Павлович Волков Евгений

Яковлевич Лазарев Владимир

Мальчишкам снятся бригантины...

Попутного ветра!

Детство улетает очень быстро, но всегда кажется очень близким…

Мальчишками мы хотим путешествовать, делать на каждом шагу невероятные открытия, подвергать себя опасностям, служить большой цели. Мальчишками мы строим грандиозные планы, как герой этой книги Никита Березин, который мечтает вместе с друзьями открыть ненайденные острова.

Но удивительное можно найти не только за тридевять земель, в открытом океане или в космосе, — оно живет рядом с нами.

Ищите постоянно, будьте беспокойными, дорогие мальчишки и девчонки! Никогда не забывайте о ненайденных островах!.. Они повсюду!

Вам, читателям этой книги, вступающим в большую жизнь, я желаю попутного ветра!

И никогда не успокаивайтесь!

Эй, загреми, барабан, Дробь поутру рассыпая! Сердце мое сквозь туман Кличет труба зоревая…

Ю. Гагарин

Разговор, окончание которого в конце повести

Александр Иванович слушал Реброва. Смотрел на элегантный узелок черного галстука, будто приклеенного к белоснежной сорочке, на смуглое, отточенное лицо и думал: «А ведь красив же, черт!» И ему почему‑то стало лень думать. Спорить. Сейчас он поднимется и уйдет… Но если он поднимется и уйдет, Ребров еще, чего доброго, истолкует это как капитуляцию.

— Знаешь что, Виктор? — Александр Иванович достал сигарету, размял, но спичек в кармане не оказалось. — А ты чертовски похож на капитана дальнего плавания.

— С чего это ты? — Виктор удивленно пожал плечами.

Сигарета так и осталась незажженной. Уже у дверей Александр Иванович, оглянувшись, улыбнулся.

— А что, Виктор, по асфальту ходить удобнее?

Вечером Александр Иванович Пашков сидел в маленьком-приречном ресторанчике «Поплавок». Волна едва покачивала деревянную веранду. В темной воде острыми блестками прыгали звезды. Тянуло свежестью. Оркестр играл что‑то безнадежно устаревшее.

Столик Александра Ивановича был крайним. И сидел он за ним один.

Всплыло почему‑то опять лицо Реброва. Быть может, от долгих скитаний, частого одиночества Пашков привык беседовать сам с собой. Его порой даже успокаивали эти безмолвные диалоги.

— Ну что ты мечешься, старик? Тридцать два — это много или мало?

— Конечно, много, ты же ничего не успел…

— Почему? Пять лет на флоте. Хорошее время, и потом море, сам понимаешь!.. Институт… Любовь… Правда, не получилась, но ведь была же…

— А сейчас что? Сидишь в управлении, крутишь ручку арифмометра… протираешь штаны… Без двух девять на работе, без трех пять — домой. Что еще?

— Еще?.. Еще… мои мальчишки…

— Молодой человек! — Официантка поставила поднос. — Крабов нет. Что‑нибудь принести взамен?

Оркестр заглушил ее голое. Весело запрыгала медная тарелка на барабане. Ударник в такт музыке тоже подпрыгивал на стуле.

«Лихо бьет, — подумал Александр Иванович. — А что? Сидеть вот так, жонглировать палочками, ни о чем не думать. Тем более барабанщиком я уже был…»

Сашка, адмирал, Арбуз и барабан

Все началось с барабана. У Тольки Арбузова приключилась беда: потерял хлебную карточку. Я, Володька Вахрушев и Толька забрались на чердак нашего дома и держали военный совет. Толька не участвовал в совете. Он сидел в стороне и строгал какую‑то палку. Положение у нас было аховое: две карточки по триста граммов. Итого, шестьсот на троих. Правда, после поездки к Володькиной тетке в деревню еще оставалось полмешка картошки и с ведро моркови. Но все равно харч не тот, когда нет горбушки.

— Ну, что ты, Арбуз, все время варежку разеваешь? То пятерку посеял, теперь… — Володька сплюнул сквозь редкие зубы. — Тоже мне иждивенец.

А мне было жалко Арбуза. Я как мог изобразил на своем лице негодование и строго спросил:

— Где шатался‑то хоть?

— Возле Красных казарм, — буркнул Арбуз.

— Чего тебя туда понесло?

— Связисты на фронт уходили… С музыкой…

— А ты, значит, варежку разинул?

— Ничего я не разинул… Там добра всякого по двору раскидано. Валька с Банного переулка двадцать штук гильз набрал.

Что за человек этот Арбуз! На него кричат, а он сопит, хоть бы когда обиделся; щеки круглые, глаза круглые, уши и те круглые, ну чистый Арбуз.

— Ладно, хватит болтать! — Володька Вахрушев снова цыкнул сквозь редкие зубы. — Где гильзы конопатил, там и карточку посеял. Айда к казармам!

Володька у нас старший. Тут уж никуда не денешься. И во дворе у него авторитет — со старухами и с теми договориться может. А у нас их полный дом. Мужики на фронте, они и командуют. И еще почему ходит в авторитете Володька: дед его был партизаном, когда еще Колчака били, а отец сейчас танкист, три ордена имеет, газета о нем писала.

До Красных казарм от нашего дома рукой подать. Ворота приоткрыты. Часового нет. Тишина. То солдаты пели: «Дальневосточная, даешь отпор…» Теперь тишина.

Долго мы бродили по пустынному, вытоптанному двору. Гильзы, видать, уже собрали другие пацаны. Володька нашел только крышку от котелка, а я трубку от противогаза. Находки мы забросили в крапиву. На что они нам! И вдруг откуда‑то из‑за угла Арбуз крикнул не своим голосом: «Бра — тцы!.. Сю — да — а!..»

Мы с Володькой бросились на крик. Арбуза мы нашли в конце двора за длинным каменным сараем. Он сидел на корточках перед большим барабаном:

— Видали, что я нашел! Сделаем палки — и будь здоров!

— М — да! — Мы восхищенно скребли затылки — повезло Арбузу.

— У Вальки горн есть, — не унимался Арбуз. — Маршировать можно. А если еще Ирку — копилку уговорить, она гармонь отцовскую притащит. Целый оркестр! В госпитале концерты будем давать. Бабка врачу скажет и пропустят. Будь здоров, не хуже артистов!

— Ладно, возьмем, пригодится, — подавив восторг, равнодушно согласился Володька.

О карточке мы, конечно, забыли. Арбуз из разини чуть не превратился в героя. Но мы скоро разочаровались: барабан был порван в двух местах, и довольно основательно.

— Тоже мне барабан, — сказал я, — старьевщик и тот не возьмет.

— Нет, все‑таки барабан ничего, — Арбуз посмотрел на нас несчастными глазами. — Я его заштопаю.

— Ладно, тащи, — процедил наш командир.

Мы взвалили барабан на круглую спину Арбуза. Володька ударил кулаком по рваной барабанной шкуре.

— А — лле, марш! — скомандовал он.

В том году город наш жил напряженно и беспокойно. Правда, над крышами не летали немецкие самолеты, не били зенитки — мы находились далеко от фронта, — но по вечерам тоже были затемнения, ходили дежурные с противогазами. И у ворот женщины с тревогой и надеждой встречали почтальонов. А в их черных сумках почти всегда лежали похоронки.

Шел сорок второй год… У нас, мальчишек и девчонок, тогда не было ни праздников, ни школьных вечеров. Вместо ботинок мы носили сандалии на деревянных подметках. Картошка в мундире считалась лакомством. После школы мы собирали бутылки под горючую смесь и рыли учебные траншеи… Как‑то сразу мы ушли из детства.

Володька жил с бабушкой, которая редко приходила ночевать домой: то в госпитале на дежурстве, то пойдет стирать кому‑нибудь, чтобы свести концы с концами. Мой отец пропал без вести, а мачеха привела в дом другого мужчину. У Арбуза были мать и две маленькие сестренки. Мать работала на военном заводе, иногда по две смены подряд. Дома ее видели редко. За сестренками приглядывала тетка, больная, вечно кашлявшая женщина. Все мы. почти были предоставлены самим себе.

Вот так и образовалась наша коммуна, коммуна трех. Хлебные карточки вместе, лишний кусок вместе. Теперь у нас еще был и барабан. Но в госпиталь нас не пустили. Постучали мы в барабан денек — другой, попугали старух, надоело. Сидим как‑то у себя на чердаке, картошку едим. Молчим. Разморило от еды. А в чердачном окне стекла выбиты, и теплое ночное небо сочится. Звездами перемигивается. И будто никакой войны вовсе нету. Смотрю я на небо, и сердце у меня сжимается. А тут еще Арбуз ни с того ни с сего говорит: «Вот война кончится, меня батя на море свезет, он еще до войны обещался». Я подумал, что вот меня уже батя никуда не свезет. А море, оно, наверно, болыпое — болыпое, как небо…

— Ну вот что! — решительно поднялся Володька Вахрушев. — Хватит тут по тылам околачиваться! Старухи и без нас обойдутся. Надо ехать!

— Куда? — Мы с Арбузом недоуменно переглянулись.

— Я предлагаю, братцы, двинуть на Черное море.

— Ку — да — а? — протянул Арбуз. — Да там же немцы!

— Ну и что? Для этого и едем, чтобы фрицев бить! Шаланду раздобудем, пулемет!

— А что, здорово! — У меня даже мурашки забегали по спине. — Назовем шаланду «Красный мститель»… Ух, я этим гадам за отца!

— А как же, если против торпедного катера?

— Там по обстоятельствам видно будет. Все! Решено!

Арбуз молчал.

— А ты что, молчишь? — толкнул я его в бок.

— Жалко мне мамку…

— Ну и оставайся со своей мамкой! — обозлился Володька и традиционно сплюнул сквозь зубы. — И валяй тогда отсюда и барабан свой забирай…

Арбуз засопел, но не двинулся с места.

— Давай, давай, двигай! — не унимался Володька.

— Чего двигай! — обиженно и сердито заговорил Арбуз. — Сам двигай! У меня дома географический атлас есть… Я три раза из винтовки стрелял…

Ну и Арбуз! Первый раз мы его таким видели.

С этого вечера мы стали готовиться к побегу на фронт. Мы говорили теперь не «пацаны», а «матросы». Адмиралом, конечно, стал Володька. С трудом уговорили мы тетку Арбуза, и она вставила в наши потертые штаны клинья. Мы пренебрежительно теперь называли нашу реку Пронь лужей. А по ночам нам снились море, альбатросы и наш «Красный мститель» с поднятыми парусами и пулеметом на носу.

По карте мы наметили маршрут. Был даже разработан план захвата вражеской подводной лодки. В рюкзаке лежала картошка, полбутылки постного масла, литровая банка с пшеном, несколько луковиц. В ситцевой котомке был припасен хлеб, сэкономленный по сто граммов с каждого дня. Военное снаряжение тоже было: три перочинных ножа, фонарик, футляр из‑под бинокля и старый пугач с отколотой ручкой.

Утром назначенного дня мы собрались у старой водокачки. План был таков: идем пешком до станции Узловая. Это всего десять — двенадцать километров. На Узловой полно воинских эшелонов. В какую‑нибудь теплушку да возьмут. Главное, добраться до фронта. Прощай, любимый город! Арбуз горестно вздыхал. В круглых его глазах металась тоска.

Но не успели мы отойти за водокачку, как словно из-под земли появилась Володькина бабка. Ни слова не говоря, она схватила за плечо нашего адмирала. Мы остолбенели. Бабка потащила Володьку за собой, причитая: «Никуда не пойдешь! Не пущу, не пущу!» Лицо «адмирала» покрылось пятнами. Он пытался освободиться из цепких рук бабки. Но не тут‑то было!

— Бабушка, отпустите его, — жалостливым голосом просил Арбуз. — Он же командир! — И тут же получил жилистую затрещину.

Как она умудрилась, держа Володьку, хлопнуть Арбуза? А Володька еще уверял, что его бабка еле двигается.

Все провалилось в одну минуту. Бабка отпустила Володьку только у самых ворот нашего дома. Мы с Арбузом понуро плелись сзади.

Вечером Володька не пришел на чердак. И мы не осуждали своего командира. А на следующий день выяснилось, что это Арбуз оставил записку матери, где просил «не поминать лихом», и описал все. Потом Арбуз говорил, что у Володьки рука такая же тяжеленная, как у бабки.

Хлебный запас мы съели на следующем совместном заседании. Но еще несколько раз мы собирали мешки и пытались бежать на фронт, к Черному морю. Один раз наш маршрут закончился на двухсотом километре, где нас поймали военные патрули. Потом мы пробовали плыть по реке. Но плот наш налетел на камень… И не наша вина, что мы так и не добрались до фронта…

Из дневника Никиты Березина

26 мая 1964 года

Ровно в 17.20 Валька Чернов дал сигнал тревоги. Опять появился этот тип. Что ему здесь надо? Вчера он пытался заговорить с Паганелем. Наверно, потому, что он длинней нас всех. Но Паганеля не обдуришь. Он притворился дурачком и тут же смылся. Тип постоял, постоял, потом по-футбольному саданул консервную банку и зашагал прочь. Сегодня он явился снова и долго сидел на старой бочке около сарая. С чердака нам было хорошо его видно. Пижон, стиляжные ботинки и все такое. Плечи у него дай бог! Загорелый, волосы ежиком. Вообще‑то он похож на боксера. Да нет, никакой он не боксер. Наверно, в милиции работает… Неужели кто пронюхал? Бдительность и еще раз бдительность.

29 мая

Валька Чернов приказал вести мне деловой дневник, а у меня никак не получается. «Эх ты, эмоция! — сказал Валька, дочитав мои записи. — Так только девчонки в своих альбомчиках пишут. Надо, как в вахтенном журнале».

Может, прав Валька. Кончаю с эмоциями!

Сегодня встретил Светку, прошла мимо, фыркнула и, между прочим, не поздоровалась. Ну хорошо, припомним!

30 мая

Сегодня Паганель доложил командиру о том, что в нашей кассе 11 рублей 26 копеек.

В 14.30 приступили к очередному занятию. Тема: «Вязание морского узла».

14.40. После вступительного слова командир приступил к практике.

Начал Паганель. Он долго крутил конец веревки. Даже очки два раза снимал — тоже мне, профессор! И так близко рассматривал веревку, будто собирался ее нюхать. Вот умора!

15.10. На весь двор закричала бабка Паганеля, звала его пить рыбий жир. Какой позор! Паганель демонстративно насвистывал «А у нас во дворе есть девчонка одна». Я давился от смеха. Командир безмолвствовал. На то он и командир!

И все‑таки интересно. Вот сидим мы сейчас на чердаке, а может быть, через какой‑нибудь месяц — другой все газеты мира напишут: «Небывалый прыжок через океан! Трое советских школьников, Валентин Чернов, Никита Березин и Паганель, то есть Сергей Буклин, на плоту «Искатель» переплыли Тихий океан и открыли острова, которые не заметил ни один путешественник…» Торжественная встреча в Москве, как космонавтов, речи, цветы, письма, телеграммы… Открываю одну: «Горжусь была не права Света». Ответ я ей, конечно, не пошлю. Нет, может, и пошлю, немного погодя. А Паганель, конечно, мороженого наестся, лимонного, двенадцать порций сразу. Вальке доклад в Академии наук придется делать, по всем правилам— часа на три. Вот наша географичка за голову схватится! Между прочим, она ему. двойку недавно влепила. Ни за что! За какую‑то там Бурятскую автономную. И кому! Валентину Чернову, знаменитому капитану!

16.00. Ну вот, так я и знал. Валька потребовал вахтенный журнал. Я ему, конечно, не мог показать свои записи. Пришлось наврать: «Не было вдохновения».

Эврика! Буду вести два вахтенных журнала. Один для Вальки, как полагается, другой для потомков.

16.10. Паганель вдруг начал скулить, что он с утра дома не появлялся, боится, что взбучка будет. Скулеж по действовал на капитана, и он отдал приказ временно разойтись по домам.

16.20. Только мы спустились с чердака, как во дворе опять появился тип.

Человек из «скучной конторы»

В этом городе у Александра Ивановича Пашкова почти не было знакомых, если не считать тех сослуживцев, которые вместе с ним приходили в трехэтажное неуютное здание, где стучали арифмометры и стоял едва уловимый запах лежалой бумаги.

Учреждение, где работал Пашков, называлось весьма внушительно: «Трест Цветмет», что означало — цветные металлы.

После пяти Александр Иванович, не торопясь, шел домой пешком. Он жил на другом конце города. И длинные, почти часовые прогулки доставляли ему удовольствие: можно было подумать о разном.

В доме на Садовой у него была восемнадцатиметровая комната, обстановку которой составляли письменный стол, раскладушка, кресло — качалка, пишущая машинка и два потертых чемодана. Украшением комнаты был географический глобус таких размеров, что сосед Александра Ивановича шестилетний Алешка едва доставал до Северного полюса, даже встав на цыпочки.

Глобус подарил Александру Ивановичу старый моряк в Новороссийске. А пишущую машинку «Колибри» он купил по случаю в комиссионном магазине.

Были еще и книги. Разные. «Старик и море» Хемингуэя, томик Михаила Светлова, «Голубая чашка» Гайдара и учебник по лоцманскому делу.

Улица Садовая упиралась в заброшенный сквер с тяжелыми липами и поломанными скамейками. А за сквером шумела речка, небольшая, но очень светлая и легкая, как случайные июньские облачка. Она так и называлась — Светлая.

Почти каждый день Александр Иванович приходил на свидание к Светлой. У самой реки стоял сторожевой домик, где жил старик с рыжими от махры пальцами. Звали его Макаром. За несколько медяков у него всегда можно было достать лодку.

И, взявшись за весла, Александр Иванович глотал весенний речной ветер. «Выйду ли я еще когда‑нибудь в дальнее плавание?» — грустно думал он.

После демобилизации из флота Пашков немного растерялся. За годы службы он привык к морю: строгая корабельная дисциплина, короткие часы увольнений. И когда он в последний раз шел по набережной в морском бушлате, вдруг почувствовал, что не знает, как теперь распорядиться собой. Его товарищам было проще: кого‑то ждали родители, кого‑то невеста, кто‑то возвращался на свой завод. Пашкова никто не ждал, во всяком случае, так казалось ему. В армию он ушел из поисковой партии. А геологи как ветер в поле: ищи — свищи… Он хотел было остаться в этом же приморском городе. Прочитал в газете объявление о приеме в пединститут. Возиться с ребятами ему нравилось. Да и здесь, на Корабельной стороне, у него было много друзей среди приморских мальчишек.

Дружба их началась странным образом.

Возвращался как‑то Пашков из увольнения. Был у него свободный час времени. И он решил искупаться. Стал спускаться на пляж, и тут перед его глазами предстало такое зрелище. По тропинке вверх, тяжело дыша, подымался грузный мужчина с разъяренным красным лицом, в желтой соломенной шляпе. Пижамные выцветшие брюки его были закатаны до колен. За ним, жалобно повизгивая, бежал мальчишка, совершенно шоколадный, в одних трусиках. Он вынужден был бежать, ибо его ухо было намертво зажато в мощном волосатом кулаке.

А позади метрах в пятнадцати шла сочувствующая толпа мальчишек. Временами Соломенная шляпа поворачивалась, и второй волосатый кулак грозно повисал в воздухе. Этот жест комментировался одной фразой: «Я вам, мерзавцы, за лодку шкуру спущу!» Мальчишки отбегали еще метров на пять. Потом шествие возобновлялось.

Пашков машинально уступил место Соломенной шляпе и совсем рядом увидел несчастное лицо мальчишки, его умоляющие глаза, в которых дрожали слезы.

— Послушай, приятель, — обратился Пашков к мужчине, — зачем же за ухо? Можно и за руку.

Мужчина свирепо глянул на Пашкова. И, ничего не сказав, еще сильнее дернул мальчишку за ухо.

— Ну вот что, — уже разозлился Пашков, — уберите руку!

Видимо, мужчина понял, что старшина шутить не намерен. Он обиженно оттопырил губу.

— Они у меня, стервецы, чуть лодку не загубили… Сражение, понимаете, устроили, тараны всякие…

Но волосатый кулак разжался. Мальчишка перестал скулить и с надеждой посмотрел на Пашкова. Толпа мальчишек придвинулась ближе.

Минут пятнадцать мужчина подробно рассказывал Пашкову, какая у него лодка, сколько он сил затратил, чтобы она порхала «як бабочка». А пацаны пошли нынче дурные, все норовят ущерб нанести. «ГЦо я, злодей какой — нибудь, — пацанов мучить. Так нет же, выведут».

В порядке мировой Пашков купил краснолицему кружку пива и восемнадцать кружек кваса на всю шоколадную гвардию.

Вот с того смешного случая и началась дружба Пашкова с мальчишками с Корабельной стороны.

Институт тоже был на Корабельной. И все было уже почти решено. В бушлате, с легким чемоданом Пашков отправился подавать документы. Но до приемной комиссии он не дошел. Длинный коридор был набит одними девицами. Стоял пестрый шум. Пашков тоскливо оглянулся по сторонам и увидел в дальнем углу единственного парня, похожего на баскетболиста из команды мастеров. Девицы смотрели на Пашкова с явным любопытством. Он снял бескозырку, повертел ее, помял и… ушел. На улице рассмеялся: представил себя на лекциях вдвоем с тем баскетболистом в сплошном потоке девиц.

В общем из приморского города он уехал, подарив мальчишкам бескозырку, ремень и маленький значок с золотым якорем.

Планово — экономический институт Пашков окончил с отличием, приобретя вполне мужскую специальность. Получил назначение и оказался в тресте Цветмет. Через полгода он уже считался хорошим инженером. После скитаний, службы, студенческого общежития трест показался Пашкову тихой гаванью. Иногда он жалел, что так по — мальчишески ушел тогда из приемной комиссии пединститута. Но переучиваться было поздно — ему перевалило уже за тридцать.

Так и шло время.

Однажды его привычный ход был неожиданно нарушен. Александр Иванович встретил на улице Андрея Воронова, своего товарища по эскадренному миноносцу «Севастополь». Теперь это уже был Андрей Николаевич Воронов, журналист, которого только что прислали в этот город редактором молодежной газеты.

Что Андрей когда‑нибудь станет газетчиком, Александр Иванович знал и раньше. Еще на службе Воронов сотрудничал во флотской газете и даже писал стихи. Пашков демобилизовался. А Андрей ушел в газету флота. Потом его статьи Александр Иванович встречал в центральных газетах и, судя по адресу, знал, что он находится в Сибири.

Оба обрадовались встрече.

Теперь по вечерам Александр Иванович иногда заходил в редакцию. Освободившись от газетной текучйи, Воронов становился тем же веселым парнем, с которым они, по его же выражению, съели тысячу пятьсот бачков флотских щей.

Вот и в этот вечер они вновь встретились.

Давайте приоткроем дверь и послушаем, о чем говорят приятели…

— Ты знаешь, Саша, с трудом свыкаюсь со своим новым положением. Когда я был разъездным корреспондентом, все было проще. Нужен газете очерк — пожалуйста! Ваш покорный слуга берет билет на самолет — и за пять тысяч километров! Отписался — и снова в дорогу. Привык бродяжничать.

