Надин Арсени

«Миленький ты мой…»

1

— Не уходи, миленький! Ну, не уходи… Тебе жить надо, молодой совсем, — просящий женский голос волнами проникал в пробуждавшееся сознание Марселя. Он был таким же мягким и низким, как голос Сюзанн — его няни. Но бретонская крестьянка уж никак не могла бы говорить по-русски, да и Марсель уже давно простился со своим детством.

Сознание постепенно возвращалось к нему вместе с воспоминаниями, выстраивавшимися в неумолимую цепь событий, начавшихся в Берлине, в майский погожий денек 1945 года.

Этот день навсегда врезался в его память запахом цветущих лип и гари, перепуганными лицами берлинцев и улыбками солдат-победителей, переливами русских гармошек и немецких аккордеонов, хлопками одиночных выстрелов и проверками документов на каждом углу. Марсель де Бовиль, молодой офицер Военно-Воздушных Сил, приехал в сдавшийся город в составе французской военной миссии. Этот майский вечер ему предстояло провести в штабе русской армии — там намечался грандиозный банкет, и он был в числе приглашенных. Предстоявшее мероприятие очень занимало его — ему никогда не приходилось общаться с… новыми русскими, а слухи о них всегда были крайне противоречивы, не говоря уже о газетных статьях. Марселю, историку по образованию, безусловно хотелось составить свое собственное мнение.

Официальная часть банкета оказалась несколько затянутой и донельзя изобиловала тостами, больше напоминавшими речи на митингах или журнальные передовицы. Но постепенно, по мере того, как бутылки на столах пустели, языки развязались, военные расстегивали кители, нестройный гул голосов заполнил огромную столовую старого берлинского особняка. Было невыносимо душно, и Марсель вышел на балкон, где уже покуривал высокий русский майор лет тридцати. Марсель представился. Он был приятно удивлен тем, что его неожиданный собеседник практически без акцента говорил по-немецки. Появившийся официант принес им бокалы с мартини и скромно удалился. И Марсель, и русский вспоминали довоенный Берлин, неторопливо потягивая терпкие коктейли. Это стало последним воспоминанием барона де Бовиля, связанного с прежней жизнью.

Он пришел в себя в самолете. Долго не мог понять, где находится и каким образом там оказался. Рядом с ним сидел давешний русский майор. Заметив, что Марсель пришел в себя, он начал задавать ему бесконечные вопросы, с точки зрения человека свободного мира, совершенно дикие и лишенные всякого смысла.

Необычность ситуации в целом, полная невозможность доказать собеседнику свою непричастность к работе каких бы то ни было спецслужб, довели Марселя до состояния тихой ярости. Потом, в одной из московских тюрем, и позднее, в лагере, ему все время приходилось бессмысленно доказывать все те же очевидные вещи. Происшедшее с ним представлялось Марселю чудовищным сном или безумным бредом, однако следы побоев на собственном теле ярко опровергали эти гипотезы. Первое время он пытался добиться торжества справедливости цивилизованным путем: писал заявления тюремному начальству, письма в российское правительство и во французское посольство. Когда он оказался в северном лагере, товарищи по несчастью — русские политзаключенные, объяснили ему, до какой степени он был наивен, — конверты, надписанные его рукой никогда не отправлялись дальше мусорной корзины тюремной канцелярии. Один из его сокамерников, размышляя о трагедии, произошедшей с Марселем, нашел, очевидно, единственное логичное объяснение, — он считал, что французского офицера похитили с целью обменять в дальнейшем на какого-то русского контрразведчика, арестованного во Франции. Потом необходимость в этом могла отпасть, но отпустить Марселя — значило бы на весь мир признаться в преступлениях, совершавшихся в советских лагерях и тюрьмах. Марсель был обречен на гибель, его ожидал расстрел или медленная смерь от истощения, побоев и непосильной каторжной работы.

Прошло пять лет. Шел 1950 год. Марсель был уже опытным заключенным, он усвоил науку выживания в лагере, претерпевал лишения и унижения с достоинством настоящего аристократа. Самым тяжелым для него временем всегда оставалась зима. Сейчас она уже была на исходе, но и силы Марселя тоже были почти исчерпаны. Ежедневная двенадцатичасовая рабочая смена на лесоповале в трескучий мороз, при полной невозможности согреться в хлипкой лагерной одежонке, на вечно голодный желудок превосходила его физические возможности. С каждым днем он все больше слабел, страшный кашель в сочетании с непрекращающейся лихорадкой лишили его последних сил.

В этот день ему было особенно тяжело. Когда за пятнадцать минут до конца смены пришедший на их делянку красномордый упитанный надзиратель сообщил, что им предстоит дополнительно проработать два часа, так как вышел приказ об увеличении нормы выработки, Марсель взялся за топор, но глаза его мгновенно застлал красный туман, ноги сделались ватными, и он упал на рыхлый снег, в котором утопали валенки конвоира.

Теперь он приходил в себя, прислушивался к мягкому женскому голосу у своего изголовья и не торопился открывать глаза, обдумывая свое положение. Марсель понял, что находится в лагерном лазарете, а женщина, сидевшая рядом с ним — медсестра Таня, девушка из вольнонаемных, присланная в их лагерь совсем недавно. Марсель никогда не видел ее, но другие заключенные отзывались о ней очень тепло, — она помогала им, чем могла: давала лекарства, забирала в свой лазарет наиболее ослабленных голодом и побоями. Врача в лагере не было, и судьбы заключенных в большой мере зависели от нее.

Марсель приподнял отяжелевшие веки и увидел близко склонившееся женское лицо. Девушка с облегчением вздохнула и улыбнулась. У нее были широкие скулы, чуть раскосые озорные глаза, большой подвижный рот; белая косынка почти совсем скрывала черные волосы. Ей было не больше двадцати лет; тоненькая фигурка казалась угловатой, а может быть, это впечатление возникало благодаря бесформенному белому халату, который был ей не по росту и вряд ли вообще был способен кого-нибудь украсить.

Девушка опустилась на стул рядом с его кроватью и принялась разговаривать с ним ласково и слегка покровительственно, как с маленьким. Марсель давно отвык от таких интонаций, это так растрогало его, что он потихоньку заплакал; он с удивлением понял, что вовсе не стыдится своих слез. Таня вынула из кармана белый платочек и молча вытерла ему лицо, потом вышла из комнаты, пообещав скоро вернуться, и Марсель поймал себя на том, что ждет ее возвращения страстно и нетерпеливо, как ждал когда-то в детстве обещанных подарков или наступления Рождества. Таня появилась вновь с жестяной миской в руках, помогла ему слегка приподняться и присесть на кровати. В миске оказался крепкий мясной бульон; Таня кормила его с ложки, и Марсель мог бы поклясться, что никогда не ел ничего вкуснее. Накормив его, Таня провела ладонью по его щеке, жалостливо и печально. Марсель с трудом приподнял руку и прижал ее ладонь к своему лицу; он коснулся губами ее тонкого запястья, легонько сжал пальцы, показавшиеся ему неожиданно сильными. Марсель знал, что должен поблагодарить ее за это неожиданно свалившееся на него счастье: за возможность лежать в чистой постели, за участие, за еду, которую она явно отрывала от себя; но боялся, заговорив, разрушить очарование этих минут, казавшихся ему чудным сном, когда не хочется просыпаться.

2

У Марселя было двустороннее воспаление легких, и Таня могла держать его в лазарете на вполне законных основаниях. В первые дни там не было других больных, и, как только у него немного спала температура, они с Таней приобрели возможность подолгу разговаривать. Сам не зная почему, Марсель испытывал к ней абсолютное доверие, и, поддавшись непреодолимой потребности выговориться, рассказал ей свою историю. Общение с ним открыло для Тани совершенно новый, прекрасный мир, где не было лозунгов и политзаключенных, где все сами решали, где и как они будут жить, во что верить, что любить и что ненавидеть. Ее собственная история была очень проста и, в то же время, трагична. Оставшись круглой сиротой в голодавшей деревне, она очутилась в приюте, потом поступила на фельдшерские курсы, вступила там в комсомол, потому что все так делали, и после их окончания была направлена на работу в этот лагерный пункт, где впервые увидела изнанку строительства социализма.

У Марселя появился сосед — старый священник, умиравший от заболевания печени. Теперь Таня подкармливала их обоих, делясь с ними тем немногим, что могла себе позволить на скудную зарплату. Она жила в крошечной каморке при больнице и, когда Марсель начал вставать, он частенько заходил к ней, если Таня бывала свободна. Иногда они просто молчали, подолгу сидя над железными кружками с крепким чаем.

За пять тюремных лет Марсель отвык от женского общества; женщин среди обслуживающего персонала лагерей было очень мало, а если и попадались, то такие, что их никак нельзя было отнести к слабому полу. Да и к тому же заключенные были настолько измождены, что о женщинах и мыслей не возникало; поговаривали и о том, что в их скудный рацион подмешивали специальный препарат, подавлявший такого рода стремления. Теперь, оставаясь с Таней наедине, он все больше ощущал нежность к ней, волшебное притяжение ее хрупких плеч, тонкой шеи в вырезе нелепого белого халата, черных волос, тяжелой волной скользивших по прямой спине, стоило ей только снять с головы косынку. Сладкой мукой стали для него их тихие чаепития в Таниной комнатенке. Его неодолимо влекло туда, но, приходя, он старался не садиться слишком близко к ней, потому что чувствовал, что ему может и не удастся справиться со своим все возраставшим влечением. Ему казалось, что Таня понимает, что с ним творится, но не хочет навязываться, предоставляет ему самому возможность принять то или иное решение. Его терзали мысли о будущем. Какое право имеет он, обреченный на неизвестность зек, впутывать юное и беззащитное существо в свою чудовищную судьбу?

Меж тем время шло, и он выздоравливал, с ужасом понимая, что уже через несколько дней должен будет вернуться из больничного рая в ад лагерной жизни. Голод и непосильный труд давно не страшили его, но он знал, что не сможет видеться с Таней, не вызывая подозрений начальства и не рискуя не только своей, но теперь уже и ее дальнейшей жизнью.

Настал последний день его пребывания в лагерном лазарете, Таня сама сообщила ему об этом, войдя вечером в их палату. Протерев влажной тряпкой полы и уже стоя в дверях, она обернулась и, отчаянно взмахнув рукой, почти пропела с бесшабашной удалью и со слезами на глазах:

— …Заходи вечерком! Погуляем с тобой напоследок… однова живем!

Она быстро захлопнула за собой дверь, не дожидаясь ответа Марселя. Он испуганно оглянулся на старика-священника. Тот был совсем плох, сегодня боли особенно мучали его, но он посмотрел на Марселя печальными все понимающими глазами. Молча приподняв высохшую, полупрозрачную руку, старец перекрестил Марселя, благословляя его на все то, что было ясно без слов.

3

Переступив порог Таниной комнатки, Марсель замер. Его ждала совсем новая, незнакомая ему женщина. Вечный белый халат заменило легкое голубое платье с белым воротничком, валенки — туфельки на небольших каблучках, волосы были распущены по плечам, губы слегка тронуты неяркой помадой. Ни одна из парижских светских дам, облаченных в роскошные туалеты лучших модных домов, не могла бы с нею сравниться, — у Марселя это не вызывало ни малейших сомнений.

Таня смущенно опустила глаза и, чтобы скрыть неловкость, включила старенький приемник. Оркестр играл под сурдинку венский вальс. Марсель подошел к Тане и поклонился ей. Она нерешительно опустила руку ему на плечо, и они медленно закружились, почти не сходя с места. Сквозь тонкую материю Марсель ощущал нежный изгиб ее бедра, вздрагивал от каждого прикосновения ее колена, ее волосы щекотали ему лицо. Марсель чувствовал, что почти теряет сознание. Музыка оборвалась. Таня остановилась и, привстав на цыпочки, начала целовать его прикрытые глаза, подбородок, неумелым ртом прильнула к его губам.

Все произошло слишком быстро, и Марсель чувствовал себя немного виноватым. Танина голова лежала у него на груди. Она всем телом прижалась к нему, что-то тихонько шепча, иногда принимаясь напевать протяжную русскую песню. Марсель не понимал слов, но ему казалось, что эта песня о них, потерянных в глухих лесах, ничего не знающих о том, что их ждет впереди. Они пили разведенный спирт, курили крепкие папиросы, табак из которых высыпался на грудь Марселю. Таня принялась стряхивать табачные крошки, ее пальцы двигались все медленнее и в конце концов замерли. Тяжелая теплая волна захлестнула их, перекрыла дыхание. Они знали, что все это происходит с ними, скорее всего, в последний раз, и стремились отдать друг другу все без остатка, не торопясь, не испытывая ни стыдливости, ни бесстыдства.

Марсель вернулся в больничную палату, когда приближался рассвет. Острый профиль старого священника четко вырисовывался на фоне белой подушки. Старик лежал неподвижно, неловко подогнув под себя правую руку. Марсель попытался нащупать пульс на его безжизненной левой руке, это ему не удалось и он позвал Таню.

По ее вызову пришли трое: два солдата охраны и заместитель начальника лагеря. Солдаты свалили мертвое тело на пол, предварительно расстелив одеяло, и поволокли его вон из палаты, в больничный морг. Начальник и Таня вышли вслед за ними, — оформлять документы в маленькой канцелярии, находившейся сразу за дверью палаты. Таня шла впереди, опустив голову, ее почти не было видно из-за спины капитана с багровым бритым затылком, тяжело переставлявшего ноги в грубых армейских сапогах. После его ухода в комнате остался густой запах водочного перегара, ваксы и дешевого одеколона.

Вдруг из соседней комнаты до Марселя донесся звон разбитого стекла, шум упавшего стула, сдавленный вскрик. Марсель не помнил потом, как оказался за дверью, как схватил за ножку грубо сколоченный стул и опустил его на жирный загривок капитана, лежавшего на узкой больничной кушетке, всей своей тяжестью хорошо откормленного борова навалившись на Таню.

Первой пришла в себя Таня. Ее действия были инстинктивны и, при этом, точны до автоматизма. Марсель тупо подчинялся ей, не рассуждая и не думая о последствиях. Раздев убитого наповал капитана, он кое-как натянул на себя офицерскую униформу. С трудом дотащив безжизненное тело до кровати Марселя, они уложили его, развернув лицом к стене и прикрыв серым казенным одеялом. Побросав в свою сумку флягу с водой, кусок хлеба и несколько вареных картофелин, Таня быстро оделась и, схватив Марселя за руку, потащила его к выходу из больничного барака и дальше, наискосок через зону, к лагерной проходной. Не сговариваясь, они шли очень быстро, но не бежали, стараясь идти уверенным шагом. Это было время пробуждения лагеря, — заключенные и солдаты еще не успели выйти из бараков. Безлюдье и близость лазарета от проходной позволили им добраться до ворот без приключений. Они разом шагнули за территорию. При виде Марселя в офицерской шинели часовой взял под козырек. Дойдя до поворота дороги и убедившись в том, что находятся вне пределов видимости, они побежали.

Лихорадочный бег продолжался так долго, что лишил их чувства реальности; они свернули в лес, и им казалось, что бегут не они, а сосновые стволы летят им навстречу. Мела поземка, в закоулках Таниного сознания жила робкая надежда на то, что метель скроет их следы, и собаки не смогут взять след.

Окончательно рассвело. Теперь они еле тащились по глубокому снегу, с трудом вытаскивая из ледяной трясины непослушные ноги в валенках, которые гирями тянули их к земле. Снег властно манил Марселя к себе, искушал необоримым желанием рухнуть, закрыв глаза, и заснуть. Каждый раз Таня поднимала его, тряся за плечи, растирая застывшее лицо жесткой варежкой. Она била его по щекам, умоляла сквозь слезы:

— Не спи — замерзнешь, мой миленький!

Потом он перестал что-либо понимать, и когда очнулся в замкнутом, душном пространстве, никак не мог сообразить, где находится и жив ли вообще, пока не услышал рядом Танино дыхание. Они лежали в стогу. Таня дотащила потерявшего сознание Марселя до лесной поляны, посреди которой возвышалось их будущее убежище. Разбросав сено она втащила его в образовавшееся углубление и влезла туда сама, замаскировав, насколько это было возможно, выход наружу.

Выспавшись и немного перекусив, они обрели способность думать и стали оценивать ситуацию, в которой оказались. Первым, что пришло в голову Марселю, была нестерпимая мысль, что Таня непременно погибнет вместе с ним, и он принялся убеждать ее в том, что она должна вернуться в лагерь. Она могла сказать, что он силой увел ее с собой и ей удалось от него убежать. Таня отказалась его слушать, решительно прикрыв ему рот рукой. Чертики заплясали в ее раскосых глазах, и она тихонько запела:

— Миленький ты мой, возьми меня с собой!..

Она оборвала песню и отвернулась. Марсель потянулся к ней, развернул к себе лицом и целовал долго и нежно, крепко прижав к себе и гладя шелковистые черные волосы.

Теперь им нужно было решить, что делать дальше. Таня знала, что лагерь находился примерно в ста пятидесяти километрах от побережья Баренцева моря. Единственное, что им оставалось — пробираться к морю и, дождавшись начала навигации, попытаться сесть на какое-нибудь скандинавское судно, которые часто швартуются в мурманском порту. План был совершенно фантастичным, но ничего другого они просто не могли придумать. Учитывая сильный акцент Марселя, им нечего было надеяться на то, что они смогут долго скрываться на территории России.

Они шли только ночами, далеко огибая транспортные магистрали, большие селения и города. Невозможно было обойтись без запаса продовольствия, компаса, карты и гражданской одежды для Марселя. В этих северных краях располагалось множество поселений людей разных национальностей, согнанных советской властью с обжитых мест. От них можно было ждать сочувствия; и Таня решила отправиться в ближайшую деревню, дававшую знать о себе запахом дыма из печных труб. Она отправилась туда с наступлением темноты, оставив Марселя в стогу и забросав снегом лаз. Через час она вернулась, неся тулуп и валенки для Марселя. К ним прилагалось теплое нижнее белье, толстый свитер и залатанные штаны. Все это было очень стареньким, но безукоризненно чистым. Марсель с облегчением расстался с советской офицерской формой, и они тут же сожгли ее, с трудом разведя костерок при помощи отсыревших спичек. Достать карту Тане не удалось, но зато ей отдали маленький школьный компас и снабдили мешочком черных сухарей, объяснив, как пройти лесными тропами в следующую деревню и к кому там обратиться.

Так они и шли ночами, изредка заходя в деревни, передаваемые крестьянами друг другу, словно эстафетная палочка. Помогая им люди шли на колоссальный риск, но их ненависть к дикому беспределу властей была сильнее страха.

4

Они прошли почти половину пути. Отсыпаясь днем и неуклонно продвигаясь вперед ночами. Но как бы они ни торопились, как бы ни выбивались из сил, они не могли обогнать весну, шедшую за ними по пятам, как и они — с юга на север.

