя по отметинам на кирпичных стенах, их зарубили топором. По крайней мере одного из них. Перепрыгивая через две ступеньки, я помчался вниз.

Последняя тварь, облаченная только в засаленную ночную рубашку, несомненная «маркитантка», – тощая, но с объемистым рыхлым пузом, была еще цела. Приколоченная гвоздями-двухсотками за плечи, запястья и щиколотки, она извивалась на лежаке для стрельбы. Над «маркитанткой» стоял задумчивый Игнатьев с молотком в правой руке и гвоздем в левой. Он напоминал ваятеля, намеренного последним мастерским ударом придать заурядной скульптуре неповторимость шедевра.

Рядом, и это было самым поразительным, сидела Мурка, смирная как дрессированная собачка. Увидев меня, она привстала и дружелюбно оскалилась.

– Салют, амигос. Это что здесь творится? – спросил я, стараясь ни голосом, ни жестом не выдать изумления.

– Привет, тезка, – ответил Игнатьев, показав в дежурной улыбке железные зубы. – Теперь-то уже ничего. А часок назад было ой как весело. Целый прайд ночных в гости притопал. Если бы не Мурка, быть мне съеденным.

– Что ж, добро пожаловать в клуб спасенных. Ежемесячные взносы сдавай мне, клубные значки разрешается не носить.

Подойдя к росомахе, я присел на корточки, осторожно похлопал по спине. Она боднула меня головой и отстранилась. Я встал.

– Когда вы с ней подружиться-то успели?

– Прямо тогда и подружились. Боевое братство, так сказать. Шла за прайдом, а как эти голубчики свернули к школе, начала убивать.

– Пешней, ломом и топором, – подхватил я.

Кирилыч довольно хрюкнул.

– Нет, пешней мне пришлось. Я в кочегарке прилег, детективчик читал. Люблю, знаешь, про кровавые дела, которые меня не касаются. Слышу, во дворе кто-то рявкнул. Потом вой раздался. Выглянул в окошко, а там твоя зверюга развлекается. Затащила на дерево огромного «сержанта» и голову ему отрывает. А внизу еще штук пять красавцев бродит. Ждут своей очереди. Ну я схватил что под руку попало, и к ним. Двоих-то сразу пригрел, а остальных в тир заманил. Под землей нам, ночным, уютней.

– Леди, похоже, с тобой не согласна, – кивнул я на «маркитантку». – Вон как корчит бедняжку. Или ты через нее электричество пропускаешь, старый извращенец?

– Она вообще со странностями, – сказал Игнатьев, начисто проигнорировав подначку. – Уникум, блин. Смотри.

Сторож приставил к груди упырихы гвоздь и со всего маху врезал по нему молотком. Гвоздь вошел по самую шляпку. Я сморщился, ожидая выброса вонючего пара, однако «маркитантка» и не думала испаряться. Завыла, колотясь костлявым задом о лежак, а потом принялась щелкать зубами. Игнатьев укоризненно покачал головой и саданул молотком вторично, по челюсти.

Раздался тошнотворный звук сокрушаемых костей, тварь заперхала, как подавившаяся курица. Игнатьев внимательно осмотрел испачканный боек, зачем-то понюхал, а после положил молоток на оружейный шкаф.

– Видел когда-нибудь такое?

– Вообще-то да, – сказал я и повернулся к росомахе. – Помнишь того заторможенного урода, что мы в собачьем приюте взяли? Такой же крепкий был. Я ведь его так и не добил. У тебя-то, надеюсь, получилось?

Росомаха выслушала меня, рыкнула, бочком приблизилась к пленнице, стукнула ее лапой и сразу отскочила. Удар выглядел легким, однако когти разодрали тело «маркитантки» от паха до ключиц. Разверзшуюся утробу наполняла черная требуха, мало похожая на человеческие внутренности – скорей на комки прелой шерсти и кольца резиновых шлангов. Над раной показались струйки пара – хилые, точно дымок от брошенного окурка. Быстро возникший запашок тоже был слабым, но я все равно прикрыл лицо отворотом куртки.

Таяла упыриха непривычно медленно – тянулся этот переход из одного агрегатного состояния в другое минуты три. Истлела практически досуха. Кирилыч ногой подвинул мусорную корзину, взял со шкафа молоток, опустился на одно колено и стал соскребать обушком-гвоздодером небогатые останки странной леди, искоса поглядывая на меня.

– Чего зыркаешь, спрашивай, – сказал я.

– Портретик у тебя какой-то поврежденный. В подпольных боях участвовал или просто с лестницы упал?

– Ага, участвовал. В подвальных. – Я подошел к лежаку, оценил глубину, на которую были забиты гвозди, ухватил пальцами тот, что выставлялся больше остальных, расшатал и потянул. Гвоздь держался крепко, словно был загнут снизу, однако в конце концов подался. Продемонстрировав его Мурке, но так и не дождавшись выражения восторга, бросил в корзину. – Хочешь, расскажу, где этот подвал, кто в нем водится сейчас и кто водился раньше?

– Не-а. Мне, грубо говоря, но мягко выражаясь, на все подвалы, кроме вот этого, – он пристукнул молотком по полу, – решительно насрать. Большу-ую кучу. Только ты ведь моим желанием просто для проформы поинтересовался. Все равно расскажешь. По глазам вижу.

Кирилыч закончил очищать лежак и взмахнул ладошкой, предлагая: гвозди еще остались, продолжай выпендриваться. Я сделал вид, что не заметил.

– Расскажу. И обязательно потребую комментариев.

– Требовать у баб своих будешь, – ласково сказал Игнатьев.

А затем один за другим вырвал все оставшиеся гвозди. Легко, будто морковку из грядки вытягивал.

Еще во дворе, увидев пешню, пробившую лист железа и полудюймовую доску двери, увидев расщепивший стену лом и глубокие зарубки от топора на стене тира, я заподозрил, что Игнатьев принял изрядную порцию жидкости. Сейчас это стало очевидно.

– Опять оскоромился, – отметил я.

– Не опять, а снова. Как инвалид и ветеран труда, раз в месяц имею право на переливание крови. Все законно, тезка. Все полностью законно.

Раньше у него такой халявы не было. Но думаю, потребуй я медицинские предписания и прочие документы, доказывающие, что «все законно», Игнатьев их с удовольствием предоставит. Скользкий, паразит. Я вздохнул.

– Блин, Кирилыч, кончай это дело. Допрыгаешься. Однажды пришлют меня к тебе с осиновым колом.

– Когда пришлют, тогда и будешь морали читать, – отозвался он раздраженно. – А сейчас на хрен надо. Давай, говори про свой подвал, да покороче. Мне еще во дворе порядок наводить.

Игнатьев взял мусорную корзину и направился к выходу из тира. На ходу он подбрасывал вверх гвозди и ловил их корзиной, как сачком. Я пошел за ним, следом потрусила Мурка.

– Ну, коротко так коротко. Я только что из Шилово. Думаю, место тебе знакомое.

– Не знаю никакого Шилова, Мылова…

– Ах да, – спохватился я. – Так ты, наверно, помнишь его под названием Заречное. При Советах, когда кое-кто заработал ветеранство и инвалидность, там был колхоз-миллионер. Коров разводили. Самую известную председательницу звали Дарья Митрофанова.

Мы поднимались по лестнице. Игнатьев впереди, я – в трех шагах от него, держась вплотную к стене, чтобы Мурке было где размахнуться, если Кирилычу вздумается буянить. В том, что росомаха будет на моей стороне, я не сомневался.

После того как прозвучала фамилия Председательницы, Кирилыч остановился.

– Припоминаешь ее, товарищ механизатор? – добавил я.

Даже в тусклом свете дежурной лампочки было видно, как у Игнатьева ослабели ноги. Он выронил корзину, держась за стену, торопливо опустился на ступеньки, часто задышал и стиснул руками виски.

– Что случилось? – осведомился я. – Мигрень? Похмелье?

– Дальше, – потребовал он сквозь зубы.

– Дальше – больше. Шиловские краеведы показали мне племенную станцию скота Высокая Дача. Без всякой задней мысли, просто по случаю. Ну то есть руины Высокой Дачи.

– Там все уничтожили.

– Все, да не все. Развалины раскапывали археологи, наткнулись на подвал. Очень интересный, со стойлами для крупного скота. Тот самый, где Дарья Никитична выводила своих зверушек. И где ее скосила злая судьба рукой неблагодарного ёкаря.

Если бы со мной разговаривали таким издевательским тоном, я бы не выдержал и минуты, бросился бить морду. Кирилыч терпел. А может, его и впрямь настигло похмелье после вливания жидкости.

– Ты спускался вниз? – спросил он.

– Спускался.

– И?

– И кое-кого встретил.

Игнатьев отнял руки от головы и сказал:

– Рыков. Там был Рыков. Кровь Господня, этот черт все-таки добрался до архивов Конклава.

– Почему думаешь, что он?

– Я не думаю, я знаю. Ни один ночной в здравом уме не полезет в эти подземелья. Это путь в один конец. Там смерть, Родя. А Рыков возомнил себя уберпатриархом, которому все позволено. Там был он, больше некому.

Я кивнул.

– Ладно, угадал. Только с ужасами лишку хватил. Кроме Рыкова в подвале ковырялась его жена. Никаких признаков тревоги не проявляла, скорей наоборот. Наслаждалась жизнью.

– Она человек?

– Ночная. Новообращенная.

– Была ночной и новообращенной. – Игнатьев сделал акцент на «была». – Ты все время говоришь о ней в прошедшем времени. Стало быть, сейчас Рыков – вдовец. Правильно?

– Ainsi qu'est![2] – сказал я.

– Чего?

– Говорю, так и есть. Это французский. В школе учил.

Кирилыч похмыкал.

– Ну, удивляться нечему, это как раз в порядке вещей.

– Мой французский?

– Тезка, ты когда-нибудь дошутишься. Кончай, понял.

– Ладно. Что там у тебя в порядке вещей?

– То, что Рыков привел с собой жертву, без которой оттуда ничего путного не взять. Зато, чем жертва жирнее, тем слаще плюшки. Я убил Председательницу, ушел с Кодексом. Сама Митрофанова резала низших пачками, поэтому и имела много. Рыков порешил высшего, значит, тоже получил что-то интересное.

Из-за спины появилась Мурка, обогнула меня, улеглась на ступеньки между мной и Кирилычем, протяжно зевнула. Протянув руку, я дотронулся кончиками пальцев до жесткой шерсти на ее боку и сказал:

– Может быть, и не слишком интересное. Ирочку прикончил не он.

Игнатьев мгновенно сообразил, что к чему.

– Ты?! Зачем? А впрочем, неважно. Поздравляю. Что взял?

– Ничего.

– Брось секретничать, тезка. Пустой ты бы оттуда не выбрался. Вспомни хорошенько. Наверняка ведь прихватил какую-нибудь безделушку. Красивый камешек, монетку. Коровий колокольчик, трусики покойницы…

Я отрицательно помотал головой.

– Это невозможно, – начал сердиться Игнатьев. – Врешь или недоговариваешь.

– Или, как тот царь из сказки, о чем-то в своем царстве не ведаю, – добавил я. – И это мне совсем не нравится. Мурка, подъем. Ты тоже вставай, Кирилыч, пойдешь с нами.

– Куда?

– К машине. Обнюхаешь там все. Авось что-нибудь почуешь.

– Нашел собачонку, – пробубнил Игнатьев, но все-таки подчинился.

Мы выбрались из тира, прошли через двор, где уже не осталось и следа тухлой вони от сгинувших упырей, через вечно распахнутую калитку, чьи петли намертво заржавели еще в прошлом веке, и оказались на улице.

Машину я оставил под фонарем, так что света хватало. Во всяком случае, мне. Игнатьеву свет был без надобности.

Недовольно бормоча, он осмотрел «УАЗ» снаружи, перетряхнул вещи в багажнике, заглянул под сиденья, под коврики и в сумку с инструментами. Отхлебнул из термоса с квасом тетки Татьяны (придется вылить, огорчился я) и из канистры с водой для умывания. Особенно тщательно он изучал оружие и доспехи. Напоследок запустил руки в «бардачок», долго там шуршал и наконец выудил листок бумаги.

– Что это, Родя? – зашипел он, потрясая находкой.

– Вроде штрафная квитанция, – сказал я с сомнением. – Если перестанешь махать, как флагом, скажу точнее.

– Вижу, что квитанция. На обороте что?

Игнатьев расправил передо мной бумажку, словно либеранутый на всю голову оппозиционер – самодельный транспарант «Долой русский коммуно-фашизм!».

– А, – сказал я с облегчением, узнав рисунок Эмина. – Так это подарок одного деревенского Пикассо. Произведение искусства, молниеносный шедевр. Скоро миллион будет стоить. Дай-ка сюда, пока не порвал.

Я протянул руку. Игнатьев оскалился и отпрянул.

– Да успокойся ты, он не из подвала.

Старик отскочил еще дальше, затем вдруг развернулся и, припадая на левую ногу, побежал к тиру. Чересчур медленно, для того чтоб удрать от меня или Мурки. Росомаха вопросительно взглянула мне в глаза.

– Да ну, не выдумывай. Сам догоню.

В несколько прыжков я поравнялся с Игнатьевым и толчком в плечо сбил с ног. Он хряпнулся мордой в землю, но тут же перевернулся на спину и начал лягаться, не желая подпускать меня к своему драгоценному телу. Рисунок он прижимал обеими руками к груди.

– Кирилыч, ты свихнулся? – спросил я сочувственно. – Вставай, пока простатит не заработал.

– Сопляк долбаный! – со свирепым упрямством завизжал он в ответ. – Кого обмануть хочешь? От этого рисунка так и разит патриархом. Кто тебе его подарил?

– Мальчишка.

– Что за мальчишка? Где он сейчас?

– Спит, наверно.

И тут до меня дошло, какой подарочек я вынес из подвалов Высокой Дачи. На своем горбу.

* * *

Портить отношения с Игнатьевым страшно не хотелось. Он был мне нужен, нужен как владелец единственного ключа, или кода, или бог знает чего неведомого, открывающего доступ к подлинной Книге Рафли.

Конечно, самым простым и естественным выбором было навсегда забыть о существовании отреченной Книги, предоставив высшей упыриной сволоте свободу разбираться с ней самостоятельно. Уверен, я получил бы огромное удовольствие, наблюдая с безопасной дистанции, как они изводят друг друга в погоне за вожделенным фолиантом. Столкни противников лбами, дождись, пока ослабеют и обескровеют, а после добей выживших – не это ли главнейший принцип верной победы?

По большому счету, мне и на Эмина было плевать. Тем более что того кудрявого Пикассо, которого я знал, больше не существовало. Вместо него уже несколько часов жила тварь, враждебная человеку на уровне инстинкта. Считающая человека едой. Ну открестится от него Рыков, не получив обещанный мной Кодекс. Ну разорвут члены Конклава Ночи, сочтя недостойным высокого звания человекообразного клопа. Мне-то что? Неужели мир станет гаже, чем сейчас? Лучше он станет, лучше.

Однако, вопреки доводам разума, вопреки логике и даже, черт побери, вопреки инстинкту самосохранения, я жаждал получить эту поганую книжонку.

Не для того, чтоб владеть. Чтобы уничтожить.

Около получаса потратил я, убеждая Игнатьева, что его подозрения беспочвенны, картинку с коровой-купальщицей нарисовал обычный мальчишка. А запах высшего оставила, скорей всего, Ирочка Рыкова, когда я с азартом малолетнего дурачка умчался ловить ее дрессированную упыриху и увел за собой пастухов. Тем более что я и впрямь так думал – ведь рисовал-то Эмин еще человеком. Пришлось коротенько рассказать про многострадальных фермерских коров, министерского жеребца и даже – для достоверности – про интрижку с дояркой Любой. Вскользь упомянул самоубийство Тагира. Умолчал лишь о главном: самочинном обращении Эмина и договоре с Рыковым.

Игнатьев мне не верил. Он прекратил лягаться и шипеть как гусь, а затем и вовсе встал, вернул мне измятый рисунок и отправился подчищать следы набега вурдалаков, но по его напряженной спине, по глухому молчанию было понятно: я все еще на подозрении.

– Ладно, хрен с тобой, – сказал я, устав доказывать, что от ангелочка отличаюсь только наличием неухоженной шкиперской бороды, сломанного носа да габаритами причиндалов. – Сиди в своей норе как сыч, жди следующего прайда. А я сваливаю. Только учти, Мурка спасать твою шкуру больше не прибежит. И я не прибегу.

– Сычи в норах не сидят, – буркнул Игнатьев, швыряя в черный пластиковый пакет комок какой-то мерзости. – Это птицы, кретин.

– Орнитолог херов, – сказал я, развернулся и зашагал прочь.

– А ведь ты меня убивать приходил, Родя! – надрывно, как и следует обличителю непобедимых подлецов, крикнул Игнатьев. – Я это сразу почуял. Почему не убил? Все еще мечтаешь книжечку получить, так?

«Мечтаю. И будь уверен, сам мне ее принесешь».

Не оборачиваясь, я поднял над плечом пятерню, а потом сжал пальцы в кулак. Все, кроме среднего.

* * *

Мы с Муркой любим неспешные поездки по ночному городу в открытой машине. Она смотрит на мигающие желтым светофоры, на витрины. Потешно прячется от гремящих поздних трамваев – единственной вещи, которой по-настоящему боится. Слушает мой голос и довольно урчит. Не как кошка, совсем иначе – будто где-то вдалеке происходит грандиозный камнепад, и его отзвуки, пролетевшие через многие километры, собираются и резонируют в росомашьей груди. Я болтаю о каких-нибудь пустяках: пересказываю книги или фильмы, ругаю садоводов и дорожных лихачей, хвастаюсь бабами, иногда напеваю. Бывало, мы колесили так до самого рассвета, счастливые, словно юнцы в предчувствии первой любви.

Жаль, сентябрь скоро закончится, а с ним и сезон прогулок в кабриолетах. Я пересяду в «гранд витару» с аэрографией в виде морозных узоров, среди которых прячутся буквы старославянского алфавита, а Мурка уйдет в лес. До весны. Не знаю, чем она там занимается, да и не особенно стремлюсь узнать.

Низшие угомонятся. Нет, они не впадут в спячку и даже станут заметно агрессивнее, если потревожить, но чувство голода у них притупится, и из логовищ они будут выбираться намного реже.

Работы у меня тоже убавится. Никому нет дела до вурдалаков, ведущих тихое крысиное существование. Зимой их, закутанных в лохмотья и подстерегающих у мусорных баков кошек да собак, гораздо чаще путают с бомжами. Иногда пытаются подкармливать, приносят теплые вещи. Некоторые из сердобольных граждан расплачиваются за доброту собственными жизнями, но лишь в исключительных случаях. Наличие в прайде «сержанта» или «старшины» почти гарантирует отсутствие горячих эксцессов.