— Тебе легче, а моя контора ходит только в одно путешествие — на воскресные пикники.

— Сейчас я в таком же положении. Прирос вот к этому столу, как гриб, закопался в рукописях — и ни шагу.

— Ты недоволен?

— Да как сказать, в общем‑то делать газету интересно… Подожди, я тебе прочитаю одну прелюбопытнейшую бумагу.

Андрей отодвинул ящик стола, достал пачку писем и взял одно:

«Уважаемая редакция!

Мы, жильцы дома № 6 по улице Челюскинцев, заостряем ваше внимание на хулиганских действиях несовершеннолетних жильцов, которых возглавляет некто Чернов В., проживающий в квартире 19. Упомянутые хулиганы организовали на чердаке дома нечто непонятное. И, по имеющимся у нас данным, собираются бежать за рубежи нашей Родины. Мы уже заостряли внимание участкового уполномоченного Державина Л. Г. Тов. Державин обещал принять меры. Однако хулиганские действия продолжают иметь место. Ежели они сумеют действительно убежать за рубежи нашей Родины, это будет позор не только нашему дому, который борется за образцовый дом, но и всему городу, и мы бы даже сказали, больше…

К сему:

Г. И. Щая — Зуброва, счетовод, а ныне пенсионер;

Кубышкин В. Г., инструктор Красного Креста и Полумесяца, общественный контролер;

Неустроев Ф. Д., дворник при домоуправлении № 3 и другие лица».

Александр Иванович откинулся в кресло и засмеялся так, как он уже давно не смеялся.

— О — хо — хо! — изнемогал он. — Как ты думаешь, по-моему, письмо диктовал тот, из Красного Креста и Полумесяца? Представляю, абсолютный бездельник и еще общественный контролер… О — хо — хо! Зайцев ловит!..

— Тебе смешно, а ко мне сегодня пожаловал сам товарищ Державин и тоже «заострял внимание», требовал совместных действий… А между тем, вот ей — богу, чутье подсказывает: пацаны там любопытные. Но мы ни черта не понимаем в ребячьих душах! Только за голову хватаемся и ахаем, если вот такой Чернов что‑нибудь натворит. Металлолом… Заученные речи по бумажке… Смешной этакий шкет выходит на трибуну и барабанит написанный каким-нибудь дядей текст. Вот такой Кубышкин напишет, а он барабанит. Так и приучаем человека с детства к бумажке, к показухе. А пацаны все равно тянутся к необычному, бредят космосом, читают взахлеб «Кон — Тики»… Не помню точно, какой‑то поэт хорошо сказал, что детство — это сердцевина человека будущих времен…

— Дай‑ка, Андрей, письмо, еще раз взгляну.

Александр Иванович быстро пробежал листок и уже серьезно сказал:

— Ты, может быть, удивишься, но я хочу заняться этими пацанами, ну, допустим, как ваш общественный корреспондент.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Ну что ж, опыт у тебя есть, на фронт уже бегал…

— Значит, по рукам?

— По рукам.

— Только скажи этому, как его, товарищу Державину, чтоб он пока не сосредоточивался на этом объекте.

— Ну, будь здоров! Будем считать, что это тебе поручение от газеты!

Так Александр Иванович оказался во дворе большого дома на улице Челюскинцев. И конечно, он не знал, что в дневнике Никиты Березина он значится не иначе, как тип.

Из дневника Никиты Березина

1 июня

Заполнил вахтенный журнал, теперь можно и для потомства. Итак, свершается! Через три дня мы выступаем. До свидания, товарищ Кубышкин! Посмотреть бы на ваше лицо месяца эдак через два, через три. Потом будете бегать, доказывать всем, что были нашим другом… Я далек от высокомерности, но мы на пороге больших событий! Вчера встретил Светку. Она, конечно, не догадывается. Опять не поздоровалась. Ну ладно, мы еще посмотрим!

Наш тип куда‑то исчез.

Валька совсем стал суровым. Вчера влепил Паганелю наряд вне очереди. Тому было задание — принести из дома два килограмма пшена, колбасы копченой и метра три каната, а он притащил вместо всего этого манку, граммов триста, не больше. Клялся, что мать кухонный шкаф на замок стала закрывать.

Как бы не забыть взять с собой отцовский охотничий нож. Мне поручена операция «Шаврик», то есть во что бы то ни стало добыть означенный объект. Разъясняю потомкам: Шаврик — пес, в общем‑то наш, хороший такой пес, но принадлежит дворнику. Он его, говорит, за два с полтиной у водопроводчика купил. Мы ему давали рубль, но он ни в какую. А Шаврик нам очень нужен. Во — первых, для научного эксперимента: как он океан перенесет. А во-вторых, мало ли что может в дороге случиться!

Словом, решено: Шаврик плывет с нами!

2 июня

Чуть было все не сорвалось. Случилось это в шесть часов дня пополудни. Нас взяли в кольцо. Кубышкин, без пиджака, в штанах на подтяжках, вел под руку лейтенанта милиции. Тут словно из‑под земли выскочила Щая-Зуброва из третьего подъезда и как закричит: «Вот они, хулиганы! В прошлом году у меня кофточка пропала… По чердакам все шастают… Они там, товарищ участковый, вещи какие‑то складывают. Вы разберитесь, может, ворованное!» Ну, конечно, тут же появился дворник Федор Данилыч. А Паганель возьми и крикни: «То не стая воронов слеталась!» Что тут было! Дворник протокол требует составить. Щая — Зуброва глаза закатила, кричит так, что на проспекте слышно. Кубышкин подтяжки поддерживает — волнуется. Милиционер всех успокаивает: «Спокойно, граждане, разберемся!» И вот тут случилось невероятное. У меня просто в голове не укладывается. Милиционер уже собрался на чердак подняться, как в это время в арке ворот появился тот тип. «Все! Крышка! — подумал я. — Самый главный явился. Я так и знал, что он нё зря нас выслеживает. Поведут теперь в милицию».

Тип подошел к милиционеру.

— Спички есть, приятель?

Милиционер угрюмо посмотрел на него, но спички достал.

— Какой он вам приятель? — взвизгнул Кубышкин. — Он ответственное лицо при исполнении служебных обязанностей.

— Ну что вы кипятитесь, папаша!

Прямо так и назвал Кубышкина — «папаша». Паганель присвистнул. А Валька подмигнул мне.

— Вы пока, друзья, отойдите в сторону, — сказал нам, — мы сейчас поговорим, и все выяснится.

Нам этого только и нужно было! Не сговариваясь, мы побежали к воротам. А через полчаса, когда мы вернулись, во дворе уже никого не было. Щая — Зуброва развешивала белье. Кубышкин шел нам навстречу уже в пиджаке и с авоськой, в которой позвякивали бутылки из‑под пива. Мы прошмыгнули на чердак. Рюкзаки, карта, канаты — все было на месте.

Кто же все‑таки этот тип?

Даже Валька и тот стал в тупик.

3 июня

Не одно, так другое! Сегодня мать заявила, что я должен поехать на каникулы к дяде в Загорск. «Там тебя хоть возьмут в шоры, — сказала она. — Мне уже надоело выслушивать нотации от соседей». А я‑то знаю, что такое мой дядя. В 7.30 подъем, зарядка, завтрак… Дядя Паша — полковник запаса, он дисциплину туго знает. «Ладно, поеду», — согласился я, чтобы только отстала. А там что-нибудь придумаю.

Вот уж эти взрослые! Можно подумать, что они всю жизнь были взрослыми. И никуда не бегали, ни о чем не мечтали, а теперь нас притесняют. Одно только меня утешает, что через несколько недель мы будем в открытом океане. Пойдем по маршруту плота Кон — Тики. А может, нам еще повезет. Вдруг еще какой‑нибудь остров не открыт!..

5 июня

Последние строки на обитаемой земле.

Маршрут утвержден. В 23.30 мы отплываем. Для Шаврика я достал котлеты из нашего холодильника. На первое время, для приманки. Деду Макару заплачено шестьдесят копеек. Лодку мы взяли напрокат на два дня. Приходится идти на обман, но чего не сделаешь для науки! А если мы погибнем, мою записку Светке передаст Вовка Орехов. Он железный парень! Я ему коллекцию марок на прощание подарил. И каких марок!

Если бы Светка не воображала… В лодке бы у нас хватило места и четвертому.

Тип выслеживает капитанов

Лейтенант милиции Федя Державин очень стеснялся своего несолидного возраста. На лице у него были написаны строгость и неподкупность. А над верхней губой пробивался предательски нежный пушок. Федя стеснялся девушек, ненавидел свой ломающийся голос и привычку краснеть. Самозабвенно любил пирожки с повидлом. Но об этом, конечно, никто не знал. И жильцы относились к нему с уважением.

Как сразу понял Александр Иванович, Федя был не против мальчишеских проделок. Но Кубышкин засыпал участкового заявлениями, и «тов. Державину» приходилось на них «реагировать».

После той бурной встречи во дворе Александр Иванович и Федя отправились на футбол. Как выяснилось, оба были заядлыми болельщиками. И на этой почве сразу же нашли общий язык. Правда, Федя по традиции болел за «Динамо», а Пашков презирал «Динамо» и болел за «Спартак».

Игра оказалась серенькой. К тому же встречались не «Динамо» и «Спартак», а местный «Пищевик» и «Строитель». За девяносто минут Пашков узнал у Феди подробности про всех мальчишек.

— Никакие они не хулиганы, — сказал убежденно Федя. — Скучно ребятам, вот и все! Сколько. раз я ставил перед домоуправлением вопрос насчет спортивной площадки и красного уголка!

— Значит, никакую кофточку они не крали?

— Конечно! Иначе гражданка Щая — Зуброва нам бы уже пять заявлений написала…

Поздно вечером, когда во многих окнах уже погас свет, Пашков вместе с Федей забрались на чердак. После недолгих поисков в углу за балками они нашли палатку, три рюкзака, канаты, фонарь «летучая мышь», карту и компас. Все зто было замаскировано толем и досками.

— Тоже мне путешественники! — отряхивая китель, сказал Федя.

— А ты в свое время разве не бегал из дому?

— Нет, не бегал, — ответил Федя и почувствовал, что краснеет.

Расстались они друзьями.

На следующий день Пашков как ни в чем не бывало сидел в тени на лавочке, покуривал сигарету и, как книжный детектив, для виду читал газету. Дворник Неустроев лениво помахивал метлой. Несколько раз в чердачном окне появлялось лицо Никиты Березина. Потом мимо Пашкова с независимым видом, запихнув руки в карманы, прошел Паганель. Оба они сделали вид, что не интересуются друг другом. Из подъезда вышел Валька Чернов. А минуты через три выскочил Никита. Карманы у него подозрительно оттопыривались.

Ага, робинзоны пошли лодку готовить! — улыбнулся Пашков, откладывая газету. — Забавные ребята! У Вальки, наверно, нет никаких сомнений: бежать, и точка! А Никита тот вроде нашего Арбуза, ему мамку Жалко. Небось стихи пишет! Вот Паганель, этот убегает за компанию. А может, как раз все наоборот? Кто знает».

Четверо в лодке, не считая Шаврика

Город безмятежно спал. А в это время на берегу реки Светлой, в двухстах метрах от дома деда Макара, происходили следующие события.

Со стороны заброшенного сквера появились три таинственыне фигуры. Шествие было молчаливым. Они спустились к берегу.

— Весла здесь? — раздался шепот.

— Все в порядке, капитан!

— Снимай цепи! Первым в судно Шаврика!

— Есть, капитан!

Когда капитан занял место в шлюпке и раздалась команда: «Отдать концы!», на берегу появилась еще одна фигура. Не успела лодка отойти от берега, как этот человек прыгнул в нее. Лодка резко покачнулась, чуть не зачерпнув воду бортом.

— Принимайте пополнение! — раздался голос. — Четверо в лодке, не считая собаки!

Из дневника Никиты Березина

6 июня

Столько событий! Даже не знаешь, с чего начинать. Мы пока не в океане… Отец влепил мне двое суток домашнего ареста. Вынужден сидеть в комнате. Раз двадцать уже свистел Паганель. Вчера я просил отца заменить арест поркой, но он ответил, что порку может только присовокупить, если я так настаиваю. Я, конечно, дал задний ход, сказал, что не настаиваю, и пошел есть кашу. Что мне оставалось еще делать!

Сегодня должен прийти Александр Иванович. И пусть к аресту присовокупится порка, но я все равно уйду. Решено!

Для того чтобы потомкам все было ясно, возвращаюсь к той значительной ночи.

Мы только собрались отчаливать и даже уже отчалили, как с берега к нам в лодку метнулась высокая тень. От такого прыжка наш «Искатель» чуть не перевернулся. У Паганеля даже фуражка слетела в воду. А Шаврик залаял так, что у деда Макара в доме тотчас же загорелся свет. Но это еще не все. Когда мы увидели, что в лодке тот самый тип, мы все трое и даже Шаврик лишились дара речи. Нас относило от берега. Мы молчали. И вдруг я услышал, как у Паганеля стучат зубы. Между прочим, первый раз в жизни слышу, как стучат зубы.

— Капитан, почему на судне беспорядок? Почему сушатся весла? Взять нормальный курс!

Я почувствовал, что у меня тоже застучали зубы. Я хотел их остановить, но у меня ничего не получалось.

— Командуйте, капитан! Мы отклонились от курса! — прокричал тип.

— Слушаюсь! — пронзительно выкрикнул Валька. Я не узнал его голоса.

Не дожидаясь дальнейшей команды, мы с Паганелем судорожно схватились за весла. Валька отпихнул Шаврика и занял место на корме. Тип сел на переднюю банку, широко расставил ноги, достал трубку, набил ее табаком и закурил.

— Давайте знакомиться: старшина первой статьи Пашков Александр Иванович с эсминца «Севастополь». Сейчас в запасе. Ну, а вас я знаю: Валентин, Никита, Паганель.

— Я не Паганель, у меня тоже имя есть.

— Извини, дружище. Сергей Константинович Буклин!

— Так точно! — и Паганель с остервенением стал дергать весло. Лодка неожиданно развернулась и поплыла в сторону дома деда Макара.

— Эй, там, на веслах! — строго заметил Валька, и в голосе его снова зазвенели командирские нотки.

— Какая скорость, капитан?

— Два узла! — наобум брякнул Валька.

— Где первая остановка?

— На Рыжей отмели.

Я греб и думал: чудеса! Тип не погнал нас домой, не позвал милицию, не надрал никому уши. Может, это хитрость?

Через два часа после отплытия мы причалили. За эти два часа мы услыхали столько!..

Оказывается, самое умное животное на земле — дельфин. В Тихом океане существует самая маленькая республика в мире. В ней живет всего несколько человек! А в Африке исчезло племя с печальным названием «души желтого листа». Оказывается, в нашем городе есть подземный ход, который начинается у Кремля.

На берегу мы разожгли костер. Александр Иванович зажег его с одной спички. Мы напекли картошки, сварили суп из концентратов.

До чего же вкусная картошка, когда звезды над головой! Сидим, перебрасываем картошку с ладони на ладонь, чтобы остыла, а Александр Иванович нам рассказывает. И откуда он столько знает? Вот тебе и на! А мы думали — тип.

Но вдруг Александр Иванович нас ошарашил. Посмотрев на наш запас продуктов и оборудование, он заявил, что экспедиция наша обречена на провал и нужно все начинать сначала.

— С таким запасом мы доберемся с вами, хлопцы, до Оки и не далее. И то, если повезет.

Мы загрустили. Три месяца готовились, и насмарку все. Разве не обидно!

— А может, рискнем? — несмело предложил Валька.

— Нет, друзья, этот риск не оправдан. У меня есть одна идея…

И тут Александр Иванович рассказал нам такое, что я никогда не поверил бы. Давным — давно, еще когда мы не родились, он с друзьями несколько раз убегал из Сибири на фронт. А еще Александр Иванович сказал, что если хорошенько мозгами пораскинуть, то можно такое придумать!.. Можно даже целую флотилию построить!.. И договорились мы встретиться на чердаке, по — серьезному поговорить.

С первыми лучами солнца наша «флотилия» причалила к деревянному мостику, возле дома деда Макара. Аплодисментов не было. Шаврик с радостным лаем выпрыгнул на берег и тут же исчез. Мы попрощались с Александром Ивановичем, договорившись о встрече.

— Ну что, влетит вам дома? — весело спросил он нас.

— Влетит, — совсем не весело ответили мы.

— Расхлебывайте сами. Если уж очень туго будет, дайте знать, я поговорю с родителями. Но это в крайнем случае… Значит, завтра на чердаке в девятнадцать ноль — ноль.

Александр Иванович резко повернулся и быстро зашагал по берегу, насвистывая какой‑то марш. А мы поплелись по самым боковым улицам.

Когда я пришел домой… Впрочем, потомкам это не интересно знать.

А через час мы должны встретиться с капитаном. Я снимаю с себя домашний арест. И пусть присовокупляется порка!

В редакции было пусто. Только где‑то за дверью машинистка Люся продолжала отстукивать последние материалы в номер.

Александр Иванович по своей привычке занял место в кресле около стола. Воронов расхаживал по кабинету.

— Значит, ты на ночь стал Робинзоном. Завидую! Хоть поел картошки у костра!.. Только твоим капитанам досталось, наверно…

— Вот, если бы собрать таких… человек сто… двести…

— Ну это уж ты хватил: сто… двести… Что ты с ними делать будешь? Да и кому с ними заниматься?

— Вот — вот! Всегда мы боимся, кто будет заниматься. Где ставку искать. Кто будет оплачивать. Да, черт подери! Ты и я этим заниматься должны!

— А газета? А твоя работа?

— Ну, если так ставить вопрос, тогда пойду и скажу ребятам, что я им наврал, путешествия отменяются, приключений не будет.

— Подожди, не горячись! Любишь ты сразу, сплеча. Есть у меня некто Ребров. Кончил пединститут, методистом во Дворце пионеров работает. Человек увлекающийся и ребят, по — моему, любит. Вот бы его на это дело бросить!

— Пока уговорим, да и уговорим ли еще?

— Ну, а что ты предлагаешь?

— Вот что! У меня через несколько дней отпуск. Думал на юг махнуть, а теперь… раздумал. Пойду‑ка я с пацанами в поход. Лучше всякого юга.

— Смотри! — Воронов улыбнулся. — И зачем ты, Сашка, на экономический пошел, из тебя бы такой педагог получился!

— Ради бога не иронизируй. Но отряд мы создадим! «Искатель»! Хорошо все‑таки придумали мальчишки!

— Так, значит, ты сегодня на чердак?

— На чердак!

— Значит, надо ждать второго письма от гражданина Кубышкина?

Штаб заседает на чердаке

Стрелка часов приближалась уже к пяти, а Пашков так еще до конца и не знал, что он предложит ребятам. Может, какую‑нибудь игру им для начала придумать или поход? Нет, все это скучнее, чем их таинственное ночное путешествие. Ему почему‑то вспомнилась встреча в школе, куда их, несколько молодых инженеров, пригласили на вечер с многообещающим названием «Кем ты мечтаешь быть?». На трибуну выходили мальчишки и девчонки. И, достав бумажки, говорили длинно и гладко о том, кем они мечтают быть. На сцене горел искусственный костер. И вместо пламени плясали красные тряпочки. Возле этого мертвого огня сидели пионеры в костюмах рабочих, моряков, летчиков. В актовом зале стояла почтительная тишина. Все это напоминало утомительное и долгое заседание.

И еще он вспомнил свой сибирский город сразу после войны. Отец так и не вернулся с фронта. С мачехой он не Ужился. Заботиться о себе пришлось самому. Начал он с чистильщика сапог, потом работал на конфетной фабрике, был даже музыкантом. Тогда они вместе с Володькой Вахрушевым и познакомились с Сашкой Цыбиным. Тот красиво одевался и сорил деньгами. У Цыбина была своя комната, куда приходили знакомые ребята. Очень нравилось всем, как пел Цыбин под гитару про капитана с трубкой и про девушку, которая плачет в далеком английском порту…

Даже трудно сказать, почему Пашков перестал ходить на веселую квартиру.

А перед отъездом в поисковую партию Пашкова неожиданно вызвали в милицию. В кабинете следователя он увидел Володьку, остриженного и сникшего. Володьку Вахрушева за воровство отправили в исправительно — трудовую колонию. Того самого Володьку, с которым они мечтали стать капитанами…

До сих пор в Пашкове жила та горькая память о Володьке. И то, что он затевал теперь с ребятами, было для него не забавой, не легкой игрой. Кто‑кто, а он‑то знал, что за детскую душу надо драться и с подонками, которые еще липнут к нашим улицам, и с тихоньким добропорядочным мещанством, незримо расставляющим свои сети.

Так что же придумать?..

На чердаке был полумрак, и только пыльный столб света падал из смотрового окна. У Александра Ивановича сладко сжалось сердце. Он закрыл глаза и тотчас увидел круглое лицо Арбуза, хмурого Володьку Вахрушева и себя в длинной отцовской телогрейке.

— Мы здесь, Александр Иванович! — из‑за сваи показалось лицо Никиты Березина.

Перешагнув через кирпичную перемычку, Пашков увидел своих ночных друзей. Не было только Паганеля.

— Ну что ж, начнем, пожалуй! — предложил Пашков.

— Паганеля почему‑то нет. Может, подождем.

— Вот что, друзья! — Александр Иванович посмотрел на часы. — Дисциплина прежде всего!

— Ох, и намылю я ему шею! — буркнул Валька.

И словно чувствуя, что его тощая шея будет намылена, тотчас появился Паганель.

— Мы уж думали, ты струсил, — усмехнулся Александр Иванович.

— Да я, чтобы… да я…

— Ладно уж, молчи, — резко оборвал его Никита.

— Ну, так как, друзья? С чего будем начинать? — Пашков посмотрел поочередно на каждого из нас.

— Хорошо бы свой катер построить, — неуверенно сказал Валька.

— Ну да! — возразил Паганель. — Все лето простроим, а зимой поплывем?

— Может, нам переписку с кем‑нибудь организовать? Например, на Кубу письмо послать, — размечтался Никита.

— Как первоклашки по бумажкам будем путешествовать? — съязвил Валька.

— А вы знаете, о чем я сейчас подумал? — Александр Иванович поднялся. — Давайте создадим сперва с вами отряд… Свой экипаж… Корабль на суше, а?

— На суше скучно, — протянул Валька.

— Что ты, Валька! Это пока, потом построим катер! Флотилия «Алые паруса»!

— «Алые паруса» — это здорово!

— Александр Иванович, а вот вы про подземный ход в Кремле рассказывали, — оживился Паганель, — может, попробовать туда спуститься?

— А что, это можно! И факельное шествие по ночному городу устроим.

— Шествие вчетвером? — спросил Никита.

— Почему вчетвером? Надо ребят собрать, — предложил Александр Иванович.

— Да у нас во дворе одна почти мелюзга.

— А разве в других дворах ребят нет?