Весна настигла их внезапно, почти захватила врасплох; за одни сутки температура повысилась на десять градусов, и все поплыло у них под ногами. Пропитанные влагой тяжелые валенки месили снежно-грязевую кашу; потом к утру чуть подморозило, и теперь они оскальзывались на каждом шагу. Приступы сухого кашля сотрясали все тело Марселя, его лоб пылал, ему хотелось сбросить с себя неуклюжий полушубок, давивший на плечи, он то обливался потом, то дрожал так, что стучали зубы. Таня почти несла его на себе.

К утру она заметила слабый огонек, пробивавшийся из-за деревьев. О том, чтобы переждать в стогу или в нетопленой бане, как они это делали обычно, не могло быть и речи. Марселю было необходимо тепло, — и Таня решила рискнуть. Оставив почти бесчувственного Марселя на нижней ступеньке покосившегося крыльца, она решительно постучала в дверь ветхого деревянного домишки. Ей пришлось это сделать дважды, прежде чем она услышала старческое покашливание и шарканье обутых в валенки ног.

Загремели засовы, и в щели чуть приоткрывшейся двери показалась седая голова. Старик удивленно прищурился, разглядывая Таню сквозь очки в тонкой металлической оправе.

Она быстро заговорила, лихорадочно торопясь и проглатывая слова, лишь бы успеть убедить его в том, что их можно впустить в дом, прежде чем дверь захлопнется у нее перед носом. Опираясь на палку, хозяин вышел наружу и молча спустился с крыльца. Он помог Тане втащить Марселя в дом, раздеть и уложить его, потом отошел к печи и, достав из шкафчика пучки сушеных трав и кореньев, принялся колдовать над медным котелком. Напоив Марселя лечебным отваром, он усадил Таню на лавку и остановил ее жестом, когда она начала сбивчиво излагать давно придуманную ими легенду о том, что они ехали в отдаленную деревню к родственникам и сбились в пути. Поставив на стол перед Таней миску с горячей картошкой и стакан крепкого чая, он заговорил сам.

Теперь Таня стыдилась своей наивной попытки обмануть этого, прожившего долгую и нелегкую жизнь, человека. Бывший профессор истории Петербургского университета, он сам перебрался в этот медвежий угол в 1918-ом, не дожидаясь, пока его судьбой распорядятся помимо его воли. Он прекрасно знал этот лагерный край, и его было нелегко обмануть. Тогда Таня откровенно рассказала ему все.

Старый профессор терпеливо объяснил ей все изъяны их замысла, делавшие его совершенно невыполнимым. Мурманский порт охранялся столь тщательно, что незамеченными попасть на иностранное судно было абсолютно невозможно. К тому же ночные переходы в весеннюю распутицу им просто не под силу, особенно это касалось Марселя. Старик предложил Тане хотя бы пару недель переждать в его затерянной в лесу избушке, а потом изменить направление и продвигаться к северо-западу, к той части побережья, которая была ближе к границе с Норвегией; там, в уединенной бухточке, жил его младший брат, занимавшийся рыболовецким промыслом. В тех местах береговая охрана была не столь многочисленна, пограничных постов тоже не было; это был их единственный шанс — выйти в лодке в открытое море в надежде, что их подберет норвежский сейнер.

Северная природа оживала, вместе с нею оживали Таня и Марсель, которого удалось довольно быстро поставить на ноги благодаря заботам и опыту старика. Скоро он начал выходить из избы и подолгу сидел на крыльце, глядя в яркое весеннее небо, издали наблюдая за Таней, помогавшей их хозяину колоть дрова, таскать воду от колодца с черным от времени, просевшим срубом.

Дни шли за днями, постепенно и Марсель включился в работу, вошел в неторопливый ритм простой и уединенной жизни, которую, незаметно для самого себя, уже начинал любить. Эта, казалось бы совершенно чуждая французскому аристократу жизнь, привлекала его своей естественностью, целесообразностью каждого действия, соединенностью с суровой и прекрасной природой.

Еще засветло старик уходил на охоту, на целый день оставляя их вдвоем. Его долгие отлучки были вызваны не только житейской необходимостью, но и деликатным вниманием старого человека к чужой молодости, неукротимо предъявлявшей свои права.

Для Марселя и Тани это был… медовый месяц, неожиданный подарок судьбы. Ничего не загадывая на будущее, они наслаждались жизнью. Марсель казался Тане полубогом, и дело было не только в том, что он был первым мужчиной в ее жизни: она не могла, да и не пыталась оценить его привычными человеческими мерками. Раннее сиротство приучило ее к мысли о том, что все окружающие представляют собой потенциальную угрозу; и она жила, замкнувшись в собственной скорлупе, и при случае прекрасно умела постоять за себя, — ведь ей не на кого больше было надеяться.

При этом Таня никогда не пыталась подчинить кого бы то ни было своей воле, хотя ей и открылась для этого прекрасная возможность во время работы в лагере. Окружавшая ее с самых ранних лет грубость, прямолинейность женщин и мужчин, видевших в ней только объект для удовлетворения своих самых простых, а порой и просто скотских устремлений, лишила ее возможности почувствовать себя женщиной. Это впервые произошло с нею после знакомства с Марселем.

Теперь, немного придя в себя после долгого бегства по заснеженным лесным тропам, оправившись от страха, Марсель постепенно становился самим собой. Мельчайшие детали его поведения, усвоенные с раннего детства и совершенно естественные для цивилизованного человека, приводили Таню в трепет. Ей не верилось, что именно перед нею предупредительно распахивается дверь, отодвигается стул, чтобы она могла присесть. Все это было непривычно, но сообщало ей сознание собственной значимости и женственной слабости. Она начала понимать, что слабость отнюдь не всегда и не для всех является недостатком. Оставаясь в доме одна, она подолгу просиживала перед мутным старинным зеркалом в потемневшей резной деревянной раме. Она видела привычное отражение чужими глазами — глазами Марселя — и испуганно искала в нем те черты, которые могли его привлекать. Прекрасно понимая, что счастье ее не может продлиться долго, она в конце концов решила не думать об этом и приняла свою новую жизнь, как принимают царский или божий подарок заранее смирясь с тем, что на самом деле он дан ей взаймы и в любой момент может исчезнуть, раствориться, подобно прекрасному миражу. Таня размышляла и о том, что за все в жизни приходится платить; в данном же случае расплатой вполне могла оказаться ее жизнь, в самом реальном смысле этого понятия. Мысли об этом не тяготили ее, прежняя жизнь теперь не казалась Тане хотя бы какой-нибудь ценностью, она все равно уже не смогла бы вернуться к этому примитивному, никому не нужному существованию, и была готова заплатить за свое, заведомо короткое, счастье самой полной мерой.

Расставшись с извечным последним человеческим страхом — страхом конца, она обрела взамен полную духовную свободу. Это приближало ее к Марселю, делало ее равной ему по самому большому счету. Несмотря на пять лет, проведенных внешне в состоянии полного угнетения воли и подавления чувства человеческого достоинства, он не потерял себя, сохранил унаследованную им от предков и развитую воспитанием независимость духа. Вечерами, когда синий сумрак окутывал лес, старик возвращался домой и растапливал печь. Они сидели втроем у огня; Марсель и хозяин неспешно беседовали, — у них нашлось множество общих тем. Оба были людьми одной профессии и готовы были бесконечно спорить, ища связь между историческим прошлым и настоящим, столь трагичным для той страны, где они сейчас находились. Разумеется, Таня не могла принять участия в их разговорах, не успев получить хоть сколько-нибудь приличного образования. Она молча сидела в уголке, чиня белье старика, и не пропускала ни единого из произносившихся слов, пытаясь понять, о чем идет речь, и запомнить то, что удалось услышать.

Раньше, в лагере и во время их отчаянного бегства, Тане не приходили в голову мысли о том, какую глубокую пропасть проложила вся их предшествовавшая жизнь между нею — российской сиротой из глубокой провинции и Марселем — блестяще образованным французским аристократом. Не только осмыслив это, но и прочувствовав всем своим нутром, она поневоле задумалась о том, что будет дальше, если вопреки всему им все же удастся вырваться из этой, проклятой Богом, страны. Она четко осознавала, что ей не было места в обычной жизни Марселя. Ее представления о ней складывались из его рассказов, прочитанных книг, взятых в детдомовской библиотеке, и трофейных фильмов, наводнивших после войны экраны российских кинотеатров. Трезвость суждений и заниженная самооценка, привитые ей тяжелым безрадостным детством, не давали ей забыться и помечтать, представляя себя на месте изысканных кинокрасавиц. Тем не менее, Таня отдавала себе отчет в том, что без нее Марселю никак не дойти до намеченной цели, — он совершенно не был приспособлен к местным условиям, точно так же как Таня — к суете и привычкам парижского высшего общества.

Меж тем дни шли за днями; весеннее солнце растопило лед и просушило землю, — пора было подумать о том, чтобы отправиться в дальнейший путь. Марселю и Тане не хотелось даже вспоминать об этом, — призрачное ощущение безопасности и независимости от враждебного внешнего мира прочно удерживало их на месте. Они боялись нарушить обретенный ими покой, давший расцвести в полной мере их страсти, нежности, упоенности друг другом. Их любовь не требовала словесного выражения, они общались друг с другом языком жестов, взглядов, прикосновений. Их неудержимо влекло друг к другу, потребность физически ощущать любимое, единственно близкое существо постоянно усиливалась, подобно пристрастию наркомана к морфию или гашишу.

Тридцатишестилетний Марсель прожил до злополучного вечера в майском Берлине значительный кусок своей жизни, которая отнюдь не была жизнью монаха. К тридцати годам он считал, что ему известно все о сложном механизме, называемом отношениями между мужчиной и женщиной.

Многочисленные любовные связи, краткие и продолжительные, безмятежно-радостные и изматывающе-страстные наделили его столь обширным чувственным опытом, что он уже не ждал от судьбы никаких сюрпризов. Весь последний год его вольного существования был связан с Франсуаз — его бывшей сокурсницей и дочерью старинных друзей его отца. Они были почти ровесниками, оба достаточно устали от суматохи и излишнего разнообразия в личной жизни. Чувство юмора, граничившее с горькой иронией у Марселя, почти с цинизмом — у Франсуаз, делало их общение легким и нескучным. Им было хорошо вместе и в постели, и вне ее. Хотя Марсель и не заговаривал о женитьбе, заранее зная, что подобная тема вызовет всплеск остроумия Франсуаз, постоянно скрывавшей под маской напускного цинизма собственную ранимость и подспудную неуверенность в себе, тем не менее оба прекрасно понимали, что их окончательное воссоединение неизбежно, и эта перспектива вполне устраивала обоих.

Теперь же, встретившись с Таней, Марсель испытывал доселе неизвестное ему ощущение полного слияния с любимым существом, гармонии, абсолютной неотделимости от него, подобно тому, как сама Таня была неразрывно связана с окружавшей их северной природой. Сами того не замечая, они постоянно учили друг друга: опытный и зрелый Марсель совсем еще юную Таню — искусству наслаждаться любовью и дарить радость партнеру, она его — непосредственности и свежести восприятия каждого жеста и ласки любимого человека. Податливость и мягкая страстность еще не вполне оформившегося Таниного тела пленяла, Марселя; чем больше он был вместе с нею, тем больше желал ее.

5

Старик приболел, и Марсель с Таней сами с утра отправились в лес проверить расставленные им накануне силки. Они не спеша брели по едва заметной тропинке. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь темные кроны сосен, ласкали их лица, густой аромат разогретой хвои опьянял, будоражил кровь, замедлял и без того неспешное течение мыслей. Они поднялись на пригорок, и Марсель, сбросив с себя телогрейку, кинул ее у подножия сосны. Он лег на спину и молча протянул руки к Тане. Она блаженно вытянулась рядом с ним, положив голову ему на плечо. Впитывая в себя тепло неяркого северного солнца, они боялись пошевелиться, словно малейшее неосторожное движение могло вспугнуть робкие ласковые лучи.

— В Париже сейчас каштаны цветут… — прошептал он.

— Какие они — каштаны? — откликнулась Таня.

— Большие и сильные деревья. У них огромные листья, похожие на широкую мужскую ладонь, совсем не такую как моя…

Таня прижала руку Марселя к своей щеке, погладила длинные тонкие пальцы и улыбнулась.

…Бело-розовые цветы пропитывают парижские улицы сладким ароматом, а осенью и зимой, после того, как созреют плоды в глянцевых коричневых шкурках, на каждом углу выставляют жаровни и продают кульки с горячими сладковатыми каштанами. Мы с тобой будем их покупать и есть прямо на улице… А вообще, я тут же уволю кухарку и буду заставлять тебя каждый день готовить мне борщ! Марсель тихонько рассмеялся и притянул к себе притихшую Таню. Ее глаза были закрыты; Марсель жадно припадал губами к ее губам, рука его скользнула под Танин свитер, податливое тепло нежной кожи передалось ему, и он с острым наслаждением ощутил, как оно сильными толчками разлилось по всему его телу. Контраст шелковистой мягкости ее груди и твердости соска обдал его горячечным жаром. Марсель прикрыл глаза, взмыл на гребне теплой волны, вздымавшей их все выше к ясному небу и с высот низринувшей вниз, захлестнув и перекрыв прерывистое дыхание Марселя и болезненно-сладострастный всхлип Тани.

Они не знали, как долго лежали молча и расслабленно, не думая ни о чем, впитывая скупое тепло неяркого солнца и нагретой земли.

Механический стрекот разорвал тишину, он доносился откуда-то сверху.

— Вертолет! — вскрикнула Таня. Они вскочили, схватившись за руки и инстинктивно стремясь с открытого места вглубь леса, под неверное прикрытие сосновых крон. Они бежали к дому, а железное чудище неумолимо гналось за ними. Оно пророкотало над их пригнувшимися головами загнанных зверей и, едва не касаясь брюхом верхушек деревьев, зависло над полянкой, посреди которой стояла вросшая в землю лесная избушка.

Таня всей тяжестью повисла на руке Марселя, слепо несшегося навстречу неминуемой гибели. Они остановились за деревьями, тяжело дыша, не отрывая глаз от рокотавшего над поляной вертолета. Он коснулся земли, подняв в воздух охапки бурых прошлогодних листьев, с металлическим лязгом открылась дверь и, как горошины из стручка, на лесную поляну вывалились трое людей в защитной форме, вслед за ними устремилась вниз черно-серая овчарка в наморднике.

Инстинкт неоднократно травленного собаками лагерника заставил Марселя развернуться и, схватив за руку Таню, броситься в лес, не разбирая дороги и направления.

Они бежали, пока хватало сил, остановились лишь однажды, услышав сзади одинокий выстрел, заставивший их замереть на месте.

— Старик… — прошептал Марсель.

И они опять побежали, пытаясь не обращать внимания на стук бешено колотившихся сердец, разрывавшихся от смертного страха, тоски и ярости попавших в засаду зверей.

Они упали на берегу заросшего лозняком ручейка, с трудом переводя дыхание. Их одежда была изодрана в клочья колючим кустарником, сквозь заросли которого им пришлось пробираться; лица и руки исцарапаны в кровь. Они боялись взглянуть друг на друга, они знали, что взгляд не может не выдать чувство отчаянья и ощущения приближающегося конца.

Марсель и Таня тащились вперед из последних сил… Им было ясно, что их кто-то выдал, может быть, увидев издали в лесу или обнаружив, что старик стал покупать слишком много продуктов в скудной лавчонке соседней деревни. За поимку беглого заключенного НКВД сулило очень приличное вознаграждение, вполне способное прельстить кого-то из местных жителей, сплошь влачивших полуголодное существование. Теперь Тане и Марселю нельзя было выходить к людям, а весенний лес только ожил, все цвело, — и они не могли найти себе хоть какое-то пропитание. Это было бы возможно лишь осенью или в конце короткого приполярного лета, когда земля предлагала свои дары: грибы, ягоды, дикие яблоки и груши.

Многодневный голод привел их в состояние полного отупения и безразличия; если бы не Таня, физически более выносливая и лучше сохранившая инстинкт самосохранения, Марсель давно вышел бы из леса и сдался. Таня на давала ему этого сделать, и он полностью покорился ей, разом освободившись от ответственности за собственную жизнь. От этого ему стало легко, он не ощущал ни своего тела, ни души, и просто шел, ухватившись за Танину руку. Таня тянула его вперед, как собака-поводырь из последних сил тянет беспомощного хозяина, пока сама не свалится замертво у обочины.

Сама Таня не думала ни о чем, удерживая в сознании только одно — указания старика по поводу их маршрута к жилищу его брата, жившего на морском побережье.

Они были уже близки к цели. Об этом свидетельствовал и влажноватый, со слабым запахом водорослей воздух, и лес, ставший редким и низким. Угасающее сознание почти лишило осторожности уже и Таню, — она едва успела скрыться за мелким кустарником и потянуть за собою Марселя, завидя внезапно вышедшего из-за деревьев человека с охотничьим ружьем через плечо. Попытка спрятаться оказалась тщетной, — они уже были замечены, и немолодой обладатель двустволки, пары кирзовых сапог и аккуратной снежно-белой бородки приблизился к их ненадежному укрытию. Остановившись в двух шагах от них, он замер и, вынув из кармана очки и приблизив их к светлым, не по возрасту ясным глазам, начал пристально разглядывать сжавшихся в комок беглецов. Марсель опустил глаза с покорностью существа, оказавшегося в ловушке. Таня же прямо смотрела на своего потенциального палача, сжимая и разжимая худенькие ладони, словно ища предмет, который мог бы ей помочь защитить себя и, прежде всего, Марселя.

Присмотревшись к ней, старик примирительно улыбнулся. Отбросив в сторону ружье, он подошел к Тане, присел на корточки и покровительственно положил ей на плечо сильную руку. Напряжение мгновенно оставило девушку, прижавшись щекой к чужой, но явно надежной ладони, она бурно, со всхлипами, разрыдалась. Старик отечески погладил ее по голове.

— Ну, ну, дочка… — он протянул ей большой клетчатый носовой платок. — Уж не вас ли серые шинели вторую неделю разыскивают? Прямо с ног сбились, бедняги! — он лукаво усмехнулся и, с минуту подумав, предложил им подняться и повел за собой.

Спустя час ходьбы они оказались на пустынном пространстве, однообразный рельеф которого нарушался лишь редкими нагромождениями серых валунов да редкими соснами, широкими кронами упиравшимися в серо-стальную твердь неба. Между их стволами, вдали виднелась полоска воды, на горизонте сливавшаяся с небом. По мере их приближения к ней, она становилась все шире, уже можно было различить белые гребни величественно перекатывавшихся волн, смутные очертания корабля у самого горизонта.

Наконец они подошли к краю каменистого обрыва. У них под ногами пенились тяжелые валы, с грохотом обрушиваясь на торчавшие из воды зеленовато-коричневые валуны; воздух был пропитан ледяными солеными брызгами. Справа от них в воду круто уходила поросшая мхом скала. Подойдя к ее подножию, старик с натугой отодвинул в сторону Тяжелый камень, скрывавший, как оказалось небольшое углубление, где с трудом могли разместиться три человека.