Нападают на людей чаще всего одиночки-шатуны или кодлы – временные стайки из двух-трех особей. До весны они доживают редко: отдел «У» не дремлет, расправа с шатунами бывает чрезвычайно быстрой. Выследить их сравнительно просто, а уж на приманку они и вовсе идут как таймень на мышонка.

К сожалению, охота с живцом строжайше запрещена.

Но, знаете, кашлял я на запреты.

Сейчас, впрочем, я беседовал с Муркой не о кинематографе или женских прелестях, а о том, с какой целью вурдалаки нагрянули в гости к Игнатьеву.

– Гастрономического интереса старый пень явно не представляет, – рассуждал я вслух. – Больших запасов крови он не хранит, а сам на роль еды подходит разве что условно. В принципе, можно представить шатуна, который оголодал настолько, что заинтересовался его мослами. Целый прайд – нельзя. Нет, милочка, это ерунда. Да ты и сама так считаешь, скажи?

Поняв, что от нее ждут какой-нибудь реакции, Мурка открыла пасть, но не для ответа, а чтоб зевнуть с подвыванием.

– Фу, – сказал я с укором, – какая вонь. Кажется, без меня ты не чистила зубы. Ай-ай-ай. Ладно, прощаю. Да и речь сейчас не о том. Следующая по порядку у нас идет версия разбойного нападения с целью присвоения имущества. Теоретически тут все гладенько. Но только если не копать глубже, чем на полштыка. Потому что под симпатичной лужайкой – сплошные валуны. В смысле – нестыковки, прости за образную речь. Убийство Кирилыча навсегда закроет доступ к его сокровищам, это ясно даже мне. «А что, если его собирались не убить, а пытать, пока не начнет сотрудничество со следствием?» – спрашиваешь ты. Но кто на такое способен, милочка? Не вижу подходящих кандидатов. Вспомни, Игнатьева терзал целый Конклав. Да не убогий нынешний, а суровый советский, периода позднего сталинизма. Чего добились товарищи краснознаменные нетопыри? Дырки от бублика. А сегодняшний прайд и вовсе шел без патриарха, признания выслушивать было некому. Значит, остается последнее. Все это случайность. Одна большая и абсолютно неправдоподобная случайность. Что ухмыляешься? Не веришь в такие случайности? Превосходно, я тоже. Выходит, чего-то мы с тобой не учли. Или чего-то не знаем. Ну-ка, рассказывай, откуда шла за упырями. От самого логова, перехватила по дороге или еще где. Ась?

Несмотря на выбранный мною шутливый тон, Мурка повела себя странно. Отвернулась, а через миг и вовсе свернулась клубочком, уткнув морду в живот, будто собралась спать. Будь она человеком, решил бы, что хочет уйти от ответа.

– Артистка. Ты еще захрапи для достоверности, – сказал я. – Ладно, раз так, едем домой. Мне тоже не мешает вздремнуть. Часиков десять – двенадцать. Да пребудет с нами покой.

* * *

Возле ворот коллективного сада № 16 стояла машина. Когда я подъехал ближе, водитель помигал фарами.

– Только тебя мне сегодня не хватало, – пробурчал я, узнав «форрестер» Мордвиновой.

Подогнал «УАЗ» вплотную – так, чтоб Алиса Эдуардовна не могла открыть дверцу, и остановился. Боковое стекло «форрестера» поползло вниз.

– Ну и зачем этот детский сад? – осведомилась Мордвинова, выглядывая из машины, как беспризорник из подвального оконца.

– Занесло на повороте, – сказал я. – Но вы должны меня простить. Ночь, усталость после тяжелого дня, все такое. Хорошо еще, не поцарапал вашу тачку.

– Не валяйте дурака, отгоните машину.

– Уверены? Тогда-то уж наверняка поцарапаю. А «субаровские» сервисы, говорят, дорогущие…

– Отгоните, Родион. Нужно поговорить. Не могу же я вот так…

– А я могу.

– Как же ты меня задолбал, Раскольник, – зло сказала Мордвинова.

Подняв стекло, она полезла наружу через противоположную дверцу. Это ей мало помогло. Между машинами оставалось слишком мало места, не протиснуться. Да и с другой стороны к «УАЗу» было не подойти: Мурка прекратила изображать спящую кошечку и скалилась без малейшего дружелюбия.

– Итак? – спросил я, когда кураторша заняла позицию слева перед капотом, почти столь же унизительную, как и прежде. Губы у Алисы Эдуардовны кривились от еле сдерживаемого гнева. – Какова тема нашей беседы?

– Тем будет несколько. Первая – ваше участие в убийстве гражданина Азербайджана. Вероятно, совершенном по националистическим мотивам.

– То есть Тагира Байрактара решили повесить на меня. Прекрасно.

– Вторая, – продолжала Мордвинова, глядя поверх моей головы, – нападение на полицейского, находящегося при исполнении служебных обязанностей. С целью завладеть табельным оружием.

– Участковый, – сказал я. – Видимо, там еще добавится принудительное лишение свободы и нанесение телесных. Серьезное обвинение.

– Третья. Насильственные действия сексуального характера по отношению к несовершеннолетнему.

– Дайте-ка угадаю. Я трахнул Эмина?

– Да.

– Ловко, грязно, скандально, хоть и абсолютно бездоказательно. Однако в случае задержания меня будут пугать тем, что засадят в камеру к его землякам. Которые отомстят за мое чадосластие еще до суда. Вполне может быть, не только пугать. Н-да, неприятненько. Что-то еще?

– А еще причастность к исчезновению полковника Рыкова и его жены.

Вот это было уже очень и очень скверно. Дурачиться мигом расхотелось. Рыков пообещал прикрывать меня от всех неприятностей. Даже в том случае, если МЧС в очередной раз затеет излюбленный спектакль «я не я, и хата не моя». Спектакль благополучно начался, но рассчитывать, похоже, было не на кого.

– Какое еще исчезновение? – вскинулся я. – Мы встречались шесть часов назад. Сейчас он должен быть в городе.

– Это вы будете рассказывать следователю.

Либо дознавателям Конклава, подумал я. Черт, что же случилось? Неужели в спортивной сумке лежало такое сокровище, что подвалы Высокой Дачи не выпустили полковника без жертвоприношения? Или он почему-то передумал играть на одной стороне со мной? На упыря надейся…

Однако паниковать было рано. В интонации Мордвиновой прозвучала хорошо слышимая недоговоренность. Отчетливое «если, конечно, не согласишься сделать то-то и то-то».

– Так уж прямо и следователю? – спросил я, уверенный на все сто, что идет самый обыкновенный торг. Точнее, шантаж, где мне, к сожалению, уготована роль терпилы. – Неужели альтернатива отсутствует?

– Альтернатива, разумеется, есть, – смягчилась Мордвинова, посчитав, видимо, что клиент «готов». – Перво-наперво, вы должны сдать оружие и прочую амуницию, а затем перейти под… э-э-э, назовем это домашним арестом. Ваши перемещения на некоторый срок должны ограничиться территорией коллективного сада. Затем вы напишете подробнейший рапорт обо всем, что случилось в Шилово. Без купюр и умолчаний. Ну и, наконец, последнее. Росомаха должна быть уничтожена.

– Далась она вам, – в сердцах сказал я. – То один, то второй. Убей да убей. А на хрена, можете объяснить?

– Таково условие, – сухо сказала Мордвинова. – Как и все остальные, оно не обсуждается.

– Условие, ну конечно. Кто его ставит, лично вы?

– Без комментариев.

– Ага, так я и думал. Ладно, любитесь вы все конем, суки. Условия принимаются.

Мордвинова уставилась на меня с нескрываемым подозрением.

– Слишком быстро вы согласились.

– А чего тянуть. Речь о моей жизни. Если бы истребители в подобных случаях занимались долгими раздумьями, профессия давно бы исчезла. Ждите здесь, минут через двадцать вернусь.

– Не глупите, Родион. – Она мне, конечно же, не поверила. Да я сам себе не верил. – Куда вы собрались?

– Прокачусь до ближайшего леска. Стрельба в городе строго запрещена.

– Если надеетесь обмануть нас, то не советую. Условия действуют только в комплексе. Нарушение любого ведет к расторжению договора.

– Тогда поехали вместе, – предложил я угрюмо. – Только учтите, безопасности я вам не гарантирую.

Мордвинова заколебалась. Желание проконтролировать ликвидацию росомахи боролось в ней с понятной осторожностью. Она и так сильно рисковала, явившись со столь неприятными предложениями на территорию, где я полновластный хозяин. Ночью да еще в одиночку. Видимо, причины для риска были очень и очень серьезные.

Впрочем, здесь ее могли и страховать. Не зря же Мурка держится настороженно. А в лесу мы останемся одни, что откроет широкий простор для трагических случайностей. Ненамеренный выстрел, нападение раненого хищника, удар виском об острый сучок или затылком о камень…

– Подожду здесь, – решила кураторша. – У вас двадцать минут, не больше. Если опоздаете, я буду вынуждена…

– Засекайте время.

Я включил заднюю передачу.

* * *

Косматое черно-белое полено шлепнулось на лобовое стекло «форрестера» и поползло вниз, оставляя кровавую полосу. За ним последовали два предмета поменьше, но такие же лохматые и окровавленные. Мордвинову вынесло из машины будто ураганом.

– Что это за гадость? – пролепетала она.

– Доказательства, бля. Хвост и уши. Или вам надо было голову принести? Так я сгоняю.

Кураторша посмотрела на меня с ужасом. Перевела взгляд на руки, которые я машинально тер о штаны.

– Нет, этого вполне достаточно. Уберите, пожалуйста.

– Сама уберешь. – Я вытащил из машины объемистую и тяжелую, глухо звякнувшую сумку и уронил ей под ноги. – Оружие, доспехи. Еще дома обрез и шашка. Пошли, отдам.

– Н-н-не нужно. – Мордвинова откровенно перетрусила. – Сейчас не нужно. Завтра. Днем. Сразу и отчет заберу. Вы не забыли, что нужен отчет?

– Все помню. – Я забрался в «УАЗ» и добавил, не поворачивая головы: – Жду после трех. Лучше пришлите кого-нибудь. Вас – видеть не могу.

По-человечески, нужно было вернуться в лес и похоронить тело. Я забросил его до поры до времени в развилку двурогой березы. Чтоб не валялось на земле, как падаль. Но не было сил. В первую очередь душевных.

– Прости, – пересохшим ртом сказал я напоследок, когда с пальцев еще капала горячая вязкая кровь, а в ушах стоял протяжный предсмертный визг. – Прости, так было нужно. Моя жизнь дороже.

Я и сейчас бормотал эти слова. Моя жизнь дороже. Дороже, мать твою! Я человек, а ты всего лишь животное. Всего лишь ничейная сука. Мне до тебя и дела нет. И никогда не было. Никогда, слышишь!

Бросив «УАЗ» перед крыльцом, даже не вынув ключи из замка зажигания, я поплелся в дом. В сенцах пахло зверем. Муркой. Она обожала чесаться о шершавую стену, и там вечно оставались длинные шерстинки. Летом поменьше, в период линьки – чертовски много. Часть снималась легко, но часть липла к каплям смолы, до сих пор сочащейся из еловых и сосновых брусьев, и отдирать их было совсем не просто. Больше двух лет я собирался обшить стену чем-нибудь современным, красивым и гладким, но так и не нашел времени. Сейчас, наверное, найду.

В доме тоже пахло зверем, сильно, резко. И еще – разрытой землей. Я еще не успел сообразить, что это значит, а волоски по всему телу уже встали дыбом и до боли напряглись мышцы живота. Раскрытой ладонью я ударил по выключателю. Свет не загорелся, зато сверху на меня свалилось шестьдесят килограммов жил, костей и наполовину прелого, а наполовину вяленого мяса. И смертельной жажды. Когти впились в широкую куртку, над ухом клацнули зубы.

Я резко скруглил спину, стряхнув упыря на пол. Едва удерживая правой рукой бешено бьющуюся тварь, левой нашарил вешалку. Сорвал с нее все, что сумел ухватить, набросил сверху.

В обувной тумбочке у меня, как у многих российских мужиков, хранился кое-какой инструмент, в том числе парочка отверток и стамеска. Я попытался подтянуть тумбочку ногой, но оказалось, что это не так просто сделать. Она зацепилась за коврик – за прибитый, сука, коврик! – и брякнулась на пол. Дверцей вниз.

А тварь наконец выпростала из-под одежды лапу и полоснула меня по плечу. Куртка порвалась, майка тотчас намокла, и только после возникла боль. В первый момент слабая, будто крапива обожгла, потом резко усилившаяся – но мне уже стало не до того. В проеме двери, ведущей в комнату, появился тонкий силуэт второго упыря.

Я отпрыгнул назад, схватил треклятую тумбочку и обрушил углом на ворох одежды – раз и другой. Загремело высыпавшееся содержимое. Кровосос прекратил размахивать лапой, но продолжал ворочаться, хоть и куда менее энергично, чем раньше. Второй почему-то медлил, не нападал. Разбираться в странном поведении было некогда. Не теряя его из виду, я присел на корточки. Под руку попалась стамеска, замечательно широкая и острая. Я долбанул поваленного упыря в голову. Определить по змеиному шипению и клацанью зубов, где она находится, было нетрудно. Стамеска пробила башку вурдалака насквозь, не помешала и закрывавшая ее «энцефалитка». Будь это отвертка, жало наверняка застряло бы в полу, но широкое острие стамески, попав поперек волокон доски, отскочило.

Упырь оказался обычный, не «долгоиграющий». Пар фукнул из-под одежды во все стороны, в том числе мне в лицо. Ожесточенно отплевываясь, я встал и пошел на второго. Он отпрянул назад и сразу будто растворился в темноте. Осторожный? Заманивает на удобную территорию?

– Давай-давай, – пробормотал я. – Жди там, тварь. У дяди Родиона есть чем тебя попотчевать.

Действительно, у меня – было. Двуствольный обрез хранился в мансарде, в запертом ружейном ящике, но на стене в гостиной висела шашка.

Остановившись в полушаге от двери, я прислушался. Не доносилось ни звука, упырь затаился. Скорей всего, прицепился к потолку, как и первый. Нападение сверху дает большое преимущество – это понимают даже сопрелые вурдалачьи мозги. Я перехватил стамеску поудобнее и рыбкой нырнул сразу в середину комнаты. За спиной раздался стук, будто на пол высыпали охапку дров, – тварь, атаковавшая и впрямь с потолка, опоздала. Я кубарем перекатился влево, вскочил и прижался спиной к стене. Провел свободной рукой по ковру.

Шашки на нем не было.

Зато упырей в комнате оказалось аж три штуки. Самому нетерпеливому и неопытному, не по-вурдалачьи гладкому и упитанному, я продырявил грудь через секунду. Он еще бежал туда, где ожидал отведать сладкого человеческого мясца, а я уже повернулся к следующему.

Махнул стамеской, промазал. Увертливый, как боксер-легковес, противник задом вскочил на стол и сразу прыгнул обратно, оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями. Я ожидал чего-то подобного, поэтому прикрылся согнутыми в локтях руками. Он оседлал меня, облапил мою голову, как паук муху, и начал душить. Тут же появился третий. Это была самка, чудовищно худая, будто жертва лагерей смерти. Раскинула руки-спички в стороны и зашипела. Я отпихнул ее ногой, она врезалась поясницей в угол столешницы и в буквальном смысле слова переломилась пополам. Надеюсь, это мне не почудилось.

Упитанный наконец-то начал испаряться – обильно и вонюче.

Прямо перед моим лицом возникла морда Легковеса. Почему-то она была расположена не вверх тормашками, а почти параллельно полу. Голова дернулась ко мне, вывернутые зубы сомкнулись на предплечье. Вернее, на рукоятке стамески. Рукоятка была выполнена из какого-то искусственного материала вроде очень плотной резины. Стиснутые со страшной силой упыриные зубы застряли в ней накрепко.

– Что, влип? – выдохнул я и распрямил прикрывавшие голову руки.

Объятия Легковеса разорвались. Сейчас он висел на моих вытянутых руках, будто летучая мышь на стропиле. С разворота я хрястнул им о стену. Торчащая из пасти стамеска угодила острием ровнехонько в чеканку по металлу.

Чеканка принадлежала моему деду, изображен на ней был Сергей Есенин среди березок. Отличительной особенностью и главной гордостью моего деда была монументальная основа этого предмета искусства. Шестимиллиметровой толщины бронзовый квадрат сорок на сорок сантиметров. На оборотной стороне я при нужде выпрямлял молотком гвозди или полоски листового железа.

Пробить такую вещь широкой столярной стамеской – нечего и думать.

Брызнули искры, а следом и зубы упыря. Паучья хватка тотчас разжалась. Добил я его без затей, размозжив череп каблуком, будто гнилую картофелину.

Самка, волоча парализованную нижнюю часть, медленно ползла к выходу. Я шел за ней, подсвечивая диодом зажигалки. Той самой, что дал мне Эмин возле пещеры Медвежьего камня. В коридоре наступил ногой на шею твари (она, неестественно вывернув руки, пыталась вцепиться в штанину) и подобрал отвертку. Потом перевернул упырицу и вбил крестообразное жало на длинном блестящем стебле в основание шеи. Чуть выше ключиц.

От вони меня уже мутило. Ударом кулака я распахнул входную дверь.

На капоте «УАЗа» спиной ко мне сидел здоровенный, словно вожак павианьего стада, кровосос и крушил лобовое стекло каким-то патрубком. Сорванная крышка капота валялась на земле. Нарисованная Мурка смотрела на меня с хмурым осуждением.

Упырь запустил руку в недра автомобильного организма и без малейшего усилия выдрал толстенный пучок не то проводов, не то шлангов. Луддит хренов.

Я тихонечко попятился, изо всех сил надеясь, что сумею отыскать в учиненном бардаке ключ от ружейного ящика. Надеясь, что он там вообще остался, этот ящик, и что он не пуст. У меня не было ни малейшего сомнения: вурдалаков заботливо впустили в мой дом. Пригласили туда – иначе им не войти. И я абсолютно точно знал, кто это сделал. Тот, кто приказал мне сдать все оружие и избавиться от Мурки. Росомаха легко учуяла бы притаившихся упырей и порвала всех, не дав мне даже испугаться.

Луддит обернулся.

Я захлопнул дверь и задвинул засов. В тот же миг в дверь врезалось что-то крупное, очень тяжелое и твердое, словно шлакоблочный кирпич. Штабель таких блоков – каждый размером с водочный ящик, находился у меня за домом. Но возле машины я не видел ни одного. Дьявольщина, неужели и у этого громилы имеется напарник?

Второй удар пробил дверь. Меж расщепленных досок показался угол «тарана». Это был аккумулятор. Развернувшись, я бросился в дом. Миновал разгромленный первый этаж, двинулся по лестнице в мансарду.