— Конечно, есть…

— Вот здорово! Отряд «Соколиный глаз»!

— И чтоб свой штаб был с часовыми и флаг над штабом.

— Решено, ребята. Создаем отряд! Временно назначаю вас командирами. Действуйте!

С чердака они спустились в девятом часу вечера. И когда Александр Иванович подходил к арке ворот, он услышал позади себя чьи‑то торопливые, шаркающие шаги. Мимо него легкой тенью проскользнул гражданин Кубышкин.

У редактора только что кончилась планерка. Он еще беседовал с кем‑то из сотрудников, а Пашков уже сидел на своем привычном месте и с нетерпением ждал, когда же они с Андреем останутся одни.

— Вот, кстати, познакомься, это наша заведующая школьным отделом Маша Андреева.

Маша улыбнулась одними глазами. А глаза у нее были зеленовато — светлые.

— А я о вас уже слышала.

Александр Иванович почему‑то смутился и проговорил что‑то вроде «да… да…» и достал спасительницу — сигарету.

— Маша, Ребров еще в редакции? Пригласите его, пожалуйста.

Когда Маша вышла, Пашков обратился к Воронову:

— Послушай, Андрей, у меня к тебе большая просьба. Не можешь ли ты нам с мальчишками выделить какую‑нибудь комнату в редакции? Понимаешь… штаб нужен.

— Штаб в редакции? Ты с ума сошел!

— Ну, а куда нам деваться?

— Я понимаю, но… впрочем, постой. Знаешь, что я тебе могу предложить. Наш старый гараж… Нет, нет, там все есть: батареи, два окна… Конечно, надо побелить, покрасить, а в общем можно оборудовать неплохой коттедж.

— Разрешите!

В кабинет вместе с Машей Андреевой вошел красивый стройный парень в легкой тенниске.

«Вот, кого бы к нам в отряд», — подумал Александр Иванович, глядя на спортивную фигуру, загорелое лицо вошедшего парня.

Редактору кто‑то позвонил по телефону. И Пашков, уже окончательно освоившись, заговорил первым. Воронов, прикрыв трубку рукой, прислушивался не к тому невидимому собеседнику, а к словам Александра Ивановича. Продолжая прикрывать трубку рукой, он полушепотом сказал:

— Было бы время, сам бы занялся всем этим!

— И все‑таки надо серьезно все продумать, — мягко возразила Маша. — Много у нас было всяких интересных идей, а кончали мы их холостыми выстрелами.

— Ну нет, здесь я с вами не могу согласиться и полностью поддерживаю Александра Ивановича, — Ребров пристукнул ладонью по ручке кресла.

Воронов, наконец, положил трубку. Но тотчас опять раздался звонок. Он посмотрел на аппарат, но трубку не взял.

— Маша, напрасно сомневаетесь. Я знаю Александра Ивановича. Холостых выстрелов не будет!

Цепная реакция

тем временем во дворе дома № 6 происходили очень непонятные для жильцов вещи. То и дело появлялись какие‑то мальчишки, шептались и снова исчезали. Потом прибегали другие. Гражданка Щая — Зуброва, с балкона наблюдавшая за всем этим, бооеилась вниз снимать недосушенное белье. Выше этажом замелькала полосатая пижама гражданина Кубышкина. Он делал сверху знаки дворнику Неустроеву. Тот схватил метлу и, косясь на мальчишек, стал яростно подметать двор.

Временным командирам приходилось нелегко. Они уже облазили минимум двадцать дворов. А в списке у Никиты было всего одиннадцать человек вместе с временными командирами. Скептиков было больше, чем они ожидали.

— Знаем мы эти отряды! — сказал Женька Гаврилин из четырнадцатого дома. — Соберут, а потом металлолом погонят собирать.

— А на мотоциклах научат ездить? — интересовались ребята из двадцать третьего дома.

— Обязательно научат! — ответил Никита.

— Тогда, пожалуй, запиши.

Кто‑то сомневался, что путешествовать мама не отпустит, кто‑то уже имел путевку в лагерь. Голодные и злые «командиры» пришли домой. До ста пятидесяти не хватало ровно ста тридцати девяти человек. Но к вечеру во дворе дома № 6, К великому ужасу жильцов, собралась добрая полсотня ребят. Гам стоял невообразимый. Все искали Никиту Березина. Прошел слух, что он записывает всех желающих поехать на Кавказ в альпинистский лагерь бесплатно. Никита в это время мрачно жевал котлету. Когда прибежал Валька и сообщил про Кавказ, он поперхнулся и стал божиться, что ничего не говорил, а просто намекнул одному для убедительности.

Как ни кричал на него Валька, во двор он выйти категорически отказался. Пришлось Паганелю и Вальке провести разъяснительную работу. Ряды мальчишек сразу поредели. Но общий список все‑таки увеличился.

«В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ «МОЛОДОЙ КОММУНАР» КОПИЯ: В 3–Е ОТД. МИЛИЦИИ

Уважаемая редакция!

Мы, жильцы дома № 6 по улице Челюскинцев, уже второй раз заостряем ваше внимание на хулиганских действиях несовершеннолетних жильцов. В нашем доме обстановка явно ненормальная: сплошной шум, гам. Не ровен час, окна вышибут. Мы не имеем права молчать. Взываем к общественным силам! Что же эго получается? Вместо того чтобы пресечь вышеупомянутые действия, их, наоборот, развивают массовым порядком. У нас во дворе появился некто Пашков А. И., который возглавил эти хулиганские мероприятия… Куда же мы идем, товарищи?..

К сему:

Щая — Зуброва Г. И., счетовод, а ныне пенсионер;

Кубышкин В. Г., инструктор Красного Креста и Полумесяца, общественный контролер:

Неустроев Ф. Д., дворник при домоуправлении № 3».

Из дневника Никиты Березина

12 июня

Все. С домашними арестами покончено! Вчера, когда я собрался уходить, мама спросила меня: «Куда это ты?» Я ответил: «В редакцию». Она удивилась: «Зачем это?»

Пришлось ей кое‑что сказать. Не все, конечно. Разве женщинам можно доверять тайны! Ну, в общем она успокоилась.

Я забежал за Костькой Павловым из семнадцатой квартиры. И мы отправились в редакцию.

В редакции уже сидели Александр Иванович и Виктор Григорьевич из Дворца пионеров. Было там несколько ребят из нашего дома. Толька Огурцов из Каретного переулка, известный центр нападения, Зинка — болыная и Зинка-маленькая.

И вдруг сразу вслед за ними входят Валька, Паганель и… Светка. Паганель в новой клетчатой рубашке… Я почувствовал, как у меня горячеют уши. Но я, конечно, виду не подал и стал разговаривать с Зинкой — маленькой. А Светка смотрела на меня и, как всегда, ехидно улыбалась. Тоже мне, лягушка — путешественница!

Нас пришло ровно двадцать пять человек. Александр Иванович так интересно рассказывал про отряд, что даже болтун Паганель разинул рот и молчал.

Во — первых, решили, что у нас будет своя форма. Кто‑то предложил голубые рубашки с эмблемой. Отряд наш будет называться «Искатель», как называлась наша лодка, на которой мы пытались плыть в океан.

Во — вторых, обком комсомола обещает нам дать мотоцикл с коляской. И настоящие походные палатки. Вот здорово! Нам бы еще катер настоящий раздобыть! Но Александр Иванович сказал, что с катером придется подождать, не все сразу. И тут же Костька Павлов предложил собирать металлолом и на катер. А что, идея! А то мы в школе в том году собирали — собирали, а куда он потом пошел, так и не знали. А еще решили устроить бюро добрых услуг в детском кинотеатре «Пионер», а самое главное, готовиться к большому путешествию по Светлой на плотах.

13 июня

— Предлагаю назначить командиров, — сказал Александр Иванович, — я думаю…

Он замолчал, и наступила такая тишина… Всем, наверное, хотелось стать командирами.

— Итак, предлагаю… Валентина Чернова капитаном будущей флотилии «Алые паруса». Кто «за»?

О Вальке нечего говорить. Мы все подняли руки.

— А кого бы вы предложили командиром в автобатальон «Молния»? — обратился к нам Александр Иванович.

— Костю Павлова! — дружно закричали ребята с Каретного переулка. — У него свой мотороллер!

Мы проголосовали.

— Теперь о командире батальона следопытов «Соколиный глаз». Я предложил бы Сергея Буклина.

Вот это номер! Паганель — и вдруг капитан! Но я поднял руку, ведь мы же были друзьями. Конечно, если бы пришлось решать мне, капитаном я бы его не назначил. Он всегда обязательно что‑нибудь напутает.

— А как мы назовем батальон девочек? — спросил Виктор Григорьевич.

— Пусть сами девчонки думают, — проворчал Костька Павлов.

— А мы уже придумали! — вскочила Зинка — болыпая, — «Белые косынки». Здорово, да? А придумала это Света. Пусть она и будет командиром.

Зинка — маленькая тотчас подняла руку. За ней Паганель. Мне даже трудно сейчас писать. Светка и Паганель — капитаны! А меня назначили начальником канцелярии. Я хотел было подняться и уйти, но решил остаться назло. Они еще узнают, на что способен Никита Березин!

14 июня

И все‑таки справедливость восторжествовала: с сегодняшнего дня я назначен заместителем начальника штаба. А то придумали какую‑то там канцелярию. Правда, пока нет начальника штаба. Но все‑таки я его заместитель.

Паганель пытался сегодня допустить фамильярность, хлопнул меня по плечу. Но я строго официально приказал ему представить план работы. Рядом стояла Светка. Она вытаращила глаза. Я не обратил на нее никакого внимания.

Хватит валять дурака! С сегодняшнего дня начинаю яшть по — новому. И вырабатываю железный план.

1. Каждый день зарядка. Кстати, надо попросить у отца 3 рубля (75 копеек у меня уже есть) и купить гантели.

2. Записываюсь в библиотеку. Надо перечитать все о Суворове, Чапаеве, Александре Македонском и Гагарине.

3. Прекращаю спать на кровати. Спал же Рахметов на гвоздях. Отныне сплю на балконе в любую погоду. Никаких простынь и одеял. И подушек тоже никаких. Прямо так. Будет, конечно, конфликт с мамой. Но я выстою.

4. Светку вычеркиваю из своей жизни. Настоящий мужчина должен помнить только о деле. Но все‑таки хорош Паганель! Таскается за ней, как хвост, в своей клетчатой рубашке. Я, конечно, мог бы надеть ту куртку, которую мне папа купил в Москве. Только я выше таких вещей.

17 июня

Зинке — маленькой и Зинке — болыной поручили шить знамя. Материал купили в универмаге. Валька принес портрет Гайдара. На знамени мы должны были вышить наш девиз «Искать и находить!» и поместить портрет Гайдара.

Но Зинки оказались такие копуши! И если бы не я и Света… Мы сидели рядом со Светкой, и она почему‑то была серьезной.

Потом пришел Александр Иванович. Он посмотрел нашу работу и сказал, что в общем не плохо, но не хватает только эмблемы. Мы все долго думали. И Александр Иванович думал.

И вдруг меня осенило. Я придумал нашу эмблему — земной шар и большой белый парус на голубом фоне.

Костька Павлов взял лист бумаги и стал рисовать эмблему, которую выдумал я. Получилось здорово! Александру Ивановичу тоже понравилось. И даже Светка сказала: «Хорошо». Но ее похвала дня меня ничто.

Ура! Завтра у нас первый парад!

Вторник — день особенный

Обычный рабочий вторник. Еще не наступило время обеденного перерыва, все двигалось своим чередом, как вдруг по проспекту Коммунаров рассыпалась барабанная дробь. Запела труба. По улице шел оркестр. А за ним шагали «искатели». Веселое знамя с улыбающимся Гайдаром летело по ветру. Впереди колонны шли трое мужчин и девушка с белой копной волос.

Колонна свернула к скверу, где была братская могила погибших за революцию коммунаров. Смолк оркестр. Приспущено знамя. Раздались слова команды:

— Отряд «Искатель», принять присягу!

…Что думаешь в эти минуты ты, Никита Березин, ты, Валька Чернов, ты, Сережа Буклин, ты, Света Васильева, вы, мальчишки и девчонки большого и тревожного времени, дети двадцатого века! Прислушайтесь к голосам своих дедов! Революция продолжается! Вы уже не играете, вы вступаете в мир необыкновенный, волнующий и трудный!

Вспомните «Взвейтесь кострами, синие ночи»! И вот они рядом: Павка Корчагин, в выгоревшей буденовке, Тимур и мальчишки из его команды, Саша Чекалин… Вдумайтесь, дорогие мальчишки и девчонки — самое лучшее и беспокойное племя на свете, — вдумайтесь, какое великое дело, дело, завоеванное революцией, предстоит продолжить вам, капитанам будущих открытий!

…В каждой веточке

Поет гроза,

В каждой клеточке

Живет гроза…

Капитаны будущих открытий,

В этот мир суровый приносите

Беспокойство светлое в глазах!

Знамя то, что вскинули отцы,

К дальним горизонтам понесите,

Внуки коммунаров,

Сорванцы,

Капитаны будущих открытий!

— Отряды, сми — и-р — но! Равне — ние на революцию!

Впервые у себя дома Александр Иванович принимал гостей. Потертые чемоданы заменяли стулья. И раскладушку поставили к столу. На столе стояла бутылка шампанского, три стакана и банка из‑под сметаны, заменяющая четвертый стакан.

Ужин был адмиральский. Картошка в мундире, банка крабов, селедка на газете. И двести пятьдесят граммов «Мишек». От картошки шел вкусный пар, лоснилась жирная спинка селедки.

Машу посадили на раскладушку. Андрей сел на подоконник. Александр Иванович и Виктор — на чемоданы.

Пашкову все время казалось, что Маша чувствует себя неловко в этой холостяцкой квартире. И от этого он смущался, говорил невпопад.

А Маше нравился этот по — студенчески безалаберный стол, где «мишки» соседствуют с селедкой, а хозяин такой симпатичный бука. «Почему его так сразу полюбили ребята?» — думала она.

…Странные дни начались в редакции. То было все привычно: планерка, макет, выпуск газеты. А теперь часто речь шла не о газете, а об отряде «Искатель». И уже все привыкли, что в кабинете Воронова был почти всегда Пашков. Кое‑кто это осуждал, говорили: «Мы же газета, а не детский сад». А Маша вдруг заразилась отрядом, чего сама не ожидала. Число ребят катастрофически росло. Они шныряли по редакции, то и дело открывали двери в кабинеты, просили бумагу, клей, звонили кому‑то по телефону. Воронов, которого все считали строгим шефом, только улыбался, когда ему жаловались сотрудники. Больше того, мальчишки добрались и до кабинета главного. Они заходили к нему без всякой робости, и Воронов, становясь совсем несолидным, размахивал руками, смеялся и спорил по поводу какой‑нибудь новой идеи заместителя начальника штаба Никиты Березина.

И вот сейчас в комнате у Пашкова разговор опять шел о мальчишках.

— Вы знаете, друзья, — начал Ребров, — я был сегодня в обкоме комсомола. Там только и разговору, что о нашей затее. «Искатель» получает прописку!.. Да, чтобы не забыть, палатки можно будет получить хоть завтра.

— Послушай, Саша, — улыбнулся Воронов, — а ты не думал, что, когда сегодня ты так лихо маршировал с мальчишками, тебя случайно видели сослуживцы… Представляю, конфуз: серьезный инженер серьезного треста и с мальчишками… При всем честном народе… Под барабаны…

— Наоборот, это делает честь тресту, — улыбнулся Пашков, а про себя подумал: «Не дай бог, если видели!»

На инженера Пашкова в тресте посматривали с усмешкой: «Чудак! Ни кола, ни двора, ни семьи. Уж возраст такой, пора бы и остепениться». А он не хотел остепеняться. Он всегда недолюбливал слишком степенных людей.

И будто догадавшись, о чем думал Пашков, Маша сказала:

— Страшно люблю чудаков! Помните у Хикмета: «На чудаках земля держится…» Так выпьем за чудаков!

Пашков неловко разлил по стаканам шампанское.

— Я помню, ваш редактор, когда он еще был матросом, писал стихи, и нам они очень нравились… Андрей, как это там… «И только море, день и ночь…»

— Нет, я лучше другое… Ты знаешь, когда мы сегодня стояли в сквере… В общем слушайте:

Я часто задаю себе вопрос:

как я живу —

пылаю или тлею?

И вслушиваюсь

в отзвук дальних гроз,

и что не жил в семнадцатом, жалею.

Но тут же говорю себе:

— Постой,

вглядись в свои стремительные будни,

в любом рабочем дне грохочет бой

без выстрелов,

но яростный и трудный.

Грохочет бой,

и знамя Октября

все так же зажигающе и свято.

Грохочет бой,

я чувствую себя

Великой Революции солдатом!

— Браво, браво! — Виктор Ребров слегка похлопал в ладоши. — А вы знаете, когда сам редактор пишет стихи, это уже кое‑что…

— Я предпочитаю писать корреспонденции, а стихи для себя.

Где‑то на улице забренчала гитара. Не вставая с подоконника, Андрей толкнул створки окна, и в комнату вошла песня про сказочную страну Карелию, где над соснами высоко в небе плывет озеро в острых искорках звезд.

Бренчала гитара. Пахло рекой и молодой травой.

И Маша вдруг вспомнила университет, Москву. Как это все далеко и близко! Вначале в газете на нее смотрели как на дипломированного птенца. Литработника Андрееву переводили из отдела в отдел. Потом пришел новый редактор, Воронов. И все как‑то само собой изменилось. Он не читал ей нудных нотаций, как это делалось раньше. Воронов просто предложил ей заняться подростками. Ей вообще‑то было безразлично: подростки так подростки. Как-то пришло письмо в газету о трудной жизни одного мальчика. И она написала статью: «Кто в ответе за Валерку?» Статью читали. И даже ответственный секретарь, желчный, нервозный человек, Тарас Яковлевич Крымов на планерке сказал, что материал ничего. А потом появился Пашков. Странно, какой‑то там инженер — экономист взбудоражил всю редакцию. Мальчишки и девчонки стали темой номер один.

Пашков думал совсем о другом. Прошло уже десять дней отпуска. Суматошных, тревожных десять дней. Быть может, он зря взял на себя роль командира мальчишек. Раньше ему казалось, что все это гораздо проще. Теперь все обрастало целой сетью сложностей и неожиданных препятствий. И как бы он ни отгонял его от себя, все время в его мыслях вертелся один и тот же вопрос: «А получится ли из этого что‑то?»

Глядя на лица гостей, он старался поймать и у них эту затаенную тревогу. Но все смеялись, пели песни. И он тоже смеялся и пел. И ловил себя на мысли, что смеется и поет.

Расходились поздно.

Реброву и Воронову было по пути. Маша жила в новом микрорайоне, и Пашков вызвался проводить ее.

Сначала они стояли на автобусной остановке, но машины долго не было, и они пошли пешком до следующей остановки. Потом до второй, до третьей…

— Александр Иванович, у вас скоро кончается отпуск?

— Наверное, дней через двадцать.

— Ну, а что будет дальше?

— Будет то же самое.

— То есть?

— Ребята… Отряд…

— Значит, это для вас больше, чем игра?

— Значит.

Маша посмотрела на него радостно и благодарно. И Пашкову стало грустно возвращаться в свою неуютную квартиру, к двум потертым чемоданам, к машинке «Колибри».

— Я уже пришла. Спасибо.

Пашков пожал ей руку: «До завтра!» И зашагал в темноту.

Операция «РГ»

В это утро в штабе собрались почти все. Валька и Паганель накануне провели разведку в старый Кремль. И сейчас ребята слушали их рассказ.

Оказывается, на заднем дворе Кремля, у самой стены, есть неглубокий колодец. Всего метра полтора, не больше. С помощью Вальки Паганель спустился в него. Сначала он ничего не заметил: под ногами мох, сыро, на стенах капельки воды. Паганель сел на корточки и перочинным ножом стал ковырять мох. И вдруг его рука нащупала металлическое кольцо. Еще с час они по очереди выбрасывали из колодца мох. И наконец, они увидели массивную ржавую крышку люка. Они слышали, что отсюда идет подземный ход, сделанный еще заводчиком Демидовым и давно заброшенный.

Сначала они с Валькой решили открыть крышку люка, но она не поддавалась. Тогда они привязали к кольцу ве ревку и попытались дернуть. Веревка натянулась. Крышка не поддавалась.

— Нужна солидная экспедиция, — сказал Костька Павлов.

— И с научным уклоном, — вставил Никита Березин.

— Мы тоже пойдем! — заявила Зинка — маленькая.

— Не девчачье это дело.

— А вот и девчачье! — вскочила Светка. — И вас не спросим. Все так все!

— Тут уж будет решать штаб, кому идти, — не глядя на Светку, произнес Никита Березин.

Спор бы продолжался и дальше, но в это время в сарай вбежал Толька Огурцов.

— Братцы! — заорал он. — Нам дают автомобиль!

Какой поднялся галдеж под шиферной крышей:

— Ух, ты!

— Вот загнул!

— Настоящий?!

— Врешь ты все!

— И ничего не вру! — отбивался Огурцов. — Сейчас своими ушами слышал. Редактор Александру Ивановичу говорил, а я рядом стоял… ГАЗ шестьдесят девять!

— Все равно врешь, — спокойно отрубил Костька Павлов, — дадут тебе, разевай рот пошире.

…Александр Иванович чувствовал себя точно так же, как сейчас эти мальчишки под шиферной крышей. Сначала он не поверил:

— Какой автомобиль, откуда?

— Наш, редакционный. Мы получили новую «Волгу», а «газик» — отряду. Тебя устраивает? — Воронов говорил все это серьезно, без тени улыбки.

Пашков даже вскочил со стула.

— Представляешь, какая радость для ребят — своя машина!

Они вместе пошли смотреть «газик». Пашков откинул капот, наклонился над мотором.

— Можешь не смотреть. Я этого старичка знаю как свои пять пальцев. Правда, его надо поштопать, и основательно.

— М — да, — протянул Александр Иванович, — а впрочем, это даже неплохо. Пусть ребята поковыряются. Вот и первая операция. Назовем ее «РГ», ремонт «газика». А бегать он у нас будет!

Всю оставшуюся часть дня ребята провели около «газика». Они по очереди садились на потертое шоферское сиденье, крутили руль, отжимали сцепление. Вот сейчас бы завести мотор, написать на смотровом стекле «Искатель» и прокатиться по проспекту Коммунаров. Потом подъехать к дому, к самому подъезду. И небрежно выйти из кабины. Вот бы Кубышкин от удивления лопнул!

Но старый «газик» не мог тронуться с места. Надо было достать минимум с десяток новых частей. И операция «РГ» началась!

Из дневника Никиты Березина

1 июля

Штаб свой я устроил в кабине «газика». Очень удобно. Правда, Светка, как всегда, съязвила: «Повесь на дверцу табличку: «Без доклада не входить».

Это она от зависти.

В багажнике я храню всю документацию. А ребят принимаю на втором сиденье. Ух, сколько их приходит! И все записываться в отряд. Нас уже тридцать один человек. Это точно по списку.

