Ева Геллер

Потрясающий мужчина

Книга первая

1

Все началось со счастливого конца. Поэтому более чем неуместно прозвучал вопрос, заданный мне отцом, когда мы с гостями отмечали мой блестяще сданный экзамен и новую работу Бенедикта:

— Скажи, Виола, если бы ты могла стать стихийным бедствием, то каким именно?

И это после такой вкусной еды! После паштета и шампанского!

Мой отец убежден, что ничто так не развлекает гостей, как его идиотские вопросы. Он юрист по проблемам страхования и сам наверняка был бы всепожирающим пожаром на фабрике, производящей огнетушители, — это у нас старая семейная шутка. Отец считает возможными самые невероятные вещи и верит только в страховку. Моя мать в его игре была бы землетрясением: она может долго молчать, но время от времени ее прорывает. Отец землетрясения любит, они проявление высших сил, за которые страховка не полагается.

Я знаю массу людей, которые были бы взрывом или извержением вулкана. Из тех катастроф, что все разрушают одним махом.

Я другая. Я была бы наводнением. Начинается обычный дождь. Но ни днем, ни ночью он не утихает. Никто еще не верит, что это катастрофа. Каждый день всем кажется, что завтра дождь прекратится. И всегда находятся слова утешения: зато не будет лесных пожаров; не надо поливать цветы и газоны; после дождя всегда выглядывает солнце. Но за дождем следует только дождь — и так, пока не становится ясно, что все потеряно. Я была бы катастрофой, которая началась задолго до того, как ее осознали.

Я вообще такая… постепенная. Мне всегда надо начинать с малого. Стремительный успех не в моем стиле — так же, как и мгновенный крах.

Но если к тебе пришло счастье, зачем же спрашивать о том, что могло бы его омрачить. В тот вечер, когда мы с Бенедиктом, наши родные и друзья сидели за столом в доме моих родителей, все было великолепно, мы отмечали мой успех на экзамене курса дизайнера по интерьеру, новое место архитектора для Бенедикта и прежде всего наше совместное будущее. Я не стремилась выставлять напоказ достоинства и недостатки своего характера, и поэтому не задумываясь произнесла:

— Я была бы несданной карточкой лото с шестью правильно отгаданными номерами.

Бенедикт засмеялся громче всех:

— Виола, ты же никогда не играешь в лото!

Моя подруга Элизабет, которая тоже сегодня блеснула на экзамене, сказала:

— Оригинально, как тебе это пришло в голову?

Я сама не знала. Может, я боюсь из-за одной-единственной оплошности пропустить неповторимый шанс в своей жизни? Проморгать решающий момент?

— Не волнуйся, Виола, — успокоил меня Бенедикт, — если я буду играть в лото, то сам сдам свою карточку, — и потом добавил: — Зачем тебе шесть отгаданных номеров? У тебя ведь есть я, единственный и неповторимый!

Таков Бенедикт. Сама любезность.

Да, пожалуй, один раз в жизни и у меня был стремительный взлет. Бенедикт и я — это была любовь с первого взгляда. У него тоже, клянется Бенедикт. Его предыдущая подружка, с которой он расстался задолго до того, как познакомился со мной, была, как и я, темноволосой, темноглазой, стройной и у нее тоже была небольшая грудь.

Мы познакомились ровно год и месяц назад в лифте Мюнхенского института дизайна и архитектуры. Прижатые друг к другу, мы стояли в углу, а перед нами — целая семинарская группа человек в пятнадцать, которым надо было на десятый этаж. Я ехала на восьмой. Сначала лифт остановился на четвертом, где никто не выходил, потом опять поехал вниз. Затем снова поднялся на четвертый, после чего спустился на первый. Потом доехал до седьмого. Какая-то женщина сказала, что специально задержала дыхание, чтобы перегруженному лифту было легче. Тут лифт опомнился и снова вернулся на первый этаж.

— Видимо, она опять вдохнула полной грудью, — произнес кто-то, и все истерично захохотали. Было жарко, и все это время я стояла вдавленная в Бенедикта. Когда в итоге лифт опять остановился на четвертом этаже, семинарская группа решила сдаться и отправилась пешком. Я осталась в лифте, потому что никуда не спешила. Кроме меня там остался только Бенедикт. Теперь мы, конечно, разошлись по разным углам. И тут лифт без остановки доехал до восьмого этажа.

— Мы оба преодолели путь наверх, — это была первая фраза Бенедикта, обращенная ко мне.

Бенедикт со своей пышной и вьющейся белокурой шевелюрой и мальчишеской улыбкой выглядел так потрясающе, что я никогда бы не решилась с ним заговорить. Что же мне ответить? Лишь бы не сморозить глупость! Я только улыбнулась, без всякой надежды, что мое смущение останется незамеченным. Потом Бенедикт спросил меня, не знаю ли я, где кабинет профессора Цирмана. И тут я сказала свою первую фразу:

— У нас одна и та же цель.

Мы посмотрели друг на друга и засмеялись.

Невероятно, но с самого начала между нами все было так просто! Мне никогда больше не приходила в голову мысль, что я могу сказать что-нибудь не то или сделать какую-нибудь глупость. Все было к месту.

Перед дверью Цирмана Бенедикт спросил меня, назначена ли у меня встреча на то же время, что и у него. У меня не было предварительной договоренности, и поскольку из-за взбесившегося лифта он опаздывал, я пропустила его вперед. Пока я подпирала стену перед дверью кабинета, я представляла, как мы однажды случайно встретимся опять, как завяжется разговор…

Через двадцать минут сияющий Бенедикт вышел из кабинета Цирмана. Цирман, тоже улыбаясь, попрощался с ним за руку. Потом он заметил меня, и улыбка сошла с его лица.

— Я хотела бы забрать реферат Элизабет Лейбниц с третьего курса, она заболела, — зачастила я скороговоркой.

— Как ваша фамилия? — спросил Цирман фельдфебельским тоном, который считал единственно возможным по отношению к женщинам в деловой обстановке.

— Виола Фабер.

Так Бенедикт узнал мое имя. Уходя, он улыбнулся мне.

Не прошло и минуты, как Цирман отыскал реферат Элизабет с хорошей отметкой, пометил на карточке, кому отдал его, и я вышла. У лифта меня ждал Бенедикт. Он полюбопытствовал, учусь ли я у Цирмана, расспросил о нем, сказал, что не знает никого на нашем отделении, потому что сам с архитектурного. И в завершение пригласил меня отпраздновать удачный день чашечкой кофе в студенческой столовой. Он только что получил место ассистента у профессора Цирмана.

Я рассказала все, что знала о преподавателях нашего отделения. За третьей чашкой кофе мы выяснили, что оба не из Мюнхена. Мы выросли в восьмидесяти километрах друг от друга: он к северо-востоку от Франкфурта, я — к юго-западу. К моменту нашего знакомства он пять лет жил в Мюнхене, а в институт поступил только после подготовительных курсов. Я к тому времени жила здесь уже девять лет — мои родители переехали в Мюнхен, когда мне было пятнадцать.

— Когда ты снова будешь в институте? — спросил на прощание Бенедикт.

— Завтра в то же время, — ответила я не раздумывая.

На следующий день мы простились так же.

Через неделю после нашего знакомства я привела Бенедикта домой. Я знала, что этим вечером все свершится, поэтому утром купила шелковые трусики и шелковый лифчик. От волнения я забыла снять ярлычок с ценой. Бенедикт заметил его и сказал:

— Хорошая покупка, я тоже выбрал бы эти трусики.

Все, что с другими повергло бы меня в смущение, с Бенедиктом было естественно и весело. Казалось, мы всегда знали друг друга.

И все, что происходило до Бенедикта, было забыто. Ничего значительного, впрочем, до Бенедикта и не было. Раньше мне как-то все время не везло в любви.

Томми, так называемый первый мужчина в моей жизни (мне было тогда шестнадцать с половиной, ему восемнадцать), бросил меня из-за женщины постарше — ей стукнуло девятнадцать. Томми был помешан на «зрелых женщинах». Я не выдержала конкуренции.

Вторым был Клаус, мне тогда исполнилось восемнадцать, ему двадцать. Клаус оставил меня ради более молодой и неиспорченной, как он выразился. О нем я ни капельки не грустила: в постели он вел себя как дровосек с завязанными глазами. Долби себе — и рано или поздно попадешь женщине в то самое место между ног.

Инго, мой третий, ушел от меня, потому что решил выяснить, не «голубой» ли он. Недавно мне кто-то рассказал, что он до сих пор так и не прояснил для себя этот вопрос до конца.

Потом был Марсель (по документам он Макс), с этим я провела четыре года. То есть встречались мы довольно редко, это был почти телефонный роман. Марсель вспоминал обо мне, чтобы пообсуждать, что на этот раз сказал о нем его терапевт. Про меня терапевт сказал, что я не гожусь для Марселя. Я пыталась внушить Марселю, что это терапевт не годится для него. В конце концов я смирилась с мыслью, что его терапевт не годится для меня. Тем не менее я никак не могла окончательно порвать с Марселем, потому что наша связь толком не начиналась. Марсель регулярно звонил мне, чтобы рассказать о других женщинах, которые бегали за ним. Когда, познакомившись с Бенедиктом, я рассказала о нем по телефону Марселю, тот пожаловался, что я невнимательна и не могу сконцентрироваться на его проблемах. А когда спустя несколько недель Марсель вдруг соизволил без предупреждения нанести мне визит (я как раз вставляла в рамку фотографию Бенедикта), он даже не поинтересовался, кто это. Притом что Бенедикт, со своими сияющими голубыми глазами, в миллион раз привлекательнее Марселя.

Это мое бесславное прошлое. Накануне своего знакомства с Бенедиктом я уже позабыла, что такое мужчины.

Бенедикту сейчас двадцать восемь, а мне двадцать пять. Мы знакомы тринадцать месяцев, живем вместе полгода и еще ни разу не ссорились! На следующей неделе мы уезжаем. Я порой не в силах поверить в свое счастье.

Мой отец нашел для Бенедикта потрясающее место — со следующей недели Бенедикт будет работать в строительной фирме моего дяди Георга.

Вскоре и я стану там же дизайнером по интерьеру.

А еще — об этом можно только мечтать! — у нас будет дом с садом. Мы решили жить у матери Бенедикта, ее дом расположен в тридцати минутах езды от фирмы дяди Георга!

Счастье улыбается нам!

Торжественный ужин состоялся в последнюю субботу августа. Из-за жары ни у кого не было особого аппетита. Поэтому после закуски все занялись разговорами.

Наша компания состояла из одиннадцати взрослых и одного ребенка. Я купила синие с золотом карточки по числу гостей и бирюзовой краской вписала в них кисточкой имена. Мой отец, само собой разумеется, занимал почетное место в торце праздничного стола. Слева от него сидела мать Бенедикта, госпожа Нора Виндрих, рядом с ней друг отца, господин Энгельгардт. Справа от отца сидела госпожа Дорис Энгельгардт, завоевавшая первое место в соревновании кулинаров-непрофессионалов. Около нее — моя мать, которая пожелала сидеть возле двери. Приготовив изысканное угощение из семи блюд, поневоле будешь все время бегать на кухню.

До прихода гостей отец пытался поменять местами две карточки. Он предпочел бы флиртовать с моей красивой подругой Элизабет, а не опекать мать Бенедикта. Но моя мать твердой рукой вернула карточку «Нора Виндрих» к карточке «Виктор Фабер». Таким образом, «поколение гурманов», как выразился господин Энгельгардт, собралось на одном конце стола.

На другом конце праздничного застолья сидела я — как официальный виновник торжества. По левую руку от меня — Элизабет и Петер, все мы — представители поколения молодых дизайнеров. По правую руку — Бенедикт. Потом моя сестра Аннабель и лучший друг Бенедикта Нико. Но я больше прислушивалась к разговорам на другом конце стола, где мои родители беседовали с матерью Бенедикта.

Именно она была — негласно конечно — главным гостем. Госпожа Виндрих — учительница немецкого языка в реальном училище, ей шестьдесят один год. Не стану утверждать, что седая стрижка с челочкой делает ее моложе, но она женщина очень прогрессивных взглядов. Она находит правильным, что мы живем не расписавшись, и убеждена: чтобы любить друг друга, не нужно спрашивать разрешения у государства. Главное, считает она, что женщины в наше время имеют профессию и сами зарабатывают деньги. Домашних клуш она не выносит. Мать Бенедикта всегда ходит в брюках. Она свой в доску парень, легко находит общий язык с Бенедиктом и дочерью Меди. Меди старше Бенедикта. Она тоже живет под Франкфуртом, но я с ней пока не знакома. Мать Бенедикта я знаю со времени ее последнего визита в Мюнхен, но мои родители увидели ее сегодня впервые.

Моя мама задалась целью произвести впечатление на фрау Виндрих. Несмотря на свои пятьдесят четыре года, она питает огромное уважение к учителям. Мама оказалась молодцом. Она надела свое самое скромное платье — темно-синее, с закрытым воротом, на котором лучше всего смотрится золотое колье. На матери Бенедикта был облегающий черно-зеленый с люрексом топ, широкие черные, под атлас, брюки и крупные янтарные бусы. Подчеркнутое восхищение, с которым моя мать расхваливала эти бусы, не оставляло сомнения, что мамино колье намного дороже.

Отец тоже был в ударе. Он галантно задал свой коронный вопрос:

— Откройте нам секрет, каким стихийным бедствием могли бы стать вы, госпожа Виндрих?

Она со смехом ответила:

— Это надо спросить у Бенедикта, способна ли я на это. Бенедикт, тот сошел бы за ураган, но в хорошем смысле! Он уже в детстве был настоящим вихрем! — Бретельки верхней части ее туалета, собранной над грудью на резинке, соскальзывали каждый раз, когда в пылу разговора она начинала размахивать руками.

Да, в том, что Бенедикт — ураган в хорошем смысле, я убеждена. Он солнечный глаз урагана. Все вокруг него может стоять вверх ногами, но Бенедикт никогда не позволит испортить себе настроение. У него дар решать все проблемы пожатием плеч и улыбкой.

— У каждого своя манера ввергать себя и других в катастрофы, — пояснил отец. При этом лицо его ясно доказывало, что лично он застрахован от любой неприятности.

Мама, как водится, объявила, что, хотя она и землетрясение, но землетрясения случаются крайне редко, и по сути она вполне добродушный человек. Отец всегда утверждает, что мама подстраивается под любое мнение, высказанное громче, чем ее собственное. При посторонних заявлять такое ему строжайше запрещено, поэтому он произнес:

— Аннелиза в роли землетрясения — тут даже люстра закачается!

Тем не менее мать бросила в его сторону предостерегающий взгляд и воскликнула, чтобы перевести разговор на другую тему:

— Виола, я сгораю от любопытства: как ты отнесешься к нашему сюрпризу?! Но мы вручим его позже, после десерта! — затем она последовала на кухню, к госпоже Энгельгардт. Моя мать не умеет готовить, и, слава Богу, Дорис Энгельгардт вызвалась блеснуть своими кулинарными талантами.

Господин Энгельгардт пошел за ней.

— Сиди, Виктор, я позабочусь о вине, — сказал он моему отцу.

Бенедикт вскочил, убрал упавшую прядь со лба, согнул в локте левую руку и с поклоном предложил свои услуги в качестве младшего официанта. Однако он не понадобился. Я тоже не сидела без дела, позволяя окружающим отмечать свое торжество.

Элизабет наконец решилась объявить во всеуслышание, что она была бы климатической катастрофой. Ледниковый период. Это как раз для нее! Элизабет такая холодная! Месяц назад она рассталась со своим другом, терапевтом. Он якобы начал требовать от нее извращений: чтобы она приходила к нему домой и перед сексом гладила его постельное белье или ползала с тряпкой по кухонному полу. Элизабет говорит, что она не мазохистка. Уж лучше дать обет безбрачия. Ей не нужен мужчина в качестве доказательства собственной привлекательности.

Элизабет переадресовала вопрос Петеру. Петер молчаливый, но зато самый симпатичный на нашем курсе. Он объявил:

— Я не отношусь к числу ярких природных катаклизмов, я всего лишь бытовая неурядица. — Все засмеялись над его словами.

Отец продолжал очаровывать мать Бенедикта. Он поведал ей, что господин Энгельгардт — его друг и коллега и что чета Энгельгардт — самые тонкие знатоки вин и гурманы, которых он когда-либо встречал. Можно было подумать, что он общается исключительно с гурманами и ценителями вин.

— Какой сорт винограда предпочитаете вы, госпожа Виндрих? — поинтересовался он с таким видом, словно ожидал сенсационного признания.

— Знаете ли, господин Фабер, моя дочь — переводчица с французского и в этом вопросе разбирается прекрасно! Когда мы вместе обедаем в греческом ресторане, я могу слепо положиться на нее в выборе вин. — Если мать Бенедикта не слишком часто попадала в компанию гурманов, можно считать, что она с честью вышла из положения.

Так или иначе, мы пили то, что приобрел сам господин Энгельгардт: полусухой рислинг с содержанием сахара всего четыре десятых процента, от винодела, который изготовляет свои вина только из натурального сырья.

— Это вино, которе так подходит вам, Виола, — радостно воскликнул господин Энгельгардт, — молодое, но выдержанное, игристое, с ноткой элегантности. Вино с редким будущим!

Господин Энгельгардт — специалист по нелепым комплиментам. Но это не мешает ему быть очаровательным. Он поднял за меня бокал:

— Как прелестно вы выглядите, Виола! Как Одри Хепберн в молодости!

Вот уж никогда бы не додумалась, что могу походить на молодую Одри Хепберн, хотя у меня такие же черные глаза и темно-каштановые волосы. Но разве Одри Хепберн когда-нибудь носила волосы длиной до подбородка и на косой пробор? Тем не менее я польщенно улыбнулась. Сказать по правде, я действительно хорошо выглядела в своем черном, расшитом золотыми звездами платье. Подходящее платье для звездного часа. Хотя стоило оно всего сто двадцать девять марок и было куплено в банальном универмаге «C A». Правда, по нему этого не скажешь.

— А мадемуазель Элизабет выглядит как молодая Катрин Денев, — господин Энгельгардт поднял бокал за Элизабет. Тут он попал в точку. Элизабет тоже разулыбалась.

Лишь моя сестра Аннабель бросила на Элизабет взгляд, полный сострадания, и громко сказала, обращаясь к Нико:

— Невелик фокус, если краситься под блондинку!

— Лучше искусственная блондинка, чем настоящая лысина, — изрек Нико и оглушительно захохотал. Нико — веселый парень, он постоянно бездарно шутит и сам больше всех радуется своим остротам.

Нико — лучший друг Бенедикта, хотя совсем не похож на него. Нико продает подержанные автомобили. Бенедикт усердно помогает ему в этом: в газетных объявлениях и на автомобильных рынках он подыскивает для Нико выгодные варианты и хотя бы дважды в месяц находит машину, которую Нико может перепродать. У Нико часто бывают клиенты, которые ищут особую машину в особом исполнении, и если Бенедикту удается откопать такую, он получает приличные комиссионные. Мой отец тоже недорого купил свой темно-синий «вольво» через компанию «Бенедикт — Нико».

Мать была, конечно, недовольна тем, что рядом с Аннабель за столом оказался Нико. Она уговаривала меня пригласить для сестры подходящего мужчину — Нико она таковым не считала. Но свободных тридцатилетних мужчин не так уж много. К тому же Аннабель выглядит как датская королева Маргарита — правда, моложе, но не такая стройная.

Несмотря на свое совершенство, Аннабель с детства завидовала мне. Она постоянно ныла, что мне родители позволяют гораздо больше, чем ей в этом возрасте. На самом деле она всегда прибирала к рукам все самое лучшее. Но это никогда не обсуждалось. Как-никак она на три года старше, а с возрастом потребности растут. А теперь, став матерью Сольвейг, она тем более вне всякой критики.

Во всем, что касается Аннабель, моя мать живет иллюзиями. Раньше она мечтала, что Аннабель станет театральной звездой. Да-да, ни больше ни меньше. Ее устроила бы и драматическая актриса, но лучше всего — оперная примадонна. Иллюзии начались, когда Аннабель было четырнадцать и ей доверили главную роль в рождественском мюзикле, поставленном в нашей школе. Аннабель играла добрую фею — она получила эту роль, потому что выразительнее всех пела песню волшебной героини. Для этого она бесконечно упражнялась перед зеркалом в отчаянном заламывании рук — добрая фея находилась почему-то в полном отчаянии, — страдальческих позах и пронзительном пении: «Ах! Ох! Я вся в отчаянии! Я должна, должна помочь бедному, несчастному ребенку!» Пела она совершенно по-опереточному: «Па-а-мочь… ри-бе-о-о-нку!» — и при этом еще вращала глазами. Из всех младших школьниц у меня единственной была роль в этом мюзикле. Получила я ее исключительно благодаря Аннабель, как она подчеркивала тысячу раз. В спектакле я всякий раз, когда Аннабель покидала свое сказочное царство, чтобы «помочь бедному, несчастному ри-бе-о-о-нку», должна была приносить ей шляпу и волшебную палочку. Я подавала все это на фиолетовой диванной подушке и при этом делала перед феей книксен. Сегодня я уверена, что получила эту роль только потому, что все девочки из ее класса отказались играть роль служанки Аннабель. Отец тогда заметил, что у меня была поистине судьбоносная роль. Мать хвалила только Аннабель. А я уже в девять лет решила, что никогда не стану театральной звездой.

Аннабель лишь после окончания школы пришла к выводу, что ее голос не представляет из себя ничего особенного. Помимо этого, она обнаружила, что ее аттестат зрелости тоже не слишком выдающийся. На вступительных экзаменах в театральную школу она провалилась. И тогда решила изучать педагогику. Родить дочь она успела еще до выпускных экзаменов.

Тем не менее мама осталась неисправимой оптимисткой во всем, что касается Аннабель. У нас в семье разделение: Аннабель — мамина дочка, а я — папина. Меня это вполне устраивает. Хотя Аннабель с ее короткими золотисто-каштановыми волосами скорее похожа на отца. Так же мало, как и он, она заботится о своей прическе. Такая ерунда ее не интересует. Как и у матери, у нее есть дела поважнее, повторяет Аннабель на каждом шагу. Она якобы обращена в себя, постигает собственную личность. Ни одному нормальному человеку, по ее мнению, не придет в голову хоть словом упомянуть свою так называемую внешность, а посему она постоянно твердит, что ей безразлично, как она выглядит. Аннабель искренне верит, что ее точка зрения должна вызывать восхищение!

В этот вечер Аннабель надела одну из своих «бабьих» юбок. Серо-коричнево-зеленая индийская лоскутная юбка из натурального шелка, как утверждает Аннабель, — мятая, как побывавшая в употреблении туалетная бумага. Сверху — серая тряпка с У-образным вырезом и гигантскими проймами. Все блузки и майки, которые носит Аннабель, отличаются глубоко вырезанными проймами: только они гарантируют, что каждый стоящий или сидящий рядом с ней увидит ее отвисшие груди и — что для нее, похоже, важнее всего — небритые подмышки. Волосы там такие длинные, что видны, даже когда ее руки опущены вниз. Но ей и этого мало: Аннабель то и дело скрещивает руки на затылке, чтобы курчавые волосы имели возможность лицезреть все окружающие. Это ее любимая поза. При этом она хлопает руками, как крыльями, — таким образом лучше распространяется чудовищно натуральный запах ее подмышек.

Сольвейг сидела под столом. Собственно говоря, ей полагалось сидеть рядом с моей матерью, но она настояла, что будет сегодня котенком! А котята едят под столом. В отличие от своей матери Сольвейг всегда одета шикарно. На ней было небесно-голубое платье в стиле Лоры Эшли с большим кружевным воротником и такого же цвета атласный бант на льняных волосах. Издалека она напоминала ангелочка.

Когда мы ели паштет, она пыталась порвать «котеночьими» коготками мои чулки с лайкрой — единственную дорогую пару. Я шепнула ей, чтобы не слышала Аннабель, что, если она немедленно не прекратит, я сломаю ее видеомагнитофон. Этого она боится. Видеомагнитофон — единственная вещь, которую Сольвейг не пыталась ломать. Поэтому она верит: если видик не работает, значит, его сломал кто-то из взрослых.

На безопасном расстоянии от Сольвейг, на высоком комоде стояла наша с Элизабет модель — дипломная работа, за которую мы получили премию. Элизабет притащила ее на праздник, чтобы все могли полюбоваться: макет филиала нашего банка «Фабер и Лейбниц». С кассовым и рабочими залами, с помещениями для консультаций клиентов, задуманными нами как маленькие изолированные комнатки. Мы собрали доскональную информацию о том, какие проблемы с планировкой возникают в банках, и выяснили, что многие клиенты предпочитают конфиденциальность при разговоре со своими банкирами. Поэтому наш проект получил более высокую оценку, чем все другие, в которых преобладали огромные и открытые консультационные залы. Но это касалось чисто теоретического решения. Наш макет оказался еще и самым красивым. Филиал банка — старомодный, как викторианская контора, темно-зеленый, с малюсенькими латунными лампами. Изюминкой были прямоугольные колонны с коринфскими капителями. В колонны мы запрятали встроенные шкафы для документов. Тем самым, не нарушая стиля, мы разместили обязательные по условиям задания рабочие шкафы.

Главной проблемой при сооружении макета было найти обои в такой мелкий рисунок, чтобы он подходил к масштабам модели. Отыскать их мы не смогли и в конце концов сами расписали акварельными красками обои, затратив на это не один день. Крошечные вьющиеся растения, отдающие в синеву, на зеленоватом фоне. Мы даже нарисовали на устланном ковром полу тени от колонн, чтобы создать иллюзию падающего света. Совсем в духе профессора Зингера, любящего повторять: «Если неверна деталь, неверно и все целиком». Он абсолютно прав: поначалу наш макет производил идеальное, но безжизненное впечатление, и только когда мы нарисовали тени, модель ожила. Каждый, кто ее видел, приходил в восторг. За исключением Сольвейг и Аннабель.

— Посмотри-ка, что они построили, — сказала Аннабель дочери, наблюдая, как Элизабет водружает макет на комод. — Ты не хочешь попросить Виолу и Элизабет смастерить тебе такой же кукольный домик?

К счастью, Сольвейг этого не хотела, она была обижена, что ей не разрешили потрогать макет руками.

— Я знаю, почему Сольвейг не нравится ваш макет, — с грустью произнесла Аннабель, словно ей предстояло открыть нам печальную, но справедливую истину, — он противоречит детской натуре.

Я равнодушно внимала ее откровениям. Аннабель постоянно утверждает, что то или иное не соответствует детской натуре. Это ее самый убийственный аргумент. О'кей, значит, наш банк противоречит детской природе.

— Священная корова-мать, — проворчала Элизабет, уверившись, что Аннабель уже не может нас слышать.

— Я страшно рада, что скоро мне придется выносить ее общество только по большим праздникам, — с облегчением вздохнула я.

— Если бы я был каким-нибудь бедствием, то, наверное, голодом, — воскликнул господин Энгельгардт, когда в дверях появилась его жена с нашей супницей в руках, которой испокон века никто не пользовался.

— А теперь на очереди холодный суп из дыни с омаром, — объявила госпожа Энгельгардт. — Приятного аппетита.

— Нет, лучше я стал бы нашествием саранчи, — после недолгого раздумья сообщил господин Энгельгардт, зачарованный видом розовато-красного супа. — Холодный суп из дыни с омаром! Самый прекрасный суп этого сезона!

— А где омар? — поинтересовался мой отец.

— Омар, естественно, в супе — в виде пюре, — вздохнула мать, словно каждый день только тем и занималась, что делала пюре из омаров.

Все пробормотали «гм, гм, гм» и принялись за суп.

— Бенедикт уже ребенком был гурманом, — заметила мать Бенедикта. — Не ел ни шпината, ни лука, ни кислой капусты.

— Может, от того, что вы перед подачей забывали разморозить шпинат? — громко предположил Нико и захохотал. Все вынужденно заулыбались.

Лишь моя сестра заглянула под стол и спросила:

— Где Сольвейг?

— Она кушает и смотрит видик, — поспешно объяснила мать. — Дорис сделала ей специальный детский суп.

— Неужели ты оставила Сольвейг одну перед телевизором?! — возмущенно воскликнула сестра и встала.

— Она только хотела посмотреть передачу с мышкой, — робко оправдывалась мать.

— Черт побери, — еще больше рассвирепела Аннабель, — ты же прекрасно знаешь, что передача с мышью — педагогическое дерьмо и смотреть ее без взрослых девочке бессмысленно! — Она помчалась в комнату Сольвейг.

— Я сделала ей суп с кетчупом, — сказала госпожа Энгельгардт, — размешала в теплой воде немного кетчупа и добавила туда меда и сливок. Дети такое любят. Главное — красное и сладкое.

Она крикнула вдогонку Аннабель:

— Суп не противоречит детской натуре!

Мы выпили за искусных кулинарок.

— А теперь, — предложил отец, — выпьем за госпожу Виндрих, будущую свекровь Виолы, — он поднял свой бокал.

Госпожа Виндрих энергично отодвинула его руку с бокалом:

— Нет, я не хочу, чтобы меня называли свекровью. Это так старомодно! По мне, им совершенно не надо жениться! Была бы я сегодня молодой, я бы точно так же, как Бенедикт, сказала: долой старые предрассудки! Что касается меня, ради Бога, пусть живут в моем доме нерасписанные!

— Тогда вы будете внебрачной свекровью, — не сдавался отец. — Пока Виола еще не приступила к работе, я согласен взять на себя ее медицинскую страховку.

Я взглянула на Бенедикта: заметил он, что консерватизм моего отца опять вылез наружу? Но Бенедикт только посмеялся. Кажется, он ничего не заметил — во всяком случае, любезно сделал вид. В этом — мой отец весь! Главное — быть как следует застрахованным. Он искренне верит в то, что даже самые важные в жизни вещи должны быть застрахованы. Он уверен, что брак — это страховка для любви! Я втайне порадовалась, когда мать Бенедикта доказала, что даже учительница имеет более прогрессивные взгляды, чем он!

— Внебрачная свекровь! — воскликнула она. — Я чувствую себя не столько матерью, сколько лучшей подругой моих детей.

— Тогда вы лучшая подруга Виолы, — глубокомысленно заметил господин Энгельгардт.

— Верно! И как лучшая подруга друга Виолы, я хотела бы поднять бокал за нашего выдающегося архитектора! Как замечательно, что у него есть талант!

— И связи, — добавил отец, снова поднял свой бокал, чуточку поколебался, а потом поднялся сам.

Если у отца есть возможность произнести речь, он эту возможность не упустит. Он постучал рыбным ножом по бокалу:

— Дорогие гости! Еще одно событие, которое мы сегодня отмечаем, — новая интересная работа Бенедикта. Вне всякого сомнения, это начало большой карьеры!

Бенедикт, будущая звезда архитектуры, сиял и слушал с таким видом, будто все, что говорил мой отец, совершенно неизвестно ему. Самым подробнейшим образом отец изложил, как две недели тому назад он позвонил своему младшему брату, известному архитектору Георгу Фаберу, в Кронайхен под Франкфуртом и спросил, найдется ли у того место дизайнера по интерьеру с отличным дипломом. Ведь именно брат Георг, и никто другой, убедил отца в свое время, что я должна изучать архитектуру и дизайн. Отец поначалу был против. Не денежная специальность. Никакого сравнения с юриспруденцией. Но я не хотела учиться ничему другому. После школы я работала у торговца антиквариатом. Тот много разъезжал, а я была, так сказать, хранительницей его лавки древностей, единственным товаром, не находившим спроса. Я и позже, уже в институте, подрабатывала у него. Через год после окончания школы, когда отец все еще отказывался платить за мою учебу, я приняла участие в конкурсе одного женского журнала. Задание было такое: недорого обставить небольшую квартиру в тридцать квадратных метров. Я получила первую премию — пять тысяч марок! Это произвело впечатление на моего отца. А дядя Георг сказал, что я очень одаренная и что, если бы его Анжела захотела изучать дизайн, он бы ей обязательно разрешил. Еще мой дядя сказал: у дизайнера по интерьеру действительно не очень много шансов, но у хорошего специалиста шанс есть всегда. И когда я завершу образование, то должна тут же обратиться к нему в фирму.

— Итак, через день после выпускного экзамена Виолы я позвонил брату, — продолжал отец свой отчет. — Георг сказал, что в данный момент у него нет вакансии дизайнера по интерьеру, она будет позже. А сейчас ему срочно нужен архитектор. Один из его сотрудников очень серьезно болен — предполагают рак, хотя ему и сорока еще нет… Тут уж я не растерялся, — отец поднял указательный палец, — и сказал: «У меня есть человек, которого ты ищешь! Друг Виолы — как раз архитектор, правда, начинающий, но парень в полном порядке, работает ассистентом профессора в университете. Я скажу ему, чтобы он отправил тебе все свои документы».

В комнату с криком: — «Хочу еще детского супа!» — ворвалась Сольвейг.

Отец вздохнул:

— Что было дальше, вы знаете. За вас, мои дорогие! — Он сел. Непосредственная цель его речи — подчеркнуть свое участие в карьере Бенедикта — была блестяще достигнута.

— Виктор, у тебя все вышло замечательно, — воскликнул Бенедикт, — поаплодируем Виктору!

Все, конечно, захлопали. А я еще немного похлопала Бенедикту, потому что Бенедикт тоже молодец: он тут же поехал к моему дяде, чтобы представиться лично, и, разумеется, дядя пришел в восторг от Бенедикта, как и любой другой на его месте!

А потом мы дружно приветствовали филе камбалы в овощах на сливочном масле с карри, поданное с коричневым рисом! Опять последовало всеобщее «гм-гм-гм». О, этот соус! Отдельно он еще вкуснее. Госпожа Энгельгардт объявила, что соус разрешается есть десертной ложкой. Гм-гм-гм! Как все чудесно сочетается! Так же чудесно, как складывается наше будущее!

В один прекрасный день мы станем материально независимы… Сначала два-три года поработаем у моего дяди. Пока я не получу работу, у меня будет меньше денег, чем раньше, но я не хочу, чтобы отец продолжал помогать мне. К тому же Бенедикт обещает мне свою помощь в случае любой надобности.

Слегка не по себе мне становится лишь при мысли, что в будущем придется называть мать Бенедикта Норой. Она сразу же попросила говорить ей «ты». В конце концов она не какая-нибудь пожилая дама! Бенедикт тоже чаще называет ее Норой, чем мамой, и она считает, что это в духе времени. Но так непринужденно, как выходит у Бенедикта с моими родителями, у меня не получится. Пока я избегала вообще как-либо называть ее. Однако Бенедикт считает: не стоит беспокоиться, все устроится само собой самое позднее через неделю совместной жизни.

Госпожа Энгельгардт торжественно объявила, что следующее блюдо будет подано только через сорок минут. Мясу нужно время, а ей — маленький перерыв. Отлично! Все достаточно наелись, чтобы сделать паузу!

Господин Энгельгардт готовил бордо для следующего блюда. Мы наблюдали, как он через воронку медленно перелил содержимое бутылки в графин, держа при этом горлышко бутылки над свечкой.

— В чем смысл этих манипуляций? — полюбопытствовал Нико.

— Вы следите, когда темный осадок со дна бутылки дойдет до горлышка. Осадок должен остаться в бутылке, иначе у вина будет затхлый привкус. К тому же плавающий осадок выглядит отвратительно.

— Можно мне проделать то же самое? — спросил Нико. — Я должен этому научиться, чтобы производить впечатление на своих клиентов.

— Пожалуйста. Перелейте вторую бутылку. Держите ее не в самом пламени свечи, а так, чтобы лишь горлышко освещалось.

Нико очень медленно слил бордо над свечкой в воронку на графине.

— Я тоже хочу! — завизжала Сольвейг и схватилась за свечку.

— Лапы прочь! — Нико состроил такую грозную рожу, что Сольвейг с открытым ртом отдернула руку.

— Мой сын мог бы перелить для меня белое вино, — сказала мать Бенедикта.

— Боюсь, у нас больше нет графинов, — отозвался господин Энгельгардт.

— Белое вино не переливают, — заметила госпожа Энгельгардт.

— У вас есть дети? — неожиданно спросила мать Бенедикта.

— Нет. — И госпожа Энгельгардт столь же неожиданно отреагировала: — У вас есть муж?

Моя мать в благородном испуге поднесла ладонь ко рту. Отец откашлялся:

— Госпожа Виндрих, кто, собственно, ваш муж по профессии? Я имею в виду — отец Бенедикта.

Она ответила, махнув рукой:

— Он ушел, когда Бенедикт ходил в детский сад. Потом снова женился на вдове зубного врача, но бездетной.

— А кто он по профессии?

— Когда родился Бенедикт, его отцу как раз исполнилось сорок, так что сейчас, я думаю, он на пенсии.

— В качестве кого ваш муж ушел на пенсию? — мой отец бывает жутко настырным, это у него профессиональное. Меня он тоже уже спрашивал, чем занимается отец Бенедикта. Я не знала. О его отце речь никогда не заходила. Что же в этом удивительного, раз он бросил семью.

— Его отец был служащим.

— Что общего у служащих и Робинзона Крузо? — подал голос Нико. И сам же дал ответ на свою загадку. — Они всегда ждут пятницу.

Отец не отставал.

— Служащие бывают самые разные. От уборщицы до директора Федерального банка.

— Знаете, как служащие играют в микадо? — никак не мог угомониться Нико. — Кто первым шевельнется, тот проиграл!

Мать Бенедикта очень долго смеялась.

Отец наконец капитулировал.

— Знаете ли, госпожа Виндрих, мы, правда, не изобрели велосипед, но живем вполне обеспеченно, — удалось ему пристроить любимую житейскую мудрость.

— Мы тоже, само собой разумеется! — воскликнула госпожа Виндрих. — У нас есть дом. Бенедикт говорит, что современные архитекторы назвали бы его «дом, похожий на виллу, для большой семьи, с паркообразным садом».

— Тогда мы сейчас продемонстрируем госпоже Виндрих наш «паркообразный сад», — сказал отец.

— Правильно, и выкурим там по сигарете, — подхватил господин Энгельгардт. Поколение гурманов вышло на улицу. Надеюсь, мать Бенедикта оценит отцовскую шутку. Надо же, назвать маленький газон за нашим домом «паркообразным садом»!

Нико взял свой стул и сел между Аннабель и Бенедиктом.

— Оставить за тобой следующий «феррари»? — обратился он к Бенедикту. — Или только через один?

Бенедикт засмеялся.

— Нет, я еще не готов. К тому же ты знаешь, что я не хочу «феррари», я из принципа езжу на «БМВ». «Номен эст омен»[1], а Бенедикт Магнус Виндрих — будет БМВ. Может, скоро появятся другие возможности. Но сначала нужно посмотреть, как пойдут у меня дела. И какая машина у моего шефа. Если моя машина будет лучше, чем его, это чистое самоубийство.

— Прямой повод для увольнения, — подтвердил Нико.

К сожалению, я не знала, на какой машине ездит сейчас дядя. В последний раз я видела дядю Георга три года назад, на его пятидесятилетие. Все торжество он просидел тогда у своего большого бассейна. Его машину я так и не увидела.

— Надеюсь, он ездит не на «опеле», — сказал Нико, мрачно уставившись в свой бокал, — и вообще, если тебе не подойдет эта лавочка, ты в любой момент можешь вернуться ко мне. — Нико был искренне расстроен, что Бенедикт уезжал, и не только потому, что хорошо зарабатывал с его помощью.

Аннабель демонстративно зевнула, соединила руки на затылке и вызывающе взглянула на Нико. Поскольку Нико никак не отреагировал на ее заросшие подмышки, она произнесла:

— Ты еще не сказал, какой ты был бы катастрофой.

Нико молниеносно выпалил:

— Я был бы лопнувшим презервативом! — Он, как всегда, оглушительно захохотал.

Аннабель густо покраснела.

— Как изысканно. — Она оскорбленно опустила руки, словно желала наказать Нико, лишив его возможности лицезреть ее подмышки.

— Когда презерватив полный, он выглядит очень изысканно, — громогласно изрек Нико.

Аннабель ответила с перекошенным лицом:

— Тебе, видно, больше по вкусу женщины вроде Виолы, из разряда пушных зверьков, жадно пожирающих пирожные. Дамочки, которые укладываются в приготовленное гнездышко и позволяют мужчинам украшать себя гарниром из драгоценностей. Что за мерзость!

Невероятно! Уж если кого-то и можно назвать пожирающим пирожные зверьком, так это Аннабель. После рождения Сольвейг она набрала по крайней мере десять килограммов лишнего веса! А кто захапал себе материнскую енотовую шубу? Во время беременности ей непременно была нужна меховая шуба, чтобы держать в тепле свой живот. Потом она, разумеется, оставила шубу себе на тот случай, если опять забеременеет. Даже пассаж о «приготовленном гнездышке» прежде всего относится к самой Аннабель. Мать обслуживает ее и Сольвейг с головы до ног!

— Брось ты, Виола не такая уж привередливая, — примирительно заметил Бенедикт.

Я ничего не сказала, вспомнив о нашем старом конфликте. Аннабель желает быть эмансипированной, а я хочу быть счастливой. Она говорит, что женщина без мужчины никогда не бывает такой несчастной, как женщина с мужчиной. Для меня же любовь — самое главное в жизни. А для любви мне нужен мужчина.

Никто не спросил мою сестру, каким стихийным бедствием была бы она — каждый знает, что она и есть катастрофа в чистом виде.

Она даже не знает, кто отец Сольвейг. Отец говорит, что это позор. Аннабель уверена, что это самая естественная вещь в мире. По ее словам, когда еще царил матриархат, до появления этой вонючей моногамии, тоже не знали, который из мужчин зачал ребенка. Аннабель делает вид, что отцом Сольвейг мог оказаться десяток мужиков. Это самая большая хохма. На самом деле ребенок был ей нужен как доказательство того, что она кого-то смогла-таки затянуть в свою постель. Четыре года назад Аннабель отправилась с компанией подруг на машине в палаточный лагерь в Швецию. И только моя сестра умудрилась забеременеть в этом путешествии. Того типа звали Серен, это точно. Больше про отца ребенка Аннабель ничего не известно. Якобы он выглядел как типичный швед, и она размякла! При этом наверняка на кемпинговой площадке было абсолютно темно, так что этот Серен не заметил серо-желтый налет на зубах моей сестры. Она игнорирует зубную щетку, хотя в неограниченных количествах пьет чай и курит.

Мы предполагаем, что мужчина, зачавший Сольвейг, на рассвете, охваченный ужасом, схватил свой рюкзак и был таков. Во всяком случае, он исчез сразу же после того, как оплодотворил мою сестру. Она дни напролет ждала в кемпинге в надежде, что он объявится снова. Какая-то девчонка сообщила Аннабель, что этот Серен то ли из Уппсалами, то ли из Смерребредштедта — или как там называются эти шведские города. Но так как фамилии его она не знала, на этом все и завершилось. Дочку Аннабель назвала Сольвейг, чтобы люди удивленно говорили: «О, шведское имя!» А Аннабель могла бы ответить: «Да, отец Сольвейг — швед».

Этим она страшно гордится. Мой отец говорит, что не понимает, почему незнакомый швед лучше, чем знакомый немец.

Отец вдвойне доволен, что Бенедикт получил место у его брата. Потому что Аннабель уезжает от родителей, и отец, придя домой с работы, наконец-то сможет отдохнуть. Аннабель перебирается в квартиру, где сейчас живем мы с Бенедиктом. Двухкомнатная квартира в старом доме с раздельным санузлом принадлежит моим родителям. Отец купил ее в позапрошлом году, что оказалось прекрасным вложением капитала. Тогда Аннабель ни за что не хотела жить в этой квартире, она обосновалась в общине недоучившихся матерей-одиночек.

Сначала я жила в квартире с Марией, студенткой художественного училища. Марии почти никогда не бывало дома, она постоянно пропадала у своего друга, учившегося в одном маленьком городке. Они чуть было не поженились, чтобы он смог получить место в мюнхенском институте, но брак так и не состоялся. Поскольку у него в провинции была большая квартира, Мария на последний семестр переехала к нему, а Бенедикт смог перебраться ко мне.

Стоило Бенедикту въехать в квартиру, как сестре она срочно потребовалась. Сольвейг не может больше оставаться в общине для одиноких недоучек. Из-за разницы педагогических приемов Сольвейг поневоле приходится играть только в те игры, которые выбирали двое других воспитывающихся без отцов детей. Сольвейг надо вырвать из этой авторитарной системы! А кроме того, Аннабель, по ее мнению, имеет полное право жить в родительской квартире, не платя за нее ни пфеннига. Бесплатно! Я, так же как и Аннабель, получала от отца ежемесячную помощь, из которой он высчитывал приблизительную стоимость аренды комнаты в студенческом общежитии. А за другую комнату платил Бенедикт — столько же, сколько до него Мария. По-моему, это абсолютно справедливо! Аннабель заявила, что в квартире должна жить она с дочкой. Якобы она не в состоянии, учитывая недоверчивое отношение к детям квартирных хозяев, найти квартиру, соответствующую детской натуре. В это время у меня как раз были в разгаре экзамены.

Тогда она переехала к родителям. Ее бывшая комната все равно после рождения Сольвейг стала детской. Аннабель заняла еще и комнату, бывшую когда-то моей, где теперь стоял телевизор. Обосновавшись таким образом в родительском доме, Аннабель целыми днями ноет, что я со своим любовником шикарно живу в собственной квартире, в то время как она, мать-одиночка, выброшена на улицу.

Аннабель никогда бы не вложила столько труда и денег в эту квартиру, сколько я. Я повсюду разместила встроенные шкафы, чтобы рационально использовать площадь. Сбила ужасный тусклый зеленый кафель в ванной и на кухне. Все оштукатурила, покрасила, отлакировала заново. И только успела сделать из квартиры картинку, как приходится уезжать.

Поскольку вся обстановка тщательно подбиралась именно для этой квартиры, я решила, что ее нужно оставить на месте. В нашем новом доме нам придется все благоустраивать заново. Аннабель, правда, плевать хотела на мою со вкусом подобранную обстановку, но милостиво согласилась принять все бесплатно. Отец шепотом пообещал мне компенсировать затраты. Аннабель надеялась заполучить даже нашу кровать, но уж ее-то мы забираем с собой.

Кровать была нашим третьим совместным приобретением. Первым стал «БМВ». Нико предложил его Бенедикту на очень выгодных условиях. Компактная модель, зато почти новая. Мы купили «БМВ» сообща, как только решили, что навсегда останемся вместе. Бенедикт сказал тогда, что вместо двух консервных банок лучше одна приличная машина для нас двоих. Мне показалось это разумным. Вторым приобретением был страшно дорогой, очень широкий кобальтового цвета шарф из кашемира. Мы его носили по очереди с ноября по март: Бенедикт по четным числам, я по нечетным. Третьей нашей покупкой была двуспальная кровать, которую мы приобрели, как только Бенедикт поселился у меня. Шикарная французская кровать. Для нашего счастья этого было достаточно.

Сольвейг вылезла из-под стола.

— Я тоже хочу вина, — проверещала она.

Аннабель посадила ее к себе на колени и с видом скорбящей Богоматери стала уговаривать:

— Может, тебе лучше съесть мороженое?

— Хочу вина, — заупрямилась Сольвейг. Ее не так-то просто обдурить.

— Разве ты перед этим не говорила, что ты киска? — спросила Аннабель слащавым голосом. — Киски не любят вино, понимаешь? — при этом она изобразила на лице улыбку счастливой матери и, ожидая одобрения, посмотрела вокруг. — Пойдем посмотрим, что пьют киски.

Все сочувственно покивали ей вслед, когда она вывела Сольвейг. Петер, не проронивший за весь вечер ни единого слова, вздохнул:

— Этот ребенок постоянно дергает меня за брюки под столом.

Он посмотрел на свои штаны и вскочил. Белые модные брюки пестрели странными коричневыми полосами. — Что это? Паштет!

— Мне бы пришло в голову совсем другое! — радостно завопил Нико.

— Если она меня еще раз схватит, я пихну ее ногой! — пожаловался Петер.

Нико застонал, давясь от смеха:

— Если она еще раз схватит его за штаны, он пихнет ее ногой!

— Давай поменяемся с тобой местами, — с готовностью предложил Бенедикт, — мне она ничего не сделает.

Тут он ошибается. Сольвейг никого не боится, но Петер был, конечно, счастлив пересесть со своего места. Он сразу воспрял духом:

— А ты не можешь помочь и мне найти работу? Без связей сейчас ничего не добьешься.

Бенедикт опередил меня:

— Связи — еще не все. Ты должен победить конкурентов.

— Там были и другие претенденты? — удивилась я, потому что отец представил дело так, будто его звонок все решил.

— Другие претенденты есть всегда. К тому же мне не слишком хотелось показывать господину Фаберу свою выпускную работу, она была не слишком удачной. Я ведь тогда на экзамене влип с этим въедливым экзаменатором, который что-то там в моем проекте вычислил иначе. — Бенедикт состроил пренебрежительную гримасу.

— Да, ты Фаберу показал супершоу, — с гордостью отметил Нико.

Ничего себе, оказывается, Нико знает больше меня. Я засмеялась. Опять мужской заговор!

— Не знаю, стоит ли выдавать свои маленькие секреты, — отозвался Бенедикт, — с другой стороны, я не хочу, чтобы возникало впечатление, что я получил это место только по блату. Рассказать вам правду?

Разумеется, мы хотели знать правду.

— Итак, кроме этого дурацкого диплома, мне особенно нечего было показывать. Работу у Нико и у Цирмана не засчитывается как практика по профилю для архитектора. Не в моих интересах было наводить тоску на Фабера. Нужно было что-то придумать. Итак, в чем состояла моя проблема, рассуждая аналитически?

Никто не знал, в чем состоит проблема Бенедикта, рассуждая аналитически.

— Найти причину, по которой он тут же взял бы меня на работу, не заглядывая в этот дипломный хлам. Итак, за десять километров до офиса господина Фабера у меня случилась небольшая авария. Я дотошно поковырялся в стартере; никогда ведь не знаешь, кто за тобой наблюдает. Потом поймал такси. Все получилось великолепно. Только, к сожалению, я оказался перед офисом на четверть часа раньше назначенного времени. Это, конечно, нарушало мои планы.

— Почему?

— Они бы тогда подумали, что я сплю и вижу их работу. Это сбило бы цену. Тогда я говорю шоферу: «Поезжайте дальше, я хочу прибыть сюда в 14 часов 45 секунд и ни на секунду раньше». Мы подождали за углом — и потом подкатили к офису с шиком и скрипом тормозов. Я вытряхнулся из машины и появился в кабинете секунда в секунду.

— Вот так-то, — одобрительно хмыкнул Нико.

Я засмеялась: вот он, Бенедикт, — настоящий ураган.

— На дядю Виолы, конечно, произвело впечатление, что я не пожалел ни денег, ни усилий и, несмотря на поломку машины, вовремя явился к нему. Недостаток пунктуальности дорого обходится в нашей профессии. Было ясно, что нелепо таскать с собой чертежи огромного количества важных проектов, якобы сделанных мною, когда отчаянно ловишь такси. Мой диплом его больше не интересовал, только моя куртка летчика…

— Точно, — не удержалась я. Бенедикт непременно хотел надеть на собеседование старую летную куртку. За два дня до его поездки к дяде мы облазили все магазины подержанных вещей в поисках настоящей старой пилотской куртки. Мы ее нашли, стоила она, правда, кучу денег!

— Вложенный капитал окупился. От отца Виолы я знал, что его младший брат всегда мечтал стать летчиком. И я в своей летной куртке понравился ему, конечно, в десять раз больше, чем другие претенденты, чинно одетые в костюмчики. Ведь сам он одевается небрежно, по-спортивному. Когда я ему объяснил, что, к сожалению, мне нужно принять решение о выходе на работу немедленно, поскольку в конце месяца мой контракт в университете у профессора Цирмана автоматически продлевается на семестр, босс ответил:

— О'кей, если вы должны принять решение сразу, то и мне придется сделать то же самое.

— А как ты выторговал свою зарплату? — полюбопытствовала Элизабет.

— Все по порядку. Шеф сказал — слово в слово: «Я деловой человек старой закалки. Все, по рукам — с первого сентября вы начинаете у нас работать. Вы нам подходите». Тут я говорю: «Прежде, чем ударить по рукам, мы должны поговорить о деньгах». Прямо так в лоб ему и врезал. И тут он сделал мне такое предложение, что я не смог отказаться.

— То есть тебе и не пришлось торговаться, — заметил Петер.

— Если шеф предлагает действительно хорошие деньги, то лучше похвалить его, чем начинать торговлю. Если рассыпаешься в похвалах, вскоре получишь следующее повышение зарплаты — ведь шеф захочет, чтобы его опять похвалили.

— Буду вспоминать твой опыт, когда буду наниматься, — произнесла Элизабет.

— У тебя это получится без труда, — отозвался Бенедикт.

У Элизабет высокие шансы получить место консультанта-дизайнера в самом фешенебельном магазине по интерьеру, у Хагена и фон Мюллера. В конце месяца они собирались дать ей окончательный ответ.

— Я должна получить эту работу, надоело сидеть на мели, — вздохнула она.

Петер тоже вздохнул: ему никакая работа пока не светит. Он сделал потрясающие эскизы настольных ламп, только никак не может их продать. Петер считает, что его работы должны говорить сами за себя. Он грустно произнес:

— Пока мои работы молчат.

— Попробуй похлопотать о моем старом месте у Цирмана, — посоветовал Бенедикт Петеру. — Он будет искать замену. Десять часов в неделю, приличные деньги. И у тебя есть шанс. Женщин он не берет.

— Я ненавижу этого человека, — с отвращением сказала Элизабет. — Расскажи мне о нем что-нибудь гадкое.

Элизабет знала, что Бенедикт целый год работает ассистентом у Цирмана. Но не более того, поскольку Бенедикт просил меня не распространяться о его работе, иначе Цирман выкинул бы его. К тому же нам с Элизабет это было безразлично: последние два семестра, с тех пор как Бенедикт получил место у Цирмана, мы с профессором больше не сталкивались.

Цирман однажды доверительно объяснил Бенедикту, что не смог бы взять на работу женщину, потому что тогда немедленно поползли бы слухи о его связи с ней. А поскольку превыше всего он ценит корректность, то мог бы согласиться на уродину или калеку, но все без исключения претендентки на это место были привлекательны и полны жизненных сил.

— Цирману надо быть крайне осторожным, — хмыкнула Элизабет. — Все женщины с ума сходят по этому жирному старому борову, у которого из ушей пучками растут волосы. В средневековье его бы посадили на кол. — Этими словами Элизабет всегда закрывала тему «Цирман».

— Нет худа без добра. — Так ее всегда заканчивала я; в конце концов без него я никогда бы не познакомилась с Бенедиктом.

— Нужно сделать его жуткие порядки достоянием общественности, — предложил Петер.

— Лучше похлопочи о месте у него, — посоветовал Бенедикт.

— Этого Петер не будет делать, — решительно заявила Элизабет.

Поколение гурманов вместе с Аннабель и Сольвейг вернулось из сада и расселось по местам.

Господин Энгельгардт провозгласил:

— Секрет оптимального меню: после каждого блюда ты сыт ровно столько времени, сколько длится ожидание следующего.

Сольвейг теперь сидела на коленях Аннабель. Аннабель взяла указательный палец дочери и направила его на Нико:

— Это Нико. Ты хочешь поиграть с Нико?

— Не хочу, — отрезала Сольвейг, — я хочу вина.

— Эй, а вот и наш детский шницель, — воскликнула Аннабель наигранным голосом мудрой матери, взяла маленькие ладошки Сольвейг в свои руки и захлопала ими.

Детский шницель оказался филе из спинки косули с перечной подливкой и лисичками, а к нему вкуснейшее, нежнейшее картофельное пюре.

— Я хочу жареной картошки, — объявила Сольвейг.

— Сольвейг, пойдем на кухню, у меня там для тебя есть что-то вкусненькое, — позвала моя мать и поднялась.

— Поешь сначала, — обиженно сказала госпожа Энгельгардт, — соус становится невкусным, когда остынет.

Сольвейг уже умчалась на кухню. Мать со своей тарелкой бросилась ей вдогонку.

— Дело дрянь, — пробурчала Аннабель, — взрослые заливаются спиртным, конечно, и ребенку хочется вина.

За спинкой косули последовала новая порция дифирамбов в честь госпожи Энгельгардт.

— Подождите, сначала попробуйте десерт, — сказала та. — Сегодня у нас щербет с персиками и кофейный крем с лесной малиной.

— Я должен поцеловать повариху в малиновые губки, — воскликнул господин Энгельгардт, обошел вокруг стола и осуществил свое намерение.

Госпожа Энгельгардт поцеловала мужа в ответ:

— Но перед этим еще будет сыр.

— А не выпить ли нам сперва «Одеви»? У нас есть на выбор «Одеви де фрамбуаз» и «Одеви де пеш». Кто что будет пить? — спросил отец.

— Я, пожалуй, выпью и то, и другое! — воскликнул Нико. — Неважно, как это называется!

Это были крепкие настойки — малиновая или персиковая. Бенедикту позволили изображать официанта с белой салфеткой на согнутой руке.

Господин Энгельгардт непременно хотел сам подать сыр, он вкатил на сервировочном столике блюдо с разными сортами сыра и кусочками масла в форме сердец.

— Виола, что вам предложить? Острый или мягкий? Что вы предпочитаете?

Я абсолютно не разбираюсь в сырах, но мне совсем не хотелось демонстрировать это перед публикой.

— Я съем все, что вы мне порекомендуете, — выкрутилась я.

— Прекрасно. — Господин Энгельгардт опытной рукой разложил шесть кусочков сыра по краю моей тарелки. Потом показал на верхний ломтик: — Пожалуйста, сначала съешьте этот сыр, а потом двигайтесь по часовой стрелке.

— А почему?

— Сыр, который, образно говоря, лежит на цифре «двенадцать», самый нежный. Остальные расположены по часовой стрелке в порядке нарастания остроты. — Он указал на кусочек, лежавший как бы на цифре «десять». — Это очень острый, вызревший сыр из козьего молока. Его съешьте в последнюю очередь, иначе испортите всю вкусовую гамму.

Как это изысканно! После сыра, чтобы не лопнуть, мы еще выпили «Одеви».

И вот наконец десерт: кофейный крем с малиной и горьким шоколадным соусом. И еще тарелка с двенадцатью обжаренными половинками персиков и персиковым щербетом. Сольвейг пришла в такой восторг, что была только в состоянии вскрикивать: «Я! Я! Я!»

Мать подала кофе.

Нико потребовалась четвертая рюмка настойки, чтобы привести в порядок пищеварение.

— Даже не предполагал, что пять рюмок водки могут так изменить человека! — воскликнул он и уставился на мать Бенедикта.

— Но, господин Нико, я не пила пяти рюмок водки, — возмутилась та. — Бенедикт может это подтвердить!

— Не вы, — заржал Нико, — я! Ха-ха-ха! Бенедикт может это подтвердить!

— А теперь настало время для большого сюрприза! — Отец поднялся. Мать тоже встала. — Но сначала я хотел бы произнести пару слов, — начал отец. Мать снова села. — Дорогая Виола, дорогой Бенедикт, — он выдержал паузу, — я с трудом подыскиваю слова. Поскольку вы оба начинаете совместную жизнь… Собственно, вы уже ведете совместную жизнь… И уезжаете не на чужбину, наоборот, оба возвращаетесь в давно обжитые места, на землю вашего детства и юности… И тем не менее это шаг в новую жизнь! Закончена студенческая пора, Виола! — Отец сделал такое лицо, словно открывал Америку. — И поэтому мы с мамой подумали, что тебе, нашей младшей дочери…

Младшая дочь! Можно подумать, что он воспитал целый девичий пансион.

— …сделаем подарок к новой жизни. Подарок, который осветит твой путь, сделает его ярче! Который будет напоминать тебе родительский дом и блестяще сданный экзамен. И который будет сопровождать тебя, надеемся, всю твою жизнь. — Долгая пауза. — Вот все, что я хотел сказать. — Отец был очень тронут собственной речью. Все захлопали.

— Я сгораю от нетерпения, — сказала мать.

— Еще не все, мне нужна помощь сильных мужчин, — объявил отец.

— А Виола пусть подождет на кухне, — добавила мать, — и закрой дверь. Мы тебя позовем!

Итак, я отправилась на кухню. Через затворенную дверь доносились смех и звон.

— Лишь бы все получилось! — воскликнула мать. Зазвенело тише.

— Не бойтесь, это нормальная проводка! — это голос Петера.

— Лишь бы все получилось! — опять моя мать. Все крикнули: «Раз, два — взяли!», и вновь раздался звон.

Тут в кухню ворвалась Сольвейг.

— Мне уже можно выходить, Сольвейг?

— Я хочу вина! — Сольвейг топнула ногой. Она была на грани очередного припадка бешенства.

Я испугалась, что племянница испортит мне сюрприз, и поэтому по примеру сестры сказала вкрадчивым голосом:

— Если ты покараулишь в коридоре, чтобы не пропустить, когда меня позовут, я тебе тут же принесу вина.

На кухонном столе стояло то, что нужно: бордовый вишневый сок. Я наполнила стакан и отнесла его девочке.

— Я хочу вина! — с искаженным от ярости лицом она бросилась на пол.

— Это вино, — кротко сказала я.

— Я хочу рюмку на ножке!

На ножке? Ах, вот чего ей хотелось! Я вернулась на кухню, перелила сок в бокал и вынесла его Сольвейг. Она довольно скривила рот.

— Смотри не пролей. От вина остаются пятна!

— Виола, иди! — раздался крик.

Я пошла в гостиную.

— Выйди в сад!

Я посмотрела в сторону темного сада и ничего не увидела. Когда я вышла на террасу, все вдруг озарилось и стало светло как днем. Я была ослеплена. От удивления у меня наверняка открылся рот… На платане висел самый неожиданный и потрясающий предмет, который я когда-либо видела на дереве: на трубе, положенной на две ветви, висела огромная, красивейшая, умопомрачительная люстра!

Трехъярусная люстра. Наверху шесть позолоченных рожков, в середине — десять, а внизу — шестнадцать. Каждый рожок был золотым крылатым драконом! Между каждой парой крыльев дракона выступал витой золотой патрон с лампочкой-миньоном. Из пасти драконов свешивались языки, на которых крепились хрустальные призмы с гранями, отшлифованными в виде зигзагов-молний. Я увидела тридцать две сверкающие лампочки, тридцать два золотых дракона, тридцать две хрустальные молнии! Невероятно!!!

Нижняя часть люстры была такой большой, что я и половины ее не могла бы обхватить руками. От шестнадцати рожков к центру люстры тянулись шестнадцать цепей из хрустальных призм в форме звезд, прикованных там к золотому солнцу. И как венец всего на солнце висел лазурный фарфоровый шар, расписанный золотыми звездами. Я бросилась на шею родителям.

— Большое спасибо, папа! Большое спасибо, мама! Откуда вы ее взяли? Люстра необыкновенно хороша!

— Я купил ее для тебя на аукционе. Она из старого холла нашего основного филиала.

— Ваша фирма обанкротилась? — спросил Петер, не отрывая взгляда от люстры.

— Обанкротилась? — в ужасе переспросил отец. — Нет, такое невозможно!

— Зачем же тогда понадобилось продавать этот роскошный экземпляр?

— Потому что консультант по рекламе нашего концерна считает, что красный плюшевый холл и эта люстра не вписываются в оптимистический облик современного страхового общества. Сейчас все решается в новом дизайне — оранжевые стены и обилие хрома. Это никому не нравится, но зато современно.

— Люстра была самым дорогим предметом на аукционе, — с гордостью объявила мама.

— Она из позолоченной термическим способом бронзы, — сообщил Петер.

— Это хорошо?

— Бесподобно! — восторженно воскликнул Петер. — Это шедевр старинной французской промышленности! Все так сконструировано, что может быть без труда разобрано по частям и разослано по всему миру. Каждый рожок можно использовать отдельно. И каждый ярус. Я должен иметь фотографию этой люстры!

— Точно, я непременно ее сфотографирую! — мать помчалась в дом.

— Хотел бы я только знать, где мы ее повесим, — засмеялся Бенедикт, — она такая большая.

— В холле нашего дома она бы неплохо смотрелась, ты не находишь? — подала голос мать Бенедикта.

— Вообще-то ей место — в замке! — воскликнул Бенедикт.

— Если у вас сейчас нет места, — предложил отец, — вам надо подождать, когда у Виолы будет собственный офис, и тогда ты повесишь ее там.

— Сначала, в маленький офис, ты можешь повесить один ярус, когда офис станет побольше — два, а когда у тебя будет замок — всю люстру, — на полном серьезе сказал Петер.

Мать принесла фотоаппарат. Петер вызвался фотографировать.

— Проследите, чтобы в кадр попала не только люстра, — сказал отец. — Все на групповой снимок с люстрой!

— Где Сольвейг? — спросила Аннабель.

— Виола, в твоем звездном платье тебе надо лечь под люстру! — воскликнула Элизабет.

Люстра висела примерно в метре над газоном, и я легла под нее, не пожалев платья. Такое бывает раз в жизни. Бенедикт лег рядом и поцеловал меня.

— Он ее под люстрой страстно целовал, — прошептал он мне.

Все восторженно зааплодировали.

Госпожа Могнер, живущая на втором этаже, вышла на балкон и тоже захлопала. Чета Лангхольц из мансарды спустилась в сад. И хотя была уже почти полночь, в честь люстры решили подать всем в сад по бокалу шампанского. Мать отправилась в дом.

Из гостиной донесся звон. Потом раздался крик.

— Виола, поди сюда! — Несколько секунд я терялась в догадках, что могло произойти.

В гостиной к высокому комоду был пододвинут стул. На стуле стояла Сольвейг и улыбалась. На комоде, в нашем макете, между колонн, маленьких письменных столиков и креслиц лежал разбитый бокал. Ковер, колонны, стены, мебель — все было забрызгано красными пятнами.

Элизабет сняла макет с комода. Красный сок медленно впитывался в ковер, образовывая серо-голубые подтеки — акварельная краска, которой мы изображали на ковре световые эффекты, растворилась в вишневом соке. Мы окаменели.

— Как ей это удалось? — выдавила я наконец.

Сольвейг с улыбкой привстала на стуле и размахнулась рукой.

— Я не хочу это противное вино, — произнесла она.

Мне стало дурно. Сольвейг попала в макет, потому что я дала ей бокал на длинной ножке. С нормальным стаканом у нее такой номер не прошел бы, ей бы не хватило нескольких решающих сантиметров. Мы берегли этот макет как зеницу ока, и вот… Я готова была заплакать, если бы Элизабет уже не ревела.

— Столько дней работы, — причитала Элизабет, — и она дала этому ребенку сломать наш макет.

— Черт побери, этого я не позволю! — заорала Аннабель. — Я ничего не давала ломать ребенку!

Сольвейг захныкала.

Я загородила Аннабель, чтобы избавить Элизабет от ее вида, и обняла подругу. Я еще никогда не видела ее плачущей.

— Такой гигантский труд, — всхлипнула Элизабет, — и почему мы его сразу не сфотографировали?

— Ты хотела подождать, когда твоя тетя даст тебе деньги на макрообъектив, — тихо произнесла я, боясь, что это прозвучит как упрек. Я была рада, что Элизабет собирается покупать объектив, сама я тоже не наскребла бы денег на такую дорогую вещь.

— Тетя хотела дать мне деньги завтра. Она опоздала на один день!

— Мы заберем макет с собой, — предложил Бенедикт. — У Виолы в ближайшие недели будет предостаточно времени, чтобы его привести в порядок.

— У меня тоже много свободного времени! — продолжала безутешно рыдать Элизабет. — Если я не получу места у Хагена и фон Мюллера и мне придется подыскивать себе другую работу, то я останусь и без макета, и без фотографий!

— Ты получишь это место! — в один голос воскликнули мы с Бенедиктом.

А отец заметил:

— В этом случае Аннабель должны выплатить гарантийную страховку. Мы докажем, что она не нарушила свою обязанность присматривать за ребенком. Будет только сложно определить ценность макета.

Аннабель ткнула пальцем в пятно на выложенном ковром полу макета и, сморщив лоб, лизнула палец.

— Скажи мне, пожалуйста, Сольвейг, Виола тебе сказала, что в бокале вино?

Сольвейг, всхлипывая, кивнула головой.

— А ты заметила, что это не вино, да?

Сольвейг опять кивнула.

Все вздрогнули от неожиданности, когда Аннабель вдруг истошно завопила:

— Виола обманула Сольвейг! Впервые в жизни моего ребенка обманули!

Что тут началось! Сольвейг завизжала как буйнопомешанная, бросилась на пол и забарабанила кулаками по ногам бабушки.

— Дети это чувствуют! — орала Аннабель. — Сольвейг отреагировала поразительно верно! Мы все еще стояли в полном оцепенении, когда рявкнул мой отец:

— Сейчас же уложи ребенка в постель!

Сольвейг мгновенно заткнулась.

Аннабель взяла дочь на руки и медленно пошла к двери. Выходя, она обернулась и произнесла голосом, полным трагизма:

— Для вас всего лишь испорчен макет. Что-то мертвое из бетона и пластмассы. А для Сольвейг разбился вдребезги целый мир! Ты, Виола, продемонстрировала ребенку лживость взрослых. — Аннабель с грохотом захлопнула за собой дверь.

Теперь была моя очередь зареветь.

— Бетон и пластмасса — какая дура!

— Ну хватит! — решительно сказала Элизабет. — Начнем все сначала, вот и все.

— Правильно, мадемуазель Элизабет, — поддакнул господин Энгельгардт, — не отчаивайтесь. Посмотрите, одна колонна абсолютно цела.

— «Еще одна высокая колонна напомнит о величии былом», — грустно продекламировал отец.

Мать Бенедикта подхватила:

— «Глубокий след оставило в ней время, и скоро рухнет все в небытие…» Бенедикт, как там дальше? Когда ты был маленьким, у тебя это от зубов отскакивало. «Проклятие певца» Людвига Уланда, тебе оно так нравилось.

— Это было проклятие Сольвейг, — подвела итог Элизабет. — Хватит, успокойтесь, я все исправлю.

— Мы получим от страховой компании компенсацию на восстановление, я об этом позабочусь, — решительно сказал отец.

— Слава Богу! — обрадовалась я. — Иногда страхование все-таки приносит пользу.

— Может, нам стоит упаковать люстру, пока она не свалилась с дерева? — предложил Петер.

Точно. Мы вышли в сад, отсоединили хрустальные молнии от драконьих языков, завернули каждую в отдельности, потом под руководством Петера разобрали люстру и сложили в три деревянных ящика, как она была упакована до этого.

Было уже два часа ночи, когда наконец разошлись все гости. Петер помог Элизабет донести макет до дома. Нико даже оставил свою машину и довез на такси мать Бенедикта до гостиницы. Мы с Бенедиктом почти до трех ночи помогали родителям убирать посуду. Прежде чем отправиться к себе домой, мы еще раз вышли в сад, постояли в темноте под деревом, на котором только что сияла люстра.

— О чем ты думаешь? — спросил Бенедикт.

— Я думаю, что все здорово и будет еще лучше. А ты?

Бенедикт поцеловал меня.

— Я тоже так думаю.

Я поцеловала Бенедикта.

Мной овладело какое-то странное настроение — я была абсолютно сбита с толку.

Наш чудесный макет, стоивший нам столько трудов, был сломан. И в то же время я получила в подарок эту великолепную люстру. Собственно говоря, макет мне больше не нужен. Для меня он был скорее последней точкой, символом моего прошлого. Люстра была символом будущего, началом новой жизни. Или нет?

Я посмотрела на Бенедикта, потом на небо.

Небо было усеяно люстрами.

2

Отъезд в нашу новую жизнь откладывался до последней минуты. Архитектурная карьера Бенедикта начиналась в пятницу, первого сентября, но дядя подарил ему этот день для переезда. Это было весьма кстати, потому что в конторе по перевозке мебели нам объяснили: если наши вещи будут погружены в субботу, а доставлены на новую квартиру только в четверг, в промежутке они могут отвезти меньший груз, благодаря чему наши затраты снижаются почти вдвое. Как всегда, самый выгодный вариант рассчитал для нас отец. И действительно, лучше несколько дней попривыкнуть к новому месту, а лишь потом заняться благоустройством. Мне было страшно любопытно посмотреть, что представляет из себя «похожий на виллу дом для большой семьи» Бенедикта. Мне отвели бывшую комнату сестры Бенедикта Меди. Мы с ним уже все обговорили.

Наконец в воскресенье, во второй половине дня, мы отправились в путь. Когда мы проезжали по автобану мимо той части Франкфурта, где я когда-то жила с родителями, мое сердце забилось от радости: я возвращалась на родину при самых счастливых обстоятельствах! С блестяще сданным экзаменом! С блестящей перспективой! И, как ни банально это звучит, с блистательным мужчиной, избранником моего сердца!!!

Пригород, в котором живет мать Бенедикта, был мне незнаком. Когда мы подъехали к Мюнцбергштрассе, 19, дом стоял погруженный в темноту. Бенедикт трижды просигналил, и тут же в дверях появилась фрау Нора:

— Мальчик мой, добро пожаловать домой! Я так счастлива, что ты вернулся! — Она выглядела моложе, чем неделю назад, на ней был спортивный оранжевый костюм, необычно контрастировавший с седыми волосами.

Начались шумные приветствия. Она со смехом показала на пожелтевшую табличку в пластмассовой оболочке, приклеенную скотчем к двери. Кривым детским почерком на ней было написано: «Я так счастлив, что ты вернулась!!!» В левом верхнем углу было нарисовано смеющееся солнце, внизу — локомотив, пускающий черные клубы дыма.

— Это ты нарисовал, когда я лежала в больнице с доброкачественной кистой на матке. Тебе тогда было восемь лет! — радостно сообщила мать Бенедикта.

— Дымящийся электровоз, — засмеялся Бенедикт.

— Ты уже в детстве был творческой личностью!

Я вошла в дом последней. Закрывая дверь, я увидела, что пошел дождь.

В коридоре было темно.

— Огромный тебе привет от Меди. Она до следующего воскресенья в отъезде со своим поклонником, иначе, конечно, примчалась бы поприветствовать тебя, — проговорила Нора, зажгла свет в гостиной и выключила телевизор.

Оглядевшись, я испугалась. Это была длинная комната, вернее, две — одна комната, переходящая в другую. В торце каждой по окну. В правой части — обеденный стол, накрытый скатертью, связанной крючком, в кремово-коричневых тонах. Стулья из мореного дуба. Над столом самодельная лампа, вырезанная из дерева: на пяти грубых брусьях сидело по лампочке, покрытой чепчиком из пластмассы с льняной основой с рюшечками. В середине комнаты — массивный шкаф из светлого клена с застекленной центральной частью. На верхней стеклянной полке стояли желтый, красный, синий и зеленый бокалы. Аккуратные наклейки «настоящий, граненный вручную, хрусталь» доказывали, что бокалами никогда не пользовались. Среднюю стеклянную полку слева украшали ангел из сусального золота и пестрые, сплетенные из шерстяных ниток ангелы поменьше, а справа — слепленные из пластилина подставки для яиц, в которых торчали расписанные детской рукой пасхальные яйца. На каждом втором яйце был надет связанный крючком колпачок. Между ангелочками и яйцами стояла большая бутылка настойки из мелиссы. Это был чужой мир. Я беспомощно посмотрела на Бенедикта.

— Зажги-ка побольше света, — сказал он.

— Я включу твою самодельную лампу. — Его мать опять засмеялась и зажгла светящийся глобус на столике возле телевизора. В голубоватом свете глобуса коричнево-зеленые деревья на обоях казались длинными ломтями заплесневевшего сыра.

Слева и справа от буфета висели репродукции, наклеенные на фанеру. С одной стороны — «Подсолнухи» Ван Гога. В тон подсолнуха края фанеры были покрыты желтым лаком. С другой стороны — ван-гоговские «Ирисы» в синей рамке. Перед телевизором стояли два кресла, обтянутых зеленой буклированной тканью, с сиденьями, покрытыми коричневыми синтетическими ковриками. Апофеозом был стол на трех ножках с мозаикой, изображавшей выгнутую в форме почки версию автопортрета Ван Гога с отрезанным ухом. Не в силах произнести ни слова, я уставилась на стол.

— Это придумала моя дочь, — с гордостью объявила фрау Виндрих, — у Меди тоже творческие наклонности. — Потом она показала на разобранный узкий диванчик у окна, на котором лежало покрывало оранжево-коричневых тонов с зигзагообразным геометрическим узором. — Здесь ты можешь спать, а теперь мы поднимемся наверх, в комнату Бенедикта.

На второй этаж вела деревянная лестница. Каждая ступенька скрипела на свой лад. Бенедикт изображал из себя гида:

— Здесь мы видим туалет, — он показал на дверь справа от лестницы, — там ванную комнату, — он показал на следующую дверь, — затем следует мамина спальня, потом мои покои и, наконец, комната Меди.

В комнате Бенедикта потолок был обклеен планками, попеременно окрашенными в синий и оранжевый цвета!

— Это ты разрисовал?

Бенедикт засмеялся:

— Синий и оранжевый раньше были моими любимыми цветами.

— Ты намного опередил свое время, — подхватила мать, — другие пришли к этому гораздо позже.

Я не могла не рассмеяться. Это была комната четырнадцатилетнего паренька. Точнее, комната подростка, которому было четырнадцать четырнадцать лет назад. На стене — два ряда полок, на них несколько книг и масса моделей машин. Над полками висели четыре фотографии старых гоночных машин с покрытыми оранжевым лаком краями, «Пылающий жираф» Дали — с синей кромкой и две экспрессионистские картинки с голыми девушками — в розовых рамочках. У окна — так называемый юношеский стол, имитация еловой древесины. Слева — шкаф, обклеенный фольгой. У другой стены — узкая кровать из бука, в которой не поместилась бы и пара сардин в масле.

Мать Бенедикта взбила подушку в застиранной наволочке в сине-оранжевую полоску.

— Твое любимое постельное белье, — с гордостью объявила она.

— Мои вкусы немного изменились, — засмеялся Бенедикт, — к тому же мы привезли свое белье.

— Чтобы не обременять тебя, — добавила я.

— Как угодно, — мать явно была разочарована.

Когда мы вышли из комнаты, я шепнула Бенедикту:

— Мне кажется, твоя мать не хочет, чтобы мы спали вместе.

— Думаешь?

— К тому же твоя постель узка для двоих и диван внизу тоже. Но я не хочу спать внизу одна. Разве в комнате твоей сестры нет кровати?

Бенедикт попытался вспомнить, но не смог.

— Спроси у матери.

Стоя внизу у лестницы, Бенедикт крикнул вверх:

— Виола может спать в комнате Меди или как?

— Бенедикт, это должна решать сама Меди, — крикнула в ответ мать. — Там ведь ее вещи. Ты должен подождать, пока она вернется.

— Ах вот как. Это очень плохо? — спросил меня Бенедикт.

— Нет. — Собственно, я так устала, что была готова заснуть где угодно — лишь бы немедленно.

Была уже полночь, когда мы наконец разгрузили «БМВ». Бенедикт захотел есть.

— Я купила салями, ты ведь ее так любишь, — сказала мать.

Для меня было открытием, что Бенедикт любит салями. Мы уселись за стол с вязаной скатертью, и мать принесла колбасу, хлеб и собственные свежие помидоры.

— Когда ты должен быть завтра на работе? — спросила она.

— В восемь. Это, конечно, минус, что придется рано вставать, но рабочие на стройке начинают рано.

— Тогда тебе надо проснуться самое позднее в семь. Я несколько раз проехалась на пробу до твоей работы. В среднем дорога занимает тридцать пять минут. А до этого тебе надо спокойно позавтракать. И где ты будешь обедать? На этой неделе у меня еще каникулы, а потом ты можешь обедать в греческом ресторанчике. Мы с Меди любим туда ходить.

— Я сейчас не готов ответить, где буду есть. Посмотрю, как устраиваются коллеги.

— У нашего грека совсем недорого, и это всего в пятнадцати минутах езды от твоей работы. А вечером во сколько вернешься?

— Надеюсь, около семи. Лишь бы там не увлекались сверхурочной работой, — Бенедикт зевнул.

— Тебе надо ложиться, — воскликнула мать, — немедленно! Виола может помыться внизу на кухне, у нас здесь вполне удобно. А тебе наверху никто не помешает.

— Хорошо, — зевнул Бенедикт, — я потом еще спущусь.

Я помогла его матери отнести тарелки на кухню. Кухонные стены были до половины выкрашены желтоватой масляной краской и сплошь усеяны жирными пятнами с налипшей на них пылью. Облупившаяся краска с потолка бросала тени, острые как ножи.

Все такое же старомодное, как и в комнате. Только морозильная камера новая. Кухонный стол был покрыт уродливой синтетической клеенкой в коричнево-оранжево-белую клетку. Над столом висела очередная репродукция на фанерке: «Страна лентяев» Брейгеля, со спящими крестьянами, которым летят в рот жареные гуси.

— Это была любимая картина Бенедикта, — пояснила его мать. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, спи спокойно. — Я посмотрела, как она поднимается по скрипучей лестнице в своем оранжевом костюме. Потом вытащила из дорожной сумки лосьон и ночной крем и почистила зубы над мойкой. На то, чтобы вымыться, у меня уже не было сил.

Лестница заскрипела вновь, и появился Бенедикт.

— Лапочка, — он поцеловал меня, — не грусти, что нам придется пока спать отдельно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, до завтра, котик, — сказала я и тоже чмокнула его. Мы оба зевнули и засмеялись.

И долго еще, после того как я выключила лампу-глобус, у меня перед глазами мерцали напоминающие плесень деревья с обоев. Как-то иначе я представляла себе родной дом Бенедикта. И потом, здесь такие низкие потолки. Разве можно тут повесить мою люстру?

Засыпая, я слушала, как дождь стучит в окна со всех сторон.

3

В первое утро в новом доме я проснулась, погруженная в зеленоватый полумрак, и посмотрела на часы. В ужасе я вскочила и раздвинула зеленые шторы. В самом деле, было почти девять! Бенедикт проспал! В первый рабочий день! Я натянула джинсы и бросилась вверх по лестнице. В комнате Бенедикта была его мать. В серо-зеленом спортивном костюме она щеточкой вычищала пыль с моделей машинок на полке.

— Бенедикт проспал! Доброе утро!

Она улыбнулась:

— Нет, он уехал вовремя, ровно в семь двадцать. В честь такого дня я подала ему завтрак в постель. Он так любил в детстве, когда в день рождения ему приносили завтрак и подарки в постель. Я думаю, в его возрасте первый рабочий день даже важнее, чем день рождения.

Я расстроилась, что проспала такое важное для Бенедикта утро.

— Меня доконал переезд, — сказала я, чтобы оправдать себя и Бенедикта, — поэтому Бенедикт и не разбудил меня. Я спала как убитая.

— Бенедикт от волнения всю ночь глаз не сомкнул.

Я дала себе клятву встать завтра пораньше и спустилась вниз. Мне срочно нужен был кофе, чтобы окончательно проснуться. Но я не осмелилась просить мать Бенедикта сварить мне его. Надо было подождать.

В воздухе танцевали пылинки, в доме царил покой, только в животе у меня урчало. Наконец я услышала, что Нора пошла на кухню, там заиграло радио. Я отправилась туда же. Она сидела за кухонным столом и листала рекламную газету.

— Можно мне чашку кофе?

Она показала газетой на поднос, на котором стояли кофейник-термос с вмятинами на боках и тарелка с одним бутербродом.

— В кофейнике еще должен остаться кофе. Бенедикт слишком нервничал, чтобы как следует позавтракать.

В термосе оказался один глоток тепловатого кофе.

— Ах, Бенедикт не предупредил меня, что пьет столько кофе. Моя Меди пьет только чай. Она даже считает, что в кофе есть что-то плебейское. Но я не смотрю на вещи так предвзято.

«Слава Богу, — язвительно подумала я, — что она смотрит на это не так предвзято». Я медленно жевала бутерброд и соображала, как приучить мать Бенедикта к мысли, что по утрам мне нужно не меньше двух полных чашек кофе. В голову ничего не приходило. Нора, без сомнения, ожидала, что я в ее доме буду заботиться о себе сама, и это было бы мне в сто раз приятнее, чем ждать, когда она меня обслужит. Я не в гости приехала, а насовсем.

— Мне бы хотелось еще немного кофе, — сказала я наконец и потом добавила: — Я приготовлю сама, ты мне только скажи, где у тебя кофе, Нора. — Так! Одолела! Назвала ее по имени! В самый первый день. Лед тронулся. Я улыбнулась ей.

— Все слева внизу в кухонном шкафчике. Только не бери чай в красной упаковке, он хранится специально для Меди. Это ей привез один из ее поклонников из Лондона.

Я с должным благоговением смотрела на красную упаковку с чаем, нашла фильтр и смятую пачку кофе. Там было пять или шесть зерен. Этого могло бы хватить от силы на одну чашку. Чтобы скрыть свое разочарование, я спросила:

— Ты каждый раз мелешь свежий кофе?

— Разумеется. Бенедикт считает, что выдохшийся порошок и свежесмолотый кофе — это небо и земля.

— Да, — согласилась я, хотя у нас с ним молотый кофе при том количестве, которое мы поглощаем, никогда не успевает выдохнуться. — Я пойду и куплю кофе, здесь уже не хватит Бенедикту на завтрак.

Нора объяснила мне, как найти булочную: двумя улицами дальше, там всегда есть свежий кофе, и булочки к завтраку она тоже там покупает. Я была рада прогуляться по утреннему солнышку. Все здесь дышало таким покоем.

Наша улица состояла из небольших домов постройки пятидесятых годов — на одну или две семьи, — с черепичными крышами. Кухонные окна и входные двери были забраны типичными для тех лет решетками — три диагональных прута, пересеченных кругами разной величины или прямоугольниками. На следующей улице дома более старые и уже четырех-пятиэтажные. Это была торговая улица. Я миновала три галантерейных магазинчика, парикмахерскую, два магазина подарков, три отделения банка, хозяйственный, две лавочки с модными украшениями, продовольственный магазин, аптеку, двух ювелиров, салон с претензией на модные тряпки — ничего особенного, зато не слишком дорого. Все как везде, жить можно.

Я купила полкило кофе в зернах. Если мать Бенедикта, то бишь Нора, считает, что лучше молоть каждый день — ради Бога, из-за таких пустяков я не собираюсь спорить. Еще два куска пирога, которые я тут же уничтожила, потому что была зверски голодна.

В моей сумочке лежал коричневый конвертик с восемью тысячами марок, которые отец сунул мне как компенсацию за ремонт его квартиры. Восемь тысяч марок за мою мебель, встроенные шкафы, все потраченное время. Кроме того, за эти деньги он получил высокое кресло, которое я купила у своего антиквара и сама отреставрировала. Теперь оно стояло в его кабинете. Его немыслимо было оставить на разрушение Сольвейг.

Рискованно таскать с собой столько денег. Я собиралась открыть здесь счет. Мой старый счет по студенческому тарифу после окончания учебы банк тут же превратил в обычный с очень высокими налогами, поэтому я его закрыла и решила найти другой банк на новом месте. Но не сегодня.

Тут мне попалась телефонная будка, и я вспомнила, что должна сообщить матери о нашем благополучном прибытии.

— Я хочу говорить по телефону, — раздался в трубке капризный голос Сольвейг.

— Алло, Сольвейг, это Виола, позови, пожалуйста, бабушку.

— Не хочу, — ответила племянница и повесила трубку.

Черт бы ее побрал! Пропала моя марка. Вечное мучение — теперь Сольвейг все время бежит к телефону. И почему она вообще в понедельник утром оказалась у моих родителей? Аннабель ведь собиралась еще вчера вечером завладеть нашей бывшей квартирой?! При второй попытке я из осторожности бросала только монетки по десять пфеннигов.

— Я хочу говорить по телефону.

— Позови бабушку, иначе я сломаю твой видик! — пригрозила я.

Она не повесила трубку. Я ждала и ждала, а мои монетки безжалостно проскакивали в щель автомата.

— Позови бабушку! — заорала я что есть мочи, но в трубке царило полное молчание. Я повесила трубку и попробовала в последний раз. Занято.

Ладно, позвоню отцу на работу. Наизусть его рабочий телефон я не помнила и решила позвонить из дома. Я уже мысленно назвала его домом? Да. Я чувствовала, что это мой дом. Я всматривалась в лица людей, шедших мне навстречу. А вдруг попадется кто-нибудь из знакомых? Наверняка скоро у меня здесь будет много новых друзей.

— Звонила твоя мать, — крикнула из кухни Нора, — я ей сказала, что Бенедикт уже прилежно трудится. Большой тебе привет от нее.

Когда я рассказала, как Сольвейг дважды прокатила меня по телефону, она засмеялась.

— Бенедикт в детстве тоже любил разговаривать по телефону.

Я наконец получила свой кофе. Нора не отказалась составить мне компанию. Напившись от души, я решила распаковать наши чемоданы. Но куда девать вещи?

— Вещи Бенедикта я уже разложила в его шкафу, — сообщила Нора.

Это мне пришлось не по душе. В чемодан мы засовывали все наши вещи вперемешку. Например, я упаковала в него свои самые красивые трусики, с вышитыми днями недели. Что подумала его мамаша, увидев трусики со словом «суббота»? Кроваво-красные, сплошь из кружев? Немного смутившись, я, как могла небрежно, бросила:

— Тогда пойду разберу свои вещи, — и поднялась в комнату Бенедикта.

Наши чемоданы лежали раскрытыми на кровати. Все, что принадлежало мне, осталось в них. В том числе черные бикини Бенедикта. Вот его мать удивится, узнав, что сын носит такое белье.

Я подвергла тщательному досмотру большой шкаф. Он был забит до отказа: детская желтая курточка, вытянутые бордовая и зеленая водолазки, брюки сплошь из синтетики. На полках лежали немыслимые рубашки в клеточку, напоминающие кухонные полотенца. Когда это Бенедикт носил махровые носки горчичного цвета? Неужели он когда-нибудь вновь наденет этот оранжево-синий скатавшийся свитер из акрила? В полном замешательстве я опять спустилась вниз.

— В шкафу Бенедикта нет места.

— Да, его гардероб хорошо подобран, — самодовольно сказала Нора.

— Но в желтую куртку он уже просто не влезет.

— Это была его любимая вещь! Рано или поздно мода возвращается.

Что мне оставалось делать? Фрау Виндрих рассчитывала, что я сама разберусь со своими вещами. Я опять поднялась наверх… и прокралась к двери в комнату Меди. Там наверняка тоже есть шкаф. Осторожно, чтобы не услышала Нора, я нажала на ручку. Заперто. Что это значит? Хорошо, немного подожду.

Я занялась осмотром ванной. Она была размером с комнату Бенедикта. Каменный пол на кухне, не облицованная кафелем ванна с облупившейся эмалью, огромная колонка. На сером лакированном деревянном столике аккуратно в ряд стояли бритва Бенедикта, его лосьон после бритья, зубная щетка, щетка для волос, несессер. Туалетные принадлежности Норы были так же аккуратно выставлены на стеклянной полочке над маленькой раковиной.

«Увлажняющий лосьон с широким диапазоном действия» и губная помада в вычурном золотом футляре от Елены Рубинштейн были скорее всего подарками на День матери от Бенедикта или Меди и ни разу не применялись по назначению. Я открыла еще одну помаду: использована почти до основания. Подарю ей новую, на день внебрачной свекрови.

Больше ничего примечательного не было: на кухонном стуле желтоватого цвета яичной скорлупы — четыре махровых полотенца, колючих даже на вид. Под стулом — большая бутыль хвойной пены для ванн. В углу — стиральная машина, а справа на стене — репродукция Энгра, изображающая купальщицу. Выбрано со смыслом. Бумага за долгие годы вспучилась от пара, и обнаженная красавица была вся в пузырях. Пожелтевший лак, покрывавший репродукцию, потрескался у нее на спине, словно у красавицы был солнечный ожог. Я невольно рассмеялась. Время остановилось в этом доме лет двадцать с гаком тому назад — вскоре после рождения Бенедикта.

Я пошла вниз. Нора резала на кухне помидоры.

— Нора, как можно попасть в сад?

— Через бывшую игровую комнату. — Она пошла со мной, чтобы показать дорогу. Бывшая игровая была чем-то вроде зимнего сада — застекленная пристройка площадью метров семь. В центре стояла трехногая подставка для цветов из гнутого бамбука. На различной высоте были укреплены деревянные полочки для цветочных горшков. От цветов остались лишь пластиковые кружевные салфеточки. У стены древний диван с прямой спинкой, сделанный явно в начале века, обивка — предположительно из второй половины двадцатого столетия. Кроме того, здесь стояли стопки цветочных горшков и поставленные друг на друга ящики для фруктов. Еще деревянный стол того же цвета, что и стул в ванной. Все окна — в пыли и паутине.

— Просто рай для детей, — с гордостью произнесла Нора.

Это уж точно. Весь этот дом был настоящим раем для любого дизайнера по интерьеру. Сколько возможностей! Чем уродливее и запущенней помещение, тем богаче поле деятельности.

Из игровой комнаты три ступеньки вели в сад метров десяти в ширину и двадцати — в длину. Перед окном гостиной был забетонирован маленький клочок, на котором стояли три серо-зеленых садовых стула и круглый столик с продавленной жестяной столешницей. Выглядело все это довольно живописно и напоминало запущенное французское бистро. Лишь елка перед домом смотрелась абсолютно по-немецки. Я нахожу, что в этих елках, которые в нужный момент превращаются в рождественские деревья, есть что-то от мещанской расчетливости комбайна.

Слева, вдоль забора, росли помидоры. Сзади, там, где сад граничил со следующим участком, помидоров было еще больше. Еще я разглядела там зелень, фасоль и салат. Два фруктовых дерева — с маленькими зелеными грушами и со сливами. За ними виднелись какие-то низкорослые овощи. Перед импровизированной забетонированной террасой были посажены цветы из породы долгоиграющих: львиный зев, оранжевые ноготки и какая-то лиловая трава.

— Бенедикт в детстве хотел, чтобы повсюду росли помидоры, — подала голос Нора, — а Меди предпочитала цветы. Мне приходилось искать компромисс.

Я предпочла бы, чтобы повсюду были цветы. Красивые цветы. Перед моим внутренним творческим взором возникло яркое многоцветье, как на картинах импрессионистов. А может, лучше только белые и синие цветы? Фасоль можно было бы оставить как естественную зеленую изгородь между нашим и соседним участком. А рядом посадить вьющийся клематис с голубыми и белыми цветочками. Почему бы не разместить между грядками с салатом пышные кустики маргариток? Синие гортензии смотрятся тоже очень декоративно, подумала я при виде трех скучных смородиновых кустов. Почему бы не сажать вперемежку овощи и цветы? Чередовать розы и брюссельскую капусту? Или розы в гуще помидоров? Если уж Бенедикту так милы помидоры…

— Жаль, что Бенедикт не может с нами обедать, он так любит, когда я накрываю на свежем воздухе, — сказала Нора. Она пошла в дом и вернулась с кухонной клеенкой в коричнево-оранжево-белую клетку, которой покрыла садовый столик. Теперь это напоминало не занюханное бистро, а занюханную пивную. Ну да ладно.

Потом она продемонстрировала мне посуду в буфете и милостиво разрешила отнести ее на столик. Фарфор был не пятидесятых годов, как вся остальная обстановка, а приблизительно сороковых, кремовый с коричневыми уголками, похожими на ступеньки. Абстрактный цветочек на каждой ступеньке склонялся то вправо, то влево. Зато так называемое серебро, тоже хранящееся в буфете в гостиной, оказалось довольно современными приборами из нержавейки с коричневыми пластмассовыми ручками под дерево с прожилками. Может, мой белый сервиз покажется Норе слишком незамысловатым? А изящные посеребренные, полученные в приданое столовые приборы с витыми ручками — недостаточно современными?

— У меня всегда есть десерт, даже когда детей нет дома, — крикнула она из кухни.

У нее была даже закуска — салат из помидоров. Основным блюдом был густой суп-пюре из фасоли, гороха и помидоров, в который она порезала пару сосисок.

— На следующей неделе, когда кончатся каникулы, я буду опять обедать в кафе с Меди. На каникулы и во время ее отъездов я каждое воскресенье готовлю овощной суп-пюре, замораживаю порции, и всю неделю у меня свежий суп. Не надо возиться.

Мне показалось замечательным, что Нора так просто относится к готовке. Сама я тоже не люблю готовить, да и, честно говоря, не умею. Это у меня, наверное, от матери. Раньше мы всегда обедали с Бенедиктом в студенческой столовой. Или ходили вечером в любимую пиццерию. Наше кулинарное искусство ограничивалось «спагетти карбонара», «спагетти матричиана» и всеми другими вариациями спагетти, которые делаются с помощью готового соуса. Еще мы умеем готовить яичницу и картошку в мундире, все остальное покупалось в виде готовых блюд или полуфабрикатов. У нашего мясника мы брали панированные шницели и маринованные антрекоты. Это было очень удобно, рассказала я Норе.

— Бенедикт будет в восторге, что сможет полакомиться наконец свежими овощами с собственного огорода, — заметила Нора. — Хотя бы по воскресеньям вернется к любимой домашней кухне своего детства.

Да, я тоже люблю домашнюю пищу.

Нора принесла десерт: консервированный компот из груш, разумеется, из собственного сада. Потом сходила за настойкой из мелиссы для себя.

— Если хочешь, после мытья посуды я покажу тебе фотографии детей.

Ну конечно. Пока я мыла и вытирала, расставляла фарфор и убирала ложки с вилками в буфет в гостиной, Нора протерла клеенку и принесла целую гору потрепанных фотоальбомов из темно-коричневого картона с тиснением под крокодиловую кожу. Она взяла самый замусоленный:

— Здесь карточки Бенедикта, они тебя, конечно, интересуют больше всего.

Я с энтузиазмом кивнула. На первой странице был приклеен ослепительно белокурый локон, обвитый голубым мулине. Улыбающегося младенца рядом с этой реликвией ни с кем нельзя было спутать! Мой Бенедикт!

— Какой миленький! — восторженно воскликнула я.

— Он был самым красивым ребенком, — заметила Нора, и я охотно с ней согласилась. На следующей странице — грудной Бенедикт на руках у матери. У нее уже и тогда была эта практичная короткая стрижка с челочкой. Вот Бенедикт в колыбели. А здесь — ползает под деревом. С цветочками и мамой. С воздушным шариком. Бенедикт с пустышкой, без пустышки. Без шапочки, с матерью. Потом — Бенедикту года два, он сидит на радиаторе сногсшибательного спортивного автомобиля, рядом прислонился импозантный улыбающийся мужчина в шляпе. Улыбка — вылитый Бенедикт!

— Это его отец? И какая шикарная машина!

— Тогда у отца Бенедикта была белоснежная спортивная модель «мерседеса». Он всегда ездил только на лучших «мерседесах». — Больше о своем бывшем муже она не проронила ни слова. Бенедикт как-то рассказывал мне, что ему было три или четыре года, когда родители развелись. Он считает, что его отец просто удрал. Почему — понятия не имеет, об этом в семье не говорят.

— У меня не так много детских фотографий Мерседес, — продолжила Нора.

— Детских фотографий «мерседеса»? — удивилась я.

Нора, кажется, не расслышала моего вопроса и взяла в руки следующий альбом. На первой странице был приклеен следующий беленький локон, обвитый розовой ниткой. Опять младенец на руках у Норы. Это, должно быть, сестра Бенедикта. Она старше его на шесть лет. У этого ребенка глазки поуже. И тут больше фотографий, на которых ребенок снят на «мерседесе», возле «мерседеса» или внутри. Сначала младенцем на круглом радиаторе темного «мерседеса» с круглыми крыльями, потом примерно лет четырех перед «мерседесом» с обтекаемыми крыльями и наконец школьницей с ранцем перед спортивной моделью, с сияющим отцом за рулем.

— Меди всегда была лучшей ученицей в классе, — сообщила Нора.

Только теперь до меня дошло:

— Меди зовут Мерседес?

— Разумеется, полное имя Меди — Мерседес.

— Я думала, Меди — ее настоящее имя, — свои открытки Бенедикту она подписывала «Твоя любимая Меди». — Бенедикт никогда не говорил мне, что Меди зовут Мерседес.

— Дома мы называем ее только уменьшительным именем. Для всех остальных она — Мерседес.

— Ее назвали так, потому что отец ездил на «мерседесах»?

— Мерседес — имя, которое ей очень подходит. Такое по-французски элегантное.

Я внимательно присмотрелась к девочке на снимках. Скорее она походила на «фольксваген».

— У нее есть постоянный друг?

— Ее поклонник постоянно делает ей предложения! Покупает ей дорогие платья и оплачивает все ее поездки! Сейчас они как раз вместе в Бордо на дегустации вин. Меди обожает Францию, она интеллектуальная и эстетическая натура.

Я подумала и произнесла вслух:

— А я, наверное, практично-эстетическая натура.

Нора захлопнула альбом.

— Я вижу, фотографии Мерседес тебя не слишком интересуют. Ладно, вот более поздние снимки Бенедикта.

О да. Следующий альбом. На первой странице — групповой снимок. Выпускной бал в танцевальной школе. В центре — сияющий Бенедикт. Нора показала на темноволосую красавицу в коротком бальном платье.

— Это партнерша Бенедикта по танцам, дочка бургомистра!

— Неплохо выглядит, — заметила я без тени зависти. Бенедикт как-то поклялся мне, что не выносит женщин с черными волосами на ногах.

— Дочь бургомистра с ума по нему сходила. Да, у мальчика были шансы, — вздохнула Нора.

Дальше — гуляние после школьных выпускных экзаменов. Ах, вот когда он носил оранжево-синий акриловый свитер! Нора ткнула пальцем в блондинку позади Бенедикта:

— Это дочь владельца салона мод в центре города. Он с ней очень дружил.

Я уставилась на белокурую наследницу — Бенедикт мне о ней ничего не рассказывал. Я думала, он равнодушен к блондинкам. Вся карточка была захватана руками — наследницу салона мод разглядывали довольно часто.

— Меди до сих пор обижается на Бенедикта, что он не женился на этой девушке. Это была бы прекрасная партия.

Мне стало не по себе. Я, выходит, считаюсь неважной партией? Конечно, мой отец не бургомистр. И перспектив получить в наследство салон мод у меня тоже нет. Но как-никак моему дяде принадлежит престижная строительная фирма. И благодаря знакомству со мной Бенедикт нашел работу. В конце концов, это немало! А главное — он любит меня!

Нора в ужасе посмотрела на часы:

— Бенедикт вот-вот вернется, а я ничего не купила на ужин! И мне нужно еще прибраться до его прихода!

— Давайте схожу за продуктами, — вызвалась я. — Я знаю, где продовольственный магазин. — Я пошла охотно: ужасно хотелось есть.

Нора предупредила, чтобы я не покупала лишнего. В жару Бенедикт не захочет ничего горячего на ужин. Поэтому я купила салями, красной рыбы, сыра, масла, хлеба, пива и яиц.

Я вернулась в начале седьмого. Бенедикт был уже дома. Я бросилась ему на шею.

— Ну как?

— Здорово! Думаю, стоит завтра опять сходить туда.

Бенедикту было не до еды — столько всего хотелось рассказать. Дядя — Бенедикт называл его Фабер — очень лестно представил его коллегам. И сразу взял с собой на две крупные стройплощадки: клинического центра и универмага.

— И там, и там — огромные деньги, — мечтательно проговорил Бенедикт. Архитекторы и рабочие на стройках отнеслись к нему очень тепло. Бенедикт поначалу будет работать в офисе, вместе с господином Вельтье, вторым человеком в фирме после дяди, и молодым архитектором Детлефом Якоби, сверстником Бенедикта. Позже он приступит к работе над конкурсным проектом — город собирается строить дом для престарелых. Там есть еще сотрудник помоложе — некий Герхард Крифт, который сейчас находится на стройке. А с Детлефом Якоби Бенедикт ходил обедать в маленькое кафе рядом с фирмой.

И самое главное: дядя ездит на самом большом и самом новом «БМВ»!

Еще Бенедикт рассказал о моей кузине Анжеле, единственной дочери дяди Георга и тети Сузи. Бенедикт нашел, что она вела себя вовсе не заносчиво, воображалой ее тоже не назовешь. А работает она в фирме не секретаршей, а скорее девушкой на побегушках. По моей просьбе Бенедикт описал, как выглядит моя кузина — у фрейлейн Фабер сложная прическа: волосы сплетены в какие-то косички. Она немного полновата, особенно в бедрах. На каждом пальце у нее по кольцу, а на шее — цепочки в три ряда. Кожаная мини-юбка очень дорогая, но, пожалуй, безвкусная. Что было сверху — блузка или свитер, — Бенедикт не помнил. Да, там все называют Анжелу «фрейлейн Фабер».

— Фрейлейн Фабер! Я не хочу, чтобы меня обзывали «фрейлейн»! Я буду госпожой Фабер, когда стану работать у вас. Плевать, что я младше Анжелы на три с половиной года.

— Как бы нам вас не перепутать, — пошутил Бенедикт, — или мне позволено говорить тебе по-прежнему «ты»?

После ужина Бенедикт посмотрел новости. Нора тоже — как учительница, она всегда должна быть в курсе событий. Я убрала все со стола, перемыла посуду, поставила сервиз и приборы в буфет, гордясь тем, что от глаз Бенедикта не укрылось, как хорошо я тут освоилась.

— Сиди, я все сделаю, Нора, — небрежно сказала я его матери.

Потом показывали детектив, который Нора тоже решила посмотреть, потому что ее ученики смотрят все детективы подряд. После детектива Бенедикт захотел спать. У него был напряженный день. Нора тоже пожелала лечь, она «безмерно устала». Как мне сказать Бенедикту в присутствии матери, что я хочу ненадолго подняться с ним в его комнату? Я постеснялась. Эта женщина как минимум двадцать пять лет не спала с мужчиной. Что она обо мне подумает, если я не в состоянии две ночи провести одна? Примет меня за сексуально озабоченную особу? Я решила подождать, когда Бенедикт и она наконец разойдутся по комнатам.

Потом я тихонько прокралась вверх по лестнице. Только я добралась до последней ступеньки, как из спальни вышла Нора и посмотрела на меня, по-учительски строго наморщив лоб.

— Я только хотела кое-что сказать Бенедикту, — смущенно пролепетала я, словно застигнутая за списыванием школьница. И стала глупо оправдываться: — Может, мне надо ему что-нибудь купить? — Я покраснела и, заикаясь, добавила: — Я имею в виду завтра.

— Думаю, сейчас ему нужен сон, — отрезала Нора и закрыла за собой дверь.

Это верно, но еще ему нужна ласка. И мне тоже. Его матери это трудно понять. Как говорится, она по другую сторону добра и зла. Грустно, но это типичная женская судьба. Надо будет постепенно приучить ее к нашему образу жизни. Слава Богу, она не такая уж твердолобая, подумала я, постучав в дверь Бенедикта.

Я у него провела час. Мы просто сидели рядышком на кровати. Через стенку были слышны шорохи в комнате Норы. Значит, и она слышала любые звуки у нас.

Я шепотом спросила Бенедикта:

— Может, мне лучше называть твою сестру Меди Мерседес?

Он прошептал в ответ:

— Мне безразлично. Не та проблема, чтобы ее обсуждать, киска, все само образуется.

Потом мы думали, куда поставить нашу широкую кровать, и решили, что ей место в комнате Меди — то есть будущей моей.

— Тогда твоя мать нас не услышит, — прошептала я.

— Тогда моя мать нас не услышит, — громко произнес Бенедикт и засмеялся.

Все, что мы обсуждали потом, Нора имела право слышать. Бенедикт сказал, что я могу смело и безжалостно вычистить его шкаф.

— До встречи за завтраком, — громко попрощались мы.

Мне и в самом деле удалось на следующее утро встать ни свет ни заря и сходить за свежими булочками. Когда я вернулась, в кухне пахло кофе. Поднялась в комнату Бенедикта. На его письменном столе стоял поднос с кофейником, хлебом и вареным яйцом.

— Доброе утро, киска, — сказал Бенедикт, — я думал, ты еще блаженно спишь. Нора принесла мне завтрак, чтобы не будить тебя.

Она не заметила, что я давно проснулась и пошла в булочную. И все равно обидно, что мать Бенедикта приготовила ему завтрак. Я немного расстроилась.

— Киска, ты просто должна объяснить все матери. Скажи ей, что я всегда хочу завтракать с тобой, — предложил Бенедикт. Это меня успокоило.

Я проводила Бенедикта до двери и на прощание поцеловала его.

— Позвони мне как-нибудь.

— Сразу, как приеду, напишу открытку. — Бенедикт поцеловал меня.

Я помахала ему.

На втором этаже открылось окно, Нора тоже помахала сыну:

— Удачи тебе!

Хотя я не выспалась и не могла придумать, что делать дальше, но собрала все же свой диванчик и убрала подальше чемодан. Потом уселась в саду, чтобы насладиться сентябрьским солнышком.

Только после десяти появилась Нора, на этот раз в сером спортивном костюме. Она повесила сушить дюжину рубашек:

— Слава Богу, что мальчик сегодня утром сказал мне, что у него нет ни одной чистой рубашки!

Мне тоже захотелось сделать что-то полезное:

— Бенедикт сказал, что я могла бы навести порядок в его шкафу и разложить там свои вещи.

— Право же, он должен сам решить, какие вещи ему не нужны. Все они в прекрасном состоянии и очень хорошего качества!

Значит, лучше ничего не трогать, догадалась я.

— Чем же мне заняться сегодня?

Нора вздохнула:

— Собственно говоря, надо было бы помыть окна. Меди собиралась мне прислать свою домработницу, но та заболела.

Я посмотрела на окна так называемой игровой комнаты. Домработница, по-видимому, больна уже не один год. По правде говоря, ненавижу мыть окна, но здесь это даже забавно. Стекла и рамы настолько грязные, что Нора будет ослеплена результатом моих усилий.

Нора притащила газеты. Если драить окна по старинке газетами, это не так уж и трудно. Но работа оказалась изнурительной. Маленькие стеклышки над окнами и дверью почти вывалились из рам, такой хрупкой была замазка. И повсюду паутина. Я тщательно проверила каждый угол: нет ли где-нибудь паука. Ничто не вызывает у меня большего омерзения. Либо я, либо пауки, в одной комнате мы не уживемся. К счастью, я не обнаружила ни одного.

Во время уборки я обдумывала, где нам лучше всего завтракать. Может, все же в комнате Бенедикта? Там нам никто не помешает. Как внушить это Норе? Правда, тогда она решит, что мы избегаем ее. Внизу, на кухне, практичнее. Но, с другой стороны, кухня совсем не соответствовала моим представлениям о нашем общем жилище. Ничто не напоминало иллюстрации в журналах по интерьеру: не было ни красивой кухонной мебели, ни стойки, ни старинного деревянного стола с большим букетом цветов.

Кухню непременно надо отремонтировать. Правда, комната Бенедикта ничуть не лучше. На следующей неделе, когда начнутся уроки в школе, Нора, очевидно, будет уходить раньше Бенедикта. Надо просто набраться терпения и подождать.

Я без передышки драила окна, пока Нора не позвала обедать. На закуску она сделала салат из помидоров с сыром, купленным мною вчера. На горячее — очередная порция ее овощного супа-пюре. Мы как раз ели десерт, все тот же компот из груш, когда позвонил Бенедикт.

— Конечно, я постирала твои рубашки, — прокричала Нора в трубку. — Да, да, и приготовила обед. Что ты хочешь на ужин? Что тебе купить? — потом повернулась ко мне. — С тобой он тоже хочет поговорить.

— Алло, — сказала я, слегка смутившись, — что нового?

— Ничего, — ответил Бенедикт. — У тебя все в порядке?

— Да, все замечательно. Я мою окна в игровой комнате.

— Здорово! Ну, тогда пока.

— Пока.

Какой идиотский разговор! В присутствии его матери я не могла послать ему по телефону три обычных прощальных поцелуйчика. Он мне тоже не мог — ведь рядом были коллеги и моя кузина Анжела.

— Кстати, — обратилась я к Норе, — Бенедикт хотел бы по утрам завтракать вместе с нами.

— Мне он только сказал, что хотел бы на завтрак мой домашний джем.

Если не верит, подумала я, пусть Бенедикт скажет ей вечером сам.

Я опять принялась за мытье окон. Нора исчезла на кухне и не показывалась. Только часов в пять, когда мне приспичило в туалет, я услышала через открытое окно в туалете ее голос и выглянула посмотреть. Она стояла около дома и разговаривала с какой-то женщиной в домашнем халате. Я улыбнулась: настоящая идиллия домохозяек.

Нора сказала:

— Привез с собой молодую девицу. Нет, они не женаты.

— Не женаты! — воскликнул «халат».

Я усмехнулась, сидя на унитазе. Типичная провинциальная мещанка.

Нора засмеялась:

— Молодая дама, как сказала бы мать Гёте, — его постельная принадлежность.

— Постельная принадлежность? — переспросил «халат».

— Вот именно, постельная принадлежность, — со смехом подтвердила Нора.

— Да-да, молодые мужчины должны перебеситься, — глубокомысленно изрек «халат».

Я клокотала от возмущения. Неужели этот «халат» думает, что Бенедикт использует меня для того, чтобы перебеситься? Это меня его мамаша называет «постельной принадлежностью»? Я решила ничего не говорить об этом Бенедикту, а потихонечку заняться перевоспитанием его матери.

Когда вернулся Бенедикт, я все еще продолжала мыть окна, вся грязная и пропотевшая. Бенедикт с восторгом спросил, могла ли я предположить, что моя кузина Анжела ездит на самом дорогом «БМВ-кабрио»?! Именно той модели экстра-класса, о которой мечтает Бенедикт! «БМВ» у Анжелы черный. Анжела сказала ему, что это не просто черный, а цвет черной икры.

Меня больше интересовала внешность Анжелы, чем ее машина. Она ходячая подставка для украшений, как сказал один сотрудник. Сегодня на ней было две пары серег и полкило браслетов. А еще замшевый костюм с джинсовыми вставками.

— Молодежь часто носит настоящие драгоценности со спортивной одеждой. Меди это тоже любит, — вмешалась Нора.

— Ты не слышал, появился ли у Анжелы парень? — поинтересовалась я.

— Мне никто не говорил, что у нее есть постоянная симпатия.

— У нее никогда не было настоящего друга, — сказала я. — Отец говорит про нее: много ухажеров, но ни одного жениха.

— Она, пожалуй, была бы неплохой партией, — размышляла вслух Нора.

Бенедикт рассмеялся:

— Мне не нужна хорошая партия, у меня есть Виола.

«Ну что, съела?» — подумала я и засмеялась вместе с Бенедиктом. У меня нет причин завидовать дочери бургомистра, наследнице салона мод или Анжеле.

Потом Нора приготовила ужин из остатков моих вчерашних продуктов и булочек, которые я покупала на завтрак. Раньше мы частенько куда-нибудь ходили поужинать. Раньше! А ведь это было всего на прошлой неделе.

Правда, я была слишком измучена, чтобы рваться из дома. Самое милое дело — посидеть рядом с Бенедиктом перед телевизором. После выпуска новостей Нора принесла высохшие рубашки Бенедикта, расставила гладильную доску и начала гладить. Я осторожно взглянула на Бенедикта. Он смотрел на экран телевизора. Раньше Бенедикт сам гладил свои рубашки, пару раз даже мои блузки. Гладит он гораздо лучше, чем я. Однако теперь я чувствовала себя неловко, сидя рядом с ним в кресле, в то время как его мать тут же гладит ему рубашки.

— Я чуть живая, — сказала я. — Целый день мыла окна. Хочешь взглянуть? Бенедикт хохотнул:

— С чего это я должен разглядывать чистое окно?

Я тоже не могла не засмеяться. Он был прав.

Больше всего хохотала его мать. Я наблюдала, как она несколько раз прошлась утюгом от центра воротничка к уголкам. Бенедикт объяснил мне: если так гладить, обязательно останутся складки. Ага, вот и у Норы складка. Она несколько раз проутюжила ее, чем окончательно загладила.

— Так смеялась, что сделала тебе складку на воротничке, — принялась оправдываться Нора.

Я посмотрела на Бенедикта. Он не отрывался от телевизора. Так дело не пойдет. Я подозревала, что его мать сочтет надругательством, если ее сын на моих глазах будет гладить свои рубашки. Поэтому я сказала Норе:

— Разреши, пожалуйста, мне погладить.

Она не стала возражать и молча протянула мне утюг. Невозможно в один день решить все проблемы, даже если они совсем малюсенькие. Я погладила три рубашки и увидела на часах, что уже половина одиннадцатого.

— Остальное можно погладить в выходные, — сказала я, валясь с ног от усталости. Пусть только гладит сам Бенедикт, хотя бы тайком и в своей комнате. Бенедикт поблагодарил меня поцелуем. Нора смотрела в сторону.

В этот вечер я слишком устала, чтобы подниматься с Бенедиктом в его комнату. Но когда я внизу у лестницы шепнула ему на ухо: «А где мы завтракаем завтра?» — он крикнул в спину матери: — Завтра я позавтракаю с Виолой на кухне. Наконец-то. Одна проблема решена.

На следующее утро Нора сидела в своем оранжевом тренировочном костюме за кухонным столом и читала газету. Мы беседовали о джеме. Это был самодельный джем. Смородиновый. Бенедикт еще в детстве его обожал. Этот год тоже был урожайным на смородину. Потом мы обе помахали на прощание Бенедикту.

Я приступила к мытью окон в гостиной. На обед мы ели салат, вареные помидоры и сливы. После последней сливы Нора объявила, что ей нужно немного прилечь, у нее что-то с кровообращением. Меди очень беспокоится о ее здоровье. Я, естественно, тоже заволновалась и попросила ее как следует отдохнуть. Я убрала со стола, все перемыла, расставила и занялась другими делами: завтра должен прибыть наш груз, а мы еще не знали, куда девать кровать и другие вещи. Я сварила себе кофе, и тут меня осенило. Мы будем вместе жить в игровой комнате! Хотя бы на первых порах. Теперь, когда с окон исчезла паутина, здесь оказалось довольно симпатично. Наша кровать как раз бы встала между старым диваном и стенкой. Подставку для цветов и ящики можно отнести в подвал. Старый, обтрепанный диван я бы закрыла красивым белым льняным покрывалом. И до тех пор, пока Меди не очистит свою комнату или мы не отремонтируем комнату Бенедикта, мы бы спали здесь, подальше от Норы. Мне надо было срочно позвонить Бенедикту на работу.

— Архитектурное бюро Фабера, у телефона Фабер, — произнес прокуренный голос голливудской дивы.

— Говорит тоже Фабер, Виола Фабер.

— Хеллоу, — скучающим голосом протянула дива. Это была моя кузина Анжела собственной персоной.

— Алло, Анжела, давно не виделись. Как поживаешь? — бодрым голосом спросила я.

— Трудимся вовсю, — лениво ответила она.

— Я тоже не расслабляюсь, жду машину с нашими вещами.

— На твоем месте в такую шикарную погоду я бы лучше позагорала.

Услышав, что у меня на это абсолютно нет времени, потому что я отдраиваю окна и в связи с этим хочу кое о чем спросить Бенедикта, она рассмеялась. Ее смех звучал злорадно. Потом вдруг изменившимся голосом капризного ребенка она сказала:

— Господин Виндрих! Вашей подруге что-то от вас надо.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил меня Бенедикт. — Я должен срочно ехать на стройку.

— Как ты смотришь на то, чтобы мы поставили нашу кровать в игровой?

— Ну ты придумаешь тоже! — воскликнул Бенедикт. — Обсуди с мамой, возможно ли это, вот и все. Мне пора уезжать.

— Ладно, тогда пока, — я быстро трижды чмокнула его в трубку. Бенедикт не ответил мне тем же. Ясно, ведь Анжела была рядом.

Что я должна обсуждать с Норой? Она воспротивится тому, чтобы мы спали внизу, а она одна наверху. Я вспомнила: если я что-нибудь хотела от своего отца, всегда было три возможных варианта:

1) если он говорит «да» — все в порядке;

2) если он говорит «нет», нужно поразмыслить, как это «нет» превратить в «да»;

3) если он говорит «не знаю», нужно спросить себя, что это значит.

У Норы это означало, что Бенедикт должен решить сам. А Бенедикт мог любое «нет» Норы превратить в «да». Вот и решение моей проблемы: я скажу Норе, что так хочет Бенедикт. Когда знаешь решение, любая проблема кажется простой.

После обеда я наконец закончила мыть окна и, совершенно обессиленная, уселась в саду. Только я расслабилась, как пришла Нора.

— Я звонила Бенедикту, — сказала я, — он считает, что лучше всего на первых порах поставить нашу кровать в бывшей игровой комнате. Нора неожиданно заявила:

— Бенедикт даже не сказал мне, какой у тебя знак зодиака.

— Близнецы.

— А Бенедикт — Скорпион. Разве это сочетается? Я тоже Скорпион. В нашей семье никогда не было Близнецов, все мы активные личности. — Она вздохнула. — Мне надо догладить остальные рубашки Бенедикта.

— Я собиралась еще помыть окно на кухне, — слабым голосом произнесла я. На самом деле я хотела принять ванну. И к тому же была голодна. Я подняла голову, и на небе мне померещилась пицца, вожделенная и недостижимая.

Когда пришел Бенедикт, я даже не успела привести себя в порядок. Нора встретила его сообщением, что перегладила все его рубашки, а я — что опять весь день мыла окна.

— Как это мило! — небрежно бросил он. — А я вот сегодня обнаружил окно, вмонтированное в проем дома задом наперед. Ты бы только видела!

— Задом наперед?

— Его можно было открыть только снаружи. И это на четвертом этаже! Ни один из этих придурков даже не заметил. Вот был скандал! Фабер оценил, что я это заметил.

Мать Бенедикта звонко захохотала и восторженно захлопала в ладоши.

— Бенедикт, я бы с таким удовольствием пошла в пиццерию, — сказала я и с особой нежностью посмотрела на него.

— Сегодня?

— Да, так хочется куда-нибудь пойти! — продолжала я, хотя Нора стояла рядом.

— Я тоже за, — подхватила она. — Мне сегодня после обеда было нехорошо, и я ничего не смогла купить на ужин.

— Согласен, — отозвался Бенедикт, — пошли.

— Тогда лучше пойдем к нашему греку, чтобы ты наконец познакомилась с ним, — сказала Нора.

Собственно говоря, мне было бы приятнее, если б Нора осталась дома, но очень уж хотелось есть. Она отвезла нас на своем стареньком «опеле». Я пригласила их обоих, в конце концов, это мне пришла в голову идея куда-нибудь пойти. Бенедикт попросил копию счета, поскольку мог теперь получать некоторую сумму на деловые обеды и ужины, а мы были его первым официальным ужином. Меня переполняла гордость за Бенедикта.

Потом он сказал Норе:

— Я нахожу удачной мысль Виолы поставить нашу кровать в игровой.

Вот так-то.

4

С семи утра я ждала контейнер с вещами, словно львица кормежку. Они прибыли в три часа дня. Сначала завезли вещи, которые грузили после нашего отъезда.

— С этими коробками происходит то же, что с бедными душами в Библии, — глубокомысленно изрек грузчик. — «И последние будут первыми».

Нора не пожелала смотреть, как ее дом затаптывают грузчики, и осталась в своей гостиной. Грузчики без труда протащили нашу кровать по узкому коридору в игровую. Все трое по отдельности поинтересовались, довольна ли я тем, как поставлена кровать. Это означало, что чаевые заслужил каждый из них.

У нас, правда, почти не было мебели, но все прочие пожитки заняли почти сорок коробок. Хорошо, что мы сообразили приклеить на каждую записку с точным перечислением содержимого. Коробки с моими тряпками, бельем и обувью, книгами, чертежными принадлежностями, пишущей машинкой и прочими вещами я распорядилась поставить в коридоре возле комнаты Меди. Три ящика с люстрой встали туда же. Телевизор Бенедикта — в его комнату, стереосистему — в игровую. Коробки с посудой, рюмками и моими столовыми приборами отправились на кухню. Два венских стула, которые я сама отреставрировала, — в игровую. Хорошо, что мы забрали их с собой. Сольвейг во время очередного приступа бешенства облила бы их вишневым соком или порезала. А скорее всего и то, и другое вместе.

Когда все было расставлено согласно моим пожеланиям, я получила счет. Девятьсот пятьдесят восемь марок восемьдесят четыре пфеннига, включая НДС. Подписать тут и тут. Я решила дать каждому из грузчиков по десять марок на чай. Бенедикт сделал так же. Доставая чаевые из своей сумочки, я придумала вариант получше. Я все оплачу сейчас же, наличными. И дело будет сделано, и у меня не останется на руках такой крупной суммы. Сейчас не было времени открывать счет в банке. Я с любезной улыбкой вручила рабочим десять новеньких хрустящих купюр по сто марок и небрежно бросила:

— Сдачи не надо.

Грузчики радостно поблагодарили.

Когда я задрапировала продавленный диван белым хлопчатобумажным покрывалом с рельефным узором, мир стал намного привлекательней. Он похорошел еще больше, когда я поставила по обе стороны кровати венские стулья с чехлами в бирюзово-белую полоску. На один стул я водрузила нашу лампу с белым абажуром и стеклянным бирюзовым основанием. Очень симпатично. Стереосистема уместилась в самом углу, только не хватало удлинителя, чтобы дотянуться до единственной розетки. Я принесла из комнаты Бенедикта его постельное белье. Теперь все готово. Правда, немного тесновато, но уж лучше семь квадратных метров в белых и бирюзовых тонах, чем семьсот — в коричнево-бежево-оранжевых.