Оружейного ящика на месте не оказалось. Из стены сиротливо торчали искореженные кронштейны.

Удары тем временем прекратились. Донесся жалобный стон сорванных петель, а следом – торжествующий вой упыря.

– Стоять, пидор! – заорал я. – Я здесь хозяин. Пшел вон!

Срал он на мои слова. Он их даже не дослушал. Послышались быстрые тяжелые шаги, затем что-то опрокинулось. Раздался звон бьющейся посуды. Упырь хозяйничал на кухне. Какой же я идиот, что не сообразил заскочить туда. Отличный набор кухонных ножей фирмы «Хаттори» позволил бы мне решить все проблемы буквально играючи.

Если мне их там оставили.

Проверять поздно. Отбиваться нечем. Разве что…

Я сорвал с подзорной трубы накидку, торопливо открутил крепежные винты. Штатив с шумом опрокинулся, когда я полез через окно на крышу, держа тяжеленькую медную трубу под мышкой.

Луддит услышал шум, о чем известила новая серия воплей. Не прекращая завывать, он помчался наверх. Забежав в мансарду, в ярости разодрал кресло (прочная обивка лопнула с треском ружейного залпа), а потом мячиком выскочил в окно.

Удару, который я нанес по балансирующей на крутом скате твари, позавидовал бы любой чемпион-бейсболист. Вурдалак сгинул за срезом крыши, будто его здесь сроду не было. Снизу послышался глухой стук.

– Вот это и называется крутизна в полном значении слова, – пробормотал я и, держась одной рукой за раму, опасливо выглянул вниз.

Встреча моего незваного гостя с тем самым штабелем шлакоблоков закончилась плачевно для обеих сторон. Штабель развалился, а Луддит сломал хребет. Существуй он в шкуре кровососа чуть подольше, имел бы шанс со временем оклематься – как давешняя самка, которую я покалечил о столешницу и добил отверткой. Но он был совсем еще свеженький, сохранивший большую часть человеческой физиологии. Физиологии, основанной на исключительной важности спинного мозга.

Именно этим объяснялась его огромная сила, малая поворотливость и полное пренебрежение к кодексу низших, запрещающему входить в жилище без приглашения. Сейчас человеческая составляющая сыграла с ним злую шутку.

Неся помятую подзорную трубу в отведенной руке, я спустился вниз. Стояла поразительная тишина. Обследование дома и двора показало, что упырей больше не осталось. Лишь поскуливал здоровяк, растекшийся по куче блоков, как Шалтай-Болтай. Понемногу приближался рассвет, и в голосе его слышался нарастающий ужас. Вот ведь парадокс, кто-то боится тьмы, кто-то – света. Разница лишь в том, что страх вурдалаков перед светом куда рациональней, чем страх детишек перед темным чуланом.

Можно было оставить упыря дожидаться солнышка, но у меня имелась еще куча дел. Тратить остаток ночи на то, чтоб сидеть рядом с кровососом, не соответствовало моим планам. Я сходил в дровяной сарай и вернулся с хорошим, надежным инструментом.

– Смотри, это колун, – сказал я. – Видишь, какое длинное топорище? Для того чтобы сильнее ударить. А головка знаешь почему такая тяжелая и тупая? Потому что ею не рубят, а только колют. Главным образом вдоль древесных волокон. Тупой клин легко разрывает их, а вот лезвие обычного топора вязнет, фиг вытащишь. Поэтому топором колют дрова только идиоты. Кстати, мой псевдоним тоже Колун. Смешно, правда?

Упырь оскалился, но это была не улыбка.

Я хорошенько размахнулся и, крякнув, вогнал стальной клин ему в грудину. Вдоль ребер.

* * *

«Гранд витара» дожидалась зимнего сезона в персональном закутке полицейского гаража. Когда-то это казалось отличной идеей – тепло, сухо, безопасно. Но сейчас предусмотрительность вышла мне боком. А впрочем, со своей «морозной» аэрографией машина была чересчур приметной. Мне же требовалась анонимность.

Домашняя аптечка, к счастью, уцелела. Была она даже побогаче «полевой» – настолько, что органам госнаркоконтроля показывать ее определенно не стоило.

Наскоро обработав царапины на плече, обколов антибиотиками, гормоном роста – для скорейшего заживления – и заклеив пластырем, я отправился в гараж. К старому доброму «Уралу», спутнику дурной и героической юности. При всей тогдашней бестолковости, помноженной на заносчивость, было во мне что-то светлое и искреннее. Сейчас всего света осталось – три секунды работы ультрафиолетовой лампы, а искренней только ненависть к всяческим рыковым да мордвиновым, вертящим мной как вздумается.

Коляска у мотоцикла была недавно отцеплена и по состоянию здоровья сдана на металлолом – проржавело днище, перестал запираться багажный отсек, истерся до основы дерматин сиденья. Однако без Мурки в коляске не было нужды. Бензина плескалось примерно полбака. Доливать я не стал, хватит и этого. Выкатил «Урал» во двор и откинул подножку.

Завелся он далеко не сразу, а заработав, долго чихал на холостых оборотах и откашливался черной гарью. Под его сбивчивое рокотание я достал из «бардачка» «УАЗа» складной нож, которого мне здорово не хватало десять минут назад, а из багажника то немногое, что осталось от амуниции, – сапоги с укрепленными голенищами, медицинскую сумку и налобный фонарь.

Электропроводка повсюду была уничтожена: пробки отсутствовали вовсе, лампочки разбиты, а провода в десятке мест перерезаны кусачками. Дом готовили к моему возвращению основательно. Единственное, чего я не мог понять, – как Мордвинова справилась с упырями. Сама была высшей ночной или кто-то ей помогал? Я надеялся выяснить это еще до наступления дня.

Подсвечивая фонарем, разыскал много полезного. В мастерской – кастет, на который собирался, да так и не успел приладить серебряные шипы. В гараже – телогрейку, в которой я начинал карьеру истребителя, и танковый шлем. Вываренная в соли телогрейка за прошедшие годы стала слегка узковата – к сожалению, не в плечах, а в талии. «Села», – успокоил я себя. Зато танковый шлем пришелся впору, хоть и густо зарос паутиной да пылью. Я выбил его о колено, надел, затянул ремешки под подбородком. Потом приспустил штаны и засандалил в каждую ягодицу по сто миллиграммов «короткого» эфира тестостерона, решив, что лишним это не будет. Промокнул места уколов ваткой, смоченной в спирте, поддернул портки, уложил в полупустой инструментальный ящик мотоцикла самые полезные фармакологические средства, взгромоздился на скрипнувшее пружинами сиденье и дал по газам.

Старичок «Урал» держался молодцом. Шел ровно, обороты набирал без лишней задумчивости, тормозил уверенно. А уж рычал – прямо заслушаешься, как варварское божество в момент эякуляции. Домашний адрес Мордвиновой был мне известен, в свое время с этим подсобил Рыков. По пустым улицам я долетел до места буквально махом.

На звонок долго не отвечали, но наконец дверь приоткрылась. В щель сначала показалось дуло травматического пистолета, и лишь после выглянула заспанная девичья физиономия. Вряд ли родственница, скорей очередная содержанка Алисы Эдуардовны. Не слишком красивая, зато очень молоденькая и с роскошными волосами. Сейчас они были в полном беспорядке.

– Мордвинову позови, – рявкнул я.

– Ее нету, – хрипло отозвалась девчонка. Травмат поднялся выше. Четыре внушительные отверстия уставились мне в лицо.

Понять намек было несложно, и я сбавил тон. А заодно ушел с линии огня.

– Давно уехала?

– А ты кто такой, чтоб спрашивать?

– Бывший сослуживец. Из отдела «У».

– Что за отдел «У»?

– Утренние улыбочки и увеселения, – сказал я и осклабился. – Брось дурочку корчить.

Губы у нее шевельнулись, однако возражений не последовало.

– Так давно она уехала? – повторил я.

– Вообще не возвращалась.

– Откуда, со службы?

– Надеюсь, что да. – Мысль о том, что подруга может проводить ночь где-то еще, девчонке явно не понравилась, и она засопела, раздувая ноздри. – А зачем тебе Алиса?

– Должок надо отдать.

– В четыре утра, – проговорила она ядовито.

– Так и есть. Пока злачные заведения не открылись. Я, понимаешь, только что с вахты вернулся. Бабло ляжку жгет. Боюсь, промотаю.

Девчонка высунула в щель узкую ладошку. На сантиметр-два, чтоб нельзя было схватить.

– Давай сюда. Передам в целости и сохранности.

«Знала бы ты, что это за долг», – подумал я.

– Извини, но в важных делах стараюсь обходиться без посредников.

Ладошка исчезла. Девчонка окинула презрительным взглядом мою телогрейку, всю в белых и желтых соляных разводах, потертый шлем в руке, испачканные засохшей глиной сапоги. Весь ее вид говорил: твои важные дела не стоят и мусора в моем кухонном ведре.

– Тогда проваливай, вахтовик.

Дверь захлопнулась.

* * *

Охранник зевнул и включил переговорное устройство.

– Раскольник, ты, что ли? Куда намылился, такой красивый? К Мордвиновой небось?

Я кивнул.

– К ней. Открывай.

– А я-то думал, она одна такая долбанутая, всю ночь на работе.

– Тебя туда что, думать посадили? – мрачно спросил я. – Мыслитель, бля. Открывай, говорю.

Он откинулся на стуле, потянулся, помотал лысой головой, стряхивая остатки сонливости. Потом флегматично сообщил:

– Именно что думать. Кого пускать, а кого в пешую сексуальную прогулку посылать. Тут не «Макдоналдс», чтобы всем посетителям подряд радоваться.

– Ну и чего надумал? Учти, ошибка плохо скажется на карьере.

– На карьере? Здесь? Да ты юморист.

Перепалка начала меня не просто раздражать, а вводить в состояние крайней свирепости. Видимо, впрыснутый тестостерон уже поступил в кровь. Я долбанул кулаком по дверному косяку.

– Кончай тянуть резину. Я спешу.

Охранник поднял указательный палец, дескать, помолчи-ка. Наклонил голову, точно прислушиваясь к чему-то, затем удовлетворенно хлопнул ладонью по столу и перевел взгляд на меня.

– Ну если спешишь…

Он нажал кнопку на пульте. Пискнул сигнал, мигнул красным глазком-капелькой светодиод. Магнитный замок открылся. Я вошел и размашисто зашагал мимо охранника, больше всего опасаясь, что он начнет звонить Алисе Эдуардовне. Однако тот и не смотрел на меня. Он опять зевал – широко, с завыванием, вкусно.

По переходу я почти бежал. В горле бурлил яростный мат, пальцы правой руки сжимались, словно сминая чье-то горло. Левая грела в кармане бронзу кастета. Однако на лестнице я сумел более-менее справиться с гневом, а перед кабинетом и вовсе овладел собой. Даже дверь открыл не пинком.

Мордвинова ждала меня. Не как куратор – как шлюха. Она лежала на столе полураздетая, растрепанная, забросив руки за голову и широко раскинув сухощавые ноги.

Из середины груди торчала моя шашка. Она пробила Алису Эдуардовну насквозь и приколола к столу как жужелицу. Удар был поистине страшен – из тела Мордвиновой выставлялось не более двадцати сантиметров клинка. На рукоять была надета перчатка – моя перчатка. Вторая валялась на полу, рядом с расстегнутой оружейной сумкой.

Столешница была обильно залита красным, будто выплеснули трехлитровую банку томатного сока. Кровь стекала на пол. Одна ступня кураторши в намокшем капроновом чулке слабо подергивалась, выводя на паркете багровые каракули. Похоже, Алису Эдуардовну кончили, пока я лаялся с охранником.

Развернувшись, я бросился прочь. Со стороны подземного перехода уже слышался приближающийся топот множества ног. Где же они все прятались, суки? Я побежал к лестнице, а по ней наверх. Второй корпус Управления МЧС первоначально не являлся таковым, будучи обиталищем множества общественных организаций второго сорта. Комитета профсоюзов, отдела народного образования, Минспорта и так далее. У каждой из этих незначительных, но гордых организаций имелись собственные парадные лестницы, конференц-залы, кабинеты разной степени крутизны и прочая и прочая. Даже после стыковки зданий переходами и полного «евроремонта» здешняя топография оставалась на редкость запутанной. Настоящий лабиринт из коридоров, офисов, лестниц. Ориентировался я в них всего лишь удовлетворительно. Хотелось надеяться, что мои преследователи – и того хуже.

Впрочем, у меня было секунд десять форы, и я потратил их с максимальной пользой. Взбежал на третий этаж и устремился к «воздушному» переходу, ведущему обратно в главный корпус. Надеяться на то, что на выходе из Управления меня не ждут, было глупо, да я и не собирался. Вместо этого остановился примерно посередине, открыл окно, вылез наружу. Вдоль всего перехода, ниже ряда окон, тянулся толстый пучок коммуникаций, прикрытый алюминиевым коробом. Я встал на него сначала коленями, потом повис на руках. Короб угрожающе заскрипел, но я уже разжал пальцы.

Внизу пролегала пешеходная дорожка, обсаженная с обеих сторон кустарниками. За рядами насаждений, слишком далеко, чтоб грохнуться на них и сломать шею, располагались невысокие бетонные ограждения, повторяющие формой гребень Кремлевской стены. За ними – автомобильные дороги с односторонним движением, ведущие на площадь имени Гагарина и от нее.

Мне посчастливилось угодить в акацию, пружинистую, будто неплотный моток сетки-рабицы. Слава богу, южные акации с сантиметровыми шипами у нас не приживались. Росли только желтые, значительно менее враждебные к тем, кто сигает на них с пятиметровой высоты. Я отделался парой царапин. Выбравшись из куста, прислушался. Возле парадного входа орали: не то спорили, не то отдавали приказы. Со стороны жилого массива, до которого было метров триста и куда вела аллея, угрожающих звуков не доносилось.

Пригибаясь, я побежал туда. Не по асфальту – по газонам между кустами и заборчиком. Уже прилично рассвело, отчего опасность обнаружения возросла многократно. Сердце колотилось с таким неистовством, что в ушах отдавалось. Бум-бум, бум-бум. А может, это топотали ножищи ОМОНа? На бегу я обернулся.

Меня преследовала одинокая фигурка. Щуплая, невысокая, с объемистой шапкой курчавых волос. Здоровенные мартинсы на тонких ножках казались головками двух кувалд разновидности «Трифоныч». Да и бухали похоже.

Это был Эмин. Я дождался, когда он поравняется со мной, поймал за рукав и уволок в кусты.

– Ты откуда здесь? – свистящим шепотом спросил я, напряженно изучая его лицо. Клыки не торчали, щеки были розовыми, а зрачки – обычными, человеческими. Он хлопнул глазами и пылко сообщил:

– Вас спасать приехал!

– На чем?

– Увидите. Пойдем скорее.

Что я терял, поверив ему? Да ничего. Я был по самую маковку в дерьме, и, чтобы измазаться сильнее, надо было здорово постараться.

– Ладно, пошли, – согласился я.

Он привел меня к знакомому «патролу». Дыру в лобовом стекле, пробитую беднягой Тагиром, закрывала прозрачная пленка, закрепленная с помощью обычного скотча. На пленке лежал слой белой пыли. Похоже, Эмин ехал из Шилова по той же полевой дороге, что и я. Двигатель работал.

Я нырнул на водительское место, Эмин плюхнулся рядом. Преодолев соблазн сорваться с места, будто наскипидаренный, я тихонько тронул машину. Сирен за спиной не было. Через несколько минут мы затерялись в переулках.

* * *

В микрорайоне новостроек, где никто никого не знает, а разбитые машины так же заурядны, как «копченые» лица гастарбайтеров, я припарковал джип на стихийной автостоянке и повернулся к Эмину. Он улыбался.

– Мальчик наконец-то дорвался до го-ло-во-кружительных приключений, – сказал я.

Засияв пуще прежнего, он кивнул.

– Как нашел-то меня, Пикассо?

– Артемьич подсказал. Я, когда на ферме проснулся, чувствую, надо Родиона найти. Поблагодарить, что жизнь спас. Вы же спасли меня, да? От той женщины.

– В некотором смысле.

– Скромничаете, – сказал он с легким укором. – А ведь я, в общем, и не помню ничего. Только в подвал спустился, голова как закружится! Чуть не упал, а тут она появилась. Даже не видел откуда.

– Ирина. Ее звали Ирина.

– Красивое имя. Жаль, что такой плохой женщине досталось…

Ему безумно хотелось выговориться. Выплеснуть накопившееся недоумение, страх, тоску по тому, что он потерял, еще не осознав необратимости потери. Понимая это, я не перебивал его, лишь бросал настороженные взгляды по сторонам.

– …Взяла под руку и говорит: пойдем. Хочу тебя. И трогает, и гладит. Ну вы понимаете. Везде. Мне бы радоваться, а я почему-то испугался, вырываться начал. Тогда она прижалась ко мне. И посмотрела! – Эмин выделил последнее слово не только интонацией, но и всплеском обеих рук. – Прямо в глаза. И все, я как будто в яму провалился. Это гипноз, наверно, был. Да?

– Да. Гипноз.

– Верите, в этом гипнозе мне очень плохо было. Чуть не умер там. Причем точно знаю, мне смерть не приснилась. Не померещилась. Я реально умирал. Кровь бежала, кости ломались. А вы меня спасли, вытащили. На руках. И рану как-то залечили. Это я тоже точно знаю. Скажите, я прав?

Он посмотрел на меня с ожиданием. Я молча пожал плечами.

– Ну не хотите, не говорите. Короче, проснулся на ферме, ночь уже. Чувствую себя прекрасно. Просто супер. Вроде бы даже в темноте вижу как кошка. Разбудил сторожа. Спрашиваю, кто меня привез? Он говорит, ветеринар. Я взял у сторожа велосипед и скорей к Ивану Артемьичу. Вы же у него останавливались. Приехал, а он возле дома сидит. Я, говорит, тебя ждал. Надо Родиона выручать, его подставить собираются. Если не поможем, хана. Бери дядину машину и поезжай в город. Я, говорит, буду командовать, куда рулить. Со мной поедете,спрашиваю. А он: нет, но это нам не помешает. Потом сам поймешь.

– Ну и как, понял? – поинтересовался я.

– Не совсем. То есть, с одной стороны, понял, а с другой – только сильнее запутался. Просто знал, куда ехать, и все. А почему я это знал, вообще неясно.

– Чего там неясного, Чепилов-то колдун.

– Прикалываетесь надо мной как обычно.

– Да я-то тут при чем? Все шиловское население в это верит. Вокс попули, все дела…

– Это ваше попули вообще постоянно ошибается! – вскипел он. – Нас до сих пор грузинами называют, можете себе такое представить? А меня иногда кубинцем. Какая связь вообще? Никакого уважения к другим нациям.