Вчера Зинка — маленькая привела своего младшего братишку. Ему еще и семи нет. Нашла «искателя»! Нам же опасности предстоят! Зинка подлизывалась ко мне, просила принять хоть с испытательным сроком. За это время, мол, он подрастет. Ну уж дудки! Дисциплина есть дисциплина!

2 июля

Ремонтируем «газик». У Костьки Павлова есть дядя. В гараже работает. Он обещал нам аккумулятор. Пятый день Костька, как тень, ходит за дядей и клянчит. А вчера пришел совсем грустный: дядя пообещал уши надрать, если будет приставать.

5 июля

Ну и умора! Паганель сегодня притащил какую‑то железку и всех уверял, что это карданный вал. А когда пришел Александр Иванович, посмотрел на железяку и захохотал. Кардан Паганеля оказался водопроводной трубой, просто туда какой‑то чудак пружину затолкал. Паганель долго выкручивался и уверял, что он нас разыгрывал.

А вот кто молодчина, это Зинка — болыпая! Костька пять дней клянчил, рисковал своими ушами, а Зинка без лишних слов принесла новенькую фару. Оказывается, и девчонки иногда что‑то могут.

6 июля

Вечер, вернее, ночь. Не особенно удобно писать, лежа на полу, но ничего не поделаешь. Взрослые все‑таки несговорчивый народ. Как ни убеждал маму, не поняла. Пришлось поставить настольную лампу под письменный стол и самому забраться туда же. Но кто оценит, в каких невероятных условиях приходилось нам работать!

На совете командиров Александр Иванович дал приказ разделить отряд на две группы. Одна будет продолжать операцию «РГ». Другая завтра пойдет в Кремль. Я как зам. начальника штаба имел право выбора. Мне, конечно, жалко было оставить «газик», но в подземный ход попасть интереснее.

Кстати, «газик» уже почти готов. Правда, пока еще не двигается. Но обязательно двинется! Александр Иванович уговорил Костькиного дядю взять шефство над нашим «газиком». Он уже приходил к нам. Паганель сунул было свою длинную шею в мотор, но тот сердито сказал: «А ну‑ка, детский сад, не мешать!» Это Паганелю‑то, который выше всех! А уж о Зинке — маленькой и говорить нечего. Мне он сразу не понравился, этот Костькин дядя, еще когда он Зинку по голове погладил. Это же оскорбление! Мы думали, сказать Александру Ивановичу или не надо? Решили, что не надо. Черт с ним, пусть один возится! Даже Костька Павлов попросился в Кремль, хотя он командир автобатальона «Молния». А меня вообще техника не интересует. Мне папа сказал, что у меня гуманитарные наклонности. Между прочим, батальон «Белые косынки» тоже идет в Кремль. Мало ли что, а вдруг понадобится медицинская помощь… Стоп! Чьи‑то шаги. Это мама. Гашу свет и ныряю в постель…

А несколькими днями раньше в маленьком кабинете директора краеведческого музея произошел такой разговор:

— Я понимаю стремление ребят, уважаемый Александр Иванович, романтика, приключения — все это хорошо, но, увы, мы слишком мало еще знаем об этом самом подземном ходе. Кремль настолько разрушен, его даже не берутся реставрировать. Ход, наверно, есть… Но вы понимаете, какая ответственность ложится на вас, ведь ребята же…

— И все‑таки мы рискнем, — вежливо перебил директора Пашков. — Ребята хотят знать все о своем городе. А город начинается с Кремля… Потом, во время этой войны там в подземных ходах, говорят, скрывались партизаны. Это же очень интересно…

— Ну что ж, смотрите, вы отвечаете…

Операция «КРОТ»

Крышка люка, наконец, поддалась. Пашков вытащил из кольца лом и откинул ржавую крышку. В лицо ему пахнуло плесенью и сыростью. Он зажег фонарь. Острый луч проколол темноту. Одна, вторая, третья ступень.

— Вперед, ребята!

За Александром Ивановичем шли Валька Чернов, Костька Павлов, Никита Березин, Толька Огурцов, Витька Григорьев. Последним спускался Паганель.

— Пятнадцатая, шестнадцатая… двадцать пятая… двадцать седьмая… тридцать первая… — Валька шепотом считал ступени. Лестница кончилась. Теперь Александру Ивановичу пришлось слегка согнуться.

Куда же ведет ход? Как тогда в лодке, Никите хотелось быть поближе к кому‑нибудь из ребят. Паганель то и дело оглядывался, сжимая до боли сигнальную веревку. Ему казалось, что кто‑то холодно дышит ему в затылок.

— Ну как, друзья, может, вернемся? — спросил Александр Иванович, не оборачиваясь, только слегка замедляя шаг.

— Это почему же? — удивился Валька Павлов.

Постепенно ход стал уже. Александр Иванович задевал плечом о мокрые стены. «Хватит ли сигнальной веревки?» — подумал он. Они уже зашли далеко вглубь, но Александр Иванович все еще не решался подать сигнал. «Пройдем еще шагов двести, а там посмотрим». Но сделать двести шагов им не пришлось. Узкий коридор круто повернул влево, и они очутились на прямоугольной площадке. Дальше опять шли ступени вниз, но немного, всего пять. И, опустившись, ребята уткнулись в металлическую дверь. Пашков надавил на ржавую обшивку плечом. Дверь заскрипела и нехотя открылась. За дверью ход раздваивался.

— К — ку — д-да же п — пойдем? — заикаясь, спросил Паганель.

— На кудыкину гору, — оборвал его Валька.

— Вот что, ребята, придется вернуться.

— Это почему же, Александр Иванович?

— У нас не хватит сигнальной веревки. Операцию продолжим через несколько часов.

Теперь Паганель шел впереди. А Александр Иванович замыкал маленький отряд. Обратно они шли гораздо быстрее. И когда выбрались наружу, долго еще щурились от яркого солнца. И с удовольствием рассказывали оставшимся наверху про свою подземную разведку.

Посыльные помчались добывать веревку.

Теперь уже решили идти двумя отрядами. Александр Иванович взял Реброва под локоть, отвел его в сторону.

И пока ребята в десятый раз пересказывали все подробности подземного путешествия, они о чем‑то негромко говорили.

Посыльные вернулись быстрее, чем их ждали.

За несколько минут ребята нарастили веревку.

— Операцию «Крот» продолжаем! — весело закричал Паганель.

Теперь уже шли без прежней робости. Из девочек спустились в подземелье Зинка — большая и Светка. Наверху оставались трое дежурных.

Когда дошли до прямоугольной площадки, шесть фонариков поплыли влево, а еще шесть — вправо.

Ход, по которому шла группа Реброва, становился все уже и уже. Виктор Григорьевич шел, все ниже и ниже пригибая голову.

— Ой! — раздался в темноте голос Светки.

— В чем дело, Света? — Ребров остановился.

— Я обо что‑то споткнулась, Виктор Григорьевич.

Стасик Круницкий присел на корточки. Его фонарик вырвал из темноты какой‑то предмет.

— Смотрите, это какой‑то меч!

— Да, да, меч! — закричала Зинка — большая.

Находку передали Реброву. А ребята продолжали шарить фонариками по плитчатому полу.

— Пройдем еще немного вперед, — предложил Виктор Григорьевич.

Они пошли медленнее, внимательно осматривая теперь каждую плитку под ногами. А ход все сужался. У Реброва был сильный фонарь, армейский. Его широкий луч светил ярко и далеко. А вот еще один предмет под ногами. Что это такое? Не то металлическое древко, не то часть пики…

— Пойдемте дальше, Виктор Григорьевич, там, наверное, еще что‑то есть.

Они прошли еще немного. Теперь даже Светка головой чуть ли не упиралась в потолок.

— Нет, ребята, дальше нам не пройти, давайте возвращаться.

— Может, еще немножко? — попросила Светка.

— Нет, идемте обратно, — уже строго сказал Ребров.

Александр Иванович со своими ребятами тоже решил повернуть назад.

…Находки разложили на брезенте. Обломок заржавевшего клинка с тяжелой витой ручкой. И такой же ржавый обломок пики. Ребята плотным кольцом сгрудились около брезента. Кому бы мог принадлежать этот клинок? Когда все это было и при каких обстоятельствах он был оставлен в подземелье?

На Светку смотрели как на героиню.

Возвращались шумной ватагой. Находки решили передать в музей.

— Операцию «Крот» продолжим через день… — сказал Александр Иванович. — Никите Березину поручается начертить первые контуры подземного пути. Валентин, Костя и Света отнесут находки в музей. А сейчас марш по домам обедать!

ПИСЬМО — ЖАЛОБА № 3 В РАЙИСПОЛКОМ ЦЕНТРАЛЬНОГО РАЙОНА

Уважаемый товарищ Колпаков!

Мы, жильцы дома № 6 по улице Челюскинцев, еще раз заостряем ваше внимание на очень серьезном и, мы бы даже сказали, политическом факте. Вот ведь как получается. Мы разоблачили группу хулиганствующих подростков. Но редакция уважаемой областной комсомольской газеты и участковый уполномоченный тов. Державин вместо того, чтобы прореагировать не прореагировали и, мы даже сказали бы наоборот, взяли этих хулиганов под свою опеку.

Более того, вышеупомянутые хулиганы во главе с гражданином Пашковым, человеком без определенных занятий, ведут какие‑то подкопы в Кремле. Кроме того, маршируют и бьют под окнами в барабан. Как нам кажется, умышленно…

Просим вас, товарищ Колпаков, заострить внимание…

К сему:

Щая — Зуброва, Кубышкин, Неустроев и другие лица».

Что произошло в подземелье?

Александр Иванович проснулся от настойчивого звонка. Он вскочил и машинально посмотрел на часы. Без десяти девять. Вчера он почти не спал. До часа ночи они с механиком возились с машиной. Лег уже в третьем часу. Утром вскочил рано и опять возился с «газиком» до самого вечера. Решил часок подремать. И вот проспал. Звонок настойчиво звал. Александр Иванович открыл дверь и увидел Костьку Павлова. На нем лица не было.

— Что случилось, Костя?

— Александр Иванович… понимаете, Александр Иванович… Паганель, Валька пропали и Никитка Березин с ними…

— Как пропали?.. Куда пропали?.. Говори толком.

Слушая сбивчивый рассказ Костьки, Александр Иванович понял, что действительно случилась беда. Он оделся, сунул в карман фонарик. Перескакивая через ступеньки, они выбежали на улицу.

Идею предложил Паганель.

— Да, осрамилась наша группа вчера, — кривя губы, говорил он. — Девчонки меч нашли, пику… а мы шиш с маслом. Тоже мне, искатели!

— А ход там будь здоров! — вставил Никита Березин. — Прямо одесские катакомбы. Чует мое сердце, там клад есть, факт!

— Давайте завтра снова пойдем! — предложил Костька Павлов.

— Чего завтра! — вытянулся Паганель. — Давайте сейчас же и двинем.

— Нет, так не пойдет, а приказ? — возразил Валька Чернов.

— Какой приказ! — заорал Паганель. — Мы же для пользы дела… для отряда!

Они еще долго спорили. И все‑таки так было заманчиво опуститься самим в подземный ход, что даже «адмирал» Валька Чернов забыл о дисциплине и зашагал вслед за Паганелем по пыльной дороге к старому Кремлю.

…На заднем дворе было тихо и таинственно. Сначала решили идти все вместе. Потом передумали. Паганель, Никита и Валька пошли по левому ходу, а Костька и Толька Огурцов по правому. Встретиться договорились через час.

Костька и Толька долго шли по каменному тоннелю, пока не наткнулись на скользкую от сырости стену. Откуда‑то сверху тоненькими струйками сбегала вода. И тут Толька фонариком нащупал сбоку щель. Боком можно было бы протиснуться. Но было страшно лезть в это узкое каменное отверстие. К тому же у Костьки села батарейка.

— Пошли назад.

— А может, полезем?

— Была бы веревка и кто‑то третий, тогда другое дело.

Они еще немного постояли. Фонарик у Костьки почти погас. И вдруг им стало как‑то не по себе в этом каменном мокром мешке. Не сговариваясь, они молча пошли назад. Толька поскользнулся и упал.

Теперь они уже почти бежали по каменному коридору. Один фонарик с трудом освещал им путь. Вот, наконец, и дверь… Ступени наверх. И над ними — какая радость! — солнечный кусок неба!

Толька и Костька плюхнулись на траву. Хорошо! Теплая земля. Солнце жарит!.. Сейчас хлопцы придут. Интересно, а как у них там, нашли они что‑нибудь?

— Может, пока сбегаем попьем газировочки холодной? — предложил Толька.

— Пошли.

Они вернулись назад минут через двадцать. Ребят еще не было. Снова прилегли на траву. Разморило от жары. И они незаметно задремали.

Первым проснулся Костька. Сколько ж прошло времени?

— Эй, Огурцов, поднимайся!

— Что, ребят еще нет? — протирая глаза, спросил Толька.

— Чего‑то они застряли.

— Слушай, а вдруг… завал! — глаза у Костьки стали круглыми.

— Еще чего придумал?

И все‑таки их обоих охватила тревога. Они посидели минут пятнадцать, не разговаривая ни о чем. Потом пошли к колодцу. Не хотелось лезть в холодное отверстие. Но ведь надо. Спустились вниз, добрались до развилки. Стояла жуткая тишина.

— Давай покричим?

— Па — га — нель! — гулко раздалось в подземелье.

— Нэ — ль — ль, — отозвалось из каменной глотки.

— Ва — а-аль‑ка!..

— А — аль‑ка, — донеслось до них.

Они еще долго кричали. Охрипли. Казалось, что никого, кроме древнего эха, нет под землей.

И Толькин фонарик стал гаснуть.

Они вернулись назад. И еще с час сидели у колодца. Потом вконец растерянные, не зная, что делать, побежали в штаб. Там, кроме дежурившей Зинки — маленькой, никого не было.

Ничего не сказав, они помчались на улицу Челюскинцев, но ребята во дворе не видели ни Паганеля, ни Вальки, ни Никиты.

Задыхаясь, снова побежали к Кремлю.

— Послушай, Костька, — как рыба, ловя ртом воздух, крикнул Огурцов, — давай я в Кремль, а ты дуй к Александру Ивановичу!

…Голубая «Волга» промчалась на красный свет светофора и, круто срезав поворот, скрылась за углом.

— Скорей! — поторапливал Воронов шофера.

Сзади сидели Пашков, Ребров и совершенно растерянный Костька Павлов.

«Волга» нырнула под арку старого Кремля.

Паганель всхлипывал. Валька чувствовал, как у него трясутся плечи. Рядом сидел Никита. Он молчал. Но Валька знал, что и ему страшно. Да и самому Вальке было страшно. Неужели они заблудились и их не найдут?

Один фонарь разбит. Два других погасли. Холодно. Хочется пить. Как же они могли заблудиться?

Сначала все шло хорошо. Они добрались до того места, где вчера остановилась группа Реброва. Дальше ход был настолько узким, что пришлось ползти на четвереньках. Но вот потолок стал опять выше, и они выползли на небольшую площадку. Ход свернул вправо, потом опять вправо, потом раздвоился. Они еще и еще раз куда‑то сворачивали. Никита старался запомнить обратную дорогу. Потом опять ступени. Ребята сначала подумали, что они нашли выход из подземелья. Но ступени привели их в небольшую полукруглую комнату. У стены фонарики нащупали что‑то похожее на ящик. В нем лежали какие‑то тряпки и ворох истлевших бумаг. Никита взял один из листов. Он стал расползаться в руках.

— Ребята, — приглушенно позвал Паганель, — сумка какая‑то!

В ящике действительно лежала небольшая сумка военного образца. Она была влажной и ветхой. Когда‑то, очевидно, это была кожа.

— Знаете что, — сказал Валька Чернов, — несем ее наверх. Здесь не будем открывать. Все можно испортить. Еще неизвестно, сколько она пролежала под землей.

— И вообще пора возвращаться, — проговорил Паганель.

Казалось, они шли той же самой дорогой. Но почему‑то никак не могли добраться до узкой щели. Они возвращались назад, потом опять поворачивали. Сколько прошло времени — час, два… пять? Все спуталось.

Наконец Пашков, Воронов и Ребров услышали ответный крик ребят. Было уже около одиннадцати вечера. А еще через несколько минут они нашли их совершенно обессилевшими… и счастливыми оттого, что их нашли.

Александр Иванович достал из кармана завернутые в салфетку бутерброды и флягу с водой. Ребята с жадностью накинулись на еду. Пашков почувствовал, как невидимая жесткая рука отпустила сердце. Он залпом выкурил сигарету.

— Вы не сердитесь, мы ж хотели как лучше, а вышло… — виновато сказал Валька, прожевывая бутерброд. — Зато мы вот что нашли… Там какие‑то бумаги.

В руках у Александра Ивановича оказалась сумка.

Из дневника Никиты Березина

9 июля

Все‑таки не везет мне! Я опять под арестом на двое суток. Теперь уже не убежишь. Как я тогда Александру Ивановичу в глаза смотреть буду?

Вчера был совет командиров… Даже что‑то не хочется вспоминать об этом совете… В общем я, Валька и Паганель сидим дома. Мама удивляется, уж не заболел ли. Пришлось наврать: «Надо художественную литературу подчитать, а то все запустил». — «Ну вот и умница», — сказала мама, а папа недоверчиво покачал головой.

Ребята сейчас, наверно, в Кремль пошли или, может, машину ремонтируют. А мы сидим…

Вон Кубышкин опять на балконе появился. Наверно, удивляется, что нас во дворе не видно. Скучно ему, не на кого орать. Сейчас пойдет с авоськой за пивом Кубышкин-Бубышкин…

А все‑таки мы не зря ходили. Сумка чего‑нибудь стоит! Вот не заблудились бы — и не нашли. Колумб ведь тоже заблудился и открыл Америку! Я это на совете командиров сказал. Да что толку!

Нет, все‑таки интересно, что там в сумке лежит?

11 июля

Ура! Мы на свободе! Столько новостей в штабе! Во — первых, «газик» почти готов! Но самое главное — в нашей сумке оказались важные документы. Письмо к какому‑то Седому из партизанского отряда, военная карта, обрывок партизанской газеты аж за сорок второй год и книжка «Овод», такая старая, что с трудом разобрали название. А страниц так вообще почти нет.

Пока мы сидели дома, ребята еще раз спускались в подземелье. Нашли заржавевший пистолет и шапку — ушанку со звездой. Значит, в нашем Кремле во время войны скрывались партизаны! На одной из стенок ребята разобрали надпись: «Может быть, никто не прочтет этих слов: нас осталось трое. Немцы перекрыли ход. Патроны кончаются. Если прочтете, то передайте Седому…» Дальше слова обрывались. А наши искатели прочли эти слова. И мы все поклялись у нашего знамени разыскать тех, кто остался в живых!

«Вчера расстреляли Ивана Черткова… А 26 октября пришел связной Фирюгин. Подозрение Седого оправдывается. Фирюгин рассказал, что Карташова видели с Сулиным. Сулин — осведомитель гестапо. Это подтверждают наши люди. Координаты Черткова знал только Карташов…» Дальше ничего не понятно. Какое‑то слово, не то зеленый, не то деление… Ничего не разобрать.

— Да, старик, это материал… — Воронов откинулся на спинку кресла, забарабанил пальцами по краю стола.

— М — да… Двадцать лет назад… Но ведь кто‑то из этих людей и остался жив… Пожалуй, стоит выступить в газете. «Тайна старой сумки»… Да, кстати, вчера у меня был Ребров. Я не совсем его понял, но, кажется, его испугал случай в Кремле.

— Да, случай не из приятных, но ты же знаешь, без этого не обойтись ни сейчас, ни в дальнейшем. Проще всего было собрать пай — мальчиков и девочек и устраивать с ними парадные линейки… Черт подери! У меня через десять дней кончается отпуск, а я еще очень мало сделал…

— Но — но, Чапай, побольше выдержки! Вот я сейчас немножко разгружусь с газетой, и махнем мы с тобой вместе с ребятами в какое‑нибудь путешествие.

— Ладно. Ты вот давай печатай «Тайну старой сумки». Уверен, кто‑нибудь откликнется… И пойдем мы в путешествие по местам партизанских боев.

…Сидят два человека в редакции. Одиннадцатый час вечера. Одного дома ждет семья. У другого в общем‑то пропал отпуск. Чудаки! Вдруг ни с того ни с сего заболели мальчишечьими делами. Редко так бывает! Пишут там разные справки о дурном влиянии улицы, докладывают, кого «охватили», а кого «не охватили», столько‑то кружков создано, столько‑то металлолома собрано. Летает над этим символическая галочка, бумажная птичка! И только‑то!.. Сидят два человека в редакции. Побольше бы таких чудаков!

Как «Искатель» приобрел колеса

Поедет или не поедет? — шептал Паганель. — Поедет или не поедет?

— Ты чего колдуешь? — дернул его за рукав Валька Чернов. — Конечно, поедет!

«Чих — чих!» — Из выхлопной трубы вылетело белесое облачко. И старый «газик» под крики «ура» тронулся с места. Сто пар ребячьих глаз восторженно засияли. Даже угрюмый Костькин дядя был прощен. А у Александра Ивановича ладони прилипли к рулю, и он почувствовал, что лоб у него мокрый. В общем‑то он и сам не очень‑то верил, что эта старая керосинка тронется с места. Сзади на сиденье ерзал Никита Березин. Зинка — большая кричит от восторга что‑то непонятное.

«Газик» выкатился из редакционного двора и запрыгал по булыжнику. Весь отряд, набирая третью скорость, мчался за машиной. Испуганно шарахнулись бабушки на углу. Видавший виды сержант — регулировщик раскрыл от удивления рот. Он даже не обратил внимания на то, что у «газика» нет номера.

Но никто из них, конечно, не знал, что отряд «Искатель» в эти минуты обзавелся своими колесами. И это было настоящим счастьем!

Из дневника Никиты Березина

15 июля

Вчера я впервые в жизни ходил в кинотеатр без билета. Билетерша тетя Аня, которая вечно на нас грозно смотрела, когда мы шли даже с билетами, вчера была такая приветливая: «Проходите, товарищи искатели!»

Потом мы собрались в кабинете директора. И директор поочередно пожал нам руки. А Паганелю даже два раза.

То ли оттого, что забыл, что уже один раз с ним здоровался, то ли оттого, что Паганель длиннющий, как жирафа.

Мы теперь — бюро добрых услуг. Пришла, например, мама с малышом в кино. Тот визжать начинает, зрителям мешает. А мы, пожалуйста, его в свою комнату, игрушки там разные, книжки с картинками. Воображаю, как Паганель трехгодовалого карапуза кормить манной кашей станет. Вот умора!

В кинотеатре у нас самая главная Светка. Я, конечно, как зам. начальника штаба, пошел просто для интереса. С пацанами мне нянчиться не с руки. Дел и так по горло. И на вокзале у нас есть бюро добрых услуг. И еще в универмаге. И в больнице.