— Для себя приготовил укрытие… на всякий случай, — проговорил их проводник, протискиваясь в узкий лаз вслед за Марселем и Таней.

В небольшой пещерке оказалось все необходимое, для того, чтобы развести огонь в крохотном очаге, сложенном из булыжников; теплые одеяла, простые, самые необходимые продукты.

Попив крепкого, почти черного чая, заваренного стариком, и немного поев, Таня и Марсель рассказали своему спасителю обо всем, что с ними произошло. Когда речь зашла о приютившем их хозяине лесной избушки, их внимательный слушатель удивленно вскинул брови. Ни о чем не подозревавшая Таня продолжила свой рассказ, но, говоря о гибели старого петербуржца, успевшего стать им очень близким человеком, прервала себя, увидев, как разом осунулся, опустил плечи сидевший напротив нее старик, пытавшийся закурить папиросу и все ломавший спички — одну за другой — дрожащими пальцами, вдруг переставшими его слушаться. Марсель и Таня переглянулись, — одна и та же мысль одновременно пришла им в головы: человек, к которому они шли, надеясь только на него, чтобы обрести возможность спасения, нашел их сам, и теперь они, не ведая, нанесли ему сокрушительный удар, даже не успев его к этому подготовить. Старик сам прервал тягостное молчание.

— Я знал, что с ним случится что-нибудь подобное… — его взгляд снова стал твердым, крепкие руки перестали дрожать. Он прикурил и, глубоко затянувшись, приступил к рассказу о том, как они будут действовать в дальнейшем.

6

Марселю и Тане пришлось прожить в каменном убежище несколько дней, — они должны были набраться сил перед решающей попыткой прорваться к свободе. Их спаситель тем временем занимался починкой рыбачьего баркаса, на котором им предстояло выйти в море. Ежедневно он приходил к ним, приносил еду, рассказывал Марселю, который, к счастью, был прекрасным яхтсменом, о том сложнейшем морском маршруте, который они должны были проделать. Этот участок побережья потому-то и не охранялся, что выйти в море, миновав в темноте прибрежные скалы, только часть которых выступала на поверхность, представлялось попросту невозможным. Сильное течение тоже не облегчало этой задачи.

Ночи становились очень короткими, медлить было нельзя. Все уже было готово к отплытию, но накануне утром, проснувшись, Марсель понял, что находится в пещере один. Скоро пришел старик, но и он тоже не знал, куда могла подеваться Таня.

Марсель сидел у потухшего очага, непрерывно куря. Ему казалось, что его покинула его душа, растворилась в прозрачном воздухе, устремившись вдаль, в никуда, вслед за исчезнувшей Таней. Старик давно отправился на поиски, силой удержав на месте рвавшегося идти вместе с ним Марселя.

В последние дня два у Марселя часто возникало ощущение того, что Таня не всегда слышит и видит его, хотя они постоянно находились на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Она была погружена в себя, сосредоточена на невеселых мыслях, поделиться которыми не хотела или не могла. Марселю казалось, что он понимает ее состояние, вызванное предстоявшими испытаниями и, будучи человеком деликатным, не лез ей в душу.

Теперь он совершенно иначе воспринимал и оценивал ее поведение, бесконечно терзая себя упреками в том, что не поговорил с нею, не успокоил, не удержал, не сказал откровенно, что не может без нее, что без нее ему ничто не нужно, даже свобода. Если бы он мог заставить время течь вспять, вернуть те минуты, когда она сидела с ним рядом, и он мог прервать поцелуем тоскливую Танину песню:

Миленький ты мой,

Возьми меня с собой,

И в том краю далеком

Назови меня чужой…

Таня на время замолкала, потом продолжала петь, прикрыв глаза и тихонько раскачиваясь:

Милая моя,

Взял бы я тебя,

Но в том краю далеком

Чужая ты мне не нужна…

Теперь Марсель проклинал себя за свою толстокожесть, за верность традиции, не допускавшей вмешательства в интимные переживания ближних. Он принял решение дождаться утра и, если старик не вернется в его убежище вместе с Таней, отправиться на поиски самому и искать до тех пор, пока найдет ее, или пока люди НКВД не найдут его самого.

Таня сидела на краю обрыва, машинально бросая мелкую гальку в волны, пенившиеся далеко внизу. Клокотавшая под ногами слепая стихия одновременно манила и отталкивала ее. Она не решалась переступить черту: как ни рано она потеряла родителей, а все же смутно помнила их наставления и нутром чувствовала, что грех самоубийства — наистрашнейший, неотвратимо влекущий за собой исчезновение не только бренного тела, но и бессмертной души.

Таня знала, что сделала для Марселя все, что было в ее силах. Теперь она уже ничем не могла помочь и рисковала стать тяжелой обузой и во время отчаянной попытки морского бегства, и в его дальнейшей жизни, если, Бог даст, эта попытка окажется удачной. Ведь все парижское существование Марселя было давно отлажено, подобно сложнейшему часовому механизму, все колесики и винтики которого ладно и прочно пригнаны друг к другу. Таня знала наверняка, что ей могла предстоять участь… лишней детали, способной расстроить работу всего механизма в целом. Она не могла этого допустить прежде всего потому, что боялась разрушить жизнь любимого человека, но и чувство собственного достоинства не позволяло ей взять на себя столь унизительную роль.

Она живо представляла себе высокую фигуру старого барона — отца Марселя — непременно во фраке, как в кадрах трофейных кинофильмов, и себя перед ним — съежившуюся фигурку в ватнике и старых подшитых валенках. Перед ней мелькали, как в калейдоскопе, породистые лица элегантных дам, издевательски улыбавшихся, глядя на нее, и громко шептавших друг другу что-то на непонятном Тане красивом языке с придыханиями и раскатистым… р.

Сжавшись в комок и полностью погрузившись в себя, загипнотизировано уставя взгляд в темное, почти неразличимое рокочущее пространство внизу, у нее под ногами, Таня не заметила приближения старика и всем телом вздрогнула, почувствовав его тяжелую руку на своем плече. Он присел рядом с нею и развернул ее к себе лицом, пытливо заглядывая в глаза.

— Не сможет он без тебя, девочка, — проговорил старик уверенно, с мягким укором в голосе. — Да ведь и для тебя не существует жизни без него… Такова уж ваша судьба! Видно, так Богу угодно… не нам решать.

Слезы хлынули из Таниных глаз, она уткнулась лицом в плечо старика и принялась сбивчиво нашептывать ему обо всех своих страхах и сомнениях.

Он молчал, давая ей выговориться, только гладил, как маленькую, по голове большой шершавой ладонью.

Выплакавшись и рассказав ему все, Таня на минуту замолкла, потом резко вскочила и почти побежала вдоль берега к потаенной пещере, словно боялась, что может придти туда слишком поздно.

Все началось довольно благополучно. Как только сумрак сгустился, они спустили свое суденышко на воду и, обняв на прощанье молча перекрестившего их старика, отчалили от берега. Марсель сидел на веслах, Таня неотрывно смотрела на удалявшийся берег и одинокую фигуру у самой кромки, пока у нее не начали слезиться глаза. Она молча прощалась со всей своей прошлой жизнью, не испытывая по отношению к оставленным берегам ни злобы, ни сожаления, только любовь к спасшим их, одиноким, затерянным на бескрайних пространствах людям.

Дальнейшие события почти полностью стерлись из памяти беглецов, не осталось практически ничего, кроме воспоминания о все усиливавшемся ветре, о соленых брызгах, коловших лицо, о валах, вздымавших суденышко, подобно гигантским качелям.

Ощущая каждой крупицей своего существа неумолимую толщу ледяной соленой воды под собою, Таня сжалась в комок на дне лодки; Марсель, не бросавший весел, несмотря на явную тщетность всяких усилий справиться с всесильной дикой стихией, из последних сил пытался удерживать судно в таком положении, чтобы волны не могли его опрокинуть. Он был сосредоточен на единственной мысли — не дать Тане погибнуть, исчезнуть навсегда, не позволить жестокому чудовищу — этому бескрайнему северному морю — поглотить хрупкую, но такую дорогую для Марселя, жизнь юного существа, забившегося в угол на дне трещавшей по швам лодчонки.

7

Потом он пришел в себя на борту норвежского сейнера. Их так и нашли, Таню, в полном беспамятстве, и его — вцепившегося в обломки весел с такой силой, что едва удалось разжать руки, дабы поднять его на борт.

Едва приоткрыв глаза, Марсель зашептал запекшимися губами Танино имя. Сидевший рядом с ним капитан догадался о причинах его беспокойства и утешил его, сообщив по-английски, что женщина, найденная в море вместе с ним, тоже жива и находится в соседней каюте.

Неписаный морской закон предполагал полное бескорыстие при спасении терпящих бедствие и запрещал задавать в таких случаях лишние вопросы. И Марселя, и Таню подняли на корабль, еще совершенно бесчувственных растерли спиртом, переодели в сухое, каждому, разжав стиснутые зубы, влили в рот немного рома.

Хотя они и обрели уже способность говорить, их не спрашивали ни о чем. Марсель молчал, только выразил благодарность спасителям. Таня, даже если бы захотела, была лишена всякой возможности общаться с окружавшими ее людьми, так как их язык был ей так же непонятен, как и им — ее собственный. Пока они были в России, безмолвствовать приходилось Марселю, чтобы избежать излишних подозрений; теперь наступил Танин черед притворяться глухонемой.

Судно пристало к норвежскому берегу утром следующего дня. Перед тем, как расстаться, капитан выдал Марселю и Тане по комплекту неброской гражданской одежды и немного денег, дабы они могли продержаться первое время. Не тратя слов попусту, Марсель молча пожал ему руку.

Узкие брюки и свитер грубой вязки, слишком большая для ее маленькой хрупкой фигурки куртка с капюшоном — все это делало Таню похожей на мальчика-подростка, отправляющегося во время школьных каникул на экскурсию в горы. В таком виде Таня чувствовала себя страшно неловко, поражаясь, что, несмотря на необычность обстоятельств и столь резкий поворот судьбы, способна сосредотачиваться на таких пустяках.

Они шли по центральной улице портового городка, пытаясь найти почту, чтобы дозвониться до французского посольства в Осло. Таня, боявшаяся того, что ее странный наряд непременно привлечет к ней всеобщее внимание, с удивлением обнаружила, что никто на нее не косится и не хихикает вслед. Это придало ей немного уверенности. Таня подняла глаза на Марселя и вопросительно на него посмотрела. Марсель молча улыбнулся и обнял ее за плечи. Он еще не успел прийти в себя и осознать, что теперь ему ничто не угрожает. Единственное, что он знал совершенно точно, и что наполняло его чувством глубочайшей радости, исполненного долга, спокойствием и душевной ясностью — это было сознание того, что Тане теперь будет хорошо, что с нею ничего больше не может случиться.

Почувствовав руку Марселя на своем плече, Таня попробовала отстраниться, — подобное поведение на улице, среди посторонних людей, считалось у нее на родине крайне неприличным. Марсель рассмеялся и крепче прижал ее к себе; Таня покорилась и впервые почувствовала гордость за своего красивого черноволосого спутника, — высокого, сохранившего гордость осанки и открытый взгляд уверенного в себе человека, невзирая на годы неволи и унижений.

Глядя по сторонам, Таня изо всех сил пыталась убедить себя в реальности происходящего, но никак не могла отделаться от ощущения, что все это снится ей, что стоит проснуться и она снова окажется, подобно сказочной Золушке, в том страшном месте, откуда лишь на краткий миг вырвали ее сладкие грезы. Окружавший Таню, новый и неожиданный мир, разительно отличался от всего, что ей приходилось видеть до сих пор, равно как и от того, что рисовало ей когда-либо ее воображение.

Ухоженные домики напоминали ей картинки в детских книжках; все они были разными и ни один не напоминал барак, зрительный образ которого соответствовал в Танином воображении слову… дом. Вместо портретов Вождя, лозунгов и призывов, бивших в глаза кумачом и обилием восклицательных знаков, улицы были украшены пестрыми рекламными щитами. Стайки светловолосых детей, спешивших в школу, весело перекликались через улицу; взрослые тоже держались непринужденно, улыбались друг другу, доброжелательно поглядывая на шедших в обнимку Марселя и Таню. Они были одеты ярко и разнообразно, в отличие от безликой серой людской массы на улицах российских городов, где до этого успела побывать Таня.

В глубине ее сознания начало рождаться понимание того, что же такое свобода в самом широком понимании этого слова.

Если бы ее попросили сформулировать ее представления об этом, она вероятно, сказала бы, что свобода — это возможность быть самой собой, не бояться открытого проявления добрых чувств, возможность быть рядом с любимым человеком и не опасаться ежесекундно за его жизнь, зависящую от чужого грубого произвола.

Телефонная трубка дрожала в онемевшей руке Марселя. Казалось, она обрела самостоятельную жизнь и, подобно пойманной птице, пытается вырваться из силков. Раздавались длинные размеренные гудки; сердце Марселя отстукивало совсем другой, прерывистый, бешенный ритм. Скоро, вот сейчас, он услышит родной глуховатый голос — голос отца!.. Господи, сделай так, чтобы он был жив! С детства, особенно после смерти матери, между ними установилась столь глубокая внутренняя связь, которой были не страшны любые преграды и самые дальние расстояния, что Марсель свято верил тому, что непременно почувствовал бы, если с отцом случилось бы что-то из ряда вон выходящее. Да и старый барон, с точки зрения Марселя, не мог не ощущать на уровне инстинкта, что его сын жив и по-прежнему нуждается в нем. Они никогда не признавались друг руту в связывавшей их глубокой взаимной любви; все всегда было ясно без слов, их вполне заменяли неуловимые жесты и взгляд, крепкое мужское рукопожатие…

В трубке раздался щелчок, — и Марсель услышал голос Жюля — старого дворецкого, когда-то научившего его ездить верхом, тайком совавшего ему сладости, когда провинившийся мальчуган бывал наказан и содержался под домашним арестом в детской комнате.

Марсель хотел произнести первую фразу, но не знал, как начать разговор; его молчание было нелепым и он прекрасно это осознавал, но ничего не мог с собою поделать, — голос начисто изменил ему.

— Алло, алло! Говорите громче, — я вас не слышу! — почти кричал старик на другом конце телефонного провода; и Марсель вдруг заплакал, всхлипывая, навзрыд, как плакал когда-то в детстве от беспомощности и обиды.

На какой-то миг телефонная трубка умолкла, теперь Марсель слышал только приглушенный треск, и это сковало его леденящим страхом, словно он вдруг оказался совершенно один в незнакомой темной комнате.

— Марсель, это ты, малыш? — никогда в их прошлой жизни Жюль не обращался к нему на… ты.

Эта маленькая обмолвка окатила сердце Марселя теплой волной счастья и благодарности. В этот миг он услышал голос отца. Он звучал так спокойно, словно они расстались только вчера и старик прекрасно знал, что с ним все в порядке, и где он находился все это время. Как бы ни был мужественен старый барон, подобная реакция могла объясняться только шоком, и Марсель испугался за него, прекрасно зная, что человека может убить не только чрезмерное горе, но и чрезмерная радость.

— Где ты, сынок? — спросил его отец, — и Марселю наконец-то удалось взять себя в руки и сообщить о своем местопребывании. В ответ он услышал просьбу барона дожидаться его на месте, не выезжая из норвежского портового городка. Отец собирался сам немедленно отправиться к нему. А пока Марселю надо обратиться в местный банк, где ему будет открыт кредит. Это давало им с Таней возможность снять номер в отеле, привести себя в более приемлемый вид, купив все необходимые вещи, и вернуть долг капитану спасшего их сейнера.

Марсель не стал рассказывать отцу обо всем, что с ним произошло, по телефону, — им предстоял долгий разговор, который мог занять не один вечер. Ни словом не обмолвился он и о Тане, — отец не имел обыкновения вмешиваться в его личную жизнь; к тому же Марсель был уверен в том, что старик поймет его и не только будет благодарен русской девушке за спасенную жизнь сына, но и сумеет оценить, а значит, и полюбить ее.

Сутки ожидания пролетали для Марселя и Тани почти незаметно. Зайдя в банк и сняв номер в крошечном отеле, расположенном на самой окраине приморского городка, они не выходили на улицу.

Рассказы Марселя о детстве, о его отце вызывали жадное любопытство и, тщательно подавлявшееся ею, беспокойство Тани. Она нетерпеливо ждала встречи с человеком, роднее которого никого не было у Марселя.

…По крайней мере в его прошлом… уточняла она про себя с оттенком легкой ревности. С другой стороны, она испытывала мучительное волнение при мысли о том, как отнесется этот могущественный, недосягаемый для нее человек к ней, совершенно чужой для него. Не решит ли он, что она — преграда, ненужная помеха, вставшая между ним и его вновь обретенным сыном, в жизнь которого она непрошено вторглась, перемешав, словно карточную колоду, такие ясные планы на будущее?

Марсель чувствовал ее беспокойство, убеждал ее в том, что все будет прекрасно, убеждал поверить ему, гладил ее волосы, усадив Таню к себе на колени и укачивая, словно пытался усыпить ее страхи. Жалобный мотив песни, которую она напевала в пещере, перед их окончательным бегством из России, постоянно приходил ему на память. Марсель понял, что теперь больше всего на свете он боится лишь одного — вновь услышать этот тоскливый безысходный напев.

Они сидели рядом, тесно обнявшись, когда дверь распахнулась без стука, и на пороге замер высокий старик с непокрытой головой, в длинном черном пальто, с массивной тростью в руке. Марсель вскочил с места и бросился ему навстречу. Ему хотелось подхватить отца, почти упавшего в его объятия. Они долго молчали, только неотрывно смотрели друг на друга и никак не могли наглядеться. Слезы бежали по их щекам, но они этого не замечали. Старый барон провел дрожащей рукой по чуть тронутому сединой виску сына, Марсель глаз не мог оторвать от горьких складок, пролегших в углах скорбно сжатых губ отца.

Тане казалось, что ее сердце остановилось. Она пересела в кресло, стоявшее в самом углу комнаты, сжалась в комок, стараясь стать незаметной, раствориться в тени, превратиться в бесплотного духа. Впрочем, ее усилия были совершенно напрасны, — отец и сын сейчас не замечали никого и ничего вокруг, полностью сосредоточившись друг на друге.

Марсель первым нарушил молчанье, произнеся короткую фразу, значение которой было непонятно Тане, но ласкало слух. Он усадил отца на широкий кожаный диван. Старик смущенно вздохнул, вытер мокрое от слез лицо большим белым платком и, стараясь побороть волнение, оглянулся вокруг и заметил Таню. Брови барона удивленно взлетели вверх, но он мгновенно исправил свою оплошность, учтиво поднявшись и подойдя к вскочившей ему навстречу девушке. Открытым дружеским жестом он протянул ей руку, коснулся ее ладони, не дожидаясь, когда она ему протянет свою и склонился к ее руке, запечатлев на ней поцелуй мягких старческих губ. Это окончательно смутило Таню, она покраснела и вдруг выпалила одну из немногих известных ей французских фраз:… О'ревуар, месье!.. вместо заготовленной ею заранее с помощью Марселя и, естественно, означавшей приветствие.