– Ладно, тему сельского менталитета мы обсудим в другой раз. А пока замнем. Скажи лучше, сейчас чувствуешь помощь Артемьича?

Эмин прислушался к себе. Приложил ладонь ко лбу, словно проверяя, нет ли жара, надул щеки, зачем-то потеребил нос.

– Вроде нет.

Он еще раз потер нос, засопел, набираясь решимости, и наконец спросил:

– Я правда вам помог? По-настоящему?

– Еще как, – сказал я. – Убили мою начальницу, а подстроили, будто это моя работа. Все улики, все мотивы. Не отвертишься. Если б повязали, присел бы капитально. А может, и того самого… Как оказавший вооруженное сопротивление во время задержания.

– Выходит, вы и сейчас в опасности?

Хорохориться перед мальчишкой не было смысла.

– Да.

– Что будете делать?

– Прятаться. Сначала прятаться. Чем глубже нырну, тем больше шансов уцелеть. Дальше видно будет.

Он положил ладонь мне на предплечье. Сжал.

– А поехали к нам, Родион! Там точно искать не будут. Сначала на выпасе поживете. Вы же вроде подружились с пастухами. У них как раз один вагончик пустой. Скажем, на охоту приехали. До середины октября там можно вообще спокойно жить. Как на курорте. Иван Артемьич все охотничьи и рыбные места покажет. Я буду продукты возить. Да и Люба вас не оставит.

– Люба, значит. – Я хмыкнул.

– В смысле, постирать и все такое, – спохватился Эмин, атомно краснея.

Нисколько он не походил на высшего кровососа. Ни капельки.

– Заманчиво, но не пойдет, – сказал я. – Понимаешь, там, где погибла начальница, меня ждали полицаи. Не один продажный сержантик, не два, а целая группа захвата. Такое мог провернуть только очень влиятельный человек. Думаю, мое удачное бегство его сильно разозлило. Пути из города скорей всего перекрыты. Ориентировки на мою личность разосланы. Это во-первых. Ну а во-вторых, даже если удастся проскользнуть мимо постов, в Шилове имеется товарищ участковый. После отсидки в погребе Чепиловых крайне «дружелюбно» ко мне настроенный. Уже бумагу накатал. Нападение с целью завладеть оружием, телесные повреждения и прочее в том же духе. Так что – не вариант.

– А что тогда вариант?

– Да есть тут один знакомый старичок-бурундучок. Поэт, блин, песенник. Фамилия Игнатьев, а зовут, как меня, Родионом Кирилловичем. Правда, я его недавно малость огорчил, но это ерунда. Извинюсь. Он отходчивый, должен простить.

– Не выдаст?

– Ну что ты, – сказал я, ухмыльнувшись. – То есть, может, и хотел бы, да резона нет. Мы с ним крепко связаны. Лицом к лицу буквально. Кажется, революционные французы так дворянчиков в реке топили. Под звуки «Марсельезы». Или наоборот, дворянчики революционеров. Вот и я, если пойду на дно, его по-любому за собой утяну. У нас с ним общие секреты. Чертовски предосудительные в глазах общих врагов. Так что нет, не выдаст. – Я побарабанил пальцами по рулевому колесу. – Слушай, Пикассо, разрешишь еще немного на твоей машине покататься? Где-нибудь полчасика. Игнатьев в Северо-Восточном районе живет. Это на другом конце города. Через центр, конечно, быстрее получится, но что-то мне неохота в центре маячить.

– Э, какие разговоры! – оскорбился Эмин. – Хоть весь день можете ездить. Бензина хватит. А надо будет, так заправимся. У меня деньги есть. Кстати, чуть не забыл! – Эмин полез во внутренний карман, вытащил бумажник. Достал из него стопочку банкнот не рядового достоинства, протянул мне: – Вам деньги наверняка нужны. Вот, берите. Берите-берите, это мои собственные.

Наличность мне и впрямь могла пригодиться. Когда тебя разыскивают за убийство, светить кредитку – последнее дело.

– Спасибо, Эмин, – сказал я искренне. – Верну как только смогу.

– Пользуйтесь. Не думайте об этом вообще. Хоть до пенсии. Я молодой, где-то сто лет могу подождать, – пошутил он, не подозревая, насколько шутка близка к истине. – Даже двести.

– Постараюсь на столько не затягивать. Ты-то двести лет легко проживешь, а вот я вряд ли.

Решив, что не к месту напомнил мне о проблемах, он засмущался и начал неловко упихивать отощавший бумажник обратно в карман. Бумажник как назло цеплялся за подкладку. Я потрепал Эмина по жесткой шевелюре и сказал ободряюще:

– Не грузись, Пикассо, прорвемся. И не такие шпалы клали.

Он кивнул, успокаиваясь, и наконец-то уместил бумажник в кармане.

* * *

Возле угольного склада высилась гора отличного антрацита – некрупного, отливающего синевой. Два полуголых азиата, почти еще мальчишки, бросали его в раскрытую дверь совковыми лопатами, будто в топку паровоза. Внутри тоже кто-то работал, отгребая уголь дальше. По-моему, грузчики были солдатиками. Одежда, обувь, кепи – все явно армейское. Да и уголек, скорей всего, прибыл из воинской части. По частному договору.

Игнатьев, облаченный в коротковатый халат, шикарные галифе времен тачанок и штурма Перекопа и низкие резиновые сапоги, стоял рядом. У ноги, словно солдат почетного караула – винтовку, он держал знакомую мне пешню. Видимо, инструмент символизировал его принадлежность к трудящимся. Торжественно, как работник загса, зачитывающий брачующимся их права и обязанности, Кирилыч что-то рассказывал грузчикам. Те не больно-то прислушивались. Наверно, плохо понимали по-русски.

– Мне почему-то казалось, что он будет похож на Ивана Артемьича, – признался Эмин. Мы наблюдали за сценой из машины, опустив боковое стекло. – А он, оказывается, вообще другой. Жуткий какой-то. Неприятный. Я прямо вижу, как от него распространяются волны отрицательной энергии. Он случайно не педофил?

Значит, своих парень уже начинал чувствовать. Пусть пока без конкретики, без четкого понимания иерархии, в которой Игнатьев стоял лишь немногим выше «старшины» прайда, но чувствовал. А Игнатьев Эмина – почему-то нет. Очень интересно. Надо иметь в виду.

– В его-то возрасте? – Я сморщился, показывая, что отношусь к предположению более чем скептически. – Ты шутишь. Впрочем, если даже так, опасения излишни. В обиду не дам. А как ты видишь эти волны?

– Ну так… – Эмин сделал рукой плавное движение, точно лежащую женщину погладил. – Трудно объяснить. Знаете, как в фантастических кино показывают искривление пространства? Когда космические крейсеры через гиперворонку к другим галактикам ныряют.

– Примерно представляю.

– Ну так вот – вообще не похоже!

Он хихикнул. Я усмехнулся в ответ.

– Подловил, хвалю. Ладно, Пикассо, поезжай-ка домой. Большое человеческое спасибо за своевременно протянутую руку помощи. Выручил, спас, не дал сгинуть… придумай что-нибудь еще по собственному вкусу. Но дальше оставаться со мной не нужно. Опасно и контрпродуктивно, извини за выражение.

– Нет. Не уеду! – Он отчаянно замотал головой. – Я вас защищать буду. Полицейские при мне стрелять не решатся. А если схватят, скажу, что во время убийства был с вами. В вашей квартире.

– …И в одной постели. Крутой план, очень толерантный, пять баллов. Вся гей-общественность встанет за нас Горбатой горой. Только я на это пойтить не могу! – голосом Папанова провозгласил я.

Эмин не смутился.

– Значит, другое придумаю. Из меня хороший свидетель получится. У дяди Джамала есть друг министр. Только пальцами щелкнет, сразу все менты отстанут.

– А перед ним и Джамалом кто будет пальцами щелкать? Кончай эти фантазии, – сказал я и добавил безжалостно: – Тебе Тагира хоронить надо.

Он сразу сник.

– Его по мусульманскому обычаю вчера схоронили. А я проспал, как последний урод! Как не мужчина. Как нечеловек.

– Так вот почему возвращаться не хочешь.

– И поэтому тоже. Да еще джип угнал. Меня сейчас вся родня презирать будет.

Для его самолюбия это было, разумеется, страшным ударом. Он ведь и за меня-то цеплялся потому, что я не сюсюкал с ним, как родственники, чрезмерно дорожащие последним мужчиной рода Байрактаров. Мое отношение, порой насмешливое, а порой и вовсе грубое, казалось Эмину проявлением настоящего взрослого уважения. Проявлением равенства. Какой юноша променяет это на слюнявую заботу родных? Выходит, прав Игнатьев. От сувенира, вытащенного из подземелья Высокой Дачи, никуда не денешься.

– Бог с тобой, золотая рыбка, оставайся, – решил я. – Пошли знакомиться с Родионом Кирилловичем.

Эмин потянул носом воздух, замялся. Не хотелось ему подходить к новоприобретенному соплеменнику, хоть ты тресни.

– Давай-давай, смелее. Говорю же, старичок полностью безопасен. Челюсти – и те вставные. Но если вдруг начнет оказывать подозрительные знаки внимания, немедленно сигнализируй. – Я вынул из кармана складень, щелкнул лезвием и осклабился. – В момент кастрируем.

– А сможете? Нет, кроме шуток.

– Я ж ветеринар, забыл?

Мы выбрались из машины. Эмин запер двери, хотя с пленкой вместо половины лобового стекла это не имело большого смысла. Ну да ничего, если Игнатьев сменит гнев на милость и примет нас под свое крылышко, загоним во двор.

Шлем и телогрейку я оставил внутри, чтоб не смешить народ, и сейчас поеживался от утренней прохлады. Эмин, чья футболка выглядела куда как легкой, шагал будто ни в чем не бывало. Не то горячая кавказская кровь его грела, не то упыриная.

Игнатьев заметил нас еще до того, как мы вошли в хоздвор, но не подал виду. Он продолжал что-то рассказывать грузчикам.

– Блин, – пробормотал Эмин озадаченно. – Я прекрасно слышу, что он говорит.

«То ли еще будет, дружок».

– Надеюсь, Пушкина читает? Что-нибудь из «Евгения Онегина». Здесь, как-никак, школа.

– Да вот фиг там. Анекдот. Пошлый. Про то, как дети подглядывают в спальню родителей.

– «И эти люди запрещают нам ковыряться в носу»?

– Ага. Знаете, Родион, – он сглотнул от непонятного волнения, – по-моему, это стопроцентно педофильский анекдот.

– Перестань, а? Тебя уже клинит на этой теме.

– Я-то тут при чем. Это ведь он рассказывает, – буркнул Эмин.

Мне оставалось только махнуть рукой.

– Не зря говорят, кто рано встает, тому Бог подает, – сказал я, подойдя ближе. – Доброе утро, товарищи бойцы!

Солдатики покосились на нас без малейшей заинтересованности, вразнобой поздоровались и продолжили работать. После этого изволил обратить к нам свой сморщенный лик и Кирилыч. По мне его взгляд скользнул как по пустому месту, зато на Эмине задержался надолго. Почуял-таки, нетопырь.

– Откуда дровишки в такую рань? – спросил я. – Ворованные небось? Добрые-то люди еще завтракать не закончили, а твои гаврики уже полмашины перекидали. Подозрительно.

– Откуда надо. Чего приперся?

– А извиниться. Погорячился, наговорил тебе с три короба, сейчас вот раскаиваюсь. Аж слезы подступают. Отличный, кстати, уголек. Можно, наверно, вместо сахара с чайком грызть. Спорим, из стратегических резервов родины?

– Зубы мне не заговаривай, – проворчал Игнатьев. – Тебе надо извиняться не за то, что наговорил. А за то, про что умолчал. Кто это с тобой?

– Племянник коллеги. Коллега вчера погиб при странных обстоятельствах, поэтому парень временно побудет возле меня. Кстати, я тебе о нем рассказывал. Деревенский Пикассо, мечта девушек, археолог-любитель и много что еще. Таланты его бесконечны. Эмин Байрактар, прошу любить и жаловать. Эмин, знакомься, это Родион Кириллович Игнатьев. Ветеран колхозного труда, ныне школьный сторож и кочегар.

– Здравствуйте, – сказал Эмин, но руку не подал.

Игнатьев коротко кивнул. Без малейшей приветливости.

– Чего это мужики врукопашную уродуются? – спросил я, кивнув на солдат. – У тебя же тачка есть.

– Тачка не казенная. На свои покупал. Если сломают, кто чинить будет? У нашего дворника такая же второй год без колеса валяется. Дал школьникам на субботник, добрячок. Сейчас с ведрами да мешками бегает. От директора школы коробок спичек не допросишься. А пенсия у меня, сам знаешь, не миллионы.

– И все-таки тачку ребятам нужно дать. Салабоны же. Для них и так служба не мед. Где она у тебя стоит? Идем, поищем. Эмин, не отставай.

Я мягко отнял у Кирилыча пешню, самого подхватил под локоток и повел к котельной. Он попробовал вырваться, но безрезультатно. Сила, полученная после приема крови, сошла на нет. Осознав тщетность борьбы, Игнатьев успокоился.

– Азиз, остаешься за старшего, – распорядился он. – Когда все перекидаете, не забудьте подмести. Где метлы, знаешь. В часть без меня не уходить!

Один из солдат сказал «ладна, не беспокойся, все нармальны будет», второй прижал черенок лопаты к груди и быстро закивал: «да, да, нармальны».

– Вижу, у тебя не забалуешь, – похвалил я. – Слушаются как командира полка.

– Еще бы ты так меня слушался, – процедил Игнатьев, пропустив лесть мимо ушей.

– Ага, размечтался.

Игнатьев распахнул дверь котельной, сделал приглашающий жест. Открылся среднего размера тамбур с полом, выложенным рубчатой чугунной плиткой. Между плиток кое-где виднелись угольные следы. Кирилыч хоть и чистюля, но победить угольную пыль не способен даже он.

Из тамбура можно было попасть как в кочегарку – туда вел широкий квадратный проход с клепаной железной дверью, так и в жилую каморку – через дверцу, обитую толстой кошмой. Кошма изрядно растрепалась, будто ее драли кошки.

В тамбуре, размещенные на любовно оборудованных стеллажах, находились многочисленные инструменты Кирилыча. В том числе знакомый лом и не менее знакомый топор. Я поставил в пустующую вертикальную нишу пешню.

– А вот и тачка, – сказал я с воодушевлением. – Выглядит прочной. Зря ты, Кирилыч, хныкал. Не сломается она, хоть бетон вози. Пикассо, будь другом, оттранспортируй солдатикам. И знаешь, не очень спеши назад. Загони джип во двор, погуляй минут десять – пятнадцать. Нам с Родионом Кирилловичем надо посекретничать.

– О’кей, – отозвался Эмин, даже не пытаясь скрыть неудовольствие.

Мы дождались, пока он удалится, и вошли в каморку.

– Какой обидчивый паренек, – сказал Игнатьев. – Зачем ты его притащил сюда? Он тебе что, сын или брат? А может, ты экзотикой начал интересоваться? Впрочем, можно понять. Смуглый стройный мальчик с негритянской шевелюрой – это, брат ты мой…

– Хлебало завали, – предупредил я. – А то ведь впаяю.

– Ладно-ладно, остынь.

Я прошел к узенькой софе, на которой однажды уже спал, повалился на нее прямо в сапогах. Игнатьев подскочил и с руганью скинул мои ноги на пол.

– Кирилыч, давай начистоту. – Я начал стаскивать сапоги, скребя один о другой. – Неужто не понимаешь, кто такой Эмин? Даже он тебя учуял. А уж ты-то его должен был за километр вычислить.

– Так я и вычислил, – буркнул тот. – Даже догадываюсь, какого хрена он здесь.

– Ишь ты! Излагай.

Кирилыч присел на скамейку с низкой спинкой, наверняка списанную из учебного класса.

– Так ежу понятно, что Эмин незрелый совсем. Личинка с тонкой кожицей. Его сейчас сожрать – как два пальца обмочить. Чтоб он стал настоящим ночным, еще не патриархом, а хотя бы просто «офицером», кто-то должен его инициировать. Ты знаешь всего двух высших. Меня и Рыкова. Рыкова опасаешься, и правильно делаешь. Остаюсь я. Логично?

– Логично, – согласился я, стараясь ни интонацией, ни лицом не выдать изумление, накатившее на меня при слове «инициация».

– А знаешь, что в этой комбинации нелогично? То, что ты за этого Эмина так трясешься. Ты же истребитель, тезка. Должен был его сразу валить, при первом контакте. Как только сообразил, что он из наших. Что в нем такого ценного?

Сапоги наконец снялись. Я забросил ноги на софу и, стараясь, чтоб это прозвучало как несущественная мелочь, признался:

– Видишь ли, это его я вытащил из подвалов Высокой Дачи. Ему скормил Ирочку Рыкову. Он моя находка.

– Абзац, – сказал Игнатьев растерянно.

– Ошибаешься, только часть абзаца. Самая незначительная. Вторая намного паршивее. Рыков как-то проведал, у кого хранится подлинная Книга Рафли.

Игнатьев побледнел.

– Клянусь, Кирилыч, это не я ему сказал. То есть Книгу я ему обещал, сознаюсь. За то, что он возьмет шефство над Эмином. Представит Конклаву, научит всем вашим штучкам и так далее. Но я и словом не обмолвился, где ее возьму. Я вообще про тебя ему никогда в жизни не говорил.

– Почему тогда считаешь…

– Потому что меня сегодня пытались ликвидировать. Мой куратор из отдела «У» приказала сдать оружие и грохнуть Мурку. В противном случае грозила такими неприятностями, что мне стало по-настоящему страшно. Когда я все это сделал…

– Ты убил Мурку, Родя?!

– Когда я все это сделал, – продолжал я ровным тоном, – и вернулся домой, оказалось, что туда кто-то впустил низших. Пять штук.

– Ах, сучка подлая! Как ее, Мордюкова, что ли?

– Мордвинова. Алиса Эдуардовна. К счастью, падаль оказалась хлипковата. Я их даже без оружия вынес. Меня это не насторожило, а напрасно.

– Ну ты по жизни малость тормознутый…

Он наверняка ждал какой-нибудь реакции, но я надменно промолчал.

– Потом, конечно, полетел к Мордвиновой, – сказал он после паузы.

– Так и есть. Приехал в Управление МЧС, а она убита. За минуту до моего прибытия грохнули. Моей шашкой.

Игнатьев покачал головой.

– Ловко, чо. Засада была?

– Ну а сам-то как думаешь? Конечно была. Минима отделение полиции. Кто кроме замначальника УВД может такое организовать? Мэр? Губернатор? – Я покачал головой. – Если бы не мальчишка, повязали бы наверняка.

– А он-то как там оказался?