Старики и старухи хоть народ и сварливый, но ведь они наши деды и бабки. Им тоже помогать надо. Одной через улицу помочь перейти, другому лекарство получить, третьему вещи поднести.

На вокзале сначала кое‑кто в сторону шарахался, боялся отдать чемодан. Валька целую агитацию провел. Мы, мол, искатели из специального отряда. «Что ж вы, кашатики, ищете?» — прошамкала какая‑то бабка. А один дядька возьми и брякни: «Знаем мы таких искателей, не только чемодан уведут, но и без штанов оставят». Есть же еще несознательные элементы! Бабка нам все‑таки свой узел доверила. А дядька взвалил себе на спину мешок. Ну и пусть тащит, куркуль несчастный!

Раньше я лично никакие бы чемоданы таскать не стал. Да и старух через улицу тоже переводить не стал, хоть они и наши предки. А теперь вот вроде неловко. Привыкли, что ли. Раньше, например, Паганель поймает букваря — первоклассника, то ему подзатыльник врежет, то по носу щелкцет. А сейчас он первый их друг и защитник. Книжки им читает, с выражением притом. Недавно ему даже благодарность перед строем объявили. Знал бы Александр Иванович, как Паганеля в школе «буквари» промеж себя называли: «Паганель — живодер».

А к Светке он все‑таки прилипает. Канадку нацепил. И очки перестал носить. Хоть в трех шагах ничего не видит. Мне‑то в общем наплевать. Разные фигли — мигли мне ни к чему. Мужчина должен быть мужчиной!

16 июля

С «кабинетом» у меня стало хуже. «Газик» теперь часто бывает в разгоне. Ездит по делам бюро добрых услуг, нашу агитбригаду возит. Вчера в парке «Пионер» концерт устроили. Зинка — большая и Зинка — маленькая еще так себе спели дуэтом, а Валька Шустриков три дня стихотворение Суркова учил, а как на сцену вышел, все начисто забыл и ни с того ни с сего прочитал «Однажды в студеную зимнюю пору».

Да, плохо еще у нас с талантами.

Вообще я бы лично «газик» к командному составу прикрепил. Например, заместитель начальника штаба везде побывать должен. Разве на своих двоих успеешь! И вот еще беда: шофер у нас пока один, сам Александр Иванович, ну ничего, скоро в отряде откроются специальные курсы. Будем на шоферов учиться. Вот это здорово!

Интересно, постарею я, будет мне лет тридцать, стану я капитаном или штурманом на худой конец. Позовут меня в какой‑нибудь отряд «Искатель» как почетного гостя, и тогда я прочитаю им свой дневник. Может, за ним еще и писатели охотиться будут.

А Светка все‑таки молодец. Ведь это же она со своими «Белыми косынками» нашла Василия Андреевича Шумова. И помогает ему.

Василий Андреевич — человек легендарный! Во время революции красным матросом был. В тыл к белякам ходил. Его лично Дзержинский знал. И орден ему тогда Красного Знамени вручили. Сейчас он, конечно, старый уже. Живет один. Часто болеет. Светка с девчонками узнала про это. Девчонки навели в его квартире порядок. Когда надо, за лекарством бегают. Василий Андреевич много интересного знает. Рассказывает так, что заслушаешься. На торжественном параде мы приняли Василия Андреевича в почетные искатели.

Теперь у наших искателей есть своя форма: голубые рубашки с эмблемами. А на эмблеме земной шар и бригантина. И алый парус. Всех мальчишек завидки берут. А кто придумал?!

Всем! Всем! Всем!

В нашем отряде появились первые герои! Вот их имена: Костька Павлов, Толик Огурцов.

А интересно, сумел бы я так же поступить? Жалко, что я с ними не был вчера. Нет, а они настоящие герои!

Представьте себе здоровенного дядю, пьяный, ругается. Пристал к девушке. В аллее темно. Никого поблизости нет. Было там несколько пижонов, но они тут же убежали. А Костька и Толик не испугались. Костька палкой выбил нож у хулигана. Толик к нему под ноги бросился. А тут и та девушка в себя пришла. На помощь стала звать. Ух, и драка у них была! Костьке тот гад голову пробил. Его потом в больницу отправили. Но все‑таки уйти гаду не удалось.

Толька сегодня приходил. Под глазом синяк. Щеки поцарапаны. Мы все его поздравляли. И Александр Иванович и сам Воронов. А Костька пока дома лежит. К нему делегация ходила. Яблок ему носили, пирожное. Мать Костькина ругалась, не хотела пускать. И все‑таки ее Валька Чернов упросил.

…Дописываю уже вечером. А тут еще мама пристает, что я такой возбужденный, почему у меня щеки красные. И совсем они не красные. В общем‑то маму провести трудно. Дело в том, что я нечаянно услышал такой разговор. Сидел я в «газике». Документацию отрядную оформлял. Тут в штаб вошли Александр Иванович и Виктор Григорьевич. Взволнованные такие. Они меня не заметили. Я хотел было открыть дверцу, но тут услышал, как Виктор Григорьевич сказал:

— Вы как хотите, но я с вами в корне не согласен. То ЧП в Кремле, теперь случай в парке… Что подумают родители? И так о нас разные слухи ходят.

— А наплевать на разные слухи! — зло ответил Александр Иванович. — Я из пацанов пай — мальчиков делать не собираюсь.

— Откуда вам знать тонкости педагогики?

— Знаете, Виктор Григорьевич, можно сто лет учиться педагогике и ни черта в ней не понимать.

В общем они долго так ругались. А я‑то думал, они друзья. Виктор Григорьевич сказал Александру Ивановичу про какие‑то шишки, которые посыплются на его голову. И что ему, Виктору Григорьевичу, эти шишки совершенно ни к чему.

Говорят, нехорошо подслушивать чужие разговоры. Но что я мог поделать? Не мог же я вылезти из «газика».

Визит детского писателя

Листки, найденные в старой красноармейской сумке, уже перепечатанные, лежали у Воронова в папке. О них только и говорили в редакции. Уже готовился макет специальной полосы. Маша Андреева в который раз переделывала вводку. Воронов беспощадно браковал один вариант за другим.

— Пока я не вижу той ночи, которая была в Кремле, — говорил Воронов.

— Разрешите! — Дверь редакторского кабинета распахнулась, на пороге появился мужчина богатырского телосложения. Вот только лицо никак не соответствовало спортивной фигуре. Оно было рыхлым, с желтым оттенком. — Если не ошибаюсь, главный редактор? — с улыбкой обратился он к Воронову.

«Где я видел этого человека?» — подумал Воронов.

— Ба! — воскликнул вошедший. — Товарищ Андреева! Рад вас приветствовать.

— Андрей Николаевич, познакомьтесь, это Федор Никитович Алкаш, детский писатель.

Детский писатель едва втиснулся в кресло. Раздался легкий скрип.

— Я без вступлений. Прямо к делу. Тут недельки четыре назад я посылал вам цикл своих стихов «Мы пионеры-молодцы» и небольшой рассказец «Судьба Коли Птичкина». Материал вполне актуальный.

При этих словах Маша поморщилась. Цикл стихов «Мы пионеры — молодцы» в шестьсот строк изобиловал гениальными рифмами типа «огурцы — молодцы» и назидательно утверждал, что любое пионерское звено при желании может стать образцово — показательным. Рассказ «Судьба Коли Птичкина» повествовал о некоем Коле, который начал с обмана дедушки и бабушки, а затем обманул учителя. Но класс перевоспитал Колю. И он стал лучшим мичуринцем школы.

— Вы понимаете, товарищ Алкаш, — начал Воронов, — уж больно это все избитые темы. И притом они далеки от ребячьей жизни…

— Но позвольте, меня печатают альманахи! — взвился автор.

«Теперь не отвяжется», — тоскливо подумал Воронов и, чтобы как‑нибудь прервать бурлящий поток фраз писателя, дружелюбно предложил:

— А почему бы вам не написать об отряде «Искатель». Живое дело!

— Об «Иска — те — ле»?.. С вашего позволения, я могу вам прочитать одно письмо, присланное мне довольно уважаемыми людьми.

— Это не Кубышкиным ли? — осведомился редактор.

— Да, Кубышкиным! И вы, как редактор, должны прислушиваться к голосу общественности! А эти, вы меня извините, хулиганы в голубых рубашках…

— Я бы просил осторожнее, — Воронов поднялся.

Алкаш с трудом выдернул свою мощную фигуру из кресла.

— Я прошу вернуть мои рукописи… Немедленно…

— Пожалуйста, вот ваши рукописи…

После работы Маша не пошла домой, а свернула в кафе «Космос». Там ее ждал Александр Иванович. У Пашкова был последний день отпуска. И он пригласил Машу поужинать.

С тех пор как Маша познакомилась с Александром Ивановичем, прошел всего месяц. Но ей казалось, что она его знает давным — давно. Ее поразило, что Александр Иванович сумел так быстро завоевать такой авторитет у мальчишек. А ведь они за него действительно в огонь и в воду полезут! Андреева так и не могла понять, как у Пашкова все это получается. А когда спрашивала у него, он только пожимал плечами.

— О чем вы задумались? — спросил Александр Иванович Машу.

— К нам сегодня приходил в редакцию один писатель.

— Мне Андрей об этом рассказывал.

— Очень странный человек.

— Вот и Ребров беспокоится, как бы чего не вышло, и волнуется о шишках, которые вдруг свалятся на его голову…

— Кстати, Ребров уходит в облсовпроф инструктором в детский сектор. И в завтрашнем номере идет его статья о подростках.

— Почему мы привыкли все раскладывать по определенным полочкам? — как бы не слыша того, о чем сказала Маша, раздумчиво продолжал Пашков. — Так принято, а так нельзя… Так кем‑то сто лет назад подписано. Уже подписи стерлись, а инструкции существуют… Вот Ребров заявляет мне, а не может ли получиться, что наш отряд — это надстройка над школой, комсомолом…

— Но если рассуждать так, то и Гайдара можно обвинить, что Тимур и его команда — это тоже надстройка над пионерским лагерем.

— Точно! — засмеялся Пашков. — Вот и для уважаемого писателя наши ребята не более как хулиганы. Уверен, что сей детский автор не любит ребят и не понимает их, а детская тема нужна ему лишь для того, чтобы стричь купоны.

Пашков говорил зло, глуховато. А Маша ловила себя все время на том, что хочет, как ребенку, взъерошить волосы этому в общем‑то неустроенному человеку.

— По — моему, все предельно ясно. Комсомольская газета. Командир — коммунист. Мальчишки по — хорошему увлечены… Какие тут могут быть надстройки? И плюньте на все эти жалобы, Саша… — Маша смутилась, что назвала Пашкова по имени. Но ей уже не хотелось называть его Александром Ивановичем. — Значит, завтра на работу, Саша?

— Да, труба зовет в мой любимый трест.

— Что же будет с отрядом? Мальчишек сейчас уже не остановишь! Да и нельзя останавливать!

— Думаю, что во многом сейчас ребята сами справятся. Есть надежные капитаны… Валька, Паганель, Света… Никита Березин. Гвардия! А после пяти — як ним.

— Саша, а вам не нужен еще один капитан? — загадочно улыбаясь, спросила Маша.

— Если это вы, — улыбнулся Пашков, — то я «за».

— Нет, честное слово! Можете рассчитывать на заведующего отделом учащейся молодежи!

В кафе зажгли свет. На сцене рассаживались музыканты. И Млечный Путь, нарисованный на потолке, наполнялся электрическим блеском.

Кто раскроет тайну?

В этот день газета «Молодой коммунар» разошлась раньше обычного. Ранним утром мальчишки и девчонки в голубых рубашках вскакивали в троллейбусы, трамваи с пачками газет.

— Читайте «Кто раскроет тайну партизанской сумки?» — кричали они.

Пачки быстро таяли. Газету читали тут же, в трамваях, в кафе, прямо у киосков. Многие в городе помнили те далекие тревожные дни, когда партизанский отряд не давал покоя захватчикам. О его делах тогда рассказывали легенды. Но с годами они стерлись, и только в сквере Коммунаров появился еще один скромный обелиск: «Героям-партизанам, погибшим в боях за Родину».

Страницы комсомольской газеты опять всколыхнули память людей…

В Машин кабинет набилось с полсотни ребят. Газету вот уже который раз читали вслух. За Левитана был Паганель, его дублером Никита Березин.

«Вчера расстреляли Ивана Черткова… А 26 октября пришел связной Фирюгин, — читал Паганель. — Подозрение Седого оправдывается. Фирюгин рассказал, что Карташова видели с Сулиным. Сулин — осведомитель гестапо. Это подтверждают наши люди. Координаты Черткова знал только Карташов».

— Подожди, подожди, как там? — крикнул из угла Толя Огурцов.

— Не мешай! — оборвал его Валька Чернов.

— Подождите… Фирюгин там сказано? У нас в Каретном живет один Фирюгин. Его Алексеем Алексеевичем зовут… — У Тольки лоб пятнами покрылся от волнения. — Он у нас на сборе дружины еще когда‑то выступал.

— Ну и что ты хочешь сказать?

— А вдруг это тот Фирюгин? Он тоже был партизаном. Медали у него и орден Красной Звезды…

— Вот было бы здорово! — понеслось с разных сторон. — Давайте сходим к нему!

— Подождите, ребята, не шумите, — поднялась Андреева. — Толя, а где он сейчас работает?

— На фабрике «Маяк», кажется…

Маша сделала запись в блокноте.

— Так давайте пошлем к нему свою делегацию… А может быть, он тоже прочитает газету и придет в редакцию! Не будем спешить… Обязательно найдутся еще люди, которые воевали в этом отряде… А теперь вы не забыли, что у нас сегодня дежурство в парке и к Василию Андреевичу Шумову сходить надо.

Поздно ночью на заднем дворе старого Кремля появились два человека. Они подошли к колодцу. Подняли крышку люка и исчезли в подземелье.

Один из них, высокий, сутуловатый, шел впереди. Чувствовалось, что он хорошо знает эти подземные коридоры. Другой, маленький, щупленький, едва поспевал за ним…

Уже рассветало, когда эти двое вышли из‑под арки Кремля.

— Так и знал, пустая затея, — сказал высокий и зашагал прочь.

Письмо командира

Через несколько дней после этого события в редакцию газеты пришло письмо от бывшего командира партизанского отряда, того самого Седого, который упоминался в записке. Его настоящая фамилия Журавлев. Григорий Николаевич Журавлев. Он живет в своем родном селе Бочарово на берегу реки Светлой. После тяжелой контузии он ослеп. Письмо пишет его дочь, учительница сельской школы.

Григорий Николаевич сообщал, что в его отряде сражался и геройски погиб четырнадцатилетний мальчишка Саша Карелин. О его подвиге мало кто знает. Журавлев просил разыскать родителей Саши, которые живут где‑то в этом городе. Они смогли бы рассказать много интересного о жизни их сына. О нем должны узнать все!

Саше поручили доставить очень важное донесение, писал Журавлев — Седой. По дороге он был тяжело ранен. Саша мог бы вернуться назад. Но тогда пакет не был бы доставлен. Он кое‑как добрался до назначенного места. Саша геройски погиб, истек кровью.

Одно остается неясным: случайно ли Саша в пути столкнулся с карателями или кто‑нибудь предал его…

«Впоследствии у нас было еще несколько провалов. Гибель товарищей в подземелье старого Кремля до сих пор, вот уже двадцать лет, не дает мне покоя. За день до этого я и еще несколько товарищей пошли на связь с соседним партизанским отрядом. Мы остались живы. Тень, конечно, на нас не легла. Но до сих пор меня тревожит одна и та же мысль: не допустил ли я какой ошибки? Думаю, что среди нас был провокатор.

Все это время мне казалось, что гибель группы наших товарищей оборвала какие‑то связи, восстановить которые теперь уже невозможно. И вдруг ваш отряд «Искатель» находит сумку. Одно меня только удивляет: из письма, которое напечатано в газете, выходит, что Карташов предатель. А он не мог быть предателем и не был им. Он шел вместе с нами на связь, вернее, присоединился к нам, возвращаясь с задания. Об этом никто, кроме нас, не знал. Карташов геройски погиб, прикрывая нас. Странно, почему в донесении он значится предателем?»

Журавлев просил еще раз внимательно прочитать сохранившиеся листки. Не ошибка ли это? А еще просил сообщить ему адреса всех бывших партизан, которые откликнутся на газетную публикацию.

В письме старого командира говорилось, что чувствует себя он неважно и что приехать в гости к отряду «Искатель» не может. Вот если бы ребята собрались к нему, он бы принял их с великой радостью. А у него на берегу Светлой и покупаться можно, позагорать и рыбу половить, да и просто так отдохнуть…

Воронов с волнением пробежал последние строчки. Старик просит повнимательнее перечитать листки из сумки, не вышла ли ошибка? Но все прочитано более чем внимательно. Что же тогда означает эта фраза: «Подозрение Седого оправдывается…» А Седой, оказывается, и не подозревал Карташова. Что‑то здесь неладно. Письмо бывшего командира ставило в тупик.

Каретный переулок, 12

Пашков с трудом дождался, когда стрелка на часах коснулась пяти. Ему уже было трудно без ребят. Быстро спустился по лестнице и, не дойдя до автобусной остановки, взял такси.

— В редакцию «Молодого коммунара»!

Воронова он встретил в коридоре.

— Старик, я ненадолго в обком, — на ходу бросил тот, — а ты бери ребят и поезжайте к Фирюгину.

Пашков заглянул в отдел учащейся молодежи. Но Маши не было. А спрашивать, где она, он не стал.

У «газика» уже нетерпеливо топтались Валька Чернов и Толя Огурцов. Тут же стояла и Светка.

— Экипаж готов? Все по местам! — крикнул еще с крыльца Александр Иванович.

Толька забрался на переднее сиденье рядом с Александром Ивановичем.

— Ну, «Соколиный глаз», показывай дорогу!

— Есть, капитан!

До Каретного переулка они ехали минут тридцать. Затем машина свернула с асфальта и запылила по узкому длинному переулку.

— Александр Иванович, двенадцатый номер, тормозите!

«Газик» остановился у зеленого аккуратного забора, за которым кудрявились яблоньки.

Огурцов постучал в калитку.

— Открыто! — раздался голос. — Толкай!

На скамейке возле крыльца сидел царенек лет шестнадцати в модной рубашке, в голубых брюках. На коленях его лежала раскрытая книга.

— Привет! — Толька протянул парню руку. Было видно, что они давнишние знакомые.

— Привет! Это что, сбор металлолома? Так у нас одни консервные банки!

— А некоторые остроты действительно гремят, как пустые консервные банки, — заметил Александр Иванович.

— Александр Иванович, это Колька Архипов… Он у нас в «Зените» играет, — представил парня Толя.

— Очень приятно познакомиться!

— Слушай, Николай, не знаешь, Алексей Алексеевич дома? — спросил Толя.

— Кажется, куда‑то уехал. «Москвича» во дворе нету.

— Как жалко! — вздохнула Светка.

— Может, что передать? — уже серьезно, без иронии предложил Колька.

— Он нам очень нужен! Мы хотели бы, чтобы он пришел к нам в отряд. Мы разыскиваем партизан-героев…

— В какой такой отряд? — удивленно посмотрев на Светку, спросил Колька.

. — В отряд «Искатель»! — не без гордости ответила Светка.

— А что вы ищете? — Колька вновь иронически усмехнулся.

— Смысл жизни! — в тон Кольке ответил Александр Иванович.

— Приходи к нам, узнаешь, — вставил Валька Чернов.

— А что мне у вас делать? У вас же мелюзга одна, — сказал Колька, многозначительно посмотрев на Светку. — А я работяга!

Колька проводил ребят до самого «газика».

— А машина чья? — спросил он.

— Наша… Искателей.

— Это уже порядок! — Колька посмотрел на Светку, улыбнулся и подмигнул ей.

О чем рассказал Фирюгин

от уже второй час Пашков и Воронов беседовали с Фирюгиным. Это уже немолодой мужчина. Говорил он не торопясь, обдумывая каждое слово. Иногда он замолкал, словно уходя в себя.

Он рассказывал о партизанском отряде, о погибших товарищах. Сожалел, что газету прочитал только вчера, а то, конечно, зашел бы раньше. Но его работа — начальник отдела снабжения фабрики — бросает ро командировкам, и он часто бывает в разъездах.

Алексей Алексеевич, как видно, обладал редкой памятью. Он называл даты, помнил многие фамилии, рассказывал о событиях с мельчайшими подробностями.

— Алексей Алексеевич, — Воронов продвинул к нему пачку «Шипки». — Вы очень много интересного рассказываете… Почему бы вам не выступить в газете?

— Нет, писатель из меня плохой! Перед ребятами выступлю с удовольствием. А потом, ведь двадцать лет прошло… — Он опять замолчал. Размял сигарету грубоватыми пальцами. — Да, лихие у нас были ребята! Гриша Осипов, Ветлужный, Плужников Юрка, Седой… Обстановка была сложная, кругом полицаи, эсэсовцы…

— А ваш Седой жив! — перебил его Александр Иванович. — Он нам письмо прислал.

— Неужели? — удивился Фирюгин. — А я думал, что он погиб… У него очень тяжелая контузия была.

— Журавлев написал нам в редакцию. Мы можем дать вам его адрес.

— Конечно, конечно… Я очень рад… — обрадованно и как‑то смущенно заговорил Фирюгин. — Молодцы ваши ребята! Такую сумку нашли! Интересно было бы взглянуть на документы…

— Они все опубликованы.

— Все, что найдено?

— Да.

Воронов прошелся по кабинету.

— Судя по донесению, Алексей Алексеевич, Карташов был предатель. Как вы считаете, здесь нет ошибки?

— Как это ни горько, но это так. Сулина, этого гестаповского осведомителя, я сам пустил в расход. Он под страхом смерти подтвердил, что Карташов давал ему сведения.

— А кто же писал это донесение? — спросил Пашков.

Воронов отодвинул ящик стола и передал Фирюгину наклеенный на картон желтый, почти прозрачный клочок бумаги.

— Вот, пожалуйста, посмотрите!

Алексей Алексеевич порылся в боковом кармане, нацепил на переносицу очки. Он читал про себя, но губы у него шевелились. Отложил лист на край стола.

— Убей меня бог, не помню, чей почерк… Двадцать лет прошло…

— Алексей Алексеевич, мы с ребятами собираемся навестить Журавлева. Вот если бы вы поехали с нами! — предложил Пашков.

— Обязательно… Как же, обязательно поеду.

Фирюгин ушел.

— Интересный человек! — заключил Воронов. — Надо продолжать поиски. Уверен, что он нам поможет.