Довольная собой, я опустилась на диван и огляделась вокруг. Справа промелькнуло что-то темное. Я обернулась — рядом сидел паук. Он перебирал лапками в направлении моей руки.

Я вскочила с диким криком. Его тельце было размером с монету в одну марку. Нет, в пять марок. А вместе с лапками он казался величиной с булочку. Паук тоже встрепенулся и ринулся под диван на всех восьми лапках, жирных и черных, как обгоревшие спички. Я закрыла глаза и лишь с большим трудом заставила себя снова открыть их. Куда он делся? Где опять вылезет? За моей спиной? Рядом со мной? На мне?!!! Я выбежала из комнаты и захлопнула за собой дверь.

— Там паук! — завизжала я у лестницы.

Нора вылетела из своей комнаты и перегнулась через перила:

— Я спала! Что, приехал Бенедикт?

— Нет, там паук!

Она не спеша спустилась вниз по лестнице. Я показала ей на дверь игровой. Она вошла, я осталась у двери.

— И здесь должен спать мой сын?! — возмущенно воскликнула Нора. — В этой тесноте?

И тут гигантский паук медленно пополз по нашей белоснежной постели! Очень медленно. К Норе. Ко мне!

— Вот, вот, вот! — истерически завопила я.

— Совсем как Меди, — покачала головой Нора. — Она тоже так реагирует на пауков. А что в нем такого уж необычного? Нормальный паук.

Мне было все равно, нормальный он или нет.

— Убей его, пожалуйста, — визжала я.

— Это у Меди с тех пор, как еще в детстве она обнаружила паука в джеме. Согласна, это было не слишком аппетитно.

Паук теперь полз по подушке.

— Паук в джеме?! — мне стало совсем плохо.

— К сожалению, Меди намазала его на хлеб. Она его заметила, потому что он еще трепыхался. А так пауки — очень полезные насекомые.

Паук замер на левой подушке. Моей подушке — я всегда сплю слева от Бенедикта! А Нора рассуждала о пользе пауков. Как будто я, узнав об этом, сейчас же скажу: «Ах, ну если они полезные, пусть в нашей постели будет побольше пауков».

— Убей его!

Паук по-прежнему сидел на подушке. Словно чувствовал, что на ней его невозможно прихлопнуть с одного удара. Он бы только вдавился в подушку. Лучше всего сбросить покрывало с дивана на пол и затем методично затоптать его ногами, пока не убедишься, что тварь уничтожена. На покрывале бы осталось пятно, черное паучье пятно…

— Подойди сюда, паучок, тебе нельзя оставаться на подушке, а то Бенедикт задавит тебя своей головой. — Нора говорила с пауком, будто с котенком.

Паучок! Бр-р-р! Она схватила замершего паука прямо голой рукой за одну из его восьми лапок! Бр-р-р! Я не могла даже смотреть в его сторону. Паук, наверное, вцепился ей в руку. Неужели она его раздавит прямо пальцами? Нора поднесла паука к глазам. Что, не могла всласть насмотреться на красоту этого полезного насекомого? Я выскочила в коридор и услышала, как хлопнула дверь в сад.

— Я его вынесла. Наверное, он заполз в игровую на зимнюю спячку. Когда Бенедикт был маленьким, то как-то осенью нашел в игровой с десяток пауков.

Я в полной растерянности села на ступеньку. Что это там рядом, какая-то тень? Я подпрыгнула как ужаленная, стрелой промчалась в нашу новую комнату, не снимая туфель, бросилась на постель и, укрывшись с головой, заревела.

Я все еще лежала под покрывалом, когда пришел Бенедикт.

— Здорово здесь стало, — воскликнул он, открыв дверь.

Я всхлипнула, не высовывая головы из-под покрывала.

— Что случилось, киска?

— Паук величиной с кулак.

— Величиной с собаку?

— Мохнатый, как собака.

— Ох ты Господи! — из солидарности содрогнулся Бенедикт. Он-то пауков не боится!

— Твоя мать говорит, что здесь полно пауков, — зашмыгала я носом под покрывалом. — Ты не хочешь проверить?

— Мама преувеличивает, здесь нет ни одного.

Пауки приносят несчастье. Это знает каждый, кто их боится!

Наверное, он притаился сейчас в саду, чтобы ночью снова приползти. А может, и здесь еще остались пауки.

— Вдруг паук, который сидел на подушке, не тот, что исчез под диваном! Может, на диване сидит еще один паук! Или на покрывале, прямо на моей голове!

— Тут нет ни одного, — успокоил меня Бенедикт.

— Или он сидит на потолке в комнате и ждет, когда я выйду, чтобы броситься на меня! В этом вся мерзость пауков: если они захотят, то появляются где угодно.

— Киска, я все проверю. — Бенедикт чем-то пошуршал и сказал: — Выходи, воздух абсолютно чист.

Я вылезла из-под покрывала и бросилась на шею Бенедикту. Мой спаситель!

— Все будет хорошо, — сказал Бенедикт и поцеловал меня. — Забудь про паука. Переезд завершен, самое страшное позади.

Он был прав. Наконец мы снова лежали в нашей общей кровати. В объятиях Бенедикта я успокоилась.

— Так хорошо нам еще никогда не было, — сказал Бенедикт.

— Давай постараемся, чтобы так было всегда, — предложила я.

В дверь громко постучала его мать:

— Бенедикт, ужин готов.

5

На следующее утро Нора опять забарабанила в дверь, потому что мы проспали. Бенедикт не слишком расстроился, что не успеет позавтракать: у него в офисе кофе сколько угодно, и булочная рядом.

Я сварила кофе для нас с Норой, проклиная длительность процедуры, когда его приходится молоть самой, и решила в будущем не мучиться. В следующий раз куплю молотый кофе! Когда я положила в кухонный шкаф свои серебряные столовые приборы и поставила белую посуду, Нора заявила, что побережет свой благородный сервиз для более ответственных случаев. Прекрасно! Я торжествовала в душе: конец идиотской беготне между кухней и гостиной. Железное правило кухонной планировки: посуде и приборам — место возле мойки, чтобы избежать ненужной траты времени и сил.

На обед у нас были свежие помидоры с консервированным салатом из тунца. Нора посетовала, что ее суп-пюре, которого ей одной обычно хватало на неделю, уже кончился. С другой стороны, и помидоры надо съедать. Слава Богу, они ей никогда не надоедают. Бенедикт, по ее словам, тоже обожает помидоры. Я люблю Бенедикта. Но помидоры рано или поздно приедаются.

Поэтому сразу после обеда я отправилась в магазин. Накупила там кучу готовых блюд и сладостей, а к ужину — пиццу. И вдобавок — сушилку для посуды. Отныне я не буду вытирать посуду. В сушилке все сохнет само. Как деловая женщина в недалеком будущем, я не могу так бездарно тратить свое время. Домашнее хозяйство — это вам не центр трудотерапии.

Остаток дня я провела в ванной. А то у меня стал такой же одичалый вид, как у этого дома.

Субботним утром я одержала следующую победу над Норой.

— Сейчас мы наведем порядок в шкафу, — твердо сказала я Бенедикту.

Признаться, мое заявление не порадовало его. Свой первый уик-энд он представлял себе без стрессов. Но без места в шкафу я никогда бы не смогла распаковать свои пожитки. Поэтому Бенедикту пришлось подняться в свою комнату. Через пять минут он позвал меня и с сияющим лицом объявил:

— Можешь раскладывать! — шкаф был почти пуст. Там висели лишь его летняя куртка и несколько новых вещей. Бенедикт показал на набитый до отказа оранжево-синий пододеяльник рядом со шкафом и две разбухшие наволочки. — А теперь, киска, мы отвезем этот ценный хлам на помойку, пока мама опять все не припрятала.

В этом весь Бенедикт. Вот как надо решать проблемы: раз, два — готово. Легко и с улыбочкой.

— Все эти художественные потуги Меди тоже созрели для помойки! — Он снял со стены фанерки со снимками гоночных автомобилей, жирафа Дали, голых девочек в розовой рамочке и швырнул все в наволочку.

Я засмеялась:

— Это сестра приклеивала репродукции на фанерки?

— Она использовала любую возможность всучить кому-нибудь свои дощечки.

Мы, как Деды Морозы в канун Рождества, потащили мешки вниз. Нора вышла из кухни.

— Мама, где тут у нас помойка? Мы с Виолой хотим отвезти старые шмотки. Я их больше никогда не буду носить.

— Конечно, теперь они не имеют для тебя значения! — Мамаша попыталась принять позу оскорбленного достоинства, что плохо сочеталось с тренировочным костюмом. — Будь добр, положи вещи в мою машину, я отвезу их нашему старьевщику. Меди тоже отдает туда все, что выходит из моды. Там выдают квитанцию о пожертвованиях, которая освобождает от уплаты налога.

Я удивилась. Почему же она годами хранила все эти курточки и пододеяльники?

— Я просто хотела, чтобы ты сам решил, что делать со своими вещами.

Как все просто!

Таким образом, мы поехали не на помойку, а в универмаг, чтобы заполнить вакуум в гардеробе, как выразился Бенедикт.

Бенедикт купил себе синий пиджак спортивного покроя, но очень элегантный. К нему три рубашки на каждый день в сине-белую полоску и три выходные белые. Это было необходимо для работы. Не исключено, что ему придется поехать с дядей к спонсорам клинического центра, а там требуется официальный костюм. Даже дядя на такие встречи вместо роскошной пилотской куртки надевал кашемировый пиджак. Кроме того, Бенедикт купил темно-синий галстук с мельчайшим белым узором и просто синий в разноцветную крапинку, смотревшийся почти фривольно. Все стоило очень дорого, но мы оба сошлись во мнении, что более дешевые рубашки и галстуки только обесценили бы шикарный пиджак. А продавец сказал Бенедикту: «Дешевые вещи — абсолютно не ваш стиль». И бросил презрительный взгляд на мои нефирменные кроссовки.

Когда мы вышли из магазина, Бенедикт вздохнул:

— Я вложил в одежду почти всю свою месячную зарплату, хотя еще ее не получал. Хорошо хоть, что наши затраты вычтут с кредитной карточки в следующем месяце. — И тут же купил себе еще две пары туфель! Бенедикт не трясется над своими деньгами.

Как пара, рекламирующая торговлю в кредит, мы прошлись по магазинам. Тут три пары дорогих носков для Бенедикта, там потрясающая спортивная рубашка и шикарные белые джинсы. Потом мы набрели на магазинчик редких вин и, чтобы обмыть покупки, купили десяток бутылок вина превосходного качества. Поскольку винная торговля не признавала кредитных карточек, я оплатила вино сама, а Бенедикт отблагодарил меня самым замечательным образом: купил мне темно-бордовую розу! Да, мы были самой настоящей парой из рекламного проспекта!

На нашей кровати мы нашли написанную ровным учительским почерком записку:

«Дорогой Бенедикт, я у Меди, помогаю ей разбирать чемоданы. Вернусь к ужину. Целую, твоя Нора-мама».

Рядом лежал большой конверт: мои родители прислали фотографии недавнего праздника. Какая чудесная карточка — мы с Бенедиктом лежим в траве под люстрой. А вот я в своем звездном платье под этой же люстрой. «Я тоже хорошая партия», — подумала я с гордостью.

Я приклеила фото рядом с дверью в игровой, чтобы оно сразу бросалось в глаза. На Меди это должно произвести впечатление. Потом позвонила родителям. К счастью, к телефону подошел отец. Он поставил на столик в гостиной один экземпляр этого чудесного снимка, и его взгляд отдыхает на нас. Кстати, весьма вероятно, что мы получим восемьсот марок компенсации от страховой компании за испорченный макет. Отец предложил, чтобы деньги были переведены Элизабет. Будет лучше, если мое имя не всплывет в связи с этим делом, иначе это может выглядеть как семейный сговор. А мы с Элизабет деньги разделим сами. Тут отец быстро, но очень сердечно закруглил разговор, потому что Сольвейг, Аннабель и мама пошли за покупками, и он хотел в этот редкий момент домашнего покоя принять ванну.

Я тоже решила использовать редкий момент отсутствия Норы, чтобы с разрешения Бенедикта посмотреть ее спальню. Одна бы я не решилась войти туда. Там стояло двуспальное супружеское ложе. Стены были увешаны фотографиями Бенедикта и его сестры в рамочках под стеклом. Ну и, конечно, неизменные картинки на фанерках: четыре русские иконы, на каждой — Богоматерь с младенцем. Именно такой я представляла себе спальню Норы.

Нора пришла в неописуемый восторг от дорогих приобретений Бенедикта. Когда она пошла в туалет, я шепотом попросила Бенедикта напомнить о комнате Меди.

— Ну, что там с комнатой Меди? — тут же брякнул он, так что Нора не могла не догадаться, что вопрос был задан с моей подачи. Я слегка покраснела.

— Меди только что вернулась, не могу же я с места в карьер начинать разговор о комнате, — с упреком сказала Нора.

— Дело терпит, — быстро проговорила я и сделала вид, что с укором смотрю на Бенедикта.

Мы рано улеглись в постель. Шушукались, хихикали и попивали свое винцо. Нора осталась в гостиной смотреть телевизор. Через тонкие стены было слышно каждое слово. Она смотрела репортаж о трущобах. Когда в половине двенадцатого она все еще не налюбовалась на нужду и нищету, Бенедикт громко сказал:

— Мне кажется, маме пора идти спать.

Он притащил удлинитель и включил нашу стереосистему. В магнитофоне стояла кассета с классической музыкой. Это была девятая симфония Бетховена — ода «К радости» с совершенно потрясающим хором.

Мы оба любим оду «К радости».

Бенедикт принялся подпевать во все горло:

— «О други, давайте споем другие, радостные песни…»

Его мать не могла его не слышать!

После вступления следует длинный пассаж без слов. «Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та», — горланили мы что есть мочи. Потом началось:

— «Радость, первенец творенья, дщерь великого отца…»

Спев «Мы как жертву прославленья предаем тебе сердца!», мы замолчали и предались иной, более радостной утехе, выражаясь иносказательно.

Ода «К радости» — длинное произведение. Не меньше двадцати пяти минут.

— «…Ангел — Богу предстоит», — выдохнул Бенедикт мне в ухо. Мощь нарастала, все пели в один голос, грохотали трубы, били литавры. «…Кто любил на сей земле, в милом взоре черпал радость, радость нашу раздели…» — гремел хор. Бенедикт прошептал:

— Это мне нравится больше всего, — и с улыбкой заснул.

Существует кульминация в музыке.

Кульминация в жизни.

Кульминация в любви.

С Бенедиктом все это можно испытать одновременно.

Когда ода «К радости» смолкла, телевизор в соседней комнате тоже молчал. Мать Бенедикта сдалась.

6

В воскресенье за обедом — у нас был томатный суп, жаренные в сухарях шницели с картофелем и запеченые, фаршированные рисом помидоры — Нора объявила, что она говорила по телефону с Меди и та придет к чаю.

Я здорово разволновалась и переоделась, чтобы не ударить в грязь лицом. И поскольку ничто не выглядит так элегантно, как абсолютная скромность, я выбрала белые брюки, белую блузку (60 % хлопка), перламутровые серьги и белые сандалеты. Кроме того, я потребовала от Бенедикта окончательного решения, как мне называть его сестру — Меди или Мерседес. Но он опять отшутился, повторив, что не стоит волноваться и все образуется само собой.

Она пришла в четыре. Такая же высокая, как Бенедикт, и настолько худая, что, честно говоря, ее точнее назвать тощей. У нее такая же стрижка с челкой, как у матери, но уложенная полукружием, как у Мирей Матье. Веки аж до самых круглых бровей были покрыты голубыми тенями с металлическим отливом.

Когда я поздоровалась с ней в коридоре, ее брови полезли наверх, а металлические дуги под ними стали еще больше. Я оробела и пролепетала:

— Привет, Мерди…

Она сощурила глаза, а металлические дуги превратились в не менее металлические овалы.

Что я сказала? Мерди!!! А «мерд» по-французски значит «дерьмо»!

Конечно же, она это заметила. Я выпалила:

— У тебя прелестная шелковая шаль, Мерседес.

Она поправила огромную шаль, накинутую на плечи. Шаль была заколота на груди неуклюжей современной брошкой из серебра. Рядом с брошкой была надпись золотом: «Сальвадор Дали». Из-за складки узор, состоящий из грубых мазков кистью, был трудно различим.

— О, шаль с узором Дали, — сказала я, — это стильно.

— Это работа Бойеса, если тебе что-нибудь говорит это имя, — пояснила Мерседес с поднятыми бровями, — посвященная Дали. Только у Бойеса получается этот ржавый оттенок коричневого цвета. Бойес делал эти наброски для Карла Лагерфельда. А мой ненаглядный поклонник подарил мне эту шаль.

— Замечательно, — солгала я. А что мне еще оставалось? В журналах я не раз видела рекламу таких расписанных художниками шелковых платков — вечно пугают, что их количество ограниченно, а спрос огромен, и тем не менее одна и та же реклама повторяется месяцами. Я всегда спрашивала себя, кто покупает такие вещи. Теперь знаю.

— Для начала мне нужна хорошая чашка чаю, — объявила Мерседес матери таким тоном, словно ей здесь постоянно приходилось выбирать между хорошими и плохими чашками.

— Принести сервиз? — спросила я. Нора благосклонно кивнула.

— Где мой дорогой братец?

— В игровой.

Мерседес вошла туда без стука.

— Привет, дорогой братец. Я смеялась до слез, когда мама рассказала, что ты опять очутился в игровой.

— Здесь можно жить, — ответил Бенедикт.

— Слышала, слышала — жить и любить, — хмыкнула Мерседес.

Бенедикт не поддался на провокацию, а стал задавать обычные скучные вопросы про отпуск: «Как там Франция? Какая была погода? Как питались?»

— Как всегда, все самое изысканное, — ответила Мерседес. — Мой ненаглядный опять бросил весь мир к моим ногам. — Она закурила сигарету «Картье».

Я накрыла стол в саду — сервиз со ступеньками и коричнево-оранжевая клеенка. Пусть Мерседес видит, как хорошо я усвоила традиции ее родного дома.

Бенедикт не пожелал пить с нами чай и поднялся в свою комнату смотреть теннисный матч по телевизору. Таким образом, я сидела одна между Норой и ее дочерью и пыталась произвести хорошее впечатление. Я внимала Мерседес: как видится, поклонник завалил ее самыми дорогими платьями. И восхищался ее словно врожденным парижским шиком. Мерседес вздохнула:

— При этом мне абсолютно безразлично, что сейчас модно.

Я одобрительно кивнула и исподтишка посмотрела на узкую юбку Мерседес с разрезом на боку и плиссированными складочками — модель «Последний крик» из каталога Неккермана. Однако меня охватила легкая зависть, когда Мерседес сказала:

— Когда мы в отпуске, он всегда дает мне на день свою кредитную карточку, и я покупаю все, что душе угодно.

Потом Мерседес рассказала о своих сотрудницах по фирме: все жуткие дуры, вместо образованности одно самомнение. Мужчины на работе боготворят ее. Один коллега прислал ей даже открытку из отпуска!

— Мой ненаглядный ни в коем случае не должен знать, что у меня с Арно, — кокетливо сказала она.

Я удивилась откровенности, с которой она обсуждает с матерью свои любовные похождения.

— Когда снова увижусь с Арно, надену короткое пляжное платьице, которое купил мне мой ненаглядный. — Она захихикала. — Хотя, конечно, немыслимо надевать мини на работе. Но все знакомые в один голос утверждают, что я со своими длиннющими ногами могу себе такое позволить!

— Да, — прилежно подтвердила я, посмотрев на ноги Мерседес. Они были коричневые, как пара сосисок по-венски, такие же тонкие, без признаков икр и, если угодно, длиннющие. Хотя лично мне сосиски по-венски казались длиннее.

Наконец в полшестого мое утомительное участие в беседе было вознаграждено.

— Да, что там за история с моей комнатой? — вспомнила Мерседес.

— Ах, действительно. — Я попыталась сделать вид, что забыла об этом, увлеченная ее рассказами.

— Собственно, я бы хотела быть уверенной, что с моими вещами бережно обращаются, — брови Мерседес достигли верхнего предела — челки.

— Само собой разумеется, я ведь дизайнер по интерьеру. — Я тоже пыталась сказать нечто значительное. — И испытываю потребность окружать себя красивыми вещами.

Меди ничего не ответила. Потом долго и обстоятельно куталась в свое стопроцентное шелковое произведение искусства:

— Хорошо, поднимемся наверх.

Я последовала за ней на почтительном расстоянии.

— Большая разница, — заметила она на лестнице, — живешь ли ты в собственном доме или снимаешь квартиру. Мой хозяин только что опять поднял квартплату. Самая примитивная квартира стоит сегодня уйму денег, — Мерседес нажала на ручку двери. — Заперто, — констатировала она.

Я не сказала, что знала об этом.

Мерседес опять пошла вниз. Воспользовавшись заминкой, я заглянула в комнату Бенедикта. Он мирно спал. Я в нерешительности встала у двери своей будущей комнаты. Ощущения были такие же, как в детстве, когда мне было десять лет и я впервые переселилась в свою собственную комнату.

Пришла Мерседес с ключом.

— Моя детская комната всегда действует на меня успокаивающе, — сказала она и наконец открыла дверь.

Сначала я увидела лишь кусок пыльно-зеленых обоев. Потом мне пришлось закрыть рот рукой, чтобы не закричать от ужаса. Напротив двери висела репродукция Эдварда Мунка — кричащая женщина на мосту, которая так широко раскрыла рот, будто собиралась проглотить яйцо. Края фанерки были покрыты черным лаком.

Потом моему взору предстали другие репродукции: слева от окна — четыре варианта «Танцовщиц» Дега с розовыми краями. Под ними жалкая пара артистов Пикассо, из его «голубого периода», в голубой рамочке, кувшинки Моне — в зеленой. Над кроватью два Дали: тающие часы и что-то с губками и камнями. Кубистский натюрморт с гитарой. Три ван-гоговских картины с цветами и его же «Автопортрет с отрезанным ухом» — все в кроваво-красном обрамлении. В торце комнаты — русская икона Мадонна с младенцем — в желтой рамке. И еще Шагал — в лиловой. На противоположной стене висела всего одна картинка-фотография тяжеловесной скульптуры Родена — помните? — с обезьяноподобным мужчиной, подперевшим рукой свою тяжелую голову.

Я растерялась. Чтобы хоть что-то сказать, я показала на кричащую женщину:

— Эта картина не слишком сочетается с другими.

— Для меня она очень важна, — объяснила Мерседес, подняв брови. — Тебе, конечно, больше по вкусу танцовщицы и кувшинки. Лично мне они, несмотря на все художественные достоинства, сегодня кажутся поверхностными.

Я глубоко вздохнула — и промолчала. Никакого сомнения: как только за Мерседес закроется дверь этого дома, весь художественный хлам исчезнет точно так же, как из комнаты Бенедикта.

В остальном обстановка комнат брата и сестры была схожа: четырехстворчатый платяной шкаф, узкая кровать, столик. И еще торшер с плетеным абажуром, выглядевший как перевернутая мусорная корзинка на палке. Мерседес открыла шкаф:

— Здесь мама хранит свою коллекцию.

На каждой полке лежали иллюстрированные журналы. Некоторые — многолетней давности, иные — свежие. Что еще за коллекция? Журналы были разные, но на каждой обложке — Грейс Келли, она же принцесса Монако.

— Мать собирает все о покойной монакской принцессе.

— С чего это вдруг? — мне было непонятно, как предметом чьих-то интересов может стать усопшая монакская принцесса, что в ней так привлекло шестидесятилетнюю учительницу?

— Мать родилась двенадцатого ноября, в один день с принцессой. И та, и другая — ярко выраженные Скорпионы. — Мерседес посмотрела на свои грубоватые серебряные часы с циферблатом из отполированного коричневого камня. — Мне пора идти, а то мой ненаглядный обзвонится.

— Ну тогда — большое спасибо.

Она не подала мне руки, только слегка помахала пальцами.

Из окна ванной комнаты я увидела, как она отъезжала. Мадемуазель Мерседес ездила на скромном «рено».

Я присела на кровать. Передо мной — кричащая женщина на мосту, за спиной — столикая монакская принцесса. Я вдруг спросила себя, как же мне жить дальше.

«Начинай действовать, Виола Фабер», — приказал мне внутренний голос. Это был голос моего отца. Он всегда повторял, что «хомо фабер» — это человек-строитель, человеко-созидатель, и я, Виола Фабер, должна по крайней мере соответствовать своей фамилии. «Действуй, Виола Фабер». Я разбудила Бенедикта. С закрытыми глазами он пробормотал, что я должна все, что мне не нужно, выбросить в мусорное ведро, а ему необходимо поспать.

— Ты прекрасно знаешь, что это невозможно.

— Нет, возможно, я могу еще поспать. — Бенедикт натянул себе на голову одеяло.

Я вернулась в комнату Мерседес. Бенедикт был прав: если эта комната должна стать моей, все ненужное надо выкинуть. Я уставилась на бежево-желтый линолеум. Нет ничего более захватывающего для дизайнера, чем отдирать линолеум. Чего только под ним не обнаруживали: от древнеримских мозаичных полов до паркета с инкрустациями в стиле барокко. Я с жадностью надрезала в одном углу кусок линолеума — под ним действительно был деревянный пол! Не то чтобы барочный паркет. Деревянные половицы, покрытые лаком цвета испражнений. Я озадаченно вернула линолеум на место.

Но потом подумала: «Если я каждый день буду продвигаться вперед хотя бы на чуть-чуть, то рано или поздно справлюсь с этим». К тому времени, когда мне надо будет приступить к работе у дяди Георга — в октябре или в ноябре — моя комната в общем и целом будет готова, а может, и Бенедиктова в придачу. А потом мы постепенно превратим игровую в настоящий зимний сад. Вслед за этим переоборудуем кухню… И на будущий год во всей красе засияет наконец моя люстра. Правда, я еще не знаю где, но проблемы надо решать одну за другой.

Я спустилась в кухню. Там была Нора. Я с улыбкой сказала:

— Ты не могла бы дать мне старых газет? Я хочу упаковать картины Меди, чтобы с ними ничего не случилось.

— А я хочу сделать смородиновый джем, но у меня адски болит спина. А Бенедикт так его любит!

Я сразу сообразила, на что она намекает:

— Давай я соберу тебе ягоды.

Я занялась этим с удовольствием. Собирать ягоды — прелестное занятие для воскресного вечера. Особенно в компании с Бенедиктом.

На этот раз он охотно дал себя разбудить. Правда, увидев черносмородиновые кусты, признался:

— Честно говоря, я не переношу смородиновый джем.

— Почему же ты об этом никогда не говорил матери?

— Она бы спросила, какой джем я предпочитаю. Я бы сказал — клубничный, и тогда мне до конца своих дней пришлось бы есть клубничный джем. Ты знаешь какой-нибудь джем, который можно есть всю жизнь? Только если ты была бы джемом, я бы мог положительно ответить на этот вопрос!

Я засмеялась.

— Завтра я накуплю разных сортов джема, и мы исподволь внушим твоей матери, что ты любишь джемовое разнообразие. А на будущий год вместо смородины посадим розы! — Эта идея привела меня в восторг. — И тюльпаны вместо помидоров!

Бенедикт не имел ничего против. Особой страсти к помидорам он, оказывается, не питал.

Потом мы сравнивали преимущества и недостатки коврового покрытия и деревянного пола. Ковровое покрытие элегантнее, но скучнее. Ковер потребует кучу денег, ремонт деревянного пола — уйму времени. Бенедикт сказал, что слепо полагается на мой вкус. Мы поцеловались в смородиновых кустах.

Перед тем как отнести ягоды на кухню, я внушила Бенедикту, чтобы он попросил у матери старых газет.

Конечно, было глупо выставлять вперед Бенедикта. Но зато наверняка. Мне никогда не приходило в голову делать из маленьких проблемок драму эмансипации. Мой девиз: «Каждый должен делать то, что у него или у нее лучше получается».

— Мне нужны газеты, — с места в карьер объявил Бенедикт. — Виола хочет отремонтировать комнату Меди.

— Ты считаешь, это необходимо? Я полагаю, Меди должна сама это решить.

Я чуть не лишилась дара речи. Да как же Нора представляет себе мою жизнь здесь?

— Пожалуйста, выйди со мной, — попросила я Бенедикта и прошла в игровую.

— Твоя сестра сегодня ясно и четко сказала, что я могу занять ее комнату. Что означает этот цирк?

— Похоже, мы на пороге первого скандала, — вздохнул Бенедикт. — Что я должен сделать, киска?

— Позвони Мерседес, пусть она подтвердит свое решение матери.

— Прекрасная идея. Будет тотчас сделано. — Он пошел звонить в гостиную. Номер Мерседес был занят.

— Меди всегда очень трудно дозвониться, — подала голос его мать. — Ей постоянно звонят друзья.

По телевизору шел детектив — семейная драма, в которой все крутилось вокруг пропавшего сына и мертвой кошки. Мы с гораздо большим волнением ждали, когда освободится телефон Меди, чем следили за развитием сюжета.

Дозвонившись, Бенедикт сказал:

— Ага, сестричка, ты смотришь ту же программу, что и мы.

На это его сестра ответила, очевидно, очень длинной тирадой. Во всяком случае, Бенедикт не скоро смог вставить слово:

— Мама считает, что мы официально должны попросить у тебя разрешения отремонтировать твою комнату.

На это она тоже отвечала очень долго.

Неожиданно Бенедикт сказал:

— Ты это серьезно? — А после ее очередного обстоятельного ответа добавил: — Хорошо, я передам, — и повесил трубку.

Тут как раз кончился детектив: главная виновница драмы покончила с собой.

Бенедикт объявил:

— Меди хотела бы получать за свою комнату триста пятьдесят марок.

— Меди — сама щедрость, — быстро вставила Нора.

— Почему же она об этом сразу не сказала? — Я вразвалочку сходила в игровую, вынула из сумочки триста пятьдесят марок и положила их перед Норой на столик с мозаикой.

— Меди так трудно говорить о деньгах, — ответила Нора. — Собственно говоря, она ожидала…

Я перебила ее и обратилась к Бенедикту, словно ее и не было:

— Теперь ты можешь достать газет? Мне их понадобится много, я хочу отремонтировать комнату целиком.

Бенедикт ухмыльнулся:

— Шкаф с журналами ты вряд ли захочешь сохранить в своей комнате. Может, отправим его на помойку?

Нора неуверенно заметила, что шкаф можно было бы пока поставить в коридоре. Потом она принесла одну старую газету, остальное я якобы истратила, когда мыла окна.

— Тогда, значит, иллюстрированные журналы.

Она нехотя показала мне в кладовке стопку проработанных ею журналов, в которых не было ничего о принцессе из Монако, и разрешила их взять. Так-то.

— Условия Меди — просто грабеж, — сказал Бенедикт, когда мы лежали в постели. — Это вдвое больше того, что я платил твоему отцу.

— Мне это безразлично. — Я не кривила душой. — Главное, никто не сможет утверждать, что я у тебя на содержании. А сознавать это — наслаждение.

— Ты для меня — идеальная женщина, — шепнул Бенедикт и подарил мне целую ночь наслаждений.

Перед тем как заснуть, я спросила:

— Каков он, этот ненаглядный поклонник твоей сестрицы?

— Я его не знаю, — пожал плечами Бенедикт.

— Ты его не знаешь?

— Кажется, один раз видел мельком.

— Твоя мать утверждает, что он постоянно делает ей предложения. Почему же она не выходит замуж?

— Она ведь не мещанка.

Про себя я находила Мерседес совершенной мещанкой. Я только не могла понять, почему кто-то ей вообще делает предложения. И тем более постоянно.

7

В понедельник все было так, как я мечтала с самого начала: рано утром Нора ушла на работу. Не в тренировочном костюме, а в синтетическом брючном, с отутюженной стрелкой. Жаль, правда, что она уходила в то же время, что и Бенедикт, ну да ладно. Я помахала им обоим.

Оставив после завтрака все как есть, я помчалась наверх, вытащила из коробки свой фотоаппарат. Прежде чем что-либо изменить, надо все сфотографировать, чтобы избежать неприятностей в дальнейшем. Вопящая женщина смотрела на меня с таким ужасом, что я почувствовала себя варваром, уничтожающим сокровища Рима. Нацелившись на нее фотоаппаратом, словно у меня в руках был револьвер, я сделала снимок.

В считанные секунды все шестнадцать безвкусных фанерок валялись на полу. На пожелтевших пыльно-зеленых обоях осталось шестнадцать светлых прямоугольников. Это выглядело не так уж плохо. Напоминало старые надгробные плиты со стершимися надписями. Тени далекого прошлого.

Потом я притащила старые Норины журналы и картонную коробку, чтобы картинки окончательно исчезли с моих глаз. Упаковка заняла больше времени, чем я предполагала. Непросто было решить, во что лучше упаковать роденовского «Мыслителя». В конце концов я завернула его в многостраничную рекламу на редкость выгодных капиталовложений. Для его бесконечных размышлений это самая подходящая среда. Орущую женщину я сначала положила между кулинарными рецептами — она выглядела такой голодной. Но потом мне попалось сообщение о страшной катастрофе, когда на мосту столкнулись два школьных автобуса и один, загоревшись, рухнул вниз. Там была масса фотографий кричащих людей. Если Мерседес когда-нибудь надумает достать свои сокровища, ей понравится тонко подобранная упаковка.

Мне нужно было составить план, какие работы и в какой последовательности проводить. Этому нас учили в институте. Оклейка обоями проводится после лакировки, так как в этом случае проще наклеить ровный бордюр. Но прежде всего надо будет смыть с потолка старую краску, а уж потом наносить новую. Однако перво-наперво любой архитектор составляет смету предстоящих расходов.

Стоить это будет не так уж дорого. Ведь я могу сделать все сама. Немного лака: максимум пятьдесят марок. Если я раскрашу стены по белой гладкой грунтовке краской, это обойдется марок в сто. А может, гораздо меньше: надо будет спросить дядю Георга, через него я смогу купить все по отпускной цене. Самой крупной затратой было бы ковровое покрытие — если я остановлюсь на этом варианте. А сколько времени у меня заняло бы соскребание с пола старого лака и нанесение нового?

Я притащила наверх коробку с инструментом. Подключила в комнате приемник и заварила в термосе кофе. Тому, кто делает ремонт, постоянно нужны кофе и музыка. Потом я сняла уродливую штангу вместе с пропыленными занавесками и вытащила стол в коридор. Вечером Бенедикт поможет мне избавиться от детской кровати Мерседес.

Начался период проработки будущего интерьера. Безумно долго я пыталась представить себе стены в светло-бирюзовом или матовом — но не вульгарном — розовом цвете. Но матовый розовый на солнце казался бы запыленным. С другой стороны, голубые комнаты всегда выглядят холодными. Но моя комната выходила на солнечную сторону, и голубой цвет я могла бы себе позволить. У голубого то большое преимущество, что он зрительно увеличивает маленькое пространство. Идею все сделать белым я отбросила сразу. Это банально, и для меня как дизайнера неприемлемо.

Я позвонила Бенедикту, чтобы посоветоваться. Анжела подозвала его теми же словами:

— Господин Виндрих, ваша подруга от вас чего-то хочет.

Бенедикт сказал, что в данный момент он решает другие проблемы и чтобы я позвонила позже.

Если затрудняешься с решением сложных вопросов, лучше какое-то время подумать совсем о другом. Я взяла в руки иллюстрированный журнал. Из эксклюзивного очерка я узнала, что Ага-хан, богоподобный властелин исмаилитов, не жалел никаких затрат, чтобы доставить радость своей жене Бегум. Поскольку маргаритки были ее любимыми цветами, однажды Ага-хан заставил несколько сотен садовников ночью засадить поле под окнами ее спальни маргаритками. Рассказ заканчивался словами: «Он сделал все, чтобы наутро вызвать улыбку на ее лице». Тут же была фотография Бегум в золототканом сари. С нежной улыбкой она указывала на золотой стол с золотой вазой, до отказа заполненной маргаритками. Маргаритки мне тоже нравятся. Никогда бы не подумала, что у нас с Бегум одинаковые вкусы. Я всмотрелась в снимок: у Бегум, оказывается, паркетный пол.

Я еще раз позвонила Бенедикту. Он сказал, что лучше обсудить все это вечером. И вообще нехорошо, что я все время названиваю ему на работу. Порешили на том, что я могу без сомнений звонить ему дважды в неделю. А он постарается звонить мне всякий раз, когда рядом не будет начальника и Анжелы. И поскольку Бенедикт как раз был в комнате один, он послал мне три поцелуйчика по телефону.

По радио начался двухчасовой выпуск новостей, и тут заскрипела лестница. Вернулась Нора.

— Добрый день, Нора, — приветливо поздоровалась я.

— Добрый день, — на ее лице было написано удивление, словно она успела забыть о моем существовании.

— Накрыть на стол? — я почувствовала, что проголодалась.

Оказывается, я забыла, что по рабочим дням Нора обедала или с Меди, или одна в заведении грека. Нет смысла готовить на одного человека. Интересно, кого она имела в виду под этим «одним человеком» — меня или себя? Потом Нора предупредила, что рассчитывает после обеда на полную тишину. Она должна отдохнуть от школьного стресса. И еще ей надо проверять тетради. Позевывая, она исчезла в своей комнате вместе с большим портфелем.

Я выключила радио, достала из морозильника готовое блюдо, разогрела и поела в своей комнате. Мне это только на руку. Лучше уж читать за едой в одиночестве старые журналы, чем беседовать с Норой о смородине и помидорах!

Мне попался номер, на котором было написано: «Как Онасис осчастливил свою Джекки». В принципе я вообще не интересуюсь подобной писаниной, но раз уж номер в руках… К тому же и по сей день я задаю себе вопрос: почему шикарная Джекки вышла замуж за толстого Онасиса?

Я прочла: «Чтобы удовлетворить избалованную президентскую вдову, Аристотелесу Онасису пришлось как следует тряхнуть мошной. Еще покойный президент Кеннеди жаловался, что его жене по вкусу только самые дорогие вещи и никогда не хватает карманных денег. Вскоре Онасис в этом убедился сам: если подарки, которыми он осыпал Джекки, ее не удовлетворяли, она целый день не разговаривала с ним, запираясь на ключ в личной каюте на его роскошной яхте «Кристина». Очевидцы рассказывают, что отчаявшийся судовладелец порой ночи напролет стучал в дверь ее каюты, но безрезультатно!

Безутешный Онасис сделал заказ самому дорогому ювелиру в мире — Тиффани из Нью-Йорка. Тиффани, ювелир сильных мира сего, должен был каждый месяц посылать Жаклин Онасис колье стоимостью не меньше миллиона долларов!

Для капризной Жаклин, в чьих жилах течет и французская кровь, миллиардер-судовладелец придумал особый сюрприз: он приказал ювелирам использовать для каждого колье именно те драгоценные камни, которые относились к знаку зодиака данного астрологического месяца.

Под статьей красовалась таблица со знаками зодиака и драгоценными камнями, из которых следовало, что в конце января Джекки получила колье из аквамаринов, камней Водолея. В феврале-марте, месяце Рыб, — из голубых сапфиров.

В месяце Овна — рубиновое колье.

Тельцу соответствует незнакомый мне оранжевый карнеол. Дорогой он или нет? Скорее всего — да, если колье стоило миллион.

Близнецам подходит янтарь. Надо же, янтарь! Я Близнец. Нет, в это я никогда не поверю! Джекки Онасис — и янтарные бусы! Как они могут стоить миллион? Может, это был огромный янтарь, усыпанный бриллиантами? Или крупные бриллианты, оправленные маленькими янтарями? Бенедикт, во всяком случае, никогда бы не додумался подарить мне уродливые янтарные бусы.

Рак должен носить изумруды и жемчуга, это уже получше. А Лев — алмазы.

Дева украшает себя желтыми алмазами и желтыми сапфирами.

В месяце Весов Джекки получила на один миллион голубых топазов.

В скорпионьем месяце ноябре — черные опалы и кораллы. Странно, за миллион можно, наверное, купить целый коралловый остров, разве нет?

Стрелец — колье из ляпис-лазури, это такой непрозрачный голубой камень с золотыми прожилками. Я как-то видела в одном музее столик из ляпис-лазури. Сколько же миллионов он стоил?

И, наконец, в месяце Козерога — бусы из черного жемчуга. Я еще могу себе представить, что колье из самых крупных, ровных черных жемчужин может стоить миллион. Хотя я бы предпочла что-нибудь другое, черный жемчуг я нахожу безвкусным.

Под таблицей было написано: «В следующем журнале мы расскажем вам, дорогие читательницы, что подарил Онасис своей Жаклин на Рождество». Я просмотрела всю пачку журналов. Следующего номера, к сожалению, не было.

Зато еще на одной обложке стояло: «Как мультимиллиардер Дональд Трамп баловал свою Ивану».

Из журнала явствовало, что Дональд Трамп тоже увешивал свою Ивану драгоценностями, причем исключительно самыми дорогими. Интерес представляла лишь следующая информация: «Впрочем, в одном из интервью ловкий мультимиллиардер проговорился, что дарит дорогие украшения только потому, что в случае развода можно их потребовать назад. Поэтому, дорогие читательницы, будьте счастливы, если ваш избранник подарит вам на следующий праздник не слишком ценное украшение».

Ага. И это любимое чтение Норы! Кроме того, она разгадывала каждый кроссворд. Может, она и своих учеников проверяла таким же образом: арабский головной убор из шести букв? Торжественное стихотворение из трех букв? Зимний мех животных из десяти букв? Мать и супруга Эдипа из семи букв? Европейская столица из трех букв?

8

Вспоминая потом об этом времени, задаешься вопросом, что же, собственно, произошло. Когда так упорно идешь к своей цели, как я, — к полному обновлению своей комнаты, часы незаметно превращаются в дни, дни в недели, не говоря уж о месяцах. Время не оставляет следов, в голове сидит только одна мысль: цель еще не достигнута.

Какой кропотливый труд требуется, чтобы убрать старую проводку под слой штукатурки! Каждый вечер мы с Бенедиктом сокрушались, что работа занимает вдвое больше времени, чем мы планировали в минуты пессимизма, и вчетверо дольше, чем надеялись, будучи оптимистами.

Все оказалось и гораздо дороже, чем мы рассчитывали. Бенедикт посчитал, что неудобно просить дядю Георга снабжать меня красками и другими необходимыми материалами по более низкой цене. Он не хотел напоминать коллегам, что его подруга — родственница шефа.

— Как новичок, я завишу от хорошего отношения коллег, — сказал Бенедикт, и еще: — Каждая фирма — рассадник зависти.

У Бенедикта тоже не все шло гладко. Ему было тяжело вникать в тонкости строительных проектов. И хотя он, конечно, прекрасно находил общий язык с сотрудниками, но получал от них меньше помощи, чем рассчитывал.

Детлеф Якоби, с которым Бенедикт чаще всего ходил обедать, был примерно его ровесником, молчаливым, но не скрытным парнем. Он, как и Бенедикт, жил со своей подругой. Правда, эта связь, похоже, состояла из одного затянувшегося кризиса: подруга Детлефа Таня думала больше о своей карьере в банке, чем о Детлефе.

Герхарда Крифта Бенедикт видел лишь по пятницам после обеда, когда тот приходил со стройки.

Коллеги постарше, господин Вельтье, с которым Бенедикт больше всего был связан по работе, стал главным предметом наших домашних пересудов. Анжела, с которой Бенедикт оставался на «вы» — в конце концов, она дочь хозяина, — по большому секрету выболтала ему, что сорокашестилетний господин Вельтье недавно влюбился в восемнадцатилетнюю девушку. Ее зовут Санди, и она заканчивает школу. Он, разумеется, женат, и его сыну столько же лет, сколько его юной пассии.

Бенедикт сказал: ему сразу показалось, что от господина Вельтье прямо-таки веет сексом. Еще Бенедикт узнал, что пару месяцев назад тот снял для своей Санди однокомнатную квартиру. И Санди, чьи родители, естественно, против связи своей дочери с почтенным отцом семейства, со скандалом оставила родной дом и вселилась в эту квартирку.

Прошло совсем немного времени, и господин Вельтье тоже переехал из своего дома в это гнездышко. Госпожа Вельтье сказала Анжеле по телефону, что ее муж по-прежнему живет дома и просто снял в городе второй офис, поскольку очень загружен работой. Господин Вельтье между тем пребывал в прекрасном настроении и рассказывал, что заскакивает домой лишь по утрам, чтобы поменять трусы и забрать почту. А все остальное время, свободное от работы, проводит только с Санди. И еще он мечтает, чтобы Санди, с одной стороны, оставалась такой же наивно-трогательной, а с другой — была опытной и взрослой. Прежде всего в постели.

Все искали случая познакомиться с Санди. Но господин Вельтье прятал ее от всех. Анжела утверждала, что Санди не такая уж и хорошенькая. Но потом призналась, что сама ее не видела, а только наслышана от госпожи Вельтье, а та — от своего сына.

Еще Бенедикт сообщил, что господин Вельтье жутко ревнивый и поэтому никому не показывает свою подружку. Справедливость его опасений стала нам ясна, когда мы узнали, что Санди — бывшая подруга его сына! Об этом господин Вельтье не любил распространяться, но так все и было: он и в самом деле познакомился с Санди на вечеринке у сына и отбил ее! Санди поклялась господину Вельтье, что ни разу не спала с его сыном. Еще господин Вельтье с гордостью поведал, что Санди досталась ему практически девственницей. Зато теперь она не вылезает из постели. «Мы оба прикованы к кровати», — хвастался господин Вельтье.

За воскресным обедом Мерседес заявила:

— Мой ненаглядный даже старше, чем ваш господин Вельтье, но даст сто очков вперед любому школьнику. — Она прыснула, очевидно, вспомнив о школьниках, которых она для сравнения испробовала и забраковала.

Почти каждый день приносил новые подробности об интимной жизни господина Вельтье, рассказанные Анжелой или им самим. От него постоянно пахло туалетной водой, как от последнего гомика. Еще он покупал себе джинсы в обтяжечку, с вечной шишкой на ширинке.

И последнее: господин Вельтье обесцветил себе одну прядь на лбу. Его Санди находит это сексапильным, похвастался он дяде Георгу. И еще она якобы сказала, что с его стилем он вполне это может себе позволить. Дядя Георг про себя ухмыльнулся.

Поболтав в очередной раз по телефону с госпожой Вельтье, Анжела узнала, что сыну стыдно за отца — для такой прически он слишком стар. Анжела не преминула тут же передать это господину Вельтье. Но тот только посмеялся: сын — такой же консерватор и мещанин, как и его мать.

9

Однако самым волнующим сообщением Бенедикта было приглашение к Анжеле на день рождения. 28 сентября ей исполнилось двадцать девять. Поскольку 28-го был четверг, празднование перенесли на воскресенье, на вторую половину дня. В хорошую погоду можно и в бассейне освежиться. Само собой разумеется, вода там подогретая.

Я мучительно соображала, что мы должны подарить Анжеле. Бенедикт сказал: «Главное — чтобы дорого смотрелось». Тут он прав. Анжела — единственный ребенок день ото дня богатеющих родителей — всегда получала то, что пожелает. А она хотела иметь все. Став взрослой, она по-прежнему хотела иметь все, но теперь уже — все самое лучшее.

— Когда мы с сестрой ходили в детстве к Анжеле в гости, — рассказала я Бенедикту, — то не имели права прикасаться к ее игрушкам. Но должны были без устали восхищаться ими. У нее был целый магазин, занимавший всю комнату. И сундук, забитый куклами из кукольного театра. Она показывала нам все это и говорила: «Этого у вас нет». — «Почему у Анжелы столько игрушек, а у нас — нет?» — приставали мы к родителям после каждого визита. Ответ всякий раз был один и тот же: «Потому что Анжела — единственный ребенок в семье».

Конечно, и Аннабель, и я страстно мечтали быть единственными детьми.

Однажды на Рождество — мне тогда было четыре года, а Анжеле семь — Аннабель продала меня Анжеле. Я шла в обмен на куклу по имени Кэт Крузе. Анжела хотела со мной поиграть, но Аннабель, которая рассматривала меня как личную собственность, ей не разрешила — в конце концов, я была единственным предметом, который был у нее и которого не было у Анжелы. Когда Анжела предложила поменять меня на куклу Кэт Крузе, Аннабель, конечно, сразу согласилась. Не помню, что при этом чувствовала я; скорее всего, тоже радовалась, потому что у моей новой хозяйки было больше игрушек.

Когда пришли наши родители и потребовали отменить обмен, Аннабель заревела, потому что кукла нравилась ей больше. Анжела ревела, потому что хотела сохранить меня и получить назад свою куклу. Но громче всех плакала я, потому что — это я четко помню — тетя Сузи сказала своей Анжеле: «Глупо менять куклу на меня, кукла куда красивее и даже умеет говорить «мама». Поскольку каждый пытался убедить Анжелу, что кукла гораздо лучше меня, я безутешно рыдала: «Я тоже могу говорить «мама»!» Надо мной все страшно смеялись. Эту историю любили рассказывать и по прошествии многих лет. С детства у меня осталось ощущение, будто все, что имела Анжела, было лучше. Поэтому я даже позвонила маме, чтобы посоветоваться, и она придумала: недавно она случайно наткнулась на детский снимок Анжелы. Та его точно не имеет и не помнит, но выглядит на нем прелестно. Мать послала фотографию с нарочным. В крошечном антикварном магазинчике я купила к ней старинную серебряную рамку почти за сотню марок. Бенедикт согласился, что подарить Анжеле ее собственное фото — это гарантированный успех.

Но через день после того, как я купила рамку, господина Вельтье осенила идея подарить от всех сотрудников дочери шефа шелковый французский платок фирмы «Гермес». Это то, что надо. Анжела знает, сколько стоит такая шаль. Он купил ее летом в беспошлинном магазине в аэропорту. Собственно говоря, предназначалась она для жены, но теперь это неактуально, поэтому господин Вельтье стремился избавиться от нее. Конечно, Бенедикт не мог идти не в ногу со всеми и тоже вложил деньги в этот подарок. Так что мне придется дарить рамочку только от себя — дороговато, ну ничего. Так даже лучше, решил Бенедикт, потому что детская фотография Анжелы — очень личный подарок, который вызвал бы зависть сотрудников.

А ему приходилось держать ухо востро. Хотя рассказы об архитектурном прошлом Бенедикта произвели некоторое впечатление, его положение было шатким. В фирме существовали неписаные правила. К примеру, дядя Георг предупредил господина Вельтье, что они с супругой будут рады видеть на дне рождения Анжелы госпожу Вельтье, то есть открыто запретили ему приходить со своей подружкой. Вот уж не ожидала, что дядя Георг такой ханжа. Но Бенедикт прояснил мне, что в деловом мире действует единое правило: личная жизнь — только помеха. Он даже посоветовал мне забыть, что Анжела моя кузина. Теперь она — только дочь шефа.

Как же мне это забыть? Вряд ли Анжела так изменилась за три года, что я ее не видела.

— Ситуация изменилась, — веско заметил Бенедикт.

Во всяком случае, мне чрезвычайно любопытно увидеть Анжелу на следующей неделе.

10

Каждый день в районе пяти часов, когда Нора выходила из своей комнаты после дневного отдыха, я спрашивала ее, что купить. Я умышленно спрашивала ее об этом каждый день, чтобы она заметила, насколько полезно мое пребывание в доме. Нора всякий раз отвечала, что все необходимое она выращивает сама. Но какую-нибудь мелочь мне всегда разрешалось купить: то стиральный порошок, то туалетную бумагу, то лампочку, ну и, разумеется, ужин для нас.

Вместо благодарности Нора заявила Бенедикту, что у меня транжиромания, новая женская болезнь. В одной журнальной статье она вычитала, что многие женщины с радостью бы хранили в своих шкафах до двадцати шуб и ста шляп. Жизнь мужчины, имеющего жену-транжироманку, подобна аду. Я читала такие статьи, они встречаются в каждом втором иллюстрированном журнале. Но у меня нет ни одной шубы, и мне она не нужна! И кто сегодня носит шляпы?! Бенедикт тоже только посмеялся над ужасами, которые рассказывала его мать.

Несмотря на мощное сопротивление Норы, мне шаг за шагом удалось сломить ее оборону. Хотя она и буркнула неодобрительно, что семга — ненужная роскошь и дешевая маринованная селедка ей больше по вкусу, однако с нескрываемым удовольствием ела именно семгу. С огромным аппетитом она уничтожала и самый дорогой печеночный паштет, сообщив при этом, что Бенедикт обожал его в детстве. Но позже он мне объяснил, что таким паштетом его никогда не кормили, всегда давали только дешевую ливерную колбасу.

Джемы, которые мы теперь ели на завтрак, одержали победу над Нориными самоделками. Я покупала только самые лучшие сорта: малиновое желе с малиновым ликером, старый английский апельсиновый джем с «Гран-Марнье», можжевеловый джем с джином и джем из киви. Нора пришла в такой восторг от киви, что даже предложила попробовать его Мерседес. Та заявила, что она, естественно, знает этот пикантный экзотический конфитюр по фешенебельным отелям, в которых она останавливалась со своим ненаглядным. Но баночку все же прихватила.

И уже в третью субботу проживания в доме мы приучили Нору к мысли, что субботние вечера будем проводить вдвоем. Бенедикт повез меня в ресторанчик к итальянцу, которого мы тут же окрестили «наш итальянец». В воскресенье у Бенедикта не нашлось времени прогуляться с Норой по местам своего детства, ему пришлось помогать мне разбирать шкаф и снова собирать его в коридоре. Правда, он перекрыл на десять сантиметров дверь моей комнаты, но Нора настаивала, чтобы шкаф стоял в коридоре и она имела доступ к своей коллекции. Остальную мебель она благосклонно разрешила отнести в сарай.

Так незаметно и постепенно упрочивались мои позиции.

После обеда, во время трехчасового отдыха Норы, когда она болезненно реагировала на любое звяканье ведра, я читала проштудированные ею иллюстрированные журналы из кладовки или коллекционные экземпляры из шкафа о монакской принцессе. Я пришла к выводу, что совершенно безразлично: недельной давности журнал, годичной или десятилетней. Всегда одно и то же. Я, естественно, понимала, что женщина с законченным высшим образованием могла бы найти более осмысленное занятие, чем чтение бульварной прессы. Но я частенько бывала настолько замучена смыванием старой краски с потолка или замазыванием трещин, что ничего иного просто не в состоянии была делать.

Так я открыла неожиданные параллели между Грейс Келли — она же принцесса Грейс — и мной. Когда Грейс Келли было столько же лет, сколько мне, она уехала из дому и перебралась к своему избраннику. Так же, как и у меня, у Грейс были трения с сестрой мужа. Той тоже все казалось недостаточно изысканным. Старшая сестра принца Ренье, принцесса Антуанетта, брюзжала по поводу родственников Грейс: эти американцы будут вести себя за княжеским столом как дикари — в ресторане, чтобы показать официанту, что не хотят вина, они переворачивали бокалы и ставили их на стол! Особенно сестрица возмущалась отцом Грейс Келли, потому что тот всем подряд дарил почтовые марки с изображением своей дочери. Поначалу Грейс так же, как и я, страдала от нелепостей придворного этикета. Нора была нашей заведующей протокольным отделом. За завтраком она читала нам вслух газетные новости. Бенедикт сказал мне, что вовсе не слушает ее. Но разговаривать мы тем не менее не могли.

Нора целиком и полностью взяла на себя заботу о вещах Бенедикта. В ванной комнате она разложила его туалетные принадлежности по неведомой мне системе. Если я что-то переставляла, она тут же восстанавливала свой порядок. Свои вещи я всегда складывала в мешочек. Нора считает, что весь беспорядок в доме — от меня. Согласна: от ремонта много мусора. Но я все непрестанно выскребаю! И именно поэтому ремонт продвигается так медленно. Надо бы сначала все отремонтировать, а потом прибрать, но это бы вызвало скандал. А я не хотела провоцировать Нору.

В сущности, я была рада, что Нора не любила подолгу со мной разговаривать. Придя из школы, она подробно сообщала, что они с Меди ели у грека. Рассказывала, как Меди посадила винное пятно на свою шелковую блузку от «кутюр», подаренную ее ненаглядным, или разбила невообразимо дорогую, изготовленную вручную вазу — опять же подарок ненаглядного. Словом, всякую чушь. О школе она никогда не говорила. Когда Нора в обнимку с портфелем исчезала в своей комнате, я нисколько не сомневалась, что она разгадывала там кроссворды или читала правдивые рассказы о женщинах, которых холят и нежат мужчины.

Конечно, Норе — немолодой одинокой женщине — невесело наблюдать за нашим счастьем. В ее жизни не было будущего, одно только прошлое. Собственно, ее можно бы пожалеть. Если не считать возвращения сына, у Норы в сентябре была лишь одна хорошая новость: в последнее воскресенье она сняла самый большой помидор месяца. Он весил в точности семьсот пятьдесят пять граммов, но был ничуточки не вкуснее остальных.

В противоположность Нориной вся моя жизнь настроена на перемены. Дядя Георг, правда, до сих пор не сообщил, когда сможет взять меня на работу. Но не имело смысла торопить его, пока я не управлюсь с ремонтом. Еще так много предстояло сделать.

Я хотела завести здесь новых друзей. Каждый раз отправляясь за покупками, я надеялась встретить кого-нибудь из старых знакомых, но тщетно. Это была еще одна наша общая с принцессой Грейс проблема: кроме любимого мужа, у нас на новой родине не было никого. Но я не теряла надежды, подобно Грейс, обрести со временем друзей.

Лишь с владельцем небольшого магазинчика, торгующего красками, по имени Лакраоб я близко познакомилась за это время. Сначала я думала, что его фамилия действительно Лакраоб, пока он мне не объяснил, что это сокращенное от «Лаки-краски-обои». Неплохая реклама! Для меня он так и остался господином Лакраобом. У него не бывало много покупателей, поскольку он продавал все дороже, чем на строительных рынках. Зато он всегда находил время проконсультировать меня. Он посоветовал мне не циклевать пол полностью, а ограничиться новым слоем лака.

Когда я, к примеру, задумалась, что делать со старыми обоями, господин Лакраоб порекомендовал мне:

— Возьмите старые обои за основу. Даже если начинают сначала, опираются на уже имеющееся. — Это были умные слова, относящиеся не только к обоям. Он посоветовал мне специальный клейстер: обои, наклеенные им, сдираются в одну секунду. — При следующем ремонте вы скажете за это спасибо, думайте о будущем, — сказал господин Лакраоб.

Я думала исключительно о будущем и купила этот клейстер. А может, слова господина Лакраоба казались мне такими значительными лишь потому, что он был единственным, с кем я могла поговорить о своем ремонте и кто воспринимал мою работу всерьез. Конечно, не считая Бенедикта.

И еще меня мучила проблема, что надеть в гости к Анжеле. В этом я не хотела ошибаться. В конце концов я спросила ее об этом как бы между прочим, позвонив в офис Бенедикту:

— Кстати, что надевают на твою вечеринку в воскресенье? Бальное платье или купальный костюм? — Я непринужденно засмеялась.

— Да какая разница! — ответила она скучающим голосом. — Приходи как есть.

— Тогда все ясно: «как есть» — это значит в линялых джинсах с пятнами краски и старой футболке. Перемерив все, что у меня было, я остановила свой выбор на узкой черной юбке и цвета морской волны лакостовском вязаном жакете, который два года назад обнаружила на летней распродаже. Тогда никто не брал жакеты цвета морской волны, а теперь они стали жутко модными. И к нему чулки того же цвета. Я считаю, цветные чулки хорошо все акцентируют: придают законченный вид, и вообще это самый дешевый аксессуар. После долгих прикидок я решила надеть под жакет не черную майку с интригующей кружевной вставкой, а майку с классическим простым вырезом. А вместо моих чересчур элегантных замшевых шпилек — черные лодочки без каблуков. Это был не слишком официальный вариант, подходящий к празднику у бассейна, и тем не менее привлекательный. Тогда никто не сможет обвинить меня в том, что я разоделась в пух и прах, чтобы затмить Анжелу.

Я уже заткнула Анжелу за пояс, когда мы уходили из дома. Нора на прощание сказала Бенедикту:

— Дочь твоего шефа, выходит, Весы. Я точно помню, твоя старая любовь, дочь бургомистра, тоже была Весы.

И прежде чем Бенедикт успел что-нибудь ответить, я с улыбкой пустила в ход свой новый козырь:

— Кстати, ты знаешь, что принц Ренье, муж монакской принцессы, — Близнец, так же как и я?

11

Увидев Анжелу, я от неожиданности растерялась: она стала рыжей! На ней было белое атласное платье с разрезом на боку почти до талии, такое узкое, что обтягивало бедра и заставляло сомневаться в присутствии трусов. На груди — узкий глубокий вырез, уже не оставлявший никаких сомнений в полном отсутствии лифчика. Грудь у нее была впечатляющих размеров! На шее как воротник-стойка красовались жемчужные бусы в четыре ряда, спереди — отделанное бриллиантами украшение из белого золота или даже платины. И в довершение ко всему — витая золотая цепь с крестом, болтавшимся в ложбинке между грудей. На каждом пальце и в самом деле было не меньше трех колец! На коричневом, как жареная колбаса, лице белые тени походили на клоунский макияж. Волосы зачесаны назад и сплетены в косу, начинавшуюся на затылке. С боков свиты весьма причудливые косички — такую прическу невозможно сделать самой. И еще искусственный белый георгин в волосах!

Анжела выглядела так, словно собралась на бал. Я — как будто явилась на вечеринку в кемпинг. Она меня одурачила.

— Привет, господин Виндрих, — поздоровалась она с Бенедиктом и сняла невидимый волосок с его пилотской куртки.

Мне она сказала:

— Приветик, ну и постарела же ты! — Потом захихикала: — Я, конечно, шучу.

Я лишь ответила:

— А ты стала такой элегантной, — не прибавив, что шучу.

Анжела польщенно улыбнулась, приняла мой подарок, даже не развернув с трудом упакованный сверток, и потянула за руку Бенедикта:

— Господин Виндрих, пойдемте скорей со мной! Мой друг Шмидт хочет с вами познакомиться. — Она потащила его к какому-то типу в расстегнутой рубашке и с золотой цепочкой на шее, прислонившемуся к двери. Тот сразу же втянул его в разговор.

Я осталась одна в прихожей.

— А где дядя Георг? — спросила я Анжелу, повернувшую ко мне спину с вырезом до талии.

Она небрежно бросила через плечо:

— Папа в баре у бассейна.

— Спасибо, я знаю дорогу к бассейну, — сказала я, хотя никто и не предлагал проводить меня.

Дядя Георг стоял у бассейна с бокалом пива. Рядом с ним я чувствовала себя спокойно: на нем была серая спортивная рубашка и джинсы. И встретил он меня сердечно и приветливо. Я рассказала, что вовсю занимаюсь ремонтом, но сразу все закончу, как только надо будет приступать к работе у него. Дядя Георг отнесся к этому с одобрением. Он представил меня даме за сорок, одной из его чертежниц, а потом господину Вельтье с женой.

Господин Вельтье оказался мужчиной довольно маленького роста, мускулистым, черноволосым, с молодым живым лицом. И только обесцвеченная перекисью водорода прядь озадачивала и заставляла задуматься о его возрасте. Тогда ему можно было дать лет сорок пять. Госпожа Вельтье была изящной, стройной, загорелой, с несколькими продольными морщинами на лбу, какие часто бывают у женщин, всю жизнь остающихся изящными, стройными и загорелыми. Тем не менее внешний вид госпожи Вельтье доказывал, что она полна решимости справиться с семейной катастрофой без подтяжки лица. Они выглядели вполне счастливой супружеской парой. Почему он изменял ей?

Тетю Сузи я, конечно, нашла на кухне. Хотя она была хозяйкой этой виллы с подогретым бассейном, камином, сауной, гаражом на четыре машины и имела домработницу, но осталась обычной милой домохозяйкой. И так же гордилась своими тортами домашней выпечки, как дядя Георг — построенными им домами.

Тетя Сузи пришла в восторг, увидев меня. Она обожает родственников, то есть обожает обсуждать: кто, на ком и почему женился; у кого, почему и сколько детей; кто, что и от кого унаследовал; кто и почему не пришел на похороны. На правах близкой родственницы мне было позволено взбивать сливки и даже отнести их потом на Анжелину территорию.

У Анжелы не комнаты — у нее территория, которая занимает почти весь первый этаж. Три комнаты, из которых самая большая — так называемая студия. На белом шерстяном ковре — два белых кожаных дивана, а посередине — стеклянный стол с нераспакованными подарками. На одном из диванов в театральной позе восседала Анжела: правая рука с бокалом шампанского — на спинке, левая нога подогнута под себя, отчего она обнажилась до самого бедра. В общем, сцена из рекламы пылесосов. Рядом с Анжелой устроился белый йоркширский терьер, пушистый зверек со свисающей на глаза шерстью. Как я слышала, ей подарили его на Рождество.

— Иди к своей Анжеле, Ромео, — позвала она, когда пес сделал попытку удрать на кухню к тете Сузи.

Двое неизвестных мне мужчин сидели на втором диване напротив Анжелы и пожирали ее восхищенными взглядами. Я присоединилась к Бенедикту, который сидел вместе с Детлефом Якоби, пришедшим без своей подруги, и Герхардом Крифтом — тоже без подруги, потому что у него ее не было. Мы сидели в стороне на белых садовых стульях, принесенных от бассейна, и слушали гостей, имевших право сидеть в непосредственной близости от Анжелы.

Гости жаловались на своих консультантов по налогам, на свои банки, которым для записи на кредит требовалось три недели, а списание со счета они помечали задним числом. Одного банк обманул на двенадцать марок, но он обжаловал эти деньги.

Потом пошли жалобы на машины. Увы, Анжела отнюдь не была довольна своим новеньким «БМВ-кабрио» суперкласса. Она заказала цвет черной икры, а это, как любому идиоту известно, — темно-серый. Продавец же, не имевший ни малейшего представления об икре, заказал не тот цвет. И теперь у ее машины цвет черно-серый, как у какого-нибудь дешевого эрзаца! Анжела добилась снижения цены, но теперь у машины заклинивал верх и она уже дважды сломала себе ноготь!

У ее визави были схожие проблемы. Один, с большим «мерседесом», сообщил, что его машина при скорости двести километров в час так шумит, что не слышно звонка телефона.

Мужчина, остававшийся все это время на заднем плане, перещеголял всех, рассказав, как до бесстыдства долго ему пришлось ждать свой новый «ягуар»:

— Считай, девять месяцев!

— Да за это время я могу родить ребенка! — засмеялась Анжела.

Теперь на очереди оказался ее терьер. Видит ли Ромео хоть что-нибудь сквозь густую шерсть перед глазами? Когда Бенедикт предложил убрать ее наверх и заколоть Анжелиными заколками, та притворилась возмущенной. Ее Ромео — не девочка, он ее и взглядом больше не удостоит. Заставить его бегать с заколками для волос!..

Наконец она развернула подарки. Завязала узлом на бедрах большой платок с лошадиными мотивами и воскликнула:

— Вот как будет шикарно! — Как и подобает диве, она поцеловала кончики своих пальцев. — Спасибо, мои дорогие мужчины!

О моей старинной серебряной рамочке она не сказала ни слова, но, естественно, пришла в восторг от собственной симпатичной мордашки. Каждому пришлось сказать ей, что она ничуть не изменилась. Это, конечно, очевидная ложь, но тетя Сузи тут же позвонила моим родителям, чтобы поблагодарить за очаровательную фотографию своей Анжелы.

Я всего лишь один раз, и то очень коротко, поучаствовала в разговоре — рассказала Анжеле, что намереваюсь сделать в своей комнате лакированный бирюзовый пол. Кто-то меня сразу перебил, сообщив, что видел в Лос-Анджелесе огромный торговый зал с лакированным полом. У меня что-то подобное? Я вспомнила свою комнату в двенадцать квадратных метров и молча покачала головой.

Бенедикт засмеялся:

— Нам не нужен торговый зал, у нас жилой дом.

Я тут же осмелела и начала рассказывать, что крашу стены по-особому, нанося губкой различные оттенки бирюзового почти без перехода, и как здорово это выглядит.

— Сразу видно, что ты сама красишь, — вмешалась Анжела, — по твоим ногтям.

Я была посрамлена и замолчала.

Поздно вечером пришел еще один гость — мужчина явно за сорок по имени Даниель. Ради него Анжела даже согнала с дивана Ромео. Даниель рассказал, что его подарок застрял в Америке. Он столько раз пытался факсами ускорить дело, что уже по уши сыт американскими разгильдяями.

Даниель заявил Анжеле, погладив ее по руке:

— Скоро опять устроим пир с икрой!

Мы узнали, что Даниель связан с торговой фирмой, занимающейся поставками икры.

— На мой вкус, русская икра чересчур отдает рыбой, — сказал он. — Иранская на несколько порядков выше. Разумеется, я имею в виду «Империал».

Я с уважением разглядывала человека, предпочитавшего иранскую икру. На нем была дешевая полосатая рубашка с короткими рукавами, кожа уродливых туфель потрескалась. Надо думать, он приберегал свои деньги для пиров с Анжелой? Но нет, у него тоже был большой «мерседес» — правда, он планировал продать его и пересесть на спортивную модель «БМВ».

«Богатые люди могут позволить себе любую небрежность в одежде», — подумала я. Мы здесь были бедными родственниками. Впрочем, у Бенедикта не бывает комплексов: он то и дело заливался смехом, и его собеседники — тоже. Бенедикта в любой компании любят, не задумываясь, сколько у него денег.

Когда мы уходили, Анжела с Даниелем обнимались на диване. Однако не похоже, чтобы этот любитель икры влюблен. Обнимая ее, он со скучающим видом смотрел на дверь.

У Анжелы куча денег, а счастья нет. Не хотела бы я в ее возрасте все еще жить с родителями. Скажем, Бенедикт тоже живет у матери, но он живет со мной. И еще: как только у нас будет побольше денег, мы начнем строить свой дом. Каждый архитектор должен построить себе дом. Это лишь вопрос времени.

На обратном пути я спросила Бенедикта, не слишком ли глупо с моей стороны рассказывать этим богачам, что я сама крашу комнату. Бенедикт обнял меня и заверил, что страшно гордится мной и что моя комната будет потрясающе красивой. Как показывает пример Анжелы, вкус не купишь. Точно. Бедная богатая Анжела.

— Какими будем мы, когда станем богатыми? — спросила я.

— Чем быстрее мы это узнаем, тем лучше.

Этой ночью мне приснился сон, что мы с Бенедиктом лежим у бассейна нашего дома. К бассейну ведет лесенка: вся увитая розами, цветным горошком, плющом. Я попыталась во сне заглянуть внутрь дома. Старый дом, потолки высотой четыре метра! И там во всей красе висела моя люстра, над старинным китайским ковром в сине-бело-золотых тонах, так гармонирующих с люстрой. Повсюду старина сочеталась с модерном.

Вдруг на бассейн упала тень. Тень произнесла:

— Бенедикт, хочешь немного салата из помидоров?

Я проснулась. Даже сны нужно контролировать.

12

В следующий четверг Бенедикт вернулся домой довольно поздно. Дядя впервые взял его с собой на еженедельный отчет в комиссию по строительству клиники. Бенедикт очень убедительно представил проекты. Еще через неделю Бенедикт приехал за полночь, я ждала его с Норой у телевизора. Теперь отчет прошел не слишком удачно. Запасные выходы признаны чересчур узкими, в них не пройдут одновременно двое носилок. И что самое глупое — Бенедикт и не подозревал о существовании таких нормативов. После совещания дядя кричал на него:

— Вы, по-моему, слишком часто болели, пока учились! — Бенедикт тысячу раз извинился и пообещал загладить оплошность бесплатными сверхурочными. Дядя Георг понемногу остыл.

Но теперь Бенедикт пребывал в глубокой тоске. Как оказалось, трубы и проводку надо было прокладывать совсем иначе. Каждый вечер он приносил с собой чертежи и обзванивал бывших сокурсников, спрашивая у них совета, опасаясь наделать новых ошибок. Его стресс усугубляло понурое настроение, которым заражал всех господин Вельтье. У того были неприятности с Санди. Она такая странная в последнее время: вечно у нее месячные, а недавно вообще заявила, что лучше будет готовиться к выпускным экзаменам, чем трахаться! Он подозревал ее в измене. Иногда под выдуманным предлогом он срывался днем домой, чтобы проверить, чем занимается Санди. Однажды он застал у нее мальчика из класса, но они учили вместе биологию. Анжела заявила: она боится, что однажды господин Вельтье вернется из дома убийцей. Это, конечно, слишком. Но Бенедикт тоже считал, что настроение Вельтье — дурной признак.

Уже на тот момент стало ясно, что дядя Георг не сможет в ноябре взять меня на работу. Декабрь тоже оставался под вопросом. Бенедикт пояснил, что большинство отделочных работ доверялось кустарям — давним партнерам дяди. Он просто вынужден был работать с ними, потому что поставки отделочных материалов издалека неминуемо связаны с задержками и повышением цены. А проект дома для престарелых, к которому я могла бы подключиться, поскольку это будет гигантская стройка, еще не готов. Сначала надо выиграть конкурс на его разработку. Но Бенедикт по секрету сообщил мне (этот строжайший секрет ему доверила Анжела), что они наверняка выиграют. Дядя дружит со многими в городе.

У Элизабет, как она объяснила мне по телефону, тоже простой. 1 октября ее на работу не взяли. Люди, покупающие мебель в октябре, якобы не слишком заинтересованы в консультации дизайнера по интерьеру. Так сказал ей господин фон Мюллер. Мы долго гадали с Элизабет, почему октябрьские покупатели так разительно отличаются от других, но так и не поняли.

— Все равно ничего не поделаешь, когда нет альтернативы, — сокрушенно вздохнула она.

Тем более хорошо, что страховая компания моего отца выплатила ей 800 марок. Я решила, что Элизабет одна должна получить деньги — макет она ведь тоже одна реставрировала. Так что мы обе были заняты ремонтом.

Дома тоже не произошло ничего сенсационного. Сольвейг и этой осенью не пошла в детский сад. Как сообщила Аннабель, девочка инстинктивно почувствовала, что воспитательница попалась абсолютно неквалифицированная.

— Я не хочу к воспитательнице, у которой нет детей! — инстинктивно выкрикнула она. А когда воспитательница сказала, что Сольвейг все же придется подстраиваться под других детей, Сольвейг бросилась на пол и завизжала: — Я не хочу быть подстроенным ребенком!

Аннабель жестоко укоряла себя, что попыталась втиснуть свою сверхинтеллигентную дочь в эту вонючую детсадовскую систему. Не для того она рожала своего ребенка, чтобы подбросить его на воспитание чужим теткам.

Отец говорит: по крайней мере, Аннабель не сможет помешать тому, что через два года Сольвейг пойдет в школу. Тогда Аннабель придется подыскать себе другое занятие, а не квохтать над дочерью. Потом отец забеспокоился обо мне — не нужно ли ему нажать на брата, чтобы тот определенно сказал, когда сможет взять меня на работу. Забавно, для моего отца Георг — все еще младший брат, которым надо руководить.

Я успокоила отца: я сейчас слишком занята, чтобы всерьез беспокоиться о работе. Ему не надо волноваться из-за меня. Он был рад.

13

В последнюю субботу октября, после двухмесячного ремонта, моя комната была готова. Каких трудов все это стоит, замечаешь только тогда, когда что-то не получается. А когда пол наконец идеально отлакирован, задаешься вопросом: а на что было потрачено столько времени? И все усилия забываются.

Пол безупречно блестел светлой бирюзой. Самым бесподобным был нарисованный по всему периметру узор. Я вырезала трафарет с классическим узором в виде вьющихся растений и валиком нанесла через него тончайший слой белого лака. Нужна была дьявольская аккуратность, чтобы лак не просочился под трафарет. Это гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд. Сверху я еще раз покрыла узор бесцветным лаком. После этого мой пол смотрелся как ковер, но намного благороднее, поскольку ни у одного ковра такого блеска нет. Бенедикт согласился, что входить сюда можно только без обуви.

Стены тоже были бирюзовыми, тоном светлее.

Заднюю часть комнаты я отгородила ширмой высотой чуть ли не под потолок, сделанной мною из шести секций разной ширины, отчего вся ширма смотрелась как симметричный зигзаг. Это была идея Бенедикта. Я тоже считаю, что ширма должна выглядеть поставленной как бы случайно. Она была бирюзовой, в тон стенам. Изнутри повторялся узор пола, а снаружи я приклеила узкие зеркальные полосы — ничто так не увеличивает пространство маленькой комнаты, как зеркала. Взгляд в зеркало стал взглядом в будущее, ведь в зеркальных полосах отражалась моя люстра!

Не вся, конечно, иначе мы бы не смогли поместиться в кровати. Мы повесили только нижний ярус, с хрустальными молниями и синим в звездах шаром. Как знать, может, в один прекрасный день мы вскроем потолок и разберем крышу. Тогда можно будет повесить люстру целиком — но и сейчас все изумительно красиво.

Все уродливое исчезло из моей комнаты и было спрятано на полках за ширмой. Получилось семь рядов полок: наверху — высокие, в самом низу — высотой всего двадцать сантиметров, для всякой мелочи. Мне удалось разместить на небольшой площади массу уродливых предметов. Как говаривал наш профессор Зингер, безобразное, к сожалению, всегда сильнее красивого, поэтому его надо прятать.

Весь ремонт обошелся всего в семьсот марок, чем я также немало гордилась. Бенедикт заявил, что ни один рабочий не сделал бы лучше, а содрал бы не меньше десяти тысяч.

Мы перетащили нашу кровать из неотапливаемой игровой наверх, улеглись под люстрой и включили оду «К радости». «В круг единый, Божьи чада! Ваш Отец глядит на вас!»

14

Во время своего воскресного визита мадам Мерседес категорически отказывалась взглянуть на мою комнату. «Слишком болезненные воспоминания», — отмахивалась она. Однако Бенедикт насмешливо заявил: «Нечего прикидываться, ведь хочется посмотреть». И она отправилась наверх.

— Куда исчезли мои картины? — первым делом в ужасе воскликнула она. — Они придавали комнате художественную нотку.

— Все упаковано и лежит в кладовке.

Она посмотрела на люстру.

— А что стало с моим светильником?

Ее убогий плетеный абажур также был выдворен в кладовку. Бенедикт пару раз отфутболил его и слегка подпортил ему внешний вид. Но об этом — молчок.

Мерседес состроила такую гримасу, будто посетила могилу возлюбленного. Ни слова не говоря, глупая гусыня спустилась вниз.

За обедом она ни единым словом не упомянула об увиденном, а лишь без устали перечисляла плюсы и минусы фешенебельных курортов, где они с ненаглядным могли бы провести рождественские каникулы. Выдав нам исчерпывающую информацию, она вздохнула:

— К сожалению, об этом не может быть и речи. В этом году абсолютно необходимо мое присутствие на фирме под Рождество.

— Да? — заметил Бенедикт без всякого интереса. — Ну, тогда приведи этого чудо-мальчика к нам на рождественский ужин, чтобы мы с ним наконец познакомились. — Бенедикта тоже обидело пренебрежение Мерседес обновленной комнатой.

— Я же не могу привести его сюда, — ответила сестра.

— Но почему? — вмешалась Нора. — Твои друзья — это и мои друзья. Ты можешь пригласить его в любое время.

— Он не может прийти сюда, потому что его жена не подозревает о нашей связи.

— Твой поклонник женат? Я этого не знала, Меди! — изумилась Нора.

— Да знаешь ты это, — ответила Мерседес. — Он не может развестись, потому что у него больная жена.

— Но на Карибское море он тем не менее может с тобой поехать? — ехидно спросил Бенедикт.

— За границей его жене не удастся за нами шпионить.

— Да, да, это ты рассказывала, — поспешно поддакнула Нора. — Я помню.

— Если он женат, то ничем не рискует, регулярно делая тебе предложения, — сказала я деловым тоном.

У Мерседес был такой вид, словно она откусила лимон.

— Хочешь еще сливового компота? — спросила я также деловито.

Компота она не хотела и сразу же заспешила домой.

Мы с Бенедиктом немного поспали после обеда под нашей люстрой. Думаю, и во сне я продолжала торжествующе улыбаться!

Вечером позвонила Элизабет:

— С Хайгеном и фон Мюллером все получилось!

— Потрясающе! Поздравляю! Сколько ты там получаешь?

— Немного. Господин фон Мюллер говорит, что сотни девушек из хороших семей готовы приплатить, лишь бы иметь возможность познакомиться с его богатыми клиентами.

— Что-что?

— Я ему ответила, что мне не обязательно работать ежедневно по восемь часов для того, чтобы знакомиться с мужчинами.

Я сразу же представила себе, как Элизабет произнесла это — эффектно и твердо!

— Потом господин фон Мюллер задал мне вопрос: «Как вы представляете себе свою карьеру?» Он рассчитывал, что я буду такой дурой и выложу ему, когда собираюсь рожать. А это значило бы, что я собираюсь работать только временно и для фирмы невыгодно растить меня как специалиста. На что я ему ответила: «К тридцати годам я предполагаю дорасти до коммерческого директора».

— Правда?

— После этого он назначил мне самый большой оклад, который когда-либо получал начинающий дизайнер по интерьеру.

— Обалдеть!

— Самый большой оклад для начинающего дизайнера равняется минимальной зарплате продавщицы. Больше он не может платить, потому что все девушки-дизайнеры постоянно выскакивают замуж за клиентов!

Зарплата, что и говорить, разочаровывала.

— Зато ты сможешь по дешевке покупать шикарную мебель.

Правда, и тут возможности были ограничены: как работник фирмы Элизабет получала 25-процентную скидку, но только при покупке мебели на сумму, равняющуюся трем ее месячным окладам в год.

— Иначе любой зубной врач посылал бы свою ассистентку немного поработать бесплатно, чтобы дешево обставить свой дом.

И все-таки здорово, что Элизабет получила наконец работу. Работа в таком фешенебельном магазине — неплохое начало будущей карьеры.

— А вдрут тебя и вправду уведет какой-нибудь богатый клиент?

Своим обычным бесстрастным тоном Элизабет произнесла:

— Лучше бы у меня завелся собственный магазин. Тогда я смогла бы увести у господина фон Мюллера богатого клиента!

Когда я рассказала Норе, смотревшей рядом телевизор, включенный на полную громкость, об успехах Элизабет, та ответила, не отрывая взгляда от экрана:

— Меди считает: было бы логично, если бы ты взяла на себя половину платы за телефон.

— Разумеется. — Я ничуть не разозлилась. Напротив, если я участвую в плате за телефон, то могу потребовать, чтобы в телефонную книгу внесли и мое имя. Все очень просто! После этого я выложила еще один козырь. — Кстати, Бенедикту все равно нужен собственный телефон. Как только его комната будет отремонтирована, мы поставим наверх другой аппарат. — Ха-ха!

15

«Родина без друзей — это все равно что альбом без фотографий», — думала я блеклым ноябрьским днем, стоя на лестнице в комнате Бенедикта и сдирая шпателем синие и оранжевые планки с потолка. Они были приклеены так крепко, что отрывались только вместе со штукатуркой. Раньше я думала, что родина — это страна, где люди говорят на том же языке, что и ты. Теперь же мне казалось, что родина — это даже не город, а может, и не район. Она там, где твои друзья. Мне необходимо найти друзей. Но как? Когда по субботам мы с Бенедиктом где-нибудь ужинали, то ни с кем там не знакомились. Да это и не входило в наши планы — мы наслаждались обществом друг друга.

Так мне пришла в голову мысль поискать в телефонной книге приятельниц времен моего школьного детства. И я действительно нашла одну, Марион Дросте.

Марион вспомнила меня и тут же рассказала, что совсем недавно влюбилась и ей отвечают взаимностью. С трогательными деталями она поведала об их первой с Хорстом прогулке. Заодно я узнала, что Марион — ассистентка в фирме по маркетингу. Из нашего бывшего класса она ни с кем не общается. Интересные люди отсюда уехали — она бы и сама смоталась, если бы в ее жизни не появился Хорст. Неинтересные личности скорее всего скрылись в браках под новыми фамилиями. Одна лишь Лидия Бауернфайнд, эта задавака, вечно рвавшаяся в первые ученицы, живет на прежнем месте. Конечно, одна. Мы с Марион решили непременно встретиться, пригласив наших мужчин. Только сейчас у нее абсолютно нет времени, потому что ее Хорст завел собственное дело по маркетингу и она ведет у него бухгалтерию. Но рано или поздно мы обязательно созвонимся и договоримся о встрече.

У скуки свои законы. Хотя я в школе тоже терпеть не могла Лидию Бауернфайнд, позвонила и ей. Может, она почувствовала, что я позвонила ей только от скуки. Она тотчас выдала мне свой безукоризненный послужной список. Она была кандидатом химических наук, работала на кафедре в университете. Вскоре закончит докторскую диссертацию, ее профессор уже заждался. Когда я рассказала ей, что стала дизайнером по интерьеру и в данный момент перестраиваю наш дом, Лидия заявила:

— Я полностью занята своими исследованиями и преподаванием.

Лидия не задала никаких вопросов о Бенедикте, из чего стало ясно, что в этой области ей похвастаться нечем. В конце концов я произнесла:

— Тогда желаю тебе дальнейших успехов.

— А я тебе дальнейшего счастья, — и тут же повесила трубку.

Да, счастья я и сама себе желала. А в жизни без любви не бывает счастья.

Бенедикт пытался помочь мне познакомиться с новыми людьми. Он предложил пойти куда-нибудь поужинать с его коллегой Герхардом Крифтом, приехавшим сюда год назад. Тот придумал посетить знаменитый театральный кабачок «Адорно». Бенедикт и Герхард должны были прийти туда прямо с работы, но не раньше восьми. Я отправилась в город на автобусе сразу после обеда, чтобы хоть немного отдохнуть от ремонта. Купила себе лак для ногтей, посмотрела зимние пальто и уже в семь была в «Адорно». Я без боязни хожу одна в такие заведения.

«Адорно» производил уютное и добропорядочное впечатление: стены наполовину обиты деревом, наполовину оклеены пожелтевшими от никотина обоями и украшены картинами, автор которых был явно в приятельских отношениях с хозяином — только по дружбе можно повесить на стены такое. Все столики были на шестерых. Когда я вошла, за каждым сидели по два-три человека. Я незаметно пригляделась, куда бы мне сесть, и решила подсесть к двум женщинам. «Четыре свободных места заняты для их друзей», — ответили они. Тем лучше, значит я могу сесть к мужчинам. Но за соседним столиком у мужчин места тоже были заняты для друзей. За следующим — то же самое. Я переходила от стола к столу — все свободные стулья были заняты… а на двух столиках, где вообще никто не сидел, стояла табличка «заказано».

Я в растерянности застыла перед стойкой. Официант заявил, что я мешаю и что ждать можно в углу. Я встала в угол. Минут через десять ушли двое мужчин, очевидно, отчаявшись дождаться своих друзей. Прекрасно. Не успела я сесть, как ко мне, не спрашивая, бесцеремонно подсели двое парней примерно моего возраста. Рискнуть и заговорить с ними? Я дружелюбно, но не назойливо посмотрела на них. Они сидели молча. Вдруг один сказал: «Сзади». Второй тут же встал — и оба пересели за другой, как раз освободившийся столик. Наверное, им надо было поговорить о чем-то личном.

Вскоре подошел неприятный тип, показал на стул напротив и спросил, свободен ли он. В другой ситуации я бы не воскликнула с такой горячностью: «Да, пожалуйста!», но мне было неприятно сидеть одной за столом для шестерых. Однако тип всего лишь забрал стул и сел к двум женщинам. Наверное, их знакомый.

Потом подошел явный «яппи»[2]. Он молча взял еще один стул. Меня потихоньку начала охватывать паника — в чем дело? Может, у меня испачкано лицо? Птичка на голову накакала? Пахну потом? Или дурной запах изо рта? Я пошла в туалет, но ничего похожего не обнаружила. Вскоре пришла парочка и в нерешительности остановилась у моего столика. Я мысленно заклинала их принести еще один стул и сесть ко мне, но они забрали мой последний пустой стул и устроились за столиком с табличкой «заказано». Я осталась одна на единственном стуле за столиком для шестерых.

Когда наконец в половине девятого пришли Бенедикт с Герхардом, я почти не решалась смотреть на них и чувствовала себя прокаженной. Оба принесли себе по стулу от «заказанного» стола. От Бенедикта, конечно, не укрылась моя подавленность, и мне пришлось рассказать о случившемся.

Герхард Крифт рассмеялся:

— Это мне знакомо. Тут так принято. В этом городе никто никогда не заговорит с сидящим в одиночку чужаком.

— Но почему?

— Люди здесь считают: если ты пошел один в пивную, значит, у тебя нет друзей. А если у тебя нет друзей, ты изгой. Здесь все хотят быть в обойме.

— Я не хотела целый час держать занятыми стулья, не зная, когда вы придете…

— Тебе надо было занять хотя бы два места, а еще лучше — четыре. Тогда все бы поняли, что ты не ищешь знакомств. С тобой все равно никто не заговорит, но стулья бы не забирали.

— А если и вправду хочешь с кем-нибудь познакомиться?

— Ты не можешь одна пойти в пивную. То есть ты, конечно, можешь, но тогда одна и развлекайся. Тут прямо как в аристократическом салоне прошлого века — нужно, чтобы тебя кто-нибудь представил и поручился, что с тобой можно говорить, не повредив своему реноме. Здесь, в провинции, очень заботятся о своей чести. — Герхард, учившийся в Кельне, где, по его словам, все жизнерадостны и общительны, от всего сердца ругал Франкфурт. Когда из динамиков в четвертый раз во всю мощь загремел шлягер «Нью-Йорк, Нью-Йорк» Синатры, он с мрачным видом проговорил: — Я больше не могу это слушать. Его тут повсюду заводят.

Я подумала: «Даже если этот городок такой паршивый, мне хорошо там, где рядом Бенедикт». Но я одна и больше никуда не пойду. Да мне это и не надо.

Мое желание обрести друзей через несколько дней исчезло. Я пошла забирать из ремонта туфли Бенедикта и вдруг увидела на другой стороне улицы — кого бы вы думали? — Лидию Бауернфайнд. Я ее сразу узнала, хотя не видела десять лет. Я подняла руку и уже хотела ее окликнуть, но тут увидела в ее руках лаковый бумажный пакет от Ива Сен-Лорана. Представьте себе! А я шла с пластиковой сумкой из дешевого супермаркета. На моем пакете была надпись, что супермаркет в знак поддержки исчезающих животных не торгует больше черепаховым супом — какая мне разница! Ее благородный бумажный пакет переплюнул мой даже по части экологии. Я опустила руку и, словно что-то вспомнив, заспешила в обратном направлении.

Придя домой и вновь забравшись на стремянку, я спросила себя, как эта задавака, даже не имея друга, заполучила пакет от Ива Сен-Лорана?.. Наверное, купила себе там какой-нибудь шарфик или мещанскую юбку в складочку. Уж точно не шикарное вечернее платье. А вдруг? Конечно, купить можно все… кроме счастья.

Я спустилась со стремянки, пошла в ванную и посмотрела на себя в зеркале: волосы серые от пыли, вид как у уборщицы. У меня промелькнула мысль: достаточно ли быть счастливой, чтобы конкурировать с пакетом от Ива Сен-Лорана?

Я решила как следует побаловать себя и приняла ванну. С двойной порцией хвойной пены.

16

Недели ремонта стерлись из моей памяти. Кульминацией ноября стал день рождения Бенедикта. Поскольку черный — его любимый цвет, я подарила ему двадцать девять черных пакетиков — по числу прожитых лет, и в каждом — только черные вещи: черный карандаш, черные скрепки, тонкие сигары в черной жестяной коробке, банка искусственной черной икры, лакричные конфеты, одноразовая зажигалка, черные носки, черные трусики, черный носовой платок, расческа… и главный подарок — потрясающая ручка! Я не один день потратила на покупки и упаковку, и это себя оправдало. Бенедикт в восторге!

Вечером Бенедикт пригласил меня и своих коллег в кафе неподалеку от их офиса. Дядю он не приглашал. Сотрудники объяснили, что шеф ходит только на круглые даты. Но Анжела никогда не отказывалась, что не слишком обрадовало гостей: при ней нельзя критиковать начальство. Бенедикт спросил Анжелу, не желает ли она прийти с другом, но та ответила, что он в командировке. Герхард был один, Детлеф Якоби пообещал привести подругу, а господин Вельтье торжественно объявил, что приведет Санди. «Мы любим друг друга больше, чем когда-либо», — похвастался он. «Больше» нужно было понимать и в смысле количества.

Чтобы не сидеть одной в кафе, я из осторожности пришла на полчаса позже. Все были уже в сборе, кроме Санди. Я знала по дню рождения Анжелы всех, кроме подруги Детлефа Тани. У Тани были короткие темные волосы, дорогая укладка, широкий нос, который не слишком выделялся, потому что рот был тоже широкий. Она была не красива, но, бесспорно, в ней была изюминка. Детлеф представил Таню как «банкиршу-карьеристку».

Было очень весело, пока Таня не спросила господина Вельтье:

— Скажите, а что делает восемнадцатилетняя девушка с мужчиной вашего возраста?

— Рехнулась? — зашипел на нее Детлеф.

— Попробуйте отгадать. Одна попытка, — ухмыльнулся господин Вельтье. — Знаете, женщины похожи на овощи. Молодые и свежие лучше, чем старые и дряблые. Женщины тоже ведь предпочитают абрикосы кураге.

— Почему же тогда ваша подруга довольствуется вялой морковкой?

— Прекрати, Таня, — опять зашипел Детлеф.

Господин Вельтье ответил абсолютно невозмутимо:

— Вы как банкирша могли бы догадаться! Нынешним девушкам подавай не только одно, но и другое. — Он потер перед Таниным носом пальцами, словно считал купюры. — Я могу подарить этой девчонке жизнь, которую ей не предоставит ни один сопливый мальчишка. Санди может позволить себе такие шмотки, какие и не снятся другим девицам в ее возрасте. Кроме того, я оплачиваю ее квартиру. Тоже кое-чего стоит.

— Понимаю, — кивнула Таня, — за стоимость однокомнатной квартиры вы купили себе личную проститутку. Это дешево. Вы же не собираетесь жениться на Санди или как?

Господин Вельтье поскучнел:

— Послушайте. Один раз я уже женился, второй раз этой глупости не сделаю. Я же не могу позволить себе развод! Раньше мужчины были такими идиотами, что заключали кабальные брачные контракты. От каждой заработанной мною марки моя жена получила бы половину. Что я, псих?! Но в будущем году мой сын заканчивает школу, и тогда жене придется подыскать себе работу. Если я буду оплачивать учебу сына, то не смогу кормить еще и ее. Придется перекрыть денежный кран. — Он сделал жест, заставляющий гадать, то ли он денежный кран, то ли горло супруге перекрыл.

— Тогда я тем более не понимаю, почему вы содержите свою приятельницу, причем совершенно добровольно?

— Родители Санди — мещане. И к тому же католики. Только когда она пригрозила, что не станет получать аттестат зрелости, ей разрешили уехать из дома и не лишили финансовой поддержки. Официально считается, что она живет в квартире одна — чтобы ее родители не имели неприятностей с папой римским. Родители не желают понимать, что и для нее выгоднее, чтобы я не разводился.

— Вы хотите содержать Санди до конца своей жизни?

— Я же не сошел с ума! — воскликнул господин Вельтье. — Я не имею ничего против того, чтобы женщины работали. Конечно, в разумных пределах. А чтобы женщина была всего лишь бесплатным приложением к мебели — этого мне больше не надо.

Атмосфера накалилась. Бенедикт произнес:

— Давайте выпьем за то, чтобы каждый мог быть счастлив на свой манер.

Тут вмешалась Анжела и сказала, что Таня смотрит на вещи слишком узко. Лично у нее тоже были друзья гораздо старше, но в душе остававшиеся мальчишками, а совсем молодые приятели, с другой стороны, казались уставшими от жизни развалинами.

Мне в первую очередь показалось невероятным то большое количество друзей, на которое намекала Анжела.

Детлеф грустно заметил Анжеле:

— Таня потому так агрессивна, что я недостаточно зарабатываю.

Спор вспыхнул с новой силой. Таня заявила, что ей абсолютно безразлично, сколько зарабатывает Детлеф — она все равно ничего с этого не имеет. Но она не собирается после восьмичасового «хобби» в банке вечерами еще работать уборщицей. А Детлеф, если быть до конца честным, зарабатывает достаточно, чтобы оплатить услуги прачечной и не обременять ее стиркой.

Анжела пояснила, что нет смысла сдавать рубашки в прачечную: их там гладит машина, от чего на воротничках остаются морщины и пузыри.

— В прачечной рубашки гладят вручную, — парировала Таня.

Анжела со вздохом ответила, что с большим удовольствием гладила бы рубашки, а не вкалывала целый день на фирме. Но это, к сожалению, невозможно, потому что другой такой дешевой работницы папа нигде не найдет.

— Я пойду домой, — объявила Таня и встала.

Тут пришла Санди. У нее были белокурые волосы до плеч и безукоризненная кожа, как у фотомодели, рекламирующей натуральную косметику. Ей можно было дать больше восемнадцати. Господин Вельтье не перехвалил ее. Герхард Крифт, все это время сидевший молча, уважительно присвистнул. Таня снова села, Санди чмокнула господина Вельтье в щеку. Тот поцеловал ее в губы:

— Какие вы, женщины, непунктуальные.

С очаровательной улыбкой Санди сказала Бенедикту:

— Поздравляю вас с днем рождения, господин Виндрих.

Анжела была единственной, кто не таращился на Санди — палец за пальцем пересчитывала свои кольца, как будто опасалась, что одно присутствие юной кокетки угрожает ее имуществу.

Санди выглядела очень импозантно. Не в последнюю очередь благодаря блейзеру и блузке с бантом а-ля стюардесса. И вообще она была похожа на стюардессу, только не так вымученно улыбалась. Она мило потянула за ухо господина Вельтье:

— Не знаю, стоит ли рассказывать… Только обещай не волноваться! Представляешь, на автобусной остановке ко мне пристал эксгибиционист.

Господин Вельтье тут же страшно разнервничался:

— Он до тебя дотрагивался?

— Все время смотрел мне на юбку, будто хотел раздеть глазами. Довольно противно.

— Тебе надо было ударить его ногой по яйцам. Тогда эти типы тут же убирают свой член, — сказал Герхард.

Санди с восхищением посмотрела на него.

— Тебя, похоже, частенько донимают эксгибиционисты, — заметила Таня Герхарду. — Вот уж не знала, что они бывают и «голубые».

Герхард никак не прореагировал на выпад. Он опять обратился к Санди:

— У вас, женщин, туфли на шпильках — а это большое преимущество. Я бы ему всю мошонку раздробил.

— Спасибо за хороший совет, — серьезно ответила Санди.

— Нельзя так поздно выходить на улицу, сейчас уже в шесть — кромешная тьма! — Господин Вельтье был очень озабочен.

— Была бы у меня машина, — проблемы бы не было, — сказала Санди. — Отец хотел подарить мне машину на окончание школы, но она мне нужна уже сейчас.

— Просто тебе надо пораньше выходить, — гнул свою линию господин Вельтье.

Анжела сказала, что к ней тоже постоянно пристают эксгибиционисты. Со мной такого еще никогда не случалось. Мне стало почти завидно. Санди сообщила, что не могла выйти раньше. Она гладила.

— Ради Бога, и ты туда же! — вырвалось у Детлефа.

— Что у вас, женщин, другой темы нет?! — раздраженно воскликнул господин Вельтье.

— А что, я сказала что-то не то? — удивилась Санди.

— Напротив, — вмешалась Таня.

Но Санди пояснила, что за глажкой лучше всего запоминает французские слова, а послезавтра ей писать контрольную.

— Вот видишь, — сказал Детлеф Тане, — во всем можно найти позитивную или негативную сторону.

Таня встала. Очевидно, терпение ее окончательно лопнуло.

— Ты идешь со мной или поедешь на автобусе? — спросила она Детлефа, не поддаваясь на уговоры остаться. И хотя Детлеф с удовольствием посидел бы еще, он покорно пошел за ней.

Когда они ушли, господин Вельтье произнес:

— Теперь ему придется везти эту ведьму домой. Я бы оставил ее под дождем.

— Машина ее, и это она подвозит его, — уточнил Бенедикт.

— На его месте я бы давно выставил эту язву за дверь, — не унимался господин Вельтье.

— Квартира тоже ее.

Пришлось решительно поменять тему.

Герхард начал рассказывать о волейбольном клубе, куда вскоре должен был вступить и Бенедикт. Двое парней из команды Герхарда ждали к весне прибавления семейства и перестали посещать тренировки, потому что ходили с женами на гимнастику для беременных. Бенедикт пришел в восторг от этого предложения. Они с Герхардом договорились пойти на тренировку в ближайшую пятницу.

Господина Вельтье волейбол не интересовал. Чтобы оставаться в форме, ему нужен только оздоровительный сон. Он многозначительно подмигнул нам обоим.

— Да, — подтвердила Санди невинным и в то же время очень опытным тоном. На этом счастливая парочка распрощалась.

Я вышла в туалет. Когда я вернулась, Анжела сидела на моем месте и поносила Таню. Детлеф с легкостью мог бы найти себе кого-нибудь получше. Потом она начала поливать Санди. Господин Вельтье якобы признался ей, что Санди не умеет даже сварить кофе. Такие девицы хороши лишь в постели, а надолго этого не хватит.

Зато Герхарду Санди очень понравилась. Он бы с радостью завел молоденькую подружку, будь она так естественна, как Санди.

Бенедикт на это сказал:

— Мне не нужна слишком молоденькая, я и сам еще молодой.

Анжела засмеялась и сказала:

— Знаете, господин Виндрих, теперь, когда мы остались в тесной компании, я хочу вам кое-что предложить. Мне кажется нелепым, что Виола говорит мне «ты», а с вами мы до сих пор на «вы». Итак, я предлагаю перейти на «ты»!

— Анжела, это потрясающая идея, и ты потрясающая! — обрадовался Бенедикт. — Чокнись со мной. Кстати, меня зовут Бенедикт. — Анжела захихикала и, чтобы скрепить переход на «ты», потребовала от Бенедикта поцелуй в обе щеки. — Кстати, меня зовут Анжела, — манерно заявила она.

— Тогда выпьем, — провозгласил Герхард. — Если уж на то пошло.

Мы выпили еще по бокалу. Прислонившись к Герхарду, Анжела зевнула и спросила его:

— Слушай, у тебя нет желания отвезти меня домой? Мне пора в кроватку. — Она произнесла это по-детски капризным тоном, но с явным подтекстом.

— Нет.

— Я не могу сейчас вести машину, не рискуя правами, — захныкала Анжела.

— А я почему должен рисковать своими правами? — равнодушно ответил Герхард.

Мы все вместе взяли такси. Сначала отвезли домой Анжелу. Когда она вышла, Герхард сказал:

— Эта вцепится в каждого, кто не против.

Бенедикт заметил, что со стороны Герхарда довольно неразумно так открыто пренебрегать ею.

— Она от меня и не такое слыхала, — пробормотал Герхард. — А хочешь — подарю ее тебе.

Бенедикт засмеялся:

— О чем ты говоришь!

Не знаю почему, но в тот момент я впервые подумала, что неплохо было бы нам с Бенедиктом пожениться.

17

Конечно, Бенедикт любит только меня. Хотя береженого Бог бережет. И не из-за боязни потерять его я изменила свое отношение к браку. Скорее из-за Норы. Будь я законной женой ее сына, ей пришлось бы признать меня полноправным членом семьи. И мадам Мерседес не могла бы уже делать вид, что я приблудная девица, которая всем в тягость.

Я подумала: «До конца года еще семь недель. Как раз достаточно, чтобы успеть расписаться». Интересно, что скажет на это Бенедикт? Конечно, удивится, но в принципе явно не будет против. Да и с какой стати? К тому же, говорят, женитьба позволяет здорово сэкономить на налогах, а для Бенедикта это особенно важно.

Вдруг все вокруг стало подталкивать меня к этому шагу. В супермаркете мне бросилась в глаза обложка модного журнала: «Благодаря нам вы станете очаровательной зимней невестой». Зимняя невеста! Это звучало намного лучше, чем какая-нибудь весенняя, летняя или осенняя. Я купила журнал.

«Зимняя невеста одевается в белую норку, — прочла я, лежа на кровати в грязной рабочей одежде, — …само собой разумеется, это будет искусственная норка, потому что современная зимняя невеста любит животных. Жених будет вам благодарен за то, что заплатит лишь десятую часть того, что ему пришлось бы выложить за натуральную норку. Невесты тоже не останутся в накладе. Тот, кто предвкушает радости материнства, оценит удобную трапециевидную форму этой шубы».

Под следующим фото стояло: «Если зимняя невеста, как многие современные девушки, выходит замуж не в белом, тогда она выбирает пурпурный жакетик из простеганного шелка от Шанель с плиссированной юбкой из парчи». О да, это мне нравится. Я тоже считала белое подвенечное платье мещанским. Читаю дальше: «Юбка — на мягкой широкой резинке. Пояс не впивается в тело и легко расстегивается». Красивая модель.

Вечером я как бы невзначай положила журнал на подушку Бенедикта. Он передвинул его на мою сторону. Тогда я сунула ему под нос фотографию с белой шубкой из искусственной норки:

— Как тебе это нравится?

— Жуть. Как кукла Барби.

Точно. Тогда я показала ему красный жакет от Шанель с блестящей юбкой:

— А это?

— Это класс.

Ну вот, во вкусах мы сошлись. Тогда я спросила равнодушно и как бы между прочим:

— Слушай, а если бы мы решили пожениться, кого бы ты пригласил свидетелем?

Не раздумывая ни секунды, Бенедикт выпалил:

— Нико.

Я только засмеялась. Отлично, значит Бенедикт тоже задумывался об этом.

Когда мы в субботу сидели у нашего итальянца, чисто случайно опять представился повод поговорить на эту тему. На столе лежало объявление, что в следующую пятницу ресторан закрыт. Здесь будет праздноваться свадьба.

— Скажи, — начала я, — в плане налогов не было бы гораздо выгоднее нам пожениться?

Бенедикт сразу ответил:

— Да.

— Да?

— Да.

Когда Бенедикт произнес «да», я задумалась, что, собственно, отвечают при венчании — «Да, хочу» или просто «Да»?

— Но это близорукий взгляд, — добавил Бенедикт.

— Почему?

— Потому что при следующем повышении зарплаты я получу меньше, это же ясно.

Мне было не ясно, почему это ясно.

— Как женатый человек, я вдвойне завишу от Фабера. Ведь он считал бы, что я завяз с женой, ребенком и всякими обязательствами, и он может диктовать мне свои условия. А пока я свободен, он знает, что я в любой момент могу уйти, как только найду что-нибудь получше.

— Но ведь тебе нравится работать у дяди Георга!

— Это может измениться. Уже неделю как объявлен конкурс на дом для престарелых, в котором я должен был участвовать. В конце года — срок сдачи, а он до сих пор ни словом со мной не обмолвился. Проект делает его любимый господин Вельтье. А я должен заниматься этой нудной вентиляционной системой клинического центра! У меня еще три недели испытательного срока, посмотрим, продлит он контракт со мной или нет. Если продлит, я не хочу целиком и полностью быть в его руках.

— Но я…

— А если ты тоже станешь у него работать, то с точки зрения налогов не будет почти никакой разницы. Тогда каждый из нас будет иметь свой заработок.

Я разочарованно произнесла:

— Ты хочешь сказать, мы никогда не поженимся?

— Что ты все заладила о женитьбе? Надеюсь, ты не беременна?

Разумеется, нет! Я только перед последним экзаменом вставила себе новую спираль.

— Так что, мы поженимся, только когда я забеременею?

— Откуда я сейчас могу знать когда. Я только знаю, что сам себе казался бы стариком, если бы женился.

— Почему это?

— У женатого человека такое ощущение, что для него потеряны все возможности. Дело не в тебе, так думают все мужчины.

— Но почему? Каких возможностей я лишила бы тебя, будь мы женаты?

— Не знаю. Знаю только, что сейчас нам об этом не стоит говорить.

— Я же не утверждаю, что мы должны сейчас же пожениться. Я думала — когда-нибудь… то есть я не предполагала, что мы никогда…

— Так быстро это не получится. Чертовски много всякой бюрократической ерунды. До конца года это совершенно невозможно, даже если очень захочется.

Наверное, он прав.

— Может, назначить свадьбу на весну или лето, когда погода получше?

— Лучше всего вообще обойтись без свадьбы, — рассмеялся Бенедикт. — Ведь до этого все было о'кей. Что случилось?

Я и сама точно не понимала, что случилось. Может, мое будущее вдруг показалось мне размытым и каким-то ненадежным. И мне захотелось хоть в чем-то ясности.

Бенедикт прошептал мне на ухо:

— Скоро Рождество, и я ломаю голову, что тебе подарить. Мой подарок должен быть чем-то грандиозным и значительным, киска! Скажи мне прямо сейчас, что ты хочешь. И пожалуйста, не смотри так грустно.

Неожиданно для себя я сказала:

— Я хочу кольцо.

— Кольцо? Обручальное?

— Нет, просто красивое кольцо.

— Ты мне должна дать конкретные указания, — засмеялся Бенедикт. — Обещаешь?

— Конечно, с удовольствием!

Будет здорово, если Бенедикт подарит мне кольцо! Это будет означать тайную помолвку!

Лучше помолвка по любви, чем брак ради уменьшения налогов!

18

В понедельник утром я поехала в торговый центр, чтобы присмотреть себе кольцо. Это должно быть что-нибудь особенное. И доступное по цене. Я пересмотрела витрины всех ювелиров, но ничего подходящего не нашла. Чтобы согреться, по пути я заходила в салоны модной одежды.

За целый день я пришла к единственному выводу: это идеальный город для хождения по магазинам, когда не имеешь денег. Салоны здесь больше похожи на музеи, а продавщицы — на смотрительниц. Никто не ждет от тебя покупок. Продавщицы никогда не заговорят с тобой и даже не поздороваются. Они разговаривают только между с собой. А если продавщица одна, то она болтает по телефону с приятельницей, оказавшейся в одиночестве в другом магазине. Если поговорить решительно не с кем, то включает на полную громкость музыку, давая понять, что ее нельзя беспокоить. Ты заходишь и выходишь незамеченной.

В каком-то дешевом магазинчике мне так приглянулся один черный свитер, что я решила его купить. Но на полке лежали только очень большие размеры или очень маленькие. Я все перерыла. Рядом трепались продавщицы. Одна только что была в отпуске в Кении, и за обедом у нее с тарелки соскользнул лангуст в майонезе, запачкав ее новое платье! Но она застирала пятно прямо в раковине и следов не осталось. Ее подруга призналась, что тоже как-то отстирывала платье в раковине, но результат был самый плачевный. Я наконец решилась вмешаться:

— Можно вас побеспокоить?

— Что вы хотите?

— Черный свитер. Размер «L» или «М».

— Поищите на полке, — вернувшаяся из Кении продавщица вновь повернулась к подружке. — Ты знаешь, как в Кении готовят глазунью? Обхохочешься!

Не давая ей усугубляться в подробности, я быстро продолжила:

— Я посмотрела на полке, там нет подходящих размеров.

— Нет, значит нет.

Продавщицы неодобрительно наблюдали, как я снова перерыла всю полку.

— Я доскажу, когда эта уйдет, — раздраженно бросила любительница путешествий. Обе с облегчением вздохнули, когда я вышла из магазина. Я тоже была рада: сэкономила деньги. Свитер не так уж и хорош. Жаль, правда, не узнала, как готовят глазунью в Кении.

В приподнятом настроении я зашла в следующий магазин. Поначалу я думала, что моя скромная одежда позволяет продавщицам меня игнорировать, и чувствовала себя скованно, но, присмотревшись, поняла, что дело не во мне. Это стиль города. Не хочешь выкладывать деньги — и слава Богу. За целый день я потратилась только на автобус и на «биг-мак» вместо обеда. Прекрасно!

Через два дня я опять поехала в центр города на поиски кольца. Прекрасный повод отдохнуть от ремонта! В одном из самых фешенебельных магазинов я вдруг увидела Санди. Она явно здесь работала: лениво расчесывая белокурые волосы до плеч, разговаривала с двумя другими блондинками. Все трое были необыкновенно красивы и одеты в необычайно шикарные блузки и обтягивающие джинсы.

— Привет! — радостно поздоровалась я и подошла к троице. Так приятно встретить хоть одно знакомое лицо!

Стриженая блондинка бросила взгляд на мои не слишком модные сапоги и спросила двух других:

— Вы ее знаете?

— Я не знаю, — ответила длинноволосая и презрительно уставилась на мое пальто.

Я поправила свой шарф — тот самый кашемировый, которым мы владели вместе с Бенедиктом. Он хотя и поизносился, но по-прежнему был на сто процентов кашемировым.

— Я знакомая Санди, — сказала я.

— Моя? — Санди это было, похоже, неприятно.

Я ей обстоятельно объяснила, что я — подруга сослуживца ее друга.

— Какой сослуживец? — захихикала Санди. — И какой друг?

Потом до нее дошло.

— Ты здесь работаешь? — поинтересовалась я.

— Владелец — наш приятель, — пояснила Санди. — Кто тебя сюда прислал?

С каких это пор нужны рекомендации, чтобы войти в магазин?

— Дверь была открыта, вот я и вошла, — сказала я, не покривив душой.

— Здесь была клиентка. Она так навоняла, что нам пришлось проветривать, — простонала коротковолосая.

— Вы бы вчера здесь побыли! — воскликнула длинноволосая. — Одна проторчала тут целую вечность и так навоняла, словно в штаны наложила! Взяла костюм от Джила Сандера за три тысячи марок и даже не заметила, что Санди весь воротник перепачкала тональным кремом!

— Это не я! — запротестовала Санди. — У Ирины не косметика, а машинное масло.

— У меня?! Посмотри на блузку, которая сейчас на тебе! — закудахтала длинноволосая блондинка.

— А на твоей — пятна пота под мышками, — не осталась в долгу Санди.

— Они исчезнут. — Длинноволосая подняла руки и замахала ими, чтобы проветрить подмышки.

— Можно мне тут оглядеться? — спросила я. Никто не ответил.

Сначала я толклась рядом с девицами. Не дай Бог, подумают, что я тоже пришла в магазин, чтобы попускать ветры. Я рассматривала пальто. Мне срочно понадобится зимнее пальто, если я поступлю на работу. Но кто может позволить себе пальто более чем за две тысячи марок? Только не я. Думаю, даже мадам Мерседес не рискнула бы здесь пустить в ход кредитную карточку своего женатого поклонника. Разве что кто-нибудь вроде Анжелы, шикующей на деньги своего папочки.

На стойке из хрома висели футболки мышиного и грязно-коричневого цветов с длинными рукавами и едва заметными защипами на груди. Хоть что-то я должна здесь примерить. И купить. Иначе Санди подумает, что у меня нет ни денег, ни вкуса, и насплетничает об этом господину Вельтье. К тому же должна я наконец купить что-то и для себя. Я взяла футболку мышиного цвета и пошла в примерочную кабину. Поискала там ярлычок с ценой, но его не было. Ладно, футболка не может стоить слишком дорого.

— Ты видела, сколько вещей она взяла? — на весь магазин прокричала длинноволосая. Занавеску моей кабинки резко отдернули, это была Санди. Быстро, как только могла, я натянула футболку, чтобы Санди не успела разглядеть мою комбинацию. Я, правда, не думаю, что белье за десять марок из универмага «C A» можно отличить от стомарочного. Но вдруг засомневалась. К счастью, Санди не смотрела на меня, а разглядывала саму себя в зеркале.

Футболка серого мышиного цвета была неплохой — во всяком случае, для футболки серого мышиного цвета.

— А черная такая же есть?

— Нет, — обиженно ответила Санди, словно я попросила розовую зеленого цвета.

— Ну ладно, и эта сойдет, — примирительно сказала я.

— Будешь покупать? — уточнила Санди. Она повернулась ко мне спиной, чтобы увидеть в зеркале свой действительно безукоризненный джинсовый зад.

Что-что, а уж футболку я могла себе позволить.

— О'кей, покупаю, — небрежно объявила я. — Сколько она стоит?

Санди не имела ни малейшего понятия.

— Кто-нибудь знает, сколько стоят майки? — крикнула она через весь магазин.

Ну и ну! Я была первой покупательницей, поинтересовавшейся их ценой!

Длинноволосая блондинка смерила меня сочувствующим взглядом:

— Сто восемьдесят пять — и она твоя.

У меня кровь отлила от лица. Сто восемьдесят пять марок за футболку! Из последних сил я произнесла:

— О! О'кей!

— Что-нибудь еще тебя интересует?

Я огляделась, словно для меня самое естественное дело — выбрасывать сотни марок на футболки. Санди вытащила с полки серую тряпку. Оказалось, это платок. Не прикасаясь ко мне, она накинула его на футболку.

— Выглядит очаровательно, — сказала она.

Теперь не было видно даже дорогостоящих защипов на футболке. Лишь мышиные рукава и сверху — пепельно-серый платок. Самый подходящий вид, чтобы хлопотать о месте бухгалтерши в Армии спасения. Тем не менее я с серьезным видом осмотрела тряпку из овечьей шерсти, но потом сказала:

— Бенедикт предпочитает видеть на мне шарфы из чистой кашемировой шерсти. — Я демонстративно взяла в руки свой шарф.

— Ах так, — мне все же удалось произвести впечатление на Санди. Потеплевшим голосом она спросила: — Ты карточкой расплачиваешься?

Неужели действительно поверила, что у меня есть кредитная карточка?

Я с ленцой ответила:

— У меня с собой столько денег, что лучше заплачу наличными.

Санди положила футболку в большой пластиковый пакет с названием магазина. Выйдя из него, я поклялась, что ноги моей там больше не будет.

Сто восемьдесят пять марок за одну футболку! Нора заявила бы, что у меня обострение транжиромании. Наплевать! Я целый день вкалываю и могу позволить себе дорогую футболку. Бенедикту тоже важно, чтобы я была хорошо одета. Несмотря на эти самоуговоры, настроение у меня упало, и я побрела в «C A».

Там продавались черные футболки по девятнадцать марок. Вокруг выреза у них были жуткие пластиковые пуговки или дурацкая мишура. Но все это легко отпороть, и тогда эти футболки никак не отличишь от тех, фешенебельных. Я купила сразу две, чтобы средняя цена покупок не превысила семьдесят пять марок. Пакет из «C A» я сунула в тот, благородный.

19

Рождество не за горами. Оставалось четыре недели, а я так и не нашла кольца. У Бенедикта не было времени на хождение по магазинам главным образом из-за Вельтье. Тот не имел ни малейшего желания работать над проектом дома для престарелых, о чем и заявил дяде Георгу. Дядя Георг посетовал, что не имеет для него заказа на дом для несовершеннолетних девочек, и поручил Бенедикту помочь господину Вельтье. В конце декабря — последний срок сдачи, а пятнадцатого января уже должно быть вынесено решение… что фирма Фабера выиграла конкурс!

Но хотя проект негласно уже был обещан дяде Георгу, всю документацию нужно сдать в срок и в безупречном виде. С одной стороны, Бенедикт был доволен, а с другой — ему приходилось и по выходным торчать на работе. Вельтье отделался парой чертежей и сделал вид, что все остальное элементарно просто и общеизвестно. Он опять поссорился с Санди и вымещал плохое настроение на Бенедикте.

У меня тоже был стресс. К Рождеству мне непременно надо закончить ремонт в комнате Бенедикта — это был мой рождественский подарок. Я не пускала его туда, да он и не рвался, потому что комната походила на стройплощадку. У меня больше не было времени искать кольцо. Бенедикт пообещал в один из ближайших выходных найти его вместе со мной. Любой ценой.

Еще четыре недели. В рекламе по телевизору и в журналах давным-давно вручали рождественские подарки: мир населяли мужчины, осыпавшие женщин украшениями. «Наше золото столь же вечно, как ваша любовь!» — зазывала ювелирная реклама, в которой мужчины решали сложнейшую проблему: подарить возлюбленной массивную золотую цепь или легкий браслет с бриллиантами? Реклама одной алмазной фирмы гласила: «Ты была так скромна и попросила на Рождество лишь маленькую елочку, значит, елочные украшения могут быть побогаче». На фото была изображена малюсенькая елочка величиной с ладонь, опоясанная великолепным бриллиантовым колье. В телевизоре мужчина надевал женщине на палец кольцо с огромным бриллиантом. Она его спрашивала: «А где твой спортивный автомобиль?», на что тот со счастливым лицом отвечал: «Я его только что надел на твой палец». Еще в одной рекламе подросток словами: «Ты ведь хотела что-нибудь для горла», дарил девочке пакетик драже от кашля, а в нем оказывалась золотая цепочка. Золото повсюду текло рекой.

Единственным исключением был ролик, в котором нашпигованная золотом герцогиня, получив в подарок от своего герцога пакет сверкающих щеток для чистки кастрюль, прыгала от радости и кричала: «Ура! Наконец не бриллианты!»

20

Первого декабря истек трехмесячный испытательный срок Бенедикта. Дядя Георг, разумеется, продлил контракт, что и было отпраздновано в узком кругу коллег. Однако праздник был неожиданно испорчен господином Вельтье, решившим посреди вечера нагрянуть домой и проверить Санди. Из дома он в панике позвонил в контору: Санди прогуляла утром школу и съехала от него без всякого предупреждения!

В понедельник Вельтье вовремя явился на работу, но был невменяем. Санди вернулась к родителям! Вельтье все выходные пытался заполучить ее к телефону, но отец попросил оставить его дочь в покое. Вельтье не из тех, кто проглотит такое, он поехал к ней домой. Но Санди отказалась его видеть. А в воскресенье вечером отец пригрозил вызвать полицию, если Вельтье не исчезнет.

В первые дни Вельтье был уверен, что Санди скоро вернется. Она якобы привыкла к роскоши, и убогое существование у родителей скоро станет ей невтерпеж. Но Санди не звонила и не подходила к телефону. Тогда Вельтье решил, что она спит с другим. Он разбудил ее половой инстинкт, и теперь секс необходим ей как хлеб насущный.

Неделю он караулил Санди по утрам: не выйдет ли она из дома с другим. Но в школу ее отвозил отец. После уроков Вельтье поджидал ее у гимназии. И наконец поймал! Она шла рука об руку с сопливым мальчишкой! Господин Вельтье примчался на работу и долго бушевал: «Я думал, девчонка — первый класс! А она связалась с парнем из своего класса!»

Теперь трудно установить, кто засмеялся первым, Анжела или Бенедикт. Оба сваливали друг на друга, но хохотали все. И тут у Вельтье окончательно сдали нервы, и он наорал на Бенедикта. У Бенедикта не было особой охоты вспоминать, что именно тот кричал — что-то типа того, что все тут бездари. Слава Богу, шефа при этом не было. Потом господин Вельтье с грохотом захлопнул за собой дверь.

На следующий день он на работу не вышел. Анжела позвонила его жене и узнала, что Вельтье не покончил с собой, как она опасалась, а — как и предполагал Детлеф — в стельку пьяный вернулся к жене. Все пожелали ему скорейшего выздоровления. Дядя переговорил с Бенедиктом — и доверил ему самостоятельно довести до ума проект дома для престарелых. Сам он целиком занят другим проектом, но готов в любой момент прийти на помощь. Бенедикт был полон решимости принять вызов и справиться в одиночку.

Господин Вельтье проболел три дня. Потом публично извинился перед Бенедиктом. Как разболтала Анжела, со слов госпожи Вельтье, он накачан успокоительным.

Тем не менее Вельтье обиделся, что шеф передал проект Бенедикту, и бойкотировал его. Я должна радоваться, что мне не приходится работать в такой атмосфере, сказал Бенедикт. С господином Вельтье все носятся как курица с яйцом.

Из-за всех этих событий нам лишь в последнюю субботу перед Рождеством удалось вырваться в город за покупками.

Мы были счастливы как никогда. Неожиданно купили роскошное зимнее пальто Бенедикту. Оно оказалось дороже, чем те дамские пальто в салоне у Санди! Но теперь Бенедикт мог позволить себе добротные вещи.

А потом в витрине антикварного магазинчика мы обнаружили кольцо, понравившееся мне с первого взгляда. Всего за семьсот девяносто пять марок! Это было мое кольцо, именно то, что я искала, похожее на гладкое обручальное, но сплошь состоящее из граненых рубинов, грань к грани. Лишь вверху и внизу они были скреплены узкими золотыми полосками. Потрясающе просто и благородно.

— Ты не находишь, что оно чересчур скромное? — спросил Бенедикт.

— Скромное?

— По сравнению с мишурой, которую таскает на себе Анжела?

Я засмеялась. Во-первых, мы были не так богаты, а во-вторых, я нахожу слишком крупные драгоценности безвкусными.

Мы вошли в магазин. Рубины искусственные, отсюда и цена, объяснила нам продавщица. Но искусственные рубины гораздо ценнее, чем, к примеру, искусственные бриллианты, и золото здесь пятьсот восемьдесят пятой пробы.

Я примерила кольцо, и Бенедикт тоже нашел его потрясающим.

— Можно заплатить кредитной карточкой? — спросил Бенедикт.

Оказалось, нельзя, кольцо принято на комиссию, но его можно отложить на несколько дней, заплатив аванс в пятьдесят марок. Я радовалась как сумасшедшая. Рождество уже в следующую субботу!