– Говорит, почуял неладное. Прикинь, за сто километров и за несколько часов до всей этой байды.

– Молодой, да ранний, – ревниво сказал Кирилыч. – Впрочем, если вы через Высокую Дачу и перерождение связаны, то и ничего удивительного. – Он задумался. – Слушай, а тебе не приходило в голову, что Рыкову требуется как раз задержание? Но с такими тяжкими обвинениями, чтоб ты даже без пыток запел обо всем, что спросят.

– Гм.

– Вот тебе и гм.

– Но почему именно сейчас?

– Видимо, есть причина. Надо только сообразить. Сообразить…

Игнатьев охватил голову руками и начал бубнить под нос. Бубнил он минуты две. После замолчал, уставился пустым взглядом в окошечко. Я посмотрел туда же. Жалюзи на окошечке были опущены.

– Первое подозрение, конечно, на твоего мальчишку. Он ведь покамест никто и звать никак. Стало быть, лакомый кусочек для патриархов. Раз у вас такие глубокие чувства, – Игнатьев ухмыльнулся, – он все равно к тебе прикатил бы. Тут его и бери тепленьким.

– Больно сложно. Рыков мог его в Высокой Даче взять. Я после Ирочкиных нежностей был никакущий. Мешок для битья. Или позже, в Шилове.

– Значит, не мог. Сам говоришь, Рыков из подземелья с добычей вылез, но жертву-то не принес. Думаю, чтоб уйти оттуда, пришлось ему изрядно своей кровушки спустить. А без жидкости патриарх ой как слаб. И поэтому опаслив до паранойи. Еще неизвестно, кто из вас бо́льшим мешком был. Оттого ему и пришлось тебя человеческими методами ловить.

– Ну, может, и так.

– А раз так, у нас единственный шанс повернуть все по-своему. Пока Рыков окончательно не оклемался. Шанс крошечный, но без него нам не жить. Всем троим. Соображаешь, о чем я?

– Где уж мне, туповатому.

Игнатьев с раздраженной миной всплеснул руками.

– Ладно, не злись. Об инициации Эмина.

– Правильно, тезка.

– Что для нее нужно?

– Кодекс, ясен пень.

– О нет, – простонал я.

– О да.

– Тогда не будем терять времени. – Я сел и принялся обуваться. Кирилыч ждал, с явным возмущением поглядывая на комочки глины, сыплющиеся с подошв.

Когда мы вышли из котельной, куча угля убыла почти наполовину. Под березой, на которой прошлым вечером Мурка разорвала вурдалачьего «сержанта», стоял «патрол» Байрактаров. Эмин сидел на заднем диване, выставив ноги наружу через распахнутую дверцу, и с аппетитом ел картофельную шаньгу. Увидев нас, он замахал рукой. Устоять против шаньги я не мог даже на краю гибели.

– Тетка Татьяна дала в дорогу, – сказал Эмин, вручая мне промасленный бумажный сверток. – Еще молоко есть. Хотите?

– Хочу, – сказал я. – Кирилыч, будешь?

– Спасибо за заботу, но я вчера плотно поужинал. Думаю, на неделю хватит.

– Пикассо, – сказал я, наевшись. – Родион Кириллович предложил хороший план по ликвидации моих проблем. Для его выполнения мне придется ненадолго отлучиться. Одному. На часок примерно. Подождешь?

– Если нужно.

– Нужно.

– Тогда не вопрос. Что мне делать?

Я вопросительно посмотрел на Игнатьева.

– Да что угодно, – сказал тот. – Можешь вздремнуть у меня в каморке. Можешь помочь солдатикам. Рисовать можешь, говорят, ты это неплохо умеешь. Или обойди школу, там есть баскетбольная площадка. Мячик я тебе найду.

– Э, какой баскетбол! – вспылил Эмин. – Вы что, тоже меня негром считаете? Я азербайджанец, понятно!

Игнатьев смерил его неприязненным взглядом.

– Сказал бы я, кто ты, да ведь не поверишь. Кстати, еще можно себя поласкать. Вон там, за складом. Старшеклассники иногда для этого с уроков сбегают. Видать, место хорошее. Пошли, тезка.

– Минуту, – сказал я.

Вытащил из машины телогрейку, шлем и налобный фонарь. Хлопнул ошалевшего от игнатьевских откровений Эмина по плечу, проговорил: «Терпение и выдержка, Пикассо, всего час», – и быстрым шагом пошел за Кирилычем.

* * *

Овальный люк над головой исчез. На секунду-другую воцарилась тьма, затем сделалось светлее. Как очень пасмурным днем.

Я стоял в вестибюле областного Управления МЧС. Повсюду царило запустение и разруха. Стекла просто-напросто отсутствовали, даже осколков не осталось. Керамическая плитка на полу раскрошилась. Панели на стенах заплесневели и вздулись, обнаружив печальный факт, что деревянными только выглядели, на самом деле являясь прессованными из картона. Лампочки кое-где светились, но едва-едва, точно к ним подвели пару десятков вольт вместо двухсот двадцати. Не то пыльные, не то закопченные плафоны света тоже не добавляли. На месте охранника сидела однорукая мумия в обрывках черной униформы. Из разинутого рта выставлялась эбонитовая телефонная трубка. Потерявший оболочку шнур обвивался вокруг иссохшей шеи.

Снаружи стояла серая хмарь. Не влажная, какая бывает во время затяжного мелкого дождя, а сухая – будто рядом с горящим торфяником, когда воздух заполнен микроскопическими частицами пепла и дыма. И едкой горечью. Здесь тоже была горечь, но не дымная. Другая. Как от слежавшегося белья. За хмарью было почти невозможно что-либо разглядеть. Здания на противоположной стороне площади едва угадывались – скорей клубы плотного дыма, чем силуэты строений. Кажется, они были разрушены еще сильнее, чем Управление МЧС. Хмарь скрывала даже небо, становясь, чем выше, тем гуще.

Площадь Гагарина заваливал толстый слой серовато-желтых полупрозрачных пленок. От совсем мелких чешуек вроде перхоти до бесформенных лоскутов размером с армейскую плащ-палатку. Наверное, так выглядела бы свалка, куда все мои садоводы полвека подряд стаскивали пришедшие в негодность останки теплиц и парников. Первый космонавт на постаменте в центре площади отсутствовал. Да это и понятно. Даже каменный, он не вынес бы такой мерзости вокруг.

Сначала мне показалось, что постамент, целиком заросший слабо светящейся плесенью, пустует, но затем разглядел: сверху что-то было. Кажется, монета метров четырех-пяти в диаметре. Белесо-желтая, как и все вокруг, она лежала на десятке тонких коленчатых подпорок с небольшим отклонением от горизонтали, ко мне была обращена ребром, поэтому я ее сразу и не заметил. Определить номинал не представлялось возможным. Да я и не горел желанием узнать, во сколько неведомый скульптор оценил гибель полумиллионного города.

Под ногами, как водится, шныряли уховертки. В хаотической с первого взгляда беготне угадывался некий порядок. На площадь и обратно. Наружу убегали преимущественно шустрые худенькие экземпляры, обратно возвращались медлительные, раздобревшие. Что-то они там, видать, жрали. То ли пленки, то ли нечто под пленками. На меня уховертки обращали внимания не больше, чем на мумию охранника.

Стояла тишина, нарушаемая лишь едва слышным шелестом крохотных лапок. Никакой опасности я пока не чувствовал.

Надев на правую руку кастет, я медленно двинулся внутрь здания, прислушиваясь, принюхиваясь и заранее настраиваясь на утомительные поиски. Многие десятки кабинетов в главном корпусе, более сотни во втором. Чердаки, подвалы, подсобные помещения. Сколько времени уйдет на обследование всего этого? И какова гарантия, что я чего-то не пропущу? Вот же скотина Игнатьев. Мог бы и подсказать, куда идти.

Впрочем, кое-какие мысли у меня имелись. Главные сокровища принято содержать либо в самых защищенных местах вроде подземных хранилищ, либо в самых важных – вроде сейфа в офисе большого начальника. Подземельями я был сыт до тошноты, поэтому решил первым делом навестить кабинет областного министра по чрезвычайным ситуациям.

Шагая по успевшим не только сгнить, но и высохнуть после этого ковровым дорожкам, я поднялся на третий этаж. Миновал широкий коридор, перегороженный рассыпавшейся баррикадой из бумажных папок с документами. В центре баррикады имелся пролом: его пробил массивный шкаф, въехавший туда «на спинке», кверху дверцами. Папки разлетелись наружу – шкаф толкали со стороны министерского кабинета с приличной скоростью. Я перелез через шкаф (он был пуст) и направился к приемным. Их было две. Первая просторная, с рядами стульев вдоль стен и регистрационным столиком. Вторая поменьше, с секретарским столом и парой почти целых кожаных диванов. И на стульях, и на диванах сидели мумии. В строгих костюмах, с портфелями и ноутбуками. Чего они ждали? Уж не меня ли?

Я подошел к одной, толкнул ногой. Она покорно повалилась с сухим стуком. Пиджак на спине был разрезан от ворота до шлицы. Сорочка тоже. Плоти на костяке не осталось вовсе. В позвоночник вцепились уховертки – торчали парами влево и вправо, как два редких зубчатых гребня. Насекомые тоже были сухими и очень-очень твердыми. Словно пластмассовыми.

А может, они и были пластмассовыми, да и все остальное тоже. Муляжи, чтоб пугать редких искателей сокровищ. Идиотов вроде меня.

Толкнув тяжелую дверь, я вошел в министерский кабинет. За длинным пустым столом перед раскрытой книгой – толстенной, будто том БСЭ, – сидел человек. Плотный, но малорослый, он едва выставлялся из-за столешницы. Я узнал его сразу. Федя-маленький. Лилипут, скромный лишь размерами тела, но не духа. Цирковой метатель ножей, а впоследствии грабитель, убитый Муркой и похороненный мной в Тещином болоте. В отличие от прочих найденных здесь людей, он выглядел весьма упитанным, если не сказать полнокровным. Впрочем, подвижности это ему не добавляло. Тоже муляж.

Муляжом оказалась и книга. Бумажная коробка с солидным переплетом, какие ставят в редко открывающиеся книжные шкафы. Элемент дизайна, не более. Иногда внутри устраивают шкатулки. У моего деда есть похожая, он хранит в ней фотографии своих любовниц с зафиксированными на обороте датами романов. Имена он помнит и так.

Внутри этой лежал сложенный пополам лист офисной бумаги. На нем красным маркером, крупно и уверенной рукой было написано два слова:

«Отсоси, Раскольник».

Скрипнуло кресло. Я перевел взгляд на Федю-маленького. Тот уже не сидел, а стоял в кресле и пристально смотрел на меня, ощерив золотозубый рот. В его поднятых, отведенных назад ручках, между короткими сильными пальчиками тускло поблескивали листовидные лезвия метательных ножей.

Я только и успел повернуться боком, закрыв лицо и горло рукой с кастетом.

Лилипут резко, с хэканьем, выдохнул.

Один нож отскочил от кастета, еще один скользнул по макушке, даже не оцарапав. Два – впились. В правый бицепс и плечо. Но просоленная телогрейка сослужила как надо. Не зря в Средние века подобную защиту использовали даже в войнах. Лезвия до тела не дошли.

Второго шанса Феде-маленькому я не дал. В два прыжка сократил дистанцию и засадил кастетом в висок. Лилипут повалился на стол. Из разбитого черепа хлынул черный поток. Не кровь, не мозги. Даже не гнилая упыриная слизь. Опять долбаные уховертки. Они выползали на стол, с него прыгали на пол и спешили в сторону окна. Я схватил муляж книги и прихлопнул сколько сумел. Брызнула едкая жижа, обожгла запястья. Матерясь, я отскочил.

Поток насекомых понемногу иссякал. Вместе с тем тельце лилипута усыхало и съеживалось, превращаясь в еще одну мумию.

Куда они идут?

Я выглянул в окно. Вереница уховерток бежала по стене вниз и наискосок, к парадному входу. К парадному входу, дурачина! А оттуда, уверен, на площадь. Вместе с теми, что убегали наружу худенькими, а возвращались сытыми. Я бросился вон из кабинета.

В одном из сказов Бажова герой шел по следу муравьев, несущих золотые крупинки, и добрался до пещеры с несметными богатствами. Мне указывали путь намного более гадкие твари. Да и сокровище, к которому они меня вели, было далеко не золотом. Постамент под гигантской монетой.

Впрочем, кое-что общее имелось. Как и сказочные муравьи, уховертки за время пути подрастали. Пожирали на ходу бледную чешую, засыпавшую площадь, и раздувались раза в полтора-два. Растянутые брюшки становились полупрозрачными, начинали слегка светиться. Отожравшиеся букашки вползали на постамент, силой изгоняли угнездившихся там и занимали их место. Ни малейшего милосердия при смене караула не наблюдалось. Хрустел хитин, особи предыдущей смены лишались конечностей, а то и голов. Выжившие медленно ползли обратно к зданию МЧС. На ходу подкреплялись, конечно, но куда менее активно, чем спешащие сюда.

Постамент был высок, но я догадался захватить с собой регистрационный столик из общественной приемной Феди-маленького. Только вскарабкавшись на него и убедившись, что Книга Рафли тут (как и в прошлый раз, она была еле видна под слоем самых жирных и накачанных кислотой тварей), я удосужился взглянуть на монету.

Конечно же, это была не монета. Гигантский клоп, высохший от длительной бескормицы до толщины стеганого одеяла.

До меня дошло, что за пленки покрывали площадь. Сброшенные хитиновые оболочки. Клоп рос. Десятилетиями, а может, веками. Когда шкура становилась мала, он ее сбрасывал. И вновь рос – если находилось достаточно пищи. Не знаю, он опустошил этот город или пришел сюда уже после его гибели, но в том, что чудовище адски голодно, сомневаться не приходилось.

Сегодня ему подбросили увесистый бифштекс с кровью.

Клоп шевельнулся.

* * *

Не обращая внимания на лопающихся, разбрызгивающих кислоту уховерток, я схватил Книгу и бросился бежать. Хитиновые оболочки скользили под ногами, мелкие взлетали в воздух подобно снежинкам. Нос и рот сразу забились сухой гадостью.

Позади раздался вой, подобный тому, что издает разрезающий железо диск «болгарки». У насекомых отсутствуют голосовые связки, и звуки они испускают другими способами. Ножками, крылышками, сочленениями тельца… а некоторые виды клопов пользуются для этого стридуляцией. Скребут себя пенисом по ребристой поверхности брюшка.

Хотите узнать, какой величины пенис у пятиметрового клопа? Спросите кого-нибудь другого. Потому что я удирал не оглядываясь.

Долгая неподвижность в роли памятника самому себе сыграла с чудовищем дурную шутку. Закостеневшие члены не смогли выдать максимальную силу и скорость сразу. За те секунды, пока клоп расшевелился, я успел вбежать в Управление. Подскочил к мумии охранника, сбросил ее на пол, схватил стул. Ринулся обратно и заклинил ножкой стула дверь. Тонкостенная металлическая трубка вошла плотно, но я все равно загнул выставившийся конец наверх, дважды ударив ногой.

По самым скромным прикидкам, в клопе получалось около тонны веса, однако дверные полотна, выполненные из хромированной стали и натурального дерева, выглядели достаточно прочными. А сквозь дыры на месте стекол клопу не пробраться.

Чудовище наконец обрело полную подвижность, спрыгнуло с постамента и ринулось ко мне. Лапки, казавшиеся по сравнению с гигантским телом тонюсенькими, на самом деле имели толщину коровьей ноги. Они несли клопа легко, плавно и чертовски быстро. Пятиметровый монстр приближался, то припадая к земле, то вновь приподнимаясь, будто пущенный по водной глади «блинчик». Не снижая скорости, он врезался в дверь.

Удар был тяжел. Дверь со стоном качнулась внутрь, по деревянным переплетам побежали трещины. Воздух наполнила легкоузнаваемая вонь раздавленного клопа. Монстр отскочил, издал оглушительный вой и вновь ударил. Брызнула щепа, зловоние усилилось. Я видел, как острые края полопавшейся древесины стесали плоскую голову чудовища, будто рубанком. Клоп не обращал внимания на раны. Он опять отскочил и опять пошел на таран. Каждый его последующий удар становился все сильнее. Дверь могла простоять максимум минуту. Ножка стула – и того меньше.

Пятясь, я отступил в подземный переход. Два метра высота, два ширина, кирпичные стены. Попробуй возьми, если не умеешь скручиваться в трубочку.

Дверь вылетела. Клоп протиснулся внутрь, закрутился на месте, издавая короткие пронзительные звуки и расшвыривая обломки. Потом замер, накреняясь как потерпевшая крушение летучая тарелка, – задние конечности полностью выпрямлены, передние прижаты к телу. Практически лежащая на полу головогрудь была искалечена в поединке с дверью, из ран сочился дурнопахнущий ихор. Белесые лохмотья шкуры болтались драным тряпьем, но я чувствовал: чудовище смотрит на меня. Не на Книгу Рафли, чья потеря так его взбесила, – на меня. Это продолжалось секунд десять. Затем по телу клопа пробежала дрожь, и оно начало меняться.

Широкие бока с хрустом сминались, тело – все еще достаточно плоское – становилось более узким, утолщалось и темнело. Ясно различались сегменты, точно у мокриц или многоножек. Полностью прятавшиеся под брюхом лапки выдвинулись в стороны. Их было куда больше, чем у обычного клопа, штук двадцать, и на каждой – ряды крючков. Безобидные на сочленениях, на концах они были грозными, будто когти хищной птицы, и столь же подвижными.

Однако самые большие изменения происходили с головой. Клоп с силой встряхнул ею, драный хитин полетел в стороны, обнажив шерстистый неровный выступ. Рыжеватую кочку размером с ведро. Клоп тряхнул ею еще раз. Кочка лопнула. Расправились два больших перепончатых уха, вперед выдвинулся безобразно вывернутый кожистый нос, над ним блеснула пара блестящих глубоко-черных глазок. Отворилась пасть, полная острых мелких зубов. Увеличенная в десятки раз башка нетопыря-десмода алчно дернулась ко мне.

– Ну ты и урод, – сказал я и снова побежал.

Он рванулся следом. Трансформация еще не закончилась, тело чудовища оставалось шире прохода, и с разгону его заклинило между стенами. Я обернулся на бегу. Он вытягивал голову вперед с такой силой, точно желал выскочить из шкуры. Передние конечности с бешенством скребли по скользкому плиточному полу.

Заметив, что я смотрю на него, монстр испустил тонкий визг, почти сразу ставший неслышимым, ультразвуковым. Но я оказался покрепче мотылька, шокировать ультразвуковым ударом меня не удалось. Подгоняемый новыми сериями гневных воплей, я промчался по переходу, прыгая через три ступеньки, взбежал на второй этаж. Туда, где в моем городе располагался отдел «У». Куда меня гнала интуиция. И страх.