Ошеломленный барон на мгновенье замер, потом заливисто, по-мальчишески расхохотался, обнял за плечи перепуганную Таню, наклонился к ней и звонко, от души поцеловал в горячую пунцовую щеку.

Теперь уже смеялись все трое. Они все вместе уселись на просторный диван, и старик нажал на кнопку звонка, вызывая официанта из бара отеля.

Пока гарсон ходил вниз за шампанским, Марсель торопливо, с жаром, что-то твердил отцу, поощрительно похлопывавшему его по колену. Старый барон искоса поглядывал при этом на все еще не пришедшую в себя Таню, пока даже не способную ответить на его мягкую, успокаивающую улыбку. По мере того, как Марсель говорил, во взгляде старика появлялось все больше уважения и понимания, он смотрел на Таню и на своего сына со смесью восхищения и сострадания.

В номер вошел официант с подносом в руках, и Марсель замолчал. Когда бокалы были наполнены, и они остались одни, старик встал, обойдя низкий столик, приблизился к Тане и молча поцеловал ее в склоненную голову. Они выпили свои бокалы до дна; Тане было ясно без слов, что они пили за нее, за Марселя, за любовь и самоотверженность, за их будущее счастье.

Эта сцена была прервана появлением шофера заранее заказанного такси. Он подхватил плотный бумажный пакет, составлявший весь багаж Марселя и Тани. Старый барон сразу же последовал за ним, Марсель накинул Тане на плечи бежевый плащ, перекинул свой через руку и, пропустив девушку перед собой, вышел из номера.

Его взгляд ласкал тонкую прямую фигурку, шедшую впереди, в двух шагах от него. Тане была присуща природная элегантность. Складки длинного плаща подчеркивали изящество тонкой спины, чуть угловатую линию плеч. Мягкая волна черных волос четко выделялась на светлом фоне. Туфли из нежной лайки на небольших каблучках придавали стройность ногам с упругими икрами и тонкими щиколотками.

Марсель про себя улыбнулся, вспомнив их утренний поход в магазин готового платья, куда они отправились, чтобы приобрести приличный вид и не испугать ожидаемого ими старого барона. Еще в банке Марсель выяснил у клерка, где находится самый дорогой из местных магазинов. Между ним и Таней заранее был заключен договор о том, что она будет молчать при посторонних, дабы не возбуждать подозрений и излишнего любопытства звуками русской речи. Они могли бы ни о чем не договариваться, так как оказавшись в роскошном, с ее точки зрения, интерьере этого провинциального модного дома, она и так полностью лишилась дара речи.

Немножко придя в себя и не столько привыкнув, сколько притерпевшись к предупредительной суете персонала вокруг них, Таня обрела способность сосредоточиться на том, ради чего они туда пришли. Отрицательно и чуть испуганно покачивая темной головкой, она решительно отвергла все яркие и экстравагантные модели, остановив свой выбор на элегантном костюме из мягкой шерстяной ткани и на бледно-голубой блузке тончайшего шелка. Остальные ее покупки соответствовали тому же простому и строгому стилю. Марсель был поражен ее вкусом, но про себя лукаво и довольно посмеивался: сама о том не подозревая, Таня выбрала самые дорогие вещи, каждая из которых стоила целой коллекции броского тряпья, которое ей предлагалось сначала. Приказчики магазина поглядывали на нее с большим уважением, равно как и на Марселя, который не колеблясь, за все расплачивался.

8

Приехав в Осло, они пробыли там всего два дня. Именно это время потребовалось старому барону Бовилю на то, чтобы окончательно уладить формальности и снабдить своего сына и Таню документами, удостоверявшими их личности и позволявшими им въехать на территорию Франции. С Марселем все было довольно просто. Для того чтобы обезопасить дальнейшее существование Тани, барону пришлось прибегнуть к своим давнишним связям в Министерстве Иностранных дел и провести из посольства Франции в Осло телефонные переговоры на самом высоком уровне. В результате предпринятых им усилий Таня приобрела другую фамилию и оказалась дочерью белоэмигранта, родившейся в парижском предместье. Сохранить собственную фамилию и рассчитывать на статус беженца она не могла, так как всем троим было ясно, что НКВД, если эта история получит хотя бы малейшую огласку, сделает все для того, чтобы вернуть на родную землю бывшую медсестру лагеря для политзаключенных, рассказы которой способны резко изменить общественное мнение на Западе далеко не в пользу Советского Союза. Ярость российских заплечных дел мастеров по отношению к Тане должна была быть тем более велика, что они были совершенно бессильны что-либо сделать с молодым бароном де Бовилем — семейство было слишком хорошо известно и имело большой вес в высших кругах Франции.

Покончив с формальностями, они наконец поднялись по трапу самолета авиакомпании Эр Франс, который через несколько часов доставил их в аэропорт Орли, где уже ждала машина барона — длинный черный лимузин с шофером в темной ливрее.

Пока автомобиль бесшумно катился по оживленным, несмотря на поздний час, парижским улицам, Таня не отрываясь смотрела в окно, чувствуя себя Золушкой на этом пестром, шумном балу необыкновенной и, как ей казалось, безусловно счастливой и праздничной жизни. Она была ослеплена сверканием ночных огней, пестротой витрин, оглушена музыкой, доносившейся из приоткрытых окон ресторанов и баров.

Она крепко сжимала руку Марселя, а тот тихо радовался свиданию с городом, который уже не чаял увидеть. Он торопливо рассказывал Тане о тех местах, где они проезжали, торопясь подарить ей свой Париж, который любил и знал с детства, но сейчас, по прошествии стольких лет, словно видел впервые, открывая его заново вместе с Таней.

Выехав за городскую черту, автомобиль еще в течение часа мерно отмерял километры в южном направлении, потом свернул с основной магистрали и вскоре остановился перед высокими чугунными воротами резного литья, которые немедленно распахнулись. Машина снова сдвинулась с места, шины тихо зашуршали по гравию подъездной аллеи, с обеих сторон окруженной мощными стволами вековых деревьев парка.

Подъехав к ярко освещенному подъезду огромного старинного дома, напоминавшего замок остроконечными башенками, узкими стрельчатыми окнами и массивностью темных каменных стен, автомобиль притормозил и остановился. Шофер выскочил первым и распахнул дверцу, помогая выйти старому барону. Марсель выбрался из лимузина сам и подал руку Тане.

Прислуга высыпала из подъезда им навстречу; оставив привычную чопорность слуг из хорошего дома, все плакали. Марсель по очереди обошел их, целуя, обнимая, пожимая протянутые к нему руки. Он знал этих людей так давно, так много всего произошло у Них на глазах, что они давно перестали быть для него чужими, подчиненными лицами, превратившись в членов его семьи.

Старый барон подошел к Тане, замершей на пороге дома, и взял ее за руку. Она была потрясена зрелищем этого сказочного дворца, двери которого были настежь распахнуты перед нею, но куда она никак не решалась войти, словно опасалась того, что мираж рассеется, и она снова окажется в больничном лагерном бараке, пропитанном запахом карболки и солдатских сапог.

Ночью Таня никак не могла заснуть. Она лежала в огромной готической кровати, глядя в потолок с деревянными перекрытиями. Она не думала и не жалела ни о чем; будущее тоже не беспокоило ее. Она была так ошеломлена всем происшедшим с нею в последние дни, что ничего не могла не только обдумать, но и просто ощутить, кроме абсолютной пустоты в душе и в мыслях.

Тяжелая резная дверь Таниной комнаты приоткрылась и на пороге появился Марсель в длинном халате. Таня еще не успела привыкнуть к этому новому Марселю, — чисто выбритому, элегантному, одетому совсем не так, как все знакомые до сих пор Тане мужчины. Теперь, в привычных декорациях родного дома, он иногда казался Тане незнакомцем, таинственным и прекрасным, и она немного боялась: а вдруг сказочный принц не заметит ее, просто пройдет мимо, не обратив никакого внимания?

Приложив палец к губам Марсель неслышно пересек комнату и прилег рядом с Таней. Она тихонько прижалась к нему, положив голову ему на плечо. Марсель нежно взял ее за подбородок и, осторожно приподняв ее голову, заглянул ей в лицо. В глубине его глаз горели веселые огоньки, он улыбнулся и прижался губами к ее мягкому рту. Эта ласковая улыбка, перешедшая в поцелуй, подарила покой Таниной душе, она облегченно вздохнула и блаженно потянулась к нему всем телом.

Потом они долго лежали рядом, почти не шевелясь и тихонько переговариваясь.

— Что же мы теперь будем делать? — прошептала Таня, приподнявшись на локте и заглядывая Марселю в глаза.

Он погладил ее по щеке.

— …Просто жить, — Марсель внимательно посмотрел на нее.

В этот момент ему впервые пришло в голову, как много загадочного заключало в себе сознание Тани. Ему предстояло открыть для себя и понять этот таинственный мир.

Таня молча обдумывала его ответ. В ее представлении, жить — значило постоянно бороться за существование: ходить на работу, вставая затемно; после долгого трудового дня обслуживать себя и свою семью, если таковая имелась. Ни она сама, ни миллионы ее соотечественников просто не знали другой жизни. Единственным смыслом существования для них была борьба за хлеб насущный; судьба ни разу не сталкивала Таню с людьми, которые видели бы впереди что-то другое, иную цель, кроме поддержания и материального обеспечения собственной жизни, в самом простом, биологическом смысле этого слова. Она сама не заметила, как приобрела эту иную цель, сосредоточив все свои помыслы и усилия на другом человеке — Марселе, но вся их история — бегство, попытка вырваться из капкана, все равно сводилась к борьбе за выживание, пусть и не в обыденном, а в трагическом контексте.

— Мы с тобою будем ездить верхом, гулять в парке… Я научу тебя играть в большой теннис, — у тебя будет хорошо получаться, — Марсель демонстративно прищурился и оценивающе оглядел ее худое, но крепкое тело. В конце концов не выдержав, Марсель рассмеялся и сам же зажал себе рот, боясь перебудить всю прислугу.

Он изобразил свирепую физиономию и склонился над пытавшейся умерить порывы неудержимого смеха, Таней:

— К тому же, извольте вспомнить, мадмуазель, — я обещал вам счастливую жизнь кухарки, и вы не отказывались посвятить свое дальнейшее существование созданию борщей и пельменей, о которых я весьма наслышан! Кстати, мой батюшка — тоже страшный гурман! — и они уткнулись в подушки, корчась от молодого беспричинного смеха.

Простейшая истина открылась Тане: жить и выживать — совершенно разные вещи. Только в первом случае жизнь могла означать наслаждение всем, что могла подарить судьба.

9

Возвращение молодого барона де Бовиля в Париж из советских застенков, да еще и в обществе таинственной русской, могло бы стать главной сенсацией светского парижского сезона. Однако, скромность немногих посвященных в эту ситуацию спасла обитателей загородного замка от нашествия назойливых репортеров и визитов знакомых и полузнакомых людей, жаждавших услышать захватывающие рассказы о потрясающих событиях, которые были бы восприняты большинством в качестве устного авантюрного романа.

Таким образом, судьба подарила им время, свободное от суеты, столь необходимое и Марселю, и Тане для того, чтобы прийти в себя.

Марсель постепенно оттаивал, вживался в прежнюю обстановку, при этом даже не пытаясь забыть пять лет советского плена. Он понимал, что эти годы страданий и унижений сделали его совершенно другим. И если постоянная настороженность гонимого зверя, усвоенная им в лагере, где каждый неосторожный жест мог ему стоить удара сапогом в живот, а то и автоматной очереди в спину, постепенно оставляла его, то повышенное чувство собственного достоинства ему предстояло теперь пронести через все годы, ждавшие его впереди. Сейчас ему никого не хотелось видеть — даже самых близких из своих давних друзей, — он слишком устал и пока не нуждался в общении, которое компенсировалось тем редким слиянием душ, что существовало между ним, Таней и его престарелым отцом.

Спокойствие и любовь, царившие в этом родовом гнезде, расслабляюще действовали на Таню. Все вокруг было внове для нее, на каждом шагу ее подстерегали мелкие подвохи и трудности; дом был просто напичкан таинственными предметами, словно ловушками, расставленными специально для нее. Только добродушие и мягкосердечие немолодой прислуги, воспитанность и деликатность хозяев могли помочь ей выпутаться из каждой из подстерегавших ее западней, будь то неуправляемые краны в ванной комнате, которые явно были… себе на уме и стремились окатить ее потоками то горячей, то холодной воды, выбирая варианты по собственному разумению; или хитрые дверные замки, имевшие обыкновение захлопываться самопроизвольно и делать Таню пленницей тех мест, откуда она предпочла бы выбраться. А чего стоили многочисленные кухонные механизмы! Таня чувствовала, что никогда не научится пользоваться ими, и безумно завидовала той легкости, с которой с ними управлялась кухарка, в свою очередь удивлявшаяся Таниному стремлению облегчить ее исконную работу.

Прислуга вообще частенько становилась в тупик, не зная, как воспринимать Танины действия, да и саму Таню, как таковую. С одной стороны, она безусловно являлась гостьей, да и не только гостьей молодого господина. Это было ясно всем, но совершенно не вязалось с обычаями благопристойного дома Бовилей. С другой стороны, в первое же утро, проведенное Таней в замке, она совершенно ошарашила горничную, пришедшую убирать в ее комнату и заставшую Таню с половой щеткой в руках, мирно метущую дубовый паркет, напевая себе под нос песенку на совершенно непонятном для горничной языке.

Всеми силами Таня стремилась освоить навыки, которые имели в этом, столь таинственном для нее мире даже малые дети. С трудом привыкнув к тому, что обязана позволить лакею, минимум в три раза старше ее самой, обслуживать себя за столом, она пыталась разобраться в системе столовых приборов. Таня никогда не приступала к еде до того, как это делали ее сотрапезники, пытаясь прилежно имитировать их легкие и непринужденные действия. Для того, чтобы не ударить лицом в грязь, ей приходилось прикладывать столь неимоверные усилия, что она теряла всякую способность различать вкус подаваемых ей блюд.

Марсель и старый барон видели, как трудно она привыкает к совершенно новой для нее обстановке, и старались ей помочь, деликатно не замечая ее промахов, подавая ей советы не словесно, но личным примером, так, чтобы не обидеть и не смутить ее.

Отец Марселя относился к Тане, как к собственной дочери, которую ему всегда хотелось иметь, но судьба распорядилась иначе. Он учил ее своему родному языку, добродушно, как маленькую, заставляя повторять за ним названия предметов, на которые он указывал. Ее несомненные успехи доставляли ему самому детскую радость и удовлетворение; Танины ошибки смешили их обоих. Вечерами они подолгу засиживались за шахматами, которые были невинной страстью старика и увлечением Таниных детдомовских времен. Проигрывая, барон начинал жульничать, они с Таней ожесточенно спорили, причем каждый доказывал свою правоту на своем родном языке.

— Нет уж, дедушка, так мы с вами не договаривались! — ворчала Таня, не слушая стыдливых оправданий старика, произносимых на языке Золя и Мопассана.

Наблюдая за этими ежевечерними сценами, Марсель, обычно сидевший в это время с книгой в уголке гостиной, покатывался со смеху.

Днем Марсель и Таня подолгу гуляли, Марсель называл по-французски деревья и цветы, росшие в парке при замке. Тане была знакома совсем другая природа и теперь она испытывала ощущения первооткрывателя. Она быстро научилась ездить верхом, что вовсе не было удивительно, учитывая ее крестьянские корни.

Иногда они брали машину и выезжали в Париж, не показываясь в тех местах, где Марсель рисковал встретить кого-нибудь из знакомых. Отпустив шофера, они слонялись вдоль набережных; обнявшись или взявшись за руки, подолгу простаивали перед картинами, выставленными их авторами прямо на тротуарах Монмартра, заходили в маленькие бистро, где Марсель заказывал Тане просто чудовищное количество пирожных.

Колоссальную радость испытывал Марсель, водя Таню по дорогим магазинам, где, ломая ее отчаянное сопротивление, заставлял ее примерять наряды. Таня понять не могла его ненужного расточительства, по ее мнению, человеку было совершенно достаточно одного костюма, двух блузок и единственной пары обуви. Мягко улыбаясь в ответ на столь логичные доводы, Марсель любовался ею, — у него на глазах Таня менялась и расцветала, ее диковатая природная красота постепенно превращалась в красоту молодой элегантной дамы подобно тому, как алмаз становится бриллиантом в руках опытного ювелира, искушенного в искусстве огранки.

Боясь привлечь к себе внимание светской публики, Марсель не мог себе позволить повести Таню в престижный театр, но зато они не отказывали себе в невинном удовольствии повеселиться в пригородных ярмарочных балаганах, где никто не был с ними знаком; и они просто сливались с толпой лавочников и работниц, не обращавших на них ни малейшего внимания. Этот Париж не был знаком Марселю, он открывал его для себя вместе с Таней. Они снова становились сообщниками во время подобных вылазок, но теперь это было счастливым сообществом, столь отличавшимся от сообщничества лагерных беглецов.

Приходилось им заниматься и серьезными вещами. Пробелы в Танином образовании были огромны. В своей прежней жизни она не отдавала себе в этом отчета, читала беспорядочно то, что попадалось под руку, к тому же очень многое не только не издавалось, но и было запрещено в сталинской России, считаясь крамолой, вредно воздействующей на умы строителей коммунизма. Теперь же, постоянно присутствуя при разговорах Марселя с отцом, тщательно переводившихся для Тани на русский язык, она почти ничего не могла понять и ощущала ту интеллектуальную пропасть, которая отделяла ее от этих людей. Решив во что бы то не стало перебраться через нее, она обратилась к Марселю с просьбой подобрать для нее книги на родном языке. Старый барон принял живейшее участие в разрешении этой проблемы; и они с сыном специально наведались к его старинному другу — русскому эмигранту, обладателю громкой дворянской фамилии и обширнейшей библиотеки. Вскоре на столе в Таниной комнате появилась толстенная связка книг, где была русская и французская классика, справочники по изобразительному искусству и архитектуре, словари и подробная грамматика французского языка.

Таня накинулась на книги подобно тому, как человек, измученный жаждой, припадает к живительному источнику. У нее возникали бесчисленные вопросы, которые она задавала Марселю, отбросив ложный стыд. Вечерами они подолгу засиживались в гостиной и теперь уже Таня не была молчаливым слушателем, она поражала Марселя и старого барона свежестью и непосредственностью своих суждений о прочитанном.

10

Их уединение продолжалось поразительно долго — больше месяца.

Обычно слухи распространялись в Париже гораздо быстрее, но весной, когда все были заняты составлением планов на лето, да к тому же и думать забыли о давно исчезнувшем из поля зрения Марселе, его возвращение долго оставалось незамеченным.