Из дневника Никиты Березина

27 июля

Поиски партизан продолжаются. Наша штабная папка пополняется. У нас есть уже портрет Саши Карелина… Вот только до конца лета месяц остался. Не успели развернуться — и уже в школу. Мама меня усиленно спроваживает к дяде. Я ей доказываю, что не могу, я же начальник штаба. И притом у нас дисциплина. Но мама ни в какую! Говорит, что у меня ребра торчат. Тогда я схватил самый тяжелый стул, который стоит у папы в кабинете, и выжал его семь с половиной раз, и сказал, что это не ребра, а мускулы. Но с этими женщинами разве договоришься! Мама заявила, что я обязательно поеду к дяде, у него там парное молоко и прочее. Я уже был на грани катастрофы, но пришел папа и сказал, что были бы кости, а мясо будет, и что отряд в общем‑то ничего, только бы я не забыл о книгах и вовремя приходил обедать. Я знал, что мужчины всегда найдут общий язык! Потом они пошли в другую комнату, и я услышал, как мама сказала: «Ты подрываешь мой авторитет».

Но к дяде я все‑таки не поехал!

У нас в отряде несколько новеньких. Мне особенно нравится Коля Архипов. Он знает приемы самбо. А плавает как! В футбол гоняет, как мастер спорта, даже Толька Огурцов и тот против него слабак.

28 июля

Сегодня я долго не мог заснуть и все думал, кто у меня лучший друг в отряде, с кем бы я в разведку пошел. Конечно, прежде всего с Александром Ивановичем. А вот из ребят у меня, пожалуй, самый надежный друг Валька Чернов. Первый наш капитан. Кто его не знАет, подумает — тихоня. А Валька просто молчаливый. Но уж он никогда не подведет! И потом Валька не трепач: скажет, так сделает. Паганель, правда, тоже ничего. Но его иногда заносит. А вот со Светкой пошел бы я в разведку? У нас много девчонок в отряде. Но Светка какая‑то не такая, как все. Правда, ее иногда не поймешь: то лебезит, вызывается помочь, то вдруг пройдет мимо, словно мы и не знакомы с ней. И все‑таки я пошел бы с ней в разведку!.. Вчера у Василия Андреевича она первая предложила назвать новую улицу в Кировском поселке именем Саши Карелина.

Василий Андреевич обещал сходить в горсовет и похлопотать.

Вот будет здорово! Деревья там посадим. Портрет Саши повесим. А у нас в штабе решили открыть музей Саши Карелина.

А что, если и наш отряд назвать именем Саши Карелина? Надо будет с Валькой посоветоваться. По — моему, это идея!

Пишу сразу после совета командиров. Ура! Мою идею приняли. Наш отряд теперь имени Саши Карелина!

А еще сегодня Александр Иванович сообщил нам, что пора готовить флотилию. Скоро мы поедем по реке Светлой к командиру партизанского отряда Григорию Николаевичу Журавлеву. Мы ему написали, что к нам приходил в гости товарищ Фирюгин, что мы нашли родителей Саши Карелина и они нам подарили фотографию Саши. А еще его любимые книжки. И несколько рисунков. Оказывается, Саша хорошо рисовал.

Наш отряд разбили на экипажи. Все мы теперь матросы, Капитан флагманского судна — Валентин Чернов. Я тоже буду на флагмане. Поход назначен на 10 августа.

Вот придем в школу, будет о чем рассказать. А то бы сидел у дяди, пил парное молоко и слушал длинные нотации.

Но возвращаюсь к делу. Флагман у нас уже есть. На водной станции стоит баркас. Правда, он немного подтекает. И руля нет. Но это пустяки. Зато он вместительный. Мы его зашпаклюем. Название придумаем интересное. Еще надо два плота сбить. И несколько лодок обещает нам дед Макар. И паруса у нас будут… Где‑то у меня компас валяется, надо будет его на флагмане установить. А вот морской узел я, кажется, забыл, как вязать. Надо потренироваться…

Словом, нас ждут великие дела!

За дверью с табличкой

Ничего в общем‑то особенного не произошло. Но от утреннего телефонного звонка у Маши остался неприятный осадок. Звонил Ребров. Спросил, как дела, что нового в газете. Сказал, что все собирается прийти, но дел по горло. А потом как бы невзначай просил Машу зайти к нему. («Вы теперь, Мария Андреевна, говорят, вплотную занимаетесь отрядом, а нас интересует работа «Искателя».) От слова «нас» Машу покоробило. И она сдержанно ответила, что если выберет время, зайдет. «Постарайтесь выбрать», — уже тоном приказа сказал Ребров.

«Странный все‑таки человек, этот Ребров, — с раздражением думала Маша. — Еще недавно вместе с Пашковым вроде увлекался ребятами — и вдруг такая мгновенная перемена. Ну, допустим, его испугала драка в парке, история в старом Кремле, но ведь этого же и следовало ожидать. Сто с лишним ребят. Сто с лишним характеров! И кто может дать гарантию, что не будет еще одного ЧП? Интересно, помнит он те слова о романтике, которые он мне когда‑то так искренне говорил?»

— …Как мне найти Реброва? — спросила Маша у полного мужчины в синих нарукавниках и пенсне.

— Товарища Реброва? Его кабинет на третьем этаже. Комната, кажется, тридцать четыре. Там есть табличка.

«Ого, уже и табличка!» — усмехнулась про себя Маша.

Ребров был все таким же элегантный, подтянутым. В его маленьком кабинете было чисто, уютно, пахло зубной пастой типа «Поморин».

Ребров усадил Машу в кресло. По всему было видно, что он доволен своим маленьким кабинетом, аккуратным письменным столом, легким чернильным прибором и табличкой по ту сторону двери, на которой черным по белому написано: «Ребров В. Г.».

— Вы знаете, Маша, я так жалею, что пришлось бросить ребят. До сих пор вспоминаю наш поход в Кремль… А тут вот письменный стол, бумаги… Я понимаю, конечно, нужно, но это как‑то не по мне…

— Вы что‑то хотели мне сказать об отряде? — сухо перебила Маша.

— Да, да, конечно… Вы понимаете, Маша… Я далек от всяких обобщений, но поступают сигналы. Поймите меня правильно. Конечно, не все мы принимаем за чистую монету. Но ваши ребята очень уж увлекаются… Мне, например, самому несколько непонятно, зачем эти форменные рубашки… маршировки… Сбор по какой‑то тревоге… Вы знаете, что многие ребята только из‑за отряда не поехали в летние лагеря…

— И что же? Разве им в отряде хуже?

— Понимаете… — Ребров легким движением пригладил волосы. — Понимаете, романтика мальчишкам нужна. Но всему должен быть свой предел.

— У романтики пределов нет.

— Можно, Маша, быть с вами откровенным?

— Да, пожалуйста.

— Маша, вы хороший журналист, знаете ребячью психологию. Но тут получается такая ситуация. Александр Иванович чудесный, добрый человек… Он любит детей. Но при всех своих достоинствах не имеет никакого педагогического образования, а порой и чутья. А ведь тут особая работа, очень тонкая. Я бы даже сказал — ювелирная. И мы не имеем права забывать об этом.

— Виктор Григорьевич, вы забываете одну маловажную деталь. Любить ребят можно и без педагогического образования. Вы думаете, что когда получают диплом, то к нему обязательно, как бесплатное приложение, вручается призвание в целлофановом пакетике?

Ребров вежливо улыбнулся.

— Я всегда ценил ваше остроумие… Но то, что я вам говорил, это не только мое мнение. И вы должны понять мою искренность.

— Вы с этого и должны были начинать… Я могу быть свободной?

— Зачем такая официальность, Машенька… И вы зря на меня сердитесь! — Ребров поднялся и еще раз обаятельно улыбнулся. — Передайте большой привет Воронову и, конечно, Александру Ивановичу. Я как‑нибудь обязательно выберусь к вам.

И самый большой привет ребятам! — уже у двери услышала Маша.

Оставшись один, Ребров пробарабанил пальцами по столу. «Почему они недовольны мной? — подумал он про себя. — Я же с ними абсолютно искренен… Просто у них слишком узкий горизонт! Один отряд «Искатель», а тут целая область… Да дело не только в области, все надо видеть в перспективе…»

Чем занят редактор?

Маша хотела зайти к Воронову, но машинистка Люся сказала, что Андрей Николаевич занят.

Воронов действительно был занят. Он что‑то быстро писал, перечеркивал, снова писал. В пепельнице уже не было места для окурков. Вид у него был озабоченный, взъерошенный. И совершенно счастливый.

Он еще раз пробежал написанное и набрал номер телефона:

— Алло! Попросите, пожалуйста, Пашкова. Ах, это ты… Я что‑то не узнал твоего голоса… Старик, послушай! Наберись терпения и послушай… Мне попалась тут книжка про адмирала Лазарева…

Он удобнее взял телефонную трубку, придвинул листки и начал читать:

…Однажды он увидел

Над черным сном воды

Полоску Антарктиды —

Сияющие льды.

И сердце в нем упало

И вскинулось горя,

Чуть слышно прошептал он:

— Товарищи, земля!

Тех слов я не тревожу

И не произношу

И в стареньких калошах

По лужам я хожу.

В туманной бане, крякая,

Мне говорил сосед,

Что острова есть всякие,

А неоткрытых нет.

Что оба полушария

Объездили, обшарили.

Что далеко и близко,

И здесь и за бугром

Земля ясна, как миска,

Что вылизана псом.

А мне плевать на сытые,

На мудрые слова,

Над нами неоткрытые

Хохочут острова.

Весной нас ждут и летом,

Ждут и считают дни,

Пускай твердят:

«Их нету». Я знаю: «Есть они!»

Из дневника Никиты Березина

2 августа

Мне грустно потому, Что весело тебе…

Сегодня был день рождения Светки. Еще днем Мария Андреевна объявила это перед строем. Светка стояла красная и ужасно красивая. Потом я помчался домой. 3 рубля 75 копеек, отложенные на гантели, лежат у меня давно. Все никак не собрался купить. В «Гастрономе» я купил торт.

Самое сложное было вручить. Как‑то неудобно тащить его по улицам. Потом ребята! Еще подумают, что я влюбился в Светку. А это совершенная глупость! И тогда меня осенило, я спрятал коробку в портфель. На лестнице я столкнулся с Кубышкиным. Он подозрительно на меня посмотрел и ехидно так спросил:

— Что это вы так рано в школу собрались, молодой человек?

— А у меня переэкзаменовка, — так же ехидно ответил я.

— Поменьше по чердакам надо шастать! — пробурчал Кубышкин.

— А вам поменьше пива советую пить! — выпалил я и побежал вниз.

Светка была еще в штабе. Я спрятал портфель за спину и залез в «газик», чтобы обдумать положение. Но Костька Павлов увидел портфель и заорал:

— Эй, канцелярия, зачем портфель притащил? Что у тебя он такой пузатый?

Хотел я ему дать пару раз по шее, да должность не позволяет.

Сижу я в «газике», обдумываю план. И вдруг открывается дверца. Я думал, что это Костька, хотел двинуть ногой. А это Светка.

— Никита, я приглашаю тебя на день рождения. Приходи в семь часов к нам домой.

И тут я так растерялся, ни слова не говоря, сунул ей портфель. Светка вытаращила на меня глаза. Портфель потрепанный, бритвой порезанный в двух местах, застежка еле держится.

— Что это? — спросила Светка, но портфель не взяла.

— Это тебе. — Я сунул Светке портфель. — Только сильно не жми. Там этот, как его…

Светка улыбнулась, взяла портфель и убежала. А у меня гора с плеч свалилась.

К Светке мы пошли вместе с Валькой Черновым. Он по этому случаю надел черный свитер и черные скрипящие ботинки. Я выглядел тоже, по — моему, ничего. [В куртке, которую мне подарил папа.

У самых ворот нас нагнал Паганель. Вот, кто расфуфырился! Волосы прилизал и даже галстук нацепил какой‑то немыслимый…

Мы немного потоптались у двери, на которой висела табличка: «В. А. Васильев, профессор». Потом Паганель робко надавил на кнопку звонка и почему‑то снял очки.

Открыла нам сама Светка. Мы ее даже не узнали. В голубом платье, глаза блестят. А глаза у нее, оказывается, тоже голубые.

У Светки уже были гости, наши ребята из отряда, и какие‑то незнакомые девчонки.

— Сейчас придет еще Коля Архипов, — сказала нам Светка.

Через несколько минут раздался звонок. Светка побежала в прихожую. Вошла она с большим букетом цветов в целлофане. За спиной стоял улыбающийся и смущенный Коля Архипов.

Потом нас Светка познакомила со своими родителями, мамой и папой. Вообще‑то я думал, что профессора другие. Полные, высокие и серьезные. А Светин папа, наоборот, худой и очень веселый. Он все время шутил за столом, рассказывал всякие истории.

Между прочим, я впервые выпил шампанского. Целый бокал! Ничего, только в нос бьет. Потом мне стало как‑то очень хорошо и весело. Все пошли танцевать. Свету пригласил сначала Костька Павлов, потом Паганель. Лучше всех, конечно, танцевал Архипов. Поэтому, наверно, его Светка и пригласила на дамский вальс. А я стоял у стены. Танцевать я не умею. Это пробел в моем воспитании. Ко мне подошла Зинка — маленькая и пригласила. Но я ответил, что у меня болит нога. Хотя никакая нога у меня не болела. От нечего делать я пошел в коридор. А потом заглянул на кухню. И тут я увидел свой портфель. Он лежал на полу. Тут же сидел большой пушистый кот. Он усердно облизывал мой портфель. Мне стало совсем грустно. Неужели торт раздавился, пока его таскали в портфеле?

А в большой комнате Светка продолжала танцевать с Колей Архиповым. Она на него смотрела, как никогда не смотрела на меня. Я несколько раз уходил из комнаты с печальным. видом. И опять возвращался. И ждал, посмотрит она на меня или не посмотрит. Но она не посмотрела. И я решил уйти.

Светиной маме я сказал, что мне нужно учить французский.

— У вас что, переэкзаменовка? — спросила она.

— Нет, я изучаю самостоятельно.

— Какой молодец! — похвалила меня Светина мама. — А мы свою Свету никак не заставим.

Уже на улице меня догнал Паганель:

— Ты что так рано?

— А ты что?

— Да… понимаешь, дела…

До трамвайной остановки мы шли молча.

— Хороша именинница! — неожиданно буркнул Паганель.

— Известно, — подтвердил я. — И что она в этом Архипове нашла особенного!

— А ее еще Костька Павлов обещал покатать на мотороллере.

Сплошное предательство! И мы, не сговариваясь, зашагали в ногу.

Сейчас уже первый час ночи. А мне никак не хочется спать. Ничего, я докажу ей!.. Как это… Так дай вам бог любимой быть другим!

О чем не знали Никита и Паганель

Только в половине одиннадцатого Светкины гости стали расходиться по домам. Уходили все сразу. Шумно. И ра улицу вместе с ними I вышла песня про Леньку Короля, который так и не обзавелся Королевой.

Наконец Коля Архипов и Светка осталась одни. Они свернули на тихую улицу, параллельную проспекту Коммунаров, и не спеша пошли к ее дому. Сегодш: у нее особый день, и она сможет вернуться попозже.

Теплый вечер незаметно перешел в мягкую летнюю ночь, наполненную огнями и шелестом листьев.

Оставшись одни, они целый квартал шли молча. Потом Светка улыбнулась чему‑то своему и ни с того ни с сего сказала:

— А странный все‑таки этот Никита… Убежал вдруг.

— Он хороший парень, — сказал Коля.

И они снова пошли молча. Светка не знала, о чем говорить.

— А почему ты школу бросил? — неожиданно спросила она Николая.

— Так вышло, — не желая говорить об этом, ответил Коля.

— Ну, а почему все‑таки? — допытывалась Светка.

— Учиться надоело.

— Врешь ведь!

— Конечно, вру, — согласился Коля. — Понимаешь, Света, не все же живут так, как ты. Ну и вот… Мать у меня тяжело заболела. А я у нее один. Ну и, понятно, пошел работать.

— Да… А я думала… Ты извини…

— Да нет, чего уж… Вот я в мастерские и устроился.

Светка хотела сказать, что можно учиться и в вечерней, но сдержалась. И Николай, словно угадав ее мысли, сказал:

— Ас вечерней у меня пока не получается. Вернешься с работы, за матерью ходить надо. А когда уроки учить? Я даже футбол забросил. И потом не обязательно учиться! Я восемь классов кончил, и хватит. Я знаю некоторых, и того меньше учились, а живут дай бог!

— Это ты не прав, совсем не прав, — взвилась Светка. — А ты знаешь, ребята в отряде решили, что все долж-

_ ны учиться.

Разговор прервался. Коля насупился и молчал, думая о чем‑то своем.

— Ты что, обиделся на меня, да?

— И совсем не обиделся. В общем‑то ты права…

— А чего Же ты такой?

— Да так, вспомнил кое‑что…

Он отломил веточку с придорожного дерева и тут же обронил ее.

Над городом светилась ясная июльская ночь,

Джентльменское соглашение

Их было только двое. Один, не оборачиваясь, смотрел в окно и говорил спокойно и негромко:

— Повторяю, тебе это ничего не стоит. Ты просто окажешь мне маленькую любезность, как и полагается порядочному человеку… Никакого труда, никакого риска.

— Я не могу этого сделать.

— Не можешь?.. Совестно? Ну что ж. Три месяца назад в этой же самой комнате ты говорил мне, что никогда не забудешь то, что я для тебя сделал… У меня хорошая память!

— Что хотите, а я не могу…

Второй поднялся и хотел было уйти.

— Ну‑ка, сядь на место! Разговор еще не окончен, — резко изменил голос стоящий у окна.

Второй остановился. Голос снова стал спокойным и тихим.

— Мне хочется и впредь, чтобы мы оставались друзьями. В моем возрасте слов на ветер не бросают. Так вот, давай договоримся: ты мне больше ничего не должен, ни копейки. И об этом забыто, но бумагу ты мне принесешь… Пойми, это очень важное дело, это касается не только меня… Это, если хочешь, в государственных интересах… Надеюсь, ты меня понял…

. — Тогда пойдите к ним и скажите открыто.

— Есть много причин, не зависящих от меня, почему я не могу сделать именно так. Но я тебе не лгу. Да и было бы смешно лгать, ты же знаешь меня…

Второй помолчал. Стоящий у окна круто повернулся. Лицо у него было доброе и усталое. Он подошел к своему собеседнику и положил ему руку на плечо.

— Все будет хорошо, ты не сомневайся!.. Знаешь что, у меня есть бутылочка отличного коньяка… Товарищ один привез. Давай по — мужски…

На столе появилась бутылка. Вазочка с нарезанными ломтиками лимона. Яблоки.

— И вот что мы сделаем, дружище, — продолжал хозяин, — где это у меня записная книжка… Так… так… Один двадцать девять девятнадцать.

Он быстро набрал номер телефона. Подождал несколько секунд.

— Танюша, ты?.. Добрый вечер. Не помешал?.. Что я?.. Да вот скучаем с одним молодым человеком, вашим хорошим знакомым… Да, да, с ним самым. Может, схвйтишь такси и приедешь?

Второй замахал рукой, мол, не надо. Но говоривший понимающе подмигнул гостю и, не меняя тона, закончил:

— Вот и умница! Значит, мы без тебя не начинаем! Трубка мягко легла на рычаг. Хозяин подошел к столу.

Наполнил рюмки.

— Итак, за дружбу!

Еще одно письмо

Как всегда, редакционную почту Воронов вскрывал сам. Он любил эти утренние часы, еще без телефонных звонков, когда воздух в кабинете не прокурен и пол еще влажный после уборки.

— Так, это интересно… Молодцы ребята!.. — вслух рассуждал он. — От Галкина… Уже пятое письмо. Нет, ему верить нельзя… Ого, это в набор!

Красный редакторский карандаш делал быстрые пометки. Воронов уже пересмотрел половину почты, когда наткнулся на одно письмо. Пришло оно из Озерков от какого-то Кириллова.

«Дорогая редакция! — писал Кириллов. — Сам я бывший партизану сейчас работаю бригадиром плотников на стройке. Прочитал недавно в вашей газете про дела нашего партизанского отряда, а потом статью товарища Фирюгина, которого я хорошо помню. Очень все правильно вы описали. Но только одно мне неясно, как Карташов мог оказаться предателем. Я, Скворцов и он были вместе с Седым. Карташов и знать не знал, что Седой послал ребят в город. Сам Карташов геройски погиб… Тут какая‑то ошибка, товарищи! А еще у меня есть просьба, напишите мне, если вам известны, адреса Седого и Алеши Фирюгина. Между прочим, ему и Демидову повезло. Они, выходит, только двое тогда из города вырваться смогли. Демидов в Курске, как я знаю, живет. А вот что Фирюгин жив, это для меня приятная весть».

Воронов задумался. Второе письмо, и все об одном же: Карташов не предатель! Он перелистал подшивку. Пробежал глазами рассказ Фирюгина… Да, у него по — другому… И в донесении — Карташов предатель. Провал какого‑то звена. Но кто может уточнить?..

Он положил письмо в ящик. Расписал остальную почту.

Надо будет попросить Кириллова приехать. И тут они сообща с Фирюгиным, может быть, вспомнят еще какие-нибудь подробности. И обязательно написать Журавлеву.

Операция «Гриб»

После планерки Воронов пошел в штаб к ребятам. Дневальный Толя Огурцов в отглаженной голубой рубашке с красно^ повязкой на рукаве доложил, что никаких происшествий не случилось, за исключением того, что Зинка}болыная отказалась идти в бюро добрых услуг в кинотеатр «Пионер», потому что старшей там Зинка — маленькая. А они накануне поссорились.

Из «газика» вылез Никита Березин. Руки у него, как всегда, были запачканы чернилами.

— Андрей Николаевич, а вот могу я в газету писать?

— А почему бы и нет, Никита?

— А вот если нам самим выпускать страничку «Иска теля»? Сами бы ребята писали и снимки делали. У Вальки, например, «Смена» есть, и снимки ничего получаются. Мы уже Марии Андреевне говорили.

— Знаешь, а ты прав, Никита! Давайте создадим батальон юных репортеров, ведь отряд‑то при газете… А это в самом деле здорово, черт побери! Давай выноси на совет командиров.

— Есть вынести на совет! — счастливо откозырял Никита.

— И первый номер «Искателя» давайте посвятим знаешь чему?

— Чему, Андрей Николаевич?

— Поездке к Журавлеву. И всему походу по Светлой. Ты веди обязательно дневник, и поподробнее.

— Слушаюсь, поподробнее!

Это был день идей. Не успел Воронов вернуться к себе в редакцию, как к нему зашел Шумов. Старик был возбужден. Глаза его хитровато поблескивали.

— Какие вести принесли, Василий Андреевич? Как здоровье?

— Да так, помаленьку, лучше сейчас… Уж и не знаю, как ребят ваших благодарить… Но я с другим пришел. У вас пять минут найдется?

— Ну что вы, пожалуйста…

— Вот у меня какая мысль… Вы, наверное, знаете, грибов в этом году хоть коси. Привозят там разные корзинами на базар и втридорога продают. Так вот я предлагаю авиагрибы…

— Какие авиагрибы? — не понял Воронов.

— Очень просто. Тут будет приятно и полезно. У меня есть один оченьхороший знакомый, мой ученик Киреев Вася. В школе он у меня когда‑то учился. Сейчас начальник аэропорта. Так вот, если хотите, я с ним договорюсь. Он даст самолет. И мы ребят в несколько рейсов в Ионовский лес отвезем. На один день. С субботы на воскресенье.