Кабинет Мордвиновой был заперт, поперек замка наклеена пожелтевшая бумажная полоска с невнятными печатями. Я высадил рассохшуюся дверь с одного удара.

На столе лежал чистенький, будто ненастоящий, костяк в истлевших обрывках одежды. Волос на черепе не было вовсе, зато зубы сохранились прекрасно – белые, ровные, поблескивающие как фарфор. Конечно же, это был муляж – я не обнаружил никаких следов внутренностей, кожи или сухожилий.

Шашка проходила между ребрами и погружалась в треснувшую от удара столешницу. Моя перчатка, которую убийца надел на рукоятку, съежилась и сделалась ломкой, будто подгоревший песочный бисквит. Я раскрошил ее в кулаке.

Клинок удалось извлечь почти без усилий. Сталь потемнела. На тех участках, где ее должна была касаться плоть Алисы Эдуардовны, появились крошечные щербинки, но глубоких раковин не было. Да и лезвие оставалось достаточно острым. Я положил шашку на стол, рядом пристроил Книгу Рафли. Смотреть на вурдалачью реликвию я избегал, хорошо помня, к каким неприятным последствиям это может привести.

Присел возле сумки. Хорошо смазанное оружие выглядело как новенькое, боеприпасы – словно только что из охотничьего магазина. Высокотехнологичные материалы доспехов ничуть не пострадали. Я снарядил ружье «нарциссами», под аккомпанемент приближающихся воплей чудовища скинул телогрейку и надел амуницию. Затем шлем с респираторной маской. Застегивать все пряжки и затягивать ремешки было некогда, я ограничился только самыми важными.

Из кабинета я выглянул как раз вовремя. Чудовище преодолело лестницу и появилось в фойе. Гигантская многоножка с головой летучей мыши – проворная, подвижная, мощная – бежала на задних конечностях, суча передними, будто плетущий сеть паук.

Мать ее, она и плела сеть! Я понял это, когда в мою сторону устремился блестящий комок, разворачивающийся на лету в тонкие, усеянные липкими капельками тенёта. На концах они были утяжелены большущими, с кулак, комками слизи.

Рефлексы действуют быстрее разума. Особенно – рефлексы истребителя. «Моссберг» выстрелил за мгновение до того, как паутина взвилась в воздух.

Пуля влетела в уродливый нос. Цветок из свинца, серебра, ртути и олова распустил смертоносные лепестки, наглядно показав, что тварь принадлежит к упыриной породе не только с виду. Содержимое черепа мгновенно вскипело, разнеся голову чудовища в клочья.

Но даже безголовая, многоножка продолжала нестись на меня.

А долбаная паутина уже облепила мое тело – прочная, словно из стали.

Спеленатый как младенец, я опрокинулся на спину и начал бешено толкаться ногами, ползя внутрь мордвиновского кабинета. Глубже, глубже. Не будет ничего хорошего, даже если чудовище просто хряпнется на меня сверху. А если в агонии «погладит» крючьями на лапах? Дубовые двери Управления выстояли под его напором очень недолго. Сколько продержатся мои наскоро застегнутые доспехи?

Потерявшая голову во всех смыслах многоножка показалась в дверном проеме. Верхняя часть тела болталась, словно жевательный мармеладный червячок, но нижняя стояла ровно. Впрочем, ноги переступали не так резво и отнюдь не так точно, как раньше. Загребали в сторону от двери мордвиновского кабинета.

За тот миг, пока многоножка бежала мимо, я успел встать на борцовский мост и всадить в нее пулю. Даже не дернувшись, она просеменила дальше.

Через пару секунд раздался грохот. Во что-то там она врезалась со всей дури. Затем послышалось несколько тяжеловесных ударов, сопровождаемых скрежетом когтей по стенам и полу… а потом тварь вернулась. Теперь она двигалась чрезвычайно медленно, неровным зигзагом, неся ослабевшее тело почти параллельно полу. Как раз напротив меня силы оставили ее окончательно. Верхняя часть тела уткнулась в пол и будто прилипла. Задние конечности продолжали вразнобой толкаться, выгибая тело крутой аркой. Наконец чудовище согнулось пополам, ненадолго замерло, раскачиваясь, и упало.

Снаружи, за стенами здания, послышался многоголосый вой. Далекий, но узнаваемый. Это стридулировали клопы-гиганты, каким-то образом почуявшие гибель собрата.

Возникло ли у них желание отомстить, вот вопрос.

Я задергался. Паутина была в общем-то эластична, но держала чрезвычайно крепко. Принимая позы, которые здорово обогатили бы опытом составителей Камасутры, я умудрился вытащить из кармана нож. К сожалению, лезвие только скользило по блестящим нитям, не причиняя малейшего вреда. Да я и не мог толком им воспользоваться, ограниченный в движениях чуть менее, чем полностью. Однако, трепыхаясь внутри скорлупы доспехов, вдруг понял, что могу выбраться если не из сети, то из них. Будь они застегнуты полностью, хрен бы у меня это получилось.

Через полминуты я был свободен. Заниматься доспехами времени уже не оставалось. Вопли чудовищ явно приближались. Орудуя пилой на обушке кинжала, я выпростал из паутины только респиратор да очки. И то и другое было остро необходимо. От лужи, вытекшей из многоножки, разило так, что щипало глаза. Где и чего она успела нажраться? Ведь на постаменте была сухой, как галета. Я спрятал лицо под маской, надел телогрейку и старый шлем, побросал в сумку Книгу Рафли, кинжалы без ножен, сбоку приторочил шашку. Забросил сумку на плечо, подхватил «Моссберг» и выбежал из кабинета.

Вновь повинуясь интуиции да отчасти надежде, я направился к «воздушному» переходу, соединяющему корпуса Управления.

Не дошел совсем чуть-чуть. В этот раз «группа задержания» оказалась расторопнее. Десяток упырей– «солдат» под командованием двух «старшин» ждали меня возле перехода. Будто гигантские муравьи, атакующие жука, они бросились ко мне – по полу, стенам и даже потолку. Я начал стрелять.

Пули вырывали из вурдалаков куски гнилого мяса, разгорались внутри тел слепящими звездами. Бьющий во все стороны пар заволок коридор, словно пороховой дым – Бородино. Когда патроны кончились, я выхватил шашку. Колол, рубил и снова колол. Потом шашка, как в капкане, застряла в грудной клетке «старшины». Я выпустил рукоять, пинком оттолкнул издыхающего кровососа и взялся за кинжалы.

От располосованной клыками и зубами телогрейки остались одни лохмотья. Шлем свалился, респиратор болтался на шее. Каким-то чудом уцелели очки, но через них ничего не было видно – изнутри запотели, снаружи залиты потеками слизи. Я орудовал лезвиями наугад, реагируя на удары, укусы и звуки.

Меня сбили на колени, прыгнули сверху. Я встал, стряхнул гадов с плеч вместе с остатками телогрейки, побежал. Выбежав из пара, остановился, развернулся, сдернул очки.

Упыри выскочили следом. Всего двое. Израненный «старшина» и «рядовой». Не успевшего затормозить «солдата» я просто надел на кинжалы и вышвырнул в провал окна. Со «старшиной» пришлось помучиться. Вернее, это ему пришлось помучиться, когда я приколол его к деревянной двери какого-то кабинета. Потом я вернулся за сумкой, разыскал шашку. Усталости не чувствовал, меня трясло от возбуждения. Организм требовал действия, действия без остановки, без мысли. Я изрубил «старшину» в капусту, но продолжал наносить удары даже тогда, когда он потек, словно мороженое на солнце. Успокоился лишь после того, как клинок шашки плашмя угодил по вбитому в дверь кинжалу и переломился у основания.

Близкие вопли клопов отрезвили меня окончательно.

…Окна в переходе отсутствовали, лишь кое-где остались перекошенные рамы в неопрятных хлопьях краски и пятнах ржавчины. Снаружи вдоль всего перехода тянулся толстый пучок коммуникаций. Алюминиевый короб куда-то пропал, из стены торчали железные прутья. Через пустой проем я высунулся наружу, проверил прочность одного из прутьев. Он не шевелился. Я выбрался из перехода, встал на прут ногой, потом другой. Присел, ухватился руками за толстый кабель в твердой пластиковой оплетке. Прут угрожающе заскрипел, но я уже повис на кабеле, а потом разжал пальцы.

* * *

Как и в прошлый раз, я очутился внутри «склада хозяйственного инвентаря». Лампочка не горела, но через приоткрытую дверь просачивалась полоска света. В ней танцевали пылинки. Добро, вынесенное из кабинета Мордвиновой, бесследно исчезло. Оружие, респиратор – все. В руке у меня обнаружился только старый-престарый школьный портфель из рыжего кожзама «под крокодиловую кожу». Тяжелый, плотно набитый. Зная, что найду внутри, я отщелкнул заедающий замочек, открыл портфель. Книга Рафли лежала корешком вверх и занимала почти весь объем. По медным кольцам, скрепляющим корки переплета, внутри колец и даже вокруг, в воздухе, змеились слабо светящиеся золотые узоры. Манили. Завораживали.

Наверное, моя психика слишком перенапряглась в городе, пребывающем под властью Великих клопов. Я не смог устоять перед соблазном. Вытащил книгу, сбил кастетом замки и раскрыл на первой странице.

На древнем пергаменте, прикрытом тонкой пластинкой слюды, красным маркером было написано два слова. Я тупо прочитал их раз и второй. Перевернул наугад несколько страниц, потом еще несколько. Текст везде был одинаков. Различалось лишь написание. То нарочито угловатыми печатными буквами, то аккуратным чертежным шрифтом, то быстрым письменным росчерком, то шариковой или перьевой ручкой, то фломастером, то карандашом – одно и то же.

«Отсоси, Раскольник».

– Игнатьев, – проговорил я с ожесточением. – Какая же гадина.

Дверь начала медленно приотворяться. Ее тянула снаружи длиннопалая кисть. Пальцы походили на конечности гигантских ночных насекомых – бледные, суставчатые, твердые, с разделяющимися натрое длинными черными ногтями. За кистью показалась рука, тоже худая, но ни в коем случае не слабая. Затем появилось узловатое плечо в сетке тонких синих вен и наконец – голова. Она явно принадлежала одному из солдатиков, кидавших уголь. Короткостриженая, лопоухая. Да только совсем уже не человеческая. Обострившиеся черты, хрящеватый нос, узкие сухие губы, глаза без белков сообщали: солдатик этот – не рядового призыва.

– Привет, боец, – сказал я, сжимая покрепче кастет и отступая назад. – Ты за носилками, что ли? Вон, в углу. Бери.

Широкий рот осклабился, обнажив трехсантиметровые клыки.

– Нет. За тобой.

Он распахнул дверь на всю ширину. Полуденные солнечные лучи, смертельные для любого низшего, ложились ему на поясницу и босые ступни, не причиняя вреда.

– А зверушка-то не только говорящая, но и светостойкая, – сказал я. – Какие еще сюрпризы преподнесешь?

– Твои яйца принесу. Господину надо.

Он сделал шаг вперед, четким движением протянул руку в сторону. Пальцы охватили черенок прислоненной к стене штыковой лопаты. Черенок был коротко обломан, и он взялся за самый конец.

– Голову тоже принесу. Азиз мозги любит.

Лопата полетела в меня как дротик. Упырь швырнул ее без замаха, с огромной скоростью. Я едва успел загородиться Книгой. Штык глухо брякнул о переплет, лопата отскочила, но упасть не успела. Упырь перехватил ее на лету и тут же махнул, будто секирой, целя в шею. Будь он чуточку тренированней или хотя бы расторопней, Азиз в самом скором времени получил бы любимое кушанье.

Однако расторопней оказался я.

Поднырнул под ударную руку, переместился за спину, сапогом врезал по колену. Нога упыря подломилась, он потерял равновесие. Восстанавливая, взмахнул лопатой – уже не как оружием, как противовесом. Я перехватил кисть, довернул по ходу движения. Хорошо довернул, с запасом. Солдатик вскрикнул, запястье хрустнуло. Черенок оказался у меня в руке. Держать его немного мешал кастет, но это было ерундой.

Орудуя поддельным Кодексом ночных, как злой следователь – томом Уголовного Кодекса, я сбил вурдалака на пол. Он оказался изрядно слаб на голову. Твердые корки переплета рассадили череп буквально в окрошку. Солдатик еще продолжал брыкаться, но шансов на победу у него больше не осталось. На ничью – и то не осталось.

Кажется, я уже говорил, что топор – один из самых уважаемых мною инструментов. Лопата на коротком черенке мало чем от него отличается. Доказано русскими солдатами. Настоящими солдатами, не этим ночным гнильем.

Лопата была из дрянного железа, поэтому я оттяпал вурдалаку башку только с четвертого удара. Плахой послужило перевернутое ведро.

Оставшись без головы, упырь испарился так же качественно, как обычные светобоязненные и бессловесные низшие, оставив после себя лишь мокрые камуфляжные штаны да стоптанные берцовки.

Я надел кастет на левый кулак, сунул под мышку фальшивую Книгу Рафли, подхватил лопату. Хоть и помятая, она еще была способна послужить оружием раз-другой.

Поскольку снаружи никто не лез, я решил, что там больше никого нету. Либо Игнатьев меня недооценивал, отправив на перехват всего одного низшего (пусть и продвинутого), либо не верил, что я могу вернуться. Скорей второе. В любом случае, мне это было на руку. Эффект неожиданности – полезная штука.

Бочком, на полусогнутых, я выбрался из подсобки. Освещенная солнцем лестница манила вверх. Остающаяся в тени дверь тира под темно-коричневой эмалью предрекала целый ворох неприятностей. Хорошо, что на ней висел замок. Я двинулся навстречу дню.

Во дворе было пусто. Джип Байрактаров стоял с распахнутыми настежь дверцами. Лужайка возле него словно перенесла набег выводка кабанов – трава истоптана, а местами содрана. Совсем недавно там боролись, и боролись всерьез. Проигравшего отволокли в угольный склад, на что указывала дорожка из комков земли.

Угольная куча почти исчезла. Дверь склада была прикрыта, но не заперта. Держа ее в поле зрения, я побежал к котельной.

Сначала я бросил в тамбур Книгу Рафли и, только убедившись, что до этого никому нет дела, ввалился сам. Лом, пешня и топор, уже отведавшие вурдалачьего тела, с нетерпением ждали второй части марлезонского балета. Во всяком случае, так это выглядело для меня.

– Секундочку, – сказал я им, подобрал фолиант и двинулся в каморку Игнатьева, где сразу же направился к холодильнику.

И вновь интуиция меня не подвела. На верхней полке рядком стояло полдюжины двухсотграммовых бутылочек с делениями – вроде тех, которыми пользуются на молочных кухнях.

Только здесь было не молочко.

Я удовлетворенно хмыкнул, забрал бутылочки, распихал по карманам штанов, на их место положил Книгу и только после этого вернулся в тамбур.

Лом пришлось оставить, слишком уж он оказался тяжел. Чтоб ему не было одиноко, я примостил рядом лопату со склада хозинвентаря.

* * *

Эмина зарыли в уголь по самую шею. Стоя, а может, на коленях: над черным холмом виднелась только курчавая голова. Тоже далеко не белая. Рядом на перевернутой тачке устроился Игнатьев. В руке он подбрасывал здоровенные зубоврачебные щипцы. Вряд ли такими пользуются человеческие дантисты. Скорей ветеринары.

Один из преображенных солдатиков, сидя на корточках, пытался раскрыть Эмину рот. Одной рукой оттягивал за волосы голову мальчишки назад, другой толкал в зубы какую-то железку, похожую на маленький блестящий капкан. Двое сослуживцев следили за его стараниями, подвывая от волнения. Я подобрал с земли кусок угля поувесистей, пинком открыл дверь и запустил обломок, целя в башку обладателю железки.

Уголь долбанул его по затылку и раскрошился. От удара упырь покачнулся, чем немедленно воспользовался Эмин, боднув его лбом в рожу. Упырь отскочил, оскалился. Оскалились и остальные, растопырив угрожающе пятерни. Нападать, однако, не спешили. Стояли, раскорячившись, двигали длинными пальцами, пружинисто покачивались. Наверно, ждали приказа.

Приказа не было. Плохо.

Игнатьев неспешно повернул ко мне гладкое, лоснящееся лицо высшего, хлебнувшего жидкости.

– Ну и настырный же человечек. Весь в бабку.

– В какую бабку, ты, урод?

– Урод? – Он совершенно не оскорбился. – Хочешь составить впечатление о настоящем уродстве, воспользуйся зеркалом.

– На вопрос отвечай, сволочь.

– Дарья Никитична Митрофанова, более известная как Председательница, была твоей родной бабушкой. Не знал?

– Свистишь.

– Да честное упыриное. Ребята! – Игнатьев махнул рукой со щипцами, призывая солдатиков в свидетели. – Он мне не верит. Эмин, подтверди хоть ты. Чуешь ведь в нем нашу породу? Да и сам, Родя… Разве не замечал, как тебя к ночным тянет? Неодолимо. Ты же у меня бываешь чаще, чем у девок под юбкой.

– Хочешь сказать, мама была высшей? – окрысился я.

– Ну что ты, тезка! Как появляются высшие, без меня знаешь. Размножаться животным способом мы вообще не можем. Рождение твоей матери произошло в результате смелого научного эксперимента. Яйцеклетку Дарьи Никитичны оплодотворили семенем племенного быка. Или моим?..

Он состроил задумчивую мину, но долго не выдержал и мерзко ухмыльнулся.

– Шучу, шучу, не дергайся. Семя принадлежало какому-то пастушонку. А может, скотнику. Уникальный случай. Митрофанову за это ко второму ордену Ленина представили. А могли и к Герою Труда. Всесоюзный Конклав тогда был силен, сам Лаврентий Павлович в него входил. Жаль, получить орденок Председательница не успела. – Игнатьев облизнулся. – Поэтому ведь и была твоя мамочка такой живучей. Даже от смертельной дозы радиации не сразу умерла. Успела родить богатыря Родиона, победителя ночных чудовищ. Хотя правильнее было назвать тебя Радием. – Он пьяно захохотал.

Неужели правда, подумал я растерянно.

– Не верь! – вдруг звонко выкрикнул Эмин. – Он все врет!

Игнатьев качнул головой. Один из солдат сорвался с места. Подскочил к Эмину и ткнул пальцами ему в глаза. Только чудом пацан сумел увернуться.

– Руки убрал! – гаркнул я.

Тот не реагировал.

Научиться метать топор трудно, однако результат заслуживает того, чтоб потратить на тренировки месяц-другой. Я вложил в бросок всю силу. Лезвие врубилось упырю между лопаток, сшибло с ног. Сгоряча он вскочил, но тут же упал опять. Выгнулся, раскинул звездой напряженные руки и ноги – и испарился.