Посреди ночи я вспомнила, где видела это кольцо: в одном из Нориных журналов, в статье о Брижит Бардо! Она получила от Гунтера Сакса на свадьбу три таких кольца: с сапфирами, бриллиантами и рубинами. Сине-бело-красная гамма, как французский флаг. Через много лет после развода Бардо продала эти кольца с аукциона, чтобы построить дом для бродячих собак.

Быть может, рубиновое кольцо было частью обручального кольца Брижит Бардо? Наверняка нет, но почему бы не помечтать?

21

Купюра в сто марок, которую я вынула девятнадцатого декабря из своего конверта, была последней. Я, конечно, замечала, что мои деньги тают с каждым днем, но была уверена, что прежде чем они совсем кончатся, я начну сама зарабатывать. К счастью, у меня уже куплены все рождественские подарки. Тем не менее меня охватила легкая паника. Я позвонила Бенедикту на работу и предупредила, что нам надо потолковать о деньгах. Бенедикт только хмыкнул.

Вечером он сказал, что его не интересуют подробности. Я просто должна сказать, сколько хочу денег — больше он ничего не желает знать. Но я уже все рассчитала в деталях, чтобы внести ясность для самой себя. Сначала был переезд, который обошелся мне в тысячу марок. Бенедикт собирался оплатить его сам, и я не возражала, потому что дядя Георг возместил ему эти расходы. Кроме того, я почти каждый день тратила от десяти до пятидесяти марок на продукты и домашние мелочи. Иногда и больше — когда сдавала в ремонт его ботинки или вещи в химчистку. Во время учебы у меня после всех затрат ежемесячно оставалось четыреста пятьдесят марок, и мне вполне хватало. Разве здесь я жила шикарнее? Напротив. И если из восьми тысяч, данных мне отцом, вычесть плату за комнату и прочие расходы — подарки Бенедикту и Анжеле, рождественские подарки, три футболки, плату за телефон, все необходимое для ремонта наших комнат, — получалось, что за все это время я истратила три тысячи на продукты и хозяйство. При этом меньше половины — на свои собственные нужды.

Бенедикт ничего не мог понять. Он и не подозревал, что все покупки я оплачивала сама. Конечно, я ему об этом рассказывала, но он все же думал, что мать тоже давала мне деньги.

— Не могу в это поверить, — признался Бенедикт.

— Каждый день завтрак и ужин, джем тоже стоит пять марок за банку, и печеночный паштет, вот и набегает.

Бенедикт сходил за своим бумажником.

— Я отдаю тебе все, что у меня есть, — у него оказалось двести тридцать пять марок и шестьдесят два пфеннига.

Я не хотела забирать все, но он настоял на том, чтобы я взяла двести марок.

— Если хочешь, завтра получишь больше… правда, мой счет в жутком минусе.

— Ведь ты так много зарабатываешь!

— Весь вечер собираюсь тебе сказать: я сегодня подписал льготный строительный контракт. Это мне Фабер посоветовал. Через пару лет, если мы надумаем расширяться или строить новый дом, этот контракт окажется идеальной штукой.

— Здорово!

— Но из-за него я в этом месяце на полной мели. И зачем я только купил это жутко дорогое пальто?

— Тут я виновата, это я тебе посоветовала. И зачем я только купила эти жутко дорогие футболки? — Мы рассмеялись. На самом деле во всем виновато только то несчастливое обстоятельство, что у меня до сих пор нет работы.

— Что нам теперь делать?

Я уже все продумала: мне надо выдоить из своего отца мини-кредит. Нам нужны деньги на январь и, возможно, на февраль. Мы с Бенедиктом договорились в первый день Рождества поехать на два дня к моим родителям, вот и представится подходящая возможность.

— Отлично, — одобрил Бенедикт. Я-то знала, что он был рад избавиться от этой проблемы. Бенедикт терпеть не может денежные вопросы, называя это «супружескими разговорами». — С сегодняшнего дня начинаем экономить, — объявил он. — Переходим на домашний смородиновый джем.

Конечно, это было сказано не всерьез.

22

В памяти остаются лишь завершенные дела — неважно, сколько для этого пришлось попотеть. В тот момент, когда ты говоришь себе: «Все готово», ты забываешь обо всех потраченных усилиях. Ты счастлив. В Сочельник комната Бенедикта была закончена.

Она выглядела как картинка в журнале по интерьеру: сдержанная элегантность и холодное мужское начало. Мне удалось разыскать недорогой кусок паласа в серо-голубых тонах. Плинтус я выкрасила в бело-серую полоску, отчего переход от паласа к стене казался размытым, а комната — больше. Местами они походили на мрамор. Сверху все было покрыто прозрачным лаком.

Непременный атрибут интерьера, большой гардероб Бенедикта, превратился в часть стены. Пространство между гардеробом и потолком я закрыла платком из репса. Сняла со шкафа ручки, загрунтовала отверстия, и теперь дверцы открывались с помощью почти невидимых петель из плексигласа, а закрывались магнитными защелками. Узкую кровать я превратила в диван, обтянула серой материей, а по бокам пришила толстые валики. С него мы будем смотреть телевизор. У окна — наше рабочее пространство. На стройке бригадир подарил Бенедикту две бракованные подвальные двери из жести. Из них я соорудила два шикарных рабочих стола, покрасив в матовый черный цвет. Для контраста повесила на стену четыре фотографии: наши комнаты до ремонта. Сразу было видно, что я создала новый мир. Свой красивый мир в Норином убогом царстве. И наше пространство в нем с каждым днем, сантиметр за сантиметром, увеличивалось.

Утром в Сочельник я домывала окна в комнате Бенедикта, когда он крикнул мне, чтобы я на минутку спустилась вниз. Стоя уже в пальто у двери, он шепнул мне на ухо, что ему срочно надо кое-что купить, отдать помыть машину и что он может задержаться. Помахав мне, Бенедикт вышел. Я вдруг сообразила:

— А ты не собираешься прихватить машину?

Он со смехом отозвался:

— Я поеду на автобусе. Сегодня в городе столпотворение.

Было ясно, куда он отправляется: в центр, в антикварный магазинчик, где невозможно припарковаться. Я страшно обрадовалась.

Вернулся Бенедикт только через четыре часа, в прекрасном настроении, и радостно крикнул:

— Всюду чувствуется Рождество, — и развесил в саду на елке электрические гирлянды.

Пока Бенедикта не было, я опоясала дверь его комнаты широкой красной лентой из крепа с огромным бантом, прикрепив на него табличку «Тебе от меня!». Это было очень забавно и намекало, что комната — мой подарок Бенедикту.

Вручение комнаты состоялось перед праздничным ужином, сразу после прихода Мерседес. Она поставила на столик с инкрустацией коробку с подарками и сказала:

— Все от моего ненаглядного, — но сразу распаковывать не стала.

Прекрасно. Не давая ей возможности испортить мое шоу, я предложила распаковать мой подарок Бенедикту. Я сама просто сгорала от нетерпения.

Бенедикт торжественно разрезал красную ленту на двери, и мы вошли в мой подарок. Все сияло, и Бенедикт в том числе.

— Обалденно, — повторял он то и дело. Он был по-настоящему растроган. — Обалденно, киска. Спасибо тебе. — Нора не преминула заметить, что комната выглядит чересчур казенно. — Она обалденная, — опять произнес Бенедикт.

Мерседес сказала, что ее квартира выглядит так же, только она повсюду расставила шикарную дубовую мебель и очень дорогие ковры ручной работы, привезенные из Финляндии. Мне было не ясно, как в таком случае квартира могла выглядеть так же. Я показала на фотографии комнат до ремонта.

— Это на память.

Бенедикт расхохотался, увидев на снимках потолок из планок в оранжевую и синюю полоску и обклеенный фольгой шкаф. Мерседес, склонив голову набок, разглядывала фотографии с пыльно-зелеными обоями и грязными, цвета испражнений, половицами и наконец задумчиво произнесла:

— Все выглядело таким вечным.

— Так красиво, как сейчас, не было никогда, — решительно заявил Бенедикт.

— Это была безумная работа, — сказала я.

— А помнишь, Бенедикт, какую безумную работу ты проделал, когда раскрашивал кучу дощечек в оранжевый и синий цвета и наклеивал их на потолок? — встряла Нора.

— Я так рад, что они наконец исчезли, — ответил Бенедикт и поцеловал меня.

Нора и Мерседес промолчали.

Вручение остальных подарков состоялось лишь после фаршированного гуся. Нора без умолку тараторила о старом семейном рецепте его приготовления. Потом, не давая никому вставить слово, Мерседес говорила о политической ситуации в тех странах, где они с поклонником проводили свой отпуск. Когда я снова заговорила о своих красивых комнатах, она сказала, что все это очень модно, а значит, завтра устареет! Немыслимо! Если что-то сделано действительно оригинально и творчески, разве оно устаревает? Но как объяснить это тому, кто живет среди мебели из дуба и ручных ковров? Безнадежно. Мерседес продолжала свой треп о том, как безмерно она страдает от постоянного одурачивания народа. Лично я никак не могла одобрить гуся, поскольку он был нафарширован не каштанами, а помидорами, что я тоже сочла за одурачивание. Но, конечно, не сказала этого вслух.

Наконец дошла очередь до подарков. Сначала подарки своего несравненного распаковала Мерседес. В самом большом свертке, в бледно-розовой коробке с черной лентой и с этикеткой магазина модного белья, лежал шелковый пеньюар кремового цвета с кружевными вставками в форме сердечек. Выглядел он очень дорого, но мне не понравился. Мерседес тут же нацепила его на себя:

— Как он всегда угадывает мой вкус! — Нора с готовностью поддакнула ей. В других свертках оказались флакон духов «Шанель № 5», большое махровое полотенце от Ива Сен-Лорана, на котором не было изображено ничего, кроме его инициалов, пудреница от Герлена, пара кожаных перчаток цвета бутылочного стекла, шелковый платок от Диора, весь узор которого тоже состоял только из небрежно разбросанных росчерков «Диор». Мерседес, похоже, была рада только пеньюару — перчатки она тут же передарила Норе, которая, конечно же, всю жизнь мечтала о перчатках такого высокого качества. С пудреницы Меди даже не сняла целлофановую обертку, хотя я с удовольствием посмотрела бы, как она выглядит изнутри. Но Мерседес отрезала:

— Не знаешь, что ли, как выглядит пудра? — Чтобы не запачкать пеньюар, она сняла его. Я очень волновалась, когда она достала мой подарок, художественный календарь с репродукциями Бойеса. «Если уж мадам Мерседес носит Бойеса на шее, — подумала я, — почему бы ей не повесить на стену репродукции его безумных картин?» Она и в самом деле милостиво поблагодарила и мечтательно сообщила, каким невероятно потрясающим она находит Бойеса и как страдает от того, что он недоступен обывателям. Определенная часть интеллигенции, бесспорно, понимает его творчество, а лично она считает его одним из великих.

Для Норы я купила скатерть из набивного хлопка с французским цветочным узором на темно-зеленом фоне. Скатерть действительно замечательная. Чтобы изгнать коричнево-оранжевую пластиковую мерзость, мне никаких денег не жалко. Эта скатерть даже такой кухне придала бы благородную ноту. Я предложила тут же заменить коричнево-оранжевую клеенку на цветочное чудо.

— На кухню? — ужаснулась Мерседес. — Она туда абсолютно не подходит!

— Ты права, абсолютно не подходит, — подтвердила Нора.

— Но почему? — я растерялась.

— Цвета не сочетаются, — категорично отрезала Мерседес.

— Почему это?

— Нежный бледно-желтый цвет кухни не гармонирует с темно-зеленой скатертью.

— С твоим тонким художественным чутьем ты это сразу заметила, — восторженно произнесла Нора.

Я была сражена. Нора и Мерседес, безропотно сидевшие в этой чудовищно безвкусной гостиной, вынести которую мог разве что дальтоник, объясняли мне, какие цвета сочетаются, а какие нет! Будто у меня нет вкуса, будто я не дизайнер по интерьеру! Разумеется, я никогда бы не надела бледно-желтую блузку с темно-зеленой юбкой, но эта скатерть была не просто темно-зеленой, она была с цветочным узором. И тычинки роз были такого же, словно припорошенного пылью, желтого цвета, что и кухня. А на маргаритках такие же грязно-желтые крапинки, как пятна на стене! Мерседес читает мне лекцию о сочетаемости цветов! В своей-то томатно-красной блузке и ржаво-коричневой бархатной юбке! А к этому еще бежевато-желтоватая вязаная кофта с жирными золотыми пуговицами, финская серебряная цепь на шее и, как доминирующее цветовое пятно, — бирюзово-металлические веки! Но ей, конечно, никто не скажет, что ее цветовые комбинации отвратительны. Потому что одного взгляда на Мерседес достаточно, чтобы сразу стало ясно, что привить ей чувство цвета абсолютно невозможно. Моя сестра — того же поля ягода.

Мы с Элизабет частенько потешались над такими людьми. Элизабет считает, что это закон природы: чем безвкуснее одета особа, тем с большей охотой она поучает других, что такое хороший вкус. Но поскольку никто никогда не высказывался об их безвкусном тряпье, они живут в твердой уверенности, что одеваются безупречно. А на самом деле нормальный человек отворачивается от них, будто у них расстегнута ширинка.

Все преподаватели с богатым практическим опытом предупреждали нас, как тяжело работать с людьми, не имеющими вкуса. Три безвкусных заказчика — и ты уже готовый пациент для психушки. Они не видят разницы между хорошими и дурными комбинациями цветов, но всюду вмешиваются. Один доцент объяснил нам, что пять процентов населения — дальтоники. И по каким-то причинам, связанным с законами наследственности, этим страдают почти исключительно мужчины. Это особенно обидно, потому что в крупных проектах заказчики — чаще всего мужчины. Эта тема для меня — больная! А теперь я не могу расстелить в этом доме даже красивую скатерть, которую сама же и купила!

— Скатерть хорошо бы вписалась в интерьер моей кухни, — невозмутимо заметила Мерседес.

Ах вот откуда дул ветер.

— Она бы не гармонировала с твоим пеньюаром, — возразила я и попробовала улыбнуться.

— Да, она бы очень подошла на кухню Меди, — поддакнула Нора. — А у меня есть чудесная скатерть, которую Меди вышивала еще в детстве.

Я бросила на Бенедикта выразительный взгляд. Он-то знал, что значит для меня эта скатерть.

— Мы одолжим тебе скатерть, а ты не будешь брать с Виолы денег за комнату, пока у нее нет работы, — нашелся Бенедикт.

— С какой стати? — возмутилась Мерседес. — Здесь что, дарят подарки с условиями?

— Вот именно, — подтвердил Бенедикт, — эта скатерть дарилась с условием, что она останется на нашей кухне.

— Ну ладно, если ты придаешь этому такое значение, — согласилась Нора, словно только из любви к Бенедикту готова терпеть на своей кухне скатерть, которая не сочетается с грязными жирными пятнами на стенах. Но скатерть была спасена, а все остальное мне было безразлично.

Нора подарила Бенедикту еженедельник в кожаном переплете, о котором он давно мечтал. Подарок она вручила вместе с чеком, чтобы он мог вернуть налоги. Мерседес получила от нее грубоватый финский серебряный браслет, аттестованный как авангардистский дизайн. Мне Нора подарила бутылку коньяка и тут же объяснила, что буквы «VSOP» на этикетке означают «Продукт высшего качества», хотя я ее об этом не спрашивала. Потом она объявила, что после доброй трапезы очень неплох добрый коньячок и я могу сразу открыть бутылку.

Мерседес подарила мне духи. Они были названы в честь одной некрасивой теннисистки, которая в последнее время только проигрывала. Скорее всего духи были уценены. Но я сделала вид, что всю жизнь мечтала пахнуть так же, как некрасивая теннисистка.

Бенедикт подарил матери и сестре по изысканному ящичку с маленькими бутылочками водки, настоянной на разных фруктах и ягодах. И та, и другая объявили, что они чересчур хороши, чтобы их сразу открывать, и продолжали пить мой высококачественный коньяк.

Наконец-то Бенедикт вручил мне крошечную, завернутую в фиолетовую бумагу коробочку.

— Может, мне попробовать отгадать, что там? — пошутила я.

— Всего лишь маленький подарок.

— Это трудно не заметить.

В коробочке были сережки в форме фиалок с крохотным бриллиантиком посередине. В полном замешательстве я вынула их из коробочки. Сережки были пластмассовые, а бриллиант оказался стразом.

— А почему сережки?

— Я подумал, что серьги в форме фиалок пойдут тебе.

Нора воскликнула:

— Фиалка — по латыни «виола»! Лучше нельзя было придумать!

Уж не думает ли она, что, проносив двадцать пять лет это имя, я не знала этого. У меня комок подступил к горлу. Но, с улыбкой надев сережки, я сказала:

— Это наверняка не все.

Бенедикт таинственно прошептал:

— Мой подарок немного меньше, чем твой, но зато мой сюрприз для тебя гораздо больше. Посиди-ка здесь. — Он вышел, и мы услышали, как хлопнула входная дверь.

Сидя между Норой и Мерседес, я разглядывала почкообразного Ван Гога с отрезанным ухом на столике с инкрустацией и теребила свои сережки. Тут зазвонил телефон.

— Бенедикт! Откуда ты звонишь? — спросила Нора и сказала мне: — Он хочет, чтобы ты вышла на улицу.

Я выбежала из дома.

23

Под уличным фонарем у дома стоял поблескивающий черный «БМВ-кабриолет» с открытым верхом, а в нем сидел сияющий Бенедикт.

— Что это?! — недоуменно воскликнула я.

— Наш новый «БМВ»! Чтобы я мог возить тебя в соответствии с положением, — Бенедикт вылез из машины и запрыгал от радости, как мальчишка.

— Это для меня? — в растерянности спросила я.

— Киска, это машина Анжелы! Вернее, это была машина Анжелы. Я ее купил. Садись!

Я закусила губу. И как я только могла подумать, что эта машина предназначалась мне? Я переводила удивленный взгляд с кожаных сидений на Бенедикта. Он снял трубку между сиденьями и набрал номер:

— Вы тоже скорее выходите на улицу!

— С телефоном, — констатировала я, хотя почти лишилась дара речи.

— Теперь у нас наконец есть собственный телефон! — торжествующе воскликнул Бенедикт.

Нора и Мерседес вышли из дома.

— Это твоя новая машина? Потрясающе! — обрадовалась Нора. — Просто мечта!

— Это стильно! — оценила Мерседес.

Бенедикт восторженно рассказал, как чертовски выгодно он приобрел машину. Анжела продала ее только потому, что у нее якобы вечно заедал верх. Бенедикт четыре раза продемонстрировал нам, как легко он открывается и закрывается — легче зонтика. Кроме того, Анжеле никогда не нравился цвет, не настоящей черной икры.

— Представляете, теперь я езжу на таком же дорогом автомобиле, что и мой шеф, а он и не злится! Наоборот, Фабер страшно рад, что я избавил его дочь от этой машины!

Мы сделали пробную поездку, с открытым верхом, разумеется. Я вся заледенела, и не только из-за открытого верха. В тайной надежде я заглянула в перчаточное отделение. Может, там лежит для меня малюсенький сверточек. Бенедикт с похвалой отозвался об освещении бардачка. Он был абсолютно пуст.

У меня на глаза навернулись слезы.

— Бенедикт, у тебя бензин в крови! — крикнула Нора с заднего сиденья.

— Супербензин, как у отца! — подхватила Мерседес.

Бенедикт поддал газу. Встречный ветер так свистел, что Нора и Мерседес не могли услышать мой тихий вопрос, заданный Бенедикту:

— А что произошло с кольцом?

— Кольцо, киска… тут, к сожалению, вышла осечка. Его не было. Уже продано.

— Но ты же оставил аванс.

— И тем не менее продали. Я вчера послал Анжелу в город, чтобы забрать его. А его не оказалось.

— Ты уверен?

— Уверен, они вернули Анжеле аванс.

— Почему ты вдруг послал Анжелу забирать мое кольцо?

— У меня не было времени всю неделю. А она все равно ехала в город.

— И кольцо исчезло, — сказала я себе под нос.

— Анжела считает, что продавщицу подкупили, и она продала его кому-то дороже. Сама знаешь, какие они дуры.

И кольцо исчезло. Я почувствовала, как по моей щеке скатилась слеза. Я была так разочарована! Но ведь Бенедикт не виноват. Некоторые продавщицы на все способны.

— Я был в отчаянии, — тихонько проговорил Бенедикт, — но ничего не мог поделать. Это было единственное кольцо, которое тебе понравилось. Я еще сегодня попытался найти похожее, но ты была права, второго такого нет.

— Мне попала в глаз капелька дождя, — сказала я и смахнула слезу. Я взглянула на Бенедикта, у него тоже были влажные глаза.

— Порадуйся со мной, — тихо сказал он, — с покупкой этой машины сбылась моя детская мечта. — Он включил магнитофон. Мэрилин Монро пела: «Хочу, чтоб ты любил меня, и только ты, никто другой, лишь ты…»

Я тоже хотела, чтобы меня любил только Бенедикт, и никто другой. С кольцом не повезло. Зато Бенедикту повезло с машиной. А если счастлив Бенедикт, значит, счастлива и я. Его роскошный автомобиль делал и меня роскошной женщиной, которой можно позавидовать. Я представила себе, как мы, к примеру, проедем мимо Лидии Бауернфайнд с ее старым пакетом от Ива Сен-Лорана. Я попрошу Бенедикта остановиться, открою, нажав на кнопку, окошко и скучающим тоном протяну, как Анжела: «Хеллоу».

Теперь Мэрилин Монро пела: «Бриллианты — вот мой лучший друг…» Я, конечно, знала эту песенку, но впервые слышала эту кассету. Может, Анжела продала ее вместе с машиной? «И мне по вкусу тот, кто мне подарит дорогие украшения…»

Да, это была Анжелина песня. Не моя и не наша. Я присмотрелась в зеркальце к своим сережкам. Если не знать, что это стразы, сверкающие камушки можно принять за настоящие. Но не в этом суть. И как та герцогиня в рекламном ролике, я воскликнула:

— Наконец не бриллианты!

24

Бенедикт с удовольствием заночевал бы в своей новой машине.

— Знаешь, сколько вообще-то стоит этот «БМВ-кабриолет»? — спросил он, когда мы в конце концов все-таки очутились в нашей кровати.

Я не имела понятия.

— Больше ста тысяч!

— Не может быть.

— Анжела показывала мне чек. А отгадай, сколько я заплатил.

Я не имела понятия.

— Меньше шестидесяти тысяч!

— Почему же она отдала его тебе так дешево?

— У нее не было других претендентов. Зимой никто не покупает машины с открытым верхом. Из-за налогов ей надо было непременно продать его в этом году, она уже заказала новый автомобиль. — И тут Бенедикт признался, что взял кредит, чтобы оплатить кабриолет. Но купив такую дорогую машину, он сможет освободить от налогов проценты по кредиту, и практически машину профинансирует банк. Все богатые люди покупают именно так.

— А что с нашим старым «БМВ»?

— Мы его срочно реализуем. Завтра, когда поедем к твоим родителям, возьмем его с собой. Я уже звонил Нико. Представляешь, Нико говорит, что при нынешних сумасшедших ценах на подержанные автомобили он запросто может выцарапать для нас восемь — десять тысяч.

Теперь и я пришла в восторг. Это было решением и моих проблем, ведь половину за старый «БМВ» заплатила я.

— Тогда за свою половину я получу достаточно, чтобы не одалживать у отца!

— Собственно, я рассчитывал, что ты подаришь мне свою половину от старого «БМВ». А я за это подарю тебе на Рождество новую, лучшую половину кабриолета. Разве это не честно? — спросил Бенедикт слегка обиженным голосом.

— Ты подаришь мне половину кабриолета?

— Киска, неужели ты подумала, что я отделался бы парой сережек? Раз я упустил кольцо, получай в утешение половину кабриолета. И отдаешь мне за это половину старого. Этого как раз хватит на основной взнос.

У меня закружилась голова. Бенедикт дарит мне половину своей чудесной машины! Это же около тридцати тысяч марок! Такие подарки не получали даже женщины в рекламных роликах.

— Бенедикт, ты просто чудо! — прошептала я.

— Наконец-то ты это поняла, — прошептал он в ответ. — Теперь у меня осталось только одно желание. Хочешь его знать?

Я засмеялась.

— Ясное дело.

— Можно, я завтра поеду на новой машине, а ты на старой?

— Ясное дело.

— Теперь я окончательно счастлив, — вздохнул Бенедикт.

25

На отца произвело глубокое впечатление то, что Бенедикт после четырех месяцев работы приобрел более дорогую машину, чем он — после тридцати лет беспорочного труда. Моя сестра просто клокотала от зависти.

Нико был в неописуемом восторге. Поистине уникальный шанс. И никаких проблем: уже на следующей неделе он выгодно пристроит наш старый «БМВ» и переведет деньги Бенедикту — само собой разумеется, без всяких комиссионных.

Бенедикту повезло, он не присутствовал при том, как я выпрашивала деньги у отца. Сначала отец вообще отказывался что-либо понимать. Ведь он подарил мне триста марок на Рождество. Когда я сказала, что мне этого недостаточно, он, естественно, поинтересовался судьбой восьми тысяч марок.

— На ремонт ушло и все такое прочее, — неопределенно сказала я.

Он поинтересовался, не покупала ли я расписанные вручную шелковые обои.

Если мой отец пытается острить, значит, дело серьезное. Чтобы его успокоить, я в деталях расписала, как дешево я смогла отремонтировать две комнаты. В ответ отец вооружился ручкой и листком бумаги. Оплачивала ли я ремонт одна? Это чересчур роскошный подарок для Бенедикта, тут я вышла за рамки своих возможностей. Рамки возможностей! А то, что Бенедикт подарил мне на Рождество половину шикарной машины?!

Отец постучал ручкой по листку. Так-так, а на что же ушли остальные деньги, если ремонт обошелся так дешево?

— На продукты и вообще.

— Так много?

Я пришла в бешенство. Отец представления не имеет, как мелкие ежедневные траты вдруг превращаются в цифру с угрожающим количеством нулей.

— Тысячу четыреста марок я заплатила за комнату.

— С какой это стати ты платишь за комнату? — возмутился отец. — Ведь ты рассказываешь, что целыми днями там ремонтируешь и убираешься. За что же платить?

— Бенедикт тоже платил тебе, когда мы жили в твоей квартире. Запамятовал!

— Но ведь не так безбожно много. — Отец погрузился в расчеты. — И тем не менее у тебя должны еще остаться деньги.

Все попытки переубедить его не возымели успеха. Наоборот, отец заводился все больше. Я ремонтировала запущенный дом, еще платила за комнату и покупала продукты! Отец рявкнул:

— Я не собираюсь финансировать хозяйство твоего дружка!

Всегда я была папиной любимицей, но теперь, что бы я ни сказала, все было не так. Очевидно, ему не давал покоя наш кабриолет.

— Ты позволяешь себя использовать! — горячился он. — С юридической точки зрения тебе не принадлежит ни винтика от его машины. Если у вас все расстроится, с чем ты останешься?

Я попыталась объяснить, что Бенедикт был вынужден влезть в долги из-за налогов и что машина — практически подарок банка. Отец кричал, что это бред и что Бенедикту придется платить за машину и погашать кредит. И если уж у нас современные отношения, будьте добры все правильно оформить. Каждый платит за себя.

— Бенедикт даже заключил льготный строительный контракт для нас! — Я надеялась, что это польстит страховочному мышлению отца.

— С этого ты тоже ничего не имеешь! Он его для себя заключил! И если он уж так горазд экономить на налогах, почему не женится? Он бы столько сэкономил, что с легкостью мог бы содержать тебя, пока ты не устроишься на работу.

— Я не хочу выходить замуж только ради того, чтобы сокращать налоги.

— Я тоже хочу большего, чем просто уменьшать налоги, — сказал отец. — Я хочу экономить свои деньги.

Отец решил меня немного пошантажировать. Недаром он всегда говорит: «У кого деньги, у того и сила». Но чтобы его больше не распалять, я сказала:

— Мы уже об этом говорили.

— О чем?

— Ну, о женитьбе.

— Ага, — голос отца потеплел.

— Но это не делается так быстро, предстоит куча формальностей. Мы просто не успели в этом году, честное слово.

— Ага, — сказал отец заметно приветливее. — Хорошо, я переведу на твой счет пятьсот марок. — Мы одновременно с облегчением вздохнули. Ну, наконец-то договорились.

— Дай мне деньги просто так, я еще не открыла счет, — брякнула я.

Этого никак нельзя было говорить, отец опять пришел в ярость. Не может быть, чтобы у меня не нашлось времени открыть счет! Месяцами таскать в сумке тысячи марок! Я не способна обращаться с деньгами. Воистину, с него достаточно кормить ребенка неизвестного шведа, и он не собирается содержать семейство прилично зарабатывающего архитектора! Когда у меня будет счет, я должна сообщить ему номер, а до того не получу ни пфеннига.

Отец улыбнулся с неприступным видом, что он делает всякий раз, когда решает проучить кого-нибудь. По опыту знаю, что дальнейшие переговоры бессмысленны. По меньшей мере три дня. А мы надолго не задержимся. Сразу после праздников Бенедикт должен вернуться к конкурсному проекту.

— O'кей, тогда не будем больше говорить об этом, — холодно резюмировала я.

Мы не поженимся, только чтобы сэкономить на налогах.

И мы не поженимся только потому, что мой отец шантажирует меня.

26

Я позвонила Элизабет. Она сказала, что я должна тут же прийти к ней, потому что у нее для меня большой сюрприз.

На диване в однокомнатной квартире Элизабет лежал Петер, специалист по лампочкам. Какой сюрприз! Петер заявил, что пришел, только чтобы повидать меня. Правда, у меня сложилось впечатление, что на диван-кровати Элизабет он чувствовал себя довольно привычно. На вопрос, чем он сейчас занимается, Петер ответил:

— Я стал складским рабочим.

— Складским рабочим?

— Я помогаю в хозяйственном магазине своей матери, упаковываю пакеты и сортирую товары на складе.

— Ну что, хочешь посмотреть на сюрприз? — прервала Элизабет мои сочувственные размышления о Петере.

— Я думала, что Петер и есть твой сюрприз?

Элизабет сняла тонкий платок с черного пьедестала в углу и нажала на выключатель. Там стоял, таинственно освещенный одной из световых инсталляций Петера, наш макет банковского филиала «Фабер — Лейбниц». Все это время я гнала от себя мысли о поруганном макете, хотела забыть то, что, как мне казалось, невозможно было спасти.

— Он стал красивее, чем прежде! — восхитилась я.

— Это точно, — польщенно согласилась Элизабет, — теперь у меня есть опыт.

Все было как раньше, только лучше: расписанные от руки обои смотрелись еще объемнее, тени на полу еще отчетливее. На стене кассового зала я обнаружила нечто новое: картину в золотой раме размером со спичечный коробок.

— На этой стене было всего лишь маленькое пятнышко от сока, вот я и повесила на него картину.

Я вгляделась в мини-репродукцию: белокурый герой восседал на мертвом драконе. Дракон был о двух головах.

— Как воспоминание о твоей сестре и Сольвейг, — пояснила Элизабет.

Потом она продемонстрировала фотографии, которые сделала своим новым макрообъективом. Макет был таким совершенным, что выглядел на снимках как настоящий банковский интерьер прошлого столетия. Это было здорово!

— Я бы ни за что не смогла все это проделать!

— Когда знаешь, что делаешь, всегда получается. Куда приятнее работать целенаправленно, чем блуждать вслепую. Профессионала от дилетанта отличает знание того, что он делает, — авторитетно изрекла Элизабет.

— Но ведь скучно точно знать, что ты делаешь. Пропадает творческая жилка.

— Не думаю. Если я не знаю, что делаю, об этом мне скажут другие. Так лучше я буду делать собственные ошибки, чем прислушиваться к советам, какие ошибки должна совершить. Это что, по-твоему, творчество?

— Я тоже мог бы запросто построить новую модель, — подал голос Петер, влюбленными глазами разглядывая макет. — Я помогал в реставрации.

Мне стало почти завидно.

— А как твоя работа у Хагена и фон Мюллера? — спросила я Элизабет.

— Мне это ничего не дает. Обидно, что ради этого я училась.

— Что-то я не понимаю.

— На прошлой неделе я опять жутко злилась. Приходит такое плешивое дерьмо, ставит свой «порше» перед входом, разглядывает продавщиц, будто пришел в бордель, и начинает заговаривать мне зубы: догадываюсь ли я, как замечательно подходит цвет моих волос к светлому креслу-качалке, и не хочу ли ему кое-что продемонстрировать? Сразу же приползает мой шеф и говорит: «Фрейлейн Лейбниц сделает это с удовольствием!» — и мне пришлось показать этому придурку качалку в действии. Тогда он спрашивает шефа, можно ли мне после окончания работы выпить с ним бокальчик шампанского, на что шеф отвечает: «Фрейлейн Лейбниц сделает это с удовольствием!» Меня вообще никто не спрашивал, словно я вещь или бессловесная тварь.

— Почему он называет тебя «фрейлейн»?

— Он всех так называет. Говорит, это делает его магазин привлекательнее для клиентов. Мы его рекламный ход, утверждает он. И только поэтому он берет на работу дизайнерш по интерьеру: шарм академического образования пользуется у господ спросом.

— Элизабет говорит, что она по профессии «мебельная проститутка», — вставил Петер.

— Словом, мне пришлось поехать с этим плешивым на его поганом «порше» в бистро. Поскольку я сказала, что у меня нет времени, ему пришлось быстренько выложить свои тайные планы: он хотел бы через меня подешевле купить кресло-качалку и еще пару мелочей. Он весьма щедр, заверил он, и от сделки я получила бы пару туфель.

— Пару туфель?

— Ему не понравились туфли Элизабет, — прокомментировал Петер, — господин счел, что такая женщина, как она, должна носить только высокие каблуки.

— А больше он ничего не предложил? Только пару туфель?

— Я ему сухо объяснила, что ежегодно могу покупать со скидкой только на определенную сумму и эта сумма нужна мне для моих собственных нужд. А плешивый говорит: «Такую мебель вы уж никак не можете себе позволить! Или у вас есть богатый друг?» Тогда я пошла в туалет и за столик больше не вернулась.

В этом вся Элизабет!

— Если бы я вернулась, мне бы пришлось выложить восемь с половиной марок. Этот тип наверняка не заплатил бы за шампанское, узнав, что ничего не сможет на мне заработать. Или в качестве компенсации за несостоявшуюся сделку пришлось бы переспать с ним.

— Ты об этом рассказала шефу?

— На следующее утро он сразу меня спросил, остался ли клиент доволен. Когда я сказала, что того типа интересовали только скидки, он ответил, что мне надо было предложить ему наш специальный ассортимент. Мне остается радоваться, что пока меня не заставляют на пробу трахаться с покупателями матрасов. И что меня больше всего разозлило: теперь некоторые мои сотрудницы утверждают, что я сама организовала появление этого дуралея, чтобы показать шефу, как популярна у клиентов.

— Работа — дерьмо, шеф — дерьмо, клиенты — дерьмо, — подвел итог Петер.

— Эти псевдобогачи совсем спятили. Вечная гонка за престижем. Женщины точно такие же. Сначала они с важностью заявляют: «Деньги роли не играют, главное, чтобы мне нравилось», а потом произносят шесть магических слов…

— Какие шесть слов? — меня разбирало любопытство.

— «Сначала-я-должна-спросить-у-мужа». Эти бабы не могут купить даже жалкого подсвечника без того, чтобы не сослаться на того, кто якобы распоряжается их деньгами. Даже если твердо известно, что достаточно зарабатывают сами. И если они действительно приходят снова со своими мнимыми источниками денег, муж наверняка заявляет: «Слишком дорого». Женщины подыскивают мебель для комнат, где проводят больше всего времени: спальни, детской, кухни. Мужчины считают, что все это женская территория и на ней можно экономить. Зато любой супруг, раз в месяц пишущий письмо в общество по разведению мелких домашних животных, обставляет такой кабинет, будто он по крайней мере директор концерна. Тут все — по гамбургскому счету.

— Но у действительно богатых мужчин…

У богатых крохоборство — главная отличительная черта. Расточительные не становятся богатыми. Чем он богаче, тем больше торгуется. Даже о скидке в десятые доли процента. У них всегда есть связи. Иметь связи — значит знать, где можно что-нибудь купить дешевле. Мой шеф без конца повторяет одну и ту же шутку: «Почему мужчины против брака и за связи? Так женщина достается ему дешевле».

Под этими словами мог бы расписаться и мой отец.

— И что ты собираешься теперь делать?

— Я должна выждать еще четыре месяца, а потом смогу уволиться. Тогда мой стаж составит шесть месяцев, и я смогу купить мебель со скидкой. Единственное, что меня интересует в этом магазине, — это стол на двенадцати ножках и стулья из собрания Канвейлера. Потрясающий раздвижной стол с тонюсенькими столешницами. За ним могут разместиться четырнадцать человек. А потом его можно сдвинуть до размеров 60 на 110 сантиметров. У него двенадцать металлических ножек и каждая не похожа на другую — одна выгнута в стиле барокко, рядом — как зигзаг молнии, потом — свитая спиралью, следующая — как восклицательный знак… Есть и стиль ренессанс с львиной лапой, и классическая колонна. Настоящее произведение искусства и абсолютно функционально. Я в него влюбилась с первого взгляда. Это был бы мой рабочий стол на всю жизнь. А к нему шесть стульев, у которых каждая ножка тоже неповторима. Мы только этого и ждем.

— Кто это мы? Петер и ты? — уточнила я.

— Да. Элизабет и я, — подал голос Петер. — Как только Элизабет купит свой любимый раздвижной стол, мы организуем свое дело. Мы хотим попробовать изготовлять макеты для архитектурных фирм. Все больше фирм отдают такие специфические работы на сторону. Мы работаем четко, аккуратно и с любовью к деталям.

Я не переставала удивляться. Значит, все-таки они были вместе. С каких пор? С нашей совместной прощальной вечеринки? Я не решилась спросить — оба говорили только о совместной работе. Они мечтали, что когда-нибудь на них будет работать целая команда макетчиков, а сами Элизабет с Петером станут рассылать по архитектурным фирмам фотографии готовых макетов, чтобы получить заказы. Петер стал бы составлять письма, а Элизабет — налаживать контакты. Они собираются оборудовать одну комнату в двухкомнатной квартире Петера под офис. Элизабет поставит туда свой канвейлеровский стол. В одиночку Петер никогда бы не рискнул открыть собственное дело, но вместе с Элизабет ему ничего не страшно. Самое странное, что оба абсолютно не были похожи на влюбленную парочку, скорее на партнеров по бизнесу, словно они влюблены не друг в друга, а только в свою работу!

Элизабет отправилась проводить меня до метро. Я осторожно спросила:

— Между тобой и Петером все в порядке?

— Замечательно. Мы страшно рады, что решились прыгнуть вместе в холодную воду.

— Прелестные виды на будущее: вместе утонуть в ледяной воде.

Элизабет засмеялась.

— Что я еще хотела сказать: если у тебя не будет клеиться, ты можешь присоединиться к нам.

— Почему это у меня не должно клеиться? Ты имеешь в виду наши отношения с Бенедиктом?

— Я имела в виду твою работу, — пояснила Элизабет.

— А что будешь делать ты, если у тебя не получится с Петером? — в свою очередь спросила я.

— Почему у нас не должно получиться? Петер ценит мою работу, и это уважение предпочтительней пресловутого богатого мужа.

— Того факта, что у Петера нет денег, тоже недостаточно, чтобы быть счастливой, — возразила я.

— Мне достаточно, — спокойно ответила Элизабет. — Я не интересуюсь мужчинами, только мебелью.

Женщина, красивая как Катрин Денев или Грейс Келли, интересуется только мебелью! Я обняла ее:

— Всего хорошего.

Я произнесла это таким тоном, каким обычно желают выздоровления тяжелобольному. Что станет с Элизабет без подходящего мужчины? Такого, как Бенедикт?

Поздно ночью, когда я без сна ворочалась рядом с Бенедиктом с боку на бок, мне стало ясно, почему Элизабет внушала мне тревогу: она думала только о карьере. Любовь была для нее второстепенным делом. Так счастливой не станешь!

27

В последнюю неделю года, перед самой сдачей проекта, Бенедикт работал почти круглосуточно. Дядя уехал со своим семейством в отпуск на Карибское море. В конторе кроме Бенедикта остался только господин Вельтье, пытавшийся спрятаться от своей семьи. О Санди он больше не говорил, был по-прежнему напичкан успокоительным и больше мешал, чем помогал Бенедикту, апатично сидя рядом и повторяя:

— Мне на все наплевать.

Бенедикт был вынужден все больше изменять первоначальный вариант проекта Вельтье. Тот сам признался, что слепил стандартное дерьмо. Но теперь за это отвечал Бенедикт, а он не хотел таким образом начинать свою карьеру.

Проект Бенедикта был действительно смелым. Несимметричный зигзаг был основной идеей его творческой фантазии. На обратной стороне здания даже балконы были сделаны зигзагами. Внутри, в холле, эта структура повторялась в двух изогнутых зигзагообразных стенах, деливших помещение на три части. Это был тот же принцип, что и в его дипломной работе, только воплощенный еще более решительно. Именно к такому броскому решению стремился Бенедикт. Каждый архитектор должен иметь свой неповторимый почерк, иначе он останется незамеченным.

Хотя его проект принципиально отличался от первоначального варианта — дом для престарелых Бенедикта скорее походил на авангардистский молодежный клуб, — даже сам Вельтье отметил: если ему когда-нибудь суждено перебраться в дом для престарелых, он бы выбрал этот!

В последний день года проект был готов. Бенедикт лично доставил его в конкурсную комиссию и заверил печатью своевременную сдачу. Господин Вельтье считал, что это самый важный момент во всем конкурсе.

Только Бенедикт добрался до дома, как позвонил Вельтье. «Окончание такой напряженной работы надо бы отпраздновать», — заявил он и пригласил Бенедикта в свою любимую пивную. Его жена, как всегда, не составила ему компанию, но меня он пригласил тоже.

Любимая пивная Вельтье называлась «В тесноте, да не в обиде». Однако когда мы в девять вечера приехали туда, там было довольно пусто. Вельтье уже ждал нас и был навеселе. Мне он посоветовал пить коктейль «Пина Колада». Все девушки обожают «Пина Колада», потому что один бокал стоит пятнадцать марок. С этой минуты Вельтье почти не замечал меня. Говорить о проекте Бенедикта у него тоже не было желания. Он заказывал пиво кружку за кружкой и беспокойно озирался вокруг. Пивная постепенно заполнялась, и его раздражала молодежь, плотно окружившая столик — вот-вот кто-нибудь плюхнется задом в его бокал. Когда мы предложили перейти в другое кафе, он, не ответив, заказал себе еще пива.

Было одиннадцать, когда Вельтье вздрогнул и ткнул локтем Бенедикта:

— Взгляните-ка, это не она?

Бенедикт посмотрел в указанном направлении и вздохнул:

— Могли бы сразу сказать.

Пришла Санди. Она стояла у стойки с группой сверстников.

— Я понятия не имел, что Санди еще ходит сюда, — оправдывался Вельтье.

Понятно, что он только ее и ждал.

— Похоже, у нее появился богатый ухажер, — желчно заметил господин Вельтье. Он презрительно скривил губы. — Ну и потрепанный у нее видок. Как у использованной шлюшки.

Это была наглая ложь. Санди выглядела потрясающе в джинсах и черной кожаной куртке, как и все в ее компании. И у нее был самый яркий макияж. Она смеялась, посматривая по сторонам и тщательно избегая нас взглядом. Ясно, что она заметила господина Вельтье.

— Меня осенила идея, — Вельтье опять подтолкнул локтем Бенедикта. — Вы бы могли с ней поговорить.

— Будет лучше, если вы сами поговорите с ней.

— Это бессмысленно. Судя по ее дурацкому виду, у нее месячные и она на всех бросается.

— Но тогда она и на меня бросится, — рассудительно заметил Бенедикт.

Господин Вельтье сделал вид, что задумался.

— А что, если… — лицемерно спросил он, — ваша подруга поговорит с ней, как женщина с женщиной.

— Что скажешь на это? — обратился ко мне Бенедикт?

— О чем я должна с ней говорить? Я всего два раза видела Санди.

— Поинтересуйтесь, завела ли она нового любовника, — пробормотал Вельтье.

Интересно, как он себе это представляет?

— Просто подойди к ней и поздоровайся, — посоветовал Бенедикт.

Что мне оставалось делать? Я сходила в туалет, не решаясь сразу приблизиться к ослепительной Санди. Ее бордовая помада смотрелась шикарно, моя, бесцветная, выглядела рядом с ней слишком скромно.

Опустив глаза, я приблизилась к ней.

— Привет, Санди, мы ведь знакомы, — поздоровалась я.

Санди взяла под руку улыбающегося белокурого гиганта, словно сошедшего с рекламы зубной пасты, и демонстративно отвернулась.

Я попыталась сделать вид, будто просто хотела постоять у стойки. Это мне плохо удалось, и я со стыдом уползла к своему столику.

Вельтье кипел от злости.

Бенедикт подмигнул мне:

— Слушай, Виола, принеси мне, пожалуйста, пачку сигарет.

Понятно, Санди стояла возле автомата с сигаретами. Ладно, попробуем еще раз.

Перед автоматом я бесконечно долго искала подходящую монету. Потом изображала, что нужного мне сорта нет, и я раздумываю, какие взять. Я торчала за ее спиной, пока Санди не обернулась, уверенная, что я давно ушла.

— Привет, Санди, господин Вельтье хотел бы знать, как ты поживаешь, — скороговоркой проговорила я.

— В гробу я видела господина Вельтье, — Санди отвернулась.

— Она не хочет со мной разговаривать, — сказала я господину Вельтье. — Хватит с меня.

Он посмотрел на меня с такой ненавистью, что мне стало страшно.

— Может, лучше вам поговорить, — переключился он на Бенедикта. — Вы пользуетесь успехом у женщин.

Бенедикт ухмыльнулся:

— Да что вы? Вот об этом, пожалуйста, поподробнее.

Вельтье только яростно сверкнул глазами.

— Ах, господин Вельтье, — вздохнул Бенедикт, взял свой бокал пива и отправился в сторону сигаретного автомата.

По крайней мере десять минут его не было видно. Санди тоже. Я молча сидела рядом с Вельтье и таращилась в полупустой бокал с тепловатой «Пина Колада». Вельтье был так разочарован во мне, что я не могла выставить его еще на один бокал. А если бы я допила то, что осталось, ему пришлось бы заказать еще.

Наконец вернулся Бенедикт с какой-то девушкой. У нее было по меньшей мере десять килограммов лишнего веса. Чересчур узкие джинсы странно деформировали ее полные ноги. Сильно облегающий свитер, очевидно, должен был продемонстрировать, что выпуклость на груди чуточку больше, чем жировая подушка на животе. Она выглядела абсолютно бесформенной. Картину дополняли жирные волосы и угри на носу и щеках.

— Я привел вам Уту, — объявил Бенедикт. — Ута — лучшая подруга нашей Санди.

Я про себя окрестила ее Бесформенной Утой.

— Привет, Гвидо. — Бесформенная Ута подставила Вельтье угреватую щеку для поцелуя.

Я подивилась: по какому принципу Санди выбирает себе подруг? Первая красавица никогда не выберет в подруги вторую красавицу, слишком велика конкуренция. Она никогда не выберет и самую безобразную, с этой никто не хочет иметь дела. Скорее, предпочтет вторую по уродству. По такому принципу выбирала своих придворных дам и принцесса Диана. Эта дружба весьма постоянна, потому что от нее выигрывают обе стороны: первая красавица получает от второй уродины обожание без тени зависти, а на фоне страшненькой красивая женщина выглядит еще ослепительнее. Некрасивая подружка тем более выигрывает, все заинтересованные в благосклонности первой красавицы должны быть милы и к ней, чтобы не лишиться этой благосклонности.

Придя в себя, Вельтье спросил:

— Ута, хочешь «Пина Колада»?

— Нет, я принципиально все заказываю и оплачиваю сама, — ответила Ута, словно иначе ей не спастись от опасных приглашений. Столь же решительно она заявила: — Я считаю, между вами все кончено. У Санди другие планы.

Бесформенная Ута показала на Бенедикта:

— Мы с Санди только что ему это втолковывали. — Она многозначительно посмотрела на господина Вельтье. — Дело в том, что на уроке социологии мы прорабатывали тему «Этические ценности и нормы» и разыгрывали в лицах различные житейские ситуации. Санди выяснила, что ваша связь не представляет для нее этической ценности и что у ее семьи эта ценность выше. Эта тема вообще жутко увлекательная.

— Что это за дурацкие игры? — господин Вельтье вцепился в свой бокал.

— Ну я же сказала: наша учительница по социологии в форме игры разбирала разные жизненные ситуации по теме «Этические ценности и нормы».

— Как в нее играют? — Вельтье пытался сконцентрироваться, но у него это явно не получалось.

— Одна ученица должна была изображать возлюбленную женатого мужчины, отца семейства, и перечислить все преимущества, которые у нее есть. А другая — продумать преимущества, которые имеешь, выходя замуж девственницей.

— Ну и?.. — никак не мог понять Вельтье.

— Я взяла на себя роль возлюбленной женатого мужчины, — сказала Ута так естественно, будто эта роль ей на роду написана.

— Ты?! — у Вельтье глаза вылезли на лоб.

— Санди играла роль девушки, которая хочет выйти замуж девственницей.

— Санди? Почему именно Санди? — это повергло господина Вельтье в еще большее замешательство.

— Иначе это не было бы настоящим проникновением в ситуацию, — пояснила Бесформенная Ута.

Бенедикт попытался растолковать господину Вельтье:

— Если я правильно понял, каждый участник игры должен представлять позицию, лично ему чуждую, благодаря чему он учится понимать аргументы других.

— Верно, — подтвердила Бесформенная Ута.

— Но как Санди может выходить замуж девственницей? — горячился господин Вельтье.

— До тебя всегда так долго доходит? — хихикнула Ута. — Санди взяла эту роль, потому что она единственная в классе жила с пожилым женатым мужчиной.

— Я не пожилой, мне сорок пять, — обиделся Вельтье.

— Мой отец моложе тебя и все равно очень старый, — стояла на своем Ута.

Вельтье весь как-то сник, как проколотый воздушный шар.

— Расскажи, о чем конкретно шла речь в вашей игре, — попросил Бенедикт.

— Значит так! Мне было легко вживаться в образ возлюбленной старого папаши, потому что у меня богатая фантазия. Я доказывала, что лучше иметь мужчину с деньгами, чем жить с родителями. И что разумнее накопить до замужества сексуальный опыт, потому что потом есть с чем сравнивать. Что-то там было еще… — Она задумчиво почесала прыщ. — Ах да, социальный статус. Мой социальный статус был бы выше, чем у девчонок, не имеющих друга.

— А теперь я расскажу, что ответила я, — раздался за моей спиной чей-то голос. Я обернулась. Это была Санди собственной персоной. — Я сказала: «Почему я должна жить второй женой во второй квартире, все время трахаться в ущерб учебе, а потом провалить экзамены, аттестат и загубить себе будущее?»

— Точно, именно так она и сказала, — подтвердила Ута. — А еще то, что работа в салоне не имеет никакой этической ценности. Зачем покупать себе шмотки, которые нравятся только старым мужчинам?

Рядом с Санди стоял давешний белокурый гигант с рекламной улыбкой. Он держал руку на ее талии и внимательно разглядывал господина Вельтье, словно тот был пластиковой фигурой в натуральную величину, выставленной как учебное пособие на уроке социологии. Наконец он произнес:

— Если я не ошибаюсь, это и есть тот женатый тип, с которым ты жила раньше?

Закрыв глаза, Санди еле слышно вздохнула:

— Пожалуйста, не напоминай мне об этом. — Потом объяснила господину Вельтье: — Это Хансик.

— Новый хахаль? Он лучше меня в постели? — пробурчал господин Вельтье.

Хансик кивнул:

— Я бы счел вполне корректным утверждение, что я лучше вас в постели. Как известно, мужчины достигают апогея своих сексуальных возможностей между двадцатью и двадцатью пятью годами. У женщин этот апогей приходится примерно на тридцать лет.

Господин Вельтье мог лишь бурчать себе под нос:

— Он не лучше в постели.

— Он лучший ученик по биологии! — вмешалась Санди. — Неужели ты этого не понимаешь? Хансик помогает мне в учебе. Что же мне, из-за биологии проваливать аттестат? Мой аттестат мне важнее, чем твой половой кризис. А жить я могу и у родителей. Там хоть не надо прибираться, как в твоей квартире. Мы с Хансиком — равноправные партнеры. Я ему помогаю по английскому! — Она нежно чмокнула Хансика в подбородок.

— «Я люблю тебя сильней, чем могут передать слова, моя любимая», — продекламировал Хансик.

— Это из «Короля Лира», — с гордостью пояснила Санди, — но в этом ты тоже ни черта не понимаешь.

— Он не лучше в постели, — бормотал господин Вельтье.

— Большое спасибо за беседу, — кивнула Санди и отчалила в обнимку с Хансиком, засунув свою руку в задний карман его брюк.

Не успели они отойти, как Бесформенная Ута начала утешать господина Вельтье:

— Может, ты вовсе не хуже в постели, но он сильнее в биологии, это ты должен признать. — Она погладила господина Вельтье по руке. Но тот уже ничего не соображал. — Заказать тебе «Пина Колада»? — участливо предложила Ута. — Отец дал мне сегодня сорок марок.

— Сорок марок? — от своего я никогда столько не получала.

— Отец не хочет, чтобы меня содержали мужчины, — пояснила Ута и опять почесала прыщик.

— Он не лучше в постели, — как заезженная пластинка нудел господин Вельтье.

Бенедикт поднялся.

— Самое время всем отправиться в постель.

Бесформенная Ута намекнула было, что господина Вельтье нельзя в таком состоянии отпускать без утешения, но мы проявили жестокосердие. Вельтье был доставлен на такси в свое семейное гнездо. Он был слишком пьян, чтобы найти ключи от квартиры.

Бенедикт позвонил. Госпожа Вельтье открыла сразу, словно поджидала мужа за дверью.

— Возвращаем вам вашего супруга, — сказал Бенедикт.

— Какая глупость — выходить в такую стужу без шарфа! — начала она отчитывать мужа.

— Потерял я его, потерял, — смиренно бормотал тот.

28

В новогодний вечер мы поехали колесить на нашем новом «БМВ». Без Норы — она была с Мерседес на новогоднем представлении в театре оперетты. Пыталась, конечно, уговорить и Бенедикта, но он отказался. Отлично! Моя последняя победа над Норой в этом году.

Когда в нашем магнитофоне Мэрилин Монро опять запела: «Хочу, чтобы ты любил меня, и только ты, никто другой, лишь ты…» — я задумалась: что пожелать себе, кроме любви Бенедикта, в новом году? Меня одолевала тревога: сколько времени пройдет после объявления результатов конкурса и до того, как дядя Георг возьмет меня на работу? Бенедикт сказал, чтобы я не беспокоилась — он сможет дать мне столько денег, сколько нужно, и мы еще раз серьезно попросим Меди отсрочить на какое-то время плату за комнату.

По телефону из машины мы позвонили моим родителям. Отец воскликнул:

— Счастливого Нового года, и вообще всего хорошего, — и добавил, что краток, потому что звонить по автомобильному телефону — страшно дорого. Мать тоже пообещала быть краткой и принялась подробнейшим образом рассказывать, что в этом году они проводят праздник не с Энгельгардтами, как обычно, а с Сольвейг. Да, только они и Сольвейг, потому что Аннабель на новогодней вечеринке в своей новой группе «Помоги себе сам». Это такая группа для матерей, дети которых пойдут в школу в ближайшие два года. Там матерей учат, как прожить несколько часов без ребенка. Это официальная группа самопомощи для слишком чадолюбивых матерей. Вся семья должна включиться в процесс лечения. Аннабель делает большие успехи. Она даже была согласна после вечеринки, на которую были приглашены только матери, — без детей, между прочим! — поехать одна домой и на всю ночь оставить Сольвейг у бабушки и дедушки. Но мой отец категорически против того, чтобы Сольвейг спала в супружеской кровати между бабушкой и дедушкой. Только поэтому Аннабель придется заехать за Сольвейг. Аннабель уже два часа без Сольвейг и звонила всего один раз. В порядке исключения я была рада услышать вопль Сольвейг: «Я хочу говорить по телефону!» Это избавило меня от дальнейших дифирамбов в адрес Аннабель.

Потом Бенедикт позвонил господину Вельтье и пожелал ему, чтобы новый год был лучше старого. Вельтье на это ответил:

— Мне на все наплевать!

Я прижалась ухом к другой стороне трубки: Вельтье говорил неестественно медленно, словно оглушенный большой дозой транквилизаторов. Он рассказал, что решил как можно быстрее сдать вторую квартиру, чтобы зря не платить аренду. Ему пришла в голову идея спросить Детлефа Якоби, который хотел уйти от этой мегеры Тани. И он позвонил ему. Детлефа не было дома, только его мегера. Ей он ничего не сказал. Потом перезвонил, и Детлефа опять не оказалось. Мегера сказала, что понятия не имеет, когда тот вернется. Сегодня после обеда повторил попытку, и Детлефа опять не было. Тогда он рассказал мегере, что его квартира освободилась. Заинтересует ли это Детлефа? А Таня вдруг обрадовалась и заявила, что это замечательно и Детлеф, разумеется, снимет квартиру. И немедленно. Подруга была на удивление любезна и очень благодарила его. Сразу же после этого перезвонил Детлеф. Он даже готов купить кровать, которую Вельтье приобретал специально для этой квартиры. Так что во всей истории было хоть что-то хорошее.

— Что именно? — с иронией спросил Бенедикт. — Что Детлеф взял кровать или что они расстаются с Таней?

— А мне на все наплевать, — снова ответил господин Вельтье.

— Тогда до вторника, — Бенедикт нетерпеливо взглянул на часы, но Вельтье продолжал так же мучительно медленно:

— Надеюсь, можно будет вернуться к более или менее нормальной работе. Эти внебрачные отношения ужасно мешают.

— Тогда до вторника, — повторил Бенедикт и повесил трубку. Он посмотрел на часы. — Этот разговор обойдется мне марок в пятьдесят! Я бы не удивился, если бы Вельтье специально говорил так долго, из зависти к моему автотелефону. Он жутко рад, что Детлеф и Таня тоже расстались. Теперь он не чувствует себя единственным неудачником и может утверждать, что не отстает от общей тенденции.

Я сказала, что это ужасно — находиться в окружении разорванных связей. На что Бенедикт заметил:

— Если рвутся непрочные связи — это даже хорошо.

Тут он прав. Счастливые, мы въехали в Новый год.

29

После Нового года у меня не было денег на продолжение ремонта. Так что и дома я осталась безработной.

Когда мы попросили Мерседес отсрочить плату за комнату, она заявила, что твердо рассчитывает на эти деньги. Если она своевременно их не получит, ей придется платить в своем банке драконовские пени. Но тут же согласилась на отсрочку, когда я пообещала возместить и пени тоже. Лучше уж платить Мерседес, чем доить моего отца.

Бенедикт дал мне денег на текущие расходы, но теперь за завтраком и ужином Нора изводила нас информацией о распродажах по сниженным ценам. Где-то салями была на тридцать пфеннигов дешевле, чем в супермаркете, куда я хожу; там сыр аж на пятьдесят пфеннигов дешевле; а масло всюду дешевле того, что покупаю я. Нора осуждающе смотрела на баснословно дорогое масло, намазывала его на хлеб и вздыхала:

— И все это из твоих денег.

Мне стало ясно, что я должна как можно скорее подыскать себе временную работу, хотя бы на один-два месяца.

Я просмотрела все газеты, не требуются ли где-нибудь дизайнеры по интерьеру. Ничего. Разумеется, ничего. Я с болью вспомнила о том, что дизайнер по интерьеру — это красивая, типично женская профессия, и поэтому считается особенно ненужной. В отличие от нее архитектор — типично мужская профессия, и поэтому законом предписывается не строить без архитектора ничего, что размерами превосходит скворечник. У нас в институте одна феминистка написала на стене: «Мир уродлив, потому что без архитектора не разрешается ничего построить. Он был бы прекраснее, если бы без дизайнера не разрешалось ничего обустроить». С одной стороны, я нашла это несколько преувеличенным, с другой — в общественном сознании мир действительно поделен на мужскую и женскую сферы. Мужчинам принадлежит внешний мир, женщинам — внутренний. Мужчины распоряжаются общественными учреждениями, женщины — обстановкой квартиры. Все, что относится к мужской сфере, — более высокая материя. А сейчас у меня не было места даже в своей собственной сфере. Я чувствовала себя никому не нужной.

Утром я поехала в город, облазила все строительные и хозяйственные фирмы и магазины, в надежде увидеть объявление «Срочно требуется дизайнер по интерьеру». Но лишь на двери дешевого супермаркета висело: «Требуется кассирша на почасовую работу», а у витрины гриль-бара был приклеен заляпанный жирными пятнами клочок бумаги: «Требуется женщина для разделки и жарки». В окошко я понаблюдала, как пожилая женщина снимала вилкой с вертела прижатых друг к другу жареных цыплят, делила их пополам или на крылышки и ножки и складывала в ящик-термос. Гадость! Что, если какой-нибудь коллега Бенедикта увидел бы меня за таким занятием, или, что еще хуже, Анжела? Это было бы убийственно для репутации Бенедикта, да и для моей.

Тем не менее я не могла оторвать взгляда от цыплят, потому что страшно проголодалась. Но полцыпленка в моей ситуации — непозволительная роскошь. Я позволила себе порцию картофеля во фритюре с большим количеством майонеза. Этим тоже можно наесться.

Я поехала домой, и тут повалил снег — впервые за эту зиму. Наш пригород превратился из серой унылой местности в скучное место. Снег прикрыл унылые коричневые крыши, а крохотные садики смотрелись как один большой белый сквер. Все было словно только что отремонтировано заново. Лишь въедливо скребущие снег лопаты нарушали иллюзию совершенства.

За несколько домов от нашего чистила снег какая-то женщина. Когда я увидела, что она примерно моего возраста, мое сердце подпрыгнуло: мне сразу захотелось познакомиться с соседкой.

— Добрый день! Хорош снежок, не правда ли? — радостно произнесла я и остановилась.

— Замечательный, Лара-Джой вне себя от радости, — сказала женщина и показала на ребенка чуть поменьше Сольвейг, сидевшего у обочины и собиравшего снег в кучки.

— Как ее зовут? — я не разобрала имя.

— Л-а-р-а — черточка — Д-ж-о-й. Джой — значит радость. Потому что моя малышка для меня — радость.

На Ларе-Джой была грязная ярко-красная курточка, ярко-зеленая шапочка с ярко-желтым помпоном и грязно-желтые варежки. Я наклонилась к ней:

— Привет, Лара-Джой, я Виола.

Она подняла голову. Из-под шапки выбивалась соломенная челка, а из маленького курносого носа тек сопливый ручей. Она посопела и сказала:

— Пливет.

— Какая очаровашка, — сказала я, — сколько ей лет?

Она выглядела как ребенок из рекламы детской одежды. Правда, у рекламных детей не бывает грязных курток и сопливых носов.

— По Ларе-Джой никогда не догадаешься, она так опережает своих сверстников, — ответила мать девочки и гордо улыбнулась. — А сколько лет твоему ребенку?

— У меня нет детей.

Уголки ее рта мгновенно опустились. Она испуганно посмотрела на меня, подошла к девочке и взяла ее на руки, словно испугавшись, что я, бездетная, захочу похитить Лару-Джой. Ребенок оставался абсолютно спокойным.

— У моей сестры тоже есть дочь, ей примерно столько же лет, — успокоила я ее.

— Ах вот как, — страх ушел из ее глаз. — Твоя сестра тоже живет здесь?

— Нет. — Она замужем?

Совсем в духе Аннабель я ответила:

— Конечно нет. Она же не такая дура, чтобы выходить замуж из-за ребенка.

Соседка посмотрела на меня крайне доброжелательно.

— Словом, у тебя есть опыт общения с детьми, которые растут без отца?

— Еще какой! — Я вдруг обрадовалась, что знаю Аннабель. Правда, тут же вспомнила, что Аннабель — моя сестра, а Сольвейг — порядочная дрянь. Однако решила похвастаться: — Моя сестра не знает даже имени отца ребенка.

Это произвело на соседку неизгладимое впечатление.

После профессиональной неудачи первой половины дня мне было приятно купаться в лучах славы моей сестры, и я снисходительно спросила:

— А ты знаешь отца своего ребенка?

— Знать-то знаю, но мы уже целую вечность не встречались. — Она поцеловала Лару-Джой в губы. А потом вдруг начала раскачиваться. Она стояла, широко расставив ноги, как писающий мужчина. Потом ее бедра задвигались быстрее, как у мужчины, занимающегося сексом. Мне было неудобно на нее смотреть. Опустив глаза, я водила ногой по снегу и рассказывала, что приехала сюда с другом всего несколько месяцев тому назад и скоро буду работать дизайнером по интерьеру.

— Какой ты знак? — неожиданно спросила соседка.

Я была так сбита с толку ее вопросом, что не сразу вспомнила:

— Близнец.

— Мы Львы, — ее улыбка не оставляла сомнений: учеными и многовековой практикой доказано, что рожденные под знаком Льва лучше любых дизайнеров по интерьеру. Ясно, что означал ее вопрос: все, что я рассказала о своей жизни, было не более чем компенсацией за неудачный знак.

Она еще быстрее задвигала бедрами.

— Я тоже начинала учиться, но к счастью, вовремя поняла, что вся эта вонючая теория ничего не дает.

Я только сказала:

— То же самое говорит и моя сестра. — У меня не было желания извиняться за свою законченную учебу.

Она опять поцеловала Лару-Джой в губы и воскликнула:

— Какие же у тебя вкусные сопли! — И с сияющей улыбкой добавила: — Дети любят есть свои сопли, потому что они сладкие.

Я попыталась улыбнуться, хотя к горлу подступала тошнота. Чтобы избавиться от этого ощущения, я схватила лопату, прислоненную к забору, и немного поскребла снег. Лопата тут же выскользнула у меня из рук и со звоном упала. Это почему-то понравилось Ларе-Джой. Она показала на лопату и трогательно засмеялась. Я еще раз уронила лопату, и еще, и Лара-Джой восторженно произнесла: «Бух-бух-бух!»

— Потрясающе! Она заметила, что лопата упала именно три раза! — с гордостью воскликнула мать. Потом очень приветливо сказала мне: — Хорошо бы она привязалась к тебе. А то здесь живут только старые пердуны, которые не знают, что такое жизнь матери-одиночки. Старики в нашем доме не хотят понять, что я не могу чистить снег. Нельзя же держать ребенка часами на морозе! Так что если ты тоже живешь на этой улице, могла бы иногда приходить и сидеть с девочкой. Я бы тебе платила.

— Хорошо, — с радостью согласилась я.

— Устала, — объявила Лара-Джой.

— Моя бедная крошка! Пойдем, пусть этот глупый снег лежит здесь, а мы ляжем в кроватку.

Я донесла ей лопату до входной двери. Она показала на почтовый ящик:

— Это мы, — на ящике было написано: «Лара-Джой и Катарина Хуфнагель». Внизу была приклеена листовка «Атомная энергия — спасибо, не надо».

— Я дам тебе свой телефон. — Я нацарапала свое имя и номер телефона на обратной стороне чека, оказавшегося у меня в кармане.

— Я поговорю с Ларой-Джой про вариант с няней, — сказала Катарина, — но сейчас она должна переварить впечатления от прогулки под снегом.

— Ты можешь позвонить мне в любое время. — Я помахала обеим.

Было бы идеально иметь подругу на своей улице. Можно почаще встречаться. И Лара-Джой — куда более приятный ребенок, чем Сольвейг. Няней, правда, много не заработаешь, но как-то можно перебиться пару недель, приходя сюда днем, пока Бенедикт на работе. Иногда идеальные решения лежат там, где их не ищешь, — рядом.

30

Всю ночь шел снег. И конечно, чистка снега была возложена на меня. За завтраком Нора объявила, что соскребать снег — величайшее удовольствие, и мечтательно вспомнила о тех временах, когда Бенедикт помогал ей с маленькой красной щеткой.

— Иначе тебе совсем нечего делать, — не удержалась она.

Я счищала снег медленно в надежде привлечь внимание Катарины и Лары-Джой. Но они не пришли. Днем, по дороге в магазин, я увидела, что перед домом Катарины снег так и не убран. Меня подмывало позвонить в их дверь, но я передумала, чтобы не выглядеть чересчур назойливой.

В полчетвертого моя сдержанность была вознаграждена: позвонила Катарина.

— Это я, мама Лары-Джой, если еще помнишь.

— Конечно, Катарина. — Я была очень рада.

— Лара-Джой находит идею с няней подходящей.

— Блеск!

— Если у тебя сейчас есть время, сразу приходи.

Конечно, у меня было время.

Они жили на мансардном этаже. На двери квартиры был наклеен огромный плакат «Атомная энергия — спасибо, не надо». Квартира состояла из двух комнат со скошенными стенами и кухней. Все двери были сняты, даже в туалет. Катарина явно была приверженкой просторных жилых помещений, что вполне соответствовало ее знаку зодиака. Конечно, при наличии маленького ребенка квартира, состоящая из одной большой комнаты, имеет то преимущество, что отовсюду видно, чем занимается малыш. Но в этой концепции есть и свой недостаток: если в одном углу беспорядок, то и вся квартира выглядит неубранной. В этой квартире такой проблемы не существовало: здесь повсюду царил кавардак. На холодильнике валялась одежда, на столе в одной из комнат, возле швейной машинки, штабелями была наставлена грязная посуда, а под столом стоял детский велосипед.

«Если верно утверждение, что мир возник из хаоса, — подумала я, — то здесь хаос решил стать квартирой. Пройдя пару метров до второй комнаты, я наступила на печенье, лежавшее на полу под колготками. Катарина сказала:

— Если имеешь ребенка, то надо целыми днями прибираться. Но я хочу избавить Лару-Джой от этой дрессировки.

В другой комнате стояла широкая кровать с мятым красивым бельем, а перед ней — дорогой, очень большой телевизор. В постели лежала голая Лара-Джой и нажимала подряд на все кнопки пульта дистанционного управления. Я приветствовала ее с таким жаром, словно она была моей первой внучкой. Девочка в ответ мило засмеялась:

— Пливет.

— Ты какой свитер хочешь сейчас надеть? — спросила Катарина.

— Лефилетовый, — Лара-Джой продолжала переключать программы.

— Лефилетовый? Ты имеешь в виду свитер, который подарила Лиля? Или бабулин? — Катарина подняла с пола маленький зеленый свитер. — Этот вряд ли. Это она не захочет надевать. — Она бросила его обратно на пол. Потом подняла другой и тут же бросила обратно. — Этот слишком тонкий, он летний. — Потом нашла еще два и спросила Лару-Джой, не их ли она имела в виду. Но та потрясла своей белокурой головкой и приветливо сказала:

— Лефилетовый.

У меня было время осмотреться. На скошенных стенах повсюду были наклеены разноцветные отпечатки больших и маленьких ладоней, иногда рядом, иногда друг на друге — красные, оранжевые, зеленые и желтые, явно принадлежащие Катарине и Ларе-Джой. Тут же плакат, оставшийся от демонстрации против атомной энергии. В груде вещей на полу, между весами и карманным калькулятором, я обнаружила куклу Барби в джинсовом платье, на котором грубыми стежками была пришита эмблема «Атомная энергия — спасибо, не надо».

— Ты имеешь в виду мой синий свитер с люрексом? — продолжала выяснять Катарина у дочери.

— Нет, лефилетовый, — твердо стояла на своем Лара-Джой.

— Может, она хочет сказать «фиолетовый»? — предположила я.

— Да, фиолетовый, — подтвердила девочка.

— Ты имеешь в виду фиолетовый свитер? — огорошенно переспросила мать.

— Да, — сказали мы одновременно с Ларой-Джой, и я возгордилась, что правильно поняла желание девочки.

— Когда ты была крошкой, у тебя действительно был фиолетовый свитер. Как ты еще это помнишь! — От удивления Катарина плюхнулась на кровать. — Но фиолетовый свитер тебе слишком мал, ведь ты уже такая большая! — Она наглядно продемонстрировала разницу в размерах между маленькой Ларой-Джой и теперешней. Дочка на нее не смотрела, телевизионные новости были куда интересней. Я села рядом с телевизором на самодельный, сколоченный из светлой древесины ящик с игрушками.

И, словно без этой информации я не смогла обойтись, Катарина доверительно шепнула:

— Лара-Джой, когда родилась, была 52 сантиметра в длину и весила 3013 граммов! Вот намаялась, пока рожала ее! И была совсем одна.

— А отец Лары-Джой не был при родах?

— Этот прохиндей оказался трусом! Сказал: если уж моя мать не идет, ему и подавно не надо. Ему, видишь ли, становится плохо при виде крови. К тому же при родах большинство женщин испражняется, и ему это противно.

— Притом что это самая естественная вещь в мире, — быстро ответила я, чтобы она не заметила, что мне эта картина тоже внушает отвращение.

— Только мой папаша рвался присутствовать при родах. Но мать сказала: если пойдет отец, она не придет ни за что. Мои родители в разводе и ненавидят друг друга. Так что мне пришлось отказать отцу. Я подумала, лучше уж пусть будет мать, у нее как-никак есть опыт в таких делах. У меня уже начались схватки, когда пришла медсестра и сказала, что позвонила моя мать. Она не может прийти, потому что не знает, что надевают на роды, ведь там ненароком можно испачкать костюм от Эскадо. — Рассказывая все это, Катарина ни разу не взглянула на меня. Ее взгляд все время был устремлен на Лару-Джой, которая так же сосредоточенно смотрела в телевизор.

Чтобы не показать своего замешательства, я решила рассказать, как появилась на свет Сольвейг:

— Когда сестра рожала свою дочку, моя мать была при этом и испакостила ей все роды. Она купила не те кассеты для видеокамеры, и ей пришлось одалживать карманную фотокамеру у другой группы рожениц, которым еще не пришло время. Мать смазала все кадры или случайно закрывала пальцем объектив. Ни один снимок не получился. У сестры была тяжелая послеродовая депрессия, потому что она никому не могла показать фотографии рождения Сольвейг.

— Матери бывают такими жестокими, — мрачно проговорила Катарина.

— А что теперь с отцом Лары-Джой? — поинтересовалась я, преисполнившись желания прекратить разговоры на тему родов.

Катарина не ответила.

— Лара-Джой, а как ты смотришь на то, чтобы надеть красный свитер, в котором ты была вчера?

Лара-Джой была согласна и на этот вариант. Без возражений и не отрывая взгляда от телевизора, она позволила надеть на себя красный свитер. Лара-Джой была спокойным милым ребенком — Сольвейг на ее месте уже давно бы билась в истерике. Когда свитер был надет, я сделала вторую попытку:

— А что поделывает отец Лары-Джой?

— Гребет деньги. — Она презрительно пояснила: — Этот говнюк — инженер-строитель АЭС.

— А, вот в чем дело, — протянула я.

— Да, такой вот говнюк.

— Почему же ты забеременела от него? — Мне самой было противно от любопытства.

Не спуская глаз с Лары-Джой, она ответила:

— Понимаешь, для матери принципиально важно направить склонности, которые ребенок получил от такого отца, в позитивное, неагрессивное русло.

— Ты считаешь, она унаследовала склонность стать инженером-строителем АЭС?

Катарина только пожала плечами.

— А как в остальном сложилась его жизнь?

— Говнюк женился.

— У него есть еще дети?

— Нет, в том-то вся и штука. Он женился на кастрированной карьеристке. Был вынужден жениться, дама отказывалась жить с ним нерасписанной.

— И он взял да женился? — удивилась я.

— Говорю же тебе: она его заставила. — Катарина встала. — Посмотри, пожалуйста, за Ларой-Джой, мне нужно в туалет. — Ларе-Джой она сказала: — Мама делает а-а.

Потом из туалета без двери я услышала, как она это делает. Громко и отчетливо Лара-Джой повторяла:

— Мама делает а-а.

Какое счастье, что из дальней комнаты не видно открытого туалета! Неужели я должна присматривать за Ларой-Джой, как это делает Катарина: неотрывно пялиться на нее? Что будет, если я хоть ненадолго спущу с нее глаз? Лара-Джой сейчас смотрела рекламную викторину и искренне радовалась за победительницу, выигравшую четыреста девяносто пять марок.

— Ты любишь смотреть рекламу? — спросила я ее.

— Да, — односложно ответила девочка.

— Мама делает а-а, — крикнула Катарина из туалета. — Хочешь тоже а-а?

— Нет, — ответила Лара-Джой.

Раздался шум спускаемой воды. Но Катарина опять закричала:

— Мама снова делает а-а, — по крайней мере, это было не так звучно.

Вернувшись, Катарина объяснила:

— С ее рождением у меня начались проблемы с пищеварением.

Я показалась себе слишком чопорной. Никогда не умела говорить с чужими людьми так свободно и естественно об отправлениях своего организма. Даже с гинекологом. Может, это приходит, когда появляются дети, подумала я. Ведь если можешь в подробностях говорить о родах, несложно перейти и ко всему остальному.

— Ты какие слабительные пьешь? — спросила Катарина.

— Никаких. — Я поправилась: — Я хочу сказать, только естественные: биологически усваиваемые вещества. — Надеюсь, что не сказала ничего глупого. С чего это она интересуется слабительными?

Катарина промолчала. Не отрывая взгляда от Лары-Джой, она сунула руку под кровать, нащупала там щетку для волос и расчесала волосы сначала дочери, а потом себе.

— Я думаю, мне пора идти, — сказала я, — мой друг скоро придет домой.

— А тебе не противно, что ты всегда должна быть на месте к его приходу? Я бы этого не выдержала.

— Нет, такой проблемы у нас нет. — Что я могла еще сказать? В ответ на мое «до свидания», Лара-Джой одарила меня лучезарной улыбкой. Поскольку она явно была довольна мной, я тут же сказала: — Значит, если тебе понадобится няня, позвони мне.

— Хорошо, — согласилась Катарина.

Когда она направилась со мной к двери, Лара-Джой спросила:

— Мама, ты делаешь а-а?

Конечно, сегодня была всего лишь пристрелка, и я не могла потребовать гонорар. В принципе не должно быть никаких проблем с Ларой-Джой, она очень славная.

Однако Бенедикт неожиданно увидел проблемы:

— Надеюсь, работа няней и знакомство с молодой матерью не наведут тебя на неприятные мысли.

Я только посмеялась. Бенедикт как-то сказал, что о детях он подумает только после тридцати пяти, не раньше. Я была с этим полностью согласна.

31

На следующее утро, когда я перелистывала старый иллюстрированный журнал, мой взгляд упал на заголовок «Брачное предложение». Это была серия «Женщины в этом мире», и в подзаголовке стояло «Она сама сделала ему предложение!».

В статье я прочитала: «Тайна британского королевского дома, десятилетиями строго оберегаемая, теперь раскрыта. Легендарная королева Виктория, когда ей исполнилось двадцать лет, сама сделала предложение своему будущему супругу принцу Альберту!

Молодая Виктория была вынуждена решиться на этот необычный шаг, ибо, достигнув брачного возраста, уже была коронованной королевой Англии. Придворные указали королеве на то, что ей надлежит в срок подчинить сердечные дела государственным. Британская империя не может предоставить решение о свадьбе своей правительницы будущему принцу-консорту.

С тяжелым сердцем молодая королева покорилась этой роли, столь противоречащей ее женскому естеству. Теплым летним вечером 1839 года она пригласила в сад Букингемского дворца робкого немецкого принца Альберта Саксен-Кобургского. Легким движением руки она приказала придворным дамам удалиться.

Оставшись наедине с принцем Альбертом, королева спросила: «Хотите ли вы стать моим принцем-консортом?» Церемонию бракосочетания Виктория предложила провести 10 февраля 1840 г. Принц, не владевший ничем, кроме голубой крови, был так изумлен, что упал перед королевой на колени и попросил несколько дней на раздумье. Несмотря на необычное предложение руки и сердца, брак был очень счастливым. Любовь Альберта и Виктории подтвердилась рождением девятерых детей».

В моем календаре не было государственных дел, которые могли бы вынудить меня к такому шагу. Впрочем, если мы собираемся пожениться в мае, нам скоро надо будет подавать заявление. Я слышала, что май пользуется у будущих новобрачных особой популярностью. Но конец месяца наверняка еще свободен. В конце мая мой день рождения — чем не аргумент! Я заглянула в календарь: к сожалению, в этом году день рождения приходился на воскресенье, когда нужный мне отдел муниципалитета закрыт. На следующий день после дня рождения было бы тоже неплохо. Только как сказать об этом Бенедикту?

«Хотел бы ты стать моим мужем?»

«Могу ли я просить твоей руки?»

Это не годится, женщина такого не делает. Тот, кто утверждает, что женщины сегодня делают все, забыл, что они не могут делать предложение. Какая глупость: можно сказать «нет» сотне неподходящих мужчин, но нельзя самой спросить ответа у единственного и необходимого.

«Интересно, как это проделывает Лиз Тейлор?» — спросила я себя и перелистала все журналы в поисках ответа. Но так и не нашла.

32

Вечером — это было уже начало шестого — опять позвонила Катарина.

— Это я, мать Лары-Джой, — начала она так же, как вчера. — Ты могла бы зайти? Это срочно.

Была пятница, и Бенедикт приходил с волейбольной тренировки не раньше десяти. Этого я, впрочем, Катарине не сказала.

— Я могу прийти в любое время. — Даже кстати, что она позвонила так поздно. Из-за Норы! С тех пор как Бенедикт стал ходить на волейбол, Нора по пятницам ужинала у Мерседес, но всегда возвращалась домой раньше сына, будто боясь, что ее мальчик вернется в холодное пустое гнездо. И каждый раз, вернувшись, она спрашивала меня: «Бенедикт уже дома?» Неплохо, если хоть раз Бенедикт спросит Нору, дома ли я.

Дверь в квартиру Катарины была открыта.

— Входи! — крикнула она. — Это очень срочно! — Сама Катарина восседала на унитазе. — Лара-Джой сегодня так разошлась, что у меня за целый день не было ни минуты, чтобы сходить в туалет. Матерям вечно приходится отодвигать свои потребности на второй план. А теперь я выпила слабительное, потому что у меня жуткий запор.

Я стояла возле отсутствующей двери в туалет, спиной к Катарине, чтобы не видеть ее.

— Где Лара-Джой?

— У телевизора.

Лара-Джой сидела на кровати перед телевизором и ела печенье. Показывали «Улицу Сезам», и один из персонажей — крошечное чудовище — пело песенки о печенье. Лара-Джой улыбнулась мне и протянула шоколадное печенье.

— Кого ты больше всего любишь на улице Сезам? — спросила я.

— Больше всего я люблю сначала маму, а потом крошечное чудовище. — Она засмеялась, и я вместе с ней.

Когда Катарина опять начала издавать специфические звуки, я прибавила громкость телевизора. Примерно через полчаса — Катарина все еще сидела в туалете — я приглушила звук и крикнула ей:

— Кстати, почему ты не вышла замуж?

— Пока я была беременна, прохиндей говорил, что я шантажирую его ребенком, чтобы выйти за него замуж. А он не позволит себя шантажировать. После родов он упрекал меня, что я забочусь только о Ларе-Джой, а он больше ничего для меня не значит. — Наконец зажурчала спускаемая вода. Но Катарина не появилась. Она крикнула: — Если бы я делала все в угоду этому эгоисту, мне пришлось бы пестовать только его, а Лара-Джой была бы заброшена!

— Тебе хватает денег, которые ты получаешь от него?

— Я от него и пфеннига не возьму! Мне хватает тех денег, которыми накачивают меня мои родители, чтобы усыпить свою совесть. Они хотят сейчас компенсировать то, что никогда не находили для меня времени. Они актеры, но моя мать никогда не бралась за роль матери.

— И как ты представляешь себе ваше будущее?

Она опять спустила воду.

— Мое положение куда лучше, чем у той кастрированной карьеристки, на которой женился говнюк. У нее есть только он, а у меня — Лара-Джой. Ребенок остается у тебя навсегда. Мужчины же сбегают, когда им заблагорассудится.

Я задумалась.

Катарина наконец-то вернулась из туалета.

— Ну и процедура! Когда одна воспитываешь ребенка, нет времени даже покакать. В Америке заставляют платить штраф, если оставишь без присмотра ребенка младше шести лет. И только в нашем обществе, враждебно относящемся к детям, это разрешено. — Она уселась рядом с Ларой-Джой на кровать и стала пристально на нее смотреть.

— Я еще тебе нужна? — Что мне тут делать, смотреть на Лару-Джой с другого бока?

— Может случиться, что ты мне позже опять понадобишься. Слабительное не до конца подействовало. Иногда процесс пищеварения длится дольше, чем роды. Лару-Джой я родила быстро. От первых схваток до самого конца всего четыре часа шестнадцать минут. У некоторых женщин это длится гораздо дольше.

У меня не было охоты и дальше выслушивать подробности ее родов.

— Я еще не ужинала, — сказала я и поднялась. — Позвони мне снова, если я понадоблюсь.

— На уик-энд мы поедем в дом отдыха к моей матери, а на следующей неделе до вторника будем в доме моего отца. Дать тебе деньги сейчас?

— Нет. — Это невозможно. Я представила себе, что об этом сказала бы Аннабель. Она бы возмутилась, что нынче матери-одиночки должны платить даже за то, чтобы иметь возможность сходить в туалет!

По пути домой я размышляла дальше: для Катарины счастье — иметь того, кто тебя никогда не бросит. Конечно, это счастье. И разумеется, ребенок не может просто удрать, как мужчина. Ребенок не может развестись. Бывают бывшие друзья, бывшие мужья, но не бывает бывших детей. Но ребенок — не единственный путь к счастью. А самый надежный путь к счастью — не обязательно самый лучший.

Дома свет не горел — значит, Бенедикта и Норы еще не было. Только я закрыла дверь, зазвонил телефон. Что сказать, если Катарина опять вызовет меня поприсутствовать при очередной схватке со своей пищеварительной системой? С меня на сегодня довольно. И вообще, к черту эту работу. Пора заканчивать это знакомство, иначе она будет звонить мне всякий раз, когда ей приспичит в туалет. Только как ей об этом сказать? Сначала я вообще не хотела подходить к телефону, но на десятом звонке не выдержала…

— Хеллоу, это Анжела. Бенедикт дома?

Анжела!

— Нет, он на тренировке.

— Очень хорошо, — сказала Анжела. — У меня плохие новости.

— Что-нибудь случилось с Бенедиктом?

— Не впрямую. — Она выдержала многозначительную паузу: — С нами случилось.

— С нами?

— Бенедикт провалился на конкурсе со своим дурацким проектом. Его проект не вошел даже в первую пятерку. Официальные результаты будут объявлены лишь в понедельник, папа получил это по своим каналам.

— Это же катастрофа!

— Именно так и считает папа. — В голосе Анжелы появились угрожающие нотки.

— Пожалуйста, перезвони через час, к тому времени вернется Бенедикт.

— Я не горю желанием передавать плохие вести. Можешь сообщить ему об этом сама. — Она глупо захихикала. — В Древней Греции гонцам с плохими вестями отрубали голову. — Анжела захихикала еще глупее. — Мне моя головка пока нужна. Приветик!

Она всегда была коварной, злобной, расчетливой змеей. Вот свинство! Если Анжела не хочет быть горевестницей, чтобы не вызвать неприязнь Бенедикта, почему я должна?

Нет, Анжела, я тоже хитрая. Я еще стояла у телефона, когда пришла Нора.

— Бенедикт уже дома?

— Нет. — Разумеется, я ничего не сказала ей о звонке Анжелы.

Когда вернулся Бенедикт, Нора сразу бросилась к двери.

— Бенедикт, ты не поверишь, как мне пришлось торопиться в эту ужасную погоду, чтобы вовремя поспеть домой. Меди шлет тебе самый сердечный привет, она со своим ненаглядным на будущей неделе поедет во Францию, он ее пригла…

Стоя за Нориной спиной, я помахала Бенедикту, попыталась улыбнуться и сказала вполголоса:

— Позвони Анжеле, это срочно.

У Бенедикта был испуганный вид.

— Она с работы звонила? Когда?

— Недавно. Я не знаю, откуда.

— Наверное, из дома. Ее сегодня вообще не было в конторе. — Он вынул из «дипломата» записную книжку и направился в гостиную к телефону. Нора устремилась вслед за ним.

— Ненаглядный Меди…

— Дай мне позвонить! — Бенедикт был здорово раздражен.

— Да-да, конечно. — Нора тут же ретировалась из комнаты и закрыла перед моим носом дверь. Она пошла на кухню.

Я с бьющимся сердцем стояла у двери. У меня был комок в горле, даже больше чем комок — в конце концов, меня тоже касалось решение жюри. Опять ничего не получалось с моей работой. Что будет?

Через дверь мне было слышно почти каждое слово Бенедикта.

— О Господи! — воскликнул он. — Какие последствия?… Пожалуйста, не пугай меня еще больше… Ты считаешь, уже ничего нельзя изменить?… Я понимаю, это окончательное решение, тем не менее… я думал… — Охотнее всего я побежала бы к нему, чтобы утешить. Неожиданно Бенедикт засмеялся, и я перевела дух. Вскоре он повесил трубку.

Выйдя в коридор, он уже не смеялся. Бенедикт сел на лестницу и закрыл лицо руками. Я села рядом и обняла его.

— Не грусти, будет следующий заказ.

— Ах, следующий заказ. — Бенедикт еще крепче прижал руки к лицу. — Но что нам делать сейчас? И что будет со мной?

— Может, нам все же экономить на налогах? — робко предложила я.

— Что ты хочешь этим сказать? — уставился на меня Бенедикт в полном недоумении.

После такого вопроса я уже не рискнула пояснить, что имела в виду.

И второй раз за этот день я подумала: «Самый надежный путь к счастью — не обязательно самый хороший. Потому что счастье никогда не бывает чем-то постоянным, его надо завоевывать каждый день».

33

Что делать? Над этим вопросом мы бились все выходные. Бенедикт полагал: бессмысленно было бы сейчас предпринимать неимоверные усилия, чтобы подыскать мне работу. Через пару недель все может измениться, и никакой спешки нет. Завести сейчас с дядей разговор о моей работе — абсолютно невозможно. Бенедикт опасался, что дядя мог прийти в ярость и вышвырнуть его. Тогда мы оба остались бы без работы. Но как только дядя Георг чуточку оправится от проигранного конкурса, Бенедикт его обязательно спросит. Оставалось только ждать.

В понедельник днем, оказавшись в супермаркете у стойки с журналами, я прочитала на обложке одного солидного женского журнала: «Идете ли вы по пути к счастью? Знаете ли вы потенциал счастья вашего союза с партнером? Являетесь ли вы идеальной женщиной?» Я не раздумывая схватила журнал, нашла статью и прочитала:

«Целый ряд психологов и социологов опросили по нашему заданию 2000 мужчин в возрасте, благоприятном для вступления в связь или брак, о качествах идеальной женщины. Нас не интересовало, как должна выглядеть идеальная женщина, мы хотели знать, как она живет. Параллельно мы опросили две тысячи женщин об опыте их внебрачного союза или брака — деловых женщин и домашних хозяек, незамужних, замужних и разведенных. Мы исследовали, почему одни женщины считают себя счастливыми, а другие недовольны своей жизнью.

На базе этого исследования мы разработали тест, с помощью которого вы можете измерить свой личный потенциал счастья. Существует много путей к счастью. Наш тест поможет вам найти правильный путь».

Потом шел длиннющий тест на несколько страниц. Я купила журнал, помчалась домой и начала измерять свой потенциал счастья. Над вопросами было написано: «Только если вы будете честны с собой, то получите честный ответ. Пожалуйста, обратите внимание: при ответе на вопросы цвета очков поначалу не играют роли. Выписывайте все очки на полях. Желаем удачи!»

КАК ИЗМЕРИТЬ ПОТЕНЦИАЛ СЧАСТЬЯ ВАШЕГО СОЮЗА:

1. Как часто за прошедшие двенадцать месяцев вы надевали вечернее платье? За каждый вечер в вечернем платье вы получаете 5 очков.

Максимально 25 очков (розовый)

— Неужели нужно носить вечернее платье, чтобы быть счастливой? У меня его вообще нет. Хотя платье со звездами, которое было на мне в наш праздник по поводу окончания института, вполне сойдет за вечернее. У меня 5 розовых очков.

2. Сколько детей в вашей семье?

(оранжевый)

Один ребенок до семи лет — 40 очков, старше семи лет — 25 очков. Дети, больше не живущие в семье, — 10 очков.

У меня ноль очков.

3. Разделяете ли вы со своим партнером его специфические сексуальные пристрастия?

25 очков (лиловый)

Я заколебалась: имеются ли специфические сексуальные пристрастия, если оба партнера совершенно нормальны? Очевидно, нет. Ноль.

4. Можете ли вы самостоятельно заменить неисправную вилку в электроприборе?

5 очков (желтый)

Здесь я сумела заработать 5 очков.

5. Любите ли вы семью своего партнера так же, как свою собственную?

10 очков (оранжевый)

Тут мне ни светит ни одного очка. По сравнению с Норой моя мать — ангел. Если я когда-нибудь думала иначе, то ошибалась. А кто хуже: Мерседес или Аннабель? Далекое зло всегда кажется меньшим.

6. Какую косметику или парфюмерию вы применяете ежедневно?

(розовый)

Крем для лица — 1 очко.

Зубная паста — 1 очко.

Губная помада — 3 очка.

Пудра — 3 очка.

Румяна — 3 очка.

Бигуди/фен — 5 очков.

Тушь для ресниц — 3 очка.

Карандаш для глаз/тени для век — 3 очка.

Накладные ресницы — 10 очков.

Накладные ресницы? Нет уж, спасибо. Один раз на праздник в школе танцев я наклеила искусственные ресницы и не заметила, как одна отклеилась и прилипла к бровям. А одна девица закричала, что у меня на глазу сидит паук, и я чуть не упала в обморок. Кроме крема для лица и зубной пасты, мне ежедневно ничего не нужно. Всего 2 жалких розовых очка.

7. Подходит ли к вам одно из следующих утверждений?

А. У меня так много собственных денег, что в финансовом отношении я независима от своего партнера.

50 очков (зеленый)

Б. Мои собственные деньги делают меня если и не совсем, то все же частично независимой от партнера.

25 очков (зеленый)

Ноль очков, к моему глубокому сожалению.

8. Считает ли ваш партнер, что вы готовите лучше его матери?

20 очков (синий)

Нора не умеет готовить, я тоже. Но по крайней мере я не делаю этого: ноль честных очков.

9. Находите ли вы домашнюю работу бесконечной, которую никогда не переделаешь?

10 очков (желтый)

Да, я так считаю.

10. Как часто вы встречаетесь с друзьями/знакомыми без вашего партнера?

(синий)

Несколько раз в неделю — 5 очков.

Один раз в неделю — 10 очков.

Один раз в месяц — 5 очков.

В данное время — ноль очков.

11. Как часто вы имеете сексуальные отношения с вашим партнером? Внимание: умножьте число ваших очков на количество прожитых в браке/союзе лет.

(лиловый)

Ежедневные сексуальные отношения — 10 очков.

Один раз в неделю — 5 очков.

Один раз в месяц — 2 очка.

Один раз в квартал — 1 очко.

Я опустила ручку. Частота наших любовных соитий в последнее время заметно упала. Бенедикт смертельно уставал после работы, а я после ремонта. А теперь еще психологический стресс от проигранного конкурса. Раньше мы каждый день занимались любовью. Прошлую неделю как-то забыли об этом. А на позапрошлой у меня были месячные. Я думаю, ничего страшного в этом нет, очевидно, бывают такие периоды. И существует другое единение, куда более важное. Если за один раз в месяц полагается 2 очка, а за один раз в неделю 5 очков, то правильный вариант будет примерно 3 очка, во всяком случае, на данный момент. Мы знаем друг друга полтора года, это составит по меньшей мере 5 честных очков.

12. Думаете ли вы о хорошо обеспеченной старости?

20 очков (зеленый)

Это пока меня не занимает, так что на этот раз я осталась вообще без очков.

13. Сможете ли вы самостоятельно поменять автомобильное колесо?

1 очко (зеленый)

Да, в автошколе мы это проходили. Почему только одно очко?

14. Сколько вы в среднем тратите в месяц на свой гардероб?

За каждые 100 марок — 5 очков.

Максимально 20 очков (розовый)

И как только в этом тесте можно набрать очки? У меня не получается сто марок в месяц. Хотя, если учесть дорогую футболку, 5 очков наберется.

15. Умеете ли вы работать на компьютере?

10 очков (зеленый)

Не умею.

16. Если ваш партнер покупает вам одежду, удается ли ему выбирать именно те вещи, которые вы купили бы себе сами?

10 очков (розовый)

Наверняка Бенедикт угадал бы те вещи, которые нравятся мне, просто у него пока не было такой возможности.

17. У вас есть собственный автомобиль или вы пользуетесь общественным транспортом?

10 очков (зеленый)

У меня есть полмашины. Засчитывается ли это? Могу ли я записать в свой актив 5 очков? Если быть честной, я должна признаться, что кабриолет я воспринимаю как машину Бенедикта, а не как «нашу». Так что, если не кривить душой, ни одного очка.

18. Можно ли сказать, что в вашей квартире все сверкает такой чистотой, что хоть на полу обедай?

5 очков (желтый)

Да, мой пол действительно блестит! 5 очков.

19. Сколько связей/браков продолжительностью больше года у вас было до нынешнего союза? За каждую предыдущую связь/брак — 5 очков.

Максимально 20 очков (лиловый)

Больше года у меня был Марсель и ровно год Клаус.

10 лиловых очков.

20. Обладаете ли вы надежной профессией, которой не страшны никакие кризисы? Могли бы вы позволить себе не работать на протяжении двух лет?

30 очков (зеленый)

В настоящее время моя профессия отнюдь не кажется мне надежной, а не работать несколько лет было бы немыслимо.

21. За последний месяц вы готовили что-нибудь из перечисленных ниже блюд? За каждое блюдо начисляется 5 очков.

Максимально 50 очков (синий)

Любимое блюдо вашего партнера

Ваше любимое блюдо

Совершенно новое блюдо

Гуляш

Голубцы с мясом

Мучные клецки

Торт/пирог/печенье

Фондю из мяса/фондю из сыра

Рыба (не рыбные палочки)

Фаршированная дичь

Макаронная запеканка/овощная запеканка

Жаркое из свинины/маринованная свинина

Тушеная свиная ножка

Домашний суп

Мясной паштет/овощной паштет

Шоколадный мусс

Внимание: здесь оценивается разнообразие вашего меню. Максимальное число очков не должно превосходить 50.

У меня снова ноль. Я никудышная кулинарка.

22. У вас есть домашнее животное?

Запишите себе за каждую собаку 20 очков, за каждую кошку 5 очков, за любое другое животное 3 очка.

Максимально 20 очков (синий)

Ноль.

23. Часто ли вы беседуете со своим партнером о вещах, о которых не стали бы говорить с другими людьми?

10 очков (лиловый)

Разумеется. Или это тоже подразумеваются сексуальные фантазии? Когда во время трахания представляют себя Борисом Беккером и Штеффи Граф? Или овчаркой и овцой? Или бывают союзы, в которых люди никогда не разговаривают друг с другом? Я могу говорить с Бенедиктом обо всем и дала себе 10 очков.

24. Проводите ли вы целый день дома преимущественно в одиночестве и можете ли самостоятельно распоряжаться своим временем?

1 очко (желтый)

Да. Но почему только одно очко? Может, в этом тесте лучше, если набрать мало очков…

25. У вас есть общее хобби? 10 очков. Если вы еженедельно посвящаете вместе больше двух часов своему хобби, вы получаете дополнительно 10 очков (оранжевый).

Ноль.

26. Сколько человек в вашем дружеском кругу? Пожалуйста, считайте только тех друзей, с которыми вы контактируете хотя бы раз в неделю. За каждого друга/подругу — 5 очков.

Максимально 25 очков (синий)

— Сейчас у меня мало друзей. Или я должна отнести сюда Катарину и Лару-Джой? Нет, лучше ноль.

27. Обсуждаете ли вы вместе заранее крупные приобретения?

10 очков (оранжевый)

Не обязательно.

28. Считаете ли вы, что счастливым в конечном итоге можно быть только в браке?

10 очков (лиловый)

В конечном итоге? Нет, я так не считаю.

29. Вынуждены ли вы каждый день ходить в магазин, потому что дома всегда чего-нибудь не хватает?

5 очков (желтый)

Да.

30. В вашей профессии/учебе женщины и мужчины имеют равные шансы?

20 очков (зеленый)

К сожалению, нет. Именно потому что дизайнер по интерьеру — типично женская профессия, работодатель предпочтет немногочисленных мужчин. Образование тоже не слишком веский аргумент, потому что дизайнером по интерьеру можно работать и вовсе без образования.

31. Имеются ли у вашего партнера проблемы с потенцией, которые он имел бы и с другой партнершей?

10 очков (розовый)

Нет уж, спасибо. Я этого не знаю и знать не хочу. Ноль.

32. Вы со своим партнером — члены одного и того же общества (организации, партии)?

20 очков (оранжевый)

Ноль.

33. Размер денежной суммы на хозяйственные расходы вы определяете вместе?

20 очков (синий)

Деньги на хозяйственные расходы — звучит так же по-мещански, как слово «супруга»! Опять я не заработала ни одного очка.

34. Сколько раз за последние два дня ваш партнер спрашивал у вас совета? За каждый вопрос — 5 очков.

Максимально 20 очков (оранжевый)

По крайней мере дважды: Бенедикт спросил меня, что нам теперь делать и что с ним будет. 10 очков.

35. Уделяете ли вы ежедневно внимание шейпингу?

5 очков (розовый)

Когда по двадцать раз в день поднимаешься и спускаешься по лестнице, нет нужды в шейпинге.

36. Ваш партнер хотя бы раз в год делает вам ценный подарок? Внимание: «ценный» — это такой подарок, который стоил по меньшей мере половину месячного заработка вашего партнера и предназначался только вам.

10 очков (лиловый)

«Предназначался только вам» — в этом вся загвоздка. О «БМВ» этого не скажешь.

37. Делаете ли вы что-нибудь по хозяйству самостоятельно, не нанимая рабочих?

10 очков (желтый)

Тут я с гордостью записываю в свой актив 10 очков.

38. Имеете ли вы право распоряжаться счетом своего партнера?

20 очков (оранжевый)

Не имею.

39. Сколько пар обуви вы носите в этом сезоне? Просьба не считать старую обувь, которую ни разу не надевали за последний год. За каждую пару 1 очко (розовый).

Две пары. Кроссовки, а когда выходили с Вельтье, я надевала черные замшевые туфли. Больше мне в этом сезоне ничего не требуется.

40. Посещаете ли вы, по крайней мере раз в месяц, какое-нибудь культурное мероприятие?

5 очков (зеленый)

Было бы неплохо, но это не так.

41. Относится ли к вам это высказывание: «Окна моей квартиры чище, чем мои ногти?»

10 очков (желтый)

Я посмотрела на окна, потом на свои ногти и рассмеялась. Да, мои ногти выглядели именно так, как выглядят ногти, когда неделями занимаешься ремонтом. Могу ли я за свои ногти получить 10 очков?

42. Можете ли вы утверждать, что ваша сексуальная жизнь со временем становится только лучше.

50 очков (лиловый)

Не знаю. Только понимаю, что хочу как можно скорее покончить с этим тестом.

43. Умеете ли вы готовить диетическую пищу?

15 очков (лиловый)

Не могу и не хочу.

44. Знает ли ваш партнер, что вы его бросите, если он вам изменит?

10 очков (лиловый)

Бенедикт не знает, что я его брошу, потому что у нас нет такой проблемы. Он поклялся не изменять мне! Ноль! Конец.

ТЕПЕРЬ, ПОЖАЛУЙСТА, СОСЧИТАЙТЕ СВОИ ОЧКИ.

Я сосчитала: 96 очков.

Где подведение итогов? Вот:

«Если в этом тесте вы набрали 250 очков или больше, вы идеальная женщина. Вы удивляетесь, что финансовая независимость была оценена так высоко? Причина одна: это высоко ценится мужчинами. Вот к какому выводу пришли наши ученые: единственная самостоятельность, которую мужчины ценят в женщинах, — это финансовая. И положа руку на сердце, дорогая читательница, разве вы тоже не предпочли бы хорошо зарабатывающего мужчину тому, который частично или целиком зависит от ваших доходов? Вот видите: наши идеалы не так уж сильно отличаются от мужских.

Однако существует множество женщин, не имеющих собственных доходов, но без труда сумеющих набрать 250 очков. И прежде всего матери, заботящиеся о своих детях. Рейтинг матери семейства тем выше, чем успешнее ей удается превратить свой дом в уютное гнездо. Оказалось, мужчины намного практичнее, чем это преподносят реклама и масс-медиа. Гораздо выше, чем модную светскую женщину, мужчина ценит хорошую кулинарку!

Наш совет: многие женщины требуют от себя слишком многого. Однако достижимо ли это? Никто не ожидает от мужчины, чтобы он делал карьеру и одновременно занимался детьми. Идеальная женщина — не робот, который с запрограммированной улыбкой справляется со всеми задачами. Да и ни один мужчина этого не потребует. Освобождайтесь от неверных идеалов — и вы уже идеальная женщина».

Судя по количеству моих очков, я не была идеальной женщиной. Я стала читать дальше…

«От 150 до 250 очков.

Вы уже почти идеальная женщина. Наши обобщения помогут вам вскоре достичь заветной цели. Внесите в таблицу на следующей странице количество ваших ответов и число очков по цветовым категориям. Вы относитесь к той цветовой категории, в которой у вас наибольшее количество ответов и очков. Ниже вы найдете советы по совершенствованию своего типа. Для вас, почти идеальной женщины, это будет несложно.

Меньше 150 очков.

В вашей жизни не все протекает идеально. Существует дисбаланс между запросами и действительностью. Наши цветовые обобщения покажут вам, где ваши слабые места. Вычислите, как рассказано выше, свой цветовой тип и проверьте, сможете ли вы быть счастливее, если поменяете его».

Даже в иллюстрированном журнале я не могу претендовать на титул «идеальная женщина». Я внесла в таблицу количество своих ответов и очков по цветам:

оранжевый — ответы: 1 очки: 10

зеленый — ответы: 1 очки: 1

лиловый — ответы: 3 очки: 25

синий — ответы: — очки: –

розовый — ответы: 4 очки: 14

желтый — ответы: 7 очки: 46

Судя по всему, я была желтым типом. Но прочла по порядку обо всех цветовых категориях.

«Если вы набрали преимущественно оранжевые ответы и очки, вы семейная женщина. Семья — ваша жизнь и ваша профессия. Вы отвечаете за всех и за все, и за это вас уважают и любят.

Наш совет: ваши дети в один прекрасный день заживут своей жизнью. Поэтому уже сейчас расширяйте свой жизненный диапазон. Подыскивайте друзей вне семьи — лучше всего сверстников с теми же интересами и хобби. Вы привыкли быть в окружении людей — следите, чтобы однажды не остаться в одиночестве. Преимущественно зеленые ответы и очки.

Вы деловая женщина. Средства массовой информации зачастую представляют деловых женщин испуганными, терзаемыми страхом за свою карьеру. Но наше исследование доказывает: деловые женщины считают себя счастливыми, и неработающие подруги завидуют им. Особенно это относится к дамам старше сорока: когда женщины, целиком посвятившие себя семье, остаются одни и начинают страдать от своей ненужности, для деловых женщин наступает пора собирать урожай. На смену молодости приходит опыт и успех. Кроме того, наше исследование доказало, что вопреки расхожему мнению браки деловых женщин прочнее, чем браки, где жена — домохозяйка.

Наш совет: вне пределов вашей профессиональной сферы вам надо предоставить всю традиционную мужскую работу вашему партнеру (например, замену колес). Вместо этого обратитесь к какому-нибудь более традиционно женскому занятию (к примеру, кулинарии или вязанию) — это сделает вас привлекательнее для мужчин, а вы сбережете свои силы.

Преимущественно лиловые ответы и очки.

Вы возлюбленная. Если вы разделяете со своим партнером особые сексуальные пристрастия, то это, вне всякого сомнения, крепкие узы. Ему нелегко будет найти замену тому, что вы можете дать ему в сексуальной области. Но учтите: не только в браке сексуальная привлекательность с течением лет ослабевает. В свободных отношениях слабеющая сексуальная активность воспринимается особенно болезненно. Более стабильный социальный статус жен ведет к более высокой психологической стабильности. Замужним женщинам в эмоциональном плане легче компенсировать утрату сексуальности дружбой и доверительными отношениями с мужем. Женщины, состарившиеся в роли вечных возлюбленных, жаловались нам, что дали так много счастья и получили так мало взамен.

Наш совет: выходите замуж за него — или за другого.

Преимущественно синие ответы и очки.

В своей домашней жизни вы сделали лучшее, что можно было придумать: вы отличная кулинарка и хозяйка. Должны признаться: мы сами были поражены, насколько высоко котируется у мужчин хорошая кухня. Наши исследования однозначно показали: чем старше становятся мужчины, тем большую роль в их жизни играет желудок. Помните: стареете не только вы, но и ваш муж.

Наш совет: приведите в порядок ваши финансы. Если надо, отвоюйте себе гонорар за образцовое ведение домашнего хозяйства, чтобы и дома вы оставались ровней своему супругу, а не были низведены до прислуги.

Преимущественно розовые ответы и очки.

Вы особа, привыкшая к роскоши, — ваши дни сочтены. Ибо ваш стиль жизни воспринимается как неудовлетворительный. Мужчины балуют женщин из корыстолюбия. Партнер, который смотрит на вас только как на еще одну примету своего высокого положения, не способствует улучшению качества вашей жизни.

Наш совет: если вы не настолько богаты, чтобы оплатить свои роскошные причуды, мы срочно советуем вам пополнить интеллектуальный багаж. Иначе вы слишком поздно обнаружите, что многообразие тем, на которые вы можете поговорить, важнее, чем количество пар ваших туфель.

Преимущественно желтые ответы и очки:

Вы принадлежите к тому типу женщины, который, собственно, больше не существует и не должен был бы существовать: вы — пардон! — помешались на уборке! Имейте в виду, что так вы не сможете долго удержать ни одного партнера. Конечно, ваша работа полезна, но ни один мужчина не имеет желания есть с пола. Идеал крепкого союза — не холодная чистота, а тепло свежеиспеченного пирога.

Наш совет: покажите своему партнеру, что у вас есть и другие достоинства. Иначе однажды останетесь наедине с пылесосом и тряпкой».

Последние строчки поплыли у меня перед глазами. Я чуть было не расплакалась. Я помешалась на уборке?! Конечно, нельзя безоговорочно полагаться на журнальный тест. Тем не менее я еще раз просмотрела все вопросы. В лиловом цвете у меня, как-никак, тоже были три ответа и 25 очков — да, возлюбленной я хотела быть… Как мне усовершенствовать свои способности в этой области?

Разумеется, нам надо снова оживить нашу сексуальную жизнь. А кроме того?

За разделение со своим партнером специфических сексуальных пристрастий полагалось 25 лиловых очков. Были ли у Бенедикта какие-нибудь специфические сексуальные пожелания? До сих пор я ничего такого за ним не замечала. Может, я была недостаточно внимательна? Какие там существуют извращения?

При всем желании я не могла себе представить, что Бенедикт мечтал о том, как я, одетая в черные кожаные полоски, скрепленные между собой парой заклепок, стегаю его! Или, может, стегает он? Нет, не похоже. Представляю, как мы устроили бы камеру для пыток рядом с комнатой Норы. Она лежит в постели, углубленная в последние откровения из жизни монакской принцессы, а рядом я, заклепанная в черную кожу, секу ее единственного сына!

В конце концов я припомнила, что существуют мужчины, которые тайком надевают женскую одежду. Это могут быть вполне симпатичные, нормальные мужчины, которые стремятся прочувствовать подавленное в себе женское начало. А вдруг в Бенедикте из-за тяжелого стресса была заглушена какая-нибудь женская черта?

В растерянности я нашла следующий лиловый вопрос, за который не получила очков: «Я считаю, что в конечном итоге можно быть счастливой только в браке». Может, я все-таки действительно так считаю?

А что касается Бенедикта, он не хотел жениться, потому что иначе чувствовал бы себя стариком. Он считал, что слишком рано. Я подумала, рано для чего?

Есть лишь один ответ: чтобы навсегда привязать себя ко мне.

А что это значит? Он хочет оставить себе возможность в любой момент бросить меня? Он как-то говорил, что женатый мужчина живет с ощущением упущенных возможностей. А что такое эти возможности? Другие женщины. Эти возможности должны были быть исключены!

Что там еще из лиловых вопросов? «Могу сказать, что наша сексуальная жизнь со временем становится только лучше». Как можно утверждать такое?

«Мой партнер знает, что я его брошу, если он мне изменит». 10 лиловых очков. Я вдруг поняла глубокий смысл этого вопроса. Пусть партнер живет с ощущением, что у него есть другие возможности, но не должно зародиться даже мысли использовать эти возможности. Сегодня же вечером внушу Бенедикту, что брошу его, если он мне изменит.

Я решительно взялась за свои ногти и добилась, что они стали чище оконных стекол, отняв тем самым десять очков от желтой уборки. И сегодня же прибавлю десять очков в роли возлюбленной. Я спрятала тест среди своего белья. Потом приступила к изменению своего образа жизни.

34

Я заперла дверь своей комнаты, потому что не хотела, чтобы Нора застала меня за тем, как я глажу свою самую красивую ночную рубашку из черного шелка. Я купила ее вскоре после того, как Бенедикт вошел в мою жизнь. Купила для особых случаев, но ни разу не надевала, потому что у нее длинные рукава и чересчур драматический вид. Но теперь это было более чем уместно. Только сначала рубашку надо было разгладить. Она была довольно узкой, от ворота до пупка тянулась кружевная вставка, тоже черная, а сзади была такая же до ягодиц. В выглаженном виде сорочка смотрелась потрясающе сексуально. Только ярлык «C A» мешал, что-то есть в этих ярлычках неэротичное. Я достала ножницы и отрезала его. Теперь рубашка выглядела как из дорогого магазина модного белья. А я в ней — как королева ночи.

Потом я накрасила ногти кроваво-красным лаком, тщательно накрасилась, чего давно уже не делала, и стала с волнением ждать вечера.

Однако детектив по телевизору кончился только в полпервого ночи. Я решила не снимать косметику, пока не выскажу все Бенедикту. Когда собираешься сказать нечто важное, надо непременно хорошо выглядеть. В ванной комнате я еще слегка подушилась из пробного флакончика «Незабываемых моментов» — запах красивой и опытной женщины. Возбуждающе и именно то, что надо!

Без пяти час я была готова. Бенедикт уже лежал в постели. Свет я не выключала. С рассеянным видом, глядя в черное окно, я сказала:

— Кстати, если ты мне когда-нибудь изменишь, я тут же уйду от тебя.

Бенедикт привстал и в недоумении посмотрел на меня:

— Зачем ты это говоришь?

— Я хотела, чтобы ты знал.

— Как это тебе пришло в голову?

Я не хотела признаваться Бенедикту, что почерпнула эту идею из женского журнала.

— Так вдруг подумалось, — сказала я и прикоснулась к его лохматой голове.

Бенедикт натянул себе одеяло на голову, отвернулся от меня и обиженно проворчал, что я могла бы избавить его от выяснения отношений по ночам. У него и так достаточно нервотрепки на работе.

Я испугалась. Никак не могла подумать, что Бенедикт будет так болезненно реагировать.

— Ну что с тобой? — Я стащила с него одеяло и поцеловала в растрепанную макушку.

— Я должен выспаться. Завтра у нас назначена встреча с этой вонючей комиссией по строительству клиники. Они непременно хотят уличить нас в ошибках. — Он положил подушку себе на голову и прижал ее рукой.

— Извини, я не имела в виду ничего плохого, — пробормотала я себе под нос, — и не хотела тебя обидеть, — ну и к чему все это привело? Ни к чему. Я вздохнула, записать очки на свой счет мне сегодня явно не удалось. Что знают эти составительницы анкет о каких-то финансовых комиссиях и о напряженных буднях возлюбленных?!

Я юркнула в ванную и смыла макияж. Увидев свою ненакрашенное лицо в зеркале, я застыдилась. Бенедикт вообще не заметил мою порочную ночную рубашку. Неужели он видит во мне лишь уборщицу?

Нет, нельзя так быстро сдаваться. Я залезла в постель, прижалась к Бенедикту и шепнула ему в ухо:

— Может, хочешь надеть мою ночную рубашку?

Он не ответил. Может, стыдился разоблачить свое заглушенное женское начало? Я опять зашептала, уткнувшись в его лохматую голову:

— Ты хотел бы быть моей ночной королевой?

Никакого ответа. Он не понял, что я хотела сказать.

— Ну, надень же мою потрясающую рубашку! Она тебе будет как раз впору — шелк растягивается.

— С чего это, мне не холодно, — огрызнулся Бенедикт, — выключи свет.

Я погасила свет.

Он тут же уснул.

35

Если проспать ночь в черной шелковой рубашке, наутро выглядишь, как помятая летучая мышь.

Я посмотрела на две темно-красные розочки из полиакрила, пришитые на высоте пупка к кружевной вставке. Потом опять вытащила ножницы, отрезала розочки и с легким сердцем выбросила их в мусорную корзинку. Мне не нужны больше эти символы обывательской сексуальности. Требовались более возбуждающие любовные рецепты.

Я поспешила в супермаркет к стойке с журналами и быстро нашла то, что искала: «Курс весеннего оздоровления вашей сексуальной жизни». На следующей обложке было написано: «Мы поможем вам открыть любовь заново». Я выбрала «Шесть сексуальных суперсоветов для суперженщин», поскольку они были напечатаны в известном своей прогрессивностью журнале.

Дома я увидела, что статья до обидного коротка. Она действительно состояла лишь из шести советов:

1. Пригласите его на кратковременный отдых в скучную, дождливую пору. Он с благодарностью заметит, что в постели с вами — лучше всего.

Хорошая идея, но у меня нет денег, чтобы приглашать его на отдых.

2. Займитесь с ним любовью в карнавальных костюмах. Наряженный Нептуном (с рыбьим хвостом!) или пришельцем из космоса, он придумает совершенно новые варианты сексуальной игры. А вы продемонстрируете ему, как любят цыганки или наложницы гарема. Или для разнообразия изобразите Красную Шапочку.

Что за бред? Мне что, надо мастерить для Бенедикта рыбий хвост?

3. Приготовьте его любимое блюдо и подайте ему из своих губ. Мелко нарезанное, остро приправленное мясо, брюссельская капуста, консервированные пальчиковые томаты и виноград особенно хороши для необычайной гастрономии изо рта в рот. Приятного аппетита!

Ну вот, опять еда! К тому же Нора лишилась бы чувств, если бы я попыталась засунуть Бенедикту в рот консервированный пальчиковый помидор. Какое расточительство покупать готовые томаты, когда она заморозила собственные.

4. Помассируйте его своим самым дорогим кремом. Особенно тщательно и нежно вотрите крем в его самую лучшую часть.

Неплохо. Только мой самый лучший крем — крем от морщин. Я почти никогда не пользуюсь им. Он был таким дорогим, что я скорей рассматриваю эту покупку как капиталовложение на старость. И годится ли крем против морщин для этой цели?

5. Переставьте свою кровать: новые перспективы рождают новые позиции.

Моя комната слишком мала, чтобы иначе ставить кровать. А что касается позиций…

6. Дайте застичь себя за чтением этих любовных советов. Это окончательно направит его мысли в нужное русло.

Этот дурацкий совет был не более чем рекламой журнала, его можно тут же забыть.

Все сплошная чушь. Единственное, пожалуй, заслуживающее внимания, — это то, что касается позиций… Как-то я не придаю значения этой проблеме. Нет у меня желания заниматься сексуальной акробатикой. Никогда не было, еще в ту пору, когда на кухонном столе у Клауса постоянно лежала «Камасутра». У него было иллюстрированное подарочное издание, в котором каждая часть тела была помечена буквой, а рядом с картинками стояли инструкции… Типа «положи С на Г, а Д обвей вокруг Н и медленно отведи А назад…» Надо же, Клаус, этот дровосек-трахальщик, изучал позиции!

Но Бенедикт — не Клаус. И подсознательно я уже давно осознала — от этого не уйдешь. Все дороги ведут к одному — к французской любви. Это то, чего хотят все мужчины и что хорошо известно по кино, радио, телевидению и литературе. Он со скучающим видом сидит на краю кровати и смотрит телевизор, а она стоит перед ним на коленях и выполняет свой долг, сладострастно постанывая.

Повсюду трубили, что оральный секс для мужчин — величайшее наслаждение. И каждый мужчина тайком мечтает о том, чтобы ему самому дотянуться до своего фаллоса и взять его в рот, глотать свою собственную сперму и одновременно вырабатывать новую.

Кстати: не только мужчины бредят оральным сексом. Во всех современных женских романах каждая женщина тоже была от него без ума. Именно прогрессивные женщины делали вид, будто сперма — их основной продукт питания. Когда я заканчивала школу, у меня была подружка по имени Дениза, толстая, с угрями и комплексом неполноценности. Но она провела по обмену год во Франции и там якобы досконально изучила оральный секс. Потом она с улыбкой превосходства говорила при каждом удобном случае: «Глотать сперму может не каждый, но для меня это — объедение».

А моя мать подарила мне на день рождения вошедший в моду роман, где авторша с упоением расписывала, как глотала сперму любовника: такое ощущение, что во рту головастики, а на вкус — как мимоза. Да-да, именно мимоза. Я хорошо помню, что сравнение с головастиками было убедительно, а вот вкус мимозы остался загадкой. Я до сих пор спрашиваю себя, подарила бы мне мать эту книжку, если бы сначала прочитала ее. Дениза взяла ее у меня почитать и подтвердила: так и есть, головастики и мимоза.

Хуже всего, что сперму действительно надо проглотить. И никуда от этого не денешься. По телевизору в каком-то ток-шоу один «голубой» сказал, что ушел от своей подруги и стал гомосексуалистом потому, что она всякий раз зеленела в лице и выплевывала на покрывало лучшее, что может предложить мужчина женщине. Может, поэтому так много «голубых». Но и негомики говорят, что для женщины оральный секс — замечательная штука, потому что так партнерша гораздо непосредственнее может прочувствовать мужской оргазм. И к тому же оральный секс имеет то огромное преимущество, что женщины не могут от него забеременеть, а мужчины — заразиться венерическими болезнями. А одна женщина сказала, что порция спермы не более калорийна, чем три устрицы, всего около двадцати одной калории.

…Если уж я люблю мужчину так, как люблю Бенедикта, то не могу закрывать глаза на мужские фантазии. И рот тоже…

Но перспектива почувствовать во рту головастиков была слишком противной. Лучше уж думать о мимозе. Мимозу я видела в супермаркете и обратила на нее внимание, потому что ее только зимой и увидишь.

Но проблема в том, что мало хотеть это сделать, надо еще и уметь. В одном женском журнале я когда-то читала, как нужно учиться делать это правильно: чтобы тренировать мускулы рта, надо по одной всасывать вареные макаронины. Самое важное, чтобы в процессе не участвовали зубы, иначе мужчина будет бояться, что женщина в экстазе откусит его толстячка.

Хорошо также тренироваться на сосисках. Я спустилась на кухню. Среди моих личных припасов была банка с сосисками. Я положила одну сосиску на тарелку. Мне никак не удавалось с помощью одних губ всосать ее в рот, несчастная сосиска была чересчур тяжелой. Потом я подумала, что упражнение слишком оторвано от жизни, мужской член можно взять и рукой. Я взяла сосиску в руку, засунула ее, делая всасывающие движения губами, как можно глубже в рот и чуть было не подавилась. Испугавшись, что могу задохнуться, и стараясь все же не выплюнуть ее, я откусила кусок сосиски. Тогда я в панике закашлялась и все-таки выплюнула все на пол. Слава Богу, что Бенедикт не видел этого. Он получил бы шок на всю оставшуюся жизнь.

Нет, тренироваться на сосиске было глупо. Какова на вкус сосиска, я и так знала. Но боялась, что сперма такая же на вкус, как и на вид — водянистые сопли.

Надо узнать, какой вкус у мимозы. То, что сейчас можно купить мимозу, — просто перст судьбы. Я поспешила в супермаркет. Она все еще стояла там, в ведре у входа — пять марок восемьдесят пфеннигов за пучок. В каждом пучке в лучшем случае половина шариков сохраняла свой цвет яичного желтка, остальные, покоричневев, уродливо сморщились, замерзли или опали. Неважно, мне и этого хватит, я отнюдь не собиралась сразу заглотнуть целый букет. Кассирша посмотрела на меня с таким видом, будто знала, для чего я покупаю ее. Может, все женщины покупают мимозу только для того, чтобы научиться глотать сперму?

Поставив вазу на наш рабочий стол в комнате Бенедикта, я уставилась на мимозу. Желтые шарики с пушистыми волосками выглядели как увеличенные в тысячу раз бактерии. Было такое ощущение, что они могут вызвать аллергию.

Я помяла один шарик между пальцев. Волоски превратились в желтую пыль. Я осторожно лизнула языком и почувствовала вкус пыли. Потом положила другой, еще более пушистый шарик себе на ладонь и опять лизнула. Он был настолько липкий, что сразу пристал к языку. Я покатала его во рту. Ощущение было такое, будто ешь пыль.