Однако это не могло продолжаться вечно, и в конце концов светский Париж заговорил о нем, — вероятно, кто-то случайно увидел их с Таней на улице, — и волна разговоров, домыслов и предположений прокатилась по городу, все усиливаясь и перетекая из салона в салон, от одного ресторанного столика к другому.

Теплым солнечным утром Таня с Марселем катались верхом по аллеям огромного парка. Гравий мягко похрустывал под копытами лошадей, солнечные блики, пробивавшиеся сквозь густые кроны платанов, скользили по их крупам, по лицам седоков. Таня и Марсель ехали не торопясь, тихонько переговариваясь. Иногда на них нападал беспричинный смех, они туго натягивали поводья и подолгу оставались на месте. Лошади тут же вытягивали шеи, устремляясь друг к другу; Марсель и Таня почти повторяли их движения, наклоняясь в седлах и сливаясь в долгом поцелуе, гасившем их улыбки, затуманивавшем глаза, заставлявшем дрожать сплетенные пальцы. Подходило время обеда, с крыльца дома раздался голос кухарки, которая звала их домой, как зовут загулявшихся и забывших о своих обязанностях детей. Скоро Марсель уже спешился у входа и подал руку Тане, передав поводья своей лошади подоспевшему кучеру. Именно в этот момент они услышали пронзительный автомобильный гудок, и буквально через секунду на подъездной аллее показался черный роллс-ройс, из которого чуть ли не на ходу выпрыгнул высокий светловолосый человек лет сорока и кинулся к ошеломленному Марселю. Когда машина остановилась, следом за ним на площадку перед домом высыпала целая компания оживленных мужчин и женщин. Все они окружили Марселя и Таню, весело щебеча, возбужденно болтая, похлопывая Марселя по плечам. Неожиданное вторжение застало их врасплох, Марсель замер в этом шумном кольце протянутых к нему рук, улыбавшихся ртов, ярких платьев и светлых костюмов. Таню вдруг охватило отчаянье загнанного охотниками и окруженного ими зверька; безотчетно повинуясь внутреннему инстинкту, она вырвалась из плотно зажавшего их кольца и со всех ног, не оглядываясь, кинулась в дом, не переводя дыхания взлетела по лестнице и захлопнула за собой дверь. Она бросилась на постель, зарылась головой в подушку, лишь бы ничего не слышать, и замерла не шевелясь, с бешено бьющимся сердцем. Потом встала, на цыпочках подошла к окну, словно боясь выдать свое присутствие неосторожным звуком, надеясь, словно нашкодивший ребенок, что о ней просто забыли взрослые дяди и тети, полностью погруженные в свои собственные серьезные дела. А может быть, они уже уехали? Таня выглянула в окно, — увы, блестящее тело роллс-ройса по-прежнему матово отражало солнечные блики, лениво развалившись у самого подъезда. На миг Тане показалось, что это черное чудовище затаилось и поджидает ее, чтобы застать врасплох и поглотить, затянув в свое необъятное нутро.

В дверь тихонько постучали, Таня кинулась на постель, точно пытаясь спрятаться от вторжения неведомых враждебных сил. Страх ее оказался напрасным — на пороге стоял Марсель, внимательно и обеспокоенно глядевший на сжавшуюся в комок Таню.

— Что с тобою, дружок? — спросил он, присев на краешек кровати и положив ладонь на нежный Танин затылок. — Эти ребята — мои друзья, самый шустрый из них — Роже, мы вместе учились в колледже. Его чувству коллективизма мог бы позавидовать любой советский человек, как видишь, даже сегодня, после стольких лет разлуки, он не приехал ко мне один, а приволок сюда целую компанию!

Глаза Марселя смеялись, он наклонился к Тане и нежно потерся щекой о ее шею.

— Вставай, лежебока, быстренько переодевайся и спускайся вниз, — эти захватчики чужих территорий просто помирают от голода и любопытства, — они откуда-то прознали о твоем существовании и будут держать замок в осаде, покуда ты им не покажешься.

Таня прижалась к нему и облегченно вздохнула, хотя ей по-прежнему было очень неловко за свое поведение, которое должно было укрепить окружающих в мысли о том, что она — самая настоящая дикарка, в чем они наверняка и так были уверены, воспринимая в этом качестве всех жителей оставшейся за пределами цивилизации новой России.

Наедине с Марселем она чувствовала себя в полной безопасности, но чем ближе они подходили к дверям гостиной, откуда доносились оживленные голоса и звон хрустальных бокалов, тем неотвратимей сковывал ее страх, движения становились все более неуверенными. Переступая порог, она уже не чувствовала под собой подгибавшихся ватных ног, чувство неловкости сделало из нее подобие ватной куклы; вся жизнь Тани сосредоточилась в судорожно сжатой руке, вцепившейся в ладонь Марселя мертвой хваткой утопающего, схватившегося за спасительную соломинку. Покровительственно положив руку ей на плечо, Марсель ввел ее в гостиную, где при их появлении разом установилась тишина. Механически пожимая протянутые ей руки, Таня бормотала что-то бессвязное, даже не пытаясь уловить смысл высказываемых ей любезностей, переводимых Марселем. По окончании церемонии представления она тут же забилась в уголок и, пытаясь взять себя в руки, затравленно наблюдала оттуда за мелькавшими у нее перед глазами картинками, являвшими собою чуть напускное веселье людей, пытавшихся скрыть небольшую неловкость, вызванную слишком долгой разлукой.

Всеобщее возбуждение начинало уже иссякать, когда в комнату вошел дворецкий и пригласил всех к столу, что явилось весьма кстати. Марсель подошел к Тане и предложил ей руку.

Пересекая комнату, она спиной чувствовала прикованные к ней взгляды; ей чудились еле слышные перешептывания и приглушенные смешки.

За столом разговор стал более общим, все говорили одновременно; выпитое вино быстро вернуло гостям привычную естественность поведения, сделало более непринужденными жесты, развязало прекрасно подвешенные языки. То и дело раздавались взрывы смеха; соседи по столу коротко взглядывали на Таню, как бы приглашая ее разделить всеобщее веселье. Все говорили быстро, перебивая друг друга, и Марсель давно не успевал переводить. Стараясь избежать обращенных к ней взглядов, Таня бессмысленно улыбалась, опустив глаза. Она ненавидела себя за эту приклеившуюся к ее губам улыбку, и тщетно боролась с омерзительным ощущением, что смеются над нею. Больше всего тяготило то, что она превращала в посмешище заодно, а возможно, и прежде всего, — Марселя.

Она ничего не ела, боясь неловким обращением со столовыми приборами поставить себя в еще худшее положение.

Ни одна, даже самая жестокая пытка, не может длиться вечно, — только эта спасительная мысль помогла Тане выдержать эту экзекуцию, до конца. У нее даже хватило сил вместе с Марселем и старым бароном спуститься с крыльца, попрощаться со своими мучителями и выслушать, кивая головой и вымученно улыбаясь, совершенно непонятные ей любезности, явившиеся прощальными аккордами камерной музыкальной пьесы под названием «визит друзей после долгой разлуки».

Едва черный роллс-ройс успел выехать за ворота частного владения баронов де Бовиль, его пассажиры дали волю давно сдерживаемому гомерическому хохоту. Постепенно он достиг слишком высоких нот, в нем появилось что-то истерическое; молча переглянувшись, они постепенно приумолкли. Легкое чувство неловкости помешало им перейти к обсуждению деталей только что сделанного визита, казалось, они осознали себя по-настоящему непрошеными гостями-разрушителями.

Роже и его спутники в глубине души завидовали Марселю, несмотря на то, что ему пришлось пережить. Они сами мало изменились, хотя прошедшая война и оккупация коснулась и их; Марсель же казался им гораздо старше, чем они сами, опытнее и решительнее их. Они понимали, что именно это позволило ему взять на себя ответственность за то необычное беспомощное существо, которое находилось теперь рядом с ним.

Отсмеявшись, две тридцатилетние дамы — приятельницы сидевших рядом с ними мужчин, начинали отдавать себе отчет в том, что не прочь были бы оказаться на месте неуклюжей русской девчонки, — Марсель был очень притягателен своей мужественной зрелой красотой. В то же время обе прекрасно понимали, что умение правильно пользоваться ножом и вилкой и вставлять приличествующие случаю реплики в легкий светский треп — дело наживное, чего никак не скажешь о молодости, естественности и ярком своеобразии, в которых никак нельзя было отказать дикарке.

Едва тяжелая парадная дверь захлопнулась за гостями, обессилевшая Таня поднялась к себе и рухнула в постель.

Вошедший следом за нею Марсель нашел ее в слезах.

— Они смеялись надо Мной? — едва разобрал он сквозь прерывистые всхлипывания.

— Господи, ну какая же ты у меня дурочка! — Марсель гладил ее по голове, другой рукой пытаясь развернуть ее к себе лицом. — Ну конечно же, нет! Что за чушь лезет тебе в голову?

— В таком случае, они издевались над тобою! Ведь это именно ты связался с неотесанной идиоткой!

Теперь Таня прямо смотрела ему в глаза, пытаясь прочесть в них правду.

Марсель не отводил от нее взгляда, но и не мог найти достаточно убедительных слов, которые вернули бы ей спокойствие и позволили проще смотреть на вещи. Поэтому он просто наклонился к ней и поцеловал, пытаясь таким образом внушить ей сознание того, что все в этой жизни — мелочи, покуда они вместе и любят друг друга.

Он не знал, каким образом объяснить, что на самом деле представляют собой эти одновременно развязные и неприступные мужчины и женщины, составлявшие высшее общество французской столицы. Для этого ему пришлось бы очень подробно рассказывать о каждом из них, — а это слишком сильно отдавало бы злословием. Марсель просто не представлял себя в роли сплетника, равно как и Таню в качестве благодарной слушательницы подобных россказней. Он решил, что со временем она все поймет сама, и предоставил все свободному течению времени.

По проторенной дорожке в замок Бовилей потянулись бесчисленные посетители. Возвращение Марселя стало настоящим гвоздем весеннего сезона. Всем было безумно любопытно собственными глазами увидеть русское диво, о котором по Парижу гуляли самые противоречивые, иногда взаимоисключающие, слухи. Всеобщий энтузиазм подогревали и обстоятельства совместной жизни этой четы. Если бы Марсель позволил себе содержать хоть пять любовниц, снимая для них квартиры в разных концах Парижа, это нисколько не удивило бы людей из общества, однако то, что Таня жила в его родовом доме, вместе с его отцом, при полном отсутствии официального статуса их отношений, казалось до такой степени экстравагантным, что даже не воспринималось в качестве чего-то неприличного.

Старый барон молча наблюдал за развитием событий. Он никогда не вмешивался в личные дела своего, давно выросшего, сына, но сейчас, анализируя сложившуюся ситуацию и прекрасно зная повадки светского общества, он задумался вовсе не о семейном достоинстве, а о репутации Тани, за которую они оба — и он, и его сын — несли полную и безусловную ответственность.

Если раньше, когда они вели уединенный образ жизни, мысль о формальностях просто никому не приходила в голову, то теперь положение стало совершенно иным. И в один прекрасный день старый барон пригласил Марселя к себе в кабинет, как это бывало в детстве, когда им было о чем поговорить. Вся разница состояла только в том, что вместо чашки горячего шоколада Марселю была предложена рюмка коньяка, чему он невольно улыбнулся.

Через пятнадцать минут Марсель нажал на кнопку звонка и попросил явившуюся горничную срочно пригласить в кабинет старого барона Таню, уже который час подряд читавшую у себя наверху. Как только несколько удивленная девушка появилась на пороге, Марсель театрально опустился на одно колено и галантно поклонился ей, подобно средневековому шевалье.

— Многоуважаемая сударыня, позвольте предложить вам руку и сердце бедного рыцаря! Надеюсь, природное жестокосердие не помешает вам принять столь заманчивое предложение?

В глазах Марселя плясали золотые искорки. Оторопевшая Таня молчала, и Марсель вдруг сделался серьезным и растерянно-испуганным. Таня обернулась и встретилась взглядом со старым бароном, смотревшим на нее с отеческой лаской. Она вдруг все поняла; ее захлестнула теплая и мощная волна счастья, бросившая ее на колени рядом с Марселем. Они сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу. Старый барон отвернулся, скрывая выступившие на глазах слезы; горничная всплеснула руками и выскочила из комнаты, чтобы через минуту вернуться с подносом, на котором возвышалась бутылка шампанского и три хрустальных бокала.

Визиты друзей и знакомых продолжались по нарастающей.

Как Таня ни старалась, она никак не могла к ним привыкнуть, смущалась до слез, пыталась сделаться незаметной, молчала, выбирала самый укромный уголок. Пришла пора делать ответные визиты. Таня наотрез отказалась сопровождать Марселя на почти ежедневные коктейли, обеды, вернисажи, приемы и ужины. Ей казалось, что дома и стены помогают, и если ей было так скверно, когда им приходилось принимать у себя, то как же она смогла бы перенести все эти торжественные мероприятия, о которых она с замиранием сердца и восхищением читала в романах Бальзака?

Теперь, когда Марселю приходилось выполнять за двоих светские обязанности, Таня частенько оставалась одна, особенно в тех случаях, когда старый барон тоже бывал чем-нибудь занят.

В самые первые дни ее пребывания в доме Бовилей, Марсель как-то привел ее в бывшую детскую, где еще хранились его мальчишеские сокровища. Самым главным из них был фотоаппарат. Марсель с таким увлечением рассказывал ей о своей юношеской страсти к фотографированию, что невольно заразил своей любовью к этой сложной игрушке и Таню, тут же попросившую его научить ею пользоваться. На следующий день из Парижа были доставлены многочисленные принадлежности, необходимые для проявки снимков и их печатания. Таня без труда разобралась в довольно сложной конструкции и принялась изводить десятки метров пленки, сначала хаотично, потом, особенно после нескольких дней, проведенных вместе с Марселем в Лувре, более осмысленно, пытаясь найти интересный сюжет, ракурс, удачно и неожиданно закомпоновать кадр. Бродя по залам музея, она была очарована разнообразием и неповторимостью великих полотен, гармония которых создавала иллюзию легкости их создания. Таня начала иначе зрительно воспринимать мир и, бесконечно сожалея о собственном бессилии запечатлеть в цвете свои ощущения, пыталась компенсировать эту неспособность при помощи фотоаппарата. Вечерами Марсель с интересом рассматривал отпечатанные снимки, поражаясь тому, что Таня явно видела мир не так, как он сам. Она заново открывала ему красоту привычных мест, которую он давно перестал замечать.

Если раньше, когда положение Тани в доме Бовилей было неопределенным и даже двусмысленным, ее отказ сопровождать Марселя при выездах в свет был вполне объясним и в какой-то мере даже естественен, теперь, после того, как Марсель попросил ее стать его женой, им пора было объявить о своей помолвке, тем более, что молодой человек собирался в ближайшем времени приступить к службе в Министерстве Иностранных дел, по настоятельному совету своего отца и его влиятельных друзей.

Ни Марсель, ни старый Бовиль отнюдь не были любителями пышных церемоний, Таня же боялась их, как огня. Помолвку решено было отпраздновать в изысканном, но не шумном ресторане, пригласив только самых близких друзей и будущих коллег Марселя по ожидавшей его службе. Однако самый строгий отбор гостей поставил их перед тем фактом, что список их включал более тридцати фамилий.

Разослав приглашения, Марсель предоставил Таню заботам портнихи, парикмахера и косметички, на вкус которых принято было полагаться среди тех, чье финансовое положение давало возможность это себе позволить. Таня трепетала, полностью отдав себя во власть этих строгих, компетентных людей, которые делали все, чтобы она потеряла способность узнавать свое отражение в зеркалах. Вместо маленькой провинциальной сиротки на нее смотрела совершенно незнакомая дама, в длинном открытом платье, державшемся на плечах на тоненьких бретельках. Глубокие вырезы на груди и на спине, собственные тонкие обнаженные руки заставляли Таню краснеть, — она совершенно не представляла себе, как это можно появиться в таком виде на людях, под пристальными взглядами чужих дам и, особенно, мужчин.

Высокая прическа и тоненькие каблучки делали ее фигуру выше, придавали гордость прямой осанке; умело наложенная косметика делала лицо загадочным, подчеркивая его неординарность. Несмотря на смущение, Таня в глубине души не могла не любоваться собой; с интересом вглядываясь в отражавшуюся в зеркале незнакомку, понимала, как, в сущности, плохо знает саму себя. Она даже не слышала, как в комнату вошел Марсель. Таня заметила его присутствие, только обнаружив в зеркале его отражение, появившееся у нее за спиной. Марсель обнял ее сзади, всем телом прижался к ней, и теперь они уже вдвоем вглядывались в прекрасную пару у них перед глазами. Тщательно причесанный и выбритый молодой человек в темном вечернем костюме разительно отличался от доходяги, которого всего несколько месяцев назад охранники грубо приволокли в лагерный лазарет. Только складки у рта, морщинки у глаз напоминали о том, таком близком и таком далеком, безвозвратно ушедшем, времени. Таня медленно провела ладонью по его щеке, Марсель зарылся лицом в ее волосы, его губы нежно и страстно скользили по ее шее, плечам, ключицам. Таня ласково отстранилась.

— Неужели это мы? — прошептала она.

— Мы еще только рождаемся… — ответил мужчина, отражавшийся в зеркале.

Никогда раньше Тане не приходилось бывать в ресторане, однако отражение прекрасной и полной чувства собственного достоинства женщины, увиденное ею в зеркале, помогло ей ощутить себя совершенно другим человеком, имевшим полное право гордиться собой. Входя в полутемный зал, где огоньки свечей многократно умножались отражавшими их зеркалами, она почувствовала, что сегодня может все — даже прямо держаться на высоких каблуках, надетых ею впервые в жизни.

За столом она оказалась между Марселем и изысканным господином в летах — его будущим шефом. Вечер начался самым удачным образом. Скованность полностью оставила Таню, она радовалась этому подобно каторжнику, освобожденному от своих кандалов. Марсель не мог отвести от нее влюбленных глаз, любуясь мягкими бликами света на ее волосах, тонким профилем, свободными легкими жестами, мягкой улыбкой, обращенной ко всем присутствующим за столом и к каждому в отдельности. Нежно склонившись к ней, он переводил непонятные ей реплики, незаметно для окружающих перемежая их своими собственными ласковыми словами.

Так продолжалось до тех пор, пока Таня вдруг с ужасом не ощутила настойчивое прикосновение к своему колену чего-то сильного и жестокого, что могло быть только ногой ее соседа, сидевшего слева от нее.

Она вздрогнула и так резко отшатнулась, что опрокинула на себя рюмку на хрупкой высокой ножке, и красное пятно медленно расползлось по светлой ткани ее платья.