Игнатьев взвизгнул.

– Черт, Родя, ты же мог промазать! Раскроил бы негритенку голову, а у меня на него масса планов.

– К хренам планы! – Я перехватил пешню наподобие охотничьей рогатины и шагнул внутрь склада.

– Тц-тц-тц. – Игнатьев поцокал языком, предостерегающе вскинул ладонь. – Стой на месте, тезка. Иначе твоему дружку оторвут голову.

– Запыхаются.

– Они не дышат, Родя. И ты перестанешь, если будешь быковать. Давай, пшел!

Игнатьев двинул поднятой рукой, точно отталкивая что-то невидимое. На меня обрушился воздушный поток, упругий и плотный как вулканизированная резина. И такой же черный. Огромная масса угольной пыли взвилась в воздух, очерчивая границы атмосферной аномалии – «кирпича» со сторонами, равными площади двери. Я успел заметить его еще до того, как хлестнувшая по лицу пыль заставила крепко зажмуриться. Давление быстро нарастало. Уже через секунду борьбы мне пришлось отступить, чтобы не полететь кувырком.

Ветер стих.

– Прекрасно. Там и оставайся, – сказал Игнатьев удовлетворенно. – И железку брось. Она меня нервирует.

Первым делом я протер глаза, машинально взглянул на пальцы. Они были чистыми. Ни малейшего следа угля на них не осталось. Опять меня потчевали муляжами и иллюзиями. Гребаные нетопыриные штучки. Ладно, учту. Я положил пешню на землю, отступил от нее на шаг и сунул руки в карманы.

– Так-то лучше, – сказал Игнатьев.

– Еще лучше будет, если отпустишь мальчишку. Обещаю, что оставлю тебя в покое.

– Правда, что ли? А как же Книга Рафли? Не фальшивка, за которой ты уже два раза лазил хрен знает куда. Настоящая. Наследство бабушки Даши. Представь, как Рыков без нее расстроится. Еще что-нибудь учудит.

– Кирилыч, – сказал я, – давай не будем кривляться. Мы оба знаем, что Рыков никто. Амбициозный дурачок с кое-какой властью и кое-какой силой. Патриарх без патриархии. Потому и охотится то за Кодексом, то за остатками наследства Председательницы. Мечтает уровень повысить. А главный злодей – ты.

– Спасибо за комплимент. – Кирилыч отвесил шутливый поклон. – Когда догадался-то?

– Вчера вечером начал подозревать. Набег прайда очень уж неправдоподобно выглядел. Ну некому было наслать на тебя низших, и все тут. Не-ко-му.

– Чем полковник Рыков не устраивает?

– Да всем. Во-первых, он застрял возле Высокой Дачи. Без транспорта, без связи. Мобильники там принимают крайне хреново. Так что опередить меня, появиться в городе и отправить низших к тебе он не мог физически.

– А если прилетел на кожистых крыльях нетопыря? Патриарх, как-никак.

– Угу, со скоростью четыреста кэмэ в час. Нет, дедуля, это фантастика. А во-вторых, он все еще не знает, что ты – ночной. Он вообще не догадывается о существовании Родиона Кирилловича Игнатьева. Хитрого старого упыря.

– Тут ты прав. Маскировка у меня что надо. Ладно, Рыкова пока забудем. Но прайд-то был. Кто им командовал, я сам, что ли?

– Так и есть.

Игнатьев расхохотался.

– Зачем мне это понадобилось, позволь спросить?

– Ума не приложу. Расскажи сам, – предложил я.

Он покачал головой. Я видел, что ему жутко хочется выговориться. Употребление жидкости всегда делало его хвастливым без меры.

– Да хорош скромничать, все свои, – подбодрил я. – Правда, бойцы?

«Солдатики» отреагировали злобным ворчанием. Игнатьев махнул на них щипцами. Они заткнулись.

– Тут видишь в чем дело, – заговорил он наконец. – Всегда мечтал иметь под рукой низших, которые не боятся солнечного света. Как увидел у Дарьи Никитичны на ферме, так сразу и захотел. Я и грохнул-то ее большей частью потому, что надеялся опыт перенять.

– Перенял?

– Надо полагать. Сразу проверить не вышло, потом времени не стало, а потом интерес пропал. А где-то полгода назад клюнуло. Дай-ка, думаю, попробую. Начал понемногу ковыряться. Первые опыты неважнецки закончились. «Солдаты» изменились, да не так, как мне хотелось. Убить стало трудней, но реакции существенно замедлились. При этом возросла склонность к перемене мест. Самые непоседливые вообще сбежали. Один так и не нашелся.

– Мы с Муркой нашли.

– Вам с Муркой только дай волю, – укоризненно сказал он. – Ну вот, все бы ничего, однако ультрафиолет для моих подопытных все равно оставался смертельным. Эту отбраковку я вчера и пригласил к себе. В полном составе. Так и так надо перед зимой ликвидировать. Вдобавок выяснилось, что ты можешь заглянуть. Хотел впечатление произвести, мозги запудрить.

«Выяснилось! Значит, все-таки без Мордвиновой не обошлось. Бедная идиотка, нашла с кем связаться».

– Получилось, – сказал я. – Запудрил. А эти гаврики откуда? Вторая партия небось?

Игнатьев кивнул.

– Заметь, куда более удачная. Солнышко им нипочем, речь развита. Способны командовать обычной падалью и существовать в человеческом виде. Жаль, хлипковаты. Ну да ничего, у меня уже новые идеи появились. Собственно, для их осуществления и придется распотрошить нашего юного гостя.

Эмин всхлипнул и яростно замотал головой.

– Ну-ну. Не падай духом, мальчик. Жертва на благо науки – высокая честь для любого.

– А Мордвинову в жертву чему принес? – спросил я. – А Мурку, Мурку-то, сука?

– Мурка меня всегда пугала, сам знаешь. Да и глупо было оставлять ее при тебе. Надоела ваша идиллия. Ребята, блин, и зверята… А Мордвинова сама виновата. Ей было дано конкретное указание. Загрузить тебя по полной, разоружить, организовать засаду в Управлении, а потом рвать когти из города. Но она в последний момент чего-то рассопливилась. Пожалела тебя, дурака, решила отыграть назад. Вот я и велел Азизу сделать из нее шашлык. Он это умеет! – Игнатьев с любовью посмотрел на самого высокого и жилистого упыря.

– Ей ты тоже Книгу Рафли пообещал?

– А… – отмахнулся Игнатьев, – она много чего хотела. Фиг ли сейчас вспоминать.

Я переступил с ноги на ногу.

– Ну и долго собираешься меня здесь мурыжить?

– Пока не решил. Уж больно ситуация неоднозначная. – Он пощелкал изогнутыми губками щипцов. – А знаешь, в чем ее парадоксальность, тезка? В чем изысканная прелесть и комизм?

– Откуда? Я и слова-то такие первый раз слышу.

– Штука в том, что именно ты заставил меня расправить крылышки. Когда напоил кровью того наркомана-музыканта, а потом еще своей. Буквально пинка дал. После стольких десятилетий тишины и расслабленности. Мне в самом деле хотелось только одного. Чтоб меня оставили в покое. Годы и для патриарха – тяжелый груз. Я ведь приехал за сокровищами Председательницы уже в зрелом возрасте. Хорохорился, конечно, изображал желторотого механизатора, целомудренного комсомольца. Иначе она бы просто не подпустила к себе. Любила молоденьких, чертовка.

– Ты уже был ночным?

– Конечно.

– Как же она это не почувствовала?

– А никто не чует, пока сам не захочу! – хвастливо воскликнул он. – Такая у меня полезнейшая особенность. Твой негритенок единственный сумел что-то унюхать. Тоже, видать, уникум. Потому я им и заинтересовался.

– То есть педофильские наклонности тут ни при чем?

Игнатьев хохотнул и погрозил мне пальцем.

– Ах ты язва. Но наблюдательный, наблюдательный, не отнимешь… Нет, тезка. Говорю же, для дела нужен. Я, видишь ли, собираюсь местный Конклав возглавить. Вот сюда его зажать! – Игнатьев стиснул кулачок.

– Иди ты!

– Ну а что? Однажды почти получилось. Когда с клыками Председательницы и Кодексом появился, все, как шлюхи, начали передо мной стелиться. Если бы не преждевременная отставка Лаврентия Павловича, я бы уже о-го-го куда забрался. Но не срослось. – Он грустно покачал головой. – Пришлось в кочегарку залечь. На шестьдесят лет.

– Погоди, Кирилыч. А как же твои зубы? Кто их вырвал?

– Да никто не вырывал. Целехоньки. Это коронки. – Он легонько постучал по резцам рукояткой щипцов. – Быстросъемные, чисто для блезиру. Ну и чтоб клыки спрятать. Прости уж старичка.

– Договорились. За это прощу.

Все, что мне требовалось, он выболтал, и дальше тянуть резину было ни к чему. Оценив расстояние до лежащей пешни, я отодвинулся еще немного назад.

– Итак, недопонимание и стыдные тайны остались в прошлом, грядут новые времена. Перезагрузка и все такое. Значится, сейчас поступим следующим образом. Проявляя добрую волю, господин Игнатьев заберет своих зверьков и на хрен уберется от господина Байрактара. В темпе вальса. Тогда господин Раскольник в свою очередь проявит миролюбие и не станет убивать «солдат» господина Игнатьева. А также самого господина Игнатьева. Время пошло.

– А ты наглый, тезка, – сказал Игнатьев с досадой.

«И коварный».

Я выдернул руки из карманов.

Блеснув на солнце округлыми боками, бутылочки полетели к земле. Лопнули, ударившись о граненое жало пешни, и густая винно-красная жидкость, смешанная со стеклянными осколками, расплескалась по угольной крошке.

Вид и запах крови заставил «солдат» позабыть обо всем. Дико взвыв, они сорвались с места и ринулись вон из склада. Я едва успел подхватить пешню, прежде чем упыри ткнулись мордами в лужицу и начали жадно, взахлеб лакать.

Шуршали языки по мокрому углю. Напряженно работали глотки. Битое стекло постукивало по зубам, как лед в стакане коктейля.

В первую очередь я насадил на пешню самого опасного, Азиза. Долбанул с такой силой, что наконечник вышел из его груди. Я наступил ногой на тощую спину, выдернул пешню и перешел к следующему.

Даже продырявленные насквозь, упыри продолжали тянуться красными ртами к драгоценной жидкости.

Обогнув падаль, я ринулся к складу.

Переступил порог и остолбенел. Не от упыриного гипноза, а от чудовищной, злой несправедливости происходящего.

Окровавленные щипцы валялись на полу, в шаге от двери. Игнатьев со страшной силой опускал на голову Эмина тачку. Упырь орудовал ей играючи, как цирковой жонглер своими булавами. Сорванное колесо отскочило в сторону. Трубчатые рукоятки погнулись, тонкие алюминиевые борта смялись кульком. Уголь разлетался во все стороны шрапнелью. На месте недавнего холмика стремительно образовывался котлован.

Кирилыч больше ничем не напоминал прежнего убогого старичка. Сейчас это был настоящий вурдалачий патриарх, кряжистый и нечеловечески проворный. Одежда на его спине и раздавшихся плечах лопнула. Через прорехи виднелось тело – сплошь витые жилы и острые кости под полупрозрачной кожей. Жидкие волосы на затылке слиплись и торчали иглами рассерженного дикобраза. Сизый череп бугрился двумя рядами налитых багрянцем желваков – от шеи до макушки.

Выйдя наконец из ступора, я с ревом метнул в него пешню. Игнатьев среагировал чертовски быстро. На замахе выпустил рукоятки тачки (она взвилась вверх, где застряла в решетчатых фермах потолка) и повернулся. Сразу всем телом. Он даже успел, отгораживаясь от опасности, выставить растопыренную пятерню, но та оказалась плохой защитой. Пешня пробила ладонь насквозь и вонзилась между бугристым плечом и ключицей.

Жаль, не в уродливую, искаженную страхом и ненавистью рожу.

Вурдалак взвился в воздух. С места, надетый на железный штырь, он перемахнул меня фантастической красоты прыжком и выскочил наружу. Вбежал в облако пара, исторгаемое разлагающимися солдатиками, поскользнулся на мокрых, набитых гнильем тряпках, упал. Пешня вошла еще глубже. Он завизжал как свинья, поднялся и, не оборачиваясь, заковылял к тиру. «Под землей нам, ночным, уютней».

Ну это мы еще проверим.

Я подскочил к Эмину – и отшатнулся. В угольной яме ворочался, агонизируя, жуткий и в то же время жалкий монстр. При общей человекообразности было в нем что-то от летучей мыши и от бесшерстной кошки-сфинкса. В момент смертельной опасности в Эмине пробудился-таки высший нетопырь и попытался принять свою истинную форму. Но слишком уж поздно.

От молодого красавца Пикассо у этого создания остался только клок жгуче-черных кудрей на измочаленной кошачьей голове да еще человеческий глаз. Он смотрел на меня с невыразимой мукой. И с мольбой.

Вытянутые челюсти раздвинулись. Шипение беззубого рта и хрип искалеченной глотки сложились в слова:

– Не… мед…ли…

– Конечно, – сказал я. Голос меня не подвел, и это было хорошо и правильно. – Знай, ты настоящий мужчина, Эмин Байрактар. Настоящий знаменосец. Горжусь, что был знаком с тобой.

Потом подобрал топор и, тщательно вытерев лезвие рукавом, сделал то, что должен.

* * *

Перед дверью в тир накапала крошечная лужица крови, в которой отпечатался след подошвы. Видать, рана получилась крайне серьезной, и Кирилыч ковырялся с замком не одну минуту.

Дверь осталась незапертой. Игнатьев знал, что я все равно приду, и не стал валять дурака с засовом. А может, ему просто было не до этого. Высший ты или не высший, но граненый железный прут в плече – плохое подспорье для продуманных поступков и логичного поведения.

Я глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз. Так ныряльщики вентилируют легкие перед особо глубоким погружением. В тире меня наверняка ожидали сюрпризы, не менее опасные, чем те, что подстерегают дайверов в трюмах затонувших кораблей или в подводных пещерах.

Однако до стрелкового помещения я дошел спокойно, как на прогулке. Никаких разверзающихся под ногами бездонных ям, падающих сверху каменных плит или летящих из тьмы легионов кровожадных нетопырей. Вместо этого – приглушенный свет редких лампочек, детские рисунки на стенах, искусственные цветочки в кашпо. И кровавые следы на полу. Не припомню ситуации, в которой я бы радовался тому, что кто-то истекает кровью. Сегодня это случилось впервые.

Тир был освещен, как в день проведения соревнований. Ярко возле мишеней, спокойно на рубеже ведения огня и совсем никак посередине. Игнатьев сидел на стрелковом лежаке, скособоченный будто больное деревце. Пешню он как-то умудрился вытащить и даже сумел достать из оружейного шкафа длинноствольный пневматический пистолет, но после этого силы его оставили. Когда я появился, он только застонал.

– Отпрыгался, ночной, – сказал я.

– Посмотрим еще! – Он поднял пистолет и выстрелил.

Метил наверняка в лицо, но пулька щелкнула по груди, очень больно. На перезарядку и второй выстрел времени ему не хватило. Я бросился вперед, целя по вооруженной руке. Убивать его сразу я не хотел, о нет. Сначала – месть. Я собирался сделать то, чего не сделал в пятидесятые областной Конклав. Выбить все зубы, переломать кости, а уж после прикончить.

Из глубокой тени между шкафами вылетел стремительный черный снаряд и сшиб меня на пол. Когтистая лапа отбросила в сторону топор, вторая встала на горло. Над лицом нависла длинная, полная клыков пасть.

– Мурка, – просипел я. – Ты охренела?

Росомаха сжала когти, и у меня перехватило дыхание.

– Нежней, Кали, нежней, – сказал, подойдя, Игнатьев. – Понимаю, что эта кретиническая «Мурка» звучит как оскорбление и надоела тебе до чертиков, но потерпи. Он нужен мне живым. И как можно дольше.

Давление когтей немного ослабло.

– Видишь, как получается, тезка? Ирония судьбы, одна штука. Послушайся ты Мордвинову, не лежал бы сейчас как мышонок под кошачьей лапой. Но я-то знал, что у тебя рука не подвинется друга пристрелить. И очень удивился, когда Алиса Эдуардовна привезла отрезанное ухо. Чуть было не переменил о тебе мнение в лучшую сторону. Кого освежевал-то, тезка?

– Сторожевую собаку из соседнего сада. – Я смотрел росомахе в глаза и не видел там Мурку. Сейчас это был чужой, злобный зверь. Кали.

– Жалко животинку, – фальшиво огорчился Игнатьев. Он оживал прямо на глазах. Выражение страдания сошло с лица практически полностью. Фигура выпрямлялась, кровотечение прекратилось. Он еще не достиг наилучшей упыриной кондиции, но к всегдашнему состоянию школьного кочегара уже вернулся. Наверно, в оружейном шкафу помимо винтовок да пистолетов имелся и некоторый запас жидкости. – Зря погибла. Получается, аж два коллективных сада сторожей потеряли. Осиротели за одну ночь. Ужасная трагедия.

С Муркиного языка сорвалась капля слюны, упала мне на подбородок. Горячая.

– Когда ты ее подчинил? – спросил я.

– Давно. Еще до того, как вы встретились. Собственно, ты и нашел-то ее только потому, что я так захотел. Ты опасен, тезка. Туповат, но зато инициативен, силен, живуч. Везуч, непредсказуем. Интуиция завидная. Хоть и не веришь, что Председательница твоя бабка, но факт остается фактом. Бабка. Родная. Понятно, что за истребителем с генами матриарха глаз да глаз нужен. Человека ты бы не принял, а зверя запросто. Потому что сам зверь. Наверно, лучшее произведение Дарьи Никитичны. Пусть и посмертное.

Он прошел к оружейному шкафу, погремел там чем-то железным и вернулся обратно, неся в руке нож. Нож был необычным: короткое изогнутое лезвие, а вместо рукоятки – грубая кожаная перчатка без пальцев.

– Знаешь, что это такое? – спросил он, надевая перчатку на руку. – Это сербосек. Настоящий, золингеновский. Такими вот неказистыми ножичками хорватские усташи резали сербов во время Второй мировой. Десятками, сотнями. Понимаешь, тезка, люди – людей. Не упыри, не демоны. Не пришельцы из космоса. Люди.

– Зачем мне это знать?

– Чтоб легче принять то, что случится. Если вам можно убивать из ненависти, то нам, для утоления голода, – тем более.

Он присел возле меня на корточки и коротко чиркнул сербосеком по скуле. Снял пальцами выступившую кровь, поднес руку к лицу, полюбовался и облизал. Зажмурился от блаженства. Он весь отдался смакованию – больше, чем позволяла ситуация. Должно быть, моя жидкость и впрямь пробирала его не хуже наркотика.