Вдруг во рту появился странный привкус: горький, кисловатый и даже какой-то мыльный. Меня опять чуть не стошнило. Этого еще не хватало! Или я просто боялась, что мимоза может оказаться ядовитой? Сперма не ядовитая.

Почему же у меня к ней такое отвращение? Ведь если разобраться, сперма — самая естественная вещь в мире. И если мы с Бенедиктом созданы друг для друга, то даже федеральный министр здравоохранения не может иметь ничего против. Наша любовь — не мимолетное приключение. «Итак, — окончательно решила я, — нам уже пора внести свежую струю в наши любовные отношения».

Я должна отважиться на это. Надо только смотреть на вещи позитивнее. «Светская дама запивает сперму бокалом шампанского» — где-то я читала и такое. А шампанское я обожаю. Это будет красиво.

Решено, из денег, подаренных мне отцом на Рождество, куплю на уик-энд бутылку шампанского. А потом: шампанское и мимоза.

36

«Радость, радость!

Радость, первенец творенья,

Дщерь великого Отца,

Мы, как жертву прославленья,

Предаем тебе сердца!..

Радость, радость!

У грудей благой природы

Все, что дышит,

Радость пьет!

Все созданья, все народы

За собой она влечет;

Нам друзей дала в несчастье —

Гроздий сок, венки Харит…»

И когда хор возликовал: «Насекомым — сладострастье, Ангел — Богу предстоит», — это случилось! Радость, радость! Я справилась! Как здорово! — «В круг единый, Божьи чада! Ваш отец глядит на вас! Свят его призывный глас, И верна его награда!»

Справилась! Правда, в самый последний момент я открыла рот, чтобы сказать Бенедикту «Я люблю тебя», и тут он выскочил. Все попало Бенедикту на живот. Я лизнула это кончиком языка. Животворная влага была скорее безвкусной. А Бенедикт сказал, что ему все равно где, там или тут, лишиться спермы.

Начало было положено. Теперь я могла сказать, что с течением времени наша сексуальная жизнь становится богаче. Позже, когда мы, счастливые, пили шампанское, я подумала, что, пожалуй, автор романа перепутала: это был не вкус, а запах мимозы.

37

Без всяких комментариев отец послал мне чек на пятьсот марок. Это был расчетный чек на мое имя, и я могла получить по нему деньги, только имея счет в банке!

Бенедикт сказал:

— Было бы глупо ругаться с отцом из-за отсутствия счета. Рано или поздно мне все равно пришлось бы открывать его. Не надо усложнять простые вещи, — философски заметил Бенедикт, — от сложных и так голова болит.

Конечно, я не собиралась скандалить с отцом. Мне просто неприятно было брать от него деньги. У меня было такое ощущение, что отец разочарован мною и — что даже хуже — Бенедиктом. Вероятно, он знал, что Бенедикт завалил конкурс. Потому, наверное, и не звонил, чтобы не говорить на эту тему.

Со смешанными чувствами я отправилась в ближайшее отделение банка. Сначала уйму времени потратила на ожидание у окошечка, потом мне объяснили, что для открытия счета надо не стоять у окошечка, а сесть в зале для клиентов. Ко мне подойдут.

Там, за столом, уже сидела молодая особа и читала желтую брошюру. Я ее моментально узнала: широкий и тем не менее красивый нос, большой рот, темные волосы — это была бывшая подруга Детлефа, которая на дне рождения так агрессивно наехала на господина Вельтье, а перед Новым годом вынудила Детлефа съехать с квартиры. Несмотря ни на что, я радостно улыбнулась ей: было приятно встретить знакомое лицо. Она меня тоже сразу узнала.

— Добрый день, я тебя знаю через своего бывшего временного спутника жизни, — объявила она.

Бывший временный спутник жизни? Н-да…

— А чем ты сейчас занимаешься? — обескураженно спросила я.

— Я заместитель начальника отдела, — ответила она деловым тоном. — Чем могу быть полезна?

— Я хотела бы открыть счет, — сказала я еще более смущенно, — и обналичить здесь чек.

Она взяла чек, вытащила из ящика стола бланк и пододвинула ко мне.

— Заполни, пожалуйста.

Пока я вписывала фамилию, адрес, дату рождения, она спросила:

— А как дела у Детлефа?

Я не имела ни малейшего понятия. Знала только, что он иногда ходит обедать с Бенедиктом, но говорит исключительно о делах. Бенедикт считает, что Детлеф скрытничает, потому что завидует его особым отношениям с шефом. Ничего этого я ей, конечно, не сказала.

— Он не говорил с Бенедиктом о том, почему вы расстались.

Она засмеялась.

— Детлеф рассказывает всем, что я пожертвовала им ради своей карьеры. Могу лишь добавить, что сделала это с удовольствием.

— Ах вот как. — Я не нашлась с ответом.

— Он ужасно страдал из-за того, что я зарабатывала больше него. А с января я получаю еще больше. Это бы только усугубило его страдания. Я не хотела мучить его. — Она взяла в руки заполненный бланк. — Какой у тебя ежемесячный доход? Приблизительно?

— Думаю, в следующем месяце отец опять даст мне пятьсот марок.

— Больше никаких поступлений — сдача в аренду, алименты, вдовья пенсия, стипендии?

— Мне обещана работа дизайнером по интерьеру у моего дяди, господина Фабера. Скоро я должна к ней приступить.

— Верно, Детлеф рассказывал, что твой друг попал на фирму благодаря родственным связям.

— Он поступал на общих основаниях. И меня дядя берет только потому, что я хороший дизайнер.

— Во всяком случае, сейчас ты пока еще ничего не зарабатываешь. Поэтому могу тебе предложить вести свой счет как бесплатный юношеский. Как только на твой счет будет поступать зарплата, ты получишь еврочеки и кредитную карточку, если захочешь.

— Могу я сразу снять сто марок?

— По правилам, чек сначала должен быть записан на кредит, но поскольку я верю, что он обеспечен, можешь сразу снять часть суммы.

— Слава Богу! — Я с облегчением вздохнула.

Она заполнила бланк на выдачу денег, потом протянула мне карточку с номером моего счета и свою визитку:

«Таня Кафель

Дипломир. экономист

Зам. начальника отдела».

— Меня зовут Таня Кафель. Я, как кафельная печь, — то горячая, то холодная.

Я вежливо засмеялась.

Таня спросила:

— А чем ты занимаешься целый день и целый вечер, если не работаешь?

Я помедлила:

— Сначала ремонтировала нашу квартиру, а теперь… раздумываю, чем заняться.

— Я тоже раздумываю, чем заняться. — Она потянулась к желтой брошюре, которую читала до этого. Это был справочник вечерних курсов. — Все мои коллеги учатся шелкографии или танцу живота. Но я заинтересована не столько в том, чтобы найти саму себя, сколько в поиске нового спутника жизни. А на таких курсах одни женщины.

— Думаешь, мужчины не ходят на вечерние курсы?

— Мне не нужен мужчина, который в качестве хобби рисует по шелку или танцует танец живота. — Подперев подбородок рукой, она с задумчивым видом спросила: — Что же мне изучить?

Откуда мне знать? Существует ли вообще что-нибудь, чего она не умеет? С модной стрижкой и в дорогом костюме Таня выглядела как идеальная деловая женщина. Я дипломатично заметила:

— Мне недавно посоветовали научиться готовить. — Я засмеялась, пытаясь показать ей, что считаю это мещанством.

— Интересно, что за люди ходят на кулинарные курсы? — спросила она скорее себя, чем меня, и полистала в своем справочнике. — Здесь куча кулинарных курсов. — Она прочитала вслух: — «Зимой проводят занятия следующие кулинарные курсы:

Кулинария для начинающих. Китайская кухня для умеющих готовить. Выпечка тортов для опытных кондитеров. Французская кухня для умеющих готовить. Приготовление пищи в микроволновой печи для умеющих готовить.

Все курсы начинаются в первую неделю февраля. Продолжительность: 10 вечеров, один вечер в неделю». Таня вдруг воскликнула:

— Отличная идея! Я пойду на курсы для начинающих!

— Честно?

— Пойдем вместе!

Для меня эта идея была полной неожиданностью! Усовершенствовать свои навыки любовницы — пожалуйста, но готовить? Что скажет Бенедикт, если я изменю свой тип в этом направлении? Не покажется ли ему это мещанством?

— Сначала я должна спросить у своего друга.

— Ты должна спросить, разрешит ли он тебе пройти кулинарные курсы для начинающих? — в ее голосе сквозила явная ирония.

— Нет, я имею в виду — по времени.

Она вновь заглянула в справочник.

— По пятницам в школе Ротшильда работают курсы для новичков. Пятница для меня — идеальный день. У нас не бывает сверхурочных. Стоимость обучения — 95 марок. Ты можешь себе это позволить?

— У меня нет с собой столько денег. Я хочу сказать, сто марок мне нужны на продукты.

— Ты можешь перевести эту сумму со своего счета. Если она не предназначается для других целей.

— Нет, то есть я хочу сказать: я могу себе это позволить.

— В чем же тогда проблема?

— Почему ты решила научиться готовить? — Я не могла понять, почему такая идеальная женщина, как Таня, хотела вместе со мной пройти кулинарные курсы.

Таня засмеялась:

— Ради удовольствия. И вообще — кулинария полезнее, чем танец живота. А если ты пойдешь со мной, будет веселее. А то вдруг все остальные окажутся злобными домохозяйками. Правда, я в это не верю.

Ага, она хотела, чтобы я сопровождала ее. Очевидно, в этом городе невозможно пойти одной даже на кулинарные курсы. Наверное, иначе все плиты тут же будут заняты для друзей, которые должны вот-вот подойти.

— Понимаю, — кивнула я.

— Ну что, идешь со мной?

Я глубоко вздохнула:

— Да!

— Мы об этом не пожалеем. — Со свойственной ей энергией Таня тут же позвонила в школу. — Отлично, — сказала она, повесив трубку, — как я и предполагала, у умеющих готовить все занято, а у новичков кое-что нашлось.

Она заполнила для меня квитанцию на перевод денег, показала на карте, где находится школа Ротшильда, и мы тепло простились до следующей пятницы — первого кулинарного вечера.

Выходя из банка, я не могла сдержать радостную улыбку. У меня теперь есть счет и, может, даже новая подруга. Отныне я каждую неделю буду изучать новое блюдо. Каждую неделю на пятнадцать очков ближе к цели! Скоро я заткну Нору за пояс!

38

Узнав, что я открыла счет, отец пообещал высылать мне ежемесячно по пятьсот марок, пока его братец наконец не сдержит свое обещание. Чтобы развеселить отца, я рассказала, что хожу теперь на кулинарные курсы. Это ему понравилось. В кои-то веки что-то разумное. Как счастлив был бы он, если бы моя мать умела так потрясающе готовить, как госпожа Энгельгардт.

Я раздумывала, стоит ли вообще говорить об этом Бенедикту? Или вечерами по пятницам, пока он играет в волейбол, тайком ходить на курсы, а потом удивить его собственным меню для гурманов? Нет, он сразу бы заметил, что я что-то утаиваю от него. Так же как и я бы тут же почувствовала, что он от меня что-то скрывает. Хотя его рабочий день уже заканчивался, я позвонила в офис. Анжеле сказала, что это срочно.

Бенедикт расхохотался и тут же рассказал Детлефу, что я с его Таней хожу на кулинарные курсы. Детлеф не поверил:

— Таня способна только разогреть в печке замороженную пищу.

Довольная принятым решением, я положила трубку и вздрогнула от неожиданности, когда в ту же секунду телефон зазвонил.

— Это мы. Лара-Джой и я вернулись из этих вонючих домов отдыха.

— Да, — подала я голос, все еще в шоке.

— У меня целый день не было времени, очень срочно…

Сначала я осеклась, но потом непринужденно спросила:

— Тебе опять надо а-а?

— Да-а.

— Без меня! — я бросила трубку. Нет уж, с меня довольно.

Телефон зазвонил вновь.

— Але! — раздался голос Лары-Джой. Ну ясно, Катарина подослала ребенка, чтобы убедить меня. Лара-Джой — славная девочка, но Катарина мне не подруга. Уж больно разные у нас интересы.

— Алло, Лара-Джой, скажи своей маме, что теперь ей надо научиться делать а-а одной. — Спокойно, чтобы не испугать ребенка, я повесила трубку.

Они больше не звонили.

Поздравляю, сказала я себе.

39

Бенедикт пообещал заехать за мной после первого занятия на курсах. Для меня это было важно: если там будут лишь женщины, помешанные на карьере, я смогу доказать, что тоже не лыком шита. Такой мужчина, как Бенедикт, получше любой карьеры.

«Кулинарные курсы в подвале № 2» было написано на жестяной табличке у входа в школу Ротшильда. Я подождала Таню. Она появилась в начале восьмого и очень торопилась скорей заняться готовкой. Заглянув в подвал № 2, она с удовлетворением произнесла:

— Отлично.

Сначала я увидела только большое подвальное помещение. У четырех окон были оборудованы четыре рабочих места со всеми необходимыми принадлежностями: плитой, мойкой и рабочим столом. Справа за дверью, у двух сдвинутых кухонных столов, сидела полноватая женщина лет тридцати с соломенными волосами, очевидно, учительница. Возле нее сидела весьма миниатюрная брюнетка, похожая на тайку. Остальные восемь человек были мужчины!

Вся компания радостно откликнулась на наше появление. Таня тут же уселась на свободный стул между двумя мужчинами, а я примостилась где-то сзади. Преподавательница заглянула в список:

— Десять участников, все в сборе.

— Больше не будет женщин? — поинтересовался мужчина, сидевший возле тайки. Он был заметно старше других, лет под пятьдесят, и довольно толстый. Остальные мужчины были худощавые и все — лет по тридцать.

— На курсы для начинающих, как правило, приходят только мужчины, — пояснила учительница. — Все женщины все-таки немного умеют готовить и на такие курсы не приходят. А жаль! Когда я веду курс для умеющих готовить, то вижу, что многим женщинам не хватает азов. Мужчины же охотно учатся с самого начала, может, поэтому среди мастеров-кулинаров больше мужчин.

— Точно, — сказала Таня и засмеялась.

Учительница объявила, что в конце каждого занятия мы будем вносить еще по семь марок, на них она будет закупать продукты к следующему разу. Кроме того, к десяти мы должны освободить школьную кухню. Значит, до этого времени мы должны успеть поесть, вымыть посуду и прибраться.

Трое мужчин, сидевших напротив меня, были, похоже, знакомы друг с другом. Они все время шушукались. Вся троица выглядела симпатично.

— Выходит, мы должны съесть то, что состряпаем? — спросил один из трех, в фирменной лакостовской рубашке. Все засмеялись.

— Разумеется, — строго ответила учительница и пояснила: — Мы разделимся на несколько групп, и каждый попробует то, что приготовили другие.

— Я не буду есть то, что сварганит Винфрид, — хмыкнул парень в лакостовской рубашке.

— Сегодня мы готовим густой суп «Чили кон Карне», поскольку это самое простое блюдо.

— Бр-р. — Парень в модной рубашке сделал такое лицо, что я тоже чуть было не рассмеялась.

— Я думал, здесь будут только немецкие блюда, — разочарованно протянул мужчина, сидевший рядом с тайкой.

— «Чили кон Карне» у немцев называется фасолью с мясом. А к супу вы приготовите чесночный багет и салат из фруктов, — сказала преподавательница.

— «Чили кон Карне», чесночный багет и салат из фруктов — изысканное меню, — сказал кто-то с такой гримасой, что все опять загоготали.

— Кстати, — вспомнила учительница, — меня зовут Карола, и я обычно всех называю на «ты».

— Я Винфрид, — сказал парень напротив. Винфрид был похож на спортсмена — высокий блондин, волосы ежиком, в шикарной замшевой куртке.

— А меня зовут Вольфганг, — представился его сосед, тоже модно одетый, но рыжеволосый.

— Я Арнульф, — сказал немолодой мужчина, сидевший возле тайки, — а ее зовут Зюнюс. Можете называть ее просто Зулейка. Она моя жена и почти не понимает по-немецки. — Он вздохнул. — Хорошая она баба, Зулейка, не к чему придраться. И кухню немецкую готова изучить. Только вот буддистка она. Ни говядину не хочет готовить, ни свинину, ничего. Даже не притрагивается к ним. Но мне-то нужно мясо. Я вставляю герметичные рамы. С тех пор, как я женился…

— Стоп, — прервала его Карола, — у меня плохая память на имена, я их вообще не запоминаю.

Поэтому остальные уже не представлялись. Карола раздала отксерокопированные на оберточной бумаге рецепты и прочитала вслух:

— «Чили кон Карне» на 4 персоны:

Порезать колечками 400 г лука. Разогреть в кастрюле с толстым дном 1 столовую ложку растительного масла (поставить плиту на максимальный жар). 10 минут тушить в нем кольца лука (поставить плиту на средний жар).

Добавить туда 500 г смешанного фарша — наполовину говядина, наполовину свинина — и поджаривать 10 минут (максимальный жар). При этом размельчать фарш ложкой. Влить маленькую баночку томатного сока и немного потушить (на максимальном жаре).

Добавить коричневой фасоли из большой банки с половиной жидкости оттуда же и прокипятить вместе с двумя мелко нарубленными зубчиками чеснока.

Заправить солью, черным молотым перцем, белым перцем, кайеннским перцем, табаско, паприкой, порошком «Чили». Подавать в миске. Сверху украсить двумя помидорами, нарезанными кружочками, и двумя луковицами, нарезанными кольцами». Все ясно?

— Мой врач не разрешает мне резать лук, потому что я при этом плачу, — сказал парень в лакостовской рубашке.

— Кто знает, как надо резать луковицу? — обратилась ко всем Карола.

— Я знаю одну даму, она делает это исключительно в очках для ныряния, — сообщил все тот же парень.

— Во-первых, запомните, — сказала Карола, — чем острее нож, тем меньше мнется при резке луковица, тем меньше сока выступает и тем меньше придется плакать. Понятно?

Да, это я поняла.

Карола вытащила из пакета луковицу, положила на дощечку, отрезала корень и очистила с этого конца луковицу до стебля.

— А что мы сделаем с этим? — Она показала на обрубок стебля.

— Лучше я его съем, — глупо пошутил кто-то.

— Мы его тоже отрежем, — серьезно произнес Вольфганг.

— Стебель мы оставим, потому что за него мы можем держать луковицу. — Карола разрезала по длине луковицу вместе со стеблем. — А теперь?

Мы смотрели на разрезанную пополам луковицу, и нам ничего не приходило в голову.

— Теперь мы нарежем ее поперек кружочками — чик-чик-чик. Потом она порезала половинку вдоль… — Что мы имеем теперь?

— Луковые крошки, — объявил парень в рубашке.

— Это называется луковица, порезанная кубиками.

— Очень мило, — не унимался все тот же парень, — но по рецепту нам нужны не луковые кубики, а луковые колечки.

— Я как-то хотел нарезать луковицу кольцами, но у меня вышли только корявые обрезки, — подал голос мужчина, который был мне не виден, потому что сидел на другом конце стола.

Карола засмеялась:

— Если вы хотите нарезать лук кольцами, надо помнить о трех вещах. Первое: луковицу нельзя резать пополам. Второе: чтобы круглая луковица не выскальзывала при резке, ее слегка надрезают сбоку. Теперь у нашей луковицы есть опора. Третье: кружочки нарезают перпендикулярно стеблю — чик-чик-чик. Она взяла один кружочек, надавила на него пальцами, и он распался на кольца.

— Луковые кольца всех размеров! — радостно провозгласил тот, которому они никогда не удавались. — Потрясающе!

Под общий хохот мы приступили к изучению рецепта чесночного багета.

«Нарезать на ломти длинный багет. Взбивать 200 г сливочного масла до тех пор, пока оно не станет пышным, смешать с 2–3 раздавленными зубчиками чеснока, посолить и намазать на куски хлеба. Посыпать сверху 100 г натертого сыра.

Ломти хлеба снова сложить в целый батон, завернуть его в алюминиевую фольгу. Запекать в предварительно разогретой духовке на среднем уровне 15 минут при температуре 200 градусов».

Тут ни у кого не возникло вопросов.

— Итак, разделитесь на группы.

— Мы хотим готовить вместе! — воскликнули Винфрид и Вольфганг и побежали к одной из плит.

Арнульф, муж буддистки, капризно проворчал:

— Там ведь говяжий и свиной фарш, это Зулейка не будет делать. И как она здесь сможет научиться готовить приличное мясо?

— Тогда ты делаешь «Чили кон Карне» с теми двумя, — объявила Карола и показала на плиту, у которой стояли Винфрид и Вольфганг, — а она готовит фруктовый салат и чесночный хлеб.

— Я тоже сделаю чесночный хлеб, — воскликнул парень в лакостовской рубашке и улыбнулся Зулейке.

— Ей все нужно объяснять, — недоверчиво проговорил ее муж. — Она почти не говорит по-немецки.

— Я владею пантомимой, — заверил парень, сделал движение, как будто открывает зонтик, и провел Зулейку под воображаемым зонтиком к плите.

Ее муж с кислой физиономией сказал:

— Я не люблю фруктовый салат.

— Ты делаешь с теми двумя «Чили»! — приказала Карола.

Таня уже стояла с двумя другими мужчинами у дальней плиты.

Я беспомощно оглянулась. За столом остался только один парень, он поднял голову и спросил:

— А с кем готовишь ты?

— Не знаю, — не успев это выговорить, я покраснела как рак. До этого я не могла как следует разглядеть его, а теперь увидела прямо перед собой. У него какая-то странная прическа с каштановой, как по линейке прочерченной челкой до середины лба. С такой челкой даже Альберт Эйнштейн выглядел бы ненамного приятней Франкенштейна. Но самыми ужасными были брови. Бровь у него, собственно, была одна. Я никогда не видела таких сросшихся бровей, над переносицей бровь была даже шире, чем в других местах. А уж борода с усами! Над самой губой торчала странная щетина, как сбритые и вновь отрастающие гитлеровские усики, по бокам — бахрома подлиннее, будто надерганные из ковра и приклеенные на лицо нитки, а вдоль всего подбородка, от уха до уха — волосатая кайма.

Он поднялся и оказался стройным парнем среднего роста. Но выглядел он совершенно неуклюже, поскольку чудовищная коричневая рубашка была ему мала, а отвратительные зеленоватые джинсы — велики. Стоило посмотреть на него подольше, как в тебя закрадывался страх, что его уродство заразно. Внук Франкенштейна.

— Меня зовут Руфус, — проговорил он.

Руфус! Ну и имечко! По голосу я поняла, что это тот самый тип, который не знал, как делать луковые кольца! Я пробормотала свое имя, уставившись в пол, чтобы не смотреть на него, и добавила:

— Пойду спрошу, где нам готовить.

Я подошла к Кароле.

— Мы вдвоем остались, в какой мы группе?

— Вы делаете «Чили кон Карне» вон там, — распорядилась она, показав на последнее свободное рабочее место и пошла к остальным, со смехом резавшим лук.

Разочарованная, я поплелась за Руфусом к плите, ненавидя себя за то, что опять пассивно ждала, а другие подобно Тане сами решали, с кем им готовить. В результате мне осталось то, что никто не взял. Конечно, я пришла сюда, чтобы научиться готовить, но почему непременно в компании франкенштейновского внука?! Я так была раздосадована, что, боюсь, слезы на моих глазах были не только от лука.

— Слушайте меня все! — позвала Карола. — Если обжаривать лук на среднем огне в малом количестве жира, он становится прозрачным! Если же вы добавите слишком много жира, лук превратится в кашу.

Мы разогрели ровно одну столовую ложку растительного масла на среднем огне. Руфус помешал.

— Хочешь, тоже помешай, — предложил он мне.

— Хорошо.

От других плит доносились веселые восклицания и смех:

— Два зубчика чеснока, а не две головки!

— Слишком мало табаско!

— Спасите, наше мясо горит!

Потом на одной сковородке зашипела вода.

— Слушайте меня все! — опять громко скомандовала Карола. — Если вы поджариваете фарш и доливаете туда воду, чтобы он не подгорел, он вообще не будет поджариваться, а станет бледным и вязким. Так что никакой воды, только как следует мешать.

— Почему ты не сказала об этом раньше? — возмутилась Таня.

— Потому что собственный опыт научит быстрее.

— Чушь какая-то — проворчала Таня, — теперь у нас кашеобразный лук и такой же фарш.

Я мешала фарш, пока у меня не заболела рука.

Потом мешал внук Франкенштейна.

— Смотри, на ложке висит луковое колечко! — воскликнул он вдруг. И в самом деле, на ручке ложки болталось маленькое колечко. Руфус никак не мог успокоиться. — Как оно туда попало? Ведь оно намного меньше самой ложки? — Он с таким благоговением смотрел на колечко, будто это был нимб ангела, совершившего вынужденную посадку в нашем «Чили кон Карне». Руфус не мог понять: то ли кто-то из нас так подцепил колечко, что оно, растянувшись как резиновое, проскочило через широкую ложку, а на ручке опять сжалось до своих первоначальных размеров. Или в сыром виде оно было гораздо больше, с легкостью проскользнуло на ложку, а в процессе жарки съежилось? Внук Франкенштейна осторожно попытался спустить его с ложки, но это ему не удалось.

— Порви его, — посоветовала я. — Если мы не будем мешать дальше, у нас пригорит фарш.

— Уничтожить это чудо? Ни за что! — Он перевернул ложку, и кольцо съехало по ручке на сковородку.

Это было творческое решение, которого я от него никак не ожидала. На какое-то мгновение я даже расстрогалась. Но потом опять взглянула на бровь, пересекавшую его лоб, как несущая балка, на торчавшую в разные стороны щетину — и отвернулась.

Без чего-то девять на столе стояли три миски с «Чили кон Карне». Чесночный хлеб был не готов, потому что парень в лакостовской рубашке забыл вовремя включить духовку. Поэтому сначала мы попробовали «Чили» Винфрида, Вольфганга и Арнульфа. Первая ложка показалась не очень вкусной, вторая — нестерпимо острой.

— Сколько вы положили табаско?

Арнульф пояснил, что он влил только треть бутылочки, чтобы остальным группам тоже досталось.

— Трех капель было бы достаточно, — сказала Карола.

— А мы вообще не добавляли табаско, потому что не нашли бутылочку, — сообщил высокий брюнет из Таниной группы.

Было решено смешать обе миски. Смешанное «Чили кон Карне» все еще было слишком острым, хотя Танино «Чили» оказалось пресным и вязким.

В качестве утешения подоспел чесночный хлеб, потрясающе вкусный. Парень в лакостовской рубашке вел себя так, словно уже сдал экзамен на звание мастера-кулинара. «Просто чудо, — делился он, — что масло от взбивания становится таким пышным. Он взбил масло в пену, потому что тогда его меньше уходит и хлеб становится не жирным, а хрустящим.

— Ты сбивал масло, потому что так было написано в рецепте, — решил поставить его на место Винфрид.

Потом пришел черед нашего «Чили кон Карне». — Визуально оно, во всяком случае, смотрится лучше всех предыдущих, — похвалили нас. Я удачно украсила «Чили» ломтиками помидоров и кольцами лука. Все нашли также, что и по вкусу наше блюдо далеко обогнало всех! Вот уж никогда бы не подумала, что смогу гордиться собственноручно приготовленным фасолевым пюре!

Зулейкин фруктовый салат выглядел не слишком аппетитно, кружочки бананов и дольки яблок покоричневели.

— Фруктовый салат не станет коричневым, если его заправить несколькими каплями лимонного сока, — объяснила Карола.

— Запомни, — сказал Арнульф Зулейке.

— Я знать, — обиделась Зулейка, — но нет лимон.

— Верно, — согласилась Карола, — я забыла лимон. Но это неважно: если бы салат полностью удался, вы бы не заметили, где тут можно ошибиться.

— Тебе, похоже, важно, чтобы мы делали ошибки, — ядовито заметила Таня.

— Я когда-то изучала педагогику, — ответила Карола, — и у меня нет желания вводить здесь авторитарные структуры.

— Веселенькое дело, — вздохнул высокий брюнет.

После трапезы второй мужчина из Таниной группы, лет тридцати пяти, с довольно длинными, но редкими светлыми волосами, объявил, что не успеет помыть посуду и прибраться. Он отец-одиночка, и ему в десять надо забрать дочку, оставшуюся у подруги. И мне удалось хотя бы на мытье посуды попасть в Танину группу. Таня шепнула мне:

— Шикарная была идея с этими курсами для новичков. Ты могла себе представить, что здесь будет столько мужчин?

— Нет.

— А я так и думала. Как сказала Карола: женщины считают, что могут готовить уже от рождения. К тому же большинство думает, что типично женские навыки просты и этому не надо учиться. Поэтому я не сомневалась, что здесь мы столкнемся с самыми разнообразными представителями мужского пола. А кто же будет возражать против мужчины, умеющего готовить?

— Не запрещено совмещать приятное с полезным.

Неужели она действительно думает, что один из этих мужчин ей подойдет?

— Ты видела, как выглядит тот тип, с которым я готовила?

— Какой-нибудь изъян есть у каждого, — невозмутимо сказала Таня.

Словно услышав, что речь идет о нем, к нам подошел Руфус.

— Пойдемте с нами в пивную? Мы все хотим выпить пивка.

— Спасибо, за мной заедут, — отказалась я.

— А я пойду, — сразу согласилась Таня.

Когда мы в начале одиннадцатого вышли из школы, прямо напротив выхода стоял Бенедикт, прислонившись к своему супер-«БМВ» цвета черной икры.

Я чувствовала себя счастливой девочкой. Именно об этом я всегда мечтала в школе. У других девчонок уже были друзья, встречавшие их. Если тебя встречают, ты на ступеньку выше. Поздно сбылась моя мечта, зато как! С каким уважением посмотрели мужчины с курсов на «БМВ»!

— Пока, — сказала я со смехом и села в машину. Чмокнула Бенедикта. — В воскресенье я сделаю для всех «Чили кон Карне».

40

Норе пришлось по вкусу мое предложение готовить в воскресенье самой. Мерседес тоже придет с нами пообедать.

В воскресенье я с самого утра занялась резкой лука. Я страшно волновалась, но произошло чудо, и все получилось. Кухня своевременно наполнилась божественным запахом чесночного хлеба. А в холодильнике стоял фруктовый салат с окропленными лимоном, ослепительно белыми кусочками яблок и безукоризненными кружочками бананов. Я разложила салат по десертным вазочкам, декоративно украсив половинками грецких орехов и дольками апельсина.

Правда, Мерседес на полчаса опоздала.

— Мой ненаглядный никак не мог со мной расстаться, — томно произнесла она, похлопав своими металлическими веками, — ни за что не хотел вылезать из постели.

На ней был бирюзовый брючный костюм, затканный золотом, с рельефным узором из роз. Сзади он был слишком узким, спереди красовалась дюжина перламутровых пуговок. И в нем она собиралась есть «Чили кон Карне»! Костюм, разумеется, из дорогого магазина и не уцененный.

— Угадайте, чем я за него платила? — спросила Мерседес, повертев перламутровой пуговкой.

Я думала, она скажет «поцелуйчиком», но все оказалось гораздо хуже…

— Его золотой кредиткой.

— Как здорово, детка, — обрадовалась Нора.

— Поскольку вчера у него для меня не оказалось времени, он положил утром на мою подушку свою золотую кредитку и пожелал хорошо провести время в магазинах. Я решила его наказать и постаралась как следует.

— При твоем изысканном вкусе он предвидел, что это будет дорого, — подыгрывала Нора.

Мадам Мерседес приобрела себе не только брючный костюм, но и кофточку из той же ткани, и обтянутую той же материей сумочку.

— У меня все должно гармонировать, — высокомерно заявила она и с жалостью посмотрела на меня, будто моя синяя водолазка не подходила к джинсам.

Я только сказала «чудесно» и внесла свое коронное блюдо.

Выпучив глаза, Нора указала на миску с аккуратными кусочками помидоров и колечками лука и воскликнула:

— Это наши помидоры?!

— Нет, испанские.

Если бы я сказала, что помидоры прибыли с Марса, чтобы попросить здесь политического убежища, Нора не была бы так потрясена. Со слезами в голосе она возопила:

— Ты слышал, Бенедикт! А у нас в кладовке есть собственные законсервированные томаты! И все это из твоих денег!

— Очевидно, Виола не знала об этом, — миролюбиво заметил Бенедикт.

— Испанские лучше вообще не покупать, — вмешалась Мерседес, — они невкусные. Мой ненаглядный на днях в одном ресторане отправил назад салат из испанских помидоров. — Она милостиво попробовала и, похоже, ей понравилось. Во всяком случае, она не выплюнула тут же. — И как это делают? — поинтересовалась Мерседес.

Я принесла с кухни рецепт и зачитала ей. Дойдя до места «влить маленькую баночку томатного сока», я споткнулась, но было поздно.

— Ты слышал, Бенедикт? Она купила томатный сок! И все это из…

— Я покупала еду на свои деньги, — сказала я, краснея от возмущения как помидор.

— Ну и что? — не понял Бенедикт. — Ведь вкусно!

— При таком расточительстве неудивительно, что мне приходится отсрочивать плату за комнату, — сказала в нос Мерседес. — Есть вообще надежда, что я когда-нибудь получу свои деньги?

Бенедикт сказал:

— Успокойся, я дам тебе чек.

— Ах вот как, — растерялась Мерседес.

Я пошла на кухню, вынула фруктовый салат из холодильника и выбросила его в унитаз. Не хочу еще раз выслушивать, что транжирю Бенедиктовы деньги. Я достала из кладовки одну из доисторических банок с консервированными расползшимися сливами и разложила компот по десертным вазочкам.

Нора оторопела, но промолчала. До этого она видела на кухне фруктовый салат. Она даже не сказала, что Бенедикт обожал этот сливовый компот еще в детстве.

Я не стала убирать со стола. Ни слова не говоря, поднялась в свою комнату. Вскоре пришел Бенедикт.

— Я должна с тобой поговорить, — сказала я спокойно, но сдерживая себя с большим трудом.

— Поговори со мной, — засмеялся Бенедикт.

Мне, однако, было не до смеха.

— Мерседес преподносит все так, будто ты целиком платишь за меня. Но это же неправда.

— Конечно, это неправда.

— И тем не менее, по их мнению, ты содержишь меня. Почему ты не сказал, что я платила за продукты из своего кармана?

— Ты же им сама сказала, — пожал плечами Бенедикт.

— Я так старалась с обедом, а они только носы воротят! — Я старалась сдержать слезы.

— Я ведь сказал, что все очень вкусно.

— Это прозвучало неубедительно!

— Но все это слышали! — не понимал моего настроения Бенедикт.

— Речь не только о «Чили кон Карне».

— Тогда скажи, наконец, чего ты от меня хочешь, Виола!

— Были бы мы женаты, они не вели бы себя так.

— А как?

В полном отчаянии, чувствуя, что начинаю реветь, я пробормотала:

— Женись на мне или…

— Или что? Я же не могу жениться только ради того, чтобы моя сестра сказала, что ей нравится твое «Чили кон Карне»! — Он хлопнул дверью, сбежал по лестнице вниз и уехал. Наша первая ссора.

Рыдая, я бросилась на кровать. Женись на мне или… Или что?

Или я уйду от тебя. Тогда я должна вернуться к отцу.

Без работы. Нет.

Или я больше не люблю тебя?

Но я люблю тебя. Нет.

Через два часа Бенедикт тихонько прокрался в мою комнату.

— Киска, это невыносимо, что мы ругаемся из-за какого-то фасолевого пюре! Почему? Давай просто забудем это!

— Да, — всхлипнула я и вытерла глаза. — Больше я его никогда не буду делать. Никакого «Чили кон Карне».

41

В надежде встретить Таню я пошла в банк. Она была там.

— Как было в пивной в пятницу?

— Неплохо. Тот высокий брюнет, с которым я готовила, оказался журналистом. Его зовут Михаэль. Руфус пошел с нами, они с Михаэлем друг друга давно знают. Та троица тоже была, у них у всех похожие имена: Винфрид, Вольфганг и Вольфрам. Вольфрам — это тот, который все время шуточки отпускает. Все трое — аптекари.

— Аптекари? А почему учатся готовить?

— Вероятно, потому что не умеют. К тому же у меня такое подозрение, что они «голубые». Надеюсь, не все. Тогда было глупо идти на кулинарные курсы для начинающих. Во всяком случае, Вольфрам уже был женат.

— «Голубые» аптекари?

— По мне, так лучше «голубой» аптекарь, чем «голубой» модельер. «Голубого» аптекаря кодекс его профессиональной чести обязывает не навредить мне. А во всех творениях, которые гомики-модельеры придумывают для женщин, я чувствую их неприязнь к нам. Какой идиотизм, что можно спросить в лоб, кто человек по профессии, и нельзя узнать, гетеро- он или гомосексуален. Это считается бестактным. А ведь как было бы практично. Представь, ты влюбишься в «голубого» — более неэффективное вложение чувств трудно себе представить.

— А франкенштейновский внук Руфус, он тоже гомик?

— Возможно. Попытайся выяснить в пятницу, кто из них «голубой».

— Как я могу это определить? Прямо на кулинарных курсах? — Если уж у Тани не получилось, с ее-то опытом, — куда там мне!

— Н-да, — протянула Таня. — Проблема! — Она неожиданно перешла к делу. — Тебе нужны деньги.

— Откуда ты знаешь? — Я слегка смутилась, но одновременно обрадовалась, что с Таней обо всем можно говорить откровенно. — Мне нужна временная работа, пока все устроится у дяди.

— Что ты умеешь делать, кроме обстановки интерьера? Печатать? Водить машину?

Я только покачала головой.

— Ты должна всех расспросить на курсах в эту пятницу. А вдруг одному из аптекарей нужна подсобная работница! — предложила Таня.

— Что же я могу там делать?

— Не знаю, — засмеялась Таня. — Знаю только, что тебе нужны деньги. Всем, кто ко мне приходит, нужны деньги. Сколько тебе надо?

Больше того, что я имела. На моем счету было триста пять марок. Когда я рассказала Тане, что только сестре Бенедикта должна 350 марок за комнату, она сочувственно произнесла:

— Это слишком дорого.

— При этом у нее хорошая работа, и она почти не нуждается в деньгах, потому что ее друг за все платит. Он кладет свою золотую кредитку ей на подушку, и она покупает себе шмотки.

— Как красиво, — усмехнулась Таня. — И ты этому веришь?

— Он выполняет каждое ее желание, чтобы она хранила ему верность. Хотя сам женат и не может развестись, потому что у него больная жена.

— Очень трогательно, — Таня выдвинула ящик и вынула бланк. — Отнеси этой сестре образец договора на оформление кредитной карточки, пусть она прочтет напечатанное мелким шрифтом.

— Зачем это? — не поняла я.

— Мужчины для того и изобрели кредитные карточки, чтобы защитить свои деньги. А не для того, чтобы другие могли их тратить.

— На прошлой неделе я смотрела по телевизору один фильм. Там какой-то менеджер дал красивой проститутке свою кредитку, и она в фешенебельном магазине истратила целое состояние.

— А я однажды видела фильм, так там двадцатиметровая обезьяна вскарабкалась на Эмпайр-Стейт-Билдинг.

— Не вижу связи.

— Это та же сказка, как и история про принца, который дарит свою золотую кредитку бедной красивой девушке. В реальной жизни кредитной карточкой может расплачиваться только тот, чье имя стоит на ней. Любой другой нарушает закон. Это считается подделкой документов, подлогом и карается тюремным заключением. — Таня показала параграф на бланке договора. — Вот что здесь написано: «При незаконном использовании надлежит заявить в полицию». Обычно эту функцию берут на себя те, с которыми ты вздумаешь расплатиться найденной в постели карточкой.

— Но я читала недавно в одном иллюстрированном журнале советы серьезного финансового эксперта. Он писал: «Если мужчина разведен или поссорился со своей подругой, то должен хранить свою кредитную карточку как зеницу ока. Если она попадет в руки к женщине, это грозит ему разорением».

— Мужчины, которые это пишут, лишь изливают на бумаге страх за собственные деньги.

— Но это повсюду повторяется, — упорствовала я сама не знаю почему.

— Один мужчина списывает у другого. Ни один из них никогда не давал женщине свою кредитную карточку. Поэтому они и не знают, что это невозможно.

— Но Мерседес, сестра Бенедикта…

— Как ты думаешь, сколько женщин мне уже рассказывали эту сказку? Существует лишь одна возможность, если она знает его секретный номер и может в автомате снять его карточкой наличные деньги. Эта дама рассказывала, что он нежно нашептывал ей в ухо свой секретный номер?

— Нет, — призналась я.

— Об этом ни одна не рассказывает, ни одна почему-то не хвастается: что ее великодушный принц сует ей в руку стомарковые банкноты. Так что если хочешь подобраться к его деньгам, забудь о кредитной карточке и бери наличными. Стащи его копилку. И тогда, даже если он может доказать это, ему придется самому заявить на тебя, на это решится далеко не каждый.

— Я не хочу подбираться к деньгам Бенедикта.

— Это я так, в порядке консультации для клиента.

— Значит, ты считаешь, не стоит верить тому, что рассказывает его сестра?

— Никогда не надо верить лжи. Женщины, рассказывающие подобные небылицы, лгут из зависти. Они думают, что другие-то непременно получают подарки.

— В жизни ничего не достается даром, — вздохнула я.

— А уж тем более от мужчин, — подхватила Таня.

И все же я не могла до конца в это поверить. Неужели мадам Мерседес все сочиняла?

42

— Сегодня мы будем тушить овощи, тефтели и рыбу, — объявила Карола. — Тушение — это приготовление на небольшом огне в собственном соку, в малом количестве жира или жидкости, под закрытой крышкой. Тушеные блюда полезнее, потому что питательные вещества не вымываются водой, как при варке.

Прежде чем тушить овощи, их нужно помыть, почистить и снова помыть, потому что при чистке они загрязняются. — Мы пошли за Каролой к мойке и стали смотреть, как она вымыла в холодной воде кочешок брюссельской капусты и общипала подвядшие листья.

— Это искусство — так сварить брюссельскую капусту, чтобы она и снаружи не развалилась, и внутри стала мягкой. Поэтому мы применим небольшой фокус… — Она вырезала крест на кочерыжке. — Теперь толстый конец так же быстро станет мягким, как и нежные листья.

— Я читал, что у брюссельской капусты надо снимать листик за листиком, — подал голос Вольфганг, рыжеволосый парень из троицы.

— Это делают только психи и педанты, — сказала Карола.

— Значит, так будет делать Вольфганг, — залился хохотом Вольфрам, сегодня сменивший лакостовскую рубашку на красивую водолазку.

Вольфганг отрезал, что для Вольфрама он и креста в кочерыжке не вырезал бы. Вольфрам обиженно отвернулся.

Карола принесла еще и кочан цветной капусты.

— В цветной капусте всегда есть червяки и гусеницы, поэтому сначала ее на час кладут вверх кочерыжкой в холодную подсоленную воду, и все насекомые оказываются на дне кастрюли. Но у нас на это нет времени.

— Что же нам их есть, что ли?

— Червяки и гусеницы в сваренном виде имеют довольно нейтральный вкус.

— Бр-р! — содрогнулся Вольфрам.

Карола сунула кочан Вольфраму в руки:

— Тогда дели его на кочешки и просмотри каждый, чтобы не было червяков.

— Не буду я ловить эту гадость!

— Давай сюда, — сказал Вольфганг.

Вольфрам швырнул ему цветную капусту и ухмыльнулся:

— Значит, я могу выйти во двор покурить. Позовите меня, когда ужин будет готов.

— А мне что делать? — поинтересовался Арнульф, муж тайки.

— Ты будешь делать тефтели, там опять говядина со свининой, а твоя жена сделает яблочный мусс из тушеных яблок со взбитыми сливками.

— Я не люблю яблочный мусс, — запротестовал Арнульф.

— Может, тебе лучше готовить рыбу?

— Упаси Господь! — воскликнул Арнульф и ушел к Тане, которая сразу объявила, что они с черноволосым Михаэлем хотят делать тефтели.

— Итак, кто готовит рыбу? — спросила Карола. — Есть филе камбалы. Камбала очень вкусная рыба. К тому же это — идеальная диетическая еда.

Перед моим мысленным взором на стене появилась надпись, совсем как на стене дворца Валтасара:

Я УМЕЮ ГОТОВИТЬ ДИЕТИЧЕСКУЮ ПИЩУ — 15 ОЧКОВ.

— Я готовлю рыбу, — непроизвольно вырвалось у меня.

— Я тоже, — услышала я за собой голос внука Франкенштейна. Правда, на этот раз к нам присоединился Винфрид, парень с прической ежиком. Все вместе мы прочли рецепт.

Сверху на листке было написано: «Когда готовите рыбу, всегда соблюдайте правило трех «П»: почистить, подкислить, подсолить.

«Тушеная рыба с овощами на четыре персоны.

800 г рыбного филе очистить от костей. Положить на мелкую тарелку и выдержать 20 минут в смеси из одной чайной ложки соли и трех чайных ложек уксуса.

Тем временем помыть, почистить, снова помыть и мелко нарезать 750 г суповых овощей (лук, морковь, сельдерей).

Разогреть в сотейнике 1 столовую ложку топленого масла (максимальный огонь), распустить в нем 100 г копченого шпика и добавить овощи. Посолить (1/2 чайной ложки соли) и влить 1/8 литра воды. На малом огне тушить под закрытой крышкой 15 минут. Потом положить овощи на рыбу и тушить 15 минут без крышки (маленький огонь)».

Франкенштейнов внук проверил, нет ли в филе костей. По краям они сидели так прочно, что вытащить их пальцами не было никакой возможности.

— Пинцет бы сюда, — заметил Винфрид, с участием наблюдавший за усилиями Руфуса и не ударявший палец о палец. Пинцета на кухне, естественно, не было, так что Руфусу пришлось воевать с костями с помощью ножа, после чего куски филе заимели довольно потрепанный вид.

Я помыла, почистила и снова помыла морковку и лук-порей, потом порезала все одинаковыми кусочками.

— Кто-нибудь знает, как распускают сало? — спросил Руфус.

— Просто бросают в горячий жир и ждут, когда белые куски подрумянятся, — объяснил Вольфганг, стоявший у соседней плиты.

Поскольку больше мне было делать нечего, я пошла к Тане. Та пыталась слепить из сероватой массы, состоявшей из фарша и хлеба, тефтели, что выглядело не слишком аппетитно.

— Ты уже знаешь, кто из них «голубой»? — спросила я едва слышно.

— Может, Вольфганг и этот Михаэль? И неспроста у Вольфганга в ухе серьга, а на Михаэле фартук в цветочек?

— Ну и что? Муж Зулейки носит золотые цепочки на шее и на запястье и фартук с леопардовым узором.

Подошел Михаэль и спросил Таню:

— Выйдешь со мной во двор выкурить сигаретку?

— Минутку, — сказала Таня, бросила в кастрюлю последний бесформенный мясной комок и пошла за Михаэлем.

Когда они вышли, к ее плите подошел Вольфганг. Сдвинув кастрюлю с плиты, он сделал маленький огонь, вынул самый уродливый комок фарша, смочил руки водой и начал вертеть его в руках, пока он не превратился в аккуратный шарик. Превратив и другие комки в идеальные шарики, он положил их обратно в кастрюлю, нашел в шкафчике крышку, закрыл кастрюлю и молча вернулся к своей плите.

Ровно в девять все было готово. Филе камбалы было более жирным на вкус, чем вся вместе взятая камбала, которую когда-либо ели все вместе взятые ученики. Карола объяснила: это от того, что камбалу обычно жарят, и часть жира выходит, а при тушении все остается. Тефтели вышли довольно пресными — тоже от того, что их чаще жарят. Но овощи были изумительно вкусными.

Отец-одиночка, ушедший в прошлый раз до мытья посуды, сказал:

— Тефтели были пресными, как секс в браке.

— Твое сравнение хромает, — воскликнул Вольфрам. — В браке бывает только пресное мясо, а секса не бывает вообще!

— В моем браке нет мясных тефтелей, — мрачно заметил Арнульф, и все засмеялись. Он взглянул в сторону Зулейки, вставшей, чтобы взбить сливки для яблочного мусса. Из-за шума миксера она не могла его слышать. — Я лишь недавно услышал актуальный совет, — прошептал он, — бывают тайки — настоящие католички. Они готовят то же, что и мы.

— Католички дороже? — поинтересовался Михаэль.

— Не знаю, — вздохнул Арнульф, — мне тогда не пришло в голову спросить об этом.

Зулейка подала свой яблочный мусс со взбитыми сливками. Сливки были слишком сладкими, но все сказали, что вкус отменный — даже Арнульф.

Вольфраму по-прежнему не давала покоя тема секса. С таким видом, будто преподносит откровения, он изрек:

— В семидесяти процентах семей после рождения первого ребенка уже ничего не происходит.

— В ста процентах браков ничего не происходит, — поправил его отец-одиночка. — Представь себе: ты хочешь заняться делом, а тут начинает верещать бэби. Пока он там отрыгнет или покакает, все желание проходит.

— Можно подождать, пока ребенок снова заснет, — вмешалась Карола.

— Это напоминает взбитые сливки, — радостно закричал Вольфрам, — если они перестоят, то снова опадают!

Все мужчины согласились, что сравнение на редкость удачное, а Карола предложила поменять тему разговора и помыть посуду.

Мы помыли посуду, и внук Франкенштейна опять спросил, идем ли мы в пивную. На этот раз я не отказалась, так как уже предупредила Бенедикта, чтобы он не заезжал за мной. Но аптечная компания не захотела пойти, а у Михаэля была назначена встреча, так что в пивной Ротшильда мы оказались вчетвером: Таня, отец-одиночка и внук Франкенштейна, севший напротив меня. Я не смогла долго выдержать такое визави и пошла в туалет. Таня составила мне компанию.

— Теперь я знаю, кто уж точно «голубой», — сказала она мне в туалете. — Винфрид и Вольфганг.

— Эти? Надо же, а выглядят как обычные спортсмены.

— Я посмотрела по списку занимающихся. Они живут вместе.

— Я раньше тоже жила с одной девушкой, но мы же не были лесбиянками.

— Они ведь давно не студенты. Если двое мужчин, прилично зарабатывающих, живут вместе — они «голубые». Я думаю, по-настоящему хочет научиться готовить только Вольфганг, он в этой паре играет классическую женскую роль. Винфрид, похоже, больше по части болтовни.

— Ты считаешь, они действительно гомики?

— Что значит «действительно»?

— Я хочу сказать — навсегда?

— Навсегда или нет, мне достаточно того, что они «голубые» сейчас.

— А Вольфрам и Руфус?

— Шутник Вольфрам меня в любом случае не интересует. И аптекари, собственно, тоже. Они все педанты. Сейчас наведу справки, чем остальные зарабатывают на жизнь.

Только мы сели за стол, как Таня тут же спросила отца-одиночку:

— Как тебя, собственно, зовут?

— Феликс.

— И чем ты занимаешься?

— Экономист по сбыту и снабжению.

— А почему учишься готовить?

— Потому что у меня больше нет желания кормить женщину за те скромные кулинарные услуги, которые она мне оказывает. Моя бывшая половина годами ни черта не делала за мой счет. Сейчас нашей дочке десять лет, и она предпочитает жить у меня, так что бывшей супруге придется раскошелиться на ее содержание. А готовить для себя и дочки я научусь быстро.

Танино лицо ясно дало понять, что этих сведений о Феликсе ей более чем достаточно.

Он ухмыльнулся:

— Да, баб сильно разочаровывает, когда им приходится расплачиваться за свою алчность. Вы все одного хотите: денег от мужчин.

— С этой точки зрения ты абсолютно прав, — невозмутимо заметила Таня. — От тебя все женщины хотят только денег, ведь больше ты ничего не можешь им предложить.

Ухмылка тут же сошла с его лица.

Таня принялась за следующую жертву:

— А что делаешь ты, Руфус?

— Я мальчик на побегушках в одном отеле.

— А-а, — Таня потеряла к нему интерес.

— А чем занимаешься ты? — задал Франкенштейнов внук встречный вопрос.

— Я работаю в банке.

— А-а, — заинтересовался Руфус, но Таня ушла от подробностей. — А что делаешь ты, Виола? — спросил тогда он.

— Я дизайнер по интерьеру.

— Вот здорово! — это явно произвело на него впечатление. — А где ты работаешь?

У меня не было охоты откровенничать с внуком Франкенштейна, поэтому я сказала:

— Мы с моим другом работаем в большой строительной фирме.

— Супер!

Приятное ощущение, когда тобой восхищаются. Жаль, что оно так быстро ушло. Таня тут же спросила:

— Ни у кого нет работы для Виолы?

Я смущенно смотрела в свой почти пустой бокал из-под кока-колы. Сегодня я больше ничего не смогу себе позволить, надо побыстрее уходить отсюда.

— Ты ищешь новое место дизайнера по интерьеру? — полюбопытствовал Руфус.

Я удивилась, что он так воспринял Танин вопрос. Он действительно поверил, что я работаю дизайнером. Намеками я обрисовала ему свою сегодняшнюю ситуацию.

— Я знаю одно место, но оно не для тебя, — сказал он.

— Что за место?

— Девушки-горничной в номера.

— Девушки по заказу? — спросил дурацкий Феликс. Он уже явно пришел в себя после Таниной атаки.

— В отеле, где я работаю, срочно нужна горничная, потому что наша постоянно болеет. Уже приходили претендентки, но они либо показались хозяйке недостаточно аккуратными, либо пока заняты. Нужно убирать постели, пылесосить и делать другую уборку в гостинице. Ничего тяжелого! Начальница приходит редко, так что ты относительно независима. А платят хорошо.

— Любая уборщица, избавленная от подоходного налога, получает больше нас, — посетовал Феликс.

— Почему же ты тогда не работаешь уборщицей? — спросила его Таня.

Он не нашелся с ответом.

Я подумала: «В роли горничной я бы, собственно, делала то же самое, что и дома. Лишь с той большой разницей, что мне за это будут платить».

— Где находится отель?

— Недалеко от автовокзала. Не в центре, но добираться удобно.

— Я живу в тех краях, — сказала Таня. — Где именно он находится?

— На Вельзерплатц. Он маленький, двадцать четыре номера.

— Это бордель? — полюбопытствовал Феликс, не отклоняясь от интересующей его темы.

Тем не менее Феликс поведал, как однажды остановился со своей бывшей половиной в совершенно нормальном с виду отеле, который оказался публичным домом. Да еще каким крутым! И он как дурак провел целую ночь в борделе с собственной женой. Это был самый большой прокол в его жизни.

— Меня возьмут туда? — спросила я, гадая, что на это скажет Бенедикт. Горничная — всего лишь красивое слово, под которым подразумевают уборщицу. Если Нора, Мерседес или Анжела узнают, что я работаю уборщицей, — с моей репутацией будет покончено.

Я посмотрела на Руфуса и опять подумала, что умерла бы от страха, доведись мне повстречаться с этим типом ночью в коридоре гостиницы. Но как человек он вполне приятный. Я решила про себя больше не называть его внуком Франкенштейна.

— Если тебя это действительно интересует, — сказал Руфус и написал на картонной подставке для пива адрес и телефон. Я должна позвать господина Бергера. Это он и есть, Руфус Бергер. А отель называется «Гармония».

— Я бы на твоем месте пошла, — сказала Таня.

У меня были большие сомнения:

— Мы это обсудим с моим другом.

Как ни странно, Бенедикту идея понравилась. Норе ведь можно просто сказать, что я пошла в магазин или к друзьям. Анжела уж точно никогда не увидит меня в этом отеле. А если кто-нибудь узнает, я ведь могу сказать, что я там администратор. Звучит неплохо. Лучше заниматься настоящим делом, чем сидеть дома.

У меня мелькнула грустная мысль, что настоящее дело для Бенедикта — только то, за которое получаешь настоящие деньги. Но, конечно, он не вкладывал такой смысл в свои слова.

— Завтра прямо с утра пораньше отвезу тебя в эту «Гармонию», посмотрим все на месте, а потом решим.

43

Мы с большим шиком подъехали к отелю — скрипнули тормоза, Бенедикт распахнул дверцу: «Прошу вас, сударыня», а потом крикнул в сторону отеля: «Приехала новая горничная, где же красный ковер?»

Но никто не увидел и не услышал нас. И вообще сомнительно, есть ли в этом отеле красный ковер.

Построен он был скорее на рубеже веков. Здание небольшое, для отеля, пожалуй, даже маленькое. Четыре этажа и еще мансарда. На каждом этаже по пять окон, перед средним — большой балкон, перед остальными — по маленькому балкончику, на котором от силы поместится стул. Рыжевато-коричневый цоколь из песчаника, оконные рамы выкрашены в темно-коричневый цвет, а весь фасад — коричневым тоном посветлее. Если приглядеться, заметишь, что балконы обнесены решетками из кованого железа с узором. Издалека же они больше напоминали бесформенные коричневые ящики цвета штукатурки. Все было выдержано в типичных мрачных тонах, которые маляры превозносят за то, что грязь на них незаметна, и всюду насаждают всеми правдами и неправдами. Ведь на темном фасаде лучше видно обсыпавшуюся краску, и, значит, их опять пригласят красить. Цель здешних маляров давно была достигнута: коричневая краска во многих местах облупилась, обнажив серую штукатурку. Вид у отеля был неважнецкий.

Два больших окна на первом этаже были встроены явно позже, вероятно, в шестидесятые годы. И там и тут висело по ящику, освещенному изнутри неоном, с надписью, сделанной кисточкой, в стиле также шестидесятых годов: «Гармония». Кроме этого, в окнах виднелись темные деревянные панели, а перед ними стояла куча горшков с торчащим из каждого вьющимся растением с бесконечным извивающимся стеблем, покрытым редкими листьями. Стебли были прикреплены гвоздями к панелям и собраны в виде вытянувшихся спиральных пружин.

Внутри все выглядело не намного лучше. Мы попали в высокое мрачное помещение, тускло освещенное одной-единственной круглой неоновой лампой. У правого окна возвышалась видавшая виды деревянная стойка администратора. Слева, в глубине, на протертом во многих местах темно-зеленом линолеуме стоял обветшалый бордовый диван с тремя мягкими креслами. Под стать ему был стол. Левое окно заставлено каким-то подобием выставочного стенда из двухметровых темных деревянных панелей. На нем красовались плакаты давно прошедших выставок, расписания поездов, городского транспорта и карта города с большим жирным пятном — вероятно, на том месте, где находился отель. Сзади, в темноте, виднелся допотопный лифт с металлическими решетками.

Ни одной живой души не было видно. Бенедикт приметил на стойке старинный колокольчик и позвонил. Вскоре появилась пожилая женщина. Не здороваясь, она спросила нас:

— Хотите здесь переночевать? Тогда вам надо подождать.

— Нам нужен господин Бергер, — сказал Бенедикт.

— Тогда позвоните еще раз, — сказала женщина и стала ждать вместе с нами. Появился Руфус. В руках у него было ведро, выглядел он, как всегда, жалко и нелепо. Нашему приходу он очень обрадовался.

— О, Виола, моя однокашница! Как хорошо! — Я даже испугалась, что он ринется на меня с поцелуями, но, к счастью, обошлось без этого. Скосив глаза, я наблюдала, как Бенедикт с еле скрываемой иронией разглядывал незамысловатую челку Руфуса, его бровь, усики, свисающие бачки и бахрому на подбородке.

Руфус тут же сообщил, что он уже позвонил хозяйке. Она готова платить мне шестнадцать марок в час и спрашивает, согласна ли я. Жильцов у них сейчас, правда, немного, но работы хватает. Руфус показал на пожилую даму:

— Это госпожа Хеддерих, она и ее муж работают здесь уже много лет.

— Мой муж приходит сюда только по ночам, — пояснила госпожа Хеддерих, — он не может заснуть из-за простаты.

Я не знала, как реагировать на это, но Руфус дружелюбно кивнул ей, и я кивнула тоже.

— Я не против, — сказал Бенедикт, — но ты должна решить сама.

Мне понравились его слова.

— Да, — объявила я, — начну с понедельника.

— Чудесно! — обрадовался Руфус. — Сразу за углом автобусная остановка, это твой маршрут.

«Какой он заботливый», — подумала я.

— В понедельник будет хозяйка?

— Она бывает раз в неделю, по средам, — сказал Руфус. — Но я все урегулирую. Никаких проблем. Я ведь знаю по курсам, что ты аккуратистка.

— Когда хозяйки нет, начальница здесь я, — с улыбочкой сказала госпожа Хеддерих. — Во сколько вы начнете?

— Если я подвезу тебя до автобусной остановки, — предложил Бенедикт, ты могла бы начать и в девять.

— Хорошо, — быстро согласилась я, пытаясь скрыть свое разочарование, потому что надеялась, что Бенедикт будет отвозить меня в отель каждое утро. Конечно, было наивно с моей стороны рассчитывать на такое. И для Бенедикта это стало бы обременительным — каждый день вставать на полчаса раньше, чтобы доставить на работу уборщицу. — Тогда до понедельника.

— Будем ждать, — рассыпался в любезностях Руфус.

Госпожа Хеддерих к этому времени уже исчезла так же безмолвно, как и появилась.

— Забавная лавочка, — покачал головой Бенедикт, когда мы вышли наружу, — зато никаких стрессов. Меня бы тоже вполне устроило, если бы наш Фабер приходил только по средам.

В честь этого события я купила себе белоснежный хлопчатобумажный свитер, решив надеть его в понедельник, чтобы все сразу видели, какая я чистоплотная. Странно, полгода назад ни за что бы не подумала, что могу так радоваться работе уборщицы. Но если уборкой зарабатываешь деньги, то ты уже не шизанутая, помешавшаяся на уборке, а женщина, знающая, чего хотят мужчины.

Только от Норы надо это держать в тайне.

Но когда в понедельник утром Бенедикт на своем «БМВ» цвета черной икры привез меня к остановке и я вышла со своим фирменным пакетом, а он опустил стекло и крикнул мне на прощание: «Желаю хорошо провести время в городе, киска!», тут даже я почувствовала себя респектабельной дамочкой, отправляющейся по магазинам.

Какой-то пенсионер тут же спросил меня на остановке:

— Что, супруг опять отдал кредитную карточку?

Я с улыбкой кивнула.

Он сразу схватил меня за руку. Мне это показалось верхом наглости. В конце концов, ведь это же не его карточка!

44

«Отель «Гармония» сердечно приветствует свою новую сотрудницу Виолу Фабер!» — удивленно прочитала я на карточке, которая стояла на стойке, прислоненная к яркому букету цветов.

Трогательно. Я позвонила, чтобы вызвать Руфуса.

Он пришел в восторг, увидев меня без десяти девять.

— Садись, — сказал он, подведя меня к уродливому бордовому гарнитуру за перегородкой в холле. Там он вручил мне фотокопию перечня всех помещений. — Каждое утро ты получаешь от меня план на день. Цифры — это номера комнат. Если рядом с цифрой стоит плюс, это означает, постоялец остается, и ты должна заправить постель, выбросить мусор, пропылесосить, если надо, помыть раковину, туалет и прочее — госпожа Хеддерих тебе все покажет. Если рядом с цифрой стоит минус — постоялец съехал. Это значит: сменить постельное белье, повесить чистые полотенца, отключить отопление, пропылесосить, проверить, не забыл ли он чего-нибудь, положить новое мыло. А галочка означает, что тебе нужно подкрутить отопление, если нужно, вытереть пыль и проверить, все ли в порядке.

Из глубины вышла госпожа Хеддерих:

— Наконец-то вы пришли! — еще не было девяти. — Я очень спешу!

Мне пришлось сразу подняться с ней на третий этаж. Пока мы ехали в тарахтящем лифте, она доверительно сообщила мне:

— Знаете, я больше не могу подниматься по лестницам. У меня было выпадение матки, а такие вещи у нас, у женщин, легко могут перерасти в рак.

У меня немного закружилась голова. Может, из-за кряхтящего лифта.

— У вас тоже выпадение матки? — как мне показалось, с надеждой в голосе спросила она.

— Нет, — тихо ответила я.

— Это происходит быстрее, чем думают, — поучительно сказала госпожа Хеддерих.

Дверь лифта заело, и нам с трудом удалось выбраться из него. На двери напротив бронзовой краской с зелеными потеками от руки было написано: «Мужской туалет». Внизу прибита картонка «Дамский туалет напротив». С одной стороны, хорошо, что не надо его искать, как в универмаге, где, если тебе приспичило, чувствуешь себя негодяем, совершающим половое преступление. Но лучше бы это первое впечатление было вторым.

Мы завернули за угол, и госпожа Хеддерих подвела меня к застекленной двери в конце коридора с табличкой «Вход запрещен». Дверь была открыта. Комнатка оказалась маленькой, в ширину окна. По обеим сторонам тянулись полки с постельным бельем и полотенцами, а внизу стояли корзины для белья.

Госпожа Хеддерих пояснила, что в них надо складывать грязное белье. Раньше она с дочерью стирала все белье, а теперь раз в неделю его забирают и привозят чистое — очень практично, никакой мороки. Она дала мне комплект белья, полотенца и велела следовать за ней. На двери рядом такой же бронзовой краской с зелеными потеками было написано: «Ванная общего пользования», а внизу опять картонка: «Не работает». Ванная была старомодная, с предбанником. Сама ванна была накрыта старой столешницей, на которой стояли ящик с инструментом, коробка с гостиничным мылом и несколько больших упаковок туалетной бумаги. В предбаннике помещались большой пылесос, стремянка, щетка, веник, ведро и разные чистящие средства.

— Это ванная для постояльцев, у которых в номерах нет ванн, — сообщила госпожа Хеддерих. — Но они все равно ею не пользуются, поэтому мой муж переоборудовал ее под подсобное помещение.

— Положив столешницу на ванну? — иных признаков переоборудования я не заметила.

— Да, мой муж очень практичный, он все здесь приводит в порядок.

Госпожа Хеддерих открыла комнату номер 12. Узкая кровать, узкий шкаф, два стула, хромоногий столик, раковина, а за ней — два квадратных метра кафеля. На полу — линолеум с ковровым узором. Рядом с дверью висела записка, сообщающая, что комната номер 12 стоит сорок пять марок, включая завтрак. Дешево, но я бы не хотела жить здесь.

Усевшись на стул, госпожа Хеддерих наблюдала за моими попытками застелить постель. Она сказала:

— Этому вы быстро научитесь. Вы еще молоды и здоровы.

Потом она рассказала, что большая часть постояльцев остается на одну ночь. Если жилец задерживается, я должна менять ему белье раз в четыре дня. Или чаще, если возникнет такая необходимость, — она не пояснила, что должно произойти, чтобы необходимость возникла. На ярмарку уже не приезжает столько народа, как раньше. Большинство жильцов — деловые люди, приезжающие в здешние фирмы. Представитель одной фирмы канцтоваров дарит ей каждый раз ручку из своей новой коллекции, за что получает от нее на завтрак самый большой кофейник с кофе. Больше всего она любит людей, приезжающих на похороны. Они не сорят, потому что их целый день нет дома, и возвращаются не пьяные. Особенно много грязи разводят жильцы, которые живут подолгу. Эти устраиваются по-домашнему, но у них не надо особенно стараться, они платят со скидкой. На втором этаже, в номере три, уже несколько месяцев живет инженер, в 14-м — монтажник, а наверху, в 23-м — один бедолага, у которого сгорела квартира, и теперь он вечно пьяный.

— Каждый день нахожу у него в мусорной корзинке бутылку из-под шнапса. Он заворачивает их в пакеты, но нас-то не проведешь. У постоянных жильцов нужно менять белье только раз в неделю.

В дверь постучали. Какой-то мужчина рассерженно сунул мне в руки пустую катушку из-под туалетной бумаги.

— Принесите мне новую, — буркнул он и исчез.

— Это из девятого номера, — сказала госпожа Хеддерих. — Скандалисты повсюду находятся, с ними надо уметь обращаться.

Я достала из ванной-кладовой рулон бумаги, нашла комнату номер 9 и постучала.

— Войдите.

Девятая комната оказалась на удивление большой. По меньшей мере раза в три больше, чем двенадцатая. Однако не намного красивее. Зеленоватые выцветшие обои. Ковер неопределенного цвета лишь частично прикрывает линолеум. Справа у стены — двуспальная кровать, слева — еще одна. В комнате кроме окна был даже балкон, выходивший на улицу. Между окном и балконом стоял стол с четырьмя разрозненными стульями. Венцом обстановки была горка, похожая на ту, что стояла в Нориной гостиной. Но здесь этот предмет был еще более ненужным, поэтому стекла и перегородки вынули и внутрь поставили телевизор.

Ванная была старомодной, но довольно красивой. Стены выложены белым кафелем, окаймленным черным бордюром, пол в черно-белую клетку.

— Еще желаете что-нибудь? — спросила я как можно приветливей, повесив новый рулон бумаги. Именно так я представляла себе идеальную горничную.

— Это для вас, — сказал мужчина и дал мне пять марок чаевых!

Вот это да! От радости я чуть было не присела в реверансе. Это были первые чаевые в моей жизни. Ничего унизительного в этом не было, во всяком случае, когда дают сразу пять марок.

Я с гордостью рассказала госпоже Хеддерих о своих чаевых.

— Чаевыми здесь особенно не разживешься, — сказала та. Она могла бы тоже получить больше чаевых, если бы целыми днями выполняла поручения постояльцев. Но тогда бы у нее не оставалось времени на работу. Теперь ей надо срочно идти готовить обед мужу. А я должна пропылесосить здесь, а потом в 16-м номере. — Сейчас я его вам открою, — сказала она.

Я пошла с ней в комнату 16, расположенную за лифтом, — одноместный номер, метра два в ширину и четыре — в длину. Кроме кровати, здесь оказалось целых три шкафа: один из дешевой фанеры, второй какого-то неопределенного темно-коричневого цвета и, наконец, серый и узкий одностворчатый конторский шкаф. И еще в эту теснотищу был втиснут стол с тремя разными стульями.

Госпожа Хеддерих распахнула дверь на балкон и показала на двухэтажный флигель:

— Вот здесь живем с мужем. Совсем рядом. Иначе мы не смогли бы так много работать. Наш зять тоже иногда помогает по выходным. А сейчас мне надо идти, муж ждет. Все остальное есть в вашем плане на день. — Она прогромыхала вниз на лифте.

Я почти закончила пылесосить шестнадцатую комнату, когда явился Руфус с подносом, на котором стояли кофейник с кофе, пирог со штрейзелем и тарелочка с ключом.

— Чтобы ты не умерла с голоду в свой первый рабочий день.

— Спасибо, очень мило. А что это за ключ?

— Это общий ключ от всех комнат. Но, пожалуйста, прежде чем открыть дверь, всегда сначала стучи.

— Разумеется.

— Извини! Ты-то, конечно, это знаешь. Но у нас бывали и такие горничные, что пылесосили в то время, как жильцы спали. — Он вздохнул. — А ключ, пожалуйста, когда уходишь, отдавай всегда мне. Ради Бога, не потеряй.

— Ну разумеется.

Он выудил из своих грязно-коричневых джинсов какую-то записку.

— В девятнадцатый номер скоро въедут постояльцы. Пойдем проверим, все ли там в порядке.

Мы поднялись этажом выше.

— Обрати внимание, комнаты у нас пронумерованы насквозь. 1, 9 и 18 — первые комнаты второго, третьего и четвертого этажей.

Девятнадцатая была среднего размера комнатой, выходящей на улицу. Довольно просторная, у левой и правой стены по кровати. Я не стала спрашивать Руфуса, почему здесь все кровати стоят на таком расстоянии друг от друга. В конце концов, это отель, а не публичный дом.

— Ну как тебе комната? — с интересом спросил он.

— Очень милая, — сказала я, избегая смотреть на обои с невзрачным рисунком и грязно-зеленый ковер поверх линолеума. Я задержала взгляд на свежезастеленной кровати и повторила. — Очень милая. Но окна можно было бы помыть, а скатерть постирать, а… — мне удалось вовремя остановиться.

Руфус ошарашенно посмотрел на запыленные окна.

— Да, это разумно. Я рад, что ты так много замечаешь. — Он включил ночник у одной кровати.

«Что это он делает», — испуганно подумала я.

Но Руфус выключил этот ночник и включил второй. Тот не горел.

— Кошмар какой-то, — Руфус вывернул лампочку. — Эта госпожа Шейк, которую наняла хозяйка, либо болеет, либо ничего не делает. А Хеддерих не может все делать одна. Она в принципе отвечает только за завтрак и за первый этаж. — Руфус вышел и вернулся с новой лампочкой. Ввернув ее, он выдвинул ящик тумбочки. — А где же Библия? — спросил он, глядя в ящик. — Скорей всего стащили.

— Это христианский отель?

— Нет, но в каждой комнате традиционно есть Библия. Я не верующий, но нахожу это в порядке вещей. Бывают такие ситуации в жизни, когда поможет скорее Библия, чем журнал с картинками.

— Да, — сказала я. — Я повсюду просмотрю и внесу в список, где чего не хватает. И проверю все лампочки.

— Отлично! Мы благодарны тебе за каждый час, который ты тут проработаешь, — Руфус с признательностью посмотрел на мой белоснежный свитер.

«До чего хорошо, когда тебе благодарны за уборку, да еще платят за это», — подумала я.

— Я могу приходить каждый день на восемь часов, — сказала я. — Но ты ведь знаешь — только на несколько недель. Может, уже с первого марта я начну работу у моего дядюшки. Так что ваша проблема с уборщицей решена лишь временно.

Он улыбнулся мне во весь рот, и его нелепые усы полезли вверх:

— Я великий мастер откладывать проблемы.

— А что думает по этому поводу твоя хозяйка?

— Она вообще уходит от всех проблем, перевешивая их на меня. Все довольно просто.

Я засмеялась. В хорошенькую же компанию я попала!

— Я буду работать до пяти, — объявила я. После этого у меня останется время купить продукты к ужину. И я возвращалась бы домой в одно время с Бенедиктом. Нора может думать, что я целый день убиваю на покупки.

— Отлично! — воскликнул Руфус. — Если у тебя появятся вопросы, ты в любое время можешь застать меня внизу. Набери по внутреннему телефону 91. Если меня там нет, набери 92. Я живу в мансардной квартире на последнем этаже.

— Ты здесь живешь? — удивилась я.

— Во-первых, это очень удобно, во-вторых, иначе я бы слишком мало зарабатывал. А так я не плачу за квартиру, зато, правда, постоянно вкалываю на отель.

Госпожа Хеддерих то же самое говорила.

— Так оно и есть. Спустишься в полпервого к обеду?

— Здесь еще и кормят?

— Конечно. Не бойся, я не сам готовлю. Либо госпожа Хеддерих готовит заодно и для нас, либо я приношу что-нибудь из пиццерии напротив.

— А зачем ты вообще ходишь на кулинарные курсы?

— Чтобы не зависеть от Хеддерих и от пиццерии. К тому же я подумал: «Если уж работаешь в отеле, надо уметь готовить». А потом мой друг Михаэль захотел, чтобы я пошел с ним и он бы не скучал у плиты.

Ага! Эти двое тоже «голубые»?

— А хочет ли Михаэль вообще учиться готовить? Он ведь почти все время торчит на школьном дворе.

Усики Руфуса опять полезли вверх:

— Михаэль ходит на курсы по причинам, которые я не имею права выдавать. Ладно, до половины первого.

Итак, еще одна «голубая» пара. Тане это вовсе не понравится. Впрочем, то, что Руфус голубой, меня нисколько не удивляет. При его внешности ему ничего другого не остается.

Следующей по плану шла комната 14. Одноместная, такая же крошечная, как и 12-я. Здесь, стало быть, жил постоянный жилец. Возле кровати стояла коробка с арахисом, солеными крендельками и фисташками, на подоконнике — четыре бутылки безалкогольного пива. Постель, очевидно, была застелена чистым бельем в пятницу, грязным было только зеркало над раковиной.

После 14-й я решила с помощью общего ключа получить представление о своей рабочей территории и посмотреть комнаты, которые еще не видела. В 15-й стояли две кровати — естественно, на расстоянии друг от друга. 17-я была самой большой. Там стояли три кровати, по одной у каждой стены. Два больших шкафа, а под одним из окон — невысокий полуантичный шкафчик, имевший такой вид, будто он сохранился от первоначальной обстановки гостиницы начала века. Шкафчик был даже симпатичный, но здесь он проигрывал. Еще здесь стоял овальный, довольно хороший стол вишневого дерева, а вокруг него — обтянутые клеенкой кухонные стулья.

В комнате номер 11 я наконец-то обнаружила французскую кровать. Вообще комната оказалась довольно красивой — относительно, конечно. Обоям не больше десяти лет — бежевые маргаритки на голубом фоне. Не в моем вкусе, но все же значительно лучше, чем в других комнатах.

Я спрашивала себя, долго ли я выдержу на этой гигантской свалке без того, чтобы постоянно не думать о том, что отсюда нужно выбросить. Ни одного хоть сколь-нибудь привлекательного сочетания узоров или мебели. В отеле «Гармония» абсолютную победу одержал дурной вкус. Но чем больше я об этом думала, тем меньше меня это раздражало. Во-первых, я здесь не живу. Во-вторых, даже не знаю людей, которые здесь живут. А в-третьих, я здесь только временно. Буду соблюдать нейтральную позицию: я здесь горничная и больше никто.

Руфус разложил пиццу в большой кухне на первом этаже. Кухня была как из другого мира: самая современная посудомоечная машина, современная плита, микроволновая печь, специальные холодильники для напитков, большая кофеварка — чего тут только не было.

— Это царство госпожи Хеддерих, — пояснил Руфус.

Хотя пицца была очень вкусной, Руфус сказал, что у него на пиццу скоро будет аллергия.

— Мы могли бы как-нибудь сделать с тобой «Чили кон Карне», — предложил он.

— Нет, от этого будут одни неприятности.

— Неприятности?

— Я имею в виду, если хозяйка узнает об этом. Я ведь здесь работаю не поварихой, а уборщицей. Мне пора идти убираться дальше.

— Образцовая рабочая мораль, — похвалил Руфус. — Если ты решишься выпить в свое рабочее время со мной чашечку кофе, я сварю.

— Ну хорошо.

Потом Руфус показал мне другие помещения на первом этаже. К кухне примыкала столовая для завтраков: шесть столов, каждый с пятью стульями. Все столы и стулья оказались из одного комплекта. Но это было, пожалуй, единственным сюрпризом. Узор на обоях представлял из себя синие розы на бежевато-зеленоватых решетках, занавески — в оранжево-бежевую полоску. За столовой находилось помещение с шестью столами, тридцатью стульями и парой кресел. Все это было покрыто густым слоем пыли. Комната, которой сейчас не пользовались, служила гостиной. Четыре окна выходили на задний двор с голыми деревьями и баками для мусора. Утешительное зрелище: мир снаружи был таким же унылым, как и здесь, в помещении для завтраков и отдыха.

Между комнатой отдыха и стойкой находились женский и мужской туалеты, в которых убиралась госпожа Хеддерих. На противоположной стороне располагалась так называемая контора, обстановка которой состояла из письменного стола, одного канцелярского шкафчика из жести и удивительно красивого шкафа красного дерева. Мне надо привыкнуть не обращать внимание на мебель, иначе я сойду с ума. Удивительно, как бездарно здесь все укомплектовано. Я собралась идти наверх.

— Минутку, еще владения господина Хеддериха.

Руфус провел меня к загородке из деревянных панелей перед левым окном. Там стояла кушетка и новенький большой телевизор. Здесь господин Хеддерих может прилечь, когда по ночам охраняет отель. Его дежурство каждый вечер с семи часов и до конца передач. Иногда он выкатывает телевизор в холл, чтобы посмотреть его с постояльцами. Еще здесь хранятся чемоданы — если жилец съезжает утром, а вещи хочет забрать попозже. Руфус показал мне два ящика с пронумерованными полочками из плексигласа, где лежали гайки, прокладки и тому подобное. На стене под ящиками висели молотки, клещи, пилы и другие инструменты.

— Если что-то сломается, тебе надо отнести это сюда. Господин Хеддерих починит все. Без него нам впору закрываться.

Я с уважением осмотрела эту телеспальню-мастерскую в холле. Вот теперь уж я точно увидела достаточно. Я поблагодарила Руфуса за экскурсию и опять принялась за свою работу.

Мне нужно застелить только пять постелей. Но во всех комнатах был мусор в корзинках. Я нашла там старые иллюстрированные журналы — прекрасное бесплатное чтение в автобусе. Мне не стыдно читать журналы из мусорной корзинки — наверняка они чище, чем в приемной у врача. Я сама удивлялась, как легко помыла туалеты, и только подсчитывала в уме деньги, которые набегали за каждый час моей работы. За несколько дней я без труда заработаю плату за комнату для Мерседес. К тому же началась дешевая распродажа, может, найду себе недорогое зимнее пальто. Нет, убираться здесь — одно удовольствие.

Я могла бы чистить и драить до бесконечности, но в пять сдала Руфусу общий ключ. И список: в общей сложности не хватало трех Библий и одиннадцати лампочек. Я всюду пометила, каких именно.

Руфус в ужасе схватился за голову — и чуть было не испортил свою ровную, как по линеечке, челку:

— Безобразие! Какая халтурщица эта фрау Шейк! В двадцать пятой, наверное, вообще не было света!

— Лампочка в стеклянной чаше на потолке еще горела. Что я тебя хотела спросить: почему здесь есть номер 25, ведь всего двадцать четыре комнаты?

Руфус показал на список:

— Тебе не бросилось в глаза, что 13-го номера нет?

— Нет. А почему?

— Ни в одной гостинице нет тринадцатого номера. В больших отелях нет еще и тринадцатого этажа. Ты не суеверна?

— Не знаю. Во всяком случае, цифры 13 я не боюсь. А ты суеверный?

— Я не верю, что все заранее предопределено. Но я верю в силу случая. Это точно: из случайностей может сложиться судьба.

— Гм, — пробормотала я и попрощалась.

Только в автобусе я задумалась над тем, что сказал Руфус. Собственно, нет никаких сомнений, что из случайностей может сложиться судьба. Однако для портье Руфус слишком большой философ.

45

Во вторник я получила даже одиннадцать марок чаевых. Постоялец, которому я вчера приносила туалетную бумагу, съехал и положил пять марок на стол. Еще пять марок я получила от женщины из шестнадцатого номера. Она забыла свой фен, и я дала ей фен из гостиничного инвентаря Руфуса. От мужчины, чье обручальное кольцо я спасла от пылесоса, я получила одну марку. Это был постоялец из 4-го номера, самого маленького, мужчина не моложе пятидесяти лет, роста не больше метра шестидесяти и слишком толстый. Постучав и выяснив, что он в комнате, я хотела прийти попозже. Но он сказал, что ему нисколько не помешает моя уборка, напротив. Он уселся в кресле и стал наблюдать за мной, будто я была его личная домработница. И тут я нашла на полу возле тумбочки его обручальное кольцо.

— О, оно понадобится мне сегодня вечером, — сказал он.

— Сегодня вечером вам понадобится ваше обручальное кольцо? Я думала, обручальное кольцо носят всегда.

— Я уже семнадцать лет как в разводе. Обручальное кольцо надеваю, только когда встречаюсь с одной из моих подруг.

— А, — протянула я удивленно, но вежливо.

— Вы молодая и красивая, но у дам постарше тут же просыпаются неприятные собственнические инстинкты. Поэтому я говорю дамам, что женат и не помышляю о разводе, поскольку моя жена больна. Это трогает душу даже самой гордой женщины, и меня оставляют в покое.

Я поспешила закончить с уборкой. Он с важным видом дал мне две монеты по пятьдесят пфеннигов и с усмешкой сказал при этом:

— Горничной не разбогатеешь.

— Задница, — сказала я вслух, выйдя в коридор. Потом прочла в своем плане, что четвертый номер сегодня освобождался. Напрасно я убирала там постель, все равно придется перестилать ее чистым бельем. Но пока этот тип в комнате, я туда больше не пойду.

Хотя из двадцати четырех комнат только девять были заняты, у меня оказалось бесконечно много работы. На широкой деревянной лестнице возле лифта скопилось полно грязи, обрывков и окурков. Узкая лестница, которая вела наверх между комнатой для отдыха и туалетами, была абсолютно запущена.

На обед Руфус подал гуляш и кнедлики. У госпожи Хеддерих сегодня нашлось время приготовить еду и для персонала, то есть для Руфуса и меня. Свой рабочий день она заканчивала не позже одиннадцати утра, зато начинала в шесть! Я была полна решимости не обсуждать меблировку отеля, но за обедом не удержалась и спросила Руфуса:

— Почему в таком маленьком одноместном номере, как шестнадцатый, стоят три больших шкафа?

— Насколько я помню, там в прошлый раз жил мужчина, который ушел от семьи и забрал из дома целую кучу серебряных кружек и антиквариата. А поскольку он жил здесь довольно долго, господин Хеддерих специально поставил ему в комнату шкаф.

— У вас тут повсюду огромное количество шкафов и стульев. Откуда они взялись?

— Зять Хеддериха работает на фирме «Каритас». Им эту мебель дарят, и он поставляет ее нам по сходной цене.

— Очень удобно, — только и сказала я.

Продолжая мыть лестницу, я вдруг вспомнила, что мне надо обязательно позвонить отцу. Он уже давно не звонил, и мне бы не хотелось, чтобы отец нарвался на Нору. Ведь она ему наверняка скажет, что я целыми днями хожу по магазинам и трачу деньги Бенедикта. А отец может не сдержаться и наорать на нее…

После работы я позвонила ему из будки рядом с отелем. Узнав, что я работаю экономкой в гостинице и прилично зарабатываю, отец отнесся к этому с недоверием. В чем же состоят мои обязанности? Я подробно объяснила, что должна контролировать осветительные приборы и следить, чтобы в каждой тумбочке была Библия, возвращать постояльцам забытые вещи или, к примеру, выдавать кому-нибудь фен. Об уборке я умолчала. Отец был очень доволен. Хорошо, что я не буду больше ждать сложа руки места у дяди Георга.

— Я не мог тебе позвонить, — объяснил отец, — сейчас звонить можно только к нам. Сольвейг все время рвалась к телефону, и Аннабель не придумала ничего лучше, чем постоянно названивать в Швецию и узнавать время — чтобы Сольвейг могла послушать язык своего отца. Тогда я купил замок на телефон, а твоя мать где-то затеряла ключ. Так что теперь мы не можем больше звонить.

— И как долго вы намерены это терпеть?

— Я звоню с работы. Мать ходит в телефонную будку, а Аннабель приходится вести разговоры из собственной квартиры за свой счет. Все в порядке. У тебя и твоего Бенедикта тоже?

— Все великолепно. Когда приедем к вам в гости на Пасху, я отдам тебе долг, папа.

В хорошем настроении я прошлась по магазинам, расположенным поблизости от моей работы. Во время прогулки я присматривала себе в витринах подходящее зимнее пальто — как раз началась зимняя распродажа. И неожиданно я услышала за спиной знакомый голос:

— Мерседес, ты позаботилась о новом подарке из-за границы, который я привезу своей жене? Когда я подарил ей твой шелковый платок, она, несмотря на адские боли, улыбнулась.

Мерседес? В отражении в витрине я увидела две металлические дуги и прическу а-ля Мирей Матье. Она меня не заметила.

— У меня дома есть духи, «Шанель № 5». Есть еще один платок от Диора, пудреница от Герлена — можешь выбрать то, что найдешь нужным. Еще есть купальное полотенце от Ива Сен-Лорана.

— У тебя дома? В десять я должен быть на вокзале, а до этого ты еще хотела пригласить меня поужинать.

— Я думала, ты сможешь переночевать у меня, — голос Мерседес звучал очень робко.

— Завтра в девять утра мне нужно отвезти жену к врачу, — ответил мужчина.

— Мы могли бы перед ужином зайти ко мне совсем ненадолго, хоть на полчасика.

— Я голоден, — отрезал мужчина.

Они пошли дальше. Я посмотрела им вслед.

Оба стояли у светофора. Мужчина засунул обе руки в карманы пальто. Ничто не намекало на то, что он знаком с Мерседес. Это был жилец из четвертого номера! Тот самый, с обручальным кольцом.

Меня так распирало от волнения и любопытства, что я побежала назад в отель, чтобы поговорить с Руфусом. Тот был еще на месте.

— Ты знаешь мужчину из четвертой комнаты? Я думаю, что это несравненный воздыхатель сестры моего парня!

— Тогда ты о нем знаешь больше, чем я.

— Он часто останавливается здесь?

Руфус полистал в большой конторской книге.

— Вот все, что я знаю о нем: он приезжает раз в месяц, живет всегда в самой дешевой комнате, а счет просит дать как за самую дорогую. Он работает на одну фирму здесь неподалеку, которая возмещает ему расходы на гостиницу.

— Правда?

— Больше я о нем ничего не знаю.

Собственно, этого мне вполне достаточно.

— Тогда до завтра, — мне надо срочно рассказать все Бенедикту.

— Если у тебя найдется еще минуточка, я хотел бы представить тебе господина Хеддериха, он как раз пришел. — Руфус крикнул в сторону перегородки. — Господин Хеддерих!

Никогда бы не подумала, что у господина Хеддериха простата. У него было красное, здоровое на вид лицо, и от него пахло пивом. Он крепко пожал мне руку, сказал, что рад познакомиться с новой горничной. Я здорово разгружу его больную жену.

— У меня есть для вас сюрприз, — сказал он многозначительно и отправился за свою перегородку.

Оттуда он вытащил стул, сиденье которого было обтянуто синтетической пленкой цвета детской неожиданности. Когда-то это был красивый стул, пока господин Хеддерих не приложил к нему руки.

— Отлично вы его восстановили, — похвалил Руфус.

— Если бы вы были так добры и отнесли стул наверх… — попросил господин Хеддерих. — У меня больные ноги, «никотиновая гангрена».

— Куда?

— Где одного не хватает.

Я вопросительно посмотрела на Руфуса. Откуда мне знать, где на этой барахолке не хватает стула?

— Это терпит до завтра, — успокоил меня Руфус. — Оставь его пока здесь.

— А куда девать его завтра?

— Просто поставь куда-нибудь, где есть место, — посоветовал Руфус.

Я покорно ответила:

— Собственно, я могла бы и сама догадаться.

— О чем? — не понял Руфус.

— Здесь все так практично: и мебель, и мужчины — все.

— Да, вот что я еще вспомнил о мужчине из четвертого номера, — сказал Руфус. — За завтраком он всегда берет с собой в дорогу две булочки и пару яиц.

Бенедикт был готов поверить самое большее половине моих рассказов о Мерседес и ее ненаглядном. Только не мог сказать, какой именно.

46

На следующее утро я опоздала на четверть часа, потому что Бенедикт проспал.

В холле гостиницы стоял Руфус с женщиной, выглядевшей вполне светской дамой, блондинкой лет сорока, с безукоризненной укладкой. Она произнесла громко и раздраженно:

— Выкини ее вон, если она такая ненадежная.

— А вот и она, — с облегчением сказал Руфус и подозвал меня к себе. Я испугалась. Это, очевидно, была хозяйка. На ней был синий национальный костюм с зеленой кокеткой и зеленой вышивкой на лацканах. Скромно и очень дорого. Недавно в телевизионном показе мод я видела похожий костюм, и ведущая прокомментировала: «Этот наряд — ультимативный ответ на вопрос, что надевают аристократы на охоту».

— Виола, это наша хозяйка, госпожа Шнаппензип, — сказал Руфус мне, а потом ей: — Бербель, это госпожа Фабер.

О, он, оказывается, с ней на «ты».

— Приветствую вас, — сказала начальница и пожала мне руку. — Вы довольны?

Я ошарашенно произнесла:

— Да, спасибо. — И тоже сказала ей: — Приветствую вас. — А потом прибавила: — А вы довольны? — Затем вдруг начала оправдываться: — Я очень сожалею, что опоздала, я пропустила свой автобус, но завтра…

— Да-да, — перебила она меня, — господин Бергер вами очень доволен.

С облегчением и как можно более незаметно я сняла свое пальто. Хоть бы она не заметила, какое оно поношенное, особенно на карманах! К сожалению, на мне сегодня был черный свитер. Надеюсь, она в состоянии отличить чистый черный свитер от грязного. Очевидно, это было ей под силу, потому что она сказала чрезвычайно приветливо:

— Я слышала, вы дизайнер по интерьеру. С радостью бы освоила эту профессию. Знаете ли, этот отель ни в коей мере не отвечает моему вкусу. Здесь не хватает… — в поисках подходящего слова она щелкнула пальцами, — некоего флера, — на пальце у нее был огромный перстень с изумрудом, обрамленный бриллиантами.

Я молча согласилась с ней.

— Понимаете ли, у меня, к сожалению, нет времени заниматься этим. Мой муж нотариус, у меня двое детей и собака. Вы ведь понимаете, что значит вести дом.

Я кивнула, польщенная тем, что она считает меня способной понять это.

— Мне настолько не хватает времени, что я вынашиваю мысль продать отель. И давно бы сделала это, если бы не он. — Она указала на Руфуса другой рукой, на которой был бриллиант размером с фасоль. — И тем не менее здесь не хватает женской руки, которая бы навела порядок. — Хозяйка улыбнулась, обнажив безукоризненные зубы, и обратилась к Руфусу: — Ты выгонишь эту Шенк и подыщешь замену.

— Так она у меня уже есть, госпожа Фабер приходит теперь ежедневно.

— Хорошо, — сказала хозяйка, взглянув на свои окаймленные бриллиантиками часы: — Давай посмотрим счета, я спешу. Бенни нужно к ветеринару, а Микки — в балетную школу. Ты же знаешь, что это такое. — Она подала мне руку. — Было очень приятно познакомиться, желаю всего хорошего. — Потом направилась в контору, а Руфус, вручив мне план на день, поспешил за ней.

Какая аристократическая хозяйка у этого неаристократического отеля, подумалось мне.

Через час пришел Руфус с кофейником.

— Теперь ты знаешь госпожу Шнаппензип.

— Она довольно милая.

— Ей все кажется простым. Она считает, что парой верных высказываний можно решить все проблемы. Когда-то она прочитала книжку о психологическом климате в коллективе. Я ушам своим не поверил, когда услышал, что она хотела бы стать дизайнером по интерьеру. Юриспруденцию она тоже хотела изучать, но потом вышла замуж за нотариуса, и на этом успокоилась.

— Почему ты ей «тыкаешь?»

Руфус засмеялся:

— Очевидно, это относится к психологическому климату в коллективе. Да нет, просто мы знакомы уже целую вечность. Она и с Хеддерихами на «ты». Маленькие отели — почти семейные предприятия.

— Она такая богатая, — полюбопытствовала я, — почему же так запустила отель?

— Она не такая богатая, как хочет казаться. Любит пустить пыль в глаза. А поскольку ее муж — «господин нотариус», они автоматически принадлежат к высшим кругам.

— Но на гостинице она достаточно зарабатывает.

— В том-то и дело, что нет. Дела идут не слишком хорошо. А у нее нет желания тратить на гостиницу время и силы. Отель достался ей в наследство, и с тех пор им руководит коммерческий директор. Когда ее дети, Микки и Шнаппи (Шнаппи — это сын. Собственно, его зовут Бенжамин, а Шнаппи звали собаку. Но с тех пор, как сына стали в школе дразнить Шнаппи, собака превратилась в Бенни), так вот, Бербель утверждает, что когда они подрастут и смогут сами водить машину, она станет управлять отелем. Однако в прошлом году у ее мужа случился инфаркт. Сейчас он уже хорошо себя чувствует, но теперь она до конца своих дней должна ждать, когда самое плохое у него будет позади. Меня Бербель наняла, потому что считает, мне можно доверять. Часто она бывает весьма недоверчивой.

Наверняка Руфус заслуживал доверия, но только не наружностью.

— Как ты думаешь, госпожа Шнаппензип считает меня достойной доверия?

— Несомненно. Она утверждает, что для нее не играет роли, из какой семьи человек, какого цвета у него кожа и так далее. Главное — хорошее образование, лучше с дипломом солидного института. Хотя сама она отучилась лишь два семестра.

— А у тебя есть диплом?

— Иначе я не имел бы права быть коммерческим директором этого заведения.

— Ты коммерческий директор?!

— Да, поэтому я за все отвечаю.

— Почему же тогда говорил, что ты мальчик на побегушках?

— Коммерческий директор — слишком выспренно для этой халупы. А мальчик на побегушках — верное определение. Я на этой должности всего год, с тех пор как предыдущий директор ушел на пенсию. И надеюсь, это не на век.

— А что ты изучал?

— Я палеонтолог по позвоночным.

— Что это такое?

— Если популярно, то я изучаю динозавров. — Руфус ухмыльнулся, под его безобразной растительностью блеснули красивые зубы.

— Для чего в отеле нужен диплом о динозаврах?

— Понятия не имею, — теперь Руфус принял свой обычный подавленный вид. — Я интересуюсь большими окаменелостями.

Я начала мыть раковину, чтобы не стоять без дела.

— А что думаешь делать потом?

— Тоже не имею ни малейшего понятия, работы для палеонтологов почти нет, разве что в университете. А раскопки, где я собирался работать, недавно законсервировали. Тогда я взялся за эту работу. Теперь вот отодвигаю со дня на день решение этой жизненной проблемы.

Я замолчала, уставившись на сток в раковине. Решилась бы я так долго делать работу, чуждую мне? Нет, сказала я сама себе и покачала головой.

Чтобы поменять тему разговора, я заметила:

— Было бы очень удобно завести сервировочный столик, на котором я бы возила из комнаты в комнату чистящие средства и белье — вместо того, чтобы постоянно бегать в кладовую. Я тогда собрала бы все стаканчики для зубных щеток и вымыла их внизу в посудомоечной машине.

— Когда я начинаю думать о том, что здесь можно поменять, так много приходит в голову, что проходит всякое желание, — уныло заметил Руфус. — С чего начать?

— С чего-нибудь всегда начинают.

— Пока здесь все не рухнет, лучше оставим все как есть. А когда рухнет, нужное решение придет само.

— Ждать эффективного решения — то же самое, что ждать миллионного выигрыша в лото.

— Тот, кто ждет, еще не потерял надежду, — грустно сказал Руфус и вышел.

Я в бешенстве посмотрела ему вслед. Если с чего-то можно начать, не нужно ждать. Мой взгляд упал на стул возле двери, красивый стул темного дерева, сиденье которого тоже было изуродовано омерзительной синтетической пленкой господина Хеддериха. Я села на кровать и, ударив кулаком снизу, выбила сиденье. Как я и предполагала, пленка была укреплена только скрепками. Я потянула за край пленки; потом оторвала вторую сторону. Под пленкой показалась светло-желтая набивная ткань в полоску стиля «бидермайер». Придя в восторг, я оторвала третий край, четвертый… и обомлела. В середине сиденья чернело пятно. Я в ужасе закрыла его пленкой. Потом не сдержалась и посмотрела снова: засохшая кровь. Все ясно. Сидела женщина, зачиталась или сушила волосы феном, и вдруг у нее начались месячные. С одной стороны пятно было чем-то замазано: отчаянная попытка исправить положение. Мне стало не по себе.

Вот наказание за то, что я нарушила данное слово и повела себя как дизайнер. В роли горничной я должна радоваться любой синтетической обивке, с которой такие пятна удаляются одним взмахом тряпки. Я спустилась вниз в мастерскую господина Хеддериха, взяла степлер, прикрепила пленку обратно и поклялась никогда больше не выходить из роли.

История была такая неприятная, что о ней я не рассказала даже Бенедикту. Но, конечно, не умолчала о госпоже Шнаппензип и подробностях из жизни Руфуса. Бенедикт заметил, что если госпожа Шнаппензип замужем за нотариусом, то может жить в роскоши на его деньги, и ей совсем не обязательно мучиться с отелем. Тут он прав. И еще Бенедикт посчитал очень глупым, что Руфус называет себя мальчиком на побегушках, а не коммерческим директором. Руфус — типичный неудачник. Тут Бенедикт, наверное, тоже прав. Тем не менее Руфуса мне жалко. В отеле «Гармония» все и в самом деле было безнадежным.

47

— Этот мужчина интереснее, чем кажется на первый взгляд, — заявила Таня, — надо же, исследователь динозавров и коммерческий директор!

Мы стояли во дворе школы Ротшильда, было без нескольких минут семь. Я приехала с Руфусом на его громыхающем «фольксвагене» прямо из отеля. Было бы глупо заезжать домой, поэтому я осталась на час подольше и дождалась господина Хеддериха, принявшего дежурство. Когда мы приехали, Таня с Михаэлем курили на школьном дворе, и Михаэль захотел поговорить с Руфусом. Так что я смогла без свидетелей рассказать все Тане.

— Руфус и Михаэль, похоже, тоже «голубые». Руфус не захотел признаться, почему вместе с Михаэлем ходит на курсы.

— Зато мне Михаэль рассказал: он журналист, и ему поручено написать статью о вечерних кулинарных курсах. Михаэль только не хочет, чтобы об этом узнала Карола. Он боится, что она будет ждать от него громкой похвалы ее недюжинным педагогическим талантам. А ему этого не хотелось бы. В этом вся тайна — только для Каролы. Поэтому Михаэль говорит, что уже умеет готовить. А в то, что он «голубой», я не верю.

— Но точно этого не знаешь.

— Все равно он не мой тип. Михаэль изображает из себя одинокого ковбоя большого города. И если он не гомик, ему нужна похожая на него одинокая дама-ковбой. А я к таким не отношусь. Мне чужды эти соблазны под названием «Мы вдвоем против всего остального мира».

Потом настало время отправиться к нашим кастрюлям. Сегодня готовились на выбор бифштексы с жареным картофелем и салатом или мраморный кекс. Поскольку мужчины как гиены бросились на мясо, я добровольно стала делать с Зулейкой мраморный кекс. Таня и Руфус взялись за кекс скрепя сердце.

В порядке исключения, из-за дороговизны мяса, Карола согласилась выдать вначале секрет — какие ошибки типичны при приготовлении бифштекса. Она диктовала, а мы записывали:

1. Бифштекс делают из говядины или телятины. Мясо должно быть с белыми жировыми вкраплениями, это лучше, чем абсолютно постное. Покупайте не светло-красное мясо, а темно-красное, оно отвиселось.

2. Мясо для бифштекса должно быть комнатной температуры, иначе при жарке бифштекс станет жестким. Итак, сначала необходимо оттаять мясо и промокнуть салфеткой.

3. Надрезать пленку по всему периметру, но именно пленку, а не само мясо. Если пленку не надрезать, бифштекс при жарке будет вспучиваться и не прожарится равномерно.

4. Бифштекс будет вкуснее, если его жарить на топленом или растительном масле. Не использовать сливочное масло, оно при жарке чернеет.

5. Сковородка должна быть тяжелой, желательно небольшого размера.

6. Сначала на сковородке разогревают масло.

7. Дно сковородки должно быть покрыто им только на 1–2 миллиметра. Миллиметра, а не сантиметра! Жир должен покрывать дно равномерно. Если это не так, значит, сковородка погнута или плита стоит криво.

8. Жир нужно сильно раскалить, чтобы он слегка дымился. Но только слегка. Температуру можно проверить, брызнув на жир каплю воды: если вода испаряется, значит, температура подходящая.

9. Если бифштекс толще, чем три сантиметра, его надо отбить — до того как положить на сковородку! — до нужной толщины. Только слегка отбить, а не молотить по нему изо всех сил.

10. Сначала мясо прилипнет к сковородке, но не надо его отрывать, лучше подождать минуту, и оно отделится само. Перевернуть кусок и обжарить другую сторону в течение одной минуты. Потом снова перевернуть.

11. Теперь уменьшить огонь, поставить на средний. Чем толще кусок, тем меньше должен быть огонь.

Если нужен бифштекс «с кровью», кусок толщиной в три сантиметра в общей сложности жарят четыре минуты, то есть каждую сторону еще по минуте. Если слегка нажать на него пальцем и выступает кроваво-розовый сок, значит, он внутри розовый.

Чтобы довести его до полуготовности, бифштекс толщиной в три сантиметра жарят в общей сложности семь-восемь минут. Если поцарапать мясо ножом и выступит светло-розовый сок, бифштекс полупрожарен.

Абсолютно прожарен он будет через 9–10 минут. Если надрезать мясо, выступит прозрачный сок.

12. Солить нужно только в конце жарки. Соль забирает у мяса жидкость, и если его посолить до жарки, оно будет сухим и жестким. Чтобы придать остроты, достаточно соли и перца. Перчить тоже надо потом, иначе перец сгорит при жарке.

13. Подержать бифштекс пять минут на заранее подогретой тарелке в духовке или в алюминиевой фольге, чтобы сохранить сок. При резке сок не должен выступать.

14. Чтобы получить соус, наливают на сковородку чуточку красного и белого вина, коньяка, бульона или сливок. Этим растворяются остатки пережаренного жира.

— Вот и все, — подвела итог Карола. — Здесь невозможно что-либо сделать неправильно.

Поскольку бифштекс делается гораздо быстрее, чем жареный картофель, в первую очередь пришлось жарить картошку. Для жарки подойдет и сырой, и вареный картофель. Быстрее получается вареный. Но для этого картофель надо сварить накануне, чтобы он немного подсох, потому что свежесваренный крошится на сковородке. Так что мы могли использовать только сырую картошку. Ее жарят на среднем огне, постоянно помешивая, три четверти часа.

Рецепт мраморного кекса показался нам совсем простым. Мы с Зулейкой залили в форму как раз последний, темный слой теста, когда пришла Карола и объяснила, что это неправильно: сверху должен быть светлый слой, чтобы во время выпечки было видно, готов ли кекс. На темном тесте это трудно установить. Боясь за наш кекс, мы с Зулейкой по очереди неотрывно смотрели в духовку. Увидев, что кекс чуть-чуть потемнел с одного края, мы вытащили его из духовки. Карола проколола кекс деревянной палочкой. Палочка осталась сухой, и она объявила, что кекс пропекся.

Бифштексы тоже были готовы. Разгорелась жаркая дискуссия, какой бифштекс лучше: с кровью, средний или прожаренный. Арнульф вел себя так, будто собственноручно зажаренным бифштексом разорвал цепи овощной кухни Зулейки. Он объявил, что отныне будет каждый вечер жарить себе по куску мяса и вскоре разработает идеальный рецепт приготовления бифштекса. Теперь для него нет смысла приходить на оставшиеся семь уроков, он уже узнал все, что хотел, о кулинарии. А Зулейка все равно ничему новому не научится. Он постарается получить назад часть заплаченных денег.

— Очень жаль, — сказал Вольфрам Зулейке, но та приняла к сведению решение супруга без всяких эмоций.

Жареная картошка была съедобной лишь частично. Та, что делал Михаэль, оказалась невкусной. Он жарил ее на большом огне, чтобы скорее отделаться, и она подгорела и получилась жесткой. Михаэль заявил, что готовый жареный картофель, который продается в вакуумной упаковке, гораздо вкуснее. В сравнении с его произведением это было совершенно верно, а вот картофель Вольфганга был со всех сторон золотисто-коричневатым, мягким и замечательно вкусным.

Когда мы разрезали свой мраморный кекс, выяснилось, что он у нас не мраморный, а полосатый. В отличие от нашего кекс Тани и Руфуса был безукоризненно мраморным.

— Эй, как кекс становится мраморным? — с усмешкой спросила меня Таня.

— Я думала, сам по себе, из-за пекарского порошка.

Руфус захихикал. Карола случайно прошла мимо них до того, как они засунули кекс в духовку, и вилкой перемешала слои теста в форме.

Зулейка переводила взгляд своих миндалевидных глаз с нашего полосатого кекса на их мраморный и причитала:

— Я знать, как делать, но не знать, что делать.

Поскольку свежий мраморный кекс не такой вкусный и должен постоять хотя бы сутки, каждому разрешили взять с собой по куску мраморного и полосатого домой. В заключение Карола объявила, что на следующей неделе занятия не будет: в нашей школе состоится бал.

— Ура! Уроков не будет! — закричал Вольфрам, совсем как недисциплинированный школьник.

В эту пятницу я могла без стеснения отправиться в пивную, Руфус выплатил мне жалованье за неделю, и я чувствовала себя богатой и уверенной в себе. Мы пошли вчетвером: Таня, Руфус, Михаэль и я. Феликс опять удрал до мытья посуды, чтобы забрать дочку от подружки. Мы предположили, что это, скорее, подружка Феликса, а не дочки. Аптекарская компания предпочла пойти в другую пивную, под названием «Дикий Оскар». «Это абсолютно точно «голубая» пивная», — шепнула мне Таня.

Она втянула Руфуса в дискуссию о кризисе международных финансовых рынков. Я попробовала разговорить Михаэля. Но единственное, о чем он был способен говорить, это о невозможном положении в городе с культурой. Потому что ее тут просто нет. В полном отчаянии в редакции решили написать о кулинарной культуре, и именно ему достались дурацкие курсы для начинающих кулинаров. На долю других выпали питейные заведения. При этом Михаэль поочередно смотрел то вдаль, то в свою кружку. До меня донеслись Танины слова:

— Я слышала, ты исследователь динозавров. — И прежде, чем Руфус успел что-то ответить, она огорошила его вопросом: — Сколько тебе лет?

— Месяц назад исполнилось тридцать.

— Надо же, мне тоже месяц назад стукнуло тридцать! — воскликнула Таня. — Ты был женат?

— Нет. А ты? — задал Руфус встречный вопрос.

— Я тоже нет. У тебя есть подруга?

— Нет, а у тебя?

— Нет. — И тут последовало самое худшее. Таня спросила: — Почему нет?

Но Руфус не смутился:

— Мы расстались из-за несовместимости жизненных планов.

— Так может сказать любой.

— Моя бывшая подруга хотела сначала завести ребенка, а потом посмотреть, что из этого выйдет. А я хотел сначала знать, что с нами будет. Меня не мучил страх, что человечество тем временем вымрет.

Таня улыбнулась, как человек, который вытянул жребий, развернул бумажку и обнаружил, что выиграл. Итак, он не «голубой». Потом спросила:

— У тебя есть братья или сестры?

— Я покорно отвечаю на все твои вопросы. Но почему тебя интересует именно это?

— У меня есть теория, что люди, имеющие братьев и сестер, чаще стремятся завести ребенка, чем единственные дети в семье.

— У меня нет теории, — ответил Руфус. — У меня есть сестра, но вырос я один. Какие выводы из этого ты сделаешь?

Она не сделала никаких выводов, только широко улыбнулась Руфусу.

— Я тоже единственный ребенок в семье.

— Опять что-то общее, притянутое за уши, — съязвил Михаэль. — Вы что, изображаете любовную парочку?

— А что делают твои родители? — Таня не давала сбить себя с толку.

— Они погибли в автокатастрофе.

— О, — Таня сочувственно замолчала и поправила волосы.

— Ты не хочешь узнать почему?

Я невольно засмеялась. Руфус бывает порой очень остроумным. Хотя Таня не настаивала, он рассказал:

— Они возвращались, подав заявление на развод, и наверняка поругались — они постоянно ссорились. В результате машину занесло, она скатилась вниз под откос и взорвалась. Мать умерла сразу, отец — на следующий день в больнице. Я его больше не видел. А священник на похоронах сказал: «Так удивительным путем исполнилась воля Божья, смерть все-таки развела их». Со стороны священника это показалось мне довольно странным.

— Это, наверное, было ужасно для тебя, — Таня еще раз сочувственно заправила прядь волос за ухо.

— Нет. Ужасными были мои родители. Они заговаривали друг с другом только для того, чтобы в очередной раз поругаться. После школы я сразу переехал к сестре в Гамбург, чтобы быть от них как можно дальше.

— Мои родители тоже развелись, — сообщила Таня.

— Еще одно чудесное совпадение, — сказал, зевнув, Михаэль. — Это становится утомительным, разрешите мне на этом откланяться.

— Мы еще поговорим немного, — предложила Таня, и Руфус радостно кивнул.

— Мне тоже пора идти, — поднялась я. Если Таню интересует исследователь динозавров со сросшимися бровями, усами и бородой, влачащий жалкое существование в роли мальчика на побегушках, — не буду ей мешать.

У выхода из пивной Михаэль заметил, пожав плечами:

— И что он только в ней находит?

Я удивленно взглянула на него.

— Что она в нем находит? Только то, что он не «голубой»? — Я сразу же пожалела о сказанном. А вдруг Михаэль все же гомик! Но он не среагировал на это.

— Меня бы устроило, если бы у них что-то получилось, — сказал он, подавив зевок. — Неплохой поворот для моей статьи! Как тебе заголовок «На кулинарных курсах они научились целоваться»?

— Таня умела это и раньше. Тогда уж скорей: «На кулинарных курсах он научился целоваться».

— Придумал! — воскликнул Михаэль. — «Во всем был виноват мраморный кекс».

Неважно, что там напишет Михаэль, но я тоже обрадуюсь, если у Руфуса и Тани что-нибудь получится. Руфус в общем-то довольно славный. И все-таки интересно: что Таня в нем нашла?

Бенедикт вернулся домой только за полночь. После волейбольной тренировки он тоже попал в кафе и здорово напился.

— Я выпил целую бутылку шампанского, — похвастался он.

— Шампанское после волейбола?

— У одного из наших был день рождения.

Когда я показала ему свой полосатый кекс, Бенедикт хохотал как помешанный:

— Обалдеть, какой только чепухой вы там занимаетесь!

— Мой кекс — не чепуха, — ответила я, слегка задетая за живое.

48

Когда в воскресенье я вручила Мерседес деньги за комнату, она заявила, что предпочла бы, чтобы ей в будущем переводили деньги на счет. Надоело каждый раз выклянчивать! На мое сообщение, что вскоре я могла бы отдать ей и долг вместе с процентами, она высокомерно бросила:

— Не верится, что это когда-нибудь сбудется!

«Ну подожди, — подумала я. Теперь у меня есть деньги. Теперь я не пустое место. Уж я отплачу Мерседес».

За обедом она рассказала, что была со своим ненаглядным в самом фешенебельном ресторане, и они ели устриц.

— Устрицы — это Arhrodisiarum. — Она глупо захихикала. — Если вы знаете, что это такое.

— Это средство, повышающее потенцию, — выкрикнула Нора, словно разгадала трудное слово в кроссворде.

Как бы между прочим, я заметила:

— Жаль, что у него никогда нет времени провести с тобой вечер.

Сначала у Мерседес даже перехватило дыхание. Потом она воскликнула:

— Как тебе только в голову пришел этот бред?!

— Мы бы с удовольствием познакомились с твоим воздыхателем, — сказал Бенедикт.

Я чуть было не сказала: «Не верится, что это когда-нибудь сбудется!» Тут Мерседес произнесла:

— Пожалуйста! Я приглашаю вас к себе, там вы с ним и познакомитесь. Через неделю или, самое позднее, через две.

От неожиданности я чуть не уронила ложку в грушевый компот. Меня охватила паника: а что, если мужчина из четвертого номера узнает меня? Но потом я подумала: «Надо подождать, неужели это знакомство может состояться?»

49

Руфус и Таня еще долго просидели в пятницу в пивной Ротшильда, а потом поехали по домам на такси. В субботу Таня заглянула к нам в отель. Руфус подробно рассказал об их встрече, словно доказывая, что у них с Таней не было никаких безнравственных помыслов. Мне показалось, что в затхлой гостиничной атмосфере повеяло весенним ветром. К сожалению, это была не весна, а лосьон после бритья Руфуса. Правда, в каких именно местах он брился, установить было невозможно. На нем была рубашка немыслимого бледно-розового цвета и зеленые вельветовые брюки. Таня, оказывается, заявила ему, что если бы нуждалась в отеле, то не моргнув глазом проехала бы мимо «Гармонии» и поискала что-нибудь поприличнее. Это не отель, а какая-то развалюха.

— Я считаю, Таня очень интеллигентная и элегантная. Для меня элегантность всегда как-то связана с интеллигентностью, — задумчиво произнес Руфус.

Сраженная представлениями Руфуса об элегантности, я промолчала. Наверное, он из тех мужчин, которые требуют, чтобы их жены целыми днями ходили на каблучках, безукоризненно одетые. А сами продолжают разгуливать одетые как огородные пугала. Может, он считает, что его внутренний мир настолько богат, что не надо заботиться о внешних достоинствах?

Еще Таня сказала, что в этом отеле боялась бы подцепить блох или какой-нибудь вирус.

— Тут не так уж и грязно, — запротестовала во мне уборщица.

— Таня абсолютно права. Даже если дома постоялец неряшлив и живет в грязи, здесь он должен попасть в стерильную чистоту. В любом случае, мы наймем еще одну уборщицу.

— Хорошая идея, — поддержала я. Это и в самом деле не повредит.

— Разумеется, мы не можем содержать много персонала и не повышать при этом цены. А для таких отелей, как наш, существуют строгие лимитные рамки. Таня говорит, что если я и дальше буду вынужденно работать коммерческим директором, то загублю свою жизнь. Поэтому я решил, что здесь все должно измениться. — Его губы расползлись в улыбке при воспоминании о великолепной Тане. По-моему, он был одурманен своим лосьоном.

— Раз уж убираться надо лучше, я прямо сейчас и начну, — объявила я.

Но Руфус никак не мог прервать дифирамбы Тане.

— Таня говорит, что сейчас дают кредит на ремонт общественных помещений на оптимальных условиях. И отель надо превратить в нечто приличное. Таня работает в банке и знает, как подступиться к таким вещам.

Во мне зрело недоверие к людям, которые за один уик-энд меняют свое мнение. Еще в пятницу Руфус ждал, когда все тут развалится, чтобы покинуть сцену.

— И что, Таня возьмет на себя оформление ссуды? — во мне проснулась зависть. — И подготовку документов?

— Мы решили, что этим могла бы заняться ты, ты ведь дизайнер по интерьеру.

Что-то мне не понравилось, как он это сказал. Целый год Руфус жил в этой развалюхе, отказывался переделать даже мелочь. Потом вдруг Таня улыбнулась ему — и все уже должно измениться. И то, что я могу принять в этом участие, он сказал как бы между прочим, словно это какой-то пустяк. Такие люди всегда говорят, что сделать это — одно удовольствие, имея в виду, что такая работа не должна оплачиваться.

— А Таня сказала, сколько это может стоить?

— Она проработает предложения по кредитам. Мне нужны основания, чтобы поговорить об этом с хозяйкой. Это самое важное.

— Желаю удачи. — Я предоставила Руфусу мечтать об элегантной Тане, жаждущей изменить его жизнь.

Под завывания пылесоса я погрузилась в размышления Если этому проекту вдруг суждено осуществиться, его надо делать не кое-как и не по-любительски. И я смогла бы все это проделать на самом высоком уровне с помощью Бенедикта и дяди Георга. Если бы дядя Георг взял меня на работу ведущим дизайнером-оформителем, меня принимали бы всерьез и соответственно оплачивали. Для госпожи Шнаппензип это тоже было бы выгодно: через дядю Георга я получила бы лучших рабочих, солидные закупочные базы и скидки.

В обеденный перерыв я позвонила Бенедикту. Он не пришел в восторг: — Каждому, кто видит этот отель, приходит в голову мысль, что он нуждается в ремонте. У нас и так достаточно дел и без сенсационных идей твоих друзей. Если хозяйка до сих пор ничего не предпринимала, почему вдруг сделает сейчас? Только из-за Тани?

Со вздохом я была вынуждена согласиться, что все это проблематично.

— Подожди сначала, что скажет хозяйка!

Придя в среду утром, госпожа Шнаппензип отнеслась к идее с огромным энтузиазмом.

— Великолепно! — воскликнула она. — Я все время думала, что из отеля нужно сделать что-нибудь приличное. — И если молодая дама из банка действительно вызывает доверие, как считает Руфус, то она готова обсудить любые предложения. Впрочем, у нее абсолютно нет времени этим заниматься. И просто замечательно, что у меня такие тесные контакты с престижной строительной фирмой. А потом она сказала мне буквально следующее:

— Этим должны заняться вы! Я вижу, что искусство у вас в крови!

От радости я была даже не в состоянии согласно кивнуть головой.

Когда я позвонила Бенедикту, он осторожно заметил:

— Подожди еще, даст ли банк деньги.

Книга вторая

50

Эта пятница выдалась для меня на редкость удачной — наверное, самым удачным днем с тех пор, как мы переехали сюда. Утром госпожа Шнаппензип осчастливила нас коротким лихорадочным визитом: госпожа Кафель — то есть Таня — позвонила ей, что сегодня вечером лично занесет в отель предложения по кредитам. У нее самой, к сожалению, нет времени, и ее интересы будет представлять Руфус.

— Да, я знаю, что госпожа Кафель придет сегодня вечером, — только и ответил Руфус.

Потом госпожа Шнаппензип поблагодарила меня за активную работу. Я нашла это некоторым преувеличением, но все равно обрадовалась.

Окрыленная ее похвалой, я в обед поехала на автобусе в магазин, в витрине которого уже два дня висело очень оригинальное пальто. Оно было уценено, но из автобуса невозможно разглядеть цену. Я молилась Богу, чтобы оно не оказалось чересчур дорогими для скромной горничной. Пальто было широкое, летящее, ярко-синего цвета. Не вечно же носить черное!

К счастью, оно было еще на месте, уцененное с восьмисот до двухсот пятидесяти марок. А по виду не скажешь. Чистая шерсть! В этом пальто я чувствовала себя на седьмом небе. Естественно, прямо в нем и пошла обратно в отель.

Даже Руфус издал восторженное «О!», когда я вплыла в унылый холл отеля.

Таня тоже нашла новое пальто шикарным. Она пришла в шесть, с элегантным портфелем на двух длинных ремешках — именно таким, что подходит деловой женщине.

Мы сели в уголочке за загородкой господина Хеддериха, и Таня вытащила из своего портфеля пачку компьютерных распечаток.

— Максимальный кредит, который мой банк готов дать отелю «Гармония». — Она сделала паузу, наклонилась к Руфусу, посмотрела ему в глаза и сказала: — Три миллиона.

Астрономическая цифра парила в воздухе, словно в отель залетел НЛО.

— Это безумие, — выдавил Руфус.

— Правильно, это безумие, — серьезно подтвердила Таня, — но я говорю о максимуме и называю ее только затем, чтобы ты убедился: я доказала банку, что у проекта «Отель «Гармония» есть будущее и он достоин кредита. Но такой высокий кредит разорил бы отель, скажу тебе честно. — Она вытащила еще одну компьютерную распечатку. — Я просчитала различные суммы кредитов на различные сроки и рекомендую кредит максимум в один миллион на срок минимум пятнадцать лет.

— Это тоже безумие, — пробормотал Руфус.

— Это реально. Кредит не требует вложения собственных капиталов, и условия вполне благоприятные.

— Когда такой кредит считается выплаченным? — поинтересовался Руфус. — Я могу рассчитать время распада горных пород. Но только не кредита.

— Со своим палеонтологическим мышлением ты далеко не уедешь. «Смотреть всегда вперед» — вот твой девиз, если берешь кредит. — Таня засмеялась, но потом опять стала серьезной. — Я говорила с госпожой Шнаппензип по телефону. Она собиралась навести справки и узнать, на каких условиях могла бы получить кредит в своем банке. Но я постараюсь, чтобы наши условия были выгоднее.

— А зачем тебе это? — поинтересовалась я, подозревая, что Таня раздает такие весомые обещания исключительно из интереса к Руфусу.

— Мой банк хочет интенсивно развивать кредитный бизнес, а я как заместитель начальника отдела пытаюсь соответственно проявить себя.

Я восхищалась Таниной манерой демонстрировать свою работу, оставаясь при этом в тени.

— А если госпожа Шнаппензип выберет твое предложение — что тогда?

— Следующим этапом будет проект ремонтных дел и предварительная смета расходов. Надо точно знать, когда и сколько денег потребуется. — Таня повернулась ко мне. — Обратитесь в фирму Фабера. Если проект заинтересует их, они составят предварительную смету и наброски бесплатно. Предполагаю, ты уже говорила об этом с Бенедиктом?

— Да, — кивнула я. — Нет проблем.

— Ну, тогда все в порядке, — подвела итог Таня.

Руфус состроил физиономию, которая доказывала, что порядком и не пахнет.

— Миллион, — тяжело вздохнул он. — Дело принимает серьезный оборот.

Я не пошла с ними ужинать, хотя Таня и Руфус звали меня отпраздновать наш грандиозный проект. Мне не хотелось мешать новоявленной парочке. Меня саму переполняла радость от видов на будущее, и я хотела срочно поделиться ею с Бенедиктом.

В ожидании его я весь вечер просидела с Норой перед телевизором. Воспользовавшись случаем, я недвусмысленно дала ей понять, что мои близкие друзья — владельцы отеля — поручают мне его ремонт. Поэтому меня целыми днями нет дома.

— Ах, — ответила на это Нора, — где только пропадает мой мальчик? Хотя, если работать так напряженно, как он, в конце недели необходима спортивная разрядка.

Ну и пусть думает, что я работаю не так напряженно!

Главное, чтобы не догадалась о моей нынешней должности. В одиннадцать Бенедикта все еще не было, и я легла спать.

Когда он появился, я уже спала. Однако он поднимался по лестнице с таким грохотом, что Нора выскочила из своей комнаты и заявила, что ни на секунду не уснула от волнения за него. Я тоже проснулась и как раз успела надеть свое новое пальто, прежде чем он вошел в комнату.

Когда я покружилась перед ним, Бенедикт сказал, что я похожа на синий хихикающий волчок.

— Эй, перестань, у меня голова идет кругом, — со смехом взмолился он.

Бенедикт опять выпил бутылку шампанского, на этот раз отмечали какой-то волейбольный юбилей. Он плюхнулся на кровать:

— Хорошо, что ты радуешься обновке, тогда тебя не так расстроит менее приятная новость. Я сегодня говорил о тебе с Фабером.

— И что он сказал? Что же ты мне не позвонил?