Таня сидела, потерянно опустив глаза на неумолимо расплывавшуюся по скатерти и по ее бедру темную жидкость. Ей казалось, что ее горящие щеки стали еще темнее пролитого ею вина. Марсель ободряюще похлопал ее по ладони и произнес какую-то бодрую фразу. За столом все разом заговорили, прервав неловкое, вдруг наступившее молчание.

Теперь Марсель крепко сжимал ее руку, словно стараясь передать ей свою спокойную уверенность. Изо всех сил Таня пыталась восстановить внутренний статус-кво, но это никак ей не удавалось. Она боялась повернуться в сторону виновника своей оплошности, который рассказывал какой-то анекдот, предупредительно наливая вино в ее рюмку, словно ничего не произошло.

Она машинально подняла полный бокал и выпила его залпом, по-русски. Импозантный сосед взглянул на нее чуть изумленно и наполнил его снова, после чего она с решимостью приговоренного к смерти повторила свой жест. Марсель еще сильнее сжал ее руку, но она едва обратила на это внимание и не сумела правильно истолковать его предостережение. Ей снова стало легко, лица вокруг казались прекрасными, очень хотелось разделить со всеми нахлынувший на нее детский восторг. Люди, сидевшие за столом, сдержанно улыбались, стараясь не встречаться взглядом с Марселем. В их мирке каждый имел свои мелкие слабости, которые охотно прощались. Все прекрасно знали, что герцогиня Н. имела обыкновение клюкнуть лишнего, графиня X. томно нюхала кокаин, а владелец одного из крупнейших банков был склонен к слишком тесному общению со смазливыми мальчиками.

Однако то, что было простительно им самим и их ближним, вызывало ужас и реакцию отторжения, когда дело касалось пороков людей посторонних, тем более тех, кто так или иначе осмеливался претендовать на право принадлежности к их кругу. И уж тем более никому не могла проститься демонстративность в осуществлении собственных порочных наклонностей.

— Дорогие друзья! — Таня встала за столом в полный рост, с бокалом в руке. — Мне ужасно хорошо с вами! Я вас всех очень люблю и так рада, что вы тоже любите меня! — она пьяно хихикнула и подмигнула своему соседу слева, — очень удачно, с ее точки зрения, исчерпав недавний досадный инцидент.

Марсель не решился перевести на французский язык всю эту галиматью и едва успел подхватить ее, когда она покачнулась на непривычно высоких каблуках. Он встал, властно обнял ее за плечи и повел к дверям, не попрощавшись и предоставив отцу искать выход из более чем неловкого положения.

Таня не могла понять, что, собственно произошло, и почему Марсель куда-то тянет ее, прочь от этих милых людей, из уютного зала, где ей вдруг стало так хорошо. Она резко дернулась, возмущенно отталкивая Марселя; его пальцы, зацепившись за тонкую бретельку ее платья, оторвали ее, и Таня оказалась посреди ресторанного зала с обнаженной грудью.

Метрдотель решительно направился в их сторону. В воздухе запахло колоссальным публичным скандалом, — такое случается только раз в сезон, да и то не каждый год.

Теперь уже Таню держали под руки с двух сторон, — справа от нее внезапно возникла прямая фигура барона де Бовиля. Не обращая внимания на слабое Танино сопротивление, — она несколько обмякла, зажатая ими с двух сторон, — мужчины молча вывели ее на улицу и усадили в машину так быстро, что оторопевший шофер даже не успел выскочить и распахнуть дверцы.

11

Утром Таня долго не могла разлепить тяжелые, налитые свинцом веки; безумно хотелось пить, виски сжимал раскаленный железный обруч. Она осторожно перевернулась на другой бок и взглянула на спавшего рядом с нею Марселя, вспомнила, что вчера случилось что-то ужасное. Медленно, превозмогая головную боль, истязая себя мучительными попытками все вспомнить и, еще больше, теми безобразными кадрами, которые всплывали в ее памяти, Таня села в постели.

Она потихоньку встала и, стараясь не разбудить Марселя, направилась в ванную, не чая добраться к водопроводному крану, живительному источнику холодной воды.

По дороге ей на глаза попалось вчерашнее платье с злополучным пятном на бедре, небрежно брошенное на спинку кресла. Таня совершенно не представляла себе, каким образом оно там оказалось, и машинально приподняла его. Тонкая бретелька беспомощно повисла, касаясь пола. Таня крепко зажмурилась, лишь бы ее не видеть, — она поняла, что могла означать разорванная полоска ткани, и мгновенно оценила масштабы разразившейся катастрофы.

Она бессильно опустилась на пол, обхватила колени и немо зарыдала без слез, механически раскачиваясь из стороны в сторону. Никогда уже ее не примет это надменное общество благовоспитанных людей, прекрасно знающих себе цену. Единственная роль, на которую она теперь смело могла претендовать, причем вне конкуренции — была роль клоунессы, а по-русски барской барыни.

Ну а ее будущий муж, естественно, автоматически становился ее партнером по манежу.

Перестать выводить в свет посмешище-жену он тоже не мог, потому что этого требовал дипломатический протокол, — Таня же догадывалась об этом. Нарушение раз и навсегда установленных правил видным сотрудником Министерства Иностранных дел могло стоить ему не только карьеры, но и места.

Таким образом, Тане стало совершенно ясно, что ее дальнейшее присутствие в жизни Марселя сделает его существование просто невыносимым, и он неминуемо придет к тому, что возненавидит ее. Жгучий страх пронзил Танино сердце. А может быть, он уже ненавидит меня?.. Больше всего на свете она страшилась сейчас его пробуждения, боялась его глаз, в которых любовь и нежность сменились неприязнью и омерзением.

Таня бесшумно поднялась и тихонько оделась. Слегка поколебавшись взяла с письменного стола фотоаппарат и несколько фотографий, с которых на нее смотрел еще любящий ее Марсель; старый дворецкий Жюль гладил рыжего пса у подъезда замка; деревенская молочница смеялась, глядя на юного конюха. Таня не брала с собой ничего, кроме воспоминаний, оставляя позади самый счастливый период своей жизни.

Выходя из комнаты, она на секунду задержалась на пороге, но так и не решилась взглянуть на спящего Марселя.

Она тихо прикрыла за собой дверь, словно подведя невидимую черту под историей любви, страсти, бесконечного счастья.

Стыд и боль разрывали ей сердце, пока она украдкой спускалась по лестнице, брела по дороге, стараясь ступать так, чтобы гравий не скрипел у нее под ногами. Выйдя за ворота усадьбы, Таня побежала по дороге, ведущей к шоссе, не оглядываясь и не представляя себе, куда и зачем она бежит. Оказавшись на трассе, она подняла руку, и первый же проезжавший мимо старенький пежо, остановился рядом с нею. Рывком открыв дверцу машины, Таня рухнула на заднее сиденье. Молодой парень, сидевший за рулем, обернулся к ней с добродушной улыбкой, но решил воздержаться от расспросов, наткнувшись на отстраненное, замкнутое выражение ее лица.

Таня тупо смотрела в окно, за которым мелькали деревья, аккуратные сельские домики, вывески придорожных лавчонок. Рядом с нею на сидении валялась старая вечерняя газета, она машинально развернула ее и прочитала название, набранное крупным шрифтом. Оно о чем-то неясно напомнило ей. Почему-то Тане казалось очень важным вспомнить — о чем именно. Уже оставив бесплодные попытки и вновь уставившись на проносившиеся мимо ухоженные поля, она вдруг сообразила, что в этой газете до войны работал один из товарищей Марселя по летному полку. Этот пожелтевший газетный листок казался ей единственным связующим звеном, продолжавшим соединять ее и Марселя. Когда, при въезде в Париж, шофер притормозил и вопросительно обернулся к ней, Таня решительно сунула ему под нос клочок газетной бумаги, внизу которого был мелко набран адрес редакции.

Выйдя из серенького пежо и кивком головы поблагодарив шофера, она оказалась у дверей высокого здания, на крыше которого возвышались огромные буквы, складывавшиеся в название известной вечерней газеты. Таня не отдавала себе отчета в том, зачем здесь оказалась, но двигаясь словно автомат, вошла в широкий вестибюль со швейцаром у входа.

Готовясь к своему скоропалительному побегу, она натянула на себя первое, что попалось под руку — синие брюки, широкий свитер Марселя и клетчатую куртку с капюшоном; на ремне, перекинутом через плечо, болтался фотоаппарат в коричневом кожаном футляре. Понимающе ее оглядев, швейцар подошел к ней и вежливо о чем-то сообщил. Таня не поняла и была вынуждена переспросить. Сообразив, что имеет дело с иностранкой, он отчетливо и медленно назвал ей какой-то номер, указывая на лестницу в глубине холла и потом — на ее фотоаппарат. Таня все же не очень-то разобралась в том, что он имел в виду, но ее память механически ухватилась за названную им цифру, и она, как во сне, поползла вверх по лестнице.

В коридоре второго этажа ее чуть не сшиб с ног растрепанный рыжий парень с целой кипой бумаги в руках. Извинившись, он взглянул мельком на аппарат, произнес тот же номер, что и швейцар минуту назад, и, схватив Таню за руку, потащил ее за собой. Ей было абсолютно все равно, что бы теперь с нею ни произошло, и Таня нисколько не сопротивлялась, когда он почти втолкнул ее в комнату, на двери которой красовалась табличка все с тем же магическим номером.

Стены крохотного кабинета, в котором она оказалась, были сплошь залеплены черно-белыми фотоснимками, так, что не было никакой возможности разобрать цвет обоев, да и были ли они вообще. За столом у окна примостился крошечный человечек в синих нарукавниках, просматривавший на свет отснятую и проявленную пленку.

Неожиданное вторжение отвлекло его от этого занятия, и он удивленно уставился на оторопело топтавшуюся в дверях Таню. Она не смогла разобрать ни единого слова из того бурного потока, который он на нее обрушил. Когда человечек на секунду замолк, чтобы перевести дух, ей наконец-то удалось вклинить заученную фразу, извещавшую благодарных слушателей о том, что она не говорит по-французски.

Хозяин феноменально захламленного кабинета взглянул на Таню с резко возросшим интересом и молча поманил ее коротеньким, почти квадратным указательным пальцем к своему письменному столу. Постучав ногтем по футляру ее аппарата и кивнув в сторону снимков, облепивших стены, он выжидательно протянул руку.

Вероятно, он принял ее за репортера какой-нибудь иностранной газеты, пришедшего к нему предложить в номер свои материалы.

Тане не оставалось ничего другого, или навсегда захлопнув за собою дверь, выскочить из комнаты, или достать из сумки те несколько фотографий, которые она прихватила, убегая из дома Бовилей. Последнее казалось ей невероятно глупым, но, зная, что все равно не сможет попасть в ситуацию, худшую, чем вчерашняя, она, испытывая почти мазохистское удовлетворение от предстоявшего ей очередного позора вложила свои снимки в протянутую руку. Дальнейшие события развивались столь стремительно, что Таня смогла опомниться, только оказавшись снова на тротуаре перед входом в редакцию, с бумажкой в руке, на которой был записан какой-то адрес.

Минут пять человечек рассматривал фотографии, потом вскочил, что-то возбужденно лопоча и размахивая руками. Тыча Таню куда-то в бок, он кричал ей в ухо, очевидно, считая, что количество децибел способствует лучшему взаимопониманию:

— Итальен? Англез? Шпрехен зи дейч?

— Рюс, — стараясь его перекричать, прорвалась, наконец, Таня.

Человечек удивленно вытаращил глаза.

— Совьетик? — во внезапно наступившей тишине прошептал он.

— Нон, — рюс, — уточнила Таня.

Словно боясь, что у него их отнимут, коротышка схватил со стола Танины снимки и выскочил из комнаты.

Таня опустошенно опустилась на единственный стул с рваной обивкой. В комнате нестерпимо воняло химреактивами; может быть, из-за этого, или из-за выпитого накануне, а то и из-за всего, обрушившегося на нее в течение последних суток, в горле у Тани колом застрял горький комок, который она никак не могла проглотить… В чужом пиру похмелье… почему-то вспомнилась ей невеселая русская поговорка.

Хозяин кабинета не возвращался подозрительно долго. Ежеминутно скрипучая дверь приоткрывалась, и в образовывавшуюся щель просовывались любопытные физиономии, оценивающе оглядывавшие Таню и, произнеся очередную, таинственную для нее, фразу, скрывались, чтобы уступить место следующему персонажу. Таня усмехнулась, решив, что за дверью, вероятно, образовалась длиннейшая очередь, как в лавчонке поселка, где она выросла, в те дни, когда туда привозили макароны или муку.

Она уже собралась было уйти, но хозяин крошечной комнатки едва не сбив ее с ног в дверях, крепко вцепился ей в руку и втащил обратно в свое логово. Он вырвал из рук недоумевавшей Тани фотоаппарат и подхватив со стола коробочку с пленкой, скрылся со своей добычей в соседнем чуланчике, отгороженном от основного помещения плотной черной занавеской. Через минуту он вылетел оттуда и всучил Тане уже заряженный фотоаппарат.

Потом написал на клочке бумаги незнакомый Тане адрес и выразительно показал на часы. Таня с трудом поняла, что должна быть на месте через полчаса и отснять там какие-то события.

В этот момент в комнату вошел молодой человек лет тридцати, поздоровался кивком головы, взял в углу фотовспышку на длинном штативе и, когда Таня, как зомби, направилась к выходу, неторопливо последовал за ней. Теперь они рядом стояли на залитом солнцем тротуаре. Молодой человек вопросительно и удивленно посмотрел на Таню, и она протянулся ему скомканную бумажку с адресом. Парень понимающе кивнул и, подхватив Таню под руку, направился к красному шевроле с глубокой царапиной на передней дверце.

Как только он открыл перед нею ту самую дверцу с царапиной, Таня рухнула на переднее сиденье и прикрыла глаза. Ей было так плохо, что уже ничто не волновало ее, не смущала даже шикарная перспектива потерять сознание прямо сейчас, в обшарпанной машине этого незнакомого парня.

Внезапно Таня почувствовала чужую тяжелую руку у себя на плече. Прикосновение не испугало ее, а только вернуло к действительности, — рука почему-то показалась ей ласково-дружелюбной и очень надежной. Повернувшись к нему, она обнаружила смеющиеся глаза и протянутую ей открытую фляжку, — из нее исходил столь сильный коньячный запах, что Таня невольно отпрянула, зажав сразу вспотевшей ладонью рот.

Ее пантомима нисколько не убедила владельца ужасающего сосуда; вместо того, чтобы подальше спрятать его, он сам приложился к узкому горлышку, а потом снова, еще более настойчиво протянул фляжку Тане. Она решительно зажмурилась и сделала большой глоток. Когда ей удалось побороть приступ тошноты — прямое следствие ее же собственного безрассудного поступка, блаженное тепло разлилось по ее телу, виски перестало сжимать, и она улыбнулась своему исцелителю, пробормотав:

— Мерси, месье ле доктер…

…Господин Доктор вынул из кармана большой носовой платок и заботливо вытер Танин лоб, покрывшийся холодной испариной. Машина плавно тронулась с места. Из автомобильного зеркальца на Таню смотрело посеревшее лицо растерянной женщины с черными кругами под глазами.

По дороге они почти не разговаривали, — хозяин побитого шевроле оказался достаточно деликатен, чтобы понять, что Тане сейчас было вовсе не до него. Представившись — его звали Вадимом, он спросил Таню, на каком языке она хотела бы с ним общаться, и, не вдаваясь в подробности, объяснил, что его родители — русские, эмигранты первой волны. Таня усмехнулась, — было очевидно, что новость о ее появлении в редакции, как и все возможные подробности на этот счет, распространилась буквально со сверхзвуковой скоростью.

Заставляя себя прислушиваться к неспешной, идеально правильной русской речи Вадима (именно так разговаривали друг с другом чеховские персонажи), девушка с удивлением узнала, что ее снимки поразили Дэдэ Лямуша — шефа отдела оформления — свежестью и новизной восприятия их автора. Таня появилась в редакции как раз вовремя, — на набережной Орсэ выбросилась из окна известная актриса, и некого было послать туда, чтобы отснять репортаж, — все фоторепортеры уже выехали на другие объекты. Вот тут-то Таня и подвернулась под руку! Главный редактор уже подписал приказ о ее зачислении в штат с месячным испытательным сроком.

Все это было так странно, что Таня просто не могла осмыслить все происшедшее, боясь признаться в том, что научилась пользоваться фотоаппаратом буквально месяц назад.

Она была благодарна Вадиму — он помогал ей пережить самые страшные часы в ее жизни и при этом не пытался влезть в душу. В конце концов она решила покориться судьбе, которая явно проявляла заботу о ней.

По пути к набережной Орсэ и потом, пробиваясь сквозь толпу зевак вслед за Вадимом, в задачу которого входило написание краткой заметки о происшествии, Таня не думала о том, что ей сейчас предстояло увидеть, — она была слишком сосредоточена на собственных переживаниях. Зрелище распростертого на асфальте тела молодой женщины с неловко подогнутыми ногами и запрокинутой головой, лежавшей в луже крови, потрясло ее, словно удар током.

Если до сих пор мысль о самоубийстве, как последнем выходе из любого положения, который всегда оставался в запасе на самый крайний случай, таилась где-то на самом дне Таниного сознания, то теперь она вдруг ощутила, что никогда не решится на это. Таня почувствовала, что почва уходит у нее из-под ног. Возможно, она рухнула бы на асфальт рядом с мертвым телом, если бы Вадим не поддержал ее, она всей тяжестью навалилась на него. Он сильно сжал ее руку, и этот жест вернул Таню к действительности; она машинально сняла чехол с аппарата и начала лихорадочно щелкать затвором, ловя в объектив лица зевак, фигуру комиссара в сером плаще, распахнутое окно на седьмом этаже, полуулыбку, застывшую на губах еще совсем юной актрисы.

12

Когда все было закончено, и они отвезли в редакцию отснятую пленку, Вадим спросил ее, где она живет, и не может ли он быть ей чем-нибудь полезен. В ответ Таня могла только пожать плечами.

Вадим не стал проявлять настойчивость и просто предложил ей составить ему компанию и поехать куда-нибудь пообедать.

Тане все равно некуда было себя девать, она рада была уцепиться за любую возможность отсрочки той минуты, когда она вынуждена будет принять окончательное решение или просто остаться наедине со своим стыдом и отчаяньем.

Вадим повел ее в ресторанчик, где имели обыкновение собираться репортеры, начинающие писатели, критики, актеры и режиссеры. Обстановка царила непринужденная; приветствуя Вадима, завсегдатаи с веселым любопытством поглядывали на Таню. Их внимание не смущало ее, — после вчерашней истории прошло слишком мало времени для того, чтобы она вновь обрела боязнь опростоволоситься; ей казалось, что пасть еще ниже все равно уже невозможно.

Оживление, царившее вокруг, наконец вывело Таню из прострации, она стала прислушиваться к репликам Вадима, комментировавшего и переводившего высказывания его приятелей, подходивших к их столику. Он проделывал это настолько забавно, что она не смогла сдержать улыбку.