На мгновение в темных зрачках росомахи что-то мелькнуло. Живое, свое.

– Убей меня, девочка, – прошептал я. – Не отдавай этой падали.

Ее пасть, дрожа от напряжения, открылась на всю ширину. Из глотки вырвался полувздох-полувсхлип.

– Давай же! – рявкнул я. – Да пребудет с нами ярость.

Мурка крутанулась. Удар когтистой лапы рассек ногу Игнатьева от паха до колена. Упырь покачнулся. Мурка саданула второй раз, поперек живота. Замешкайся Игнатьев или начни сопротивляться, следующий взмах когтей оказался бы последним. Я много раз видел эту серию в исполнении росомахи: нога, живот, глотка. Каждый последующий удар сильнее предыдущего. В двух случаях из пяти завершающий просто-напросто отрывает низшему голову. Совершенно неважно, что противостоит когтям – мягкая шея «новобранца» или жесткая, как сапожная подошва, «сержантская» выя.

Но Игнатьев не был низшим. Третий удар пришелся в пустоту. Упырь исчез. Лишь мелькнул в воздухе размытый силуэт.

– Мурка, будь тут! – Я схватил топор и помчался к выходу.

Не дать уйти. Не дать гаду уйти. Мгновенные перемещения требуют от нетопыря огромного выброса энергии. А силы у израненного Игнатьева подходили к концу.

Как только я выскочил в коридор и завернул за угол, в тире раздался Муркин визг. Это был не торжествующий победный вой. Это был крик боли и страха.

Старый вурдалак провел меня еще раз.

Когда я вернулся, росомаха черным лохматым клубком катилась по полу мне навстречу. Не сама катилась. Из овальной дыры в полу выползало зеленое щупальце, плоское и толстое, как спортивный мат. Оно состояло из светящегося мха и кусков мокрой штукатурки. Поверхность его шевелилась от сонмищ бешено снующих уховерток. Конец, увенчанный лежаком для стрельбы, бил росомаху, как клюшка гольфиста – мяч. Над дырой стоял Игнатьев, маленький, сгорбленный, с окровавленным брюхом и ногой, и совершал тонкими старческими ручками пассы. Будто стряхивал с пальцев воду.

Увидев меня, он замер. Личико сморщилось от нестерпимой обиды. Мшистое щупальце быстро поползло назад. Оно втягивалось в темный овальный зев, теряя насекомых. На полпути выронило лежак и тут же одним рывком сгинуло. Дыра не закрывалась. Я знал, кого она ждет. Я швырнул топор.

Он ударил Игнатьева обухом в грудь. Упырь с грохотом влетел в недра оружейного шкафа.

Я сунул руку в карман. Пальцы привычно скользнули в гладкие кольца кастета.

Игнатьев вывалился из шкафа и на четвереньках пополз к дыре. На ходу я пнул лежак. Вращаясь, он заскользил по полу. Когда Игнатьев опустил ноги в яму, лежак достиг цели. Толстая доска перекрыла лаз наискосок. Словно решив наконец-то помочь мне, Игнатьев схватился за нее руками. Наверно, в последний момент ему сделалось страшно нырять в неизвестность. Через секунду он опомнился и разжал руки, но я уже был рядом. Я толкнул лежак носком сапога.

Звучно клацнули челюсти. Игнатьев повис, зажатый между краем дыры и пятисантиметровой доской.

– В глазах тоска, под подбородком доска, а дверь на крючке, – сказал я. – Угадай, что это?

Он задергался и снова ухватился за доску руками. Страшный нож-сербосек он успел где-то потерять. Пальцы у него сейчас были как переросшие стручки белой фасоли – тонкие, длинные, бугристые, с заостренными концами, совершенно без ногтей.

– Ну ладно, сам скажу. Интеллигент в деревенский сортир провалился. Глупо, но смешно, правда, Кирилыч?

Подошла Мурка. Боязливо заглянула в яму и тут же отскочила.

– Отдам, – прохрипел Игнатьев. Говорить с прижатой нижней челюстью крайне тяжело, но он старался. – Только отпусти.

– Что отдашь?

– Кодекс.

– Знаешь, Кирилыч, я думаю, нет никакого Кодекса. Книга Рафли – такая же ложь и труха, как вся ваша нетопыриная жизнь. Настоящий у нее только переплет. Внутри пустота.

– Есть.

– Ну и где же он?

– Во мне. Кодекс – я.

Ему удалось-таки меня удивить.

– Опа! – Я присвистнул. – Это как?

– Тот, кто его читает впервые, сам становится Кодексом. Письмена исчезают со страниц и врастают в самую суть владельца. Смотри.

Под тонкой кожей игнатьевского лица заструились бурые линии, стали складываться в значки – не то буквы, не то руны. Они чем-то походили на узоры, украшающие переплет Книги Рафли, но те ничего не значили, а эти… Я их понимал! Это были обрывки, части великих истин, которые я мог узнать. Мог получить в бессрочное пользование.

– Видишь! – воскликнул Кирилыч. – Ты же видишь! Это сокровище, равного которому нет. Отпусти, и я передарю тебе его. Клянусь своей жидкостью.

– В кого это сокровище превращает ночных, мне уже ясно. А кем стану я?

– Нашим знаменем. Нашим знаменосцем!

Зря он это сказал.

– Благодарствую, не желаю. Приготовься, сейчас будет немножечко больно.

– Что?!

Когда я саданул кастетом по зубам, вся писанина Чернобога разом пропала с его морды. Он выпучил глаза и замычал. Тело забилось, это чувствовалось даже через доску. Я врезал еще раз. Я бил до тех пор, пока его рот не превратился в сплошную рану, без единого целого зуба. Под конец он прекратил дергаться и обмяк.

Я стащил с пальцев кастет и отшвырнул в сторону. Заглянул в яму. Над остовами разрушенных зданий ветер нес обрывки хитиновых оболочек.

– Прежде чем мы расстанемся, хочу задать один вопрос. Знаешь, что такое стридуляция?

Игнатьев замотал головой, разбрасывая кровавые брызги.

– О, значит, ты в полушаге от сногсшибательного открытия, – сказал я и выдернул скамью из-под его подбородка.

* * *

Я разжег печь школьной кочегарки и предал тело Эмина огню. Настраивался на долгий и неприятный процесс, но тоненькое тельце вспыхнуло как береста и сгорело без следа. За считаные минуты. Потом я отправил в топку все, что осталось от «солдат» Игнатьева. Оставив печь догорать, подогнал джип Байрактаров к тиру и сходил за Муркой.

– Пойдем, девочка, – сказал я ласково. – Карета подана.

Мурка посмотрела на меня с сомнением. Она так и сидела возле того места, где Игнатьев свалился в мир великих клопов. Стерегла. От лаза не осталось даже следа, но росомаха, видимо, считала это очередной хитростью Кирилыча.

– Он не вернется. Там, куда мы его отправили, надо иметь железные яйца и зубы. Иначе не выжить. Все его зубы здесь. – Я шаркнул по полу ногой. Железные коронки с остатками клыков покатились по бетону, как бусины. – А яйца у него уже шестьдесят лет как протухли. Пошли. – Я зашагал к выходу.

Мурка пошла рядом, но вдруг остановилась, будто вспомнив о чем-то важном, и повернула обратно. Когда она присела возле перевернутой лежанки в недвусмысленной позе, я захохотал. Оказывается, выражение «я приду плюнуть на ваши могилы» в мире животных тоже бывает актуально. Только плевать среди зверей умеют не все.

Чтоб не смущать ее, я отвернулся.

– Как поправишься, догоняй.

Прибежала она не так чтобы скоро. Видимо, приводила себя в порядок. Особенной чистоплотностью Мурка никогда не отличалась, но задницу держала в неизменной чистоте.

Не обращая внимания на откровенное недовольство, я заставил ее забраться на заднее сиденье, под прикрытие тонированных стекол.

– Скажи спасибо, что не заставляю пристегиваться, – сказал я, направляя «патрол» к выезду из хоздвора.

На душе у меня даже не кошки скребли – росомахи. Выход из всей этой заварухи виделся один: ехать на поклон к деду. Он, конечно, обрадуется возвращению блудного внука. Но мне-то каково снова становиться зависимым?

– …Хотя и стоило бы. Посмотри, что бывает с теми, кто пренебрегает правилами безопасной езды. – Я мотнул головой на дыру в лобовом стекле. И ударил по тормозам.

К воротам подлетел и встал поперек черный микроавтобус. Следом вальяжно подъехал лимузин с нолями на номерном знаке. Оба автомобиля были знакомы. Как и один из четырех крепышей, покинувших микроавтобус. Мы встречались несколько дней назад возле Управления МЧС.

– Оставайся здесь, – приказал я Мурке и вылез из машины.

Крепыши смотрели настороженно, однако агрессивности не проявляли.

Из лимузина выбрался высокий и полный хорошо одетый мужчина. У него было мясистое лицо пожизненного госчиновника и редкие рыжеватые волосы, трогательно зачесанные поперек плеши. Полный сознания собственной исключительности, он двинулся ко мне. Крепыши профессионально подстраховывали перемещения шефа. Он остановился в двух шагах.

– Ну и кашу ты заварил, Колун, – сказал он твердым, властным басом, который я узнал сразу. Я уже слышал его однажды. Тогда бас грохотал в телефонной трубке, приказывая мне сидеть на жопе ровно до тех пор, пока не скажут, что делать дальше.

Вживую голос звучал еще внушительней.

– Из топора, – ответил я. – Господин Коремин, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься.

– И чему или кому я обязан честью лицезреть областного министра здравоохранения? Не покойной ли Алисе Эдуардовне?

Коремин, очевидно, не привык к такому тону. Вызверился на меня, как упырь на осиновый кол, и начал давить взглядом. Исподлобья я смотрел на него. Сообразив, что гляделки грозят затянуться до неприличия, он проворчал:

– Уважению тебя, видать, не учили.

– Так и есть, – сказал я.

– Ну и наглец. Правильно Мордвинова тебя Колуном назвала. Ты вообще чего-нибудь боишься?

– Да. Потерять контроль над ситуацией.

– Над какой? – заинтересовался он.

«Господин Коремин, вы министр или психоаналитик?»

– Над любой. Представьте ситуацию, когда от вас ничего не зависит. Вообще ничего. Любые действия абсолютно безрезультатны. Бездействие тоже. Вот это – страшно. Все остальное нет. Ладно, это лирика. Ближе к делу, господин министр. Чего вам надо?

– Для начала познакомиться. Много слышал о тебе.

– Надеюсь, только хорошее.

Он нахмурился.

– Хватит зубоскалить. Ты по самые ноздри в говне. И только я могу тебя из него вытащить. Или утопить окончательно.

– Первый вариант меня устраивает больше, – сказал я. – Какие будут условия?

– Щадящие. Ты возвращаешься в свой сад и ждешь, когда с тобой свяжется новый куратор. Пока куратора нет, будешь получать задания от меня лично.

– Разве отдел «У» подчиняется Минздраву? Я думал, чрезвычайникам.

– Уже нет.

Готов поклясться, голос Коремина прозвучал удовлетворенно.

– Так, что еще… Самодеятельность я не приветствую, но и запрещать ничего не собираюсь. Оружие и амуницию тебе вернут. Обвинения в убийстве Мордвиновой снимут. На рукоятке сабли обнаружились четкие отпечатки пальцев одного беглого солдата. Дважды дезертировал из вооруженных сил. Первый раз в одиночку. Второй раз троих земляков-новобранцев увел. Азиз Исмаилов. Есть сведения, что всю четверку укрывал здешний сторож. Знаешь что-нибудь об этом?

– Ни сном ни духом, – сказал я.

– Это правильно. Дезертиры народ опасный. А сторожа когда последний раз видел? Ты же с ним вроде дружил.

– Дружил – это сильно сказано. Был знаком. Полчаса назад он уехал. В неизвестном направлении. И, судя по решительному настрою, обратно не вернется.

– Гарантируешь?

– Гарантирую.

– Хорошо.

Коремин помолчал, пригладил ладонью волосы. Он несомненно волновался, и, когда решился наконец задать вопрос, я уже знал, каким тот будет.

– Тебе что-нибудь завещал?

– Да. Лом, пешню и топор.

– Не играй со мной… – угрожающе прорычал Коремин.

– Это то, что я оставил. Все остальное сжег. Включая какую-то древнюю книжку.

Я мотнул головой в сторону кочегарки.

Коремин покраснел и тяжело задышал. Один из крепышей подхватил его под локоть, но тот сердито отмахнулся от помощи.

– Твою мать! По ходу, ты дурачок, Колун.

– Родион Кириллович тоже так говорил. Но я считаю, что это спорное утверждение. Дурачком я был, если бы оставил ее себе.

– А может, ты и прав, – подумав, сказал министр и махнул рукой свите. – По коням.

«Тоже мне всадник», – подумал я, глядя, как он грузно залезает в машину.

– Только зверюгу свою куда-нибудь спровадь, – добавил Коремин уже из лимузина. – Всем уже глаза намозолила. Как бы не шлепнули.

– Договорились. На зиму уйдет в лес.

Он кивнул. Стекло поднялось, кортеж убыл. Я дождался, пока машины скроются из виду, забрался в джип. Прежде чем взяться за руль, приподнял лежащую на соседнем кресле ветровку Эмина. Книга Рафли лежала мирно, притворяясь редкостным, но по сути обычным человеческим раритетом. Не текли завораживающие узоры, не мерцал потусторонний свет. Я бросил взгляд в зеркало. Из трубы кочегарки валил дым. Еще не поздно было вернуться.

Еще не поздно.

* * *

От удара стамеской на лице великого поэта остался шрам, будто после кабацкой поножовщины.

– Не горюй, Серега, – сказал я и повесил тяжеленькую гравировку на место. – Шрамы украшают мужчину. Главное – уберечь от них душу. Жалко, что у тебя это не получилось. Да и у меня тоже.

Я занимался уборкой уже полдня, а конца не было видно. У меня даже мелькнула мысль пригласить на помощь какую-нибудь из садоводческих старушек, но я от нее быстро избавился. Слишком многое пришлось бы объяснять.

В окно тихонько постучали. Это была бабка Евлампиева, одна из моих «активисток». Ну, блин. Что называется, помяни черта…

– Родион Кириллович, – сказала Евлампиева, когда я выглянул. – Тут вас спрашивают.

– Кто?

– Полицай. Представительный такой. С тремя большими звездами. На «мерседесе» приехал. С водителем!

– Ладно, скажи, сейчас выйду.

Полицаем с большими звездами оказался, конечно же, Рыков. Целый и невредимый, при полном полковничьем параде, он стоял возле багрового как венозная кровь «Порше Кайена» и скалился во всю пасть. Впрочем, физиономия у него была сверх меры бледной. Да и прислонялся к лаковому боку породистого авто он не столько небрежно, сколько для опоры. На водительском месте «кайена» сидел мордатый капитан, и, кажется, был еще кто-то сзади – но разглядеть пассажира через тонированные стекла я не сумел.

– Здоров, Родя! – каркнул Рыков. Он помаячил водителю пальцем, и тот поднял стекло. – Отлично выглядишь.

Я сдержанно кивнул вместо приветствия.

– А вы чего-то не шибко, господин полковник.

– По твоей милости, между прочим. Пришлось кое-чем пожертвовать, чтоб кое-откуда выбраться. А для офицеров вроде меня это – настоящая жопа. Если понимаешь, о чем речь.

– Понимаю, – сказал я. – Только настоящей жопы вы еще не видели, господин полковник.

– Возможно, возможно. Но даже та, которую видел, напугала до усрачки. Сильно пожалел, что отпустил тебя с тем кудрявым карапузом. Как он, кстати, поживает? Вы уже целовались?

Рыков заржал.

– Никак не поживает.

– Оба-на! А что так?

Мне надоела его напускная веселость. Я прищурился:

– Много будешь знать, плохо будешь спать.

Рыков тоже резко посерьезнел.

– Другого приема я ждал от человека, для которого сделал столько хорошего, – сказал он с угрозой. – Не многовато ли смелости хамить второму лицу в областной полиции?

– В самый раз.

– Так-так. – Рыков задумчиво покачал головой. – Похоже, наш Колун нашел себе нового дровосека. Кто бы это мог быть?

– Министр Коремин, – отрезал я.

– Коремин, значит. Интересное получается кино… Ладно, о делах потом поговорим. Сегодня не стану портить праздник.

– Какой еще праздник? – насторожился я.

– День приятных встреч. – Он постучал пальцем в боковое стекло. – Тут к тебе гостья. Попросила подвезти.

Дверца медленно открылась. Из салона появилась молодая женщина, одетая с трогательной простотой героинь европейского кино шестидесятых-семидесятых годов двадцатого века. Серенький болоньевый плащик, цветной шарфик из искусственного шелка, короткие сапожки на низком каблуке, косынка. А еще у нее были шальные серые глаза, полыхающие румянцем щеки и губы той формы и сочности, за которую иные дамочки продают душу дьяволу пластической хирургии.

– Здравствуй, Люба, – сказал я.

– Здравствуй, – ответила она. – А у меня с сегодняшнего дня отпуск. Че-то сидела-сидела, думала-думала, чем заняться, а тут Иван Артемьич. Съезди, говорит, к Родиону. Он рад будет. Я взяла да и поехала. Собиралася на маршрутке, а тут товарищ полковник едут. Остановилися, разговорилися. Оказалося, он тебя хорошо знает. Предложил подвезти. Я че-то и согласилася. Примешь?

– Милости прошу, – сказал я, не в силах сдержать улыбки.

Ее деревенская непосредственность, каждое движение ладного тела, каждый звук голоса врачевали по крошечному шраму в моей душе. Я хотел, чтоб это продолжалось и продолжалось. Потому что это было волшебно.

Рыков, наблюдавший за нами с умильной рожей добровольного сводника, хлопнул ладонью по передней дверце. Выскочил мордатый капитан, рысью пробежал к багажнику, вытащил чемодан.

– Только у меня страшный бардак, – предупредил я.

– Дак как раз и помогу прибраться. Не отощаю поди-ка. – Она отобрала чемодан у водителя и по-хозяйски вручила мне. – Показывай свои хоромы.

«Артемьич, – подумал я, уводя ее, – старый ты подколдунок. Если меня слышишь, то большущее тебе человеческое спасибо».

Люба бросила плутоватый взгляд через плечо. Там уже хлопали дверцы «порша». Благородно, солидно, не то что в каком-нибудь «УАЗе». Прошептав: «Ух и давно об этом мечтала», – Люба звонко шлепнула меня по ягодице ладошкой.

Будто корову по крупу.

Примечания

1

Юджин Крейн.

2

Так и есть! (Фр.)

Content

Александр Сивинских
Конклав ночи
Охотник

Часть первая Я

Часть вторая Вы

Часть третья Они

Примечания