— Это вроде грибной десант? А продукцию куда?

— Продукцию на базар. Вот в этом и будет заключаться операция. Будем продавать грибы в пику спекулянтам по пяти копеек за килограмм. Деньги на нужды отряда.

— А что, идея подходящая! Только меня смущает, что будут продавать ребята.

— Я думаю, тут сомневаться не стоит.

— Ну что ж, надо поговорить с Александром Ивановичем…

Операция «Гриб» готовилась всем отрядом. В штабе уже лежали корзины, авоськи, мешки, ведра. Зинка — большая и Зинка — маленькая, помирившись, писали плакаты для базара. Никита Березин и Валька Чернов съездили во Дворец пионеров за палатками. На Паганеля были возложены обязанности заведующего хозяйством. Он отвечал за сохранность будущих грибов и транспортировку их на базар.

В субботу в полдень отряд в полном составе двинулся в сторону аэропорта. Картина была довольно пестрая. Ведра, заплечные мешки, гитары. Смех. Песни.

Впереди шли Александр Иванович в старом матросском кителе и Маша Андреева, напоминающая сейчас девчонку в своей легкой косынке и сарафане. Шествие замыкали завхоз Паганель, которому досталась самая большая корзина, и лохматый пес Шаврик, вымененный таки у дворника Неустроева за два листа фанеры.

На аэродроме ребят уже ждали Василий Андреевич Шумов и широкоплечий, приземистый мужчина с золотой звездочкой Героя на форменной тужурке. Это и был начальник аэродрома Василий Степанович Киреев.

— Ну, готовы экипажи? — сказал он, весело оглядывая ребят.

— Гото — вы! — нестройно, но громко откликнулись искатели.

— Тогда в путь!

Никита в первый раз повел себя несолидно. Он начал суетиться еще у трапа. Отпихнув плечом толстого, вечно умирающего от жажды Витьку Павленко, он занял место у круглого окна. Паганелю досталось самое последнее сиденье. У его ног примостился совершенно безучастный к полету Шаврик. Света села рядом с Колей Архиповым. Коля почему‑то был молчалив среди общего галдежа, смеха и суеты.

— Ты что, Коля? — тронула его за рукав Света.

«— Ничего. Просто так.

Дверь захлопнулась. На минуту стало тихо. Потом заревели моторы. Самолет вздрогнул и побежал, набирая скорость, по стартовой дорожке.

— Поехали! — закричал с задней скамейки Паганель.

— Тоже Гагарин нашелся! — съязвил кто‑то из ребят.

Операция «Гриб» началась.

За три рейса весь отряд очутился в далеком Ионовском лесу. Первый гриб нашли сразу же. Счет открыл Костька Павлов. Не успели еще разбить первую палатку, как раздался его радостный крик:

— Белый! — И он потряс в воздухе большим грибом.

А вечером у костра стоял хохот. Подсчитывали первые лесные трофеи. Грибы сваливали на брезент. Их было много. Бело — желтая горка росла на глазах. Последним, запыхавшись, явился Толька Огурцов. Он нес полное ведро и туго набитый рюкзак.

— Подсчитывай, завхоз! Три нормы сразу! — и он передал Паганелю ведро.

— Послушай, да это же поганки!

— Какие поганки? Это чистые маслята!

Но чистые маслята пришлось выкинуть подальше в сторону. Толька чуть не плакал.

— Знаешь, как спину ломит, — жаловался он Никите, — раз пять в крапиву попадал.

Никита конфузливо поддакивал. Он сам очутился в неловком положении. Три часа бродил по кустарникам и нашел только три гриба. Конечно, виной тому была Светка и его вечная задумчивость. Он ходил по лесу и решал мировые проблемы.

Зато героями оказались девочки из батальона «Белые косынки». Они больше всех собрали грибов. В героях ходил и Паганель. Несмотря на свою близорукость и неудобный для сбора грибов рост, он принес целую корзину.

Ребята долго не расходились по палаткам. В густеющих сумерках затеплел, ожил красный цветок костра. Вокруг него в светлом пятне вилась мошкара. К нему тянули темные руки деревья. И лес наполнялся таинственными шорохами.

Устав за день, все приумолкли. Наступила минута, когда разговоры обрываются, а песни еще не поются. И в эту самую минуту Никита увидел, что Светка незаметно пожа — ла Колину руку. Они стояли близко — близко. И Никите стало, грустно и как‑то одиноко. «Никто меня не любит, — подумал он и тихонько отошел в сторону. — Вот даже никто не заметил, что я отошел». Над его головой подрагивали неясные ветки, а еще выше в распахнутом светлом небе — первые звезды. Захотелось сделать что‑нибудь такое, чтобы все обратили на него внимание. Подошли и восхитились им. Вот бы, рискуя жизнью, спасти Александра Ивановича или еще что‑нибудь… Ему еще представится случай. Обязательно представится! «Я вам докажу, — шептал он вздрагивающими губами. — Я вам докажу…» А что, он не знал и сам.

— Ни — ки — та! — раздался голос Паганеля. — Ты где? Ужин готов!

Никита проглотил слюну, но не ответил: пусть поищут.

— Ни — ки — та! — раздалось сразу несколько голосов.

Он помедлил еще с минуту. И решил вернуться.

А здорово сидеть у ночного костра, над которым вьется лунный дымок и пахнет смолой. И печеной картошкой.

Что было на базаре

В воскресенье видавший виды городской базар переполошился. Такого еще не бывало! Самый длинный прилавок у входа заняли маленькие продавцы в голубых рубашках. Над прилавком были натянуты плакаты: «Налетай‑ка, покупатель, продает грибы «Искатель»! «Ударим дешевым грибом по спекулянту!»

Что творилось! К прилавку не протолкнепи ся: большая кучка белых отборных грибов за пять копеек

— А тут не опечатка? — спрашивала какая‑то интеллигентная бабушка. — Может, пятьдесят?

— Пять, пять, бабушка! Подставляй сумку…

— Давайте, ребята! Сыпь‑ка мне четыре кило, — протискивался к прилавку мужчина в рабочей спецовке.

— А они у вас не червивые? — спрашивала дама, перебирая двумя пальчиками грибы.

— Высший сорт! Черви не переносят воздушной качки! — шутили ребята.

— Почему качки? Какой качки? — интересовалась дама.

— Это авиагрибы, гражданка!

— Авиа… Тогда я, пожалуй, не возьму.

И тут Валька Чернов увидел, что к прилавку бочком протискивается гражданин Кубышкин.

— Смотри! — Валька толкнул в бок Никиту.

— А разрешение на торговлю у вас имеется, товарищи продавцы? — раздался хрипловатый голос Кубышкина.

— Име — е-тся! — со злорадством ответил Валька.

Но Кубышкин не отходил от прилавка. Он нагибался, принюхивался к грибам. Давал советы покупателям. Но так и не удержался от соблазна. Протянул пятак и высыпал в свою кошелку большую кучку маслят.

Торговля шла полным ходом.

ЖАЛОБА № 15 В ГОРОДСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ТОРГОВЛИ КОПИЯ: В ГОРОДСКОЙ ОТДЕЛ МИЛИЦИИ

Уважаемые товарищи!

Доводим до вашего сведения. Нами зафиксирован факт нарушения советской торговли. Несовершеннолетние подростки, руководимые вполне взрослыми лицами, а именно гражданином Пашковым и гражданином Шумовым, занимаются открытой спекуляцией. Причем сопровождают свою спекуляцию плакатами, которые припахивают чем‑то ненашим и, мы бы даже сказали, больше… Как понимать такие слова, как «Ударим грибом»?

Кого, спрашивается, ударим? Труженика? Героя, понимаете ли, трудовых буден? Это вообще подрыв и нарушение советской торговли… Просим заострить ваше внимание…

Кубышкин, Щая — Зуброва, Неустроев и многие другие».

ЧП

В понедельник только и разговоров было, что о грибах. Вспоминались подробности. Смеялись над Толькой Огурцовым и его поганками. Паганель в лицах показывал, как гражданин Кубышкин покупал грибы. И тут в штаб вошел Никита Березин. Ни слова не говоря, полез в «газик», порылся там и опять вылез.

— Никита, случилось что‑нибудь? — подошла к нему Зинка — маленькая.

— Да отстань ты!

— Подумаешь, задавала! — Зинка вспыхнула и выбежала из штаба.

И Валька заметил, что с Никитой что‑то не в порядке. Он отозвал его в сторону.

— Давай выкладывай, что случилось?

— Понимаешь, Валька, пропали документы, те, что в сумке были.

— Да куда им деться! Поищи получше!

— Я везде искал. Все перерыл. Папка в «газике» лежала. Все на месте, а двух документов нет.

— Может, кто‑нибудь пошутил?

— «Газик» закрыт был. Да сегодня и никого здесь не было, все за грибами уехали. А я утром пришел, смотрю, все аккуратно на месте, а донесения и обрывка карты нет.

— Ладно, ты носа не вешай! Найдутся!

Валька не любил говорить много. Наверно, он был весь в отца. Летчик Чернов, редко бывавший [дома, не баловал сына лаской. Говорил с ним как мужчина с мужчиной. Старшему было сорок, младшему пятнадцать.

Возвратившись с полетов, Чернов — старший грубоватодружески говорил Чернову — младшему:

— Ну как, сидим в седле? Сколько двоек нахватал?

— Двоек нет. В седле сидим, — также грубовато отвечал Валька. — А как твое небо?

— Небо в порядке, — отвечал старший.

И они занимались каждый своим делом. Валька очень гордился своим отцом. Но никогда об этом никому не говорил. Даже не все ребята во дворе знали, что отец у Вальки летчик. А уж то, что отец дважды горел в самолете, вообще никто не знал. Даже мама.

И оттого, что Валька мало говорил, ребята ему больше доверяли. Знали, Чернов трепаться не будет.

— Так как же, Валька? — спросил Никита. — Может, Александру Ивановичу сказать?

— Не трезвонь! Найдутся!

Про себя же Валька подумал: «Шутить так. бы никто не стал».

Воронов и Александр Иванович молчали. Шахматная партия продвигалась туго. Остыл чай в стаканах. На экране телевизора беззвучно шевелил губами какой‑то комментатор. Звук они выключили. Ждали продолжения концерта Святослава Рихтера.

— Зеваешь ладью, старик!

— Да, да… думаю о другом, — ответил Александр Иванович, но ладью не убрал. — А знаешь, Андрей, это странно… Куда же могло запропаститься донесение… Ребята в один голос говорят, что не брали…

— М — да, странно… — Воронов взял ладью и тоже перестал играть. — Меня смущает еще и другое… Мы написали, что Карташов предатель, а Журавлев и Кириллов, очевидцы тех событий, начисто отвергают это.

— Да, но Фирюгин тоже очевидец. И он говорит обратное.

— Жив еще и четвертый участник событий. Мы послали ему письмо в Курск. Пока нет ответа… И все‑таки куда же делись документы из папки?

— Вот тебе и дела давно минувших дней!

И вдруг Воронов вспомнил: когда Фирюгин выступал в газете, он говорил, что был с теми в старом Кремле. Может быть, Кириллов тоже ошибается? А у Фирюгина отличная память. И Воронов сказал это Пашкову.

— А я думаю, Андрей, уж тут кто‑то не умышленно ли кое‑что запамятовал или перепутал? Надо их собрать всех вместе, и все прояснится.

Александру Ивановичу очень нравилось (го настроение, которое всегда царило на совете командиров. И он порой даже удивлялся неожиданным ребячьим решениям. Это они

— Пойду подогрею чай. — Воронов поднялся. Но тут на экране появился знаменитый пианист. Воронов включил звук.

Александр Иванович с остервенением вертел ручку арифмометра. Управляющий готовил докладную записку в главк, а их отдел задерживал данные. Приходилось форсировать.

Неожиданно в комнату вошла Света. Визиты искателей стали настолько частыми, что сослуживцы Пашкова даже перестали отпускать остроты по этому поводу.

— Присядь, Света, я через минуту…

Закончив подсчеты, Александр Иванович набросил пиджак, подтянул галстук и протянул бумаги заведующему отделам.

— По — моему, все, Николай Николаевич. Можно нести шефу.

— Хорошо… Я посмотрю, — кисло ответил заведующий и, отложив бумаги, принялся за неоконченный кроссворд в «Огоньке».

— Пошли, комиссар, — сказал Пашков Свете, — рабочий день кончился.

— Одну минуточку, — остановил его заместитель. — Вы случайно не знаете? Персонаж Гоголя из девяти букв? Четвертая «а».

— Собакевич! — хладнокровно бросила Светка.

— Ну?! Благодарю вас, барышня!

На улице Светка сбивчиво начала рассказывать. Александр Иванович понял, что случилась действительно неприятная вещь. Коля Архипов потерял казенные деньги — сто шестьдесят рублей.

— Что же теперь делать? — спросила растерянно Света. — У него мама больная… Он и школу из‑за этого бросил…

— Света, что‑нибудь придумаем. Сегодня у нас как раз совет командиров…

придумали операцию «Газета». И уже через день в трамваях, в автобусах и прямо на улицах появились юные продавцы газет в голубых рубашках.

— Покупайте молодежную газету. Сегодня вы прочтете… — раздавались звонкие мальчишеские голоса.

Кое‑кто осуждал эту затею. Говорили, что от этого попахивает Западом. И это дало возможность гражданину Кубышкину написать еще одну жалобу в очередную инстанцию. А по утрам, когда в трамвае или автобусе не было видно мальчишек, продавцов газет, пассажиры спрашивали: «Почему сегодня «Молодежку» не продают?»

В начале августа испортилась погода, пошли дожди. Из района приходили тревожные сообщения: срывался сенокос. И тогда на совете командиров Валька Чернов предложил операцию «НБДПС». Расшифровывалось это так: «Не боимся дождя — поможем совхозу». На следующий день старшие ребята выехали в пригородный совхоз «Чайка».

Двое суто^с трудовой десант «Искателя» мок под дождем. На третий день засияло солнце. И отряд уехал из совхоза хоть и поредевшим, но победителем.

Александр Иванович любил наблюдать, как рождается у ребят новая мысль: порой робкая, порой гбрячая и безудержная. Он и сам загорался, в минуты жаркого спора мало чем отличаясь от своих «подчиненных».

И вот снова двенадцать командиров и комиссаров сидят в старом редакционном параже под шиферной крышей.

— Встать, смирно!

— Вольно! — Пашков прошел на свое обычное место.

Первый докладывал Валька Чернов. Он весь день пробыл на реке. Конопатил с ребятами баркас — флагман будущей флотилии. Потом Зинка — большая сообщила о работе бюро добрых услуг, потом Костька Павлов…

После рапортов Пашков поднялся.

— Вот какое дело, товарищи командиры! У Николая Архипова пропали казенные деньги… Положение у него дома плохое. Надо как‑то помочь. Ваше мнение?

— А сколько денег? — спросил Паганель.

— Сто шестьдесят рублей.

— 0–го!.. Сто шестьдесят! — протянул Толька Огурцов. — Где же их взять?

— Может, сбор устроить, со всех понемножку, — предложила Зинка — болыпая.

— Ребята! — вскочил Никита Березин. — У нас же есть заработанные отрядом деньги… девяносто четыре рубля.

— Правильно! Отдать их Коле! — сказал Валька Чернов.

— Конечно, отдать! — поддержал его Костька. — Остальные соберем.

— Возражений нет? — спросил Александр Иванович.

— Нет! — хором ответил командный состав.

После совета Пашков со Светой и Толькой Огурцовым на «газике» поехали к нему домой.

— Подождите меня, я сейчас, — сказал Александр Иванович, вылезая из «газика».

Вернулся он быстро и протянул Свете маленький сверток.

— Держи, тут вся сумма. Отдашь Архипову.

— А где же остальные взяли? — спросил Толька.

— Из золотого запаса, — усмехнулся Пашков.

Деньги он взял из суммы, отложенной на костюм.

На углу Каретного переулка Пашков притормозил.

— Счастливо, ребята!

— До свидания, Александр Иванович!

Камень бросать в окно разрешается

то шестьдесят рублей лежали в его кармане. Осталось только подняться по лестнице, начать на кнопку звонка. Отдать. Нет, швырнуть в Лицо. Коля даже представил себе, как красные десятирублевки разлетятся веером пр полу. И тот будет, ползая на коленях, собирать их. Он любит деньги.

Коля посмотрел на освещенное окно. И ему нестерпимо захотелось схватить камень и швырнуть в это окно, но он продолжал стоять посредине двора.

Зачем он врал, что потерял деньги? А ребята, как это они? Он никогда не мог подумать, что вот так бывает. Знать человека каких‑то три недели и отдать ему все заработанные деньги…

Он еще раз посмотрел на освещенное окно. И вдруг почему‑то стало легче, будто сразу порвались какие‑то невидимые нити, связывающие его с этим окном. И стало странно, что вот до этой минуты кто‑то мог ему приказывать, заставлять думать по — своему, за какие‑то там подачки. А он, Николай, тоже, выходит, сделался гадом… Ну, конечно, сделался…

…Посредине темного двора стоит человек. У него очень нехорошо на душе…

Бывают минуты, когда один шаг решает целую судьбу. Эти минуты кажутся удивительно долгими…

Человек один на один со своей совестью. И никто на свете за него не решит, какой шаг ему надо сделать.

Деньги лежали на столе аккуратной стопкой. Пашков отодвинул их в сторонку. И опять, как в ту ночь, когда они искали ребят, невидимая рука сжала сердце.

Коля продолжал сидеть, закрыв лицо ладонями. Может, он плакал. И Пашков не искал успокоительных слов. Сейчас он хотел только одного, чтобы невидимая рука разжалась. И чтобы как‑то успокоиться, он сел в качалку, откинулся, пытаясь найти облегчение.

В комнате стояла обостренная тишина. Сложная она штука, жизнь…

Алексей Алексеевич Фирюгин поселился в Каретном переулке сразу же после войны. Он был общительным и веселым человеком. Жил скромно. Работал на фабрике «Маяк» и никогда не козырял своими заслугами, хотя многие знали, что он три года был в партизанском отряде и имел награды.

Для Кольки Архипова Алексей Алексеевич был кумиром. У Фирюгина не было детей, и Колька часто забегал к нему на второй этаж. Тот всегда приветливо встречал мальчугана, совал ему леденцы, а иногда и рублевку на мороженое. Но вот заболела мать, и Николаю пришлось бросить школу. Пошел работать в механические мастерские. Фирюгин пожурил его, что он бросил учебу, но добро го отношения к нему не изменил. И когда однажды он попросил Колю сходить по одному адресу и отнести чемодан, тот с радостью согласился. А вечером Алексей Алексеевич подарил ему красивую шерстяную рубашку: «Носи, сынок, это от меня в подарок», — ласково сказал он. Через какое‑то время, когда Коля отнес еще один чемодан, но уже по другому адресу, у него появился новый галстук с тем же напутствием: «Носи, сынок…» Коля даже не замечал, что ласковый тон сменился ласковыми приказами. Два свертка по просьбе Фирюгина Коля долго хранил в своей кладовке.

Коля часто проводил теперь время в квартире на втором этаже. И когда у Фирюгина собирались немногочисленные гости, его тоже приглашали. Вместе со всеми ему наливали водку. Но после второй стопки Фирюгин говорил: «Тебе, Коленька, хватит, чокнешься нарзаном».

Однажды Коля заметил, что Фирюгин чем‑то обеспокоен. Он ходил расстроенный несколько дней. Чаще обычного на столе стала появляться водка. И он уже не замечал, что Коля выпивал и вторую стопку и третью… Потом Фирюгин стал по — прежнему веселым. А в доме у него появилась новая гостья. Все ее звали Танечкой. Она работала в промтоварном магазине. Танечка была старше Коли года на три, на четыре. Но водку она пила с мужчинами наравне, оставляя на краях стекла след от губной помады.

Фирюгин шутливо говорил, что Танечка без ума от Коли. А Коля краснел и старался не садиться рядом с нагловатой Танечкой.

И все‑таки Коле нравилось бывать во взрослой компании. Но где‑то подспудно, еще не зная ничего толком, по репликам развеселившихся гостей Фирюгина он начинал понимать, что выпивки эти имеют какой-то иной смысл. А чемоданы, которые он носил по разным адресам и хранил у себя, были явно сомнительного назначения. Однажды он открыл один. Он битком был набит новенькими модными рубашками. На следующий день Коля, набравшись смелости, спросил у Фирюгина, кому он носит чемоданы и зачем. «Так надо! — ласково успокоил Фирюгин. — Потом объясню».

Через несколько дней Алексей Алексеевич пришел домой навеселе, достал из шкафчика графин, закуску.

— Давай, Коля, за удачу!

Выпив подряд несколько стопок, Фирюгин достал из кармана бумажник и протянул Коле пачку денег.

— На. Здесь сто шестьдесят рублей… Добавить — купишь мотороллер.

— Да что вы, Алексей Алексеевич?

— Бери, бери… Отдашь, когда будут.

Купить мотороллер было слишком заманчиво. Коля взял деньги. Но мотороллер так и не купил. Мать отправили в больницу. Нужно было думать о передачах. А тут начались непонятные дни. Однажды Кольку позвал к себе Фирюгин и предложил ему ночью пойти в Кремль.

Для чего они лазили по холодным мокрым коридорам, Коля так и не понял. Но после той ночи его охватил страх, предчувствие чего‑то недоброго. Он начал избегать своего соседа.

Днем было легче, он был в мастерских. Но рабочий день у Коли кончался раньше, чем у всех, — ему еще не было семнадцати. И вечером заходил Фирюгин, приглашал к себе. Вскоре появились дружки Фирюгина, нагловатая Танечка из промтоварного магазина…

В тот день, когда к ним во двор пришел Александр Иванович с ребятами из отряда, Коля и не подозревал, что многое изменится в его жизни. К ребятам из «Искателя» он отнесся с улыбочкой: детские, мол, забавы. Но как-то само собой получилось — он пошел в отряд. Пошел просто так, из любопытства. Сначала он ничего толком не понимал: какие‑то операции, построения, дежурства. Командуют пацаны младше его. И совсем незаметно для себя Коля после работы стал ходить в отряд.

Фирюгин узнал, что Коля вступил в отряд, ласково сказал:

— Молодец! Правильно сделал.

А через несколько дней попросил Колю сделать ему небольшую услугу. Принести документы, найденные в партизанской сумке.

— Кое‑что надо уточнить, — сказал Фирюгин.

Перед самым отлетом за грибами Архипов незаметно вытащил бумаги из папки, хранившейся в штабе. Но, спрятав их за пазуху, он опять почувствовал себя одиноко и тревожно. Он знал, что не придет больше в отряд. С ре битами он полетел за грибами, чтобы не вызвать подозрения. Так велел Фирюгин. Но бумаги, ему Коля отдал не сразу, что‑то его удерживало. Ночью он часто просыпался и долго не мог уснуть. Тревожно было и на работе, все валилось из рук. А Фирюгин предъявил ультиматум: либо немедленно деньги, которые Коля частично уже истратил на передачи матери, либо бумаги… И намекнул, что, мол, лишнее слово, и Коля «погорит», чемоданы носил он, а не кто‑нибудь другой. И вещи на нем не по карману… Так что пусть знает…

…Все это и рассказал Александру Ивановичу Коля Архипов и вернул деньги, которые хотел бросить в лицо Фирюгину.