Посетители ресторана разительно отличались от светской публики, с которой Тане до сих пор приходилось общаться, если конечно этот процесс вообще можно было назвать общением. Да и атмосфера была совершенно другая. Все были одеты просто и пестро, держались открыто, пренебрегая многими правилами хорошего тона, но никого не оскорбляя и не задевая при этом. Таня почувствовала, что в этом мире за каждым закреплено право оставаться самим собой.

От выпитого виски, приглушенного света, ненавязчивой мелодии, доносившейся из музыкального автомата, улыбавшихся лиц вокруг, в душе Тани разлилось тепло и спокойствие. Она внимательней оглядела своих соседей и обнаружила, что среди них были не только французы, — за столиком в углу сидел чернокожий молодой человек, державший за руку девушку явно английского или, может быть, скандинавского происхождения; высокий блондин, только что подсевший за их столик, говорил что-то Вадиму с немецким акцентом.

Вдруг Таня поняла, что не чувствует себя здесь чужой. Ее наблюдения и размышления были прерваны обращенным вопросом Вадима. Расплатившись по счету, он мягко коснулся ее руки:

— Куда тебя отвезти? — форма общения не смутила Таню, — она уже успела заметить, что здесь все говорили друг другу… ты.

— Никуда, — я дойду сама. И спасибо за прекрасный обед.

Вадим внимательно и недоверчиво посмотрел на нее. Таня, у которой не было ни франка, вымученно улыбнулась в ответ.

Когда они вышли из ресторана, Вадим взял ее под руку и сказал, что если она не хочет воспользоваться его машиной, он проводит ее до дома пешком. Уже смеркалось, и трудно было предположить, что она предпочтет отправиться куда-нибудь еще.

Таня отдавала себе отчет в том, что имела полное право возмутиться его навязчивостью. И с чего он решил, что она должна так рано возвращаться домой? Может быть, на вечер у нее назначено свидание? Собственные амбиции вдруг показались ей такими нелепыми в ее-то положении, что к Таниному горлу подступил комок и, неожиданно для себя, она уткнулась лицом в плечо Вадима и по-детски расплакалась.

Они стояли посреди тротуара; прохожие оглядывались на них.

Вадим обнял Таню за плечи и повел к своей машине. Таня была абсолютно покорна, сейчас она не могла отвечать за себя и добровольно перекладывала ответственность на мужские надежные плечи.

Размеренная езда по запруженным машинами парижским улицам отвлекла Таню от горьких мыслей, поднимаясь в квартиру Вадима, расположенную на одном из верхних этажей многоквартирного дома, она была почти спокойна.

Жилище ее нового покровителя разительно отличалось от роскошного особняка баронов де Бовиль. Квартира состояла всего из одной комнатки, крохотной ванной и кухни. Мебель была современной, все было очень удобно, в доме не было ничего лишнего, уютный беспорядок позволял чувствовать себя совершенно нескованно, единственным украшением служили фотографии, прикрепленные к стенам, оклеенным белой бумагой, обычными канцелярскими кнопкам. Главными предметами обстановки были широченная низкая тахта и письменный стол, заваленный кипой бумаг, посреди которого стояла пишущая машинка.

Вадим помог Тане избавиться от клетчатой куртки и усадил ее на тахту, — больше сесть было не на что, за исключением вращающегося кресла, стоявшего у письменного стола. Он придвинул к своему ложу низкий столик, смахнув с него кипу газет и журналов, поставил на освободившееся пространство бутылку виски и два стакана, сел рядом с Таней.

На мгновение у нее возникло инстинктивное желание встать или, по крайней мере, отодвинуться, но она осталась на месте, поймав все понимавший, чуть насмешливый взгляд Вадима, и побоявшись обидеть его или показаться законченной дурой.

Крепкая янтарная жидкость, которую они потягивали, не торопясь, успокаивающее ощущение дружеского участия и надежности сидевшего рядом с нею мужчины, возможность говорить с ним на родном языке, породили в Таниной душе неодолимую потребность выговориться. Она и сама не подозревала, как в этом нуждалась. Вадим слушал ее молча, почти не задавая вопросов. Когда она окончательно замолкла, он осторожно положил ее голову себе на плечо и вполголоса запел протяжную русскую песню, которую в детстве напевала ему мать. Вслушиваясь в его мягкий хрипловатый голос, отдавшись во власть его мерному покачиванию в такт неспешной мелодии, Таня прикрыла глаза и представила себе заснеженную дорогу.

Через четверть часа Вадим осторожно уложил спящую Таню на тахту, прикрыл ее ноги стареньким пледом. Стараясь не шуметь, он достал из стенного шкафа матрац и бросил его на пол рядом с тахтой, медленно растянулся на нем, предварительно заведя будильник. Впрочем, без него можно было и обойтись, — Вадиму все равно так и не удалось уснуть.

Новая жизнь Тани напоминала бешеный водоворот. Утром следующего дня, приехав в редакцию вместе с Вадимом, она была ошарашена шквалом приветствий и поздравлений, обрушившихся на ее, совершенно к этому не подготовленную, голову. Поощрительно похлопывая ее по плечу и беспорядочно жестикулируя, новый Танин шеф протянул ей свежий выпуск газеты, вся первая полоса которого была занята сделанными ею накануне фотоснимками.

Уже через полчаса она получила от Дэдэ новое задание и свой первый аванс — в кассе редакции. Привезя в газету вновь отснятый материал, она обнаружила в холле Вадима, поджидавшего ее с сигаретой в зубах. Всю вторую половину дня они посвятили устройству Тани на новом месте — в недорогом отеле Латинского квартала. Вечером, после ужина все в том же журналистско-артистическом ресторанчике, где ей пришлось принимать бесконечные, но безусловно искренние, поздравления, Вадим отвез ее домой и деликатно простился, не поднимаясь в номер.

Оставшись одна, Таня поняла, что теперь ей предстояло научиться одному из труднейших искусств — искусству одиночества.

Поборов искушение прибегнуть к спасительной поддержке виски, которое можно было бы заказать в баре, Таня разделась и легла в постель. День был настолько утомителен, так полон впечатлений, что она слишком устала, до такой степени, что не могла заснуть.

Таня впервые видела себя отстраненно, со стороны, глазами других людей, словно в объектив собственной фотокамеры. Она должна была признаться себе, что эта новая Таня была ей весьма симпатична. А как бы отнесся к ней в новом качестве Марсель? — эта мысль обожгла ее, заставила вздрогнуть, словно внезапный удар кнутом.

13

Сознание медленно возвращалось к Марселю вместе с воспоминаниями о том, как закончился вчерашний вечер. Ему не хотелось просыпаться, — он боялся взглянуть в глаза Тане. Тем не менее, он заставил себя перевернуться на живот, протянуть руку туда, где обычно спала она, свернувшись клубочком, натянув одеяло до самого подбородка.

Его рука нащупала пустоту. Он раскрыл глаза и рывком сел, испуганно оглядываясь вокруг. Он прошелся по комнате, спустился в гостиную, забежал на кухню, исходил вдоль и поперек парк, крича ее имя. Тани нигде не было, и никто не знал, куда она исчезла. Все ее вещи оставались на своих местах, и Марсель пытался обмануть самого себя надеждой на то, что она скоро вернется, хотя чувствовал, что это не так.

Старый барон тоже бродил по дому, как неприкаянный. По молчаливому согласию они не обсуждали случившееся, но Марселю становилось еще невыносимее при виде опущенных плеч отца.

К вечеру, так и не дождавшись Таню, он заперся в своей комнате, прихватив с собой бутылку коньяка. — Господи, какой же я дурак! — самобичевание не приносило ему облегчения, но было хоть каким-то занятием. — Ну зачем мне понадобилось таскать ее на эти ритуальные сборища? Как я мог выпустить из головы неуемную похотливость старого Версенжака? Надо же было додуматься усадить его рядом с нею!

Марсель обхватил голову руками и, раскачиваясь, как маятник, из стороны в сторону, тоскливо запел, почти завыл:

Миленький ты мой,

Возьми меня с собой…

У него перехватило дыхание, и он рухнул в постель, зарывшись лицом в подушку.

На следующий день, встретившись за завтраком с Марселем, лицо которого носило следы бессонницы и злоупотребления коньяком, старый барон сообщил ему о том, что после обеда ждет появления частного детектива. Сначала эта идея показалась Марселю столь же фантастичной, сколь и нелепой. Он залился истерическим смехом, скоро перешедшим в конвульсивные всхлипывания. Однако, взяв себя в руки и поразмыслив, он решил, что хуже не будет, хотя и поймал себя на том, что предпочитает оставаться в неведении, так как боялся узнать самое худшее.

Старый барон сам встретился с человеком в длинном плаще, занимавшимся частным сыском. Уже к вечеру стало известно, что если Тани не было в живых, то об этом ничего не знали в парижских моргах или комиссариатах. Проверка отелей и пансионов должна была занять несколько дней; на результаты можно было рассчитывать только в том случае, если Таня остановилась в одном из них под своим собственным именем.

В эти дни Марсель понял, что не умеет ждать. Он бесцельно слонялся из угла в угол, то и дело снимая трубку мертво молчавшего телефона, сам не зная зачем. Он неистово раздирал себе душу, обвиняя себя во всем происшедшем.

Алкоголь не приносил ему облегчения, но он пил без конца, словно поддавшись инстинкту саморазрушения. Марсель давно потерял счет времени. Единственной вехой стали для него телефонные звонки детектива, который давал знать о себе утром и вечером, ради того, чтобы сообщить, что расследование пока не принесло результатов, но он безусловно находится на верном пути.

Все это не могло продолжаться бесконечно, и вряд ли закончилось бы благополучным образом, но однажды под вечер, когда Марсель тупо сидел в своей комнате, уже изрядно нагрузившись и монотонно напевая Танину песню, которая стала лейтмотивом его существования, в его замутненное сознание ворвался звук автомобильного гудка, раздавшийся под окном.

Марсель рывком поднялся, покачнулся, но, с трудом удержав равновесие, кубарем, скатился с лестницы, в надежде встретить в вестибюле Таню. Вместо нее он увидел совсем другую женщину, которую сразу не смог узнать. Он практически забыл о ее существовании.

Франсуаз замерла на пороге при виде ввалившихся глаз, опущенных плеч, отросшей полуседой щетины на щеках Марселя. Шесть лет назад она рассталась с самоуверенным, идеально ухоженным молодым человеком, теперь на нижней ступеньке лестницы стоял, привалившись к перилам, чтобы не упасть, мужчина, возраст которого нелегко было бы определить. В первый момент ей показалось, что ей навстречу вышел старый барон, с которым час назад она говорила по телефону.

Не говоря ей ни слова, Марсель медленно развернулся и побрел назад, с явным трудом преодолевая ступени. Франсуаз догнала его и взяла за руку. Казалось, он не заметил этого, двигаясь с методичностью автомата.

Они вошли в его комнату, и она усадила его на кровать, села рядом и решительно налила коньяка в единственный стакан, стоявший на столике у изголовья.

Марсель тут же протянул к нему руку, но Франсуаз сжала его пальцы, и одним махом проглотила сама пахучую обжигающую жидкость. Только после этого она снова наполнила стакан и поднесла его к губам Марселя.

Они проговорили всю ночь, точнее, говорил Марсель, а Франсуаз молча слушала его, не перебивая вопросами и только мерно покачивая головой и забывая стереть бесконечно лившиеся из глаз слезы.

За окном занимался рассвет, и Марсель наконец умолк; он не чувствовал ничего, кроме полной опустошенности и одиночества. Франсуаз повернулась к нему и притянула его голову к себе на грудь.

Она гладила его по плечу с тоской узнавания этого сильного, мускулистого тела. Ее рука скользнула в широкий рукав его шелкового халата, нежно гладила мягкие волоски, ощущая нежную упругость кожи. Ей нечего было предложить ему взамен утраченного счастья, кроме себя самой, и она осторожно опрокинулась на спину, не разжимая объятий и всем телом ощущая навалившуюся на нее тяжесть тоскующего по другой женщине мужского тела.

В налетевшем на них страстном порыве была дерзость отчаянья, мука нежности и признательность. Это было скорее похоже на рыдание, чем на ликование двух мятущихся душ и тел. Полностью раскрепостившись, забыв о всякой стыдливости, Франсуаз отдавала ему себя, стоная от горя и наслаждения. Нежнейшие ласки Марселя были густо замешаны на звериной страсти, почти жестокости; он не замечал того, что делал ей больно. Франсуаз была благодарна ему за эту боль, — никогда в жизни ей не приходилось испытывать столь острого наслаждения. Это ощущение не имело ничего общего с тем, что происходило с ними в другой жизни, шесть лет назад.

Жизнь и время предъявляли свои права. Спустя несколько дней после появления Франсуаз, Марсель, несколько осунувшийся, но тщательно выбритый и безупречно одетый, появился на службе, где был принят сослуживцами с теплой сдержанностью прекрасно воспитанных людей. Все его вечера теперь были расписаны, — светская жизнь в Париже била ключом. Он был в моде, — феноменальный скандал, одним из главных героев которого он являлся, не мог не способствовать его популярности.

Ореол мученика, чудом избежавшего последствий собственной экстравагантности, весьма украшал его с точки зрения дам высшего круга. Мужчины втайне завидовали его фантастическому приключению.

Уже на следующий день после визита Франсуаз в замок Бовилей, детектив сообщил о результатах своих поисков, — Таня жила в дешевом отеле в Латинском квартале, работала в вечерней газете и всюду появлялась в обществе своего коллеги, который ежевечерне провожал ее домой, иногда поднимаясь в ее номер.

Сначала это открытие потрясло Марселя, вызвало бурю бессильного гнева, но, взяв себя в руки и сравнив полученные сведения с тем, что произошло с ним самим накануне, он впал в размягченно-печальное расположение духа. Его сердце сковал холодный ледок, обычно именуемый бесстрастием. Ему казалось, что он заглянул в замочную скважину.

Вечером, к концу первого рабочего дня, он без колебаний снял телефонную трубку, набрал номер Франсуаз и пригласил ее на премьеру в Гранд Опера.

Теперь они стали вместе появляться на светских приемах и вскоре считались сложившейся парой. Спустя несколько недель Марсель переехал в огромную квартиру Франсуаз, оставленную ей мужем — хозяином сталелитейных заводов, после недавнего развода.

14

Таня жила, как в тумане, загнав на самое дно своей души отчаянье и тоску по навсегда утраченному счастью. Она неимоверно уставала, но не жалела себя, много работая, не пропуская ни одной выставки, читая до отупения. Вадим часто заезжал за нею или подхватывал прямо после окончания рабочего дня. Он таскал ее в гости к своим друзьям, водил на концерты. Благодаря Вадиму она открыла для себя новое наслаждение — до сих пор повергавшее ее в скуку — классическую музыку. Иногда они просто гуляли в Булонском лесу. Вадим расспрашивал Таню о новой России, рассказывал ей о прежней — то, что услышал от матери и отца. Он старался как можно меньше говорить с Таней по-русски, — скверное знание французского языка начинало серьезно мешать ей в работе и лишало полноценности общения с окружавшими ее людьми.

Иногда, попадая в те места, где она бывала с Марселем, Таня чувствовала неприятный холодок в сердце, но сознание того, что он где-то рядом, ходит по тем же улицам и видит те же картины городской жизни, порождало необычное ощущение не то горькой сладости, не то сладкой горечи.

Часто, снимая свои репортажи, Таня представляла себе Марселя с их газетой в руках, вглядывавшегося в сделанные ею снимки. Тогда она пыталась передать ему своеобразное, полное им одним понятных намеков послание, стараясь поймать в кадр вывеску бистро, где они были вместе, лицо старухи, у которой, он купил ей букетик фиалок.

Так прошел год. У Тани появилось много новых друзей, ее работы ценились все выше, что находило и материальное подтверждение. Впрочем, практическая сторона жизни не слишком волновала ее: она недостаточно долго прожила в доме Бовилей для того, чтобы успеть привыкнуть к роскоши, а ее нынешнее существование ни в какое сравнение не шло с предыдущими двадцатью годами полуголодного рабского существования на оставленной навсегда родине.

Вадим по-прежнему всюду сопровождал ее, оставаясь всего лишь Таниным другом. Каждый вечер, проводив ее домой, а иногда и поднявшись в ее номер выпить чашечку кофе или стакан виски с содовой, он прощался с нею, целовал ее в щеку и отправлялся ночевать домой. Вадим нравился Тане, хотя его трудно было назвать красавцем. Чуть асимметричные черты живого, подвижного лица, были очень выразительны. Казалось, что искры сыплются из светлых глаз, когда он смеялся. У него были надежные сильные руки, и иногда Таня ловила себя на том, что ей хочется оказаться в его объятиях. Вечерами ей было жаль отпускать его, но она все еще сохраняла застенчивость и не знала, как удержать его, не навязывая себя.

Вадим, давно уже переставший быть неопытным юнцом, с удивлением замечал, что робеет перед этой девочкой, боится вспугнуть ее, зачем-то пытается скрыть все чаще накатывавшие на него волны желания. Вдруг он понял, что любит ее.

Их вечерние прощания становились все более неловкими и натянутыми, но к утру наваждение рассеивалось, и они снова встречались как ни в чем не бывало.

Они вышли на залитую солнцем улицу после конца рабочего дня. Весенний воздух перебивал привычный запах бензина. Таня с легкой грустью подумала о том, что приехала в Париж ровно год назад, — всего год или целую жизнь…

Вечер был совершенно свободен, и Вадим предложил ей отправиться за город — погулять, поужинать в придорожном ресторанчике. Обычно он сам придумывал маршруты поездок, и она всегда охотно соглашалась, мысленно благодаря его за избавление от необходимости принимать самостоятельные решения.

Но сейчас, помимо собственной воли, она произнесла название городка, расположенного неподалеку от поместья Бовилей.

Они сели в машину и поехали по шоссе, обмениваясь незначительными репликами. Таня притихла, а Вадиму не хотелось разрушать очарование первого по-настоящему весеннего вечера, к тому же, ему нравилось не только разговаривать, но и молчать с Таней.

Когда машина поравнялась с поворотом на боковую дорогу, при въезде на которую белела табличка «Частное владение», Таня так резко схватила Вадима за руку, что ему едва удалось выровнять руль и не дать старенькому шевроле оказаться в кювете.

Он повернул к Тане встревоженное, рассерженное лицо, хотел заговорить, но осекся. Она сидела совершенно неподвижна, с застывшим лицом и, не повернув к нему головы, едва слышно прошептала:

— Домой…

Они стремительно приближались к Парижу; молодая листва за окном слилась в сплошную зеленоватую дымку. Обычно Вадим не слишком быстро водил машину, но сейчас шоссе было почти пустым, и какая-то неизведанная сила, поселившаяся в нем самом и властно руководившая всеми его действиями, заставляла его резко отжимать сцепление. Он протянул руку и обнял Таню за плечи, она доверчиво прижалась к нему; слезы, не переставая, текли у нее по щекам.