— Вся проблема в Анжеле. Она считает, что все текущие проекты, где могло бы понадобиться твое участие, может делать сама параллельно с основной работой.

— С таким же успехом, как я? Анжела?

— Анжела, кто же еще?

— Но Анжела — не дизайнер по интерьеру. Им нельзя быть просто так, параллельно.

— Не преувеличивай, киска. То, что он твой дядя, создает для Фабера дополнительные проблемы. Он боится, что заказчики заподозрят его в том, что он подбирает себе сотрудников не по квалификации, а по родственным связям.

— Но скорее Анжела — доказательство родственных связей.

— Ты нелогична. Абсолютно естественно, что Анжела работает в фирме. У клиентов возникает ощущение, что они имеют дело с непосредственным представителем шефа. К тому же у нее опыт.

— Ах так! А если я получу гостиничный проект? Таня принесла сегодня все бумаги по кредиту.

— Ну и отлично. Тогда ты сможешь работать над проектом вместе с твоими друзьями. Такая крупная фирма, как наша, все равно была бы им не по карману. — Бенедикт разделся и забрался под одеяло, будто разговор был исчерпан.

— Ты вообще не принимаешь этот проект всерьез!

— После всего, что ты мне рассказала об этой конторе, я ничего не могу воспринимать там всерьез.

— Но это действительно серьезно. Отгадай, какой кредит дает банк?

— Да дает ли он его вообще? — Бенедикт натянул одеяло на голову.

— Три миллиона!

— Три миллиона? — переспросил Бенедикт из-под одеяла. — Да за такие деньги можно снести эту развалюху и построить новый отель. — Он высунул из-под одеяла нос. — Скажи честно, неужели три миллиона?!

— Три миллиона — максимальная сумма. Таня рекомендует взять кредит в один миллион.

— Ага, постепенно будет все меньше и меньше. Знаем мы эти игры! Если проект серьезный, они должны сделать нам настоящий заказ, а до того ничего не закрутится.

— Таня говорит, что фирма Фабера в таких случаях бесплатно берет на себя составление предварительной сметы и набросков.

— Таня — не моя начальница! — заорал Бенедикт с яростью, которой я от него никак не ожидала. — Я не могу бросить свою работу, чтобы делать для каких-то людей бесплатные проекты! Мое рабочее время стоит денег. Если уж на то пошло, ты могла бы и сама сделать это!

— Мне важна репутация фирмы Фабера. Если я буду делать это между делом, мне заплатят, как уборщице. Когда многое переделывается и заменяются несущие стены, все равно по правилам должен быть подключен архитектор.

— Скорей всего, там даже нет чертежей. В старых домах они чаще всего отсутствуют. И тогда все надо заново обмерять. Ни одна строительная фирма не будет делать этого бесплатно.

— Может, чертежи все же сохранились. В любом случае я поговорю об этом с дядей.

— Слушай, я не желаю, чтобы ты появлялась у нас со своими бредовыми идеями! Если бы подруги всех сотрудников приходили с проектами своих знакомых и требовали, чтобы им все делали бесплатно, можно было бы закрывать фирму. Ты выставишь меня на посмешище. Когда у тебя будут на руках чертежи, я могу поговорить об этом с Фабером. Мне нужно иметь что-то конкретное.

— Но я не какая-то подруга сотрудника! — Я почти ревела. Ведь Бенедикт всегда говорил, что мечтает о времени, когда сможет вместе со мной работать над одним проектом. — Я не дам Анжеле выживать себя!

— Погоди, будут ли еще чертежи, — резюмировал Бенедикт и перевернулся на другой бок.

51

В субботу я первым делом позвонила Руфусу. Он предположил, что чертежи находятся в сейфе в нотариальной конторе господина Шнаппензипа. В понедельник он выяснил, что они действительно там, а в среду чертежи уже были в отеле. Вот так-то!

Руфус сказал, что я непременно должна передать их своему дяде лично. Тогда я смогу потом проинформировать его и госпожу Шнаппензип о результатах разговора.

Дрожа от нетерпения, я позвонила Бенедикту на работу.

— Строительная фирма Фабера, у телефона Фабер, хеллоу, — ответила томным голосом Анжела.

— Это я, Виола! — радостно воскликнула я. — Я бы хотела заглянуть к вам. Твой папа на месте?

— Для чего? — сонно спросила та.

— У меня есть потрясающий проект, ремонт отеля с реконструкцией, — продолжала я все так же радостно. — И я хотела бы поговорить об этом с дядей.

— Если хочешь, пожалуйста, но не раньше четырех. — Рядом с Анжелой зазвонил другой телефон. — О, это мужчина на моей горячей линии, — от ее сонливости вдруг не осталось и следа, — пока.

— Значит, в четыре. — Собственно говоря, я хотела еще поговорить с Бенедиктом. Но Анжела передаст ему, что я приду.

Вот уж удивится этот воображала! И не только моему проекту. Я решила подготовиться к визиту и впервые в этом городе пошла в парикмахерскую. Теперь я могла похвастаться идеальной полудлинной стрижкой. Я купила себе модный обруч, обтянутый ярким синим бархатом, — дорогой, но стоящий того. Он прекрасно подходил к моим темным волосам и новому пальто. Взяла в отеле свою узкую черную юбку, черные чулки, черные замшевые лодочки и косметичку, чтобы выглядеть достойно. Заперлась в комнате номер два и переоделась перед уродливым трехстворчатым гардеробом с зеркальными дверцами.

Чертежи я упаковала в черный пластиковый пакет из фешенебельного магазина мужской моды, где Бенедикт недавно купил себе два свитера из «кашемира с добавлением другой шерсти». Пакет выглядел почти так же красиво, как дорогая сумка.

Мне повезло, дождя не было, и я прибыла в офис в безукоризненно чистых туфлях, с безукоризненной прической и точно в срок.

Господин Вельтю и Детлеф вскочили, чтобы поприветствовать меня. Они так заботливо интересовались, как я поживаю, как будто за что-то жалели. Поэтому я подчеркнуто бодрым голосом ответила, что поживаю отлично. И это было абсолютной правдой, во всяком случае, сегодня. Анжелы не было.

— Она отправилась к парикмахеру делать новую «химию», — манерно сказал Детлеф, передразнивая Анжелу. — Или на маникюр, у нее обломился один ноготок.

— Нет, думаю, у ее новой «бээмвешечки» бо-бо, — съязвил господин Вельтье.

Я невольно рассмеялась.

Ровно в четыре Бенедикт провел меня в кабинет дяди Георга. Кабинет был огромным. На каждой стене висели фотографии в рамочках — крупные дядины архитектурные проекты. Все это впечатляло и выглядело даже художественно.

— Добро пожаловать, Виола, — радостно приветствовал меня дядюшка. — Сразу видно, что дела у тебя идут отлично. Как я слышал, ты здесь прекрасно прижилась.

Сначала дядя хотел услышать от меня подробную информацию о проекте и заказчиках. Потом долго разглядывал чертежи.

— Построено в 1902 году. Солидное, красивое здание.

— Это всего лишь маленькая гостиница, — подал голос Бенедикт.

— Я и сам вижу размеры, — ответил дядя Георг. — Отель — это всегда интересно. Кроме того, мы должны больше заниматься санацией старых зданий, тут ожидается много работы в ближайшие годы. — Он сел за свой гигантский стол, сложил руки и сказал: — Итак, для начала мы предоставим владелице отеля приблизительную калькуляцию с набросками и черновыми проектами, чтобы она увидела, как мы себе это представляем. Само собой разумеется, это мы сделаем бесплатно.

Я со счастливым видом кивнула в сторону Бенедикта. Именно на это я и надеялась! Потрясающе, с какой невозмутимой легкостью дядя Георг рассеял все сомнения Бенедикта.

— Правда, следует иметь в виду, что в старых зданиях иногда бывают скрыты коварные дефекты — сгнившая проводка, трещины в стенах, балконах, сырость фундамента. Это мы не сможем просчитывать бесплатно. — Он вновь бросил взгляд на планы. — Здесь двадцать лет тому назад встраивали несколько душевых. Будем исходить из того, что санитарную систему тоже приводили в порядок. Но это надо будет проверить.

— Я уже осмотрел отель, — вмешался Бенедикт, — фактура стен и потолка, кажется, в приличном состоянии, но в некоторых комнатах нет ни душевых, ни ванных. Это необходимо модернизировать.

— Да, — дядя Георг взял план мансардного этажа. — Крышу надо надстраивать?

Я этого не знала, поэтому быстро проговорила:

— Там живет только коммерческий директор, господин Бергер.

— Надо бы расширить это помещение, — сказал дядя. — Для реконструкции чердака сейчас существуют особо льготные условия.

Сморщив лоб, Бенедикт показал на план первого этажа:

— Лифт на заднем плане центральной части фойе — чудовищное расточительство места.

— Это типично для строений начала века, — кивнул дядя Георг. — Когда строился этот дом, лифт был редким аттракционом, поэтому ему отвели центральное место. Так он и должен остаться, — дядя Георг пододвинул чертежи через весь стол к Бенедикту. — Вот и сделайте это.

— Когда я должен это сделать?

— Займитесь этим параллельно со своей основной работой, — распорядился дядя, — я даю вам сорок рабочих часов, этого достаточно.

— До Пасхи уже ничего не получится.

— Пасха только через пять недель, вполне успеете.

Дядя Георг вовсе не такой бесхарактерный, каким кажется на первый взгляд. Возражений он не терпит. Я собрала все свое мужество:

— Может, я могла бы тоже помочь в качестве дизайнера по интерьеру? — Я с ужасом заметила, что мой голос звучит просительно и жалко.

К счастью, Бенедикт пришел мне на помощь:

— Это сокровенное желание Виолы, — засмеявшись, сказал он.

— Конечно, — согласился дядя Георг. — Хорошо, что ты решила немного поработать в своей отрасли.

— Хозяйка сказала мне, что желает получить элегантный отель, — взволнованно произнесла я, чтобы показать дяде, что уже занималась проектом.

Словно желая показать мне, что он в раздумье, дядя Георг почесал затылок и наконец изрек:

— Сначала мы подготовим архитектурное решение. Я исхожу из того, что в каждом номере должна быть ванная с душем и туалет. Кроме того, дадим наши предложения по реконструкции мансардного этажа. А когда получим заказ, то проработаем решение по дизайну интерьера. Это тебя устроит?

Я нервно засмеялась:

— Ну разумеется! — А сама с обидой подумала: что он себе, собственно, воображает?! Скорее всего, не имеет ни малейшего представления, на какие средства я живу. А может, считает, что все женщины работают лишь для того, чтобы, как его Анжелочка, купить пару лишних шмоток в дорогом магазине. У меня чуть было не сорвалось с языка, что я работаю в этом отеле уборщицей, чтобы как-то свести концы с концами. Но дядю Георга это могло только разочаровать, его племянница — и вдруг уборщица! Так что я одумалась и промолчала.

На прощание дядюшка радостно напутствовал меня:

— Виола, я посмотрю, что можно сделать. Передай привет моему брату и Анне-Лизе.

На обратном пути Бенедикт сказал: не надо волноваться из-за того, что дядя Георг не принимает всерьез перспективу моей работы в фирме. Действительно, глупо было бы ожидать, что он сразу примет меня на работу, чтобы я потрудилась над бесплатным составлением сметы расходов. Тут Бенедикт был, безусловно, прав.

Ладно, вскоре всем моим тревогам должен прийти конец. Я заметила, что рассуждаю как Руфус: Таня сказала, что все будет хорошо. А пока все, что обещает Таня, сбывается.

52

— Могу я поинтересоваться, когда твой банк начнет перечислять мне деньги? — спросила Мерседес в своей обычной бесцеремонной манере.

— Я уже сделала распоряжение. Отныне ты будешь получать плату пятнадцатого числа каждого месяца.

— Почему только пятнадцатого?

— Я всегда давала тебе деньги пятнадцатого.

— Насколько я знаю, вы въехали сюда первого сентября. Как-никак, это составляет плату за полмесяца, если уж быть точными.

— Мы въехали только третьего, — ухмыльнулся Бенедикт, — это я хорошо помню, если уж быть точными.

— И я получила ключ от твоей комнаты только через неделю, то есть десятого, если уж быть точными.

— Какая мелочность, — презрительно фыркнула Мерседес. — Обычно плата вносится первого числа каждого месяца.

— Будем уж совсем точными, — произнесла я, — не хватает платы лишь за пять дней. — Я посмотрела на нее с усмешкой. Я одержала над ней победу ее же собственным мелкотравчатым оружием. Потом поднялась в свою комнату, высчитала плату за пять дней и со словами «сдачи не надо» положила рядом с ее тарелкой.

Она покраснела, но деньги, разумеется, спрятала в кошелек.

— Кстати, разве ты не собиралась пригласить нас на этой неделе, чтобы познакомить общественность с твоим воздыхателем?

— В среду мы едем во Францию — так, немного покутить. Вернемся только в пятницу после обеда.

— Прекрасно, значит, ты можешь пригласить нас в пятницу вечером, — безжалостно настаивал Бенедикт.

— Пожалуйста, раз уж вам так хочется, — согласилась Мерседес, как будто это зависело только от нас.

— Но по пятницам у тебя волейбол, — напомнила Нора.

— Ах, да! — спохватился Бенедикт.

— Вот видите, — обрадовалась Мерседес, — значит, не получится, нет смысла все устраивать только ради матери.

— Почему? — тут же обиделась Нора. — Я бы тоже хотела с ним наконец познакомиться.

— Ты ведь давно знаешь его, мама.

— Разве? Я думала, тот господин, которого я тогда у тебя встретила, был твоим сотрудником…

— Это мне не совсем удобно, потому что тогда придется вечером возиться с готовкой. Я не могу потчевать своего ненаглядного фасолевым супом-пюре.

— Хочешь, я приду и приготовлю все для вас? — предложила Нора.

— Я даже готов пропустить свою тренировку, чтобы событие состоялось, — вызвался Бенедикт.

Я тоже с радостью пропустила бы занятия на курсах. На прошлой неделе мне выпало делать картофельный салат, пришлось резать кубиками картошку, лук, маринованные огурцы и вареные яйца. А потом все заявили, что едали куда более вкусные салаты, хотя я точно придерживалась рецепта Каролы. Я абсолютно готова пропустить кулинарные курсы, но что делать, если мужчина из четвертого номера узнает меня?

— Я не позволю, мама, чтобы ты у меня надрывалась!

Ну вот. Мерседес всегда найдет отговорку!

— Мне вполне хватит легкой закуски, — не сдавался Бенедикт.

— Пожалуйста, тогда пятница, восемь часов, — сухо сказала Мерседес.

— Как замечательно, доченька!

Мне потребовался не один час, чтобы прийти в себя от неожиданности. Одновременно росли мои тревоги. Что делать, если ее ухажер узнает во мне уборщицу из отеля? Стоит ли вообще рисковать и идти туда? Бенедикт предложил: если он действительно окажется жильцом из четвертого номера — в чем Бенедикт сильно сомневается — и если он узнает меня, надо просто сказать, что в отеле работает горничная, похожая на меня. А я там занимаюсь дизайном по интерьеру. И на моем месте он бы выложил этому господину во всех подробностях архитектурные возможности реконструкции отеля. В самом деле, нет никаких проблем, если я сама не буду их придумывать.

На всякий случай я все же решила сделать себе в пятницу другую прическу. И непременно одеться очень элегантно. И побольше косметики. В гостинице он видел меня серой мышью…

53

За уборкой я непрестанно размышляла: оформить обстановку в оригинальном современном стиле или легком античном? Дизайнерский стиль и стиль изысканно античный полностью исключались из-за их дороговизны. Лучше всего, пожалуй, скомбинировать современные элементы со старинными. Но сначала нужно дождаться архитектурного решения Бенедикта.

В среду после обеда я пошла в двенадцатый номер, крошечную комнатку на втором этаже. Постучав, как обычно, и не услышав ответа, вошла — и тут увидела его! У окна стоял ненаглядный воздыхатель Мерседес.

— Ой! — испуганно вскрикнула я. — Я думала, вы уехали!

— Конечно, уехал, иначе меня бы не было в отеле, — ответил он. — Вы что, пьяны или у вас месячные?

Прочь отсюда, подумала я.

— Зайду попозже, — я попятилась к двери.

— Стоп! Оставайтесь здесь. Я специально ждал вас. Обожаю наблюдать, как убираются милашки-горничные.

Если он прикоснется ко мне, я его убью, решила я. Чтобы он не видел моего лица, я тупо смотрела на пол.

— Вы что-нибудь там ищете? — быстро спросил он.

— Вдруг вы опять потеряли свое обручальное кольцо! Вам оно наверняка понадобится, когда встретитесь вечером со своей подругой.

— Похоже, ваша память еще не подводит вас, — ответил он. — Не бойтесь, старуха уехала.

— Уехала? — Чтобы не смотреть на него, я принялась протирать кафельную стенку над раковиной, хотя она была чистой.

— Поехала в командировку во Францию. Три дня будет торчать в занюханном городишке и переводить скучные химические акты про ароматизирующие средства.

— Про духи? — Я как-то спросила у Мерседес, что она, собственно, переводит. Но она только хвастливо заявила, что работает в очень специфической области, где от переводчиков требуются неординарные специальные познания.

Подонок широко осклабился:

— Ароматизирующие вещества для дезинфекционных средств — вот что выпускает ее фирма. Чтобы ваш нежный носик не морщился, когда намокнет ваша прокладка или когда приходится выбрасывать из бачков вату. Да, деньги не пахнут, должна же старая дева как-то зарабатывать себе на хлеб!

Послушала бы Мерседес, как ее ненаглядный о ней отзывается! Я представила себе, что она постояла бы за дверью и неожиданно ворвалась в комнату.

— Ваша подруга знает, что вы сегодня здесь?

— Моя подруга, как вы ее называете, вообще никогда не знает, что я здесь. Она думает, что я живу у старой тетки моей больной жены. Иначе приперлась бы в гостиницу и досаждала мне еще и здесь.

— Слава Богу, — с облегчением сказала я, — это хорошо. — Тогда в пятницу вечером он поостережется говорить при Мерседес, что знает меня.

— Вы находите, что это хорошо? — обрадовался мерзавец. — Что вы делаете сегодня вечером?

— Провожу его со своим другом, — отрезала я ледяным тоном.

— Друг есть у каждой. Только до женитьбы дело что-то не доходит. Знаем мы это.

— Комната готова. До свидания. — Я больше была не в силах выносить этого мерзкого типа.

— Минутку, барышня. — Он выудил бумажник из сумки на поясе — сначала я испугалась, что он расстегивает брюки, — и положил на тумбочку десять марок. — У вас есть шанс заработать.

Я от возмущения чуть не лишилась дара речи.

— Что вы себе позволяете! — заорала я на него.

— Если будете разыгрывать из себя недотрогу, так вы не единственная. Есть немало девушек, которые хотели бы заработать. А теперь вон отсюда! Возьмите у вашего шефа пару хороших адресочков, иначе я на вас пожалуюсь. Понятно?

Я помчалась вниз к Руфусу.

— Этот тип из четвертого номера, я имею в виду того, который сейчас в двенадцатом, предложил мне десять марок за то, чтобы по-быстрому переспать со мной. Я на него наорала, а он ответил, что если не принесу ему от шефа пару хороших адресочков, он пожалуется на меня. Какие ему нужны адреса?

— Какие же еще — проституток, разумеется.

— У тебя есть такие адреса?

— Конечно. В любом отеле есть адреса борделей. — Руфус взялся за телефон и набрал 112. — Говорят из дирекции. Я попросил бы вас не приставать к персоналу. Соответствующие адреса вы можете найти в утренней прессе. — Руфус бросил трубку. Тут же телефон зазвонил снова. — Нет, у нас нет дам, работающих по спецтарифам на отель. — Я не слышала, что говорил этот деятель из двенадцатого. Руфус ответил: — Очевидно, я недостаточно ясно выразился: я вправе запретить вам приводить даму в номер! Пожалуйста! — Руфус повесил трубку.

— Ты правда можешь ему это запретить? — полюбопытствовала я.

— Потому что этот тип слишком жаден, чтобы нанять двухместный номер: если кто-то берет двухместный, тут уж ничего не поделаешь.

— Действительно?

— Да. Вообще-то официально мы имеем право сдавать двухместные номера только лицам, состоящим в законном браке. Однако каждый, оплативший двухместный номер, может взять с собой кого-нибудь. Часто живут вместе двое мужчин. Не буду же я проверять, это коллеги по работе, отец с сыном или гомик и мальчик с панели.

— А если постоялец занимает двухместную комнату, оплачивает ее по тарифу одноместной и приводит кого-нибудь с собой?

— Тогда он должен оплатить разницу или подкупить чаевыми господина Хеддериха или меня.

— Ты даешь себя подкупить? — Мне что-то слабо верилось.

— Если чаевые покрывают разницу в цене за вычетом стоимости завтрака, то да.

— А проститутки пытаются подкупить тебя, чтобы ты посылал к ним клиентов?

— Нет. Представь себе, я посылаю убийцу-извращенца, который выглядит, как и все извращенцы, совершенно нормально, к некой Мануэле или Рамоне. И тот ее убивает. Я не могу поручиться за клиентов. Но мы даем людям проспекты больших, респектабельных публичных домов. Предыдущий директор продавал здесь билеты в бордель, чтобы заработать пару марок. Я этого не делаю.

— А что, вход в бордель платный?

— Кое-где. Чтобы не забегали случайные люди просто поглазеть. Если уж мужчина заплатил за вход, он заплатит и больше, чтобы деньги не пропали даром. — Руфус выдвинул ящик под стойкой. — В каждом отеле постоянно спрашивают такие адреса. Вот здесь у меня несколько проспектов.

В ящике рядом с картами города лежали оранжевые и розовые листки со стилизованными под старинные изображениями обнаженных девушек. «69 суперсексуальных девочек ожидают тебя!» — было написано на оранжевых листочках. «Сладкая или пряная — на любой вкус» — на розовых. Внизу жирным шрифтом стояло: «Мы дарим наслаждение без риска. Наши девушки проходят регулярный медицинский контроль».

Так, ясно. Рядом с яркими листками лежали удивительно изысканные проспекты, сложенные гармошкой. Серый картон ручной выделки, темно-розовый шрифт.

— А это что такое?

— Получил совсем недавно, — ответил Руфус.

На первой странице проспекта тонким английским рукописным шрифтом было выведено:

«Весь мир — театр»

(Вильям Шекспир)

Я открыла проспект — слева написано:

«Джентльмен напрокат»

— Это служба сопровождения для дам, — пояснил Руфус. — Серьезная фирма. Мужчина, который принес мне эти проспекты, выглядел весьма респектабельно.

На правой странице проспекта я прочитала: «Уважаемая госпожа, милостивая сударыня!

Типичное явление нашего сумасбродного времени, что именно дамы с высокими запросами все чаще жалуются на нехватку времени у мужчин своего круга. Уже не одна дама была вынуждена отказаться от долгожданного бала, потому что ее спутник занят делами. Но не огорчайтесь, выход есть. Вам поможет джентльмен напрокат.

Или ваш партнер, как многие мужчины, не любит танцевать? Наши джентльмены — вдохновенные танцоры, великолепно владеющие всеми традиционными танцами. В виде особой услуги мы можем предоставить вам мужчин, способных виртуозно увлечь вас в любом танце, от пасодобля до польки. Порой гораздо дешевле взять напрокат джентльмена в комплекте с фраком или смокингом, чем заново экипировать ненавидящего танцы супруга, у которого старомодный или слишком узкий выходной костюм.

Фрак ли, джинсы или плавки, элегантный стиль, небрежный или спортивный — наши джентльмены оснащены на каждый случай идеально модным гардеробом.

Итак, к чему отправляться на скачки без мужского сопровождения? Зачем идти одной в театр? Или на званый прием? К числу наших клиенток относятся многие женщины, которых успех сделал одинокими. Мы заботимся о том, чтобы в чужом городе, после того как вы целый день упивались успехом деловой женщины, вы не сидели вечером одна в ресторане.

Милостивая сударыня, протяните руку к телефону рядом с вами, и вы получите ни к чему вас не обязывающую консультацию. Индивидуальные, конфиденциальные беседы — часть нашего сервиса.

Джентльмен напрокат: лучший выбор, если вы желаете иметь рядом с собой мужчину.

Пожалуйста, обратите внимание: из соображений конфиденциальности мы не заводим картотеку и не принимаем кредитных карточек. Наши джентльмены уважают вашу конфиденциальность, пожалуйста, уважайте и вы конфиденциальность наших джентльменов».

— Ты знаешь мужчин из этой фирмы?

— Нет. Такая благородная дамская клиентура у нас не останавливается. Во всяком случае, еще ни одна женщина не спрашивала у меня адрес такой фирмы.

— Я бы охотно узнала побольше об этом типе из четвертого, то бишь двенадцатого номера. Сколько он пробудет?

— Как обычно, одну ночь.

— Ты уверен?

Руфус заглянул в свой журнал.

— Да.

— Ничего не понимаю. В пятницу вечером он собирается прийти к сестре Бенедикта, а в четверг уезжает. Он что, в пятницу опять вернется?

— Это меня крайне удивило бы, он живет в пятистах километрах отсюда.

— Может быть, он уже отказал Мерседес? Или у него есть здесь еще одна подруга, и завтра он переночует у нее, а в пятницу у Мерседес? — Мне надо было выяснить это. — Пойду убираться дальше, — сказала я Руфусу и снова поехала на второй этаж.

В нерешительности я немного постояла в коридоре. Наконец набралась смелости и постучала в двенадцатый номер.

— Войдите, — отозвался мерзавец.

Я остановилась в дверях и дрожащим голосом спросила:

— Что вы делаете в пятницу вечером? У вас уже что-нибудь намечено?

— Смотри-ка! — воскликнул мерзавец. — Прекрасная недотрога передумала!

— Что вы делаете в пятницу после восьми вечера?

— Я собирался быть в это время дома, моя милашка, но если ты меня как следует попросишь, можно что-нибудь предпринять. В пятницу, поди, уезжает твой дружок? — Он изловчился и собрал свои жирные щеки и губы в некое подобие поцелуя. Выглядело это не более эротично, чем мертвая свиная голова в лавке мясника.

— Значит, в эту пятницу вас уже не будет в городе?

— Нет-нет, это можно организовать. Наверняка ты получишь от своего шефа бесплатно прелестную двухместную комнатку. Или ты живешь здесь, в отеле, моя кошечка?

Я уже узнала достаточно.

— Я не ваша кошечка! — рявкнула я с ненавистью и захлопнула перед его носом дверь. Он распахнул ее снова.

— Истеричная, капризная дура! — заорал он на всю лестницу. — Уж я позабочусь, чтобы ты вылетела отсюда! Немедленно! Без предупреждения!

54

Руфус слышал эти вопли.

Мы ждали, что тип позвонит вниз, чтобы потребовать моего немедленного увольнения. Однако он не позвонил. Может, хотел пожаловаться на меня в письменной форме?

— Он знает, что хозяйка здесь — госпожа Шнаппензип?

— Нет. Если скажу ему об этом, он сможет потребовать и моего увольнения без предупреждения, — сказал, смеясь, Руфус.

На следующее утро, когда я убиралась на четвертом этаже, пришел Руфус.

— Он на тебя пожаловался. Сказал, что ты наглая и неряшливая. Я его выставил.

— Ты его выставил? Как тебе это удалось?

— Очень просто. Я отказался выписать, как делал это раньше, счет на большую, чем он заплатил, сумму. Когда он стал скандалить, я дал ему пару адресов — других отелей. Все, больше он не приедет.

Я была бесконечно благодарна Руфусу.

— Надеюсь, госпожа Шнаппензип об этом ничего не узнает?

— Это я возьму на себя, — успокоил меня Руфус. — Если рассчитать затраты на персонал, завтрак и отопление за одну ночевку в дешевой комнате, то это вообще не потеря.

Чудесно. Мне не нужно больше бояться ненаглядного воздыхателя мадам Мерседес. Я уже предвкушала, какую сказку сочинит нам завтра вечером Мерседес про то, что ее ненаглядный все-таки, к сожалению, не смог прийти.

— Могу я пригласить тебя сегодня вечером на ужин? — вдруг спросила я Руфуса. — Я позвоню Бенедикту и скажу, что задержусь, потому что нам надо кое-что отпраздновать.

— Меня уже пригласила на ужин Таня. Сегодня мы хотели бы побыть вдвоем.

— Понимаю.

Руфус улыбнулся, и его бровь поползла вверх.

— Мне очень жаль, — сказал он.

55

Буквально до самого вечера в пятницу от Мерседес не поступило отмены приглашения. Итак, мы поехали к ней. Нора сидела впереди с Бенедиктом и время от времени задавала вопрос, знает ли она ненаглядного Меди? Но ведь у Меди столько поклонников, что она давно сбилась со счета. Бенедикт время от времени повторял:

— Подожди, увидим.

Я была абсолютно уверена, что мы его не увидим, и поэтому ни о чем не переживала, не наряжалась и не ходила в парикмахерскую. Не имело смысла выбрасывать деньги, чтобы всего лишь осмотреть квартиру мадам Мерседес. Это было единственное, что меня интересовало. Она утверждала, что ее квартира оформлена в том же стиле, что и наши отремонтированные комнаты, — только, естественно, элегантнее и изысканнее. Это я и хотела увидеть.

Она жила в уродливой новостройке с уродливой лестницей. Когда мы подошли к квартире Мерседес, в дверях рядом с ней стоял мужчина — высокий, стройный, с гладкими густыми темными волосами, лет сорока пяти, с обаятельной улыбкой — даже больше, чем обаятельной, в шикарной рубашке в полоску и хорошем костюме.

На Мерседес было кроваво-красное платье и старомодные туфли на шпильках в десять сантиметров. Веки на этот раз были ядовито-зеленые. Хохотнув, она сказала:

— Ну вот, это Томас Леманн, мой ненаглядный.

Моему удивлению не было пределов, когда он поздоровался с Норой:

— Дорогая госпожа Виндрих, я так рад, что могу наконец с вами познакомиться.

Пожав руку Бенедикту, сияющий Леманн сказал:

— Вы настоящая звезда архитектуры. — Потом обратился ко мне: — А вы его подруга Виола? Очень рад.

Я сказала, что тоже очень рада, но гораздо больше я была ошеломлена.

Он провел нас в гостиную. Все было в бежевато-коричневато-красных тонах. Мебель якобы ультрасовременная, а на самом деле неуклюжая, как все финское. Перед диваном, обитым материей в крапинку, стоял стол с медной столешницей, на которой был выбит странный узор, чем-то напоминающий могильную плиту. На рябом паласе лежали два грубо сплетенных коврика — каждый не больше полотенца. Один напоминал подсолнухи Ван Гога, узор на другом состоял из красных кругов различных оттенков, символизирующих то ли заходящее солнце, то ли гниющие помидоры. Стены были увешаны исключительно абстрактными картинками, но не на фанерках, а под стеклом. Тут же висел календарь с репродукциями Бойеса, который я ей подарила на Рождество. Мартовская страница изображала коричневое пятно, обведенное красной линией, — Бойес хорошо сочетался с финским хламом.

На мой взгляд, моя комната и гостиная Мерседес были похожи друг на друга точно так же, как апартаменты в Версальском дворце и подсобка какого-нибудь кафе-гриль в Венском лесу. Но квартира Мерседес меня не удивляла ни в коей мере. Удивлял меня только ее сияющий Леманн.

— Принеси нам, пожалуйста, чего-нибудь погрызть, — попросил он Мерседес, — чтобы мне не захотелось погрызть твое сладкое ушко.

Хихикая, она принесла на подносе стеклянные тарелочки с картофельными чипсами, оливками, арахисом, соленым крекером и печеньем с сыром. Телевизионная жвачка из пакетиков.

— Ах, как вкусно! — восхищенно воскликнул ее ненаглядный. — Я попросил Мерседес подать сегодня вечером только легкую закуску. Мы немного устали от поездки.

— Вы были вместе во Франции? — спросила я.

— Разумеется, — ответила за него Мерседес. — Ох и покутили мы там! Только в самых изысканных ресторанах.

— Французская кухня неповторима, — многозначительно произнес ненаглядный и открыл бутылку красного вина.

— Настоящее французское вино, — с благоговением произнесла Нора. — Вы не находите, что у Меди утонченный вкус?

— О да, он у нее есть, дорогая госпожа Виндрих, — согласился ненаглядный Мерседес с обворожительной улыбкой, — именно поэтому она меня и выбрала.

Мерседес села рядом с ним на финский диван, и он взял ее руку.

— Я счастлив, что нам, наконец, удалось собраться в семейном кругу, — проникновенно сказал он и поцеловал Мерседес в щеку.

Я была сражена. Бенедикт тоже. Даже Нора.

— Меди, родная, — воскликнула она, — мне почти страшно за себя, неужели я становлюсь старой и забывчивой. Пожалуйста, расскажи еще раз, с каких пор ты знаешь господина Леманна? Это тот господин…

— Осторожней, мама, — перебила ее Мерседес и засмеялась таким смехом, какого я у нее еще никогда не слышала. — Не путай Томаса с его предшественниками. Это Томас, а всех предыдущих — проехали и забыли.

— Мне так повезло, — блаженно вздохнул Томас.

— Так когда же вы познакомились? — спросил Бенедикт. Мерседес опять глупо захихикала:

— В первый рабочий день в этом году. Томас пришел к нам на работу.

— Но, Меди, ты об этом не рассказывала даже своей матери!

— Я хотела удостовериться, что он — именно тот, кто мне нужен, — с ужимками продолжала Мерседес.

— Как только я ее увидел, то сразу понял, что это — моя судьба, — сказал ненаглядный, — но я очень рад, что Мерседес такая тактичная.

— Кто вы по профессии? — поинтересовался Бенедикт.

— Я адвокат.

— Адвокат! — Нора зашлась в восторге. — Это так подходит тебе, дорогая!

— К сожалению, сфера моей деятельности не слишком захватывающая, я занят международными правовыми аспектами выпуска фирменных товаров.

— Вы адвокат по фирменным дезинфекционным средствам? — вырвалось у меня. Признаюсь, вопрос был совершенно идиотский, но я терялась в догадках: действительно ли мужчина из четвертого номера говорил о Мерседес, или я все перепутала?

— До вашего прихода Томас предложил, чтобы все мы называли друг друга на «ты», — сказала Мерседес. — Если вы будете говорить ему «вы», я тоже по оплошности могу начать «выкать». Ведь мы же в семейной обстановке.

— Твое здоровье, Томас, я безумно рада за вас обоих, — провозгласила Нора.

— Я тоже безумно рад, — подхватил Томас.

Мне стало его жалко. При более близком знакомстве с Норой радость быстро улетучится. Кажется, он действительно милый. Но на мой вопрос так и не ответил — потому что Мерседес, как всегда, когда я что-то говорю, влезла в разговор. Однако прошли те времена, когда я все глотала.

— Ты занимаешься правовыми нормами производства дезинфекционных средств? — спросила я.

— Почему тебя так интересуют дезинфекционные средства? — спросил он со смехом.

Разумеется, я не могла ему этого сказать.

— Просто к примеру.

— С любым международным фирменным товаром могут возникнуть юридические проблемы. Допустим, в разных странах существуют различные требования к упаковке, разные формы вкладышей и инструкций по применению. Или некоторые консерванты в одной стране разрешены, в другой нет, это все надо знать… Но никогда нельзя докучать красивым женщинам рассказами о консервантах.

— Значит, ты работаешь в той же фирме, что и Меди?

— Да. С одной стороны, это чудесно. А с другой — единственное, что омрачает наше счастье: мы вынуждены скрывать свою любовь. Любовные пары или, что еще хуже, семейные пары не должны работать вместе! Это негласный закон на нашей фирме. Сурово, но вполне понятно, особенно если занимаешь такой ответственный пост, как Меди. А я как адвокат тоже имею доступ к секретной информации… Если бы руководство узнало, что между нами существует связь, меня бы тут же уволили.

— Или меня, — сказала Мерседес.

— Без тебя им не обойтись, — возразил Томас.

— Я это прекрасно понимаю, — вздохнул Бенедикт. — Неизбежно возникнут неприятности, если он и она работают в одной фирме.

Почему он это сказал?

— Распространенное мнение, — согласился Томас. — Если бы кто-нибудь из фирмы увидел нас вместе, будущее обоих оказалось бы под угрозой. Мне пришлось пробираться в дом как вору.

И все это только из-за фирмы? У этого идеального мужчины должен быть какой-нибудь изъян, иначе он никогда бы не был с Мерседес. Я просто пришла в бешенство! В чем-то Мерседес наверняка лгала.

— Ты женат? — смело спросила я.

Улыбка слетела с его лица.

— Я несколько лет уже как вдовец. Моя первая жена умерла от рака. Ужасно.

— Ах! — воскликнули одновременно я, Нора и Бенедикт.

— Но это прошлое, — успокоил нас Томас. — Единственное, что мешает нашему счастью сейчас, — это порядки на нашей фирме. Я должен найти другую работу. К сожалению, это непросто из-за моей узкой специализации. Но и свою Меди я не могу заставлять ждать вечно. А то кто-нибудь уведет ее у меня. Что мне делать?

Именно мне он задает такой вопрос!

— Можно быть счастливым и не будучи в браке, — смущенно пробормотала я.

— Верно, но тем не менее я испытываю потребность открыто назвать Мерседес своей женой.

— Найдется выход, — подбодрил его Бенедикт.

— Сейчас мы наслаждаемся своим счастьем тайком, в путешествиях, — со смеющимся лицом сказала Мерседес. — На Пасху мы снова уедем. Куда — секрет!

— Как замечательно, детка! — пришла в восторг Нора.

Этот мужчина был слишком хорош для Мерседес. И выглядел он слишком шикарно для нее. И что он только в ней нашел? Есть, наверное, только одно объяснение: противоположности притягиваются. Но неужели надо стать такой дурой, как Мерседес, чтобы заполучить такого потрясающего мужчину, готового еще и жениться на ней?

— Я покажу вам платье, которое Томас купил мне во Франции, — воскликнула Мерседес и вышла в платье в обтяжечку, тоже красного цвета. Похоже, она целиком перешла на красный. В этом платье-кишке сразу бросалось в глаза, что груди у нее нет вовсе, а зад отвисший.

— Ты такая сексуальная, если мне будет позволено сказать это в присутствии твоей матери, — нежно глядя на Мерседес, сказал Томас.

Да слепой он, что ли? Я все меньше понимала, что здесь происходит.

— Я и сама прекрасно знаю это! Ты можешь спокойно говорить об этом в моем присутствии. Я, знаешь ли, гораздо меньше ощущаю себя матерью, а скорее лучшей подругой моих детей! — Нора захихикала почти так же глупо, как Мерседес.

Это просто невыносимо.

— Ты не только идеальная мать, ты еще и идеальная теща, — задумчиво произнес Томас.

Мерседес села рядом с Томасом. Ее узкое платье задралось так высоко, что были видны швы на колготках между ног. Томас взял ее руку в свои и сказал:

— Все случилось так неожиданно. Но так и должно быть. В нашем возрасте сердце сразу подсказывает, что это твоя половина. Мы уже знакомы десять недель, это достаточный срок, чтобы распознать настоящую любовь. В Мерседес меня завораживает ее внутренняя зрелость, которую видно только по глазам. В физическом плане она — молоденькая девушка.

Мерседес опять глупо захихикала.

Когда я украдкой взглянула на часы, Бенедикт кивнул мне. С него тоже было достаточно.

Нора не хотела уходить, а предложила выпить еще по бокалу:

— Бенедикт, ведь ты по пятницам не ложишься рано!

— Мама, не будем мешать их счастью.

— Тогда Меди должна привезти своего Томаса в ближайшее время к нам на обед.

— С превеликим удовольствием, — отозвался Томас, — при первой возможности.

Нора все-таки выпила еще бокальчик.

Когда мы, наконец, собрались, Нора затеяла в коридоре длинный разговор с Мерседес об открытках, прикрепленных кнопками около гардероба. Невероятно, где только не побывала Меди. Мерседес, хвастаясь своими путешествиями, непрестанно хихикала и одергивала вниз свою юбку, словно всерьез опасалась, что Томас, увидев ее тощий зад, трахнет ее прямо в коридоре, на глазах у матери.

— Где туалет? — спросила я Томаса, стоявшего рядом со мной и с таким же нетерпением ожидавшего завершения беседы матери с дочкой.

— Прямо.

Я открыла указанную дверь, и на меня вывалилась гладильная доска.

— Ах, — спохватился Томас, — надеюсь, ты не поранилась. — Он открыл следующую после дверь, это оказалась спальня. Томас засмеялся: — И где я только витаю? — Он подошел к двери в другом конце коридора и заглянул внутрь. — Вот, пожалуйста.

Странно, вдруг подумала я, что Томас не знает, где туалет. Особенно пьяным он не был. Или мужчины бывают настолько рассеянными? А может, он уже не раз бывал в этой квартире, но ни разу не ходил в туалет? Нет, все не то.

— Прелестный был вечер, — сказал каждый из нас не меньше двух раз. Томас и Мерседес махали нам вслед. Они стояли обнявшись и тесно прижавшись друг к другу.

На обратном пути Нора не закрывала рта. Это именно тот мужчина, который нужен ее Меди. Зять-адвокат — это то, что надо. Я злилась про себя: его она сразу мысленно видела официальным мужем своей дочери. И не вспоминала при этом, что нынче не обязательно вступать в брак.

Когда, уже лежа в постели, я опять завела об этом разговор с Бенедиктом, он раздраженно заметил, что ему абсолютно наплевать на то, что думает о браке его мать. И полный абсурд с моей стороны думать, что Томас не знал, где туалет. Он в мыслях уже давно был в спальне. В мужчине воистину нет ни одного недостатка. А я, пожалуй, все же ошиблась в отношении Мерседес.

56

На следующей неделе у Бенедикта не было ни секунды времени на проект для отеля. Он на чем свет стоит ругал дядю Георга, прекрасно знавшего, что проекты нельзя играючи вытряхнуть из рукава, и тем не менее подбросившего ему эту работу.

Вся загвоздка была прежде всего в холле отеля. Бенедикт мечтал о симбиозе постмодернистской и ультрасовременной архитектуры, о некоем международном стиле, в котором, однако, был бы узнаваем личный почерк архитектора. К тому же он должен был создать абсолютно новую инфраструктуру отеля, и этой структуре должно соответствовать внутреннее оформление. Так что мне надо подождать. Впрочем, я все равно целый день была занята уборкой.

Правда, потом я придумала, с чего могла бы начать уже сейчас: сфотографировать все помещения, чтобы задокументировать состояние отеля до ремонта. Руфусу идея очень понравилась: когда раскапывают окаменелости, тоже сначала все фотографируют и нумеруют. Бенедикт даже привез с работы очень хороший штатив для моей камеры.

Я сфотографировала каждую стену во всей гостинице и для каждой фотографии прикрепила на снятую стену листок бумаги с номером комнаты и стороной света. Потом без труда можно будет определить, где что находилось. Потребовалось, правда, много подготовительной работы, но Руфусу понравился мой метод.

Чтобы снять все комнаты, ванные, душевые, туалеты, кладовые, коридоры, мне понадобилась целая неделя и пять пленок.

В заключение, в пятницу к концу рабочего дня, дошла очередь и до мансардного этажа. Так я в первый раз очутилась в двухкомнатной квартире Руфуса.

В спальне кровать была застелена так же аккуратно, как и в комнатах отеля. Одна стена сверху донизу была занята стеллажами.

— Вот, смотри, мои сокровища, — сказал Руфус и показал на шесть томов «Иллюстрированной жизни животных». — Это первое издание Брема, 1876 года.

Больше ничего примечательного не было. Я написала на листочке: «Спальня, Руфус Бергер, 4-й этаж», прикрепила его на стене, снизу поместила табличку с указанием стороны света, щелкнула другие стены и пошла за Руфусом в соседнюю комнату.

Там стоял красивый старинный книжный шкаф с застекленными дверцами, в котором на четырех полках не было ничего, кроме моделей динозавров и их скелетов. Моделей было штук сто, высотой от одного сантиметра до тридцати. Большинство было выполнено из пластика, некоторые — из дерева, фарфора, плюша, один даже из еловой шишки.

— Ты знаешь все эти виды? — обалдела я.

— Нет. Многие известны только по одному зубу или одной кости. Возможно, они выглядели совсем иначе, постоянно появляются новые модели. Этот, например. — Руфус открыл шкаф и достал с верхней полки динозавра, вдоль спины которого тянулся гребень. — По этой модели нельзя сказать, то ли это отдыхающий спинозавр, то ли диметрон. Невозможно оценить постановку ног. Если это диметрон, то не динозавр.

— А выглядит как динозавр.

— К сожалению. Но если это все же диметрон, относящийся к отряду архозавров, он был бы здесь не на месте. — Руфус показал на верхнюю полку. — Здесь стоят динозавры мелового периода, под ними — юрского, еще ниже динозавры триаса, а в самом низу — предки ящеров пермской эпохи, которые еще не относятся к динозаврам. — Руфус любовно посмотрел на ящера с гребнем на спине, поставил его на нижнюю полку и сказал: — Рано или поздно я решу окончательно, где твое место. — В дальнем уголке, почти спрятанная, стояла самая красивая фигурка — крылатый дракон из фарфора с тончайше выделанными чешуйками, окруженными зелеными, синими и золотыми ободками.

— А что это такое?

— Это мне как-то привезла Бербель Шнаппензип. Она не в состоянии отличить пекинскую утку от летучей мыши и утверждала, что это древнекитайский динозавр. — Он взял в руку фигурку и неодобрительно повертел ее в руках — брюхо дракона украшали два скрещенных синих меча. Вне всякого сомнения, это был мейсенский фарфор.

Ценная вещица, подумала я.

Руфус со знанием дела изрек:

— Скорее всего, это предок крокодила, но голова с маленькими острыми ушками, вероятней всего, принадлежит кенгуру. Сейчас я тебе покажу действительно хорошую модель. — Он взял за шею безобразного резинового зверя в бело-красную крапинку. Тот стоял на второй полке и был таким большим, что упирался головой и поднятым хвостом в верхнюю полку. — Это мой колепсогнат, модель сделана почти в натуральную величину.

— В натуральную? Такой маленький? И это называется динозавр?

— Эти были размером не больше курицы. Тут уже как с отелями, не каждый из них — Хилтон. — Руфус показал на более мелкого пластмассового зверька, стоявшего в том же ряду: — Это нанозавр из отряда тираннозавров, и тем не менее он не крупнее овчарки. Не все, что вымерло, было большим и величественным.

— А это еще что? — На самом верху на задних лапах стоял оранжевый монстр. Над его широкой пастью выдавался вперед выкрашенный серебряной краской рог, а вокруг шеи были расположены крылоподобные металлические зубцы. Из одного бока у него торчал заводной ключик, как у игрушечной мышки.

— Это рогатый динозавр. — Руфус взял в руки чудовище, завел его и поставил на подоконник. Зверь с тарахтением поехал вдоль подоконника, извергая при этом из широкой пасти искры, как зажигалка. — Красавец, — залюбовался Руфус. — Некоторые представители этого семейства тоже были не больше человека.

Я попыталась представить себе динозавра ростом с человека. Может, из-за оранжевой раскраски, но мне почему-то пришла в голову Нора. И сам собой напросился следующий вопрос:

— Как ты думаешь, почему вымерли динозавры?

Руфус остановил монстра и посмотрел на меня с разочарованием, которое выражала даже свисавшая с его подбородка бахрома.

— Мы знакомы уже шесть недель, и я надеялся, что ты одна из немногих, кто не будет задавать мне этого вопроса. Я понятия не имею, почему вымерли динозавры.

— Но ты ведь изучал это!

— Потому-то мне гораздо сложнее ответить на твой вопрос, чем любому дилетанту. Наоборот, все время возникают новые вопросы. В одной своей работе я когда-то оспаривал теорию, по которой причиной вымирания динозавров считалось как изменение климата, так и отсутствие у них половых хромосом. Первый фактор не вызывает возражений: в меловом периоде климат был тропический, потом стало холодно, это общеизвестно. Второй фактор: крокодилы и ящерицы, ближайшие родственники динозавров, не имеют половых хромосом. Какого пола животное вылупится из яйца, зависит у них от температуры, при которой это яйцо высиживают.

— Как же это происходит? — не переставала удивляться я.

— Очень просто: они закапывают свои яйца на солнце в песок, и из яиц, которые лежали сверху и получили больше тепла, выходят самцы, а из тех, что попрохладнее, — самки. У некоторых рептилий наоборот — из более теплых получаются самки. Во всяком случае, отсюда напрашивается вывод, что в результате похолодания все больше оставалось животных одного пола. И тут начинаются загадки — ведь неизвестно, то ли это массовое вымирание длилось миллион лет, то ли все отправились из мелового периода в мир иной за считанные дни. Если самок больше, чем самцов, вымирание растягивается надолго. Если же больше самцов, все происходит быстро.

— Почему?

— Потому что самка всегда может воспроизвести на свет одно и то же максимальное количество детенышей, вне зависимости от того, сколько бегает вокруг самцов. А один самец может оплодотворить очень, очень много самок. — Руфус ухмыльнулся, но без пошлости. — Это биологическое алиби древних патриархов — именно поэтому мужчина может иметь несколько жен. Правда, зря тогда мужчины желали в наследники только сыновей. Это грозило бы их роду быстрым вымиранием.

— Понятно. А что неверно в теории с ящерами?

— Для начала остается, как и во всех других теориях, вопрос, почему тогда заодно не вымерли крокодилы, черепахи и ящерицы.

— Я слышала, что упал гигантский метеорит, который одним ударом… — Я осеклась, потому что Руфус отрицательно затряс головой, он прекрасно знал, что я слышала.

— Люди всегда ищут одну-единственную причину, которая могла бы все объяснить. Поэтому так популярны теории больших катастроф. Вмешательство извне — и вся проблема решена. Но это не так. Тараканы, к примеру, пережили вмешательство извне! Почему именно они? Почему не аммониты, моллюски? Я всегда говорю, что с вымиранием динозавров — происходит то же, что и с умиранием любви: одной причины всегда недостаточно.

Зазвонил телефон. Я нашла весьма примечательным, что звонила именно Таня.

— Привет, Таня, — обрадовался Руфус. Потом сказал: — Ах, как жалко. Ты плохо себя чувствуешь? — Очевидно, чувствовала она себя не так уж плохо, потому что вслед за этим Руфус сообщил: — Виола как раз у меня, фотографирует мою квартиру.

На это Таня ответила ему долгой тирадой. Я тем временем успела установить свой штатив.

— Снять тебя тоже? — прошептала я Руфусу, благоговейно внимавшему Тане.

— Да, — кивнул Руфус и улыбнулся для фото. Со своей нелепо сросшейся бровью и торчащими в разные стороны бородой и усами, на фоне шкафа с динозаврами он выглядел довольно трогательно. Как живое ископаемое.

Таня все говорила. Руфус молча кивал. Я сфотографировала оставшуюся часть комнаты. Помимо шкафа, все остальное было отмечено печатью безликой безвкусицы, ничего не говорившей о хозяине. Это был скорее кабинет, чем жилая комната. На одной стене — две полки со старыми папками — очевидно, документация отеля за последние десятилетия. На ковре нежно-зеленого цвета стояли темно-зеленый диван, два серых кресла и черный стол.

Руфус закруглил свой разговор.

— Ну ладно, звони, — сказал он на прощание. — У Тани нет желания идти сегодня готовить, она говорит, ей и так дурно, — пояснил он мне.

Если бы она любила Руфуса, подумала я, несмотря ни на что пошла бы на курсы, лишь бы увидеть его. И если бы Руфус любил Таню, то отправился бы не на курсы, а навестить ее. Или, может, их отношения еще не зашли так далеко? Поскольку больше о Тане Руфус не распространялся, промолчала и я. Может, у них все иначе.

Мне надо было еще сфотографировать кухню. Посередине стояла подставка для сушки белья. Оранжевыми прищепками были прикреплены какие-то розовато-коричневатые и серовато-розовые тряпочки, похожие на пылесборники. Неужели коммерческий директор сам стирает мешочки от пылесосов? Мне стало не по себе от этой неожиданной мелочной экономности. Посмотрев внимательнее, я оторопела: это никакие не мешочки, а трусы! Мне с большим трудом удалось сделать вид, что трусы, похожие на мешочки от пылесосов, самая естественная вещь в мире. Я хотела их тоже запечатлеть, иначе мне никто бы не поверил, что такие трусы носят некоторые мужчины. Но Руфус сказал: если бы он знал, что я буду сегодня фотографировать его квартиру, он бы прибрался — и, к моему сожалению, выдворил сушилку за дверь. Чувствовалось, что на эти вещи он смотрит просто и, похоже, других проблем с трусами у него не было!

Уходя, я еще раз взглянула в коридоре на трусы. Они были чистые, но я представила, что собираюсь переспать с мужчиной, а он вдруг возникает передо мной, облаченный только в мешочек от пылесоса!

57

На курсах в эту пятницу мы готовили гуляш, картошку в мундире и салат из зелени. Феликс делал спагетти со сложным томатно-сливочно-пряным соусом. В прошлый раз он объявил Кароле, что хочет поупражняться в этом, поскольку его дочь находит, что соусы ее матери лучше.

Нас было только семеро, поэтому Руфус готовил с Михаэлем и шутником Вольфрамом, а я с Винфридом и Вольфгангом. Рекордно быстро я нарезала кубиками наши луковицы — этим мое участие в приготовлении гуляша и ограничилось: все остальное Вольфганг взял на себя. Винфрид был занят тем, что мешал на сковородке нарезанное сало и обжаривал куски гуляша, а потом отправился с Михаэлем на перекур. Мне было поручено сварить картошку в мундире. Поскольку я обожаю картошку в мундире со сливочным маслом, я подробно узнала у Каролы все, что меня интересовало. Она объяснила, что предпочтительнее брать не рассыпчатую картошку, и вкуснее всего, конечно, молодая. Воду солить не нужно, потому что соль все равно не проникает сквозь кожуру. Но можно срезать одну полоску с кожуры, тогда в этом месте соль пройдет. Удобнее брать картофелины одинаковой величины, тогда они доходят одновременно, и не надо каждую для пробы тыкать вилкой. Треск с задней плиты оборвал нашу картофельную беседу. Мы обернулись. У плиты стоял Феликс и ломал пучок длинных итальянских спагетти, при этом множество обломков летело на пол.

— Зачем ты это делаешь? — удивилась Карола.

— Моей дочке очень нравится, как я ломаю спагетти, — с гордостью пояснил Феликс и с видом супермена еще раз переломил пучок. — Кроме того, иначе они не входят в кастрюлю.

— Потом подметешь макароны. Веник в шкафу. — Взбешенная Карола вылетела из кухни. Феликс задвинул макароны ногой под плиту.

Без четверти девять Вольфганг вышел на школьный двор, чтобы пригласить Винфрида и Михаэля к столу.

Само собой разумеется, наш гуляш — вернее, гуляш Вольфганга — был отличным. Его салат из зелени тоже. Не подкачала и моя картошка в мундире, дошедшая через двадцать минут. Гуляш Руфуса и Вольфрама тоже был в порядке, правда, они в него переложили перца.

Когда Феликс поставил на стол спагетти, Карола пришла в ужас:

— Как ты их делал?

Разломанные макароны слиплись в комок, который оставалось разве что только резать ножом. Феликс пояснил, что такими они получаются не всегда, а только изредка, все зависит от качества макарон.

— Иногда и от воды, — пошутил Вольфрам.

— Ты, пожалуй, прав, — сказала Карола. — Вода кипела, когда ты опускал в нее спагетти?

Может, и кипела, он не обратил внимания.

— Почему же ты не знаешь, кипела вода или нет? Как узнать, что вода закипела?

— Когда засвистит свисток на чайнике. — Это, конечно, опять пошутил Вольфрам.

С чайником-то нет проблемы, оправдывался Феликс, но когда в кастрюле много макарон, то пузырьки на дне, по которым узнают, кипит ли вода, трудно разглядеть.

Карола объяснила, что макароны — в отличие от картошки — всегда кладут в кипящую воду. И кипящую воду распознают не по пузырькам на дне кастрюли, а по большим пузырям, бурлящим до самой поверхности.

Феликс упрямо утверждал, что его дочке больше нравятся слипшиеся макароны, кусками их легче накалывать на вилку. Его соус с комками тоже был явно рассчитан на вкус его дочки, так что все отказались его пробовать.

Я не стала рассказывать Бенедикту, что мы учились кипятить воду. Но уже в понедельник мы с Руфусом приготовили на кухне в гостинице бифштексы с картошкой в мундире. Хотя ни он, ни я на курсах не делали бифштексов, оба остались весьма довольны результатом.

Вечером, без чего-то шесть, в отель зашла Таня — якобы совершенно случайно. Она была у ювелира, которого обнаружила здесь поблизости. Так вот у этого ювелира не только очень красивые драгоценности, но и сам он на редкость приятный человек. Таня отдала ему в ремонт кольцо, на котором вот уже много лет не хватает одного камушка. Мы сидели в мягких креслах за перегородкой господина Хеддериха. Руфус пил пиво, Таня заказала себе «пикколо» [3], которое Руфус тотчас же притащил с кухни, а я пила кофе. Вдоволь нахваливши чрезвычайно милого ювелира, Таня надолго замолчала.

— Что еще новенького? — поинтересовался Руфус.

— Вчера позвонил мой прежний приятель Детлеф. — Она снова замолчала.

— И чего хотел? — спросил Руфус.

— Ничего особенного, так, просто поговорить. Похоже, заметил, что у него больше нет знакомых в этом городе.

— И все?

— Кроме того, в фирме Фабера, кажется, неприятности. Виола, наверное, об этом лучше знает, — сказала Таня.

— Бенедикт тоже в жутком стрессе и пока не брался за проект реконструкции отеля, — призналась я.

— Любопытно, когда он, наконец, разродится, — сказала Таня, давая понять, что на Бенедикта особой надежды нет.

— Бенедикт обязательно сдаст проект в срок, он мне обещал. Кстати, от отеля это тоже в какой-то мере зависит. Если я начну работать у дяди, отель останется без уборщицы, а если на время ремонта гостиница не закроется, обязательно понадобится новая уборщица. И пока Руфус…

— Да, ты в любом случае должен подыскивать новую горничную, — вмешалась в разговор Таня.

Он вздохнул:

— Знаю-знаю. Надо будет позвонить в отдел по трудоустройству.

Чтобы дать понять, что дела с проектом не так плохи, я сказала:

— У Бенедикта уже масса идей, что можно было бы сделать из фойе. Но пока ясно лишь то, что уголок господина Хеддериха исчезнет.

— Это еще почему? — ужаснулся Руфус. — Он ведь нужен!

— Не цепляйся за старое — загородке тут не место, — поддержала меня Таня. — Пойми, Руфус, невозможно уродовать холл гостиницы. Иначе лучше вообще не начинать.

Я благодарно улыбнулась Тане.

— Ну, если вы так считаете, — быстро согласился Руфус.

— Посмотрим, какими решениями и находками обрадует нас господин Виндрих, — произнесла Таня безразличным тоном. Потом спросила Руфуса: — Пойдешь со мной поужинать? Около восьми?

Это прозвучало столь вяло и равнодушно, что я спросила себя, не собралась ли Таня порвать с Руфусом. Будем надеяться, нет — Руфуса мне было жалко.

— Да, с удовольствием.

— Ты ведь не пойдешь с нами, или как? — спросила Таня меня.

— Меня ждет Бенедикт.

Таня задумчиво посмотрела на меня и сказала:

— Кстати, у этого ювелира есть потрясающие серьги в виде фиалок, похожи на твои пластмассовые штучки, но сделаны из аметистов, и работа прекрасная. Тебе бы на них взглянуть.

— Мне все равно, настоящие мои серьги или нет. Мне их подарил Бенедикт.

— Я в курсе, — ответила Таня, не скрывая своего плохого настроения.

На следующее утро у Руфуса был слегка помятый и серьезный вид, но он не был похож на мужчину, получившего накануне отставку от своей подруги. Он позвонил в бюро по трудоустройству насчет уборщицы, и ему пообещали сразу же прислать претенденток.

И в самом деле, до вечера появились четыре кандидатки. Первая хотела работать только по вечерам, вторая — без налоговой карточки, третья требовала комнату с телевизором, потому что собиралась приводить с собой маленького сынишку, а четвертая выглядела настолько неопрятно, что в роли уборщицы была бы сущей профанацией. Обо всем этом, негодуя, рассказал мне Руфус. А завтра придут новые, и ему уже дурно от одной этой мысли. По нему, так начало ремонта может отложиться еще на месяцы.

Однако в среду после обеда Руфус вызвал меня по внутреннему телефону. Рядом с ним стояла молоденькая девушка, от силы лет двадцати, невообразимо толстая, даже если мысленно снять с нее стеганую куртку, в которую она была одета. На шее у нее болтались наушники, и провода от плейера обвивали внушительную грудь.

— Это Кармен Гош, наша новая горничная, — с сияющим лицом представил ее Руфус.

Руки она мне подавать не стала, а просто сказала:

— Можете говорить мне «ты».

— Вы отлично поладите с Виолой Фабер, — сказал Руфус.

— Нет проблем, — кивнула Кармен.

Почему бы мне не перейти с ней сразу на «ты»?

— Меня зовут Виола.

— Порядок, — приняла к сведению Кармен.

— И как я уже сказал, — подытожил Руфус, — вы можете во время работы носить свой плейер. Если вы хотите принести с собой еду, у нас есть холодильник, морозильная камера, микроволновка — все что душе угодно.

— Днем я не ем ничего горячего, — сообщила Кармен. Разговаривая, она так двигала нижней челюстью, словно жевала слова.

— Итак, в понедельник через неделю, то есть второго апреля, вы начинаете. А Виола и наша госпожа Хеддерих введут вас в курс дела.

— Нет проблем, — опять сказала Кармен.

Руфус был в восторге.

Его восторг не угас и когда она ушла.

— Она поставила лишь одно условие: что не желает расставаться со своим плейером. Посмотрим, как отнесется к ней хозяйка. Насколько я знаю Бербель, она будет брюзжать.

— И что ты тогда сделаешь?

— Буду брюзжать в ответ.

— Значит, ты можешь делать здесь все, что захочешь?

— К сожалению, нет. Но если уж я решил какую-то проблему, то извольте ничего не менять.

58

— Позвонила хозяйка, — сообщил Руфус в четверг, — завтра приезжает важная гостья, госпожа Мазур. Это старая подруга хозяйки, и она должна получить самый лучший номер — стало быть, девятый.

Огромная комната, где больше всего нагромождено ненужной мебели, с телевизором в шкафу.

— Дай ей лучше восемнадцатую на третьем этаже, эта комната красивее. — На третьем этаже стояло меньше мебели, так как клан Хеддерихов сгружал свой мебельный хлам преимущественно на нижних этажах, чтобы не утруждать себя.

— Если ты так считаешь, тогда восемнадцатый номер для госпожи Мазур.

Госпожа Мазур была того же возраста, что и госпожа Шнаппензип. Так же богато одета, с такой же безупречной белокурой завивкой. Когда она приехала, я случайно оказалась внизу.

— Здрасьте, здрасьте, господин Бергер, — закричала она с порога, — ваша…

— Моя хозяйка категорически приказала мне забронировать для вас лучший номер. Добро пожаловать, госпожа Мазур.

— А что с мужчиной? — пронзительный голос госпожи Мазур разносился по всему отелю. — Сегодня вечером мне нужен мужчина.

— Мне об этом ничего не известно, — растерялся Руфус.

— Вот так сюрприз! — возмутилась гостья. — Бербель вам ничего не сказала?

— Нет.

— С ума можно сойти, мне остается только сразу уехать обратно!

— Что вы! Госпожа Шнаппензип тут же выгонит меня, если именно вы останетесь недовольны…

— Не говорите глупостей! — Госпожа Мазур в ярости закурила сигарету. — Я сейчас же позвоню Бербель.

— Добрый день, — поздоровалась я и поставила ей на стойку пепельницу.

Руфус сказал мне:

— Поднимись, пожалуйста, наверх и посмотри, включено ли в восемнадцатом отопление.

— Уже включила, — наивно доложила я.

— Тогда проверьте что-нибудь другое, — свирепо сверкнув глазами, сказала госпожа Мазур.

— Да, пожалуйста, — попросил Руфус.

До меня наконец дошло.

Только я отвернулась, она зашептала Руфусу:

— Я должна кое-что сказать вам конфиденциально, то, что сказала и Бербель… Бербель ведь знает всех достойных мужчин в городе… это не такая уж проблема…

— Я тоже должен кое-что сказать вам конфиденциально, — начал Руфус. Остальное я уже не расслышала.

Только через полчаса Руфус принес в номер ее багаж. Во всяком случае, она не уехала обратно.

Вскоре после пяти — я как раз выходила из комнатки рядом с кухней, где оставляла свое пальто и личные вещи, и собиралась направиться к Руфусу — в отель вошел мужчина. Сначала я подумала, что у меня что-то с глазами, но потом убедилась, что не ошиблась, и прошептала:

— Не может быть!

Но это было именно так: мужчина, переступивший порог отеля, был новым ненаглядным Мерседес.

Почему все воздыхатели Мерседес непременно являются в отель «Гармония»? Что потерял здесь обворожительный Томас? Он вполголоса разговаривал о чем-то с Руфусом.

Я прокралась от кухонной двери в угол между конторой и закутком господина Хеддериха, где никто не мог меня видеть.

— Садитесь, пожалуйста, — услышала я голос Руфуса.

Я пригнулась за креслом и тут услышала, что Руфус и Томас идут в мою сторону. Тогда я вскочила, нажала на дверь в мастерскую господина Хеддериха, проскользнула внутрь и затаила дыхание, чтобы ничто не выдало меня.

— Здесь вы можете спокойно побеседовать, — сказал Руфус, — я извещу госпожу Мазур.

Я стояла, боясь пошелохнуться и сесть на один из стульев. Их принесли сюда для ремонта, и в любой момент они могли развалиться. Этого еще не хватало: очаровательный друг Мерседес обнаруживает меня в роли подслушивающей уборщицы за перегородкой, свалившуюся со сломанного стула.

Прошла целая вечность, прежде чем госпожа Мазур, наконец, простучала каблучками.

— Добрый день, — поздоровалась она.

— Добрый день, милостивая госпожа.

— Пожалуйста, садитесь, — произнесла госпожа Мазур голосом, привыкшим командовать. — Проблема такова: мой крестный отмечает сегодня свое семидесятипятилетие. Он крайне консервативный господин, считающий меня ветреницей, потому что я не замужем. Чтобы порадовать старика, я хотела бы появиться с серьезным мужчиной. Моя знакомая сосватала мне спутника, но он не годится хотя бы потому, что слишком молод. Вы по возрасту мне подходите. Мне нужны от вас безукоризненные манеры и безукоризненная внешность. Костюм, который сейчас на вас, вполне удовлетворителен.

— Во что будете одеты вы, сударыня?

— В темно-синий бархатный костюм с золотым кантом от Шанель. Скромно и благородно.

— Тогда этот мой костюм покажется слишком легковесным. Чтобы гармонировать с вами, я надену темно-синий костюм. Очень скромный. От Армани. Галстук или бабочку?

— На ваше усмотрение, — сказала госпожа Мазур. — Праздник состоится в ресторане, разумеется, вы будете там бесплатно.

— Разумеется. Я надену галстук, некоторым господам бабочка кажется чересчур фривольной. Должен ли я надеть обручальное кольцо?

— Вы женаты?

— На ваш вечер я то, что вам нужно. Если вы желаете представить меня своим мужем — ради Бога.

— Нет, это будет слишком. — Помолчав, она добавила: — Но если вы на самом деле женаты, не надо никому говорить об этом. — Снова пауза. — Разведенный — тоже нехорошо. Мой крестный — член правления церковной общины. Насколько я понимаю, сегодня вечером соберется благочестивая публика.

— Понимаю, сударыня, стало быть, я вдовец. Мужчина в моем возрасте должен быть женатым, чтобы произвести солидное впечатление. Я овдовел пять лет тому назад. Срок, приличествующий для траура. Моя жена умерла от рака. Очень трагично. Никто не будет столь бестактным, чтобы задавать дополнительные вопросы.

— Я вижу, вы мыслите правильно, — холодно бросила госпожа Мазур.

— Семейные торжества выдвигают высокие требования и относятся к самым сложным заданиям в моей профессиональной деятельности. Нужно выстроить роль. Давайте сначала выясним, как мы познакомились. Нас об этом непременно спросят.

— Допустим, на званом ужине. В прошлом году.

— Год — длительный период, сударыня. Именно родственники задают подчас самые коварные вопросы о совместных впечатлениях и общих знакомых. Позвольте сделать вам одно предложение на основе моего опыта?

— Пожалуйста.

— Большая неожиданная любовь, увенчавшая многолетнее ожидание единственного суженого, — вот самая лучшая история. И как можно меньше посвященных в наше счастье. Рассказывая о нас, говорите только о планах на будущее, избегайте эпизодов из прошлого. Если мы скажем, что познакомились на Новый год, значит, знаем друг друга двенадцать месяцев. А этого достаточно в нашем возрасте, чтобы убедиться, что это настоящая любовь.

— Тут я с вами согласна. Мы могли бы сказать, что познакомились на новогоднем балу.

— А кто тогда познакомил нас? Коллега? Кто вы по профессии?

— Я прокурор.

— Это оптимальный вариант, — воскликнул Томас, — вы можете рассказать много интересного. Удачное совпадение, что у меня большой адвокатский опыт. Я занимаюсь международными правовыми нормами производства фирменных товаров. Это мало кого интересует. Или у вас есть кто-нибудь в семье, разбирающийся в таких вещах?

— Не слыхала о таких.

— Очень хорошо. Относительно знакомства хотел бы сделать вам другое предложение, которое наверняка доставит вашему дядюшке особую радость: скажем ему, что познакомились после новогоднего богослужения. Вы стояли перед церковью, раздумывая, не прогуляться ли вам. И я стоял перед церковью, погруженный в мысли о своей покойной жене… Мы оба стояли у церкви, и колокольный звон, словно внутренний голос, сказал мне: оглянись! И тут я увидел вас. Колокола повелели мне спросить, не могу ли я немного вас проводить… И с тех пор мы идем по жизни вместе.

— Это слишком безвкусно, — поморщилась госпожа Мазур.

— Абсолютно классический вариант, сударыня. Гётевский Фауст тоже был спасен от самоубийственной депрессии звоном колоколов. Для христианской души это не кич, а истина. Безвкусны лишь те чувства, в которые не веришь.

— Ладно, хорошо, — сдалась госпожа Мазур, — я, правда, нахожу, что мы слегка перегибаем палку. Но люди сами хотят быть обманутыми. Лишь бы мне только сдержаться и не засмеяться, когда вы начнете все это рассказывать.

— Смейтесь сколько душе угодно, — не возражал Томас. — Влюбленные всегда смеются. Если вы не против, обсудим финансовую сторону.

— Я не против.

— За вечер, включая этот предварительный разговор, мой гонорар составляет четыреста марок. Эту сумму вручите мне, пожалуйста, заранее. После полуночи за каждый, даже неполный, час добавляется по сто марок.

— Согласна, — без колебаний сказала госпожа Мазур.

— Если мне придется из-за того, что за нами наблюдают родственники, оплатить такси или тому подобные мелочи, потом произведем расчет. Поскольку из соображений конфиденциальности мы не выставляем счетов, осмелюсь попросить платить наличными.

— О'кей.

— Благодарю. Давайте еще поработаем над своими ролями. Будьте любезны, назовите мне мужское имя, особенно близкое вам.

— Близкое мне мужское имя? — Она задумалась. — Дитер.

— Отлично, меня зовут Дитер Леманн.

Точно, подумала я, оглушенная этими разоблачениями, его зовут Леманн, но, кажется, Томас?..

— Дитер Леманн, — повторила госпожа Мазур.

— Артистический псевдоним, разумеется. В моей работе неброские псевдонимы имеют то преимущество, что защищают от докучливых расспросов, не родственник ли ты тому или другому Леманну. На всякий случай — одна подсказка: у меня есть брат-близнец. Если кто-то будет настаивать на том, что знаком со мной, вспомните моего брата-близнеца. А теперь, моя дорогая, мы должны сразу перейти на «ты». Как тебя зовут?

— Мария Мазур. — Она довольно визгливо прыснула.

— Мне нравится твой смех, Мария, — нежно сказал господин Леманн.

Даже сквозь стенку из деревянных панелей это прозвучало нежно.

У меня мурашки пробежали по коже, когда он проникновенно произнес:

— Твой милый смех опять придал мне жизненную силу.

— Вы это делаете великолепно, — засмеялась госпожа Мазур, — но, ради Бога, не смешите меня все время.

— Смеяться ты можешь всегда, Мария, а вот называть меня на «вы» не имеешь права. Это было бы ужасной ошибкой.

— Моему дяде семьдесят пять лет, он страшно богат и к тому же член правления церковной общины. Ему не до смеха.

— Дорогая Мария, — сказал Томас-Дитер Леманн, — когда я несколько лет тому назад играл Натана Мудрого, заплакал даже один критик. Так что мне не составит труда убедить твоего крестного в моей серьезности. Можешь не сомневаться — роль благородного отца семейства вошла в мою кровь.

— Вы актер?

— Мария… Ты! — нежно поправил ее Леманн.

— Извини. Ты актер?

— Мы все актеры.

— А почему… ты… не играешь больше на сцене?

— Я всегда на сцене. Как сказал Шекспир: «Весь мир — театр».

— Вы меня убедили, — сказала госпожа Мазур.

— Мария… ты опять назвала меня на «вы». Предлагаю сделать маленькое упражнение, чтобы преодолеть твое стеснение. Упражнение немного жестокое, но зато эффективное. Ты готова, Мария?

— Да.

— Возьми мою руку… так… смотри мне в глаза… так… а теперь скажи: «Я люблю тебя, Дитер».

Госпожа Мазур истерично захохотала:

— Дитер, я… — остальное потонуло в смехе.

— Я люблю тебя, Мария, — произнес Дитер Леманн. — Теперь ты.

Вместо признания в любви раздалось противное хихиканье.

— Я люблю тебя… Ой, умру от смеха! — Госпожа Мазур не выдержала и расхохоталась.

— Я люблю тебя, Мария, — с обворожительной нежностью произнес господин Леманн.

— Я люблю тебя, Дитер, — сказала госпожа Мазур, и теперь это прозвучало почти так же нежно — и без хихиканья.

— Теперь ты тоже убедила меня, — сказал Дитер Леманн. — Во сколько я тебя снова увижу?

— Зайди за мной сюда ровно в восемь.

Они встали. Я услышала, как они направились к лифту.

— Я так рад предстоящей встрече с тобой, Мария, — сказал он на прощание.

— Я сгораю от нетерпения вновь увидеть тебя, Дитер!

Лифт с грохотом поехал вверх, потом я услышала, как Дитер Леманн в своей вежливой манере сказал Руфусу:

— До свидания, господин Бергер.

— Всего хорошего, — учтиво попрощался Руфус.

Я вылезла из укрытия.

— Ничего себе, — удивился Руфус, — откуда ты взялась? Неужели подслушивала? К сожалению, я плохо разбирал его слова. Ты должна воспроизвести мне все, что он говорил. Это страшно интересно.

— Я не собиралась подслушивать. Мне пришлось спрятаться, когда я увидела, что пришел Томас Леманн. Как он вообще попал сюда?

— Я его заказал по телефону. У хозяйки была бредовая идея, что я мог бы сопровождать госпожу Мазур. Потом нам пришел в голову вариант с господином Леманном.

— Ты знаешь, кто это? Это новый воздыхатель Мерседес!

Руфус засмеялся.

— Это господин Леманн из проката джентльменов.

К сожалению, мы не увидели, как наша парочка уходила, потому что нам надо было отправляться на курсы.

— Зачем госпожа Мазур устраивает такие фокусы? — спросила я Руфуса, когда мы ехали на его «фольксвагене». — Что, у нее нет мужчины?

— Ей не нужен мужчина. Она мне рассказывала, что уже десять лет живет с подругой.

— А старый дядюшка, к которому она приглашена, не знает, что она лесбиянка?

— Нет, он тут же лишил бы ее наследства. Я считаю, госпожа Мазур абсолютно права. Невозможно переубедить семидесятипятилетнего святошу. Исключительно из уважения к его возрасту она наняла этого Леманна.

Руфус засмеялся.

Я скосила на него глаза. Если забыть о его внешности, смех у него, собственно, приятный.

— Как ты думаешь, — спросила я его, — почему сестра Бенедикта берет мужчину напрокат?

— Не знаю, — пожал плечами Руфус. — Как пишут в конце многих научных работ: «Этот вопрос еще предстоит исследовать».

На курсах мы делали трубочки из говядины, поскольку Руфус, Таня и я еще ни разу не готовили мяса, нам было позволено заняться трубочками. Остальным пришлось готовить суп и лимонный крем.

Я, как бывалый кулинар, нашинковала лук, а Таня тем временем читала вслух рецепт:

— «Четыре кусочка мяса намазать четырьмя чайными ложками горчицы и посыпать двумя ложечками соли и пол-ложечкой перца. Нарезать тонкими полосками 200 г сала шпик. Порезать кубиками луковицу и положить на мясо. Свернуть кусочки мяса и связать трубочки нитками».

Таня накрутила на трубочки столько ниток, что они выглядели как две катушки. Потом стала читать дальше:

— «Сильно раскалить растительное масло. Со всех сторон обжарить в нем трубочки на среднем огне».

Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем наши трубочки приобрели со всех сторон равномерный коричневый цвет. Мы тщательно следили, когда поджарится одно место, поворачивали трубочку на два сантиметра.

— «Добавить 1/4 литра воды и тушить на среднем огне трубочки под закрытой крышкой полтора часа. Потом вынуть мясо. Размешать вилкой 30 г муки в прохладной воде и влить для загустения в мясной бульон. Один раз довести до кипения. Добавить 1/8 литра сметаны».

Только мы собрались бухнуть на сковородку сметану, как Вольфганг, наблюдавший за нами, закричал:

— Стойте! Если влить холодную сметану в горячий соус, сметана свернется. — Он притащил чашку, налил туда сметану, тщательно перемешал, добавил ложку соуса со сковородки, опять перемешал, потом еще ложку и еще одну, медленно помешивая. Наконец дал Руфусу чашку со словами: — Теперь сметана теплая и уже не свернется.

Под испуганными взглядами всех присутствующих Руфус влил все на сковородку — и в самом деле, получился густой соус, без всяких хлопьев. Потом мы коллективно посолили и поперчили его.

И хотя мы лопались от смеха, глядя, как Таня разматывает смотанные ею трубочки, успех был полный! Лишь Карола была слегка раздосадована тем, что Вольфганг нарушил ее педагогический принцип — учиться на ошибках.

Я подумала, не делать ли мне по воскресеньям трубочки из говядины. Нора их никогда не делает. А потом, я бы настоятельно попросила Мерседес привезти своего ненаглядного. Это будут самые дорогие трубочки в ее жизни. Я ей еще отплачу!

59

Сразу после занятий я поспешила домой, чтобы все рассказать Бенедикту. Но его еще не было дома. Когда он наконец появился, то был так измучен своим волейболом, что я решила приберечь сенсационные разоблачения для более эффектного момента.

В субботу с утра я позвонила Руфусу — не только из чистого любопытства, но и чтобы представить Бенедикту полную картину. Как отозвалась госпожа Мазур о своем спутнике?

— Она была в полном восторге от господина Леманна, — рассказал Руфус, — дала мне сто марок чаевых и сказала: «Дитер Леманн — обворожительный мужчина. Слава Богу, что я равнодушна к обворожительным мужчинам!» Но ни слова хозяйке! Госпожа Мазур считает, что Бербель чересчур консервативна в вопросах морали.

Я засмеялась:

— Дорого обошелся фрау Мазур этот вечер!

— Госпожа Мазур другого мнения на этот счет. Она сказала: «Ну вот, наконец, мужчина, который стоит моих денег».

Я тут же в мельчайших подробностях расписала все Бенедикту. Он был обескуражен.

— Не могу поверить, что Меди разыграла такой спектакль.

— Но это правда!

— Сейчас же поеду к ней и спрошу, все ли у нее в порядке с головой. — И Бенедикт укатил на своем «БМВ».

Вернулся он только через четыре с половиной часа. И сразу прошел в свою комнату. Даже не заглянув ко мне! Что случилось? Я пошла к нему. Он лежал на диване со странным отсутствующим выражением. Я подсела к нему. От него сильно пахло спиртным.

— Что произошло? — Я сгорала от любопытства.

— Ничего.

— Не пытайся обмануть меня, все равно не получится.

— Закрой дверь, я должен кое-что сказать тебе, — попросил Бенедикт. Я захлопнула дверь.

— Пообещай, что никому не расскажешь. — Я торжественно поклялась.

Бенедикт посмотрел на стену, за которой была спальня Норы, и прошептал:

— Меди нашла нашего отца. Она написала ему письмо, и он ответил. Он хотел бы встретиться с нами.

— Что? — опешила я. — Ты встретишься с твоим…

— Тише! Мать ни в коем случае не должна узнать об этом. Это бы ее слишком расстроило. Она одна вырастила нас и не хочет, чтобы мы встречались с отцом.

— Понимаю. — Я пришла в восторг при мысли, что Бенедикт увидится со своим отцом. Я ничуть не сомневалась, что его отец — приятный мужчина. Человек, бросивший Нору, уже заранее был мне симпатичен. — Как здорово! Когда мы поедем?

— Киска, тебе незачем ехать. Этого не хочет моя сестра. Я тоже считаю, что это будет чересчур для первого раза.

Понимаю, мне действительно необязательно присутствовать при их первом свидании.

— А что вы скажете Норе? — шепотом спросила я.

— Я скажу, что поехал на курсы повышения квалификации от фирмы. А Меди — что уезжает со своим ненаглядным.

— Меди призналась, что господин Леманн «джентльмен напрокат»?

— Мы об этом не говорили. Как только она сказала про отца — я обалдел. К тому же она не девочка и отдает себе отчет в своих поступках. Меня это не касается.

— О чем же вы проговорили четыре часа?

— Тебе этого не понять! У тебя всю жизнь был отец, который всегда жил рядом с тобой. Меди показала мне его письмо: представляешь, старик ездит на «порше»! У этой вдовы зубного врача, на которой он женился, водятся денежки. У них тоже есть дочь. Нам придется остановиться в отеле, потому что жена запретила ему встречаться с детьми от первого брака.

— И когда вы к нему поедете?

— В четверг после Пасхи. Осталось две с половиной недели. Главное, чтобы мать ничего не заподозрила, а то она подумает, что у нас от нее секреты.

Я засмеялась. Уж больно нелогично это прозвучало. Но семейные тайны никогда не вписываются в нормальную логику. А Мерседес и подавно чужда всякой логики.

— Это значит, что на Пасху я не смогу поехать к твоим родителям. Не могу же я отпрашиваться две недели подряд, — виновато произнес Бенедикт.

— Но Пасха — не рабочие дни, — возразила я.

— Как ты не понимаешь: на Пасху мне придется торчать здесь и делать твой проект. Мне ничего не останется, как заниматься им в свое свободное время. Фабер изначально об этом прекрасно знал, — раздраженно сказал Бенедикт.

— Действительно так сложно?

— Это единственная причина, почему мы не можем поехать к отцу уже на Пасху. Только из-за проекта нам пришлось все отложить на неделю.

В воскресенье за обедом Мерседес сообщила:

— Я уеду с Томасом только через неделю после Пасхи. На Пасху у него не получается. Мы поедем на Северное море. Томас любит тамошний скупой ландшафт.

— Какое совпадение, — сказал с ухмылочкой Бенедикт, — через неделю после Пасхи я тоже еду на север — Фабер посылает меня на семинар по повышению квалификации.

— Как замечательно, дети, — радостно воскликнула Нора, — но тогда вы бросаете меня здесь совсем одну!

— Я останусь здесь, — сказала я. Конечно, было излишне говорить об этом. Тут я или нет, не играло для Норы никакой роли. Мне оставалось только позлорадствовать, что она не имела понятия об истинных причинах происходящего.

Сначала я предполагала тоже перенести свой визит к родителям на неделю после Пасхи. Мне ужасно хотелось вместе с Бенедиктом заняться проектом, но он сказал, что не имеет права приводить в офис посторонних. Конечно, дядя не возражал бы против моего присутствия, но сотрудники могут упрекнуть Бенедикта в отсутствии щепетильности по отношению к секретам фирмы. А дома делать проект невозможно. Нужен настоящий чертежный стол, фотокопировальная машина. К тому же если я поеду на неделю позже, то пропущу предпоследнее занятие на курсах. В эту пятницу и в следующую уроки выпадают, потому что школа закрыта на пасхальные каникулы. А потом, я уже позвонила Элизабет и сообщила о своем приезде. В общем, мне ничего не остается, как поехать к родителям без Бенедикта.

С понедельника Кармен приступила к работе в отеле. Мне было позволено ввести ее в курс дел, и я чувствовала себя ее начальницей. Кармен очень мало разговаривала, что-то скребла, мыла и вытирала и никогда не выключала свой плейер. Днем она не ела ничего, кроме мороженого, которое в больших количествах хранила в холодильнике. Руфус называл ее «мисс Плейер».

Госпожа Шнаппензип ворчала и называла ее «вечно жующей, раскормленной, необразованной музыкальной наркоманкой». На что Руфус возразил, что уборщице образование ни к чему. И с Кармен работать ему, а не ей. На том и порешили.

На предпасхальной неделе Бенедикт так и не приступил к проекту, хотя отнюдь не был завален основной работой. Он сказал, что спешки никакой нет. Пока чертежи лежат у них в офисе, мы застрахованы от контрпредложений конкурирующих фирм. И чем дольше это будет тянуться, тем меньше у госпожи Шнаппензип останется охоты искать других партнеров. Нечего Тане так давить: ее банк, как и все другие, хочет выдавать кредиты, чтобы заработать себе проценты, вот и все. А такой мелкий чиновник, как Руфус, вообще не имеет права ничего требовать.

На самом деле давила и торопила только я! Руфус предложил подождать, а Таня сказала:

— Время терпит. Что касается налогов, то не имеет никакого значения, будет предоставлен кредит сейчас или в конце года.

Госпожа Шнаппензип не говорила ничего. Только я боялась, что дело затянется до бесконечности. Но Бенедикт железно пообещал мне сделать на Пасху все чертежи и каждый день работать над ними по десять часов, так что я успокоилась. В конце концов, дядя Георг ведь сказал, что проект должен быть готов к Пасхе.

Больше всего Бенедикта отвлекала от работы предстоящая встреча с отцом. Она занимала все его мысли. Бенедикт заявил, что обижен на старика. Потом сказал, что вообще не видит смысла ехать к нему, однако легко дал себя переубедить. Он мучился от того, что не знал, в каком качестве предстать перед отцом: преуспевающим денди, достигшим всего без отца? Кем он стал бы сегодня, если бы отец все это время поддерживал его? Бенедикт вдруг задумался о наследственности. Чем больше он об этом думал, тем больше общих с отцом черт обнаруживал у себя. Правда, он не желал обсуждать возможное сходство, а горько отшучивался, что, вероятно, о наследственных чертах задумывается постольку, поскольку больше наследовать от отца нечего.

Естественно, я не могла посвятить Руфуса в эти проблемы, а уж Таню — тем более. Когда я рассказала Бенедикту, что Детлеф опять звонит Тане, Бенедикт твердо приказал не распространяться о нем и о его работе. А то через Руфуса — Таню — Детлефа это дойдет до ушей Анжелы, а там и до шефа. Понятно, что Бенедикт не хотел, чтобы его сбежавший папаша стал предметом обсуждения среди коллег.

Поэтому я ни словом не обмолвилась об этом Тане. Накануне моей поездки к родителям она зашла к нам в отель. Таня заходила к своему ювелиру и была в хорошем настроении. В ее старинном кольце с опалом он заменил недостающий камушек на точно такой же. Еще Таня принесла ему нитку жемчуга, которую надо было нанизывать заново, и собиралась купить серьги, мастерски сделанные самим ювелиром.

— У вас есть совместные планы на Пасху? — поинтересовалась я.

— У кого?

— У тебя и Руфуса.

— Ах вот оно что. Да, может быть.

60

Утром в Страстную пятницу Бенедикт привез меня к поезду и сразу же уехал на работу. Вечером в понедельник он встретит меня на вокзале, а до тех пор будет вкалывать по десять часов в день и сделает проект к моему возвращению.

— Я позвоню тебе, — сказал Бенедикт, — но сам к телефону в офисе подходить не буду. — Бенедикт опасался, что может позвонить какой-нибудь застройщик-брюзга или — еще хуже — мой дядя, который поехал с семейством кататься на лыжах. Бенедикт ворчал: надо же, на Пасху мой дядюшка катается на лыжах в Италии, а зимой купается в Карибском море! А пока дядя катается на лыжах, он, Бенедикт, должен вкалывать.

— Я делаю это только ради тебя, — сказал он на прощание.

Отец встретил меня на вокзале. Он еще раз с пристрастием расспросил, в чем заключаются мои обязанности экономки. Я в основном рассказывала о предстоящей реконструкции, вручила ему кучу визиток отеля, чтобы он повсюду рекламировал нас — отель «Гармония» скоро станет первоклассным.

Отец остался доволен моим рассказом. Он тоже ругал дядю Георга, наобещавшего нам обоим с три короба. Однако большой проект, призванный принципиально изменить все в ближайшие же дни, успокоил его.

Самым приятным был момент, когда я вернула отцу деньги, которые он перевел мне за апрель. Остальные он скоро тоже получит. Ради одного этого стоило работать уборщицей.

У Аннабель за всю Пасху не нашлось времени побыть с родителями. У нее гостила подруга, такая же мать-одиночка, «товарищ по радости», как злорадно отметил отец. Они познакомились в группе мамаш «Помоги себе сама». У подруги был сын в возрасте Сольвейг. Аннабель заявила, что для Сольвейг очень важно играть с мальчиком, ей нужно набираться опыта в общении с мужчинами.

Еще Аннабель сказала, что я непременно должна прийти к ней в воскресенье после обеда и увидеть, какой потрясающей женщиной стала Сольвейг. Отец добавил, что Аннабель теперь именует Сольвейг не иначе как «потрясающей женщиной». Мать с серьезной миной, будто отвечала урок на курсах повышения квалификации бабушек, изрекла: это важно, потому что тем самым ребенку показывают, что его уважают как равноправного партнера.

— На прошлой неделе у потрясающей женщины были опять потрясающие приступы бешенства из-за пасхальных яиц, — съязвил отец.

Но даже отец считал, что эта группа для зависимых от детей мамаш — очень хорошая идея. Правда, Аннабель не делает там успехов (что моя мать тут же оспорила), но некоторые женщины действительно настолько отвыкли от детей, что смогли устроиться на работу на неполный рабочий день. А теперь платят другим женщинам из группы, чтобы те присмотрели за их детьми. Так что не исключено, что Аннабель однажды получит благодаря группе хорошо оплачиваемую работу. Для этого она, правда, должна будет сдать экзамен.

Так или иначе, в родительском доме не ощущалось особой грусти по поводу отсутствия Аннабель и «потрясающей женщины». Утром в понедельник отец заметил, что колокольный звон по сравнению со звуками, которые издает Сольвейг, — легкий, деликатный шум.

Бенедикт позвонил из своего офиса: он прилежно трудится и за два дня продвинулся гораздо больше, чем рассчитывал.

Для моего визита к Сольвейг и Аннабель мать купила очаровательного плюшевого зайца, который выглядел как настоящий. Это был мой пасхальный подарок. А еще мне полагалось сказать Аннабель, что заяц абсолютно соответствует возрасту Сольвейг. Все остальные пасхальные подарки — яйца, шоколадные зайцы и прочее — ей были выданы заранее после нескольких вымогательских приступов бешенства.

В два я была у Аннабель. Еще на лестничной клетке Сольвейг вырвала у меня сверток с зайцем. Разумеется, ее незаурядные интеллектуальные способности подсказали ей, что все завернутое в подарочную бумагу предназначается ей. Симпатичного зайца она равнодушно приняла к сведению и тут же бросила на пол. Ее новый дружок, лысоватый мальчик с толстыми щеками, презрительно пнул зайца ногой и сказал:

— Мне подарили тигра. Тигр лучше.

Аннабель тут же пустилась в пространные объяснения, что тигры не лучше зайцев, а просто другие. Правда, тигр имеет более ценную шкуру, чем заяц, но для тигров в этом нет ничего хорошего: из их красивой шкуры злые женщины шьют себе шубы — она почему-то демонстративно посмотрела на меня! Может, тигры и бегают быстрее, чем зайцы, зато зайцы могут потрясающе петлять, запутывать следы. И у зайцев больше детей.

Мальчик швырнул своего тигра на зайца и заорал:

— Фас проклятого зайца! Действуй, тигр! Вырви ему лапы и выплюнь их на ковер!

Сольвейг, как ни странно, не забилась в истерике, а восторженно засмеялась.

Потом сказала:

— Я не хочу тигра, ведь пасхальный заяц приносит подарки.

— Девочки такие сговорчивые, правда, при этом весьма расчетливые, — изрекла подруга Аннабель, пившая чай за столом.

Аннабель присела на корточках перед дочерью, поцеловала ее в губы и воскликнула:

— Сольвейг, ты потрясающая женщина!

Я воспользовалась небольшой паузой, пока дети не бесились, чтобы поздороваться с приятельницей Аннабель. Та сказала:

— Я мать Морица, он называет меня Мерин-мама. Аннабель сказала мне, что у тебя нет ребенка.

— Это моя сестра, — объявила Аннабель, — живет у своего дружка и уже поговаривает о свадьбе.

Я сказала ледяным тоном:

— Я работаю в отеле экономкой.

— Тебе это что-нибудь дает? — спросила она с высокомерным удивлением. — Мне бы ничего не давало.

Деньги мне это дает, подумала я. Но не осмелилась произнести это вслух. Наморщив лоб, мать Морица разглядывала свою чашку. Я решила поменять тему:

— Можно мне чашку чая?

— Нам нужно в парк, дети хотят гулять, — безапелляционно объявила Аннабель.

Я решила вообще больше ничего не говорить.

Прошел целый час, прежде чем дети, наконец, были одеты. Мать Морица считала, что Аннабель должна надеть на Сольвейг платье. Ведь Сольвейг девочка. Аннабель была против, но Сольвейг не возражала.

— Вот видишь, — с довольным видом произнесла мать Морица, — девочкам всегда подавай красивые платья. Мориц совсем другой, ему наплевать, во что он одет.

Мать Морица не скрывала, что, по ее мнению, мальчики намного лучше девочек. Уж ее Мориц — во всяком случае.

— Девочки как-то чужды мне, понимаешь, — сказала она, пытаясь изобразить сожаление. — Я привыкла общаться с мужчинами. Это оттого, что я выросла с двумя братьями.

А я-то думала, что ей приходилось общаться с мужчинами и в других ситуациях, но, очевидно, ошибалась. Я промолчала, потому что любая моя реплика принималась в штыки. Когда мы, наконец, попали в парк, Мориц сразу помчался в кусты. Сольвейг побежала вслед за ним. Аннабель тоже хотела устремиться за ними, но мать Морица удержала ее. Дети должны играть самостоятельно. Она следит за тем, чтобы ее Мориц ежедневно играл по полчаса самостоятельно, для мальчика это особенно важно. И это входит в программу группы «Помоги себе сама».

Только мы сели, как из-под одного из кустов вылезла в своем красивом платье Сольвейг, примчалась к нам, злобно швырнула зайца под садовую скамью и заорала:

— Мне не нужен этот заяц, у него нет пипки!

Аннабель подняла из грязи зайца за пушистый хвостик.

— Посмотри, вот у зайца пипка, — произнесла она голосом счастливой матери.

— Мне нужна длинная пипка, как у Морица!

— Но, Сольвейг, зачем она тебе? — озабоченно спросила Аннабель, разглядывая зеленые пятна на платье дочери.

— Мориц показывал тебе свою пипку? — спросила мать Морица голосом счастливой матери. Она с нежностью положила руку на плечо Аннабель. — Он это любит делать. Фрейд называет это «страстью к демонстрации». Совершенно естественная вещь. Сольвейг еще не делает этого? Да, Мориц необыкновенно развит для своего возраста. Он обожает играть со своей пипкой.

Аннабель побледнела и притянула к себе Сольвейг:

— Нам, женщинам, не нужен член, мы играем со своим влагалищем. Ты же знаешь, что из влагалища выходят дети. Из члена дети не выходят.

— Не рассказывай ей такую чушь, — воскликнула мать Морица. — Естественно, из члена тоже выходят дети, в конце концов, ведь оттуда появляется сперма.

— Я хочу длинную пипку, — хныкала Сольвейг, — длинные пипки намного лучше.

— Не слушай глупых мужчин, Сольвейг, совершенно безразлично, длинная пипка или короткая, — принялась Аннабель уговаривать дочь на ухо.

— Э, нет, — вмешалась мать Морица, — в словах мужчин много истины. И я должна сказать объективно, что Мориц удивительно хорошо оснащен для своего возраста. — Она захихикала. — Ты же видишь, что даже маленькие девочки это инстинктивно чувствуют.

— А ну-ка пойди ко мне! — закричала Аннабель и бросилась к кустам. Мориц не появлялся. — Иди сюда сейчас же, или…

Мориц вышел из кустов, волоча за собой по грязи тигра.

— Что ты делал с Сольвейг?! — набросилась на него моя сестрица.

— Не ори на моего сына! — закричала мать Морица.

— Пиписка противная! — завопил малыш на Аннабель.

Мать Морица елейным голосом сказала сыну:

— Мориц, если ты покажешь нам, что ты делал с пипкой и с Сольвейг, ты получишь мороженое в большом стаканчике.

Мориц милостиво улыбнулся:

— Давай покажу.

Я тоже ободряюще улыбнулась ему. Честно говоря, мне было страшно любопытно посмотреть на оснащение четырехлетнего карапуза. Мне показалось, что в его возрасте штучка не толще мизинца и не длиннее ластика.

— Значит, я схватил его за хвост, — начал Мориц, взял в кулачок хвост своего тигра, завертел им над головой, потом размахнулся и ударил Сольвейг тигром по голове. — Бум! Трах! — заорал он. — Тигры лучше вонючих зайцев! Я хватаю тигра за хвост, и мой тигр разбивает ей башку и выплевывает волосы на траву!

Он тут же продемонстрировал еще раз, что он сделал с пипкой и с Сольвейг:

— Бум! Трах!

Сольвейг захныкала еще громче:

— Я тоже хочу длинную пипку!

— Какая прелесть! Какая прелесть! — завизжала Аннабель. — Какие творческие существа — дети! А я уж думала…

— Могло быть и такое, — снисходительно улыбнулась ее приятельница. — Мориц, между прочим, потрясающий мужчина.

— Я недавно читала, что четырехлетние уже могут иметь эрекцию, — как бы в оправдание Морица сказала Аннабель.

— С Морицем в первый раз это произошло уже в два с половиной года.

Когда они собрались идти в кафе-мороженое, мне не захотелось сопровождать их, и никто не пытался меня уговаривать. Аннабель только бросила мне:

— Можешь забирать обратно своего дурацкого зайца.

По пути домой я прижимала к себе бедного зайчишку и мысленно изобретала подходящие для детей игрушки. К примеру, плюшевая дубинка с длинной ручкой. Что-нибудь, чем бы малыши могли дубасить друг друга по головам. Дубинка со встроенной электроникой, чтобы каждый удар сопровождался убийственными звуками крошащегося черепа. Но это ни в коем случае не должна быть военизированная игрушка, тут Аннабель категорически против. Какая-нибудь замаскированная булава.

Потом мне пришла в голову идея! Идеальной была бы булава, похожая на увеличенный в миллионы раз сперматозоид! Лишь массивная головка и длинный хвост. Из розового плюша. Булава, при каждом ударе изрыгающая пронзительные звуки оргазма. Обалденная педагогическая находка! Я могла бы целое состояние заработать на плюшевых сперматозоидах. Если рискнуть, можно разбогатеть на простейших идеях!

Мать была готова привлечь к ответственности директора магазина игрушек.

Отец подарил зайца мне.

61

В понедельник во второй половине дня я пошла в гости к Элизабет.

— Петер разослал фотографии нашего макета в девять крупных архитектурных фирм, и результаты превзошли все ожидания, — рассказала она. — Он уже получил заказ: церковь, перестраиваемая в светское здание. Он делает макет внутреннего помещения, с настоящим освещением из стекловолокна в качестве прожекторов. Будет красивее, чем рождественская елка.

Я была страшно рада, что Петер не должен больше работать складским рабочим.

— А в следующем месяце, когда я уйду от «Хагена и фон Мюллера», мы получим новый заказ. Один архитектор хочет, чтобы мы сделали макет его родительского дома, виллы в стиле «модерн». Мы с Петером уже ломаем голову, из чего сделать крышу. Можно было бы сделать из черного фотокартона, каждую плитку в отдельности. — Элизабет показала мне кусок картона с наклеенными полосками другого картона. Хотя это было как пластиковая имитация, создавалась полная иллюзия шиферной крыши.

— Блеск! — восторженно похвалила я.

— Да, вполне прилично, — отозвалась Элизабет. — Этим я займусь со следующего месяца в нашем так называемом офисе — второй комнате Петера. И скоро мы сможем работать за канвейлеровским столом. Только ради этого стола я полгода завлекала клиентуру.

Потом подошла моя очередь поделиться новостями. Мы наперебой выдавали идеи, что можно сделать из «моего» отеля. Наконец я могла хоть с кем-то обсудить все профессионально!

Элизабет предложила оборудовать в фойе, кроме столика с креслами и телевизора, еще бар для тех жильцов, которые коротают вечера в одиночестве в своем номере. И мы обе сразу же решили, что дом должен быть выкрашен в белый цвет, все остальное очень скоро приобретает дешевый и запущенный вид. Балконные решетки будут темно-синими, а растительный орнамент прокрашен золотой краской. Белый-синий-золотой — очень благородная гамма. Хотя для холла, пожалуй, чересчур строгая. Тут нужны пастельные тона. К примеру, розовое рококо в желтизну или пастельный лазурно-голубой. Розовый создает в больших помещениях приподнятую атмосферу и, если комбинируется с белым и серым, выглядит не безвкусно, а элегантно и в то же время уютно.

— Если обставлять все комнаты одинаково, будет скучно, — сказала Элизабет, когда мы заговорили о номерах.

Я тоже так считала:

— Эта концепция имеет смысл только для международной системы отелей, для людей, которые хотят, чтобы их комната в Сан-Франциско выглядела точно так же, как во Франкфурте. Кому это только надо? А в отеле «Гармония» комнаты все равно разных размеров и разной планировки.

— Если все комнаты обставить по-разному, это обойдется намного дешевле, потому что тогда вы сможете покупать разрозненную мебель. У «Хагена и фон Мюллера» постоянно есть в продаже уцененная мебель, обои и ковры. Ты можешь там кое-что подобрать для своей гостиницы. А я подскажу тебе, где есть большая скидка. Мы пойдем туда вместе и будем сбивать цену, как миллионерши.

Я в роли оптовой покупательницы в этом изысканном салоне! Трудно себе даже представить такое!

— Транспортные услуги фирма оказывает по себестоимости. Наш директор идет на это, чтобы иметь возможность хвастаться своей международной клиентурой.

— А может, это все-таки слишком дорого?

— В любом случае, сходим туда. Мне это доставит удовольствие. Если не захочешь ничего купить, скажешь, как все богатые покупатели: «С моими связями я куплю это дешевле».

— Болей за меня, чтобы все получилось, — сказала я на прощание.

— Конечно, у тебя все получится. — И Элизабет крикнула мне вслед: — Мы слишком долго жили надеждами, теперь дело пойдет!

62

Было так приятно, что Бенедикт встретил меня в одиннадцать вечера на вокзале. Он приехал прямо с работы, усталый, но счастливый — все было закончено.

— Ты привез с собой чертежи?

— Нет. Я хочу тебе сделать сюрприз на презентации. Проект — обалденный! У тебя глаза на лоб полезут.

— Честное слово — закончил?

— Киска, я клянусь тебе! — Бенедикт чмокнул меня. — Я почти совершил чудо.

Да, несомненно, он не врал.

Мы ехали по ночному городу. Я положила руку Бенедикту на коленку, замечталась о будущем и даже не сразу поняла, что за писк раздался между нами. Бенедикт уже держал трубку автотелефона.

— О, Анжела, — сказал он весело, — как удачно, что ты звонишь мне именно сейчас. Я только что встретил Виолу с поезда.

Мне было не слышно, что говорила Анжела. Бенедикт сказал:

— Когда вы возвращаетесь? К тому времени будет полная ясность. — Потом произнес: — Хорошо, если нужно, я это сделаю. — И добавил: — Привет шефу. Какая у вас там погода? Про нас не знаю, я целыми днями не вылезал из конторы. — Наконец он сказал: — Пожалуйста, Анжела, напомни еще раз своему отцу: в четверг вечером я уеду, увидимся в понедельник. Пока…

— Привет тебе от Анжелы, — сказал Бенедикт, положив трубку.

— Что ей надо посреди ночи? Почему она звонит тебе в машину?

— Куда же ей звонить? Я на работе не подходил к телефону, а он трезвонил целый день.

— И что она хочет?

— Фабер пожелал узнать, когда будет представлен проект. Кроме того, я должен на будущей неделе перебраться на стройку. Шеф требует, чтобы я замещал прораба.

— Почему же он сам тебе не звонит? — никак не могла понять я.

— Начальник раздает приказы через секретаршу. А какое сейчас время суток — им абсолютно наплевать. Дай им волю, у нас бы вообще не было личной жизни.

Меня охватило беспокойство.

— Если ты со следующей недели будешь заниматься чем-то другим, кто будет делать гостиничный проект?

— Прораба я буду замещать только временно. Но проекты должны быть представлены Шнаппензипихе еще до моего отъезда.

— В среду госпожа Шнаппензип точно будет в отеле. — Мне опять стало не по себе, я начала опасаться новых задержек. Как все зависит от капризов начальства!

Бенедикт тоже погрустнел после звонка Анжелы.

— Гм, — пробормотал он себе под нос.

— О чем ты думаешь?

Он выдохнул:

— Я имею право не платить налоги за автотелефон на все сто процентов. В конце концов, я им пользуюсь только по работе.

— А ты не можешь отключиться и подумать о чем-нибудь другом?

Бенедикт засмеялся, выехал на обочину, заглушил двигатель и притянул меня к себе.

Я почувствовала себя счастливой, как школьница. Я — с этим мужчиной! В этой машине!

63

На Пасху Руфус один раз сходил со своим дружком Михаэлем в пивную. О Тане он ничего не рассказывал. Мисс Плейер убиралась все праздники, и сейчас у нее выходной. Руфус был ею очень доволен. Как заботливый отец, он расспросил меня о моих делах и был весьма удивлен, что Бенедикт закончил проект. Он тут же позвонил госпоже Шнаппензип и передал мне трубку, чтобы я сама договорилась с ней о встрече.

Госпожа Шнаппензип пришла в восторг. Само собой разумеется, у нее всегда найдется время для такого события. Она вся дрожит от нетерпения, но, к сожалению, в эту среду не получится. Ее дочь Микки едет на экскурсию, и госпожа Шнаппензип вызвалась сопровождать группу детей.

— Вы понимаете, что это значит, — многозначительно произнесла она, — а вообще-то я всегда в вашем распоряжении.

Я позвонила Бенедикту. Ему подходил любой день, главное — чтобы он успел представить чертежи перед поездкой к отцу в четверг во второй половине дня. Итак, госпоже Хеддерих было дано указание в четверг к десяти часам стереть пыль со стола в комнате рядом со столовой и сервировать кофе и чай.

Госпожа Шнаппензип явилась как поместная дворянка на провинциальные посиделки: в костюме из дорогого льна с широкой юбкой, темно-синей в белый цветочек, и блузке с большим воротником и тремя слоями рюшей из кружев. Она знала, что принадлежит к тому типу женщин, которые могут позволить себе воротник из кружев, не рискуя при этом выглядеть безвкусно. Любовно оправив рюши, она продемонстрировала всем свой перстень с изумрудом, обрамленный бриллиантами.

— Я рада, наконец, лично познакомиться с талантливым молодым архитектором, — приветствовала она Бенедикта.

— Я тоже безмерно рад, милостивая сударыня, — ответил Бенедикт. Я бы не удивилась, если бы он приложился к ее ручке.

Милостивая сударыня неумолчно болтала о наконец-то наступившей весенней погоде. Она чувствовала себя просто заново рожденной, передать нельзя, как она страдала зимой. Потом она с улыбкой заметила, что не может больше сдерживать свое любопытство и хотела бы посмотреть чертежи.

— Вы убедитесь, сударыня, что не обманулись в своих ожиданиях. — Бенедикт размашистым жестом развернул план.

Я посмотрела на эскиз и не поверила своим глазам. Вместо трех больших, двух средних и двух маленьких комнат, сгруппированных вокруг лифта, я увидела лишь сетку из одинаковых прямоугольников. Там, где в действительности пролегал петляющий коридор, на плане была прочерчена прямая просека между передними и задними прямоугольниками.

— Что это? — недоуменно спросила госпожа Шнаппензип.

Бенедикт засмеялся:

— Из восьми комнат на каждом этаже я сделал десять. Пять выходят на улицу, пять во двор. Мне удалось повысить вместимость вашего отеля на двадцать пять процентов!

— Скажите пожалуйста! — уважительно протянула хозяйка.

Бенедикт развернул следующий план.

— Здесь вы видите: слева от двери в каждом номере санитарный комплекс, справа — встроенный шкаф. Жилое пространство составляет восемь квадратных метров, две комнаты, выходящие во двор, имеют даже по девять с половиной квадратных метра. Лишь комнаты рядом с лифтом несколько уже при входе. И в ту комнату, которая за лифтом, входит только одна кровать. Типичный одноместный номер, такие тоже нужны.

— Вы даже не подозреваете, насколько вы правы, — заметила госпожа Шнаппензип, — больше половины наших постояльцев одинокие люди.

Бенедикт на это ничего не ответил — да и что он мог сказать? Он пояснил, как ему удалось создать эту абсолютно новую структуру: к примеру, в одном месте он перенес окно в коридоре, а бывшая кладовка стала частью одной из комнат, но тут его перебила госпожа Шнаппензип:

— А где же тогда хранить белье и принадлежности для уборки?

— Все функциональные помещения расположены в подвале, я потом покажу вам более детально.

— Нет, невозможно каждый раз доставать пылесос и белье из подвала. Вам нужно придумать что-то другое!

— Если хотите, в коридор можно интегрировать встроенные элементы. Правда, вы должны учесть, что коридор после реконструкции станет довольно узким.

— Нет! На каждом этаже нам нужно помещение, где хранится весь инвентарь. — Хозяйка энергично постучала пальцем по комнате за лифтом. — Эту малюсенькую комнатку все равно нельзя сдавать, туда все и войдет.

— Тогда, впрочем, вместимость отеля повысится только на двенадцать с половиной процентов, — иронично заметил Руфус.

— Этот пункт мы обязательно должны обсудить потом в деталях, — сказал Бенедикт и опять обратился к своему плану. — Сначала я хотел бы обрисовать вам возможные варианты обстановки. — Он показал на комнату внизу слева: у каждой боковой стены стояло по кровати — между ними оставалось примерно семьдесят пять сантиметров свободного пространства, а между одной кроватью и душевой кабинкой был примерно один квадратный метр для стола и стула. На противоположной стороне, между кроватью и встроенным шкафом, стоял еще один стул и какой-то треугольный элемент.

— Что там еще за треугольная штука? — поинтересовалась госпожа Шнаппензип.

— Телевизор и мини-бар, — пояснил Бенедикт. — Все трехгранное и отлично вписывается в любой угол. Очень удобно.

— Треугольные холодильники? Разве такое бывает? — удивилась хозяйка.

— В одном японском журнале я видел даже круглые холодильники.

Около стола был начерчен еще один треугольник.

— А что это такое?

— Так треугольник вводится как лейтмотив всего оформления. Это корзинка для мусора.

— Вы когда-нибудь вычищали треугольную корзинку? — воскликнула госпожа Шнаппензип. — Если кто-нибудь бросил не опорожненную бутылку из-под пива, грязь прилипнет во всех трех углах!

— Это была всего лишь дизайнерская идея, — небрежно отмахнулся Бенедикт, — детали в любой момент могут быть доработаны, сейчас речь идет об общем впечатлении.

— Надеюсь, вы не ошарашите меня треугольными полотенцами, — хмыкнула госпожа Шнаппензип.

— Разумеется, нет. Сейчас речь идет всего лишь о вариантах обстановки. — Бенедикт показал на вторую комнату внизу слева. Тут снова было по кровати у боковой стены, но одна кровать стояла изголовьем к стене душевой. При этом решении освобождалось почти два квадратных метра у окна для стола и двух стульев. А трехгранный теле-холодильный элемент стоял в углу у окна. В третьей комнате двуспальная французская кровать стояла прямо под окном. «Как прикажете тогда мыть окна», — подумала я, но, разумеется, ничего не сказала. В следующей комнате для стола и стульев оставалось даже четыре квадратных метра, поскольку кровати стояли углом, одна опять под окном. Я как раз подумала, что лично я не имею ни малейшей охоты спать под углом к кому-нибудь. Вкусы, как известно, у всех разные, но тут госпожа Шнаппензип произнесла:

— А вы не задумывались, как при этом мыть окна? Нет, об этом вы явно не думали.

Бенедикт замешкался лишь на секунду и выдал:

— Покупаются современные гостиничные кровати на роликах, которые может сдвинуть даже ребенок.

Бенедикт показал на одну из комнат со стороны двора:

— Если здесь поставить французскую кровать, хватит места еще и для детской кроватки.

Госпожа Шнаппензип посмотрела на меня с упреком.

— Почему же вы не сказали ему, что это слишком тесно, чтобы стелить постели? А эти углом стоящие кровати — для них нужно вдвое больше места. Это повлечет за собой новые расходы.

Я смущенно проговорила:

— Поскольку у нас в основном пользуются спросом одноместные номера, мы могли бы поставить в большинстве комнат только по одной кровати. И места бы хватило.

К счастью, госпожа Шнаппензип похвалила мое предложение:

— Да, в качестве одноместных это были бы симпатичные комнатки.

— Тем самым вместимость отеля по сравнению с теперешней понизилась бы, — скучным голосом произнес Руфус. — На этаже вместо шестнадцати коек осталось бы десять.

— Этот пункт надо будет непременно обсудить подробнее, — сказал Бенедикт. Тем не менее госпожа Шнаппензип поморщилась:

— Не обижайтесь, но все это сильно смахивает на казарму.

Бенедикт рассмеялся, открыл свой дорогой кожаный «дипломат» и протянул ей фотографию в рамке из черного глянцевого картона:

— Поскольку я знаю, что часто трудно представить себе зримо абстрактные идеи, я принес это, чтобы вы могли составить более четкое представление.

Я взглянула на фотографию из-за плюшевого воротника госпожи Шнаппензип. Это была страница из шикарного журнала по архитектуре. Комната неопределенных размеров, на окне пышно задрапированные шторы с ампирным узором ракушками — ткань, стоящая не меньше четырехсот марок за метр. Покрывало сделано из той же материи, но весь узор был простеган на ватной подкладке, так что каждая ракушка была рельефной, а все покрывало имело очень дорогой вид. В углу стояло неуклюжее кресло из черной кожи, рядом — изысканным контрастом — изящный черный лакированный античный стул со спинкой в виде золотой ракушки и того же стиля столик, покоящийся на резном позолоченном дельфине! Такую мебель разве что в музее увидишь. Стены были обиты благородно мерцающими шелковыми обоями в малюсенькую ракушку, с бордюром из золотой лепнины с ракушками покрупнее. Еще на стене висела импрессионистская картина, по-своему подчеркивавшая утонченность колорита. Со специальной подсветкой. Благородно, изысканно, безупречно.

— Так могло бы выглядеть и у вас, — сказал Бенедикт.

— Это мне нравится! — воскликнула госпожа Шнаппензип.

Кому же это могло не понравиться?! Я улыбнулась Бенедикту. Только откуда набрать для тридцати комнат музейной мебели? Во всяком случае, госпожа Шнаппензип явно не подозревала, сколько стоят такие вещи.

— Ладно, давайте дальше по программе, — милостиво разрешила она.

— А вот гвоздь программы! — Бенедикт развернул следующий чертеж.

Сначала я подумала, что он по ошибке прихватил с собой чертеж своего проекта дома для престарелых, когда увидела полукруг из зубцов, направленных на меня. Фойе пересекала стена. Кое-где она доходила до потолка, местами была вдвое ниже. Стена эта начиналась у левого окна и кривой молнией шла до середины. Там был узкий проход, потом гигантская колонна, затем опять узкий проход и еще один сектор стены из зубцов вплоть до правого окна фойе. Все это напомнило мне декорации одного острого социального спектакля, который мы смотрели в школе. Перед стеной зигзагообразная структура повторялась на уровне стола. Я догадалась, что это могло быть.

— Это стойка приема? — И тут же пожалела, что задала этот вопрос. Госпожа Шнаппензип, вероятно, заметила, что я впервые вижу проекты. Но она только съязвила:

— За этой стойкой разместится человек двадцать. Ты не боишься, что тебе там будет одиноко, Руфус?

Руфус ничего не ответил.

— Эта составленная из треугольников зигзагообразная структура — лейтмотив всего оформления, — пояснил Бенедикт тоном мэтра.

— Вы не могли бы мне объяснить смысл этого лейтмотива?

— Эта структура должна повториться на фасаде. Я не делал еще конкретного проекта, потому что сначала нужно выяснить, разрешат ли местные власти такой ультрасовременный фасад в вашем, вы уж простите, милостивая сударыня, скорее мещанском районе.

— Не имеет значения, что разрешат власти. Мне не нужны бетонные зубцы.

— Это не бетонные зубцы, это белый мрамор.

— Мрамор? — удивилась госпожа Шнаппензип.

— Разумеется, мрамор. Я покажу вам сейчас вид сверху, это нагляднее. — Бенедикт придвинул к ней план первого этажа.

Негнущимся указательным пальцем она ткнула в зигзагообразную линию:

— Разве до этих углов можно добраться с пылесосом? А что с обратной стороны этой стены?

— Кухня.

— Кухня?! Чтобы на всех углах оседал жир? Вы думаете только о внешнем виде и позабыли о практической стороне жизни…

Бенедикту нечего было ответить на это.

Руфус разглядывал план, мрачно насупив брови, очевидно, пытаясь обнаружить закуток господина Хеддериха. Однако спросил он другое:

— А куда подевались туалеты?

— В подвале.

— Все важное попало в подвал! — почти истерично захохотала госпожа Шнаппензип.

— Во всех современных общественных зданиях гигиенические установки расположены в подвале. Место на первом этаже слишком ценное. Оно нам нужно для бального зала.

— Для чего нам бальный зал?

— Для создания изысканной атмосферы, — улыбнулся Бенедикт. — Но, разумеется, это многофункциональный зал: конференц-зал, ресторан, столовая и т. д. и т. п.

— Нам нужна только столовая, — сухо произнес Руфус.

— Огромное спасибо за напоминание, — расплылся в улыбке Бенедикт, — я хотел бы вам показать, как будет выглядеть ваша столовая летом. — Он протянул госпоже Шнаппензип еще одно фото из роскошного архитектурного журнала в рамочке из черного глянцевого картона: садовая терраса, с художественно вымощенным полом из серого, белого и черного булыжника, покрытая сверху стеклянной конструкцией со скошенными краями. Повсюду стояли кадки с усыпанными белыми и розовыми цветами кустами роз и белые, розовые зонтики от солнца. На белых садовых столиках с завитушками фотостилист расставил фужеры с розовым шампанским. Мечта! Госпожа Шнаппензип опять загорелась:

— Такое возможно и у нас?

— Разумеется, сударыня, это будет терраса перед столовой.

Она положила фотографию назад и снова принялась разглядывать план фойе.

— Нет, эти зубцы мне положительно не нравятся. Самое позднее через полгода в расщелинах будет лежать пыль толщиной с палец.

— Красота требует жертв, сударыня, — улыбнулся Бенедикт.

— А где вообще лифт на вашем рисунке? Надеюсь, он не исчез?

— Он за колонной. Если позволите, обращу ваше внимание еще на одну деталь, также центральный момент всего оформления. — Бенедикт показал на треугольный вырез в колонне, который я до сих пор не заметила.

— Что это такое?

— Через этот треугольник виден кусок лифта. Мой шеф ратовал за то, чтобы лифт остался как центральный элемент, поэтому я интегрировал его в качестве декоративной цитаты в современную структуру.

— Треугольная дырка в колонне, — апатично констатировала госпожа Шнаппензип. — У вас пристрастие к треугольникам? — Она взглянула на Бенедикта. — Но лично я к ним равнодушна. Сколько стоит, кстати, такой треугольник?

— Это мы позже тоже обсудим, — спокойно ответил Бенедикт, забрал у нее план и положил перед ней следующий. — Отвечаю на ваш вопрос о функциональных комнатах: здесь вы видите подвальный этаж, где в большом объеме сосредоточены гигиенические помещения.

Черт возьми! Они и в самом деле в большом объеме. Двадцать туалетов! Тогда понадобится специальная уборщица, и ей придется дорого платить. Дело в том, что недостаточно проверять туалеты раз в день. Если один будет загажен хотя бы час — уж простите мою откровенность, отель прокакал свою репутацию!

Бенедикт вытащил из своего «дипломата» следующую фотографию в рамочке.

— А вот еще один гвоздь программы, который должен вам понравиться: бар. Изучая ваши чертежи, я обратил внимание на сводчатую арку в подвале, и мне пришла идея сделать там бар.

Госпожа Шнаппензип передала мне фотографию в высшей степени элегантного подвального бара с фиолетовыми кожаными диванами на фоне осветленной кирпичной кладки и столиками из черной матовой стали. Все это освещалось звездным небосводом из галогеновых лампочек.

— Блеск! — воскликнула хозяйка. — И сколько все это стоит?

— Я хотел бы еще кое-что показать вам. Я исходил из того, что по налоговым соображениям вы захотите расширить мансардный этаж под жилье для вашего персонала. — Бенедикт нежно улыбнулся Руфусу.

Руфус улыбнулся в ответ.

Бенедикт протянул госпоже Шнаппензип фотографию изумительной террасы на плоской крыше, утопающей в цветах.

— Стоп! — не выдержала госпожа Шнаппензип. — Сколько стоит все это вместе?

Бенедикт достал из «дипломата» папку.

— На сегодняшний день я могу представить вам лишь приблизительную калькуляцию — вы ведь помните, что проекты вы получаете от моей фирмы бесплатно.

Госпожа Шнаппензип открыла папку. Просмотрела страницу с колонками цифр, перелистнула и громко засмеялась:

— Отгадай, Руфус, сколько все это будет стоить!

Руфус не стал отгадывать.

— Больше трех миллионов.

У меня даже перехватило дыхание.

— Сейчас мне нужно срочно домой, отвезти Шнаппи на карате. — Она передала папку Руфусу и встала. — Ты можешь не спеша насладиться всем этим. Если тебя это, конечно, интересует.

Я осталась сидеть.

— Наверняка что-то можно изменить, например, сэкономить на обстановке, — попробовала я успокоить ее.

— Большое спасибо. У меня пропала охота мучиться с этим отелем. — Она протянула руку Бенедикту. — Спасибо за ваши усилия. Об осуществлении вашего проекта не может быть и речи.

Руфусу она сказала:

— Я буду в конторе, мы должны детально посмотреть счета. — Она взбила свой кружевной воротник, будто он опал во время нашей встречи, кивнула мне. — До свидания! — И выскочила, шурша юбками.

— Мне тоже надо срочно уезжать на семинар, — официальным тоном уведомил Бенедикт Руфуса.

Руфус спросил:

— Не могли бы вы оставить на пару дней чертежи? Я бы охотно еще раз посмотрел их.

— Ради Бога. Всего хорошего.

Разбитая в пух и прах, я проводила Бенедикта до машины. Капот украшал голубиный помет. Бенедикт яростно передразнил госпожу Шнаппензип:

— Как я это отчищу? Я не подберусь туда с пылесосом!

— Что же нам теперь делать?

— Ничего. Я не намерен обсуждать, как сделать мой проект удобоваримым для уборщиц!

— Ты мог бы найти более дешевое и практичное решение, — попыталась урезонить его я.

— Я не делаю дешевых проектов, — гордо выпрямился Бенедикт.

— Хотя бы ради меня! — Бенедикт промолчал. — Что скажет дядя Георг, если мы не получим этот заказ?

— Именно твой дядя виноват в том, что я не делаю дешевых проектов. В его карман идет десять процентов стоимости строительных работ. Чем они дороже, тем выше его прибыль. Дешевые проекты ему не выгодны. При моей зарплате я не могу терять время на ерунду.

— Но зигзагообразная стена и эта колонна такие дорогостоящие. К тому же они не нравятся госпоже Шнаппензип, значит, их надо заменить.

— Нет, они должны остаться. Колонна нужна для статики. Об этом мне сказал Вельтье, когда я делал проект дома престарелых. Думаю, это и было моей ошибкой в дипломной работе. Больше не хочу проколоться.

— Но в отеле все в порядке со статикой! — Я начинала терять терпение.

— Как ты не понимаешь, я и так весь дом опоры лишил!

Не в силах сдержаться, я заревела.

— Виола, не делай вид, что это катастрофа. У них нет денег. Тут ничего не будет, кроме неприятностей!

— Тогда я сама сделаю дешевый проект!