Эхо войны

а перевернутых лодках, на недостроенном плоту сидят ребята. ТихО. Слышно, как плещется речка. Легкий ветерок шелестит стружками. У отряда «Искатель» общий сбор. Лица у ребят непривычно строгие. Здесь же и Александр Иванович, и Воронов, и Маша Андреева. Воронов рассказывает негромко:

— Вот так случается, ребята, в жизни… Человека не сразу поймешь! Вы помните, перед вами выступал Фирюгин, добрый седой человек с усталыми глазами… Партизан. Двадцать лет назад он надел маску, надел очень ловко. И бросил тень на настоящего героя, который погиб. Двадцать лет Фирюгин скрывался, думал, что время поможет ему… Теперь вы знаете Колину историю… А остальное нам рассказали чекисты. Они очень благодарны вам, ребята, за то, что вы нашли эту сумку и помогли всем нам в очень серьезном деле.

Представьте себе раннюю весну сорок третьего года. Двенадцать партизан из Отряда «Мститель» были посланы на выполнение задания. Но за день пров жатор сообщил немцам о том, что партизаны скрываются в старом подземном ходу. Эсэсовцы неожиданно нападают на отряд. Почти никому не удается спастись… Чтобы обелить себя, Фирюгин пишет донесение и называет Карташова предателем. Партизан, который пошел связным, должен был быть пропущен засадой. Но получилось так, что он заметил фашистов у входа в подземелье и вернулся, чтобы предупредить товарищей. Фирюгин же ничего не знал об этом: он улизнул из подземелья раньше. Потом был тяжелый неравный бой. По счастью один партизан остался в живых, Демидов — его приняли за мертвого. Сейчас он живет в Курске. Фирюгин этого не знал. Когда к городу подошли наши, Фирюгин, чтобы рассеять подозрения и спасти свою шкуру, убил секретного сотрудника гестапо Сулина. Убил на глазах у местных жителей. Теперь он выглядел чуть ли не героем… Но вы, ребята, найдя старую партизанскую сумку, помогли нашим чекистам восстановить истину. Выяснено, почерк, которым написано донесение, принадлежит Фирюгину. После войны его несколько лет еще мучил страх. Проходили годы, и он успокоился: возмездие не придет к нему… Вот почему он не любит рассказывать о своем партизанском прошлом, называет себя маленьким человеком, не любит шумных встреч. Люди принимали это за скромность, а он попросту боялся разоблачения… И во искупление своих прошлых дел он не стал на честный путь, Фирюгин к тому же крупный спекулянт. В свои темные дела он чуть не втянул Колю Архипова…

Воронов говорил и смотрел в лица ребят. Те сидели серьезные и взволнованные. Ведь знали они об Отечественной войне лишь по книжкам. А теперь словно живое эхо ее докатилось и до них.

— Послезавтра мы с вами поедем к командиру партизанского отряда товарищу Журавлеву… Расскажем ему, что имя героя не запятнано, а предатель понес кару… Расскажем и о сегодняшних наших делах…

…На перевернутых лодках, на недостроенном плоту сидят ребята. Еле слышно плещет речка Светлая.

Полный аврал! Стучат на берегу Светлой молотки. Заканчивается строительство флотилии «Искатель». Шесть баркасов и два плота уже спущены на воду. Послезавтра — в плавание. Поднята мачта на флагмане. Баркас

№ 206 теперь называется «Ястребок». Кто красит весла, кто шьет паруса… Паганель выводит кистью на фанерном листе «Шустрый». Так будет называться плот его команды.

А Валька Чернов наконец‑то почувствовал себя настоящим адмиралом.

Сегодня утром, когда отец уезжал на аэродром, Валька как бы мимоходом сказал:

— Мы сегодня уходим в плаванье.

— Хорошей погоды вам! — пожелал сыну Чернов-старший.

Сейчас Валька опять вспомнил отца. Он подошел к Паганелю.

— Ну как, сидим в седле?

— Чего? — не понял Паганель.

— Скоро выходим, говорю!..

— Выходим, — щека у Паганеля была испачкана зеленой краской, очки сползли на самый кончик носа. На матроса он совсем не походил.

Валька пошел дальше, трамбуя песок босыми загорелыми пятками.

ПИСЬМО ЖАЛОБА № 27…

Письмо это было написано на восемнадцати с половиной страницах, и цитировать его полностью у нас не хватило сил. В конце стояли известные фамилии. Только к своему титулу гражданин Кубышкин добавил: инвалид трудового фронта, член общества Красного Креста р Полумесяца с 1937 года.

Окончание разговора, с которого начиналась повесть

ели бы это! письмо попало на стол Виктора Григорьевича Ребрйва, он, конечно бы, рассмеялся, как и все остальные… Он, Ребров, как и они нее, — романтик, и неважно, что он сидит за письменным столом. И если он вызвал к сэбе Пашкова, то это просто необходимость. Ведь еще один ригнал получен: заболел серьезно один член отряда Коля Архипов. Тяжелое нервное расстройство. Потом какое‑то весьма сомнительное плаванье. Дали ли согласие родители? Потом ведь вода, вдруг несчастный случай. А Пашков продолжает твердить про какие‑то ненайденные острова. Абсурд!

— Послушай, Александр Иванович, неужели вы сами верите в какие‑то там ненайденные острова? Я не хочу вас обидеть, но когда человеку больше тридцати…

Александр Иванович слушал Реброва, а сам посматривал на часы: у него не было времени — завтра отплывать. Его раздражал бархатный голос Реброва. Прощаясь, уже у самой двери, он сказал:

— Что, Витька, по асфальту ходить удобней?

И уже закрывая дверь, Александр Иванович вновь открыл ее и, чему‑то улыбаясь, добавил:

— Вот ты недоволен, говоришь, что есть жалобы на отряд «Искатель», — то да се, а между прочим, сам товарищ Юрасов одобрил.

Правая бровь Реброва медленно поползла вверх.

— Да!.. Я ведь тоже не против отряда. Мы, можно сказать, с тобой вроде даже ветераны…

— Я пошутил, — улыбнулся Пашков и почтительно прикрыл дверь.

Может ли быть секретарь обкома романтиком?

А как вы думаете, может ли быть секретарь обкома романтиком? — Слава Беседин улыбнулся.

— Все может быть, — пожал плечами Пашков. Пашкову начинал нравиться этот голубоглазый парень, чем‑то напоминавший молодого Есенина. Первого секретаря обкома Пашков видел впервые и представлял его совсем другим. Знал только от Андрея, что Беседин раньше работал инженером на какой‑то стройке.

— А я, Саша, на тебя в обиде, — обратился Беседин к Александру Ивановичу, — завернул такое дело, хоть бы в поход с собой пригласил… Я бы с удовольствием… штурманом… Думаешь, не получится?

— А что? — засмеялся Воронов. — Не поднять ли нам паруса!

— Вот отпуск возьму, — всерьез сказал Беседин, — и на неделю закачусь с ребятами! Вот посмотришь! Я их на Велигожские озера свожу… Там такая красота! Тоже бывший партизанский край…

Беседин вышел из‑за стола и сел рядом с Вороновым и Пашковым.

— Меня другое беспокоит! Кончится лето. Кто в школу, кто в техникум… Времени у ребят мало будет. И ушел «Искатель» в отпуск?

— Мы уже тоже об этом думали, — вздохнул Пашков.

— И пока ни к чему не пришли, — добавил Воронов.

— А что, если нам затеять завод, специально для подростков?.. Необычный такой завод…

— Завод «Подросток»! — Пашков просиял. — Вот где я с великим удовольствием инжене(ром бы поработал!

— Представляете, — продолжал фантазировать Беседин, — такая картинка: перед легким светлым зданием, напоминающим корабль, выстроились ребята. Торжественный подъем флага. Поет труба. Ребята в форме. Рабочий день начинается с фильма, ну, скажем, «Чапаев»! Или «Юность Максима»! А кинотеатр тут же, рядом с цехом. Потом к станкам. Рабочий день станет праздником.

— А как же со школой? — спросил Воронов.

— Тут же и школа… Понимаете, завод («Подросток» — это целый ребячий городок…

— И пускать на этот завод нашего брата, — сказал Пашков, — только с таким дипломом: «Ребят любит. Фантазией обладает. Риска не боится».

— А директор завода, можно считать, уже есть! — Воронов обнял Александра Ивановича.

Пашков слушал Беседина и видел уже Никиту Березина, Вальку Паганеля, шагающих по светлым цехам завода «Подросток». А может, это будут другие (Никиты, другие Паганели… Потому что не успеешь оглянуться, как уйдешь из детства. А детство, оно не кончается… 1

Флотилия поднимает паруса

Ранним августовским утром из редакционного двора вышел отряд в голубых рубашках. Первые солнечные лучи легли на лица ребят, затрепетали на золотом горне, засветился портрет Гайдара. Шелковисто потекли по развернутому знамени, на котором написаны слова: «Отряд «Искатель», имени Саши Карелина».

В утреннюю голубизну летели слова:

Эй, загреми, барабан,

Дробь поутру рассыпая!

Сердце мое сквозь туман

Кличет труба зоревая:

Шагай,

«Искатель»,

шагай,

Мир раскрывая настежь!

Шагай,

«Искатель»,

шагай, —

Только в движенье — счастье!

Только в движенье…

Полный веселых тревог,

Ветер и справа и слева,

Я не могу без дорог

И без открытого неба.

Землю хочу обойти,

Дышит исканьями воздух,

С нашим отрядом в пути

Суша, и море, и звезды.

Бури должны отступать,

Тайны должны открываться,

Будем бороться, искать

И никогда не сдаваться!

Шагай,

«Искатель»,

шагай,

Мир раскрывая настежь!

Шагай,

«Искатель»,

шагай, —

Только в движенье — счастье!

Только в движенье…

Из дневника Никиты Березина

16 августа

Борт флагмана.

Мы плывем. Ветер попутный. Настроение команды бодрое, а мне немножко грустно. Вот и подходит к концу лето. Десять дней похода, а там в школу. А как же отряд?

Вспомнил, как три месяца назад я, Валька Чернов и Паганель пытались бежать в Тихий океан. Осталась позади Рыжая отмель, где мы с Александром Ивановичем тогда сидели у костра. Кажется, это было давным — давно… Разве мы знали, что за это время произойдет столько событий!..

Что там делает сейчас Светка в городе? Ей тоже, наверно, невесело. Коля лежит в больнице. Светка осталась, конечно, только из‑за Коли. Это факт! Ей ведь так хотелось поехать вместе с нами.

Командиром «Белых косынок» вместо нее Зинка — большая. Они плывут с Паганелем на плоту «Шустрый». Напрасно я тогда сомневался. Из него вышел неплохой все-таки командир! Наверно, никто в отряде теперь даже не помнит, что первыми ветеранами «Искателя» были он, Валька Чернов и я.

Отставить лирику!

Скорость шесть узлов. Курс — юго — запад. Прошли шестнадцать миль. До села Бочарово двое суток пути.

17 августа

Второй день пути. Плот «Шустрый» всей I флотилией тянем на буксире. Вот верная примета: нельзя на корабль пускать женщин! Но мы далеки от предрассудков. Виноваты, конечно, не девчонки. Паганель хоть и хороший капитан, но умудрился налететь на корягу… Ну ладно, критику оставим до совета командиров…

Привал мы сделали на каком‑то безымянном полуострове, сплошь заросшем кустарником. Последними на берег высадились Паганель и его команда.

— Как дела, Шустрик? — пошутил Валька Чернов.

У Паганеля был совершенно несчастный вид.

— Ничего, Сережка, все будет в порядке! — толкнул я в бок Паганеля, а он мне улыбнулся своими близорукими глазами.

А потом мы стояли на берегу Светлой. И над нами светилось большое теплое небо.

— Искать и находить! — сказал мне Паганель.

— И снова искать! — ответил я ему.

Почтовая открытка, отправленная из сельского почтового отделения в редакцию газеты «Молодой коммунар»

«Маша! Говорят, что женщина в плавании плохая примета. А я все‑таки жалею, что тебя нет с нами. Идем точно по курсу. Ненайденные острова впереди!..

Пашков»

Отряд «Искатель» в пути. А в пути рождаются песни:

Мальчишкам снятся бригантины,

Моря и страны дальние.

И, дворик старенький покинув,

Они уходят в плаванье.

Двадцатый век — ракетный век,

Но вместе с математикой

Возьми в дорогу, человек,

Веселую романтику!

Пусть вьется песенка простая,

И палуба качается…

Уходит детство, не прощаясь,

А юность начинается.

Летят дороги голубые

Под звездами бездомными,

Как хорошо вступить впервые

На земли незнакомые!

Уют безветренный покинув,

Уходят в путь романтики —

мальчишкам снятся бригантины

И дальние галактики.

Двадцатый век — ракетный век,

Но вместе с математикой

Возьми в дорогу, человек,

Веселую романтику!

Как была написана эта книга

Вот и подошло время поставить точку. Хотя это не совсем верно. Ведь история отряда «Искатель» продолжается! Он существует на самом деле, недалеко от Москвы в старинном русском городе Туле.

Вначале мы не думали ни о какой повести. Мы просто собрали мальчишек и девчонок в отряд «Искатель».

Отряд «Искатель» есть! Он исток и продолжение нашей книги. Она написана на документальном материале, хотя ряд образов в ней обобщен, а у невыдуманных героев изменены фамилии. Авторы опередили и кое — какие события.

КЕМ ТЫ СТАНЕШЬ, МАЛЬЧИШКА?

(Открытое собрание клуба «Ровесник»)

Ты только что перевернул последнюю страницу этой книги. И быть может, задумался на минуту. О себе, о своих друзьях.

Пока мы писали книгу, пока вместе с редакторами вычеркивали лишние абзацы и запятые, в штабной папке отряда «Искатель» росла пачка писем. Они были из близких и далеких городов. А на некоторых конвертах стоял штамп «международное». О разном рассказывали письма твоих сверстников. Но один и тот лее вопрос мы улавливали во всех этих письмах. Иногда он задавался прямо. Иногда звучал между строк: «Как сложится моя жизнь?.. Кем я стану?» Ты ведь тоже часто думаешь об этом. Мы понимаем, это не простой вопрос, и это не только о том, какова будет твоя специальность… Ведь в конечном итоге не специальность решит твою судьбу. Какой человек выколосится из тебя? Сможешь ли ты широко ходить по земле и открыто смотреть людям в глаза. Это главное. Ты согласен? Знаешь, для нас такой вопрос тоже не пустой звук, хотя мы давно уже взрослые. Каждый день мы встречаемся с мальчишками и девчонками. И у себя в Туле и в других городах. Вот одна встреча в Ленинграде: Витя, ну допустим… Петров. Почему «допустим»? Сейчас ты поймешь. Дело в том, что совсем недавно на Петроградской стороне знали его как отпетого хулигана. И в детской комнате милиции он бывал гораздо чаще, чем у себя дома. Сейчас не стало отпетого хулигана. Умер хулиган Витька, по кличке «Квадрат». Есть рабочий парень Виктор Григорьевич. Слесарь. Уважаемый человек в цехе. Повстречался ему однажды хороший взрослый друг, ну, такой, как Александр Иванович Пашков, о котором ты только что прочитал. И у Витьки перевернулась жизнь. Но послушай, что говорит он:

— Вот я теперь не хулиган. Со старым покончено. Факт. Но вот я мечтаю институт кончить. Может, стану инженером или даже директором… А чего, я пробивной парень! И вот буду сидеть в кабинете. По телефону названивать. Вода газированная в графинчике будет. Все что надо! И никогда не вспомню, что я был когда‑то хулиганом.

Витька поблескивает зубами. И от удовольствия, будто он уже сейчас директор, щурится. Хитрый Витька!..

— Ну, а если я сделаюсь бюрократом, это лучше, чем хулиган?

Действительно, лучше ли? Как часто мы осуждаем взрослых. Иногда не справедливо. А иногда и справедливо. Не нравится тебе, когда директор школы сухарь. Не нравится, когда пионервожатая скучна, как понедельник. И домком, который так и не построил хоккейную площадку в твоем дворе?.. Но ты ведь забываешь, что и директор школы, и пионервожатая, и домком были когда‑то мальчишками и девчонками. Лазали по крышам, гоняли мяч. И тоже осуждали взрослых. И вот они выросли. Получили профессию. Что же с ними произошло. Что же вообще происходит с человеком, когда он прощается со страной детства?

Нас преследует одна и та же мысль. Вот послушай, тебе уже исполнилось 16 или около этого. Что ты можешь вспомнить о своем детстве? С одной стороны, прописи в косую линейку. Скучные, прилизанные, длинные сборы, на которых ты зевал, пионерские «ступеньки», к счастью отмененные жизнью. А с другой стороны, одному в поход — ни в коем случае! Это в пятнадцать‑то лет, а вдруг что‑нибудь случится?! А вот у авторов этой книжки отцы стали красноармейскими командирами в огненном тысяча девятьсот девятнадцатом. Им тогда едва минуло по семнадцати. И конечно, они были не самыми лучшими командирами. Но им помогали люди, прошедшие закалку революционной борьбы. И наши отцы всей своей кровью понимали, что они в ответе за все, что было, есть и будет при них.

Не думаешь ли ты, наш собеседник и младший товарищ, что тебе не всегда хватает этого чувства ответственности перед людьми? Ты прочитал много беспокойных книг. Таких, как «Тимур» Гайдара, «Коммунары» Макаренко. И тебе нравились эти герои. Но вот была захлопнута последняя страница. И ты шел на скучный сбор. Зевал. И ничего не хотел изменить. Разве так не бывало? Но зато при случае ты говорил: «Скучно сейчас… Не то что во времена революции». Но кто тебе сказал, что революция закончена? Революция продолжается в каждом повседневном дне. Иначе и быть не может. А ты не думаешь, что нежелание поломать скуку и есть исток того равнодушия, та дорожка, которая приводит потом к бюрократизму, чванливости, мещанству независимо от профессии.

А может быть, ты живешь интересно, беспокойно, рискованно, как те мальчишки и девчонки — искатели в голубых рубашках? Если это так, расскажи нам здесь, на открытом заседании нашего клуба «Ровесник».

Мы тебе подскажем адреса твоих новых друзей:

В Пензе есть организация «Корчагинцы».

В далекой Якутии, как и в Туле, «Искатели».

В Липецке живут «Неунывайки», В Ленинграде «Алый парус».

В Башкирии «Салаватская зажигалка».

В Калуге «Дзержинцы».

А вот еще один новый адрес: в Туле, на улице Дульной, 17, живет Маргарита Васильевна Галайко. Работница завода, бывший солдат, однополчанин прославленного летчика Маресьева. Он \ организовала у себя на улице отряд девчонок и мальчишек, который носит сейчас имя Толи Суханова. А Толя Суханов был когда‑то в отряде Маргариты Васильевны. Почему был? Толя погиб как солдат. Он учился в же лезнодорожном техникуме. И проходил практику помощником машиниста. По чьей‑то преступной небрежности их состав, груженный горючим, шел навстречу пассажирскому поезду. Оставались считанные минуты. Толя Суханов и машинист могли выпрыгнуть из кабины и спасти свою жизнь. Но они сделали все, чтобы затормозить состав. Погибли сами, но спасли сотни людей. Толя Суханов посмертно был награжден орденом «Знак Почета». Ты видишь, как человек, еще не уйдя из детства, ощутил огромную ответственность перед людьми. Мы убеждены, что характер этого парня стал во многом именно таким, потому что он встретился с замечательным человеком и командиром Маргаритой Васильевной Галайко. А тебе нужен такой командир? Или ты преклоняешься перед «вожачком» «кодлы», у которого в голове две извилины, который ни во что не верит и ничего не знает, кроме нескольких блатных песен и десятка дешевых острот. Будь откровенным. Поделись с нами на открытом заседании клуба. Может, у тебя возникнут и другие вопросы. Мы ждем их и постараемся на них откровенно ответить.

Есть у нас в тульском отряде «Искатель» ветеран Коля Боченков. Как‑то мы раздали ребятам анкеты. Среди многих вопросов там был и такой: «Чем ты увлекался до вступления в отряд?» И вот Коля чистосердечно ответил: «Ходили и били ребят с соседней улицы. По вечерам собирались в каком‑нибудь подъезде. Пели песни. Поднадоело это порядком. А куда податься, не знал. Вот и ходил. Сейчас в «Искателе» нашел много друзей. Каждый день у нас происходит что‑нибудь новое. Интересное. Вот, например, проводили операцию «Фламинго». Ездили на Каспийское море. Очень здорово!..»

Вот видишь, Коля нашел хороших друзей. И полезные, увлекательные дела. А у тебя есть такая возможность? Мы вот считаем, что только коллективно можно найти неиссякаемый интерес в повседневном, открыть свои ненайденные острова. Может быть, ты с нами не согласен?

И вообще что ты думаешь о своей стране подростков?

Мы не прощаемся с тобой. Ждем твоего слова, дружище!

Уважающие тебя авторы повести «Мальчишкам снятся бригантины»:

Евгений Волков, Владимир Лазарев

10 января 1966 года

Content

Павлович Волков Евгений и др Мальчишкам снятся бригантины...

Попутного ветра!

Разговор, окончание которого в конце повести

Сашка, адмирал, Арбуз и барабан

Из дневника Никиты Березина

Человек из «скучной конторы»

Из дневника Никиты Березина

Тип выслеживает капитанов

Четверо в лодке, не считая Шаврика

Из дневника Никиты Березина

Штаб заседает на чердаке

Цепная реакция

Из дневника Никиты Березина

Вторник — день особенный

Операция «РГ»

Из дневника Никиты Березина

Операция «КРОТ»

Что произошло в подземелье?

Из дневника Никиты Березина

Как «Искатель» приобрел колеса

Из дневника Никиты Березина

Визит детского писателя

Кто раскроет тайну?

Письмо командира

Каретный переулок, 12

О чем рассказал Фирюгин

Из дневника Никиты Березина

За дверью с табличкой

Чем занят редактор?

Из дневника Никиты Березина

О чем не знали Никита и Паганель

Джентльменское соглашение

Еще одно письмо

Операция «Гриб»

Что было на базаре

ЧП

Камень бросать в окно разрешается

Эхо войны

Окончание разговора, с которого начиналась повесть

Может ли быть секретарь обкома романтиком?

Флотилия поднимает паруса

Из дневника Никиты Березина

Почтовая открытка, отправленная из сельского почтового отделения в редакцию газеты «Молодой коммунар»

Как была написана эта книга

КЕМ ТЫ СТАНЕШЬ, МАЛЬЧИШКА? (Открытое собрание клуба «Ровесник»)