Вадим поехал не к Таниному отелю, а к себе домой. Таня не возражала.

Они молча поднялись наверх, и Вадим усадил ее на старенькую тахту, потом вышел на кухню и вернулся с бутылкой и двумя стаканами.

Танины вещи свисали со спинки единственного кресла; она лежала, забравшись под одеяло, отвернувшись лицом к стене.

Вадим поставил стаканы и бутылку на стол, сел рядом с Таней, протянул руку и коснулся одеяла в том месте, где должно было находиться ее плечо. Таня потерлась щекой о его ладонь, замерла на секунду, потом резко развернулась к нему, отбросив одеяло, и, сверкнув глазами сквозь опущенные ресницы, взяла его за руку и властно притянула к себе.

Вадим не знал, с ним ли была Таня в эти минуты. На какую-то долю секунды эта мысль отрезвила его, но он тут же почувствовал, что ему все равно. Его нежность и мягкость не смиряли ее необузданной страстности, переходившей чуть ли не в агрессивность. Она делала с ним, все, что ей приходило в голову, с опытностью и страстностью зрелой и ненасытной женщины. Вадим полностью шел у нее на поводу, впервые оказавшись в подобной роли.

Утром, когда они лежали рядом среди скомканных простыней, не находя в себе сил, чтобы пошевелиться, измученные, выпотрошенные любовью, Таня едва прошептала, не повернув головы: — Прости…

Вадим зарылся лицом в ее растрепавшиеся волосы, — он не мог допустить, чтобы на этом все кончилось.

После этой ночи, подведшей черту под ее прошлым, — ночи прощания с Марселем и начала новой, совершенно другой жизни, Таня поняла, что она не одна. Она прочитала об этом в глазах Вадима и почувствовала, как нужна ему. Да она и сама не могла обойтись без него. С наслаждением открывала она для себя каждый изгиб его тела, проскальзывала кончиками пальцев вдоль длинного шрама на бедре (в двенадцать лет свалился с лошади), целовала родинку на животе (наследственная, как у отца), утыкалась носом в свежий синяк на шее (это ты, любовь моя, цапнула меня зубами сегодня ночью!).

У нее появилась потребность дарить ему счастье, и она стала нежна и покорна, с удовольствием уступая его ласковой мягкой силе. Она убедилась в том, что он тоже умеет быть властным, но это нравилось ей, так как он лучше нее знал, что именно может доставить ей удовольствие.

15

Служебное положение Марселя начинало диктовать ему свои условия. Он был достаточно умен и наблюдателен для того, чтобы вовремя обратить внимание на неясные намеки сослуживцев по поводу того, что их с Франсуаз семейный статус мог бы стать более определенным. Да он и сам чувствовал, что устал от положения вечного юноши.

После исчезновения Тани из его жизни ему некого было опекать и в душе его образовалась пустота, которую можно было заполнить, только взвалив на себя заботу о более слабом, чем он сам, существе, — например, о ребенке.

Он сообщил Франсуаз о своих намерениях прямо, без обиняков. Они были друзьями, и в их отношениях не было места ни недомолвкам, ни иллюзиям. Эти два одиночества очень уютно сосуществовали — под одной крышей, и в данном случае брак ничего не мог испортить. Франсуаз сразу же согласилась на его предложение, как, собственно, Марсель и предполагал. Они решили объявить помолвку сразу же по окончании парламентских рождественских каникул. Им пришлось поместить объявление об этом в газете и заняться необходимыми приготовлениями.

Им пора было выезжать. Оба не были любителями получать поздравления, тем более, что предыдущий опыт Марселя трудно было назвать удачным. Франсуаз ощущала легкое беспокойство по поводу того, как он перенесет вторую попытку на фоне печальных воспоминаний.

Несмотря на все эти соображения, она приложила все усилия к тому, чтобы подчеркнуть свою зрелую красоту, девизом которой были строгость и элегантность.

Она стояла перед зеркалом, когда в комнату вошел Марсель. Подойдя к ней сзади и увидя рядом с ее отражением свое собственное, он не мог не вспомнить о том, что не так давно другое зеркало отражало рядом с ним другое лицо.

Отбросив эту, жестоко кольнувшую его мысль, он достал из кармана маленькую коробочку и, вынув из нее матово поблескивавшее жемчужное колье, застегнул его замочек на шее Франсуаз. Потом поцеловал ее обнаженное плечо и вышел, не понуждая ее произносить непременные в подобных случаях слова восторга и благодарности.

За столом собралась почти та же компания, что и полтора года назад. Даже сосед Франсуаз слева был все тот же любитель подстольных ухаживаний.

Это обстоятельство не могло укрыться от внимательных глаз Жаклин Остер, всегда гордившейся своим остроумием, которое воспринималось окружающими скорее как грубая прямолинейность.

Сегодня она несколько задержалась и вошла в ресторанный зал уже в тот момент, когда официант открывал шампанское. Сделав общий приветственный жест, она наклонилась к Франсуаз и громко прошептала, лукаво скосив подкрашенные глаза в сторону соседа Франсуаз по столу:

— Смотрите, дорогая, чтобы вино не ударило и вам в голову.

Намек на всем известную историю с Таней был так очевиден, что сумел вывести из равновесия даже очень выдержанную Франсуаз. Защищаясь, она ляпнула первое, что пришло ей в голову. Демонстративно коснувшись довольно широкой бретельки своего темного вечернего платья, она тихо произнесла нараспев:

— Спасибо, Жаклин, вы очень заботливы, но ведь вы меня знаете, — голова не является моим слабым местом. Где тонко — там и рвется… — и она тонко улыбнулась, медленно проведя вниз по своему плечу. Но Жаклин не привыкла оставлять за кем бы то ни было последнее слово; она глубокомысленно изрекла, перейдя на еще более громкий свистящий шепот, фразу, которая должна была, с ее точки зрения, обойти все парижские салоны:

— Да, конечно, моя дорогая! — Ведь вы помните эту русскую поговорку — не в свои сани не садись?

Франсуаз испуганно повернула голову в сторону Марселя, который до этого принимал поздравления мужа Жаклин, и наткнулась на его холодный взгляд, пригвоздивший ее к месту.

В остальном вечер прошел без приключений. С трудом расслабив лицевые мышцы, сведенные судорогой, долженствовавших изображать улыбку, Франсуаз сидела на заднем сидении такси, глядя в затылок Марселю, на сей раз разместившемуся рядом с шофером.

Напряжение не оставляло ее, и дело было не только в усталости, но и в сознании совершенного ею маленького предательства.

Больше всего Франсуаз досаждало именно мелочность ее поступка. Столько времени сдерживаться, проявлять любовь и участие, утешать и стараться отвлечь, столько времени скрывать свою ревность и страх, — и все это ради того, чтобы сорваться в последний момент. В последний? А почему собственно? Неужели это что-то меняет? Ведь Марсель не идиот, считающий до сих пор, что у Франсуаз были хоть какие-то основания хорошо относиться к этой русской алкоголичке-любительнице?

Она зябко передернула плечами и ткнулась носом в воротник своей меховой накидки.

Вернувшись домой, Марсель расслабленно опустился в кресло в гостиной. Голова была совершенно пуста, так бывает после завершения какого-нибудь долгого и нудного дела, когда уже некуда спешить и нечем занять себя. Минут десять он просидел почти неподвижно, тупо считая мелкие ромбики на абстрактной картине, висевшей в простенке прямо напротив него. Он проделывал это до тех пор, пока перед глазами не поплыли оранжевые круги.

Безумно хотелось спать, но Франсуаз уже засела в ванной и не выйдет оттуда раньше, чем через полчаса; заснуть раньше нее он чувствовал себя не в праве, особенно сегодня.

Марсель скинул пиджак, развязал узел душившего его галстука, тяжело поднялся и отправился на кухню. Ему не хотелось беспокоить прислугу в этот далеко не ранний час, и он решил сам сварить себе кофе. Марсель принялся изучать содержимое кухонных полок, позвякивая посудой и роняя железные банки, — он никак не мог найти кофе.

Собственная возня страшно его раздражала, он все резче открывал дверцы шкафов, все с большей силой их захлопывал; громыхал столовыми приборами и металлической посудой все яростней и в конце концов одним движением смахнул с одной из полок все ее содержимое, с ужасающим грохотом и звоном раскатившееся по кафельному полу.

Очевидно, это буйство продолжалось, пока он не лишился бы последних сил. Гримаса слепой ненависти исказила лицо Марселя, он бессмысленно сражался с посудой, как в свое время Дон Кихот с ветряными мельницами, и при этом совершенно не представлял себе, зачем он это делает, что именно пытается разрушить.

Вдруг он почувствовал, как кто-то больно сжал ему плечо. Марсель резко обернулся, его рука уже сжалась в кулак, чтобы ударить того, кто осмелился вмешаться в его расправу неизвестно с чем. Он обернулся и оказался лицом к лицу с Франсуаз.

Ее вид поразил Марселя. Она давно уже считала себя обязанной играть в прятки с собственным возрастом, и никогда не показывалась ему на глаза, предварительно не приведя в порядок свое лицо. Вечерами она подолгу колдовала в ванной, смывая дневной макияж и накладывая ночной. Теперь Марсель видел настоящую Франсуаз: мокрые волосы повисли слипшимися прядями, подтеки туши размазались по щекам, рот был приоткрыт от страха и удивления. Он застыл, словно его окатили холодной водой; опустил плечи, разом постарев на несколько лет; бережно снял со своего плеча влажную руку Франсуаз и вышел из кухни, оставив за спиной растерянную женщину в банном халате посреди полностью разгромленного пространства.

Марсель не надеялся заснуть, — слишком много переживаний свалилось на него в этот день: высказывание Франсуаз во время банкета, сделавшее болезненней воспоминание о прошлом трагическом опыте, о навсегда потерянной Тане; его собственная безобразная выходка дома; последовавший за нею приступ жалости к самому себе.

Вопреки всему, он заснул, не успев донести голову до подушки.

Франсуаз ворочалась с боку на бок, словно приняла из рук Марселя эстафету бессонницы. Она силилась понять, что с ними произошло, и во всем винила себя. Им всегда было легко в обществе друг друга: и когда-то давно, еще до многолетнего отсутствия Марселя, и потом, когда они поселились в ее квартире и сумели забыть о тех обстоятельствах, которые соединили их вновь. Сумели? А почему, собственно, она приписывает Марселю свои собственные ощущения? Может быть, только она уже ни о чем не помнит? Да и не помнит ли? Не честнее ли будет признаться себе самой, что она скорее делает вид, что ей удалось обо всем забыть?

Она вспомнила те две недели, которые они недавно провели вдвоем в горах, решив воспользоваться отпуском Марселя, чтобы вырваться из плена светских обязанностей, ежевечерне затягивавших их в театральные и банкетные залы, заставлявших выслушивать тысячи глупостей, произносимых с самым глубокомысленным видом, и десятки действительно глубоких мыслей, серьезность которых тщательно камуфлировалась игривыми интонациями.

За все время знакомства они впервые оказались действительно одни, выбрав местом своего отдыха не престижный курорт, а дом их приятеля, затерянный высоко в горах. Франсуаз не была уверена в том, что они с честью выдержали это испытание.

Исчезнувшие из их жизни на целых две недели светские мероприятия образовали некий вакуум, который им предстояло заполнить без посторонней помощи. Марсель легче справился с этой задачей, — он любил кататься на лыжах, и проблема была для него решена — по крайней мере, днем. Франсуаз просто изнывала от скуки, читая до одурения старые иллюстрированные журналы, целая кипа которых была обнаружена ею в кладовке. Она считала минуты, остававшиеся до возвращения Марселя, но, едва появившись в дверях и избавившись от лыжного снаряжения, он валился на диван, разложив вокруг себя деловые бумаги и просил Франсуаз принести ему чашку кофе.

Разумеется, Франсуаз никак не выказывала своего недовольства, она просто включала телевизор и сидела перед светящимся экраном до тех пор, пока программа не заканчивалась.

В эти вечера компанию ей составляла бутылка виски, и однажды она так увлеклась общением с нею, что наутро не могла вспомнить, как очутилась в кровати.

Зато ночами Марсель не давал ей скучать. Им всегда было очень хорошо; и сейчас, ворочаясь в своей постели, где она находилась в полном одиночестве после вечера их помолвки, Франсуаз с горькой усмешкой подумала, что медовый месяц у них уже был.

В сон Марселя, больше похожий на обморок, ворвался отчаянный крик телефона. Это был именно душераздирающий вопль, а не звонок. Марсель давно собирался поставить другой аппарат, но все как-то руки не доходили.

Он никак не мог решиться открыть глаза и встать, надеясь на то, что их абонент решит, что никого нет дома и положит, наконец, трубку. Через некоторое время действительно стало тихо до звона в ушах, но спустя несколько секунд телефонное беснование возобновилось. Марсель не выдержал и, проклиная неизвестного, перепутавшего день с ночью, встал и снял черную эбонитовую трубку.

— Марсель! Ну, слава Богу, — ты дома! Я уже собрался было поехать туда сам.

— Куда? — Марсель с удивлением слушал прерывистый голос отца, который всегда был таким спокойным.

— В комиссариат полиции одиннадцатого округа. Мне только что позвонили оттуда, — у них находится Таня; кажется, она… не в лучшем виде. Они уже известили советское посольство, при ней нет никаких документов, и она говорит в том числе и по-русски… в основном, по-русски, но при этом часто упоминает твое имя, — поэтому комиссар и решил со мною связаться.

Марсель бросил трубку, ничего не ответив отцу. В его мозгу зазвучал пронзительный сигнал тревоги — он должен был успеть, опередить работников посольства. Стоит только Тане оказаться в их поле зрения, и судьба ее будет решена, ей уже не вырваться. Марсель не помнил, как оделся и сел за руль. Он опомнился уже у освещенного подъезда комиссариата и поставил машину так, чтобы максимально осложнить парковку еще одной машине, — лимузина с посольскими номерами поблизости пока не было видно.

Едва отворив входную дверь, он услышал крик, доносившийся из приемной. Текст можно было разобрать далеко не полностью, но того, что ему удалось понять, было более, чем достаточно.

— Ну что, твоя наконец-то взяла, вертухай проклятый? Давай, давай, — сразу волоки на допрос! Чего ждешь? Или ты меня хочешь только в компании с этим вашим Бовилем? — Таня выругалась уже по-французски и заговорила снова после глубокого вздоха, тоскливо и даже слегка доверительно:

— … Ну уж его-то, милый мой, тебе теперь не достать… Никому не достать, и она по-детски обиженно всхлипнула.

Марсель уже стоял на пороге приемной, где разыгрывалась уникальная для парижской полиции сцена… Таня подняла зареванное лицо, явно приготовившись опять перейти в наступление, но наткнувшись взглядом на испуганные глаза Марселя, словно окаменела, она сжалась на стуле, вцепившись побелевшими пальцами в коричневое сиденье.

Разом окинув ее взглядом, Марсель был поражен тем, как она изменилась. Это уже не была ни диковатая девочка-медсестра из лагерного лазарета, ни опьяненная любовью молодая женщина, скакавшая рядом с ним на лошади по аллеям родового поместья.

Даже сквозь ее пьяный раздрызг проступали черты уверенной в себе, абсолютно свободной, знающей себе цену женщины — в меру элегантной, в меру экстравагантной, в меру развязной. В руках она сжимала смятый газетный лист, в середине которого было набрано жирным шрифтом объявление о том, что барон М. де Бовиль и мадам экс-Дюамель имеют честь объявить о своей помолвке…

«Вертухай», с поразительным спокойствием перебиравший бумаги на своем столе, вывел Марселя из оцепенения, вопросительно произнеся его имя. Марсель быстро обернулся, решительно приблизился к стражу порядка и протянул ему свою визитную карточку, не забыв приложить к ней весьма солидную банкноту. Потом бросился к Тане, схватил ее в охапку и потащил к выходу.

На сей раз Таня не сопротивлялась.

Уже в дверях полицейского участка они столкнулись с двумя одинаково и добротно одетыми молодыми людьми. Их манера держаться не оставляла ни малейших сомнений относительно их национальной принадлежности и рода занятий. Марсель шутовски поклонился и обняв пошатывавшуюся Таню, которой не нужно было демонстрировать актерских способностей, завопил во все горло популярную песенку. Молодые люди брезгливо попятились, пропуская подгулявшую пару, потом, не мешкая, вошли в дверь полицейского участка.

Марсель рывком распахнул дверцу роллс-ройса и впихнул Таню на переднее сиденье, потом вскочил в машину сам и рванул с места. Они мчались по ночному городу, словно опять, как полтора года назад, пытаясь уйти от погони. Несмотря на зимний морозец Марсель опустил стекла со своей и с Таниной стороны, и теперь ледяной ветер трепал ей волосы, хлестал ее по щекам (… как пощечины пронеслось в трезвеющей Таниной голове), выдувал злой, беспомощный хмель. Ей не было стыдно за себя перед молча смотревшим вперед Марселем, — это была ее жизнь, и она была вольна распоряжаться ею сама, как умела.

Два последних дня, проведенных ею наедине с Парижем и алкоголем, заставили Таню почти забыть о том, с чего собственно все началось; она помнила только газетный текст, бросившийся ей в глаза, когда она рылась в редакционной почте.

В тот момент она сразу рванулась к Вадиму, но он уже отъезжал со стоянки, торопясь на срочный репортаж, и она почувствовала себя брошенной и никому не нужной, глядя вслед удалявшемуся на второй скорости красному шевроле. Все последующее осталось в ее памяти в виде пестрых мозаичных картинок в крутящемся детском калейдоскопе. Она билась, как рыба, попавшая в сеть, уходя из одного бара и тут же попадая в следующий. Ей казалось, что она все время возвращается в одно и тоже место, разговаривает об одном и том же с одними и теми же людьми, последним из которых оказался «вертухай» в высокой черной фуражке. И только с Марселем она пока не обменялась ни одним словом. Таня с трудом повернула к чему раскалывавшуюся от нестерпимой боли, совершенно пустую голову (и что только там может так болеть?) и спросила: — Куда ты везешь меня?

— Домой, — Марсель не отрывал глаз от дороги.

Они неслись по загородному шоссе, и Таня, жительница Латинского квартала, по достоинству оценила значение слова «домой». Марсель по-прежнему не оборачивался, его губы были скорбно сжаты. Таня почувствовала, что они едут «домой» порознь, причем это был его дом, а она несется от своего прочь, убегает оттуда, где ее ждут. Глядя в темноту за окном, она видела растерянное лицо Вадима.

Марсель, сидя за рулем, был так сосредоточен на чем-то своем, что его черный роллс-ройс чуть не пролетел поворот на боковую дорогу, и ему пришлось резко затормозить, настолько резко, что тяжелый автомобиль едва не врезался в бок красного шевроле, стоявшего на обочине…

Content

Надин Арсени
«Миленький ты мой…»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15