— Если хочешь составить мне конкуренцию — пожалуйста. Но для Шнаппензипихи ты всего лишь уборщица. Там, где начинаешь уборщицей, остаешься ею на всю жизнь. Таков профессиональный закон.

— Я не верю этому.

— И гарантирую, Фабер никогда не возьмет тебя на работу, если ты попытаешься доказать, что можешь сделать проект и без него. По закону ты не имеешь права делать это одна. Как только заменяются несущие стены, сразу нужен архитектор, имеющий официальное разрешение на строительство.

— Но что же мне тогда делать?

— Виола, детка, я еду, чтобы спустя четверть века вновь увидеть своего отца. Я сейчас ни о чем другом не в состоянии думать. Мне надо еще заехать за Меди. Поцелуй меня на прощание.

— Только если скажешь, что мне теперь делать, — всхлипнула я.

— Может, тебе стоило бы заняться чем-нибудь другим? Например, поработать с твоей Элизабет.

— Но ведь я живу в Мюнхене!

— Когда я вернусь, все будет выглядеть иначе. Точно тебе говорю. Будь здорова, киска!

Я поплелась обратно в отель, на кухню, к своему шкафчику. Сняла черное платье, которое с помощью ремешка пыталась сделать покороче, чтобы госпожа Шнаппензип не сочла меня старомодной. А чтобы мой трюк не был замечен, я набросила сверху голубой лакостовский жакет. Потом я упаковала черные замшевые лодочки в фешенебельный пакет и натянула рабочие джинсы и свитер. Загрузив грязную посуду в моечную машину, я тенью проскользнула на четвертый этаж и начала уборку.

Какая-то сволочь опять написала в раковину и даже не смыла брызг. И никаких тебе чаевых.

Только ближе к вечеру, когда я дошла уже до третьей комнаты на втором этаже, ко мне зашел Руфус и опустился в кресло с потрепанной обивкой.

— Я просмотрел калькуляцию. За мраморную колонну и зубцы он заложил в смету двести тысяч марок. Я не могу не согласиться с Бербель, это маразм.

— Колонна и стена с зубцами нужны для статики. Бенедикт лишил весь дом центра опоры.

— Но зачем? Слишком много затрат ради двух дополнительных малюсеньких комнаток. К тому же он забыл внести в смету расходы на ремонт фасада и обстановку.

Неужели действительно забыл? Или не включил эти расходы, поскольку их трудно рассчитать заранее? Я только сказала:

— Наверняка он сделал это неумышленно. У Бенедикта серьезные семейные проблемы.

Руфус не желал вникать в семейные проблемы Бенедикта и буркнул:

— Три миллиона получится, четыре или пять — это уже не принципиально.

— А что теперь? Как ты считаешь, есть еще надежда?

— Надежда есть всегда. Как говорит Таня, за надежду платить не надо. — Руфус засмеялся. — Может, Бербель еще успокоится. Все зависит от того, что скажет ее муж. Не исключено, что она продаст отель.

— Думаешь, он вообще не захочет его ремонтировать? А что будет с тобой, если она продаст отель?

Руфус расплылся в улыбке:

— Как мило, что ты заботишься о моем будущем.

— Ну! А как же! — Мне иногда было его жалко.

Когда Руфус ушел, я чуть не заплакала.

Прежде чем отправиться домой, я позвонила из телефонной будки Бенедикту в машину. Он попал в затор и сильно переживал. Мать его тоже уже звонила и разволновалась из-за лопнувшего проекта. Он из-за нее чуть было не устроил массовую аварию. Мои монетки проскакивали в бешеном темпе. Я постаралась выразиться как можно короче. На мой вопрос, не передумал ли он и не хочет ли сделать более дешевый проект, Бенедикт ответил:

— Для меня вопрос исчерпан. Тем более, если Фабер подтвердит мою правоту.

— Может, мне поговорить с дядей Георгом? — не отставала я.

— Послушай, — взмолился Бенедикт, — имей совесть, я же веду машину! Ты будешь виновата, если я с кем-нибудь столкнусь! Пока!

К счастью, у меня нашлась еще монетка в пятьдесят пфеннигов, чтобы наш разговор не кончился на этих словах.

— Буду рада увидеть тебя в воскресенье, — затараторила я. — Сгораю от любопытства, что ты расскажешь об отце. Привет ему от меня. Счастливо. — Я еще услышала, как Бенедикт сказал: «Я…»

…Дзинь, моя последняя монетка проскочила.

Нора, как всегда, сидела перед телевизором. Дверь в гостиную была притворена. Она, конечно, слышала, как я вошла, но сделала вид, что не заметила. Мне тоже не хотелось ее видеть. Я прокралась мимо двери, поднялась в свою комнату, легла в постель и задумалась над своим будущим.

64

Я не намерена отказываться от своей мечты. Разве что пойду к ее достижению другими путями.

Порой, если вдуматься, решения, которыми ты пренебрегла, оказываются не такими уж плохими. А что, если мне окончательно распроститься с мыслью о работе у дяди? Тогда бы я смогла…

…самостоятельно сделать проект. Не может быть, чтобы дядя Георг всерьез обиделся на меня, если я возьму невыгодный для него заказ. Если бы мне удалось убедить госпожу Шнаппензип, я бы одним махом стала самостоятельным дизайнером по интерьеру. Блеск! И отель обеспечил бы мне занятость по меньшей мере на четыре месяца… А доказав свою состоятельность одним проектом, будет проще получить новые заказы. Особенно если этим проектом был отель, то есть почти публичное здание. А если потом я не получу нового заказа, мы могли бы…

…сами построить дом! Каждый архитектор рано или поздно строит себе дом. Чем раньше, тем лучше! Бенедикт уже заключил льготный контракт на строительство. С помощью небольшого трюка это станет реально в финансовом отношении. Мы могли бы…

…пожениться! Хотя бы из-за налогов, если уж на то пошло. Мой отец наверняка подарил бы нам приличную сумму на свадьбу, а может, и одолжил бы что-нибудь на строительство. А я своим личным вкладом — лакировка, оклейка обоев и, конечно, уборка — сэкономила бы больше денег, чем зарабатываю сейчас. А к тому времени, когда будет готов наш дом, Бенедикт уже достаточно долго проработал бы у дяди Георга, чтобы основать собственное дело. И тогда бы мы…

…как супружеская пара стали бы работать вместе в собственном доме! И все проблемы были бы решены!

Даже проблема с Норой. Имей мы собственный дом, мне не пришлось бы видеть ее каждый день. И если мы распишемся, она уже не сможет навешивать на меня ярлыки и делать вид, что не замечает меня. Она будет обязана уважать жену единственного сына! Итак:

1. Отказаться от работы у дяди.

2. Самой сделать проект отеля.

3. Выйти замуж.

4. Построить дом — или сначала получить новый заказ, а потом построить дом.

Вот путь к счастью!

Если я отказываюсь от места у дяди, мне не надо будет после свадьбы брать фамилию Бенедикта — только затем, чтобы меня не путали на работе с Анжелой Фабер. Разумеется, я не имею ничего против того, чтобы называться Виолой Виндрих, если бы не один маленький нюанс, который меня смущает: Viola Windrich дает инициалы VW [4]. А из Бенедикта Магнуса Виндриха, как известно, получается БМВ.

Если еще учесть, что сестру БМВ зовут Мерседес — нет, я буду звучать как нечто второсортное. А теперь я и в браке могу оставаться Виолой Фабер — решение со всех сторон идеальное! Против маленькой скромной свадьбы Бенедикт не может иметь ничего. Тогда необязательно приглашать Мерседес, может, даже можно обойтись без Норы. Только Нико как свидетель со стороны Бенедикта, а я бы взяла Таню. Руфус мне, правда, эмоционально ближе, но я не хочу свидетеля с такой внешностью. Свадебные фотографии стыдно будет кому-нибудь показать. И совсем скромное золотое колечко.

Я была полна решимости серьезно поговорить с Бенедиктом, как только он вернется от отца.

А если он не женится на мне?

Как можно кого-то ставить перед готовым решением, если оно может обернуться против него? Я должна внушить Бенедикту, что он будет только в выигрыше. Если мои аргументы не подействуют, тогда… я уйду от него.

В крайнем случае, мне придется чуточку пригрозить ему.

65

— Я поразмыслила, — объявила я на следующее утро Руфусу, — реконструкция отеля не должна сорваться из-за чересчур дорогого проекта Бенедикта.

— Я тоже думал об этом и советовался вечером с Таней. Она придерживается того же мнения.

— Я сделаю для госпожи Шнаппензип новые проекты. Может, тогда она передумает. Я могла бы гораздо дешевле все перестроить так, чтобы в каждой комнате была ванная, а наша гостиница превратилась бы в элегантный отель. Что ты на это скажешь?

— Именно это мы и хотели тебе предложить.

— Когда мне спросить госпожу Шнаппензип, могу ли я заняться новым проектом?

— Ты можешь смело начинать. Когда дело пойдет, она, глядишь, и успокоится.

А если нет? Риск, конечно, был. Как и фирма Фабера, я должна буду предоставить бесплатный проект. Но я была настроена оптимистически! Один из наших постоянных клиентов подошел к стойке, чтобы оплатить вперед счет за неделю и узнать, нет ли для него почты. Руфус занялся им, кивнув мне:

— Поговорим об этом вечером, после курсов.

Окрыленная как никогда, я принялась за работу. Мисс Плейер тоже пришла сегодня. Отработанными движениями робота она мыла окна и не нуждалась ни в какой беседе: я не могла ей предложить ничего лучшего, чем ее плейер. И я не возражала.

Убирая восемнадцатый номер, я заметила с другой стороны окна первую божью коровку. Божьи коровки приносят счастье. Я хотела сосчитать точечки на ее спине и загадала: сколько точек, столько месяцев осталось до нашей свадьбы. Загадывая желание, я, правда, знала, что у божьих коровок никогда не бывает много точек.

Открыв окно, я посмотрела ей на спинку: это была божья коровка наоборот — черная с двумя красными точками. Такие встречаются крайне редко — почему же именно…

Если красная божья коровка с черными точками приносит счастье, значит, черная с красными приносит несчастье? Две точки…

Что будет через два месяца? Не свадьба, а наоборот?

— Я не суеверна, — сказала я вслух сама себе и закрыла окно. — Скоро все будет чудесно.

66

Жаркое, клецки из сырого картофеля, клецки из толченых сухарей и винный крем — вот наше сегодняшнее меню. Трое аптекарей сразу же схватились за жаркое. Но Феликс тоже хотел делать мясо, чтобы блеснуть им на следующем дне рождения дочки. Винфрид согласился поменяться с Феликсом и отправился к Руфусу и Тане делать клецки из сухарей и винный крем.

Михаэлю и мне пришлось делать клецки из сырого картофеля. Как я и предполагала, Михаэль не помог мне ни мыть, ни чистить картошку, ни вырезать глазки, а вместо этого рассказывал Винфриду о достоинствах близлежащих ресторанов, где можно поесть за казенный счет. В свою очередь, Винфрид живописал ему недостатки других, столь же, как ни странно, дорогих заведений. Винфрид считал отвратительным, что в изысканных салатах часто попадаются настоящие цветы — настурции или маргаритки. Но самое ужасное, что его друг Вольфганг спокойно ест это и утверждает, что маргаритка по вкусу не отличается от листового салата. Михаэль сообщил, что тоже спокойно съел бы маргаритку. Винфрид счел это варварством, но тем не менее проследовал за варваром Михаэлем на школьный двор, чтобы продолжать там обмен опытом.

Очистив картошку, я должна была натереть ее на допотопной терке. Прямо в миску с холодной водой, чтобы картошка не потемнела. Это была изнурительная работа, и я все время боялась прихватить теркой свои ногти.

Когда вся картошка натерта, нужно слить воду из миски и отжать картофель через полотенце. Я как раз вывалила картофельное месиво на полотенце, когда ко мне подошел Вольфганг:

— Давай помогу! Жаркое в духовке, и мне сейчас нечем заняться. — Я с благодарностью приняла его предложение. Привычным движением он придал картофельной массе форму колбасы, обернул ее полотенцем и начал все сильнее закручивать его концы, пока через ткань не потекла жидкость. Наконец выжал все до последней капли. Потом, бросив взгляд на рецепт, покачал головой, подошел к столику, на котором стояли наготове все компоненты, и принес муку, молоко, соль, маргарин, масло и черствую булочку, которую протянул мне:

— Пожалуйста, нарежь это на средние кубики и поджарь на сливочном масле до золотистого цвета.

Я нарезала булочку, словно луковицу. Пока я обжаривала кубики, Вольфганг уже разделил тесто на девять равных кусочков и — чик, чик! чик! — вдавил в каждый по поджаренному кубику. Он успел сформировать четыре клецки, пока я с грехом пополам слепила одну.

— У меня такое ощущение, что ты уже умеешь готовить, — сказала я, наконец стряхнув с ладоней клейкий шарик.

— Собственно говоря, да, — признался Вольфганг.

— Зачем же ты ходишь на курсы для начинающих? — удивилась я. — Ради Винфрида. Я надеялся, что он заинтересуется кулинарией… но сама видишь, ничего не получается.

Да уж, видела, Винфрида и след простыл.

Пока я следила за клецками в кастрюле, Вольфганг вышел во двор сообщить господам точное время ужина, и сразу вернулся, чтобы накрывать на стол.

Жаркое, разумеется, было потрясающим. Картофельные клецки тоже удались. Михаэль, правда, заявил, что тут нет никакого искусства, единственная ошибка, которую можно совершить, — это в принципе делать клецки из сырого картофеля. Из вареного они куда вкуснее.

— Но для этого нужна картошка, сваренная накануне, — защищал Вольфганг наши клецки.

Феликс считал, что лучше всего клецки наполовину из сырой, наполовину из вареной картошки. Вольфрам был за клецки из толченых сухарей.

Когда закончилось обсуждение, Руфус внес их с Таней совместную продукцию. Но это были не круглые шарики, как наши клецки, а какие-то развалившиеся кучки.

Единственной, кто порадовался жалким кучкам, была Карола, которая получила возможность указать на возможную ошибку.

— Вы не притушили огонь. Вода должна кипеть, только пока опускаешь клецки. После этого надо сильно уменьшить огонь, иначе они неминуемо развалятся.

Руфус заглянул в рецепт, напечатанный на оберточной бумаге.

— Здесь написано только: уменьшить огонь.

— Это приходит с опытом.

Таня угрожающе посмотрела на Каролу:

— Хотела бы я тебя как-нибудь проконсультировать в вопросах капиталовложений.

На Каролу это не подействовало.

— Вы не можете требовать от меня, чтобы я раздавала авторитарные указания. В конце концов, я изучала педагогику.

— Если мне будет позволено обобщить сегодняшний урок, — воскликнул Винфрид, — главный итог: лучше вообще не делать клецки. Готовые гораздо вкуснее!

Сразу после этого Винфрид с чистой совестью заметил, что не имеет смысла делать самим и винный крем. Винный крем Тани и Руфуса был не кремом, а клейкой размазней.

— Это вышло оттого, — радостно прокомментировала Карола, — что вы плохо отделили белок от желтка. Если хотите взбить белок в густую пену, в него не должно попасть ни капли желтка.

— У тебя учишься не как готовить, а как сделать что-то неправильно, — раздосадованно сказала Таня. — Слава Богу, что ни один из присутствующих не собирается стать кулинаром.

Карола ошарашенно посмотрела на нее.

Лишь Феликс запротестовал:

— Неправда, я хочу научиться готовить и поэтому предлагаю в следующий раз делать сливочные тянучки. Моя дочка была недавно на одном дне рождения, и там угощали самодельными сливочными тянучками.

Все молчали. Предложение Феликса не вызывало в группе энтузиазма.

— Извините, но мне надо бежать за дочерью, — объявил Феликс и вышел при всеобщем молчании.

Когда за ним закрылась дверь, Вольфрам спросил:

— Будем выяснять, сколько людей еще хотят делать сливочные тянучки?

Мы мыли посуду и все время смеялись. Я давно так не веселилась: да, готовить я не очень научилась, но курсы все же приблизили меня к заветной цели — стать идеальной женщиной. Здесь я познакомилась с Руфусом и благодаря ему начала сама зарабатывать деньги. Если бы я сегодня проверила свой потенциал счастья, то набрала бы кучу очков. А будущее рисовалось мне еще радужнее!

Когда мы прибрались на кухне, подошел Михаэль и предложил Руфусу, Тане и мне поехать в авангардистский театральный центр. Там ночная премьера, на которую ему надо писать рецензию. А мы составили бы ему компанию и могли там что-нибудь выпить. Таня саркастически поинтересовалась, идет ли в данном случае речь о легко или тяжело перевариваемой культуре. Михаэль ответил: скорее всего, это нечто совсем неудобоваримое, но зато бесплатное. Мы поехали.

У кассы висело объявление, что все билеты проданы. Тем не менее Михаэль по своему журналистскому удостоверению без проблем получил четыре бесплатных билета.

— Все никогда не бывает распродано, — пояснил он. — Три четверти билетов всегда зарезервировано для своих.

Авангардистский театр представлял собой черный зал, оборудованный под кафе, с маленькими столиками, покрытыми черными скатертями. На сцене висела типично авангардистская осветительная конструкция из труб и гигантская звукоусилительная установка. Занавеса, разумеется, не было. На черном подиуме стоял лишь черный концертный рояль.

Официант выглядел как дипломированный педераст и вел себя соответственно, он нас просто игнорировал. Наконец Михаэль, когда официант в пятый раз, не глядя, пролетал мимо, поманил его своим удостоверением. Тот принял от мужчин заказы на пиво и спросил Михаэля:

— Дамы тоже будут что-нибудь пить?

— Скажи ему, что я пью белое вино, — бросила Таня Михаэлю.

— Я тоже, — подала голос я.

— Дамы желают по бокалу белого сухого вина, — сказал Михаэль официанту, смотревшему только на него.

Принеся напитки, он сразу же рассчитал нас, начав почему-то с Тани. Она не дала ему ни пфеннига чаевых и даже пересчитала сдачу.

— Я привыкла платить за себя сама. Но когда официант вынуждает меня к этому, я начинаю беситься.

— Он принял тебя за эмансипе и ожидал, что ты заплатишь и за мужчин, — пояснил Михаэль.

— Эмансипе — уже не то, чего хотят мужчины.

Я жаждала поговорить о проекте:

— Что касается проектов реконструкции отеля…

Таня тут же перебила меня:

— …то Виндрих предложил за максимальные деньги минимальное решение. Мы с Руфусом прикинули вчера и пришли к выводу, что ремонт должен обойтись максимум в триста тысяч марок. Это тоже немалые деньги.

Капля от тех трех миллионов, которые запланировал Бенедикт. Я не знала, как реагировать на это. Хорошо, что Таня все равно не давала мне ни слова сказать…

— Детлеф тоже считает, что перестраивать отель за сумму, в три с половиной раза превосходящую его стоимость, несколько нелепо.

Как подло с Таниной стороны сплетничать о Бенедикте с его сотрудниками!

— И что же, Детлефу все было известно? — хмуро спросила я.

— Он позвонил мне сегодня ночью, и мы совершенно случайно заговорили на эту тему, — сказала Таня с невинным выражением. — Собственно, он звонил совсем по другому поводу.

Мне надо быть осторожной и не выдавать своих планов, иначе она все разболтает. Представляю, Бенедикт приходит в понедельник на работу, а Детлеф и Анжела уже знают, что мы скоро поженимся. Бенедикт почувствовал бы себя застигнутым врасплох!

— Если тебя это успокоит, — сказала я Тане, — я буду сейчас работать над новым проектом. И сделаю его дешевле. Руфус уже знает об этом.

— Ну вот видишь, — кивнула Таня.

Михаэль что-то строчил в своем блокноте, демонстративно не обращая на нас внимания.

— Но делать все это за зарплату уборщицы я не собираюсь. — Произнеся это, я вперила взгляд в черную скатерть, чтобы никто не заметил, как я волновалась.

— Ты должна получать не меньше того, что платил бы тебе твой дядя, — тут же сказал Руфус.

А Таня заметила:

— Для отеля это было бы выгодно. Фирма Фабера выставила бы счет за твои услуги, по крайней мере, в двойном размере.

— Да. — Все вдруг стало очень просто. — И если дядя не поможет мне найти рабочих, я сама найду их. А если придется заменять несущие стены, найду и другого архитектора.

— А что на это сказал твой Бенедикт? — спросила Таня.

Я не хотела признаваться, что он еще не в курсе.

— Для его фирмы проект слишком мелкий. И дешевый.

— Ах вот как! — В Танином голосе прозвучало недоверие.

— А зачем вообще менять несущие стены? — поинтересовался Руфус. Мне опять было стыдно признаться, что я не знала этого.

— Появляются неограниченные архитектурные возможности.

— По сравнению с неограниченными возможностями проект Бенедикта был весьма ограниченным, — съязвила Таня.

— Это твой Детлеф так считает?

— Во всяком случае, Бенедикт всего лишь очередной раз повторил свою извечную тему.

К счастью, наконец выключили свет, и какой-то тип в смокинге, надетом на голое тело, в джинсах и кроссовках вышел на сцену. Все громко захлопали, и я громче всех, потому что мне осточертела Танина болтовня.

Тип в смокинге долго раскланивался, пока не смолкли последние аплодисменты.

— Дорогие друзья, дорогие господа и девушки, наконец я снова здесь. Вы все меня хорошо знаете! Но я рад приветствовать и тех, кто пока не знает меня. — Впереди кто-то захлопал. — Особенно сердечно я приветствую тех своих фанов, которые не смогли попасть сюда сегодня. — Аплодисментов, естественно, не последовало. — Я страшно рад, что могу объявить широко известный за пределами нашей метрополии дуэт «Гламур-герлз большого города»: Лила-Лулу и Дивина! Или, как называем их мы, завсегдатаи авангардной сцены, «Скрипучие Сиськи»! Девочки — мои самые нежные подруги. Сначала Лила-Лулу споет мою любимую песню. Похлопаем!

Какой-то небритый тип в трещавшей по швам лиловой хламиде с блестками выскочил на сцену. Его чулки состояли из одних дырок, сквозь которые виднелись волосатые ноги. С самодельно окрашенных в лиловый цвет разношенных туфель на каблуках во многих местах облупилась краска. Он тоже долго пережидал аплодисменты, а потом прокричал в микрофон:

— Эй, я Лила-Лулу из Франкфурта! — Он напыжился и громко зафыркал, изображая неизвестно кого.

Опять раздались аплодисменты. Невзрачный мужчина сел за рояль и патетически ударил по клавишам.

— Иду, иду! — заверещал Лила-Лулу. — Сейчас приду со своей любимой песенкой! — Он уперся руками в бока. — Господа, скажите мне, разве может быть любовь греховной? — Шквал аплодисментов. Мужчина за роялем начал наигрывать знаменитую песенку Сары Леандер. Лила-Лулу застонал. — Разве может быть любовь греховной? — Он пытался подражать Саре Леандер, но выходило похоже на забитый пылесос. — Бывало ль так с тобой, тебя дерут, а у тебя от счастья мокрые трусы? — Потом он, кривляясь, крикнул: — Ох, дорогой, я от счастья забыла принять пилюлю! — И так по-идиотски завилял при этом задом, как не стала бы делать ни одна женщина, а уж тем более Сара Леандер. При этом он поминутно нажимал на свой резиновый бюст, и бюст при этом скрипел. Всякий раз, когда скрипел бюст, скрипели и фаны. То место, где говорится, что маленькие мещане все время говорят о морали, Лила-Лулу повторял много раз, пока его пение не потонуло в аплодисментах собравшихся немещан.

Вновь появился конферансье:

— А теперь, дорогие друзья, дорогие господа и девушки, теперь разрешите представить более жирную половину — ха-ха-ха! — «Скрипучих Сисек»: наша Дивина! Эй, Дивина, свинья, ну-ка иди сюда, ха-ха-ха!

Дивина, в самом деле жирный как боров, втиснутый в розовую блестящую робу с открытыми плечами, поднял для приветствия руки над головой — под мышками у него были приклеены огромные пучки волос. Аннабель бы это понравилось. Когда аплодисменты немного стихли, Лила-Лулу и Дивина спели вместе старый хит Кати Эбштайн: «Что есть у нее такого, чего нет у меня?» При этом Дивина с упреком показывал на Лила-Лулу, зажавшего руку между ног, как женщина, которой срочно нужно в туалет. Когда песня закончилась, он нажал двумя руками на свои ляжки, и оттуда на сцену полилась струя. Фаны уже были не в силах сдерживать себя. Мне это показалось неприличным, но я все-таки захлопала, чтобы никто не подумал, что я что-то имею против голубых. Таня не хлопала. Михаэль целиком и полностью игнорировал происходящее и продолжал что-то писать в своем блокноте.

Дивина оттопырил свой свинячий зад в сторону публики. Лила-Лулу пронзительно завизжал:

— Раз под нами или перед нами есть столько одаренных пердунов — ха-ха-ха! — тогда кое-что для любителей духовой музыки! — Мужчина за роялем заиграл: «Ветер рассказал мне песню», еще один хит Сары Леандер. Лила-Лулу встал на корточки перед задницей Дивины и запел «Ветер рассказал мне песню», и каждый раз на слове «ветер» Дивина громко пукал, а публика стонала от восторга.

Под конец он спел «Ну иди же, иди и кончим скорей». Дивина больше не пускал газы, а застонал в упоении, изображая оргазм. После этого апогея был перерыв. Михаэль захлопнул свой блокнот:

— Все, рецензия готова.

— Однако быстро ты! — удивился Руфус.

— Нет проблем. Стандартная культурная жвачка. А озаглавлю я это так: «Выходящие за границы травести как прорыв в мир вытесненных эмоций» — такое нравится нашим читателям.

— При чем тут авангард, если мужчины демонстрируют, что женщины отвратительны и не умеют петь? — злобно спросила Таня. — Более затасканной темы и не придумаешь.

— Если бы я писал о культуре этого города как она того заслуживает, все бы заметили полную бесполезность должности обозревателя по культуре, — так же злобно ответил Михаэль.

— Если бы женщины, переодевшись мужчинами, устроили такое шоу, это было бы не авангардное искусство, а дешевое мужененавистничество.

— Если тебе не нравится, можешь уйти. Тогда я припишу: «Лишь одна дама, оскорбленная в своем женском достоинстве, демонстративно покинула театр…» Я это напишу с удовольствием, для прогрессивных мещан материал станет еще привлекательнее.

— Не дождешься. Но ты мог бы предупредить меня заранее. Или у тебя тоже педагогические амбиции?

— Нет. Я думал, ты знаешь наш театр.

Руфусу удалось поменять тему.

— Ты уже придумал, что ты напишешь о наших кулинарных курсах?

— Нет. Кулинарные подробности слишком скучны. Я хотел бы освежить материл какой-нибудь историей найденного счастья. С вашего фронта есть какие-нибудь донесения об успехах?

Таня засмеялась.

Руфус вздохнул.

— Нет, до этого пока не дошло. Хотя об одной победе все же могу доложить.

Он многозначительно посмотрел на Таню.

— Какой?

— Я пришел к выводу: не надо дожидаться, пока другие примут решение. Надо самому требовать этих решений.

Надо же, и я пришла к такому же выводу.

— Чего же ты раньше ждал? — нетерпеливо воскликнула я.

— Может, я ждал такую женщину, как Таня, которая сказала бы мне, с чего начать.

— Как здорово! — Таня чмокнула Руфуса в центр его брови.

— Держите меня в курсе, — сказал Михаэль.

«Скрипучие Сиськи» опять выскочили на сцену. Лица их были размалеваны помадой, как у клоунов. Они запели старый шлягер «Поцелуй меня, прошу, поцелуй меня…». Разумеется, они пели на свой лад, выводя сиплыми голосами: «Трахни меня, я прошу, трахни меня…»

Я пыталась изобразить улыбку, чтобы не думали, будто я — не имеющая чувства юмора эмансипе. Мысли мои возвращались к Руфусу и Тане. Если он ждал именно ее, должен бы сейчас купаться в блаженстве, мечтал бы заключить весь мир в свои объятия. Но он не обнимал даже Таню. А Таня была погружена в созерцание своего отреставрированного кольца с опалом.

Когда «Скрипучие Сиськи», наконец, угомонились, Михаэль прошептал:

— С меня довольно. Предлагаю убраться в какое-нибудь место, свободное от культуры.

— Я хочу домой, — сказала Таня. — Завтра мне надо быть в форме. Я иду на выставку во Французский Банковский центр.

Михаэль заглянул в свой блокнот:

— Верно, там завтра вечером открытие выставки. Будут, как всегда, превосходные канапе и самое дорогое шампанское. Я тоже туда пойду. Могу гарантировать, что тебе там понравится. Знаешь, что экспонируется?

— Старинные французские украшения. У моего ювелира висел плакат, и узнав, что меня это интересует, он подарил мне билет на открытие.

— Поздравляю, — сказал Руфус.

Сколько же мужчин вращается вокруг Тани? Я уже сбилась со счета. Руфус, Детлеф, ювелир? Впрочем, меня это абсолютно не касается.

— «Красивый, чужой мужчина…» — запели «Скрипучие Сиськи» — на удивление серьезно и проникновенно.

— Я пойду, — поднялась я, — завтра прямо с утра примусь за проект.

— Проводить тебя до автобуса? — заботливо, как всегда, предложил Руфус.

Нет необходимости. Я ясно видела перед собой свой путь.

67

Утром на рассвете кто-то яростно забарабанил в мою дверь. Когда мне с трудом удалось приоткрыть один глаз, я увидела у своей кровати Нору в оранжевом спортивном костюме. Взволнованным голосом она сообщила:

— Вчера вечером звонила Анжела Фабер, дочь начальника Бенедикта!

— Это моя кузина, — заспанно прошептала я. Неужели Нора врывается ко мне посреди ночи, только чтобы объяснить, кто такая Анжела Фабер?! А сплю я без ночной рубашки.

— Она только что вернулась из отпуска, поэтому совсем забыла, что Бенедикт уехал на семинар по повышению квалификации. Она очень, очень вежливо извинилась.

Какая дура! Слава Богу, у Анжелы хватило ума не сказать Норе, что фирма не посылала Бенедикта ни на какой семинар. Или она настолько глупа, что в самом деле забыла? Вполне возможно, при ее-то куриных мозгах!

— Мне пришлось ей сказать, что твои знакомые с этим отелем ввели Бенедикта в заблуждение и у них нет ни пфеннига на перестройку. Хотели только бесплатно заполучить его идеи. Надеюсь, что у мальчика из-за этого не будет неприятностей с шефом. Поэтому госпожа Фабер сегодня заедет к нам в пятнадцать часов.

— Зачем ей приходить сюда? Ведь Бенедикт вернется только завтра вечером от своего от… со своего семинара. — Уф! Я вовремя прикусила язык, и Нора ничего не заметила.

— Она хочет поговорить с тобой сама.

— Значит, я буду виновата в том, что фирма не получила заказ? Если уж кто и был виноват, то сам дядя Георг! Если ему проекты дешевле трех миллионов кажутся мизерными, надо было сказать сразу, а не подводить Бенедикта под удар. Пусть приходит! — буркнула я раздраженно, окончательно проснувшись.

— Так жаль, что Меди тоже уехала. Она бы с удовольствием познакомилась с госпожой Фабер.

Ничего не поделаешь. Зато Анжела сможет как следует побеседовать со мной.

Я встала с постели и начала убираться в комнате. Не кто-нибудь, а именно Анжела будет моей первой гостьей здесь. Пусть приходит и увидит, как без особых затрат мне удалось оборудовать свою комнату. Любому моя комнатка покажется симпатичнее, чем унылая выставка мебели в ее апартаментах. У Анжелы нет никаких шансов: я ей прямо скажу, что меня больше не интересует работа у ее папочки. Пусть он ее себе кое-куда засунет. А если ее папаше проект не выгоден, пусть откажется от заказа, а не посылает свою доченьку ко мне ругаться.

За уборкой мне пришла в голову мысль, что Анжела увидит весь этот уродливый дом с его убогой обстановкой. Я должна уберечь Бенедикта от этого позора. Анжеле нужно показать только наши с Бенедиктом комнаты. Мне надо успеть перехватить ее до Норы и сразу провести наверх. Я молила Бога, чтобы Нора все не испортила. Отдраила лестницу и туалет: если Анжеле вдруг захочется в уборную, я не смогу ей в этом отказать.

Кроме того, я купила цветы. Цветы — лучшее доказательство ухоженности и уюта. Благородные тюльпаны в свою комнату и немыслимо дорогой весенний букет, который я поставила внизу в коридоре на табуретку, чтобы отвлечь Анжелу от обоев и дешевых репродукций. Эффект был и в самом деле потрясающий — зайдя в дом и обогнув угол, человек видел только этот букет.

Заметив букет, Нора сказала:

— У нас в саду тоже расцвели тюльпаны. Я могла бы послать их в понедельник Меди.

— Она будет очень рада, — ответила я, ни о чем не подозревая.

Через час в коридоре стоял еще один букет: четыре хилых тюльпанчика и тонкие веточки в полуметровой керамической напольной вазе в желто-коричневую полоску. Из вазы торчала пластмассовая подставка, без которой тщедушные цветочки утонули бы в этом чудовищном керамическом сосуде. Самое ужасное, что Нора поставила свою вазу возле табуретки с моим роскошным букетом. Ее нелепый веник делал смешным и мой букет, и меня вдобавок.

Анжела тут же заметила бы, что цветы выставлены в ее честь.

Я слишком нервничала, чтобы предлагать Норе другое место для ее вазы, и в конце концов решила незадолго до прихода Анжелы быстренько засунуть вазу в угол под лестницу. Чем меньше шума, тем лучше.

Потом я некоторое время размышляла, во что одеться. Было бы глупо наряжаться ради Анжелы. Надо выглядеть совершенно нейтрально. Прикинув так и сяк, я выбрала футболку за сто восемьдесят пять марок и старые, но чистые джинсы, а к ним сережки в форме фиалок. С драгоценными россыпями Анжелы я все равно не в силах тягаться, зато мое украшение было подарено любящим мужчиной! И в тон к серьгам легкий штрих лиловых теней по внешним уголкам век. Я проверила в зеркале, как выгляжу — то, что надо!

А если уж она все равно начнет нудить, я взорву свою бомбу. Сначала скажу ей, что не заинтересована в работе у ее папочки, а потом — что мы с Бенедиктом вскоре поженимся. Пусть, пусть приходит!

Без одной минуты три я прокралась вниз по лестнице, тихонько задвинула огромную вазу под лестницу и вернулась назад. Я была готова к встрече.

68

У нее хватило наглости опоздать на полтора часа! Я нервно посматривала через окошко в ванной на улицу, а когда наконец подъехала ее машина, в тот же момент услышала, как Нора помчалась к двери. Ясное дело, она держала под прицелом улицу из кухонного окна.

Потом я слышала, как Нора защебетала у двери:

— Как замечательно, госпожа Фабер, видеть вас в нашем доме. Мой сын рассказывал мне о вас так много хорошего!

— Папа задержал меня, — донесся голос Анжелы, — у нас были срочные переговоры…

Я не спеша вышла в коридор — возле двери в гостиную, прямо у табуретки с моим букетом, опять стояла Норина ваза. Я задрожала от возмущения: это уж слишком!

Они еще стояли у двери.

— Я в курсе всех дел Бенедикта. Вы же знаете, как часто мальчик работает сверхурочно!

Одного букета для Анжелы было более чем достаточно. Она не заслуживает торжественной встречи с цветами. Тогда пусть исчезнет мой букет. Я выхватила его из вазы… и тут меня они увидели.

— Привет, Анжела, ты уже здесь? — бросила я как можно небрежнее.

— О-о-о, приветик, — игриво пропела Анжела, — встречать меня с цветами вовсе не обязательно.

Я чувствовала себя маленькой девочкой, которой предстоит вручить букет цветов важной персоне. Может, присесть в реверансе? Правда, когда я увидела, во что она одета, ко мне вернулось самообладание. На Анжеле был комбинезон в обтяжку цвета зеленоватой плесени с бежевыми полосами по бокам. Эти полосы должны были стройнить фигуру, но Анжеле они мало помогали. Комбинезон был отделан выпуклыми декоративными швами, тоже смотревшимися на ней нелепо. Хуже всего выглядела белая молния; оттопырившаяся на животе и уходившая куда-то между ног. А вдобавок ко всему эта светло-рыжая прическа с косичками. Анжела напоминала куклу Кете Крузе, которую жестокий ребенок втиснул в одежду Барби.

Вся она была увешана украшениями в стиле куклы Барби: три цепочки на шее, на каждом пальце не менее одного кольца. Смотреть на Анжелу значило насиловать свое зрение. Неужели она всерьез полагала, что я могла купить для нее такой дорогой букет?!

— Цветы не для тебя, — холодно сказала я, — я просто хотела поставить их в вазу. — На ее глазах я сделала это. — Мне их Бенедикт прислал. — Какая гениальная отговорка!

— Бенедикт прислал тебе цветы? — возмутилась Нора. — С чего бы это он стал присылать тебе цветы?

— Цветы можно послать по самому неожиданному поводу, — манерно произнесла Анжела.

Нора промолчала. Это был мой шанс помешать ей затащить Анжелу в гостиную.

— Мы поднимемся в мою комнату, — скомандовала я и пошла наверх.

Анжела беспрекословно последовала за мной, сказав Норе:

— К сожалению, у меня очень мало времени.

Отлично получилось. Я с грохотом захлопнула дверь, чтобы Норе не взбрело в голову помешать мне.

Анжела плюхнулась на кровать — так, будто комната принадлежала ей, а я была посетительницей. Она огляделась:

— Какая крошечная комнатка.

Она еще будет мою комнату критиковать? Я равнодушно сказала:

— Кофе остыл, поскольку ты опоздала.

— Я все равно не хочу кофе, — ответила Анжела. — У меня будет ребеночек.

— У тебя?! — Я была ошеломлена. — Ты беременна? — Я невольно уставилась на ее живот. Выглядел он обычно, под тесно облегающей материей не было даже намека на трусы. Мне так и казалось, что сквозь зубцы молнии я увижу торчащие завитки волос. Я взяла себя в руки: что ж, и безвкусные женщины кому-то нравятся. — Я искренне рада, — сказала я подчеркнуто бодрым голосом.

— Не думаю, чтобы ты искренне радовалась этому, — сказала Анжела и сложила губки бантиком в стиле куклы Барби.

— Честное слово, абсолютно искренне! — воскликнула я еще более радостным голосом. Собственно, я действительно была рада — если у нее будет ребенок, она рано или поздно исчезнет из фирмы своего папаши, и тогда…

— Отец ребенка — Бенедикт, — сказала говорящая кукла.

— Бенедикт? Какой Бенедикт? — Во рту у меня появился привкус алюминия. — Я не знаю твоего Бенедикта.

— Есть только один Бенедикт, — говорит она.

— Неправда, я знаю многих по имени Бенедикт, например… — Теперь и в животе у меня появляется ощущение, что я съела алюминий.

— Есть только один Бенедикт, — повторяет она, — для тебя или для меня.

— Хватит пороть чушь! — ору я на нее. — Может, тебе приснилось, что Бенедикт с тобой… — Я не могу подобрать слово. — Когда же это произошло?

Она лучезарно улыбается.

— К примеру, двадцать четвертого декабря.

— Ты с ума сошла. Ты лжешь. Двадцать четвертого декабря было, между прочим, Рождество.

— Бенедикт был у меня в гостях. Он приезжал за машиной. Мы отпраздновали это бутылочкой шампанского, а Бенни сказал, что шампанское без секса…

— А твои родители! — кричу я. — Они-то где были?

— Дорогая Виола, — говорит Анжела ледяным тоном, — мне тридцать лет, так что мои родители уже оставляют меня дома одну. Но если хочешь знать точно…

— Я хочу знать совершенно точно!

— Мои родители были на рождественской раздаче подарков своего клуба «Ротари» в детском доме и вручали сироткам настоящих плюшевых мишек фирмы «Штайф».

— Невероятно, — шепчу я.

— Я тоже с трудом поверила, — говорит Анжела, — штайфовский медвежонок стоит страшно дорого, но клуб «Ротари» никогда не скупился. Папочка договорился с газетой, и они специально подчеркнули, что вручались настоящие штайфовские мишки. Так что в плане рекламы это все же окупилось.

— Твои идиотские штайфовские медведи меня не интересуют! — вспылила я.

— Ты же сказала, что хочешь знать все совершенно точно.

— И даже если Бенедикт тебя когда-нибудь один раз, случайно, по пьянке…

— Не груби, пожалуйста, — говорит она, словно я оскорбила Ее Величество. — Я же не с первого раза забеременела.

— И когда это произошло?

— Если уж хочешь точно — двадцать третьего марта.

— Какой это был день? — Как будто это имело значение!

— Пятница, три недели назад.

Я была в тот день на курсах.

— Знаешь, что это значит? — спрашивает она со счастливой улыбкой.

— Что?

— Это будет рождественское дитя. Мама вне себя от радости — на Рождество она станет бабушкой!

Три недели тому назад: в тот вечер я делала с Руфусом трубочки из говядины, а Бенедикт с Анжелой — рождественское дитя.

— Это неправда! — шепотом кричу я.

— Нет, правда. Мой гинеколог подтвердил это, хотя и предполагает, что придется делать кесарево сечение из-за моего узкого таза. Но мама говорит, ее врач тоже пугал, когда она была беременна мною, но потом…

— Ты что думаешь, Бенедикт женится на тебе? Только потому, что ты беременна?

Она складывает губки бантиком:

— Папочка не разрешает.

— Почему это он не разрешает?

— Я бы не хотела говорить об этом.

Я просто не нахожу слов. Потом кричу на нее:

— Ты не хочешь говорить об этом, потому что ты лжешь! Это все ложь!

— Папа боится, что Бенедикт целится на мои деньги и хочет таким путем внедриться в фирму.

— Ты не хочешь говорить об этом, потому что лжешь! Это все ложь!

— Вот и я говорю. Но он считает, что я могу иметь бэби и не выходя замуж. А мне этого не нужно. — Она вдруг начинает сопеть. — Папа такой вредный, что даже хочет выкинуть Бенедикта из фирмы, если мы поженимся. Но я его уломаю.

— Но Бенедикта-то ты не уломаешь!

— У нас любовь с первого взгляда. Еще когда он пришел к нам наниматься, то так лукаво посмотрел мне в глаза… — Она кокетливо потянула за свою косичку.

И тут я вижу на ее правой руке, на одном из унизанных пальцев, мое рубиновое кольцо — вернее, то, которое должно было стать моим.

— Исчезни, исчезни сию секунду из моей комнаты! Из моей жизни! Убирайся!

— Мне все равно пора идти. — Она медленно поднимается с нашей кровати. — Ты можешь меня проводить, чтобы мне не пришлось еще раз говорить с его мамой?

Я язвительно смеюсь:

— Никто не может покинуть этот дом незамеченным ею. Расскажи-ка ей свою сказку!

— Мы договорились, что Бенни сам скажет своей маме. Его отец уже знает об этом.

— Ты лжешь.

— Бенни звонил мне. И он считает: если его отец появится на своем «порше» у моего папы, тот наверняка растает.

— И вы договорились, что ты сообщишь радостные новости мне?

— Бенни полагает: я, как женщина, лучше смогу тебе объяснить, что это значит — ждать ребенка. И как для него важно стать отцом. Итак, теперь ты все знаешь. Пока. — Она уходит.

Я стою у двери, не в силах двинуться с места, и наблюдаю, как она спускается вниз по скрипучей лестнице.

Тут же из гостиной выскакивает Нора:

— Дорогая госпожа Фабер, не хотите ли выпить со мной чашку кофе? Или вы предпочитаете чай, как моя дочь Мерседес? Я как раз просматриваю свои фотоальбомы…

— У меня нет времени. У нас с папой назначена еще одна встреча. Но мы обязательно вскоре опять увидимся.

У двери Анжела произнесла мечтательным голосом:

— Разве не чудесно, что опять весна? Повсюду зарождается новая жизнь…

Это ложь. Все мертво. Я тоже мертвая. Была бы я не мертва, я бы плакала. Но я вовсе не плачу.

69

Я сидела в оцепенении на стуле, на котором слушала Анжелину историю.

Я сидела в оцепенении в комнате Бенедикта и боялась поверить, что ее история — правда.

Я хотела побежать в телефонную будку и позвонить Бенедикту, но у меня не было сил спуститься по этой лестнице, открыть эти двери. Я окаменела.

В конце концов, когда уже стемнело, мой здравый смысл одержал верх. Он доказывал мне, что все это не может быть правдой, и я пошла звонить. Бенедикт тут же ответил по автотелефону.

Он как раз ехал от отца в отель. Я услышала голос любимого мужчины:

— Виола, я смогу понять, если ты сделаешь выводы из этой истории.

— Что ты имеешь в виду? Какие выводы я должна сделать?

— Я хочу сказать — тебе нет смысла сидеть у моей матери и мучиться. Тут нет твоей вины.

— Это ты подарил Анжеле кольцо с рубинами? — Я сама не понимала, зачем мне нужно было это знать.

— Она его купила тайком. Такая уж это женщина. Я ничего не мог поделать.

— Это неправда! Все неправда: и то, что ты сейчас навещаешь своего отца, и что едешь с Мерседес в машине, — заливаясь слезами, прокричала я.

Бенедикт молчал.

Потом я услышала голос Мерседес:

— Я сижу в машине рядом с ним. Так что всего хорошего.

Трубку опять взял Бенедикт.

Я рыдала. — Виола, я думаю, тебе будет легче, если ты узнаешь, что дядя Георг сегодня вечером звонил твоему отцу и объяснил ситуацию. Тебе не надо будет самой говорить ему об этом.

— И что же мне делать?

Нет, когда Анжела сказала, что ждет ребенка от Бенедикта, это было еще не самым страшным моментом в моей жизни. Самый страшный — когда Бенедикт сказал мне:

— Виола, ты в любой момент можешь вернуться к своему отцу.

Тут опять кончились мои монетки.

Это не могло быть его последними словами. Я побежала по улицам, чтобы найти кого-нибудь, кто разменял бы мне десять марок или продал телефонную карточку. Мне никто не встретился. Я помчалась домой, чтобы оттуда позвонить Бенедикту. Нора смотрела телевизор, бдительно охраняя телефон. Я порылась в своих карманах, нашла немного мелочи и опять побежала к будке. Автотелефон не отвечал. Бенедикт был уже в отеле, а я не знала, в каком. В отчаянии я позвонила Руфусу, у него обязательно должен был быть список всех отелей. Руфус подскажет мне, где скорее всего может остановиться Бенедикт и как мне найти его. Он снял трубку.

— Алло, что случилось? — тревожно спросил он. — Где ты?

Не помню уж, что я рассказала Руфусу. Из трубки приглушенно доносился Танин смех, она, как всегда, случайно заглянула в отель. Потом Таня перестала смеяться, а Руфус сказал: — Виола, иди, пожалуйста, домой. Мы сейчас приедем.

Я поплелась назад, остановилась перед домом. Что мне там делать? Имею ли я вообще право переступать его порог? Я села на обочину, уставившись в черную даль, на черную улицу, и не могла ни о чем думать, кроме дребезжащего «фольксвагена» Руфуса, который приедет сейчас — или скоро. Или когда-нибудь.

Передо мной затормозило такси. Из него вышла Таня.

— Как ты можешь сидеть ночью на дороге? Да еще в такой одежде! Такси чуть не переехало тебя!

— Мне все равно.

— Пошли, — энергично сказала Таня и направилась к дому, — мы заберем твои вещи.

Зачем мне вещи? Однако я безвольно отперла ей дверь.

Нора высунулась из своей спальни. Не глядя на нее, я прошла в свою комнату.

— Добрый вечер, — поздоровалась Таня, — извините, пожалуйста, я только хотела кое-что забрать. Надеюсь, я вас не разбудила. Спокойной ночи.

— Я думала, это мой сын, — удивленно проговорила Нора. — Вы знакомая господина Виндриха?

— Я знаю его.

— Мой сын сейчас на курсах повышения квалификации…

— Мне ничего не нужно от вашего сына. Меня ждет внизу такси. Спокойной ночи.

Нора исчезла.

Под Таниным руководством я вынула из шкафа кое-какое белье, свитера, туфли, косметику и положила все в чемодан.

— Возьми свое пальто, — скомандовала Таня, — может опять похолодать.

Меня бил озноб.

— Куда мы едем?

— В отель, разумеется. Руфус не мог поехать со мной, ему надо присматривать за гостиницей. К тому же твой звонок совершенно выбил его из колеи. — Она засмеялась, будто это действительно смешно.

Руфус ждал у входа в гостиницу и вел себя так, словно я — лихорадочно ожидаемое донорское сердце для умирающего миллиардера или что-нибудь другое, жизненно важное, прибывшее в последнюю секунду. Он предлагает мне поселиться в одиннадцатом номере, согласна ли я? Я ведь говорила ему, что одиннадцатый нравится мне больше всего. Не позвонить ли моему отцу? Отец наверняка волнуется. Таня возразила, что звонить в час ночи моему отцу — явный перебор. Я должна выпить бокал красного вина с таблеткой снотворного. Руфус считал, что это только повредит. Таня возразила: это только на пользу. Мне все было безразлично.

Они привели меня в одиннадцатый номер, комнату с обоями в маргаритках и французской кроватью. Таня принесла бокал красного вина, в котором с шипением растворялась таблетка. Мне вдруг полегчало — возле кровати стоял телефон. Наконец-то под руками есть телефон!

То были не последние слова Бенедикта.

70

Когда я проснулась в воскресенье утром, звонили свадебные колокола. Я не могла понять, как я оказалась в отеле «Гармония». Все перемешалось в моей бедной голове. Автотелефон Бенедикта был занят, а когда освобождался, его там не было — хоть плачь.

В мою дверь тихонько постучали. Это был Руфус. Звонил отец, он сам догадался, что я могу быть в отеле. Мой отец очень милый. Руфус его успокоил. Когда мне станет лучше, я должна позвонить ему. Еще Руфус сказал, что мне надо поесть. Он может согреть в микроволновке очень вкусное маринованное мясо.

Меня интересовало только одно:

— Ты сегодня увидишь Таню?

— Нет.

— Но ты можешь позвонить ей. — У меня была идея: Таня могла бы позвонить своему Детлефу. Он должен знать, ложь то, что рассказывала Анжела, или нет.

— Но Бенедикт ведь сам подтвердил тебе это, — напомнил мне Руфус. — К тому же Тани скорей всего нет дома. Она хотела сегодня пойти куда-то со своим ювелиром.

Таня оказалась дома. Правда, она не могла сейчас звонить Детлефу, потому что спешила, но согласилась позвонить попозже.

Я сидела в холле, в мастерской господина Хеддериха, и бессмысленно пялилась в телевизор.

Все лучше, чем пялиться в одиннадцатом номере на телефон.

Наконец после дневных новостей позвонила Таня:

— Детлеф сказал: он не удивлен, если Бенедикт обрюхатил Анжелу.

— Он именно так и сказал? Я не верю.

— По смыслу именно так.

— Но он же должен как-то объяснить это!

— Объяснение… — Таня помедлила. — Детлеф считает: вполне возможно, что Бенедикт, под определенным натиском, должен был покориться воле хозяйской дочки.

Таня явно все это сочинила сама, чтобы смягчить мою боль.

— Пожалуйста, передай мне точно, что он сказал!

— Я забыла! — заорала Таня. — Бенедикт бросил тебя, потому что у него теперь дочка шефа на крючке. Какая разница, почему! Достаточно, что это правда!

— Если ты забыла, что на самом деле сказал Детлеф, дай мне, пожалуйста, его телефон, — механически попросила я.

Таня бросила трубку.

Руфус опять напомнил мне слова Бенедикта. Сказал, что мне надо позвонить отцу. Нет уж! Ведь Руфус говорил, что я должна звонить, когда мне будет лучше, а мне сейчас стало еще хуже. Я помчалась в свою одиннадцатую комнату.

В полпервого ночи я не выдержала. Таня должна точно вспомнить, что сказал Детлеф. Мне пришлось ждать целую вечность, пока она, наконец, подошла к телефону.

— О'кей, — сказала она заспанным голосом, — я дословно вспомнила, что сказал Детлеф. — С угрозой в голосе она спросила: — Будешь записывать?

— Записывать? Нет, я только хотела знать точно, возможно…

— Он сказал: «Разумеется, Виндрих трахнул хозяйскую дочку, это единственное, на что способен этот пустобрех. Он делает карьеру в постели. А кто ее трахнул однажды, уже не остановится!»— Таня швырнула трубку.

71

Нет более идеального места, чем отель, чтобы покончить с собой. Если больше ничего нельзя изменить, нет ничего более идеального, чем самоубийство.

Или должна умереть Анжела. На прошлой неделе я прочла в одном иллюстрированном журнале: «Если бы у вас была возможность убить человека и никогда не быть пойманным, сделали бы вы это или нет?» На той неделе я непроизвольно подумала: нет. Теперь я была умнее: ДА. ДА. АНЖЕЛА.

Смогу ли я когда-нибудь забыть, что Бенедикт был готов бросить меня ради Анжелы? Он ведь не мог поступить иначе. Он оставляет меня не ради Анжелы, а только ради ребенка. Это высшая сила.

Анжела играла в лото на беременность. И выиграла. Бенедикт проиграл. Или нет? Нора, разумеется, сказала бы, что Анжела — лучшая партия, чем я. А что было бы, если бы и я была беременна от Бенедикта? Мне вдруг вспомнилась наша игра: я карточка лото с шестью правильно отгаданными цифрами, которую забыли сдать…

Тот, кого не любят, теряет свою значимость. Я перестала быть значимой. А чтобы вновь обрести значимость, нет более идеального пути, чем покончить жизнь самоубийством. После твоего самоубийства все скажут, что ты была необыкновенной личностью, которую не смогли оценить. После самоубийства ты вдруг становишься самой любимой подругой всех тех, кто при жизни не хотел иметь с тобой ничего общего.

Жизнь — это хороший роман, а хеппи-энды бывают только в плохих романах.

Вот если в конце все несчастны и все безнадежно, тогда это значительное произведение. И почему так по-мещански выглядит желание быть немного счастливой?

Если ничего больше нельзя изменить, нужно просто выброситься из окна или вскрыть себе вены. Все говорило за то, чтобы покончить с жизнью. Маргаритки на обоях были бы неплохим украшением на могиле.

Только один шаг. Только один надрез. Или горсть таблеток.

О жизнь, дерьмо, дерьмо…

72

Может, я не сделала этого из-за Руфуса: выбросись я из окна, у него были бы неприятности с моим трупом. Вскрой себе вены — ему пришлось бы отмывать кровь.

Утром в понедельник позвонила моя мать. Она не может поверить, ее словно обухом по голове ударили. Издалека донесся голос Аннабель — если я вернусь, она разрешит мне поиграть с Сольвейг. А Сольвейг закричала: «Я хочу звонить!» Отец передал, что позвонит позже.

Позвонив потом с работы, он рассказал, что дядя Георг в страшной ярости на Бенедикта, соблазнившего его единственную дочь, и не желает даже слышать об их свадьбе.

— Но это их дело, — сказал отец, будто меня это больше не касалось. Еще он считает, что лучше мне пока поработать в отеле у любезного господина Бергера. Работа — лучшее лекарство от тоски. — Нужно что-нибудь делать, и жизнь пойдет дальше.

Отец не понимал, как ужасно, если жизнь идет дальше, хотя мир должен был бы рухнуть после того, что произошло.

Автотелефон Бенедикта был неисправен, там все время было занято. Если я звонила домой, подходила только Нора. Я не хотела с ней разговаривать и бросала трубку. Если звонила Бенедикту на работу, подходила Анжела. Я опять бросала трубку. Один раз трубку снял господин Вельтье.

— Господина Виндриха нет, — сказал он. — Что ему передать? — Я попросила передать ему мой телефон и номер комнаты. Господин Вельтье все записал, делая вид, что не знает, кто я такая.

Бенедикт не позвонил.

Три бесконечных дня и три бесконечных ночи я пролежала возле телефона, кусая подушку и спрашивая себя: Бенедикт один сейчас в нашей постели или нет?

Руфус снабжал меня едой, хотя я ничего не хотела есть. Можно ли мисс Плейер пропылесосить в моей комнате? Нет.

Уже на вторую ночь у Анжелы дома был включен автоответчик.

— Хеллоу! — говорила Анжела своим бесстыжим голосом. — Мы сейчас не можем подойти. Вы застанете нас на работе в обычное время! — Дзинь. Все!

Я кусала подушку и спрашивала себя, как долго Бенедикт все это выдержит.

73

Через три дня мне стало невмоготу лежать у телефона. Я решила заняться уборкой. Руфус обращался со мной как с тяжелобольной. Действительно ли мне по силам убираться?

— Почему бы нет? Я ведь не ногу себе сломала.

Руфус спросил:

— А можно ли убираться со сломанной душой?

— Почему бы и нет? — Что бы я ни делала, я всего лишь ждала.

В пятницу ко мне зашла мисс Плейер. С увлажненным взором она сказала:

— Я принесла тебе мой запасной плейер. Тебе нужна музыка. Ты знаешь, где на полке лежат мои кассеты. Возьми, какую захочешь.

Мисс Плейер была права: с плейером легче выжить — не сжимается судорожно сердце, когда звонит телефон. А если поставить музыку громко-громко, она заглушит любую мысль.

Я работала как в тумане. Дел было невпроворот. На неделю у нас остановились десять женщин, которые собирались рекламировать вязальные машины. Неподалеку от отеля проходил учебный семинар для пропагандисток вязания на дому. Руфус сказал: ему жаль этих женщин, которым приходится платить много денег за обучение да еще покупать вязальную машину. И все это только для того, чтобы получить более чем сомнительную работу. Как-то я увидела утром, как они уходили все вместе: ни на одной не было ни свитера, ни джемпера машинной вязки; все как одна в джинсах, блузках и пиджаках. Повсюду были люди, по которым нельзя сказать, что они делают, что чувствуют. У всех — совершенно нормальный вид. Но сколько в отеле отчаявшихся душ!

Руфус не хотел брать с меня денег за одиннадцатую комнату. Все равно отель заполнен не полностью. Он вполне может принимать решения вместо госпожи Шнаппензип. В конце концов Руфус предложил, чтобы я платила столько же, сколько за комнату Мерседес. Я согласилась.

— Потом пересчитаешь месячную плату на дни, — сказала я.

— Пересчитать на дни? Это еще зачем?

— Речь идет только о нескольких днях, пока все не выяснится. Ты так не думаешь?

— Да, да, конечно. — Разглядывая свои сандалии, он произнес: — Что характерно, так это то, что чудеса происходят неожиданно.

Шла вторая неделя после катастрофы, когда во время умывания у меня разбился стаканчик для зубных щеток. Как и моя жизнь, он треснул посередине. Какая-то насмешка, но в тот же день я нашла правильную божью коровку всего с двумя точками.

Во всем виновата Анжела. Она дала толчок катастрофе, как это делают женщины с доисторических времен: легла в постель с чужим мужчиной.

В один из вечеров Руфус рассказал мне, что Таня еще несколько недель назад намекала на такой исход. Она все знала от Детлефа.

— Почему же вы мне ничего не сказали?

— Разве ты бы поверила? — Его бровь шевельнулась на лбу, выражая недоверие.

74

Я не выходила из отеля, боясь проворонить звонок Бенедикта.

И я не могла выйти из отеля, я боялась, что меня сразу задавит машина. У меня было ощущение, что я превратилась в пустое место, и ни один шофер не заметит меня.

Но один раз все же пришлось выйти: мне срочно понадобились тампоны. Я вошла в магазин, но продавщицы продолжали болтать, будто я была невидимкой. Я постояла, поздоровалась, кашлянула, никто не реагировал на мое присутствие. Так же незаметно, как пришла, я вышла. Теперь сомнений нет: я превратилась в пустое место.

Вся дрожа, я вернулась в отель. Руфус сам сходил и купил мне тампоны. Никогда еще мужчина не попадал из-за меня в такую щекотливую ситуацию.

75

Как дни превращались в недели, я не помнила. Каждый вечер Руфус спрашивал меня, не хочу ли я поесть наверху, в его квартире? Или внизу, на кухне? Или куда-нибудь пойти с ним? Нет, нет, нет. Пусть Руфус идет без меня. Он встречался то с Таней, то с Михаэлем, а иногда ходил к госпоже Шнаппензип. На последнем кулинарном занятии они с Таней делали клубничный торт, и он принес мне большой кусок. А еще кусок лукового пирога и привет от Вольфганга, Винфрида и Вольфрама.

Я хочу сидеть в холле, ведь в любой момент может прийти Бенедикт. К тому же, если по вечерам я сижу в холле, у меня такое ощущение, что я здесь гостья и останусь ненадолго. Пока все не уляжется.

Господин Хеддерих не возражал, если я сидела с ним у телевизора. Тогда ему не надо отвлекаться на постояльцев. Я выдавала ключи, проверяла регистрационные карточки. Ему остается только транспортировать на тележке багаж от машины к лифту. За это он почти всегда получает чаевые, на которые может позволить себе лишнюю кружку пива. Все остальное господина Хеддериха не интересует.

Однажды ко мне подошла госпожа Шнаппензип и сказала:

— Дорогая госпожа Фабер! Вы еще так молоды, а жизнь продолжается.

Все относительно. Скоро мне исполнится двадцать шесть, и моя жизнь уже закончена.

На третьей неделе строительная фирма Фабера прислала назад планы отеля. Дядя приложил к ним письмо: «Мы весьма сожалеем, что наша фирма не смогла быть вам полезной. По всем дальнейшим вопросам мы всегда в вашем распоряжении. Прилагаем для утверждения отчетности ваши чертежи. С дружеским приветом. Георг Фабер».

— Что значит, — поинтересовалась я у Руфуса, — «для утверждения отчетности»?

— Пишут так, да и все тут. Ничего не значит.

Все фотографии, сделанные мной для Бенедикта в качестве наглядного материала, тоже вернулись «для утверждения отчетности». Больше ничего. От Бенедикта ни слова.

Я чувствовала себя как дом, лишенный опоры. Да, Бенедикт лишил опоры и меня.

Через четыре недели после катастрофы пришла почта и для меня. Это была всего лишь распечатка с банковского счета. Старый адрес был перечеркнут, и сверху написано: «Теперь отель «Гармония». Почему «теперь», а не «временно»? Руфус предположил, что это ничего не значит — наверняка сверху надписал почтальон.

В распечатке я увидела, что следующая выплата Мерседес списана со счета пятнадцатого мая.

— Зачем ты за это платишь? — удивился Руфус.

Что за вопрос. Пока я плачу, могу в любой момент вернуться.

Вечером пришла Таня. Ей надо было что-то обсудить с Руфусом. Со мной она не желала ничего обсуждать. Только когда я впрямую заговорила с ней, она сказала, что Детлеф больше не говорил о Бенедикте. И добавила:

— Подумай лучше о деньгах, которые тебе еще предстоит получить от Виндриха.

— Каких деньгах? С чего ты взяла?

— Я помню, что ты рассказывала! Сколько он тебе должен?

Мне не хотелось думать об этом.

— Ты имеешь в виду половину от вырученных денег за наш старый «БМВ»? Но за это он подарил мне на Рождество половину нового. Может, я еще получу деньги за переезд, поскольку дядя все возместил ему. За покупки он мне, наверное, тоже кое-что должен… но, с другой стороны, Бенедикт всегда платил, когда мы куда-нибудь выходили…

— И почему женщины такие идиотки, когда речь заходит о деньгах! — в сердцах воскликнула Таня. — Моя профессия сделает меня женоненавистницей! Вчера опять одна секретарша, которая хотела взять кредит, чтобы внести залог за новую квартиру, плакалась мне в жилетку. Годами она жила нерасписанной со своим деятелем. А поскольку оба зарабатывали одинаково, то делили все расходы поровну. С его счета погашался кредит за квартиру и за машину, а она оплачивала электричество, телефон, страховки и продукты питания. Все четко подсчитывалось и выравнивалось. А теперь их отношениям пришел конец. В утешение ему остаются собственная квартира и машина. А ей — оплаченные счета от электроэнергии и телефон и продукты в холодильнике. Он распорядился своими деньгами с мужской сметкой, а она, как все женщины, осталась ни с чем, выбросив свои заработки на ветер. Мужчины не израсходуют деньги на сентиментальные глупости.

— Ну уж Бенедикт-то вернет мне деньги, — не очень уверенно сказала я.

— Чем дольше ты ждешь, тем меньше получишь. Старая кредиторская истина. Скажи и ты что-нибудь, Руфус.

— Лучше я воздержусь. Однако я тоже считаю, что Виола не должна платить за комнату его сестре.

— Ты еще и этой платишь? Если ты дашь «добро», я могу аннулировать поручение банку и даже отозвать выплату за этот месяц…

— Я хотела бы подождать, пока не объявится Бенедикт, — промямлила я.

— Если ты отменишь плату за комнату, то дашь ему, по крайней мере, повод объявиться. — С уверенностью, не допускавшей ни капли сомнения, Таня сказала: — Могу спорить, что тогда он даст о себе знать.

В общем, я попросила Таню аннулировать поручение банку и последний взнос.

— И пожалуйста, сделай мне еще одно одолжение, — добавила она, — расстанься, наконец, с этими дешевыми пластиковыми сережками.

— Серьги тут ни при чем.

— Очень даже при чем. Ты их продолжаешь носить, потому что не хочешь поверить, что все кончено.

— Сначала я должна узнать, почему кончено.

— Виола напоминает мне наивных исследователей динозавров, — вмешался Руфус. — Те тоже всегда хотят только узнать, почему вымерли динозавры.

— Ну и?.. — спросила Таня.

— А нужно задать вопрос: почему динозавры вообще так долго жили?

— Итак, Руфус, почему же они так долго жили?

— Потому что невероятно умели приспосабливаться. Ни один другой вид позвоночных не просуществовал так долго. Но все привязались к динозаврам и ищут у них какой-нибудь дефект, вместо того чтобы спросить: а что делали другие виды животных?

— Что делали другие виды животных? — опять спросила Таня.

— Они вымерли гораздо раньше. Когда пришла очередь динозавров, другие реликтовые животные и растения уже вымерли. Но это никого не интересует. Если вспомнить, что гомо сапиенс, у которого оказалось достаточно разума, чтобы развести огонь, не существует даже нуля целых двух десятых миллиона лет, а динозавры прожили сто сорок миллионов лет, то нужно признать: так долго, как динозавры, мы не продержимся.

— Очевидно, все существа с маленьким мозгом хорошо приспосабливаются, — предположила Таня.

— Во всяком случае, динозавры не виноваты в том, что вымерли.

— Извини, пожалуйста! — улыбнулась Таня. — Я понимаю, всегда найдется повод поговорить на любимую тему. Я тоже нахожу динозавров страшно интересными, но как это мы с сережек перескочили на твоих любимцев?

— А вот как. Вместо того, чтобы все время спрашивать, почему умерла их любовь, лучше бы Виола спросила, почему она вообще так долго просуществовала.

— Ну, это ясно! — воскликнула Таня. — В студенческие годы, пока речь шла только о любви и удовольствиях, все было в порядке. Потом климат поменялся, речь пошла о карьере и деньгах. Тут приспосабливаться стало сложнее. А тот, кто не может приспособиться, должен погибнуть.

— Непреложный закон эволюции, — сказал Руфус. — Я это учила как непреложный закон свободной рыночной торговли.

— Ты можешь хоть раз говорить о чем-нибудь другом, а не о деньгах? — нервно спросила я Таню. — Мне кажется правильным то, что говорит Руфус. Динозавры не были виноваты. На них вдруг обрушилась катастрофа…

— А ты можешь хоть раз думать о чем-нибудь другом, а не о любви? — перебила меня Таня. — И возвращаясь к твоим пластмассовым серьгам — верни их ему, пусть в обмен выплатит тебе стоимость половины автомобиля.

— Пойдем, — позвал Руфус Таню. — А по пути я объясню тебе, почему каждый динозавр — ящер, но не каждый ящер — динозавр.

— Для чего? — удивилась Таня.

— В благодарность за то, что ты растолковала мне разницу между ссудой и промежуточным кредитом.

Таня засмеялась.

Они отправились в бистро, где Руфусу предстояло познакомиться с Таниным ювелиром по имени Вернер. Таня не спросила, хочу ли я пойти вместе с ними. Я бы все равно не пошла. Я хотела побыть одна со своими мыслями.

76

Я лежала в постели надев наушники, а в плейере крутилась кассета Элвиса. Его песня «Отель, где разбиваются сердца» стала моей любимой.

Я слушала эту песню снова и снова. Я попыталась ее перевести. По-немецки она звучала глупо — во всяком случае, если переводить в правильном ритме. Но мне казалось, что Элвис написал ее для меня.

Я была очень одинока. Мне не хватало Бенедикта. Мое сердце сжималось от боли. И все, о чем пел Элвис, опять было правдой.

— Бенедикт принес в мою жизнь смысл, — громко сказала я. — Бенедикт лишил мою жизнь смысла: да будет имя Бенедикта…

Бенедикт! Бенедикт! Бенедикт!

Но после конца все начиналось сначала:

С тех пор как ты бросил меня…

Я так одинока…

77

Тридцать три ночи я была одна.

И вот, в час дня, Руфус позвал меня к телефону:

— Это он.

На меня напал паралич! Я не в силах сказать Руфусу, что предпочла бы поговорить из своей комнаты. Я так много раз представляла себе, как он позвонит, и вот я опять слышу его голос:

— Алло, Виола, ну как дела? Ты меня слышишь?

— Да.

— У тебя все в порядке? Ты меня слышишь?

— Да.

— Слушай, я вынужден побеспокоить тебя по одному неприятному вопросу. Нора волнуется, что у тебя остался ключ от дома. Пожалуйста, пойми меня правильно, не потому, что мы тебе не доверяем. Но она боится, что ты можешь потерять ключ и кто-нибудь чужой придет в дом. Она уже менять замок хочет, ты же ее знаешь.

— Да.

— И твои вещи остались. Я думаю, ты захочешь их забрать. Меди сказала мне, что ты перестала платить. Я считаю, это абсолютно правильно.

— Да.

— Слушай, я собрал все твои вещи. Я не хочу, чтобы ты в чем-то испытывала нужду. Я думаю, тебе лучше их перевезти в отель, чтобы все было под руками.

— Да.

— Я хочу сказать, спешки нет, но не могла бы ты забрать свои вещи в эти выходные, скажем, в субботу во второй половине дня? Я мог бы через фирму организовать небольшой фургон, будет недорого и с погрузкой помогут. Очень удобно.

— Да.

— Значит, договариваемся — эта суббота, три часа?

— Да.

— Прекрасно, я очень рад, — сказал Бенедикт, и у него вырвался смешок. Мне даже кажется, что он посылает мне по телефону воздушный поцелуй.

— Да. Я тоже рада.

— Это значит, что ты должна забрать свои вещи, — подвел итог Руфус.

Это значит, что я в субботу увижу Бенедикта. В тот же день я в мусорной корзинке обнаружила настоящий лаковый пакет от Тиффани! Руфус сказал, что там ночевал японец. Невероятно, чего только не выбрасывают люди! Теперь у меня есть даже пакет от Тиффани — ну разве это не добрый знак! Возьму его с собой в субботу, когда поеду к Бенедикту.

Жизнь вдруг опять обретает смысл.

78

И если это правда, что я последний раз увижу Бенедикта, он должен подарить мне эту ночь, эту последнюю ночь. И после этого я никогда не буду спать с мужчиной… Но в глубине души я знаю, что это будет не последний раз, эта ночь все изменит. И думаю только об одном:

«Одна лишь ночь с тобой,

вот о чем я молю…»

Когда я ехала на Мюнцбергштрассе, мое сердце колотилось так громко, что мне казалось — это слышал каждый в автобусе. Я выехала слишком рано и вылила на себя слишком много духов. Неважно, если даже Бенедикт и заметит, как тщательно я приготовилась к этому дню, к этой ночи. Он это и так знает.

Я купила себе черные джинсы в обтяжку (не в СА!), розовые кроссовки и розовый свитер — маркий розовый цвет был, разумеется, не самым идеальным для переезда, но я хотела выглядеть радостно и беззаботно.

Машины Бенедикта не было видно. Я стала ждать перед домом. Вскоре после трех подъехал маленький грузовичок-фургон. Водитель выглядел как типичный грузчик. Здороваясь со мной, он почти раздавил мне руку и сказал:

— Я итальянец, я очень спешить.

— Я хочу подождать моего друга, господин Виндрих обязательно скоро приедет.

— Я начать. Я очень спешить. — Он позвонил.

Открылась дверь, и вышла Нора в новом темно-синем спортивном костюме. С лучезарной улыбкой она воскликнула:

— Как замечательно, что ты вовремя! Бенедикт передает самый сердечный привет, он страшно сожалеет, но у него сегодня очень, очень важная встреча. Он поручил мне быть очень, очень тактичной, поэтому я сейчас быстренько уйду. Поеду навестить Меди, чтобы не мешать вам. — Доверительно, как никогда раньше, она шепнула мне на ухо: — Бенедикт сказал мне, чтобы я оставалась лишь до тех пор, пока ты не убедишься, что все твои вещи на месте.

— Значит, его нет. — Все остальное меня не интересовало.

— Зато я с его помощью уже несколько недель назад упаковала все, что только можно.

В моей комнате повсюду, в том числе на кровати, стояли старые коробки с наклеенным перечнем содержимого. Они упаковали в них то, что было обозначено в списках. Вещи, принадлежавшие Бенедикту, были из списков вычеркнуты. Итальянец сразу же приступил к делу и понес мои стулья в машину.

Мой сервиз был аккуратно упакован, мои рюмки, столовые приборы, книги, рисовальные принадлежности, свитера, обувь, полотенца, постельное белье, мое нижнее белье — все было разложено по коробкам. При мысли, что Нора упаковывала мое белье, я содрогнулась.

— Бенедикт хочет, чтобы все было корректно. — В доказательство она открыла коробку с надписью «Кухонный хлам»: сверху лежала сушка для посуды, которую я купила. И рядом смятый, полупустой пакет с кофе.

Верхняя одежда еще висела в шкафу, некоторые громоздкие вещи тоже стояли там: швейная машинка, короб для белья, чемодан. Как мило, что Бенедикт не разрешил Норе упаковывать мою большую соломенную шляпу. Она бы ее точно смяла. Недоставало ящиков из-под люстры.

— Вы забыли мою люстру, ящики стоят на антресолях.

— Мне казалось, что люстру вы с Бенедиктом получили вместе?

— Мой отец сказал, что если у меня когда-нибудь будет собственный офис, люстра должна висеть там, — механически произнесла я и пошла вниз, в кладовку, за лестницей.

Кладовка была заперта. Я опять поднялась наверх и сказала Норе, не глядя на нее:

— Мне нужна лестница, чтобы разобрать люстру в комнате.

— Ни в коем случае не должно создаться впечатления, что Бенедикт так уж держится за люстру. Но Меди совершенно справедливо считает, что если снять основную часть люстры, которая уже висит в ее комнате, потолок будет испорчен дырками, которые ты там просверлила.

— Я не уйду из этого дома без моей люстры, — сказала я с такой решимостью, которая удивила меня саму.

Я позвала грузчика, мы принесли с ним три больших ящика с антресолей и поставили их у входа в комнату.

Нора пошла вниз и поставила лестницу около кухонной двери.

Мы с грузчиком вытащили кровать в коридор. Он хотел разобрать ее и упаковать в машину, но мне не нужна была эта кровать. Она была мне омерзительна. И пахла она как-то странно. Я ее вытащила, только чтобы поставить лестницу.

Мы сняли с грузчиком все хрустальные молнии и цепи и упаковали их отдельно, а потом он очень аккуратно снял ее с потолка.

— Я очень спешить, но очень осторожный, — сказал он.

Опять пришла Нора и обиженно сказала:

— Тогда я попросила бы, чтобы комната Меди осталась без дырок в потолке. Кроме того, Бенедикт был бы весьма обязан, если комната будет очищена от хлама. В последнее время он не мог здесь спать из-за тягостных воспоминаний.

— Он же теперь спит у Анжелы, — сказала я, будто меня это вовсе не касалось.

— Нет, он спит рядом, на маленькой кушетке. Это не может длиться вечно, к тому же нервы у него сейчас на пределе.

— Пусть бы спал у Анжелы, — проговорила я еще более равнодушным голосом.

Нора вдруг заговорила плаксивым голосом:

— Отец Анжелы говорит: пока Бенедикт не выяснит до конца свои отношения с тобой, он не разрешает ему бывать в их доме.

— Ну пусть спит с Анжелой здесь. Я оставляю ему нашу старую кровать.

— Отец Анжелы не позволяет! Он придирается к Бенедикту. Для мальчика эта ситуация — тяжелое испытание. В конце концов, он скоро станет отцом! А я бабушкой! — Нора ушла в свою спальню.

Я отвинтила от стены свою бирюзовую ширму. Собственно говоря, я собиралась оставить ее здесь, она была сделана для этой комнаты. Но сейчас я окончательно поняла: я была здесь нежеланна. Все, что я сделала, никому здесь не нужно. Не оставляя следов, я обязана исчезнуть из жизни Бенедикта. Все должно быть так, словно меня никогда не было.

Мне следовало о многом поразмыслить, но мой мозг был будто из жевательной резинки. В нем прокручивалась лишь одна бесконечная мысль: все кончено. Он больше не хочет меня. Я чувствовала себя погасшей. Дружелюбный грузчик заметил это. Он выхватил ширму у меня из рук:

— Слишком тяжелая для молодая женщина.

Опять появилась Нора:

— Повсюду дырки! Комната Меди испорчена!

— Я приду зашпаклюю дырки, — невозмутимо сказала я. — На антресолях остался мой хлам от ремонта.

— Ладно. — Нора перестала причитать. — Все равно Бенедикт собирается вскоре ремонтировать весь дом. Но как представительница интересов Меди я бы хотела попросить, чтобы ее комната была оставлена в таком же порядке, в каком она была. И такой же чистой. — Она кивнула в сторону коридора, где наготове стоял пылесос.

Подошел грузчик и демонстративно посмотрел на свои часы. Было уже почти четыре. Нора тоже взглянула на часы, вдруг изобразила улыбку святой великомученицы и пожала мне руку:

— Знаешь, я хотела бы расстаться мирно, поэтому ухожу к Меди. Ключ от дома спрячь, пожалуйста, под шапкой Бенедикта внизу, в гардеробе, а потом просто захлопни дверь. За то время, что меня не будет, ничего не случится. Ну тогда ладно, всего хорошего, привет тебе и от Меди, и от Бенедикта.

У меня даже не было сил кивнуть. Я не мигая смотрела ей вслед, пока внизу не захлопнулась дверь. Я тут же пошла в комнату Бенедикта, меня тянуло туда, но дверь была заперта. Все двери оказались закрыты на ключ.

Я чувствовала себя душевнобольной. Или мертвой.

Грузчик уже почти все стащил вниз. Чтобы стереть последние следы моего здешнего существования, нам оставалось только зашпатлевать отверстия. Я достала с антресолей шпатлевку, залезла на лестницу и начала механически, как робот, заделывать дырки.

Грузчик пришел с газетой и с укором сунул мне под нос крупные заголовки: «Даже папа римский болеет за них! Всевышний, подари нам чудо!!!»

— Вы понимать? — нетерпеливо спросил он.

Мое сознание было слишком затуманено, чтобы понять. Я спустилась с лестницы и прочитала написанное более мелким шрифтом: сегодня в семнадцать часов начинается футбольный матч года — Германия против Италии.

— Я итальянец, поэтому очень спешить.

Жалкий вид грузчика отвлек меня от собственных горестей.

— Этого я не знала.

Он схватился за голову:

— Только женщина ничего знать.

— Вы можете идти уже сейчас. Я одна заделаю дырки, а потом приеду на автобусе.

Я записала ему на газете адрес отеля и фамилию Руфуса. Узнав, что сможет посмотреть матч в отеле по большому телевизору, он успокоился.

— Я лучше сразу уходить, — обрадовался он и подхватил за один раз четыре последние полки и две коробки.

Я была довольна, что он ушел. С механическим хладнокровием я огляделась. Там, где я отвинчивала ширму, внизу отошли обои. Я хотела подклеить их, подсунув немножко шпатлевки, но тут на меня что-то нашло…

…Я потянула за конец обоев, и они отделились по всей ширине. Я без труда стянула весь кусок от пола до потолка и почувствовала себя героиней рекламного ролика про специфичный обойный клей. Все получалось именно так, как обещал господин Лакраоб. Из-под обоев показалась пыльно-зеленоватая краска мадам Мерседес. Она не пострадала и выглядела такой же убогой, как и в прошлом году. За полчаса я содрала обои во всей комнате. Какой нелепый контраст: грязные, запущенные стены и красивый, отливающий благородной бирюзой пол. Я опять отправилась на антресоли. В одной из коробок стояли начатые банки с лаком, оставшиеся после ремонта. Там же хранились доисторические банки мадам Мерседес, из которых она брала лак, чтобы покрасить края своих фанерок. Коробка была чересчур тяжелой. Мне пришлось выгрузить половину и дважды карабкаться на антресоли. Пол под линолеумом мадам Мерседес был коричневым, но коричневого лака тут не было. Никаких проблем — нет ничего проще, чем получить коричневый цвет. Отверткой я открыла банки одну за другой. Сначала еще наполовину полную десятилитровую банку белого лака, потом серый лак и черный, оставшиеся от комнаты Бенедикта. Бирюзовый — от моей. Светло-красным матовым лаком я когда-то рисовала сердце для Бенедикта. Из остатков запасов мадам Мерседес я выбрала кроваво-красный, подсолнуховый желтый, шагаловский лиловый и ядовито-зеленый. Проколов отверткой застывшую на поверхности пленку, я обнаружила внутри вполне пригодный лак. Потом опрокинула банку за банкой в большую с белым лаком, растирая кисточкой засохшие куски. Белый лак постепенно окрашивался в серый, темно-серый, серовато-красный, серовато-коричневый… Я мешала и мешала. Старые лаки поддавались с трудом. Я отыскала бутылку универсального разбавителя, вылила ее туда же, и дело пошло лучше. Поверхность лака начала отслаиваться, появились хлопья. Да, вот что получается, если смешать глянцевый лак с матовым. И кто знает, какого сорта были доисторические краски мадам Мерседес? Да уж, если пытаться совместить несочетаемые вещи, возникают неприятности, подумала я. Я чувствовала себя ведьмой, готовящей свое зелье, и с интересом наблюдала, как твердые частицы лака распускались в моей адской смеси. Я добавила туда еще бутылку растворителя — лак буквально вспенился хлопьями. Как интересно, банка стала на ощупь горячей — или морилка попала мне под ногти? Плевать! Я взяла в руки банку и вылила тонкую струйку серо-коричневого, плохо растворившегося лака, напоминающего жидкий шоколад, на первую половицу у окна. И на батарею тоже. На вторую половицу мне удалось вылить почти равномерную волнистую полосу. Я с любопытством смотрела на пузыри, в большом количестве образовавшиеся на полу, когда растворялся бирюзовый лак. Растворитель был действительно качественный. Не менее красиво смотрелись и затвердевшие комочки между ними, напоминавшие дорогой пористый шоколад. А чего стоили случайно возникавшие желтые, синие, розовые, черные разводы! Еще красивее были узоры от подошв моих кроссовок, шаг за шагом печатавших коричневые кружочки.

Однако запах становился угрожающим. Я открыла окно, глубоко вздохнула и вдруг услышала со всех сторон вырвавшийся будто из одной глотки вопль:

— О-о-о-о-о-о-а-а-а-а-а-а!!!

Сначала я подумала, что у меня галлюцинации, но потом поняла: немцы забили гол. Чудо! Всего лишь двадцать минут шестого, еще многое могло произойти. Но моя голова была занята более важными мыслями.

Когда я впервые переступила порог этой комнаты, стекла были такие грязные, что свет казался тусклым — как вновь добиться такого эффекта? Я обдумывала месть с холодным сердцем профессионала. Просмотрев еще раз все лаки в коробке, я обнаружила бесцветный лак, которым для прочности сверху покрывала пол. Серо-коричневый лак на моей кисти идеально смешался с прозрачным и дал мутный желтовато-серый цвет. Я быстро нанесла его на оконные стекла с обеих сторон и закрыла окно, чтобы проверить эффект: то, что надо! Словно эти окна не мыли ни разу в жизни. Вот будет дьявольская работа — соскребать со стекол лак, спокойно подумала я. Теперь, при тусклом свете, я четко представила себе комнату, какой она тогда выглядела…

Я снова забралась на антресоли. В углу стояла коробка, в которую я упаковала репродукции Мерседес. С первого раза я нашла то, что искала — завернутое в трагический репортаж об обрушившемся с моста горящем автобусе…

Слезая вниз, я окончательно испортила новый розовый свитер: коричневые отпечатки от кроссовок были на ступеньках, а теперь и на свитере. Плевать! Одним ударом я вбила гвоздь в стену и повесила картинку. Потом вышла из комнаты, закрыла дверь и сразу же резко распахнула ее: отлично! Все как тогда: я чуть было опять не закричала от ужаса, увидев ее, эту страшную вопящую женщину Эдварда Мунка…

Больше я ничего не могла сделать. Надо было идти, хотя это давалось мне с большим трудом. Каждая бороздка кроссовок была забита лаком, и я прилипала к полу при каждом шаге. Но тут мой взгляд упал на пылесос в коридоре. Я совсем забыла о нем. Я пощупала мешочек для пыли — он был полон, и похоже, неделями не чищен. Пожалуй, я его освобожу — все должно быть абсолютно корректно. Я вытряхнула из пылесоса пыль, бумажки, волосы — Норины, мои и Бенедикта — на незастывший лак. Теперь было даже чуточку грязнее, чем тогда. Но к тому времени, когда Мерседес заглянет в свою комнату, пыль давно уже приклеится к лаку. Все, теперь действительно все было сделано.

Согласно пожеланию, я спрятала ключ под шапку Бенедикта и захлопнула за собой дверь. В ту секунду, когда я повернулась к дому спиной, что-то произошло, все машины загудели, каждый дом ликовал, на голубом небе разорвались три розовые ракеты. Игра была окончена. Чудо свершилось.

79

Руфус встретил меня с таким лицом, будто увидел покойника, вернувшегося с собственных похорон. В шоке он разглядывал мои перепачканные лаком джинсы и бывший когда-то розовым свитер.

— Ты можешь дать мне две недели отпуска? — не дав ему раскрыть рот, спросила я.

— Зачем?

— Чтобы я могла представить госпоже Шнаппензип новый проект. Я сделаю такой проект, что она не сможет сказать «нет».

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Руфус ответил, что если я смогу убираться по субботам и воскресеньям, когда мисс Плейер выходная, это вполне реально.

— А в остальном? — поинтересовался он.

— Этим были бы решены все проблемы. Больше решать нечего. Мои пожитки все еще стояли в холле. Руфус считает, что в одиннадцатой все это не поместится. Мне надо поменять номер на больший. На выбор: на восьмой с обоями в парусниках либо бледно-зеленый девятый, где повсюду отслаивается краска и телевизор стоит в буфете. А может, первый, с серыми хризантемами на бежевом фоне. Я выбираю хризантемы. Полки и ящики с люстрой мы отнесли в подвал. За Руфуса можно не волноваться, он не попытается за моей спиной завладеть люстрой. Ширму я разместила так, что она скрывает чересчур бьющие в глаза хризантемы.

В воскресенье я притащила себе из столовой два стола. Мне нужна большая рабочая поверхность. В понедельник отправилась в фотомастерскую и отдала увеличить все фотографии гостиничного фасада. Это самое важное. На госпожу Шнаппензип произведет особое впечатление, если я превращу ее коричневую глыбу в бело-сине-золотой особняк. Я раскрасила фотокопии, точно нанесла места, где на синих балконных решетках должны быть расставлены золотые акценты. Если посреди растительного орнамента будут позолочены лишь решетки, это создаст эффект золотых брызг и будет смотреться простовато. Я наклеила раскрашенные фотографии на картонки, поместила рядом цветовые пробы, с помощью которых собиралась объяснить госпоже Шнаппензип, что темно-синий цвет будет красиво смотреться, даже когда решетки запачкаются. В этом вопросе я не хочу рисковать.

На старых планах видно, как выглядели раньше окна на первом этаже: они были выше, не такие широкие и закруглялись сверху. Во сколько бы обошлось восстановление окон в прежнем виде?

Эти неоновые ящики в окнах с надписью «Отель «Гармония» должны исчезнуть. Ну-ка посчитаем, сколько будут стоить латунные буквы над входом с подсветкой.

Я составила перечень работ для мастеров. Каждая позиция должна быть точно описана, лишь тогда я получу реальную смету расходов. Мы обсудили все с Руфусом. Самая дорогая услуга — конечно, слесарь по монтажу водопроводной сети. Может, все-таки оставить комнаты без душа?

Руфус успокоил меня: достаточно, если я бесплатно сделаю проекты и составлю перечень работ. Его как коммерческого директора волнует финансовая часть и предварительная смета расходов. Он в отеле уже имел дело с рабочими и попросит у них консультации.

— Если госпожа Шнаппензип сделает мне заказ, тебе я дам подзаказ. Ты не должен бесплатно работать на меня. — Руфус смеется в ответ на мои слова. Его смех дает надежду, что госпожа Шнаппензип не скажет «нет».

Чем дальше продвигается планирование, тем отчетливее становится ясно, что внутренняя отделка и обстановка — столь же дорогое удовольствие, как монтаж сантехники. На чем можно сэкономить? Я скупила кучу журналов по интерьеру. Везде одно и то же: для помещений площадью меньше ста квадратных метров журнальные стилисты даже не предлагают вариантов обстановки.

Кроме того, мне становится ясно, что номер в гостинице нужно обставлять совсем по-иному, чем комнату в нормальной квартире. Облик квартиры складывается из тысячи мелочей — комнатных растений, картин, безделушек, книг, художественного беспорядка. Все это отсутствует в гостиничном номере. Если выкрасить нормальную комнату в белый цвет, она все же не потеряет своих красок. Но белая комната в гостинице похожа на больничную палату. Значит, мне нужны обои. Я наконец нашла в числе немногих фотографий реально существующих квартир очаровательную маленькую комнатку — всю в белых и синих тонах. Обои — как мейсенская голубая роспись с сине-белым бордюром. На десятилетия бордюры исчезли из моды, теперь они появились вновь. И они чудесны. Если оклеивать маленькие помещения не до самого потолка, а оставлять тридцать-сорок сантиметров, то потолок, а заодно и вся комната кажутся больше. Возникает ощущение легкости, потому что узор обоев не угнетает. Да и обои экономятся. А к ним — шторы в сине-белую полоску, сине-белое покрывало на кровати и скромный деревянный пол. Нет, деревянные полы нехороши для отеля. Мне нужно ковровое покрытие, которое заглушает шаги.

Я приклеила фотографию на свою ширму в качестве наглядного пособия: это было бы недорого. И тем не менее, на чем можно сэкономить? Как сказала Элизабет: покупать остатки. Комната за комнатой я обсчитываю, сколько рулонов обоев нужно, сколько квадратных метров ковров. Если собираешься покупать остатки, нужно твердо знать свои потребности.

Я обошла все универмаги, специализированные магазины обоев, строительные рынки, записывая цены, цвета и зарисовывая узоры тех немногих обоев и ковров, которые мне подходят. Да, есть много дешевых ковровых остатков, но именно от дешевых ковров. А они, к сожалению, всегда выглядят дешево. Букле я не хочу, к нему пристает вся грязь. Ковровую плитку, которая через год отойдет от пола, лучше госпоже Шнаппензип не предлагать.

Я вновь и вновь просматривала каждую фотографию гостиничных номеров, рассчитывая найти хоть что-то из мебели, что могло бы еще пойти в дело. В общей сложности обнаружила пятнадцать приличных стульев. Некоторые даже из одного гарнитура. Надо полагать, их разделили, когда они попали в руки к господину Хеддериху. Пятнадцать хороших стульев — а мне надо по крайней мере пятьдесят. Я проверила еще раз и обнаружила шесть других стульев, которые можно было использовать, если их заново отлакировать в тон основной цветовой гамме комнаты. Это дешевле, чем покупать новые стулья. Ну и, конечно, надо будет заново обивать все сиденья. Несколько перетянутых кресел тоже можно использовать.

Шкафы — более серьезная проблема: я могу использовать максимум пять. Еще пять можно было бы оклеить теми же обоями, что и стены, и внедрить в интерьер, сделав зеркальные дверцы. В некоторых комнатах вообще нет зеркал. Чувствуется, что здесь не один год подбирал обстановку господин Хеддерих. Даже Руфус считает, что в каждой комнате должно быть зеркало в человеческий рост, а то у некоторых постояльцев хватает наглости являться к завтраку в полуодетом виде. Увидь они себя в зеркале, глядишь, оделись бы поприличнее. А вообще-то, добавил Руфус, главное — кровати. Это лицо отеля. Сколько стоят новые кровати и сколько их нужно?

И вечная морока со светильниками. Кроме двух более или менее приличных стеклянных шаров, все остальные страшные, всегда были страшными и таковыми останутся. Существуют объекты, которым никакая мода не поможет. Журналы по архитектуре — тоже не советчики в этом вопросе: там никогда не найдешь плафонов, только античные или супермодерновые торшеры или бра. Самым дешевым вариантом были бы скромные белые плафоны на потолке, но это смотрится чересчур холодно и официально. Если бы их можно было заключить в розетки из лепнины… но лепнина, которая безусловно украшала когда-то потолки этого отеля, пала жертвой современного маляра. А что, если приклеить на потолок новые розетки из синтетического материала? Они дешевые. Но именно так и смотрятся. Как дешевая подделка.

— Как узнать, из гипса лепнина или из пластика? — спросил Руфус.

— У старой лепнины не такие острые края.

— Это не может зависеть от гипса, когда делают гипсовый слепок, кромки довольно острые.

— Может, это оттого, что старая лепнина неоднократно закрашивалась.

Потом мне пришла в голову идея: нужно покрыть новую лепнину несколькими слоями краски, и тогда никто не догадается, что это синтетический материал. Лишь три человека знали бы правду: я, Руфус и маляр.

Одна проблема возникает за другой. Что под линолеумом в фойе? Самое привлекательное в линолеуме то, что под ним всегда лучше. Опять надежда на древнеримские мозаики. Отрезаю в углу под окном кусочек линолеума. Под ним — удручающе серая каменная масса. Лишь когда мне с огромным трудом удается удалить слой грязи и клея, я вижу: это терраццо — мозаичный пол. Черный с белыми вкраплениями.

Терраццо часто выкладывали раньше в домах, где большое скопление народа. Если его отполировать, получится красивый пол.

Следующая позиция: сколько будет стоить заделывание дырок, которые просверлил в полу господин Хеддерих, когда строил свой закуток? Во что обойдется отдирание деревянных панелей со стен? Что под линолеумом в столовой? В самом деле паркет! Сколько будет стоить отциклевать старый паркет и покрыть его лаком? Сколько готова заплатить госпожа Шнаппензип? Руфус, к сожалению, не может ответить на мои многочисленные вопросы.

80

Мой день рождения пришелся на воскресенье, когда я выполняла обязанности уборщицы.

Накануне я получила от отца поздравительное письмо с вложенным в него чеком. Моя сестрица прислала книжку в мягкой обложке, женский роман из числа претенциозных: «Женщина, которая прошла через ад». На последней странице обложки было написано, что это безжалостно откровенный роман, вселяющий, однако, мужество в женщин. Я прочитала последнюю фразу в романе: «С огромным усилием я склонилась к своей маленькой дочурке, осыпала ее нежными поцелуями и шепнула в маленькое ушко: «Мы найдем кое-что получше мужчины».

Все ясно. Спасибо, не надо.

А Элизабет написала:

«Дорогая Виола!

Мы с Петером желаем тебе всего самого наилучшего на 26-е! Все время жду твоего звонка (ты почти всегда застанешь меня в нашем офисе, то есть у Петера). Я непременно хочу устроить с тобой представление у «Хагена и фон Мюллера».

Наконец я стала самостоятельной. Правда, кроме маленького аванса, я пока ничего еще не заработала, но надеюсь, что скоро дела у нас пойдут в гору. Мы уже получили следующий заказ: макет детской игровой площадки для любителей острых ощущений. Меня удивляет, что до сих пор не существует готовых стандартных деталей из пластика. Нам придется изготовить в масштабе еще и фигурки раскачивающихся зверей, которые всегда стоят на таких площадках. Петер уже сделал слона из папье-маше, а я — курицу. Люди из архитектурной фирмы были в восторге от наших моделей и сказали, что они выглядят лучше, чем настоящие игрушки. Мы с Петером работаем теперь под девизом: все, что мы делаем, должно смотреться лучше, чем в жизни. В конце концов, люди хотят выигрывать с нашими макетами конкурсы, а мы хотим получать новые заказы.

К сожалению, есть и негативные новости: господин фон Мюллер, мой бывший шеф и неудавшийся сутенер, не продал мне канвейлеровский стол!!! Раньше он говорил, что мне нужно отработать у него полгода, чтобы получить скидку на мебель. А в мой последний рабочий день заявил: поскольку ежегодно я имею право покупки только на сумму трех месячных окладов, то, учитывая мое всего лишь полугодичное пребывание на фирме, мне можно приобрести что-нибудь не дороже полутора месячных окладов. Канвейлеровский стол дороже, чем полтора оклада, а он не обязан давать мне 25-процентную скидку. Предложил жалкие 10 процентов! Я сказала Мюллеру, что отказываюсь от его процентов. Он начал наглеть и пригрозил, что скоро увижу, как плохо мне придется без связей. Петер считает: мы и без него получим стол дешевле, в конце концов, мы теперь родственное предприятие. Мы написали в фирму Канвейлера, что наша молодая фирма для офиса готова приобрести большой стол и восемь стульев, если они предоставят нам скидку. Посмотрим, что они нам ответят.

Так когда же ты приедешь за покупками?

Большой привет тебе и твоему Бенедикту.

Твои Элизабет + Петер».

Значит, Элизабет еще не знала, что я по-прежнему уборщица, и теперь даже одинокая уборщица. Пока я, впрочем, была дизайнером по интерьеру на общественных началах — в оклеенном блеклыми хризантемами офисе. Но у Элизабет ведь тоже все складывалось не так, как она хотела. Хотя я была бы рада, если бы она получила свой стол, но ее письмо странным образом придало мне больше мужества, чем если бы это был стопроцентный рапорт об успехах.

Письмо Элизабет было адресовано на Мюнцбергштрассе, шло, однако, всего два дня. Виндрид, несомненно, давно переадресовал в гостиницу всю мою почту.

Бенедикт меня не поздравил. Да и что он мог бы написать? Он собирался стать отцом. Его ребенок сломал модель моей жизни, как когда-то Сольвейг сломала нашу с Элизабет модель.

В воскресенье утром — я как раз доставала пылесос из кладовки на втором этаже — явился Руфус с огромной охапкой цветов. Герберы, ирисы, розы да еще лиловая сирень! Букет был настоящим насилием над зрением, смесью зеленого, оранжевого, желтого, голубого, красного и лилового, но он очень растрогал меня. После полудня, объявил Руфус, грядет подарок и визит Тани, которая должна его принести.

Он сам испек клубничный пирог, взбитыми сливками выдавил из шприца «Виола» и заключил мое имя в сердце. Это самый трогательный клубничный пирог, который я когда-либо видела: желе получилось не красное, а бесцветное, и было отчетливо видно, как Руфус старательно выложил половинки клубничек правильными концентрическими кругами. Среди них попалось и несколько недоспелых ягод. Но пирог был весьма съедобен.

А вместе Руфус с Таней подарили мне кулон в форме сердца. Сердце было размером не меньше пяти сантиметров, на черной шелковой ленточке. Одна половина сердца была золотой, другая серебряной, между половинками проходила зигзагом трещина. Золотая и серебряная части не точно подходили друг к другу, поэтому посреди сердца была щель. Я взяла его в руки. Оно было красивое и тяжелое.

— От Таниного ювелира, — сказал Руфус. — Мы подумали, что это будет кстати.

— Разбитое сердце, — сияя, пояснила Таня. — Разбитые сердца сейчас идут у Вернера нарасхват. Тебе нравится?

— Очень. Оно такое красивое. И такое дорогое.

— Оно из серебра. Половина позолочена. Вернер не делает разбитых сердец из золота. Он считает, они не должны быть чересчур дорогими, ведь разбитое сердце носят не больше сезона.

Я повесила на шею сердце на черной ленточке.

— Я буду носить его всегда.

Таня засмеялась. Руфус вздохнул.

81

Все первую неделю июня в отель приходил маляр, которого пригласил Руфус. Пункт за пунктом мы прошлись по малярным работам. Он забрал с собой перечень работ и пообещал прислать господину Бергеру смету расходов. Я бы хотела получить предложение и от других фирм, но Руфус был убежден, что этот маляр запросит меньше других, а потом не обманет с ценами и сроками. Руфус боялся демпинговых цен, которые потом превращаются в пустые обещания.

— Подождем, во что это выльется, — мудро заметил он.

Потом явился сантехник. Стоимость сантехники сильно колеблется, он предложил мне бордовые унитазы, оставшиеся от крупного заказа. Их он готов отдать дешево. Я не желаю бордовых унитазов. Выяснилось, что существует классическая белая модель, которая значительно дешевле, чем бордовые остатки.

Затем появился столяр: четырнадцать встроенных шкафов, девять новых дверей. Все старые двери должны снова пойти в дело. И все двери, выходящие в коридор, необходимо отшлифовать и покрыть глазурью.

Каменщик сообщил, что все задуманные мной архитектурные изменения вполне реальны. Разумеется, он позаботится обо всех официальных разрешениях.

— Не беспокойтесь, милая дама, — сказал он.

Но сколько это будет стоить, пока сказать не может. Ему нужны сроки — а этого пока не могу сказать я. Сначала должна произнести свое веское слово госпожа Шнаппензип.

И наконец, появилась госпожа Шнаппензип. Она рассыпалась в похвалах: она очарована моим фасадом. Очарована моими проектами комнат. К комнате, выдержанной в зелено-белых тонах, я приклеила на картон образцы расцветок и узор ковра, который подсмотрела у одного торговца. Совсем недорого. И зелено-белые обои, которые обнаружила в одном универмаге и как можно точнее срисовала: узор в стиле «бидермайер» в четкую зеленую полоску. К ним бордюр, скромный и красивый, как вьющийся плющ. И ярко-зеленые шторы, задрапированные на штанге и схваченные по бокам бело-зелеными шнурками. Слава Богу, она не заныла, что после каждой стирки придется нанимать декоратора, чтобы снова задрапировать шторы. В качестве обстановки я пририсовала два наших почти бидермайеровских стула, вполне подходящий круглый стол из пятой комнаты и шкаф из двадцать второй. Она не стала скрывать своего восторга:

— О, тут бы даже Гёте со своей супругой не отказался выпить кофе. Гёте находил зеленый цвет таким успокаивающим.

А потом я продемонстрировала ей желтую комнату. Разумеется, никакого желтого ковра, чтобы она не ворчала по поводу его непрактичности. Покрытие цвета серого антрацита, на нем — два имеющихся в наличии стула, которые еще предстоит отлакировать под серый антрацит. Матовым лаком — тогда не виден каждый отпечаток пальца. Теперь образец ткани для обивки стульев: ярко-желтая блестящая ткань, потому что блестящий материал всегда смотрится чище, чем шероховатый. Стены выкрашены в матовый желтый цвет, с черно-белым бордюром, а к ним шторы в черно-белую полоску.

— У вас тонкий классический вкус! — похвалила госпожа Шнаппензип.

От волнения я могу лишь сказать, что предпочитала классические решения, потому что они никогда не выходят из моды. И что по возможности использовала старую мебель.

Она со смехом спросила меня:

— А как выглядят ваши корзинки для мусора?

— У меня нет мусорных корзинок в комнатах, только в ванных. Я полагаю, этого достаточно. И уборщице меньше работы. Бачки в ванных большие, круглые, из жести. С крышкой на рычаге, в которую можно защемить полиэтиленовый пакет для любого мусора. Дешевле всего они в универмаге «Вулворт» — даже дешевле, чем в «Строительном раю».

— А трехгранных холодильников не будет?

— Холодильников нет вообще. Руфус считает, что это создаст слишком много хлопот для персонала. Мы подумали, что имело бы больше смысла устроить небольшой бар внизу, в холле. Контору можно разделить пополам, так как Руфус полагает, что всю бухгалтерию можно перевести на компьютер, и тогда не надо столько места для хранения документации.

— Ты собираешься перейти на компьютер? — удивилась госпожа Шнаппензип.

— Мы ведь уже говорили об этом. Я считаю, что приобретение компьютера окупится, тем более, что я сам освою его.

— Кто будет обслуживать бар?

— Тот, кто сидит в регистратуре. Нового человека не понадобится, — решительно сказал Руфус.

— И вместо того, чтобы покупать телевизор в каждую комнату, мы лучше поставим в фойе большой телевизор для всех и красивый гарнитур с диваном и креслами, — добавила я, показывая ей эскиз фойе.

Она с радостным удивлением разглядывала черно-белый мозаичный пол:

— Да, так было раньше. Мать распорядилась положить сверху линолеум. Ей казалось, что его легче убирать.

— Фойе надо ремонтировать в последнюю очередь. Мы должны начать с четвертого этажа и постепенно, сверху вниз, приводить все в порядок.

— Виола составила детальный план всех рабочих процессов, — сообщил Руфус.

— А где замена для мастерской господина Хеддериха?

— За регистратурой можно было бы встроить маленькую клетушку для ночного портье. Для чемоданов достаточно места под лестницей, столяр сделает там шкафы.

Потом я показала различные цветовые решения стен в фойе: на белом фоне большие поверхности бледно-розового. Все стилизовано под мрамор, акцентировано узкими серыми линиями, что создает рельефный эффект.

Я продемонстрировала ей то же самое в коричнево-красном, желтом и бело-сером вариантах. К счастью, она сказала, что бледно-розовый вариант нравится ей больше всего. Я боялась, она выберет коричнево-красный, который сама считала самым плохим.

Вдруг госпожа Шнаппензип воскликнула:

— Стоп! Сколько это все будет стоить?

Руфус глубоко вздохнул, отправился в контору, вернулся с кипой бумаг и дал ей предварительные сметы маляра, сантехника, столяра, плиточника, стекольщика…

Она перелистала страницу за страницей:

— Шестьдесят пять тысяч марок, плюс семьдесят тысяч — без затрат на материалы, плюс восемнадцать тысяч — без затрат на материалы, плюс семь тысяч — включая затраты, плюс… что с ремонтом крыши?

— Это не включено сюда.

Она положила бумаги на стол.

— Тогда желаю успеха. Приступайте. — На прощание она пожала руку. — До свидания, всего хорошего, успеха вам.

Руфус вышел проводить ее на улицу, а я осталась сидеть как оглушенная. Когда Руфус вернулся, я поинтересовалась:

— Что она сказала?

Руфус ответил:

— Ты же слышала. Поздравляю от всей души. Виола, ты получила заказ!

82

Я вдруг растерялась, не зная с чего начать.

— Да ведь все ясно, — стал успокаивать меня Руфус, — все стоит в твоем плане. В первую очередь обновляются окна на первом этаже, потом фасад…

— Ты уверен, что госпожа Шнаппензип разрешила заменить окна внизу?

— Ты целиком убедила ее, что работаешь обдуманно, избегая лишних затрат. И она не желает иметь с этим больше ничего общего, вплоть до нового открытия отеля. Я распоряжаюсь финансами и должен держать ее в курсе.

— Честно?

— Честно. Думаешь, ей охота возиться с рабочими? Я закрою отель, как только мастера начнут работать в доме. Гораздо выгоднее, если я возьму на себя все организационные заботы, чем буду ублажать пару жильцов, которые к тому же из-за ремонта откажутся платить полную стоимость. На следующие три месяца отменю всю бронь и буду рекомендовать постояльцам другой отель. Летом у нас и так не много народа. Сюда в отпуск никто не приезжает.

— Ты считаешь, мы управимся за три месяца? — сомнения никак не покидали меня.

— Во всяком случае, настолько, что сможем вновь пустить жильцов. Если начнем сейчас же, это реально.

— Но сначала должен быть одобрен кредит.

Руфус рассмеялся:

— Кредит одобрен. Честно говоря, хозяйка уже давно обратилась к Тане за подтверждением, что ремонт отеля не сорвется из-за фантастических проектов господина Виндриха.

Ах, вот как. Значит, если бы я в последнюю минуту не схватилась за заказ, его получил бы кто-нибудь другой. Мне еще раз повезло — только не надо спрашивать себя, чего мне стоило это счастье.

— А сколько я буду получать? — наконец поинтересовалась я.

— Как договаривались: столько же, сколько тебе платил бы Георг Фабер. Задним числом тебе будут платить как дизайнеру по интерьеру с первого июня. Я спрошу у нашего налогового инспектора, какие правила существуют для независимых архитекторов.

— С ума сойти! Я так благодарна тебе, Руфус! Можно пригласить тебя на ужин?

— С удовольствием. Только, пожалуйста, не надо благодарностей. Это меня смущает.

Я звоню отцу, Тане, Элизабет. Все нисколько не сомневались, что я получу заказ. Когда я сообщила Элизабет, что мы расстались с Бенедиктом, она ничуть не расстроилась:

— Я все время беспокоилась, что тебя ждет, если ты останешься с этим типом. Он никогда тебя не поддерживал.

Потом все перевернулось с ног на голову. Уже через три дня пришли первые рабочие. Только это не каменщики — они еще не освободились, а сантехник и плиточник с подручным. Но и у них достаточно дел. Они долго не хотели поверить, что часть старых раковин придется привести в порядок и использовать снова. Но как только они облицевали первую стену в туалете, разыгрался большой скандал. Вместо белого кафеля, выбранного мною, плиточник налепил охряно-коричневый, да еще с неравномерными промежутками всадил между обычными плитками так называемые декоративные — с большим и маленьким мухоморами. Когда я спросила, как он додумался до такого, он, не моргнув глазом, ответил:

— Указание шефа.

— Но я все досконально обсудила с вашим начальником.

— Ваш шеф сказал, что хочет эту плитку.

Я мчусь к Руфусу.

— Почему ты сказал им, чтобы укладывали другой кафель? Кому нужны эти грибы в туалете?!

Выясняется, что плиточник спросил Руфуса: хочет ли тот точно такую же плитку, которую выбрала я, только лучшего качества и за ту же цену. Руфус простодушно сказал, что если она такая же, он не возражает. А плиточник всего лишь имел в виду плитку того же размера. Он жутко злился, что ему пришлось снова сбивать кафель со стены.

Я проверила, принес ли он черные и белые плитки. В новых ванных, так же как и в старых, пол должен быть выложен шахматным узором. Да, принес. В коридоре я обнаружила коробку с надписью: «Декоративный кафель. Рисунок: старая Голландия».

— Что это такое?

Это кафель с синими ветряными мельницами.

— Ваш шеф сказал нам, что мы можем использовать все остатки, какие у нас есть.

— Это я сказала! Но я выбрала те остатки, которые меня устраивают. Ветряных мельниц там не было.

— У жены нашего начальника такой же кафель на кухне, и она очень довольна.

— Без пива я это не согласен обсуждать, — заявил подручный.

Я принесла рабочим пиво, и они пообещали вечером забрать этот кафель с собой, чтобы не наклеить случайно куда-нибудь эти ветряные мельницы.

Руфус велел рабочим по всем вопросам обращаться ко мне. Они, кажется, приняли это к сведению. Я рисую большой плакат и приклеиваю его внизу у входа:

Руководство строительными работами:

Виола Фабер, комната 1, второй этаж.

На той же неделе появились каменщики. Но ремонт фасада нельзя начать, потому что пока нет новых стекол. Каменщики начали работать в доме. Я удивилась, как быстро все делается, на что Руфус хвастливо заявил:

— Надо уметь найти хороших мастеров.

И я не могу с ним не согласиться.

Трех жильцов, въехавших на длительный срок, и двух постоянных клиентов, которые пока никак не хотят съезжать, мы переселили на второй этаж. Мисс Плейер убирает комнаты, снабжает рабочих пивом и помогает очищать от хлама комнату за комнатой.

Зять господина Хеддериха должен вернуть всю ненужную нам мебель обратно фирме «Каритас». Оказывается, фирме она не нужна, и мы должны оплатить вывоз. Руфус скисает, и тогда зять все же забирает мебель бесплатно. Между делом расчищается и подвал. Там я обнаруживаю восемь очень хороших стульев — предположительно, из первоначальной обстановки отеля. Сэкономлены еще по меньшей мере две тысячи марок! Господин Хеддерих с большой охотой берется отчистить стулья наждачной шкуркой и отполировать.

Мне срочно надо закупить ковры и обои. То, что может предложить наша строительная фирма, слишком банально или очень дорого. Самое главное — ковры. Я опять обхожу распродажи. Остатки, которые я приглядела в прошлый раз, к счастью, еще не проданы. Кроме того, мне попадается красно-бурый ковер с узором из темных квадратов с классической извилистой каймой. Почти стопроцентная шерсть, три на четыре метра и всего лишь двести восемьдесят марок. Продается за бесценок, потому что сбоку горелое пятно длиной с метр. Я уже помню наизусть все размеры комнат; этот ковер точно вписался бы во вторую, десятую или девятнадцатую. Только при входе остался бы ненакрытый метр. Там можно было бы отциклевать пол и покрыть его лаком.

— На то место, где пятно, вам надо что-нибудь поставить, — рекомендует продавец.

Эта идея мне и самой пришла в голову. Я поставлю там кровать. На этом буром ковре хорошо будет смотреться старая, вновь отполированная мебель, если ее обить тканью с каким-нибудь африканским узором. Не хватает только обоев. К такому ковру непременно нужны обои, иначе будет впечатление чего-то давящего и душного.

Ковры доставлены. Чтобы съездить за обоями, я беру старенький «универсал» Руфуса. Покупаю скромные обои в сине-белую, зелено-белую, желто-белую полоску и сине-белым бидермайеровским узором. Потом мне смешивают синюю матовую краску в тон обоям, чтобы покрасить тумбочку. Она, правда, с мраморной плитой, но само дерево такое запущенное, что тумбочка выглядит не античной, а убогой. В новом синем варианте она обретет деревенский шарм. Впрочем, с крашеной мебелью важно не переборщить, иначе возникнет эффект отремонтированной задешево детской комнаты. В зелено-белой комнате два стула будут покрашены в матовый зеленый цвет и перетянуты материей в зелено-белую полоску. В общей сложности у меня теперь есть обои для восьми комнат и ковры для шести.

Я оплачиваю все чеками, уже подписанными Руфусом, где мне остается только проставить сумму. Продавщица в самом деле верит, что я одна из тех шикарных дам, которых показывают по телевизору и которых мужья заваливают подобными чеками.

Когда я ей говорю, что работаю дизайнером и приобретаю обстановку для отеля, она понимает, что я просто трудяга, и восхищение в ее глазах гаснет.

83

Я позвонила Элизабет, чтобы она порекомендовала мне что-нибудь из мебели для длинных гостиничных коридоров. Она рекомендует срочно проверить ассортимент у «Хагена и фон Мюллера». Если я могу выгодно что-то купить в фешенебельном салоне Элизабет, считает Руфус, нечего раздумывать. К тому же это идеальная возможность навестить родителей.

Я хотела уехать в среду днем, но пришел сантехник и начал устанавливать арматуру в душе. Оказалось, не хватит и получаса, чтобы с ее помощью получить что-либо, кроме обжигающего кипятка или ледяной воды. Мне пришлось внушать мастеру, что для отеля с каждодневно меняющимися жильцами такие смесители абсолютно непригодны. Их необходимо немедленно заменить на более простые. В итоге я пропустила два поезда и приехала к своим родителям в Мюнхен довольно поздно.

Прямо у двери мать сунула мне в руки завернутый в подарочную бумагу сверточек и сказала:

— Тебя с нетерпением ждут, Виола. Это твой подарок для Сольвейг.

Тут же примчалась Сольвейг с воплем «Хочу подарок!», вырвала у меня из рук сверток и стрелой убежала опять. Мать бросилась за ней.

Отец сидел с Аннабель в гостиной. Не успела я сесть, как сестра заявила:

— Я разговаривала с Анжелой по телефону. Похоже, беременность идет ей только на пользу.

— Это меня интересует меньше всего, — сказала я истинную правду.

— И Бенедикт счастлив, — продолжала Аннабель. — Он так мечтал о ребенке!

— Это что-то новенькое! — сказала я, и это опять было истинной правдой.

— У меня, правда, сложилось впечатление, что господин Бенедикт больше мечтает о новом автомобиле, — заметил отец. — Путь к сердцу одних мужчин лежит через желудок, а других — через машину.

Аннабель проигнорировала высказывание отца.

— Анжела сказала мне, что это будет девочка, и ее назовут Амандой, потому что это дитя любви.

— Дитя любви! Обалдеть! — воскликнул отец.

А я невозмутимо произнесла:

— Думаю, ребенка Бенедикта стоило назвать каким-нибудь автомобильным именем — например, Опелия.

Отец от смеха чуть не свалился со стула. Аннабель лишь презрительно взглянула на меня:

— Ты не хотела подарить ребенка Бенедикту! Теперь приходится отвечать за последствия.

— Я переживаю последствия этой истории с большим удовольствием, — сказал отец. — Пусть Георг финансирует карьеру своего зятя, у него больше денег, чем у меня.

Ребенок, которого Аннабель подарила неизвестному шведу, прибежал и захныкал:

— Я хочу мороженого, эта глупая бабушка не дает мне мороженого.

— В холодильнике больше нет мороженого, — в отчаянии сказала мать.

— Я его съел, — сообщил отец.

— Злой дедушка! — обиженным детским голосом протянула мать.

Аннабель поцелуем просушила слезы на лице Сольвейг и мягко спросила:

— Мое бедное дитя! Захочешь ли ты после этого оплачивать злому дедушке пенсию, когда вырастешь?

Нет, у Сольвейг такого желания не было. Отцу это было безразлично. Он свою пенсию зарабатывает сам, сказал он.

Когда Аннабель с Сольвейг наконец ушли, отец налил себе виски и залпом выпил, с отвращением скривив лицо.

— Каждый вечер приходится быть дедушкой. Мне это до смерти наскучило. Теперь я понимаю, почему мужчины в моем возрасте увиваются за молодыми женщинами. Те хоть не изображают из себя бабушек.

Чтобы переключить его на другие мысли, я отдала ему следующую часть долга. Он порадовался, но недолго. Выпив еще один бокал виски, отец сказал:

— Дедушке пора бай-бай.

Мне стало его жалко. Он заметно постарел. А ведь в каждом иллюстрированном журнале пишут, что дети позволяют родителям сохранять молодость! Что же произошло?

84

Чтобы не терять понапрасну времени, я встретилась с Элизабет прямо у входа в салон «Хаген и фон Мюллер». Она появилась в суперэлегантном черно-белом летнем костюме — не исключено, что от Шанель.

— Я приобрела его для деловых встреч. Тебе это тоже вскоре понадобится.

Мне? Вряд ли! Я живу на стройплощадке посреди серых хризантем. И с тех пор, как Бенедикт исчез из моей жизни, мне все равно, как я выгляжу.

Но Элизабет сказала:

— Когда твой гостиничный проект будет готов, тебе понадобится новая работа. Может, мы возьмем тебя к себе. Но я поставлю непременным условием, чтобы у тебя был хороший костюм. Помни об этом, когда будешь наниматься ко мне.

Так далеко в будущее я не хочу заглядывать. Но согласна, перспектива обнадеживающая.

У входа в трехэтажную мебельную империю «Хаген и фон Мюллер» выставлена коллекция невероятно идиотских стульев: с семью ножками, с тремя ножками, с метровой спинкой. У одного стула ножки обуты в туфли на каблучках, другой — из плексигласа с белым кожаным сиденьем, еще один — пятнистый, как леопард, с пятой ножкой в качестве хвоста. Рядом стул, сплетенный из проволоки, уютный, как мышеловка. Только я бросила Элизабет: «Такой хлам мне не нужен» — как рядом появился ее бывший шеф, господин фон Мюллер.

— Фройляйн Лейбниц! Приятно снова видеть вас. Как идут ваши дела?

— Отлично. И поскольку я больше не работаю у вас, вы можете называть меня госпожой Лейбниц, — надменно произнесла Элизабет. — Сегодня я сопровождаю госпожу Фабер. Она тоже независимый дизайнер по интерьеру и в данный момент оформляет отель во Франкфурте.

Я выудила список необходимых приобретений из своего пакета от Тиффани и сообщила господину фон Мюллеру, что мне нужны дорожки для коридора на трех этажах и ковры для восемнадцати гостиничных номеров — всего почти четыреста квадратных метров. А кроме того, обои и мебель.

— Очень рад познакомиться с вами, госпожа Фабер, — сказал экс-шеф.

— Сначала мы посмотрим дорожки для коридора, — решает Элизабет.

Мы спустились в подвальный этаж. Даже здесь все очень изысканно. Господин фон Мюллер лично демонстрирует нам образцы. Это тканые ковры с самыми удивительными узорами, которые только можно себе вообразить: красный с желтым камчатным узором, как на средневековой картине, потом ковер с японскими мотивами по краям, затем серо-синий, декорированный вьющимися растениями в стиле модерн. Разумеется, каждый орнамент есть в различной цветовой гамме. Вдруг я заметила ярко-синий ковер с золотисто-бело-черным вьющимся орнаментом, по краям шпалеры шагающих львов. Не знаю почему, но я предпочитаю не наступать на львов, хотя этот ковер грандиозно смотрелся бы в коридорах отеля: королевский синий цвет и такой пышный растительный узор, что будут незаметны любые пятна…

— Сколько стоит один метр? — с трепетом спросила я. Тканый ковер не может быть слишком дорогим.

— Это французский классицизм. Непреходящая элегантность, само совершенство! — заводит свою пластинку господин фон Мюллер. — Фирма-изготовитель делает исключительно копии старых образцов. Оригинал — родом из замка под Фонтенбло. Одна любвеобильная графиня подарила его своему любовнику. Сто пятьдесят девять марок за метр.

Примерно втрое больше того, что я предполагала истратить.

— К сожалению, он недостаточно широк для коридора.

Моя отговорка тут же отвергается:

— Милостивая сударыня, это дорожка. Она никогда не укладывается от стенки до стенки, а натягивается по центру коридора или лестницы. В старину по краям пришивалась кайма, и туда просовывалась штанга, которую привинчивали к полу. Это так практично: вы можете убрать ковер с пола и почистить или перевернуть его.

Вид ковра сам по себе убеждает меня. Какие краски! Но слишком дорого.

— По краям, где нет ковра, пришлось бы циклевать и лакировать пол, — сказала я и достала карманный калькулятор из своего шикарного пакета.

— Собственно, мы пришли только ради уцененного товара, — не стесняясь, вмешалась Элизабет.

Господин фон Мюллер сразу потерял к нам интерес, подозвал продавщицу, чтобы та заменила его, и извинился: ему предстоит важный телефонный разговор.

Продавщица дала указание парню-иностранцу принести со склада ковровые остатки. Да, это совсем иное качество, чем все, что я видела в дешевых магазинах. Я сразу взяла темно-синий кусок с очень скромным японским орнаментом, он подойдет для одной из средних комнат. К холодному синему ковру нужны обои более теплой расцветки. В отделе обоев на третьем этаже мы нашли ярко-желтые обои с блестящей муаровой фактурой. Обои дорогие. В утешение продавщица показала желтую ткань для штор. Тоже благородный муар, к тому же несгораемый. На месте сгиба образовалась пыльная кромка — отчистится без труда, потому уценено на сорок процентов. Я решаюсь на покупку.

Поскольку материи хватит на две комнаты, мы начинаем обустройство следующего номера со штор. Теперь к ним покупается почти черный ковровый остаток с тонкими желтыми полосами. Шести рулонов желто-белых обоев к нему вполне достаточно. В качестве бордюра для этой комнаты предусмотрена кромка из искусственной лепнины. Но у «Хагена и фон Мюллера» есть только настоящая лепнина по чудовищным ценам.

Следующий ковровый остаток — беж с неравномерными овалами вроде гальки. К нему уцененная мебель: стол с бежевой гранитной плитой. Это не в моем вкусе, но когда такой стол стоит на ковре в гальку, а стены окрашены в матовый беж, комната будет успокаивать не хуже японского сада камней. Идеально для гостей, которые приезжают на похороны. Кроме них, я тут же покупаю четыре столика для бистро с мраморными столешницами. Один сильно уценен из-за треснувшего края. Ничего, сантехник отшлифует. Для одноместного номера я выбираю английский письменный стол. Разумеется, он будет стоять на зеленом ковре.

По всем позициям я просчитала среднюю цену и при каждой покупке записывала разницу, чтобы сохранить общую картину.

Вот уютная двуспальная кровать из массивного дерева в загородном стиле, с овально выгнутым изголовьем. Не уценено, но недорого. Собственно, я собиралась покупать все кровати у нас в мебельном центре, где Руфус будет заказывать матрасы. Но эту кровать я не имею права упустить. Поскольку красивее всего она будет смотреться на деревянном полу, я записываю ее для восьмой комнаты на втором этаже. Под ней находится столовая, и ковра для приглушения звуков не требуется.

Обстановку комнаты можно начинать и с покрывала. Это даже нужно, если покрывало с индейским цветочным узором уценено. Причем из-за дефекта, увидеть который можно только улегшись на пол.

— А тот, кто лежит на полу, уже не видит дефекты, — совершенно справедливо изрекла Элизабет.

К покрывалу есть обои с таким же узором. Потрясающе подходят к уже купленному мною красно-бурому ковру.

Наконец мы приблизились к самой дорогостоящей проблеме. Гарнитур для фойе. Там нет смысла ставить несколько маленьких диванчиков, все равно на каждый всегда сядет только по одному человеку. Я хочу мягкие кресла с высокой спинкой. Чем выше спинка, тем уютнее выглядит кресло. Кресла и диваны должны стоять на полу устойчиво, мягкая мебель на тонких ножках всегда кажется неудобной. После того как мы осмотрели действительно все, выбор падает на десять мягких кресел, выгнутых полуовалом. Кресла будут стоять на месте бывшей мастерской господина Хеддериха. Оттуда хорошо будет виден телевизор, стоящий сбоку от конторы, перестроенной в бар. У стойки бара поставим восемь высоких табуретов. Пока я покупаю только четыре — если бар оправдает себя, докупим. Табуреты не хромовые, а покрытые черным матовым лаком. Это элегантней и дешевле. Потом возникает вопрос: надо ли обтягивать черной кожей кресла перед телевизором? Черная кожа и так повсюду мозолит глаза. Я достаю из пакета образец расцветки. К стилизованным под мрамор бледно-розовым стенам с белыми и серыми вкраплениями, конечно, подошли бы кресла в розовых, белых или серых тонах. Но это слишком марко. Элизабет осеняет: есть один итальянский изготовитель декоративных тканей, он делает материал, похожий на наше терраццо. Но не будут ли такие кресла смотреться как каменные? Нет, если осветить их желтым цветом. Фирма «Хаген и фон Мюллер» берется за этот заказ.

Теперь нужны еще столы к креслам. Элизабет, знающая все магазинные тонкости, советует круглые столики с розовыми мраморными плитами. Великолепно гармонирует с розовыми мраморными стенами. Они лишь чуточку дороже белых, а выглядят, по крайней мере, вдвое богаче. После этих мучительных решений мы отправляемся обедать. Я приглашаю Элизабет в фешенебельное кафе.

Элизабет без устали расхваливает дорожку со львами. Денег на нее не жалко. Натянутый от стены до стены ковер в узких коридорах смотрится по-мещански, а вот дорожка по центру — это стильно.

— Но справа и слева от лифта расходятся боковые проходы. Как там положить ковер с таким узором?

— Очень просто. Дорожку натягивают от одного угла коридора до другого, а там, где проходы скрещиваются, ее кладут крест-накрест.

Я опять взялась за калькулятор.

— Тогда мне придется покупать пятьдесят семь метров! На двенадцать метров больше, чем нужно. Это слишком!

— Если ты берешь больше пятидесяти метров, он должен сделать тебе пятипроцентную скидку. Помимо этого, требуй десятипроцентную скидку за покупку оптом и еще три процента за уплату наличными. Такой ковер производит потрясающее впечатление. Поверь мне.

Конечно, я ей верю и уже просчитываю скидки:

— Если мы купим с выгодой еще пару вещей, дорожка со львами наша.

По возвращении к «Хагену и фон Мюллеру» нами овладевает идея оформить три комнаты в строгих, холодных тонах. Для бизнесменов. Элизабет предложила однотонные ковры, но в этом я понимаю лучше: жильцы в отелях постоянно оставляют пятна, и однотонный ковер через несколько месяцев превратится в пятнистый. Тут я уже усвоила образ мыслей госпожи Шнаппензип. Элизабет расхохоталась и предложила сделать специальную комнату для поп-звезд, с постоянными клубами дыма над полом в качестве спецэффекта. Потом ей пришло в голову нечто более разумное: ковер с бежевой галькой есть и в сером варианте, только не уцененный. Цена не выходит за пределы моих возможностей. Кроме того, для каждой деловой комнаты предусмотрены черные кубы в качестве тумбочек и два черных стола для пишущих машинок. На один стол бизнесмен поставит свой компьютер, на другой — «дипломат». К ним по мореному плетеному креслу черного цвета. Они смотрятся оригинальнее, чем привычные для кабинетов кожаные кресла, и стоят вдвое дешевле. И строгое серое покрывало с рельефным геометрическим рисунком.

Элизабет нашла это уж слишком унылым.

— Чем-то гостиничный номер все же должен отличаться от офиса.

— Всем, кто верит в типичный дизайнерский стиль, понравится. А некоторые люди чувствуют себя дома именно в офисе. Я за то, чтобы попробовать. В качестве яркого пятна мы поставим бизнесменам красивый желтый телефон, — придумала я.

Теперь для равновесия необходимо сделать несколько комнат в цветочек. Элизабет снова овладели сомнения:

— Обои в цветочек — символ безвкусия.

— Обои в цветочек — как мужчины. Некоторые очень даже симпатичные, — заметила продавщица, не принимавшая до того участия в наших размышлениях вслух.

— Точно! — согласилась Элизабет. — Такие же безумные и пытаются подавить всех вокруг себя.

На это продавщица уже ничего не ответила. Но мы вдруг нашли сногсшибательные обои, которые нравятся даже Элизабет: с большими букетами цветов разных оттенков розового цвета, перевязанными небесно-голубыми лентами. Красивые, как сама весна. И бордюр небесно-голубого цвета. Для такого крупного рисунка нужна большая комната. И поскольку скромный деревянный пол как нельзя лучше подходит к этим обоям, мы их тоже отправляем в восьмую комнату. Сюда же шифоньер в деревенском стиле, покрашенный в голубой цвет, — это будет умопомрачительно!

Еще три комнатки поменьше с цветочками помельче и ярко-зеленым ковром. Я обнаружила ночники на фарфоровых подставках: круглых, кубических, в форме амфоры — и все это любых цветов, с разноцветными глянцевыми абажурами. Они дешевле, чем все, что я до этого видела.

— Это приманка для мужчин, ищущих подарок, — заметила Элизабет. — Лампы недорогие, но из престижного магазина, и их охотно раскупают.

Я тоже с большим удовольствием покупаю лампы. Сорок восемь штук. Мы начинаем прикидывать, сколько и какого цвета нам их нужно. Продавщица приносит нам кофе с печеньем. Через час мы оптимально оснастили ночником каждую комнату. Лампы сократили мою смету более чем на тысячу марок. Ура! Теперь я могу купить дорожку со львами.

— Прежде чем мы приступим к переговорам с нашим аристократом фон Мюллером, давай осмотрим напоследок комнату ужасов, — предложила Элизабет. Очередная продавщица сопровождает нас. Комната ужасов находится в подвале. Здесь хранится все, что было заказано, не востребовано и не продано никому другому. Полное оснащение охотничьей хижины: спинки кресел из оленьих рогов, лилово-оранжевая мебель, псевдобарочные мадонны в человеческий рост, поддерживающие лампу, а кроме того, черный ковер с розами на длинных стеблях, весьма необычный. Я его беру не раздумывая. Именно его-то мне и недоставало! В сочетании с ярко-красным покрывалом это будет не комната, а конфетка.

— Ковер госпожи Футуры еще здесь? — спросила Элизабет.

— Конечно, — брезгливо сморщив носик, ответила продавщица.

Продавщица нехотя развернула круглый ковер диаметром в два метра с большой монограммой в центральной части: две желтые буквы в лазурном фоне. Вокруг звезды, потом по кругу рельефно сделанные знаки зодиака, а снаружи опять звезды.

— Тот же стиль, что и дорожка со львами, — восхищенно протянула я.

— Той же фирмы, индивидуальный заказ.

— Что означают буквы Ф. Я.?

— Это значит: госпожа Футура, ясновидящая. Дама была специалисткой по лечению на расстоянии и умерла от рака, не успев оплатить ковер. И поскольку после себя она не оставила ничего, кроме долгов, судебный исполнитель принес его назад.

Мы написали всем клиентам с инициалами Ф. Я., предлагая им ковер, но как только они узнают его историю, тут же отказываются. Я уверена, над ним тяготеет проклятие, — пояснила продавщица.

— Он стоил четыре тысячи, а теперь — девятьсот пятьдесят, — сказала Элизабет.

— Директор отдал бы его и дешевле. Он и сам считает, что ковер нечистый, — по секрету сообщила продавщица. — Как бы от него моль не завелась или что похуже. — Она бросила неприязненный взгляд на чудесный ковер.

Я не суеверна, во всяком случае, ковра я не боюсь. Но что мне делать с ковром с монограммой Ф. Я.? В принципе, этот ковер идеально подошел бы в середину фойе — там должен стоять овальный стол вишневого дерева, чтобы раскладывать на нем проспекты и ставить цветы. А если поставить стол прямо на мозаичный пол, это не произведет должного впечатления.

— Может, вырезать центральную часть с монограммой и вставить другой кусок? — несмело проговорила я.

— Такой оттенок цвета вы не получите ни в какой другой фирме, — покачала головой продавщица.

— Можно, конечно, что-нибудь заказать, но это будет дорого, — высказалась Элизабет. — Подумай на досуге, ковер у тебя никто не перекупит. Пойдем на переговоры с господином фон Мюллером.

Господин фон Мюллер ожидал нас в своем кабинете в стиле барокко.

— Надеюсь, вы получили большое удовольствие, выбирая товар, — сказал он.

— Мы пришли не для того, чтобы получить большое удовольствие, а для того, чтобы получить большую скидку, — бесцеремонно заявила Элизабет.

— Вы купили много уцененных вещей. В принципе, на уцененный товар мы не делаем…

— Также десять процентов скидки, если общая сумма превышает двадцать тысяч марок, — жестко перебила его Элизабет.

Господин фон Мюллер ненадолго замолчал.

Я считала на своем калькуляторе и чувствовала себя ковбоем, играющим заряженным пистолетом.

— Если я возьму пятьдесят семь метров дорожки со львами, какую скидку вы тогда мне сделаете?

— Пять процентов, — ответила за него Элизабет.

Господин фон Мюллер посмотрел на нас не слишком доброжелательно, однако ничего не произнес, кроме:

— Нам нужны точные размеры кусков, чтобы мы могли пришить петли. Дорожка будет доставлена через два месяца.

— Раньше она нам и не нужна. Кресла тоже прибудут только через два месяца. Все остальное мне нужно не позднее чем через три недели.

— Как будете платить? — поинтересовался господин фон Мюллер.

Для расчетов у меня приготовлен заранее подписанный чек. Руфус полагал, что мне, очевидно, придется внести задаток.

— Я оплачу авансом десять процентов стоимости первой поставки, — сказала я.

— Не забудьте о скидке в три процента за уплату наличными, — напомнила Элизабет.

Господин фон Мюллер посмотрел еще менее доброжелательно и долго складывал и вычитал.

Я долго проверяла. Итоговая сумма, после вычета всех скидок, — сорок четыре тысячи семьсот шестнадцать марок пятьдесят пфеннигов.

— Давайте округлим сумму, — неожиданно сказала я, — сделаем сорок пять тысяч. Тогда я возьму еще ковер госпожи Футуры.

Господин фон Мюллер долго смотрел на меня, широко раскрыв рот, наконец опять закрыл его.

— Весьма охотно, сударыня.

Мюллер проводил нас до двери.

— Вы все еще заинтересованы в канвейлеровском столе, фройляйн Лейбниц?

— О да, — отвечает Элизабет, — и все же, пожалуйста, зовите меня госпожа Лейбниц.

— Вы хотели бы на него взглянуть еще раз, госпожа Лейбниц?

— Я всегда с удовольствием смотрю на него.

Улыбаясь, господин фон Мюллер проводил нас в конференц-зал.

Я впервые вижу его. Это потрясающий раздвижной стол на двенадцати разных ножках, один из немногих по-настоящему красивых представителей современной мебели. Серо-черная металлическая столешница имеет легкий налет зеленоватой патины. Она настолько тонкая, что словно парит в воздухе. Одна ножка сделана в форме птичьей когтистой лапы, держащей шар, другая изогнута, как старинная выбивалка для ковра. Третья — в стиле барокко, четвертая — в стиле ампир в форме сужающейся книзу колонны, еще какая-то — драматический зигзаг молнии… Элизабет была права, этот стол на всю жизнь.

— Если ты тоже захочешь канвейлеровский стол, — надменно произнесла Элизабет, — у меня есть связи в фирме Канвейлера. До свидания, господин фон Мюллер.

На улице Элизабет призналась, что это неправда. Фирма Канвейлера пока еще ничего не ответила.

— Но этот индюк Мюллер поверил. Это был большой день в моей жизни!

— Без тебя я бы никогда не получила столько скидок. Мне полагалось бы выплатить тебе гонорар за консультирование.

— Бред! Кроме того, поскольку я привела ему такую хорошую клиентку, на все, что бы я у него ни покупала, он теперь будет делать десятипроцентную скидку. Так что для меня это тоже выгодно.

Из ближайшей телефонной будки я позвонила Руфусу. Он страшно рад, что мы так удачно все провернули. Когда я ему рассказала, что за двести восемьдесят марок приобрела ковер умершей ясновидящей, стоивший раньше больше четырех тысяч марок, и спросила, не боится ли он лежащего на ковре проклятия, Руфус только рассмеялся:

— С какой стати? Ясновидящей повезло: она получила свой ковер, ничего не заплатив за него. Так везет только немногим. Ты получила его тоже почти даром. Если на нем и лежит проклятие, то оно затронет тех, кто хочет его продать. Покупателям он приносит счастье. А буквы Ф. и Я. ты сможешь замаскировать, и все будет в порядке. — Кроме того, Руфус сообщил, что прибыли окна для первого этажа. — Завтра ожидается шумный день. Каменщики будут их вставлять.

Я радовалась предстоящему дню, радовалась своей работе и чуточку тому, что снова увижу Руфуса. Потом мы с Элизабет выпили в кафе по бокалу шампанского за наш успех.

Когда дома я пыталась рассказать о том, как плодотворно провела этот день, меня слушал только отец. Мать и Аннабель заняты Сольвейг. Сольвейг решила, что я теперь всегда буду приходить с подарком для нее. Но сегодня мать не заготовила подарка, и у Сольвейг начался приступ бешенства. В этом виновата я, заявила Аннабель. Мать сказала, что тоже виновата.

В воздухе опять пахнет грозой. Отец тихо шепнул мне:

— Твоей матери придется скоро решать, кем она хочет быть — женой или бабушкой.

Мне стало не по себе. У меня никогда не возникало даже мысли, что мои родители могли бы развестись.

— Я не верю, что ты это серьезно!

— Почему бы и нет? — ответил отец. — Если здесь я уже не играю никакой роли, то могу и уйти.

Мне вспоминается Бенедикт — для него я тоже не играю никакой роли. И тогда надо уходить.

В соседней комнате мать и Аннабель кричат по очереди: «Сольвейг, засмейся! Сольвейг, посмотри сюда! Сольвейг!.. Сольвейг!.. Сольвейг!..»

Я вдруг вспоминаю мать Бенедикта: произнесла Нора хоть раз фразу, в которой не было бы имени Бенедикт или Мерседес?

— Может, все опять будет хорошо, — пытаюсь я утешить отца.

Он недоверчиво улыбается.

На следующее утро я уезжаю очень рано, не желая снова встречаться с Сольвейг и Аннабель. Прощаясь с матерью, я говорю:

— Пока, бабушка! — Она этого не замечает.

Отец отвозит меня на вокзал. Всю дорогу мы ехали молча.

— Может, тебе пойти на какие-нибудь курсы, чтобы познакомиться с новыми людьми, — предложила я, чтобы немного развеселить его.

— Я мог бы пройти частный кулинарный курс у госпожи Энгельгардт.

— Пожалуйста, не надо, папа! — Это означало бы крах брака моих родителей. Отец рассмеялся.

— Кулинарные курсы весьма полезны. Но не волнуйся, господин Энгельгардт этого не позволит.

Мне не до смеха. Не надо больше разрывов!

Отцу пора на работу. Он высадил меня у вокзала и на прощанье сказал:

— Большой привет твоему Бе… — потом осекся и договорил: — Господину Бергеру.

Я точно знаю, что он хотел сказать, но улыбнулась, словно ничего не заметила, и пообещала передать привет господину Бергеру.

85

До прибытия большого транспорта с мебелью надо многое успеть. Повсюду, где не предусмотрено ковров, должны быть отциклеваны полы. Циклевальная машина, электродрель и пила столяра, который встраивает шкафы, изгоняют последних жильцов. Двери, выходящие в коридор, тоже отшлифовываются с внешней стороны и покрываются глазурью. Со стороны комнаты они красятся в белый цвет, поскольку коричневая дверь нарушила бы цветовую гармонию комнаты.

Великий день! Из фойе исчезает линолеум. К счастью, старый клей, ломкий как стекло, легко очищается. Вместе с линолеумом в контейнере для строительного мусора исчезает и закуток господина Хеддериха. Господин Хеддерих переносит это мужественно. Я его убедила, что новая комнатка для портье за стойкой регистрации будет намного красивее. Рядом разместится небольшая кладовка, где он сможет хранить свой инструмент.

Черно-белый мозаичный пол украшен вдоль стен орнаментом из белых камушков в четыре ряда, образующих кайму в тридцать сантиметров. Сделать сегодня такой пол стоило бы целое состояние. Правда, в полу остались следы от мастерской господина Хеддериха. Один из плиточников подсказал нам выход: там, где кресла будут закрывать пол, он вырежет куски мозаики и заклеит ими дыры. Безукоризненно. Полироваться пол будет позже, когда исчезнет опасность, что его поцарапают, а пока он закрыт толстой синтетической пленкой.

После того как повсюду убрана пыль от циклевки, приходят маляры. Несколько дней у них уходит на то, чтобы спрятать под штукатурку и новую лепнину проводку, зашпатлевать все дырки на месте оторванных деревянных панелей и все загрунтовать. Сумрачное когда-то фойе оказывается вдруг залито светом.

Затем маляры перебираются наверх. Мои эскизы по расположению сделанных под мрамор поверхностей с обрамлением серыми линиями слишком сложны для них. Они готовы отделать под мрамор целую стену, но вымерять какие-то там поверхности и что-то наносить — это чересчур дорого. Поэтому я сама черчу линии на белой стене. Руфус мне помогает. Кропотливая, изнурительная работа. Чтобы где-то отдохнуть в перерыве, мы притащили в фойе пару кресел и стол, кандидатов на помойку. Я набросила на них старые простыни. Кресла в простынях посреди белых стен, на которых видны лишь тонкие линии, — это напоминает декорации к современной пьесе.

Руфус заметил:

— Спектакль, который мы тут играем, часто объявляют в театральных программках.

— Как же называется пьеса?

— «Закрыто на ремонт».

Я засмеялась, а когда попыталась понять, почему, пришла к выводу, что от страха. От страха, что мы не справимся. Слава Богу, госпожа Шнаппензип уехала на отдых. Разве я смогла бы доказать ей, что из этой голой кулисы получится обещанный рай? Руфус сомневается, что маляры уложатся в срок и в смету. Это не моя вина, но я, конечно, волнуюсь. Чем все кончится?

Господину Хеддериху наш простынный гарнитур пришелся по вкусу. Он здесь же красит шестьдесят стульев из столовой. Стулья эти без всяких изысков, но зато одинаковые и удобные. Покупать шестьдесят новых было бы дорого. Выкрашенные в белый цвет, с подушками в розово-зелено-белую полоску, они создадут в столовой радостную атмосферу и превратят ее в элегантное садовое кафе. Господин Хеддерих красит с большим подъемом по восемь стульев одновременно. Госпожа Хеддерих шьет подушки для стульев, и тоже очень охотно, потому что может при этом сидеть. Она успевает сделать в день только четыре подушки, потому что еще готовит еду для рабочих и для нас. Розово-зелено-белая ткань для подушек — из здешнего мебельного центра и на самом деле предназначена для матрасных чехлов. Но продавалась она с такой скидкой, что я купила целый рулон. Еще останется на перебивку нескольких кресел, они уже у обойщика.

Как и обещано, во вторую неделю июля прибывает большой мебельный фургон от «Хагена и фон Мюллера». Кроме дорожки со львами и кресел, все на месте. Последним выгружается ковер госпожи Футуры — значит, его грузили первым. Руфус объявил: синий цвет — его любимый, такой же, как у моего зимнего пальто. Я не разубеждаю его, хотя цвет ковра гораздо спокойнее. Я замеряла монограмму Ф. Я. на ковре госпожи Футуры — немало, шестьдесят пять на шестьдесят пять сантиметров. Собираюсь вырезать ее и вставить кусок контрастного цвета, но Руфус заклинает меня не резать красивый ковер. Ладно. Подождем, ковер нам понадобится еще не скоро.

Вся вновь прибывшая партия оставлена пока в столовой, каждый предмет получает наклейку с номером комнаты, чтобы потом не было неразберихи.

В первой же оклеенной новыми обоями комнате после высыхания на стенах выступили большие пузыри.

— Это из-за обоев, — дерзко сказал помощник маляра.

— Это дорогие обои.

— Значит, из-за стены. — Он немного сбавил тон.

— Не может быть! Это из-за вас! Уберите пузыри!

— Не получится. Я не могу все оклеить заново, у меня нет больше обоев, вы купили все впритык.

— Я исходила из того, что маляр с вашей почасовой оплатой умеет клеить качественно.

Он больше не огрызается, но мне не остается ничего другого, как прикинуть, чем я могу завесить пузыри. Конечно, картинами, но какими?

Какие картины годны для гостиничного номера? Женщины любят натюрморты с цветами. Мужчинам это кажется китчем. Мужчины предпочитают натюрморты с пивными кружками и винными рюмками, с вареными раками и убитыми фазанами — это они не считают китчем. Больше всего мужчины любят обнаженное женское тело. Но в отеле это смотрелось бы чересчур претенциозно. Мне вдруг вспоминается виденная когда-то книга, где собраны все портреты галереи красавиц короля Людовика IV Баварского. Он заказал портреты нескольких десятков женщин, которых считал особенно красивыми. Я это хорошо запомнила, потому что Бенедикт тогда сказал, что я похожа на некую Каролину из галереи красавиц. Неплохая идея: я могла бы в некоторые комнаты повесить по шесть таких портретов, вставленных в узкие золотые багеты. Это были бы интересные объекты изучения как для мужчин, так и для женщин. Ими можно было бы закрыть все пузыри в шестнадцатой.

Вообще, картины — лучшая возможность привнести в комнату личную ноту. Когда я за обедом рассказываю Руфусу, что хочу купить художественные репродукции и вставить их в рамки, ему тоже что-то приходит на ум. Он приносит из своей квартиры большой художественный календарь. Это ландшафты с динозаврами.

— Этот мне нравится больше всего, — сказал Руфус и показал апрельский лист: динозавр в серо-коричневых пятнах, ростом с дерево, объедает магнолию с розовыми цветами, будто цветную капусту. В тени магнолии дремлют, прижавшись друг к другу, два динозаврика.

— Гм, — сказала я, — а это не слишком безвкусно — динозавры под магнолиями?

— Почему безвкусно? Именно так все и было. Магнолии — самые древние деревья. Они существовали миллионы лет тому назад.

На следующем листе бледнокожие динозавры несутся через хвощовой лес, преследуемые более крупным монстром с хоботом на затылке. В августе — битва морских чудовищ. Потом — пустынный ящер с окровавленной пастью тащит побежденного родственника в пещеру, где четыре маленьких детеныша, виляя хвостами, ждут корм. Трогательно. На следующей странице огромная тварь, похожая на летучую мышь, парит над деревом гинкго, а в ее узком, усеянном зубами клюве бьется розовато-красный аист.

— Это фламинго. Они тоже много пережили. Ноябрьская страница особенно драматична. Два летающих ящера над морем, небо затянуто черными тучами, перерезанными вертикальным следом.

— Последняя секунда в жизни двух птерозавров. Их сейчас убьет обрушившийся в море метеор, — пояснил Руфус.

На декабрьском листе, наконец, мирная картина: стоит зверь, голова его скрыта облаками, а вокруг порхает стайка фламинго, выглядящих на его фоне маленькими, словно воробьи.

— Они тебе нравятся? — восторженно спросил Руфус.

Я нахожу их несомненно безвкусными, но не хочу обидеть Руфуса.

— Да, нравятся. Но неужели ты решишься расстаться со своими динозаврами?

— Я давно уже хотел окантовать их.

Ну ладно, на сером картоне в черной рамке они не будут выглядеть так пестро.

— Если ты не возражаешь, мы повесим по три-четыре динозавровых картины в комнаты для бизнесменов. Туда они подойдут.

Руфус счастлив.

Я снова позвонила Элизабет. Она тоже не знает, где можно достать репродукции портретов из галереи красавиц, но обещает обзвонить музеи.

— Отгадай, что сейчас стоит передо мной? — спросила она и тут же выпалила, не давая мне времени на отгадывание: — Мой канвейлеровский стол! Скидка тридцать процентов! — Она радостно хихикнула. — Вчера прибыл. Плюс восемь стульев. До чего же хорошо, просто мечта! Я тоже собиралась позвонить тебе, но мы сейчас страшно заняты. У нас есть шанс получить дополнительно еще десятипроцентную скидку, если мы предоставим фирме Канвейлера фото наших репрезентативных рабочих помещений. Они готовят проспект, в котором ведущие архитекторы-дизайнеры страны работают за их столами. Мы как раз готовимся к съемке. Петер так освещает комнату, чтобы она казалась бесконечной, а я должна напустить на себя значительный вид, будто я по меньшей мере директор музея современного искусства. А потом я сфотографирую Петера, чтобы он выглядел как директор федерального банка в своей штаб-квартире. Послать тебе проспект? Этот стол был бы неплох и для твоего фойе.

— Он слишком большой.

— В другом варианте он поменьше и круглый.

— Он слишком дорогой.

— Я устрою тебе скидку в тридцать процентов.

— Все равно дорого. И по цвету не подойдет.

— Столешницу ты можешь заказать другого цвета. Металл можно по желанию покрыть патиной.

— Но мне нужен стол, который закроет Ф. Я. на ковре.

— Тогда накройте стол скатертью до пола.

— Элизабет, — медленно произнесла я, — ты можешь мне объяснить, почему я должна покупать за несколько тысяч марок стол, чтобы потом спрятать его под скатертью?

— Я думаю, главное — иметь его. — Потом не выдержала и засмеялась. — Ты права, пожалуй. Но любовь делает слепой.

Да, это так. Но одновременно Элизабет подкинула мне идею. Можно положить на круглый стол длинную, нарядную скатерть! Тогда злосчастное Ф. Я. не будет видно. Иногда не можешь самостоятельно додуматься до простейших решений. Я пообещала Элизабет: когда она узнает, где можно достать репродукции, я вырвусь в Мюнхен, полюбуюсь ее столом, куплю репродукции и идеальную материю для скатерти у «Хагена и фон Мюллера».

Уже через полчаса у меня есть стол, который мне нужен: овальный стол вишневого дерева, который я зарезервировала для фойе, пойдет в большую восемнадцатую комнату, где будет смотреться действительно благородно, а круглый стол оттуда встанет в фойе. Решение важной проблемы обошлось в цену скатерти. И Руфус, который воспылал к ковру госпожи Футуры почти такой же любовью, как к динозаврам, страшно рад, что с ковра не упадет ни ворсинки.

В воскресенье, когда нет рабочих, мы с Руфусом для пробы поставили два розовых мраморных стола в фойе. Я домысливаю отсутствующий ряд кресел, между уже нанесенными линиями на стенах — розовый мрамор, а в центре фойе — ковер госпожи Футуры с круглым столом, покрытым — да, синей — скатертью. И тем не менее чего-то не хватает. Фойе такое высокое, что белый потолок будет, пожалуй, слишком стерильным. Может, все будет выглядеть иначе, когда стены будут раскрашены? Утром в понедельник я прошу бригадира маляров раскрасить под мрамор какую-то часть, чтобы было наглядно.

Тут начинается катастрофа. Три дня он и его коллеги по очереди малюют на стене. Якобы существует много способов изобразить мрамор — но факт тот, что они не владеют ни одним. Все выстраиваются вокруг и несут жуткую чушь. Господин Хеддерих знает одного молодого человека, тот так рисует мрамор, что специалисты не могут отличить его от настоящего… Потом мы узнаем, что молодого человека сорок лет назад, на следующий день после помолвки, переехал трактор и он скончался на месте. Маляры также вспоминают об умерших мастерах, умевших рисовать мрамор с закрытыми глазами. Но все, что они сами в состоянии изобразить, выглядит как размазанный по стене клубничный сливочный торт. В конце концов все сходятся на том, что во всем виновата я. Нынче стены облицовывают только настоящим мрамором. А нарисованный никогда не будет выглядеть как настоящий.

На третий день я сижу около клубнично-тортовой стены и реву. Если это будет выглядеть так, с фойе можно проститься. Руфус успокаивает меня. С завтрашнего дня он поищет другого маляра. Днем в четверг он приходит с известием, что на днях прибудет самый крупный специалист в этом деле, какого только можно сыскать.

Руфус настроен оптимистически. Я смотрю на вещи скептически. Но клубничный торт закрашивается белой краской.

В этот вечер после долгого перерыва зашла Таня вместе с новым другом, ювелиром Вернером. Скоро они уезжают в отпуск и решили повидать нас на прощание. На Вернере белый льняной костюм. Он загорелый, и когда смеется, кажется, что рекламирует лосьон после бритья. На Тане черное льняное платье, и она тоже выглядит так умопомрачительно, что я не решаюсь подать им руку. В Таниных ушах я разглядела большие матовые золотые шары, унизанные бриллиантами.

— Это от Вернера?

— Само собой.

Вернер приветствует Руфуса как старого приятеля, а меня тут же спрашивает:

— Это естественный цвет твоих волос или пыль?

— Вы этим летом хоть раз видели солнце? — поинтересовалась Таня.

— Да, периодически, когда ходим по двору к мусорному баку или к контейнеру со строительным мусором.

— На этой стройке сразу жажда одолевает, — сказал Вернер.

Руфус принес бутылку шампанского. Я прошу гостей занять места в нашей театральной декорации под названием «Закрыто на ремонт».

— Выпьем за прогресс в вашей работе, — предложила Таня. — Уже что-нибудь есть готовое? Хотелось бы посмотреть.

— Да, наверху.

Вернер моментально вскочил, но мы слишком измучены, чтобы демонстрировать комнаты.

— Подождите, пожалуйста, когда будет готово побольше.

— Вы оба уже абсолютно готовы, — сочувственно сказал Вернер и сел снова. Он поднял за меня бокал. — Ну улыбнись же, не смотри так печально.

— Я жду того, кто рисовать умеет мрамор, — сказала я подавленно.

Вернер согнулся пополам от смеха.

— Потрясающе! Какой ритм, это нужно положить на музыку: «Я жду того, кто рисовать умеет мрамор…» — Он вскочил. — Раньше я был ударником. — Вернер нашел в углу пустые ведра из-под краски и две кисти, перевернул ведра, ударил в них и запел. — Давайте ждать того, кто рисовать умеет мрамор, е-е.

Очень весело, если хочешь веселиться, а не ждешь человека, который рисовать умеет мрамор.

Вернер варьирует мелодию и текст:

— Она мужчину ждет, он мрамор нарисует, и жизнь тогда начнет она совсем другую! Скажи, скажи, скажи, умеешь ли ты мрамор рисовать…

— Мы едем на две с половиной недели в Грецию, — сказала Таня, — в клуб для любителей приключений. Вернер любит экшен.

Излишне говорить об этом, достаточно посмотреть на него за барабаном из ведер. Теперь он только барабанит и уже не поет, но его вопрос кажется мне продолжением песни:

— Скажи мне, Виола, довольна ли ты моим разбитым сердцем?

Да, оно чудное. Сейчас я не ношу его только потому, что жалко надевать такое украшение на стройку. К тому же рабочих не касается мое разбитое сердце.

— Вскоре, когда наступят лучшие времена, я буду носить его всегда, — торжественно пообещала я.

Вернеру это тоже показалось страшно веселым. Он тут же начал напевать:

— О, кто мне мрамор нарисует, мое он сердце разбить рискует, ля-ля-ля-ля…

Руфус принес новую бутылку шампанского. Вернер опрокидывает его, как пиво, продолжая барабанить и петь:

— Мрамор, камень и железо, разбивает все подряд… — Таня засмеялась и запела вместе с ним. Мы с Руфусом бессильно развалились в креслах.

После второй бутылки Таня сказала:

— Вернер, пошли отсюда. С этой публикой каши не сваришь. — Потом обратилась к нам: — Сидите, берегите ваши силы. Мы пошлем вам открытку. — Со смехом и песнями они, наконец, ушли.

Мы остаемся сидеть. Я пытаюсь думать о чем-нибудь другом, кроме мрамора.

— Тебе не обидно, что Таня уезжает со своим ювелиром?

— Почему мне должно быть обидно?

— Я думала, между тобой и Таней…

— Между нами никогда ничего не было.

— Почему же?

— Я не знаю, почему между нами ничего не было. Между большинством людей ничего нет. Я считаю, что Таня молодец, я люблю с ней разговаривать, но жить с ней вместе — тут мне отказывает воображение. Ей тоже. Вот и все.

Вполне возможно, что это все, подумала я и сказала:

— Я так устала, пошли спать.

Произнеся это, я понимаю, что люди, не знающие нас, сейчас могли бы подумать, что мы пойдем спать вместе. Но тут мне отказало мое воображение, хотя в темноте были бы не видны все бороды и усы Руфуса. Я допускаю, что Руфус теплый и мягкий, и, может быть, даже сильный, но после такого мужчины, как Бенедикт, проснуться рядом с Руфусом — нет, такое невозможно себе представить! Танин новый друг тоже выглядит замечательно! Впрочем, кто по сравнению с Руфусом не будет выглядеть замечательно?!

«Почему ты, собственно, не бреешься?» — как-то спросила я Руфуса. Он ответил, что это очень практично. Когда-то у него был лишай на подбородке и над губой, какая-то сыпь, которая прошла, когда он перестал бриться. Вероятно, не менее практично иметь всего лишь одну бровь. Тогда я еще сказала: «Мне бы надо как-нибудь пойти к парикмахеру и сделать себе другую прическу», — в надежде, что он изъявит желание пойти вместе со мной и что-то сделать со своей дурацкой челкой, но он лишь ответил: «Твоя прическа и так нравится» — бесполезно.

По сравнению с Бенедиктом Руфус — уцененный остаток. Мужчина, конечно, не ковер, но все же.

— Ладно, пошли спать, — согласился Руфус. — Спокойной ночи, до завтра.

Я рада, что каждый вечер так смертельно устаю, что засыпаю мгновенно. Лишь утром, когда я просыпаюсь, моя первая мысль: где сегодня ночью спал Бенедикт? Что было бы, если бы Анжела умерла при родах? Или ребенок?

Но оказывается, можно чистить зубы, одеваться и даже причесываться с плейером на голове, и тогда музыка надежно заглушает любые мысли.

86

Специалист по мрамору — турок, с трудом говорящий по-немецки. Он бегло просмотрел образцы мрамора, которые я нашла в художественно-декоративных журналах, снимки розовых стен в церквях и замках и с несколько большим интересом разглядывал стоящую наготове краску. Потом произнес:

— Я завтра снова прийти, с маленьки коллега.

Когда на следующее утро в семь часов я пришла в фойе, он уже начал наносить просвечивающий слой розовой краски на одну из двухметровых полос на стене. Посередине полосы он провел разделяющую линию. Рядом с ним стоял ученик лет пятнадцати, не больше метра пятидесяти ростом. Маляр красил, ученик наблюдал.

Они разговаривают друг с другом по-турецки и не обернулись, когда я сказала им «доброе утро». Когда вся поверхность выкрашена в розовый цвет, оба губками легко прикоснулись в разных местах к влажной краске. От этого она стала немножко мутной. Потом маляр взял тонкую кисть и светло-коричневой краской нанес по диагонали грубую, неровную сетку. Эту сетку он нарисовал только до середины розовой поверхности. Зрелище ужасное.

— Почему вы закрашиваете только половину? — спросила я. — Под мрамор должна быть отделана вся полоса.

Маленький турок пояснил мне:

— Мастер рисует мрамор только узкими полосами, иначе он выглядит ненатурально. Он рисует так, чтобы выглядело, будто две мраморные плиты сложены вместе. Мой мастер не рисует придуманный мрамор, только настоящий.

Понятно.

По крайней мере, похоже, этот мастер знает, что делает. Пока он рисует только сетку, а потом, по большей части, опять стирает краску. Затем приступает к новой сетке, бледно-серой, почти параллельной коричневой, брызгает кисточкой на сетку разведенной краской и легкими прикосновениями смятой тряпкой делает пятна. После обеда плоской кистью с углами он рисует сильно разведенной краской прозрачные прожилки на стене. У меня вдруг появилась надежда, что это будет похоже на мрамор.

Он оформляет другую половину мраморного поля. На разделительной полосе узор не совпадает, и тем не менее смотрится как единая поверхность — как две настоящие, сложенные вместе мраморные плиты! В четыре мастер передает через ученика, что они снова придут завтра.

На следующий день ученику позволяется покрыть мрамор слабо блестящим прозрачным лаком. Когда лак еще не совсем просох, он посыпает его белым порошком и полирует. Смотри-ка, это самый настоящий мрамор с типичным блеском! Моя мечта стала явью. Мастер уже работает над следующей полосой.

— Где вы этому научились? — спросил один из маляров-немцев.

Ученик охотно ответил:

— Отец моего бригадира реставрировал сам храм Святой Софии. Для нас это то же, что для вас Кельнский собор.

— Турки должны уметь рисовать мрамор, — безапелляционно заявил один из немцев. — Они не могут позволить себе настоящий при их-то экономическом положении.

Но все стали уважительно называть турецкого бригадира «наш мраморный мастер».

Для «мраморного мастера» не составляет проблемы оформить под мрамор и новую стойку. Это решение лучше и дешевле, чем моя первоначальная идея оштукатурить ее под терраццо. Сверху на стойку кладется стеклянная пластина, чтобы предохранить мраморную роспись.

Кроме того, в мраморный интерьер надо вписать контору и примыкающий к ней бар, то есть отделать под мрамор дверь в контору. Для «мраморного мастера» и это не проблема, он все может превратить в мрамор.

Элизабет позвонила сразу же, как только выяснила, где есть репродукции дам из галереи красавиц: в большом книжном магазине по искусству. Когда я смогу приехать?

— Мы хотим обсудить с тобой кое-что важное, — загадочно сказала Элизабет, — у нас интересные новости.

Имело смысл поехать в ближайший уик-энд. Воскресенье — туда, понедельник — все купить, и назад. Должно получиться. Наш «мраморный мастер» отделал под мрамор последние полосы, другие маляры красили наверху коридоры — в солнечно-желтый цвет, в тон к вьющемуся растительному орнаменту и львам на дорожках. Я попросила «мраморного мастера» научить других маляров с помощью мятой тряпки придавать краске легкость. Поскольку после такого прикосновения кое-где проступает белая грунтовка, желтый цвет мог бы выглядеть сочнее, не будучи при этом назойливым. И желто-белая гамма была бы лучше, чем однородная желтая стена, на которой видно каждую пылинку. Я бы с удовольствием сделала и в коридорах мраморные стены, но Руфус сказал: мы больше не можем позволить себе такие затраты времени. Неважно, коридор все равно красиво смотрелся. На потолке перед каждой дверью была приделана классическая розетка из лепнины — синтетическая, трижды закрашенная, — а в середине розеток сделаны отверстия, куда входил патрон для светильника. В принципе, примитивное освещение, однако создающее уют.

Когда я позвонила домой, чтобы сообщить о своем кратком визите, к моему удивлению, трубку сняла не Сольвейг, а мать.

— У нас для тебя огромный сюрприз, — воскликнула она, — но я не имею права разглашать тайну! — По ее голосу не похоже, что отец переехал к госпоже Энгельгардт.

Отец встретил меня на вокзале и сразу выдал сенсацию:

— У твоей сестры появилась работа!

— В качестве кого?

— В качестве профессиональной матери.

— Это еще что такое?

— Она сама тебе сейчас расскажет. — Отец вытащил из кармана рубашки крошечный пакетик. — Это тебе от бабушки — твой подарок для Сольвейг.

— Что-то пакетик маловат. Что в нем? — поинтересовалась я.

— Тени для век.

— Для четырехлетней девочки?

— Ведь Сольвейг — потрясающая женщина, — засмеялся отец. — Может, она и Аннабель научит пользоваться тенями.

— На такое Аннабель никогда не пойдет!

— Бывают же чудеса, — загадочно ответил отец.

Я была действительно заинтригована.

Аннабель рассказала свою историю.

— Всем этим мы обязаны Сольвейг, — то и дело повторяла она.

Короче, произошло следующее: один одинокий отец через группу Аннабель «Помоги себе сама» искал постоянное сопровождающее лицо женского пола для своего маленького сына. Ребенка зовут Тобиас, а его отец — преуспевающий адвокат и единолично владеет родительскими правами на своего сына. Родительские права — вообще его профессиональная сфера как юриста. У него даже есть кандидатская степень. Он отлично выглядит и зовут его Хорст. Десятки матерей-одиночек вместе со своими детьми пытались добиться места у Тобиаса и Хорста. Но работу получила Аннабель, потому что Тобиас предпочел Сольвейг всем другим детям.

— Сольвейг затмила всех, — заявила Аннабель, лопаясь от гордости. Хорст тоже очарован Сольвейг, он обожает маленьких белокурых девочек. Тобиас — тоже блондин, на год старше Сольвейг. Он уже любит командовать, однако Сольвейг одной улыбкой усмирила задиру. — Как только Хорст перенесет свою спальню, мы окончательно переедем туда. У Хорста шикарный дом. Мы и сейчас уже почти все время там. Только сегодня случайно свободны, потому что Хорст и Тобиас на презентации у одного коллеги. Сказали, что раньше полуночи не вернутся.

— Когда можно познакомиться с твоим новым любовником? — не без зависти спросила я.

— Хорст — не мой любовник! — вся клокоча от оскорбленного целомудрия, возмутилась Аннабель. — Как ты можешь говорить такое при Сольвейг! — Потом шепнула мне: — Хорст предпочитает совсем молоденьких девчонок. Но Тобиас, конечно, не должен заметить, что у отца все время новые дамы. Он бы и имена-то их не запомнил.

— И тем не менее ты там будешь жить? — Я была в недоумении.

— Разумеется. Детям и днем и ночью нужна мать. Я сплю прямо возле детской. Хорст — этажом выше, из-за своих девочек.

— Я хочу играть с Тобиасом! — неожиданно завизжала Сольвейг. Она размазала голубые тени из подарочного пакетика вокруг глаз и выглядела как усталый енот.

— Сегодня ночью мы будем опять играть с Тобиасом, — заверила ее Аннабель и продолжила свой рассказ. — Одна наша подруга составила гороскопы Сольвейг и Тобиаса и, к собственному удивлению, была вынуждена признать, что оба созданы друг для друга.

— Готовишься стать бабушкой? — ехидно спросила я.

— Это самый естественный ход вещей. Кроме того, Тобиас был бы суперпартией и для Сольвейг.

— Я хочу помаду! — завизжала Сольвейг.

— Скажи бабушке, чтобы она дала тебе помаду. Вот Тобиас удивится, увидев твои красивые красные губы.

И что же сделала моя мать? Она дала Сольвейг помаду от Елены Рубинштейн!

— Мне сейчас надо пойти к Элизабет и Петеру, — сказала я. — У нас срочные деловые переговоры.

— Ты даже не поверишь, сколько мне еще нужно сегодня успеть, — важно произнесла Аннабель. — Быть матерью — значит работать по двадцать пять часов в день. А мне теперь приходится заботиться о двух детях. Уму непостижимо!

— Ну, тогда успехов!

— Тебе тоже. У Анжелы, как я слышала, дела по-прежнему идут великолепно. Ее волосы благодаря беременности стали еще лучше.

Отец отвез меня к Петеру и Элизабет. По пути он сказал:

— Профессиональная мать — хорошая женская профессия, если не учитывать тот факт, что Аннабель, кроме питания и проживания, зарабатывает только карманные деньги. Но я не жалуюсь. Я страшно рад, что она все время не торчит у нас. Только спрашиваю себя, к чему все эти стремления к эмансипации? Ради того, чтобы с внебрачным ребенком быть прислугой у богатого мужчины? Иногда мне кажется, что нынче самые якобы прогрессивные женщины заканчивают там, где сто лет назад начинали самые бесправные. Ты можешь мне объяснить, почему так?

Я не могла ему этого объяснить. Я понимала, что отец беспокоится обо мне и моем будущем. Недели через три должна прибыть вся мебель. Все будет оформлено, шторы задрапированы, все комнаты сфотографированы, а что потом? Я сама этого пока не знала.

Отец не хотел мешать нашим переговорам. Он не стал подниматься к Элизабет и Петеру, а тут же уехал домой.

Двухкомнатная квартира Петера состояла из выдержанного исключительно в черно-белых тонах коридора, безукоризненно вылизанной, но все же уютной кухни слева, маленькой, сверкающей чистотой спаленки справа и «репрезентативного рабочего помещения» прямо. На замечательном канвейлеровском столе стояли одна за другой в ряд восемь синих бутылок с алой розой в каждой. Первая была плотным бутоном, вторая только начала распускаться, третья распустилась полностью, начиная с пятой, все были более или менее завядшими.

— Изучаете процесс увядания роз? — удивилась я.

— Это восемь нежных подношений господина Канвейлера-младшего. С того дня, как получил наши фотографии, он ежедневно присылает мне розу.

— Мне он не послал ни одной, — вмешался Петер, — мое фото ему не так понравилось.

— Еще он много раз звонил, чтобы выяснить, замужем ли я и не имею ли каких-нибудь других дурных привычек.

— Здорово! — восхитилась я.

— Что тут хорошего? Роза — всего лишь роза, и стоит меньше, чем все другое, что официально считается подарком. Ненавижу мужчин, которые дарят по одной розе. Крайнее скупердяйство! Что это за подарок, который стоит не больше порции вареного картофеля?

— Помимо этого, он пригласил Элизабет на свою яхту, — сказал Петер.

— Я могу целый август таскаться с ним на его яхте по Средиземному морю, и это не будет стоить мне ни пфеннига.

— Так, значит, все-таки здорово, разве нет? — Я быстро добавила: — Петера он, надо полагать, не пригласил?

Петер засмеялся:

— Я был поражен, насколько мало внимания обращают конкуренты на мужчин рядом с понравившейся женщиной, если они не мужья.

— Господин Канвейлер-младший был весьма удивлен, когда я довела до его сведения, как дорого мне обойдется пребывание на его яхте. Как-никак, мы создаем фирму. Но я была очень вежлива, чтобы не поставить под удар десять процентов скидки за стол, и сказала ему, что мы завалены заказами и я не могу принять его щедрого предложения. И знаешь, что он на это ответил?

Я не знала.

— Он понял, что не получит меня задешево, и сделал нам заказ на ярмарочный стенд.

— Не заказ, а мечта! — воскликнул Петер. — Для потрясающей канвейлеровской коллекции мы сделаем стенд в двести квадратных метров. На будущей неделе он пришлет нам контракт. Вместо роз. Помимо этого, у нас есть еще один заказ, — сказал Петер. — Заново оформить цветочный магазин. Я оснащу всю торговую площадь вращающимися помостами на различной высоте. На каждый помост будет поставлена ваза с цветами и вделана галогеновая лампа направленного света, которая будет бросать блики на цветы. Магазин превратится в сказочный волшебный лес.

— И поэтому мы хотим поговорить с тобой, — подвела итог Элизабет. — Если у нас будет много заказов, требующих нашего отсутствия, некому станет сидеть в офисе. А нас это не устраивает. Секретарша, которая ничего не умеет, кроме как печатать и снимать трубку, для нас нерентабельна. А ты могла бы работать здесь над макетами. И еще вариант: со своим гостиничным проектом ты можешь обойти все маленькие отели и, глядишь, получишь соответствующий заказ.

— Вы так думаете?

— Отель — обалденный для рекламы проект! — воскликнули Элизабет и Петер почти вместе.

— Это идея, — согласилась я, — договорились! Как только реконструкция отеля будет закончена, поступлю к вам на работу. А для предварительной беседы куплю себе очень приличный костюм.

Потом мы четверть часа спорили на тему, кто из нас больше заработал за последний месяц и может пригласить всех на ужин. Я однозначно выиграла и пригласила всех к дорогому французу. Когда я рассказала про Аннабель, до нас дошло, как хорошо все складывается: я могла бы въехать в свою старую квартиру! И сразу новая работа! Сплошные чудеса! Втроем мы выпили четырнадцать бокалов «Бланк де Бланк» и четыре «Перье»!

Домой я пришла поздно, веселая и далеко не трезвая, попросив родителей не беспокоиться обо мне.

На следующее утро я была первой покупательницей в книжном художественном магазине. Я купила весь набор из тридцати восьми красавиц короля Людовика IV. Потом отправилась к «Хагену и фон Мюллеру». Продавщица сразу узнала меня.

— Здравствуйте! Вы ведь та самая покупательница, которая купила ковер ясновидящей? Как поживаете? — Она была явно разочарована, что в отеле со времени появления ковра не произошло ни одного несчастного случая, и усердно помогала выбирать подходящую ткань для скатерти. Ей понравилась идея скрыть таким образом монограмму.

— Никто не должен знать, что это тот самый ковер, — сказала она и показала образцы самых замысловатых драпировок, убедив меня, что простая скатерть будет смотреться слишком скучно. Она посоветовала оригинальный вариант драпировки. Я подробно записала, как это делается, чтобы объяснить госпоже Хеддерих, которая собиралась шить все сама. Раз стол стоял на фоне старого лифта, решетка которого выглядела как ажурные кружева, сама ткань должна быть без всяких эффектов. Я взяла однотонный матовый шелковый репс синего цвета. Как нечто само собой разумеющееся, мне была предоставлена десятипроцентная скидка.

Поскольку ткань была неимоверно тяжелая, я взяла такси до вокзала и чувствовала себя очень солидной дамой со своим пакетом от «Хагена и фон Мюллера».

Лишь в поезде на меня нахлынула тоска. Или это вчерашнее похмелье? Я еду назад, а через несколько недель мне предстоит вновь возвращаться. И начинать свою жизнь сначала. Руфус недавно рассказывал мне что-то о «необратимости филогенеза». Это значит, пояснил он, что если живые существа достигли более высокой ступени развития, эта высокая ступень берет верх. Мы заговорили на эту тему, потому что Руфус спросил меня: если между Бенедиктом и Анжелой все закончится крахом, захочу ли я тогда вернуться к нему?

А я сказала:

— Нет. Возврата нет.

Тогда я всю жизнь бы боялась, что это может повториться. И Бенедикт для меня навсегда останется отцом Анжелиного ребенка. Нет, я не хочу назад. Но я знала лишь, чего не хочу.

В моей голове все смешалось. Я вдруг представила себе, что обречена всю жизнь искать приклеенный кончик скетча в катушке. Сколько часов своей жизни я уже потратила на то, чтобы найти этот кончик? Целую вечность ощупываешь катушку, пока найдешь приклеенный конец, с трудом его отковырнешь, и только обрежешь нужную тебе полоску, как начало уже опять приклеилось к катушке. Конечно, есть люди, у которых скотч со специальной катушкой. У них кончик никогда не соскальзывает, место обрыва фиксируется безукоризненно, им ни разу в жизни не приходилось искать начала. У таких людей всегда есть наготове запасная катушка, их жизнь наверняка застрахована с самого рождения, и они всегда знают, где что дают. Я к таким людям не отношусь. И мне страшно одной въезжать в квартиру, где я была когда-то так счастлива с Бенедиктом.

87

Когда я рассказала Руфусу о новых видах на работу, он поначалу ничего не сказал. Только его бровь поползла вверх. Потом он лихорадочно вытащил еженедельник.

— Мы должны составить график. Я подумал и решил, что хочу устроить торжественное открытие, пригласить прессу. Поэтому нам нужна дата, которую надо заранее объявить. Как ты думаешь, когда все будет готово?

— Через четыре недели закончим второй этаж. К тому времени должны прибыть вещи от «Хагена и фон Мюллера». Дорожку положить недолго, а через месяц будут также готовы столовая и все фойе. Так что, я думаю, к началу сентября — самое позднее, к середине — все будет закончено.

— Это рано, — покачал головой Руфус. — Если что-то не будет получаться, а это уж обязательно, мы с ума сойдем. Мы сможем начать сдавать комнаты сразу же после окончания, но для торжественного открытия я лучше назначу более поздний срок, к которому мы справимся непременно. — Он листает свой еженедельник. Потом говорит: — Я принимаю решение, что мы вновь откроем отель третьего ноября. Мое решение окончательно.

— Но это же еще почти три месяца! Что мне так долго делать здесь? Я не смогу отчитаться перед госпожой Шнаппензип… На открытие я приехала бы с удовольствием. Это я не хочу пропустить.

— Ты не можешь уехать до открытия. В конце концов, ты здесь не только дизайнер по интерьеру, но и художественный руководитель.

— Госпожа Шнаппензип мне об этом ничего не говорила.

— Зато мне говорила. Я не имею права принимать никаких решений по художественному оформлению. Если не веришь, позвони ей, когда она вернется из отпуска.

Я не могла не рассмеяться, потому что засмеялся Руфус.

— Но что мне делать здесь до ноября?

— До ноября работы хватит. К примеру, нам нужен новый проспект. Для этого необходимы фотографии. Проспект надо оформить, и тебе придется позаботиться о сдаче его в печать. Кроме того, ты могла бы сделать проект реконструкции мансардного этажа. Я считаю, моя квартира больше не соответствует уровню этого отеля.

— У тебя началась мания величия? Ты же сам говорил, что денег больше нет. Что скажет госпожа Шнаппензип?

— Твоя зарплата давно заложена в смету, все остальное — не твоя забота. А в следующем году будет больше денег, и можно было бы реконструировать крышу. И озеленить задний двор, и…

— У тебя еще много таких дорогостоящих идей? — не выдержала я.

— Я уж позабочусь, и госпожа Шнаппензип подтвердит, что у тебя здесь полно дел до открытия.

Я засмеялась. Если Руфус сказал, значит, так оно и будет. И еще я была рада, что у меня одной печалью будет меньше: избавлюсь от страха перед скорым новым переездом. Правда, свой страх я только отодвигала, но все-таки на целых три месяца, до третьего ноября.

И Руфус, словно прочел мои мысли, воскликнул:

— Отлично! Еще одна проблема отсрочена.

Я позвонила отцу: если я вернусь только в ноябре, смогу ли рассчитывать на квартиру Аннабель? Ну разумеется, в любое время. Но сначала я должна довести до конца свою работу.

Первого августа устанавливают леса, и уже на следующий день приходит новая бригада мастеров. Специалисты по окраске фасада. За несколько дней коричневая ночлежка превращается в белый отель. Погода прекрасная. Рабочие изо всех сил стараются выкрасить балконные решетки в королевский синий цвет и любовно золотят розетки. Хотя леса загораживают вид, рождающаяся красота уже чувствуется.

Прохожие, в основном жители близлежащих районов, с любопытством заглядывают вовнутрь.

— Какая красота! — восклицает каждый при виде мраморных стен, и каждый спрашивает: — Когда отель откроют снова?

— Официально третьего ноября, — отвечает Руфус, — но начиная с октября мы, наверное, опять будем сдавать комнаты. Точной даты не могу пока назвать.

Впрочем, мы охотно показываем готовые комнаты на третьем и четвертом этажах, чтобы люди знали, где они смогут разместить своих гостей. Все приходят в восторг. Когда Руфус называет новые цены — по большей части почти вдвое дороже! — никто не ворчит. Все считают: для отеля такой категории это недорого.

Один мужчина тщетно пытается уговорить Руфуса сдать две комнаты уже в конце августа — для гостей, которые приедут на свадьбу его сына. Но Руфус устоял. Столовая еще не готова, и у нас сейчас нет времени заботиться о жильцах.

— Когда пригласите гостей на крестины внука, мы целиком в вашем распоряжении, — шутит Руфус.

— Внука уже давно окрестили. Забыли, в какое время живем? — воскликнул мужчина. — Ради этого больше не нужно жениться. Но в фирме, где работает мой сын, проводятся сокращения, и женатый мужчина с ребенком имеет больше шансов не попасть под сокращение, поэтому он и женится.

— Весьма сожалею, но несмотря на трагические обстоятельства, приведшие к свадьбе вашего сына, в конце августа отель еще будет закрыт.

После ухода мужчины Руфус патетически воскликнул:

— Когда, черт побери, умер брак по любви?

Я не знала этого. Интересно, что бы ответил Бенедикт. К счастью, в этот момент пришла госпожа Хеддерих с радостной вестью, что она закончила все подушки на стулья. Иначе я бы, наверное, заплакала. Я подумала, что Бенедикт скорее всего рассмеялся бы и не понял вопроса.

С одной стороны, крупные работы приближались к концу, с другой — список мелких недоделок был бесконечен. Господин Хеддерих отставал с покраской стульев. Он усердно консультировал столяра, делавшего полки для чемоданов. Госпожа Хеддерих шила теперь шторы, но поскольку она продолжала кормить всех, ее работа тоже продвигалась не очень быстро. Я долго объясняла госпоже Хеддерих, что шторы не надо по-домашнему присборивать. На них тогда уходит слишком много ткани, и в сборках пропадает рисунок. Лучше я заложу декоративными зажимами несколько равномерных складок по краю каждой шторы. Ей так понравилось, что я пообещала задрапировать все занавески у нее дома равномерными складками.

Руфус получил, наконец, свой компьютер. Это тянулось так долго, потому что он не мог решить, какая модель оптимальна для отеля. Поскольку контора еще была не готова, он подключил компьютер в своей комнате и постоянно рассказывал о своих отчаянных попытках покорить его.

У меня тоже появилась новая проблема: мраморные полосы в фойе. Они, вне всякого сомнения, идеальны, но выглядят в своей идеальности почти стерильно. Я перерыла все журналы по архитектуре в поисках фотографий гостиничных фойе. Во всех отелях фойе изобиловали пышными цветочными композициями. Вероятно, у них есть специальные флористы. Они бы за сто марок дважды в неделю ставили перед каждой из двенадцати мраморных полос свежий букет. Итого две тысячи четыреста марок в неделю на цветы для фойе. Или в этих отелях ставят цветы, только когда приходит фотограф из архитектурного журнала? Неважно, мы этого себе позволить не можем.

Есть еще масса красивых вещей, которые мы не можем себе позволить, — например, картины в подлинниках. Одни размеры уже впечатляют. Мы можем разориться в лучшем случае на репродукции. Но приемлемы лишь репродукции малого формата, большие слишком явно демонстрируют наши скромные возможности. Так же, как искусственные цветы. Потом я обнаружила фотографии некоего отеля, в фойе и ресторане которого в большом количестве висели картины одного-единственного художника. Я прочла, что отель всегда выставляет картины этого художника и по его заказу продает их без комиссионных. Там было написано: «Художник высоко ценит постояльцев отеля как потенциальных клиентов. Не менее высоко он ценит и владельца отеля, снимающего с него бремя переговоров о цене. Любовь основана на взаимности: владелец отеля ценит художника как бесплатного художественного оформителя».

Это мы себе тоже можем позволить!

Руфус начал фантазировать: о да, выставка картин в фойе! Он бы с удовольствием открыл двери отеля художникам, журналистам, писателям, он мечтает о том, чтобы в баре гостиницы собиралась интеллектуальная элита — к примеру, заезжие исследователи динозавров…

— Но где найти хорошего художника? — прервала я полет его фантазии. — У тебя так здорово получается с хорошими мастерами, может, найдешь и художника?

— Это очень просто. Михаэль даст объявление в свой журнал «Метрополия». Художники прочитают, придут сюда, а тебе останется только выбирать.

Руфус загорелся. Он сразу же позвонил Михаэлю, договорился с ним о встрече.

— Когда выйдет очередной номер журнала? — поинтересовалась я, когда Руфус вернулся.

— К сожалению, только через две недели, — ответил он.

Зато уже через три дня, воскресным утром, без всякого предупреждения появилась госпожа Шнаппензип с супругом, облаченным в костюм с галстуком. Я как раз стояла на стремянке в фойе, соскабливая следы лака с оконных стекол, и выглядела соответственно. Госпожа Шнаппензип, напротив, выглядит блестяще. Она почти такая же коричневая, какой была гостиница до ее отпуска. Она так потрясена неожиданной красотой своего белого отеля с золотыми розетками на синих балконах, что от умиления у нее размазывается тушь.

Доктор Шнаппензип — очень солидный мужчина, значительно старше своей жены. Обращается он ко мне, несмотря на мои загаженные джинсы и, к сожалению, еще более загаженную футболку, как к светилу в области архитектуры.

— Моя жена уже говорила мне, что вы работаете очень аккуратно. Я могу это только подтвердить, — сказал он, вдоволь налюбовавшись мраморными стенами.

Госпожа Шнаппензип нашла фойе «ошеломляющим». Широкий и в то же время скромный бордюр из искусственной лепнины по периметру потолка, маскирующий источники света, она не восприняла как новый, а изумленно воскликнула:

— Фантастика! Совсем как раньше!

Я приподняла кусок пленки с пола, и, хотя мозаичный пол еще не отполирован, она ахнула:

— Еще красивее, чем прежде.

Когда мы сняли пленку со стойки, чтобы продемонстрировать отделанную под мрамор регистратуру, она сделала вид, что падает в обморок от восторга. Стеклянный лист на стойке она одобрила. Ничто не выглядит чище, чем лист чистого стекла.

Руфус вызвал по телефону госпожу Хеддерих. Она была очень рада вновь увидеть господина Шнаппензипа, который с неподдельным интересом стал расспрашивать о состоянии здоровья клана Хеддерихов. Как и следовало ожидать, госпожа Хеддерих начинает плакаться, а потом, без всякого перехода, говорит:

— Скажу честно: так, как сейчас, у нас никогда не было.

— Что вы имеете в виду, госпожа Хеддерих? — попытался выяснить муж хозяйки.

— Так красиво не было! — благостно воскликнула госпожа Хеддерих.

Госпожа Шнаппензип пожелала немедленно осмотреть готовые комнаты. Для каждой комнаты она нашла новый восторженный эпитет:

— Восхитительно! Изысканно! Шикарно! Умопомрачительно! Потрясающе! Роскошно! — В комнатах для бизнесменов — без картинок с динозаврами — она восклицает: — Идеально! Самобытно! Классически! Утонченно!

Ванные комнаты, душевые и туалеты с полами в черно-белую клетку и стенами, до половины выложенными белым кафелем с узкой черной кромкой, она нашла «роскошными». А то, что зеркала по меньшей мере втрое шире раковин, — «абсолютно роскошным».

— Потрясающе изысканно, — высказался Шнаппензип.

При осмотре моей любимой комнаты, восьмой на втором этаже — той самой, оклеенной обоями с большими букетами и небесно-голубым фризом, с голубым деревенским шкафом, занавесками в голубую полоску и белыми керамическими лампами на тумбочках, покрытых глазурью точно в цвет отциклеванного пола, — она долго не могла успокоиться.

— Божественно! Очаровательно! Абсолютно восхитительно! — На этом, казалось, ее запас восторженных эпитетов иссяк.

Даже господин Шнаппензип не смог удержаться:

— Просто чудесно!

— Пока это все, остальное еще не сделано.

Попав снова в коридор, госпожа Шнаппензип излила свои восторги по поводу невероятной элегантности желтовато-дымчатой структуры окраски стен. Что-то она скажет, когда увидит дорожку со львами, подумала как раз я, когда услышала ее возглас:

— Ах, вот где ваш кабинет! — Она обнаружила вывеску на первой комнате: «Руководитель строительных работ: Виола Фабер».

— Комната еще не отремонтирована, — попыталась я сдержать ее порыв.

Несмотря на это, госпожа Шнаппензип продолжала стоять перед дверью, как кошка перед холодильником.

— Вы все-таки хотите ее увидеть? — вынуждена была в конце концов спросить я.

— Если это вас не затруднит.

— Пожалуйста, входите.

— Но ведь это же… — она не смогла подобрать подходящих слов при виде серых хризантем на коричневых обоях, — ужасно, чудовищно! И этот линолеум… Омерзительно! Но почему вы не возьмете одну из отремонтированных комнат?!

— Потому что ко мне постоянно ходят рабочие в грязных ботинках.

— А что там за ширмой? — поинтересовалась госпожа Шнаппензип.

Интересно, что она ожидала там увидеть? Боится, что я там спрятала фальшивое гостиничное серебро?

— За ширмой моя кровать. Я не хотела принимать рабочих, сидя на краешке кровати, поэтому отгородила ее своей ширмой.

Госпожа Шнаппензип была поражена:

— Как, вы еще и спите здесь? Там, где вам приходится принимать рабочих! Руфус, это уже чересчур! Ты что, не мог предоставить госпоже Фабер приличную комнату?

— Ах ты, господи, — смущенно пробормотал Руфус. — Я это как-то выпустил из виду.

Господин Шнаппензип сконфуженно уставился под ноги.

— Это вышло очень просто, — попыталась объяснить я. — Руфус тут ни при чем. Я сама хотела жить на втором этаже, поскольку строители начали с последнего. И мне совершенно все равно, где я живу.

— Вы должны перебраться в восьмую комнату! — настойчиво сказала госпожа Шнаппензип.

— Ни за что, — решительно возразила я, — иначе рабочие своими грубыми башмаками поцарапают весь пол.

Руфус тяжело охнул:

— Сделай одолжение, выбери себе наверху, по крайней мере, симпатичную спальню.

— Хорошо, я переселюсь в двадцать вторую. Красивая одноместная комната.

— Самая маленькая. Сами видите, какая Виола невыносимо скромная, — сказал Руфус чете Шнаппензип.

Оказавшись в коридоре, госпожа Шнаппензип опять окунулась в свои восторги.

— Ты видел премиленькие латунные таблички с изящно написанными номерами на этих чудных дверях? — обратилась она к мужу. — Где вы нашли таблички, выполненные с таким вкусом?

— На дверях и нашли, Бербель, — сказал Руфус. — Они всегда там были, только почернели с годами. Виола лишь отчистила их и отдала отполировать.

— Латунные гвозди, которыми они прибиты, новые, — пояснила я, — старые стальные не подходили.

— Неужели такое возможно? — воскликнула хозяйка.

— Это вы отлично сделали, — вторил ей муж.

— Мы еще далеко не закончили, — сказал Руфус, пытаясь спустить их на землю. — И хотя мы зверски экономили… — На этом недвусмысленном намеке Руфус замолк.

Госпожа Шнаппензип не стала задавать вопросов, а похвалила Руфуса за блестящую идею перенести дату открытия на ноябрь, когда уже все вернутся из отпусков, но еще не утонут в предрождественской суете. Господин Шнаппензип одобрительно ей поддакивал.

К сожалению, объявила госпожа Шнаппензип, ей предстоит в ближайшие недели опять уехать. На этот раз не в отпуск. Она должна сопровождать мужа на лечение. Их дочь Микки сейчас во Франции в загородной школе, а Бенни — он же Шнаппи, в общем, сын, будет гостить у школьного приятеля. Бенни, собака, поедет с ними на курорт. Но как только госпожа Шнаппензип сможет, она тут же подъедет, потому что ей это будет так любопытно, как все будет выглядеть в готовом виде!

— Мы планируем устроить в фойе выставку картин, — не утерпела я, когда они уже прощались, и рассказала, почему это будет совершенно бесплатно.

— У вас грандиозные идеи! — с энтузиазмом воскликнула госпожа Шнаппензип.

Я набралась смелости и сказала:

— Руфус мне сообщил, что вы не возражаете против того, чтобы я поработала здесь до ноября.

— Мы вам так благодарны, что вы взяли на себя художественное руководство этим проектом! Один Руфус никогда бы не справился, он и сам это знает. Вы даже не представляете, как много это для нас значит! — горячо воскликнула хозяйка.

— Мы и вообразить не могли, сколько можно сделать за эти деньги, — вторил господин Шнаппензип.

Я не знала, как мне реагировать на такую чрезмерную похвалу. Когда Шнаппензипы ушли, я спросила Руфуса:

— Ты ей звонил до ее прихода?

— Да, я знал, что она придет, но не подозревал, что она нагрянет сегодня и без звонка, честное слово!

— Это ты ее попросил, чтобы она назвала меня художественным руководителем?

— Клянусь, — заверил Руфус, — она это сказала по собственной инициативе.

Пребывая в хорошем настроении, я позвонила Элизабет. Пусть до ноября не рассчитывают на мое сотрудничество с их фирмой. Элизабет ответила, что они с Петером будут терпеливо ждать, когда я смогу приступить к работе в их фирме. Сколько комплиментов за один день! Когда Элизабет спросила, как вообще у меня дела, я ответила:

— Знаешь, неплохо.

После обеда Руфус помог мне перетащить мои личные вещи из кабинета с хризантемами в двадцать вторую комнату. Руфус настаивал, чтобы я взяла комнату побольше, но меня вполне устраивала и эта. Тут есть большой встроенный шкаф, английский письменный стол с семью ящиками — идеальная комната для того, кто живет здесь и работает. А бело-зеленые полосатые обои, бордюр с вьющимся плющом и зеленый, как газон, ковер действуют очень успокаивающе. Душ хоть и маленький, но славный. Эта комната в будущем будет стоить почти сто пятьдесят марок в сутки, но Руфус отказался вычитать из моего жалованья сумму, большую чем прежде. Я должна рассматривать переезд из убогого обиталища в эту комнату как небольшую надбавку к зарплате. Он сразу же подключил мне телефон. Звонить я тоже могу бесплатно.

После переезда он принес ко мне в комнату бутылку своего фирменного шампанского.

— Выпьем за то, чтобы ты чувствовала себя здесь как дома.

Да, я чувствую себя привольно как никогда. У меня появилась новая родина. Во всяком случае, на десять недель.

88

— Новость дня — Таня сообщила, что она рассталась с Вернером! — заявил мне через два дня Руфус. — Она неделю как вернулась из отпуска, но не звонила, потому что было много важных дел.

— Почему они расстались? — удивилась я.

— Она не хотела говорить по телефону, потому что звонила из банка.

— Она очень подавлена?

— Голос звучал радостно. Она предложила встретиться сегодня вечером в одном ресторане на свежем воздухе. Надеюсь, ты пойдешь?

— Если я вам не помешаю, — сказала я и подумала: если Таня сама ушла от Вернера, почему ей должно быть плохо? Таня всегда знает, что делает. Может, у нее уже следующий мужчина на крючке?

Пока у рабочих был обеденный перерыв, я перерыла свой гардероб в поисках чего-то подходящего для выхода в ресторан. Мне страшно надоело таскать грязные джинсы и майки. Единственно подходящим для этого случая было позапрошлогоднее платье из ярко-красной вискозы, как обычно купленное в CA. Уродливый пояс — небрежно пристроченную на пластиковую полоску ткань — я выбросила там же, а без него платье выглядело словно сшитое на заказ. В наше первое лето с Бенедиктом я его часто надевала, а в прошлом году — только раз, когда мы с Бенедиктом ходили в пиццерию. К платью у меня были красные матерчатые босоножки с тонким ремешком на пятке и на высоком тонком каблуке, еще не вышедшим из моды. Платье и туфли оказались более живучими, чем большая любовь в моей жизни.

В голове мелькнула мысль: денег я сейчас зарабатываю достаточно, чтобы купить себе что-нибудь новенькое, зато времени на это у меня нет. Так, впрочем, лучше. Я хотела как можно больше отложить на свое неопределенное будущее. Чтобы освежить платье, я решила надеть свое разбитое сердце. Золото великолепно смотрелось на красном, но вечером, уже заперев комнату, все же вернулась и сняла медальон. Мне показалось как-то нетактично надеть на встречу с Таней разбитое сердце, сделанное ювелиром, от которого Таня ушла.

Когда я, вся в красном, спустилась в фойе, Руфус признался, что поначалу не узнал меня. Он произнес это так серьезно, что я спросила себя, как же выгляжу обычно. Подумав, решила, что это вполне возможно: ведь обычно я являюсь в виде серой уборщицы или заляпанного краской пугала для рабочих.

Таня уже ждала нас в ресторане. Она сидела одна в дальнем углу, приветливо махая нам. Не похоже было, что она только что пережила любовную драму. В ушах висели бриллиантовые серьги Вернера.

После обычных приветствий типа «Ну и загорела же ты!» и «Какая была погода?» и после того, как мы заказали себе пива, Руфус без обиняков спросил ее:

— Дорогая Таня, расскажи нам, почему ты рассталась с Вернером?

— Сексуальная несовместимость, — моментально выдала Таня.

— Что это значит?

— Это деликатная тема, — засмеялась Таня, — хотя довольно часто встречающаяся. У меня нет никаких извращенных наклонностей, и у Вернера, к счастью, тоже, но, скажем так: в сексуальном плане он слишком искусственный для меня. Чересчур много выкрутасов, чересчур много инсценировок. Словом, любит много экшен.

Руфус погрузился в размышления. Потом сказал:

— А ты не думаешь, что иногда можно идти на компромиссы? Ради любви?

Таня не идет на компромиссы, подумала я, Тане подавай только идеального мужчину.

— Разумеется, я придерживаюсь мнения, что в любом партнерстве нужно часто идти на компромиссы, — воскликнула, к моему удивлению, Таня, — но сексуальную несовместимость я считаю проблемой, которая со временем не становится легче, а только усугубляется. Если в сексе партнеры не подходят друг другу, компромиссы приведут лишь к разочарованиям.

— Как на это реагировал Вернер? — спросила я. Я всегда идентифицировала себя с брошенными.

— Мы весьма дружелюбно простились с мыслью о совместном будущем. Вернер — непоколебимый оптимист. Включая ярко выраженную склонность к изменам, в отпуске я это явственно почувствовала. И если с таким мужчиной с самого начала иметь сексуальные проблемы, можно с секундомером ждать, когда он пойдет налево. А этого я бы не потерпела.

— Но серьги его ты сохранила, — заметила я.

— Разумеется, я их сохраню. Или, может, ты думаешь, что я их получила в подарок?

— Ты сама сказала, что они от Вернера.

— Конечно, они от Вернера, но, само собой разумеется, я их оплатила. Вернер — щедрый человек, но не может после двух недель знакомства дарить мне дорогие серьги. Такое бывает только в дешевых романах и в телерекламе. Ювелир не может раздаривать свои украшения. Так же, как я не могу дарить акции, только потому что работаю в банке.

— Я тоже думал, что он тебе их подарил, — сказал Руфус.

— Даже если бы я получила их в подарок, мне бы не пришло в голову возвращать их назад. Ибо до того момента, как мужчина что-то дарит, он сам получает предостаточно. Ничто не оплачено так дорого, как украшение, полученное в подарок от мужчины.

Она обратилась ко мне:

— Ты, наконец, подсчитала, сколько стоили твои сережки с фиалками?

Я промолчала.

К счастью, тут Руфус произнес:

— Тогда выпьем за нового!

— Виола его уже знает, — улыбнулась Таня. — Он скоро подойдет.

— Кто? — У меня захолонуло сердце. Кого я знала? Бенедикта?! Нет, этого не может быть. Руфус! Нет. Кто-нибудь с курсов? Кто же это?

— Я даю своему старому другу Детлефу новый шанс, — не стала испытывать нашего терпения Таня.

— Ах, Детлеф! — протянул Руфус.

— Обратно к Детлефу? — Я была удивлена не меньше Руфуса.

— Почему бы и нет? У него есть неоспоримые преимущества. Что он и доказал какое-то время назад. И почему я должна вечно искать? Мне уже не восемнадцать, и я не так наивна, чтобы полагать, будто каждый новый сексуальный опыт станет большой страстью. При тщательном анализе рынка все чаще приходишь к выводу, что лучше старого ничего и не найдешь.

— Но вы же постоянно ссорились!

— За восемь месяцев, что мы прожили порознь, славный Детлеф кое-чему научился. К примеру, убирать за собой вещи. И он понял, сколько стоит жизнь в одиночку.

— Ну да, вы ведь вечно ругались из-за денег, — вспомнил Руфус.

— Вот именно. Но существует старое испытанное средство против скупого партнера — выйти за него замуж. Он между делом учится, что совместная жизнь означает и совместные деньги. Скупость — проблема, которая легко решается браком.

— Ты хочешь выйти замуж? — не поверила я своим ушам. — Из-за этого?

— Гораздо разумней выйти замуж за скупердяя, чем жить нерасписанной со щедрым мужчиной, — произнесла Таня и коварно улыбнулась. — Щедрые мужчины щедро тратят свои деньги только на себя.

— Ах, вот как, — проговорил Руфус, — а есть еще что-нибудь, что бы говорило в пользу Детлефа, если будет позволено спросить?

— Кое-что — да. Во-первых, я неравнодушна к архитекторам. Архитектор приятнее, чем банкир. Это был бы перебор. Ювелир бы мне подошел, но ничего не вышло.

— То есть лучше прижимистый архитектор, чем сексуально непереносимый ювелир, — подытожил Руфус.

— Какой-нибудь дефект есть у каждого, — сказала Таня. — К тому же, нельзя забывать, что скупердяи имеют и хорошую сторону: это единственный сорт мужчин, которые действительно целиком за то, чтобы женщины работали. Пусть даже из чистого страха, что иначе им придется за все платить самим. Детлеф не прожужжит мне все уши, требуя, чтобы я сделала короткую паузу в своей профессии на десять — двадцать лет для выращивания детей. Тут уж, в крайнем случае, придется искать решение, устраивающее обоих. В противном варианте я отказываюсь вносить свой вклад в дело перенаселения планеты.

— Твое планирование жизни по принципу сведения к минимуму факторов риска просто замечательно, — отозвался Руфус.

— Я же не дура, чтобы рисковать в таком вопросе, как выбор мужа. Как известно, обмен именно этого товара сопряжен с большими затратами времени и средств. Но если говорить серьезно, Детлеф не такой уж и скупой. Он просто, как и все мужчины, пытается получить как можно больше задаром. И чем больше они получают бесплатно, тем больше требуют.

— И как относится Детлеф к твоим брачным планам? — Не может быть, чтобы в Таниных мечтах не было никакой загвоздки.

— Детлефу самому пришла в голову эта мысль. Он теперь знает, чего не может себе позволить без меня. Но в этом году мы расписываться не будем. Может, в будущем мае. Я бы хотела совершить большое свадебное путешествие. Руфус засмеялся:

— Милая Таня, ты, как всегда, сделаешь все по-своему.

— Я все еще не могу поверить, что ты возвращаешься к Детлефу. — Я и в самом деле была растеряна.

Таня произнесла абсолютно невозмутимо:

— Если бы женщины больше пеклись о своих интересах, им бы не приходилось так много жаловаться на мужчин. Это мое убеждение. И поэтому я могу выйти замуж за Детлефа. — Она вдруг махнула рукой в сторону входа. В ресторан вошел Детлеф. — Что я еще хотела быстренько сказать, — заговорщицки зашептала она, — глупо, когда женщины бесконечно сетуют на мужчин: мы должны научиться работать с имеющимся в наличии материалом.

Имеющийся материал и Таня поздоровались, как счастливые влюбленные.

Мне Детлеф сказал:

— Рад тебя опять видеть, — и тут же углубился в бесконечную дискуссию о возможностях и стоимости реконструкции крыши в отеле с Руфусом, которого знал только по Таниным рассказам. Бенедикта и Анжелу он не помянул ни единым словом. Я знала, что это значило: ничего не изменилось. Да и что могло измениться?

— Как тебе счастливая парочка? — спросил Руфус на обратном пути.

— Довольно убедительно.

Хотя все было чересчур уж рационально, чтобы претендовать на настоящую любовь. Или настоящая любовь была временно вытеснена на второй план? В чем вообще разница между настоящей любовью и расчетом? Для Детлефа оказался возможным путь назад. Но Детлеф не стал за это время отцом будущего ребенка другой женщины. Я лишь сказала:

— Имеющийся в наличии материал бывает разного качества.

89

Сентябрьский номер «Метрополя» с нашим объявлением еще не появился в киосках, а в фойе уже стоял мужчина, который мог быть только художником. От кепки до кроссовок он был одет во что-то ядовито-красное, с голубой прядью в волосах и с немыслимо грязными ногтями. Он выписывает «Метрополь» и поэтому получает его на несколько дней раньше, чем вся остальная публика, объяснил он и положил на пол папку невероятных размеров. В ней оказалась пачка листов, испещренных длинными и короткими штрихами красного, синего и желтого цвета. Перекладывая лист за листом, он не смотрел на меня, а как завороженный любовался своими работами. Мне они понравились гораздо меньше, чем самому автору.

Показав все листы, он сказал:

— Это только на бумаге. Вы можете получить их в акриле на холсте. Тогда мой стандартный формат четыре метра на два с половиной или продольный — до восьми метров, — он оглядел холл, — сюда войдет.

Я не знала, что сказать, поэтому выразилась осторожно:

— Картины говорят мне не очень много.

— Они вообще ничего не говорят! Это живопись, чистая живопись, и ничего более! — с пафосом воскликнул ядовито-красный художник. — Почему картины должны что-то говорить?! Это же не радиопьесы!

— Я просто думала…

— Абсолютно не могут думать люди, способные только повторять чушь, что картины должны о чем-то говорить! — Он сложил листы обратно в папку, развернулся и пошел. В дверях еще раз обернулся. — Повесьте себе на стенку попугая, он вам что-нибудь скажет.

Начало было не слишком обнадеживающим. Ну, да хуже уже не будет, подумала я.

После полудня — я как раз была занята драпировкой штор на третьем этаже — пришел Руфус.

— Внизу ждет следующая художница.

Там стояла девочка-замухрышка с невзрачной папочкой. Она сказала:

— Меня зовут Михаэла. У меня годовалый сын, мое хобби — рисование и чтение. Я хотела бы принять участие в выставке.

Она дрожащей рукой протянула мне листочки, вырванные из школьного альбома для рисования, с расплывшимися коричневыми, серыми и оливковыми кляксами. Пока я просматривала волнообразные странички, она засунула указательный палец в рот и с испугом посматривала на меня.

Я автоматически обратилась к ней на «ты»:

— Ты можешь мне сказать, что означают твои картины? Что ты хотела этим выразить?

Она вынула палец изо рта.

— Я очень импульсивный человек и хотела выразить в картинах свои чувства.

— Не уверена, — ответила я, — что эти чувства годятся для гостиничного холла.

— Я тоже, — грустно сказала она. — Я только подумала, что, может, буду изучать искусство, когда сын немножко подрастет. А я читала, что в академию искусств надо сдавать приемный экзамен. И, может, они скорее взяли бы меня, если б у меня уже была выставка.

— Я думаю, если твоему сыну всего год, у тебя в запасе еще много времени.

— Я тоже так считаю, — проговорила она и встала. — Но мне доставило большое удовольствие посетить вас.

— Мне тоже доставило большое удовольствие посмотреть твои картины, — сказала я. Мне было ее жалко.

Что будет дальше? Три дня никаких художников/ниц не появлялось. Зато пришел фургон от «Хагена и фон Мюллера» — с креслами и дорожкой.

Когда я развернула перед Руфусом кусок дорожки, он разразился почти таким же потоком восторженных восклицаний, как госпожа Шнаппензип.

— Когда Бербель увидит ковер, она придет в неописуемый восторг, — воскликнул он.

Рабочие тоже столпились вокруг дорожки, одобрительно кивая головами, и один маляр, большой хвастун, переводя взгляд с дорожки на стены и потолок, важно изрек:

— Это я, пожалуй, использовал бы даже в своей квартире.

Потом рабочие с удивлением установили, что дорожка прибыла точно нарезанными кусками, и хотели ее тут же уложить. Я сказала «нет», и все было обратно свернуто. Пока тут разгуливают мастера в грязных башмаках, на полу останется синтетическая пленка.

В фойе я на один вечер сняла пленку, чтобы полюбоваться обитыми под терраццо креслами на мозаичном полу. Они выглядели лучше, чем я могла мечтать. Поскольку кресла занимали слишком много места, чтобы их куда-нибудь спрятать, они остались в фойе, накрытые двойным слоем пленки. Господин Хеддерих тем не менее нашел их такими удобными, что решил в будущем красить свои стулья здесь.

Кресла с простынями из декорации пьесы «Закрыто на ремонт» очутились в контейнере для строительного мусора.

По мере приближения к совершенству становилось все яснее, что без картин в фойе никак не обойтись.

В четверг журнал поступил в киоски, но к нам не пришел ни один художник.

В девять вечера — я как раз собиралась принять душ — в мою комнату позвонил господин Хеддерих. Сначала он похвастался, что уже приступил к лакировке последних стульев. Потом сообщил мне то, что я и так знала: по словам Руфуса, я ответственная за выставку. И наконец, новость: кто-то пришел.

Окрыленная, я помчалась вниз. Я узнала ее сразу, хотя забыла имя: это была мать Лары-Джой вместе с Ларой-Джой. Девочка стояла рядом с матерью, сопли опять текли у нее из носа, но она не пыталась размазывать их по стенке. Воистину милый ребенок.

Мать Лары-Джой сказала:

— Я мать-одиночка, поэтому у меня не было времени прийти раньше.

Очевидно, она меня вообще не узнала, поэтому я тоже сделала вид, что не помню ее.

— Не страшно, — сказала я.

У нее не было папки, а лишь свернутые в трубочку большие листы дорогой бумаги для акварелей, на каждом из которых не было ничего, кроме пестрых отпечатков рук, подобных тем, что висели в ее квартире. Большие и маленькие ладони, явно Лары-Джой и ее мамы.

— Как ты думаешь, сколько можно получить за эти картины? — деловито спросила она.

Она что, всерьез думала, что кто-то захочет платить за это деньги?!

— Трудно сказать. К тому же, вещи нужно вставить в рамки, а у нас их нет.

Она бросила взгляд на мраморные стены. — Картины можно приклеить скотчем на стены, будет очень весело.

— Здесь не приклеивают отпечатки рук на стены.

— А чего ты такая агрессивная? — укоризненно спросила мать Лары-Джой. — Я тебя откуда-то знаю. У тебя нет детей.

— Дети здесь ни при чем.

— Так говорят все, у кого нет детей, — произнесла она оскорбленным тоном и положила руку дочке на голову, будто та нуждалась в защите. — Можем мы здесь хотя бы воспользоваться туалетом?

Я показала ей дорогу.

Вернувшись через четверть часа, она не сказала «до свидания». К счастью.

— Я представлял это себе иначе, — вздохнул Руфус, когда я рассказала ему об отпечатках рук.

— Теперь предложения могут быть только лучше, — сказала я, все еще не теряя оптимизма.

В последнюю пятницу августа рабочие управились с верхними этажами и приступили к столовой. Вся мебель, хранящаяся здесь, была окончательно расставлена по комнатам.

Отлакированные господином Хеддерихом стулья, к каждому из которых мисс Плейер четырьмя красивыми ленточками привязала по зелено-бело-розовой полосатой подушке, были временно снесены в первую комнату. Мой бывший кабинет с хризантемами тоже превратился после ремонта в номер в зеленых, белых и розовых тонах, с двумя удивительно благородными и мягкими после перетяжки креслами.

Зеленый, белый, розовый и чуточку золотого — в этой цветовой гамме будет оформлена столовая, которая вечерами станет комнатой для отдыха. Три стены должны быть окрашены в розовый, слегка дымчатый цвет — так же, как коридор. Стена с окнами во двор будет оклеена обоями в бело-зеленую полоску. Мне потребовалось немало времени, чтобы побороть себя и сделать одну стену по-другому. Но зелень обоев на стене с окнами сольется с зеленью деревьев и растений в кадках, которые в один прекрасный день встанут на террасе под окнами, и это помещение будет казаться намного просторнее и светлее.

Немного золота присутствует на бордюре обоев, в мотиве с зелеными лавровыми листьями и золотыми птичками. Над бордюром по периметру идет кромка из лепнины, под которой, так же как и в фойе, будут замаскированы источники света. Дополнительно к ним на половине высоты будут повешены бра. Для вечернего общения не нужен яркий свет. Как и лампы в коридорах, их вмонтируют в розетки из лепнины. Бра представляют собой напоминающие цветок плафоны из матового стекла с золотой рифленой кнопкой в центре. Еще капелька золота. Бра первоначально были очень дешевыми ночниками из универмага. В этом качестве они выглядели довольно нелепо, абажур явно не подходил к основанию. А вот один абажур с золотой кнопкой на розетке из лепнины уже выглядит как стилизованная маргаритка. Вечерами повсюду засияют маргаритки. Два электрика убрали проводку под штукатурку, маляр начал красить потолок, два других выщелачивали выцветшие голубые розочки на бежевато-зеленоватом фоне стены. После обеда я поинтересовалась, когда исчезнет отвратительная охряно-желтая складная дверь между столовой и соседней залой, обитая искусственной кожей. Маляр ответил мне, что она никуда не исчезнет. Якобы я сама сказала, что дверь должна остаться. Не может быть! Во всяком случае, перегородку надо убрать. Мне и в голову не могло прийти, что кто-то решится оставить это искусственное чудовище!

— На что вам такое большое помещение? — ворчливо спросил раздосадованный маляр.

— Здесь нужно большое помещение, — ответила я и вышла из столовой, не вдаваясь в дальнейшие дискуссии.

У входа стоял Руфус с мужчиной в скромной рубашке с короткими рукавами.

Руфус сказал:

— Вот идет госпожа Фабер, это она занимается выставкой.

Мужчина сразу подошел ко мне.

— Вам очень повезло, что я наткнулся на ваше объявление, — сказал он. У него с собой была стопка картин на холстах, скреплена вместе переносным ремнем с ручкой. Одним рывком он раскрыл свой ремень и поставил картины к стене, рассказывая при этом: — Я вообще-то не художник, пока еще нет. Это еще впереди. В данное время я служащий одного финансового управления. Моя подруга дважды в неделю ходит заниматься спортом, а я в это время присматриваю за нашей дочкой. Вот я и начал открывать для себя живопись.

Картин было шесть, каждая примерно пятьдесят сантиметров в ширину и семьдесят пять в высоту. На каждой была изображена большая овалообразная роза. На каждом овале две напоминающие размазанный жидкий кисель синие кляксы и темно-розовая линия, изогнутая то вверх, то вниз, а то и прямая. Краска была наложена сантиметровым слоем. Картины маслом, заключенные в широкие сосновые рамки, грубые, как поленья для камина. Нет, спасибо!

Он отступил на два шага, упер руку в бок, прищурил глаз и произнес:

— Повезло вам! Потрясающая цветовая комбинация. Будто создана для ваших стен!

— Что это? — полюбопытствовала я.

— Это сердце. В мотиве «Грусть» я нарисовал его черным. Это у меня спонтанно происходит, я никогда заранее не знаю, какую краску я творчески использую.

— Я вижу одну проблему, — сказала я, — кто это купит?

— Такая живопись вызывает огромный интерес! И мой стиль такой современный, что вы можете поставить мои картины с ног на голову, как это делает этот знаменитый художник — как его там? — и они моментально станут стоить сотни тысяч. — Ловкими движениями он поставил все картины с ног на голову. Потом опять отступил на несколько шагов назад, уперев руку в бок и прищурив глаз. — Вверх ногами они принесут мне вдесятеро больше. И выглядит это тоже неплохо.

Я не могла не согласиться, хуже это не выглядело.

— Я запрошу за картину от восьми до пятнадцати тысяч. Тут не нужно теряться, иначе люди просто не поймут, что это истинное искусство. Рамы стоят отдельно.

Картина под названием «Грусть» соскользнула, упала плашмя на пол. Пока я ее поднимала, засадила себе занозу от плохо обработанной древесины.

— Сколько вы заплатите мне за выставку? — Кажется, он хотел узнать только это.

— Мы вообще ничего не платим. Мы даем художникам возможность выставить свои работы. И если кто-то захочет купить картину, мы продадим ее по цене, названной художником, без комиссионных.

— Как это за выставку вы ничего не платите? — удивился творец детских чувств на холсте.

— Не платим, — подтвердила я.

— Но ведь я предоставляю в ваше распоряжение оригиналы. О'кей, если кто-нибудь купил картину, я могу сделать копию. Это мне быстро, чик-чик, но за выставку я должен получить деньги. Я же не могу работать бесплатно, этим я нарушаю закон.

— Мы не можем платить вам за то, что вы хотите выставить здесь свои картины.

— Тогда грош цена вашей лавочке. Вам придется поискать себе кого-нибудь другого. А со мной такой номер не пройдет!

Он упаковал свои картины и ушел.

Руфус, все это время молча просидевший в кресле, сказал: — Я представлял себе это как-то проще.

— Эти художники тоже представляли себе искусство проще. — Легче нам от этого не стало. Нас спасал лишь наш оптимизм.

В семь вечера, когда мы с Руфусом ужинали на кухне, в дверь энергично позвонили. Это был мужчина в черной рубашке, поэтому мы сразу предположили, что художник. Я пошла к двери.

— Если вы принесли картины для выставки, вы можете показать их мне.

— Начальника нет?

— За это отвечаю я. — Его лицо не оставляло никаких сомнений, что разговаривать со мной в его планы не входит. Но в общении с рабочими я давно научилась не обращать внимания, желает ли кто-нибудь вести переговоры с женщиной и считает это ниже своего достоинства. Поэтому решительно произнесла: — Покажите мне, что вы принесли.

— У вас есть, по крайней мере, молоток и гвозди?

— Для чего?

— Чтобы я мог повесить свои работы. Я ведь должен оценить, как они будут смотреться.

— Прежде чем забивать гвозди в стены, я бы хотела сначала посмотреть ваши картины.

Читалось в его взгляде презрение или сострадание? Мне было все равно. Он вышел и вернулся с четырьмя холстами, каждый размером с дверь. К мраморным стенам он их не пожелал ставить, а выбрал в качестве фона свежеокрашенный лифт. Я не возражала, краска уже просохла.

Он поставил все картины задом наперед, потом повернул первую. Я увидела огороженный колючей проволокой загон: ужасно высокие, загнутые внутрь проволочные заграждения, как в концлагере, внутри заключенное стадо медведей панда, грустно сидящих на земле и держащих в своих коротких передних лапах увядшие бамбуковые побеги. В колючей проволоке запутался белый голубь с увядшей веточкой в клюве. Кровь голубя капает с одного проволочного заграждения на другое и рельефно нанизывается на колючки. Внизу изображена изломанная подпись, побольше, чем голубь. Имя художника — Бернхард Шранк, или что-то в этом роде.

На второй картине изображены фабричные трубы, из которых валит серо-желтый дым. На переднем плане стоит убогий столик, на нем — ваза с серо-желтыми подсолнухами, а под столиком лежит, предположительно мертвый, голубь мира.

На третьей картине — атомный гриб, взрывающийся над пальмовым островом. На берегу лежат две женщины с растопыренными ногами и темно-коричневой черточкой между ног — что-то вроде молнии. Рядом стоит мужчина, дымящий сигарой, а дым похож на атомный гриб. Вместо лица у мужчины — задница.

Четвертая картина изображает демонстрацию, которая, очевидно, проходит через район борделей. Слева и справа дома, из окон свешиваются голые женщины с толстыми грудями и грубо размалеванными лицами и смотрят на шествие демонстрантов с лицами-задницами. Демонстранты несут транспаранты, на которых любовно выведено кисточкой: «Иностранцы, вон!», «Сдохни, жид!» и кое-что похуже. И не меньше десятка точно изображенных знамен со свастикой.

— Нет, — решительно произнесла я, — эти картины сюда не подходят.

— Еще как подходят. Это именно тот фон, который нужен для моих полотен.

— Нет, я не желаю их иметь здесь.

— Вы имеете что-то против иностранцев, так? Вас это смущает, потому что вы сама — замаскированная фашистка.

— Нет, я ничего не имею против иностранцев. Отель кормится в основном за счет иностранцев, и поэтому я не хочу здесь таких картин. Представьте себе, вы сами за границей, в отеле, и вдруг видите такие…

Он с отвращением перебил меня:

— Тебе приятнее были бы благополучные картинки с цветочками да ангелочками. Какая-нибудь бабская пошлость! — Он брезгливо показал на стены, на которых не будут висеть его картины. — Все это сплошь декадентское говно.

Из кухни вышел Руфус. Он явно слышал все, что наговорил этот тип.

— Добрый вечер, — поздоровался Руфус.

— Это и есть начальник, — объяснила я гостю, а потом обратилась к Руфусу: — Я считаю, это сюда не подходит.

Художник перестал замечать меня.

— Очень приятно, — сказал он Руфусу, представился, пожал ему руку и вновь продемонстрировал свои картины.

— Я ничего не понимаю в искусстве, — сказал Руфус и показал на картину с грустными бамбуковыми медведями в концлагере, — но если бы один из ваших медведей когда-нибудь поднялся, то сразу упал бы и ударился мордой.

— Почему это?

— Пожалуйста, не подумайте, что я имею что-то против панд, но такие медведи бегают на четырех лапах и имеют тяжелую верхнюю часть. А вы нарисовали им задние лапы втрое длиннее передних, поэтому ваши медведи, когда встанут, неизбежно упадут.

— Я вижу, что вы не свободны в своем мнении! У вас ограниченный, кабинетный кругозор!

Когда он с силой захлопнул за собой дверь, мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— И что потом? — спросила я, уже без всякого оптимизма. Руфус знал не больше моего.

А потом пришел Харальд.

90

В понедельник утром, когда я вошла в столовую, со мной заговорил какой-то мужчина, который до этого общался с рабочими. Мужчина, лет тридцати пяти, с темными вьющимися волосами, был одет в джинсы и белую спортивную рубашку. Увидев меня, он улыбнулся — при этом один уголок его рта немного задрался вверх, — а потом элегантным жестом вынул изо рта сигарету и произнес:

— Доброе утро, я Харальд Зоммерхальтер, а вы госпожа Фабер?

— Да, — сказала я и тоже улыбнулась. Автоматически.

— Здесь прекрасная атмосфера, — похвалил он, — мрамор в холле нарисован рукою мастера.

— Да, — кивнула я.

— Электрик рассказал мне, что вы дизайнер по интерьеру, и все оформление сделано вами.

— Да.

— Да, — сказал он тоже, — именно так и должен выглядеть холл в отеле — словно ты входишь в другой мир, в котором возможны чудеса. Не то что эта стандартная международная скука.

— Да, — опять произнесла я.

— Этот преимущественно черный пол заставит играть цветовую гамму стен. Именно на таком скромном полу расцветет истинная роскошь.

Я опять сказала «да» и улыбнулась ему. Что ему тут, собственно, надо?

— Можно посмотреть комнаты?

Ага, понятно, потенциальный жилец! Или хочет здесь кого-то поселить.

— В данный момент отель закрыт, но я могу показать вам несколько комнат.

Я показала ему не несколько комнат, а все. Он не просто пришел в восторг, но хвалил повсюду именно те детали, которые я сама находила особенно выигрышными. В первую очередь, цветовое оформление и цветовые комбинации. А когда я показала ему девятнадцатую комнату на четвертом этаже, с алыми розами на черном ковре и розово-красными стенами, в которой чувствуешь себя как в цветке розы, он не сказал, что это слишком смело или безвкусно, а произнес:

— Вот это да! Как страстно! Это комната для молодоженов?

— Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь отправился в свадебное путешествие в эти края.

— Тут вы правы. Но это комната для страстной ночи.

Я ничего не ответила. Слава Богу, он никак не прокомментировал шкафчики с зеркалами и их возможную роль во время страстных ночей.

Он не хотел ехать вниз на лифте, а предпочел спуститься пешком, чтобы еще раз насладиться красотой коридоров. Внизу я подошла к закрытой пленкой стойке. Там Руфус держал тетрадь, куда мы вносили всех заинтересованных клиентов, чтобы известить их, когда откроемся.

— Чем могу быть полезна вам еще, господин Зоммерхальтер?

Он улыбнулся:

— Михаэль Швайцер из журнала «Метрополия» рассказал мне, что вы собираетесь выставить картины. Поэтому мне было интересно взглянуть на ваш отель. Хотите посмотреть на мои работы?

— Да, — ошарашенно ответила я.

— Тогда подождите немножко.

Я села в кресло, мое сердце как-то странно трепыхалось. Я почти молила Господа: «Боже, сделай так, чтобы картины оказались хорошими!»

Он пошел на улицу. Я смотрела ему вслед. Возле двери был припаркован чей-то занюханный «фиат». Он перешел на другую сторону к машине с открытым верхом. Это был старый черный «морган». Автомобиль-люкс, с прямым лобовым стеклом, колеса со спицами. Супермечта, которую можно увидеть в кино, а не на наших улицах. Он достал из авто картины. Боже, неужели мужчина, который ездит на столь совершенном автомобиле, может писать плохие картины? Я распахнула перед ним дверь.

Он принес две картины, упакованные в гофрированный картон. На вид они были тяжелые. Какого бы они ни были качества, размер у них был идеальный — метра полтора в высоту. Он еще раз вышел и снова принес две картины, потом еще три.

Я так боялась того момента, когда моей надежде придет конец, что сказала:

— Можно вам предложить сначала чашку кофе?

Он улыбнулся:

— Если вам надо выпить кофе, прежде чем решиться посмотреть на мои картины, тогда пожалуйста.

— Я не это имела в виду, — сказала я и осталась сидеть.

Тем временем он уже развернул одну картину, и мое сердце замерло от изумления, от радости, а потом глухо застучало.

Картина была современной и старинной одновременно. Изображена была дама в длинном вечернем платье. На черном шелке — темно-серые кружевные воланы. Я невольно задалась вопросом: мыслимо ли нарисовать шелк и кружева, чтобы они выглядели как настоящие?! Дама была написана в роскошном старинном интерьере, который был лишь обозначен. Угадывался коричнево-золотистый фон, голова же женщины была окружена воздушным пространством лазурного неба с легкими облачками, откуда прямо на ее лицо спускался черный клин. Даже не столько клин, сколько клинообразное облако, закрывавшее лицо до подбородка. Выглядел клин отнюдь не угрожающе, просто скрывал ее лицо. И ты не спрашивал себя, какова же, собственно, внешность дамы. Все остальное было так роскошно, что говорило само за себя. На шее у нее висели три нитки жемчуга. Жемчужины были выписаны настолько прозрачно, что казались влажными. Платье с открытыми плечами и глубоким декольте, грудь дамы восхитительна, а округлые плечи совершенны. Корсаж платья заткан по черному шелку матовым черным растительным орнаментом — так и казалось, что вышито прямо по холсту. В руке, согнутой в локте на уровне талии, дама держала зеркало, обращенное к зрителю, сразу становилось ясно, что это зеркало, хотя в нем ничего не отражалось. Боже, как же все было выписано — облака, ткань, кружева, кожа! Настоящее совершенство!

— Никогда бы не поверила, что сегодня можно писать в такой манере, — сказала я, когда ко мне вернулся дар речи.

— Почему бы нет, если есть желание.

— Я не это имела в виду. Не могу себе представить, что кто-то вообще способен на такое мастерство.

— Вы знаете очаровательные портреты, которые Франсуа Буше писал с мадам Помпадур? Буше — мой любимый художник. Никто не умел так рисовать женщин. Я в свое время скопировал несколько картин Буше и многому у него научился. Я и Ватто копировал. Как он рисует шелк и кружева — непревзойденно! А Фрагонар! Я поклонник французской школы восемнадцатого века. Вы тоже?

Я понятия не имела, являюсь ли я поклонницей французской школы восемнадцатого века. Но если то, что я видела, — именно она и есть, то я самая горячая поклонница этой школы. Поэтому я убежденно сказала:

— Да!

Он развернул следующую картину. Опять дама в длинном вечернем платье. Желтый шелк, весь вышитый разноцветными бабочками, — оранжевыми и коричневыми, розовыми и красными, бирюзовыми и зелеными. У платья тюлевые рукава, собранные в рюши, через которые просвечивают красивые руки. И снова дама стоит посреди облаков, а черный клин закрывает ее лицо. В ногах лежит тигровая кошка, но не ласковая киска, а разъяренная бестия. Кошка с оскаленными зубами подняла лапу с выпущенными когтями на шелковую бабочку. Так и слышен треск разрываемого шелка.

На третьей картине — мужчина, его лицо тоже неразличимо. Он стоит, опершись на клюшку для игры в гольф, в розовом саду. На розовых кустах выписан каждый листик, каждый лепесток, но не педантично, совершенно естественно. Как и другие картины, эта тоже была в золотом багете шириной в пять сантиметров. Ничего более идеального нельзя было даже представить!

Четвертая картина опять изображала женщину, ее лицо тоже было скрыто от зрителей, но центральным местом картины была рука. Рука — абсолютное совершенство, украшенная большим жемчужным перстнем и бриллиантовым браслетом. Платье — самое изысканное из всех: плиссированный шелк цвета шампанского, прилегающий к ее божественному телу, по краю декольте и по подолу складки плиссе загнуты наверх и создают эффект пенящихся волн. За ее спиной из облаков падает красный бархатный занавес, затканный золотыми лавровыми листьями, левой рукой она держит его приоткрытым. Это могла быть актриса, выходящая к публике.

На следующем полотне — нагая богиня, возлежащая на облаках. Облака освещены солнцем, тень падает на лицо богини. Тело ее довольно загорелое, лишь на бедрах тонкая светлая полоска, интимный треугольник, лишенный волос, тоже белый, словно обычно она загорает в бикини. Очаровательно и остроумно.

И еще одна богиня, выходящая из темноты. Она облачена лишь в тюлевый покров, и совершенно непостижимо, как умудряется этот Харальд Зоммерхальтер выписывать тюль на коже и на фоне вечернего неба. И цветы, повсюду из тюля сыплются весенние цветы. Скорее всего это богиня весны. Но неважно, кто она и почему ее лицо скрыто, эта картина — запечатленная мечта.

Наконец Харальд Зоммерхальтер распаковал последнюю картину: это нагой мужчина, бог, прислонившийся к колонне посреди облаков. У него тоже нет лица, и он держит так свернутую трубочкой газету, что она прикрывает его фаллос. Полная иллюзия, что газету можно прочесть, и я даже вскочила, чтобы посмотреть вблизи. Подойдя поближе, я убедилась, что это абстрактные крючочки, но стоит отойти метра на два, так и кажется, что это страница с биржевыми курсами.

Теперь главное — не ляпнуть что-нибудь невпопад.

— Почему вы хотите выставить у нас эти прекрасные картины?

— Мне нравится атмосфера, которую вы создали.

— Вы, должно быть, знамениты, если умеете так потрясающе рисовать. Мне очень неудобно, что я до сих пор не слышала вашего имени, я не так давно живу здесь… — Мне вдруг вспомнилось, что я приехала сюда ровно год назад, и я спросила себя, что бы это значило.

— А вы можете себе представить, что кто-то не жаждет популярности, а предпочитает жить так, как ему нравится? — спросил художник и закурил новую сигарету.

— Да, — кивнула я, хотя, честно говоря, представляла это с трудом. — Я хотела сказать, что мы, к сожалению, не сможем вам ничего заплатить за выставку.

— Ну разумеется, нет, — ответил он, — ни одному художнику не платят за то, что его выставляют. Большинство должно еще приплачивать владельцу галереи. Но у меня такой проблемы нет. Видите ли, я в пух и прах разругался со здешним галерейщиком и как раз сейчас забрал у него картины. Собственно, я могу его понять. Он хочет выставлять только те картины, которые он имеет право продавать. Но эти работы я не хотел бы продавать. И кроме того, — он улыбнулся мне, — я еще и со своей подругой разругался.

— Да? — сказала я, изо всех сил пытаясь не улыбаться ему в ответ.

— Я мог бы выставить здесь картины, чтобы те, кто желает поговорить или написать о них, могли прийти и профессионально их оценить. Мои картины практически не попадают на широкую публику, люди, для которых я пишу, не выставляют напоказ свое богатство. А я не хочу видеть посетителей в своей мастерской. Мне нужен абсолютный покой. До сих пор моя экс-подруга и владелец галереи ограждали меня от людей. Теперь меня бы устроило, чтобы картины висели здесь. Тогда я мог бы посылать всех в отель и говорить: оставьте меня в покое.

— Да, — согласилась я, — это было бы хорошим решением. — Потом быстро сказала: — Могу я теперь принести вам кофе? Или вы предпочитаете шампанское? — Интересно, что пьют по утрам художники.

— Я бы с удовольствием выпил ромашкового чая, вчера немного перебрал.

Конечно, сию секунду. Я поспешила на кухню. У госпожи Хеддерих, слава Богу, нашелся пакетик с ромашковым чаем.

— Вам нехорошо? — встревоженно спросила она.

— Мне замечательно. Где Руфус?

— Если его нет внизу, значит, он наверху.

Ну разумеется, он наверху, за своим компьютером. Я позвонила ему:

— Руфус, пришел художник! Художник, картины которого мы будем выставлять. Его прислал Михаэль из «Метрополии». Харальд Зоммерхальтер. Не знаешь такого? Приходи скорей, ты должен увидеть его картины.

Руфус тотчас же спустился. Когда я вынесла чайничек с ромашковым чаем, он уже приветствовал художника, посланного нам свыше.

— Вы и есть владелец отеля, господин Бергер? — спросил Харальд Зоммерхальтер.

— Я так называемый коммерческий директор.

— Почему «так называемый»?

Руфус засмеялся.

— Это я говорю по привычке. Может, оттого, что раньше я про этот отель говорил «так называемый». Я никак не могу привыкнуть, что теперь это будет настоящий отель. — Руфус повернулся к картинам и воскликнул: — Восхитительно! Совершенно потрясающе! — Потом он спросил: — А что значит это темное пятно на всех лицах?

Я не осмелилась спросить об этом, опасаясь, что художник может почувствовать себя непонятым.

Однако Харальд Зоммерхальтер ответил:

— Я рисую мечту о совершенстве — так когда-то написал обо мне один критик. Мне это понравилось. Хотя я ненавижу совершенство. Совершенство скучно. Оно убивает фантазию. И для чего рисовать лицо? Завтра оно уже может быть другим. Я сегодня нарисую даму с римским носом, а она завтра пойдет к пластическому хирургу и вернется с курносым. Или вдруг у нее появится острый подбородок, там, где до этого не было никакого. Я рисую не внешность, а глубинную суть. Все преходящее изгнано из моих картин.

— Да, — понимающе кивнула я.

— Единственное, что остается в неизменном виде, — это модели «от кутюр». Они по-настоящему идентичны. Это можно рисовать. А что еще? Видите ли, одежда сегодняшней индивидуальности — чистейший конформизм. Типичная индивидуалистка носит джинсы, майку от Шанель и сумку от Гермеса. Или джинсы, майку от Беннетона и пластиковый пакет.

Я не могла не засмеяться.

— А типичный индивидуалист, вроде меня, носит джинсы и лакостовскую рубашку. Художественная катастрофа! Я не могу рисовать хлопчатобумажные ткани. Моне мог, Ренуар мог, а я не хочу. Знаете, в чем я убежден?

Я не отважилась сказать, что не имею ни малейшего понятия, — ведь как-никак, я поклонница французской школы восемнадцатого века.

— Я считаю, хлопку место в стиральной машине, а не на полотне.

Весьма забавно.

— Сколько стоят ваши картины? — спросил Руфус.

— От двадцати тысяч.

— От двадцати тысяч? — не удержалась я.

— Их цена не играет никакой роли. Они не продаются, — ответил Харальд Зоммерхальтер.

— Но если мы вывесим здесь эти картины, они должны быть застрахованы, — напомнил Руфус.

— Они и так застрахованы, но очень мило, что вы подумали об этом. Мы повесим картины на тонком стальном тросе, укрепленном наверху на бордюре из лепнины. Тросы соединим с небольшой сигнализационной установкой. Страховой компании этого достаточно, ведь отель постоянно охраняется.

— Сколько стоит такая сигнализация? — поинтересовался Руфус и тревожно поднял бровь.

— Никаких проблем! За это плачу я, — ответил художник. — Когда буду вешать картины, приведу кого-нибудь, кто это сделает.

— Мы должны оформить это юридически, — предложил Руфус, — для вашего собственного спокойствия. Я не рассчитывал на произведения искусства такого класса, когда Виоле, то есть госпоже Фабер, пришла в голову идея с выставкой.

— Ваше имя Виола? Это имя подходит вам? — заинтересовался Харальд Зоммерхальтер. — Я не стал бы делать вас в фиолетовых тонах, это не ваш цвет. Фиолетовый — в нем что-то насильственное, чересчур «фам фаталь». Или ваш фиолетовый — это цвет скромной, кроткой фиалки? Надеюсь, что нет. — Он вопросительно посмотрел на меня.

Я только рассмеялась.

Руфус сказал:

— У меня есть родственник. Он нотариус и мог бы составить контракт, по которому вы бы предоставили нам картины во временное пользование. На той неделе наш доктор Шнаппензип вернется с курорта, и я мог бы все уладить, если вы не возражаете.

— Прекрасно, все очень корректно, — согласился Харальд Зоммерхальтер. — Можно мне еще ромашкового чая?

Разумеется, сию секунду.

— Как освещается фойе? — задал он вопрос, когда я вернулась со вторым чайничком.

— В лепнине замаскированы лампы направленного света, а в мраморных полосах есть проводка для настенного освещения. Мы могли бы разместить специальные лампы непосредственно над картинами.

— Здесь все просто идеально, — одобрительно сказал художник и посмотрел на потолок. — Только этот белый потолок…

— Да? — встрепенулась я. Я сама была им недовольна, поэтому-то так мучилась с освещением. — Может, следовало бы слегка оттенить потолок? Как вы считаете? — взволнованно спросила я.

Он снова посмотрел вверх.

— Белые потолки какие-то безликие. Над головой должны быть облака, это придает свободу мыслям.

— Да-да, облака, как на ваших картинах!

— Нет, не такие облака, как на моих картинах, — возразил Зоммерхальтер.

— Нет?

— На моих картинах они прямо перед глазами. А вам нужны облака, которые вы видите снизу. Такие я еще никогда не рисовал. Облака снизу — это превратившийся в воздух мрамор! — Он вскочил, вышел на середину фойе и, задрав голову, обежал круг. — Я бы с удовольствием сделал из этого ничего не говорящего потолка мрамор, ставший воздухом.

— Это правда? — тихо спросила я.

— Сколько бы это стоило? — громко спросил Руфус.

— Всего лишь пару облаков… Сколько бы это стоило? Пять тысяч марок?

— Не можем себе позволить, — грустно ответил Руфус.

— Мы не можем еще где-нибудь сэкономить? — спросила я его.

— Нет.

— Да, — сказал Харальд Зоммерхальтер и сел снова, — тогда я сделаю это бесплатно.

— Бесплатно? — воскликнул Руфус. — Почему?

— Для тренировки.

— Там ровно шестьдесят пять квадратных метров, — напомнил Руфус.

— Вот видите, это вызов, на который стоит ответить. Это зов судьбы, что я прихожу именно в тот момент, когда понадобилось море облаков. Мои картины от этого, кстати, только выиграют.

— Деньги на краски мы найдем, — восторженно сказала я Руфусу. — Даже если мне придется заплатить за них самой.

— Нет, — ответил Руфус, — и речи быть не может, чтобы ты за них платила. Не такие уж они и дорогие.

— Мне нужны только первоклассные краски, не какие-нибудь малярные. Я принесу собственные красители, — сказал Харальд Зоммерхальтер. — Это надо рисовать акрилом. Обычно я никогда не использую акрил, но здесь нельзя иначе. — Он опять посмотрел на потолок. — И мне нужен помост. Буду лежать, как Микеланджело, под потолком. Сто лет уже не делал этого.

— Во дворе лежат разбросанные леса от фасада, наши рабочие могли бы сделать из них помост, — предложил Руфус.

Я благодарно улыбнулась ему. Наконец-то и он сделал что-то для воплощения этой мечты.

— Сделайте два передвижных помоста, — попросил художник, — один, на котором я мог бы лежать, и один — чтобы стоя.

— Хорошо, — кивнул Руфус. К счастью, он не сказал, что два помоста — это слишком дорого.

— Мне нравится, с каким энтузиазмом вы ко всему подходите, — заметил Харальд Зоммерхальтер. — Жаль, что мы еще не можем повесить картины. Я пока снова заберу их с собой. Когда будет построен помост?

— Завтра, — ответила я.

— Уже завтра? — удивился Руфус.

— Его построят уже сегодня, — ответила я.

— Тогда завтра и начну. На всякий случай позвоните мне завтра утром, только, пожалуйста, не раньше одиннадцати. — Он вытащил из портмоне крокодиловой кожи две визитные карточки, будто написанные от руки красивым почерком художника. Но шрифт был напечатан. Как изысканно! Харальд протянул Руфусу и мне по визитке и сказал: — Кстати, если нам предстоит работать вместе, давайте говорить друг другу «ты».

— Да, — обрадовалась я. Именно этого я и хотела.

— Меня зовут Руфус.

Харальд встал:

— Мне пора возвращаться в мастерскую. С тех пор, как я поссорился с подружкой, быт заедает меня. Будет не худо, если я немного расслаблюсь здесь. — Он снова посмотрел на потолок. — Это будет необычный опыт. Сегодняшней ночью я поизучаю небо и сделаю наброски.

Мы помогли Харальду отнести картины в машину. Руфус ни слова не сказал о шикарном автомобиле.

Отъезжая, Харальд помахал рукой, и я махнула ему в ответ.

— Странный тип, — отозвался Руфус, — похоже, для него не существует никаких границ.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня сложилось впечатление, что он просто делает то, что ему заблагорассудится.

— А ты не находишь, что это здорово? — спросила я. — Мне он показался обалденным! А как он рисует!

— Может, я просто завидую ему, — произнес Руфус.

Я предоставила Руфусу анализировать свой характер и занялась помостами. До конца рабочего дня маляры успели смастерить один помост, длиной четыре метра, на котором Харальд мог бы двигаться, и второй, размером два на два метра, — для работы лежа. Один из электриков ростом не меньше метра восьмидесяти — примерно как и Харальд — испробовал за художника все оптимальные позиции. Сама я множество раз взбиралась на стремянку, чтобы закрыть стены синтетической пленкой от брызг краски. Когда рабочие ушли, я еще не закончила работу. Руфус сказал, что это терпит до завтра, и все сделают рабочие. Но я возразила: если Харальд бесплатно расписывает потолок, то и я хочу поработать для такого грандиозного проекта в свое нерабочее время.

Было девять вечера, когда я, наконец, все тщательно закрыла. На улице уже стемнело. Смертельно уставшая, я приползла в свою комнату. Может, Харальд делает сейчас эскизы ночного неба? Я в темноте постояла у окна. Ночь была тихая, ни малейшего дуновения. Безлунная ночь, новолуние. На небе ни облачка. Лишь бы Харальд пришел завтра опять, подумала я, засыпая.

91

«Лишь бы Харальд пришел сегодня снова!» — с этой мыслью я проснулась. Потом заметила, что впервые за все последнее время моя первая утренняя мысль была не о Бенедикте и не о том, что Анжела может умереть при родах вместе с младенцем. Я рассмеялась, сама не зная чему.

Потом спустилась на кухню и, как обычно, позавтракала вместе с Руфусом. Он даже не заметил, что вчера вечером небо было абсолютно безоблачным. Скорее всего, он вообще ничего не видел, кроме своего компьютера. Я попыталась внушить Руфусу, что потолок в облаках — самый важный элемент в оформлении и что госпожа Шнаппензип будет чувствовать себя, как во дворце эпохи Возрождения. Но Руфус толком и не слушал меня, хотя вынужден был все же признать, что тоже в восторге от картин Харальда.

Харальд просил не звонить ему до одиннадцати. Поэтому сначала я отправилась за проспектами светильников. Хотя я прекрасно изучила ассортимент, но Харальд должен был высказать свое мнение. По пути я, не раздумывая, купила себе белые джинсы и две майки, черную и малиновую, с глубоким V-образным вырезом. Из-за этого они все время соскальзывали с одного плеча — что выглядело обалденно. Малиновую майку и белые брюки я тут же надела.

Когда Руфус увидел меня, его бровь сначала радостно задралась вверх, но борода тут же уныло повисла вниз.

— Ты это для Харальда купила? — сразу догадался он.

— Нет, для себя, — засмеялась я. — С чего ты взял?

В пять минут двенадцатого я позвонила Харальду. Все готово, есть ли у него желание прийти? Да. В начале первого он был уже здесь. Похвалил помосты за устойчивость и подходящую высоту. Притащил из машины целый воз белых пластиковых ведер и прозрачных пакетов с сухой краской. Потом высыпал белый, синий, красный, желтый и черный порошок в ведра и объявил:

— Теперь мне понадобятся кофе и вода.

Вода была нужна, чтобы разводить краски. Туда же он влил акриловое вяжущее вещество, чтобы краска достигла консистенции пахты. Было уже около двух часов дня, когда Харальд спросил:

— Ну, где начнем?

— В середине, — предложила я.

— Нет, на менее заметном месте, там, — он показал в сторону кухни. — Центральную часть я сделаю только тогда, когда окончательно освоюсь, а края — в конце, когда уже слишком освоюсь. — Он показал на старый, закрашенный белой краской крюк для люстры в центре холла: — Итак, это солнце, значит, за ним небесная лазурь имеет уже не желтоватый, а красноватый оттенок. — Он взял новое ведро, влил туда синюю краску, немного белой и чуточку красной, перемешал, мазнул краской по блокноту, который принес с собой, подумал, добавил еще белой краски и отправился на помост для работы стоя.

Поднявшись наверх, он потребовал доску, чтобы положить ее поперек страхующих поручней и поставить на нее краски, чтобы не приходилось непрестанно наклоняться. Я раздобыла доску и восхищенно уставилась в потолок. Наконец он приступил. С легкостью водя большой кистью, словно выписывал одни восьмерки, он закрасил поверхность полтора на два метра нежным голубым цветом. Красноватого оттенка в нем не чувствовалось. Потом крикнул мне вниз:

— Выйди-ка на улицу: нет ли там облаков? Я вчера ни одного не нашел.

На небе, действительно, были небольшие облачка. Харальд спустился и вышел на улицу, когда я ему об этом отрапортовала.

— Начать с облаков, которые сегодня проплывают над этим домом? — спросил он.

— Да, — с энтузиазмом согласилась я.

— Нет, они чересчур массивные. Мне надо полностью их распустить. — Он притащил на помост все краски и нарисовал белым цветом, с легким оттенком серого, нежное полупрозрачное облачко на голубом фоне. С одной стороны он смазал контуры облака, а с другой усилил их одной белой краской — появилось очаровательное пушистое облачко.

— Блеск! — крикнула я снизу.

Он спустился вниз и посмотрел на облако.

— Можно так оставить. Ну и дерьмовая работа эта грунтовка.

— Я могу тебе помочь?

— А ты умеешь? — спросил Харальд. Но не свысока, а просто желая удостовериться, действительно ли я умею это делать профессионально.

— Ясное дело, — сказала я, — я уже много красила.

— Тогда попробуй. — Он смешал в новом ведре нежный голубой тон, как и до того, но чуточку темнее. — Иди на другой помост, лежа проще. Во всяком случае, не одеревенеет затылок.

Со смехом я улеглась на помост, Харальд дал мне ведро и кисть. Как и он, я аккуратно выжала большую кисть о край ведра, и мне удалось, не сажая клякс, нанести четыре широких штриха точно рядом друг с другом.

— Вроде получается, — одобрил Харальд. — Когда красишь, попробуй размахивать кистью, словно ты рисуешь голубые облака. Если между ними останется белый зазор, не страшно. Главное, чтобы структура небесной голубизны не имела прямых направлений. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Да, — отозвалась я и помахала кистью, как Харальд, будто рисуя цепи восьмерок.

И тут это произошло: холодные капли просочились через мою новую майку. Они попали мне на грудь, на живот, на бедра. Я взглянула на себя: на малиновой майке пятна были темные, а на белых брюках они имели оригинальный голубой цвет. Я знала, если тут же не застирать пятна, они останутся навсегда. Когда краска засохнет, будет поздно. Я осталась лежать. Единственное, что было сейчас важно, — это лежать на помосте, в непосредственной близости от Харальда. Помост был словно кровать.

Я предавалась своим грезам. Плевать, что это конец моих красивых обновок. А вдруг это начало чудесного будущего! Если захочу, могу завтра купить себе новые белые джинсы и майку. По слухам, все женщины постоянно покупают себе на деньги мужа новые тряпки, которые надевают не больше одного раза. Стало быть, я тоже могла позволить себе тряпки на один день на собственные, заработанные деньги. К тому же я могла оставить джинсы и майку как рабочую одежду. Кто сказал, что для грязных работ можно использовать только старую одежду?

Когда я покрасила два квадратных метра, моя рука так занемела, что я с трудом могла поднять ее. Рабочие вышли из столовой. Для них рабочий день был окончен. Они поглядели на первое облако и сказали Харальду:

— Тяжелая работа! Когда вы думаете ее закончить?

— Понятия не имею, — ответил тот.

— Больше шести квадратных метров в день у вас не получится, — с важностью произнес маляр-хвастун, словно был здесь начальником.

— Управитесь, самое раннее, через две недели, — изрек другой.

— Значит, я закончу только через две недели, — спокойно сказал Харальд. Уже через две недели, подумала я.

Рабочие ушли. Харальд сел в кресло и закурил. Курил он постоянно, даже когда рисовал. Я тоже решила сделать перерыв, сползла с помоста и села возле Харальда.

— Так непривычно красить сверху. У меня абсолютно одеревенела рука.

— У тебя нет мускулов, — сказал Харальд, положил руку мне на плечо и немножко пощипал мои несуществующие мускулы. Я засмеялась. Тут вошел Руфус.

— Боже, — ужаснулся он. — Как ты выглядишь? — Он имел в виду меня. — Пуловер и джинсы все в краске. А ведь ты купила их только сегодня утром.

— Ну и что? — хмыкнула я, словно это для меня обычное дело — каждый день уродовать тряпки за двести марок.

— Мне нравится, — сказал Харальд, разглядывая пятна на моей груди. — Хороший способ разрушать совершенство.

— Тогда, значит, все в порядке, — сказал Руфус и опять пошел наверх, к своему компьютеру.

Харальд посмотрел на меня:

— Скажи, это твой друг?

— Нет, это мой шеф. Поскольку я дизайнер по интерьеру, он и хозяйка наняли меня, пока не будет закончена реконструкция. Потом я опять уеду. — Тут я выложила Харальду всю свою историю, от начала в роли уборщицы до горького разрыва с Бенедиктом. А еще рассказала, что, собственно говоря, Руфус — исследователь динозавров и тоже случайно работает здесь. Харальд слушал не перебивая, время от времени произнося с полным пониманием «гм, гм, гм».

— С тех пор как Бенедикт бросил меня, мы с Руфусом живем в этом отеле, как звонарь собора Нотр-Дам и его уборщица.

Харальд засмеялся:

— Руфус, по-твоему, звонарь Собора Парижской богоматери? Для этого он слишком высокий. Ему бы надо было горбиться при ходьбе. Но прическа и растительность на лице убеждают. Весьма живописны.

— Неважно, как он выглядит, он не желает менять свою внешность. Мы просто работаем вместе. И он очень славный.

— Разве мужчина должен быть красивым? — задумчиво посмотрел на меня Харальд. — Тебе, впрочем, нужен хорошо выглядящий мужчина.

Я рассмеялась и покраснела. Харальд со своими темными вьющимися волосами, чуть насмешливым ртом выглядел безумно хорошо и, разумеется, знал это.

— Отлично! Если Руфус — не твой парень, тогда что мы тут сидим? Пошли, я хочу выпить и поесть.

— Я быстренько переоденусь.

— Ты мне и так нравишься. Я тоже не буду переодеваться. — Он встал, закрыл ведра с краской пластиковыми крышками, поставил кисти в воду, взял меня за руку, вывел из отеля к своему «моргану», и мы поехали.

Ночь опять была теплой и безлунной. Харальд привез меня в бистро, где можно было сидеть снаружи, заказал красное вино и бифштексы с салатом и картофелем, запеченным в фольге.

— Самые простые вещи вкуснее всего, — сказал он.

— Верно. — Я не могла не спросить: — А что сейчас делает твоя подруга?

— Моя подруга? Она историк-искусствовед в «Сотбисе». Эксперт по живописи восемнадцатого и девятнадцатого веков. Она знает все.

— Я имею в виду, что она делает сейчас? У нее есть новый друг?

— Она рассталась со мной, потому что из-за меня у нее оставалось слишком мало времени для себя. Зачем же ей обременять себя новым мужчиной?

— Как ее зовут?

— Вальтрауд.

Я не смогла удержаться от улыбки. Какое мещанское имя!

— Ну и какова она?

Харальд брезгливо сморщил лицо:

— Само совершенство.

— Совершенство?

— Она абсолютно и невыносимо совершенна.

— Это ты ее рисуешь на своих картинах?

— Не имеет смысла рисовать Вальтрауд. В одной картине я могу от силы изобразить ее руку, или грудь, или ногу. Ее лицо вообще невозможно рисовать. Оно слишком совершенно. К тому же она блондинка, а блондинки всегда смотрятся безвкусно на фоне облаков.

Я провела рукой по своим темным волосам. Они были вымазаны краской. Немного смущенно я посмотрела на Харальда. У него голубые глаза, ярче, чем у Бенедикта.

Харальд сказал:

— Радуйся, что ты не совершенна.

У меня были все основания радоваться этому. Харальд заплатил за меня, словно это была самая естественная вещь в мире, потом отвез к отелю, словно это тоже была самая естественная вещь в мире. Перед дверью положил свою руку мне на плечо:

— Виола, когда мы закончим свое облачное творение, мы устроим грандиозный праздник. А до того отдадим все силы работе. Согласна?

— Да, — ответила я. — Завтра продолжим. До завтра. Спокойной ночи. Пока. Когда облачное творение будет закончено…

92

На следующий день Харальд явился в середине дня. Не то чтобы он был холоден ко мне, но интересовался исключительно облаками. Он желал видеть их в натуре, но небо было ярким и безоблачным. Он загрунтовал несколько квадратных метров, потом как-то беспокойно повертелся в кресле. Я угостила его кофе и пиццей и показала рекламные проспекты ламп для картин. Он выбрал самые скромные, оказавшиеся самыми дорогими. Да, эти лампы над его картинами будут выглядеть лучше, чем все, что я рисовала в своем воображении. Разве не знак судьбы, что я еще ни на чем не остановила свой выбор до появления Харальда?

В моем списке была еще одна проблема, в решении которой мог помочь Харальд: вывеску «Отель «Гармония» надо было написать новым шрифтом. У меня была мысль поместить название, написанное золотыми буквами, на обоих окнах, но Харальд заявил, что это будет выглядеть чересчур претенциозно. Гораздо больше ему понравилась моя вторая идея — металлические буквы над входом, освещенные прожекторами. Мне тоже больше нравился второй вариант, только он был значительно дороже. Художник по металлу должен будет вручную изготовить буквы и позолотить их, чтобы сберечь от непогоды. Только необходимо выбрать подходящий шрифт.

Харальд написал в своем блокноте слова «Отель «Гармония» самыми разнообразными шрифтами. Удивительно, как легко и в то же время точно он умел чертить буквы. Он изобразил узкие буквы, широкие, большие и маленькие, потом решил:

— Это должны быть тяжелые буквы «ОТЕЛЬ ГАРМОНИЯ» — после этого надо автоматически домысливать себе восклицательный знак. От них должно веять силой. Название старомодное, типичное для гостиницы пятидесятых годов, тогда в большие слова вкладывали большие надежды. Сегодня это выглядит смешно.

Честно говоря, я тоже так считала.

Пришел Руфус.

— Как продвигаются дела?

— Вообще не продвигаются, — хмуро ответил Харальд. — Облака ждем.

— Счастливого ожидания, — сказал Руфус мрачно.

— Как поживает твой компьютер? — поинтересовалась я.

— Вся информация пропала, — сказал Руфус с таким лицом, словно мы были виноваты в этом. — Я заложил ее в память, а теперь все исчезло.

— В этом есть глубокий смысл? — спросил Харальд и, не получив ответа от Руфуса, добавил: — Хочешь к нам подсесть?

— Нет. — Руфус продолжал стоять.

— Мы делаем наброски для новой вывески, — сказала я, чтобы Руфус не подумал, будто мы тут просто сидим и болтаем.

— Лучше всего была бы надпись изломанными, как удар молнии, буквами — как на дороге ужасов, — воскликнул Харальд. — Иначе больше никого не убедишь отелем «Гармония». Гармония — абсолютно отжившее понятие. Типичное послевоенное название.

— Знаю-знаю, — сказал Руфус, — сегодня его бы назвали «Отель «Зона, свободная от агрессий». Вероятно, типичное предвоенное название.

Харальд засмеялся:

— А тебя, Руфус, я нарисовал бы зеленым.

Я тоже засмеялась. Да, Руфус был бы идеальной моделью для Харальда — с клином закрывающим лицо. Сегодня на нем были бледная рвотно-зеленая рубашка с короткими рукавами и привычные коричневые джинсы.

— Именно зеленым! — Больше Руфус не высказывался по поводу зеленого цвета, а отправился искать погибшую информацию.

— Если б я был у него на службе, он бы меня сейчас вышвырнул?

— Нет, ни за что. Он действительно очень милый.

— Он женат? У него есть подружка? Может, голубой? У него есть друг?

— Раньше была подруга. Сейчас нет. Мне кажется, его не интересуют любовные интрижки.

— Как здесь интересно! — воскликнул Харальд. — Сплошные одиночки! Мне нравится эта аскетичная атмосфера: она стимулирует творческое начало.

Я прыснула.

На следующий день небо затянули облака, и Харальд был в приподнятом настроении. Он выставил во двор стул и после обеда долго делал эскизы облаков. Сильно разведенными красками он набрасывал нежные переходы или бахромчатые контуры, белые облака, освещенные солнцем, голубые облака в тени, серые под солнцем, и было необычно и интересно смотреть на облака его внимательными глазами. Только к вечеру Харальд сказал:

— Остальное известно. — И направился на свой помост.

Направленное освещение в лепнине было для него чересчур слабым, поэтому на поручнях помоста мы укрепили лампы на зажимах.

Когда Руфус около девяти спустился проверить, заперта ли дверь, он с удивлением обнаружил, что Харальд все еще работает на помосте. Я внизу мешала краски. Руфусу, вероятно, стало стыдно, что он заподозрил нас в лени, и он крикнул:

— Вы так до смерти уработаетесь! Кончайте, нельзя же бесконечно вкалывать! Я принесу вам чего-нибудь выпить. Может, нам пойти куда-нибудь поужинать? Но Харальд ответил:

— Я буду грунтовать, пока не свалюсь с помоста. И в выходные поработаю, когда не будет мастеров. Я только хочу, чтобы меня не беспокоили.

— Тогда не буду мешать, — сказал Руфус.

— Тебя я не имею в виду, — крикнул Харальд с помоста, но обиженный Руфус уже удалился. Я услышала, как Харальд тихонько добавил: — На самом деле он мне тоже мешает.

Я качалась на облаках, нарисованных для меня на потолке Харальдом.

В уик-энд было лучше всего. Шел дождь. Снаружи облака, внутри облака. Мне опять было позволено помогать: я делала успехи в грунтовке. На моем лежачем помосте была магнитола. Харальд объяснил, что обычно не терпит музыки за работой, но сейчас может рисовать облака с закрытыми глазами. А на этой фазе музыка не помешает.

По радио по всем программам передавали хороший старый суперхит.

Эту песенку повторяли каждый час хотя бы по разу. Это была лучшая песня месяца, и каждый раз, когда ее передавали, Харальд кричал:

— Опять она! Запиши!

В воскресенье к обеду у нас целая сторона кассеты была записана одной и той же мелодией.

Мы рисовали в ритме этой песенки, каждый на своем помосте, как одержимые. Харальд наносил краску на потолке размашистыми движениями.

— Мне бы двумя кистями работать, — крикнул он мне. Моя кисть летала туда-сюда, как волшебная палочка. У этой песни был такой заводной ритм, что бедра сами начинали двигаться в такт, и надо было сдерживать себя. Ритм менялся от искрометного до нежно-лирического.

Лишь иногда мы пили внизу кофе. «Вальтрауд, — признался Харальд, — вечно жаловалась, что он охотнее сидит в своей мастерской, чем на пляже в Акапулько».

Я целиком и полностью понимала Харальда. Если бы мне рисовали заманчивые картины солнечного ничегонеделания, я бы тоже сказала, что нет ничего лучше, чем час за часом грунтовать на помосте небо.

Только в три мы сделали перерыв на обед… а потом Харальд лег ко мне на помост. Он сказал:

— Я попробую рисовать мокрым по мокрому, это получится и акриловыми красками. — Свой кистью он набросал белые облака на мою сырую голубую грунтовку, и границы облаков получились еще нежнее.

Харальд лежал рядом со мной на помосте, наши кисти перекрещивались, но мы не касались друг друга. Лишь один раз капелька с его кисти попала мне прямо на губу. Мое сердце громко заколотилось, но он этого не услышал, потому что в этот момент опять грянул хор.

Кто-то закричал снизу:

— Все хорошо?

— Да, — отозвалась я.

— Нет, — крикнул Харальд.

— Как поживает твоя компьютерная программа? — спросила я.

— Все полетело к черту! Ну и шум у вас здесь! — Руфус с грохотом захлопнул за собой дверь в контору.

— Он скоро возьмет себя в руки, — шепнула я Харальду, — вообще-то он совсем не агрессивный, честное слово.

— Это ты мне уже говорила, — сказал Харальд, врубил магнитофон еще громче и начал подпевать хору. Потом оценивающим взглядом посмотрел на свои облака. — Потрясающе хорошая здесь атмосфера! Такая классическая.

— Просто он злится из-за пропавшей информации, понимаешь?

— Да, — произнес Харальд, улыбнулся своему небу и зажег новую сигарету.

Некоторые песни можно слушать по сто раз. Харальд спустился вниз и передвинул помост. Облака вибрировали еще сильнее. Мы приблизились к крюку от люстры, центру нашей вселенной.

— Теперь сделаем лазурно-голубое небо, — объявил Харальд и шлепнул краску на потолок.

Из-за громкой музыки мы не услышали, как Руфус ушел из конторы.

93

В понедельник рабочие окончательно управились со столовой — комнатой отдыха. Чтобы усилить впечатление, я застелила столики новыми скатертями. Для столовой предусмотрены зеленые, розовые и белые скатерти — разная расцветка помогает разделить большой зал на индивидуальные островки. Эту идею мне подсказал Руфус.

— За завтраком в отеле каждый хочет побыть в одиночестве, — сказал он. К торжественным мероприятиям надо всегда стелить только белые, или только розовые, или же только зеленые скатерти.

В отеле стало так красиво, что мне все чаще становится жалко уезжать отсюда. Я выглядываю во двор. Руфус еще ждет от меня проекты оформления террасы. Он уже строит планы на будущий год, когда опять появятся деньги. Там, во дворе, должны появиться зонтики от солнца. Кое-какие участки можно забетонировать, насыпать земли и отгородить террасу от двора живой изгородью и цветами. Но это пока терпит. Сейчас закончен последний этап строительных работ. Работы еще, конечно, много, но все это уже мелочи, рабочие могут уходить, а у меня остается два месяца.

Когда в середине дня пришел Харальд, я сказала ему:

— В будущем году, когда во дворе все зазеленеет и зацветет, я приеду снова. — С замирающим сердцем я подумала: если бы Харальд сказал: не уезжай, останься здесь — что бы я ответила?

Но Харальд только улыбнулся:

— Тогда ты должна поселиться в комнате с розами.

В девятнадцатой. Комната для одной страстной ночи, как назвал ее Харальд. И это вся перспектива? Время от времени приезжать, чтобы провести с Харальдом одну страстную ночь в розовой комнате? Вечный роман с далеким возлюбленным? Я посмотрела на Харальда, но он больше ничего не сказал.

Он был явно в плохом настроении. Наш уик-энд на помосте доконал его. Я принесла ему кофе, но он оставался рассеянным и страшно чувствительным к малейшим шумам. Даже шуршание пленки раздражало его. Когда он, наконец, забрался на помост, явился маляр-хвастун и насмешливо спросил, кончится ли когда-нибудь эта возня с потолком. Харальд опять спустился вниз и сказал рабочему:

— Микеланджело когда-то сказал… А я повторю: приходите, когда я закончу. — И пошел прочь.

У двери, не оборачиваясь, Харальд пробормотал:

— Позвони мне, когда здесь опять все будет спокойно.

— Ладно, до завтра! — крикнула я ему вслед. Действительно, через день нам никто уже не помешает.

По фойе носился туда-сюда Руфус, снова въезжавший в контору. Она теперь стала вдвое меньше, чем прежде. Красивый шкаф красного дерева, который когда-то стоял там, где теперь устроен бар, отныне придает двадцатой комнате облик роскошных антикварных апартаментов. Руфусу вполне хватит двух канцелярских шкафчиков. Он рассчитывает покончить с бесконечными папками и все необходимые данные заложить в компьютер. Компьютер пока остается наверху в его квартире, чтобы он и ночью мог работать над своей программой.

В конце рабочего дня в честь окончания последнего этапа оформительских работ Руфус устроил мастерам небольшую пьянку и пригласил всех на открытие отеля третьего ноября. Один рабочий на прощание так зверски пожал мне руку, что чуть было не сломал пальцы. Когда, наконец, все ушли, я была еле живая от усталости. Какое счастье, что все оставшиеся работы мы будем делать без этой публики и что с завтрашнего дня я смогу опять работать с Харальдом.

Харальд, действительно, пришел и был готов до изнеможения рисовать оставшиеся облака. От моей помощи в грунтовке он отказался, добавив с обаятельной улыбкой, что это никоим образом не бросает тень на мои способности. Это лишь жертва, которую нам придется принести ради эффекта.

Тем не менее я осталась неподалеку. Для доски с ключами на приемную стойку я купила новые латунные таблички с номерами комнат. Столяр привинтил новые номера на старую, правда, отреставрированную доску. На каждой табличке, к сожалению, красовался ценник, а когда я соскребла его, остались следы клея. Не убери их, через несколько недель все покроется слоем пыли, и красота будет сведена на нет. Я покапала туда жиром, так лучше всего удаляется клей. Это была работа, достойная уборщицы. Но ведь быть дизайнером по интерьеру — значит не только создавать большие проекты, но и устранять мелкие недоделки. Харальд тоже занимался не одной только творческой работой, но и скучной грунтовкой. В полной гармонии мы вновь работали вместе: он наверху, я внизу.

Руфус уехал, чтобы сделать кое-какие покупки. Вернувшись, он привез с собой официально оформленный господином Шнаппензипом и подписанный Руфусом договор. В нем говорилось, что переданные отелю картины господина Харальда Зоммерхальтера и впредь остаются собственностью художника.

— Там также указано, что ты можешь снова забрать свои картины в любое время, — сказал Руфус, сделав ударение на словах «в любое время».

Харальд скупо отозвался:

— Ты весьма корректен Руфус, я ценю это. — Потом попросил, чтобы ему не мешали — в том числе и я. Когда Руфус ушел, он сказал: — Пока я это не закончу, я не в состоянии думать ни о чем другом, понимаешь?

Да. Я тоже слишком устала, чтобы провести свою первую ночь с Харальдом.

На следующий день мы оба чувствовали себя не лучше. Харальд напевал что-то себе под нос на помосте, я сидела в кресле и просматривала список текущих дел. В баре не хватало стеклянных подносов и подставок для бокалов, но это совсем мелочи. В дверь позвонили.

Это была Таня.

Еще не успев войти, она прокричала:

— У меня свободное время. Я позвонила Руфусу, и он сказал, что я имею шанс познакомиться с чудо-художником. — Потом она увидела почти готовый потолок в облаках и обомлела. Это было явственно написано на ее лице. Она воскликнула: — Сказка! Как подумаешь, что здесь было несколько месяцев тому назад! А теперь это дворец!

Харальд даже спустился с помоста, чтобы поздороваться с Таней.

Она благоговейно спросила:

— Когда вы закончите этот шедевр?

— Возможно, завтра.

— Уже завтра?

— При условии, что мне дадут спокойно поработать.

— Я исчезну сию секунду, — пообещала Таня, — я хотела зайти поблизости в один магазин. Не буду вам мешать.

— Сходи и ты с ней, — посоветовал мне Харальд, — купи себе платье, похожее на облако.

Я улыбнулась. Если Харальд завтра закончит работу, у нас будет большой праздник.

— Да, я составлю тебе компанию, если можно, — сказала я со смешком Тане, — и если мне для этого не надо переодеваться.

Она озадаченно посмотрела на мою запачканную рабочую одежду, но сказала только:

— Тогда пошли. — А потом попрощалась с Харальдом: — Была очень рада с вами познакомиться. Буду с нетерпением ждать возможности увидеть ваши картины.

Харальд послал нам вслед воздушный поцелуй.

— Ну, как он тебе? — спросила я Таню, как только мы вышли на улицу.

— Неплох. Создает себе в отеле идеальный выставочный зал. Но тем не менее здорово, что делает это бесплатно. Видно, что фанатик. И довольно богатый.

— Думаешь?

— Заметила, какие на нем часы?

Разумеется, я знала часы Харальда с лунными фазами, золотыми звездами и множеством тончайше нарисованных цифр на белой эмали. Они показывали день, месяц и даже год.

— Часы в его стиле, — сказала я, — старинные и в то же время современные, как и его картины. Часы хороши.

— Еще бы, раз в двадцать дороже «ролекса». Тебе не кажется, что этот мужчина живет в других измерениях, чем ты или, к примеру, я?

— Для Харальда важна только его работа. Все остальное ему безразлично. Он носит свитера с дырками.

— Что же еще носить к подобным часам? — хмыкнула Таня. — Если на запястье болтается целое состояние, можно не обращать внимания на свитера.

Меня больше интересовало, что надену завтра я. Таня подыскивала себе что-нибудь для работы. А я? Что надевают, когда отмечают с художником праздник свершения? Платье-облако? Но такого не бывает.

В первом магазинчике я долго присматривалась к бежевому платью из шелкового крепа, скромному, как чистый холст. Это не понравится Харальду, чересчур совершенно. Таня, не извиняясь, прервала беседу двух продавщиц: нет ли здесь чего-нибудь для деловой женщины? Потревоженная продавщица обиженно предложила ей нечто обтягивающее, едва закрывающее попу. Потом атласное платье с вырезом на спине до талии и еще одно, ажурное, на что Таня сказала, что она работает в банке, а не в ночном баре. Мы перебрались в следующий магазин.

Там я увидела фиолетовый шерстяной костюм. Неплохой, с большими фестонами на карманах и на лацкане. Но потом я вспомнила, как Харальд сказал, что фиолетовый — не мой цвет. Таня также нашла его далеко не сногсшибательным, а все остальное и вовсе не стоящим внимания.

Третий бутик был настольно изысканным, что без Тани я бы не отважилась войти туда. У входа нас перехватила продавщица, одетая так, словно была по меньшей мере овдовевшей герцогиней: черное платье, нитка жемчуга и платок от «Гермеса», завязанный узлом на плече. Для меня останется вечной загадкой, как добиваются того, чтобы эти скользкие платки не соскальзывали. Вдове-герцогине стоило неимоверных усилий не обращать внимания на мою замызганную внешность. Она так старалась, что Таню и вовсе не заметила, а сразу с утрированной вежливостью обратилась ко мне:

— Что желает милостивая госпожа?

Я объяснила, что хотела бы что-нибудь элегантное, скромное, но не мещанское.

— Мы торгуем исключительно элегантными моделями, которые никогда не бывают мещанскими, — ответила она с очаровательной улыбкой. — Что конкретно вы бы хотели?

Н-да, что именно элегантное я бы хотела? Купальный костюм или лыжный свитер? Передо мной открыты все возможности.

— Вероятно, костюм, — робко предположила я.

— Если дамы соблаговолят последовать за мной…

Бутик был настолько аристократическим, что в нем ни к чему нельзя было прикасаться самой. Она открыла раздвижную дверь и извлекла оттуда коричневую тряпку. Это был бесформенный хлопчатобумажный пиджак, такой длинный, что почти закрывал узенькую юбку.

— Изумительно, — безапелляционно сказала вдова, — и уценено, именно для вашего типа.

— Нет, — сказала я.

— Нет, — сказала Таня.

Ее вторым вариантом был бледно-розовый костюмчик: атласный жакетик и широкая юбка с бледно-зеленой нижней. В таком виде можно было бы сыграть какую-нибудь розочку в школьном спектакле. Другого применения я не могла себе представить.

— Нет, спасибо.

— Что же вам тогда показать? Пожалуйста, объясните подробней! — Мои пожелания явно выходили за границы фантазии продавщицы.

Таня пришла мне на помощь. Она объяснила, представив, что мне нужно для будущей работы у Элизабет, добавив, что сама она хотела бы что-то в этом же роде, только чуточку консервативнее, соответствующее имиджу служащей банка на руководящем посту.

Вдова-герцогиня радостно кивнула:

— О, разумеется, теперь я понимаю, что вы ищете. «Инвестированная одежда». — Она исчезла в глубине и вернулась с большим пластиковым пакетом. Внутри был костюм моего любимого ярко-синего цвета. — Только что привезли, — сообщила она.

— В этом что-то есть, — жадно сказала я.

— Да, — согласилась Таня.

Это был костюм из груботканого твида, ярко-синий с белыми, зеленовато-бирюзовыми и розовыми вкраплениями. Костюм в шанелевском стиле с четырьмя карманами на пиджаке. Карманы и лацканы обшиты бело-голубым кантом и много красивых золотых пуговок, которые, к счастью, не смотрелись дешевыми, как все золотые пуговицы. Я поняла с первого взгляда: это был именно тот костюм, в котором я могла бы пойти с Элизабет к заказчикам, и он был бы идеален для открытия отеля.

— Сколько он стоит?

— Желаете примерить? — продавщица вынула костюм, помогла мне надеть пиджак, извинившись при этом перед Таней. — Этот пиджак был бы вам чуточку узковат. Я сейчас принесу модель вашего размера. Не хотите ли делового серого цвета?

— Думаю, это было бы неплохо, — согласилась Таня, — хотя синий тоже очень хорош.

Пиджак в самом деле сидел на мне как влитой. И на такой красивой подкладке!

— Сколько стоит костюм? — спросила я, готовая к любой крайности.

— Это модель «прет-а-прет», но даже специалист не отличит ее от «от кутюр», — пояснила продавщица и с очаровательной улыбкой поискала в карманах ценник. Он был спрятан в верхнем левом кармашке. С той же улыбкой она произнесла: — Три тысячи девятьсот девяносто марок.

— Ведь это же почти четыре тысячи марок!

— Совершенно верно, — согласилась герцогиня.

Я была полна решимости купить его за любую цену, но есть же пределы. Я храбро произнесла:

— Этого я не могу себе позволить.

— Не забывайте, что этот костюм — капиталовложение. Вы будете носить его не один год.

— Даже если бы я могла это позволить, я бы себе такого не позволила, — из солидарности поддержала меня Таня.

Конец мечте.

Вдова-герцогиня, не приводя дальнейших аргументов, капитулировала перед нашей неплатежеспособностью. Я вернула ей пиджак, она проверила подкладку, словно я могла испачкать благородную материю.

— Большое спасибо, до свидания, — сказали мы обе.

— Удачного дня вам, — ответила герцогиня.

— Кто покупает такие вещи? — спросила я себя, Таню и весь остальной мир, когда мы вышли на улицу.

— Я знала одну такую девицу. Она после школы получила от своей бабушки большое наследство и годами покупала подобные тряпки. Она всегда говорила, что такая одежда — вложение денег. Она поможет найти мужчину, который в будущем все бы это оплачивал. Разумеется, она не нашла ни одного, изъявившего такое желание. Сейчас она полный банкрот. Недавно кто-то видел, как она покупала в «Вулворте» пару резиновых сапог.

— Что же нам теперь делать? — У меня пропало всякое желание бродить по магазинам. Но Таня все-таки хотела найти что-то стоящее.

В самом деле, через магазин мы нашли костюм с белой шерстяной юбкой и черно-белым пиджаком. На мне он смотрелся чересчур строго, а на Тане — просто супер. Стоил он тоже немало — восемьсот марок, но Таня сказала, что ничто не обходится так дорого, как рабочая одежда для женщин. Она уже давно заметила, что еще встречаются дешевые вечерние платья, не выглядящие дешево, но уж никак не бывает дешевых костюмов, которые не выглядели бы дешево. Этот костюм действительно можно было бы носить не один год.

Пока Таня расплачивалась, я обнаружила возле кассы целую коробку, полную черных пластмассовых плечиков. Их можно было брать бесплатно, а нам в отеле срочно нужно было несметное количество вешалок. Я нахожу ужасным, когда в платяном шкафу не хватает плечиков. Поскольку Таня купила дорогой костюм, мне подарили большой пакет бесплатных вешалок.

В высшей степени довольные мы вышли из магазина, и тут я увидела на вешалке перед магазином темно-синий блейзер, сильно уцененный. Такие вещи всегда могут понадобиться, тем более на работе у Элизабет. Таня сказала: если я его не возьму, она купит его сама.

Мы снова вошли в магазин. Я померила пиджак без свитера, он подошел отлично. Продавщица понесла обычную чепуху, что я могу носить блейзер с юбкой или блузкой. Пока она не успела объявить, что блейзер подойдет и к джинсам, я сказала: «Покупаю», отдала ей его и пошла обратно в кабинку, чтобы натянуть свой свитер. И вдруг услышала знакомый голос:

— Я читала в одном объявлении, что вы торгуете коллекцией «Наконец беременна». К вам уже поступила новая зимняя коллекция?

Голос пригородной проститутки.

— Конечно, мадам.

Я поспешно отодвинула занавеску кабинки и осторожно выглянула. Это в самом деле была Анжела! И не только она! Рядом стояла Мерседес, а с ней — старый мерзавец, предлагавший мне десять марок за быструю «интимную услугу». Тот самый, с обручальным кольцом и выдуманной женой. Бенедикта М. Виндриха поблизости видно не было.

— Мне нужно вечернее платье для беременных женщин, — сказала Анжела. На ней был спортивный костюм, который мог быть одолжен Норой, если бы не надпись на животе большими буквами: «Бэби на борту». Анжела была такой жирной, будто на борту была по меньшей мере тройня.

— Вечерние платья там, — сказала продавщица. Анжела, Мерседес и ее приятель пошли за ней.

Я прошептала Тане, ждавшей возле кабины:

— Та блондинка, беременная, — это Анжела! А тощая, черненькая, — Мерседес!

— Ох ты, Господи, в самом деле Анжела! — тихонько воскликнула Таня и вошла в кабину. Таня подглядывала слева от занавески, а я справа.

Анжела вернулась. За ней следовала продавщица, которая несла на вешалке что-то канареечного желтого цвета. Мерседес и ее приятель замыкали шествие. Анжела вошла в кабину на другой стороне зала, прямо напротив нас.

— Тысячу лет ее не видела, бог ты мой, как же она выглядит! — прошептала Таня. — Что это она вдруг стала блондинкой? Мало ей беременности?!

Мерседес и старый мерзавец стояли всего в трех шагах от нас перед Анжелиной кабинкой.

— Это тот самый тип, который раньше всегда жил в отеле, — пояснила я шепотом Тане, — и которого Руфус выгнал, когда он предложил мне десять марок за «быстрый номер». Мерседес всегда представляла его как своего ненаглядного. Но когда она продемонстрировала Леманна, я решила, что они поругались.

— Ах, так это не одолженный мужчина? — прошептала в ответ Таня. — Ну ясно, кто оплатит такую внешность.

— Тот Леманн из «Джентльменов напрокат» хорошо выглядит и очень милый, но, видно, его постоянные услуги не по карману Мерседес.

Мерседес обратилась к своему так называемому ненаглядному:

— Даже мама идет с нами на бал застройщиков и архитекторов. Только у тебя, как всегда, нет времени. Мне придется проявить благосклонность к одному из моих других поклонников. Смотри, не ревнуй.

Что он пробормотал в ответ, мы не поняли.

Анжела вышла из примерочной кабины. Канареечный желтый цвет в сочетании с ее белыми волосами выглядел чудовищно. Еще чудовищнее было само платье. Начиная от груди, на нем была шифоновая занавеска, расходящаяся посередине, как театральный занавес. Оттуда торчал Анжелин живот. Продавщица взяла две половинки занавески, оттянула их назад и свободно сдрапировала на Анжелиной попе.

— Это носят так, — пояснила она. Теперь живот был виден еще лучше, и Анжела, воплощенное материнство, сразу положила туда свою руку. Под шифоном был канареечный облегающий костюм. К верхней части с шифоновой занавеской полагались короткие — до колен — узкие штанишки. Грейпфрут на ходулях под вуалью, да и только! — Это замечательный материал, он тянется и тем не менее облегает тело, — объяснила продавщица. — Он великолепно подчеркнет ваш животик.

— Думаешь, Бенни это понравится? — спросила Анжела Мерседес.

Так, значит, его тут нет, подумала я. Только это и больше ничего.

— Наверняка понравится, — мечтательно произнесла Мерседес. — Он так безумно радуется ребенку.

— Это самое прекрасное в беременности. Можно быть толстой, не комплексуя, — произнесла продавщица.

— Хорошо, я это возьму, — решила Анжела. — Кроме того, я хочу примерить длинное красное.

Не успела Анжела снова исчезнуть в кабине, как Мерседес отвернулась — прямо в нашу сторону, — скорчила гримасу, надула щеки и закрыла рот рукой, будто ее сейчас вырвет. Ее приятель скосил глаза в сторону Анжелы и высунул свой гнусный язык.

— Очаровательная парочка, — прошептала Таня.

Продавщица протянула Анжеле в кабину что-то бордовое до пола.

— Это тебе тоже будет к лицу, — воскликнула Мерседес, отчаянно гримасничая.

— Раз уж мы здесь, — сказал ее так называемый ненаглядный, — мне нужен подарок для больной жены. — Он пошел к вешалке с блузками и взял утопающий в рюшках экземпляр. — Вот эта ничего.

— Это не слишком молодежно для твоей жены? — спросила Мерседес.

— Ей все идет, — заявил мерзавец с видом знатока.

Мерседес посмотрела на ярлычок:

— Однако очень, очень дорогая.

— Если уж я иду с тобой по магазинам, мне нужно что-то приносить и своей жене. — Он передал блузку продавщице. — Такую, пожалуйста, сорок восьмого размера. — Потом повернулся к Мерседес: — Да не стой ты с похоронным видом! Выбери и себе что-нибудь, ты тоже заслужила.

— Нет у него никакой больной жены, — прошептала я Тане, — наверное, покупает блузку для другой бабы. Но Мерседес даже не знает, что он не женат.

— Помню, — прошептала Таня в ответ, — ты рассказывала нам эту историю.

— Что же мне выбрать? — загнусавила Мерседес. — Как тебе облегающее платье с блестками? Я со своей фигурой могла бы такое носить. Я ведь стройна, как тростинка.

— Ну, тогда возьми, — буркнул ненаглядный.

Анжела вышла из кабины. Боже! Грудь и бедра задрапированы в бордовые складки, и лишь живот мощно выпирает из них.

— Очаровательно! — воскликнула продавщица. — Такие модели вы найдете только в нашей коллекции для беременных!

— Думаешь, оно понравится Бенни? — опять спросила Анжела.

Таня сделал вид, будто сейчас от смеха прокусит занавеску.

— Несомненно, это очень изысканная модель. В ней есть парижский шик, — произнесла Мерседес каким-то неестественным голосом. — Была бы я беременна, носила бы такое.

Даже Анжела, похоже, заметила, что Мерседес кривит душой.

— Что-то я не уверена, — сказала она.

— Эту модель вы сможете носить и после беременности, она подойдет к любой фигуре, — заметила продавщица.

— Вот и померь сама это платье, если считаешь его таким изящным, — предложила Анжела Мерседес.

— Я? — Мерседес невольно сделала шаг назад.

— Примерьте. Вы убедитесь, что эта модель тянется во все стороны, так умело она скроена, — сказала продавщица.

— Ну давай, — подстегивала Анжела.

Мерседес поколебалась, но возражать не стала.

Когда она вышла из кабины, Таня не удержалась от легкого вскрика:

— Неужели такое бывает? — Драпировка на груди, туго натянутая у Анжелы, провисала у Мерседес почти до талии, а складки на бедрах опустились ниже ее обвислого зада.

— На тебе оно смотрится лучше, — заявила Анжела.

— Нет, на тебе, — не согласилась Мерседес. Она обратилась за поддержкой к своему приятелю. — Ты согласен?

— Возьми его, — неожиданно сказал ненаглядный, — чтобы утрясти дело. Я хочу еще пойти поесть до своего отъезда. Анжела ведь твоя лучшая подруга, так что вы сможете меняться этим платьем друг с другом.

— Ну, если ты так считаешь, — все еще колебалась Мерседес.

— Заверните, — распорядился поклонник.

Анжела вздохнула:

— Еще мне срочно нужна домашняя одежда. Что-нибудь мягкое и пушистое, чтобы сидеть с Бенни у камина.

Продавщица принесла обтягивающий костюм из плюшевого бархата с пестрым рисунком.

Это было чудовищное зрелище. Анжела напоминала в нем динозавра: жирное тело, тонкие ручки, массивные ноги — и все это в розово-оранжево-черных зигзагах.

— Руфусу бы понравилось, — прошептала я.

— Нет, — ответила Таня, — ты его недооцениваешь.

Даже Анжела засомневалась, увидев себя в зеркале.

— Я должна спросить у мужа, — сказала она.

— Что? — оторопела я. — Она замужем? Ее папочка разрешил ей выйти замуж за Бенедикта?

— Наоборот, — прошептала Таня. — На прошлой неделе Фабер кричал по телефону на его мать: если она и впредь будет везде болтать, что благодаря женитьбе Бенедикт станет совладельцем фирмы, он обратится к адвокату. Это злонамеренная дискредитация.

— Честно?

— Детлеф слышал этот разговор.

— Бенни будет очарован, — лицемерила Мерседес перед нашей кабиной.

— Это очень молодежная модель, — старалась продавщица.

— Молодежная? — глупо переспросила Анжела.

— Наша главная закупщица специально выбирает эти молодежные модели. Многие наши клиентки имеют мужей моложе себя, и они покупают такие вещи весьма и весьма охотно.

— Мой муж тоже моложе меня, — сказала Анжела с идиотской ухмылкой.

— Тогда вы следуете моде, — похвалила ее продавщица. — Сегодня женщины охотно выходят за мужчин моложе себя.

— Это правда? — удивилась Таня. — Бенедикт моложе Анжелы?

— На один месяц.

— Вот это да, — прошептала Таня, — Анжела воистину не упускает ни одной возможности выставить себя на посмешище.

— О'кей, беру и это, — подвела черту Анжела, — достаточно на сегодня.

— А теперь, наконец, вспомнят о бедных мужчинах! Пора платить. Тут подойдет муж и на пару годочков постарше, — выкрикнул ненаглядный на весь магазин и протянул широким жестом продавщице свою кредитную карточку. Еще громче он произнес: — Я плачу за все для этой дамы! — Он показал на Мерседес. Потом похлопал по плечу Анжелу. — Само собой разумеется, я и за вас бы заплатил, но тогда у меня будут неприятности с вашим женихом.

— Да, — хмуро согласилась Анжела.

Мерседес сладко пропела:

— Мы, незамужние женщины, все-таки в лучшем положении. Мужчины изо всех сил стараются угодить нам и вовсю балуют.

— Позвольте пригласить вас к кассе, — сказала продавщица.

— Ну разумеется, — снова загрохотал на весь магазин ненаглядный, — для того мы, мужчины, и существуем. — Будто весь магазин уже не знал этого.

— Наконец уходят, — сказала я Тане, — подождем, когда они выйдут на улицу… — Тут нашу занавеску отдернули.

— Что вы здесь до сих пор делаете? — это была продавщица.

— Мы как раз уходим, — независимо произнесла Таня.

Продавщица крайне недоверчиво посмотрела на нас, но Таня невозмутимо прошествовала мимо. Я пошла за ней, пригнувшись за вешалками, прокралась мимо кассы, где стояла вся троица, но тут вдруг продавщица закричала:

— А что с вашим уцененным блейзером? Вы уже не хотите брать его?

Сгорбившись, спиной к кассе, я прохрипела в ответ:

— Я передумала.

— Плечики вы, тем не менее, можете взять, они бесплатные! — В бешенстве прокричала продавщица. В панике я забыла свой пакет. Продавщица поднесла мне его, и поскольку у меня было такое ощущение, что за мной наблюдают от кассы, я сказала:

— Пожалуй, я все-таки возьму блейзер. — И отправилась с ней назад к кабине.

Теперь она окончательно сочла меня за сумасшедшую.

— Блейзер уже лежит на контроле, — сказала она, — пройдите, пожалуйста, со мной.

Склонив голову, я встала у упаковочного столика возле кассы, пытаясь не видеть Анжелу и Мерседес. Продавщица сказала даме, которая как раз упаковывала динозавровый костюм Анжелы:

— Это покупательница с уцененным блейзером, упакуйте ей и плечики, она находит им применение. — Я лишь кивнула.

— Ах, так ведь это же… — воскликнула Анжела. Моего имени она не произнесла, будто забыла его.

— Ах да, эта… — протянула Мерседес, тоже демонстративно запамятовавшая мое имя.

— Привет, — сказала я, не узнавая свой собственный голос.

— Отдайте ей в придачу и мои плечики, — прогнусавила Анжела, — у нас дома только модельные, из чистого плексигласа.

— Мои, пожалуй, тоже, — не отставала от нее Мерседес. — Я пользуюсь исключительно плечиками из ценных лесных пород.

— Охотно, милые дамы, — сказала продавщица, отложила в сторону плечики и протянула ненаглядному чек. — Будьте любезны расписаться здесь.

Он с опаской взял чек и сунул его под нос Мерседес:

— Подпиши сама, я не желаю знать, во что ты мне обходишься. Расплата еще придет.

Мерседес, хихикая, подписала.

— Ах ты мой ненаглядный, — ласково заворковала она и вернула ему чек. Потом посмотрела на меня, жутко развеселившись: — Судя по твоему виду, ты все еще управляешь пылесосом.

Ее приятель громко заржал.

— Как любопытно, — неожиданно громко произнесла Таня, — только что мы стали свидетелями экономического преступления. Самого настоящего мошенничества с кредитной карточкой.

— Почему же? — ошарашенно спросила продавщица. — С чего вы взяли? Я проверила карточку, она не числится в украденных или арестованных.

— И тем не менее это был обман, — стояла на своем Таня, — и вы должны знать, почему. Если женщина подписывает чек по кредитной карточке мужчины, значит, подписывает явно не владелец карточки. Стало быть, это надувательство. Подделка документов.

Продавщица уязвленно посмотрела на кредитку.

— То, о чем вы говорите, мне, разумеется, известно, — высокомерно произнесла она. — Но поскольку на этой карточке стоит женское имя, я могу сделать вывод, что все в порядке.

С заговорщицкой улыбкой она спросила Мерседес:

— Ведь вы госпожа Мерседес Виндрих? Это же ваша карточка?

— Разумеется, — поджав губы, ответила Мерседес, а потом набросилась на Таню: — Как вы смеете обвинять меня в подлоге! Я заявлю на вас!

— Ах вот оно что! Вы отдали ему свою карточку для оплаты! Вы так ловко разыграли нам всю сцену, что я и вправду решила, что господин собирается оплатить ваши покупки. Даже удивилась.

Анжела прохрипела, как умирающий динозавр:

— Мне плохо. Я должна выйти на свежий воздух.

— Пошли, — подхватила Мерседес и взяла Анжелу под руку.

Ненаглядный мерзавец нес пакеты.

— Для того мы, мужчины, и существуем, — сказал он продавщице, хотя и довольно робко.

— Ждем вас за покупками в нашем магазине, — напутствовала продавщица всю троицу и проводила их до двери. Вернувшись к кассе, она ядовито спросила меня: — А как будете расплачиваться вы?

— Наличными. — Я могу себе позволить платить наличными, мне не надо содержать мужчину, подумала я. И сама удивилась, насколько безразличным мне стало мое прошлое. Несчастная Анжела! Отец запретил ей выходить замуж, хотя она беременна. Бедный Бенедикт тем более зависел от своего шефа. А уж Мерседес могла вызывать только жалость: Анжелу она не могла доить, наоборот, ей придется выложить все до последнего пфеннига, чтобы иметь право играть ее придворную даму. Но все это было мне абсолютно безразлично.

На улице Таня спросила меня, как я себя чувствую после этой знаменательной встречи.

— Лучше, чем раньше. — Это была правда.

— Я рада, — сказала Таня.

— А ты не боишься, что у твоего Детлефа будут неприятности с Анжелой из-за того, что ты так опозорила Мерседес?

Таня засмеялась:

— Нет, не боюсь. Детлефу нет нужды пресмыкаться перед Анжелой. Иначе у него были бы неприятности со мной. И перед шефом ему не нужно холуйствовать, для этого он слишком хорошо работает. — Таня взглянула на часы. — У меня сейчас встреча с ним, мы хотим пойти поужинать. Пойдешь с нами? Можешь удостовериться у Детлефа, что я сказала тебе правду.

— Нет, я лучше вернусь к… своей работе.

— Тогда желаю приятно провести вечер. Позвони мне, если мастер разрешит общественный просмотр своего творения. И передай привет Руфусу.

По пути домой я подумала, что было бы глупо покупать для праздника с Харальдом нарядные шмотки. Я ему нравлюсь такой, какая есть. К тому же я недавно прочла в одном журнале личное мнение Ива Сен-Лорана: «Женщине, чтобы быть красивой, нужны лишь три вещи: черная юбка, черный свитер и мужчина, который ее любит». У меня было все, что нужно.

Харальд встретил меня радостным смехом:

— Ну наконец-то ты пришла! Я тебя заждался, ты нужна мне для генеральной репетиции.

— Ты закончил? — Я разволновалась. Но потом увидела сама, что работа была не совсем закончена.

— В некоторых местах я должен завтра расставить акценты. А над креслами уберу синеву, тогда облака будут парить выше. Но сейчас я должен с тобой прорепетировать.

— Что мы будем репетировать?

— Погоди. Ты становишься сюда. — Он показал на место перед приемной стойкой. Принес с помоста магнитолу и поставил ее на пол. Потом пошел к машине, принес оттуда кассету и поставил ее. Однако слышно ничего не было.

Харальд подошел ко мне, слегка прижал к себе, взял мою левую руку, положил на свое плечо, взял правую, поднял ее и посмотрел мне в глаза. У меня закружилась голова.

— Когда… — спросила я, но тут грянула музыка.

Это был вальс «На прекрасном голубом Дунае» Иоганна Штрауса. Ух ты!

— Боюсь, я не умею танцевать ва…. — Харальд уже закружил меня, все вперед и вперед, легко прижимая к себе. Я еще успела вспомнить, как трудно было на уроках танцев обходить углы, а мы уже завершили первый круг. Потом я удивилась, что «Дунайский вальс» пели. Но в этом был весь Харальд, он выбрал не какую-нибудь оркестровку, а самый красивый «Дунайский вальс».

Звонкие, высокие мальчишеские голоса пели как попало, это было сплошное ликование. Харальд продолжал кружить меня. Я смотрела на него, а он — на свои облака.

Это было невыносимо безвкусно. В заляпанной краской одежде мы танцевали «Дунайский вальс». Не жизнь, а мечта. С Харальдом все превращалось в музыку.

— Здесь заедает, — сказал Харальд, на миг замерев перед дверью в контору, — ритм этого облака тяжеловат, надо будет завтра убрать немного пафоса.

Иногда Харальд раскачивался в разные стороны, не вращаясь. Это было хорошо, потому что у меня кружилась голова, и я боялась рухнуть без сознания. Что там мелькнуло на лестнице? Чья-то тень? Взломщик? Может, Руфус?

— Это облако висит криво, — сказал Харальд, — его надо убрать.

— Я считаю, что все облака превосходные, — сказала я, с трудом переводя дыхание.

— Фальшивое облако — как фальшивое чувство. Я бы никогда не смог к нему привыкнуть, — сказал Харальд. — Фальшивое облако — это китч. Прочь отсюда.

Пусть он никогда не кончится, этот вальс.

Когда он все-таки закончился, я стояла как оглушенная. Харальд склонился передо мной, поднес мою руку к губам и воскликнул:

— Больше музыки! Больше света!

А я просто стояла.

Он включил все освещение, перемотал кассету, опять склонился передо мной в поклоне, взял мою руку… Я вновь посмотрела в его глаза, и все началось сначала.

Неожиданно на лестнице опять метнулась чья-то тень. На случай, если это был Руфус, я крикнула:

— Я принесла тебе много плечиков!

Тень исчезла.

— То же самое еще раз, — воскликнул Харальд, как только стихли последние аккорды, — я должен пережить это еще раз в том же ритме. Потолок освещен слишком слабо. Нельзя сделать свет поярче?

— Можно было бы ввернуть более мощные лампочки, — еле переводя дух, сказала я.

— На это у нас нет времени. Разрешите?

Легко и непринужденно Харальд прокрутил меня за палец вокруг оси, словно мы танцевали рок-н-ролл. И в тот момент, когда я опять повернулась к нему, увидела наши руки на фоне облаков, и они показались мне частью знаменитой потолочной росписи Микеланджело «Сотворение Адама». Господь коснулся Адама одним пальцем своей простертой руки, и Адам ожил. Точно так же было и со мной.

Облака опять поплыли. Волны Дуная опять покачивали нас.

Музыка смолкла. Харальд поклонился мне, я ответила книксеном.

Харальд поцеловал мою руку. Ну и сцена! Спецодежда в роли театральных костюмов!

Я расхохоталась до слез.

Что за день!

— Завтра все будет закончено, — сказал Харальд.

Завтра будет еще и ночь.

94

В субботу Харальд пришел раньше обычного, потребовал термос с кофе на помост и абсолютный покой. Когда часа через два я осмелилась спросить, не нужно ли ему чего-нибудь еще, он только хмуро буркнул:

— Исчезни до вечера. Часов в шесть я закончу и буду другим человеком.

На цыпочках я удалилась.

Сознание, что Харальд на пороге большого свершения, вдохновило и меня сделать что-нибудь замечательное. Я решила настелить дорожку в коридорах. Это планировалось сделать незадолго до открытия, но, поскольку никто больше не шлепал по дому в заляпанной обуви, можно постелить и сегодня.

Начала я на четвертом этаже — не совсем, конечно, бескорыстно. Я хотела уже этой ночью насладиться красотой у двери своей комнаты. Я убрала пленку с пола. Мисс Плейер все уже отчистила, теперь достаточно было пропылесосить и отскрести остатки клейкой ленты. Дорожки заготовлены для каждого этажа в подсобках: один длинный кусок и два покороче — для разветвления у лифта. Крепежные штанги плотник уже приготовил. Мне оставалось только отвинтить их с одной стороны, вынуть штангу, вдеть ее в пришитую к ковру петлю и все опять завинтить. С этим я справилась быстро. Потом раскатала дорожку до противоположной штанги на другом конце коридора: не хватало десяти сантиметров. Никакой причины для паники, я ведь точно знала, что все размеры совпадали. Наверное, это оттого, что ковер лежал свернутым и немножко сморщился. Я принялась тянуть его.

Мне удалось вытянуть дорожку на три сантиметра. Больше никак. Тогда я прикрутила с одной стороны два коротких куска. Потом долго примеряла, как лучше — чтобы длинный кусок был виден целиком или чтобы два коротких пересекали его. Пересечение выглядело лучше. Но с каждого конца недоставало по нескольку сантиметров. Я безуспешно попыталась вытянуть ковер и в конце концов позвонила Руфусу. Он тут же пришел мне на помощь.

Мы сидели на полу, друг против друга, тащили ковер в разные стороны и миллиметр за миллиметром достигли своей цели.

— Уф! Одна я никогда бы не справилась, — выдохнула я.

— Я тоже, — сказал Руфус.

То же самое мы проделали и на третьем этаже. Я шла с пылесосом перед Руфусом, раскатывавшим за мной ковер. Мы отскребли остатки клейкой ленты, отвинтили зажимы, привинтили вновь и потом долго что есть мочи вытягивали ковровые полотнища. С Руфусом тоже приятно работать, правда, работа с ним не была музыкальной мечтой. Тем не менее результат получился отличный.

— Сделаем и второй этаж? — спросил Руфус.

Было уже почти шесть. Скоро можно показаться у Харальда.

— Я больше не могу, — вздохнула я. — К тому же я должна еще помочь Харальду.

— Если тебе опять понадобится моя помощь, — обиженно сказал Руфус, — позвони.

— Конечно. Спасибо тебе большое, Руфус.

Поскольку Харальд не давал о себе знать, я сначала поднялась в свою комнату, чтобы переодеться. Волосы я помыла еще утром и долго укладывала феном. Теперь мне предстояло принять как можно более красивый вид, но без выпендрежа. Вечер был не очень теплый, значит, можно выйти в черном джемпере с длинными рукавами. Поначалу я хотела надеть к нему просто черные джинсы, но потом остановилась на черной узкой юбке, к которой подойдут красные туфли на высоких каблуках. Повесить разбитое сердце? Нет, оно сюда не подходило.

Я тихонько спустилась вниз по лестнице, чтобы не спугнуть Харальда шумом лифта. Наверное, он еще не управился. Подожду, чтобы не мешать.

Я сошла в темноте с лестницы. В фойе были включены все лампы. И тут я увидела его — он лежал на полу, возле помоста, на спине! Неподвижно!

— Господи! — вскрикнула я и подбежала к нему. — Что случилось?

Он показал жестом наверх.

Я посмотрела на потолок, и у меня потемнело в глазах. Я зажмурилась и опустилась рядом с Харальдом на пол.

— Нет! — закричала я.

— Нет? — засмеялся Харальд.

Я опять посмотрела наверх. Страшное видение еще было там.

— Нет!

От стены конторы почти до середины фойе тянулся огромный черный клин! Клин, пришедший как бы из бесконечности, взрывавший пространство и все разрушавший. Было такое ощущение, что через десятые доли секунды на землю обрушится метеорит и наступит конец света.

Мне показалось, что я сейчас сойду с ума.

— Зачем ты это сделал? — спросила я из последних сил.

— У меня не было другого выбора, — ответил Харальд, будто я спросила его, зачем он родился. Он склонился надо мной и сказал со смешком, будто учитель, задающий ребенку вопрос, на который есть только один простой ответ. — А что бы, к примеру, сделала ты?

— Харальд! Я бы убрала эту черную глыбу! Она все разрушает.

— Я тебе не верю, — ответил он.

— Харальд, это отель! Ты не можешь пугать гостей предчувствием конца света! Это не крематорий! И не дорога ужасов. Ты сошел с ума?!

— Я не сумасшедший! — яростно выкрикнул Харальд. — И не могу интерпретировать это как страх перед концом света. Это отрицание. Я не могу просто сфабриковать декорацию с облаками в стиле Микеланджело!

— Глыба должна исчезнуть! Если ты ее не уберешь, я ее закрашу.

— Ты этого не сделаешь.

— Сделаю, клянусь тебе! — Я поднялась.

Харальд тоже встал.

— Я тебе еще раз повторяю: если ты не уберешь этот клин, я уберу его сама. Это чудовище сводит на нет все, что мы планировали, Руфус и я.

Харальд обежал фойе.

— Ты это серьезно?

— Да.

— Ладно, я уберу его, — неожиданно согласился он. — Он кажется мне немного поверхностным и легковесным. Но прежде эксперимент должен быть сфотографирован.

Для меня осталось загадкой, что было поверхностного и легковесного в этой глыбе. Я была рада, что Харальд так легко пошел на уступку. Но я не испытывала к нему чувства благодарности, прежнего безмятежного мира уже не вернешь. Ради своего каприза, ради голого экспериментирования Харальд был готов поставить на карту весь успех моей работы.

Я механически произнесла:

— Я принесу свой фотоаппарат и сразу это сфотографирую.

— Нет, — возразил Харальд, — это должно быть сделано профессионально. — Он пошел к телефону.

Там сразу сняли трубку.

— Это я, — сказал он. — Ты можешь для меня кое-что сфотографировать?

Короткая пауза.

— Завтра утром было бы лучше, — сказал он. Опять пауза, достаточная, чтобы произнести «Хорошо». Харальд продиктовал адрес отеля, поблагодарил и повесил трубку.

Он поглядел на мои красные туфли и сказал:

— Завтра утром в десять Вальтрауд придет фотографировать. Я зайду в обед и снова нарисую тебе симпатичные дунайские облака поверх конца света. Согласна? Тогда до завтра, — небрежно бросил он и ушел.

Я и пальцем не пошевелила, чтобы задержать его.

Я позвонила Руфусу:

— Произошла катастрофа, но она скоро будет устранена. Не смотри на потолок, когда придешь в фойе. Я не могу тебе этого описать, но все опять будет в порядке.

Руфус, конечно, тотчас же спустился. Он, как мог, пытался скрыть свой шок.

Мне было стыдно перед ним.

— Если эта Вальтрауд не появится завтра до двенадцати, я сама начну закрашивать глыбу. Обещаю тебе.

— Собственно, глыба не так уж плоха, — заметил Руфус, — она выглядит как метеорит, который в конце мелового периода якобы рухнул в море. Может, и в самом деле из-за этого все вымерло.

95

Она пришла без десяти десять.

До того, как я увидела Вальтрауд, я не задумывалась, как выглядит совершенная женщина. Теперь я это поняла. Высокая блондинка, волосы забраны наверх, отдельные вьющиеся пряди обрамляют совершенное лицо. Ее губы, как это ни банально звучит, созданы для поцелуя. На ней костюм цвета персика. Он не мог выглядеть безвкусно, как не может быть безвкусным персик — это именно то, что нужно к ее персиковой коже. Я в растерянности разглядывала ее костюм: не было никакой надежды, что он стоит меньше четырех тысяч. Лацкан украшал черный необработанный драгоценный камень в форме клина, отделанный по краям квадратными бриллиантами. Я еще никогда не видела драгоценность, столь ненавязчиво украшенную бриллиантами.

— Доброе утро, — поздоровалась Вальтрауд. — Надеюсь, я не слишком рано пришла? Я не хотела заставлять вас ждать. — Голос ее был как мед.

— Доброе утро, — ответила я. У меня был голос побитой собаки.

Руфус глупо улыбнулся, когда она протянула ему руку.

— Харальд мне много о вас рассказывал, — произнесла она. — Здесь действительно очаровательная атмосфера.

Я откашлялась и посмотрела на потолок.

— О да, — кивнула она, — клин необходимо убрать. Это всего лишь эксперимент, не имеющий художественной ценности. И вы абсолютно правы, это не гармонирует с интерьером отеля.

— Большое спасибо, — искренне поблагодарила я.

— Я привезла с собой прожектора, сейчас принесу их из машины. — Она вышла. На щиколотках ремешки черных замшевых туфелек на каблучках перекрещивались, что выглядело невероятно сексуально, замша была бархатисто-мягкой.

— Я помогу вам, — вызвался Руфус и побежал за ней.

Я не мигая смотрела им вслед. Можно было не сомневаться, какая именно из припаркованных машин ее: разумеется, это был серебристый «морган», той же модели, что у Харальда.

Она профессиональными движениями установила прожектора, так осветив черную глыбу, что она внушала еще больше страха. Она фотографировала вдумчиво, несколько раз переставляя прожектора: в меняющемся освещении то казалось, что глыба вот-вот обрушится на зрителя передним острым краем, то — что убьет боковой гранью.

— Как это у вас здорово получается, — восхищенно заметил Руфус, путавшийся у нее под ногами.

Еще бы ей не делать это здорово, подумала я. В конце концов, она профессионал, работающий для профессионала. Иначе бы Харальд не выбрал ее.

— Это моя профессия — фотографировать картины, — сказала она со скромной улыбкой.

— Я слышал, вы работаете в «Сотбис», — сказал Руфус. От кого это он слышал — от меня? Насколько помню, я об этом рассказывала только Тане.

— Да, — она опять улыбнулась, — моя узкая специализация — живопись восемнадцатого и девятнадцатого веков. Я также обслуживаю клиентов, которые приходят на наши аукционы или обращаются к нам за консультацией. Я думаю, мы могли бы размещать у вас наших приезжих клиентов.

— Это было бы замечательно, — обрадовался Руфус. — Как вы думаете, Харальд все же развесит здесь свои картины, если не будет клина?

— Я настаиваю на этом, — сказала она своим медовым голосом. — Я поставила условие: если Харальд выставит свои картины в мастерской, мы чужие люди. Я ни в коем случае не хочу ему ничего диктовать. Это в его собственных интересах, он и сам знает, сколько времени отнимают у него заказчики. И еще больше времени крадут все эти искусствоведы, которые заявляют, что должны посмотреть, как выглядит художник, чтобы лучше понять его творчество. Харальд не может позволить, чтобы ему постоянно мешали. Выставить здесь картины — это оптимальный вариант.

— Почему он всегда рисует эти метеоритные клинья?

— Поскольку вы сейчас непосредственно связаны с его творчеством, я могу открыть вам один очень личностный мотив, который никогда не упоминает Харальд, — клин трактуют как протест против его отца.

— Как это?

— Вы не знаете его отца? Профессора Зоммерхальтера?

— Нет.

— Профессор Зоммерхальтер — всемирно известный пластический хирург. Харальд упрекает своего отца, что тот превратил красоту в клише, и красота перестала быть темой искусства.

— Ах! — Больше я ничего не смогла вымолвить.

— В принципе, Харальд хотел бы запечатлять красоту, но большинство людей увидело бы в его творчестве лишь вынужденное повторение работы отца. Это психология нашего времени — Харальда хотят классифицировать с оглядкой на его отца, а не через его собственное творчество. Это парализует.

— Парализует, — с искренним согласием кивнул Руфус.

— Харальд должен отрицать работу своего отца, чтобы самому творить. Лишь созданное им самим делает человека счастливым. Харальду, как единственному ребенку в семье, особенно трудно избежать влияния богатства своего отца. Для художника плохо, когда в его жизни все происходит слишком спокойно, без борьбы. Это лишает его силы.

Я дивилась на Вальтрауд — все в ней казалось мне идеальным. Как я могла осмелиться только подумать, что могу конкурировать с совершенной личностью? Я пробормотала:

— Боюсь, Харальд злится на меня.

— Да нет же, — улыбнулась она. — Сегодня после обеда он начнет закрашивать свой клин. А картины будут вывешены за неделю перед открытием. Я организую это через наших экспертов. Они разместят картины, не причинив ни малейшего вреда стенам.

В этом я нисколько не сомневалась.

Она сделала тридцать шесть снимков чудовищной глыбы. После этого Руфусу было дозволено помочь ей собрать прожектора и отнести их в машину. Помимо этого, она подарила Руфусу огромное наслаждение, не отказавшись выпить с нами чашечку кофе.

— Если у вас когда-нибудь возникнут проблемы с картинами, тут же звоните мне в офис, я всегда в вашем распоряжении. — Она вынула из своей идеальной сумочки визитную карточку. — Пожалуйста, не пугайтесь, — сказала она мне, протягивая карточку.

Почему я должна этого пугаться? Я прочла: «Доктор графиня Вальтрауд Вартенштайн».

— Вы графиня? — Я чувствовала себя, как жаба перед принцессой.

— Это то, что так роднит нас с Харальдом. Мы оба всю жизнь вынуждены бороться за то, чтобы нас ценили за то, что мы создали сами. В первую очередь, я не графиня, а специалист по истории искусств.

— Извините, пожалуйста. — Я показалась себе еще более жалкой.

— Вы измучены, — сказала она с сочувствием, — так бывает всегда, когда месяцами увлеченно работаешь и стоишь на пороге завершения. Скоро вы почувствуете себя лучше.

— Пожалуйста, — попросил Руфус, — подскажите мне, как к вам правильно обращаться.

Она улыбнулась:

— Меня зовут Вальтрауд. Если вы с Харальдом на «ты», будем и мы говорить друг другу «ты», хорошо?

— Да, спасибо, — ответил Руфус.

Я тоже сказала: «Да, спасибо».

— Но дорогая, уважаемая Вальтрауд, если ты придешь к нам на открытие третьего ноября, как мне представить тебя тогда? — Руфус прямо соловьем заливался.

— Только запомни, что не говорят «госпожа графиня». Это должно быть «графиня Вартенштайн». Так же, как «граф Дракула». И еще: докторская степень всегда стоит перед графским титулом. Можно, конечно, сказать «госпожа доктор графиня Вартенштайн», но это слишком долго, поэтому «госпожу» опускают. — Она пленительно улыбнулась Руфусу. — А если пишут имя, тогда докторская степень, графский титул, имя, фамилия. Все ясно?

— Да. — Руфус восторженно засмеялся, но какой мужчина устоял бы перед Вальтрауд?

На прощание она сердечно поблагодарила нас. Непонятно, правда, за что. Мы смотрели ей вслед, словно нас посетила фея. Как жабы, набравшие воздуха, мы выпустили его и осели, когда ее «морган» исчез за горизонтом. Руфус в задумчивости вернулся к своему компьютеру.

Тут самообладание изменило мне, и я заревела прямо в свою чашку с кофе. Харальд из другого мира. Мне там не было места. Таня это сразу заметила. Удивительно, что мы никогда не бываем благодарны людям, которые все знают с самого начала, когда в очередной раз оказываются правы.

В обед пришел Харальд, поздоровался со мной как ни в чем не бывало и начал закрашивать свой клин. Белая краска не полностью перекрывала черную.

— Не волнуйся, — сказал Харальд, — завтра я еще раз закрашу, а послезавтра мы увидим здесь одни облака. Я нарисую их для тебя веселее, чем прежде. — Он был обаятельнее, чем когда бы то ни было. Но у меня вдруг появился иммунитет против его шарма.

Я пошла в свою комнату. Я не из его мира. Единственный, кто был ему ровней, — такая идеальная женщина, как Вальтрауд. Я в любом случае осталась бы музой по случаю. Подсобной музой.

Но Харальду тоже нет места в моем мире. Мне больше не нужен мужчина, готовый пожертвовать моей работой, моим успехом ради своего самовыражения. Даже если это такой потрясающий мужчина. Я приняла правильное решение. Музыка в моей голове перестала играть.

96

Все сходилось одно к одному: в понедельник пришло письмо от Элизабет. Вместе с сердечным приветом она посылала мне новый канвейлеровский каталог. На обложке была изображена сама Элизабет. Она сидела за своим красивым столом и красиво улыбалась. «От души поздравляю», — сказала я ее фотографии. Тем самым она заполучила дополнительные десять процентов скидки. В самом каталоге была еще одна фотография Элизабет. С телефонной трубкой у уха, она позировала у стола и с видом знатока рассматривала кусок древесины, который держала в другой руке. За ней во всю стену висел большой календарь деловых встреч на целый год, густо исписанный. Я узнала на календаре четкий почерк Петера. Это он мастерил бутафорию для фотоснимка. Под фотографией было написано: «Рады сообщить вам, что нам удалось получить согласие преуспевающей группы дизайнеров по интерьеру «Лейбниц и партнер» на оформление нашего ярмарочного стенда на выставке «Международная мебель для офисов».

Выдающееся достижение. Я показала каталог Руфусу:

— Вот где я скоро буду работать.

Руфус удрученно покачал головой:

— А ты не можешь остаться здесь?

— В качестве кого? — задала я встречный вопрос. — С ноября госпожа Шнаппензип оставит меня только в роли уборщицы.

Руфус в ответ только вздохнул.

Потом я показала каталог Харальду.

— Красивая женщина, красивый стол, много красивых стульев, — равнодушно резюмировал он и продолжил свою работу. Это было единственное, что его интересовало.

Метр за метром закрашивал он черную мерзость сначала в серый цвет, потом в белый, грунтовал голубым. Затем опять появились облака. В среду вечером он, как и обещал, закончил, но остался недоволен. В четверг утром в плохом настроении кое-что подправлял. Ровно в двенадцать Харальд швырнул кисть с помоста.

— Все, довольно! Стало веселее, чем прежде.

— Раньше было веселее, — упрямо сказала я.

— Трудно сказать, — осторожно предположил Руфус.

— Сейчас веселее! — в бешенстве крикнул Харальд. — Остальное веселье предоставляется публике. Веселее некуда, иначе будет фальшиво. — Он спустился с помоста и включил внизу магнитолу.

— Ритм правильный, — объяснил он.

— А это еще что такое? — заорал Харальд, словно никогда не слышал этой песенки. Он вынул кассету, пошарил на полу и нашел свою, с «Дунайским вальсом».

Он не пригласил меня, а один закружился в танце по фойе, задрав голову к обновленным облакам.

— «Does he love me? I want to know!..»

— Теперь с меня достаточно. — Харальд нажал на клавишу и выключил музыку. — Конец песне! Здесь заканчивается власть художника! — Он тут же принялся собирать свои банки с красками.

Когда он молча отнес в машину самую последнюю коробку, я спросила его:

— Когда ты придешь вешать картины?

— Своевременно.

— Открытие через шесть недель.

— Знаю.

Этим все было сказано, все закончено.

У двери Харальд бросил последний взгляд на потолок.

— Тут я уже ничего не смогу изменить. — Потом яростно стрельнул глазами в сторону Руфуса. — Пойдем, я хочу тебе кое-что отдать.

Руфус пошел с ним к «моргану», припаркованному прямо у окна. Харальд сказал ему что-то кратко и недружелюбно, я увидела, как Руфус вытащил из своих потертых джинсов бумажник, сунул его обратно, сел с Харальдом в машину, и они уехали.

Я посмотрела наверх, на вновь законченный облачный покров. Да, он был вполне веселый. Даже очень веселый, если ты весел сам. Мое сердце сжалось еще больше: свершилось то, чего я хотела. Все было позади…

Я дала себе слово с этого момента больше не думать о конце, только о предстоящих шагах. Как только будут разобраны помосты, можно убрать синтетическую пленку, и я смогу сфотографировать фойе для гостиничного проспекта. Проспект должен быть складывающимся. На первой странице — фасад отеля, на последней — фойе во всей своей красе. Внутри — фото самых красивых комнат: комнаты в деревенском стиле с букетами цветов и небесно-голубыми лентами, сине-белой фарфоровой, бело-зеленой с плющом, а еще комнаты с розами, деловой с динозаврами и одной из комнат, украшенной картинами из галереи красавиц. Кроме того, нужна фотография какой-нибудь ванной. Людям важно знать, что их ожидает. Ну и, конечно, большая фотография столовой. Поскольку Руфус попробует сдавать этот зал для вечерних мероприятий, его нужно убрать особенно торжественно.

Госпожа Хеддерих показала мне в одном из кухонных шкафчиков стопку почти старинных камчатных салфеток и предложила для праздничных случаев складывать их в форме митры епископа. Но это отняло бы слишком много времени и было неоригинально. Мне показалось проще и эффектнее скреплять салфетки бантом из атласной ленты, и я закупила розовую, зеленую и золотую ленты. Лента была дорогой, однако намного дешевле, чем рабочее время, потраченное на складывание салфеток в форме митры. Но я отдала несвежие салфетки в прачечную, поэтому не могла сейчас заниматься ими.

Зато я могла, раз Харальд не брызгал больше в фойе краской, снять, наконец, пленку с кресел и розово-красных мраморных столиков.

Руфус к обеду не вернулся. Не приехал он и после обеда, когда я просматривала кухонные шкафчики в поисках приличных вазочек, а нашла лишь банки из-под огурцов и бутылки из-под сока. Его не было и в пять часов, когда я соскребала бритвой в нижних туалетах шпатлевку с кафеля. День был жаркий, в такую погоду хочется сидеть в тени. Быть может, Руфус с Харальдом отдыхали от стресса, сидели где-нибудь и толковали о Боге и мире, искусстве и отелях, о динозаврах…

В шесть я закончила свой рабочий день, приняла душ, отмыла вспотевшие волосы и принялась ждать. Их не было уже больше пяти часов.

В половине восьмого стемнело. Я испугалась. Что могло случиться? А вдруг несчастный случай? Харальд был сумасшедшим водителем, я это испытала на себе.

Безотчетный страх овладел мною. Я выглянула на улицу, ветер кружил листья и собирал их в кучи. Наверное, будет гроза.

Чтобы отвлечь себя от ожидания, я проверила во всех комнатах, закрыты ли окна, и сосчитала плечики в шкафах. Я хотела, чтобы на каждого жильца приходилось по дюжине плечиков. Вчера, когда я выходила за маленькими фарфоровыми крючками для туалетов первого этажа, я опять обнаружила перед дешевым магазинчиком плечики — их просто выставили в коробке за дверь. Я решила быстренько сходить за ними. Сегодня «длинный четверг», магазины работали до девяти, может, там появились новые плечики. А приду, глядишь, уже и Руфус вернется.

В самом деле, я нашла восемнадцать плечиков. Когда я вернулась, было уже полдевятого. Дверь отеля по-прежнему закрыта, в окнах не горит свет.

Я поднялась на второй этаж, распределила вновь добытые плечики и вдруг услышала звонок в дверь. Трезвонили без остановки, словно это был сигнал тревоги. Я выбежала на балкон. Это не Руфус, у него свой ключ.

Внизу стоял Харальд.

— Это ты, Харальд? — крикнула я.

— Да.

Рядом с Харальдом стоял мужчина в черном костюме.

— Где Руфус? Что случилось?

— Спускайся вниз! Открывай!

Я помчалась вниз.

Страшно разволновавшись, я зажгла свет, открыла дверь, но, увидев улыбку Харальда, успокоилась. Слава Богу, на несчастный случай не похоже. Мужчина, стоявший возле Харальда, тоже ничем не напоминал похоронного агента. Скорей он походил на музыканта в костюме с блестящими лацканами, белой рубашке и бабочке.

— Ну и дела, — произнес мужчина рядом с Харальдом. — Она меня больше не узнает.

Харальд ухмыльнулся.

Это был Руфус.

Боже — это был Руфус. Руфус с короткими вьющимися волосами! Руфус с двумя бровями! Руфус без растительности на лице! Руфус в смокинге…

97

— Руфус! — вскрикнула я и бросилась ему на шею. Я чуть было не поцеловала его в губы. Он прижал меня к себе. Почувствовав его мягкую щеку на своем лице, я слегка задрожала. Или это Руфус дрожал? — Руфус! Как ты выглядишь?!

— Хорошо он выглядит, — сказал Харальд. — Джейн Фонда как-то заметила, что хорошая прическа так же важна, как хорошая грудь, — это было написано у парикмахера на настенной тарелке. Джейн Фонда — умная женщина.

— Ты выглядишь просто обалденно! — воскликнула я. Там, где сегодня утром была идиотская челка, теперь у Руфуса был лоб! Вместо волосатой балки над глазами — две брови! Вместо жалких длинных прядей — короткие, свободно лежащие вьющиеся пряди. На месте усов и бороды — гладкая, безукоризненная кожа. — Где вы были?

— У Клиффа, нашего парикмахерского светила. Собственно, его зовут Ричард, — пояснил Харальд и дурашливо завращал руками и бедрами. — Он столь же глуп, сколь ночь черна, но стрижет артистически. Даже я допускаю его до своих волос.

Я не в силах была оторвать взгляда от Руфуса. Он выглядел так здорово, что я больше не осмеливалась притронуться к нему. И какие красивые у него оказались зубы! Подбородок тоже присутствовал. Я уж думала, у него вообще нет подбородка, и поэтому…

— Харальд вел себя совершенно невозможно, — рассказывал Руфус. — Он потащил меня в салон Клиффа, но там сказали, что могут записать меня на стрижку только через две недели. Тогда Харальд закатил скандал.

Харальд продолжал дурачиться:

— Я им сказал: я к вам пришел и требую — создайте мне нового человека! А вы бюрократы и отсылаете его прочь! Разве вы не слышите вопль отчаявшегося?

— Кроме того, Харальд кричал, что это акция по спасению жизни, и если Ричард не пострижет меня — значит, он отказывается помочь человеку, — продолжил повествование Руфус. — Самым удачным оказалось решение все время называть Клиффа Ричардом. Это тому совсем не нравилось.

— Этот Ричард — идиот, — сказал Харальд. — Он ошивается на всех вернисажах и изображает из себя мецената. Думает, тут одного шутовства достаточно. При этом за все время он лишь раз купил картину художника, который переспал с ним. Его художественное чутье не идет дальше постели.

— После выступления Харальда нас сразу же провели к Клиффу. Его ассистенты усадили меня в кресло, будто я манекен, на котором испытывают, как он перенесет наезд автомобиля. Никто не спросил меня, чего я хочу. По меньшей мере половина моих бровей была выщипана специалисткой по этому делу, остальные она миллиметр за миллиметром подрезала. В качестве наркоза они давали мне шампанское, и Харальд все время кричал: «Сестра, еще шампанского, наркоз не действует!»

— Как же я страдал, когда она выдавливала у тебя угорь на носу! Ты бы видел ее лицо! — заливался хохотом Харальд.

— Четыре часа они возились со мной. А через шесть недель я должен прийти снова. Клифф объяснил: если постоянно выщипывать брови, они перестают расти, а если постоянно выдавливать угри…

— Я не могу больше, — застонал Харальд, — мне требуется свежий наркоз!

Руфус пошел на кухню. Я провожала его взглядом, все еще не в состоянии осмыслить, что из звонаря Собора Парижской Богоматери получился такой мужчина, как… да, как Руфус. Он вдруг стал красивее, чем большинство актеров, претендующих на «Оскара»!

Руфус принес средство для наркоза — фирменное шампанское.

— А откуда смокинг? Взял у Харальда?

— Нет, мы его купили, — объявил Харальд. — Я себе тоже купил новый. Вальтрауд сказала недавно, что я не Пикассо и мог бы иногда носить что-нибудь иное, кроме малярных лохмотьев. Я решил сделать ей приятное и рисовать в смокинге.

— У нас в машине есть еще кое-что! — воскликнул Руфус. — Сейчас будет гроза, уже сверкнула молния.

— Но где-то очень далеко. — Прежде чем выйти, Харальд допил свой бокал.

Он вернулся с картонной коробкой — достаточно большой, чтобы перевезти в ней толстого покойника, — и поставил к моим ногам.

— Что это? — обомлела я.

— Это должен объяснить ты, — сказал Харальд Руфусу.

— Это платье, — пояснил Руфус.

Я ошарашенно развернула оберточную бумагу. Под ней оказалась темно-синяя коробка, на которой золотыми буквами было написано «соло донна» и что-то еще по-итальянски или по-французски. Со все возрастающим удивлением я открыла коробку: оно было красное. Красное с голубоватым отливом, не дававшим красному быть ярким и вульгарным. Я вынула его из темно-синей папиросной бумаги — оно было длинным, до пола, с широкой юбкой. И сверху до бедер все отделано розами! На длинных рукавах тоже были розы — шелковые, бархатные, тюлевые, скомбинированные на редкость оригинально. Я чувствовала себя так, словно выиграла большой приз в телевизионной викторине и только могла повторять: «Блеск! Блеск! Блеск!»

— Мы увидели его на манекене в витрине, и Харальд сказал, что это платье для тебя. Поэтому мне захотелось его тебе подарить.

— Ты даришь его мне? Руфус! Оно невообразимо красивое… я только не знаю, когда мне его надевать… у меня никогда в жизни не было такого… я думаю, это бальное платье!

— Это рабочая одежда, — изрек Харальд.

— Рабочая одежда? — Вырез был до талии, на груди лишь узкая полоска, замаскированная шелковыми рюшечками резинка с розой посередине. Я приложила его к себе, вырезом вперед.

— Этого не может быть! — воскликнул Харальд. — Это вырез на спине. Ты что, решила, что мы тебя на панель посылаем?

— Ах вот как! — Спереди оно было значительно более закрытым.

— Харальд хочет, чтобы отель открывался балом, — сказал Руфус.

— Это еще зачем?

— Ради удовольствия, — ответил Харальд. — А теперь я ради удовольствия хочу выпить за счастливый конец.

Это прощальный подарок, подумала я. Прекрасный прощальный подарок. Я прижала к себе чудное бальное платье, а потом прижалась к Руфусу.

— Я так благодарна тебе! — погладила его щеку, его шею, и на мгновение мне показалось, что Руфус поцеловал мою ладонь.

Вдалеке загрохотало.

— Я хочу здесь переждать грозу, — объявил Харальд. — Здесь так уютно сидеть, когда убрали пленку с кресел. И, кажется, я никому не мешаю.

— Я сейчас померю платье, — предложила я.

— Платье я не хочу видеть, — заявил Харальд. — Я знаю, что оно пойдет тебе, пойдет, и хочу увидеть его при соответствующих обстоятельствах. А теперь я желаю видеть молнии и слышать гром. — Он подлил себе шампанского.

— А я бы очень хотел увидеть на тебе платье, — попросил Руфус, — и потом мне обязательно надо поговорить с тобой.

— О чем?

— Скорей всего, о чем-то совершенно неважном, — сказал Харальд и зажег себе новую сигарету.

Руфус взмолился:

— Харальд, я прошу тебя! Ведь у нас есть время, разве нет?

Я поехала вверх на лифте, чтобы не терять времени. Но войдя в свою комнату, я подумала, что невозможно примерять большое бальное платье в маленьком зеленом рабочем кабинете. Тогда я взяла общий ключ и пошла по коридору в девятнадцатую комнату. Ту самую, с розово-красными стенами и красными розами на черном ковре. Ура, у нас к каждому платью есть подходящая комната!

Я с трудом узнала себя, когда увидела свое отражение в зеркале. Букет роз. Платье будто сшито для меня на заказ. Благодаря замаскированной резинке на спине, вшитый лифчик никуда не съезжал. И на бедрах, там, где начиналась широкая юбка, все подходило до сантиметра. Повсюду пенились розы. Я побежала в свою комнату, достала красные туфли, вернулась в розовые апартаменты и надела их. Отлично, теперь подол был чуть выше, и мне не придется подметать юбкой пол.

Я была в восторге от своего отражения. Красный цвет так гармонировал с моими темными волосами. В этом чудесном платье, с таким красивым мужчиной, как Руфус… да, я станцую с ним вальс на открытии, и с Харальдом, конечно, тоже… Тут на меня снова нахлынула грусть. Это будет последний вальс… Потом я приказала себе не думать о завтрашнем дне, а уж тем более о том, что будет через шесть недель, когда я снова вернусь туда, откуда приехала, и все начну с начала. Мне хотелось прогнать грусть. Я посмотрела на себя в зеркале и подумала: надо жить подобными счастливыми моментами, нельзя заглядывать в будущее. Руфус подарил мне это платье, Харальд выбрал его… Это должно быть самое прекрасное расставание в моей жизни.

Я услышала телефонный звонок в моей двадцать второй комнате. Я перешла туда.

Это был Руфус.

— Можно к тебе подняться? Харальд меня нервирует.

— Ну конечно, поднимайся. Я в девятнадцатой.

Я ждала Руфуса на балконе.

— Какая ты красивая, Виола, — сказал он.

— Ты тоже, Руфус, — засмеялась я. — Почему ты расстался со своей бородой?

— Харальд сказал, что даст мне хороший совет, но это скорее был приказ. Он сказал: сейчас самое время, а то я не вызываю у тебя никаких страстных чувств.

Руфус стоял напротив меня, прислонившись к другой стороне балкона. Теперь, когда его лицо, так сказать, было доступно взгляду, он очень даже мог возбудить страстные чувства.

— У меня разрывается сердце, как только я подумаю, что ты скоро уедешь.

— Не думай об этом. — Я солгала. — Я тоже не думаю об этом.

— Но я не могу думать ни о чем другом. — Он опустил голову, пересек балкон и обнял меня, смяв при этом розы на моем платье. Но я подумала: забудь о розах, если их подержать над паром, они опять расправятся. Я хотела думать только о Руфусе и об этом вечере.

Руфус отпустил меня.

— Подожди, я должен закрыть дверь. — Музыка не стихла, но стала менее назойливой. Руфус вернулся на балкон и опять встал в двух метрах от меня на другой стороне.

— Виола, ты приняла решение вернуться, нельзя же остаться здесь уборщицей. Уборщица — это не перспектива. Но я не хочу, чтобы ты уходила. — Где-то громыхнуло. — Поэтому я должен наконец выразиться яснее, даже рискуя получить отказ. Словом, я хотел тебя спросить, не хочешь ли ты остаться, и поэтому я хотел тебя спросить… — Прогремел гром. Руфус посмотрел на небо. — Теперь наконец могла бы сверкнуть молния.

Я тоже посмотрела на небо. Нет, молнии не было. Рваное облако проплыло мимо почти полной луны. Я не дышала, затаившись от страха — был ли у меня ответ на его вопрос?

— Виола, хочешь ли ты стать моим коммерческим директором?

— Твоим коммерческим директором? Как тебе это пришло в голову?

— Я не справлюсь без тебя. Я не хочу справляться без тебя.

Сверкнула молния.

— Наконец-то, — выдохнул Руфус, — наконец-то подходящая атмосфера для моих признаний. Виола, я должен сделать тебе два признания. — Он проглотил слюну.

У меня тоже все пересохло в горле. Два признания?

— Первое, Виола: я дальтоник.

— Дальтоник?

— Я не различаю зеленый цвет. Могу показать тебе медицинское свидетельство.

— А что это значит?

— Я часто не могу отличить зеленое от красного, коричневого или серого. Но это не страшно, я не инвалид и нормально живу с этим. Пожалуйста, не спрашивай меня, как все, могу ли я вообще водить машину — разумеется, я ведь знаю, что красный цвет в светофоре всегда наверху. Это не проблема. Но если я один буду дальше руководить отелем, он скоро будет выглядеть так же, как раньше. Ты принесла сюда стиль, который покоряет меня. Да не только меня — абсолютно всех. Я всегда восхищался людьми с твоим вкусом… — Опять блеснула молния. Руфус замолчал. Прогремел гром. — Ах, нет смысла говорить об этом… С того самого вечера, когда мы познакомились, я надеялся, что когда-нибудь, когда у тебя все кончится с этим Бенедиктом, у меня появится шанс…

— Как ты мог тогда предполагать, что у нас все кончится с Бенедиктом?

— Я это предчувствовал с самого начала. Меня как-то задело, когда я увидел тебя в твоем потертом пальтишке, а его в большом шикарном «БМВ». И потом, когда ты начала работать у нас уборщицей, у меня появилось больше надежды…

— Если ты действительно дальтоник, как ты тогда рассмотрел, что мое пальто потертое?

— С синим у меня нет проблем. К тому же порой видишь вещи четче, когда они не такие пестрые.

Я громко рассмеялась:

— Ты дальтоник! Какого цвета твои трусы?

Руфус покраснел — это было видно даже в темноте балкона — и испуганно ощупал свои брюки, чтобы проверить, застегнута ли молния. Я тоже покраснела. Как я посмела в такой ситуации спрашивать про трусы! Само как-то вырвалось. Только потому, что с Руфусом можно говорить о чем угодно.

— Как это тебе пришло в голову? — спросил Руфус, убедившись, что ширинка застегнута.

— На твоей кухне я однажды увидела трусы. Они были розово-серыми, и я спросила себя, как может мужчина добровольно носить такие трусы.

— Розово-серые? Я думал, они светло-зеленые. Продавщица сказала, что это очень красивый яблочно-зеленый. — Руфус сделал шаг вперед. — Ты смогла бы жить с дальтоником?

— Ах, Руфус! — Я обняла его. — Ведь это не играет никакой роли!

— Ты останешься со мной?

— Да.

Да, я приняла решение. Руфус нуждается во мне. А мне нужен такой мужчина, как Руфус. Для него я не была всего лишь ступенькой его служебной лестницы или приятной подсобной музой — Руфус хотел сделать меня коммерческим директором, хотел работать вместе со мной.

— Да, я остаюсь с тобой.

— Это правда?

— Да.

Розы на роскошном платье зашуршали, когда Руфус опять обнял меня. Потом я обняла его. Ничто не имеет больше значения, неважно, в чем он там еще хочет сознаться. Я остаюсь с ним. В моей голове прокручивались планы на будущее, и я шепнула ему на ухо:

— Мне не нужно зарабатывать кучу денег, лишь бы никогда больше не зависеть от моего отца. А если госпожа Шнаппензип не согласна оплачивать мои услуги в качестве второго коммерческого директора, я могу попытаться стать самостоятельной. Если ты мне поможешь, я справлюсь с этим. — Да, Руфус мне в этом поможет.

Руфус помял еще пару роз.

— Ты не должна принимать сейчас никаких решений. Но я могу предоставить две возможности: либо ты зарабатываешь в будущем, будучи коммерческим директором, столько же, сколько сейчас, или мы делим ставку директора пополам. В ближайшие годы это может быть немного меньше того, что ты зарабатываешь сейчас, но на перспективу более выгодно.

— Ты что, уже говорил об этом с Бербель Шнаппензип?

— Говорил. — Руфус опять посмотрел на небо. — Как только снова сверкнет молния, я сделаю тебе второе ужасное признание. А пока ее нет… — Он поцеловал меня. Я поцеловала его. Розы сминались одна за другой. Громовые разряды вспугнули нас.

— Теперь мы пропустили молнию, — вздохнул Руфус. И потом прошептал: — Я должен тебе признаться, Виола. Я владелец этого отеля.

Его губы еще были на моих губах, когда я вскрикнула:

— Ты?

— Я. Бербель Шнаппензип — моя сестра. Знаешь, я все время удивлялся, что ты этого не замечала. Но я хотел держать это в секрете от тебя, а у тебя были другие заботы. Мы с Бербель унаследовали отель от наших родителей, такие отели — всегда семейные предприятия. Иначе не получается. Я и в будущем не хочу заниматься этим один, лучше тогда сдам его в аренду, уеду отсюда и займусь чем-нибудь другим. Под Мюнхеном есть, например, карьеры плиточного известняка. Вдруг я найду там ископаемое века…

— Тебе принадлежит половина отеля?!

— Нет. Я откупил с Таниной помощью у Бербель ее половину. Когда Бербель увидела предварительную смету Бенедикта, она капитулировала.

— Почему ты никогда не говорил мне об этом?

— Потому что я боялся, что тогда ты будешь смотреть на меня лишь как на хозяина. И будешь думать, что я богат.

— Если тебе принадлежит отель, ты действительно богат! — Я уставилась на Руфуса, этого шикарного мужчину в смокинге, подарившего мне роскошное платье. — Это какой-то сумасшедший сон.

— Я могу тебе доказать, что это не сон.

— Как?

Опять сверкнула молния, ударил гром, и на меня упала первая капля.

— Я могу дать тебе в качестве доказательства компьютерную распечатку…

Несколько раз подряд блеснула молния.

— …Виола, у меня больше миллиона марок долгов.

— Это правда?

— Ты же знаешь, сколько стоила реконструкция. И Бербель хотя и запросила за свою долю из родственных чувств меньше, но все же вполне прилично.

— У тебя миллион долга?

— Больше.

— Миллион долга. — Я захохотала и обняла его. — Но Руфус, ведь это ерунда!

С неба вдруг обрушились потоки ливня. Мы убежали в комнату. А потом безнадежно были испорчены все розы.

98

Дождь лил и лил. В какой-то момент отъехала машина с включенной на полную громкость стереосистемой. Это Харальд увез с собой свою музыку. И правильно сделал. С Руфусом все было по-другому… не было робкого экстаза. Не было хаотичной подобострастности. Нас отделяла целая вечность от ближайшей катастрофы.

И Руфус знал, что делал. Он не был предупредительно-услужливым. Он не говорил «Ты хороша в постели», как это бывает по телевизору и в романах. Руфус сказал:

— Я люблю тебя. Теперь мы всегда будем спать в этой комнате.

А я ответила:

— Я люблю тебя. Неважно, где мы будем вместе спать.

Собственно говоря, счастья было слишком много. Но кто бы возражал: я не хочу больше — счастья слишком много?!

99

На все наше окружение новость не произвела ни малейшего впечатления: когда Руфус сообщил Хеддерихам, что я остаюсь в отеле «Гармония» в качестве коммерческого директора, ответственного за красоту отеля, благосостояние персонала и за его личное счастье, госпожа Хеддерих только и обронила: «Ну наконец-то!»

Отец тоже сказал:

— Ну наконец-то! Счастье по всем направлениям! — Он настолько не был удивлен, что тут же сообщил, что сдаст оставленную Аннабель и зарезервированную для меня квартиру некоей студентке. Потом он пообещал ни слова не говорить Аннабель об открытии отеля и предстоящем бале, поскольку от той всего можно было ожидать: даже того, что она нагрянет с Сольвейг и ее новым спутником жизни, деспотичным сыном юриста. Мой отец тоже считал, что бал и без беснующихся детей достаточно волнующее событие. Хотя в обществе своего кавалера Сольвейг постепенно превращалась из гиены в овечку. Отец поговорил по телефону и с Руфусом. Руфус посмеялся и сказал ему:

— Всем нам, чтобы выжить, нужны деньги. — И еще: — Да, это больше, чем деловая связь, гораздо больше.

Госпожа Шнаппензип принесла охапку нежных орхидей, что в ее представлении было верхом изысканности, чтобы поздравить меня с моими новыми обязанностями, а Руфуса — с его новой внешностью и стилем одежды.

— Наконец-то! Наконец-то! — воскликнула она, словно весь смысл ее жизни состоял в ожидании этих знаменательных событий. То, что по случаю открытия отеля состоится бал, воодушевило ее даже больше, чем расписанный облаками потолок и дорожка со львами вместе взятые. Ей пришлось по-новому комбинировать свои возгласы ликования:

— Упоительно-восхитительно! Сказочно-фантастически!

То, как «Ну наконец-то!» произнесла Таня, означало лишь: «Я-то знала это с самого начала».

Михаэль из «Метрополии» вздохнул с облегчением:

— Наконец у моей кулинарной истории будет человеческий конец. Теперь подойдет заготовленный заголовок «Во всем виноват мраморный кекс».

— А это обязательно? — поморщился Руфус.

— Непременно. Либо я возьму это заголовком к рассказу о кулинарных курсах, либо к репортажу об открытии отеля. Посмотрим, куда лучше подойдет.

— Ну что ж, нам остается только с нетерпением ждать, — вздохнул Руфус.

— Только так, — ответил Михаэль.

Лишь одна Элизабет не ожидала этого, однако мужественно выслушала новость.

— Ты больше не хочешь быть дизайнером по интерьеру?

— Хочу. Здесь еще так много дел. Я хотела бы остаться с Руфусом. И все остальное, что здесь еще предстоит сделать, тоже доставляет мне радость. А если когда-нибудь в отеле для меня не останется работы, Руфус поможет мне что-нибудь построить.

— Понимаю, — грустно произнесла Элизабет. — Я бы солгала, если бы сказала, что не понимаю тебя. Кажется, Руфус — симпатичный мужчина. Тогда забронируй нам на открытие самую красивую комнату и помни: обои в цветочек не обязательны.

Так же стремительно, как ночи, проносились и дни до открытия. В новой роли коммерческого директора я наняла новую уборщицу, госпожу Крохайнрихсен-Клаусен.

С начала октября мы начали сдавать комнаты, решив исподволь привыкать к нормальному рабочему режиму. Но вскоре клиентов стало больше, чем прежде и в лучшие времена. Каждый день у нас бронировали новые номера.

— Каждый довольный гость приводит нового довольного гостя, каждый недовольный гость передает свое недовольство двадцати другим гостям, — сказал Руфус. — Это старая гостиничная премудрость. — У нас не было недовольных жильцов.

В начале октября мы приняли еще одно решение: сдавать с ноября столовую в аренду под кафе-ресторан. Лишь завтрак для жильцов отеля должен будет впредь готовиться под управлением госпожи Хеддерих. Все остальное чересчур утомительно для нее и для нас. Через объявление в газете мы нашли одного тщеславного австрийского повара, некоего Альфреда Д., с опытом работы в отеле и с собственной командой из четырех человек, тоже австрийцев. С ними он собирается создать кафе-ресторан. Альфред заявил, что отель оформлен в роскошном старинном стиле и он, как австриец, чувствует себя здесь будто дома.

Шестьдесят мест в столовой — то бишь кафе-ресторане — как раз то, что надо. Он планирует дорогую кухню для гурманов, а не массовое заведение. Мы нашли с ним общий язык. Руфус заключил договор об аренде на льготных условиях, сначала сроком на год. Наше дело — заботиться об оснащении и чистоте ресторана, а также о рекламе. Ясно, что одних постояльцев отеля недостаточно для процветания заведения, оно должно стать популярным. Альфред позаботится о том, чтобы каждый, кто один раз поел у него, захотел прийти снова. Альфред — неисправимый оптимист:

— Недовольных посетителей мы себе просто не можем позволить.

Бербель Шнаппензип, которая с тех пор, как мы перешли с ней на «ты», с удовольствием по-матерински опекает меня, порекомендовала мне срочно напечатать на приглашениях на бал «Темный костюм или смокинг». Иначе кто-нибудь из мужчин — не дай Бог, какой ужас! — придет в джинсах, что абсолютно не будет гармонировать с моим воистину очаровательным платьем. Сама она хотела бы прийти в очень красивом длинном баварском национальном платье, которое купила в «Хэрродс» в Лондоне. И как бы ни выглядело вечернее платье из Лондона, мужчина в джинсах рядом неуместен. Будет вполне достаточно, поясняла Бербель, написать «Темный костюм или смокинг». Дамы при этом автоматически поймут, что с их стороны ожидается, по крайней мере, приличное платье для коктейлей.

— Сделаем, — заверила я ее.

Через два дня она позвонила снова и посоветовала печатать внизу на билетах не привычную аббревиатуру «О С П С», что означает «О согласии просим сообщить», а гораздо более благородную французскую «R S V P», что расшифровывается как «repondez s'il vous plait» и означает то же самое. Этого мы делать не стали, сочтя чересчур манерным, и на билетах написали «Просим ответить».

Большинство сразу ответило согласием по телефону. Вальтрауд поинтересовалась, можно ли ей привести с собой двух важных людей из «Сотбис», тоже желающих размещать иностранных клиентов в красивом отеле. Будем только рады.

Таня хотела бы привести, кроме Детлефа, своего ювелира Вернера. Пожалуйста. Вернер желает стать нашим придворным гостиничным ювелиром и, кроме того, мечтает привести с собой свою новую пассию. Можно.

Позвонила госпожа Мазур. Она слышала от Бербель о предстоящем событии и тоже хотела бы прийти на бал со своей подругой, которая забавы ради хотела бы познакомиться с господином Леманном. О взятии напрокат господина Леманна она побеспокоится сама. Еще она хотела бы переночевать в отеле и желает комнату с французской кроватью — разумеется, не для господина Леманна. Однако Бербель Шнаппензип совсем не обязательно знать об этом. Даже ни в коем случае она не должна об этом знать, прощебетала госпожа Мазур. Консервативную мораль Бербель лучше пощадить.

Поскольку мы собираемся просить всех гостей, которые останутся после бала ночевать, предоставить ненадолго свои комнаты для всеобщего обозрения, будет трудно утаить, что госпожа Мазур делит свое французское ложе с подругой, а не с господином Леманном. А потому мы дадим госпоже Мазур и ее подруге соседние комнаты.

— Тем самым будет сохранено приличие, — резюмирует Руфус. — Они получают пятнадцатую и шестнадцатую комнаты. И в той, и в другой висят картины из галереи красавиц, это должно им понравиться.

Для Элизабет и Петера я поначалу забронировала комнату с желтыми муаровыми обоями на втором этаже, шарм которой построен лишь на контрасте желтого, белого и черного. Но потом решаю, вопреки желанию Элизабет, дать ей деревенскую комнату номер восемь — должна же Элизабет хоть раз почувствовать, как красиво просыпаться среди цветочных букетов на обоях. Моим родителям я отвожу комнату с самыми красивыми динозавровыми картинками — отцу самое время углубить свои познания о динозаврах.

Больше у нас ночевать никто не будет. На уик-энд, совпадающий с открытием, мы не принимали заказов. Кроме того, мисс Плейер получает задание после коллективного осмотра деликатно запереть все комнаты. Руфус не хотел бы на следующее утро после бала обыскивать все кровати в поисках незваных жертв шампанского.

Мы разослали приглашения во все местные газеты и журналы: чем больше напишут об открытии, тем лучше. Дополнительная приманка — выставка картин Харальда Зоммерхальтера. Пятеро журналистов в самом деле сразу соглашаются. Помимо этого, мы заказали фотографа, который будет снимать гостей.

Чего еще не хватает? Все оригиналы для проспекта давно готовы, Руфус составил новый прейскурант, он будет отдельно прилагаться к проспекту. Все тексты написаны по-немецки и по-английски, но мы не можем отправить их в типографию, поскольку не хватает одной фотографии — фасада с новой вывеской ОТЕЛЬ ГАРМОНИЯ. Буквы давным-давно должны были быть готовы, мы их ждем со дня на день. Слесарь-инструментальщик — ужасный тип. Руфусу порекомендовал его один рабочий как мастера своего дела. Якобы тот работает медленно, но очень тщательно. Пока он работает только медленно, если вообще работает.

У слесаря есть автоответчик, но он никогда не перезванивает в ответ на наши просьбы. К нему надо ехать. Когда я в первый раз приехала, чтобы вежливо поинтересоваться, когда, наконец, будут готовы буквы, у него были только О, Т и Е и все еще не позолочены. Он заявил, что сначала сделает еще Р, потому что Р — вообще самое трудное.

— Понимаете, что я хочу сказать? — спросил он. — Это закругление на Р?

— Да, — терпеливо ответила я.

— Труднее, чем Р, собственно, только В. Там два закругления. Она вдвойне тяжелее, чем Р, потому что верхнее закругление в этом шрифте совершенно иное, чем нижнее. Это как у женщин, — он смерил меня внимательным взглядом, — у вас это не так, но у многих женщин верхнее закругление спереди меньше, чем нижнее сзади. Бывают, конечно, женщины, у которых оба закругления спереди, но это тогда не так красиво, как у В.

Я решила игнорировать его намеки на женщин. Он был явно туповат.

— Мне не нужно В, — сказала я железным голосом.

Мне показалось, что у меня поехала крыша.

— Вы знаете историю Карла Валентина? Человека, который пошел к пекарю…

— Да, — тут же оборвала его я, — я долго жила в Мюнхене, а Карл Валентин был мюнхенцем, поэтому…

— Послушайте, идет один человек к пекарю и заказывает ему букву В. Он точно не объясняет, какое В ему надо, только говорит, что оно должно быть из теста для кренделей.

— Я знаю эту историю, — нетерпеливо сказала я.

Но этот слесарь-идиот, размахивая грязными руками перед грудью, сбивчиво и нудно рассказал мне все-таки эту глупую историю, которую завершил фразой:

— Но если вы из Мюнхена, вы должны знать эту историю.

— Когда будет готова надпись?

— Трудно сказать, — задумчиво ответил он, — у меня, знаете ли, есть и другие клиенты. Спросите на следующей неделе.

Руфус посоветовал плюнуть на этого идиота.

— Ни одна женщина не решилась бы нести такую несусветную чушь про мужчин, — пожаловалась я Руфусу. — К этому идиоту я больше не пойду. Если буквы не поступят через три дня, мы закажем их в другом месте. А к открытию я напишу название дисперсионной краской на ткани, и мы натянем транспарант над входом. Это будет выглядеть оригинально. Главное, чтобы люди нашли отель, пока у нас нет ничего получше. А для проспекта мы возьмем одну из моих фотографий без названия, название и так ясно.

— Отлично, — соглашается Руфус. — Как мы раньше до этого не додумались! Не будем больше трепать себе нервы из-за дурака-слесаря.

Так и порешили: не стоит нервничать, когда жизнь так прекрасна.

Все выходило замечательно. Пол в фойе был отполирован до блеска, бокалы сверкали, приборы тоже.

Руфус решил сказать на открытии речь и теперь постоянно делал себе пометки, кого он и за что должен поблагодарить.

Смятые розы на моем бальном платье были реанимированы в химчистке над паром.

В понедельник нашей премьерной недели экспертами были развешены картины Харальда, под его непосредственным наблюдением. Они прикрепили и лампы над картинами, виртуозно соединив каждую с мастерски сделанной маленькой сигнальной системой.

В этот же день мы решили проблему освещения облаков, которое все время казалось Харальду слишком мрачным, а мне — слишком скромным. Эксперты из «Сотбис» проверили старый крюк для люстры. Он оказался прочным. Проводка была в порядке. А вечером свершилось: под облаками сияли в три яруса тридцать две лампочки-свечки, тридцать два золотых дракона, стеклянные молнии и шестнадцать хрустальных цепей со звездной огранкой, соединявших золотое солнце с лазурно-голубым хрустальным шаром. Казалось, что теперь на облака и на нас вечно будет светить солнце.

Руфус поцеловал меня под нашей люстрой:

— Я так благодарен тебе.

Я тоже поцеловала Руфуса под люстрой:

— Теперь все наконец-то расставлено по своим местам.

100

Погода к нашему балу была как по заказу: на улице бушевала страшная гроза, с неба низвергались потоки воды, а в нашем фойе была весна и сияло солнце.

Утром мы прибрали розовую комнату. Я заперла все в шкаф и застелила постель новеньким, с иголочки, розовым бельем. Комната опять обрела девическую невинность. Никому не надо знать, что в розовом номере мы проводим свои ночи.

Днем, вскоре после двенадцати, прибыли первые гости: госпожа Мазур с подругой. Госпожа Мазур кивнула Руфусу и спросила, где господин Бергер. Она его не узнала! Он изменился даже больше, чем отель! Подругу госпожи Мазур звали Аннеттой. Ей тоже было лет сорок с небольшим, хотя выглядела она моложе из-за того, что постоянно хихикала. Обе дамы были так любезны, что быстро оставили нас одних, догадавшись, что у нас еще много дел. Дел было действительно невпроворот. Нам нужно было укрепить на балконе второго этажа длинное белое полотнище, на котором я черными пятидесятисантиметровыми буквами вывела кистью ОТЕЛЬ ГАРМОНИЯ. Слесарь-идиот, естественно, так и не сдал буквы. Но если не учитывать, что надпись на материи была недолговечна, выглядела она неплохо. А маленькая импровизация в день освящения была только кстати. Только с этим управились, как приехали мои родители.

— Это что, твоя люстра? — было первым, что крикнула моя мать. Потом она неустанно повторяла: — Вот уж никогда бы не подумала.

Я предпочла не знать, что именно она думала. Отец был в восторге от Руфуса. Мать вовсю делала вид, будто Руфус — очередной недолговременный эпизод в моей жизни. А может, она хотела проверить его нервы. Во всяком случае, она не проявила к нему ни малейшего интереса, а тут же начала с упоением рассказывать о своей на редкость смышленой внучке Сольвейг. Все мы могли бы поучиться у Сольвейг, к примеру, что касается свободного раскрытия личности. Когда она заявила, что Сольвейг — необычайно творческая натура — как жаль, что творческое начало зачахло у нас, у взрослых! — у меня почти лопнуло терпение. К счастью, в этот момент появились Томас и Марианна из команды повара Альфреда и поинтересовались, как дальше оформить фойе. Тогда мать наконец сообразила, что у людей могут быть и другие дела, кроме выслушивания рассказов о ее внучке.

Под люстрой предстояло положить ковер госпожи Футуры, на него поставить старый круглый стол, задрапировать его синей скатертью и водрузить сверху метровую композицию алых роз, со вчерашнего дня стоявшую на приемной стойке. Сегодня розы были еще красивее, чем вчера, распустившись в полную силу. До этого я спросила Руфуса, не находит ли он, что алые розы — самое красивое украшение интерьера, и он ответил:

— Да, красные розы, как на твоем платье.

— Твой вкус с каждым днем становится лучше, — засмеялась я и заказала эту многоярусную композицию из трех разных сортов алых роз.

Стол вместе со скатертью стоял наготове в новой комнате для портье. Там же должен быть и ковер госпожи Футуры. Однако его там не оказалось. Руфус сказал, что в последний раз видел его в столовой. Господин Хеддерих вообще не видел его. Не оказалось его и в кухонных шкафах. Может, его украл один из рабочих? Или жилец? Или все же на ковре ясновидящей лежало проклятие? Мы ломали себе голову, и тут подъехало такси: Элизабет и Петер.

— Где я? В каком столетии? — воскликнула Элизабет, увидев облака, картины и все остальное.

— Чистое безумие! — Петер, как и тогда, был потрясен люстрой.

Проблема исчезнувшего ковра их не интересовала. Элизабет даже сказала:

— Радуйся, что он исчез. Честное слово, облака, люстра, розы, задрапированная скатерть — этого достаточно.

Тут она, пожалуй, была права.

А Петер сказал:

— Лежало бы на ковре проклятие, здесь не было бы все так чудесно. Это тебе подтвердит любой мало-мальски приличный ясновидящий.

— Верно, — подхватил Руфус, — не может быть, чтобы все было гладко. — Потом Руфусу пришлось в очередной раз звонить в типографию. У него тоже не все шло гладко. Якобы сломалась машина, печатавшая проспекты. Вроде только ради нас ее отремонтировали в субботу утром, и проспекты должны поступить еще сегодня. Но когда? Руфус очень нервничал.

— Я считаю, он выглядит как самый настоящий владелец отеля, — шепнула мне Элизабет. — А вот на дальтоника он совсем не похож.

Мне пришлось забыть про ковер и пройтись вместе с Альфредом еще раз по плану вечера.

Итак, в семь — начало праздника. Мы специально написали на приглашениях «Очень просим не опаздывать», чтобы не стоять весь вечер в фойе в ожидании опоздавших. До восьми гости будут прогуливаться по фойе, пить шампанское или прохладительные напитки. Повсюду разместятся подносы с канапе, чтобы никто не умер с голоду. Итак, до восьми мы приветствуем гостей, а гости беседуют друг с другом и любуются картинами. В восемь Руфус прочтет свою речь. Затем будут показаны все комнаты. Это продлится часов до девяти, потом Альфред сервирует горячее и, конечно, массу холодных закусок. Десерт будет подан около одиннадцати. Поскольку ожидается больше гостей, чем мест в ресторане, в фойе будут поставлены дополнительные столики, чтобы никому не пришлось балансировать с тарелкой над бальным платьем.

А в десять — апогей вечера, во всяком случае, для Руфуса и для меня: мы с ним откроем бал настоящим вальсом.

Мы долго тренировались, внизу в фойе, наверху в коридоре, ночью в нашей комнате. Вальс получался, будто мы танцевали его с детства. Нет, мы не собирались открывать бал «Дунайским вальсом», кассету поставим позже — один раз для Харальда и еще раз для нашего австрийца Альфреда и его команды. А откроем мы бал чудесным вальсом, который так и называется «Чудесно», в исполнении Сары Леандер. У нас все так чудесно, и это именно то, что надо. Сара поет вперемежку на немецком и английском:

— «Чудесно, чудесно! Какая прекрасная ночь для любви!»

А потом там есть такие слова:

«Над нами нет ни единого облачка».

Это мы и станцуем под облаками. Этот вальс — идея Бербель. Она принесла нам старую пластинку, и мы сразу воодушевились. Все было спланировано, все готово, нам оставалось только переодеться.

Тем не менее я задрожала от волнения, вновь увидев улыбающегося Руфуса в смокинге, белой сорочке с застроченными складками и бабочке.

Без четверти семь мы стояли внизу в фойе: я в своем платье с розами, за моей спиной — букет роз, надо мной люстра, рядом — Руфус. Что еще могло сорваться? Бокалы были наполнены шампанским. Из кухни вышла мисс Плейер. На ней было черное бархатное платье и кокетливый белый фартучек, по случаю праздника она была без плейера, и я впервые за долгое время вспомнила, что ее зовут Кармен. Она принесла большой поднос с канапе и с лучезарной улыбкой показала на посыпанные миндалем кусочки цыплят:

— Эти самые вкусные. Семга тоже — пальчики оближешь, но осторожно, икринки легко слетают. Да, кстати, — добавила она, — когда вы были наверху, водитель привез проспекты. Все стоит за стойкой.

Я хотела быстренько разложить проспекты, но Руфус сказал, что собирается раздавать их гостям в конце вечера, в качестве сувенира. Да, так лучше.

— Уф, — вздохнул Руфус, — теперь действительно ничего не может сорваться.

Ровно в семь у двери затормозил маленький фургон. Это приехали рабочие, с редкой для себя пунктуальностью. В грузовике оказался подарок для Руфуса: ванна, наполненная колотым льдом и бутылками пива. Попадались и винные. Однако главным подарком, несомненно, была ванна. Старинная, идеально сохранившаяся, редкой красоты. Высокие ножки сделаны в форме морских коньков, а края выложены по кругу ракушками. Такой красивой ванны я еще никогда не видела! А к ней — сверкающая позолотой латунная арматура, сделанная в виде старинного телефона. Ванну они выкупили у бывшего торговца сантехникой. Пусть Руфус поставит ванну летом на террасе для охлаждения напитков.

— Это в духе времени, — пояснил один из рабочих.

— Или вы сажаете туда цветы, тогда их можно поливать из душа, — предложил второй.

— Она будет стоять на мансардном этаже, — шепнула я Руфусу, после того как он долго рассыпался в благодарностях, — и именно в качестве ванны.

Вот уже пришли двадцать, тридцать, сорок гостей. Мы, не переставая, пожимали руки, знакомили всех друг с другом, благодарили за комплименты в адрес отеля и в адрес моего платья. Руфуса донимал какой-то журналист из маленького ежемесячного журнальчика, который сию минуту хотел знать, во сколько обошлась реконструкция. На сколько звездочек претендует Руфус? Почему на всех картинах на лицах нарисован клин? Настоящий ли мрамор на стенах? Желает ли Руфус поместить рекламу в его журнале? Руфус сказал: еще будет достаточно времени поговорить об этом, и, бросив его, устремился встречать графиню Вальтрауд и ее свиту.

На Вальтрауд было узкое вечернее платье цвета шампанского, все затканное жемчугом. Она выглядела, как картина Харальда, только еще прекраснее, потому что благородный персиковый цвет ее лица не был обезображен черным клином. Каждый, у кого был фотоаппарат, обстоятельно снимал Вальтрауд на фоне картин Харальда. Она помахала нам с Руфусом, чтобы мы сфотографировались вместе с ней.

— Какие же вы все красивые! — кричал кто-то при каждом снимке.

Но благороднее всех, безусловно, выглядел бригадир плиточников: он был во фраке.

Вдруг я увидела в толпе дядю Георга. Он разговаривал с одним из сантехников. Тот показал на Руфуса, и дядя подошел к нам.

— Дядя Георг! А ты как сюда попал?

— Вы господин Фабер! Архитектор Фабер! — воскликнул Руфус. — Я так рад, что вы пришли. Наконец я могу поблагодарить вас лично, что вы вывели меня на своих лучших мастеров!

— Да бросьте вы, ребята, — ответил с улыбкой дядя Георг, — это было самое малое, что я мог сделать для Виолы. — Он пожал мне руку. — Я так рад за вас, ребята.

— Ты отдал нам своих рабочих? — опешила я.

Дядя Георг отмахнулся.

— А пиво здесь есть?

— Да, в баре.

— Твой дядя однажды позвонил мне, — рассказал Руфус, — и предложил свою помощь, когда мне будут нужны рабочие и консультации.

— Перестаньте, об этом не стоит и говорить — так, пара телефонных звонков, — сказал дядя Георг.

— Вы нам очень помогли, — не унимался Руфус.

— Извините нас на минутку, господин Бергер, — сказал дядя Георг и отвел меня в сторону. — Виола, если ты хочешь доставить мне радость… Знаешь, когда Виктор рассказал мне, что у тебя все так хорошо, я подумал: вот прекрасный случай помириться с Анжелой. Я не хочу вечной семейной ссоры. Знаешь, Анжела сидит в машине, она не осмеливается прийти сюда. Зятя-выскочку мы оставили дома, не взяли с собой.

Ему бы все равно не хватило смелости увидеть меня, подумала я.

— Ну конечно, я приведу Анжелу.

— Я приведу ее сам, — предложил дядя Георг, — а по пути прихвачу себе пива.

А потом появилась Анжела. Она и в самом деле была в этом немыслимом одеянии канареечного цвета. Грейпфрут, готовый вот-вот лопнуть. Ее живот стал еще больше. Почему Бенедикт не запретил ей выставлять себя на посмешище в этом платье, если уж Анжела сама не видит этого? Хотя, наверное, это безнадежно. Анжелу уже ничто не спасет.

— Хеллоу, — протянула она.

— Привет, рада опять видеть тебя, — сказала я. Какая доблесть — вдобавок к своему животу таскать на себе килограммами украшения! — Когда у тебя срок? — вежливо осведомилась я.

— Ты же знаешь, на Рождество. Я подарю Бенни крошку Аманду.

— Ах да! — Я об этом совсем забыла. Я просто испугалась, что она может лопнуть прямо здесь, сегодня вечером.

— Это платье у тебя из того бутика, где мы тебя недавно встретили? — Она улыбнулась. Это была улыбка завистливого крокодила.

— Нет, его мне подарил Руфус. Не знаю, откуда оно.

Теперь у нее был вид крокодила, у которого из-под носа ускользнула добыча. Чтобы больше не страдать от вида моего платья, она суетливо отвернулась в сторону:

— Там один из моих друзей, тайный поклонник Меди!

Она обнаружила господина Леманна и сразу бросила меня. Я последовала за ней, но она не обращала на меня никакого внимания.

Господин Леманн беседовал с госпожой Мазур, одетой предположительно в платье от Армани. Ее подруга Аннетта была одета в ядовито-зеленое платье а-ля чарльстон с боа из страусовых перьев. Ну а уж лондонское вечернее платье Бербель не стыдно было бы надеть и Марии Стюарт.

— Хеллоу, — пропела Анжела и игриво постучала пальчиком господину Леманну по плечу. Дам она, как обычно, игнорировала.

Господин Леманн удивленно посмотрел на нее:

— Простите?

— Мы ведь знакомы, — произнесла Анжела голосом голливудской дивы. — Я подруга ненаглядной мышки Мерседес.

— Простите, меня зовут Дитер Леманн, — с вежливым поклоном сказал господин Леманн.

— Дитер? — удивленно переспросила Анжела.

— Да, это Дитер, — подтвердила госпожа Мазур с улыбкой от уха до уха.

— Да-да, это Дитер, — захихикала ее приятельница Аннетта.

Анжела застыла с открытым ротиком.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросила Бербель.

Я держалась в стороне, чтобы не представлять Анжелу. Бербель наверняка чувствовала бы себя рядом с грейпфрутом в шифоновых рюшечках еще хуже, чем с мужчиной в джинсах.

— Я, наверное, ошиблась, — сказала Анжела, — я, знаете ли, беременна.

— Да, — кивнула госпожа Мазур, — вы, очевидно, ошиблись.

— Ах, вы беременны, — захихикала ее подруга. — Если бы вы не сказали, я бы ни за что не заметила.

— Не хотели бы вы присесть? — участливо спросила Бербель, но таким голосом, что было ясно: Анжеле желательно сесть как можно дальше.

Анжела была вынуждена опять вспомнить о моем существовании.

— Мне надо сесть, — с упреком сказала она.

Я отвела ее к креслам. Там сидел Вернер с красоткой, чем-то напоминающей Таню. Вернер был подходящим обществом для увешанной украшениями Анжелы.

— Я бы хотела представить тебе своего ювелира, — сказала я.

— Твоего ювелира?! — Анжела сначала осела от зависти, а потом выложила обе руки на свой живот, чтобы Вернер мог получше рассмотреть коллекцию ее колец и браслетов. Жеманно, как всегда, она сказала Вернеру: — Если у вас есть что-нибудь симпатичное и для меня, я бы зашла к вам. Но должна предупредить вас, моя кожа переносит только золото семьсот пятидесятой пробы.

— У меня для вас ничего нет, — холодно ответил Вернер, — я не торгую ширпотребом. Но если вы захотите красивую вещь по индивидуальному заказу, возьмите мой адрес у Виолы.

Анжела возмущенно поднялась:

— Мне нужно к папе! — Однако направилась к плиточнику во фраке. По ее жестикуляции можно было понять, что она изливает свою желчь по поводу наглости моего ювелира.

— Ты можешь повредить своей репутации, — заметила я Вернеру.

— Да что ты! Те, что носят подобные вещи, ничего не покупают у меня. Пусть рассказывает всем обо мне, это порадует моих клиенток. — Он принялся дальше любезничать с красавицей, похожей на Таню.

Позже я увидела Анжелу, сидящую в углу с моей матерью. Они увлеченно беседовали о родах.

Было уже начало девятого, когда Руфус постучал по своему бокалу. Он поблагодарил гостей за то, что они пришли, и рассказал историю реконструкции отеля. При этом он благодарил всех, кто в этом участвовал, в очередности их появления: сначала Таню, потом свою сестру и зятя, когда дошел до меня, под гром аплодисментов была раздавлена не одна роза на моем платье. Он упомянул всех рабочих, сердечно благодарил моего дядю, Элизабет за ее поддержку, не забыл и Харальда с графиней Вартенштайн. Потом, опять под аплодисменты, Руфус объявил, что мы идем осматривать комнаты.

Руфус повел одну часть гостей, я другую. Лишь Анжела осталась сидеть внизу. С нее и так было достаточно. Больше сотни нарядных людей в праздничном настроении толпились в коридорах. Сначала мы осмотрели второй этаж, показав и те комнаты, где жили наши гости. Всеобщий восторг на третьем этаже был уже даже в тягость. Но я обрадовалась, что Элизабет взяла назад все свои нелестные слова об обоях в цветочек. Ее комментарии мне были важнее, чем безудержная похвала, потому что она мыслила профессионально.

— Хорошо, что ты поместила картины под обычное стекло, а не под матовое, не дающее бликов, — заметила она. — Современное стекло не подходит к репродукциям старых картин.

— Я тоже так считаю. К тому же обычное стекло дешевле. Только динозавры под матовым стеклом.

— В случае с динозаврами это не противоречит стилю, — подтвердила Элизабет.

Во время экскурсии по четвертому этажу Харальд вышел последним вместе со мной из комнаты с розами.

— Как хорошо, что вы тут спите, — шепнул он мне.

— Как ты об этом догадался? — испугалась я.

Он взял мою руку и поцеловал кончики пальцев.

— Там на полу стоит твой лак для ногтей, а лосьон для бритья рядом, вероятно, принадлежит Руфусу. Какой идиллический натюрморт!

Если бы Харальд не показал мне лак и лосьон, я бы их ни за что не заметила: красный лак и черный флакон лосьона коварно сливались с ковром. Сегодня утром, прибираясь, я поставила оба флакончика на пол и забыла о них.

— Харальд, как ты замечаешь такие вещи?

— Потому что я хочу их замечать.

Элизабет услышала наш разговор и засмеялась:

— Комната, в которой вы разместили нас, тоже очень неплоха.

В девять начался банкет. Каждый мог садиться где хотел и с кем хотел. Всюду царило приподнятое настроение, праздничный шум нарастал. Без четверти десять слегка захмелевшая госпожа Хеддерих, прекрасно себя чувствовавшая, прошла с гонгом и попросила всех выйти в фойе: шеф снова желает выступить.

Руфус встал у стола, на фоне роз, и меня переполнила гордость, когда я увидела его. Однако сейчас у него был более взволнованный вид, в руке он держал записку, и рука его немного дрожала. Он прислонился к столу.

— Уважаемые дамы и господа, дорогие друзья, я хотел бы вам кое-что показать. — Он кивнул господину Хеддериху, стоявшему у конторы в довольно тесном костюме.

Господин Хеддерих вынес из конторы большой сверток и положил его перед Руфусом на пол. Руфус раскатал его. Это был ковер госпожи Футуры.

«Что же сейчас должно произойти? — подумала я. — Он что, собирается пустить ковер с молотка?»

Раздались возгласы восхищения:

— Ах! Там же знаки зодиака! Какой красивый! А что значит Ф. Я.?

Руфус встал на ковер, на буквы Ф. Я.

— Этот ковер, как и все красивое здесь, попал в дом благодаря Виоле. Она рассказала мне, что узнала о нем, когда покупала его за бесценок. Он принадлежал ясновидящей и якобы приносит несчастье. Буквы Ф. Я. — ее фирменный знак: Футура, ясновидящая. О госпоже Футуре мы знаем лишь то, что, купив ковер, она вскоре скончалась…

Руфус выдержал паузу. Среди гостей царило растерянное молчание.

— …но она умерла, не успев заплатить за ковер…

Раздался смех облегчения.

— Вот видите, — продолжил Руфус, — я считаю, что неотвратимое — не всегда несчастье.

Слова Руфуса были прерваны аплодисментами, хотя хлопал только один человек — мой отец.

Руфус откашлялся и взглянул на свою записку.

— И хотя этот ковер мог принести несчастье, Виола была настолько умна и мужественна, что все же купила его. И так же, как Виола, я смотрю на этот ковер как на подарок случая. А поскольку я уверен, что из случайностей рождается судьба, а значит, и счастье, я хотел сделать из этого случая символ счастья.

Пауза. Абсолютная тишина.

— Этот отель называется «Гармония». Так он назывался еще тогда, когда его покупали наши родители, и никогда название не подходило ему… — Руфус посмотрел на Бербель. — Ты знаешь, что я имею в виду.

— Да, — серьезно ответила Бербель, — ты говоришь о наших родителях.

— Гармония — старомодное, громкое, пустое слово. Поэтому я решил поменять название…

— Батюшки, — тихонько прошептала я и испуганно поднесла руку ко рту, не зная, что за этим последует.

— Это было мое единоличное решение. Моя фамилия не представляет из себя ничего особенного, Бергеров целые страницы в любом телефонном справочнике, а… — он наконец снова улыбнулся, — отель под названием «Руфус» я не хотел…

Руфус опять взглянул на свой листок.

— Итак, ценность громких слов проверяется их действенностью. Старый отель «Гармония» должен в будущем, как символ новой гармонии двух людей, которые им руководят, называться…

Тут вдруг погасла люстра. Разом. Стало совсем темно. Дверь кухни отворилась, и Альфред со своей командой вынесли пять тортов с горящими свечками, как на день рождения. Они пронесли их через всю публику, и на каждом торте шоколадом было выведено:

«Добро пожаловать в ОТЕЛЬ ФАБЕРГЕР!»

Свет над стойкой неожиданно опять зажегся, и на ней показались большие золотые буквы, торопливо расставленные с разными промежутками:

«ОТЕЛЬ ФАБЕРГЕР»!

Все захлопали как сумасшедшие. Я не поверила своим глазам. Господин Шнаппензип засопел, от Бербель был виден лишь кружевной платочек. Руфус прервал всеобщее ликование:

— И вот что я еще хотел сказать: счастье, которое никто из нас не может создать в одиночку, мы построим вместе. Я надеюсь на это.

— Очень трогательно, — воскликнул Михаэль, хотя голос его звучал вовсе не растроганно, — но комбинированная фамилия никогда не сможет стать вашей семейной, если вы когда-нибудь поженитесь.

Так же мгновенно, как началась, овация стихла. Лишь одна женщина смеялась с детским глуповатым злорадством. Это была Анжела.

Это было уже чересчур! Пару месяцев назад я стояла одна посреди этого мира со своим помойным ведром, а теперь мое имя стало половиной отеля!

— Это не страшно, — не сдержалась я. — Пожениться мы все равно сможем!

— Дамы и господа, вы все это слышали. Вы согласны проголосовать за то, что это настоящее предложение руки и сердца? — громко сказал мой будущий муж и засмеялся.

Примечания

1

Имя — знамение (лат.).

2

Принятое в Америке название преуспевающих молодых людей.

3

Шампанское в маленьких бутылках.

4

Volkswagen — «фольксваген».

Content

Ева Геллер
Потрясающий мужчина

Книга первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Книга вторая

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

Примечания